Book: Лебяжье ущелье



Лебяжье ущелье

Наталия Ломовская

Лебяжье ущелье

Часть 1

Глава 1

Ей уже приходилось здесь бывать два раза. Когда рождалась Наташка и когда Витька с Вовкой. А когда на свет появился Лешка, она была слишком мала, и к тому же болела ветрянкой. Ее перемазали зеленкой и оставили у тети Ксаны. Отец ушел один, а вернулись они вдвоем с матерью и принесли с собой мяукающий сверток, перевязанный голубой лентой. К свертку нельзя было приближаться из-за ветрянки, и только через две недели Ганна увидела кукольное личико брата. Ей даже разрешили немного подержать его, туго замотанного в пеленки, на руках. Но ей это не понравилось. Для чего только люди рожают детей? Она спросила об этом у отца, но время выбрала неудачно – как раз пришли гости, родители вместе с ними как раз сидели за столом.

– А тебе разве не нравится новая куколка? – отсмеявшись, фальшиво пропела мамина подруга тетя Нина. На ней было платье цвета зеленки и зеленые, как леденцы, сережки. И шепелявила она, словно у нее во рту был ядовитого цвета леденец – может, поэтому она так приторно сладко говорит? А детей у нее вообще никаких нет, потому что она умеет устраиваться, сама так сказала маме, Ганна слышала. – Живую-то нянчить интереснее, а, Гануся?

Она промолчала. Ни к чему этой зелено-леденцовой дуре знать, что Ганна вообще не любит играть в куклы. Только для вида она купает в пластмассовой ванночке головастого пупса и поит чаем из игрушечного сервиза кудлатую куклу. Так полагается для девочки, так делают все девчонки в детском саду. Но самой Ганне больше всего нравятся книги, шершавость их переплетов, их особый, тонкий запах и привычное чудо, когда мелкие букашки-буквы складываются вдруг в слова.

Книг в доме маловато. В тумбочке под телевизором хранятся брошюры отца: «Что нужно знать водителю первой категории», «Правила дорожного движения», «Дорожные знаки». Книги матери: «Домоводство», «О вкусной и здоровой пище», «Сварим суп из топора». Больше всего книжек Ганны – с картинками и крупными буквами. Но она их уже прочитала. Уже перечитала, конечно, не раз. Читать ее научила тетя Ксана, у нее много книг, все уставлено ими от пола до потолка, и взрослые, и детские, и чего только нет! Это потому, что тетя Ксана – учительница. Она преподает литературу, но не в школе, а в институте. Институт – высшее учебное заведение. Раньше, когда Ганна слышала эти слова, особенно если кто-то произносил загадочно-сокращенное слово «вуз», институт представлялся ей огромным серым домом, стоящим на высокой горе. Однажды тетя Ксана взяла девочку с собой. Институт оказался вовсе не таким, как виделось Ганне, но ей там все же понравилось, и вовсе не потому, что ей там улыбались, совали конфеты и гладили по голове. Больше всего ей понравилось то, как там относились к тете Ксане – все первые кидались к ней здороваться, все слушали, что она скажет, и смотрели на нее так, будто тетя Ксана была прекрасной принцессой. А она вовсе не была прекрасной принцессой, что и говорить, хотя Ганне тетя всегда казалась лучше всех на свете!

Да, тогда она, пятилетняя, осталась с тетей Ксаной. Сейчас ей пятнадцать, но и сегодня она предпочла бы тоже остаться дома, чем томиться здесь, в маленькой комнате, сырой и холодной, с грязно-белым кафелем на стенах и на полу. Только что неприветливая медсестра приняла у них тюк барахла – одежда для нового ребеночка и для мамы. «Новорожденная», как торжественно называют новую сестренку, уже шестая в их семье. Толстая тетка, дежурящая в кафельной комнатке, поздравляет отца, правый глаз у нее дергается. Она подмигивает или это от нервов? Должно быть, толстуха все же подмигивает, потому что вдруг разражается квакающим смехом. Отец не смеется. Он сидит на скамье, похожей на садовую, и рассматривает свои руки, они очень широкие, плоские, похожи на две лопаты. Под ногтями въевшаяся грязь. От его рук всегда пахнет соляркой, а ладони такие шершавые, что, если он погладит по голове, то волоски больно цепляются за эти шершавины. Впрочем, он уже давно не гладит по головам своих детей. Он устает на работе, и к нему нельзя приставать. Вот и сейчас у него усталые, полусонные глаза. Он не любит без дела смотреть по сторонам, смотрит всегда себе под ноги. Раньше, когда он возвращался из рейса, частенько выводил Ганну на прогулку, рассказывал ей, что видел, где побывал, передавал подарки от лисички-сестрички, мелькнувшей огненным хвостом и канувшей в придорожных посадках… Теперь, по его собственному признанию, он в рейсах смотрит только вперед, на аспидную ленту асфальта, исчезающую под колесами, словно пожираемую тупым, тяжелым рылом «БелАза»… Этот серый асфальт так долго отражался в его глазах, что они изменили цвет, стали серыми – а ведь раньше были голубые, как молодое весеннее небо!

Наконец мать появилась на пороге. Она очень бледна, с трудом переставляет отекшие ноги. Девушка в белом халате несет за ней сестренку. Происходит неловкий обмен – отец вручает медсестре гвоздички в целлофановой трубочке и коробку конфет, медсестра вручает отцу розовый кулек с младенцем. Что-то они непременно должны уронить, хорошо, если не ребенка, но никто не стремится им помочь. Мать стоит, привалившись к стене, криво застегнутое пальто топорщится, из-под меховой, уже чуть побитой молью шапки выбиваются прядки желтых волос. Ганна смотрит на мать почти со страхом. Ей совсем не нравится выражение ее лица. Сонное, мутное, ее лицо похоже на живот, а глаза – как два пупка. Запекшийся рот силится улыбнуться, но улыбка словно скользит по этому плоскому, незначительному лицу, ей не за что уцепиться, она может упасть на пол и разбиться вдребезги о затоптанный кафель…

Ганна одергивает себя – ей часто приходят в голову чудные вещи, она их немного боится, но и гордится ими, ведь это то, что отличает ее от других, дает сознание своей уникальности. Девочка делает шаг к матери, обхватывает руками, прижимается щекой к шершавой ткани пальто, и женщина выплывает из своего тяжелого забытья, целует дочь в теплый, гладкий лоб. Впрочем, это забытье не так уж тяжело для нее. Скорее это даже приятно – погружаться на время в теплое бездумье. Да и о чем ей думать? Домашние дела спорятся и без этого, по привычке, так и горят в умелых руках, а мысли еще неизвестно как повернутся! И страшно от них, и тоскливо, а главное, как ни думай, все равно не додумаешься до сути, до самого главного! Мысли – их не ухватишь за хвост, не приготовишь на обед, так лучше вовсе не иметь с ними дела!

Все вместе они выходят на улицу. За те сорок минут, что семья провела в приемном покое родильного дома, погода изменилась. Такое бывает в разгар весны – с утра вдоль тротуаров лежали груды почерневшего снега, дул холодный ветер и неслись по небу низкие тучи, а сейчас выглянуло солнце, побежали ручьи и заорали взахлеб невзрачные городские птахи. Ганне стало жарко в ее ненавистной шапке кроличьего меха, она с трудом развязала тугой узел под подбородком, махнула косичкой – хорошо! Мать взглянула строго, но слова не сказала, они уже подошли к такси. Шофер, молодой зубастый парень, курил, прислонившись спиной к прогретой солнцем кирпичной стене, и насмешливо смотрел на приближающуюся процессию. Потом втоптал окурок в сверкающую грязь и распахнул перед матерью заднюю дверцу. Мать с отцом уселись сзади. Что это, неужели Ганне выпадет редкое удовольствие ехать на переднем сиденье? Она расстегнула шубку, постаралась непринужденней усесться, перекинула косу на плечо. В зеркальце поймала взгляд таксиста, дружелюбный и веселый – и поежилась, по спине побежали веселые мурашки. Зачем он смотрит? Но таксист отвел глаза, заговорил с отцом, зазвучали знакомые слова: «килóметр», «искрá», «прогонные»… Два раза он задел рукой ее колено, переключая передачи. Но это нечаянно, нечаянно!

У подъезда встретилась соседка Анна Маркеловна, которую за глаза величали попросту Мегеровной. Обрадовалась, всплеснула руками, заголосила:

– А эти-то, эти! Нового буратину выстругали, домой несут! Что и говорить, справляешься ты лихо, как оладушки печешь! И то, большого ума не надо, а по мне, чем новеньких плодить, лучше б за готовыми-то последила! К Лешке опять учителка приходила, а близнецы окно в подъезде шайбой высадили, сквозняки гуляют, кто ж платить-то будет?

И пошла, и пошла… Мать только двинула плечом – дескать, не обращаю на тебя, карга, никакого внимания, но Ганна видела, что коричневые пятна на ее щеках стали ярче. А хуже всего то, что тот симпатичный парень, таксист, не уезжает, медлит что-то у подъезда и, может быть, все слышит! Застыдившись, она шмыгнула в двери, в пахнущую кошками тьму. Окно в подъезде, действительно разбитое, забрано было фанерным щитом.

На дворе то хмурился, то расходился в сияющей улыбке апрель, коммунальщики с удовольствием отключили отопление. Бабуся, встречающая процессию в прихожей, была во фланелевом халате, сверху – стеганая душегрейка, переделанная из старой отцовской куртки, на ногах гамаши, на шее мохеровый шарф. Она топталась на пороге, и лицо у нее было напряженное. А с чего расслабляться-то? В трехкомнатной квартире жили трое взрослых и пятеро детей. Теперь – шестеро. Есть о чем призадуматься!

Ганна с сестрой Наташкой, пожалуй, еще не в самом худшем положении. Они делят самую маленькую, но и наиболее уютную комнатку, выходящую на захламленную лоджию. Напротив, в комнате побольше, втроем теснятся мальчишки, там высится двухъярусная кровать близнецов, там есть шведская стенка, а в притолоку вкручены кольца, чтобы подтягиваться. Родители живут в «зале», в большой комнате. У всех одноклассников Ганны эта комната – что-то вроде святилища, семейного алтаря. Там искрится в серванте хрустальная посуда и таятся фарфоровые безделушки, слабыми бликами отсвечивает полированная мебель, сдержанно мерцает серый экран телевизора. Кое-кто прикрывает экран вышитыми салфеточками, чтобы не испортился от света. На окнах тюлевые занавески, на подоконниках фиалки, на полу – толстый ковер. Ни у кого из одноклассников Ганны нет больше одного брата или сестры, а большинство – единственные дети в семье. Вольно же их родителям расставлять по полочкам фарфоровых собачек, вот в комнате у родителей Ганны ничего подобного нет, а есть целая гора старых, но выстиранных и выглаженных пеленок на пеленальном столике и составные части младенческой кроватки. Они лежат вразнобой прямо на полу, на облысевшем паласе. Мать видит это и сразу начинает кричать.

– Ой-ей-й, да что ж ты кроватку не собрал-то? Я ж говорила, я ж и по телефону тебе напомнила, все как об стенку горох, ну, куда мне ее теперь? Куда?

«Ее» – это новую сестренку. Она моментально просыпается и ударяется в рев. Бабуся сразу же смывается с поля боя, она боится, как бы и ей не досталось – почему не напомнила зятю о необходимости собрать кроватку? Она уходит в прихожую и принимается вытирать грязные следы с линолеума, как обычно, бормоча что-то себе под нос. Бабуся живет в кухне, молится Богу, что нарисован на темной иконе. Каждый вечер стоит на лоскутном коврике коленями, крестится, шепчет невнятное:

– Яви дивную милость Твою, Спаситель уповающих на Тебя от противящихся деснице Твоей, храни меня, как зеницу ока; в тени крыл Твоих укрой меня от лица нечестивых, нападающих на меня, от врагов души моей, окружающих меня…

Она спит на сундуке, который привезла с собой из деревни. Время от времени заходит речь о том, чтобы купить для бабуси диванчик, но дальше разговоров дело не идет, лишних денег в семье не водится, да и диван просто так не купишь, нужно ходить по магазинам, записываться в очередь, отмечаться, а кто будет этим заниматься?

Ганна тоже уходит, тихонько пятится на кухню. Там сидят близнецы, непривычно притихшие. Они своими руками сделали маме подарок – акварельную мазню на альбомных листах. Наташка и Лешка пока еще в школе, а Ганна учится во вторую смену, ей через час выходить. Ганна поглядывает на часы, потом возвращается в комнату к родителям. Те уже помирились: отец собирает на полу кроватку, мать распеленала и кормит маленькую. Ребеночек кажется очень маленьким рядом с огромной, испещренной синими прожилками грудью, он жадно чмокает, беспорядочно движутся его тоненькие ручки и ножки, и Ганна вдруг чувствует тошноту, привкус съеденной на завтрак яичницы…

Ей никто не ответил на этот вопрос в детстве, но зачем, зачем родители делают это? Неужели есть какая-то радость, какое-то удовольствие в том, чтобы заводить детей? Говорят, рожать очень больно, хотя мать никогда не упоминает о пережитых страданиях. Но после она всегда хворает, да и потом, с каждым новеньким ребеночком у нее немного изменяется выражение лица, и сейчас вот она очень похожа на корову. Жвачное животное, аппарат для производства молока!

Она кормит ребенка и не замечает старшей дочери, застывшей в дверях. Зато девочку видит отец. Он встает с корточек, направляется в коридор, что-то деловито бормоча, вроде пошел за нужным инструментом. Но он оттесняет Ганну из дверного проема и, подталкивая в спину, ведет в ее комнату. Он не знает, что случилось с Ганной, не знает, чем может помочь, но знает – этого так нельзя оставить. Садится на кровать, ласково привлекает к себе дочь и усаживает ее на одно колено, даже начинает слегка покачивать, как делал, когда она была совсем еще маленькой… И единственной. «С горки на горку, в ямку – бух!»

– Чего ты? Ну, чего? – спрашивает он тихонько. Ох, беда-беда, как мало знает он слов, и все не по делу. Была бы здесь Ксанка, она бы помогла, поговорила бы с девчонкой. Она-то знает много всего, всю жизнь училась, теперь сама учит других – и откуда в семье взялась такая умница? Впрочем, отец прерывает ход собственных мыслей, и он сам не без мозгов, в школьном аттестате только «отлично» и «хорошо». Мог бы пойти учиться дальше, поступил бы в любой вуз, да не судьба была. Встретил Надюшку, красавицу-почтальонку, женился наспех, а там и заагукала в кроватке вот эта девица, невеста уже почти. Пришлось пойти крутить баранку, зашибать деньгу и все отдавать в семью. Для себя – ничего, никогда.

Он думал тогда – все еще можно исправить, это временно, это не насовсем, это пока малáя в кроватке мяучит. Оказалось – навсегда. Вот Ксанка, сестра, решила учиться, замуж так и не вышла. То ли, глядя на брата, не хотела заводить семью, то ли не польстился никто. Лицом-то она картинка, но вот кривобока, одно плечо выше другого, заметный горбик уродует спину, да и ноги колесом. Болела в детстве, едва не померла. Хотя были и у нее ухажеры, но Ксана предпочитала нянчиться с племянницей. А потом Надюшка как с цепи сорвалась, принялась штамповать ребятишек одного за другим, да еще раз двойней отличилась. Грех жаловаться, любой мужик был бы горд такими пацанами, но примешивается еще одно, странное, неприятное чувство…

«Втюрился, как рожей в лужу», – говаривала маманя, бойкая хохлушка, в честь которой назвал он свою первенькую. Да, так оно и выходит. Почтальоночка была тонкая, как травиночка, веселая, ласковая. Глаза у нее были чудесные – светло-карие, золотистые, и он подарил ей нитку янтарных бус на точеную шейку, и янтарики были точно как ее глаза. Но те бусы она давно не носит, они не сходятся на пополневшей шее, и в увесистой плоти уже не различить воздушный очерк той «травиночки». Да и не в том беда, так у всех… А вот недосмотрел он, пока ухаживал за своей Надюшкой, что и в головенке-то у нее пустовато. Еле-еле семь классов дотянула, а он-то десятилетку окончил! Дикие у нее бывают понятия, иной раз такое ляпнет, уши в трубочку сворачиваются! Ну, что уж теперь, жизнь, считай, прожили…

Он вспоминает о дочери – та примостилась у него на колене, и только сердце стучит, как у мышки. Все же чудно, как это у него рождаются девочки. Мальчишка, это понятно, это как бы твое продолжение, вроде ты сам, а девочка… Другой мир, незнакомая галактика, поди узнай, что у нее на уме!

– О чем ты думаешь? – спрашивает он осторожно.

Ганна вздыхает, прижимается к отцовской груди, утыкается в его красную шею. От него приятно-знакомо пахнет соляркой, и от этого запаха или от чего-то другого начинает щипать в носу.

– Думаю, где тут уместится еще одна кроватка, – выдает она, обводя рукой тесную каморку, куда и влезли только две койки да письменный стол. – Для Катюшки, когда она подрастет… Или им с Наташкой на два яруса кровать поставим?

Отец обнимает ее крепче и вдруг смеется, смеется ей прямо в ухо, так что Ганна вздрагивает.

– Ну-у, куда ты закинула! А если так скажем: вырастет Катерина, на твою кровать ее уложим?

– А я?

– А ты… Ишь, как за свою кровать беспокоишься! А ты у нас уж к тому моменту будешь студентка. Поедешь в Верхневолжск, поступишь в университет, будешь жить у тети Ксаны или в общежитии, как сама решишь. Вот и повеселела… Эх ты, пичужка! Давай-ка, собирайся в школу – если хочешь стать студенткой, нужно хорошо учиться…



Они расстались, очень довольные друг другом. Ганну тронуло ласковое слово, которыми у них в семье не разбрасывались, а отец решил, что не только утешил дочку, но и сделал ловкий педагогический ход. В самом деле, девчонка взрослеет. Однако он чувствовал – нужно что-то еще, нужно чем-то подкрепить и завершить разговор, но отвыкшие думать мозги ворочались тяжело. Полез в карман, достал и протянул Ганне потертую трешницу. Она посмотрела удивленно: три рубля немалые были деньги в их доме. Это же килограмм мяса!

– Потрать на себя, – сказал отец. – Купи что-то только для себя, поняла? Бусы там… И матери не говори.

Зелененькая бумажка исчезла в кармане школьного фартука, и тут только отец подумал запоздало, что нужно было поцеловать Ганну. Но та уже взялась за портфель, так что теперь было неловко…

На три рубля, что дал ей отец, Ганна купила в большом универмаге первые в жизни капроновые колготки и губную помаду, розовую. Тоже первую в жизни. И уж конечно, зря. Куда она пойдет с накрашенными губами? В школе это строго запрещалось. Правда, находились такие отчаянные, что нарушали запреты… Например, Ирка Цыплакова из их же восьмого «В», с ней каждый день повторялась одна и та же история. Каждый день она являлась в школу с начесом на буйной голове (прическа была зафиксирована сахарной водой), при полном макияже – «стрелки» до висков, ресницы врастопырку, резкие мазки румян на щеках по новой моде… Полные же свои губы она, не признавая полумер, красила исключительно в темно-бордовый цвет. Но увы, Иркина красота не цвела дольше третьего урока, именно в этот час «Ч» на пороге классной комнаты появлялась грозная завучиха по воспитательной работе Раиса Ивановна и привычно влекла Цыплакову в уборную, умываться. Вот была картина, когда низенькая, щуплая Раиса влекла за собой по школьному коридору высоченную, фигуристую Ирку, и та не упиралась, а только лениво тянула:

– Ну, Раиса Иванна… Ну, как вам не надоест…

– Это тебе как не надоест! – невозмутимо парировала завучиха. Через плечо у нее было перекинуто небольшое махровое полотенце, а в кармане платья-сафари, это все знали, лежало мыльце.

После экзекуции Цыплыкова, как ни в чем не бывало, возвращалась на урок. Надо признать, без неумело-щедрого макияжа она выглядела куда симпатичнее. Собственно, на это обстоятельство и напирала неугомонная Раиса, она-то знала толк в красоте. Раиса ведь преподавала еще и английский язык, а ведь всем известно, что «англичанки» всегда самые элегантные и ухоженные среди учителей!

В тот день, когда Ганна пришла в школу с накрашенными губами, привычный ход событий ненадолго прервался. Поднятая со своего места по кличу завуча Цыплакова не двинулась смиренно к выходу, но весьма ехидно заметила:

– А чего – все я да я? Вон у Марголиной тоже губы накрашены, ей-то ничего?

– Марголина, и ты туда же! – вздохнула Раиса. Ганна, не помня себя от смущения, встала, приготовившись уже к мысли, что и ей придется пройти тягостный путь от классной комнаты до женской уборной… Но Раиса, внимательно посмотрев на нее, махнула рукой, чтоб села, и снова напустилась на ябеду Ирку:

– Цыплакова, ты, как говорится, в чужом глазу соломинку видишь, а в своем бревна не замечаешь! У Марголиной губки розовым подкрашены, и мило, и красиво, и вполне прилично молодой девушке! А ты наваксилась, как… Как кондукторша!

В классе захихикали, хотя никто из этих детей не представлял, как выглядят кондукторши. Их давно заменили компостеры – тяжеленные механизмы с пружинными рычагами, пробивающие билетики честных пассажиров. Пройдет много лет, кондукторши вернутся в общественный транспорт, и почти все они, независимо от возраста и внешних данных, будут злоупотреблять декоративной косметикой… Почему? Зачем? Не могут же у всех у них быть проблемы со вкусом! Быть может, находясь целый день среди толпы, чаще всего среди толпы раздраженной и недоброжелательной, они невольно стремятся скрыть свое лицо под маской, защититься от сглаза, от повседневного и привычного, но не менее могущественного зла? Наверняка так оно и есть…

Одним словом, Ганну не только помиловали, но и даже как бы и поощрили. Знала бы Раиса, до чего доведут ученицу эти знаки взросления… Впрочем, разве повинна была губная помада фабрики «Новая Заря» в том, что однажды, по дороге из школы, Ганна зазевалась и едва не попала под машину? Цвел уже май, день клонился к закату, нежным теплом веяло от прогревшегося асфальта, и такое томление поселилось в девичьем теле, что тянуло, сладко ломило все суставчики. Привел Ганну в чувство визг тормозов и мужской голос, громко, с удовольствием произносивший ругательства. Но вдруг негодующий таксист замолчал, и уже с другой интонацией заметил:

– Ба-а, да это же старая знакомая!

Ну, «знакомая», это сильно сказано. Водитель оказался тем самым веселым парнем, что подвозил Ганну и семейство из роддома.

– Ты чего это под машину кидаешься? Жить надоело?

– Не надоело, – пробормотала Ганна. И снова по спине побежали веселые мурашки. Теперь стало ясно, что эти мурашки и томление – одного поля ягоды, и они что-то говорят Ганне, что-то сулят, намекают… Но что?

– Ну, садись, подвезу до дому, раз уж не задавил, – предложил парень, распахивая перед Ганной дверцу автомобиля.

– У меня денег нет, – смутилась она.

– А я с красивых девушек денег не беру, – подмигнул ей таксист.

Он помнил дорогу, ни о чем Ганну не спрашивал, а она глаз с него не сводила. Он спросил, как ее зовут, сам назвался Вадимом, и сразу стало легче общаться. Вадим сразу показался Ганне моложе и ближе, как будто был ее ровесником, одноклассником. Он недавно подстригся, на нем была клетчатая рубашка и голубые джинсы, и Ганна поймала себя на мысли, что с таким парнем неплохо бы показаться перед знакомыми девчонками, пускай обзавидуются… Но он даже к дому не подъехал, затормозил на обочине, подмигнул на прощание:

– Чао, бамбино!

И Ганна подумала, что никогда больше не увидит Вадима. Но ошиблась.

Глава 2

…Он ждал Ганну у школы. Она хотела сразу подойти к нему, поздороваться на глазах у девчонок, завести беседу, но, к счастью, у нее хватило ума дойти с подружками до угла, а потом вернуться – дескать, забыла кое-что. Показаться подружкам с интересным парнем – это было бы здорово, но если учителя и родители узнают, что она раскатывает в такси…

– Не хочешь съездить за город, природу посмотреть? – предложил Вадим.

– Ну-у, не знаю… Мне, наверное, домой надо.

– Успеешь, мы за часок обернемся. Погода-то какая! А за городом сейчас соловьи поют. Я знаю одно место, тебе понравится. Ручей, черемуха…

И Ганна согласилась, даже обрадовалась. Как нарочно, она сегодня одета не в душную школьную форму, а в «белый верх, черный низ», то есть в белую блузку и темно-синюю юбку. Волосы заколола в конский хвост, губы подмазала. Не школьница, а взрослая девушка, может быть, секретарша или продавщица…

Машина сорвалась с места, весело свистнул в открытое окно ветер, разметал Ганне челку, выдул из головы мысли и тревоги. До чего же хорошо!

Что она себе думала, интересно знать? Почему ей никто не объяснил, что не стоит девчонке ездить на машине с малознакомым мужчиной? Прежде всего этим должна была озаботиться мать, но… Ей было не до того, да и потом, матери и в голову не могло прийти, что ее пятнадцатилетняя дочь среди бела дня покатит куда-то с таксистом! Сказался недостаток прежде всего собственного жизненного опыта.

Надежде было без двух месяцев восемнадцать, когда она познакомилась со своим будущим мужем. Сходили в кино, на танцы два раза. Потом она поехала на каникулы в родную деревню Каменку, а Федор отправился за ней. Пришел к родителям знакомиться, привез торт и коньяк, батя покойный был очень доволен, такое уважение ему оказали. Федор сам заговорил о свадьбе, а разве не так полагается? Конечно, Надежда слышала о парнях, что норовят обмануть девчонку, и о девках, что поддаются. Но это не касалось ни ее, ни ее семьи, это все непутевые какие-нибудь, гулящие! Такая простая схема была в голове Надежды. Сообщить ее дочери она не торопилась – Ганна еще маленькая, лучше даже не заговаривать с ней о таких вещах, не наводить на лишние мысли, а то и впрямь охота появится!

Если бы только была тетя Ксана… Но Ксения Адамовна уже пять лет как переехала в Верхневолжск – преподавать в тамошнем университете. Она могла бы поговорить с племянницей, растолковать что к чему, хоть и была старой девой.

Наконец, как же в школе? А вот как: предмет под названием «этика и психология семейной жизни» был введен только с девятого класса, а Ганна пока заканчивала восьмой. Сведения о том, что происходит в этой самой семейной жизни, а также до семейной жизни и порой вместо семейной жизни, она получила от сведущих одноклассниц, из частных разговоров, из тетрадочек-«песенников».

Ох уж эти тетрадочки! Сколько воды утекло с тех пор, как Александр Сергеевич Пушкин писал:

Конечно, вы не раз видали

Уездной барышни альбом,

Что все подружки измарали

С конца, с начала и кругом.

Сюда, назло правописанью,

Стихи без меры, по преданью

В знак верной дружбы внесены,

Уменьшены, продолжены.

… … … … … … … … …..

Тут непременно вы найдете

Два сердца, факел и цветки;

Тут верно клятвы вы прочтете

В любви до гробовой доски…

Что ж, дело молодое. А видали бы вы, Солнце нашей поэзии, «песенник» провинциальной девицы середины восьмидесятых! Расписанный фломастерами, заклеенный этикетками от жевательной резинки? А тексты! Популярные песни, дворовые куплеты, перевранные стихи классиков, произведения народного фольклора, деревенского и городского, порой полупристойные вирши, местами откровенное похабство. Песенники! Была в них какая-то наивная, первозданная невинность – и такая же глупость. Истинной любовью признавалась между строк только любовь возвышенная, платоническая. Любовь плотская в этих дневничках всегда выглядела оскорбительной, грязной и сопряжена была с насилием. «Это» делают только хулиганы. Для «этого» существуют особенные, плохие места.

Одно такое место Ганна знала. Подвал жилого дома. Раньше там был овощной склад, потом подвал забросили. Из повисшей на петлях двери несся невыносимый смрад гнилых овощей, но это не отпугивало темных личностей. Долговязые небритые парни толкались у подвала, употребляли из горла плодово-ягодное по рубль семьдесят пять, свистели вслед женщинам. В то время шпана носила шапочки-«петушки» и фуфайки, а на фуфайках белой масляной краской, через трафарет, писали «адидас», «пума», рисовали черепа, вздыбившихся тигров и еще всякое. В карманах фуфаек носили черный перец горошком, чтобы если вдруг «заберут», так в фуфайке тепло, а задобрил перчиком баланду – и милое дело! В рукавах же фуфаек эти отбросы общества носили самодельные нунчаки. Любители восточных единоборств не умели обращаться с этим оружием, носили его, только следуя моде, и сколько из них пали от собственной руки с разбитыми черепами, пытаясь «покрутить, как Джеки Чан»! Впрочем, и от уцелевших было довольно беспокойства. То и дело шептались, что пацаны затащили либо заманили к себе в подвал очередную жертву. Может, и врали.


Вадим не пил из горлышка бутылки дешевого вина, не носил фуфайки, не баловался нунчаками. Сегодня он был чисто выбрит, пах одеколоном, как сам сообщил – всегда трезв, хорошо одевался. Он говорил с Ганной вежливо. У него, как выяснилось, была овчарка Джой, Вадим рассказывал про собаку много смешных и занятных вещей. Наверное, он очень любил своего пса. А разве можно ждать чего-то плохого от человека, который любит собак? Ганна слушала Вадима и все больше очаровывалась.

В лесу в самом деле цвела припозднившаяся в этом году черемуха. Соловьев не было слышно, но томяще-протяжно гукали в густых ароматных зарослях совки. Ганна тихонько стояла у ручья. Ручей оказался совсем крошечный, но вода была чистой, и у песчаного дна вспыхивали молнии каких-то рыбешек. А Вадим «накрывал стол». Он расстелил плед, на плед – газетный лист и разложил угощение. У Вадима с собой были шпроты, сыр, хлеб, бутылка шампанского с серебряным горлышком и шоколадка.

– Нарвешь черемухи? – тихонько спросил Вадим, подойдя к Ганне сзади. Она вздрогнула, потому что не слышала его шагов. – Или мне для тебя нарвать?

– Нарви, – согласилась она. – Только одну веточку, ладно?

Про себя Ганна уже решила, что сказать дома. Пошла с подружками гулять в парк, вот и черемуха в доказательство, сорвала там. Специально назовет имена тех девчонок, что живут в другом микрорайоне… Да и так сойдет, маме сейчас не до Ганны, отец ушел в рейс, а бабушка не знает ее подружек.

Девочка никогда не пила шампанского, и у нее закружилась голова. Стаканчик был только один, пластмассовый такой складной стаканчик, и Вадим нарочно прикасался губами к краю, где осталось розовое пятнышко от помады Ганны.

Эта загородная прогулка сошла ей с рук – никто даже не спросил, почему она так поздно пришла из школы, откуда эта чудесная черемуха, благоухающая на всю квартиру, и, может быть, из-за черемухи, никто не уловил в ее дыхании запаха вина. Все было так красиво, так романтично, прямо как в романсах, и у Ганны зрела надежда, что прогулку эту можно было бы и повторить.

Когда они приехали к ручью во второй раз, черемуха уже отцвела, и видны были на ветках крошечные зеленые завязи. Шампанское кололо веселыми иголочками язык и кружило голову. Ганна, засмеявшись, пожаловалась, что от этого вина ей как-то щекотно, и Вадим шутя ухватил ее за шею, такую теплую под волосами.

– Где тебе щекотно? – допрашивал он. – Вот здесь? Или вот здесь?

Он ласково трепал Ганну, будто играл с хорошеньким щенком, его быстрые и тоже как бы смеющиеся пальцы пробегали по ее тонким ребрышкам, по бугоркам позвонков, по крылышкам лопаток. Ганна извивалась, восторженно взвизгивала, и вдруг замерла, не дыша. Широкие ладони Вадима скользнули ей под мышки и вдруг накрыли грудь. Внезапно Ганна обнаружила, что лежит навзничь на клетчатом пледе, что видит над собой огромные, во все небо, глаза Вадима, что его твердые, пахнущие табаком губы приникают к ее губам. Она зажмурилась, стараясь получше ощутить вкус первого в жизни поцелуя, но место радости в ту же минуту занял страх. Ганна сжалась в комочек, выставила впереди себя руки, приготовившись обороняться от чего-то неизвестного и ужасного… Но почему же, когда объятия разжались, она ощутила жгучую досаду? Вадим отпустил ее, теперь он просто сидел рядом и водил травинкой по ее лицу, по губам.

– Все хорошо, малыш, – ласково ответил он на ее невысказанный вопрос.

Но все же на следующий день он не приехал на свое обычное место, и у Ганны стало смутно на душе. Он пропустил три дня, и за это время она успела словить тройку за годовую контрольную по алгебре и пару раз отвечала на уроках так, что учителя только руками разводили. Впрочем, это ее совсем не огорчило. Мысли девочки занимал только Вадим. Почему она вела себя как ребенок, как маленькая дурочка? За ней ухаживает взрослый парень, ухаживает по-настоящему. Она должна соответствовать. Если и дальше строить из себя полоумную, то он решит, что Ганна не стоит этих стараний, что ей рано еще встречаться с молодым человеком. Тем более что… Ей же было приятно, когда он ее обнял и поцеловал! Ей же не было противно! От его рук по телу распространялось приятное тепло, будто лежишь в ванне…

Ванная комната – единственное место в квартире, где Ганна могла остаться наедине с собой. Свою спальню она делила с Наташкой, которая, хотя и гордится старшей сестрой, и обезьянничает, но все равно болтушка и ябеда. Вечно озабоченная мать, хнычущий младенец, братья-архаровцы… А в кухне бабуся пристает с нотациями, у старушки свои причуды. Целыми днями она сокрушается о том, что переехала жить в город к дочке.

– Словно в дармовые прислуги поступила, – сетует бабуся, быстро-быстро крутя спицами. – Приготовь, да подотри, да принеси… А домишко-то мой заброшен стоит! Уеду я обратно, как есть уеду, никакого мне уважения от вас нет!

– Не уезжай, бабусь, – вяло возражает Ганна, – ты одна там не управишься. И огород надо сажать, и корову доить, и все такое…

– Не управлюсь? Э-эх, внучка, не знаешь ты, как люди работают! Ты-то вот, я смотрю, ни к чему не приучена, матери-то легче самой все сделать, чем тебя научить. А тут и бабка под рукой, на ней хоть пахать можно…

От унылого разговора Ганна уходит в ванную комнату, грохает щеколдой и пускает воду. Не спеша раздевается она перед зеркалом – небольшим, помутневшим и поцарапанным зеркалом, в нем, как в воде лесного болотца, отражается ее лицо. Ганна требовательно всматривается в свое отражение. Рот великоват. Глаза, наоборот, могли бы быть побольше. На носу веснушки. А волосы, это же наказание, какие непокорные! Никак не соорудить из них модной прически! Но остальное Ганну устраивает – сняв блузку, она внимательно оглядела тонкую шею, слабые жердочки ключиц, маленькую круглую грудь. Встав на цыпочки, рассмотрела в зеркало свой впалый живот, на котором справа – родимое пятно, похожее на сердечко.



Вздохнув, Ганна легла в ванну, в набежавшую за время осмотра горячую воду. Тело покрылось жемчужными пузырьками, вода затуманилась от мыла. Как-то Ганна, взяв отцовскую бритву, сбрила тонкие волоски под мышками. После этого, как знала Ганна из рассказов девчонок, хорошо бы обработать подмышки дезодорантом: и вместо запаха пота девушка будет благоухать ароматной свежестью. Да, как бы хотелось Ганне иметь этот самый дезодорант! И духи ей хотелось, хотелось туфельки на каблуке, хотелось красивое белье, его не продают в магазинах, но она видела на перемене, как старшеклассницы перебирают в туалете хрустящие пакетики, наполненные словно бы кружевной пеной… Если бы у Ганны были такие вещицы, Вадим не оставил бы ее! Но у нее не было денег, она не знала, где купить всю эту красоту, не знала, что еще предпринять для своей привлекательности… Грустно размышляя, девушка лежала в ванне, пока кто-то из домочадцев не начал колотить в дверь.

– Что это тебя за чистоплотность такая обуяла? Бывало, и ноги вымыть не заставишь, – бормотала мать, протискиваясь мимо дочери с грязными пеленками в руках. – Ишь, лицо-то как горит… Ты не перегрелась, часом?

Но Ганна покраснела не от горячей воды. После придирчивого осмотра себя девушка находила себе в ванной еще одно занятие. Дело в том, что, возвращаясь из школы, Ганна однажды заглянула в ближайший книжный магазин. Среди груды неудобочитаемых книг, воспевающих то радость созидательного труда, то красоты родной природы, ей бросился в глаза пухлый томик в цветастой бумажной обложке.

«Ги де Мопассан. Жизнь. Милый друг» – прочитала Ганна. Открыла книгу, пробежала глазами несколько строк и тут же закрыла ее. Томик стоил рубль тридцать четыре копейки, эти копейки Ганне пришлось искать на дне портфеля, а продавщица насмешливо за девушкой наблюдала. Французский классик, друг Тургенева, по словам Максима Горького, «певец женских бедер», произвел в незрелом уме Ганны переворот. Революцию! Вот оно, оказывается, в чем дело, вот что такое любовь! Страсти, измены, горечь разлуки, восторг свидания! Оказывается, чтобы удержать возле себя мужчину, нужно быть соблазнительной, кокетливой, ветреной, занятной и ни к чему не относиться слишком серьезно! Нечего сказать, удружил ей Мопассан, ни с того ни с сего изданный Верхневолжским книжным издательством! Восьмидесятые подходят к середине, социализм вот-вот окончательно победит в отдельно взятой стране, а они развлекают восьмиклассниц похождениями пройдохи Дюруа! Наслаждалась же творениями Мопассана Ганна в ванне, больше было негде. Отсюда и яркий румянец на щеках, отсюда и тоска по красивым вещам, и беспокойство – красива ли она?


Все же, видно, она была достаточно хороша и без кружевного белья, и без модельных туфель, потому что Вадим снова объявился как ни в чем не бывало. Он словно и не заметил, что пропустил целых три дня, и у Ганны от этого сладко замерло сердце. Он – мужчина, взрослый и серьезный, у него могут быть свои дела, и для него вовсе не весь смысл жизни состоит в любви, в их свиданиях!

Это были счастливые дни, и каждый день был лучше предыдущего, и в каждом было обещание еще большего счастья. В ней зрело что-то, неведомая пока сила, и ночами Ганна прислушивалась к себе. Что это? Как это называется? Перебирала знакомые слова и не могла найти.

Наступило лето, и оно принесло Ганне долгожданную свободу. Каждый год, как только детей распускали на каникулы, семья Марголиных отправлялась в деревню. Там к их услугам был целый дом, просторный, на век поставленный дубовым срубом о двенадцати венцах. Изнутри обустроен без затей – привольные сени, где по летнему времени спали дети, кухня с печкой, которую белили каждый год, и «чистая» горница, где на кровати с никелированными шишками сохранился кружевной подзор, плетенный еще прабабушкой, бабусиной мамой. А над кроватью висел ковер, которым Ганна любовалась, засыпая, еще в детстве, еще когда была одной-единственной, ненаглядной дочкой у родителей… Дивной красы был ковер, и сюжет на нем разворачивался затейливый. На заднем плане возвышались дворцы с башенками и минареты с полумесяцами, в синем небе светила полная луна, размером с добрую тыкву, а на переднем плане изображен был всадник на коне. Юноша с тонкими усиками, в чалме и в расшитых золотом одеждах, скакал на белоснежном жеребце, держа в объятиях девушку, очевидно, только что похищенную им из дворца с башенками. Девушка была закутана в голубое покрывало, наружу виднелись только огромные, небывалые глаза, широкие дуги бровей и крохотная ножка. Парочку сопровождали верные чичисбеи, но те ехали на гнедых конях, и из полумрака вспыхивали только огненные очи их горячих скакунов, оскаленные зубы самих всадников, да сабли в их руках. А может, то были и не верные чичисбеи, а погоня, пустившаяся по следу влюбленных. У ног коней неслись борзые псы, в ветвях деревьев, тревожно склонившихся над тропинкой, сидели какие-то птицы. Поодаль сверкало озеро, на нем плавали толстые лебеди и круги шли по спокойной воде. Одним словом, рассматривать ковер можно было долго – такое изобилие деталей Ганне потом случалось видеть только на картинах вошедшего в большую моду художника Ильи Глазунова.

Совсем рядом с деревней, едва ли не протягивая к крайним домам зеленые лапы ельника, начинался лес. Насквозь прошитый узловатыми нитками тропинок, щедрый на теплые поляны и взгорки, он словно бы звал-зазывал в свои тенистые владения, хвастался перед гостями то земляничной россыпью, то щедрым в доброе лето орешником, то боровиком-полководцем. Мол, посмотри, приглядись хорошенько, ведь у тебя под ногой – сокровища лесные, несметные. Нужно только уметь слышать голос леса, читать сквозь слежавшийся годами настил его верные подсказки. Но книгу леса Ганна читать не любила… Но, может быть, веселая речка, похожая на русоволосую деревенскую девчонку в тельняшке, могла бы стать для Ганны подругой? Может, в струящихся жгутах синей воды, склоняющих к золотистому дну темно-зеленые стебли, впору было бы почувствовать Ганне умиротворение и радость? Ведь тут и вспыхивающее на свету июльского полдня восторженное купание, и отражения белокаменных кучевых облаков, и жар прокаленного солнцем песочка, и загадочные силуэты оранжевоперых рыб, на мгновение, как чудо, появлявшихся на грани темной глуби и просветленной мели… Как бы не так. Речная стихия тоже не смогла взять в свой прохладный полон городскую девочку, особенно боящуюся бездонного омута, где, случалось, тонули люди.

Да, в деревне нравилось всем, кроме Ганны. Ее тошнило от парного молока, она не умела видеть грибы и до ужаса боялась мышей, которых в старом доме было великое множество. Бывало, лежала на кровати в просторной горнице и видела, как мышь бежит наискосок прямо по стене, оклеенной старыми газетами.

Б-р-р-р… Ганна ненавидела рыбалку, ее передергивало, когда отец выкручивал из глотки бьющейся серебристой плотвички крючок с белесыми лохмотьями червя… Так что все знали, что Ганна не любит деревню, и поэтому никто особенно не удивился, когда она вдруг заявила:

– Я не поеду.

– Да как же? – развела руками мать. – Что ж, одна, что ли, останешься?

– Одна, – стояла на своем Ганна. – Мне почти шестнадцать. Я умею готовить. Я никогда не забываю выключить газ и воду.

– Да ведь свежий воздух!

– Свежим воздухом я еще надышусь, – сказала Ганна, сама с удивлением прислушиваясь к звукам своего голоса, такого спокойного, по-взрослому уверенного. – Надышусь, когда поеду со школой в колхоз. У нас отработка в августе, ты забыла? А пока хочу отдохнуть.

– Да что ж ты будешь делать?

– Читать, телевизор смотреть, – пожала плечами Ганна. – Спать. Вязать. Паспорт нужно будет сходить получить…

– Во, и день рожденья у тебя как раз, как же ты… – пробормотала мать, уже сдаваясь. Ганна терпеливо смотрела на нее – неужели матери кажется, что ей охота отмечать свой шестнадцатый день рождения в кругу любящей семьи?

– Я девчонок приглашу, ну мам, ну можно? Испеку торт, куплю ситро, мы тихо будем сидеть, и уберем потом все.

– А и в самом деле, – вмешался отец. – Пусть приучается к самостоятельности. Да и потом, Ивановка не за сто верст. Захочет, приедет. А то и я ее навещу, присмотрю, чтоб все в порядке было…

И подмигнул дочери. Он понимал ее, или ему казалось, что понимал.

И она подмигнула в ответ. Все оказалось проще, чем она думала.

* * *

Ганна плакала, и ей казалось, что слезы эти никогда не кончатся, не иссякнут, откуда только в человеке может быть столько слез? Все так хорошо начиналось… Она первый раз в жизни сама испекла торт, целый день с ним возилась, нарезала салатов, пригласила девчонок. Вадим, правда, был на работе, но обещал непременно зайти, сразу как только закончится смена. И появился на пороге в половине одиннадцатого, когда она уже перестала ждать, когда все девчонки уже разошлись, и праздник выдохся, как напиток «Байкал» в откупоренной бутылке. Конечно, она все равно обрадовалась, была просто вне себя от счастья! Какие он принес розы! Тугие, темно-красные бутоны, и очень много, такая тяжелая охапка! В доме не нашлось вазы, куда бы они поместились, пришлось налить воды в две трехлитровые банки. Ганна застелила стол свежей скатертью, зажгла торшер, включила радио – передавали как раз легкую музыку.

– Скоро улечу

В солнечное лето,

Буду делать все, что захочу…

Она разливала чай, улыбалась Вадиму, подпевала Гулькиной… Получалось так красиво, так по-взрослому… И все, что случилось потом в приукрашенной таким образом кухне, на бабусином наконец-то купленном диванчике, тоже было не для детей.

И вот теперь она плакала.

Как это случилось? Почему? Она ведь даже не могла сказать, что любит этого человека, который моментально стал чужим и некрасивым до омерзения. Оказалось, что у Вадима испуганно бегающие глаза неприятного табачного цвета, он запинается и заикается, нижняя губа отвисла и в углах рта запеклись какие-то желтые корки. Фу! Она ничего этого не хотела, ей нравилось только принимать его ухаживания, нравилось быть для кого-то, пусть даже для него, единственной, быть кем-то другим, не собой, не старшей сестрой для кучи сопливых щенков, не помощницей матери!

И она плакала.

Кроме облегчения, слезы приносили девушке что-то еще, что-то, свершавшееся не с ней и не в ней, но вне, рядом. Отчего у него так дрожат руки, он смаргивает и передергивает тощими плечами? Слезы дали Ганне власть, да, власть. И удовольствие от этой власти оказалось сильнее боли, которая уже начинала стихать, сильнее разочарования, которое растает со временем…

– Малыш, ну не плачь, ну не надо, – бормотал Вадим, оглядываясь по сторонам, словно боясь, что их кто-то услышит. – Малыш, я…

«А ведь правильно он боится, – сообразила про себя Ганна. – Стены тут тонкие, недавно я услышала поздно вечером, как икает соседка, та вредная старушенция. Громко так икает и приговаривает: «Ох, господи, ох, боже мой!» Она же все жалуется, что мы шумим много. Теперь все соседи знают, что мои убрались в деревню, что я одна, и в любой момент могут заинтересоваться – что это меня так расстроило? А тут, вот тебе раз, любовничек без штанов, совращение несовершеннолетней, а если учесть мое состояние, то и просто изнасилование! Статья!»

Штаны Вадим еще не успел надеть, глупо белел в полумраке белыми трусишками. Ганне захотелось рассмеяться, но это было бы не к месту, потому она поддала жару – испустила такое истошное рыдание, что самой стало неловко.

– Мы поженимся! – выпалил Вадим и даже заулыбался, словно нашел единственно верное слово, единственное средство все исправить. – Нужно только немного подождать, когда ты закончишь школу, но ведь это только год, всего лишь год… Тебе будет семнадцать, уже можно жениться…

– А если ребенок? – выкрикнула Ганна, выдав то, что действительно ее волновало.

– Да, это… Я не подумал как-то, не сообразил… Ты сейчас, того… Иди в ванную и там сделай…

– Что?

Ерзая и ежась, он кое-как объяснил. Ганна поморщилась. Какое унижение, он не должен был рассчитывать в этом на нее! Но пошла – в конце концов, это в ее же интересах. За время ее отсутствия Вадим напялил штаны и совершенно пришел в себя, даже чайник вскипятил. Начал говорить что-то, какие-то планы развивал… Ганна вдруг устала, ужасно устала. Ей захотелось спать. А ведь нужно еще замыть пятно, оставшееся на новеньком диване. Земляника со сливками. Мерзость.

«Уйди, – сказала она Вадиму мысленно. – Уйди, и постарайся загладить свою вину передо мной. Все равно как!»

Он убрался, но ненадолго. В шесть часов утра, когда Ганна досматривала утренние тревожные сны, в дверь позвонили. Робкий такой звонок.

– Зачем ты пришел? – зашипела Ганна, открыв, как была, в ночной рубашке. – С ума сошел? Увидят же?

– Я, я это… Привез тебе вот… Подарок, как невесте…

«Подарком» были серьги. И какие серьги!

Ганна проколола уши год назад. Мать «под настроение» свела ее в салон красоты и выдала из семейного золотого запаса сережки, что тетка подарила девочке, когда та только родилась. Детские такие сережки, просто золотая пуговка на дужке, простенько и со вкусом. И невзрачно.

Но эти… Изящно изогнутая веточка, золотой листочек на ней, и звездно сверкающий камушек. Цветочек ли, ягодка? Нет, наверное, цветочек. Ягодки будут впереди. Ганна перед зеркалом вдела сережки в зарозовевшие ушки, небрежно (ах, и откуда у нее только взялась эта небрежность!) чмокнула Вадима в щеку.

– Спасибо, – только и сказала. И тут же вытолкала за дверь – иди-иди, нечего тут!

И он понял, как ей можно угодить.

И она поняла, чем она владеет.

С тех пор как Ганна перестала быть единственным ребенком в семье, ей всегда чего-то недоставало. Не вдоволь было лакомств, не хватало игрушек, не было красивой одежды. Но хуже всего, что не хватало родительской ласки, внимания, доброго слова. А потом стало недоставать свободы, личного пространства, не хватало своего. Все вокруг было общее. И она стала жадной, жадной не только до вещей, но и до отношений.

Вадим дал ей все это. Он был ее, совсем ее, он не принадлежал больше никому и уж подавно не принадлежал никому из членов семьи Марголиных, и это оказалось для Ганны решающим фактором. Кроме того, Вадим сам стал источником радостей и удовольствий. За два летних месяца, раскаленных добела, он подарил ей джинсовое платье, итальянские туфельки, часики на браслете и с резной крышечкой, в которую вправлены были крошечные лиловые камушки… И он любил. Любил «только ее», как сам уверял, любил страстно. Поражался – как удалось этой девчонке, в сущности, не красавице, внушить ему такую страсть? Он не хотел и не планировал ничего такого, ему нравилось встречаться с ней в свободное время, любоваться ее свежестью, как будто она была игривым котенком. Плотских радостей Вадим добирал в другом месте, с другой женщиной, доступной, дозволенной. А от этой школьницы не хотел ничего, кроме, быть может, невинного поцелуя. И вот, пожалуйста, связан по рукам и ногам. Страхом, желанием… любовью! И он женится на ней, если она позволит. Надо только решить кое-какие проблемы…

Тут вернулись из деревни родичи, как снег на голову свалились. Ганна не могла не признать, что, упиваясь новой властью, она, пожалуй, немного выпала из реальности. Но теперь ей стало, как ни странно, легче жить в окружении любимой, опротивевшей семьи. Наташка, которая делила с ней комнату, вдруг увлеклась волейболом и целыми днями пропадала на спортивной площадке, – а ведь раньше ее, бывало, из дому нельзя было выкурить! Близнецы поутихли, повзрослели, растратили на деревенском приволье большую часть своей неуемной энергии и взахлеб читали Дюма, книги которого меняли на макулатуру. Лешка уехал в пионерский лагерь. Катерина перестала хныкать потому, что окрепла в деревне, а вот с матерью пришлось повозиться. Прежде всего она обратила внимание на новые сережки дочери, которые та носила, не снимая.

– Откуда это у тебя?

– Это мое.

Мать нахмурилась, уперла руки в боки. Ишь, как блестят на солнце эти камушки! Но тут же расслабилась.

