Book: Морпех. Русский Уругвай



Морпех. Русский Уругвай

Иван Басловяк

Морпех. Русский Уругвай

© Иван Басловяк

Глава 1

Сижу у камина, грею ноги, мелкими глоточками попиваю вино из серебряного кубка, найденного три года назад на встреченном посередине моря-окияна мертвом португальском галеоне. Мир праху его экипажа! Потрескивают объятые пламенем поленья, за окном воет ветер и льется дождь, местная зима в разгаре. В просторной комнате тепло. Камин у меня хитрый, сложен по принципу печи-булерьяна. Кто знает, что это такое – хорошо, кто не знает… А оно вам надо? Если надо, то найдете в Интернете, когда его изобретут в будущем. Сейчас за окном кроме ветра с дождем и уругвайских степей – Средневековье. Тысяча пятьсот девяносто третий год от Рождества Христова. И об Интернете в этом мире знают только шесть человек. Я, убитый психом-профессором во время опасного эксперимента в далеком 2015-м году и возрожденный Богом в теле здесь погибшего боярина. Князь Северский, чья душа была перенесена в это время колдовством древнего чародея и вселена в тело умиравшего боярского сына. И четверо десантников ВДВ, погибших в чеченской засаде и оказавшихся Волей Божьей у меня в помощниках. Но уже в своих, истерзанных пулями и ножами телах. Спасибо, Господи, за такой подарок!

Я перекрестился на висящий в красном углу образ, нарисованный местным художником-индейцем по моим воспоминаниям о встрече с Ним. По-моему, образ получился достоверный, особенно взгляд. О Его же словах, сказанных мне тогда, и о деле, Им мне порученном, я не забываю ни на минуту. И тружусь по мере своих, благодаря Ему, не маленьких сил.

У моих ног двухлетняя Машенька терзает Кису. Но та только щурит свои глазищи и терпит. От моей дочурки она готова снести многое, но не дай Бог, кто-то заденет девчушку! Ласковая кошка мгновенно превращается в разъяренную фурию. Только мне и матери – Ларите, дочери вождя племени ава-гуарани Матаохо Семпе, позволяется шлепнуть по попке расшалившуюся егозу. И то смотрит на нас Киса при этом весьма неодобрительно. По-моему, она к своим котятам относится более строго, чем к моей малявке.

Ветер швырнул в окно охапку крупных дождевых капель, громко ударивших по стеклу. Я поежился, хоть в комнате было тепло. Как там Рамону сейчас в зимнем океане? Смелый мужик! Моряк до мозга костей, как говорится. Дома не сидит, старается на благо нашей разросшейся за это время колонии. Вот и сейчас, оставив дома Валентину с тремя девчонками – погодками, вместе с боярином Жилиным умчался в Старый Свет продать нами произведенные товары и закупить необходимые европейские. Это у нас август – середина зимы. А там – разгар лета. Вот и приходится мореходам подстраиваться. Одно благо, что зимой в Южном полушарии преобладающие ветры меняют направление с северо-восточного на южный и юго-западный. Они помогают преодолевать парусникам мощное Бразильское течение. Арктика вмешивается, материк, что еще не открыт.

Сижу в мягком резном кресле производства моей мануфактуры. Да-да! Мебельный цех я все же открыл. Сейчас в нем трудятся двадцать шесть мастеров-резчиков, собранных мной со всех земель, до которых я за эти годы смог дотянуться в своих походах. А побывал я много где. В том же Асунсьоне, столице будущего Парагвая. С торгово-разведывательной миссией. Времени этот поход отнял изрядно, но принес полезное знакомство с губернатором провинции доном Алваром Нуньес Кабеса де Вака, хорошие дивиденды в виде слитков серебра и крокодильих кож, и довольно подробную карту исследованных испанцами земель. Губернатор пригласил меня на ужин, затянувшийся до раннего утра: уж очень содержательная была наша беседа. И шла она в основном о судьбе индейцев, волею Божьей врученных в руки дона Алвара и католической церкви. То, что мы с ним были разных конфессий, губернатора не смутило. Ведь Бог един для всех, а кто как крестится – не существенно. Дон Алвар оказался человеком высокообразованным, имеющим широкий кругозор, с огромным жизненным опытом. Общительным, веротерпимым и очень любознательным. Не опасавшимся в отсутствие епископа высказывать свои мысли о вере и Боге.

– Для того чтобы успешно христианизировать индейцев, – говорил он, – их следует собрать в постоянные поселения – редукции. Это осознают как церковные, так и светские власти. Там индейцев будет не только легче обучать слову Божьему, но и защищать, особенно женщин, от притеснений, которые те постоянно испытывают от испанцев, португальцев, метисов и креолов. Женщины гуарани отличаются, и ты, дон Илья, это хорошо знаешь, необычайной красотой. Состоятельные испанцы не стыдятся окружать себя целыми гаремами из индианок. Это не только коренным образом противоречит христианскому вероучению, но и подрывает доверие индейцев к светским властям. Мы должны показывать пример следования заповедям Божьим, а что происходит в действительности?

Да, я знаю, что происходило, происходит и что в результате получится на земле обеих Америк. Но открывать свои знания губернатору не стал. А то вдруг опустятся руки у хорошего человека, и не построят иезуиты на этой земле почти социалистическое государство. Вдруг так сложится, и Русскому анклаву их помощь потребуется. А помогать-то и некому будет! Потому я только кивал головой, в нужных местах вставлял подходящие междометия и подливал в бокалы настойку апельсинов на самогонке тройной очистки моего производства, что предназначалась не для употребления на территории Русского Уругвая. Хороший человек дон Алвар, но для многих помеха. Гуманное отношение Кабеса де Ваки к индейцам вызывало недовольство колонизаторов и в дальнейшем послужило причиной его отставки. Но это произойдет еще не скоро, я успею с ним плодотворно поработать. И прежде всего, получить кое-какую информацию о Бразильском нагорье, где находятся богатейшие россыпи алмазов. О которых кроме меня не известно никому в этом мире.

Мне практически не пришлось «уговаривать» дона Алвара на взаимовыгодное сотрудничество. Так, совсем чуть-чуть, и то только по поводу карты. Секретная все же! Я бы не рискнул провернуть эту операцию, но у губернатора была еще и ее копия. Я эту инфу из его мозгов выловил. Потому-то карту он мне отдал, а потом постепенно забыл об этом. Мы с ним долго беседовали под мой «аперитив». Губернатор, демонстрируя осведомленность, после второго кувшинчика поведал мне планы Ордена иезуитов о создании общества справедливости, без частной собственности. Где общество стояло бы над личностью. Говорил он об этом с великим энтузиазмом. Наивный утопист!

Я внимательно его слушал, в нужных местах переспрашивал и уточнял, восторгаясь простотой и изяществом решения многих социальных проблем, стоящих перед современным обществом и не решаемых в Старом Свете. А в завершении наших посиделок, когда солнце уже вставать стало из-за гор, я произнес:

– Перед отплытием сюда я посетил наш храм святой, Богу помолился об удачном плавании, и мне было Откровение. Сказал Господь, что встречу я человека иной веры, но родственного мне по духу, облеченного властью. Он помогает братьям-иезуитам нести Слово Божье и знания полезные в племена дикие. И приказал Господь передать этому человеку Его слова: путь будет долгим, трудным, чреватым потерями горькими, но благостным. Сможет этот человек с единомышленниками своими нынешними заложить фундамент, а те, кто продолжат дело это святое после него, и построить Царствие справедливости! И будет оно стоять много-много лет. Я встретил тебя, дон Алвар, человека иной веры, облеченного властью. Но Бог у нас с тобой один! Потому Его слова я и передаю тебе.

– Амэн! – произнес губернатор, и мы одновременно перекрестились: он – слева на право, я – справа налево.

Да, Орден Иезуитов построит Царствие на земле Южной Америки. В его постройку внесет свою лепту и гуманист Алвар Нуньес Кабеса де Вака, за что и поплатится. Простоит оно достаточно долго. Но алчность и злоба все же победят. В 70-е годы 18-го века иезуиты будут изгнаны из всех своих владений. Их многочисленные и процветающие поселения придут в упадок. Многие индейцы вернутся к прежнему образу жизни, уйдя подальше от европейцев, в леса. Но об этом говорить я не стал. Зачем расстраивать хорошего человека?

Расстались мы друзьями и деловыми партнерами. Обрастаю, так сказать, нужными связями. Вернувшись в Новороссийск, доложился князю о результатах. В дальнейших планах у меня – пробраться на Бразильское нагорье. В тех горах находятся золотоносные ручьи, о которых станет известно широкой общественности только во второй половине семнадцатого века. А об алмазных россыпях, что там же присутствуют – вообще в начале восемнадцатого. Так что хочу я быть первым и снять самые жирные сливки. А если удастся, то и тайну эту подольше ото всех сохранить. Не надо смущать умы неокрепшие и показывать, где на самом деле лежит страна Эльдорадо.

Подготовка к походу идет, люди отобраны, снаряжение накапливается, недостающее, что возможно, изготавливается. Команды дадены, исполнители суетятся. Совсем скоро в поход. А пока посижу в кресле, у меня сегодня выходной. Как и завтра. Хочу дома побыть, впитать больше домашней атмосферы уюта и покоя. Вдали от дома мне этого будет очень не хватать.

С нежностью посмотрел на дочурку. Наигравшись, Машутка уснула, свернувшись калачиком на ковре рядом с Кисой. Та ее укрыла своим длинным хвостом и тоже смежила глазки. Но ухо настороже! А я вновь погрузился в воспоминания…

…Десантники, принесенные разведчиками в лагерь на мысу, получив медицинскую помощь в виде зеленых лучей из камня моего нательного креста и мазей и перевязок докторов, спали в палатке. Стрельцов потеснил. Те, спросив разрешения, удрали в индейскую деревню. С ранеными остались доктора, а я ушел в свою палатку. Чтоб не мешать спать жене, перебрался на соседние нары. Но сон не шел. Слишком насыщенными событиями были последние сутки: нападение пиратов, бессонная ночь в засаде, расстрел агрессоров, захват флейта, допрос пленных и, как кульминация – четверо полумертвых воинов из моего времени. Что они выживут, я не сомневался, но лечиться придется долго. Вынул из поясной сумки несколько выдавленных из их ран зелеными лучиками пуль от «калаша». Да, не пожалели нохчи патронов на русских десантников, сволочи! Спать не спал, а так, дремал, долго перебирая в уме все перипетии произошедших событий. И уснул. Но меня тотчас разбудил вопль часового-наблюдателя:

– Тревога! Вижу мачты!

– Да кого же еще по наши души черти морские притащили? – думал я, подбегая к редуту.

Приложил окуляр трубы к глазу. В редеющем тумане медленно проявлялись мачты неизвестного корабля.

– Тревога, к орудиям! – заорал я, карабкаясь на невысокую стенку, прикрывающую пушку с океанской стороны.

– Что случилось, воевода? – это прибежали полуодетые, но оружные, стрельцы.

– Еще какой-то корабль. Из тумана мачты торчат.

Последовали часто употребляемые в таких ситуациях, но малопонятные иностранцам, идиоматические выражения. Заметил ли кто новую опасность на флейте? Не знаю, а предупредить надо. Посылать гонца до баркаса, а уже на нем плыть к стоявшему на рейде кораблю – долго. Можем не успеть. Вдруг это враг, и он уже отправил свои лодки на захват спящего судна? Схватил стоявшую у стенки пищаль, раздул фитиль и выстрелил. Грохнула пищаль громко, должны стрельцы на флейте услышать. Услышали. По палубе забегали люди, а я приказал стоявшему рядом стрельцу махать большой черной тряпкой, привязанной к длинной жерди. Надеюсь, поймут воины, что я этим сказать хочу. Не предвидел я появления еще какой-либо опасности и предупреждающего сигнала не придумал.

Туман медленно рассеивался, и я увидел медленно подходившую к берегу бригантину. Приблизившись на полмили, корабль стал сворачивать паруса, в воду упал якорь. В подзорную трубу я увидел, как от борта отвалила лодка. Шестеро гребцов мерно работали веслами, а на носу стоял человек с повязанным на голове платком. Я, включив дальновидение, разглядел и узнал этого человека. Обернувшись к замершим возле пушек стрельцам, произнес:

– Отставить. Это наши. Рамон пожаловал.

Громовое «Ура!» потрясло мыс, спугнув несколько птиц, обманутых тишиной и сидевших на скалах. В ответ с воды так же раздалось дружное «Ура!». Стрельцы выскочили из редутов и принялись отплясывать какой-то дикий танец, крича от радости. А я быстрым шагом в сопровождении Маркела поспешил встретить друга. Кончилось наше автономное существование! Лодка уверенно вошла в бухточку возле мыса, ошвартовалась к одному из наших баркасов. Лысый Череп выпрыгнул из нее и подошел ко мне.

– Доброе утро, кабальеро! – поздоровался Рамон. – Вижу, у вас опять приобретение? Все целы?

– Целы, Рамон! – протягивая руки, произнес я. – Напугал ты нас.

– Чем же я вас так напугал? – Рамон тоже раскинул руки. Обнялись сильно, по-мужски.

– Подкрался в темноте, встал на якорь. А у нас как раз перед тобой пираты нарисовались, да прогадали чуток. Я только под утро и заснул, а тут опять тревога – из тумана твои мачты появляются. Что я мог подумать?

– И к пушкам! Я помню, тут у тебя артиллерийская засада организована. Будь я действительно враг, мало бы мне не показалось!

– Так пиратам в самый раз пришлось.

Пока мы с Рамоном беседовали, стрельцы его матросов, так же сошедших на берег, едва не заобнимали до смерти. Вместо врага встретить друга – дорогого стоит! Когда восторг немного поутих, и уже можно было думать о деле, загрузил в шлюпку стрельцов и поплыл к захваченному кораблю. Вместе с Рамоном.

Мы слазили в носовую часть трюма, осмотрели повреждения борта. Мои ядра проделали в нем не очень аккуратные отверстия и застряли в мягких тюках. Были отверстия выше ватерлинии, воды в трюме не наблюдалось, и это радовало. Латки наложить много времени не займет. Чем тут же и озадачил стрельцов, благо каждый русский мужик с топором в руках – виртуоз. Да и пленный плотник со своими подельниками, которых я, после проверки на своем «детекторе лжи», решил взять на службу, рьяно взялись за дело. Хуже было с палубой. Ядра легли кучно, накрыв практически всю ее поверхность, от бака до юта. Какие, пробив доски, очутились под палубой, другие, уподобившись мячикам, скакали поверху, круша все и вся на своем пути. Но грот-мачту миновали. Совсем плохо было с фок-мачтой: ее стеньга, верхняя составная часть, вообще отсутствовала. Болталась на волнах океана, ненавязчиво постукивая в борт. Дополнял картину покалеченный полубак, которому досталось вместе с бушпритом, лишившимся блинд-паруса. И всех вант правого борта, крепивших фок-мачту.

Рамон был в восторге. Кораблик-то совсем новенький! И конструкция чудесная, молодцы голландцы! Прежде всего, они наконец-то додумались до рулевого колеса. Штурвал все же гораздо удобнее и надежнее колдерштока.

– Это не корабль, – заявил мне Рамон после осмотра. – Это птица! Сокол! Сейчас мало какой корабль сможет его догнать и от него удрать! Представляешь, какого бегуна по волнам ты захватил? Нет, не представляешь!

И Рамон стал знакомить меня с тактико-техническими характеристиками флейта. Вот что я узнал.

Парусное вооружение флейта состоит из трех мачт, из которых фок – и грот-мачты несли по три ряда прямых парусов, бизань-мачта – латинский парус и выше его прямой парус, а бушприт – блинд. За счет установки стеньг мачты стали не цельными, из одного дерева, а составными. Это существенно увеличило их высоту. И упростило замену при ремонте. Уменьшение длины реев позволило применить более узкие и удобные в обслуживании паруса, а это сократило и число матросов, и необходимый для них запас продуктов и воды. Корпус узкий и длинный, соотношение размеров где-то один к пяти или даже к шести. Уменьшение сопротивления корпуса судна при движении существенно повышает его скорость и позволяет ходить под парусами довольно круто к ветру. В длину флейт около 40 м, в ширину около 6,5 м, осадка 3–3,5 м, грузоподъемность 350–400 тонн.

– Спасибо, Рамон, за информацию! Я понял, что это судно обладает хорошими мореходными качествами, высокой скоростью и большой вместимостью трюмов. Это для нас просто великолепно! Хорошо, что пираты так удачно на нас напали. Пусть им за это черти в аду сухих дровишек под сковороды подкинут.

Рамон отправил на бригантину баркас за своим плотником, нанятым им в Буэнос-Айресе. Два специалиста в области ремонта кораблей все же лучше одного. Там же, в Буэнос-Айресе были наняты и десяток безработных матросов, по разным причинам застрявших на задворках мира. Они с радостью пополнили невеликий экипаж бригантины. Добавлю к матросам стрельцов, обучавшихся на каракке, разделю на два судна, и вполне нормально дойдем до бухты Монтевидео.

– Рамон! – окликнул капитана, наблюдавшего за снятием с палубного настила поломанных досок. – Твой боцман, Пепе, сможет довести бригантину до бухты, где князь обосновался, самостоятельно?



– Вполне! Он моряк знающий, я его даже грамоте обучил, по его просьбе. И работе с приборами тоже. Карту читать умеет. Готовый капитан. А почему бригантину? Мне ее князь под команду отдал!

– А ты Пепе передашь, в силу необходимости. У меня для тебя два подарка есть. Один – здесь: вот этот корабль, на котором ты будешь капитаном. Только тебе могу доверить столь ценный приз. Так что делай его под себя. Не знаю, говорил ли князь, но тебе скоро в Старый Свет отплыть придется вместе с боярином Жилиным. Нам оттуда много кое-чего привезти надо. Людей, в первую очередь. А на флейте, как лучшем из двух наших кораблей, это сделать будет быстрее и надежнее. Сам говорил, что это лучшее судно из всех, что ты знаешь. Ведь так?

– Так, кабальеро. Ну а второй подарок?

– Второй у меня в лагере, на мысу. Доберемся туда – вручу! Но не сразу. Сначала – дело.

Работа на борту флейта кипела. Сбитую стеньгу выловили, сняли рей, паруса и такелаж. Подняли и положили вдоль левого борта. Доски палубы заменили, благо запасной рангоут имелся. Поправили все, что могли поправить вот так, на плаву. Больше всего возни было с бушпритом. Хорошо ему досталось. Пришлось его обломки снимать полностью, а из запасного дерева делать новый. Благо у нас теперь был свой квалифицированный корабельный плотник. Даже два.

Ремонт затянулся на неделю. Рамон, пока шли работы, жил на флейте и на берег не сходил. Я тоже не сидел, сложа руки. Песчаные схроны были вскрыты, и вереница бывших пленных-индейцев, а теперь рабочих, таскала спрятанные в них товары на берег океана. Штабеля ящиков, корзин, тюков, мешков и прочая, прочая, росла на берегу. Но тут же начинала уменьшаться – два баркаса поочередно шныряли между берегом и бригантиной. Узким местом была погрузка на бригантину: рей в качестве подъемной стрелы можно было использовать только один. Хотя рабочей силы хватало с избытком. Первым рейсом я хотел отправить имущество с галеона и часть рабочих. Вторым пойдут женщины и все дети. А третьим – уже мы, с пушками, запасами, остатками имущества, бревнами и воинами ава-гуарани. Вот, где-то так!

Рамон по моему совету перевооружил флейт. С кормы разбитого галеона, с нашей артиллерийской засады, сняли все тяжелые пушки и установили их на «Соколе», как я решил назвать мое нежданное приобретение. Скорость у кораблика есть, теперь «когти» и «клюв» из неплохих стволов отрастут. И догнать, и поклевать конкретно сможет. И закогтить! Все же два двадцатичетырехфунтовых канона и четыре шестнадцатифунтовых кулеврины это не та двух с половиной фунтовая мелочь, что на флейте стояли изначально. Конечно, пока мелочь останется. Будем эвакуироваться окончательно – и их поменяем на кулеврины, что на мысу пока стоят. А вот насчет берсо… Они мне в походах по земле нужны, удобны очень в пешем строю. Испытано! Еще где бы добыть. Хотя уже вряд ли: испанцы давно их признали устаревшими и с вооружения сняли. А жаль, я бы прикупил штук с полсотни.

Так, в трудах и заботах пролетало время. Флейт отремонтировали, перевооружили, догрузили так, что он, бедный, существенно просел в воду. На палубу загнали полсотни индейцев-рабочих. Вместо остающегося в моем распоряжении баркаса прицепили на буксир три плота из тех, на которых я привез пленных. Бригантина на буксире тоже тащит три плота – лес нам очень нужен в бухте Монтевидео. Ее так же загрузили по самое «не могу», включая сотню рабочих и два десятка женщин-чарруа для их обслуживания в плане готовки пищи и налаживания быта. С индейцами, перед их погрузкой, я провел разъяснительную работу, после которой отобранные в первую партию бегом бежали занимать места в баркасах. Главное – мотивация!

С Рамоном передал письмо для князя, в котором коротко описал наше житье-бытье, поход вглубь материка и кое-какие мысли по поводу будущего. А вот второй подарок не вручил. Да и Рамон о нем промолчал, забыл, видимо, или постеснялся напомнить. Скромняга!

Стою на мысу в окружении своих сержантов. Рядом Вито с Кисой и ее сынком. Подрос котенок уже. Когда идет в ногах собственных не путается. Зато за мамкиным хвостом гоняется азартно и на бабочек охотится. Развивается. Надо будет Вито озадачить придумыванием ему имени. Пацан, хоть еще и с трудом, но уже говорит, и понять его можно. Пантелеймон этому ужасно рад, а я тем более. И теперь, если пацан рядом, я говорю с ним словами, а если он где-то вне поля моего зрения, то мыслеречью. Тем более что мысленно разговаривать он любит и с каждым контактом это у него получается все лучше и лучше. Я даже провел эксперимент по определению дальности, на какой он сможет меня услышать. И был приятно удивлен, когда он мне ответил, находясь в лагере на мысу, а я – у ручья, дальше обломков галеона. А это не меньше трех километров. Прогрессирует мальчишка, и я с ним. Спарринг-партнеры по мыслеречи!

…Я встал с кресла и подбросил в камин дровишек. Киса подняла голову, проводила меня взглядом и вновь закрыла глаза. Взял из резного буфета, собранного из древесины разных цветов, бутылку вина, налил в кубок и, глядя на огонь, вновь погрузился в воспоминания…

…Смотрю на удаляющиеся корабли. А в голове мысли роятся и планы прорисовываются. Но большинство из них зависит от того, о чем князь с наместником испанским договорились. И от степени их доверия друг другу. И от алчности местной администрации. И от еще очень многих факторов, включая частоту приступов несварения у кого-то, мной пока не учтенного, но имеющего влияние на княжеского родственника. Ладно, чего гадать. Проблемы буду решать по мере их поступления. А то начнешь что-либо планировать, разложишь все по полочкам, а потом придут сомнения, опасения, думы о рисках и способах их преодоления… Короче, сам себя загоняешь в угол, и приходит Здравая Мысль: на хрена мне это надо, проще и для здоровья полезнее сидеть и не высовываться, а то… Далее – проблемы по списку, самим тобой и составленному. Так заканчивается большинство интересных задумок. Но это если ты один. А если есть коллектив единомышленников или хотя бы толковых исполнителей! Которые твою задумку поддержат, и в жизнь воплощать будут. И если средства денежные имеются собственные, а ты в них не очень стеснен, то картина вырисовывается совсем иная!

Единомышленники, по крайней мере – один – князь, у меня есть. Толковые исполнители тоже есть и еще будут, со всей Европы насобираю: мастеров, врачей, учителей, людей рукастых и головастых. Деньги тоже имеются. Не зря я золотой груз бригантины от всех утаил, да и прииск изумрудный изрядный куш принесет. Не для себя же одного я эти средства добыл и не в одну харю, как российские олигархи – хапальщики, употреблю. Для чего употреблю, спросите? Ответ простой: я хочу на земле Южной Америки построить русское государство – Русский Уругвай! Думаю, именно для этого Господь мне жизнь вернул, сюда направил и изредка даже помогает. Он моя Опора!

– Правильно думаешь, Илья! – В мой мозг ворвался знакомый голос. – Ты дерзок, именно такие люди свершают великие дела и перекраивают историю. Ты умен и много знаешь. А что не знаешь, то вспомнишь в нужное время. Чти Мои Заповеди и не слишком зарывайся, их нарушая! Ты мне интересен и Я с удовольствием смотрю на труды твои. И еще помни вашу пословицу, я тебе ее уже говорил и скажу еще раз: на Бога надейся, но и сам не плошай!

Я обнаружил себя сидящим прямо на песке и камнях в окружении своих товарищей. В голове – тишина до звона. Постепенно через эту звенящую тишину пробились голоса. Они мне что-то говорили, о чем-то спрашивали. К моему лицу придвинулось встревоженное лицо дядьки. Что произносили его губы, я не расслышал, но улыбнулся широко и радостно воскликнул:

– Дядька! Пантелеймон Иваныч!

– Да что с тобой, Илья Георгич? Стоял, стоял, и вдруг сел на землю и замер! Лицом бледен, глаза закрыл и молчишь. Мы к тебе, а ты ни на что не реагируешь. Испужались шибко!

– Со мной, Иваныч, Бог разговаривал! Открыл, зачем меня в этот мир вернул и Откровениями своими поделился по поводу дальнейшего. – Я поднялся с земли, оперся на плечо дядьки и громко, чтобы слышало как можно больше народа, произнес:

– Удачным будет наше предприятие, други! Будет эта земля нашей и детей наших с внуками и правнуками. Только трудиться нам предстоит много, с кровавыми мозолями на руках, с хрустом костей, и кровь проливать в битвах суровых. Многие лишения претерпеть, многие препоны преодолеть, но все же стать победителями и хозяевами края дикого. Нас Бог ведет на подвиг этот, на нас Он надеется! Сказал мне Господь: будете едины, как пальцы одной руки, в кулак сжатые – сможете и горы свернуть. А Он на нас смотреть будет и радоваться нашим успехам. Так возрадуемся же, други! Бог нас сюда послал под водительством раба своего верного – князя Андрея Михайловича Северского. Возложил на плечи наши бремя совершения подвига во славу Божию. И Он без помощи своей не оставит. Вознесем же молитву благодарственную!

И мы громко, от души и сердца, молились. Все русские, и все индейцы, все население мыса стояло на коленях и осеняло себя крестными знамениями… А потом устроили пир.

Дни последующие были заняты «пакованием чемоданов». Забрать надо все, до последнего гвоздя. «Что там, веревочка? Давай и веревочку!» – как говаривал гоголевский персонаж. Параллельно со сборами шли и заготовки всего, что в нашем хозяйстве может пригодиться. Так же дымили костры, на которых выпаривалась из океанской воды соль. Пускай не очень чистая, зато своя и много. Два баркаса с командами стрелков браконьерили на лежбищах морских котиков, изрядно прореживая их популяцию. Извините, будущие «зеленые» и прочие серо-буро-малиновые защитники природы, мне надо обеспечить пищей многие сотни людей, которые сами себя теперь прокормить будут не в состоянии.

Население индейской деревни так же не сидело без дела: каждый трудился на повышение материального благосостояния. Прежде всего, своего, так как почти все, что они произведут, ими же и будет использовано. Плели циновки, корзины, вырезали древки стрел и дротиков, лепили горшки, выделывали шкуры ластоногих. Особо меня порадовали резчики по дереву. Работать они начали сразу, как только я их из общей толпы выделил. Я дал им железную пилу, топор, разрешил взять любое приглянувшееся бревно и выдал каждому по железному ножу с коротким лезвием. Резчики, посовещавшись, разбежались в разные стороны: кто на берег, смотреть нужное бревно среди заштабелеванных на просушку, а кто и в рощу. Что и как они творили, не отслеживал, других дел полно. Но когда они свое произведение искусства, а иначе их изделие и назвать-то нельзя, принесли, я просто опешил. Из мебели они знали только скамейку для вождя в форме ягуара. Вот ее-то и изготовили. Получилось просто чудо! Скамейка руками мастеров превратилась в настоящий трон из красного дерева со вставками из древесины желтого, зеленого и черного цветов, покрытыми замысловатой резьбой. И, что особо интересно, она была разборной, потому как разноцветные детали ее деревянных кружев крепились друг к другу весьма оригинальным способом, мной не понятым. Ее сборку мне продемонстрировал один из мастеров, Нунтехани. Но, что весьма важно для мебели, на которую пользователь будет взгромождать свою тушку, конструкция мастеров каменного века оказалась и весьма прочной: поставив скамейку передо мной, мастер попрыгал на ней. А потом Нунтехани попросил оставить такой замечательный инструмент в их пользовании насовсем. Я приказал Пантелеймону в качестве благодарности выдать каждому резчику по гусю. Инструмент, естественно, оставил, пообещав выдать более подходящий для их работы. И сказал:

– Я нарисую на белом листе дерева, что растет за соленой водой, те вещи, которые мне нужны. Сможете их изготовить – будете есть мясо каждый день всей семьей. А там, куда мы поплывем, получите большой дом и все, что вам необходимо, в достаточном количестве. Теперь заботу о ваших близких я беру на себя. С вас же потребуется лишь такая же прекрасная работа и обучение молодежи, имеющей к этому склонность.

– Рисуй, мы сделаем то, что тебе надо. – ответил Нунтехани. – А детей мы и так уже учим. Некоторые детали они делали.

Вот что значит мастера. Молодцы! Дам рисунки шкафов, секретеров, стульев, кресел, в общем, всего, что в доме цивилизованного человека из мебели необходимо, и заработает мой столярный цех, вернее уже заработал! И молодую поросль обучат, а это – расширение производства и получение дополнительной прибыли. А прибыль будет. Если мужики простыми ножами такие кружева из досок вяжут, то что будет, когда в их руках настоящие резцы окажутся? Вот то-то и оно! В Европе эта мебель по весу серебра пойдет. И конкурентов нет. А себестоимость плевая, все свое.

Так, в трудах и заботах, пролетели четырнадцать дней. Флейт и бригантина пришли к обеду пятнадцатого. И завертелось колесо погрузочных работ, закончившихся только через девять дней. Долго возились с лежавшими на берегу бревнами и балластом галеона, чугунными и свинцовыми болванками. Металл, любой, нам очень нужен, и бросать здесь я ничего не собирался. Погрузил и артиллерию с мыса, оставил только два фальконета с боезапасом. Почти всех рабочих и женщин с детьми, а так же своих специалистов русичей, отправил на корабли. Француза с Петрухой и лекаря Семена тоже, поедут к князю. Мне они здесь больше не нужны.

Пантелеймон и Вито так же отплыли к новому месту нашего жительства, хоть пытались мое распоряжение оспорить. Отправил и Моисея с дочкой и наличными изумрудами, приставив в качестве постоянной охраны до моего присоединения к князю сержанта Павла с четверыми стрельцами. Эвакуировать с прииска Олега со мной отправится Ахмет с разведчиками и Дюльдя. Про Маркела и не говорю – он моя тень, о которой я порой совсем забываю. Молчаливый и незаметный. Но, как только в нем возникает нужда, обнаруживающийся рядом. Пойду на двух баркасах. Второй забрал с флейта. Большую компанию вывозить придется. Сомневаюсь, что двух плавсредств будет достаточно, да ладно, на месте определюсь. Вооружились по полной программе: бердыши, пищали, берсо. Взял их восемь и по два десятка снаряженных затворов на ствол. Береженого Бог бережет. Остальными шестью вооружил остающихся в лагере стрельцов.

Обошел лагерь и деревню. Отсутствие суеты, гомона и детской беготни было настолько непривычным, что вызывало некоторый дискомфорт. В деревне оставались только мои мастера-резчики с семьями и десятка полтора пожилых женщин-чарруа с такими же пожилыми мужчинами-гуарани, оставшимися без семей. Встретились два одиночества. Что с ними делать, я не знал. Оставлять – а смогут они здесь выжить? Забирать – а смогут ли они работать, чтобы оправдать прокорм? Лишнего, что можно потратить на благотворительность, у меня ничего нет. Сами пока на подножном корму подъедаемся. Скоро зима с ее дождями и холодом. Это у нас на Руси плюс десять теплом считается. А здесь – холодина, особенно для совершенно голых людей. Ладно! Вернусь – подумаю, что с ними делать.

Глава 2

С утра пораньше на веслах вывели баркасы из бухты. Океан встретил нас не слишком ласково, довольно высокой волной. И не удивительно. Лето кончилось. Март в этом полушарии – начало осени. Первым баркасом, флагманским, управлял Фидель, вторым – Камило. Стрельцов распределил равномерно по обеим посудинам. В помощники кормчим пошли два оставленных для этого Рамоном матроса, чьи мозги я, на всякий случай, просканировал. По широкой дуге, пройдя между островков, уже покинутых недобитыми нами котиками, проскочили в устье реки. Подгоняемые попутным свежим ветром баркасы резво побежали между песчаных речных берегов. Скоро справа показался вход в лагуну, в которую я так и не удосужился послать разведку. Дел много, баркас один и постоянно занятый. Ладно, может быть, в следующее мое здесь появление время будет. Вот что действительно важное не успел сделать, так это лично досконально обследовать бухту Тихую. В частности, тот риф, на который чей-то корабль налетел, о чем мне Бродяга, разумный дельфин, говорил. Да и в останках того корабля покопаться не мешало бы, ведь найденный мной алмаз – оттуда. И пушки поднять бы. Э-хе-хе… Да что уж теперь!

Песчаные берега сменились зарослями болотного тростника. Солнышко начало греть почти по-летнему. Нет, конечно, явных признаков прихода осени, как на Руси, видно не было. Но что-то все же подспудно говорило о грядущей смене времени года. Вечером пристали к берегу в удобном месте, поужинали и, встав на якоря на фарватере, переночевали. Следующий день прошел так же скучно. Третий был похож на предыдущий. А утром четвертого уже швартовались в деревне Матаохо Семпе. Вождь был очень рад моему прибытию, хотел устроить в честь Великого и Ужасного Морпеха Воеводы праздник, но я отговорил, сославшись на ограниченность времени. Вождь изобразил, что обиделся, но я подарил ему короткую абордажную саблю в ножнах на перевязи, и он искренне обрадовался. Тут же надел перевязь, выхватил саблю и несколько раз взмахнул ею. Потом огляделся, как бы ища, на ком попробовать подарок, подскочил к копавшемуся в загородке небольшому кабанчику и одним ударом отрубил ему голову. Тот даже визгнуть не успел! Вождь стал засовывать саблю в ножны, но я его остановил. Сказал, что это оружие надо обязательно вытирать от крови и смазывать жиром, чтобы служило дольше.



Пока готовился невинно убиенный кабанчик, поговорили с Матаохо Семпе о дальнейшем. Он был очень рад полученным от меня железным ножам, топорам и наконечникам стрел и копий. Я не стал требовать с него за свой товар платы. Он, сам того не подозревая, мне за него уже изрядно заплатил. Переночевав, отправились дальше, через озеро к речке Изумрудной. Проводником выступал Такомае. Посмотрим, как он по своим приметам найдет устье необходимой мне реки.

Нашел! Без каких-либо затруднений, хоть его растительные «приметы» за прошедшее время существенно изменились. В саму речку далеко войти не получилось. Миновали только болото по ее берегам. А дальше – пешочком. Ножки размяли, Ахмет с разведчиками птиц пострелял. Более существенного ничего не попалось: народу на прииске и в деревне изрядно, кушать хочется каждый день. Вот дичи вблизи и не осталось. Зато рыбы в озере много и лодки есть, я их видел возле берега привязанными. Голодать моим труженикам не приходилось.

Вскоре добрались до прииска. Со мной остались Маркел и Дюльдя. Остальных отправил в деревню. Русло реки разительно изменилось, разрытое и перекопанное вдоль и поперек. И не скажешь, что это было сделано вручную с применением примитивных деревянных лопаток. Заполненные водой ямы чередовались кучами отработанной породы. Хорошо Олег поработал! А где же люди? Неужели иссяк прииск? Нет! Вода в речке течет мутная. А речка-то горная! Прислушавшись, я обнаружил источник шума, не характерного в дикой природе: голоса людей и удары молотков по камням. И протяжная, ритмичная песня. Доносится из-за изгиба русла, что выше по течению.

По натоптанной тропинке, вьющейся среди невысоких скал, добрался до новой разработки. Работа кипит, народ движется только рысцой, порода на грохоты сыпется чуть ли не сплошным потоком. Работа организована неплохо. Ну, Олег! Ну, бульдозер! Лишь бы вал по плану не перерос в план по валу. То есть, не старался бы схватить то, что сверху лежит, заваливая породой то, что можно взять попозже. А вон и сам руководитель торопится!

Олег подбежал и, поклонившись, начал говорить. Но я остановил доклад и обнял своего эскудеро. Спросил о здоровье стрельцов и их настроении.

– Люди здоровы, слава Богу! Вас ждали, камни мыли. Сатемпо в набег ходил, вернулся разочарованным: кайва-гуарани свою деревню покинули и ушли вокруг озера. Правда, не весь урожай успели собрать. Сатемпо следом кинулся, благо делать долгие переходы после короткого отдыха ты его научил. Догнал, но самых слабых и отставших. Привел около двух десятков стариков, полтора десятка беременных баб и детей мелких, не считал. Все здесь, на прииске работают.

– Хорошо, Олег. Только ты меня, похоже, кормить-поить не собираешься. А я с бойцами проголодался и устал с дороги.

– Прости, воевода! Прошу в мой шатер.

По узкой тропинке прошли в соседнюю весьма живописную долинку, по которой весело журчал ручеек, приток Изумрудной. Там стоял просторный шатер из ярко расписанных циновок. Внутри – стол, вокруг него скамейки без спинок, у стен пара лежанок, покрытых шкурами и грубым полотном. Олег отдал по пути несколько распоряжений. Женщины, возившиеся возле сложенной из дикого камня печи, засуетились. Вскоре на столе появилось холодное вареное мясо, овощи, фрукты и тарелка каких-то ягод.

– Настоящий пир будет вечером в деревне, после бани, сказал Олег.

– О! У тебя здесь и баня есть?

– Да, воевода! Ее мы сразу поставили, как ты уплыл. Лес есть, воды прорва. Только руки оставалось приложить. Что мы и сделали! Местные поначалу смотрели удивленно. Но я сказал Сатемпо, что ты, воевода, в бане париться любишь, и от этого сила твоя прибавляется. А для него ты – авторитет непререкаемый. Теперь баня топится почти каждый день. Первым в ней побывал, как и положено вождю, Сатемпо. Мои стрельцы едва не перестарались, вениками его охаживая. Сомлел, сердешный! Хорошо, большую кадку воды возле бани поставили. Сунули его туда. Оклемался, и говорит:

– Теперь я знаю, почему белые воины такие сильные и выносливые, что даже в полуденную жару воевать могут. После того, что в вашей бане творится, вам уже ни что не страшно!

А потом он рассказал своим воинам, что такое баня и для чего служит. Рассказал, конечно, своими словами. И поставил условие: кто из воинов в баню не пойдет – будет изгнан с позором и от служения Великому Морпеху Воеводе отставлен. Воины, конечно же, не пожелали себе такой участи и пошли все. Первую помывку выдержали, правда, единицы. Я объяснил, что с первого раза может и не получиться приобщение к таинствам обретения мощи телесной. Меня воины выслушали, переговорили между собой и встали в очередь в баню. А я стрельцам сказал, чтобы не сильно над индейцами изгалялись. Хотя бы первые две-три помывки: местным наши банные забавы в диковинку. Стрельцы так и сделали. Постепенно народ приучили. Теперь индейцы даже ссорятся, когда кто вне очереди залезть в баню хочет. А Сатемпо парится только с нами, по-русски! Мужики отрываются по полной, а он терпит. Но последний раз уже сам за веник взялся. И поддать попросил! Кстати, по-русски понимать начал хорошо и даже говорить, правда, еще коряво.

– Отлично, Олег! Ты сам не понимаешь, что сделал. Ты дикарей к нашей культуре приобщать начал, к русской. Баня с парной и вениками – она только на Руси есть. А языку русскому всех воинов обучать надо. Обязательно!

Быстро поели, и Олег показал, сколько камней сегодня добыли.

– Все добытое – в деревне, в сундуках в моем доме, – доложил эскудеро. – Ни охраны, ни замков здесь не надо, кроме нас эти камни никому не нужны.

– А что в скалы полез? В реке камни кончились?

– Может, и не кончились, но лежат глубоко. Мы ямы в рост человеческий в русле копали, воду отводили. Но чем глубже, тем добыча меньше. Потому я в скалы врубаться приказал. Конечно, здесь изумруды добывать труднее, да и меньше попадается, чем в реке находили. Но все же. Я пустую породу в соседний распадок носить приказал. Так что если придется местные скалы, нами уже отработанные, ниже рыть, вглубь, то порода мешать не будет.

– У меня нет слов, Олег. Я в тебе не ошибся, ты отличный руководитель.

– Да нет, воевода. Я работаю, а не руками вожу. Как ты сказал, так я и делаю.

– Правильно делаешь. А с рабочими какие отношения? Кто норму выполнил, ушли?

– Нет, не ушли. Некоторые артели уже по четыре нормы выполнили, но продолжают трудиться.

– И чем же ты их удерживаешь?

– Я спрашивал, почему не уходят. И услышал: хоть труд и тяжел, но мы каждый день получаем достаточно пищи и спать уходим сытыми. Нам не надо думать, что мы и наши дети будут есть завтра. На нас никто не нападает, не надо сражаться или убегать. Нас не убили, у нас не отняли жен и детей. Мы подчинились Великому Морпеху Воеводе и будем делать то, что он прикажет. А он нас защитит и накормит.

Вот это да! Значит, среди множества племен коренного населения уже появилось новое племя – «наемный работник». Человек, продающий свой труд за небольшую, но достаточную для сытой и спокойной жизни, плату. Капитализм сделал первый шаг по земле Уругвая!

Я допил заваренный женщиной-кухаркой чай матэ, дождался, пока она нальет вторую порцию и, потягивая его через тонкую трубочку, сказал:

– Ты, эскудеро, действительно сделал великое дело, но и сам не понял, что сделал. Вот, послушай.

И я стал рассказывать Олегу притчу о добровольном рабстве.

– В очень древние времена, в стране, что зовется Египет, правил один фараон. И ему надо было быстро построить город. Но дело двигалось медленно.

– Видите, – обратился он как-то к жрецам, приехавшим с ним посмотреть, как идет строительство. – Там внизу бесконечные колонны скованных кандалами невольников ступают друг за другом, неся по одному камню. Мы думаем, что чем больше число рабов, тем больше они смогут сделать работы. Они покорны, но далеко не все из них мирятся со своей участью. Много среди рабов ярых бунтарей и их последователей, готовых в любую минуту поднять мятеж. Поэтому к каждому десятку рабов назначаем одного стражника. Чем внушительнее число рабов, тем больше охранников. Всех нужно хорошо кормить, чтобы они выполняли свою работу. Только все равно они ленятся и бунтуют.

– Глядите, – продолжил фараон, – как неторопливо тянутся рабы, а полусонная охрана ленится понукать их кнутами. Надо придумать, как просто и без затрат удержать рабов от бунтов и ускорить строительство.

Оживилась свита и наперебой выдала кучу советов, но фараон их отверг. Тогда вперед выступил верховный жрец, известный всем своей мудростью и здравомыслием. Он сказал: «Рабы станут работать живее, и не станет нужды в охране, если подарить им всем полную свободу! Пусть глашатаи возвестят всем эту волю Властелина. К ней надо добавить предложение: пусть все несут в город камни. За каждый камень свободный труженик заработает монету. Ее он сможет потратить на все, что пожелает: еду, одежду или развлечения».

С рассветом другого дня, фараон со свитой вновь поднялся на гору. Поразительная картина открылась их взорам. Тысячи вчерашних невольников, словно муравьи, деловито спеша несли камни. Некоторые хватали сразу по два камня и, натужно дыша, тащили их. Завидев такое дело, подключились и стражники. Все хотели получить как можно больше монет и зажить счастливо, в достатке.

Не один месяц фараон с удовольствием наблюдал с горы за грандиозными переменами. Он видел, как бывшие невольники собирались в группы, мастерили повозки и, загрузив на них камни, с усердием, обливаясь потом, тащили их в город. «Они еще и не такое изобретут», – думал про себя фараон. Наблюдая дальше, он заметил появление торговцев пищей и водой. Что так же положительно сказывалось на работе бывших рабов, а ныне свободных людей. «В последующем эти свободные люди сами изберут начальников над собой и будут им подчиняться» – думал мудрый властитель. «От того, что они считают себя вольными, суть не поменялась: они, как и прежде, переносят камни. И большинство из них это устраивает. Как и меня – город-то строится быстро!»

Олег сидел, задумавшись. Даже матэ пить перестал. Помолчав, он произнес:

– Значит, те рабы, получив свободу, позже сами себя обратили в рабов, но не поняли, что сделали. Так, воевода?

– Так, Олег. Этой притче уже две тысячи лет. Все люди, трудящиеся на этой земле и считающие себя свободными, находятся в добровольном рабстве. Они рабы своей работы. И никуда от этого не деться. Так и с твоими индейцами. Они свободны и могли бы уйти в свои леса и степи. Но сами, своим решением остаться и продолжить работать за сытный кусок и защиту от врагов, обратили себя в рабство. Из которого уже никогда не смогут вырваться. Да и не захотят! В этом ты убедишься, когда я закрою прииск и объявлю, что они могут уходить куда угодно.

Олег не знал, что в будущем будет существовать целая наука, изучающая этот феномен – добровольное рабство. И придут к выводу, что разумное устроение общества потребления для свободных людей в конечном итоге является утонченной формой рабства. Только вот не смогут однозначно ответить, может ли раб своего благополучия и страстей быть счастливым? Но эти рассуждения – удел людей будущего. А я своими умными речами, вижу, загрузил Олега конкретно. Вон он сидит, нахохлившись, даже чашку с матэ на стол поставил. Надо спасать мужика, а то еще ум за разум зайдет, и потеряю ценного кадра.

– Эй, эскудеро! – окликнул я задумавшегося. – Пошли в деревню, похвастаешься добычей!

Олег быстро встал и, сделав приглашающий жест, вышел из шатра после меня. По пути я задавал ему какие-то второстепенные вопросы и постепенно расшевелил, переведя его мысли с моей зауми на более ему привычные рельсы. Хотя про рельсы он тоже ничего не знал, а я сделал себе огромную зарубку на носу: не давать жителям этого времени слишком много известной мне информации. Опасно для их психики. А если и давать что-то, то без объяснений. А на резонные в таких случаях вопросы, все же люди – создания любопытные, есть набор стандартных отмазок: «Так Бог повелел!» или «Меня Бог надоумил!» Думаю, Он на меня не обидится. Скоро мне эти отмазки часто употреблять придется. Я, ведь, с Его подачи, становлюсь Прогрессором!

Количество добытых трудами Олега «со товарищи» изумрудов впечатляло. Три сундука, в каждом пуда по четыре камней разной величины. От «с ноготь мизинца» до «с куриное яйцо». И еще один сундук, заполненный где-то на четверть. Увидит их Моисей-ювелир, точно дуба врежет! Или умом тронется. Ни то, ни другое меня не устраивало. Он мне нужен живой и здоровый. Со всем его мастерством и, что даже еще важней, с его связями. Не всех же евреев-ювелиров в Европе на костер отправили! Остались, ведь, и живые, свободно работающие и богатеющие. Вот они-то мне и нужны, а то мои двести килограммов изумрудов так и останутся игрушками для индейских детей.

С утра следующего дня занялся сортировкой добытых изумрудов, стараясь, чтоб в одной кучке присутствовали камни одного размера. Работа нудная, скрупулезная, но все равно радостная. И заняла она весь день. Закончив, позвал стрельцов. При них отделил от каждой кучки по десять обещанных процентов. Остальное упаковал по кожаным мешочкам и спрятал в сундуках. На столе осталась приличная груда изумрудов, килограммов двадцати весом. В свете масляных плошек с плававшими в них фитилями, камни блистали всеми оттенками зеленого. Их игра завораживала, и стрельцы сидели, уставившись на мерцающие внутри кристаллов огоньки. До этого они видели только отдельные камни или несколько камней в одной кучке, высыпанной артельщиком из калебаса. Но столько и сразу, да еще при свете чадящего фитиля, заставлявшего таинственно мерцать добытые их стараниями драгоценные смарагды! Стрельцы сидели, загипнотизированные неожиданным зрелищем, а я быстренько просканировал их разум на предмет возросшей алчности и потаенной агрессии. Короче, проверил, не срывает ли кому башню от привалившего богатства.

Нет, как ни странно! Мужики испытывали радость и растерянность от осознания того, что такая куча драгоценностей принадлежит только им. Но подленьких мыслишек ни у кого не было. Молодец, князь! Отличных соратников подобрал! Первое испытание халявным богатством они выдержали! Эти люди мне в будущем очень нужны будут. Есть у меня план, при осуществлении которого испытание мужикам не просто большими, а огромными деньгами предстоит гораздо грандиознее. Ну а сегодня проверку на вшивость прошли успешно. Молодцы!

– Так вот, воины! – Мой голос разрушил чары. – Эти камни ваши. Сейчас я поделю их, каждый получит оговоренную долю. Что делать с камнями – каждый решает сам. Хочу предупредить, что кроме вас четверых и меня о найденных здесь изумрудах не знает ни кто. Для остальных – это просто зеленые камушки. Красивые и только. Их истинную ценность знаете вы, я и Моисей-ювелир. Ну, и князь, конечно! Так что не болтать! Могут появиться завистники, а это разрушит наше единство. Узнают испанцы, и появятся уже проблемы. Большие! Вплоть до военных действий, которые мы проиграем: нас мало и нас просто вырежут за эти камни. К тому же здесь их продать невозможно. Значит, и знать о них местным властям вредно. Продавать их будем только в Старом Свете. Понемногу, в разных странах и тайно. Этим займусь позже, когда в Европу я или боярин Жилин поплывем. Это как князь решит. Он здесь хозяин. Не забывайте об этом. Вы трое – холопы княжеские. Вы, как и ваше имущество, принадлежите ему. Но я не думаю, что он будет настаивать на своем праве. И вы сможете выкупиться. А я об этом походатайствую. Князь мне не откажет, тем более, что он тоже получит свою долю. Княжескую!

Стрельцы, выслушав меня, задвигались, прокашлялись, переглянулись. Самый старший возрастом, Кондрат, произнес:

– Так куда мы такую прорву смарагдов денем, если их здесь продать нельзя?

– Можете отдать мне на хранение, я их потом продам и деньги отдам. Или то же самое можете сделать через князя. Думайте, а я пока дележом займусь.

Кошели получились увесистые. Стрельцы, понянчив их на ладонях, сложили в один сундук и сунули его под полати.

На следующий день назначил Сатемпо смотр воинов «в полной боевой». Сто двадцать шесть густо татуированных бойцов, прошедших под моим руководством ускоренное обучение римскому манипулярному строю и выстоявших, благодаря этому и нескольким залпам берсо, в сражении с превосходящими силами кайва-гуарани, двумя неровными рядами стояли передо мной. У каждого большой щит из бакаута, копьё метра два длиной с каменным или костяным наконечником. На широкой ленте перевязи в петле висит деревянный меч. На плечи накинут кожаный плащ, разрисованный незамысловатыми узорами. На всех надеты, я весьма был удивлен наличием этого предмета одежды, юбки! Тоже кожаные, тоже расписные. На мой вопрос о происхождении юбок, Сатемпо, обнажив в улыбке ослепительно белые зубы, ответил:

– Великий! Твой брат Олег сказал: «Голыми хорошо ходить в вашем лесу. А там, куда Великий позвал вас, голыми ходят только дикие люди, еще не узнавшие силу, мудрость и доброту Морпеха Воеводы. Они ходят без одежды, воюют толпой, не зная правильного строя, и едят людей. Великий позвал вас с собой, чтобы покорить тех дикарей, отобрать их землю, охотничьи угодья и женщин». Мы не хотим быть похожими на тех диких людей, мы даже в баню ходим! Но из полотна, что ткут наши женщины, получились очень плохие штаны. А кожаные юбки удобны!

Некоторые слова, отсутствующие в лексиконе индейцев, Сатемпо произносил по-русски, и довольно правильно. Предусмотрительно Олег сделал, что начал учить вождя русскому языку и повышать его интеллектуальный уровень. Сатемпо подтянет воинов, те – своих женщин. А детьми займутся мои учителя. Загоню в преподаватели всех грамотных. В помощь отцу Михаилу, нашему духовному пастырю. Он, я думаю, уже начал просветительскую деятельность.

Я выступил перед воинами с короткой речью: похвалил за решение не быть похожими на диких людей, и пообещал железное оружие, с которым они одержат множество побед. В завершение наградил Сатемпо абордажной саблей, которую он тут же нацепил на свою перевязь. Приказал воинам быть готовыми к походу и скомандовал разойтись. Команда была понята и моментально выполнена. Радостный Сатемпо помчался в деревню вслед за моим войском, размахивая подарком.

Второе построение, только уже рабочих, добывавших изумруды, прошло не так радостно. Меня встретило угрюмое молчание. Даже дети притихли и стояли, робко выглядывая из-за родителей. Я обвел взглядом толпу. Все ждали моего приговора.

– Я и мои люди через несколько дней уплываем отсюда на большой лодке. – Мои слова породили волну шепота в толпе. – Здесь мне ваша работа больше не нужна. – Шепот перерос в гул голосов. И вдруг этот гул прорезал крик:

– А как же мы?!

– Да, да! Нам-то куда? Что с нами будет?!

– Вы можете идти по своим деревням, – ответил я, прекрасно зная, что там они уже никому не нужные нахлебники. Деревни вождь ава-гуарани Матаохо Семпе разорил, урожай, созревший на полях, уже собрал и положил в свои закрома. Кайва-гуарани, стоявшие передо мной, его враги, и кормить их он не намерен.

Индейцы рухнули на колени. Вопли мольбы разнеслись по прииску.

– Молчать! – рявкнул я и в мгновенно наступившей тишине произнес:

– Кто не хочет уходить, того я заберу с собой. Мне нужны прилежные работники. Строить хижины, обрабатывать мои поля, носить камни, копать землю. Желающие уехать со мной, отходят налево, желающие уйти – направо.

Толпа колыхнулась влево. Вся.

– Хорошо. Но одного вашего желания мало. Покажите свое усердие. Даю два дня. Ищите камни! Лучшие добытчики будут мною отправлены на большой лодке. Им не придется долго шагать по лесу. Они первыми получат жилище, а их сыновья будут учиться воинскому искусству. Плохих работников оставлю на берегу возле соленой воды. Вы меня услышали. Теперь можете приступать к поиску зеленых камней. Я все сказал!

Эксплуататор я, кровопийца и поработитель! Пользуюсь безвыходным положением людей и ставлю драконовские условия. Делаю предложения, от которых бедные индейцы не могут отказаться! По существу, превращаю свободных тружеников в рабов, покупая их труд за кусок хлеба! Ай-яй-яй!

А в двадцать первом веке это происходит не так же?! Вот и заткнитесь, правозащитнички!

Дальше дело закрутилось! Мне надо было торопиться – зима на носу. И хоть она здесь не такая, как в России, снег не выпадает и температура ниже +10 °C редко опускается. Но в этой части Уругвая все же теплее, чем на побережье Ла-Платы. И как мои голозадые индейцы ее будут переносить, я не знал. А они старались вовсю! Даже при свете факелов пробовали работать, пока я не запретил: толку мало, а их силы и мне, и им еще пригодятся. Дал по-стахановски поработать назначенные два дня. По итогам отобрал первую партию и отправил на баркасах на мыс. Прикинул время, необходимое Камило и Фиделю на дорогу туда и обратно, посчитал, сколько надо вывезти людей. Получилось, что за три ходки и две недели эвакуацию закончу. Тесно будет на баркасах, но ничего! Опять объявил «соцсоревнование». Индейцы с удвоенной силой вгрызлись в скалы. Вот как с моим покровительством не хотят расставаться!

Итогами своей деятельности я был доволен. Изумруды дадут нашей небольшой колонии дополнительные денежные средства. Практически даровая рабочая сила поможет в подъеме нашего хозяйства и строительстве города и крепости. Взамен индейцы, рабочие и воины, получат доступные нам блага цивилизации и справедливое обращение. Их дети будут учиться в школе и ни кто не посмеет сказать, что они люди второго сорта. Да! Еще и бревен плотов несколько притащу. Даром, что ли, я своему тестю, Матаохо Семпе, владельцу, с моей помощью, всего восточного побережья этого озера, десять топоров железных подарил? Обещал он леса нарубить и плоты приготовить. Выполнит! А нам в краю, где леса не густо – бухта Монтевидео называется, любая щепка как подарок будет. Особенно зимой.

Сатемпо с воинами я отправил пешком. Пусть разомнутся. Заодно приказал с каждой деревни, через которую будут проходить, брать десятину продуктами питания. Об этом с тестем я тоже договорился и он при мне разослал гонцов к младшим вождям с этим распоряжением.

Старатели – старались, а изумруды прятались в мой личный сундучок. Олег с тремя разбогатевшими стрельцами паковали вещички и усиленно прощались со своими местными подружками, а я откровенно скучал. Дождался прихода баркасов, отправил вторую партию стахановцев. С трудом дотерпел до возвращения плавсредств, загрузил в них продукты и всех остальных, работавших не так усердно, почему в третьем караване и оказались, но надеявшихся на мою доброту. Правильно надеются: я – добрый. Зачем мне столько крепких работников бросать на произвол судьбы? Я помню, что в ответе за тех, кого приручил. И мы нужны друг другу.

На воде было уже прохладно, неисчислимые недавно стаи водоплавающих птиц исчезли, откочевав в Северное полушарие. Как знать, не летит ли стая гусей, изрядно мною прореженная в прошлое плавание по этому озеру, на Русь? Хорошо иметь крылья! Крылья – это хорошо…

Вот тогда-то у меня и зародилась мечта построить самолет или, хотя бы, планер! Или дельтаплан. А что? Кое-какими знаниями я обладаю, а найденные Ахметом раненые бойцы, погибшие в своем времени и Волей Божьей перенесенные в конец 16-го века мне в помощь – воздушные десантники. С парашютом знакомы. А простейший дельтаплан – тот же парашют, практически. Стоит подумать!

Обратный путь до мыса ничем примечательным отмечен не был. С Матаохо Семпе простились сердечно, даже взгрустнули на пару. Пообещал, что когда буду в этих краях – обязательно загляну и привезу железное оружие и инструменты. Чем вождь отдариваться будет, пусть решит сам. Намекнул, что поляны, оставшиеся после лесоповала, неплохо бы разработать и засеять. Еды у его племени станет больше, а он, вождь, могучее. Сытые воины – сильные бойцы! Попросил остающихся на мысу индейцев не трогать, а помочь продуктами. Вождь обещал.

Глава 3

Путь до залива Монтевидео занял около недели с учетом плохой погоды. Из-за нее же пришлось обходить остров Лобос мористее обычного маршрута движения кораблей. Непосредственную опасность представляли песчаные банки у мысов Сан-Мария и Сан-Антонио, намытые мутными водами Рио де Ла-Плата, несущими в океан многие тонны грунта. О приближении к первой банке нас предупредил лот: возле нее глубина была всего 6–7 саженей. Обошли. Вторая банка гораздо коварнее. Она не что иное, как продолжение мыса Сан-Антонио. Корабль, ведомый не знакомым с этими местами капитаном, ориентирующимся на показания лота, может нежданно врезаться в ее северную оконечность: глубина с 12–14 саженей резко уменьшается, и капитан не успеет вовремя среагировать. Рамон знал об этом, потому мы и отошли от берега дальше в океан. Вскоре увидели землю, но капитан сразу не смог ее опознать, так как день клонился к вечеру, а берега были очень низкие, без каких-либо ориентиров. Наступившую темную ночь с дождем и громом переждали, лежа в дрейфе и взяв на марселях оба рифа, держась против волны. На рассвете перед нами открылись горы Мальдонадо. Теперь уже нетрудно было определить, что земля, усмотренная нами накануне, это и есть остров Лобос. Коварные банки обошли по широкой дуге, и, не торопясь и промеряя глубину, поплыли по Серебряной, согласно названию, но Грязной по виду, реке.

Флейт был плотно загружен людьми и бревнами. На буксире тащили еще несколько плотов, древесина которых не уместилась на палубе и в трюмах. Не бросать же, в самом деле, то, что уже в руках! Постарался вождь на славу, пустив в работу железные топоры. Идти против сильного течения реки, постоянно опасаясь налететь на мель, было довольно муторно. Да еще и таща за собой длинную связку плотов. И как их не оторвало во время короткого шторма, догнавшего нас уже после входа в эстуарий! Ночью была гроза. Яростно завывал памперо, и мы с трудом удерживались на одном якоре. Только бросив второй якорь, мы смогли сопротивляться ветру и перестали дрейфовать. Серым днем приблизились к мысу Тереза. От восточной оконечности мыса, затрудняя проход к заливу, на несколько кабельтовых тянулась цепь подводных скал. Набегающие на них волны порождали буруны, хорошо заметные днем, но не ночью. Обойдя опасное место, флейт наконец-то вошел в залив Монтевидео.

Вход в залив довольно широк, километров пять-шесть. Внутри залива несколько небольших островков, покрытых травой и редкими деревьями. Их я рассмотрел, когда флейт проплывал мимо. У западной оконечности бухты увидел высокую конусообразную гору и сразу вспомнил возглас испанского матроса: «Монте видео! Вижу гору!». Так вот она какая! Хороший ориентир – одинокая гора! Потому как остальная окружающая ее земля очень низка, глазу зацепиться не за что.

Князь начал строить свой город не там, где его в 1726 году заложат испанцы. Те стали строить крепость на мысе Терезы, на самом входе в залив. Для контроля над Ла-Платой и пресечения проникновения в нее португальцев. Князь себе такой задачи не ставил, средств и сил для этого нет. Потому и спрятал город в глубине залива. Нам пока не следует слишком выпячивать свое присутствие на этой земле.

Медленно прошли по обозначенному буйками фарватеру, оставив слева остров Низкий, а справа остров Застава, на испанских картах обозначенный как остров Свобода. Цитадель на северном, материковом берегу разглядел, когда до нее оставалось всего метров триста. Хорошо вписана в местность. Даже кусты кое-где на стенах посажены, будто сами на невысоком скалистом холме выросли. Фарватер проходил как раз в зоне поражения ее пушек. Рамон на мой вопрос о возможности пройти, не подставляясь под огонь цитадели, ответил:

– Впереди слева – песчаная коса, что тянется от острова Щит. И тот, кто попробует идти подальше от пушек цитадели, рискует сесть на мель. А суда с небольшой осадкой хоть в некотором роде и избегут массированной бомбардировки, но попадут под обстрел пушек со Щита. На острове герцог приказал строить форт. Вот и получается, что маневрировать здесь негде! Глубины не позволяют. И пушки. Так что устье реки Тихой и проход в бухту Птичью перекрыт надежно.

Флейт прошел мимо, как оказалось, полуострова, на котором князь возвел цитадель крепости и строит город, и вошел в бухту-лагуну, названную Птичьей из-за обилия пернатых летней порой. В ней становились на якорь и наши корабли, и прибывавшие к нам купцы. Как пояснил Рамон, длиной она более 5-ти км и от 1,5 до 3-х км шириной. А вот вход в нее всего метров триста и довольно сложен. Для облегчения плавания фарватер обозначен буйками. От восточных ветров и ветров памперос – порывистых юго-западных зимних ураганов, сопровождаемых страшными грозами, бухту хорошо защищает полуостров, на котором строится город. И якорная стоянка надежна. Бухта неглубока: якорное место находится на глубинах от трех до пяти саженей, грунт – очень вязкий ил: здесь даже самые большие торговые суда при посадке на мель не получат повреждений. Но чтобы этого не происходило, якорные стоянки отмечены большими буями, так называемыми «бочками», а безопасный фарватер – буйками. Особо неуклюжим кораблям встать на «бочку» помогают специальные швартовочные баркасы. А вот на севере и северо-востоке глубина бухты еще более уменьшается, и она превращается в тривиальное болото, заросшее камышом и осокой: рай для водоплавающих, пернатых и мохнатых вместе с холоднокровными земноводными. У входа в бухту находится устье реки Тихой, русло которой судоходно на большом протяжении и тянется далеко вглубь материка.

Флейт, похоже, встречало все население города, включая индейцев и иностранцев. Впереди встречающих, как и положено руководству, стояли князь, боярин Жилин и отец Михаил. Были они при параде, да и выстроенные в плотную шеренгу стрельцы имели праздничный вид в новых кафтанах. Только оркестра, играющего марши, не хватало!

– Посмотри, кабальеро, – обратился ко мне стоявший рядом Рамон. – Тебя встречают как героя! Почетный караул и сам сюзерен впереди. Он тебя высоко ценит!

– Да, амиго, я знаю его отношение ко мне! И по его слову я сделаю все, а может быть и поболе. За таким сюзереном я пойду куда угодно. Только сначала спрошу, какое оружие с собой брать. Остальное для меня не существенно!

– Ты так любишь своего герцога?

– Я ему доверяю, а он доверяет мне. Я ему не только жизнью обязан, но и спасением своей души.

Я перекрестился, Рамон последовал моему примеру. Пока мы с ним беседовали, швартовочный баркас, вспенивая веслами воду, подтащил флейт почти к самому берегу. По команде Рамона матросы отдали носовой и кормовой якоря. С берега к борту подали наплавной мостик. Поймав выброски, матросы подтянули его поближе и надежно закрепили канатами. Швартовочная команда, пробежав рысцой по мостику, притащила лестницу и приставила ее к борту флейта. Я в сопровождении Маркела, Олега и трех стрельцов спустился на берег, отсыпанный мелкой утрамбованной щебенкой, строевым шагом подошел к князю, приложил ладонь правой руки к шапке. Удивленные зрители прекратили разговоры и уставились на меня.

– Князь! Твое приказание выполнено! – разнеслись в тишине мои слова. – Вверенное имущество сохранено и приумножено. Заключен союзнический договор с вождем племени ава-гуарани, ему оказана военная помощь по отражению агрессии со стороны племени кайва-гуарани и принуждению его к миру. Так же отражено нападение пиратского судна. Пираты частью уничтожены, частью пленены. Судно отобрано в качестве приза. Потерь в личном составе нет. Рапорт закончен!

Князь, слушая мой рапорт, стоял, так же приложив руку к головному убору. Ну, все! Отдание чести введено в обязательное употребление в Русском экспедиционном корпусе! Навсегда.

С корабля на берег потянулась вереница рабочих с семьями. Дрожащую шатающуюся толпу стрельцы отвели, как я потом узнал, в специально построенные из самана казармы. Следом за рабочими, соблюдая подобие двухшеренгового строя, прошли воины-индейцы. Я представил князю вождя Сатемпо как своего вассала, по-русски – сына боярского. Князь, уже знавший о том, что я завербовал себе в подручные туземного вождя, удивлен не был и говорил с Сатемпо ласково. На что тот, в свою очередь, пытался отвечать на русском языке, хоть и знал мало слов. Однако они друг друга поняли.

А потом были баня и пир в ближнем кругу. Утром следующего дня – торжественный молебен в первом на этой земле православном храме и народные гулянья с застольем для всего населения русского города-крепости Новороссийск.

…И покатилось дальше колесо моей жизни! Пока я делал дела на мысу, куда вынесла судьба мой потрепанный штормами и окончательно добитый косаткой галеон, князь тоже не сидел, сложа руки. Каракка дона Мигеля доставила его с отцом Михаилом и двадцатью стрельцами в Буэнос-Айрес. Чем уж понравился воздух его первооснователю, Педро де Мендоса, давшему поселению на пустынном берегу название «Хороший Воздух», осталось неизвестным. Да и Бог с ним! Главное, князь достиг пункта назначения, встретился с отцом мужа своей дочери Аграфены грандом Адолфо Керро Санчес Гомес де Агилар.

Дальше моя память воспроизводит рассказ князя чуть ли не дословно, но выбирает наиболее важные или интересные эпизоды. Оказывается, она у меня бездонна! Стоит чуть напрячься, обдумывая что-либо, и она выдает «на-гора» необходимую для разрешения проблемы информацию. Я могу дословно воспроизвести текст мною прочитанных книг, могу нарисовать виденные карты, схемы, узлы машин и механизмов и много еще чего, за что когда-то зацепился взглядом. Зрительная память плюс информация, объем которой я не знаю – так я живая библиотека! Что это? Последствия мозготрясений, устроенных мне психом-профессором, ударом зеленой молнии, контактам с разумным дельфином-телепатом? Или очередной дар Бога, назначившего меня в мир этого времени Прогрессором? Хотя мне-то, какая разница? Беру и пользуюсь!

Рассказал князь много чего, но особо интересно вспомнить, как он добился от родственничка разрешения на строительство обособленного русского поселения и возведения крепости.

Я вспоминаю и будто вижу все происходившее наяву:

– Нет, герцог. Нет! Я не уполномочен королем строить новые крепости, тем более для иностранцев! Это запрещено! Если король узнает об этом, мне точно не сносить головы. Высылкой уже не отделаюсь, да и высылать-то дальше некуда!

Гранд метался по своему кабинету. Хотя говорить «метался» слишком смело. Гранд ковылял на своих подагрических ногах, напоминая колченогого страуса. Хотя эту птицу князь видел пока что только на картинке.

– Нет, герцог! – Вновь начал свои речи гранд, плюхаясь в кресло и болезненно морщась: спина у него тоже болела. – Хоть мы и родственники, но я не пойду на такое вопиющее нарушение королевского указа. Я хочу все же когда-нибудь вновь увидеть родную Испанию. А для этого я должен выполнять волю короля. Один раз я уже сделал ошибку, за которую расплачиваются все мои родственники. Если я пойду тебе навстречу и разрешу строить крепость в заливе Монтевидео, то когда из Перу прибудет вице-королевский инспектор, я не смогу предъявить ему ни одного весомого аргумента в пользу принятого мной решения. Что я ему скажу!?

– Скажешь, что я твой родственник.

– Но ты подданный не его католического величества! Ты и твои люди – иностранцы. Не католики. Меня увезут отсюда в кандалах. А что будет с моим сыном? Женой, внуком, наконец? Не говоря уже о жене сына, твоей дочери! Я не рассчитывал, что ты, герцог, прибудешь сюда с русской дружиной и православным священником. Мы так не договаривались! Ты хотел ехать с нами один!

– Хотел, но не получилось. Ты знаешь, что меня срочно вызвал мой царь.

– Вот именно! Если бы твой царь тебя не вызвал буквально перед самым отплытием, этой проблемы – твоей дружины со священником, сейчас бы небыло! Присутствие одного-двух ортодоксов церковь наша как-нибудь вытерпела бы. Но не семь десятков!

– Значит, дон Адолфо, бухточку ты мне не дашь? Хорошо! Тогда сделаем так: ты возвращаешь мне все серебро, что я вложил в снаряжение твоей экспедиции, а я собираю своих людей и уплываю в неизвестном тебе направлении. Покидаю, так сказать, владения короля испанского. Благо, у меня есть свой собственный корабль. Согласен?

Гранд сидел, насупившись, и молчал. Требование князя «развод и девичья фамилия» его явно не устраивал. Но он не знал, что ответить. Наконец, справившись с растерянностью, медленно проговаривая слова, произнес:

– У меня нет таких денег в наличии. Эта нищая земля практически не дает дохода. Золота нет, а серебро присутствует только в названии реки, на берегу которой стоит этот Богом и королем забытый город. Я не могу вернуть тебе твои деньги.

– А мне как быть прикажешь? Я потратил много серебра, – князь покрутил в ладонях стеклянный кубок. Налитое в него вино плеснуло на стенки сосуда и в союзе с огнями свечей породило рубиновые сполохи.

– Потратил на тебя и еще потратил на свой сюда переезд. Думал, еду к родичам, внуков нянчить да век свой доживать. Все свое имущество, что на Руси нажил, продал, а деньги в товары, здесь необходимые, вложил. А что с дружиной воинской прибыл, да с боярами, что у меня под рукой, так я все же КНЯЗЬ, а не безродный нищий дон, каких сюда и ты привез, и сами набежали. Мне по статусу положено иметь бояр с дружиною! Без них приехать – невместно! Умаление чести моей. Да и твоей, гранд, тоже. А то у тебя за спиной твои же приближенные тебе бы укоры высказывали. С худородным, мол, породнился! За которым и людей-то ближних нет!

Гранд опять подскочил из кресла но, застонав, ухватился за подлокотники и медленно сел.

– Что, дон Адолфо, болит? – участливо спросил князь. – Мазь со змеиным ядом в колени и спину втирать надо. Скоро мой лекарь прибудет, он мазь изготовит, если твои лекари не умеют.

– Спасибо, герцог! Если поможет твоя мазь, а я удовлетворю просьбу и разрешу тебе строить крепость на Восточном берегу Рио де Ла-Плата, то я смогу подняться на эшафот своими ногами.

– Гранд! К чему такой пессимизм? Сколько раз за время твоего правления сюда инспектора с проверками приезжали?

– Еще ни разу. Если судить по документам из моей канцелярии, то и раньше особого внимания вице-король к Буэнос-Айресу не проявлял. Но это ничего не значит! Как только вице-король узнает о моем самоуправстве, сразу же доложит королю, а тот пришлет солдат и флот, чтоб вас отсюда выбить.

– Ну, это мы еще посмотрим, кто кого и откуда выбьет. Но от кого король сможет получить такие сведения?

– В мои обязанности входит ежегодное представление подробного отчета о состоянии дел в колонии. Я его пишу и отправляю в Перу, вице-королю, вместе с налоговыми деньгами. А он отправляет мой отчет в Испанию. Еще я прилагаю список того, что для существования колонии необходимо прислать из Испании.

– И что ты пишешь? Что золота не нашел, но хлеба, пороха и людей прислать просишь. Так?

– В общем, так.

– А твои отчеты кто-нибудь из королевской канцелярии читает? Ты хоть раз что-нибудь получил от короля? Я не говорю про снабжение. Бумагу, за подписью его венценосного величества, тебе привозили?

– Нет, к сожалению! Я пишу, прошу…

– А в ответ – тишина, – перебил князь гранда, легко поднимаясь из глубокого кресла. Прошелся по застеленному ковром каменному полу кабинета дона Адолфо.

– Король тебе ничего не дает и не даст. Потому, что прекрасно знает здешнее положение. Прошло уже пятьдесят лет, как первый Буэнос-Айрес индейцы сожгли, а жители в Асунсьон удрали. Этому городу, которым ты сейчас правишь, всего десять. И кроме убытков, что тогда, что сейчас, казна испанская ничего от этого не поимела. И если бы не тот придурок, что вновь отстроил город после его разорения, то испанский король так бы больше никогда и не вспомнил, что есть у него такое владение – Аргентина. Небыло бы ее – король тебя в другую жопу мира сунул бы. О которой смог бы вспомнить. А снабжать колонию обязан ты, через ярмарку! За деньги, что здесь заработаешь.

– Как ты неуважительно отзываешься о моем короле, герцог!

– А ты сам-то его уважаешь? Да? А за что? Ты использовал свое древнее право дворянина объявить королю войну. А он как на это ответил? Сослал тебя к черту на кулички! Ответь-ка, гранд: ваши дворяне часто использовали это свое право?

– Ну, не очень часто, но бывало.

– И что, король их всех отлучал от двора и ссылал куда-то?

– Нет. В основном ограничивался чем-либо иным. Правда, один дворянин был казнен, но тот сам виноват. Он действительно начал военные действия, пролилась кровь!

– Тогда за что же король так тебя невзлюбил? Ответ тебе известен: ты поддержал требования своего брата. Короли не любят, когда их подданным удается добиться от них чего-либо. Ему пришлось вам уступить. Но твой брат погиб, ты со всем своим родом загнан в дыру на краю света, откуда никому, носящему фамилию Санчес, пока жив этот король, не выбраться. Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили, когда планировали переселение сюда? О том, что земли здесь не меряно и от короля твоего далеко. Потому – делай, что хочешь. Королю до тебя и дела нет. Ну и ты относись к такому положению соответственно. Тебе здесь надо выжить. Вернее, не так. Твоя главная задача не только выжить вопреки всему, и королю в том числе, но и стать сильнее и богаче. Строй свое благополучие по своему усмотрению, прибирай к рукам то, что можешь. Не упускай возможностей. Ведь все, чего ты здесь добьешься, достанется твоему сыну и нашему внуку. Нам с тобой много лет и уже мало что нужно в этой жизни. Скоро Бог призовет нас к себе. А что мы нашим детям оставим? Нищету? Опалу королевскую? Позор твоей древней фамилии? Так давай для детей наших постараемся и подарим им созданную нашими руками страну, что богатой стала не через захваченное золото, а через труд. Королю твоему нужно только золото. Нет его – и нет интереса к нищей земле. Потому ты от него не получишь ни-че-го! Вывод: чтобы здесь выжить и не прозябать в нищете, все необходимое надо либо добывать, либо производить самостоятельно. Как, убедил я тебя, или все еще надеешься на милость королевскую?

Весь длинный княжеский монолог гранд просидел в кресле, даже позы не меняя. Он был удивлен, обескуражен, растерян, слушая такие крамольные речи. Это же оскорбление величества! Подстрекательство к бунту! Дон Адолфо сидел, уставившись на огонек свечи, вцепившись руками в бороду, и молчал. Князь видел, что пуганый гранд погружен в решение непростой дилеммы: следовать указам короля и погружаться все глубже в нищету и забвение, либо игнорировать большинство королевских указов, регламентирующих жизнь в колониях, отдать князю выбранную им землю и начать работать на себя. Молчание затягивалось, и князь, допив вино и поставив кубок на стол, произнес:

– Я приехал сюда, чтобы жить и богатеть. У меня тоже есть сын, и я хочу оставить ему помимо титула еще и богатое, сильное княжество. Не зависящее от милости или немилости власть предержащих. Ты, гранд, как хочешь, но я все-таки займу бухту, будешь ты за или против этого. Пока твой король что-либо узнает, я успею хорошо укрепиться на этой земле. Ему будет не до нас, дон Адолфо. Он ведь постоянно с кем-нибудь воюет. Лишних кораблей и войск для моего, да и твоего тоже, усмирения, у него просто не будет. Или, на худой конец, пришлет какие старые кораблишки с измотанными долгим переходом и скудной кормежкой солдатами. Которым не очень хочется умирать за сольдо. А грабить у нас нечего, золота, как в Перу или Мексике, здесь нет. И об этом все давно знают, потому и не едут в Аргентину искатели Эльдорадо. Я хотел решить вопрос с землей и крепостью с тобой по-родственному, полюбовно. Я мог бы даже купить у тебя понравившуюся мне бухту. И жили бы мы с тобой в мире и согласии, гоняли по пампе индейцев, растили хлеб, торговали между собой и со всеми остальными. Но ты боишься гнева своего короля, которому на тебя наплевать. У нас на Руси есть пословица: с глаз долой – из сердца вон. Прямо про твоего короля! Так пользуйся моментом! Я даже формальности соблюду: подниму над крепостью испанский флаг, а свой родовой вывешу ниже его. Так как, гранд! Договорились? Больше уговаривать не буду. Сделаю по-своему, и ты не получишь с моего предприятия ни полушки.

Князь видел, что смог додавить родственничка. И действительно. Как только он замолчал, гранд, поерзав в кресле, будто геморрой зачесался, произнес:

– Ты говорил, что хочешь купить эту бухту с землей. За сколько?

– Вот это уже разговор двух деловых людей! Предлагаю десять пудов золота за залив, что на портулане название имеет «Монтевидео», и земли, прилегающие к нему на десять дней пути конной рысью на запад, север и восток, начиная от устья реки, что в бухту, на берегу которой я крепость поставлю, впадает.

Гранд, пошлепав губами и пошевелив пальцами, воскликнул:

– Это очень большая территория, герцог!

– Так и золота не мало!

…Это место беседы князя с грандом мне особенно нравится. Как они торговались! Особенно дон Адолфо. Явно в какое-то колено его древнего рода затесался еврей. Торговался дон самозабвенно! А князь его все больше раззадоривал. Что для нас какие-то жалкие десять-двадцать пудов золота? В трюм захваченной нами бригантины трудолюбивые пчелки, вернее – алчные пираты, натаскали с тонущего испанского галеона около двадцати тонн желтого металла в слитках, изделиях и монетах. Могли бы и больше, но корабль затонул не вовремя. Ладно, нам и этого хватит надолго, мы не жадные. Но и не транжиры. К тому же нельзя показывать гранду, что у князя золота много! Могут возникнуть подозрения разные да вопросы неудобные…

Высокие договаривающиеся стороны через пару часов торга сошлись на шестнадцати пудах монетами и ударили по рукам. В Аргентине была явная напряженка с наличностью. Внутри страны и при расчетах с капитанами за привезенный товар царил, в основном, бартер: обмен товара на товар по взаимно согласованным ценам. Разницу в стоимости выплачивали уже деньгами или слитками, по весу. Предварительно сравнив гири на безменах. Но слитки – это уже контрабанда, которую по прибытии в европейский порт надо тайно обменять на монеты. И тут у купца возникают проблемы: королевские фискалы и грабительский курс обмена, предлагаемый евреями-менялами. Первые, если поймают, могут в тюрьму сунуть с конфискацией всего имущества, ну, а про вторых – сами знаете. Эти проблемы торгашей я планирую убрать, выкупая слитки по более щадящему курсу. Добрый я, да и купцов надо стимулировать в нашу гавань заходить чаще и в первую очередь. Монет у нас пока хватает, а там Жан-Пьера, алхимика и фальшивомонетчика-любителя подключу.

Договоренность свою князь и гранд скрепили бокалом вина, Пока доверенный секретарь старательно выводил гусиным пером текст договора, родственники приговорили кувшинчик, заедая терпкое вино пирожками со страусятиной. Князь был доволен, что уболтал гранда. Гранд был доволен, что слупил с князя кучу золота за то, что ему не принадлежало. Подписав документ и приложив к нему большую печать, гранд передал его князю. Тот бегло просмотрел, свернул в трубочку и сунул за пазуху. Потом, когда допили второй кувшинчик и доели пирожки, князь приступил ко второй части «Марлезонского балета».

– Дон Адолфо, – обратился князь к довольно улыбавшемуся гранду. – А скажи мне, как я буду измерять купленную у тебя землю, если мне скакать по ней не на чем, а?

Гранд удивленно посмотрел на князя:

– Да какая разница! Разве кто когда будет интересоваться, сколько у тебя земли?

– Не скажи! А вдруг кто еще захочет у тебя землицы прикупить и соседом моим стать. Могут быть нежелательные споры, как у моего батюшки, боярина Хомутова, с князем Мусерским. Межевать землю надо, а нечем. Али ты, дон Адолфо, не понимаешь, о чем я речь веду?

– Об обозначении границ твоих владений.

– Не-ет! Не только. Речь я веду о том, что у меня коня нет.

– Вот беда! Так я тебе коня подарю. Сейчас пойдем на конюшню, и выберешь, какой понравится.

– За подарок – спасибо. Но мне надо много коней! Для дружины, для пахоты. Да и остальная скотина тоже нужна. У тебя есть, я знаю. Может, продашь? Золотом плачу!

И опять пошла веселуха! Под яростный торг и заверения в родственных чувствах с объятиями и поцелуями, приговорили еще один кувшинчик винишка. Потом еще… Князь был щедр и, хоть и сбивал запрошенную цену, но не намного. А гранд полностью заглотил золотой крючок. Теперь князь мог купить у родственника все, что угодно: халявное золото сыграло для дона роль наркотика.

…Я сидел в кресле у камина, вспоминал рассказ князя о его торге с грандом. Ловок Андрей Михайлович, все, что нам жизненно необходимо, сумел выторговать! Умудрился даже расплатиться, воспользовавшись вместо русского пуда – 16 кг, испанским арроба, что на один килограмм легче. Экономика должна быть экономной! Я улыбался во весь рот и вспоминал…

…Вечером второго дня моего нахождения в Новороссийске, князь организовал небольшое застолье с обменом информацией о проделанной работе. Докладчиков двое: князь и я. Сидели за столом расширенным, за счет введения нового члена – Пантелеймона, составом руководства Русского экспедиционного корпуса. Князь достал из сундука пачку исписанных листов бумаги. Каждый лист был заверен оттиском большой печати, висевшей на витом шнурке. Положил их на стол и стал говорить:

– Это документы, выданные мне доном Адолфо Керро Санчес и так далее, грандом и наместником вице-короля в Аргентине. Вот это, – князь показал лежавший сверху лист, – разрешение на постройку крепости в бухте залива Монтевидео. Формально она будет испанской, а фактически – русской. Следующий договор – о покупке мною у испанской короны земли. Я ведь герцог и у меня должны быть земельные владения, скот, поля, слуги, воины, крестьяне. Далее, – князь взял в руки целую пачку документов. – Это патент на дворянские звания для тех людей, кого сочту нужным этим званием наградить я. Своей волей или по вашему ходатайству, кого вы мне порекомендуете, посчитав их достойными быть равными себе, урожденным боярам.

«Но купить дворянское звание в Испании невозможно!» – подумал я, с интересом взирая на князя. – «Оно дается только королем за заслуги или воинскую доблесть. Что и происходило во времена Реконкисты – борьбы испанцев с захватчиками-маврами. Тогда было титуловано около трех тысяч отличившихся. Тогда же испанский король Карл Пятый ввел для особо отличившихся и титул «гранд» – «великий», который он мог присвоить любому дворянину, независимо от носимого им до этого титула. Главное, чтобы повод для такого отличия был весомым. Так что число носителей наследственных дворянских титулов в Испании впечатляло! Как же князь уболтал гранда узурпировать королевскую прерогативу в этом вопросе?»

Ответ на мой незаданный вопрос прозвучал тот час:

– Когда мы с доном Гильермо договорились по основному и дополнительным вопросам, я посетовал, что опасаюсь за мир и спокойствие среди наших дворян. Опаска моя, говорю, в том, что его дворяне не будут относиться с должным уважением к моим. И возможны вооруженные столкновения: русичи не прощают умаления своего достоинства никому, даже царю! На его вопрос, что же он может сделать, я ответил:

– Кто есть кто среди моих людей на Руси всем известно. А здесь – нет. Во владениях короля испанского я хочу привести наши титулы в соответствие с вашими. А подтвердить это соответствие попрошу тебя, выдав моим дворянам документы с твоей подписью и печатью наместнической. Расходы на бумагу, чернила и работу писца компенсирую.

К тому времени мы уже опростали пять кувшинчиков. Поднабравшийся гранд сидел косо за столом и тыкал длинной двузубой вилкой в блюдо с тушеным мясом. Мясо уворачивалось. Поймав все-таки кусок, донести его до рта через огромный воротник-жабо окосевший гранд не смог. Кусок шлепнулся обратно в блюдо, обдав брызгами соуса его лицо и камзол. Непокорная вилка упала туда же, куда и строптивое мясо. Извазюканный в соусах воротник полетел на пол, а гранд потребовал еще вина и своего секретаря. Сказав, чтобы я объяснил свою просьбу «писарчуку», дон Адолфо, не дожидаясь заказанного, уснул. «Устал», как у нас на Руси говорят. Я воспользовался его разрешением. Утром мы с ним поправили здоровье, гранд подписал все заготовленные секретарем документы, не читая, и я в сопровождении зятя, Хуана, на дареном жеребце отправился выбирать лошадей и скотину. Дальше – просто. На бригантине отвесил требуемое количество золота, Жилин упаковал его в кожаные мешки и с доверенным лицом гранда под охраной отправил во дворец наместника. А закупленный скот Рамон потом вывез, когда корабль отремонтировал.

Дон Мигель уже получил свою долю добычи с двух кораблей и успешно расторговался, – продолжил князь. – Хоть он и лишился части команды, перешедшей ко мне, доволен был дон неописуемо. Потому легко согласился доставить меня с людьми и имуществом в бухту залива Монтевидео и забросить продукты тебе, Илья Георгиевич. Так мы прибыли сюда. Я у гранда еще подрядил каменщиков толковых, каменотесов и, за отдельную плату, инженера-фортификатора. Надо же крепость правильно расположить и построить надежно. Строительство началось, но было трудно – людей не хватало. Потом от тебя, воевода, начали поступать материалы и рабочие. Стало полегче. Сейчас будет еще легче: рабочих рук изрядно прибавилось. У меня все. А теперь ты, Илья Георгиевич, граф Морпеховский, доложи, что все это время делал!

Князь вручил мне большой бумажный лист с висящей на шнурке массивной печатью. Я пробежал текст, написанный красивым почерком, и посмотрел на князя ошалевшим взглядом. Такого поворота сюжета я не ожидал.

– Что молчишь? Говори, но только по существу. Благодарить будешь потом.

Коротко, стараясь не особо вдаваться в подробности, я рассказал, что было мною сделано за время жизни на мысу. Как заключил союз с индейским вождем, как помог ему победить врагов и получил в подарок речку Изумрудную. В заключении открыл внесенные заранее в покои князя сундуки с добытыми камнями. От созерцания их количества у присутствующих пропал дар речи. А камни, хоть и не отшлифованные, грубо очищенные от породы, искрились в свете масляных ламп, пуская зеленые лучики.

Наконец, налюбовавшись завораживающим мерцанием драгоценных камней и восстановив душевное равновесие, нарушенное видом огромного богатства, отцы-командиры вновь заняли свои места за столом. Пантелеймон разлил вино по бокалам, все молча выпили.

– И сколько их там? – прозвучал вопрос боярина Жилина.

– Четырнадцать пудов, без малого.

– Это сколько же денег-то они стоят?!

– Не знаю. Очень много, но не здесь. Пуд отдал доверенным людям, что за добычей приглядывали и работу индейцев, в войне плененных, организовали добре.

– И кто же они, люди твои доверенные? – поинтересовался князь.

– Олег, десятник. Очень умно работу организовал, индейцев-воинов к бане приучил и к одежде. Я его, князь, в эскудеро произвел и прошу твоего утверждения моего производства.

– Согласен. А кто другие?

– Холопы твои, княже, Кондрат, Никита и Фрол. Уж извини, что я ими так распорядился. Но ты воспитал очень хороших, думающих и умеющих организовать людей, исполнителей. Отпусти их на волю, поручи дело интересное, и они проявят себя еще не один раз!

– Ты им, часом, никаких титулов не присвоил?

– Нет, княже!

– Хорошо, граф, я приму от них откуп, а о делах, что им можно будет поручить, потом подумаем. Пусть будут мануфактурщиками или помещиками на землях моих, хлеб растят или еще что. Решено.

– Еще, княже, я своей волей назначил трех твоих стрельцов сержантами-сотниками. Они обучали и по моему приказу командовали в боях сотнями индейских воинов. Предлагаю их тоже наградить титулами эскудеро и назначить командирами туземных сотен, из местных индейцев набранных. Нам нужна сильная дружина. Потап, Родион и Павел – готовые командиры. Я с ними сам еще позанимаюсь, и у тебя, князь, будет дружина из уругвайцев.

– Из кого? – подал голос молчавший до того Пантелеймон.

– Из уругвайцев. Так нам наших индейских воинов называть будет проще: племен туземных вокруг много, каждое свое название имеет. А как тех воинов, что я привел, еще назвать? Они теперь уже не гуарани, если из своего племени ушли. Тем более, думаю, собирать войско будем из воинов разных племен, и сотни комплектовать вперемешку. Потому и предлагаю наших туземных воинов назвать «уругвайцы». Да и чужаки не скоро поймут, из кого мы войско собираем. Пусть думают, что так племя индейское, нами обнаруженное и покоренное, называется.

– Хитер, граф Илья! И коварен! – Князь смотрел на меня, прищурив в улыбке глаза. – Но то нам во благо!

– Да и ты, князь, не так прост, как тебя испанцы себе представляли! – вернул комплимент я своему прямому начальнику.

– Мы ведем войну, – посуровев, произнес князь. – За свое выживание и сохранение на этой земле нас, русских, как нации. С нашим языком, культурой и верой православной. Потому относиться ко всем окружающим нас народам будем как к противнику, с которым заключено временное перемирие. А союзниками нашими будут наша дружина воинская и флот морской. Но их еще надо создать и укрепить.

– Да, княже, ты полностью прав! – я решил вложить и свои пять копеек. – Наши надежнейшие союзники это армия, авиация и флот!

– Кого-кого ты, боярин, вторым-то помянул? – спросил услышавший незнакомое слово Жилин.

– Авиация. – Четко выговорил я. – Слово обозначает «воздухоплавание». Человек, используя некие приспособления, сможет летать по воздуху.

– Один смерд уже попробовал летать, – подал голос отец Михаил. – Сделал крылья из полотна и на глазах у царя Ивана Васильевича с боярами с колокольни прыгнул. Не полетел, упал. Остался жив. Был дран кнутом и куда-то сослан. На том все и закончилось.

– Так ведь не я это придумал, отче! Мне авиацию сам Бог показал и как ее правильно сделать, чтоб летать и не падать – подробно поведал. Значит, хочет Он, чтобы мы в небе, аки птицы, парили. Богоугодное дело – авиация. Но очень тайное, потому знать о ней никто, кроме нас и еще четверых воинов, что Ахмет израненными нашел, знать не должен!

– Да, кстати, – заговорил князь. – Кто они, выяснил? Откуда, как сюда попали?

– Выяснил, княже!

Глава 4

…Машутка, сладко спавшая, прижавшись к теплому брюшку Кисы, завозилась и тоненько заплакала. Киса вскочила, обнюхала девчушку и в один прыжок исчезла в соседней комнате. Буквально тут же в комнату вошла Ларита, подхватила дочку на руки и ушла, наградив меня улыбкой. Хорошая у меня жена! Не спорит, не ругается, меня любит. Все, чему обучил, выполняет. Ведет домашнее хозяйство, растит дочурку. За три года, что мы живем с ней, выучилась читать и писать по-русски. А говорить на моем языке начала учиться с первых дней нашего знакомства. Теперь учит детишек грамоте в воскресной школе при храме. Первой крестилась в православную веру. Отец Михаил ей не нахвалится, но меня не укоряет, что не освятил я свой брак венчанием. И про блуд не упоминает, потому, как сам живет с симпатичной индианкой, а венчаться с ней не может: священник он у нас единственный, кто имеет право это таинство провести. А как он сам себя венчать будет? Батюшка наш из белого духовенства, жениться имеет право. Только узаконить это не получается. Вот и молчит про блуд. А я не знаю, почему тяну с этим. Что-то меня останавливает, какой-то тормоз. И объяснить я его наличие не могу. Хоть и люблю женушку свою ненаглядную.

Почти все наши стрельцы, что на Руси холостыми были, здесь себе женок нашли. А женатые – подруг. Природа требует! Многие венчались, остальные просто живут со своими подругами, некоторые – и не с одной. Отец Михаил уже около сотни младенцев, рожденных в таких союзах, окрестил, давая русские имена. Так что теперь среди черноголовых детей-индейцев частенько стали мелькать и русые головенки полукровок. Даже несколько рыжих есть! Это явно Макар Рыжий и Дюльдя, он тоже с рыжинкой, постарались. Русская кровь явно пересиливает индейскую. Как пересиливала татарскую, и появлялись в татарских аулах русоволосые голубоглазые татарчата. Возьми такого, вырасти в русской семье, и никто и не подумает, что его отец – татарин. Вот только африканскую русская кровь пересилить не может. Видел я во времени, мною покинутом, достаточное количество плодов «дружбы народов постелями». Откровенно говоря, становилось противно: русская женщина, а рядом – негритенок за руку держится. Вот что заставило ее его рожать? Любовь? Ладно, плод любви, если это она была, виден. А предмет любви где? Нету! В какую-нибудь Зимбабву сдриснул, помахав на прощание черной рукой с белой ладонью. И сколько потом этим несчастным детям издевательств пришлось вынести! Ну не любят на Руси таких экзотов! А сколько их по детским домам было распихано, на государственное содержание. И вырастали из этих негритят в большинстве случаев преступники. Мало кто смог вырасти не озлобленным зверьком и сумел стать нормальным гражданином страны. Дети-изгои превращались в изгоев-взрослых. Но они-то не виноваты, что родились! Это их мамы, ложась под негров, о будущем не думали. А детям пришлось отдуваться.

Поэтому, зная историю и будущее, я приложу максимум усилий, чтобы на землю Русского Уругвая негры не попали. А если и попадут, то только в виде кастрированных рабов, на самые тяжелые работы, куда индейцев жалко будет отправлять. И никаких негритянок, будь они хоть раскрасавицами! Знаю, что эта раса из себя представляет. Я не расист, но негров не люблю. Кстати, самые оголтелые расисты не белые, а как раз черные.

Привлекая внимание, о мои ноги потерлась Киса. Я, наклонившись, погладил ее по голове, почесал за ушком, вызвав довольное мурчание. Красавица моя, умница! Месяц назад принесла очередного, уже третьего, котенка. Первый, рожденный еще во владениях Матаохо Семпе и названный мной Барсиком, уже вырос и жил на конюшне. Его туда сама Киса определила: через три месяца после моего прибытия в Новороссийск взяла уже хорошо подросшего сынишку за загривок и поволокла на конюшню к лошадям, на ПМЖ. Первый месяц отселения часто его навещала, видимо, для обучения или контроля. А потом – все реже и реже. Так, иной раз заглянет на конюшню, пообщается с сыном, и уйдет, удовлетворенная проверкой.

Первое время, мне конюхи докладывали, лошади кота боялись. Храпели, косились на него лиловым глазом. Кот к ним в стойла не лез, чуял, что с перепугу и копытом зашибить могут. Постепенно лошади, не видя агрессии со стороны Барсика, к нему привыкли. А тот работал, регулярно отлавливая местных грызунов, покушавшихся на дорогой для нас овес, и выкладывал свою добычу перед воротами конюшни. Индейцы, обучавшиеся у стрельцов, ставших конюхами, премудростям ухода за лошадьми, были очень рады таким подаркам. Хоть кормились от князя и не голодали. Для них любой зверек это обычная и привычная еда. Индейцы живут от природы. Все, что могут поймать или подстрелить – добыча. Короче, употребляют в пищу все, что шевелится, а что не шевелится – расшевеливают и употребляют. Я об этом, вроде бы, уже говорил. Употребили и полутораметровую змеюку, непонятно как загрызенную котом. Она, со слов взволнованных индейцев, была очень ядовита! В доказательство притащили мне ее голову и даже в чашку, мной поданную, яд выдавили. И не боялись, что отравятся, проделывая эту операцию. Пояснили, что часто ловили и таким образом «доили» змей по заказу шамана, он же лекарь, готовивший из яда лечебные мази. Как жаль, что я не смог, вернее, был занят более актуальными на тот момент делами и не успел влезть в его память. Натолкнулся на блок, но вскрывать его было некогда. Да и не мог я тогда делать это достаточно аккуратно, незаметно и без последствий для чужого мозга. Вот теперь и не знаю, как мази с ядом для лечения, а не для ликвидации кого – либо, готовить. Но яд все равно прибрал. Пусть будет!

Второго своего котенка Киса таким же манером пристроила к дому князя. Именно к дому, а не в дом, потому как живет он на дворе и в комнаты княжеские не заходит. Князь его звал в дом, но тот не пошел, хоть оказывает нашему герцогу все кошачьи знаки уважения и подчинения. Князь его Тигром назвал после того, как кот пригнал ему во двор из пампы молодого кабанчика. Вот была потеха всем, кто это видел! Кот загнал добычу в угол двора и не выпускал, пока не дождался князя. Вот тогда он и получил свое имя. Но не только за бойцовскую смелость князь его так назвал. Кот отличался от своей матери и окрасом, и статью: тело – короче, хвост – тоже, а вот ноги – длиннее. И в окрасе просматриваются темные поперечные полоски. Видимо, в этой местности котов-ягуарунди не водится. Вот и пришлось Кисе пользоваться чужим. Потому и дети у нее на нее не похожие пошли. Кстати, ее последний котенок тоже метис. Вон он, легок на помине. Ковыляет на еще слабеньких, но уже заметно высоких ногах, цепляясь коготками за постеленный на полу ковер. Прятать их он еще не умеет. Киса занялась сыном, а Ларита позвала меня обедать.

Послеобеденная чашечка матэ в руках исходит паром. Мелкими порциями тяну через серебряную бомбилью горячий «напиток божественного Каа», а мысли уносятся в недалекое прошлое…

…Лагерь на мысу. Передо мной стоят четверо десантников, людей моего безвозвратно утерянного времени. Изорванная когда-то пулями форма заштопана и выстирана. За расстегнутыми воротниками – тельняшки в голубую полоску. Все босые. Двое русоволосых, двое чернявых. Почти одинакового среднего роста. У одного на единственном сохранившемся погоне сержантские лычки. Стоят вольно, но напряжение ощущается: не в своей тарелке ребята! Встали у входа в палатку, плечом к плечу, быстрыми взглядами контролируют обстановку. Я сделал знак, и приведшие их стрельцы вышли. Со мной остались Маркел и Дюльдя. Я сел на трехногую табуретку и предложил десантникам сесть на лавку, стоявшую за их спинами. Воины сели, но так, что могли вскочить в любую секунду. Я перевел взгляд с их лиц на босые ноги и произнес:

– Маркел! Проверь-ка, как там баня, и готова ли одёжа. И распорядись принести обувку. Негоже воинам босыми перед воеводой быть!

– Есть! – Маркел, козырнув, выбежал из палатки, провожаемый удивленными взглядами.

– Перед воеводой!? – прошелестел шепот десантников.

– Ты кто? – Вопрос задал сержант. – Где мы?

– Дюльдя! – игнорируя вопрос, позвал я стрельца. – Организуй нам чего-нибудь поесть и выпить.

Богатырь, так же козырнув, молча вышел, подозрительно покосившись на моих гостей.

– Я – стрелецкий воевода боярин Илья Георгиевич Воинов. Вы, судя по тельняшкам, бойцы воздушно-десантных войск России или, как еще расшифровывают аббревиатуру ВДВ – «Войска дяди Васи». Вы находитесь сейчас на восточном берегу Уругвая. Там, – я указал пальцем, – шумит Атлантический океан, на берегу которого мои разведчики нашли вас израненными. Помолившись Богу нашему Чудотворцу, я с помощью Его и креста животворящего, излечил вас, вынув из тел ваших вот эти пули, – я показал. – Как я понимаю, от автомата Калашникова. В том времени, где вы были, вас убили враги. Но Бог Всемогущий решил, что вам еще рано умирать, не выполнив все, вам предначертанное волей Его. И перенес тела ваши, вернув в них ваши души, сюда. Здесь – конец шестнадцатого века, а точнее 1591-й год от Рождества Христова.

– Ого!

– Крепко нас на фугасе долбануло!

– Шиза полная!

– Тихо, воины! – голос сержанта. – А ты не врешь, мил человек? Может, разыгрываешь контуженных? Уж больно говорок твой похож на наш, армейский, а не на боярский: «аз есмь болярин!»

Я рассмеялся:

– Хорошо изобразил, как в кино. Только все проще, и одновременно сложнее. Конечно, вам трудно поверить в мои слова. Думаете, вот сейчас отойдете от наркоза, проснетесь в госпитальной палате. Вокруг раненых героев сестрички будут порхать, утку предлагая или еще чего. Разочарую. Вашей прошлой жизни уже нет. Есть настоящая, здесь и сейчас. Где и когда – я уже сказал.

Повисло тягостное молчание. Десантники растерянно смотрели друг на друга, на меня, на расстилающийся до горизонта океан. Потом чернявый, с багровым рубцом через все горло, шепотом произнес:

– Мистика! Что с нами произошло?

– Что с вами произошло, вы мне сами сейчас рассказывать будете. Вспоминать и рассказывать. Для начала представьтесь.

Бойцы переглянулись, и сержант, встав, начал:

– Мы бойцы разведвзвода батальонной тактической группы 127-го парашютно-десантного полка. Я – гвардии сержант Евгений Владимирович Поливанов, командир отделения. Позывной Жень-Шень.

– Отчего так прозываешься?

– Пацаны назвали, еще в учебке. Имя у меня Женя, и родился я в Приморье. Вот оттуда и Жень-Шень.

– На гражданке что делал?

– В мореходке учился, во Владике. Море люблю. На яхте с отцом с детства хожу. Он как с похода придет, так сразу со мной в море…

– Так что же во флот не забрали? Или в морпехи, хотя бы?

Парень замялся. А я произнес:

– Только не ври. Я умею отличить правду ото лжи.

Сержант кивнул головой и продолжил:

– Мореходку не закончил по причине срочного отчисления за причинение кое-кому на дискотеке мордобития. Могли быть серьезные неприятности, потерпевший оказался сыночком криминального пахана. Вот меня буквально за одни сутки друзья отца и из училища отчислили, и в практически уходящий эшелон с призывниками впихнули. Так в ВДВ и оказался.

– Ясно, сержант. Садись.

Следующим поднялся чернявый паренек с рубцом на шее. Говорил шепотом, видно, голосовые связки серьезно повреждены:

– Гвардии ефрейтор Рощин Богдан Степанович. Наводчик-оператор БМД. Позывной Шатун. Я с Камчатки. Охотничать начал, как сил хватать стало ружье после выстрела не ронять и на ногах удерживаться. Потому – Шатун, медведь такой, на зиму в берлогу не залегший.

Паренек улыбнулся открытой светлой улыбкой и, дождавшись моего разрешения, сел.

– Гвардии рядовой Денисюк Михаил Васильевич, – поднялся следующий боец. – Стрелок. До призыва увлекался парашютным спортом и дельтапланеризмом. Позывной Стриж.

Последним поднялся коренастый парниша с руками слесаря или моториста. Точь в точь, как у меня были, когда на заводе работал.

– Гвардии рядовой Кузнецов Иван Романович, механик-водитель БМД-2. На гражданке мотористом работал. Отсюда и позывной – Дизель.

– Кто я и где вы находитесь, братцы-десантники, вы уже знаете, но еще раз повторю, для лучшего запоминания и осознания всего, что услышите.

И я вновь повторил то, что уже говорил им, с подробностями. Но я видел, что понять, как они здесь очутились, у бойцов все же не получается. И тогда я сказал:

– Расскажите о своем последнем бое. Афган? Чечня?

– Чечня, лето 1995-го, – сержант Жень-Шень, прокашлявшись, начал рассказ. – Мы на своей БМДэхе в головном дозоре шли, впереди колонны. Чичи по колонне огонь открыли почему-то раньше, чем по нам. Мехвод сразу на месте «жука» крутнул, назад, к колонне. Тут взрыв за кормой, фугас, видимо. Корма и кто в десантном отсеке были – в куски. Машина загорелась. Нас четверо уцелело. Из машины выпрыгнули, а дальше я и не помню ничего.

– Женьку сразу очередью срезало, возле гусянки упал, – продолжил Дизель. – Я его в ямку какую-то затащил, стал отстреливаться. Потом граната взорвалась, и все, – мехвод тяжело вздохнул и замолчал.

– Значит, я был последним, – тихо произнес Шатун. – Я видел, как пацаны погибли, и как Мишка Стриж в рукопашке отбивался, а его в спину из «калаша». Помочь не мог, чичи ноги прострелили. Стрелял, пока патроны были. А потом мне очередью руки перебило, и гранату последнюю взорвать не смог!

И замолк боец. Вспомнил, что дальше произошло. Закрыл лицо дрожащими руками и заплакал. Но я твердо знал, что плачет он не от страха и пережитой чудовищно жестокой смерти, а от бессилия, от осознания того, что не сможет уже отомстить и вернуться домой. Бойцы сидели, опустив плечи и закрыв лица. И я их не осуждал. Воин имеет право заплакать, такие слезы его сильнее делают.

– Последнее, что я видел, – прошелестел голос Шатуна, – Это яркая зеленая молния!

Снова молния! У меня по спине пробежал табун ледяных мурашек. Велик Господь!

– Велик Господь! – громко произнес я, вставая. Бойцы так же поднялись и смотрели на меня. – Помолимся же Господу нашему, православные! Вознесем молитву благодарственную за воскрешение воинов русских, в бою с врагами головы свои сложивших!

И я, повернувшись к образу, начал:

– Отче наш! Иже еси на небеси…

Я не знал, были ли десантники крещеными, верили ли в Бога, но они, встав рядом, вслед за мной повторяли слова древней молитвы. И с каждой произнесенной фразой, с каждым крестным знамением я ощущал, как успокаиваются их смятенные души, а голоса обретают твердость. Молитва помогла успокоить души и принять то, что с ними произошло. И подкрепила осознание того, что Бог есть, и Он их в беде не бросил!

Отзвучали последние слова, рука положила последнее знамение. Поклонились образу Отца Небесного. В палатку, неся на деревянной дощечке, накрытой холстинкой, миски с немудреной едой, вошел Маркел. Поставил принесенное на стол, доложил:

– Воевода! Баня еще не готова. А сапоги я вместе с одежей принесу.

– Добро! Иди, все остальное приготовь. Мы тут сами управимся.

Разминувшись с Маркелом у входа, в палатку протиснулся Дюльдя с ведерным бочонком вина, 12 литров, кто не знает, и медной ендовой. Правильно, ребятам после всего пережитого надо хотя бы немного снять стресс. Для этого еще женщины подходят, но они будут позже и не здесь. Поставив ендову в центр стола, стрелец выдернул из бочонка пробку и вылил содержимое в посудину. На край повесил ковшик. Потом, глазами спросив разрешения, вышел наружу и встал возле входа, опершись на свое жуткое оружие – начищенный до зеркального состояния бердыш.

Я разлил вино в большие чарки, на одну сверху положил ломоть хлеба.

– Помянем, славяне, друзей и товарищей, в боях павших. Пусть земля им будет пухом!

Выпили стоя, помолчали. Сели на расставленные вокруг стола лавки. Сержант по моему знаку вновь наполнил чарки. Выпили по второй, после чего уже принялись за еду: жареное мясо, вареная картошка, рыба копченая, соленая, тыквенная каша и еще что-то вкусное. Напряженность постепенно оставила бойцов, ели с аппетитом и вино пили с удовольствием. Раскраснелись некогда бледные лица, в глазах появился блеск. Но разговоры не разговаривали. Видимо, стеснялись. Только Жень-Шень, набравшись храбрости, задал вопрос, услышав который, уши насторожили все:

– Мы, товарищ боярин, поняли, что нас на той дороге чичи убили. И что Бог нас к жизни вернул и заслал, как вы говорите, в шестнадцатый век. Только вот неувязочка! Говорите вы, как и мы в двадцатом веке говорим. Для вас понятно, о чем мы вам рассказали. Разве во времена Ивана Грозного знали, что такое БМД или граната, автомат? И кто такой мехвод? Странно это!

– Вопрос, конечно, интересный, ребята. Скажу только одно, но никаких больше по этой теме вопросов! Я – из начала 21-го века сюда попал, и тоже пройдя через смертные врата с Божьей помощью. Как, что, почем, куда и так далее – без комментариев! Предупреждаю: это тайна, которой, кроме вас, владеет еще только один человек. И все! И вам придется всю оставшуюся жизнь молчать о том, кто вы и откуда.

– Ваша легенда, – продолжил я, – такова: вы воины русские, попали в плен турецкий, галера, где вы гребцами были, в Новый Свет шла. Плыли очень долго. На скалы галера напоролась, вы выплыть сумели, так как бежать готовились при удобном случае, и кандалы подпилили заранее. Попали на остров маленький, безлюдный. Связали плот. Подняли парус и поплыли, куда Бог послал. Сколько плыли – не помните. Один раз мимо корабль какой-то проходил. Но не взял на борт, только из пушки пальнул. Но Бог миловал. Убить не убили, только поранили сильно. Плот ломаться начал, как до берега добрались – тоже не помните. Очнулись уже здесь, в палатке. Вот этой версии и придерживайтесь. Народ в этом веке простой, фантастики не читал. В Бога и Дьявола верит. И в эту байку тоже поверит, даст Бог-милостивец. Испанцы, в чьих владениях мы сейчас находимся, очень набожны и подозрительны. Развлечением считают, если кого на костре инквизиция сожжет, обвинив в связях с дьяволом или в колдовстве. Вы как раз под второе и попадаете. Вот и делайте выводы!

– А как же форма наша, тельняшки?

– Османы, скажете, так здесь сейчас турок называют, запомните, свои обноски дали. Заодно постригли и побрили, чтобы сильнее унизить русского человека: у них без бород и усов только евнухи. И еще запомните: меньше разговоров, больше слушать, как люди говорят. Запоминать, как что называется. Что не ясно – у меня спрашивать. Без опояски, тонкого ремешка, что поверх рубахи вяжут, может ходить только крестьянин, смерд по-здешнему, да и то в поле на пахоте или покосе. Остальные – только опоясанными! Всегда! И ничему не удивляться вслух!

Дальше я провел с десантниками такой же ликбез, что в свое время со мной провел князь. В палатку заглянул Маркел:

– Воевода! Баня готова, одежа на скамейке лежит.

– А подарки мои?

– Внутри дожидаются!

– Так, бойцы. Сейчас – баня. Маркел, холоп мой, вас проводит, все покажет. Одежду поменяйте, чтоб не выделяться. Я вам подарки приготовил, не удивляйтесь. Здесь нравы простые, что естественно, то не безобразно. Но некоторые приличия и индейцы местные соблюдают. Учтите на будущее. Понравятся подарки – можете оставить себе в вечное пользование. Не понравятся – сможете потом выбрать из свободных. Индейцы местные не рабы, а мои союзники. Относитесь к ним по-товарищески, но без панибратства. Некоторая дистанция быть должна, тем более, что им я вас представлю как своих братьев, потерявшихся и найденных. Я для индейцев в большом авторитете, не уроните мне его! В будущем я планирую использовать ваши знания на командных должностях. Все. Идите. Маркел! Проводи.

…Из бани мои десантники выбрались только под утро, перед побудкой. Форму свою поменяли на одежду, найденную моими стрельцами в трюмах флейта. На продажу горбатый карлик-капитан вез ее довольно много. Вот теперь десантники двадцатого века внешне вполне соответствовали шестнадцатому. Только тельняшки оставили. И тут я уже ничего не смогу сделать!

…Князю и остальному комсоставу Русского экспедиционного корпуса я доложил ту версию, что озвучил для запоминания десантникам. Что поверили все – сомневаюсь. По крайней мере, князь от меня явно ждал конфиденциальной информации. Он ее, конечно, получил в приватной беседе тет-а-тет. И тут же задал вопрос, как я такой Божий подарок использовать намерен.

– Для начала они будут инструкторами по рукопашному бою. Дам им на год по полсотни пацанов, пусть из них бойцов делают. Заодно и грамоте обучат, арифметике. Среднее образование каждый из десантников имеет. Пограмотнее нынешних учителей церковно-приходских школ будут. А потом – раскидаю по специализациям. Вместе с теми из воспитанников, кто в науках преуспеет.

– И что планируешь?

– Иван Дизель – моторист. Пусть займётся созданием двигателя. Для начала – паровика. Хочу, чтобы наши боевые корабли от ветра не зависели, иначе задавят нас сначала на море, а потом и на земле.

– А из чего и с кем он их делать будет?

– Схожу в Европу, поищу механиков. Там сейчас подрастают будущие конструкторы паровых машин. Куплю материалы необходимые, а механикам покажу правильное направление в их работе. Но только здесь, в Новороссийске. Знаний, слава Богу, у меня хватает.

– А остальные?

– Михаил Стриж – дельтапланерист. Авиацию будет нам строить. Богдан Шатун – стрелок, охотник. Он в огнестрельном оружии спец. Напомню нашим мореходам, чтобы за любые деньги привезти из Старого Света мастеров-оружейников. Шатун им будет идеи подкидывать, а те – воплощать их в железе. Огнестрел необходим казнозарядный, с капсюльным патроном. Вместе с алхимиком нашим, Жан-Полем, будут работать. Помнишь, князь, что француз нам говорил?

– Что порох большой мощности выдумал и кристаллы взрывающиеся.

– Вот именно! А это прямой путь к унитарному патрону для многозарядных ружей-револьверов и казнозарядных пушек, снарядами стреляющих. Я им всем помогать буду, Господь мне в память много полезного и нам необходимого вложил.

– А сержант, Жень-Шень?

– Ну, тому прямая дорога в капитаны одного из наших будущих кораблей! Думаю я, что надо нам флот увеличивать. Корабли либо захватывать, либо покупать. Купить – предпочтительнее. Только новые или недолго плававшие. Деньги есть, изумруды понемногу надо в Европе продавать, на них и флот собирать.

– Ты прав, боярин. Через пару месяцев, как товара местного достаточно соберу, отправлю боярина Жилина с Рамоном в Старый Свет. С ними и Жень-Шень твой пойдет, учиться настоящим парусником управлять. В команду дам всех стрельцов, что морскую науку хоть немного усвоили. На палубе доучатся! И из уругвайцев твоих десятка два – три не мешало бы к морскому делу приставить. Подумай над этим!

– А что думать! Озадачу Фиделя с Камило набрать моим именем среди индейцев команды матросов на баркасы. И в море! То есть, в Ла-Плату, она здесь как раз на море своими размерами похожа.

– Одобряю. Завтра же и прикажи, а лучше сам выбери среди уругвайцев желающих отличиться. Ты у них в огромном авторитете!

– Сделаю!

Съели по апельсину. Помолчали. А потом я попросил князя еще раз показать мне документ, что дон Адолфо выдал на владение бухтой и землей вокруг залива Монтевидео.

– Тебе что-то не понятно? – князь с удивлением посмотрел на меня.

– Я, князь, хорошо знаю этот период в истории колонизации Южной Америки. Спасибо матушке, царствие ей небесное, – я перекрестился. – Потому имею некоторые сомнения.

Князь вытащил из сундучка документы и подал мне. Я углубился в изучение, и вскоре мне стало понятно, что дон прикрыл свой зад, не нарушив указы короля, и поимел нехилые денежки введя, мягко говоря, в заблуждение родственника. Закончив изучение, я положил бумаги на стол, взял с блюда апельсин и стал его очищать.

– Ну, что ты там вычитал? – в голосе князя слышалось нетерпение.

– Скажи, Андрей Михайлович, ты весь документ читал? С самого начала?

– Нет, я титулы все, как и поименования, пропустил. Прочитал, что бухта переходит в мое пользование вместе с землей и индейцами, на ней живущими, и все. Да, еще прочел, что подушную подать королю испанскому за людишек платить должен, но это мелочь! А что, там что-то не так написано?

– Чтобы тебе, князь, было понятнее – немного истории. После открытия и завоевания Нового Света для управления колониями были образованы несколько вице-королевств. Нас интересует одно – вице – королевство Перу, которое включает почти все владения в Южной Америке, кроме побережья Венесуэлы. В составе вице – королевств есть самоуправляющиеся территории, генерал – капитанства. Одно из них – это капитанство Ла-Плата, в котором мы и находимся, а генерал-капитаном является гранд Адолфо. Не наместником! Вот об этом и говорится в первых строках документа. Самостоятельность дона Адолфо ограничена. Он осуществляет только административные функции, и продавать землю не имеет права. Только с разрешения вице-короля. Но и вице-король такое разрешение дать тоже не может – прерогатива не его! Верховным собственником земли является только испанский король. Единственное, что мог сделать дон Адолфо, это разрешить тебе организовать энкомьенду. Это особая форма поместья, предоставлявшегося испанским дворянам-переселенцам. Владелец поместья – эн-комендеро – имеет право только на использование труда приписанных к энкомьенде индейцев. Он должен заботиться об обращении индейцев в христианство, обеспечивать уплату ими подушной подати – «трибуто», и выполнение трудовой повинности в пользу государства на королевских рудниках, строительстве и так далее. Вот об этом, о пожаловании тебе энкомьенды, и написано в выданном документе, а не о праве владения землей. Ты не владелец, а обычный арендатор. Срок аренды не указан, значит, согнать тебя с земли можно в любой момент, лишь бы силы у сгоняльщиков хватило. А нам открытая конфронтация с испанской короной сейчас не нужна. Правда, лет через двадцать-тридцать, в 17-м веке, начнется формирование крупных землевладений – латифундий, которые не будут связаны с пожалованием энкомьенды. Да и на королевские указы уже особо обращать внимания не будут. Силу обретут землевладельцы, вернее, землезахватчики. Но это когда еще будет!

– Так значит, этот старый козел меня обманул и развел на деньги?! – князь нервными шагами мерял комнату. – И что теперь делать? И как мне с ним теперь поступить? Простить не смогу! Он меня как последнего лоха развел, сволочь! А еще родственник! Сын мой у него в войске служит, дочь с внуком моим в его доме живет! Что делать, а?

– Для начала – успокоиться. А при дальнейшем общении не показывать вида, что раскусил его «кидок». Понять дона можно! Он себя прикрыл и тебе, вроде бы, потрафил, дал, что ты хотел. Ну, срубил с дикого богатого московита деньжат! Мелочи! Мало ли чего между родственниками не бывает!

– Убью гада! Вызову на дуэль и зарежу этого подагрика. А я ему еще мазь от его болячек обещал, чтоб ревматизм подлечил.

– А вот дуэлировать с доном не стоит: убьешь его, пришлет король другого. Более жадного и упертого – мы, как ни крути, а иностранцы. Здесь селиться не имеем права. Потому, князь, мой совет: не подавать вида, но помнить, что истинные твои родственники и союзники – рядом с тобой находятся и тебе служат. А мазь лечебную пошли. Чем дольше дон Адолфо у власти пробудет, тем нам лучше. И подумаем, как его по полной программе использовать на наше благо. Трудности начнутся, если он умрет или власти лишится.

– Я тебя понял, Илья Георгиевич. Обидно осознавать, что мечта о тихой старости рушится. Опять враги кругом, опять саблю в руки. Эх-хе-хе!

…Да, покой нам только снится! А будет ли он когда-нибудь? «Вечный покой – для седых пирамид…». Я подбросил дровишек в камин и, глядя на огонь, вновь углубился в воспоминания…

Глава 5

Следующие два года прошли в тяжелом труде. Но постепенно жизнь налаживалась. Городок Новороссийск разрастался. Был он в основном саманным – глины и камыша хватало, чего не скажешь о древесине. Камня тоже хватало, но каменотесов и каменщиков было мало, и строили они крепость, пристань и форт на острове Щит. Я еще дважды ходил на бригантине к мысу, а оттуда на баркасе в деревню Матаохо Семпе. Туда вез железное оружие, ткани и прочее, необходимое дружественному племени. Обратно – стволы деревьев, выделанные шкуры, продукты земледелия и людей: воинственный вождь продолжал наводить свои порядки на берегах памятного мне озера. Дарил мне вождь каждый раз и два-три небольших калебаса зеленых камешков. Да, еще я привозил соль. Те кайва-гуарани и женщины чарруа, что я оставил в деревушке на мысу, прижились, нашли общий язык с племенем Матаохо Семпе и вполне освоили добычу этого продукта из вод Атлантики. Я и их снабжал необходимыми товарами. В обмен на соль, выделанные шкуры, разноцветные перья, циновки и удивительно ровные древки для стрел и копий.

Прибывающие к нам переселенцы были уроженцами разных европейских стран. Но дон Мигель вез не абы кого. Он знал, что князь ему возместит расходы на перевозку, только если переселенцами будут специалисты-ремесленники или крестьяне, с семьями и инвентарем. Такая избирательность была необходима. Люмпены и бездельники нам не нужны. Паразиты и трутни потом сами заведутся, так зачем их специально завозить?

Некоторые переселенцы объединялись в нечто вроде коммун – артелей. Получали от князя разрешения на занятия ремеслами или промыслами, тем же рыбным, к примеру. Князь выделял им купленный у приплывавших торговцев необходимый инвентарь или давал денег, «подъемные». Конечно, с обязательным возвратом. Без процентов, правда. Но меценатством наш герцог не занимался. Каждый ремесленник, начавший получать стабильный доход через три года, стандартный срок, на который князь освобождал от уплаты налогов, был обязан погасить долг и платить определенный процент от выручки в казну герцогства. Народ был доволен послаблениями и помощью, и трудиться начинал сразу, без долгой раскачки.

Большие участки земли князь выделил всем русским, приехавшим с ним и желавшим эту землю иметь. На прокорм. Конными плугами, конструкцию которых я раскопал в своей памяти, а кузнецы изготовили, закрепленные за нашими землями индейцы-крестьяне распахали поля, посеяв семена и зерна всех сельхозрастений, что мы привезли с Руси, и местных, что индейцы испокон выращивают. Время показало, что здесь растет хорошо из привезенного, а чем не стоит заниматься. Но хлеб у нас теперь свой. А первый урожай местных культур поразил индейцев изобилием. И это понятно, ведь примитивной деревянной тяпкой вручную большое поле не вскопать. А тут – технический прогресс: тягловый скот и плуг железный. Только работников сначала пришлось приучать к виду лошадей, зверей для них чудных и страшных. Потом обучить на тех зверях пахать землю невиданным агрегатом – колесным плугом. Колеса жители этого материка тоже не знали, потому восприняли индейцы его как мое колдовство. Приучением и обучением я попросил заняться стрельцов из крестьян, что в крепости служили. За отдельную плату. Князь, не скупясь, выделил каждому члену Русского Экспедиционного Корпуса его долю из официальной добычи, взятой на галеоне и бригантине. Но заработать лишний рубль никто не отказывался. Поэтому индейцы вскоре освоились и с лошадью, и с плугом. Быстро учатся аборигены, знания, что им дают, впитывают как губка!

С уругвайских земель можно снимать по два урожая в год. Главное, знать, какую культуру, в какой срок сажать и сеять. Зимы со снегом и морозами здесь не бывает. Единственное, что может влиять на урожайность, это истощение самой земли. Плодородный слой тонковат, а удобрений нет. Потому-то индейцы свои поля через несколько лет эксплуатации забрасывают и разрабатывают новые. Я знал, что в качестве удобрения можно использовать перегной или компост. Кроме травы, торфа и человеческих экскрементов делать его было не из чего.

По распоряжению князя, в строящемся городе было сооружено множество нужников, и жителям, особенно индейцам, было строго запрещено оправлять естественные надобности где попало. Нарушителям – порка. Когда я прибыл в Новороссийск, то приказал ренегатам-надзирателям Маламуду и Лукому создать из штрафников бригаду золотарей и раз в неделю чистить городские выгребные ямы, вывозя все «добытое» за город. Там вырыли специальные траншеи, в которых и происходил процесс ферментации. Из них же мастер-пороховщик Макар Рыжий начал добывать и селитру-ямчугу. Содержимое этих ям поможет существенно укрепить нашу обороноспособность, а через несколько лет – поддержать плодородие полей.

Сначала переселенцев – хлеборобов, садоводов и огородников, расселяли на ближние земли, более безопасные. Потом, после трех стычек и одного серьезного сражения с объединившимися племенами чарруа, повлекшего за собой частичное уничтожение дикарей и полное пленение всех, не успевших сбежать, стали селить подальше, хуторами. Пленных князь вывез в Буэнос-Айрес и обменял на лошадей, коров, овец и зерно. Когда угроза частых нападений была устранена, началась организация и заселение хуторов в двух-трех днях пути от города. Князь за каждым таким хутором закреплял по десять десятин, это около 11-ти гектаров, земли. Это был обязательный минимум сельхозобработки, прописанный в договоре аренды. По окончании первого, заключался второй договор, уже на пять лет и прирезался еще клин земли. Сколько арендатор попросит. Помощь хуторянам скотом, рабочими, инвентарем и посевным материалом полагалась только один раз. Новосела сразу предупреждали, что выделенные ему батраки-индейцы не рабы, а наемные работники. Которых он обязан содержать, а их труд – оплачивать. Новоселов-земледельцев, как и ремесленников, князь освобождал от налогов на три года. Таким образом было организовано сто двадцать шесть хуторов. Через год осталось сто восемнадцать: три самых дальних разорили дикие чарруа, а пять развалились.

Я, как только узнал о нападениях, взял две сотни воинов-индейцев и полторы сотни молодых бойцов, что мои десантники обучали. Ахмета с его полусотней арбалетчиков и десяток стрельцов с пятью берсо так же задействовал. Силы большие привлек, но нам жизненно необходимо было если не окончательно, то надолго, пресечь нападения. Выкорчевать мысли о них из голов воинственных дикарей не получится, но на более-менее длительный срок охладить пыл вполне возможно. А это значит – максимальный урон врагу, разорение деревень и пленение уцелевших. Что и было мною сделано. Пленных, прибрав в хозяйство для последующего воспитания всех детей моложе десяти лет, князь опять распорядился обменять дону Адолфо на зерно, шерсть и необходимые нам продукты и изделия, которые мы еще не можем произвести сами в достаточном количестве.

После «принуждения к миру» занялся расследованием, что произошло с разорившимися хозяйствами. С тремя было понятно. Чарруа живыми даже коров и лошадей с овцами не оставили, что уж говорить о людях. Пять же других хозяев оказались не способны организовать работу своих индейцев, и те, бросив все, прибежали с жалобой ко мне. Я проверил, правду ли они мне говорят и, дождавшись приезда этих пятерых и опросив их, устроил суд. От имени князя, который был в это время в Буэнос-Айресе, праздновал рождение второго внука. Присудил нерадивым, и европейцам, и индейцам, кнутобитие и ссылку в штрафную роту на один год. А выморочные хозяйства отдал прошедшим обучение и практику на моей земле индейцам. Заключив договоры теперь с ними, благо читать-писать эти краснокожие уже тоже научились.

Хочу заметить, что нерадивыми хозяевами оказались три испанца. Гонор подвел и жадность: пайку рабочим урезать начали, а работать заставляли больше. Забыли наставления князя и распоряжение своего короля: индейцев в рабство не обращать. Тем более наших, добровольно (почти добровольно) приплывших со мной. Испанцев этих нам дон Мигель в последнее свое прибытие привез. И где только откопал? А до этого ведь привозил нормальных, адекватных людей. Правда, я или Вито старались посмотреть, кто из переселенцев чем дышит. Вернее, о чем думает. И если кто был с гнильцой и для нас ценности не представлял как специалист, то я либо отправлял таких в Буэнос-Айрес, либо, особо горластых и наглых, сразу в штрафники. На пять лет. Здесь нет, и еще долго не будет, «демократии». Здесь и сейчас разгул махровой диктатуры. С человеческим лицом. А двое немцев просто не умели управлять рабочим коллективом! И индейцы, как у нас говорят, стали «садиться» им на головы.

Как-то просмотрел я этих кадров. Не могу за всеми прибывающими уследить. Беря пример с дона Мигеля, некоторые другие капитаны торговых судов, заплывающих к нам, стали тоже привозить людей. Как оказалось, не всегда они были добровольцами. Князь выкупал владевших ремеслами, я сканировал их мысли, и по итогам «собеседования» нами принималось решение о дальнейшей судьбе таких людей. Вмешивался в их сознание для корректировки я только в случаях крайне необходимых. Так было с голландским мельником, попавшем на борт контрабандистского корабля по причине пьяного загула. Его в бессознательном состоянии доставили на корабль и везли к нам в кандалах. Квалифицированный мельник нам был очень нужен, потому я убрал из его памяти весь негатив. Князем мельник был обласкан, получил приличную сумму денег и участок для строительства мельницы и дома. А хитрый контрабандист, помимо серебра за специалиста, еще и задание на доставку мельничных жерновов.

Но не всегда я был в городе во время прибытия кораблей. А у названного сына еще мало опыта копания в чужих мозгах. Боится навредить, проникая глубоко. Тренироваться на пленных я его не заставляю. Молод еще. Может видом сошедшего, после его неуклюжего зондирования, с ума человека себе травму психики причинить. Чтоб этого не случилось, мне его в бой, в рубку кровавую сунуть надо. Чтоб видел, как человек от его клинка умирает. Чтобы там его нервы перетряхнуло! Увидит близко смерть, запах и вкус крови почует, осознает себя воином, вот тогда и приступлю к настоящему обучению мозготрясению.

В рейде по принуждению чарруа к миру Вито участвовал, но в бой так и не попал. Небыло боев! Были просто окружения деревень, расстрел всех, кто с оружием выскакивал, и вязка остальных веревками. До рукопашной почти не доходило. Мои воины убивали мало, больше в плен брали, на обмен за речку. Даже дон Мигель десяток чарруа купил. Или выменял, если хотите. Объяснил, что ему некто заказал привезти индейцев для услужения, якобы. Мне без разницы, для чего. Но на земле, где мы поселились, должен быть мир. Так что приходится немирных устранять.

С доном Мигелем у нас сложились весьма хорошие и взаимовыгодные отношения. Испанец, по существу, занимался контрабандой. Колонии не имели права торговать с Европой иначе, как только через посредство королевского флота. Торговое движение по океану вовсе не было непрерывным. Оно совершалось в определенные сроки и только большими соединениями кораблей. Это делалось для защиты торговли от пиратов и для верности казенного сбора. Ежегодно в Севилье собиралось около 20–30 вооруженных пушками торговых судов. Помимо того, флот сопровождали особые военные суда, галеоны, сильно вооруженные и с небольшим грузом. Обратно они должны были везти золото и серебро.

В Сан-Доминго, на острове Гаити, корабли подвергались контролю и распределялись на два каравана. Один предназначался для Новой Испании, то есть Мексики, и шел к гавани Вера Крус, другой – для Центральной и Южной Америки, и направлялся к Портобело на Панамском перешейке. Около этой гавани, расположенной в нездоровой местности, пустынной в остальное время года, на 40 дней закипала жизнь необычайно оживленная: открывалась ярмарка для обмена товаров. К сроку прибытия флота, морем в Панаму вдоль западных берегов Южной Америки привозили товары из Перу и Чили. Оттуда на мулах их перевозили через перешеек с Тихоокеанского побережья на Атлантическое. Губернатор Панамы, в качества представителя интересов перуанских купцов, и начальник европейской эскадры, от имени испанских купцов, встречались на адмиральском корабле и совместно устанавливали цены товаров.

Колонии, отгороженные друг от друга торговыми заставами, не имели права даже обмениваться между собою европейскими продуктами. Все закупки для колоний надо было сделать в короткий сезон ярмарки. Во временном городе, состоявшем из палаток и бараков, устраивались крупнейшие сделки, играла бешеная спекуляция; пестрый люд, собиравшийся здесь, отдавался мотовству и кутежам.

А дон Мигель, наплевав на все запреты, торговал с нами на прямую. Товар, им привезенный, князь покупал почти весь, только малая его часть доставалась испанцам. Маленькая месть дону Адолфо! Ведь возил капитан то, что в колониях пользовалось повышенным спросом: вино, порох, оружие, клинки шпажные, снаряжение, ткани, железо и изделия из него, и еще многое, включая нитки с иголками. И людей. Вербовал, где мог. Понемногу, от пятидесяти до семидесяти человек за рейс. А рейсов к нам он сделал за эти три года уже восемь и скоро должен опять быть. Если Бог не допустит его гибели в пучине морской или от рук пиратских. Или сами испанские власти не прижмут предприимчивого негоцианта к ногтю.

Мой заказ, оплаченный десятью бочками мелких перламутровых раковинок, он выполнил не полностью: рудознатца, немца Ганса Кюгеля, привез, а вот алхимика – нет. Я проверил его компетентность, предварительно отключив сознание немца трехлитровым кувшином вина «за благополучное прибытие». Действительно, знающего свое дело человека капитан нашел! Вызнал заодно и причину согласия Ганса на переезд в такую даль, но об этом умолчу. Приставил к немцу пятерых индейских мальчишек, что уже по-русски говорить бойко научились и грамоту освоили. Пообещал платить немцу и за найденные клады земные, и за толково обученных пацанов. Дал полсотни рабочих, а для охраны полсотни уругвайцев, и отправил в поиск. На трех больших баркасах, по заказу князя изготовленных мастерами в Буэнос-Айресе. Правда, я подсказал, куда ему следует двигаться и что искать в тех местах. К концу 1592-го года Кюгель вернулся из разведки. Нашел, как я и планировал, два проявления золота недалеко друг от друга и выход рудного железа, правда, бедноватый.

Горное дело в испанских колониях было устроено по законам Кастилии: все богатства недр считались собственностью короны. Добыча разрешалась, но все добытое, за исключением небольшого процента, в обязательном порядке должно было сдаваться в королевскую казну. Меня это категорически не устраивало. Потому пришлось Кюгелю в мозги поставить блок-запрет на разглашение сведений о его работе и полученных результатах. И отобрать карты, им составленные за время экспедиции. С остальными участниками его похода просто очень убедительно поговорил.

Золото нас сейчас интересует больше, потому, вызвав эскудеро Олега, поручил добычу ему. Тот долго не собирался. Взял с собой своих проверенных товарищей Кондрата и Фрола и работавших на изумрудном прииске индейцев, пожелавших идти с ним. Загрузив в баркасы продукты, оружие, инструменты и полсотни уругвайцев для охраны, при двух берсо отправились на добычу. Теперь раз в три месяца боярин, вернее уже барон по испанской табели о рангах, Жилин отгружает им продовольствие и необходимое снаряжение, а обратно получает пуда три – иногда до четырех, золотого песка. Мелочь, а приятно. Отправляя Олега, посоветовал ему поискать и другие россыпи. В исследованной Кюгелем местности должно быть не два, а шесть золотоносных участков. Ресурс этих участков больше 25-ти тонн золота, а ежегодная добыча должна составлять около трех тонн желтого металла. Так что придется Олегу с командой потрудиться. Ну и получить свой процент, конечно!

Вместе с рудознатцем дон Мигель нашел и алхимика, но не довез – помер тот в пути. В багаже у покойника было лабораторное оборудование: множество колб, реторт, стеклянных сосудов разных форм и еще много всякого, включая книги. Были и какие-то реактивы, тщательно упакованные. Увидевший все эти пробирки-пипетки мой хирург-алхимик Жан-Поль пришел в щенячий восторг и обещал кары лютые тому, кто при выгрузке и переноске этого богатства в его саманный домишко разобьет хоть одну стекляшку. К счастью, обошлось. Теперь он сидит дома практически безвылазно, что-то колдует. А в свои редкие появления за пределами лаборатории приходит ко мне со списком того, что надо для него привезли.

Взрывающиеся кристаллы он уже сделал и показал их способность поджигать порох. Только из тех реактивов, что у него были, кристаллов получилось очень мало, на три демонстрации. Князь озадачил дона Мигеля и Рамона, тоже ходившего в Старый Свет, найти и привезти необходимые материалы в немеряном количестве и за любые деньги. И намекнул, что не мешало бы технологию производства тех реактивов узнать досконально. А еще лучше – мастеров, делать их умеющих, привезти. Любым путем уговорив на переезд. Но пока этот заказ туго выполняется.

Подтвердил француз и свои слова о порохе огромной мощи. Правда, долго искал, из чего его здесь можно делать. У себя во Франции он использовал хлопок. У нас его нет. Зато есть в Мексике и Перу, где тамошние индейцы начали культивировать это растение более трех тысяч лет назад. Испанцы, прибывшие туда в начале XVI века, нашли местных жителей, выращивающих хлопок и носящих одежду, изготовленную из него.

Ввиду временного отсутствия хлопка перепробовал Жан-Поль многое и остановился на пакле. Что он там с ней делал, не знаю. Но порох действительно получился мощный. Хорошо, что я в свою стрелецкую пищаль, помня бездымный охотничий «Сокол», всыпал четверть штатной мерки. И стрелял, пищаль к дереву привязав, за которым сам же и прятался. Береженого и Бог бережет! Бахнуло знатно. Пищаль выдержала. А вот выдержит ли стрелок отдачу? Испытаем потом, когда нового пороха будет в достатке. Где взять необходимое сырье я знал. Но вот реактивов для его превращения в порох небыло.

…Вынырнуть из глубины воспоминаний мне помогла Киса. Кошка, проснувшись, подошла за обязательной порцией ласки и стала тереться головой о мою руку. Получив требуемое и задрав хвост трубой, прошествовала до двери в сенцы. Толкнув ее передними лапами, вышла. И закрыть за собой не забыла! Пошла проверять своих старших сыновей, наверное. Даже мерзкая погода на дворе не отменяет ее ежевечерних прогулок.

В комнату вошла Ларита. После рождения дочери женушка моя невенчанная расцвела, став еще краше. Сейчас в ней уже было не узнать ту угловатую индейскую девчонку-подростка, что приносила чай матэ и исподтишка стреляла в Великого и Ужасного колдуна, как назвали меня, Морпеха Воеводу, индейцы и как представился им я сам, своими черными озорными глазищами. Хитрый вождь Матаохо Семпе знал, как и кем можно задобрить страшного пришельца из-за соленой воды. Ну, задабриваться я не отказался. И теперь мой тесть – хозяин огромной территории, совместно отвоеванной у его врагов, и вождь могучего племени ава-гуарани, имевшего много железного оружия. А в соседней комнате моего дома терзает Кисиного котенка его внучка, плод нашего с Ларитой любовного труда.

Жена поставила на стол подсвечник с тремя зажженными восковыми свечами и кувшин с матэ. Оказывается, уже вечер наступил, а я за воспоминаниями и не заметил. Подошла ко мне, грациозно изогнулась сильным красивым телом и чмокнула в губы. Я поймал ее загребущей рукой и усадил себе на колени. Крепко обнял и стал целовать в губки, носик, щечки, шейку. Прервав наши нежности, в комнату вошел Вито, мой названный сын. Он сам меня отцом назвал, от того и названный, а не приемный. Ему уже пятнадцатый год пошел. Вытянулся, в плечах раздался. Пора в новики записывать, да нет у нас здесь разрядного приказа, хотя разрядная книга есть. Ее князь приказал завести и записывать, кто и когда тем или иным титулом князем пожалован и за какие заслуги. Дворянского звания мужей у нас теперь много. Пожалованы были и стрельцы, свободные люди, и холопы, княжеские да боярские, серьезно отличившиеся. Правда, титулы испанские, да людям все равно. Главное – сами они и их дети, нынешние и будущие, получили путевку в более лучшую жизнь, чем смерд, холоп или простой стрелец.

Я попросил князя Вито моего виконтом записать. Хоть это и не испанский титул, но кому какая разница! Вот только какую сыну специализацию выбрать – не знаю. В этом возрасте мальчишки много кем мечтают стать. Помнится, одно время он на ювелира хотел у Моисея учиться. Насмотрелся, как тот изумруды подрезает, шлифует да в оправы вставляет, создавая из невзрачных на первый взгляд камешков произведения подлинного искусства. Только немота мешала. Но Киса своим появлением помогла ему преодолеть нервный шок от вида гибели родителей. Сынуля заговорил, а желание стать ювелиром пропало. Появилось другое – стать моряком, как дядя Рамон. Наслушался рассказов конченного моремана о штормах да песнях ветров в парусах. Романтика! Но и это как-то незаметно прошло, уступив место желанию стать как минимум командиром разведывательно-диверсионного отряда. Потому, как только дорос до нужной для приема в курсанты отметки на мерной линейке бывшего десантника, а ныне командира курсантского взвода Михаила Стрижа, спросив моего разрешения, побежал записываться. Считай, уже год служит. Числится вторым во взводе по успеваемости. Скоро выпускные экзамены. Двадцать лучших курсантов из трех взводов получат повышение в звании. Из них пятнадцать станут десятниками, трое – заместителями командиров взводов, а двое, самых-самых! – помощниками заместителя командира роты. Так что пусть пока будет военным, но у меня зреет мыслишка сделать Вито контрразведчиком. Шпионов разных, а их уже сейчас в Новороссийске Уругвайском хватает, вылавливать. С его способностями это будет самое то!

Вечер закончился, как и все остальные, когда я был дома: уснули мы с Ларитой только под утро.

Глава 6

А утро принесло каракку, флейт и тревожные вести. В комнату, где я завтракал вместе с женой, дочерью, Вито и Маркелом, вошел вестовой. Комендант крепости кабальеро Пантелеймон просил меня срочно прибыть в порт. Чмокнув в щечки своих девчонок, я вместе с холопом вышел во двор. Конюхи уже оседлали коней и ждали возле крыльца. Путь до порта, строившегося одновременно с крепостью и принявшего уже достаточно цивилизованный для этого времени вид, занял немного времени. Спешились на выложенном из каменных блоков пирсе для швартовки мелкосидящих кораблей и баркасов. Мол, уходивший в бухту и предназначенный для швартовки больших кораблей, еще только строился и пока представлял собой неширокую каменную насыпь. Впоследствии планировалось облицевать насыпь каменными блоками, построив нормальную причальную стенку. Установить на ней подъемные краны и проложить дорогу к складам. Работа трудная и шла медленно. Но шла. А пока корабли стояли на якорях в бухте, где разгружались на плоскодонные гребные плашкоуты. С них же производилась и погрузка на суда купленных у нас товаров.

В бухте стояли флейт и каракка. Последняя носила следы артиллерийского обстрела и ремонта на скорую руку. Рядом со мной на пирсе стояли князь и Пантелеймон со своими подручными.

– Сейчас узнаем, что случилось, – промолвил князь.

Шлюпки с пришедших кораблей уже ошвартовались и на берег поднялись Рамон, Жилин и дон Педро.

– А дон Мигель? – прозвучало чуть ли не хором.

Прибывшие мореходы стянули с голов шляпы.

– Дон Мигель погиб в бою, – произнес дон Педро.

– Что случилось? Коротко!

– Каракка была атакована испанским военным галеоном, – сказал дон Педро. – Дон Рамон помог нам удрать, сбил галеону бушприт и наделал дырок в шкуре. Да и мы постарались. Мы ушли, а галеон к берегу притулился, миль восемьдесят отсюда. Ремонтируется.

– Поехали в крепость! – распорядился князь. – Пантелеймон Иванович, снаряди баркас, полсотни разведчиков Шатуна в него в полном боевом. Его самого – ко мне. Быстро! И организуй разгрузку флейта.

– Я Вито с Шатуном пошлю. Для связи, – добавил я и мыслеречью предал сыну приказ срочного сбора.

Кивком головы князь отпустил коменданта, а мы поскакали в крепость. Небольшая цитадель, обращенная в сторону залива, была уже построена и обжита. В скальной породе выдолблены глубокий арсенал, казнохранилище, помещения для припасов и укрытия людей в случае осады. Имелся глубокий колодец с пресной холодной во все времена года водой. Территория крепости обнесена семиметровой высоты стеной. На ней устроены открытые артиллерийские позиции, а в самой цитадели – казематы, что исключало потери при бомбардировке крепости вражеской артиллерией. Правда, тяжелых крепостных орудий у нас небыло, ставили те, что имелись. Но позиций оборудовали с запасом, надеясь, что пушки у нас все же будут. А рядом с пушками, в казармах, располагались стрельцы и артиллеристы. Цитадель, стараниями нанятого в Буэнос-Айресе непонятно как там оказавшегося инженера-фортификатора, была столь грамотно вписана в береговой пейзаж, что сливалась с ним и обнаруживалась лишь на расстоянии, исключавшем возможность быстрого выхода судна из-под обстрела. Сейчас этот инженер возводил еще одно укрепление на острове Щит, что раньше носил испанское название «Бочонок для сухарей». Странный народ, эти испанцы!

Там же, в цитадели, находилась и резиденция князя. В нее мы и вошли. В просторном, ни чем не отделанном зале был накрыт стол. Камин весело потрескивал поленьями. Горело множество факелов, а на столе стояли зажженные свечи. Окон небольшого размера, служивших скорее бойницами, было всего два, и выходили они на север, во двор цитадели. Света пропускали мало, потому факелы и свечи были к месту. Взятые князем в услужение индеанки приняли у вошедших плащи и шляпы, наполнили вином глиняные бокалы и, поклонившись, вышли. Резиденция князя и все, в ней находящееся, предназначалось для выполнения военных функций, а не для пиров с гостями. Отсюда и спартанская простота в убранстве и посуде.

Не обращая внимания на вино, все расселись вокруг стола, и князь приказал:

– Докладывайте! Сидите, – тут же добавил он, увидев, что Рамон пытается встать.

– От Канарских островов мы вышли в составе испанского конвоя, – начал рассказ капитан. – Неделю шли все вместе. Потом в течение недели из него исчезло несколько кораблей. Нам тоже надо было выйти из конвоя. Ведь он шел к гавани Вера Крус, что нас совсем не устраивало. Темной ночью мы и каракка дона Мигеля, обменявшись условленными сигналами, ушли с общего курса. Утром только паруса на горизонте свидетельствовали о том, что в океане помимо нас еще кто-то есть. Но вскоре и они пропали. Через неделю плавания налетел шторм, и мы потеряли друг друга. Дальше шли порознь. Шторм, то затихая, то вновь набирая силу, бушевал почти декаду, но своей силой помог сэкономить почти полмесяца пути. Еще неделю по тихой погоде шли по океану никого не встретив. Но как-то на рассвете марсовый доложил, что слышит пушечные выстрелы с юго-запада. Я изменил курс, и мы пошли на звуки боя. Как оказалось, не зря.

Дон Рамон взял бокал и отпил из него, потом продолжил:

– Марсовый прокричал, что видит морской бой. Мы поспешили к месту сражения и увидели, что испанский галеон обстреливает каракку дона Мигеля. Мы ее сразу узнали, только не поняли причину нападения. Испанский двухдечный галеон водоизмещением 600–700 тонн увлеченно палил по каракке и моего подхода не заметил. Приблизившись на пушечный выстрел к увлекшемуся обстрелом агрессору, я дал залп правым бортом, а потом повернул флейт галфвинд и смог выстрелить из кормовых орудий.

– Мой залп был весьма удачен. Ядра хорошо прошлись по его орудийному деку и верхней палубе. А двадцатичетырехфунтовые кормовые каноны сбили у галеона бушприт с блиндом, в щепки разнеся полуют, и проделали серьезную дыру в его носовой части, на уровне погонных орудий. Я успел дать два кормовых залпа, оба достигли цели. Галеон же не успел сделать по флейту ни одного выстрела. Пока я своими выстрелами отвлекал внимание врага, каракка смогла выйти из-под обстрела.

– На тот момент дон Мигель был уже убит. – Мрачно посмотрев на князя, а потом опустив глаза, глухо произнес дон Педро. – Проклятое ядро этого проклятого галеона отрубило ему обе ноги. Эти сволочи подошли близко, имея на мачтах и корме испанские флаги. Да и сам галеон – испанской постройки. И на квартердеке стояли люди в испанских доспехах! Никто не думал, что они станут стрелять. Потому капитан их и подпустил так близко. Первым же залпом галеон вымел с нашей палубы все и всех, включая капитана. Я уцелел и успел перехватить управление и изменить курс, да и оставшиеся в живых артиллеристы нижнего дека ответили залпом из десяти кулеврин. Дон Мигель, царствие ему небесное, в свое время решил усилить артиллерию каракки и прикупил в Амстердаме пушек калибром посерьезнее, чем у него были, и пушкарей гонял на тренировках частых. Вот сейчас это и пригодилось. Все десять ядер попали в борт иудиного корабля. Тот отвалил в сторону, а я скомандовал увеличить ход. Матросы кинулись переставлять паруса. Каракка – торговое судно, и соревноваться в скорости с военным кораблем было смешно. Но надежда на благоприятный исход всегда живет в сердце и умирает последней! Нам повезло. Дон Рамон вовремя подошел и огонь открыл.

– Галеон быстро отвалил от каракки и, потеряв ветер, отстал. – Рамон отхлебнул вина и продолжил:

– Со всей скоростью, на которую были способны наши корабли и позволял ветер, мы помчались вперед. Но агрессор вновь взял ветер и продолжил преследование, хоть и не слишком резво. Я мог уйти, флейт – быстроходный корабль. Но не хотел бросать каракку. Потому встал между караккой и галеоном, и когда тот стал догонять, сделал несколько выстрелов из кормовых орудий. Погонные пушки агрессора не стреляли. Видно, я их покалечил. А догнать и применить бортовые галеон не мог, потому он отвернул и стал отставать. Пользуясь темнотой, мы сменили курс, уйдя в океан. Утром, оглядев горизонт и не найдя врага, приступили к ремонту каракки. Дона Мигеля и пятнадцать погибших матросов похоронили в пучине. Определив свое местоположение, проложили курс на устье Рио де Ла-Плата. Через двое суток были уже в эстуарии и прошли мимо мыса Восточного. После входа в устье Ла-Платы горы Мальдонадо – это первые и единственные здесь возвышенности, которые видны на северном берегу. И еще неплохой залив с якорной стоянкой против очень низкого берега. В глубине залива есть небольшая бухта, вернее, мелководное озеро, называется «лагуна Белой Ивы». Устье ее частично защищено со стороны залива маленьким островком, образующим две протоки. Вот в правой протоке, на мелководье, и обнаружили мы этот галеон и людей, суетящихся на берегу. Видимо, на починку встали.

– Теперь у нас есть большая проблема, – сказал Жилин. – Мы не знаем, почему испанский военный корабль напал на торговое судно, идущее под испанским флагом. Он вскоре починится и придет сюда – с галеона нас тоже видели. Свои суда мы можем загнать в реку и подняться по ней верст на пятьдесят – семьдесят, глубины позволят. А дальше что? Крепость хоть и почти достроена, но против тяжелой артиллерии галеона наши пушки мелковаты. Падет крепость, путь по реке будет открыт.

– На галеоне, – произнес дон Педро, – экипаж, включая матросов и солдат, человек четыреста. Пушек разных калибров до шестидесяти, огнестрельное оружие и у солдат железные кирасы. Сила большая.

– Да, сила большая, – согласился с ним князь, вступая в разговор. – А наши бойцы подготовлены к боям с индейцами, а не с европейцами. Да и оружия огнестрельного маловато, хоть и скупаю все, что сюда контрабандой привозят. Вот и надо нам сейчас думать, как с врагом неожиданным совладать и не погибнуть в глупом сражении. Нам эта война не нужна, мы к ней не готовы. Но воевать все равно придется. Эти испанцы, видимо, получили приказ ликвидировать контрабандный завоз товаров в Аргентину. На ярмарку в Портобело купцы с Буэноса редко ездят. Денег колония почти не приносит, покупать губернатору, или генерал-капитану – уж и не знаю, как правильно эта должность называется, да и купцам местным не на что. Практически постоянно меновая торговля с контрабандистами, что сюда добираются, происходит. А колония между тем все же живет. Видимо, это обстоятельство кого-то навело на мысль, что тут махровым цветом цветет неповиновение королю. Что, вообще-то, правда. Вот и появился военный корабль. И тут же, как подарок, два контрабандиста! Что испанские флаги несут – плевать! Приказ королевский выполнять надо, а приз, он везде приз. Деньги никому лишними не бывают. Еще и инквизиторам подарочки привезли бы – испанцев, в ереси обвиненных. Так что делать будем? Думаем! А чтобы этот процесс легче шел, подкрепимся, чем Бог послал.

В зал вбежал Богдан Шатун, командир взвода разведки. Негромко доложил о прибытии. Князь в нескольких словах обрисовал случившееся и короткими фразами поставил перед взводным боевую задачу: найти точное место стоянки противника, определить степень повреждений галеона и объем оставшихся работ. Выявить удобные для скрытного подхода к лагерю испанцев участки, количество солдат на берегу и наличие в береговом лагере пушек. Все делать скрытно, от этого полностью зависит успех операции. Связь держать через Вито. О его способностях общаться со мной на расстоянии, Шатун знал. Потому, не задавая вопросов, откозырял и выскочил за двери.

Ели мы молча, пили умеренно, даже дон Педро, любитель заглянуть на дно бочонка. Проблема была очень серьезной. От ее решения зависело многое. В том числе самое главное: успех нашего предприятия под названием Русский Уругвай. Наконец князь отложил двузубую вилку, вытер губы льняной салфеткой, отряхнул с бороды крошки и два раза хлопнул в ладоши. В дверь проскользнули четыре служанки с кувшинами матэ. Истинный поклонник матэ никогда не будет пить его через край – на то есть специальная «соломинка». Испанцы называют ее «бомбилья». Как и калебас, ее изобрели индейцы гуарани, используя полые стебли, к которым прилаживали сеточки-фильтры из скрученных волокон растения, чтобы частички матэ оставались в калебасе. Испанцы так же приложили руку к традиции пить «напиток божественного Каа», заменив соломинки на серебряные трубочки. Разлив напиток, служанки убежали, плотно закрыв двери. Мы сделали по глотку горьковатого, но одновременно приятного напитка.

– Что надумали, господа Совет? – спросил князь.

– А почему мы решили, что испанцы нападут на город? – произнес Жилин.

– Может, и не нападут сразу, – подал голос Рамон. – Войдут в бухту, увидят не обозначенный на их портулане город, высадятся без выстрелов, «по-дружески», и начнется канитель. Нашему сюзерену придется объясняться за построенную крепость перед каким-нибудь пехотным офицером, назначенным королевским указом начальником похода. И герцогу не удастся доказать законность постройки, так как он не подданный испанского короля. Потому офицер на вполне законном основании именем короля конфискует все имущество герцога и остальных поселенцев-иностранцев и закует в кандалы нарушителей для доставки на королевский суд. И гранда Адолфо тоже, за попустительство и покровительство иностранцам-еретикам.

Присутствующие на совете высказали свое мнение по этому поводу в весьма энергичных русских народных выражениях.

– Так вот и я о том же! – воскликнул Рамон. – Нам это ну ни как не понравится. Народ возьмется за оружие. Но враг-то уже будет внутри города и крепости. И даже если нам все же удастся отбиться, то потери в людях понесем чудовищные. Здесь мы уже не выживем. Придется все бросать и спасаться бегством. А куда?

– Ты прав, – произнес, нахмурившись, князь. – С проверкой галеон прислан, и явно по доносу какого-то «доброжелателя», отправившего письмишко в Кастилию. Так все и будет. Так что делать будем, господа Совет?

– Драться!

– Как?

Вот тут предложений было немного, и все в основном носили оборонительный характер. Но по виду князя было ясно, что такая тактика его не устраивала. Посмотрев на меня, он спросил:

– А ты чего молчишь, воевода? Говори, что надумал. Только коротко, четко и всем понятно. Время работает не на нас.

– Слушаюсь, Верховный Главнокомандующий! Главная наша задача – не дать галеону войти в нашу бухту, вернее, не дать ему отойти от того берега, возле которого он сейчас стоит…

Пока мы совещались, комендант крепости и по совместительству городской голова кабальеро Пантелеймон поднял все население города на авральные работы по разгрузке флейта. Для этого он дал приказ баркасами подтянуть его ближе к берегу, пусть даже посадив на мель, развернуть бортом и поставить на два якоря, носовой и кормовой. Матросы кабестанами выбрали, сколько можно, слабину якорных канатов, чтоб корабль не сильно качался на волне. Из плашкоутов и досок, напиленных на моей ветряной лесопилке, рабочие соорудили наплавные мостки и сходни с широкими ступенями, которые приставили к борту корабля. Теперь легкие грузы можно было забирать с палубы и нести на плечах на берег, а тяжелые с помощью рея загружать на баркасы, пришвартованные к другому борту. И потянулись две муравьиные цепочки. С берега – порожняком, на берег – груженые. Прибывшие на флейте переселенцы, не чинясь, тоже подключились. Работали все. Даже дети, собравшись в артельки, таскали с берега на склады то, что им по силам. Запряженные лошадьми и ослами телеги и тележки долго под погрузкой-выгрузкой не стояли. Индейцы даже какую-то песню затянули, довольно мелодичную и как раз подходившую к ритму их движения по мосткам.

Пантелеймон организовал все очень хорошо, даже о воде и еде для работавших озаботился. И о факелах, чтоб на ночь разгрузку не прерывать. Четыре раза приходилось останавливать живой конвейер, давая людям короткие передышки. Но наконец, по прошествии полутора суток ударного труда, весь груз флейта оказался на берегу. После разгрузки корабль довооружили срочно снятыми со стен цитадели средними кулевринами. Мест для них на орудийном деке хватало. А на палубу установили высокие поворотные станки-тумбы с фальконетами, предназначенными для стрельбы картечью. Через двое суток рано утром флейт, загруженный почти шестью сотнями бойцов, пересек залив Монтевидео и вышел в воды Рио де Ла-Плата. На буксире за его кормой тащилось два десятка больших лодок. Впереди шли два баркаса с разведчиками. За все время подготовки флейта к походу Вито шесть раз связывался со мной, передавая мыслеречью добытую информацию, а я докладывал Совету. Мы так и не расходились по домам, ели и спали в цитадели.

На основании сведений, переданных Вито, был составлен план нападения. Основным фактором, могущим нам помочь, был туман, в это время года довольно густой. Особенно под утро. Скрываясь в нем, флейт подойдет к месту стоянки галеона. Испанцы его вытащили носом на берег, латают большую дыру выше ватерлинии и уже скоро закончат. Удачно Рамон стрельнул! Бушприт уже заменили. Солдаты живут на берегу. Их человек сто, судя по количеству палаток и костров, разжигаемых для приготовления пищи. Пушек с ними не замечено. Отдельным лагерем живут матросы. Этих около трехсот. Подходы разведаны, место для высадки десанта – тоже.

Связался с Вито, спросил, как вооружены солдаты. Ответ заставил меня задуматься: солдаты имели обычные мушкеты, мечи и топоры с полукруглым лезвием на метровых рукоятках. А где пятиметровые пики, которыми вооружались солдаты-пикинеры? Их при всем желании никак не спрячешь! Я нырнул в глубины памяти, и перед внутренним взором появилась картинка испанского солдата с подписью «Морской пехотинец». Улыбнувшись, пошел в каюту капитана, где сейчас находился князь. Сидя за столом и подперев рукой голову, наш Верховный Главнокомандующий думу думал. Увидев меня, произнес:

– Опасаюсь я, что не получится у нас ничего из этой авантюры. Солдаты испанские хорошо обучены и стойки в бою. Наши уругвайцы им и в подметки не годятся. Так может зря мы это все затеяли? Положим людей, а толку будет ноль. Думай, боярин! Еще не поздно что-то в нашем плане изменить. Может, не мудрствуя лукаво, просто подожжем галеон, а потом из пушек обстреляем лагерь? Месть – хорошее блюдо, но его приятнее употреблять холодным!

– Да, княже, ты прав. Испанские пехотинцы – бойцы отличные! Спокойно выносят тяготы походов, голод, невыплату жалованья. Умеют держать строй, во что бы то ни стало. Идти среди картечи и на аркебузные залпы. Не бежать, а просто выполнять свой долг. Но это все больше относится к тем войскам, что в Старом Свете воюют. Здесь, в Америках, все не так. Сюда едут искатели личного обогащения. Посланные в колонии солдаты, чуя поживу и видя блеск доступного для захвата золота, начинают больше думать о себе, а не об интересах своего короля. Тому есть многочисленные примеры, когда конкистадоры отказывались выполнять королевские указы и требовали от него для себя «капитуляций». Этим словом обозначаются некие привилегии, послабления, вознаграждения и тому подобное. В колонии испанцы едут обогащаться, а не умирать. От этого и будем отталкиваться.

– По твоей хитрой улыбке, Илья Георгиевич, вижу – что-то уже придумал. Говори, не томи, воевода!

– Недооценивать противника, типа – шапками закидаем, не надо. Достаточно в истории таких примеров. Но и переоценивать тоже не стоит. Наша задача все же заключается не в развязывании долгой и тяжелой для нас военной кампании с большими потерями людей и ресурсов, а в наказании наглецов и недоумков. Ни один удар, кроме солнечного, не должен остаться без ответа. Проучить! Да так, чтобы те, кто на каракку напал, урок надолго запомнили. И чтобы солдаты и матросы, люди все же подневольные, своих командиров за это возненавидели. И исчезли. Небыло их, и мы никого не видели. Хорошо, что обеим командам сразу рты заткнули, чтоб не болтали о происшедшем. Что до испанцев, то не солдаты они. Морские пехотинцы, предназначение которых плацдармы на берегу захватывать да во время плавания исполнять полицейские функции по защите офицеров корабля от взбунтовавшихся матросов. Нет у них выучки настоящих пехотинцев, их храбрости и стойкости в бою. Это воины одного удара, а не длительного противостояния. Потому предлагаю вот такой вариант развития нашей операции…

Князь, внимательно слушавший мой план, в конце, когда я замолчал, рассмеялся и, хлопнув меня по плечу, произнес:

– Нет! Есть все же в тебе что-то иезуитское. Решил устроить испанцам пешую экскурсию по местам их боевого бесславия? С развлечениями в виде пострелушек и побегушек на свежем воздухе и соблюдением всевозможных диет? Здорово! А если не поведутся?

– А куда им деваться? Галеон уведем или взорвем – и начнется у них турпоход. Не сидеть же им на пустынном берегу! А где-то там, вдали, город Буэнос-Айрес. О нем командиры знают, туда и поведут недобитков своих. Вот только пешком по болотам, с форсированием рек и речушек, это не на кораблике под парусом! Первое, что по пути встретят, будет большая лагуна Белой Ивы, которую придется долго обходить. Без еды и с ограниченным запасом пороха. Но со множеством кровожадных, диких воинственных индейцев со всех сторон. Будет испанцам весело, как мышам в духовке!

Глава 7

Журчит разрезаемая форштевнем мутная вода. Пасмурная погода не располагает к долгому нахождению на палубе. Идем с приличной скоростью, ориентируясь на кормовые огни баркасов. На них вместо впередсмотрящих сейчас стоят Жень-Шень и Стриж. Я их наделил способностью хорошо видеть в темноте. «Кошачий глаз» называется. Да и сам поглядываю, стоя возле бушприта. Спасибо Господу Богу, спасибо разумному дельфину! Кто-то из них, а может, и оба, приложил руку или плавник, наделив меня многими очень полезными способностями, не раз выручавшими наш небольшой коллектив русских переселенцев в этой все еще чужой стране.

На оконечности мыса Китовый появились три огонька, расположенных друг над другом. Это нам сигнал, что подходим к месту поворота в залив. Углубившись в него, выбросим десант на лодках. Рамон отдал приказ спустить паруса, оставив только прямой для движения и косой для маневра. Теперь нас само течение Ла-Платы донесет до нужного места. Проходим стрелку мыса. Рулевые по команде капитана перекладывают штурвал. Флейт входит в залив. Вдали отсвечивают костры. Туман только начинает подниматься над водой. Быстро беру пеленг на замерший на мелководье галеон. На нем, как и положено, горят два кормовых фонаря. Вот придурки! Так, место выброски десанта. Якорь тихо опускается за борт, подтягиваются лодки. Пехота без суеты грузится в них и отчаливает.

За три ходки на правом берегу залива оказались три сотни вооруженных бердышами и арбалетами уругвайцев во главе с Сатемпо, назначенным князем командовать нападением на лагерь матросов. Высажены тихо, километрах в двух от палаток. Минут пятнадцать-двадцать хода по ровной пампе. И еще часа два для рассредоточения. С ними пошел и князь с тридцатью стрельцами при четырех берсо. Для огневой поддержки и общего руководства, как мне Андрей Михайлович заявил. Не захотел на флейте оставаться, решил тряхнуть стариной. Я к нему Дюльдю приставил, тот знает, что делать, если что. Хорошо хоть, что князь не с Дизелем отправился. Тому может быть тяжко. Ведь его задача – совместно с Ахметом и Шатуном ударить по лагерю морских пехотинцев. Правда, и огневая мощь у моих бойцов серьезная: весь ручной огнестрел и еще десять берсо с двумя сотнями снаряженных камор.

Разбившись по сотням, индейцы разбегутся по зимней пампе, охватывая оба лагеря дугой и прижимая врагов к воде. Оставят не перекрытым только проход вдоль лагуны, на север. А потом, когда испанцы побегут в предложенном направлении, Сатемпо станет их преследовать, постепенно выбивая из засад. Днем – арбалетными болтами. Ночью – диверсиями, какие придумают обученные изощренными в этом вопросе десантниками индейцы. Вступать в открытый бой запретил категорически. Брать в плен разрешил. Даже раненых, но не тяжело. Пленных и трофеи с малой охраной приказал отправлять на берег лагуны, вдоль которого в зоне видимости будут курсировать мои баркасы.

Сотня курсантов-диверсантов под командой Стрижа и Жень-Шеня – это все мои силы, в задачу которых входит захватить или уничтожить галеон. Ну, еще команда флейта, но их в бой я бросать не намерен. Да и боя большого на вражеском корабле не должно быть. Задачу я командиру каждого подразделения поставил конкретную, объяснив порядок действий. Люди военные, поняли. Сейчас объясняют своим подчиненным. Будут вопросы или предложения – отвечу, рассмотрю. Если что дельное, то предложившему и поручу исполнение. Ха-ха. Хоть и не смешно. Тревожно. Нам поможет только четкость действий и неожиданность удара.

Флейт стоит на якорях, спрятавшись под пологом тумана. Десант ушел в ночную мглу, а я остался додумывать, пожалуй, самую сложную часть операции: как в предрассветном тумане на буксире у баркасов подойти к галеону на дистанцию пушечного выстрела, гарантированно обеспечивающую максимальное поражение врага. И не налететь на песчаный островок, прикрывающий устье лагуны. Хоть пеленг на вражину я и взял, пока его кормовые огни видны были, но тревога все равно царапает сердце. Все надо сделать тихо-тихо! Высадить на галеон диверсантов. Пока они там наводят порядок, подойти флейтом на цыпочках. Развернуть его буксиром бортом к противнику. И ждать. Очень надеюсь, что в выполнении сложных маневров в тумане нам помогут сами испанцы: светомаскировку они не соблюдают. Костры на берегу, зажженные фонари на корме галеона – подходи, целься и стреляй! Главное, незаметно подойти, а дальше дело техники и выучки.

Туман медленно поднимался над водой. В нем глохли буквально все звуки. Стоя на квартердеке, я не слышал даже плеска воды, расталкиваемой кормой флейта. Да, баркасы тащили флейт кормой вперед. Это для того, чтобы в случае неудачи – если флейт засекают на подходе бдительные наблюдатели и поднимают тревогу, можно было быстро выйти из зоны поражения пушками галеона, просто распустив зарифленные паруса. На этот случай Рамон уже загнал матросов на мачты. Остается только подать команду. И тогда – залп по галеону из кормовых орудий и драп. Ночной бриз, дующий с берега, нам в этом поможет, а туман прикроет. Но это если все сорвется. А пока… Плеск весел баркасов-буксировщиков пропал сразу же, как только они приняли буксирные канаты. Тревожная тишина.

Раньше баркасов-буксировщиков в тумане пропали нагруженные бойцами Ахмета лодки. Они пошли левее низкого песчаного островка, ориентируясь по почти потухшим кострам на берегу. Следом за ними канул в тумане и перегруженный до планширя баркас Дизеля. Высадятся бойцы в определенном месте, подойдут на арбалетный выстрел, оглядятся и притихнут до времени. Предварительно захватив и отогнав вражеские плавсредства от берега. Если поднимется тревога, солдаты к лодкам побегут. А там им – облом! Соединившись с полусотней Шатуна, Ахмет и Дизель встретят солдат выстрелами в упор.

А я буду брать на абордаж галеон. Скромненько так, потихонечку подкрадусь на лодках и постараюсь без шума его прихватизировать. Независимо от мнения экипажа. Полусотни Жень-Шеня и Стрижа должны справиться. Не получится – отступим, но тогда галеон будет взорван. Он по-любому должен или сменить хозяина, или остаться здесь навечно. Первое предпочтительнее. Именно для этого диверсанты проникнут на палубу, зачистив без шума вахтенных. Захватят арсенал и пороховой погреб. При успехе диверсии, к пушкам флейта прибавятся и пушки галеона, начав обстрел солдатского лагеря. Но слишком не увлекаемся. Нам, главное, корабль умыкнуть, а не нанести большой урон противнику. Быстро цепляем галеон на кукан и тащим его подальше от берега. Из залива можем даже не выходить, заякоримся в полумиле от берега, на виду у испанцев. Пушек у них на берегу нет, из мушкетов не достанут. Зато мы их с двух бортов, да ядрами с бомбами! Пусть побесятся! А мы, стреляя, подождем их более адекватную реакцию на произошедшее. Должны побежать испанцы! Прямо в лапы моих засадников.

Как всегда, гладко было на бумаге. Нет, первая часть плана прошла удачно. Баркасы в густом тумане подтянули флейт чуть ли не на пистолетный выстрел. К галеону скользнула лодка с диверсантами для зачистки верхней палубы. Флейт развернули бортом к галеону, баркасы сбросили буксиры. Канониры Рамона навели свои пушки и замерли, ожидая приказа. Вскоре с кормы испанца нам помахали зажженным фонарем.

Баркасы с остальными диверсантами-абордажниками пришвартовались к вражескому судну. Но чистого захвата не получилось. Когда я с первым десятком бойцов уже вскарабкался на борт и проник в открытый пушечный порт, оказалось, что на галеоне много спящих матросов. Капитан, видимо, отменил увольнения на берег для большей части личного состава ввиду аврального ремонта. Мои бойцы, проникшие на галеон до основного отряда, успели только снять вахтенных и взять под контроль арсенал и пороховой погреб.

Мы начали вырезать спящих на нижнем деке матросов. Вдруг заорал кто-то недорезанный малоопытной рукой, и началось! Разбуженные шумом матросы отбивались всем, что попадалось под руку, серьезного оружия у них небыло. В ход шли ножи, кулаки, даже зубы! Тяжело нам пришлось, ведь численный перевес был на стороне врага. Но постепенно мои диверсанты стали брать верх, очищая жилую палубу. Я бился как все, используя два больших ножа-косаря. В узком пространстве корабельных помещений это было самое удобное оружие. Хорошо, что у матросов небыло огнестрелов, а мои воины его не использовали, подчиняясь приказу. Наконец испанцы стали отступать к трюмным люкам и разорвали дистанцию. Тогда в них полетели сюрикены. К стонам раненых, лежавших у нас под ногами, прибавились вопли и брань испанцев, поймавших своими телами стальные изобретения японских ниндзя.

Я приказал прекратить обстрел и потребовал от матросов бросить оружие и сдаться. В ответ – брань, моментально прекратившаяся, когда несколько особо виртуозно выражавшихся получили по стальной снежинке в горло. На этом бой на галеоне был закончен. Уцелевшим матросам связали руки с ногами, продели между челюстей толстые веревки и побросали в трюм. Сколько их – потом посчитаем. А теперь – вторая позиция Марлезонского балета!

Вышел на верхнюю палубу, вдохнул полной грудью свежий, еще без примеси вони сгоревшего пороха, воздух. Туман поднимался над водой, редея и рассеиваясь. Постепенно из него начал проявляться силуэты флейта и галеона. Заря неярко разгоралась на востоке. День обещал быть таким же хмурым, как и предыдущие. Лишь бы памперо не подул, ветер с Антарктиды. Тогда вообще может быть серьезное для этих мест похолодание до –5 °C, или даже снегопад! Не говоря уже о шторме. А десантники из индейцев и плащи, и юбки поснимали перед абордажем. Прыгать и бегать они им, видишь ли, мешают! В полголоса отдал приказания. Буксирный трос уже был заведен на корму захваченного судна. По его якорному канату несколько раз ударил топор. Паруса флейта распустились, поймали ветер, и плененный галеон медленно двинулся с места. Как цыган уводит с конюшни призового скакуна, так и мы уводили этого «бычка» на веревочке. Вторая часть операции прошла успешно. Я облегченно вздохнул и улыбнулся.

Флейт медленно тянул наш приз. На берегу было тихо, что для меня выглядело странно. Мы-то на галеоне изрядно пошумели. Вопли и лязг железа должен же был кто-то услышать! Но нет! Тихо. Спят крепко, либо глухие на оба уха. Пора побудку делать, а то проснутся – а корабля нет. Головы сломают, гадая, куда он делся. Вот мы их и просветим с утра пораньше.

Об борт галеона ударилась лодка, за ней другая, третья… Это что еще такое? Послышался чей-то разговор. Через минуту ко мне подошел посыльный от Сатемпо. Упав на одно колено, воин произнес:

– Великий! Твое приказание выполнено, мы очистили берег от врагов. Их было мало, и все умерли тихо. Пленных не брали. В лагере других врагов тоже все тихо. Чужие лодки захватили, одну большую и шесть поменьше. Тебе пригнали вместе с добычей, что с врагов взяли. Я все сказал!

– Передай вождю, что я им доволен. Пусть спрячет воинов и не бросается в бой сразу, как только увидит живых врагов. Первыми с ними будут говорить мои пушки. А он – ждать, пока они не смолкнут. А потом врагов, что в его сторону побегут, из арбалетов обстреливать и князя охранять.

Посыльный вскочил, откозырял, вспомнив, наконец, как его учили приветствовать командира, и скользнул по канату в лодку. Оба корабля уже отошли от берега на достаточное расстояние, и баркасы принялись разворачивать их к нему бортами. Рамон скомандовал убрать паруса. Якоря с шумом упали в воду.

– Орудия к бою! – раздался громкая команда Рамона.

– Орудия к бою! – продублировал я.

– Наводить на палатки! Огонь!

– Огонь!

Бортовые залпы двух кораблей были весьма впечатляющими. Рамон стрелял бомбами, взрывавшимися сразу или через несколько мгновений после падения на землю. Это зависело от установки запальной трубки. Взрывы, расшвыривающие обрывки палаток, людей, амуницию и все, что попадало под удар, и пушечные залпы слились в грозную канонаду. Я стрелял ядрами, настильно, чтоб рикошет был. Ничто не действует так взбадривающе, как вой очень низко летящего чугунного шара. Или весело скачущего под ногами. По Рамоновым артиллеристам можно было отсчитывать время: пять-шесть минут – залп! Не знаю, быстро это или медленно, сведений о скорости перезарядки дульнозарядных орудий я в своей памяти не обнаружил. Для нас же такая интенсивность обстрела была очень даже хороша! Мои стреляли реже, сказывалось отсутствие необходимых навыков у диверсантов, ставших канонирами.

Выстрелить по вражескому лагерю успели всего три раза, и тут грохот пушек и взрывы бомб прорезал визгливый вопль индейского рожка. Раз, второй, третий! Это князь подал сигнал. Враг бежал, выйдя из-под обстрела. Получив приказ, канониры прекратили стрельбу, и мы услышали частый перестук мушкетов и выстрелы берсо. Но вскоре и они утихли. Я включил дальновидение. К баркасам, уткнувшимся в берег, группами отходили стрельцы. Их никто не преследовал. Последним, прикрытый огромной фигурой Дюльди и со всех сторон окруженный бойцами, шел князь. Баркасы, загруженные людьми и оружием, отчалили. Было видно, как гребцы дружно работают веслами. Задача выполнена, враг проучен.

Пороховой дым рассеялся. Я перевел взгляд на разгромленный лагерь испанцев. Там что-то горело, кругом валялись тела. Испанцы, понеся потери от неожиданного нападения, покинули свой лагерь. Оставшись без корабля и лодок, они оказались в положении Робинзона на необитаемом острове: куда-либо двинуться водой нет возможности. Потому уцелевшие испанцы кинулись туда, куда я и предполагал. На север, вокруг лагуны Белой Ивы. По болотам, без топлива, палаток и еды. Пойдут пешком. И попадут под удары партизан Сатемпо и бойцов Ахмета, Дизеля и Шатуна. Последние трое на баркасах рейдуют по лагуне. Все закончится за неделю или две. А может еще и раньше. Насколько у испанцев мужества хватит. Флейт они уж точно узнали. И, скорее всего, уже поняли, за что огребли. Им остается или сдаться, или умереть.

Оставленный лагерь бойцы обшарили досконально. Нашли тридцать шесть мушкетов, несколько десятков топоров на коротких топорищах и около полусотни кирас. Не брезгуя окровавленными тряпками, индейцы раздели все трупы, а уж потом похоронили убитых врагов. Я приказал вкопать в могильный холм сделанный моряками флейта крест. Рядом, в отдельной могиле, похоронил и своих павших при абордаже бойцов. Отец Михаил потом по всем панихиду отслужит.

Прошло два дня, в течение которых мы приводили себя в порядок и знакомились с добычей. Наши потери составили двенадцать человек, и все из моей абордажной команды. Все же сказалось отсутствие опыта у вчерашних курсантов и недостаточность информации о противнике. Но это война и на ней живыми остаются не все. Вывод: командирам надо лучше думать, а бойцам лучше тренироваться, повышая боевое мастерство. И жизненно необходима связь! Я могу говорить на расстоянии только с Вито. Но одного его – мало. Надо еще искать одаренных. А я как-то этот вопрос упустил. За три года даже не подумал ни разу. И вот результат. Что с партизанами Сатемпо? Где они, что делают?

Князь побывал на захваченном галеоне сразу после обеда. Инспекционная поездка, так сказать. Жень-Шень выстроил для его встречи на палубе своих диверсантов. Доложил, как полагается. Потом провел по кораблю, а команда продолжила приборку на палубах. Трупов, конечно, уже не было. Только впитавшаяся в доски кровь напоминала о шедшем здесь жестоком бое. Но и ту вскоре смоют, затрут песком. В сопровождении десятка бойцов спустились в трюм, где сидели загнанные туда после боя матросы. Им удалось освободиться от пут, но вылезать на палубу они побоялись. Князь осмотрел сбившихся в кучу пленных. Те едва держались на ногах, но не от ран или голода, а под действием алкоголя: в трюме было и вино, и солонина. Пьяный матрос – агрессивен! Потому встретили нас опять бранью и блеском не найденных при беглом обыске ножей.

– Тихо! – рявкнул князь, а у бойцов появились в руках сюрикены. – Кто хочет жить – отойти направо, – князь показал куда. – Кто нет – налево. Сами решайте, только быстро. Моей команде прибраться надо в трюме моего корабля. А вы мешаете! Считаю до трех и даю команду на вынос ваших трупов. Все понятно? Раз!

Ждать дальнейшего испанцы не стали и ломанулись в сторону, продлевающую жизнь.

– Оружие!

На доски палубы упало несколько колюще-режущих предметов.

– А теперь бегом на верхнюю палубу! Эй, на вахте!

– Есть на вахте!

– Принять пленных, обыскать хорошенько и построить у правого борта!

– Есть принять пленных, обыскать, построить у правого борта!

С громким топотом пленные ринулись наверх. Их оказалось довольно много. Последними, поддерживая друг друга, шли раненые. За ними вышли и мы с князем. Жень-Шень дал команду бойцам осмотреть трюм.

– Молодец Жень-Шень, – произнес князь, осматривая неровный строй испанских матросов. – Умело службу наладил. Недаром в армии сержантские погоны носил!

Всего пленных оказалось сто шестнадцать: девяносто два матроса галеона королевского флота «Санта Мария Гваделупская», двадцать один канонир, плотник с конопатчиком и хирург. Комсостав, спавший в своих каютах, не уцелел. Зато остались не уничтоженными важные бумаги и карты-портуланы. Князь занялся перевербовкой моряков, а я отправился изучать трофейные документы. Но только расположился с ними в кресле капитанской каюты, как пришел зов от Вито. Сын доложил, что у них есть пленные и трофеи, которые отправлены на баркасе к нам. Там же и шестеро раненых бойцов, нарвавшихся на засаду из оставленных испанцами раненых солдат, не имевших сил идти. Те решили продать свои жизни подороже. А мой командир Шатун лоханулся! Охотничек! Вернется – ух как накажу! Позор десанта и разведки!

В расстроенных чувствах я вскочил с кресла и пнул его ногой. Невинная мебель ответила крепостью конструкции. Мне было больнее, потому я успокоился и, дохромав до шкафчика, вынул оттуда бутылку вина и сделал пару глотков. Вино оказалось терпко-сладким, тягучим и вяжущим, как ликер. А может это он и был. Тлетворное влияние Запада! Я, когда-то на дух не переносивший алкоголь в любом его проявлении, сейчас уже и из горла хлещу за милую душу! Эх-хе-хее… Иные времена, иные нравы…

В течение следующих трех дней я проверил «на лояльность» всех плененных матросов галеона. Кое-кому подправил мозги в нужную сторону, а семерых посадил под замок с вердиктом: неисправимы, только в кандалы и на каменоломню. Их оставил на галеоне. Потом с ними еще поработаю. Поэкспериментирую. Из оставшихся князь половину отправил на флейт, временно переведя оттуда на галеон три десятка Рамоновых матросов. Хватит, чтоб довести трофей до нашей бухты.

Приходил баркас от Шатуна. Привез восьмерых испанцев, сильно израненных, и шестерых наших лопухов, что под солдатский залп подставились. Хорошо хоть убитых нет! Всех, не разделяя, положили в один лазарет. Обихаживают их Жан-Поль и Эрнесто Лопес, хирург галеона, уцелевший каким-то образом во время резни комсостава. Интересные все же у испанцев имена! «Эрнесто» по-испански – борец со смертью. И он с ней борется в силу своей профессии. Как понять, что это: судьба, заложенная в имени, или имя, определившее судьбу? Скорее возможно третье – Божье указание на наречение младенца именем его судьбы.

Через сутки пришел баркас от Ахмета. Тоже привезли испанцев, пятнадцать штук. Все ранены стрелами в ноги и руки. Правильно, и стрелять, и идти быстро не могут. Подходи, бери за жабры и на кукан, то есть, в плен. Привезли несколько кирас, шлемов с характерным гребнем, прямых мечей, кучу тряпья, солдатских сумок, обуви и двадцать семь мушкетов. Последние я сразу отдал своим диверсантам в чистку. С теми, что собрали в лагере и привезли от Шатуна, получилось уже семьдесят одна штука. Это радует!

Рамон облазил галеон, как говорится, от киля до клотика. Вердикт вынес неутешительный: корабль очень старый, с многочисленными протечками. Дерево изрядно погрызено жучками. И как его так далеко отправить решились? Он ведь мог утонуть еще в Кадисе, у причальной стенки! Однако капитан умудрился дойти сюда и в бой ввязаться. О чем он думал, я уже никогда не узнаю. Кормит капитан со всеми своими офицерами теперь крабов на дне Ла-Платы. А вот что его побудило к нападению на купца, знаю в подробностях. Князь в своем предположении о мотивах агрессии оказался прав.

По указу короля галеон «Санта Мария» был отправлен в генерал-губернаторство Буэнос-Айрес для борьбы с контрабандной торговлей. Проще говоря, послали его перекрыть кислород гранду Адолфо. В бумагах чиновника был так же и указ о смещении дона Адолфо и назначении вместо него графа Джакобо Освальдо Браво Мартинеса, коррехидора. Попутно, пользуясь случаем, королевским посланцам позволялось всласть пограбить купцов-контрабандистов.

Это я узнал из тех секретных документов, что были найдены в шкатулке командира солдат морской пехоты. По законам этого времени именно он был начальником экспедиции, а капитан корабля находился в его подчинении. Шкатулку нашли, когда мои бойцы собирали трофеи в разгромленном лагере. И ведь не сгорел указ, не затерялся в суматохе, а попал в мои руки. Среди захваченных документов было и предписание королевской канцелярии гранду Адолфо о предоставлении подробного отчета о его деятельности на вверенной территории. Одно мне не было ясно: послана ли копия указа о смещении с должности дона Адолфо вице-королю?

И что мне с этими бумагами теперь делать? Гранду показывать не стоит, начнет задавать вопросы об их появлении у нас. Не надо ему знать, что испанский корабль, везший эти бумаги, захвачен, его команда индейцами нашими выбита, а мы с князем подданных его католического величества, что выжить умудрились, к своим рукам прибрали. А о своем смещении с должности ему вообще знать не надо! Князь со мной полностью согласился.

Вновь журчит под форштевнем мутная вода Серебряной реки. Мы возвращаемся. Живых агрессоров на земле Русского Уругвая не осталось. Следом идет галеон. Его решили загнать в бухту Узкую, в устье реки Тихой. Подальше от любопытных глаз и болтливых языков. Там ветеран испанского флота будет разобран на дрова, а его пушки, двадцать восемь штук, послужат для усиления вооружения флейта, бригантины, крепостной цитадели и фортов острова Щит. Вообще-то галеон нес неплохую артиллерию: 4 – 22-х-фунтовых, 4 – 18-ти, 10 – десяти- и 10 – семифунтовых орудий. Мы-то думали, что на нем пушек будет больше раза в два минимум. Но тут, видимо, испанское адмиралтейство пожадничало, не довооружило старичка. Ну и ладно, мы не в обиде. Нам и эти пушки – дар Божий. Халява! Почти…

Я вспомнил погибших. Старого умного дона Мигеля, его матросов, своих молодых бойцов. Не могу я относиться к их смерти спокойно. Не научился еще считать близких людей просто винтиками моей военной машины, расходным материалом. И не хочу учиться этому! И остальных командиров заставлю беречь воинов и думать прежде, чем давать команду «В атаку!». А Шатуна точно на правило поставлю за неоправданные потери! Он сейчас в партизанском отряде Сатемпо вместе с Вито, откомандированным мной для связи. Вождь, которому так и не удалось всласть повоевать с испанцами – быстро те закончились, предложил пройтись по пампе, разоряя поселения чарруа. Князь одобрил его предложение, но приказал сильно не увлекаться и не лезть далеко на север. На рейд дал «одну луну».

В родную бухту вернулись через двое суток. Галеон сразу загнали в Узкую на разгрузку и разборку. Трофеи были богатые. Помимо вооружения и снаряжения корабля и солдат, в трюмах обнаружились и различные товары. Опрос экипажа внес ясность в его происхождение: перегружен с захваченного и потопленного голландского купца. Да, как все просто в это время! Сильный бьет и грабит слабого, но сам огребает от более сильного или хитрого. Охотник в момент может превратиться в дичь, а дичь – в охотника. Пошел по шерсть – вернулся бритым. И еще много-много пословиц и поговорок на тему, как амбициозные недоумки вместо сладкого получают горькое.

Глава 8

Пока князь с бароном Жилиным и кабальеро Пантелеймоном занимались хозяйственными вопросами и укреплением обороны крепости, я занимался пленными. Задачка не простая: промыть каждому из них мозги и вложить в память нам угодную информацию. Для начала потренировался на тех семерых, что отделил сразу. Вкладывать ложную память, предварительно стерев настоящую, я еще не пробовал. Вот и пришлось методом «тыка» подбирать нужные действия. Это оказалось не просто. Память человеческая как геологические пласты, и состоит из множества наслоений. И все их надо поднять, просмотреть, убрать не нужное, а в данном случае – для нас опасное, воспоминание, и вложить новое. Да так, чтобы оно сопрягалось с оставшимся в мозгу настоящим.

Ко всему прочему приходилось преодолевать и активное сопротивление мозга подопытного моему в него вторжению. Попотеть пришлось изрядно. С первым получилось очень коряво. Слишком широкий диапазон электромагнитных колебаний его мозга приходилось контролировать и править одновременно. Потому получился хоть и не идиот, чему я очень рад, но все же инвалид: частичная амнезия с потерей многих жизненных и профессиональных навыков. Отправив его на каменоломню, взял себе суточный перерыв для выработки более приемлемого алгоритма действий. Уж больно много сил у меня ушло! Да и времени. А результат хуже некуда.

Но кто ищет, тот всегда найдет. Я тоже нашел, как мне казалось, способ добиться желаемого результата. Следующий подопытный был накачан спиртом и сидел, привязанный к стулу, тупо уставившись в одну точку осоловевшим взглядом. Не встречая сопротивления, я проник в память подопытного. Но мало чего достиг, хоть работать мне с ним стало легче. Пьяный мозг выдавал рваные картинки, временами даже отключаясь от реальности. Я прекратил опыт и продолжил его, когда матрос проспался. Но теперь было еще хуже: память стойко блокировалась алкогольной интоксикацией. Похмелять я подопытного не стал, а тоже отправил на добычу стройматериала.

Две неудачи показали, что грубым наскоком мало чего можно добиться. Я опять взял тайм-аут на сутки. Сидя в любимом кресле, слушал щебетанье забравшейся мне на колени Машутки, мурлыканье Кисы, потрескивание горящих в камине поленьев и неожиданно вспомнил первую встречу с вождем Матаохо Семпе и мой ему рассказ о влиянии алкоголя на человека. Четыре стадии опьянения: павлин, обезьяна, лев и свинья. Все они, влияя на мозг, отпускают внутренние тормоза. И человек проявляет свою сущность, раскрывается. Недаром же древние исследователи этого вопроса выделили именно четыре основных точки проявления. Я иду по верному, вроде бы, пути. Только начал с конца. Какие мысли могут быть у пьяной «свиньи»? Да никаких! Как и у страдающего от перепоя мужика. А у того же «павлина»? Много! И если их направить в нужное русло, то можно многое и узнать, и внушить! Только подход необходим другой, мягкий и без рук, скрученных веревкой за спиной. Так, алгоритм вроде найден, осталось его проверить.

Догадка моя оказалась верной. Подопытного приводили ко мне в кабинет, где я с ним просто беседовал. Доброжелательно, без угроз и насилия выспрашивал о его жизни, специальности и тому подобном. Постепенно он расслаблялся. Посреди беседы предлагал немного выпить и наливал ему граммов сто спирта своего производства. Сам пил воду. Далее беседа продолжалась в том же доброжелательном ключе. Собеседник постепенно «косел», расслаблялся и становился весьма болтливым.

А дальше – дело техники: он впадал в кратковременный ступор, в течение которого я чистил его память и вкладывал иные воспоминания. Резкое пробуждение и продолжение как бы ни на секунду не прерывавшейся беседы, но уже в соответствии с появившейся в его памяти инфой. В завершение – выдача пяти золотых монет в качестве премии за отражение набега диких орд на стоявший на якоре у берега мой торговый флейт. И еще один подарок, но уже от герцога, моего сюзерена и владельца земель, где мы все уже давно живем: отдельная комната в казарме за городом и женщина для услужения.

Когда я первый раз использовал придуманный алгоритм, сам обалдел от полученного результата. Подопытный, злобный фанатик, назначенный мной для работы в каменоломне без права освобождения, оказался нормальным адекватным человеком и классным матросом грот-мачты. Прижав к груди мешочек с монетами, он кланялся до самой двери, благодаря за ласку и клятвенно заверяя в своей преданности!

По прибытии в город я с согласия князя отдал приказ построить большую казарму с множеством изолированных комнат. Саманные кирпичи производились быстро, да и запас готовых был изрядный. Их не надо обжигать, они дешевы. Потому казарму построили быстро. В каждую комнату по моему приказу поселили по одной не имевшей мужа женщине из пленных чарруа. Благо, было их в избытке. Вот к ним и стал подселять прошедших промывание мозгов пленных, а теперь свободных и лояльных здешней власти испанцев.

Процесс пошел достаточно быстро. За день мне удавалось переинформировать двух, а то и трех членов команды галеона. Разные люди были среди них: добродушные и озлобленные на жизнь, спокойные и нервные, простоватые и хитрые. Только трусов не встречалось. Нет им места в море-океане, не выживают, если и попадают на борт парусника. Там нужны смелые люди. И умелые.

С солдатами вышло несколько иначе. Эту стезю для себя выбирали в большинстве своем младшие отпрыски мелкопоместных дворян. По закону о майоратах, земля и титул доставались только старшим сыновьям. А младшим оставалось одно: идти в армию королевскую, продавая за гроши свою кровь и шпагу. Но не честь! Под которой они понимали гордый взгляд на остальных людей белой расы и презрение к цветным, людьми, по их понятиям, не считающимися.

Вот на этом я и сыграл, внушив, что их отряд был отправлен королем на помощь герцогу Северскому для покорения диких племен Южной Америки и получения здесь после десятилетней службы обширных наделов земли с крестьянами-арендаторами. Детализация легенды: по пути флейт герцога, на котором они плыли из Испании, подвергся нападению английских пиратов. В жестоком абордажном бою, где они, солдаты, проявили исключительное мужество и стойкость, победа осталась за ними, а английский пират загорелся и взорвался. После боя флейт подошел к берегу для устранения повреждений и похорон погибших, но солдатский лагерь подвергся нападению дикарей, которых коварные англичане снабдили огнестрельным оружием, научив им пользоваться. Ни о каком королевском галеоне, естественно, не упоминалось.

В том бою на берегу героически погибли все их командиры, включая капеллана, и множество солдат. Но им на помощь подошел сам герцог с отрядом подвластных ему индейцев, и сумел отбить врагов и спасти оставшихся в живых. Герцогу очень жаль, что не все испанцы, плывшие помочь ему, уцелели. В качестве компенсации за раны и лишения, каждому герою он выплачивает по десять золотых эскудо и дарит в услужение, каждому, молодую индеанку. И еще отдельную комнату для проживания. Личную. В перспективе каждого ждет титул идальго и земельный надел с работниками. А за верную службу герцогу – хорошие деньги помесячно, боевые, премиальные, доля в трофеях и пожизненный пенсион в случае тяжелого ранения, исключающего возможность управления пожалованными землями.

Так в войске князя появилось несколько десятков хорошо обученных солдат. А через полтора месяца вернулся Сатемпо. Довольный, аж светился от счастья! Нагулялся, кот мартовский. Пригнал около трех сотен взрослых пленных и столько же детей. Все без исключения, даже сам вождь, были страшно уставшие и голодные. Но Пантелеймон, по совместительству еще и градоначальник, был к этому готов. Накормил всех прибывших, не делая никакого различия между свободными воинами и невольниками. После импровизированного пира воины отправились в казармы – по существу те же общинные дома, как в их родных поселениях, к женам и детям. Полон быстро рассортировали, разместили в специально построенных саманных домах. Пантелеймон их потом более качественно перешерстит, выбрав толковых мастеров, если имеются, и приставит к работам. Не остались без дела и матросы с галеона. Раскидал я их после пси-обработки по мастерским. Канаты вить, паруса шить, лодки и баркасы обихаживать, к походу готовить. Плотника с помощником отправил на верфь, где строились заказанные князем для внутреннего пользования мелкие суда и галеры.

Решение о моем большом походе на территорию Бразилии за золотом и алмазами было принято на Совете давно. Продолжительность экспедиции около шести – восьми месяцев, учитывая большое расстояние и трудный путь до известных мне россыпей, а так же тяжелую, нудную и медленную работу старателей. Экспедиция получалась весьма затратной, с привлечением серьезных людских и материальных ресурсов. Но я знал, что она окупится сторицей. Для ее осуществления нам своих сил не хватало: оставлять город и фазенды поселенцев перед постоянной угрозой налета дикарей без воинского прикрытия нельзя. Нанимать же всякий нищий сброд в Буэнос-Айресе не хотелось. Потому сулящий большие выгоды поход и откладывался. Теперь же, когда Сатемпо уничтожил восемь ближайших поселений чарруа, а их жителей пленил, эта угроза существенно уменьшилась. Захват галеона с припасами, оружием и снаряжением дал мне возможность хорошо экипироваться и принять окончательное решение: экспедиции быть!

Наиболее перспективным для быстрого нахождения и «прихватизации» имеющихся там богатств является местность, которую в будущем назовут Минас-Жерайс, что переводится как «Главные рудники». Она расположена в восточной, самой высокой, части Бразильского плоскогорья и отделена от Атлантического океана полосой тропического леса. Более 90 % этой территории находится на высоте от 300 м, оставшаяся часть – от 600 до 1500 м. В северных областях встречаются каатинги, характеризующиеся сухим климатом. На остальной территории преобладают серрадо – густые, низкорослые кустарники. Минас-Жерайс в будущем – главная горнорудная база Бразилии, откуда и «говорящее» название. Там есть золото и алмазы, бокситы, графит, никель, а также железная, марганцевая и урановая руда. Но мне в данный момент и в первую голову нужны алмазы. Золото специально искать не планирую, сориентирую на это испанцев. Тех, что, возможно, возьму с собой. Пусть ищут желтый металл, а я – прозрачные камешки, о которых им знать не обязательно. Не хочу эту тайну раньше времени миру открывать.

Я взял в руки карту восточного побережья Бразилии. Ну когда же нынешние картографы научатся масштабы соблюдать! Все приблизительно и очень приблизительно. «Два лаптя по карте левее солнца» – наиболее точные координаты в это время. Но лучше ничего нет. Первым вариантом я рассматривал маршрут по рекам Парана и Парагвай до его истоков. Но, поразмыслив, пришел к выводу, что этот путь не приемлем. И вот по каким соображениям. Реки широкие и довольно глубокие, что позволяет парусным судам почти беспрепятственно доходить до Асунсьона. Испанцы туда часто плавают. Через этот городишко идет товарный поток на западное побережье материка, в Перу, Чили, и обратно. Но вот выше Асунсьона начинаются проблемы. И первая из них – огромное болото Пантанал. Пройти его на паруснике возможно только в полную воду, а она там появляется летом, во время тропических дождей на Бразильском плато. Дожди, конечно, дадут возможность пройти большую часть трехтысячекилометрового пути на корабле и под парусом. Но за Пантаналом Парагвай-река становится менее удобной для плавания крупного судна, а далее вообще превращается в нормальную горную реку, с порогами, перекатами и скальными прижимами. Проблема вторая. Пешком идти придется, таща на плечах все снаряжение. Снаряжения, включая продукты на полгода, много. И носильщиков надо много. Но чем больше людей, тем больше надо брать продовольствия. Увеличивается количество груза, надо больше носильщиков. Замкнутый круг. А дождь-то льет! Он – проблема номер три. Ему в этих местах положено землю поливать четыре месяца, почти не переставая. Как раз летом, когда в Уругвае наступает сухой сезон. И во что превратится такой пеший поход? В кошмар для всех! По дебрям и скалам под непрестанными потоками воды с небес. Ни обсушиться, ни горячую пищу приготовить, ни поспать. Да меня через пару недель если не порвут, так бросят спутники мои и разбегутся. И будут правы. Потому что если я руководитель, то должен продумать ВСЁ, и в первую очередь – удобный маршрут. Люди за мной пойдут деньги добывать, а не заниматься экстремальным туризмом. Даже если народ и выдержит этот поход, то работать все равно будет невозможно по тем же самым причинам. Плюс, наступит голод: порох и мука однозначно будут испорчены, на кукурузной каше долго не протянешь. На удачную охоту уповать тоже не стоит, уходит зверь из некомфортной местности. Овощей и фруктов еще нет. Алллес капут!

Наиболее разумный маршрут таков: добраться до интересующей меня местности вдоль океанского побережья на флейте. В него поместятся и люди, и снаряжение с припасами. Идем на север до приблизительно пятнадцатого градуса. Находим устье реки Жекитиньонья, вот же имечко-то дали! Ее на карту уже нанесли: истоки как раз там, куда мне надо. По ней флейт сможет подняться километров на сто вглубь материка. Глубина и ширина реки позволят. Дальше начнутся пороги-перекаты и остальные прелести текущей по отрогам Бразильского нагорья реки. Километров шестьсот. Перед порогами выгружаемся, ставим лагерь. Здесь Рамон организует лесоповал. Загрузит флейт дефицитной в Уругвае древесиной и уйдёт обратно в Новороссийск. Если местные плантаторы обидятся на такую наглость, Рамон попробует с ними договориться. Деньги у него для этого будут. А если пойдут на конфронтацию, покажет, кто в доме хозяин – огневую мощь флейта мы уже усилили.

Разгрузившись, вернется уже в сопровождении бригантины, если она будет в порту и князь ее никуда не наладит. Или один, если она будет отсутствовать или уже куда занаряжена. Рамон продолжит заготовку леса, проконтролирует обстановку. Надо будет – повторит ликбез для особо непонятливых местных. Нам с ними кутят не крестить. Мы мирные люди, и не надо нас трогать! Думаю, успеет еще рейс сделать в Новороссийск, а когда вернется – станет нас ждать да делом заниматься лесорубным.

Я же со старателями и охраной на привезенных с собой баркасах и лодках проберусь в верховья Жекитиньоньи. Там и займусь геологоразведкой и добычей полезных ископаемых. Ну, пока я так планирую.

Теперь по составу экспедиции. Нужны воины и старатели. Первые – Шатун со своей полусотней диверсантов-разведчиков, вооруженных мушкетами и десятью берсо, и сотня индейцев эскудеро Потапа. Для несения караульной службы, добычи пропитания и обороны приисков в случае нападения местных племен этого будет достаточно. Да и добычей алмазов часть из них может заняться, если с тамошними дикарями мир будет. Ну и всех испанских солдат заберу с собой. Пусть делом займутся подальше от своих соплеменников. А то вдруг знакомых встретят да начнут что-то вспоминать. А мне это надо? Старателями будут две сотни чарруа, что Сатемпо из рейда пригнал. Из специалистов привлеку хирурга Эрнесто Лопеса и рудознатца Ганса Кюгеля с учениками.

С транспортом решено – флейт под командованием Рамона. Теперь вооружение. Тут все проще. Почти сотня мушкетов и десять берсо с изрядным запасом пороха и пуль. Ну и арбалеты, луки, копья, дротики, сабли. Абордажные топоры, мечи и мушкеты испанских морпехов. Обязательно кирасы и кольчуги – у кого есть, щиты и железные шлемы – всем воинам. Я давно понял – на войне с оружием и боеприпасами куркулем быть нельзя. Нельзя экономить на том, что тебе жизнь спасти может. Надо быть запасливым и предусмотрительным. Особенно мне, воеводе, ответственному за жизни ведомых мной людей и успешное выполнение намеченного предприятия. Я, считай, на войну собираюсь. И хорошо, если она не начнется сразу после выхода флейта в Рио де Ла-Плата. Потому оружия возьму по-максимуму, да и товаров для подарков и мены тоже прихвачу. Как евреи говорят: «Если проблема решается деньгами, то это не проблема, а сделка». А мне нужен мир в районе поисков, а не кровавые стычки, мешающие работе. Значит, буду заключать сделки!

Мысли об оружии плавно трансформировались в мысли о необходимом снаряжении, включая промывочные лотки, ведра, доски для изготовления грохотов и проходнушек. О количестве и ассортименте продовольствия, возможности его закупки по пути или добыче на месте. Хоть на побережье уже достаточно много португальских плантаций-поселений, вот только продовольствия у них купить вряд ли получится: обработанная земля вся под сахарный тростник занята. А вот для выращивания кукурузы или маниока, чтоб работников кормить, землю жалеют.

Конечно, невозможно предусмотреть все, но вполне возможно предусмотреть многое. И чем больше предусмотрено, тем меньше остается на волю случая, тем выше мои шансы на успех. Потому-то я и уделяю столь много времени скрупулезной проработке плана организации и проведения экспедиции. Она должна обязательно увенчаться успехом. Для этого у меня есть все. Было бы глупо потерпеть неудачу.

А ещё глупее думать, что кто-то не углядит моих приготовлений и не настучит дону Адолфо. Или не проследит в месте высадки, куда это поперлась толпа чужих бледнолицых в компании с чужими индейцами. Потому надо озаботиться качественной дезинформацией здесь, в Новороссийске, и отслеживанием любопытствующих по маршруту водного и пешего движения в лесах и горах Бразилии.

Да, и главное: начало экспедиции – осень, март 1594 года. А пока займусь текущими делами. Да и еще одну задумку надо обмозговать. Как раз лето для ее реализации в самый раз.

Быстро скользит по водам Ла-Платы бригантина. На квартердеке я, князь, барон Жилин и ее новый капитан Евгений Поливанов, позывной Жень-Шень. Прежний капитан Пепе Мартинес, друг и соратник Рамона, месяц как умер от воспаления легких, упокой, Господи, душу его! Имеющиеся медики, испанец Эрнесто Лопес и травник Семен, спасти его не смогли. Нет еще у них нужных лекарств. Пепе из последнего плавания пришел уже больным, но к врачам не обратился, лечился по-морскому, горячим вином с перцем, тайком. И долечился. Я, вернувшись из похода против испанского галеона, посмевшего напасть на каракку дона Мигеля, узнал о его болезни, но даже мой крест с зеленым камнем не смог помочь старому морскому волку. Было слишком поздно. Жалко хорошего человека и специалиста. И досадно до бешенства из-за его пренебрежения собственным здоровьем. Старого моряка по его просьбе похоронили в водах океана.

Бригантина идет в Буэнос-Айрес. Сын князя Василий решил жениться. Прислал с оказией отцу письмо с просьбой приехать на смотрины, у них это помолвкой называется. Невеста, именем Каталина, служанка в семье гранда Адолфо и какая-то его о-о-очень дальняя родственница, вошла в пору. Она Василию нравится, и ее родственники не против. Повод для нашей поездки серьезный. Князь пригласил меня, как свободного от дел крепостных, корабельных и сельскохозяйственных, с собой. «Министр торговли и внешнеэкономических связей» барон Жилин загрузил трюм бригантины товарами, полученными княжеством Новороссийским в качестве налога от меня и других производителей. Добавил из запасников товаров, привезенных купцами из метрополии и перекупленных князем. Денежки-то, потраченные на аренду земли Уругвайской, надо возвращать! Не гонять же корабль с пустым трюмом.

Я тоже прихватил кое-что из своего: пиленые доски, медную чеканную посуду, немного резной мебели и по десять бочек самогонки двойной очистки «Апельсиновой» и «Лимонной». Пока я буду с князем праздновать, Жень-Шень займется мелким ремонтом бригантины, а Жилин коммерцией. Дюльдю брать с собой не стали. У него свой праздник – жена двойню родила. Да, год назад мой, а теперь княжеский телохранитель женился, причем едва ли не в одночасье. Вот как это было.

Князь из одной из своих поездок в Буэнос-Айрес привез подарок от сына – шесть рабынь, молодых девушек из племени керанди. Василий заполучил их во время очередного рейда испанцев в земли немирных патагонцев. Несколько месяцев пленницы жили у него в качестве прислуги, даже по-испански стали немного говорить. Князь что-то привез сыну в подарок, а тот ими отдарился. Я с Маркелом и Дюльдей как раз встречал князя из поездки, вот тогда-то мой богатырь и увидел ЕЁ! Высокая даже для патагонцев, красивая, статная, с точеной фигурой, которую не могла скрыть даже грубая одежда, эта девушка сразу привлекла всеобщее внимание. Дюльдя, увидев ее, буквально впал в ступор. Патагонка тоже заметила богатыря и смотрела на него весьма заинтересованно. Пока я здоровался с князем и произносил положенные при этом слова, стрелец так и стоял, глядя на девушку с восхищением. А когда я окликнул его, то увидел ошалелые глаза стрельца. В них плескалась непередаваемая гамма чувств! И я понял, что Дюльдя влюбился.

Князь позвал меня, приглашая с собой. И тут Дюльдя принял РЕШЕНИЕ. Наглым образом сунув мне в руки свой чудовищный бердыш, он подошел к князю и рухнул перед ним на колени.

– Князь – батюшка, – услышал я. – Отдай мне девку ту, замуж, – рука Дюльди указывала на красавицу. Не услышав ответа, дрогнувшим голосом, в котором пробились нотки отчаяния, произнес:

– Продай, милостивец! – на ладони Дюльди блестели золотые монеты, часть его вознаграждения за поход против кайва-гуарани. – Люба она мне, не откажи!

Для немногословного богатыря это была целая речь! Князь, не ожидавший такого от всегда спокойного и мало эмоционального в мирной жизни стрельца, опешил и в первое мгновение не смог даже слова сказать. Дюльдя вновь запустил руку в поясную сумку и выгреб еще одну горсть монет. Учитывая размер его ладони, горсть получилась впечатляющая. В толпе, образовавшейся на пристани, кто-то громко ахнул. «Такие деньжищи за рабыню!» – зашелестели голоса.

– Дарю! – прокашлявшись, произнес князь. – На свадьбу пригласить не забудь.

– Слава князю! – разнесся радостный рев богатыря, тут же подхваченный десятками голосов.

Князь уехал с пирса под здравицы в его честь, а Дюльдя подошел к своей избраннице и, ткнув себя в грудь, назвался:

– Святогор.

Только тогда я и узнал имя своего телохранителя. А вот происхождение его прозвища мне так до сих пор и неизвестно.

– Наоли, – голос девушки был так же приятен, как и ее внешность. Взявшись за руки и о чем-то разговаривая (и как только понимали-то друг друга!), нашедшие свои половинки люди пошли по пирсу. А я следом, передав забытый влюбленным воином бердыш Маркелу.

Потом было крещение Наоли в Ольгу и венчание. Я с Ларитой были посаженными родителями невесты. Князь организовал пир, гулял весь городок. Андрей Михайлович подарил Ольге ожерелье – изумруды в серебре. А я – брусовой дом, возведенный, по русскому обычаю, в один день. Благо, сухого бруса и досок пиленых у меня на складах было много. Для верфи, корабли строить, готовил. Но дом для молодоженов – это святое! Так что жадничать не стал. Домик на две комнаты с большим залом, в котором умельцы стали выкладывать камин не дожидаясь возведения стен, поставили недалеко от моего. На земле, что я отрезал от своей обширной усадьбы в подарок своему верному бесстрашному защитнику. И вот теперь в этом домике в два голоса орут двойняшки: белобрысый мальчишка и чернявенькая девчушка. Моя Ларита сразу принялась Ольге помогать. А Машенька, внимательно рассмотрев младенцев, спросила:

– А когда у меня братик и сестричка появятся?

Вопрос вроде в никуда, но мы с Ларитой непроизвольно посмотрели друг на друга и улыбнулись. Скоро! Вот с такими мыслями я и подплывал к Буэнос-Айресу.

Глава 9

В Буэнос-Айресе нет порта, нет даже мола для более удобного подхода кораблей. Они не могут подойти к городу на расстояние ближе пятнадцати километров, мешают малые глубины. Миллионы тонн грунта ежегодно выносят в Рио де Ла-Плата реки Парана и Уругвай. Часть его попадает в океан, а часть оседает в Ла-Плате, создавая мели и островки, мешающие судоходству. Так что грузы с кораблей приходится перегружать на шхуны и баркасы, которые могут войти в речку, называемую Рио-Чуело. На ее берегу есть пристань, на которую и производится выгрузка. Оттуда товары перевозятся на тележках в город, находящийся в полутора километрах.

Наша бригантина, придя сюда для замены мачты в первый раз, тоже стояла возле этой пристани. Как и в следующие приходы с грузом и за грузом. Осадка позволяла. Флейт же производил товарообмен, как и все, на рейде. А вот когда подошло время килеваться, делать это пришлось в гавани другой бухты, Энсенад-де-Бараган, расположенной в пятидесяти километрах юго-западнее. В нее любые корабли войти могут. Бухта удобная, но слишком далека от города.

Все это я узнал из бесед с Рамоном, гонявшим сюда на профилактические работы и бригантину, и флейт. Это когда у Новороссийска еще своей верфи и оборудованного для килевания места на берегу бухты Птичьей небыло. Сам я за три года так и не смог ни разу посетить столицу генерал-губернаторства. Или генерал-капитанства? Так и не могу разобраться. Работы невпроворот. А вот барон Жилин здесь был не раз по торговым делам. Он-то со мной и поделился своими впечатлениями:

«Земли плодородной на окраинах города много и она хорошо обрабатывается руками крестьян-испанцев и рабов, негров и индейцев. Многие зажиточные поселенцы имеют загородные усадьбы, которые называются «кинтас», откуда и получают все необходимые продукты. Такая возможность у них появилась после прибытия гранда Адолфо с двухтысячным личным войском. Он замирился с индейскими родственниками жены своего умершего при мутных обстоятельствах брата. На его вдове женил какого-то своего троюродного шурина и принялся осваивать бесхозные земли, раздавая их от имени короля всем подданным испанской короны, пожелавшим стать арендаторами и имевшими на это средства. Время от времени дальние асьенды подвергаются нападениям немирных индейцев-керанди. Тогда гранд посылает в пампу военные отряды для наказания налетчиков и захвата рабов – своими руками доны работать не хотят, да и не умеют. Обработанные земли простираются недалеко, километров на десять-пятнадцать от города. Далее можно увидеть лишь необозримые просторы, на которых пасутся стада полудиких лошадей и быков – единственных обитателей этих мест, если не считать патагонцев. Но те, не сумев вовремя разорить город, как они это сделали в 1541-м году, ушли дальше в пампасы. Откуда время от времени и совершают свои дерзкие набеги, угоняя скот. Кстати, верховую езду они уже освоили, что прибавило индейским воинам мобильности и наглости.

Дальше зоны относительной безопасности изредка можно встретить разбросанные там и сям убогие хижины, построенные не столько для того, чтобы в них жить, сколько для закрепления за тем или иным частным лицом права на земли или на пасущийся на них скот. Для присмотра за скотом, являющимся здесь почти единственным эквивалентом денег, арендатор нанимает лояльных к испанцам индейцев в качестве пастухов-гаучо, платит им что-то, кое-чем снабжает, а они осенью пригоняют часть стада в Буэнос-Айрес, хозяину. Тот распоряжается животными по праву собственника, гаучо получают плату за работу, закупают необходимое и уезжают опять в пампу».

На пристани нас встречал только таможенник в сопровождении бедно, но чисто одетого юноши, и рослого осла под седлом. Так это и понятно, Василий не мог знать, когда мы приплывем к нему в гости. Потому князь, подождав, пока таможенник поднимется на борт бригантины, назвался и распорядился послать гонца к дону Василию, командиру кирасир гранда Адолфо, с вестью о своем прибытии. Распоряжение подкрепил вложением серебряной монеты в руку таможенника. Медное мараведи же, для придания резвости, кинул юноше, и отошел к борту. Жень-Шень повел чиновника в каюту, а юноша спрыгнул на пристань и, вскочив на осла, погнал его в сторону города, нещадно колотя пятками. Дорога была вымощена камнем, и цокот подкованных копыт еще долго доносился до нашего слуха.

– Чем грузиться будем, княже? – спросил я.

– Скотом, желательно овцами и лошадьми. Можно еще мулов прикупить, для поселенцев, не все рабочих лошадей от дела отрывать. Крестьяне их то в плуг, то под седло. Лошадям тоже отдых нужен. А они не слишком хороши, хуже даже степных татарских, а с русскими так вообще не сравнить. Татарки-то ко всему уже генетически приучены: и скакать сутками, и питаться впроголодь. Но лучших все равно не будет и брать придется, что есть. Некому тут селекцией заниматься, нет специалистов. Вот и скота путевого тоже нет. Коровы не ахти, беговые какие-то, поджарые. Да ты, Илья, это и без меня знаешь.

– Да, Андрей Михайлович, знаю. Потому и производство тушенки не начинаю, не из чего. И солонина из такой говядины третьесортная получается, но капитаны берут, от безысходности.

Подбежал юнга с приглашением капитана на обед, прервав наш разговор. В дверях столкнулись с таможенником. Тот, поклонившись князю, вжался в переборку, уступая дорогу. Его Жень-Шень с Жилиным на обед не пригласили, невместно князю сидеть за одним столом с худородным. Вошли в невеликую каюту, расселись за столом. Тут же появился вестовой с подносом, шустро расставил на столе тарелки, положил ложки, поставил кувшин с вином и четыре серебряных стакана. Отошел в сторону, и его место занял корабельный кок, один из выучеников княжеского повара Фомы. Фома теперь вольный предприниматель – владеет трактиром в Новороссийске, весьма приличным. Набрал себе помощниц и рулит бизнесом твердой рукой, ну, и еще кое-чем. Детишек на заднем дворе его заведения целый выводок. И еще на подходе. Не бережет себя мужик, трудится над увеличением народонаселения нашего города, не жалея… кхм! Ударно, в общем.

Обед уже подходил к концу, когда сквозь плеск волн и скрип деревянных частей бригантины пробилась дробь подкованных копыт. Оборвавшись у борта, цокот сменился топотом ног по палубе, и в каюту вбежал Василий.

– Отец! Как я рад тебя видеть, – воскликнул он, обнимая князя. Потом пожал руки мне, барону и капитану. – Прошу в мой дом, коней слуги сейчас подведут.

– А что я Микулу не вижу? С ним все в порядке?

– Приболел он. У себя в комнате лежит уже четвертый день.

– Что с ним? На что жалуется? – в голосе князя слышалась неподдельная тревога. – Что лекарь говорит?

Василий, тяжело вздохнув, произнес:

– Старость.

Мы ехали по мощеным камнем улицам Буэнос-Айреса. Я вертел головой по сторонам, наблюдая видимую жизнь города и сравнивая ее с жизнью Новороссийска. Пока русский город выглядел как большая деревня. Каменной у нас были только крепость и небольшой по размерам дворец князя. Ему по статусу положено! У остальных наших дворян, включая и меня, дома были сложены из дерева, что, вообще-то, гораздо круче и дороже каменных домов в этой практически безлесой стране. Но так получилось, что плотников среди русских поселенцев было гораздо больше, чем каменщиков. А организовать лесоповал и доставку бревен в Новороссийск мне оказалось легче, чем князю найти в Буэнос-Айресе и нанять достаточное количество каменотесов.

Большинство жителей Новороссийска жили в саманных жилищах, снаружи и изнутри побеленных гашеной известью. Выход известняка был найден рудознатцем Кюгелем на приемлемом расстоянии от города. Добыча, обжиг и транспортировка уже готовой извести получилась дешевой. Потому городок наш беленький, веселенький, звенящий детскими голосами. А вот Буэнос-Айрес, на мой взгляд, даже при наличии у многих домов обширных садов, несколько мрачноват и тяжеловесен. Камень есть камень! И детишек не видно.

Планировка улиц, по крайней мере, в той части, где мы проезжали, прямолинейная. Далеко видно в обе стороны. Улицы ровные, а не кривые, как бывает при хаотичной застройке. Дома в основном одноэтажные, за исключением нескольких частных владений. Василий, зная, что я впервые в городе, стал рассказывать о нем и его знатных и не очень жителях. Коротко пробежавшись по истории, которую я знал лучше его, перешел на настоящее, правда, не слишком углубляясь в подробности. Экскурсия получилась по схеме «посмотрите направо, посмотрите налево, мы проезжаем…». В общем, я узнал, что здесь проживает около десяти тысяч человек – белых, чёрных, метисов и индейцев. Главные, конечно, белые. Те, что знатные, богатые и находятся у руля власти. Они владеют землей, домами и рабами. На ступеньку ниже на социальной лестнице – метисы. Тут тоже разделение по принципу кто есть папа-испанец: богатый и родовитый или бедный простолюдин. Следующие – свободные простолюдины. И опять разделение по имущественному положению и цвету кожи. В самом низу, конечно, рабы. Негры, привезенные из Африки, и захваченные в плен индейцы. И хоть испанский король и запрещает обращать индейцев в рабство, на это запрещение здесь никто не обращает внимания. Даже католическая церковь. Но вот в отношении детей рабов существует нюанс: если папа свободный, а еще лучше – белый, а мама рабыня, то ребенок, рожденный от такого союза, считается свободным. Кастовой системы, как таковой, еще не существует де-юре, но она есть де-факто. Как и во все времена, прошлые и будущие. Только название меняется, но не суть.

Так, слушая пояснения Василия, в каком доме какой дон живет и чем славится, наша небольшая кавалькада въехала на довольно широкую площадь. Главную, как ее назвал княжич. Одну сторону площади образует цитадель, расположившаяся на берегу реки. Я этот водный «поток» не видел, потому о его размерах ничего сказать не могу, да и «гид» упомянул вскользь. В цитадели находится администрация. Оттуда дон Адолфо правит Аргентиной. Противоположная сторона площади занята городской ратушей. Церковь Святой Троицы находится тут же. А площадь не пустует: на ней ежедневно происходит рыночная торговля. Потому-то нам и пришлось объезжать ее по краешку, стараясь никого и ничего конем не задеть. Надо будет мне с Маркелом сюда сходить, посмотреть, чем торгуют, да прицениться. Собственно, особо мне-то праздновать некогда. Надо делом заниматься, осваивать новую профессию – «негоциант». Все в старости кусок хлеба будет! Ха-ха!

Бочком миновав площадь и проехав еще с сотню метров, ведомые Василием мы завернули в распахнутые двумя привратниками кованые ворота. По аллее, обсаженной цветущими деревьями, добрались до широких каменных ступеней дворца губернатора (или генерал-капитана?) дона Адолфо Керро Санчес Гомес де Агилар, гранда. Спешились. Конюхи быстро увели скакунов. Да, это не Русь, где заехать на коне во двор любого боярина считалось страшным оскорблением его чести! А у испанцев это принято. Хозяин на крыльцо вышел и по ступенькам спускается, честь гостям оказывает, вернее, одному – князю. А остальным так, за компанию, если уж с уважаемым человеком рядом оказались.

Пока князь с грандом обменивались приветствиями, я рассматривал дона Адолфо. Время не пощадило некогда благородное лицо, оставив на нем глубокую сетку морщин. Лысая голова с остатками жидкой шевелюры пегого цвета, торчащей редкими пучками из-за ушей. Ввалившиеся глаза, впалые щеки, покрытые некогда роскошной и ухоженной бородкой-эспаньолкой, сейчас тоже реденькой и густо седой. Тонкий сухой нос и растянутые в улыбке губы дополняли его портрет. Одет в украшенный золотым шитьем колет, на шее кружевной воротник-жабо. Короткие штаны. Кривые ноги кавалериста одеты в белые чулки с розовыми бантиками и кожаные башмаки с золотыми пряжками. На плечи накинут короткий плащ, подбитый мехом. Да, гранд действительно долго не протянет, явно болен. А нам его смерть очень не выгодна. Значит, мне надо вмешаться.

– Дорогой герцог! – скрипучий голос гранда отвлек меня от созерцания пока еще живых мощей. – Прошу в мой дом! Благородный дон Илья, я много о тебе слышал от герцога, прошу, проходи!

Я коротко поклонился и шагнул следом за князем в зал. Что ожидал увидеть, то и увидел. Итак: просторный зал с мозаичным каменным полом и колоннами вдоль стен заканчивается широкой каменной лестницей с площадкой, от которой вправо и влево отходят полукруглые лестничные марши, превращающиеся на втором этаже в замкнутую по периметру галерею – балкон. Над лестничной площадкой на стене закреплено большое черное распятие с вырезанным из какого-то белого материала Христом. Солнечный свет проникал через широкое витражное окно в фасадной стене галереи и, падая на распятие, своими цветными пятнами создавая красочный ореол вокруг фигуры Спасителя. С потолка на массивной цепи свешивается громадная люстра со свечами.

По лестнице мы не пошли, а свернули направо и через распахнутые слугами двери попали в кабинет гранда. Посередине его стоял массивный стол в окружении деревянных стульев с высокими спинками. С торцов стола величественно возвышались два резных кресла на гнутых ножках в виде львиных лап. На сиденьях кресел и стульев лежали бархатные подушки. Князь и гранд расположились в креслах. Василий сел справа от князя, я – слева. Маркел остался за дверью кабинета. Холоп, что поделаешь. Его место со слугами. Гранд приказал подать вина. Дальше последовал ничего не значащий треп о здоровье родных, о погоде, текущих делах (без углубленного рассмотрения вопроса) и тому подобное. Наконец князь решил перейти к главному вопросу. Василий тут же поднялся и попросил позволения удалиться. Его присутствие на данном этапе переговоров не обязательно: старшие решают, а младшие подчиняются! Я тоже воспользовался возможностью улизнуть. Поклонившись, мы удалились.

Вышли в парк, окунувшись в парфюмерный воздух зацветающей флоры. В ветвях деревьев шебуршились птицы, обустраивая жилплощадь для вывода детишек. Квартирный вопрос и для птиц весьма актуален – время от времени мирное строительство прерывалось шумом схваток, хлопаньем крыльев и громкими птичьими голосами. Но княжич, со счастливой улыбкой на лице, не обращал на птичьи свары никакого внимания. Он говорил о своей невесте! Что поделаешь, он нашел свободные уши и принялся щедро делиться своим счастьем. Я узнал, что его любовь зовут Каталина де Гомес-и-Гонсалес, она единственная дочь погибшего в прошлом году дона Дэзи де Гомеса-и-Ортега, командира конных кирасир, должность которого теперь занимает он, Василий. В Каталину, Катеньку, он влюбился давно, когда та была еще угловатым ребенком. Она его тоже полюбила, и вот теперь, когда срок траура закончился, они решили пожениться. Семья де Гомес небогата, но не в этом счастье… И так далее.

Мы медленно шли по выложенной цветной плиткой дорожке. Василий делился со мной сокровенным, а я, слушая в пол-уха и время от времени издавая маловразумительные, но показывающие мою заинтересованность и поощряющие к дальнейшему словоизвержению, звуки. Осторожно просканировал мозг юноши и убедился, что любит он искренне. Выудил образ его избранницы. Ничего сверхъестественного, обычная чернявая девчонка с еще не окончательно сформировавшейся фигурой. Сколько ей? А, шестнадцать! Ей, по-хорошему, еще бы в куклы поиграть годика два, а не замуж идти. Василий же – матерый мужик. Ростом с меня и так же широк в плечах. Несколько грузноват телом, но это уже наследие от матушки его, Марии, царствие ей небесное. Не толст, а массивен, накачал мышцы постоянными упражнениями с оружием. Так что пара будет выглядеть довольно контрастно. Как на Руси говорят: могучий дуб и тонкая березка. Что ж, совет им да любовь!

Так, вроде бы беседуя, мы с Василием бродили по саду, пока нас не нашел слуга с приглашением толи на поздний обед, толи на ранний ужин. Выговорившийся княжич взял меня под руку – испанская привычка показывать таким образом тесную дружбу. Так, под ручку, мы и появились в зале для приема пищи. Едва не сказал «в столовой». Там нас ждал накрытый стол и улыбающиеся князь и гранд. Договорились. А кто бы сомневался!

После непродолжительного обеда князь, позвав меня и сына и объяснив гранду причину необходимости отлучиться, пошел проведать своего старого дядьку Микулу. Его небольшая комната находилась в крыле дома, предназначенном для слуг. Обстановка спартанская: у окна небольшой столик, на нем свеча в фигурном канделябре и раскрытая книга, похожая на библию. Рядом два стула. Окно наполовину прикрыто легкой шторой. В углу стоит сундук. На стене, на ковре, дядькино оружие – пояс с саблей в простых ножнах, косарь и два кремневых пистолета. В красном углу – икона с маленькой лампадкой. На узкой кровати лежал больной. Князь шагнул к нему:

– Как же так, Микула? Зачем болеть надумал? Нам с тобой еще Василия женить надо да детей его понянчить. И в Новороссийске дел для тебя полно.

– Здрав буди, княже, – тихим голосом промолвил седой как лунь старик, чуть приподнявшись с подушек. – Извиняй, что встать перед тобой не могу. Ноги не держат.

– Лежи, родной, лежи! Что у тебя болит-то? Что лекарь сказал?

– Слаб я стал, саблю удержать не могу, на коня едва забираюсь и еду только шагом. Не болен я, просто постарел. Я ведь тебя, княже, годков на тридцать старше, а и ты уже не юноша. Пора моя подходит к Богу на доклад идти. Об одном жалею, что не в бою смерть приму, как воин, а на кровати под одеялом.

– Нет, Микула, – твердым голосом произнес князь. – Рано о смерти заговорил! Не все еще ты в этой жизни сделал. Познакомься с воеводой моим, Ильёй Воиновым. Боец знатный, умный да удачливый. Говорил я тебе уже о нем. Он не только воин умелый, но ещё и врачеватель знатный. Его сам Господь после смерти лютой воскресил, крест животворящий на шею повесил и наделил способностью людям здоровье поправлять, раны заживлять. Мы с сыном будем молитвы читать, а он тебя лечить.

Я шагнул к кровати. Взгляд блеклых старческих глаз мне просто душу перевернул! Они говорили: «Если можешь, то дай мне сил дожить до смерти воина, а не старца немощного!»

Так же взглядом я ответил: «Ты воин и получишь то, о чем просишь». Потом откинул одеяло, разорвал исподнюю рубаху, обнажив все еще могучий торс старика. Вытащил из-за пазухи свой нательный крест с зеленым камнем и склонился над дядькой. Крест улегся ему на грудь, а мои ладони крепко схватились за его плечи. Князь с сыном начали молитву. Зеленое свечение окутало меня и Микулу. Сначала я слышал только ровный и сильный стук своего сердца и слабое неровное биение сердца старого воина. Но через некоторое время, через несколько молитвенных фраз я почувствовал стук еще одного, а потом и еще одного. Три сильных сердца бились синхронно, передавая свою силу четвертому. Им в унисон пульсировало зеленое свечение, становясь все ярче и ярче. Я чувствовал, как энергия струится через меня к кресту, а оттуда, через камень, в тело старого воина. Заставляя его сердце подстраиваться под общий ритм, помогая уставшему органу взбодриться. Молитва, подарок Господа и наша жизненная сила, которой мы трое щедро поделились с Микулой, вынудили болезнь, именуемую старостью, отступить. Надолго-ли, не знаю, но результаты нашего труда были видны сразу и всем: на лице заметно разгладились морщины, волосы из кипенно-белых стали серыми, как серебро.

– Опять колдовство, – тихим шепотом произнес Микула и закрыл глаза, из которых покатились слезинки.

– Нет, воин, это не колдовство, а промысел Божий, – шепнул я ему в заросшее густым волосом ухо. – Он тебя любит, потому и послал меня помочь тебе.

Постепенно зеленое сияние стало блекнуть, затухать. Я оторвал ладони от плеч Микулы и поднялся. Князь с сыном, перекрестившись и произнеся: «Слава тебе, Господи!», поднялись с колен и подошли к кровати. Микула, запахивая разорванную мной рубаху, поднялся с ложа скорбного, поклонился нам большим поклоном и занес руку – перекреститься на икону, да так и замер. Мы оглянулись и все четверо дружно рухнули на колени. Лик на иконе источал яркое золотое сияние с зеленоватым оттенком… и вроде даже слегка улыбался…

На следующий день князь засел с грандом и еще несколькими донами в кабинете: дела делать да вопросы решать. Василий умчался к своей чаровнице, а я с Маркелом отправился осматривать город. Пошли пешком, что знатными кабальеро здесь практикуется и не считается умалением достоинства дворянского. Первым делом, благо по пути, заглянули на рынок. Там, в принципе, все было как обычно в таких местах: та же суета, тот же гул голосов с возгласами торговцев, расхваливающих свой товар или спорящих с покупателями, почти те же запахи. Сначала шли между развалов овощей и фруктов, привезенных с ближайших к городу асьенд. Я приценялся, разговаривал с торговцами, задавал вопросы. Веселый народ! И поговорить любят, и позубоскалить. Хотя, судя по одежде, особого достатка от своего бизнеса не имеют.

Торговля шла прямо «с колес», вернее, с больших корзин, стоявших на телегах. Таких овощей и у нас в Новороссийске достаточно, а вот фруктов своих пока нет. Сады только в прошлом году заложены. Зато ананасов много. Большие шишки в поле растут, рядом с картошкой и томатами. А здесь я их что-то не заметил. Не выращивают местные аграрии, говорят – не вызревают. Вот и еще одна статья дохода нашего княжества.

Дальше рыбный и мясной ряды. Лотки с рыбой разных пород и размеров. Некоторые экземпляры еще даже хвостами шлепают и рты разевают. Рыбаки сети на рассвете перетряхнули, улов на базар свеженьким попал. Таким же свежим было и мясо, говядина и баранина, разложенное на досках легкого прилавка и укрытое широкими листьями от мух. Сверху, от дождя и солнца, прилавки закрыты холщевыми навесами. Мясом и рыбой торгуют только до полудня, до сиесты. Продукт от тепла портиться начинает, холодильники-то еще не придумали. Потому забой скота, как мне сказал метис-торговец, производится по потребности. Я видел, как к его соседу-испанцу, у которого остался единственный не проданный кусок бараньей грудинки, подбежали два полуголых негритенка с корзиной еще «живого» мяса, истекающего каплями крови. Свежатинка! Бери, готовь и наслаждайся. Голод, судя по количеству и ассортименту продуктов, городу не грозит.

Гораздо хуже обстояло дело с товарами промышленного и ремесленного производства. Ассортимент небольшой, качество средненькое. Цены более-менее соответствуют качеству работы, но стремятся к увеличению. Мало в Буэносе ремесленников. Не едут они пока в колонии за свой счет. Не приперли их еще в Старом Свете постоянные войны и дикие налоги к стенке. Это лет через сто валом повалит народ «за море». А сейчас – нет. На прилавках индейские циновки, грубая обувь, что-то из одежды, изделия из шкур и кожи, стопками стоят плетеные из лозы корзины, лежат глиняные миски-чашки-горшки. И еще разная мелочь, необходимая, однако, людям в повседневной жизни.

Отдельно стоял большой навес с охотничьими трофеями. Выделанные звериные шкуры, пучки страусиных перьев, рога, связки чьи-то когтей и зубов. Тут же присутствовали и изделия из всего выше перечисленного. Даже плетеная из тростника шляпа, украшенная страусиными перьями и птичьим гнездышком с чучелом какой-то малой пичуги, в нем сидящей. И прекрасная, собранная из множества цветных перышек, индейская накидка. На стене в качестве гобелена она смотрелась бы очень хорошо! Отдельными стопами лежали выделанные кожи страусов и крокодилов. Меня именно они и заинтересовали. Начал со страусиной.

Долго рассматривал, мял в руках, даже понюхал. Кожа страуса является одной из самых красивых, уступая только коже крокодила. Она очень мягкая, эластичная и прочная. Хорошо отталкивает воду. В будущем из нее станут шить прекрасную обувь, одежду и галантерею – перчатки, сумочки, ремни. И будут эти вещи пользоваться огромным спросом, несмотря на стоимость. А вот сейчас, почему-то, никто производить все это еще не додумался. Но индейцы-то кожу нелетающей птицы используют! А среди здешних испанцев, скорее всего, просто нет квалифицированных мастеров, умеющих с ней работать. Поделки индейские – примитив, для себя делаются. Об этом говорит хотя бы то, что снята кожа с тушки целиком, без отделения кожи ног. А ведь кожа на тушке и ногах разная. В области груди и спины имеет характерный своеобразный узор из пузырьков – фолликул, возвышающихся над поверхностью кожи и издающих характерный скрип, который слышен, если поглаживать кожу кончиками пальцев. А вот кожа с ног имеет другой рисунок и структуру – чешуйчатую. Тоже весьма красивую. Ценность изделий из кожи страуса ставит их в один ряд с изделиями из кожи питона, игуаны или крокодила. Питона и игуану я у охотника не увидел, но крокодил, вернее кайман, в виде выделанной кожи присутствовал.

На тележке торговца кайманова кожа присутствовала в двух видах: с брюха и со спины. Я с удовольствием провел рукой по коже зубастика. Неповторимое тактильное ощущение всех этих рубчиков, чешуек, бугорков и изгибов! А узор! Очень необычный и абсолютно неповторимый. В природе не существует двух одинаковых животных. И кожа одного животного не похожа на кожу другого. Кожа с брюшной части очень мягкая и покрыта плоскими чешуйками. И весьма прочная. Она походит на классическую кожу какого-либо другого животного. Но на каймановой – природный легко узнаваемый оригинальный рисунок! Так что не спутаешь. Сапоги, что мне из этой кожи пошьют мои мастера, будут смотреться очень эффектно, брутально и вызывающе. Всем на зависть! К тому же они будут обладать повышенной износоустойчивостью и водостойкостью, что для меня, собирающегося в многокилометровый поход по горам Бразилии, весьма актуально. Отличное сырье, обладающее редким сочетанием пластичности, прочности и красоты ее текстуры.

Кожа со спины – довольно жесткая, отличается выдающимися роговыми рядами и еще более прочная, чем брюшная. Но она почти непригодна для изготовления каких-либо изделий из-за присутствующих выступающих рубчатых чешуек – остеодерм. Все-таки кожа у каймана более толстая и грубая, чем у настоящего крокодила. И я не знаю, для производства чего смогу ее использовать. Значит, брать не буду.

Поторговавшись, купил у охотника-метиса, представившегося как Карлос Мартинес, все имевшиеся страусиные и брюшные каймановы кожи. Правда, было их не много. Купил и накидку из перьев. Ларите подарю, пусть красоту в спальне повесит. Обрадованный оптовому покупателю Карлос предложил бесплатную доставку и, узнав, что моя бригантина стоит у пирса, отправил туда бывшего с ним индейца, нагруженного моими покупками. Я предложил Карлосу зайти в таверну, побеседовать. Предложение метис принял. Договорились встретиться во время сиесты.

Я продолжил экскурсию по рынку. Вот и товары из метрополии. Ассортимент гораздо шире и качество лучше местного. Но цены! У князя, да и у меня, в закромах наименований товаров из Старого Света гораздо больше, чем здесь выставлено. Выгодное положение Новороссийска позволяет нам первыми брать лучшее и необходимое с каждого зашедшего в Рио де Ла-Плата купеческого судна. Плывшие в Буэнос-Айрес купцы-контрабандисты частенько заворачивают сначала к нам, а уж потом, с изрядно опустошенными трюмами, идут дальше. Деньгами мы не сорим, торгуемся за каждый мараведи, но и не скопидомничаем. Деньги должны работать! Скупали мы многое, а через некоторое время уже наша бригантина везла перекупленный товар в Буэнос-Айрес или Асунсьон. И вовсе не спекуляция это, а бизнес, понимашь!

«Министр торговли» Жилин предлагал расторговавшимся в Новороссийске купцам сразу приобрести приглянувшиеся товары. Негоцианты смотрели, приценивались. Жилин честно предупреждал, какие изделия они купить смогут только здесь, у нас, и нигде более. И называл цену. Некоторые, поверив ему, брали понравившееся сразу. Другие, понадеявшись взять такое же в Буэносе дешевле, уходили. Но… Все-таки ремесла у нас более развиты. Взять, хотя бы, ту же мебель. Мои мастера-резчики в этих краях единственные! И я – монополист!

Возвращались, Фомы не верящие, из Буэноса, швартовались и шли к Жилину. Он, хитро улыбаясь в бороду и слушая пожелание купить то-то и то-то, поднимал цены. Не намного от предложенной ранее, но все же поднимал. Чтобы купец прочувствовал, какую глупость совершил, не поверив предупреждению. Скупал Жилин и контрабандное серебро в слитках, которым с купцами в большинстве своем расплачивались покупатели-аргентинцы, давая цену более высокую, чем в Европе.

От имени князя Жилин предлагал негоциантам и особые условия сотрудничества. Не всем, а только тем, кто прошел мою или Вито пси-проверку. На деловую порядочность. Купец – он по своей сущности тот еще жук! Дешево купить, дорого продать – основа основ его трудовой деятельности. Но одно, когда продается товар качественный, и совсем другое, когда впаривается какое-либо дерьмо по цене высшего сорта. Сотрудничество предлагалось взаимовыгодное: торговать по заранее обговоренным ценам и выполнять обоюдные заказы. Заключался договор, и негоциант получал дополнительный заказ: вербовать и доставлять необходимых княжеству людей, умеющих работать руками и думать головой. За людей князь платил по особому тарифу.

Чем хорошо это время, так тем, что почти все простолюдины, всех стран, знали какое-нибудь ремесло. Особенно крестьяне, иначе не проживешь в межсезонье и семью не прокормишь. Да и нам с князем их было легче к делу пристроить. Я, когда был дома, или Вито, когда я отсутствовал, проверяли привезенных купцами людей на профпригодность. Иногда среди работяг попадались и бездельники, не умевшие и не желавшие честно трудиться, не отсеянные вовремя вербовщиками. Таких людей князь брать и, следовательно, за них платить, как за специалистов, отказывался. Нам, повторюсь, люмпены не нужны, и их дальнейшая судьба нас не интересовала. Проморгавшие «порченый товар» вербовщики, стремясь хотя бы отбить затраты на перевозку, ведь в Буэнос-Айресе такого пассажира придется просто прогнать, предлагали выкупать «бракованных» по цене ниже, чем черных рабов. Князь иногда шел навстречу. Но только если ему предлагались физически крепкие экземпляры, способные отработать затраченные на них деньги и не умереть раньше этого. Землекопатели и камнетаскатели в княжеском хозяйстве тоже нужны. Я делал люмпенам пси-внушение, и уже бывшие бездельники начинали ударно вкалывать на стройках пятилетки. В том смысле, что они получали пять лет каменоломен. А вот проституток, что иногда привозили те же контрабандисты, отправляли в Буэнос-Айрес однозначно. Европейский разврат нам в Новороссийске не был нужен, а дать полноценное потомство эти женщины не смогут.

На краю площади в двухэтажном здании находилась таверна. Днем в ней обедала, заключала сделки и проводила сиесту «чистая» публика. Торговцы, чиновники, скотоводы и прочие деловары. Мне захотелось взглянуть на оптовых покупателей груза бригантины. Что за люди у нас товары перекупают? Я вошел в общий зал. У дальней стены сидели два человека, что-то обсуждая за кувшинчиком. Отдельно, в ближнем от входа углу сидел Фрол, холоп боярина Жилина. Больше в зале никого не было – время сиесты еще не настало. Ко мне подскочил слуга, поклонился и замер в ожидании.

– Барона Жилина знаешь?

– Знаю, кабальеро.

– Я – граф!

– Извини, высокородный дон! Барон в отдельном кабинете с купцами местными беседует.

– Давно он там с ними?

– Нет, буквально перед вами по лестнице поднялся, а я матэ побежал заваривать. Вот, уже готово! – слуга показал на исходящий паром кувшин, стоявший на подносе в соседстве с четырьмя калебасами и серебряными бомбильями.

– Добавь еще один прибор и проводи!

Поклонившись, слуга выполнил распоряжение, а потом повел меня на второй этаж. Маркел по моему знаку остался внизу, подсев к Фролу.

– Эскудеро, что со мной пришел, – на ходу сказал я слуге, – подашь все, что скажет. Я оплачу.

– Да, господин, – ответил слуга и указал на дверь. – Вот сюда, пожалуйста.

Толкнув ее, я вошел. За столом в креслах расположились Жилин и трое испанцев. Лохматый безбородый, но с тонкими длинными торчащими в стороны усами, сидел слева. Рядом с ним – двое очень похожих тучных человека, совершенно лысых, но с густой растительностью на лицах. Напротив них расположился Жилин. Увидев меня, он встал с кресла, приветствуя. Следом за ним поднялись и испанцы, коротко поклонившись.

– Добрый день, сеньоры, – произнес я, занимая свободное кресло.

Слуга быстро расставил калебасы, налил в них матэ и, поклонившись, исчез за дверью.

– Граф Морпеховский, – представил меня Жилин. – Военачальник и правая рука нашего сюзерена, герцога Северского.

Купцы опять поднялись и поклонились, но уже более почтительно.

– Присаживайтесь! О чем беседуете?

– Барон предоставил нам список привезенных товаров, – ответил лохматый. – Обсуждаем цены. Дороговато просите!

– Разве дорого? По-моему, так в самый раз, – произнес я, сделав глоток «парагвайского чая». – Я тут впервые. По рынку вашему прошелся, цены поспрашивал. С теми, что вам барон предлагает, сравнил. Сделал выводы.

Оптовики быстро переглянулись, будто обменялись безмолвными словами, и уставились на меня. Я быстро просканировал сознания всех троих. Присутствовал сговор и твердое намерение не уступать чужестранцу. Я поставил калебас на стол, достал платок и, промокнув им губы, сказал:

– Ваши предложения!

Лохматый, как старший триумвирата, взял ассортиментный перечень и стал вносить свои правки в цены, сопровождая каждую каким-либо весомым, на его взгляд, аргументом. Лысые братья, как китайские болванчики, принялись синхронно кивать головами после каждой произнесённой им цифры. Я хлопну ладонью по столешнице. Лохматый поперхнулся на полуслове и замолчал. Все трое удивленно уставились на меня, а я, каждому пристально посмотрев в глаза, медленно произнес:

– Сеньоры! То, что вы предлагаете, для нас неприемлемо. Теперь я буду диктовать условия сделки…

Дальнейшее для меня, обладающего способностью рыться в чужих мозгах и внушать свои желания, было просто. Вложил всем троим в сознание кодовую фразу, которая, будучи произнесенной в нужное время, существенно влияла на степень алчности этих любителей дешево купить и дорого продать. Пусть других обдирают, с нами это уже не пройдет. Потому цены согласовали быстро, разгрузку испанцы обещали начать завтра с раннего утра. Время – деньги! Откланявшись, купцы ушли. А мы с бароном остались.

– Ну, ты с ними круто! – воскликнул Жилин, как только за перекупщиками захлопнулась дверь. – И что, теперь они всегда будут давать те цены, что мы назначим?

– Всегда, если скажешь волшебное слово. Запомнил, какое?

– Нет, Георгич. Уж больно мудреное оно. Скажи еще разок!

– Запоминай, Петр Фомич: син-хро-фа-зо-трон. Повтори!

Жилин мучился где-то с полчаса, пока научился выговаривать его правильно и быстро. Выбрал я это слово по той причине, что здесь ему похожих по произношению нет, и не будет. И даже если кто его услышит случайно, то ни понять, ни произнести не сможет. Вызвав слугу, я приказал ему привести ко мне Карлоса Мартинеса, охотника, как только он придет в таверну. Тот появился ровно в полдень, когда мы с Петром Фомичем уже успели вдосталь наговориться, а матэ – едва не литься из ушей.

Карлос Мартинес был высоким человеком средних лет с короткой черной бородой, имел худощавое жилистое тело и руки с загрубевшими от физической работы ладонями. Из-под широкополой шляпы внимательно смотрели карие глаза. Одет в высокие кожаные сапоги, штаны и кожаную куртку, но не из крокодила или страуса, а из кого-то попроще. Перепоясан широким ремнем, за который заткнут большой нож в чехле. Войдя, он коротко поклонился Жилину и сел в свободное кресло. Следом за ним впорхнул слуга с большим подносом, уставленным мисками с заранее заказанным мной обедом для троих. Быстро расставив миски на столе и увенчав его кувшином вина, слуга исчез. Приступили к трапезе, время от времени подливая в оловянные кружки вино. Охотник ел не торопясь, аккуратно, умело пользуясь распространенной в это время только среди дворян, и то не всех, вилкой. Если судить по виду и поведению, то он – бастард какого-то дона. А если заглянуть в сознание?

Заглянул, глубоко не копая. Для сотрудничества годится, а остальное меня не волнует. Наконец первый голод был утолен, можно приступать к разговору. Но Карлос меня опередил, сам начав разговор:

– Я видел, кабальеро, как ты рассматривал мои кожи прежде, чем купить. Как понимаю, разговор о них и будет?

– Правильно понимаешь. О них. Я граф Морпеховский, из Новороссийска, с Восточного берега. И у меня к тебе, дон Карлос, деловое предложение.

Охотник привстал в кресле и слегка, но почтительно, поклонился. Потом сел, допил вино, поставил на стол кружку и произнес:

– Я слушаю, сеньор граф.

– Мне понравился твой товар. Куплю кожи страусов и брюшные крокодильи, в неограниченном количестве. Выделанные и окрашенные. Мягкие. Предлагаю: ты добываешь, выделываешь и продаешь эти кожи только мне. О цене договоримся, она будет зависеть от размера листа кожи и качества. Могу, если надо, дать аванс. Мое предложение понятно?

– Да, граф, понятно. Коротко и ясно. Только дело это не столь быстро делается, как может показаться. Поймать крокодила или страуса не сложно. Вся сложность заключается в выделке кожи. Работа не простая и долгая, занимает около трех месяцев. К тому же может попасться зверь или птица с дефектами кожи, прижизненными – раны, шрамы, рубцы. Некоторые можно исправить во время выделки, а некоторые – нет. Я потрачу время и деньги, а сеньор ее брать откажется. Как быть?

– А я тебе напишу и даже нарисую, с какими дефектами я кожи буду брать, а с какими нет. Тебе останется только сразу отбирать годные. Да за своими охотниками и скорняками последить, чтобы небрежности не допускали при ловле и выделке. Сколько кож ты сможешь мне передать через три месяца?

Охотник посидел, подумал и произнес:

– Крокодильих – штук тридцать, страусиных десятка полтора. Но в следующих месяцах число существенно увеличится. На твой заказ будет работать все мое племя. Мы ведь на крокодилов специально ради кожи не охотились. Только ради мяса. Эти кожи на пробу привез, узнать, будет ли спрос.

– Значит, нам обоим повезло, что встретились сегодня.

– Да, сеньор, видно, Бог повелел нашим путям пересечься.

– Кроме бежевой, в какие цвета еще можете кожи окрасить?

– В черный, красный, зеленый и желтый.

– Краска водой не смывается?

– Нет.

– Отлично! А теперь я нарисую приемлемые повреждения кожи, и обсудим цены.

Жилин, внимательно слушавший наш разговор, достал из кожаного мешка, в котором он носил письменные принадлежности и необходимые ему документы, лист бумаги. Зная мою нелюбовь к писанине гусиными перьями, подал свинцовый карандаш. А сам приготовился записывать мое с Карлосом соглашение. Досконально обсудив и согласовав все детали, соглашение было подписано. В качестве аванса охотник попросил баркас, железные ножи и топоры, а так же кое-что по мелочи из европейских товаров. И два мушкета с боеприпасами. Жилин скрипел пером, записывая, и только удивленно поднимал брови, когда я соглашался удовлетворить очередную просьбу Карлоса. Закончив писать, боярин углубился в рассчеты, а когда вывел окончательную цифру – положил листок передо мной. Цифра впечатляла. Карлосу с индейцами придется изрядно потрудиться в болотах Ибера, чтобы только отработать аванс. Я передал листок охотнику. Тот долго читал, шевеля губами и пальцами. Потом посмотрел на меня, вздохнул и подписал соглашение.

– Может, что еще заинтересует дона графа? – спросил он, пряча свой экземпляр соглашения за пазуху.

– Мастер мне нужен, что умеет такие красивые накидки из перьев делать. Мои индейцы умеют, но у них грубовато получается.

– Старый Мельхон накидку плел.

– Что, кроме него никто больше не умеет?

– Почему же! Есть еще специалисты.

– Так отдай мне одного, коли они у тебя во множестве.

– Мои соплеменники свободные люди! И отдавать их кому-либо я не имею права и не хочу!

– Ты не понял, Карлос! Поживет у меня твой специалист, научит моих мастеров своим премудростям, получит плату и, если захочет, вернется. Только так! У нас, в Новороссийске, рабов нет. И не будет.

– Это правда?

– Слово графа!

– Удивительно! Испанцы так и норовят всех индейцев в рабы обратить.

– Мы не испанцы, мы русские. А на Руси издревле рабов не было.

Карлос ушел, удивленный. Завтра получит у Жилина баркас, оговоренные товары и поплывет домой. Организовывать для меня еще одно производство. Встреча с ним – просто подарок небес. А может, так оно и есть? «Спасибо, Господи!», – мысленно произнес я и перекрестился. Ответа не получил. Некогда Творцу отвлекаться. Видимо, опять что-то творит.

– Георгич, – обратился ко мне Жилин, когда Карлос вышел. – Объясни, будь ласков, для чего тебе кожи эти? У нас достаточно шкур скотиньих, из них скорняки кожи добрые делают. Зачем деньги на эти-то тратить?

– Рисунок, Петр Фомич, на них красивый. Может, видел тисненые на кожах узоры, их османы мастера делать? Нет? Жаль. Красиво получается и дорого стоит. А тут рисунки на кожи крокодильи и страусиные сам Бог нанес, когда их сотворил. Стыдно таким подарком не воспользоваться! Хороши эти кожи для изготовления одежды, обуви, сумок, портфелей, ремней и много чего еще. Плащей тех же, от дождя защита. Воду не пропускает кожа та, изнашивается не скоро. Негоцианты-контрабандисты с руками отрывать сапоги, ремни да сумки будут! В очередь становиться!

Глава 10

Товарообмен занял около декады: пока трюмы освободили, пока купцы пригнали в оплату овец, ослов, телят и лошадей, вот время и прошло. Я и на помолвке княжеского сына успел побывать, и с местными задирами схлестнуться. Первое событие прошло чинно, чопорно и скучно. Наше русское сватовство гораздо веселее, а про свадьбу так вообще умолчу! Так что серенько как-то все прошло, не впечатлило. Гораздо веселее было мое воспитание местных хамоватых доновых недорослей. Достали уже своим высокомерно – верблюжьим видом. Помните, как выглядит морда корабля пустыни? Вот-вот! Один в один испанский дворянин: тот же надменно-презрительный взгляд, деревянная постановка головы, когда она на шее не поворачивается. И слова, цедимые через губу. Но это так старшее поколение ведет себя с иностранцем, то-бишь, со мной. Моего же возраста и моложе ко всему выше обозначенному добавляют еще и хамоватости. Но задираться в присутствии старших не рискуют. Зато в отсутствие…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.


home | my bookshelf | | Морпех. Русский Уругвай |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 9
Средний рейтинг 2.1 из 5



Оцените эту книгу