Book: Zealot. Иисус: биография фанатика



Zealot. Иисус: биография фанатика

Реза Аслан

ZEALOT

Иисус: биография фанатика

Моей жене Джессике Джекли и всему семейству Джекли, чья любовь и одобрение дали больше знаний об Иисусе, чем все годы исследований и изысканий

Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч.

Мф. 10. 34

Zealot. Иисус: биография фанатика
Zealot. Иисус: биография фанатика

Предисловие автора

Когда мне было пятнадцать лет, я нашел Иисуса.

Я проводил летние каникулы в летнем лагере евангелистов в Северной Калифорнии, среди поросших лесом равнин под бескрайним голубым небом, в тишине, спокойствии и доброжелательном окружении, где трудно было не услышать голос Бога. Среди прозрачных озер и величественных сосен мы с друзьями пели песни, играли в игры и обменивались секретами, радуясь свободе от домашних и школьных обязанностей. По вечерам мы собирались у камина в общем зале в центре лагеря. Именно здесь я услышал историю, которая навсегда изменила мою жизнь.

Мне рассказали, что две тысячи лет тому назад в древней стране под названием Галилея родился младенец, который был Богом. Ребенок вырос и стал безупречным человеком. И этот человек стал Христом, спасителем всего человечества. Своими словами и чудесными делами он бросил вызов иудеям, которые считали себя богоизбранным народом, и те в отместку распяли его на кресте. Хотя он мог избежать такого бесславного конца, он добровольно выбрал смерть. Именно в смерти заключалась суть всего произошедшего, поскольку эта жертва освободила нас всех от бремени наших грехов. Но это еще не конец истории, поскольку через три дня он воскрес вновь, возвысившийся и божественный, так что теперь все, кто верят в него и принимают в сердце свое, тоже никогда не умрут, а обретут вечную жизнь.

Для ребенка, выросшего в смешанной семье, состоявшей из не отличавшихся религиозным рвением мусульман и убежденных атеистов, это была самая величайшая история из когда-либо слышанных. До этого момента я никогда не ощущал тягу к Богу так глубоко. В Иране, где я родился, я был мусульманином постольку, поскольку был персом. Моя религия и моя национальность были взаимосвязаны. Как большинству людей, родившихся в обществе с религиозными традициями, моя вера была так же знакома мне, как собственная кожа, и так же безразлична. После Иранской революции моей семье пришлось оставить страну. Религия в целом, и ислам в частности, стали запретными темами в нашем доме. Слово «ислам» было условным обозначением всего того, что мы потеряли благодаря тем, кто теперь правил Ираном. Моя мать продолжала молиться, когда ее никто не видел, и где-нибудь в шкафу можно было найти спрятанный Коран. Но в основном все следы Бога были тщательно убраны из нашей жизни.

Для меня это было вполне нормально. В конце концов, в Америке 80-х годов «быть мусульманином» значило примерно то же, что «быть марсианином». Моя вера была отметиной, символом того, что я другой; ее следовало скрывать.

С другой стороны, Иисус и Америка были неотделимы друг от друга. Он был центральным персонажем американской национальной драмы. Приняв его в свое сердце, я ощутил себя настоящим американцем. Я не хочу сказать, что мое обращение было актом конформизма. Напротив, я пылал абсолютной преданностью к своей новой вере. Меня познакомили с Иисусом, который был не столько «господом и Спасителем», сколько лучшим другом, тем, с кем я мог установить глубокие личные отношения. Будучи подростком, пытавшимся осмыслить непонятный новый мир, я ощущал это как приглашение, от которого нельзя отказаться.

Вернувшись домой из лагеря, я немедленно принялся делиться благой вестью об Иисусе Христе со своими родными, соседями и одноклассниками, с новыми знакомыми и прохожими на улицах: теми, кто встречал эту весть с радостью, и теми, кто отбрасывал ее от себя. Но чем больше я вчитывался в Библию, чтобы во всеоружии встретить сомнения неверующих, тем больше я ощущал расстояние между Иисусом евангельским и Иисусом историческим — между Иисусом Христом и Иисусом из Назарета. В колледже, где я начал изучать историю религий, это первичное чувство внутреннего дискомфорта вскоре переросло в полноценные сомнения.

Опорой евангельского христианства, по меньшей мере в том виде, в котором его преподносили мне, является безусловная вера в то, что каждое слово в Библии вдохновлено Богом, является подлинным, истинным и непогрешимым. Внезапное осознание, что такая вера является ложной, что Библия полна явных ошибок и вопиющих противоречий (что неудивительно для текста, который писался множеством людей на протяжении нескольких тысячелетий), повергло меня в состояние растерянности, смущения и духовной неприкаянности. И поэтому, как многие люди в такой ситуации, я со злобой отверг свою веру, словно это была дорогостоящая подделка, которую меня обманом заставили купить. Я начал переосмысливать веру и культуру своих предков и, будучи уже взрослым человеком, ощутил к ней гораздо большую внутреннюю близость, чем в те годы, когда я был ребенком: это было похоже на встречу со старым другом после продолжительной разлуки.

Тем временем я продолжал свои академические штудии в области религии, вникая в текст Библии уже не как восторженный верующий, а как придирчивый исследователь. Не скованный цепями убеждения, что все прочитанное мною должно восприниматься как буквальная истина, я начал осознавать более глубокую правду в библейских текстах, намеренно отделенную от превратностей истории. Чем больше я узнавал об историческом Иисусе, о том беспокойном мире, в котором он жил, о жестокости римской власти, которой он противостоял, тем более притягательным для меня становился этот человек. В самом деле, иудейский простолюдин и бунтарь, который бросил вызов самой могущественной империи, которую когда-либо знал мир, и проиграл, стал для меня намного реальнее и ближе, чем то отстраненное, неземное существо, с которым я познакомился в церкви.

Сегодня я могу с уверенностью сказать, что за два десятилетия усердного изучения истоков христианства я стал гораздо более предан Иисусу из Назарета, чем когда-либо был предан Иисусу Христу. С помощью этой книги я надеюсь распространить благую весть об историческом Иисусе, как когда-то делился с людьми историей Христа.

Прежде чем погрузиться в наше исследование, следует оговорить несколько моментов. Для каждого хорошо подкрепленного свидетельствами, глубоко исследованного и чрезвычайно авторитетного мнения об историческом Иисусе найдется столь же хорошо обоснованный, исследованный и авторитетный контраргумент. Вместо того чтобы нагружать читателя пересказом долгих дискуссий о жизни и служении Иисуса из Назарета, я написал свой собственный рассказ на основе того, что я считаю самой убедительной и обоснованной теорией, выработанной за двадцать лет изучения Нового Завета и истории раннего христианства. Для тех, кто заинтересован в дискуссии, я снабдил книгу подробными примечаниями и там, где это было возможно, привел аргументы тех, кто не согласен с моей трактовкой темы.

Все новозаветные переводы с греческого языка выполнены мной самим (при небольшом содействии моих лучших друзей, Лидделла и Скотта). В тех редких случаях, когда я не привожу свой перевод, я опираюсь на современный общепринятый перевод Библии (New Revised Standard Version) 1989 года. Все переводы с арамейского и древнееврейского сделаны доктором Ианом Уэрретом, адъюнкт-профессором религиоведения в университете Св. Мартина.

На протяжении всей книги ссылки на материал источника Q (материал, содержащийся только в евангелиях от Матфея и Луки) помечен следующим образом: (Мф. | Лк.), при этом на первом месте указывается то евангелие, которое я непосредственно цитирую. Читатель заметит, что в своем рассказе я полагаюсь главным образом на Евангелие от Марка и материал Q как на самые ранние и поэтому самые надежные источники наших знаний о жизни Иисуса из Назарета. Я намеренно не стал погружаться слишком глубоко в так называемые гностические евангелия. Хотя эти тексты невероятно важны для понимания того, насколько разнообразными были мнения ранних христиан об Иисусе и его учении, они мало что могут дать для реконструкции личности исторического Иисуса.

Хотя практически все исследователи единодушны в том, что (за возможным исключением Евангелия от Луки и Деяний апостолов) евангелия были написаны совсем не теми людьми, чье имя они носят, ради простоты и ясности изложения я продолжаю ссылаться на евангелистов под теми именами, которыми мы привыкли их называть. Вместо слов «Ветхий Завет» в этой книге используются более точные термины «древнееврейская Библия» или «древнееврейское Писание».

Введение

Удивительно, что мы вообще что-то знаем о человеке, носившем имя Иисуса из Назарета. Бродячий проповедник, возвещающий конец света и странствующий от деревни к деревне в сопровождении сторонников в потрепанной одежде — типичное зрелище для тех времен, причем настолько типичное, что в глазах римской элиты оно приобрело карикатурный характер. У греческого философа Цельса есть сатирическая зарисовка именно о таком персонаже. Он пишет о «святом человеке», который бродит по Галилее и периодически возвещает, не обращаясь ни к кому конкретно: «Я — Бог, или дух божий, или сын божий. Я явился. Мир погибает, и вы, люди, гибнете за грехи. Я хочу вас спасти. И вы скоро увидите меня возвращающимся с силой небесной».

Для иудейского населения Палестины (римское название огромной территории, включавшей в себя не только современный Израиль/Палестину, но и большие части Иордании, Сирии и Ливана) первое столетие нашей эры было эпохой апокалиптических ожиданий. Бесчисленные пророки, проповедники и мессии бродили по Святой Земле, возвещая скорый и неизбежный Божий суд. Многие из этих так называемых «ложных мессий» известны нам по имени. Некоторые даже упоминаются в Новом Завете. Согласно «Деяниям апостолов», проповедник Февда собрал вокруг себя четыреста сторонников, но затем был схвачен римскими властями и обезглавлен. Загадочный харизматический персонаж, известный только по прозвищу «Египтянин», собрал в пустыне армию последователей, но почти все они были истреблены римскими войсками. В 4 году до н. э. (большинство исследователей считают этот год датой рождения Иисуса из Назарета) бедный пастух по имени Афронт надел на голову царский венец и объявил себя «Царем иудеев»; он сам и его приверженцы были безжалостно убиты римскими легионерами. Еще один претендент на звание мессии, упомянутый как просто «Самаритянин», был распят при Понтии Пилате, хотя он не собирал вокруг себя вооруженных последователей и не бросал вызов Риму: это говорит о том, что власти ощущали апокалиптический жар, разлитый в воздухе, и реагировали на любой намек на подстрекательство к мятежу. Главарь разбойников Езекия, Симон из Переи, Иуда Галилеянин, его внук Менахем, Симон бар Гиора и Симон бар Кохба — все они провозглашали своей целью спасение Израиля и все были казнены римлянами за это. Добавьте к этому списку секту ессеев, представители которой жили изолированно на пустынном плато Кумрана к северо-западу от Мертвого моря, иудейскую политическую группировку зелотов, которые поспособствовали развязыванию кровавой войны против Рима, а также жутких разбойников-ассасинов, которых римляне прозвали сикариями («кинжальщиками»), и картина будет законченной: в I веке Палестину захлестнула волна мессианской энергии.

Вписать фигуру Иисуса из Назарета в рамки какого-либо из религиозно-политических течений того времени довольно трудно. Ему были свойственны глубокие противоречия: в один день он проповедовал идею расовой исключительности («Я послан только к погибшим овцам дома Израилева»; Мф. 15. 24), в другой — великодушное отношение ко всем народам («Итак идите, научите все народы»; Мф. 28. 19); то призывал к безоговорочному миру («Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими»; Мф. 5. 9), то поддерживал насилие и конфликты («Продай одежду свою и купи меч»; Лк. 22. 36).

Основная проблема для ищущих исторического Иисуса заключается в том, что за пределами Нового Завета мы не находим почти никаких следов этого человека, которому было суждено навсегда изменить ход мировой истории. Самое раннее и самое надежное небиблейское свидетельство об Иисусе содержится у иудейского историка I века Иосифа Флавия (ум. в 100 г. н. э.). В своих Иудейских древностях он походя упоминает о жестоком первосвященнике по имени Анан, который после смерти римского наместника Феста незаконно приговорил некоего «Иакова, брата Иисуса, которого именуют Мессией» к побитию камнями. Далее рассказывается, что случилось с Аланом после того, как в Иерусалим прибыл новый наместник, Альбин.

Несмотря на краткость и кажущуюся незначительность этого упоминания (в выражении «которого именуют Мессией» явно ощущается уничижительный оттенок), оно чрезвычайно важно для тех, кто ищет любые свидетельства о жизни исторического Иисуса. В обществе, где не существовало фамилий, к любому распространенному имени типа «Иаков» требовалось добавлять какое-то специальное обозначение, например по месту рождения или имени отца, чтобы отличить конкретного человека от всех остальных мужчин по имени Иаков, в большом количестве странствовавших по Палестине (отсюда — Иисус из Назарета). В данном случае личность Иакова определена через имя брата, который, по мнению Иосифа Флавия, был известен его читателям. Отрывок служит доказательством того, что «Иисус, которого именуют Мессией» не просто реально существовал, но и что к 94 г. н. э., когда были написаны Иудейские древности, он был широко известен как основатель нового мощного движения.

Именно это движение, а не его основатель, привлекало внимание историков II века, таких как Тацит (ум. в 118 г.) и Плиний Младший (ум. в 113 г.). Они оба упоминают Иисуса из Назарета, но говорят только лишь о его аресте и казни — как мы увидим далее, эти свидетельства имеют важное историческое значение, но мало что проясняют в биографии Иисуса. Поэтому мы остаемся лишь только с той информацией, которую можно по кусочкам собрать из Нового Завета.

Первое письменное свидетельство об Иисусе, имеющееся в нашем распоряжении, происходит из посланий апостола Павла, одного из первых последователей Иисуса, умершего около 66 г. н. э. (самое раннее послание Павла — «Первое послание к Фессалоникийцам» — может быть датировано периодом между 48 и 50 гг. н. э., то есть примерно через два десятилетия после казни Иисуса). Однако в данном случае проблема состоит в том, что Павел демонстрирует поразительное отсутствие интереса к Иисусу как исторической фигуре. В посланиях апостола упомянуты всего три эпизода из жизни Иисуса: Тайная вечеря (1 Кор. 11. 23–26), распятие (1 Кор. 2. 2) и наиболее важное для Павла воскресение, без которого, как он считает, «проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша» (1 Кор. 15. 14). Тексты Павла могут послужить прекрасным источником для тех, кто интересуется ранней историей христианства, но для исследователя биографии Иисуса он — плохой проводник.

Нам остаются евангелия, с которыми связан свой собственный набор проблем. Начнем с того, что ни одно из евангелий, за исключением, быть может, Евангелия от Луки, не было написано тем человеком, именем которого оно названо. На самом деле это справедливо в отношении большинства книг Нового Завета. Такие псевдоэпиграфы, то есть тексты, приписываемые определенным лицам, но написанные не ими, были чрезвычайно распространены в античности и их ни в коем случае не следует считать подделками. Чужое имя в названии книги говорило об отражении в ней взглядов этого человека или о принадлежности к определенной философской школе. Безотносительно к этому евангелия не являются историческими документами, свидетельствующими о жизни Иисуса, и никогда не задумывались как таковые. Это не рассказы очевидцев о речах и делах Иисуса, зафиксированные знавшими его людьми. Это свидетельства веры, созданные в среде верующих и записанные спустя много лет после тех событий, о которых они повествуют. Попросту говоря, евангелия рассказывают нам об Иисусе Христе, а не о человеке по имени Иисус.

Самая общепринятая гипотеза о происхождении евангелий — так называемая «гипотеза двух источников» — утверждает, что евангелие от Марка было написано вскоре после 70 г. н. э., примерно четыре десятилетия спустя после смерти Иисуса. В распоряжении Марка было большое количество устных преданий и, возможно, некоторые тексты, которые на протяжении многих лет имели хождение среди первых последователей Иисуса. Добавив повествовательный элемент к этому пестрому собранию преданий, Марк создал совершенно новый литературный жанр — евангелие (греч.: «благая весть»). Но Евангелие от Марка кажется многим христианам слишком кратким и ограниченным по содержанию. В нем не рассказывается о детстве Иисуса: он просто приходит на берег реки Иордан, чтобы принять крещение у Иоанна. Нет здесь и свидетельства о воскресении. Иисус распят. Его тело помещают в гробницу. Через несколько дней гробница оказывается пустой. Такой обрывистый рассказ не удовлетворял даже первых христиан, поэтому задача улучшить первоначальный текст выпала на долю преемников Марка — Матфея и Луки.



Через два десятилетия после написания Евангелия от Марка, в период между 90 и 100 гг. н. э., авторы Евангелий от Матфея и Луки, работавшие независимо друг от друга, но использовавшие текст Марка как образец, усовершенствовали евангельское повествование, добавив известные им уникальные предания, в том числе две разные и противоречащие друг другу истории о детстве Иисуса, а также серию сюжетов, связанных с воскресением. Матфей и Лука также, по-видимому, опирались на некое ходившее в народе собрание изречений Иисуса, которое среди ученых принято обозначать буквой Q (от немецкого слова Quelle, «источник»). Хотя у нас нет сохранившихся копий этого документа, мы можем строить умозаключения о его содержании, выбирая места, общие для Матфея и Луки, но отсутствующие в тексте Марка.

Эти три евангелия — от Марка, от Матфея и от Луки — в совокупности называются «синоптическими» (от греч. «синопсис» — «общий взгляд»), поскольку в них в большей или меньшей степени представлена единая хронология и последовательность событий жизни и служения Иисуса, которая во многом входит в противоречие с четвертым евангелием от Иоанна, написанным, по-видимому, уже в начале следующего столетия, между 100 и 120 гг. н. э.

Итак, мы рассказали о канонических евангелиях. Но они не единственные. Сейчас мы имеем доступ к целой библиотеке неканонических сочинений, написанных в основном во II–III веках и дающих совершенно иной взгляд на жизнь Иисуса из Назарета. К их числу относятся Евангелие от Фомы, Евангелие от Филиппа, Апокриф Иоанна, Евангелие от Марии Магдалины и множество других, так называемых «гностических», текстов, найденных в 1945 г. в Верхнем Египте, возле городка Наг-Хаммади. Хотя эти книги не были включены в то, что в конце концов стало называться Новым Заветом, их значение заключается в том, что они демонстрируют значительное расхождение мнений о том, кем был и что значил Иисус, даже среди тех, кто шел за ним, делил с ним хлеб, слушал его слова и молился вместе с ним.

В конечном счете, есть только два неопровержимых исторических факта об Иисусе из Назарета, на которые мы можем с уверенностью опираться: во-первых, Иисус был иудеем, возглавившим массовое движение в Палестине в начале I века н. э.; во-вторых, он был распят за это римлянами. Но в сочетании с нашими знаниями о беспокойной эпохе, в которую жил Иисус (а благодаря римлянам мы знаем о ней немало), эти два факта могут помочь нам создать его портрет, который, возможно, будет более исторически точным, нежели тот, что рисуют евангелия. Действительно, образ Иисуса, который получается в результате этого исторического упражнения — пылкий бунтарь, сметенный, как и все остальные иудеи, религиозно-политической смутой, воцарившейся в Палестине в I веке, — мало похож на образ доброго пастыря, культивировавшийся раннехристианской общиной.

Обратите внимание вот на что: распятие было видом казни, который римляне применяли почти исключительно к тем, кого обвиняли в подстрекательстве к мятежу. Табличка, которую закрепили над головой распятого Иисуса — «Царь Иудейский», — называлась titulus, и, вопреки распространенному мнению, эти слова не были насмешкой. Каждый преступник, висевший на кресте, получал такую табличку, на которой указывалось, за какое именно преступление он был распят. В глазах римлян преступление Иисуса заключалось в том, что он стремился к царской власти (то есть, это была государственная измена) — за то же самое казнили практически всех мессиански настроенных лидеров той эпохи. Согласно евангелиям, преступники, распятые на крестах по обе стороны от Иисуса, назывались lestai — «разбойники», что было самым распространенным римским словом для мятежников и повстанцев.

Три мятежника на холме, покрытом крестами; на каждом кресте — истерзанное и окровавленное тело человека, который осмелился не подчиниться воле Рима. Сама эта картина может бросить тень сомнения на евангельский образ Иисуса-миротворца, не затронутого политическими смутами эпохи. Попросту смешно думать о том, что лидер популярного мессианского движения, предвещавший наступление «царства Божьего» (и иудей, и язычник мог усмотреть за этими словами намек на восстание против Рима), мог остаться в стороне от революционной лихорадки, охватившей практически все иудейское население Палестины.

Почему же авторы евангелий шли на все, чтобы смягчить революционный характер идей Иисуса и его движения? Чтобы ответить на этот вопрос, нам прежде всего следует уяснить, что практически все евангельские рассказы о жизни и миссии Иисуса из Назарета были написаны после иудейского восстания 66 г. н. э., направленного против Рима. В этом году группа повстанцев, побуждаемых религиозным рвением, подняла остальное иудейское население на мятеж. Чудесным образом восставшим удалось освободить Святую Землю от власти римлян. Целых четыре года город Господа оставался в руках иудеев. Затем, в 70 г. н. э., римляне вернулись. После недолгой осады они ворвались внутрь городских стен и учинили жестокое насилие над жителями. Они убивали всех, кто встречался на пути, и завалили трупами Храмовую гору. Реки крови текли по мощеным улицам. Когда резня закончилась, солдаты подожгли Храм. Огонь распространился за пределы Храмовой горы, уничтожив дома крестьян, луга и оливковые деревья. Все вокруг пылало. Город был полностью опустошен: Иосиф Флавий писал, что не осталось никаких свидетельств о том, что Иерусалим был прежде обитаем. Десятки тысяч иудеев были убиты. Остальных вывели из города в цепях.

Трудно представить себе глубину той духовной травмы, которую нанесла иудейскому народу эта катастрофа. Изгнанные из земли, обетованной им Богом, вынужденные жить изгоями среди языческого населения Римской империи, духовные учителя второго столетия последовательно и умышленно отделяли иудаизм от того радикального мессианского национализма, который стал причиной злополучной войны с Римом. Тора стала центром иудейской жизни вместо Храма, и так появился средневековый (раввинский) иудаизм.

Христиане тоже чувствовали необходимость дистанцироваться от революционного духа, который привел к разорению Иерусалима, но не только потому, что это помогало ранней церкви отвести от себя гнев мстительного Рима, но и потому, что в условиях, когда иудеи превратились в изгоев, главным объектом церковной проповеди стали именно римляне. Так начался длительный процесс превращения Иисуса из иудейского революционера-националиста в миролюбивого духовного лидера, которого не интересовали земные материи. Это был Иисус, которого римляне могли принять и действительно приняли три столетия спустя, когда римский император Флавий Феодосий (ум. в 395 г.) превратил идеологию иудейского проповедника в официальную религию Римского государства и родилось то, что мы сейчас называем ортодоксальным христианством.

Эта книга представляет собой попытку восстановить, насколько это возможно, личность исторического Иисуса, такого, каким он был до христианства: политически сознательного иудейского революционера, который две тысячи лет тому назад ходил по просторам Галилеи, собирая вокруг себя сторонников установления царства Божьего, но чья миссия провалилась, когда, после провокационного въезда в Иерусалим и дерзкого нападения на храм, он был арестован и казнен римлянами за подстрекательство к мятежу. Также в ней идет речь о том, как, после неудачной попытки Иисуса установить царство Божие на земле, его последователи по новому истолковали не только миссию и личность самого Иисуса, но и саму природу и понятие мессии.

Найдутся те, кто сочтет такое начинание напрасной тратой времени, полагая, что Иисус как историческая личность утрачен нами безвозвратно и восстановить эту утрату невозможно. Давно прошли пылкие времена «поисков исторического Иисуса», когда ученые уверенно заявляли о том, что новые инструменты и методы исторического исследования позволят открыть тайну подлинной личности Иисуса. Реальный Иисус больше не имеет значения, утверждают эти ученые. Вместо этого нам следует сосредоточить внимание на единственном Иисусе, который доступен для нас — на Иисусе Христе.

К счастью, писать биографию Иисуса из Назарета — несколько иное дело, нежели писать биографию, например, Наполеона Бонапарта. Задача чем-то похожа на составление большой головоломки, при наличии в руке всего лишь нескольких кусочков: у исследователя нет иного выбора, кроме как заполнять недостающие участки на основе своих самых удачных и аргументированных догадок о том, как должна выглядеть картина в целом. Великий христианский теолог Рудольф Бультман любил говорить, что поиски исторического Иисуса — это, в конечном счете, внутренние душевные поиски. Исследователи склонны видеть в Иисусе то, что они хотят видеть. Слишком часто они видят самих себя — свое собственное отражение в образе Иисуса, который они сами и сконструировали.

И все же этих самых удачных и аргументированных догадок может быть достаточно для того, чтобы, по меньшей мере, поставить под вопрос наши основные допущения об Иисусе из Назарета. Если мы пропустим утверждения евангелистов через горнило исторического анализа, мы сможем очистить тексты от литературных и теологических украшений и выковать более точный портрет исторического Иисуса. И действительно, если мы помещаем фигуру Иисуса в социальный, религиозный и политический контекст эпохи, в которую он жил (а это было время медленно разгоравшегося бунта против Рима, которому было суждено навсегда изменить веру и культовую практику иудаизма), его биография, в известном смысле, пишет себя сама.

Иисус, который появляется в процессе этого, возможно, окажется не совсем тем, которого мы ожидали увидеть; это определенно будет не тот Иисус, которого знает большинство современных христиан. Но, в конечном счете, это единственный Иисус, к которому мы можем прийти с помощью исторических методов.

Все остальное остается делом веры.

Хронология

164 г. до н. э. Восстание Маккавеев

140 Основание династии Хасмонеев

63 Завоевание Иерусалима Помпеем Великим

37 провозглашение Ирода царем Иудеев

4 Смерть Ирода Великого

4 Восстание Иуды Галилеянина

4 г. до н. э. — 6 г. н. э. Рождение Иисуса из Назарета

6 г. н. э. Иудея официально становится римской провинцией

10 Первая столица Ирода Антипы — Сепфорис

18 Назначение Иосифа Каиафы первосвященником

20 Вторая столица Ирода Антипы — Тивериада

26 Понтий Пилат становится наместником в Иерусалиме

26–28 Начало проповеди Иоанна Крестителя

28–30 Начало проповеди Иисуса из Назарета

30–33 Смерть Иисуса из Назарета

36 Восстание Самаритянина

37 Обращение Савла из Тарса (Павла)

44 Восстание Февды

46 Восстание Иакова и Симона, сыновей Иуды Галилеянина

48 Первое послание Павла: 1-ек Фессалоникийцам

56 Убийство первосвященника Ионафана

56 Последнее послание Павла: к Римлянам

57 Восстание Египтянина

62 Смерть Иакова, брата Иисуса

66 Смерть Павла и апостола Петра в Риме

66 Иудейское восстание

70 Разрушение Иерусалима

70–71 Евангелие от Марка

73 Римляне берут Масаду

80–90 Послание Иакова

90–100 Евангелия от Матфея и Луки

94 Иудейские древности Иосифа Флавия

100–120 Евангелие от Иоанна

132 Восстание Симона бар Кохбы

300 Cоставление сборника Псевдо-Климентины

313 Миланский эдикт императора Константина

325 Никейский собор

398 Гиппонский поместный собор

ЧАСТЬ I

Восстань, восстань, облекись в силу твою, Сион! Облекись в одежды величия твоего, Иерусалим, город святый! Ибо уже не будет более входить в тебя необрезанный и нечистый. Отряси с себя прах; встань, пленный Иерусалим! Сними цепи с шеи твоей, пленная дочь Сиона!

Ис. 52:1–2

Пролог

Другое жертвоприношение

Война с Римом начинается не с лязга мечей, а с отблеска кинжала, вытащенного из-под плаща наемного убийцы.

В Иерусалиме праздник. Это время, когда иудеи со всего Средиземноморья стекаются в священный город, неся с собой благовонные дары для Бога. В иудейской традиции есть множество обрядов и предписаний, которые можно исполнить только здесь, в Иерусалимском храме, в присутствии первосвященника. Он держит в своих руках ритуалы самых священных праздников (Пасхи, праздника Седмиц, праздника Кущей — Суккот), получая за хлопоты изрядную сумму, или десятину, как он ее называет. И какие это хлопоты! По особым дням количество людей в городе переваливает порой за миллион. Требуется вся сила носильщиков и младших служителей, чтобы направить поток паломников через ворота в южной стене Храма, провести их по темным и извилистым коридорам под площадью к двухпролетной лестнице, выходящей на рыночную площадь — так называемый «двор язычников».

Иерусалимский храм представляет собой в целом прямоугольную конструкцию, длиной примерно в 500 метров и шириной около 300 м, сооруженную на Храмовой горе на восточном краю города. Внешние стены Храма окаймлены крытыми портиками; плоские крыши, опирающиеся на ряды сверкающих колонн из белого камня, укрывают народ от беспощадного солнца. На южной стороне Храма находится самый большой и нарядный из портиков — Царский портик. Это высокий, двухэтажный, похожий на базилику зал для собраний, построенный в типично римском стиле. Здесь находится Синедрион, верховная религиозная и судебная инстанция в иудейском государстве. Здесь же слышна болтовня торговцев, а неопрятные менялы с ожиданием смотрят на людей, поднимающихся с подземной лестницы на залитую солнцем площадь.

Менялы играют важную роль в жизни Храма. За вознаграждение они обменяют ваши скверные иностранные монеты на настоящие иудейские шекели — единственный вид денег, разрешенный религиозными властями. Они же возьмут с вас полшекеля в качестве храмовой подати, которую обязаны платить все взрослые мужчины. Эти деньги идут на поддержание пышного зрелища, которое вы видите вокруг себя: горы дымящихся благовоний и бесконечные жертвоприношения, возлияние вином и подношения первых плодов, хор левитов распевает псалмы, а музыканты бренчат струнами и звенят кимвалами. Кто-то же должен оплачивать все это. Кто-то же должен нести бремя расходов на благовония, которые так радуют Господа.

Теперь, когда у вас в руках нормальные деньги, вы можете внимательно рассмотреть содержимое загонов, расположенных вдоль стен, и купить подходящее жертвенное животное: голубя или овцу — выбор зависит от толщины вашего кошелька или тяжести ваших грехов. Если последнее перевешивает первое, не отчаивайтесь. Менялы будут счастливы предложить вам кредит на более дорогую жертву. Существует строгий закон, касающийся животных, предназначенных для этого благочестивого дела. Они не должны иметь физических дефектов. Домашние, не дикие. Не использовавшиеся в качестве вьючных животных. Будь то бык, баран или овца — животное должно быть выращено специально для этой цели. Конечно, жертвенные животные не дешевы. А с чего бы им быть дешевыми? Жертвоприношение — главная функция Храма. Это причина для самого его существования. Гимны, молитвы, чтения — каждый ритуал, который совершается здесь, содействует этому единственному и самому важному обряду. Возлияние кровью не только смывает грехи, оно очищает землю. Оно питает землю, обновляя ее и поддерживая в ней силы, и тем самым защищая людей от засухи, неурожая или чего похуже. Круговорот жизни и смерти, который Господь установил в своем всемогуществе, полностью зависит от вашего жертвоприношения. Так что сейчас не время экономить.

Поспешите купить жертву, и пусть она будет хорошего качества. Передайте животное одному из одетых в белое жрецов, которые ходят по храмовой площади. Все они потомки Аарона, брата Моисея, ответственные за ежедневные храмовые ритуалы: воскурение благовоний, зажигание светильников, звучание труб и, естественно, жертвоприношения. Жреческие должности передаются по наследству, но нехватки в жрецах нет, и уж тем более в сезон праздников, когда они толпами стекаются в город из дальних земель, чтобы помогать в проведении празднеств. Они толпятся в храме, меняясь раз в сутки, чтобы поддерживать жертвенный огонь днем и ночью.

Храм построен как ряд дворов, расположенных ярусами: каждый следующий двор меньше предыдущего, расположен выше и имеет больше ограничений на вход. Наружный двор, так называемый «двор язычников», где вы купили свою будущую жертву, представляет собой широкую площадь, открытую для всех независимо от национальности и веры. Если вы иудей, не имеющий физических недостатков (никаких прокаженных, никаких паралитиков!), и надлежащим образом очистились через ритуальное омовение, вы можете последовать за жрецом за решетчатую каменную ограду в следующий двор, «двор женщин» (табличка на ограде предупреждает, что всем остальным вход запрещен под страхом смертной казни). Здесь хранятся запасы дров и масла для жертвоприношений. Это самая дальняя часть Храма, куда позволено заходить женщинам. Иудей-мужчина может проследовать дальше по полукруглой лестнице и через ворота Никанора во «двор израильтян».



Вы никогда не будете ближе к Богу, чем сейчас, в этом месте. Кругом стоит тяжелый запах крови и плоти. Он цепляется к одежде и волосам, превращается в зловонное бремя, от которого вы избавитесь не скоро. Жрецы жгут благовония, чтобы отогнать запах и болезни, но смесь мирры, корицы, шафрана и ладана не может скрыть невыносимый смрад бойни. И все же необходимо оставаться на месте и смотреть, как на следующем дворе — «дворе священников» — закладывают вашу жертву. Вход в этот двор дозволен только жрецам и храмовым служителям, поскольку там стоит жертвенник Храма — сооружение из бронзы и дерева (пять локтей в длину, пять локтей в ширину), украшенное четырьмя рогами и испускающее в небо клубы плотного черного дыма.

Служитель Храма уводит ваше жертвенное животное в угол и очищает его в расположенном поблизости бассейне. Затем, после простой молитвы, он перерезает животному горло. Помощник собирает кровь в сосуд, чтобы нанести ее на рога, расположенные на углах жертвенника, в то время как жрец тщательно потрошит тушу и разделяет ее на куски. Шкуру он забирает себе, на рынке за нее можно выручить неплохие деньги. Внутренности и жир вынимают, относят к жертвеннику и кладут в огонь, который никогда не гаснет. Мясо животного тщательно срезают с костей и сохраняют для трапезы жрецов, которая состоится после церемонии.

Все действо совершается перед самым дальним помещением Храма — позолоченным святилищем с колоннами, расположенным в сердце всего комплекса. Это самое главное место во всем Иерусалиме, носящее имя «Святое святых». Двери святилища закрыты пурпурными и алыми завесами, на которых вышит круг знаков зодиака и небеса. Именно здесь обитает Слава Божья. Это место встречи земной и небесной сфер. Центр всего творения. Здесь некогда стоял Ковчег Завета, внутри которого хранились скрижали с Десятью заповедями, но это было давно. Сейчас внутри святилища ничего нет. Это огромное пустое пространство, которое служит проводником присутствия Бога, направляет поток божественной силы с небес, который затем концентрическими кругами расходится по помещениям Храма, через двор священников и двор израильтян, двор женщин и двор язычников, за украшенные портиками стены Храма, по всему городу Иерусалиму, по земле Иудеи, в Самарию и Идумею, Перею и Галилею, по бескрайней империи могущественного Рима и далее по всему миру, по всем странам и народам, которые все без исключения — и иудеи, и язычники одинаково — питаются силой Бога Творца, силой, которая имеет только один-единственный источник, а именно Святое святых, спрятанное внутри Храма в священном городе Иерусалиме.

Вход в Святое святых закрыт для всех, кроме первосвященника, которым на данный момент — в 56 г. н. э. — является молодой человек по имени Ионафан, сын Анана. Как и большинство его предшественников, Ионафан купил свою должность в самом Риме и, несомненно, заплатил за нее немалую цену. Должность первосвященника была очень доходной, и круг претендентов на нее ограничивался небольшим числом знатных семей, передававших ее друг другу как наследство (служители рангом пониже обычно происходили из более скромных родов).

Нельзя недооценивать роль Храма в жизни иудеев. Храм служит календарем и часами: его ритуалы отмечают определенные точки годового цикла и структурируют повседневную деятельность каждого жителя Иерусалима. Это центр торговли в Иудее, ее главное финансовое учреждение и крупнейший банк. Храм — это не только обиталище Бога израильтян, но и место, где сосредоточены их националистические устремления: внутри него хранятся не только священные тексты и свитки законов, но и юридические документы, исторические хроники и генеалогические записи еврейского народа.

В отличие от своих соседей-язычников, иудеи не имели множества храмов, разбросанных по всей стране. У них был только один культовый центр, один источник божественного присутствия, одно-единственное место, где каждый человек мог пообщаться с живым Богом. По всем своим устремлениям и целям Иудея была храмовым государством. Сам термин «теократия» был введен специально для описания Иерусалима. «Иные народы отдали власть самодержцу, — писал иудейский историк I века Иосиф Флавий, — иные нескольким избранным родам, иные доверили ее народу. А наш законодатель, отказавшись от всего вышеперечисленного, создал так называемую теократию, — если это слово не слишком искажает настоящий смысл, — отдав начальство и власть в своем государстве Богу».

Представьте себе Храм как своего рода феодальное государство, держащее на службе тысячи жрецов, певцов, носильщиков, слуг и чиновников и одновременно владеющее огромными земельными угодьями, которые обрабатывают храмовые рабы по поручению первосвященника и для его же выгоды. Добавьте к этому доход от храмовой пошлины и постоянного потока даров от посетителей и паломников (не говоря уже об огромных суммах, которые проходят через руки торговцев и менял и от которых Храм тоже отрезает свою долю), и вы легко поймете, почему многие иудеи видели во всем жреческом сословии, и особенно в первосвященнике, не что иное, как банду жадных «любителей роскоши», говоря словами Иосифа Флавия.

Вообразите себе первосвященника Ионафана, стоящего у жертвенника с тлеющими благовониями в руке, и вам будет легко понять, откуда бралась эта вражда. Сама одежда первосвященника, полученная им по наследству от предшественников, говорит о его богатстве. Длинное одеяние без рукавов, окрашенное пурпуром (цвет царей) и отороченное по низу изящными кистями и крошечными золотыми колокольчиками; массивный нагрудник, украшенный двенадцатью драгоценными камнями по числу колен Израилевых; безупречный головной убор, сидящий на голове как тиара, с золотой табличкой впереди, на которой выгравировано непроизносимое имя Бога; похожие на камни для бросания жребия урим и туммим, священные предметы из дерева и кости, которые первосвященник носил в мешочке на груди и использовал для объявления воли Господа — все эти символы показной роскоши должны были говорить о том, что первосвященник имеет исключительный доступ к Богу. Они отличали первосвященника от остальных людей и противопоставляли его любому другому иудею.

Именно по этой причине только один первосвященник имел право входит в Святое святых и только один раз в год — в Судный день (День искупления), Йом-Киппур. В этот день первосвященник предстает перед Богом, чтобы ответить за грехи всего народа. Если он удостаивается Божьего благословения, грехи Израиля прощаются. Если же нет, то веревка, обвязанная вокруг пояса, гарантирует, что, когда Бог поразит его смертью, тело будет вытащено наружу без осквернения святилища присутствием другого человека.

Разумеется, первосвященник умирает именно в этот день, хотя и не от руки Бога, как это могло бы показаться.

Уже сказаны жреческие благословения и прозвучал текст шема («Внемли, Израиль! Господь — Бог наш, Господь — один!»). Первосвященник Ионафан сходит со ступеней жертвенника и направляется во внешние дворы Храма. В тот момент, когда он выходит во двор язычников, его охватывает волна неистового ликования. Храмовые стражники создают вокруг первосвященника защитный барьер, поскольку прикосновение рук простых людей может осквернить его. Но убийце не составляет особого труда выследить первосвященника. Ему не нужно смотреть на слепящее великолепие драгоценных одежд, ему нужно только слушать перезвон бубенчиков, нашитых на одеяние. Эта особенная мелодия — верный знак того, что первосвященник идет. Он уже рядом.

Убийца проталкивается сквозь толпу. Он подходит достаточно близко к Ионафану, чтобы вытянуть невидимую руку, ухватиться за священные одежды, оторвать первосвященника от стражников и задержать его всего лишь на мгновение, которого, однако, хватает на то, чтобы вытащить короткий кинжал и перерезать верховному жрецу горло. Тоже своего рода жертвоприношение. Прежде чем на плиты Храма падают первые капли крови первосвященника, прежде чем стража успевает среагировать на нарушенный ритм его шагов, прежде чем кто-то из присутствующих узнает о случившемся, убийца снова растворяется в толпе.

И мы ничуть не удивимся, если именно он был первым, кто закричал: «Убийство!»

Глава первая

Дыра в углу

Кто же убил Ионафана, сына Анана, когда тот в 56 г. н. э. шел по Храмовой горе? Несомненно, в Иерусалиме было много людей, жаждавших смерти алчного первосвященника, и немало тех, кто хотел бы изничтожить все разжиревшее жреческое сословие целиком. Ведь когда мы говорим о Палестине I века н. э., не следует забывать, что эта страна — священная земля, из которой дух Бога распространялся на весь остальной мир, — была оккупированной территорией. Римские легионы стояли по всей Иудее. Около шестисот римских солдат пребывали непосредственно на Храмовой горе, за высокими каменными стенами крепости Антония, которая усиливала северо-восточный угол стены Храма. Центурион в красном плаще и блестящих доспехах, разгуливавший по двору язычников, положив ладонь на рукоятку меча, не давал людям забыть о том (если об этом вообще было нужно напоминать), кто на самом деле правит этим священным местом.

Римское господство над Иерусалимом было установлено в 63 г. до н. э., когда римский полководец Помпей Великий, талантливый тактик, вошел в город вместе со своими победоносными легионами и осадил Храм. К тому моменту эпоха экономического и культурного расцвета Иерусалима давно миновала. Хананейское поселение, которое царь Давид превратил в столицу и затем передал своему своенравному сыну Соломону, построившему первый Храм (разграбленный и разрушенный вавилонянами в 586 г. до н. э.), город, служивший религиозной, экономической и политической столицей Иудейского государства на протяжении тысячи лет, к тому моменту, когда Помпей прошествовал через его ворота, славился не столько своей красотой и величием, сколько религиозным пылом своих мятежных жителей.

Иерусалим, расположенный на южном плато Иудейских гор, между вершинами-близнецами, горой Скопус и Масличной горой, и ограниченный с востока Кедронской долиной и обрывистой, труднопроходимой Енномовой долиной (Геенной) с юга, к моменту прихода римлян насчитывал около ста тысяч постоянных жителей. С точки зрения римлян он был несообразным пятном на карте империи, а говорливый оратор Цицерон вообще окрестил его «дырой в углу». Но для иудеев город был центром мира, осью, вокруг которой вращалась вселенная. Во всем мире не было города более уникального, более священного, более почитаемого, чем Иерусалим. Пурпурные виноградники, тянущиеся по равнинным участкам, возделанные поля и изумрудные сады, изобилующие миндальными, фиговыми и оливковыми деревьями, зеленые островки тростника, медленно плавающие в водах Иордана, — иудеи не только знали и любили каждый уголок этой священной земли, но и претендовали на то, чтобы владеть ею полностью. Вся территория от галилейских угодий до невысоких холмов Самарии и дальних окраин Идумеи, где, согласно Библии, некогда стояли проклятые города Содом и Гоморра, была отдана Богом иудеям, хотя на самом деле они не правили даже ее малой частью, даже Иерусалимом, где почитался единственный истинный Бог. Город, который Бог облачил во славу и великолепие и «поставил», говоря словами пророка Иезекииля, «среди народов», вечное местопребывание царства Божьего на земле, был на заре I века н. э. всего лишь второстепенной (и доставляющей немало хлопот) провинцией в дальнем углу могущественной Римской державы.

Нельзя сказать, что город до той поры не видел вторжений и завоеваний. Несмотря на свой высочайший статус в сердцах и умах иудеев, Иерусалим, на самом деле, был не более чем пустяковой преградой на пути целой вереницы царей и императоров, поочередно грабивших и разрушавших город на своем пути к более грандиозным целям. В 586 г. до н. э. вавилоняне — тогдашние хозяева Месопотамии — неистовым вихрем пронеслись по Иудее, сровняв с землей Иерусалим и его Храм. Вавилонян покорили персы, которые разрешили евреям вернуться в их возлюбленный город и отстроить Храм заново, не потому что они восхищались ими или относились серьезно к их вере, а потому, что считали Иерусалим захолустьем, не представляющим особого интереса для империи, простиравшейся через всю Центральную Азию (тем не менее, пророк Исайя назвал за это персидского царя Кира помазанником Божьим). Персидская держава — и Иерусалим вместе с ней — была сокрушена войсками Александра Македонского, преемники которого наполнили Иерусалим и умы его жителей греческой культурой и идеями. После внезапной смерти Александра в 323 г. до н. э. Иерусалим достался Птолемеям, которые управляли им из далекого Египта, причем недолго. В 198 г. до н. э. город был отобран у них селевкидским царем Антиохом Великим, сын которого, Антиох Эпифан, возомнил себя живым воплощением божества и стремился раз и навсегда положить конец почитанию иудейского Бога в Иерусалиме. Но иудеи ответили на это богохульство затяжной партизанской войной под руководством стойких сердцем сыновей Маттафии из рода Хасмонеев — Маккавеев. В 164 г. до н. э. они отобрали Иерусалим у Селевкидов и, впервые за четыре столетия, восстановили гегемонию евреев над Иудеей.

На протяжении следующего столетия Хасмонеи правили Святой Землей жестко и решительно. Это были цари-жрецы, каждый из них был одновременно правителем и первосвященником Храма. Но когда между братьями Гирканом и Аристобулом вспыхнула война за право на трон, оба они опрометчиво обратились за поддержкой к Риму. Помпей воспринял просьбы братьев как повод для того, чтобы захватить Иерусалим, и положил конец недолгой власти иудеев над городом Бога. В 63 г. до н. э. Иудея стала протекторатом Рима, а евреи вновь попали под власть чужеземцев.

После ста лет независимого существования иудеи не горели желанием признавать новых господ. Власть династии Хасмонеев была упразднена, но Помпей позволил Гиркану сохранить за собой должность первосвященника. Это не устраивало сторонников Аристобула, организовавших серию восстаний, на которые римляне ответили с характерной для них жестокостью — сожжением городов, истреблением мятежников, порабощением населения. Тем временем пропасть между голодающим и отягощенным долгами сельским населением и зажиточной провинциальной элитой, державшей в своих руках Иерусалим, становилась все шире. Стандарт римской политики заключался в создании союзов с земельной аристократией каждого завоеванного города, власть и богатство которой с этого момента находились в зависимости от римлян. Выстраивая свои интересы в соответствии с интересами правящего класса, Рим создавал ситуацию, в которой на местных правителей возлагалась обязанность по поддержанию имперских порядков. Конечно, в случае с Иерусалимом понятие «земельная аристократия» в основном относилось к жреческому сословию и особенно к той горстке богатых семейств, которые заведовали делами Храма. В результате именно на них Рим возложил обязанность по сбору налогов и поддержанию порядка среди населения, недовольство которого неуклонно росло. Естественно, за это они получали богатое вознаграждение.

Переплетение религиозной и политической властей в Иерусалиме вынуждало Рим держать под тщательным контролем иудейский культ и, в особенности, самого первосвященника. Как глава синедриона и «вождь народа», он обладал и религиозным, и политическим авторитетом и обладал властью решать все религиозные вопросы, принуждать к исполнению религиозных законов и даже заключать людей под стражу, пусть только на территории Храма. Если римляне хотели властвовать над иудеями, им нужно было держать под контролем Храм. А если они хотели контролировать Храм, им необходимо было контролировать первосвященника, и поэтому вскоре после завоевания Иудеи Рим присвоил себе право назначать и смещать с должности (прямо или косвенно) первосвященников, фактически превратив их в имперских служащих. Даже о сохранности священных одеяний первосвященника заботились римляне, выдавая их только по праздничным дням и забирая обратно сразу после окончания церемоний.

И все же иудеи находились в лучшем положении, чем остальные подданные Рима. В большинстве случаев римляне благосклонно относились к их культу, не вмешиваясь в проведение ритуалов и жертвоприношений. Иудеи были даже освобождены от обязанности участвовать в культе императора, которую Рим налагал почти на все остальные религиозные сообщества, находившиеся под его властью. Все, что Рим требовал от Иерусалима, ограничивалось жертвоприношениями быка и ягнят, совершавшимися во славу и за здравие императора дважды в день. Приносите жертвы, вовремя платите налоги и подати, соблюдайте законы для провинций, и Рим с радостью оставит в покое вас, вашего Бога и ваш Храм.

В конечном счете, римляне очень умело обращались с религиозными верованиями и обрядами покоренных народов. В большинстве завоеванных областей храмы были оставлены в неприкосновенности. Никто не пытался победить или уничтожить богов бывшего противника, часто их просто ассимилировали в римский культ (таким образом, например, ближневосточный бог Баал стал отождествляться с Сатурном римлян). В некоторых случаях через обряд, называемы evocatio, римляне получали права собственности на вражеский храм — и, следовательно, на соответствующего бога, поскольку в древнем мире эти понятия были неразделимы, — и переносили его в Рим, где в него впоследствии стекались щедрые дары и жертвоприношения. Такие демонстрации четко давали понять, что война направлена не против вражеского бога, а против его воинов; бога будут уважать и почитать в Риме, если его последователи сложат оружие и вольются в состав империи.

Но при всей терпимости римлян в отношении прочих иноземных культов, они были еще благосклоннее к иудеям и их преданности Единому Богу — то есть к тому, что Цицерон критиковал как «варварские предрассудки». Римляне, возможно, не понимали иудейский культ с его странными обрядами и настоящей одержимостью по части ритуальной чистоты («Иудеи считают богопротивным все, что мы признаем священным, и, наоборот, все, что у нас запрещено как преступное и безнравственное, у них разрешается», — писал Тацит), но они проявляли терпимость по отношению к нему.

Самой главной загадкой для римлян были не непривычные обряды иудеев и не их абсолютная преданность законам, а то, что выглядело в их глазах как необъяснимый комплекс собственного превосходства. Тот факт, что незначительное семитское племя, живущее на дальнем краю могущественной Римской империи, требовало — и добивалось на деле — особого отношения со стороны императора, был для многих римлян совершенно непостижим. Как они осмелились считать свое божество единственным богом во всей вселенной? Как они посмели отделить себя от остальных народов? Да что вообще о себе думают эти отсталые и суеверные дикари? Философ-стоик Сенека был не единственным человеком в Риме, кто задавался вопросом о том, как могло случиться такое, что в Иерусалиме «побежденные дают законы победителям».

Для иудеев, однако, это чувство исключительности было связано не с тщеславием или гордостью. Это была прямая заповедь от Бога, не терпевшего присутствия иноземцев в земле, которую он отвел для своего избранного народа. Именно поэтому, когда иудеи впервые ступили на эту землю за тысячу лет до описываемых событий, Бог повелел им истреблять всех встреченных мужчин, женщин и детей, резать всех быков, коз и овец, которые попадались им на глаза, жечь все селения и поля, все злаки и вообще все живые существа без исключения, чтобы знать наверняка, что земля теперь принадлежит только тем, кто поклоняется единому Богу, и никому другому.

«А в городах сих народов, которых Господь Бог твой дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души, но предай их заклятию: Хеттеев и Аморреев, и Хананеев, и Ферезеев, и Евееев, и Иевусеев, как повелел тебе Господь Бог твой» (Втор. 20. 16–17). Так говорил Бог своему народу.

Как сказано в Библии, только после того как войско израильтян истребило «все дышащее» в городах Ливна, Лахис, Еглон, Хеврон и Давир, поразили «всю землю нагорную и полуденную, и низменные места, и землю, лежащую у гор», только после того как был уничтожен последний житель этой страны, «как повелел Господь Бог Израилев» (Нав. 10. 28–42), только тогда иудеям было позволено поселиться там.

И все же через тысячу лет тот же самый народ, проливший так много крови ради очищения Земли Обетованной от всего чуждого и установления в ней власти, угодной Богу, оказался под сапогом языческой империи, был вынужден делить свой священный город с галлами, римлянами, греками, сирийцами — сплошь чужеземцами и сплошь язычниками — и подчиняться закону, который предписывал приносить в Храме единого Бога жертвы от имени римского идолопоклонника, жившего за тысячи миль отсюда.

Как бы герои прошлого ответили на такое унижение и падение? Что бы сделал Иисус Навин, или Аарон, или Финеес, или Самуил с неверными, которые осквернили землю, обетованную Господом своему избранному народу?

Они бы залили страну кровью. Они бы сокрушили головы язычников и варваров, сожгли дотла их идолов, убили их жен и детей. Они бы уничтожили идолопоклонников, омыв свои ноги в крови врагов, как повелел Господь. Они бы воззвали к Богу Израиля, чтобы тот спустился с небес в своей военной колеснице и попрал погрязшие в грехе народы, и горы сотряслись бы от его гнева.

А что же первосвященник — негодяй, продавший Риму избранный Богом народ за несколько монет и право щеголять в сверкающих одеждах? Само его существование было оскорблением для Господа. Это была порча для всей страны.

Его следовало уничтожить.

Глава вторая

Царь Иудейский

После установления римской власти над Иудеей наступили беспокойные времена. В самом Риме шла изнурительная война между Помпеем Великим и его бывшим союзником Юлием Цезарем, а выжившие члены династии Хасмонеев соперничали за благосклонность обоих. Для иудейских крестьян и батраков, возделывавших почву на Святой Земле, ситуация становилась все хуже и хуже. Маленькие семейные хозяйства, которые на протяжении столетий были основой земледельческой экономики, постепенно поглощались крупными имениями, принадлежавшими местным аристократам, набившим карманы свежеотчеканенной римской монетой. Быстрая урбанизация страны при римлянах вызвала массовое переселение людей из сельской местности в города. Сельское хозяйство, которое прежде давало пропитание немногочисленному населению деревень, теперь полностью переориентировалось на снабжение разросшихся городских центров, из-за чего сельские жители оставались голодными и нищими. Крестьяне не только продолжали платить налоги и десятину в пользу Храма, их теперь принуждали выплачивать огромную дань Риму. В целом выплаты земледельцев могли доходить до половины их годового дохода.

После череды засушливых лет, случившихся в тот же период, огромные участки земли остались невозделанными, а селения лежали в руинах, поскольку многие иудейские крестьяне были обращены в рабов. Те, кому удалось остаться на своих тощих полях, зачастую не имели иного выбора, кроме как брать ссуды у землевладельцев под заоблачные проценты. И неважно, что иудейский закон запрещал взыскивать эти проценты: огромные штрафы, которые бедняки должны были выплачивать за задержку с возвратом долга, давали аналогичный результат. В любом случае, землевладельцы рассчитывали, что крестьяне не выполнят обязательств; именно на это они и полагались. Ведь если крестьянин не возвращает ссуду быстро и полностью, его землю можно было конфисковать, а его самого превратить в арендатора, работающего на земле в пользу хозяина.

За несколько лет, прошедших с момента завоевания римлянами Иерусалима, огромная масса крестьян лишилась собственности и была не в состоянии прокормить себя и свои семьи. Многие из них отправились в город искать работу. Но в Галилее нашлась горстка бывших крестьян и землевладельцев, которые сменили свои плуги на мечи и начали борьбу против тех, кого они считали повинными в своих бедах. Из своих убежищ — укромных пещер и гротов, спрятанных среди галилейского ландшафта, — они совершали нападения на аристократов и представителей Рима. Они перемещались по стране, собирая вокруг себя обнищавших, лишившихся имущества и увязших в долгах людей. Эти ближневосточные робины гуды грабили богатых и, при случае, помогали бедным. Для тех, кто им верил, эти крестьянские отряды были физическим воплощением недовольства и страданий бедноты. Они были героями, символами праведного гнева против римской агрессии, проводниками божественной справедливости в отношении предателей. Но у римлян для них было другое название — lestai. Разбойники.

Слово «разбойник» было общим термином, подходящим для обозначения любого мятежника или повстанца, который применял оружие против Рима или сотрудничавших с ним иудеев. Для римлян оно было синонимом понятия «вор» или «подстрекатель». Но это были не преступники в обычном смысле. Это были первые выразители настроений, которые впоследствии превратятся в движение народного сопротивления, направленного против римской оккупации. Да, это могло выглядеть как крестьянский бунт: его участники были родом из обедневших селений, таких как Эммаус, Беф-Орон и Вифлеем. Но в нем была и другая сторона. Разбойники говорили о себе как о каре Божьей. Они придавали своим вождям образы библейских царей и героев, представляли их действия как прелюдию к восстановлению Царства Божьего на земле. Они сумели использовать массовые апокалиптические чаяния, охватившие Палестину после римского завоевания. Один из самых грозных мятежников, харизматический вождь по имени Езекия, открыто объявил себя мессией, который восстановит славу иудейского народа.

Мессия означает «помазанник». Само это слово связано с практикой возлияния или нанесения освященного масла на человека, который посвящал себя служению Богу: это мог быть царь, подобный Саулу, Давиду или Соломону; первосвященник, как Аарон и его сыновья; пророк, который, как Исайя или Илия, имел особые отношения с Богом, поскольку тот сделал его своим представителем на земле. Главная задача грядущего мессии, который, как считалось, должен происходить из рода Давидова, заключалась в восстановлении царства Давида и народа Израиля. Таким образом, провозглашение себя мессией в период римского владычества было равносильно объявлению войны Риму. И действительно, еще наступит день, когда эти отряды недовольных крестьян станут костяком целой армии ревностных борцов за независимость, которые заставят римлян униженно бежать из Иерусалима. Однако в первые годы после римского завоевания эти разбойники были не более чем досадной неприятностью. И все же их деятельность следовало прекратить; кто-то должен был навести порядок в стране.

Этим человеком оказался умный молодой аристократ из Идумеи по имени Ирод. Отцу Ирода, Антипатру, повезло выбрать правильную сторону в гражданской войне между Помпеем и Цезарем. Цезарь вознаградил Антипатра за преданность: в 48 г. до н. э. он даровал ему римское гражданство и наделил полномочиями управлять всей Иудеей от имени Рима. До своей смерти, наступившей через несколько лет, Антипатр успел укрепить свои позиции среди иудеев, назначив своих сыновей, Фасаила и Ирода, наместниками Иерусалима и Галилеи соответственно. Ироду, по всей видимости, в тот момент было всего лишь около пятнадцати лет, но он немедленно проявил себя как хороший политик и энергичный сторонник Рима, начав кровопролитный карательный поход против разбойничьих отрядов. Ему удалось поймать и обезглавить их вождя, Езекию, тем самым положив конец (на время, конечно) этой угрозе.

Пока Ирод очищал Иудею от разбойников, Антигон, сын Аристобула, которому после прихода римлян пришлось уступить трон и первосвященническую должность его брату Гиркану, наводил смуту в Иерусалиме. При поддержке злейших врагов Рима, парфян, он в 40 г. до н. э. осадил город, захватив в плен и первосвященника Гиркана, и Фасаила, брата Ирода. Гиркан был изувечен, что, по иудейскому закону, лишало его в дальнейшем права на должность первосвященника; брат Ирода покончил с собой в плену.

Римский Сенат решил, что самый эффективный способ отобрать Иерусалим у парфян — назначить Ирода правителем, зависимым от Рима, и дать ему возможность выполнить эту задачу самому. Назначение таких зависимых правителей было стандартной практикой в ранние годы существования Римской империи, это позволяло расширять границы, не тратя ценные ресурсы на непосредственное управление завоеванными провинциями.

В 37 г. до н. э. Ирод вошел в Иерусалим во главе многочисленной римской армии. Он изгнал парфян из города и уничтожил остатки династии Хасмонеев. В награду за службу Рим назвал Ирода «царем иудеев» и даровал ему территорию, которая в конце концов превзойдет по размерам царство Соломона.

Тираническое правление Ирода сопровождалось абсурдными излишествами и зверствами. Он был беспощаден к врагам и не терпел даже намека на недовольство со стороны своих подданных. Взойдя на трон, он уничтожил практически всех членов синедриона и раздал храмовые должности своим льстивым приспешникам, поспешившим купить их у него. Этими действиями он свел на нет политическое влияние Храма и перераспределил власть в пользу новой социальной прослойки: входившие в нее иудеи полностью зависели от благосклонности правителя и представляли собой группу аристократов-нуворишей. Свойственная Ироду склонность к насилию и раздоры внутри семьи, получившие широкую огласку и граничившие с фарсом, привели к казни такого количества родственников, что цезарь Август однажды заметил: «Я бы скорее предпочел быть свиньей Ирода, чем его сыном».

По правде говоря, быть царем иудеев во времена Ирода было незавидной задачей. Согласно Иосифу Флавию, в Иерусалиме и его округе существовало двадцать четыре группировки, проявлявших недовольство. Хотя ни одна из них не имела безусловного преобладания над другими, три секты, или точнее школы, оказывали особое влияние на умонастроения в обществе: это были фарисеи (по преимуществу, служители культа и ученые из низшего и среднего класса, разъяснявшие народу законы), саддукеи (более консервативные и, с точки зрения Рима, более сговорчивые представители состоятельных семейств) и ессеи (представители религиозного движения, не признававшие авторитет Храма и имевшие базу на пустынном холме Кумран в долине Мертвого моря).

Ирод, на котором лежала обязанность усмирять и держать под контролем непокорное и пестрое население, состоявшее из иудеев, самаритян, сирийцев и аравитян (помимо прочего, все они ненавидели его самого больше, чем друг друга), мастерски исполнял свою работу по поддержанию порядка от имени римлян. Его правление открыло период политической стабильности, которой страна не видела на протяжении нескольких веков. Он был инициатором монументального строительства и общественных работ, к которым были привлечены десятки тысяч крестьян и наемных работников. Изменился сам облик Иерусалима. Ирод строил рынки и театры, дворцы и пристани в классическом греческом стиле.

Чтобы оплачивать эти колоссальные строительные проекты и удовлетворять свои собственные прихоти и причуды, Ирод обложил своих подданных непомерным налогом. Изрядную часть этой суммы он исправно отсылал в Рим, и делал это с удовольствием, демонстрируя, насколько высоко он ценит своих римских хозяев. Ирод был не просто правителем, зависимым от императора. Он был близким другом, верным гражданином Рима, стремления которого не ограничивались простым подражанием столице: он хотел воссоздать Рим в песках Иудеи. Ирод проводил политику принудительной эллинизации иудеев, он принес в Иерусалим греческие гимнасии, амфитеатры и римские термы. Он сделал греческий языком своего двора и чеканил монету с греческими надписями и языческими символами.

Но все же Ирод был иудеем, и в этом качестве он понимал важность обращения к религиозным чувствам своих подданных. Именно поэтому он взялся за свой самый амбициозный проект — перестройку и расширение иерусалимского Храма. Именно Ирод поднял храм на платформу над горой Мориа — самой высокой точкой города — и украсил его широкими римскими портиками и сверкавшими на солнце мраморными колоннами. Храм Ирода должен был произвести впечатление на его покровителей в Риме, но в то же время он хотел угодить своим соотечественникам-иудеям, многие из которых даже не считали его за соплеменника. В конце концов, Ирод не был иудеем от рождения, а был обращен в иудаизм. Его мать была аравитянкой. Его народ — идумеи — приняли иудейскую веру всего за одно-два поколения до Ирода. Перестройка Храма была для него не только способом укрепить свою политическую власть: в ней проявилось отчаянное желание быть принятым своими подданными.

Но план не сработал.

Несмотря на строительство Храма, неприкрытые эллинистические симпатии Ирода и его агрессивные попытки романизировать Иерусалим разъярили благочестивых иудеев, которые, судя по всему, всегда видели в своем правителе раба иноземных господ и слугу иноземных богов. Даже Храм, верховный символ иудейского самосознания, не мог скрыть симпатий Ирода к Риму. Незадолго до завершения строительства он приказал поставить над главным входом золотого орла — знак римского господства — и заставил собственноручно назначенного им первосвященника совершать по два жертвоприношения в день на благо цезаря Августа, «сына Бога». И тем не менее, тот факт, что за все время правления Ирода ненависть иудеев никогда не достигала уровня открытого восстания, говорит о том, насколько крепко он держал в руках свое царство.

После смерти Ирода в 4 г. до н. э. Август поделил царство между тремя его сыновьями: Архелаю достались Иудея, Самария и Идумея, Ирод Антипа по прозвищу «Лис» правил Галилеей и Переей (областью за Иорданом к северо-востоку от Мертвого моря), а Филипп получил власть над Гавланитидой (Голанитидой, совр. Голан) и землями к северо-востоку от Тивериадского озера. Никто из них не имел титула царя: Антипа и Филипп именовались тетрархами («правителями четвертей»), а Архелай — этнархом («правителем народа»). И тот, и другой титул явно говорили, что существованию единого иудейского государства пришел конец.

Разделение царства Ирода обернулось катастрофой для Рима, поскольку дамба против гнева и недовольства, строившаяся на протяжении всего его долгого и жесткого правления, не выдержала, и страну захлестнула волна мятежей и вооруженных выступлений, которой его сыновья, отупевшие от праздной и спокойной жизни, вряд ли могли противостоять. Восставшие сожгли один из дворцов Ирода на реке Иордан. Храм грабили дважды: один раз на Пасху, второй — во время праздника Шавуот (Пятидесятницы). В сельской местности банды разбойников, которые Ирод в свое время привел к покорности, вновь начали бесчинствовать в Галилее, убивая прежних сторонников царя. В Идумее, родной земле Ирода, взбунтовались две тысячи его воинов. Даже союзники Ирода, в том числе его двоюродный брат Ахиаб, присоединились к восстанию.

Топливом для этих мятежей, несомненно, служили мессианские чаяния иудеев. В Иерее бывший раб Ирода, внушительного вида гигант по имени Симон, объявил себя мессией и собрал вокруг себя банду, чтобы разграбить царские дворцы в Иерихоне. Восстание закончилось арестом и казнью Симона. Через некоторое время еще один претендент на роль мессии, бедный юноша-пастух по имени Афронт, надел на голову корону и предпринял безрассудное нападение на римских солдат. Его тоже схватили и казнили.

Хаос и кровопролитие не стихали до тех пор, пока цезарь Август наконец не приказал своим собственным легионам войти в Иудею и положить конец восстанию. Хотя император позволил Филиппу и Антипе остаться на своих должностях, он отправил Архелая в изгнание, назначил Иерусалиму римского наместника, а в 6 г. н. э. превратил всю Иудею в провинцию, управляемую напрямую из Рима. Никаких больше царей-вассалов. Никакого Царя Иудейского. Иерусалим теперь полностью принадлежал Риму.

Согласно традиции, Ирод Великий умер в канун Пасхи 4 г. до н. э., в возрасте семидесяти лет, из которых тридцать семь он царствовал в Иудее. Иосиф Флавий пишет, что в день смерти Ирода было лунное затмение, недобрый знак, который мог предвещать грядущую смуту. Конечно, есть и другая традиция, связанная с кончиной Ирода. Она говорит о том, что в какой-то момент между его смертью в 4 г. до н. э. и взятием Иерусалима римлянами в 6 г. н. э. в деревеньке, затерянной между холмами Галилеи, родился ребенок, которому однажды предстоит унаследовать мантию Ирода — «Царя Иудейского».

Глава третья

И знаете, откуда Я

Древний Назарет стоит на зубчатом выступе обдуваемого всеми ветрами холма в нижней Галилее. Не более сотни семей живет в этом крохотном селении. Здесь нет дорог, нет общественных зданий. Здесь нет синагоги. У жителей есть общий колодец, из которого все они берут свежую воду. Единственная баня, работающая на дождевой воде, которую собирают и хранят в подземных цистернах, обслуживает все население. Это место, где живут в основном неграмотные крестьяне и наемные работники, место, которое даже не найдешь на карте.

Дома в Назарете очень просты: внутри одно помещение без окон, разделенное на две части (одна для людей, другая для животных). Стены сделаны из глины и камней и покрыты побелкой, наверху плоская крыша, на которой жители собираются для молитвы, раскладывают белье на просушку, скромно ужинают по вечерам, а в жаркие летние месяцы расстилают пыльные матрасы и спят. У самых удачливых есть внутренний двор и крошечный участок земли, на котором можно выращивать овощи, поскольку независимо от профессии и умений каждый житель Назарета — земледелец. Все без исключения люди, которые называют эту изолированную деревеньку своим домом, возделывают землю. Именно земля кормит немногочисленное население и дает ему средства к существованию. У каждого есть свой скот, каждый сажает свои злаки: немного ячменя, немного пшеницы, чуть-чуть проса и овса. Землю удобряют навозом, она в свою очередь кормит людей, а те дают пищу животным. Самодостаточность — правило здешней жизни.

Деревушка Назарет настолько мала, настолько незначительна, что ее имя даже не упоминается ни в одном из иудейских источников до III века н. э. — ни в древнееврейской Библии, ни в Талмуде, ни в Мидраше, ни у Иосифа Флавия. Попросту говоря, это незначительное и совершенно не запоминающееся место. И это город, в котором, вероятно, родился и вырос Иисус. Может оказаться, что его происхождение из этого изолированного поселка с парой сотен обнищавших жителей является единственным фактом из детства Иисуса, о котором мы можем говорить с уверенностью. Иисус был настолько тесно связан с Назаретом, что при жизни его называли просто «Назарянин». Значимость прозвища по месту рождения становится понятной, если учесть, насколько распространенным было имя «Иисус». И это единственный факт, с которым были согласны все, кто знал Иисуса — и сторонники, и враги.

Но почему же тогда Матфей и Лука — и только Матфей (2. 1–9) и Лука (2. 1–21) — утверждают, что Иисус родился не в Назарете, а в Вифлееме, хотя название «Вифлеем» не упоминается больше ни в одном месте Нового Завета (даже у Матфея и Луки, которые последовательно именуют Иисуса «Назарянином»), за исключением единственной строки у Иоанна (7. 42)?

Ответ можно найти в той же самой строке.

Как пишет евангелист, это случилось в начале служения Иисуса. До этого момента он в основном ограничивался проповедью среди бедных земледельцев и рыбаков Галилеи — своих друзей и соседей. Но когда наступил Праздник кущей, родные Иисуса убедили его пойти с ними в Иудею, отметить вместе этот праздник урожая и объявить о себе народу.

«Иди, — сказали они, — и яви себя миру».

Иисус отказывается. «Вы пойдите на праздник сей, — говорит он, — а я еще не пойду на сей праздник, потому что Мое время еще не исполнилось».

Братья оставляют Иисуса и отправляются в Иудею. Но он, в конце концов, решает тайно последовать за ними, как будто только для того, чтобы инкогнито побыть среди толпы и послушать, что говорят про него люди.

«Он добр», — говорили одни.

«Нет, он обольщает народ», — толковали другие.

Какое-то время спустя, когда Иисус уже открыл себя людям, некоторые начали строить предположения о том, кто он. «Он точно пророк».

И вот, наконец, кто-то осмеливается сказать то самое слово. У всех оно явно на уме, да и как может быть иначе, если Иисус стоит среди толпы и возглашает: «Кто жаждет, иди ко Мне и пей». Как следует понимать эти еретические слова? Кто бы еще осмелился произнести такое открыто, да еще и в пределах слышимости для книжников и фарисеев, многие из которых, как мы знаем, очень хотели бы, чтобы докучливого проповедника схватили и заставили замолчать?

«Этот человек — мессия!»

Это не просто слова. По сути, это акт государственной измены. В Палестине I века н. э. публично сказанные слова «Это мессия!» могли быть восприняты как преступление, за которое полагалась казнь на кресте. Правда, во времена Иисуса у иудеев существовали довольно противоречивые идеи о роли и предназначении мессии, порожденные целым рядом различных традиций и преданий, ходивших по Святой Земле. Некоторые считали, что мессия восстановит былое могущество и славу иудеев. Другие говорили о нем в более апокалиптических и утопических тонах, как о том, кто уничтожит существующий порядок вещей и построит на его руинах новый, более справедливый мир. Были те, кто верил, что мессия будет царем, и те, кто считал, что он будет священником. Ессеи явно ждали сразу двух мессий — одного царственного и одного духовного, — хотя большинство иудеев думали, что в личности мессии одно будет сочетаться с другим. Тем не менее, в толпе иудеев, собравшихся на Праздник кущей, похоже, имело место полное единодушие по вопросу о том, кем должен быть мессия и что он должен делать: он должен быть потомком царя Давида, он приходит, чтобы возродить Израиль, освободить иудеев от захватчиков и установить Божий закон в Иерусалиме. Таким образом, назвать Иисуса мессией означало поставить его на путь, проторенный целой толпой неудавшихся мессий, приходивших ранее, — на путь конфликта, мятежа и войны против господствующих сил. Куда в итоге приведет этот путь, никто из собравшихся на праздник не мог знать наверняка. Но было некоторое представление о том, где он должен начинаться.

«Не сказано ли в Писании, что Христос придет из семени Давидова? — спросил кто-то в толпе. — Из Вифлеема, из того места, откуда был Давид?»

«Но мы знаем Его, откуда Он», — говорит другой. Похоже, все эти люди хорошо знали Иисуса. Они знали его братьев, которые были с ним. Вся семья присутствовала на празднике. Они шли туда вместе из своего дома в Галилее.

Из Назарета.

«Рассмотри, — говорит фарисей с уверенностью, которую дала ему жизнь, проведенная за тщательным изучением Писания, — и увидишь, что из Галилеи не приходит пророк».

Иисус не спорит с этим. «Да, вы знаете меня, и знаете, откуда я», — отмечает он и уводит разговор от вопроса о его настоящем доме, вместо этого подчеркивая тему своего духовного происхождения. «Я пришел не Сам от Себя, но истинен Пославший Меня, Которого вы не знаете. Я знаю Его, потому что Я от Него, и Он послал Меня» (Ин. 7. 1–29).

Такие слова типичны для книги Иоанна, последнего из канонических евангелий, составленного между 100 и 120 гг. н. э. Иоанн не выказывает никакого интереса к земной родине Иисуса, хотя даже он признает, что Иисус был «Назореем» (Ин. 18. 5–7). С точки зрения Иоанна, Иисус является вечной сущностью, логосом, который был у Бога с начала времен, первичной силой, через которую возникло все сотворенное и без которой ничто не смогло бы появиться (Ин. 1. 3).

Аналогичное безразличие к земному происхождению Иисуса можно увидеть в первом евангелии, от Марка, написанном после 70 г. н. э. Внимание Марка сосредоточено только на служении Иисуса, его не интересуют ни обстоятельства его рождения, ни, что удивительно, его воскресение, поскольку он вообще ничего не пишет об этих двух событиях.

Ранние христиане, судя по всему, не особенно интересовались какими-либо сторонами жизни Иисуса до начала его служения. Отсутствие сюжетов, связанных с его рождением и детством, отчетливо заметно в самых ранних письменных свидетельствах. Источник Q, составленный около 50 г. н. э., не упоминает о том, что происходило до крещения Иисуса Иоанном Крестителем. Послания апостола Павла, составляющие основную часть Нового Завета, не связаны ни с какими событиями из жизни Иисуса за исключением распятия и воскресения (хотя Павел все же упоминает Тайную вечерю).

Но по мере того как после смерти Иисуса возрастал интерес к событиям его жизни, среди некоторых представителей раннехристианской общины стала ощущаться насущная потребность заполнить пробелы в его биографии и, в особенности, разобраться с фактом его рождения в Назарете, который, похоже, использовался клеветниками из среды иудеев для доказательства того, что Иисус не может быть мессией, по крайней мере тем мессией, о котором говорили пророки. Требовалось какое-то творческое решение, чтобы опровергнуть эту критику, какие-то способы отправить родителей Иисуса в Вифлеем, чтобы он мог появиться на свет в том же городе, что и Давид.

Для Луки ответ был связан с переписью. «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле. Эта перепись была первая в правление Квириния Сириею. И пошли все записываться, каждый в свой город. Пошел также и Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город Давидов, называемый Вифлеем». Здесь, на случай если читатель не уловил ход мысли, Лука добавляет: «… потому что он был из дома и рода Давидова» (Лк. 2. 1–4).

Лука прав в одном и только в одном. Через десять лет после смерти Ирода Великого, в 6 г. н. э., когда Иудея официально стала римской провинцией, сирийский наместник Квириний действительно объявил о проведении ценза всех людей, собственности и рабов в Иудее, Самарии и Идумее — но не «по всей земле», как утверждает Лука, и уж никак не в Галилее, где жила семья Иисуса (Лука также ошибается, связывая ценз 6 г. н. э. с годом рождения Иисуса, который большинство исследователей помещают ближе к 4 г. до н. э., то есть к той дате, которую дает Евангелие от Матфея). Однако, поскольку единственной целью переписи было налогообложение, собственность, согласно римскому праву, оценивалась по месту проживания, а не по месту рождения человека. В римских документах того времени нет ни одного слова, свидетельствующего об обратном (а римляне были знатоками по части документации, особенно когда речь шла о налогах). Предположение Луки о том, что вся экономическая жизнь в империи приостанавливалась, пока каждый подданный Рима снимался с места вместе с семьей, чтобы пройти немалое расстояние до места рождения своего отца, и затем терпеливо ждал (возможно, несколько месяцев), пока чиновник инвентаризирует всех его домочадцев и имущество, оставленное, в любом случае, на месте жительства, кажется попросту абсурдным.

Что касается рассказа Луки о детстве Иисуса, здесь важно понимать вот что. Его читатели, которые продолжали жить под властью Рима, должны были знать, что рассказ о переписи Квириния был неточен. Сам Лука, писавший чуть менее чем через поколение после соответствующих событий, знал, что его рассказ был неправдой с формальной точки зрения. Современному читателю евангелий очень трудно понять такое, но Лука никогда и не предполагал, что его рассказ о рождении Иисуса в Вифлееме будет восприниматься как исторический факт. Лука, вероятно, и представления не имел о том, что современный мир будет понимать под словом «история». Представление об истории как критическом анализе поддающихся наблюдению и проверке событий прошлого является порождением эпохи Нового времени. Эта идея была совершенно чужда авторам евангелий, для которых история была не обнаружением фактов, а раскрытием истин.

Читатели Евангелия от Луки, подобно большинству людей в древности, не проводили четких различий между мифом и реальностью; в их духовном опыте эти вещи были тесно связаны друг с другом. Иными словами, их больше интересовало не то, что произошло на самом деле, а то, что оно означало. Для античного автора было, по-видимому, совершенно нормально (да и читатели ожидали от него именно этого) рассказывать легенды о богах и героях, где основные факты были вымышленными, но при этом идея, лежащая в основе этих легенд, воспринималась как правда.

Отсюда проистекает и не менее фантастический рассказ Матфея о бегстве семьи Иисуса в Египет, якобы вызванном стремлением избежать истребления младенцев, родившихся в Вифлееме и его округе. Об этом злодействе Ирода, тщетно пытавшегося разыскать младенца Иисуса, нет ни малейшего упоминания ни в одной иудейской, христианской или римской хронике той эпохи — и это красноречивый факт, учитывая то, как много текстов написано об Ироде Великом, который, в конце концов, был самым знаменитым иудеем во всей Римской империи (он был, ни много ни мало, царем Иудейским!).

Как и в случае с переписью, о которой пишет Лука, рассказ Матфея об избиении младенцев не задумывался как исторический в современном смысле слова. И уж тем более Матфей не рассчитывал, что его воспримут так члены его общины, которые, безусловно, помнили бы такое событие, как истребление их собственных сыновей. Возвращение Иисуса из Египта нужно евангелисту для тех же целей, что и его рождение в Вифлееме: для исполнения разбросанных по разным текстам пророчеств, которые предки оставили его поколению для расшифровки, для того, чтобы поставить Иисуса в один ряд с царями и пророками, которые приходили до него, и, что самое главное, для того, чтобы ответить на вызов тех, кто сомневался, что этот простой крестьянин, который умер, не выполнив самого важного из пророчеств о мессии, то есть не возродив Израиля, действительно был «помазанником».

Проблема, с которой столкнулись Матфей и Лука, состояла в том, что в еврейском Писании попросту нет единого, внутренне непротиворечивого повествования о мессии. Процитированный выше отрывок из Евангелия от Иоанна представляет собой прекрасный образец той неразберихи, которая существовала в умах иудеев относительно пророчеств о пришествии избранного. Когда учителя и знатоки закона уверенно заявляют о том, что Иисус не может быть мессией, поскольку он не из Вифлеема, как того требуют слова пророчеств, другие люди из толпы говорят о том, что Назарянин не может быть мессией, поскольку сказано у пророков, что когда придет мессия, «никто не будет знать, откуда Он» (Ин. 7. 27).

Правда в том, что в пророчествах сказано и то, и другое. По сути, если бы кто-то внял совету скептика-фарисея и «рассмотрел» дело повнимательнее, он нашел бы немало противоречий в пророческих текстах, собранных за века десятками людей. Большинство из этих пророчеств даже не являются пророчествами как таковыми. Пророки типа Михея, Амоса или Иеремии, вроде бы предсказавшие приход некоего персонажа из рода царя Давида, который однажды восстановит Израиль в его прежней славе, по сути завуалированно критикуют современного им правителя и существующий порядок, который, как они считают, не соответствует давидовскому идеалу. (Есть только один пункт, в котором, похоже, сходятся все пророчества: мессия будет человеком, а не божественной сущностью. Вера в божественного мессию противоречила всему, что представляет собой иудаизм, и именно поэтому все без исключения тексты древнееврейской Библии, говорящие о мессии, рисуют его вершащим свои дела на земле, а не на небесах.) Итак, если кто-то хотел, чтобы его кандидат на роль мессии соответствовал этой запутанной пророческой традиции, ему прежде всего следовало решить, на какие из текстов, устных преданий, народных легенд и сказок он хочет ориентироваться. Ответ на этот вопрос во многом зависел от того, что требовалось сказать о самом мессии.

У Матфея Иисус бежит в Египет, чтобы укрыться от приказа Ирода, не потому, что таковой приказ имел место в реальности, а потому, что так выполняется пророчество Осии: «Я… из Египта вызвал сына Моего» (Ос. 11. 1). Этот сюжет не подразумевает изложения фактов из жизни Иисуса, он должен раскрыть следующую истину: Иисус — это новый Моисей, который пережил истребление сынов Израиля, устроенное фараоном, и пришел из Египта с новым законом от Бога (Исх. 1. 22).

У Луки Иисус появляется на свет в Вифлееме не потому, что он действительно там родился, но в соответствии со словами пророка Михея: «И ты, Вифлеем… из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле» (Мих. 5. 2). Лука подразумевает, что Иисус — это новый царь Давид, возведенный на трон Господень, чтобы править Землей Обетованной. Попросту говоря, евангельские тексты о детстве Иисуса не являются историческими повествованиями и не должны были так восприниматься. Это богословские заявления о том, что Иисус является помазанником Божьим. Потомком царя Давида. Обещанным мессией.

Этот Иисус — вечный логос, давший начало всему сущему, Христос, восседающий по правую руку от Господа, — и это он лежал в пеленках в простых яслях в Вифлееме и вокруг него собирались пастухи и волхвы, принесшие дары с востока.

Но настоящий Иисус — это бедный иудейский простолюдин, родившийся между 4 г. до н. э. и 6 г. н. э. в беспокойной Галилее. Этого младенца ищите за потрескавшимися глинобитными стенами домов в селении Назарет.

Глава четвертая

Четвертая философия

О Назарете того времени, когда Иисус появился на свет, мы знаем, что плотнику там делать было нечего. В конце концов, именно так традиция определяет его род занятий — tekton, то есть плотник или строитель, хотя стоит сказать, что в Новом Завете это утверждается лишь единожды (Мк. 6. 3). Если слова Марка соответствуют истине, то, как ремесленник и поденщик, Иисус принадлежал к самому низшему слою сельского населения Палестины I века, ниже стояли только нищие и рабы. В просторечии римляне использовали слово tekton для обозначения необразованных и неграмотных простолюдинов, каковым, вполне вероятно, и был Иисус.

Неграмотность в Палестине того времени была чрезвычайно распространенным явлением, особенно среди бедняков. По оценкам исследователей, около 97 процентов иудейского сельского населения не умели ни читать, ни писать, но такая цифра не вызывает особого удивления, когда речь идет об обществах с преобладанием устной культуры, подобных тому, в котором жил Иисус. Безусловно, Писание играло важнейшую роль в жизни иудеев. Однако преобладающее большинство современников Иисуса, по-видимому, владели древнееврейским языком только на самом элементарном уровне, которого едва хватало для понимания тех текстов, которые они слышали в синагоге. Это был язык писцов и знатоков закона — язык учености. Простолюдины, подобные Иисусу, должно быть, испытывали большие трудности при общении на этом языке, даже в его разговорном варианте, и поэтому многие тексты были переведены на арамейский, который был для этих людей — и для Иисуса — основным. Возможно, Иисус владел основами греческого языка, lingua franca Римской империи (по иронии судьбы, латинский язык реже всего использовался на землях, завоеванных Римом), которых хватало для ведения дел с заказчиками, но было явно недостаточно для проповеди. Единственными иудеями, способными свободно общаться на греческом языке, были представители эллинизированной элиты из окружения Ирода, жреческая аристократия Иудеи и более образованные евреи диаспоры, но никак не галилейские крестьяне и поденщики.

Но на каких языках ни говорил бы Иисус, у нас нет оснований считать, что он умел читать или писать хотя бы на одном из них, даже на арамейском. Рассказ Луки о двенадцатилетнем Иисусе, спорящем с книжниками и фарисеями о тонкостях Писания (Лк. 2. 42–52), или его же описание Иисуса, читающего свиток Исайи в синагоге Назарета (которой никогда не существовало) к изумлению всех присутствующих (Лк. 4. 16–22), являются фантазиями самого евангелиста. У Иисуса не могло быть доступа к тому уровню образования, который был необходим, чтобы рассказ Луки можно было считать хотя бы отчасти достоверным. В Назарете не было школ для крестьянских детей. То образование, которое имел Иисус, он скорее всего получил в семье и, учитывая его занятия, оно должно было быть направлено главным образом на овладение ремеслом отца и братьев.

То, что у Иисуса были братья, является неоспоримым фактом, вопреки католической доктрине о вечной непорочности его матери Марии. Об этом неоднократно упоминается в евангелиях и посланиях апостола Павла. Даже Иосиф Флавий упоминает об Иакове, брате Иисуса, который после смерти Иисуса станет самым влиятельным лидером ранних христиан. Нет ни одного здравого аргумента против того, что семья Иисуса была большой и включала по меньшей мере четырех его братьев, имена которых — Иаков, Иосиф, Симон, Иуда — упоминаются в евангелиях, и нескольких сестер, которые тоже упомянуты, но, к сожалению, не названы по именам.

Намного меньше известно об отце Иисуса, Иосифе, который исчезает из евангельских текстов сразу после окончания повествования о детстве Иисуса. Общепринятое мнение таково, что Иосиф умер, когда Иисус был еще ребенком. Но есть и те, кто считает, что такого человека вообще не существовало, что его выдумали Матфей и Лука (только двое из евангелистов упоминают Иосифа), чтобы объяснить куда более спорную идею — рождение от девы.

С другой стороны, тот факт, что и Матфей, и Лука, которые, по общепринятому мнению, не знали ничего о работе друг друга, рассказывают о непорочном зачатии в соответствующих местах своих текстов, говорит о том, что эта часть традиции сложилась довольно рано, возможно, еще до появления первого евангелия, от Марка. С другой стороны, за исключением рассказа о детстве Иисуса у Матфея и Луки, в Новом Завете больше нигде нет даже намека на нее: ни у евангелиста Иоанна, который представляет Иисуса как божественную сущность неземного происхождения, ни у Павла, который считает его воплощением Бога в буквальном смысле слова. Такое молчание текстов привело к обширным дискуссиям о том, не был ли сюжет с непорочным зачатием изобретен, чтобы скрыть неудобную правду о происхождении Иисуса, а именно то, что он был рожден вне законного брака.

На самом деле, это очень старый аргумент, его выдвигали еще самые первые противники христианства. Цельс, автор II века н. э., излагает скандальную историю, которую он якобы слышал от одного палестинского еврея: в этой версии мать Иисуса забеременела от солдата по имени Пантера. Рассказ Цельса настолько полемичен, что его нельзя принимать всерьез. Однако он свидетельствует о том, что меньше чем через сто лет после смерти Иисуса по Палестине ходили слухи о его незаконном рождении. Они могли иметь место и при жизни Иисуса. Когда он начал свою первую проповедь в родном Назарете, среди его соседей раздался ропот, а один из них спросил напрямую: «Не сын ли он Марии?» (Мк. 6. 3) Это поразительное заявление, которое нельзя оставить без внимания. В Палестине назвать старшего сына в семье по имени матери — то есть Иисус бар Мария, а не Иисус бар Иосиф — было делом не просто необычным, а вопиющим. Как минимум, это было нарочито пренебрежительное высказывание с настолько явным подтекстом, что в более поздних редакциях евангельского текста Марка пришлось вставить фразу «сын плотника и Марии».

Еще большей загадкой является семейное положение Иисуса. Хотя в Новом Завете нет свидетельств о том, был ли он женат, для тридцатилетнего иудея той эпохи не иметь жены было попросту немыслимо. Безбрачие было чрезвычайно редким явлением в Палестине I века. Некоторые секты, в частности уже упоминавшиеся ранее ессеи, а также так называемые «терапевты», практиковали обет безбрачия, но это были фактически монашеские общины; они не только отказывались от создания семьи, но и отграничивались от мира полностью. Иисус ничего подобного не делал. Но хотя предположение о том, что он был женат, выглядит заманчиво, нельзя игнорировать тот факт, что нигде, ни в одном из текстов, написанных о нем — от канонических и гностических евангелий до посланий апостола Павла и полемических сочинений иудейских и языческих противников христианства, — нигде нет ни одного слова о его жене или детях.

В конце концов, о раннем периоде жизни Иисуса в Назарете говорить попросту невозможно. Причина в том, что до тех пор пока Иисус не был провозглашен мессией, а оставался иудеем-простолюдином из незначительной деревушки в Галилее, никому не было никакого дела до того, какое у него было детство. А после того, как он стал мессией, имели значение только те стороны его младенчества и детства, которые могли пригодиться для подкрепления богословских умозаключений того или иного автора. К худу ли, к добру ли, но единственный ключ к биографии реального Иисуса можно найти не в историях, которые рассказывались о нем после его смерти, а скорее в той немногочисленной информации, которую мы можем собрать, рассматривая его жизнь как часть жизни большой семьи плотников/строителей, пытавшихся свести концы с концами и выжить в скромном галилейском селении Назарет.

Трудность состоит в том, что Назарет был царством глины и кирпича. Самые сложные постройки, при всей своей убогости, сооружались из камня. В перекрытиях были деревянные балки, и уж конечно двери делались из дерева. Некоторые жители Назарета, вероятно, могли позволить себе иметь деревянную мебель — стол и пару табуреток, — и хватало таких, кто имел деревянное ярмо или плуг, необходимые для обработки скромных участков земли. Но даже если предположить, что слово tekton означало ремесленника, которые занимался всеми видами строительного ремесла, сто обедневших семей из Назарета, достаток которых едва поднимался над прожиточным минимумом, никак не могли обеспечить необходимым количеством работы семью Иисуса. Как большинству ремесленников и поденщиков, Иисусу и его братьям, вероятно, приходилось уходить в большие города в поисках работодателей. К счастью, на расстоянии всего лишь одного дня пути от Назарета находился один из самых больших и богатых городов Галилеи — ее столица Сепфорис.

Сепфорис был красивым и современным городским центром, настолько же богатым, насколько был беден Назарет. Если в Назарете не было ни одной мощеной дороги, широкие улицы Сепфориса были выложены полированными каменными плитами и застроены двухэтажными домами с открытыми двориками и отдельными цистернами для воды, вырубленными в скальной породе. Жители Назарета пользовались одной-единственной общей баней. В центре Сепфориса сходились два акведука, обеспечивавших водой просторные термы и публичные уборные, обслуживавшие практически все население, то есть около сорока тысяч человек. В городе были римские виллы и дворцы с красочными мозаиками, изображавшими обнаженных охотников, женщин с гирляндами и корзинами фруктов, юных танцоров и музыкантов. Римский театр в центре Сепфориса вмещал сорок пять сотен зрителей, а сложная сеть дорог и торговых путей соединяла столицу с другими городами Галилеи, превращая ее в средоточие культуры и торговли.

Хотя Сепфорис был преимущественно иудейским городом, о чем свидетельствуют синагоги и ритуальные бассейны, найденные археологами, это был совершенно иной, по сравнению со всей остальной Галилеей, слой общества. Иудеи Сепфориса — богатые, открытые миру, испытавшие на себе сильное влияние греческой культуры, жившие в окружении иных народов и религий — были продуктом социальной революции, проведенной Иродом. Это были нувориши, поднявшиеся до высот власти после истребления старой жреческой аристократии. Сам город на протяжении долгих лет был крупнейшим ориентиром; он занимает второе место после Иерусалима по частоте упоминаний в раввинской литературе. При династии Хасмонеев Сепфорис был административным центром Галилеи. В правление Ирода Великого он стал важным военным аванпостом, где хранилось оружие и провизия для войск. Но только после того как Ирод Антипа, сын Ирода Великого, выбрал город столицей своей тетрархии (вероятно, это случилось на рубеже I века н. э.), Сепфорис стал известен по всей Палестине как «украшение Галилеи».

Подобно своему отцу, Антипа питал страсть к крупномасштабным строительным проектам, и Сепфорис стал для него чистой доской, на которой можно было начертить город своей мечты. Это стало возможным потому, что когда Антипа (и когорта римских солдат вслед за ним) прибыл в Сепфорис, тот уже не был центром Галилеи, как при его отце. Это была груда камней и тлеющих углей: так Рим наказал участников восстаний, вспыхнувших по всей Палестине после смерти Ирода Великого в 4 г. до н. э.

Ирод оставил после себя отнюдь не только разгневанную чернь, жаждавшую отомстить его друзьям и союзникам. После его смерти осталась еще и толпа безработных бедняков, которые пришли в Иерусалим из деревень, чтобы строить дворцы и театры Ирода. Его активное градостроительство, и особенно проект по расширению Храма, обеспечивало работой десятки тысяч крестьян и поденных работников, многим из которых пришлось уйти со своей земли из-за засухи, неурожая или, что случалось нередко, из-за настойчивости сборщика налогов. Но с окончанием строительного бума в Иерусалиме и завершением Храма незадолго до смерти Ирода эти люди внезапно оказались безработными и были выдворены из города искать пропитание в другом месте. В результате массового оттока населения назад в сельскую местность она вновь превратилась в рассадник революционной активности, как это было до того, как Ирод стал царем.

Примерно в это время в Галилее появилась новая и гораздо более грозная группа разбойников, возглавляемая харизматичным бунтарем по имени Иуда Галилеянин. Традиция говорит о том, что он был сыном известного главаря мятежников Езекии, несостоявшегося мессии, которого Ирод взял под стражу и обезглавил сорока годами ранее, в ходе своей кампании по очистке страны от бандитской угрозы. После смерти Ирода Иуда Галилеянин объединил свои силы с людьми загадочного фарисея по имени Саддук и положил начало совершенно новому движению, которое Иосиф Флавий назвал «четвертой философской школой», чтобы отличать ее от других трех «школ» — фарисеев, саддукеев и ессеев. Последователей этой «четвертой философии» отличала от остальных непоколебимая преданность идее освобождения Израиля от иноземного господства и упорное стремление не служить никому, кроме единого Бога, пусть даже ради этого им пришлось бы умереть. Для веры такого типа существовал четкий термин, который был понятен всем благочестивым иудеям независимо от их политических взглядов и который они охотно применяли к себе: «ревность» (греч. дзелос, отсюда — «зелот»).

Это понятие подразумевало строгое соблюдение Торы и Закона, отказ повиноваться любому иноземному господину — вообще служить кому-либо из людей — и бескомпромиссную преданность всевышнему Богу. Ревновать о Боге означало идти по пылающим следам пророков и героев прошлого, мужчин и женщин, которые не признавали никого равным Ему, которые не склонялись ни перед кем из правителей, кроме Царя, и которые были беспощадны к идолопоклонникам и нарушителям Божьего закона. Сама земля Израиля была приобретена через ревность, поскольку именно ревностные воины Господа очистили ее от всех чужеземцев и язычников, как повелел Бог. «Приносящий жертву богам, кроме одного Господа, да будет истреблен» (Исх. 22. 20).

Многие иудеи, жившие в I веке в Палестине, стремились жить с таким рвением, каждый на свой манер. Но были и такие, кто, желая сохранить свои ревнительские идеалы, были полны решимости при необходимости прибегнуть к крайним проявлениям насилия, причем не только против римлян и язычников, но и против своих соотечественников-иудеев, которые дерзнули подчиниться Риму. Таких людей называли зелотами («ревнителями»).

Этих зелотов не следует путать с членами группировки зелотов, которая появится примерно шестьдесят лет спустя, после Иудейского восстания 66 г. н. э. При жизни Иисуса «ревнительство» не означало четкой принадлежности к секте или политической группировке. Это была идея, стремление, разновидность благочестия, тесно связанная с широко массовыми апокалиптическими ожиданиями, охватившими иудейское общество после римского завоевания. У людей, особенно у земледельцев и благочестивых бедняков, набирало силу чувство, что близится конец существующего мира и новый, божественный порядок вот-вот явит себя. Царство Божие было совсем рядом. Все говорили о нем. Но власть Бога могла быть установлена только с помощью тех, у кого есть рвение бороться за нее.

Подобные идеи существовали задолго до того, как появился Иуда Галилеянин. Но он, возможно, был первым лидером, который смешал разбойников и ревнителей в единую революционную силу, сделав сопротивление Риму религиозным долгом, возложенным на каждого иудея. Именно его пылкая решимость сделать все, что бы ни потребовалось, для избавления иудеев от иноземной власти и очищения израильской земли во имя Господа превратила «четвертую философию» в образец ревностного сопротивления для тех многочисленных мятежников и бунтарей, которые через несколько десятилетий объединят свои силы ради изгнания римлян из Святой Земли.

В 4 г. до н. э., когда Ирод Великий умер и был погребен, Иуда со своей небольшой армией зелотов предпринял дерзкую атаку на город Сепфорис. Они взломали двери в царский арсенал и захватили оружие и провизию, хранившиеся внутри. Полностью вооруженные, последователи «четвертой философии» вместе с примкнувшими к ним сторонниками из числа жителей города начали партизанскую войну по всей Галилее, грабя дома богатых и власть имущих, поджигая селения и верша Божье правосудие над аристократами и теми, кто продолжал хранить верность Риму.

На протяжении последующего десятилетия, жестокого и нестабильного, движение ширилось и становилось все ожесточеннее. Затем, в 6 г. н. э., когда Иудея была официально провозглашена римской провинцией, а сирийский наместник Квириний объявил ценз для того, чтобы пересчитать, записать и обложить налогом людей и имущество в новоприобретенном регионе, последователи «четвертой философии» не упустили свой шанс. Они воспользовались переписью, чтобы обратиться к иудеям с финальным призывом: восстать вместе с ними против Рима и бороться за свою свободу. Перепись — это мерзость, утверждали они. Это утверждение рабского положения иудеев. С точки зрения Иуды, разрешить пересчитать себя, как стадо овец, было тем же самым, что поклясться в верности Риму. Это было признание того, что иудеи были не избранным народом, а личной собственностью императора.

Иуду и его последователей приводил в бешенство не сам ценз, а сама идея о необходимости платить Риму дань или налоги. Какой еще знак был нужен для того, чтобы осознать, что иудеи находятся в рабстве? Выплата дани была тем более оскорбительна, поскольку подразумевала, что земля принадлежала Риму, а не Богу. Действительно, для зелотов подати стали своего рода проверкой на благочестие и преданность Богу. Попросту говоря, если ты признавал, что дань цезарю законна, ты был предателем и отступником. Ты заслуживал смерти.

Непреднамеренную помощь партии Иуды оказал недальновидный первосвященник, римский прислужник по имени Иоазар, который радостно согласился с переписью Квириния и поощрял своих соотечественников поступать так же. Участие первосвященника в этом сговоре стало для Иуды требуемым доказательством того, что сам Храм был осквернен и должен был быть силой вызволен из нечистых рук жреческой аристократии. Что касается зелотов Иуды, в их глазах согласие Иоазара с цензом означало смертный приговор для него. Судьба всего иудейского народа зависела от убийства первосвященника. Ревность о Боге требовала этого. Как сыновья Маттафии «возревновали по законе» и убили тех, кто приносил жертвы иным богам (1 Мак. 2. 19–28), как Иосия, царь Иуды, перерезал всех язычников в своей земле, поскольку «всею душею предался ревности Всемогущему» (Откровение Варуха. 66. 5), так и сейчас должны зелоты избавить землю от первосвященника-предателя и ему подобных и тем самым отвратить гнев Божий от Израиля.

Тот факт, что римляне сместили с должности первосвященника Иоазара некоторое время спустя после того, как он призвал иудеев участвовать в переписи, говорит о том, что Иуда выиграл спор. Иосиф, который не говорит об Иуде Галилеянине практически ничего хорошего (он называет его уничижительным словом «софист», которое для Иосифа означает «смутьян, нарушитель спокойствия, возмутитель молодежи»), загадочно отмечает, что Иоазар был «побежден» аргументами зелотов.

Судя по всему, для Иосифа проблема заключалась не в «софистике» Иуды и не в его склонности к насилию, а в том, что он саркастически называет «претензиями на царское достоинство». Иосиф имеет в виду то, что, борясь с подчиненным положением иудеев и подготавливая почву для установления царства Божьего на земле, Иуда, как ранее его отец Езекия, сам претендовал на роль мессии, на трон царя Давида. И, точно так же как и его отцу, ему придется заплатить за свои амбиции.

Через некоторое время после выступления Иуды против переписи, он был схвачен римлянами и казнен. Чтобы наказать Сепфорис за то, что он дал оружие сторонникам Иуды, римляне сожгли город дотла. Мужчины были перебиты, женщины и дети проданы в рабство. Более двух тысяч мятежников и тех, кто им сочувствовал, были распяты на крестах. Вскоре после этого в город прибыл Ирод Антипа и немедленно приступил к работе: он хотел превратить руины Сепфориса в экстравагантную столицу, достойную царя.

Иисус из Назарета, вероятно, родился в тот самый год, когда Иуда Галилеянин — неудавшийся мессия, сын Езекии, еще одного несостоявшегося мессии, — бесчинствовал в стране, сжигая все дотла. Ему должно было исполниться десять лет, когда римляне схватили Иуду, распяли его сторонников и разрушили Сепфорис. Когда Антипа со всей серьезностью взялся за перестройку города, Иисус был молодым человеком, освоившим ремесло своего отца и готовым к работе. В то время почти все ремесленники и наемные рабочие провинции стекались в Сепфорис, чтобы принять участие в крупнейшем восстановительном проекте, и совершенно очевидно, что Иисус и его братья, жившие в Назарете неподалеку, должны были быть среди этих людей. По сути, с того момента, как Иисус стал подмастерьем-плотником (tekton), и до того времени, когда он превратился в странствующего проповедника, его жизнь, вероятно, проходила не в крошечном селении Назарет, а в шумном столичном Сепфорисе — это была жизнь деревенского юноши в большом городе.

Шесть дней в неделю, от рассвета до заката, Иисус работал. Днем он строил дома-дворцы для иудейских аристократов, ночью возвращался в свое обшарпанное жилище из глины и кирпича. Должно быть, он на своем примере понял, как быстро растет пропасть между чрезмерным богатством и бедностью, погрязшей в долгах. Он вращался среди людей, испытавших на себе влияние греческой и римской культуры, — этих богатых и своенравных иудеев, которые восхваляли императора не реже, чем всемогущего Бога. Безусловно, он должен был знать о подвигах Иуды Галилеянина. Пусть на первый взгляд казалось, что после мятежа Галилеянина население Сепфориса было укрощено и приведено к римскому порядку (вплоть до того, что в 66 г. н. э., когда большая часть Галилеи присоединилась к антиримскому восстанию, Сепфорис не замедлил выказать свою преданность Риму и стал опорным пунктом для римлян во время отвоевания Иерусалима), память об Иуде Галилеянине и о том, что он сделал, никогда не ослабевала. Уж во всяком случае, не среди тех, кто, подобно Иисусу, проводил дни за тасканием кирпичей на строительстве очередного особняка для очередного аристократа. И, несомненно, Иисус знал о выходках Ирода Антипы («этой лисицы», как называл его сам Иисус (Лк. 13. 31)), который жил в Сепфорисе примерно до 20 г. н. э., после чего перебрался в Тивериаду, на берег Геннисаретского озера. Вполне возможно, что Иисусу доводилось видеть человека, который в будущем лишит головы его друга и наставника Иоанна Крестителя и будет не прочь сделать то же самое с ним самим.

Глава пятая

Где ваш флот, который должен занять римские моря?

Префект Понтий Пилат прибыл в Иерусалим в 26 г. н. э. Он был пятым по счету префектом, то есть наместником, которого Рим посылал для того, чтобы следить за положением дел в Иудее. После смерти Ирода Великого и смещения его сына Архелая с должности этнарха в Иерусалиме Рим решил, что эффективнее всего будет править провинцией напрямую, а не через иудейского правителя-ставленника.

Понтии был самнитами, их род происходил из горной области Самний к югу от Рима. Это была суровая страна камней, крови и грубых мужчин, которых удалось сломать и насильно включить в состав Римского государства в III века до н. э. Прозвище Пилат означает «искусный в обращении с копьем», это, вероятно, дань уважения отцу Пилата, который, будучи солдатом в войске Цезаря, сумел отличиться и тем самым поспособствовал тому, чтобы его скромный род был включен в сословие всадников. Обязанностью Пилата, как всех представителей этого класса, была военная служба на благо государства. Но он не был солдатом, как отец; он был администратором и обращался с отчетами и цифрами гораздо лучше, чем с мечом или копьем. Но из этого не следует, что он имел мягкий характер. Источники описывают Пилата как жестокого, черствого и сурового человека: это был надменный римлянин-имперец, не считавшийся с чувствами своих подданных.

Презрительное отношение Пилата к иудеям стало очевидным с того самого дня, когда он прибыл в Иерусалим, облаченный в белую тунику и золотой панцирь, с красным плащом, накинутым на плечи. Новый наместник заявил о своем присутствии в Иерусалиме, прошествовав через городские ворота в сопровождении легиона римских солдат, несущих штандарты с изображением императора — это была нарочитая демонстрация неуважения к чувствам иудеев. Позднее он отправил в иерусалимский Храм позолоченные римские щиты, посвященные Тиберию, «сыну божественного Августа». Щиты были подношением от имени римских богов, а их присутствие в Храме — намеренным богохульством. Когда архитекторы проинформировали Пилата о том, что старые иерусалимские акведуки нуждаются в перестройке, Пилат попросту взял деньги на проект из казны Храма. Когда иудеи выразили протест, Пилат велел войскам учинить резню на улицах.

Евангелия представляют Пилата добродетельным, но слабохарактерным человеком, которого настолько одолевали сомнения насчет казни Иисуса, что он сделал все возможное, чтобы спасти ему жизнь, но иудеи требовали крови, и ему пришлось умыть руки. Все это чистый вымысел. На самом деле Пилат был известен своей крайней безнравственностью, полным неуважением к закону и традициям иудеев и плохо скрываемым презрением к иудейскому народу в целом. Во время своего пребывания в должности наместника он очень охотно — и безо всякого суда — отправлял тысячи иудеев на казнь, так что жители Иерусалима сочли необходимым отправить официальную жалобу римскому императору.

Вопреки, или, может быть, благодаря, своей холодной и последовательной жестокости к иудеям Понтий Пилат продержался на должности наместника Иудеи дольше всех остальных. Это была опасная и полная неожиданностей работа. Самая главная задача наместника заключалась в том, чтобы обеспечить бесперебойный поток податей в Рим. Но чтобы выполнить ее, наместнику приходилось поддерживать рабочие, пусть и хрупкие, отношения с первосвященником: римский чиновник распоряжался гражданскими и экономическими делами Иудеи, в то время как священнослужитель заведовал иудейским культом. Слабость связи между двумя ведомствами приводила к тому, что ни римский наместник, ни иудейский первосвященник не оставались на своих постах подолгу, особенно в первые десятилетия после смерти Ирода. Пять наместников до Пилата продержались всего по паре лет каждый, единственным исключением был его непосредственный предшественник Валерий Грат. Но если Грат, будучи наместником, назначил и сместил в общей сложности пять первосвященников, Пилату во время его десятилетней службы пришлось соперничать только с одним — с Иосифом Каиафой.

Подобно остальным первосвященникам, Каиафа был очень богатым человеком, хотя состояние, возможно, досталось ему от жены, которая была дочерью предыдущего первосвященника, Анны. Вероятнее всего, Каиафа был назначен первосвященником не из-за личных заслуг, а благодаря влиянию его тестя, неординарного деятеля, который умудрился передать должность пяти своим сыновьям и оставался значимой фигурой в течение всего срока пребывания Каиафы на посту. Согласно Евангелию от Иоанна, после того как Христа взяли под стражу в Гефсиманском саду, его сначала привели на допрос к Анне и лишь затем на суд к Каиафе (Ин. 18. 13).

Грат назначил Каиафу первосвященником в 18 г. н. э., из чего следует, что к тому моменту, когда в Иерусалим прибыл Пилат, он уже пробыл в должности восемь лет. Одной из причин, по которой Каиафе удалось продержаться у власти беспрецедентно долго (целых восемнадцать лет), были тесные взаимоотношения, которые он в итоге сумел наладить с Понтием Пилатом. Они хорошо сработались. Период их совместного правления — 18–36 гг. н. э. — был самым стабильным временем для страны во всем первом столетии. Вместе они смогли подавить революционный импульс в иудейском обществе, безжалостно расправляясь с любым, даже самым малейшим, намеком на политические беспорядки.

Но несмотря на все совместные усилия, Пилат и Каиафа были не в состоянии искоренить рвение, которое горело в сердцах иудеев после мятежей, произошедших на рубеже столетий: восстаний разбойника Езекии, Симона из Переи, пастуха Афронта и Иуды Галилеянина. Вскоре после приезда Пилата в Иерусалим новые проповедники, пророки, разбойники и мессии начали ходить по Святой Земле, собирая учеников, проповедуя освобождение от Рима и обещая скорое наступление Царства Божьего. В 28 г. н. э. аскет-проповедник по имени Иоанн принялся крестить людей в водах реки Иордан, посвящая их в то, что он называл истинным народом Израиля. Когда популярность Крестителя стала слишком велика, тетрарх Пилата в Перее, Ирод Антипа, заключил его в тюрьму и затем казнил около 30 г. н. э. Пару лет спустя плотник из Назарета по имени Иисус триумфально провел шайку своих учеников по Иерусалиму, напал на Храм, перевернул столы менял и выпустил жертвенных животных из стойл и клеток. Его тоже схватили и казнили по велению Пилата. Еще через три года, в 36 г. н. э., мессия по прозвищу «Самаритятнин» собрал группу своих последователей на горе Гаризим, обещая открыть «священные сосуды», якобы спрятанные Моисеем в этом месте. Пилат ответил на это отправкой отряда солдат, которые взобрались на гору и порубили сторонников Самаритянина на куски.

Именно этот последний акт необузданной жестокости положил конец наместничеству Пилата в Иерусалиме. Он был вызван в Рим для объяснения своих действий перед лицом императора Тиберия и больше не вернулся в Иудею. В 36 г. н. э. его отправили в Галлию. Принимая во внимание тесные отношения между Пилатом и Каиафой, не стоит видеть случайность в том, что последний был смещен с должности первосвященника в том же самом году.

После Пилата и Каиафы уже не осталось никакой надежды на то, чтобы унять религиозное рвение иудеев. К середине столетия вся Палестина бурлила от мессианской энергии. В 44 г. н. э. пророк и чудотворец по имени Февда объявил себя мессией и привел сотни сторонников к Иордану, пообещав им, что заставит воды реки разойтись, как когда-то, тысячу лет назад, Моисей заставил расступиться воды Чермного моря. Это, как утверждал он, станет первым шагом на пути отвоевания земли обетованной у римлян. Римляне, в свою очередь, отправили войско, чтобы отрубить Февде голову и рассеять его сторонников по пустыне. В 46 г. н. э. два сына Иуды Галилеянина, Яков и Симон, вступили на путь своего отца и деда и подняли новый мятеж; за свои действия оба были распяты на крестах.

Чтобы держать под контролем эти мессианские настроения, Риму требовался твердый и рассудительный человек, способный ответить на недовольство иудеев и при этом сохранить мир и порядок в Иудее и Галилее. Но вместо этого в Иерусалим из Рима один за одним прибывали неумелые наместники, все более порочные и жадные, и их алчность и некомпетентность превратили гнев, негодование и чаяния конца света, неуклонно распространявшиеся по всей Палестине, в полномасштабную революцию.

Все началось с Вентидия Кумана, который был прислан в Иерусалим в 48 г. н. э., через два года после того, как был подавлен мятеж сыновей Иуды. Как наместник, Куман не представлял из себя ничего: он был просто вор и глупец. Одним из его первых распоряжений было размещение римских солдат на крышах портиков Храма, под предлогом предотвращения хаоса и беспорядков во время празднования Пасхи. В разгар религиозного празднования один из этих солдат решил, что будет забавным снять с себя одежду и продемонстрировать свои голые ягодицы собравшейся внизу толпе, при этом издавая звуки, которые, как пишет Флавий в присущей ему благопристойной манере, «соответствовали принятой им позе».

Толпа пришла в ярость. На Храмовой площади начался мятеж. Вместо того чтобы успокоить людей, Куман отправил когорту солдат на Храмовую гору, чтобы уничтожить мятежников. Паломники, избежавшие резни, попали в ловушку у узких выходов из внутреннего двора. Сотни людей были затоптаны. Ситуация обострилась еще больше после того, как один из легионеров Кумана схватил свиток Торы и разорвал его на части перед лицом собравшихся иудеев. Куман поспешно велел наказать солдата, но этого было недостаточно для того, чтобы унять гнев иудеев.

Дело дошло до критической точки, когда группа путешественников из Галилеи была атакована в Самарии, на пути в Иерусалим. Куман проигнорировал жалобу на такую несправедливость, возможно, потому что получил взятку от самаритян. Тогда шайка разбойников во главе с Элеазаром, сыном Динея, взялась вершить правосудие самостоятельно и устроила бесчинства в Самарии. Это был не просто акт мести — это было заявление о независимости со стороны людей, сытых по горло той ситуацией, в которой соблюдение закона и порядка зависело от ненадежного и бесчестного чиновника из Рима. Вспышка вражды между иудеями и самаритянами была последней каплей, переполнившей чашу терпения императора. В 52 г. н. э. Вентидий Куман был отправлен в ссылку, а вместо него в Иерусалим поехал Антоний Феликс.

Как наместник Феликс преуспел не больше, чем его предшественник. Так же как и Куман, он выказывал пренебрежительное отношение к подвластным ему иудеям. Он использовал звонкую монету, чтобы играть на соперничестве различных группировок в свою пользу. Поначалу казалось, что он хорошо поладил с Ионафаном, одним из сыновей Анны, занимавшим должность первосвященника. Феликс и Ионафан вместе уничтожали разбойничьи шайки в стране; возможно, Ионафан сыграл определенную роль в поимке Элеазара, сына Динея, которого отправили в Рим и там распяли. Но после того как первосвященник выполнил все, что отвечало целям Феликса, он стал больше не нужен. Некоторые говорили, что Феликс приложил свою руку к тому, что случилось впоследствии, поскольку именно при нем в Иерусалиме появился новый тип разбойников — загадочная группа иудейских повстанцев, которых римляне прозвали сикариями, то есть «кинжальщиками», из-за их пристрастия к маленьким кинжалам (sicae), которыми они убивали врагов Господа.

Сикарии были зелотами, их воспламеняло предчувствие конца времен и пылкая преданность идее Царства Божьего на земле. Они были фанатическими противниками римского господства, хотя их месть была направлена на иудеев, особенно на богатых представителей религиозной знати, признавших власть Рима. Бесстрашные и неукротимые, сикарии безнаказанно уничтожали своих противников: в самом центре города, при свете дня, среди многочисленной толпы, во время праздников. Спрятав кинжалы под одеждой, они незаметно проскальзывали среди людей поближе к жертве. Когда убитый падал на землю, они тут же прятали оружие обратно и присоединяли свои голоса к крикам негодующей толпы.

Главой сикариев на тот момент был юноша-иудей по имени Менахем, внук того самого Иуды Галилеянина, неудавшегося мессии. Менахем разделял ненависть своего деда к жреческой аристократии в целом и к елейным первосвященникам в частности. Для сикариев Ионафан, сын Анны, был самозванцем: вором и мошенником, нажившимся на страданиях людей. Он не меньше, чем император-язычник, был виноват в том, что иудеи пребывали в рабском состоянии. Его присутствие на Храмовой горе унижало весь народ. Само его существование было мерзостью для Господа. Он должен был умереть.

В 56 г. н. э. сикарии под руководством Менахема наконец смогли сделать то, о чем Иуда Галилеянин мог только мечтать. Во время празднования Пасхи наемный убийца из их числа пробился через толпу паломников, наводнивших Храмовую гору, к самому первосвященнику, вытащил кинжал и перерезал ему горло. Затем ассасин растворился в толпе.

Убийство первосвященника повергло Иерусалим в панику. Как мог вождь иудейского народа, представитель Господа на земле, быть убитым при свете дня, посреди Храмового двора и совершенно безнаказанно? Многие отказывались верить в то, что преступник был иудеем. Ходили слухи, что убийство было совершено по личному приказу римского наместника Феликса. Кто еще мог быть настолько нечестивым, чтобы осмелиться пролить кровь первосвященника на земле, принадлежавшей Храму?

Но это было только начало террора. С лозунгом «Нет господина кроме Бога!» они нападали на власть имущих иудеев, грабили их владения, похищали родственников и поджигали дома. Такими действиями они вселяли страх в сердца иудеев, ибо, как пишет Флавий, «паника, воцарившаяся в городе, была еще ужаснее, чем самые несчастные случаи, ибо всякий, как в сражении, ожидал своей смерти с каждой минутой».

После убийства Ионафана страсти в Иерусалиме достигли своего пика. Среди иудеев распространилось чувство, что происходит что-то чрезвычайно важное и страшное, оно родилось из отчаяния, подогретого людьми, которые жаждали свободы от иноземного владычества. Религиозное рвение, питавшее революционный пыл разбойников, пророков и посланников, сейчас распространялось по всему обществу, как вирус распространяется по клеткам человеческого тела. Сельская местность больше не вмещала в себя эти настроения, они ощущались в больших и малых городах, даже в самом Иерусалиме. Теперь о царях и пророках прошлого, освободивших Израиль от врагов, шептались не только простолюдины и изгои. Все больше богатых и знатных людей испытывали стремление очистить Святую Землю от римлян. Знаки были повсюду. Слова Писания должны были исполниться. Конец света был близок.

В Иерусалиме внезапно появился святой человек по имени Иисус, сын Анании, который пророчествовал о разрушении города и грядущем приходе мессии. Еще один человек, загадочный чародей по прозвищу «Египтянин», провозгласил себя «Царем Иудейским» и собрал тысячи своих сторонников на Масличной горе, где поклялся, что, подобно Иисусу в Иерихоне, он заставит стены Иерусалима обрушиться по его приказу. Римляне ответили резней, хотя, насколько мы знаем, Египтянин сумел скрыться.

Неуклюжая реакция Феликса на эти события в итоге привела к его отставке и прибытию нового наместника, Порция Феста. Но в том, что касалось мятежного населения, Фест оказался ничуть не лучше: он не добился успеха ни в сельской местности, где число пророков и мессий, проповедовавших освобождение от Рима, вышло за все разумные пределы, ни в Иерусалиме, где сикарии, ободренные успешным покушением на первосвященника Ионафана, теперь убивали и грабили, как им вздумается. Бремя должности сокрушило Феста, и он умер вскоре после назначения. Его преемником стал Лукцей Альбин, печально известный мошенник, неспособный к управлению страной. Он провел в Иерусалиме два года, обогащаясь за счет населения. После Альбина появился Гессий Флор, чье короткое и беспокойное правление запомнилось, во-первых, тем, что при нем годы наместничества Альбина стали казаться сравнительно мирными, а во-вторых тем, что он оказался последним римским наместником, которого знал Иерусалим.

Шел 64 год нашей эры. За два года гнев, негодование и чаяния конца света, неуклонно распространявшиеся по стране, переросли в полномасштабную войну против Рима. Куман, Феликс, Фест, Альбин, Флор — каждый из этих наместников своими злодеяниями внес лепту в иудейское восстание. Сам Рим был тоже повинен в административных ошибках и чрезмерном налогообложении жителей покоренных стран. Несомненно, часть ответственности за беспорядки лежала и на иудейской знати с ее беспрестанными внутренними конфликтами и льстивыми попытками получить власть через подкуп римских чиновников. И уж конечно, руководство Храма сыграло свою роль в усилении всеобщего чувства несправедливости, а также в обнищании людей, у которых не оставалось иного выбора, кроме как прибегнуть к насилию. Добавьте к этому конфискацию земельных владений, высокий уровень безработицы, насильственное перемещение крестьян в города, засуху и голод, опустошавшие Иудею и Галилею, и станет понятно, что всеобщее восстание было только делом времени. Казалось, весь иудейский народ был готов подняться при малейшем удобном случае — и Флор по своей глупости такой случай допустил.

В мае 66 г. н. э. Флор внезапно объявил, что иудеи задолжали Риму сто тысяч денариев невыплаченных налогов. В сопровождении своих телохранителей наместник прибыл в Храм и ворвался в сокровищницу, забирая деньги, которые иудеи принесли в жертву Богу. Начались протесты, на которые Флор ответил отправкой тысячи солдат в верхний город с разрешением убивать всех, кого им вздумается. Солдаты убивали женщин и детей. Они врывались в дома и резали жителей прямо в постелях. В городе воцарился хаос. На горизонте замаячила война.

Чтобы смягчить ситуацию, римляне послали к иудеям их соотечественника: Агриппу II, сына Агриппы I, который был популярным среди иудеев человеком и при этом сохранял тесные связи с Римом. Хотя сын не имел той же популярности, как его недавно умерший отец, для римлян, которым нужно было уменьшить напряженность в Иерусалиме, он был главной надеждой.

Юный Агриппа поспешил в священный город и предпринял отчаянную попытку предотвратить войну. Стоя на крыше царского дворца рядом со своей сестрой Береникой, он умолял иудеев поглядеть в лицо реальности. «Вы осмелитесь встать против всей Римской империи? — спрашивал он. — Какое войско, какое оружие вселяет в вас такую уверенность? Где ваш флот, который должен занять римские моря? Где те сокровища, которыми вы должны поддержать ваше предприятие? Не воображаете ли вы, что подымаете оружие против каких-нибудь египтян или арабов? Не знаете ли вы разве, что значит римское государство? Или вы не имеете меры для собственной своей слабости? Вы богаче галлов, храбрее германцев, умнее эллинов и многочисленнее всех народов на земле? Что вам внушает самоуверенность восстать против римлян?» Конечно, у восставших был ответ на вопросы Агриппы. Их воодушевляло рвение. То самое рвение, которое помогло Маккавеям сбросить власть Селевкидов за два столетия до описываемых событий, то самое рвение, которое заставляло израильтян в первую очередь отвоевывать Землю Обетованную, должно было помочь этой разношерстной группе иудейских революционеров сбросить оковы римского владычества.

Осмеянные толпой, Агриппа и Береника были вынуждены бежать из города. И все же, даже в этот момент войну с Римом можно было бы предотвратить, если бы не действия молодого человека по имени Элеазар, который был начальником стражи Храма и имел полномочия пресекать беспорядки на его территории. При поддержке храмовых служителей низших рангов он взял в свои руки контроль над Храмом и прекратил ежедневные жертвоприношения за императора. Риму был послан недвусмысленный знак: Иерусалим объявил о своей независимости. За короткое время его примеру последовали вся остальная Иудея, Галилея, Идумея, Перея, Самария и все селения, разбросанные по долине Мертвого моря.

Менахем и сикарии поддержали начальника храмовой стражи. Сообща они изгнали всех неиудеев из Иерусалима, как того требовало Писание. Они выследили и убили первосвященника, который скрылся сразу после того, как началась вооруженная борьба. Затем они предприняли чрезвычайно символическое действие — сожгли хранилище государственных документов. Книги сборщиков долгов и заимодавцев, документы об имущественных сделках и гражданские акты — все сгорело в огне. Больше не было свидетельств о том, кто был богат, а кто беден. Все в этом новом мире, устроенном по божественному вдохновению, должно было начаться сначала.

Взяв под контроль нижний город, восставшие начали строить укрепления, чтобы подготовиться к неизбежной атаке римлян. Но вместо того чтобы отправить в Иерусалим многочисленную армию, Рим, по необъяснимым причинам, послал в город небольшой отряд, атаку которого восставшие легко отразили. Затем они обратили свое внимание на верхний город, где еще оставались немногочисленные солдаты римского гарнизона. Римляне согласились сдаться в обмен на свободный выход из города. Но когда они сложили оружие и вышли из крепости, восставшие набросились на них, перебив всех до последнего, чтобы полностью очистить город Бога от следов римской оккупации.

После этого дороги назад уже не было. Иудеи только что объявили войну самой могущественной империи, которую когда-либо видел мир.

Глава шестая

Год первый

В конце концов осталось только около тысячи мужчин, женщин и детей — это были последние из восставших, пережившие стремительное наступление римлян. Шел 73 год н. э. То, что началось с сикариев, должно было закончиться вместе с ними. Город Иерусалим уже был сожжен дотла, его стены обрушились, население было истреблено. Вся Палестина снова была под контролем римлян. Все, что осталось от восстания, — это те последние сикарии, которые бежали из Иерусалима вместе с женами и детьми и укрылись в крепости Масада, на западном берегу Мертвого моря. И вот они здесь, на вершине одинокой скалы посреди голой пустыни, беспомощно смотрят, как римские солдаты поднимаются вверх по склону горы. Их щиты подняты, мечи обнажены, они готовы положить конец восстанию, которое началось семь лет назад.

Сикарии впервые пришли в Масаду в первые же дни войны с Римом. Масада, практически неприступная природная крепость, расположенная на высоте более тысячи футов над Мертвым морем, издавна служила убежищем для иудеев. Давид приходил сюда, чтобы укрыться от царя Саула, когда тот послал своих людей выследить юношу-пастуха, который однажды отберет у него корону. Маккавеи использовали Масаду как военную базу во время своей войны с Селевкидами. Спустя сто лет Ирод Великий превратил ее в настоящий город-крепость, выровняв похожую по форме на корабль вершину горы и окружив ее массивной стеной, сложенной из белого иерусалимского камня. Ирод построил здесь склады и зернохранилища, цистерны для сбора дождевой воды и даже бассейн для купания. Он оставил в Масаде огромный запас оружия, которого, как говорили, хватило бы, чтобы вооружить тысячу человек. Для себя и своей семьи Ирод построил на северном краю скалы монументальный трехъярусный дворец с термами, сверкающими колоннадами, многоцветными мозаиками и потрясающим панорамным видом на белую соляную долину Мертвого моря.

После смерти Ирода крепость и дворец Масады вместе с хранившимися там запасами оружия попали в руки римлян. Когда в 66 г. н. э. началось восстание, сикарии во главе с Менахемом отбили Масаду и забрали оружие в Иерусалим, чтобы там присоединиться к силам Элеазара. Взяв город в свои руки и уничтожив храмовые архивы, восставшие начали чеканить монету, чтобы тем самым отпраздновать свою независимость, отвоеванную с таким трудом. На монетах были символы победы — чаши и пальмовые ветви — и лозунги наподобие «Свобода Сиона» и «Иерусалим священен», написанные не на греческом, который считался языком язычников и идолопоклонников, а на древнееврейском. На каждой монете значилась дата — «год первый», как будто началась совершенно новая эра. Пророки были правы. Безусловно, то было Царство Божье.

Но в разгар ликования, когда Иерусалим находился в безопасности и в городе, наконец, установился пусть хрупкий, но мир, Менахем совершил нечто неожиданное. Одевшись в пурпур, он торжественно вступил на двор Храма, где, в окружении своих вооруженных поклонников из числа сикариев, открыто провозгласил себя мессией, Царем Иудейским.

В некотором отношении действия Менахема были совершенно понятны. В конце концов, если Царство Божье, наконец, наступило, мессии было самое время явиться, чтобы править от имени Господа. И кому еще пристало надеть царские одежды и сесть на трон, как не Менахему, внуку Иуды Галилеянина, правнуку мятежного вождя Езекии? Мессианские претензии Менахема были, с точки зрения его последователей, просто исполнением пророчеств, последним шагом, приближающим конец времен.

Но Элеазар, начальник храмовой стражи, смотрел на это по-другому. Он и его сторонники среди храмовых служителей низшего ранга пришли в негодование, увидев то, что, с их точки зрения, было явным захватом власти группировкой сикариев. Они составили план убийства самозваного мессии и избавления города от его надоедливых приспешников. Пока Менахем с напыщенным видом расхаживал по двору Храма, люди Элеазара внезапно напали на Храмовую гору и одолели его стражников. Менахема вытащили на открытое пространство и запытали до смерти. Уцелевшие сикарии просто бежали из Иерусалима, чтобы спасти свои жизни. Они собрались вновь в крепости Масада, где пробыли, выжидая, до окончания войны.

Сикарии ждали семь лет. Когда римляне перегруппировали свои силы и вернулись в Палестину, чтобы отобрать власть у восставших, когда они один за одним разоряли города и поселки Галилеи и Иудеи и мечом приводили к покорности население, когда сам Иерусалим уже был окружен, а его жители медленно умирали от голода, сикарии выжидали в своей горной крепости. Только после того как города мятежников были разрушены все до последнего и земля снова оказалась в руках римлян, те обратили свое внимание на Масаду.

Римская армия подошла к подножию Масады в 73 г. н. э., через три года после падения Иерусалима. Поскольку солдаты не могли атаковать крепость сразу, они первым делом построили массивную стену вокруг горы, чтобы ни один повстанец не мог уйти незамеченным. Обезопасив таким образом территорию, римляне соорудили крутую насыпь с западной стороны скалы. Для этого им пришлось буквально соскрести с поверхности десятки тысяч фунтов земли, они работали неделями, не останавливаясь даже тогда, когда восставшие забрасывали их сверху камнями. Затем римляне подняли по пандусу огромную осадную башню, с которой они день за днем осыпали повстанцев стрелами и ядрами баллист. После того как укрепления Ирода, наконец, пали, между римлянами и оставшимися мятежниками осталась только наспех построенная внутренняя стена. Римляне подожгли ее и вернулись в лагерь, где терпеливо ждали до тех пор, пока та не рухнула сама.

Сикарии, столпившиеся во дворце Ирода, понимали, что пришел конец. Римляне явно сделают с ними и их семьями то же самое, что они сделали с жителями Иерусалима. Посреди гробового молчания один из вождей сикариев поднялся и обратился с речью к остальным: «Уже давно, храбрые мужи, мы приняли решение не подчиняться ни римлянам, ни кому-либо другому, кроме только Бога, ибо Он Один истинный и справедливый Царь над людьми. Теперь же настал час, призывающий нас исполнить на деле наше решение». Вынув из ножен кинжал, он объявил: «Я смотрю на это, как на милость Божию, что он даровал нам возможность умереть прекрасной смертью и свободными людьми, чего не суждено другим [в Иерусалиме], неожиданно попавшимся в плен».

Оратору удалось добиться того, что он задумал. Пока римляне готовились к последней атаке на Масаду, восставшие тянули жребий, чтобы определить, в каком порядке они будут осуществлять свой ужасный план. Затем они вытащили кинжалы — те самые кинжалы, которые были их отличительным знаком, зловещие орудия, одно из которых когда-то развязало злополучную войну с Римом, перерезав горло первосвященнику — и начали убивать своих жен и детей, а потом и друг друга. Последние десять человек выбрали одного, чтобы тот убил остальных. Затем он поджег дворец. В конце он покончил с собой.

На следующее утро, когда римляне с триумфом поднялись на вершину некогда неприступной крепости Масада, их ждала там мертвая тишина и девятьсот шестьдесят трупов мужчин, женщин и детей. Война, наконец, закончилась.

Вопрос состоит в том, почему она продолжалась так долго.

Новость об иудейском восстании быстро дошла до императора Нерона, который немедленно поручил одному из своих самых верных людей, Титу Флавию Веспасиану, вернуть Иерусалим империи. Во главе огромной армии, насчитывавшей более шестисот тысяч солдат, Веспасиан тотчас отправился в Сирию, а его сын Тит — в Египет, чтобы собрать римские легионы, размещенные в Александрии. Тит должен был повести свои войска на север через Идумею, в то время как Веспасиан двигался к югу, в Галилею. План отца и сына заключался в том, чтобы зажать иудеев между двумя армиями и задушить восстание.

По мере того как Тит и Веспасиан прокладывали путь через Святую Землю, оставляя за собой только руины, восставшие города один за одним уступали военной мощи Рима. К 68 г. н. э. вся Галилея, а также Самария, Идумея, Перея и вся область вокруг Мертвого моря, за исключением Масады, снова оказались под контролем римлян. Веспасиану оставалось только послать свои войска через Иудею, чтобы уничтожить гнездо мятежников — Иерусалим.

Пока Веспасиан готовился к последнему наступлению, он получил сообщение о том, что Нерон покончил с собой. В Риме началась смута. Город был охвачен гражданской распрей. Всего лишь за несколько месяцев в Риме сменилось три самопровозглашенных императора — Гальба, Отон и Вителлий, каждый следующий насильственно свергал предыдущего. В городе больше не было закона: воры и бандиты грабили жителей, не опасаясь наказания. Со времен войны между Октавианом и Марком Антонием, которая была сто лет назад, римляне не видели таких бесчинств. Историк Тацит рассказывает об этом периоде как о «временах, исполненных несчастий, изобилующих жестокими битвами, смутами и распрями, о временах, диких и неистовых даже в мирную пору».

Веспасиан, побуждаемый своими легионами, остановил кампанию в Иудее и поспешил в Рим, чтобы тоже заявить о своем праве на трон. Но спешка, похоже, была излишней. Задолго до того как он добрался до столицы летом 70 г. н. э., его сторонники взяли власть в городе, уничтожили соперников и провозгласили Веспасиана единственным императором.

Но Рим, властителем которого оказался Веспасиан, пережил глубокие изменения. Массовые беспорядки вызвали в обществе страхи насчет упадка римской власти и влияния. Ситуация в далекой Иудее была особенно неприятной. То, что какие-то низкие иудеи восстали первыми, было плохо; то, что восстание не удалось подавить после трех лет войны, было просто непостижимо. Естественно, другие покоренные народы тоже восставали. Но это были не галлы или бритты, это были суеверные крестьяне, кидавшиеся камнями. Сам масштаб Иудейской войны и то, что она случилась в период глубокой социальной и политической нестабильности в Риме, породило в римском обществе нечто вроде кризиса самосознания.

Веспасиан понимал, что для укрепления собственной власти и излечения напасти, одолевшей римское общество, ему нужно переключить внимание людей с внутренних проблем на какой-нибудь эффектный завоевательный поход. Маленькая победа ничего бы не решила. Императору требовался полный разгром вражеского войска. Для того, чтобы получить поддержку рассерженных граждан и уничтожить страх в сердцах подданных, ему нужен был триумф: пышная демонстрация римской мощи со множеством пленников, рабов и добычи. Поэтому сразу после вступления на трон Веспасиан решил завершить дело, которое он оставил незаконченным в Иудее. Он не просто подавит восстание, этого было бы недостаточно для его целей. Он уничтожит иудеев полностью. Он сотрет их с лица земли. Опустошит их страну. Сожжет их Храм. Разрушит их религию. Убьет их Бога.

С высоты своего положения в Риме Веспасиан посылает Титу приказ немедленно выступить на Иерусалим и любой ценой положить быстрый и решительный конец иудейскому восстанию. Император не мог знать того, что восстание само по себе уже оказалось на грани поражения.

Вскоре после того как Менахем был убит, а сикариев изгнали из Иерусалима, восставшие начали готовиться к римскому вторжению, которое маячило на горизонте. Они укрепляли городские стены и готовили военное снаряжение: собирали мечи и стрелы, ковали доспехи, расставляли катапульты и баллисты по периметру города. Юношей поспешно учили приемам рукопашного боя. Весь город был в панике, пока повстанцы расставляли людей на позиции и ждали, когда придут римляне и потребуют Иерусалим обратно.

Но римляне не приходили. Восставшие, безусловно, знали о тех опустошениях, которым подверглась земля вокруг. Каждый день толпы избитых и окровавленных беженцев стекались в Иерусалим. Город был переполнен до краев. Но внимание римлян в это время было сосредоточено на сельской местности и крупнейших опорных пунктах восставших, таких как Тивериада, Гамала и Гисхала. Чем дольше восставшие ждали прибытия римлян к Иерусалиму, тем сильнее становились нестабильность и раскол в правящих кругах города.

С самого начала в Иерусалиме было создано своего рода временное правительство, состоявшее в основном из представителей храмовой аристократии, примкнувших к восстанию (во многих случаях — неохотно). Так называемая «умеренная» группировка выступала за то, чтобы, по возможности, договориться с Римом. Они хотели сдаться без условий, попросить о милости и снова подчиниться империи. «Умеренные» имели довольно много сторонников в Иерусалиме, особенно среди более состоятельных иудеев, искавших способ сохранить свое положение и имущество, не говоря уже о жизни.

Но более многочисленная и более говорливая партия была убеждена в том, что Господь повел иудеев на войну против Рима и он же приведет их к победе. На данный момент обстоятельства могли казаться безрадостными, а враг — непобедимым. Но это была часть Божьего замысла. Разве пророки не предупреждали о том, что «засеянные поля внезапно явятся как незасеянные, и полные житницы окажутся пустыми» (3 Езд. 6. 22)? Но если израильтяне останутся верными Господу, очень скоро они узрят Иерусалим облаченным в славу. Трубы вострубят, и все, кто услышат их, будут поражены страхом. Горы станут равнинами, а земля разверзнется, чтобы поглотить врагов Бога. Нужна всего лишь преданность. Преданность и рвение.

Ядро этого лагеря составляли крестьяне, храмовые служители низшего ранга, разбойники и недавно прибывшие беженцы, которые вместе образовали так называемую партию зелотов. Бедные, набожные и полные ненависти к аристократам, члены этой группировки стремились сохранять верность первоначальным целям восстания: очистить Святую Землю и установить власть Бога на земле. Они были категорическими противниками временного правительства и его планов по сдаче города римлянам. Это было богохульство. Это была измена. И зелоты хорошо знали, какое наказание положено за то и другое.

Зелоты заняли внутренний двор Храма, куда имели право входить только служители культа, и оттуда запустили настоящую волну террора против тех, кто казался им недостаточно преданным целям восстания: против состоятельных аристократов и иудеев из высших слоев общества, старой знати Ирода и бывшего руководства Храма, главных служителей культа и все тех, кто принадлежал к умеренному лагерю. Вожди партии зелотов создали свое теневое правительство и тянули жребий, чтобы определить, кто из них будет следующим первосвященником. Жребий достался неграмотному крестьянину по имени Фанний, сын Самуила, которого обрядили в яркие одежды первосвященника, поставили перед входом в Святое святых и пытались научить, как совершать обряды, в то время как оставшиеся в живых священники стояли на расстоянии, обливаясь слезами при виде того, что считали надругательством над их священным родом.

Пока между соперничающими группировками продолжалось кровопролитие и братоубийство, в город стекались все новые беженцы, которые раздували пламя междоусобицы и раздора, которое грозило поглотить весь Иерусалим. После того как умеренных заставили замолчать, за контроль над городом теперь соперничали три главных группировки. Если партия зелотов, состоявшая примерно из двадцати пяти сотен человек, удерживала внутренний двор храма, внешние дворы попали в руки бывшего вождя восстания в Гисхале, состоятельного горожанина по имени Иоанн, который едва спасся от римлян, разрушивших его город.

Поначалу Иоанн из Гисхалы встал на сторону зелотов, с которыми его объединяла преданность религиозным идеалам восстания. Трудно сказать, можно ли назвать зелотом его самого. Несомненно, он был ярым националистом, глубоко ненавидевшим Рим, и жил в то время, когда националистический настрой и мессианские устремления были неразрывно связаны между собой. Он даже расплавил священные сосуды из Храма и пустил металл на оружие для войны с римлянами. Но борьба за контроль над Храмом в конце концов заставила Иоанна порвать с зелотами и образовать свою собственную группировку, которая состояла примерно из шестисот вооруженных мужчин.

Третий и самый большой лагерь в Иерусалиме возглавлял Симон, сын Гиоры, один из главарей разбойников, которые отбили первую атаку Цестия Галла на Иерусалим. Первый год войны Симон провел в сельской Иудее, зачищая местность, грабя имущество богатых и отпуская рабов на свободу, в результате чего он заработал себе славу защитника бедноты. После недолгого пребывания у сикариев в Масаде Симон прибыл в Иерусалим с собственным войском в десять тысяч человек. Поначалу город встретил его благосклонно, надеясь на то, что он сможет обуздать излишнее рвение зелотов и подрежет крылья Иоанну из Гисхалы, поведение которого становилось излишне авторитарным. Хотя Симон не мог вырвать Храм из рук своих соперников полностью, он сумел установить контроль над большей частью верхнего и нижнего города.

Но настоящим отличием Симона от остальных вождей восстания было то, что он с самого начала беззастенчиво провозгласил себя мессией и царем. Как раньше Менахем, Симон надел на себя царскую одежду и прошествовал по городу, как спаситель. Он объявил себя «хозяином Иерусалима» и использовал свой статус помазанника Божьего для того, чтобы хватать и казнить знатных иудеев, которых подозревал в измене. В результате Симона бар Гиору признали верховным вождем всего восстания, распавшегося на группировки, и это было очень вовремя, поскольку не успел Симон укрепить свою власть над остальными мятежниками, как перед городскими воротами появился Тите четырьмя римскими легионами и потребовал немедленной сдачи города.

В одно мгновение вражда и раскол между иудеями уступили место поспешным приготовлениям к грозящей атаке римлян. Но Тит не торопился нападать. Вместо этого он приказал своим людям построить вокруг Иерусалима каменную стену, заперев всех восставших внутри и отрезав им доступ к провизии и воде. Затем он разбил лагерь на Масличной горе, откуда мог беспрепятственно наблюдать за городским населением, медленно умирающим от голода.

А голод был страшным. Люди вымирали целыми домами и семействами. Переулки были завалены телами: не было ни места, ни сил, чтобы похоронить их надлежащим образом. Жители ползали по сточным канавам в поисках еды, ели коровий навоз и сухую траву, срезали и жевали кожу с ремней и обуви. Были сообщения о людях, которые опустились до поедания мяса с трупов. Тех, кто пытался бежать из города, хватали и распинали на Масличной горе в назидание остальным.

Титу было достаточно просто подождать, пока население вымрет само. Ему даже не нужно было доставать меч из ножен, чтобы положить конец восстанию. Но не эту задачу ставил перед ним отец. Он должен был не привести иудеев к покорности с помощью голода, а полностью освободить от них ту землю, на которую они претендовали как на собственность. Поэтому в конце апреля 70 г. н. э., когда по городу разгуливала смерть, а люди сотнями умирали от голода и жажды, Тит приказал трубить сбор и повел легионы на штурм Иерусалима.

Римляне соорудили валы вдоль стен верхнего города и начали обстреливать восставших из метательных орудий. Они изготовили массивный стенобитный таран, который легко пробил первую стену, окружавшую Иерусалим. Когда восставшие отступили за внутреннюю стену, ее тоже пробили, а ворота подожгли. Когда пожар утих, перед солдатами Тита лежал беззащитный город.

Римляне нападали на всех — на мужчин, женщин и детей, на бедных и богатых, на тех, кто присоединился к восстанию, и на тех, кто сохранял верность Риму, на аристократов и священников. Различий для них не существовало. Они жгли все вокруг. Весь город пылал. Гул пламени мешался с предсмертными криками, когда римские солдаты шли по верхнему и нижнему городу, усыпая улицы телами убитых, проливая реки крови, буквально перелезая через горы трупов в погоне за мятежниками, пока, наконец, перед ними не показался Храм. Римляне подожгли все сооружение вместе с последними восставшими, которые укрылись во внутреннем дворе и оказались в ловушке. Залитая кровью Храмовая гора пылала от самого основания. Пламя охватило Святое святых, жилище Бога Израиля, и священная постройка осыпалась на землю грудой пепла и золы. Когда огонь, наконец, отступил, Тит отдал приказ сровнять остатки города с землей, чтобы будущие поколения забыли даже само имя «Иерусалим».

Тысячи людей погибли, но Симон, сын Гиоры, был схвачен живым. Его нужно было отправить в цепях в Рим для триумфа, который Веспасиан обещал своему народу. Вместе с Симоном в столицу были отправлены священные сокровища Храма: золотой стол и хлеба, которые приносились Богу, золотой светильник с семью стволами — Менора, курильницы для благовоний и чаши, трубы и священные сосуды. Все это торжественно пронесли по улицам Рима, а Веспасиан и Тит, увенчанные лавром и одетые в пурпур, наблюдали за процессией. В самом конце процессии несли Тору, главный символ иудейской религии.

Замысел Веспасиана трудно не понять: это была победа не над людьми, а над их Богом. Разгромлена была не Иудея, а иудаизм. Тит публично представил разрушение Иерусалима как акт благочестия и приношение римским богам. Не он сам выполнил эту задачу, заявлял Тит. Он просто дал свое оружие богу, который продемонстрировал свой гнев богу иудеев.

Примечательно, что Веспасиан предпочел отказаться от обычной практики evocatio, когда культ бога побежденного народа переносился в Рим. Иудеям не только запретили восстанавливать свой Храм, хотя такое право империя предоставляла практически всем покоренным народам; отныне им предстояло платить по две драхмы в год (именно такое количество шекелей прежде платил иерусалимскому Храму каждый иудей мужского пола) в качестве налога на перестройку храма Юпитера, который случайно сгорел во время гражданской войны в Риме. Все иудеи, независимо от места их проживания в империи, независимо от того, насколько верны они были Риму, участвовали в восстании или нет, — все иудеи, включая женщин и детей, теперь должны были платить деньги на содержание главного языческого святилища в Риме.

С этого времени иудаизм больше не считался религией, достойной уважения. Иудеи стали вечными врагами Рима. Хотя массовое переселение людей никогда не было частью римской политики, римляне изгнали всех уцелевших иудеев из Иерусалима и его окрестностей, со временем дали городу новое имя, Элия Капитолина, и поставили провинцию под прямое управление императора. Вся Палестина стала личной собственностью Веспасиана, а римляне стремились создать впечатление, словно в Иерусалиме никогда не было никаких иудеев. К 135 г. н. э. само название «Иерусалим» исчезло из всех официальных римских документов.

Для тех иудеев, которые пережили кровавую бойню — для тех оборванных и изголодавшихся людей, спрятавшихся под обломками стен и в ужасе смотревших на то, как римские солдаты справляют нужду на дымящиеся угли Божьего Дома, — было совершенно ясно, на ком лежит вина за смерть и разорение. Конечно, это не Господь Саваоф наслал на священный город такие бедствия. Нет. Это были lestai, разбойники и мятежники, зелоты и сикарии, проповедовавшие независимость от Рима, так называемые пророки и лже-мессии, обещавшие спасение взамен на верность и рвение. Только они были виноваты в нападении римлян. Они были теми, кого оставил Бог.

В последующие годы иудеи будут стараться как можно больше отстраниться от того революционного идеализма, который привел к войне с Римом. В то же время они не оставят своих апокалиптических чаяний. Напротив, в следующем столетии наступит расцвет жанра апокалипсиса, в котором отразится все та же надежда на божественное вмешательство и освобождение от римского господства. Живучая вера в приход мессии в 132 г. н. э. даже приведет к непродолжительной второй Иудейской войне против Рима, на сей раз под руководством Симона бар Кохбы. Однако в основной своей массе учителя II века, побуждаемые обстоятельствами и страхом перед возмездием со стороны Рима, будут разрабатывать другое толкование иудаизма, в котором будут старательно избегать любых национальных идей. Они начнут говорить о Святой Земле в более абстрактных терминах, развивая учение о мессии, лишенное явных политических целей, точно так же как в жизни каждого законопослушного иудея благочестивые дела и изучение Закона отныне займут место храмовых жертвоприношений.

Но все это — дело далекого будущего. В тот день — день, когда избитые и окровавленные остатки древнего израильского народа были оторваны от своих домов, Храма, Бога и насильно отправлены из Земли Обетованной в страну язычников и идолопоклонников — никто не сомневался в том, что тому миру, который существовал раньше, наступил конец.

Тем временем, в торжествующем Риме, вскоре после того как Храм был осквернен, люди рассеяны по земле, а иудаизм стал религией-парией, некто по имени Иоанн Марк взялся за перо и написал первые слова первого евангелия о мессии по имени Иисус из Назарета. Он написал их не на древнееврейском языке, на котором говорил Бог, и не на арамейском, на котором говорил Иисус, а на греческом, на котором говорили язычники. На языке нечистых. На языке победителей:

«Начало Евангелия Иисуса Христа».

ЧАСТЬ II

Дух Господа Бога на Мне,

ибо Господь помазал Меня

благовествовать нищим,

послал меня исцелять сокрушенных сердцем,

проповедовать пленным освобождение

и узникам открытие темницы,

проповедовать лето Господне

благоприятное

и день мщения Бога нашего.

Ис. 61, 1–2

Пролог

Ревность по доме Твоем

Среди всех сюжетов из жизни Иисуса из Назарета есть один, который лучше, чем любое иное слово или деяние, показывает, кем был Иисус и какой смысл он вкладывал в свои слова. Этому эпизоду посвящены бесчисленные пьесы, фильмы, картины и воскресные проповеди. Он относится к числу тех немногих событий из жизни Иисуса, о котором свидетельствуют все четыре канонических евангелия, от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, что само по себе говорит в пользу его историчности. Однако все четыре евангелиста описали данный эпизод довольно буднично, почти что мимоходом, словно они не знали о его подлинном смысле или, что более вероятно, сознательно умаляли значение события, радикальный подтекст которого был бы немедленно понят любым очевидцем. Этот момент из недолгой жизни Иисуса настолько красноречив, что его одного было бы достаточно для понимания его миссии, его теологии, его политических взглядов, его взаимоотношений с иудейскими властями и иудаизмом в целом, а также его отношения к римскому завоеванию Иудеи. Прежде всего, этот единичный случай объясняет, как простолюдин из Галилеи превратился в такую серьезную угрозу для установленного порядка, что его пришлось выслеживать, брать под стражу, истязать и казнить.

30 год нашей эры. Иисус только что въехал в Иерусалим верхом на осле под восторженные крики многочисленных толп: «Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне! Осанна в вышних!» Восторженный народ распевает гимны, славящие Бога. Некоторые расстилают одежды на пути Иисуса, как это делали израильтяне перед Ииуем, когда тот стал царем (4 Цар. 9, 12–13). Другие срезают ветви с пальмовых деревьев и размахивают ими, вспоминая тем самым героизм Маккавеев, освободивших Израиль от иноземного господства двумя столетиями ранее (1 Мак. 13, 49–53). Все действо было тщательно организовано Иисусом и его последователями как выполнение пророчества Захарии: «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима! Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной» (Зах. 9. 9).

Смысл послания, обращенного к жителям города, предельно ясен: долгожданный мессия — истинный Царь Иудейский — пришел, чтобы освободить Израиль из рабства.

Но каким бы провокационным ни казался въезд в Иерусалим, он меркнет перед тем, что сделал Иисус на следующий день. Вместе с учениками и, как можно предположить, в сопровождении восторженных толп, Иисус входит во двор Храма — так называемый «двор язычников» — и приступает к его «очищению». Он опрокидывает столы менял и выгоняет торговцев, продающих дешевую еду и сувениры. Он отпускает на волю жертвенных овец и волов, предназначенных для продажи, и открывает клетки с голубями. «Возьмите это отсюда!» — восклицает он.

С помощью учеников он перекрывает вход во двор, чтобы никто не мог войти в Храм с товарами, предназначенными для продажи. И вот, пока торговцы, верующие, священнослужители и просто любопытствующие пробираются через груду обломков, пока испуганные животные, погоняемые впавшими в панику владельцами, рвутся через ворота Храма на тесные улицы Иерусалима, пока римские солдаты и вооруженная стража Храма пробиваются через толпу, чтобы арестовать виновников беспорядка, Иисус невозмутимо стоит в стороне, и над всеобщим гамом звучат его слова: «Написано — дом Мой домом молитвы наречется; а вы сделали его вертепом разбойников».

Власти негодуют, и не без оснований. Не существует закона, который запрещал бы торговцам находиться во дворе язычников. Другие части Храма, возможно, и были священными и недоступными для увечных, больных, нечистых и, конечно, язычников. Но внешний двор был территорией, открытой для всех: здесь находился не только шумный рынок, но и синедрион, высший судебный орган иудеев. Торговцы и менялы, продавцы жертвенных животных, люди, запятнанные скверной, язычники и еретики — все имели право находиться во дворе язычников и вести там дела. Поэтому неудивительно, что служители Храма хотели знать, кем мнит себя этот возмутитель спокойствия. На каком основании он взялся очищать храм? Каким знамением он может доказать, что имеет власть так поступать?

Иисус по своему обыкновению игнорирует все эти вопросы и вместо ответа произносит свое собственное загадочное пророчество: «Разрушьте Храм сей, и Я в три дня воздвигну его».

Люди онемели от изумления, и настолько, что не заметили, как Иисус с учениками спокойно покинул Храм и пошел к выходу из города, притом что за минуту до этого он совершил проступок, который римские власти сочли бы преступлением, заслуживающим смертной казни, — это было подстрекательство к мятежу, за которое полагалось распятие на кресте. В конце концов, действия, направленные против торговли в Храме, выглядели как выступление против жреческой знати, что, учитывая сложные и запутанные отношения Храма с римской властью, было равносильно выступлению против самого Рима.

Оставим в стороне все ухищрения, которые на протяжении столетий применялись для истолкования этого странного эпизода из пастырской деятельности Иисуса. Рассмотрим его с чисто исторической точки зрения. Результат изумляет. Речь идет не о точности пророчества Иисуса о судьбе Храма. Все евангелия написаны после разрушения Храма в 70 г. н. э.; обращенное к Иерусалиму предостережение «ибо придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя окопами и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду, и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне» (Лк. 19. 43–44) было вложено евангелистами в уста Иисуса уже после этого события. Гораздо важнее в описанном эпизоде то, насколько демонстративными и ревностными кажутся действия Иисуса в Храме — это просто невозможно не заметить.

Ученики, безусловно, видели это. Глядя на то, как Иисус распахивает дверцы клеток и в ярости переворачивает столы, они, как пишет евангелист Иоанн, вспомнили слова царя Давида: «Ревность по доме Твоем снедает Меня» (Ин. 2. 17; Пс. 68. 10).

Рвение Иисуса было замечено и служителями Храма. Они разрабатывают хитроумный план, как заманить его в ловушку и заставить проявить себя как ревнителя-зелота. Подойдя к нему открыто, на виду у всех присутствующих, они спрашивают: «Учитель! мы знаем, что Ты справедлив, и истинно пути Божию учишь, и не заботишься об угождении кому-либо, ибо не смотришь ни на какое лице; итак скажи нам: как Тебе кажется? позволительно ли давать подать кесарю, или нет?»

Конечно, это был не простой вопрос. Это был настоящий тест на принадлежность к зелотам. Со времен восстания Иуды Галилеянина вопрос о том, позволял ли закон Моисея платить дань Риму, стал отличительным признаком тех, кто считал себя приверженцем их позиции. Аргументация была простой и понятной каждому: требование Рима платить подати представляло собой не что иное, как претензию на владение страной и ее жителями. Но земля не принадлежала Риму. Земля принадлежала Господу. Цезарь не имел права получать с нее дань, поскольку не имел прав на страну. Задавая Иисусу вопрос о том, законно ли платить подати Риму, фарисеи спрашивали совсем о другом: «Зелот ты или не зелот?»

— Покажите мне монету, — говорит Иисус, имея в виду один из римских денариев, которыми выплачивалась подать. — Чье это изображение и надпись?

— Кесаревы, — говорят ему.

— Тогда отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу.

Просто удивительно, что на протяжении столетий исследователи и толкователи библейского текста принимали эти слова за призыв оставить в стороне «вещи этого мира» (налоги и подати) и сосредоточить свои помыслы только на тех вещах, которые действительно имеют значение — на служении Богу и покорности Его воле. Такая интерпретация идеально согласуется со взглядом на Иисуса как на беспристрастную божественную сущность, чистый дух, которому безразлично все материальное — несколько странное представление о человеке, который не только жил в один из наиболее напряженных периодов истории Израиля, но и заявлял о себе как о мессии, посланном освободить иудеев от римского господства. В лучшем случае ответ Иисуса трактовался как компромисс между позициями священства и зелотов — тех, кто считал дань Риму законной, и тех, кто не соглашался с этим.

Правда заключается в том, что ответ Иисуса представляет собой заявление (настолько ясное и недвусмысленное, насколько можно ожидать от евангельского текста) о том, с чем именно он участвует в споре между священством и зелотами: это не проблема выплаты податей, а гораздо более важный вопрос о принадлежности страны Богу. Слова Иисуса говорят сами за себя: «Верните (греч. apodidomi) кесарю собственность, которая принадлежит кесарю…» Глагол apodidomi, который часто переводится как «воздайте», является составным словом: apo является предлогом, который в данном случае играет роль приставки и означает «назад, обратно», глагол didomi имеет значение «давать». Глагол apodidomi используется, в частности, когда речь идет о возврате кому-то собственности, которая ему принадлежит; подразумевается, что получатель является законным владельцем передаваемой вещи. Иными словами, Иисус говорит о том, что римский цезарь имеет право получить денарий не потому, что он заслуживает дани, а потому, что это его монета — на ней отчеканено его имя и изображение. Бог не имеет к ней никакого отношения. Если развивать мысль дальше, Бог имеет право на то, чтобы ему была возвращена земля, которую захватили римляне, поскольку это Божья земля. «Ибо Моя земля», — сказал Господь (Лев. 25. 23). Цезарь не имеет к ней никакого отношения.

Итак, отдайте Цезарю то, что принадлежит ему, а Богу верните Божие. Такова аргументация зелотов в самой простой, сжатой форме. И, похоже, властям Иерусалима этого было достаточно, чтобы немедленно назвать Иисуса словом lestes. То есть разбойником. Зелотом.

Пару дней спустя, разделив тайную пасхальную трапезу, Иисус и его ученики отправились ночью в Гефсиманский сад, чтобы спрятаться среди ветвистых олив и зарослей кустарника. Именно здесь, на западном склоне Масличной горы, недалеко от того места, откуда через несколько лет римский полководец Тит начнет осаду Иерусалима, Иисуса находят блюстители закона.

«Как будто на разбойника (lestes) вышли вы с мечами и кольями взять Меня?» — говорит Иисус.

Именно так они за ним и пришли. Евангелие от Иоанна утверждает, что в Гефсиманский сад пришла «когорта» (speira) солдат — подразделение, насчитывавшее от трехсот до шестисот человек, — и храмовая стража с «фонарями и светильниками и оружием» (Ин. 18. 3). Иоанн явно преувеличивает. Но все евангелия согласны между собой в том, что за Иисусом пришел довольно многочисленный и хорошо вооруженный отряд. Такая демонстрация сил помогает понять, почему, направляясь в Гефсиманский сад, Иисус позаботился о том, чтобы у его последователей тоже было оружие.

«У кого нет, продай одежду свою и купи меч», — указывает Иисус ученикам сразу после Тайной вечери.

«Господи! Вот, здесь два меча», — отвечают ученики.

«Довольно», — говорит им Иисус (Лк. 22. 36–38).

Но этого не будет достаточно. После короткой, но кровопролитной схватки солдаты берут Иисуса под стражу и приводят его к властям. Его обвиняют в подстрекательстве к мятежу, которое, помимо прочего, заключалось в том, что он запрещал «давать подать кесарю», чего сам Иисус не отрицает (Лк. 23. 2).

Признанный виновным, Иисус отправляется на Голгофу, чтобы быть распятым рядом с двумя другими преступниками, о которых говорится как о lestai, «разбойниках» (Мф. 27. 38–44; Мк. 15. 27). Как любой приговоренный к распятию человек, Иисус получает табличку — titulus — с указанием его вины. На табличке Иисуса написано «Сей есть Иисус, Царь Иудейский». Его преступление — претензия на царскую власть, то есть подстрекательство к мятежу. Итак, как все разбойники и мятежники, зелоты и пророки, приходившие до и после него, — как Езекия и Иуда, как Февда и Афронт, как неизвестные нам по именам «Египтянин» и «Самаритянин», как Симон бар Гиора, и Симон бар Кохба — Иисус из Назарета был обвинен в притязании на статус царя и Божьего избранника и казнен за это.

Внесем ясность: Иисус не входил в политическую группировку зелотов, которая развязала войну с Римом, потому что мы не можем говорить о существовании такой группировки на протяжении еще, как минимум, тридцати лет после его смерти. Не был Иисус и беспощадным мятежником, склонным к вооруженному восстанию, хотя его отношение к насильственным действиям было гораздо сложнее, чем принято считать.

Но если внимательно посмотреть на слова и действия Иисуса в иерусалимском Храме (а этот эпизод непосредственно предшествовал аресту и казни Иисуса), становится трудно отрицать важнейший факт: Иисус был распят римлянами, поскольку его мессианские устремления угрожали их власти в Палестине, а его рвение было опасным для Храма. Один этот факт должен оказать решающее влияние на все, что мы читаем в евангелиях о мессии, известном как Иисус из Назарета — от описания казни на Голгофе до рассказа о самом начале его служения, то есть событиях на берегу реки Иордан.

Глава седьмая

Глас вопиющего в пустыне

Иоанн Креститель явился из пустыни словно призрак — дикий на вид человек, одетый в верблюжью шкуру, подпоясанную кожаным ремнем, и питающийся акридами и диким медом. Он долго шел к Иордану, через Иудею и Иерею в Вифанию и Енон, проповедуя по пути простую и зловещую мысль: конец наступит скоро. Царство Божье приблизилось. И горе тем иудеям, кто считает, что происхождение от Авраама спасет их от грядущего суда.

«Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь», — предостерегал Иоанн.

Состоятельным людям, приходившим к нему за советом, Иоанн говорил: «У кого две одежды, тот дай неимущему, и у кого есть пища, делай то же».

Пришедшим мытарям, спросившим о пути к спасению, он ответил: «Ничего не требуйте более определенного вам».

Воинам, которые просили о наставлении, он сказал: «Никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем».

Слова Крестителя быстро распространялись по стране. Люди приходили из далекой Галилеи, неделями шли по суровой иудейской пустыне, чтобы услышать его проповедь у вод Иордана. Дойдя до реки, они снимали одежду и переплывали на восточный берег, где Иоанн подавал им свою руку. Одного за другим он окунал их в живительную воду. Затем они возвращались на западный берег Иордана, как тысячу лет назад делали их предки, — на землю, обетованную им Богом. В этом смысле крещенные становились новым народом Израиля: раскаявшимся, искупившим вину и готовым принять Царство Божье.

Поскольку толпы, стекавшиеся к Иордану, становились все больше и больше, деятельность Иоанна Крестителя привлекла внимание Ирода Антипы, сына Ирода Великого, к владениям которого относилась Иерея, расположенная на восточном берегу Иордана. Если верить евангельскому тексту, Антипа заключил Иоанна в темницу, поскольку тот осуждал его женитьбу на Иродиаде, которая была супругой его единокровного брата (его тоже звали Ирод). Не удовлетворившись тюремным заключением Иоанна, коварная Иродиада спланировала заговор. По случаю дня рождения Антипы Иродиада подговорила свою дочь, распутную Саломею, исполнить соблазнительный танец для ее дяди и приемного отца. Фривольные движения Саломеи привели старого тетрарха в такое волнение, что тот не задумываясь дал ей роковое обещание.

«Проси у меня, чего хочешь, — сказал он ей, — и дам тебе, даже до половины моего царства».

Саломея вышла посоветоваться с матерью: «Чего просить?»

«Голову Иоанна Крестителя», — ответила Иродиада.

Увы, свидетельству евангелиста не стоит доверять. Какой бы скандальной ни была история казни Иоанна, в этом изложении она изобилует ошибками и историческими неточностями. Евангелисты ошибочно называют первого мужа Иродиады Филиппом и, по-видимому, путают место казни Иоанна, крепость Махерон, со двором Антипы в городе Тивериада. Весь евангельский рассказ читается как фольклорное предание с намеренными отсылками к библейскому сюжету о конфликте Илии с Иезавелью, супругой царя Ахава.

Более прозаичное, но надежное свидетельство о смерти Иоанна можно найти в «Иудейских древностях» Иосифа Флавия. Согласно этому автору, Антипа боялся, что растущая популярность Иоанна могла привести к восстанию, «поскольку люди, казалось, были готовы сделать все, что он им скажет». Возможно, так оно и было. Пророчества Иоанна о приближении Божьего гнева, вероятно, не были чем-то новым или уникальным в Палестине I века, однако надежда, которую он давал тем, кто очистился, обновился и вступил на путь истинный, находила отклик в сердцах. Иоанн обещал приходившим к нему иудеям новый мировой порядок, Царство Божье. И хотя его проповедь никогда не шла дальше туманных идей о равенстве и справедливости, в те мрачные и беспокойные времена одного такого обещания было достаточно, чтобы привлечь людей самого разного сорта — и бедных, и богатых, и могущественных, и слабых. Антипа правильно опасался Иоанна: даже его собственные солдаты обращались к тому. Поэтому правитель приказал схватить проповедника, обвинил его в подстрекательстве к бунту и отправил в крепость Махерон, где его казнили без лишнего шума где-то между 28 и 30 гг. н. э.

Но слава Иоанна пережила его самого. И Антипу она пережила тоже, поскольку многие верили, что поражение тетрарха в войне с набатейским царем Харитатом IV в 36 г. н. э., его последующая ссылка и лишение титула и собственности были Божьей карой за убийство Иоанна. Спустя много лет после казни Крестителя иудеи все еще размышляли о значении его слов и дел; последователи Иоанна по-прежнему странствовали по Иудее и Галилее, крестя людей его именем. Жизнеописание Иоанна и легенда о нем, записанные на древнееврейском и арамейском языках, образовали независимую традицию, варианты которой ходили из города в город. Многие люди считали его мессией. Некоторые верили, что он воскреснет из мертвых.

Несмотря на всю славу Иоанна Крестителя, похоже, никто доподлинно не знал тогда (и никто не знает сейчас), кем он был и откуда пришел. Евангелие от Луки сообщает фантастические сведения о его родословной и чудесном рождении, которые решительно отвергаются исследователями. Однако, если из евангельского текста в принципе можно добыть какую-то историческую информацию, то это, в первую очередь, факт происхождения Иоанна Крестителя из жреческого рода. Лука пишет, что его отцом был «священник из Авиевой чреды» (Лк. 1. 5). Если это правда, Иоанну предстояло унаследовать священнические обязанности отца, хотя проповедник, вышедший из пустыни, не вкушавший хлеба и не пивший вина, явно отказался от фамильных связей и обязанностей, связанных со служением в Храме, в пользу аскетического существования в пустыне. Возможно, именно в этом заключалась причина невероятной популярности Иоанна среди народа: он отрекся от всех священнических привилегий, чтобы предложить иудеям новый путь спасения, который не имел ничего общего с Храмом и ненавистным жреческим сословием — крещение.

Надо сказать, что омовения и другие ритуалы, связанные с водой, были довольно распространены на древнем Ближнем Востоке. В Сирии и Палестине существовали целые «крестильные секты», практиковавшие погружение новообращенных в воду. Язычники, принимавшие иудаизм, часто совершали ритуальное омовение, чтобы избавиться от своей прошлой идентичности и стать частью избранного народа. Иудеи чтили воду за ее «пограничные» качества, считая, что она имеет силу перевести человека или предмет из одного состояния в другое: из нечистого в чистое, из мирского в сакральное. Библейский текст изобилует упоминаниями об очистительных ритуалах, связанных с водой: предметы (шатер, меч) окропляли водой, чтобы посвятить их Богу; люди (прокаженные, женщины в «нечистые дни») окунались в воду для очищения. Служители Храма в Иерусалиме лили воду на ладони, прежде чем подойти к жертвеннику. Первосвященник совершал первое ритуальное омовение, прежде чем войти в Святое святых в День искупления, а второе — сразу после того, как принимал на себя все грехи народа.

Самой известной сектой, практиковавшей очищение водой, была уже упоминавшаяся община ессеев. Движение ессеев не было строго отшельническим, одни из них жили в городах и селениях Иудеи, другие полностью удалялись от мира, создавая общины типа кумранской, соблюдая безбрачие и имея общую собственность (единственным имуществом, которым разрешалось владеть члену кумранской общины, были плащ, кусок льняного полотна и большой топорик, с помощью которого при необходимости можно было устроить себе отхожее место в пустыне). Поскольку ессеи считали человеческое тело низменным и порочным, они создали строгую систему омовений с полным погружением, которые следовало повторять снова и снова, чтобы поддерживать себя в состоянии ритуальной чистоты. Ессеи также практиковали однократный, инициационный ритуал омовения (тоже своего рода крещение), с помощью которого они принимали в общину новых членов.

Возможно, этот ритуал послужил основой для того необычного обряда крещения, который проводил Иоанн. Он и сам мог принадлежать к упомянутой секте. Между ним и ессеями есть сходство, которое, при желании, можно истолковать как родство. И Иоанн, и община ессеев обосновались в пустынной области Иудеи примерно в одно и то же время: сообщается, что Иоанн ушел в пустыню в юном возрасте, что соответствует принятой у ессеев практике усыновления и обучения сыновей священников. И Иоанн, и ессеи отрицали авторитет Храма: ессеи имели свой собственный религиозный календарь, соблюдали свои пищевые запреты и отвергали жертвоприношения животных, которые были главной частью храмового ритуала. И Иоанн, и ессеи видели в себе и своих последователях подлинный народ Израиля; и тот, и другие активно готовились к концу времен: ессеи ожидали начала последней войны, в которой «сыновья Света» (сами ессеи) сразятся с «сыновьями Тьмы» (служителями Храма) за власть над иерусалимским Храмом, который ессеи впоследствии очистят и снова превратят в священное место. И еще одно — и Иоанн, и ессеи, судя по всему, отождествляли себя с «гласом вопиющего в пустыне», упомянутым у пророка Исайи: «Приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему» (Ис. 40. 3). Все четыре евангелия вкладывают эти слова в уста Иоанна, в то время как для ессеев они были самыми важными строками в Писании, определявшими их представление о себе и своей общине.

Но все же между Иоанном и ессеями довольно много различий, которые заставляют соблюдать осторожность и не делать слишком категоричных выводов. Иоанн изображается не как член какого-либо сообщества, а как отшельник, одинокий голос, взывающий из пустыни. Его проповедь не для избранных, она обращена ко всем иудеям, стремящимся отказаться от порочного пути и начать праведную жизнь. И что самое важное, Иоанн отнюдь не одержим идеей ритуальной чистоты; его крещение, судя по всему, задумывалось как однократный обряд, а не то, что следует повторять снова и снова. Возможно, на Иоанна как-то повлияли ритуалы других иудейских сект той эпохи, в том числе и ессеев, но, похоже, крещение в водах Иордана было его собственной уникальной идеей.

Какой же смысл тогда заключался в иоанновом крещении? В Евангелии от Марка то, что делал Иоанн, именуется «крещением покаяния для прощения грехов» (Мк. 1. 4). Ярко выраженный христианский характер этой фразы заставляет всерьез усомниться в ее историчности. Она выглядит скорее как христианская проекция, наложенная на действия Крестителя, а не как объяснение, которое дал бы им он сам. Хотя, если это так, для ранней церкви такое заявление кажется несколько странным: получается, Иоанн имел власть прощать грехи еще до того, как он узнал об Иисусе.

Иосиф недвусмысленно утверждает, что Иоанново крещение было «не для отпущения грехов, а для очищения тела». В этом случае ритуал Иоанна становится похожим скорее на обряд инициации, посредством которого люди вступали в его секту или орден, и это предположение подтверждается новозаветным текстом, где группа коринфян гордо заявляет, что они крестились «во Иоанново крещение» (Деян. 19. 3). Но это тоже было бы проблематично для раннехристианской общины. Поскольку если и есть что-то, в чем согласны между собой все четыре евангелия, когда речь заходит об Иоанне Крестителе, так это факт, что примерно на тридцатом году жизни, по неизвестным причинам, Иисус из Назарета покинул свое крошечное селение в Галилее, оставил дом, семью и обязанности и совершил трудное путешествие в Иудею, чтобы принять от Иоанна крещение в водах Иордана. По сути, жизнь исторического Иисуса начинается не с его чудесного рождения и не с его юности, о которой мы почти ничего не знаем, а с того момента, когда он впервые встречается с Иоанном.

Упомянутая проблема для ранних христиан заключается в том, что любое согласие с основными фактами сюжета о взаимодействии Иоанна с Иисусом привело бы к молчаливому допущению, что Иоанн, по меньшей мере сначала, был фигурой, превосходящей Иисуса. Если крещение Иоанна было прощением грехов, как утверждает Марк, принятие Иисусом крещения свидетельствовало о том, что он нуждался в очищении от грехов с помощью Иоанна. Если крещение было инициационным обрядом, как предполагает Иосиф, следовательно Иисус присоединился к движению Иоанна в качестве одного из его учеников. Это в точности совпадает с притязаниями последователей Иоанна, которые, много лет спустя после казни обоих, отказывались присоединиться к христианам, поскольку считали, что их учитель, Иоанн, более велик, чем Иисус. В конце концов, кто кого крестил?

Историческое значение Иоанна Крестителя и его основополагающая роль в служении Иисуса создали сложную дилемму для авторов евангелий. Иоанн был популярным, уважаемым и почти повсеместно признанным учителем и пророком. Его слава была слишком велика, чтобы ее игнорировать, факт крещения Иисуса был слишком известен, чтобы его замалчивать. Историю следовало рассказать. Но ее также следовало сгладить и обезопасить. Нужно было поменять персонажей ролями: Иисуса следовало сделать главным лицом, а Иоанна, наоборот, понизить в статусе. Отсюда проистекает постепенный регресс в описании Иоанна от первого евангелия (от Марка), где он представлен как пророк и наставник Иисуса, к последнему (от Иоанна), где фигура Крестителя появляется только для того, чтобы признать божественность Иисуса.

Марк описывает Иоанна Крестителя как совершенно независимого персонажа, который крестит Иисуса наряду со многими другими людьми, пришедшими к нему, чтобы покаяться и искупить грехи. «И выходили к нему вся страна Иудейская и Иерусалимляне, и крестились от него все в реке Иордане, исповедуя грехи свои… И было в те дни, пришел Иисус из Назарета Галилейского и крестился от Иоанна в Иордане» (Мк. 1. 5, 9). Креститель у Марка говорит, что сам он не является обещанным мессией: «Идет за мною Сильнейший меня, у Которого я недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его» (Мк. 1. 7) — но, что странно, он никогда не признает в Иисусе того, о ком он говорил. Даже после формального крещения Иисуса, когда разверзлись небеса и Святой Дух сошел на него в виде голубя, а глас с небес сказал: «Ты Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение», Иоанн никак не отмечает и не комментирует это божественное вмешательство. Для него Иисус является просто еще одним просителем, еще одним потомком Авраама, пришедшим к Иордану, чтобы присоединиться к обновленному народу Израиля. Иоанн просто переходит к следующему человеку в очереди на крещение.

Матфей, писавший двумя десятилетиями позже, практически слово в слово пересказывает текст Марка, но не забывает исправить одно из вопиющих упущений своего предшественника: в тот момент, когда Иисус приходит на берег Иордана, Иоанн тотчас узнает в нем «Идущего за ним».

«Я крещу вас в воде, — говорит Иоанн. — Он будет крестить вас Духом Святым и огнем».

Иоанн у Матфея сначала отказывается крестить Иисуса, говоря, что это ему самому нужно креститься у пришедшего к нему. Только после того как Иисус дает ему разрешение, Иоанн отваживается крестить простолюдина из Назарета.

Лука делает следующий шаг, повторяя рассказ Марка и Матфея, но при этом не заостряя внимание на самом процессе крещения. «Когда же крестился весь народ, и Иисус, крестившись, молился: отверзлось небо…» (Лк. 3. 21) Иными словами, в описании крещения у Луки нет действующего лица. Иисуса крестит не Иоанн. Иисус просто принимает крещение. Лука подкрепляет свою позицию тем, что описывает детство обоих персонажей, при этом подчеркивая, что даже пребывая в утробе матери Иисус уже превосходил Иоанна: рождение Иоанна от бесплодной Елизаветы было, конечно, чудом, но оно никак не может сравниться по степени чудесности с рождением Иисуса от непорочной девы. Все это является частью единого замысла, который евангелист развивает в своей следующей книге, в «Деяниях апостолов»: цель его состоит в том, чтобы убедить учеников Иоанна оставить своего пророка и последовать за Иисусом.

Когда евангелист Иоанн через тридцать лет после Марка пишет свой рассказ о крещении Иисуса, Иоанн Креститель больше не является крестителем: этот эпитет не используется в тексте ни разу. По сути, Иисус никогда не крестился у Иоанна. Единственное предназначение последнего в четвертом евангелии — свидетельствовать о божественности Иисуса. Иисус не просто «Сильнейший» в сравнении с Иоанном. Он есть свет, Господь, Агнец Божий. Он предвечный логос, тот, о ком Креститель сказал: «Он был прежде меня».

Исправляя еще одно изначальное упущение Евангелия от Марка, Креститель у Иоанна заявляет: «Я видел Духа, сходящего с неба, как голубя, и пребывающего на Нем», — и затем прямо велит своим ученикам оставить его и следовать за Иисусом. Для евангелиста Иоанна было недостаточно просто снизить значимость Крестителя: тот сам должен был умалить себя, публично признать свою ничтожность перед истинным пророком и мессией.

«Не я Христос, но я послан пред Ним, — говорит Креститель в четвертом евангелии. — Ему должно расти, а мне умаляться» (Ин. 3. 28–30).

Упорное стремление уменьшить значение Иоанна, поставить его ниже Иисуса, сделать его не более чем глашатаем, возвещающим приход Иисуса, выдает острую потребность части христианского сообщества противодействовать тому, о чем недвусмысленно говорят исторические свидетельства: кем бы ни был Креститель, откуда бы он ни пришел, какой бы смысл ни заключался в его ритуале, Иисус скорее всего начинал свое служение как один из его учеников. До встречи с Иоанном Иисус был никому не известным простолюдином, поденщиком из Галилеи. Крещение у Иоанна не только сделало его частью нового, освобожденного от грехов народа Израиля, оно ввело его в ближний круг Иоанна. Не каждый принявший крещение у Иоанна становился его учеником, многие просто возвращались в свои дома. Иисус этого не сделал. Евангелия ясно говорят, что вместо того чтобы вернуться в Галилею, он «удалился в пустыню» Иудеи. То есть Иисус пошел прямо в то место, откуда только что пришел Иоанн. И он оставался там некоторое время, но не для того, чтобы быть «искушаемым Диаволом», как это представляли себе евангелисты, но чтобы учиться у Иоанна и присоединиться к его последователям.

Первые слова Иисуса, обращенные им к людям, вторят словам Иоанна: «Исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь и веруйте в Евангелие» (Мк. 1. 15). То же самое относится и к первым действиям Иисуса: «После сего пришел Иисус с учениками Своими в землю Иудейскую и там жил с ними и крестил. А Иоанн также крестил в Еноне.» (Ин. 3. 22–23) Конечно, первые ученики Иисуса — Андрей и Филипп — вовсе не были его учениками, они были учениками Иоанна (Ин. 1. 35–37). Они последовали за Иисусом только после того, как Иоанна взяли под стражу. Даже к враждебным книжникам и фарисеям Иисус обращается с теми же словами, которые говорил в их адрес Иоанн: «Порождения ехиднины!» (Мф. 12. 34)

Иисус оставался в Иудее какое-то время после крещения, то уходя из круга последователей Иоанна, то возвращаясь в него, проповедуя словами учителя и крестя людей одновременно с ним, пока Антипа, испугавшись влияния и популярности Иоанна, не приказал схватить его и бросить в темницу. Только тогда Иисус оставляет Иудею и возвращается домой, к своей семье.

Только там, в Галилее, среди своего народа, Иисус полностью возьмет на себя дело Иоанна и начнет проповедовать о приближении Царства Божьего и грядущего суда. Но Иисус не будет просто подражать Иоанну. Его идеи будут гораздо более революционными, понимание Царства Божьего более радикальным, а его представления о себе и собственной миссии — куда более опасными, чем мог помыслить Иоанн Креститель. Иоанн крестил водой. Но Иисус будет крестить Духом Святым. Духом Святым и огнем.

Глава восьмая

Следуй за мной

Галилея, в которую вернулся Иисус после встречи с Иоанном Крестителем, отличалась от той Галилеи, в которой он родился. Галилея времен детства Иисуса пережила глубокую психологическую травму, прочувствовала на себе всю силу римского возмездия за восстания, которые вспыхнули по всей стране после смерти Ирода Великого в 4 г. до н. э.

Римский ответ на мятеж, независимо от того, где он произошел, имел один и тот же сценарий и был абсолютно предсказуемым: сожжение деревень, разрушение городов, порабощение населения. Именно такой приказ, по всей видимости, отдал своим легионам император Август после смерти Ирода, желая преподать мятежным иудеям урок. Римляне с легкостью подавили восстания в Иудее и Иерее. Но Галилее, как центру мятежа, было уделено особое внимание. Тысячи людей погибли, страна пылала в огне пожаров. Опустошение коснулось каждого города и селения, уцелеть удалось единицам. Селения Эммаус и Самфо были разорены. Сепфорис, который позволил Иуде Галилеянину завладеть оружейным складом, сровняли с землей. Вся Галилея была охвачена огнем и залита кровью. Даже крошечный Назарет не избежал гнева римлян.

Римляне, вероятно, были правы, когда решили обойтись с Галилеей так жестоко. На протяжении столетий эта область была рассадником революционной активности. Задолго до римского вторжения слово «галилеянин» стало синонимом слова «мятежник». Иосиф Флавий пишет, что люди «от самой ранней молодости подготовляли себя к бою», а сама страна с ее суровым и гористом ландшафтом всегда «стойко выдерживала всякое вражеское нападение».

Галилеяне не желали подчиняться иноземным господам, будь то язычники или иудеи. Даже царь Соломон не мог укротить Галилею: страна и люди упорно сопротивлялись тяжелым налогам и принудительным работам, которые он возложил на них для завершения строительства храма в Иерусалиме. Правители из династии Хасмонеев, цари-священники, правившие страной с 140 г. до н. э. до римского вторжения 63 г. до н. э., тоже не смогли заставить галилеян покориться тому храмовому государству, которое они создали в Иудее. Галилея всегда была источником постоянного беспокойства и для царя Ирода, который получил титул Царя Иудейского только после того, как сумел избавить беспокойную область от разбойничьей угрозы.

Судя по всему, галилеяне считали себя совершенно отличными от остального еврейского населения Палестины. Иосиф Флавий пишет о жителях Галилеи как об отдельном этносе, то есть народе. В Мишне утверждается, что они имеют свои собственные правила и обычаи во всем, что касается брака и системы мер и весов. Это были сельские жители, пастухи, которых легко было узнать по их провинциальным привычкам и характерному грубому акценту, который после ареста Иисуса выдал одного из его последователей, Симона Петра: «Точно и ты из них [учеников Иисуса], ибо и речь твоя обличает тебя» (Мф. 26. 73). Представители городской элиты Иудеи презрительно называли галилеян «людьми земли», что означало, что их существование зависит от сельского хозяйства. Но это выражение имело дополнительный, дурной смысл: оно употреблялось для обозначения тех, кто необразован и неблагочестив, тех, кто не соблюдает закон, особенно когда дело касается обязательной десятины и приношений в храм. Иудейская литература эпохи полна жалоб на небрежность галилеян в выплате храмовых податей, в то время как целый ряд апокрифов, например Завещание Левия и корпус текстов, объединенных под названием Книга Еноха, отражает критическое отношение самих галилеян к пышному образу жизни иудейских священников, эксплуатации ими крестьян и позорному сотрудничеству с Римом.

Несомненно, галилеяне ощущали свою связь с Храмом как местом, где обитает дух Бога, но в то же время они демонстрировали глубокое отвращение к служителям культа, которые считали себя единственными проводниками Божьей воли. Есть свидетельства того, что жители Галилеи были не только менее аккуратны в соблюдении храмовых ритуалов, но и — учитывая тот факт, что Галилея находилась на расстоянии трех дней пути от Иерусалима — гораздо реже посещали Храм. Те галилейские крестьяне и пастухи, которые могли наскрести немного денег, чтобы отправиться в Иерусалим на священный праздник, попадали в унизительное положение: им приходилось отдавать свои скромные жертвы богатым священникам, среди которых были владельцы тех самых земель, на которых эти самые крестьяне работали, вернувшись домой.

Пропасть между Иудеей и Галилеей стала еще шире после того, как Рим поставил Галилею под прямое управление Антипы, сына Ирода Великого. Впервые за всю историю галилеяне получили правителя, который жил в самой Галилее. Тетрархия Антипы превратила провинцию в отдельное политическое образование, которое больше не подчинялось напрямую Храму и жреческой аристократии Иерусалима. Галилеяне по-прежнему платили десятину в прожорливую казну Храма, и Рим по-прежнему контролировал все сферы жизни в стране: Рим дал власть Антипе и он же отдавал ему приказы. Но правление Антипы дало Галилее пусть небольшую, но все же значимую долю автономии. В провинции больше не стояли римские войска, их сменили собственные солдаты Антипы. И, в конце концов, Антипа был иудей, который в основном старался не оскорблять религиозные чувства своих подданных — его женитьба на супруге брата и казнь Иоанна Крестителя не в счет.

Примерно с 10 г. н. э., когда Антипа сделал своей столицей Сепфорис, и до 36 г. н. э., когда император Калигула лишил его власти и отправил в изгнание, Галилея переживала период мира и спокойствия, который воспринимался ее жителями как долгожданная передышка после предшествующего десятилетия восстаний и войн. Но этот мир был политической хитростью, а прекращение войны служило предлогом для физической трансформации страны. Ведь за те двадцать лет, пока Антипа оставался у власти, он построил два новых греческих города (за первой столицей, Сепфорисом, последовала вторая, Тивериада, расположенная на берегу Галилейского моря), которые полностью перевернули весь традиционный уклад галилейского общества.

Это были первые настоящие города в Галилее, и жили в них, главным образом, представители других народов: римские торговцы, язычники, говорящие по-гречески, состоятельные переселенцы-иудеи. Новые города оказывали огромное давление на экономику региона, разделив население провинции на тех, кто имел деньги и власть, и тех, кто служил им, своим трудом поддерживая их роскошный образ жизни. Деревни, ранее существовавшие за счет земледелия или рыболовства, теперь должны были обеспечивать нужды городов: их продукция в основном шла на прокорм городского населения. Налоги поднимались, цены на землю удваивались, долги росли, медленно разрушая традиционный уклад жизни в Галилее.

Когда родился Иисус, Галилея была охвачена огнем. Первое десятилетие его жизни совпало с разграблением и опустошением селений, второе — с переустройством страны под властью Антипы. Когда Иисус ушел из Галилеи в Иудею к Иоанну Крестителю, Антипа уже оставил Сепфорис, перенеся столицу в еще более многолюдную и нарядную Тивериаду. Ко времени возвращения Иисуса та Галилея, которую он знал — страна хорошо знакомых с детства ферм и широких полей, цветущих садов и просторных лугов, усыпанных дикими цветами, — стала больше похожа на Иудею, которую он только что покинул. Это была урбанизированная земля, испытавшая сильное греческое влияние, общество которой было жестко поделено на тех, у кого была собственность, и тех, кто не имел ничего.

Первой остановкой Иисуса, вернувшегося в Галилею, наверняка был Назарет, где по-прежнему жила его семья, хотя в родном городе он задержался ненадолго. Он вернулся другим. И это превращение породило раскол в его общине. Похоже, жители Назарета с трудом узнали странствующего проповедника, который внезапно появился в их селении. Евангелия говорят, что мать, братья и сестры Иисуса были возмущены тем, что про него говорили люди; они отчаянно пытались утихомирить его и заставить его замолчать (Мк. 3. 21). Но когда они подошли к Иисусу и стали убеждать его вернуться домой и продолжить дело отца и братьев, он отказался. «Кто матерь Моя и братья Мои? — спросил Иисус, оглядывая людей вокруг него. — Вот матерь Моя и братья Мои; ибо кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь» (Мк. 3. 31–34).

Этот отрывок из Евангелия от Марка часто интерпретируют как свидетельство того, что семья Иисуса не приняла его учение и отказалась признать в нем мессию. Но в словах Иисуса нет ничего, что намекало бы на вражду между ним и его братьями и сестрами. Не найдем мы в евангелиях и указаний на то, что семья отвергла его мессианские притязания. Напротив, братья Иисуса сыграли важную роль в том движении, которому он положил начало. Его брат Иаков возглавил иерусалимскую общину после распятия Иисуса. Возможно, семья не сразу согласилась с его учением и необычными целями. Но исторические свидетельства говорят о том, что со временем они поверили в него и его миссию.

Однако соседи Иисуса — это совсем другая история. Евангелие рисует его земляков из Назарета как тех, кого не порадовало возвращение «сына Марии». Хотя были такие, кто отзывался о нем хорошо и изумлялся его словам, большинство было глубоко обеспокоено его присутствием и речами. В этом маленьком селении Иисус быстро превратился в изгоя. Лука рассказывает, что жители Назарета, в конце концов, подвели его к краю горы, на которой стояло селение, и попытались столкнуть его вниз с обрыва (Лк. 4. 14–30). История вызывает подозрение: в Назарете нет никакой скалы, с которой можно столкнуть человека, только пологий склон холма. Но факт остается фактом: Иисус, по крайней мере поначалу, не смог найти много единомышленников в Назарете. «Нет пророка в своем отечестве», — сказал он и ушел из селения, где прошло его детство, в соседнюю рыбацкую деревню Капернаум, расположенную на северном берегу Галилейского моря.

Капернаум был идеальным местом для Иисуса, чтобы начать свое служение, поскольку на тамошней жизни сказались все опасные изменения, произошедшие в экономике Галилеи при Антипе. Прибрежное селение, в котором жило примерно пятнадцать сотен земледельцев и рыбаков, славившееся своим умеренным климатом и плодородными почвами, станет опорной базой Иисуса в первый год его деятельности в Галилее. Капернаум стоит на широком участке побережья, где хорошо растут разнообразные травы и деревья, питаемые прохладным солоноватым воздухом. Круглый год здесь ярко зеленеет пышная прибрежная растительность, а расположенные чуть дальше от берега невысокие холмы покрыты зарослями ореховых деревьев и пиний, смоковниц и олив. Главным сокровищем Капернаума было само море, в котором в изобилии водилась разнообразная рыба, на протяжении столетий служившая пропитанием и источником богатства для людей.

Однако к моменту прихода сюда Иисуса экономика Капернаума в основном переориентировалась на нужды новых городов, которые выросли поблизости, особенно новой столичной Тивериады, расположенной всего в нескольких километрах к югу. Производство продуктов питания неуклонно росло, а вместе с ним поднимался и уровень жизни тех земледельцев и рыбаков, которые могли себе позволить купить новую землю, лодки и сети. Но, как и во всей остальной Галилее, этот прирост производства непропорционально обогащал крупных землевладельцев и ростовщиков, которые жили за пределами Капернаума — богатых иудейских священников и новую городскую элиту Сепфориса и Тивериады. Большинство жителей самого селения остались за бортом новой галилейской экономики. Должно быть, именно к этим людям в первую очередь обращался Иисус: к тем, кто обнаружил себя на задворках общества, чья привычная жизнь была нарушена быстрыми социальными и экономическими сдвигами, происходившими в Галилее.

Нельзя сказать, что Иисус интересовался только бедными, или что только неимущие были его последователями. Целый ряд весьма зажиточных людей, в частности сборщики налогов Левий (Мк. 2. 13–15) и Закхей (Лк. 19. 1–10), начальник синагоги Иаир (Мк. 5. 21–43), будут поддерживать дело Иисуса, обеспечивая его и его последователей пищей и жильем. Но проповедь Иисуса была задумана как открытый вызов богатым и власть имущим, будь то римские захватчики, предатели из Храма или нувориши из греческих городов Галилеи. Идея была проста: Господь увидел страдания бедных и неимущих, он услышал их стоны и плач. И он намерен что-то предпринять в связи с этим. Мысль, возможно, была отнюдь не нова, Иоанн Креститель проповедовал во многом то же самое, но именно ее принес в новую Галилею человек, который, сам будучи урожденным галилеянином, разделял популярные в стране настроения, направленные против Иудеи и Храма.

Вскоре после прибытия Иисуса в Капернаум вокруг него собралась небольшая группа галилеян, разделявших эти взгляды. В основном это были молодые люди, которые станут впоследствии первыми учениками Иисуса (на самом деле у Иисуса уже было двое учеников, бывших сторонников Иоанна Крестителя, которые после ареста Иоанна последовали за Иисусом). Согласно Евангелию от Марка, Иисус нашел первых учеников на берегу Галилейского моря. Увидев двух молодых рыбаков, Симона и его брата Андрея, закидывающих сети, он сказал: «Идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков». Братья, как пишет Марк, немедленно побросали свои снасти и отправились за ним. Некоторое время спустя Иисус нашел еще двух рыбаков — Иакова и Иоанна, сыновей Зеведея, — и обратился к ним с таким же предложением. Они тоже, оставив свою лодку и сети, последовали за Иисусом (Мк. 1. 16–20).

От толп, которые окружали Иисуса, когда он приходил в ту или иную деревню, ученики отличались тем, что они путешествовали вместе с ним. В отличие от восторженных, но ненадежных народных масс, ученики откликнулись на призыв Иисуса оставить свои дома и ходить вместе с ним из города в город, из селения в селение. «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14. 26 | Мф. 10. 37).

Евангелие от Луки утверждает, что в общей сложности у Иисуса было семьдесят два ученика (Лк. 10. 1–12) и среди них, несомненно, были женщины. Имена некоторых, вопреки традиции, названы в Новом Завете: это Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова; Мария, мать Иакова и Иосифа; Мария, жена Клеопы; Сусанна, Саломея и — пожалуй, самая известная из всех — Мария Магдалина, из которой Иисус изгнал семь бесов (Лк. 8. 2). О том, что эти женщины принадлежали к числу учеников Иисуса, говорит тот факт, что они путешествовали вместе с ним из города в город (Мк. 15. 40–41; Мф. 27. 55–56; Лк. 8. 2–3; Лк. 23. 49; Ин. 19. 25). В евангелии говорится, что «были… и женщины, …которые… следовали за Ним и служили Ему» (Мк. 15. 40–41) с первых дней проповеди Иисуса в Галилее и до его последнего вздоха на Голгофе.

Но в этой группе из семидесяти двух человек существовал еще один, внутренний круг учеников (все они были мужчинами), который впоследствии сыграет особую роль в миссии Иисуса. Их называли просто «Двенадцать». К этому числу принадлежали братья Иаков и Иоанн, сыновья Зеведея, которых впоследствии назовут Воанергес, то есть «сыны Громовы»; Филипп из Вифсаиды, начинавший как ученик Иоанна Крестителя (Ин. 1. 35–44); Андрей, которого евангелист Иоанн тоже упоминает как ученика Иоанна Крестителя, хотя синоптические евангелия противоречат этому и помещают его в Капернаум; Симон, брат Андрея, которого Иисус прозвал Петром; Матфей, которого иногда ошибочно отождествляют с другим учеником Иисуса, мытарем Левием; Иуда, сын Иакова; Иаков, сын Алфея; Фома, который впоследствии усомнится в воскресении Христа; Варфоломей, о котором нам почти ничего не известно; еще один Симон по прозвищу «Зилот», которое говорит о его приверженности к идее ревности по Богу, а не о принадлежности к партии зелотов, которая возникнет только через тридцать лет после описываемых событий; и Иуда Искариот, который, как утверждают евангелия, однажды предаст Иисуса первосвященнику Каиафе.

Эти двенадцать учеников станут главными проповедниками учения Иисуса — апостолами, то есть «посланниками» — и будут учить в соседних городах и деревнях самостоятельно и без какого-либо контроля (Лк. 9. 1–6). Они станут не вождями, а скорее главными миссионерами движения. Но у двенадцати апостолов есть и другая, более символическая роль, которая проявится чуть позже: они станут олицетворять возрождение двенадцати колен Израиля, давно разрушенных и рассеянных по миру.

Имея надежный опорный пункт и тщательно отобранную группу учеников, которая постоянно увеличивалась, Иисус начал приходить в синагогу Капернаума и проповедовать свое учение жителям селения. Евангелисты пишут о том, что те, кто слышал его речи, изумлялись им, но причиной тому были не только слова. И снова Иисус в данном случае повторяет Иоанна Крестителя. «С того времени Иисус начал проповедовать и говорить: покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное», — пишет евангелист Матфей (Мф. 4. 17). Людей, пришедших в синагогу Капернаума, изумлял харизматический авторитет, который слышался в речах Иисуса, «ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» (Мф. 7. 28; Мк. 1. 22; Лк. 4. 31).

Сравнение с книжниками, подчеркнутое во всех трех синоптических евангелиях, заметно и весьма красноречиво. В отличие от Иоанна Крестителя, который, вероятно, вырос в семье служителя культа, Иисус был простолюдином. Он и говорил, как простолюдин. Он учил на арамейском языке, на котором говорило простонародье. Его власть была иной, нежели у ученых книжников и священников. Их авторитет был результатом напряженной умственной работы и был неразрывно связан с Храмом. Авторитет Иисуса шел непосредственно от Бога. И действительно, с того момента, когда Иисус вошел в синагогу этой маленького приморского селения, он изо всех сил старался противопоставить себя охранителям храма и культа, подвергая сомнению их авторитет как представителей Бога на земле.

Хотя евангелия изображают Иисуса в конфликте со многими религиозными авторитетами, время от времени группируя их в устойчивые категории типа «первосвященники и старейшины» или «книжники и фарисеи», это были отдельные и отличающиеся друг от друга категории внутри палестинского общества того времени, и отношения Иисуса с их представителями тоже были не одинаковы. Хотя евангелисты склонны изображать фарисеев главными очернителями Иисуса, на деле его отношения с фарисеями были, по большей части, но не без исключений, вполне цивилизованными, а порой даже дружелюбными. Именно фарисей предупредил Иисуса о том, что его жизнь в опасности (Лк. 13. 31), фарисей помог похоронить его тело после казни (Ин. 19. 39–40), фарисей спас жизнь его учеников после вознесения (Деян. 5. 34). Иисус трапезничал с фарисеями, он вел с ними дискуссии, он жил среди них, а некоторые фарисеи даже считались его последователями.

Напротив, встречи Иисуса с представителями храмовой знати и ученой элитой знатоков закона (книжников) всегда представлены в евангелиях в самом недружелюбном свете. К кому еще Иисус обращался, когда говорил: «Дом Мой домом молитвы наречется; а вы сделали его вертепом разбойников»? Его гневные слова, произнесенные в тот момент, когда он опрокидывал столы и открывал клетки с жертвенными животными во дворе Храма, были адресованы отнюдь не торговцам и менялам. Он обращался к тем людям, которые получали основную прибыль от торговли в Храме, как получали они ее и от труда простых галилеян, таких же, как сам Иисус.

Иисуса, как и его ревностных предшественников, гораздо меньше интересовало языческое государство, оккупировавшее Палестину, нежели мошенник-иудей, прибравший Божий Храм к своим рукам. И для того, и для другого он представлял угрозу, и они будут искать его смерти. Но нет никаких сомнений в том, что антагонистом Иисуса в евангелиях выступает не император, находящийся в далеком Риме, и не его чиновники в Иудее. Первосвященник Каиафа — вот кто станет главным зачинщиком заговора против Иисуса из-за того, что тот представлял угрозу власти Храма (Мк. 14. 1–2; Мф. 26. 57–66; Ин. 11. 49–50).

По мере того как проповедь Иисуса становилась все более злободневной и острой, его слова и дела все больше отражали глубокую враждебность по отношению к первосвященнику и религиозным правящим кругам Иудеи, которые, говоря словами Иисуса, любили «ходить в длинных одеждах и принимать приветствия в народных собраниях, сидеть впереди в синагогах и возлежать на первом месте на пиршествах».

«Сии, поядающие домы вдов и напоказ долго молящиеся, примут тягчайшее осуждение», — говорит Иисус о книжниках (Мк. 12. 38–40). Притчи Иисуса особенно отличались антиклерикальными настроениями, под воздействием которых формировались политика и благочестие в Галилее, и которые станут отличительной чертой его проповеди. Рассмотрим знаменитую притчу о добром самаритянине.

Некий человек шел из Иерусалима в Иерихон. Он столкнулся с разбойниками, которые сняли с него одежду, избили до полусмерти и ушли. По случаю, на той же дороге оказался священник, но, увидев раненого, обошел его стороной. Следующим шел левит (служитель культа), но он тоже прошел мимо. Но какой-то прохожий-самаритянин, подойдя к тому месту, где лежал человек, сжалился над ним. Он подошел, перевязал его раны и возлил на них масло и вино. Затем он посадил нечастного на своего осла, отвез на постоялый двор и заботился о нем. На следующий день он дал хозяину гостиницы два денария и сказал: «Позаботься о нем; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе» (Лк. 10. 30–37).

Христиане издавна толкуют эту притчу как наставление о том, что нужно помогать попавшим в беду. Но для аудитории, собравшейся вокруг Иисуса, она говорила не столько о доброте самаритянина, сколько о низости служителей культа.

Иудеи считали самаритян самым низким и нечистым народом во всей Палестине по одной простой причине: самаритяне отвергали авторитет иерусалимского Храма как единственного законного места для поклонения Богу. Вместо этого они почитали Господа в своем собственном храме на горе Гаризим, на западном берегу реки Иордан. Для слушателей Иисуса, узнававших самих себя в избитом, полумертвом человеке, лежавшем на обочине дороги, смысл притчи был очевиден: самаритянин, отвергающий авторитет Храма, делает все возможное, чтобы выполнить заповедь Бога «возлюби ближнего твоего, как самого себя» (сама притча рассказана в ответ на вопрос «А кто мой ближний?»). Служители культа, обогащающиеся и властвующие благодаря своей связи с Храмом, игнорируют заповедь из страха нарушить свою ритуальную чистоту и тем самым разрушить эту связь.

Люди Капернаума с жадностью восприняли это дерзкое антиклерикальное послание. Почти сразу же вокруг Иисуса начали собираться огромные толпы. Некоторые узнавали в нем юношу, родившегося в Назарете в семье плотника. Другие слышали о силе его слов и приходили послушать его проповедь из любопытства. Но пока слава Иисуса ограничивалась только капернаумским берегом. За пределами этого рыбацкого селения никто еще не слышал о харизматичном галилейском проповеднике — ни Антипа в Тивериаде, ни Каиафа в Иерусалиме.

Но затем случилось нечто, из-за чего все изменилось.

Иисуса, стоящего посреди синагоги Капернаума и вещающего о Царстве Божьем, вдруг перебивает человек, которого евангелия описывают как «одержимого нечистым духом».

«Что Тебе до нас, Иисус Назарянин? — закричал этот человек. — Ты пришел погубить нас! Знаю Тебя, кто Ты, Святый Божий».

Иисус тотчас же заставил его умолкнуть: «Замолчи и выйди из него».

В одно мгновение человек упал на пол, сотрясаясь в конвульсиях. Громкий крик вырвался у него изо рта. А потом он затих.

Все люди в синагоге пребывали в изумлении. «Что это? — спрашивали они друг у друга. — Что это за новое учение, что Он и духам нечистым повелевает со властью, и они повинуются Ему?» (Мк. 1. 23–28)

После этого молва об Иисусе не могла оставаться в пределах Капернаума. Новость о странствующем проповеднике распространилась по всей Галилее. В каждом городе и селении Иисуса встречали толпы: люди приходили не столько ради его проповеди, сколько ради чудес, о которых они были наслышаны. Если ученики в конце концов признают в Иисусе обещанного мессию и наследника трона Давида, римляне будут видеть в нем самозванца, претендующего на корону Царя Иудейского, священники и книжники почувствуют в нем угрозу своей власти, то для подавляющего большинства иудеев в Палестине — для тех, кого он, по его собственным словам, пришел освободить от угнетения, — он будет не мессией, и не царем, а еще одним странствующим чудотворцем и экзорцистом, то есть специалистом по изгнанию бесов, который ходит по Галилее и творит удивительные вещи.

Глава девятая

Перстом Божиим

Жителям Капернаума потребовалось немного времени, чтобы понять, кто появился среди них. Иисус, несомненно, был не первым экзорцистом, появившимся на берегах Галилейского моря. В Палестине I века это было просто ремесло, такое же как у плотника или каменщика, но гораздо лучше оплачиваемое. В Галилее было особенно много таких харизматичных деятелей, предлагавших услуги сверхъестественных сил за незначительную плату. Но с точки зрения галилеян Иисус отличался от остальных целителей и экзорцистов тем, что он не брал денег. Первое изгнание бесов в Капернауме, вероятно, повергло в шок учителей и книжников, которые увидели в нем «новое учение»: евангелия сообщают, что сразу после этого в город нагрянули знатоки Закона, чтобы собственными глазами посмотреть на простого крестьянина, который бросил вызов их авторитету. Но людей из Капернаума не сильно волновало то, из какого источника Иисус берет силу для исцеления. Их волновала стоимость этих исцелений.

К вечеру по всему Капернауму разнесся слух о целителе, не берущем денег за работу. Иисус и его спутники укрылись в доме братьев Симона и Андрея, где лежала в горячке теща Симона. Когда братья рассказали Иисусу о ее болезни, он подошел к ней, взял за руку, и она тотчас выздоровела. Вскоре после этого у дверей дома собралось огромное количество людей, которые привели с собой хромых, прокаженных и одержимых бесами. На следующее утро толпа больных и немощных стала еще больше.

Чтобы уйти от толпы, Иисус предложил оставить Капернаум на несколько дней. «Пойдем в ближние селения и города, чтобы Мне и там проповедовать» (Мк. 1. 38). Но новость о странствующем чудотворце уже достигла близлежащих селений. Куда бы ни пришел Иисус — в Вифсаиду, Герасу или Иерихон, — к нему стекались слепые, глухие, немые и парализованные. И Иисус исцелял всех. Когда через несколько дней он вернулся в Капернаум, у дверей дома Симона столпилось столько людей, что четверым жителям, которые принесли к нему парализованного друга, пришлось проделать дыру в крыше и спустить больного в дом через нее.

Все эти рассказы об исцелениях и изгнаниях бесов кажутся современному читателю, мягко выражаясь, невероятными. Отношение к чудесам — это то место, где проходит граница между историком и верующим, ученым и искателем божественного. Поэтому было бы несколько нелепо говорить о том, что исторического материала, говорящего о чудесах Иисуса, существует гораздо больше, чем информации о его рождении в Назарете или смерти на Голгофе. Внесем ясность: у нас нет свидетельств, подтверждающих какое-либо конкретное чудо, сотворенное Иисусом. Попытки ученых рассуждать об подлинности того или иного исцеления или экзорцизма оказались безрезультатным занятием. Бессмысленно спорить о том, что исцеление паралитика было более вероятным, а воскресение Лазаря — менее вероятным. Все истории о чудесах Иисуса со временем обросли цветистыми подробностями и наполнились теологическими смыслами, и поэтому ни одна из них не может считаться достоверной с исторической точки зрения. Столь же бессмысленно пытаться убрать мифологическую составляющую из этих рассказов, подводя под них рациональные объяснения: из-за отлива только казалось, что Иисус ходил по воде; только казалось, что он изгнал бесов из человека, поскольку на самом деле тот был эпилептиком. Неважно, как современный мир относится к чудесам, которые творил Иисус. Важно знать, как люди того времени смотрели на них. И вот тут наступает черед исторических свидетельств. Ведь пока в ранней церкви шли ожесточенные споры о том, кем был Иисус — учителем? Мессией? Богом во плоти? — никто среди его последователей или критиков не усомнился в том, что он исцелял людей и изгонял из них бесов.

Все евангелия, включая неканонические, подтверждают тот факт, что Иисус творил чудеса. О том же говорит и самый ранний материал из группы Q. Евангелие от Марка почти на треть состоит из рассказов об исцелениях и изгнании бесов. Раннее христианство не только хранило живую память о чудесах Иисуса, оно строило церковь на этом фундаменте. Апостолов отличала способность повторять чудесные дела своего учителя, исцелять людей его именем. Даже те, кто не признавал в Иисусе мессию, все-таки верили, что он совершал «удивительные вещи». Нигде в евангелиях враги Иисуса не отрицают его чудес, хотя ставят под сомнение его мотивы и источник силы. И во втором, и в третьем столетии иудейские интеллектуалы и языческие философы, писавшие трактаты против христианства, принимали как данность то, что Иисус был экзорцистом и чудотворцем. Они могли с осуждением говорить, что он был не больше чем путешествующий маг, но при этом они не ставили под сомнение его магические способности.

Повторим еще раз, что Иисус был не единственным чудотворцем в Палестине, исцелявшим больных и изгонявшим демонов. Это был мир, пропитанный магией, и Иисус был лишь одним из бессчетного количества предсказателей и толкователей снов, магов и лекарей, которые ходили по Иудее и Галилее. История знает Хони Ха-Меагеля, прозвище которого означает «Начертивший круг». Во время засухи он начертил на земле круг и встал в него. «Я клянусь твоим величайшим именем, что не сдвинусь с места, пока ты не сжалишься над своими детьми», — прокричал Хони Богу. И тотчас начался дождь. Двум внукам Хони также приписывали чудесные дела: оба они жили в Галилее примерно в то же время, что и Иисус. Еще один чудотворец, Ханина бен Доса, живший в деревушке Арав недалеко от Назарета, имел силу отмаливать больных и даже заступаться за них перед смертью. Вероятно, самым знаменитым чудотворцем той эпохи был Аполлоний Тианский. Его называли «святым человеком». Аполлоний совершал чудеса везде, куда приходил. Он исцелял хромых, слепых, парализованных. Он даже поднял одну девицу из мертвых.

Не был Иисус и единственным экзорцистом в Палестине. Странствующий специалист по изгнанию бесов был обычным зрелищем, а его профессия могла быть весьма доходной. Многочисленные экзорцисты упоминаются в евангелиях (Мф. 12. 27; Лк. 11. 19; Мк. 9. 38–40; см. также Деян. 19. 11–17). Некоторые, подобно знаменитому Элеазару, который мог быть ессеем, с помощью амулетов и заклинаний извлекали злых духов через нос. Другие, как равви Симон бен Йохаи, могли изгонять демонов, просто произнося их имена. Подобно Иисусу, равви Симон сначала приказывал злому духу назвать себя и тем самым получал власть над ним. «Деяния апостолов» изображают апостола Павла как экзорциста, использовавшего имя Иисуса как могущественный талисман против демонических сил (Деян. 16. 16–18; 19. 12). Предписания по изгнанию бесов были найдены в свитках Мертвого моря.

Причина, по которой экзорцизм был настолько популярен во времена Иисуса, заключается в том, что иудеи видели в болезни либо божественное воздаяние, либо проявление деятельности демонов. Однако, что бы ни стояло за одержимостью демонами, медицинская проблема или психическая болезнь, эпилепсия или шизофрения, факт остается фактом: жители Палестины видели в этом именно одержимость и считали Иисуса одним из тех специалистов, которые имеют силу излечить тех, кто этим страдает.

Вполне возможно, что, в отличие от многих прочих экзорцистов и чудотворцев, у Иисуса этот талант сочетался с претензиями на роль мессии. Но то же самое можно сказать про уже упомянутых Февду и Египтянина, которые привлекали сторонников с помощью чудесных дел и выдвигали мессианские притязания. Эти люди и их коллеги по волшебному ремеслу и среди иудеев, и среди язычников славились как «люди дела», и теми же словами называли Иисуса. Более того, по своей литературной форме рассказы о чудесах, которые содержатся в иудейских и языческих текстах I–II веков, практически идентичны с евангельскими историями: и сами чудеса, и тот, кто их совершает, описываются в основном одними и теми же словами. Попросту говоря, роль Иисуса как чудотворца и экзорциста может показаться необычной, даже абсурдной, современным скептикам, но она в общем и целом соответствовала тому, чего ожидали от чудотворцев и экзорцистов люди, жившие в Палестине в I веке н. э. Греки, римляне, иудеи и христиане, все народы, жившие на древнем Ближнем Востоке, смотрели на магию и чудеса как на обычную часть своей жизни.

Надо сказать, что между магией и чудом существовало четкое различие, но не в методах и результатах (и то, и другое считалось способом изменить естественный порядок вещей), а в восприятии того и другого. В греко-римском мире маги были повсеместным явлением, но магия считалась видом шарлатанства. В Риме было издано несколько законов против «чародейства», а сами чародеи могли быть изгнаны или даже казнены, если обнаружится, что они занимались так называемой «черной магией». Среди иудеев их тоже было немало, несмотря на то, что Закон Моисея запрещал магию, предписывая смерть в качестве наказания. «Не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых» (Втор. 18. 10–11).

Расхождение между Законом и практикой в том, что касается магических искусств, лучше всего объясняется тем, что «магия» могла пониматься по-разному. Само это слово имело крайне негативный смысл, но только когда речь шла о представителях других народов и религий. «Ибо народы сии, которых ты изгоняешь, слушают гадателей и прорицателей, а тебе не то дал Господь Бог твой», — говорил Господь израильтянам (Втор. 18. 14). И все же Бог периодически поручал своим слугам совершать различные чудеса, чтобы продемонстрировать свою силу. Например, Бог повелевает Моисею и Аарону «сделать чудо» перед фараоном, превратив посох в змею. Но когда «мудрецы» фараона делают то же самое, они называются не чудотворцами, а «чародеями» (Исх. 7. 1–13; 9. 8–12). Иными словами, представитель Господа — Моисей, Илия или Елисей — творят чудеса, в то время как «лжепророки», такие как фараоновы мудрецы или жрецы Ваала, занимаются магией.

Это объясняет, почему первые христиане тратили столько сил на то, чтобы доказать, что Иисус не был магом. На протяжении II и III века римские и иудейские критики церкви писали многочисленные трактаты, обвиняя Иисуса в том, что он с помощью магии очаровывал людей и обманом заставлял следовать за собой. «Они же, видя такие дела, считали их волшебным обольщением и осмелились назвать Его волхвом и обманщиком народа», — писал Иустин Философ, христианский апологет II века (Разговор с Трифоном иудеем // Сочинения святаго Иустина, философа и мученика. М., 1891. Перевод П. Преображенского).

Отметим, что эти критики церкви не отрицали того, что Иисус совершал чудесные вещи. Они просто называли его дела «чародейством». Невзирая на это, лидеры христиан, например знаменитый богослов III века Ориген из Александрии, гневно реагировали такие обвинения, считая клеветой разговоры о том, что Иисус был чародеем или творил свои чудеса с помощью магических устройств. Как утверждал один из отцов церкви, Ириней Лионский, именно отсутствие таких магических приспособлений отличало чудеса Иисуса от практики обычного чародея. Иисус, говоря словами Иринея, творил чудеса, «не прибегая к заклинаниям, не используя соки растений и трав, не наблюдая за жертвоприношениями, возлияниями или приметами времен года».

Но, несмотря на утверждения Иринея, в евангельских текстах, особенно в самом раннем Евангелии от Марка, чудеса Иисуса имеют разительное сходство с действиями других магов и чародеев того времени, и именно поэтому очень многие современные ученые-библеисты открыто называют Иисуса магом. Несомненно, он использовал магические средства и приемы — заклинания, магические формулы, повторяющиеся призывы, ритуальные плевки и так далее. Однажды около Декаполиса (Десятиградия) крестьяне привели к Иисусу глухого и косноязычного человека и умоляли о помощи. Иисус отвел человека в сторону от толпы. Затем он совершил целую последовательность странных ритуальных действий, которые могли быть взяты из античного руководства по магии: он вложил свои пальцы в уши глухого, сплюнул, коснулся его языка и, подняв глаза к небу, произнес ephphatha, что на арамейском языке означало «откройся». «И тотчас отверзся у него слух и разрешились узы его языка, и стал говорить чисто» (Мк. 7. 31–35).

В Вифсаиде Иисус сделал нечто подобное со слепцом. Он отвел человека в сторону, плюнул ему в глаза, возложил на него руки и спросил: «Ты видишь что-нибудь?»

Тот сказал: «Вижу проходящих людей, как деревья».

Иисус еще раз повторил ритуальную формулу. На этот раз чудо свершилось: человек вновь обрел зрение (Мк. 8. 22–26).

В Евангелии от Марка рассказывается еще более любопытная история о женщине, которая двенадцать лет страдала от кровотечений. Она обращалась к врачам и истратила все деньги, которые у нее были, но ей ничего не помогло. Услышав об Иисусе, она подошла к нему сзади в толпе, протянула руку и прикоснулась к его одежде. В одно мгновение ее кровотечения прекратились и она ощутила, что исцелилась.

В этой истории примечательно то, что, говоря словами самого Марка, Иисус почувствовал, «что вышла из Него сила». Он остановился и спросил: «Кто прикоснулся к Моей одежде?» Женщина пала перед ним ниц и сказала всю правду. «Дщерь! вера твоя спасла тебя», — ответил ей Иисус (Мк. 5. 24–34).

Рассказ Марка наводит на мысль о том, что Иисус ощущал себя пассивным проводником, по которому, как электрический ток, шла исцеляющая сила. Это соответствует описаниям магических процессов в текстах того времени. Примечательно также, что Матфей, пересказавший тот же сюжет двадцать лет спустя, убрал из него магическую составляющую, которая есть в версии Марка. Согласно Матфею, Иисус обернулся в ответ на прикосновение женщины, заговорил с ней и лишь после этого исцелил ее (Мф. 9. 20–22).

Несмотря на магические элементы, которые можно отследить в описаниях чудес Иисуса, в евангелиях нигде не говорится, что его действия были магическими. Враги Иисуса легко могли бы обвинить его в чародействе, за которое полагалась смертная казнь. Однако, когда Иисус держал ответ перед иудейскими и римскими властями, против него было выдвинуто много обвинений — подстрекательство к мятежу, богохульство, отрицание Закона Моисея, отказ платить подати, угрозы в адрес Храма, — но нигде не упоминается, что его обвиняли в том, что он занимался магией.

Также стоит заметить, что Иисус никогда не брал платы за свои услуги. Маги, целители, чудотворцы, экзорцисты — все это были профессии, требовавшие знаний и приносившие хороший доход. Заклинателя злых духов по имени Элеазар однажды пригласили не к кому иному, как к самому императору Веспасиану. В «Деяниях апостолов» профессиональный чародей по имени Симон Маг предлагает апостолам деньги за то, чтобы те научили его пользоваться силой Святого Духа для исцеления больных: «Дайте и мне власть сию, чтобы тот, на кого я возложу руки, получал Духа Святаго».

«Серебро твое да будет в погибель с тобою, потому что ты помыслил дар Божий получить за деньги», — ответил ему апостол Петр (Деян. 8. 9–24).

Ответ Петра может показаться слишком резким. Но он просто следовал велению своего учителя, который сказал своим ученикам: «Больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте» (Мф. 10. 8 | Лк. 9. 1–2).

По-видимому, бесполезно спорить о том, был ли Иисус чародеем или чудотворцем. В древней Палестине магия и чудо, в лучшем случае, считались двумя сторонами одной монеты. Однако церковные отцы были правы в одном. В чудесных делах Иисуса, описанных в евангелиях, есть нечто особенное и уникальное. Дело не в том, что он не брал денег и не всегда использовал магические приемы. Дело в том, что чудеса Иисуса не были для него самоцелью. Их назначение, скорее, было воспитательным. Это был способ донести до иудеев очень специфическое послание.

Ключ к содержанию этого послания можно найти в интригующем отрывке из источника Q. Согласно евангелиям от Матфея и Луки, Иоанн Креститель томится в темнице крепости Махерус он, ожидая казни, когда до него доходят слухи о чудесных делах, которые творит в Галилее один из его учеников. Движимый любопытством, он посылает человека, чтобы тот задал Иисусу вопрос: «Ты ли Тот, Которому должно прийти?»

«Пойдите, скажите Иоанну, что вы видели и слышали, — ответил Иисус. — Слепые прозревают, хромые ходят, прокаженные очищаются, глухие слышат, мертвые воскресают, нищие благовествуют» (Мф. 11. 1–6 | Лк. 7. 18–23).

Ответ Иисуса является намеренной отсылкой к словам пророка Исайи, который за много лет до этого предсказал, что придет день, когда на земле будет установлено Царство Божье. «Тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверзутся. Тогда хромой вскочит, как олень, и язык немого будет петь, — обещал Исайя. — Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела!» (Ис. 35. 5–6; 26. 19).

Связывая свои чудеса с пророчеством Исайи, Иисус недвусмысленно утверждает, что пришел наконец год Божьего благоволения, день Господнего мщения. Наступило время Божьей власти. «Если же Я перстом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие» (Лк. 11. 20 | Мф. 12. 28). Таким образом, чудеса Иисуса являются проявлением Царства Божьего на земле. Это перст Божий исцеляет слепых, глухих, немых, перст Божий изгоняет демонов. Задача Иисуса, как представителя Господа на земле, состоит только в том, чтобы орудовать этим перстом.

Но у Бога уже были посредники на земле. Это были люди в тонких белых одеждах, толпившиеся в храме и распоряжавшиеся горами благовоний и беспрерывными жертвоприношениями. Главная функция этой религиозной аристократии заключалась не только в проведении ритуалов, но и в ограничении доступа к иудейскому культу. Сам иерусалимский Храм состоял из последовательности пространств, доступность которых уменьшалась по мере удаления от входа. Так поддерживалась монополия священников, поскольку только они могли определять, кто может, а кто не может приблизиться к Богу, и до какого предела. Больным, хромым, прокаженным, одержимым злыми духами, женщинам во время менструаций, с болезненными выделениями из тела и только что родившим — всем этим людям было запрещено входить в Храм и участвовать в ритуалах, если они предварительно не очистятся в соответствии с религиозным Законом. Исцеляя очередного прокаженного или паралитика, изгоняя очередного демона, Иисус не только бросал вызов этому Закону — он объявлял недействительной саму цель, ради которой существовали служители культа.

Так, в Евангелии от Матфея, когда к Иисусу приходит прокаженный, тот протягивает руку и, коснувшись больного, исцеляет его. Но этим дело не заканчивается. «Смотри, никому не сказывай, — говорит Иисус, — но пойди, покажи себя священнику и принеси дар, какой повелел Моисей, во свидетельство им».

Иисус шутит. Его приказ прокаженному — это насмешка, хорошо рассчитанный удар по закону священников. Прокаженный не просто болен, в конце концов. Он нечист. С ритуальной точки зрения, на нем скверна, и он недостоин войти в Храм. Его болезнь загрязняет всю общину. Согласно Закону Моисея, на который ссылается Иисус, единственный способ очиститься в данном случае — это очень трудоемкий и дорогостоящий обряд, который может провести только священник. Сначала прокаженный должен принести ему двух чистых птиц, а также кедровое дерево, темно-красную пряжу и иссоп. Одну из птиц следует принести в жертву немедленно, а живую птицу, кедр, пряжу и иссоп смочить в ее крови. Затем самого прокаженного нужно окропить кровью, а живую птицу отпустить. Через семь дней больной должен сбрить все волосы на теле и окунуться в воду. На восьмой день ему надлежит взять двух ягнят мужского пола и молодую овцу без изъянов, а также хлебное приношение из отборной муки, смешанной с маслом, и отдать все это священнику, который принесет жертву Господу. Жертвенной кровью священник должен смазать мочку правого уха прокаженного, а также большие пальцы его правой руки и ноги. Затем надлежит окропить прокаженного елеем семь раз. Только после совершения всех этих действий прокаженный может считаться свободным от греха и вины, которые и вызвали проказу. Только после этого он сможет присоединиться к народу Божьему (Лев. 14).

Совершенно очевидно, что Иисус не приказывал только что исцелившемуся прокаженному купить двух птиц, двух ягнят, овцу, кедровое дерево, моток карминной пряжи, побег иссопа, меру муки и кувшин масла и отдать все это священнику как приношение для Бога. Он велел ему пойти и предстать перед священником, уже будучи очищенным. Это прямой вызов не только авторитету служителей культа, но и самому Храму. Иисус не только излечил больного, он очистил его, то есть с этого момента тот мог войти в Храм как настоящий израильтянин. И он сделал это бесплатно, в качестве дара от Бога, без десятины, без жертвенных даров, то есть присвоил себе власть определять, достоин ли человек предстать перед Богом. А эта власть принадлежала только священникам.

Такое открытое нападение на законы Храма могло не приниматься во внимание только до той поры, пока Иисус оставался в галилейском захолустье. Но как только он вместе с учениками покинул Капернаум и медленно двинулся в сторону Иерусалима, по пути исцеляя больных и изгоняя злых духов, столкновение со священниками и римской империей, которая поддерживала Храм, стало неизбежным. Вскоре настал момент, когда религиозные власти в Иерусалиме больше не могли игнорировать этого странствующего проповедника и чудотворца. Чем ближе он подходил к священному городу, тем острее становилась потребность заставить его замолчать. Ведь боялись они не только чудес, которые творил Иисус. Они боялись простой, но чрезвычайно опасной идеи, которую он проповедовал с их помощью: Царство Небесное близко.

Глава десятая

Да приидет Царствие Твое

«Чему уподоблю Царствие Божие?» — спросил Иисус.

Оно подобно могущественному царю, который, приготовив свадебный пир для своего сына, посылает своих слуг во все четыре конца своего царства, чтобы пригласить почетных гостей.

«Скажите званым: вот, я приготовил обед мой, — наставляет царь своих слуг. — Тельцы мои и что откормлено, заколото, и все готово; приходите на брачный пир».

Слуги уходят с этими известиями. Но гости один за одним отклоняют приглашение. «Я купил землю, и мне нужно пойти посмотреть ее. Прошу тебя, извини меня», — говорит первый.

«Я купил пять пар волов и иду испытать их. Прошу тебя, извини меня», — говорит второй.

«Я сам только что женился и потому не могу прийти», — говорит третий.

Когда слуги возвращаются, они говорят царю, что никто из почетных гостей не принял приглашения, а некоторые не только отказались присутствовать на пире, но и схватили царских слуг, оскорбили их и убили.

В гневе царь посылает слуг на улицы и в переулки, чтобы собрали они всех, кого смогут найти — молодых и старых, бедных и слабых, хромых, увечных, слепых, нищих, — и привели на пир.

Слуги делают то, что было приказано, и пир начинается. Но в разгар празднования царь замечает незваного гостя. На нем нет свадебных одежд.

«Как ты вошел сюда?» — спрашивает его царь.

Человек не отвечает.

«Связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю, — приказывает царь. — Там будет плач и скрежет зубов; ибо много званых, а мало избранных».

А против тех, кто был зван, но не пришел, кто схватил и убил царских слуг, царь отправил войско, чтобы изгнать их из домов, убить, подобно овцам, и сровнять их города с землей.

«Кто имеет уши слышать, да слышит!» (Мф. 22. 1–14 | Лк. 14. 16–24).

В данном случае несомненно одно: центральной темой и объединяющей идеей недолгого — всего три года — проповеднического служения Иисуса было обещание Царства Божьего. Практически все, что говорил или делал евангельский Иисус, служило одной цели: публично объявлять о близком наступлении этого царства. Это первое, о чем он начал проповедовать после ухода от Иоанна Крестителя: «Приблизилось Царствие Божие: покайтесь!» (Мк. 1. 15) Это было основой «Отче Наш», молитвы Господней, которой научил Иисуса Иоанн, а Иисус, в свою очередь, передал ее своим ученикам: «Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое…» (Мф. 6. 9–13 | Лк. 11. 1–2) Это то, к чему должны были в первую очередь стремиться последователи Иисуса: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф. 6. 33 | Лк. 12. 31), поскольку только тот, кто отвергнет всех и все ради царства Божьего, имеет надежду в него войти (Мф. 10. 37–39 | Лк. 14. 25–27).

Иисус говорил о Царстве Божьем так часто и так абстрактно, что трудно понять, было ли у него самого какое-то цельное представление об этом. Само выражение «Царство Божье», наряду с эквивалентом из Матфея «Царство Небесное», не встречается в Новом Завете практически нигде, кроме евангелий. Хотя во многих местах еврейского Писания говорится о Боге как о царе и единственном господине, сами слова «Царство Божье» появляются только в неканонической «Книге Премудрости Соломона» (10. 10), где это царство располагается на небесах, где на престоле восседает Господь, ангелы заботятся о выполнении каждого его требования, а воля Бога исполняется всегда и независимо от обстоятельств.

Но Царство Божье в учении Христа — это не небесное царство, расположенное на космическом плане. Те, кто придерживается иной точки зрения, часто указывают на один ненадежный отрывок из Евангелия от Иоанна, где Иисус якобы говорит Пилату: «Царство Мое не от мира сего» (Ин. 18. 36). Это не просто единственное место в евангелиях, где он произносит такое, — это неточный перевод оригинального греческого текста. Фразу ouk estin ek tou kosmou, по-видимому, лучше перевести как «не является частью этого порядка/системы [правления]». Даже если признать историчность этого заявления (а так думают очень немногие исследователи), Иисус говорил не о том, что Царство Божье является чем-то неземным; он говорил, что оно не похоже ни на одно государство на земле.

Иисус не представлял Царство Божье и как нечто отдаленное по времени, то, что наступит в конце времен. Когда он говорит, что «приблизилось Царствие Божие» (Мк. 1. 15) или «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17. 21), он указывал на спасительное действие Господа в современную ему эпоху, в те дни, когда жил он сам. Действительно, Иисус говорил о войнах и восстаниях, землетрясениях и голоде, ложных мессиях и пророках, которые предвещают наступление Царства Божьего на земле (Мк. 13. 5–37). Но его слова — это не пророчество о грядущем апокалипсисе, это, на самом деле, очень емкое описание той эпохи, в которую он жил: эпохи войн, неурожаев и неудавшихся посланников Божьих. По сути, Иисус ждет наступления Царства Божьего в любой момент: «Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе» (Мк. 9. 1).

Если Царство Божье не является ни явлением небесного порядка, ни делом отдаленного будущего, тогда то, о чем говорил Иисус, может быть только физическим явлением современной ему эпохи: это реальное царство с настоящим царем, которое вскоре будет установлено на земле. Нет сомнения, что Иисус представлял себе дело именно так. Его собственная концепция Царства Божьего могла быть не совсем обычной и уникальной в деталях, но нельзя сказать, что ее смысл и подтекст представлял собой нечто совершенно новое для слушателей. Иисус просто повторял то, о чем уже много лет проповедовали зелоты. Попросту говоря, слова «Царство Божье» были условным обозначением идеи о Боге как верховном правителе, единственном и единственно возможном царе не только для Израиля, но и для всего мира. «Твое, Господи, царство, и Ты превыше всего, как Владычествующий… Ты владычествуешь над всем, и в руке Твоей сила и могущество» (1 Пар. 29. 11–12; см. также Чис. 23. 21, Втор. 33. 5). По сути, идея верховной единоличной власти Бога лежит в основе того, о чем говорили все великие пророки прошлого. Илия, Елисей, Михей, Амос, Исайя, Иеремия — эти люди предрекали, что Господь снимет с иудеев ярмо рабства и освободит Израиль от иноземного владычества только в том случае, если они откажутся служить любому земному хозяину и преклоняться перед любым земным царем, кроме одного-единственного царя всей вселенной. Такая же вера лежала в основе практически каждого иудейского движения сопротивления, от Маккавеев, сбросивших иго Селевкидов в 164 г. до н. э., после того как безумный Антиох Епифан потребовал, чтобы иудеи поклонялись ему как богу, до радикалов и революционеров, которые сопротивлялись Римской империи — разбойников, сикариев, зелотов, мучеников Масады — и далее, вплоть до последнего знаменитого мессии, Симона бар Кохбы, во время восстания которого в 132 г. н. э. слова «Царство Небесное» использовались как призыв к освобождению от иноземного господства.

Взгляд Иисуса на верховную власть Бога не так уж отличался от идей пророков, разбойников, зелотов и мессий, приходивших до и после него. Об этом свидетельствует его ответ на вопрос о выплате дани римскому императору. На самом деле, этот взгляд не так уж отличался и от представлений его учителя, Иоанна Крестителя, у которого он, по-видимому, и позаимствовал выражение «Царство Божье». Однако между Иисусом и Иоанном было важное отличие, и оно заключалось в том, в чем Иисус был согласен с зелотами: Царство Божье требует не только внутреннего изменения человека в сторону праведности и справедливости, но и полного изменения существующего политического, религиозного и экономического порядка. «Блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие. Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь. Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь» (Лк. 6. 20–21).

Эти неизменные слова Блаженств являются обещанием неминуемого освобождения от рабства и иноземной власти в большей степени, нежели чем-либо еще. Они предсказывают совершенно новый миропорядок, в котором кроткие наследуют землю, больные исцелятся, слабые станут сильными, голодные насытятся, а бедные сделаются богатыми. В Царстве Божьем все богатства будут перераспределены, а долги — отменены. «Так будут последние первыми, и первые последними» (Мф. 5. 3–12 | Лк. 6. 20–24) (про первых и последних — Мф. 20. 16).

Но это также означает, что, когда наступит Царство Небесное на земле, богатые сделаются бедными, сильные станут слабыми, а власть имущие будут свергнуты теми, кто не имел никакой власти. «Как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие!» (Мк. 10. 23) Царство Божье — это не фантастическая утопия, в которой Бог защищает бедных и неимущих. Это страшная новая реальность, в которой Божий гнев падает на богатых, сильных и обладающих властью. «Горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение. Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете. Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете» (Лк. 6. 24–25).

Смысл слов Иисуса совершенно ясен: Царство Божье скоро будет установлено на земле, Господь вот-вот восстановит славу Израиля. Но это восстановление не может произойти без разрушения существующего порядка. Власть Бога не может быть установлена без уничтожения имеющихся властителей. Поэтому сказать: «Царство Божье близко» равносильно тому, чтобы сказать, что вот-вот наступит конец Римской империи. Это означает, что Бог заменить цезаря в качестве правителя страны. Священник Храма, богатые и знатные иудеи, элита Ирода, узурпатор-язычник из далекого Рима — все они почувствуют на себе гнев Божий.

Царство Божье — это призыв к революции, простой и понятный. А какая революция, особенно направленная против империи, армии которой опустошили землю, предназначенную Богом для своего избранного народа, может осуществиться без насилия и кровопролития? Если Царство Божье — не бесплотная фантазия, как еще его можно установить на земле, оккупированной мощной империей, если не посредством силы? Все пророки, разбойники, зелоты и мессии времен Иисуса знали это, поэтому они без колебаний прибегали к насилию ради установления Божьей власти на земле. Вопрос состоит в том, думал ли Иисус так же. Соглашался ли он с разбойником Езекией, Иудой Галилеянином, Менахемом, Симоном бар Гиорой, Симоном бар Кохбой и остальными в том, что насилие было необходимо? Придерживался ли он учения зелотов, что страну следует насильственно очистить от всех иноземных элементов, как того требовал Господь в Писании?

Для того, кто пытается найти черты исторического Иисуса в образе Иисуса Христа, нет вопроса важнее, чем этот. Привычное представление об Иисусе как миротворце, который «любил своих врагов» и «подставлял вторую щеку», строится в основном на образе проповедника, который не интересовался политикой и по этой самой причине не имел представления о том неспокойном мире, в котором он жил. Мы уже видели, что такой образ Иисуса является полным вымыслом. Отношение реального Иисуса к насилию было гораздо более сложным. Нет свидетельств, что он открыто поддерживал насильственные действия. Но он, безусловно, не был пацифистом. «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10. 34 | Лк. 12. 51).

После Иудейской войны и разрушения Иерусалима ранние христиане отчаянно пытались как можно дальше увести образ Иисуса от национализма ревнителей, который и привел к этой ужасной войне. В результате слова типа «возлюби врагов своих» и «подставь другую щеку» были намеренно очищены от иудейских смыслов и превращены в абстрактные этические принципы, которых следует придерживаться всем народам, независимо от их этнических, культурных и религиозных взглядов.

Но если мы хотим понять, во что на самом деле верил сам Иисус, нам никогда не следует терять из виду один важнейший факт: Иисус из Назарета был в первую очередь израильтянином. Будучи таковым, он заботился исключительно о судьбе своих соотечественников-израильтян. Израиль — вот единственное, что волновало Иисуса. Он настаивал на том, что он был «послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф. 15. 24), и призывал своих апостолов разделить благую весть только с иудеями и ни с кем больше: «На путь к язычникам не ходите, и в город Самарянский не входите» (Мф. 10. 5–6). Всякий раз, когда он сам сталкивался с язычниками, он держал их на расстоянии и исцелял неохотно. Сирофиникиянке, которая пришла к нему просить помощи в излечении ее дочери, он объяснил: «Дай прежде насытиться детям [под этим словом Иисус подразумевал израильтян], ибо нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам [то есть подобным ей язычникам]» (Мк. 7. 27).

Когда речь заходит об опоре и сердцевине иудейской веры — о Законе Моисея, — Иисус твердо стоял на том, что он послан не нарушить Закон, а исполнить его (Мф. 5. 17). Этот Закон четко различал отношения среди самих иудеев и отношения между иудеями и иноземцами. Часто повторяемая заповедь «возлюби ближнего как самого себя» впервые была дана строго в контексте взаимоотношений внутри израильского народа. Соответствующая библейская строка гласит: «Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего, но люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев. 19. 18). Для израильтян, как и для палестинского общества, в котором жил Иисус в начале I века н. э., слово «сосед» означало соотечественника-иудея. По поводу иноземцев, посторонних, угнетателей и завоевателей Тора выражается предельно ясно: «И прогонишь их от лица твоего; [не смешивайся и] не заключай союза ни с ними, ни с богами их; не должны они жить в земле твоей» (Исх. 23. 31–33).

Для тех, кто видит в Иисусе подлинного Божьего сына, вопрос о его принадлежности к израильскому народу не имеет важности. Если Христос божественен, он стоит выше любого закона или обычая. Но для тех, кому интересен простой иудейский крестьянин и харизматичный проповедник, живший в Палестине две тысячи лет тому назад, нет ничего более важного, чем одна неоспоримая истина: тот самый Бог, который в Библии назван «мужем брани» (Исх. 15. 3), который периодически приказывает полностью истребить всех иноземцев, захвативших землю Израиля, будь то мужчины, женщины или дети, «обрызганный кровью» бог Авраама, Моисея, Иакова и Иисуса Навина (Ис. 63. 3), который «сокрушит голову врагов Своих», омоет их кровью ноги своих воинов и бросит тела на съедение псам (Пс. 67. 21–23), — это единственный Бог, которого знал Иисус и которого он почитал.

Нет причин считать представления Иисуса о своих соседях и врагах отличными от представлений любого другого иудея того времени. Его заповеди «возлюби врага своего» и «подставь другую щеку» следует понимать как относящиеся исключительно к соотечественникам: это модель, на основе которой следует строить отношения только внутри израильского общества. Эти заповеди не имеют никакого отношения к тому, как следует обращаться с иноземцами и чужаками, особенно с теми дикими «разорителями мира», которые захватили землю Господа, открыто нарушив Закон Моисея. Тот самый Закон, который, как считал Иисус, он сам пришел исполнить. Не должны они жить в земле твоей.

В любом случае, ни заповедь о любви к ближнему, ни призыв подставить вторую щеку не равносильны призыву к ненасилию или непротивлению. Иисус не был глупцом. Он понимал то, что понимал каждый претендент на роль мессии: власть Бога нельзя установить никак иначе, кроме как силой. «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11. 12 | Лк. 16. 16).

Выбор Иисусом своих двенадцати апостолов был нечем иным, как подготовкой к неизбежным последствиям установления Царства Божьего. Иудеи времен Иисуса верили, что придет день, когда двенадцать колен Израиля будут возрождены и снова составят единый народ. Это предсказывали пророки: «Я возвращу из плена народ Мой, Израиля и Иуду, говорит Господь; и приведу их опять в ту землю, которую дал отцам их, и они будут владеть ею» (Иер. 30. 3). Выбрав двенадцать учеников и пообещав им, что они сядут «на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых» (Мф. 19. 28 | Лк. 22. 28–30), Иисус дал знать, что наступил тот день, который он ждал, день, когда господь Саваоф «сокрушит ярмо» израильтян и «разорвет узы», которыми они связаны (Иер. 30. 8). Возрождение и обновление истинного народа Израиля, о котором проповедовал Иоанн Креститель, не за горами. Царство Божье уже здесь.

Это была дерзкая и провокационная идея. Поскольку, по словам пророка Исайи, Господь «соберет изгнанников Израиля, и рассеянных Иудеев созовет от четырех концов земли» с одной только целью — для войны. Новый народ, говоря словами пророка, «поднимет знамя язычникам» и иудеи «полетят на плеча Филистимлян к западу, ограбят всех детей Востока». Этот народ вновь обретет землю, которую дал ему Бог, и навсегда уничтожит омерзительный смрад иноземного господства (Ис. 11. 11–16).

Избрание Двенадцати было если не призывом к войне, то признанием ее неизбежности, и поэтому Иисус подчеркнуто предупреждает их о том, что предстоит: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мк. 8. 34). Эти слова часто интерпретируются как призыв к самоотречению, но это не так. Крест — это наказание за мятеж, а не символ самопожертвования. Иисус предупреждал апостолов, что их роль — воплощать собой двенадцать колен, которые восстановят народ Израиля и сбросят иноземное иго, — будет правильно истолкована Римом как государственная измена, и это неизбежно приведет к распятию. То же самое Иисус часто предсказывал себе самому. Снова и снова он напоминает ученикам, что его ждет: неприятие, арест, пытки и казнь (Мф. 16. 21, 17. 22–23, 20. 18–19; Мк. 8. 31, 9. 31, 10. 33; Лк. 9. 22, 44, 18. 32–33). Можно, конечно, было бы сказать, что евангелисты, писавшие десятилетия спустя после событий на Голгофе, знали, чем закончилась история Иисуса, и поэтому вложили в его уста все эти слова, чтобы подтвердить наличие у него пророческого дара. Но само количество слов о неизбежном аресте и распятии показывает, что эти пророчества о своей судьбе могли иметь место в реальности. И снова подчеркнем: не нужно быть пророком, чтобы предсказать, что случится с человеком, который выступит против авторитета Храма или римских властей в Палестине. Дальнейший путь Иисуса и двенадцати апостолов был ясен благодаря тем претендентам на роль мессии, которые приходили до него. Конечная точка была известна.

Это объясняет, почему Иисус изо всех сил старался скрыть правду о Царстве Божьем от всех, кроме своих учеников. Он понимал, что тот образ нового мира, который представлялся ему, был настолько радикальным, настолько опасным, настолько революционным, что единственным ответом Рима могла быть только казнь их всех за подстрекательство к мятежу. Поэтому он сознательно предпочитал излагать свою идею Царства Божьего в виде глубокомысленных и загадочных притч, которые почти невозможно понять. «Вам дано знать тайны Царствия Божия, — говорил Иисус ученикам, — а тем внешним все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят, и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют» (Мк. 4. 11–12).

Так что же представляет собой Царство Божье в учении Иисуса? Это одновременно и радостный свадебный пир в царском дворце, и залитые кровью улицы за его пределами. Это сокровище, скрытое в поле: продай все, что у тебя есть, и купи это поле (Мф. 13. 44). Это жемчужина внутри раковины: пожертвуй всем, чтобы найти эту раковину (Мф. 13. 45). Это горчичное семя — самое маленькое из всех семян, зарытое в землю. Однажды из него вырастет величественное дерево, и птицы будут вить гнезда в его ветвях (Мф. 13. 31–32). Это невод, вытащенный из моря со множеством рыбы, и худой, и хорошей; хорошую следует оставить, а худую — выбросить (Мф. 13. 47). Это поле, на котором выросли и злаки, и сорняки. Когда приходит жнец, он собирает пшеницу, а сорняки связывает в снопы и бросает в огонь (Мф. 13. 24–30). И жнец уже недалеко. Скоро свершится Божья воля на земле и на небесах. Поэтому оставь плуг свой и не оглядывайся, пусть мертвые хоронят своих мертвецов, оставь мужа своего и жену свою, своих братьев и сестер и приготовься получить Царство Божье. «Уже и секира при корне дерев лежит».

Конечно, никакие запутанные и туманные слова о Царстве Божьем на уберегут Иисуса от ареста и казни. Заявления о том, что существующий порядок вскоре будет изменен, что богатые и власть имущие станут бедными и слабыми, что двенадцать колен Израиля возродятся в единый народ, а Господь вновь станет единственным правителем в Иерусалиме — все эти провокационные слова не могли вызвать восторг ни у служителей Храма, где делами заведовал первосвященник, ни в крепости Антония, где правили римляне. В конце концов, если Царство Божье, как его представлял Иисус, было настоящим земным царством, разве ему не требовался реальный царь? Не претендует ли Иисус на этот титул? Он пообещал трон каждому из двенадцати апостолов. Разве он не подразумевал при этом трон и для самого себя?

Иисус не сообщал никаких подробностей о том, как он представлял себе новый порядок (хотя этого не делал никто из претендентов на трон в то время). В его учении нет практической программы, дельных планов действий, специальных политических или экономических рекомендаций. Дело выглядит так, словно его совсем не интересовало, как будет в реальности функционировать Царство Божье на земле. Это будет определять сам Бог. Но нет сомнений в том, что Иисус имел четкое представление о своей собственной роли в этом царстве: «Если же Я перстом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие».

Наступление Царства Божьего дало Иисусу возможность излечивать больных и изгонять бесов из одержимых. Но в то же время именно исцеления и экзорцизмы Иисуса способствовали установлению Царства Божьего. Иными словами, между этими явлениями существовала симбиотическая связь. Как посланник Бога на земле — как тот, кто действовал перстом Божьим как орудием, — Иисус ускорял наступление Царства Божьего и укреплял власть Господа посредством своих чудес. По сути, он был персонификацией Царства Божьего. Кому же еще сидеть на престоле Господнем?

Неудивительно, что в конце своей жизни, представ перед Пилатом, чтобы ответить на предъявленные ему обвинения, Иисус услышал только один вопрос. Это был единственный вопрос, который вообще относился к делу, единственный вопрос, на который он должен был ответить римскому наместнику, прежде чем отправиться на крест и понести стандартное для всех мятежников и бунтовщиков наказание.

«Ты Царь Иудейский?»

Глава одиннадцатая

А вы за кого почитаете Меня?

Прошло примерно два года с тех пор, как Иисус из Назарета впервые встретил Иоанна Крестителя на берегу реки Иордан и отправился с ним в Иудейскую пустыню. За это время Иисус не только распространил идею своего учителя о Царстве Божьем. Он развил ее в движение народного освобождения для обиженных и угнетенных — движение, основанное на обещании того, что Господь скоро выступит на стороне бедных и смиренных, что он уничтожит власть императорского Рима, как он некогда уничтожил войско фараона, и очистит свой Храм от лицемеров, которые сейчас правят в нем. Учение Иисуса привлекло к нему множество ревностных последователей, двенадцать из которых получили право проповедовать его идеи самостоятельно. В каждом городе и деревне, куда приходили Иисус и его ученики, народ собирался толпами, чтобы увидеть, как они проповедуют, и получить бесплатное исцеление, которое они предлагали для ищущих помощи.

Однако, несмотря на известный успех, Иисус и его ученики ограничивались в основном северными областями Галилеи, Финикии и Гавланитиды, мудро держась подальше от Иудеи и Иерусалима, центра римских властей. Они пользовались обходными путями через Галилею, минуя царские города Сепфорис и Тивериаду, чтобы не столкнуться с силами тетрарха. Хотя они подходили к процветающим портам Тири Сидон, они предпочли не входить внутрь этих городов. Они странствовали вдоль границ Десятиградия, но тщательно избегали самих греческих селений и живших там язычников. Вместо зажиточных городов Иисус сконцентрировал свое внимание на более бедных селениях типа Назарета, Капернаума, Вифсаиды и Наина, где его проповедь нового миропорядка охотно воспринималась жителями, а также на прибрежных городах Галилейского моря, за исключением, конечно, Тивериады, где сидел на троне Ирод Антипа.

Через два года слух об Иисусе и его последователях, наконец, достиг двора Антипы. Естественно, Иисус не стеснялся называть тетрарха Галилеи и Иереи «этой лисицей» и не переставал выражать свое презрение по отношению к лицемерным священникам и книжникам, «порождениям ехидниным», которых, по его мнению, в грядущем Царстве Божьем свергнут мытари и грешники. Он не только исцелял тех, кого Храм отверг как грешников без надежды на спасение, он очищал их грехи, тем самым демонстрируя ненужность всей храмовой иерархии и дорогостоящих ритуалов. Своими чудесами он собирал такие толпы, что тетрарх в Тивериаде уже не мог игнорировать дело, хотя до сей поры народ, похоже, интересовался не столько учением Иисуса, сколько его «трюками». Люди хотели некоего знака, который побудил бы их поверить в идеи Иисуса, и однажды ему это надоело. «Род лукавый и прелюбодейный ищет знамения; и знамение не дастся ему» (Мф. 12. 38).

Вся эта деятельность привела к тому, что при дворе Антипы начали активно обсуждать вопрос о том, кем мог быть этот галилейский проповедник. Некоторые считали, что это был возродившийся Илия или кто-то еще из пророков прошлого. Нельзя сказать, что этот вывод был лишен разумности. Илия, живший в северном царстве Израиля в IX веке до н. э., был образцом пророка-чудотворца. Страшный и бескомпромиссный воин Господа, Илия стремился искоренить культ ханаанского бога Ваала среди израильтян. «Долго ли вам хромать на оба колена? — спрашивал он людей. — Если Господь есть Бог, то последуйте Ему; а если Ваал, то ему последуйте» (3 Цар. 18. 21).

Чтобы доказать превосходство Яхве, Илия вызвал на состязание четыреста пятьдесят жрецов Ваала. Они приготовили два алтаря, на каждом из которых разместили быка и дрова. Жрецы должны были молиться Ваалу, чтобы тот принял жертву, а Илия молился Яхве.

Жрец Ваала молились денно и нощно. Они громко кричали и пронзали себя мечами и копьями, пока не покрылись кровью с ног до головы. Они плакали и умоляли Ваала послать огонь для жертвоприношения, но ничего не происходило.

Тогда Илия вылил двенадцать кувшинов воды на свой жертвенник, отступил на шаг назад и призвал Бога Авраама, Исаака и Израиля явить свою силу. В тот же момент великий огненный шар сошел с небес и поглотил быка, дерево, камни, пыль на земле и лужи воды вокруг жертвенника. Когда израильтяне увидели дело Яхве, они пали на колени и уверовали в него. Но Илия еще не закончил. Он схватил четыреста пятьдесят жрецов Ваала, увел их в долину Вади-Кишон и заколол их всех собственными руками, ибо «возревновал о Господе Боге Саваофе» (3 Цар. 18. 20–40; 19. 10).

Вера Илии была настолько велика, что он не умер, а был вознесен на небо на огненной колеснице (4 Цар. 2. 11). Его возвращение в конце времен, когда он соберет вокруг себя двенадцать колен Израиля и завершит мессианскую эпоху, было предсказано пророком Малахией: «Вот, Я пошлю к вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного. И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я, придя, не поразил земли проклятием» (Мал. 4. 5–6).

Пророчество Малахии объясняет, почему тивериадский двор видел в Иисусе перевоплощение самого типичного пророка, говорившего о конце времен. Иисус не делал ничего, чтобы воспрепятствовать подобным сравнениям, сознательно демонстрируя символы и свойства пророка Илии — роль странствующего проповедника, повелительные призывы к ученикам, задачу возрождения двенадцати колен, четкое ограничение северными регионами Израиля, знаки и чудеса, которые он совершал везде, куда приходил.

Однако Антипу не убедили пересуды его придворных. Он считал, что проповедник из Назарета — не Илия, а казненный им Иоанн Креститель, воскресший из мертвых. Ослепленный виной за казнь Иоанна, он не смог понять подлинной сущности Иисуса (Мф. 14. 1–2; Мк. 6. 14–6; Лк. 9. 7–9).

Тем временем, Иисус и его ученики продолжали медленно продвигаться в сторону Иудеи и Иерусалима. Оставив позади селение Вифсаида, где, согласно Евангелию от Марка, Иисус накормил пять тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами (Мк. 6. 30–44), ученики продолжили путь вдоль окраин Кесарии (Цезареи) Филипповой, римского города к северу от Галилейского моря, который был столицей тетрархии второго сына Ирода Великого, Филиппа. По дороге Иисус мимоходом спросил учеников: «За кого люди почитают Меня?»

Ответы учеников отражают разговоры в Тивериаде: «Одни за Иоанна Крестителя, другие за Илию, а иные за Иеремию, другие же говорят, что один из древних пророков воскрес».

Иисус останавливается и поворачивается к ученикам: «А вы за кого почитаете Меня?»

Отвечать за остальных выпало на долю Симона Петра, формального лидера Двенадцати. «Ты — мессия», — говорит Петр, озвучивая в этом критическом месте евангельского рассказа ту тайну, которую, вероятно, не понимал тетрарх из Тивериады (Мф. 16. 13–16; Мк. 8. 27–29; Лк. 9. 18–20).

Шесть дней спустя Иисус берет Петра и братьев Иакова и Иоанна, сыновей Зеведея, на высокую гору, где перед их глазами совершается чудесное преображение. «И преобразился пред ними: и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет», — пишет Марк. Внезапно на горе появляется Илия, пророк и предвестник мессии. С ним вместе Моисей, великий освободитель и законодатель Израиля, человек, который разорвал узы израильтян и отвел народ Божий обратно в Землю Обетованную.

Присутствие Илии на горе уже было подготовлено разговорами в Тивериаде и размышлениями учеников. Но Моисей — это что-то совсем иное. Трудно не заметить параллели между сюжетом преображения и рассказом из книги «Исход» о том, как Моисей получил Закон на горе Синай. Моисей тоже брал с собой трех спутников, Аарона, Надава и Авиуда, и он тоже испытал физическое преображение. Но если преображение Моисея произошло вследствие контакта со славой Божьей, Иисус преобразился в своей собственной славе. Вся сцена описана таким образом, что Моисей и Илия — Закон и Пророки — явно выглядят второстепенными рядом с Иисусом.

Видение испугало учеников, что неудивительно. Петр попытался уменьшить потрясение, предложив построить три шатра на горе: один для Иисуса, другой для Моисея, третий — для Илии. Пока он говорил, облако осенило вершину — точно так же, как много веков назад на горе Синай, — и голос из облака произнес те слова, которые прозвучали с небес в тот самый день, когда Иисус начал свое служение у реки Иордан: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте». Господь называет Иисуса тем же самым прозвищем, которое он дал Давиду (ho Agapitos, «возлюбленный»). Таким образом, то, чего не мог предположить двор Антипы и о чем мог только догадываться Петр, теперь подтверждено голосом из облака на вершине горы: Иисус из Назарета является помазанником Божьим, царем иудеев (Мф. 17. 1–8; Мк. 9. 2–8; Лк. 9. 28–36).

Особое значение этим трем тесно связанным между собой сценам придает тот факт, что до сего момента в истории своего служения (особенно в том варианте, который представлен в самом раннем евангелии, от Марка) Иисус ничего не говорил о себе как о мессии. На самом деле, он неоднократно пытался скрыть сам факт наличия или отсутствия у него мессианских устремлений. Он приказывает замолчать демонам, которые узнают его (Мк. 1. 23–25, 34, 3. 11–12). Он берет с тех, кого излечил, обещание хранить тайну (Мк. 1. 43–45, 5. 40–43, 7. 32–36, 8. 22–26). Он прячется за туманными притчами и изо всех сил старается скрыть свое предназначение от толп, которые собираются вокруг него (Мк. 7. 24). Снова и снова Иисус отказывается, избегает, уходит от ответа, а порой прямо отвергает титул мессии, которым награждают его люди.

Существует специальный термин для обозначения этого странного явления, который уходит своими корнями в Евангелие от Марка, но прослеживается во всех евангелиях. Это «мессианская тайна».

Некоторые считают, что эта тайна — собственное изобретение евангелиста, что она представляет собой либо литературный прием, позволяющий постепенно открывать перед читателем истинную сущность Иисуса, либо хитрый ход, направленный на то, чтобы подчеркнуть, насколько удивительным и неотразимым было впечатление от мессии: несмотря на все попытки, скрыть от людей его сущность было невозможно. «Но сколько Он ни запрещал им [говорить о нем кому-либо], они еще более разглашали», — пишет Марк (Мк. 7. 36).

Однако это предполагает наличие у автора Евангелия от Марка определенного уровня литературного мастерства, чему у нас нет никаких подтверждений (текст написан грубым, примитивным языком, который выдает ограниченное образование автора). Идея о том, что «мессианская тайна» могла быть способом постепенного раскрытия сущности Иисуса, опровергается фундаментальным богословским утверждением, с которого начинается евангелие: «Начало Евангелия Иисуса Христа» (Мк. 1. 1). Несмотря на это, даже в тот момент, когда Петр впервые догадывается о статусе Иисуса во время своего драматического исповедания около Кесарии Филипповой, и после того как эта роль была явно и зрелищно подтверждена Богом на горе, Иисус по-прежнему приказывает своим ученикам хранить тайну. Он приказывает им никому не говорить об исповедании Петра (Мк. 8. 30) и запрещает рассказывать об увиденном во время преображения (Мк. 9. 9).

Более вероятно, что «мессианская тайна» восходит к реальной истории Иисуса. В Евангелии от Марка она, возможно, была реконструирована и приукрашена, а затем позаимствована Матфеем и Лукой, которые используют ее весьма бессистемно и с явными оговорками. Предположение об историчности «мессианской тайны» может объяснить, почему редакторы Марка тратили столько усилий на то, чтобы уравновесить созданный им образ мессии, который, как будто, не хочет иметь никакого отношения к статусу помазанника Божьего. Например, если у Марка сюжет с исповеданием Петра заканчивается тем, что Иисус не отвергает, но и не принимает титул мессии, а просто велит ученикам «чтобы никому не говорили о Нем», та же самая история у Матфея, записанная на двадцать лет позже, говорит о том, что Иисус подтвердил предположение своего ученика. «Блажен ты, Симон, сын Ионин, — говорит Иисус, — потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах» (Мф. 16. 17).

У Марка чудесное событие на вершине горы заканчивается без каких-либо пояснений со стороны Иисуса, одним лишь напоминанием, чтобы ученики никому не говорили об увиденном. Но у Матфея история о преображении завершается пространной речью Иисуса, в которой он говорит об Иоанне Крестителе как о вновь пришедшем Илии, недвусмысленно отводя себе самому, как преемнику Иоанна/Илии, роль мессии (Мф. 17. 9–13). И все же, несмотря на все эти апологетические усовершенствования, даже Матфей и Лука заканчивают оба сюжета — и догадку Петра, и преображение — строгими наставлениями Иисуса, «чтобы [ученики] никому не сказывали, что Он есть Иисус Христос» (Мф. 16. 20).

Если предположение об историчности «мессианской тайны» верно, она может стать ключом к пониманию того, что думал о себе сам Иисус, а не что думала о нем ранняя церковь. Отметим, что это нелегкая задача. Чрезвычайно трудно, если не невозможно, полагаться на евангелия в вопросе о самосознании Иисуса. Как уже неоднократно отмечалось, евангелия говорят не о человеке по имени Иисус из Назарета, жившем две тысячи лет тому назад. Они говорят о мессии, которого авторы евангельских текстов представляли себе как божественную сущность, восседающую по правую руку от Господа. Иудеи I века, писавшие об Иисусе, уже решили для себя вопрос о том, кем он был. Они выстраивали богословское обоснование о природе и миссии Иисуса Христа, а не составляли биографию реального человека.

И все же, в евангелиях, несомненно, отразилось расхождение между тем, как понимала Иисуса ранняя церковь, и тем, как он понимал себя сам. Очевидно, ученики, следовавшие за Иисусом, признали в нем мессию еще при его жизни или сразу после смерти. Но следует помнить, что мессианские ожидания в Палестине I века никоим образом не представляли собой некий единый и непротиворечивый комплекс идей. Даже те иудеи, которые соглашались с тем, что Иисус был мессией, расходились во мнениях о том, что означало быть мессией. Когда они штудировали пророческие тексты в поисках информации об этом, они обнаруживали запутанный, порой противоречивый, набор мнений и взглядов о мессии и его роли. Он будет пророком, который приблизит конец времен (Дан. 7. 13–14; Иер. 31. 31–34). Он будет освободителем, который снимет узы с иудеев (Втор. 18. 15–19; Ис. 49. 1–7). Он будет претендентом на трон и восстановит царство Давида (Мих. 5. 1–5; Зах. 9. 1–10).

В Палестине I века практически каждый, кто объявлял себя мессией, соответствовал одной из этих моделей-парадигм. Вождь разбойников Езекия, Иуда Галилеянин, Симон из Иереи, пастух Афронг следовали идеалу царя Давида, так же как и Менахем, и Симон бар Гиора во время Иудейской войны. Это были мессии-цари, царские притязания которых четко отразились в их революционной деятельности, направленной против Рима и его ставленников в Иерусалиме. Другие, такие как чудотворец Февда, Египтянин и Самаритянин, изображали себя освободителями на манер Моисея, обещая освободить своих последователей от римского ига. Пророки Иоанн Креститель и святой человек Иисус бен Анания, возможно, открыто не говорили о своих мессианских устремлениях, но их пророчества о конце времен и грядущем Божьем суде явно соответствовали архетипу мессии-пророка, который отразился как в Писании, так и в раввинской традиции и комментариях, известных под названием Таргум.

Для раннего христианства проблема состояла в том, что Иисус не вписывался ни в одну из мессианских парадигм Писания и не выполнил ни одного требования, предъявлявшегося к мессии. Иисус говорил о конце времен, но он не наступил даже после того, как римляне разрушили Иерусалим и осквернили Храм Господа. Иисус обещал, что Господь освободит иудеев из рабства, но Господь этого не сделал. Он клялся, что двенадцать колен Израиля возродятся и воссоединятся в единый народ, но вместо этого римляне отобрали у иудеев Землю Обетованную, уничтожили ее обитателей и отправили в изгнание тех, кто остался жив. Царство Божье, которое предсказывал Иисус, так и не наступило. Новый миропорядок, о котором он говорил, не стал реальностью. По критериям иудейской религии и Писания, Иисус был таким же несостоявшимся мессией, как и те, что приходили до него.

Ранние христиане, очевидно, осознавали эту дилемму и, как будет понятно в дальнейшем, приняли сознательное решение изменить эти требования к мессии. Они смешали и перетасовали те различные описания мессии, которые существовали в Ветхом Завете, чтобы получился портрет, выходящий за рамки любой из традиционных моделей. Иисус мог не быть ни пророком, ни освободителем, ни царем, но лишь потому, что он был выше этих простых образцов. Как доказало преображение, Иисус был более велик, чем Илия (пророк), Моисей (освободитель) и даже Давид (царь).

Вероятно, именно так воспринимала Иисуса ранняя церковь. Но, судя по всему, не так думал сам Иисус. В конце концов, во всем первом евангелии нет ни одного мессианского заявления, исходящего из его уст. Даже в самом конце, стоя перед первосвященником Каиафой, он просто пассивно соглашается с титулом, который навязывают ему другие (Мк. 14. 62). То же самое относится и к источнику Q, в котором тоже нет ни единого мессианского утверждения, произнесенного Иисусом.

Возможно, Иисус не хотел брать на себя выполнение тех ожиданий, которые возлагали иудеи на своего мессию. Возможно, он вообще отвергал подобное «назначение». Как бы то ни было, факт остается фактом: всякий раз, когда кто-либо пытается назвать его мессией, будь то демон, проситель, кто-то из учеников или даже сам Бог, Иисус отказывается слушать или, в лучшем случае, уступает неохотно и всегда с оговорками. Особенно это заметно в Евангелии от Марка.

Как бы ни понимал свою роль сам Иисус, считал ли он себя мессией или не считал, свидетельство самого раннего евангелия состоит в том, что он никогда не говорил о себе как о мессии. Кстати, не называл он себя и «Сыном Божьим» — еще один титул, который ему часто приписывается. (Вопреки христианскому пониманию, выражение «Сын Божий» является не обозначением сыновней связи Иисуса с Богом, а, скорее, традиционным именованием израильских царей. В Библии «Сынами Божьими» называются многие персонажи, чаще всего — Давид, величайший из царей: 2 Цар. 7. 14; Пс. 2. 7, 89. 26; Ис. 42. 1). Иисус, когда речь заходила о нем самом, использовал совершенно другие слова, настолько загадочные и уникальные, что уже на протяжении многих столетий ученые пытаются понять, что именно он подразумевал под ними. Иисус называл себя «Сыном Человеческим».

Выражение «Сын Человеческий» (греч. — ho huios tou anthropou) встречается в Новом Завете около восьмидесяти раз, и только однажды, в «Деяниях апостолов», его произносит не сам Иисус, а другой человек. В этом отрывке из «Деяний» Стефана, последователя Иисуса, собираются побить камнями за то, что тот назвал Иисуса обещанным мессией. На Стефана, окруженного толпой разгневанных иудеев, внезапно нисходит видение, в котором он смотрит на небеса и видит Иисуса, окутанного Божьей славой. «Вот, — закричал он, воздев руки к небу, — я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога» (Деян. 7. 56). Это были последние слова, которые он успел произнести перед тем, как в него полетели камни.

Явно шаблонное использование именования «Сын Человеческий» в этом тексте служит доказательством того, что христиане действительно так называли Иисуса после его смерти. Но чрезвычайно редкое употребление этого термина за пределами евангелий и его полное отсутствие в посланиях Павла делает маловероятным предположение о том, что «Сын Человеческий» — богословское выражение, выработанное ранней церковью для обозначения Иисуса. Напротив, мы можем с практически полной уверенностью сказать, что это именование, такое неопределенное и так редко встречающееся в еврейском Писании, что до сих пор никто толком не уверен, Иисус дал его себе сам.

Кончено, стоит упомянуть, что Иисус говорил на арамейском языке, а не на греческом, а это означает, что если выражение «Сын Человеческий» восходит к нему, то скорее всего он использовал слова bar enash(a), или, возможно, их эквивалент на древнееврейском — ben adam. И то, и другое означает «сын человеческого существа». Иными словами, выражение «Сын Человеческий» на древнееврейском или арамейском равнозначно слову «человек» и именно в этом значении оно используется в Ветхом Завете: «Бог не человек, чтоб Ему лгать, и не сын человеческий [ben adam], чтоб Ему изменяться» (Чис. 23. 19).

Можно найти доказательства, что именно так использовал термин и сам Иисус — как распространенную арамейскую/древнееврейскую идиому со значением «человек». Это значение явно присутствует в некоторых наиболее ранних отрывках из источника Q, где есть выражение «Сын Человеческий», и в Евангелии от Марка:

«Лисицы имеют норы и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий [т. е. „человек, как я“] не имеет, где приклонить голову» (Мф. 8. 20 | Лк. 9. 58).

«Если кто скажет слово на Сына Человеческого [т. е. „любого человека“], простится ему; если же кто скажет на Духа Святаго, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем» (Мф. 12. 32 | Лк. 12. 10).

Некоторые даже утверждают, что Иисус намеренно использовал это выражение, чтобы подчеркнуть свою человеческую сущность, что для него это был способ сказать: «Я есть человеческое существо [bar enash]». Однако такое объяснение основывается на исходном предположении о том, что современникам Иисуса нужно было напоминать, что он человек, словно по этому поводу существовали какие-то сомнения. Скорее всего, их не было. Современные христиане считают Иисуса воплощением Бога, но такой взгляд на мессию противоречит иудейским текстам, философии и теологии, история которых насчитывает уже пять тысяч лет. Идея о том, что слушателям Иисуса нужно было постоянно напоминать о том, что он «просто человек», просто не имеет смысла.

В любом случае, если арамейское выражение с его значением неопределенности (bar enash, а не bar enasha) можно перевести как «[любой] сын человека» или просто «человек», греческий вариант ho huios tou anthropou может означать только «[конкретный] Сын человеческий». Разница между арамейским и греческим вариантами очень важна, и маловероятно, что перед нами просто результат неточного перевода, сделанного евангелистами. Используя выражение в определенной форме, Иисус вкладывал в него совершенно новый, не существовавший прежде смысл: это не идиома, а именование или титул. Попросту говоря, Иисус не называл себя «сын человека». Он называл себя «Сын Человеческий».

Такое нетрадиционное использование Иисусом этой загадочной фразы, должно быть, было совершенно непривычным для слушателей. Часто утверждается, что когда Иисус говорил о себе как о «Сыне Человеческом», иудеи понимали, что он имеет в виду. Но они не понимали. На самом деле, у людей той эпохи не было единого понимания слов «сын человеческий». Не то чтобы эта фраза была совсем незнакомой — она вызывала в памяти целый ряд образов из книг пророков Иезекииля и Даниила и из Псалмов. Просто они не видели в ней титул, что имело место в случае, например, со словами «Сын Божий».

Иисус тоже, по-видимому, брал образный ряд для выражения «Сын Человеческий», подразумевавшего конкретного человека, нежели просто «человека», из Писания. Возможно, он использовал книгу пророка Иезекииля, где пророк назван «сыном человеческим» около девяноста раз: «Он [Господь] сказал мне: сын человеческий! стань на ноги твои, и Я буду говорить с тобою» (Иез. 2. 1). Но если ученые и согласны в чем-то между собой, так это в том, что, применительно к этой фразе, главным источником значений для Иисуса была книга Даниила.

Книга пророка Даниила, написанная в период правления селевкидского царя Антиоха Эпифана (175–164 гг. до н. э.), считавшего себя божеством, содержит описание ряд апокалиптических видений, которые якобы посетили пророка во время его пребывания при вавилонском дворе. В одном из них Даниил видел четырех чудовищных зверей, поднимающихся из великого моря. Каждое из чудовищ символизировало одно из великих царств: Вавилонское, Персидское, Мидийское и греческой царство Антиоха. Эти звери бесчинствовали на земле, разоряя и вытаптывая города людей. Посреди смерти и разрушения Даниил увидел того, кого он называет «Ветхого Днями» (Бога), сидящего на троне из языков пламени, в белых как снег одеждах, с волосами, подобными чистой шерсти. «Тысячи тысяч служили Ему, — пишет Даниил, — и тьмы тем предстояли пред Ним». Ветхий Днями вершит суд над чудовищами, убивая и сжигая одних и отнимая власть у других. Затем Даниил, стоящий посреди всего действа, видит, как «с облаками небесными шел как бы Сын человеческий [bar enash]».

«Дошел до Ветхого Днями и подведен был к Нему, — продолжает Даниил. — И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится» (Дан. 7. 1–14). Так, «как бы Сын человеческий», под которым Даниил подразумевает конкретного человека, получает единоличную власть над всей землей и силу править всеми народами и племенами как царь.

Книги Даниила и Иезекииля — не единственные тексты, в которых «сын человеческий» означает одного конкретного человека. В аналогичном значении это выражение встречается в апокрифических Третьей книге Ездры и Первой книге Еноха, особенно в той части книги Еноха, которая содержит притчи и называется Книга образов (Similitudes, 1 Енох 37–72). В Книге образов Енох рассказывает о видении, в котором он смотрит в небеса и видит человека, называя его «сын Человеческий, имеющий праведность». Он говорит о нем как об «Избранном» и утверждает, что он еще прежде творения был назначен Богом к тому, чтобы сойти на землю и судить людей от имени Господа. Ему даруется вечная власть и царство на земле и он будет вершить огненный суд над царями этого мира. Богатые и власть имущие будут умолять его о пощаде, но он не даст им пощады. В конце отрывка читатель обнаруживает, что этот «сын человеческий» — сам Енох.

В Третьей книге Ездры фигура «сына человеческого» возникает из моря, поднимаясь на «небесных облаках». Как у Даниила и Еноха, у Ездры сын человеческий приходит, чтобы судить неправедных. Имея поручение возродить двенадцать колен Израиля, он собирает войско на горе Сион и побеждает вражеские армии. Но хотя апокалиптический судья у Ездры «подобен человеку», он не простой смертный. Он предвечное существо, наделенное способностью извергать из уст пламя, пожирающее его врагов.

И Третья книга Ездры, и Книга образов Еноха были написаны примерно в конце I века н. э., уже после смерти Иисуса и разрушения Иерусалима. Несомненно, эти апокрифы имели влияние на первых христиан, которые, по-видимому, воспользовались более духовным, сверхъестественным образом «сына человеческого», представленным в этих текстах, чтобы переосмыслить миссию Иисуса и объяснить, почему ему не удалось выполнить то, чего ожидалось от мессии на земле. Похоже, особенно много образов из Третьей книги Ездры и Similitudes Еноха позаимствовал автор Евангелия от Матфея, который писал примерно в то же время. Среди них «престол славы», на котором сядет Сын Человеческий в конце времен (Мф. 19. 28; 1 Енох 62. 5), и «печь огненная», в которую он ввергнет всех делающих беззаконие (Мф. 13. 41–42; 1 Енох 54. 3–6) — ни одно из этих выражений нигде больше не встречается в Новом Завете. Но на самого Иисуса, умершего больше чем за сорок лет до того времени, когда писались Третья книга Ездры и Книга образов Еноха, они повлиять никак не могли. Образ из Еноха/Ездры — предвечного сына человеческого, избранного Богом в начале времен, чтобы судить человечество и править на земле, — со временем был перенесен на Иисуса (причем до такой степени, что когда Иоанн писал свое евангелие, «Сын Человеческий» окончательно превратился в чисто божественное существо, логос, очень похожее на персонажа из Ездры), но сам Иисус никак не мог вкладывать в слова «Сын Человеческий» этот смысл.

Если придерживаться примиряющего все точки зрения взгляда, что главным, если не единственным, источником для Иисуса была Книга пророка Даниила, следует внимательно рассмотреть тот евангельский отрывок, в котором использование этого термина Иисусом наиболее близко подходит к смыслу слов Даниила. Это может помочь понять, что подразумевал под этим сам Иисус. Эти слова о «сыне человеческом», произнесенные незадолго до смерти Иисуса, большинство ученых считает аутентичными и восходящими к исторической реальности.

Согласно евангелиям, Иисус предстал перед синедрионом, чтобы держать ответ. Священники, старейшины и книжники бросают ему в лицо обвинение за обвинением, но Иисус бесстрастно молчит. Наконец, первосвященник Каиафа встает и прямо спрашивает Иисуса: «Ты ли Христос, Сын Благословенного?» («Ты мессия?»)

Именно здесь, в конце пути, начавшегося на берегу реки Иордан, наконец, снимается покров «мессианской тайны» и открывается подлинная сущность Иисуса.

«Я», — отвечает Иисус.

Но тут же самое ясное и самое лаконичное заявление Иисуса о своем статусе мессии сменяется пылкой проповедью, взятой прямо из книги Даниила, которая снова все смешивает и запутывает: «И вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных» (Мк. 14. 62).

Первая часть ответа Иисуса первосвященнику является отсылкой к Псалмам, где Бог обещает царю Давиду, что тот будет сидеть справа от него, «доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих» (Пс. 109. 1). Но слова «грядущего на облаках небесных» являются прямым указанием на сына человеческого в видении Даниила (Дан. 7. 13).

Это не первый случай, когда Иисус, слыша чье-то заявление о нем как о мессии, переводит тему на «Сына Человеческого». После исповедания Петра у Кесарии Филипповой Иисус сначала заставляет его замолчать, а потом говорит о том, как будет страдать Сын Человеческий, как он будет отвержен, затем убит и воскреснет через три дня (Мк. 8. 31). После преображения Иисус берет с учеников слово никому не рассказывать об увиденном, но только «доколе Сын Человеческий не воскреснет из мертвых» (Мк. 9. 9). В обоих случаях понятно, что представления Иисуса о «Сыне Человеческом» важнее представлений других людей о нем как о мессии. Даже в конце жизни, стоя перед обвинителями, он готов принять титул мессии только в том случае, если он будет согласован с его специфической трактовкой в духе книги Даниила — с идеей о «Сыне Человеческом».

Все это наводит на мысль о том, что ключ к разгадке «мессианской тайны» и, следовательно, самосознания Иисуса, лежит в расшифровке его уникальной интерпретации образа из Даниила, выраженного словами «как бы Сын человеческий». И здесь мы подходим ближе всего к пониманию того, что Иисус думал о себе сам. Хотя загадочный «как бы Сын человеческий» у Даниила нигде явно не подается как мессия, тем не менее он прямо и недвусмысленно именуется царем — тем, кто будет править всеми народами земли от имени Бога. Не это ли имел в виду Иисус, называя себя странным именем «Сын Человеческий»? Не называл ли он себя царем?

Надо сказать, Иисус много говорит от «Сыне Человеческом» и зачастую в противоречивых терминах. Он силен (Мк. 13. 26), но страдает (Мк. 15. 25). Он присутствует на земле сейчас (Мк. 2. 10), но в то же время должен прийти в будущем (Мк. 8. 38). Его отвергнут люди (Мк. 10. 33), но он будет судить их (Мк. 14. 62). Он одновременно правитель (Мк. 8. 38) и слуга (Мк. 10. 45). Но то, что на поверхности кажется набором противоречивых заявлений, по сути своей великолепно согласуется с тем, как Иисус описывал Царство Божье. Действительно, два понятия — Сын Человеческий и Царство Божие — в евангелиях часто связаны между собой, поскольку они представляют одну и ту же идею. Оба описываются в поразительно схожих терминах, а время от времени даже предстают как взаимозаменяемые, как, например, в том случае, когда Матфей заменяет знаменитую строку из Марка (9. 1) — «Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе» — на «Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Сына Человеческого, грядущего в Царствии Своем» (Мф. 16. 28).

Заменяя один термин другим, Матфей имеет в виду, что царство, принадлежащее Сыну Человеческому, — это то же самое, что и Царство Божье. И поскольку Царство Божье строится на полном изменении существующего порядка вещей, в нем бедные становятся могущественными, а кроткие сильными, кто может быть для него лучшим правителем, чем тот, в ком самом воплотился этот новый порядок? Крестьянский царь. Царь, не имеющий места, чтобы преклонить голову. Царь, который пришел служить, а не чтобы ему служили. Царь, едущий верхом на осле.

Когда Иисус называет себя «Сыном Человеческим», используя описательное выражение Даниила как титул, он прямо заявляет о том, как он представляет самого себя и свою миссию. Он присоединяется к представлениям о мессии, связанным с образом Давида, — представлениям о царе, который будет править на земле от имени Бога, который соберет двенадцать колен Израиля (в данном случае с помощью апостолов, которые «сядут на двенадцати престолах») и возродит Израиль в его былой славе. Он претендует на место Давида, «сидящего одесную силы». Попросту говоря, он называет себя царем. Он заявляет, хотя и в намеренно завуалированных терминах, что его роль состоит не в том, чтобы просто ускорить приход Царства Божьего с помощью чудесных дел, а в том, чтобы править этим царством от имени Господа.

Понимая потенциальную опасность своих царственных амбиций и желая, по возможности, избежать печальной участи тех, кто отваживался претендовать на такой титул, Иисус пытается пресечь все заявления о нем как о мессии, предлагая взамен более двусмысленный и не такой дерзкий термин «Сын Человеческий». Так называемая «мессианская тайна» родилась именно из напряжения, возникавшего между желанием Иисуса проповедовать свой образ «Сына Человеческого» и статусом мессии, которым его наделяли последователи.

Но несмотря на все представления Иисуса о себе, факт остается фактом: он так и не смог установить Царство Божье на земле. Выбор, стоявший перед ранней церковью, был предельно ясен: либо Иисус был еще одним неудавшимся мессией, либо то, чего иудеи того времени ждали от мессии, неверно и должно быть переосмыслено. Для тех, кто присоединился ко второму лагерю, апокалиптические образы Книги Еноха и Третьей книги Ездры, написанные значительно позже смерти Иисуса, вымостили дальнейший путь. Они позволили ранним христианам заменить представления Иисуса о собственной роли царя и мессии на новую модель, возникшую после Иудейского восстания: в ней мессия представлялся предвечным, изначально предопределенным, божественным Сыном Человеческим, «царство» которого было не от мира сего.

Но царство Иисуса — Царство Божье — было очень даже от мира сего. И если идея бедного галилейского простолюдина, возжелавшего для себя корону, может показаться смешной, она не более абсурдна, чем царственные притязания его собратьев-мессий — Иуды Галилеянина, Менахема, Симона бар Гиоры, Симона бар Кохбы и прочих. Как и у них, претензии Иисуса были основаны не на богатстве или влиятельности. Как и они, Иисус не имел ни великой армии, чтобы свергать царства человеческие, ни великого флота, чтобы занять римские моря. Единственное оружие, с помощью которого он намеревался построить Царство Божье, было тем же самым, что и у тех мессий, которые приходили до и после него. Это было то же самое оружие, которое использовали мятежники и разбойники, сумевшие в конце концов выгнать римлян из священного города: ревность о Боге.

Теперь, когда близится праздник Пасхи, устраиваемый в память об освобождении Израиля от языческого правления, Иисус, наконец, понесет свою идею в Иерусалим. Вооруженный ревностью о Боге, он бросит вызов храмовым властям и их римским надзирателям: кто на самом деле правит этой Святой Землей? Но несмотря на пасхальные дни, Иисус войдет в город не как скромный паломник. Он законный царь Иерусалима; он идет, чтобы заявить о своем праве на трон Господа. А единственный приемлемый для царя способ войти в город — в сопровождении ликующей толпы, размахивающей пальмовыми ветвями, возвещающей о победе над врагами Господа, бросающей одежду на дорогу перед ним и наполняющей воздух восклицаниями: «Осанна Сыну Давидову! благословен Грядущий во имя Господне!» (Мф. 21. 9; Мк. 11. 9–10; Лк. 19. 38)

Глава двенадцатая

Нет у нас царя, кроме кесаря

Иисус молится, когда за ним приходят: буйная толпа с мечами, факелами и деревянными дубинками, посланная священниками и старейшинами, чтобы схватить его в его убежище, в Гефсиманском саду. Это не было неожиданностью. Иисус предупреждал своих учеников, что за ним придут. Именно поэтому они спрятались в Гефсиманском саду, под покровом темноты, вооруженные мечами — так, как велел Иисус. Они готовы к столкновению. Но преследователи знают, где искать его. Им сообщил один из Двенадцати, Иуда Искариот, который знал точное место и мог опознать Иисуса. Но все же взять Иисуса и его учеников будет не так легко. Один из них вытаскивает меч, и завязывается недолгая схватка, в которой ранят слугу первосвященника. Но сопротивление бесполезно, и ученикам приходится оставить своего учителя и бежать в ночь. Иисуса же хватают, связывают и волокут в город на встречу с его обвинителями.

Его приводят на двор первосвященника, где присутствует весь синедрион — сам Каиафа, книжники и старейшины. Здесь они спрашивают его про его угрозы в адрес Храма, используя против него его собственные слова: «Он говорил: Я разрушу храм сей рукотворенный, и через три дня воздвигну другой, нерукотворенный».

Это тяжкое обвинение. Храм — это главное гражданское и религиозное учреждение иудеев. Это единственный центр их культа и главный символ римского господства над Иудеей. Даже малейшая угроза Храму немедленно привлекла бы внимание религиозных и имперских властей. За несколько лет до этого, когда два равви, Иуда, сын Сепфорея, и Матфий, сын Маргала, поделились со своими учениками намерением убрать золотого орла, которого Ирод Великий водрузил над главными воротами Храма, и сами учителя, и сорок их последователей были пойманы и сожжены заживо.

Но Иисус отказывается отвечать на обвинения, направленные против него, возможно, потому, что ответить нечего. В конце концов, он открыто и не один раз высказывал угрозы в адрес иерусалимского Храма, обещая, что «все это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне» (Мк. 13. 2). Он пробыл в Иерусалиме всего несколько дней, но уже успел устроить беспорядки во дворе язычников, силой вмешавшись в финансовые дела Храма. Вместо предписанных Храмом дорогостоящих жертв из крови и плоти он совершает бесплатные исцеления и изгнания бесов. Три года он выступает против храмовых священников, угрожая их авторитету и власти. Он называет книжников и старейшин «порождениями ехидны» и обещает, что в Царстве Божьем их не будет. Все его служение основано на идее разрушения существующего порядка и упразднения власти всех тех людей, которые сейчас собрались на суд над ним. Что тут еще можно сказать?

Когда наступает утро, Иисуса снова связывают и ведут через грубые бастионы крепости Антония к Понтию Пилату. Задача Пилата как наместника состояла в том, чтобы блюсти порядок в интересах императора. Единственной причиной, по которой к нему могли привести бедного иудейского простолюдина-поденщика, могла быть угроза этому порядку. В ином случае не было бы никакого слушания дела, никаких вопросов, никакой необходимости в оправдании. Пилат, как свидетельствует история, был не тот человек, который бы занимался судебными разбирательствами. За десять лет своего пребывания в Иерусалиме он послал тысячи людей на казнь одним лишь росчерком своего тростникового пера на клочке папируса. Трудно представить себе, что Пилат стал бы находиться в одном помещении с Иисусом, не говоря уже о том, чтобы снизойти до «суда». Либо опасность, которую представлял Иисус для стабильности в Иерусалиме, была настолько велика, что он вошел в число той горстки иудеев, которые имели возможность стоять перед Пилатом и отвечать на выдвинутые против них обвинения, либо вся история о так называемом «суде Пилата» является вымыслом.

Есть основания предполагать второе. В сцене действительно есть ощутимый дух театральности. Это финальный момент пастырского служения Иисуса, конец пути, начавшегося тремя годами ранее на берегу Иордана. В Евангелии от Марка Иисус всего лишь один раз произносит что-то после разговора с Пилатом, и это слова, сказанные им на кресте «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мк. 15. 34).

Но все же в той версии истории, которую приводит Марк, между судом Пилата и смертью Иисуса на кресте случается происшествие настолько невероятное, настолько неестественное, что оно бросает тень сомнения на всю последовательность событий, приведших к распятию Иисуса. Поговорив с Иисусом и найдя его невиновным, Пилат выводит его к иудеям вместе с разбойником (lestes) по имени Варавва, которого обвиняли в убийстве римских стражников во время мятежа в Храме. Как пишет Марк, во время праздника Пасхи наместник всегда отпускал одного узника, о котором просили люди. Когда Пилат спросил толпу, какого преступника они просят отпустить — Иисуса, проповедника и предателя по отношению к Риму, или Варавву, мятежника и убийцу, — люди потребовали освобождения мятежника и казни проповедника. «Почему? — спрашивает Пилат, уязвленный мыслью о том, что ему придется казнить невиновного иудейского крестьянина. — Какое же зло сделал Он?»

Но толпа все громче требует смерти Иисуса: «Распни Его! Распни Его!» (Мк. 15. 1–20)

Эта сцена не поддается никакому пониманию. Не будем говорить о том, что за пределами Нового Завета мы не находим никаких исторических свидетельств существования такого пасхального обычая при каком-либо из римских наместников. И совсем не вызывает никакого доверия сам образ Понтия Пилата, тратящего хотя бы минуту своего времени на раздумья о судьбе очередного иудейского смутьяна: наместник славился своим отвращением к иудеям, полным неуважением к их обычаям и обрядам, привычкой бездумно подписывать смертные приговоры в таких количествах, что на него в Рим была подана жалоба.

Но с чего бы вдруг Марку понадобилось рассказывать явно сфабрикованную историю, в которой его иудейская аудитория немедленно распознала бы подделку? Ответ прост: Марк писал не для иудеев. Его читатели были в Риме, где жил он сам. Его рассказ о жизни и смерти Иисуса из Назарета был написан спустя всего лишь несколько месяцев после подавления Иудейского восстания и разрушения Иерусалима.

Как и иудеи, христиане усиленно пытались справиться с шоком от поражения восстания и его последствий. Более того, им пришлось дать новую трактовку революционным идеям Иисуса и его образу царственного Сына Человеческого в свете того факта, что обещанное им Царство Божие так и не наступило. Для авторов евангелий, живших в разных концах Римской империи, было вполне естественным стремление дистанцироваться от иудейского освободительного движения, убрав из биографии Иисуса, насколько это вообще было возможно, любой намек на радикализм и насилие, революцию или ревнительство, и приспособить его слова и дела к новой политической ситуации, в которой находились они сами. Эту задачу несколько облегчал тот факт, что многие иерусалимские христиане, похоже, не участвовали в войне с Римом, видя в ней долгожданный знак конца времен, обещанного их мессией. Согласно Евсевию Кесарийскому, историку III века, многие христиане из Иерусалима бежали на другой берег реки Иордан. «Люди, принадлежавшие к Иерусалимской Церкви, — пишет Евсевий, — повинуясь откровению, данному перед войной почтенным тамошним мужам, покинули Иерусалим и поселились в Персе, в городе Пелле» (Церковная история. 3. 5). Большинство источников говорят о том, что церковь, которую они оставили, была разрушена в 70 г. н. э., и все следы первой христианской общины в Иерусалиме были погребены под горой обломков и золы.

Поскольку Храм лежал в руинах, а иудаизм стал религией изгоев, перед иудеями из числа последователей Иисуса стоял простой выбор: они могли либо сохранять обрядовую связь с религией отцов и испытать на себе за это враждебность Рима (гонения на христиан начнутся много позже), либо отделиться от иудаизма и превратить своего мессию из яростного иудейского националиста в мирного проповедника благих дел, царство которого не от мира сего.

Но первыми христианами руководил не только страх перед репрессиями со стороны Рима. После разграбления Иерусалима христианство больше не было крошечной сектой на иудейской земле, существовавшей в окружении сотен тысяч иудеев. После 70 г. н. э. центр христианского движения переместился из Иерусалима в сторону крупных греко-римских городов Средиземноморья: Александрии, Коринфа, Эфеса, Дамаска, Антиохии, Рима. Через поколение после казни Иисуса у него было гораздо больше последователей из числа других народов, чем из иудеев, и их влияние будет гораздо сильнее. К концу первого столетия, когда была написана основная часть евангельских текстов, Рим — и особенно римская интеллектуальная элита — стала главным объектом для христианской проповеди.

Нацеленность на эту аудиторию требовала от евангелистов определенного творческого подхода. Следовало не только убрать из жизнеописания Иисуса все следы революционного рвения. Нужно было, чтобы римляне выглядели абсолютно невиновными в смерти Иисуса. Мессию казнили иудеи. Римляне были лишь орудиями в руках первосвященника Каиафы, который отчаянно желал предать Иисуса смерти, но у которого не было законных способов это сделать. Первосвященник обвел вокруг пальца римского наместника Понтия Пилата, возложив на него вину за трагическую ошибку правосудия. Бедный Пилат сделал все, что мог, чтобы спасти Иисуса. Но иудеи требовали крови, не оставив Пилату иного выбора, кроме как выдать им Иисуса, отправить его на крест. На самом деле, чем дальше отстоит время написания евангелия от 70 г. н. э., тем более отстраненной и странной становится роль Пилата.

Евангелие от Матфея, написанное в Дамаске примерно через двадцать лет после Иудейского восстания, рисует нам образ Пилата, который прикладывает все усилия, чтобы освободить Иисуса. Предупрежденный женой, чтобы он не делал ничего плохого «Праведнику Тому», и осознающий, что религиозные авторитеты предали ему Иисуса только «из зависти», Пилат у Матфея буквально смывает со своих рук любую ответственность за смерть Иисуса. «Невиновен я в крови Праведника Сего, — говорит он людям. — Смотрите вы».

В том варианте рассказа Марка, который изложен у Матфея, иудеи отвечают Пилату как «весь народ» (pas ho laos), принимая на себя вину за смерть Иисуса с этого дня и до конца времен: «Кровь Его на нас и на детях наших» (Мф. 27. 1–26).

Лука, писавший свое евангелие в Антиохии примерно в то же время, что и Матфей, не только подтверждает невиновность Пилата в смерти Иисуса. Он неожиданно распространяет эту амнистию и на Ирода Антипу. У Луки Пилат резко критикует «первосвященников и начальников и народ» за те обвинения, которые они осмелились выдвинуть против Иисуса: «Вы привели ко мне человека сего, как развращающего народ; и вот, я при вас исследовал и не нашел человека сего виновным ни в чем том, в чем вы обвиняете Его; и Ирод также, ибо я посылал Его к нему; и ничего не найдено в Нем достойного смерти» (Лк. 23. 13–15). После троекратной попытки отговорить иудеев от их кровожадного решения, Пилат неохотно уступает их требованиям и отдает им Иисуса.

Неудивительно, что именно в последнем из канонических евангелий вымысел о невиновности Пилата — и вине иудеев — доведен до крайней степени. В Евангелии от Иоанна, написанном в Эфесе около 100 г. н. э., Пилат делает все возможное, чтобы спасти жизнь этого бедного иудейского крестьянина, но не потому, что считает его невиновным, а потому, что, похоже, верит, что тот действительно может быть «Сыном Божьим». Тем не менее, после безуспешной борьбы с иудейскими авторитетами за то, чтобы освободить Иисуса, безжалостный префект, который командует легионами и регулярно посылает солдат на улицы, чтобы уничтожить иудеев, которые осмеливаются выступать против его решений (а именно так произошло, когда народ возмущался тем, что Пилат изъял средства из храмовой сокровищницы на починку акведуков), против своей воли отдает его толпе.

У Иоанна Иисус сам разрешает все сомнения в том, кто является настоящим виновником его смерти. «Более греха на том, кто предал Меня тебе», — говорит он Пилату, лично снимая с него всякую вину и возлагая ее на иудейских священников. Затем Иоанн наносит последнее, непростительное оскорбление иудейскому народу, который в тот момент был на грани мощного восстания: он приписывает иудеям самые омерзительные, самые богохульные, самые еретические слова, которые можно было только придумать. На вопрос Пилата, что ему делать с их царем, иудеи отвечают: «Нет у нас царя, кроме кесаря» (Ин. 19. 1–16).

Таким образом, история, которую Марк изобрел для того, чтобы снять с римлян вину за смерть Иисуса, и тем самым облегчить проповедь евангелия, с течением времени доводится до абсурда, превращаясь в основу для двухтысячелетнего христианского антисемитизма.

Конечно, можно представить себе, что Иисус все же получил аудиенцию у римского наместника, но, повторим, только в том случае, если тяжесть его преступления требовала особого внимания. В конце концов, он был не простым смутьяном. Его провокационный въезд в Иерусалим в сопровождении множества последователей, величающих его царем, его действия в Храме, размер отряда, отправленного в Гефсиманский сад, — все это говорит о том, что власти видели в Иисусе из Назарета серьезную угрозу для порядка и стабильности в Иудее. Вполне вероятно, что такой «преступник» был признан заслуживающим внимания Пилата. Но если суд над Иисусом все же состоялся, он в любом случае был кратким и формальным, его единственной целью была официальная запись тех преступлений, за которые его приговорили к смерти. Поэтому, вопрос, заданный Пилатом Иисусу, одинаков во всех четырех евангелиях: «Ты Царь Иудейский?»

Если бы евангельская история была драмой, ответ Иисуса Пилату стал бы кульминацией, после которой наступает развязка сюжета — распятие. Это момент расплаты за все, что говорил и делал Иисус на протяжении предшествующих трех лет: за выступления против религиозных авторитетов, за осуждение римского господства, за претензии на царскую власть. Все это вело к неизбежному суду, о чем говорил и сам Иисус. После этого будет только крест и гробница.

И все же в короткой жизни Иисуса нет момента более трудного для понимания и исследования, чем этот. Это отчасти связано с многочисленностью преданий, на которых основан рассказ о суде над Иисусом и его казни. Вспомним о том, что первому записанному евангелию от Марка предшествовали целые группы устных и письменных преданий, сохраненные самыми первыми последователями Иисуса и переданные ими далее. Одна из таких групп нам уже встречалась: это материал, встречающийся только у Матфея и Луки и обозначенный исследователями буквой Q. Но есть основания считать, что до Марка существовали и другие «блоки» сюжетов, связанные исключительно со смертью и воскресением. Эти так называемые «повествования о страстях» задают базовую последовательность событий, которые, как считали первые христиане, произошли в конце жизни Иисуса. Тайная вечеря. Предательство Иуды Искариота. Взятие под стражу в Гефсиманском саду. Встреча с первосвященником и Пилатом. Распятие и погребение. Воскресение на третий день.

За этой последовательностью событий, на самом деле, не стоит повествования, она была создана исключительно для литургических целей. Для первых христиан это был способ заново пережить в ритуале последние дни их мессии, разделив с ним ту же трапезу, которую он делил с учениками, произнести те же молитвы, которые он произносил в Гефсиманском саду, и так далее. Вклад Марка в традицию «повествований о страстях» заключается в том, что он превратил эту ритуальную последовательность событий в цельную историю о смерти Иисуса, которую Матфей и Лука включили в свои евангелия, добавив к ней собственные литературные украшения (возможно, Иоанн использовал для своей книги другую группу преданий, поскольку практически ни одна из подробностей, которые он сообщает о последних днях Иисуса, не соответствует тому, что мы находим в синоптических евангелиях).

Как и все остальное в евангелиях, рассказ об аресте, суде и казни Иисуса был написан с одной и только одной целью: доказать, что именно он был обещанным мессией. Точность фактов не имела значения. Важна была христология, учение о жизни и миссии Иисуса, а не история. Евангелисты прекрасно осознавали, насколько существенной была смерть Иисуса для зарождающейся религиозной общины, но рассказ об этой смерти требовал более подробной проработки. Нужно было снизить темп и изменить фокус. Это требовало от евангелистов введения дополнительных деталей и сюжетных украшений. В результате этот финальный, самый важный эпизод биографии Иисуса из Назарета является одновременно наиболее туманным из-за богословских добавлений и явных фальсификаций. В распоряжении современного читателя имеется только один способ отыскать в повествованиях о страстях хотя бы какое-нибудь подобие исторической достоверности, и он состоит в том, чтобы постепенно снимать богословские наслоения, наложенные евангелистами на события последних дней жизни Иисуса, и возвращаться к самой ранней версии истории, которую можно извлечь из евангельского текста. И единственный путь сделать это — это начать с конца, с того момента, когда Иисус был пригвожден к кресту.

В древности распятие было широко распространенным видом казни, оно существовало у персов, индийцев, ассирийцев, скифов, римлян и греков. Даже иудеи практиковали распятие: такая казнь неоднократно упоминается в древнееврейских источниках. Причина популярности распятия заключалась в его простоте и дешевизне. Такую казнь можно было осуществить где угодно, единственным условием было наличие дерева. Мучения могли продолжаться несколько дней без участия палача. Процедура распятия — как именно вешать жертву — оставалась на усмотрение казнивших. Некоторых распинали вниз головой. Кому-то пронзали гениталии. Некоторым закрывали лицо капюшоном. Большинство раздевали догола.

Римляне превратили распятие в форму государственной казни, придав процессу определенное единообразие, особенно в том, что касалось прибивания ладоней и ступней к перекладине креста. В римской империи такая казнь применялась настолько часто, что Цицерон говорил о ней как об «эпидемии». В народе слово «крест» (crux) превратилось в популярное и весьма грубое ругательство, родственное нашему «убирайся ко всем чертям».

И все же не совсем корректно говорить о распятии как о смертной казни, поскольку часто бывало так, что преступника сначала казнили, а потом распинали. Цель распятия состояла не столько в том, чтобы лишить преступника жизни, сколько в том, чтобы превратить его в средство устрашения для всех, кто мог бросить вызов государству. По этой причине распятия всегда проводились публично: на перекрестках, в театрах, на холмах и других высоких местах — везде, где населению не оставалось ничего иного, кроме как смотреть на это ужасное зрелище. После смерти тело преступника оставалось на кресте еще долгое время; распятых почти никогда не хоронили. Поскольку смысл распятия состоял в унижении жертвы и устрашении свидетелей, тело оставляли на съедение собакам и хищным птицам. Кости впоследствии выбрасывали в общую кучу. Именно так получила свое название гора, на которой был распят Иисус — Голгофа, «лобное место», то есть место черепов. Попросту говоря, распятие у римлян — это больше, чем просто смертная казнь, это публичное напоминание о том, что происходит с теми, кто бросает вызов империи. Именно поэтому оно предназначалось только для обвиненных в самых тяжких политических преступлениях: измена, мятеж, подстрекательство к бунту, разбой.

Если бы мы не знали об Иисусе из Назарета вообще ничего, кроме того что он был распят римлянами, у нас уже было бы достаточно информации, чтобы понять, кем он был, чем он занимался и почему он так закончил свои дни. Его преступление, с точки зрения римлян, говорило само за себя. Оно было написано на табличке, прибитой над его головой для всеобщего обозрения: «Иисус Назорей, Царь Иудейский». Его преступление заключалось в том, что он осмелился претендовать на царский статус.

Евангелия свидетельствуют, что Иисус был распят рядом с другими lestai, то есть разбойниками — такими же мятежниками, как он сам. Лука, которого явно не устраивал дополнительный смысл этого термина, заменил lestai на kakourgoi («злодеи»). Но как бы ни старался Лука, он не мог уйти от главного факта из биографии мессии: Иисус был распят от имени римского государства по обвинению в подстрекательстве к мятежу. Все остальные сведения о последних днях его жизни следует интерпретировать с учетом этого единственного неоспоримого факта.

Поэтому мы можем рассматривать всю театральную сцену суда у Пилата как чистой воды вымысел. Если Иисуса действительно приводили к Пилату, то это событие было очень непродолжительным и совершенно незапоминающимся для Пилата. Возможно, наместник даже не поднял глаз от своих бумаг, чтобы рассмотреть лицо Иисуса, не говоря уже о том, чтобы вступать с ним в дискуссию о том, что есть истина.

Может быть, он задал вопрос: «Ты Царь Иудейский?», может быть, он записал ответ Иисуса. Возможно, он записал, в чем тот обвиняется. А затем он отправил Иисуса ко всем тем, кто умирал или уже умер на Голгофе.

Даже более ранний эпизод с судом синедриона следует рассматривать с учетом того, что впоследствии произошло на Голгофе. История этого суда в том виде, в каком она представлена в евангелиях, полна противоречий и непоследовательностей, но общая канва выглядит так: Иисуса берут под стражу ночью, в канун субботы, во время празднования Пасхи. Под покровом темноты его ведут на двор первосвященника, где его ждут члены синедриона. Тут же появляется группа свидетелей, которые утверждают, что Иисус угрожал иерусалимскому Храму. Когда Иисус отказывается отвечать на предъявленные обвинения, первосвященник прямо спрашивает, является ли он мессией. Ответы Иисуса различны во всех четырех евангелиях, но во всех случаях он называет себя «Сыном Человеческим». Это заявление приводит в ярость первосвященника, который немедленно обвиняет Иисуса в богохульстве, за которое положена смертная казнь. На следующее утро синедрион передает Иисуса Пилату для распятия.

Эта сцена вызывает огромное количество вопросов. Изображенный в евангелиях суд синедриона противоречит практически всем установлениям иудейского закона, определяющим процедуру судебного разбирательства. В Мишне по этому вопросу все сказано предельно категорично. Синедриону не разрешено собираться по ночам. Ему не разрешено собираться во время Пасхи. Нельзя собираться в канун субботы. Определенно нельзя собираться в такой неформальной обстановке, на дворе (aule) первосвященника, как описывают Матфей и Лука. И суд должен начинаться с оглашения детального списка причин, по которым обвиняемый считается невиновным, прежде чем будет позволено выступить свидетелям. Тот аргумент, что в тридцатые годы, когда судили Иисуса, судебные правила Мишны не применялись, теряет силу, если вспомнить о том, что евангелия тоже писались не в тридцатые годы. Социальным, религиозным и политическим контекстом рассказа о суде синедриона является эпоха Мишны — то есть тот иудаизм, который сложился после 70 г. н. э. По самой меньшей мере, эти вопиющие неточности говорят о том, что евангелисты очень плохо понимали иудейский закон и практическую деятельность синедриона. Уже одно это способно поставить под сомнение историчность повествования о суде Каиафы.

Но даже если сбросить со счетов все вышеперечисленные нарушения, самой проблематичной стороной сюжета является приговор синедриона. Если первосвященник на самом деле спросил Иисуса о его мессианских претензиях, и если ответ действительно был богохульством, то наказание предельно четко определено в Торе: «И хулитель имени Господня должен умереть, камнями побьет его все общество» (Лев. 24. 16). Именно так был наказан за свое богохульство Стефан, назвавший Иисуса «Сыном Человеческим» (Деян. 7. 1–60). Стефана не стали передавать римским властям, его забили камнями на месте. Возможно, находясь под властью Рима, иудеи не имели права казнить преступников (хотя в случае со Стефаном это их не остановило). Но все же не стоит упускать из виду тот важнейший факт, с которого мы начали: Иисус умер не от камней, брошенных руками иудеев; он был распят римлянами за подстрекательство к мятежу.

Зерно истины может быть как в рассказе о суде Пилата, так и в истории о суде синедриона. Иудейские власти арестовали Иисуса, потому что видели в нем угрозу как для своего религиозного авторитета, так и для порядка в иерусалимском обществе, который, по соглашению с Римом, они обязаны были поддерживать. Поскольку иудейские власти юридически не имели полномочий разбирать случаи, требовавшие наказания в виде смертной казни, они передали Иисуса римлянам, чтобы он ответил перед ними за свои мятежные речи и дела. Личные отношения между Пилатом и Каиафой могли облегчить дело, но римляне вряд ли нуждались в убедительных доказательствах, чтобы отправить на смерть очередного иудейского бунтовщика. Пилат обошелся с Иисусом так же, как он обходился с любой угрозой для общественного порядка: он отправил его на крест. Никакого суда не было. Никакого суда и не требовалось. В конце концов, дело было на Пасху, а в этот период в Иерусалиме всегда возрастала напряженность. Город был до краев переполнен паломниками. Требовалась немедленная реакция на любой намек на беспорядки. И кем бы ни был Иисус на самом деле, источником беспорядка он точно был.

После того как Пилат отметил состав преступления в своих служебных записях, Иисуса, по всей видимости, вывели из крепости Антония во двор, где с него сняли одежду, привязали к столбу и жестоко высекли, как делали со всеми приговоренными к смерти. Затем римляне, как было заведено, привязали ему сзади на шею перекладину креста и завернули руки назад, чтобы мессия, обещавший освободить иудеев от чужеземного ярма, сам почувствовал себя подъяремным животным, которого ведут на бойню.

Как все осужденные на распятие, Иисус должен был сам нести перекладину креста до холма, стоявшего за стенами Иерусалима, прямо на дороге, выходящей из городских ворот — вероятно, на той же дороге, по которой он за несколько дней до этого въехал в город как законный правитель. Таким образом, каждый паломник, приходивший в Иерусалим на священный праздник, не имел иного выбора, кроме как смотреть на страдания Иисуса: это было напоминание о том, что случается с теми, кто отрицает власть Рима. Затем перекладину прикрепили к столбу, и к этой конструкции железными гвоздями прибили запястья и щиколотки Иисуса. Один вдох — и крест уже стоит вертикально. Смерти не пришлось ждать долго. Через несколько часов чрезмерной нагрузки легкие Иисуса больше не могли поддерживать дыхание.

Именно так, на голом холме, уставленном крестами, среди криков и стонов сотен умирающих преступников, как желанная добыча для ворон, круживших в ожидании его последнего вздоха, мессия из Назарета по имени Иисус принял такой же бесславный конец, как и все остальные мессии, приходившие до и после него.

Но, в отличие от всех остальных, этот мессия не был забыт.

ЧАСТЬ III

Трубите трубою на Сионе и бейте тревогу на святой горе Моей; да трепещут все жители земли, ибо наступает день Господень, ибо он близок — день тьмы и мрака, день облачный и туманный.

Иоил. 2. 1–2

Пролог

Бог, ставший плотью

Стефан — тот, кто был забит камнями до смерти за свое богохульство, — был первым из последователей Иисуса, убитым после Голгофы. Первым, но не последним. По иронии судьбы, первый человек, который принял мученическую смерть за то, что назвал Иисуса «Христом», даже не был знаком с самим Иисусом. Стефан не был его учеником. Он никогда не встречался с простолюдином из Галилеи, который претендовал на трон Царства Божьего. Он не ходил вместе с Иисусом и не беседовал с ним. Он не был частью той восторженной толпы, которая встречала Иисуса в Иерусалиме как законного правителя. Он не принимал участия в беспорядках, устроенных в Храме. Он не был рядом с Иисусом, когда того брали под стражу и обвиняли в подстрекательстве к мятежу. Он не видел, как Иисус умирал.

Он вообще ничего не слышал об Иисусе до распятия на Голгофе. Иудей Стефан, говоривший по-гречески и живший в одной из восточных провинций за пределами Святой Земли, пришел в Иерусалим как паломник вместе с тысячами других иудеев, таких же как и он сам. Возможно, он как раз отдавал свою жертву храмовым служителям, когда увидел группу галилейских крестьян и рыбаков, прохаживавшихся по двору язычников и проповедовавших о простом человеке из Назарета, которого они сами называли мессией.

Само по себе, такое зрелище не было чем-то необычным для Иерусалима, тем более в праздничные дни, когда иудеи со всех концов Римской империи стекались в священный город, чтобы совершить жертвоприношение в Храме. Иерусалим был центром духовной жизни иудеев, средоточием религиозных чувств целого народа. Каждый сектант, фанатик, зелот, мессия или самопровозглашенный пророк в конце концов приходил в Иерусалим, чтобы проповедовать или предостерегать, говорить о Божьем благоволении или предупреждать о гневе Господа. Для всех этих еретиков праздники были идеальным временем, чтобы привлечь внимание как можно большей аудитории.

Поэтому, когда Стефан увидел толпу косматых мужчин и одетых в лохмотья женщин, столпившихся в портике около внешнего двора Храма, он поначалу, скорее всего, даже не обратил на них особого внимания: подумаешь, простые провинциалы, продавшие свою одежду и раздавшие деньги бедным, владевшие всем сообща и не имевшие ничего собственного, кроме туники и сандалий. Наверное, он насторожил уши только тогда, когда услышал, что эти раскольники следуют за мессией, который был уже убит (и не просто убит — распят на кресте!). Вероятно, он сильно удивился, когда узнал, что, несмотря на неоспоримый факт смерти Иисуса — а эта смерть по определению лишала его права считаться освободителем Израиля, — эти люди продолжали называть его мессией. Но даже это не было такой уж новостью для Иерусалима. В конце концов, разве последователи Иоанна Крестителя не продолжали проповедовать о своем умершем учителе и крестить иудеев его именем?

Что действительно могло привлечь внимание Стефана, так это решительное утверждение этих иудеев о том, что в отличие от прочих преступников, казненных римлянами, тело их мессии не осталось висеть на кресте на радость хищным птицам, кружившим над Голгофой (Стефан сам видел их, когда входил в Иерусалим). Нет, тело этого особенного крестьянина — Иисуса из Назарета — было снято с креста и помещено в нарядную гробницу, которая подошла бы кому-нибудь из самых богатых людей в Иудее. Еще более удивительным было то, что его последователи утверждали, будто через три дня после помещения тела в гробницу их мессия вернулся к жизни. Бог воскресил его, освободил от оков смерти. Главный оратор этой группы, рыбак из Капернаума по имени Симон Петр, клялся, что он видел воскресение собственными глазами, как и многие другие.

Ясности ради скажем, что это было не то воскресение, которого ожидали в конце времен фарисеи и которое отрицали саддукеи. Речь шла не о раскалывающихся могильных плитах и мертвецах, извергнутых из земли, как в видении пророка Исайи (Ис. 26. 19). Это воскресение не имело никакого отношения к возрождению «Дома Израилева» и «сухим костям», в которые Господь вдохнет новую жизнь, говоря словами пророка Иезекииля (Иез. 37). Речь шла о конкретном человеке, умершем и пролежавшем в скале несколько дней, а затем вдруг восставшем и вышедшем из гробницы, но не как бесплотный дух, а как существо из плоти и крови.

Ничего подобного тому, о чем говорили эти последователи Иисуса, люди того времени не знали. Идея воскресения из мертвых существовала, конечно, у древних египтян и персов. Греки верили в бессмертие души, но не тела. Некоторые боги, например Осирис, умирали и воскресали вновь. Некоторые люди — Юлий Цезарь, Октавиан Август — становились богами после смерти. Но мысль о том, что человек может умереть и затем вновь воскреснуть во плоти для вечной жизни, чрезвычайно редко встречалась в античности и не существовала в иудаизме.

И тем не менее, последователи Иисуса утверждали, что тот не только восстал из мертвых, но воскресение подтвердило его статус мессии. Это было беспрецедентное заявление в иудейской истории. Несмотря на двухтысячелетние усилия христианских апологетов, факт остается фактом: вера в умирающего и воскресающего мессию попросту не существовала в иудаизме. Во всем Ветхом Завете нет ни единого упоминания или пророчества о мессии, содержащего хотя бы намек на его бесславный конец, не говоря уже о телесном воскресении. Пророк Исайя говорит о страдающем рабе, который будет «изъязвлен за грехи наши и мучим за беззакония наши» (Ис. 52. 13–53. 12). Но пророк нигде не называет этого раба мессией и не утверждает, что тот восстанет из мертвых. Возможно, через десятилетия после смерти Иисуса христиане будут интерпретировать эти слова по-другому, чтобы неудача их мессии, не сумевшего оправдать возлагавшиеся на него ожидания, получила смысл. Но у современников Иисуса не было представлений о мессии, который страдает и умирает. Они ждали мессию, который победит и будет жить.

То, что предлагали последователи Иисуса, было необычайно смелым переосмыслением не только мессианских пророчеств, но и вообще всех иудейских представлений о природе и роли мессии. Рыбак Симон Петр, демонстрируя беспечную самоуверенность человека, не имевшего образования и не посвященного в тонкости Писания, даже доходил до того, что утверждал, будто царь сам Давид предрек распятие и воскресение Иисуса в одном из своих псалмов. «Будучи же пророком и зная, что Бог с клятвою обещал ему от плода чресл его воздвигнуть Христа во плоти и посадить на престоле его, — говорил Петр паломникам, собравшимся в Храме, — он прежде сказал о воскресении Христа, что не оставлена душа Его в аде, и плоть Его не видела тления» (Деян. 2. 30–31).

Если бы Стефан хорошо знал священные тексты, если бы он был книжником или законником, искушенным в Писании, если бы он просто был жителем Иерусалима, для которого слова псалмов, читаемых со стен Храма, были столь же знакомы, как звук собственного голоса, он бы тотчас же понял, что царь Давид ничего такого не говорил о мессии. «Пророчеством», о котором упомянул Петр, был псалом, в котором Давид говорил о самом себе:

«Оттого возрадовалось сердце мое и возвеселился язык мой; даже и плоть моя успокоится в уповании, ибо Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление, Ты укажешь мне путь жизни: полнота радостей пред лицем Твоим, блаженство в деснице Твоей вовек». (Пс. 15. 9–11).

Однако — и здесь находится ключ к пониманию той драматической трансформации, которая произошла с учением Иисуса после его смерти, — Стефан не был книжником или законником. Он не был специалистом по священным текстам. Он не жил в Иерусалиме. И поэтому он был идеальным адресатом для новых и совершенно нетрадиционных идей о мессии, распространяемых повсюду этими неграмотными и восторженными людьми, чья уверенность в собственных словах была сопоставима разве что со страстью, которую они вкладывали в свои проповеди.

Стефан примкнул к движению последователей Иисуса вскоре после казни на Голгофе. Подобно многим новообращенным иудеям из диаспоры, он оставил свой родной город, продал имущество, отдал все средства общине и нашел пристанище в Иерусалиме, в тени храмовых стен. Хотя он недолго пробыл членом новой общины — вероятно, всего год или два, — насильственная смерть навсегда вписала его имя в анналы христианской истории.

Рассказ об этой знаменитой смерти можно найти в «Деяниях апостолов», которые излагают историю первых десятилетий христианства после распятия Иисуса. Считается, что эта книга была написана евангелистом Лукой и являлась продолжением его евангелия. Лука представляет кончину Стефана как рубеж в истории ранней церкви и пишет, что это был человек, «исполненный веры и силы, совершал великие чудеса и знамения в народе» (Деян. 6. 8). Его речь и мудрость, утверждает Лука, имели такую силу, что немногие могли устоять перед ними. По сути, смерть Стефана в Деяниях становится для Луки своего рода кодой, завершением рассказа о страстях Иисуса: из трех синоптических евангелий только Лука переносит в сцену «суда» над Стефаном то обвинение, которое было выдвинуто против Иисуса, — обвинение в том, что он угрожал разрушить Храм.

«Этот человек не перестает говорить хульные слова на святое место сие и на закон, — выкрикивает один из людей, готовых забросать Стефана камнями. — Ибо мы слышали, как он говорил, что Иисус Назорей разрушит место сие и переменит обычаи, которые передал нам Моисей» (Деян. 6. 13–14).

Лука также дает Стефану возможность защитить себя, чего не было у Иисуса в его евангелии. В длинной и бессвязной речи перед толпой Стефан пересказывает почти всю иудейскую историю, начиная с Авраама и заканчивая Иисусом. Эта речь, которая, несомненно, является результатом творчества самого Луки, изобилует простейшими ошибками: в ней неправильно указывается место погребения патриарха Иакова и утверждается, будто Моисей получил Закон от ангела, в то время как даже самый необразованный иудей в Палестине знал, что Закон был дан Моисею самим Богом. Однако главный смысл этой речи проясняется ближе к ее концу, когда Стефан в воодушевление поднимает глаза к небу и видит «Сына Человеческого, стоящего одесную Бога» (Деян. 7. 56).

Похоже, у первых христиан это был самый популярный образ. Марк, еще один говоривший по-гречески иудей из диаспоры, в своем евангелии вкладывает аналогичные слова в уста Иисуса, стоящего перед первосвященником: «И вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы» (Мк. 14. 62), а затем эту идею подхватывают Матфей и Лука — такие же иудеи, жившие за пределами Палестины и писавшие на греческом языке. Но если у синоптиков Иисус прямо цитирует 109 Псалом, чтобы продемонстрировать связь между собой и царем Давидом, в речи Стефана выражение «одесную силы» намеренно заменено на «одесную Бога». Для такой замены была причина. В древнем Израиле правая рука считалась символом власти и авторитета; она символизировала высокий статус. Сесть «одесную Бога» означало разделить Божью славу, стать единым с Богом по своей сути. Как писал Фома Аквинский, «сесть по правую руку от Отца означает не что иное, как разделить его божественную природу… [Иисус] восседает одесную Отца, потому что имеет ту же Природу, что и Бог-Отец».

Иными словами, «Сын Человеческий» у Стефана — это не царственная фигура из пророчества Даниила, который приходит «с облаками небесными». Он не устанавливает свое царство на земле, «чтобы все народы, племена и языки служили Ему» (Дан. 7. 1–14). Он уже даже не мессия. Сын Человеческий из видения Стефана — это предвечное божественное существо, царство которого не от мира сего. Он стоит по правую руку от Бога, равный ему по почести и славе; он, по сути, Бог, ставший плотью.

Этого было достаточно, чтобы в Стефана полетели камни.

Нужно понимать, что для иудея не было большего богохульства, нежели слова Стефана. Утверждение о том, что человек умер и воскрес, могло просто не иметь прецедентов в иудаизме. Но мысль о «боге-человеке» была откровенно еретической. Слова, которые Стефан выкрикивает в своих смертных муках, являются никак не меньше, чем началом новой религии, радикально и непримиримо отвергающей все то, что собственная религия Стефана когда-либо говорила о природе Бога и человека и о взаимоотношениях между ними. Можно сказать, что в тот день у ворот Иерусалима умер не только Стефан. Вместе с ним под горой камней были погребены последние следы исторической личности Иисуса из Назарета. История ревностного галилейского простолюдина и националиста, который надел на себя мантию мессии и начал безрассудное восстание против порочных служителей Храма и злонамеренных римлян, закончилась не со смертью на кресте и не тогда, когда опустела гробница, а в тот момент, когда один из последователей Иисуса осмелился назвать его Богом.

Стефан принял мученическую смерть примерно между 33 и 35 гг. н. э. Среди толпы, одобрившей побивание камнями, был благочестивый юный фарисей из Тарса, богатого римского города на Средиземном море. Его звали Савл, и он был настоящим зелотом — ревностным последователем Закона Моисея, имевшим блестящую репутацию борца с ересями, подобными той, что проповедовал Стефан. Около 49 г. н. э., спустя пятнадцать лет после того, как он радостно смотрел на смерть Стефана, бывший фарисей, а ныне — страстный проповедник христианства по имени Павел напишет своим друзьям из греческого города Филиппы послание, в котором недвусмысленно и без каких-либо оговорок назовет Иисуса из Назарета Богом. «Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек» (Флп. 2. 6–7).

Как такое могло произойти? Как неудавшийся мессия, умерший позорной смертью как государственный преступник, мог спустя некоторое время превратиться в создателя небес и земли — Бога во плоти?

Ответ на этот вопрос зависит от признания одного очень примечательного факта: практически каждое слово, которое когда-либо было написано об Иисусе из Назарета, включая все сюжеты в евангелиях Матфея, Марка, Луки и Иоанна, было написано людьми, которые, подобно Стефану и Павлу, не знали Иисуса при его жизни (вспомним, что все евангелия, за предположительным исключением Евангелия от Луки, были написаны даже не теми людьми, чье имя они получили). Люди, знавшие Иисуса — те, кто сопровождал его в Иерусалим как царя и помогал ему очищать Храм во имя Божье, кто присутствовал при его аресте и видел его одинокую смерть, — сыграли на удивление скромную роль в том движении, которое Иисус оставил после себя. Члены семьи Иисуса, особенно его брат Иаков, который возглавил общину без Иисуса, безусловно, имели влияние в первые десятилетия после распятия. Но им помешало их собственное решение остаться в Иерусалиме и ждать возвращения Иисуса. Они пробыли там до тех пор, пока их община вместе со всеми остальными жителями священного города не была уничтожена армией Тита в 70 г. н. э. Апостолы же, которым Иисус поручил распространить его учение, покинули Иерусалим и разошлись по всей стране, неся благую весть. Но они не могли давать богословские толкования новой веры или сочинять назидательные повествования о жизни и смерти Иисуса. В конце концов, они были земледельцами и рыбаками — они не умели ни читать, ни писать.

Задача изложить в словах учение Иисуса выпала на долю нового поколения образованных, знакомых с городской культурой, говоривших по-гречески иудеев диаспоры, которые стали основной движущей силой новой религии. По мере того как эти выдающиеся мужчины и женщины, многие из которых были знакомы с греческой философией и эллинистической мыслью, начали интерпретировать учение Иисуса, делая его более привлекательным как для своих соотечественников-иудеев, так и для язычников, они постепенно превращали Иисуса из революционера-зелота в романизированного полубога, из человека, пытавшегося и не сумевшего освободить иудеев от римского господства, в божественную сущность, совершенно не интересующуюся земными делами.

Эта трансформация происходила не без споров и трудностей. Первые последователи Иисуса, говорившие по-арамейски (в том числе члены его семьи и оставшиеся в живых апостолы) открыто конфликтовали с грекоязычными иудеями диаспоры, когда речь заходила о правильном понимании идей Иисуса. В первые десятилетия после событий на Голгофе разногласия между этими двумя группами привели к возникновению двух различных и соперничавших между собой лагерей в христианстве. Во главе одного из них стоял Иаков, брат Иисуса; вторую сторону представлял бывший фарисей Павел. Как мы увидим, именно соперничество между этими непримиримыми противниками в большей степени, чем что-либо еще, окажет влияние на формирование христианства как мировой религии в том виде, в каком мы его знаем сейчас.

Глава тринадцатая

А если Христос не воскрес

Шел час шестой (три часа пополудни) дня накануне субботы. Согласно евангелисту Марку, в этот момент «настала тьма по всей земле», словно весь мир остановился, чтобы засвидетельствовать смерть этого простого человека из Назарета, высеченного плетьми и казненного за то, что он назвал себя Царем Иудейским. В девятом часу Иисус внезапно воскликнул: «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» Кто-то смочил губку в вине и приложил к губам умирающего, чтобы облегчить его страдания. В конце концов, когда легкие Иисуса истощились и больше не могли поддерживать дыхание в теле, он поднял голову к небу и с громким последним криком испустил дух.

Должно быть, конец Иисуса наступил быстро и не был замечен никем, кроме, разве что, горстки женщин, которые рыдали у подножия холма, глядя на своего изувеченного учителя: большинство учеников-мужчин рассеялись в ночи, как только начались тревожные события в Гефсиманском саду. Смерть государственного преступника, распятого на кресте на горе Голгофа, была, как это ни печально, самым банальным событием. Вместе с Иисусом в тот день умерло еще несколько десятков человек, их искалеченные тела безвольно висели на крестах еще много дней на радость жадным птицам, кружившим в небе, и собакам, которые приходили под покровом ночи, чтобы доесть остатки птичьей трапезы.

Но Иисус не был обычным преступником, по крайней мере для евангелистов, которые составляли повествование о последних минутах его жизни. Он был посланником Бога на земле. Было немыслимо, чтобы его смерть могла пройти незамеченной и римским наместником, пославшим его на крест, и первосвященником, передавшим его в руки римлян для казни. И поэтому, когда вместе с последним вздохом Иисус вверил свою душу небесам, завеса в Храме, отделявшая алтарь от Святое святых, — забрызганное кровью от множества жертвоприношений полотно, которое мог отодвинуть только первосвященник, входивший в личное пространство Бога, — внезапно разорвалась надвое сверху донизу.

«Истинно Человек Сей был Сын Божий», — сказал в замешательстве центурион, стоявший у подножия креста, и побежал к Пилату докладывать о том, что случилось.

Разорванная завеса в Храме — это очень подходящий конец для «повествования о страстях», великолепный символ того, что смерть Иисуса означала для мужчин и женщин, которые размышляли над ней десятилетия спустя. Жертва Иисуса, как утверждали они, уничтожила преграду между Богом и человечеством. Завеса, отделявшая место, где присутствовал Бог, от всего остального мира, была разорвана. Благодаря смерти Иисуса каждый человек получил доступ к Божьему духу без каких-либо ритуалов и посредничества служителей культа. Дорогостоящая привилегия первосвященника и даже сам Храм внезапно утратили свое значение. Тело Христа стало заменой храмовых обрядов, так же как его слова заняли место Торы.

Конечно, все это богословские построения, появившиеся спустя годы после разрушения Храма: нетрудно думать о смерти Иисуса как замене Храму, если этот Храм более не существовал. Однако для учеников, оставшихся в Иерусалиме после распятия, Храм и его служители по-прежнему оставались самой что ни на есть реальностью. Завеса, закрывавшая Святое святых, была видна всем. Первосвященник и его люди по-прежнему властвовали над Храмовой горой. Солдаты Пилата по-прежнему ходили по мощеным улицам Иерусалима. Почти ничего не изменилось. Мир остался таким же, каким был, после того как мессия ушел от них.

После смерти Иисуса его ученикам предстояло тяжелое испытание веры. Распятие положило конец их мечте об изменении существующего порядка, о возрождении двенадцати колен Израиля и управлении ими от имени Бога. Царство Божие не будет установлено на земле, как обещал им Иисус. Слабые и бедные не поменяются местами с богатыми и власть имущими. Римское иго не будет сброшено. Как уже бывало с последователями всех прочих мессий, казненных империей, ученикам Иисуса оставалось только отказаться от своих целей, прекратить мятежные выступления и вернуться в свои селения.

Затем случилось нечто выдающееся. Чем это нечто было на самом деле, мы не можем знать. Для историков воскресение Иисуса представляет собой чрезвычайно трудную проблему для обсуждения, в немалой степени потому, что оно выпадает за все рамки исторического исследования в принципе. Ведь очевидно, что возвращение к жизни человека, три дня назад умершего ужасной смертью, противоречит любой логике, разуму и здравому смыслу. Можно только прекратить спор на данном месте, объявить воскресение вымыслом, а веру в воскресшего Иисуса — продуктом ума, впавшего в заблуждение.

Однако есть упрямый факт, с которым нужно считаться: те, кто, по их собственным словам, видел воскресшего Иисуса, шли на смерть один за другим, но не отказывались от своих свидетельств. Само по себе это не так уж необычно. Многие ревностные иудеи умирали страшной смертью за то, что не отказывались от своих убеждений. Но от этих первых последователей Иисуса не требовалось отречься от постулатов веры, основанных на событиях, имевших место столетия, если не тысячелетия, ранее. От них требовалось отказаться от того, с чем они столкнулись лично.

В Иерусалиме ученики сами находились в сложном положении, поскольку они были причастны к тому преступлению, за которое казнили Иисуса. Их периодически арестовывали и третировали за проповеди; их предводители не один раз представали перед синедрионом, чтобы ответить на обвинение в богохульстве. Их избивали, секли плетьми, забрасывали камнями и распинали, но они продолжали говорить о том, что Иисус воскрес. И это работало!

Пожалуй, наиболее очевидной причиной, по которой мы не должны решительно отвергать свидетельства учеников о воскресении, является тот факт, что среди прочих неудавшихся мессий, приходивших до и после него, только Иисус продолжает считаться мессией. Именно рвение, с которым последователи Иисуса отстаивали веру в его воскресение, превратило крошечную иудейскую секту в крупнейшую мировую религию.

Хотя рассказы о воскресении были записаны не раньше середины — второй половины девяностых годов (о воскресении не говорится ни в источнике Q, составленном около 50 г. н. э., ни в Евангелии от Марка, написанном около 70 г. н. э.), вера в воскресение, вероятно, была частью самой ранней литургической формулы у новорожденной христианской общины. Павел, бывший фарисей, который впоследствии стал самым влиятельным интерпретатором учения Иисуса, около 50 г. н. э. обратился с посланием к христианам греческого города Коринф. «Ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, — пишет Павел, — то есть, что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию, и что явился Кифе [Симону Петру], потом двенадцати; потом явился более нежели пятистам братий в одно время, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые и почили; потом явился [своему брату] Иакову, также всем Апостолам; а после всех явился и мне…» (1 Кор. 15. 3–8)

Павел написал эти слова около 50 г. н. э., но он повторяет в них то, что, скорее всего, было гораздо более ранней формулой, следы которой могут восходить к началу 40-х гг. I века. Это означает, что вера в воскресение Иисуса принадлежала к самым ранним засвидетельствованным символам христианской веры — это старше, чем повествования о страстях, старше, чем идея непорочного зачатия.

Тем не менее, факт остается фактом: воскресение не является историческим событием. Идея могла иметь исторические последствия, но само событие находится за пределами истории и принадлежит области веры. По сути, это наивысшее испытание веры для христиан, как пишет тот же Павел в своем Послании к коринфянам: «А если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна: вы еще во грехах ваших» (1 Кор. 15. 17).

Павел уловил ключевой момент. Без воскресения вся система притязаний Иисуса на роль мессии рушится на глазах. Воскресение решает непреодолимую проблему, которую не могли игнорировать последователи Иисуса: распятие делает недействительным его статус мессии и наследника царя Давида. Согласно закону Моисея, распятие ставит на Иисусе клеймо проклятия, «ибо проклят пред Богом [всякий] повешенный [на дереве, т. е. распятый]» (Втор. 21. 23). Но если Иисус не умер — если его смерть была только прелюдией для его духовной эволюции, — крест перестает быть проклятием и символом поражения. Он превращается в символ победы.

Именно потому, что идея воскресения выглядела настолько абсурдной и из ряда вон выходящей, требовалось построить совершенно новую конструкцию взамен той, что рассыпалась под тенью креста. Евангельские повествования о воскресении должны были сделать именно это: нарастить кости и плоть на уже принятый символ веры, создать повествование из утвердившегося верования и, что самое главное, создать противовес нападкам критиков, которые отрицали идею воскресения, которые уверяли, что ученики видели просто дух или привидение, которые считали, что ученики сами украли тело Иисуса и обставили дело так, будто он воскрес. К моменту написания этих повествований от распятия на Голгофе прошло шестьдесят лет. За это время евангелисты успели услышать практически все возможные возражения против воскресения и были в состоянии создать текст с учетом каждого из них.

Ученики видели привидение? Разве привидение может есть рыбу и хлеб, как воскресший Иисус делает у Луки (Лк. 24. 42–43)?

Иисус был просто бесплотным духом? «Дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня», — говорит Иисус своим недоверчивым ученикам, протягивая им руки и ноги в качестве доказательства (Лк. 24. 36–39).

Тело Иисуса было похищено? Как такое могло быть, если у дверей гробницы предусмотрительно были поставлены вооруженные стражники, которые своими глазами видели воскресшего Иисуса, но были подкуплены первосвященниками и по их наущению рассказали, что ученики украли тело у них из-под носа? «И пронеслось слово сие между Иудеями до сего дня» (Мф. 28. 1–15).

Повторим: эти истории задумывались не как рассказы об исторических событиях. Это тщательно продуманные опровержения для спора, который происходит за сценой. Но одно дело — спорить о том, воскрес ли Иисус. Это, в конце концов, вопрос веры. И совсем другое — говорить, что он сделал это согласно Писанию. У Луки Иисус сам поднимает этот вопрос, терпеливо объясняя ученикам, которые «надеялись было, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля» (Лк. 24. 21), каким образом его смерть и воскресение стали выполнением мессианских пророчеств, как все написанное о мессии «в законе Моисеевом и в пророках и псалмах» привело к кресту и пустой гробнице. «Так написано, и так надлежало пострадать Христу, и воскреснуть из мертвых в третий день» (Лк. 24. 44–46).

За исключением того, что нигде такое не написано: ни в Законе Моисея, ни у пророков, ни в псалмах. Во всей истории иудейской мысли не найдется ни одной записанной строки, которая бы говорила, что мессии надлежит пострадать, умереть и воскреснуть на третий день, и это, пожалуй, объясняет, почему Иисус не потрудился указать источник цитаты, чтобы подкрепить свои невероятные притязания.

Неудивительно, почему последователям Иисуса было так трудно убедить своих соотечественников-иудеев, чтобы те приняли их учение. Когда апостол Павел в своем Послании к коринфянам пишет, что распятие «для Иудеев соблазн», он прекрасно понимает дилемму, стоящую перед учениками (1 Кор. 1. 23). Для иудеев выражение «распятый мессия» содержало внутреннее противоречие. Сам факт распятия Иисуса отменял его мессианские притязания. Даже ученики понимали эту проблему. Именно поэтому они так отчаянно старались перевести свои разбитые надежды в другое русло, утверждая, что то Царство Божье, которое они надеялись установить, на самом деле было небесным, а не земным царством; что мессианские пророчества были неправильно истолкованы; что Писание, если его правильно интерпретировать, говорит совершенно не то, что привыкли думать люди; что глубоко внутри текстов спрятана тайная истина об умирающем и воскресающем мессии, раскрыть которую могли только они. Проблема заключалась в том, что в таком насквозь пропитанном священными текстами городе, как Иерусалим, подобные утверждения не могли быть услышаны, особенно когда они исходили от группы неграмотных крестьян из Галилеи, чей опыт общения с Писанием ограничивался тем немногим, что они услышали в местной синагоге. Как бы ни старались ученики Иисуса, они просто не могли убедить сколь либо значимое количество жителей Иерусалима признать Иисуса долгожданным освободителем Израиля.

Ученики могли оставить Иерусалим, разойтись по Галилее, вернуться в свои деревни и там проповедовать учение Иисуса друзьям и соседям. Но Иерусалим был местом его смерти и воскресения, местом, куда, как они верили, он вскоре вернется. Это был центр иудаизма, а, даже несмотря на свое очень своеобразное толкование Писания, ученики были в первую очередь иудеями. Их движение было иудейским, и нацелено оно было в те первые годы после распятия Иисуса исключительно на иудейскую аудиторию. У них не было никакого стремления оставить священный город или порвать с иудейским культом, несмотря на все гонения, которым они подвергались со стороны религиозных властей. Главные вожди движения — апостолы Петр и Иоанн и брат Иисуса Иаков — сохраняли верность иудейским обычаям и Закону Моисея до самого конца. Под их руководством иерусалимская церковь стала считаться «Матерью церквей». Неважно, насколько далеко и широко распространилось движение, сколько других церквей было основано в других городах, Филиппах, Коринфе и даже Риме, неважно, сколько новообращенных, иудеев и язычников, привлекло движение — каждая община, каждый новообращенный и каждый миссионер подпадал под авторитет «Матери церквей» в Иерусалиме до тех пор, пока она не сгорела дотла.

Было и другое, более практическое преимущество в том, чтобы оставить центр движения в Иерусалиме. Ежегодный цикл праздников обеспечивал приток туда паломников со всей империи. И в отличие от иудеев, живших в Иерусалиме, которые воспринимали последователей Иисуса в лучшем случае как несведущих людей, а в худшем — как еретиков, иудеи диаспоры, жившие вдали от священного города и за пределами досягаемости для Храма, оказались куда более восприимчивыми к новому учению.

Эти люди, жившие маленькими группами в крупных многонациональных городах типа Антиохии и Александрии, подверглись глубокому влиянию римского общества и греческой мысли. Окруженные множеством разных народов и религий, они проще относились к пересмотру иудейских верований и обычаев, даже когда дело касалось таких основных установлений, как обрезание или пищевые ограничения. В отличие от своих братьев в Святой Земле, иудеи диаспоры говорили по-гречески, а не по-арамейски: греческий язык был языком их мысли и культа. Они осваивали Писание не по древнееврейским оригиналам, а по греческому переводу (Септуагинте), который предлагал новый и творческий способ для выражения их веры, позволяя им легче согласовывать традиционную библейскую космологию с греческой философией. Вспомним иудейские тексты, вышедшие из диаспоры. Сочинения типа «Книги Премудрости Соломона», в которой Мудрость предстает в антропоморфной форме, или «Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова» больше походят на греческий философский трактат, нежели на семитские тексты.

Поэтому неудивительно, что иудеи диаспоры были более восприимчивы к новой интерпретации Писания, которую предлагали ученики Иисуса. Не потребовалось много времени для того, чтобы эти грекоязычные иудеи превзошли по численности первоначальную общину его последователей в Иерусалиме, говоривших на арамейском языке. Согласно «Деяниям апостолов», община разделилась на два лагеря: «Евреев» под предводительством Иакова и апостолов, имевших своим центром Иерусалим, и «Еллинистов», то есть иудеев диаспоры, родным языком которых был греческий (Деян. 6. 1).

Но не только языковые различия отделяли «евреев» от «эллинистов». Первые были в основном земледельцами и рыбаками, переселившимися в Иерусалим из сельской Иудеи и Галилеи. «Эллинисты» были более образованными городскими людьми и, конечно же, более состоятельными, о чем говорит их способность преодолеть путь в тысячи километров, чтобы совершить паломничество в Храм. Однако именно разница языков в итоге сыграла решающую роль в разделении двух общин. У «эллинистов» в основу богослужения лег греческий язык, который давал совершенно иной набор символов и метафор, чем древнееврейский или арамейский. Разница в языке постепенно привела к различиям в вероучении, поскольку «эллинисты» объединяли свои взгляды на мир, вдохновленные греческой культурой, с характерной для «евреев» трактовкой Писания.

Когда между общинами возник конфликт о равном распределении общих ресурсов, апостолы назначили семь человек из числа «эллинистов», чтобы те заботились об их нуждах. Имена этих семерых лидеров перечислены в «Деяниях апостолов»: Филипп, Прохор, Никанор, Тимон, Пармен, Николай (обращенный язычник из Антиохии) и, конечно же, Стефан, чья смерть от рук разгневанной толпы навсегда разделит «евреев» и «эллинистов».

За смертью Стефана последовала волна гонений. Религиозные власти, которые до сей поры пусть неохотно, но терпели присутствие последователей Иисуса в Иерусалиме, пришли в негодование от еретических слов Стефана. Не очень хорошо называть распятого простолюдина мессией, но называть его Богом — это богохульство. В ответ власти начали систематично изгонять «эллинистов» из Иерусалима, а «евреи», похоже, не выражали особого протеста. Действительно, тот факт, что иерусалимская община продолжала процветать в тени Храма еще несколько десятилетий после смерти Стефана, говорит о том, что преследования «эллинистов» каким-то образом не затронули «евреев». Выглядит так, словно религиозные власти считали две группировки не связанными между собой.

Тем временем, изгнанные «эллинисты» вернулись обратно в диаспору. Вооруженные учением, которое они усвоили от «евреев» в Иерусалиме, они начали передавать его на греческом языке своим собратьям-иудеям, жившим в языческих Ашдоде и Кесарии, на побережье Сирии и Палестины, на Кипре, в Финикии и в Антиохии — городе, в котором их впервые назвали христианами (Деян. 11. 27). Мало-помалу, на протяжении следующего десятилетия иудейская секта, основанная сельскими жителями Галилеи, превратилась в религию горожан, говоривших по-гречески. Проповедники из числа «эллинистов», не связанные ограничениями Храма и иудейского культа, начали постепенно убирать из учения Иисуса националистические идеи, превращая его в универсальный призыв, понятный людям, жившим в греко-римской среде. Поступая так, они освобождались от ограничений иудейского Закона, пока он вообще не перестал иметь хоть какое-нибудь значение. Иисус пришел не для того, чтобы исполнить Закон, утверждали «эллинисты». Он пришел, чтобы отменить его. Иисус осуждал не служителей, осквернивших Храм своим богатством и лицемерием. Он осуждал сам Храм.

Но все же на этом этапе «эллинисты» ограничивали свою аудиторию, «никому не проповедуя слово, кроме Иудеев» (Деян. 11. 19). Это все еще было преимущественно иудейское движение, преуспевавшее благодаря богословским новшествам, которые были характерны для диаспоры. Но некоторые из «эллинистов» уже начали делиться словом Иисуса с язычниками, так что «великое число [их], уверовав, обратилось к Господу». Проповедь язычникам еще не стала первостепенной задачей — пока не стала. Но чем дальше «эллинисты» уходили от Иерусалима и центра движения Иисуса, тем сильнее фокус их внимания смещался с иудейской аудитории на языческую. Чем больше внимания они уделяли язычникам, тем больше они позволяли проникать в их учение различным элементам, заимствованным из греческого гностицизма и римской религии. И чем большую роль в движении играли новообращенные-«язычники», тем быстрее оно отказывалось от своего иудейского прошлого в пользу греко-римского будущего.

Но до этого будущего еще было очень далеко. Только после разрушения Иерусалима в 70 г. н. э. проповедь иудеям будет прекращена, а христианство превратится в романизированную религию. Но даже на этом раннем этапе истории движения уже наметился путь в сторону преобладания в нем язычников, хотя переломный момент наступит только тогда, когда молодой фарисей из Тарса по имени Савл — тот самый Савл, который одобрил казнь Стефана, — повстречает воскресшего Иисуса на дороге в Дамаск и с тех пор будет известен под именем Павла.

Глава четырнадцатая

Не Апостол ли я?

Савл из Тарса, «дыша угрозами и убийством на учеников Господа», покинул Иерусалим, чтобы разыскать и наказать «эллинистов», бежавших в Дамаск после смерти Стефана. Первосвященник не просил его выслеживать этих последователей Иисуса, Савл отправился по своему собственному желанию. Образованный и говоривший по-гречески иудей из диаспоры, гражданин одного из богатейших портовых городов Римской империи, Савл был страстно предан Храму и Торе. «Обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, колена Вениаминова, Еврей от Евреев, — пишет он о себе в Послании к филиппийцам, — по учению фарисей, по ревности — гонитель Церкви Божией, по правде законной — непорочный» (Флп. 3. 5–6).

На пути в Дамаск молодой фарисей получил мистический опыт, который изменил и всю его собственную жизнь, и ту веру, которую он впоследствии принял. Когда он вместе со спутниками подходил к городским воротам, все вокруг него внезапно озарилось ярким светом. Савл рухнул на землю. Затем он услышал голос: «Савл, Савл! что ты гонишь Меня?»

«Кто Ты, Господи?» — спросил Савл.

Среди белого слепящего света раздался ответ: «Я Иисус».

Ослепший после такого видения Савл продолжил свой путь в Дамаск. Там он встретил последователя Иисуса по имени Анания, который возложил на него руки и восстановил зрение. Что-то наподобие пленки сошло с глаз Савла, и он исполнился Святого Духа. Тогда же и там же он и крестился в новую веру. Изменив имя на «Павел», он начал проповедовать весть о воскресении Иисуса, но не своим собратьям-иудеям, а язычникам, на которых до сего момента не обращали особого внимания главные проповедники учения.

Драматическая история обращения Павла по пути в Дамаск отчасти является пропагандистской легендой, созданной евангелистом Лукой: сам Павел никогда не рассказывал о том, что ослеп при виде Иисуса. Если верить традиции, в юности Лука был преданным последователем Павла: он упоминается в двух посланиях, к Колоссянам и к Тимофею, которые традиционно приписываются Павлу, но на самом деле были написаны спустя значительное время после его смерти. Лука написал «Деяния апостолов» как своеобразный панегирик бывшему учителю примерно через тридцать-сорок лет после его смерти. По сути, эта книга представляет собой не столько повествование о делах апостолов, сколько биографию Павла, написанную с большим благоговением. Апостолы быстро исчезают с ее страниц, они служат не более чем мостом между фигурами Иисуса и Павла. В версии Луки именно Павел, а не Иаков, Петр или кто-то из Двенадцати, был настоящим преемником Иисуса. Деятельность апостолов в Иерусалиме была только прелюдией к проповеди Павла среди язычников.

Хотя Павел не разглашает подробности своего обращения, он неоднократно и настойчиво утверждает, что видел воскресшего Иисуса собственными глазами, и что этот опыт наделяет его таким же апостольским авторитетом, который был у Двенадцати. «Не Апостол ли я? — пишет Павел в подтверждение своих полномочий, которые часто оспаривались представителями иерусалимской общины. — Не видел ли я Иисуса Христа, Господа нашего?» (1 Кор. 9. 1)

Павел, конечно, мог считать себя апостолом, но возникает впечатление, что мало кто из других вождей движения с этим соглашался. Даже Лука, тексты которого выдают намеренное желание повысить роль его учителя в создании церкви, пусть даже вопреки исторической правде, нигде не называет Павла апостолом. Для Луки существует только двенадцать апостолов, по одному для каждого колена Израиля, в точном соответствии с замыслом Иисуса. В рассказе о том, как одиннадцать апостолов после смерти Иисуса выбрали Матфия на место Иуды Искариота, Лука пишет о требованиях, которые предъявлялись к кандидатам: «Итак надобно, чтобы один из тех, которые находились с нами во все время, когда пребывал и обращался с нами Господь Иисус, начиная от крещения Иоаннова до того дня, в который Он вознесся от нас, был вместе с нами свидетелем воскресения Его» (Деян. 1. 21). Павел, примкнувший к движению около 37 г. н. э., почти через десять лет со дня смерти Иисуса, явно не подходил под такое определение. Однако это не смущало самого Павла, который не только требовал, чтобы его называли апостолом («Если для других я не Апостол, то для вас Апостол», — говорит он своей любимой общине коринфян (1 Кор. 9. 2)), но и настаивал на том, что он стоял много выше остальных апостолов.

«Они Евреи? — пишет Павел об апостолах. — И я. Израильтяне? И я. Семя Авраамово? И я. Христовы служители? (В безумии говорю:) я больше. Я гораздо более был в трудах, безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти» (2 Кор. 11. 22–23). Особенно презрительно Павел относится к иерусалимскому триумвирату — Иакову, Петру и Иоанну. Он называет их «почитаемые столпами [церкви]» (Гал. 2. 9). «И в знаменитых чем-либо, какими бы ни были они когда-либо, для меня нет ничего особенного, — пишет Павел. — И знаменитые не возложили на меня ничего более» (Гал. 2. 6). Пусть апостолы ходили вместе с Иисусом («Иисусом во плоти», как уточняет сам Павел) и разговаривали с ним. Сам же Павел ходит и разговаривает с божественным Иисусом; в их беседах Иисус якобы передает ему тайные наставления, предназначенные только для его, Павла, ушей. Пусть апостолы были выбраны самим Иисусом, когда работали на своих полях или тянули свои сети из воды. Павла же Иисус выбрал еще до того, как тот родился: он пишет галатам, что был призван Иисусом на апостольское служение, еще будучи во чреве матери (Гал. 1. 15). Иными словами, Павел не считает себя тринадцатым апостолом. Он считает себя первым апостолом.

Статус апостола был чрезвычайно важен для Павла, это был единственный способ подтвердить его самовольно присвоенное право проповедовать язычникам, чего, судя по всему, первоначально не одобряли вожди движения в Иерусалиме. Хотя среди апостолов нередко шли споры о том, насколько строго новая община должна соблюдать закон Моисея — одни требовали безусловного соблюдения, другие держались более умеренной позиции, — о том, кому должна служить новая община, споров почти не было. Это было иудейское движение, предназначенное для иудеев. Даже «эллинисты» проповедовали в основном иудеям. Если горстка язычников решала принять Иисуса как мессию, пусть будет так, но только пока они соблюдают обряд обрезания и Закон.

Но для Павла обсуждение роли Закона Моисея в новой общине было вообще неуместно. Он не только прямо отвергает превосходство иудейского Закона, он называет его «служением смертоносным буквам, начертанным на камнях», на смену которому должно прийти «служение духа» (2 Кор. 3. 7–8). Он называет своих собратьев по вере, которые продолжают практиковать обрезание — важнейшую отличительную черту народа Израиля, — «псами» и «злыми делателями», которые «надеются на плоть» (Флп. 3. 2). Это удивительные слова для бывшего фарисея. Но для Павла они отражают ту истину об Иисусе, которую, как ему кажется, знает только он один: «Потому что конец закона — Христос» (Рим. 10. 4).

Такое легкомысленное отрицание самих основ иудаизма была шоком для иерусалимских предводителей движения, шокировало бы оно и самого Иисуса. В конце концов, Иисус утверждал, что он пришел исполнить Закон Моисея, а не нарушить его. Не пытаясь отрицать Закон, Иисус последовательно стремился к его расширению и упрочению. Там где Закон предписывает «не убивай», Иисус добавляет: «Всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит [такому же] суду» (Мф. 5. 22). Слова Закона «не прелюбодействуй», Иисус расширяет до «всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Мф. 5. 28). Возможно, Иисус был не согласен с книжниками по поводу конкретных интерпретаций Закона, особенно когда речь заходила о таких вопросах, как запрет что-либо делать в субботу. Но он никогда не отрицал Закон целиком. Напротив, Иисус предупреждал, что «кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном» (Мф. 5. 19).

Можно предположить, что предостережения Иисуса могли бы повлиять на Павла. Но, судя по всему, Павел не обращал никакого внимания на «Иисуса во плоти», что бы тот ни говорил. По сути, Павла не интересовал исторический Иисус. В его посланиях нет никаких следов Иисуса из Назарета. Павел вообще не упоминает ни одного события из жизни Иисуса, за исключением распятия и Тайной вечери, которые он превращает из повествовательных сюжетов в литургическую формулу. Не цитирует он и слова Иисуса (опять же, за исключением тех, что вошли в формулу Евхаристии: «Сие есть Тело Мое…»). Иногда Павел явно противоречит Иисусу. Сравним то, что он пишет в Послании к Римлянам — «Ибо всякий, кто призовет имя Господне, спасется» (Рим. 10. 13), — со словами Иисуса у Матфея: «Не всякий, говорящий Мне: „Господи! Господи!“, войдет в Царство Небесное» (Мф. 7. 21).

Слабый интерес Павла к историческому Иисусу объясняется не тем, что он сосредотачивал свое внимание на христологических, а не исторических вопросах, как считают некоторые. Причина заключается в том простом факте, что Павел не имел представления, кем был Иисус при жизни. Это было для него неважно. Он постоянно хвалится, что он узнал об Иисусе не от апостолов или кого-либо еще, кто знал его при жизни: «Когда же Бог… благоволил открыть во мне Сына Своего, чтобы я благовествовал Его язычникам, — я не стал тогда же советоваться с плотью и кровью [чтобы получить разрешение], и не пошел в Иерусалим к предшествовавшим мне Апостолам, а пошел в Аравию, и опять возвратился в Дамаск» (Гал. 1. 15–17).

Только после трех лет проповеди тех идей, которые, как настаивает Павел, он получил не от кого-то из людей (под которыми он явно подразумевает Иакова и апостолов), а от самого Иисуса, он соблаговолил посетить тех людей в Иерусалиме, которые лично знали человека, которого Павел считал Богом (Гал. 1. 12).

Почему же Павел прикладывает такие усилия для того, чтобы не только освободиться от авторитета вождей из Иерусалима, но и опорочить их, как не имеющих никакого значения, если не сказать хуже? Потому что взгляды Павла настолько радикальны, настолько выходят за пределы приемлемого для иудеев, что только утверждение о том, что он получил их от самого Иисуса, могло позволить ему проповедовать. То, что предлагает Павел в своих посланиях, не является альтернативной трактовкой иудейской духовной традиции, как утверждали некоторые современники, вставшие на его защиту. Идеи Павла — это совершенно новое учение, которое не было бы признано тем, кто, по его словам, является ее основателем. Ведь именно Павел нашел решение проблемы, стоявшей перед учениками Иисуса: как примирить позорную смерть на кресте с мессианскими ожиданиями иудеев. Его решение заключалось в том, чтобы сбросить со счетов эти ожидания и превратить Иисуса в свершено новую сущность, которая кажется самостоятельным изобретением Павла, — в Христа.

Хотя с формальной точки зрения, «Христос» — это греческий перевод слова «мессия», Павел использует этот термин иначе. Он не вкладывает в него те значения, которые были связаны со словом «мессия» в древнееврейском Писании. Он никогда не говорит об Иисусе как о «помазаннике Израиля». Возможно, Павел видел в нем потомка царя Давида, но он не ищет в священных текстах доказательств того, что Иисус был тем освободителем из дома Давида, которого ждали иудеи. Он игнорирует все пророчества, с помощью которых много лет спустя евангелисты будут доказывать, что Иисус был иудейским мессией (в тех случаях, когда Павел обращается к авторитету пророков — например, к пророчеству Исайи о корне Иессееве, «который станет, как знамя для народов» и к которому «обратятся язычники» (Ис. 11. 10), — он считает, что речь идет о нем самом, а не об Иисусе). Но наиболее красноречив тот факт, что, в отличие от евангелистов (за исключением Иоанна, конечно), Павел не использует слово «Христос» как титул (с артиклем — Yesus ho Xristos). Он пишет «Иисус Христос» без артикля, или просто «Христос», как если бы это была фамилия Иисуса. Это очень необычное словоупотребление, ближайшей параллелью к которому является использование слова «Цезарь» как третьего имени — когномена — в именах римских императоров.

У Павла Христос даже не человек, хотя и принял соответствующий облик (Флп. 2. 7). Он — космическая сущность, которая существовала до начала времен. Он первое из творений Бога, через него было сотворено все остальное (1 Кор. 8. 6). Он — сын Бога, его физический потомок (Рим. 8. 3). Он — новый Адам, рожденный не из праха, а на небесах. Но если первый Адам стал живым существом, «душею живущею», «последний Адам», как называет Иисуса Павел, стал «духом животворящим» (1 Кор. 15. 45–47). Коротко говоря, Христос является неким совершенно новым существом. Но он не уникален. Он просто первый в своем роде: «первородный между многими братиями» (Рим. 8. 29). Все, кто верит в Христа так же, как Павел, — те, кто принимает учение Павла о нем, — могут соединиться с ним в мистическое духовное целое (1 Кор. 6. 17). С помощью веры их тела будут преобразованы в исполненное славы тело Христа (Флп. 3. 20–21). Они соединятся с ним в духе и разделят его образ, который, как напоминает своим слушателям Павел, есть образ Божий (Рим. 8. 29). Значит, как «наследники Божии, сонаследники же Христу», верующие тоже могут стать духовными сущностями (Рим. 8. 17). Они могут стать подобными Христу, «сообразуясь смерти Его» (Флп. 3. 10) — то есть, божественными и вечными — и вместе с ним будут судить все человечество и ангелов на небесах (1 Кор. 6. 2–3).

Образ Иисуса Христа у Павла знаком современным христианам, поскольку с тех пор он стал церковной догмой, но для иудеев-последователей Иисуса он выглядел очень странно. Превращение человека из Назарета в божественное предвечное существо, сына Божьего в буквальном смысле слова, чьи смерть и воскресение положили начало новому роду существ, которым вверена задача судить весь мир — мы не найдем ни слова об этом в других текстах об Иисусе, датировка которых хотя бы приблизительно совпадает со временем создания посланий Павла (что четко говорит о том, что такой Христос был собственным изобретением Павла). Ничего похожего на образы Павла нет и в источнике Q, который был составлен примерно в то же время. Безусловно, Христос у Павла совершенно не похож и на «Сына Человеческого» из Евангелия от Марка, написанного всего через несколько лет после смерти Павла. У Луки и Матфея, евангелия которых были написаны между 90 и 100 гг. н. э., мы не найдем свидетельств, что Иисуса считали сыном Божьим в буквальном смысле слова. Оба евангелиста используют термин «Сын Божий» именно в том значении, в каком оно встречается в древнееврейской Библии: как царский титул. Только в последнем из канонических евангелий, Евангелии от Иоанна, написанном между 100 и 120 гг. н. э., можно найти тот образ Христа, который есть у Павла: вечный логос, единственный сын Божий. Конечно, к этому времени, почти через полстолетия после разрушения Храма, христианство было уже полностью романизированной религией, а Христос Павла давно уже уничтожил все следы иудейского мессии в образе Иисуса. Однако в 50-е г., когда писал свои послания Павел, его видение Иисуса как Христа должно было казаться шокирующим и попросту еретическим, и именно по этой причине около 57 г. н. э. Иаков и апостолы потребовали, чтобы Павел прибыл в Иерусалим, чтобы держать ответ за свое не соответствующее норме учение.

Это была не первая встреча Павла с предводителями движения. Как он упоминает в своем Послании к Галатам, впервые он виделся с апостолами через три года после своего обращения, то есть около 40 г. н. э. Именно тогда он встретился лицом к лицу с Петром и Иаковом. Два лидера были явно взволнованы тем, что «гнавший их некогда ныне благовествует веру, которую прежде истреблял» (Гал. 1. 23). Они прославляли Бога за Павла и отправили последнего проповедовать учение Иисуса в Сирию и Киликию, дав ему в качестве спутника и охранника иудея Варнаву, который был доверенным лицом Иакова.

Второе путешествие Павла в Иерусалим состоялось примерно через десять лет, около 50 г. н. э., и было гораздо менее приятным. Его призвали на Апостольский собор, чтобы он ответил за свою самодеятельность — проповедь язычникам (Павел настаивает, что его не вызывали в Иерусалим, а он пошел туда сам, поскольку так велел ему Иисус). Вместе с Варнавой и обращенным греком по имени Тит Павел защищал перед Иаковом, Петром, Иоанном и старейшинами иерусалимской общины свое учение, которое проповедовал язычникам.

Лука, писавший об этих событиях спустя сорок или пятьдесят лет, рисует картину полной гармонии между Павлом и участниками собора: сам Петр поддерживает Павла и принимает его сторону. Если верить Луке, Иаков, возглавлявший иерусалимскую общину и Апостольский собор, благословил учение Павла, объявив, что с этого времени язычники, не соблюдающие Закон Моисея, могут обращаться к Богу, до тех пор пока они воздерживаются «и воздерживались от оскверненного идолами, от блуда, удавленины и крови» (Деян. 15. 1–21). Рассказ Луки — это всего лишь прием, направленный на то, чтобы авторитетом «брата Божьего» подтвердить правильность учения и деятельности Павла. Однако собственный рассказ Павла об Апостольском соборе, включенный в Послание к Галатам (это послание было написано вскоре после событий в Иерусалиме), рисует совершенно иную картину произошедшего.

Павел утверждает, что на Апостольском соборе он столкнулся с группой «лжебратиев» (тех, кто признавал авторитет Храма и Торы), которые тайно следили за ним и его деятельностью. Хотя Павел не сообщает подробностей о встрече, он не может скрыть своего гнева по поводу того, как обращались с ним признанные предводители церкви, то есть Иаков, Петр и Иоанн. Павел пишет, что он и его спутники «ни на час не уступили и не покорились», поскольку ни они сами, ни их мнение о его служении для него не имели никакого значения (Гал. 2. 1–10).

Что бы ни произошло на Апостольском соборе на самом деле, складывается впечатление, что он закончился обещанием Иакова, предводителя иерусалимской общины, не принуждать к обрезанию тех последователей Павла, которые происходили из язычников. Но событие, которое произошло вскоре после, говорит о том, что Павел и Иаков были далеки от примирения. Практически сразу же после отъезда Павла из Иерусалима Иаков начал посылать своих собственных проповедников в Галатию, Коринф, Филиппы и другие города, где у Павла были последователи, чтобы исправить неортодоксальное учение Павла об Иисусе.

Павел пришел в ярость, узнав об этих посольствах, которые, как он справедливо предполагал, были угрозой для его авторитета. Практически все новозаветные послания Павла были написаны после Апостольского собора и обращены к членам тех общин, куда приезжали миссионеры из Иерусалима (первое послание Павла, к фессалоникийцам, было написано между 48 и 50 гг. н. э., последнее, к римлянам, около 56 г. н. э.). Именно поэтому в этих текстах уделяется такое большое внимание обоснованию апостольского статуса Павла, проповеди его прямой связи с Иисусом и нападкам на иерусалимских вождей, которые, по мнению Павла, только «принимают вид Апостолов Христовых», а на самом деле служат Сатане, который искушает его, Павла, последователей (2 Кор. 11. 13–15).

Тем не менее, посланники Иакова, похоже, оказали определенное воздействие на сторонников Павла, поскольку тот неоднократно критикует свои общины за отказ от его учения: «Удивляюсь, что вы от призвавшего вас благодатью Христовою так скоро переходите к иному благовествованию» (Гал. 1. 6). Он призывает своих последователей не слушать ни людей Иакова, ни кого-либо еще, кроме него самого: «Кто благовествует вам не то, что вы приняли, да будет анафема» (Гал. 1. 9). Даже если благую весть принесет «ангел с неба», пишет Павел, не следует его слушать (Гал. 1. 8). Вместо этого нужно слушать Павла и только Павла: «Будьте подражателями мне, как я Христу» (1 Кор. 11. 1).

Испытывая горькие чувства и не ощущая более никакой привязанности к авторитету Иакова и апостолов («Для меня нет ничего особенного [в них]»), Павел провел следующие несколько лет, свободно проповедуя свое учение об Иисусе Христе. Вопрос о том, были ли Иаков и апостолы полностью осведомлены о его деятельности в этот период, остается спорным. В конце концов, Павел писал свои послания на греческом языке, на котором ни Иаков, ни апостолы не умели читать. Более того, Варнава, бывший единственным связующим звеном между Иаковом и Павлом, оставил его вскоре после Апостольского собора по неясным причинам (впрочем, стоит упомянуть о том, что Варнава был левитом и поэтому мог быть строгим последователем иудейского Закона). Тем не менее, к 57 г. н. э. слухи о проповедях Павла уже нельзя было игнорировать. Поэтому его снова вызвали в Иерусалим.

На этот раз Иаков прямо выступает против Павла, говоря, что до него дошли сведения о том, будто Павел учит людей «отступлению от Моисея, говоря, чтобы они не обрезывали детей своих и не поступали по обычаям [закона]» (Деян. 21. 21). Павел не отвечает на обвинение, хотя именно этому он и учил. Он даже доходил до того, чтобы утверждать, будто тем, кто совершает обрезание, «не будет никакой пользы от Христа» (Гал. 5. 2–4).

Чтобы решить вопрос раз и навсегда, Иаков заставил Павла вместе с четырьмя другими людьми принять участие в строгом очистительном ритуале в Храме (в том самом Храме, заменой которому, по мнению Павла, стала кровь Иисуса), чтобы все узнали, «что слышанное ими о тебе несправедливо, но что и сам ты продолжаешь соблюдать закон» (Деян. 21. 24). Павел повиновался; похоже, у него просто не было выбора. Но когда ритуал близился к концу, группа ревностных иудеев узнала его.

«Мужи Израильские, помогите! — кричали они. — Этот человек всех повсюду учит против народа и Закона и места сего; притом и Еллинов ввел в Храм и осквернил святое место сие» (Деян. 21. 27–28). В одно мгновение толпа набросилась на Павла. Люди схватили его и вытащили из Храма. Когда они собирались забить его до смерти, внезапно появилась группа римских солдат. Они оттеснили толпу и взяли Павла под стражу, но не из-за беспорядков в Храме, а потому что перепутали его с кем-то еще.

«Так не ты ли тот Египтянин, который перед сими днями произвел возмущение и вывел в пустыню четыре тысячи человек разбойников?» — спрашивает трибун Павла (Деян. 21. 38).

Трудно было найти более беспокойное и трудное время для визита в Иерусалим, чем 57 г., когда туда явился Павел. Годом раньше сикарии развязали свой террор, убив первосвященника Ионафана. Сейчас они с чувством уничтожали представителей религиозной знати, сжигали их дома, похищали членов семей и сеяли ужас в сердцах иудеев. Мессианский пыл в народе дошел до точки кипения. Один за одним появлялись претенденты на звание мессии, обещавшие избавить иудеев от римского гнета. Римляне уже казнили за такие притязания чудотворца Февду. Мятежные сыновья Иуды Галилеянина, Иаков и Симон, были распяты. Вождь разбойников Элеазар, сын Динея, бесчинствовавший в сельской местности и убивавший самаритян во имя Бога Израиля, был схвачен и обезглавлен по приказу римского наместника Феликса. И тут на Масличной горе появляется Египтянин, обещающий, что стены Иерусалима падут по его велению.

Для Иакова и иерусалимских апостолов смута в городе могла означать только одно: конец был близок, Иисус вскоре вернется. Царство Божье, которое Иисус должен был построить еще при жизни, наконец, будет установлено. И это была еще одна причина, чтобы вернуть в загон заблудших овец, проповедовавших неправильные идеи от имени Иисуса.

Если смотреть на вещи в этом свете, то арест Павла в Иерусалиме хоть и мог быть неожиданным, но несвоевременным или нежелательным не был точно. Если Иисус должен был вот-вот вернуться, было бы неплохо, если Павел дождался бы его в тюремной камере, где он сам и его извращенные взгляды находились бы в целости и сохранности вплоть до того момента, когда Иисус сможет сам оценить их правильность. Но поскольку солдаты приняли Павла за Египтянина, они тут же отправили его на суд к римскому наместнику Феликсу, который как раз в тот момент находился в прибрежном городе Кесария, разбирая конфликт между местными иудеями и горожанами из числа сирийцев и греков. Хотя Феликс, в итоге, снял с Павла обвинение в преступлениях Египтянина, он все же заключил его в кесарийскую тюрьму, где тот протомился до того времени, когда вместо Феликса пришел новый наместник, Фест, который удовлетворил прошение Павла и отправил его в Рим.

Фест позволил Павлу уехать в Рим, поскольку тот называл себя римским гражданином. Он родился в Тарсе, жители которого за сто лет до описываемых событий получили римское гражданство от Марка Антония. Как гражданин, Павел имел право требовать римского суда, и Фест, которому суждено было пробыть наместником очень недолго и в самое беспокойное для Иерусалима время, был рад предоставить ему это право, хотя бы ради того, чтобы просто избавиться от лишнего беспокойства.

Могла быть и более важная причина, по которой Павел хотел уехать в Рим. После унизительного действа в Храме, в котором ему пришлось отказаться от всего, что он проповедовал годами, Павел хотел уехать как можно дальше от Иерусалима и той затягивающейся все туже петли, которую набросили ему на шею Иаков и апостолы. Кроме того, Рим выглядел идеальным местом для Павла. Это была имперская столица, центр Римской державы. Те эллинизированные иудеи, которые избрали город цезарей своим домом, наверняка оказались бы восприимчивыми к нетрадиционному учению Павла об Иисусе Христе. В Риме уже была небольшая, но постепенно растущая группа христиан, которые жили рядом с довольно многочисленным иудейским населением. За десять лет до приезда Павла между двумя общинами вспыхнул конфликт, который вынудил императора Клавдия изгнать из города и тех, и других. Но к тому моменту, когда в Риме появился Павел — в начале 60-х годов, — обе общины снова процветали. Город казался готовым к тому, чтобы принять его весть.

Хотя Павел официально находился в Риме под домашним арестом, похоже, он мог продолжать свою проповедь без заметного вмешательства со стороны властей. Но, согласно всем источникам, он не имел особого успеха в привлечении местных иудеев на свою сторону. Иудейское население было не просто невосприимчиво к его своеобразной интерпретации роли мессии — его отношение было открыто враждебным. Даже обращенные из язычников встретили Павла весьма прохладно. Возможно, так произошло потому, что Павел был не единственным «апостолом», проповедовавшим в Риме. Там же находился Петр, первый из Двенадцати.

Петр прибыл в Рим на несколько лет раньше Павла и, вероятно, по приказу Иакова, чтобы создать устойчивую общину верующих из иудеев, живших в столице и говоривших по-гречески. Это должна была быть община, которая находилась бы под прямым влиянием из Иерусалима и разделяла иерусалимскую доктрину: попросту говоря, община, противостоящая Павлу. Трудно сказать, насколько преуспел Петр до того момента, когда в Рим прибыл Павел. Но, согласно «Деяниям апостолов», римские «эллинисты» реагировали на проповедь Павла настолько враждебно, что он твердо решил больше не иметь никакого дела со своими соплеменниками-иудеями, которые слушают, но не слышат и смотрят, но не видят. С этого момента Павел поклялся, что будет проповедовать только язычникам, «они и услышат» (Деян. 28. 26–29).

У нас нет никаких письменных свидетельств об этих последних годах жизни Петра и Павла, которые впоследствии станут самыми влиятельными фигурами в христианстве. Странно, но Лука останавливает свой рассказ на прибытии Павла в Рим и даже не сообщает, что Петр тоже находился в городе. Еще более странным выглядит то, что Лука даже не потрудился зафиксировать самый важный момент совместного пребывания этих двоих людей в императорской столице. Ведь в 66 г. н. э., в том же году, когда в Иерусалиме вспыхнуло восстание, император Нерон, реагируя на внезапный подъем антихристианских настроений в Риме, приказал схватить Петра и Павла и казнить за проповедь того, что на его взгляд было одной и той же верой.

Он ошибся.

Глава пятнадцатая

Праведный

Иакова, брата Иисуса, называли «Иаковом Праведным». В Иерусалиме, где Иаков поселился после смерти брата, его знали за непревзойденное благочестие и за то, что он без устали защищал бедных. У него самого не было собственности, даже одежда его была из льна, а не шерсти. Он не пил вина и не ел мяса. Он не посещал бани. Бритва никогда не касалась его головы, а душистое масло — кожи. Говорили, что он так много времени проводил на коленях, испрашивая у Бога прощения для своего народа, что они стали мозолистыми, как у верблюда.

Для последователей Иисуса Иаков был живой связью с их мессией, кровным родственником Бога. Для всех остальных в Иерусалиме он был просто «праведником». Даже религиозные власти хвалили Иакова за его нравственность и непоколебимую верность Закону. Разве Иаков не раскритиковал этого еретика Павла за отказ от Торы? Разве он не заставил бывшего фарисея оставить свои заблуждения и очиститься в Храме? Возможно, учение Иакова о мессии нравилось властям не больше, чем учение Павла, но они уважали Иакова и видели в нем праведного и почтенного человека. Согласно раннехристианскому историку Гегесиппу (110–180 гг. н. э.) иудейские власти неоднократно просили Иакова использовать свое влияние среди людей, чтобы уговорить их не называть Иисуса мессией. «Просим тебя, удержи народ: он заблуждается, думая, что Иисус и есть Христос, — говорили они. — Мы и весь народ свидетельствуем о тебе, что ты праведен и не взираешь на лица. Убеди толпу: пусть не заблуждаются об Иисусе».

Эти просьбы были, естественно, оставлены без внимания. Хотя Иаков и был ревностным приверженцем Закона, он вместе с тем был и преданным последователем Иисуса. Он никогда не предавал наследие своего старшего брата и даже пошел ради него на мученическую смерть.

Рассказ о смерти Иакова можно найти в Иудейских древностях Иосифа Флавия. Шел 62 г. н. э. Во всей Палестине воцарилась анархия. Неурожай и засуха опустошали страну, поля оставались невспаханными, а крестьяне голодали. Иерусалим охватила паника, поскольку сикарии невозбранно убивали и грабили жителей. Революционный пыл иудеев грозил вырваться из-под контроля, поскольку даже жреческое сословие, которому Рим вверил надзор за порядком, было расколото на части. Состоятельные иерусалимские служители культа придумали план, чтобы присвоить себе десятину, предназначавшуюся для прокорма сельских священников. Череда бездарных римских наместников — от вспыльчивого Кумана до негодяя Феликса и неудачливого Феста — только ухудшила ситуацию.

Когда Фест внезапно умер, а преемник еще не был назначен, в Иерусалиме воцарился хаос. Осознавая серьезность ситуации, император Нерон поспешно направил в Иерусалим Альбина, чтобы тот восстановил порядок в городе. Но путь занимал несколько недель. Эта задержка предоставила новоназначенному первосвященнику, несдержанному и энергичному молодому человеку по имени Анан, время и возможность заполнить вакуум власти в Иерусалиме собственной персоной.

Этот Анан был сыном другого Анана, чрезвычайно влиятельного человека, бывшего первосвященника. Еще четверо его сыновей (а также зять Иосиф Каиафа) поочередно занимали это же почетное место. Старшего Анана Иосиф называет «великим стяжателем денег», именно он был инициатором бесстыдного плана, нацеленного на то, чтобы отобрать у служителей низшего ранга десятины, являвшиеся их единственным источником дохода. В отсутствие римского наместника Анан-младший начал решительную кампанию по уничтожению своих противников. Первым делом, пишет Иосиф, он собрал синедрион и ему «представил ему Иакова, брата Иисуса, именуемого Христом». Анан обвинил Иакова в богохульстве и нарушении Закона и приговорил его к побитию камнями.

Реакция на казнь Иакова была немедленной. Группа городских жителей, которых Иосиф называет «усерднейшими и лучшими законоведами», были разгневаны поступком Анана. Они послали весть Альбину, который в этот момент был на пути из Александрии в Иерусалим, и сообщили о том, что случилось в его отсутствие. В ответ Альбин написал Анану гневное письмо с угрозой жестоко отомстить ему по прибытии. Однако, когда Альбин приехал в Иерусалим, Анана уже сместили с должности первосвященника и заменили Иисусом, сыном Дамнея, который в свою очередь лишился сана через год, перед самым началом Иудейской войны.

Этот отрывок из Флавия, сообщающий о смерти Иакова, знаменит тем, что содержит самое раннее упоминание об Иисусе вне библейских текстов. Как уже говорилось выше, слова Флавия «Иаков, брат Иисуса, именуемого Христом [т. е. мессией]» свидетельствуют о том, что к 94 г. н. э., когда были написаны Иудейские древности, Иисус из Назарета уже был признан как основатель влиятельного и давно существующего религиозного движения. Но более пристальный взгляд на этот отрывок обнаруживает, что внимание Флавия сосредоточено отнюдь не на Иисусе, которого он довольно небрежно называет «именуемый Христом», а на Иакове, чья несправедливая смерть и образует ядро рассказа. Упоминание Флавием Иисуса, несомненно, очень важно. Но тот факт, что иудейский историк, пишущий для римских читателей, пересказывает в деталях обстоятельства смерти Иакова и описывает возмущение, которое вызвала его казнь (и не среди иерусалимских христиан, а среди самых что ни на есть преданных и послушных Закону иудеев), красноречиво свидетельствует о том, насколько выдающейся фигурой был Иаков в то время. Он был не только братом Иисуса. Он был, как показывают исторические свидетельства, бесспорным лидером того движения, которое Иисус оставил после себя.

Гегесипп, принадлежавший ко второму поколению последователей Иисуса, подтверждает в своей истории ранней церкви в пяти книгах, что Иаков возглавлял христианскую общину. «Брат Господень Иаков получил управление Церковью вместе с апостолами, — пишет Гегесипп. — Все, от времен Господа и доныне, называют его „Праведным“: имя Иакова носили ведь многие». В неканоническом Послании Петра главный апостол и глава Двенадцати называет Иакова «господином и епископом святой церкви». Климент Римский (30–97 гг. н. э.), преемник Петра в Риме, в письме обращается к Иакову как к «епископу епископов, который правит Иерусалимом, святой церковью евреев и всеми церквями». В Евангелии от Фомы, которое обычно датируется концом I — началом II века н. э., Иисус сам называет Иакова своим наследником:

«Ученики сказали Иисусу: Мы знаем, что ты уйдешь от нас. Кто тот, который будет большим над нами? Иисус сказал им: В том месте, куда вы пришли, вы пойдете к Иакову справедливому, из-за которого возникли небо и земля».

Один из ранних отцов церкви Климент Александрийский (150–215 гг. н. э.) утверждает, что Иисус вверил тайное знание «Иакову Праведному, Иоанну и Петру», которые, в свою очередь, передали его другим апостолам, отмечая при этом, что из этих троих именно Иаков «первый, как рассказывают, получил епископский престол в Иерусалимской Церкви». В своей Книге о знаменитых мужах св. Иероним (ок. 347–420 гг. н. э.), который перевел текст Библии на латинский язык («Вульгата»), пишет, что после того как Иисус вознесся на небеса, Иаков немедленно «был поставлен апостолами во епископы Иерусалима». Также он пишет, что «Иаков славился такою святостью и такой известностью в народе, что было верование, будто бы Иерусалим разрушен за убиение его». Иероним ссылается на традицию, идущую от Иосифа Флавия, о которой также упоминает христианский богослов III века Ориген. Слова Флавия приводит в своей Церковной истории Евсевий Кесарийский (ок. 260 — ок. 339 гг. н. э.): «Это [Иудейская война и разрушение Иерусалима] случилось с иудеями в наказание за Иакова Праведного, брата Иисуса, называемого Христом, ибо его, человека праведнейшего, иудеи убили». Комментируя этот не сохранившийся до наших дней текст Флавия, Евсевий пишет: «Иаков был человеком настолько удивительным и праведность его всем была так известна, что разумные люди из иудеев сочли дерзостное преступление, над ним совершенное, причиной осады Иерусалима, последовавшей сразу после его мученической кончины». (Евсевий. Церковная история. 2. 23).

Даже Новый Завет подтверждает, что Иаков был главой христианской общины: именно он упоминается первым среди «столпов [церкви]»; он посылает своих людей в христианские общины, разбросанные по всей империи (Гал. 2. 1–14); ему Петр докладывает о своих действиях прежде чем покинуть Иерусалим (Деян. 12. 17); он возглавляет «пресвитеров», к которым пришел с прошением Павел (Деян. 21. 18); он председательствует на Апостольском соборе, его слово является последним в обсуждениях и его решение считается окончательным (Деян. 15. 13). По сути, после описания Апостольского собора апостолы пропадают со страниц Деяний. Апостолы, но не Иаков. Напротив, именно он вступает с Павлом в печально известный диспут, публично унижает Павла за его еретические учения и требует от него пойти в Храм, что в итоге приводит к кульминации всей истории — аресту Павла и его экстрадиции в Рим.

Христианские и иудейские тексты трех столетий, не говоря уже о почти единодушном мнении современных исследователей, признают в Иакове, брате Иисуса, главу первой христианской общины: он стоял выше Петра и остальных апостолов, выше Иоанна, «ученика, которого любил Иисус» (Ин. 20. 2), гораздо выше Павла, с которым Иаков периодически вступал в конфликт. Почему же тогда фигура Иакова практически исключена из Нового Завета, а его роль в ранней церкви отдана Петру и Павлу в восприятии современных христиан?

Отчасти это связано с тем фактом, что Иаков был братом Иисуса. Династическое преемство было нормой для иудеев той эпохи. Иродиады и Хасмонеи, первосвященники и религиозная знать, фарисеи и даже вожди разбойников следовали принципу наследования по родству. Вероятно, кровное родство имело даже бо́льшую важность для мессианских движений, поскольку мессия должен был происходить из рода Давидова. В конце концов, если Иисус был потомком Давида, Иаков тоже был им. Почему бы ему не возглавить общину после смерти мессии? К тому же Иаков был не единственным родственником Иисуса, имевшим авторитет в ранней церкви. Двоюродный брат Иисуса Симеон, сын Клеопы, возглавил иерусалимскую церковь после Иакова, в то время как остальные члены семьи, включая двух внуков другого брата Иисуса, Иуды, играли активную роль в первые два столетия христианской истории.

Однако к III–IV векам н. э., когда христианство постепенно трансформировалось из неоднородного иудейского движения с массой различных сект и ответвлений в имперскую религию Рима с установленными институтами и четкой доктриной, тот факт, что Иаков был братом Иисуса, стал препятствием для тех, кто отстаивал тезис о непорочности Марии. Чтобы примирить неоспоримый факт существования родственников Иисуса с церковной догмой, пришлось придумать несколько изощренных объяснений. Например, существовало старое и совершенно антиисторичное утверждение, будто братья и сестры Иисуса были детьми Иосифа от предыдущего брака, или что слово «брат» на самом деле означало «кузен». Но результатом всего этого стало постепенное принижение роли Иакова в истории раннего христианства.

Как раз в тот момент, когда авторитет Иакова пошел на убыль, роль Петра начала возрастать. Имперское христианство, как и сама империя, требовало наличия четко определенной властной структуры, желательно — с центром в Риме, а не в Иерусалиме, и напрямую связанной с Иисусом. Статус Петра как первого римского епископа и верховного апостола как нельзя лучше подходил для того, чтобы сделать его опорой для авторитета Римской церкви. Епископы, которые наследовали Петру в Риме (и которые впоследствии превратились в непогрешимых пап), подтверждали преемственность своего права на власть в расширявшейся церкви отрывком из Евангелия от Матфея, в котором Иисус говорит апостолу: «И Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою» (Мф. 16. 18). Проблема состоит в том, что этот отрывок, вызывающий множество споров и отвергаемый большинством ученых как неисторический, является единственным местом в Новом Завете, где Петр упоминается как глава церкви. По сути, это единственный отрывок среди всей совокупности ранних документов, как библейских, так и небиблейских, где Петр называется преемником Иисуса и главой общины, которую тот оставил после себя. Иаков же в этой роли упоминается неоднократно — как минимум, в дюжине текстов. Исторические документы, свидетельствующие о роли Петра в раннем христианстве, говорят о нем только как о главе христианской общины в Риме, которая, при всей своей многочисленности, была лишь одной из многих общин, находившихся под властью иерусалимской церкви — «Матери церквей». Иными словами, Петр был епископом Рима, но Иаков был «епископом епископов».

Существует, однако, и более убедительная причина постепенного уменьшения роли Иакова в раннем христианстве, которая имеет отношение не столько к родственным связям Иакова или его отношениям с Петром, сколько к его собственным взглядам и противостоянием Павлу. Известное представление о том, за что выступал Иаков, можно было составить уже по его действиям и богословским спорам с Павлом, которые описаны в «Деяниях апостолов». Однако более глубокое понимание взглядов Иакова дает его Послание, написанное между 80 и 90 гг. н. э., — документ, который слишком часто обходят вниманием или считают недостоверным.

Очевидно, что оно написано не самим Иаковом: он, подобно своему брату Иисусу и большинству апостолов, был неграмотным крестьянином без нормального образования. Вероятно, послание было написано кем-то из его ближайшего круга. Повторим, что такая ситуация характерна почти для каждой книги Нового Завета, включая евангелия от Марка, Матфея и Иоанна, а также изрядной части посланий Павла (к Колоссянам, к Ефесянам, Второго послания к Фессалоникийцам, двух посланий к Тимофею и Послания к Титу). Как уже упоминалось, в древности считалось нормальным называть свою книгу именем какого-либо известного человека: таким образом можно было отдать ему дань уважения и изложить его взгляды. Пусть послание было написано не самим Иаковом, но оно, несомненно, отражает то, во что он верил (считается, что послание является отредактированной и расширенной версией проповеди, которую Иаков произнес в Иерусалиме накануне своей смерти в 62 г. н. э.). Все исследователи согласны, что содержание послания восходит к самому Иакову. Тем самым оно становится для нас одной из самых важных книг Нового Завета. Ведь единственный верный способ выявить, во что верил Иисус, заключается в том, чтобы определить, во что верил его брат.

Первое, что стоит отметить применительно к посланию Иакова — его пылкую заботу о положении бедных. Само по себе это совсем не удивительно. Вся традиция рисует Иакова защитником интересов нуждающихся и обездоленных; поэтому он и получил свое прозвище «Праведный» (то есть «справедливый»). Иерусалимская община была основана Иаковом на принципе служения бедным. Есть даже свидетельства, дающие основания предполагать, что первые последователи Иисуса, собравшиеся вокруг Иакова, называли себя «бедными». Пожалуй, более удивительным в Послании Иакова выглядит резкое осуждение богатых. «Послушайте вы, богатые: плачьте и рыдайте о бедствиях ваших, находящих на вас.

Богатство ваше сгнило, и одежды ваши изъедены молью. Золото ваше и серебро изоржавело, и ржавчина их будет свидетельством против вас и съест плоть вашу, как огонь» (Иак. 5. 1–3). По мысли Иакова, нет никакого пути к спасению для тех, которые «собрали себе сокровище на последние дни» и «роскошествовали на земле и наслаждались» (Иак. 5. 3, 5). Их судьба предопределена. Богатый «прейдет, как цвет на траве. Восходит солнце, настает зной, и зноем иссушает траву, цвет ее опадает, исчезает красота вида ее; так увядает и богатый в путях своих» (Иак. 1. 11). Иаков доходит до заявлений о том, что никто не может быть истинным последователем Иисуса, если он не поддерживает бедных. «Братия мои! имейте веру в Иисуса Христа нашего Господа славы, не взирая на лица [то есть, не судя по богатству], — пишет Иаков. — Если поступаете с лицеприятием, то грех делаете, и перед законом оказываетесь преступниками» (Иак. 2. 1, 9).

Такое резкое осуждение богатства может объяснить, почему Иаков вызвал гнев алчного первосвященника Анана, отец которого придумал план, как лишить сельских священников доходов от причитавшихся им десятин. Но на самом деле Иаков просто вторит своему брату, Иисусу, которые в своих заповедях блаженства сказал: «Горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение. Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете. Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете» (Лк. 6. 24–25). Действительно, послание Иакова во многом отражает слова Иисуса, когда речь заходит о бедных («Не бедных ли мира избрал Бог быть богатыми верою и наследниками Царствия, которое Он обещал любящим Его?» (Иак. 2. 5); «Блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие» (Лк. 6. 20)), о клятвах («Прежде же всего, братия мои, не клянитесь ни небом, ни землею, и никакою другою клятвою, но да будет у вас: „да, да“ и „нет, нет“, дабы вам не подпасть осуждению» (Иак. 5. 12); «А Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его… Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет» (Мф. 5. 34, 37)) или о важности осуществления веры на практике («Будьте же исполнители слова, а не слышатели только, обманывающие самих себя» (Иак. 1. 22); «Всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне… А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке» (Мф. 7. 24, 26)).

Но все же область, в которой между Иаковом и Иисусом наблюдается наибольшее согласие, — это роль и применение Закона Моисея. «Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном», — говорит Иисус в Евангелии от Матфея (Мф. 5. 19). «Кто соблюдает весь закон и согрешит в одном чем-нибудь, тот становится виновным во всем [в нарушении всего Закона]», — вторит ему Иаков (Иак. 2. 10).

Главной заботой Иакова в его послании становится то, как сохранить надлежащее равновесие между преданностью Торе и верой в Иисуса как мессию. Во всем тексте Иаков неоднократно призывает последователей Иисуса оставаться верными закону. «Но кто вникнет в Закон совершенный, Закон свободы, и пребудет в нем, тот, будучи не слушателем забывчивым, но исполнителем дела, блажен будет в своем действии» (Иак. 1. 25). Иаков сравнивает иудеев, которые, присоединившись к движению Иисуса, отвергли Закон, с человеком, рассматривающим «природные черты лица своего в зеркале: он посмотрел на себя, отошел и тотчас забыл, каков он» (Иак. 1. 23).

Не должно быть особых сомнений в том, к кому обращается Иаков в этих строках. По-видимому, его послание было задумано как поправка к проповеди Павла и поэтому адресовано «двенадцати коленам, находящимся в рассеянии». В нем безошибочно распознается враждебное отношение к идеологии Павла. Если Павел называет Закон Моисея «смертоносными буквами, начертанными на камнях» (2 Кор. 3. 7), то Иаков прославляет его как «закон свободы». Павел утверждает, что «человек оправдывается не делами Закона, а только верою в Иисуса Христа» (Гал. 2. 16). Иаков подчеркнуто отрицает учение Павла о том, что для спасения достаточно одной только веры. «Может ли эта вера спасти? — возражает он. — И бесы веруют, и трепещут» (Иак. 2. 14, 19). В «Послании к Римлянам» Павел пишет: «Мы признаем, что человек оправдывается верою, независимо от дел Закона» (Рим. 3. 28). Иаков называет это мнением «глупого человека» и утверждает, что «как тело без духа мертво, так и вера без дел [Закона] мертва» (Иак. 2. 26).

То, что и Иаков, и Павел называют «делами Закона», является приложением иудейского Закона к повседневной жизни человека. Попросту говоря, Павел считает такие «дела» не имеющими отношения к спасению, в то время как Иаков смотрит на них как на необходимое условие веры в Иисуса Христа. Чтобы доказать свою точку зрения, Иаков приводит пример, который красноречиво свидетельствует о том, что послание было направлено в первую очередь против учения Павла. «Не делами ли оправдался Авраам, отец наш, возложив на жертвенник Исаака, сына своего?» — пишет Иаков, ссылаясь на сюжет с жертвоприношением Авраама (Быт. 22. 9–14). «Видишь ли, что вера содействовала делам его [Авраама], и делами вера достигла совершенства? И исполнилось слово Писания: „Веровал Авраам Богу, и это вменилось ему в праведность, и он наречен другом Божиим“» (Иак. 2. 23).

Красноречивым этот пример является потому, что тот же самый сюжет упоминает в своих посланиях Павел, доказывая при этом совершенно противоположное. «Что же, скажем, Авраам, отец наш, приобрел по плоти? — пишет Павел. — Если Авраам оправдался делами, он имеет похвалу, но не пред Богом. Ибо что говорит Писание? Поверил Авраам Богу, и это вменилось ему в праведность» (Рим. 4. 1–3; см. также Гал. 3. 6–9).

Возможно, Иаков и не мог прочитать послания Павла, но он явно был знаком с содержанием его учения об Иисусе. Последние годы жизни он занимался отправкой собственных миссионеров в те общины, где проповедовал Павел, чтобы они исправили то, что Иаков считал ошибками последнего. Проповедь, ставшая «Посланием Иакова», была еще одной попыткой сдержать влияние Павла. Судя по собственным посланиям Павла, эти попытки были успешными, поскольку многие из его бывших последователей отвернулись от него и обратили свой взгляд в сторону иерусалимских учителей.

Гнев и горечь, которые чувствовал Павел в отношении этих «лжеапостолов [и] лукавых делателей», этих «служителей Сатаны», посланных с целью тайно проникнуть в его, Павла, общины тем человеком, которого он сам считает всего лишь одним из «якобы знаменитых» людей — тем человеком, в котором для Павла «нет ничего особенного», — сочатся, как яд, со страниц его более поздних посланий (2 Кор. 11. 13; Гал. 2. 6). Но попытки Павла убедить своих слушателей не отрекаться от его учения оказались, в итоге, тщетными. Ни у кого никогда не было и доли сомнения в том, на чьей стороне должна быть церковь в споре между бывшим фарисеем и родственником Христа по плоти и крови. Вне зависимости от того, насколько эллинизированными были иудеи диаспоры, их преданность предводителями «Матери церквей» была незыблемой. Иаков, Петр, Иоанн — это были столпы церкви. Они были главными персонажами тех историй, которые рассказывались об Иисусе. Это были люди, которые ходили вместе с Иисусом и разговаривали с ним. Они были в числе первых, кто увидел воскресшего Иисуса; они были первыми, кто засвидетельствовал его возвращение в окружении облаков с небес. Авторитет внутри общины, которым обладали при жизни Иаков и апостолы, был несокрушим. Даже Павел не мог не подчиниться ему, как выяснилось в 57 г. н. э., когда ему пришлось публично раскаяться в своих убеждениях и пройти очищение в иерусалимском Храме.

Как и в случае с описанием Апостольского собора, состоявшегося несколькими годами ранее, Лука, рассказывая об этой последней встрече Павла и Иакова в «Деяниях апостолов», старается тщательно устранить любой намек на конфликт или враждебность между ними. Павел в его рассказе молча соглашается исполнить требуемый обряд. Но даже Луке не удается полностью скрыть то напряжение, которое очевидно присутствует в этой сцене. Согласно рассказу Луки, прежде чем отправить Павла в Храм, чтобы участием в обряде он доказал, что «продолжает соблюдать Закон», Иаков проводит четкое различение между тем, «что сотворил Бог у язычников служением его [т. е. Павла]», и тысячами уверовавших иудеев, которые все являются «ревнителями Закона» (Деян. 21. 24).

То, о чем пишет Лука в этом отрывке, называлось «обетом назорейства» (Чис. 6. 2). Назореи строго следовали закону Моисея, они давали обет воздерживаться от вина, не брить волосы и не подходить к мертвому телу до истечения определенного промежутка времени. С их стороны это могло быть актом благочестия или благодарностью за исполнение какого-либо желания, например за рождение здорового ребенка или за благополучное путешествие (возможно, Иаков сам был назореем, поскольку описание тех, кто давал такой обет, полностью соответствует портретам Иакова в древних текстах). Что касается взглядов Павла на Закон Моисея и иерусалимский Храм, то его вынужденное участие в подобном ритуале, должно быть, ставило его в очень неловкое положение. Цель всего обряда заключалась в том, чтобы продемонстрировать Иерусалиму, что он больше не верит в то, о чем проповедовал на протяжении почти десяти лет. Невозможно истолковать участие Павла в назорейском обряде как-то иначе, нежели как торжественное отречение от своего учения и публичное заявление о признании власти Иакова над ним. Все это заставляет нас еще больше усомниться в правдивости слов Луки о том, что Павел отправился в Храм без каких-либо возражений и комментариев.

Возможно, текст Луки — не единственный источник, рассказывающий об этом важном моменте в жизни Павла. Очень похожая история рассказана в подборке текстов, известных под общим названием Псевдо-Климентины. Хотя этот сборник был составлен около 300 г. н. э. (почти через столетие после официальной канонизации Нового Завета), он отражает две разных традиции, которые могут быть датированы гораздо более ранним временем. Первая часть известна под названием Гомилии (Беседы), она включает в себя два послания: одно приписывается апостолу Петру, другое — его преемнику в Риме, Клименту. Тексты второй традиции называются Узнавания, и они, в свою очередь, базируются на более древнем источнике — Восхождении Иакова, который большинство исследователей датируют серединой II века н. э. (примерно через два-три десятилетия после написания Евангелия от Иоанна).

Узнавания содержат невероятный сюжет о ссоре Иакова, брата Господня, с неким «врагом». В тексте Иаков и его «враг» сначала вступают в перебранку в Храме, а затем, внезапно, «враг» в гневе наносит Иакову удар и сбрасывает его с лестницы. Во время падения Иаков получил сильные повреждения, но его сторонники быстро пришли на помощь и отнесли его в безопасное место. Примечательно, что далее в тексте «врагом» оказывается не кто иной, как Савл из Тарса (Ps.-Clem. Recogn. 1. 70–71).

Как и версия Луки, сюжет о ссоре между Иаковом и Павлом в Узнаваниях тоже имеет ряд изъянов. Тот факт, что он назван Савлом, свидетельствует о том, что автор текста считал, будто описываемое событие произошло до обращения Павла (хотя в Узнаваниях нет никаких упоминаний о самом обращении). Но вне зависимости от степени историчности данного рассказа, само восприятие Павла как «врага» церкви неоднократно отразилось не только в Узнаваниях, но и в остальных текстах Псевдо-Климентин. В Послании Петра, например, главный апостол жалуется, что «некоторые из язычников отвергли его законную проповедь, поверив беззаконным и легкомысленным проповедям человека», бывшего его «врагом» (Послание Петра. 2. 3.). В другом месте Петр открыто называет этого «лжепророка», проповедующего «смерть закона», Павлом, предостерегая своих последователей, чтобы они «не верили никакому учителю, кроме как тому, который принесет из Иерусалима свидетельство Иакова, брата Господня» (Ps.-Clem. Recogn. 4. 34–35).

Тексты Псевдо-Климентин показывают, а Новый Завет прямо утверждает, что Иаков, Петр, Иоанн и другие апостолы относились к Павлу, как минимум, с осторожностью и подозрением и поэтому не жалея сил противодействовали его проповеди, порицали его слова, предостерегали остальных от следования его учению и даже посылали своих миссионеров в те общины, где проповедовал Павел. Неудивительно, что Павел так стремился бежать в Рим после инцидента в храме в 57 г. н. э. Безусловно, он отнюдь не стремился предстать перед судом императора за якобы совершенные им преступления, как могло бы показаться из рассказа Луки. Павел отправился в Рим, потому что он надеялся выйти из-под власти Иакова. Но, прибыв в столицу империи и найдя там Петра, он понял, что сделать это не так-то просто.

В то время как Павел доживал последние годы своей жизни в Риме, разочарованный отсутствием энтузиазма у своих слушателей (возможно, иудеи учли совет Петра не верить «никакому учителю, кроме как тому, который принесет из Иерусалима свидетельство Иакова, брата Господня»), иерусалимская община процветала под руководством Иакова. Безусловно, «евреи» в Иерусалиме не были полностью защищены от преследований со стороны религиозных властей. Их часто арестовывали и иногда даже убивали за проповеди. Иаков, сына Зеведеев, один из Двенадцати, даже был обезглавлен (Деян. 12. 3). Но эти периодические вспышки гонений были довольно редкими и, судя по всему, не были связаны с несоблюдением «евреями» Закона, как то случилось с «эллинистами», которых изгнали из города. Очевидно, «евреи» нашли способ приспособиться к требованиям религиозных властей, иначе они бы не смогли оставаться в Иерусалиме. По всем источникам, это были законопослушные иудеи, соблюдавшие обряды и традиции своих предков, но в то же время верившие, что простой крестьянин из Галилеи по имени Иисус был обещанным мессией.

Нельзя сказать, что Иаков и апостолы были совсем не заинтересованы в том, чтобы распространить свое учение среди язычников, или что они считали, будто язычники не могут присоединиться к движению. Как свидетельствует решение Иакова на Апостольском соборе, он хотел воздержаться от принуждения язычников к обрезанию и прочим «тяготам закона». Иаков не хотел заставлять язычников становиться иудеями, прежде чем они станут христианами. Он просто настаивал, чтобы они не порывали с иудаизмом полностью и соблюдали известную степень почтительности к верованиям и традициям того человека, последователями которого они себя называли (Деян. 15. 12–21). Иными словами, движение грозило превратиться в совершенно новую религию, а об этом никогда не помышляли ни Иаков, ни его брат Иисус.

Власти Иакова над иерусалимской общиной наступил конец в 62 г. н. э., когда по приказу первосвященника Анана он был казнен, но не только за то, что следовал учению Иисуса, и уж, конечно, не потому, что преступил Закон (иначе «самые что ни на есть преданные и послушные Закону иудеи» не взялись бы за оружие после его казни). Вероятнее всего, Иаков был убит за то, что удавалось ему лучше всего: за защиту бедных и слабых от богатых и сильных. План Анана по присвоению сельских десятин явно не нашел бы одобрения у Иакова Праведного. И поэтому Анан воспользовался кратким отсутствием римского наместника в Иерусалиме, чтобы избавиться от человека, который служил для него источником постоянного раздражения.

Никто не знает, что чувствовал Павел, когда в Рим пришла весть о смерти Иакова. Но если он полагал, что уход брата Господня приведет к ослаблению власти Иерусалима над церковью, он ошибался. Главенство над иерусалимской общиной перешло к следующему родственнику Иисуса, Симеону, сыну Клеопы, и она просуществовала еще четыре года, вплоть до того момента, когда иудеи внезапно подняли восстание против власти Рима.

Когда началось восстание, некоторые из «евреев» бежали из Иерусалима в Пеллу. Но у нас нет свидетельств о том, что кто-то из лидеров общины оставил Иерусалим. Скорее всего, они оставались в городе, где умер и воскрес Иисус, с нетерпением ожидая его возвращения, вплоть до того момента, когда туда пришли войска Тита и стерли священный город с лица земли вместе со всеми жителями — и христианами, и иудеями. С разрушением Иерусалима была навсегда разорвана связь между христианами, рассеянными по империи, и иерусалимской общиной, а вместе с ней порвалась и последняя реальная нить, соединявшая христианскую церковь с Иисусом Иудеем. Иисусом-ревнителем.

Иисусом из Назарета.

Эпилог

Бог истинный от Бога истинного

Лысеющие седобородые люди, закрепившие на века богословие и практику христианства, впервые встретились в византийском городе Никея на восточном берегу озера Измит в современной Турции. Это было лето 325 г. Эти люди собрались здесь по приказу императора Константина, и им было велено прийти к согласию относительно той веры, которую недавно принял император. Первый христианский император Рима, одетый в пурпур и золото, с лавровым венком на голове призвал собор к порядку, как если бы это был Сенат. Этот жест понятен, поскольку каждый из почти двух сотен епископов, собравшихся в Никее для определения вероучения, был римским гражданином.

Епископам нельзя было расходиться до тех пор, пока они не преодолеют свои богословские разногласия, особенно те, которые касались природы Иисуса Христа и его отношения к Богу. На протяжении столетий после смерти Иисуса среди церковных лидеров шли ожесточенные споры о том, был ли Иисус человеком или божеством. Был ли он Богом во плоти, как утверждал Афанасий Александрийский, или, как считали последователи Ария, просто человеком — пусть совершенным, но все же человеком?

После нескольких месяцев напряженных переговоров собор вручил Константину то, что впоследствии стало называться Никейским Символом веры, впервые определив официальную формулу того, во что верили христиане. Иисус есть Сын Божий в буквальном смысле слова, утверждал Символ веры. Он Свет от Света, Бог истинный от Бога истинного, рожденный, а не сотворенный, единосущный Отцу. Что же касается тех, кто не принимал Символ веры (как, например, ариане, считавшие, что «было время, когда не было Сына»), их немедленно изгоняли из империи, а их учение жестоко преследовалось.

Может показаться, что Никейский Символ веры представляет собой открытую попытку заставить замолчать голоса несогласных, раздававшиеся внутри церкви. Конечно, решение собора повлекло за собой тысячу с лишним лет чудовищного кровопролития во имя ортодоксальной веры. Но правда заключается в том, что участники собора просто привели в систему то, во что верило большинство — не только большинство епископов, собравшихся в Никее, но большинство христиан вообще. К тому моменту вера в Иисуса как Бога поддерживалась церковью на протяжении уже нескольких столетий — и все благодаря ошеломляющей популярности посланий Павла.

После того как иерусалимский Храм был разрушен, священный город сгорел дотла, а остатки его жителей рассеялись по империи, Павел предпринял невиданные доселе меры для реабилитации христианской общины. За исключением источника Q (который, в конце концов, представляет собой не реальный, а гипотетический текст), до 70 г. н. э. единственными письменными свидетельствами об Иисусе были послания Павла. Они ходили среди людей, начиная с 50-х гг. I века Послания были написаны для общин диаспоры, которые после разрушения Иерусалима остались единственными христианскими общинами в империи. В отсутствие иерусалимской общины связь между движением Иисуса и иудаизмом была разорвана, и проповедь Павла стала единственным источником, из которого новое поколение христиан узнавало об Иисусе Христе. Даже евангелисты испытали на себе глубокое воздействие посланий Павла. Влияние его богословия можно проследить у Марка и Матфея. В Евангелии от Луки, написанном одним из самых преданных учеников Павла, его взгляды преобладают, а Евангелие от Иоанна — это немногим более, чем теология Павла, представленная в форме повествования.

Учение Павла могло казаться ересью до 70 г. н. э. Но затем его совершенно новая религия, свободная от авторитета Храма, который больше не существовал, и от бремени Закона, который больше не имел никакой силы, отделившаяся от иудаизма, который стал верой париев, воспринималась с энтузиазмом многими жителями Римской империи. Поэтому в 398 г. н. э., когда, согласно преданию, в городе Гиппон Регий на территории современного Алжира был созван еще один собор епископов, чтобы канонизировать тексты, которые впоследствии стали называться Новым Заветом, эти епископы решили включить в христианское Писание одно послание Иакова, брата и преемника Иисуса, два послания Петра, главного апостола и первого из учеников, три послания Иоанна, возлюбленного ученика Иисуса, и четырнадцать посланий Павла, отступника и изгоя, которого отвергали и высмеивали вожди иерусалимской общины. По сути, больше половины из двадцати семи книг Нового Завета либо написаны Павлом, либо говорят о нем.

Это не должно казаться удивительным. После разрушения Храма христианство стало по преимуществу религией бывших язычников, и ему была нужна языческая теология. Именно такое богословие и предлагал Павел. Выбор между учением Иакова, основанном на Законе Моисея и проповеди иудейского националиста, выступавшего против Рима, и религией Павла, порвавшей с иудейским провинциализмом и не требовавшей для спасения ничего, кроме веры в Христа, для второго и третьего поколения христиан был очевиден.

Две тысячи лет спустя Христос, созданный Павлом, полностью затмил собой исторического Иисуса. Память о бунтаре-зелоте, который ходил по Галилее с армией учеников и стремился установить Царство Божье на земле, о проповеднике, который отрицал авторитет иерусалимского священства, о иудейском националисте, который выступил против римского гнета и проиграл, была полностью утрачена. А жаль. Ведь единственная вещь, которую может дать нам подробное исследование биографии исторического Иисуса, — это понимание того, что личность Иисуса из Назарета, Иисуса-человека, столь же привлекательна, интересная и достойна похвалы, как и образ Иисуса Христа. Попросту говоря, он достоин того, чтобы в него верить.

Благодарности

Эта книга является результатом двадцатилетнего исследования Нового Завета и истоков христианского движения, проводившегося в университете Санта-Клара, Гарвардском университете и Калифорнийском университете в Санта-Барбаре. Хотя я глубоко благодарен всем своим профессорам, мне хотелось бы отметить особо моего терпеливого преподавателя греческого языка, профессора Хелен Мориц, и моего блестящего консультанта, Катерину Белл из университета Санта-Клара, Харви Кокса и Йона Левинсона из Гарварда и Марка Юргенсмейера из Калифорнийского университета. Я также хотел бы выразить признательность за поддержку своему редактору Уиллу Мерфи и всему коллективу издательства Random House. Особую благодарность я выражаю Элизе Чини, лучшему литературному агенту в мире, и Иану Уэррету, который не только перевел древнееврейские и арамейские тексты для этой книги, но и дал мне множество ценных советов в процессе работы над рукописью. Но моя самая большая благодарность адресована моей любимой жене и лучшему другу Джессике Джекли, чья любовь и преданность помогли мне стать тем человеком, которым я всегда хотел быть.

Примечания

Введение

Огромное значение для моего исследования имела фундаментальная работа Джона П. Мейера (John P. Meier) A Marginal Jew: Rethinking the Historical Jesus, vols. I–IV (New Haven: Yale University Press, 1991–2009). Я впервые встретился с отцом Мейером в то время, когда изучал Новый Завет в университете Санта-Клара, и именно его авторитетный взгляд на личность Иисуса, на тот момент нашедший отражение только в одном томе из четырех, поспособствовал появлению у меня первых мыслей о будущей книге. Труд отца Мейера отвечает на вопрос, почему мы имеем так мало сведений о человеке, который радикальным образом изменил ход мировой истории. Его тезис — мы знаем об Иисусе так мало, потому что современники видели в нем не более чем иудейского простолюдина-маргинала из галилейской глуши, — стал теоретической основой той книги, которую вы держите в руках.

Конечно, ниже я говорю о том, что недостаток наших знаний об историческом Иисусе отчасти объясняется тем, что его мессианская проповедь не была уникальным явлением в Палестине I века. Иллюстрацией служит отрывок из Цельса «Я — Бог, или дух божий, или сын божий…», который можно найти в классической работе Рудольфа Отто (Rudolf Otto, The Kingdom of God and the Son of Man (Boston: Starr King Press, 1957), p. 13). (Русский перевод из Цельса цит. по А. Б. Ранович. «Первоисточники по истории раннего христианства. Античные критики христианства». М., 1990. С. 317).

Скажу вкратце о том, в каком значении я использую термин «Палестина I века» на страницах этой книги. Хотя словом «Палестина» римляне называли территорию, во времена Иисуса включавшую в себя современные Израиль, Палестину, Иорданию, Сирию и Ливан, официальное название Syria Palaestina появилось только после того, как они подавили восстание бар Кохбы в середине II века н. э. Тем не менее термин «Палестина I века» настолько часто употребляется в академических дискуссиях об эпохе Иисуса, что я не вижу причин не использовать его в этой книге.

Подробнее о современниках Иисуса, претендовавших на статус мессии — так называемых «лже-мессиях», — см. работы Ричарда А. Хорсли (Richard A. Horsley), особенно «Popular Messianic Movements Around the Time of Jesus» (Catholic Biblical Quarterly 46 (1984): 409–32), «Popular Prophetic Movements at the Time of Jesus: Their Principal Features and Social Origins» (Journal for the Study of the New Testament 26 (1986): 3–27) и написанную в соавторстве с Джоном С. Хансоном (John S. Hanson) книгу Bandits, Prophets, and Messiahs (Minneapolis: Winston Press, 1985, pp. 135–189). Читатель заметит, что я во многом опираюсь на выводы, сделанные профессором Хорсли, поскольку он на данный момент является самым выдающимся специалистом по апокалиптическим учениям I века н. э.

Хотя так называемая «теория двух источников», объясняющая происхождение Четвероевангелия в том виде, в котором мы его знаем, сейчас принята большинством исследователей, некоторые библеисты не признают ее. Например, Ж. Мань (J. Magne, From Christianity to Gnosis and from Gnosis to Christianity (Atlanta: Scholars Press, 1993)) считает «теорию двух источников» слишком упрощенной и непригодной для адекватного исследования синоптических евангелий.

Кроме рассказа о жестоком первосвященнике Анане, в Иудейских древностях Иосифа Флавия есть еще один отрывок с упоминанием Иисуса из Назарета. Это так называемое «свидетельство Флавия» — Testimonium Flavianum — в 3-й главе 18-й книги, где Иосиф повторяет полную евангельскую формулу. Но этот отрывок был настолько искажен позднейшими христианскими вставками, что его достоверность в лучшем случае сомнительна, и все попытки историков вычленить из него зерно исторической правды оказались тщетными. Но все же второй фрагмент имеет определенное значение, поскольку в нем упоминается о распятии Иисуса.

У римлян распятие появилось, вероятно, еще около 200 г. до н. э. как средство устрашения для мятежных рабов. Ко времени Иисуса оно было основным видом наказания за «подстрекательство к мятежу» (то есть государственную измену или бунт) — то самое преступление, за которое казнили Иисуса. (См. Hubert Cancick et al., eds., Brill’s New Pauly Encyclopedia of the Ancient World: Antiquity (Leiden, Netherlands: Brill, 2005), pp. 60 and 966.) Эта казнь применялась только в отношении людей, не имевших римского гражданства. Впрочем, гражданина тоже могли распять, если его преступление было настолько тяжелым, что влекло за собой лишение гражданских прав.

В Евангелии от Марка нет свидетельств о воскресении, поскольку по единодушному мнению исследователей оригинальная версия текста заканчивается строкой Мк. 16. 8. Более подробно об этом см. ниже в примечаниях к главе 3.

В 313 г. н. э. император Константин издал Миланский эдикт, который положил начало эпохе веротерпимости по отношению к христианству. Собственность, конфискованная у христиан государством, возвращалась прежним владельцам, и христиане могли свободно исповедовать свою веру, не опасаясь преследований со стороны властей. Хотя Миланский эдикт создал условия для превращения христианства в официальную религию империи, Константин не сделал этого. Юлиан Отступник (ум. в 363 г. н. э.), последний нехристианский император, попытался вернуть страну назад к язычеству, всячески поощряя эту систему и очистив правительство от христиан, но не отменяя при этом Миланский эдикт. Только в 380 г. н. э. при императоре Феодосии христианство стало государственной религией Римской империи.

Очень краткий очерк жизни и проповеднической деятельности Иисуса, представленный в конце вводной главы, отражает мнение подавляющего большинства исследователей о том, что можно считать исторически достоверным в биографии этого человека. Подробнее см. Reimarus: Fragments, ed. Charles H. Talbert (Chico, Calif.: Scholars Press, 1985) и The Historical Jesus: Five Views, ed. James K. Beilby and Paul Rhodes Eddy (Downers Grove, Ill.: Inter Varsity Press, 2009).

Часть I. Пролог: Другое жертвоприношение

Описание иерусалимского Храма и жертвоприношений в этой книге составлено на основе различных источников, а также личных впечатлений автора, неоднократно посещавшего территорию Храма. Но несколько работ оказались особенно полезны для реконструкции древнего иудейского Храма, в их числе Martin Jaffee, Early Judaism (Bethesda: University Press of Maryland, 2006), особенно страницы 172–188; Joan Comay, The Temple of Jerusalem (London: Weidenfeld and Nicolson, 1975); John Day, ed., Temple and Worship in Biblical Israel (New York: T&T Clark, 2005).

Предписания по устройству жертвенника с четырьмя рогами были даны Моисею, когда он вместе с народом Израиля скитался в пустыне в поисках дома: «И сделай жертвенник из дерева ситтим длиною пяти локтей и шириною пяти локтей, так чтобы он был четыреугольный, и вышиною трех локтей. И сделай роги на четырех углах его, так чтобы роги выходили из него; и обложи его медью. Сделай к нему горшки для высыпания в них пепла, и лопатки, и чаши, и вилки, и угольницы; все принадлежности сделай из меди. Сделай к нему решетку, род сетки, из меди, и сделай на сетке, на четырех углах ее, четыре кольца медных; и положи ее по окраине жертвенника внизу, так чтобы сетка была до половины жертвенника. И сделай шесты для жертвенника, шесты из дерева ситтим, и обложи их медью; и вкладывай шесты его в кольца, так чтобы шесты были по обоим бокам жертвенника, когда нести его. Сделай его пустой внутри, дощатый: как показано тебе на горе, так пусть сделают [его]» (Исх. 27. 1–8).

Единственный источник божественного присутствия — что это значило применительно к Храму? Посмотрим вот на что: самаритяне отрицали статус иерусалимского Храма как единственного места для отправления культа. Вместо этого они поклонялись Господу на горе Гаризим. Хотя, по сути, это было единственное религиозное различие между двумя народами, его было достаточно, чтобы не считать самаритян израильтянами. У иудеев существовали другие места для жертвоприношений (например, в Гелиополе), но они считались не считались полноценной заменой иерусалимскому Храму.

Больше о Иудее как о храмовом государстве см. в работе H. D. Mantel in «The High Priesthood and the Sanhedrin in the Time of the Second Temple», The Herodian Period, ed. M. Avi-Yonah and Z. Baras, The World History of the Jewish People 1.7 (Jerusalem: New Brunswick, 1975), 264–81. Текст Флавия об Иерусалиме как теократии взят из речи Против Апиона. 2. 164–166. Об иерусалимском Храме как финансовом центре см. Neill Q. Hamilton, «Temple Cleansing and Temple Bank», Journal of Biblical Literature 83.4 (1964): 365–72. Очень подробный анализ храмовых доходов можно найти в работе Magen Broshi, «The Role of the Temple in the Herodian Economy», Jewish Studies 38 (1987): 31–37.

Кумранская община не признавала авторитет иерусалимского Храма из-за того, что он находился в руках продажных священников. Временную замену Храму она видела в себе самой, о чем говорят упоминания общины как «храма человека/людей» (miqdash adam). Некоторые ученые видят в этом причину особого внимания кумранитов к ритуальной чистоте: они верили, что их молитвы и очищения более действенны, чем ритуалы и жертвоприношения в иерусалимском Храме, запятнанные порочными священниками. Детальное обсуждение термина «храм человека/людей» в Кумране см. в работах G. Brooke, Exegesis at Qumran: 4QFlorilegium in its Jewish Context (Sheffield, U.K.: Sheffield Academic Press, 1985), 184–1993; D. Dimant, «4QFlorilegium and the Idea of the Community as Temple», in Hellenica et Judaica: Hommage á Valentin Nikiprowetzky, ed. A. Caquot (Leuben-Paris: Éditions Peeters, 1986), 165–1889.

Знаменитое определение всей религиозной аристократии — «любители роскоши» — принадлежит Иосифу Флавию (Иудейская война), хотя он не одинок в своем мнении. Аналогичная критика священников содержится в свитках Мертвого моря, где они названы «искателями приятных вещей» и «искателями лести».

Замечательное описание первосвященника содержится в знаменитом Послании Аристея к Филократу, написанном во II веке до н. э. Перевод памятника опубликован во втором томе издания James H. Charlesworth, ed. The Old Testament Pseudepigrapha (New York: Doubleday, 1985), 7–34. Приводим отрывок из этого текста: «Нас охватило великое изумление, когда мы увидели Елеазара в служении, его облачение и славу, которая обнаруживалась в носимом им хитоне и камнях на нем. Вокруг его подира были золотые позвонки, которые издавали своеобразные гармонические звуки, а около каждого из них разноцветные гранатовые яблочки поразительной окраски. Он был опоясан превосходным и великолепным поясом, вытканным из красивейших цветов. На груди он носит так называемый наперсник судный, в который были вставлены оправленные в золото двенадцать камней различной породы, с расположенными согласно первоначальному порядку именами начальников колен. Каждый сверкал своим характерным и неописуемым природным блеском. На голове имеет так называемый кидар, а на нем бесподобная митра, то есть святая диадема, на которой над бровями священным шрифтом на золотом листке было вырезано имя Божие, полное славы. В таком виде выходит тот, кто был признан быть достойным этого, на служение. Всё это вместе вызывало страх и трепет, так что казалось, будто приходишь в иное место, вне этого мира. И я утверждаю, что каждый человек, приходя посмотреть на это, повергался в изумление и невыразимое удивление, так как мысль его изменялась вследствие святого устройства во всем» (Русский перевод цит. по Иваницкий В. Ф. Письмо Аристея к Филократу // Труды Киевской духовной академии. 1916. Т. 2. Кн. 7/8. С. 153–198).

Глава первая: Дыра в углу

Начальное представление о римской политике в отношении покоренных народов и особенно о взаимоотношениях Рима с первосвященником и храмовой знатью Иерусалима можно получить из работы Martin Goodman, The Ruling Class of Judea (New York: Cambridge University Press, 1987); см. также Richard A. Horsley, «High Priests and the Politics of Roman Palestine», Journal for the Study of Judaism 17.1 (1986): 23–55. В книге M. Гудмена Rome and Jerusalem: The Clash of Ancient Civilizations (London: Penguin, 2007) прекрасно разобран вопрос о римской толерантности по отношению к иудеям и представлены точки зрения римлян на представления об исключительности израильского народа. Цитаты из Цицерона, Тацита и Сенеки даются по этой книге (с. 390–391). Дальнейшее обсуждение отношения римлян к иудейскому культу можно найти в статье Eric S. Gruen, «Roman Perspectives on the Jews in the age of the Great Revolt» в сборнике The First Jewish Revolt, ed. Andrea M. Berlin and J. Andrew Overman (New York: Routledge, 2002), 27–42. Дополнительную информацию о религии и культах римлян см. в книге Mary Beard, John North, and Simon Price, Religions of Rome: A Sourcebook, 2 vols. (Cambridge: Cambridge University Press, 1998).

«Полное истребление» (древнеевр. herem), в ходе которого Господь повелевает уничтожить «все дышащее», является повторяющимся мотивом в библейских текстах, о чем я пишу в своей книге How to Win a Cosmic War (New York: Random House, 2009), 66–69. Это «этническая чистка ради обеспечения культовой чистоты», говоря словами выдающегося ученого-библеиста Джон Коллинза (John Collins, «The Zeal of Phinehas: The Bible and the Legitimation of Violence», Journal of Biblical Literature 122, no. 1 (2003), p. 7).

О налогообложении и действиях Рима в отношении иудейского крестьянства см. в работе Lester L. Grabbe, Judaism from Cyrus to Hadrian, 2 vols. (Minneapolis: Fortress Press, 1992), 334–37; см. также Horsley/Hanson, Bandits, Prophets, Messiahs, 48–87. Граббе отмечает, что некоторые ученые сомневаются в том, что иудейское население принуждали платить дань Риму, хотя никто не ставит под вопрос тот факт, что иудеям приходилось финансировать гражданскую войну между Помпеем и Юлием Цезарем. О проблеме массовой урбанизации и миграции населения из сельской местности в городские центры см. Jonathan Reed, «Instability in Jesus’ Galilee: A Demographic Perspective», Journal of Biblical Literature (2010) 129.2: 343–65.

Глава вторая: Царь Иудейский

Термин «мессия» («помазанник») в Ветхом Завете употребляется применительно к царю Саулу (1 Цар. 12. 5), царю Давиду (2 Цар. 23. 1), царю Соломону (1 Цар. 1. 39) и священнику Аарону и его сыновьям (Исх. 29. 1–9), а также пророку Исайе (Ис. 61. 1) и Елисею (3 Цар. 19. 15–16). Исключение из этого списка представляет собой отрывок из Книги пророка Исайи (45. 1), где персидский царь Кир назван «помазанником», несмотря на то, что он не знал иудейского Бога (45. 4). В общей сложности слово «мессия» в специфическом значении, связанном с помазанием кого-либо или чего-либо (например, щита Саула (2 Цар. 1. 21) или скинии (Чис. 7. 1)), встречается в Ветхом Завете тридцать девять раз. Но ни в одном из этих случаев мессией не называется грядущий спаситель, которого Господь назначит для восстановления царства Давида и славы народа Израиля. Такой взгляд на мессию, который, по-видимому, уже прочно утвердился ко временам Иисуса, сформировался в период вавилонского пленения в VI веке до н. э.

Хотя нет почти никакого сомнения в том, что галилейские разбойничьи отряды представляли собой апокалиптическое, эсхатологическое и милленаристское движение, Ричард Хорсли и Джон Хансон смотрят на эти явления как на три различные категории и поэтому отказываются называть разбойников «мессианским» движением. Иными словами, эти авторы настаивают на том, что термины «мессианский» и «эсхатологический» нельзя рассматривать как равнозначные. Однако в данной главе я придерживаюсь мнения, что у нас нет оснований считать, будто подобное различие существовало в умах иудейского крестьянина, который, будучи далеким от изощренного «ученого» понимания мессианизма, скорее всего смешивал все эти «различные категории» в смутное и неясное ожидание «конца времен». В любом случае, сами Хорсли и Хансон отмечают, что «многие из базовых предпосылок были одинаковы и для деятельности разбойников, и для мессианского движения. По сути, между ними могло бы вовсе не быть никаких различий, если бы у иудеев не существовало традиции, говорящей о народном царе, и исторических прототипов „помазанника“ из народа» (Bandits, Prophets, and Messiahs, 88–93).

О Цезаре как «Сыне Божьем» см. в работе Adela Yarbro Collins, «Mark and His Readers: The Son of God Among Greeks and Romans», Harvard Theological Review, vol. 93, no. 2 (2000), 85–100. Два «ревностных» учителя, Иуда, сын Сепфорея, и Матфий, сын Маргала, подняли мятеж, напали на Храм и пытались разрушить орла, которого Ирод установил над его воротами. Вместе с учениками они были взяты под стражу и умерли от пыток.

Все сложные вопросы, касающиеся иудейских сект, хорошо проанализированы в работе Jeff S. Anderson, The Internal Diversification of Second Temple Judaism (Lanham, MD: University Press of America, 2002).

Иосиф Флавий пишет, что Симон из Иереи называл себя «царем», из чего Хорсли и Хансон делают вывод, что он принадлежал к «народному мессианскому движению», которое началось после смерти Ирода Великого (см. Bandits, Prophets, and Messiahs, p. 93). И снова я не вижу причины проводить какое-либо различие между «мессией» и «царем» в понимании иудейского простонародья, поскольку оба титула были основаны не на Писании, к которому огромное большинство иудеев не имели доступа и не могли прочитать, а скорее на популярных представлениях и рассказах из иудейской истории, а также на пророчествах, популярных образах, притчах и устной традиции. Конечно, многие исследователи заходят так далеко, что отказываются признавать за словом «царь» значение «мессия». Иными словами, как сказал Крейг Эванс, они проводят различие между «политическими претендентами на царскую власть и мессианскими претендентами на царскую власть». К этому лагерю принадлежит, в частности, М. Де Йонг (M. De Jong, Christology in Context: The Earliest Christian Response to Jesus (Philadelphia: Westminster Press, 1988)). Но Эванс прав в том, что, имея дело с любым претендентом на царскую власть в Палестине I века, «следует исходить из того, что любое притязание не трон Израиля, по всей вероятности, было в определенном смысле претензией на роль мессии». С этим утверждением я полностью согласен. См. Craig Evans, Jesus and His Contemporaries (Leiden, Netherlands: Brill, 1995), p. 55.

Глава третья: И знаете, откуда Я

О населении древнего Назарета см. соответствующую статью в Anchor Bible Dictionary (New York: Doubleday, 1992). См. также работы E. Meyers and J. Strange, Archaeology, the Rabbis, and Early Christianity (Nashville: Abingdon, 1981) и John Dominic Crossan, The Historical Jesus: The Life of a Mediterranean Jewish Peasant (New York: HarperCollins, 1992), p. 18. Исследователи расходятся во мнениях по вопросу о численности жителей Назарета во времена Иисуса: некоторые приводят цифру всего в пару сотен, другие увеличивают ее до двух тысяч. Я предпочитаю придерживаться средних значений и оцениваю население Назарета примерно в одну тысячу семей. Больше о провинциальной жизни в Галилее времен Иисуса см. в работе Scott Korb, Life in Year One: What the World was like in First-Century Palestine (New York: Riverhead, 2011).

Несмотря на евангельские рассказы о проповеди Иисуса в синагоге его родного города, у нас нет никаких археологических свидетельств о существовании такого здания в древнем Назарете, хотя там вполне могла быть небольшая постройка, выполнявшая соответствующие функции (напомним, что «синагогой» во времена Иисуса могла называться просто отдельная комната, в которой хранился свиток Торы). Также не стоит забывать, что ко времени написания евангелий Храм в Иерусалиме был уже разрушен и единственными местами для собраний иудеев служили синагоги. Это помогает понять, почему у евангелистов Иисус учит в синагоге каждого города, в который приходит.

В Назарете не было найдено никаких надписей, которые могли бы засвидетельствовать хотя бы частичную грамотность его жителей. По оценкам ученых, во времена Иисуса от 95 до 97 процентов иудейских крестьян не умели ни читать, ни писать, по этому вопросу см. работу Crossan, Historical Jesus, pp. 24–26.

О Назарете как месте рождения Иисуса см. John P. Meier, A Marginal Jew, vol. 1, 277–78; E. P. Sanders, The Historical Figure of Jesus (New York: Penguin, 1993) и John Dominic Crossan, Jesus: A Revolutionary Biography (New York: HarperOne, 1995), pp. 18–23.

О мессианских представлениях в эпоху Иисуса см. Gershom Scholem, The Messianic Idea in Judaism (New York: Schocken Books, 1971), pp. 1–36. Шолем выделяет два различных мессианских течения внутри раннего иудаизма: реставраторское и утопическое. Реставраторский мессианизм проповедует возвращение к идеалам славного прошлого, иными словами, для сторонников данного направления улучшение текущей ситуации напрямую связано с великими событиями прошедших времен. Но, видя надежду в прошлом, этот полюс движения, тем не менее, прямо связан и со стремлением к еще более славному будущему, в котором установится «порядок вещей, которого не существовало прежде». Утопический мессианизм родственен реставраторскому. Он более апокалиптичен по настрою и ждет от прихода мессии катастрофических изменений, то есть уничтожения существующего мира и начала новой эпохи. Признаки реставраторского мессианизма можно увидеть в традиции, ориентирующейся на идеал царя Давида, он направлен на установление царства в настоящем, в то время как утопический мессианизм ассоциируется с духовным вождем, который упоминается в свитках Мертвого моря из Кумрана. Безусловно, ни одно из этих направлений не существовало независимо от другого. Напротив, оба полюса в той или иной форме присутствовали в идеологии практически каждой мессианской группировки. На самом деле, именно напряжение между этими двумя тенденциями приводило к тому, что представления о мессии в иудаизме сильно варьировались. Подробнее о иудейском мессианизме см. в работах Ричарда Хорсли (Richard Horsley), в том числе «Messianic Figures and Movements in First-Century Palestine», The Messiah, ed. James H. Charlesworth (Minneapolis: Fortress Press, 1992), 295; «Popular Messianic Movements Around the Time of Jesus», Catholic Biblical Quarterly 46 (1984): 447–95 и «‘Like One of the Prophets of Old’: Two Types of Popular Prophets at the Time of Jesus», Catholic Biblical Quarterly 47 (1985): 435–63. Все три работы Хорсли имели важнейшее значение для моего собственного исследования мессианских идей во времена Иисуса. Также рекомендую читателю соответствующую статью в The Anchor Bible Dictionary, ed. D. N. Freedman et al., (New York: Doubleday, 1992) и The Encyclopedia of the Jewish Religion, ed. J. Werblowsky et al. (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1966).

Может показаться, что кумранская община на самом деле ждала двух разных мессий. В Уставе общины (9. 12) говорится о приходе «Пророка и Мессий Аарона и Израиля». Здесь отчетливо видно, что между мессией-царем и мессией-священником проводилось различие. Эта идея получает дальнейшее развитие в Уставе конгрегации. В этом свитке описан пир «последних дней», на котором мессия Израиля занимает подчиненное положение по отношению к священнику общины. Хотя священник в тексте не назван «мессией», его более высокое положение за столом указывает на его эсхатологическую власть. Из этих текстов ученые делают вывод, что Кумранская община верила в приход двух мессий, царя и священника, при этом фигура последнего была более значимой. См. James Charlesworth, «From Jewish Messianology to Christian Christology; Some Caveats and Perspectives», Judaisms and Their Messiahs at the Turn of the Christian Era, ed. Jacob Neusner et al. (Cambridge: Cambridge University Press, 1987), 225–64.

Необходимо отметить, что в Еврейской Библии мессия нигде не называется реальным потомком царя Давида, то есть «сыном Давида». Но совокупность образов, связанных с мессией, и тот факт, что его главной задачей было восстановление царства Давида, прочно связали мессианские чаяния с потомством Давида. Во многом это произошло благодаря так называемому «завету Давида», основанному на словах пророка Нафана: «И будет непоколебим дом твой [Давида] и царство твое на веки пред лицем Моим, и престол твой устоит во веки» (2 Цар. 7. 16).

Происхождение Иисуса из дома Давидова утверждается многократно, и не только в евангелиях, но и в посланиях Павла, в которых Иисус несколько раз назван «семенем Давидовым» (Рим. 1. 3–4; 2; Тим. 2. 8). Мы не можем сказать, было ли это на самом деле так. Многие люди претендовали на родство с величайшим царем Израиля (который жил за тысячу лет до Иисуса из Назарета), но никто не мог ни доказать, ни опровергнуть это. Но совершенно очевидно, что связь между Иисусом и Давидом была очень важной для раннехристианской общины, потому что она помогала доказать, что этот простой крестьянин был на самом деле мессией.

Широко распространено мнение, что оригинальный текст Евангелия от Марка заканчивается строкой Мк. 16. 8, а фрагмент Мк. 16. 9–20 является позднейшим добавлением.

Согласно Норману Перрену, «в современной науке существует единодушное мнение, что содержание фрагмента Мк. 16. 9–20 в большинстве переводов является компиляцией материала, взятого из других евангелий и добавленного к оригинальному тексту Марка при его переписывании в раннехристианских общинах» (N. Perrin, The Resurrection According to Matthew, Mark, and Luke (Philadelphia: Fortress Press: 1977), 16).

Однако все еще существуют те, кто ставит это утверждение под сомнение, заявляя, что книга не может заканчиваться греческим словом gar, которое стоит в конце Мк. 16. 8. Эта точка зрения была опровергнута в работе P. W. van der Horst, «Can a Book End with GAR? A Note on Mark XVI.8», Journal of Theological Studies 23 (1972): 121–24. Ван дер Хорст приводит многочисленные примеры древних текстов, которые заканчиваются именно так (например, 32-й трактат Плотина). В любом случае, тот, кто читает Евангелие от Марка по-гречески, может заметить, что последние восемь строк написаны другой рукой.

О пророчествах, утверждающих, что когда придет мессия, «никто не будет знать, откуда Он», см. 1 Енох 48. 6 и 3 Езд. 13. 51–52. Полный анализ так называемых мессианских «доказательств» см. в работе J. J. M. Roberts, «The Old Testament’s Contribution to Messianic Expectations», The Messiah, 39–51. Согласно мнению этого исследователя, подобные тексты можно разделить на пять категорий. Во-первых, ряд текстов принадлежат к категории пророчеств ex eventu («сделанных после события»). Робертс цитирует предсказание Валаама из книги Чисел (24. 17 — «восходит звезда от Иакова») как пример ситуации, в которой пророчество, уже исполнившееся в раннецарский период (в данном случае это празднование побед Давида над моавитянами и эдомитянами, см. строки 17 и 18), трактуется как имеющее отношение к грядущему небесному царю. Такая интерпретация, направленная в будущее, игнорирует первоначальный контекст пророчества, утверждает Робертс. Ко второй категории относятся пророчества, имеющие отношение к церемонии возведения на престол царей-помазанников. Например, 2-й Псалом («Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя») и фрагмент Ис. 9. 6 («Ибо младенец родился нам — Сын дан нам; владычество на раменах Его, и нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира»), вероятнее всего, были сочинены по конкретному случаю и выполняли как религиозные, так и политические функции. Политическое предназначение подобных текстов проявляется в утверждении власти царя и его прямой связи с Богом. Они также устанавливают связь между обязанностями царя перед его народом и велениями Господа. Царь, который действует от имени Бога, должен проявлять Божью справедливость. Заявления, подобные тем, что содержатся в этих строках, несомненно, были мощным инструментом царской пропаганды. Пророчества, относящиеся к третьей категории, действительно говорят о будущем правителе, и именно они, пожалуй, наиболее часто цитируются теми, кто стремится придать мессии черты спасителя (Мих. 5. 1–5; Зах. 9. 1–10). Эти тексты говорят о воплощении давидовского идеала, слова о царе из дома Давидова, который восстановит Израиль в его прежней славе, используются в них метафорически, а не как указание на реальное кровное родство. Но по мнению Робертса, пророчества о будущем царе (например, царь из ничтожного Вифлеема у пророка Михея) «содержат в себе серьезную критику тех, кто на данный момент занимает трон Давида: они недостойны называться его наследниками». Такое критическое отношение заметно и в других пророческих текстах (см. Ис. 1. 21–26, 11. 1–9, 32. 1–8). Роберт использует тот же подход при анализе четвертой группы мессианских текстов, говорящих о грядущем царе. Эти тексты, главным образом из книг Иеремии и Иезекииля, Роберт относит к концу периода существования Иудейского царства, когда восстановление династии Давида было ответом на растущую тревогу относительно будущего Израиля как теократии. Последняя категория — это тексты, относящиеся к эпохе после вавилонского пленения. По мнению Робертса, иудеи, вернувшиеся из плена, столкнулись с проблемой разрушенного Храма, скомпрометированного жречества и отсутствия потомка Давида на троне. Пророчества Захарии и Аггея решают эти проблемы, наделяя Зоровавеля властью восстановить царство Израиля и храм (Агг. 2. 20–23; Зах. 4. 6–10). Робертс считает, что пророчества, касающиеся восстановления монархии и Храма (напр. Зах. 6. 9–15), относятся только к действиям Зоровавеля и являются оптимистичным ответом на ужасные обстоятельства, имевшие место в период после вавилонского пленения. Он также возводит более поздние религиозные ожидания мессии к текстам этого периода, говорящим о восстановлении священства под властью Иисуса (Зах. 3. 1–10). В результате своего исследования Робертс приходит к выводу, что идея мессии-спасителя не явно утверждается в еврейском Писании, а скорее является более поздней разработкой эсхатологического учения, осуществленной фарисеями, вероятно, во II–I веках до н. э. и впоследствии внедренной в «нормативный иудаизм».

Глава четвертая: Четвертая философия

Некоторые ученые считают, что слово tekton применялось для обозначения не только плотника, а любого ремесленника, связанного со строительством. Иисус назван этим словом только в одном месте, у Марка (Мк. 6. 3), в то время как Матфей называет так его отца (Мф. 13. 55). Учитывая современную критику, слово tekton в этой строке может также относиться к самому Иисусу. Некоторые ученые считают, что ремесленники и наемные работники в эпоху Иисуса могут быть отнесены к нижним слоям среднего класса галилейского общества, однако эта точка зрения была опровергнута в работе Ramsay MacMullen in Roman Social Relations: 50 B.C. to A.D. 384 (New Haven: Yale University Press, 1974).

Существует немалое количество исследований, посвященных языку Иисуса и Палестины I века в целом, но лучшими из них являются работы Джозефа Фицмейера (Joseph Fitzmyer): см. «Did Jesus Speak Greek?» Biblical Archaeology Review 18.5 (September/October 1992): 58–63; и «The Languages of Palestine in the First Century A. D.» // The Language of the New Testament, ed. Stanley E. Porter (Sheffield: Sheffield Academic Press, 1991), 126–62. К числу хороших работ, посвященных языку Иисуса, также относятся James Barr, «Which Language Did Jesus Speak? Some Remarks of a Semitist», Bulletin of the John Rylands Library 53.1 (Autumn 1970): 14–15; и Michael O. Wise, «Languages of Palestine» // Dictionary of Jesus and the Gospels, ed. Joel B. Green and Scot McKnight (Downers Grove, Ill: InterVarsity Press, 1992), 434–44.

Джон Мейер приводит интересное замечание об отрывке из Луки, в котором Иисус читает в синагоге свиток Исайи: «Любому, кто стал бы утверждать, что сцена из Луки с чтением свитка Исайи является исторически достоверной, пришлось бы объяснить, во-первых, как Иисус смог прочитать по свитку текст, на самом деле составленный из фрагментов Ис. 61. 1a, b, d; 58. 6d; 61. 2a с опущением 61. 1c и 2d; во-вторых, почему Иисус читает текст, который основан на греческой Септуагинте, даже в тех местах, где Септуагинта расходится с масоретским текстом». См. Meier, Marginal Jew, vol. 1, 303. Тем не менее, Мейер считает, что Иисус не был неграмотным и, возможно, даже имел некое формальное образование, хотя в своей работе он освещает аргументацию обеих сторон в дискуссии по данному вопросу (с. 271–278).

Что касается братьев Иисуса, некоторые католические и протестантские теологи утверждают, что греческое слово adelphos («брат») могло означать «двоюродный брат» или «сводный брат». Хотя это может соответствовать реальности, нигде в тексте Нового Завета слово adelphos не используется в указанных значениях (а оно встречается там 340 раз). В Мк. 6. 17 это слово означает «брат по одному из родителей», когда речь идет о родстве Филиппа и Ирода Антипы, но в этом случае все же подразумевается кровное родство.

Попутно отметим интересный факт. Все члены семьи Иисуса носили имена великих героев и библейских патриархов. Имя Иисуса звучало как «Иешу», сокращение от «Иешуа», имени великого израильского воина, который истребил все племена, населявшие Ханаан и очистил землю для израильтян. Его мать звали Мариам в честь сестры Моисея. Отец получил свое имя в честь Иакова, которого впоследствии стали называть Израилем. Все братья — Иаков, Иосиф, Симон и Иуда — носили имена библейских героев. По-видимому, обычай давать детям имена великих патриархов закрепился после восстания Маккавеев, в нем могло отразиться то пробудившееся чувство национальной идентичности, которое особенно ярко проявлялось в Галилее.

Утверждение Матфея о том, что рождение Иисуса от девы было предсказано у пророка Исайи, не выдерживает никакой критики, поскольку ученые практически единодушны в том, что Ис. 7. 14 следует понимать не как «Дева во чреве приимет», а как «молодая женщина (alma) во чреве приимет». Спорить здесь не о чем: древнееврейское слово alma означает молодую женщину. Точка.

Очень спорное утверждение о незаконном рождении Иисуса см. в работе Jane Schaberg, The Illegitimacy of Jesus (San Francisco: Harper and Row, 1978). Шаберг заявляет, что Мария, по всей видимости, была изнасилована, однако, совершенно непонятно, как исследовательница приходит к такому выводу.

Рассказ Цельса (II век) о солдате по имени Пантера содержался в его трактате Правдивое слово, который не дошел до наших дней. Мы можем делать выводы о его содержании только по произведению, написанному в ответ на этот трактат — по полемическому тексту Оригена Против Цельса, относящемуся к середине III века н. э.

Следует отметить, что и Матфей, и Лука пересказывают отрывок о «сыне Марии» из Мк. 6. 3, но оба исправляют текст Марка, намеренно называя Иисуса «сыном плотника» (Мф. 13. 55) и «сыном Иосифа» (Лк. 4. 22) соответственно. Существуют варианты прочтения отрывка из Марка, которые включают в этот отрывок слова «сын плотника», но принято считать, что они являются позднейшими дополнениями. В оригинальном тексте Марка, вне всякого сомнения, Иисус назван «сыном Марии». Возможно, хотя и маловероятно, что Иисуса называли «сыном Марии», поскольку Иосиф умер так давно, что о нем забыли. Но Джон Мейер отмечает, что во всей древнееврейской Библии есть только один единственный случай, когда личное имя включало бы в себя имя матери. Речь идет о сыновьях Саруи — Авессе, Иоаве и Асаиле, солдатах в войске Давида (1 Цар. 26. 6; 2 Цар. 2. 13). Всех троих неоднократно называют «сыновьями Саруи». См. Meier, Marginal Jew, vol. 1, 226.

Подробнее о проблеме семейного положения Иисуса см. работы William E. Phipps, Was Jesus Married? (New York: Harper and Row, 1970) and The Sexuality of Jesus (New York: Harper and Row, 1973). Карен Кинг, профессор Гарвардского университета, недавно обнаружила на раскопках крошечный фрагмент папируса, который она датирует IV веком н. э. Он содержит фразу на коптском языке, которая переводится как «Иисус сказал им, моя жена…». На тот момент, когда писалась эта книга, фрагмент еще не был идентифицирован, хотя, даже если этот текст не подделка, он говорит только о том, что думали люди IV века о семейном положении Иисуса.

Немало интереснейших повествований о детстве Иисуса содержится в гностических евангелиях, в частности в так называемом Евангелии детства (полное название — «Сказание Фомы, израильского философа, о детстве Иисуса»), где капризный Иисус хвастается своими магическими способностями, оживляя глиняных птиц или поражая насмерть соседских детей, не оказавших ему почтения. Самое полное и лучшее собрание гностических евангелий опубликовано в The Nag Hammadi Library, ed. Marvin W. Meyer (New York: Harper and Row, 1977).

Дополнительную информацию о Сепфорисе см. соответствующую статью З. Вайсса (Z. Weiss) в The New Encyclopedia of Archaeological Excavations in the Holy Land, ed. Ephraim Stern (New York: Simon and Schuster; Jerusalem: Israel Exploration Society, 1993), 1324–28. О Сепфорисе как крупнейшем торговом центре Галилеи см. работу Arlene Fradkin, «Long-Distance Trade in the Lower Galilee: New Evidence from Sepphoris», in Archaeology and the Galilee, Douglas R. Edwards and C. Thomas McCollough, eds. (Atlanta: Scholars Press, 1997), 107–16. Есть некоторые сомнения в том, были ли miqva’ot (ритуальные купальни), обнаруженные в Сепфорисе, настоящими банями; Ханаан Эшел из университета имени Бар-Илана принадлежит к числу тех, кто не считает их таковыми. См. «A Note on ‘Miqvaot’ at Sepphoris», Archaeology and the Galilee, 131–33. (См. также Eric Meyers, «Sepphoris: City of Peace», in The First Jewish Revolt: Archaeology, History, and Ideology, ed. Andrea M. Berlin and Andrew J. Overman (London: Routledge, 2002), 110–20). Я нахожу аргументы, приводимые в этом исследовании, вполне убедительными, хотя большинство историков и археологов так не считают.

Мы не можем быть уверенными в точной датировке заявления Антипы и перестройки Сепфориса как его столицы. Эрик Мейерс утверждает, что Антипа переехал в Сепфорис практически сразу после разорения города римлянами в 4 г. до н. э. (см. Eric M. Meyers, Ehud Netzer, and Carol L. Meyers, «Ornament of all Galilee», The Biblical Archeologist, 49.1 (1986): 4–19). Однако Ширли Джексон Кейс (Shirley Jackson Case) отодвигает эту дату на более позднее время, примерно на 10 г. н. э. («Jesus and Sepphoris», Journal of Biblical Literature 45 (1926): 14–22). Так или иначе, самой поздней датой, к которой можно отнести появление Антипы в Сепфорисе, является рубеж I века. Следует отметить, что Антипа переименовал город в Autocratoris, то есть «имперский город», после того как сделал его столицей тетрархии.

О жизни Иисуса в Сепфорисе см. работу Richard A. Batey, Jesus and the Forgotten City: New Light on Sepphoris and the Urban World of Jesus (Grand Rapids, MI: Baker Book House, 1991). Археологические изыскания Эрика Мейерса поставили под некоторое сомнение общепринятое мнение о том, что город был разорен Варом, как пишет Иосиф Флавий в Иудейской войне (2. 68). См. «Roman Sepphoris in the Light of New Archeological Evidence and Research», The Galilee in Late Antiquity, ed. Lee I. Levine (New York: Jewish Theological Seminary of America, 1992), 323.

Хотя возможно, что Иуда был родом из города Гамала в Голане, его знали под именем Иуды Галилеянина. До сих пор идут активные споры о возможных родственных отношениях между Езекией и Иудой Галилеянином. Хотя невозможно окончательно доказать, что Иуда Галилеянин и Иуда-разбойник, сын Езекии — это одно и то же лицо, именно это предположение высказывает Иосиф Флавий (дважды!), и я не вижу оснований сомневаться в его словах (см. Иудейская война 2. 56 и Иудейские древности 17. 271–272). Больше о генеалогических связях между Иудой и Езекией см. соответствующую статью в книге Geza Vermes, Who’s Who in the Age of Jesus (New York: Penguin, 2006), 165–67, а также работу J. Kennard, «Judas the Galilean and His Clan», JQR 36 (1946): 281–86. Противоположную точку зрения см. в работе Richard A. Horsley, «Menahem in Jerusalem: A Brief Messianic Episode Among the Sicarii — Not ‘Zealot Messianism’», Novum Testamentum XXVII. 4 (1985): 334–48. О нововведении Иуды Галилеянина и его воздействии на более поздние революционные группы см. Morton Smith, «The Zealots and the Sicarii», Harvard Theological Review 64 (1971): 1–19.

Библейская идея «ревности» лучше всего передается словами «ревностный гнев», она выводится из божественной природы Господа, который в Библии назван «огнь поядающий, Бог ревнитель» (Втор. 4. 24). Самым прославленным образцом библейской ревности считается Финеес, внук Аарона (брата Моисея), чьи спонтанные поступки в Библии подаются как выражение Божьего гнева и возмездия за грехи народа Израиля и становятся образцом праведного поведения (Чис. 25). Cм. How to Win a Cosmic War, 70–72. Также см. соответствующую статью в The Anchor Bible Dictionary, 1043–54.

Ричард Хорсли отрицает предположение о том, что у Иуды Галилеянина были мессианские амбиции. Но его точка зрения основывается на двух допущениях: во-первых, что Иуда не был потомком Езекии, вождя разбойников, о чем уже говорилось выше, и во-вторых, что Иосиф Флавий напрямую не называет Иуду «царем» или «мессией», а говорит о нем как о «софисте» (этот термин не имеет мессианского подтекста). См. Menahem in Jerusalem, 342–43. Однако Иосиф явно высмеивает Иуду за то, что он называет «притязаниями на царство». Что еще могут означать эти слова, кроме как наличие у Иуды претензий на роль мессии (т. е. царя)? Более того, тем же словом «софист» Флавий называет Матфия (Иудейские древности 17. 6), который явно был связан с мессианскими чаяниями времен восстания Маккавеев, и Менахема (Иудейская война 2. 433–448), чьи претензии на роль мессии не вызывают сомнений. По этому вопросу я согласен с Мартином Хенгелем (Martin Hengel), который пишет, что «династия вождей, начинающаяся с Иуды [Галилеянина], в одном из представителей которой, Менахеме, претензия на роль мессии проявилась со всей очевидностью, позволяет предположить, что уже сам создатель „Четвертой философии“ заложил в нее мессианские основания» (см. The Zealots (London: T&T Clark, 2000), 299). Однако я не согласен с Хенгелем в том, что последователей «Четвертой философии» можно с полным правом называть зелотами. Скорее, я склоняюсь к мысли о том, что они проповедовали ревнительство как библейскую доктрину, требовавшую устранения чужеземных элементов со Святой Земли, и поэтому использую применительно к ним слово «зелот» в его широком смысле. Подробнее об использовании слова «софист» у Флавия см. примечание 71 к переводу Иудейской войны, сделанному Уистоном (книга 2, глава 1, часть 3).

Глава пятая: Где ваш флот, который должен занять римские моря?

Существует очень мало исторических свидетельств, говорящих о жизни Понтия Пилата до того, как он получил должность префекта в Иерусалиме, но Энн Роу (Ann Wroe) опубликовала интересную книгу под названием Pontius Pilate (New York: Random House, 1999), которая, не будучи научным исследованием, тем не менее представляет интерес для читателя. Что касается разницы между должностями префекта и прокуратора, то, если говорить коротко, ее не было, по крайней мере в такой небольшой и сравнительно незначительной провинции, как Иудея. Иосиф Флавий в Иудейских древностях (18. 5. 6) называет Пилата прокуратором, в то время как Филон упоминает его как префекта. Вероятно, в то время эти термины были взаимозаменяемыми. Я предпочитаю использовать вместо них слово «наместник».

О щитах в иерусалимском Храме см. работы G. Fuks, «Again on the Episode of the Gilded Roman Shields at Jerusalem», Harvard Theological Review 75 (1982): 503–7, и P. S. Davies, «The Meaning of Philo’s Text about the Gilded Shields», Journal of Theological Studies 37 (1986): 109–14.

О причинах восстания иудеев против Рима было написано очень много работ. Несомненно, существовал целый комплекс социальных, экономических, политических и религиозных причин для недовольства, который в итоге привел к Иудейской войне, но Дэвид Роудс (David Rhoads) в своей книге Israel in Revolution: 6–74 C.E. (Philadelphia: Fortress Press, 1976) выделяет шесть основных мотивов: (1) иудеи защищали Закон Бога; (2) иудеи верили, что Господь приведет их к победе; (3) иудеи хотели избавить священную землю от иноземцев и язычников; (4) иудеи стремились защитить священный город Иерусалим от осквернения; (5) иудеи хотели очистить Храм и (6) иудеи надеялись, что их действия ускорят наступление конца времен и приход мессии. Однако некоторые ученые (и я причисляю себя к их категории) подчеркивают превосходство эсхатологических чаяний над остальными причинами. См., например, A. J. Tomasino, «Oracles of Insurrection: The Prophetic Catalyst of the Great Revolt», Journal of Jewish Studies 59 (2008): 86–111. Другие предостерегают от того, чтобы придавать слишком большое значение апокалиптическим идеям в мотивации восставших. См., например, Tessa Rajak, «Jewish Millenarian Expectations», The First Jewish Revolt, ed. Andrea M. Berlin and J. Andrew Overman (New York: Routledge, 2002), 164–88. Автор пишет: «Ожидание грядущего Конца времен… не было типичным умонастроением в иудаизме I века». Однако я считаю, что свидетельства источников говорят в пользу противоположной точки зрения, поскольку связь между мессианскими идеями и Иудейской войной в рассказе Иосифа Флавия показана предельно ясно.

Что касается списка претендентов на роль мессии, которые появились накануне Иудейской войны, то П. У. Барнетт (P. W. Barnett) утверждает, что, так как Иосиф Флавий не использует слово baselius («царь») в отношении этих претендентов (за исключением Египтянина), они считали себя не мессиями, а «пророками». Но тот же Барнетт отмечает, что эти пророки «предвосхищали некий великий акт эсхатологического искупления», который, в конце концов, является неотъемлемым правом мессии. См. P. W. Barnett, «The Jewish Sign Prophets», New Testament Studies 27 (1980): 679–97. Джеймс Макларен (James S. McLaren) пытается (и, по моему мнению, неудачно) избежать чрезмерного подчеркивания мысли о том, что иудеи ожидали «божественного содействия» в победе над римлянами или что ими руководило мессианское рвение, утверждая, что иудеи «просто верили, что они добьются успеха» примерно так же, как немцы были уверены, что разгромят Британию. Но что иное означал подобный оптимизм в Палестине I века, как не уверенность в Божьей помощи? См. «Going to War Against Rome: The Motivation of the Jewish Rebels», in The Jewish Revolt Against Rome: Interdisciplinary Perspectives, ed. M. Popovic, Supplements to the Journal for the Study of Judaism 154 (Leiden, Netherlands: Brill, 2011), 129–53.

Следует отметить, что хотя Самаритянин и называл себя «мессией», он имел в виду не совсем то, что понимали под этим словом иудеи. Самаритянский эквивалент слова «мессия» — Taheb. Однако Taheb все же напрямую связан с мессией. По сути, оба слова были синонимичны, о чем свидетельствуют слова самаритянки в Евангелии от Иоанна, которая говорит Иисусу: «Знаю, что придет Мессия, то есть Христос; когда Он придет, то возвестит нам все» (Ин. 4. 25).

Иосиф Флавий был первым, кто использовал латинское слово «сикарии» (Иудейская война 2. 254–255), хотя очевидно, что он заимствовал термин у римлян. Это слово появляется в Деян. 21. 38, где оно относится к «лжепророку», известному как «Египтянин» (за него ошибочно принимают Павла). Текст утверждает, что у Египтянина было четыре тысячи последователей, что представляется более вероятным, нежели тридцать тысяч, о которых пишет Флавий (Иудейская война 2. 247–270). Надо сказать, что в Иудейских древностях Флавий приводит гораздо более скромное число (20. 171). Хотя Иосиф Флавий описывает сикариев как «разбойников иного типа», слова «сикарий» и «разбойник» у него взаимозаменяемы во всем тексте Иудейской войны. По сути, временами он пишет «сикарии», имея в виду шайки разбойников, не использовавших кинжалы в качестве оружия. Вероятно, Флавий проводит границу между «сикариями» и «остальными разбойниками» ради ясности своего повествования, чтобы читателю было понятно, о какой группе идет речь, однако можно привести доказательства того, что после возвышения Менахема в первый год войны сикарии стали отдельной, узнаваемой группой — именно той группой, которая захватила Масаду. См. Shimon Applebaum, «The Zealots: The Case for Revaluation», Journal of Roman Studies 61 (1971): 155–70. С моей точки зрения, лучшим и наиболее современным исследованием о сикариях является книга Mark Andrew Brighton, The Sicarii in Josephus’s Judean War: Rhetorical Analysis and Historical Observations (Atlanta: Society of Biblical Scholarship, 2009).

Другие взгляды на сикариев можно найти в работах Эмиля Шурера (Emil Schurer, A History of the Jewish People in the Time of Jesus Christ, 3 vols. (Edinburgh: T&T Clark, 1890)), который видит в сикариях ответвление партии зелотов; Мартина Хенгеля (Martin Hengel, The Zealots (Edinburgh: T&T Clark, 1989)), который не согласен с Шурером и утверждает, что сикарии были просто одной из разбойничьих групп, проповедовавшей крайнюю жестокость; Соломона Цейтлина (Solomon Zeitlin, «Zealots and Sicarii», Journal of Biblical Literature 81 (1962): 395–98), который считает, что сикарии и зелоты были различными и враждебными по отношению друг к другу группировками; Ричарда Хорсли (Richard A. Horsley, «Josephus and the Bandits», Journal for the Study of Judaism 10 (1979): 37–63), для которого сикарии были просто местным явлением, частью более широкого движения «социального бандитизма», которое процветало в стране, и, наконец, Мортона Смита (Morton Smith, «Zealots and Sicarii: Their Origins and Relation», Harvard Theological Review 64 (1971): 7–31), который считает, что термины типа «сикарии» и «зелоты» были не статическими обозначениями, а скорее выражением общих и широко распространенных чаяний, связанных с библейской идеей «ревности» — именно последнюю точку зрения я полностью разделяю и провожу на страницах своей книги.

В Иудейских древностях, написанных через некоторое время после Иудейской войны, Иосиф Флавий высказывает мысль о том, что подстрекателем к убийству первосвященника Ионафана был римский проконсул Феликс, преследовавший собственные политические цели. Некоторые ученые, в особенности Мартин Гудман (Martin Goodman, The Ruling Class of Judea (Cambridge: Cambridge University Press, 1987)), продолжают отстаивать эту точку зрения, глядя на сикариев как на простых наемных убийц. Это маловероятно. Прежде всего объяснение, приведенное в Иудейских древностях, противоречит более раннему (и по этой причине, возможно, более надежному) рассказу самого Флавия в Иудейской войне, где участие Феликса в убийстве Ионафана никак не упоминается. Фактически в описании убийства первосвященника в Иудейских древностях роль сикариев вообще не отражена. Вместо этого текст говорит о «разбойниках» (lestai). В любом случае, рассказ об убийстве Ионафана в Иудейской войне написан с целью подчеркнуть идеологические/религиозные мотивы сикариев (отсюда их лозунг «Нет господина кроме Бога!») и в качестве прелюдии к более важным убийствам первосвященника Анана бен Анана (62 г. н. э.) и Иисуса бен Гамалиила (63–64 гг. н. э.), что в итоге привело к началу войны с Римом.

Слова Тацита о Феликсе приводятся по изданию Geza Vermes, Who’s Who in the Age of Jesus (London: Penguin, 2005), p. 89. Цитата из Иосифа Флавия о том, что «всякий ожидал своей смерти с каждой минутой» взята из Иудейской войны(7. 253).

На самом деле после Гессия Флора Рим присылал еще одного наместника, Марка Антония Юлиана. Но это было в годы Иудейской войны, и, судя по всему, ему даже не удалось войти в Иерусалим.

Речь Агриппы взята из Иудейской войны (2. 355–378). Она, безусловно, является плодом творчества самого Флавия.

Глава шестая: Год первый

Больше об истории Масады и изменениях, произошедших при Ироде, см. в Solomon Zeitlin, «Masada and the Sicarii», Jewish Quarterly Review 55.4 (1965): 299–317.

Похоже, Иосиф Флавий намеренно избегает использования слова «мессия» в отношении Менахема, но рассказывая о нем как о признанном народом «царе-помазанннике» он, несомненно, описывает явления, согласно Ричарду Хорсли, «можно понимать как конкретные примеры народных „мессий“ и их движений» (Horsley, «Menahem in Jerusalem», 340).

Замечательные образцы монет, отчеканенных восставшими иудеями, приведены в работе Ya’akov Meshorer, Treasury of Jewish Coins from the Persian Period to Bar Kokhba (Jerusalem and Nyack, NY, 2001).

Текст речи, произнесенной перед сикариями Элеазаром, сыном Иаира, можно прочитать у Иосифа Флавия (Иудейская война.7. 355). Цитата из Тацита о «временах, исполненных несчастий» приведена по изданию Goodman, Rome and Jerusalem, 430 (Тацит. История. I. 2. Цит. по Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Том II. «История». М., 1993. Пер. Г. Кнабе).

Партию зелотов возглавлял революционно настроенный священник по имени Элеазар, сын Симона. Некоторые исследователи утверждают, что это был тот самый начальник стражи Элеазар, который захватил власть над Храмом в самом начале восстания и прекратил все жертвоприношения во имя императора. Подробнее такая точка зрения освещена в Rhoads, Israel in Revolution; см. также Geza Vermes, Who’s Who in the Age of Jesus, 83. Последний автор утверждает, что это тот же самый Элеазар, который убил Менахема. Это маловероятно. Начальника стражи звали Элеазар, сын Анании, и, как продемонстрировали Ричард Хорсли и Мортон Смит, он не имел никакого отношения к Элеазару, сыну Симона, возглавившему группировку зелотов в 68 г. н. э. См. Smith, «Zealots and Sicarii», Harvard Theological Review 64 (1971): 1–19, и Horsley, «The Zealots: Their Origin, Relationship and Importance in the Jewish Revolt», Novum Testamentum 28 (1986): 159–92.

Бо́льшая часть имеющейся у нас информации об Иоанне из Гисхалы получена из текстов Иосифа Флавия, с которым Иоанн находился в крайне неприязненных отношениях. По этой причине Иоанн у Флавия выглядит сумасшедшим тираном, который своей жаждой власти и крови навлек опасность на весь Иерусалим. Никто из современных ученых не воспринимает всерьез это описание. Для лучшего понимания фигуры Иоанна см. Uriel Rappaport, «John of Gischala: From Galilee to Jerusalem», Journal of Jewish Studies 33 (1982): 479–93. По поводу отношения Иоанна к идее ревности и его эсхатологических представлений Раппапорт верно отмечает, что хотя с уверенностью говорить о религиозно-политических взглядах Иоанна довольно трудно, его союз с зелотами наводит на мысль, что он, по меньшей мере, относился с симпатией к их идеологии. В любом случае Иоанн со временем взял верх над зелотами и поставил под свой контроль внутреннюю часть Храма, хотя, по всем источникам, он позволил Элеазару, сыну Симона, пусть номинально, но оставаться во главе группировки зелотов вплоть до того момента, когда в Иерусалим вошел Тит.

Описание голода, поразившего Иерусалим во время осады Тита, см. Иудейскую войну Иосифа Флавия (5. 427–571, 6. 271–276). Флавий, писавший свою историю войны для того самого человека, который в ней победил, рассказывает о том, как Тит отчаянно пытался удержать своих людей от бессмысленной жестокости и от разрушения Храма. Это явный вздор. Флавий просто пытался угодить своим римским читателям. Также он оценивает число иудеев, умерших в Иерусалиме, в один миллион, что является несомненным преувеличением.

Подробный анализ соотношения стоимости различных монет в Палестине I века см. в великолепной работе Фредрика Уильяма Мэддена (Fredric William Madden, History of Jewish Coinage and of Money in the Old and New Testament (London: Bernard Quaritch, 1864). Автор отмечает, что, по Флавию, один шекель равнялся четырем аттическим драхмам, следовательно, две драхмы составляли полшекеля (с. 238). См. также J. Liver, «The Half-Shekel Offering in Biblical and Post-Biblical Literature», Harvard Theological Review LVI.3 (1963), 173–98.

Некоторые ученые утверждают (весьма неубедительно), что в отношении римлян к иудеям не произошло никаких ощутимых изменений; см., например, Eric S. Gruen, «Roman Perspectives on the Jews in the age of the Great Revolt», First Jewish Revolt, 27–42. Что касается демонстрации Торы во время триумфа, никто не сказал об этом лучше, чем Мартин Гудман (Martin Goodman) в своей книге Rome and Jerusalem: «Нельзя было более явно показать, что победа праздновалась не над Иудеей, а над иудаизмом» (с. 453). Подробнее об иудаизме в период после разрушения Храма см. Michael S. Berger, «Rabbinic Pacification of Second-Century Jewish Nationalism», Belief and Bloodshed, ed. James K. Wellman, Jr. (Lanham, Md.: Rowman and Littlefield, 2007), 48.

Необходимо отметить, что в самых ранних из имеющихся у нас рукописей Евангелия от Марка первая строка кончается словами «Иисуса Христа». Слова «Сына Божия» были добавлены в более поздней редакции. Не стоит недооценивать значение того факта, что евангелия писались на греческом языке. Следует принять во внимание, что из всех иудейских документов, переживших разрушение Храма, самые близкие по времени, тематике и сюжетам к Новому Завету тексты — кумранские рукописи, или свитки Мертвого моря — написаны на древнееврейском и арамейском языках.

Часть II. Пролог: Ревность по доме твоем

Рассказ о триумфальном въезде Иисуса в Иерусалим и очищении Храма можно найти в Мф. 21. 1–22, Мк. 11. 1–19, Лк. 19. 29–48 и Ин. 2. 13–25. Отметим, что Евангелие от Иоанна помещает это событие в начало служения Иисуса, в то время как синоптические евангелия — в конец. То, что въезд Иисуса в Иерусалим раскрывает его претензии на царство, совершенно ясно. Вспомним Соломона, который приезжает верхом на муле, чтобы стать царем (3 Цар. 1. 32–40), а также Авессалома, когда он пытается отобрать трон у своего отца Давида (2 Цар. 19. 26). По мнению Дэвида Кэтчпоула (David Catchpole), вход Иисуса в Иерусалим идеально вписывается в группу сюжетов, повествующих от «торжественном входе в город героического персонажа, который до этого одержал победу». Исследователь отмечает, что прецедентами для этой «стандартной модели триумфального входа» были не только соответствующие действия израильских царей (см., например, 3 Цар. 1. 32–40), но и въезд в Иерусалим Александра Македонского, Симона Маккавея, Марка Агриппы и так далее (см. David R. Catchpole, «The ‘Triumphal’ Entry», Jesus and the Politics of His Day, ed. Ernst Bammel and C. F. D. Moule (New York: Cambridge University Press, 1984), 319–334).

Говоря о «вертепе разбойников», Иисус произносит слово lestai вместо более распространенного kleptai, то есть «воры» (см. Мк. 11. 17). Хотя может показаться, что в данном случае Иисус не использует этот термин в его политическом смысле («разбойник» как человек с убеждениями зелота), некоторые ученые считают, что он намеренно указывает именно на таких «разбойников». Действительно, некоторые видят связь между очищением Храма Иисусом и мятежом Вараввы, который случился примерно в это же время (см. Мк. 15. 7). Их аргументы звучат примерно так: поскольку имя Варавва всегда упоминается с эпитетом lestai, то это слово в устах Иисуса указывает на убийство, которое произошло рядом с Храмом во время разбойничьего мятежа под его предводительством. Поэтому лучшим переводом указанных слов Иисуса будет не «вертеп воров», а скорее «пещера разбойников», то есть «оплот зелотов», и, значит, они относятся к мятежу Вараввы. См. George Wesley Buchanan, «Mark 11:15–19: Brigands in the Temple», Hebrew Union College Annual 30 (1959): 169–77. Это утверждение, безусловно, звучит интригующе, но есть гораздо более простое объяснение того, что Иисус в данном отрывке использует слово lestai вместо kleptai. Евангелист, вероятно, цитирует слова пророка Иеремии (7. 11) в Септуагинте (то есть в греческом переводе): «Не соделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей, над которым наречено имя Мое? Вот, Я видел это, говорит Господь». Этот перевод использует выражение spaylayon laystoun в значении «гнездо воров», а Септуагинта была написана задолго до того, как слово lestai стало обозначать «разбойников» — на самом деле, задолго до того, как подобное явление вообще появилось в Иудее или Галилее. В данном случае слово lestai было выбрано для передачи древнееврейского слова paritsim, которое редко встречается в древнееврейской Библии — как максимум, два раза во всем тексте. Слово paritsim может означать что-то наподобие «жестоких людей», хотя в книге Иезекииля (7. 22), где тоже использовано древнееврейское paritsim, Септуагинта переводит его греческим afulaktos, «незащищенные». Суть состоит в том, что древнееврейское paritsim явно представляло трудность для переводчиков Септуагинты, и любая попытка ограничить смысл древнееврейских или греческих слов одним значением или слишком узким семантическим рядом приводит, по меньшей мере, к значительным сложностям. Таким образом, вероятнее всего, что в данном случае Иисус, произнося слово lestai, не имеет в виду ничего более сложного, чем «воры». В конце концов, именно так он относился к торговцам и менялам в Храме.

О запутанной сети отношений, связывавших храмовые власти с Римом, и о том, что нападение на одну из сторон будет воспринято как нападение на другую, прекрасно написал С. Брэндон (S. G. F. Brandon, Jesus and the Zealots (Cambridge: Manchester University Press, 1967), p. 9). Брэндон также верно отмечает, что римляне не смогли бы проигнорировать инцидент в Храме, поскольку римский гарнизон в крепости Антония осуществлял надзор за его дворами. Противоположную точку зрения см. в работе Cecil Roth, «The Cleansing of the Temple and Zechariah XIV.21», Novum Testamentum 4 (1960): 174–81. Ее автор, судя по всему, отрицает какую-либо националистическую или «ревнительскую» подоплеку во въезде Иисуса в Иерусалим или событиях в Храме, которые он интерпретирует в «духовном и неполитическом смысле», утверждая, что главной заботой Иисуса было очищение Храма от «торговых операций». Другие ученые развивают эту идею дальше и утверждают, что «очистительный» инцидент вообще никогда не имел места, по меньшей мере, в том виде, как его описывают евангелисты, поскольку он явно противоречит идее мира, которую проповедовал Иисус. См. Burton Mack, A Myth of Innocence: Mark and Christian Origins (Philadelphia: Fortress Press, 1988). Похоже, перед нами снова классический случай того, как ученые отказываются признавать очевидную реальность, которая не вписывается в их предвзятую христологическую концепцию личности и роли Иисуса. Тезис Мака умело опровергнут Крейгом Эвансом, который показал не только то, что события в Храме можно возвести к реальной биографии Иисуса, но и то, что их нельзя было трактовать иначе, кроме как действия с глубоким политическим смыслом. См. Evans, Jesus and His Contemporaries (Leiden, Netherlands: Brill, 1995), 301–318. Однако в том, что касается пророчества Иисуса о разрушении Храма, мнение Эванса расходится с моим. Он не только считает, что эти слова могли быть действительно сказаны Иисусом, в то время как я вижу в них изобретение евангелистов — он полагает, что они могли стать главным фактором, побудившим первосвященника принять меры против Иисуса. См. Craig Evans, «Jesus and Predictions of the Destruction of the Herodian Temple in the Pseudepigrapha, Qumran Scrolls, and Related Texts», Journal for the Study of the Pseudepigrapha 10 (1992): 89–147.

И Флавий, и вавилонский Талмуд свидетельствуют, что жертвенных животных изначально держали на Масличной горе, но около 30 г. н. э. Каиафа перенес стойла на двор язычников. Брюс Хилтон считает, что нововведение Каиафы было стимулом для действий Иисуса в Храме, а также главной причиной, вызывавшей у первосвященника желание арестовать и казнить его (см. Bruce Chilton, «The Trial of Jesus Reconsidered», in Jesus in Context, ed. Bruce Chilton and Craig Evans (Leiden, Netherlands: Brill, 1997), pp. 281–500).

Сюжет с вопросом о законности податей кесарю содержится в Мк. 12. 13–17, Мф. 22. 15–22 и Лк. 20. 20–26. Этот эпизод отсутствует в Евангелии от Иоанна, поскольку очищение Храма там помещено среди первых действий Иисуса, а не в конце его жизни. См. Herbert Loewe, Render unto Caesar (Cambridge: Cambridge University Press, 1940). Представители иудейских властей, которые вопросом о податях пытались поймать Иисуса в ловушку, названы в синоптических евангелиях по-разному: «фарисеями и иродианами» (Мк. 12. 13; Мф. 22. 15) или «первосвященниками и книжниками» (Лк. 20. 19). Такое смешивание в одно разных должностей свидетельствует о поразительном невежестве евангелистов (писавших свои тексты через сорок-шестьдесят лет после событий) в отношении религиозной иерархии в Палестине I века «Книжники» были образованными людьми низшего или среднего класса, в то время как первосвященники принадлежали к религиозной аристократии; фарисеи и иродиане отстояли друг от друга экономически, социально и (если под иродианами Марк подразумевает саддукеев) теологически настолько далеко, насколько можно представить. Создается впечатление, будто евангелисты попросту использовали эти устойчивые словосочетания вместо слова «иудеи».

То, что монета, о которой говорит Иисус — денарий, — это та самая монета, которой выплачивалась подать Риму, надежно доказано в работе H. St. J. Hart, «The Coin of ‘Render unto Caesar’», Jesus and the Politics of His Day, pp. 241–248.

К числу работ, в которых предпринята попытка лишить слова Иисуса о податях их политического подтекста, принадлежат J. D. M. Derrett, Law in the New Testament (Eugene, Ore.: Wipf and Stock, 2005) и F. F. Bruce, «Render to Caesar», Jesus and the Politics of His Day, 249–63. Но Брюс, по меньшей мере, признает важность слова apodidomi, и именно на его анализ я ссылаюсь выше. Гельмут Меркель (Helmut Merkel) — единственный из ученых, кто видит в ответе Иисуса представителям религиозных властей «отсутствие ответа» («The Opposition Between Jesus and Judaism», Jesus and the Politics of His Day, pp. 129–144). Опровергая позицию Брэндона и тех, кто, подобно мне, видит за словами Иисуса «ревнительские» настроения, Меркель цитирует немецкого ученого Эдуарда Лоозе: «Иисус не позволил ввести себя в соблазн и придать божественный статус существующей государственной власти, но в то же время и не встал на сторону мятежников, которые хотели изменить действующий порядок и установить царство Божье с помощью насилия». Прежде всего следует отметить, что в данном случае речь о насилии не идет вообще. Соглашался ли Иисус с последователями Иуды Галилеянина в том, что освободить иудеев от римской власти можно только с помощью оружия, или нет — это не то, о чем можно спорить применительно к этому отрывку. Главный предмет обсуждения в данном случае — это вопрос о том, как мнение Иисуса увязывалось с самой насущной проблемой тех дней, которая одновременно являлась проверкой на принадлежность к зелотам: следует ли иудеям платить дань Риму? Те ученые, которые представляют ответ Иисуса лишенным политического смысла, на мой взгляд, совершенно не понимают политический и религиозный контекст его жизни и, что более важно, тот факт, что вопрос о податях был явно связан с провокационным въездом Иисуса в Иерусалим, который невозможно интерпретировать в отрыве от политики.

По какой-то причине titulus над головой Иисуса воспринимается и учеными, и верующими как своего рода «шутка», саркастический выпад со стороны Рима. Римляне славились многими качествами, но юмор к ним не относился. Как обычно, такая трактовка основана на предубеждении, что Иисус был человеком, лишенным каких бы то ни было политических амбиций. Это абсурд. Все преступники, приговоренные к смертной казни, получали titulus, чтобы каждый мог видеть, за какое преступление их наказали, и воздержался от подобных действий. То, что надпись на табличке Иисуса является, по всей вероятности, подлинной, показал Джозеф А. Фицмейер, который отмечает, что «если [titulus] является вымыслом христиан, они бы использовали слово Christos, поскольку первые христиане вряд ли стали называть свого Бога „Царем Иудейским“» (см. The Gospel According to Luke I–IX (Garden City: Doubleday, 1981), p. 773). В следующих главах «суд» над Иисусом будет рассматриваться подробнее, но сейчас достаточно сказать, что идея о том, будто неизвестный иудейский крестьянин получил личную аудиенцию у римского наместника Понтия Пилата, который, возможно, за один только тот день подписал около дюжины смертных приговоров, выглядит настолько нелепой, что ее нельзя воспринимать всерьез.

Как ни странно, Лука называет двух разбойников, распятых рядом с Иисусом, не lestai, a kakourgoi, то есть «злодеями».

Глава седьмая: Глас вопиющего в пустыне

Все четыре евангелия приводят разные рассказы об Иоанне Крестителе (Мф. 3. 1–17; Мк. 1. 2–15; Лк. 3. 1–22; Ин. 1. 19–42). Считается, что бо́льшая часть этого материала, включая повествование о детстве Иоанна у Луки, взята из независимой традиции, сохраненной последователями Иоанна. См. Charles Scobie, John the Baptist (Minneapolis: Fortress Press, 1964), 50–51, и Walter Wink, John the Baptist in the Gospel Tradition (Eugene, Ore.: Wipf and Stock, 2001), 59–60. Однако Уинк считает, что только часть этого материала происходит из уникального источника, связанного с Иоанном. Он утверждает, что сюжеты о детстве Иоанна и Иисуса создавались одновременно. См. также Catherine Murphy, John the Baptist: Prophet of Purity for a New Age (Collegeville, Minn.: Liturgical Press, 2003).

Хотя, согласно Евангелию от Матфея, Иоанн предупреждает иудеев о близком наступлении «Царства Небесного», это всего лишь парафраза слов «Царство Божье». На самом деле Матфей использует выражение «Царство Небесное» во всем тексте своего евангелия, даже в тех местах, которые содержат заимствования из Марка. Иными словами, мы можем быть уверенными в том, что выражения «Царство Божье» и «Царство Небесное» обозначают одно и то же, и они оба восходят к учению Иоанна Крестителя.

Евангельский рассказ о казни Иоанна содержит немало неточностей (Мк. 6. 17–29; Мф. 14. 1–12; Лк. 9. 7–9). Например, евангелисты называют Иродиаду женой Филиппа, хотя на самом деле она была супругой Ирода. Женой Филиппа была Саломея. Любая попытка консервативных христианских комментаторов как-то подправить эту вопиющую ошибку (например, назвать сводного брата Антипы «Иродом Филиппом», при том что это имя не встречается ни в одном из источников) не выдерживает критики. Также евангелисты путают место казни Иоанна (крепость Махерон) со двором Антипы, который на тот момент находился в Тивериаде. Наконец, следует отметить, что, учитывая ограничения, налагавшиеся на иудейских женщин в ту эпоху независимо от их положения, невозможно представить себе, что женщина царской крови танцевала бы перед гостями. Конечно, со стороны апологетов было немало попыток оправдать евангельскую историю о казни Иоанна и доказать ее историчность (см., например, Geza Vermes, Who’s Who in the Age of Jesus, 49), но я согласен с Рудольфом Бультманом (Rudolf Bultmann, History of the Synoptic Tradition (San Francisco: Harper and Row, 1968), 301–302) и Лестером Граббе (Lester L.

Grabbe, Judaism from Cyrus to Hadrian, vol. 2, 427–428), которые утверждают, что рассказ евангелистов слишком фантастичен и содержит чересчур много ошибок, чтобы считать его исторически достоверным.

О параллелях между рассказом Марка о казни Иоанна и книгой Есфири см. Roger Aus, Water into Wine and the Beheading of John the Baptist (Providence: Brown Judaic Studies, 1988). Эта история также напоминает конфликт Илии с Иезавелью, женой царя Ахава (3 Цар. 19–22).

Рассказ Флавия о жизни и смерти Иоанна Крестителя можно найти в Иудейских древностях (18. 116–119). Царь Арета IV был отцом первой жены Антипы, Фазаелиды, с которой Антипа развелся, чтобы жениться на Иродиаде. Мы точно не знаем, был ли Антипа выслан в Испанию, как утверждает Флавий в Иудейской войне (2. 183), или в Галлию, как он же пишет в Иудейских древностях (18. 252).

Перечисление омовений и прочих ритуалов, связанных с водой, в иудейском Писании и культе можно найти в работе R. L. Webb, John the Baptizer and Prophet: A Socio-Historical Study (Sheffield, U. K.: Sheffield Academic Press, 1991), 95–132. Подробнее об использовании воды в обрядах перехода в иудейскую веру см. в работе Shaye J. D. Cohen, «The Rabbinic Conversion Ceremony», Journal of Jewish Studies 41 (1990): 177–203. В Палестине I века было несколько примечательных личностей, которые практиковали ритуалы погружения в воду, самым знаменитым из них был аскет Банн, который жил отшельником в пустыне и по утрам и по ночам совершал омовения холодной водой для достижения ритуальной чистоты (см. Иосиф Флавий. Жизнь. 2. 11–12).

Флавий много пишет о ессеях и в Иудейских древностях, и в Иудейской войне, но самые ранние сведения о них восходят к трактату Филона Александрийского Hypothetica, написанному между 35 и 45 гг. н. э. Плиний Старший также пишет о ессеях в своей Естественной истории, созданной около 77 г. н. э. Именно Плиний сообщает о том, что ессеи жили возле Эн-Геди на западном берегу Мертвого моря, хотя большинство исследователей считает, что их община находилась в Кумране. Вероятно, ошибка Плиния объясняется тем, что он писал свою книгу после войны с Римом и разрушения Иерусалима, когда Кумран был оставлен своими обитателями. Тем не менее, среди ученых идет активная дискуссия о том, были ли члены кумранской общины ессеями на самом деле. Пожалуй, самым известным из противников кумранской гипотезы является Норман Гольб. Он считает, что археологи обнаружили в Кумране не общину ессеев, а хасмонейскую крепость. Гольб утверждает, что документы, найденные в пещерах около Кумрана — так называемые «свитки Мертвого моря», — не были написаны ессеями, а были перенесены в Кумран из Иерусалима для сохранности. См. Norman Golb, Who Wrote the Dead Sea Scrolls? The Search for the Secret Qumran (New York: Scribner, 1995) и «The Problem of Origin and Identification of the Dead Sea Scrolls», Proceedings of the American Philosophical Society 124 (1980): 1–24. Гольб и его современники высказали ряд ценных соображений, и следует признать, что некоторые документы из пещер Кумрана действительно были написаны не ессеями и не отражают их теологию. Но мы не можем уверенно говорить о том, жили ессеи в Кумране или нет. То есть, я согласен с точкой зрения Фрэнка Мура Кросса, который утверждает, что бремя доказательства должно быть возложено не на тех, кто связывает ессеев с Кумраном, а на тех, кто придерживается противоположного мнения. «Ученый, который призывает „к осторожности“ в идентификации кумранской общины как общины ессеев, ставит себя в странное положение, — пишет Мур. — Ему придется всерьез говорить о том, что две крупные группировки создали религиозные сообщества с общей собственностью в одном и том же пустынном районе рядом с Мертвым морем и жили вместе, по сути, два столетия придерживаясь одинаково странных взглядов, отправляя похожие или даже идентичные очистительные ритуалы, обрядовые трапезы и церемонии. Ему придется предположить, что одна из этих группировок, подробно описанная у античных авторов, исчезла, не оставив после себя никаких следов или хотя бы черепков, в то время как от другой группы, которую классические авторы последовательно игнорировали, сохранились обширные руины и огромная библиотека. Я предпочитаю быть неосмотрительным и прямо отождествлять обитателей Кумрана с их давними постояльцами, ессеями» (Frank Moore Cross, Canaanite Myth and Hebrew Epic: Essays in the History of the Religion of Israel (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1973), pp. 331–332). Все об очистительных ритуалах ессеев и даже больше содержится в работе Ian C. Werrett, Ritual Purity and the Dead Sea Scrolls (Leiden, Neitherlands: Brill, 2007).

К числу тех, кто считает, что Иоанн Креститель принадлежал к ессеям, относятся Отто Бетц (Otto Betz «Was John the Baptist an Essene?» Understanding the Dead Sea Scrolls, ed. Hershel Shanks (New York: Random House, 1992), 205–214), У. Браунли (W. H. Brownlee, «John the Baptist in the New Light of Ancient Scrolls», The Scrolls and the New Testament, ed. Krister Stendahl (New York: Harper, 1957), 71–90) и Дж. Робинсон (J. A. T. Robinson, «The Baptism of John and the Qumran Community: Testing a Hypothesis», Twelve New Testament Studies (London: SCM Press, 1962), 11–27). С ними не согласны E. Роули (H. H. Rowley, «The Baptism of John and the Qumran Sect», New Testament Essays: Studies in Memory of Thomas Walter Manson, 1893–1958, ed. A. J. B. Higgins (Manchester: Manchester University Press, 1959), 218–29), Брюс Хилтон (Bruce D.

Chilton, Judaic Approaches to the Gospels (Atlanta: Scholars Press, 1994), 17–22) и Дж. Тейлор (Joan E. Taylor, The Immerser: John the Baptist Within Second Temple Judaism (Grand Rapids, Mich.: Eerdmans, 1997)).

Следует заметить, что, хотя отрывок Ис. 40. 3 относили и к Иоанну, и к ессеям, существует большая разница в том, как его интерпретировали тот и другие. Подробнее о том, что Иоанн мог провести свое детство в пустыне, см. в работе Jean Steinmann, Saint John the Baptist and the Desert Tradition (New York: Harper, 1958). Независимо от того, принадлежал ли Иоанн к ессеям или нет, между ним и этой сектой существует целый ряд параллелей, в том числе окружающая обстановка, аскетизм, принадлежность к жреческим родам, обряд погружения в воду и совместная собственность. По отдельности ни одна из этих параллелей не доказывает связь между Иоанном и ессеями, но, взятые вместе, они дают очень весомый аргумент в ее пользу, который нельзя просто так сбросить со счетов. В любом случае, Иоанну не требовалось быть членом общины ессеев, чтобы испытать на себе влияние их учения и идей, которые были довольно прочно интегрированы в иудейскую духовность той эпохи.

Хотя нигде явно не сказано, что крещение Иоанна не подразумевало повторений, можно полагать, что это было именно так, по двум причинам: во-первых, для крещения был необходим человек, руководивший обрядом, такой как Иоанн, в то время как большинство остальных водных ритуалов проводились людьми самостоятельно; во-вторых, крещение Иоанна было связано с идеей близкого конца времен, который сделал бы повторение обряда весьма затруднительным, по меньшей мере (см. John Meier, Marginal Jew, vol. 2, P. 51).

Джон Мейер приводит убедительные доказательства историчности фразы «крещение для прощения грехов». См. Marginal Jew, vol. 2, 53–54. Противоположный взгляд Иосифа Флавия см. в Иудейских древностях 18. 116. Роберт Уэбб утверждает, что крещение Иоанна было «покаянием-крещением, которое предназначалось для того, чтобы посвятить [иудеев] в сообщество подготовленных людей, истинный народ Израиля», подразумевая, что Иоанн, по сути, основал свою собственную секту (см. Robert L. Webb, John the Baptizer and Prophet, pp. 197, 364). Брюс Хилтон полностью развенчивает гипотезу Уэбба в своей работе «John the Purifier» (с. 203–220).

Слова «Ты Сын Мой Возлюбленный» взяты из 2-го Псалма (Пс. 2. 7), где Господь обращается к царю Давиду по случаю восшествия того на престол в Иерусалиме (слово «возлюбленный» было эпитетом Давида). Как справедливо отмечает Джон Мейер, этот момент «не отражает некий внутренний опыт, полученный Иисусом; он отражает желание первого поколения христиан определить статус Иисуса в самом начале евангельского рассказа — тем более что такое определение было необходимо, чтобы уравновесить подчиненное положение Иисуса по отношению к Иоанну, которое неизбежно следует из традиции о том, что второй крестил первого» (Marginal Jew, vol. 2, 107). К числу тех ученых, которые приводят убедительные аргументы в пользу того, что Иисус начинал как ученик Иоанна Крестителя, относятся П. У. Холленбах (P. W. Hollenbach, «Social Aspects of John the Baptizer’s Preaching Mission in the Context of Palestinian Judaism», Aufstieg und Niedergang der rӧmischen Welt (ANRW) 2.19.1 (1979), pp. 852–53, и «The Conversion of Jesus: From Jesus the Baptizer to Jesus the Healer», ANRW 2.25.1 (1982), pp. 198–200) и Роберт Л. Уэбб (Robert L. Webb, «Jesus’ Baptism: Its Historicity and Implications», Bulletin for Biblical Research 10.2 (2000), pp. 261–309). Уэбб подводит итог рассуждениям о взаимоотношениях между Иоанном и Иисусом так: «Иисус был крещен Иоанном и, по-видимому, некоторое время оставался при нем в качестве ученика. Позже, в согласии с Иоанном и как участник его движения, Иисус тоже начал крестить людей вместе с Иоанном. Хотя Иисус все еще был учеником Иоанна, в это время он, скорее, выступал как его правая рука или протеже. Если среди учеников Иоанна и тех, кто окружал Иисуса, могла возникнуть какая-то напряженность, эти двое, тем не менее, продолжали считать, что они работают сообща. Только позднее, после ареста Иоанна, произошла перемена, в ходе которой Иисус в определенном отношении вышел за рамки системы взглядов, лежавшей в основе движения Иоанна. И все же кажется, что Иисус всегда ценил ту основу, которую эта система дала ему на первом этапе».

Что касается пребывания Иисуса в пустыне, необходимо помнить, что «пустыня» — это больше, чем просто географическая территория. Это место, где Авраам заключил завет с Богом, где Моисей получил Закон, где странствовало целое поколение израильтян. Это место, где обитал Бог и где его можно было найти и вступить с ним в общение. Евангельское выражение «сорок дней» — считается, что именно столько времени Иисус провел в пустыне, — не следует понимать буквально. В Библии «сорок» является синонимом слова «много», как в строке «и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей». Подразумевается, что Иисус пробыл в пустыне долгое время.

Я не согласен с Рудольфом Отто, который утверждает, что Иоанн «проповедовал не наступление царства небесного, а грядущий суд гнева» (Rudolf Otto, The Kingdom of God and the Son of Man, 69). Главная мысль этого исследователя заключается в том, что Иоанн говорил в основном о грядущем суде, называя его «днем Яхве», в то время как Иисус обращал основное внимание на искупительный аспект Царства Божьего на земле. Но все же Иисус говорит о деятельности Иоанна как об одном из проявлений того, что Царство Божье наступило: «Закон и пророки до Иоанна; с сего времени Царствие Божье благовествуется» (Лк. 16. 16).

Глава восьмая: Следуй за мной

Флавий описывает галилеян в Иудейской войне (3. 41–42). Ричард Хорсли (Richard Horsley) подробно разбирает историю галилейского сопротивления, даже когда речь идет о «политически-экономически-религиозном подчинении хасмонейским первосвященникам в Иерусалиме», в своей книге Galilee: History, Politics, People (Pennsylvania: Trinity Press International, 1995). Хорсли пишет, что «сам Храм, храмовые пошлины и власть первосвященников были чуждыми галилеянам, чьи предки много веков назад восставали против монархии Соломона и Храма. Таким образом, жители Галилеи, как и идумеи, должны были воспринимать законы иудеев, поставленные над их собственными обрядами, как способ утвердить и узаконить их подчиненное положение по отношению к Иерусалиму» (с. 51). Таким образом, слова Луки о том, что родители Иисуса каждый год ходили в Иерусалим на праздник Пасхи, отражает скорее идейную программу самого Луки, чем галилейские обычаи (Лк. 2. 41–51). См. также Sean Freyne, Galilee, Jesus, and the Gospels, Dublin: Gill and MacMillan, 1988), 187–89.

О специфическом акценте жителей Галилеи см. Obery M. Hendricks, The Politics of Jesus (New York: Doubleday, 2006), 70–73. О значении термина «люди земли» см. исчерпывающее исследование Аарона Оппенгеймера (Aharon Oppenheimer, The ‘Am Ha-Aretz: A Study in the Social History of the Jewish People in the Hellenistic-Roman Period (Leiden, Netherlands: Brill, 1977)).

Подробнее о членах семьи Иисуса как его последователях см. John Painter, Just James: The Brother of Jesus in History and Tradition (Columbia: University of South Carolina Press), pp. 14–31.

Греческое слово hoi mathetai, «ученики», может применяться и к женщинам, и к мужчинам. Очевидно, зрелище того, что за странствующим проповедником и его последователями-мужчинами идут женщины без сопровождения родных, выглядело весьма скандальным, и в евангелиях есть многочисленные примеры того, что Иисуса обвиняли в сожительстве с «блудницами». В некоторых версиях Евангелия от Луки говорится о семидесяти, а не о семидесяти двух учениках. Это расхождение не имеет значения, поскольку числа в Библии — особенно значимые числа, такие как три, двенадцать, сорок и семьдесят два — предназначены не для буквального, а для символического прочтения, за исключением случая с двенадцатью апостолами, где число «двенадцать» следует воспринимать обоими способами.

Нет сомнения, что Иисус специально выбрал двенадцать человек, чтобы их количество соответствовало числу колен Израиля. Однако, вокруг настоящих имен и биографий двенадцати апостолов возникает немало путаницы. Слава Богу, есть Джон Мейер, который изложил все, что нужно знать о Двенадцати, в третьем томе своей книги Marginal Jew, vol. 3 (с. 198–285). То, что двенадцать апостолов отличались от остальных учеников, не вызывает сомнений: «Когда же настал день, призвал учеников Своих и избрал из них двенадцать, которых и наименовал Апостолами» (Лк. 6. 13). Некоторые ученые настаивают, что апостолы были изобретением ранних христиан, но это маловероятно. Иначе зачем было бы делать Иуду одним из Двенадцати? (См. Craig Evans, «The Twelve Thrones of Israel: Scripture and Politics in Luke 22:24–30», in Luke and Scripture: The Function of Sacred Tradition in Luke-Acts, ed. Craig Evans and J. A. Sanders (Minneapolis: Fortress Press, 1993), 154–70; Jacob Jervell, «The Twelve on Israel’s Thrones: Luke’s Understanding of the Apostolate», in Luke and the People of God: A New Look at Luke-Acts, ed. Jacob Jervell (Minneapolis: Augsburg Publishing House, 1972), 75–112; и R. P. Meyer, Jesus and the Twelve (Grand Rapids, MI: Eerdmans, 1968)).

Подробнее об антиклерикальных идеях Иисуса см. John Meier, Marginal Jew, vol. 1, 346–47. Мейер отмечает, что ко времени написания евангелий в иудаизме больше не было священнослужителей. После разрушения Храма духовные наследники фарисеев — раввины — стали среди иудеев главными оппонентами нового христианского движения, поэтому вполне естественно, что евангелия сделали их главными врагами Иисуса. Исходя из этого, у нас есть еще большие основания считать, что те немногочисленные столкновения, которые Иисус имел со служителя Храма, стоить считать исторически достоверными. Гельмут Меркель подробно пишет о разногласиях между Иисусом и служителями Храма в работе Jesus and the Politics of His Day (c. 129–144). Любопытно, что в беседу с саддукеями Иисус вступает всего один раз, во время спора о воскресении в судный день (Мк. 12. 18–27).

Глава девятая: Перстом Божиим

Детальное исследование конкретных чудес Иисуса см. в работе H. van der Loos, The Miracles of Jesus (Leiden, Netherlands: Brill, 1965).

Подробнее о Хони и Ханине бен Доса см. Geza Vermes, «Hanina ben Dosa: A Controversial Galilean Saint from the First Century of the Christian Era», Journal of Jewish Studies 23 (1972): 28–50, и Jesus the Jew (Minneapolis: Fortress Press, 1981), pp. 72–78. Более общее исследование о чудотворцах, живших в эпоху Иисуса, — William Scott Green, «Palestinian Holy Men: Charismatic Leadership and Rabbinic Tradition», ANRW 19.2 (1979): 619–47. Очень хороший разбор научной литературы о Ханине содержится в работе Baruch M. Bokser, «Wonder-Working and the Rabbinic Tradition: The Case of Hanina ben Dosa», Journal of Jewish Studies 16 (1985): 42–92.

Самое раннее сочинение про Аполлония — Жизнь Аполлония Тианского — был написан Филостратом из Афин в III веке н. э., английский перевод см. в F. C. Conybeare, ed., Philostratus: The Life of Apollonius of Tyana (London: Heinemann, 1912). В книгу включен также перевод более позднего произведения об Аполлонии, написанного Гиероклом и озаглавленного Любитель истины; в нем Аполлоний явно сравнивается с Иисусом из Назарета. См. также Robert J. Penella, The Letters of Apollonius of Tyana (Leiden, Netherlands: Brill, 1979). Анализ параллелей между Аполлонием и Иисусом см. в работе Craig A Evans, «Jesus and Apollonius of Tyana», in Jesus and His Contemporaries, pp. 245–50.

Исследования Гарольда Римуса доказывает, что между языческими и раннехристианскими описаниями чудес и чудотворцев не было никаких различий (Harold Remus, «Does Terminology Distinguish Early Christian from Pagan Miracles?» Journal of Biblical Literature 101.4 (1982): 531–51; см. также Meier, Marginal Jew, vol. 2, 536). Подробнее о экзорцисте Элеазаре см. в Иудейских древностях Иосифа Флавия (8. 46–48).

Обзор магии и законов против нее в эпохе Второго Храма дает Гидеон Бохак (Gideon Bohak, Ancient Jewish Magic: A History (London: Cambridge University Press, 2008)). Существовало поверье, что, как в сказке про Румпельштильцхена, знание имени другого человека дает определенную власть над ним. Сила магических заклинаний основывалась на имени того, кого проклинали или благословляли. Как пишет Бультман, «мысль о том… что знание имени демона дает власть над ним, является хорошо известным и широко распространенным мотивом» (См. History of the Synoptic Tradition, p. 232). Ульрих Луц приводит эллинистический рассказ о Хонсу, «Боге, изгоняющем демонов», в качестве примера (Ulrich Luz, «The Secrecy Motif and the Marcan Christology», The Messianic Secret, ed. Christopher Tuckett (Philadelphia: Fortress Press, 1983), pp. 75–96).

Йозеф Баумгартен рассматривает связь между болезнью и одержимостью бесами и приводит большое количество ссылок на другие работы в Joseph Baumgarten, «The 4Q Zadokite Fragments on Skin Disease», Journal of Jewish Studies 41 (1990): 153–65.

Также полезными по теме магии в античном мире могут оказаться работы: Matthew W. Dickie, Magic and Magicians in the Greco-Roman World (London: Routledge, 2001); Naomi Janowitz, Magic in the Roman World (London: Routledge, 2001); Ann Jeffers, Magic and Divination in Ancient Palestine and Syria (Leiden: Brill, 1996). Слово «магия» происходит от греческого mageia, восходящего к персидскому обозначению жреца, magos.

Вопреки популярному представлению, чудеса Иисуса не предназначались для подтверждения его статуса мессии. Во всех библейских пророчествах о мессии нет ни слова о том, что он будет творить чудеса или изгонять демонов. Мессия — это царь, его задача — возродить славу Израиля и уничтожить его врагов, а не лечить больных и изгонять бесов (на самом деле, в древнееврейской Библии нет такого понятия, как бесы или демоны).

Тексты Иустина Философа, Оригена и Иринея цитируются в книге Anton Fridrichsen, The Problem of Miracle in Primitive Christianity (Minneapolis: Augsburg Publishing House, 1972) pp. 87–95. Возможно, самое известное мнение об Иисусе как маге высказано в вызвавшей немало споров диссертации Мортона Смита — Morton Smith, Jesus the Magician (New York: Harper and Row, 1978). Аргументы автора довольно просты: описания чудес Иисуса в евангелиях удивительно похожи на то, что мы читаем в «магических текстах» той эпохи, что говорит о том, что соплеменники-иудеи и римляне, вероятно, видели в нем просто очередного чародея. Другие исследователи, в первую очередь, Джон Доминик Кроссан, соглашаются с анализом Мортона (см. Crossan, Historical Jesus, pp. 137–67). Утверждения Смита здравые и явно не заслуживают того порицания, которое его работа получила в определенных кругах, хотя мои собственные возражения очевидны из текста главы. О параллелях между евангельскими историями о чудесах и аналогичными сюжетами из раввинских текстов см. Craig E. Evans, «Jesus and Jewish Miracle Stories» in Jesus and His Contemporaries, pp. 213–243.

Что касается закона об очищении прокаженных, следует отметить, что Тора позволяет бедным заменить двух овец на двух горлиц или голубей (Лев. 14. 21–22).

Глава десятая: Да приидет Царствие Твое

Четкое и лаконичное изложение концепции Царства Божьего в Новом Завете см. в работе Joachim Jeremias, New Testament Theology: The Proclamation of Jesus (New York: Scribner, 1971). Автор называет Царство Божье «центральной темой публичного воззвания Иисуса». См. также Norman Perrin, The Kingdom of God in the Teaching of Jesus (Philadelphia: Westminster Press, 1963) и его же Rediscovering the Teachings of Jesus (New York: Harper and Row, 1967). Перрен указывает, что идея Божьего Царства лежала в самой основе учения Иисуса: «Все остальное в его учении развивается из этой отправной точки, из этой центральной, вызывающей благоговение — или насмешку, в зависимости от точки зрения слушателя — идеи»

Согласно Джону Мейеру, «создается впечатление, что за пределами синоптических евангелий и речей Иисуса [термин „Божье Царство“] нечасто использовался как среди иудеев, так и среди христиан в начале I века н. э.» (Marginal Jew, vol. 2,p. 239). В древнееврейской Библии слова «Царство Божье» не встречаются, но в Первой книге Паралипоменон (1 Пар. 28. 5) встречается выражение «Царство Яхве»: Давид говорит от Соломоне, сидящем на престоле Царства Яхве. Я полагаю, что можно с уверенностью сказать, что это выражение означает то же самое, что «Царство Божье». Точная фраза «Царство Божье» встречается только в неканонической Книге Премудрости Соломона (10. 10). Но, конечно, слова о царственности Бога и его праве властвовать над миром присутствуют в Библии повсеместно. Например, «Господь будет царствовать во веки и в вечность» (Исх. 15. 18). Перрен считает, что стимулом к включению слова «царство» в «Отче Наш» стал текст арамейской молитвы, найденной в одной древней синагоге Израиля. Эта молитва, как утверждает исследователь, была в ходу во времена Иисуса. В ней говорится: «Да будет возвеличено и освящено его великое имя в мире, который он создал своей волей. Да установится его царство при вашей жизни, и в дни ваши, и при жизни всего дома Израиля еще быстрее и в ближайшее время» (см. Kingdom of God in the Teaching of Jesus, 19).

Подобно многим другим ученым, Перрен убежден, что Иисус использует термин «Царство Божье» в эсхатологическом смысле. Но Ричард Хорсли отмечает, что, если действия Бога в отношении этого Царства могут мыслиться как «последние», это не обязательно подразумевает некое эсхатологическое событие. «Символы, окружающие Царство Божье, не указывают на некий „последний“, „окончательный“, „эсхатологический“ или „всепреобразующий“ акт со стороны Бога, — пишет Хорсли. — Если оригинальное ядро любых изречений о „сыне человеческом, грядущем с облаками“… восходит к Иисусу, тогда, как и образ из Дан. 7. 13, на который эти слова указывают, они являются символами защиты преследуемых и страдающих праведников». Главная мысль Хорсли заключается в том, что Царство Божье может быть правильно истолковано в эсхатологических терминах, но лишь в той мере, насколько оно подразумевает некую завершающую и определенную деятельность Бога на земле. Он верно отмечает, что, если мы оставим представление о том, что проповедь Иисуса о Царстве Божьем имеет отношение к концу времен, мы также сможем прекратить исторический спор о том, думал ли Иисус об этом Царстве как о настоящем или о будущем (см. Jesus and the Spiral of Violence: Popular Jewish Resistance in Roman Palestine (Minneapolis: Fortress Press, 1993), pp. 168–69). Тем не менее, для тех, кто интересуется этим спором о «настоящем или будущем», Джон Мейер, который сам считает Царство Божье эсхатологическим событием, излагает аргументы обеих сторон в своей книге Marginal Jew (vol. 2, pp. 289–351). К числу тех, кто не согласен с Мейером, принадлежат Джон Доминик Кроссан (John Dominic Crossan, Jesus: A Revolutionary Biography, 54–74), Маркус Борг (Marcus J. Borg, Jesus: A New Vision (New York: HarperCollins, 1991), 1–21) и, естественно, автор этой книги. Говоря словами Вернера Келбера, «Царство Божье влечет за собой конец старого порядка вещей» (см. Werner Kelber, The Kingdom in Mark (Philadelphia: Fortress Press, 1974), p. 23).

Подробнее об «иудействе» Иисуса из Назарета см. Amy-Jill Levine, The Misunderstood Jew (New York: HarperOne, 2006). Высказывания Иисуса, направленные против язычников, можно с полной уверенностью воспринимать как исторически достоверные, принимая во внимание тот факт, что первые христиане были очень заинтересованы в обращении язычников, а подобные евангельские идеи вряд ли могли помочь им в этом. Иисус действительно считал, что язычники в итоге смогут войти в Царство Божье, после того как оно будет установлено. Но, как отмечает Джон Мейер, Иисус, по-видимому, полагал, что это может произойти только в конце истории Израиля, когда язычники будут допущены в Царство только на подчиненном положении по отношению к иудеям (Marginal Jew, vol. 3, p. 251).

Я согласен с Ричардом Хорсли, что заповеди «возлюби врагов своих» и «подставь другую щеку» в Евангелии от Луки могут быть ближе к источнику Q, чем параллельные строки у Матфея, в которых слова Иисуса противопоставлены ветхозаветному «око за око», то есть закону талиона (см. Jesus and the Spiral of Violence, pp. 255–265). Что касается Мф. 11. 12, я включил в свой текст один из вариантов прочтения этой строки, «Царство Небесное приходит вместе с силой», поскольку, во-первых, я убежден в том, что именно он является оригинальным, и, во-вторых, он лучше укладывается в контекст сказанного. В стандартном варианте строка звучит так «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное действует с помощью силы, и сильные восхищают его». Это перевод Рудольфа Отто в The Kingdom of God and the Son of Man, c. 78. Обратите внимание, что это строка гораздо чаще переводится неточно, как «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное претерпевает насилие, и употребляющие силу восхищают его», но даже такие переводы иногда дают альтернативное прочтение с глаголом в действительным залоге, как в моем переводе. Проблема заключается в глаголе biazomai, который означает «использовать насилие или силу». В перфектной форме он может обозначать «применять насилие к кому-либо», но в этом отрывке использована не перфектная форма. В пассивном залоге biazomai может означать «претерпевать насилие», но в Мф. 11. 12 использован не пассивный залог. Согласно словарю UBS Lexicon, слово biazomai в данном случае стоит в форме среднего (медиального) залога и имеет возвратное значение «применять насилие [с пользой для себя]». Ключ к переводу этого места из Матфея можно найти в параллельном отрывке из Луки (Лк. 16. 16). Лука, желая, по-видимому, избежать противоречий, опускает всю первую часть изречения — «Царство Небесное действует через силу/насилие». Однако во второй половине он использует то же самое слово biazetai — «всякий усилием входит в него». Подводя итог, отметим, что общепринятый перевод «Царство Небесное претерпевает насилие» не согласуется ни со временем, когда Иисус произнес эти слова, ни с обстоятельствами, в которых он жил, то есть с контекстом. А контекст определяет все. См. Analytic Greek New Testament (Grand Rapids, Mich.: Baker Book House, 1981). Также см. примечание к Мф. 11. 12 в Thayer’s Greek-English Lexicon of the New Testament (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1996) и Greek-English Lexicon of the New Testament, ed. Johannes P. Louw and Eugene A. Nida (Grand Rapids, MI: United Bible Societies, 1988). В последнем издании верно отмечено, что «во многих языках может быть трудно, если не невозможно, говорить о Царстве Небесном, „претерпевающем насильственные действия“, хотя авторы лексикона соглашаются, что может быть использована форма действительного залога, например: „и силой наступает Царство Небесное“ или „… Божье правление“».

Глава одиннадцатая: А вы за кого почитаете Меня?

Об ожидании возвращения Илии и начала эпохи мессии в Палестине I веке см. John J. Collins, Apocalypticism in the Dead Sea Scrolls (London: Routledge, 1997). О том, что Иисус намеренно подражал Илии, см. John Meier, Marginal Jew, vol. 3, pp. 622–26.

В отличие от Матфея и Луки, которые сообщают об изменениях в физическом облике Иисуса во время преображения (Мф. 17. 2; Лк. 9. 29), Марк утверждает, что преображение затронуло только его одежды (9. 3). Параллели между сюжетом преображения и книгой «Исход» очевидны: Моисей берет Аарона, Надава и Авиуда на гору Синай, где его окутывает облако, и он получает Закон и приказ об обустройстве скинии. Подобно Иисусу, Моисей преобразился в присутствии Бога. Но между двумя рассказами есть и существенное различие. Моисей получил Закон непосредственно от Бога, в то время как Иисус только встречается с Моисеем и Илией, реально не получая при этом ничего. Разница между двумя сюжетами подчеркивает превосходство Иисуса над Моисеем. Моисей преображается при столкновении с Божьей славой, в то время как Иисус преображается своей собственной славой. Для Мортона Смита доказательством этой мысли служит тот факт, что Моисей и Илия, Закон и Пророки, представлены как подчиненные по отношению к Иисусу. См. «The Origin and History of Transfiguration Story», Union Seminary Quarterly Review 36 (1980): 42. Илия также поднимался на гору и испытал прохождение через себя духа Господа. «И сказал: выйди и стань на горе пред лицем Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра» (3 Цар. 19. 11–12). Следует отметить, что Смит утверждает, что сюжет преображения взят «из мира магии». В своей диссертации он разрабатывает тему Иисуса как мага, «похожего на остальных чародеев». Поэтому Смит считает, что преображение было неким гипнотически вызванным мистическим событием, требовавшим молчания; следовательно, чары рассеялись, как только Петр заговорил. Попытка Марка использовать эту историю для подтверждения мессианского статуса Иисуса, по мнению Смита, является ошибкой евангелиста. Все сказанное демонстрирует идею Марка о том, что Иисус превосходит своей славой двух других персонажей. Конечно, это не новая идея в новозаветной христологии. Павел прямо утверждает превосходство Иисуса над Моисеем (Рим. 5. 14; 1 Кор. 10. 2), как и автор «Послания к Евреям» (Евр. 3. 1–6). Иными словами, Марк просто воспроизводит характерное для ранней церкви утверждение, что Иисус является новым Моисеем, чей приход предсказан во «Второзаконии» (18. 15). См. также Morna D. Hooker, «‘What Doest Thou Here, Elijah?’ A Look at St. Mark’s Account of the Transfiguration», The Glory of Christ in the New Testament, ed. L. D. Hurst et al. (Oxford: Clarendon Press, 1987), 59–70. Хукер придает большое значение тому факту, что Марк упоминает Илию первым и лишь затем пишет о том, что с ним был Моисей.

Термин «мессианская тайна» — перевод немецкого слова Messiasgeheimnis, взятого из классического труда В. Вреде (William Wrede, The Messianic Secret, trans. J. C. G. Greig (London: Cambridge University Press, 1971)). В исследовании этого вопроса можно выделить два направления мысли: к первому принадлежат те, кто возводит «мессианскую тайну» к историческому Иисусу, ко второму — те, кто считает ее созданием евангелиста Марка или его ранней общины. Вреде утверждает, что «мессианская тайна» является созданием общины Марка и элементом, появившимся при редакции текста. Он считает, что «мессианская тайна» родилась из попытки Марка примирить две точки зрения: что Иисус стал мессией только после воскресения, как считали первые христиане в Иерусалиме, и что он был им при жизни. Проблема, связанная с теорией Вреде, заключается в том, что в отрывке Мк. 16. 1–8 (то есть в оригинальной концовке Евангелия от Марка) нет ни слова о какой-либо трансформации Иисуса, кроме необъяснимого исчезновения из гробницы. В любом случае, трудно объяснить, как воскресение — идея, чуждая для мессианской идеологии Палестины I века, — могло породить веру в то, что Иисус был мессией. Мысль Вреде заключалась в том, что «мессианская тайна» использовалась с целью показать, что, говоря словами исследователя, «Иисус на самом деле не подавал себя как мессию» при жизни. Те, кто не согласен с Вреде, утверждают, что «мессианская тайна» восходит к самому Иисусу (см., в частности, Oscar Cullman, Christology of the New Testament (Philadelphia: Westminster Press, 1963), 111–136, и James D. G. Dunn, «The Messianic Secret in Mark», The Messianic Secret, ed. Christopher Tuckett (Philadelphia: Fortress Press, 1983), 116–136). Подробнее о «мессианской тайне» см. в работах James L. Blevins, The Messianic Secret in Markan Research, 1901–1976 (Washington, D.C.: University Press of America, 1981) и Heikki Raisanen, The «Messianic Secret» in Mark (Edinburgh: T&T Clark, 1990). Райсанен справедливо утверждает, что многие гипотезы о «мессианской тайне» изначально предполагают, что «теологическая позиция автора Евангелия от Марка основана на некой единой концепции секретности». Он считает, и в этом с ним согласно большинство современных ученых, что «мессианская тайна» может быть правильно понята только в том случае, если эта «концепция» будет «разбита… на части, которые связаны между собой весьма слабо» (Raisanen, «Messianic Secret», pp. 242–243).

Краткий обзор многочисленных мессианских парадигм, существовавших в Палестине I века, см. в работе Craig Evans, «From Anointed Prophet to Anointed King: Probing Aspects of Jesus’ Self-Understanding», Jesus and His Contemporaries, pp. 437–456.

Хотя многие современные ученые согласятся со мной в том, что использование именования «Сын Человеческий» может восходить к историческому Иисусу, остается простор для дискуссий о том, сколько и какие именно изречения о «Сыне Человеческом» являются аутентичными. У Марка мы видим три первичные функции этого загадочного образа в речах самого Иисуса. Во-первых, он используется для описания некого грядущего персонажа, который придет вершить суд (Мк. 8. 38, 13. 26, 14. 62). Во-вторых, он используется, когда речь идет о будущих страданиях и смерти Иисуса (Мк. 8. 31, 9. 12, 10. 33). И, наконец, есть ряд отрывков, где «Сын Человеческий» выступает в роли земного правителя, наделенного властью прощать грехи (Мк. 2. 10; 2. 28).

Самой значимой из трех у Марка, пожалуй, является вторая функция. Некоторые исследователи, в том числе Герман Самуэль Реймарус, признают подлинность только так называемых «низких», не имеющих отношения к эсхатологии, заявлений Иисуса (Hermann Samuel Reimarus, The Goal of Jesus and His Disciples (Leiden, Netherlands: Brill, 1970)). Другие, в том числе Варнава Линдарс (Barnabas Lindars, Jesus Son of Man (London: SPCK Publishing, 1983)), принимают как аутентичные только те из «традиционных речений» (Q и Евангелие от Марка), которые воспроизводят лежащую в их основе идиому bar enasha (всего насчитывается девять таких примеров) как указание на самого себя. Есть и те, кто считает подлинными только апокалиптические изречения: «Аутентичные отрывки — это те, в которых данное выражение используется в апокалиптическом смысле, восходящем к Даниилу», — пишет Альберт Швейцер (Albert Schweitzer, The Quest of the Historical Jesus (New York: Macmillan, 1906), p. 283). И, конечно, есть ученые, которые отвергают практически все слова Иисуса о Сыне Человеческом как неаутентичные. Именно таковым, в той или иной степени, было заключение знаменитого «Семинара об Иисусе», проведенного под руководством Роберта Функа и Роя Еувера (Robert W. Funk and Roy W. Hoover, The Five Gospels: The Search for the Authentic Words of Jesus (New York: Polebridge Press, 1993)). Подробный анализ давней дискуссии о «Сыне Человеческом» представлен в монографии Дельберта Буркетта (Delbert Burkett, The Son of Man Debate (New York: Cambridge University Press, 1999)). По интересному замечанию Буркетта, гностики явно понимали слово «сын» буквально, полагая, что Иисус говорил о своем сыновнем отношении к гностическому «эону» или богу Антропосу, то есть «Человеку».

Геза Вермеш показывает, что выражение bar enasha в арамейских источниках никогда не используется как титул («The Son of Man Debate», Journal for the Study of the New Testament 1 (1978): 19–32). Следует отметить, что Вермеш принадлежит к той немногочисленной группе исследователей, которые считают, что арамейское выражение «Сын Человеческий» является просто иносказанием для «Я» — это способ вежливо и не напрямую указать на самого себя, как это делает Иисус в евангельском тексте «лисицы имеют норы и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий не имеет [то есть, Я не имею], где приклонить голову» (Мф. 8. 20 | Лк. 9. 58). См. также P. Maurice Casey, Son of Man: The Interpretation and Influence of Daniel 7(London: SPCK Publishing, 1979). Но, как отмечает Буркетт, основная проблема этой теории заключается в том, что «идиома требует использования указательного местоимения („этот человек“), которого нет в евангельском выражении» (The Son of Man Debate, p. 96). Другие исследователи придерживаются противоположного направления, утверждая, что «Сын Человеческий» указывает не на самого Иисуса, а на того, кто последует за ним. «Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей» (Мф. 25. 31). К главным сторонникам этой теории относятся Юлиус Вельхаузен и Рудольф Бультман. Однако такое предположение тоже маловероятно; контекст большинства высказываний Иисуса о «Сыне Человеческом» свидетельствует о том, что он говорил о себе самом, как, например, в том случае, когда он сравнивает себя с Иоанном Крестителем: «Ибо пришел Иоанн, ни ест, ни пьет; и говорят: в нем бес. Пришел Сын Человеческий [то есть Я], ест и пьет; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино» (Мф. 11. 18–19 | Лк. 7. 33–34). К числу тех, кто считает, что слова «Сын Человеческий» являются арамейским идиоматическим выражением, означающим либо «человек» в общем смысле, либо «такой человек, как я», принадлежат Варнава Линдарс (Barnabas Lindars, Jesus Son of Man) и Реджинальд Фуллер (Reginald Fuller, «The Son of Man: A Reconsideration», The Living Texts: Essays in Honor of Ernest W.

Saunders, ed. Dennis E. Groh and Robert Jewett (Lanham, MD: University Press of America, 1985), pp. 207–217). Эти ученые отмечают, что Бог обращается к пророку Иезекиилю со словами ben adam, которые означают человеческое существо, но, возможно, подразумевают некоего идеального человека. Об отсутствии у иудеев единых представлений о «Сыне Человеческом» см. работы Norman Perrin, «Son of Man», Interpreter’s Dictionary of the Bible (Nashville: Abington, 1976), pp. 833–836, и Adela Yarbro Collins, «The Influence of Daniel on the New Testament», Daniel, ed. John J. Collins (Minneapolis: Fortress Press, 1993), pp. 90–123.

Хотя «как бы Сын Человеческий» из книги Даниила никогда не отождествляется с мессией, похоже, ученые и раввины I века воспринимали его именно так. Вопрос о том, понимал ли Иисус образ из Даниила как мессианскую фигуру, остается неясным. Не все исследователи считают, что Даниил говорит о конкретном человеке в тех случаях, когда он использует выражение «Сын Человеческий». Возможно, он использует это выражение как символ Израиля, побеждающего своих врагов. То же самое относится к Иезекиилю, у которого «Сын Человеческий» может быть не конкретным лицом по имени Иезекииль, а символическим образом идеального человека. Морис Кейси даже полагает, что «Сын Человеческий» в Книге Еноха тоже употребляется не в конкретном, а в общем, собирательном смысле (см. Maurice Casey, «The Use of the Term ‘Son of Man’ in the Similitudes of Enoch», Journal for the Study of Judaism VII.1 (1976): 11–29). He могу сказать, что я не согласен с этой позицией, но при этом я считаю, что есть существенное отличие между тем, как этот общий термин используется, скажем, в Иер. 51. 43 — «Города его сделались пустыми, землею сухою, степью, землею, где не живет ни один человек и где не проходит сын человеческий [ben adam]», — и тем, как он употреблен в Дан. 7. 13 по отношению к конкретной фигуре.

И Книга Еноха, и Третья книга Ездры явно отождествляют фигуру «Сына Человеческого» с мессией, но у Ездры Бог также называет его «мой Сын»: «Ибо откроется Сын Мой Иисус с теми, которые с Ним, и оставшиеся будут наслаждаться четыреста лет. А после этих лет умрет Сын Мой Христос и все люди, имеющие дыхание» (3 Езд. 7. 28–29). Никто не спорит с тем, что Третья книга Ездры была написана в конце I века или даже в начале II века. Однако споры о датировке Книги образов имеют долгую историю. Поскольку среди многочисленных списков Книги Еноха, найденных в Кумране, нет ни одной копии Книги образов, большинство ученых сходятся во мнении, что она была написана после разрушения Храма в 70 г. н. э. См. Matthew Black, The Book of Enoch or 1 Enoch: A New English Edition with Commentary and Textual Notes (Leiden, Netherlands: Brill, 1985). См. также David Suter, «Weighed in the Balance: The Similitudes of Enoch in Recent Discussion», Religious Studies Review 7 (1981): 217–221, и J. C. Hindly, «Towards a Date for the Similitudes of Enoch: A Historical Approach», New Testament Studies 14 (1967–68): 551–565. Хадли предлагает датировать Книгу образов временем между 115 и 135 гг. н. э., что, на мой взгляд, несколько поздно. Так или иначе, лучшая датировка, которую мы можем предложить для этого памятника, заключается в промежутке между разрушением храма (70 г. н. э.) и написанием Евангелия от Марка (около 90 г. н. э.).

О параллелях между «Сыном Человеческим» у Еноха и выражением «Сын Человеческий» в уникальном материале Евангелия от Матфея см. Burkett, The Son of Man Debate, p. 78 (см. также John J. Collins, «The Heavenly Representative: The ‘Son of Man’ in the Similitudes of Enoch», in Ideal Figures in Ancient Judaism: Profiles and Paradigms, ed. John J. Collins and George Nickelsburg (Chico, CA: Scholars Press, 1980), pp. 111–133). О «Сыне Человеческом» как предвечной сущности в четвертом евангелии см. работы Delbert Burkett, The Son of the Man in the Gospel of John (Sheffield, U. K.: Sheffield Academic Press, 1991) и R. G. Hamerton-Kelly, Pre-Existence, Wisdom, and the Son of Man (Cambridge: Cambridge University Press, 1973). Следует отметить, что ни в Книге образов, ни в Третьей книге Ездры «Сын Человеческий» не используется как титул.

Сюжет с Иисусом перед Каиафой содержит отсылки не только к Дан. 7. 13, но и к 109-му Псалму (Пс. 109. 1: «Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих»). Объединение двух библейских цитат в ответе Иисуса первосвященнику может на первый взгляд показаться несколько странным. Но, по мнению Т. Глассона, Иисус проводит вполне естественную связь. Глассон отмечает, что у Даниила пришествие Сына Человеческого «с облаками небесными» символизирует установление Божьего Царства на земле. Таким образом, поскольку Иисус возвышен до места одесную Бога, царство, которое он проповедует в Мк. 1.15, станет «новым сообществом святых». По мнению Глассона, отсылка к Псалмам указывает на личное возвышение Иисуса, в то время как образ из Даниила свидетельствует о наступлении Царства Божьего — то есть о событии, которое должно начаться после его смерти и воскресения. Эта идея вполне согласуется с тройной интерпретацией выражения «Сын Человеческий» в высказываниях Иисуса. Иными словами, Глассон считает, что в этом эпизоде к Иисусу относятся оба значения, мессия и «Сын Человеческий». См. Thomas Francis Glasson, «Reply to Caiaphas (Mark 14:62)», New Testament Studies 7 (1960): 88–93. Мэри-Энн Бивис отмечает параллели между сюжетом об Иисусе перед Каиафой и сценой исповедания Петра. Оба эпизода начинаются с вопроса о том, кто есть Иисус (Мк. 8. 27; 14. 60), и заканчиваются словами о «Сыне Человеческом». Более того, в обоих примерах переосмысление Иисусом мессианского титула вызывает резкое осуждение (Мк. 8. 32–33, 14. 63–65). См. Mary Ann L. Beavis, «The Trial Before the Sanhedrin (Mark 14:53–65): Reader Response and Greco-Roman Readers», Catholic Biblical Quarterly 49 (1987): 581–596.

Глава двенадцатая: Нет у нас царя, кроме кесаря

Хотя очень соблазнительно считать предательство Иуды Искариота не более чем литературным украшением сюжета, налицо факт, что оно упомянуто во всех четырех евангелиях, хотя все евангелисты приводят разные причины этого поступка.

Марк и Матфей недвусмысленно дают понять, что «толпа» была послана синедрионом, а Лука включает в состав отряда начальников храмовой стражи, чтобы прояснить дело окончательно. Только у Иоанна среди пришедших есть римские солдаты. Такое кажется маловероятным, поскольку ни один римский солдат не пошел бы арестовывать преступника и сопровождать его в синедрион без приказа своего префекта, а у нас нет причины думать, что Пилат был вовлечен в дело еще до того, как к нему привели Иисуса. Хотя из текста Марка можно предположить, что человек, выхвативший меч, был не учеником, а кем-то из тех, кто оказался поблизости («один же из стоявших тут…» Мк. 14. 47), остальные евангелисты говорят о том, что это был именно ученик, отрубивший ухо рабу первосвященника. Иоанн отождествляет этого человека с Симоном Петром (Ин. 18. 8–11). Лука смягчает неудобную для своего замысла ситуацию — сопротивление Иисуса аресту — рассказом о том, что Иисус остановил драку и исцелил раненого раба, прежде чем позволить увести себя (Лк. 22. 49–53). При этом именно Лука специально отмечает тот факт, что Иисус велел взять с собой в Гефсиманский сад два меча (Лк. 22. 35–38).

Слова Евсевия из Церковной истории (III. 3) процитированы в книге George R. Edwards, Jesus and the Politics of Violence (New York: Harper and Row, 1972), p. 31. Рассказ Евсевия был поставлен под сомнение некоторыми современными исследователями (см., в частности, L. Michael White, From Jesus to Christianity (New York: HarperOne, 2004), p. 230).

Раймонд Браун (Raymond Brown) очерчивает проблему существования доевангельских «повествований о страстях» в своей энциклопедической двухтомной работе The Death of the Messiah (New York: Doubleday, 1994) (cm. c. 53–93). Против Брауна выступает так называемая «школа Перрена», которая отвергает идею существования каких-либо «повествований о страстях» до Марка и утверждает, что рассказ о суде и распятии был оформлен Марком и затем заимствован авторами остальных канонических евангелий, в том числе Иоанном (см. The Passion in Mark: Studies on Mark 14–16, ed. W. H. Kelber (Philadelphia: Fortress Press, 1976).

О казни через распятие у иудеев см. работу Ernst Bammel, «Crucifixion as a Punishment in Palestine», The Trial of Jesus, ed. Ernst Bammel (Naperville, Ill.: Alec R. Allenson, 1970), pp. 162–165. Джозеф Блинцлер отмечает, что в римскую эпоху процедура распятия стала более-менее единой, особенно в том, что касается прибивания ладоней и ступней к перекладине. Перед распятием преступников обычно подвергали бичеванию. Было также принято, по крайней мере у римлян, чтобы осужденный сам нес свой крест до места распятия. См. Blinzler, The Trial of Jesus (Westminster, Md: Newman Press, 1959).

Флавий сообщает, что иудеев, которые пытались бежать из Иерусалима во время его осады войсками Тита, сначала казнили, а потом распинали (Иудейская война 5. 449–451). Мартин Хенгель пишет, что хотя распятие было видом казни, предназначавшимся для людей, не имевших гражданских прав в Риме, были случаи распятия римских граждан. Но во всех этих примерах казнь полагалась за преступление, связанное с государственной изменой. Иными словами, «рабская» казнь гражданина говорила о том, что его преступление было настолько серьезным, что он терял права гражданства. См. Hengel, Crucifixion in the Ancient World and the Folly of the Message of the Cross (Philadelphia: Fortress Press, 1977), pp. 39–45. См. также J. W. Hewitt, «The Use of Nails in the Crucifixion», Harvard Theological Review 25 (1932): 29–45.

Что касается евангельского описания суда Каиафы, Матфей и Марк утверждают, что Иисуса привели на двор (aule) первосвященника, а не в синедрион. В отличие от Марка, Матфей называет имя первосвященника. Иоанн пишет о том, что Иисуса сначала привели к бывшему первосвященнику, Анне, и лишь потом к зятю Анны и действующему первосвященнику Каиафе. Интересно отметить, что Марк считает ложным заявление о том, будто Иисус обещал разрушить Храм и отстроить другой, нерукотворный. Согласно Матфею, Иоанну и «Деяниям апостолов», написанным Лукой, именно это и грозил сделать Иисус (Мф. 26. 59–61; Деян. 6. 13–14; Ин. 2. 19). По сути, вариант того же самого заявления можно найти в Евангелии от Фомы: «Я разрушу (этот) дом, и нет никого, кто сможет построить его (еще раз)» (Евангелие от Фомы 75; цит. по Апокрифы древних христиан: Исследование, тексты, комментарии. М.: Мысль, 1989). Даже Марк вкладывает точно такую же фразу в уста прохожего, насмехающегося над распятым Иисусом. Если обвинение было ложным, как считает Марк, где бы услышал эти слова прохожий? На тайном ночном собрании синедриона? Вряд ли. На самом деле, это высказывание, похоже, было частью сложившейся после 70 г. н. э. христологической программы церкви, в которой община христиан трактовалась как «храм нерукотворный». Нет никаких сомнений в том, что какими бы ни были настоящие слова Иисуса, он каким-то образом угрожал Храму. Марк тоже говорит об этом: «Иисус сказал ему в ответ: видишь сии великие здания? Все это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне» (Мк. 13. 2). Подробнее об угрозах Иисуса Храму см. в Richard Horsley, Jesus and the Spiral of Violence, pp. 292–296. В свете всего вышесказанного, апологетическое описание суда синедриона у Марка выглядит как неуклюжая попытка продемонстрировать несправедливость обвинителей Иисуса, независимо от того, были ли эти обвинения справедливыми или нет.

Раймонд Браун перечисляет двадцать семь расхождений между судом синедриона над Иисусом и более поздней раввинской процедурой (Death of the Messiah, pp. 358–59). Д. Р. Кэтчпоул рассматривает аргументы против историчности этого события в работе «The Historicity of the Sanhedrin Trial», Trial of Jesus, pp. 47–65. To, что суды в ночное время были, по меньшей мере, необычными, можно заключить из «Деяний апостолов»(4. 3–5). Петр и Иоанн были взяты под стражу ночью, но должны были ждать до утра, чтобы предстать перед синедрионом. Лука, написавший об этом в «Деяниях апостолов», пытается исправить промахи своих коллег-евангелистов, сообщая о двух собраниях синедриона: в ночь ареста Иисуса и «как настал день». В «Деяниях апостолов» (12. 1–4) Петра берут под стражу на Пасху, но на суд его ведут только после окончания праздника, хотя Соломон Цейтлин возражает против утверждения о том, что синедрион не мог собираться в канун субботы (см. S. Zeitlin, Who Crucified Jesus? (New York: Bloch, 1964)). Можно также попробовать взять за основу последовательность событий, изложенную у Иоанна, где синедрион собирается за несколько дней до ареста Иисуса, но учитывая тот факт, что у Иоанна въезд в Иерусалим и события в Храме (которые, по общему мнению исследователей, были стимулами к аресту) отнесены к началу служения Иисуса, вся логика рассказа разваливается на части.

О дискуссии по вопросу о том, было ли у иудеев под властью римлян право казнить преступников, см. Raymond Brown, Death of the Messiah, vol. 1, pp. 331–348. С моей точки зрения, правильным следует считать заключение Кэтчпоула по этому вопросу: «Иудеи могли рассматривать дела [по преступлениям, требующим смертной казни], но не могли приводить приговоры в исполнение» (см. «The Historicity of the Sanhedrin trial», The Trial of Jesus, p. 63). Г. Лампе предположил, что официальная запись о «суде» Пилата над Иисусом могла сохраниться, учитывая, что имеются аналогичные acta некоторых христианских мучеников. Несколько христианских авторов II–III веков упоминают о существовании Acta Pilati. Но даже если это было так (что маловероятно), у нас нет оснований полагать, что подобный документ отражал бы что-то иное, нежели христологические споры (см. G. W. H. Lampe, «The Trial of Jesus in the Acta Pilati», Jesus and the Politics of His Day, pp. 173–182).

Плутарх пишет о том, что «каждый злодей, идущий на казнь, сам несет свой крест».

Часть III. Пролог: Бог, ставший плотью

Вывод о том, что Стефан был иудеем из диаспоры, основан на упоминании его в числе семи предводителей «эллинистов», вступивших в конфликт с «евреями» (Деян. 6; об «эллинистах» см. ниже). Те, кто побил Стефана камнями, были вольноотпущенниками, тоже «эллинистами», но они недавно переехали в Иерусалим и в теологических вопросах были согласны с местными предводителями иудеев (см. Marie-Eloise Rosenblatt, Paul the Accused (Collegeville, Minn.: Liturgical Press, 1995), p. 24).

Самые ранние источники, говорящие о вере в воскресение, можно найти в угаритской и иранской традициях. Тексты зороастрийцев, особенно «Гаты», дают самую раннюю и, вероятно, наиболее разработанную концепцию воскресения человека, говоря о мертвых, «восстающих в их телах» в конце времен (Ясна, 54). Египтяне верили, что умерший фараон воскреснет, хотя они не признавали воскресение простых людей.

Стэнли Портер находит примеры физического воскресения в греческой и римской религиях, но он же утверждает, что в иудаизме очень мало свидетельств, говорящих в пользу существования подобной идеи (см. Stanley E. Porter, Michael A. Hayes, and David Tombs, Resurrection (Sheffield, U. K.: Sheffield Academic Press, 1999)). Йон Дуглас Левенсон не соглашается с Портером, утверждая, что вера в воскресение тела уходит корнями в древнееврейскую Библию и не ограничивается, как считают некоторые, только текстами периода Второго Храма или апокалиптической литературой, созданной после 70 г. н. э. (см. Jon Douglas Levenson, Resurrection and the Restoration of Israel (New Haven: Yale University Press, 2006)). Левенсон утверждает, что после разрушения Иерусалима среди раввинов распространилась вера в то, что спасение Израиля требовало воскресения мертвых во плоти. Но даже этот исследователь отмечает, что подавляющее большинство традиционных представлений на эту тему в иудаизме связано не с индивидуальным воскресением, а с возрождением всего народа. Иными словами, речь идет не буквальном восстании из мертвых в плоти и крови, а о метафорическом возрождении израильского народа. Чарльсуорт пишет, что если под «воскресением» мы подразумеваем «идею о Боге, возрождающем тело и душу умершего (в буквальном смысле слова) человека к новой и вечной жизни», а не возврат к смертному состоянию, то во всей древнееврейской Библии найдется только один отрывок, отвечающий этому критерию: «И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление» (Дан. 12. 2–3). Другие многочисленные примеры, которые интерпретировались как имеющие отношение к воскресению из мертвых, просто не проходят проверку. Например, фрагмент из Иез. 37 — «Так говорит Господь Бог костям сим: вот, Я введу дух в вас, и оживете…» — явно подразумевает в «этих костях» «народ Израиля». В 30-м Псалме, где Давид говорит: «Я воззвал к Тебе, и Ты исцелил меня. Господи! Ты вывел из ада душу мою и оживил меня, чтобы я не сошел в могилу» (Пс. 29. 3–4), явно говорится об исцелении от болезни, а не о буквальном воскрешении из мертвых. То же самое справедливо и в отношении рассказа об Илии, воскрешавшем мертвых (3 Цар. 17. 17–24) или Иисусе, вернувшем к жизни Лазаря (Ин. 11. 1–46): оба сюжета попадают в категорию историй об исцелении, поскольку предполагается, что «воскресший» человек когда-нибудь умрет снова. Однако Чарльсуорт находит свидетельства существования веры в воскресение из мертвых в кумранских рукописях, особенно в тексте О воскресении (4Q521), где говорится о том, что Бог через мессию вернет мертвых к жизни. Любопытно, что это согласуется с верой Павла в то, что верующие в воскресшего Христа воскреснут сами: «Мертвые во Христе воскреснут» (1 Фес. 4. 15–17). См. James H. Charlesworth et al., Resurrection: The Origin and Future of a Biblical Doctrine (London: T&T Clark, 2006). Те свитки, в тексте которых содержится мысль о том, что «праведный учитель» Кумрана поднимется из мертвых, следует понимать не буквально, а метафорически: речь идет о восстановлении в правах тех, кто порвал отношения с Храмом. Нечто похожее на идею воскресения можно найти в апокрифах и неканонических книгах, например в Первой книге Еноха (22–27) или Второй книге Маккавейской (14). Текст Завещания Иуды подразумевает, что Авраам, Исаак и Иаков вновь вернутся к жизни (25. 1). По поводу представлений о воскресении в Мишне Чарльсуорт справедливо замечает, что эти отрывки слишком поздние (после II века н. э.), чтобы их можно было рассматривать как свидетельства иудейских верований, существовавших до 70 г. н. э., хотя он признает возможным, что «в трактате Санхедрин, входящем в Мишну, получили оформление представления фарисеев до 70 г. н. э.».

Рудольф Бультман приводит свидетельства существования веры в умирающее и воскресающее солнечное божество в так называемых «мистериальных религиях» Рима. Он утверждает, что «идея о том, что Сын Божий становится человеком и небесным спасителем лучше всего была знакома гностикам» (см. Essays: Philosophical and Theological (New York: Macmillan, 1995), p. 279). Однако я думаю, что прав Мартин Хенгель, утверждающий, что волна интереса к «мистериальным религиям», захватившая Римскую империю, и последующий синтез этих религий с иудаизмом и ранним христианством имели место не ранее II века н. э. Иными словами, возможно, что именно христианство повлияло на концепцию умирающего и воскресающего божества в гностицизме и мистериальных культах, а не наоборот (см. Martin Hengel, The Son of God (Eugene, OR: Wipf and Stock, 1976), pp. 25–41).

К числу важных работ об идее воскресения в античном мире относятся также Geza Vermes, The Resurrection: History and Myth (New York: Doubleday, 2008) и N. T. Wright, The Resurrection of the Son of God (Minneapolis: Fortress Press, 2003).

To, что в 15-м Псалме Давид говорит о самом себе, не вызывает сомнений, поскольку форма первого лица единственного числа используется в нем с самого начала: «Храни меня, Боже, ибо я на Тебя уповаю». Слова «святому Твоему» являются переводом древнееврейского chasid. Для меня очевидно, что именование самого себя «святым» в данном случае связано с благочестием Давида и с его преданностью Богу, а не с обожествлением его самого (что невозможно себе представить) или какого-то грядущего персонажа типа Давида. Конечно, Лука использовал фрагмент этого псалма (15. 8–11) в переводе Септуагинты, где древнееврейское chasid превратилось в греческое hosion, «святой», что, учитывая контекст и смысл псалма, следует считать синонимом «благочестивого». При наличии воображения можно увидеть в этом псалме описание мессии, но интерпретировать его как предсказание о смерти и воскресении Иисуса попросту нелепо.

Длинная речь Стефана в «Деяниях апостолов» без сомнения является произведением самого Луки; она была написана через шестьдесят лет после смерти Стефана. Однако она выдерживает тщательную проверку, поскольку сам Лука был иудеем из диаспоры (он был обращенным сирийцем из Антиохии и говорил по-гречески), и его восприятие Иисуса совпадало со взглядами Стефана.

Наиболее очевидные ошибки в неаккуратном пересказе библейской истории, который содержится в этой речи: Стефан говорит об Аврааме, купившем гробницу для своего внука Иакова в Сихеме, в то время как в Библии сказано, что ее купил сам Иаков (Быт. 33. 19), хотя похоронен он был вместе с Авраамом в Хевроне (Быт. 50. 13). Стефан утверждает, что Моисей увидел пылающий куст на горе Синай, но на самом деле это произошло на горе Хорив (Исх. 3. 1). Затем он говорит о том, что Моисей получил Закон от ангела, хотя на самом деле это был Бог. Возможно, конечно, что на Луку повлияла традиция апокрифической Книги Юбилеев, которая утверждает, что Моисей получил закон от «Ангела лица». В этом тексте говорится: «И Израиль благословил своих сыновей пред своею смертью, и сказал им все, что случится с ними в последние дни; все возвестил он им, и благословил их. И он дал Иосифу две части в стране. И он почил с своими отцами, и был погребен в двойной пещере в земле Ханаанской, рядом с своим отцом Авраамом, в могиле, которую он выкопал для себя, в двойной пещере, в стране Хеврон. И он отдал все свои книги и книги своих отцов сыну своему Левию, чтобы он хранил их и возобновлял их для своих детей до сего дня» (Книга Юбилеев. 45. 15–16. Цит. по Книга Юбилеев. Рус. пер. прот. А. Смирнова. 2-й вып. апокрифов Ветхого Завета. Казань, 1895), Интересно, что Книга Юбилеев также утверждает, будто Тора была написана Моисеем, что является самым ранним свидетельством в традиции приписывания авторства Моисею.

Подробнее о значении фразы «одесную Бога» см. в соответствующей статье в издании David Noel Freedman et al., Eerdmans Dictionary of the Bible (Cambridge: Eerdmans, 2000). По Фридмену, царь носил кольцо с печатью на правой руке (Иер. 22. 24), правой рукой благословляли старших сыновей (Быт. 48. 14, 17), место по правую руку считалось более почетным (Пс. 109. 1) и правая рука Господа связана с освобождением (Исх. 15. 6), победой (Пс. 19. 6) и мощью (Ис. 62. 8). Слова Фомы Аквинского взяты из его Суммы теологии (вопрос 58).

Глава тринадцатая: А если Христос не воскрес

На самом деле было две (некоторые говорят о трех) завесы, отделявших Святое святых от остальной части Храма: внешняя, которая висела на входе во внутреннее святилище, и внутренняя, отделявшая hekal (вход) от небольшого помещения, считавшегося обиталищем Бога. Не имеет значения, какая именно завеса упомянута в евангелиях, поскольку это всего лишь легенда, но стоит отметить, что только внешняя завеса была видна кому-либо, кроме первосвященника (см. Daniel Gurtner, Torn Veil: Matthew’s Exposition of the Death of Jesus (Cambridge: Cambridge University Press, 2007).

Хотя и исторические свидетельства, и Новый Завет ясно говорят о том, что последователи Иисуса оставались в Иерусалиме после распятия, интересно отметить, что в Евангелии от Матфея воскресший Иисус велит ученикам встретиться с ним в Галилее (Мф. 28. 7).

В работах Оскара Куллмана (Oscar Cullman, The State in the New Testament (New York: Scribner, 1956), The Christology of the New Testament (Philadelphia: Westminster Press, 1959)), Джона Гейджера (John Gager, Kingdom and Community: The Social World of the Early Christians (Englewood Cliffs, N. J.: Prentice Hall, 1975)) и Мартина Дибелиуса (Martin Dibelius, Studies in the Acts of the Apostles (New York: Scribner, 1956)) показано, что первым последователям Иисуса не удалось убедить остальных жителей Иерусалима присоединиться к их движению. Гейджер верно отмечает, что, в целом, «первые новообращенные не были представителями устоявшихся секторов иудейского общества» (с. 26). Дибелиус предполагает, что иерусалимская община даже не проявляла интереса к проповеди за пределами города, и ее члены вели благочестивую жизнь в тишине и молитве, ожидая второго пришествия Иисуса.

Гейджер объясняет успех ранних последователей Иисуса, вопреки многочисленным противоречиям в их доктрине, основываясь на великолепном социологическом исследовании Л. Фестингера, Г. Рикена и С. Шахтера «Когда пророчество не сбывается» (L. Festinger, H. W. Riecken, S. Schachter, When Prophecy Fails: A Social and Psychological Study of a Modern Group That Predicted the Destruction of the World (New York: Harper and Row, 1956)), которое, говоря словами самого Гейджера, показывает, что «при определенных условиях религиозное сообщество, фундаментальные верования которого опровергаются событиями реального мира, не обязательно разрушается или распадается.

Вместо этого оно может начать активную миссионерскую деятельность, которая является ответом на ощущение когнитивного диссонанса, то есть состояния стресса и сомнения, вызванного опровержением важного верования» (с. 39). Как писал сам Фестингер в своем следующем исследовании «Теория когнитивного диссонанса» (A Theory of Cognitive Dissonance (Stanford: Stanford University Press, 1957): «Наличие диссонанса вызывает воздействия, направленные на уменьшение или ликвидацию диссонанса. Сила воздействия, направленного на уменьшение диссонанса, является функцией от величины самого диссонанса» (с. 18).

Вокруг термина «эллинисты» идет немало споров. Возможно, он обозначал язычников, обращенных в христианство, как утверждает Вальтер Бауэр (Walter Bauer) в своей книге Orthodoxy and Heresy in Earliest Christianity (Mifflintown, Pa.: Sigler Press, 1971). С Бауэром соглашается Г. Дж. Кэдбери. Он считает, что «эллинистами» были христиане из язычников, которые, возможно, происходили из Галилеи или других неиудейских областей и были отрицательно настроены по отношению к Закону Моисея. См. «The Hellenists», The Beginnings of Christianity, vol. 1,ed. K. Lake and H. J. Cadbury (London: Macmillan, 1933), pp. 59–74. Однако, вероятнее всего, что термин «эллинисты» относится к грекоязычным иудеям диаспоры, что убедительно демонстрирует Мартин Хенгель (Martin Hengel, Between Jesus and Paul (Eugene, Ore.: Wipf and Stock, 1983)). Марсель Саймон соглашается с Хенгелем, хотя при этом, в отличие от последнего, он считает, что в языке жителей Иудеи этот термин имел уничижительный смысл из-за греческих (то есть языческих) ассоциаций. Саймон отмечает, что «эллинизм» включен в список ересей, составленный Иустином Философом (Диалог с Трифоном иудеем. 80. 4), См. Marcel Simon, St. Stephen and the Hellenists in the Primitive Church (New York: Longmans, 1958).

To, что «Семеро» были лидерами независимой общины в ранней церкви, доказывается тем фактом, что они активно проповедовали, исцеляли и творили чудеса. Они занимались не только распределением пищи, как можно подумать, прочитав описание Луки в «Деяниях апостолов» (6. 1–6).

Хенгель пишет, что «часть общины, говорившая по-арамейски, была серьезно задета» гонениями на «эллинистов». Тот же исследователь отмечает, что, принимая во внимание тот факт, что «евреи» оставались в Иерусалиме по меньшей мере до начала войны, то есть до 66 г. н. э., они должны были прийти к какому-то компромиссу с религиозными властями. «В иудейской Палестине только то сообщество, которое строго следовало Закону, могло просуществовать длительное время» (Between Jesus and Paul, pp. 55–56).

Еще одной причиной для того, чтобы считать, что движение Иисуса в первые годы после распятия продолжало оставаться чисто иудейским, является одно из первых деяний апостолов после смерти Иисуса — избрание Матфия на место Иуды Искариота (Деян. 1. 21–26). Оно может указывать на то, что идея о восстановлении двенадцати колен Израиля оставалась живой даже после событий на Голгофе. И действительно, среди первых вопросов, которые задали ученики воскресшему Иисусу, был вопрос о том, восстановит ли он теперь, вернувшись, царство Израиля? То есть, выполнит ли он ту задачу мессии, которую ему не удалось выполнить при жизни? Иисус резко отмахивается от вопроса: «Не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти» (Деян. 1. 7).

Глава четырнадцатая: Не Апостол ли я?

Только семь из приписываемых Павлу новозаветных посланий имеют твердо установленное авторство. Это Первое послание к Фессалоникийцам, к Галатам, два послания к Коринфянам, к Римлянам, к Филиппийцам и к Филимону. К посланиям, которые приписываются Павлу, но могли быть написаны кем-то другим, относятся послания к Колоссянам, Ефесянам, Второе послание к Фессалоникийцам, два послания к Тимофею и Послание к Титу.

Вопрос о дате обращения Павла является спорным. Путаница основана на заявлении Павла в Послании к Галатам (2. 1) о том, что он отправился на Апостольский собор в Иерусалим «через четырнадцать лет». Если мы примем 50 г. н. э. как дату проведения собора, то обращение Павла произошло около 36–37 гг. н. э. Эту датировку предпочитает Джеймс Табор (James Tabor, Paul and Jesus (New York: Simon and Schuster, 2012)). Однако некоторые ученые считают, что под словами «через четырнадцать лет» Павел подразумевает те четырнадцать лет, которые прошли с момента его первого появления перед апостолами, которое, как он утверждает, состоялось через три года после его обращения. В этом случае дата обращения сдвигается ближе к 33 г. н. э. Именно эту версию принимает Мартин Хенгель (Between Jesus and Paul, p. 31). Адольф Харнак (Adolf Harnack) в своей работе The Mission and Expansion of Christianity in the First Three Centuries (New York: Harper and Row, 1972) подсчитал, что Павел был обращен через восемнадцать месяцев после смерти Иисуса, но я считаю эту дату слишком ранней. Я согласен с Табором и другими, что, вероятнее всего, обращение состоялось около 36–37 гг. н. э., за четырнадцать лет до Апостольского собора.

То, что слова Павла о «почитаемых столпами [церкви]» в Послании к Галатам относятся к иерусалимским апостолам, а не к неким безымянным христианам, с которыми он был в чем-то не согласен, убедительно доказано Гердом Лудеманном (Gerd Ludemann) в его важной работе Paul: The Founder of Christianity (New York: Prometheus Books, 2002) и в написанной вместе с М. Борингом (M. Eugene Boring) книге Opposition to Paul in Jewish Christianity (Minneapolis: Fortress Press, 1989). См. также Tabor, Paul and Jesus, p. 19; и J. D. G. Dunn, «Echoes of the Intra-Jewish Polemic in Paul’s Letter to the Galatians», Journal of Biblical Literature 112/3 (1993): 459–77.

В последнее время обострились споры по вопросу о роли Павла в формировании того явления, что мы сейчас называем христианством. Ряд современных ученых выступают в защиту Павла и рисуют его преданным иудеем, который оставался верным наследию своих предков и Закону Моисея, но при этом видел цель своей деятельности в адаптации мессианского иудаизма к особенностям языческой аудитории. Традиционный взгляд на Павла среди исследователей, изучающих христианство, лучше всего, пожалуй, сформулировал Р. Бультман (Rudolf Bultmann, Faith and Understanding (London: SCM Press, 1969)), который назвал его учение о Христе «совершенно новой религией по сравнению с оригинальным палестинским христианством». К числу ученых, которые в той или иной степени разделяют точку зрения Бультмана, принадлежат Адольф Харнак (Adolf Harnak, What Is Christianity? (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1902)), Г. Дж. Шойпс (H. J. Schoeps, Paul: The Theology of the Apostle in the Light of Jewish History (Philadelphia: Westminster Press, 1961)) и Герд Лудеманн (Gerd Ludemann, Paul: The Founder of Christianity). Из современных исследователей, которые видят в Павле преданного иудея, пытавшегося перенести иудаизм на языческую почву, упомяну Л. Майкла Уайта (L. Michael White, From Jesus to Christianity) и моего бывшего учителя, Мари-Элоизу Розеблатт (Marie-Eloise Rosenblatt, Paul the Accused (Collegeville, Minn: Liturgical Press, 1995)).

Доля правды есть в обеих точках зрения. Те, кто считает Павла создателем христианства в том виде, в каком мы его знаем сейчас, и человеком, который решительно отделил новую веру от иудаизма, зачастую не очень адекватно оценивают эклектический характер иудаизма диаспоры, а также влияние «эллинистов», от которых Павел впервые услышал об Иисусе из Назарета. Ради ясности заметим, что «эллинисты», возможно, и не подчеркивали значимость Закона Моисея в своей проповеди, но при этом не демонизировали его; может быть, они не требовали от обращенных обязательного обрезания, но при этом и не призывали кастрировать тех, кто с этим не согласен, как делает это Павел (Гал. 5. 12). Однако независимо от того, перенял ли Павел свое необычное учение от «эллинистов» или придумал его сам, даже самые непреклонные из его защитников не могут отрицать, что его взгляды сильно отличались даже от самых новаторских иудейских движений той эпохи.

То, что, цитируя слова пророка Исайи (49. 1–6) о «корне Иессееве», который станет «светом народов», Павел говорит о себе, совершенно очевидно, поскольку даже он признает, что Иисус не проповедовал язычникам (Рим. 15. 12).

Исследование Н. А. Дала показывает, насколько необычным было использование слова Xristos (Христос) у Павла. Ученый отмечает, что у Павла оно никогда не бывает предикатом, не управляет родительным падежом, не является именем, а всегда только обозначением, и никогда не используется в качестве приложения (Yesus ha Xristos). См. N. A. Dahl, Jesus the Christ: The Historical Origins of Christological Doctrine (Minneapolis: Fortress Press, 1991). Выражение «Сын Божий» не было новшеством для иудаизма. Господь называет Давида своим сыном: «Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя» (Пс. 2. 7). Он даже называет Израиль своим первенцем (Исх. 4. 22). Но в любом случае, «Сын Божий» — это титул, а не описание. Представления Павла об Иисусе как о сыне Бога в буквальном смысле слова не имеют прецедентов в иудаизме эпохи Второго Храма.

Лука утверждает, что Павел и Варнава расстались из-за того, что между ними «произошло огорчение» якобы из-за вопроса о том, брать ли Марка с собой в следующее путешествие. Однако оно было несомненно связано с событиями, произошедшими в Антиохии вскоре после Апостольского собора. Пока Петр и Павел были в Антиохии, между ними возникла публичная ссора, потому что Петр, согласно рассказу Павла, перестал есть вместе с язычниками сразу после того, как в город прибыло посольство от Иакова («опасаясь обрезанных», как пишет Павел в Гал. 2. 12). Конечно, Павел — наш единственный источник информации об этих событиях, поэтому есть множество причин сомневаться в правдивости его рассказа, и не самая последняя из них заключается в том, что в иудаизме нет запрета на то, чтобы сидеть с язычниками за одним столом. Скорее, спор разгорелся из-за соблюдения пищевых запретов (не есть языческую пищу), и в этом споре Варнава встал на сторону Петра.

Лука пишет, что Павла отправили в Рим, чтобы спасти от заговора, который замыслили против него иудеи. Он также утверждает, что римский трибун якобы отправил пятьсот солдат сопровождать Павла до Кесарии. Это просто абсурд, который не следует принимать во внимание. Возможно, Лука ошибается в том, что Павел был римским гражданином. Сам Павел называет себя гражданином Тарса, а не Рима.

Согласно историку Светонию, Клавдий изгнал иудеев из Рима, поскольку они были «постоянно волнуемы Хрестом». Принято считать, что под этим словом Светоний подразумевает Христа и что беспорядки в иудейской среде возникали между христианами и нехристианами. Как отмечает Ф. Ф. Брюс, «нам следует помнить, что, если мы — ретроспективно — можем проводить различие между иудеями и христианами в эпоху Клавдия, римские власти в то время вполне могли этого различия и не замечать» (F. F. Bruce, «Christianity Under Claudius», Bulletin of the John Rylands Library 44 (March 1962): 309–326).

Глава пятнадцатая: Праведный

Характеристика Иакова и рассказ о просьбах иудеев взяты из сочинения христианского историка Гегесиппа, жившего в Палестине (100–180 гг. н. э.). Он написал историю ранней церкви в пяти книгах, которая сохранилась до наших дней только в отрывках, вошедших в Церковную историю Евсевия Кесарийского (260 — ок. 339 гг. н. э.), архиепископа эпохи Константина Великого.

Насколько надежно сочинение Гегесиппа как исторический источник — вопрос спорный. С одной стороны, целый ряд его свидетельств воспринимается большинством ученых как достоверная информация, в том числе утверждение о том, что «Брат Господень Иаков получил управление Церковью вместе с апостолами. Все — от времен Господа и доныне — называют его „Праведным“: имя Иакова носили ведь многие» (Евсевий. Церковная история. 2. 23). Эти слова подкрепляются многочисленными свидетельствами (см. ниже) и могут быть возведены к посланиям Павла и «Деяниям апостолов». Однако у Гегесиппа есть и явно недостоверные фрагменты, в частности слова о том, что Иакову было позволено «входить в святилище одному». Если под «святилищем» Гегесипп подразумевает Святое святых, то его утверждение явно ошибочно, поскольку входить туда мог только первосвященник. У Гегесиппа также есть рассказ о смерти Иакова, противоречащий версии из Иудейских древностей Иосифа Флавия, которую большинство ученых принимает как более надежную. Согласно Церковной истории, именно ответ Иакова иудеям, которые просили его переубедить людей, считавших Иисуса мессией, стал причиной его смерти: «И ответил он [Иаков] громким голосом: „Что спрашиваете меня о Сыне Человеческом? Он восседает на небе одесную Великой Силы и придет на облаках небесных“… Они поднялись и сбросили праведника. И говорили друг другу: „Побьем камнями Иакова Праведного“, и стали бросать в него камни, так как, сброшенный вниз, он не умер, но, повернувшись, стал на колени, говоря: „Господи Боже, Отче! Молю Тебя, отпусти им, ибо не знают, что делают“».

Этот отрывок удивляет тем, что он кажется вариантом рассказа о мученической смерти Стефана в «Деяниям апостолов», который, в свою очередь, был списан со слов Иисуса, сказанных первосвященнику Каиафе в Евангелии от Марка. Отметим также параллель между предсмертной речью Иакова и словами Иисуса на кресте у Луки (Лк. 23. 24).

Гегесипп заканчивает свой рассказ о мученической смерти Иакова так: «Кто-то из них, какой-то суконщик, ударил праведника по голове скалкой, употребляемой в его деле. Иаков мученически скончался. Его похоронили на том же месте возле Храма; стела эта и доныне возле Храма. Он правдиво засвидетельствовал и иудеям, и грекам, что Иисус есть Христос. Вскоре Веспасиан осадил их» (Евсевий. Церковная история. 2. 23. 1–18). Хотя исследователи почти единодушно отдают предпочтение рассказу Флавия, отметим, что версия Гегесиппа отражена у Климента Александрийского, который пишет: «Было же два Иакова: один — „Праведный“ — сброшен с крыши и забит до смерти скалкой валяльщика, другому отрубили голову» (Климент. Очерки. 7).

Иосиф Флавий пишет о захвате десятин, предназначавшихся для низших священнослужителей в своих Иудейских древностях (20. 180–181): «Тем временем влияние первосвященника Анана росло со дня на день и он пользовался любовью и почетом среди своих сограждан. Дело в том, что он давал взаймы деньги и постоянно умел склонять подарками Альбина и другого первосвященника (Иисуса). При этом у него были крайне испорченные слуги, которые в обществе подонков народа отправлялись на гумна и там насильно овладевали предназначавшеюся для простых священнослужителей десятиною; в случае же сопротивления они прибегали к побоям. Так как никто не мог препятствовать этому, то и другие первосвященники делали то же, что и слуги Анана. Тогда-то многим из священников, для которых раньше десятина представляла источник существования, пришлось умереть от голода». Упомянутый Флавием Анан — это, по-видимому, Анан-старший, отец того Анана, при котором убили Иакова.

Рассказ Флавия о смерти Иакова содержится в Иудейских древностях (20. 9. 1). Не все убеждены, что Иакова казнили за то, что он был христианином. Морис Гогель, например, утверждает, что если бы люди, погибшие вместе с ним, тоже были последователями Христа, их имена сохранились бы в христианской традиции (Maurice Goguel, Birth of Christianity (New York: Macmillan, 1954). Некоторые ученые, к которым отношусь и я, считают, что Иаков был казнен за осуждение действия Анана, связанных с десятинами (см. S. G. F. Brandon, «The Death of James the Just: A New Interpretation», Studies in Mysticism and Religion (Jerusalem: Magnus Press, 1967), pp. 57–69).

Из текста Флавия трудно понять, что именно вызвало возмущение иудеев: незаконная процедура суда или несправедливый приговор. Тот факт, что они пожаловались Альбину о незаконности созыва Ананом синедриона в отсутствие римского наместника, говорит в пользу первого предположения — их возмутило нарушение установленной судебной процедуры, а не приговор. Однако я согласен с Джоном Пейнтером, который отмечает, что «предположение о том, будто группа иудеев возражала против того, что Анан взялся вершить закон собственноручно, при том что для вынесения приговора о смертной казни требовалось присутствие римских властей (см. Ин. 18. 31), не соотносится с возражениями, выдвинутыми „усерднейшими и лучшими законоведами…“. Скорее, эти люди расценили как нарушение закона тот приговор, который был вынесен Иакову и прочим» (см. John Painter, «Who Was James?» The Brother of Jesus, Bruce Chilton and Jacob Neusner, eds. (Louisville, Ky.: Westminster John Knox Press, 2001) pp. 10–65; 49).

Пьер-Антуан Бернгейм соглашается: «Флавий, указывая на возмущение „усерднейших и лучших законоведов“, вероятно, хотел подчеркнуть не незаконность созыва си