– У цыганок, поди, купила?

Ганна кивком подтвердила эту версию.

– Красиво, – одобрила мать. – Да только смотри, от них уши позеленеют.

И это было еще не все! Еще пришлось убеждать мать в том, что платье и туфли прислала тетя Ксана в подарок на день рождения, что часики стоили всего десять рублей, а деньги Ганна сэкономила из своих карманных. Ей дорого давалось «свое». И она стала еще жаднее. Теперь ей мало было реальных вещей, теперь она воображала невиданные сокровища, прекрасные украшения, изысканные платья. Вадим достал откуда-то несколько модных журналов, заграничных, на немецком языке. Заперевшись в ванной, Ганна рассматривала глянцевые картинки и мысленно примеряла на себя наряды, задыхаясь от желания обладать всей этой роскошью.

У нее испортился характер. Прежде она неплохо ладила с сестрой. Большой дружбы между девочками никогда не было, сказывалась разница в возрасте, но все же отношения были хорошие. Как-то Наташка залезла в ящик стола, принадлежавший сестре, и основательно порылась там. Откупорила пробный флакончик духов, закрыть же забыла. Ганна полезла за тетрадкой и обнаружила, что из ящика несет духами, и все там заляпано желтым. Она рассердилась так, что, схватив Наташку за косу, несколько раз ударила ее головой о крышку стола. У девчонки пошла носом кровь и, заревев, она побежала жаловаться матери.

– Она брала мое, – отвечала вызванная на семейное судилище Ганна.

Глава 3

Утро. Только что прогремел будильник, и как странно слышать его голос летом, в каникулы! С вечера Ганна собрала свои пожитки в большую спортивную сумку – вместе со всем классом она сегодня уезжает в колхоз «на отработку», как это заведено. Совершенно неясно, какой колхозу прок от орды неуправляемых балбесов, сельскому хозяйству они способны принести больше вреда, чем пользы! Тем не менее каждый год все классы, с восьмого по десятый, грузят в автобусы и вывозят в колхоз имени Карла Маркса – якобы убирать ранние помидоры либо другие культуры. Это ведь правильный педагогический ход: дети приучаются к труду! На деле же школьники в деревне учились покупать самогон, курить и обжиматься по углам.

Ганна умылась, наскоро заколола волосы, отказалась от завтрака. От волнения перед дорогой, что ли, ее подташнивало.

– Нельзя же не емши! – возмутилась мать. – Пока доедете, пока там обед накроют… С ног свалишься!

Но сразу замолчала, занялась своими делами. Отказывается лопать девчонка, так не с ложки же ее кормить, и так забот полон рот!

Ганне хотелось поскорее уйти, ей часто последнее время хотелось выбраться из дома, пойти одной по незнакомым улицам, чтобы никто не знал ее, никто не мог окликнуть по имени… Ей даже имя свое хотелось иметь в безраздельной собственности, чтобы не слышать его из чужих уст…

Она обувалась в прихожей, торопилась, не попадала шнурками в дырочки на кедах. Била дрожь.

– Я пошла! Пока! – крикнула Ганна в глубь квартиры и прыснула за дверь раньше, чем дождалась ответа.

Вприпрыжку спустилась с третьего этажа, успела заметить в окно (стекло, разбитое близнецами только недавно вставили), что у подъезда на скамеечке сидит какая-то женщина. Вот кумушки, в восемь часов утра уже высаживаются на наблюдательный пункт! Нет, эта вроде не из их подъезда. Чего это она расселась? Дурное предчувствие кольнуло, но ноги сами вынесли Ганну на залитый солнцем двор. Кумушка поднялась ей навстречу. В самом деле, какая-то захожая. Неплохо одета, в серый велюровый костюмчик, но сама толстая, косолапит. Пережженные химической завивкой волосы торчат, как мочало, на лбу ранние морщины, губы накрашены помадой цвета фуксии, на редкость не к лицу. Ганна успела заглянуть в глаза женщины, и они напомнили ей глаза медведицы, которую видела она, когда приезжал в город зверинец. Глубоко сидящие в глазницах, непроницаемо-черные, страшные, глаза зверя выражали одновременно равнодушие и бешенство.

Девушка успела еще заметить занесенную руку, сверкнуло в лучах солнца стекло…

А дальше была только боль, как будто ей в лицо плеснули жидкого огня, и как она ни старалась, уже не могла сбить ладонями это незримое пламя, оно распространялось, жгло теперь ладони, плечи, грудь. Ганна закричала и не услышала своего голоса. Из подъезда ей на помощь выбегали люди, а перед Ганной все так же металось расплывчатое серое пятно, толстая женщина с глазами пойманной медведицы. Она тоже кричала, но что – было не понять.

В больнице Ганна пролежала месяц. Кислота, которую принесла с собой в пробирке жена Вадима, чуть не лишила ее зрения, и все же врачам глаза удалось спасти. Но теперь у Ганны не было бровей, на лобной части головы почти не осталось волос, а лицо все было источено неглубокими, но заметными шрамами, которые сначала были темно-красными, потом вылиняли до бледно-розовых. К тому же выяснилось, что она находится на третьем месяце беременности. Но хуже всего оказалось то, что Ганна была виновата во всем, перед всеми, кругом была виновата.

– Нагулялась, шлендра? Наблядовалась? Мало тебе еще досталось, башку бы вовсе снять! Думаешь, мне он нужен, байстрючонок твой? Подкинешь, небось, матери: на, бабушка, воспитывай! Да только не выйдет у тебя ничего, у меня своих спиногрызов полон дом!

Вот что услышала она от матери. Ганну презирали соседки по палате, над ней смеялись санитарки. Ей казалось, что весь мир, незримый, пока не снята с глаз повязка, наполнен тряским, как болотная жижа, смехом. Разумеется, она преувеличивала, но не намного.

Ганне действительно мало кто сочувствовал. Один раз только навестили ее в больнице одноклассницы, да и тех больше интересовали пикантные подробности, чем самочувствие Ганны.

– У тебя с ним прямо все-все было? Ну и как? – спрашивали они, и были разочарованы, когда Марголина попросила их уйти. Да и явились всего три девчонки, остальных не пустили родители. В маленьком городке царили патриархальные законы. В этом Ганне пришлось убедиться позже, когда состоялся суд. Судебное следствие шло недолго, заседание назначено было на конец ноября. К этому моменту подсудимая Ольга Ложкарева была сильно на сносях. Сидя на скамье подсудимых, она поддерживала обеими руками свой огромный живот, уже опустившийся в предродовом ожидании. Адвокат указывал на это разбухшее, словно готовое лопнуть по шву чрево, как на последний решающий аргумент. Из его речи было ясно, что если кто и виноват в случившемся, так это сама потерпевшая Ганна Марголина. Именно она соблазнила и пыталась увести из семьи честного труженика, отца двух детей (почти уже трех), нежного мужа. Она вымогала у него дорогие подарки. Дело дошло до того, что Ложкарев подарил своей любовнице фамильные серьги жены, драгоценные изделия с бриллиантами и изумрудами! Они и сейчас еще на Марголиной, оцените, товарищ судья, цинизм этой, с позволения сказать, девицы, школьницы, комсомолки! И вот, наконец, развязка. Встревоженная состоянием мужа жена выслеживает парочку и понимает, куда делась семейная реликвия, куда уходят деньги из семейного бюджета. Деньги, которые несчастная женщина зарабатывает, пластаясь на заводе, на вредном предприятии, между прочим! Несомненно, обманутая жена приходит в состояние аффекта. Она похищает со своего предприятия сосуд с серной кислотой… И что же? Подзащитная наносит только легкое телесное повреждение своей сопернице, а что касается неисправимого уродства, то…

«Так ей и надо», – мысленно закончили за адвоката все высокоморальные матроны, наводнившие зал, и ударили в ладони. О да, они были рады! Хотя бы одной вертихвостке испортили смазливую мордашку! Что, оплешивела, разлучница проклятая? Платочком принакрылась, рыло изуроченное закрывает! Теперь, небось, мужья призадумаются, повернутся к своим законным супругам? И мужья били в ладони – ай да баба, ай да молодец! Но в то же время посматривали на потерпевшую с интересом, мужика уж, конечно, можно понять! Свеженькая, стройная, хороша, чертовка! Была… Судья тоже призадумалась, подперла подбородок рукой так, словно вот-вот затянет «Лучинушку». Вспомнила своего супруга – не нынешнего, тихого зануду-чиновника, а бывшего. Красивый был парень, ласковый, работал журналистом местной газеты «Трудовик», и сманила его стерва вертлявая, молоденькая корректорша. Пришлось развестись, а любовь так и осталась рубцом на сердце… Ее бы тогда тоже облить кислотой корректоршу-то, небось не лезла бы к чужим мужьям!

Подсудимой дали два года, принимая во внимание ее положение, условно. О ребенке Ганны, от которого ее заставили избавиться, которому его же родная бабушка росчерком казенного пера подписала смертный приговор, никто даже не вспомнил. Но не это потрясло Ганну. Она сама смутно осознавала, что у нее мог бы родиться сын или дочка. Ребенок не принадлежал ей, не мог быть безраздельно ее. Ей пришлось бы жить с ним под неприветливым родительским кровом, кормить его опять же на деньги родителей или на жалкие алименты от Вадима. Значит, они тоже имели бы право на это маленькое существо. И потом, существо это убавляло бы и без того невеликую долю благ, выпадающих на долю Ганны. Зачем тогда ей ребенок?

В своем эгоистическом трансе Ганна не осознавала даже отношения окружающих, оно уже совсем не ранило ее! Она сразу поняла – все против нее, весь город. Но Вадим! Как жалок, как мал оказался он перед судом, как старательно избегал ее взгляда! А ведь он принадлежал ей, всецело принадлежал!

– Ты мой? – спрашивала она его.

– Весь твой, навсегда…

И вот он, оказывается, в то же время принадлежал другой женщине, Ганна делила его с законной супругой! Девушка даже не могла осудить ее за то, что она сделала. Эта женщина была в своем праве, так искренне казалось Ганне. Жена Вадима защищала свое добро, свое имущество.

Жизнь разделилась на «до суда» и «после суда». В школу Ганна больше ходить не могла. Появилась там только раз, и на обратной дороге выбросила сумку с учебниками в костер – на задворках у гастронома как раз сжигали сломанные ящики. А в тот день, прямо во время первого урока, урока истории, соседка Ганны по парте встала, взяла свой портфель и отправилась на «камчатку», где было свободное место.

– Захарова, это что за фокусы! – возмутилась учительница.

– Я не хочу сидеть рядом с этой… – бросила через плечо Захарова и добавила непечатное.

И историчка ничего ей не сказала, не выгнала из класса, не отправила к директору!

– Садись, Лена. Продолжим урок.

… – С ней нужно что-то делать, – сказала дома мать.

Мать теперь не называла Ганну по имени, а только «она», «бесстыдница», «шалава».

– Позорище такое в доме держать… На улицу выйдешь – все пальцами тычут. Перед людьми стыдно! В школу она теперь пойти не сможет. Или пойдешь, а? Бесстыдница!

– Ладно тебе, мать, ну… – утихомиривал ее отец. – А вот что доктор-то сказал тогда, с этим как?

Ганна вжала голову в плечи – она знала, что отец имеет в виду. Единственный человек, который сочувствовал ей, и не стеснялся в отличие от отца показывать свое сочувствие, был главный врач ожогового отделения. Именно он по большому секрету сказал отцу Ганны, что беду можно поправить, нужно только отвезти девочку в Москву, в институт пластической медицины. Там вживят волосы и уберут шрамы… Ну, или сделают их почти незаметными. Разумеется, это не бесплатно, процедуры будут кое-что стоить. Но денег не жалко, если речь идет о будущем дочери!

Быть может, отец тоже так думал, но денег у него не было. И мать об этом знала.

– В Москву хочешь отправиться, рожу бесстыжую полировать? – злобно кричала она. – А на какие шиши? Или хахель ее заплатит? Он-то хвост поджал, и в кусты!

– Я вот что думаю, Надюш… – все еще пытался помочь Ганне отец. – Может, нам мамашин дом продать? Сама говоришь, одни с ним хлопоты, а дом…

– Еще чего! – вскинулась мать. – Тебе лишь бы тратить, а наживать когда будешь? Куда детей-то летом будем вывозить, ты-то, небось, для них дачи не купил! А она и так хороша будет. С лица-то не воду пить. Руки есть, ноги есть, работать может, и на том спасибо. Пусть попробует честно жить, а не на чужом горбу, от красоты-то вона чего сделалось!

– Надюш, опомнись?! – ахнул отец.

– Я – опомнись? – Мать было уже не унять. – Я опомнюсь, пожалуй, оба у меня на улице окажетесь! Да и что возьмешь-то, сколько он стоит, тот дом? Все стены жучком изъедены, просел весь, а в деревнях сейчас домов не покупают, а бросают просто так! Деньги ей! Ишь ты… На парик вон уже сколько потратила, а мальчишкам ботинки зимние нужны!

…Парик был ужасен – свалявшийся, кудлатый, похожий на скальп, содранный с гигантской куклы. Его купили в комиссионном магазине, больше нигде в городе парики не продавались. На улицах в Ганну, и правда, тыкали пальцами…

Быть может, она наложила бы на себя руки, если бы из Верхневолжска не приехала тетя Ксана и не забрала к себе опальную племянницу. Тетка была потрясена всем произошедшим, и хуже всего ей показались новые отношения Ганны с матерью. Отчего Надежда рвет и мечет, что уж она так напустилась на девчонку, пусть пострадавшую от своего же легкомыслия, но пострадавшую незаслуженно жестоко?

Ганна могла бы ей объяснить, но она молчала. Она знала, что мать тяжелее всех переживает выпавший на их долю позор, все же она в деревне росла, а там нравы строгие. Она знала, что мать боялась стать бабушкой, когда у самой Катюшка только-только из пеленок, и ведь нестарая она пока, могут и еще родиться дети!

В любом случае, родной город отказался от Ганны, ее только что смолой не облили и в перьях не обваляли. Впрочем, уезжала она с легким сердцем. Рано или поздно нужно это сделать, а ей самой легче будет оказаться там, где никто не станет шептаться за спиной.

– Будешь учиться экстерном, готовиться к поступлению в университет, ты девочка умная, я тебе помогу, – утешала тетя Ксана.

На словах все вышло хорошо, но, увы, Ксения Адамовна была далека от реальной жизни, обитала она в горних сферах филологической науки и не смогла правильно оценить обстановки. Ганна пропустила почти полгода, да и ей вообще больше не хотелось учиться в школе, ни экстерном, и никак. Она была слишком взрослой… Слишком старой для этого. Будущее было как в тумане, а в ожидании, пока туман рассеется, Ганна жила, как придется. Она много читала и много гуляла по Верхневолжску. Незнакомый, чужой и страшноватый город постепенно становился своим. У Ганны уже были знакомые улицы, любимые магазины, ее аллея в городском парке, ее лавочка на набережной над закованной в лед Волгой. И еще у нее был…

Шепот. Так Ганна называла свой внутренний голос. Говорят, у одиноких детей заводятся невидимые друзья. А у Ганны появился внутренний собеседник. Почти единственное, что принадлежало ей безраздельно. Тихий шепот, как дыхание ветерка в листве. Она шла по улице Горького, бесцельно рассматривая витрины. Магазин «Свет» – торшеры и ночники за вычищенными до блеска витражными стеклами. Аптека. «Островок» – спортивные товары, снаряжение для охоты и рыбалки. В стеклянном плену томятся чучела – белка, заяц с плачущей мордочкой, фазан, похожий на индюка. Самодовольный охотник, вырезанный из картона, попирает стопой набор блесен, напоминающих елочные игрушки. От гордости за свою самодостаточность и независимость надувается резиновая лодка. Разноцветные поплавки стоят в стаканчике, как авторучки. Черное китайское удилище готово к легкому взмаху. Металлический садок ждет своих пленников… Магазин парфюмерии и косметики, в стеклянном аквариуме плавают две сонные скалярии, прилавки почти пусты.

«Букинист». Из распахнувшихся дверей на Ганну повеяло теплом. Тепло пахло книжной пылью, патиной, паутиной, чем-то еще… Памятью?

Она не хотела заходить, но ноги сами понесли ее внутрь магазина. Крошечное помещение, полутемное, хотя на улице свободно расправивший плечи зимний яркий день. Покупателей немного – неопрятный толстяк листает у стеллажа альбом Бердслея, две девушки, перешептываясь, примеряют какие-то колечки кустарной выделки. В стеклянных витринах, таинственно подсвеченные, покоятся осколки разбитого мира. Монеты. Марки. Открытки. Янтарные брошки. Серебряные ложки и кольца для салфеток. Подстаканники. Образки и крестики. Бусы из мерцающего зеленого камня. Нефритовая фигурка китайца – лысый, в халате, он хохочет, схватившись за бока. Огромная, телесно-розовая раковина. Фарфоровые статуэтки – мальчик с собакой, свирепый турок, боярышня. Тяжелый на вид нож, на рукоятке перламутром выложена ломаная буква «Z». Он почему-то очень дорогой.

У кассы нестерпимо для глаз сияет, горит, озаренный лучом солнца, медный самовар. Дородный, с медалями. «Пусть бы все это было мое, – подумала Ганна. – Янтарная брошка в виде паука, нефритовый китаец, монета с профилем толстой женщины, нож с перламутром. Хочу, чтобы все это было мое».

– Чем-то конкретным интересуетесь?

У продавщицы пергидрольная гривка начесана и спущена на низенький лобик, кружевная кофточка вот-вот лопнет на пышной груди, на шее, на запястьях, в ушах – яркая пластмассовая бижутерия. Она не подходит этому месту, она опошляет его. Справа от продавщицы – темная икона, видны только белки глаз. Слева стоят часы черного дерева, золотой маятник застыл в ожидании, когда время начнется снова. Ганна кивает. Она не хочет уходить отсюда без покупки. Палец девушки шарит по стеклу прилавка, продавщица не без интереса наблюдает за его блужданиями. Посматривает и в лицо покупательнице. Ганна уже знает, что ее шрамы и отталкивают, и привлекают людей, притягивают взгляды больше, чем красота.

– Открытку? – утверждающе спрашивает продавщица и выуживает из-под стекла толстенькую пачку. – Выбирайте. Или все возьмете?

Ганна бы взяла, но это ей не по карману. Да и потом, для того чтобы сохранить память об этом месте, довольно будет и одной. Она выбирает, не глядя, из пачки, которую продавщица тасует, как колоду карт. Мальчик и девочка, одинаково пухленькие и кудрявые, в одинаковых нарядных матросках, сидят на скамеечке и кушают черешни из большой миски, что стоит между ними, а под ногами у них путается белая болонка. Открытка черно-белая, но черешни в миске, в руках у детей, на ушках у девочки, и ее губки, и бантик на шее собачки, подкрашены кармином. Внизу вьется надпись: «Люби меня, как я тебя». Уголки открытки обломаны, и пахнет от нее пылью. Памятью. Ганна выгребает из замшевого кошелечка мелочь и выходит на улицу, в намечающиеся сумерки. Теперь она знает, куда ей идти.

Ганна отнесла документы в книготорговый техникум. Ксения Адамовна была разочарована и не скрывала этого. Напрасно она выпытывала у племянницы, чем объясняется этот странный выбор. Ганна молчала и улыбалась, она выглядела вполне счастливой, впервые за долгое время, и тетя Ксана отступилась. Над изголовьем своей постели Ганна прикнопила старинную фотографию – двое детей едят черешню. Девочка отходила от пережитого, успокаивалась, душа у нее отмякала… Так думала Ксения Адамовна, но ошибалась в своей наивности. Ганна ждала чего-то, и слащавая открытка была только знаком, только пропуском в будущее счастье…

Однажды Ганна взяла карандаш и написала тонко-паутинным почерком на обороте свою фамилию: «Марголина». Это получилось смешно, как-то по-школьному, но она словно утвердила право собственности.

Девушка продолжала заходить в «Букинист». Ее там уже знали. Блондинистая продавщица не стала приветливее, но и не следила за Ганной так, словно видела в ней воровку. Ганна время от времени покупала разную мелочь – томик стихов, хрустальный флакон из-под духов, в котором таилось эхо старинного аромата, один раз даже украшение, серебряную подвеску-сову. Крошечная сова щурила глаза, у нее была умная и грустная физиономия. Она все знала о Ганне, и Ганна, повесив сову на шелковый шнурок, стала носить ее на шее. Это украшение шло ей больше, чем бриллианты, подаренные Вадимом. Из всего, что было в мире, Ганна любила только эту сову да еще сам «Букинист».

И он отвечал ей взаимностью. Крошечный магазинчик открывал Ганне свои тайны, делился секретами. Он ведь, в сущности, тоже был одинок – выставленным на продажу вещам, обломкам чужих кораблекрушений, нужна была хозяйка. И Ганна соглашалась ею стать.

Оказывается, кроме общего зала, был еще один, дверь в который скрывалась за коричневой бархатной шторой, в тени стеллажа. В этот зал не проникали солнечные лучи, там даже не было окна. Он освещался галогеновой лампой, издававшей характерный звук – не то шип, не то свист. Там безраздельно царил сутулый седенький старичок с неожиданно молодым и пронзительным взглядом светло-серых глаз. Под стеклянными прилавками лежали особо ценные вещи. Золото? О да. Но не та штамповка, которой завалены витрины ювелирного магазина «Кристалл».

В это святилище Ганне удалось проникнуть один только раз, за спиной дамы в лисьих мехах. Дама принялась рассматривать какую-то брошь, а старичок принялся рассматривать Ганну. Она смутилась, замялась и опрометью убежала. Но это ничего. Всему свое время. Ганна была уверена, что после окончания техникума она попадет работать в этот магазин. Отчего так? Просто знала, и все. Почему бы и нет? Она отлично учится, идет на красный диплом, судьба должна хоть как-то ее отблагодарить. Не киснуть же ей за прилавком с канцтоварами, продавая сопливым первоклашкам и их озабоченным мамашам пластилин да счетные палочки?

Самые сильные, самые жгучие желания обладают таинственной силой. Они изменяют пути судьбы, искривляя ее векторы, и случается так, что в математически далекой точке параллельные линии пересекаются, и невероятное становится неизбежным.

Глава 4

Пышная, белокурая, начесанная продавщица покинула «Букинист», переместившись туда, где ей и следовало быть по ее достоинствам – в цветочный ряд. Директор «Букиниста» вздохнул с облегчением. Ему давно не по душе была эта служащая, которая не нашла общего языка со странными, слегка какими-то запыленными, лакомыми до букинистических раритетов покупателями. Апогеем стал камерный скандал, устроенный в магазинчике некоей ученой дамой. Дама эта, вредная горбунья, была профессор кафедры русской литературы, дверь в «Букинист» не открывала ногой только в силу врожденной воспитанности, потому что у нее самой библиотека была ого-го! Но даже в этой библиотеке как-то не нашлось очень важной книги, и профессорша пожаловала в магазин, где и попросила, не теряя время зря, показать, что есть из произведений поэта Алексея Толстого, автора бессмертной, давно ставшей народной, песни «Колокольчики мои, цветики степные». Разумеется, ей тут же вручили два тома «Петра Первого», три – «Хождения по мукам», шесть экземпляров «Детства Никиты» и прекрасно иллюстрированный, дорогой фолиант книги «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Профессорша собрала скупо отпущенную ей природой кротость, и сказала:

– Деточка, вы немного ошиблись. Вы дали мне книги не того Толстого.

– То есть как? – возмутилась «деточка». – Вот – Алексей Толстой! Вы сами просили. А есть еще Лев. Вон, аж девяносто томов стоят! Так вам Лев нужен? Так бы и говорили! А то сами не знают, чего хотят…

Последние слова нахалка произнесла как бы про себя, но бывалая ученая услышала. Взбучки, что она задавала, помнили уже три поколения студентов, некоторые из них всю оставшуюся жизнь просыпались по ночам, когда во сне им вдруг слышался знакомый голос, который в изысканно-вежливых выражениях объяснял, почему именно этот студент недостоин марать своим потрясающим невежеством великую русскую литературу. Но наглой продавщице профессорские реприманды были как об стенку горох, она продолжала по-коровьи тупо глядеть в пространство, причмокивая, сосать барбарисовый леденец, и размышлять на актуальную тему: брать ли у парфюмерно-косметической Ленки кружевной бюстгальтер, или подкопить чуток и купить демисезонное пальто… А вот выбежавший на шум директор принял нагоняй близко к сердцу.

Вечером Ксения Адамовна рассказала племяннице о случившемся в «Букинисте». Поведала, что директор извинялся и обещал уволить необразованную хамку. Ганна сделала вид, что не особенно впечатлилась рассказанной историей. Но утром следующего же дня пришла в «Букинист» и предложила на должность продавца свою кандидатуру…

Ганна директору приглянулась. Без глупостей девушка. На ней отдыхал взор после плодово-ягодных, пергидрольных, капроновых прелестей предыдущей подчиненной. На личике пьяные черти горох молотили? Что ж, со всяким может случиться. Зато выглядит прилично, духами не воняет, косметикой не злоупотребляет, платья у нее скромненькие, как у школьницы.

На фоне книжных стеллажей Ганна смотрелась весьма уместно. Впервые с тех пор, как круто переменилась ее жизнь, Ганна услышала в себе дыхание силы, впервые робко использовала ее, и все, вуаля! Она принята на работу!

Ее мечта исполнилась, больше нечего было желать. Ганна работала в «Букинисте». Дни проходили, похожие один на другой, Ганна не успевала замечать, как сменялись за окном времена года. Жила она по-прежнему с теткой. Две женщины делили между собой однокомнатную квартирку, вдвоем коротали вечера. Горбатая старая дева, синий чулок, и тихая продавщица, изуродованная ревнивой женой любовница. Как это все же грустно!

Ганна много времени проводила в «своем» магазине, оставалась там надолго после закрытия. Куда торопиться? Перебирала книги, листала их, размещала по-новому на стеллажах. Все ниже и ниже опускались сумерки, с улицы до Ганны доносились стук каблуков, смех, обрывки разговоров:

– А он мне, такой, говорит: ну че, пошли, покурим…

– Девушка, а девушка, вы куда так торопитесь?

– Взяли три шампуня, диски – и двинули…

Жизнь проходила мимо, как толстая, румяная, полупьяная бабища, громко топая, хохоча, бранясь и кокетничая. Люди жили, заводили друзей и любовников, пили, ели, ездили на курорты, женились, рожали и воспитывали детей. Их забавляла эта мышиная возня. Ганна свыклась с мыслью, что она создана для другого, но для чего же? Для чего?

Она подружилась с Семеном Наумовичем, властителем потаенной комнаты, где хранились и продавались антикварные драгоценности. И какие сокровища открыл ей старик-ювелир! Помимо золотых цацек, оказывается, были в его ведении и камни, не помещенные в грубые оковы оправ, не ставшие банальными украшениями. Они прятались в сейфе, в коробочках из прозрачного пластика, и благоволивший Ганне ювелир порой показывал их девушке. Это был целый обряд. После закрытия магазина надежно запирались двери, задергивались шторы, на стеклянную витрину стелился кусок черного, порыжевшего от времени бархата. Тонким пинцетом Семен Наумович вынимал из уютных ватных гнездышек разноцветные огоньки, поворачивал, таинственным шепотом объяснял:

– Вот смотри, голубушка: это корунд. И сапфир, и рубин – это ведь все корунды, только разноокрашенные. У нас красный. Это рубин с Бирмы, четыре карата, астерия, или, иначе, звездчатый камень. Отчего звездчатый? А видишь, звездочка в нем, шестилучевая? Тут ось симметрии располагается под прямым углом к базису… Ай, с кем я говорю… Свет в нем так отражается, поняла? Для того и огранен он так, кругляшом-кабошончиком. Это все понимать надо. Древние маги считали, что рубин, прогоняя тоску, возвращает уверенность в себе и дарует счастье в любви. Но слабому человеку на него смотреть нельзя, он может оказаться во власти иллюзий…

– Аквамарин, младший брат изумруда, из семейства бериллов. Название ему дал Плиний: «Больше всего ценятся те бериллы, которые своим цветом напоминают чистую зелень морских вод». Так и пошло – аквамарин, вода морская, голубовато-зеленый. Носящий его может не бояться опасности от воды, но, чтобы камень не потерял своих свойств, обладающий им не должен лгать, так стоит ли оно того? Этот камушек с Урала. А был еще у меня мадагаскарский берилл, так тот был розового цвета. Такие называются морганитами, в честь американского миллионера Моргана…

– Семейка желтых топазов из Нерчинска, с Восточной Сибири. В древности верили, что топаз развивает ум, созерцание его лечит душевные болезни. Он устраняет ссоры, дает силы сдержать слово. Орден Золотого Руна, знак рыцарского единства, украшен золотистыми топазами. Топазам вреден солнечный свет, они становятся бесцветными, драгоценный золотистый оттенок исчезает…

– Александрит, самая ценная разновидность хризоберилла. Найден на Урале в царствование Александра Освободителя, в самый день его рождения, и названный его именем. При дневном свете – зеленый, при искусственном – красный. Говорят, что за день до гибели Александра Второго александрит в его перстне изменил цвет, стал желтым…

– Янтарь. Это не камень, а всего лишь древесная смола, но какая! Ископаемая смола деревьев, произраставших в олигоценовую эпоху, деревьев, не имеющих представителей в современном растительном мире. Видишь, в бусинах запаяны пузырьки воздуха? Это воздух древности, воздух юной Земли, дыхание Вечности. Прислушайся: вдох, выдох; вдох, выдох… Время глубоко дышит. Ай, кому я!..

– Вот серый опал, камень таинственный и непостоянный как будто. В тумане вспыхивают дальние золотистые огни. От других камней отличается тем, что не кристалл он вовсе, а как бы гель, состоящий из кремния и воды, и воды в нем, голубушка, ни много ни мало десять процентов! Чтобы опал не погиб, не растрескался, я кладу его в воду время от времени, и всякий раз удивляюсь, как много жидкости он может поглотить! Это камень обманчивых иллюзий, омрачающий разум пустыми мечтами и всевозможными опасениями. Плиний говорит, что камень этот удерживает человека от самоубийства, внушая ему неопределенную надежду на лучшее. Его не следует дарить, так как он способен породить враждебное чувство к дарителю, которое тем мощнее, чем выше цена камня. Но опал не навредит тому, кто живет в мире своих фантазий, тому, кто предается пустым мечтам, не надеясь осуществить их. Сдается мне, голубушка, это твой камень…

Можно было часами сидеть так, неудобно положив подбородок на прилавок, глядя, как вспыхивают, рассыпают искры разноцветные огоньки. Безумец-ювелир перечислял камни, мешал научные факты с древними суевериями, путался, пьянел, убаюканный своими же речами. Но каждый раз Семен Наумович вдруг словно пугался чего-то, камни моментально исчезали в коробочках, сам собой сворачивался и уползал порыжевший кусок бархата. Грохоча ключами, ювелир запирал сейф, и все становилось, как прежде, – скучно, однообразно. Ганна хотела все эти камни, но, даже представив себя их безраздельной хозяйкой, не могла уже избавиться от скуки. Рано или поздно люди умирают. Она тоже умрет, и прекрасные камни перейдут к другим людям, чужаки завладеют ее законным имуществом! От этой мысли слезы досады наворачивались на глаза, так девушка оплакивала шкуру неубитого медведя.

Рано или поздно, Ганна научилась и в книгах находить то, что привлекало ее в камнях, а привлекали ее не волшебный блеск их, не запредельная стоимость, но то «дыхание Вечности», о котором говорил ювелир. Подумать только, веками вызревали камни в гранитах, сланцах, известняках, дремали, как младенцы в колыбели, в раскаленной земле, а над ними проходило время, на цыпочках, чтобы не разбудить. Завидная участь, невозможная для человека, ведь человеку и так дано столь многое. Счастье любви и дружеского участия, грубая радость от вкушения пищи и высокий восторг видеть над головой бездонное небо! Но если кто-то из людей обделен этими несложными усладами, не справедливо ли будет со стороны судьбы подарить ему частицу бессмертия, которым щедро наделены камни?

Вот чего хотела эта странная девушка, жадная до всего, что могла дать жизнь, жадная до самой жизни, но сама же закрывшая себя в четырех стенах среди старых вещей. Вот о чем думала она холодными ночами. Сидела в кухне без света – горит только голубой цветок газовой горелки, – пила крепкий чай и грезила наяву. А зачем ей бессмертие, скажите на милость? Веками будет сидеть так же, дремать с открытыми глазами, покинутая всеми, обделенная любовью, уродка, чудачка? Но об этом Ганна не задумывалась. Сумасшедшая мечта завладевала ею все полней. Теперь и в книгах находила она намеки на то, что невозможное возможно, что есть люди, не желающие примириться со смертной участью, обманувшие законы природы, и обретшие в свое распоряжение Вечность! Сама вечность может кому-то принадлежать! Она видела знаки в самых пустячных фразах, читала между строк, и особую радость доставляли ей те невнятные, то стертые карандашные, то расплывчатые чернильные заметки, которые досужая рука часто оставляет на полях читаемой со вниманием книги. Чаще всего они не значат ничего, но порой сакральный смысл сквозит через частокол букв, опровергаются постулаты, низвергаются столпы, и вот за эти-то словечки Ганна цеплялась со всем отчаянием нелюбимого, отверженного существа.

Словом, она созрела для Алтынки – так называли жители Верхневолжска сумасшедший дом, испокон веку возвышавшийся над городом на Алтынной горе. И быть бы Ганне на Алтынке, любоваться красивой панорамой больничного скверика, если бы не весьма необычная посетительница, явившаяся в «Букинист» утром чудесного весеннего дня.

Вероятно, она пришла задолго до открытия и пряталась в подворотне рядом, ожидая, когда припозднившаяся продавщица откроет двери. Ганна никогда не опаздывала, если только на несколько минуточек. Но на это начальство смотрело сквозь пальцы – букинистический и антикварный магазин это вам не гастроном, куда с раннего утра выстраивается очередь, первые покупатели в нем появляются примерно к полудню… Семен Наумович, тот к обеду и приходил, а порой не являлся вообще, звонил Ганне и стонущим голосом просил повесить на запертую дверь его сокровищницы табличку «Закрыто на учет». Это означало, что хитрый старик не ждал нынче покупателей и мог профилонить весь рабочий день.

Женщина вошла в магазин сразу после Ганны. Той нужно было еще буквально несколько секунд, чтобы повесить в крошечной комнатушке за торговым помещением куртку, пригладить растрепавшиеся от быстрой ходьбы волосы и переобуться в удобные туфли вместо забрызганных грязью ботинок. Но что поделать, покупательница в своем праве. Да и не похожа она на воровку. Присмотревшись к женщине, Ганна вспомнила, что видела ее раньше. Да, она уже приходила. Долго сидела в комнатушке у Семена Наумовича, значит, не простая залетная посетительница. Вот беда, а старик опять куда-то запропастился.

Но женщина не проявляла признаков нетерпения. Подергав ручку двери в сокровищницу и убедившись, что та заперта, она стала обходить комнату по периметру, рассматривая стеллажи, медленно наклоняя голову то вправо, то влево, чтобы прочесть названия книг на корешках, сгибаясь над застекленными витринами, обозревая монеты и значки. Так она постепенно добралась до кассы, за которой восседала Ганна и, подняв голову, уставилась на нее, как будто и она была антикварной диковинкой, гравюрой или статуэткой. Ганна сначала чувствовала себя неловко, но потом решила, что и ей не грех глазеть на покупательницу и, в свою очередь, принялась ее рассматривать.

Незнакомке было, очевидно, около сорока. В то время женщины, измученные борьбой с бытом, отяжелевшие от нездоровой пищи, истомленные очередями и дефицитом, невозможностью купить хорошую косметику, обувь, колготки, изуродованные шестимесячным перманентом и усилиями провинциальных портных, старели рано, но эта выглядела моложе своего возраста. Она была стройна, одета дорого и к лицу – бежевый плащ стоил, должно быть, три Ганниных зарплаты, темно-бордовые туфли на высоком каблуке гармонировали с сумочкой того же цвета и с нежно-розовым плиссированным шарфиком, завязанным пышным бантом. В бант упирался тяжелый подбородок. Широкое лицо элегантной дамы, открытое гладко зачесанными назад волосами, умело подкрашенное, не могло похвалиться тонкостью и правильностью черт, но от нее исходила такая сила, такое обаяние, что это заставляло забыть о раскосых, глубоко посаженных глазах, двойном изгибе носа и широких татарских скулах. От женщины пахло чарующе-свежо, мокрым клевером и свежескошенной травой, а в длинных ушах качались серьги-подвески. Лекции Семена Наумовича позволили Ганне определить в фиолетово-голубоватых камнях великолепные, редкостные аметисты. Не исключено, приобретенные из рук того же Семена Наумовича.

– Ну? Насмотрелась? – первой нарушила молчание женщина.

Ганна забыла, когда последний раз говорила с людьми. Ее не смутил ни тон, ни резкие слова покупательницы, но что отвечать, она не знала, и потому молчала.

– Что это у тебя?

Женщина перегнулась через прилавок и уцепила указательным пальцем шнурок с кулончиком-совой, висящий у Ганны на шее. Ганну обдало свежим клеверным ароматом, и она зажмурилась, успев заметить, что отточенные ногти женщины покрыты темно-розовым лаком.

– Это мое! – вырвалось у нее вдруг.

– Твое, – кивнула странная дама и отняла руку. – Очень миленько. Скромненько и со вкусом. Сова, символ мудрости. Сеня сегодня будет?

Ганна никогда не слышала, чтобы Семен Наумовича величали так запросто, но поняла, о ком речь, и кивнула, потом пожала плечами.

– Это как понимать?

– Вероятно, будет, – дипломатично ответила Ганна и тут же сообразила, что должна оказать должное почтение клиентке старого ювелира. А то он, не ровен час, разгневается, и тогда уж мало никому не покажется! Опасливо косясь на женщину, взгляд которой повергал ее в робость, она встала и ногой подвинула стул в сторону покупательницы. Стеклянный прилавок в одном месте переходил в этакий деревянный шлагбаум, оперируя которым Ганна входила и выходила из своего закутка. Теперь шлагбаум был откинут, и Ганна сделала гостеприимный жест рукой и даже, кажется, слегка поклонилась:

– Прошу вас, присядьте. Семен Наумович скоро придут.

От излишнего усердия она, кажется, сказала даже «придут-с», вот до чего дошло!

Дама благосклонно кивнула, прошла за прилавок и уселась. Ганна осталась стоять, неловко притиснутая к подоконнику, где громоздился всякий хлам – коробочка со скрепками, которыми крепились ценники, сами ценники, учетная книга, куда Ганна вносила записи по принятым на комиссию товарам, ее дешевенькая пудреница и носовой платок. Украдкой освободив местечко, Ганна боком смогла уместиться на подоконнике и вздохнула с облегчением.

– Как тебя зовут? – спросила женщина, не сводившая все это время глаз с робеющей продавщицы.

– Ганна.

– А я Маргарита Ильинична. Будем знакомы.

– Очень приятно.

Больше говорить было не о чем. Дама вынула из сумочки янтарный мундштук, втолкнула в него толстенькую сигарету, но закурить не закурила, невзирая даже на предупреждающий жест Ганны, а просто сунула мундштук в рот и принялась грызть.

– А ты не куришь?

– Нет.

– Еще научишься.

– Это вредно.

Дама издала звук «пф-ф-ф», который можно было понять как угодно.

– Хотя да, вредно, – согласилась она через несколько секунд, бросив на Ганну быстрый взгляд исподлобья. – И мама заругает.

– Не заругает, – усмехнулась Ганна. – Вот уж точно не заругает. Родители у меня в другом городе живут, в Балакине. У них своя жизнь, у меня своя.

– Вот оно как! Ты, часом, не замужем?

– Что вы! – Ганна даже рассмеялась.

– А, вот я и смотрю, колечка-то нет. Одна живешь…

– С теткой.

– Вот я и говорю – одна.

Ганна могла только дивиться проницательности Маргариты Ильиничны, но ведь большой загадки тут не было! Кто угодно, обладая невеликим запасом жизненного опыта, мог сделать такой вывод, глядя на испорченное шрамами лицо девушки, услышав, с какой завистью и досадой сказала она эти слова. «Это мое», «у них своя жизнь…», а потом: «Что вы!» Даже и большого ума не надо, чтобы догадаться: с личной жизнью у нее не сложилось, она обделена всеми человеческими радостями.

– Я вот тоже одинока, – посетовала новая знакомая Ганны, и Ганна посмотрела на нее недоверчиво. – Но, знаешь, в молодости отсутствие семьи как-то легче принять. Подружки, ухажеры, гулянки-вечеринки…

– У меня нет подруг, – хмуро откликнулась Ганна.

– Ну-у? Значит, мы с тобой два сапога – парочка. Приходи ко мне в гости, а? Хочешь? Выпьем чайку, потолкуем о своем, о девичьем… Ну? Придешь?

Что-то жалкое и хищное одновременно промелькнуло на лице дамы, судорожно сжалась-разжалась холеная рука. Ганна смотрела на нее с интересом, но без страха. Зачем бы ей приглашать на чай малознакомую девушку? Что ей за корысть в продавщице из «Букиниста»? Попросит откладывать ей редкие книги? Ганна уже делала это для пары постоянных покупателей, и не задаром, хотя самые жирные сливки, разумеется, снимались директором. Ганне доставало даже и того, что она могла сказать: «один мой клиент»… В любом случае, надо согласиться. Не так уж и часты случаи, чтобы в Ганне кто-то нуждался.

– Приду, – согласилась она.

– Вот и ладненько, вот и умничка.

К даме вернулся холодный, уверенный тон, она продиктовала Ганне свой адрес, номер телефона и взяла с нее обещание прийти непременно на этой же неделе. А тут и Семен Наумович пожаловал, побежал впереди клиентки в свой закуток, кланяясь по дороге, как китайский болванчик, открыл перед ней дверь и прикрыл ее за собой – плотно. Боялся, что Ганна станет подслушивать, подглядывать? Вот еще! Она и с места не стронулась.

Клиентка пробыла у Семена Наумовича долго – что-то с час, а то и больше. Ганна ждала и ревновала. Наконец процокали каблуки ее туфель, Маргарита Ильинична проследовала на выход, но, повернувшись к Ганне, помахала ей рукой, улыбнулась. Рукой она нарочно махала так, что виден был обхвативший запястье затейливый браслет с бирюзой, который Ганна до того видела в коллекции старого ювелира. Сам ювелир провожал покупательницу, все так же кланяясь. Но когда за ней захлопнулась дверь и покупательница профланировала изящной походкой к припаркованному у тротуара автомобилю «Нива» темно-вишневого оттенка, он распрямился пружинкой и устремил на свою коллегу пристально-колючий взгляд.

– О чем это вы с ней говорили? – спросил свистящим шепотом, в чем нужды вовсе не было, так как магазин пустовал.

– Да так, – дернула плечами Ганна. – О том, о сем.

– Странно, – прищурился Семен Наумович.

– А что, со мной и поговорить уж нельзя? – решила оскорбиться Ганна, сообразив, что из ювелира можно, пожалуй, кое-что вытянуть.

– Что ты, что ты, голубушка… Как нельзя, очень даже можно. Да только не такой Марго человек, чтобы праздные разговоры вести.

– А какой? Какой она человек?

– Вот этого, пожалуй, я сказать тебе не могу. Но один совет ты таки прими: держись-ка от этой дамочки подальше.

– Да отчего же?

Воображению Ганны, девушки, далекой от реальности, но прочитавшей огромное количество романов, представились моментально страшные тайны, все до единой связанные с любовью – возвышенной и продажной, поэтичной и противоестественной.

– Губу отклячила, глаза стеклянные, не иначе, девушке мерещатся амурные приключения, – язвительно заметил Семен Наумович. – Ни-ни, ничего подобного, никаких боккачиевых шалостей! Просто…

Он наклонился через прилавок к Ганне, совсем как давеча Маргарита Ильинична, но от старого ювелира на девушку пахнуло не клеверной свежестью, а затхлой нафталинной вонью.

– Просто я, голубушка, знаю Марго уже двадцать лет. И за эти годы я, изволишь видеть, стал согбен и лыс, как пророк Елисей, а моя Маргарита Ильинична все так же цветет, и ни морщинки у ней не прибавилось! Вот и думай, голубушка, не кровью ли невинных дев умывается сия персона?

И старый ювелир скрипуче засмеялся.

Глава 5

Если Семен Наумович хотел своими словами отвратить Ганну от дружбы с загадочной Марго, то добился прямо противоположных результатов. Быть может, она никогда и не собралась бы в гости к новой знакомой, но, поговорив с ювелиром, твердо решила пойти. Ему следовало избегать называть Маргариту своей.

Для визита Ганна выбрала будний день – Маргарита Ильинична намекала, что прийти можно когда угодно, но ведь выходные у такой женщины наверняка заняты, хотя она и объявляет себя одинокой? Ганна позвонила и получила «добро». С пустыми руками неловко являться, после работы пришлось заглянуть в кондитерскую на проспекте Дзержинского. Увы, все вкусности уже расхватали, пришлось довольствоваться кексом в нарядной коробочке, кажется, довольно черствым.

Маргарита Ильинична жила в новом доме, в самом центре города. Ганна видела этот дом, но никогда не предполагала, что в нем такие огромные квартиры, высокие потолки, роскошная лепнина… Всего три комнаты – гостиная, кабинет, спальня, но в бесчисленных старинных зеркалах отражается целая анфилада роскошно убранных покоев. А обстановка! Ведь у людей как? Стол – это стол, стул – просто стул. И внешнее, и внутреннее содержание предельно выражено назначением предмета. Как в мультфильме: «Вот это стул, на нем сидят, вот это стол – за ним едят». В квартире Маргариты Ильиничны столов было несколько. Был обеденный стол красного дерева, резной, затейливые узоры на котором можно было рассматривать целый день и не утомиться. Был восточный шахматный столик с инкрустациями из перламутра и панциря черепахи. Был столик чайный, накрытый парчовой скатертью, которая сверкала еще ярче серебряного чайного прибора. А письменный стол с мраморной доской, с малахитовым пресс-папье? Это же просто памятник какой-то! Да разве только столы были в этих хоромах, разве только стулья? Еще картины, и статуэтки, и целая коллекция вразнобой тикающих часов со сверкающими бронзовыми фигурами, и удивительная посуда… Если бы все это принадлежало ей, Ганне, как бы счастлива она была!

– Ходи, осматривайся, чувствуй себя как дома, – любезно предложила ей хозяйка, словно услышав ее мысли, и ушла в кухню заваривать чай.

И Ганна осматривалась. Она не могла почувствовать себя как дома – скорее как в музее. Обычная девушка ее лет ни за что не смогла бы жить в такой квартире, где нечем вздохнуть, негде повернуться от антиквариата, боялась бы спать на этой массивной кровати с пологом, размером с небольшое футбольное поле… Но Ганне квартира нравилась. Равнодушная к уюту, обитающая среди чужих вещей, она мучительно завидовала Маргарите Ильиничне. Существовать в окружении вещей, которые намного старше тебя, слышать, как они вздыхают и шепчутся по ночам о прошлом, – и знать, что вещи переживут твой невеликий век, что у них будут новые хозяева… Какая горькая отрада! Да, вот это настоящее, вот ради чего стоит жить!

«Десять лет… А моя Маргарита все так же цветет…» – вспомнились Ганне слова старого ювелира, и она вздрогнула, словно холодная рука сжала ей сердце. Кто знает, может быть, старые вещи дают своим хозяевам немного жизненной стойкости? Займи монументальности у письменного стола, холода у малахита, блеска у бронзовых статуй – и, быть может, сумеешь прикоснуться к Вечности, стать ее частицей?

Чай был сервирован в гостиной. Ганна осторожно держала легкую чашечку, расписанную по бледно-желтому фону белыми хризантемами, и завидовала хозяйке, которая налила себе чаю в простой стакан с тяжелым подстаканником. К такой чашечке даже губами страшно прикоснуться! Дома они с теткой пили чай из толстых фаянсовых бокалов. А в родительском доме, уже почти забытом, были только эмалированные кружки, остальная посуда побилась. Ели из полиэтиленовых мисок, от горячего они размягчались, и их можно было вывернуть наизнанку.

Ганна постепенно освоилась, расслабилась. Ее жалкое подношение, черствый кекс, хозяйка, очевидно, отправила сразу в мусоропровод, потому что на столе его не было видно, зато стояли блюда с рассыпчатым курабье домашней выпечки и крошечными белоснежными меренгами, и кружевная вазочка с конфетами «Мишка Косолапый» – роскошь, памятная с детства, но давно не виденная на прилавках магазинов! К лимону, тонко порезанному, прилагалась двузубая вилочка, к сахару – сверкающие щипчики, а ложечку, размешав сахар в стакане, хозяйка приспособила на нарочитый костяной, видимо, брусочек. Такие, припомнила Ганна, есть у нее в продаже, только хрустальные, целый наборчик. Притащивший их на комиссию оболтус, вероятно, транжирил наследство бабушки, а вникать в него не собирался, потому что назначения этих очаровательных безделушек не знал. Впрочем, Ганна не знала тоже, и на ценнике пришлось обозначить только стоимость.

А ледяное масло! Икра в раковине-икорнице! Поджаренные, хрустящие гренки! Ганна не умела и не любила готовить, как мать в свое время ни тщилась ее научить. Но дома стряпали все еду грубую, нелепую – щи да гуляш, кисель да компот! А тут все аккуратно, тонко, изысканно, это и не еда, а пища богов, амброзия!

– Нужно уметь жить, Ганночка, уметь ценить приятные мелочи жизни, – поучала ее тем временем хозяйка, почувствовав настроение девушки. – Один великий человек сказал, что, имея только крепко заваренный чай и чистый тонкий стакан, вы можете принимать у себя хоть английскую королеву. Он не знал, вероятно, что поддержание должной крепости заварки и чистоты стакана может занять целую жизнь, а английская королева так и не пожалует в вашу скромную резиденцию… Но это уже детали!

Ганне казалось, что хозяйка тоже чувствует себя неловко, потому и рассказывает всякую чепуху. Однако, осмелев и укрепившись духом после пары чашек в самом деле хорошо заваренного, душистого и крепкого чая (о, этот прискорбный чай времен тотального дефицита – грузинский «номер шесть», в котором неизбежно попадались соломинки с бревно толщиной, или турецкий, пахнущий скипидарцем, или верх роскоши – индийский «со слоном»!), она наконец расслабилась, вспомнила пару эпизодов из быта «Букиниста» и, быть может, невольно выдала собеседнице свою затаенную мечту, свою странную идею…

– …И, мне кажется, все эти книги, эти красивые вещи, камни, и все такое, они хороши только для человека, который живет вечно. Ну, или очень долго. Потому что иначе не получается им радоваться. Иначе ты знаешь, что рано или поздно умрешь, а они переживут тебя, равнодушные к перемене хозяина… – сбивчиво объяснила Ганна, а потом добавила уже словно про себя: – У меня иногда возникает такое чувство… Наверное, это возможно – жить бесконечно долго? Есть какой-то порог, или предел, перешагнув через который, мы… А ведь я… У меня нет ничего, и все равно…

Она чуть не проболталась, чуть не выдала постороннему человеку свою тайну. Свою безумную мечту. Но, быть может, Маргарита кое-что знала и без слов?

Часы в гостиной пробили восемь раз, и отзвук их мелодичного звона долго еще висел в тишине, так долго, что на древнем тополе под окном успели раскрыться почки, выпустив на свет клейкую яркую зелень листьев.

– Да, возможно, – тихо сказала хозяйка. – Бедная девочка, какие фантазии приходят тебе в голову! Наверно, ты очень любишь сказки? Что ж, выслушай еще одну. Сказка – ложь, да в ней намек, как говорится…

И она уселась поудобнее в своем антикварном кресле, подсунула под спину подушечку, как будто собиралась говорить очень долго…

– Ну-с, дело было в некотором царстве, в некотором государстве, а если быть совершенно точной, то в России, в славном городе Петербурге. А год был тысяча семьсот восемьдесят седьмой от рождества Христова. И вот у некоей девицы, французской подданной, служащей гувернанткой в семье богатого русского барина, нежданно для всех родился ребенок…

Рассказ Маргариты Ильиничны

Граф Строганцев, Илья Васильевич, вдовел седьмой год. Его жена, умершая родами, оставила ему немалое потомство – трех дочерей-погодков – и скончалась, унеся с собой четвертого ребенка. Илья Васильевич скорбел без меры и, будучи даже в расстройстве рассудка, пытался наложить на себя руки. Но близкие люди, могущественная родня покойной жены, поддержали его, напомнив об отцовском долге. Граф решил никогда больше не жениться, чтобы не давать дочерям мачехи, и посвятить свою жизнь их благу. Из Парижа выписал девочкам гувернантку, чтобы те до поступления в институт обучались тому, чему обучаться должно. Причем, зная за собой страсть женолюбия, он нарочно просил доверенное лицо во Франции прислать француженку постарше и поуродливее, чтобы избежать соблазна. Но то ли доверенное лицо обладало своеобразным чувством прекрасного, то ли нарочно посмеялось над «татарским графом», как прозвали в свете Строганцева, но присланная им гувернантка, точно не первой молодости, была, однако, очень хороша собой, и к тому же походила обликом на первую жену Ильи Васильевича.

Таким образом, связь между барином и гувернанткой была предопределена. Не прошло и года, как мадемуазель Гиро оказалась в интересном положении. Запахло скандалом, тем более что граф, казалось, вовсе не собирался избавляться от проштрафившейся француженки, только вывел ее из статуса гувернантки и поселил отдельно, в особняке на Поварской, ради такого случая отделанном заново, и роскошно. Илью Васильевича тешила тайная надежда, что его любезная Клотильда подарит ему сына – в таком случае, он был готов не только признать его законным наследником, но, пожалуй, даже и жениться на бывшей гувернантке. Почему бы и нет?

Увы, тут снова вмешалась родня покойной жены. Каким образом донеслись до этого сплоченного и сильного клана, бывшего в милости у императора, вести о грядущем мезальянсе, было неизвестно, но представители его вскоре явились к графу и предъявили свои требования. Они не допустят неравного брака, позорящего святую память покойной графини. Татарский граф вышел из себя, но ему вовремя напомнили о том кратком периоде помрачения сознания, который случился с ним после смерти первой жены. Свидетельства его безумия есть, чего же проще вынести их на свет божий и на суд людской, признать его недееспособным, взять под опеку, а то и вовсе – заточить навеки в дом скорби? Это вполне в силах человеческих, тем более в силах таких могущественных людей, как отец и братья покойной графини Строганцевой!

Пока эти стороны бодались между собой, девица Гиро разрешилась от бремени, произведя на свет девочку. Таким образом, говорить больше было не о чем. Еще одна дочь была Илье Васильевичу ни к чему, такого добра и так полон дом. К тому же малютка оказалась на редкость дурна собой – хотя люди знающие говорили, что она – вылитый отец. Малютка Маргарита не получила ни капли от материнской красоты, в нее словно целиком перелились татарские крови графа, но это сходство не задело сердца Строганцева. Клотильде предложено было на выбор – либо отправиться к себе на родину, либо поселиться в далеком поместье графа. Разумеется, и в том, и в другом случае ее положение было бы худо-бедно обеспечено…

Отчего мадемуазель Гиро выбрала пензенскую деревушку, а не родной Париж? Быть может, стыдилась возвращаться на родину с незаконнорожденной дочерью на руках, или привыкла к России, или надеялась быть все же поближе к своему возлюбленному графу, чтобы тот рано или поздно вспомнил о ней и приблизил к себе? Но и в последнем случае ей стоило бы уехать во Францию, ведь Строганцев посещал Париж куда чаще, чем российское захолустье…

Деревня Васильевка, ввиду отдаленности от основных графских земель, пребывала в запустении. Барский дом едва-едва держался, что называлось, дышал на ладан, управляющий был вор, мужики все перепились и обленились и частью были в бегах. Что ни год – то пожар или недород, а между тем на доходы с этой деревни едва в пятьдесят душ и предстояло существовать французской подданной с дочерью. Однако Клотильда проявила удивительную в ее случае хватку и сметливость. Вор-управляющий был изгнан, а с помощью нового управляющего француженка за три года так взбодрила Васильевку, что ее было и не узнать. Лучше всего было то, что крестьяне прониклись любовью к своей новой барыне – той преданной, слепой и необъяснимой любовью, на которую только способен русский человек. Все, чего бы ни пожелала добрая Клотильда Ивановна, все делалось по ее, и делалось с радостью. Со своей стороны мадемуазель Гиро, а по-новому – помещица Гироева, не обижала мужичков, и прежде всего каждому из них подновила, а то и отстроила новую избу, сама же ютилась в полуразвалившемся доме, и дочь держала в черном теле. Маргарита Ильинична с детства терпела самую настоящую нужду.

Ее водили в затрапезе, в самом худом платьишке, которое можно было придумать. Она была почти всегда голодна – «господского» кушанья готовили мало, жалея урвать от хозяйства лишний кусок. Не раз и не два девочка во время обеда пробиралась в застольную, где столовалась прислуга, и хлебала вместе с девками толокно из деревянной миски. Но мать, точно чуяла, всегда являлась за дочерью и тащила ее обратно в покои, тонкими пальцами взявши за ухо, и ругала ее по-французски. Она ведет себя неподобающим образом, она будет наказана! Даже у крестьянских детей были праздники, когда их, принаряженных в новые платьишки и рубашонки, выпускали побегать по ярмарке, давали по пятачку на лакомства и игрушки. Недоступны были Маргарите эти немудреные радости, ни разу не отведала она кувшинного изюму, игристого кваса, сахарного петуха на щепочке, не водилось в ее детском обиходе ни тряпичной куклы, ни глиняной свистелки.

Илья Васильевич не баловал своими визитами Васильевку, и потому, кажется, никогда не узнал, что через пять лет после воцарения в ней падшей француженки деревня стала процветать. Помещичий дом был отстроен заново, были разбиты при нем парк и теплицы, мужики забыли, что такое голод, дворовые девки стали толстые и веселые, песенницы, и славились на всю губернию своим умением плести тончайшие кружева – этому их собственноручно научила Клотильда Ивановна. Урожаи прибывали сам-двадцать, пропорционально росло и население деревни. До времени хозяйствования Гироевой мужики приласкивали жен разве что кулаками… А теперь почему бы не жить в любви, если барыня каждому ребятенку радуется, жалует родильницу подарками и сама предлагает быть ребеночку крестной матерью? Клотильда Ивановна не препятствовала и бракам между дворовыми, и привнесла даже в свои имения дух французского легкомыслия, а именно, если какая-то из ее девок-кружевниц оказывалась вдруг с прибытком, то не наказывала виновную. Такая политика привела к тому, что население Васильевки в самое короткое время выросло втрое, и пришлось покупать земли по соседству. Как-то нечаянно Клотильда Ивановна приобрела и соседнюю деревушку. Это было уже солидное владение, и француженка взялась за строительство церкви. Небольшая, аккуратная, как яичко, церковь приняла и своего служителя, молодого батюшку с супругой и чадами. Вот и компания появилась у Гироевой, которая, к слову, давно приняла православную веру. Образованный, передовой священник и попадья из хорошей семьи, умевшая и музицировать, увлекающаяся чтением, чего лучше?

На фоне всеобщего благоденствия только одно существо казалось неприкаянным, а именно, дочка Клотильды Ивановны. То ли не хватило широкой души Гироевой на воспитание маленькой Маргариты, в крещении Марфы, то ли не могла она простить ей, что та непрошеной появилась на свет… Мать забыла, что, в сущности, именно незаконнорожденной дочери обязана она своим счастьем, и по-прежнему держала ее в забросе. Бывшая гувернантка худо-бедно выучила девочку читать, писать и болтать по-французски, преподала ей азы музыкальной грамоты, на том воспитание и закончилось. Пока мать занималась все расширяющимся хозяйством, Марфуша оставалась без присмотра, и, кабы не доброе внимание приставленной к ней горничной, девчушку просто бы клопы заели, куры заклевали! Теперь ее хоть кормили досыта, и в шестнадцать лет это была крепкая, статная, хотя и некрасивая девушка, но хорошая хозяйка и большая умница. О ее замужестве и речи не заходило. Во-первых, мешал статус байстрючки, но не в этом беда, при небольшом, но верном приданом она могла все же рассчитывать на приличную партию из числа захолустных помещиков. Главное, что, во-вторых, мать вовсе не желала уделять Марфуше в приданое хотя бы долю из своих имений, словно решив навеки оставить ее старой девой. Отец мог бы вспомнить о своей непризнанной дочери, выделить и ей кус, но у того были свои дела.

В законных детях Строганцеву не повезло. Его любимица, младшая дочь Любочка, умерла от воспаления легких, простудившись на последнем масленичном балу. Эта смерть так потрясла среднюю сестру, Веру, что тем же постом она высказала желание постричься в монахини, заявив отцу, что то была ее давняя и заветная мечта. Татарский граф воспротивился, но Вера была упряма и стала-таки Христовой невестой, унеся в обитель свое приданое.

– И будет с тебя! – напутствовал ее отец. – Чтобы мое наследство попам досталось? Не попущу!

Старшая дочь, Софья Ильинична, насмешливая красавица, тоже сторонилась искателей ее руки, а ведь какие женихи ее добивались! Нет, все марала красками холсты да выписывала из-за границы книги. Хорошему же учили ее эти книги, нечего сказать! Гордячка Софья сбежала из отчего дома, да с кем – с художником, бездарным мазилой, с каким-то итальянцем, которого черти занесли в Москву! Отец послал ей вслед проклятие, но та и ухом не повела, вот как взбесилась на своих художествах девка, что даже наследство – громадное состояние – ей стало не надобно!

О незаконной дочери граф Строганцев вспомнил только в возрасте восьмидесяти лет, когда его разбил паралич. Он не мог ходить, был прикован к постели, но голова работала ясно. Многое переворошил он в памяти за время вынужденного бездействия, и понял, что сильно виноват перед своей давнишней любовницей, которой к тому моменту уже не было в живых. Но ведь осталась девочка, дочь, которую он видал только раз, когда она родилась! Не время ли признать ее законной наследницей всего состояния, принять в дом, обласкать и дать все, чего она заслуживает по своему рождению? Как ее назвали? Маргарита! В воображении старого графа далекая дочь представала красивой юной девушкой, похожей на ее мать в молодости, которая скрасит своей заботой его последние дни.

Не теряя время даром, он отдал распоряжения относительно наследства и послал за дочерью в пензенскую деревушку. Однако татарский граф не дождался Маргариты. Он умер с улыбкой на устах… Пожалуй, он умер счастливым. Приезд дочери разочаровал бы его. Марфа-Маргарита не была ни красивой, ни уж тем более юной. Ей уже исполнилось тридцать пять лет, и на Клотильду она походила не более чем сам Строганцев – на Аполлона Бельведерского. Сходство с отцом еще усилилось с годами, у Маргариты было скуластое лицо, раскосые темные глаза, желтоватая кожа. В деревне она много времени проводила на солнце, и солнце обожгло ее, сделав девушку чернавкой. Несмотря на такую огорчительную внешность, она, пожалуй, могла казаться симпатичной. Выросшая на лоне природы, вдали от людей, вне светского круга, который по-своему уродовал человеческую красоту, рано приучая жить в неискренности и равнодушии, Маргарита была непосредственна и смела в обращении. От нее веяло первозданной свежестью. Она ничего не читала, не видела театра, не слышала других напевов, кроме самых простонародных, в общем, была, как говорится, табула раса, но обладала таким живым умом, такой остротой восприятия, что могла бы в своем кругу (да при своих деньгах) прослыть очаровательной оригиналкой и пользоваться огромным успехом. Петербург восхищался милой дикаркой, из уст в уста передавались ее забавные высказывания, иные мамаши значительно вздыхали, глядя на холостых своих олухов-сыновей… Какая невеста! Какая партия! Капитал, земли, дома! Если все это да в хорошие руки!

Но, к всеобщему огорчению, милая дикарка не спешила сближаться с обществом и светские знакомства поддерживала только в рамках необходимого. Свалившееся богатство оглушило ее. Перемена в жизни случилась слишком стремительно, и Маргарита ощущала себя, как человек, мгновенно выброшенный из теплой и светлой комнаты в ледяную пустыню. Только вчера она жила беспечно и весело, собиралась с бабами в рощу за подберезовиками, занималась необременительными хозяйственными хлопотами, а верхом ее честолюбивых стремлений было купить на грядущей ярмарке новый самовар, да материи на платье, да канвы для рукоделия.

Теперь же она оказалась в чужом, холодном мире, окруженная льстивыми, порой заискивающими, но лживыми людьми, не умеющая поддержать разговора, не знающая, как распорядиться своими деньгами… О, разумеется, она понимала все выгоды своего нового положения. Она могла бы делать добро, путешествовать, повидать иные страны, могла бы дать пищу своему живому уму! Были открыты и другие двери – найти человека, который пришелся бы ей по сердцу, назвать его своим мужем, быть может, родить и воспитать детей… Но поздно, все поздно! Она стара, некрасива, неразвита, талантами не блещет! Если сейчас ее и полюбит кто-то, то только за ее деньги, она моментально это почувствует и уже не сможет быть счастливой в своем замужестве. И мир слишком велик, слишком прекрасен, чтобы можно было постичь его за то ничтожное время, что ей осталось. Молодость прошла, и пусть она прошла в захолустье, в убогих радостях, но сейчас Маргарита многое бы отдала за те времена.

В своем странном отчаянии она, разумеется, преувеличивала беду. В нее все еще можно было влюбиться, пусть не за красоту, но за чистоту и обаяние. До старости, дряхлости ей было еще далеко, и многое можно было успеть, тем более что здоровье ее отличалось крепостью. Но Маргарита была безутешна. Она уже собиралась вернуться назад, в деревню, и дожить там свой век, но не могла. Все же это походило бы на малодушие. Да и могла ли она дальше жить спокойно, зная, какой шанс упустила! Нет, рано или поздно она найдет в себе силы начать жить сызнова, перенести эту горечь уходящего, ускользающего мира, заглушит чем-то грозное эхо, звучавшее в ее ушах: «Поздно! Поздно!»

Неизвестно, как бы обернулось дело, но тут судьба свела ее с очень странным человеком.

Не отставшая от своих деревенских привычек, новоявленная графиня Строганцева очень много времени проводила с прислугой. Для нее не существовало большего удовольствия, чем спуститься в кухню и смотреть там за приготовлением обеда, судача со своим, привезенным из деревни, поваром и прочим людом. Порой в кухне бывали и пришлые. Кормились у графской кухни разные люди, иные, еще помнившие старого Строганцева, иные, новые, прознавшие о доброте «деревенской графини». В куске никому отказа не было, особенно Строганцева любила юродивых и странников. Сколько их ходило тогда по России, мягко переступая лапоточками, от монастыря к храму, от обители к обители, от угодника к угоднику. Строганцева завидовала им, и сама мечтала когда-нибудь пойти с ними.

«По дороге легко идти, мягко. Солнышко греет, жавороночек в небе поет, а мы идем себе, палочками потукиваем, каноны напеваем. Устанем – сядем у обочины, съедим по куску хлеба, запьем водой, вот и сыты, и довольны. А зимой славно, должно быть, при обители жить. За окнами снежок, вьюга, а там тепло и тихо, пахнет ладаном и свечным воском… И такая благодать, такая жизнь хорошая!»

Так думала Маргарита до того мгновения, как встретиться ей глазами с одной странницей, присевшей у стола. Прислуга говорила, что женщина эта являлась сюда еще при жизни графа, когда иным богомольцам сюда путь был заказан, и вроде бы даже приходилась графу Строганцеву родней по материнской линии. Она была одета в черное, говорила тихо, глаза держала потупленными, но манерой поведения все же отличалась от своих товарок. Виделась в ней какая-то независимость и сила. Она первой заговорила с барыней, и заговорила без малейшего подобострастия, как равная с равной. Это понравилось Маргарите, в чьих жилах текла не только кровь Строганцевых, но и матери-француженки, дочери свободной страны, не знавшей позора векового рабства. Барыня просила странницу быть ее гостьей, усадила с собой за стол, и чем дальше слушала ее речи, тем лучше чувствовала, что перед ней человек необычный, с удивительным строем мыслей, со своими понятиями обо всем. Строганцева не знала, как это объяснить и чему приписать, и внезапно поверила страннице свое горе.

– Ну, а если бы тебе жить, сколько сама захочешь, тогда бы тебе твое богатство не показалось в тягость? – вкрадчиво спросила ее собеседница.

Маргарита задумалась. Она не была религиозна, ограничиваясь исполнением определенных обрядов, почти не верила в Царствие Небесное и уж тем более не надеялась на какие-то блага для себя там. Ее живой, крестьянский ум сразу подсказал ей все выгоды, какие могут быть от положения бессмертного существа, и потому она кивнула.

– Что ж, могу тебе помочь, – посулила ей странница.

Строганцева сначала приняла ее слова за насмешку, потом испугалась, что попалась в руки мошеннице… Но, как выяснилось, бояться было нечего. Соблазн оказался слишком велик. На следующий день загадочная странница передала Маргарите дар долгой жизни – быть может, дар жизни вечной…

Глава 6

– Но этого не может быть! – вскрикнула, вскочив, Ганна, которая до той поры терпеливо слушала.

– Разумеется, – покивала Маргарита Ильинична. – Однако я здесь. Как видишь, жива. Неплохо себя чувствую. Отчего-то тогда, после разговора с богомолкой, я совершенно забыла о произошедшем. Жила, как прежде, только люди стали замечать, что я похорошела и посвежела. Я встретила человека, который оказался мне по сердцу, вышла за него замуж, родила детей… И только через много лет поняла, что не старею, что люди уже поглядывают на меня с любопытством, как на ярмарочного урода… Тогда мне пришлось уйти из дому, инсценировать свою смерть и взять новые документы. Тогда я еще не насытилась жизнью и вспомнила о странном подарке. Двести лет почти прошло, и мне стало казаться, что бессмертие не так уж забавно. Ах, если бы человек жил на свете так, как и было, вероятно, задумано Создателем – молодым и красивым доживал до ста лет и умирал тихо, без мук и болезней, то мало кто согласился бы на сомнительную радость вечной жизни на земле. Повторюсь, соблазн был велик. Я сделала все, что задумывала. Получила образование, объездила весь свет, три-четыре раза вышла замуж. Я видела, как меняется мир, и сама менялась вместе с ним. Загадочный дар сделал мое здоровье несокрушимым. Меня не свалил даже сыпной тиф в Первую мировую, даже холера в эвакуации, в Самарканде. В начале века одна экзальтированная дура, любовница моего муженька, попыталась отравить меня азотистой солью, но я отделалась тяжелым расстройством желудка. Ты улыбаешься? Ах, вот оно что… Не знаю, могу ли я умереть, как все люди. Та богомолка ничего не сказала мне об этом. Но знаю одно – своей смертью умру, только если передам кому-то свой дар. Мое время пришло. Я устала, смертельно устала. А в тебе есть сила…

Мир покачнулся, – нет, он завертелся в полете, как, бывало, вертелся в детстве Ганны яркий красно-синий мяч. О, эта тугая прохлада его боков, гладкий плеск под ладонью, неповторимо-звонкий звук! Со всей силы о растрескавшийся асфальт двора, и в небо, высоко-высоко, в самую голубую июньскую высь, где время, разрезанное на секунды ножницами стрижиных крыльев, перестает существовать!

– Сила? – переспросила Ганна. Она не знала за собой никакой силы, кроме этой неуемной жажды облададния всем, что видели ее глаза, всем, о чем слышали ее уши.

– Сила, да. Ведь нужно быть очень сильным человеком, чтобы так желать всего сущего в мире. Однажды ко мне приходила женщина… Ты немного похожа на нее. Она тоже была отмечена – родимым пятном на щеке. В ней была власть, и воля, и знание. Я хотела передать все ей, но была еще не готова встретить смерть и к тому же боялась. Та женщина показалась мне исполненной зла, ее душа была черна, как деготь.

– А я? Я – лучше?

Маргарита Ильинична усмехнулась.

– Что ты хочешь услышать? Могу ли я знать твою душу лучше, чем ты сама? Ты страдала. Ты озлобилась. Но, быть может, когда к твоей власти приложится вечность, ты сможешь полюбить. Сможешь желать чего-то не только для себя, но и для людей. Сможешь делиться с ними. Хочешь? – настойчиво спросила она, и темные глаза заглянули Ганне прямо в душу.

– Хочу, – сказала Ганна, преодолевая головокружение. Казалось, что с невероятной быстротой летит она в бездну… Или взлетает в небо? Но тут же все кончилось.

Маргарита Ильинична поднялась, и Ганне показалось, что она стала суше, сутулее и меньше ростом. Но, быть может, только показалось? Тогда почему она так старательно придерживает полы роскошного шелкового халата? И разве ее шея была такой дряблой, разве пробегали морщины по щекам, как рябь по воде? И старческая «гречка» на скрюченных пальцах, усеянных кольцами…

– Не будем медлить, – сказала она. – Сделаем прямо сейчас. Чтобы ты ни услышала, не входи в комнату, не уходи, никого не зови на помощь. Мне нужно полчаса, может быть, больше. Не скучай, посмотри журналы, погрызи печенье…

На секунду она стала прежней – гостеприимной хозяйкой роскошной квартиры. Но перед тем, как ей исчезнуть за дверью в спальню, ее нагнал еще один, последний вопрос.

– Зачем? Вам… Вам не жалко?

Маргарита Ильинична засмеялась.

– Жалко? О нет! Я устала, девочка. Если бы ты знала, как я устала! Жизнь – пустыня, смерть – оазис. Если бы ты знала, как меня измучил этот долгий путь через пески, эта непрестанная жажда, каждодневная борьба! Я буду рада отдохнуть. А ты поживи, но тоже – не заживайся очень-то! Не так уж это забавно…

С этими словами она притворила тяжелую дверь.

И снова тишина, нарушаемая только тиканьем многочисленных часов. Стрелки, маятники, гири на цепях… Однажды Ганна слышала, как в лесу кукуют сразу несколько кукушек, перебивая друг друга, или откликаясь, или зовя. Вот и сейчас часы словно бы звали ее куда-то, наперебой обещая что-то долгое, прекрасное. Так – так, так – так… Ганна обошла комнату, добыла из стопки на журнальном столике какой-то журнал на английском, но втянуться в чтение не смогла, все прислушивалась, прислушивалась к тому, что там, за тяжелой дверью. То невероятное, невозможное, что происходило с ней теперь, казалось абсолютно логичным.

Так бывает во сне. Во сне, случается, звуки, доносящиеся из реальности, закономерно вплетаются в грезу. Звонок будильника становится звонком в дверь, мы идем открывать, а на пороге стоит лопоухий одноклассник, погибший в «горячей точке» десять лет назад…

И Ганне тоже казалось, что достигающие ее слуха звуки из соседней комнаты – только сигналы, открывающие ей доступ в бессмертие. Ей слышались сдавленные, сдерживаемые, но оттого еще более страшные стоны и скрип кровати – словно смертельно больной метался на своем ложе, изнывая от муки.

И наконец настала тишина. Это и был настоящий сигнал. Ганна встала и открыла дверь в спальню.

Маргарита Ильинична, снова показалось ей, стала меньше и худее. Из крупной, цветущей женщины она превратилась в щуплую старушку. Может, оттого, что лежала она посреди монументальной кровати с витыми столбиками и бледно-розовым парчовым пологом? Но почему тогда стал ей велик расписанный тигровыми лилиями шелковый халат? Какие сухонькие лапки, как умалилось, обтянулось широкоскулое лицо! Запавшая грудь тяжело вздымается, и на висках еще не высохли голубоватые бусины пота. Она судорожно отодвинулась к изголовью, увидев входящую девушку, как будто успела забыть, кто она такая, и испугалась ее.

А на месте, где она лежала раньше, где на шелковом покрывале сохранился отпечаток ее тела, осталось… Что-то черное, угольно-черное, сверкающее бесчисленными антрацитовыми гранями… Идеально отполированному камню размером с голубиное яйцо и была придана форма яйца. Откуда он тут взялся?

– Возьми, – раздался тихий голос, словно зашуршала опавшая листва. Маргарита Ильинична еще изменилась, теперь она была просто страшна. Ее голова стала похожа на сухую тыковку, глаза смотрели жалко, как у умирающей собаки. – В руку… Возьми.

– Спасибо, – сказала Ганна, все еще не решаясь протянуть руку и прикоснуться к сверкающим граням камня.

– Не благодари… Еще неизвестно, благо я даю тебе или зло. Но, если хочешь взять, то бери.

Ганна взяла камень. Он уютно поместился во впадинку ладони. Он был очень теплый, и, наверное, от этого казалось, что он пульсирует, живет, что-то тихонько шевелится под блестящей черной скорлупкой. Но это, конечно, был пульс самой Ганны. Теплый? Нет, он уже почти горячий, раскаленный, он жжется! Вскрикнув, она разжала ладонь, но камень не выпал, не покатился по темно-розовому ковру. Он пропал с ладони, оставив на перекрестье линий круглый след ожога, черную метку неведомого пиратского братства. Но камень не исчез совершенно! Огненной каплей он тек по венам, отыскивая в теле Ганны уютный уголок, куда он мог бы поместиться. Она почувствовала жгучую судорогу в животе и вскрикнула.

– Не бойся… Не бойся… – услышала шелест.

Это был уже почти не человек – горстка праха, завернутая в шелковый халат, глядящая на Ганну человеческими глазами… Но что это за глаза! В них нет ни тоски, ни мольбы, ни боли, а только бездонный, несказанно прекрасный свет. В этот свет невозможно было не влюбиться, но Ганна знала, что ей нельзя на него смотреть. Нельзя, если она хочет бессмертия. Да полно, хочет ли она этого? И снова судорога мягко сжала живот, голова закружилась, комната встала на ребро, потом перевернулась, и Ганна кувырком полетела в беспамятство.

* * *

Не открывая глаз, она прислушалась к себе. Действительно, болел живот, но не страшно, а вполне умеренно и привычно, как бывает в определенные дни. Еще затекла спина, рука и шея. Это оттого, что она долго, неудобно сидела, положив голову на руку. Надо же, задремала. На улице совсем темно. Жалобно попискивает телефонная трубка – Ганна положила ее неровно. Только что она звонила Маргарите Ильиничне из директорского кабинета, просила разрешения заглянуть сегодня в гости. Поговорила с ней… Или не поговорила? Разве она не была сегодня у Маргариты? Черствый кекс… Малахитовый прибор… Икра в хрустальной раковине… Белые хризантемы и тигровые лилии… Вразнобой, и все-таки подчиняясь какому-то общему ритму тикающие старинные часы… И холодный, стеклянистый блеск граней черного камня.

Ганна ахнула, схватилась за живот. Ее рука проникла под пояс тяжелой драповой юбки, скользнула в трусики. Так и есть, липкая влага. Поднесла к глазам пальцы. Кровь. Немного раньше времени. Но ничего, такое с ней бывает. Значит, она, убаюканная непогодой, уставшая после рабочего дня, заснула в директорском кабинете, и ей приснился очень странный сон. Странный сон, спровоцированный физиологическими процессами, изменениями в биохимическом составе крови, центральной нервной и эндокринной системах. Но говорила ли она с Маргаритой по телефону? Неудобно как-то получилось.


Ганна снова раскрыла свою записную книжку, набрала номер, но к телефону никто не подошел. Нет, так нет. Пора домой, тетя Ксана будет беспокоиться.

Ксения Адамовна занималась с дипломницей, расположившись за кухонным столом, она только кивнула племяннице, и снова уткнулась в бумаги. Ганна проскользнула в комнату, расстелила постель и легла, с головой укрывшись одеялом. Завтра тоже будет день.

И какой день! Такие выдаются только в конце апреля и только в средней полосе России! За одну ночь разошелся туман, куда-то делись тяжелые тучи, затягивавшие небо, грозящие разродиться то ли дождем, то ли снежной крупкой! Солнце выкатилось на небо в четыре часа пятьдесят минут, точно по графику, и ходило колесом по яростной синеве, и к полудню все лужи высохли, все прохожие несли свои пальто и плащи не на плечах, а весело перекинув через руку, клювы всех скворцов были особенно желты, и все домашние хозяйки кинулись намывать окна, пускать солнечных зайчиков!

Ганна встала рано. Привычно, не открывая глаз, прошлепала босыми ногами в ванную, открыла кран, уставилась в зеркало и чуть не завопила в голос.

Нет, с ней не случилось безусловного чуда. Шрамы не исчезли совершенно, но стали светлее и меньше выдавались над кожей. Последнее время она пользовалась кремом «Контрекс», это была дорогая импортная новинка. Может быть, он помог? Но ведь было и еще кое-что, чего нельзя было объяснить благотворным действием крема.

Ганна давно привыкла носить парик. Ей в свое время удалось купить (с большой переплатой) неплохой, с прической лесенкой, пепельно-русый. В холодное время года это было даже удобно, можно щеголять без шапки, летом сложнее. Порой вместо парика она затейливо повязывала шелковый платок, порой носила шарф, шляпку или берет, но ни разу не рискнула показаться на людях с непокрытой головой. На лбу и на висках, там, где кислота сожгла, убила волосяные луковицы, виднелись обширные прогалы. Теперь же, как она успела заметить, проплешины покрылись легким пушком. Сомнений быть не могло. Волосы растут, и они отрастут снова. Брови тоже – на том месте, где им надлежало быть, где Ганна привычно проводила серым карандашом две ровные дуги, уже шершавился под испытующим пальцем ершик незримых волосков.

«Ты красивая», – шепнул ей кто-то.

Ганна оглянулась. Тетя Ксана? Но та еще не вставала.

Ах да, внутренний голос. Шепот. Он стал отчетливей и обрел новую, повелительную интонацию. Что ж, это просто одно из чудес. Не стоит удивляться!

– У тебя красиво блестят глаза. Но ты ужасно одета. Что это за ночная рубашка? Как у старухи. Девушка твоего возраста должна носить шелк и кружева. Да что там говорить! Неужели ты собралась напялить этот драповый костюмчик и блузку с жабо, которое толстит шею и делает тебя похожей на анекдотическую тещу? Только не сегодня! Что у нас там есть еще в бедном гардеробе?

Ганна выбрала светло-серую юбку по колено и красный свитерок-«лапшу», смело подчеркивающий грудь. Совершила привычный макияж, но про себя заметила, что губная помада ярковата и оттенок ей не идет, а дешевая тушь вскоре осыплется, хлопьями осядет под глазами. И духов нет.

– Тебе нужны хорошие духи, чтобы заполучить хорошего мужчину, – согласился внутренний голос.

– Ганночка, вы сегодня очаровательны! – сделал ей в магазине комплимент постоянный покупатель, сальноволосый толстяк. – Какой румянец! Сразу видно, весна пришла!

Такого она раньше не слышала, еще сильней зарделась, и в обеденный перерыв не выдержала, побежала в парфюмерно-косметический магазин по соседству. Там тоже был обед, но продавщицы ее знали и впустили в свою лавчонку, где парфюмерные ароматы мешались с запахом подогреваемой на плитке гречневой каши с котлетами. Какая-то тетка сунулась было за Ганной в двери, но девчонки как рявкнут на нее! А пускай не лезет, русским языком же написано – «закрыто»!

– Тебе чего, Ганусь? – ласково спросила Ленка. Она была у Ганны в долгу, именно Ганна недавно отложила для нее темно-зеленый томик писателя Набокова, этого Набокова Ленка запулила в подарок большому интеллектуалу, своему гинекологу, тот был в диком восторге. А с чего, спрашивается? Ленка книжку полистала, чепуха какая-то. Вот Дюма, тот интересно пишет, а лучше всего Анн и Серж Голон, про Анжелику. Увлекательное чтение! И такое тоже у Ганны водится, так что, видно, пришла пора ответить услугой на услугу… – Ой, что это с тобой? У тебя эти…

И Ленка обвела пальчиком вокруг собственной холеной мордочки. Ганна ее поняла.

– Знаешь, стала пользоваться новым кремом. Импортный, дорогой, вот и помог.

– Ой, как я за тебя рада! – Ленка говорила вполне искренне. – Ты теперь просто красавица, красавица! У меня кое-что для тебя есть, будешь довольна!

У Ленки под прилавком «для своих» был косметический набор «Пупа», лак «Макс Фактор», крем «Пани Валевска», флакончик духов «Маджик нуар». Только губную помаду она снисходительно разрешила купить «Дзинтарс», и сама подобрала оттенок – холодный розовый. Ленка, обрадовавшись за приятельницу, взяла с нее не так много, но все равно покупка истощила скудный бюджет Ганны. В запале она даже влезла в хозяйственные деньги, в те, что тетя Ксана дала ей, чтобы заплатить за телефон, за коммунальные услуги, подписаться на журнал «Литературное обозрение» и «Роман-газету», а также купить сахара и круп на месяц. К слову сказать, Ксения Адамовна даже в мыслях не упрекнула племянницу за растрату, так поразилась произошедшей в ней перемене. Как помог этот крем, чудо!

Глядишь, так и жизнь у девочки наладится, тетя Ксана желала этого совершенно искренне, как будто не понимала, что может опять остаться одна-одинешенька, меж четырех холодных стен, что никогда они не будут больше коротать тихие вечера за чаем с пряниками, ходить вместе в кино, говорить о прочитанных книгах, никто не подаст ей в старости стакана воды и не сбегает в аптеку за аспирином! Но она, жалкая горбунья, могла думать только о других и никогда о себе и ничего никогда для себя не хотела…

Не прошло и месяца, как шрамы на лице Ганны изгладились совершенно, и на проплешинах отросли волосы, всего примерно на полпальца. Ганна продолжала носить парик, но сознавала, что это ненадолго. Ганну интересовало, как на ее новый облик отреагирует Семен Наумович, но старый ювелир неделю назад неожиданно взял отпуск и куда-то исчез, такое с ним бывало. Все же он явился как-то уже под вечер в пятницу, к этому моменту Ганна устала отражать наскоки его требовательных клиенток. Маргарита Ильинична же ни разу не пришла… Впрочем, Ганна не вспоминала ее, словно образ загадочной дамы потускнел и истерся в памяти – как тускнеют и истираются монетки от долгого хождения по рукам. Ей казалось даже, что образ Маргариты Ильиничны кто-то специально удаляет из ее памяти – хотя, как такое возможно?.. Одним словом, Семен Наумович явился перед самым закрытием, и выглядел он несколько неадекватно, был встрепан и беспокоен, и явно под хмельком.

– А знаешь, Ганночка, – начал он вместо приветствия. – Знакомая-то наша общая скончалась.

– Какая знакомая? – спросила Ганна, хотя никакой другой общей знакомой, кроме Строганцевой, у них с Семеном Наумовичем не было.

– Марго, Маргарита Ильинична. Я только что из больницы.

Ганна постаралась как можно убедительнее ахнуть – всплеснула руками, покачала головой, вздохнула и с волнением в голосе спросила:

– Что же с ней случилось?

– Какая-то ужасная болезнь, представь себе, – ответил директор. – Прогена, что ли… В четверг на прошлой неделе почувствовала себя дурно. Ее госпитализировали в отличную клинику и там поставили диагноз. Страшная, неизлечимая болезнь, передается по наследству. Она позвонила мне, и я был с ней все эти дни, помог в кое-каких формальностях… Похороны в понедельник, и я на тебя, голубушка, очень рассчитываю. У бедняжки не было родных, так что уж проводим ее в последний путь, почтим покойную… Одинока она была, одинока…

Несмотря на одиночество Строганцевой, у больничного морга, откуда ее должны были отвезти на место последнего упокоения, собралось порядочно народу. Ганна догадалась принарядиться – черное платье, строгое, но открывающее колени, туфли-лодочки на тонких каблуках, нитка жемчуга на шее, букет белых гвоздик. Под руку с импозантным Семеном Наумовичем она смотрелась весьма эффектно. И это оказалось тем более кстати, что на нее смотрели. Глазели, можно сказать.

– Слетелись, вороны, – свистящим шепотом заметил Семен Наумович. И кивком головы показал на кого-то. Ганна проследила направление его взгляда и поняла, кого имеет в виду старый ювелир. Молодой мужчина, высокий, с ранней сединой в темных волосах. Он тоже смотрел на них.

– Кто это?

– Никто, – отмахнулся Семен Наумович. – Пойдем, детка, нужно проститься с Маргошей…

Пристраивая свой букет (тот все норовил соскользнуть с атласного покрывала на груди покойной), Ганна краем глаза успела увидеть, что страшный сон оказался до странности точен. От Маргариты Ильиничны остались кожа да кости, да и косточки-то словно бы птичьи! Прогена, сказал Семен Наумович? Неизвестно, что это значит, но, должно быть, страшная болезнь.

На кладбище было ветрено и пыльно, Ганна устала и запарилась в глухом черном платье, к тому же ее томило какое-то неясное предчувствие. И она почти не удивилась, когда по окончании церемонии к ней подошел тонконогий и пузатый дядя, в очках, замотанных синей изолентой, представился нотариусом Ермаковым и сказал, что ждет ее двадцатого числа – «Утречком, хорошо?» – в своем кабинете, что просит ее прийти вместе с Семеном Наумовичем…

– Это касается последних распоряжений покойной Строганцевой, – подчеркнул он со значением, и Ганна поняла его так, что Маргарита Ильинична кое-что оставила ей в своем завещании.

Интересно – что? В кабинете нотариуса Ганной владело приятное возбуждение. Все происходило как будто в старинном английском романе! Может, свои серьги с аметистами, или бирюзовый браслет? А вдруг, чего доброго, и автомобиль «Нива» темно-вишневого цвета?

А вот и нет. Темно-вишневую «Ниву», сошедшую с заводского конвеера всего год назад, Строганцева завещала Семену Наумовичу. Массивный золотой браслет с инкрустациями из иранской бирюзы достался слезливой бабуське, приятельнице покойной. Этюд Тинторетто «Рассвет в Венеции» Маргарита отказала Юрию Александровичу Рыжову, сыну какой-то ее подруги.

Ганна же получила все остальное.

Опись унаследованного Ганной имущества, начиная с трехкомнатной квартиры в ЖСК «Жемчужина» и заканчивая дохой из голубой норки, б/у, занимала четырнадцать страниц убористого машинописного текста. А в промежутке была коллекция антикварных часов, бесценная мебель розового дерева, ювелирные изделия, Библия издания Гуттенберга, этюд Репина, две картины кисти Крапивина, одна – Серова.

Ганна помнила эту картину, украшавшую библиотеку Строганцевой. Женщина в бледно-розовом платье, с белым кружевным зонтиком, на фоне пронзительной зелени. Розовый цвет был Маргарите Ильиничне к лицу, смягчал желтый оттенок кожи, кружевные тени от зонтика скрадывали резкость черт ее лица. Она казалась очень юной и стройной, и в то же время художнику удалось отразить внутреннюю силу, переполнявшую эту женщину. Ганна подумала вдруг, что тоже могла бы сшить себе розовое платье по старинной моде. Носить его дома, воображать себя сказочной принцессой, заточенной в замке в ожидании сказочного принца…

Ах, как жаль было зеленовато-перламутрового Тинторетто, да и браслет бы Ганне не помешал! Они бы могли принадлежать ей!

Ганна ощутила на себе чей-то пристальный взгляд и словно очнулась. Время сказок прошло, прошло время бесплодных мечтаний. Теперь в ее руках сила. У нее есть время, чтобы добиться чего угодно, и самое надежное орудие – деньги! Она подняла голову и улыбнулась замухрышке-нотариусу так, что тот от смущения заерзал на стуле.

– Не оборачивайся, посмотри краем глаза, – шепнул ей внутренний голос. – Как он на тебя уставился, этот, с сединой в волосах! Юрий, или как его там!

Но она повернулась, улыбнулась и ему тоже спокойной, уверенной улыбкой женщины, сознающей свою красоту. Юрий Рыжов поймал эту улыбку, затрепетавшую, как бабочка, у его лица.

– Позовет куда-нибудь, не отказывайся, – не унимался внутренний голос.

Но Ганна не удостоила его ответом. Как-нибудь уж сама разберется.

Глава 7

В детстве он любил играть в прятки, хотя играть ему было не с кем, да и негде в однокомнатной малогабаритной квартире. Мать уходила на целый день и оставляла его с бабушкой, бабушка и была вечной наперсницей этих странных, томящих игр. Он забирался в шкаф с пронзительно скрипящей дверцей, или под стол, стягивая почти до пола плюшевую красную скатерть со спутанной бахромой, и сидел там, затаив дыхание, ожидая, пока бабуля вернется с кухни. Она ступала мягко и тяжело распухшими ногами в мягких гамашах, и он зажимал себе рот, чтобы не рассмеяться, но все равно выдавал себя сдавленным хихиканьем. Бабуля делала вид, что ничего не слышит, и говорила громко, нараспев:

– А где мой мальчик? А где мой Юрочка? Неужели на улицу убежал? И как я, старая, недосмотрела!

И тут он взрывался хохотом, и лез из-под стола, и сразу попадал в мягкие бабулины объятия.

Но иногда она не догадывалась, что внука нужно искать и, придя с кухни, усаживалась в низкое, по моде тех лет, кресло, принималась за вязание. Со своего места под столом ему был виден подол ее цветастого халата и быстро двигающиеся руки. Вспыхивали гипнотически огоньки спиц, неприметно прирастал пестрый носок, и постепенно мальчик впадал в некий транс. Спину ломила сладкая истома, в ушах тихонько жужжало, наваливалась дрема. Он чувствовал себя укрытым от всего мира плюшевой скатертью, защищенным зримым присутствием бабушки, и потихоньку задремывал на вытертом паласе. Нередко бабуля спохватывалась его на самом деле, но быстро находила и уносила досыпать на диван – плотного, особенно тяжелого со сна, пахнущего по-младенчески молоком и по-мальчишески воробьями.

Мальчик рос, взрослел, и никто уже не помнил того ребенка, каким он когда-то был, а память о тех детских играх в прятки осталась в глубине его души, но теперь очень редко снисходил на него блаженный покой. Мир вокруг менялся, время ускорило бег, постоянно нужно было спешить, уворачиваться от многочисленных опасностей, держать ухо востро и быть начеку. Он не мог расслабиться даже дома, даже когда спал, непрестанно бегали под сомкнутыми веками глазные яблоки, он вздыхал, метался во сне и просыпался совершенно разбитым. В реальном мире уже не было ему убежища. Но раз он встретил женщину, которая, казалось, могла дать ему подобие покоя, хотя бы иллюзию его. Женщина была много старше его, но он не знал, сколько ей лет. Женщину, которую звали Маргарита, что значит «жемчужина». И она была сущим сокровищем для него, спокойная, мудрая, насмешливая. Любила ли она его хотя бы немного? Любила ли, когда щедро отдавала свое усталое, горячее тело? Он – любил и ждал ответной любви, хотя знал, что любить его не за что.

– Мальчик, Юрочка мой, не говори ерунды, – томно попросила она, когда однажды вдруг он пришел с букетом в руках и с честными намерениями. – Я не собираюсь замуж, ни за тебя и ни за кого бы то ни было. Я старая, я помню даже птеродактиля, я была замужем трижды и с брачными предприятиями для меня покончено раз и навсегда. Что я могу тебе дать? Что ты можешь от меня получить?

На этот вопрос у него ответа не было, ведь нельзя же считать за ответ неясное предчувствие… Некрасивая, но неотразимая женщина была мила ему, будто знала путь к источнику вечной молодости, будто могла дать ему вечное блаженство на земле, и все, все вообще. Все то, во имя чего приносились кровавые жертвы каменным божкам, за что умирали на крестах и на плахах, за что шли с пением в огненную пещь. Блаженная мука, защита и упование… Но словами он этого выразить не мог и молчал, угрюмо оглядываясь по сторонам.

– Или ты польстился на мое движимое и недвижимое имущество? – посмеивалась Маргарита. – Не волнуйся, мой милый, не обижу тебя после кончины, достанется тебе кое-что после старой дуры, которую ты миловал-ублажал… Ну, иди же сюда скорей!

И приникала к нему, жадная, таящая в своем существе заповедную тайну. Она утоляла темную страсть, владевшую им, его ненасытное женолюбие. Он пленялся каждой юбкой, попадавшей в поле его зрения, жажда плотской любви доводила его до помешательства, и только Маргарита утишала ее, словно прикладывала свои прохладные ладони к его раскаленной сути.

Жадная – вот что можно было сказать о ней.

Щедрая – вот что нужно о ней сказать.

Она пила и ела с нескрываемым наслаждением, любила все острое, кислое, раскаленно-горячее или ледяное. Пила водку, курила крепкие сигареты. Играла в теннис – с азартом, напором, дикими криками. Лихо водила автомобиль и катер, самозабвенно плавала, танцевала, целовалась. Она была довольна жизнью и хотела, чтобы вокруг нее все были довольны. Так, узнала однажды, что его карьера не идет. После института Юрий попал в горздравотдел, но застрял на ничтожной должности, и все – ни тпру ни ну. Маргарита только насмешливо фыркнула, схватила пухлую записную книжищу, полистала ее, потом в кабинете чирикала с кем-то по телефону, сидя на столе и покачивая изящно обутой ножкой. Результат не заставил себя ждать – уже через месяц Рыжову предложили должность в облздравотделе. Накануне назначения Маргарита подарила ему свою фотографию в старинной серебряной рамке, и эту фотографию Юрий повесил на стену в новом кабинете. Однако уже через три месяца снимок пришлось снять, кабинет сменить. Карьерная лестница оказалась не такой уж крутой, теперь Юрий исправно преодолевал ступеньку за ступенькой.

Всего за три года он из вчерашнего студента, прихвостня-секретаренка, сделал неплохую карьеру и нажил кое-какие деньжонки. Ему тридцать лет, он молодой, он умеет держать нос по ветру… Почему бы теперь Маргарите не выйти за него?

И он снова пришел проситься в мужья. Но, как только Марго открыла перед ним дверь, понял, что совершил ошибку. Не виделись совсем чуть-чуть, недели, может быть, две или три, но какая перемена в его возлюбленной! Больна она, что ли? Ссутулила плечи, ноги передвигает с трудом, да и на ногах какие-то войлочные чуни, сроду ничего такого у нее не видел! А как похудела! Он знал, что время от времени Марго сидит на бесчеловечной диете, по десять-двенадцать дней морит себя голодом, чтобы «держаться в форме», но тут уж она переборщила!

– Чего тебе? – спросила она, кутаясь в яркий шелковый халат, который стал ей велик. Даже голос у нее изменился, было роскошное контральто с хрипотцой, а теперь голос стал высокий, дребезжит по-старчески.

– Пришел в гости. – Юрий взял себя в руки, улыбнулся во весь рот. – Вот, это тебе. Розы.

– На гроб положишь, – отмахнулась Маргарита.

На столике в гостиной были остатки чаепития. Две чашки.

– У тебя кто-то был? Я не помешал?

– Нет, это… врач. Только что ушел.

– Ты заболела?

– Наоборот, выздоровела, – вдруг совершенно по-прежнему усмехнулась Марго, но улыбка сразу же погасла. – Разве сам не видишь? Конечно, заболела.

– Так тебе надо в больницу!

– Надо, – согласилась Маргарита, устраиваясь поудобнее в кресле. – Вот ты и займись. Кажется, мог бы оказать мне такую услугу, похлопотать, устроить старушку в приличную клинику…

Юрий смотрел на нее со страхом. Марго была больна, хуже того, Марго была сломлена. Перемены оказались не только внешние, они затронули ее душу, ее натуру, они источили Маргариту, как червь точит плод. Тайна, которую он видел в ней, исчезла, словно ее и не было. Ее внутренний стержень, представлявшийся Рыжову незыблемым, рассыпался в пыль. Перед Юрием сидела иссохшая и в то же время грузная старуха, с монголоидным желтым лицом, с жидкими волосами.

Конечно, он устроил ее в клинику. Это только так говорилось «устроил», на самом деле по нынешним временам за деньги можно сделать все, а денег у Марго и у самой куры не клевали. Но он отвез ее туда на своей машине, помог обосноваться в комфортабельной палате и поговорил с врачами. Те только руками разводили. Пока ничего сказать нельзя, все покажет обследование…

Но обследование ничего особенного не показало. Маргарита Строганцева была здорова. Но как объяснить это стремительное и явно преждевременное старение? По документам ей было пятьдесят. По свидетельствам же друзей, она в последний год до своей болезни не выглядела старше сорока. Главный врач, непревзойденный диагност, блеснул эрудицией, заподозрив у пациентки редчайшее заболевание – синдром Вернера, иначе прогерию, наследственный симптомокомплекс преждевременного старения организма. Правда, заболевание проявляется обычно в возрасте двадцати-тридцати лет, и чаще болеют мужчины… Но остальное совпадает. Характерные поражения кожи – буквально на глазах она становится бледной и истонченной, атрофируются мышцы и подкожная жировая клетчатка, из-за чего конечности становятся неправдоподобно тонкими. Черты лица заостряются, выявляется так называемый птичий нос, ротовое отверстие суживается. Дистрофические изменения ногтей, истончение и выпадение волос, катаракта. Понижения интеллекта не замечено, но с каким безразличием больная относится к себе, тут стоит говорить о нарушениях психики! И какими скачками прогрессирует болезнь! Боже, пациентка буквально на глазах рассыпается в прах!

Одна впечатлительная практикантка, устроенная в клинику по великому блату, так перепугалась, что убежала прямо со своего дежурства, а потом и вовсе уволилась, хотя имела виды на персону главного врача. Главный врач же, не обратив внимания на дезертирство персонала, кинулся собирать материал для научного труда на тему «Синдром Вернера у женщин», рассчитывая выступить со своим докладом на международной конференции и получить солидный гранд. За глаза коллеги звали его Обсосыч – может, потому, что длинные волосы их совсем еще не старого начальника выглядели как бы обсосанными, на концах висели сосульками. Обсосыч обычно подолгу смотрел на больного, точно стремился внутренним взором увидеть болезнь, затем выведывал самые мельчайшие нюансы его состояния, занося данные в большую синюю тетрадь. И чем больше ему приходилось писать, тем приветливее становился въедливый эскулап. А уж обаятельности ему было не занимать: и анекдот к месту вспомнит, и подбодрит, и подщекотит, и вселит надежду… Он буквально не отходил от необычной пациентки, истязал ее бесконечными вопросами и осмотрами, так что Маргарита Ильинична Строганцева отошла в мир иной, окруженная самым лестным вниманием, и много, много лет после ее смерти история ее редкой болезни кочевала по медицинским энциклопедиям, справочникам и учебникам. Историю болезни снабжали даже порой фотографией больной С., и вы тоже могли ее видеть, если имеете отношение к медицине…

Юрочка Рыжов навещал свою любовницу и покровительницу так часто, как только мог. Правду сказать, его несколько шокировало то обстоятельство, что он состоял в связи с женщиной на двадцать лет старше себя, но теперь не время придавать этому значение, разве не так? Он приносил ей цветы, фрукты и конфеты, пытался завести приятную беседу, но Марго не отвечала, отворачивалась лицом к стене, и у Рыжова возникало неприятное ощущение, что он говорит с мертвецом.

Она умерла, и смерть ее была величайшим ударом… для главврача.

Юрий больше не скрывал от себя радужных надежд, он предполагал, и не без оснований, как ему казалось, что Строганцева все свое имущество завещала ему. Разумеется, он и сам был обеспеченный человек, давно уже построил себе уютное жилье, обзавелся дорогим автомобилем, и прочие земные блага приобрел. Но собственность Маргариты была в его глазах необыкновенно притягательна. Квартира, немалые счета в рублях и в валюте, антиквариат, драгоценности, раритетная библиотека… Эх, не помешают сейчас деньжата! Такое время наступает, посадишь рублишко, получишь тысчонку!

Оглашение наследства должно было стать для него ударом. Марго обманула! Или посмеялась над ним, над его пустыми надеждами! Завещала картинку, подумать только! Пусть картинка стоит кое-что, но все равно обидно, что остальное имущество получила какая-то смазливая вертушка, девчонка…

Но он увидал эту девчонку – и онемел.

Перед ним была Марго.

Возвращенная.

Обновленная.

Юная.

Другое лицо, но то же выражение спокойной, насмешливой уверенности. Другая фигура, но с тем же вкусом подобранный наряд. Та же манера держаться, и…

Та же сила.

Сияние власти исходило от нее. Сияние силы.

Слабая, грешная женская плоть держалась на сверхпрочном титановом стержне.

И первая мысль Юрия была, что это – дочь Маргариты, так она была на нее похожа. Дочь, которая жила вдали, но явилась, и забрала все. Вторая мысль была…

– Нет уж, тебя-то я, голубушка, не отпущу!

Из кабинета нотариуса, где уныло пахло бумажной пылью, он вышел первым. Остановился во дворе, у какой-то прогретой солнцем кирпичной стены, закурил. Лавируя между лужами, брезгливо отряхивая лапки, по двору пошла кошка. Кошка была трехцветная, бело-серо-рыжая, и Юрий вдруг подумал, что это к счастью. Трехцветные кошки к счастью, разве не так?

– Муся-Муся-Муся! – слабо звала откуда-то из глубины двора хозяйка кошки. – Муся, на-на-на!

Но кошка не реагировала на посулы и продолжала свой путь.

Ганна показалась из дверей, такая стройная в своем плащике цвета молодой травы. Задержалась на пороге – натягивала перчатки, и на голову ей с карниза упала капля талой воды, засверкала в пепельных лунных прядях, как бриллиант. Красивые у нее волосы, но есть в них что-то ненатуральное.

– Можно вас подвезти?

Юрий решил, что это лучшее начало для беседы, на девушек обычно неотразимо действовал вид его автомобиля. Но эта только дернула плечиком, ответила, впрочем, приветливо и вежливо:

– Спасибо, но мне тут пару метров… Я работаю на Горького.

– Тогда я вас провожу, можно?

Согласилась, и Юрий взял ее под руку, приноравливая свой размашистый шаг к ее изящной и вместе с тем твердой походке.

– Странное у вас имя. Ганна. Никогда раньше не слышал. Оно что-то значит?

– Я слышала, это имя произошло от слова «гунн», – с вызовом ответила Ганна, хотя прекрасно знала, что на самом деле Ганна – это всего лишь Анна в украинской интерпретации. И назвала ее так в честь матери бабки-прабабки Ганнуси, которая даже один раз была у них в гостях, перед самой своей смертью выехав из затерянного в степях Украины хуторочка…

– Завоевательница, значит. Захватчица. – Он спохватился, что слова его можно понять двояко. Но Ганна, кажется, пропустила неудачный комплимент мимо ушей, и только улыбалась, помахивая сумочкой. Вдруг поскользнулась на льдинке, ухватила Юрия за рукав.

– Ой! Извините!

– Рад помочь. Держитесь за меня, и мы преодолеем эту полосу препятствий.

Она не отняла руки.

С того момента, как Ганна вышла из полутемного кабинета нотариуса и луч весеннего света ударил ей в глаза, сильнейшее чувство дежавю овладело ею. Где и когда она уже видела это? Яркий свет апрельского дня, радужная дымка вокруг солнца, обещающая хорошую погоду, сверкающие лужи, и мужчина у стены, который курил на сыром ветру, прикрывая ладонью огонек сигареты. Почему он ей так знаком, этот чужой, рослый, белозубый, с седой прядью в волосах, с насмешливо-ласковой улыбкой?

Они простились у дверей «Букиниста».

«Он придет вечером», – подумала Ганна. Но Юрий не пришел ни в этот вечер, ни в следующий. Грамотно выдерживал паузу. Он появился перед выходными и пригласил Ганну на загородную прогулку.

– Я, в сущности, урбанист, к красотам природы почти равнодушен. Но у меня есть небольшое дельце в районе Лебединой горы, и был бы рад, если бы вы составили мне компанию…

Верхневолжск лежал в долине между живописными горами, сплошь покрытыми смешанным лесом. Алтынная гора, Смирновская гора, Кумысная гора, Лебединая гора… В погожие выходные дни почти все миллионное население города снималось с насиженных мест и вспархивало на зеленые вершины, чтобы сделать глоток свежего воздуха и насладиться роскошным видом, открывающимся с верхотуры. Но Ганне до сих пор не приходилось там бывать, да она и не рвалась особо. В ее душе все еще жили воспоминания детства. Когда-то, давным-давно, ходила в лес с родителями. Походы носили промысловый характер. Ставилась определенная цель: насобирать земляники на варенье, или грибов, или орехов. В хозяйстве все сгодится, даже целебные травки выгоднее собирать самим, а не покупать в аптеке. Ганна питала к этим лесным прогулкам стойкое отвращение. Но потом… Потом…

Ручей, тихо журчащий между поросших чабрецом берегов, аромат черемухи, серебряная бумажка с горлышка шампанской бутылки блестит в траве… Вот почему ей кажется, что все это с ней уже когда-то было! Она хотела отказаться, потом согласилась. Прошлое прошло. Теперь у нее начинается новая, чудесная жизнь, наступление которой она даже еще не осознала! У нее теперь есть деньги, есть свой дом, вернулась ее красота, и к тому же…

Ганна забыла, забыла самое главное. То, что произошло с ней в роскошном доме Маргариты Строганцевой, теперь принадлежавшем ей до последней дубовой паркетины, до крахмальных салфеток в шкафу, оказалось погребенным на самом дне души. Так распорядился разум, не в силах сладить с произошедшим, не в силах осознать сверхъестественное и смириться с ним. Ганна искренне считала, что ей просто повезло. Богатая дама со странностями отказала ей свое имущество, в тот же момент стали заметны улучшения, оправданные действием крема, а волосы… Что ж, врач говорил, что волосы еще могут вырасти сами по себе, волосяные луковицы могли уцелеть и, отойдя от стресса, принялись за работу.

… – Так согласны? Поедете? – ласково допытывался Юрий.

– Поеду.

* * *

В просвете между сосен она увидела дом, да не дом, а замок в три этажа, сахарно-белый, с рядом колонн, поддерживавших фасад, и ахнула. Это было как в сказке, как в фильме «Унесенные ветром», который она посмотрела недавно в кинотеатре. Дворянская усадьба, любовавшаяся собой в зеркало лесного озера, у самой у воды беломраморные беседки и ротонды. Но по мере приближения иллюзия развеивалась. Усадьба оказалась ободранной и облупленной, вода в озерке выглядела откровенно грязной, в траве вокруг виднелись пустые бутылки и прочий мерзкий сор. Дворянское гнездо? Да. Но уже после крестьянского бунта… Барыня задушена подушкой, гончие перевешаны на дрожащих осинках, а белый рояль в гостиной полыхает пламенем. Одним словом, русский бунт, бессмысленный и беспощадный.

– Почему тут все так… запущено? – не выдержала Ганна. – И что тут было раньше?

– Санаторий «Лебяжье ущелье», разве не слышали?

– Отчего же «ущелье», если он почти на самой вершине горы?

– Вот этого я не знаю. Может, потому, что он выстроен как бы в расщелине, чтобы защитить его от ветров? В свое время процветал. Отличное место для сердечников. Теперь, конечно, в забросе.

В ответ на безмолвный вопрос Ганны Юрий только рассмеялся. Ему не хотелось говорить сейчас о прерванном финансировании, о сокращенных рабочих местах, о странной позиции государства, благополучно умывшего руки и не желающего поддерживать объект, казалось бы, общественной важности – достояние горожан… В конце концов, ему-то с какой стати выражать недовольство: да, водичка в озере помутнела, зато теперь самое время ловить в ней рыбку.

– Видите ли, – Юрий словно бы продолжил вслух свои внутренние размышления, – право на частную собственность подразумевает ответственность, да, именно ответственность. На такие вот погибающие, полуразрушенные участки должен прийти настоящий хозяин – заботливый, бережливый. Ну, скажите, разве хозяин допустил бы на своей земле, приносящей ему доход, вот такое… – он пнул оказавшуюся под ногой бутылку, – вот такое безобразие?.. Тут и работы всего ничего. Ну, конечно, если восстанавливать санаторий, то потребуется дорогостоящая аппаратура, а она когда-когда окупится. Денег-то у людей сейчас нет, а у инвалидов, у тех, кто страдает сердечными заболеваниями, нет и подавно. Но можно было бы как-то покрутиться, открыть, допустим, не санаторий, но базу отдыха. Места-то какие, красота! Что ж, кто-то купит. Здание выставлено на аукцион, и цена, замечу в скобках, не так чтобы очень уж высока.

– На аукцион?

Ганна была шокирована. Она плохо разбиралась в сущности радикальных экономических реформ, и ей казалось невероятным, что кто-то может запросто купить санаторий, фактически целый курорт!

– Что ж тут такого? Механизм приватизации запущен. Уже прошли три аукциона и четыре тендера, продали десятка три предприятий торговли, общепита, сферы услуг. «Лебяжье ущелье» может купить кто угодно. Ну, теоретически, в идеале. А жизнь наша грешная земная от теорий и планов далека. Да, кто угодно может… Знаете, граждане с возбуждением откликнулись на предложенную государством игру во всенародный капитализм, хотя уже сейчас можно понять, что уделом основной массы играющих будет не победа, а участие. Любой, кто захочет…

– Я хочу! – вырвалось вдруг у Ганны.

– Да ну? – со смехом развел руками Юрий. – Милая барышня, это ведь не то, что губную помаду приобрести. Это громадные деньги!

– А если они у меня есть?

Это был риторический вопрос, ответ на который Юрий знал. Он худо-бедно представлял себе размер состояния Строганцевой и понимал, что новоявленная наследница вполне может себе это позволить, даже не поступаясь дорогими женскому сердцу драгоценностями и антиквариатом. В обрез, но денег хватит.

– Серьезно? Ганна, это очень ответственный шаг, – уже вполне серьезно произнес он.

Все походило на объяснение в любви. Впрочем, разве дела обстояли иначе?

– Вы еще так молоды… – активно развивал тему Юрий. – Вам нужен будет талантливый администратор, человек, знающий жизнь.

– Разве вы не такой? – делано-наивно спросила Ганна.

Юрий засмеялся и обнял девушку за плечи.

– Пожалуй, я мог бы сгодиться на что-нибудь. Но это важный разговор, не продолжить ли нам его в другом месте? Мне кажется, вы уже озябли и проголодались.

– Как волк! – призналась Ганна.

– Тогда едем обедать. В ресторан «Волга», хорошо?

Садясь в машину, Ганна оглянулась на белевший между сосновых стволов замок. Ей казалось, что она вернулась домой.

Глава 8

Они поженились через два месяца после поездки в «Лебяжье ущелье». Свадьбу не праздновали – Ганна считала, что у них и без того довольно расходов, и Юрий подчинился, хотя раньше мечтал закатить пиршество в том же самом ресторане «Волга», где они обедали вместе в первый раз. Хотя бы для того, чтобы пригласить нужных людей. Но Ганна не захотела, а ее желания считались законом, в конце концов, денежки-то были ее!

Санаторий был приобретен ими в собственность, Ганна даже не успела глазом моргнуть. Как все просто в наши времена, раз-два и готово! Но теперь нужно было вернуть пансионату былой роскошный вид, и, что самое главное, оправдать вложения. Работа в «Лебяжьем ущелье» закипела, и в сентябре бывший «сердечный» санаторий готов был принять гостей.

– Вот и отпразднуем вместо свадьбы открытие, пригласишь своих «нужных», заодно они запомнят сюда дорогу…

Планировалось что-то вроде элитного дома отдыха для небедных людей. Ведь негде по-людски отдохнуть в глухой провинции! Летом еще куда ни шло, турбазы на волжских островах если не процветают, то кое-как держатся, туда можно закатиться с веселой компанией, шашлычок, водочка, то да се… А как быть зимой, скажем? В «Лебяжьем ущелье» предусмотрены все сто тридцать четыре удовольствия, оборудованы специальные поляны для пикников с мангалами и скамейками, есть прокат лыж, прокат лодок и водных велосипедов на озере. Ганна и лебедей на озере развела. Издалека привезли ей три лебединые пары, ради ухода за ними пришлось взять на работу специального человека. Пьяные, потерявшие разум и человеческий облик гости то и дело требовали подать им к ужину гордую птицу – в жареном виде, фаршированную яблоками. Большие деньги предлагали, как будто им без того голодно или заняться нечем! В корпусе бассейн, ресторан с отличной кухней, развратная роскошь номеров… Зеркала, бархатные шторы, темно-красное ковровое покрытие, пухлые, как купчихи, диваны и кресла…

– У тебя, дорогая, вкус, как у содержательницы публичного дома, – посмеивался Юрий и, чтобы загладить остроту своих слов, целовал жене руку.

– Не кажется ли тебе, что здесь и есть в некотором роде публичный дом? – язвительно переспрашивала Ганна, и снова подносила к его губам свою крепенькую ладошку. Сердце у нее билось от счастья. Все, все ее! И белоснежный дом, и озеро, и золотые стволы сосен, и даже свет, их золотящий. И этот человек, ее муж, он только ее, он подчиняется ей во всем, со всем соглашается.

– Живете-то вы как ладно! – умилялась на Рыжовых домработница Нина, внешне простодушная, на деле же хитрющая бабенка. – Мой-то ирод, было дело, как напьется, бывало, как начнет со мной мудровать… Только печкой меня не бил! Да прибрался, освободил меня. Водочка все, а по трезвой голове он добрый мужик был, хочь и гуляшший… Ваш-то как, по сторонам не посматривает?

– Вроде нет, – подыгрывая ей, отвечала Ганна. – А что?

– Ну, дай бог, – кивала Нина. – А мужик из себя видный. Да нет, я ничего за ним не подмечала. Бывало, подоткну подол, да пойду тряпкой по полу возить, так он пройдет и даже не оглянется. А я ведь у нас в поселке в красавицах хожу, вот так-то!

– М-да, – мямлила Ганна, окидывая глазом плотный торс домработницы, ее руки и ноги, точно перетянутые сардельки, курносый профиль и глазки без ресниц. – Это кое-что да значит…

Она была довольна мужем, как люди вообще бывают довольны удачным приобретением. Юрий был внимателен, нежен и мил, не скупился на подарки, аккуратно вел дела, не пил сверх меры, а если и уделял чрезмерное внимание длинноногим блондинкам, то, по крайней мере, устраивался так, чтобы жена ничего не знала. Впрочем, даже если бы он был пьяницей и бездельником, и приходил домой с губной помадой на трусах, Ганна все равно была бы довольна. Она его полюбила. Влюбилась безоглядно, со всей страстью пробудившейся женщины. Когда он обнимал ее, ей казалось – он душу ее держит в руках. И он любил ее, почему бы нет? Почему бы ему не любить ее?

Дела в «Лебяжьем ущелье» шли хорошо, пожаловаться нельзя. Супруги Рыжовы купили иномарку, два раза позволяли себе заграничные турне – один раз в Египет, пожариться на солнышке, другой раз – во Францию, в сказочный Париж. Ганна хотела непременно ехать на Новый год, но не вышло, в новогодние праздники в пансионате дым коромыслом пойдет, нельзя без пригляду оставить. Ганна ловко прыгала по голубым искрящимся сугробам в роскошной, тоже голубой и искрящейся шубе, и сердце в ней тоже прыгало, радовалось. Она достигла всего, всего, что только можно было пожелать. Все, насколько хватает глаз, принадлежит здесь только ей, и она ни с кем не будет делиться, только с Юрочкой – но ведь и Юрочка принадлежит ей!

Иной раз в беспробудном этом счастье все же были трезвые минутки, когда Ганна ощущала короткий укол совести. Дело в том, что, занявшись «лебедиными» делами, она забыла обо всем остальном, и в эту обширную категорию «всего остального» вошла и тетка ее, тетя Ксана. Сначала Ганна навещала ее раз в неделю, потом стала заглядывать раз в месяц, а с сентября по февраль не зашла ни разу, пропустила целых полгода, после чего запросто ввалиться в гости было, право же, как-то неудобно. Ганна пару раз собиралась позвонить ей, даже поднимала трубку, но не решалась набрать шесть знакомых цифр. Жарясь под ярким египетским солнышком, она вдруг припоминала теткино лицо, узкое, со впалыми щеками, с легкой синевой под глазами. Ей бы тоже погреться на курорте, поесть этих невиданных фруктов, отдохнуть и поправиться… Вспоминались долгие вечера, которые две женщины коротали на кухне за чашкой чая, вспоминалось, какой тонкий аромат шел от теткиных свежеиспеченных куличей, как мирно заводил свою песенку закипающий чайник, и Ксения Адамовна, сбросив с узеньких плеч пуховый платок, вдохновенно читала свое любимое, заветное, пасхальное:

Расписала Аннушка игуменье писанку

Черною глаголицей: Христос воскрес!

По красному полю золотые листья

Золотые гвозди, и копье, и крест.

Все-то мы хлопочем, все-то украшаемся,

Писанки да венчики, пасхи, куличи,

В этих куличах-то все и забывается.

В сердце Божьей Матери стрелы и мечи.

Божий сын во гробе, ангелы в смятении,

По церквям рыдальные гласы похорон,

Славят страсти Господа и Его терпение,

А у нас-то скалок, мисок перезвон.

Радостно было от этих простеньких строк, и из церквушки «Утоли мои печали», что неподалеку, рвался к ним пасхальный светлый благовест.

А теперь Пасха была только весенним воскресным днем, и тебе ни праздников, ни буден, по праздникам-то Ганне как раз самая работа, она даже про свой день рождения едва не забыла. Спасибо, муж у нее внимательный, заказал столик в ресторане и преподнес драгоценную безделушку, колечко. Бриллиант в обрамлении изумрудов. Как странно, отчего же опять в жизни Ганны появляется это роковое сочетание, неужели нет больше на свете других камней? Кольца она не стала носить, благо и так драгоценностей Маргарита Строганцева ей оставила полный ларец. Спрятала на дно от себя самой.

Кольцо сослужило дурную службу, в голову начали приходить совсем уж странные мысли. Вспомнилась вдруг семья, родители, братья и сестры. Матери она со своего отъезда так и не видела больше, отец несколько раз заезжал по пути, и не мог скрыть, что делает это от матери тайком… Говорить было не о чем. А теперь вдруг засосало – как они там? Мать, наверное, постарела. Как она кричала тогда, что еще молода, может еще родить детей! Интересно, есть ли у Ганны еще братья или сестры, кроме тех, что она смутно помнит? Лешка-оболтус, близняшки Витька и Вовка, Наташка-подружка, и маленькая. Как ее звали? Но этого Ганна не помнила, и томилась сильней, и не понимала причины своего томления.

Однажды Нина пришла не вовремя, застала хозяйку в слезах. Сидит в кухне, куда сроду не заглядывала, потому что готовить не умела и не любила, ножки под себя подобрала, подперла щеку рукой, а слезки у сердечной так и катятся светлыми горошинками! Домработница забеспокоилась, стала расспрашивать. Что да что с вами, Ганна Федоровна? А та и толком сказать ничего не может, только губой дрожит. Ну, Нинка на то и ушлая баба, много в жизни повидала, может вывод правильный сделать:

– Родить вам пора, вот чего!

Ганна так и подскочила.

– Ну да! Ни к чему мне это! Не люблю детей!

– Эх, Ганна Федоровна, милая вы моя, так природе, ей нет никакого дела до того, хочете вы ребят или не хочете! Организм женский этого требует, так вынь ему да подай! Возраст такой подошел.

Пришлось признать правоту Нины. Не по братьям и сестрам тоскует Ганна, а по детям, хотя ей лично пищащие младенцы противны до отвращения, она подумать спокойно об этом не может! Представьте только, гадость какая! В тебе, в твоем животе, в самой нежной и беззащитной части твоего существа поселяется нечто чуждое, какой-то пришелец, и начинает тянуть из тебя соки. Оно ест и пьет то, что ешь и пьешь ты, оно забирает у тебя витамины и всякие полезные вещества, отчего у беременных выпадают зубы, редеют волосы, тускнеет кожа. Не довольно ли Ганна ходила в дурнушках, чтобы повторить это еще раз, а там, глядишь, и не один? А потом роды, отвратительный процесс, который ты не можешь остановить, не можешь предотвратить, не можешь властвовать над своим телом. И самое тошнотворное – грудное вскармливание! Пришелец вылез из тебя, он дышит рядом, но продолжает тянуть из тебя соки! Хорошо, допустим, все это можно как-то решить, пойти на кесарево сечение, чтобы не орать и не тужиться, вскармливать пришельца искусственно. Но ведь это еще не все! Он будет расти рядом, он будет требовать чего-то себе, всего – себе! Внимания, любви, денег! Девочка начнет таскать у Ганны косметику и драгоценности, на которые та не надышится, а мальчик… О, эта мысль еще страшнее! Мальчишка может покуситься на самое дорогое, на то, что в глазах Ганны ценнее бриллиантов, он может забрать у нее часть любви Юрия!

– А ежли муж не хочет, так вы его не слушайте, – поучала тем временем Нина. – Они, мужики, все сперва кочевряжатся, фантазии у них там разные насчет потомства, а как увидят, да еще ежели пацан, как возьмут на руки, так и не оторвешь! Бывает, что и муж негодящий, а отец золотой.

Будущий «золотой отец» ничего знать не знал о грядущем своем предназначении. Он службу служил, он деньги зарабатывал! Пока, впрочем, деньги приходилось чаще платить. Наивным гражданам за ваучеры. С холодного лета девяносто второго все граждане Российской Федерации получили право на бесплатное приобретение особого приватизационного чека. Подарили, можно сказать, кусочек государственной, то есть общей, то есть ничьей собственности, номиналом в десять тысяч рублей. Идиллия? Благодарные граждане рыдают на груди у правительства? Как бы не так! После того как отпустили цены, стоимость основных производственных фондов возросла в двадцать раз, а номинал-то у ваучера остался прежним. В результате на один чек можно было приобрести приватизируемой собственности в двадцать раз меньше. Да и не доходило все это как-то до умов граждан – инвестиции, акции, приватизации, все это населению было до электрификации, до лампочки то есть! Куда их девать, чеки эти, солить, что ли? Слово-то какое, ваучер, ровно кличка собачья! Вот Рыжов и помогал гражданам, скупал у них совершенно ненужный им бумажный хлам и платил за это из своего кармана аж сорок рублей. Разумеется, товарообменом деньги – ваучер занимался не он сам, а нарочито приставленная к делу бодрая девица с говорящим именем Злата, сидящая в специально отведенной для нее каморке. Работа кипела, двери то и дело хлопали, впуская и выпуская клиентов, а Рыжов потягивал себе чай с лимоном, гонял по экрану новенького компьютера монстров, как вдруг случилось небывалое.

По коридору пронеслось нечто вроде небольшого тайфуна, и на пороге начальственного кабинета воздвиглась Златочка, девушка пышнотелая, но слабонервная.

– Юрий Александрович, ну что это такое, ну, скажите хоть вы ей! – возопила она, подняв к потолку коровьи очи.

– Злата, для начала я скажу вам. Когда входите в кабинет, нужно стучаться. Это во-первых. Во-вторых, что я должен сказать и кому это – ей!

– Да девка какая-то! Пришла, она мне ваучеры, я ей деньги, и до свидания! А она уходить не хочет, села на стул, и ревет, и головой мотает! Я ей и воды, и валерьянки, а она только воет, да и все! Психованная какая-то!

– Ну пошли, посмотрим…

Злата пошла вслед за шефом, не то боясь «психованной», чаяла спрятаться за его широкой спиной, не то соблюдала субординацию. Из ее каморки и в самом деле доносился утихающий уже плач – тихий, безнадежный, как будто кутенок скулил под дверью. Юрий открыл дверь, и… остановился на пороге.

Ему показалось, он узнал ее сразу, как будто знал давно, как будто делил с ней тихие игры своего детства, хотя этого быть не могло, она была лет на десять, если не больше, моложе его. Быть может, она жила по соседству? Быть может, она была той самой первоклашкой, что когда-то, в выпускном классе, посадили ему на плечо и велели изо всех сил звонить в позолоченный колокольчик? Он придерживал крепенькие ножки девочки, обтянутые белыми рубчатыми колготками, и очень боялся уронить ее, тяжеленькую. А она ничего не боялась и изо всех сил трясла колокольчиком, так, что у него звенело в ушах! Потом он аккуратно опустил ее на пол, и ее смеющееся личико оказалось прямо рядом с его лицом – о, только на мгновение! Но как он запомнил малиновый жар ее щечек, блеск глаз и ровно подстриженную рыжеватую челку на смуглом гладком лбу!

У этой были огромные карие глаза, обрамленные слипшимися ресницами, тонкий нос с горбинкой и розовым пионом распустившийся, заплаканный, нежный рот, рыжие вьющиеся волосы были забраны в смешной беличий хвостик. Она взглянула вопросительно, испуганно, и Юрий Александрович увидел в ее кулачке с покрасневшими костяшками зажатые купюры. Повернулся в двери:

– Злата, чаю нам. Или вы хотите кофе? – Это уже он сказал в комнату. Незнакомка помотала головой. – Значит, чай. И пирожных. Злата, сходите в кондитерскую, принесите пирожных, разных, побыстрее.

Потрясенная секретарша улетучилась до того, как он успел дать ей денег на пирожные. Теперь пойдут разговорчики… А, плевать.

– Простите меня, – подала голос незнакомка. Она уже пришла в себя, встала, причем оказалась одного роста с Юрием, худая, с широкими плечами и осиной талией. Жонглировала потертой сумочкой, пытаясь то ли положить в нее смятые деньги, то ли вынуть комочек носового платка. – Простите. Я пойду…

– Никуда вы не пойдете, пока я не напою вас чаем. Вас как зовут?

– Тоня.

Даже ее имя логично вплеталось в узор его прошлого. Тоней, Антониной, звали его бабушку.

– А меня зовут Юрий Александрович. Вы почему плакали?

– Так, – двинула ровными бровями Тоня. – Нервы расшалились…

– Ерунда. От нервов так не плачут. У вас что-то случилось, наверное?

– Что-то случилось, да. Вам-то что за дело?

«Ого, а она с перчиком! – весело подумал Рыжов. – Хороша!»

– Мне, допустим, никакого дела нет. Если бы вы плакали на улице. Но вы вздумали заняться этим в офисе моей фирмы. Насмерть перепугали моего сотрудника, не бог весть какого ценного, но все же… Златочка и так не семи пядей во лбу, а если она последний разум потеряет?

Шутка, кажется, удалась – Тоня улыбнулась.

– Так что давайте уж поговорим, хорошо? С чего вы плакать-то взялись? Только, если не возражаете, переместимся в мой кабинет, там нам удобнее будет.

– Это все деньги ваши, – не без горечи посетовала Тоня, усаживаясь в низкое кресло. – Я на эти ваучеры несчастные так надеялась, по телевизору говорили, они по десять тысяч стоят…

Юрий Александрович растрогался. Какая прелесть! Святая простота! Кое-как объяснил бедняжке смысл чековой приватизации, та слушала, кивала. Тут и Злата подоспела, притащила чай с пирожными и метнула на «психованную» негодующий взгляд. Ишь, расселась, ножку на ножку забросила, ресницами длиннющими хлоп-хлоп! Не иначе, шефа охмурить метит, а ее, Злату, побоку! Хотела мстительно пролить ей на коротусенькую юбочку чашку кипятка, да сдержалась. Еще не хватало места из-за этой профурсетки лишиться! Злата даже не подозревала, как близка она была к увольнению, и отнюдь не из-за разлитого чая. Едва за разгневанной секретаршей закрылась дверь, Тоня поведала новому знакомому свою печальную историю, которая, пожалуй, выглядела для тех времен невыносимо типичной.

Она выросла в обычной интеллигентной семье, где папа был инженер, а мама врач. Училась прилично, но твердую «пятерку» имела только по физкультуре, потому что с детства занималась спортом и получила даже звание кандидата в мастера по плаванию. Таланты девочки были учтены при выборе учебного заведения, Тоня поступила на физкультурный факультет педагогического института. Трудно сказать, как она представляла себе свою дальнейшую карьеру, но в прошлом году она окончила учебу, и начались мытарства.

Она не могла найти работу, стадионы и секции, куда можно было бы пристроиться тренером, закрывались, в школе учителям платили смехотворно мало. Все же Тоня устроилась гонять по спортивному залу школьников, но тут заболела мама, а отец, сокращенный с предприятия, где проработал всю жизнь, ушел в непрерывный запой. Нужно было искать работенку пожирнее. Тоне повезло, ей удалось найти место в магазине спортивных товаров, куда требовались девушки определенного типа, но через два месяца, отсчитанных секундной стрелкой шахматных часов, она со скандалом уволилась, не ответив взаимностью на чувства хозяина магазина, необыкновенно пылкого кавказца. Красный флажок ее карьеры опять упал… Ей предлагали работу посудомойщицы, уборщицы, официантки – все это могло принести мало, до унылости мало денег и Тоне не подходило.

Случайный знакомый предложил ей попробовать себя на ниве шоу-бизнеса, и Тоня не сразу поняла, что имеется в виду обычный стриптиз, хотя и весьма щедро оплачиваемый. Тоня дипломатично не упомянула о том, что на тот момент с удовольствием покрутилась бы вокруг шеста, но тут вышло иначе. Раньше работа не подходила Тоне, а теперь Тоня не подходила работе. Фигура ее была чересчур худой и атлетичной, к тому же, увлекшись спортом, девочка как-то запамятовала научиться танцевать. Мама все болела, а папа все пил, и Тоня решила заняться бизнесом. То ли с надеждой, то ли с грустью посмотрела Тоня на здоровенный клетчатый капуцин, показавшийся ей тогда бездонным, заняла денег и поехала за шмотками в теплые страны, рассчитывая продать товар на местном стадионе «Динамо», переделанном, ввиду наступления капитализма, в вещевой рынок.

Разумеется, ее обокрали. Вернулась она ни с чем, а долги-то надо отдавать! Вот и решила поступиться самым дорогим, тем, что выдало государство на будущую счастливую жизнь. А увидев, как мало стоит это «самое дорогое», не сдержалась и ударилась в слезы.

Она и сейчас заплакала, такая милая, такая беспомощная, слабая и осознавшая свою слабость, как силу!

– Тоня, Тоня, не надо! Я не выношу женских слез, моя жена, например, об этом знает и никогда при мне не ревет! Я могу вам помочь.

Так, удачная фраза. Намекнул на свое женатое положение и одновременно предложил посильную помощь. Тонко, дипломатично. К слову сказать, Ганна действительно никогда не плакала, и никогда не волновала Юрия так, как этот милый бельчонок!

– Сколько вы должны?

Грустно покачивая рыжей головкой, она назвала сумму. Отнюдь не астрономическую. Юрий достал из кармана пиджака бумажник с логотипом Гуччи – подарок жены, – отсчитал купюры и протянул Тоне.

– Я… я не могу их принять, – пролепетала та, а рука, украшенная звездочкой дешевого перстня, подрагивая, уже тянулась против воли владелицы, – я не могу… взять.

– Прекрасно можете, – спокойно глядя девушке в глаза, произнес Юрий. – Я же не дарю вам эти деньги, а даю в долг.

– Но мне сложно будет отдать такую сумму. Работы у меня нет, и…

– Вот как раз о работе я и хотел с вами поговорить! – воскликнул Юрий и откинулся на спинку кресла, довольный произведенным эффектом. – Есть у меня для вас одно местечко…

О, как он выделил голосом это «одно местечко», будто пикантный намек делал, будто невесть какое благо обещал! O tempora, o mores! Каждый, кому в это сложное время повезет устроиться на работу в частную компанию, должен считать себя счастливчиком. Вам необыкновенно повезло, как говорят коммивояжеры, пытаясь всучить лоху негодный товар. Вокруг безработица, закрываются заводы и институты, бюджетники кротко мрут с голоду, профессора торгуют на рынках, инфляция перерастает в гиперинфляцию… И тут же крутятся громадные деньги, проедаются, пропиваются, разбрасываются просто так, словно их обладатели стремятся непременно истратить все сегодня, ведь «завтра» для них может и не наступить… Про «новых русских» рассказывают анекдоты, но те и в ус не дуют, знай, радуются себе жизни. Вот для них отстроили заново на берегу тихого лесного озера пансионат «Лебяжье ущелье», для них призывно подрагивает в бассейнах голубая водная гладь, для них лучатся улыбки горничных в кружевных фартучках и рекой льется в баре коньяк, шампанское и виски! Все для того, чтобы нувориши чувствовали себя уютно и могли тратить деньги, никуда не отлучаясь. «Лебяжье ущелье»! При чем здесь гордые, нежные и злые птицы? Тут птички другого полета…

Вот на этих нуворишей и работает Юрий Александрович, или они работают на него, это как посмотреть… Приедут, тряхнут толстыми кошельками, только успевай исполнять их приказы, потому обслуживающего персонала требуется много. Одних горничных двенадцать душ, работают посменно, получают неплохо, да еще как неплохо, и все равно текучка кадров большая. Денежки хорошие платят, так ведь за них требуют непосильной работы.

– Инструктор по плаванию! Каково?

– Это интересно, – закивала Тоня. Глазки-то совсем высохли, но и без слез одаряют они проникающим под самую селезенку огнем. – Я очень хорошо плаваю. Могу научить плавать кого угодно. Могу работать спасателем. Я сильная. Я держусь на воде часами.

«Вот уж это тебе не понадобится», – подумал Рыжов. Бассейн пансионата «Лебяжье ущелье» не нуждался в инструкторе по плаванию. Туда приходили вовсе не за тем, чтобы учиться плавать. По крайней мере, Юрий не упомнил такого случая. В мелком бассейне, изукрашенном мраморными наядами и фривольными мозаиками, клиенты барахтались с целью освежить затуманенные спиртным мозги. Но наличие инструктора, во-первых, отвечало букве закона, во-вторых, было недорогой, но эффектной деталью. Спортивная девушка, яркая и красивая без макияжа, в закрытом черном купальнике и купальной шапочке. На фоне разухабистых, визгливых подружек братков она должна казаться… освежающей. Недоступной. А это заводит. Но никаких глупостей, ни-ни!

Юрий поморщился, поймав себя на том, что думает словами жены. Она – всему хозяйка, она королева «Лебяжьего ущелья», душа его и сердце. Именно в этих выражениях Ганна ему объясняла необходимость нанять инструктором не дюжего парня, недавнего дембеля-десантника, а хорошенькую девицу. А Юрий, принц-консорт, жалкий управляющий, только кивал и соглашался.

– Собственно, Антонина, вы нам подходите. Теперь посмотрим, подойдем ли мы вам. Пока у вас нет сменщицы, работать придется каждый день, а порой и по ночам, в зависимости от наплыва клиентов. Зато и заработок пойдет двойной. Потом… Посмотрим. Единственная, в сущности, ваша обязанность – следить, чтобы никто из посетителей не захлебнулся, – вдохновенно рассказывал Тоне о ее будущих обязанностях, сделал многозначительную паузу Юрий. – Именно не захлебнулся, потому что утонуть в нашем бассейне проблематично. Держаться рекомендую приветливо, но строго.

– А… – Тоня очаровательно замялась, щеки ее окрасились смуглым румянцем.

– Что такое?

– А интим?

– Без всякого интима. – Юрий по-пуритански сдвинул брови. – Предлагать, конечно, будут. Это специфика работы. Кстати, клиенты у нас в основном одни и те же. Не считая гостей из других городов, но и они приглашаются нашими же постоянными клиентами. Антонина, я не буду от вас скрывать. Ваша предшественница уволилась именно потому, что не смогла выстроить отношений с посетителями.

Он запнулся, затрудняясь объяснить девушке проблемы предыдущей инструкторши. Та поддалась на любовные увещевания и сладкие посулы Леньки Поножовщика, в миру Леонида Долгова. Свое устрашающее прозвище тот получил отнюдь не за криминальные наклонности. Просто мелкий предприниматель в момент дележа государственной собственности купил какой-то несчастный цех и наладил на нем выпуск столовых приборов. Гордостью владельца предприятия стали не ложки и вилки, но сувенирные мечи, кинжалы, сабли и стилеты. Поножовщик носил с собой пару-тройку образчиков своей продукции и охотно дарил их симпатичным знакомым, даже кабинет Юрия Александровича, в котором наниматель и будущая сотрудница сидели сейчас, украшала псевдотурецкая кривая сабля. В бизнес-иерархии Верхневолжска мелкий предприниматель Поножовщик занимал не слишком завидное положение, что старался компенсировать многочисленными победами на любовном фронте. Инструкторша не устояла перед нежным напором Долгова и уступила. Долгов похвастался подробностями приключения перед своими братьями по разуму, и те решили, что им теперь и карты в руки. Устав отражать вначале мягкие, а затем и весьма агрессивные поползновения, инструкторша уволилась, наплевав даже на солидную зарплату.

Все это Рыжов постеснялся рассказывать Тоне и ограничился лишь уклончивым замечанием:

– Надеюсь, вы знаете, как себя вести. Вежливо и твердо, понимаете?

Антонина кивнула.

И тут случилось кое-что из ряда вон выходящее. Дело в том, что соседнее помещение в то время как раз было подвергнуто ремонту, страшному, как артиллерийский обстрел. Новые хозяева планировали открыть там итальянское бистро – с пастой, пиццей, равиолями. Какие равиоли, бог мой, если у населения денег и на дешевые пельмени из собачины порой не хватает! Но до равиолей было еще ого-го! Пока рабочие только крушили перегородки. Юрий Александровичу они мешали гонять компьютерных монстров, он три дня подряд страдал и хмурился, а полчаса назад разрушители пошабашили на обед – и стало тихо. Теперь же они взялись за дело со свежими силами. Можно было бы уже и тепло проститься с новой служащей… Но тут рабочие так чем-то шарахнули в порыве трудового энтузиазма, что пресловутая турецкая сабля сорвалась с задрожавшей стены и приложила Рыжова аккурат по темечку. Удар был не так чтобы очень сильный. Ведь сувенирное оружие у Леньки майстрячили все же не из стали, а из алюминия. Но, однако же, оказалось больно, неожиданно, а главное, очень уж обидно. Юрий зажмурился, охнул, и даже на какое-то время словно потерял сознание, потому что не успел понять, как это Антонина оказалась рядом с ним и откуда у нее в руках взялась мокрая тряпица, которую она и стала прикладывать к ушибленной голове новоявленного шефа.

– Вот черт… Зараза… Больно… – простонал Юрий.

– С вами все в порядке? Крови вроде нет. Может быть, вызвать «Скорую помощь»? – участливо спрашивала Тоня.

– Ой… Не надо. Что это? Холодненькое… Хорошо.

– Это я из графина свой платок намочила и приложила. Вы сидите, не вставайте, а то голова закружится.

– Ага. А вы намочите еще. – Юрий начал наслаждаться происходящим. – На столике в бутылке нарзан.

– Простите. Вам за воротник потекло, – лепетала Тоня.

– Ничего. Мне даже приятно. Что там, шишка?

– И огромная.

– Ну ничего, шрамы украшают мужчину.

Ее руки были так нежны, так прохладны… Век бы так сидел. Но в любой момент могла войти малоумная Златочка, которая, во-первых, имела обыкновение докладывать жене шефа о всех его делах и делишках, а во-вторых, сама в свое время не была обделена его благосклонным вниманием… Так что если явится Злата – не миновать Рыжову неприятной сцены. Он отстранился, перехватил у Антонины мокрый комочек носового платка.

– Спасибо. Теперь я уверен в том, что взял на работу нужного человека, – спокойно и деловито заявил он. – В случае чего вы и первую помощь сможете оказать.

– Обращайтесь, – кивнула Антонина.

Она ушла, и свет сразу стал тусклее, дождь за окном безнадежнее.

– Черт, какая девка! – бормотал Юрий, глядя в окно. – Глаза, а ноги! А губы как облизывает!

И в нем пробуждался, ворочался черный зверь.

Глава 9

– Юра!

– М-м?

– Мне надо с тобой поговорить.

– Я уже сплю.

– Так проснись!

– Да, дорогая.

– Как ты думаешь… Может, нам завести ребенка?

– Хм. Как хочешь, дорогая.

– А ты? Ты хочешь от меня детей?

– Дорогая, я хочу спать.

– Нет, а все-таки?

Но он уже заснул. Ганна потянулась до хруста в суставах, села на кровати и посмотрела в окно. Какая ночь! В такую ночь хорошо бы гулять под луной с милым другом, слушать соловья, поминутно целоваться. И тут же одернула себя – хороша же она будет наутро, если всю ночь прошляется по окрестностям. Нет уж, если у тебя в руках такое обширное хозяйство, то приходится отказывать себе в милых глупостях. Да и потом, Юрий, он такой неромантичный. Что ж, сантиментов от него не дождешься, зато он хороший муж и верный друг!

И Ганна приняла снотворное, как делала уже две недели подряд каждую ночь. Таблетки выписал ей врач, они были совсем слабенькие, но действовали очень хорошо. Ганна засыпала мгновенно и вовсе не подозревала о том, что в тот день, когда она принесла пузырек домой, ее «хороший муж» подменил пилюльки другими, несравненно более мощными. А зачем ему это было нужно?

Ганна только мечтала о свиданиях под луной, а Юрий на эти свидания ходил.

Она запила таблетку, откинулась на пышные подушки и смежила веки. Ровное дыхание мужа навевало дремоту. Но как только она сама задышала по-сонному, Юрий встал, быстро сменил пижаму на спортивный костюм, и вышел, стараясь не шуметь. На пороге споткнулся о каменный брусочек, подпиравший дверь, больно ссадил ноготь большого пальца. Тут впору бы выругаться от души, но он только зубы стиснул. Ничего, ничего… Вот уже три недели он проделывал этот маневр, и все выходило удачно. Возвращался в семейную спальню только в шесть часов утра, веселый, бодрый, разгоряченный.

– Я пришел к тебе с приветом! Просыпайся, дорогая! Я уже пробежался по лесным дорожкам, бодр и весел, как скворец, а моя женушка, моя хозяюшка, все спит! Печь не топлена, корова не доена, мужик не приласкан!

И бросался на Ганну с поцелуями.

Чего ему стоило это бодрое веселье, этот наигранный любовный энтузиазм! Жена опротивела ему. Он никогда не любил ее, но что-то ведь было между ними – эхо нежности там, где проскользнула страсть, дружба двух прожженных циников, порочная, основанная на корысти, привязанность. Юрию нравилось в ней то, что нравилось когда-то в Марго, но сходства оказалось мало, чтобы возникла любовь. Да, но денежки Марго все у нее, нежному мужу не удалось наложить на них лапу, он по-прежнему был гол как сокол, за каждую копейку отчитывался перед женой!

Развод – это немыслимо. Как ни тяжело его теперешнее положение, еще тяжелее будет снова оказаться на бобах и начинать все сначала. Нет, нет, это немыслимо, хотя жена стала ему невыносима. В ней так и не пробудилась женщина, возможно, в этом повинно то происшествие, о котором она со слезами рассказывала ему, а он слушал вполуха. Она холодна и скучна в постели, не то что та, яркая, своевольная, чья страсть, словно жидкое пламя, прожигает его насквозь и требует его всего, целиком, без остатка! Ему милы даже ее капризы, даже заплаканная, она кажется ему первой красавицей, влечет, будоражит, дает почувствовать всю полноту жизни и страсти!

… – Наконец-то! – прошептала Тоня. Она ждала его в привычном назначенном месте, в ротонде на берегу озера. Надо же – перед ними огромный пансионат в три этажа, только номеров класса люкс десять штук, а они ютятся в каком-то сквозном строеньице, у них даже постели своей нет и сроду не было! В пансионате повсюду люди – дежурные, горничные, шпионки и наушницы Ганны, они все происходящее доводят до сведения хозяйки! – Отчего так долго? Я замерзла.

– Ты лгунья, лгунья, – бормотал он, отыскивая в темноте ее губы. – Ты вся горишь, у тебя губы горячие, руки горячие, плечи… Я не мог раньше, она все возилась, все не засыпала. Спросила меня даже, хочу ли я иметь от нее ребенка, можешь себе представить!

– А ты что? – Тоня отстранилась, посмотрела на него блестящими в свете звезд глазами. – Хочешь?

– И ты туда же! – Юрий принужденно засмеялся. – Не хочу, конечно! Я только тебя хочу, тигрица моя, счастье мое рыжее…

– Отстань! – Тоня толкнула его в грудь. Она знала, что сопротивление распаляет его, и частенько прибегала к такому средству, но теперь, казалось, была серьезна. – Не хочу я! Не могу так больше, не могу!

– Что с тобой? – забормотал Юрий. – Ну… Не хочешь, зачем тогда сюда пришла?

– А что мне было делать? Начальник зовет на свидание, значит, нужно идти, а то уволят!

– Тоня, это несправедливо. Зачем ты так говоришь?

– Потому что мне гадко все это, понимаешь ты, гадко! Встречаемся с тобой, как Ромео с Джульеттой! У меня воспаление придатков скоро будет от этой каменной скамейки, а жена твоя храпит в теплой постели! А днем мне на тебя и глаза поднять не смей, она же расхаживает тут, командует! Тоже мне, Маргарет Тэтчер!

– Ты просто ревнуешь, дурочка!

– Ага, как же! Нужен ты мне, тебя ревновать!

Юрий принял эти слова за проявление милой девичьей строптивости, он и не подозревал, насколько искренней была сейчас его очаровательная любовница! Она нисколько не ревновала его к жене, ведь та была такой серой, такой неинтересной, словно три года валялась за шкафом! Но она ревновала его жену к ее деньгам, к мягкой и теплой постели, в которой она спала, раскинувшись, в то время как Тоне приходилось отдаваться своему возлюбленному на жесткой и холодной скамье, и мириады комаров в это время атаковали их!

– Я на тебя не сержусь, – сказала Тоня, бросив вскользь взгляд на Юрия. У того тряслись губы, он был положительно жалок. Любовная страсть довела этого внешне рационального, но слабого по сути своей человека почти до срыва, его нервы, его мысли целиком были подчинены этой женщине, и она, почувствовав это, ослабила давление. – Но она слишком уж нам мешает. Может, она поедет куда-нибудь, хотя бы на время? Отдыхать, путешествовать…

– Да, как же! У нее же тут столько дела! – Юрий скорчил жеманную гримаску, свел губы в куриную гузку, изображая, как ему казалось, Ганну. – «Я всюду поспеваю, все делаю одна, без меня пансионат крахом пойдет…» И потом, она требует, чтобы я повсюду ее сопровождал, таскает меня за собой, как будто я ее собственность! Я ее ненавижу, черт побери! И, если ты хочешь…

Он замолчал, осмотрелся вокруг и понизил голос:

– Если ты хочешь, я… я с ней разведусь.

– Нет, что ты, – мягко сказала Тоня.

– Ты боишься? Боишься, что пропадешь со мной, будешь голодать и нуждаться? Но у меня свой небольшой бизнес…

– Контора имени Лени Голубкова?

– …кое-что отложено, есть квартира в новом комплексе… Ты не пожалеешь об этом, клянусь тебе!

– А ты? Ты не пожалеешь? – вкрадчиво спросила Антонина, и он повесил голову. Да, он мог бы пожалеть, мог бы возненавидеть потом предмет своей нынешней страсти, мог бы бросить ей в лицо горький упрек, и знал за собой это. И она знала, и это восхищало Юрия.

– Но что же нам делать?

– Не знаю, дорогой. – Тоня наконец приблизилась к нему, положила руку на его грудь, и место, куда прикоснулась ее ладонь, моментально запылало огнем. – Но у меня есть одна мечта. Мне хотелось бы проспать с тобой в настоящей постели всю ночь, всю ночь напролет. Заснуть, обняв тебя… Обнять тебя, проснувшись… Разбудить тебя поцелуями… Вот чего мне хочется…

– Погоди, я, кажется, придумал, – отвечал Юрий, тяжело дыша. – Если нет возможности отправить отсюда мою жену, то мы можем уехать сами. Я скажу, что плохо себя чувствую, что мне нужен отдых. Я куплю путевки – все равно куда, туда, где тепло, где пляж, море… И мы с тобой уедем, на две, или на три недели, будем только вдвоем!

– Она тебя не отпустит, милый, – воскликнула Тоня. – Ни за что не отпустит! Заподозрит, что ты…

– Ну, это мы посмотрим! В конце концов, мне наплевать! Хочешь, я сейчас пойду к ней, растолкаю ее, и скажу, что у меня есть ты, что я уезжаю с тобой? Она не посмеет мне сказать ни слова!

– Она так любит тебя, бедненькая… Вряд ли это ей понравится…

Но в Юрии проснулась осторожность. Да, он знал, что Ганна любит его без памяти, но был не совсем уверен, что та согласится делить его с любовницей. Ох, нет! Скорее сдвинет свои подмазанные брови, усмехнется и скажет, превозмогая боль: «Что ж, дорогой, скатертью дорога. Желаю счастья в твоей новой жизни».

– Пожалуй, ты права. Не стоит причинять ей такое горе, тем более что это ничего не решит.

– Вот если бы…

– Если бы что?

Она усадила Юрия на скамью, сама уселась к нему на колени и зашептала, поминутно целуя его ненасытными, жаркими губами:

– У одной моей подруги – я тебе о ней раньше не говорила – был друг. Бизнесмен. И у него была жена, старая, гадкая, да еще и алкоголичка вдобавок. Жену он не любил, а любил как раз мою подругу. Хотел жениться на ней, но проблема в том, что все имущество было записано на жену. Так они, бедные, маялись-маялись, маялись-маялись…

– Ну, а дальше-то что?

– Ой, дальше был кошмар. Эта его гадкая жена, она любила выпендриться, и все таскалась на горные курорты – якобы кататься на лыжах, это сейчас модно. А на лыжах ездить не умела, и пила к тому же как лошадь, каждый день в зюзю… Кончилось тем, что она кувыркнулась с подъемника, представляешь? По кусочкам собирали! Все ее деньги достались мужу, и он женился на моей подруге. И стали они жить-поживать, да добра наживать!

По ногам Юрия побежали мурашки, и похолодела кожа головы, как бывало с ним в детстве, когда бабушка рассказывала страшные сказки.

– Ты хочешь сказать…

Но Антонина молчала. Она хотела, чтобы Юрий первым произнес эти слова.

– Ты хочешь сказать, что Ганна… Ганну… Ее нужно убить?

– Ну что ты, дорогой! – Тоня подышала ему в шею, щекой прильнула к щеке. – Какие ужасные слова! Конечно же, нет! Я же не предлагаю тебе бить ее топором по голове, как этот… Ну, который старушку…

– Раскольников, – подсказал Юрий, чувствуя, как ручка любимой проникает ему под куртку.

– Вот-вот! Но бывает так, что люди умирают сами по себе, от болезни или от нелепой случайности. То и дело слышишь: один разбился на машине, другой попал под поезд, третьего убили хулиганы в подъезде собственного дома. Каждый день случаются несчастья, и никто в них не виноват, только в последнем случае – хулиганы, но их, как правило, не находят…

Они на секунду замерли в угрюмо-страстном объятии, а потом Тоня вырвалась и ушла. Юрий не окликнул ее. Он вернулся в надушенное тепло спальни и до рассвета пролежал без сна, все еще чувствуя на своем теле прикосновения Тониных рук.

И до самого утра его преследовала неотступная мысль. Пока Тоня не рассказала ему – разумеется, выдуманную! – историю якобы о своей подружке, он не думал о том, чтобы убить жену, но теперь необходимость и целесообразность этого действия стала ему ясна. Мысль о смерти, возникшая между двумя болезненными и сладкими, как укусы, поцелуями завладела его сознанием. Да, но как это лучше сделать? Все средства казались ему недостаточно хороши. Что там говорила Тоня? Автокатастрофа? Допустим. Но жена не водит машину, хоть и имеет права – не любит сидеть за рулем, да и потом, надо знать, что испортить в машине, чтобы отказали вдруг тормоза, заело рулевую колодку! В каком-то фильме он видел, что человека сначала убили, потом посадили в машину и скинули с обрыва. Автомобиль взорвался… А если не взорвется? А если судебные медики выяснят, что сначала было убийство, а потом – катастрофа? Да и как убить человека, женщину, жену?

Рыжов был трус. Он не хотел марать рук, но был бы счастлив, если бы жена просто исчезла. И логичным образом его мысль обратилась к убийству чужими руками.

Возможность прибегнуть к услугам киллера – вот еще один бонус внезапно наступившего капитализма! Где-то существуют тихие, незаметные профессионалы, которые за деньги делают грязную работу. Но где их найти, этих санитаров леса? Спросить у знакомых? Но любой из этих знакомых может выдать Юрия – сразу, или потом, когда преступление обнаружится.

Инсценировать самоубийство? Но для того, чтобы наложить на себя руки, человеку нужен повод, а если повода нет, это возбуждает подозрения у окружающих. И как хитры бывают следователи, как много всего нужно знать, предусмотреть, чтобы не дать им никаких доказательств! Говорят, на сетчатке глаз жертвы отпечатывается облик убийцы…

Юрий едва не вскрикнул – ему показалось, что он уже убил свою жену и его ведут под конвоем в суд. Должно быть, он задремал. Нет, он пока не в зале суда, а в своей собственной постели, и Ганна спит рядом с ним. Привычное, живое тепло… Нет, она не заслуживает его жестокости, пусть бы жена просто исчезла, внезапно, бесследно, без криков и ужаса. Может быть, снотворное? Кинозвезды Голливуда уходили в иной мир по тропке нелепой случайности – глотали таблетку, запивали спиртным, забывали, что приняли таблетку, и брали еще одну, потом еще, еще… Но как это устроить? Невозможно!

Несмотря на возбуждение, сон все же одолевал его. Отдаваясь сладкой дремоте, Юрий пришел все же к решению, успокоившему разгоряченный разум. Он будет выжидать, найдет благоприятный случай, и тогда… Жить с любовницей, наслаждаться ею в любое время дня и ночи, владеть ею безраздельно – это казалось ему необыкновенным счастьем. А они к тому же будут и богаты, ведь он унаследует деньги жены, все ее состояние… Они с Тоней начнут путешествовать, повидают разные страны, изведают самые утонченные, самые роскошные удовольствия…

Юрий спал.

* * *

Телефон зазвонил, когда Ганна принимала ванну. Она редко сейчас пользовалась своей роскошной ванной бледно-зеленого мрамора, ограничивалась душем. Все на бегу, все скорей-скорей, на себя и времени не остается, а ведь ей надо выглядеть хорошо! Напомнив себе об этом, она легла в приготовленное домработницей благоуханное облако пены, нанесла на лицо и волосы маску, закрыла глаза… И вот именно в эту минуту зазвонил телефон, чтоб ему пусто было!

– Кто там с утра пораньше! Суббота ведь! Нина, меня нет! Я ушла, уехала, умерла!

– Что вы такое говорите, Ганна Федоровна, – упрекнула Нина, просовывая в ванную комнату руку с телефонной трубкой и кончик любопытного носа. – Вот, уверяют, что важное…

Слабый, далекий, насморочный голос:

– Я студентка Ксении Адамовны. Она умерла. Сердечный приступ.

Ганна уронила трубку в радужные, шуршащие пузырьки пены.


Она стояла у гроба в просторном, прохладном вестибюле университета. Шла гражданская панихида. Было много речей, цветов, и слез, но из родственников присутствовала только она одна. Почему отец не смог приехать похоронить сестру? Ганна задала себе этот вопрос, и тут же забыла. Ей было не до того – клубилась в душе невыносимая горечь, перехлестывала через край, изливалась горючими слезами. Маленький, почти детский гроб Ксении Адамовны, ее восковые ручки, сложенные на груди, и кроткое лицо! Как же Ганна виновата перед ней! Бросила, забыла, не помогала, не была рядом, когда тетя Ксана испустила последнее дыхание! Быть может, Ксения Адамовна и не нуждалась в опеке племянницы. Только сейчас Ганна поняла, что ее тетка была не просто чудаковатой горбуньей – ее любили, ценили, уважили многие люди, и вот теперь люди эти стоят перед гробом и плачут, не стесняясь своих слез! Преподаватели, аспиранты, студенты… И говорят такие чудесные слова, каких не бывает в жизни, Ганна, во всяком случае, давно не слышала, давно не произносила, давно забыла их! «Долг», «служение», «просвещение»! А как же «дивиденды», «бартер», «пиар»? Новые слова Ганна только зазубрила, но от этого они не стали понятнее, роднее… Оказывается, они полны пустоты, зияющей, холодной, бездонной пустоты. Оказывается, она тратит свою единственную жизнь на чепуху! Зарабатывает деньги, которые ей не нужны, живет с мужчиной, который день ото дня все равнодушнее к ней, и даже ребенка не родила! Никому добра не сделала… А ведь жизнь так коротка, и…

И тут она вспомнила.

Пришедшие на панихиду стали свидетелями уникального для скорбной обстановки зрелища – родственница усопшей, эффектная дама в трауре, расхохоталась прямо над гробом. Впрочем, ей тут же передали успокаивающие капельки и стакан воды, ибо что это могло быть, как не истерика? Ганна выбивала дробь зубами по краю стакана, мучительно пытаясь понять: не сошла ли она с ума? Но чувствует себя она совершенно адекватной. Говорят, сумасшедшие никогда не считают себя сумасшедшими. Что ж, если она и спятила, то стоит просто вести себя прилично, и никто не помешает ей жить, как она хочет.

А она хочет жить иначе! Она покинет «Лебяжье ущелье», но перед этим отделает его заново, изгонит зеркала, люстры и провонявшие похотью матрасы, сделает его чистым, наивным и веселым, как девчонка в ромашковом венке. Пансионат заслуживает лучшей участи, нежели служить публичным домом для нуворишей! Ганна отдаст «Лебяжье ущелье» под детский дом. А сама поедет к своим, в Балакин. Как давно не видела она родителей? А братья? Они, наверное, уже взрослые парни. А Наташка, сестренка? Может, даже замуж выскочила! И еще была маленькая, Ганна даже не помнила, как ее зовут. Ганна поможет всем, у нее хватит денег на то, чтобы купить своим, скажем, уютный коттедж, такие когда-то строились на окраине Балакина для семей военных. Интересно, отец наскреб себе на машину, он всю жизнь о ней мечтал? Да нет, какое там, дефолт за дефолтом! Что ж, она купит ему тачку, самую шикарную, какую можно достать за деньги!

А Юрий… Он волен поступать, как хочет. Она не будет больше вцепляться в него, пусть выберет свой путь. Захочет ли муж остаться с ней – Ганна примет это с благодарностью. Уйдет – поплачет, а потом все же утешится. Она найдет еще мужчину, который полюбит ее, а потом она родит ребенка, и, быть может, не одного! Потом, быть может, ей придется оставить своего мужа и детей, и одной идти в ожидающее ее бессмертие…


Юрий удивился перемене, произошедшей в его жене, которая вернулась с похорон. Ганна была, казалось, не в себе, она улыбалась и плакала, шептала что-то, хрустела пальцами. Ее, конечно, можно понять – сегодня схоронили ее тетку. Хотя, Ганна, кажется, не была к ней особенно привязана? Кто их поймет, женщин!

А вдруг Ганна так расстраивается вовсе не из-за тетки? Вдруг она что-то заподозрила? Выследила его? Или он проболтался во сне, выдал свои темные замыслы?

– Теперь наша жизнь изменится, – сказала вдруг Ганна, словно отвечая на мысли мужа. – Все будет иначе, Юра. Иначе, понимаешь?

– Нет, я пока ничего не понимаю, – осторожно ответил Юрий.

Жена потрепала его по плечу – высокомерный, покровительственный жест, и он снова почувствовал, как когда-то, ток могущества, исходящий от нее. Такой же ток исходил от Маргариты… Сияние власти, сияние силы! Быть может, он поторопился? На секунду Юрий усомнился даже в своей любви к Тоне, но на самом деле усомнился он в том, что эту надменную и прекрасную женщину можно убить.

И сейчас же вспомнил, что Тоня ждет его на обычное ночное свидание. Ганна же, казалось, вообще не собиралась ложиться спать. Она открыла сейф, принялась перебирать свои драгоценности. Раскладывала их кучками, что-то бормотала. Кое-что из этих побрякушек Юрий видел еще на Маргарите, кое-что жена покупала сама. Все это останется ему, если Ганны не станет. Эти аметистовые серьги он вденет в ушки своей невесте…

– Я иду спать, – заявил он, притворно зевая. – А ты, дорогая?

– Мне пока совсем не хочется. Ложись, не жди меня.

Он ушел в спальню, лег и погасил свет. Когда же она угомонится? Совершенно невозможно столько ждать. Тоня будет в гневе. Вчера она так и ушла, не утолив его любовной жажды. Сегодня… Нет, это невыносимая пытка, это надо прекратить!

Но вот, судя по звукам, жена сложила свои побрякушки в сейф и погасила свет в кабинете. Но в спальню не пошла, направилась вниз. Хлопнула входная дверь, и Юрий вскочил. Куда это Ганна собралась на ночь-то глядя? А если она столкнется с Тоней, если та не сдержится и наговорит ей черт знает чего? Он заныл сквозь зубы, закрутился на месте. Ему хотелось провалиться сквозь землю, оказаться за сто километров отсюда, не видеть и не слышать ничего!

Стриженый затылок жены мелькнул на тропинке, ведущей к озеру. Она была одета в махровый халат, на плече – банное полотенце, расписанное разноцветными колибри. Жена собралась искупаться, ей часто приходили в голову такие фантазии, она даже зимой окуналась в прорубь. Сумасшедшая! Что ж, если Тоня не будет лезть на рожон и затаится в ротонде, то Ганна ее не заметит и все сойдет с рук. Из окна спальни открывался замечательный вид на озеро, была видна и сахарно белеющая ротонда, и спуск к воде. Ганна плавает плохо, она поставила на берегу озера лесенку со ступенями, уходящими в воду, чтобы можно было окунуться, держась за перила, – и айда на сушу! Но теперь она, кажется, решила сделать большой заплыв. Как неловко она бултыхает руками, плывет по лунной дорожке, а луна нынче огромная и желтая, как тыква!

И словно черная молния метнулась из ротонды, вошла в воду бесшумно, без брызг, и заскользила к плывущей женщине. Юрий заметил ее. Заметил и понял, что Тоня хочет сделать.

Что же сам он сделал тогда?

Спрятался, как в детстве.

Он кинулся в постель, накрылся одеялом и навалил на голову подушки. Его била дрожь. Он уговаривал себя, что от него теперь ничто не зависит, что он не сможет остановить Тоню, не выдав себя, не сможет остановить ее вообще. Ему хотелось только, чтобы все это кончилось, как угодно, но пусть бы только кончилось! И лежал так, пока не начал задыхаться, но и после лежал тоже.


…Удушье? Нет, сначала было только недоумение, недоумение и страх. Что это – безжалостное, мягко-стальное, упорно-неуклонное, схватило ее за ноги и тащит вниз? Ей представились какие-то мрачные монстры, затаившиеся на дне озера, но она отвергла эту мысль. Озеро, ее хрустальное, милое озеро! Она сама присутствовала при том, как вызванные ею рабочие чистили дно, выгребали груды омерзительного хлама. Неужели водяные духи обиделись на Ганну, неужели это тонкие пальцы русалок обхватили ее лодыжку и тянут, тянут ее вниз? Нет, русалок не бывает. Это водоросли, их можно сорвать, стряхнуть, нужно только глотнуть воздуха…

Но ей не суждено было сделать этого спасительного глотка. Вода, ворвавшаяся в дыхательные пути и легкие, причинила ей жуткую, невероятную боль. Трудно было поверить, что эта же самая вода могла ласкать, освежать, льнуть…

Боль разрослась, она стала больше Ганны, больше всего мира, и только один крошечный островок не занят был ею, потому что охвачен был черным, антрацитовым огнем, и находился он у Ганны в животе. Ее уже никто не держал, но тело ее продолжало погружаться в холодные воды лесного озера. Круги шли, должно быть, по поверхности – где, в каком детском сне видела она и лесное озерцо с лебедями, и круги, и луну?..

Сердце ее не билось, дыхание и кровообращение прекратились, мозг стремительно умирал. Но сознание продолжало жить и работать, постигая непостижимую правду… И вот, когда Ганна поняла, в чем состоит эта чудовищная правда, она сошла с ума.

Часть 2

Глава 1

Когда-то раньше, давно, в родном городе Кати был магазин, который так и назывался, без затей: «Художник». В небольшой лавчонке, находящейся не на виду, скрытой от посторонних тополиным плащом-невидимкой, глазу Катерины с детства было тепло и просторно, и ее детское сердечко переполнялось здесь торжественной радостью. Охотники за светом, знатоки колоров, ценители фактуры наведывались сюда постоянно, и Катя приглядывалась к их обветренным «на пейзажах» лицам, прислушивалась к необтесанным, скупым, шероховатым словам.

Писать картину – ремесло затратное, трудоемкое, это вам не стишок на бумаге чиркнуть или там до-ре-ми по нотной линейке нацарапать. При всем уважении, конечно. Да сами посудите: холст, он ведь на дороге не валяется, а к холсту грунтовочка добрая нужна, чтобы прогрунтовать, да не раз. Грунт тоже разным бывает – клеевой, масляный, эмульсионный… Но без подрамника, а проще подрамка, никакой холст не заработает, его ведь еще натянуть, причем умело натянуть, нужно. В общем, много в этом деле тайн, много секретов и тонкостей, и вникать в них девочка начала с самого детства, сама того не ведая…

Между прочим, художники – народ суровый, на советы да на рассказы о своей работе неохочий. Ну, для чужаков, разумеется. А чего говорить-то – смотри на картину, там все сказано. Но тем ценнее слово художника. Только раз в магазине слышала Катя, как бородатый мужчина в белом свитере спорил с низеньким человечком в цивильном костюме с жилеточкой.

– Вот вы – критик, – басил бородач, – упрекнули меня в ремесленничестве. Да, я ремесленник, сапожник от живописи, если хотите, на вечность не рассчитываю, но картины, мною сточенные, прослужат людям честно и долго, а ваши статейки, – он угрожающе потряс неровным пальцем перед самым носом низенького человечка, отступившего при этом на шаг, – ни к одной дыре на стенке не приложишь!..

Атмосфера «Художника» завораживала Катю. Ее пальцы так и тянулись к баночке с кистями: колонковые и беличьи – мягкие, а вот щетинистые, на ощупь, наверное, жесткие, колючие… Она могла часами разглядывать и перебирать тюбики с красками. Особенно ее потрясало, что в акварельные краски добавляется мед. Да, на коробке «Невы», той самой ленинградской «Невы», так и было написано: «мед», и как же они вкусно, сочно блестели в своих гнездах! У Кати даже слюнки текли, ведь дома и в школе ей пока приходилось рисовать дешевыми «Школьными», и кисточка в «Школьных» была пластмассовая, и сами они были как пластмассовые пуговки!

Названия, а точнее, имена самих цветов тоже вводили Катерину чуть ли не в транс: охра, белила, аквамарин… Через много лет один человек, очень для нее дорогой, задумчиво и просто скажет: «Это только так написано, что в том тюбике – зеленый, а в том – красный. На самом деле, все не так. Цвет станет зеленым или красным только тогда, когда он соприкоснется со светом, только на свету. Наглухо закрытый от солнечных лучей, цвет – бесцветен. Вот и художник должен соприкоснуться с жизнью, чтобы обрести свой цвет».

А пока, глядя на застывшую у прилавка с красками девочку, гипсовые головы удовлетворенно кивают, многозначительно переглядываются, весело потрескивает в руках продавщицы картон, поблескивает треугольное зеркальце новенького шпателя, заговорщицки скрипят треножники. И едкий запах растворителя мешается с непонятно откуда исходящим, но таким уместным здесь запахом ладана…

Потом «Художник» закрыли. Не разом – просто он медленно хирел, исчезали с прилавков кисти и краски, все больше пространства отводилось поделкам кустарей – брошам с хохломской росписью, деревянным резным колечкам и раззолоченным матрешкам. Кому они были нужны тут, в провинции, где иностранцев-то сроду не водилось? Ах, нет, бывали. Сходили с туристического теплохода иностранные старушки, бодрые, в шортах и белых майках, подтянутые и корректные старички с непременным «Кодаком» на шее. Но это бывало в сезон навигации, а «Художник» до этого сезона не дотянул, тихо скончался после новогодних каникул. С тех пор Борис Богданович, руководитель художественной школы при городском дворце пионеров… Каков, кстати, оксюморон – дворец пионеров! Впрочем, в новые времена его переименовали во «дворец творчества юных», что звучало менее противоречиво, но все же нескладно. Одним словом, Борис Богданыч, которого несколько поколений юных художников звали Бубой, сам сколачивал в подсобке подрамники и говорил нехорошие слова, попадая молотком по пальцу. За холстами он ездил в другой город и молил своих питомцев быть экономнее, не тратить, не пачкать зря драгоценный материал… Да, кстати, и краски тоже нужно поберечь! Только олифы было вдоволь, да что в ней, в олифе-то, когда последний тюбик берлинской лазури скукожился и высох, как покинутая голубой бабочкой куколка, а без лазури не нарисовать неба! Больше всего Катя любила рисовать небо, и все казалось: вот-вот она что-то увидит, что-то поймет, зацепит на кончик кисти единственно верную разгадку… Но твердыни кучевых облаков оставались неприступны.

На первом в своей жизни уроке рисования, еще в первом классе, Катя попыталась вывести на бумаге волнистый узор дубового листа, запомнившийся ей с лета. Она почему-то так волновалась, что карандаш – простой «конструктор» – ходил ходуном в ее дрожащей ручонке. Сколько же раз принималась она за работу с тех пор! Сначала у нее был роман с акварельным пейзажем, первая влюбленность, так сказать, причем взаимная. Акварель капризничала, Катины глаза частенько оказывались на мокром месте, зато каким просветленным становилось порой лицо пейзажа, как теплы были солнечные блики и близки дали! Потом Катерину пленила тяжелая на подъем, не терпящая суеты и поправок, а значит, не позволяющая исправлять ошибки гуашь. Но только когда с холста просияли ей масляные краски, Катерина поняла, прочувствовала свое истинное предназначение. Она будет писать маслом, она станет настоящей художницей!

Ей повезло, она была в лучшем положении, чем многие однокашники по художественной школе, ведь ее отец не жалел денег на младшую дочь, словно компенсировал то, что недодал остальным, так что добывал ей и масляные краски, и колонковые кисти. Одной только коричневой краски имелось в арсенале Катерины множество оттенков: и охра темная, и марс коричневый светлый, и марс коричневый темный прозрачный, и архангельская коричневая, и умбра натуральная, которую художники иногда называют земляной, и редкая – феодосийская коричневая, имеющая фиолетовый оттенок при разбеле… Да, много окрашенной воды утекло с того первого урока, но до сих пор каждая новая зарисовка, каждый набросок, каждый этюд начинался для Кати неизменно – с карандаша и волнения.

Карандаш, впрочем, она держала теперь по-другому, не «как курица лапой», по едкому выражению одного из преподавателей художественной школы, а профессионально – легко и уверенно. Сначала юная художница поднимала карандашное тельце всеми пятью пальцами острием вверх, будто брала смычок и собиралась играть на скрипке. Потом в работе участвовали только три пальца: большой, указательный и средний. Когда работа шла вдохновенно, карандаш словно бы приклеивался к руке, был ее естественным продолжением. А руки у Катерины всегда были удивительно быстрыми и легкими, не лежали мертвым грузом на коленях, не висели безвольно. Чуткие руки, ищущие.

Она любила ходить «на этюды». В погожие воскресные дни художественная школа в полном составе, бывало, выезжала за город. У них было несколько привычных местечек, особенно Катя любила одно, где росли дубы, где в черемуховых зарослях звенел лесной ручей. Она вся замирала, она прислушивалась к цветовой музыке места и отходила подальше от своих болтливых подружек… Нежная зелень черемухи, неожиданные серебристые проблески лесного ручья, купы розовато-лилового чабреца. И дубы поодаль, словно торжественные колонны на пороге лесного чертога! Верхняя часть кроны более холодная, удаленная, подверженная влиянию небесного света, зато нижние ветви теплы, они как бы согреты отсветом зелено-желтой травы. Чем хороши большие высокие деревья – это воздушной перспективой, которую они выгодно подчеркивают своим расположением в пространстве. Хорошее место, богатое на колорит и светотени! И девочка спешила вобрать в себя всю красоту окружающего мира, выплеснуть ее на холст… Врагом ее было время. Слишком быстро двигались стрелки на часах! Вот, повинуясь их неумолимому бегу, ушло за горизонт светило, совсем недавно пылавшее в небе, все предметы вокруг сблизились тонально, слились, потемнели, и только верхушки дубов залились холодно-красным оттенком. И в ручье вместо серебряных рыбок заплескались раскаленные сгустки золота. Катю потрясал этот момент, она торопилась, горячилась, нервничала и… не поспевала за светом. Ее сердце, совсем еще, в сущности, неопытное, видело в ускользающей натуре гораздо больше, чем ее глаза. С каждым новым заходом мотив вечернего ручья, пронзительный и глубокий, притягивал ее все больше, оставаясь таким же неуловимым. Что было связано для нее с этим лесным уголком? Чей голос слышала она из дубовой чащи? Этого Катя не знала, но сердце томилось в ней.

– Ты должна учиться дальше, – твердил ей, своей любимой ученице, Буба. – Не трать время зря, работай, пока свежо восприятие, пока не замылен глаз… Ты можешь стать хорошей художницей…

Но дома смеялись над советами старого учителя.

– Видишь, доченька, какая жизнь-то пошла, – качала головой мама. – Сейчас нужно думать, как на кусок хлеба заработать. Мой тебе совет, иди учиться на бухгалтера, вот и не пропадешь. Картинки ты красивые рисуешь, глаз радуется, да только они тебя разве прокормят?

Катя не послушалась маминого совета. Отучилась в школе девять классов, получила свидетельство об окончании художественной школы, и со всеми этими бесценными документами, с полным этюдником работ и с пустым кошельком, удрала в Москву, поступать в художественное училище. Девчонка ни в чем не признавала полумер, нет бы куда поближе сначала попробовать, махнула аж в столицу! Ну ничего, хлебнет горюшка и вернется домой, под материнское крылышко.

Но нет, Катя не вернулась. Она поступила в художественное училище имени Петрова-Водкина, в знаменитую «Водку», устроилась в общежитие, стала получать стипендию и даже нашла кое-какую халтурку, позволяющую не пропасть с голоду. Время своего обучения в «Водке» Катя всю жизнь вспоминала с улыбкой счастья. Это была удивительная пора, пронизанная чувством принадлежности к миру искусства, ощущением цехового братства, ожиданием любви… Однажды, на занятиях по лепке, она почувствовала, что нашла единственно верную форму предмета, вот сейчас запечатлится она в пластилине, явится миру. Когда получается, когда пропадает страх перед материалом, кажется, что тебе все по силам, что ты все можешь, всего добьешься. Как знать, не это ли заблуждение самое ценное для художника…

На последнем году обучения, за два месяца до защиты диплома, весь курс отправился на художественную выставку. Ничего странного в этом не было, разумеется, только у Кати непривычно билось сердце. Выставка картин Ивана Покровского! Он же такой… удивительный. Девочки-сокурсницы не расходились с Катей в подобной оценке, характеризуя художника лишь в превосходной степени. Покровский, говорили, был молод, хорош собой, академически образован, невероятно эрудирован и замечательно талантлив. Ах да, еще богат и популярен, что ж мы про самое главное-то забыли! Покровского сравнивали с Шагалом и Пиросмани. Его картины вошли в моду года три назад с легкой руки некого богатого покровителя, хозяина частной галереи, и теперь Покровский пожинал уже мировую славу. Его картина «Старуха и кошки» была продана на одном из европейских аукционов, и только шепотом, удивленным и даже чуть недоверчивым, называлась заплаченная за нее цена! Катя видела глянцевый каталог, что передавался в училище из рук в руки. В заснеженном скверике закутанная по самые уши старушка (видны только огромные ясно-голубые глаза) кормит бездомных кошек – бегут к ней по сугробам черные, рыжие, полосатые зверюшки, а белая кошка уже ухватила селедочную головку и огрызается на собратьев… И летят в низком, ноябрьском, холодном небе полупрозрачные ангелы, и у них такие же глаза, как у старушки, как и у кошек… Нарочито бесхитростная, почти примитивная картина давала ощущение чистоты и полета, она ненавязчиво рассказывала зрителю о «нищих духом», которым, по евангельским заповедям блаженства, уготовлено Царство Небесное.

Покровскому, похоже, удалось то, что никак не удавалось Кате, он разгадал тайну неба и тайну человеческих глаз, нашел единственный, искрящийся, насыщенный светом оттенок голубого цвета, недоступный больше никому! Как некогда критики и зеваки подозревали, что Куинджи прячет за своими картинами естественные источники света – свечи или даже лампочки, создающие абсолютно правдоподобный эффект лунного свечения, так и теперь многие верили, что Покровский пользуется невиданными, драгоценными красками с какими-то «микрокристаллами»! А Катя не верила. На выставке, устроенной в частной галерее с невыносимо пошлым названием «Серебряный павлин», она постаралась отделиться от сокурсников, затеряться в толпе. Ей хотелось рассмотреть триптих «Праздники»: полотна «Елка», «Проводы новобранца», «Свадьба». Бытовые зарисовки, важные моменты из жизни самой простой семьи. И снова это странное соседство, сочетание стилистически чуждого, несочетаемого. Что он хочет этим сказать? В самом деле видит так мир или привычно использует знакомый прием? И выражает ли через этот прием внутреннего контраста состояние кричащей души либо просто катится на пойманной волне моды?

Растопыренные лапы елки, увешанной дешевыми картонажами, полупьяный Дед Мороз в плюшевой шубе, важный малыш читает ему стишок. На детской рожице, перепачканной шоколадом, застыло ожидание чуда, и словно бы нимб светится над его кудрявой русой головенкой…

Подробно, с любованием написанные селедка под шубой и налитые небесной влагой, искрящиеся глаза матери, обхватившей стриженую (где они, русые кудри?) голову сына…

Натянутая улыбка выглаженного жениха и ликующий взгляд невесты, ее животик, заметно круглящийся под тюлевым платьем.

– Вам нравится? – спросил Катю кто-то, неслышно подошедший к ней со спины.

– Очень! – уверенно ответила она, не оборачиваясь. – Особенно руки, вот, у матери! Видите, какие они натруженные, блестят? И обручальное кольцо, как можно было ухитриться показать, что оно истерто? А фигура невесты? Эти тюлевые банты… Так подробно, так приземленно… и прозрачно! Не знаю, не умею объяснить!

Тут только она сообразила, что говорит не сама с собой, и обернулась. Но ей, невеличке, пришлось еще запрокинуть голову, чтобы разглядеть лицо человека, улыбавшегося ей. Он был высокий и широкоплечий, с простым русским лицом, курносым и скуластым, и с такими сияющими голубыми глазами, что Катя узнала его в ту же секунду, как только увидела.

Богемная развязность изменила Катерине. Рот-то она открыла, но пару секунд не могла выговорить ни слова, но стоящий рядом человек же вовсе не хотел ей помочь и только посмеивался. Наконец сжалился, протянул широкую, короткопалую ладонь с въевшейся в кожу краской.

– Иван.

– Катя.

– Вы любите креветки?

Вопрос застал Катю врасплох. Откровенно говоря, она не знала, любит ли креветки, ей нечасто приходилось пробовать этот деликатес ввиду его относительной дороговизны.

– Не знаю…

– По крайней мере, искренне, – одобрил Иван. – Скажу по секрету: в соседнем зале сейчас начнется банкет. Будет салат из креветок и всякие другие вкусности. Вход только по пригласительным. У вас есть пригласительный?

– Нет.

– Я так и думал. Держитесь за меня, и мы с вами перехватим из-под носа богемных тусовщиков по две порции ракообразных. Но пока можем еще погулять по выставке, насладиться сполна моим творчеством. Идем?

Однокурсницы, фигурально выражаясь, одна за другой умирали в мучительных конвульсиях – от зависти, разумеется. Катерина, наша Крошечка-Хаврошечка, шествует по залу, уцепившись, как большая, за локоть Ивана Покровского! Мало того, он и на банкет ее пригласил, и люди видели, что после банкета Покровский усаживал в свой роскошный автомобиль симпатичную студенточку…

Так начался их головокружительный, сумасшедший, светоносный роман. Даже защита диплома, такое важное событие в жизни, прошло для Кати как во сне. Реальный мир расплылся в радужном сиянии, какое бывает, если зажмурить на солнце влажные ресницы. Кате теперь не было нужды думать о грубых мирских материях. Покровский снял для нее необыкновенно солнечную студию с крошечной задней комнаткой. Огромная двуспальная кровать занимала всю площадь спаленки, оставляя место лишь для самодельной, грубо сколоченной этажерки, оставленной предыдущим хозяином. На верхней полке стоял альбом Венецианова, между глянцевых страниц которого не переводились купюры разных достоинств. Теперь Катя позволяла себе не только покупать краски, могла иметь не только все необходимое для своего ремесла, но она наконец-то получила возможность помогать родителям… Катя начала хорошо одеваться и питаться, ее мальчишески угловатая фигура чуть округлилась. Теперь это была не тощая студентка в драных джинсиках и свитерке грубой вязки, а цветущая молодая женщина.

Да, а откуда же брались деньги в художественном альбоме? Не сами же заводились от сырости? Катенька работала в издательстве, иллюстрировала детские книжки и получала смехотворную зарплату. Очевидно, Иван подкладывал купюры в Венецианова при любой возможности, но когда она спросила об этом, он только рассмеялся в ответ:

– Маленькая моя, ты из тех женщин, которых должно оберегать. Так или иначе, кто-то должен был прийти и взять на себя заботу о тебе. Этим кем-то оказался я. Неужели это тебе не нравится?

Ей это нравилось. Более того, это было, как она думала порой, закономерно и нормально, словно кто-то давно, еще в детстве, пообещал ей этого высокого веселого человека, пообещал в подарок на день рождения. «Если будешь хорошо учиться…» И Катя старалась быть хорошей ученицей. Ее живописный талант совершенствовался день от дня. Разумеется, она не избегла некоторого эпигонства, ее полотна первое время напоминали работы Покровского, но на его откровенные сюжеты и идеи она смогла набросить флер нежной женственности. В сочетании с мужской, строгой манерой письма, выходило нечто очаровательно оригинальное. Ее работами стали интересоваться галереи, кое-что было уже куплено. Иван гордился ее успехами, удивлялся ее молодой дерзости, и… любил ее. Она ощущала эту любовь, как непрестанное, ровное солнечное тепло. А на солнце не ропщут, если его скрывают тучи, на него не обижаются, когда вдруг наступает ночь, и если тоскуют по нему порой, в долгие зимние дни, то отнюдь не бранят, а только ждут, ждут с мучительным и радостным нетерпением… Кате и в голову не приходило спросить: почему Иван может остаться у нее сегодня, а завтра – ни в коем случае? Почему куда-то им можно пойти вместе, а куда-то – нежелательно? Почему, наконец, он не женится на ней, если так сильно (она знает это) любит? Потому, что солнце не может принадлежать только кому-то одному, солнце для всех, вот и весь ответ!

Но ей было суждено узнать правду, и пришел день, когда она узнала ее. Ровно через год, в той самой галерее, где встретила она Ивана, проходила их совместная выставка. Правда, прибыли они туда поврозь. Катя приехала немного раньше и коротала время в светской беседе с хозяйкой «Серебряного павлина». Эмилия Габриэловна, статная пожилая армянка, блистала редкостной красоты жемчужными украшениями и остроумием, таким же обкатанно-гладким, как ее жемчуга. Болтая, Катерина то и дело поглядывала на лестницу, и вдруг оживленное движение, внезапно закрутившийся в человеческом море водоворот подсказали ей, что Иван уже здесь. Она хотела сделать шаг ему навстречу, но невидимая рука, быть может, жесткая рука судьбы, остановила ее. Иван был не один.

Рядом с Покровским шла высокая и худая женщина, шла, опираясь на его локоть. На ней был белый брючный костюм из какой-то необыкновенной переливчатой ткани – вероятно, выбранной, чтобы скрыть болезненную, невероятную худобу, а белый цвет должен был освежить желто-коричневый тон лица женщины. Но эффект получился противоположный ожидаемому. На глянцевом фоне заметнее был болезненный цвет кожи, а белоснежный берет, лихо заломленный на покрытый испариной лоб, производил и подавно удручающее впечатление, словно кто-то вздумал насвистывать популярный мотивчик перед разверстым гробом. При каждом шаге женщина морщилась, словно движения доставляли ей невыносимую боль, а справа от нее, держась за ее руку, важно шагал малыш лет четырех. Нет, не он держался за руку матери, это она держалась за мальчика, и, казалось, маленькая ладошка сына служит ей большей опорой, чем крепкая рука мужа.

– Как она изменилась, бедняжка! – свистнула Катерине в ухо Эмилия Габриэловна.

– Кто – она? – невнимательно переспросила Катя. Она была занята, она прислушивалась к поступи своей беды…

– Как – кто, дорогая моя? Вы что же, не знаете? Жена Покровского, мадам Покровская, так сказать. Была ведь у нас первая красавица, а два года назад у нее, представьте, обнаруживают рак. Отняли одну почку, облучили так, что бедняжка сплошь облысела, но толку все равно мало. Впрочем, говорят, Покровский отправлял ее в Германию, на курс какого-то особого, ужасно дорогого лечения, и, видно, ей там помогли. Она первый раз после операции показалась на людях… Катенька, что это с вами?

– Ничего, Эмилия Габриэловна. Здесь немного душно.

Трудно представить, но она перенесла все. Она стояла рядом с Иваном, по левую руку, а по правую пыталась выстоять его жена, и все морщилась страдальчески. Катя принимала поздравления – одни на двоих с Иваном. Она чокалась с ним бокалом игристого, радостного вина. Она ловила на себе порой недоуменные, а порой одобрительные взгляды тех, кто был в курсе ее романа с Покровским. Наконец, она видела, как Иван усаживает в автомобиль жену и сына – в тот самый автомобиль, в котором они катались по ночному городу… И она даже помахала им вслед, словно вот так, легкомысленно, слегка, навеки прощалась со своей любовью…

Назавтра Иван пришел, но Кати не было дома. Она не брала трубку, не отзывалась на его звонки, потом вообще отключила телефон. Он пришел опять, она не открыла, затаилась в спальне, кусая подушку, чтобы не разреветься в голос. Но вечно прятаться было невозможно, и в следующий раз она впустила его. Он ворочался в прихожей, большой и смущенный. А она, сложив на груди руки, смотрела на него, как та крестьянка в стихотворении Некрасова смотрела на проносящуюся мимо тройку.

– Что-то случилось, маленькая моя?

– Да, – ответила ему Катя, не сводя прощального, прощающегося, покаянного взгляда с его бесконечно родного лица. – Иван, я должна тебе сказать… Ты имеешь право знать правду. Я полюбила другого человека.

У него было такое лицо, словно она неожиданно причинила ему сильную боль, и Катя снова вспомнила «мадам Покровскую». От боли, причиняемой ее болезнью, все время страдальчески морщилась эта женщина, или эту боль доставляло ей присутствие Катерины?

Она как бы нехотя бросила еще несколько слов – о том, что у них были свободные отношения, о том, что любовь в принципе свободна, что Иван достаточно великодушен, чтобы простить ее и не желать ей зла. И добавила, неизвестно зачем, испортив этим все, всю свою жалкую ложь:

– Я выхожу за него замуж…

– Вот оно что! – почти вскрикнул Покровский, и лицо его немного посветлело. Он ведь был настоящий художник, художник во всем, и невольно озвучил беззвучный крик своих же картин. – Катя, пойми, я… Она… Врачи сказали мне…

– Остановись, – попросила Катя, и он замолчал. Никогда не слышал от этой крохи такого повелительного тона, никогда не видел такой горькой гримасы на мучительно прелестном лице! – Подумай, что ты хочешь мне сказать, и остановись. Тебе самому потом будет за это стыдно. А лучше всего, уходи прямо сейчас.

Он послушался и сказал только, обернувшись в дверях:

– Студия оплачена до октября. Катя, если ты вдруг будешь в чем-то нуждаться…

На дворе стоял май. Катя была на третьем месяце беременности.

Глава 2

В издательстве долго ничего не замечали, а потом заметили, да ка-ак спохватятся! Пытались для начала «уйти» Катю по-тихому, потом даже взывали к ее совести – как она может отправиться в декрет и бросить родную контору без художника, тем более зная их бедственное положение! Издательство далеко не бедствовало, а скорее прибеднялось, что и позволило Кате помахать у начальства перед носом трудовым законодательством и потребовать законных льгот. Со своей стороны, она уверяла, что не оставит работы, будет брать заказы на дом… Останетесь довольны, как говорится!

Но это потом, а пока она брала кисти словно в последний раз, словно спешила догнать на бумажном листе, как в детстве, уходящий свет. Но на этот раз свет уходил из ее жизни, а впереди поджидала готовая раскрыть свои темные объятия ночь неизвестности. Ночь без проблеска звезд, без лунной дорожки, без огонька в окне. Ведь само по себе ожидание может быть ярче свечи лишь тогда, когда есть кто-то за окном, когда есть, кого ждать… Катя все искала цвет, все подбирала верное сочетание полутонов, иногда спохватывалась, что ребенку вряд ли полезно дышать красками и растворителями, и только тогда выбиралась погулять на свежий воздух. Знакомых она почти не встречала, а если и встречала, то они не узнавали ее, так Катя подурнела. Питалась Катерина кое-как и очень похудела, что называется, спала с лица, и только живот выкатывался, как глобус. Она вспоминала, как говорила бабушка, что, дескать, если женщина носит мальчика, то хорошеет, а если девочку, то дурнеет, потому что девочка забирает у матери ее красоту. Значит, у нее будет дочка.

В октябре она нашла через агентство новое жилье – комнату в коммунальной квартире. Чтобы внести плату, продала свои немногие сокровища – модную новинку – мобильный телефон и золотой браслет, подарок Ивана. Хотела продать и норковую курточку, но покупателей не нашлось, слишком маленький размер у Кати, эта куртка двенадцатилетней девочке впору, а кто таких соплюшек одевает в канадскую норку?

Жильцы перенаселенной коммуналки сначала встретили Катерину без особой радости. Нужно было видеть, как вошла она в свой новый дом – вопиюще-круглым, словно загодя горланящим животом вперед. А вместо табуреток, вместо пригодных в обиходе кастрюлек и поварешек – альбомы, краски, картины… Ей некуда было забрать мольберт и еще кое-что из крупных вещей, и хозяйка студии любезно согласилась подержать их у себя в кладовой, «пока что». В новой Катиной комнате было всего десять квадратных метров, и никакой мебели. Расплатившись с грузчиками, она села на стопку расползающихся альбомов, и зарыдала, вдохновенно и басовито, как цыганка.

Через пять минут в комнату осторожно постучали. На пороге стояла старая таджичка, мать четырех сыновей, которые затемно уходили куда-то на стройку и возвращались только поздно вечером. Спали они все вповалку на полу, и только старуха-мать занимала дощатый топчан. Она была главой семьи, все время бранила и пилила своих детей, за что – не понять, так как ругать их она предпочитала на родном языке, но каждый день варила старуха ароматный, жирный суп. И вот сейчас эта таджичка стояла на пороге Катиной комнаты.

– Мой нухат шурпа варил, – объяснила она, тыча Катерину в бок кривым черным пальцем. – Твой еда нету, ко мне кушать ходи.

Катя поблагодарила и хотела закрыть дверь, но таджичка выволокла ее в коридор и погнала в кухню, подбадривая тычками. Там она налила ей миску супа, потому что загадочная «нухат шурпа» оказалась всего-навсего гороховым супом с бараниной, но удивительно вкусным. А когда Катя вернулась в свою норку, то обнаружила там, помимо привезенного ею, еще невесть откуда взявшееся раскладное кресло-кровать, правда, порядком обшарпанное, но все еще крепкое.

– На помойку хотела выкинуть, дочке диванчик купила, – коротко заметила, сунув нос в комнату, продавщица Лиза, мать-одиночка. И отмахнулась от благодарностей: – Пользуйся, не жалко…

Но визиты на этом не кончились. Соседнюю комнату снимали две студентки, Света и Аня. Аня выглядела как фотомодель, а Света как хиппи, и Катерина сделала соответствующие выводы, и немного удивилась, когда узнала, что Света, большеротая, длинноносенькая, вся унизанная этническими безделушками, заканчивает театральный. А ухоженная, гламурная Анечка с кукольным личиком, оказывается, учится в литературном институте и широко известна (в узких кругах) как талантливая поэтесса. В общем, эти две девицы, щебеча, впорхнули в Катину келью и уверили ее, что она может брать что угодно из их посуды, пользоваться их столом и шкафчиком в общей кухне.

– Наши мамы нам прислали кучу всякой ерунды, кастрюли, чашки-ложки, – пояснила Анечка (она была из Волгограда, а Света – из Твери). – Но мы ничем не пользуемся и даже в кухню редко заходим, потому что Светка все время сидит на диетах, а я редко бываю дома…

– А ты, что ли, не сидишь на диетах? – обиделась Света. – Ты еще больше сидишь, потому что с меня на репетиции сто потов сойдет, а ты плющишь задницу на своих лекциях, семинарах и поэтических чтениях!

Спор, очевидно, был давним и привычным. Катерина уже совсем утешилась, когда в дверь снова постучали, и на пороге появился субъект распространенного в России типа, который так и называют (вроде как Всеволод Большое Гнездо, Владимир Красно Солнышко) – Алкаш Золотые Руки. Этот был могуч, печален образом, облачен почему-то в женский халат, расписанный диковинными цветами.

– Эта… Баба моя одежу попрятала, – счел он нужным принести объяснения. – Я вот тебе… На.

И подал Катерине самый настоящий электрический чайник «Тефаль».

– Его, эта, выбросили. А я нашел. Сам починил. Бери, пользуйся.

– Спасибо…

Чайник был принесен, конечно, с мусорки, но какая разница? Воду он грел исправно, насвистывал весело, и скоро в Катиной комнатушке стало поуютнее. Жизнь начинала устраиваться. Впрочем, несмотря на доброхотство окружающих, у Катерины по-прежнему было плохо с деньгами, а ведь ей предстояло где-то рожать, и хотелось бы в приличном месте, нужно было покупать всевозможные вещички для будущего младенца, да и после родов жизнь не кончится… Между тем становилось все холоднее, хозяйка-зима, накрепко сковав землю ранним морозцем, принялась вывешивать свои белые простыни, и расстилать накрахмаленное до скрипа покрывало, и хвастливо примерять белоснежную шубу, а Кате не в чем было выйти из дома. Норковая курточка не сходилась на животе. Чтобы посетить врача, она надевала чье-то ядовито-фиолетового цвета пальто, испокон веков висевшее в прихожей, широченное, но короткое. В его обширных карманах зябко ежились блеклые обертки леденцов позапрошлогодней давности, больно колола пальцы древняя окаменелость мандариновой корки, шелушилось несколько семечек. Душой карманного мира была отломанная дужка старых очков, перевязанная, как после боя, грязным бинтом. А еще, то и дело, снова и снова, сколько ни выбрасывай, там обнаруживался билет – годный неизвестно для какого вида транспорта, сбереженный неизвестно кем и для какого маршрута… Последнее время жильцы прятали в его карманах ключи от комнат, теперь же пальто носила Катя.

Она решила продать некоторые картины. Ведь она художница, верно? Значит, должна жить плодами своего труда. Отчего-то Катерина была уверена, что ее работы теперь не будут продаваться. Ведь раньше ей покровительствовал Покровский, простите за невольный каламбур… А теперь она кому нужна? Разве что навестить Эмилию Габриэловну, она всегда хорошо относилась к Кате. Попытка не пытка!

Катя собралась в далекое путешествие. Фиолетовое хранилище ключей и древностей с рукавами осталось висеть в прихожей. Она поедет на такси, это большой расход, но ей не по силам тащить в метро картины! Значит, курточку можно оставить распахнутой. Как могла, Катерина привела себя в порядок и все же, когда машина подъехала к «Серебряному павлину», оробела. Таинственность затененных дверей, важный павлин над входом, торжественная тишина холла, запах дорогих духов и табачного дыма…

– Катюша, вы ли это!

Это было странно, почти невероятно, но Эмилия Габриэловна искренне обрадовалась Кате. Она выругала ее за то, что та сама принесла картины: «… можно было бы, кажется, сообщить, я бы прислала и людей, и машину!» – похвалила за плодотворную работу: «…вы, деточка, не лентяйка, не то что наши новые, которые день за мольбертом, неделю по тусовкам!» – подтвердила Катины догадки: «…у вас непременно будет девочка, вот уж поверьте матери двух дочерей!» И, главное, она не задала ни одного ненужного вопроса, не позволила себе ни одного щекотливого намека! Записала Катин новый телефон, чмокнула в щечку и горячо настаивала на том, чтобы отвезти Катерину на своей машине, но получила вежливый отказ. Кате не хотелось, чтобы нарядная хозяйка «Серебряного павлина» знала, где она сейчас живет. Дорого стала ей эта гордость!

Выйдя из галереи, обрадованная и разгоряченная теплым приемом, Катерина решила ехать на метро. Теперь она налегке, незачем тратиться на такси! Но уже в поезде ей стало не по себе. Парнишка с зачехленными лыжами уступил ей место и она сидела, закрыв глаза, чувствуя на себе испуганные взгляды попутчиков, очень бледная, с прилипшими ко лбу волосами. А потом еще невыносимо долго тряслась в холодном, обледеневшем автобусе, и нельзя было даже застегнуть шубку, и в горле стоял какой-то ком. Катя думала, что это от слез, да полно, с чего ей плакать?

Она и не помнила, как преодолела дорогу от автобуса до дома, пришла и упала, не раздеваясь, на кресло. Под вечер обеспокоенные соседи устроили митинг под ее дверью, которую Катя, к счастью, не заперла на засов. Доброхоты ворвались к ней, затормошили, побеспокоили, принялись раздевать, совать под мышку холодный градусник, поить бульоном. Катя хныкала, не открывая глаз, не сопротивляясь и не помогая, она была как тряпичная кукла. Термометр показал тридцать восемь и пять десятых. Ей вызвали «Скорую», и приехавшая фельдшерица объявила, что это обыкновенное ОРЗ, что она не видит показаний к госпитализации, но может забрать больную туда, где ее положат на сохранение беременности… В карантинный блок, разумеется. Среди женского населения квартиры пронесся негодующий ропот – вероятно, кое-кому было известно, что такое этот «карантинный блок», гетто для отверженных, где лежат бомжихи, цыганки, беспаспортные, бесправные, зачастую действительно больные женщины. Фельдшерица развела руками, выписала лекарства, которые не могли бы повредить больной в ее положении, и уехала.

За Катей ухаживали всей квартирой, и, пожалуй, загнали бы ее в гроб такой разнообразной и назойливой заботой, но молодость победила. Настало утро, когда она почувствовала себя совершенно здоровой и малыш поприветствовал ее толчками – впрочем, толчками легкими и почти нежными.

– Какая ты тихая, как мышка, – шептала Катя, поглаживая живот. – Молодец, детка, уж ты-то не докучаешь своей маме…

А вечером, когда Катя уже встала с постели и на кухне был устроен по поводу ее выздоровления импровизированный праздник – чаепитие с пирогами, в дверь позвонили.

– К тебе, Катюш, – оповестили ее Аня со Светой.

Катя удивилась – никто из знакомых не знал ее нового адреса. Но пришелец и не был из числа ее знакомых. Его проводили в кухню – парнишку с незначительным лицом, с пучком каких-то квитанций в руке.

– Вы такая-то? Нехорошо, сударыня. Эмилия Габриэловна три дня вам названивали, а вас к телефону не зовут.

– Так болела она! – встряла Лизавета. – А вы присаживайтесь… Ох как болела…

– Неважно, – строго прервал ее визитер, бросив брезгливый взгляд на предложенную табуретку о трех с половиной ножках. – Одним словом, сударыня, картиночки ваши все проданы. Соизвольте получить и расписаться…

– Все? Все картины? – переспросила Катя.

– То есть абсолютно. Эмилия Габриэловна говорят, что давайте еще. Говорят, у них уже есть заказчики на ваши полотна. Так что я заберу чего есть. – Парнишка заозирался, словно рассматривая висящие по стенам картины, но дело происходило-то в кухне, так что увидал он только дуршлаг бабушки Гульнар-апы, закопченную чеканку, изображавшую купчиху перед самоваром, да паутину по углам.

– Сейчас… сейчас… – шептала Катя. Она внезапно забыла собственную фамилию, – сумма на квитанциях была выставлена немаленькая.

Вежливый парнишка-курьер уехал и увез пять картин из числа тех, что Катя писала уже в «послепокровскую» эру, в оплаченной до октября студии. Одна, в пустоте, пронизанной лучами уходящего солнца, отрекшаяся от прошлого, не знающая будущего… И вот теперь у нее есть крыша над головой, есть добрые соседи… Пусть порой они бранятся и шумят, пусть засыпают, хмельные, прямо в уборной, пусть принимают поздних гостей и громко включают музыку! Зато Гульнар-апа непрерывно потчует Катю блюдами таджикской кухни, Лиза расставила ей брюки так, что в них вместился животик, дядя Витя чинит все, что сломается, его жена крутит в своей стиральной машине Катины простыни, а девчонки-студентки болтают с Катей, и поверяют ей свои сердечные тайны, и не дают забыть, что рядом продолжает цвести жизнь! Даже маленькая дочка Лизы приходит к Катерине в комнату и говорит, трогательно шепелявя:

– Тетя Катя, а наришуй мне шоба-а-чку!

И вот первая линия рождается на бумаге – удивительно ровная, но живая, не как по линейке. Потом появляется центральная точка – сердце будущего рисунка. Потом, когда с ракурсом и масштабом все определено, проступают очертания головы животного…

– Шовшем не похоше-е-е, – нетерпеливо тянет, заглядывая через руку художницы, девочка. – Какой-то шкелет!

– А теперь? – торжествующе спрашивает Катя.

С бумажного листа и впрямь вот-вот спрыгнет, и весело завиляет хвостиком, и звонко залает очаровательный пудель. Кудрявый и озорной.

– Мама, мама! – бежит показывать рисунок восхищенная девочка.

– Да не донимай ты человека! – слышится усталый голос Лизы. – Кого хочешь достанешь! Ну, давай сюда… Смотри-ка, и правда, будто живой.

Уложив дочку, Лиза молится Богу, Катя слышит это через тонкую стенку, и украдкой, стесняясь чего-то, повторяет за ней слова псалма:

– Яви дивную милость Твою, Спаситель уповающих на Тебя от противящихся деснице Твоей, храни меня, как зеницу ока; в тени крыл Твоих укрой меня от лица нечестивых, нападающих на меня, от врагов души моей, окружающих меня…

Бабушка Гульнара как-то долго толковала с Катей на смеси русского и таджикского, все вызнала у нее – что родители живут в другом городе, что беременна она от женатого мужчины, что рассталась с ним и не хочет принимать никакой помощи. Качала головой, цокала языком, потом предложила:

– Ходи за мой Акбар замуж. Дочка мне будешь, внуков мне дашь. Сына четыре, внуков нет. Акбар смирный, он не обидит. Работает стройка, деньги есть, жена нет, негде взять. Забудь тот джаляб[1], живи семьей с нами, наша будь.

Катя не могла вспомнить, какой это Акбар? Сыновья-погодки Гульнары были неотличимо схожи между собой. Темнолицые, бритые наголо, поджарые, они всегда молчали, и ни один из них не смел посмотреть Кате в глаза. Может быть, тот, самый молодой, у которого над изящно вырезанным ртом сидит родинка, как у голливудской кинозвезды прошлых лет? Сталкиваясь с Катей в коридоре, он заливался бархатным румянцем. Да, но разве Акбар – не собачья кличка?

Катерина вытряхнула из головы глупые мысли и с поклоном отказалась от столь лестного предложения, сказала, что недостойна сына Гульнар-апы, и смиренно довольствуется ее дружбой и покровительством. Та важно покивала, но нимало не расстроилась, похоже, хитрая старуха просто решила таким образом разгрузить свои тесные хоромы, отправив молодоженов на Катину жилплощадь! И еще сказала дельную вещь:

– Родителям плохо не пиши. Сердце матери болит, сердце отца болит. Пусть деньга не присылай, только пиши, хорошо пиши.

Она не писала им давно – с тех самых пор, как утратила возможность посылать им деньги. Теперь же не стыдно было послать о себе весточку, вместе с переводом. Катя написала, и скоро получила ответ:

«Дорогая дочка, здравствуй. Мы тут не знали, плакать или радоваться, но ты пишешь, что дела идут хорошо. Давай тебе бог. Если посылаешь деньги, значит, дела и правда идут. А что без мужа, так это по нынешним временам не зазорно. Только все равно пусть бы у ребенка был отец. Катя, ты ничего не пишешь, как носишь дитя. Не тошнит ли тебя, потому что меня, когда была тобой беременна, всю дорогу тошнило. И что хочется поесть тебе, капусты или соленых помидоров? В Москве, надо думать, помидоров не достать, а мы в этом году двадцать банок закрутили, так не послать ли тебе с поездом? Береги себя, не простуживайся, тяжелого не носи, не поднимай руки вверх, если будешь белье вешать или что там. Будешь рожать, кричи, не стесняйся, врачи к этому привыкшие. Катя, если что, ты приезжай. У нас место есть, и куска хлеба на всех хватит. Целуем тебя. Твои родители, мама и папа».


Катя болтала на кухне с Лизой – Лиза мечтала подарить дочке на день рождения домик Барби, – как вдруг внутри нее что-то щелкнуло, и по ногам, облаченным в толстые шерстяные носки, потекла теплая влага. Отошли воды. Катя сразу же поехала в больницу, но могла бы не торопиться, потому что только через сутки мучений она родила девочку, очень маленькую и очень кудрявую.

Катерина назвала дочь Марией, Машкой, но звать ее стала Мышкой. Мышка с первого дня проявила себя страшно самостоятельной особой. Она совершенно не нуждалась в своей матери, даже когда полностью принадлежала ей. Очень тихая, очень самодостаточная, Мышка сначала пугала Катю, но потом она к ней привыкла. Дочь плакала, только когда хотела есть, но и тогда плакала словно не по своей воле, а подчиняясь всемогущему инстинкту. У нее был курносенький носик и крутые русые кудри, и к словам Кати она прислушивалась, как ее отец когда-то, чуть склоняя голову…

– Наши жизни соединены отныне, так что будьте полюбезнее, маленькая замарашка, – говорила ей Катя.

Сидя за столом, она рисовала, выполняла издательские заказы, а Мышка лежала рядом в колыбели и задирала кверху толстенькие ножки в пушистых пинетках. Ее любили все, все с ней носились, даже молоденькие Света и Аня, даже видавшая виды Гульнар-апа, даже печальная, бездетная жена дяди Вити… Мышка же ни в ком не нуждалась, засыпала без укачиваний и только была снисходительно благосклонна к таджикским колыбельным песням.

И скоро Катерина смогла выйти на работу. Помимо издательства, она нашла себе еще халтурку – устроилась преподавателем художественного воспитания в центр детского эстетического развития «Солнышко». Трогательным малышам она преподавала рисование, и как ни трудно было справляться с ними, успехи учеников радовали Катю. Игорек необычайно верно ухватил в своей акварели огненный, жаркий цвет рябиновой кисти… Снежана только и может рисовать, что наряды для куклы Барби, но как изящны и изысканны эти платьица! Радостен был труд Катерины, особенно когда и Мышка подросла настолько, чтобы посещать «Солнышко»!

…Нетерпеливо постукивают о края банок кисточки, шуршат-перешептываются альбомные листы, крошится от усердия ластик. А вот неровно штрихует бумагу чей-то совсем еще неумелый карандаш… Глядя на ребят, сосредоточенно склонившихся над рисунками, Катя, простите – Екатерина Федоровна, испытывала странное чувство: будто громадные чаши незримых весов, угрожающе перевешивающие одна другую, наконец-то застыли в спасительном равновесии. Пусть мир жесток, пусть тяжелы тучи и грозны ветра, но не детским ли рисунком, не этими ли разноцветными каракулями сохранена любовь и надежда?

Иногда Екатерина Федоровна подходила к кому-нибудь из ребят, как подходили когда-то к ней ее наставники, и объясняла, поправляла, добавляла своей рукой пару штрихов. И старалась чаще хвалить, подбадривать.

– Молодец, Аня. Это, значит, у тебя река и лодочка. А почему берег такой черный? Помнишь, мы говорили, что в природе в чистом виде черного цвета не существует? – Она бралась за кисточку девочки и продолжала. – Река у нас синяя, в ней отражаются облака. Так… Так… Теперь и бережочек заиграет оттенками, тут и коричневый, и серый… А желтенький цветок, ну, вот такой, скажем, ирис, будет к месту…

Время от времени Катя посвящала целое занятие разговору о какой-нибудь картине. Она готовилась к этому заранее, читала статьи в журнале «Юный художник», добывала большую качественную репродукцию. И, как всегда, волновалась.

– Сегодня, ребята, – объявляла она торжественно, – поговорим о картине Федора Павловича Решетникова «Переэкзаменовка». Начнем с того, что выберем для героя картины имя. Кто хочет?

– Катерина Федоровна, Катерина Федоровна, можно?

– Ну, пробуйте, только не с места и по очереди.

– Андрей.

– Петр.

– Коля.

– Пусть будет Коля. Как учится наш Коля, понятно из названия картины. Время года тоже определить нетрудно – начало лета. Но вот скажите мне, для чего картина разделена как бы на две части – ярко освещенная лужайка с ликующей детворой и затененная, полная сосредоточенности комната, где занимается нерадивый ученик? Ему трудно дается наука, скорее всего, математика, и только верный пес разделяет с ним его горе. Кстати, давайте притихнем и прислушаемся… хорошо… слышите, даже напряженное сопение Коли удалось передать художнику…

По пути домой Катя спросила у Мышки:

– Ну что, будешь оставаться на второй год, когда пойдешь в школу?

Мышка чуть обиженно и очень серьезно ответила:

– Ты же знаешь, я буду пятерочницей!

Хорошо все-таки, с радостью думала Катерина, что лучик «Солнышка» коснулся и ее Мышки…

Разумеется, бывали и трудные времена, бывали месяцы, когда Катерина не знала, чем ей заплатить за комнату, и тосковала, глядя на себя в зеркало… Тонкой сетью пролегали не по годам ранние морщинки возле глаз, горестная складка ложилась у рта, и ничем, никакими кремами и витаминами эту складку было не изгладить, а ведь она еще так молода! Что ж, вроде и жизнь устаканилась, не хуже, чем у других, и все идет, как надо, – работается работа, растут картины, продаются понемногу, подрастает дочка, но какая тоска забирает, если позволить себе на секунду вспомнить Ивана, его неотразимо-добрую улыбку, берлинскую лазурь его глаз!

Однажды, припомнила Катерина, в ее студии отключили отопление. На дворе стояли трескучие крещенские морозы, и крошечная спаленка моментально выстыла, вызнобилась. Иван проснулся первым, встал, нашел и включил обогреватель. А потом, нащупав под одеялом ледяные ступни Кати, начал напяливать на них шерстяные носочки. От того она и проснулась, от того и возрыдала вдруг светлыми, чистыми слезами, словно знала, что никогда, ни он и никто больше, не будет надевать носки на ее озябшие ножки… Иван тогда испугался и стал утешать ее, будто дурной сон ей привиделся, а она все плакала, и сейчас плакала так же… Никогда не успокоится душа ее, весь отмеренный на земле срок будет она рыдать и вопить: «Только он, только его, только о нем, его бы мне хоть раз еще увидеть, моего милого, моего лапушку, но нет, не суждено в этой жизни мне его увидеть – радость мою, жизнь мою, мальчика моего звездного!»

И я подвываю ей тихонько: «Ла-пуш-ку!», – и по всей земле стоит неумолчный, денный и нощный бабий стон, и все на один лад – о разлуке, об одиночестве, о страхе перед неумолимым временем…

Глава 3

Катерине исполнилось двадцать три года.

Мышке, ее дочери – четыре.

Характеры у них были совершенно разные. Катя, как художница, была в их маленькой семье представительницей стихийного, неорганизованного начала. Мышка представляла начало рациональное. Ее любимой игрушкой был невесть как затесавшийся среди Катиных вещей калькулятор. И еще она копила деньги. Подбирала завалявшиеся по щелям и карманам десятикопеечные монетки и складывала их, как Плюшкин, в мешочек. Мешочки мастерила сама, увязывая какие-то лоскуты. Когда мешочек заполнялся, она прятала его и принималась заполнять новый. В общем, совершенно оправдывала свое прозвище – Мышка.

Катя как-то разыскала ее клад в углу под тумбочкой и расстроилась:

– Мышка, скажи, зачем ты спрятала монетки? Ты, что ли, жадина? Могла бы купить чупа-чупс или мармеладного червячка…

Мышка только глубоко, по-взрослому вздохнула.

– Тебе лишь бы сладости, – посетовала она, с упреком взглянув на свою непутевую мать. – О будущем бы подумала!

– Что-о? – весело удивилась Катя.

– Вот тебе и что. Не век же нам в коммуналке ютиться. Надо накопить денег, да и купить свой домик.

– Мышка! – ахнула Катя. – От кого ты это слышала?

– Слава богу, у самой голова на плечах, – с достоинством ответила Мышка.

За ней знали одну только слабость – она была сластена. Могла съесть плитку шоколада в один присест и особенно любила мармеладных червячков. Катя как-то попробовала любимое лакомство дочери, так потом весь день плевалась. Тьфу, что за вязкая, липнущая к зубам, приторно-сладкая, пахнущая красителем дрянь!

– Мышка! Это же, наверное, ужасно вредно!

– Все полезно, что в рот полезло, – парировала Мышка.

Это была уже школа дяди Вити.

…Именно Мышка первой познакомилась с Георгием. Как-то с утра Катя собрала дочь, и поехали они за сто верст киселя хлебать – к Эмилии Габриэловне, узнать, не проданы ли две картины, отданные в салон еще на позапрошлой неделе. Скорее всего, картины «ушли», они всегда продавались неплохо, и может быть, хозяйка «Серебряного павлина» уже даже звонила Кате, но вот беда – телефон у них был сломан, где-то повредили кабель и все никак не могли починить. Ехали долго, и это было хорошо, потому что Катя рассказывала Мышке сказку про братьев, превращенных в диких лебедей, и про их сестру Элизу, что сплела для них рубашки из жгучей крапивы. Только у одного, младшего брата вместо руки осталось лебединое крыло, потому что Элиза не успела довязать рукав… Сказка была длинная, ее хватило на всю дорогу, и, уже входя в галерею, Катя подумала, что жить человеку с лебединым крылом вместо руки так же тяжело, как с безнадежной любовью в сердце!

Картины, конечно, продались. Катя говорила с Эмилией Габриэловной, а Мышка, по своему обыкновению, улизнула и пошла гулять по галерее, подчеркивая свою самостоятельность и самодостаточность.

– О вас тут справлялся какой-то мужчина, – между прочим заметила Эмилия.

Катю бросило в жар, на секунду ей показалось, что это Иван справлялся о ней, хотя Покровского хозяйка галереи не стала бы называть безлично «мужчиной»!

– Какой мужчина?

– Очень импозантный. Хотел купить вашу картину, да я ему сказала, что все проданы. Он расстроился. И очень возвышенно о вас говорил. Мол, влюбился в ваш талант и хотел бы видеть лично… Ну, я ему сказала… Ой, да вон же он! – Эмилия Габриэловна даже взвизгнула, как старшеклассница. – Смотрите, с вашей девочкой разговаривает!

Действительно, поодаль Мышка непринужденно беседовала с высоким седым мужчиной. Издалека он показался Кате старым, вблизи – молодым. Катя подошла к ним как раз в тот момент, когда мужчина, достав из кармана шоколадный батончик, предложил его Мышке, и та ничего, взяла! Забыла про запрет брать сладости у чужих, глупый маленький грызун!

– Мышь! Я сколько раз тебе говорила не брать у незнакомых конфеты?

– Мама, ты напрасно беспокоишься, – спокойно возразила Мышка. – Это никакая не конфета, а «Сникерс». И потом, мы с Георгием Александровичем уже теперь знакомы.

«Вот оно что, Георгий, – подумала Катя. – Что ж, ему идет это имя. Как Мышке – ее прозвище».

А он уже говорил с ней, бормотал что-то, смущенно кланяясь. Катя разобрала только, что он хотел бы купить несколько ее картин для своего особняка в провинции.

– Я не пишу интерьерных картин, – почему-то резко сказала Катя. Она знала за собой эту особенность – с мужчинами, которые ей нравились, она начинала говорить вызывающе, и поэтому сейчас рассердилась на себя.

– Быть может, я неправильно выразился…

– Извините, – рассмеялась Катя, смахивая что-то с лица, будто налипшую паутину. – Сама не знаю, что на меня нашло.

– Какая вы удивительная, когда смеетесь, – неожиданно сказал Георгий. Мышка, уже набившая рот шоколадом, встряла в принявшую неожиданный оборот беседу:

– Это еще что! Вы бы видели ее в вечернем платье! Оно такое черное, блестючее, и спинка вся голая. А у меня тоже есть вечернее платье, только розовое, и не такое голое…

– Мышка! – шикнула Катя на распустившегося ребенка.

– А чего? Только она редко его надевает, говорит, некуда, – посетовала Мышка.

– Это безобразие, – очень серьезно ответил Георгий и погладил Мышку по голове, чего она, стоит заметить, терпеть не могла. – Надо вывести платье на прогулку. Может быть, в ресторан?

– Это нам подходит, – важно ответила Мышка.

– Мария, прекрати. – Дочь знала, что если Катя называет ее полным именем, значит, дело дрянь. – В этом нет необходимости. Мы можем поговорить и здесь. У меня есть кое-какие картины, и если они вас заинтересуют…

– При чем здесь необходимость? – улыбнулся Георгий. Похоже, он не хуже Мышки умел пропускать мимо ушей то, что ему не хотелось слышать. – Ресторан – это атрибут роскошной жизни, а не какая-то необходимость. Так я могу пригласить обеих прекрасных дам поужинать? С вашего позволения, заеду за вами вечером. Только скажите, куда…

– Даже если я скажу, куда, то вы все равно нас не найдете, – с улыбкой развела руками Катя. – Мы живем в таких катакомбах… Давайте-ка вы лучше подъезжайте без затей к станции метро…

Она так легко согласилась и сама не поняла, почему. Ну и что? Не замуж же он ее пригласил, а просто в ресторан. Поужинают, поговорят, Мышка будет то и дело вставлять свои пять копеек, а потом он купит пару ее картин и уедет в свой «особняк в провинции». Только и всего. А платье, и правда, не мешало бы прогулять…

* * *

– У вас очень тяжелая жизнь, Катя, – сказал Георгий.

Это был уже третий их ужин. На этот раз Мышка осталась дома, на попечении Светы (Аня недавно вышла замуж и переехала к своему избраннику). Мышка сама так захотела, и потом, у нее побаливало горло.

– Сегодня по телевизору будет мультфильм про Покахонтас и еще «Ералаш», – по-взрослому объяснила она. – А вы уж там как-нибудь без меня. Привези мне мороженое.

– У тебя же горло болит!

– Ладно, тогда полкило мармеладных червячков…

Катерина улыбнулась про себя. Для своего возраста Мышка уже неплохо умела манипулировать окружающими и всегда могла получить то, что хотела.

– Чему вы улыбаетесь? – тут же поинтересовался Георгий.

– Так, вспомнила один забавный разговор с Мышкой, – ответила Катя.

– Она чудесная девочка. Необычная. Никогда не видел таких.

– А вы много видели маленьких девочек?

– Ни одной, – признался Георгий. – Но на эту, кажется, готов смотреть всегда.

– Вот как? – искренне удивилась Катя и поинтересовалась: – Так почему же вам кажется, что у меня тяжелая жизнь?

– Вы очень много работаете. У вас нет никого, кто бы мог о вас позаботиться, напротив, вам самой нужно заботиться о многих…

– Ну, так уж и о многих, – усмехнулась Катя. – Всего-то о Мышке. Еще о папе с мамой, которые живут далеко, и все, что я могу для них делать – это писать письма и иногда посылать деньги. Ах да, еще о Рикки.

– Кто это – Рикки?

– Мангуст. Вернее, серый индийский мунго, о котором Киплинг написал. Помните про Рикки-тикки-тави? Держим вместо кошки. Отлично ловит мышей.

– Откуда он у вас взялся? – теперь удивился Георгий.

– Его нашей соседке, актрисе, подарил какой-то поклонник, большой любитель экзотики. А она отдала его нам, потому что редко бывает дома и не может как следует о нем заботиться. Мангуст хирел, болел, и…

– А что, если вы сами заболеете?

– Георгий, я не вполне понимаю, что вы хотите сказать, – с недоумением произнесла Катя. – Разумеется, я могу заболеть, остаться без средств, потерять крышу над головой и податься в профессиональные нищие. Но так живет бо́льшая часть населения России, и у всех те же перспективы. Так что мое положение не уникально…

– Но от этого оно не становится более легким.

– Да, мне бывает трудно, – вынуждена была согласиться Катерина. – Но я далека от того, чтобы ежедневно оплакивать свою участь.

– Вы мужественная девочка, Катя, – проговорил Георгий, и в голосе его слышалось волнение. – И вы заслуживаете лучшего. Катя, я уже немолод и не стою внимания такого очаровательного существа, как вы, но если бы я мог надеяться…

– Можете.

Катерина сказала это и сама испугалась сказанного. Покосилась на Георгия. Что он? Молчит и смотрит на нее, словно не верит своему счастью. А глаза взволнованные, и крупной дрожью дрожат сцепленные в замок руки, так что звенят льдинки в бокале с коктейлем… Неужели она стала так дорога ему?

Георгий сладил с собой, полез во внутренний карман пиджака и достал синюю бархатную коробочку. Открыл ее, и бриллиантовый лучик уколол Кате глаза.

– Вы согласны стать моей женой? Ответьте мне, Катя… Я буду заботиться о вас и о Мышке. Я увезу вас отсюда, из этого шумного, жадного города. Вы будете жить в чудесном, тихом месте, в белом дворце. Он стоит на вершине горы, и весь мир будет лежать у ваших ног. Вы будете писать свои картины, гулять между сосен, купаться в тихом лесном озере… Из ваших глаз уйдет тревога, и вы никогда не узнаете больше горя и лишений. Мышка пойдет учиться в гимназию, ее будет привозить домой шофер, такую смешную и важную в форменном платье. И, может быть, у нас будут еще дети! Если вы не любите меня сейчас, то, может быть, полюбите потом, позже! Не отказывайтесь от моей любви, Катя…

Может быть, он говорил какие-то другие слова, но Катерина хотела слышать, и слышала именно это. И она закивала, улыбаясь сквозь слезы. Георгий надел ей кольцо на палец и надолго припал губами к ее руке, а она поцеловала его в голову, в жесткие седые волосы, пахнущие, по злой иронии судьбы, тем же одеколоном, которым пользовался Иван…

Сборы не заняли много времени. Катя не успела за эти годы обрасти бытовыми подробностями, она даже спала все на том же раскладном кресле, которое теперь попало на место, уготованное ему лет пять назад, на помойку. Кое-что из картин Катерина отнесла в «Серебряный павлин» – Эмилия успеет их продать до Катиного отъезда, кое-что подарила в один небольшой музей, отнесла в запасники родного училища, но почти ничего не взяла с собой. Соседям, оплакивающим отъезд Кати и Мышки, она подарила натюрморт, написанный тут же, в этой квартире. В тот день, помнится, бабушке Гульнаре передали с поезда посылку от родни, и чего там только не было! Чудесные дыни, по форме напоминающие дирижабль, и почти такие же огромные, виноград, красные яблоки, румяные лепешки, домашнее вино в оплетенной бутыли, изюм, урюк и сизые ломти необыкновенно вкусной вяленой баранины! И вот оно, былое изобилие, осталось запечатленным на обширном холсте. Пусть висит здесь, в кухне, и напоминает о Кате. А Катя увезет с собой в новую жизнь не только благодарную память о соседях, но и многочисленные наброски – морщинки Гульнар-апы, родинку Акбара, обветренное лицо Лизы, добрые глаза дяди Вити, усталые руки его жены. Через много лет актриса Света, уже покинувшая Россию, уже пригревшаяся на солнце Голливуда, прикупит на аукционе картину соотечественницы, чье имя покажется ей знакомым, и с изумлением узнает в главной фигуре себя. Она сначала поплачет немного, а ночью примется звонить в Россию Анечке, редактору толстого литературного журнала, и подруги проболтают четыре часа подряд, вспоминая коммунальную квартиру, суп из бульонных кубиков, одни приличные сапоги на двоих, маленькую художницу Катю и ее забавную дочку… Но это потом, потом!

А сейчас Катя прощается со всеми в последний раз и делает шаг за порог. Притихшая Мышка следует за ней, несет коробку, в которой возится, шерудится Рики. И вдруг Катя понимает, что уезжает, что прощается с Москвой, с Иваном, с целым пластом своей жизни. И понимает, что Мышка, быть может, никогда не увидит своего родного отца. Ей хочется плакать, но она не может себе этого позволить и запрокидывает голову. Сквозь дрожащую поволоку слез видит она голубое небо и высоко-высоко летящих огромных птиц. Неужели это лебеди? Как серебрятся на солнце их крылья! А один отстает, бедняжка. Ну, давай, давай, и у тебя хватит сил… Возвращаются… Какие красивые… И почему Катя не видела их раньше?

Мышка берет ее за руку – маленькой липкой лапкой.

– Чего слезами капать, – говорит она со вздохом. – Хочешь мармеладного червячка? У меня целый кулек, все накопленные деньги потратила. Теперь-то уж не нужно во всем себе отказывать…

Жизнь на новом месте устроилась не сразу. Быть может, причина была в том, что Катя представляла себе все немного по-другому. Белый дворец на вершине горы и в самом деле был, но оказался он заброшенным пансионатом, оформленным во вкусе девяностых, малиновопиждачных лет. Мышка, как только приехали, пустилась бегать по пустым коридорам, дразнить гулкое эхо, но как-то быстро устала, раскапризничалась и заявила, что ни за что не хочет тут жить! Но оказалось, что им и не надо селиться в пропахших пылью и плесенью комнатах. Для житья был приспособлен небольшой флигель, чудесный домик с черепичной крышей! Мышка первая взбежала на крылечко, потянула на себя тяжелую дверь… Дверь подалась – кто-то открывал ее изнутри. И вдруг Мышка завизжала, так переливчато и весело, что Катя сначала ахнула, а потом чуть не завизжала сама. На крыльцо из дома вышло нечто…

– Это Ворон, он безобидный, – с некоторым опозданием предупредил Георгий. – Он тут за шофера, сторожа, садовника, подсобного рабочего… В общем, за все, только что вышивать не умеет.

– Ворон? А человеческое имя у него есть?

– Он любит, чтобы его называли именно так. Уважим ценного сотрудника?

– Уважим! – отчего-то обрадовалась Катя.

Пусть бы он, этот «работник, повар, конюх и плотник», звался хоть Птеродактилем, жалко, что ли? Красота-то какая вокруг! Какие прозрачные, легкие краски, сколько света и воздуха!

И только Ворон был, как полагается, черен, то есть с ног до головы одет в черное – черные тяжелые «мартенсы», черные джинсы, черная кожаная куртка. Его волосы, тоже, разумеется, черные, выглядели давно не мытыми и были затянуты в хвост. На шее у «шофера, сторожа, охранника» болталась подвеска в виде летучей мыши, указательный палец правой руки украшал диковинный суставчатый перстень, оканчивающийся стальным то ли клювом, то ли когтем. Физиономия у Ворона была круглая, простецкая, как масленичный блин, и он пытался исправить упущения природы с помощью макияжа. Во всяком случае, глаза его были обведены черным, и черным же окрашены губы. Углы рта, продленные черным карандашом, резко опускались вниз. На вид ему было не больше двадцати лет.

– Вырядился, нечего сказать, – пожурил его Георгий.

Ворон смущенно кашлянул и поздоровался.

В домике было чудесно – тепло, уютно.

– Если захочешь что-то поменять, обои, обивку, мебель – не стесняйся, ты здесь хозяйка, – сказал Кате будущий счастливый супруг, но ей и так все нравилось. Нравилась большая, застеленная стеганым покрывалом кровать с пологом, воздушные занавески, тут и там прихотливо разбросанные по паркету коврики ручной работы, старинные, бесценные. Нравилась шкатулка из ароматного дерева, нравились статуэтки в посудной горке, нравился малахитовый прибор на монументальном письменном столе, нравился шахматный столик в восточном стиле, с инкрустациями из черепахового панциря и перламутра, нравилась люстра венецианского фиолетового стекла. И были еще чудесные картины, так что Катерина осталась в недоумении – зачем Георгию понадобились ее сомнительные шедевры?

– В подвале осталась еще мебель, можешь посмотреть, поменять что-то. И там еще книги…

– А откуда все это? Я имею в виду – кто-то это покупал, продумывал обстановку, интерьер…

– Тебе не нравится?

– Очень нравится! – с жаром воскликнула Катя. – Мне бы ничего другого и не хотелось!

– Я рад. Знаешь, большая часть вещей была оставлена мне по завещанию. Одной женщиной… Много лет назад. Она умерла.

В неподдельной печали Георгий опустил глаза.

– А обставляла этот домик моя бывшая жена.

Катя кивнула. Она уже знала, что Георгий был женат, но та загадочная и в некотором смысле роковая женщина бросила его, покинула, ничего не объяснив. Как она могла уйти от такого замечательного человека и из такого чудесного дома? Она бы, Катя, ни за что не ушла!

– Мне бы хотелось сменить обои. Эти запачкались и местами отклеились.

– Еще бы! – с энтузиазмом согласился Георгий. – Я завтра же вызову рабочих.

– Не надо, зачем рабочих! – замахала руками Катя. – Я сама сделаю ремонт.

– Сама?

– Ты так удивляешься, как будто никогда в жизни не клеил своими руками обои. Ворон мне поможет…

Георгий только головой покачал.

– Представь себе, не клеил. Вы устанете, Катя…

Георгий все еще сбивался иногда, называл ее то на «ты», то на «вы». Нынешние их отношения были определены так – поженятся они осенью, в самые прекрасные, блещущие изобилием дни, а до того момента Георгий должен закончить кое-какие свои дела и все подготовить к свадьбе. Катя же и Мышка должны пока жить в этом чудесном доме, отдыхать, радоваться жизни… Будущая счастливая жена с трудом представляла, что это за дела такие, которые непременно нужно сделать до свадьбы, но решила не докучать Георгию расспросами. Это мужские дела, туда ей не следует совать нос. Нужно брать пример с Мышки, вот кто любит жизнь и умеет принимать ее такой, какая она есть! Мышка вытребовала себе лучшую, самую светлую и веселую комнатку, целый день носилась по лесу, видела белок и дятла, даже спугнула из-под сосновых корней ошалелого после линьки зайца. Она подружилась с Вороном – кажется, в смысле интеллекта они были ровня, а может даже, Мышка чуть поумнее, – и вместе кидали в озерко камешки, «пекли блины». А еще достали откуда-то удочки и принялись наперебой тягать из озера рыбу – кругленьких золотистых карасишек со старинный медный пятак величиной.

– Вот сколько! – похвалилась Мышка, с трудом поднимая переливающийся живым золотом куканчик. – Ворон говорит, что если поджарить к ужину в сметане, да с лучком, да с картошечкой…

И Мышка мечтательно закатила глаза, хотя сроду рыбы не жаловала. Впрочем, под вечер она так намаялась, так ухайдакалась на свежем-то воздухе, что заснула еще до ужина. Да и ужин был на скорую руку, совсем по-дорожному, и состоял, в основном, из жареных карасиков, оказавшихся и впрямь необычайно вкусными, да бутербродов.

А Катя тоже весь день была на ногах – осматривала свои владения. Как много нужно сделать! Не говоря уже о том, что в кухне барахлит электрическая плита, повытерся линолеум, что в туалете подтекает бачок, что обои непременно нужно сменить… А клумбы? Ворон их перекопал, но ничего не посажено, а время-то уходит! Тут Катя вырастит пионы, тут – анютины глазки, тут – нежные глицинии и веселые маргаритки, а прямо возле крыльца посадит свои любимые ирисы, желтые и лиловые! Всю жизнь Катя мечтала жить среди цветов, неужели теперь ее мечта исполнится?

Вечером она не могла заснуть, и не только от блаженной, незнакомой до сей поры ей усталости, но и от волнения. Георгий разбирал какие-то бумаги в своем кабинете, открывал и закрывал ящики секретера, что-то, кажется, даже жег – иногда пахло паленой бумагой. А Катя ждала, замерев, как ящерка на солнце, на огромной кровати с пологом и витыми столбиками. Она ждала его и думала, что он придет… Вступить, так сказать, в свои супружеские права. Но он постелил себе на диване в кабинете. Утром Георгий, впрочем, принес Кате кофе в постель и разбудил поцелуем в нос. Она открыла глаза и снова зажмурилась. Сколько солнца!

– Вставай, маленькая засоня. Мышка уже обегала все окрестности и теперь заставляет Ворона возить себя на закорках…

– Ох, хлебнет он от нее горюшка, – зевнула Катя. – А почему ты не пришел вчера?

– Бип-бип, – ответил Георгий, нажав пальцем на Катин нос. – Дорогая моя, я человек старой закалки. У меня принципы. До свадьбы ни-ни.

– Серьезно, что ли? – обиженно протянула Катя, выпрастываясь из-под одеяла.

– …к тому же ты устала с дороги, хотел дать тебе выспаться. Но если ты немедленно не прикроешься, мои принципы рухнут, как Вавилонская башня.

Катя натянула на плечо скользкую бретельку. Вчера она, ожидая жениха, напялила свою лучшую ночную рубашку золотистого шелка. Раскатала губу!

– Катя, мне нужно ехать по делам. Ты поваляйся еще, потом позавтракай, и Ворон отвезет вас в город, в большой торговый центр. Купи там все, что считаешь нужным. Деньги в верхнем ящике стола, в кабинете. Трать, не жалей. Да – Мышка просила у меня велосипед. Думаю, надо купить трехколесный, он безопаснее.

– Непременно, дорогой, – растрогалась Катя.

Георгий еще раз поцеловал ее – на этот раз в щеку.

– Не очень-то и хотелось, – сказала Катя, когда за ним закрылась дверь.

Она не кривила душой – трудно представить себе близость с мужчиной, которого знаешь без году неделю, за которого скоропалительно собралась замуж… Да и вообще, трудно представить себе близость с мужчиной, если у тебя этой близости не было… Да позвольте – почти пять лет! Но Катя приложит все усилия, чтобы дело пошло на лад. И если они с Георгием не будут жить в согласии, то это не по ее вине!

На смешном автомобильчике-жучке Ворон отвез Катю и Мышку в город. Ради такого вояжа он смыл с лица краску, нечесаный хвост спрятал под куртку, и стал похож на обычного парнишку с рабочей окраины, разве что мрачновато одетого. Они пошли по торговому центру, и вот уж было где разгуляться! Катя выбрала обои в стиле «помпадур» с маленькими розовыми букетиками по белому фону, и новую плиту, и кухонную утварь, и линолеум, и велосипед для Мышки… Это все попросили отправить на дом, и с какой гордостью называла Катя свой новый адрес! Потом прикинула кое-что из одежды себе и дочери, продукты, семена цветов…

Напротив магазина, где Катя тратила денежки своего жениха, шла стихийная торговля. Таково уж свойство провинциальных городов вообще – напротив торгового комплекса из стекла и бетона развернулась в грязи, на ветру, под ногами прохожих торжествующая барахолка.

– Думаю, нам стоит заглянуть и туда тоже, – заявила Мышка и схватила Ворона за руку, предательница.

Пришлось пойти.

Навестить барахольный ряд – это как нежданно-негаданно отправиться в путешествие, у которого нет начальной и конечной цели, нет пункта отправления и назначения, нет проводников и попутчиков. И почти нет пространства, если не считать таковым жалкий участок земли, занятый с самого утра торгующими. Зато есть время – в чистом виде. Вот оно блестит на медном брюхе отдраенного самовара, купчику-молодцу когда-то служившего, вот чадит оно ослепшей от старости керосиновой лампой, вот мелькает оно чьей-то карандашной галочкой на пожелтевших страницах с ятями. В чистом виде время никогда не бывает стерильным. Времени боятся, временем брезгуют, от времени с возмущением и досадой отмахиваются, как, бывает, от мысли, что однажды придется покупать поношенную одежду… Да, нет ничего удивительного в том, что время продают и покупают. И глядят со страниц фотоальбома глаза, грустные и прекрасные, веселые и озорные, детские и старческие, и, может быть, те единственные на свете… И тщетно пытаются найти в толпе ответный родной взгляд.

А еще на барахолке замечательно оборудованные, даже в каком-то смысле уютные, к жизни провинциальной неброской плотно притороченные места. Торговые места. Рабочие места. Обжитые да обогретые человеческим теплом островки земные. Тут всякая картоночка сгодится, а уж ящик деревянный и вовсе за трон сойдет. По весне-то, пока не подсохло, каждая травяная кочка на счету. А вместо рекламных бамперов и стволы березок-сестер сгодятся.

Замотанная шалью, которая при ближайшем рассмотрении оказалась мохнатым банным полотенцем, расписанным разноцветными колибри, сидела под чахлым кустиком женщина.

– Семена незабудки… Семена ромашки… – повторяла она потусторонним, сонным голосом. – Семена ромашек – десять наперсток. Семена незабудки – пятнадцать рублей наперсток… Купи семена, деточка…

– Я куплю, – заторопилась Катя. – Вот, дайте ромашку и незабудки…

– Посади ромашку на могилке, веселее будет лежать, – бормотала женщина. Катя отшатнулась. Отчего ей кажется знакомым лицо этой сумасшедшей торговки? Что за страшные слова шепчет ей ведомый, из глубин детской памяти доносящийся голос?

– Посади незабудку на могилке, чтоб не забылось… Посади ромашку на могилке, чтобы сердце не болело…

– Что вы говорите? – переспросила Катя нарочито громко, чтобы не так страшно было. Но безумная торговка уже замолчала, сноровисто отсыпала крошечные коричневые семена в газетные фунтики. Катя спрятала кулечки в карман куртки, поискала глазами Мышку и Ворона. Вон они, покупают у румяного старичка оловянную свистульку в виде птички. В нее надо налить воды и подуть, тогда оловянная птаха зальется настоящей соловьиной трелью…

Катя сделала несколько шагов в их сторону, а потом зачем-то оглянулась.

Женщины под кустиком уже не было, только пыльный ветер гонял по утоптанной земле лоскуты газеты, свернутые в фунтики. Справа подходили вразвалку стражи правопорядка. Не иначе, они спугнули странную торговку.

Глава 4

– Ворон, у нас крысы. Рикки задушил такую огромную, жирную тварь, бр-ра…

– Это не крыса. Это несчастный суслик. Их тут много, лесостепь ведь.

– Ну, я в нее не всматривалась, Может, и суслик. Он то и дело притаскивает то лягушку, то ужа, то еще какую бедную зверушку. Но в подвале я сама слышала шум, шорох, кто-то пищит. Это точно крысы, а ведь там книги, мебель… Нужно купить крысоловок.

– Тогда лучше яд.

– Лучше. Но я боюсь за Рикки. Вдруг задушит притравленную крысу и сам отравится.

– Хорошо. Я куплю крысоловки. Но крыс у нас нет. И сроду не было.

– Ворон!

– Ладно, ладно…

Они пререкались, обдирая со стен старые обои. Под ними обнаружились еще одни, а уж под теми – древние газеты, которые интересно было читать, поэтому работа не очень-то спорилась. Мышка тоже помогала, отрывала маленькими пальчиками крошечные кусочки.

– Катерина Федоровна, шли бы вы на свежий воздух, порисовали бы у озера!

– Ворон, не командуй. Я здесь хозяйка, я сама знаю, что мне делать.

– Сейчас молочница коз погонит. Яйца нам принесет, молоко, творог. Надо бы принять и расплатиться. Не хотите сходить? Вы знаете, куда.

– Ладно, уломал, – Катя легко спрыгнула с табуретки. – Э-эх, долюшка наша женская!

Она, разумеется, кокетничала сама перед собой. Ей по плечу оказалась роль «маленькой хозяйки большого дома». Когда прошла первая, естественная оторопь от перемены места и образа жизни, Кате показалось, что она вернулась домой. После долгого странствия человек открывает дверь своим ключом, вытирает ноги о коврик, наощупь, привычно включает свет и со вздохом облегчения замечает: «А тут все по-прежнему!»

И Мышке тут хорошо. А Рикки, экзотический зверек, попавший к Катерине на попечение, прямо-таки удивил хозяйку. Ей раньше казалось, что мангуст остается диким зверем, пойманным и посаженным в клетку, что он нимало к ним не привязан и удерет, как только представится такая возможность – пусть даже на верную смерть. Но Рикки освоился на новом месте и не думал никуда убегать. Раз Мышка оставила дверцу клетки незапертой, и мангуст исчез, но вернулся раньше, чем его хватились. Так и повелось – он уходил, когда вздумается, возвращался, когда захочет, в клетке только ел, спать же предпочитал на Мышкиной кровати. Катя была уверена, что рано или поздно все это кончится, Рикки все-таки исчезнет. Он заблудится, или попадется на зуб стае бродячих собак, или сознательно выберет свободу, свободу опасную, потому что южному зверьку не выжить суровой зимой… Но разве теперь он не более счастлив, чем когда сидел в железной клетке?

Дело стоило того, чтобы закрыть глаза на мелкие неурядицы. Например, на то обстоятельство, что будущий счастливый супруг с головой ушел в работу и бывает дома все реже и реже. Все чаще он приезжает, когда Катя уже спит, и уезжает, когда она еще спит. Впрочем, он никогда не забывает нежно поцеловать ее, привозит подарки и неизменно мил и любезен. Но вчера он вообще не приехал ночевать – правда, звонил, предупреждал, извинялся… В пять утра нужно встретить в аэропорту важного клиента, а он что-то задержался, уже не стоит ехать домой… Разумеется, он постарается искупить свою вину!

Катя не почувствовала ни тревоги, ни досады, и винила себя за это. Она плохо спала – выяснилось, что присутствие Георгия, пусть даже в соседней комнате, гарантировало ей спокойный сон. И еще ее тревожили шорохи. Не привычные ночные шорохи за стенами флигеля, а звуки, доносящиеся из подвала.

Шуршание. Возня. Топот маленьких ног.

Все это было достаточно неприятно, если представить себе дюжину грызунов, которые устраивают вечеринку прямо у тебя под ногами. А может, их там и больше, если принять во внимание, что подвал соединяет флигель и пансионат, а значит, тянется метров на тридцать. Ох, непорядок! Тем более что там, в подвале, хранится мебель и книги, целая библиотека. В том числе книги и художественные альбомы, которые Катерина привезла с собой. Будет обидно, если они послужат закуской маленьким мерзавцам. Пришлось вставать, достать из тумбочки завалявшийся там фонарик и отправиться в путь.

Проходя мимо двери в Мышкину спальню, Катя заглянула туда. Мышка спала, в ногах у нее совершенно по-кошачьи свернулся Рикки. Если у Кати и была надежда, что в подвале буянит мангуст, то она исчезла. Что ж, хотя бы Мышка под надежной защитой.

Катя прошла через кухню, оглянулась на дверь, из-за которой раздавался густой храп. Быть может, позвать с собой Ворона? Но как-то неловко будить его среди ночи. Может неправильно понять. Нет уж, Катя справится сама. Речь идет всего лишь о паре грызунов, которые разбегутся в дикой панике, только завидев луч фонарика.

Недавно она попросила Ворона смазать петли в подвальной двери, и теперь пожалела об этом. Если бы дверь надрывно, протяжно заскрипела, то крысы или мыши разбежались бы от одного этого звука, но теперь она открылась бесшумно. А вот шорохи внизу не прекратились. Луч фонарика осветил крутые ступени. Может, не стоит? Но она уже спускалась. Глаз привыкал к темноте, или фонарик вдруг стал светить чуть сильнее? Почему она не включила в подвале свет? А зачем, если и так все видно! Катя увидела очертания мебели, накрытой белыми чехлами, книги на грубо сколоченных стеллажах у стены… Ее картины сложены за тем креслом. Кресло розового дерева, XVIII века, работы знаменитого крепостного мастера Давыдова. По легенде, кресло принадлежало семье Столыпина, и сиживал на нем сам великий преобразователь, еще будучи здешним губернатором… Но кто сидит в нем теперь?

Из кресла навстречу Кате поднялась темная фигура. Луч фонаря падал прямо на нее, но не в силах был согнать мрак с этого лица, да и не нужно, зачем? Что хорошего могут таить темные провалы глазниц, черная яма рта! Зачем этот человек… Если это, конечно, человек!

И от мучительного ужаса сжалась Катина душа. Она повернулась, хотела бежать, но страх парализовал ее, ноги словно приросли к полу. Хотела крикнуть, позвать на помощь, но не услышала своего голоса. А темная фигура все приближалась, от нее пахло тленом и пылью… Катя затрепетала, заметалась, и… проснулась.

Яркие лучи солнца били в окно. Во сне Катя сорвала полог с кровати, тяжелая пыльная материя накрыла ее по самую шею. Вот почему было так тяжело двигаться, вот откуда этот пыльный запах! Прищурив один глаз, Катя рассматривала складки шитой золотом материи. Вещь красивая, слов нет, но чересчур уж грязная. Интересно, можно ли ее стирать или придется сдавать в химчистку?

Тут Катя вспомнила сон и села на своем королевском ложе. Вот это кошмар! И какой подробный, какой достоверный! Вероятно, она прислушивалась к возне грызунов в подвале, думала, что неплохо бы пойти туда и спугнуть их, а потом незаметно заснула. Или она все же заглянула перед этим к Мышке? Нет – потому, что заглядывала она к ней с фонариком в руке, а никакого фонарика в прикроватной тумбочке у нее нет, более того – даже и тумбочки никакой нет!

Мышка уже проснулась. Они с Вороном гремели посудой в кухне и на два голоса тянули странную, но весьма своевременную песню:

– Крыса красива по-своему,

Носик крысиный красив…

Дальше слов Катя не разобрала, спешно одеваясь. А когда спускалась в кухню, эта парочка грянула от души:

– Яблоню, сливу иль грушу

Мною накормит земля,

Будете яблочки ку-ушать,

Знайте: там черви и я!

Мухи, опарыши, черви,

Крысы, и кучка гнилья!

– Ворон! – завопила Катя. – Каким глупостям вы учите девочку! Вам совершенно нельзя доверить ребенка!

– А чего, классная песня, – засмущался Ворон.

– Мам, это не он меня! Это я его научила! – обрадовала мать Мышка.

– Ладно, потом разберемся. Что вы хотите на завтрак? Надеюсь, не это самое… Крысу и кучку гнилья?

– А ничего готовить уже не надо! Мы сами приготовили творожную запеканку! – загалдели очень гордые собой Ворон и Мышка.

– Вот молодцы! Выглядит вполне аппетитно. Ворон, значит, правильно мне Георгий сказал про вас, что вы только вышивать не умеете…

– Вообще-то умею, – хмыкнул Ворон. – Но не вышивать, а так, по мелочи – заштопать, обметать, пуговицу пришить…

– Бесценный кадр! – искренне восхитилась Катя. – Но сегодня нам понадобятся только таланты рабочих-отделочников. Все на ремонт!

…Почти до обеда они отрывали обои в гостиной, а потом Катю услали за молоком. Обычно за молоком ходил Ворон. Рандеву с жительницей поселка, снабжавшей их свежей деревенской снедью, проходили возле лесного родника, два раза в неделю, около полудня. Катя как-то спросила, почему бы доброй молочнице не приходить со своим товаром прямо сюда, во флигель, на что Ворон разумно ответил:

– Так ведь она не просто по лесу прогуливается, она своих коз пасет! У коз свой маршрут и свой распорядок. У родника они воду пьют, а прекрасная пастушка их же молочком приторговывает. Она могла бы сюда приходить, но зачем тут нам с вами стадо коз? Все клумбы обглодают, да и убирай потом за ними…

И Катя согласилась с приведенными резонами, тем более что крупного (равно как и мелкого) рогатого скота с детства опасалась.

Она шла уже знакомой тропинкой через лес, помахивая корзинкой. Нужно будет сходить сюда, порисовать. Красивое место, и сюжет такой идиллический – козы пьют из ручейка, пожилая женщина в платочке сидит на грубо сколоченной скамье, и лучи солнца снопами пробиваются сквозь молодую листву… Катя замерла на обрывчике, с которого сбегала песчаная змейка тропинки, затаила дыхание, чтобы не спугнуть ускользающую красоту…

Но женщина, очевидно, слышала шаги, потому что подняла голову и уставилась вдруг на Катерину. Она смотрела слишком напряженно, слишком испуганно, как не смотрят даже на незнакомого человека, даже в самом мрачном лесу, даже в самую глухую полночь! А ведь вовсю разгорался и щурился от солонца день, и негустой лес был ярко освещен, вокруг паслись белые козы, а Катя была не громилой с ножом в зубах, а маленькой женщиной в сером свитерке и джинсах! И тем не менее женщина вдруг схватилась за обширную грудь, вскрикнула что-то невнятное и упала навзничь, прямо кубарем покатилась со скамейки! Козы сначала шарахнулись в сторону, потом обступили хозяйку, будто надеясь ей помочь.

Катерина бросилась на выручку. Тропинки она не разбирала, поэтому какая-то вредная ветка чуть не выбила ей глаз, шпильки все повылетали, и волосы рассыпались в беспорядке по плечам. Когда она наконец спустилась, молочница уже пришла в себя, если вообще теряла сознание. Подняться она не пыталась, смирно лежала, где упала, и смотрела куда-то вверх. Глаза у нее были, как у козы, – кроткие, пегие, с короткими белесыми ресницами.

– Что с вами? – выкрикнула запыхавшаяся Катя, расталкивая коз. Особенно упирался черно-белый козел, очевидно, ходивший у молочницы в любимчиках, он даже с угрозой нагнул тяжело вооруженную голову, но Катя забыла, что боится рогатого скота, и отвесила ему пинка. Козел ушел, обиженный. – Сердце прихватило, да? У вас есть таблетки?

– Так это что ж, ты там, что ль, стояла? – неожиданно бойко ответила ей лежавшая.

– Я.

– Ф-фу, а мне-то невесть что померещилось. – С резвостью, не подобающей ее возрасту и габаритам, молочница вскочила и отряхнулась. Одета она была в ядовито-зеленый спортивный костюм и кроссовки, но ситцевый цветастый платок повязан был совсем по-деревенски, и Катя вспомнила свою бабушку. – От я, старая дура… Ты с пансионату, хозяйка новая, так?

– Вроде так, – покивала Катя.

– Хорошенькая, да молоденькая какая… Принесла вот я тебе и молочка, и сыру козьего, тут и яички… Да ты бери прям с корзиной, а мне свою пустую давай. Порядок такой, значит. Ты пей молочка побольше, а то ишь, худая! Как тебя звать-то?

– Катя.

– Катя-Катерина… А меня бабушкой Ниной зови.

Так Катя и не поняла – чего так испугалась эта не старушка даже, а еще полная сил пожилая женщина?


– Какая она странная, ваша молочница, – пожаловалась Катя Ворону, когда вернулась. Тот уже оборвал обои, убрал весь мусор и теперь мазал стену какой-то белесой жидкостью. Пахло приятно – ремонтом, чистотой, новой жизнью.

– Почему странная? – удивился Ворон. – Она обычная, простая женщина.

– Увидела меня, завопила от ужаса и грохнулась в обморок.

Ворон покосился на Катю, но ничего не сказал и продолжал водить валиком по стене, точно важнее этого занятия ничего в мире не было.

– Ворон?

– Аюшки!

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – в упор глядя на парня, строго спросила Катя.

– Пока нет.

– Ну, хорошо.

Тем не менее день задался. Они провозились до вечера, а к ужину приехал Георгий, навез всяких вкусностей, всех насмешил, играл с Мышкой, а Кате подарил драгоценную цацку. Но она все равно немного загрустила, глядя на дорогой подарок – роскошные серьги с фиолетово-голубыми камнями. На минутку вдруг показалось Кате, что тот накал чувства, который Георгий демонстрировал ей в Москве, как-то вдруг подостыл, и проявления его стали более формальными. Подарки и комплименты…

Что бы это значило? Где, простите, упоения страсти? Вдруг у него есть другая женщина, какая-нибудь старая привязанность? Неужели Георгий разглядел свою избранницу, и тут, на вольном воздухе, она показалась ему менее привлекательной? Или, наоборот, он не уверен в собственной состоятельности? Вдруг Кате пришло в голову, что ее жених уже немолод. До старости, конечно, еще далеко, но и семнадцатилетний пыл уже растрачен. Вспомнилось, что Георгий говорил о своей бывшей жене. Красивая, роковая, жестокая… Такая вполне могла нанести человеку психологическую травму! Может быть, он опасается банального мужского позора? О, тогда Катя должна взять инициативу в свои руки и доказать ему, что… Что, собственно, доказать-то?

И не то чтобы ей особенно хотелось что-то там доказывать, не очень-то влекли ее эти самые «упоения страсти». Георгий не был ей противен, пожалуй, она ему даже симпатизировала. И это все – помимо благодарности, конечно. Их отношения были для Кати сделкой – увы, это так, как ни печально звучит! Мужчина привез ее и дочку в этот райский уголок, обеспечил безбедное и беспечное существование… А она, по условиям контракта, должна сделать этого мужчину счастливым!

Чем моложе человек, тем более банальными категориями счастья он руководствуется. Кате не приходило в голову, что Георгий вполне мог быть счастлив и без того, чтобы делить с ней постель… А уж тем более она не могла вообразить, что счастье иной раз состоит не в том, чтобы нечто приобрести, но и в том, чтобы от чего-то избавиться! Человек, у которого соринка в глазу, не сможет любоваться красотами пейзажа, человек с гвоздем в ботинке не отправится в долгую пешую прогулку, а тот, чья душа испытывает муки, не найдет утешения в объятиях самой очаровательной женщины…

Катя снова достала свою шелковую ночную рубашку, расчесала волосы, побрызгалась духами. Ах да, чуть не забыла! Вдела в уши серьги, полюбовалась и пошла в кабинет, чтобы там покушаться на добродетель жениха.

Эффект был неожиданный.

– Ты почему босиком? – строго спросил Георгий. – Полы очень холодные! Ну-ка…

И встал из-за стола, Катя подумала – чтобы отдать ей свои тапочки. Но Георгий вдруг подхватил ее на руки, и Катя запрокинула голову, тихонько, воркующе засмеялась… Он такой большой, сильный, он искренне любуется ею… Она полюбит его, она сможет полюбить, уже почти любит!

Георгий принес ее в спальню, осторожно положил на кровать и прилег рядом. Обводил пальцем нежный очерк лица, целовал вздрагивающие веки, обжигал горячим шепотом розовое ушко… Она была рядом – такая теплая, трепещущая, удивительно юная, влекущая, желанная, и она сама сжимала его в объятиях, и поцелуи ее были жгучими, как укусы, так истосковалась она по любви.

– Дверь, – прошептала Катя.

– А?

– Дверь надо закрыть. Мышка может встать…

– Ага, сейчас, – Георгий кивнул.

Рубашка на нем была расстегнута – и когда он успел ее расстегнуть? Вскочил, в два шага оказался рядом с дверью. И тут…

Шуршание. Возня. Топот маленьких ног.

Что-то в подвале упало и покатилось, подпрыгивая. Гулкие толчки – раз… два… три… Быть может, это пластиковые цветочные горшки, что пирамидой стояли на одном из стеллажей?

– Что это? – спросила Катя. Щеки ее горели, глаза блуждали.

– Не знаю…

– Крысы?

– Наверное.

Наверное… Наверное, он очень боится крыс, если вдруг так побледнел! И отчего так дрожат у него губы?

– Георгий?

– Катя, я…

– Они уж всю прошлую ночь шебаршились, – с округлившимися глазами сообщила Катя. – И позапрошлую тоже. Я уже сказала Ворону, чтоб купил ловушки. Вот уж не подумала бы, что ты так не любишь крыс! Да может, это просто мышки…

– Я… Ф-фу… – Георгий был белее мела. – Знаешь, у меня, действительно, связана с крысами одна неприятная история. Я тебе как-нибудь расскажу, ладно?

Катя поверила, заинтересовалась.

– Какая история?

– Потом, Катюш, потом, – отмахнулся Георгий. – Эта история из разряда ужастиков, на ночь ее не рассказывают. Послушай, ты не могла бы принести мне воды? Боюсь, мне придется принять лекарство.

Катерина накинула халатик и пошла за водой. До полуночи ухаживала она за своим захворавшим пока-не-мужем. Укладывала на диванчик в кабинете, подносила воду и снотворные пилюльки, укрывала одеялом и целовала во влажный лоб! А успокоив и убаюкав, наконец смогла сама лечь спать. Впрочем, решила все же запереть дверь. Ей было не по себе.

С момента водворения в этой спальне Катя двери не закрывала. Дело в том, что Мышка была подвержена лунатизму. Вот уж странно для такой рациональной особы! Нечасто, но бывало, что она вставала, ходила по комнате, выбиралась даже в коридор. Катя боялась, что дочь навредит себе, упадет с лестницы, и не стала запирать двери в свою комнату. Тем более что дверной проем закрывала красивая бамбуковая штора, а сама дверь подпиралась каменным резным брусочком, очевидно, для этого и предназначенным. Но ведь со времени переезда Мышка ни разу не ходила во сне, быть может, припадки не возобновятся? Да и потом, Катя спит чутко, она и через стену услышит движение в комнате дочки!

Брусочек Катя не без труда отодвинула ногой, притворила дверь, причем бамбуковая штора защелкала, как тысяча крошечных кастаньет. И собралась лечь, как вдруг что-то привлекло ее внимание.

За дверью, там, где обои не выгорели, где узор их сохранился более ярким в сокровенном полумраке, на стене висела какая-то картинка. Катя подошла поближе. Это был старинный фотоснимок, подретушированный, подкрашенный, слащавый. Он выглядел бы пошлым, если бы не благородный налет времени. Мальчик и девочка, одинаково пухленькие и кудрявые, в одинаковых нарядных матросках, сидят на скамеечке и кушают черешни из большой миски, что стоит между ними, а под ногами у них путается белая болонка. Кудрявится надпись полустершимся золотом: «Люби меня, как я тебя». Уголки открытки обломаны, ее пересекает глубокий разлом, но кто-то, наверное, очень любил ее, если приколол к стене золотой булавкой с головкой в виде сердечка!

Катя легла в постель, еще немного полюбовалась кудряшками болонки, карминовыми губками упитанных детей. А перед тем как погасить свет, зачем-то перевернула фотографию.

Незнакомым, паутинно-тонким почерком, простым твердым карандашом… Но совершенно несомненно написано было на пожелтевшем картоне: «Марголина».

То есть написана была ее, Катина, фамилия.

Глава 5

Забавное совпадение почему-то Катю успокоило. Надо же, чего в жизни не бывает! В ее представлении такие открытки дарили друг другу и знакомым кадетам в прежние времена сентиментальные гимназистки. «Люби меня, как я тебя»! И вот одна из них, однофамилица или даже какая-нибудь дальняя родственница Кати, расписалась на обороте. Это было давным-давно, и кто знает, что сталось потом с этой девочкой? Какие житейские бури пронеслись над ее головой? Какие полосы в ее судьбе сменяли друг друга? Каких мальчиков и на каких войнах она теряла? «Люби…» Быть может, она и сейчас еще жива? Но самый главный вопрос – кто пришпилил эту открытку к обоям? Кто старался скрыть ее от постороннего взора и в то же время хотел видеть ее перед собой каждый день?

Это были приятные мысли, они укачивали Катю, словно теплые волны подхватили ее и понесли в море снов. Но уснуть ей не дали. На этот раз Катерину разбудила не беготня крыс в подвале, но звуки вполне человеческие. Это был голос, причем голос женский. Он шептал что-то и не то смеялся, не то всхлипывал. Замерев, Катя прислушивалась и вдруг услыхала шлепанье босых ножек по полу, а потом раздался оглушительный рев. Так могла зареветь только Мышка, которая вообще-то плакала крайне редко, но уж если плакала, то об этом знали даже зелененькие братья по разуму в отдаленной галактике Эпсилон Эридана!

Катерина кинулась на помощь.

– Мышь, глупая Мышь, что с тобой такое? – обнимая дочь, принялась причитать она. – Где ты болталась среди ночи?

– Ты забыла принести мне лимонад!

Серьезное обвинение. Мышка, как все цельные натуры, была тверда в своих привычках. Стакан воды, ломтик лимона, ложка сахару, – вот состав того божественного напитка, что каждый вечер должен оставаться рядом с ее кроваткой. Порой она осушала стакан к утру, порой он оставался нетронутым, но лимонад должен был стоять, и точка! Захлопотавшись вокруг Георгия, Катя об этом позабыла.

– Я захотела пить и пошла вниз, в кухню… И там… там… была страшная тетя! – икая и шмыгая носиком, сообщила Мышка.

– Иди ко мне на ручки. Какая еще тетя?

– Страшная!

Мышка уже успокаивалась, маленькое тельце вздрагивало от судорожных вздохов, но буря слез уже миновала. Дочка становилась все тяжелей в Катиных руках, она засыпала…

– Мама уложит тебя в кроватку, мама почешет тебе за ушком… – ласково бормотала ей Катя. – Спи, моя милая, глупая Мышка. Тебе приснился дурной сон, но я прогоню всех чудовищ, и моей дочурке будут всю ночь сниться одни только цветы и бабочки…

– И рыбки! – сонно потребовала Мышка.

– Да-да, и золотые рыбки!

Дочь дышала теперь ровно, сопела носом. Катя уложила ее, накрыла одеялом. Потревоженный Рикки проснулся и недовольно чирикнул.

– А ты куда смотрел? – попрекнула его Катерина.

Она уже закрывала за собой дверь, когда Мышка сказала во сне, громко и отчетливо:

– По-моему, она была мертвая.

Действительно, в доме было неспокойно. В нем обозначилось присутствие постороннего человека, будто изменился химический состав воздуха. У Кати разыгралось воображение.

Кстати, у Мышки воображения не было – к великой досаде матери-художницы. Она могла бродить во сне и видеть плохой сон… А могла и видеть что-то реальное, что ее сознание трансформировало в кошмар.

Сон разума рождает чудовищ, известное дело.

А если просто-напросто в дом пробрались воры? Одна воровка? И напугала Мышку? Но что ее так развеселило, воровку эту? Потому что Катя явственно услышала вдруг тихий смех, шепот, только трелей соловья не хватало!

Катя не могла допустить свой рассудок до мысли, что звуки идут из подвала.

Но, быть может, они доносятся тоже снизу, но из комнаты Ворона? Неужели воровка пробралась туда?

Красть в комнате Ворона было, вообще-то, нечего. Он занимал обширное помещение, соседствующее с кухней, но имевшее отдельный выход во двор. Посередине Воронова гнезда размещался верстак, всюду валялись инструменты, отдаленно напоминающие орудия пыток, и в углу стоял полуразобранный мотоцикл. Без фар, с остовом колеса, он походил на хромого, но здоровенного нищего, неуклюже рядящегося под немощного старца. Спал Ворон на древнем диване без ножек, постельное белье, правда, у него было самое что ни на есть фатовское – красные гофрированные простыни с черными иероглифами и черными же кружевами. Стена над кроватью заклеена была плакатами. Вороны, летучие мыши, жуткие физиономии, и культовые личности, из которых Катя признала только Мэнсона и почему-то Жанну Фриске. В первый раз заглянув в логовище Ворона, она пришла в ужас, но, по здравому рассуждению, признала право молодого человека на самовыражение и самоопределение. А теперь там самовыражается воровка. Что ее так рассмешило, интересно?

Проходя мимо разделочного стола, Катя прихватила молоток для отбивки мяса. Вещица деревянная, но тяжеленькая. Если засветить в лоб, мало не покажется. Георгия будить не стоит, да и не поднимешь его сейчас, он снотворное принял. Хватит ли у нее, маленькой, сил сладить с ворами? И где пропадает Ворон, почему не исполняет своих прямых обязанностей сторожа и охранника?

Ворон, разумеется, был там, где ему и следовало, то есть в своей комнате. И он был там не один – на древнем диване, среди черно-красных простыней, сидела молодая особа, в которой, пожалуй, вполне можно было бы признать женский клон самого Ворона. Круглое мертвенно-бледное личико, веки и губы, вымазанные черным, короткие взъерошенные волосы, тоже выкрашенные в черный цвет, на цыплячьей шейке подвеска в виде серебряного гробика, ручки и ножки, худенькие, как палочки, топорщатся из-под черных одеяний. Вылитая покойница, немудрено, что Мышка перепугалась до слез!

Сейчас нежная парочка готов тоже была перепугана, но скорее наслаждалась своим страхом. Катя сообразила, как она в данную секунду выглядит, и хмыкнула. В шелковой ночной рубашке, с аметистовыми серьгами в ушах, волосы растрепанные, глаза бешеные, и в руках занесенный для удара молоток! Осторожно опустила свое оружие, покосилась – не соскользнула ли с плеча бретелька? – и тогда только приняла позу оскорбленной добродетели, приличную всякой хозяйке, которая среди ночи обнаруживает в своем доме постороннее лицо.

– Катерина Федоровна, я все объясню, – первым очнулся Ворон.

– Да уж, потрудись, – важно кивнула Катя. – Кто это? Ворониха? Или, может быть, Грачиха?

Больше ничего достаточно язвительного она придумать не могла, в голову лезла только «павлиниха», но тут она явно была не к месту! Впрочем, Ворон прервал поток орнитологических ассоциаций, представив свою гостью.

– Катерина Федоровна, это Стелла. Моя… девушка. Она пришла в гости.

– Самое время для визитов, – кивнула Катя. – Первый час ночи. Значит, пришла в гости и насмерть перепугала Мышку?

– Я не пугала мышей, – пискнула Стелла.

– Она не пугала. Мы все время сидели здесь, ни шагу из комнаты.

– Вот как…

– Чесслово, Катерина Федоровна!

– Так, а я что-то не пойму, как она… Как Стелла вообще здесь оказалась? Вы что, пешком пришли среди ночи? Или на метле прилетели?

Упоминание о метле, похоже, Стелле даже польстило.

– Я на велосипеде приехала, – объяснила она, кивнув в сторону. Любовно привалившись к полуразобранному мотоциклу, в углу действительно стоял тяжеловесно-изящный горный велосипед. – Еще вечером. Но мы все время сидели здесь, и никаких мышей я не трогала…

– Да не мышей, а Мышку! Мою дочь! Скажете, вы не выходили только что в кухню и не видели там маленькую девочку?

– Нет!

И тут Катя снова услышала этот смех. Тихий, но торжествующий, словно не мог кто-то сдержаться и смеялся со сжатыми губами… Стелла восторженно взвизгнула, вцепившись в руку Ворона, тот шикнул на нее.

– Это Мышка. Она часто смеется и разговаривает во сне, – пояснила Катя, как только обрела способность говорить.

– Катерина Федоровна, вы садитесь, – Ворон полез в шкаф, извлек оттуда фланелевую рубашку в красно-синюю клетку, поношенную, но чистую. – Вот, а то вы замерзнете. Нам нужно поговорить.

Катя напялила рубашку, которая пришлась ей ниже колен, и уселась рядом со Стеллой. Ворон незаметно подмигнул своей подружке, и та выудила откуда-то из расщелины между стеной и диваном пухлую папку, по виду обычную канцелярскую, но оклеенную черной бумагой. По черному фону серебром готическим шрифтом были выведены буквы:

«ЧЕРНЫЕ КРЫЛЬЯ ЛЕБЯЖЬЕГО УЩЕЛЬЯ»

– Что? – переспросила Катя.

И обложка раскрылась перед ней, как адские врата.

– Документ первый: отксерокопированная страничка из газеты. «Верхневолжские вести», год одна тысяча девятьсот девяносто второй, август. Небольшая заметка с фотографией. Фотография дурного качества, но можно заметить, что девушка очень красивая. Была. Это Стоева Антонина, инструктор по плаванью в бассейне пансионата «Лебяжье ущелье». Девушка утонула в бассейне.

– Утонула? Инструктор?

– Именно, Катерина Федоровна! Наверное, многим это показалось странным. Но против фактов не попрешь. На теле девушки не было обнаружено следов насильственной смерти, вообще никаких повреждений, ни внешних, ни внутренних. Никакого алкоголя. Все выглядело именно так, словно она сроду не умела плавать, а ведь была кандидат в мастера спорта! Версия о самоубийстве, вероятно, не выдвигалась именно по этой причине – все же кандидату в мастера трудно утонуть в бассейне, где глубина, самое большее, два метра, даже если он сам очень этого захочет! Я склонен считать Стоеву первой жертвой того, кто много лет орудовал здесь, в «Лебяжьем», хотя…

– Кто… орудовал?

– Кто-то. Или что-то. Катерина Федоровна, неужели вы не понимаете? Неужели ни разу ничего не почувствовали? Внешнее спокойствие обманчиво. Вы ведь художник, разве не ощущаете напряжения, дрожи страха – и в деревьях, и в воде, и в доме? И под домом… Здесь все, все пронизано злом, вездесущим, всемогущим, но подчиняющимся неизвестным нам законам…

– Ага. Я все поняла.

Катя вскочила и стала расстегивать пуговки рубашки, словно собиралась сплясать стриптиз.

– Значит, ночь, и я сижу в компании двух чокнутых готов, которые рассказывают мне страшилки. Это очень мило, но мне, право же, пора спать. Ворон, спасибо за рубашку. Я пошла к себе. Спасибо за компанию. Не шумите, ладно? Спокойной ночи.

– Катерина Федоровна, а как вы думаете, почему молочница не хочет сюда ходить? Почему никто из местных сюда не заглядывает, хотя, казалось бы, сколько тут поживы для мародеров? И почему ваш будущий муж принял на работу именно меня, чокнутого гота?

– И почему он так боится мышей, – пробормотала Катя, направляясь все же к дверям. – Молоточек я возьму, положу на место.

– Хорошо, обратимся к фактам. Документ номер два. Ксерокопия страницы из газеты «Криминальный город» за тот же год, за тот же месяц. Заголовок: «Маньяк в «Лебяжьем ущелье».

Катерина остановилась. Маньяк – это было что-то обычное, вполне понятное, хотя и страшное. Маньяки бывают на самом деле – к примеру, Чикатило, или битцевский душитель, которого она так боялась, ведь в Москве они жили совсем недалеко от Битцевского парка! Маньяк – это не «черные крылья», не какое-то абстрактное зло, не готские фантазии!

– Ладно, давай рубашку назад.

– Так-то. Вот, смотрите.

Ох, лучше бы Катя не смотрела. Она прекрасно знала, что никто не позволит размещать в издании периодической печати, тем более в таком «желтом», как «Криминальный город», реальные фотографии с места преступления… Но ей все равно стало не по себе, напрасно она уговаривала себя: «Это просто фотомодель, глупенькая фотомодель. Искромсали ножом платьице, какое не жалко, залили искусственной кровью, велели девчонке закатить глаза, и щелкнули!» Да, но снимок выглядел отвратительно правдоподобно, впрочем, это было вполне в стиле «Криминального города»!

– Итак, горничная пансионата, двадцатилетняя Ольга З. Исчезла прямо в свое дежурство. Через три дня ее растерзанное тело обнаружили в лесу. Очевидно, девушку зверски пытали. Брюшная полость вскрыта, ее содержимое раскидано в радиусе пяти метров вокруг. Ведется расследование. Добавлю, что оно ни к чему не привело, тем более что убийца не оставил следов. Нет орудия преступления, нет признаков изнасилования. Ни волос, ни отпечатков пальцев, ни брошенных окурков. Приводятся слова директора по персоналу «Лебяжьего ущелья»: «Ольга З. Была сиротой, воспитывалась в детском доме. В пансионате работала три года. Не отличалась разборчивостью в связях. Могла познакомиться с мужчиной…» И так далее. Пойдем дальше. Девяносто третий год, лето. Две жертвы подряд. Гостья пансионата, молодая жена преуспевающего бизнесмена, победительница конкурса красоты «Мисс Верхневолжск-93». Ей было всего восемнадцать. Вот фотография.

Девушка на снимке тянула бы даже на «Мисс Вселенную», кабы не голодное выражение лица. Голод этот не имел отношения к диете, он был самодоволен и так же органичен на этом красивом лице, как этикетка с шестизначной ценой на бриллиантовой безделушке.

– Вторая жертва совсем другого рода. Известно только, что она жила в поселке, была одинока, немолода, некрасива, жила попрошайничеством. Возможно, попивала. Ее никто не оплакивал, никто не вспоминал, ее смерть не вызвала у окружающих бурного интереса… Но их обеих, и принцессу, и нищенку, жестоко убили с промежутком в две недели и бросили здесь, в лесу, со вспоротыми животами! Одна из них была еще жива, когда ее нашли, и…

– Бога ради, Ворон!

– Прощу прощения, Катя. Но так оно и было.

– Допустим. Но откуда у вас эти… Эти сведения?

– Об этом потом. Итак, чтобы не терзать вас подробностями, скажу, что за период с девяносто третьего по две тысячи второй год в окрестностях «Лебяжьего ущелья» было убито шестнадцать женщин. За неполные десять лет! В основном это были гостьи пансионата, обслуживающий персонал, ну и жительницы поселка. В две тысячи втором году пансионат закрылся. Никто не хотел больше сюда ездить ни отдыхать, ни гулять, а ведь раньше это местечко любили, тянулись к нему, здесь было шумно и весело. Люди в выходные приезжали целыми семьями, летом жарили шашлык, собирали грибы, зимой катались на лыжах! Поселковые обходили эти места за километр. Но за два года были убиты еще трое. Заядлая грибница, заблудившаяся автомобилистка из Москвы и…

– И, наконец, в две тысячи пятом году маньяка поймали, – подхватила доселе молчавшая Стелла.

– Поймали? И кто же это был? – поинтересовалась Катя.

Ворон картинно захлопнул папку.

– Я.

И прежде чем Катя решилась пустить-таки в дело молоток для отбивки мяса, выставил вперед ладонь.

– Спокойно, Катерина Федоровна. Если хотите, если вам действительно интересно, я вам все расскажу.

– Боюсь, у меня нет выбора, – пробормотала Катя.

– Тогда… Потеснитесь-ка, девочки, что-то я устал… Оп-па!

И прежде чем Катя успела возмутиться, наглый мальчишка упал на диван, вытянулся во всю длину и закрыл глаза сплетенными пальцами рук.

– Итак, начнем. Нет повести печальнее на свете…

Рассказ Ворона

Сергей Дорошенко, в кругу своих друзей известный как Ворон, в свои восемнадцать лет ощущал себя человеком, вполне довольным жизнью. У него было все: полный комплект любящих родителей, вполне состоятельных по провинциальным меркам, собственная маленькая квартира и учеба в академии права, которой, впрочем, Сережа мало интересовался и посещал академию только по принципу: «Ну уж, раз уплочено…»

Главным же в своей жизни он полагал занятия на кулинарных курсах – готовить очень любил и мечтал стать поваром, а также общение с друзьями-готами. Как уживались в его характере жизнелюбие, вообще свойственное поварам, и болезненный интерес к смерти, он и сам не знал, но чувствовал себя, повторимся, вполне довольным и счастливым человеком.

Жизнь его потерпела крушение в теплую майскую ночь, когда всю компанию понесло на Лебединую гору, которая в Верхневолжске пользовалась вполне заслуженной мрачной славой. Предполагалось устроить там «последний пикник». Развлекутся по полной программе – разожгут на макушке горы костер и всю ночь просидят над спящим городом, потягивая из бутылок вино и беседуя о запредельном. На деле же все вышло иначе. Вышли они поздновато и не успели добраться к месту «последнего пикника» до ночи. Темнота навалилась мгновенно, обступила со всех сторон, а ведь в лесу ночь не такая, как в городе, где и свет фонарей, и окошки горят, и машины фарами подмигивают, тут уж точно хоть глаз выколи! Как собрать дровишек для костра в кромешном мраке? А тут к тому же и дождик закрапал, зашуршал по молодой листве, зашептал свои сырые страшилки, дрова намокли, а сидеть под дождем на мокрой траве… Бр-р, слуга покорный!

Решили пикник перенести, а пока вернуться восвояси, знакомой тропой. Возвращались, конечно, не без шалостей, ведь кое-кто все же откупорил бутылки, так что ж, не пропадать же теперь добру! Пугали друг друга из-за деревьев, горланили песни, не стесняясь колдовского голоса лешевых дудок, – май ведь, соловьиный май! – целовались… И добегались-таки до хорошего – потеряли Марьяну. Кто-то говорил, что она отстала и заблудилась. Кое-кто считал, что Марьяшка нарочно спряталась, чтобы разыграть друзей. Так и вышло, что часть компании разошлась по домам, а часть отправилась искать девушку.

Короткая майская ночь быстро летела к рассвету. Вот уже пропали только что появившиеся в просветах туч звезды, небо из темно-синего стало серым, а на востоке залилось розовым румянцем. Ворон не успел понять, когда остался один, растеряв своих товарищей. Он промочил ноги, проголодался и устал, как собака, а у него с собой не было ни еды, ни воды, только туристический топорик, чтобы рубить дрова! И к тому же он сбился с дороги. Заблудиться в лесу, растущем на Лебединой горе, было невозможно. Сначала Ворон увидел светящееся меж стволов здание пансионата «Лебяжье ущелье», ртутный блеск озера, а потом слева услышал шум моторов, шорох шин, и пошел напрямик через лес, чтобы выйти к шоссе, а там он надеялся поймать попутку и доехать до города. Тогда он и нашел Марьяну.

Она сидела на земле, прислонившись к стволу сосенки-подростка, и смотрела в быстро светлеющее небо широко раскрытыми глазами, на которые налипли почему-то соринки. Ворон окликнул ее, но она не шелохнулась, и только тогда увидел, что молодая изумрудная трава вокруг Марьяшки залита красным, а из приоткрытого рта и ноздрей девушки выползают хлопотливые муравьи. У нее на животе зияла рана, в ней виднелось что-то страшное, алое и лиловое, но Ворону и в голову не пришло, что Марьяна может быть мертва. Ей плохо. Ей нужна помощь.

И он взял Марьяшку на руки и понес через лес. Отчего-то она была очень тяжелой и совсем не хотела ему помочь, даже за шею обхватить не могла, и пару раз он ее все-таки уронил, но каждый раз поднимал, весь перемазываясь в крови и слизи, и тащил, тащил дальше. Он нес, обливался потом, бормотал девушке слова поддержки и утешения и вышел, наконец, к дороге. Марьяну опустил на обочину, а сам сделал шаг вперед, один только шаг, чтобы поймать спасительную попутку. Но ему даже не пришлось поднимать руку – первая же показавшаяся на шоссе машина остановилась перед ним. Это был патрульный «газик».

И с этого момента он перестал быть собой. Перестал быть и Сергеем Дорошенко, студентом академии права, и готом по прозвищу Ворон, перестал быть даже слушателем кулинарных курсов и любимым сыном состоятельных родителей. Он стал подозреваемым, к тому же подозреваемым, пойманным на месте преступления, фактически взятым с поличным. Его видели рядом с телом жертвы, его одежда буквально пропитана ее кровью, ее кровь оказалась даже на туристическом топорике, который он нес за поясом (как только просочилась?). Непостижимым образом город узнал о его аресте в тот же день. Редакторы газет поспешно бросали готовые уже макеты в мусорные корзины и поднимали на первую страницу утробно-восторженные вопли: «Маньяк «Лебяжьего ущелья» за решеткой!» В академии права на доске вывесили список отчисленных, состоящий из одной-единственной фамилии! Друзей-готов родители спешно распихали по деревенским бабушкам и столичным родственникам, чтобы они вдруг не оказались замешанными в этой истории. Родители же «подозреваемого Дорошенко» совершенно растерялись. Строгий и принципиальный папа, врач-стоматолог, полагал, что это все просто несчастливое стечение обстоятельств, кошмарная путаница, жертвой которой и стал их сын. Но хрупкая и нежная мама, преподаватель литературы в гимназии, заявила, что она ждала чего-то в этом роде, что будет говорить только правду, и на первой же «беседе» со следователем выдала…

– Я знала, что с моим Сереженькой что-то неладно! У него странные, маргинальные друзья, быть может, это целая секта, исповедующая культ насилия, смерти и крови. От музыки, которую мой сын слушает, от фильмов, которые он смотрит, у меня поджилки трясутся! А вы еще посмотрите, что он читает! Одни «некрономиконы» на полке стоят! И я давно подозревала, что он наркоман!

При обыске в ящике стола Ворона, действительно, нашли немного «травки». В самой желтой местной газете «Верхневолжский проспект» появилась статья: «Наркоман-сектант убил сорок девственниц!»

Но о том, что все его предали, Ворон узнал только потом. Сейчас же он коротал дни в одиночной камере предварительного заключения и имел только самые приятные беседы со следователем, с психологом, с психиатром. Следователь был молоденьким парнишкой с горящими от азарта глазами. Психолог походил на иллюзиониста Кио и предлагал Ворону очень занятные тесты. А психиатр и подавно оказался стройной блондинкой! Впрочем, она так боялась своего подопечного, что с ней и поговорить-то толком не удавалось. Расследование шло целых две недели, и за это время Ворон в своих ухаживаниях не подвинулся ни на шаг. Впрочем, расследование было в том же состоянии.

И вот тогда на помощь азартному следователю из Москвы прислали специалиста, очень веселого и очень толстого мужика по фамилии Апельцынов. Он ознакомился с материалами дела, бросил меткий взгляд на Ворона и вдруг захохотал. Апельцынов смеялся так сильно, что у него порвался брючный ремень. Он сунул руку под свитер, вытянул ремень по частям, и снова загоготал:

– А я себе ремень, можешь себе представить, из двух сшиваю! – объяснил он потрясенному Ворону. – Вот, можешь сам поглядеть!

Ремень, правда, был сшит из двух и порвался как раз по шву.

– Ух-х, уморили вы меня, так и до кондратия недалеко, – всхлипывал Апельцынов. – Поймали маньяка, герои невидимого фронта? Прищучили? А кто-нибудь без маразма в этой шарашкиной конторе водится? Хоть кому-нибудь пришло в голову, что когда ваш лебяжий маньяк открыл счет своим первым жертвам, этот пацан только первый раз в первый класс пошел! Наша служба и опасна, и трудна! Умники! Анискины! Коломбы, мать вашу! Извинитесь перед парнем и отпустите его к мамке, пока я вас тут всех не…

Ворона отпустили, и он домой пошел. А ему бы не домой, ему бы к бабке-знахарке пойти. Поставила бы его бабка на заре на перекресток трех дорог, окатила водицей, в которой нецелованную девицу мыли, и сказала бы заповедные слова: «С гуся вода, а с меня, молодца, небылые слова да дурная слава!» Вот и было бы хорошо, вся ложь и клевета про Ворона забылась бы. Да только где взять такую бабку? Они уже и по деревням перевелись, а в городах к ним лучше не суйся, обманут, обдерут как липку, да еще и душу бессмертную во грех введут. А если б и сыскалась такая бабка, то нецелованной девицы взять и подавно негде, так что пошел Ворон домой. Потыкал ключами в замочную скважину, ключ что-то не проворачивается. Позвонил в дверь. Слышит – кто-то на цыпочках крадется, в дверном глазке свет мелькнул.

Он прислонился головой к дерматиновой обивке и попросил:

– Мам, открой. Это я. Меня отпустили, я ни в чем не виноват.

И мать открыла ему, но не нараспашку. Оставила накинутой цепочку.

– Мам, ты чего? – оторопел Ворон.

Но его нежная и кроткая мама, любительница поэзии и органной музыки, смотрела строго, непримиримо:

– А ты – чего? – спросила она тихонько. Видно, что не прочь была и покричать, да только опасалась внимания со стороны соседей. – Ты – чего сюда пришел? У тебя собственная квартира есть, вот и иди туда! Довольно ты уж нас ославил!

– Мам, а папа дома?

– Я сказала тебе – уходи!

И она закрыла дверь. Ворон повертел в руках ключи. Почему же они не подошли? Очевидно, родители просто сменили замок.

Он поехал к себе, а на следующий день пошел в академию. Оттуда его выставили чуть более деликатно, но не менее безапелляционно. А вот на кулинарных курсах, напротив того, приняли с распростертыми объятиями, но оттуда Ворон ушел сам. Он не мог больше видеть мяса, алого и лилового, напоминавшего ему о Марьяне. С тех пор-то и предпочитал готовить рыбу…

Дорогу в его дом помнили, казалось, только журналисты, но этих он не пускал на порог. Двум просто не открыл, а третьему, корреспонденту «Верхневолжского проспекта», пригрозил немедленной и кровавой расправой. Терять ему было больше нечего. И сразу же в мерзкой газетенке появился заголовок, каждая буква которого была налита черным свинцом и ложью: «Маньяк объявляет сезон охоты!» И чуть мельче: «Я убью всех журналистов!» – говорит мясник из «Лебяжьего ущелья».

Наверное, ложь питает кого-то, не то чтобы даже кормит, а именно подпитывает. И чем нелепее, чудовищнее ложь, тем она питательнее…

Ворон ждал повестки в армию. Из академии его отчислили, врачей – папиных друзей и клиентов – за его спиной больше нет. Но про него словно забыли. Или не хотели видеть даже в рядах уже не раз компрометировавших себя Вооруженных сил?

Он устроился работать грузчиком на рынок, и целый год прожил один, без друзей и без родных. Пробовал пить, но ему не понравилось. А на будущую весну поехал в «Лебяжье ущелье». Он сам не знал, зачем. Но встретил здесь хозяина, рассказал ему свою историю и был принят на работу. Сдал свою квартиру в городе и переехал сюда, работал и в то же время собирал материалы о происходящем в пансионате с девяносто второго года…

Глава 6

– А потом появилась я. – Стелла подергала Ворона за ухо. – Про меня забыл!

– Да. А потом появилась Стелла. Она маленькая, но очень храбрая. Мы с ней дружим, но без глупостей.

Стелла надула черные губки (очевидно, ей очень хотелось дружить «с глупостями»), и Катя поняла, что она девчонка совсем, что ей вряд ли больше пятнадцати лет. А может, и пятнадцати нет.

Но это было единственное, что она поняла.

– Ворон, так что, его так и не поймали?

– Маньяка-то?

– Нет, карасика золотого!

– Нет, не поймали. Но два года назад убийства прекратились. Может быть, он уехал куда-то или умер. Впрочем, спокойнее в «Лебяжьем ущелье» после этого не стало.

– В каком смысле? – Катя покосилась на Ворона недоверчиво, но заинтересованно. Злоключения гота произвели на нее впечатление и, хотя в них самих не было ничего сверхъестественного, заставили ее отчего-то внимательнее относиться к его мистическим прозрениям.

– Видите ли, Катерина Федоровна… На земле всегда были и будут места, где сквозь ткань настоящего проглядывает подкладка потустороннего. Там, где пролилась кровь, там, где терзали и терзались, реальность проедена, словно жгучей кислотой, человеческими страданиями. Здесь происходят странные вещи. Я слышу голоса, женский смех… Иные вещи теряются, другие внезапно находятся.

– Со мной сколько раз такое бывало, – хмыкнула Катя.

– Нет, вы не смейтесь теперь, Катерина Федоровна. Заметили вы, что поселковые не любят сюда ходить? Кое-кто уверяет, что видел привидение…

– Вы сами говорили мне, что обитатели поселка в большинстве своем дружат с зеленым змием, так что…

– Немудрено, да? А бабушка Нина, с которой вы, помнится, свели знакомство? Она сама сказала мне сегодня утром, что не раз видела поблизости от «Лебяжьего ущелья» призрак мертвой женщины, поэтому и вас испугалась… Старушка, между прочим, непьющая! А как вам то обстоятельство, что за год жизни здесь я так и не смог завести ни собаки, ни кошки? Зверушки воют, дыбят шерсть и убегают, словно за ними гонятся все черти из преисподней! Даже глупые козы не ходят сюда, и вовсе не потому, что мне лень убирать за ними какашки! Наконец, вам не приходило в голову, почему ваш будущий муж взял на работу именно меня, несмотря на мою судимость и на мой экзотический способ самовыражаться? Да потому, что ни один из тех толстокожих, дюжих парней, которых он брал на службу до меня, не оставались здесь дольше недели! Здесь сходятся пути живых и тропы мертвых, здесь…

– Ворон, Ворон, погоди, – замахала на него Катя. – Мне что-то не по себе. Все это, и пути, и тропы, все это очень хорошо. То есть очень плохо, но не суть. А вот скажите мне – мой муж, то есть мой будущий муж, он-то как на все это смотрит? Показалось мне давеча, что он как-то чересчур боится крыс… Ты, кстати, не купил ловушку?

– Катерина Федоровна, да нет у нас крыс! – завопил Ворон. – Клянусь собственным черепом, что нет!

– Осторожнее с такими клятвами. Да-да, я все поняла – пути, тропы… Так все же – как Георгий относится ко всем этим мистическим явлениям?

– Он… Я не знаю.

– Вот тебе раз! Что же это ты мне, человеку, с которым знаком без году неделя, выложил все, как на духу, а своему работодателю, зная его год…

– Вы – другое дело, – сказал Ворон так проникновенно, что Стелла покосилась на Катерину очень не по-доброму! – Вы тонкая, чувствительная, понимающая… А Георгий Александрович и бывает здесь редко, только вот когда вас привез, начал ездить почаще. Раньше только, случалось, ночевал.

– Ворон, – прошелестела Катя таким шепотом, что самой стало страшновато. – А Георгий… У него… Он…

– Было, было алиби, – успокоил ее Ворон. – А вы уж думали, что выходите замуж за маньяка? Это, конечно, круто, но…

– Перестань, пожалуйста! – воскликнула Катерина.

– А я что – это была ваша мысль! У него имелось алиби на каждый случай. Кстати, в свое время мне и это тоже показалось очень странным.

– Какая же в этом странность?

– А вот такая. Мало ли у человека дел? Он может сидеть на работе за бумагами, читать у себя дома, пойти в кино – в одиночестве! – или просто завалиться спать. Тоже в одиночестве. Но ведь нет, всякий раз, когда происходило убийство, Георгий Александрович был обеспечен самым безупречным алиби. Обедал с партнерами в известном ресторане, водил любовницу… Извините, Катерина Федоровна…

– Ничего, я не ревнива, – махнула рукой Катя.

– Водил, в общем, на концерт заезжей звезды, где их видели полгорода. Или вообще посещал ночной стоматологический кабинет ввиду внезапной острой боли!

– Все равно, Ворон, мне кажется, что ничего странного в этом нет. Но мне все равно не по себе… – Катя поежилась. – Вы меня просто запугали. Я спать пойду.

– А что, если он был знаком с маньяком? – пискнула вдруг Стелла.

Катя с Вороном переглянулись.

– Чего-о?

– Что, если он был знаком с маньяком? – упорно повторила Стелла. – Помогал ему. Проникся его идеями и знал о его замыслах. Поэтому же и знал, когда он готовится совершить очередное убийство, и в эту ночь обеспечивал себе алиби.

– Неглупо, неглупо… Для среднего голливудского триллера, – покачал головой Ворон. – Но такое, звездочка моя, и бывает только в триллерах средней руки. В жизни же маньяки всегда действуют в одиночку.

– Будто ты уж все знаешь о маньяках!

– Не все, но многое. Ты знаешь, сколько я книг прочитал…

Из-под верстака Ворон выхватил картонную коробку, откуда подмигнули Кате корешки книг и брошюрок – «Чикатило: кровавый след», «Специфика расследования серийных преступлений», и даже «Цивилизация каннибалов», и вдобавок еще, для пущей убедительности, «Культура безумия»!

«Немудрено, что ты спятил», – хотела сказать Катя, но воздержалась от подобных реплик. В конце концов, в жизни Ворона было достаточно поводов спятить помимо кипы глупых книжонок. Так что она сказала:

– Если тут не дешевый триллер, то и я не агент Кларисса Старлинг[2]. Мне не нравятся истории про маньяков и вообще про всякую нечисть. Развлекайтесь, если вам интересно, а я завтра же попрошу Георгия, раз уж у него все равно бесспорное алиби, перевезти нас с Мышкой в город. Мы там будем жить, а вы уж тут как-нибудь…

– Георгий Александрович отвезет, – согласился Ворон. – Только, раз уж вы так решили, посмотрите, пожалуйста, вот на это. Последний, так сказать, аргумент…

– Да не хочу я больше ни на что смотреть! – отрицательно покачала головой Катя.

– Нет уж, сделайте милость…

Сдавшись, Катя взяла в руки небольшой снимок, размером как на паспорт, с белым уголком.

– Что? Я не…

И тут же поняла, что на фотографии не ее, не Катино лицо, она никогда не носила такой стрижки. К тому же у женщины на снимке больше рот, шире переносица… Но это уже детали, заметные глазу художника-профессионала. А так сходство изумительное!

– Кто это?

– Первая жена Георгия Александровича. Ее звали Ганна. Редкое имя. Она исчезла отсюда, из «Лебяжьего ущелья», и ее не нашли, ни живую, ни мертвую.

И в эту минуту замысловатая головоломка решилась. Из разноцветных кусочков срослась, сложилась, оформилась цельная картинка. Так бывает, если долго вглядываться в орнамент цветной мозаики, потом отвести глаза в сторону и тут же вновь бросить уже подготовленный к разгадке взгляд. И вот оно – выстроилось в единое целое. Неясные предчувствия, ожидание встречи, фамилия на картинке с «Люби меня, как я тебя», и вот этот пожелтевший снимочек с белым уголком, как бы возмещавший зияющие пробелы в семейном архиве. Орудуя когда-то портновскими ножницами, мать вырезала из общих фотографий это лицо, изгнала из дома все воспоминания о старшей дочери, словно на ней лежало неведомое проклятие… О том, что у Кати есть еще одна старшая сестра, ей поведала Наташа. Давно, еще перед Катиным бегством в Москву. Но тогда Катерина пропустила мимо ушей ценную информацию, не до того ей было, тем более что Наталья явно чего-то недоговаривала. В чем она провинилась перед родителями, так ли велика была ее вина, как последовавшее за ней наказание? Наталья обиняками говорила, что мать в прошлом была более категорична, жизнь еще не обломала ее… Это потом погибнет в «горячей точке» Алексей, любимый старший братишка. Это потом судьба раскидает близнецов-неразлучников по разным полюсам: Витька получит три года тюрьмы за глупую драку и вернется в родительский дом сломленным человеком, а Вовка попадет на работу в «убойный отдел» и женится на женщине старше себя, капитане милиции. А Наталья? Она работает диспетчером в автобусном парке, тянет на себе и двух детей, и мужа-алкоголика.

Что и говорить, много испытаний выпало на долю их родителей, характер у мамы изменился, она стала отходчивой, жалостливой, тихо-слезливой, но не вспоминала о старшей дочери, словно и имя ее забыла.

– Ее звали Ганна, – сказала Стелла.

– Ганна? – переспросила Катя, и Ворон ответил ей:

– Да.

Катя повернулась и, не сказав ни слова, ушла наконец-то к себе в комнату. Ее не удерживали. Она легла, не выключая света, и принялась рассматривать крошечный снимок, умещавшийся в теплую впадинку ее ладони. Какая она была? Как познакомилась с Георгием? Была ли счастлива с ним? И что за страшная тайна связана с ее исчезновением? Покинула ли она своего мужа? Или бренные останки ее до сих пор покоятся где-то в этом лесу? Наконец, самый главный вопрос – почему она, Катя, оказалась в ее доме, на ее месте?

Катерине очень хотелось солгать себе, сказать, что тут не что иное, как таинственно-романтическое совпадение. О, какой образ! Мужчина, чья жена бесследно пропала много лет назад, просто вышла из дома и не вернулась и никогда не дала о себе знать, вдруг встречает девушку. В другом городе, в другой обстановке, и зовут ее иначе, и занимается она другим, но в ее облике ему грезится что-то родное, близкое, утерянное навеки! Он влюбляется в девушку, и не знает, что…

Красота какая! Но такого, увы, не может быть, и не надо себя обманывать. Георгий знал, он не мог не знать! Потому что – пусть она Ганну никогда не видела, пусть ее вырезали со всех семейных фотографий, но фамилия-то у них осталась общая! И отчество тоже. Не мог же он забыть фамилию своей первой жены, это просто смешно!

– Незачем так терзаться, – громко сказала Катя вслух. – Я просто пойду к Георгию и все узнаю. Я имею право на откровенность. В конце концов, не убьет же он меня, тем более сейчас, когда у нас полон дом готов? Узнаю правду и уеду отсюда, брошу его к черту. Что за тайны Мадридского двора! Мы с Мышкой прекрасно жили без него, без бриллиантов, без пансионатов с зеркалами. Вернемся в Москву, снимем ту же комнату, если ее еще не перехватили, и заживем как у Христа за пазушкой. Я сейчас же пойду и расспрошу его, только вот полежу еще немного… еще немного…

Ей снился сон – она была блудницей где-то в Палестине, вроде Марии Магдалины, и порядочные люди собирались наставить ее на путь истинный самым доступным способом. А именно, забросать камнями. Камни были невелики, каждый размером с антоновское яблочко, но били очень больно, хоть по голове не попадали. Один, особо увесистый булыжник, ударил Катерину в бок, и она проснулась. Оказывается, это не порядочные люди калечат ее, а родная дочь. Мышка была бодра и свежа, и прыгала по Катиной постели, вот и попала матери в бок круглой розовой пяткой. Катя поймала ее, потискала и расцеловала, и – вот чудо! – Мышь терпела добрых две минуты, прежде чем начала вырываться!

– Мышь, мы уезжаем!

– Куда? В магазин?

– Нет. Мы уезжаем обратно в Москву!

– Это несколько неожиданно, – объявила Мышка, усаживаясь посреди подушки. – Но ничего, бывает. Знаешь, я скучаю по бабушке Гуле.

– Ты не огорчилась? Мне казалось, тебе здесь нравится…

– Когда как, – уклончиво заметила Мышь, и Кате вдруг, в который раз, показалось, что ее четырехлетняя дочка видит, знает и понимает окружающий мир в четыре раза лучше чем она, ее мать. – Я не против вернуться. Мне собирать вещи?

– Я тебе помогу.

– Не надо. Охо-хо, – вздохнула Мышка, сползая на попке с кровати. – Нищему собраться – только подпоясаться.

Катя не смогла сдержать улыбки. Решение пришло к ней внезапно. Зачем ей трепать себе и Георгию нервы, затевать заведомо бессмысленное выяснение отношений, если она все равно твердо решила уехать? Лучше перешагнуть через одну ступеньку! Это как с Георгием – из будущего мужа он сразу станет бывшим, не побывав в статусе настоящего, и пусть потом ломает голову, что за странная фамильная черта у всех Марголиных, – уходить по-английски! Не станет же он высылать погоню?

Хихикая, она спустилась вниз. Стелла, очевидно, уже уехала, Ворон хлопотал на кухне, повязавшись фартуком с трогательными оборочками.

– Доброе утро, Катерина Федоровна. Вижу, у вас отличное настроение.

– Ворон, мы уезжаем, – заявила Катя, вскарабкиваясь на высокий табурет. – Ты помоги нам, пожалуйста, собраться, а потом отвези на вокзал. Вещей у нас немного, книги я не возьму, так что…

– Убегаете? – скорбно осведомился Ворон, бухая на Катину тарелку стопку дымящихся оладий и заливая их черничным вареньем. – Покидаете меня, значит?

– Ты, кстати, тоже к пансионату никаким местом не прирос. Собрался, да уехал. Господи, ну куда ты мне столько оладий навалил? Я ж за год столько не съем!

– Кушайте, кушайте. В последний-то раз… Эх, Катерина Федоровна, нет в вас этакого духа авантюризма!

– Чего нет, того нет, – согласилась Катя, делая глоток кофе. – Ворон, это только в дешевых триллерах, не раз уже помянутых, героиня кидается, как оглашенная, в лапы к чудовищам, или навязывается зелененьким человечкам под предлогом того, что «мы так много можем от них узнать»! Они, то есть героини, а не человечки, одеты еще в белые маечки, а под маечками формы такие… выдающиеся. Вы обознались, Ворон! У меня нет ни форм, ни маечки, я обычная мещанистая тетка, которая хочет только вырастить дочь и умереть в собственной постели, и чем позже, тем лучше!

– Я понял, – покладисто кивнул Ворон. – Да вы кушайте. Мышка, и ты садись. Оладьи с твоим любимым черничным вареньем…

– Ворон, а ты поедешь с нами? – заглядывая ему в лицо, спросила девочка.

– Ну… Немного прокачусь. До вокзала.

– Поехали к нам жить, а?

– Мышь!

– Может, ты с мамой поженишься?

– Ну, это вряд ли, – пробормотал Ворон. – По-моему, она меня не очень-то любит.

– Мам!

– Я всех люблю, – отчиталась Катя, дожевывая оладьи. – Всех, кто хорошо ест, а за едой помалкивает.

– Тогда я на тебе поженюсь, – утешила отвергнутого кандидата Мышка. – Когда вырасту.

– Договорились, – кивнул Ворон. Кажется, он был польщен.

– Еще чего, Мышь! Во-первых, ты должна прежде спросить совета у матери! Во-вторых, ты посмотри на него, он же гот! А в-третьих… – Катя хотела упомянуть о разнице в возрасте, но воздержалась, вспомнив, что сама в этом смысле заслуживает порицания. Будущие супруги ждали ее вердикта, притихнув.

– Катерина Федоровна, а что – в-третьих? – не выдержал первым Ворон.

– В-третьих, давайте-ка собираться!

– Мам, ты не волнуйся. Пока я вырасту, он успеет остепениться, – утешила Мышка, и смачно чмокнула Ворона перепачканными в чернике губами. – Идем, поможешь мне уложить мои игрушки…

Немногое Катерина нажила за время своего недо-брака! В чем приехала, в том и уехала, все подарки Георгия положила в ящик его монументального стола. Она бы с удовольствием прихватила с собой Ворона, ведь Катя и правда успела привязаться к этому чудаку! Но пришлось довольствоваться картинкой с надписью «Люби меня, как я тебя» и фотографией Ганны. Что ж, будет с нее! Хватит, хлебнули роскошной жизни! Жаль, в гостиной обои сорвать сорвала, а поклеить не успела. Неловко.

Но рано она прощалась с «Лебяжьим ущельем».

Автомобиль, куда они погрузились всей компанией, с чемоданами и узелками, не желал заводиться, хотя, помнится, когда ездили за покупками, он пофыркивал вполне исправно…

– Минутку, Катерина Федоровна. Я сейчас, я мигом.

Катя с Мышкой выбрались из машины. Ворон покопался в моторе, повернул ключ зажигания, и автомобиль весело заурчал, выражая готовность мчаться хоть на край света! Но… Катя с Мышкой в машину – мотор молчит.

– Ворон, ты нарочно?

Но он только головой покачал. И лицо у него стало напряженно-внимательное, словно он прислушивался к чему-то.

– Мне кажется, или здесь запах…

В самом деле, воняло угаром.

Испугались, вышли из машины, вернулись в дом.

– Как будто кто-то не хочет, чтобы мы уезжали, – сказала Катя, когда Мышка отлучилась.

– А я вам что говорил? – огрызнулся Ворон, хотя ничего такого не говорил. – Ну, вот что: вызовем такси по телефону. Таксисты ездят сюда неохотно, далеко, мол, от города, но если пообещать двойной тариф…

Телефон, как и следовало ожидать, не работал. Все три аппарата, бывшие в доме, вместо должных гудков издавали лишь шипение и треск. Ворон достал свой сотовый телефон – старомодный, громоздкий, в просвечивающем дерматином черном футляре – но тот поступил еще хуже. Катя набрала номер такси, приложила к уху динамик, и услышала… Или ей показалось? Легкий шепот, как ветер в кронах высоких сосен:

– Посади незабудку на могилке, чтоб не забылось… Посади ромашку на могилке, чтобы сердце не болело…

Катя отбросила проклятый телефон, и Ворон подобрал его, но ни о чем не спросил.

– Мы пойдем пешком, – сказала Катя твердо. – У нас не так много вещей, кое-что вообще можно оставить. Просто выйдем на шоссе и пойдем. Там, глядишь, поймаем машину.

– Можно напрямик через лес, – предложил Ворон. – Я знаю короткую дорогу.

– Не сомневаюсь, – сухо ответила Катя. – Но лучше все же пойти по шоссе. На нем мы точно не заблудимся.

– Как знать…

– Не каркай, Ворон!

Мышка обрадовалась предстоящей прогулке. И в самом деле, было удивительно приятно идти по ровной дороге сквозь щебечущий, смеющийся, озаренный солнцем лес! Асфальтовое покрытие шоссе потрескалось, сквозь него пробивались живучие травы, и раз Катя увидела даже молодой дубок, проклюнувшийся из трещины почти на середине дороги – глупый, косматый, не понимает, что его задавить могут… Взяли хороший ритм и бодро шли, по крайней мере, минут сорок. Потом Мышь разнюнилась. Она не плакала, не жаловалась, но плелась еле-еле, душераздирающе зевала и чуть не пальцами поддерживала смыкающиеся веки с золотистыми, круто загнутыми ресницами, как у отца. Мышке пора было отходить к дневному сну – до сих пор она пунктуально следовала своему расписанию. Ворон взял ее на руки, и она сразу же заснула, положив кудрявую головку к нему на плечо. Сумка все сильнее оттягивала Кате руку, и теперь она не могла даже рассчитывать на помощь Ворона, тот нес рюкзак, Мышку и клетку с Рикки в придачу! К тому же им до сих пор не попалось ни одной машины, разве это не странно?

– Ворон, а здесь вообще-то кто-нибудь ездит?

– А зачем? Эта дорога ведет только к «Лебяжьему ущелью». Иной раз занесет какого-нибудь грибника оголтелого, или парочка ищет уединения, но это редко, сами понимаете, какая слава у здешних мест. Но вот скоро уже будет поворот на Кумысную поляну…

– Куда?

– Дачный поселок такой. А на самой развилке детский спортивный лагерь стоит, «Березки» называется. Вы не помните, мы проезжали?

– Помню. Весь березками обсажен. Светлое местечко, и почему нас туда не занесло?

– Этот вопрос нужно серьезно обдумать. Так вот, от «Березок» даже автобус ходит.

– Автобус…

Кате так живо представился автобус – старый, горбатенький, лязгающий дверями, дребезжащий на ходу всеми деталями и пронзительно благоухающий бензином! Хорошо бы попасть в него, усесться на изрезанное сиденье, а то и так, посадить Мышку, а самой болтаться на поручне, екая селезенкой на ухабах! И почему она раньше не любила автобусы, эти прелестные атрибуты мирной, привычной жизни!

Дорога неприметно изменилась. Не росли уже из трещин дикие травы и деревца, на асфальте появились свежие, темные заплатки, и по обочинам встречались грустные следы цивилизации – пустые бутылки, окурки, прочая мерзопакость. Мышка сладко посапывала, Ворон громко пыхтел, и вдруг они вышли на широкую просеку, утыканную корявыми пнями. Посреди просеки возвышался жестяной щит, яркие буквы призывали: «Берегите лес – наше богатство!» Надо сказать, Катя даже не углядела в этом сочетании ни малейшего противоречия – пожалуй, это был эстетически целостный объект загадочного и печального перфоманса по имени Россия.

– Немного осталось, – выговорил Ворон. С бледного его чела катились капли пота. – Ух, и тяжелая она, кто бы мог подумать!

– Тренируйся, – подпустила шпильку Катя. – Тебе мою дочь всю жизнь на руках носить предстоит, разве не так? Что, правда подходим?

– Во-он там, видите, три сосны, одна со сломанной верхушкой? За ними и будет развилка.

Они миновали просеку, миновали сосны, но развилки все не было и не было. Катя оглядывала кусты, соображая, где бы тут припрятать тяжеленную сумку, чтобы потом Ворон нашел ее, забрал и передал ей. Занятая этой светлой мыслью, она не заметила, что дорога опять изменилась, опять полез из трещин в асфальте цикорий – вот уж, поистине, «каменный цветок», – да подорожник… А этот дубок она вроде бы уже видела…

– Ворон! Где же твоя развилка?

– Сейчас, сейчас. – Но он уже не выглядел таким уверенным.

У Кати росло, крепло нехорошее предчувствие, и тем более она удивилась, когда засияло межствольное пространство белым, березовым светом. Еще одно усилие, еще один поворот, и…

И они остановились перед пансионатом «Лебяжье ущелье». Белоснежный фасад здания с заколоченными окнами, казалось, посмеивался над ними, как слепец, которому повезло обмануть зрячих. Пока они стояли, оторопев, проснулась Мышка, посмотрела по сторонам безумными спросонья глазами и спросила:

– Мам, мы чего, вернулись, что ли?

– Да, – ответил за Катю Ворон.

Глава 7

Кое-как скоротали остаток дня, усталые, напуганные. Сбились в кучу на кухне, не хотелось расходиться по комнатам, отдаляться друг от друга. Мышка с Вороном затеяли печь замысловатое трехслойное печенье, и Кате казалось, что они нарочно выбрали такой сложный рецепт, чтобы отвлечься, не пускать к себе тревогу…

Они месили тесто, вырезали из него петушков и звездочки, лили в формочки желатин и пробовали, визжа и обжигаясь, растопленный шоколад. Катя решила им не мешать, устроилась в уголке со своим альбомом, на две трети уже заполненном здесь, в «Лебяжьем ущелье».

Этюды этюдами, но «Лебяжье ущелье» манило Катин карандаш еще чем-то, помимо внешней красоты. Случалось, рука сама собой находила бумагу, и вот уже в линиях и штрихах угадывается намек на будущую мысль, некая закономерность, контуры, только контуры чего-то постоянно ускользающего. И всякий раз карандаш, быстрый и уверенный, останавливался, словно перед ним возникала невидимая преграда. И всякий раз рисунок становился на самую малость яснее. И всякий раз Катя переворачивала лист альбома, чтобы завтра начать все сначала. Она думала, что пытается в общих чертах схватить собирательный портрет здешних мест, душу «Лебяжьего ущелья». Но теперь, бегло пролистав альбомные страницы с набросками, Катя художническим чутьем поняла, что в сменяющих друг друга набросках отчетливо вырисовывается человеческое лицо, женское лицо, лицо в движении. И чем быстрее меняются листы, тем выразительнее, живее становится образ. Катя несколько раз подряд пролистала альбом. Да, это лицо женщины, молодой и красивой женщины… На первых набросках оно кажется открытым и светлым, потом на нем видна морщинка обиды, после тревожной рябью пробегает гримаса боли… Какие глубокие, думающие у нее глаза! Но вот они становятся отчужденными, равнодушными, а потом еще хуже – алчными, надменными, злыми! А в самом конце, уже на последнем наброске, появляется едва заметная линия, неровная, на щеке. Это шрам? Или слеза? И, плачущие, глаза неведомой женщины стали мягче, человечней, добрее…

На последнем же листке рука задумавшейся, очевидно, художницы, изобразила нечто вроде черных сот. Графитовые грани, окруженные зловещим вихрем в форме яйца. Катя не помнила, чтобы рисовала что-то в этом роде. Но, быть может, это Мышка баловалась?

– Мышь, ты брала мой альбом? Вот этот?

– Мам, ты же знаешь, что к живописи я равнодушна, – важно отвечала перепачканная мукой Мышь.

– Ворон?

– Катерина Федоровна, что вы?

– Ну да, ну да… Черт знает что!

Катя отбросила альбом и задумалась. Ей по-прежнему не верилось, не хотелось верить во всякие потусторонние заморочки. Но факты есть факты, с ними придется мириться. Ей не дали отсюда уехать. Машина не завелась, телефоны не работали, и не работают до сих пор, дорога сделала круг и привела их обратно, в «Лебяжье ущелье». Быть может, Ворон прав. Быть может, здесь и в самом деле есть нечто… Как он там говорил? «На земле всегда были и будут места, где сквозь ткань настоящего проглядывает подкладка потустороннего. Там, где пролилась кровь, там, где терзали и терзались, реальность проедена человеческими страданиями…» Что ж, пусть так. Но кто взывает к Кате из-за рубежей реальности? Что требуется от нее – маленькой дурочки, которая запуталась даже в своей несложной судьбишке?

Она услышала, как подъехал Георгий, но не тронулась с места. Он долго не входил в дом – что ему было делать там, во дворе? Но вошел хозяин гоголем, как ни в чем не бывало, поздоровался, восхитился готовым печеньем, потом притворно раззевался и отправился наверх – «подремать до ужина».

Георгий лежал на диване и смотрел на Катю снизу вверх с комическим испугом, а та высилась над ним во весь свой невеликий рост, да еще и подбоченилась, как деревенская кумушка, собравшаяся дать выволочку хмельному «самому».

– Ты на меня за что-то сердишься? Я не мог приехать раньше, извини. Знаешь, ты такая забавная сейчас, – заметил он, и Катя невольно расслабилась. Ведь, в самом деле, он может и не понимать, что здесь происходит!

– Нет, я не сержусь. Просто хотела поговорить.

– О чем же? О печенье? О ремонте? Или, может быть, о чем-то более интимном?

– О твоей бывшей жене, – пресекла Катя игривые намеки.

Он изменился в лице, или Кате показалось?

– Что же конкретно тебя интересует? Катя, я не люблю об этом вспоминать, но хочу быть с тобой откровенным. Она ушла от меня, и…

– Об этом ты уже говорил…

– Ах, вот оно что… – протянул Георгий. – Уже насплетничали, наплели всяких ужасов. Да, дорогая, ее исчезновение было очень странным. Странным и непонятным. Оно долгое время занимало всю округу. Моя жена вышла из дома вечером, в купальном халате и с полотенцем. Я не видел, как она выходила, заметил ее только в окно. Но домработница, Нина, которая в тот момент была на кухне, видела и даже говорила с ней. Предупредила, что вода еще холодная, вроде того, но жена…

– Почему ты никогда не называешь ее по имени?

– Кого?

– Да жену же, господи!

– Катя, я не понимаю…

– Хорошо, продолжай.

– Жена, мол, только рассмеялась: я, мол, холода не боюсь. Вышла и пропала, в чем была, в махровом халате, в шлепанцах и с полотенцем на плече. Когда она не вернулась через полчаса, я пошел ее искать. Но ее нигде не было. Мы обшарили всю округу, я чуть с ума не сошел от беспокойства, я думал, что она утонула! Утром обшарили озеро, но не нашли ее тела. Какая-то девушка из обслуги сказала, что видела машину, дежурившую у въезда в пансионат, и женщину в белом платье, садившуюся в эту машину. Жену искали, но не нашли, и я решил, что она сбежала, ведь ей всегда была свойственна некоторая экзальтированность в поступках… Через три года ее признали без вести пропавшей…

– И тебе досталось все ее состояние, – покивала Катя.

– Состояние? Дорогая, но…

– Нет, это я так. – Но Катерина заметила и запомнила его смятение. Значит, так и есть. Быть может, даже и пансионат этот принадлежал ей. – Так все же, как ее звали?

– Катя, может быть, мы…

– Нет, мы поговорим об этом сейчас, Георгий. Слишком много тут странностей. Об одних я слышу, другие происходят со мной. Если ты не в силах произнести это имя, я скажу сама. Ганна Марголина, не так ли? Она была твоей женой? Моя сестра, верно?

– Ты сама не понимаешь, что ты сейчас сделала, – глухо ответил Георгий.

Вот теперь он действительно изменился – посерел лицом, сгорбился, поднял и тут же опустил дрожащую руку, вроде бы как отмахиваясь от кого-то, и начал дышать тяжело, но ему не хватало не воздуха, а слов, чтобы выразить природу душившего его кошмара.

– Ты… ты… Я видел твой альбом! Ты дала ей лицо, а теперь назвала ее имя! Теперь будет… будет…

– Да что будет-то?

– Плохо будет, всем плохо будет, – забормотал Георгий, сжимаясь в клубочек. – Она придет, она всегда приходит… Просила привести тебя, и тогда… Вот сейчас…

Кате стало не по себе. В гнетущей тишине кто-то медленно поднимался по лестнице, скрипели ступени: скрип… скрип… скрип… Шаги, и стук в дверь, такой громкий, что Катя едва не закричала, а Георгий даже внимания не обратил, втянул голову в плечи, как черепаха, и все шепчет что-то, все раскачивается. Господи, да он сумасшедший, на всю голову сумасшедший, как ее угораздило с ним связаться? Подумать только – поехала в незнакомый город с совершенно посторонним мужчиной, поверив его сладким посулам. Мало того – она еще потащила за собой дочку, подвергая ее сотне неведомых опасностей!

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул отнюдь не монстр, но Ворон, к специфической наружности которого Катя уже немного привыкла.

– Катерина Федоровна, Георгий Александрович, ужин подан.

– Спасибо, голубчик. Мы сейчас спустимся, – как можно более ровным тоном ответила Катя. – Ты покорми пока Мышку, ладно?

Ворон понимающе кивнул и убрался.

– Георгий, возьми себя в руки. Где твои таблетки? А, вот. Прими две… Нет, одну, а то совсем раскиснешь. Ты, я надеюсь, понимаешь, что после всего, что тут произошло, нам придется расстаться? Мы уедем завтра. Извини, что так вышло, но…

– Ты не уедешь, – ответил Георгий, губами взяв с ее ладони таблетку. – Ты уже пробовала, не так ли? И она тебе не позволила. Она привела тебя назад. Потому что ты нужна ей! И тебе не надо, не надо бояться, она не причинит тебе зла, ты нужна ей, она только о тебе и говорит!

– Да – кто она? – вскрикнула Катя, которой надоел этот лихорадочный бред.

– Ганна, – ответил Георгий с недоумением, подняв на нее глаза.

– Так она нашлась?

– В каком-то смысле, – согласился Георгий. Таблетка начинала действовать, его напряжение спадало, и Кате тоже становилось легче. Сейчас этот опасный безумец уснет… – В каком-то смысле нашлась. Да она и не терялась. Пришла в ту же ночь. Вода стекала у нее с волос, с лица, в волосах запутались водоросли, а лицо было синим – я думал, что от холода. И я думал, что она дрожит, а она смеялась. Она смеялась надо мной!

– И где же она теперь?

– Здесь. Везде. Повсюду. Не знаю, почему она пока не говорила с тобой. Может быть, не хочет тебя пугать. Может быть, ты…

Он засыпал, струйка слюны текла из уголка рта. Катя смотрела на него с омерзением и жалостью. Поправила подушку у него под головой и хотела уже выйти, как Георгий схватил ее за запястье – сильно схватил, словно и не засыпал!

– Она мертвая, Катя, – сказал он, и губы у него затряслись. – Все эти годы она приходила ко мне, мертвая, и смеялась надо мной, и терзала меня, и только недавно потребовала найти тебя. Сделай, что она хочет, зла она тебе не причинит, а меня освободит… Освободит…

Его пальцы разжались, он захрапел. Потирая покрасневшее запястье, Катя позавидовала ему. Хорошо бы вот так – заснуть, а проснуться уже в Москве, в милой коммунальной квартире, и пусть бы все было, как прежде!

– Катерина Федоровна!

– Ма-ам!

– Ну, что такое? Что вы кричите?

– Мам, а где Рикки?

Катя задумалась. Когда они вернулись из своего пешего похода, то поставила клетку с мангустом на крылечко. Мангуст сам умел откидывать щеколду, так что она просто сняла ее с предохранителя. Если захочет, пойдет гулять.

– А клетка где?

– Вон стоит, я занес.

– Мышка, у себя в спальне смотрела?

– Там нет!

– Ну и ничего страшного. Он животное ночное. Придет, – утешила дочь Катя, однако, обеспокоенная. Как бы то ни было, мангуст предпочитал проводить ночи дома. – Я сейчас посмотрю во дворе.

– Может, я…

– Ворон, я не ребенок! Если вы уж позволяете своей девушке колесить по лесу в одиночестве, то и мне уж позвольте хотя бы выйти за дверь!

– Какой еще девушке? – подозрительно спросила Мышка, и Катя тихонько ухмыльнулась. Сейчас здесь, кажется, будет сцена у фонтана. И в кого она такая ревнючая?

– Рикки, Рикки, фьюить, – тихонько позвала Катя, вглядываясь в жасминовые дебри. – Где ты, зверик? Рикки-тикки!

Прислушалась – не шуршит ли где мангуст? Но шорохи были повсюду – зарядил мелкий дождик. Катя прошла вдоль стены дома, заметила желтый прямоугольник света, лежавший на гусиной травке. Что за окошко там, почти на уровне земли. Ах да, подвал. Должно быть, Ворон спускался туда зачем-то, и забыл выключить свет. Непорядок. И все равно у Кати отчего-то заколотилось сердце.

«Ты не маленькая, чтобы бояться подвала, – уговаривала себя Катя. – Это глупо. Там ничего нет, вернее, там есть много чего, в том числе твои же вещи, книги по искусству, художественные альбомы. И как не жаль мне было сегодня оставить их тут? Что ж, иной раз душевное равновесие ценнее вещей. Да, но эти альбомы сейчас такие дорогие! Один Матисс, я видела, стоит три тысячи, дура буду, если брошу своего тут, на съедение крысам! А как я буду преподавать в «Солнышке» без альбомов, что показывать детям? Нет, завтра обязательно надо все упаковать и взять с собой!»

Так, споря с собой, она поравнялась с окошком и остановилась, не в силах преодолеть границы между светом и тьмой. Она не хотела смотреть, не хотела, не хотела… Да и что она там может увидеть? Вещи в чехлах, книги на стеллажах, коробки с неведомым скарбом, и лампочку, заключенную, как птица, в металлическую клетку?

Она не хотела смотреть, но взглянула сквозь пыльное стекло.

В кресле розового дерева, XVIII века, работы знаменитого крепостного мастера Давыдова, по легенде, принадлежавшее некогда самому Столыпину, сидела женщина и читала книгу.

Катя отступила, оступилась, вломилась в жасминовый куст, упала и больно оцарапала ногу. Должно быть, ее падение наделало много треску, потому что женщина в кресле, с которой Катя не могла свести глаз, вдруг подняла голову и погрозила Кате пальцем.

Ласково и лукаво.

И Катя закричала.

Она закричала, надеясь, что сейчас проснется, но не проснулась.

Но подмога все же пришла.

Ворон и Мышка словно ждали, когда она завопит, с грохотом скатились с крылечка и кинулись к ней.

– Что с вами?

– Что случилось?

– Ничего, – сказала Катя, усилием воли подавляя истерику. – Я споткнулась, упала и поцарапала ногу. Идемте скорее в дом.

Она пошла первой, очень стараясь не бежать.

Царапина оказалась пустяковой, но Ворон все равно промыл ее, намазал йодом и даже хотел наложить повязку, но Катя воспротивилась.

– Кровь остановилась, так что пусть подсыхает на свежем воздухе. А что, Ворон, ты сегодня спускался в подвал?

– Нет, Катерина Федоровна, я ловушек не проверял. Как-то недосуг…

– Да я не о ловушках. Ты был в подвале или нет?

– Нет.

– Значит, свет там горит со вчерашнего дня?

– Свет? Не знаю. Наверное.

– Ну, так пойди и выключи! – рассердилась вдруг Катя. Он свет не выключает, а ей из-за этого мерещится невесть что! Она теперь не сомневалась, что стала жертвой галлюцинации. Усталость, волнение, нездоровая обстановка этого места, горящая в подвале слабая лампочка, немытое стекло в оконце – все это сплелось в клубок и галлюцинацию спровоцировало.

– Барыня, не вели казнить, вели слово молвить! – не ко времени запаясничал Ворон. – Катерина Федоровна, а откуда вы знаете, что там свет горит?

– А я, когда выходила, в окошечко видела.

– В какое окошечко?

– В подвальное окошечко, Ворон. Перестанешь ты мне морочить голову, или нет?

– Я-то перестану. Да вот только в подвале нет никакого окошечка.

Переглянулись. Помолчали.

– Знаешь, что, Мышка, – осторожно сказала Катя, – Мышь, ты где? Ага, вот ты где. И Рикки нашелся? Бери мангуста и иди в свою комнату, поняла?

– А печенье? – возмутилась Мышка. – Мы же тебя ждали, не пробовали. А сказку?

– Мышенция, я же не спать тебя отправляю. Посиди тихонечко, поиграй с Рикки, полистай книжку. Мы с Вороном идем в подвал, чтобы проверить ловушки для крыс…

– Я хочу с вами!

– Мышка, крысы очень страшные, – продолжала Катя, глубоко презирая самое себя. – У них оскаленные зубы, кривые когти. Они опасны. Они могут выскочить и покусать. Так что иди к себе, а мы с ними вдвоем управимся, и сразу позовем тебя пить чай с печеньем.

– Вы фантазеры, – сухо заметила Мышка. – Ну, если я мешаю…

И ушла вверх по лестнице, всей своей худенькой спиной выражая презрение.

Ворон с Катей смотрели ей вслед, ожидая, когда надежная дверь захлопнется за этой спинкой, а потом пошли к входу в подвал. Молча, слаженно, твердо, ощущая плечом плечо идущего рядом. Они шли, как альпинисты на вершину, как пехотинцы в атаку… Ворон не спросил Катю ни о чем, и она поняла, что и он за год жизни здесь навидался всякого, что не попало в черную папку с готическими буквами на обложке.

Свет в подвале не горел, и они его зажгли. Катя прошла, лавируя между коробками и тюками к креслу, в котором померещилась ей сквозь несуществующее окошко несуществующая, должно быть, женщина. Но складки холщового чехла на спинке кресла были незыблемы, не примяты. А вот на сиденье что-то лежало…

Это была книга, старая, тяжелая, в обложке, наверно, из настоящей кожи. На ощупь она была очень холодной и влажной – так ведь подвал же!

– Возьмем ее наверх, – одними губами сказал Ворон, и они так же слаженно пошли к выходу, из последних сил удерживаясь, чтобы не побежать, но возле самой лестницы все же побежали. Хорошо хоть Ворон, как истый джентльмен, пропустил даму вперед, и так страшно пыхтел и топотал за Катиной спиной, что та поневоле развила необычайную скорость.

Отдышавшись, они вызволили из заточения Мышку.

– Ну что, крысы вас не больно покусали? – заносчиво спросила она, но потом увлеклась печеньем, а Катя открыла книгу.

Она называлась «Книга святых и грешников» и была издана в Петербурге, в году одна тысяча семьсот девяностом, при правлении Екатерины Великой. Автором значился некто Иаков Борагинский. Насколько Катя могла понять, продираясь сквозь непривычный шрифт и борясь с подворачивающимися «ятями» да «ерами», это был свод апокрифических легенд. Касались легенды, как уже было сказано, святых и грешников, и Катя в другое время с удовольствием занялась бы такой интересной и ценной книгой, узнала бы побольше и про Франциска, проповедовавшего птицам, и про великана Христофора, перенесшего Христа через реку, и про Цецилию, которую полюбил ангел. Но книга раскрылась, словно сломалась, в ее руках, на разделе «Грешники», о которых она и знать ничего не хотела! И варварски загнут был уголок страницы бесценного увража…

«История Апии, нечестивой жены иерусалимской. При жизни Господа нашего Иисуса жила в граде Иерусалиме некая жена по имени Апия, весьма злоязычная и злонравная, лжебогам преклоняющаяся. Прослышав о Христе, зачатом непорочно от Девы, много смеялась сия нечестивая жена, и говорила слышавшим ее: «Если Мария могла понести непорочно, отчего и со мной не станет такого?» В сию же минуту исполнен был воздух вокруг Апии бесами и всякой скверны, как луч солнечный исполнен пыли, ибо бесы суть пыль сама. И сам Враг склонил слух к словам Апии, и сказал: «Дам тебе, о чем просишь». И понесла Апия от диавола плод, как бы яйцо. И завещал диавол ей жизнь бесконечно долгую, пока носит она сей плод, и смерти не будет для нее. Но чтобы избавиться от жизни, тяготившей ее, могла она передать плод той женщине, что согласится сама его носить за право бессмертия. И будет так из века в век, пока не исполнится срок, и тогда из яйца выйдет отродье диавола, сиречь антихрист, и возрадуются во гробех те, кто не дожил до дня сего».

Что и говорить, мастером художественного слова был Иаков Борагинский, живи он в наше время, он и Стивена Кинга бы за пояс заткнул! Катя вздрогнула и обернулась на Ворона. Тот ласково улыбался Мышке, но углы его рта подергивались, как от нервного тика.

Глава 8

– Я провела больше ночей с тобой, чем со своим будущим мужем, – заметила Катя, провожая Ворона в свою спальню. Он что-то пробормотал в ответ, Катя не расслышала.

– Что?

– Говорю, он все еще будущий?

– Он уже бывший. – У Кати сложилось впечатление, что в первый раз Ворон все же что-то не то говорил. Можно себе представить! – И что же мне теперь делать, а?

– Не вопрос. Нужно войти в контакт.

– Ворон! Я боюсь! И потом, я не умею входить в контакт с мертвыми. Я никогда этого не делала, – призналась Катя и почему-то покраснела. И Ворон тоже покраснел. – Что нам делать? Вызвать жулика-экстрасенса? Или батюшку? Лучше тогда экстрасенса, его, в случае чего, будет не жалко. А в фильмах еще устраивают спиритический сеанс, но я с трудом представляю себе, как…

– Аллан Кардель говорит, что лучший и простейший способ – автоматическое письмо.

– Я вижу, ты основательно изучил материалы по вопросу, – пробормотала Катя. – Ну, и что это такое?

– Вы берете в руку карандаш…

– Эй, а почему это я? Может, ты?

– Не-ет, вы! Ко мне потусторонние силы почти равнодушны. И потом, женщина заведомо лучший медиум, чем мужчина.

– Умеете устроиться, – фыркнула Катя. – Дальше? Вот, я беру карандаш.

– И бумагу.

– Мой альбом подойдет?

– Конечно. И… – Ворон нахмурился, очевидно, дословно припоминая ценные советы неведомого Аллана Карделя: – Да, вам нужно сесть так, чтобы ничто не мешало свободному движению руки. И попытаться расслабиться.

– И все?

– Катерина Федоровна, а вам чего бы хотелось? Свечу зажечь, или настойку мухоморов изготовить?

– Не надо мухоморов. Ох, прости меня, Господи… Ну…

Катя была уверена, что ничего не произойдет, но карандаш в ее руке вдруг задвигался так шустро, что она едва удержала его. С возрастающим изумлением Катя смотрела на графитовый клювик, шуршавший по бумаге, но вовсе не слова он выписывал! Он рисовал! Стремительно ложились на альбомный лист жирные штрихи, и Катя уже разбирала очертания сидящей фигуры. Это была женщина – чуть склонена, как бы в ожидании, голова, рука протянута вперед в жесте, одновременно просящем и дающем… Но рисунок тут же исчез в черных завитках и зигзагах, как в ночной метели, и наконец самовольный карандаш перешел от рисования к письму. Не своим, бисерно-четким, но почерком запутанным, тонким, паутинным, Катя написала на чистом листе:

«ПРИХОДИ ОДНА ПРИХОДИ ОДНА ОДНА ОДНА ОДНА»

Карандаш прорвал толстую бумагу, хрустнул прощально грифель.

– Ну как, получилось?

– А я не знаю. Что должно было получиться?

– Катерина Федоровна, это вы писали?

– Ох, Ворон, все так запуталось… Это писала не я. Рисовала тоже не я. И боюсь, мне все же придется пойти в подвал. На этот раз в одиночестве.

Он ничего не сказал, не сделал попытки удержать ее, и последняя Катина надежда растаяла, как утренний туман.

…Бесшумно проворачиваются тугие, смазанные петли, и вот она стоит на пороге, вздрагивая в такт ударам собственного сердца. Надо включить свет, надо только включить свет, и тогда все станет привычным, реальным, нестрашным – коробки, мебель, картины и книги… Она шарит по стене и слышит вдруг тихий шепот, повторяющий ее имя, и к этому моменту у Кати уже не хватает сил испугаться еще больше, она даже, кажется, рада…

– Катя… Не включай свет. Не включай свет. Иди сюда. Не бойся, Катя.

Она спускается по лестнице, осторожно нащупывая ногой каждую последующую ступеньку. Дверь за ее спиной, впрочем, остается открытой, и теплый поток света льется в подвал из кухни, где так весело блестят сковородки, и на стуле валяется фартук Ворона со смешной оборочкой, и все еще пахнет ванилью и шоколадом. Вернуться бы туда? Но шепот зовет ее, и Катя идет вперед. Не сломав себе шею и даже не споткнувшись ни разу, она останавливается у кресла. В нем и правда кто-то сидит, и Катя не удивляется этому.

– Ганна?

Пауза. От нее не ждали такой догадливости?

– Да. Ты узнала меня? Умная, умная, милая девочка. Я помню, как ты родилась. Мы с отцом забирали тебя из роддома. Был яркий весенний день… Катя, ты должна мне помочь. Ты моя сестра, и ты должна мне помочь.

– За этим я и пришла, – соглашается Катя. Ей кажется, она уже знает, о чем идет речь, она знает, что вынуждена будет отказать, но не хочет открывать своих намерений раньше времени. – Что случилось с тобой? Ты… Жива?

Катя задает вопрос, но не знает, хочет ли услышать ответ.

– Да. Я жива… Почти. Жива наполовину. Если бы ты знала, как это тяжело! Все, что было моим счастьем, обернулось против меня. Катя, ты должна меня освободить, должна взять эту ношу.

– Почему?

– Ты моя сестра. Ты… ты ведь читала книгу?

– Да. Но там написано – добровольно. Добровольно взять эту мерзость!

– Не говори так! – Шепот становится шипением, Ганна делает движение, словно хочет встать, и Катя невольно отступает. – Не бойся. Я не причиню тебе зла. Ты не знаешь, что говоришь. Это не мерзость. Это – бессмертие. Бесконечно долгая, прекрасная жизнь. И еще у тебя будут деньги, много денег, а у тебя ведь никогда их не было, ведь так? Если бы ты знала, какого труда мне стоило держать этого пакостника, моего муженька, под контролем, чтобы он не растратил, не растерял… И теперь это будет твое! Ты сможешь делать добро, путешествовать…

Тень в кресле замолкает, словно подыскивает слова, и это дает Кате время на реплику:

– А Георгия мы куда денем? Спровадим на тот свет?

– Катя, ты жестока…

– Я? Скажи, а это не ты убила всех этих женщин?

Ганна смеется. Катя не слышит этого, но чувствует рябь, проходящую по странно зыбкому телу сестры, и до нее долетает волна затхлой сырости. Так пахнет застоявшаяся вода.

– Нет, сестренка. Не я. Я лишь хотела освободиться, избавиться от своей ноши. Они были предупреждены о возможных последствиях, о том, что получат плод не по праву рождения…

– Что-то я сомневаюсь.

– Честность, Катя, честность. Вот одно из правил игры. И ты ответь мне, честно, не лукавя: ты ведь хочешь этого, да? Просто боишься? Не бойся. Ты сможешь избегнуть моей участи…

– Отчего же ты не избегла ее?

– Я была глупа и наивна. Мою женскую судьбу сломали в самом начале. Потом я влюбилась в смазливого проходимца… Ты тоже чуть не влюбилась в него, сестренка. Он, конечно, постарел, его нервная система измотана общением со мной, но все еще, – и снова этот гадкий, студенистый, неслышимый смешок, – но все еще импозантен, подлец. Он завел себе смазливую любовницу, она захотела занять мое место и утопила меня в озере! Катя, это было больно! Что ж, в каком-то смысле ей удалось побывать на моем месте – я пришла и утопила ее в ее же вонючем бассейне!

– Инструкторшу, – припомнила Катя.

– Да, сестренка, да. И это был мой маленький праздник. Но потом… Все оказалось не так, как я себе представляла. Плод поддерживал во мне жизнь, но я все же изменилась. Я не могла появляться на людях, мне пришлось прятаться, жить только по ночам, и уж эти ночи я проводила с верным супругом! И я устала, Катя, как я устала! Без сна, без пищи, без воды, без дыхания! Знаешь, это очень страшно, если не можешь сделать вдох и выдох. И еще я устала без надежды – пока Юрий не нашел эту книгу… Как мне было больно, Катя! Я хочу уйти. И ты поможешь мне. А в уплату за услугу, которую, как сестра, могла бы оказать и бескорыстно, ты возьмешь весь прекрасный мир, и на такой долгий срок, как только захочешь!

– И я смогу жить вечно?

– Да, сестра, да!

– И пережить свою любовь, своих детей, и, быть может, внуков? Увидеть, как стареет Мышка? И как она умрет? Родители не должны хоронить своих детей.

– Я не понимаю тебя…

– Да. Ты меня не понимаешь. И я не надеюсь тебе это объяснить. Ганна, ты не думала о том, что ты вынашивала? Чей это плод?

– Это легенда, Катя, это просто старая сказка!

Тут уж и Кате пришлось посмеяться.

– Легенда? Однако она работает, разве нет? Прости, Ганна. Я обманула твои надежды. Я не могу принять твоего дара и не хочу жить вечно. Я хочу прожить жизнь, вырастить Мышку и умереть в свой срок. Не знаю, как дело обстоит с загробной жизнью, но в любом случае, мне хватит и этой.

– Не хватит, сестра, поверь мне. Мне дано видеть кое-что… У тебя опухоль, небольшая, но неоперабельная опухоль. Скажи, у тебя не болит голова? Катя, тебе осталось жить несколько месяцев.

Кате показалось, что непонятная жестокая сила вжала ее в землю, даже воздух вокруг нее отвердел и давит, прижимает к полу. За что, за что? На мгновение Кате увиделось бледное, впалое, чужое для всего живущего и надеющегося лицо той женщины, что была тогда рядом с Иваном. Вот, значит, пришло возмездие. Она тоже… обречена?.. Ей казалось, что она уже мертва, что навсегда останется в этом подвале и никогда не увидит больше дневного света, не услышит голоса Мышки… Черный, палящий, едкий огонь залил ее душу, и не было от него спасения, но вот протянулась рука, и в руке этой – что? – прохладное, поблескивающее бесчисленными гранями, антрацитово-черное яйцо. Оно кажется сделанным из камня, но это не камень. Оболочка яйца тонка, как бумага, и что-то пульсирует под ней, живет, шевелится, как червяк в яблоке. По обожженному телу пробегает судорога, тело кричит – возьми! возьми! Но черный огонь слабеет, отступает, и кажется Кате – крылья простерлись за правым ее плечом, и тень от них закрывает, спасает ее от пламени…

– В тени крыл Твоих, – с трудом произносит Катя.

Наваждение рассеялось.

– Ты все же солгала, да? Недаром говорят: скажи правду, и пусть дьяволу станет стыдно. Но даже если ты сказала правду… Что ж, извини. У меня много дел. Прошу, не задерживай больше нас здесь. Если в тебе осталось что-то человеческое…

В эту секунду Ганна встает, и свет падает на ее лицо.

На то, что когда-то было прекрасным женским лицом.

Кате не хватает воздуха, она делает несколько коротких хриплых вдохов. Как бы ни была коротка или длинна ее жизнь, она всегда будет помнить это лицо, оно явится ей и в кошмарном сне, и в жарком бреду. Чей образ и чье подобие повторилось в нем? Черно-зеленая кожа, в пустых глазницах клубится мрак, нос провалился, бесследно исчезла нижняя челюсть, яма рта истекает слизью и зловонием…

Она не помнила, как дошла до лестницы, как преодолела ее – Катины ноги были словно налиты водой, и, как сквозь темную, тяжелую озерную воду, ступни опускались на крутые ступени, а вслед ей несся булькающий смех чудовища.

Ворон сидел на полу, напротив распахнутой двери в подвал. На лбу и вокруг рта у него прорезались глубокие морщины, как у старика, и он не встал ей навстречу, как будто смертельно устал. Катя закрыла дверь, громыхнула щеколдой, и села рядом с ним.

– Мышка спит?

– Да. Что – там? Вы что-то видели?

– Потом, Ворон. Потом. Я пока не готова… Пока дышать еще трудно…

– Но мы теперь сможем отсюда уехать?

– Не знаю.

– Георгий Александрович, кажется, умер.

Катя посмотрела на него так, что Ворон закрыл глаза, чтобы не видеть, как она смотрит.

– Что значит – кажется?

– Я зашел к нему и увидел – пустой пузырек на полу, таблетки вокруг рассыпаны, бутылка виски валяется, разлитая. Кажется, у него лежала на груди какая-то бумага, записка, что ли. Но я не стал ее читать и не смог проверить, жив он или нет. Я испугался и побежал сюда…

– Да, здесь не так страшно, – пробормотала Катя и с усилием встала. – Пошли. Надо вызвать «Скорую помощь», если телефон, конечно, работает. Ох, я чувствую себя так, словно меня через мясорубку пропустили…


Темное лицо Георгия было словно каменное, седые волосы казались еще белее на фоне этого лица, на фоне черного диванного валика. Сердце у него билось, он дышал. На записке было ничего не понять, сплошные каракули, но Катя разобрала свое имя. «Прости меня, Катя», – прочитала она, и у нее вдруг больно сжалось горло, в глазах защипало…

– Сказали, едут, – обнадежил Ворон, вернувшийся от телефона.

– Хорошо. Вот что, ты давай посчитай, сколько тут таблеток валяется, и посмотри, сколько их было вообще, а я пока…

– Где посмотреть?

– Да на аннотации же, ну, Ворон!

– Понял, понял…

– Мама! Мамочка!

Какой дрожащий, хриплый голосок… С недобрым предчувствием Катя кинулась в спальню к дочери.

– Мама, что случилось?

– Малыш, ты не волнуйся. Георгий Александрович нездоров. Мы вызвали врачей, а пока нужно посидеть с ним рядом. Ты спи, закрой глазки…

– Мам, мне душно.

– Я приоткрою окно, и…

Катя зажгла крошечный розовый ночничок у изголовья и увидела лицо Мышки. Та сидела на кровати, съежившись, словно от невыносимого холода, но лицо ее горело, на лбу выступили бисеринки пота, кудряшки на висках намокли… И отчего она так трудно дышит? Катя коснулась губами дочкиного лба – да у нее жар! Только этого не хватало!

Она вспомнила вдруг, как год назад Мышка захворала, промочив ноги. Легкий жар, насморк, потом кашель… Катя дала ей витаминки, детский аспирин, и уложила в постель. Но ночью девочка проснулась и стала кашлять, и кашель была как собачий лай – гау! гау! – и лицо малышки посинело от натуги, она задыхалась, плакала, в глазах плескался ужас… Катя совершенно растерялась, металась из угла в угол, и вдруг в комнату ворвалась соседка Лиза. Она схватила Мышку на руки, бросилась с ней в ванную, открыла на полную кран с горячей водой, стала поглаживать девочку по спине, бормотать: «Носиком дыши, носиком». Скоро ванная наполнилась паром, Мышка перестала кашлять, сомлела и заснула на руках у Лизы, а взволнованная Катя топталась под дверью, шепча невнятные благодарности… Может, и сейчас у нее просто ложный круп? Но Мышка не кашляет, она только тяжело дышит!

– Мам, что это была за тетя? От нее плохо пахло. Скажи ей, чтобы она больше не приходила!

– Какая тетя, малышка? Что она тебе сказала? Что?

– Мамочка, не кричи. Мне страшно. Она сказала… Она спросила, хочу ли я жить долго, и никогда не умирать, и чтобы у меня было много красивых платьев, и украшений, и игрушек… Я думала, что это во сне, как будто фея пришла, и сказала, что хочу, но она не дала платье, а дала черное яичко, и я его…

– Что?

– Я его как будто съела, только оно само съелось, – призналась Мышка и заплакала. Ей, видно, было совсем худо, у нее заострились черты лица, глаза лихорадочно блестели, тонкий рисунок рта изменился – губы распухли, стали словно губы взрослой женщины на детском лице. И что-то в ее личике показалось Кате новым, незнакомым, будто она внезапно выросла, будто узнала что-то, и новое знание убило в ней ребенка. Новое… Взрослое… Отвратительное… Полно, да от жара ли блестят у нее глаза, не косится ли она на мать хитро, дразняще? – Ты отказалась, а я взяла… Обзавидуйся теперь!

– Мышка, что ты говоришь?

– Плакса-клякса, нос утри, позавидуй и умри, – пропела Мышка, раскачиваясь всем телом. – Мамочка, мне трудно дышать!

Катя молча смотрела на дочь, в ногах у нее суетился, испуганно щебетал Рикки. Дыхание у Мышки рвалось со свистом, лицо побагровело, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит, и тут в комнату вошел Ворон, который, видно, только что закончил подсчет таблеток. Катя глазом не успел моргнуть, как он оказался рядом с девочкой, схватил ее за ноги, перевернул вниз головой и с силой ударил по спине. Мышка издала звук, похожий на кваканье, и изо рта у нее выскочил комок черно-зеленой слизи размером с яйцо. Нет, это и было яйцо… Но при падении оно разбилось, черная скорлупа торчала не ровными уступами, будто оскаленные зубы…

– Оно живое! – крикнул Ворон.

Что бы это ни было, оно было живым, оно лезло из скорлупы, извиваясь и издавая странный, почти неслышимый, но омерзительный писк. Катя разглядела гибкое, как у змеи, но членистое, как у насекомого, тельце, белесо-белое, глянцевитое, две пары неразвившихся конечностей, и крошечную голову, и лицо – жуткую пародию на человеческое… Существо вылупилось слишком рано, оно было неразвито, рот не прорезался, глаза были затянуты мутными перепонками… Но оно жило. И оно не искало защиты у людей, напротив, нащупывало в полу трещинку, чтобы сгинуть в нее, до поры спрятаться в теплый сухой сумрак и там достичь зрелости, дождаться своего триумфа. Взвизгнув, Катя занесла ногу, чтобы раздавить, расплющить мерзкую тварь подошвой ботинка, но она повернулась и уставилась на нее невидящими, слепыми глазами. Нет, его нельзя убить, от него нельзя скрыться, все отравлено и замарано его присутствием в мире, надо только смириться… Ворон сделал шаг и замер, остановленный той же мыслью. Времени больше не было, время людей закончилось, свет и тьма поменялись местами, пепел звезд запорошил Кате волосы… Но наваждение это имело власть только над людьми.

Темный зверь, некрещеная тварь с душою смертной – ей нипочем были вражеские соблазны. Ощетинившись, вздыбив холку, кинулся из угла мангуст Рикки, и только хрустнуло на острых зубах белесое тельце, брызнула черно-зеленая кровь.

– Рикки, не ешь его, оно, может быть, ядовитое! – вскрикнула Катя.

Но мангуст не ел и змей, и крыс, которых навострился душить на приволье, предпочитал молоко и свежую печенку! Отошел обратно в уголок и брезгливо принялся умываться. Мышка прерывисто вздохнула, постепенно приходя в себя. Катя взяла дочь на руки, подошла к окну. Было тепло, небо уже светлело, и слышался издалека звук сирены – «Скорая помощь» была уже близко.

– Пойду, встречу врача, – сказал Ворон и быстро вышел.

Катя не ответила, прижимая к груди задремавшую, слабую от пережитого Мышку. Она смотрела на звезды, и вдруг блеск их стал расплываться… Близился новый день, стремился в мир новый свет. И только одно созвездие не теряло форму своего извечного образа. Это были Весы, космические Весы, дарящие земле справедливое равновесие, точка опоры и точка отсчета одновременно. Сама от себя украдкой Катя утерла скатившиеся две слезы – и, кто знает, чего стоили эти слезинки, сколько грехов перевесили они на весах справедливости, и не была ли выкуплена ими из вечного пламени одна заблудшая, жалкая душа? Но этого людям знать не дано.

* * *

– Так как же ты теперь? – в который раз спросила Катя у Ворона.

Они уже отнесли вещи в купе, познакомились с соседями, тихой парой старичков, и теперь вышли на платформу прощаться.

– Да что ж, – важно отвечал Ворон. Ради проводов он приоделся, то есть сменил потертую кожаную куртку на кожаный пиджак, а шею украсил четками из крохотных черепов. Пассажиры и провожающие не без опаски посматривали на него. – Может, в институт поступлю, а может, в «Лебяжьем ущелье» останусь. Георгий Александрович говорит, что администратором меня сделает…

– Ну-ну, – неопределенно отозвалась Катя. «Лебяжье ущелье», похоже, ожидали лучшие времена – перед самым отъездом Катя уже видела и гуляющих в лесу, и машины по обочинам, и мусор уже валялся там и сям. Лебединая гора, похоже, перестала пугать горожан. Георгий, с которым после неудачной попытки самоубийства случилось то, что древние греки называли катарсис, намеревается открыть там детский реабилитационный центр. – Тебя дети-то не перепугаются?

– Дети меня любят, – важно ответил Ворон. Мышка шмыгнула носом, подтверждая его слова. – Мышка, не плачь, пожалуйста. Ты мне всю душу вымотала!

– Я не буду, если ты велишь…

– Вот будет покорная жена! – восхитилась Катя. – Так ты не забывай нас, ладно?

– Вы-то, вы-то сами как?

– Не знаю. Нужно отдохнуть, поваляться на солнышке. А потом… Может быть, вернусь в Москву, стараниями твоего патрона мне теперь будет на что снять квартиру. Может, поеду в Балакин, к маме с папой. В общем, решим.

– Возвращайтесь, если что.

– Нет уж, лучше вы к нам!

– Отъезжающие, попрошу по вагонам! – загундосила проводница. – Отъезжающие…

В купе Мышка прилипла к стеклу, махала Ворону. Дернулось, поплыло, медленно уехал назад Ворон – до свидания, милый, спасибо тебе за все! До Москвы поездом, а там Катя с Мышкой сядут на самолет, и тот доставит их на легком крыле к Лазурному берегу. Георгий оплатил дорогие путевки, это было единственное, что она позволила ему после долгого разговора, состоявшегося в больничной палате.

– Может быть, мы сможем начать все сначала…

– Нет, не сможем, – ответила ему Катя, старательно глядя в сторону. – Извини. Я ошиблась. Мы не сможем быть вместе.

Ворон тоже выкинул коленце – там же, в больнице, только в коридоре, сделал Кате предложение, что ее даже немного обидело:

– Ворон! Ты же поклялся в верности моей дочери! Как не стыдно!

Она улыбнулась, вспомнив, как Ворон совал ей пакет с горячими пирожками собственного производства – вот он, лежит на столике и пахнет очень сильно, вкусно. Пирожки, верно, с капустой… Катя прикорнула, поджала ноги, и колеса все стучали, все повторяли вечную свою песенку. Сладко спать в поезде под стук колес! И только ползет в ухо неотвязчивый шепот:

– Посади незабудку на могиле, чтоб не забылось… Посади ромашку, чтоб сердечко не болело…

В кармане куртки Катя нащупывает кулечки из газетной бумаги – они так и лежали там с тех пор, надо же! Выпускает в окно блестящие, словно лакированные, крошечные семена. Пусть вырастут на полосе отчуждения незабудки и ромашки, пусть сердце не болит о том, что не забыто, о том, что не забудется никогда…

Москва встречает их дождем, по аэропорту гуляют сквозняки, Мышка с наслаждением уплетает мармеладных червячков из пакета, а Катя сердится и на дождь, и на сквозняки, и на вредных для желудка мармеладных червячков. Но в самолете, в ожидании взлета, она успокаивается. Ей еще не приходилось летать в самолете, она в восторге от салона первого класса, от мягких кресел, от жемчужных улыбок стюардесс, от того, что Мышка, равнодушная к окружающей роскоши, невозмутимо продолжает жевать мармелад. И вдруг Катя видит, что на кресло перед ней садится высокий мужчина, и думает вдруг – так и знала, что эти роскошные кудри рано или поздно начнут редеть. И, прежде чем она успевает отогнать от себя эту мысль, мужчина оборачивается.

– Привет, – говорит Иван и осторожно улыбается, словно пробует улыбку на вкус.

– Привет, – отвечает она.

Рядом с Иваном сидит мальчик, у него такие же крутые русые кудри, как и у отца, как и у его сестры, и он тоже ест что-то из пакетика. Но это черешня, ранняя, крупная, кроваво-красные ягоды. И Покровский тоже переводит взгляд – с Кати на присмиревшую вдруг Мышку, с Мышки на сына, потом опять на Катю. И что-то разрешают в нем эти переглядушки, потому что он вдруг смеется, совсем как раньше, и говорит Мышке:

– Я Иван, старый знакомый твоей мамы. А как зовут тебя?

– Мария, – важно отвечает Мышка, и Катя замечает про себя, что она в первый раз называет себя полным именем.

– А это, позвольте представить, Павел.

Кудрявый мальчик церемонно кивает, но по ямочкам на щеках видно, что он готов улыбнуться.

– Пашка, угости барышню черешней!

– Иди, садись ко мне, – приглашает его Мышка, ей явно нравится идея после мармелада полакомиться черешней. – Мама, ты ведь не прочь пересесть к своему знакомому? А я пообщаюсь с Павлом, а то мне не хватает общества сверстников.

– Чего только этот ребенок не знает, – бормочет Катя, пересаживаясь к Ивану. Несколько минут они не знают, о чем говорить, поэтому часто оборачиваются на детей. Павел и Мышка наперебой тягают ягоды из пакета. Они даже одеты почти одинаково – в джинсы и футболки, только на Пашке синяя, а на Мышке голубая. Мышка рассказывает новому знакомому о своем друге Вороне, тот слушает внимательно и вдруг громко хохочет.

– Он так редко смеется с тех пор, как умерла его мать, – тихо говорит Иван.

Катя бормочет соболезнования.

– Знаешь, я открыл галерею в Москве, – сообщает ей Покровский, когда самолет взлетает. – Называется «Левитан».

– Ужасно банально! – охает Катя.

– Это я нарочно. Вот представь, идешь ты по Парижу. Вывески все на французском. И вдруг читаешь: «Матисс», и понимаешь, что тут можно, скорей всего, купить картину…

– Или автомобиль, – соглашается Катя.

– Не суть! Вот так и иностранцы в Москве – ориентируются на звучное имя.

– Тогда назвал бы лучше «Покровский», – шутит Катя, но Иван не смеется, он только сильно сжимает ее руку. Вдруг Катю поражает неожиданная догадка:

– Иван, сознавайся! Это ты покупал мои картины?

Он кивает и быстро спрашивает у нее, чтобы перевести разговор на другое:

– Катя, куда вы едете?

– Туда же, куда и ты, – пожимает плечами Катя, но сердце у нее сладко дрожит. Он заботился о ней все это время, он помогал ей, и она даже не знала об этом!

– Катя, у меня дом на побережье, и мы…

– Ну, ты забурел, Покровский!

– Да, я это самое слово… Вы погостите у меня?

– Погостим, – смело соглашается Катя. – Нам не привыкать. А в твоем доме есть привидения?

– Если надо, я заведу, – бормочет Иван. – Где можно купить по дешевке пару привидений, ты не знаешь?

– Не знаю и знать не хочу! – Катя сжимает его руку в ответ, но ему этого мало.

– Катя, а может… Может быть, вы совсем останетесь?

– Там видно будет, – успокаивает его Катя. – Все от Мышки зависит.

– Ты ее так зовешь? А мне можно?

– Если она позволит, она девица серьезная…

– Мне-то позволит, – самонадеянно уверяет Покровский и поворачивается к детям. – Смотри-ка, они спят…

Они спят, склонив друг к другу одинаковые русые головы, алеют в пакете недоеденные черешни, и губы у детей перепачканы, словно кармином, темно-алым черешневым соком.

– Люби меня, как я тебя, – говорит Катя.

– Люби меня, как я тебя, – повторяет Иван.

Примечания

1

Сволочь (тадж.).

2

Агент ФБР, персонаж фильмов о маньяке-людоеде Ганнибале Лекторе.


home | my bookshelf | | Лебяжье ущелье |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу