Book: Комиссар госбезопасности. Спасти Сталина!



Комиссар госбезопасности. Спасти Сталина!

Олег Таругин

Комиссар госбезопасности. Спасти Сталина!

© Таругин О.В., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Несмотря на то что действие книги происходит в годы Великой Отечественной войны, автор из этических соображений и уважения перед памятью павших Героев постарается не описывать конкретные войсковые операции и будет по возможности избегать упоминания вошедших в реальную историю личностей. Описанные в книге события во многом выдуманы и могут не совпадать с событиями реальной истории. Имена большинства командиров РККА изменены или вымышлены.

Автор выражает глубокую признательность за помощь всем постоянным участникам форума «В Вихре Времен» (forum.amahrov.ru), особенно

Виталию Сергееву и Александру Шуракову.

Спасибо большое, друзья!


Пролог

Москва, Кремль, здание бывшего Сената, октябрь 1941 года

Сержант государственной безопасности Маленник вытащил из кармана небольшой, размерами с пачку местных папирос, прибор. Сверился с наручными часами. Пора? Да, время. Бомбардировщик уже должен быть на подлете, осталось буквально несколько минут. Вдавив и отпустив кнопку включения, убрал активированный радиомаяк в карман форменных бриджей. Проработать ему предстояло не более пяти минут: на большее просто не хватило бы емкости местных батарей, но большего и не нужно. Вот и все, теперь осталось только подойти к дверям нужного кабинета и ждать, не покидая этого места.

За свою жизнь хроноагент, настоящее имя которого было Алекс Джонс, не переживал: в тот момент, когда взрыв превратит в пыль весь угол здания, его разума здесь уже не будет. А судьба реципиента, за эти сутки успевшего порядком поднадоесть, его волновала чуть менее, чем никак. Какое ему вообще дело до этих дремучих аборигенов из далекого прошлого? Главное – выполнить задание, и тогда в будущем все станет гораздо лучше. Ну а если совсем подопрет и его все же раскроют раньше времени, всегда можно успеть произнести «волшебное слово» – вербальную фразу экстренного возвращения. Пока реципиент придет в себя – а это не столь уж и быстрый процесс, занимающий как минимум минут десять-пятнадцать, – маяк наведения останется возле дверей (вместе с телом реципиента, разумеется), что никоим образом не изменит судьбу предназначенных к ликвидации объектов. А уж трехсот килограммов взрывчатки с гарантией хватит, чтобы окончательно и навсегда изменить историческую последовательность…

– Простите, товарищ сержант, – раздавшийся за спиной голос едва не заставил Алекса вздрогнуть. С похвальной быстротой взяв себя в руки – в конце концов, ему лично ничего не угрожает! – он неторопливо повернулся.

Стоящий в пяти метрах сотрудник НКВД коротко козырнул:

– Прошу предъявить документы, я вас здесь раньше не видел.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант, – широко и, как ему казалось, располагающе улыбнулся Джонс, надеясь, что за прошедшее с момента переноса время уже достаточно овладел моторикой тела-носителя, и мимические мышцы его не выдадут. – Сержант госбезопасности Маленник. Документы? Да, конечно, сейчас.

«Нужно потянуть время, – мелькнула мысль. – Осталось всего ничего, буквально минуты две, от силы три. Самолет уже практически над точкой сброса».

– Документы! И отойдите к той стене! – Голос лейтенанта ощутимо окреп. – Я видел, как вы убрали в карман какой-то предмет. Что это было? Покажите!

– Предмет? – как можно удивленнее переспросил агент, неторопливо расстегивая тугую пуговку нагрудного кармана. – О чем вы? Я просто доставал… портсигар.

– Портсигар? – прищурился энкавэдист, обративший внимание на крохотную паузу. – Покурить решили? Не самое подходящее место, как мне кажется… документы! Доставать без резких движений! Илья, бегом сюда! – неожиданно рявкнул лейтенант, отточенным движением отстегивая клапан кобуры и выдергивая пистолет. – Ну?

Мельком взглянув поверх его плеча на показавшегося со стороны межэтажной лестницы второго сотрудника госбезопасности, на бегу расстегивающего кобуру, Алекс внезапно ощутил, как между лопатками скользнул холодный ручеек. Неужели все закончится вот так глупо? И ведь что обидно, документы в полном порядке! Да и как они могут оказаться не в порядке, если их выдали реальному сотруднику НКВД в этом времени?! Что он сделал не так, где именно прокололся?

– Тише, товарищ лейтенант, что ж вы так разволновались? – Удивительное дело, но «Маленнику» все же удалось произнести фразу практически спокойным голосом. – Вот мои документы, прошу.

Взяв протянутое удостоверение личности, лейтенант отступил на шаг назад, кивнув подбежавшему товарищу:

– Приглядывай, мутный он какой-то.

– Почему вы меня оскорбляете? – делано возмутился Джонс, мысленно ухмыляясь: все нормально, пока ему вполне удается тянуть время, носитель уже наверняка сбросил «подарок» или сделает это с минуты на минуту. – Зачем так кричать, тем более рядом с кабинетом самого товарища Сталина? Может неудобно получиться. Я просто шел по коридору…

– Вот именно, что товарища Сталина, – буркнул энкавэдист, мельком проглядев документ. – Что в кармане? Выньте и покажите мне! Доставать медленно!

– Послушайте, товарищ лейтенант государственной безопасности! – ледяным тоном произнес Алекс. – В конце концов, я такой же сотрудник органов, как и вы! Если меня в чем-то подозревают, то…

– Покажите, что в кармане! – отчеканил тот, отступая еще на метр и поднимая пистолет. Звонко щелкнул взводимый курок. Оружие при этом он держал весьма грамотно, плотно прижав плечо и локоть к телу, чтобы противник не смог выбить его неожиданным ударом ноги.

Собственно говоря, перестраховывался он совершенно зря, Джонса, являвшегося самым обычным научным сотрудником головной лаборатории проекта «Возрождение», никто подобным приемам и не обучал. Его заданием было исключительно забрать из тайника привязной радиомаяк и доставить его в нужное место, дождавшись часа «Х», после чего благополучно (и совершенно безопасно, как обещал куратор) вернуться в свою реальность. Ничего особенно сложного, не правда ли? Зато после успешного выполнения задания его счет потяжелеет на весьма серьезную сумму в полновесных амеро! Увы, не рубли, конечно, но тоже достаточно стабильная валюта, даже несмотря на недавнюю девальвацию, одну из множества прочих, в последнее время случавшихся все чаще и чаще. Ну, по крайней мере, так утверждает родное правительство…

Передатчик, который он сегодняшним утром изъял из тайника, в две «ходки» в прошлое собрали его коллеги здесь, в Москве. Приемник же был изготовлен в Германии, и вчерашним вечером установлен на подготовленную к поистине беспрецедентной операции «Speer der Walküre»[1] бомбу одним из обслуживающих аэродром техников люфтваффе, ненадолго взятым под ментальный контроль очередным хроноагентом. О судьбе реципиентов Алекс не думал: с чего бы, собственно? Вот только делать ему больше нечего! Тем более что они и так давным-давно мертвы, уже как минимум несколько столетий. Он же может в любой момент покинуть это тело. А у изготовителей достаточно хитрых для этого времени приборов контакт с донором оказался совсем коротким и закончился снимающими лишние подозрения запоями – они могли еще пригодиться в будущем.

– Но, товарищ лейтенант…

– Доставай, что там у тебя, сука, иначе стреляю! – рявкнул лейтенант, теряя терпение. – Илюха, а ну, вали гниду на пол! Жестко! Потом разберемся!

И в этот момент нервы Алекса все-таки не выдержали: отпихнув приблизившегося контрразведчика, он бросился бежать по коридору. Не ожидавший подобного младший лейтенант на миг опешил, что позволило хроноагенту оторваться на несколько метров.

– Стой, падла! Замри! – заорал кто-то из противников, и гулкую тишину кремлевского коридора разорвал громкий хлопок выстрела. – Илюх, по ногам бей, не насмерть! Живым суку берем!

Пуля зло дернула брючину, обжигая кожу. Следующая с тупым стуком влепилась, брызнув щепой, в старинный паркет. Подстегнутое опасностью сознание заработало в каком-то особом ритме, отрешенно фиксируя происходящее.

«Успеваю, – равнодушно подумал Джонс. – За поворотом лестница, там не достанут, я их опередил. Маяк! Как он мог забыть про маяк! Нужно обязательно выбросить его прямо тут, у торцевых окон, выходящих на одну из кремлевских башен! Преследователи слишком возбуждены, чтобы обратить внимание на подобную мелочь. Этого однозначно хватит, заряд достаточно мощный, десяток-другой метров ничего не решает, взрыв в любом случае обрушит все крыло здания».

Но вытащить на бегу из кармана небольшую коробочку оказалось не столь просто, и Алекс замешкался на какую-то секунду. И лейтенанту госбезопасности Репьеву этого хватило, чтобы нормально прицелиться. Третья пуля пробила вражескому диверсанту – теперь никаких сомнений в последнем не оставалось – бедро. Нога немедленно подломилась, и хроноагент с криком полетел головой вниз по мраморной лестнице, мысленно произнося про себя короткую фразу, активирующую процедуру экстренной эвакуации. В этот момент ни он сам, ни его преследователи даже не подозревали, что они только что спасли жизни двух самых важных людей страны, заодно не позволив измениться ходу истории этого мира. По крайней мере, не позволив измениться на этот раз

Впрочем, куда правильнее будет сказать ЧЕТЫРЕХ…

Глава 1

Москва, Кремль, октябрь 1941 года, день тот же

Самолет, скорее всего тот же самый, что недавно доставил в столицу попавшего в плен генерал-оберста, прибыл за Кобриным спустя неделю с небольшим, когда стало ясно, что ситуация на фронте полностью стабилизировалась. Собственно говоря, последние дни о серьезном сопротивлении гитлеровцы уже и не помышляли. Советские войска, не позволяя втягивать себя в позиционные бои, рассекали позиции противника, короткими фланговыми ударами загоняя фашистов в мини-котлы, после чего отходили, удерживая их «горловины» и позволяя артиллерии прицельно (и не очень, благо боеприпасы в наличии имелись и можно было работать «по квадратам») перемалывать оказавшегося в тактическом окружении врага.

Плюс к этому в середине месяца осенняя распутица окончательно и бесповоротно вступила в свои права, превратив дороги, даже шоссированные магистральные, в практически непроходимые направления. А не на шутку зарядившие дожди сделали невозможными действия авиации, что нашей, что немецкой. С той лишь разницей, что для Красной Армии подобное оказалось не настолько критичным, нежели для фашистов: получившая поистине бесценную информацию из будущего Ставка успела более-менее насытить фронт артиллерией как ствольной, так и реактивной. А доставляющие все новые и новые дивизионы эшелоны, пользуясь отсутствием в воздухе люфтваффе, продолжали спешно разгружаться в ближнем и дальнем тылу. Нечто подобное было и в прошлом варианте истории, когда с конца октября по середину ноября в боевых действиях возникла вынужденная оперативная пауза, однако сейчас ее причиной стала уже не только осенняя распутица…

Ни о каком продолжении «Тайфуна» и дальнейшем наступлении на Москву и речи не шло, слишком велики оказались потери в технике и личном составе, и слишком низко пал моральный дух войск, и гитлеровцы дрогнули. Дрогнули настолько, что на некоторых участках фронта, особенно после массированного применения реактивных минометов, пока еще не получивших свое легендарное имя, или очередного неожиданного танкового прорыва отмечалось оставление позиций целыми подразделениями в полном составе. При этом драпали фрицы, бросая не только увязшие в грязи танки, автомашины и прочую артиллерию, но порой даже личное оружие. Да и добровольно сдавшихся в плен тоже хватало, и их количество росло буквально с каждым днем: эти, видимо, оказались поумнее камрадов, поскольку прекрасно понимали, что встреча с фельджандармерией или контрразведкой ничего хорошего для них не несет.

Впрочем, и РККА, бойцы которой тоже оказались всерьез измотаны ожесточенными боями последних недель (а возможности ротации подразделений до окончания активной фазы боевых действий практически не имелось), тоже не стремилась развивать успех. Отбросив фашистов на исходные позиции, а кое-где и потеснив еще дальше, армии Западного и Брянского фронтов остановились, переходя к обороне. Несмотря на накопившуюся усталость, бойцы, многие из которых прошли огненный ад первых недель войны, засыпали своих командиров вопросами в духе «отчего стоим?» и «почему не давим дальше, пока немец бежит?». Командиры в основном отмалчивались или отделывались общими фразами, поскольку никто из них пока еще не знал о планируемом Ставкой ВГК скором контрударе. Контрударе, которому суждено было начаться почти на месяц раньше, чем в прошлый раз, едва только первые морозы вновь сделают дороги проходимыми для техники и пехоты. А затем, практически под самый Новый год, начнется и полноценное контрнаступление, благополучно завершившееся к середине января…

Передав командование армией начштаба, генерал-майору Кондратову, Сергей вместе с лейтенантом Зыкиным отправился на полевой аэродром, где его дожидался двухмоторный «Дуглас» еще американской сборки и звено истребителей прикрытия из состава ИАП особого назначения. И спустя пару часов благополучно приземлился на Центральном аэродроме, расположенном на Ходынском поле. Стояло раннее осеннее утро, поскольку из-под Вязьмы вылетали, из соображений безопасности, еще затемно. Небосвод на востоке уже окрасился в первые робкие рассветные тона, но вокруг еще царила густая, сине-фиолетовая, будто разлитые школьные чернила, ночная темнота, лишь изредка разрываемая тусклыми лучиками фонариков в руках обслуживающего персонала.

Еще ни разу не бывавший в столице Кобрин с искренним интересом разглядывал маскировку летного поля – между прочим, достаточно серьезную для этого времени, – размалеванные голыми по осеннему времени «деревьями» и «кустами» плиты взлетно-посадочной полосы, бутафорские избушки с сараюшками, заборчиками и огородами. Отсюда, с земли, все эти декорации выглядели откровенно несерьезно, но вот с высоты, скорее всего, ни один, даже самый опытный ас люфтваффе не смог бы отличить их от настоящих. Что однозначно гарантировало ему классический разрыв шаблона: летел, понимаешь ли, бомбить большевистскую столицу, а в прицеле отчего-то оказалась какая-то затрапезная подмосковная деревня всего-то в десяток дворов! Особенно если разглядывать придется в условиях, когда по тебе одновременно лупит куча зенитных батарей ПВО, которых вокруг Москвы было развернуто… ну, скажем так, немало. А вот самолетов Сергей вовсе не разглядел: то ли надежно укрыты в капонирах, то ли просто не стоят подолгу на открытом месте. Даже высадивший их «Дуглас», подрабатывая незаглушенными моторами, уже куда-то укатился. Сопровождавшие их в полете остроносые «МиГи» приземляться и вовсе не стали – убедившись, что транспортник благополучно коснулся полосы, истребители еще несколько минут, пока шла высадка пассажиров, покрутились в небе, после чего ушли на аэродром базирования, вероятно, расположенный где-то в пригороде.

– Насмотрелся? – с понимающей усмешкой осведомился Зыкин, легонько подталкивая товарища в сторону одинокой легковой автомашины, с потушенными фарами застывшей метрах в тридцати от них. – Пошли, вон за нами уже транспорт прибыл. Да, и это: ты сейчас исключительно генерал-майор Константин Иванович Ракутин, командующий двадцать четвертой армией, и никто другой. Те, что нас встречают, почти наверняка не в курсе.

– Вить, издеваешься? – вздохнул Кобрин. – Совсем за идиота считаешь? Мог бы и не напоминать, честное слово!

– Не, ну я должен был предупредить… – стушевался товарищ. – Я ж так, на всякий случай… гм… ладно, двинули, тут ехать совсем ничего.

– Догадываюсь, – фыркнул Сергей, благодаря загруженной в память информации знавший Москву куда лучше особиста. Теоретически, понятное дело. Но, случись такая необходимость, точно бы не заблудился, даже окажись за рулем автомобиля. – Слушай-ка, товарищ Зыкин, а ты чего такой дерганый? Волнуешься?

– Иди ты! – делано возмутился товарищ. – С чего бы вдруг мне дерганым быть?

– С того бы, – отрезал Кобрин. – Думаешь, я тебя плохо знаю? Так не думай, с самого двадцать второго июня знакомы. Чего напрягся?

Лейтенант госбезопасности помедлил, прежде чем ответить:

– Да, понимаешь… до сих пор не верю, что ты все-таки досюда добрался! Все кажется, что вот сейчас – раз! – и отрубишься. Ну, как в прошлом бывало. А когда в себя придешь – это уже вовсе не ты будешь.

– Зря переживаешь, Вить. Если меня до сих пор отсюда не выдернули – прямо сейчас уж точно не выдернут. Поскольку совсем глупо получится, нелогично. Так что расслабься, похоже, мое командование приняло-таки решение о личном контакте с… ну ты понял. Так что топай и ни о чем не переживай.



– Точно? – не сдержался, на миг дрогнув голосом, особист.

– Сто пудов, – заверил, мысленно улыбаясь, Кобрин, в который раз припомнив, как тот ворвался к нему в ночь на двадцать второе июня и пугал трибуналом с прочими ужасами. Мог ли он тогда даже просто предположить, как оно все обернется в будущем?

– Добро, тогда поехали. Насчет Ракутина помнишь?

– Вить, не делай мне нервы! Мне их уже фрицы попортили! Причем сильно! И не только они, кстати!

– Все, все, молчу.

Остановившись в нескольких метрах от негромко урчащего мотором автомобиля, Зыкин бросил ладонь к козырьку форменной фуражки, обратившись к стоящему возле распахнутой передней дверцы капитану НКВД:

– Здравия желаю, товарищ капитан. Лейтенант государственной безопасности…

– Не нужно, – отрицательно дернул головой тот. – Я отлично знаю, кто вы, видел в управлении. Тем более меня предупреждали. Давайте не станем терять времени. Прошу в машину, товарищи командиры.

Поехали вовсе не на площадь Дзержинского, как отчего-то думал Зыкин, а сразу в Кремль (как и предполагал Сергей). Товарищ Сталин определенно не собирался терять времени – поди, знай, вдруг в авто сядет долгожданный «фигурант», а доедет вовсе даже его реципиент? И все, «начинай сначала», как в детской считалочке говорится…

После двукратной проверки документов и сдачи личного оружия обоих препроводили к Тем Самым Дверям. С точки зрения Кобрина – самым обычным, пусть и дубовым, с массивными бронзовыми ручками, но достаточно непрезентабельным с виду. Уж точно не таким, какие любили устанавливать в своих партийных дворцах его последователи. Впрочем, он и не удивлялся, поскольку отлично знал, ЧТО собой представляет всесильный хозяин этого кабинета.

– Проходите, товарищи, вас ожидают, – сообщил сопровождавший их энкавэдист в звании целого майора ГБ, коротко кивая в сторону дверей.

– Разрешите вопрос, товарищ майор?

– Не уполномочен, – отрезал тот, мазнув по лицу Зыкина равнодушным взглядом. – Там вам ответят на любые вопросы.

И, отточенным движением бросив руку к виску, четко развернулся через плечо, затопав в обратном направлении. Товарищи остались в одиночестве, поскольку никакой дополнительной охраны у дверей кабинета Вождя (собственно говоря, приемной) больше не имелось, длинный и гулкий коридор был совершенно пуст.

– Вить, а ты чего спросить-то собирался? – негромко спросил Кобрин, легонько сжав предплечье Зыкина.

– Да не важно… – дернулся тот, шумно сглотнув. – Волнуюсь просто. А ты разве нет?

– Ну, как тебе сказать? – задумчиво хмыкнул Кобрин. – Наверное, тоже волнуюсь, только по другой причине. Поверит – не поверит, и все такое прочее. Ладно, двинули, что ли? А то как-то вовсе уж глупо на месте торчать. Да и с чего тебе так уж переживать? С наркомвнудел ты уже знаком, осталось всего на одну ступеньку подняться.

– Вот именно, что подняться… – тоскливо вздохнул тот. – Выше-то уж и некуда…

– И что с того? Ты боевой командир, товарищ Витя, столько раз смерти в глаза глядел, а сейчас струсил, что ли? Давай уж вперед.

И, коротко стукнув костяшками по лакированной панели, решительно надавил на отполированную тысячами рук изогнутую ручку:

– Разрешите?


– Прошу вас, проходите, товарищи командиры! – Поскребышев лично распахнул перед ними створку ведущих в кабинет Самого дверей. – Товарищ Сталин вас ожидает.

– Благодарю, Александр Николаевич, – коротко кивнул Сергей, первым переступая порог. Зыкин шел следом, сосредоточенно сопя в коротко остриженный затылок командарма.

Неоднократно виденное на фотографиях помещение оказалось погружено в полутьму – массивные светомаскирующие шторы, закрывающие высокие окна, были плотно задернуты, свет давала лишь знаменитая настольная лампа. Осматриваться, даже мельком, Кобрин не стал, поскольку отлично знал, что увидит – по тем же самым историческим фото знал, разумеется. Дубовые настенные панели, под одной из стен – диван в матерчатом чехле, под другой – вертикальная и какая-то излишне узкая книжная полка («этажерка» – подсказала память) и старинные напольные часы. Сам пол покрывают ковровые дорожки, не столь уж и новые, к слову. Ну и самое главное: массивный стол под зеленым сукном, на поверхности – та самая лампа, письменный прибор и небольшая стопочка картонных папок и бумаг.

Ну и сам хозяин кабинета, разумеется.

Который вовсе не восседал за столом, словно в каком-то старом-престаром кинофильме двадцатого века, где Иосиф Виссарионович встречал посетителей, непременно склонившись к бумагам, с карандашом в руке и попыхивая легендарной трубкой, а стоял, заложив руки за спину, чуть в стороне, с искренним любопытством разглядывая вошедших. Взгляд Вождя казался вполне доброжелательным – насколько помнил Сергей, Сталин был неплохим психологом, способным выражать свое отношение к людям так, что они ощущали это буквально физически. Судя по первому впечатлению, историки ничуть не врали…

– Здравия желаю, товарищ Сталин! – браво отрапортовался Кобрин. – Генерал-майор Ракутин по вашему приказанию прибыл!

– Лейтенант государственной безопасности Зыкин по вашему приказанию прибыл! – сдавленно пробубнил за его спиной Витька.

– Рад вас видеть, товарищи, – совершенно серьезно кивнул тот, принимая правила игры. – Проходите, присаживайтесь. Как добрались?

– Спасибо, товарищ Сталин, добрались хорошо! – бросив на оторопевшего особиста быстрый взгляд, четко ответил командарм. – Немцы не беспокоили, так что долетели без проблем, спасибо нашим героическим асам. Видать, боятся, подлецы, понимают, что сейчас им не июнь месяц.

– Вот и замечательно. Присаживайтесь, товарищи, что же вы застыли на пороге? – усмехнулся Иосиф Виссарионович, обходя стол и первым опускаясь в кресло. – Сейчас придет товарищ народный комиссар, и мы начнем наш разговор. Ага, вот и товарищ Берия…

Нарком внутренних дел появился вовсе не оттуда, откуда ожидалось. – из ведущей в комнату отдыха двери. Впрочем, о том, что там расположена именно комната отдыха, из двоих посетителей знал, понятное дело, только Кобрин.

– Разрешите, товарищ Сталин? – Не дожидаясь кивка, Лаврентий Павлович аккуратно пристроил на краю стола для совещаний поднос с четырьмя стаканами с чаем и небольшой вазочкой с печеньем. Выглядел всесильный нарком… ну, эдак, по-домашнему, что ли: форменный френч расстегнут на две верхние пуговицы, рукава подкатаны. Прямо-таки радушный хозяин, встречающий долгожданных гостей. – Здравствуйте, товарищ командарм!

– Здравия желаю, товарищ нарком! – коротко кивнул Сергей, поскольку фуражка осталась на вешалке в приемной.

– Товарищ народный комиссар… – мгновенно вскинулся Виктор, вытягиваясь по стойке «смирно».

– Вольно, лейтенант, – отмахнулся Берия. – Сейчас мы станем чай пить. А чай у товарища Сталина хороший, грузинский. Он его не всем предлагает, так что цените!

– Ай, прекрати, Лаврентий Павлович, совсем наших гостей засмущал, – отмахнулся Вождь. – Да присаживайтесь уже, чего ждете? Чтобы товарищ Сталин еще раз попросил?

Кобрин лишь мысленно хмыкнул, первым опускаясь на ближайший стул. Похоже, партитура встречи была до мельчайших подробностей расписана и оговорена заранее, и все происходящее рассчитывалось исключительно на Витьку: ну, не на него же самого, честное слово? Даже не смешно, Иосиф Виссарионович не настолько примитивен…

Зато Зыкина, судя по всему, проняло по полной – вон как глаза вылупил и челюсть отвисла, того и гляди об пол стукнет. Не ожидал своего самого главного начальника в таком виде и в такой обстановке увидеть. Ну, так, на то, похоже, и расчет.

Наткнувшись на ироничный взгляд товарища, лейтенант госбезопасности сморгнул и сделал пару нетвердых шагов, осторожно, будто под ним был не стул, а взведенная противопехотная мина, присаживаясь следом.

– Берите чай, товарищи, пока не остыл. Плохо, когда остывает, это я еще со времен ссылки помню. Холодный чай совсем не греет, да. – Сталин придвинул к себе подстаканник и шумно пригубил. – Не стесняйтесь, что же вы робеете? Мне докладывали, что вы оба – настоящие боевые командиры, с первых часов войны героически сражаетесь, много немцев набили, а вы робеете. Неужели товарищ Сталин страшнее немцев? Или как там вы их называете, фрицев, да? Может, мне неправильно докладывали?

– Вам все верно докладывали, товарищ Сталин, – за обоих ответил Сергей, делая глоток. Напиток и на самом деле оказался весьма неплох – уж точно, не та бурда, что он пил на фронте. Зыкин тоже автоматически отхлебнул из своего стакана, едва заметно дернув щекой: чай оказался достаточно горячим.

Видимо, сочтя, что на этом прелюдия завершилась, Вождь взглянул на Кобрина:

– Сергей Викторович… вы ведь не против, если я стану обращаться к вам именно так? Ведь это ваше настоящее имя?

– Разумеется, не против, Иосиф Виссарионович! Полагаю, вы более чем хорошо знаете, кто я на самом деле. В противном случае меня бы здесь просто не было.

– Вот и замечательно, – абсолютно серьезно кивнул Сталин. – Знаете, товарищ Кобрин, я долго думал, с чего начать наш разговор. А потом решил – наверное, вот с этого…

Хозяин кабинета, не глядя, взял верхнюю из лежащих на краю стола папок, протянув ее собеседнику.

– Прошу вас просмотреть эту информацию, тут не особенно много. Меня интересует, действительно ли все соответствует, гм, вашей истории? Будущей истории, понятно. Нет ли там каких-нибудь ошибок?

– Это то, что я думаю, товарищ Сталин? – принимая документы, переспросил Сергей.

– Ну, я все-таки не товарищ Мессинг, который, как люди говорят, чуть ли не мысли читает, – добродушно усмехнулся тот, – но ваш вопрос мне вполне понятен. Да, это сведения, полученные от ваших, – Сталин все же сделал крохотную паузу, прежде чем произнести все еще непривычное для него слово, – бывших реципиентов. Полагаю, вы ведь догадываетесь или даже знаете, что мы их нашли? И не только ваших, но и других… ваших товарищей?

– Разумеется, знаю, Иосиф Виссарионович. Точнее, догадываюсь. Во все подробности я и сам, откровенно говоря, не посвящен, но полагаю, что именно так и планировало мое руководство.

– Тогда читайте, товарищ Кобрин, не станем терять времени. Нам сегодня еще о многом нужно поговорить. И пейте чай, не нужно меня стесняться.

– Спасибо, товарищ Сталин. – Отхлебнув из стакана, Сергей раскрыл папку, быстро проглядев первый по счету машинописный лист. Как он и предполагал, внутри находилась краткая хронология будущих сражений Великой Отечественной, достаточно грамотно разбитая по месяцам и датам. Что ж, стоит признать, те, кто сводил воедино разрозненные данные, постарались на славу. А в том, что оные данные оказались именно разрозненными, Кобрин ничуть не сомневался: как ни крути, человеческий мозг – самая сложная штука во Вселенной. И поэтому любой из его бывших реципиентов практически наверняка интерпретировал оставшуюся в памяти информацию по собственному разумению, преломляя ее сквозь призму своей личности, воспоминаний, образования, опыта – и так далее.

Никаких особых сложностей в просьбе Вождя Сергей не усматривал: заметив какую-то неточность, он мог просто вызвать в памяти нужный пласт соответствующего инфопакета, благо после выполнения очередного задания в прошлом никто не «стирал» их из памяти слушателей Академии. Поэтому, просмотрев две первые страницы, посвященные событиям осенней кампании (по понятной причине, сейчас эти сведения уже утратили актуальность), он и попросил карандаш:

– Товарищ Сталин, разрешите что-нибудь пишущее? Карандаш, например, желательно цветной.

– Пожалуйста, товарищ Кобрин. – Ничуть не удивившись, Иосиф Виссарионович протянул ему требуемое. – Красный подойдет? Хорошо. Нашли какую-то ошибку?

– Не ошибку – скорее, неточность… – автоматически ответил Сергей. – Я могу писать на полях?

– Пишите, где вам удобно, Сергей Викторович, – хмыкнул тот. – Хоть на полях, хоть между строк. Я специально попросил ответственных товарищей не печатать слишком убористо. Или возьмите чистую бумагу, она на вашем столе.

– Благодарю.

Кобрин справился быстро, меньше чем за полчаса. Ему никто не мешал – все это время в кабинете царило молчание. Допив чай, Сталин неторопливо набил и раскурил трубку; наркомвнудел и Зыкин просто сидели, первый – расслабленно, посверкивая стеклами знаменитого пенсне, второй – напряженно, словно шпагу проглотил.

Закрыв обложку, Сергей аккуратно пристроил папку на краешке сталинского стола:

– Пожалуй, все, Иосиф Виссарионович.

– И какие ваши впечатления? – отставив в сторону опустевший стакан, тот чуть наклонил голову, с искренним любопытством разглядывая собеседника. – Сотрудники товарища Берии (наркомвнудел при этих словах ощутимо напрягся) ни в чем не ошиблись, все верно изложили?

– Абсолютно верно, товарищ Сталин! – Кобрин так и не определился для себя, как именно следует обращаться к хозяину кабинета, и потому использовал и имя-отчество, и нейтральное «товарищ Сталин». Судя по всему, Вождя это тоже не особо интересовало. – А мои комментарии? Я не столько исправлял неточности, сколько кратко излагал свое видение дальнейших событий. История уже изменилась, значит, и война теперь пойдет несколько иначе.

– Замечательно. Нисколько не сомневался, что много времени это не займет. Разрешите, я погляжу? – Не дожидаясь ответа, тот подтянул к себе папку, быстро просматривая комментарии Сергея.

– Гм, весьма любопытно. Значит, вы, Сергей Викторович, считаете, что ценность данной информации станет уменьшаться буквально с каждым месяцем?

– Не только считаю, но и твердо убежден, – кивнул Кобрин. – К сожалению. И хорошо еще, если с каждым месяцем! Когда я попал в тело моего нынешнего реципиента (Сталин коротко дернул головой, показывая, что прекрасно понимает, о чем речь, и потому не стоит отвлекаться на подобные мелочи), я едва не погиб во время немецкой бомбежки. Которой, как я подозреваю, в известной мне версии истории просто не было. Что может означать только одно: история меняется. И чем дальше – тем больше. Более того, полагаю, скорость этих изменений в дальнейшем станет только нарастать. Возможно, даже лавинообразно, так сказать, в прогрессии.

Иосиф Виссарионович прищурился:

– Другими словами, вы хотите сказать, что все это, – чубук трубки легонько коснулся серого картона обложки, – уже не важно? И не имеет никакого значения?

Услышав слова Вождя, народный комиссар дернулся, вскинув голову и собираясь что-то сказать, однако, наткнувшись на быстрый ответный взгляд, сник, так и не произнеся ни слова.

– Полагаю, не совсем так. Ход войны в целом вряд ли изменится, поскольку не изменятся цели Гитлера и его генерального штаба. В стратегическом смысле свои планы они менять не станут. Им по-прежнему нужен выход к Волге и кавказская нефть, нужен Воронеж и Крым, центральная и юго-восточная Украина, Харьков, Донбасс и Одесса. Да и не попавший в осаду Ленинград для них тоже словно, простите, кол в одном месте, поскольку рушатся абсолютно все первоначальные планы на северном направлении. Но вот как именно они попытаются этого добиться – теперь уже большой вопрос.

– А знаете, товарищ Кобрин… – задумчиво пробормотал Сталин. – Мы с Лаврентием допускали нечто подобное. Поскольку наша армия, как вы видели, тоже без дела не сидела. И, мне кажется, что по сравнению с ЭТИМ, – чубук снова легонько пристукнул по серому картону, – мы уже многого добились. С вашей и ваших товарищей помощью, разумеется. Но я отчего-то думал, что у нас немного больше времени до этих ваших, гм, лавинообразных изменений…

– Теперь они, скорее, как раз ваши, товарищ Сталин… – столь же негромко ответил Сергей, вызвав исполненный возмущения взгляд Зыкина. – Точнее – наши с вами…

– Да, я понимаю, – абсолютно серьезно кивнул тот, неожиданно и без малейшей паузы продолжив совершенно другим тоном: – И что вы предлагаете, товарищ Кобрин? Как поступить?

Сергей не раздумывал:

– Готовиться к весенне-летней кампании, опираясь на известную нам хронологию событий, но с учетом произошедших изменений, разумеется! Одновременно занимаясь новыми типами вооружений, о которых вы тоже теперь знаете. К стратегическому планированию привлечь наиболее талантливых военачальников, я их только что отметил. Провести… – Кобрин на миг все же замялся, не будучи уверенным, стоит ли вот так рубить сплеча. Раздраженно дернул щекой – стоит, конечно же, стоит! Хватит, в прошлый раз уже домолчались, лишь бы кого не обидеть ненароком! – Провести тотальную ротацию кадров в Генеральном штабе! Сейчас нужны военачальники новой формации, с новым же, более гибким мышлением! Способные сражаться не так, как было принято не то что на прошлой Мировой войне, а даже на финской или Халхин-Голе! Понимаете, Иосиф Виссарионович, я вовсе не хочу сказать, что…

– Постойте, Сергей Викторович, – Вождь с трудом прятал в усах улыбку. Берия, к слову, тоже излишне угрюмым отчего-то не выглядел. – А отчего вы так сильно разволновались? Разве вы сказали что-то, чего не знает товарищ Сталин? Если вы так считаете, то вы ошибаетесь, товарищ Сталин все это очень даже хорошо знает. Знает и понимает. И уже начал принимать определенные меры.



– Виноват, Иосиф Виссарионович…

– Ай, зачем говорить о вине, которой нет? Глупости это. – Вождь положил потухшую трубку в пепельницу. – Вы мне про другое скажите, товарищ Кобрин, вы нам поможете? Лично, здесь и сейчас? В сорок первом году? Ведь вы уже практически закончили свою Академию, воевали… хорошо воевали, я сам видел. И, насколько понял, не только здесь, на нашей войне, но и на другой. Поможете?

– Всем, чем смогу! – ни мгновения не колеблясь, решительно кивнул Сергей. – Пока меня отсюда не выдернут, разумеется.

– Вот и замечательно, – коротко переглянувшись с наркомвнуделом, ответил Вождь. – Я в вашем ответе нисколько и не сомневался. А насчет возвращения в свое время? Мне отчего-то кажется, не для того вам позволили тут задержаться, чтобы сейчас выдергивать обратно. Как-то совсем нелогично получится, нет?

– Возможно, товарищ Сталин. По крайней мере, мне бы хотелось в это верить.

– Вот и договорились. А сейчас, товарищи, давайте поговорим еще вот о чем, – Иосиф Виссарионович взял из стопки новую папку, столь же безлико-серую, что и прошлая. – Здесь информация, касающаяся новых систем вооружений, таких, как… Что такое, товарищи?

Прервав фразу, Иосиф Виссарионович полу-обернулся в сторону окон, откуда доносился едва различимый вой сирены предупреждения о воздушном нападении. До сего момента подобное случалось буквально несколько раз: прикрывающие столицу силы ПВО отгоняли непрошеных гостей еще на подступах, да и налеты немцы пытались проводить исключительно ночью. Что, учитывая поистине уникальную маскировку Кремля, с множеством бутафорских строений, перекрашенными башнями и храмами, брезентовыми «улицами», «пересекавшими» кремлевскую стену, запруженной плотами Москвой-рекой и прочими ухищрениями вроде раскрашенных под городские кварталы стен и «ржавых» крыш, просто не имело особого шанса на успех. Плюс многоуровневая система противовоздушной обороны, к середине осени 1941 года максимально насыщенная артиллерией и авиацией, и выведенные на наиболее удобные для бомбардировок высоты аэростаты заграждения, разумеется. Высотные разведчики, бывало, порой летали, поскольку советские истребители просто не могли работать на доступных для Ju-86 высотах – не хватало кислородного оборудования, да и вооружение отказывало от низких температур – но особенно не наглели. Так что на территорию Кремля – в отличие от прошлой истории – пока что упала всего одна бомба, да и та неприцельно и не нанеся никакого серьезного ущерба.

И в этот момент откуда-то со стороны коридора раздались едва улавливаемые слухом крики и несколько хлопков, которые не могли быть не чем иным, как пистолетными или револьверными выстрелами.

Что именно Сергей внезапно ощутил, он так и не понял.

Сначала слегка закружилась, словно он находился внутри медблока и вот-вот должен был провалиться в привычное ничто темпорального переноса, голова.

В следующий миг все его естество буквально пронизало острейшее, как случалось только в самый напряженный момент боя, да и то не всегда, чувство смертельной, неотвратимой опасности. Пронизало настолько сильно, что на мгновение он буквально задохнулся этим чувством, без остатка растворяясь в нем.

А еще он услышал тонкий свист работающего на последних каплях горючего ракетного двигателя, столь знакомый Сергею по прошлой жизни, накатывающийся откуда-то сверху. При этом разумом он прекрасно понимал, что столь негромкий звук, скорее всего, просто не способен пробиться сквозь двойные пуленепробиваемые стекла сталинского кабинета, но готов был поклясться, что именно СЛЫШИТ его! Если это и на самом деле управляемая (или неуправляемая) ракета – которой здесь, в сорок первом, попросту неоткуда и взяться, эрэсы не в счет! – то сколько времени у него осталось? Секунда, полторы – или того меньше? И куда именно она ударит?

Время, казалось, остановилось, превратившись в некую вязкую и неподатливую субстанцию – он видел, как едва заметно двигаются губы продолжавшего что-то удивленно говорить Сталина; как Лаврентий Павлович тянется и никак не может дотянуться до подстаканника; как опускаются веки моргнувшего в эту секунду Зыкина…

Практически не осознавая, что делает – как уже не раз бывало в прошлом, рефлексы сработали куда быстрее разума, – Кобрин швырнул тело через столешницу. Обхватив не успевшего отреагировать Сталина, он вместе с ним рухнул на пол, в последние доли мгновения накрывая своим телом. Успев при этом заорать – впрочем, ни малейшей гарантии, что Зыкин его поймет и успеет среагировать, у него не было – «Витька, наркома прикрой!». Может, и глупость, конечно – что подобное сможет изменить, если по ним сейчас долбанет ракета с фугасной БЧ? Это ведь не начиненный взрывчаткой портфель, пронесенный фон Штауффенбергом в гитлеровскую ставку в июле 1944 года. Если вражеский снаряд попадет именно куда его навели, все это не будет иметь никакого значения: от боеголовки столом не защитишься, каким бы прочным тот ни оказался!

Но и не попытаться спасти Иосифа Виссарионовича он тоже не мог, прекрасно осознавая, чем грозит СССР – да и всему миру, если так подумать, – его гибель…

И тут же оглушительно грохнуло.

Здание бывшего Сенатского дворца в буквальном смысле вздрогнуло до самого фундамента, когда в землю на уровне первого этажа ударила несущая почти триста килограммов взрывчатки противокорабельная управляемая авиабомба Henschel Hs 293А-0; один из пяти существующих на октябрь сорок первого года работоспособных предсерийных экземпляров. Которую перед тем сбросил многоцелевой бомбардировщик «Дорнье 217», подошедший к городу на предельной для себя высоте в девять километров. Учитывая, что Hs 293 весила немногим больше тонны, а максимальная бомбовая нагрузка составляла около двух, сделать подобное оказалось не столь уж и сложно. Тем более горючего на обратный путь в баках не было ради облегчения веса: самолет предназначался для разовой акции, и его экипаж об этом прекрасно знал. Хитрость вполне удалась. Получив информацию от постов ВНОС, штаб московской ПВО счел нежданного гостя очередным авиаразведчиком, поэтому воздушную тревогу в первый момент объявлять и не стали; тем более цель оказалась единичной. Ошибку осознали чуть позже, когда в районе Садового кольца «разведчик» внезапно нырнул вниз, резко сбрасывая высоту и выходя на идеальные для пуска управляемой бомбы полтора километра.

Сбросив смертоносный груз (освободившийся от более чем тысячекилограммовой нагрузки самолет стал куда маневреннее), Do 217 попытался уйти с набором высоты. Однако выскочил точно на зенитную батарею у депо «Москва-3» ярославского направления. Так и не успевший скрыться в облаках двухмоторный бомбардировщик оказался буквально в клочья разнесен множественными попаданиями разнокалиберных зенитных снарядов. Из четырех пилотов выброситься с парашютом сумел лишь бортовой стрелок; да и он живым до земли не добрался: когда тело фашистского летчика обнаружили в районе Марьиной Рощи, тот был уже мертв. Нет, с земли по нему никто не стрелял – согласно строжайшему приказу, всех вражеских пилотов следовало в обязательном порядке брать в плен, немедленно передавая органам контрразведки, – просто еще в воздухе осколок зенитного снаряда оторвал ему руку, и гитлеровец умер от болевого шока и потери крови. Впрочем, как уже говорилось, экипаж сбитого «двести семнадцатого» прекрасно знал, на что идет, и не строил насчет своего возвращения никаких иллюзий…

Наводящийся на радиомаяк реактивный снаряд – а по сути далекий прообраз будущих крылатых ракет или, правильнее сказать, высокоточных авиабомб – спланировал на цель со стороны ГУМа, собираясь ударить в торцевую стену бывшего Сената между вторым и третьим этажами. С других сторон здание заслоняли более высокие постройки, обогнуть которые примитивная электроника просто бы не сумела. Да и не примитивная, скорее всего, тоже – просто не хватило бы дистанции для маневра.

Однако в это мгновение приводной радиосигнал резко сместился вниз.

И потому «Хеншель-293», пролетев над Красной площадью, тоже взял ниже.

Скользнув в десятке метров от Никольской башни, управляемая авиабомба зацепила зубец Кремлевской стены, снеся подвесной ракетный ускоритель, часть оперения и обшивки, найденные позже при разборе завалов. Отклонившись еще больше, Hs 293 врезался в землю у торцевой стены Сенатского дворца. По счастью – у дальнего от сталинского кабинета угла. Мощнейший взрыв, оставив двадцатиметровую воронку, обрушил часть фасада, а ударная волна вышибла окна практически во всем крыле здания и остальных, расположенных по фронту ее распространения, строениях…

Глава 2

Земля, далекое будущее. Базовая историческая линия

Начальник спецлаборатории ВАСВ[2], доктор физико-математических наук Виктор Павлович Кравец, шел на доклад к генерал-лейтенанту Роднину… нет, вовсе не с тяжелым сердцем. Скорее, с ощущением полной безысходности. Из памяти еще не стерся недавний разнос, когда майор Кобрин едва не погиб, попав под несуществующую в известной истории бомбардировку. Впрочем, ни малейшей вины ученых в том не было и быть не могло: никто просто не знал, что произойдет, когда изменения исторической последовательности в том мире перевалят «точку невозвращения». Теперь – знали. И даже более-менее (исследования и расчеты все еще продолжались, не прекращаясь буквально ни на час, и все компьютерные мощности работали с максимальной нагрузкой) научились нивелировать подобное. Работа проекта была на всякий случай приостановлена, а пси-матрицы отправленных в прошлое доноров – эвакуированы обратно немедленно по выполнении ими поставленных задач. Из всех допущенных к прохождению «Тренажера» слушателей сейчас в сорок первом году оставался один Кобрин, «возвращать» которого руководство академии отчего-то запретило категорически.

Но того, что произошло сегодня, не ожидал никто. Даже в теории. Поскольку еще никогда не нарушалась связь между временными потоками!

– Сядь, Виктор Палыч… – мрачно сообщил Роднин, как только ученый вошел в кабинет и настенный индикатор активированного защитного контура трижды мигнул и загорелся ровным зеленым светом.

– Думаешь, наказаниями стращать начну, гневно кулаками потрясая? Так ошибаешься, коль так думаешь. Тут даже я понимаю, что вашей вины во всем этом не имеется. Тем более присланный инфопакет я изучил. Потому, давай-ка вот как договоримся: ты мне простыми словами объясняешь, что произошло, как произошло и почему произошло. А затем мы вместе попытаемся понять, что дальше делать. Подходит?

– Так точно, Иван Федорович. Разрешите начать?

– Валяй, – начальник академии тяжело опустился в кресло, уперев в столешницу локти и опустив на сложенные ладони подбородок. – Слушаю тебя.

– Понимаете, товарищ генерал…

– Без предисловий и чинов! – отрезал тот. – Не на плацу! Просто рассказывай.

– Слушаюсь. Примерно три часа назад мы зафиксировали… эхм… вторжение извне в контролируемый нами временной поток некоего… стороннего фактора. И почти сразу же произошел полный разрыв связи с прошлым. Проще говоря, теперь мы не можем ни контролировать, ни отслеживать происходящее в том мире. Вообще. Канала связи больше не существует. Тоже вообще.

– Причину выяснили? Или вы все эти три часа кое-чем груши околачивали?

– Выяснили, – кивнул начлаб, бледно улыбнувшись грубоватой шутке и неожиданно полностью успокоившись. Чего уж теперь бояться, собственно? Как говорили предки – где именно он вычитал эту фразу, Кравец не помнил, но в память выражение запало накрепко, – «все самое страшное уже произошло». Да и на самом деле, что может быть хуже, чем потеря связи с параллельным миром? На стабильный и долгосрочный контакт с которым возлагались перспективы поистине стратегического масштаба! По сути, полный крах всего проекта! Не только «Тренажера», разумеется, но и «Соседа», составной частью которого первый и являлся…

– Ну, так и не тяни кота за то, что он вылизывать любит! Выкладывай.

– Так точно. Сторонним фактором оказалась работа установки пробоя временно́го континуума, в целом аналогичной нашей. Нами зафиксирована практически одновременная отправка в прошлое нескольких психоматриц доноров, точное количество пока неизвестно. Что начисто снесло все настройки и заблокировало канал.

– Так, погоди, Виктор Палыч, этого в инфопакете не было. Я тебя правильно понял? Конкуренты?

– Правильно поняли, товарищ генерал! Судя по всему, именно так все и обстоит, конкуренты. Из того самого интересующего нас параллельного мира. Точку «врезки» в хроноканал мы пока не локализовали, но лично я убежден, что она примерно соответствует нашей реальности.

– Хреново… – задумчиво пробормотал Роднин. – И даже очень. Нечто подобное, конечно, допускалось, но как-то рановато… Что еще выяснили? Из какого они конкретно времени, что за установка, когда мы сможем наладить связь?

– У нас было всего три часа, даже меньше… – осторожно, чтоб ненароком не спровоцировать начальственный гнев, напомнил ученый. – Мы работаем.

– Ладно, не напрягайся, понимаю я все, чай, не дурак. Просто еще с тех пор, когда с майорскими погонами на широких плечах бегал, люто ненавижу подобные форс-мажоры. Еще подробности имеются?

– Практически нет. Только одно, пожалуй: мы практически убеждены, что все пси-матрицы отправлены в одно и то же время, осень сорок первого.

– Кучно пошли, – невесело хмыкнул генерал-лейтенант. – Как полагаешь, если вы не ошиблись с датой, это связано с Кобриным?

Начальник спецлаборатории ненадолго задумался, совершенно по-детски покусывая нижнюю губу:

– Знаете, коллега… ой, то есть, прошу прощения, товарищ генерал, виноват! (Роднин улыбнулся.) Достаточно сложно сказать… возможно, да, а возможно – и простое совпадение. Хотя лично я бы однозначно проголосовал за первый вариант. Как ученый, я не верю в совпадения. Тем более такие. Как человек, собственно говоря, тоже. Хотя, знаете, я бы все-таки несколько перефразировал: скорее, не с Кобриным как таковым, а с теми изменениями истории, причиной которых он стал.

– Добро, я тебя понял. Свободен, работайте. Докладывать каждый час, мне лично. Территорию научного комплекса никому не покидать, связь с внешним миром не поддерживать. С этой минуты и до разрешения ситуации работаем по плану «Карантин-2», который я только что активировал.


Москва, Кремль, октябрь 1941 года

Сдавленно выругавшись по-грузински, Иосиф Виссарионович раздраженно отпихнул в сторону навалившегося на него Кобрина. Поскольку этого языка майор не знал, смысл короткой, но определенно весьма эмоциональной фразы так и остался для него секретом. Со спины, тонко звякая, осыпались на пол осколки пуленепробиваемых стекол, не выдержавших могучего удара спрессованного воздуха. Что ж, вполне понятно: одно дело, остановить выпущенную из снайперской винтовки пулю или шальной осколок, и совсем иное – оказаться на пути распространения волны мощнейшего взрыва. А в том, что взрыв оказался именно мощнейшим, Сергей ни секунды не сомневался: несколько змеящихся по внутренней стене, судя по всему, ближайшей к эпицентру, трещин, обрамленных уродливыми кляксами обвалившейся целыми пластами штукатурки, говорили сами за себя. Похоже, придется товарищу Сталину новый кабинет себе подыскивать. Поскольку этот теперь долгонько ремонтировать придется…

Разглядывая обнажившуюся косую решетку из дранки, Кобрин автоматически прикинул, что, примени противник спецбоеприпас, смело можно было бы говорить о том, что они оказались в зоне средних разрушений – вон как стены повело. Даже удивительно, что перекрытия не разошлись – умели предки строить! Интересно, это что ж такое по зданию-то долбануло? Неужели и на самом деле ракета? Тогда, если судить по собственным ощущениям и видимым разрушениям, ее БЧ должна была нести как минимум килограмм двести-триста взрывчатки, если не все полтонны. А заряд подобной мощности – это уже, знаете ли, полноценная крылатая ракета! Которых, как известно, в этом мире пока не существует от слова совсем… ну, по крайней мере, теоретически. Повезло еще, что попадание пришлось вовсе не на стену, где располагались окна сталинского кабинета, иначе он бы сейчас об этом не рассуждал, вместе с остальными пребывая совсем в ином мире. В идеале – в своем, но если бы попал в те самые десять процентов «вероятных потерь», то и кое-где подальше. Где имел все шансы встретиться с погибшими раньше боевыми товарищами…

Поднявшись на предательски подрагивающие ноги, Кобрин осмотрелся. Да, и на самом деле неслабо жахнуло: окна выбиты подчистую, в двух даже рамы выдавило, тяжелые светомаскирующие шторы сорвало вместе с карнизами, пол и столешницы густо усеяны осколками стекол, битой штукатуркой и бумагами со сталинского стола.

– Руку дай, – глухо попросил Сталин, отрывая майора от созерцания окружающего разгрома.

Вождь с кряхтением распрямился, следом за Сергеем оглядев разгромленный кабинет. Снова выругался на родном языке, после чего пихнул того в бок:

– Спасибо. Ну, чего застыл? Нормально все со мной. Погляди, что с Лаврентием и твоим товарищем.

– Виноват, – до Кобрина только сейчас дошло, что Зыкина с наркомвнуделом так и скрывает стол для совещаний, и подниматься они отчего-то не спешат. Твою ж мать, неужели?! Да нет, не может быть, ну, не осколками ж стекол их насмерть накрыло? Чушь, быть такого не может, в худшем случае кожу посечет. Правда, сидели они как раз со стороны окон, так что и приложило их несколько сильнее, но все равно…

Раскидывая сапогами осколки, Сергей обежал стол, с облегчением заметив, как в этот самый момент шевельнулся лежащий ничком Зыкин. Судя по всему, он все-таки успел отреагировать на крик Кобрина и повалить Лаврентия Павловича на пол; а вот на то, чтобы прикрыть его своим телом, времени Витьке уже не хватило. Но упал народный комиссар достаточно удачно, лицом вниз, что защитило его от осколков, во множестве усыпавших плотно обтягивающий спину френч. Да еще и стулом сверху накрыло. А вот рухнувшая буквально в метре массивная люстра Сереге весьма не понравилась: вроде и не должно было наркома зацепить, но поди знай…

Осторожно растормошив лейтенанта, командарм помог ему занять сидячее положение. Глаза у товарища были шальные, из носа струилась кровь: то ли ударился, когда падал, то ли последствия контузии, но в себя он уже почти пришел.

– Живой?

– Ага… Степ… тьфу, Серега, что с товарищем Сталиным?

– Тоже живой. Промахнулись фрицы.

– А…

– Сейчас гляну, – поняв, что имеет в виду товарищ, Кобрин склонился над Берией. С натугой перевалив отнюдь не субтильного наркомвнудела на спину, он пощупал пульс на сонной артерии и оттянул веко, припомнив, как учили поступать на курсах по оказанию первой помощи. Облегченно выдохнул:

– Тоже живой, без сознания просто. То ли об пол головой приложился, то ли спинкой стула по затылку стукнуло. Скорее второе, больно уж в кабинете стулья монументальные.

– Нормальные у товарища Сталина стулья, – сварливо сообщил Иосиф Виссарионович, подходя ближе. Похоже, из всех четверых только он да сам Кобрин полностью сохранили самообладание. Хотя грузинский акцент в его речи, как автоматически отметил Сергей, стал гораздо заметнее, что говорило о серьезном волнении.

– Как Лаврентий?

– Оглушило, товарищ Сталин. Думаю, скоро очнется. Но лучше бы врачам показать.

– Сейчас прибегут, – хмыкнул Вождь, – вон, уже топают, слышишь? И охрана, и врачи. А хорошо по нас шарахнуло, да? Знаешь, меня уже не раз убить пытались, даже бомбу однажды кидали и мост минировали. Но чтобы так? Нет, такого точно не было…

Задумчиво оглядев засыпанный осколками стол с опрокинутой лампой (знаменитый абажур, известный по множеству исторических фотографий и кинофильмов, треснул), пожевал губами и пробормотал себе под нос что-то насчет трубки, «которую теперь придется по всему кабинету искать». Автоматически проследив за его взглядом, Кобрин понял, что он имеет в виду: ударная волна не только сбросила со столешницы папки, разметав по полу секретное содержимое, но и опрокинула пепельницу. А вот массивные телефоны и письменный прибор остались на месте.

– Послушай, майор, – Вождь впервые назвал Сергея его настоящим званием. – Спросить хочу. Вот ты как считаешь, это кто сделал, немцы? И откуда ты узнал…

Договорить он не успел. Дубовые створки входных дверей с треском – видимо, немного перекосило при взрыве – распахнулись, поддавшись напору извне, и в кабинет ввалилось сразу с полдесятка людей. Первым оказался, разумеется, Поскребышев, за спиной которого толпились сотрудники НКВД в разных званиях и военврач в распахнутом белом халате с увесистым саквояжем в руке. Александр Николаевич прижимал к голове какую-то окровавленную тряпицу, чему Кобрин особо и не удивился: его кабинет располагался ближе к эпицентру, потому и пострадать должен был куда больше. Уцелел, значит? Отлично, поскольку на его счет имелись определенные сомнения. Вторым, кого он тоже узнал сразу, был начальник охраны Власик. Остальные были незнакомы, видимо просто дежурная смена.

– Товарищ Сталин! – молнией метнулся вперед Николай Сидорович. – Вы целы?

– Как видишь, – буркнул тот. – Ну, чего столпились? Николай, распорядись – вон, товарищу народному комиссару медицинская помощь нужна. И товарищу Поскребышеву тоже. Остальным тут делать нечего. Пусть делами занимаются. А с тобой мы после поговорим. Работай!

Обернувшись к Кобрину, Иосиф Виссарионович коротко дернул головой:

– Товарищ генерал-майор, выполни мою просьбу, собери бумаги. А Зыкин пускай тебе поможет. Не нужно, чтобы секретные документы на полу валялись, нехорошо это, неправильно. И поторопитесь, холодно тут. Нужно в другое место пойти, да.

– Так точно, товарищ Сталин! – спокойно выдержав тяжелый взгляд Власика, который, судя по поведению хозяина кабинета, был не в курсе настоящей личности командарма Ракутина, а значит, и всего остального, четко кивнул Сергей. – Товарищ лейтенант, приказ слышал? Давай живенько, ты вон оттуда начинай, а я – с этой стороны. Потом пробежишься по кабинету, чтоб ни один листок в какую щель не попал.

– По папкам? – нахмурившись, счел необходимым уточнить Витька, смущенно сжимая в кулаке окровавленный носовой платок. Судя по всему, окончательно в себя Зыкин пока так и не пришел. Впрочем, состояние боевого товарища Кобрин прекрасно понимал: сначала с самим товарищем Сталиным встретился, а затем вместе с ним едва не погиб. Какое уж тут душевное спокойствие, откуда ему взяться?

– Вить, да просто собирай, найдется, кому рассортировать. Давай, быстренько, незачем тут долго находиться. Окна, вон, вышибло, а на улице совсем не лето. Товарищ Сталин замерзнуть может, а без этих документов он кабинет не покинет, сам понимаешь.

– Товарищ Сталин, – неожиданно подал голос Власик, накидывая на плечи Вождя невесть откуда взявшуюся шинель. – Полагаю, у товарища Ракутина и товарища лейтенанта госбезопасности нет допуска к документации такого уровня…

Медленно повернув голову, Иосиф Виссарионович несколько секунд сверлил глазами начальника охраны, отчего тот явно нервничал, но все-таки снизошел до объяснений:

– Уже есть, я так решил. Товарищ Поскребышев ранен, что ж мне, самому их собирать? Занимайся своим делом, Николай Сидорович, а в другие не лезь. Ты меня охранять должен? Вот и охраняй, а то чуть не убили, да. Пусть твои сотрудники разберутся, что за стрельба в коридоре была перед тем, как бомба упала. Это сейчас самое важное. Работай. Доложишь через час.

– Простите, товарищ Сталин, – стушевался тот. – Через час будут первые результаты!


Куда именно их отвели, Кобрин точно не знал. Судя по всему, в переоборудованный под бомбоубежище подвал бывшего Сенатского дворца, где высшее руководство страны должно было пережидать вражеский авианалет, если не имелось возможности или времени добраться до основного укрытия. Небольшая комната напоминала сталинский кабинет в миниатюре: и телефонная связь имелась, и стол для заседаний, и даже занавешенная карта СССР на стене. С точки зрения Сергея – так даже и поуютнее верхних апартаментов, каких-то излишне просторных, под стать всему зданию в целом. Компактненько так, чем-то даже похоже на кабинет генерал-лейтенанта Роднина…

Произошло это, понятное дело, не сразу: сперва Вождя осмотрели врачи, после почти что получасового обследования однозначно признавшие, что близкий взрыв фашистской авиабомбы остался без серьезных последствий. Все время медосмотра Кобрин с Зыкиным проторчали в коридоре, поскольку никакого иного приказа не имели. Витька подпирал стену, прижимая к груди пухлую пачку папок и отдельных листов; Сергей же бродил, провожаемый настороженными взглядами охранников, туда-сюда, размышляя над произошедшим. Потихоньку оные размышления сворачивали в нужную сторону, превращаясь во что-то более-менее осмысленное. По крайней мере, теперь майор примерно представлял, чем именно по ним шарахнули.

Правда, вопрос, «кто именно это сделал», пока оставался открытым. Нет, оно, конечно, понятно, что фрицы, но с чьей подачи? Кто их надоумил использовать эту самую экспериментальную управляемую бомбу именно подобным образом? В прошлой истории ничего подобного ведь и близко не наблюдалось, даже в планах. Начиная с сорок третьего года гитлеровцы использовали ее исключительно в качестве противокорабельной, для чего она, собственно говоря, и разрабатывалась. Но самое важное другое: каким образом она наводилась на цель? Как в реальной истории, штурманом-оператором при помощи радиоуправления и сигнального трассера в хвосте? Или подсветившим мишень диверсантом с лазерным целеуказателем? Но в 1941 году подобное – полный бред. Скорее всего, радиомаяк – не зря же в коридоре кто-то стрелял.

Ох, не случайно у него так неспокойно на душе! Что-то пошло не так… вот только знать бы еще, что именно? Поневоле задумаешься, сами фрицы все это придумали – или им кто-то помог? Кто-то, кто знает о будущем гораздо больше других? Вдруг то, испытанное за несколько мгновений до взрыва ощущение начала темпорального переноса, неспроста? И он каким-то невероятным образом почувствовал рядом такого же «гостя», каковым сам является для этого времени? Чужака, так сказать? Гм, весьма любопытно… если это окажется правдой, получается, он сумеет обнаруживать тех, в кого подсадили матрицу донора? Но ведь с научной точки зрения – это полный нонсенс?! Или нет?

Выдерживающая положенную дистанцию охрана, усиленная по случаю покушения, не мешала, зорко следя, чтобы командарм, к которому САМ неожиданно проявил столь большое внимание, не выкинул чего-нибудь эдакого. Командарм ничего «эдакого» не выкидывал, меряя гулкими шагами коридор, и охранники понемногу успокоились, хоть бдительности и не потеряли. Да и сам Кобрин едва ли не физически ощущал, как понемногу спадает чудовищное напряжение крайнего часа. Вон, даже Витька, наконец, расслабился, опустившись на один из стоящих вдоль стены стульев. Драгоценные документы он при этом, понятно дело, продолжал прижимать к груди, аки заботливая мать – младенца. Впрочем, и правильно. Пропадет хоть один листик – задолбается доказывать, что не верблюд. Самому Кобрину куда проще, он тут, как ни крути, гость, пусть даже и желанный… Гм, вот он и снова назвал себя «гостем»…

После того как врачи убедились, что здоровье товарища Сталина в безопасности, короткий осмотр прошли и Сергей с Зыкиным. Много времени последнее не заняло: и тот, и другой отделались несильной контузией, несколькими ушибами и оставленными осколками стекол царапинами, которые кремлевские эскулапы со всей щедростью залили йодом. «Осматривались» и получали медпомощь по очереди, поскольку Витька категорически отказался даже ненадолго оставлять без присмотра секретные бумаги, с чем Кобрин в целом был абсолютно согласен. А уж затем двинулись в этот подземный кабинет-убежище…

Пошарив по ящикам рабочего стола, Иосиф Виссарионович обнаружил пачку папирос, с видимым удовольствием закурив. Опустившись в кресло, махнул рукой:

– Чего стоите-то, товарищи, особого приглашения ждете? Так не до политесов сейчас, сами видите, как все завертелось. Присаживайтесь, полагаю, нам найдется о чем поговорить. Лейтенант, да положи ты эти папки!

– Куда положить, товарищ Сталин? – вытягиваясь по стойке «смирно», переспросил охрипшим от волнения голосом Зыкин, все еще не привыкший, что Вождь может вот так запросто к нему обратиться.

– Вон, на стол положи, я с ними потом разбираться стану. Все собрали?

– Так точно, до единого листика! Лично дважды везде проверил, весь пол на карачках облазил!

– Хорошо, – улыбнулся в усы Иосиф Виссарионович. – А теперь садись рядом с товарищем майором. Ничего, что я тебя, товарищ Кобрин, так называю? Другим это, понятно, слышать не стоит, но сейчас можно.

– Нормально, товарищ Сталин.

– Вот и хорошо, – сделав еще одну затяжку, Иосиф Виссарионович снова покопался в столе, теперь уже в тумбе, выставив на столешницу початую бутылку коньяка:

– Сергей Викторович, вон там возле графина стаканы стоят, принеси. Думаю, нам сейчас нелишним будет по чуть-чуть принять. За второе рождение, так сказать.

– Слушаюсь, – Кобрин взял со стоящего в углу помещения столика три тонкостенных стакана.

Коньяк Вождь разливал собственноручно, грамм по тридцать. Сергей машинально отметил, что его рука уже не дрожит: горлышко бутылки ни разу не звякнуло о край посудин. Да и уровень янтарной жидкости оказался идеально равным.

– Предлагаю выпить за наше знакомство, товарищи командиры. И за сегодняшнее спасение.

– Спасибо, товарищ Сталин, – абсолютно серьезно кивнул Сергей, поднимаясь на ноги. Витька подорвался следом, едва не расплескав благородный напиток. – Я и на самом деле очень рад, что нам удалось встретиться. И что мы уцелели сегодня.

– Вот кстати, насчет сегодня, – отставив пустой стакан, Сталин отер ладонью усы. – Хороший коньяк, правда?

– Так точно, Иосиф Виссарионович, – согласился Кобрин, ничуть не удивившись тому, как быстро и непредсказуемо тот меняет темы разговора, равно как и возвращается к прежним. – Отличный даже. В моем времени такого, наверное, уже не делают. Хотя я не большой знаток, если честно.

– Правильно, – неожиданно одобрил тот. – Хороший командир не про выпивку должен думать, а про победу! Хотя и без этого порой тоже нельзя, иначе нервы перегорят. Так что ты там хотел рассказать насчет этой бомбы? Помнишь, я спросил, откуда ты узнал? А потом нас прервали?

– Помню, товарищ Сталин. Разрешите начать со второго вопроса? Откуда узнал, точно объяснить не сумею. Просто почувствовал опасность, у меня подобное и раньше иногда случалось, в самый напряженный момент боя, к примеру. А еще услышал звук работающего реактивного двигателя. Ну, по крайней мере, в тот момент мне так показалось, что я его слышу.

Про то, другое чувство Сергей, разумеется, решил не упоминать, поскольку и сам пока не разобрался, что к чему. Да и не смог бы ничего объяснить – каким, собственно, образом, если сам ровным счетом ничего не понимает?

– Интуиция это называется, – понимающе кивнул Вождь, закуривая новую папиросу. – Зачем тут еще чего-то пояснять? Знакомое дело, сам, бывало, испытывал. А что звук этого самого – как ты там сказал? реактивного? – мотора услышал, так мало ли? Тоже зря в себе сомневаешься, может, у тебя слух такой, идеальный. Как у музыканта. И проявилось это в самый неожиданный момент. Тут я никаких подозрений к тебе не испытываю, ты хоть и из будущего, но такого подстроить никак не мог. Да и зачем? Сам ведь рядом был, тоже едва не погиб.

Сталин отчего-то нахмурился. И, помедлив с пару затяжек, продолжил, произнеся то, чего Кобрин услышать никак не ожидал:

– Знаешь, майор, очень сильно я не люблю кому-то должным себя чувствовать. А ты мне, так уж выходит, чуть ли не жизнь спас. Поди, знай, как бы оно вышло, если б ты меня на пол не повалил – окна вон с какой силищей вылетели. А еще говорили, что бронированные…

– Товарищ Сталин! – решительно отрезал Сергей, поднимаясь. – При чем тут вообще это?! То, что я сделал… – на миг Сергей все-таки смутился, мучительно подбирая подходящие слова. – Не знаю, как правильно сформулировать, я все-таки солдат, а не политик, меня разные красивости говорить не учили. Ради будущего, что ли? Поскольку без вас я никакого будущего просто не вижу! Вы ведь читали, как все дальше происходить станет? И чем в итоге закончится?

– Сядь, Сергей Викторович, чего так раздухарился? – буркнул хозяин кабинета.

И задумчиво пробормотал, с сожалением глядя на практически докуренную папиросу:

– А плохо, когда окон в кабинете нет, верно? Я, знаешь, люблю, когда светло. И шторы сам раскрываю, и люстры включаю. В полутьме нехорошо сидеть, лиц не видно… Ладно, давай эту тему оставим, не важно оно сейчас. Так что про бомбу рассказать можешь? Или это никакая и не бомба была?

– Бомба, товарищ Сталин, – кивнул Сергей, довольный, что разговор отвернул от скользкой темы. – Именно что авиационная бомба, только управляемая и способная к недолгому самостоятельному полету. Самолет-носитель сбрасывает ее неподалеку от цели, а дальше она планирует за счет горизонтального оперения и реактивного двигателя, и наводится, вероятнее всего, по радио.

– Рассказывай. Пока можно без подробностей. Откуда у Гитлера такая диковина? И что это вообще за оружие такое? Почему у нас ничего подобного не разрабатывается? В той информации, что мы от твоих реципиентов получили, – Иосиф Виссарионович кивнул на стопку папок и помятых бумажных листов, – о подобном ни единого слова нет. Или я невнимательно читал?

– Внимательно читали, товарищ Сталин. Я про этот самый «Хеншель-293» только недавно вспомнил, пока вас врачи осматривали.

– А почему не раньше? На память ты вроде не жалуешься.

– Да потому что реально фрицы… ну, то есть фашисты их только в конце лета сорок третьего начали использовать! В августе, если точно. Против английских кораблей, поскольку эта самая бомба и разрабатывалась именно в качестве противокорабельной! А сейчас у них в наличии от силы полдесятка предсерийных моделей имеется. Ну, собственно, уже на одну штуку меньше.

– Так, все, – Иосиф Виссарионович решительно прихлопнул по зеленому сукну ладонью. – Давай-ка, Сергей Викторович, по порядку. Выкладывай, что помнишь и знаешь. А товарищ Сталин послушает. Поскольку очень ему такое опережение не нравится…

– Так точно. Только сначала разрешите еще кое-что добавить?

Сталин молча кивнул.

– Необходимо тщательно обследовать завалы на месте рухнувшей стены и обыскать тела погибших. Уверен, где-то должен найтись радиомаяк, вероятнее всего – портативный, чтобы можно было поместить в карман или полевую сумку. Размерами примерно с фонарик или небольшую книгу.

– Ай, зачем глупости говоришь, майор? – раздраженно отмахнулся тот. – Неужели думаешь, что мои люди этого не знают? Власик уже работает, люди Лаврентия тоже. Все соберут, потребуется – так и через сито просеют. Не нужно считать предков непрофессионалами.

– Простите, товарищ Сталин. Виноват.

– Прощаю. Рассказывай, надоело ждать…

Глава 3

Москва, Кремль, октябрь 1941 года

Начальник личной охраны Николай Сидорович Власик появился ровно через пятьдесят семь минут. Коротко постучав в дверь и, дождавшись разрешения, вошел в кабинет, бросив на Кобрина с Витькой очередной неприязненный взгляд.

– Разрешите, товарищ Сталин?

– Докладывай. Самую суть.

– Самая суть вот, – главный телохранитель Вождя выложил на столешницу небольшую, размерами с пачку местных папирос, коробочку. Пластиковый корпус оказался предсказуемо вскрыт: подчиненные Власика проверяли непонятный прибор на предмет наличия взрывчатки или каких-нибудь отравляющих веществ. Внутри практически ничего не было, лишь пустое гнездо под батарею (сейчас на всякий случай изъятую и отправленную на дополнительное исследование) и стеклянное крошево, оставшееся от разбившихся радиоламп.

– Это радиомаяк, на сигнал которого наводился неустановленный летающий боеприпас, вероятно, реактивный снаряд большой мощности. Мои люди продолжают собирать обломки – на подлете эта штуковина немного промахнулась и врезалась в зубцы кремлевской стены, так что обломки имеются.

– Про маяк говори, – закаменев лицом, отчеканил Сталин. – У кого нашли, кто предатель? Кто эту гадость под мой кабинет принес?

– Вы уже знаете?! – поразился тот. – Но откуда?

– Николай, товарищ Сталин всегда и все знает, неужели еще не привык? Докладывай!

– Некто сержант госбезопасности Маленник, из отряда внешней охраны. Подчинен наркому внутренних дел, – произнесено последнее было со значением и ноткой превосходства. Сталин, судя по выражению лица, этот нюанс тоже уловил. – Возле вашего кабинета им заинтересовались мои люди, потребовали предъявить документы и осведомились, что он тут делает. Он запаниковал и бросился бежать в сторону лестницы. Сотрудники применили оружие – на теле обнаружены пулевые ранения, стреляли по ногам, чтобы взять живым. В этот момент приблизительно в десяти-пятнадцати метрах от внешней торцевой стены взорвался этот самый реактивный снаряд. При взрыве и частичном обрушении фасада погиб и сам диверсант, и мои люди. Также на первом этаже погибло еще пятеро.

– Понятно, – незаметно переглянувшись с Кобриным (Сергей понимающе моргнул), ответил Сталин. – Про саму бомбу что уже известно?

– Специалисты работают, Иосиф Виссарионович, но определить, что именно взорвалось, будет непросто, – уклончиво ответил Власик. – Взрыв оказался чрезвычайно сильным, так что от самого боеприпаса, понятно, ничего не осталось, только воронка здоровенная. Когда соберут то, что этот снаряд потерял, когда стену протаранил, возможно, что-то поймут. Но мы уже опросили зенитчиков и наблюдателей ВНОС.

– И что же они видели? – ухмыляясь, осведомился Сталин.

– Был замечен одиночный бомбардировщик, летевший на большой высоте с северо-востока. Поначалу приняли за авиаразведчик, поскольку бомбить с подобной высоты бессмысленно, да и не бомбят они днем и поодиночке. Но примерно над Лосиным островом самолет неожиданно резко снизился и выпустил снаряд, после чего попытался уйти, но был сбит батареей ПВО, расположенной в районе депо «Москва-3». Реактивный снаряд, похожий на небольшой самолет с короткими прямыми крыльями, был замечен над Комсомольской площадью и Садовым кольцом. Летел очень быстро, быстрее истребителя, зенитчики даже не успели его обстрелять. Целился в здание Совнаркома, в ту стену, где располагались окна вашего кабинета. Но по непонятной причине над Красной площадью неожиданно нырнул вниз, в результате чего зацепил стену и частично развалился в воздухе. Про остальное я уже докладывал.

– Реактивный снаряд, понимаешь ли, какой-то придумали, – сварливо пробурчал Сталин. – И никакой это вовсе не снаряд был, а управляемая бомба германской фирмы «Хеншель». А наводилась она вот на эту самую коробочку, – Вождь брезгливо ткнул пальцем в разбитый радиомаяк.

Наткнувшись на взгляд Кобрина, Иосиф Виссарионович, осекся, по-грузински буркнув что-то себе под нос.

– Откуда вы… – ахнул Власик, широко распахивая глаза. – Не понимаю…

– Оттуда. Ты, Николай Сидорович, пока помалкивай о том, что сейчас услышал, это приказ. Я тебе потом расскажу, все равно пора уже посвящать. Иди, еще через час доложишь, что нового. И связи этого Маленикова на всякий случай проверьте, мало ли что.

– Маленника, товарищ Сталин, – автоматически поправил начальник охраны. – Уже проверяем, на его квартире следственная группа работает, с родственниками и близкими товарищами тоже работаем. Разрешите идти?

– Иди. Хотя постой. Что там с товарищем Берией?

– Пришел в себя, врачи говорят, ничего серьезного, небольшое сотрясение мозга. Рекомендуют денек-другой отлежаться.

– Александр Николаевич как?

– С товарищем Поскребышевым тоже все в порядке, ему просто осколками стекла кожу посекло. Раны обработали и перевязали, сейчас в приемной прибирается. И заодно контролирует работы в вашем кабинете. Окна обещают сегодня заменить, остальное уже завтра.

– Не горит, – пожал плечами Сталин. – Все равно теперь придется в другое место перебираться… ладно, это мы с тобой еще обсудим, я про твои рекомендации насчет безопасности, про которые ты еще в сентябре говорил, помню. Похоже, пришло время под землю прятаться, как ты и предлагал. Свободен, Николай Сидорович.

– Так точно, – Власик покинул кабинет, неслышно прикрыв за собой дверь.

– И не надо так на товарища Сталина глядеть, Сергей Викторович, – буркнул Вождь, шурша спичечным коробком. – Согласен, может, и не стоило ему знать. Но он не предаст, я ему верю. Кроме того, я уже сказал, пора его в кое-какие подробности посвятить, он мужик умный, потому не нужно, чтобы попытался что-то самостоятельно выяснить. Ты мне вот что лучше скажи, майор: то, что этот диверсант из людей Лаврентия оказался – это что-то значит? Не люблю, когда такие совпадения случаются.

– Не думаю, товарищ Сталин, – без малейшей задержки ответил Кобрин, мысленно уже принявший решение. – Практически убежден.

– Почему? Объясни?

– Иосиф Виссарионович, я почти уверен, что сержант Маленник в данном случае только реципиент.

– Что?! Как ты сказал?! – горящая спичка так и не добралась до папиросы, замерев в нескольких сантиметрах от курки[3]. Ощутив, как огонек ожег пальцы, Сталин, не глядя, швырнул ее в пепельницу. – Шени дада!

– Подозреваю, Иосиф Виссарионович, что в этом мире появились и другие «гости из будущего», кроме меня и моих товарищей. Собирающиеся помочь тем, с кем мы сражаемся. Но доказать пока никак не могу. Это, ну, предчувствие, что ли? Интуиция, как вы сами недавно говорили.

– Плохо, и так, – глухо пробормотал Вождь, прикуривая со второй попытки. – Совсем нехорошо, да… Лейтенант, – обратился он к дернувшемуся, словно от электрического удара, Зыкину, – налей-ка нам еще по чуть-чуть.

– Так точно, товарищ Сталин. – Ухитрившись ни разу не звякнуть горлышком о края стаканов, Витька набулькал в посудины граммов по двадцать.

– Давайте выпьем, товарищи. Врачи говорят, от нервов помогает, если не злоупотреблять.

Отставив пустой стакан, Иосиф Виссарионович несколько минут молча курил, угрюмо глядя перед собой. Затем поднял взгляд:

– Сергей Викторович, если ты не ошибаешься, это может стать для нашей страны большой проблемой, я правильно понимаю?

– Правильно понимаете, товарищ Сталин.

– Вот кстати, тебе там, у себя, – Вождь ткнул отставленным большим пальцем куда-то за спину, – ни о чем подобном не рассказывали?

– Никак нет, точно не упоминали.

– Может, у тебя просто допуска не было? Потому и не вводили в курс?

Поразмыслив несколько секунд, Сергей помотал головой:

– Не думаю, Иосиф Виссарионович. Всех подробностей до меня, разумеется, не доводили – поначалу я даже не был уверен, что каждый раз попадаю в один и тот же мир, – но подобное уж слишком серьезно, чтобы скрывать.

– Э-э, а ну-ка погоди, майор, – неожиданно поднял ладонь Сталин. – А вот это ты сейчас что имел в виду? Что значит «в один и тот же мир»? Поясни, не понимаю. Их что, несколько, что ли, миров этих? Как такое быть может?

Кобрин мысленно тяжело вздохнул. Вот же блин, и кто его только за язык тянул?! Не мог как-то иначе сформулировать? Теперь придется объяснять, ничего иного не остается. Поймет? Разумеется, поймет, не тот это человек, чтобы не понять. Проблема в другом: он и сам не во всем разобрался, вот ведь как выходит! Идиотская какая-то ситуация…

– Понимаете, товарищ Сталин, существует научная теория, что мир, откуда я пришел – его еще называют базовым, – не единственный. Есть еще множество других, которые ученые называют «параллельными». И ход истории в каждом из них с определенного момента различается. Этот момент называют «точкой расхождения» или «бифуркации». Как бы вам попроще объяснить…

– Попроще не нужно, товарищ Сталин не дурак, нужно так, чтобы мы с товарищем лейтенантом поняли! – решительно отрезал Вождь, назидательно подняв указательный палец. – Что это еще за бифуркация такая? – латинское слово Иосифу Виссарионовичу явно не нравилось.

– Так точно. Считается, что любое серьезное вмешательство в прошлое приводит к неминуемым изменениям всех дальнейших событий будущего. И далее весь исторический процесс идет уже по новой колее. В момент этого вмешательства от базового мира, где все остается в точности, как и раньше, ответвляется новая ветка, в которой события начинают развиваться по другому сценарию. Этот момент и есть точка бифуркации. А вторая ветка – альтернативный или параллельный мир. Собственно говоря, вот этот самый мир, где мы сейчас находимся. Разрешите лист бумаги и карандаш?

– Держи, – Иосиф Виссарионович выложил перед Кобриным требуемое.

– Смотрите, так, наверное, понагляднее будет… – Сергей начертил по центру жирную линию. – Вот это – базовый мир, историю которого вы знаете от меня и моих реципиентов, – он кивнул на стопку папок на краю стола. Сталин понимающе качнул головой. Зыкин слушал, приоткрыв рот, но, похоже, даже не замечал этого.

– А вот это – точка бифуркации, – майор перечеркнул линию коротким поперечным штрихом, подписав внизу «22 июня 1941». – Момент, когда я и мои товарищи впервые изменили ход истории. Именно в этот день история начала меняться и произошло примерно следующее, – строго параллельно «базовой» линии появилась еще одна, потоньше, начинающаяся от поперечной черты. Ну, настолько строго, насколько хватило чертежных талантов Сергея, конечно.

– Мы сейчас где-то здесь, – карандаш снова черкнул по бумаге, пересекая вторую линию и выводя сегодняшнюю дату. – Простой пример: в базовой линии никакого покушения на вас в этот день не было. Зато был чудовищный разгром Красной Армии в летнем приграничном сражении, несколько котлов и так далее. Все, о чем вы знаете из документов, – события моего мира. Здесь же все идет уже совершенно иначе, свидетелем чему вы сами являетесь. Поняли, товарищ Сталин?

– Понял… – глухо пробормотал тот. – А… этот новый мир… он еще чем-то отличается от, гм, прошлого? Как ты там сказал, «базового»?

– Абсолютно ничем, Иосиф Виссарионович. Упрощенно говоря, даже количество волос на вашей голове совпадает, или число листьев на любом из деревьев у здания Совнаркома. Я не ученый, а боевой офицер, так что никаких сугубо научных подробностей просто не знаю, но в этом уверен: единственное различие вашего и моего мира только в том, что здесь история пошла в более благоприятном для Советского Союза направлении. Чего, как я понимаю, собственно говоря, и добивалось мое командование. Зачем это сделано – понятия не имею.

– Какая любопытная… теория, – иронично хмыкнул Вождь, аккуратно складывая лист в несколько раз и зачем-то пряча в карман френча. – И что же дальше?

– Как что?! – откровенно опешил Кобрин. – Виноват, не понял вопроса? Заканчивать войну и строить новый мир, разумеется! Мир, который будет лучше моего и где не будет ни распада СССР, ни многолетнего доминирования американцев с их античеловеческой идеологией, ни колониальных войн в далеком будущем! Собственно говоря, если судить по сегодняшнему покушению, у вас все получилось…

– Как ты сказал? – мгновенно напрягся Сталин. – Почему так считаешь?

– А как иначе? – удивился Сергей. – Сами посудите, Иосиф Виссарионович: освоить технологии хронопутешествий раньше, чем это произошло в моем родном мире, наш неведомый пока противник никак не мог, иначе об этом уже стало бы известно. Значит, они отправляют своих доноров примерно из того же времени, откуда пришел я. Почему отправляют? Полагаю, ответ может быть только один: что-то там, в их будущем, им активно не нравится. Настолько сильно не нравится, что они решились попытаться переписать историю, не позволив Советскому Союзу достичь всего того, чего он, твердо убежден, достигнет!

– Все сказал?

– Так точно, все. Простите, если сумбурно вышло, но мне ведь тоже никто и ничего прямо и не объяснял, одни сплошные намеки. Официально считалось, что мы отправляемся именно в параллельный мир или даже несколько миров, но одно время я искренне считал, что все-таки попадаю в прошлое базовой реальности, просто волна изменений еще не добралась до будущего. Мне ведь приходилось постоянно работать с архивами Мин-обороны, и я видел, как менялась судьба моего предка, Федора Кобрина, – при этих словах Вождь незаметно для Сергея бросил на Зыкина короткий многозначительный взгляд, в ответ на который лейтенант понимающе кивнул.

– Тем более перед самой первой отправкой в прошлое генерал-лейтенант Роднин упоминал, что не существует никаких параллельных миров. Правда, больше он к этому вопросу ни разу не возвращался, а напрямую я больше не спрашивал. Но потом я стал догадываться, что на самом деле слушатели получают доступ к архивам именно вашей реальности. Каким именно образом, понятия не имею – то ли между параллельными мирами все-таки установлена связь, то ли «архив МО» создан искусственно, исключительно для участников эксперимента: узнать, как обстоит на самом деле, я не мог, все научные подробности строжайше засекречены.

– Значит, будут и другие… гости незваные?

– Скорее всего, – кивнул Сергей. – Это было бы логично.

– Совсем плохо, майор. Догадываешься почему?

– Так точно, товарищ Сталин. Подселить матрицу сознания теоретически можно и в кого-то из близкого окружения. Потому вашей безопасности придется уделить большее внимание.

– А вот в тебя – нельзя, – не то спросил, не то, наоборот, констатировал непреложный факт Вождь. – Вот ведь как смешно…

– Ну, на самом деле, у противника не столь большой выбор, – припомнив прочитанную будущим участникам «Тренажера» еще на первом курсе лекцию, покачал головой Кобрин. – Критерии отбора очень жесткие, жесточайшие даже, поскольку подобрать подходящего для внедрения пси-матрицы… ну, то есть разума донора носителя, весьма непросто. Грубо говоря, для каждого донора крайне сложно подобрать подходящего реципиента. По статистике, для устойчивой и успешной ассоциации подходит примерно один из двух-трех десятков, иногда и того больше. Так что в каждого никак не получится. Вот даже этот самый Маленник: ведь куда проще было бы взять под контроль кого-то из людей Власика, которым положено постоянно находиться поблизости от вас. Но, видимо, не сумели, потому и пришлось привлекать этого сержанта… что в итоге всех нас и спасло.

– Гм, весьма любопытно и… обнадеживающе.

– Именно, товарищ Сталин. Не знаю, так ли оно на самом деле, но слышал краем уха, что даже сам термин «донор-реципиент» – взят по аналогии с совместимостью по группам крови. Полагаю, вы в курсе, что это такое, – с интересом прислушивающийся к рассказу Иосиф Виссарионович медленно кивнул.

– Одна группа подходит всем без исключения, другая – только людям с аналогичной. Кроме того, есть еще кое-что, это мне одна, хм, один научный сотрудник рассказал: возможность подсадить чужое сознание в человека с уникальным, совершенно отличным от прочих разумом, практически нулевая. Не сочтите за лесть, но наиболее гениальные исторические личности…

Кобрин на миг сбился, не зная, как Вождь отнесется к тому, что его только что назвали «исторической личностью», да еще и «гениальной» к тому же, однако тот лишь легонько дернул ладонью: «продолжай, мол».

Судя по хитрому выражению лица, аналогию он вполне уловил и остался доволен.

– …просто не примут в себя матрицу чуждого сознания. Подробностей не знаю, но это как-то связано с несхожестью их мозга с мозгом обычного среднестатистического человека. Так что, практически убежден, лично вам опасаться уж точно нечего. Да и… товарищу Берии, скорее всего, тоже, – Сергей отнюдь не был уверен, что последняя его фраза понравится собеседнику, но и не сказать тоже не мог. Как не мог и ничего прочитать по его лицу. – Суть в том, что разум столь неординарного человека то ли просто не примет в себя чуждую матрицу, то ли в кратчайший срок подавит ее, выбросив обратно или взяв под свой полный контроль.

– Это все?

– Почти, Иосиф Виссарионович. Есть еще одна особенность – подсадка пси-матрицы от женщины к женщине тоже крайне сложна, что напрямую связано с физиологией – разный уровень гормонального фона на момент ассоциации, фаза менструального цикла, возраст, наличие детей и отношения в семье – и так далее. Про беременных и вовсе разговора нет, велика вероятность внедрения сознания донора в плод. Впрочем, с подселением мужской матрицы все еще сложнее, эффективность подобного практически нулевая – другое воспитание и менталитет, манера речи и поведения, регулярно меняющийся гормональный фон, в конце концов. Окружающие раскусят в два счета, особенно те, кто находится в постоянном контакте. Плюс, донора и реципиента будет разделять поистине огромный временной провал. Вот как-то так, товарищ Сталин…

– Это тебе тоже один сотрудник рассказала? – добродушно ухмыльнулся Вождь, четко выделив последнее слово. И Кобрин неожиданно подумал, что историки ничуть не преувеличивали, говоря, что Сталин никогда не оставлял без внимания даже самые мелкие оговорки собеседника.

– Так точно!

– Красивая, наверное?

– Красивая, – не стал спорить майор. – Машей зовут, невеста моя, как раз перед отправкой сюда предложение сделал. Сотрудник нашего научного отдела.

– У меня вот тоже жена красивая… была, – глухо пробормотал Сталин, отводя взгляд. И тут же продолжил уже нормальным тоном. – Ладно, не о том речь. Так это ты что ж, Сергей Викторович, предлагаешь всю мою охрану бабами, что ли, заменить?!

– Ну, не всю, разумеется, но частично – да. Хотя тут еще крепко подумать нужно, я-то об этом буквально только что вспомнил.

– Послушай-ка, Сергей Викторович, – после недолгой паузы неожиданно спросил Вождь. – Как полагаешь, а твое начальство уже в курсе?

– Наверное, – без особой уверенности ответил майор. – Сложно сказать – я еще ни разу не задерживался в прошлом настолько надолго. Хотя не думаю, что это как-то связано.

– А если тебе с ними, гм, посоветоваться?

– Простите, товарищ Сталин, в каком смысле посоветоваться?

– Ну, твои реципиенты рассказывали, что у вас имеется какой-то особый пароль для срочного возвращения, верно?

– Понял, о чем вы. Да, у меня есть кодовая фраза для экстренной эвакуации… вы полагаете?

– Почему нет? Если у нас появился новый враг, значит, нам нужны и новые союзники. Да и вообще, как в народе говорят, сообща и батьку бить проще. А то как параллельные миры, понимаешь, создавать, так это пожалуйста, а как проблемы решать – так все сами? – Вождь, не скрываясь, усмехнулся. – Это товарищ Сталин, понятно, шутит, но посоветоваться, есть такое мнение, не мешает.

– А если меня… не вернут обратно?

Иосиф Виссарионович пожал плечами, кивнув Зыкину на бутылку:

– Ну, отчего же сразу «не вернут»? Если бы хотели, уже – как ты там раньше говорил, «выдернули» бы, да? – обратно. Раз ты все еще тут, значит, все идет по плану.

– Хорошо, товарищ Сталин, если вы так считаете, я попробую, – наткнувшись на ожидающий взгляд Вождя, Сергей несколько ошарашенно сморгнул:

– Что, прямо здесь?! Сейчас?!

– Здесь, – спокойно кивнул тот. – Не нужно лишних людей ни в какие подробности посвящать. Тем более теперь. Если все в порядке, сюда же и вернешься. А мы с товарищем лейтенантом пока товарища командарма посторожим, верно, Зыкин?

– Т-так точно, товарищ Сталин, – заикнулся от неожиданности тот, едва не расплескав коньяк.

– Вот и договорились. Давай, майор, незачем тянуть. Говори свои волшебные слова. Только сначала стременную выпей, чтобы дорога скатертью. Это ведь тебе не помешает, так? Вот и хорошо. Бери стакан, товарищ Кобрин…


Сергей, насколько возможно, расслабился на не слишком удобном стуле.

– Витя, встань позади и придерживай за плечи, чтобы товарищ генерал не упал. Насколько знаю, минут пятнадцать Ракутин в себя точно не придет, возможно, и дольше. А я за это время постараюсь вернуться.

– А успеешь? – отчего-то шепотом спросил товарищ. – Тебе ж, наверное, с начальством поговорить нужно, доложиться там, рапорт написать? Дело-то не быстрое.

– Успею, – усмехнулся тот. – Меня могут вернуть в ту же самую минуту, так что долго тебе о товарище командарме уж точно заботиться не придется. А вот если не вернусь за это время – значит, все, туши свет – сливай воду.

Прикрыв глаза, Кобрин сосредоточился и как учили (до сего момента ему еще ни разу не приходилось использовать процедуру экстренной эвакуации, потому все знания об этом процессе были чистой теорией) четко произнес про себя несложную буквенно-цифровую комбинацию. И ровным счетом ничего не произошло.

Выждав несколько секунд и успокоив тревожно забившееся сердце, он повторил попытку. С тем же самым результатом, понятно.

Похоже, дорога домой для него оказалась закрыта…

* * *

– Можешь ничего не говорить, майор, по твоему лицу все и так понятно, – голос Сталина был мрачен. – Вопрос не в том, что не получилось, а почему не получилось?

– Сложно сказать, Иосиф Виссарионович, – на самом деле, никакой особой паники Кобрин не испытывал. Причин случившегося можно выдумать кучу, даже не будучи при этом многомудрым научником: допустим, темпоральный канал временно заблокирован недавними переходами других «попаданцев» или неведомый противник врубил какую-то хитрую аппаратуру, блокирующую переход… да мало ли? Да хоть бы и просто «нелетная погода», какая-нибудь там межвременная турбуленция!

Последнее, понятно, полная чушь, поскольку «волшебное слово», согласно обещаниям руководителей «Тренажера», должно срабатывать в любом случае, но звучит достаточно оптимистично. Короче говоря, всерьез паниковать пока рано. Да и к чему, собственно, вообще паниковать-то? Он – боевой офицер, прекрасно знавший, на что идет, и ознакомленный со всеми сопутствующими рисками. Останется в этом времени навсегда? Ну так и останется, велика беда! Будет сражаться, делая все, чтобы этот мир не повторил фатальных ошибок «базовой реальности». Машку, конечно, жалко, но что уж тут поделать? Девчонка хоть и научный персонал, но тоже с погонами на плечах, так что справится. Да и Роднин, случись с ним что, ее с малышом в беде не оставит, не тот человек. Главное, наследник у него будет, всего-то каких-то месяцев семь ждать осталось. Значит, род не прервется, а это самое главное. Но пока его место тут: нужно ведь разобраться с этими самыми непонятными «попаданцами»! И товарищу Сталину помочь, поскольку вовсе не факт, что тот сам справится…

– Я бы пока особенно не тревожился, мало ли что произошло. Хоть в том, что причина связана с нашими… гостями, практически не сомневаюсь. Тут, скорее, вопрос в другом: насколько все это надолго. И да, вы абсолютно правы, товарищ Сталин, помощь нам потребуется. Но пока связь не наладится, будем справляться своими силами, ничего другого просто не остается.

– А ты молодец, Сергей Викторович, – одобрительно прищурился Иосиф Виссарионович. – Хорошо держишься. Молодец! Коньяка хочешь? Теперь, наверное, можно и еще по одной, да?

– Пожалуй, – пожал плечами Сергей, переглянувшись с Зыкиным. Протянувший руку к бутылке Витька отчего-то глядел на него, словно на какого-то взаправдашнего героя. Кобрин мысленно ухмыльнулся: подумаешь, ну застрял он тут… Можно подумать, случись иначе, спокойно бы ушел, махнув на прощание ручкой! Угу, вот прямо сейчас!

– Ты выпей, не стесняйся и на товарища Сталина не оглядывайся, мне достаточно. И ты тоже выпей, лейтенант, дело молодое. Скоро Власик с докладом придет, так что, может, даже и хорошо, что ты, майор, тут задержался. А то, мало ли что…

Вождь неожиданно поднялся из кресла, подойдя к стоящему в углу кабинета сейфу. Негромко лязгнув дверцей, вернулся, выложив на стол перед Кобриным небольшой пистолет, в котором тот без особого труда опознал «Маузер HSc» калибром 7,65 мм. Неплохой ствол, практически идеально приспособленный для скрытого ношения и внезапного применения – минимум выступающих частей не позволят зацепиться за одежду при выхватывании. Недаром его производили аж до середины семидесятых годов, в том числе и по лицензии. Похоже, товарищ Сталин в оружии разбирается.

– Ты вот что, Сергей Викторович, возьми-ка оружие, пускай при тебе будет. На всякий случай. Хороший пистолет, маленький, легко в одежде прятать.

– Понял вас, товарищ Сталин, – серьезно кивнул майор, автоматически проверяя пистолет. Магазин полный, все восемь тускло отблескивающих латунью патронов на месте, тут все в порядке. Мгновение поколебавшись, загнал в ствол первый патрон, аккуратно спустив курок с боевого взвода.

Вождь одобрительно кивнул:

– В карман убери, на виду не нужно держать. Когда охрана твой пистолет вернет, этот все равно при себе держи, скрытно. Это приказ.

– Так точно, товарищ Сталин, я вас прекрасно понял.

– Понял он, – сварливо буркнул тот, затягиваясь очередной папиросой. – Понял – да не понял. Случись что, не раздумывай, сразу стреляй. Только насмерть не нужно, реципиент ведь ни в чем не виноват, но из строя вывести – обязательно. В руку там или в ногу, сам разберешься, не маленький.

– Так точно.

– Вот и хорошо. А теперь вот что, товарищ Кобрин. Слушай и запоминай, повторять не стану. Раз такое дело, полагаю, придется нам новый наркомат организовать. Секретный. Курировать его Лаврентий станет, раз ты говоришь, что он тоже того… гениальная личность, – судя по всему, недавнее сравнение с собой Вождю все-таки не слишком понравилось. – Молчи. Не нужно ничего говорить, за Лаврентием я и сам пригляжу, хорошо его знаю. Но возглавишь его ты. А Зыкин пока твоим заместителем станет, ты его тоже хорошо узнал, так что заметишь, если что-то не так пойдет (при этих словах в очередной раз отвесивший челюсть лейтенант не удержался и шумно сглотнул). Чем этот наркомат заниматься будет, понятно?

– В целом. – Сказать, что Кобрин был ошарашен – значило бы не сказать ничего. Вот так ни хрена себе поворот! Это он что, был командармом, а теперь целым народным комиссаром в одночасье станет, что ли?! Вот уж точно «с ума сдуреть», как мехвод Витька Цыганков выражался! Карьера, блин… прямо любопытно, что об этом генерал-лейтенант Роднин скажет, когда вернуться удастся? Может, засчитает сразу за выпускной экзамен? Экстерном, так сказать, угу… – Обнаружением и нейтрализацией нежелательных «гостей из будущего», полагаю? Расследованием всяких непонятных и подозрительных случаев вредительства и саботажа среди среднего и высшего комсостава? Контролем за вашим окружением?

– Примерно так, как все это правильно сделать, я и сам еще подумаю, и с Лаврентием Павловичем посоветуюсь. Заодно и название новому ведомству придумаем. Но на фронт ты уже не вернешься, найдем кем заменить. А звание… – Сталин неожиданно ухмыльнулся. – Ты, конечно, армеец, причем в обеих своих ипостасях, но придется тебе, Сергей Викторович, какое-то время комиссаром государственной безопасности послужить, раз Родине нужно, уж не обессудь. Думаю, третьего ранга, это как раз генеральская должность, примерно армейскому комкору соответствует. Под своей настоящей фамилией служить будешь, ее тут никто не знает. А генерал-майор Ракутин пока пусть числится героически погибшим во время коварного покушения. Согласен?

– Так точно, товарищ Сталин, – Сергей ненадолго задумался, прежде чем продолжить. – В таком случае у меня есть еще одно предложение.

– Говори?

– Может, нам заодно и товарища Берию тоже того, временно «героически погибнуть»? Официально, так сказать? Это может серьезно спутать карты нашему противнику, хотя бы на некоторое время? А уж там, будем надеяться, и мои связь восстановят.

– Зачем это нужно, поясни? – непонимающе нахмурился Вождь.

– Да я вот прикинул, если они информацию из своих исторических архивов берут, а иного источника у них и быть не может, разве что взятый под пси-контроль реципиент-наблюдатель из местных, то сведения о смерти Лаврентия Павловича и генерал-майора Ракутина в результате бомбардировки до них наверняка дойдут. Дойдут в тот самый момент, когда эти документы будут официально оформлены. И это практически наверняка внесет в их планы достаточно серьезную неразбериху.

– Хорошо, я тебя услышал, про это тоже подумаю. Хотя и не уверен, что нужно все настолько усложнять.

Услышав со стороны двери короткий стук, Вождь напрягся. С точки зрения Сергея – абсолютно зря, поскольку сам он был практически убежден, что в ближайшее время никакие зловредные «вселенцы-попаданцы» Сталину не угрожают – противник, кем бы он ни оказался, пока пребывает в уверенности, что покушение удалось:

– А вот и Николай Сидорович пожаловал. Внимание, товарищи командиры…

* * *

Постановление ЦК ВКП (б),

Государственного комитета обороны СССР П 39/43

«Об основании Народного комиссариата (по делам) перемещенных лиц».

29 октября 1941 г., Москва, Кремль

Настоящим постановляется создать Народный комиссариат перемещенных лиц, сокращенно НКПЛ, задачами которого является решение любых вопросов эвакуированных, беженцев, временно перемещаемых от мест постоянного проживания граждан и не граждан Советского Союза, и прочих, кроме военнопленных и добровольно сдавшихся в советский плен солдат, офицеров и унтер-офицеров фашистской и союзнических ей армий.

Народным комиссаром назначить комиссара ГБ 3 ранга Кобрина Сергея Викторовича, первым заместителем – старшего майора ГБ Иванова Виктора Тимофеевича.

Секретарь ЦК ВКП (б), Председатель ГКО СССР, Председатель СНК СССРИ.В. Сталин

Совершенно секретно.

Особая папка. В одном (1) экземпляре

Приложение к Постановлению ЦК ВКП (б), Государственного комитета обороны СССР П 39/43 «Об основании Народного комиссариата (по делам) перемещенных лиц».

1. Главой Наркомата перемещенных лиц назначить бывшего командующего 24-й армией Западного фронта генерал-майора Ракутина Константина Ивановича, в интересах НКПЛ и с целью соблюдения режима секретности с данного момента носящего звание «комиссар ГБ 3 ранга» и имя «Кобрин Сергей Викторович». Заместителем назначить старшего майора ГБ Иванова Виктора Тимофеевича (настоящее звание и имя – лейтенант ГБ Зыкин Виктор Тимофеевич).

2. В интересах безопасности СССР и до особого распоряжения считать генерал-майора Ракутина К.И. без вести пропавшим во время фашистской бомбардировки здания Совнаркома.

3. Командование 24-й армией временно передать начальнику штаба генерал-майору Кондратову А.К.

4. Супругу генерал-майора Ракутину Л.М. и дочерей Лилию и Аделину скрытно и под чужими именами эвакуировать в г. Свердловск, передав под наблюдение местного управления НКВД. В подробности происходящего семью не посвящать, сообщив, что тов. Ракутин находится на выполнении секретного задания, после чего взять подписку о неразглашении сроком на 10 лет. По прибытии на место временного проживания поставить на учет и довольствие как вдову высшего военачальника РККА с назначением персональной пенсии в указанных законом размерах.

5. Контроль за работой НКПЛ с момента его создания возложить на народного комиссара внутренних дел СССР Берию Лаврентия Павловича как полномочного представителя ГКО и Ставки ВГК.

6. Настоящими задачами Наркомата установить обнаружение и розыск лиц инопланетного (иновременного) происхождения (т. н. «доноров»), ведущих подрывную антисоветскую и диверсионную деятельность против СССР, равно как и пресечение вероятных последствий их деструктивных действий. При нейтрализации сотрудниками Наркомата враждебных действий противника всеми силами сохранять физическое здоровье т. н. «реципиентов», в связи с чем провести с оперативными сотрудниками НКПЛ, равно как и временно привлекаемыми сотрудниками НКВД и бойцами РККА соответствующую разъяснительную работу.

7. Передать в ведение НКПЛ проект «Мозг» вместе со всеми сотрудниками, техническими и научными средствами и полученной информацией. Контроль за дальнейшей работой проекта осуществлять совместно и в тесном контакте с НКВД (куратор – лично народный комиссар Берия Л.П).

8. Группу особого назначения «А» (руководитель – лейтенант ГБ Зыкин В.Т.) в полном составе перевести в штат НКПЛ. Название и задачи оставить прежними, руководителем назначить младшего лейтенанта ГБ Колосова Антона Сергеевича.

9. Все пункты данного Приложения вступают в силу с момента его подписания и обязательны к исполнению всеми органами государственной власти. Все без исключения Народные Комиссариаты СССР, равно как и структуры РККА, РККФ и ВВС, обязаны оказывать сотрудникам НКПЛ любое и всяческое содействие.

И.В. Сталин,Л.П. Берия.

Глава 4

Земля, далекое будущее. Альтернативная историческая линия

Видавший лучшие виды джип Willys Army 500, оснащенный новейшим электродвигателем GE взамен штатного дизельного – с нефтью в КША в последние десятилетия становилось все хуже и хуже, южане в очередной раз подняли цены, – плавно притормозил перед преградившим путь шлагбаумом. Несколько показавшихся долгими секунд ничего не происходило, будка КПП равнодушно отблескивала покрытыми вездесущей пенсильванской пылью окнами, забранными пулестойкими стеклами, и бригадный генерал Джим Сноу уже начал волноваться. Глупости, конечно, но зачем он вчера залез в инфосеть и посмотрел очередную серию запрещенного в Штатах русского голосериала «Космодесант: спецназ»?! Теперь повсюду мерещатся коварные комми в их новой броне, способной делать бойцов абсолютно невидимыми…

Похоже, переживал он зря: из отъехавшей в сторону герметичной бронедвери показался один из караульных с портативным сканером в руках; одновременно автоматическая плазменная турель шевельнула стволами, нацеливаясь на автомашину. Сноу поежился: эта спарка способна в мгновение ока превратить внедорожник в лужу пышущего жаром расплавленного металла! Вместе с несколькими квадратными ярдами грунта, разумеется. С другой стороны, а как иначе? Впереди самый секретный и важный объект на территории некогда великой империи, пару веков назад носившей гордое имя Соединенных Штатов Америки!

Важный настолько, насколько вообще может быть важно то, что вскоре обратит вспять саму Историю! И вернет зарвавшихся русских туда, где им самое место – на задворки мира и этой самой истории, будь она неладна! Реку времени нельзя повернуть обратно? Ага, как бы не так! Можно, еще как можно, и гений американских ученых, долгие годы вынужденных трудиться в ужасающих условиях, ежедневно опасаясь, что кровавое «энкавэдэ» выйдет на их след, и на исследовательский центр обрушится точечный орбитальный удар, это доказал! Им удалось создать то, чего нет и никогда не будет у проклятых русских: самую что ни на есть настоящую Time Machine, ту саму легендарную «машину времени» из древних фантастических комиксов и кинофильмов! А большевики? А что, собственно, большевики? Сколько им (и их недальновидным союзникам) еще осталось? Сущий мизер, ровно до того момента, когда проект «Возрождение» полностью перепишет эту нелепую историю набело, вернув Штаты на подобающее им место мирового властелина и вершителя судеб человеческой цивилизации!

– Здравия желаю, господин генерал, сэр, – четко козырнул здоровенный, больше шести футов роста, спецназовец в облегченной полугерметичной броне третьего уровня защиты. – Предъявите пропуск, пожалуйста. И ваш драйвер тоже.

И вроде бы лениво отступил на два шага в сторону, уходя с директрисы огня.

«Болван, – поморщился Сноу, протягивая пропуск. – Ведь прекрасно знает, кто я такой. Хотя, может, он и прав, с теми биотехнологиями, которыми владеют паршивые комми, ничего не стоит создать кибермаску, абсолютно ничем не отличающуюся от моего лица. А уж подделать электронный идентификатор им и вовсе проще простого: слухи про вездесущих русских хакеров, способных, казалось бы, совершать невозможное, находясь при этом в тысячах километров, упорно курсировали уже которое столетие. И он, если начистоту, отнюдь не был уверен, что это именно слухи».

– Разумеется, сержант. Безопасность превыше всего, – несмотря на мелькнувшую в голове вполне здравую мысль, прозвучало сказанное достаточно иронично.

– Благодарю, генерал, – караульный отступил еще дальше, проверяя документы сканером. Дождавшись, когда сенсор подтвердит, что пропуска подлинные, лениво козырнул:

– Все в порядке, сэр! Рад снова приветствовать вас на благословенной земле «Рэйвен-Рока»! Проезжайте.

Забрав обе карточки, Сноу кивнул водителю. Дождавшись, пока поднимется шлагбаум и уйдут в бетон броневые плиты антитарана, немногословный сержант Йорк плавно тронул автомобиль с места. Бригадный генерал откинулся на сиденье: ехать до входа в подземный бункер предстояло добрых полмили. Далековато, но что поделать – безопасность! Та самая, которая превыше всего. Поскольку эти самые восемьсот ярдов буквально нашпигованы всяческими системами безопасности, слежения и противодействия вражескому вторжению. Сухопутному, понятно, поскольку если комми все же вычислят научный центр и высадят космический десант, те самые легендарные «golubiye berety», все это не будет иметь ровным счетом никакого значения. Поскольку остановить этих парней в полосатых бело-синих майках, которые они непонятно зачем – видимо, как дань какой-то древней замшелой традиции – поддевают под униформу и штурмовую броню, абсолютно невозможно.

А вот атаковать зону безопасности при помощи тяжелой планетарной техники русские уж точно не станут. Разве что натравят на них южан, канадцев или мексиканцев, которым, опять же по слухам, они даже поставляют свои непобедимые Т-134, всего-то десять лет назад снятые с вооружения Советской Армии и теперь активно предлагаемые на экспорт в страны второго и третьего мира. Не задаром, понятно, а за весьма немаленькую цену – за прошедшие столетия большевики, как это ни странно, весьма недурно научились вести коммерцию… ну, по крайней мере, в том смысле, в каком они понимали это святое для любого североамериканца понятие.

На въезде в бункер у бригадного генерала еще раз проверили документы, после чего многотонные внешние гермостворы, созданные еще в пятидесятых годах двадцатого века и, согласно заверениям конструкторов, от которых ныне, скорее всего, не сохранилось даже имен, способные выдержать близкий взрыв русской боеголовки, раздвинулись, впуская джип внутрь обширного шлюза.

«Ну, вот и все, по крайней мере, добраться удалось без малейших проблем, – автоматически подумал генерал, дожидаясь, пока электромоторы раскроют внутренние двери, и подсознательно расслабляясь. – И никаких русских, что не может не радовать! Впрочем, уже совсем скоро их можно будет и вовсе не бояться. Кстати, смешно, мог ли он еще каких-нибудь пару лет назад подумать, что станет участником поистине величайшего проекта? Да что там величайшего – эпохального, никак не иначе! Судьбоносного!»

Мягкий толчок плавно затормозившей автомашины отвлек Джима от размышлений: «виллис» остановился на обширной подземной парковке. Дальше следовало идти исключительно пешком: сержант Йорк имел допуск только до нулевого уровня.

– Сэр, мне ожидать вас здесь?

– Нет, Билли, – бригадный генерал с видимым удовольствием потянулся, разминая затекшие после многочасовой поездки мышцы. Ну, а чего еще ожидать от «пятисотого»? Обычная армейская лошадка, неприхотливая и абсолютно надежная – и настолько же равнодушная к удобствам пассажира. Уж точно не русский армейский «УАЗ-3000-СПН», по слухам, мало в чем уступающий в удобстве лимузину представительского класса. Сноу досадливо поморщился: вот же сраное дерьмо, он уже в третий раз за сегодня произносит это словосочетание! Интересно, а кроме как «по слухам» о комми вообще хоть что-то достоверно известно?! Или наша доблестная разведка вовсе мышей не ловит, хоть и прожирает солидную часть годового госбюджета? Как есть дерьмо…

– Минимум до послезавтра ты абсолютно свободен, давай свою ID-карту, я активирую увольнительную и денежный аттестат на двое суток. Мне предстоит… впрочем, не важно. Я сообщу, когда понадобишься, так что не вздумай отключать комм, даже ночью, даже в постели со шлюхой, это приказ!

– Спасибо, сэр! – не сдержавшись, просиял сержант, с готовностью протягивая Identity Document армейского образца.

– Извини, что не сказал раньше, просто не имел права. Секретность, – Сноу коснулся пластиковым прямоугольником своего наручного коммуникатора, вводя на развернувшемся голоэкране необходимые команды. – Держи, все в порядке. Можешь немного оттянуться в зоне отдыха. Только не смей надираться, как в прошлый раз!

– Ни в коем случае, сэр! – торопливо закивал подчиненный. – Ничего подобного тому прискорбному случаю больше не повторится! Вы ведь знаете, не каждый день встречаешь старого друга, вот мы слегка и расслабились. У морпехов свои традиции, сэр, очень давние!

Впрочем, судя по хитрой физиономии, именно этим он и собирался заняться, причем в самое ближайшее время.

– Свободен, – Джим выбрался из автомобиля, с видимым удовольствием ощущая под ногами твердую почву. Точнее – покрытый порядком вытертым антискользящим диэлектрическим покрытием железобетон первого, самого мощного перекрытия толщиной в добрых пять футов. Оставалось только дойти до лифтов, опустившись на три уровня, – и он на месте. Причем и в прямом, и в переносном смысле. Поскольку истинной целью и самого бригадного генерала Сноу, и его немногочисленных (в интересах сохранения строжайшей секретности) соратников было привести, наконец, в действие разрабатываемый долгими годами план «Возрождение».

Первые эксперименты по заброске в далекое прошлое разума специально отобранных фигурантов уже были проведены и дали весьма обнадеживающие результаты. И сегодня, в исторический день 4 июля (дата, разумеется, выбиралась не просто так, а с глубоким подтекстом), будет осуществлена первая фаза, названная самими немцами, которым и предстояло стать непосредственными исполнителями операции, «Копье Валькирии». При этом посвящать их в истинную суть происходящего никто, разумеется, не собирался: главной задачей плана было максимально ослабить большевиков, а вовсе не усилить гитлеровцев – предкам и их верным союзникам в те годы и без того хватало проблем. И с японцами, и в Северной Африке.

Но если сейчас все пойдет согласно задуманному, то уже этим, первым из нескольких запланированных ударов, удастся обезглавить всю большевистскую верхушку. После чего немцы почти наверняка возьмут Москву. Ну, а если что-то пойдет не так, то придет время реализовать вторую, а затем и третью фазу поистине уникальной операции! Уникальной, поскольку еще никто за всю историю человеческой цивилизации не получал возможности повелевать самим Временем, вторгаясь в его непостижимые разумом структуры!

О том, что в последнем он глубоко и фатально заблуждается, бригадный генерал Джим Сноу так никогда и не узнал, как и все остальные, задействованные в проекте…


– Значит, это и есть ваша машина времени? – осведомился Сноу у сопровождавшего его научника, имя и должность которого он позабыл, едва услышав, без особого восторга рассматривая непонятное устройство. Более всего напоминавшее массивный пластиковый саркофаг на пару футов побольше человеческого роста с откинутой вбок выпуклой прозрачной крышкой. Рядом стояло еще несколько подобных. От каждого отходили многочисленные кабели, скрывавшиеся в проложенных под полом экранированных желобах, прикрытых быстросъемными панелями. В целом все это весьма напоминало съемочный павильон какой-нибудь голливудской киностудии позапрошлого века, воссоздающей интерьер космического корабля дальнего следования. Некогда Джим даже просмотрел несколько подобных фильмов, разумеется, уже переведенных в голографический 4D-RUS формат. Впрочем, в его время подобные ретроленты уже не пользовались успехом – после открытия комми возможности перемещения на межзвездные расстояния за считаные сутки, сама идея пребывания экипажа во время полета в криосне мгновенно стала неактуальной.

Самым смешным же оказалось то, что спустя два века технология анабиоза, изредка используемая в медицине для стабилизации состояния неизлечимых в настоящее время или умирающих больных, все же оказалась востребованной – здесь, в рамках проекта «Возрождение». Разумеется, никто не собирался собственно замораживать сотрудников на многие месяцы и годы, но суть была именно в этом: человек, чье сознание в далеком прошлом «подселялось» в специально подобранного «реципиента», все время контакта находился в состоянии глубокой гибернации.

– Ну что вы, сэр, сама аппаратура расположена в нескольких отдельных блоках и занимает почти целый подземный уровень, а это – всего лишь устройства, в которых будут располагаться наши погруженные в искусственную кому сотрудники, чьим разумам предстоит пересечь бездну времени! Мы называем эти штуковины Individual Life Support Capsules[4], сокращенно – ILSC. Если проводить аналогию с вычислителями, сэр, то это, образно говоря, удаленные терминалы. А сервер, с которым они связаны, – и есть та самая машина времени. Впрочем, мы предпочитаем использовать термин «расчетно-управляющий модуль».

– Все это я и без вас знаю, – слегка покривив душой, буркнул Сноу, на которого любые научные заумности наводили жуткую скуку. То ли дело армейский устав, где все просто и понятно, разложено по главам, статьям и прочим положениям! А все эти «доноры – реципиенты», «стазисы» и «гибернации»… голову можно сломать, если всерьез вникать во все это многословие!

– Кстати, а почему подготовительный этап оказался настолько долгим? О готовности аппаратуры и ее успешном испытании мне доложили еще полтора месяца назад.

– Понимаете ли, сэр… – научник ненадолго замялся, подбирая понятные для собеседника определения. – Дело в том, что крайне сложно подобрать подходящего для вселения сознания нашего хроноагента человека.

– Неужели у большевиков не хватает людей? – саркастически хмыкнул бригадный генерал. – Мне всегда казалось, что их столица населена несколько больше, чем Сибирь.

Джим гулко рассмеялся собственной шутке.

– Дело вовсе не в этом, сэр, – терпеливо покачал головой ученый. – Ну, как бы вам объяснить? Мы не можем вот просто так взять и подсадить матрицу разума нашего агента любому русскому. Это как с группами крови…

– Про кровь не нужно, я вам не медик! – отрезал Сноу. – Впрочем, продолжайте. Но как-нибудь попроще.

Незаметно вздохнув, сотрудник спецлаборатории послушно продолжил:

– Хорошо, сэр. Если попроще, то нам приходится искать подходящего рецип… э-э, носителя для нашего парня. Мы точно не знаем, с чем это конкретно связано, вероятно, с индивидуальными особенностями мозга, но подходит примерно один из двух-трех десятков. В лучшем случае. Остальные либо вообще не принимают чужую пси-матрицу, либо через определенное время подавляют ее, подчиняя себе. После чего, грубо говоря, вышвыривают прочь из своего мозга. При этом все его воспоминания, скорее всего, остаются у рецип… у русского.

Лицо ученого, к этому моменту уже оценившего акцент уроженца «квадратных штатов» и уорент-офицерские[5], несмотря на крупную серебряную звезду на погонах, манеры поведения, неожиданно просияло:

– Сэр, я могу объяснить еще проще!

– Валяйте.

– При подселении пси-матрицы наш человек оказывается в положении всадника, оседлавшего мустанга. Если тот пуглив или, наоборот, крайне силен, то сразу, не раздумывая, сбрасывает чужака, если непокорен – вышвыривает из своего мозга при попытке управлять телом. Для успеха внедрения необходимо, чтобы этот самый «русский мустанг» привык подчиняться и, не раздумывая, выполнять приказы. Разумеется, имеется еще множество нюансов, связанных с темпераментом и прочими индивидуальными особенностями, не думаю, что вам это интересно. Но суть в том, что в конечном итоге нам подходит примерно один из тридцати кандидатов.

– Идиотские сложности… – без особого раздражения буркнул бригадный генерал. Сравнение с мустангом и всадником Сноу откровенно понравилось. Он вырос на ферме и отлично представлял, что такое необъезженная лошадь. – Полагаю, не стоит даже спрашивать, отчего нельзя просто подсадить нашего парня в башку их усатого вождя, приказав тому выброситься из окна или застрелиться? Или, допустим, передать нам всю документацию по своему атомному проекту?

– Вы абсолютно правы, сэр. Подобное абсолютно нереально. Тем более никакого атомного проекта в сорок первом году еще не существует.

– Это еще почему? Разве Сталин не может войти в число тех немногих подходящих для нашей цели? Хотя бы по принципу банальной лотереи?

– Не может, – грустно подтвердил научник. – Разум выдающихся личностей совершенно уникален, поэтому подчинить его себе обычный человек просто не в состоянии. Нет, теоретически подобное возможно, но для этого нужен кто-то, как минимум, не уступающий его уровню. Гений. Уникум.

– Окей, я тебя выслушал, мистер забыл-как-вас-там. По крайней мере, теперь я более-менее понимаю, к чему такие проблемы с хреновой кучей исполнителей. Кстати, расскажите вкратце, как именно будет проходить операция?

– Разумеется, сэр, – собеседник облегченно вздохнул. – Тут ничего столь уж сложного: всего на первом этапе нами запланировано пять погружений в прошлое. Здесь, у себя, мы проведем их одновременно, хоть в двадцатом столетии все агенты попадут в разные дни.

– Так возможно? – искренне заинтересовался Джим.

– Конечно, сэр, – с ноткой легкого превосходства ответил ученый. – Время тут и там линейно не связано. Поэтому мы можем одновременно отправить одного, например, в утро среды, а другого – в полдень четверга. Каждый выполнит свою часть работы, а мы – получим конечный результат. Двое наших парней отправятся в Москву и соберут радиопередатчик. Еще двое одновременно изготовят в Германии настроенный на его частоту приемник, доставят его на военный аэродром и установят на бомбу. Каждый из них проведет в прошлом от нескольких часов до суток. После чего останется лишь пронести маяк в Кремль и оставить его под кабинетом русского вождя, эту задачу выполнит наш пятый агент. Все остальное сделают сами нацисты, даже не догадываясь при этом, что исполняют нашу волю!

– А что с ними будет после?

– С кем? – не сразу понял научник. – С агентами? Все они очнутся вот в этих самых капсулах буквально через несколько минут после разрыва контакта с реципиентом. Ну, в смысле с «мустангом»…

– Не нужно, я уже понял, что это означает. Я про комми и немцев, в которых подселят их мозги. Их не арестует русское ГПУ или германская контрразведка? Это не навредит нашим дальнейшим планам? Они не расскажут лишнего?

– Слепок сознания, сэр, их собственные мозги в любом случае останутся на месте. Впрочем, не суть важно. Ничего особенного с ними не произойдет, все четверо придут в себя на следующее утро в состоянии жуткого похмелья – перед тем как уйти, наши ребята позаботятся о том, чтобы все они надрались как следует. В polnuyu zopu, как выражаются сами русские. Так что госбезопасность ими вряд ли заинтересуется – с чего бы вдруг? Но в любом случае они ровным счетом ничего не вспомнят о том, чем занимались перед этим – просто полный провал в памяти. Это называется ретроградной амнезией, сэр.

– Возможно, следовало бы их на всякий случай ликвидировать? – нахмурился бригадный генерал. – Этих самых «мустангов»? Наверняка нашим агентам не составит труда внушить им мысль о самоубийстве или заставить броситься на местного копа с ножом или топором, чтобы получить пулю в голову?

– Безусловно, вы правы, сэр, это не составило бы ни малейшего труда. Однако подобное абсолютно нерационально! Как я уже говорил, помнить они гарантированно ничего не будут, зато в будущем еще могут нам пригодиться – я ведь уже упоминал, насколько сложно подбирать подходящих носителей. Глупо и неразумно разбрасываться столь ценными кадрами.

– А пятый, тот, что наведет на себя бомбардировщик? С ним что?

– Этот, разумеется, погибнет, – равнодушно пожал щуплыми плечами сотрудник секретной лаборатории. – Спастись в эпицентре взрыва нереально. Матрица хроноагента вернется в будущее за считаные мгновения до уничтожения тела или одновременно с этим. Для него это абсолютно безопасно.

– Окей, я понял. Вы отлично объясняете, я обязательно отражу это в своем рапорте. Последний вопрос: значит, мы планируем одним ударом прихлопнуть и самого Сталина, и его правую руку, этого главного над спецслужбами, позабыл, как там его имя?

– Лаврентий Берия, сэр. Это их народный комиссар… э-э, министр внутренних дел и госбезопасности. Именно так. Только не двоих, а сразу троих. Согласно планам операции «Фаза-1», в результате немецкой бомбардировки будет уничтожен также командарм Ракутин, который в этот момент находился на приеме у «дядюшки Джо».

– А это еще кто такой? – нахмурился бригадный генерал. – Какая-то важная птица из большевицкого Генштаба? Не помню такого имени.

– Согласно архивным исследованиям, сэр, осенью сорок первого года именно он не позволил наци захватить Москву. Мы не могли упустить такую потрясающую возможность. Когда еще вся эта троица соберется в одном месте!

– Разумно. Никогда не понимал, каким образом копание в древних файлах может помочь настоящему, но вам виднее. На то у вас и головы такие здоровенные, что даже в армию не берут, поскольку шлем не налазит!

Джим снова гулко заржал над собственной шуткой, показавшейся ему весьма удачной. Научник вежливо скривился в ответ, всеми силами изображая улыбку. Выходило плохо, но координатор от Объединенного штаба US Army не обращал на подобные мелочи ни малейшего внимания, всецело поглощенный собственным остроумием. Проклятый пустоголовый дуболом, неужели не могли прислать кого-то более адекватного?! И ведь придется терпеть его как минимум до завершения первой фазы операции, отвечая на тупые вопросы и подыскивая упрощенные формулировки! «Наездники», «мустанги», твою мать!

Хорошо, хоть не стал углубляться, и не пришлось объяснять, отчего не удалось подсадить матрицу ни в одного профессионального военного или сотрудника русских спецслужб! Этот сержант местной State Security[6] с труднопроизносимым именем «Malennik» – не более чем счастливое исключение из правил: им просто повезло наугад нащупать парня, который только и мечтал отомстить своим нынешним хозяевам. Ага, именно так: реципиент оказался сыном расстрелянного во время их Civil War царского офицера, жившим под чужим именем и с чужими документами. И потому с легкостью воспринял пси-матрицу, не оказав при ассоциации разумов ни малейшего сопротивления. Вот только знать о подобном этому типичному реднеку[7] не следует, поскольку сразу не поймет, а объяснять, придумывая очередные ассоциации, – голову сломаешь…

– А немцы?

– Простите, сэр? – внезапно оторванный от размышлений ученый, мысленно выругавшись, с трудом сконцентрировал внимание.

– Я говорю, а что наци? Когда они планировали эту свою «Валькирию», они тоже собирались прихлопнуть всех троих разом?

– Нет, сэр, что вы! У них ведь нет доступа к исторической информации, и мы вовсе не собираемся им помогать в этом, по крайней мере, пока. Возможно, позже, дозированно и понемногу, но решение об этом будет приниматься исключительно по результатам первого этапа нашего плана. Если не углубляться в подробности, операцию по бомбардировке Кремля они разработали самостоятельно, надеясь хоть как-то улучшить ситуацию на фронте. Мы лишь слегка подкорректировали сроки, чтобы атака оказалась произведена именно в тот день, когда в сталинском кабинете соберутся все трое. Ну и внесли некоторые чисто технические коррективы, причем, опять же, без ведома самих исполнителей. Образно говоря, нацисты собираются просто выстрелить по приметному зданию, надеясь, что мишень окажется в нужном месте в нужное время, мы же сделаем их выстрел прицельным, поскольку – и в отличие от них – знаем это наверняка.

– Отличная идея, вот теперь я все окончательно понял! Даже странно, что подобный план разработали не армейцы, а какие-то высоколобые! Окей, хватит болтать, пойдемте, покажете мне все остальное хозяйство. Затем я хочу познакомиться с вашими парнями и немного отдохнуть. Эта проклятая дорога окончательно меня вымотала. Жаль, что нельзя построить неподалеку от базы нормальный аэродром – русские мигом засекут его с орбиты!

– Разумеется, сэр, идите за мной…

Глава 5

Москва, площадь Дзержинского,

ноябрь 1941 года

Кобрин скептически оглядел себя в зеркало. Стоило признать, новая форма сидела практически идеально. Вот только нарукавные нашивки комиссара государственной безопасности 3-го ранга были, мягко говоря, непривычны. Равно как и нещадно чешущиеся усы, которые ему пришлось отпустить в целях конспирации. Поскольку до сего момента Сергей никакой поросли на лице не носил (многодневная щетина, верный попутчик любого фронтового офицера в период активных боевых действий, понятно, не в счет), ощущения оказались незнакомыми и не особенно приятными. Наверное, позже он даже и внимания на это обращать не станет, но пока зудит, зараза!

– Готовы, товарищ народный комиссар? – В комнату после короткого стука заглянул старший майор ГБ Иванов, еще несколько дней назад бывший лейтенантом Зыкиным. – Нас ждут.

– Да готов, готов, заходи, чего в дверях застрял, – раздраженно буркнул бывший командарм.

– Серега, что такое? Чего такой хмурый? Выглядишь вроде на ять, что не так?

– Да усы эти задолбали, гады эдакие, кожа чешется! – пожаловался Кобрин, подтягивая нагрудный ремень портупеи и разыскивая взглядом фуражку.

– Тьфу ты, я уж подумал… – особист облегченно сморгнул, заставив Сергея мысленно усмехнуться: Витька, хоть и прекрасно знает, что подселить в товарища чужака невозможно, все еще бдит. Зря, понятное дело, за несколько прошедших дней ничего подозрительного не произошло. С другой стороны, не стоит его расхолаживать. Поскольку неизвестно, как оно дальше пойдет и на что способен их нынешний противник, пока так и остающийся неизвестным. Связь с будущим пока тоже не восстановилась – по прямому приказу Сталина Сергей проверял это каждый вечер, хоть и догадывался, что особого смысла в подобном нет: когда (слово «если» майор из сознания упорно выбрасывал) канал заработает, его наверняка тут же выдернут обратно. Пусть ненадолго, но выдернут, поскольку ситуация, вне всякого сомнения, пошла не просто нештатно, а как бы даже слегка катастрофически…

– Вить, да успокойся ты уже! Прекрасно ведь знаешь, что мне ничего не угрожает. В отличие от… ну, сам понимаешь…

– Понимаю, – понурился, тяжело вздыхая, Зыкин-Иванов. – Знаешь, Серега, иногда кажется, что я от всего этого реально мозгами двинусь. Каждую минуту ждать, что в мою голову какая-нибудь вражеская падла полезет…

Кобрин подошел ближе, внимательно вгляделся в лицо товарища.

И неожиданно рявкнул, припомнив бытность командира штурмовой роты:

– А ну, смирно! Значит, так! Поскольку сейчас я во всех смыслах старший по званию, приказываю: подобные мысли и страхи – отставить! Вот прямо сейчас, с этой самой секунды! Панику – прекратить! Все ясно?

– Так точно! – захлопал ресницами не ожидавший подобного перехода Зыкин, торопливо вытягиваясь по стойке «смирно».

– Вот и договорились. Вольно. И не разводи больше этих истерик, ты ж боевой командир! Слушать противно!

Убедившись, что товарищ успокоился, продолжил обычным голосом:

– Витя, я ведь уже говорил, сейчас нам бояться практически наверняка нечего – вторую попытку они сразу не предпримут. По крайней мере, до тех пор, пока искренне полагают, что Берия погиб, значит, их план выполнен как минимум наполовину. Как там Лаврентий Павлович, кстати?

– Нормально, уже работает.

– И как он воспринял произошедшие изменения?

Зыкин замялся, и Сергей понимающе улыбнулся:

– Вить, расслабься, никто нас не слушает, нынче с подобными технологиями достаточно туго, верно тебе говорю! Так что выкладывай как есть.

– Похоже, новый наркомат ему не сильно по душе, – угрюмо сообщил особист. – Особенно то, что группу «А» и проект «Мозг» в наше ведомство передали.

– Ничего, переживет, – усмехнулся Сергей. – У него и так работы выше крыши, плюс атомный проект вскоре пора будет начинать. Да и от кураторства нового комиссариата его никто не отстранял. Лишь бы палки в колеса НКПЛ не стал вставлять.

– С ума сошел?! – вскинулся товарищ. – Наркомат под личным контролем товарища Сталина, какие уж тут палки?!

– Тише, Вить, тише. Хладнокровнее. Я тебя услышал. А насчет остального – заканчивай психовать. Не думаю, что тебе чужую матрицу подсадят, вот честно!

– Это почему еще? – нахмурился лейтенант. – Я чего, не такой, как все?

– Ты мой рапорт не читал, что ли? Доступ позволяет.

– Не-а, не успел, он же сразу Самому на стол попал.

– Ну и зря, я там подробненько все, что вспомнил, обрисовал. Ладно, пара минут у нас еще имеется, так что вкратце расскажу. Понимаешь, тут ведь в чем фишка: чем сильнее человек в моральном плане, тем сложнее в него «вселиться». Это так называемые волевые показатели плюс идеологический настрой. А с волей и идеологией у наших командиров, особенно боевых, все в полном порядке, основная идея – любой ценой победить врага, пусть даже ценой собственной жизни. Все остальное категорически неприемлемо, особенно предательство, в какой бы форме оно ни происходило. Собственно, именно идея абсолютного самопожертвования ради великой ИДЕИ и есть наш самый главный козырь: ни немцы, ни тем более англосаксы, а я пятой точкой чувствую, что дело именно в них, на подобное просто не способны. Менталитет абсолютно иной, особенно в части жертвенности, то бишь готовности погибнуть ради других. «За други своя душу положить», слыхал, поди, такое выражение?

– Вроде слышал, – нахмурился Виктор. – Но это ж вроде церковное что-то?

– Церковное, верно, – не стал спорить Кобрин. – Цитата из Евангелия[8], вот только не помню, из какого именно. Ну, и что с того? Главное, сказано абсолютно правильно, на века сказано, на тысячелетия. А еще важнее, что идеально подходит именно для нашего народа и нашей духовности. Западники же если и готовы рискнуть, то исключительно ради «приключения без риска для жизни», которое в конечном итоге может принести некую материальную выгоду. Я имею в виду, что тот же «Маленник», точнее, подчинивший его сознание донор, перед взрывом наверняка успел произнести код возвращения – или был уверен, что его матрицу автоматически выдернут обратно в момент гибели тела-реципиента. А вот самопожертвование без материальной выгоды для западного человека совершенно ненормально. И даже не просто ненормально, но и категорически неприемлемо.

– Вот именно, что Маленник… – глухо буркнул Виктор. – Вот же какая гадина оказалась! Контра недобитая! Столько лет скрывался, гнида, мало что в НКВД пролез, так еще и во внешнюю охрану Кремля пробрался! Если б не эта бомбежка, еще неизвестно, каких дел мог бы натворить.

– А вот Маленник, Витя, пожалуй, как раз исключение из правил, – пожал плечами Кобрин. – Это я сейчас про реципиента, понятно. Сын расстрелянного белого офицера, долгие годы живший под чужой личиной и наверняка вынашивавший планы хоть как-то отомстить ненавистным большевикам. Это называется идеологически мотивированный враг. Вот его сознание, скорее всего, как раз таки было готово впустить в себя чужую матрицу, поскольку конечная цель совпадала с его собственным желанием. Тем более он – тоже русский, значит, и идея самопожертвования для него не чужда. Об этом сейчас не принято говорить, но ты ведь прекрасно знаешь, что во времена Гражданской белые офицеры сражались ничуть не менее героически, чем командиры РККА. И подобных ему среди сотрудников органов или армейцев может оказаться немало – в душу каждому, сам понимаешь, не заглянешь, как ни проверяй.

– Хреново… – понурился лейтенант, проигнорировав сравнение ненавистных «беляков» с красными командирами.

– Да не особенно, Вить. «Немало» – все-таки не означает «много». Но бдительность нужно усилить, это товарищ Сталин верно сказал. Помимо этого, у успевших повоевать людей формируется свое-образное отношение к жизни, постоянному риску, ежеминутной готовности погибнуть и всему такому прочему – по себе знаю. Это уж не говоря о том, что у сугубо военного человека, даже не воевавшего, имеются такие весьма важные для него понятия, как честь, товарищество, верность Родине и Присяге, готовность любой ценой защитить, закрыть собой тех, кто остался за спиной, в тылу. Потому практически убежден, что пси-матрица сугубо гражданского человека просто не сумеет подавить личность ветерана, привыкшего ежедневно ходить по краю. Даже если в момент ассоциации разумов реципиент будет находиться в состоянии крайней психологической и физической усталости или, допустим, алкогольного опьянения, в дальнейшем его разум без особого труда подавит и вышвырнет непрошеного «гостя», при этом, скорее всего, еще и завладев всеми его знаниями! По-научному это называется конфликтом матриц.

– Стоп, Степ… тьфу ты, вроде и привык уже, а все одно порой вырывается! Серега, но ведь это означает…

– Вот именно, товарищ старший майор госбезопасности! – широко улыбнулся Кобрин. – Нам просто позарез необходим хоть один «пленный» с неповрежденным мозгом! А уж дальше ваши ученые вытянут из него всю необходимую информацию, и мы разберемся, наконец, с кем имеем дело! А там, глядишь, и мое начальство что-то придумает и поможет.

Едва заметно дернув щекой при упоминании новых регалий (в глубине души Зыкин все еще не привык к новому званию), Виктор шумно сглотнул:

– Слушай, а ведь точно! Как же я сам-то не дотумкал!

– Ну, так а я о чем? – коротко подмигнул товарищу новоиспеченный народный комиссар. – Все, довольно болтать. Пошли, не хватало только к товарищу Сталину опоздать!

– Погоди, Серега, последний вопрос, поскольку не стыкуется оно как-то. Но ведь и ты сам, и товарищи твои наших командиров вполне успешно использовали? И никаких – как ты там это назвал, конфликтов? – и в помине не было? Получается, что и их армеец сумеет в голову нашего командира пролезть? Со всеми, так сказать, вытекающими…

– Теоретически подобное возможно, – поразмыслив пару секунд на тему «говорить – не говорить», согласился Сергей. – Но, опять же, тут вот ведь какое дело: во-первых, подбор конкретного реципиента – дело чрезвычайно долгое и сложное, даже я не в курсе всех нюансов. Собственно, я об этом уже недавно рассказывал. Во-вторых, помимо чисто психологических особенностей личности необходимо еще и совпадение стереотипов поведения, а они, уверяю тебя, у нас – и моих товарищей, понятное дело – и тех же немцев, не говоря уж про англосаксов, абсолютно разные. Я бы даже сказал, несопоставимые. Ну и, в-третьих… нас ведь тоже специально отбирали. Очень серьезно отбирали, Вить. Если из реципиентов, грубо говоря, подходит один из нескольких десятков, то среди доноров – как бы ни один из нескольких сотен. Потому и к прохождению «Тренажера» допускаются единицы слушателей академии. Вот как-то так.

Заметив, что собеседник готов задать очередной вопрос, Кобрин торопливо добавил:

– Слушай, Вить, давай позже договорим? В двух словах не получится, а на долгий разговор уже времени нет. Договорились? Вот и здорово. Поехали…


Москва, район станции метро «Кировская», тот же день

– Присаживайтесь, товарищи, – приглашающе махнув в сторону расставленных вдоль стола заседаний стульев, Сталин первым опустился в кресло.

На сей раз встреча с Вождем происходила в расположенном вблизи от станции метро «Кировская» бункере глубокого залегания, основным предназначением которого было размещение штаба столичной ПВО. Ни Кобрин, ни Зыкин, по понятным причинам, тут еще ни разу не бывали, поэтому некоторое время с интересом осматривались. Первый – сравнивая с известными в его времени историческими голофото, второй – просто так, из чистого любопытства. Иосиф Виссарионович не препятствовал, старательно делая вид, будто всецело увлечен набивкой одной из своих легендарных трубок, на самом же деле незаметно изучая реакцию нового наркома и его заместителя.

– Ну, что скажете, Сергей Викторович? – вопрос Вождя прозвучал, как водится, неожиданно. – Похоже?

– Простите, товарищ Сталин? – в первый момент Сергей и на самом деле не понял, что именно тот имеет в виду.

– Спрашиваю, похоже на те фотокарточки, что ты в своем времени видел? – добродушно ухмыльнулся Иосиф Виссарионович, раскуривая трубку. – Ведь видел же, да? Угадал?

– Разумеется, угадали, товарищ Сталин, – улыбнулся в ответ Кобрин, расслабляясь. Насколько он успел узнать Вождя за это время, от него сейчас ожидалась именно такая реакция: хозяин кабинета, судя по всему, находился в достаточно благодушном настроении. – И – да, вы правы, очень похоже.

Собственно говоря, Сергей ничуть не кривил душой: белый сводчатый потолок, выкрашенные в приятный желтовато-горчичный цвет стены, Т-образный стол для заседаний под зеленым сукном, куда более длинный, чем в «верхнем» кремлевском кабинете. Еще один аналогичный – вдоль правой стены. Массивные угловатые стулья, накрытые белыми матерчатыми чехлами примерно до середины ножек. Над рабочим местом Вождя – люстра на четыре лампы, по стенам – светильники-бра с тарелкообразными абажурами, за сталинской спиной – цветная карта европейской части СССР, испещренная разноцветными булавками-значками, обозначавшими положение на фронтах, на полу – неизменные бордовые ковровые дорожки. Одним словом, простенько и со вкусом, как говорится. И, главное, вполне в привычном духе.

– Это очень хорошо, товарищ народный комиссар, – серьезно кивнул Иосиф Виссарионович, внезапно снова переходя на «вы». В том, с чем именно подобное связано, Кобрин, откровенно говоря, так и не разобрался. – Раз в своем времени вы все это видели, значит, все идет как положено. Почему хмуритесь? Разве не так?

– Как вам сказать… – уклончиво ответил Сергей. – Я надеялся, что на этот раз вам вовсе не придется прятаться под землю.

– Ай, надеялся он, – отмахнулся Сталин. – Не о том думаешь, Сергей Викторович! Ты ж сам мне рассказывал, что историю не так просто изменить, а теперь вдруг удивляешься. Или как-то неправильно рассказывал?

– Правильно рассказывал, товарищ Сталин, – откровенно опешил Сергей, в который раз подивившись непредсказуемому ходу мыслей собеседника. – Просто… не совсем вас понял, если честно.

– Да тут все просто, товарищ Кобрин. Если ход истории переломить не так просто, и в прошлом ее варианте я должен был спрятаться под землю, – судя по выражению лица, фраза «спрятаться под землю» Иосифу Виссарионовичу категорически не нравилась, – значит, и сейчас пришлось.

Заметив, что Сергей хочет что-то возразить, Вождь решительно дернул ладонью:

– Не будем дискутировать, возможно, я и ошибаюсь. А настоящий большевик никогда не стесняется признавать свои ошибки, хоть лично мне это и не слишком нравится. Ладно, оставим, не о том поговорить хотел. Буквально через несколько дней – парад. И мы его проведем. В твоем мире провели, хоть тогда совсем плохо было, и сейчас проведем, еще лучше, еще грандиозней. Пусть весь мир видит, да. А накануне будет торжественное заседание Московского совета депутатов трудящихся на «Маяковской».

– Безусловно, товарищ Сталин, – кивнул Кобрин, начиная понимать, куда клонит хозяин кабинета. – И встреча с людьми, и тем более парад крайне важны, в этом никакого сомнения. Но вы ведь не о самом параде сейчас?

– Нет, – трубка с легким стуком пристроилась на краю пепельницы, похоже, той самой, знакомой. Ну, или очень на нее похожей. – Как считаете, товарищи, насколько это опасно? Насколько велика вероятность, что наши, гм, новые враги воспользуются этим шансом? Можно сразу не отвечать, подумайте.

– Так и думать нечего, – коротко дернул плечами Сергей. – Вероятность нового покушения крайне велика. Как в моем времени говорится, без вариантов. О том, что вы уцелели после бомбардировки, они уже знают, значит, не упустят шанс попробовать еще раз. Тем более вы не столь уж часто оказываетесь настолько уязвимым. Я бы предложил…

– Никаких двойников, исключено! – не дослушав, отрезал Сталин. – И Лаврентию с Власиком я то же самое сказал! ЭТОТ парад товарищ Сталин должен принять сам, лично! И с народом встретиться тоже! Это принципиально. И не нужно пытаться меня переубедить, не поможет. – На сей раз Вождь смотрел исключительно на Зыкина, который, судя по глубоко разочарованному выражению лица, именно этим и собрался заняться.

– Лучше думайте, как сделать так, чтобы наши враги остались с носом. Будем считать это первым заданием вашего наркомата. НКВД и товарищ Власик со своими людьми окажут вам любую необходимую помощь и поддержку.

– Слушаюсь, Иосиф Виссарионович.

– Что вам нужно?

Размышлял Кобрин недолго:

– Ну, поскольку проверить всех пришедших на заседание, равно как и контролировать их все время встречи невозможно даже чисто теоретически, мне необходимы схемы станции метро. Подробнейшие, те, что с грифом «совершенно секретно» и указанием всех технических помещений, вспомогательных туннелей, близкорасположенных городских коммуникаций, особенно водопровода и канализации, и всего такого прочего.

– Власик принесет, – ничуть не удивившись, деловито кивнул Вождь. – Еще?

– Пока все, – пожал плечами нарком, удивив не только Сталина, но и своего заместителя.

– Почему, объясни? – искренне заинтересовался тот.

– Ну, вы ведь и раньше неоднократно выступали при большом скоплении народа. С террористом, пронесшим в кармане Наган или гранату, прекрасно справится Николай Сидорович со своими сотрудниками, в этом у меня никаких сомнений. Все подходы они тоже проверят и перепроверят. Собственно, я в подобном и не разбираюсь, сами понимаете, не моя специфика.

– А ты тогда чем заниматься собираешься?

– Поставить себя на место противника, прекрасно знающего, как именно вас охраняют, – твердо ответил Кобрин. – Проанализировать место предполагаемой диверсии. Найти нестандартное и неожиданное решение. И на основе полученных данных спланировать против вас террористический акт, который может оказаться успешным, несмотря на все старания службы охраны и НКВД. Полагаю, мне будет проще понять людей из будущего, равно как и их логику.

– О как! – одобрительно крякнул Иосиф Виссарионович, откидываясь в кресле. – Грамотно. И неожиданно. Меня в подробности посвятишь?

– Обязательно, товарищ Сталин. Но не раньше, чем сам приду хоть к какому-то решению.

Хозяин кабинета перевел взгляд на побледневшего Зыкина, порядком смущенного фразой «спланировать против вас террористический акт», с ироничной ухмылкой сообщив:

– Почему вы так разволновались, товарищ старший майор? Ваш командир все правильно придумал. Если хочешь понять врага, научиться думать, как враг, – сам им стань. Согласен, действуйте. Больше не задерживаю, все необходимые документы доставят в самое ближайшее время. Свободны, товарищи, работайте, времени у нас немного.

* * *

Шумно отхлебнув дегтярно-черного и сладкого до приторности чаю, Кобрин отставил в сторону подстаканник и помотал головой:

– Нет, Витя, не станут они поезд товарища Сталина минировать, сложно слишком. И второй, в вагонах которого разместится оркестр и гардеробные с прочими буфетами для участников, тоже.

– Да почему? – не выдержал Зыкин. – Ты ж сам рассказывал, что в будущем теракты на метрополитене проводились при помощи пронесенных в вагон или оставленных на людной станции бомб?

– Так одно дело – бомба, помещающаяся в небольшую сумку, и совсем другое – целый состав заминировать. Тут парой килограммов взрывчатки никак не обойдешься. Понимаешь, Вить, террористы из конца двадцатого – начала двадцать первого века не ставили целью покушение на конкретного человека, им главное, чтобы жертв побольше да шум в СМИ… ну, в газетах и по радио, посильнее. Ты расположение правительственной трибуны себе представляешь? И от сталинского поезда, и от второго до нее достаточно далеко. Вот и прикинь, сколько тротила нужно, чтобы гарантированно навредить Иосифу Виссарионовичу! И достать сложно, и тем более на место доставить, после чего еще разместить и снарядить заряд как следует.

– Ну, достать-то, пожалуй, не настолько и трудно, – пожал плечами особист. – Пока еще не было точно известно, удастся ли немцев остановить, многие стратегические объекты планировались к подрывам, и метро в том числе. Правда, в отличие от твоего времени, минировать так и не стали. Но сама взрывчатка-то никуда не делась, так на складах и лежит, например, в нашем управлении чуть ли не полтонны в подвалах! Ящики в три ряда стоят.

– Так я и не говорю, что это невозможно, – не стал спорить Сергей. – Взять под контроль какого-нибудь тыловика, заставить вынести пару-тройку тех самых ящиков. Я о том, что операцию в целом организовать крайне непросто! Слишком много потребуется исполнителей, а я ведь уже подробно рассказывал, насколько сложно подобрать подходящего реципиента. При этом, как минимум, один из них должен быть высококлассным специалистом по подрывному делу. Оставить на станции под скамейкой рюкзак с бомбой любой дурак сумеет, а попробуй подготовить взрыв целого поезда! Но и это еще не все – ты ведь не хуже меня представляешь, КАК охраняется состав товарища Сталина! Не забыл, что согласно секретной директиве «ноль-восемь-один» теперь каждого сотрудника ближнего окружения конт-ролируют еще двое, один из которых – женщина? Вижу, помнишь. Так что не станут они столь сложную комбинацию разыгрывать, что-нибудь попроще в исполнении придумают, хоть, подозреваю, тоже достаточно хитрое. Как тебе, кстати, новые сотрудницы – комсомолки-красавицы? – Кобрин заговорщицки подмигнул товарищу.

– Да уж, сотрудницы… – хмыкнул Зыкин, поспешно отводя взгляд. – Насчет «комсомолки-красавицы», это ты точно подметил, все как на подбор. А попытаешься разговор завести или пошутить там – так зыркнут, что аж мороз по коже. И где только таких набрали-то?

– Так известно где, на спецкурсах каких-нибудь, не с улицы же пригласили, – усмехнулся Сергей, мельком подумав, что боевой товарищ, очень на то похоже, уже успел сделать попытку познакомиться с кем-то из новых сотрудниц ближней охраны, вполне ожидаемо получив от ворот поворот. – Ладно, не о том речь, девушек мы с тобой как-нибудь потом обсудим. Давай дальше думу думать.

– Давай, – согласился лейтенант.

– Итак, мы пришли к выводу, что взорвать поезд товарища Сталина для наших противников практически нереально, да и малоэффективно, стрелять из толпы тоже не вариант, сам знаешь, что в первых рядах будут находиться особо проверенные люди. Поэтому давай взглянем на ситуацию с другой стороны. Смотри: на торжественном заседании будет присутствовать почти две тысячи людей. Две тысячи, Витя! Сидящих буквально плечом к плечу в замкнутом пространстве подземной станции. И среди этих двух тысяч вполне могут оказаться несколько вражеских агентов. Кто-то ближе к трибуне, кто-то в самых задних рядах, скорее всего в районе эскалаторов и выхода с «Маяковской».

– И что с того? – нахмурил лоб контрразведчик. – Ты ж сам говорил, что с подобным Власик хорошо умеет справляться. Да и я, было дело, тоже в оцеплении во время майских праздников стоял, так что знаю, как большое скопление людей конт-ролировать. «Коробочки», там, незаметно строить, народ рассекать, все такое. Ну, до войны, понятно. Впервой, что ли, товарищу Сталину перед такой массой народа выступать?

– Невнимательно слушаешь, товарищ майор. Или Иосиф Виссарионович так уж часто под землей выступал? Так вроде бы впервые… Ну, дошло?

– Паника… – убитым голосом сообщил Зыкин, меняясь в лице. – Вот же сволочи какие!

– Да, Витя, именно так. Полагаю, первоначальная цель наших противников – спровоцировать массовую панику. И не важно, что на станции соберутся не просто люди с улицы, а партийные работники, военные, заслуженные передовики производства: психология толпы, как ни крути, есть психология толпы. Особенно в замкнутом пространстве, да еще и под землей. По крайней мере, в первый момент. Практически убежден, что порядок удастся навести достаточно быстро, сотрудников органов на «Маяковской» будет более чем достаточно, но… Врагу важен именно этот самый первый момент, когда паника уже началась, а товарища Сталина еще не успели эвакуировать. В подобной неразберихе вполне реально подобраться к трибуне на расстояние выстрела или броска гранаты – всех досмотреть даже Власику с Берией не под силу, так что пронести с собой оружие все же возможно. Или просто начиненный гвоздями пояс шахида взорвать – тоже останется шанс, что Иосифа Виссарионовича зацепит.

– Пояс от чего? – искренне не понял Зыкин. – Это как же можно в поясной ремень столько взрывчатки напихать? Он же узкий совсем? А гвозди тут каким боком?

– Ну да, ты ж не в курсе, Вить, извини… – смутился Сергей. – Ну, чтобы долго не объяснять, это когда террорист-смертник поддевает под одежду жилет со взрывчаткой и в нужный момент активирует бомбу. Весьма распространенный способ, придуманный в конце двадцатого века фанатиками-самоубийцами. А гвозди или любые другие железяки, шарики от подшипников, например, заменяют осколки, превращая фугасную бомбу в осколочную.

– И сам он при этом, получается, того? В клочья?

– Без вариантов, – кивнул Кобрин, на всякий случай решив промолчать про японских камикадзе, поскольку пришлось бы еще и об этом рассказывать. Хотя про самураев Зыкин точно знает.

– Это ж каким психом ненормальным нужно быть, чтобы такое сотворить? – покачал головой товарищ. – Тьфу, гадость какая! Ладно, Серега, поехали дальше. Хорошо, все это выглядит достаточно правдоподобно. Но как именно они эту самую панику вызовут-то?

– На месте разработчиков акции я бы поступил следующим образом: один смертник в торце станции, другой – возле эскалаторов. Бояться им нечего: донорам ничего не угрожает, при взрыве погибнет лишь тело носителя, так что ни о каком «самопожертвовании во имя великой идеи» и речи не идет. Еще один или двое дожидаются часа «Х» в районе трибуны. Первый взрыв происходит в дальнем от выходов конце «Маяковской». Паника. Люди подсознательно двинутся в сторону выхода. В этот момент там происходит второй взрыв. Плотность толпы и неразбериха достигают своего пика, чему немало способствуют путающиеся под ногами перевернутые стулья и прочие лавки. У непосредственных исполнителей будет порядка десяти секунд, чтобы приблизиться к трибуне и совершить попытку покушения. А если еще и со светом в этот момент что-то случится, то станет совсем нехорошо. Для пущего эффекта кто-нибудь из исполнителей еще может заорать «Газы!» или, допустим, «Товарища Сталина убили!», что лишь усугубит хаос. Вот примерно так я бы и поступил на месте организаторов теракта.

– Толпа. Замкнутое пространство под землей. Взрывы. Паника. Внезапное отключение света, – отчеканил Виктор, глядя прямо перед собой. – Серега, а ведь ты прав – может и выгореть! ТАК на товарища Сталина еще никто не покушался. Что же делать-то?! Сам ведь говорил, что всех не досмотришь?

– Дальше думать, – буркнул Кобрин. – Обученные собачки, к слову, тротил с прочим аммоналом на раз вынюхивают. Да, и вот еще что: насчет пояса шахида я могу и ошибаться: в подобных условиях от самой обычной светошумовой гранаты, пожалуй, эффекта даже побольше будет.

– А это еще что за хрень такая? – угрюмо осведомился Виктор.

Кобрин вкратце объяснил.

– Так вроде бы нету у нас ничего подобного?

– Ну, взрывпакеты вашим пиротехникам давно знакомы, магниевые фотовспышки и зажигательные бомбы – тоже. Если все это грамотно соединить, на выходе эта самая граната и получится. В замкнутом пространстве – самое то, эффект окажется даже лучше, чем от обычной бомбы. Кстати, я только что вот еще о чем подумал: а ведь все можно организовать и иначе, чтобы не рисковать с досмотром. Оружие для покушения и отвлекающие заряды заранее доставляются в некий тайник, оборудованный, например, в тоннеле. Благо мест для подобного там, сам понимаешь, опытный человек может отыскать сколько угодно. Пока участники мероприятия рассаживаются, террорист, назовем его «координатором», раздает их товарищам. Что автоматически исключает опасность обнаружения запрещенных предметов внешней охраной на входе. А этим самым зловредным координатором я бы сделал сотрудника метрополитена, поскольку это сразу снимает кучу вопросов. Логично?

– Логично, – со вздохом признал Зыкин. – И даже очень. Он не военный, не сотрудник органов, значит, ему вполне реально подсадить чужую – как ты там подобное называешь? Матрицу, да?

– Угу, ее, – не стал вдаваться в ненужные подробности Сергей.

– Вот именно…

Несколько показавшихся долгими секунд товарищи молчали, размышляя каждый о своем, затем лейтенант неуверенно спросил:

– Слушай, если ты не ошибаешься, если мы все это предотвратим – получается, на параде Иосифу Виссарионовичу уже ничего угрожать не будет?

Кобрин невесело пожал плечами:

– Подозреваю, как раз наоборот: если сорвем покушение в метро, боюсь, на следующий день они обязательно попытаются еще раз…

– Но как?! – опешил Зыкин. – Что они за неполные сутки успеют спланировать-то?! Глупости говоришь, Серега!

Народный комиссар – пора было привыкать к своей новой должности – отхлебнул окончательно остывшего чая:

– Вить, ну честное слово, мог бы и сам догадаться. Это здесь и суток не пройдет, а там – сколько угодно времени. Помнишь, что я говорил, когда Иосиф Виссарионович меня в будущее прямо из своего кабинета отправить хотел? Ну, тогда, после бомбардировки? Вернуться можно в любой момент времени, хоть в следующую секунду.

– Точно… – поник Зыкин. – Хреново, а?

– Да не особенно, Вить. Справимся. Есть тут у меня одна задумка, никому об этом не рассказывал, даже товарищу Сталину. Только ее еще проверить нужно, поскольку особой уверенности, что сработает, у меня нет…


Интерлюдия. Земля, далекое будущее, альтернативная историческая линия[9]

Расположенное в недрах горы Рэйвен-Рок в Пенсильвании убежище было построено в условиях строжайшей секретности еще в середине двадцатого века, когда американский истеблишмент серьезно опасался, что проклятые Советы вот-вот неожиданно ударят по США своими неотразимыми атомными ракетами. Но Третья мировая, победить в которой американцы и их союзники даже не надеялись, несмотря на все усилия инженеров и разведчиков и бахвальство некоторых генералов, так и не началась. Да большевики, собственно говоря, не особо-то и угрожали применением своего сверхмощного оружия – их тогдашний вождь, смены которому, как казалось, не будет вовсе, прямо заявил: «американский народ – не враг народу советскому. В отличие от тех, кто в данный момент находится у власти или же контролирует основные капиталы. Но трогать нас не стоит, поскольку ответ окажется мгновенным, несимметричным и крайне жестким. Так что заранее предупреждаем: если что – потом не обижайтесь. А с радиацией мы вам бороться поможем, у нас богатый опыт, пока, правда, исключительно теоретический. Но теория, как известно, имеет тенденцию подтверждаться практикой»…

Многочисленные аналитики Пентагона долгое время ломали головы, что именно означает этот самый «несимметричный ответ» – доходило до того, что даже привлекали известных математиков, поскольку само понятие определенно относилось именно к этой научной области. Но так и не поняли. А затем стало не до того: поскольку нажиться на очередной мировой войне, как планировалось еще в середине тридцатых годов, так и не удалось, страну накрыл жесточайший экономический кризис, сравнимый разве что с приснопамятной Великой депрессией, а во многом даже ее и превосходивший.

А ведь как поначалу все хорошо получалось! Заботливо взращенный стараниями промышленников и банкиров, за которыми бдительно приглядывали правящие круги США и Англии, германский вождь, с превеликой радостью дополнивший нацистскую идеологию (к которой пришел еще в далеком 1918 году, сразу после окончания прошлой Мировой войны) идеями итальянского фашизма, быстро подмял под себя большую часть Европы. Которая, впрочем, не особенно и сопротивлялась, что вполне укладывалось в разработки тех же самых аналитиков и политических советников, и начала со всей готовностью и тщанием работать на военную машину Третьего рейха. После чего послушно направил взгляд (и свои танковые дивизии) на восток. Начавшаяся в двадцатых числах июня война пошла практически по заранее просчитанному, можно даже сказать, идеальному сценарию. Казалось, еще месяц, максимум, два или три – и все будет окончательно кончено. Оказавшись перед угрозой полного разгрома, русские неминуемо запросят помощи. А поскольку бесплатной помощи не бывает, в карманы бизнесменов потекут все усиливающиеся денежные потоки, благо золото у большевиков имеется, и весьма немало.

Вот только к концу осени 1941 года стало окончательно ясно, что, несмотря на первые и весьма впечатляющие успехи, никаких шансов на быструю победу у немцев нет. Как именно большевикам удалось остановить казавшуюся практически непобедимой военную машину вермахта, никто так и не понял. Но факты, как известно, – вещь упрямая: к концу сорок второго уже не оставалось никаких сомнений, что русские не только не сдадутся, но, судя по всему, даже не попросят военной помощи, на чем во многом и строилась вся стратегия дальнейших действий. Строилась, понятное дело, не столько политиками (и уж тем более не военными), сколько владельцами крупнейших капиталов и производств.

Нет, ни малейшей паники среди посвященных тогда не возникло. Возник вопрос – вступать ли в войну, а если вступать, то на каких условиях? Боевые действия в Африке – это, знаете ли, одно, а вот всерьез ввязываться в полноценную бойню на континенте – совсем иное! Зачастившие в Москву послы раз за разом отправлялись обратно, как выражаются сами русские, «ne solono hlebavshi»: непреклонный нарком иностранных дел Молотов вежливо выслушивал подготовленные речи, после чего не менее вежливо сообщал, что «обязательно донесет сказанное до высшего руководства страны». На чем, за редким исключением, все, как правило, и заканчивалось. Единственным, о чем все-таки удалось договориться, оказались поставки ГСМ, грузовых автомобилей и истребителей, да и то отнюдь не в тех масштабах, о каких мечтали их производители. Предложение же о поставках бронетанковой техники было решительно отвергнуто еще в самом начале. При этом непосредственно ведущий переговоры представитель Lima Locomotive[10] позже утверждал, будто один из присутствующих на встрече русских генералов негромко произнес в адрес сидящего рядом товарища нечто непонятное, в английской транскрипции звучавшее примерно как «nu i na hrena nam ihnee govno? Budto svoey staroy ruhlyadi ne hvataet! Nichego, cherez paru nedel novie tridcatchetverky i keve-odin-em v seriyu poidut, uze polegche stanet».

Про открытие второго фронта в Европе с советской стороны и вовсе не прозвучало ни единого слова – создавалось полное впечатление, что большевики и на самом деле искренне убеждены, будто сумеют справиться исключительно собственными силами. А в начале декабря американцы втянулись в войну с Японией на Тихоокеанском ТВД. Произошло это практически в те же самые сроки, что и в другом варианте истории. О котором, впрочем, в этом мире знали лишь несколько человек, видимо по какой-то нелепой случайности находящихся исключительно в столице советской России. Потому американцы так и не поняли, что после атаки на Перл-Харбор ход боевых действий пошел несколько по иному сценарию, куда более благоприятному для островитян. Товарищ Сталин вовсе не собирался постоянно ощущать угрозу вражеского вторжения у своих дальневосточных границ, потому предпринял некоторые меры превентивного характера. Тем более император Хирохито, равно как и его кабмин, отнюдь не настолько разделяли идеи фюрера, чтобы не прислушаться к нескольким оформленным секретным протоколом предложениям советского правительства…

Второй фронт американцы с англичанами все-таки открыли, в самом конце сорок третьего высадившись в Италии. Москва официально активно приветствовала действия союзников, хоть злые языки и утверждали, что использованные Сталиным идиомы «лучше поздно, чем никогда» и «успеть к шапочному разбору» являются не только фигурами русской речи, но и несут в себе гораздо более важный подтекст. Иронию Иосифа Виссарионовича можно было понять: советские войска к этому времени уже полностью освободили от захватчиков территорию СССР и вступили в Восточную Пруссию.

В итоге Великая Отечественная закончилась в начале мая 1944 года взятием Берлина и подписанием безоговорочной капитуляции немецких вооруженных сил. Удалось ли большевикам взять в плен Гитлера вместе с ближайшим окружением, так и осталось тайной: официально считалось, что он покончил с собой 20 апреля, однако тело германского фюрера и его супруги журналистам и военным атташе союзников так и не предъявили.

Перед этим подразделения Советской Армии (в которую РККА переименовали еще весной сорок второго года) вступили в Париж и Рим; таким образом, СССР де-факто освободил практически всю Европу, за исключением нескольких расположенных на Пиренейском полуострове стран и юга Апеннин, где уже высадились американо-британские войска. Всю войну остававшиеся нейтральными государства в зону советской оккупации не попали, а занявшая выжидательную позицию Турция согласилась на предложенные ей условия сотрудничества. Преемник великого Ататюрка президент Исмет Инёню был весьма умным и дальновидным человеком. А заодно еще и отлично представлял возможности дальней бомбардировочной авиации Советов, базирующейся на крымских аэродромах (захватить полуостров, несмотря на долгие кровопролитные бои, гитлеровцам так и не удалось).

Отсутствие серьезных побед союзных войск на европейском театре официально объяснили появлением у гитлеровцев некоего «абсолютно достоверного источника» в Британском генштабе, благодаря информации которого немцы едва не разнесли в пух и прах англо-американские силы на Апеннинах и предотвратили операцию «Нептун» – высадку морского десанта в Нормандии. Если в Италии союзникам удалось не только высадиться на континенте, но и достаточно далеко продвинуться, то высадка в Нормандии оказалась полностью сорвана. Немецкой разведке удалось вскрыть районы сосредоточения десантных и транспортных судов и, главное, подготовленных к погрузке запасов. И за трое суток до «дня D» на порты и склады посыпались ракеты и бомбы. Не по штуке в час, как на Лондон, а куда более интенсивно – сами немцы после удивлялись боевой производительности, которой удалось достигнуть в те горячие часы.

Несколько часов на Портланд, Портсмут, Дартсмут, Бирмингем и другие порты пикировали самолеты-снаряды «Фау-1» и баллистические ракеты «Фау-2». Некоторые из «Vergeltungswaffe-1»[11] оказались сбиты истребителями RAF, поскольку опыт борьбы с этими прообразами крылатых ракет у британских пилотов имелся; другие безвредно разорвались в море или на прибрежных холмах, но большинство нашло свои цели – склады ГСМ, штабеля боеприпасов, стоянки автобронетехники и стоявшие под погрузкой суда. Уничтожить же несущуюся к цели ракету не имелось ни единого шанса: на подобное не была способна ни одна из существующих систем ПВО. А когда у одуревших от многочасовой стрельбы зенитчиков начали заканчиваться снаряды, а у пилотов – горючее и силы, над проливом появились обычные бомбардировщики – люфтваффе повторяло «Адлертаг»[12] на новом техническом уровне.

Войска, ожидавшие посадки рассредоточенно и на достаточном удалении от побережья, практически не пострадали, но потеря большей части десантного и транспортного тоннажа и огромных материальных запасов делала высадку запланированного количества войск и, главное, снабжение их всем необходимым для боевых действий, абсолютно невозможным. Разумеется, можно отремонтировать или построить новые суда, накопить горючее и боеприпасы, но на это требовались многие месяцы, которых у союзников уже не было. Плюс ко всему, начавшиеся в разбомбленных портах и прилегающих городских районах массовые пожары, справиться с которыми не удавалось в течение нескольких суток, окончательно поставили на планах союзников жирный крест…

Кроме того, всерьез увязшим в боевых действиях с Японией американцам было несколько не до того – у непокорных островитян неожиданно появились штурмовики и торпедоносцы неизвестных ранее типов, да и их новые подлодки все серьезнее угрожали кораблям US NAVY. Авианалеты на Японские острова тоже оказывались все менее и менее успешными – при все больших потерях в технике и людях. Американские летчики вынуждены были признать, что джапы неплохо научились бороться с В-25 и В-17, со свойственной их нации организованностью весьма эффективно сочетая возможности наземной ПВО и своих новых истребителей-перехватчиков.

Территории бывшего рейха и его ближайших союзников перешли под полную юрисдикцию победителей – как ни скрежетали зубами союзники, изменить последнее не имелось ни единого шанса. Причем Кремль объявил, что ввиду особых обстоятельств и тяжести нанесенного ущерба, как материального, так и человеческого, решать судьбу Германии и прочих отныне вправе исключительно Советский Союз – и никто иной. Восстанавливать разрушенное нужно? Нужно. Вот пусть и восстанавливают. Вместе с венграми, итальянцами и румынами, которые тоже не в сторонке стояли, а вполне так себе участвовали в боевых действиях. Ну, а как восстановят – там поглядим, что с ними дальше делать.

В начале апреля сорок пятого года, после серьезного торга с западными союзниками (открыто) и самой Японией (тайно) Советский Союз все же денонсировал пакт о нейтралитете, подписанный в 1941 году после завершения приграничного конфликта на Халхин-Голе. Однако фактически придерживался его еще год, до конца апреля сорок шестого, как и оговаривалось одним из его пунктов. И весь этот год в Японию, которая всю войну и без того получала от СССР информацию и ресурсы, переправлялись немецкие инженеры и военные специалисты, равно как и кое-какая трофейная техника. Поэтому, несмотря на непродление пакта, двор Хирохито был абсолютно убежден, что японский трон устоит только при помощи северного соседа. Ведь СССР свои обязательства полностью выполнил, честно помогая Японии, а в Европе большевики не только сохранили все монархии, но и вернули Габсбургов на Венгерский престол.

Объявленная в апреле 1946 года война долго не продлилась: императорская армия серьезного сопротивления не оказывала, скорее, усиленно делала вид, в результате чего большевики освободили Маньчжурию, Пекин, Пхеньян, Сахалин, Курилы, Корею и дошли до районов Китая, контролируемых Гоминьданом. К середине лета вся территория Японии оказалась оккупированной, а император в торжественной обстановке подписал акт о безоговорочной капитуляции, тем более что наложенные гайдзинами репарации оказались весьма умеренными, практически символическими.

Вторая мировая война официально завершилась.

Американцы же, к этому времени едва взявшие Маршалловы острова и надолго увязшие в боях на Филиппинах и в Микронезии, силами всего одной АУГ добрались до Токийской бухты лишь через несколько дней после этого. Но на подходе их встретил Тихоокеанский флот; а за сутки до этого советские посольства в Лондоне и Вашингтоне передали правительствам союзных государств документальные фильмы, запечатлевшие испытания некоего сверхмощного оружия, названного «атомной бомбой». Лично ознакомившийся с кинолентой президент Рузвельт немедленно отдал генералу Дугласу Макартуру приказ вернуть корабли обратно и до получения новых распоряжений избегать любых провокаций.

После подписания капитуляции японцы передали власть и большую часть вооружений национальным армиям оккупированных ими стран, а оружие Квантунской армии досталось Маньчжурии и Китайской Красной армии; большая часть военнослужащих и флот были отведены в метрополию…

Ядерное оружие Советский Союз создал еще в конце сорок четвертого года. «Манхэттенский проект» США при этом успешно саботировался на всех возможных уровнях в результате широкомасштабной многоходовой операции НКГБ «Чистый дом», курируемой лично наркомом Берией. Уже доставленный в Нью-Йорк уран из рудников Шинколобве в бельгийском Конго внезапно исчез, причем следователи ФБР были твердо убеждены, что эту беспрецедентную по наглости акцию провели агенты адмирала Канариса. Лишь «по счастливой случайности» операция немецкой разведки «ни к чему не привела»: согласно перехваченным радиопереговорам, судно с похищенными контейнерами затонуло в Атлантике, будучи по ошибке торпедированным немецкой же подлодкой. Так ли все было на самом деле, не узнал никто. Одновременно часть задействованных в проекте ученых-физиков либо внезапно пропала вместе с семьями, либо отправилась в лучший мир в результате нескольких трагических случайностей.

В 1942 году, после закончившихся полным крахом экспериментов Энрико Ферми по теории развития цепной реакции в уран-графитовой системе, армия США окончательно охладела к идее создания некоего гипотетического сверхоружия. Тем более внешняя разведка однозначно утверждала, что теория «большой бомбы» оказалась глубоко ошибочной, и от ее реализации отказался даже Гитлер, не говоря уж о большевистском вожде, открыто назвавшем подобное «пустой тратой времени и народных средств». Сам ученый, так и не получивший американского гражданства, вскоре после этого вместе со своей женой Лаурой внезапно эмигрировал в Советский Союз, где его следы окончательно затерялись. СМИ писали, что немедленно после переезда он был обвинен в шпионаже в пользу США, арестован и репрессирован, сгинув в одном из бесчисленных лагерей ГУЛАГа, затерянном на бескрайних просторах загадочной Siberia…

К маю сорок шестого года СССР успешно испытал две атомные авиабомбы и баллистическую оперативно-тактическую ракету Р-2 с ядерной БЧ. Впрочем, об испытаниях ракеты не сообщалось, так что официальные успехи Советов на первый взгляд казались достаточно скромными. А сверхсекретный исследовательский центр в Пенемюнде был практически полностью уничтожен в результате массированных британских и советских бомбардировок и вызванной одной из них аварией на крупнейшем в мире заводе по производству жидкого кислорода. То, что персонал полигона вместе с руководителем ракетного проекта Вернером фон Брауном, документацией, готовыми образцами вооружений и производственными мощностями был захвачен и вывезен в СССР буквально за несколько часов до аварии, большевикам долгое время удавалось скрывать.

После успешных испытаний нового оружия у Советского Союза остается еще девять боеголовок; впрочем, теперь никто уже не сомневается, что скоро их станет намного больше. Одновременно с развитием ракетных технологий и реактивных авиадвигателей (ничего подобного в США нет даже в теории) большевики осуществили и серьезный прорыв в стратегической авиации. На грандиозном параде, посвященном второй годовщине Победы в Великой Отечественной войне, западным атташе были представлены новейшие дальние бомбардировщики, отдаленно напоминающие американские В-29. В том, какие именно бомбы они способны нести, сомнений ни у кого не имелось…

Практически сразу после этого в Вашингтоне начались разборки в духе «отчего у большевиков такое оружие имеется, а у нас – нет?» и «кто в этом, собственно, виноват, уж не президент ли?». Вот только тридцать второй президент США Франклин Делано Рузвельт к этому времени уже почти год как мертв, так что задать ему подобный вопрос несколько проблематично. Гарри Трумэн распоряжается немедленно начать соответствующие разработки, дабы в кратчайшие сроки нагнать большевиков, но на поверхность неожиданно всплывает великое множество весьма нелицеприятных для США подробностей. Бо́льшая часть задействованных в атомном проекте ученых либо погибли при невыясненных обстоятельствах, либо исчезли в неизвестном направлении. Вся документация, так или иначе, утеряна (причины чего – без особого, впрочем, успеха – пытается выяснить ФБР), сырья для производства Большой Бомбы практически нет, а урановые рудники в Конго, равно как и те немногие, что находились на территории страны, затоплены в результате воздействия неких природных факторов. Работы следователям Федерального Бюро при этом прибавляется, поскольку среди природных внезапно обнаруживается и человеческий фактор.

После недолгой «охоты на ведьм», во время которой оставшихся в Штатах ученых сначала арестовывают, обвиняя в намеренном срыве стратегических исследований и сочувствии нацистам и большевикам, после чего без излишней шумихи амнистируют; атомный проект возрождается. При этом возмущенный действиями властей Альберт Эйнштейн возвращается в Швейцарию, категорически отказываясь участвовать в дальнейших исследованиях. Выехать ему удается исключительно благодаря международному давлению и особенно жесткой позиции СССР, заявившего, что «любое насилие в отношении выдающихся ученых категорически неприемлемо, поскольку их жизни принадлежат всему человечеству, а не какой-либо отдельной стране».

В итоге первый ядерный реактор американцам удается запустить только в пятидесятом году, а создать работоспособный образец боевого «изделия» – еще тремя годами спустя, в самом конце 1953 года. Ракетная же программа находится в полностью зачаточном состоянии, остатки научной мысли задействованы в атомном проекте, так что речь идет исключительно про свободнопадающую авиабомбу, мощность которой ориентировочно оценивается в 10–15 килотонн. Правда, в области вычислительной техники намечается весьма серьезный прогресс и, если сейчас потратить на исследование достаточные суммы, в течение ближайшего десятилетия можно будет добиться впечатляющих результатов… но на горизонте все сильнее и сильнее маячит очередной экономический кризис. И где брать все эти столь необходимые миллиарды долларов на ракеты, бое-головки к ним, новые самолеты, электронно-вычислительные машины, неизвестно. Ведь Мировая война пошла совсем не так, как планировалось, и в распоряжении США, увы, нет двух третей мира, которые можно безнаказанно грабить, выкачивая ресурсы! Да и в Европе тоже особо не развернешься, только Великобритания и Португалия с Испанией остаются по-настоящему надежными союзниками. С Германией все понятно, Франция и Италия хоть официально и нейтралы, но в сторону Москвы смотрят всё более благосклонно, хоть пока всеми силами это скрывают, а большинство остальных стран так или иначе потеряны, и никто из аналитиков не может даже предположить, надолго ли…

Собственно говоря, как выразился Сталин, обратившись к народам освобожденных стран сразу после капитуляции Германии, «пусть народ сам решает. Мы, наша героическая Армия и весь не менее героический советский Народ, свое дело сделали, освободив вас от коричневой нацистской чумы, а дальше? Дальше – думайте. Хотите идти по нашему пути? Пожалуйста. Поможем и информацией, и необходимыми для восстановления разрушенной войной инфраструктуры специалистами, но дальше – сами, все сами! У СССР сейчас своих проблем хватает, чтобы еще и для вас нянькой быть! Хотите с нами, по нашему пути дальше двигаться – милости просим. Нет? Ваши проблемы. Так что, думайте, с кем вы, а мы пока станем свои порушенные фашистскими бомбами города восстанавливать, в чем нам немцы с особой охотой помогут, поскольку сами виноваты»…

Глава 6

Москва, станция метро «Маяковская», ноябрь 1941 года

– Ну, что? – Жаркое дыхание Зыкина в очередной раз обожгло ухо. – Чувствуешь гада поблизости?

– Вить, не мешай, душевно прошу! Не чувствую я пока ни фига, еще и ты постоянно отвлекаешь. Контролируй свой сектор, с остальным я уж как-нибудь сам разберусь.

Сергей сосредоточился на своих чувствах, пытаясь поймать то самое ощущение, что на какое-то мгновение накрыло его за несколько секунд до бомбардировки здания Совнаркома. Если он не ошибается, если ему удастся почувствовать рядом не принадлежащего этому времени чужака, это многое изменит. Многое – если не все…

И он почувствовал. Снова – как и в прошлый раз – едва заметно закружилась голова, и его буквально пронизало чувство смертельной опасности. Медленно повернув голову, Кобрин вроде бы случайно мазнул взглядом по человеку в рабочей робе сотрудника метрополитена, без особой спешки протискивавшемуся среди тех, кому не хватило сидячих мест. Да, точно он, никакой ошибки быть не может. Очередной гость из будущего.

Толкнув локтем Зыкина, с целью маскировки облаченного в форму капитана РККА (сам он нынче числился армейским майором), Сергей взглядом указал направление:

– Вон этот.

– Уверен? – сдавленно выдохнул напрягшийся, словно хрестоматийная тетива готового к выстрелу лука, товарищ.

– Да. Тем более он недавно ходил куда-то, подозреваю, раздавал товарищам содержимое тайника, о котором мы с тобой говорили. Так что нет никакой ошибки, подавай сигнал остальным группам, пора. Главное, чтобы ребята возле эскалаторов второго бомбиста не профукали. А этого берем сами.

Спустя полминуты микрофон правительственной трибуны издал резкий металлический звук, и Иосиф Виссарионович, прервав доклад и демонстративно постучав по нему согнутым пальцем, с улыбкой возвестил:

– Вот видите, товарищи, как нас порой подводит техника? Не иначе работает на нашего общего фашистского врага. Что ж, давайте прервемся, пока компетентные товарищи все не починят. Перерыв три минуты.

– Вперед!

Отпихнув плечом ближайшего делегата (Зыкин с Кобриным находились в последних рядах, среди тех, кому не хватило сидячих мест, и люди были вынуждены стоять вдоль стен), Сергей начал сближение с вражеским хроноагентом. Как раз вытаскивавшим из-за отворота форменной тужурки картонный сверток размерами с пачку махорки, но при этом плотно перемотанный несколькими турами бечевки. Нечто подобное он как-то раз видел на исторических фотографиях в архиве – примерно так выглядели советские армейские взрывпакеты старого образца, квадратные и в обмотке из бечевы с битумной пропиткой.

«Похоже, угадал, самодельная светошумовая, – автоматически отметило сознание. – Не рискнули, сволочи, насмерть подрываться, общечеловеки хреновы. Хотя и не факт, внешняя оболочка еще ничего не значит, внутри может оказаться и СВУ[13] осколочного действия. Поэтому ни в коем случае нельзя позволить бомбе, чем бы она ни оказалась, упасть на пол: пойди, пойми, какой там взрыватель. Значит, как учили на занятиях – расслабляющий удар в голень или колено, рычаг руки вовнутрь, рычаг кисти наружу, локоть в основание шеи – и спокойно изымаем взрывное устройство. Все, работаем».

Откуда, из каких глубин подсознания пришло это самое «общечеловеки», Сергей так и не понял. А потом просто не осталось времени размышлять, только действовать. Поскольку противник неожиданно нервно дернул головой, встретившись с Кобриным взглядом. И по его расширившимся глазам и искаженному короткой гримасой лицу Сергей мгновенно понял, что тот ощутил примерно то же самое, что и он сам. Не принадлежащие этому времени и этой реальности люди безошибочно УЗНАЛИ друг друга. И это все осложнило.

Кобрин почти успел.

В отличие от Зыкина, потерявшего пару секунд, пока протискивался между несколькими ничего не успевшими понять делегатами. Вероятно, он бы справился даже в подобной толчее, однако роковую роль сыграло рассогласование рефлексов донора и реципиента. Кобрина неплохо тренировали в военном училище: базовая программа подготовки сухопутных войск не слишком отличалась от таковой космодесанта, по крайней мере, в плане рукопашки. Ракутин же, перед тем как занять пост командарма, служил в погранвойсках, так что навыкам задержания вооруженных нарушителей тоже был отлично обучен. Вот только методики обучения разделяло несколько веков, и тело генерал-майора на уровне подкорки попыталось осуществить захват несколько иначе, нежели планировал контролирующий его разум бывший командир штурмовой роты…

Уже проводящий прием Сергей опоздал буквально на какую-то миллисекунду, которой сопернику хватило, чтобы резко дернуть торчащий из свертка шнурок – обостренное выброшенным в кровь адреналином сознание зафиксировало струйку дыма от, вероятнее всего, терочного запала. В следующий миг скрученный противник со стоном сложился в поясе, его кисть хрустнула в районе сустава, а пальцы левой руки перехватили шершавую оболочку самодельной бомбы.

«Если взорвется в толпе, под ногами – всем достанется, и мне в том числе, – плазменным импульсом штурмовой винтовки мелькнула мысль. – Нужно отбросить подальше. Но куда, люди ж кругом? А, ладно, будь, как будет… Кстати, руку я ему, похоже, сломал».

Широко размахнувшись, Кобрин швырнул взрывное устройство в направлении обреза туннеля, надеясь, что замедлитель прогорит еще хотя бы секунды полторы и заряд взорвется ниже уровня перрона, погасив ударную волну и защитив людей от возможных осколков.

– Витька, глаза закрой, рот от…

БАБАМ!

По ушам долбануло и на самом деле впечатляюще. Не настолько мощно, как отработал бы штатный «Восход-2М» из его времени (армейцам эти сверкалки-шумелки, в принципе, не полагались, но общее представление про их действие Сергей имел – видел во время тренировок на одном из полигонов), но и не сильно слабее. Впрочем, своей цели Кобрин практически добился: заряд взорвался, выбросив под сводчатый потолок густой клуб молочно-белого дыма, не над головами людей, а примерно на уровне последнего вагона метропоезда, в котором располагались буфеты для участников. Ну, хоть так…

Внезапно под гулкими арочными сводами «Маяковской» загрохотал (для самого народного комиссара звук будто доносился сквозь забившую уши вату) многократно усиленный динамиками голос:

– Всем оставаться на местах, никому не двигаться! Не поддаваться панике! Проводится операция госбезопасности по задержанию вражеских диверсантов! С кресел не вставать, мест не покидать! В противном случае оружие применяется без предупреждения!

Несмотря на определенно неподходящий момент, Сергей мысленно едва не заржал: вообще-то фразу «работает спецназ» он озвучил исключительно в шутку, когда рассказывал, как проводились спецоперации по нейтрализации террористов в будущем! Но товарищ Сталин, судя по всему, решил использовать «опыт потомков». Самое смешное, подействовало: никто из участников торжественного заседания даже не попытался подняться на ноги, лишь головами ошарашенно вертели из стороны в сторону да терли ладонями оглушенные уши.

С противоположной стороны станции негромко хлопнуло несколько выстрелов, раздались какие-то крики, однако взрыва так и не последовало. Похоже, операция по задержанию второго «бомбиста» пошла по сценарию, в результате которого пленного не будет. Ну и ладно, переживем. Как минимум один у нас есть, а если парни подсуетятся, то и остальных живыми возьмут, тех, что должны были где-то в районе трибуны ошиваться. Не доноров – так хотя бы реципиентов…

Скосив глаза на скрученного противника, Кобрин заметил, как тот шевелит губами. Полубезумный взгляд хроноагента откровенно плавал – похоже, его глушануло куда сильнее, чем самого Сергея. «Волшебное слово» произносишь, что ли? А вот это хрен тебе! Нам еще поговорить нужно, желательно по душам! И желательно лично, а не с реципиентом. Коротко размахнувшись, Сергей отточенным ударом отправил пленного в нокаут. Вот так-то лучше! Если все пойдет по плану, глядишь, получится и без всяких гипнотизеров нужные сведения получить… от первого лица, так сказать!

– Серег, – прорвался сквозь звон в ушах голос Зыкина. – Ты как?

– Каком кверху, – буркнул Кобрин. – Принимай клиента. Помнишь, что дальше делаем?

– Обижаешь. – Товарищ опустился рядом, торопливо вытаскивая из полевой сумки небольшой металлический бикс, внутри которого на мягкой подушке из нескольких слоев бинта покоился поблескивающий стеклом и хромом медицинский шприц. Многоразовый, разумеется, – иных в этом времени попросту не существовало.

– Слушай, может, ты сам? Я ни разу уколы не ставил.

– Дай сюда. – Сергей с размаху вогнал иглу в бедро пленного прямо через одежду. – Ну и чего сложного?

– А не помрет?

– Не помрет, просто спать будет долго и без сновидений. Правда, если его отсюда принудительно выдернут, нам это ничем, увы, не поможет. Берем под руки и тащим к мотодрезине, дальше без нас разберутся.

– Как думаешь, товарищ Сталин не пострадал? – помогая поднять обмякшего диверсанта, продышал в самое ухо товарищ.

– Не пострадал, понятное дело. Чего глупости спрашиваешь? Сам же в разработке операции участвовал. Сейчас людей успокоят, он доклад и продолжит.

– Зря он это все-таки, – вздохнул Зыкин. – Лишний риск.

– Наоборот, никакого риска теперь нет. Зато народ оценит. Вон, направо погляди, видишь, как корреспонденты засуетились? Боюсь даже представить, с какими заголовками завтра газеты выйдут, что отечественные, что западные! Товарищ Сталин знает, что делает. И мои слова про информационную войну тоже верно истолковал. Кстати, вон того батюшку заметил, в черной рясе и клобуке, или как там эта штуковина правильно называется? Представитель РПЦ, между прочим! Похоже, с верующими тоже соответствующая работа будет проводиться. И это абсолютно правильно! Ай, молодец Иосиф Виссарионович, не на один шаг вперед думает!..

– Опять церковники… – буркнул особист, забрасывая руку обмякшего пленного на плечо. – Давай, Серега, взяли.

– Не опять, а снова, – наставительным тоном поправил Кобрин, делая то же самое. – Поскольку мы не назад пятимся, а уверенно движемся вперед! Товарищ Сталин и в прошлом варианте истории с Церковью сотрудничество наладил, а сейчас просто немного опережает события. Народу Вера жизненно необходима, но спорить с тобой я на этот счет не собираюсь, захочешь – позже обсудим, как время свободное будет. Если будет, конечно.

– Да я-то чего? – смутился товарищ. – Товарищу Сталину всяко виднее, где он – и где мы с тобой. Потащили…

* * *

Разумеется, большим спецом в области фармакологии Кобрин не был. Собственно, он и вовсе никаким спецом не был, что называется, от слова совсем. Просто помнил про историю изобретения так называемой «сыворотки правды». А пентотал натрия, равно как и скополамин, еще в начале двадцатого века широко использовавшийся для обезболивания, например, во время родов, в этом времени уже был знаком. Вот он и предложил его использовать для допроса, здраво рассудив, что выдернуть донора из прошлого можно в любом состоянии, но вот произнести формулу экстренной эвакуации, находясь под действием этих препаратов, ему уж точно не удастся.

Так и оказалось. То ли протормозили неведомые противники, то ли у них – в отличие от кобринского начальства – вовсе не имелось подобной возможности, но сейчас сидящий перед ним пленный непонимающе глядел перед собой плавающим взглядом получившего долгожданную дозу наркомана. Последнее, конечно, вряд ли – уж слишком «роялисто», как выразились бы литературные критики начала позапрошлого века, но иди, знай? Вдруг у них возвращение предусмотрено только при помощи «волшебного слова»? И тогда это открывает определенные – да что там «определенные», поразительные просто! – перспективы…

Ладно, пора начинать, действие введенного внутривенно препарата долго не продлится, так что стоит поспешить:

– Имя? Я вижу, вы пришли в себя? Назовите ваше имя, пожалуйста?

– What? Sorry, I do not understand.

Кобрин мысленно выругался: ну, конечно, вот же он идиот! Мог бы и раньше догадаться! Сейчас он говорит не с реципиентом, а непосредственно с донором. Который тоже, разумеется, знает русский, иначе просто не сумел бы выдавать себя за носителя… вот только одно «но»: его одурманенный пентоталом разум просто не способен использовать неродной язык, равно как и прочие приобретенные в ходе подготовки к перемещению в прошлое навыки. Пленный подсознательно отождествляет себя исключительно с НАСТОЯЩИМ самим собой, с базовой личностью! Что, с одной стороны, просто замечательно (в подобном состоянии он уж точно не соврет), но с другой – может доставить и новые проблемы…

– Прошу прощения, разумеется, – Сергей с легкостью перешел на английский, заставив Зыкина удивленно распахнуть глаза. Про то, что боевой товарищ досконально знает немецкий, он в курсе, а вот про язык «союзников» – не ожидал. Ага, значит, относительно англосаксов он угадал – они это, кто же еще! Ни одна серьезная гадость в этом мире без их участия не обходится. И почему он нисколько не удивлен? – Теперь все ок? Отлично. Назовите, пожалуйста, ваше имя, должность или воинское звание?

– Теодор Мартин, – словно робот, пробубнил пленный. – Младший научный сотрудник.

– Где работаете? – примерно уловив, в чем суть, торопливо задал Сергей новый вопрос.

– Головная лаборатория проекта «Возрождение».

– Напомните, где это? И обращайтесь ко мне «сэр», неужели не понимаете, с кем разговариваете? Если позабыли, я – представитель вашего непосредственного руководства, – наугад ответил Сергей, похоже, угадав – по крайней мере, его фраза не вызвала ни малейшего удивления или протеста:

– Простите, сэр, виноват. Спецобъект Рэйвен-Рок, штат Пенсильвания, сэр.

– Ага, значит, все-таки Штаты… – автоматически пробормотал Сергей. И тут же выругал себя, мысленно, понятно дело: с чего бы «представителю руководства» не знать, где именно расположена их лаборатория?! Нужно тщательнее следить за задаваемыми вопросами!

Пленный же, не обратив на случайную оговорку ни малейшего внимания, неожиданно воспринял фразу, как новый вопрос, с готовностью сообщив:

– Именно так, сэр, вы совершенно правы. Конфедеративные Штаты Америки.

Услышавший последнюю фразу Кобрин лишь каким-то чудом ухитрился взять себя в руки, ничем не выдав безразмерного удивления. Витька же, судя по выражению лица, просто ничего не понял: английского он не знал.

– Конфедеративные? Не Соединенные?

– Разумеется, нет, сэр! Название США не используется еще со времен Великой Американской Революции конца шестидесятых годов.

– Какого века? – только Сергей знал, каких усилий ему стоило задать вопрос прежним тоном.

– Двадцатого, сэр. В колледже нам рассказывали, что революция произошла в конце октября шестьдесят седьмого года. Затем была Вторая Гражданская война и двадцатилетняя миротворческая международная оккупация.

«Гляди-ка, миротворческая оккупация, – хмыкнул про себя Кобрин. – Любопытно, жаль, нет времени выяснить, что там у них произошло. Ну да ничего, проект «Мозг» никто не закрывал, дальше гипнотизеры разберутся».

Народный комиссар бросил взгляд на запястье: время убывало быстрее, чем ему бы того хотелось. Еще минут двадцать, максимум полчаса – и действие препарата закончится. Вводить его повторно слишком опасно, в этом врачи однозначны, следовательно, «донора», скорее всего, скоро выдернут обратно. Значит, нужно поторопиться. Главное, успеть спросить про завтрашний день, про парад! Хотя таких подробностей он вполне может и не знать. Ладно, попытаемся, поскольку в любом случае ничего не теряем…

Убедившись, что установленный на столе громоздкий магнитофон, более похожий на здоровенный ящик с двумя ручками по бокам, исправно крутит бобинами со стальной звукозаписывающей проволокой[14], Кобрин задал следующий вопрос:

– Расскажите мне про вашу лабораторию и проект «Возрождение». Кратко, только самое главное. Впрочем, нет, говорите только о проекте. Цели, задачи, научное и техническое оснащение! Начинайте, Теодор, вы прекрасный собеседник и замечательный рассказчик. Только сперва ответьте, какой сейчас год в вашем родном мире?..

* * *

– Серег, ну чего узнал-то, не томи, а? – обычно сдержанный Зыкин сейчас едва не подпрыгивал от нетерпения.

– Да много чего, Вить, – задумчиво пробормотал Кобрин, глядя, как двое медиков увозят на каталке впавшего в бессознательное состояние Мартина. Ничего особенно страшного с ним, насколько он понял из коротких объяснений, не произошло, просто индивидуальная реакция на препарат, сменившаяся глубоким сном. Вот только кем он придет в себя – Теодором Мартином, младшим научным сотрудником спецлаборатории «Рэйвен-Рок», или Виктором Головко, старшим мастером путейной смены Московского метрополитена, – не знал никто.

Сергей склонялся ко второму варианту, поскольку не верил, что вражеское руководство допустит дальнейшее пребывание своего агента в прошлом, однако полной уверенности в этом, разумеется, не было. О повторном применении пентотала и речи не шло: разум реципиента не должен пострадать ни при каких обстоятельствах, хватит и того, что Кобрин сломал ему при задержании кисть. Поскольку находящегося в районе выхода со станции второго «бомбиста» пришлось ликвидировать на месте – в противном случае он успел бы привести в действие взрывное устройство, что неминуемо привело бы к человеческим жертвам.

Третьего, вооруженного револьвером и, как и предполагал Сергей, оказавшегося возле трибуны, взяли живым. Вот только он успел произнести «волшебное слово» и сейчас пребывал в бессознательном состоянии, и привести его в чувство отчего-то не удавалось. Относительно того, был ли в составе диверсионной группы еще кто-то, пока ясности не имелось: по крайней мере, в необъяснимый обморок никто из числа участников торжественного мероприятия больше не падал, да и оружия пока не нашли…

О том, что делать с пленными дальше, позаботились заранее, подготовив подходящее объяснение: арест вражеских диверсантов видело слишком много людей, и распространение неминуемых слухов следовало предотвратить. Точнее, направить в нужное русло, огласив полуофициальную информацию (которая, разумеется, распространится в широких массах никак не позже пары-тройки суток) о том, что немецкие агенты воспользовались гипнозом. При этом давно и хорошо знакомый человек начинает вести себя «как-то не так», забывая элементарные вещи, и одновременно демонстрируя новые, непривычные для него знания и способности. А ежели перед или после этого еще и сознание необъяснимо терял, то это уж и вовсе крайне подозрительно. Одним словом, соблюдайте повышенную внимательность, товарищи, поскольку неведомых фашистских гипнотизеров пока еще не арестовали и ищут по всему городу. Что же до уважаемого старшего мастера, пронесшего в метро бомбу, то он ни в чем не виноват, поскольку просто не понимал, что творит, и потому сейчас находится вовсе не под арестом в НКВД, а на излечении в закрытой психиатрической клинике.

Простейшая хитрость, позволяющая, тем не менее, убить сразу двух зайцев. Во-первых, народ получает достаточно непротиворечивое объяснение событий на «Маяковской». Во-вторых, подсознательно увеличивает бдительность, что может всерьез усложнить жизнь вражеским хроноагентам, буде такие объявятся. Разумеется, теперь не избежать вала обращений в органы о «странно поведшем себя соседе/сотруднике/знакомом/бывшем муже», но пусть уж лучше так: сотрудники госбезопасности завтра же получат от НКПЛ исчерпывающие инструкции. Заодно и всяческой уголовной и приблатненной шушере не поздоровится – напуганные гипотетическими «гипнотизерами» рабочие при первом же подозрении как минимум всерьез намнут им бока, после чего со всей ответственностью сдадут в НКВД…

Одним словом, пока Кобрин с Зыкиным разбирались с пленными, их пока что немногочисленные подчиненные во главе с младшим лейтенантом Колосовым носились как наскипидаренные. Поскольку необходимо было срочно подготовить и разослать ориентировки в НКВД и военную контрразведку, причем составив их таким образом, чтобы не возникло никаких лишних вопросов и подозрений. И это не считая превеликой кучи обычных хлопот, связанных с созданием новой организации, коей волею Сталина стал Народный комиссариат перемещенных лиц!

Зато радовало другое: пленный продержался куда дольше, чем ожидалось, успев рассказать не только о проекте «Возрождение» и расположенной в бывшем правительственном бункере лаборатории, но и набросать историю своего мира примерно до середины пятидесятых годов ХХ века. К величайшему сожалению, о последующих событиях узнать уже не удалось – по описанной выше причине. В частности, Сергей так и не успел выяснить, что за Великая Американская революция произошла в конце шестидесятых. Хоть теперь и догадывался, какие именно события послужили ее причиной…

– Много чего, Витя, сейчас расскажу. Собственно, не станем время терять, товарищ Сталин ждет. Бери бумагу и пиши, я стану диктовать. Все вопросы – потом, сначала рапорт оформим.

– Так не положено вроде? – засомневался товарищ, тем не менее, выкладывая на стол пачку проштампованных по верхним правым углам листов и чернильную авторучку. – Сам же должен писать, лично?

– Витя, душевно прошу, даже не начинай, – буркнул Сергей. – Во-первых, я – как ни крути, полномочный руководитель комиссариата, а ты – мой первый и пока единственный заместитель, значит, имею право принимать решения соответственно текущей обстановке. А во-вторых, эта самая текущая обстановка сейчас такова, что имело место организованное покушение на первое лицо государства, которое нужно расследовать в ближайшие часы. И потому у меня просто нет времени вспоминать, что там нам положено, а что не положено. Понятно объяснил?

– Да понятно, понятно, чего ты раздухарился-то? – насупился особист, откручивая колпачок и проверяя перо на тыльной стороне ладони. Стерев большим пальцем чернильную черточку, кивнул. – Давай, я готов. Чего писать-то?

– Погоди, Вить, думаешь, это так просто? Вот взял и надиктовал? У меня до сих пор все мысли наперекосяк.

– А почему нет? – искренне удивился товарищ. – Пересказывай ваш разговор, только не шибко быстро, а я запишу. Что сложного-то?

Криво усмехнувшись, Кобрин устало потер лоб:

– Да понимаешь, дорогой ты мой товарищ лейтенант, в смысле майор… сложного-то, в принципе, ничего. Вот только не каждый день узнаешь, что, так или иначе, стал причиной изменения всей человеческой истории! Не сам, понятное дело, вместе с боевыми товарищами – и с тобой в том числе, – но тем не менее. Короче говоря, как мехвод мой выражался, «с ума сдуреть»…

– Да ладно тебе, – пожал плечами контрразведчик. – Ты ж сам говорил, что мы еще в июне историю войны изменили, когда не позволили фрицам наших в котел запереть. Да и потом тоже, и под Смоленском, и под Ленинградом, и уже тут, под Москвой! В чем проблема-то? Раскис ты чего-то, Серега, устал, что ль?

– В масштабе, Вить, исключительно в масштабе, – тяжело вздохнул народный комиссар. – Одно дело – история нашей с тобой войны, совсем иное – всей планеты, а то и дальнего космоса. Одно хорошо: теперь я точно знаю, кто наш противник и ради чего он все это затеял! А это уже немало. Впрочем, ты прав, нечего рефлексовать и время терять, его у нас и без того почти не осталось, поскольку завтра они повторят попытку. Записывай. Пленного зовут Теодор Мартин, он научный сотрудник секретной лаборатории правительства Конфедеративных Штатов Америки…

Глава 7

Земля, далекое будущее. Базовая историческая линия

Академику Сергееву слегка нездоровилось. Всему виной, разумеется, являлась изменчивая, несмотря на все ухищрения высокоатмосферной метеослужбы, погода человеческой прародины. Откровенно говоря, климат терраформированного Марса, не говоря уж про множество дальних колоний, казался Виталию Александровичу куда более подходящим для жизни. Особенно в его возрасте. Вот только имелось одно совсем небольшое, но весьма существенное «но»: Сергеев бы «невыездным».

О значении сего архаичного термина, пришедшего откуда-то из середины двадцатого века, помнили лишь считаные единицы профессиональных историков. И академик Сергеев в определенной мере относился к их числу. «В определенной», поскольку являлся сугубым технарем, физиком и математиком до мозга костей. А в довесок к последнему – еще и разработчиком всей теоретической (собственно, и практической тоже) базы проектов «Тренажер» и «Сосед». Потому и об истории тоже имел, гм, определенное представление. Или – если выражаться языком генерал-лейтенанта Роднина – «являлся отцом-основателем отечественной машины времени, как бы вы ни спорили с этим, соглашусь, достаточно дурацким термином, уважаемый профессор».

Спорить со своим непосредственным начальником Сергеев прекратил еще лет пятнадцать назад. Тем более прекрасно знал, что Иван Федорович на самом деле куда умнее и дальновиднее, нежели предпочитает казаться. Ну, вот такая у него манера поведения, разыгрывать из себя простого армейца, при этом разбираясь в предмете едва ли не лучше многих сотрудников спецлаборатории в должности до эмэнэса включительно! А уж зачем? Так кто ж его поймет? Раз ведет себя подобным образом, значит, имеет на то достаточно веские причины.

Самым же смешным было то, что в глубине Виталий Александрович весьма гордился своим статусом, запрещающим ему покидать пределы не только планеты, но даже и континента. Да и как не гордиться, ведь это однозначно ставило его в один ряд с теми легендарными учеными и конструкторами прошлого, что осуществляли величайшие открытия, так или иначе обеспечившие мир на Земле! И что с того, что на девяносто с лишним процентов это были исключительно военные разработки? Во многом именно благодаря им человечество и не угробило окончательно ни себя, ни всю планету, в конечном итоге добравшись до звезд! Практически все новые технологии являлись разработками двойного назначения, в первую очередь используясь как оружие сдерживания и лишь во вторую – в мирных целях. Можно подумать, его собственное детище, «Тренажер» – сугубо гражданский проект, ага! Вполне так себе военный, причем, если судить в стратегическом плане, куда более масштабный, чем то же атомное оружие! Или, если уж окончательно углубляться в заклепки, то проект двойного назначения. В двадцатом веке ядерная бомба не позволила человеческой истории завершиться крахом, а его проект позволяет уберечь от краха ВСЮ историю! Как надзирая над прошлым, так и предупреждая еще несвершившееся. Ведь человек, как ни крути – просто большой ребенок со спичками, следи за ним да туши, потому какое уж тут мирное применение, не смешите даже!

Виталий Александрович зябко поежился, поплотнее запахивая домашний халат, и ткнул пальцем встроенную в подлокотник кресла сенсорную панель. Соответствующая пиктограмма мигнула, и широкое панорамное окно кабинета плавно закрылось. Стекло потемнело, переходя в ночной режим, и едва слышно заработала система поддержания микроклимата. Вот так-то лучше, а то продрог весь. Жить на самом побережье, конечно, романтика и все такое, жена всю жизнь о подобном мечтала, но под вечер порой становится достаточно прохладно, особенно когда с моря дует свежий черноморский бриз, пахнущий солью и йодом. А весна в этом году выдалась прохладная.

Сходить на кухню и заварить себе крепкий, как он любит, чай? Можно даже с медом, супруга как раз на прошлой неделе принесла с местного рынка свежий. Нет, не стоит, пожалуй. Неохота спускаться на первый этаж, а попросить некого – супруга улетела на материк, навестить внуков, а Маечку он вчера отпустил, поскольку майские праздники – это святое. Вот и кукует в одиночестве, словно закоренелый холостяк. Зато и размышлять никто не мешает, да! Подводить, так сказать, итоги долгого научного пути.

Сергеев иронично усмехнулся: эк он сказанул, а?! Ну уж нет, итоги подводить пока рано, знаете ли! Не дождетесь, как предки говорили! Все только начинается. Поскольку параллельный мир, к созданию которого он, так или иначе, приложил свою руку… и знания, пока еще только стабилизируется. Или «устаканивается», как со свойственной ему грубоватой прямотой выразился бы генерал-лейтенант Роднин. Зато, если все пойдет согласно планам, эта параллель окажется куда лучше и успешнее породившей ее базовой реальности. Хотя бы потому, что в нем удастся избежать множества ошибок, совершенных ИХ предками! Фатальных, заметьте, ошибок! Одной из которых стала, к примеру, тотальная милитаризация человечества, едва не приведшая к его гибели.

Но сейчас, когда теория ответвления от основного потока полностью подтверждена, появилась возможность этого избежать, устранив саму необходимость наращивания ядерных потенциалов до точки невозвращения, суть – гарантированного взаимного уничтожения. Ничего настолько уж сложного, между прочим: единственной сверхдержаве, которой в новом мире должен стать СССР, просто нет необходимости иметь столько оружия массового поражения, сколько необходимо для превращения планеты в безжизненный каменный шар. Ну, и так далее. В их исторической реальности чудом удалось остановиться на самой грани, причем не один раз. В этой – все будет иначе. По крайней мере, так планируется…

Как удалось этого достичь? Сложный вопрос. Примерно к концу двадцать первого века во все сферы, так или иначе сопряженные с риском для жизни, будь то хоть военные действия, хоть исследования дальнего космоса, постепенно выбились почти исключительно русские. Западники же, получив в первой четверти века очередной хороший урок от ненавистных славян, занялись тем, что у них испокон веков получалось лучше всего: финансовыми махинациями и жонглированием словами. Вот только на этот раз Россия поостереглась наступать на старые грабли, всерьез занявшись наукой.

В итоге к двадцать второму столетию именно жители «Большой России», многие из которых, впрочем, по традиции носили фамилии, отнюдь не оканчивающиеся на «ов» или «ев», составляли основу научной и военной элиты планеты. Представителей западной цивилизации подобное в целом вполне устраивало: пусть русские станут первопроходцами в космосе, пусть берут на себя – тем более им не привыкать – защиту гражданских. Пусть гибнут, в конце концов, причем чем больше – тем лучше. Им не привыкать, коль за столько веков так и не научились воевать чужими руками! А мы пока понаблюдаем. Ну, а уж там, если обещанная их учеными дальняя экспансия не окажется пропагандистским мифом – вмешаемся. Вмешаемся осторожно, разумеется, внешне всесторонне продолжая поддерживать красивую идею «объединенного человечества», а на самом деле – реализуя древние принципы «разделяй и властвуй» и «деньги решают все».

К чему это привело в конечном итоге – известно. Началась эпоха новых колониальных войн. Не тех, что сотрясали человеческую историю в XVII–XX веках, других. Поскольку сейчас речь шла не о завоевании новых территорий, а строго наоборот – об «освобождении» от зависимости от Единого Правительства далекой прародины. Земная Федерация попыталась действовать жестко, однако вскоре выяснилось, что для противодействия множеству частных планетарных армий сил ВКФ просто не хватит – космодесант физически не способен вести долговременные и масштабные боевые действия на поверхности миров-колоний. Единственной альтернативой оставались орбитальные удары, но это бы означало миллионы невинных жертв… и полный крах самой идеи мирной человеческой экспансии.

Именно тогда, как несимметричный ответ на очередную подлость «партнеров», и был создан «Тренажер», целью которого стало научить командиров вновь созданных сухопутных войск грамотно воевать. А чуть позже, когда стало окончательно ясно, что теория множественности миров верна и непротиворечива, в его рамках родился и проект «Сосед», на порядок более секретный. Секретный настолько, что о нем знало не более десятка сотрудников спецлаборатории, контрразведки и Военно-Космического флота, имевших максимальный доступ к информации…

Нет, все-таки без горячего чая никак не обойдешься. А затем можно будет посидеть в Сети, просматривая галактические новости. Тяжело вздохнув, Виталий Александрович поднялся из кресла. Ладно, сходит на кухню, корона не упадет. Заодно и перекусит немного, поскольку до этого как-то не особо и хотелось. Кстати, нужно не забыть позвонить супруге, иначе снова станет упрекать…

Резкий сигнал коммуникатора прервал мысли академика. Удивленно хмыкнув, Сергеев активировал канал связи. Небольшой голоэкран высветил хмурое лицо начальника академии:

– Виталий Александрович, не отвлекаю?

– Разумеется, нет, товарищ генерал. – Несмотря на то что Сергеев являлся человеком исключительно штатским, к непосредственному начальнику он предпочитал обращаться именно по званию. Или по имени-отчеству, если разговор этому соответствовал.

– Виталий Александрович, пожалуйста, обратите внимание на цвет индикатора защиты вашего комма. Это важно.

– Ого, красный? – скосив взгляд, хмыкнул Сергеев. – Если память мне не изменяет, впервые подобное вижу. У нас что-то случилось?

– Помните, что означает «Карантин-2»?

– Помню… – внезапно охрипшим голосом ответил ученый. – Значит, выяснять подробности смысла нет. Сколько у меня времени?

– Транспорт уже на подлете, так что минут пять максимум. Охрана предупреждена, пропустят. Успеете собраться?

– Разумеется.

– Добро, жду. Да, и вот еще что: всю имеющуюся на данный момент информацию я вам сбросил, изучите в полете. Ключ вам известен. Конец связи.

Высветив «звонок завершен», экран свернулся.

«Вот и попил чайку, – мелькнула краем сознания несвоевременная мысль. – С медком, понимаешь ли…».

Швырнув на спинку кресла халат, Сергеев зачем-то оглядел кабинет и торопливо двинулся к ведущей на первый этаж лестнице.

Создатель проекта межвременного вмешательства слишком хорошо знал, что означает код «Карантин», да еще и с числовым индексом.

Индекс «1» означал разрыв связи между временными потоками по некой внешней причине, не связанной с техническими проблемами, «двойка» – угрозу существованию проекта и, вероятнее всего, самой параллельной реальности.

Индекса «3» не существовало в принципе…

* * *

– Ну, и что вы, собственно говоря, ожидаете от меня услышать нового? – Иронично ухмыльнувшись, Виталий Александрович поочередно оглядел обоих собеседников, генерал-лейтенанта Роднина и своего бывшего любимого ученика Виктора Кравца. Любимого, поскольку еще в аспирантуре тот подавал большие надежды, которые впоследствии только подтвердились. Нынче последний, понятное дело, заматерел, возглавив лабораторию, однако ж для Сергеева оставался все тем же аспирантом с горящими неподдельным энтузиазмом глазами, два десятка лет тому приглянувшимся профессору за неординарный ум и смелость до хрипоты спорить с научным руководителем.

– Чуть не угробили проект, а теперь еще имеют наглость что-то от меня требовать! Это я, понятно, не в ваш адрес, товарищ генерал, – на всякий случай добавил академик. – С вашей стороны взятки гладки, как предки говорили. А вот Витя мог бы и догадаться, в чем проблема и что дальше делать! Или совсем почил на лаврах, мозги закостенели, плесенью покрывшись? Или правильнее сказать, забронзовели? Ну, конечно, ты ж тут теперь самый главный…

– Виталий Александрович, – решительно кашлянул Роднин. – Давайте несколько конструктивнее, что ли? Время дорого.

– Время не дорого, Иван Федорович, – решительно отрезал тот. – Время вообще ничего не стоит, поскольку просто не имеет материального эквивалента! Когда-то я предположил, что время – лишь состояние материи, однако со мной не согласились, практически подняв на смех. Единственный, кто меня тогда поддержал – вон этот, ученичок мой, что справа от вас сидит. С глупой улыбкой. Так вот, в тот момент я не стал спорить. Я начал думать. И так родился…

– …проект «Тренажер», – монотонным голосом докончил Роднин, с трудом сдерживая улыбку. Эту – или подобную этой – историю он слышал уже не в первый раз. Точнее, ровно столько раз, сколько приходилось обращаться за помощью к основателю проекта темпорального вмешательства. – Виталий Александрович, я категорически прошу… лично, можно сказать. Практически умоляю!

– Хорошо, – неожиданно легко согласился собеседник, поскольку все происходящее в определенной мере являлось не более чем игрой. Причем все ее участники прекрасно это понимали – склочности академику было не занимать. Впрочем, как и отходчивости.

– Вот и прекрасно, может быть, еще чаю? С лимоном?

– Потрудитесь распорядиться, будет нелишним. Так вот, Витя, эхм, Павлович, как я уже сказал, ты мог бы и сам догадаться, что произошло, когда столь внезапно объявились наши конкуренты. И как с этим бороться. Что смотришь, не понял еще? Позор какой, один толковый ученик был, и тот тугодум… Ладно, гляди, объясняю популярно, в чем вы все ошиблись. – Сергеев подтянул к себе планшет, привычным движением руки растянув голографический экран до подобающих, с его точки зрения, размеров, и ткнул пальцем в одну из формул:

– Вот это ваша первая ошибка. Пока не критичная, практически пустяковая, но тем не менее. А вот это – вторая. Тоже мелочь, но в итоге получилось то, что получилось. Ну, понял?

– Понял, Виталий Александрович, – доктор физико-математических наук смущенно отвел взгляд. – Да, вы совершенно правы. Такая мелочь – и полная блокировка канала!

– В науке не бывает мелочей! – раздраженно отрезал тот. – Бывают невнимательные, гм, личности, неспособные заметить лежащее буквально на поверхности! Пересчитай все прямо тут, при мне. Обещаю, удивишься. Коэффициенты поправок бери по этой ссылке, они до сих пор актуальны. Работай, а я пока чайком побалуюсь. Тоже мне, устроили тут… конец времен! Канал у них заблокировался, понимаешь ли!

Коротко переглянувшись с Кравцом, генерал-лейтенант сообщил, ставя перед гостем чашку с ароматно парящим чаем:

– Виталий Александрович, пока производятся расчеты, не могли бы вы вкратце объяснить, что именно произошло? Простыми словами, как умеете? А заодно просветить, как с этим, так сказать, бороться?

– Могу, – делано недовольным тоном буркнул тот. – Не впервой, знаете ли. Да не играйте вы лицом, Иван Федорович, это я так, по привычке. Надоело, признаться, дома сидеть, чувствуя себя эдаким замшелым корифеем непонятно каких наук. Сижу в четырех стенах, как пень, мхом зарастаю. Совсем про старика позабыли, а ведь могли хотя бы изредка привлекать к работе. Ладно, никогда нытиком не был, так что не стоит и начинать. Слушайте. Итак, насколько я уяснил из представленных данных, наши оппоненты использовали вполне тривиальную схему установки. Собственно говоря, практически убежден, это именно то, с чего мы и начинали наши исследования. Примитивненько, но достаточно надежно. Проект «Дальний родственник», позже переименованный в «Соседа», если не ошибаюсь?

Дождавшись подтверждающего кивка начальника ВАСВ, Сергеев продолжил:

– Так вот, сейчас они примерно на том уровне, где мы находились десять лет назад. И теперь им предстоит либо пройти нашим путем, признаюсь, достаточно тернистым, и наделать кучу ошибок, либо… не наделать, в чем я, откровенно говоря, сомневаюсь. Полагаю, вы уже эвакуировали всех участников «Тренажера»? – неожиданно сменил тему ученый.

– Эвакуировали, – кивнул Роднин. – Всех, кроме одного.

– И этот единственный – Кобрин? Тот самый уникум, о котором вы мне рассказывали года три назад? Да, помню. Значит, он все еще остается в прошлом?

– Именно так.

– Почему, кстати?

Генерал-лейтенант помедлил, прежде чем ответить. Академик не торопил, неспешно помешивая ложечкой чай.

– Нецелесообразно, Виталий Александрович. Мы полагаем… – Роднин смущенно кашлянул. – Ну, то есть я полагаю, что он – единственный, кто может реально противодействовать противнику. Не немцам, а нашему нынешнему противнику, кем бы он ни оказался. Поскольку достиг определенного уровня доверия местных властей. Ему верят, и к нему прислушиваются, и он это прекрасно знает. Собственно, до Кобрина никто просто не доходил до уровня командарма. Проще говоря, он нужнее там, чем здесь.

– Понимаю… – задумчиво пробормотал ученый. – И согласен. Вот только я физик, а не биолог или медик, и потому испытываю определенные сомнения.

– В смысле? – нахмурился начальник академии. – Вы о чем?

– О том, что я бы сейчас всерьез занялся системой жизнеобеспечения. Возможно, я чего-то не знаю или не помню, но изначально медкапсулы рассчитывались на пребывание в них человека не более недели, плюс-минус несколько дней. Если немедленно не озаботиться данной проблемой, рискуем вернуть обратно не нашего уникума, а его слабое подобие. Надеюсь, над этим работают? Сколько он уже провел в прошлом?

– Ах, вот вы о чем, – заметно расслабился Иван Федорович. – Работаем, разумеется. С того самого момента, когда стало окончательно ясно, что в ближайшее время связь восстановить не удастся. Насколько я в курсе, с этим мы однозначно справимся. А в прошлом он уже около двух недель, не столь уж и критичный срок, как мне объяснили.

– Что ж, тогда я спокоен, вам в любом случае виднее. Да и людей вы ценить умеете, это я тоже прекрасно помню, – серьезно кивнул ученый, делая глоток чая. – Было время, вы мне весь мозг, прощения прошу, вопросами безопасности добровольцев-испытателей вынесли. Уважаю, да. Хорошо, тогда по сути вопроса. Возвращаясь, так скажем, к нынешней ситуации: поскольку исходный уровень технологий противника практически определен, для восстановления устойчивого канала связи вполне достаточно…

Глава 8

Москва, Красная площадь, 7 ноября 1941 года

Иосиф Виссарионович взглянул на низкие тучи, засыпавшие главную площадь страны мелким морозным снегом, и едва заметно усмехнулся. Что ж, и в этом товарищ Кобрин тоже не ошибся: погода оказалась в точности такой, какой он и описывал. Столицу еще с ночи накрыла самая настоящая метель, причем ветер постоянно менял направление, принося с собой новые снежные заряды. В прошлый раз это, хоть и не позволило задействовать в параде самолеты, защитило участников и зрителей от массированного авианалета. Впрочем, даже окажись сегодня над головой безоблачное небо, фашистам это вряд ли помогло, как бы ни бесновался Гитлер, – еще более усиленное после октябрьского покушения ПВО надежно прикрывало столицу от нежданных гостей. Кстати, а вот любопытно, в этом варианте истории фюрер тоже узнает о начавшемся параде из случайно услышанной радиопередачи? Или разведка решится заранее ему доложить?

Сталин мысленно хмыкнул: как же легко он, однако, поверил во все происходящее! Поверил – и принял. И насколько прочно вошли в его лексикон все эти «в прошлый раз», «в ином варианте истории», «базовая реальность», «параллельный мир»! Смешно, но сейчас ему даже порой кажется, будто он всегда об этом знал… ну, или догадывался. Глупости, конечно, но тем не менее. Да и не важно все это, главное другое: параду – быть! Причем не такому, какой провели в тот раз – тьфу ты, вот и снова это приевшееся выражение! – а гораздо более масштабному, поскольку обстановка на фронте позволяет. И самое важное, что прошедшие торжественным маршем войска не отправятся, получив обратно изъятые перед парадом боеприпасы, на передовую, а вернутся в места постоянной дислокации, готовиться к будущему контрнаступлению. Понятно, что о последнем знают лишь считаные единицы, но и это тоже – самая настоящая победа!

Состав парада тоже изменился – сегодня будет больше танков и артсистем; впервые в истории проедет даже полнокровный дивизион реактивных минометов БМ-13 из двенадцати машин, разумеется, с наглухо зачехленными пусковыми. А вот тачанок не будет, пора избавляться от легендарной архаики, как бы ни спорил с этим принимающий посвященный 24-й годовщине Великой Революции смотр Буденный.

Иосиф Виссарионович снова ухмыльнулся: ничего страшного, Семен Михайлович уж как-нибудь переживет, тем более красная конница по площади все-таки пройдет, как ранее и планировалось. Но СЕГОДНЯ советский народ (и иностранные дипломаты с прочими корреспондентами, не говоря уж про фашистских шпионов) должен видеть куда более современное оружие, недаром же Кобрин настаивал на уменьшении количества легких танков за счет средних и особенно тяжелых. Так что КВ будет вовсе не две штуки, как в, гм, базовой реальности, а целых два десятка! Плюс почти полсотни новеньких Т-34, буквально на днях поступивших с завода и ныне проходящих обкатку в войсках перед отправкой на фронт. Обидно все же, что с авиацией не срослось, но тут уж ничего не поделаешь. Погода, очень на то похоже, неподвластна даже самому времени, не говоря уж обо всяких метеорологах! Хотя, грех жаловаться, нынешний прогноз оказался на редкость точен, благо товарищу Сталину было с чем сравнивать, так что, пожалуй, можно даже и поощрить товарищей в честь праздника.

Скосив взгляд, Вождь мельком оглядел стоящих на трибуне временно освобожденного от маскировки Мавзолея товарищей – Молотова, Микояна, Берию, Маленкова, Щербакова и других. Все спокойны и торжественны, как и полагается принимающим главный Парад страны лицам. Жаль, что расчехленные накануне по его личному указу кремлевские звезды сейчас не видны, все скрывает периодически налетающая снежная круговерть, ну да ничего. Сегодняшней ночью и ранним утром все, кто хотел, видел их позабытый за месяцы светомаскировки рубиновый свет и сделал соответствующие выводы. Кобрина с Зыкиным Иосиф Виссарионович не заметил, они находились где-то позади, чтобы не было видно с площади и трибун.

Что же до грядущего покушения? Так не впервой, как говорится. Товарищ Кобрин уже доказал, что знает, что делает – после вчерашних событий даже Николай Сидорович стал к нему больше прислушиваться. Особенно когда выяснилось, что и на сегодняшний день у врага тоже кое-что припасено. По крайней мере, на словах: за десять лет Иосиф Виссарионович достаточно хорошо изучил начальника своей охраны, чтобы не понимать, что полного доверия Кобрину от него никогда не добиться. Как, собственно, и Лаврентию. Но с первым ему, во всяком случае, уж точно делить нечего, что уже неплохо. Да и самому Кобрину на подобное, судя по всему, просто глубоко наплевать, не привык человек к подобным подковерным играм. Неинтересно ему это. Что одновременно и хорошо, и плохо. А вот со вторым… ну, тут все гораздо сложнее. И потому даже хорошо, что новый народный комиссар во все это не лезет, хоть наверняка кое-что знает. Нужно будет, пожалуй, выяснить – наедине, разумеется, и не сейчас. Поскольку куранты на Спасской башне уже показывают без двух минут девять, и, значит, пора начинать…

– Витя, время, полное внимание, – одними губами прошептал Кобрин, пихая локтем товарища. Изо рта вырвалось облачко морозного пара, тут же подхваченное порывом ледяного ветра. – Сразу они вряд ли начнут, им важно, чтобы иностранные корреспонденты начали снимать, но на всякий случай будь готов к любым неожиданностям.

– Надеюсь, ты не ошибаешься, Серега… – глухо пробормотал Зыкин, разворачиваясь в сторону своего сектора контроля.

«А уж как я на это надеюсь, ты себе даже не представляешь!» – иронично хмыкнул Кобрин, зябко поежившись – мороз пробирал всерьез. Так уж вышло, что все прошлые его «погружения» приходились на теплое время года, так что настоящей земной зимы он пока не видел. Точнее, видел, разумеется, за четыре-то года обучения, но штатная осенне-зимняя форма слушателей ВАСВ достаточно сильно отличалась от шинелей образца середины двадцатого века, даже генеральских.

Кобринская ирония, увы, имела под собой достаточно серьезные основания. Допрос Мартина-Головко особых зацепок в данном направлении не дал: как и подозревал Сергей, покушение на торжественном параде 7 ноября и на самом деле планировалось (официально это называлось «фазой 3»), однако во все его подробности вражеский хроноагент посвящен не был. Поскольку на сей раз он участвовал – как, впрочем, и во время акции в метро – в операции прикрытия, призванной отвлечь внимание от основной операции. А именно – изъять из тайника в подвале одного из ближайших домов четыре осколочно-фугасных снаряда и несколько дисков к ДТ и погрузить их в один из танков уже после того, как бронемашины проверят сотрудники НКВД. Никакого особого эффекта от подобного не ожидалось, из архивных материалов иновременной противник прекрасно знал, что после вчерашнего покушения из боевых машин не только изъяли боекомплект, но и сняли орудийные замки. То же самое проделали и со всем стрелковым оружием парадных расчетов, за несколько часов до начала мероприятия лишившимся затворов. Смысл же был именно в том, чтобы это вовремя обнаружили, решив, что новое покушение сорвано, после чего агент должен был вернуться в свое время.

О том, кто и каким образом станет проводить основную операцию, Мартин просто не знал. Что, с точки зрения Сергея, являлось абсолютно верным решением: чем меньше знает конкретный исполнитель, тем меньше риск провала. Азы проведения спецопераций, так сказать, этому его не то что в академии – еще в общевойсковом учили.

Проблема крылась в том, что теперь, после его благополучного возвращения в будущее, враг получил информацию, что ими занялись всерьез. И, более того, о них самих тоже ЗНАЮТ. Без подробностей, разумеется, пленный понятия не имеет, кто именно и из какого ведомства проводил допрос, но знают. А раз так – значит, будут готовы к противодействию. И первое, что следует сделать в подобной ситуации – изменить планы, благо времени у них – в отличие от Кобрина с товарищами – имелось в избытке. Более чем в избытке…

Но куда больше комиссара госбезопасности волновало, где именно враг нанесет свой основной удар.

Напрашивающуюся идею с очередным бомбардировщиком, наводящимся на радиосигнал, Кобрин, после долгих раздумий над картой Москвы, все-таки отмел. Да, идея перспективная и вполне реализуемая на первом этапе (тем более у врага уже есть опыт изготовления простейшего радиоприбора в местных условиях, равно как и подходящий реципиент из местных), спору нет. Идущий на максимальной высоте, значительно выше кромки низкой зимней облачности, самолет ориентируется на маяк, включенный на востоке города из расчета, чтобы прямая линия, проведенная, допустим, из района Брянского аэроузла, через этот передатчик проходила точно вдоль Красной площади. Второй радиомаяк располагается на юге и дает пеленг на момент сброса бомб. Вряд ли фугасных, их много не возьмешь, скорее, противопехотных «бабочек»[15], которых любой бомбер люфтваффе может высыпать огромное количество. Если сбросить над заданным районом несколько тысяч подобных осколочных подарков, установленных на воздушный подрыв, вполне можно накрыть и Мавзолей с принимающим парад Сталиным.

Вот только не получится у немцев такое провернуть, никак не получится! Даже в прошлой реальности советским зенитчикам удалось уронить на землю больше тридцати поднятых по личному приказу фюрера бомбардировщиков, а ныне столичная ПВО раза в два сильнее. Фрицевских летунов просто не подпустят даже к дальним пригородам, тем более уже появились первые радары, и налет будет обнаружен задолго до выхода на точку сброса. И этого времени, как минимум, хватит для эвакуации товарища Сталина и рассредоточения войск и зрителей. Не говоря уж о том, что еще с 5 ноября по всем разведанным аэродромам нашей авиацией наносятся массированные бомбовые удары. Да и диверсионные группы в немецких тылах тоже без дела не сидят – не в связи с парадом, понятно, а выполняя свои задания, но фрицам от этого ничуть не легче.

Кроме того, для реализации подобного снова придется привлекать гитлеровцев, причем в куда большем объеме, нежели в прошлый раз, когда операцию «Копье Валькирии» сами немцы и разработали, а после допроса Сергей знал, что делать это американцы особым желанием не горят. Да и с подходящими реципиентами у них напряг – одно дело временно взять под контроль аэродромного техника, другое – подсадить матрицу в кого-то из штаба люфтваффе. Так что отпадает.

Версию со снайпером Сергей тоже отбросил как неосуществимую. Нет, о том, что снайперская винтовка может оказаться решающим аргументом в политическом споре, американцы из параллельной реальности очень даже в курсе: покушение на Кеннеди-старшего в их мире уже произошло, о чем Кобрин тоже знал из допроса. Вот только все более-менее подходящие для оборудования снайперской позиции здания будут находиться под плотным контролем сотрудников госбезопасности, да и сколько их, тех зданий? Раз-два и обчелся, уж больно неудобно, с точки зрения стрелка, расположен Мавзолей. А с дистанции больше километра пока практически не стреляют, просто за неимением соответствующего оружия. Нет, теоретически можно, конечно, допустить использование противотанкового ружья с мощным оптическим прицелом, вот только проблем с реализацией данного замысла окажется как бы не больше, нежели с организацией авианалета. И ПТР не каждое подойдет, и прицел придется использовать не штатный (поскольку штатных просто не имеется от слова «совсем»), и на пристрелку нужно потратить кучу времени и сил – не на ближайшем же городском пустыре этим заниматься?

Но главное даже не это, а метеоусловия. Погода утра 7 ноября просто не позволит произвести прицельный выстрел даже самому гениальному снайперу, будь он хоть трижды реинкарнацией легендарного Робин Гуда с Вильгельмом Теллем в одном флаконе! И видимость на дистанции выше сотни метров практически нулевая, и, самое главное, постоянно меняющий направление порывистый ветер, вычислить поправку на который абсолютно нереально даже с оружием из далекого будущего, которого у вражеских хроноагентов априори не может быть…

Что еще? Загодя, за день-два до парада задействовать кого-то из гражданского обслуживающего персонала, благо подчинить их разум вряд ли окажется сложно? И что с того? Что они сумеют сделать? Заминировать трибуну? Нанести на перила или микрофон некое отравляющее вещество? Абсолютнейшая чушь в духе примитивных провокаций тех же самых англосаксов периода первой четверти XXI века! Заминировать Мавзолей просто нереально, применить боевое ОВ кожно-нарывного действия – тоже. Где они его возьмут? Синтезируют в первом попавшемся московском подвале из купленных в местной аптеке составляющих? Угу, вот прямо сейчас.

Правда, рассматривался еще один вариант – подача на корпус микрофона высокого напряжения. В истории мира Кобрина подобные случаи, когда исполнители получали электротравмы и даже погибали от удара током, случались. Реализовать подобное непросто, но вполне реально: что сделает Иосиф Виссарионович, если микрофон вдруг перестанет нормально передавать звук? Чисто автоматически постучит по нему, как было вчера на «Маяковской», когда подобный сбой был заранее предусмотрен сценарием операции. И получит электрический удар. Вот только он о подобном предупрежден, равно как и охранники «ближнего круга», подчиняющиеся Власику. Так что не станет Вождь, случись что, трогать рукой внезапно засбоившую радиоаппаратуру, совершенно точно не станет. Тем более что на всякий случай будет в перчатках – мороз ведь на улице, вот руки и мерзнут…

Значит, остаются только два более-менее реальных варианта: либо нападение кого-то, кто во время парада окажется на трибуне, либо «вселение» в одного из дипломатов или иностранных корреспондентов. Причем, по здравом размышлении, Сергей вынужден был признать (Зыкин, зло поиграв желваками, согласился, прокомментировав оное согласие несколькими емкими выражениями на «втором командном»), что оба предположения достаточно реалистичны. Хоть и имеют свои плюсы и минусы. Подселить донора в кого-то из американцев или англичан, скорее всего, не слишком сложно – хотя бы, исходя из схожего менталитета. Однако в результате неминуемо возникает серьезнейший дипломатический скандал. А в том же ленд-лизе на данный момент заинтересованы обе стороны. Для СССР – это горюче-смазочные материалы, грузовики и истребители, которых на первом этапе войны и на самом деле остро не хватало, для США и Великобритании – деньги и политические дивиденды. Решатся ли далекие предки обрубить этот сук? Ой, вряд ли, капитализм, знаете ли… Скорее, постараются взять под контроль кого-то из менее важных дипмиссий.

Вот только про вчерашнюю попытку покушения их уже официально известили, поэтому никаких шансов пронести с собой оружие у них не будет: сегодня досматривают всех. С извинениями и прочими причитающимися моменту реверансами, разумеется, но тем не менее. Так что максимум нечто колющее, возможно со смазанным ядом острием, но внешне никак не схожее с холодным оружием. Но кто ж их к самому товарищу Сталину-то подпустит?! Как говорится, со всем нашим уважением, но – на расстоянии, господа. Не менее трех метров, ага…

Касательно же непосредственно присутствующих на трибуне? Тут еще сложнее, пожалуй. Особых проблем в том, чтобы подчинить разум кого-то из членов правительства, с точки зрения Кобрина, в принципе, не было. Большинство из них – отнюдь не гении, и уж тем паче не военные, так что вряд ли сумеют долго сопротивляться слиянию с донором. За ними, понятно, приглядывают переодетые в штатское сотрудники (и сотрудницы), да и никакого оружия они пронести не могли, так что особой опасности нет. Вроде бы. Но ведь покушение будет, обязательно будет, в этом никаких сомнений! Так кто же тогда?! Кто – и каким образом?!

Хорошо хоть, от выстрела в упор или внезапного удара чем-то колюще-режущим товарищ Сталин достаточно защищен: под его шинелью надет полицейский противопульный панцирь офицерского образца, разработанный еще в 1905 году капитаном инженерных войск Авениром Чемерзиным. Эдакий прообраз будущего бронежилета скрытого ношения, защищающий носителя как минимум от выпущенных в упор пуль револьвера системы нагана и пистолетов Люгер и Браунинг, а то и более серьезного оружия[16].

К восьми утра стало окончательно понятно, что никто не собирается проносить в приготовленный для участия в параде танк боеприпасы, хоть последние и на самом деле обнаружились в подвале одного из прилегающих к площади зданий. Об этом сообщили с ночи сидящие в засаде сотрудники НКВД. Выслушав доклад, Сергей лишь молча кивнул: что ж, вполне логично. Операция прикрытия изменена, интересно только, на что? Вряд ли они решатся проводить основную акцию, не отвлекая внимания противодействующей стороны, это азы… гм, или как раз таки решатся? Пойдут, так сказать, ва-банк? Или понадеются, что противник решит, что покушение отложено? Тоже вариант, кстати.

Минутная стрелка меж тем коснулась цифры «12». Ударили куранты, и над заметенной снежной круговертью главной площадью страны загремел усиленный многочисленными громкоговорителями звенящий от торжественности момента голос легендарного Левитана:

«Говорят все радиостанции Советского Союза. Центральная радиостанция Москвы начинает передачу с Красной площади парада частей Красной Армии, посвященного двадцать четвертой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции…»

Одновременно включили свою аппаратуру киносъемочная и звукооператорская группы, что позволяло надеяться, что товарищу Сталину не придется повторять выступление, стоя на раскрашенной под мрамор фанерной трибуне, спешно возведенной в одном из залов Большого Кремлевского дворца, как произошло в прошлый раз. Да и окна открывать тоже не придется, тем более что в конечном итоге это ничем не помогло[17].

Переглянувшись с Зыкиным, Сергей коротко кивнул и отступил к самой стене, чтобы одновременно видеть всех присутствующих на трибуне, незаметно отстегнув клапан кобуры. Ну что ж, самое время признать, что заранее просчитать противника он все-таки не сумел – значит, придется действовать по обстоятельствам, благо не впервой. А в том, что действовать так или иначе придется, он нисколько не сомневался: уж слишком сейчас удачный момент, чтобы иновременной враг его упустил! Особенно когда все снимается на камеру – кто-кто, а англосаксы подобное ох как любят! У них еще с конца двадцатого века, что война, что теракт происходят исключительно «под запись», поскольку так куда проще манипулировать массовым сознанием. Одно дело – сухие строки в газете или радиосообщении, и совсем другое – живая ТВ-картинка, желательно с жертвами в прямом эфире, что всегда значительно поднимает рейтинги…

Дождавшись, пока выехавший на коне из ворот Спасской башни маршал Буденный примет рапорт генерал-лейтенанта Артемьева и объедет построенные в парадные «коробки» войска, Иосиф Виссарионович начал свою знаменитую речь:

– Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, рабочие и работницы, колхозники и колхозницы, работники интеллигентного труда, братья и сестры в тылу нашего врага, временно попавшие под иго немецких разбойников, наши славные партизаны, разрушающие тылы немецких захватчиков! От имени Советского правительства и нашей большевистской партии приветствую вас и поздравляю с двадцать четвертой годовщиной Великой Октябрьской Социалистической революции!

Не спускавший с Вождя напряженного взгляда Кобрин внезапно вздрогнул, снова ощутив уже знакомое чувство чужого присутствия. И практически сразу – еще раз, но уже несколько слабее, поскольку сказывалось расстояние до объекта, стоящего от Иосифа Виссарионовича через два человека. Что?! Не может быть! Но… КАК?! Неужели они все же решились? Неужели не понимают, что у них ничего не выйдет, что они ошибаются… или все-таки выйдет? И ошибается как раз таки он сам? А ОНИ придумали нечто новое, ему неизвестное?!

Несколько раз рефлекторно сморгнув, Сергей попытался вновь поймать едва ощутимое эфемерное чувство. Сильно закружилась голова; видимо сказывался одновременный контакт сразу с двумя чуждыми психоматрицами. Нет, все верно, он нисколько не ошибся, враг и на самом деле пытается взять под контроль разум Сталина и Берии. Да что за?!. И, кстати, отчего ему кажется, будто он ощущает еще и третьего «попаданца»?! Последнее уж и вовсе полный бред, откуда ему тут взяться? Похоже, его, говоря техническим языком, заглючило…

Перехватив взгляд Зыкина, комиссар госбезопасности двумя быстрыми кивками указал на попавших под ментальный удар людей. Витька вполне ожидаемо распахнул глаза, всем своим донельзя ошарашенным видом озвучивая то самое «не может быть».

– Товарищи! В тяжелых условиях приходится праздновать сегодня 24-ю годовщину Октябрьской революции. Вероломное нападение… – Сталин внезапно запнулся на середине фразы, схватившись руками за край невидимого из-за ограждения трибуны неширокого стола для документов, на котором лежали листы с распечатанной речью. Тяжело пошатнувшись, Вождь коротко потряс головой, словно человек, внезапно позабывший, кто он такой, почему оказался в этом месте и что здесь делает. Со своего места Кобрин не видел выражения его лица, но готов был поспорить, что сейчас оно выражает глубочайшее непонимание происходящего.

Лаврентий Павлович же и вовсе отшагнул назад, едва не упав, и инстинктивно прижал ладонь к правому виску. Впрочем, со стороны зрителей и участников парада это выглядело достаточно безобидно, словно всесильный наркомвнудел просто переступил с ноги на ногу – мороз же, понятное дело, холодно неподвижно-то стоять! – заодно поправив форменную фуражку. Подскочивший охранник аккуратно подхватил народного комиссара под локоть, поддерживая.

– Пропустите! – раздался откуда-то из-за спины сдавленный голос. – Неужели не видите, что товарищу Сталину дурно?! Товарищ Власик, да пропустите же, я врач! И вы меня прекрасно знаете!

Сергей резко обернулся. Ну да, все верно, именно военврач первого ранга, дежуривший на трибуне как раз на тот случай, если кому-то из правительства внезапно станет плохо. Шинель с соответствующими знаками различия на отворотах, небольшой медицинский чемоданчик в руке. И чего только Николай Сидорович придрался, человек просто выполняет свою работу.

Кобрин досадливо сморгнул: вот и снова накатило, неужели очередная ментальная атака? И отчего у него такое чувство, словно он внезапно перестал ощущать две первые матрицы, но зато куда острее почувствовал третью?

Пропущенный начальником сталинской охраны врач меж тем торопливо опустился на колени в метре от Иосифа Виссарионовича, откидывая крышку чемодана:

– Товарищи, неужели вы не понимаете… – сдавленно бормотал медик, роясь в своем чемоданчике. – Важно не терять ни единой секунды… Он на грани обморока… Немедленно нашатырь, определенно нашатырь…

«А вот и третий, – с какой-то особенной остротой понял Сергей, в доли мгновения сложив два и два. – И вовсе меня не заглючило, просто их и на самом деле было трое. На этот раз тонко сработали, суки, браво. Сталин и Берия – операция прикрытия, военврач – основной удар. До него метра четыре, если не больше, и никто, кроме меня, еще ничего не понял. Пистолет он пронести никак не мог, досматривали всех, нож тоже, но если в ящике взрывчатка – могу и не успеть. А взрывчатки туда, судя по размерам, можно напихать, разместив, допустим, под вторым дном, вполне достаточно. Хоть тоже не факт, собачки могли б учуять. Скорее, нечто отравляющее, а он уже у ампулы носик сломал, опаздываю…»

Бросаясь вперед, комиссар госбезопасности на долю мгновения встретился глазами с обернувшимся в его сторону Сталиным, успев краем сознания отметить, что взгляд Вождя снова прежний. Значит, насчет отвлекающего маневра он угадал, никто и не собирался всерьез подсаживать ему чужое сознание.

Отпихнув плечом военврача, к которому тут же бросился один из охранников, и выхватив из его руки здоровенную, миллилитров на двадцать, ампулу, Сергей накрыл телом чемодан. В ноздри ударил слабый запах горького миндаля.

«Какой-то цианид, синильная кислота, скорее всего, – автоматически подсказало сознание. – Яд общетоксического действия, весьма летуч при обычной температуре. Правда, и замерзает уже при минус тринадцати, а с утра все пятнадцать было. Согревал он ее, что ли? Впрочем, не важно, сейчас главное ампулу не раздавить, иначе совсем плохо будет. Сделать максимальный выдох, задержать дыхание. Задержать, мать твою!»

Ощущая неприятное першение в горле и накатывающее тошнотворной волной головокружение и слабость, Кобрин из последних сил затолкал руку со смертоносной ампулой себе под живот, по-душечкой большого пальца зажимая отломленный носик. Палец дернуло короткой болью – тонкое лабораторное стекло, прорезав кожу, глубоко впилось в мякоть.

Последней мыслью перед тем как потерять сознание, оказалось «надышался-таки, немного обидно… а историческую речь, судя по всему, придется товарищам телевизионщикам, тьфу, в смысле, киношникам теперь все-таки переснимать, видать, судьба у них такая»…

Глава 9

Берлин, Рейхсканцелярия, ноябрь 1941 года

– Что это такое, Вильгельм? Что ЭТО такое – и ОТКУДА вы это взяли? – Гитлер легонько пристукнул кончиками пальцев по не слишком толстой стопке листов плотной чертежной бумаги, лежащих на столе перед ним. Рядом покоились пояснительные записки, отпечатанные машинописным способом на самой обычной писчей бумаге невысокого качества. – Докладывай, мне необходимо понять, как относиться к подобному. Пока я ничего не понимаю.

– Мой фюрер, – адмирал Канарис коротко прокашлялся. – Вы не поверите, но эти документы были доставлены службой Reichspost на адрес моего ведомства. В самом обычном конверте. Отправлено из Берлина неделю назад.

– Выяснили, кто отправитель?

– К сожалению, нет. Обратный адрес верный, вот только указанное здание полностью уничтожено прямым попаданием русской авиабомбы еще в августе, сейчас там ничего нет, просто пустырь, оставшийся после разбора завалов. Отправлено из почтового отделения, расположенного в трех кварталах от Тирпиц-Уфер[18], сейчас со всеми дежурившими в тот день сотрудниками плотно работают мои люди. Пока безрезультатно, хоть персонал и должен был обратить особое внимание на адрес. Впрочем, я абсолютно убежден, что отправителя мы вскоре найдем, в конце концов, письма подобного формата достаточно редки. На данный момент точно известно одно – это был мужчина средних лет в плаще и низко надвинутой шляпе, вне всякого сомнения, немец.

– Это ваши дела, – нетерпеливо дернул головой фюрер. – Меня это не интересует, господин адмирал. Если не справляетесь сами, подключайте гестапо. Меня интересует ваше мнение, что это вообще такое? Очередная чудовищная провокация большевистской или английской разведки или нечто большее? Что еще за сверхтанки, бесфюзеляжный самолет и новое пехотное оружие? Вы можете это объяснить, Вильгельм?

– Постараюсь, мой фюрер, – четко кивнул глава имперской разведки и контрразведки, коротко дернув щекой при упоминании о Geheime Staatspolizei – вот только их тут не хватало! Пусть занимаются своими инакомыслящими, военнопленными и евреями, а с этим он уж сам как-нибудь разберется.

– Перед тем как доложить вам об этом, гм, происшествии, я проконсультировался с нашими ведущими конструкторами, в том числе танкостроителями и упомянутыми в сопроводительном тексте братьями Хортен. Позвольте начать именно с последнего?

– Начинайте, господин адмирал, я слушаю. Присаживайтесь.

– Благодарю, – глава Абвера занял предложенное кресло. – Итак, разработкой экспериментального самолета по аэродинамической схеме «летающее крыло» братья Реймар и Вальтер Хортены и на самом деле занимаются еще с тридцать первого года, поскольку твердо убеждены, что самолет без фюзеляжа – наиболее оптимален. С тридцать шестого работают исключительно на люфтваффе, в данный момент проектируют истребитель. Герман в целом в курсе, однако, насколько я понял, всерьез их разработки пока не воспринимает. Никаких работ над высокоскоростным бомбардировщиком, – Канарис кивнул на чертежи, – они пока не начинали, хотя подобные планы имеются. Между прочим, по первоначальному замыслу, он должен быть именно реактивным.

– Постойте, адмирал, – глухо бросил Гитлер, исподлобья глядя на подчиненного. – Вы что, показали им эти… документы?!

– Разумеется, нет, мой фюрер, как я мог? – вполне искренне удивился главный разведчик рейха. – О данном послании пока знают лишь трое, не считая вас! В своих сотрудниках я абсолютно уверен, это особо доверенные лица.

– Правильное решение, Вильгельм, не нужно пока никого и ни во что посвящать. А что вы – лично вы! – можете сказать про этих братьев-конструкторов?

– С ними уже работают, – Канарис прекрасно понял скрытый смысл заданного вопроса. – Проверяем все их связи за последние двадцать лет, в том числе и за пределами рейха. Одновременно изучается и техническая документация, повод достаточно формален, Хортены ни о чем не догадываются. Пока все чисто, ничего даже отдаленно напоминающего подобный аппарат не обнаружено даже в эскизах. Полагаю, нам удастся доказать, что дело не в утечке или краже документов третьей стороной. Они просто еще не создали ничего аналогичного присланным чертежам, – адмирал специально выделил «еще не создали», и фюрер это, разумеется, заметил.

– Поясните? Что именно означает ваше «еще не создали»? Быть может, вы хотите сказать, что письмо прибыло к нам, – Гитлер раздраженно скривился, – из самого будущего?

– Пока у меня нет веских оснований делать подобные заключения, – осторожно ответил Канарис. – Тем не менее я не могу полностью исключить даже и такую возможность, как бы фантастически это ни звучало на первый взгляд. Я разведчик, а настоящий разведчик обязан учитывать любые вероятности, даже самые… невероятные. В конце концов, если подтвердится, что Хортены и на самом деле пока не имеют к данным схемам никакого отношения, придется искать какое-то иное объяснение. И озвученное мной – лишь одно из множества предположений.

– Но какая у него потрясающая скорость, – словно не слыша собеседника, задумчиво пробормотал Гитлер. – Тысяча километров в час, поразительно! И тонна бомб на борту! Нам, избранному народу, и всему великому тысячелетнему рейху нужен этот самолет! Я прекрасно знаю о преимуществах реактивной авиации над поршневой, тем более подобные разработки ведутся нашими гениальными конструкторами уже не первый год. Все, я решил, мы так и назовем нашу новую программу, «три тысячи»![19]

– Но, мой фюрер, – нахмурился Канарис. – Достоверность данных чертежей пока никем не подтверждена! Стоит ли принимать решение прямо сейчас, не дождавшись, пока их оценят компетентные специалисты?

– Вы сомневаетесь в моей компетентности, господин адмирал? – звякнул металлом голос вождя арийской расы. – Не берите на себя слишком много, Вильгельм, решения здесь принимаю я и только я.

– Разумеется, мой фюрер, – Канарис дернулся было подняться на ноги, но Адольф остановил его коротким жестом. – Виноват.

– Лучше расскажите, что это за vunderpanzer, с которым не сумеет справиться ни один русский тяжелый танк, даже тот, который они еще не изобрели? Я правильно понимаю, что никто из наших ведущих танкостроителей ни о чем подобном даже не задумывался?

– Вы абсолютно правы, мой фюрер, впрочем, как и всегда, – четко дернул до синевы выбритым подбородком адмирал. – Как вы, разумеется, знаете, компания Henschel занимается разработкой тяжелого танка прорыва еще с тридцать седьмого года, на данный момент у Эрвина Адерса имеются два опытных образца. Параллельно над проектированием нового танка работает и Фердинанд Порше, опытных образцов пока нет. Ориентировочно, новые машины будут готовы к весне будущего года. Но, уверяю вас, ни о каких сверхтяжелых танках, аналогичных представленным в чертежах, пока даже речи нет. Такого просто еще не строил и не проектировал никто в мире. Вообще никто, даже русские!

– И что с того? – набычился собеседник. – Значит, мы – как уже не раз бывало в истории – снова окажемся первыми! Ведь это даже не танки, Вильгельм, это – непобедимые самоходные крепости! Их броню не пробьет ни одно орудие, она выдержит попадание авиабомбы, а спастись от снаряда калибром двенадцать и восемь сантиметров невозможно ни одной бронемашине мира! Их будет попросту не остановить! Еще и это название – «мышонок»! Тот, кто придумал подобное, поистине достоин награды! Какая всесокрушающая ирония! Кстати, любопытно, отчего у второго вундерпанцера нет собственного имени? «Е-100» – слишком безлико, подобное годится для технической документации, но никак не для фронта! Возможно, стоит назвать его… – фюрер ненадолго задумался. – «Суслик»?

Канарис, как уже бывало, мысленно закатил глаза: Адольфа снова занесло. Какой, к свинской собаке, сверхтанк, если его невозможно перевозить по железной дороге?! Если его не выдержит практически ни один из существующих мостов?! Сто восемьдесят восемь тонн веса! И сто сорок у второго! Scheiße и еще раз Scheiße! Как их доставлять на восточный фронт, по частям, что ли? И собирать на месте перед каждым боевым применением?! Корпус – на одной платформе, башню на другой, гусеницы на третьей?! Главное, не позабыть при этом попросить русских не начинать наступление и не бомбить, пока доблестные панцерманы не соберут воедино этот непобедимый супертанк! Бред! Вместо одного подобного монстра можно будет построить несколько обычных панцеркампфвагенов, даже тяжелых, разработка которых пока еще только ведется. Остается надеяться, что танкостроители, едва их ознакомят с чертежами, остудят фюрерский пыл…

– Про новую штурмовую винтовку[20] рассказывать не нужно, в целом я в курсе. Вальтер и Шмайссер много говорили о преимуществах промежуточного патрона и даже показывали образцы. Хотя я, как известно, был с ними категорически не согласен. Значит, Шпеер был прав – подобный патрон позволит нашим доблестным солдатам поражать большевиков на большем расстоянии, а производителям – экономить на порохе и металлах, что позволит увеличить производство боеприпасов. В конечном итоге русские просто не выдержат подобной гонки, и их войска станут испытывать недостаток патронов. Прекрасная дальность, впечатляющая мощность и отличная баллистика…

Внезапно Гитлер на несколько секунд замолчал, о чем-то задумавшись:

– Что ж, возможно, я и на самом деле ошибался, когда был противником подобного оружия и подобного патрона… Вероятно, магазинные винтовки и на самом деле морально устарели, а машиненпистоли, при всех их несомненных достоинствах, слишком слабы и недальнобойны. Зато такого оружия – когда мы наладим его массовое производство – не окажется ни у кого в мире. Вермахту давно пора перевооружиться, в конце концов, лучшей армии мира даже стыдно сражаться оружием времен Великой войны. В таком случае необходимо ускорить работы в этом направлении.

Фюрер выдержал небольшую паузу, прежде чем продолжить:

– Вильгельм, у меня нет ни малейших оснований сомневаться как в твоем высочайшем профессионализме, так и в великолепной способности в любой ситуации оставаться здравомыслящим реалистом. Потому ответь: ты действительно допускаешь, что эта информация и на самом деле могла прибыть к нам из будущего?

Шумно сглотнув – чего ему стоило не закашляться от неожиданности, знал только он сам, – Канарис осторожно кивнул:

– Мой фюрер, я ведь уже сказал, что допускаю подобную возможность… разумеется, пока исключительно теоретически.

Впрочем, Гитлер, судя по мечтательно-расфокусированному взгляду, направленному куда-то мимо собеседника, его уже не слушал.

– Наследие предков… что, если я ошибся? Что, если нам не нужно было копаться в ставшей тленом истории? И сейчас сама судьба подает нам знак? Наследие ПОТОМКОВ – вот что по-настоящему важно! И они протянули нам свою помогающую длань; протянули, пронизав эфемерную субстанцию, именуемую самим Временем! Да, так и есть! Теперь я твердо убежден, что нет никакой ошибки!

На несколько минут в кабинете повисло молчание, затем фюрер в упор взглянул на адмирала. Взгляд выцветших глаз, будто пронизывающих насквозь, был тяжел.

– Вильгельм, делай что хочешь, переверни весь Берлин, но докажи, что все это – не ошибка, не изощренная провокация наших врагов! И до того как я услышу твой доклад, о произошедшем никто не должен знать! Вообще никто! Мне нужно о многом подумать, и я не вправе ошибиться. Само будущее с надеждой смотрит на нас сквозь призму пока еще не свершившегося настоящего…

– Так точно, мой фюрер, я уведомлю вас о результатах расследования в течение нескольких ближайших дней. Разрешите идти?

Гитлер молча махнул рукой, и Вильгельм Канарис поспешил покинуть высокий кабинет.

Уже шагая по широким коридорам Рейхсканцелярии, адмирал мысленно хмыкнул. Хорошо, что Адольф не спросил, связано ли происходящее с его августовским докладом о непонятном интересе большевиков к ведущим психиатрам, невропатологам и даже гипнотизерам, о котором доложили двое московских агентов абвера. Один из разведчиков, сотрудник Института мозга, директором которого и работал один из «фигурантов», генерал-лейтенант медицинской службы профессор Осипов, просто перестал выходить на связь после попытки добыть хоть какую-то дополнительную информацию (позже стало известно, что его буквально на следующий день арестовала русская контрразведка). Второй после нескольких успешных сеансов связи внезапно передал сигнал «Nord-Zwei», означавший провал и просьбу об экстренной эвакуации. Но в точку встречи он не вышел, а высланная за ним Aufklärungsgruppe[21] в полном составе сгинула где-то в подмосковных лесах.

В результате единственным, что сумел выяснить Канарис, оказалось то, что русские создали некую сверхсекретную научную группу с кодовым названием «Mozg», с непонятной целью проявляющую интерес к военачальникам уровнем от комбата и выше, по результатам летних кампаний оказавшимся наиболее успешными. С чем именно связан подобный интерес, и куда затем пропадают привезенные в Москву командиры, Вильгельму узнать уже не удалось. Несколько засланных различными путями агентов-нелегалов на связь так и не вышли, после чего адмирал свернул операцию. Матерый разведчик прекрасно осознавал, что теперь большевики отлично осведомлены о ее целях и, значит, продолжать попросту бессмысленно. Не существует людей, которых невозможно не разговорить, существуют плохие следователи, а в профессионализме сотрудников НКВД Вильгельм нисколько не сомневался.

Так что докладывать фюреру нечего. Тем более пытаться объяснить, отчего все произошло именно так, как произошло. Ну, а его собственные предположения? Предположения, окончательно сформировавшиеся после того, как он убедился, что братья Хортены, равно как и ведущие танкостроители, пока даже не помышляют о подобных разработках (первые, справедливости ради, как раз таки помышляют, но отнюдь не в чертежах – заострять на подобных деталях внимание фюрера Вильгельм нужным не счел)? Об этом еще стоило подумать, очень хорошо подумать…

Но сначала – тут Гитлер абсолютно прав – необходимо любой ценой отыскать отправителя письма. Тем более район его проживания уже локализован, осталось только аккуратно затянуть поисковую петлю, поскольку Канарису он нужен исключительно живым. Или как минимум способным самостоятельно отвечать на заданные вопросы. А дальше? Дальше необходимо выяснить, какая может быть связь между ним, его посланием – и русскими психиатрами, точнее – их интересом к своим собственным военачальникам. Поскольку в том, что оная связь имеется, Вильгельм уже практически не сомневался, хоть даже самому себе не мог пока объяснить, какая именно…

* * *

Седоватый мужчина лет сорока с небольшим с треском распахнул запертые на зиму створки и забрался на подоконник. Под подошвами потертых, со следами недавнего ремонта ботинок негромко похрустывала осыпавшаяся замазка. Пропахший бензином и угольным дымом воздух обжег холодом лицо, забрался под расстегнутый пиджак и несвежую сорочку. Раскатисто прозвенев на повороте, под окном прогрохотал трамвай, скрежеща колесами по обледенелым рельсам. Столица великой империи жила своей жизнью, в которой уже не было никакого места младшему инженеру Фридриху Шнайдеру, во время обучения в политехническом институте зарекомендовавшему себя лучшим чертежником потока.

Не меняя выражения лица, мужчина решительно шагнул вперед, без единого звука пролетев все четыре этажа. Удара о вымощенную брусчаткой мостовую, аккуратно разграфленную на аккуратные кирпичики выпавшим вчера мелким снегом, не осознал ни он сам, ни контролирующий его разум сотрудник спецлаборатории проекта «Возрождение» Томас Малиц, к этому моменту уже успевший произнести формулу возвращения.

Приехавшие одновременно с каретой «Скорой помощи» полицейские разогнали зевак и оформили свершившееся самоубийство; медики же отвезли тело несчастного в городской морг. Местный дворник, недовольно бормоча себе под нос и заметно прихрамывая на перебитую еще во время прошлой войны русской пулей ногу, присыпал зловещее пятно песком.

Получившим и от первых, и от вторых соответствующий сигнал – погибший оказался похож на уже который день разыскиваемого контрразведкой незнакомца – агентам Абвера осталось лишь провести полный обыск в его квартире, в буквальном смысле перевернув ее вверх дном. Учитывая особую серьезность момента, вскрывали даже старые паркетные полы и разбивали стены, если в них обнаруживалась подозрительная полость. Впрочем, все это ничего не дало, хоть в доме самоубийцы и обнаружили закопченное помойное ведро, в котором недавно уничтожали какие-то бумаги. Изъяв образцы пепла и клочки несгоревшей бумаги, множество простых карандашей, чертежные перья, баночки с тушью и старенькую пишущую машинку (красящая лента тоже оказалась сожженной), контрразведчики уехали, опечатав квартиру – Шнайдер жил один.

Несмотря на недавно данное фюреру обещание, расследование адмирала Канариса на этом и заглохло. Единственный подозреваемый был мертв, всесторонняя проверка его связей тоже ни к чему не привела, равно как и не менее тщательный обыск в конторе, где он работал ближайшие девять лет…


Москва, главный военный госпиталь РККА, 14 ноября 1941 года

– Ну, ты нас всех и напугал, Серега! – в накинутом на плечи медицинском халате размером раза в два меньше, чем нужно, Зыкин смотрелся достаточно комично. – Почти неделю без сознания провалялся, и когда только успел этой гадости надышаться?!

– Да вот успел, как видишь, – хрипло сообщил Кобрин (горло порой все еще немного першило), присаживаясь на скрипучей больничной койке. – Ампула, сука такая, хрупкой оказалась, носик под пальцем обломился. Хорошо хоть больше никто не пострадал. Кстати, рад тебя видеть, Вить!

– А уж я-то как рад! – просиял лицом товарищ. – Доктор говорит, оклемался, да? Завтра выпишут?

– Сегодня! – отрезал комиссар госбезопасности. – Здоров я уже, хватит массу давить. Работать нужно. Что там, кстати, с работой? Рассказывай.

Ухмыльнувшись, Кобрин перефразировал:

– Тьфу, все забываю, что я нынче цельный нарком! А ты мой непосредственный подчиненный и вообще заместитель. Короче, докладывай, товарищ старший майор Иванов… привык, кстати, к новой фамилии-то?

– Не трави душу, Серег… – смущенно буркнул тот. – Да привык, привык, коль нужно, что уж тут поделать? А чего докладывать-то?

– Так все и докладывай. В первую очередь про этого дохтура, во вторую – что на фронте происходит? Ну, или наоборот. Мы контрнаступление начали?

– Начали, товарищ народный комиссар! – просиял Зыкин. – Еще как начали, в аккурат на третьи сутки, как парад окончился. Долбанули по всем направлениям, хорошо так долбанули. Как там ты говоришь, мама не плачь?

– Не горюй, – автоматически поправил Сергей. – А фрицы что? Впечатлились?

– Как по мне – так очень даже, – хохотнул Виктор. – На некоторых участках фронта так сильно впечатлились, что аж на пару десятков километров драпанули – и это только за первые двое суток. На других, правда, успех пожиже, но и наши зря не рискуют, людей и технику берегут. Пока сражается первый эшелон, тот, который прорыва. Остальные пока выжидают, особенно танковые части, им еще успех наступления развивать. Долбят и артиллерией, и реактивными минометами, и авиацией, и только потом наступают. Фрицы, понятно, сопротивляются, как могут, но без особого успеха.

Кобрин кивнул: ну да, все правильно. Как там по классике говорится: «при двухстах орудиях на километр фронта о противнике не спрашивают и не докладывают, а только доносят, до какого рубежа дошли наши наступающие части», вроде бы так?[22] Впрочем, изучая в своем времени архивные файлы, он встречал воспоминания ветерана бригады тяжелых реактивных минометов, который говорил примерно следующее: «После залпа бригады батальонный узел обороны не штурмовали, а занимали». Имея в виду, что в эллипсе рассеяния все было попросту перепахано на метр в глубину, и ни о каком сопротивлении и речи не шло. Правда, и боеприпасов для подобного требовалось немало, счет шел даже не на десятки, а на сотни тонн…

Инстинктивно оглядевшись по сторонам, словно их кто-то мог подслушать (что совершенно нереально – Кобрин лежал в отдельной одноместной палате, из соображений секретности расположенной в глухом торце коридора), и до шепота понизив голос, особист сообщил:

– Слышал краем уха, через недельку-другую немец окончательно сломается. Не ожидали они такого мощного удара раньше января-февраля, а товарищ Сталин тянуть не стал. Доволен?

– Еще как, – серьезно кивнул Сергей. – Как он, к слову, очередное покушение перенес?

– Нормально, пару раз пошутил даже – мол, с появлением в моей жизни товарища Кобрина начинаю все больше привыкать к новым проблемам.

– Вить, да я не о том! – поморщился нарком. – Как он после попытки подселения матрицы себя чувствует?

– А я все жду, когда спросишь! Подробнее он тебе сам расскажет, понятно, но ежели в общем и целом – то вполне нормально. Как он опять же сам выразился: «Жить стало веселее, товарищи, жизнь стала куда насыщенней».

– Шутник, – хмыкнул Кобрин, внутренне расплывшись в широкой улыбке. – Впрочем, с самоиронией у Иосифа Виссарионовича всегда все в полном порядке было. А насчет матрицы-то что?

– Так сказал же, сам и расскажет! – развел руками Зыкин. – Мне об этом ни он, ни Лаврентий Павлович ничего не говорили.

– Совсем? – нахмурился Сергей. – И все?

Поколебавшись пару секунд, Виктор мотнул головой:

– Ну, вообще-то не совсем, если честно. Мне передали, что если ты не… ну, в смысле…

– Кони двину? – понимающе кивнул комиссар безопасности. – Ты ведь это имел в виду?

– Ф-фух, – шумно выдохнул товарищ. – Вот снова ты – только к одним твоим дурацким словечкам привыкну, так ты новые выдумываешь, еще более бредовые. Кони двинуть – это, типа, помереть, что ли? Ну, навроде «ласты склеить», как ты раньше выражался?

– Угу, – с трудом сдержав смех, подтвердил Кобрин. – Вроде того. И что?

– Что-что… – угрюмо буркнул Витька. – То, что только в этом случае меня в подробности посвятят. Но не раньше. Почему – понятия не имею.

– Ладно, понял я все, не напрягайся. Про то, что новых покушений не было, даже не спрашиваю, ты б уже сказал. Кстати, насчет покушений: откуда тот врач синильную кислоту взял, выяснили? И как она в летучем состоянии оказалась, мороз ведь стоял?

– Выяснили, да не все. Ампулу он изъял из тайника за час до покушения, кто делал закладку – не знает. А в чемоданчике у него химическая грелка имелась, типа, чтобы ценные препараты не замерзли. Задачей было разбрызгать содержимое непосредственно на лицо или грудь товарища Сталина, в идеале – так и вовсе раздавить емкость перед ним. Так что ты вовремя успел, Серега, хоть сам в итоге и надышался…

– А парад? Как все прошло?

Зыкин снова улыбнулся:

– Да нормально, никто ничего не заметил, ни зрители, ни участники. Официально объявили, что микрофон сломался. А речь на следующий день перезаписали – ну, как ты и рассказывал. Правда, трибуну не в самом Кремлевском дворце построили, а во внутреннем дворе, чтобы, значит, реалистичнее вышло. Власик противился, как мог, но Иосиф Виссарионович на этом лично настоял.

Помолчав пару минут, Кобрин ободряюще подмигнул боевому товарищу:

– Ну, коль так, значит, не сильно-то и много я пропустил. Работаем дальше?

– Ага, работаем! – просиял Зыкин. – Серега, ты это – посиди пока, я сейчас насчет твоей формы распоряжусь и эту, как ее? Выписку из истории болезни возьму, для личного дела пригодится, а то мало ли что. Полчаса, не больше. А потом сразу в наркомат поедем, машина внизу ждет.

Добро?

– Вот другой бы спорил, но не я, – пожал плечами комиссар госбезопасности. – Иди уж, распоряжайся, товарищ самый старший майор!

– Я живенько, одна нога тут, другая – там.

– Валяй.

Ощутив, как закружилась, обволакивая разум уютной ватной пеленой, голова – видимо, сказывалась проведенная на госпитальной койке неделя, – Сергей устало опустился на подушку. Отчего-то внезапно сильно захотелось спать, и Кобрин раздраженно сморгнул: с чего бы вдруг? Уж что-что, а выспался он за эти дни на недели вперед. По крайней мере, после того, как пришел в себя спустя несколько суток после несостоявшегося покушения.

Или… он ошибается? И причина вовсе не в этом? А в том, что… Неужели?! Ох, твою ж мать, как же не вовремя-то!..


Интерлюдия (продолжение). Земля, далекое будущее, альтернативная историческая линия

Разумеется, Вашингтон не собирался сдавать позиции, и США ввязались в Китайскую войну 1954–1959 годов, поддерживая генералиссимуса Чан Кайши и Гоминьдан. Несмотря на военную помощь и действия экспедиционного корпуса, войска КНР, получившие сначала японское, а затем и куда более совершенное советское оружие, потихоньку давили противника, и в пятьдесят пятом американцы все-таки применили свою новую разработку. Нужно ведь было испытать А-bomb в реальной боевой обстановке?

Вот они и испытали. Правда, ценой этому стал окончательно потерянный Китай и множество весьма серьезных проблем с «мировым сообществом», чего в тот момент никто из американцев не ожидал. Реакция СССР, как и предупреждал кремлевский вождь, оказалась мгновенной и жесткой: военно-морская база «Новый Шанхай» уничтожена ядерной ракетой, превосходящей по мощности американскую бомбу как минимум вдвое. Буквально на следующее утро СССР созвал экстренное заседание Совета безопасности ООН, созданной на год позже реала, в декабре сорок пятого после единственной за всю войну встречи Рузвельта, Сталина, Де Голля и Этли в июле того же года в Риме. Штаб-квартира размещалась в шведском Гётеборге.

Подавляющим большинством голосов Совбез осудил «агрессивные действия Соединенных Штатов, применивших бесчеловечное оружие, что повлекло за собой огромные и ничем не оправданные жертвы среди мирного населения». С подачи Москвы на США были наложены жесточайшие санкции. Американский представитель в Совбезе в знак протеста покинул заседание перед голосованием по этой резолюции, но это уже ничего не могло изменить – авторитет СССР после победы в Мировой войне слишком велик. За то, что посол по непонятным причинам не воспользовался правом вето, впоследствии он был затравлен на родине и с криком «русские идут!» выбросился из окна небоскреба.

В конечном итоге американцы оказались в международной изоляции – по сути, в их распоряжении отныне только оба американских континента, Австралия с Новой Зеландией да Великобритания с ее африканскими колониями. В которых, увы и ах, уже весьма заметно маячил призрак местных национально-освободительных революций, причем безо всякого участия Москвы – просто время пришло. При этом госдеповские аналитики отлично осознавали, что и с Южной Америкой подобное положение дел не может длиться вечно, революционные настроения там тоже весьма сильны и с течением времени станут только усиливаться. Особенно если комми решат вмешаться, помогая оружием, деньгами и, самое главное, военными инструкторами…

Озвученные Кремлем условия снятия санкций были просты: полный отказ от ядерного оружия… которого в США аж целых две единицы, поскольку третью бомбу они только что применили в Китае. Через неделю игнорирования этого мирного предложения на крупнейшей в стране станции, производящей оружейный уран, произошла серьезная авария, в результате которой территория штата оказалась сильно заражена. СССР предлагает помощь в ликвидации последствий, но Вашингтон отказывается, однако в течение следующего года военные контингенты США и союзников были выведены с китайской территории, а спустя еще три года армия Гоминьдана капитулировала. Впрочем, в Южном Вьетнаме американцы все еще копошились, не собираясь так просто сдавать позиций.

В том же 1955-м большевики вывели на орбиту первый искусственный спутник, заявив при этом, что еще через три года в Космос отправится уже человек, и потому настроения в американском (и западном в целом) обществе весьма непростые. Русские не обманывают, и 12 апреля 1958 года никому не известный выпускник Оренбургского летного училища лейтенант Юрий Гагарин совершил первый в истории Земли космический полет, приземлившись уже майором – товарищ Сталин любил хорошие шутки, особенно если их не способны понять заклятые враги…

Нужно ли говорить, что после всех этих событий большая часть европейских стран благополучно перешла под эгиду СССР? Тем более большевики вовсе не настаивали на обязательном принятии их идеологии, которая за прошедшие годы претерпела весьма существенные изменения, сути которых бывшие союзники так до конца и не поняли. Кроме основной идеи, разумеется, озвученной их усатым вождем еще в начале пятидесятых: «Мы больше не собираемся устраивать мировую революцию и строить утопическое общество; наша цель – достичь высочайшего уровня жизни нашего населения, вынесшего на своих плечах все тяготы самой страшной и кровопролитной в человеческой истории войны. А коммунизм? Это светлое будущее единого человечества. Всего человечества! И мы от него, понятное дело, никоим образом не отказываемся. Но коммунизм – это, прежде всего, общество новых культурных и образованных людей, не знающих голода, нужды, угнетения и вражды! И наша задача дать ему шанс. Вырастить поколение настоящих коммунаров, а заодно за порядком в мире приглядеть, чтобы какой новый Гитлер не появился…»

Обращенный же к новым союзникам и немногочисленным сомневающимся посыл был прост и понятен: хотите строить социализм? Пожалуйста, у нас богатый опыт, так что теоретическими знаниями поможем со всей душой. Не хотите? Тоже без проблем, значит, пока просто не осознали всех перспектив подобного строя. А чтобы вам было проще решение принять, смотрите: у нас скоро будет почти полтысячи ядерных боеголовок, но ни одна из них не будет направлена на дружественные СССР страны. Более того, если кто-то, не станем показывать пальцем, кто именно, вы и сами все прекрасно понимаете, вдруг захочет повлиять на ваш выбор и станет угрожать, мы вас защитим. Возьмем, образно говоря, под свой зонтик. При этом, еще раз подчеркиваем: мы вовсе не требуем от вас строить социализм или принимать коммунистическую идеологию! Нам просто нужны верные и честные союзники и соседи! Вон, на тех же немцев поглядите: уж какие лютые враги были, а после проведения денацификации живут вполне себе неплохо, страну практически восстановили, сейчас промышленность на единые рельсы с Союзом переводят, поскольку заказов у нас много, а будет еще больше, СССР вон какой здоровенный, на всех работы хватит. А где работа, там и достойная оплата труда, и постоянное повышение уровня жизни, и социальная защита, и еще многое другое…

Окончательно американцы сломались на Карибском кризисе, случившемся в этом варианте истории на два года раньше. Впрочем, о том, что некогда история развивалась по иному варианту, Вашингтон не знал. В отличие от товарища Сталина, который с первых же дней поддерживал Фиделя Кастро и Кубинскую революцию. Никаких ракет средней дальности в Турции Штаты не размещали за неимением таковых (тем более Турция упорно придерживалась нейтралитета, одновременно – и не слишком подобное афишируя – налаживая тесное экономическое и туристическое сотрудничество с Советским Союзом), но тот факт, что у них под боком окажется советская ВМБ, стерпеть не смогли. Хоть и не слишком разумно было сравнивать имеющиеся у них в наличии три сотни бое-головок с почти тысячью советских, из которых больше трети являлось новейшими термоядерными зарядами, доставляемыми к цели баллистическими ракетами второго поколения. Но и спустить «комми» подобной наглости тоже никакой возможности не имелось: настроения в обществе становились все более угрожающими, что лишь усугублялось непрекращающимся экономическим кризисом и общим падением уровня жизни.

Но большевики ухитрились снова переиграть Вашингтон. Причем переиграть невиданным доселе способом. При помощи спутниковой радио- и телетрансляции – второй запущенный русскими спутник неожиданно оказался приспособленным именно для этого; тем более телевидение распространяется все более активно, и не только в Советском Союзе – Москва рассказала простым американцам о происходящем. Одновременно появились и многочисленные публикации в традиционных «бумажных» СМИ – свободу слова пока никто не отменял, равно как и проплаченных журналистов, а теперь уже поздно.

Новый президент США Джозеф Патрик Кеннеди (старший) пошел на переговоры с Кремлем, результат которых по большому счету был предопределен: Соединенные Штаты вынуждены согласиться на ультиматум ООН и пойти на полное ядерное разоружение. Что произойдет в противном случае, отлично понимал и сам президент, и его Сенат: защититься от русских баллистических ракет попросту невозможно, да и нечем. Даже новейшие реактивные истребители и зенитные ракеты просто физически не способны перехватить боеголовку. Особенно учитывая, что, согласно последней информации ЦРУ, большевики ухитрились разместить свои МБР даже на подводных лодках, причем последнее, скорее всего, никакая не дезинформация, уж больно легко русские согласились не размещать на Кубе своих ракет, ограничившись только одной военно-морской базой в Гуантанамо…

Немедленное разоружение контролировали международные инспекторы, среди которых внезапно оказалось немало немцев. Имеющиеся в наличии боеголовки, ученые-ядерщики, сопутствующая документация и материалы были вывезены из страны; реакторы по производству оружейного урана и плутония – заглушены. Скрипя зубами, американцы вынуждены стерпеть чудовищное унижение: к этому времени подорванная изоляцией и рядом внутренних конфликтов, которые, согласно прогнозам аналитиков, теперь станут лишь углубляться, экономика находится в крайне нестабильной стадии.

Капитализм, которым они столь долго восхищались, считая единственно верным политическим и экономическим строем и насаждая по всему миру, оказался абсолютно неспособным противодействовать подобному. Владельцы крупных капиталов и производств отнюдь не собирались тратить заработанные потом и кровью своих рабочих миллиарды, чтобы спасти последних хотя бы от банального голода и окончательного обнищания. Если бы кто-то из правящих кругов знал о существовании иного варианта развития событий, он с ужасом пришел бы к выводу, что сейчас экономика США находится на уровне, соответствующем едва ли трети тогдашнего, а в ключевых научных технологиях страна и вовсе отстает минимум на десять-пятнадцать лет, если не больше…

Подобным решением многие – очень многие! – в правящих (и особенно финансовых) кругах США категорически недовольны, и спустя полгода президент Кеннеди повторил судьбу своего сына из другой ветви времени, став жертвой покушения в Далласе. Но, как бы то ни было, дело сделано. Хоть санкции в основном и сняты, торговые потоки уже шли мимо Соединенных Штатов. Латинская Америка тоже постепенно отправилась в свободное плавание. Равно как и Африка, где союзники стремительно теряли влияние в колониях.

В условиях строжайшей секретности американцы попытались снова взяться за разработку ядерного оружия, но оный режим секретности внезапно оказался весьма прозрачным (или, что вернее, не дремала русская разведка), и все закончилось несколькими точечными ударами и немедленным возвращением ООН ряда санкций. При этом Советы применили свое новое оружие, названное «крылатыми ракетами морского и авиационного базирования». Боевые части ракет были не ядерными, а обычными, хоть эффект от их применения не слишком и уступал тактическому атомному оружию. Советский МИД при этом разразился серией гневных нот, выдержанных в духе «мы ведь вас предупреждали?» и «на будущее настоятельно советовали бы быть осмотрительнее и придерживаться международных соглашений, а то мало ли что еще случится, поскольку у нас и другие боеголовки имеются…».

И это оказалось последней каплей.

Окончательно расколотое политическими процессами, вынужденное жить практически за чертой бедности американское общество взорвалось. Особенно преуспели в этом южные штаты, коренное население которых в глубине души таило обиду на янки еще со времен Гражданской войны. Южане официально объявили о возрождении Конфедерации и попросили помощи у ООН, международного сообщества в целом и Советского Союза в частности. Массовое и кровавое подавление народных протестов армией и Национальной гвардией лишь усугубило ситуацию; впрочем, потери велики с обеих сторон, поскольку оружия на руках более чем достаточно. Не только стрелкового, но и куда более серьезного, вплоть до артиллерии и бронетехники, захваченной на взятых штурмом армейских складах.

В результате в конце шестидесятых годов произошло то, что впоследствии было названо Великой Американской Революцией. США распались на десяток суверенных государств, Канада – на четыре, а в занявшей выжидательную позицию Мексике с огромным отрывом победили социалисты, выбравшие полный нейтралитет. В ряд бывших штатов для предотвращения дальнейшего кровопролития вошли недавно созданные МСБР ООН – «миротворческие силы быстрого реагирования», укомплектованные в основном русскими, немцами, японцами и их наиболее верными союзниками.

После всплеска массового расового насилия в КША – Конфедеративных Штатах Америки – на двадцать лет была введена международная оккупация; с той же целью оккупирован и самый многонациональный город страны – Нью-Йорк. На Аляске и Гавайях, в Ванкувере, Флориде и Калифорнии разместились советские военные базы, однако идеями социализма прониклись только граждане большинства штатов Западно-Американской Конфедерации, Флориды и Квебека. Остальные пока колебались, благо Советский Союз этому никоим образом не препятствовал, как и обещал много лет назад Иосиф Виссарионович Сталин.

Вскоре началась вполне ожидаемая массовая эмиграция ученых и квалифицированных рабочих в СССР и другие соцстраны, что на фоне послереволюционной разрухи и полного выпадения из торговых, технологических и финансовых цепочек сделало суверенные государства Северной Америки периферийными ресурсодобывающими и аграрными странами. Уровень жизни в которых к концу двадцатого века находился примерно между бразильским и португальским в реальности того, другого мира. Получить соответствующее гражданство бывшим североамериканцам оказывалось весьма непросто. Отбор был поистине жесточайшим, сначала нужно было доказать, что ты на самом деле представляешь интерес для избранной для иммиграции страны, равно как и выдержать серьезнейшую проверку спецслужб. Советскому Союзу не нужны шпионы, которых и без того хватало, поэтому НКГБ работал, что называется, без выходных.

В первой четверти двадцать первого века в КША, переживающих в то время очередной экономический кризис (введение давно обещанной правительством новой валюты – амеро – не слишком помогло), неожиданно расцвел такой жанр фантастики, как «альтернативная история». Герои появившихся в этот период книг попадали в прошлое, как правило, в тридцатые-сороковые годы ХХ века, и меняли естественный ход событий, например, препятствуя Советскому Союзу выиграть Вторую мировую войну или первым изобрести ядерное оружие. При этом Гитлеру и его союзникам выдуманные писателями путешественники во времени помогать не спешили: авторы прекрасно понимали, что при этом под удар неминуемо попадут и Штаты с Англией, поскольку справиться с германской военной мощью без участия большевиков абсолютно нереально. Однако подобные романы, получившие название «попаданческих», достаточно быстро потеряли популярность, представляя интерес лишь для фанатов-реваншистов, как они сами себя именовали. Ничего удивительного, впрочем – узнай об этом тот же Кобрин, он бы лишь иронично фыркнул: «Мол, чему удивляться? Менталитет не тот, знаете ли! Не привыкли англосаксы к самопожертвованию, тем более ради некой эфемерной «Великой Идеи», не способной в обозримом будущем принести ощутимых дивидендов. А нет монетизации – нет и интереса. Так что, селяви. Как говорится, ничего личного, только бизнес…

Примерно в середине двадцать первого века СССР сделал заявление, в корне изменившее всю дальнейшую историю, сообщив о возможности межзвездных путешествий. Произошло это внезапно, как, собственно, и было принято со времен товарища Сталина, скончавшегося еще в 1968 году: любая наиболее значимая информация озвучивалась исключительно на ежегодном обращении советского правительства к «народам планеты». Но факт оставался фактом: удаленные от Земли на десятки, если не сотни световых лет миры отныне доступны! Более того, судя по многократно подтвержденным расчетам, сам перелет не потребует много времени: речь идет вовсе не о годах или даже месяцах, а о считаных днях или неделях!

Первое время мировая общественность пребывала в откровенном шоке: как?! Каким образом?! Неужели то, что многие десятилетия считалось исключительно прерогативой писателей-фантастов, станет реальностью?! Вот прямо сейчас, буквально уже завтра или в крайнем случае послезавтра? Ведь на данный момент люди едва освоили Луну и, частично, Марс, процесс атмосферного терраформирования которого завершен не более чем на три четверти – на поверхности планеты уже можно находиться без полностью герметичных скафандров, хоть воздух еще порядком разрежен, примерно как на пятитысячной высоте. Но одно дело – Солнечная система, и вовсе иное – дальние миры!

Переждав захлестнувшую мировую информационную сеть волну обсуждений, споров, комментариев и сочащихся нескрываемой злобой постов в духе «люди, опомнитесь, проклятые комми снова вам врут, а их госбезопасность – отслеживает электронные адреса ваших личных вычислителей!», большевики спокойно подтвердили: да, все именно так и обстоит. Благодаря самоотверженному труду героических советских ученых не только полностью доказана теоретическая возможность межзвездных прыжков, но и начата практическая реализация этого в рамках глобального проекта «Новый дом». Согласно предварительным расчетам, примерно через пятнадцать-двадцать лет будет совершен первый экспериментальный полет через так называемое «внепространство» (что это такое, СССР пока не сообщает). Тем более в распоряжении наших выдающихся астрономов уже имеется примерная карта звездных систем, где располагаются планеты, с большой вероятностью пригодные для жизни, а значит – колонизации. Откуда появилась оная карта, никто так и не узнал.

На сей раз всемирная инфосеть отреагировала куда спокойнее. Людей интересовали подробности, поэтому на истерические вопли многочисленных заокеанских троллей про очередную ложь «кремлевских мечтателей» уже практически никто не реагировал. Основная идея не смолкающих ни на час обсуждений и споров оказалась проста: если все это – правда, получается, эпоха, когда человечество было привязано к поверхности планеты и ближнему космосу, навсегда закончилась?! И наступает какая-то новая эра? Эра дальней человеческой экспансии?

Выдержав очередную паузу, Кремль опубликовал новое официальное заявление: совершенно верно. Людям стало тесно на одной-единственной планете, и пришла пора искать себе новые миры. Вот только есть одно небольшое, но крайне существенное «но»: для успешной реализации этого поистине поражающего воображение проекта нужен самоотверженный труд всех прогрессивных жителей Земли, всего объединенного человечества! Всех без исключения, поскольку даже мы самостоятельно подобного не потянем. И поэтому ставить нам палки в колеса никому не позволим! В середине прошлого века мы не для того пролили столько своей крови и положили на алтарь истории миллионы жизней советских людей и их союзников, освобождая человечество от гнили и накипи, чтобы сейчас все повторилось снова и на ином уровне! И если кто-то думает, что колонизация далеких миров – путь к очередному легкому обогащению и порабощению, он глубоко и фатально ошибается. Те, кто размышляет подобным образом, останутся здесь, на Земле, и у нас найдется, кому за ними присмотреть. Очень пристально присмотреть! Поскольку геополитические игры закончились раз и навсегда. Там, в новых мирах, о которых мы пока ничего не знаем, нужны исключительно те, кто готов работать в поте лица. Простые труженики, ученые, врачи, военные, учителя, сельхозработники. Поскольку трудиться придется много, а возможно, и не только трудиться, но и рисковать своей жизнью ради светлого будущего всей нашей расы.

Поэтому руководство Советского Союза официально заявляет: никаких колониальных и прочих «космических» войн не будет! Все колонии станут управляться единым правительством, а попытки установить местечковые авторитарные режимы – автоматически приравниваться к поднятию восстания со всеми вытекающими отсюда последствиями. Любые, даже самые робкие попытки расшатать ситуацию будут караться мгновенно и предельно жестко! А уж о том, что мы на подобное способны, вы должны помнить, не столь и много времени просто, всего каких-то полтора века. Говорили ведь некоторым, что атомное оружие – не игрушки, так нет же, не поверили, за что впоследствии и поплатились. И чтобы ни у кого дурных мыслей не возникло, Министерство Обороны официально информирует о создании нового подразделения, Военно-Космического Флота СССР, в состав которого с этого момента входят ВКС и ВДВ…

Вот именно в таких условиях в середине двадцать третьего века на территории бывших Соединенных Штатов Америки и зародилась совершенно секретная организация «Возрождение», целью которой стало так или иначе изменить естественный ход событий, попытавшись переиграть историю. В некоторой мере ее корни уходили в среду тех самых реваншистов, двести лет назад увлекавшихся жанром «попаданческой» литературы.

Головной исследовательский научный центр организации располагался в бывшем правительственном противоатомном бункере «Рэйвен-Рок», надежно законсервированном почти на два столетия…

Глава 10

Земля, далекое будущее. Базовая историческая линия

На этот раз Кобрин приходил в себя почти десять минут: сказывалось долгое нахождение в прошлом. Собственно, не столько в прошлом, сколько в поддерживаемой медблоком искусственной коме. Машка, помнится, как-то упоминала, что теоретически можно достаточно долго находиться в подобном состоянии, как минимум до тех пор, пока внутренние резервы организма не истощатся настолько, что с этим не сумеет справиться даже система жизнеобеспечения, но практически никто такого не делал – просто за ненадобностью.

По вене прокатилась привычная прохладная волна – управляющий медицинской капсулой компьютер вводил необходимые стимулирующие и тонизирующие препараты. Заметив, что Сергей очнулся, над ним немедленно склонился лаборант в прозрачной лицевой маске и знакомом светло-зеленом стерильном костюме:

– Лежите спокойно, товарищ майор, не пытайтесь подняться. Вы провели в стазисе достаточно долгий срок, поэтому сейчас вам противопоказана любая физическая активность. Я пока сниму мнемопроектор и датчики системы контроля жизнедеятельности. Если поняли меня, моргните, сейчас вы вряд ли сможете нормально говорить.

«Машка! – тревожно полыхнуло в мозгу. – Как я мог забыть!»

С трудом сфокусировав взгляд, Кобрин прохрипел:

– По… чему вы? Г… де пра… пор… щик Вет… виц… кая? – слова давались с трудом; отвыкший от привычной деятельности шершавый, будто наждак, непослушный язык больно царапался о зубы. – Во… ды…

– Сейчас. Только осторожно, не поперхнитесь, давайте приподниму вам голову. – Меж пересохшими губами скользнула трубочка поильника, саднящее горло приятно охладила кажущаяся одновременно и безвкусной, и немыслимо сладкой вода.

– Спа… сибо.

– Научный сотрудник Ветвицкая временно отстранена от работ. Нет-нет, не волнуйтесь, с ней все в полном порядке, буквально вчера разговаривал, спрашивала, как ваше состояние. Полагаю, Мария Васильевна обрадуется, когда узнает, что вы благополучно вернулись.

Когда более-менее восстановивший контроль над собственным телом Сергей с помощью лаборанта выбрался из «ванны», он с удивлением заметил стоящую рядом с капсулой госпитальную киберколяску. В ответ на незаданный вопрос медик пожал плечами:

– Вы еще слишком слабы, поэтому так будет лучше. Все-таки почти три полные недели – достаточно серьезный срок, скажу по секрету, до этого еще никто не проводил в стазисе столь долго.

– Да я в принципе и не спорю, – с предельно кислым выражением лица согласился Сергей, с трудом делая на ватных ногах пару шагов и мрачно разглядывая порядком исхудавшие, с выпирающими межфаланговыми суставами кисти. Однако… Судя по всему, проведенное в медблоке время, несмотря на внутривенное питание и прочие опции системы контроля и поддержания жизнедеятельности, не остались без последствий. Даже странно, что он голода не испытывает, причем от слова «совсем», то бишь абсолютно. В отличие от острейшего желания как можно скорее посетить санузел. Еще и башка, зараза эдакая, кружится прямо-таки не по-детски. Проследив за его взглядом, лаборант неожиданно сообщил:

– Не волнуйтесь, восстановитесь быстро, буквально через несколько дней. Кроме того, научный отдел уже работает над новыми протоколами парентерального питания[23], рассчитанными на поддержание пациента в течение гораздо более длительного срока… ой, простите, я не должен был об этом говорить!

– Это еще почему? – с интересом осведомился усевшийся в кресло Сергей. Между прочим, достаточно удобно, ага. Хотя, конечно, трижды тьфу-тьфу через левое плечо, он уж лучше по старинке, ножками!

– Так ведь секретная информация… – с тяжелым вздохом понурился лаборант, видимо, прикидывая, чем ему может аукнуться подобная болтливость. – Собственно, вы ведь не в курсе: мы сейчас работаем по плану «Карантин-2», объявленному еще в тот день, когда нарушилась связь между временными потоками. Потому и уровень секретности повышен, все сотрудники научного центра находятся на казарменном положении. Хотя с вашим уровнем допуска все это не важно, он у вас в любом случае выше, чем у меня.

– Понял. Ладно, покажите, как этой штукой рулить, мне в туалет нужно. И в душ, – кивнул Кобрин, про себя подумав: «Хм, весьма любопытно, весьма. Похоже, планируется заброска в прошлое на гораздо более долгий срок, причем определенно не в рамках «Тренажера» как такового. И я даже догадываюсь, кто станет первым испытателем этих самых новых протоколов. А подробности можно будет и у Машки выяснить, секретность секретностью, но она уже наверняка в курсе, шпиёнка доморощенная».

– Да, разумеется, простите! Панель управления находится на подлокотнике, вон тот джойстик и несколько сенсорных клавиш, разобраться не трудно. Но сейчас я лучше сам отвезу, ваша координация еще не восстановилась в полном объеме. А вот с душем придется немного повременить, вы пока слишком слабы.

* * *

– Ну, здравствуй, что ли, товарищ потеряшка! – добродушно пробасил Иван Федорович, встречая Кобрина возле дверей кабинета. – Да не тянись ты, нашел время, едва ведь на ногах стоишь! Оклемался немного? Тогда падай в кресло, разговор предстоит долгий.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, – смущенно ответил Сергей, отчего-то ощущая вину за свое физическое состояние.

– Давай без чинов, Сережа, тут такие дела завертелись, что не до того. Догадываешься, полагаю?

– Разумеется, – кивнул майор, занимая знакомое кресло. Отвыкшие от нагрузок ноги гудели, словно после многокилометрового марш-броска с полной выкладкой, хоть прошел он всего несколько метров, от оставленной в коридоре каталки до дверей кабинета – ну, не въезжать же к генерал-лейтенанту на инвалидном кресле?! Только этого не хватало!

Обойдя стол, Роднин последовал его примеру.

– Сам догадался, или уже шепнул кто? – вполне доброжелательно усмехнулся начальник академии, показывая, что вовсе не собирается вычислять этого самого «кто». Собственно, что уж тут вычислять? Голокамеры слежения на территории научного комплекса разве что в туалетах отсутствуют, да и то далеко не факт. Режимный объект класса «А», чего уж там.

– Сам, конечно, Иван Федорович. Да и мудрено было б не догадаться. Сначала едва не погиб вместе с товарищем Сталиным и Лаврентий Павловичем, причем дважды, затем вернуться по экстренному протоколу не смог. Не сработало «волшебное слово». Несколько раз не сработало.

– То есть как это не погиб?! – взметнулись вверх брови Роднина. – Так, стоп! Вот с этого места – подробно. Докладывай, майор! Без лишней воды, только суть.

– Так вы разве не знаете? – откровенно опешил Кобрин. – Но как подобное возможно?

– Представь себе, не знаем. После обрыва канала связи мы полностью потеряли возможность отслеживать происходящее в прошлом. Канал удалось стабилизировать всего полтора часа назад, после чего тебя немедленно и выдернули обратно. Вскоре научники, разумеется, получат всю информацию о тех событиях, но так будет быстрее, поэтому рассказывай. От первого лица, так сказать. Сейчас включу запись.

– Слушаюсь.

– И вот еще что, Сережа. Прекрасно понимаю, что у тебя накопилось ко мне немало вопросов, ответить на которые раньше я просто не имел права. Сейчас уже имею, поскольку время пришло. Так что сегодня получишь все ответы. Все, довольно растекаться мыслью по древу. Начинай, я слушаю.

«С подобных обещаний, как правило, начинается санкционированный с самого верха слив дезинформации, – иронично хмыкнул про себя Кобрин, с трудом удержав на лице серьезное выражение. – Но, будем надеяться, не в этот раз. Какая уж тут, на фиг, деза, тут бы с правдой хоть как-то разобраться! Да и кто, собственно говоря, может быть выше Роднина? Контрразведка? Не факт. Кто-то из единого правительства Земной Федерации? Еще более не факт, поскольку крайне сомнительно, что они вообще в курсе происходящего – с чего бы вдруг их вообще во что-то посвящать? Впрочем, товарищ генерал прав, нужно рассказывать…»

– Вот оно как, значит… – задумчиво пробормотал Роднин, дослушав достаточно долгое повествование. Долгое, поскольку Сергей пересказал не только произошедшие с ним события, но и все то, что узнал от пленного, включая и послевоенную историю параллельного мира. Удивило ли последнее генерал-лейтенанта, он, к слову, так и не понял: рассказ Иван Федорович от первого и до последнего слова выслушал с абсолютно непроницаемым лицом.

– Весьма любопытно, весьма. Значит, по словам этого твоего Теодора Мартина, немцы сами до акции с самолетом додумались?

– Полагаю, сами, Иван Федорович, к чему ему врать? Да и не мог он неправду говорить, под препаратом-то находясь, – пожал плечами Кобрин. – Начиная с конца июня сорок первого история пошла совсем по иному пути, куда худшему для них, так что до идеи покушения вполне могли дойти самостоятельно. А наши конкуренты им просто немного помогли. Подселили пси-матрицу в нужного человека в охране Кремля, дали ему радиомаяк, слегка усовершенствовали систему наведения. При этом я практически убежден, что самих фрицев – в смысле, их высшее руководство – в известность не ставили, отыграли втемную. Полагаю, англосаксам совсем не с руки, чтобы немецкое высокоточное оружие появилось раньше срока: ударит-то оно в основном по их же собственным кораблям. А с инстинктом самосохранения что у англичан, что у американцев всегда было в полном порядке. Впрочем, о последнем ни пленный, ни остальные реципиенты ничего не говорили – просто не знали, уровень доступа не позволял.

– Вижу, в национальной принадлежности нашего нынешнего противника ты больше не сомневаешься? – нахмурился Роднин. – Откуда подобная уверенность? Только со слов допрошенных реципиентов? Хотя, соглашусь, с этим особенно и не поспоришь: коль уж спецам товарища Берии удалось всех твоих прошлых носителей до самого донышка выпотрошить, значит, и эти никак соврать не могли. Гм, кстати, никогда не думал, что гипноз может оказаться настолько действенным средством! Хитры наши предки, ой как хитры…

– Так и без этой информации вариантов было бы немного, раз-два и обчелся, как эти самые предки говорили! Если в том мире СССР сумел радикально изменить всю геополитическую ситуацию, кто может стать его злейшим врагом? Только англосаксы, не фрицы же – после тотальной денацификации и жесткой привязки их экономики к нуждам Союза они б ни за что против не поперли – да зачем им это? В очередной раз страну восстанавливать, только теперь уже после ядерной бомбардировки? Им и прошлого раза хватило. Вы ведь помните, насколько в нашей реальности изменились те же восточные немцы всего-то за каких-то сорок с небольшим лет? И как сложно им потом оказалось общаться с «весси»[24] после объединения? А сейчас у Иосифа Виссарионовича куда больше возможностей…

– Погоди, Сергей, – внезапно поднял ладонь начальник академии. – Спросить хочу. Ты произнес «в том мире» и «в нашей реальности»… давно догадался? Полагаю, еще до допроса реципиентов?

– Иван Федорович, так ведь сложно было бы не догадаться, – не скрывая иронии, хмыкнул Сергей. – Ну, подозревать, что все не так просто, я и на самом деле начал давненько, но окончательно картинка сложилась после первого покушения на Сталина. Собственно, когда про теорию параллельных миров ему рассказывал. Мог бы и раньше два и два сложить, но меня та самая «информация из архива Минобороны» смущала. Она ведь не отсюда, не из нашего мира, так? Оттуда?

– Оттуда, конечно. И сведения про твоего предка – тоже. Все, что ты узнавал перед выполнением очередного задания, Сережа, сущая правда. Просто это была правда из другой реальности. Той самой, которую ты со своими товарищами, как ни высокопарно это звучит, и создал.

– А другие миры? Ведь «Тренажер» существовал задолго до меня?

– Они тоже существуют, майор. Вот только настоящего успеха нам удалось достичь лишь в одном из них. В твоем, откуда ты только что и вернулся. Я все эти четыре года за тобой приглядывал, а это – немалый срок. Да и в людях я, смею надеяться, неплохо разбираюсь. Твердо уверен, что медные трубы тебе не страшны, потому скажу, что этому миру присвоен индекс «К-1». Расшифровывать не стану, сам понимаешь, не маленький. А остальные? Их история в конечном результате пошла примерно так же, как и в нашей реальности. Привнесенные извне изменения так или иначе нивелировались, потому особого интереса для нас они больше не представляют. В итоге есть только базовая реальность и мир под номером «один». Все остальные нас не интересуют. Полагаю, этим я ответил сразу на несколько твоих вопросов.

– Так точно, – ошарашенно пробормотал Кобрин, упершись взглядом в столешницу. Вот, кстати, смешно: он давно уже пришел к подобному же выводу (разве что про другие параллельные миры не знал), но… отчего сейчас чувствует себя, словно проваливший элементарный экзамен школьник? Или это просто подсознательное разочарование от того, что никаких «страшных тайн» впереди больше нет? Да нет, глупости, какой уж из него школьник? Вполне такой взрослый дядька…

– Сергей, – голос генерал-лейтенанта снова окреп. – Если ты еще чего не понимаешь, спрашивай. Отвечу.

– Да только одно, пожалуй… – задумчиво пробормотал Кобрин, с трудом выпутываясь из паутины наползавших одна на другую мыслей. Впрочем, причиной этого могла быть и банальная усталость: действие введенных медблоком стимуляторов заканчивалось, и организм все настойчивее требовал отдыха, на сей раз самого обычного. Поспать бы, проще говоря, придавить массу часиков эдак на восемь… – А как же НАША война? Разве не ради этого все и затевалось?

Генерал-лейтенант невесело усмехнулся:

– Разумеется, проект «Тренажер» был создан именно ради этого. И нашу войну, так или иначе, придется завершать именно тебе и твоим боевым товарищам. Тут без вариантов, как говорится. Просто еще в первые годы существования проекта неожиданно открылись новые и весьма впечатляющие возможности – собственно, тогда и была окончательно доказана теория параллельных миров. И внутри этого проекта возник другой, намного более секретный, о самом существовании которого знал буквально десяток людей на всей планете. Этот проект получил наименование «Сосед». Эдакий «проект в проекте». Догадываешься, в чем его суть?

– Пожалуй, – задумчиво протянул Кобрин. – Наладить с ними связь, изучить их опыт и использовать его для коррекции собственной истории, поскольку там, у них, вероятнее всего, не будет никаких колониальных войн, никакого сепаратизма и разобщенности человеческой расы. Не будет оттого, что мы, изменив их далекую историю, не позволим совершить те ошибки, что некогда совершили мы…

– Примерно так, Сережа, – голос Роднина отчего-то был грустен. – Вот только мы фатально ошиблись. Выяснилось, что никакие воздействия на прошлое базовой реальности невозможны априори. При любом более-менее значительном вмешательстве образуется новая ветка, новый параллельный мир. Мы не сможем предотвратить нашу войну в прошлом, только остановить исключительно здесь, в настоящем. Потому «Тренажер» так и важен.

– Тогда я не совсем понимаю, в чем смысл?

– Романтизм и прагматизм, майор. Вроде бы два абсолютно взаимоисключающих друг друга понятия, однако же, если взглянуть с другой стороны… Нам уже практически удалось создать едва ли не идеальный мир, который, вполне вероятно, сумеет избежать большинства наших ошибок. А прагматизм в том, что по самым осторожным прогнозам мир «К-1» опередит наш минимум на полвека, а возможно, и на целое столетие. И мы надеемся, что это поможет нам завершить войну, раз и навсегда. Новые технологии, новая информация. Новые миры, которые мы не сумели обнаружить, в конце концов.

– Добро, я понял. Наверняка имеются и еще какие-то подробности, но вовсе не факт, что вы мне о них расскажете. Разрешите еще вопрос?

– Говори.

– К Сталину меня специально подводили?

Не пряча взгляда, генерал-лейтенант пожал плечами:

– В целом да. Мы, разумеется, надеялись, что ты поднимешься достаточно высоко, чтобы встретиться с ним лично, но никакой гарантии не было, достичь этого ты должен был сам, собственными силами. Вспомни, как отреагировал тот же Зыкин в ночь на двадцать второе июня! Ни уровень комбата, ни комбрига не давал гарантии встречи с вождем. Да и не стал бы он тебя слушать, просто не поверил бы. А вот после того, как предкам удалось вытащить информацию из твоих бывших реципиентов, подобное стало вполне реальным.

– Понятно. Иван Федорович, а в тех параллельных вселенных, где мы не достигли успеха, также отмечалось противодействие наших нынешних «конкурентов»? Про это у нас есть какая-то информация?

– Хороший вопрос, майор, – зная тебя, я бы даже насторожился, коль ты его не задал. Вот только ответить мне особенно-то и нечего. Разве что озвучить недавние предположения наших ученых. Которые считают, что, поскольку те реальности «схлопнулись» достаточно быстро, не позволив развиться полноценному альтернативному миру, они вряд ли заинтересуют противника. Собственно говоря, скорее всего они правы: неудачные операции на уровне комбата-комполка-комбрига не привели к образованию новых миров, а до уровня командарма пока добрался только ты один. Потому принимаем за рабочую версию, что имеется только два значимых мира, наш – и «К-1». К нам они не сунутся, почему, уже объяснил. Значит, остается только «твой» мир. Так что сейчас вся надежда на тебя, Сережа. Противостоять их дальнейшим попыткам придется тебе и твоим товарищам из прошлого. Как минимум, до тех пор, пока мы не подтвердим твою информацию относительного «Рэйвен-Рока» и не оставим от наших конкурентов даже мокрого места.

– Но ведь мы говорим о параллельной реальности?

– Разумеется, – жестко ухмыльнулся Роднин. – Но, полагаю, нашим коллегам из советской гос-безопасности очень не понравится подобная активность давнего врага, о которой мы их немедленно проинформируем. А их спецназ, уверяю тебя, ничуть не хуже нашего. Но пока дело за тобой. Если не справишься – этот мир повторит судьбу других, история в которых так или иначе вернулась в привычное русло. Собственно, даже если и не вернется, ничего хорошего СССР там в конечном итоге все равно не ждет. Понимаешь?

– Понимаю. Справлюсь, товарищ генерал, – твердо кивнул Кобрин. – Поскольку выхода другого нет. Как и права не выполнить задание. Слишком многие уже отдали за это свои жизни. Разрешите идти?

– Не спеши, Сережа, – начальник академии помедлил, поднимаясь на ноги. Сергей торопливо встал следом. – Короче, так, слушатель Кобрин. Официально объявляю, что с этого момента обучение завершено, после возвращения вам будет присвоено внеочередное звание полковника, в особом порядке и за особые заслуги, так сказать. Выполнение данного задания засчитывается за выпускной экзамен. Вопросы?

– Но… как? – сказать, что услышанное его поразило, значило бы ничего не сказать. – Подобного ведь никогда раньше не было?!

– Так ведь я не случайно сказал, что «в особом порядке». Поскольку и такой задницы, как сейчас, тоже раньше никогда не было, – пожал плечами генерал-лейтенант. – Садись, вижу же, что еле стоишь. Будем считать, что все происходящее – экзамен экстерном. Тем более комкора ты перепрыгнул, а командарм, согласно положениям «Тренажера», как раз и есть высшая ступень, которой может достичь его участник. Тем более ты теперь уже целый комиссар госбезопасности! Да и не важно все это, неужели сам не понимаешь? Нам сейчас не до положений и букв закона! Да и впереди тебя тоже не почетная пенсия ждет, а все та же самая война, будь она проклята.

– Когда отправляться? С невестой можно увидеться?

– У тебя пятеро суток, ученые считают, что за это время организм достаточно восстановится для очередного погружения в стазис. Затем – обратно. Насколько надолго – понятия не имею. Может, за неделю управишься, а может, и несколько месяцев там пробудешь. Никаких подробностей не существует, так что во всем придется разбираться самому и на месте. Сроков эвакуации тоже нет, хотя вербальные коды экстренной эвакуации остаются в силе. Надеюсь, на сей раз никаких накладок не случится. Все, свободен. Прапорщица твоя, поди, уже в курсе, только не хватало, чтобы сюда прорвалась, с нее станется. Иди, майор, пять дней – это совсем не так много, как кажется…

* * *

– Машка, а с чего это тебя от работ отстранили? – задал Сергей давно интересовавший его вопрос.

– Роднин лично распорядился, – хмыкнула сидящая на краю кровати девушка, набрасывая на плечи легкий халатик. – Лично в лабораторию заявился и сообщил, что с этого момента я официально в месячном отпуске. Типа, по состоянию здоровья и в связи с беременностью. Мол, во время переноса пси-матрицы сотрудники находятся под воздействием мощных энергетических полей и прочих электромагнитных излучений, влияние которых на плод пока недостаточно изучено, и потому рисковать не следует. Бред, разумеется, можно подумать, он не в курсе, что весь персонал в момент активации установки находится в экранированном помещении. Да и какие там особые излучения с прочими полями?

– А неофициально?

– А неофициально, Сереженька, он произнес буквально следующее: «А ну брысь отсюда, и чтоб я тебя тут в упор не видел! Вернется твой, никуда не денется. А станешь спорить – обнулю все допуски, так что даже не узнаешь, когда связь восстановится». Вот такой он солдафон неотесанный, за что я его безумно и уважаю.

Полупрозрачная ткань практически ничего не скрывала, и Кобрин, несмотря на не шибко хорошее физическое состояние, мгновенно ощутил нарастающее желание. Ветвицкая, скользнув взглядом по его телу, усмехнулась:

– Ну уж нет! Пока с вас достаточно, товарищ майор, так что расслабьтесь! Как в ваших кругах говорится, отставить. Вот откормитесь немного, здоровьишко, ратным трудом подорванное, подправите, тогда уж и приставать к практически невинной девушке станете.

– Ой, подумаешь, не слишком-то и хотелось, – Кобрин послушно откинулся на подушку. – И чем занималась?

Девушка пожала плечами:

– Если надеешься, что лила горькие слезоньки над твоим голофото и страдала о своей несчастной судьбе, то глубоко ошибаешься. Работала, поскольку этого мне как раз таки никто не запрещал.

– Над этими самыми «новыми протоколами парентерального питания», что ли?

– Так ты уже в курсе? – без особого удивления осведомилась Маша, с трудом пряча улыбку. – И когда только успел! У всех женихи как женихи, а у меня мало что солдафон, так еще и умный. Ну, да, и над этим тоже. Догадывалась ведь, что ты можешь и всерьез задержаться.

– И как успехи?

– Нормально, новые рецептуры позволяют находиться в стазисе до двенадцати месяцев без критического вреда для здоровья. Да там не только в питании дело, основная проблема – атрофия мышечной ткани в условиях длительной адинамии. Конкретно я, имею полное право похвастаться, участвовала во внедрении в медблок системы миостимуляции и ее клиническом испытании. И не смотри такими глазами, я ж не на себе испытывала, в моем нынешнем положении подобное противопоказано. Главное, все работает… – Внезапно осекшись, девушка, прищурившись, вгляделась в его лицо. – Так, стоп! Сережа, а отчего это ты сейчас таким довольным выглядишь, а? Ты ж это не всерьез? Ты ведь не собираешься НА СТОЛЬКО туда возвращаться?

– Разумеется, нет! – неискренне вскинулся Кобрин. – Что мне столько времени в прошлом-то делать?! Помогу немного нашим ситуацию разрулить, да и вернусь. Может, месяц, может, и того меньше, как пойдет.

– Сволочь, – безапелляционно сообщила Ветвицкая, отворачиваясь. При этом майор был отчего-то совершенно убежден, что оное слово было произнесено с нескрываемой нежностью. – Мерзавец! Это мне что, и рожать теперь одной? И… вообще?

– Маш…

– Отстань, – девушка порывисто поднялась, подходя к окну. – Вот так и знала, честное слово!

– Товарищ прапорщик, как старший по званию…

– Да иди ты в задницу, я не за звание замуж выйти соглашалась, а за человека! Любимого, между прочим! Ладно, проехали…

По полу прошлепали легкие шаги босых ног – один, второй, третий. Едва заметно просел эргономический матрац. Лицо обожгло горячее дыхание:

– Горжусь тобой, Сережка, ты у меня такой, такой… герой, короче говоря, вот! Иди сюда.

– А как же насчет подорванного здоровья? – пробурчал Кобрин, торопливо освобождая невесту от достаточно эфемерной одежды. – И общего истощения организма? Не говоря уж о прочей атрофии?

– Здоровье пока немного подождет, – выдохнула девушка, прижимаясь к любимому мужчине всем телом. – А с истощением и атрофией мы завтра о-го-го как бороться станем, как только проснемся, разумеется!

– А еще мы завтра распишемся, – решительно сообщил Сергей. – Некуда откладывать. Полагаю, Роднин против не будет, скорее, за.

И это оказалось последней более-менее осознанной мыслью…

Глава 11

Москва, район станции метро «Кировская», конец ноября 1941 года

Подземный кабинет Сталина со времени прошлого посещения абсолютно не изменился. Чего нельзя было сказать о внешнем виде карты СССР позади рабочего стола, условные обозначения на которой сместились несколько западнее. И что именно это означает, Кобрин прекрасно понимал.

Разумеется, последнее не осталось незамеченным Иосифом Виссарионовичем, привыкшим подмечать даже самые мелкие детали, а сейчас – так и вовсе внимательно наблюдавшим за Сергеем.

– Любопытствуешь, товарищ Кобрин? И правильно делаешь. Ты не стесняйся, поближе подойди, глаза-то не казенные, в названия освобожденных населенных пунктов вчитайся. Тем более, и твоя заслуга в этом имеется, причем немаленькая. Давим фрицев понемногу, причем уверенно, скажу тебе, давим. Обратил внимание, где нынче линия фронта проходит?

– Так точно, товарищ Сталин, обратил. Значит, начали контрнаступление?

– Начали, – кивнул Вождь. – Прямо после парада и начали, девятого ноября. Пока погода позволяла, ударили авиацией по всем разведанным целям, а следом и наземные войска в бой ввели. Есть мнение, что к январю в общем и целом управимся, фронт окончательно стабилизируем, а весной, как распутица закончится и дороги просохнут, продолжим. Планы будущей весенне-летней кампании сейчас компетентные товарищи из генштаба досконально прорабатывают, думаю, не подведут. По крайней мере, прошлых своих ошибок мы уж точно не допустим. Подробности позже выяснишь, если, конечно, возможность будет.

– Виноват, товарищ Сталин, – закончив изучать карту, Сергей вернулся на свое место. – Не совсем понял, о чем вы? В каком смысле, возможность?

Откинувшись на спинку кресла, Вождь вроде бы равнодушно дернул плечами:

– Ну так товарищ Сталин ведь не знает, надолго ли тебя к нам вернули? Ведь вернули же, да? Мне тут доложили, что пока твой заместитель вопросами выписки занимался, ты как-то странно себя вел. То ли прикемарил немного от усталости, то ли сознание внезапно потерял, словно барышня впечатлительная. Но поскольку на впечатлительную барышню ты, товарищ Кобрин, совсем не тянешь, я и подумал, что – как ты там это называешь? Выдернули тебя, да? Было такое дело? Или до товарища Сталина неверную информацию довели?

– Вот вы о чем… – расслабился народный комиссар, обменявшись быстрым взглядом с непонимающе хлопающим глазами Зыкиным. Удивление товарища оказалось вполне объяснимым: Сергей просто не успел ему рассказать о нескольких днях, проведенных в будущем, поскольку к тому моменту, когда Виктор вернулся в палату со всеми необходимыми документами, Кобрин уже пришел в себя. А позже просто возможности не имелось, поскольку заместитель, едва не подпрыгивая от нетерпения, постоянно торопил, мол, нас на самом верху ждут, давай, хватай вещи да поехали. В автомобиле тоже не поговорили – шумно, да и шофер не должен был услышать лишнего.

Что же до осведомленности Сталина, то с этим тоже понятно: Сергей прекрасно понимал, что все время, пока он валялся на больничной койке, за ним достаточно плотно присматривали. Причем Зыкин об этом практически наверняка даже понятия не имел. То ли люди Лаврентия Павловича, то ли Власика, то ли, что куда вероятнее, обоих. Собственно, и правильно, уж больно ситуация неординарная, учитывая столь внезапное и – что уж кривить душой – эффектное появление на арене злокозненных гостей из будущего…

– Вам все верно доложили, Иосиф Виссарионович, я и на самом деле провел в своем времени несколько суток. Пять, если точно. Просто доложить не успел.

– И… ЧТО? – несмотря на свою поистине легендарную способность сохранять полное спокойствие в любой ситуации, сейчас Сталин был взволнован, хоть всеми силами и пытался это скрыть.

– Все в порядке, товарищ Сталин, – как можно более располагающе улыбнулся Сергей. – Главное, теперь мое командование знает то же самое, что и мы с вами! Все необходимые меры уже принимаются. В максимально возможном объеме – и во всех смыслах. Ну, а я пока остаюсь с вами, это даже не обсуждается. Насколько долго – честное слово, понятия не имею. Полагаю, пока не удастся полностью купировать активность противника и предотвратить его дальнейшие действия. Ну, или пока ваши потомки не уничтожат их, так сказать, логово.

– Принимаются, значит… – задумчиво пробормотал Вождь, ощутимо расслабившись.

И Кобрин мысленно поймал себя на мысли, что Иосиф Виссарионович отнюдь не столь уж непробиваем, как считали многочисленные историки.

– Принимаются, понимаешь ли… Да еще и в максимально возможном объеме. А мы тут, значит, как будто сидим и ждем у моря погоды. Так ничего подобного, товарищ Кобрин, мы тоже работаем! И неплохо работаем, да!

– Согласен, товарищ Сталин, – на всякий случай сообщил комиссар госбезопасности. – Собственно, в этом ни я лично, ни мое командование и не сомневается.

На несколько секунд кабинет погрузился в тишину.

Вождь, будто внезапно утратив интерес к разговору (подобный прием, насколько понимал Сергей, он частенько практиковал, обдумывая услышанное или собираясь сменить тему), занялся набиванием трубки, Кобрин с Зыкиным тоже, разумеется, помалкивали – заговорить первым сейчас должен был исключительно Иосиф Виссарионович.

– Ладно, об этом ты мне потом еще немножко расскажешь. Сейчас про другое сказать хочу, – Сталин отчего-то смущенно кхекнул, раскуривая трубку. – Знаешь, товарищ Кобрин, сегодня я тебя все-таки за свое спасение поблагодарю.

– Иосиф Виссарионович, это совершенно лишнее… – понимая, к чему клонит Вождь, Сергей торопливо поднялся со стула.

– Сядь, – коротко бросил тот. – И не дергайся, товарищ академический слушатель. Выслушай. Когда нас разбомбить пытались, одно дело, шансы на спасение имелись. В метро – тем более, поскольку ты твердо утверждал, что все под конт-ролем, и я тебе поверил. Но там, на трибуне… там шансов у меня не было. Товарищ Сталин не дурак, товарищ Сталин науку любит. И потому первым делом с нашими военными химиками поговорил. Если б ты ампулу не выхватил, мы бы сейчас не разговаривали. Ты этого не знаешь, но диверсант собирался содержимое на ватный тампон вылить и мне под нос под видом нашатыря подсунуть. А остаток на воротник шинели выплеснуть. Ты, хоть дыхание и задерживал, все одно почти две недели практически при смерти провалялся, несмотря на все старания наших героических врачей. Так что, спасибо.

– Служу Советскому Союзу, – четко ответил Кобрин, все-таки поднимаясь на ноги. Ничего иного ему в голову просто не пришло. Ну, не произносить же «не за что, товарищ Сталин»? Как-то вовсе уж глупо прозвучит…

– Да сядь ты, – поморщился Иосиф Виссарионович. – И вот еще что, за это дело орден получишь, нельзя иначе, много людей твой подвиг видело. Когда вручать станут, принимай, не кривись и лицом не играй. Поскольку в любом случае заслужил. Нужно так. Понял меня?

– Так точно, понял.

– Все, на этом закончили. Как ты там говоришь, «промчались»?

– Проехали, товарищ Сталин, – несколько обескураженно пробормотал глава НКПЛ, старательно делая вид, что не заметил поднятого Зыкиным большого пальца. Руку боевой товарищ держал, понятно, ниже уровня стола.

– Вот и ладно, проехали, значит, – покладисто согласился тот. – Давай дальше разговаривать. Поскольку я вот еще о чем узнать хочу: как твое командование ко всему происходящему относится? Так сказать, в целом и в частности? Что планирует предпринять?

Затянувшись, Вождь на несколько секунд окутался клубом синеватого табачного дыма.

– Насчет будущего мне ничего говорить не нужно, я теперь побольше твоего знаю, – Иосиф Виссарионович с ухмылкой коснулся виска костяшкой согнутого пальца. – Поделился тут один… гость нежданный.

– Разрешите спросить…

– Как я с ним справился? – не дослушав, перебил тот. – Хорошо, расскажу. Совсем несложно оказалось, как он мне в мозг полез, я его сразу же и скрутил. Хотя, ощущения оказались, честно тебе признаюсь, странные, описать, пожалуй, и не сумею даже. Поскольку не беллетрист какой, не писатель-фантаст, а простыми словами подобное не передашь, нету в нашем великом и могучем русском языке таких слов. В грузинском, кстати, тоже, так что не хмурься. Хотя, знаешь…

Сталин на несколько секунд задумался, вертя в пальцах трубку.

– Пожалуй, могу одну аналогию привести. – Вождь бросил на Зыкина, немедленно вжавшегося в стул, быстрый взгляд, словно решая, стоит ли продолжать. Решил, что стоит: – Я ведь, было такое дело, в семинарии учился… ну, ты в курсе, да. Так вот, в тот момент я свое обучение и вспомнил, поскольку уж больно все это на самую настоящую одержимость походило. А как вспомнил, так собрался с духом, да и вышвырнул его, вроде как пинка под зад дал. Ну, а память – себе оставил, это тоже совсем несложно оказалось, он даже и не сопротивлялся вовсе. Между прочим, много интересно узнал. А еще больше такого, что и рад бы забыть, да теперь не забудешь… мерзость всякая. Совсем они там загнили, в Америке своей, как бы она в будущем ни называлась.

Вождь снова усмехнулся, аккуратно пристроив потухшую трубку, к которой так больше и не прикоснулся до конца разговора, на краю пепельницы.

– Так что, похоже на то, не зря ты меня, товарищ народный комиссар, «гениальной исторической личностью» обзывал, да. Кстати, товарищ Берия примерно так же мне свои ощущения описал – понимал, что тут никак не соврешь, не скроешь. Не напрягайся, это товарищ Сталин так пошутил… А теперь давай серьезно. Как считаешь, что нам дальше делать? Не сейчас, с немцами мы разберемся, на этот счет у меня сомнений больше не имеется – там, в далеком будущем? Когда они этот свой проект «Возрождение» создадут, товарища Сталина уже всяко не будет. Но продумать, спланировать все нужно заранее, целый мир на кону. Как поступить? Может, разбомбить этот бункер к известной матери, когда они его еще только строить станут?

Кобрин размышлял недолго:

– Ни в коем случае, Иосиф Виссарионович! Это будет фатальной ошибкой! Сам по себе «Рэйвен-Рок» нам вообще ничем не угрожает как минимум в ближайшие полтора века. Уничтожим его – построят новый. О котором мы, вполне вероятно, уже не узнаем. В том-то и хитрость, что удар должен быть нанесен исключительно ПОСЛЕ того, как американцы предпримут попытки покушения!

– Поясни? – нахмурился Вождь. – Суть вроде уловил, но пока непонятно как-то, зыбко.

– Все это УЖЕ произошло, понимаете? Раз начались покушения, значит, наш противник от теории, экспериментов перешел к практике. Режим секретности всегда предусматривает, что наиболее важных, ключевых специалистов станут держать в одном месте. Если до того и были некие конкурирующие научные центры, работавшие по основной проблеме в разных местах, то теперь их наверняка объединили в состав этой самой спецлаборатории. Следовательно, можно одним ударом накрыть всех. Но если нанести удар раньше, остается реальный шанс, что выживут филиалы или иные разнесенные конторы.

– Понимаю, – пробормотал Сталин, задумчиво хмурясь и легонько постукивая подушечками пальцев по столешнице. – Но как же сложно-то все с этим временем…

– Сложно – да, не спорю, но логику уловить можно. Понимаете, если и будут предприниматься попытки уничтожить бункер ДО известного нам срока, все они окажутся неудачными, иначе противник просто не смог бы организовать все эти покушения, которые уже, так или иначе, произошли. А раз смог, значит, их в любом случае никто не ликвидировал до этого момента. Виноват, если сумбурно объяснил, но я уже говорил, что не физик и вообще ни разу не ученый.

– Нормально объяснил, – буркнул Иосиф Виссарионович. – Товарищ Сталин все понял. А как НАМ, – последнее слово он заметно интонировал голосом, – все это практически осуществить, думал? Столько десятилетий впереди… столетий даже!

– Ну, насколько я понял, мое командование то ли уже, то ли вот-вот наладит устойчивый канал связи с этим миром. Значит, предупредит руководство Советского Союза о необходимости уничтожить «Рэйвен-Рок», когда придет срок.

– Рисковать нельзя, категорически недопустимо! – внезапно отрезал Сталин, решительно рубанув воздух ладонью. – Может, предупредит, может, снова у вас что-то случится – с подобным не шутят! Подстраховка обязательно нужна. Поэтому и я тоже что-нибудь придумаю, и дату конкретную укажу. Справимся, товарищ Кобрин, а?

– Обязательно справимся, нисколько в этом не сомневаюсь, – четко кивнул Сергей.

– Вот и хорошо, – Иосиф Виссарионович пожевал губами. – А насчет нынешней ситуации? Значит, так: НКПЛ продолжает свою работу. Когда тебя, гм, окончательно вернут обратно, место наркома займет товарищ Зыкин, который у нас сейчас Иванов. Но уже под своей фамилией. А товарищ генерал-майор Ракутин внезапно «воскреснет», пройдет необходимый инструктаж и вернется к семье. Он толковый командир, опытный, так что без дела не останется, у Лаврентия Павловича на него свои виды имеются. С этим все понятно? Вопросов не имеется?

– Никак нет, – в голос ответили комиссар госбезопасности и его первый и единственный заместитель.

– Хорошо, – Сталин пододвинул к себе тощую папку без каких-либо надписей на обложке и извлек лист бумаги, заполненный текстом едва наполовину. Подтолкнул по столешнице:

– Раз вопросов не имеется, то ознакомьтесь с данным документом, товарищи командиры. Это сообщение одного из наших агентов в Берлине, прибыло сегодняшней ночью. Передавая его в неурочное время, товарищ «Сапфир» крайне рисковал, но поступить иначе не мог. Вы сами все поймете. Читайте.

За несколько секунд пробежав глазами машинописный текст, Сергей удивленно хмыкнул, перечитывая и убеждаясь, что не ошибся. Передав документ Зыкину, поднял взгляд:

– Иосиф Виссарионович, но это ведь бред! Они что, и на самом деле собираются построить к лету сорок второго сверхтанк весом в сто девяносто тонн?! И реактивный бомбардировщик?

– Кто им эти сведения передал, понял? – оставив вопрос без ответа, усмехнулся Сталин. – Что на этот счет думаешь?

Кобрин пожал плечами:

– Очень похоже на некий запасной план. Причем совершенно не просчитанный и оттого достаточно идиотский. Уничтожить вас с товарищем Берией не удалось, потому решили помочь фрицам другим способом. Меня другое поражает: отчего такой странный выбор? Повторюсь, это же полный бред!

– Странный, согласен, и даже очень, – кивнул Иосиф Виссарионович. – А вот почему? Так это я у тебя хочу спросить. Как считаешь?

Комиссар госбезопасности ненадолго задумался:

– Знаете, товарищ Сталин… если бы мне задали подобный вопрос на экзамене в академии, я бы однозначно ответил, что отправитель послания собирается совершить информационную диверсию, взвалив на немецкую экономику поистине непосильную задачу. Один этот самый бредовый «Маус» или Е-100 – это несколько не построенных нормальных средних или тяжелых танков. Тех самых танков, в которых их панцерваффе уже совсем скоро станет более чем остро нуждаться. А как их транспортировать, если он весит, как полдюжины средних танков? И стоит при этом, как два десятка. Своим ходом они просто не дойдут, моторесурса даже до границы не хватит, да и редкий мост такую махину выдержит, а по железной дороге? Эти монстры ни на одну существующую платформу не поместятся, вон, даже их «Тигр» имел два комплекта гусениц, боевые и транспортные, гораздо более узкие. А у этих бронеуродцев одна только гусеничная лента шириной в добрый метр. Да и не существует в мире ж/д платформ подобной грузоподъемности и габаритов. Это же азы военного дела – оказаться в нужное время в нужном месте! Возможно, это проект для какой-то очень специфической задачи, береговой обороны, к примеру. Тогда корабельный калибр и броня как на крейсере хоть как-то оправданны, да и то с натяжкой. В сухопутных же сражениях на территории СССР все эти «Маусы» с прочими «Е-танками», с их-то несерьезной скоростью, наши машины станут просто огибать, расстреливая в корму или разбивая ходовую. Так что толку с них – чуть! Максимум – тактический успех на весьма ограниченном участке фронта, да и то ненадолго, пока не накроют большим калибром или не прилетят бомбардировщики.

– Про танк хватит, – махнул рукой Сталин. – Я все понял и согласен. Остальное мне наши танкостроители доложат, когда мы их подключим. Про самолет скажи.

– Примерно из той же оперы, реактивная авиация пока в самом начале пути. Мощных и долговечных двигателей нет, околозвуковая и тем более сверхзвуковая аэродинамика плохо изучены. Нужны годы упорной работы, чтобы подобные аппараты смогли конкурировать с современными поршневыми самолетами. Да и сама бесфюзеляжная аэродинамическая схема – отнюдь не верх технологий. Летающее крыло в принципе менее маневренно и сложнее в управлении, чем самолеты классической фюзеляжной схемы. Площадь лобовой проекции подобного аппарата действительно крайне мала, в отличие от площади обтекания, кажется, так это у специалистов называется. Подобное имеет смысл разве что у космопланов или самолетов, созданных ради рекордов скорости или дальности полета, но, как говорят сами авиаконструкторы, «аэро-динамику оптимизируют те, кто не умеет строить мощные двигатели»[25]. Разве что снижение радиолокационной заметности, но с этим все еще сложнее, тут имеется куча тонкостей, в двух словах не объяснишь. Одним словом, широкого распространения подобные аппараты не получили, хоть американцы из моего мира подобным аж до самого двадцать первого века баловались, получив на выходе практически полный пшик. Их сверхраз-рекламированные летающие крылья, якобы «невидимые» для наземных РЛС, даже старые советские ЗРК шестидесятых годов порой сбивали. Не понимаю, одним словом, к чему все это…

– Так ведь и у нас подобным занимались, в тридцатых еще, – задумчиво пробормотал Вождь. – Инженер Черановский, если не ошибаюсь. Слышал о таком?

– Слышал, товарищ Сталин, – с небольшой заминкой ответил Сергей, которому пришлось активировать в памяти соответствующий инфопакет: произнесенное хозяином кабинета имя ему ни о чем не говорило. – Борис Иванович Черановский, выпускник военно-воздушной академии, конструктор планеров и самолетов по аэродинамической схеме «летающее крыло».

– Получается, зря товарища авиаконструктора орденом Красной Звезды наградили, коль эта схема такая негодная? – осведомился Иосиф Виссарионович, с хитрой ухмылкой взглянув на комиссара госбезопасности.

– Не зря, – твердо ответил Сергей, отрицательно мотнув головой. – В двадцатом веке большинство стран-авиастроителей так или иначе занимались подобными исследованиями. Ну, а сейчас, в самом начале сороковых – так и вовсе только мы да немцы. Тем более планеры он отличные строил. Собственно говоря, тут нужно смотреть – какая именно задача перед ним стояла и какие у него имелись средства для ее реализации. Тем более мощность наших авиадвигателей существенно возросла за прошедшие годы. Кстати, раз уж все так повернулось, возможно, стоит его сейчас привлечь?

– Правильно мыслишь, – одобрил Вождь. – Я тоже так подумал. Есть мнение поручить товарищу авиаконструктору изучить материалы по этому делу. Будет интересно, что он скажет. Пусть получит соответствующий допуск. Проконтролируете, товарищи, это ведь как раз по линии вашего наркомата проходит?

– Так точно, товарищ Сталин, – кивнул Кобрин, боковым зрением наблюдая, как Виктор делает пометку в своем блокноте.

– Ну, а что про этот новый немецкий автомат сказать можешь?

На сей раз Кобрин не задумывался: про «штурм-гевер-44» он прекрасно помнил безо всяких информационных пакетов. И не только помнил, но даже изучал устройство и несколько раз стрелял на полигоне ВАСВ, готовясь к прохождению первого в жизни «Тренажера».

– А вот с автоматом, точнее, штурмовой винтовкой несколько сложнее. Направление перспективное, поскольку, как вы прекрасно знаете, в современном бою дальнобойность винтовки избыточна, пулеметы под винтовочный патрон тяжелы и достаточно габаритны, а боезапас к ним дорог. С другой стороны, пусть себе конструируют и налаживают массовое производство, товарищ Сталин, они его и без всяких подсказок из будущего через несколько лет создадут! А нам от этого по большому-то счету ни жарко ни холодно. Все равно на промежуточный патрон переходить придется, я вам об этом отдельно докладывал.

При этих словах Сергей с трудом удержался от улыбки: да уж, три классических деяния любого нормального прогрессора-попаданца, если судить по древней фантастической литературе: промежуточный патрон, командирская башенка и ликвидация «подонка Гудериана». Про патрон и башенку он Сталину давно сообщил, а «быстроногий Гейнц», спасибо героическому экипажу комбрига Сенина, ныне благополучно дает показания в военной разведке, отнюдь не отказываясь от сотрудничества…

– Конструкция «штурмгевера» достаточно сложная, никакого сравнения с нашим «АК-47», затраты на производство будут серьезнейшие. Помните, я упоминал, что лучшим пистолетом-пулеметом по итогам войны был признан наш ППС? Причина тут, прежде всего, в простоте использования и дешевизне. Штамповка и минимум деталей. Так что с этим автоматом они еще намучаются. Тяжелый он, в эргономике неудобный, да и ненадежный, грязи и механических повреждений побаивается, особенно ствольная коробка. Так что пускай делают, нам это даже на руку. Ну, а большая дальность стрельбы? Для пехоты это, в принципе, не особенно и принципиально, тут пулеметы важнее. Сомневаюсь, что среднестатистический шутце Ганс в боевых условиях реально сумеет метров с пятисот попасть в движущуюся ростовую мишень. Собственно, как и наш родной пехотный Ванька. Реальный огневой контакт на таких дистанциях не ведется, коль уж атака началась, то тут речь идет о десятках метров, редко когда сотнях. Главное, должную плотность фронтального огня создать, а для этого нам и пистолетов-пулеметов хватит. А через пару лет, будем надеяться, и легендарный «калаш» в серию пойдет.

Сергей на несколько секунд замолчал, формулируя мысль, и решительно закончил:

– Возможно, я ошибаюсь, но перед войной Гитлер, кажется, говорил: «Мы должны закончить войну тем же оружием, каким начали». И то, что сейчас он отступил от своего правила, показывает его нервозность, и это нам только в плюс. Чем больше сил, средств и времени немцы потратят на эксперименты, тем меньше останется на вооружение и боевую технику.

– Хорошо, товарищ Кобрин, я тебя понял. На сегодня все, товарищи командиры, занимайтесь своими делами. Когда от нашей разведки поступит новая информация, я сообщу. Спасибо, товарищи, свободны…

Глава 12

Земля, далекое будущее. Альтернативная историческая линия

Уильям Брайли, заместитель руководителя проекта «Возрождение», с глубокой тоской осматривал погруженное в полутьму помещение, скупо освещенное несколькими работающими в треть мощности потолочными панелями. Главные питающие кабели уже были подведены, вот только подключать их пока было некуда. Запасной (и последний) комплект ILSC в количестве всех пяти имеющихся в наличии штук покоился у дальней стены, упакованный в защитные транспортные контейнеры. Индивидуальные капсулы еще предстояло распаковать, установить на предусмотренные проектом места и, подключив к основному вычислителю, заняться тестированием и тонкой настройкой. Вроде бы ничего сложного, вот только… кому этим, собственно говоря, заниматься, если из «Рэйвен-Рока» удалось выбраться лишь пятерым из почти сотни штатных сотрудников? Все остальные, в том числе и руководитель проекта вместе с находящимся на территории координатором от Объединенного Штаба армии, были то ли захвачены и вывезены русскими, то ли перебиты во время штурма научного центра. Либо испарились, когда советский орбитал нанес термоядерный удар. Если верно второе, то, как бы дико и цинично подобное ни звучало, прекрасно, если же первое…

Тогда комми в самом ближайшем времени узнают о проекте если не все, то многое. Поскольку главный вычислитель вместе с базами данных уничтожить не удалось, уж больно быстро и организованно они провели штурм. Впрочем, чему удивляться, ведь это наверняка были те самые легендарные «Blue Berets», одно из самых подготовленных спецподразделений их армии. Еще повезло, что десантники не сразу добрались до операционного зала, и Брайли с товарищами из дежурной смены удалось забрать контроллеры-накопители Life Support Capsules, кристаллы которых автоматически дублировали информацию обо всех перемещениях психоматриц, равно как и все необходимые темпоральные координаты. Значит, еще не все потеряно, и работу не придется начинать с нуля! Хотя, конечно, времени на восстановление данных и перенастройку нового главного вычислителя (которого у них в наличии пока что и нет, собственно) потребуется немало, хорошо, если месяцы, а не годы. Плюс нужно будет подготовить новых доноров, поскольку все прошлые попали в русский плен или погибли. Сейчас же из спасшихся вместе с ним товарищей для оперативной работы готов разве что Алекс Джонс. Тот самый, что провел первую их операцию в далеком прошлом, доставив радиомаяк под кабинет русского вождя. К сожалению, нелепое стечение обстоятельств не позволило достичь желаемого результата. Как доложил после благополучного возвращения отважный хроноагент, русские особисты силой отобрали у него прибор, успев вынести его из здания, из-за чего взрыв произошел достаточно далеко от расчетной точки, не ликвидировав главную цель. В результате Сталин, видимо до полусмерти перепугавшись, спрятался глубоко под землей, в одном из своих секретных бункеров в столичной Subway.

Две последующие попытки добраться до него тоже ни к чему не привели: работа охраны кремлевского вождя оказалась выше всяких похвал. Да и действовать приходилось исключительно через реципиентов, не входящих в так называемый «ближний круг» – подселить матрицу в кого-то из бодигардов или обслуживающего персонала, не говоря уж про товарищей по партии, не удавалось ни при каких обстоятельствах. Последняя же акция оказалась и вовсе беспрецедентной: было решено «подсадить» сознание реципиентов в тех, пси-ассоциация с кем, согласно заверениям ученых, изначально обречена на провал – в самого Сталина и его правую руку, русского министра внутренних дел и контрразведки. Разумеется, успеха никто не ждал, все это являлось не более чем акцией прикрытия, целью которой было дать возможность настоящему агенту подобраться к объекту и уничтожить большевистского вождя быстродействующим ядом. В результате – очередной провал, причиной которого совершенно неожиданно стал уже знакомый командарм Ракутин, тот самый, что сорвал немецкое наступление под Москвой и уцелел во время бомбардировки Кремля.

При этом серьезно пострадал и их лучший «донор», ветеран проекта Джонс, которому после возвращения пришлось пройти углубленный курс психологической помощи, усиленной гипнотическим воздействием. Причина оказалась проста: попытавшись подчинить собственной воле разум русского лидера, он внезапно попал под мощнейшее ответное воздействие, мгновенно подавившее его собственное «я». Как сбивчиво объяснял, захлебываясь слезами, лучшим психотерапевтам проекта сам Алекс, «проклятый «дядюшка Джо» за считаные секунды заставил меня пережить все то ужасное, что происходило с ним во времена его молодости! Он буквально протащил меня по самым тяжелым своим воспоминаниям, а я не мог даже сопротивляться! Я вообще ничего не мог сделать, меня словно парализовало!».

Тюрьма в южном городе, где заключенные набиты в душную камеру, словно мексиканские нелегалы далекого прошлого – в фургон миграционной службы. Жестокие допросы в имперской Secret Service, сотрудники которой даже не слышали о таком понятии, как права человека. Многочисленные побеги из расположенных в Туруханском крае лагерей смерти, расположенных примерно на широте верховий Юкона на Аляске или низовий реки Маккензи в Канаде, которые сам реципиент называл непонятным словом «ssilka». Что именно это означает, Алекс так до конца и не понял, мысленно представляя себе нечто вроде тюрьмы на побережье Северного Ледовитого океана, где живут исключительно эскимосы.

И перед самым разрывом контакта – жуткие воспоминания о том, как он едва не погиб, провалившись под лед. Стальным обручем сжимающая грудь и перехватывающая дыхание обжигающе холодная вода… затягивающее под ледяной панцирь безжалостное течение… острые, ломающиеся под потерявшими чувствительность пальцами края льдин, режущие кожу, словно нож… абсолютная безнадежность и одиночество…

Несмотря на все приложенные медиками усилия, вернувшийся к исполнению своих обязанностей Джонс однажды тайком признался Уильяму за стаканчиком вечернего бренди, что в нем что-то надломилось, и он уже никогда не сможет ощущать себя прежним. От дальнейшего участия в проекте он при этом никоим образом не отказывался, скорее наоборот, видимо втайне надеясь, что новое задание позволит избавиться от поселившегося где-то глубоко в душе страха, с которым не смогли справиться даже самые опытные спецы из «пси-отдела»…

При всем этом кремлевский вождь не оставил в его памяти ни единого намека на свои собственные мысли, относящиеся к настоящему времени, только эти странные и пугающие картинки из далекого прошлого. В общем и целом складывалось совершенно антинаучное впечатление (которое, впрочем, не поддержал никто из проводивших гипнолечение психотерапевтов), что Сталин просто играл со своим «донором», позволяя тому увидеть лишь то, что он решил ему показать! Возможно, и глупость, однако Алекс как-то признался – отнюдь не на трезвую голову, разумеется! – что «в тот миг дядюшка Джо просто выпотрошил меня, словно повар – индейку ко Дню благодарения! Взял то, что его интересовало, и вышвырнул меня обратно. И знаешь, что еще, Вил? Возможно, это просто моя паранойя, бред воспаленного воображения, но я четко помню, как он произнес при этом: pshol von, kloun! Nos ne doros esce, sheni dada, s samim tovarichen Stalinim tyagatsya!».

Что именно означала эта странная фраза, Джонс так до конца и не понял: по отдельности все слова вроде бы знакомы, даже грузинское ругательство (соответствующий языковой инфопакет ему подгрузили перед акцией), но общий смысл упорно ускользал…

В конечном итоге было решено перейти к резервному варианту – помочь немцам выиграть войну иным путем, усилив их позиции сведениями из будущего. В основном технического характера, разумеется, поскольку раскрывать информацию об истинном ходе исторических событий никто не решался, боясь, как выражаются русские, «подломить дерево, на которое забрался». Поэтому предполагалось строго дозированно передавать им данные, касающиеся их же собственных разработок из области военной техники и оружия, опережающих реальный ход событий на год-два. Увы, осуществить подобное сразу не удалось в результате внезапного штурма русского «дьесанта», как на их варварском наречии называются Airborn Troops[26]. Самым неприятным оказалось то, что при штурме погиб или был захвачен Эдвард Стокс, ведущий специалист проекта, как раз и занимавшийся этим направлением. Вся подготовленная им к передаче информация тоже осталась там, в базах данных погибшего вместе с «Рэйвен-Рок» вычислителя…

Брайли зло скривился: ну да ничего, он не отступится, ни за что не отступится! У него есть цель… нет, не так: ЦЕЛЬ – и он пойдет к ней, не считаясь ни с чем! Возможно, их главной ошибкой было разместить лабораторию в том старом бункере, о котором большевики отлично знали чуть ли не со времен его создания два с половиной века назад. Но теперь они станут умнее, умнее – и гораздо осторожнее. Про это убежище, в условиях абсолютной секретности построенное в самом конце двадцать первого века по программе сохранения правительства[27], наверняка не в курсе даже их вездесущая разведка. Тесновато, конечно, всего-то два не слишком обширных подземных уровня, но с этим ничего не поделаешь. Главное, что им удалось уйти, обведя вокруг носа заносчивых комми, искренне уверовавших, будто все в этом мире совершается исключительно с их ведома! Ничего, на этот раз никакой ошибки не будет! Гитлер получит необходимые сведения, а реципиенты, которых раньше предполагалось всеми силами сохранять, маскируя результат ассоциации разумов коротким запоем или неопасной черепно-мозговой травмой, сопровождавшейся ретроградной амнезией, теперь станут уничтожаться во избежание ненужных осложнений. Жестоко? Ничуть, всего лишь необходимая подстраховка.

Разумеется, остается вероятность, что русские все-таки научились неким образом получать слепок разума хроноагентов, что может всерьез нарушить режим секретности. Если начистоту, в последнее новоиспеченный глава «Возрождения» верил не слишком, но на всякий случай подобную возможность не исключал. В конце концов, кто их, этих комми, разберет? Но и серьезной проблемы в этом не видел: новых «доноров» можно доставлять в лабораторию скрытно, не сообщая, где именно она расположена. А старина Джонс? Спецы из пси-отдела, прибывшие на новое место вместе со спасшимся «костяком», уверяли, что установить непробиваемый противником нейроблок вовсе не сложно.

Правда, разум самого носителя такой закладки при попытке ментального вторжения наверняка окажется уничтожен, но настолько ли подобное важно? Да и кто ему этот самый старший научный сотрудник Алекс Джонс? Не более чем подчиненный, причем временный, один из многих… особенно после того, как выторговал увеличение гонорара за продолжение участия в проекте почти в три раза. «Ты должен меня понять, Вил! Мне хотелось бы сказать что-нибудь вроде «я не пойду на подобное даже за миллион амеро», но я прекрасно понимаю, насколько важна наша работа для будущего страны!» Разумеется, понимает, за такие-то деньги! Вот только, как говорил все тот же Сталин, незаменимых людей не существует…

Самое главное в кратчайшие сроки возобновить работу… ну, и добыть нужную информацию. Впрочем, относительно последнего Уильям Брайли никаких особых сомнений не испытывал: да, технические базы данных по нацистской бронетехнике, авиации и стрелковому оружию уничтожены термоядерным взрывом, но разве кто-то мешает им воспользоваться глобальной инфосетью? В которой полным-полно соответствующих бесплатных библиотек и тематических форумов, где сутками напролет тусуются любители истории, обсуждая множество проблем былого. Настолько ли сложно найти необходимые сведения, даже не являясь сугубым спецом по древнему примитивному оружию? Глупости, достаточно просто отобрать несколько наиболее мощных образцов, созданных наци в самом конце WWII! Сейчас иное важно: как можно скорее обустроить лабораторию и продолжить реализацию проекта…

Брайли скупо усмехнулся последней мысли: ну уж нет, «как можно скорее» – это не для них, истинных повелителей самого непостижимого Времени! Они могут провозиться в этих заброшенных на пару столетий подземельях хоть год, хоть два или три – но в прошлое они отправятся в ЛЮБОЙ нужный момент! Хоть уже в следующую минуту после последнего неудавшегося покушения на большевистского вождя! Раньше, правда, нельзя, как ни старайся. Причину этого яйцеголовые пока объяснить не смогли, кажется, даже самим себе. По крайней мере, они постоянно об этом спорили, выдвигая все новые и новые теории, порой откровенно противоречащие друг другу. Но факт, тем не менее, оставался фактом: отправить слепок сознания донора во временной отрезок, предшествующий последнему погружению хоть на миллисекунду, было абсолютно невозможно…

Глава 13

Старший лейтенант Федор Кобрин, февраль 1942 года

Несмотря на первоначальные опасения, добраться до железнодорожной станции разведгруппе удалось без осложнений. Зашли через разрушенный в ходе декабрьского контрудара поселок, удачно прилегающий к самому лесу, откуда до цели оставалось всего ничего, меньше километра. Собственно говоря, до самой станции наши войска не дошли, остановившись километрах в десяти, но по поселку и станции отработали со всем тщанием, используя и авиацию, и реактивные минометы, благо заранее предупрежденные жители покинули свои дома еще за несколько дней до наступления. Пути и основную инфраструктуру немцы за это время, понятно, восстановили, а вот раскатанное бомбами и эрэсами буквально по бревнышку поселение так и стояло заброшенным и занесенным злым февральским снегом.

Укрывшись в руинах одного из наименее пострадавших зданий, пятеро советских разведчиков дождались сумерек, отдыхая после изнурительного марш-броска и попутно изучая местную обстановку. Которая в общем и целом радовала: подходы к станции фрицы, хоть и охраняли, но подобраться, тем более в темноте, для опытных бойцов вполне реально. А неопытных в этом рейде попросту не было, с собой старлей Кобрин взял исключительно ветеранов, не раз и не два ходивших во вражеский тыл, ребят обстрелянных и имеющих боевые награды.

Располагайся поселок хоть немногим ближе и выше по рельефу, на станцию можно было бы и вовсе не соваться, высмотрев все необходимое в бинокли, коих на группу имелось аж три штуки, но – увы… Поселок находился пусть в неглубокой, но низине, так что разглядеть происходящее никакой возможности не имелось. Значит, придется рисковать, поскольку полученный приказ двояких толкований не допускал: не позднее пяти часов утра командование должно получить подтверждение, прибыл ли под разгрузку эшелон с новейшими тяжелыми танками, или авиаразведка ошиблась, приняв за танки какой-то иной груз. А в том, что летуны вполне могли опростоволоситься, особых сомнений не было. Погода в последние дни снова начала портиться, небо затянула плотная облачность, летать ниже кромки которой было чревато. Являющуюся стратегическим объектом станцию прикрывало сразу три батареи ПВО, тяжелая, из четырех 8,8-см FlaK 36/37, и две легкие, вооруженные двадцатимиллиметровыми скорострельными автоматами.

Так что последнее слово, как обычно, оставалось за фронтовой разведкой. Если подтвердит, через час после получения шифрованной радиограммы сюда наведаются тяжелые бомбардировщики, с полной бомбовой нагрузкой на борту дожидающиеся коман-ды (или отмены оной) на своих аэродромах. Которым на низкую облачность, в принципе, наплевать – они ориентируются по радиомаякам и по такой крупной цели, как станция, никак не промахнутся. А после первых удачных попаданий можно будет работать уже прицельно, по ориентирам, поскольку пламя от возникших возгораний никакие облака не скроют…

Ну, а опровергнут – вступит в действие запасной план, и сразу несколько РГД уйдут в направлении близлежащих ж/д узлов, разыскивая секретный эшелон, сведения об отправке которого получены от одного из советских агентов аж в самом гитлеровском генштабе. Найдут, конечно, куда он денется, чай, не иголка. Вот только сколько на это потребуется времени, никто не знал: сутки, двое, больше? А время, которое ты отдаешь противнику, всегда и на любой войне стоит дорого, крови и жизни бойцов, иногда далеких и незнакомых, а порой – твоей собственной и твоих боевых товарищей. Но пока до урочного часа, когда предстоит выйти в эфир, оставалось еще несколько часов, уйма времени…

* * *

– Ну, вот как-то так, братцы, – подытожил недолгое совещание Кобрин, аккуратно складывая и пряча в планшет лист бумаги с начертанной от руки схемой железнодорожной станции. – Заходим двумя группами, мы с Серым идем со стороны паровозного депо, Леша с Вадиком – через разбомбленные пакгаузы, и там, и там есть где укрыться. Василь с рацией ждет на точке, поскольку рисковать ценным оборудованием никакого права у нас нет.

– Кто б сомневался, – мрачно буркнул радист. – Снова в тылу сидеть…

– Не в тылу, а в боевом прикрытии! – строго поправил Федор. – Если мы нарвемся и нашумим, сигналы помнишь?

– Так точно, помню. Красная ракета одиночного огня – «танков на станции нет, данные ошибочны». Тройная зеленая – немедленно выходить в эфир, подтверждая разведданные.

– После чего?

Радист тяжело вздохнул:

– После чего скрытно возвращаюсь прежним маршрутом к точке сбора «2».

Старший лейтенант слегка повысил голос:

– Неполный ответ, товарищ старшина. Ну, почему не слышу?

– Виноват, не успел сказать. Возвращаюсь, не вступая в бой и не пытаясь помочь основной группе. В точке сбора жду сорок минут, после чего ухожу резервным маршрутом.

– Вот теперь правильно, – серьезно кивнул Кобрин. – Вася, если нас обложат, ты с одним автоматом ничем помочь не сумеешь, только зазря рядом ляжешь! Зато, когда до наших доберешься, хоть расскажешь, что да как случилось. Неохота без вести пропавшим числиться, обидно как-то, особенно теперь, когда мы немца в хвост и в гриву гнать начали. Понятно объяснил?

– Так точно, понятно. Приказ не нарушу, не переживай, командир, – насупился радист.

– Вот и ладненько. Ну чего, бойцы? – ухмыльнувшись, старлей оглядел свое невеликое воинство. – Все готовы? Добро. Тогда попрыгали – и вперед, время не ждет…

Открытое пространство одетые в белые маскхалаты разведчики преодолели буквально за четверть часа – даже особенно скрываться не пришлось, благо местность оказалась мало что пересеченной, так еще и со множеством засыпанных снегом воронок, оставленных не попавшими в цель советскими бомбами и реактивными снарядами. С одной стороны, это доставляло определенные сложности – внезапно провалиться в невидимую под настом ямину никому не хотелось, с другой – было где укрыться, когда фрицы лениво шарили по окрестностям лучом установленного на одной из караульных вышек прожектора. Хорошо, хоть осветительных ракет не запускали, не передний край, чай. Заодно повезло, что гитлеровцы не стали заморачиваться с оцеплением станции – то ли личного состава не хватало, то ли сочли подобное излишней перестраховкой, то ли решили не привлекать к разгрузке излишнего внимания.

В конечном итоге обе группы благополучно добрались до цели. Старлей Кобрин с сержантом Сергеем Лариным укрылись в руинах депо, от которого после нескольких попаданий советских фугасок весом никак не меньше четверти тонны уцелела только одна из несущих стен да обрушившиеся вниз остатки перекрытий, представляющие собой перекрученные ударной волной каркасные балки и рваные лохмотья присыпанного снегом кровельного железа. Младший лейтенант Алексей Кузьмин с сержантом Вадимом Пылевым схоронились в развалинах станционных складских помещений, некогда толстостенно-краснокирпичных, царской еще постройки, но ныне тоже перемолотых тротилом до абсолютно неремонтопригодного состояния. Наблюдательные позиции разведчики выбрали удачно, недаром корпели перед выходом над оставшимися с довоенных времен схемами, переданными из разведотдела армии. Развалины депо располагались в районе выпускных стрелок, пакгаузы – входных. В итоге вся станция оказывалась как на ладони – если, конечно, найдешь подходящее место, желательно где-нибудь на верхотуре, чтобы виднее было. Ну, и незаметнее, понятное дело…

С последним повезло только одному Кобрину, которому вместе с товарищем удалось вскарабкаться на самый верх выщербленной осколками стены. Впрочем, особого значения это не имело, территория оказалась достаточно ярко освещена прожекторами. И одного взгляда хватило, чтобы понять, что авиаразведка, несмотря на нелетную погоду с прочей низкой облачностью, не ошиблась. Разгрузка пришедшего несколько часов назад эшелона была в полном разгаре. Ревели танковые моторы, застилая видимое пространство синим дымом бензиновых выхлопов, сквозь которые с трудом пробивались мечущиеся лучи ручных фонарей и фар, лязгало железо, грохотали сцепки, когда очередной танк тяжело сползал с платформы на разгрузочную рампу, раздавались резкие трели унтер-офицерских свистков, неслышимые в общей какофонии матерились немецкие танкисты и железнодорожная обслуга. С минуту понаблюдав за происходящим, Федор с широкой улыбкой протянул бинокль Ларину:

– Ну, чего, Серег, похоже, не зря сходили, а? Глянь, какая красота-красотища! Командование будет довольно, верно тебе говорю. И эшелон в наличии, и секретные танки при нем. А самое главное, возиться с разгрузкой фрицам еще часов пять, никак не меньше.

– Думаешь, командир? – не отрывая от глаз окуляров трофейного «цейса», негромко пробормотал сержант. – Вон как споро работают, стахановцы хреновы, мля!

– Не думаю, а твердо уверен, – хмыкнул старший лейтенант. – Вспомни, чего нам перед выходом доводили? У этих ихних «Тигров» все не как у людей, одних только гусениц два комплекта. Те, которые узкие, для твердых грунтов и перевозки, поскольку иначе они на стандартную платформу по габариту не влезут. А другие, пошире, для боя. Кстати, знаешь, как в ихней инструкции положено проверять, способен ли грунт выдержать танк?

– Не-а, – искренне заинтересовался Ларин. – Как?

– Одному фрицу нужно взять другого на закорки да встать на одной ноге, словно аисту. Если сапог в землицу не провалился – значит, и танк пройдет, если наоборот – ищи обходной путь, иначе завязнет[28].

– Ну, фрицы-то известные затейники, – фыркнул товарищ. – Знакомое дело.

– А теперь гляди, как они эти свои панцеры разгружают. Сначала широкие гусянки из-под брюха лебедкой тягают и в сторонке укладывают, а в них в каждой три тонны веса. И только затем танк с платформы сводят. А ведь ему еще обратно переобуться нужно, поскольку на узких далеко по снегу не уедет, а это тоже не простая задачка. Эшелон на станции уж несколько часов стоит, а они только с полдесятка машин сгрузили, и еще столько же осталось.

– Это да, – согласился сержант, возвращая бинокль. – Похоже, долгонько еще провозятся, там ведь не только эти самые «Тигры», но и обычные «тройки» с «четверками». Только их еще не разгружают, так пока на платформах и стоят.

– Вот именно. В первую очередь фрицы хотят свою секретную технику сгрузить и подальше отвести, а уж затем и до обычной брони очередь дойдет. И думается мне, тут никак не меньше полноценного батальона разгружается, согласен, Сережа?

– Угу, видать, это тот самый «шверпанцерабтайлунг пятьсот два», про который нам на инструктаже говорили[29], и есть. Никакой ошибки. Так чего делаем-то, командир? Отходим и даем нашим эрдэ? Вроде все, что требуется, разглядели?

– Погодим минуток с несколько, вдруг еще чего ценного высмотрим. Да и «Кузьме» нужно немного времени дать, позиция-то у них не такая удачная, как у нас, пусть тоже осмотрятся. А там и уйдем, как пришли…

В этот момент где-то в районе пакгаузов гулко треснул выстрел немецкого карабина, в ответ прострекотал короткой очередью ППШ. Спустя буквально несколько секунд заунывно завыла сирена тревоги.

– … твою мать! – зло выдохнул Кобрин, выдергивая из-за пояса ракетницу. – Таки вляпались наши!

Переломив ОСП-30[30], Федор запихнул в казенник картонную гильзу, предварительно убедившись, что не ошибся в маркировке патрона. Взведя курок, поднял руку и выстрелил, со злой гримасой наблюдая, как над головой расцвели три ярко-зеленые звездочки. И практически одновременно со стороны складов метнулась в низкое зимнее небо еще одна искорка сигнальной ракеты, мгновением спустя тоже вспыхнувшая строенным зеленым светом. Ну, вот и все, собственно. Не заметить подобного салюта старшина Рубин просто не может. Значит, в ближайшие пару минут он выйдет в эфир, отослав столь ожидаемую командованием радиограмму. А им остается лишь связать немцев боем, позволяя радисту безопасно уйти, благо эти развалины практически идеально подходят для подобного. Ну, а затем прилетят родные краснозвездные бомбардировщики, устроив обреченной разведгруппе шикарные похороны…

* * *

Младлей Леха Кузьмин пихнул товарища локтем в затянутый маскхалатом бок:

– Вадик, все рассмотрел?

– Все, – кивнул сержант Пылев. – Не ошиблись летуны, все, как и докладывали. И эшелон в наличии имеется, и секретные танки. Ух и здоровенные какие! Так чего делаем, сворачиваемся?

– Ага. – Перевернувшись на бок, младший лейтенант выбрал нужный патрон и зарядил сигнальный пистолет. – Самое время, а то командир бухтеть начнет, почему, мол, задержались.

– А это зачем? Уползем по-тихому, немец и не прознает.

– На всякий случай, – дернул обмороженной еще в ноябре щекой младлей. Несмотря на все старания врачей, чувствительность полностью так и не восстановилась, отчего улыбка выходила несколько кривоватой, чего разведчик порой откровенно стеснялся, особенно если общался с противоположным полом. – Потом времени может не быть. Да и вообще…

– Накаркаешь, – осуждающе буркнул товарищ. – Нормально ж все. Первым пойду?

– Валяй, – убрав ракетницу за отворот комбеза, Кузьмин запахнул маскировочный халат и взял автомат, смахнув перчаткой налипший на кожух ствола снег. – Давай по нашим следам, незачем лишне… стой! Замри!

– Бл… – едва слышно выдохнул сержант. – Этим-то тут что понадобилось?!

Разведчики затаились, вжимаясь в припорошенный снегом битый кирпич. Укрытие так себе, но другого нет, сейчас главное не выдать себя даже случайным движением. В проломе стены замелькал желтоватый луч ручного фонаря, которым идущий первым гитлеровец обшаривал пространство перед собой. Поскольку все бойцы разведгруппы достаточно хорошо знали язык противника, короткий диалог секретом для них не стал:

– Ганс, ну и что мы тут делаем? Это просто разрушенный склад, один из многих.

– Не знаю, дружище, но ты ведь сам слышал, Фогель вроде бы заметил какое-то движение в руинах. Возможно, русские диверсанты.

Невидимый собеседник гулко закашлялся, сдавленно выругавшись под нос:

– Проклятые новые танки, все наши проблемы из-за них! Хорошо, хоть не заставили оцеплять станцию по всему периметру, и торчать в голом поле на этом жутком морозе! Теперь еще и это.

– Не хочу туда лезть. Давайте просто скажем унтеру, что никаких большевиков тут нет? – неуверенно сообщил третий. – Неужели они настолько глупы, чтобы лезть туда, где полно солдат? Тем более охрану усилили сегодняшним утром.

– Перестань, трусишка! – хрипло буркнул обладатель простуженного голоса. – Их тут, разумеется, нет, но проверить все-таки нужно. Иначе всех ждет веселая жизнь, свинская собака Фогель сгноит нас в нарядах, причем ночных. А я и без того вторую неделю кашляю, так недолго и до пневмонии доиграться. Если хочешь, пойду вперед.

– Ну и иди, смельчак! Мы не против, правильно, Вальтер?

– Разумеется, нет! Если с тобой что-то произойдет, мы обязательно напишем Марте – ведь так зовут ту красоточку с фотокарточки? – что ее герой погиб как образцовый солдат фюрера! В одиночку уничтожив три русских панцера и перебив прикладом не меньше роты жидобольшевиков! И пятерых комиссаров! Верно тебе говорю, так и будет!

– Пошел в задницу, трепло! Прикрывайте меня, клоуны. Ты справа, ты слева. Укрыться они могли только вон там, иначе ничего не разглядишь, стена закрывает обзор. Посмотрю, нет ли следов на снегу.

Трижды негромко лязгнули затворы, и Кузьмин, смерив товарища многозначительным взглядом, показал сначала три пальца, затем один. Пылев молча кивнул – понятно, мол: немцев трое, вооружены карабинами, автоматического оружия не имеется. Уже проще, можно справиться без шума, по-тихому взяв фрицев в ножи. Вот только хреново, что немец про следы упомянул. Хоть и старались ступать исключительно по торчащим из-под наста кирпичам, все одно наследили неслабо, опытный человек сразу засечет. Да и позиция у них, если начистоту, так себе, если фриц заметит потревоженный снег, вряд ли зайдет за груду кирпичей, за которой и укрылись разведчики, полностью скрывшись с глаз своих товарищей. И как тогда его снять без шума? Вернее, снять-то не проблема, метать все, более-менее заточенное и способное поражать мишень, их научили, но как быть с остальными двумя? Похоже, придется шуметь…

Младший лейтенант закинул за спину автомат, зубами стянул перчатку и бесшумно выдернул из ножен клинок; Вадим последовал примеру командира. Рукоять НР-40 привычно легла в ладонь, но налипший снег ожег кожу, мгновенно превращаясь в воду, и сержант досадливо отер руку о маскхалат. Кузьмин подал знак «первый мой, дальше действуем по обстановке» и провернул нож в руке, перехватывая за лезвие. Значит, уже просчитал диспозицию, и теперь точно уверен, что незаметно от камрадов фашиста не взять. Фигово, даже очень фигово…

Глава 14

Старший лейтенант Федор Кобрин, февраль 1942 года (продолжение)

Привстав на колено, Кузьмин отвел руку с зажатым ножом и напрягся. Под сапогами подходящего все ближе фрица негромко похрустывал слежавшийся снег, желтоватый луч рыскал из стороны в сторону.

«Ну, давай же, давай, – мысленно взмолился младлей. – Сделай еще пяток шагов, видишь же, что ничего подозрительного нет! Как раз на пятом тебя со стороны пролома в стене видно-то и не будет. Давай, сволочь, шагай! Mach weiter! Eins, zwei, drei…

Словно прочитав мысли разведчика, гитлеровец сделал ровно три шага и остановился, обшаривая пространство перед собой тусклым лучом электрического фонарика, батарейка в котором, судя по всему, порядочно разрядилась. Внезапно свет резко метнулся в сторону – заметив свежие следы, фашист, не выпуская из руки фонаря, схватился за карабин. На миг луч выхватил из темноты фигуру затаившегося за каменным развалом советского разведчика, однако гитлеровец не успел даже вскрикнуть: брошенный нож вошел ему в горло под самым подбородком, мгновенно и навсегда излечивая от двухнедельного кашля и страха заболеть воспалением легких. Выронив глухо лязгнувшую о скрытый снегом кирпич винтовку, немец грузно осел, валясь ничком. Холодный русский снег равнодушно принял в себя порцию горячей германской крови, проседая и окрашиваясь карминно-алым.

– Приплыли, – зло выдохнул Алексей. – Все как на ладони! Работаем, у нас секунды. Вперед!

Разведчики выметнулись из-за укрытия, слаженно расходясь в стороны. На мгновение присев возле трупа, Кузьмин успел выдернуть клинок, не снижая скорости уйдя перекатом в сторону. Пылев же, заметив на фоне высветленного станционными прожекторами пролома контур замешкавшегося противника, практически не целясь, метнул нож. Полученные еще в учебном лагере навыки не подвели, да и расстояние, в принципе, было плевым, всего каких-то метров семь, и пятнадцатисантиметровое лезвие НР вошло в грудь врага почти на половину длины. Оступившись, фашист сделал еще шаг и завалился на бок, заставив товарища автоматически дернуться в сторону, сбивая прицел вскинутого карабина.

«Молодцом, Вадька, – краем сознания отметил младший лейтенант, – не смазал, дал мне пару секунд. Сейчас я тебя, гад, сделаю. Как раз успеваю».

Алексей почти успел. То ли окровавленное лезвие, отереть которое просто не оставалось времени, предательски скользнуло в пальцах, нарушая нормальный хват, то ли гитлеровец излишне резко дернул своим «98К», но клинок, глухо звякнув о цевье, скользнул по дуге куда-то в снег. И следом раскатисто бахнул выстрел, мгновенно сводя на нет всю секретность. Зарычав от бессилия что-либо изменить, Кузьмин перебросил под руку автомат, наискосок перечеркивая корпус противника короткой очередью. Не промазал, понятно, вот только это уже ничего не могло изменить.

– Вадька, дуй туда, откуда мы заходили, занимай позицию! – Младший лейтенант рванул из-под маскхалата сигнальный пистолет и взвел курок. Вытянув руку, выстрелил в низкое зимнее небо, с кривой улыбкой наблюдая, как высоко над головой с хлопком раскрылся бутон из трех ярко-зеленых огненных цветков. – Нормально, успел. Ну, чего застыл?! Вперед, мать твою!

– Лех, может, лучше вместе обороняться? – заколебался товарищ. – Два автомата все ж лучше, чем один, а?

– Вали давай, не теряй времени, его теперь и без того мало. Ваське нужно еще радиограмму отбить и уйти успеть. А мы пока фрицев боем свяжем, чтобы никто по нашим следам к поселку не поперся. Пусть думают, что всех тут зажали. Фашист в любом случае нас с тыла прижать попытается, вот там ты его и приветишь.

– Так точно, понял, – кивнул сержант. – Ушел. Удачи.

– Не сглазь, – досадливо поморщился младший лейтенант, мельком подумав про себя: «Какая уж тут удача, вчетвером против хрен знает скольких фрицев? Впрочем, минут пятнадцать, а то и все двадцать они фашистов наверняка придержат, ни разу не проблема. Укрыться в руинах есть где, особенно теперь, когда скрываться больше не нужно. Патронов полно, по три диска и четыре гранаты на каждого, плюс пистолеты и ножи. Нормально. Для последнего и решительного боя, как в родном гимне поется, самое то. Этого времени радисту должно хватить, немец ночью сдуру в лес не попрется, забоится, да и следы Васька путать умеет, поскольку ученый. А стены тут толстенные, кирпичные, не из всякой пушки враз прошибешь, так что будет гадам маленькая Брестская крепость…»

Больше не глядя на Пылева, младлей короткой перебежкой добрался до пролома в стене. Укрывшись за трупом застреленного пехотинца, Алексей натянул капюшон маскхалата как можно ниже и замер. От фашиста противно воняло ваксой для сапог, свежей кровью, оружейным маслом и еще чем-то незнакомым, вероятно порошком от вшей. Пока в его сторону никто не бежал, значит, немцев и на самом деле было только трое и несколько последних спокойных минут у него имеется. А уж дальше? Главное, чтобы сержант Рубин спокойно ушел, унося с собой радиостанцию. Мало ли что, вдруг не успел сразу эрдэ передать, связи нет или еще что случилось. Ну, а остальное? Остальное не важно, в общем-то. Задание они выполнили, данные авиаразведки подтвердили. Умирать, конечно, не особо хочется, да и страшновато, что уж там, но какое это имеет значение? Они разведчики, и смерть, что своя, что врага – всего лишь неотъемлемая часть их боевой профессии…

Младший лейтенант Леша Кузьмин все рассчитал верно. И даже немного ошибся, вместе с товарищем продержавшись против взявшего развалины в кольцо взвода немцев почти полчаса. Когда гитлеровцы, забросав гранатами последнюю позицию русских, захватили разрушенный пакгауз, они долго не могли поверить, что им противостояли лишь двое бойцов, вооруженных всего парой автоматов, один из которых к концу боя намертво заклинило, и трофейным карабином. При этом их собственные потери после нескольких попыток штурма исчислялись полутора десятками убитых и раненых, не считая троих погибших караульных…

* * *

Стена брызнула кирпичной крошкой, и старший лейтенант, выстрелив в ответ, торопливо отпрянул, прикрывая локтем лицо. Пристрелялись, суки! Снова пора менять позицию, на сей раз – уже в последний раз:

– Серега, давай за мной, мухой! Справишься?

– Справлюсь. – Подволакивая ногу, наскоро перетянутую выше раны ремнем, сержант двинулся следом. Ну, как двинулся? Скорее, похромал, собрав в кулак остатки сил и опираясь на автомат, словно на посох. Шаг, другой, еще один, и еще…

– Помочь? – оглянулся Федор.

– Сам, – закусив губу, зло выдохнул товарищ, изо всех сил стараясь, чтобы ответ прозвучал достаточно твердо.

На самом деле, сержант Ларин отлично осознавал, что совсем скоро, буквально через несколько минут и десяток пройденных метров, просто не сможет двигаться. Осколок немецкой гранаты перебил бедренную артерию, и стеганая брючина комбинезона отяжелела, несмотря на импровизированный жгут все сильнее и сильнее пропитываясь кровью. Отчаянно кружащаяся голова гудела, то ли от контузии – проклятая «колотуха» рванула совсем рядом, – то ли от кровопотери; перед глазами все расплывалось, периодически накатывала тошнота. Все, отбегался, не боец он больше… Но не оставлять же командира одного? Значит, будет стрелять, прикрывая старлея, пока хватит сил давить на спусковой крючок. Хорошо, хоть диск менять не нужно, поскольку этот – последний.

– Ну, и на хрена геройствовать? Сказать не мог? – Кобрин подхватил товарища под мышки, практически потащив на себе. Подошвы сапог проскальзывали на припорошенном снегом битом кирпиче и каких-то железяках, обильно усеивающих пол разбомбленного депо; порой приходилось перебираться через завалы из искореженного, перекрученного взрывной волной металла. Да и чему удивляться – одна из советских фугасок, пробив световой фонарь крыши, угодила точнехонько в стоящий над ремонтной ямой паровоз, разворотив могучую махину и раскидав обломки по всему строению. Идеальное место, чтобы держать оборону… разумеется, в том случае, если ты не ранен и полон сил…

Впрочем, они и держали, вот уже почти полчаса держали, каждые несколько минут сменяя позиции и не давая фашистам их зажать. Эх, если б не эта проклятая граната! И ведь что обидно, две первые он успел отшвырнуть обратно, спасибо горящему почти семь секунд замедлителю, а вот третья рванула практически сразу. Видать, опытный фриц попался, повоевавший, не зассал подержать ее несколько секунд в руке, прежде чем метнуть в цель. Только чудом насмерть не убило, россыпь кирпичей прикрыла, но вот нога оказалась на открытом пространстве, словив свой осколок…

– Все, Серый, прибыли, – Кобрин аккуратно прислонил товарища к какой-то массивной изогнутой железяке с рядами подернутых ржой заклепок. – Шикарная позиция, ни пуля не пробьет, ни осколок. Стрелять сможешь? Не ври только, правду говори!

– Командир… не звизди… – с трудом переводя дыхание, выдохнул Ларин. – Смогу, понятно… только патронов у меня – от силы треть диска… может, пойдешь, лейтенант? К чему обоим зазря подыхать? Уходи, а? Минут с пять я их продержу, как раз из развалин выберешься… правда, они, наверное, окружили уже…

– Добро, – шепнул Кобрин, склонившись к самому уху товарища. – Ты их только немного отвлеки, ладно?

– Попробуешь вырваться? – с надеждой в голосе прохрипел Сергей, поудобнее пристраивая автомат на вмятом внутрь краю железяки. Нормально, можно стрелять, поскольку удержать ППШ на весу у него просто не хватит сил. – Гранату только оставь, зачем тебе две? Мне без гранаты никак невозможно.

– Попробую, вот только не вырваться, а увести гадов за собой, поскольку наследили мы неслабо, покуда сюда ползли. Если сразу не пристрелят, рвану к поселку, по нашим следам. Дальше в лес, перпендикулярно нашему маршруту, нехай преследуют, покуда не догонят. Васька уж наверняка с места снялся, но я ему еще с полчасика дам, а то и больше. Понял?

– Понял, тарщ лейтенант. Тогда уходи, не теряй времени, вон, слышишь, идут?

Среди нагромождений кирпичей, обрушившейся кровли и обломков взорванного паровоза и на самом деле слышались короткие гортанные команды. Слабенькие лучи ручных фонариков мелькали из стороны в сторону; под подошвами сапог похрустывал снег и кирпичная крошка.

– Все, ушел. Прощай, Сережа, не поминай лихом. Держи вот, – ладонь ощутила ребристый корпус осколочной гранаты, одной из двух имевшихся в наличии. – Усики я свел, так что поосторожней. Сразу не рви, пусть поближе подойдут.

– Не учи ученого, – криво ухмыльнулся разведчик, облизнув пересохшие губы. Во рту стоял противный железистый привкус; ставший шершавым язык больно царапался о зубы. – Разберусь как-нибудь. Прощай, Федя.

Выждав с минуту, Ларин поймал в прицел фигурки трех вырвавшихся вперед гитлеровцев, и плавно потянул спуск. «Шпагин» простучал недлинной очередью, массивный приклад толкнулся отдачей в плечо, раненое бедро, несмотря на то, что сержант уже давненько практически не ощущал ногу, дернуло короткой болью. Горячие гильзы, весело кувыркаясь, канули в снег, протаивая до самой земли.

Как ни странно, он попал с первого раза. Двое фрицев, словно сбитые невидимой городошной битой, повалились в разные стороны, третий, жутко завыв – пуля попала ему в живот, – мешком осел, раскачиваясь из стороны в сторону и продолжая истошно орать. Поморщившись, Сергей выстрелил еще раз, обрывая мучения. Остальные порскнули в стороны, прячась за кирпичными развалами и открывая ответный огонь. Несколько пуль ударили в укрытие, высекая искры и с противным визгом уходя в рикошет, остальные подбросили снеговые фонтанчики вокруг.

«Не соврал Федька, держит железяка пулю, – автоматически отметил разведчик, отшатываясь в сторону. От резкого движения ногу снова дернуло болью. – Нормально, можно дальше воевать».

Но в лоб немцы больше атаковать не стали, изменив тактику. Пока двое или трое прижимали непокорного русского огнем, не позволяя ему высунуться, остальные, кто ползком, кто короткими перебежками, обходили с флангов, подбираясь на расстояние броска гранаты. Не высовываясь из-за укрытия, Ларин дал в разных направлениях еще несколько очередей, после чего отполз немного в сторону, тяжело привалившись спиной к покрытому ржавчиной металлу. Выпустил из руки автомат – патроны закончились. Коснувшийся снега раскаленный кожух ствола на миг окутался облачком пара. Пора? Да, самое время…

Зажав в ладони гранату, второй рукой выдернул чеку, ощутив, как предохранительный рычаг упруго толкнулся в пальцы. Выбросив кольцо, вытащил пистолет. Передергивать затвор, понятно, никакой необходимости не было, патрон уже в стволе. Криво усмехнулся: ну что ж, он готов. Добро пожаловать, гости дорогие. Жду – не дождусь, аж все жданки съел…

* * *

«Младший» – «Старшему». Вне всякой очереди! Груз порт прибыл, но ящики тяжелые, сами не разгрузим. Высылайте бригаду грузчиков, желательно самолетом, времени мало, товар может испортиться. Конец связи».


«Старший» – «Младшему». Понял вас. Помощь вышлем течение часа. Ждать не нужно, уходите, чтобы не мешать разгрузке. Транспорта не обе-щаем, но встречающих пришлем. Конец связи».

* * *

Опустившись на колено, Кобрин дал в направлении преследователей короткую, патронов на пять, очередь. Боеприпасов осталось совсем ничего, нужно экономить, с одним пистолетом много не навоюешь. Немцы дисциплинированно повалились в снег, неприцельно пальнув пару раз в ответ. Вот и ладненько, главное, что его не потеряли, прут следом, словно привязанные.

Оттолкнувшись от дерева, старший лейтенант тяжело побежал дальше, размышляя о превратностях военной судьбы. Смешно, когда шли к станции, делали все возможное, чтобы оставаться незамеченными, нынче же все ровно наоборот, и главная задача – не дать фрицам его потерять. И не важно, что сил надолго не хватит – это уже не имеет особого значения. Главное, он увел фашистов за собой; увел со стрельбой и трупами, заставив врага воспылать острым желанием любой ценой достать проклятого русского диверсанта. Значит, разрушенный поселок они прочесывать не станут, и следы ушедшего в лес радиста не обнаружат. А спустя какой-то час все это уже и вовсе не будет иметь ни малейшего значения, поскольку станцию перемешает с землей советскими фугасными бомбами. То, что нужно, одним словом…

Мимо оцепивших депо немцев Кобрин – будь у него такое желание – мог бы пройти вовсе не замеченным. Вот только это не входило в его планы. Выбравшись из разрушенного здания, внутри которого скупыми очередями постукивал автомат оставшегося прикрывать отход командира Ларина, он затаился метрах в ста, без труда срисовав вражеские позиции. Собственно, фрицы особо и не скрывались.

Пока решал, как именно поступить, в руинах гулко бухнул взрыв ручной гранаты. Федор до боли зажмурился: вот и все, прощай, Сережка, дальше мой черед водить…

Подобравшись к ближайшему гитлеровцу, чья башка в глубокой каске торчала над снегом, он торопливо побежал в сторону поселка, стараясь производить как можно больше шума и надеясь, что именно этот конкретный немец не страдает тугоухостью. Со слухом у фашиста все оказалось в порядке, и через пару секунд за спиной разведчика раздалось ожидаемое «хальт!» и клацанье винтовочного затвора. Не дожидаясь, пока противник выстрелит, Федор на миг остановился, срезав его короткой очередью. На чем первая фаза операции прикрытия благополучно и закончилась.

Километр до поселка Кобрин преодолел с поистине спринтерской скоростью, и постоянно меняя направление, поскольку героически погибать от пули в спину в его планы никоим образом не входило. Немцы, выпустив в небо пару сигнальных ракет, ожидаемо увязались следом. В полусотне метров от околицы старлей прижал фрицев огнем, сымитировав короткий бой-перестрелку, после чего резко сменил направление, двигаясь к лесу. В отличие от преследователей, окраины разбомбленного населенного пункта он знал как свои пять пальцев, потому оторваться удалось легко. Главное – как следует наследить, чтобы фрицы ненароком не сбились с курса. Гитлеровцы не подвели, и к тому моменту, когда Федор нырнул в заросли лесной опушки, у него на хвосте висело никак не меньше отделения. А со стороны железнодорожного узла, натужно подвывая моторами, ползли по снежной целине еще и два полугусеничных бронетранспортера с подмогой. На этом закончилась вторая фаза. А третьей, собственно говоря, старший лейтенант и не планировал – теперь главным было просто увести немцев за собой как можно дальше.

Вот он и вел, уже почти целый час. Первым делом Федор, оторвавшись метров на триста, истратил последнюю гранату, соорудив поперек проторенной тропы растяжку, благо замаскировать в снегу привязанную к чеке бечевку даже проще, чем в осеннем лесу. Вскоре позади гулко хлопнул разрыв, и Кобрин, злорадно ухмыльнувшись, чуть снизил скорость. Во-первых, нужно чуток перевести дыхание, во-вторых – немного сократить отрыв от преследователей, которые теперь потратят как минимум несколько минут на оказание помощи раненым. А в том, что оные после срабатывания ловушки в наличии имеются, он не сомневался. Ф-1 – штука серьезная, как минимум один труп и нескольких посеченных осколками фашисты заимели.

Пока топал, передыхая, успел более-менее нормально перевязаться – зацепило его еще во время боя в депо, причем дважды. Сначала навылет продырявило бицепс левой руки (к счастью, пуля прошла неглубоко, буквально скользнув под кожей), затем прилетело по кумполу отброшенным взрывом гранаты обломком кирпича. Той самой гранаты, чей осколок пробил бедро покойному ныне Сережке Ларину. Оба ранения в целом неопасные, но и не слишком приятные. От первого, несмотря на наскоро наложенную прямо поверх комбеза давящую повязку, уж весь рукав кровью промок, от второго башка гудит, словно после серьезной контузии. Но самое главное, пока бегал да кувыркался по кирпичным россыпям, уворачиваясь от пуль, всерьез зашиб колено – поди, разбери, есть под снегом острая каменюка или нет? Первое время особых проблем это не доставляло, но опытный разведчик прекрасно знал, что подобное, увы, ненадолго. Так и вышло. Сначала практически вовсе не хромал, а сейчас идти все труднее и труднее, да и колено распухло, что тот футбольный мяч…

Вспомнив о погибшем товарище, Кобрин зло скрипнул зубами. Серега Ларин, Вадик Пылев, Леша Кузьмин… все там остались. А ведь они у него уже не первые, и даже не вторые, поскольку с самого сорок первого воюет! Они – остались, нет их больше, а он – все еще живой!

«Ну, это ненадолго, – язвительно хмыкнул внезапно прорезавшийся внутренний голос. – От этих все одно не оторвешься, больно их много. Измотают сначала, ты вон и так уже от усталости шатаешься да хромаешь все сильнее, а затем и примут тепленьким. Если, понятно, застрелиться не успеешь».

«Не оторвусь, – покладисто согласился Федор. – И что с того? Да, в принципе, и не собирался отрываться, какой смысл? Еще с полкилометра их по лесу помотаю, и баста. Хотя… может, и правда пора остановиться, покудова силы имеются. Вон и позиция имеется, за тем выворотнем можно укрыться. И от пуль прикроет, и тропа будет как на ладони».

Протоптав тропку метров на двадцать вперед, старлей вернулся обратно, спрятавшись за стволом недавно поваленной бурей сосны. Хорошая позиция, что ни говори. Фрицы пойдут со стороны неглубокого овражка, а он окажется выше по рельефу. Жаль, патронов с гулькин нос осталось, меньше трети диска. Ну, да ничего, немцы-то об этом не знают. Правда, еще ТТ имеется, и пара запасных магазинов (третий в пистолете, понятно), но это так, не для серьезного боя, а пострелять напоследок, чтобы молча не помирать. Имейся побольше времени, можно было бы доснарядить диск патронами из пистолетных магазинов, но где его взять, то время? Нету его, вон, вдалеке уже можно различить отблеск немецких фонарей. Да и не спасут его эти полтора десятка патронов…

С наслаждением вытянув гудящую ногу, старлей пощупал ушибленное колено. Похоже, вовремя он остановился, еще максимум с полчасика – и все, отбегался бы окончательно, пришлось костыль сооружать, что, в принципе, никакого смысла просто не имеет. Поскольку дальше этой поваленной бурей сосны ему ходу всяко нет. Глубоко вздохнув, Федор вслушался в пронзительное молчание ночного февральского леса, нарушаемое лишь скраденными расстоянием переговорами преследователей. Вот разорались, гады! Не дадут человеку хоть пару минут в тишине посидеть напоследок! Ну, да и хрен с вами, все одно вам этого не понять – ни тишины этой, ни морозного воздуха, который хоть ножом режь, ни щекочущего обожженные пороховой гарью ноздри одуряющего запаха свежего снега. Не понять, поскольку не ваше все это. Не ваше – и никогда вашим не станет. Такие, как он, не позволят!

Старший лейтенант улыбнулся собственным мыслям и поудобнее пристроил автомат на припорошенном снегом древесном стволе. Ну, давайте, что ли, подходите уж! К чему затягивать-то? Чему быть, того не миновать, что уж там…

Когда до приближающихся гитлеровцев осталось буквально метров десять, откуда-то с востока донеслось пока еще совсем слабое, на самом пределе слышимости, гудение десятков авиационных моторов. Вот и обещанные «грузчики» прибыли, не припозднились.

Кобрин снова улыбнулся и, поймав в прицел идущих первыми пехотинцев, плавно потянул спусковой крючок…

Эпилог

Земля, далекое будущее. Альтернативная историческая линия

Полковник Конашинский оглядел выстроившихся перед ним ротных, уже облаченных в боевую броню. Лица десантников были спокойны, даже расслаблены.

– Задача ясна, товарищи офицеры?

– Так точно.

– Добро, погрузка начнется через восемь минут. Прошу синхронизировать тактические планшеты и чипы СУО[31]. На всякий случай напоминаю: на всю операцию у вас ровно один стандартный час. Еще десять минут – на эвакуацию. К этому сроку орбитал выйдет в точку сброса. Цель – захват электронных носителей информации, научного персонала и образцов подходящего для быстрого демонтажа оборудования, примерный список у вас имеется. Все остальное вас не интересует. Вопросы?

– Разрешите?

– Слушаю? – Игорь Георгиевич с удивлением взглянул на выступившего на полшага вперед лейтенанта Николаева. – Что не ясно, Володя? Вроде все подробно довел, чуть ли не поминутно.

– Да с этим-то все как раз понятно, тарщ полковник, – отмахнулся ротный-два. – Меня другое заинтересовало: отчего вдруг такая спешка? Почему нельзя, как мы этот бункер штурманем, спокойно все ценное оттуда вывезти? Кто нам помешает-то? Не гарнизон же местный, какие из них бойцы? Да и помощи амерам ждать, после того, как мы все частоты заглушим, неоткуда.

– Хороший вопрос, – неожиданно одобрил Конашинский. – И, полагаю, он не только тебя одного интересует, верно, товарищи?

Ротные неопределенно пожали бронированными наплечниками «мол, ну, как вам сказать, тарщ командир, вообще-то да»…

– Добро, тогда объясняю популярно, несколько свободных минут у нас еще имеется. Да, мы могли бы провести операцию иначе. С бо́льшим, так сказать, масштабом. Например, атаковать базу силами наших мексиканских товарищей или войск южан. И пока союзники преодолевали бы зону безопасности, тот самый километр, нашпигованный всякими противотанковыми системами и прочими минами, мы бы, никуда особо не торопясь, захватили бункер и начали демонтаж оборудования – и всего такого прочего. Как говорится, выпотрошили бы до донышка. А чтобы наши боевые товарищи особых потерь не понесли, мы б им еще и воздушную поддержку оказали, превратив эту самую safety zone в лунный пейзаж до начала массовой колонизации. Плюс – рвануть внутри бункера принесенный с собой спецбоеприпас мощностью килотонн в пятнадцать-двадцать, что в любом случае гарантирует полное и окончательное уничтожение объекта, как бы глубоко он ни залегал. Ты ведь примерно так рассуждал, товарищ лейтенант?

– Так точно, – смутился Николаев. – С тактической точки зрения это было бы логично.

– Логично, да не совсем. Операции присвоена высшая степень секретности. Ваша цель – не просто уничтожить бункер, а сперва выпотрошить его согласно доведенным планам. Поэтому взрывать изнутри нецелесообразно: по оставшемуся изотопному портрету принадлежность ядерного заряда устанавливается достаточно легко, после чего становится очевидным проникновение внутрь советской РДГ со всеми вытекающими последствиями и выводами со стороны наших заокеанских «партнеров», будь они трижды неладны. Зато после удара орбитального бомбардировщика на месте «Рэйвен-Рока» останется кратер полукилометрового диаметра и стометровой глубины. Официально Советский Союз завтра заявит, что американцы снова занялись тайной разработкой оружия массового поражения нового поколения. И потому СССР, выполняя свои давние обязательства, был вынужден принять соответствующие меры. О том, что перед этим бункер кто-то штурмовал, не узнает никто в мире. Никто и никогда. Равно как и о том, ЧТО именно находилось под землей. Именно поэтому все вы и дали бессрочную подписку о неразглашении. Я ответил на вопрос, Володя?

– Так точно, – четко кивнул десантник. – Значит, как предки говорили, «нас там не было»?

– Разумеется, не было! – ухмыльнулся Игорь Георгиевич. – Официально все вы сейчас находитесь в родном ППД в Ново-Уссурийске, занимаетесь боевой и политической подготовкой. А кое-кто так и вовсе в увольнительных прохлаждается, шашни с девушками, понимаешь ли, водит! Или, что уж и вовсе ни в какие ворота не лезет, потребляет спиртные напитки и слегка беспорядки нарушает, о чем в базах данных местной милиции останутся соответствующие записи.

И, мгновенно став серьезным, закончил:

– О том, что НА САМОМ ДЕЛЕ находилось под этой горой, не должен узнать никто в мире. Причем не только на Земле, но и за ее пределами.

Бросив взгляд на коммуникатор, полковник рявкнул:

– Товарищи офицеры, время! Минута до погрузки, иначе выйдем из графика. Разойтись, бегом…

* * *

– Живут же люди! – завистливо выдохнул старший уорент-офицер третьего класса Уинстон Ламберт, кивнув на пересекавший экран кругового обзора воздушного пространства тонкий зеленый трек. – Советский суборбитальный трансконтинентал, по графику идет, секунда в секунду. Я б тоже хотел хоть раз на подобном лайнере слетать. Не важно куда, просто слетать. В Сети пишут, там такой сервис на борту…

– Мечтать не вредно, – не отрываясь от просматривания очередного голокомикса из серии «Карающие», фыркнул командир дежурного расчета ПВО-ПРО спецобъекта «Рэйвен-Рок», второй лейтенант Джон Полански. – Ты хоть примерно представляешь, сколько стоит билет на эту штуковину? Как там она называется, Ту-754?

– Ага, семьсот пятьдесят четвертый. И да, представляю, – буркнул Уинстон. – Специально во всемирной инфосети смотрел. Сто двадцать четыре русских рубля. Почти девять тысяч амеро. Два моих оклада, мать их.

– Или полтора моих, – меланхолично согласился Полански, по-прежнему не отрываясь от экрана. – И заходил, полагаю, отнюдь не с помощью официального браузера, одобренного нашим благословенным правительством, а через русский И-сегмент? Ладно, не напрягай задницу, мы все туда лазаем, тоже мне, секрет. Сверил телеметрию?

– Сверяю, – уорент-офицер запустил дежурный алгоритм. – Все нормально… хотя нет, искину что-то не нравится.

– Поясни? – поставив фильм на паузу, Джон без особой тревоги взглянул на подчиненного. – Что ему может не нравиться в русском пассажирском лайнере?

– Пока не знаю, – торопливо отдавая искусственному интеллекту противоракетного комплекса необходимые команды, бросил Ламберт. – Сегодня ведь двадцать второе число? То есть четное?

– И что с того?

– То, что этот борт летает по нечетным, вот что!

Полански равнодушно пожал плечами:

– Значит, комми изменили график. Наверняка скоро придет обновленный пакет данных – если вообще придет, конечно. Мы ведь им ни разу не указ, что хотят, то и делают. Разрешение на использование воздушного пространства Штатов им не нужно, да и достать их на подобной высоте нам все равно нечем. Успокойся, Уинстон, сходи лучше к автомату и принеси нам по стаканчику кофе, мне как обычно без молока.

– Погоди… – напряженно вглядываясь в выводимую на голографический экран информацию, ответил товарищ. – Все-таки что-то не так… обычно вероятность распознавания ноль девять, а сейчас – ноль семь. И… твою ж мать! Отметка размножилась… две, три… пять… семь! Никакой это не fucking russian liner, искин провел анализ! Всего лишь гребаная виртуальная модель! Просто фантом! Цель групповая, высотная, класс не определяется, в базе нет соответствующих данных! Курс… не важно, главное – параметр ноль!

Торопливо сбросив ноги с пульта, Полански рывком вышвырнул тело из кресла. Развернутый над индивидуальным коммуникатором голоэкран смазался и, показав напоследок искаженное гримасой праведного гнева лицо супергероя Майора Амеро, погас. Что означают последние слова, он знал прекрасно: «параметр ноль» подразумевал, что цель идет курсом точно на радар слежения:

– Врубай тревогу! Даже если это просто глюк долбаной аппаратуры, которую стоило поменять еще десять лет назад, нужно подать сигнал!

– Не могу… – упавшим голосом сообщил второй номер дежурной смены.

Спросить «почему» второй лейтенант Полански не успел. Сначала погас голоэкран основной следящей системы, затем вырубилась и остальная электроника командного пункта. На всех без исключения пультах тревожно замигали сигналы аварии и потери связи. Мигнув, пропало освещение, спустя секунду сменившись тусклым светом дежурных панелей.

– Что, мать его, за хрень?

– Сэр! – отчего-то по-уставному сообщил Ламберт, в упор взглянув на лейтенанта. В неярком красноватом свете аварийного освещения лицо Полански казалось уродливой маской. – Нужно немедленно уходить, у нас несколько секунд!

– Что?

– Помните, до нас доводили… и я смотрел в Сети… у русских интересные документальные фильмы, посвященные их оружию, они практически ничего не скрывают, – затараторил, стремясь успеть сказать, Уинстон. – Они подавили нас своей системой РЭБ, и сейчас нанесут удар! Нужно уходить! Немедленно! Наверняка их ракета уже на подлете!

– Прекрати панику! Ублюдок, трус! Выполняй приказ, слизняк! Немедленно проверь…

В следующую секунду заглубленный почти на тридцать футов внутрь скалы командный пункт перестал существовать. Гиперзвуковая противобункерная крылатая ракета нового поколения «Скальпель-2М» (на самом же деле разработанная почти столетие назад, но до сего момента ни разу не применявшаяся – просто за ненадобностью и отсутствием подходящих целей) прошила базальтовый массив и железобетонное перекрытие КП, взорвавшись на строго заданной глубине.

Одновременно и вся остальная территория «Рэйвен-Рока» попала под удар системы радио-электронного подавления «Колокол», наведенный с борта шедшего на низкой орбите крейсера РЭБ. Поскольку скрываться и дальше никакого смысла не было – да теперь уже и не от кого, собственно говоря, – три больших десантно-штурмовых катера, отключив системы маскировки, стремительно понеслись к поверхности земли. Мимо них, опережая нерасторопных товарищей, пронеслись две тактические пары многоцелевых Су-98. Бортовые компьютеры способных одинаково эффективно действовать и в ближнем космосе, и в атмосфере «двухсредовых» истребителей-бомбардировщиков, распределив между собой зафиксированные во время орбитальной разведки цели, дали залп, не входя в зону действия боевых систем зоны безопасности. Несколько десятков оснащенных БЧ объемно-детонирующего действия тяжелых ракет и сотни плазменных импульсов в считаные доли мгновения превратили восемьсот ярдов пространства в выжженную землю, расчищая будущую посадочную площадку. Эффектно разойдясь в стороны, летательные аппараты набрали высоту, ложась на обратный курс – на смену им уже шла новая четверка «Сухих», задачей которой было обеспечить безопасное возвращение БДШК на борт дожидающегося на орбите корабля-носителя.

Операция с нежным цветочным названием «Весенний ландыш», проводимая Военно-Космическим флотом СССР совместно с ГРУ и госбезопасностью, началась…

* * *

Гвардейский десантно-штурмовой батальон особого назначения высадился без потерь. Да и какие могут быть потери в подобных, практически тепличных условиях? Во время учений и то опаснее, а сейчас? Ну, разве что ногу кто подвернет при высадке. Шутка, разумеется, поскольку боевая операция – всегда боевая операция, какая бы степень сложности ей ни была присвоена, и от роковых случайностей никто не застрахован.

Первая рота заняла оборону вокруг входа в подземный бункер, вторая и третья – начали штурм. Открыть бронированные шлюзовые двери, способные выдержать близкий взрыв ядерного боеприпаса, особого труда не составило: «Колокол» вырубал электронику, не препятствуя работе обычной электрики. Более мощный «Тетерев» мог даже лампы в карманных фонарях выжечь, но он оставил бы десант без связи. Под «Колоколом» же экранированные рации десанта с трудом, но работали.

Вскрыв направленными взрывами упрятанные под потемневший от времени железобетон кабельные вводы, десантники подали напряжение на электромоторы и раздвинули многотонные створы, несколькими штурмовыми группами проникнув внутрь бункера. Все это не заняло много времени: реального нападения со стороны кого бы то ни было североамериканцы не ждали уже несколько столетий, потому главный шлюз практически не изменился со времен своего создания. Да, он по-прежнему был готов выдержать удар русской боеголовки… но не штурм спецназа. Имеющего в своем распоряжении не только самое совершенное в мире оружие и средства защиты, но и до сих пор считающиеся секретными схемы, добытые советскими разведчиками еще в середине двадцатого века…

Ворвавшись в шлюз, десант вскрыл внутренние гермодвери, после чего операция вошла в решающую фазу. Спецназовцы разделились: одна группа должна была обесточить бункер, другая – обеспечить безопасный отход, третья – провести отвлекающий маневр, связав боем и подавив охрану. Ну, а основная, командовал которой лейтенант Владимир Николаев, занялась тем, ради чего они и прибыли сюда через полмира: захватом секретной лаборатории, носителей информации и сотрудников. Особенной проблемы в реализации этого плана ни командование, ни сами бойцы не видели – подходя сугубо технически, бункер «Рэйвен-Рок» был относительно невелик, всего-то три подземных уровня, не считая нулевого, расположенного в толще скалы. Подробнейшие схемы всех помещений, коридоров и коммуникаций были заложены в память тактических вычислителей боевых скафандров. Помимо этого все «номера» штурмовых групп прошли тренировки как на виртуальных тренажерах, так и на отстроенном на полигоне в далекой Сибири полномасштабном макете. Поэтому сейчас каждый боец знал, где именно ему надлежит находиться и что именно делать…

Дождавшись, пока бункер погрузится в кромешную тьму, начали штурм. С охраной не церемонились, действуя по стандартной схеме. Сначала в зачищаемое помещение влетал светошумовой «Восход-М», затем врывалась боевая тройка. Пленных, за ненадобностью, не брали – все равно через час на месте объекта останется лишь пышущий жаром и радиацией кратер, так что так даже гуманнее. Первый заслон, пытавшийся забаррикадироваться возле лифтов, сбили с ходу, долбанув из подствольных гранатометов объемно-детонирующими (беречь сами подъемники смысла не имело, пользоваться ими все равно никто не собирался, поскольку к этому моменту бункер уже был полностью обесточен). Затем зачистили помещения нулевого уровня, двинувшись ниже, на минус-первый и минус-второй.

К этому моменту группа «А-1» незамеченной добралась до аварийных лестниц, спускаясь сразу на третий, особо защищенный уровень, где, собственно, и располагалась секретная лаборатория. Теперь действовать приходилось куда осторожнее, не допуская ни лишних жертв, ни повреждения ценного оборудования, за которое родное командование, как известно, спросит особо. Радовало то, что никакой охраны здесь уже не было, так что и серьезного сопротивления ожидать не приходилось. Впрочем, без осложнений, как водится, не обошлось, поскольку проверенную временем мудрость «гладко было на бумаге, да забыли про овраги»[32], несмотря на бездну прошедших лет, никто не отменял.

Неожиданно выяснилось, что при отключении электроэнергии замки на дверях лабораторного комплекса остались в положении «заперто», так что открыть их теперь не могли ни спецназовцы, ни заблокированный внутри помещений персонал. Да и сами двери тоже управлялись электромоторами, что лишь добавило проблем для штурмующих и паники у сотрудников, внезапно оказавшихся в кромешной темноте (резервные генераторы, разумеется, тоже не запустились). Было ли это сделано специально, или неведомые инженеры, когда-то давным-давно разработавшие именно такую систему, просто не учли подобной возможности, понадеявшись, что «Рэйвен-Рок» даже теоретически не может оказаться полностью обесточенным, осталось неясным[33].

В конечном итоге каждую дверь пришлось взламывать, выжигая замки плазменными импульсами установленных на минимальную мощность штурмовых винтовок, что существенно снизило темп операции. Еще и обуянный нешуточной паникой персонал доставлял хлопот, то испуганно кидаясь под ноги «спасателям», то пытаясь оказать вялое сопротивление при помощи подручных средств. Когда в одного из бойцов в очередной раз выстрелили из чего-то маломощного, судя по всему – гражданского игломета-нейропарализатора (разумеется, даже теоретически неопасного для защищенного броней десантника), лейтенант Николаев раздраженно плюнул (мысленно, понятно) и разрешил применение нелетальных средств подавления в любом объеме. В комнаты полетели ГИЗ-2М – инфразвуковые гранаты, генерирующие при срабатывании мощнейший импульс, на несколько секунд полностью парализующий проводимость нервных импульсов в мышечных тканях и вызывающих острейший приступ паники и немотивированного страха. О принятом решении комгруппы пожалел уже через пару минут, когда появились первые пленные: вследствие инфразвукового удара большинство попавших под его воздействие благополучно обделались, поскольку излучение вызывало кратковременный паралич поперечно-полосатой мускулатуры, одновременно расслабляя гладкую. Что вкупе с волной поистине животного ужаса и вызвало подобную физиологическую реакцию.

«Вот и приехали, – с тоской подумал лейтенант, стягивая запястья очередного пленного эластичной петлей одноразовых наручников. – Твою ж мать, ну почему именно мне такое счастье?! Засмеют же теперь, даже если генералом стану, все равно вспоминать станут, как я целый челнок обосравшихся привез! Кто ж знал, что они так перепугаются? Хорошо, хоть вонища в броне не ощущается, а когда разгерметизируемся? Вот же непруха!»

Впрочем, все это вовсе не мешало бойцам выполнять свою работу. Согнав в одно помещение и рассортировав пленных (среди которых, помимо научных сотрудников, оказался еще и целый бригадный генерал), спецназовцы, сверяясь с загруженной в чипы тактических шлемов информацией, занялись оборудованием. Любые носители данных, от инфокристаллов до накопителей портативных вычислителей[34], изымались подчистую вне зависимости, где именно их обнаружили, в лаборатории или жилых помещениях; аппаратура – избирательно, согласно подсказкам микрочипов. К сожалению, подсказкам достаточно приблизительным: планировавшие операцию лишь примерно представляли, как именно должно выглядеть нужное оборудование.

О том, ОТКУДА у них вообще взялись подобные сведения, знали лишь несколько человек во всем Советском Союзе.

Провозились достаточно долго: ни виртуальный тренажер, ни тактический макет, понятно, не могли указать, где именно что находится. Добытые много лет назад схемы тоже ничем не помогали: в них имелось лишь общее расположение помещений и технических коммуникаций, но не их конкретное назначение. Приходилось разбираться на месте, порой обращаясь за помощью к пленным, благо в несгибаемых героев никто из них играть отнюдь не собирался, скорее наоборот – начинали, выражаясь словами полковника Конашинского, «словесно испражняться», стоило только обратить на них внимание…

– «Первый», ответь «Седьмому», – раздалось в наушнике гарнитуры. – «Первый» – «Седьмому».

– «Первый» слушает. Проблемы?

– Тарщ лейтенант, подойдите, хочу кое-что показать. Важно. Маршрут подсвечу. Конец связи.

– Принял, конец связи, – отрапортовал лейтенант, выводя на внутренний визор шлема переданный маршрут. Световой курсор указывал нужное направление, одновременно высвечивая расстояние до цели и еще целую кучу не слишком важных параметров вроде глубины залегания, температуры воздуха и прочего.

– Что тут у тебя, Вань? – Николаев с интересом оглядел достаточно обширное помещение, скорее даже зал, по центру которого расположилось несколько пустых пластиковых «саркофагов» с откинутыми вбок овальными прозрачными крышками. В мертвенном зеленоватом свете работающего в активном режиме ПНВ картинка казалась излишне четкой, лишенной полутонов и теней, и Владимир внезапно поймал себя на мысли, что все это напоминает ему какой-то здоровенный склеп, непонятно с какой целью нашпигованный высокотехнологичной начинкой. Тьфу ты, что за бред в голову лезет?..

– Тарщ лейтенант, глядите, – старшина Колодий кивнул на вскрытую панель в изголовье медблока, под которой, судя по информации разведки, должен был находиться контроллер, по сути – специализированный вычислитель. – Пусто, только голые разъемы. Во всех остальных – то же самое. Опередили нас, а?

– Твою мать! – эмоционально сообщил лейтенант, переключаясь на индивидуальный канал. – Так это же самое главное! В этом контроллере вся информация и хранится! Пленных тут скольких взяли?

– Ни одного, командир. Только эти гробы пластиковые, все как один открытые.

Еще раз сверившись с выводимыми на внутреннюю поверхность тактического шлема данными (как и ожидалось, никаких дополнительных выходов на загруженной схеме не обнаружилось), Николаев буркнул, прекрасно зная, каким окажется ответ подчиненного:

– Замки на дверях выжигали? Заперто было?

– Так точно, как и везде. Мы даже «психичку» сюда не закидывали, биосканер сразу показал, что внутри пусто. Когда вошли, тут никого не было. То ли уже, то ли вообще.

– Хреново, даже очень… Есть у меня такое ощущение, что провалили мы… впрочем, ладно. Ну, чего стоим, Ваня, кого ждем?! Сканер в максимальный режим, настройка на пустоты – и ищите, куда они уйти могли! Глядишь, успеем еще догнать!

Скрытый настенной панелью, имитирующей лабораторный шкаф с какими-то приборами, эвакуационный туннель обнаружили практически сразу. Пробитый в скальной породе идеально ровный коридор плавно уходил куда-то вдаль, теряясь во тьме, – потолочные осветительные панели по понятной причине не работали, а света мощных тактических фонарей хватало до ближайшего поворота.

В очередной раз выматерившись – хотя, если здраво рассудить, никакой его вины в подобном не было, на планах бункера этого хода просто не существовало, поскольку пробит он был гораздо позже, наверняка уже после того, как «Рэйвен-Рок» превратился в секретную лабораторию, – Николаев вышел в общий канал:

– Всем номерам. Продолжать операцию согласно основному плану, эвакуировать пленных и оборудование. Командование передаю «Второму». Перехожу в автономный режим, связь по запасному протоколу. «Четвертый», «Седьмой», «Пятый» – со мной. Вперед…

Где-то далеко впереди в подземном туннеле гулко бухнуло; индикаторы сейсмодатчика на миг зашли в красную зону, фиксируя мощное сотрясение почвы. Пол вздрогнул под ногами, и спецназовцы, не дожидаясь команды, слаженно разошлись в стороны, укрываясь за обрезом несущей стены. Все бойцы спецподразделения проходили всестороннюю подготовку и прекрасно знали, что сжатый опускающейся кровлей воздух при обвалах приобретает порой разрушительные давление и скорость. Плюс – ударная волна подземного взрыва. Ощущать себя пулькой в древней пневматической винтовке никто не собирался… Вовремя – из туннеля ударила тугая воздушная волна, принесшая с собой белесую пыль, мгновенно заполнившую зал и снизившую видимость практически до нуля. Сверившись с показаниями сканера, Колодий мрачно сообщил:

– Все, командир, обвал, метрах в ста отсюда. Наглухо закупорило. Ушли они.

– Да уж догадался, – скрипнул зубами лейтенант, надеясь, что подчиненные этого не услышат. – Всем номерам, крайнему приказу – отмена. Работаем, время – минус двадцать три минуты.

Переключившись на защищенный командирский канал, тяжело вздохнул и сообщил:

– «Первый» вызывает «Нулевого», срочность – вне статуса. «Вакуум».

– Слушаю, «Первый». – Голос полковника Конашинского звучал на удивление четко, словно последний находился где-то неподалеку, а вовсе не на орбите, и над головой не нависали многие десятки метров железобетона и базальта. – Докладывай.

– У нас утечка. Вводите план «Перехват», инфопакет отправил, принимайте. Как поняли меня?

– Понял, спасибо, – невозмутимо ответил невидимый собеседник. – Информация получена. Принимаем меры. Работайте спокойно, у вас – минус двадцать две. Конец связи.

– Конец связи…

* * *

Орбитальный стратегический бомбардировщик величаво плыл в космосе над самой кромкой земной атмосферы. Необходимые для взлета и посадки крылья, из-за которых его называли, как и далекого предка, «Лебедем», сейчас были убраны в фюзеляж и прикрыты теплозащитными щитками. Правда, лебедем он был не белым, а скорее черным. Сегментированная защита и матово-черный космический камуфляж, снижающий отражение в оптическом диапазоне и сводящий вероятность обнаружения практически до нуля, делали Ту-1600СМ похожим на сплющенную в вертикальной плоскости куколку исполинской бабочки.

На приборной панели мигнул сигнал принятого информационного пакета; бортовой вычислитель, не дожидаясь реакции пилотов, вывел данные на тактический экран. Легонько шевельнув пальцем по встроенному в подлокотник противоперегрузочного ложемента сенсору, командир экипажа полковник Артем Степанов просмотрел полученные сведения. Все в порядке, десант благополучно покинул «точку» и только что вышел из зоны поражения. Губы пилота тронула легкая улыбка: ну что ж, значит, настал их черед немного поработать. Смешно, но сегодня, вот прямо сейчас, он впервые за почти двадцать лет службы запустит не практическую, а боевую ракету, и не по мишени, а по реальной цели! А ведь когда-то давно вчерашний выпускник Новосибирского Высшего командного авиакосмического училища имени Покрышкина мечтал о подобном! Но что поделать, коль времена нынче настали такие, спокойные да мирные. Ни войн, ни серьезных конфликтов. Кое-где порой вспыхивало, конечно, и на самой Земле, и в других мирах, но проблемы удавалось купировать без задействования столь серьезных средств, как стратегическая авиация. Так что сегодня боевое крещение не только у него, но и у его «птички»! Шутка ли, машины этой серии уже полтора столетия на боевом дежурстве, а в боевых же условиях так ни разу и не поработали!

Хотя, конечно, определенный душевный трепет в наличии имеется, не без этого. Страшновато немного, ежели начистоту; сосет под той самой хрестоматийной ложечкой. Одно дело – отстраненно мечтать «по молодости», и совсем другое – нанести реальный термоядерный удар в полтораста килотонн. Между прочим, впервые за несколько веков! Ведь там, внизу, – вовсе не удаленный полигон, а вполне реальный объект. И люди на этом объекте – тоже самые настоящие. Да, враги, да – пытающиеся нанести вред Родине и всему миру, но все же – люди… Одно радует: нынешняя цель – не город или скопление вражеских войск, а всего лишь древний подземный бункер, который, судя по доведенной информации, к этому времени уже зачистил спецназ. А в том, что после проведенной подразделением специального назначения операции живых не остается, Степанов не сомневался…

– Командир, – подал голос второй пилот, майор Кирилл Катышев, отрывая полковника от сумбурных размышлений. – Входим в зону сброса. Готовность – сорок секунд, активирую протокол. Данные ГЛОСНАССа[35] проверены, совпадение по всем геопараметрам полное, подтверждение на применение спецсредств получено. Боевой режим.

– Подтверждаю, – снова коснувшись пальцем сенсора, ответил Артем, мысленно невесело усмехнувшись. «Командир экипажа, второй пилот»… если уж начистоту, их присутствие – не более чем дань традиции и небольшая перестраховка на случай вовсе уж невероятного форс-мажора. Всем управляет бортовой вычислитель, поддерживающий постоянный контакт с Главным командным центром ВКС-ВКФ и кучей висящих над головой разведывательных спутников, он же обрабатывает поступающую информацию. По сути, ракетоносцы серии 1100 и выше изначально и разрабатывались в качестве беспилотных, хоть искусственный интеллект и не имел права принимать окончательное решение о применении боевого оружия без подтвержденной ГКЦ команды.

– Двадцать секунд, замки инактивированы, запущена боевая программа, – пробубнил Катышев. – Координаты цели загружены и проверены БИЦ.

– Принял, пять секунд.

Створки бомболюка плавно убрались в корпус, и проем подернулся пленкой силового щита, защищавшего оружейный отсек от резкого перепада давления и температуры. Револьверная пусковая установка пришла в движение, подав на направляющие стартового комплекса управляемую боеголовку Х-555, одну из десяти себе подобных, до поры до времени мирно покоящихся в магнитных захватах. Едва заметно дрогнув, направляющая аккуратно вывела ее за обрез корпуса, заставив энергощит покрыться встревоженной рябью.

– К запуску готов. Ноль.

– Сброс.

Несколько секунд необходимой выдержки, чтобы успокоились созданные огромным космопланом возмущения, и штанга ПУ отцепилась и убралась обратно. Теперь похожий на наконечник древнего копья приплюснутый по граням трехметровый конус, покрытый темно-серым антирадарным напылением, неподвижно висел в нескольких метрах от фюзеляжа. Люки закрылись, герметизируя корпус. В носу и корме бомбардировщика коротко пыхнули плазмой маневровые движки, и он плавно пошел вверх, оставляя боеголовку на тщательно рассчитанном курсе. Отойдя на безопасное расстояние, космоплан включил маршевые двигатели – чтобы и далее оставаться на заданной орбите, ему нужно было ускориться.

А боеголовка, пока не активируя двигатели экстренной коррекции курса, в которых, вероятнее всего, и не будет никакой надобности, опускалась все ниже и ниже; ее острый нос уже окружало пока еще едва заметное, но усиливающееся с каждым мгновением свечение плазменного кокона…

– Пошла, родимая! – все-таки не удержался от неуставного комментария Кирилл, хоть и знал, что переговоры экипажа, равно как и вся телеметрия, автоматически фиксируются накопительным кристаллом бортового вычислителя, дублируясь через спутниковую сеть в ГКЦ. Потому и трепаться не по уставу не стоило – если, конечно, не хочешь после приземления попасть на «разбор полетов» к непосредственному начальству. Но уж больно момент нынче… особенный!

– Телеметрию принимаю устойчиво, попыток противодействия и сопровождения не отмечаю, «бэче» на боевом взводе, системы маскировки и РЭБ активированы, все показатели в норме. Время до поражения цели – двенадцать минут.

– Принял. Возвращаемся на базу…

Конец книги

Сноски

1

«Копье Валькирии» (нем.).

2

ВАСВ – Высшая Академия Сухопутных Войск. Подробнее об этом можно узнать из предыдущих книг серии – «Комбат. Вырваться из «котла»!», «Комбриг из будущего. Остановить Панцерваффе!», «Комдив. Ключи от ворот Ленинграда» и «Командарм. Позади Москва», вышедших в издательстве «Яуза» в 2016–2018 годах.

3

Ку́рка – часть папиросы, набиваемая табачной смесью.

4

Индивидуальная капсула поддержания жизнедеятельности (англ.).

5

Уорент-офицер – воинское звание в англоязычных странах, примерный аналог нашего прапорщика. К примеру, в современных США занимает промежуточное положение между армейским сержантом и старшим офицером, однако при этом, как правило, не допущен к командованию подразделением, являясь сугубо техническим специалистом.

6

State Security (англ.) – государственная безопасность.

7

Реднеки (с англ. Rednecks, дословно «красношеие») – прозвище белых американских фермеров. Нечто подобное нашему «деревенщина», «человек из глубинки». В наше время реднеки считаются приверженцами классических ценностей – семьи, религии, уважения к закону, патриотизма и прочего. Как правило, отрицательно относятся к иммигрантам, представителям сексуальных меньшинств, либералам, людям иных национальностей и цвета кожи и т. д.

8

Кобрин близко к тексту цитирует известную фразу «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя» (Евангелие от Иоанна, 15:13).

9

Глава написана при участии Виталия Сергеева и Александра Шуракова, оказавших автору поистине неоценимую помощь в создании непротиворечивой исторической картины альтернативного мира.

10

Lima Locomotive Works, Inc. – паровозостроительная и танкостроительная компания США, во время Второй мировой войны являвшаяся одним из производителей танков М4 «Шерман».

11

«Оружие возмездия-1» (нем.), сокращенно – V-1. В русской транскрипции – «Фау-1».

12

«Adlertag» («день орла») – название операции Люфтваффе по началу массовых бомбардировок территории Англии в августе 1940 года.

13

СВУ – самодельное взрывное устройство.

14

Достаточно малоизвестный исторический факт: уже в 1935 году звукозаписывающие диктофоны отечественного производства применялись в СССР, в частности – в Мос-энерго, для фиксирования разговоров дежурных диспетчеров при аварии. Звуконосителем служила стальная лента (проволока). В эти же годы в Германии фирмой AEG производились аппараты для магнитной записи звука, называемые «магнитофонами».

15

Немецкая противопехотная бомба-мина Spreng Dickenwend-2B (SD-2B) «Schmetterling» («Бабочка»). Предназначена для поражения живой силы при взрыве в воздухе или на поверхности земли (в том числе, с замедлением или при непосредственном контакте, например, сдвигании с места), что, собственно, и превращает ее в мину. Масса 2 кг, вес заряда – 213 граммов. Сбрасывались в кассетных контейнерах, вмещавших до 144 мин. Неизвлекаемая, необезвреживаемая.

16

Реальный исторический факт. Весной 1906 года полиция Петербурга приняла на вооружение более тысячи защитных панцирей, согласно имеющимся историческим данным, способных выдержать попадание пули практически всех имеющихся на тот момент револьверов и пистолетов, а по некоторой информации – даже и винтовочных. Один из сохранившихся «панцирей Чемерзина» входит в экспозицию Музея политической полиции (филиал Государственного музея политической истории России) в Санкт-Петербурге.

17

Еще один малоизвестный, но весьма любопытный факт: в реальной истории начало парада было внезапно перенесено на час, и звукооператоры не сумели провести синхронную запись сталинского выступления. Поскольку трансляция речи Верховного Главнокомандующего имела огромное политическое, военное и моральное значение, было решено немедленно его перезаписать. В Большом Кремлевском дворце была построена копия трибуны, откуда Иосиф Виссарионович и произнес свою легендарную речь. Ради пущей достоверности в зале были распахнуты все окна, но температура в помещении все же оказалась значительно выше наружной, и пар изо рта Сталина так и не пошел. Впрочем, никто из зрителей этого не заметил.

18

В описываемый период на улице Тирпиц-Уфер, 72–76 располагалась штаб-квартира абвера.

19

В нашей реальности Герман Геринг и на самом деле объявил конструкторский проект перспективного бомбардировщика «1000х1000х1000», способного действовать на расстоянии в тысячу километров от аэродрома, несущего тонну бомбовой нагрузки и летящего со скоростью порядка 1000 км/час. Но это произошло гораздо позже и ни к чему не привело.

20

Имеется в виду Sturmgewehr 44 – немецкая штурмовая винтовка (автомат) под новый промежуточный патрон 7,92х33, созданная в реальной истории только в 1944 году.

21

Разведывательная группа (нем.).

22

Легендарная фраза приписывается маршалу К.С. Москаленко.

23

Парентеральное или внутривенное питание – введение в организм человека необходимых ему питательных веществ минуя желудочно-кишечный тракт.

24

Осси и весси – прозвища восточных и западных немцев в современной (после объединения 1990 года) ФРГ.

25

Кобрин несколько ошибается, фраза «Аэродинамика – это для тех, кто не умеет строить мощные моторы» приписывается итальянскому конструктору и автогонщику, основателю компании «Феррари» Энцо Ансельмо Феррари.

26

Авиадесантные войска (англ.).

27

ПСП – программа сохранения правительства – согласно данной программе на территории США создан ряд высокозащищенных подземных бункеров, способных защитить руководство страны в случае ядерного конфликта, террористической угрозы или некой глобальной экологической катастрофы. Где именно они расположены и как устроены, разумеется, точно не известно.

28

Реальный исторический факт. Именно так, согласно Tigerfibel (руководство, инструкция), экипажу «Тигра» и полагалось выяснять примерную проходимость грунта.

29

Разведчик имеет в виду Schwere Panzer-Abteilung 502 (502-й тяжелый танковый батальон), первое в истории Великой Отечественной войны подразделение, на вооружении которого появились новейшие тяжелые танки Pz. Kpfw. VI (Н). В реальности был сформирован в конце мая 1942 года, «Тигры» получил в августе. В двадцатых числах этого же месяца провел в районе станции Мга под Ленинградом первый (и неудачный) бой, в результате которого как минимум одна из машин оказалась захваченной советскими войсками, остальные бесконечно ломались и застревали в болотистой почве Ленобласти.

30

ОСП-30 – осветительный сигнальный пистолет образца 1930 года, в просторечии «ракетница».

31

СУО – система управления огнем (оружием).

32

Считавшееся народным выражение на самом деле принадлежит перу Л.Н. Толстого, являясь строкой стихотворения, посвященного Крымской войне 1853–1856 гг. В оригинале звучит «Чисто писано в бумаге, да забыли про овраги, как по ним ходить».

33

Полагаете, автор преувеличивает? А вот ничего подобного: хоть это и кажется неправдоподобным, но вполне укладывается в привычки проектировщиков привычных нам США. Поразительно, но даже в системах безопасности АЭС отсечные переборки не падают под своим весом при исчезновении напряжения на удерживающих механизмах (как принято в СССР или России), а поднимаются электромоторами. И при обесточивании система тупо не работает. Вообще.

34

Автор напоминает, что в этом мире первая персональная ЭВМ была изобретена в СССР (между прочим, как и в нашей РЕАЛЬНОЙ истории, ага!), поэтому название «компьютер» не появилось, равно как и «ноутбук» или, к примеру, «смартфон». Первые называли планшетами или планшетками, вторые – коммуникаторами (переговорниками). Информационный кристалл – внешний (съемный) накопитель – аналог нашей флешки, только гораздо более совершенный.

35

ГЛОбальная Советская НАвигационная Спутниковая Система. Построенный несколько на иных принципах аналог нашего ГЛОНАССа.


home | my bookshelf | | Комиссар госбезопасности. Спасти Сталина! |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 15
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу