Book: Глаз зеленого дракона (сборник)



Глаз зеленого дракона (сборник)

Ирина Лобусова

Глаз зеленого дракона (сборник)

Глаз Зеленого дракона

— Тише ты! Не топай как слон….

— Да я не топаю! Чего прицепился? Понаставили этих мусорных баков…

— Заткнись!

Два подростка замерли, напряженно вслушиваясь в ночную тишину. Но в эту ночь тишина казалась абсолютно плотной: ни звука, ни шороха, ни скрипа…. Мир вокруг вымер, был накрыл плотным облаком не пропускающей ничего тишины. И от этого все казалось еще более страшным…

Наконец второй подросток (тот, что был повыше ростом), толкнул своего спутника в бок:

— Да чего ты… Нет никого вокруг. Сам видишь.

— Я-то вижу, — отозвался первый, напряженно всматриваясь в темноту, — только вот лишняя осторожность все равно не помешает.

— Осторожность, осторожность!.. — зло перекривил высокий подросток, — ведешь себя как последний идиот! Все мямлишь до последнего, мнешься… Точно, последний придурок! Недаром ты вляпался в свои неприятности, не даром! С твоим дурацким характером еще и не такое может произойти!

— Что ты каркаешь, как ворона на кладбище? И не я вляпался, а мы оба! Ты тоже в этом замешан. Ты, как и я, бабки должен, так что при чем тут мой характер? Тебе лишь бы ругаться!

— При том! — темнота скрывала лицо подростка, но даже сквозь нее было видно, как зло блестят его глаза, — при том, что у тебя есть классный шанс избавиться от всего сразу, а ты вот-вот его упустишь!

— Да ничего я не упущу…

— И подумаешь — сложности: влезть, открыть окно… Дел на 5 минут! А ты тут разводишь….

— Заткнись, Стержень! — внушительно произнес второй, и высокий испуганно замолчал, словно почувствовав в его голосе прежде не привычные ноты…

— Да ладно… Че ты горячишься, Пилот… Я просто так сказал.

— Запомни раз и навсегда: просто так ничего не происходит. Я сказал, что пойду, я и пошел. И дело до конца доведу. Но я хочу довести его с умом — чтобы никто не узнал, что это сделали мы, понял?

— Да никто и не узнает, че ты…

— А если ты, как последний дурак, будешь лезть на пролом, завтра весь район будет знать, что именно мы ограбили китайца.

— Ограбили! — Стержень обиженно засопел, — ну ты скажешь тоже!

— А как, по-твоему, это называется? Думаешь, тебя по головке погладят, если поймают? Да ты прямиком загремишь в колонию, и я с тобой тоже! Вот поэтому нужно действовать осторожно. Ты, надеюсь, в колонию не хочешь? Я не хочу! Поэтому мы не будем прямо перелезать через забор, а зайдем справа, через собачий лаз…

— Ну ты даешь, Пилот! Здесь сроду собак не было!

— А лаз есть. Я вчера утром разведал. Ну, хватит языком чесать! Полезли.

Вскоре забор был позади, и перепачканные грязью и прелой травой подростки оказались в заброшенном, но просторном дворе, где в углу, под забором, грудой были свалены громоздкие пластиковые ящики.

— Это еще что? — взгляд Стержня уткнулся в ящики, а зрачки расширились, как у зверя, почуявшего западню.

— Не бери в голову! Соседи вчера утром забросили. Имущество старика в них завтра собираются вывозить. Так что, как видишь, мы делаем благое дело. Все-таки то, что мы возьмем, попадет в хорошие руки, а не будет валяться на барахолке как не нужный хлам.

— Ага, не нужный! Просто никто не знает его ценность.

— И я не знаю. И ты тоже. Это ведь просто легенда. А легенда — все равно, что сказка.

Двор производил унылое впечатление. В нем не было ни огорода, ни деревьев. Все заросло высокой, уже пожухлой травой, которую давно не убирали. Зрелище было не типичным для любого частного дома даже в пределах большого города (где в частных коттеджах даже на 1 сотке земли умудряются разместить деревья и садик), а для окраин маленького дальневосточного городка (больше напоминающего деревню, чем поселок городского типа) — и подавно.

В глубине двора стоял приземистый одноэтажный дом с покатой остроугольной крышей, как у китайской пагоды. Дом был деревянный, но в небольшой нише на стене стоял каменный китайский Будда. Будда, симпатичная скульптура, старик с хитрой ухмылкой и здоровенным круглым животом был выполнен из какого-то неизвестного зеленого камня, никогда не виданного в этих краях. Странный оттенок этой зелени был виден даже ночью.

Двое подростков замерли, глядя на дом. Окна его были темны, не закрыты ни занавесками, ни ставнями, оттого казалось, что дом, как немой страж, притаившись, наблюдает за людьми, посмевшими нарушить царящее в нем молчание.

— Жутко здесь как-то… — шепотом произнес Стержень, стараясь держаться позади Пилота, уверенность и спокойствие которого выдавали в нем лидера. Всю решимость Стержня сняло как рукой, и он был явно не рад, что решился сюда залезть. Может, именно в этот момент он по-настоящему почувствовал всю тяжесть уже совершенного им поступка.

Пилот ничего не сказал, но чувствовал себя не лучше Стержня. Он тоже ощутил странную атмосферу этого места, и явно был не в своей тарелке. Больше всего ужаса внушал ему почему-то зеленый каменный Будда, и ему все время казалось, что Будда неотрывно и устрашающе смотрит именно на него. Ощущение было таким сильным, что вся его спина мгновенно стала мокрой от пота, а футболку, прилипшую к ледяной коже, можно было просто выжимать.

— Ты уверен, что его здесь нет? — в голосе Стержня прозвучал ужас, и, услышав это, Пилот просто заставил взять себя в руки.

— Абсолютно. Его здесь нет уже больше недели. К тому же, он умер в больнице вчера утром.

— Я знаю это абсолютно точно. Мне Алена рассказала, а ее мать в больнице санитаркой работает.

— А родственники, семья?

— Нет у него никакой семьи, и родственников в России нет. Может, остались в Китае, но кто их станет теперь искать… Никто не знает, откуда взялся он в наших краях. А раз никто не знает, как можно отыскать следы, которых просто не существует?

Подростки замолчали, и разом вспомнили старика-китайца, сутки напролет сидевшего возле окна рядом с зеленым Буддой. В поселке старого китайца называли дядюшка Ван, и, несмотря на то, что он прожил в Росси около 60 лет, он очень плохо говорил по-русски. Но, несмотря на это, старик любил людей, и с удовольствием с ними общался. Многие считали его знахарем: он собирал известные только ему травы, и готовил снадобья, помогавшие от самых неизлечимых болезней. Не одного жителя поселка старый Ван поставил на ноги, когда официальная медицина оказалась бессильна. Пилот и Стержень были частыми гостями в доме старика, так как Стержень с родителями жили на той же улице, через два дома. А год назад старый Ван вылечил мать Стержня от экземы, которая не проходила ни от мазей, ни от антибиотиков, и основательно портила ей жизнь.

Стержень часто забегал в дом старика, и однажды привел к нему своего друга, Пилота, получившего такую кличку за то, что, как настоящий гонщик, он гонял на старенькой отцовской машине, и был всегда первым на соревнованиях по каратэ не только в их поселке, но и областном центре.

В доме старого Вана было очень темно из-за обилия старинных предметов, привезенных им из Китая: бронзовые и позолоченные фигуры Будд — от крошечных до огромных, в человеческий рост, резные шкатулки с секретом, светильники, китайские фонари, огромные веера, старинное оружие… Статуэтки из яшмы и нефрита, медная китайская посуда….Чего только не было в этом доме! Стержень обожал рассматривать сокровища старика — но, к сожалению, Ван не позволял прикасаться к ним руками. Если кто-то трогал вещи без его позволения, старик свирепел, и становился так страшен, что его пугались не только подростки, но и взрослые. А с провинившимися на протяжении целой недели случались различные неприятности. Никто не хотел вызвать гнев старика Вана. И потому желающих лечиться у него было намного меньше, чем было возможно при таком успехе лечения. Злые языки поговаривали, что старик служит дьяволу, и взамен излечения требует заложить свою душу. Но это были просто злые россказни. Хотя никто из тех, кто обращался к Вану за помощью, никогда не признавался в том, чем и как заплатил за свое лечение.

Стержень часто заходил к старику — с ним он почему-то держал себя свободно, и ему казалось, что старик поощряет его выходки — от которых тошнило многих в поселке.

Еще когда Стержню исполнилось 12, он стал членом местной молодежной банды, весьма пугающе проводившей время в крупном областном центре. Несмотря на то, что Стержень был шестеркой на побегушках у вожака, он чувствовал себя самым настоящим бандитом. От списка его правонарушений у участкового вырос на столе пухлый бумажный том. Чего только там не было: хулиганство, поджоги, мелкие кражи, драки. Угнанные мопеды, поломанные заборы, нанесение легких телесных повреждений, и прочее… И если бы папа Стержня не был депутатом областного совета (то есть чиновником-взяточником, от которого зависели многие и в поселке, и в городе), Стержня давным-давно бы отправили в колонию. Но папочка Стержня, с пеленок избаловавший свое излюбленное чадо, всегда ограждал его от крупных неприятностей, а потому Стержень продолжал комфортно расхаживать на свободе, заполняя том на столе участкового.

Некоторые выходки Стержня папа с удовольствием спускал ему с рук: он считал, что таким образом (кражами, драками и прочими подлостями) сын его становится настоящей мужчиной. Как говорится, яблоко от яблони…..

Но, несмотря на столь мощную защиту, Стержень не чувствовал себя уверенно. Стержнем его прозвали из-за очень высокого роста и ужасающей, нездоровой худобы. Девушки его не любили, а остальные члены банды презирали и откровенно использовали, завидуя высокопоставленному папочке….

Все изменилось, когда в областном центре на соревнованиях по каратэ Стержень познакомился с Пилотом — местным чемпионом и знаменитостью. У них нашлось много общего, и вскоре они стали закадычными друзьями. Стержень обожал нового друга, во всем ему подрожал и был буквально у него на побегушках. А, так как Пилот был в большом авторитете у малолетних бандитов, то и Стержень быстро повысил свой рейтинг.

Пилот был красавцем, девушки не давали ему прохода, но ему не было до них никакого дела. У него была мечта. Пилот мечтал стать знаменитым чемпионом, сниматься в боевиках и заткнуть за пояс Брюса ЛИ, Джеки Чана, Стивена Сигала и всех прочих, вместе взятых. И однажды судьба дала ему шанс.

Он должен был поехать на чемпионат в областной центр, на который должен был приехать продюсер из Москвы, подыскивающий актеров для боевика-сериала. Пилот носился с этой поездкой, как вдруг буквально накануне стукнулся на отцовской машине. Он врезался в бетонный столб (скорость была маленькой, что спасло ему жизнь), напившись со Стержнем, и сломал руку. Ему наложили гипс. Поездка накрылась — не состоялась и встреча с продюсером. А рука, как назло, не хотела заживать — кости срослись неправильно и происходили всякие плохие процессы….. Именно тогда Стержень решил помочь другу и повел его к Вану.

— Будда у вас на стенке, — спросил Пилот (избалованный вниманием людей, он думал, что знает абсолютно все и что ему должен весь мир), — это кто?

— Рад, что ты его заметил! Присмотрись к нему повнимательней, когда будешь выходить, — Ван часто-часто закачал головой, и лицо его приобрело неприятное, хищное выражение, — это страж. Страж зеленого дракона. Он сторожит глаз зеленого дракона, который мечтают найти все непобедимые воины.

— Непобедимые воины? — глаза Пилота широко распахнулись, и Стержень понял, что теперь его от Вана не оттащишь и за уши.

— Разве ты никогда не слышал о зеленом драконе? — продолжал китаец.

— Нет.

— Он дает людям силы видеть невидимое и совершать невозможное. А еще он повелевает секретами смерти. Он позволяет умерщвлять без прикосновения руки. Существует легенда, что зеленый дракон попал на землю с первым небесным императором, прах которого покоится в самой большой из белых китайских пирамид, месторасположение которой до сих пор тщательно охраняется китайским правительством. Чтобы разбить армию манчжуров, владевших в то время Китаем, император вырвал у зеленого дракона глаз. Стоило воину поддержать этот глаз в руке, как он становился бессмертным. Больше его никто не мог победить. Он был способен достичь любого могущества и славы. Император создал десятерых воинов — и они разбили многомиллионную армию манчжуров. И завоевали весь Китай. Но позже непобедимые воины взбунтовались. И один из них сверг императора, убив его, а сам занял его место в верховной власти. Но перед смертью император тщательно спрятал глаз зеленого дракона, опасаясь его могущества. С тех пор каждый, увлекающийся боевыми искусствами, мечтает найти этот талисман. Многие находили — и достигали небывалого могущества и славы. Но потом талисман выскальзывал таинственным образом из их рук, а его бывшего обладателя настигал печальный конец. Говорили, что так было с Брюсом Ли… С Мао Цзе-Дуном. Знаменитые имена, не так ли? Каждый мечтает найти глаз зеленого дракона, но не каждому это дано…. — старик хитро посмотрел на Пилота.

— А что сталось с самим зеленым драконом? — спросил тот.

— Лишившись своего хозяина, он улетел обратно на небо, но перед этим наказал алчных, корыстных и мелких людей. Он подарил им опиум — жестокое наказание, нечего сказать. Поэтому курильщиков опиума называют слугами зеленого дракона. Многие верят в то, что зеленый дракон — это страж зла.

— Почему страж зла?

— Он тщательно охраняет знания, которые могут повлиять на изменения людского мира. И чтобы глаз зеленого дракона продолжал исчезать, не дав обладателю сверхъестественного могущества, он посылает на землю стража, который имеет мистическую связь со своим талисманом, и должен вовремя забрать его, когда придет время. Почему — я не знаю. Очевидно, у хозяев зеленого дракона были какие-то свои расчеты, — усмехнулся старик.

— Ну, это всего лишь легенда, — нахмурился Пилот, — детская сказка, не более.

— Как знать, как знать…. — покачал головой старик, — почему вдруг один, ничем не примечательный вроде человек, взмывает так высоко вверх над всеми людьми? Почему именно он, а не другой? Может, в этом и есть тайна? Будь у тебя глаз зеленого дракона, ты даже с поломанной рукой встретился бы с продюсером и получил бы главную роль, которая мгновенно сделала бы тебя суперзвездой…

— Откуда вы знаете?! — кровь отхлынула от лица Пилота, — вы что-то слышали?!

— Откуда я знаю? — Ван усмехался все откровенней, растягивая в неприятной ухмылке скользкие губы зеленоватого оттенка, — так и быть, я тебе скажу. У меня есть глаз зеленого дракона. И однажды ты сможешь его взять.

Разумеется, Пилот не поверил. И всю обратную дорогу до дома, как мог, смеялся над стариком. Стержень ему поддакивал — хотя в глубине души для него слова старого Вана звучали весьма убедительно….. А ровно через месяц и в Интернете, и по всем телеканалам, и в глянцевых и популярных желтых газетах, которые все-таки привозили в поселок, появилась информация о том, что новый актер сериала, которого отобрал на главную роль продюсер в областном центре, стал звездой. Это был тот самый продюсер, с которым должен был встретиться Пилот — но не встретился. Это был тот самый сериал, в который Пилот мог попасть — но не попал. Это были те самые соревнования в областном центре, которые мог выиграть Пилот — но он их не выиграл. Их выиграл другой, 16-летний подросток, и стал звездой.

Пилот перестал смеяться над стариком. А старый Ван при каждом удобном случае пытался подчеркнуть тот момент, что одни называют взлет наверх удачей, фортуной, счастливым случаем, а другие — глазом зеленого дракона.

Потом в жизнь Пилота и Стержня пришла беда, и они забыли на время про старого китайца. Беда пришла в тот день, когда Стержень и Пилот проиграли в карты местному авторитету. Играли, разумеется, на деньги, а никаких денег у Пилота и Стержня не было. В результате оба попали на большую сумму, которую не откуда было взять.

Авторитет дал отсрочку на месяц. Через неделю, бесцельно шатаясь по своей улице (пока Пилот был на тренировке), увидел, как старика Вана на скорой помощи увозят в больницу. А через несколько дней старый Ван умер, и дом остался пустой.

Когда старик умер, Стержень предложил Пилоту залезть в дом старика и забрать ценный вещи, которых там было навалом. Потом все это продать и отдать авторитету долг. Все равно вещи старика пропадут — дом полностью обчистят мародеры-соседи, они на него уже глаз положили. Им, соседям, никакой пользы, а Стержень и Пилот будут спасены. Им прямая выгода — особенно Пилоту. Кто знает, чем черт не шутит — может, Пилот найдет этот самый глаз зеленого дракона, ведь старик утверждал, что он у него есть. В любом случае, они будут его искать, а дальше — уже как получится.

И Пилот не мог не согласиться. Тем более, что после развлечений в компании Стержня Пило стал проигрывать, и проиграл крупные соревнования два раза подряд. Звездность местного масштаба пошатнулась. Пилот никогда не видел талисман из легенды, не представлял даже, как он выглядит, но, тем не менее, глаз зеленого дракона постоянно, день и ночь, был перед его глазами.



Окно скрипнуло. Старая деревянная рама легко вернулась на место. Стержень и Пилот оказались в сплошной темноте. Оба стояли близко к окну, держась за стену, боясь пошевелиться и сбить какой-то из многочисленных предметов, всегда загромождавших комнату, тем самым взывав позволяющий обнаружить их шум.

— Фонарик включи, идиот! — зло зашипел Пилот — ему почему-то было особенно неприятно искать свою мечту, смысл всей своей жизни при тонком луче фонарика, прячась, как самый настоящий вор. Собственно, он уже стал вором… Раньше эта мысль как-то не приходила ему в голову, но теперь она словно зажала его в душные, не пропускающие воздух тики, отчего ему сразу стало не по себе.

Вспыхнул тусклый луч, и в панике заметался по сторонам — у Стержня дрожали руки. На долю секунды высветился медный бок огромной напольной вазы, какой-то пестрый веер, край разорванного линолеума на грязном полу и часы на стене.

Пилот больно впился пальцами в плечо Стержня:

— Держи ровно, придурок! Не видно ни хрена!

Но Стержень, взвизгнув, после этого затрясся еще больше, и луч фонарика прямо как отбрасываемый теннисный мяч судорожно заплясал по сторонам. Вдруг уяснив, что сам он трясется не меньше, Пилот оставил его в покое.

— Слышь, Пилот…. — в голосе Стержня звучала паника, — чуешь, какой здесь запах? Странный….

— Запах? — Пилот в недоумении передернул плечами — в этот момент запах комнаты занимал его меньше всего, — какой, к черту, запах?

— Воняет словно тухлятиной… Или болотной гнилью….

— Много ты понимаешь в болотах!

— Я был однажды… Болота так гниют…

— Не болтай чепухи! Воняет как обычно в комнате, в которую долго никто не заходил. Кроме того, старик столько всего натащил…Тут и повернуться толком негде, а ты говоришь запах…

Словно в доказательство го слов, Стержень вдруг неловко развернулся. Вмазался плечом в острый угол какого-то шкафа, и взвыл от боли — да так громко, что Пилоту оставалось лишь сплюнуть с досады… Если поблизости были люди, они не могли не среагировать на этот вой. Но людей не было. Никто не хлопнул дверью, не постучал в окно, не заколотил по забору палкой, угрожая вызвать милицию — и Пилот немного расслабился: они действительно были в сплошной пустоте.

Сразу успокоившись, он достал из рюкзака более мощный фонарь и нажал на кнопку. Яркий свет осветил привычные предметы, которые они уже видели не один раз. Стержень с облегчением выдохнул:

— Ух ты! Здесь все так, как всегда.

— А ты что думал? — покосился на него Пилот, — что ты ожидал здесь увидеть? Кровавых призраков, выползающих из темноты?

Стержень хмыкнул — к нему вернулось хорошее настроение. К Пилоту тоже — и он не удержался повторить:

— Как видишь, кровавых призраков здесь нет….

И, больше не обращая внимания ни на что, приятели-сообщники направились к резному буфету, где старик Ван держал различные сокровища, чтобы его взломать.

Хрупкое дерево хрустнуло под лезвием перочинного ножа… Запах гнили усилился. В комнате просто стало нечем дышать. Пока Пилот рылся в недрах буфета, Стержень светил ему мощным фонарем.

— Здесь уже дышать нечем! — сказал Стержень, но Пилот не услышал его слова.

Наконец Пилот вынырнул на поверхность. Лицо его выражало крайнее разочарование.

— Ничего абсолютно… Напрасно мы сюда влезли! Денег вообще нет. Только всякие грошовые китайские безделушки, которые можно купить на любом базаре, а из всех сокровищ самое ценное — пустая поломанная шкатулка с перламутровой крышкой. Всему этому барахлу грош цена. Старик был нищ, как церковная мышь! У него взять абсолютно нечего!

— А глаз? Ты нашел глаз?

— Не нашел ничего даже отдаленно похожего. Старик просто выжил из ума, впал в маразм и меня разыграл. Так я и думал… Нормальный человек ни за что не поверит в эти бредни.

— Но мы же только начали искать…. — разочаровано протянул Стержень.

— Ты бы видел, какую фигню хранил этот старый идиот! Пустые скорлупки от грецких орехов, например, или шелуху от семечек… Еще поломанные очки, вырванные листки календаря десятилетней давности — кстати, на них на всех почему-то сегодняшнее число, и старые советские электронные часы, которые лет десять уже никто не носит…

— Что ты зациклился на этом буфете, когда здесь полно всяких полочек и шкафов!

— Да, ты прав, но… Но я просто вспомнил как часто старик посматривал на этот буфет… А помнишь, как однажды он, прямо потирая руки от удовольствия, сказал, что кое-кто очень бы удивился, если бы увидел его содержимое…

В памяти обоих вдруг четко всплыл тот самый момент: старый Ван опирался о дверцу буфета плечом, а в глазах его светилось какое-то очень странное удовлетворение, от которого его лицо, и без того напоминающее полную луну (или круглый лоснящийся блин) словно увеличилось в объеме.

Пилот направился к целой батарее других шкафчиков, находящихся в глубине комнаты, но не успел открыть ни один из них, когда Стержень вдруг испуганно тронул его за плечо.

— Ты слышишь этот звук? — прошептал Стержень, и зрачки его расширились от ужаса, — слышишь?

Пилот прислушался, напряженно замерев в темноте. Звук был похож на тихий шелест — словно кто-то тащил за окнами какой-то тяжелый предмет, например, груженный мешок, по самой земле к дому. Звук был отдаленный, но постоянный: что-то тащили по направлению к дому, и шорох создавало трение о поверхность земли этого тяжелого предмета.

Впечатление было странным, ведь буквально еще пару минут назад и Стержень, и Пилот поражались полному беззвучию во дворе. Люди все-таки были поблизости? Но тогда почему никто не среагировал на шум, когда Стержень взвыл от удара?

— Может, машина по улице едет? — с надеждой предположил Стержень, — едет очень медленно, а дорога плохая… Вот и кажется, что тащат что-то..

— Нет, — Пилот покачал головой, — ты сам знаешь, что машины здесь проезжают очень редко, особенно ночью.

— Тогда что?

— Похоже, что-то тащат. Наверное, кто-то до нас с тобой уже здесь пошуровал, и теперь тихонько пытается утащить украденное.

— До нас кто-то сюда влез? — глаза Стержня расширились.

— А почему нет? Все знают, что старика в доме долго нет, что он умер в больнице. А дом просто набит ценными вещами. Нам же пришла с тобой в голову эта идея! Так почему этим не мог воспользоваться кто-то еще?

— Тогда давай поймаем урода и отберем то, что он стащил!

— Подожди. Все это как-то странно. Я не понимаю…

— Что?!

— Если что-то пытаются отсюда вытащить, то почему звук не удаляется от дома, а наоборот, приближается к нему? Ты слышишь?

Звук усилился: теперь оба ясно слышали его приближение. Если раньше он существовал как бы в отдалении, то теперь он катился словно по нарастающей, увеличиваясь на более высоких частотах — как будто увеличивалась скорость перемещающегося предмета, с большой скоростью трущегося о землю.

Это нельзя было не услышать — и Стержень, всегда более легко поддающийся панике, вдруг задрожал всем телом, судорожно хватая ртом воздух.

— Давай уйдем отсюда… Страшно… Очень уж страшно… — почти застонал он — по его лицу катились крупные капли пота, — давай скорее уйдем…

— Ты прав, — Пилоту было страшно не меньше, просто он более успешно умел держать себя в руках, — что бы это ни было, надо уходить. И быстро! Идем.

Схватив Стержня за руку, он метнулся к окну — но окно плотно закрывали металлические ставни, взявшиеся неизвестно откуда. Раньше никаких ставней (тем более металлических) здесь не было. Пилот уже протянул руки, чтобы сорвать неожиданно появившуюся преграду, как комнату вдруг залил яркий свет.

Темная прежде комната вдруг вся наполнилась светом — зеленоватым, бледным, но в то же время пронзительным светом, высветившим даже самые темные углы комнаты. Взявшийся неизвестно откуда, свет шел сразу со всех сторон рассеянным мощным потоком, и в его лучах все предметы, находящиеся внутри, получали более странные, четкие и, одновременно, расплывшиеся очертания, словно увеличиваясь в размерах. Ни Стержень, ни Пилот никогда не видели такого света — его не могло давать электричество, его не могли давать любые существующие фонари или источники освещения. Зеленый насыщенный свет словно стал плотным веществом, и пульсировал на человеческой коже, придавая ей пугающий болотный оттенок.

Стержень взвыл. В этом вое не было ничего человеческого. Так могло выть загнанное животное, испытывающее первобытный ужас — животное, которым он уже стал.

Воя, Стержень метнулся к окну, затем к двери, затем заметался по комнате, наталкиваясь на стоящие в ней предметы, затем вдруг судорожно замолчал — и тогда Пилот увидел то, что первым увидел Стержень. Этого не могло быть в реальности, но, тем не менее, это было именно так…

В дверь, едва помещаясь в дверное отверстие, извиваясь, проникала огромная змея… Змей-монстр невиданных размеров, в обхвате больше, чем несколько человек. Извиваясь телом по полу и издавая при этом отвратительное шуршание (это был тот самый звук, который так напугал их вначале), свиваясь в кольца и развиваясь, чтобы занять большее пространство, змей проникал в комнату.

Отвратительная чешуйчатая кожа змеи отливала изумрудом, но самым ужасным были глаза. У змеи было не два, а целых три глаза — ярко-горящих изумруда, словно вдавленных в уродливую морду чудовища. Третий глаз был на лбу, над другими двумя, и так же, как и эти два, перемещался в разных направлениях — змея словно осматривала всю комнату, проявляя не свойственную рептилиям внимательность. Это отвратительное существо издавало тот самый болотный запах гнили, которым пропахла вся комната, и от которого внутри было просто невозможно дышать.

Парализованный ужасом Стержень упал на пол, зацепившись за какую-то табуретку. Услышав шум, змея остановилась и напряженно замерла. Затем рывком бросилась вперед — и заглотала Стержня. Его искаженное диким ужасом, окровавленное лицо исчезло в змеиной пасти, и было слышно, как ломаются его кости в животе у змеи. Оборванный вопль умирающего чудовищной смертью человека затих, а змея принялась переваривать свою добычу, методично раскачивая из стороны в сторону свою уродливую плоскую голову.

За одну секунду волосы на голове Пилота стали белыми. Парализованный ужасом, все еще не веря в ужасную смерть друга (рассудок отказывался воспринимать его смерть), Пилот вдавливался в стенку, словно пытаясь найти в ней спасение. Все его мышцы свело судорогой. Но зеленый свет, заливший комнату, обнажал абсолютно все. От него некуда было спрятаться. Зеленый свет пульсировал на ставшей белее мела коже Пилота.

Повернув голову, змея направилась к нему. Змея ползла медленно. Поравнявшись с Пилотом, находящимся в состоянии полусмерти, она высоко подняла голову — так, что ее горящие изумруды-глаза стали вровень с глазами Пилота. Не отрываясь, сохраняя полную неподвижность, не делая попытки напасть, змея смотрела в глаза Пилота…. Потом раздался голос — голос, заполнивший всю комнату, звучащий для Пилота, как все трубы страшного суда.

— Это зеленый дракон, — произнес голос старика Вана, — я обещал, что однажды ты его увидишь.

Пилот раскрыл глаза. Он хотел потерять сознание — но не мог. Какая-то сила цепко держала его на поверхности сознания.

— Ты умер, — сказал Пилот, — я в твоем доме потому, что ты умер.

Раздался смех, и на глазах Пилота лицо змеи стало человеческим — это было лицо старика Вана. Это был старик Ван, ставший огромной змеей.

— Я не могу умереть. Я зеленый дракон.

— Нет. Нет…. Нет… — Пилот задыхался — но сознание не уходило, напротив, становилось все более четким.

— Я зеленый дракон, — произнес Ван, — и я ищу нового стража.

— Что это значит?

— Я могу существовать только тогда, когда у меня есть страж. Я ищу нового стража каждые десять лет.

— А что становится с предыдущим?

— Он исчезает. Это договор.

— Договор с кем?

— Ты не поймешь.

— Значит, ты не человек?

— Нет.

— А глаз? Что же означает глаз зеленого дракона?

— Глаз — всего лишь приманка, которой я заманиваю людей так, как заманил тебя.

— Почему ты убил Стержня?

— Он никому не нужен. Его душа была пуста, и у него не было цели. Его душа мне не нужна.

— Почему ты не убил меня?

— Ты станешь моим стражем.

— А если я откажусь?

— Тогда ты последуешь за своим приятелем. У тебя есть выбор: либо ты становишься моим стражем, либо ты исчезнешь, уйдешь навсегда….

Человеческое лицо исчезло. Змея, не отрываясь, пристально смотрела в его лицо.

— Я не хочу! — крик вырвался из него помимо его воли, — я не хочу, не хочу, не хочу!…

Внезапно он понял, заглянув в пугающую изумрудную бездну.

— Ты — змей познания. Змей из ада… Посланец дьявола, который может существовать только тогда, когда существует его страж… Змей-искуситель… Ты ждешь, чтобы я отказался… Ты хочешь, чтобы я отказался стать твоим стражем… Тогда ты будешь свободен и покинешь ад. На самом деле у меня нет никакого выбора… Если я стану стражем, значит, меня направляет не ад….

— Отказывайся! — громовой голос заполнил всю комнату — и весь его мозг, — отказывайся! Смерть лучше! У тебя есть выбор!

— Нет. Я всегда хотел стать воином света. Выбора у меня нет.

Извиваясь, змея поднялась к потолку, грозно шипя и собираясь напасть… Распрямившись, он принял боевую стойку — так, как когда-то на ринге, и, принимая вызов судьбы, бросил с горькой неизбежностью, как человек, принявший окончательное решение:

— Я новый страж! Я — твой страж!

Земля разверзлась, и змея, извиваясь, исчезла в пылающих недрах. Растворяясь в пространстве, выиграв свою последнюю битву, краем ускользающего сознания он увидел белое облако — это уходила ввысь, к свободе, душа предыдущего стража. Белый цвет обозначал душу, ставшую ангелом.

10 лет спустя.

Антикварная лавка находилась в самом центре туристических маршрутов старого города. В ней всегда было многолюдно — людей привлекало обилие китайских безделушек и редкостей, выставленное в немного тесном зале. В лавке всегда торговал ее хозяин — старик-китаец с круглым лицом, похожим на полную луну или масляный блин. Его звали старик Ван.

Двое мужчин (в одном из них можно было узнать известного боксера, выступающего в среднем весе, второй был его менеджером, и, по совместительству, близким другом, с которым боксер был не разлей вода) задержались перед входом в лавчонку. Они рассматривали фигуру Будды из зеленого камня, стоящую в нише возле входа.

— Забавная статуэтка…. У него такое серьезное лицо! — сказал боксер, — готов поспорить на что угодно, что в своей прошлой жизни он был воином, этот святой! Или кто там он у них…

— Зеленый, как из болота, — проворчал менеджер, всегда настроенный скептично, — для камня очень странный цвет.

— Но все-таки какое мужественное лицо… — задумчиво покачал головой боксер.

— Я называю его Пилотом, — сказал старик-китаец, возникая в дверях, — так его зовут… Вернее, звали когда-то. Он страж. Не хотите ли войти?

Оба вошли за китайцем в лавчонку, в которой в тот день вообще никого не было.

— Страж? — переспросил боксер.

— Страж зеленого дракона, — и, поймав взгляд менеджера, брошенный на старинный резной буфет в глубине, улыбнулся, — вы смотрите на мой буфет? Спорю на что угодно, вы бы изумились, узнав, какие вещи хранятся в нем! Например, ключи от старых отцовских жигулей…. — старик аж сиял, потирая руки от какого-то странного удовольствия, — в нем сокровища, настоящие сокровища!

— Заговаривается старичок! — шепнул менеджер, но боксер его не услышал.

— Страж зеленого дракона? Вы о чем?

— Я расскажу эту легенду с удовольствием! А вы слышали когда-нибудь про глаз зеленого дракона? — спросил старик.

Два меча

Старик закрыл дверь и, вздохнув, вернулся на свое место. С трудом сел, расправив шафрановые складки одеяния буддийского монаха. Горькие воспоминания прорвались новым вздохом, оставив складки на лбу… Годы не те… ноги слушаются с трудом, и рука все тяжелей выводит иероглифы на пергаменте — с каждым днем… и лини похожи на закорючки, на холмистые долины или дно высохшего ручья — совсем не так было раньше, не так….

Обмакнув перо в чернильницу, старик вернулся к своему пергаменту: «как птицы, парили в небесах легенды о Великом Храме Поднебесной… о воинах, пришедших с неба, чья поступь была как сталь, а сталь их мечей — как горный хрусталь искрящейся чистоты, переливалась отражением волшебного света…». Пергамент мирно поскрипывал под рукой старика. Чернила капали на пол. Старику так много нужно было рассказать, так много… А времени оставалось так мало! Успеть! Лишь бы успеть, пока не пробьет час! Все внутри сдавило горькое (горькое, как складка на лбу) чувство тревоги. В последнее время тревога становилась все отчетливей, все сильней. Увеличивалась, росла с каждым днем. И нужно было успеть. Успеть! Скрип двери заставил старика поднять голову, и, похолодев, молча смотреть, как на пороге вырастает длинная тень. Тень, приобретающая реальные очертания. Все больше и больше. Перо выпало из рук старика, оставив тоненькую чернильную черточку на протертой циновке.



Письмо, отправленное срочной почтой, главпочтамт. Пекин

«Дорогой друг, я надеюсь, что ты выполнишь мою просьбу. Я прошу не так много, не правда ли? Задержи мой отпуск на лишнюю неделю! Поверь, ничего страшного не случится. Ну придумай что-нибудь, ты такой умный! Скажи всем, к примеру, что я тяжело заболел. У тебя получится. Я знаю. Я никак не могу вернуться сейчас! Итак, дело, которое погнало меня за тысячи километров от Пекина. Ты не прочитаешь об этом в газетах, не услышишь в новостях по телевизору… но я уверен — если я настигну свою цель, если я добьюсь результата, мир вздрогнет гораздо больше, чем от любых сенсационных историй! Ты же знаешь, я умею найти приключения на свою голову! Только в этот раз все намного серьезней, чем какая-то очередная глупость. В Пекине я не задержусь. Сегодня же вечером я еду в Ханьчжун. Поверь, я действую так не из-за сумасбродства! И не только потому, что случайно оказался свидетелем убийства. А потому, что ключ к убийству старика-монаха у меня в руках. Я отправляю по электронной почте еще одно письмо. Включи свой компьютер и прочти, тебе многое станет ясно».

Письмо по электронной почте (два часа спустя)

«Итак, подробности, которые я обещал. Мой отпуск закончился совершенно неожиданным образом. В то утро я действительно отправился осматривать старинный монастырский храм — с беспечной толпой других туристов. Эти туристы затоптали весь монастырский двор (галдящее, жующее стадо двуногих!). как я оказался в том коридоре? Сам черт не разберет! Я и сам до сих пор ничего не понимаю! Просто случайно толкнул дверь в стене и оказался в темном помещении, напоминающем лабиринт, и понял почти сразу, что попал во внутренние покои монастыря (те самые покои, куда не допускаются посторонние). Эти покои полностью закрыты для туристов, и я был в них. Я шел по коридору до тех пор, пока не увидел справа полоску света. Честно тебе скажу, я немного испугался. Мало ли что рассказывают о тайный ходах древних монастырей! А вдруг я так и не найду выход? Но свет горел из-за приоткрытой двери, и я вошел туда. Я увидел старика в одежде монаха, который, скрестив ноги на полу, старательно выводил древние каллиграфические иероглифы на желтом пергаменте. Увидев меня, старик что-то забормотал на китайском, оторвал полоску от рукописи и быстро протянул мне. Его глаза смотрели на меня умоляюще и тревожно. В этот момент в помещение вошел человек в европейской одежде (гид одной из туристических группы) и, сделав мне строгий выговор на английском, вывел на монастырское подворье. Но ты ведь понимаешь, не правда ли, что я успел взять из рук старика полоску рукописи? Это был тот самый старик-монах, убийство которого вызвало столько толков… его тело нашли этой же ночью — таким образом, я видел его за несколько часов до того, как произошло убийство! В полиции об этом не знают. Местные жители называли его святым отшельником. Он никогда не выходил из своей кельи. Так получилось, что я — единственный человек, у которого есть ключ. Я перевел иероглифы, написанные на обрывке пергамента. Это название города: Ханьчжун».

Из дневника. 3 июня

«ночью я проснулся от топота ног, бегущих по коридору. Это было так странно… в сонном городке происходило что-то, похожее на жизнь. Когда я только попал сюда, то в первый же день мне показалось, что здесь остановилось время. Древний монастырь…. Он снился мне по ночам, и, когда я увидел его наяву, я вдруг испытал очень странное ощущение… как будто все, что было со мной до этого мгновения, было лишь сном, и только сейчас я начинаю постигать настоящую реальность. Как будто я вступил в другой мир и увидел то, что давно хотел понять… Странно, не правда ли? Услышав топот, я открыл дверь и сразу же поймал мальчишку-коридорного. Я спросил, что произошло. На ломанном английском мальчишка быстро залопотал:

— убить… храм… Убить… святой… ты не понять… святой убить в храм…

Из этого следовало, что в монастыре кого-то убили. Несмотря на ночь, я быстро оделся и пошел (почти побежал!) к монастырю. Все вокруг было темным. Я обошел монастырскую стену и влез внутрь — так я оказался внутри, снова в помещениях, закрытых для туристов. Я был во дворе, где находилось несколько машин и толпилась группа молодых людей — по-видимому, репортеров. Я решил прикинуться иностранным журналистом и подошел к ним. Вскоре я уже знал, что произошло. Убили старика-монаха, который никогда не выходил из своей комнаты (кельи). Его обязанностью в храме при монастыре было вести летопись, что он и делал целые дни. Даже еду ему подавали сквозь небольшое окошко. В праздничные дни к этому окошку разрешали подходить больным, и старик исцелял их одним прикосновением ладони. В поселке старика почитали святым. Никто не знал, как и откуда он появился в монастыре. Казалось, он провел в нем всю свою жизнь! Старику было ровно 103 года. Кому понадобилось убивать безобидного монаха? Да еще монаха в таком возрасте? Полиция напускала на себя таинственный вид и отказывалась сообщить даже то, каким способом его убили. В поселке началась паника — старый монах был чем-то вроде местного талисмана. Репортеры недоумевали — спросонья им ничего не шло в голову. Из разговоров я понял, что это тот самый старик, которого я видел днем! Тот самый старик, который дал мне обрывок пергамента с иероглифами! Я так и не успел их перевести… Стоило ли рассказывать об этом полиции? Кто-то из репортеров (кажется, тоже иностранец, как и я) рассказал о странном разговоре, который он случайно услышал (разумеется, подслушал. Монастырь в ближайшие дни собиралась посетить какая-то важная иностранная делегация, поэтому полно было журналистов отовсюду). Этот ушлый репортер долго работал в Китае и владел языком, поэтому смог понять, что шеф местной полиции кричал своему помощнику. Он кричал следующее: «Это что, анекдот? Ты издеваешься? Начальство мне башку скрутит, если я доложу, что старого хрыча 103 лет пристукнули таким странным способом, чтобы украсть обрывок бечевки, половину гусиного пера, пару старых сандалий и пожелтевшую бумажку, на которой тот записывал свои ненормальные сказки?"» каким способом убили старика, репортеру не удалось услышать — полицейские об этом не говорили.

Еще одним интересным фактом было месторасположение комнаты старика — внутренние коридоры действительно напоминали лабиринт, в этом я не ошибся. Полицейские удивлялись тому, как кропотливо и точно убийца преодолел такую сложную систему коридоров и переходов. Слушая рассказ, я все время размышлял об одном и том же: говорить полиции — или нет? И сквозь сплошной поток этих размышлений проскальзывала еще одна мысль: а не искал ли убийца тот самый клочок бумаги, который отдал мне старик почти перед смертью? В тот момент, когда я сумел четко сформулировать эту мысль, распахнулись двери ближайшего помещения. На крыльцо вышел низенький человек в штатском в окружении целой толпы полицейских, и бешено заорал: "«Вот! Всех вон отсюда! Вышвырнуть этих ублюдков!». Полицейские, орудуя дубинками, вытолкали группу журналистов (в том числе и меня) за ворота, которые находились в совсем другой части поселка. Один из ударов дубинки (довольно чувствительный, надо сказать) пришелся мне по руке, и в тот же самый момент я раздумал что-либо рассказывать. Я вернулся в гостиницу, размышляя, что теперь мне осталось только одно: перевести иероглифы на клочке пергамента и узнать, что именно хотел сказать мне старый монах перед своей смертью».

Город первый: Ханьчжун

Письмо по электронной почте

«дорогой друг, кое-что мне удалось найти. Можно даже сказать и так: я нашел. Возможно, ты скоро прочитаешь об этом в газетах. А может, и нет. По моему следу идет полиция, но я твердо уверен, что поступаю правильно! Теперь я имею тому доказательства. И знаю то, что ищу. Я ищу рукопись. Нет, не задавай никаких вопросов — потому, что я сам не знаю ответы на них. В Ханьчжун я нашел первый фрагмент (нашел совершенно случайно). И уже показывал специалисту из университета, который изучает древние языки. Он сказал, что иероглифы похожи на китайские, но более древние, чем современный способ письма. То есть эту рукопись написали задолго до появления современного языка! Представляешь, сколько ей лет? Перевести полностью пока невозможно — это лишь начало текста. Но если удастся достать полный текст, мой ученый обещал помочь. Теперь о деле — я посылаю тебе три фотографии. Спрячь их как можно дальше. За ними охотятся. Кто? Те, кто не привык церемониться. После драки в гостинице я не сомневаюсь, что они могут выйти на мой след еще раз. Поэтому спрячь их хорошенько, и если со мной что-то случится, отнесешь в полицию. Запомни лицо человека на фотографиях (он везде один и тот же). Это важно. Как можно скорей я отправляюсь в следующий город — Лучжоу. Предполагаю, что еще один фрагмент рукописи может быть там. Почему я так думаю? Не знаю. Чувствую. У мужчин тоже бывают предчувствия. А объяснять — сильнее меня. Обещаю держать тебя в курсе обо всем. Пока».

Из дневника: 5 июня, Ханьчжун

«Слава Богу, мне удалось спрятаться в университетском городке. На самом деле городок — громко сказано. Просто дом, в котором живет несколько преподавателей и где меня спрятала эта добрая девушка-горничная из гостиницы, после того. Как подобрала в коридоре и основательно залила мои раны перекисью водорода с водой. Теперь я понимаю, что ввязался во что-то страшное. И твердо уверен: клочок пергамента, который лежит в моем бумажнике рядом с запиской монаха, искал не я один. Сань-Лу, аспирант, изучающий древние языки и диалекты в Пекинском университете (здесь он на каникулах), объяснил, что рукопись сама по себе будет стоить баснословно дорого, даже если в ней какая-то ерунда. Больше всего меня поражает способ, которым я достал обрывок пергамента…

я приехал сюда и остановился в убогой гостинице, не имея ни малейшего представления, что делать дальше. Действительно, что? Я думал достаточно долго, пока ноги не понесли меня в неизвестном направлении. Вскоре я оказался на лужайке, где тренировалась группа спортсменов. Вид спорта. Которым они занимались. Показался мне очень красивым. От нечего делать я достал фотоаппарат и принялся их щелкать. Мой фотоаппарат мгновенно выдает снимки. Когда я вернулся обратно в гостиницу и принялся рассматривать фотографии, вместо одной из них в руках моих оказался…. Обрывок пергамента. Как же это произошло? Вначале я долго не мог понять…. Потом понял: старый монах. Каким-то сверхъестественным образом старый монах посылает мне ключи. Предполагаю, что в рукописи говорится о боевых искусствах. Начинало темнеть. Я протянул руку, чтобы включить лампу, и в ту же самую секунду на меня набросились. Резкий болезненный удар, чуть не переломивший хребет, отбросил меня в стену, и только чудом мне удалось не потерять сознание. Сумев кое-как отползти, я попытался пробраться к двери, но в тот же самый момент был сбит с ног. Теперь нападавших было уже двое. Я не мог видеть их лиц — только общий расплывчатый силуэт… я ударил наугад, и явно в кого-то попал, потому что мой противник ослабил хватку. Их передышки мне хватило, чтобы прорваться к двери и броситься в коридор. Там меня и настигли — оба сразу. Я пытался сопротивляться, но это было почти бесполезно. Мое спасение пришло в виде полоски света, упавшей в коридор. Из соседнего номера выходили. Это была горничная со стопкой белья. Именно она наткнулась на мой полутруп, когда, привалившись к стене, я пытался остановить кровь из рассеченной губы и проверить, целы ли мои зубы.

Теперь решусь написать правду — почему я приехал в Ханьчжун. История выглядит сверхъестественной, именно так это кажется, но… Это было в Пекине, в одном из парков. Мое увлечение — фотография, и везде по мере возможности я таскаю с собой фотоаппарат. Так вот6 я снова сфотографировал группу спортсменов, которые ранним утром тренировались прямо на траве в парке. Когда я вернулся в гостиницу, то одной фотографии не было. Вернее, она была, но… вместо одной из фотографий я держал в руках карту, словно вычерченную поверх изображения спортсменов черной тушью. На майках спортсменов проявлялись названия городов… каждый город означал одну остановку. Это был готовый, указанный маршрут. Сначала я удивился, а потом — просто заложил странный снимок среди других бумаг, словно интуитивно почувствовав, что он может мне пригодиться. Я отыскал его сразу после убийства монаха. На обрывке рукописи, который протянул мне монах, было написано название города… на карте — фотографии, написанные тем же самым почерком, были названия нескольких городов. И первым из них был Ханьчжун.

Второй город: Лучжоу

Письмо по электронной почте

«Я нашел второй фрагмент рукописи — в Пагоде шести гармоний. Почему я поехал в Лучжоу? В тот день я смотрел сводку новостей по местному телеканалу — сообщение о том, что меня разыскивает полиция. Хоть не понимаю по-китайски, собственную фотографию на экране (и где они только раздобыли мое фото?) сумел разглядеть. Полиция разыскивала иностранного гражданина, исчезнувшего из гостиничного номера в Ханьчжуне. Дежурная горничная вместо постояльца обнаружила лужу крови и сразу же сообщила в полицию. Предполагалось убийство с целью ограбления. Когда на экране возникло лицо горничной, раздался телефонный звонок. Я поднял трубку.

— Лучшоу, шесть… — голос был странный, словно измененный. С металлическим отливом. Не успел задать вопрос, как раздались короткие гудки. Что такое Лучжоу, я спросил у Сань-Лу.

— Маленький городок поблизости. Ничего особенного!

С чем в Лучжоу может быть связана цифра 6, Сань-лу даже понятия не имел. Размышлял я не долго — звонок не мог быть совпадением. Значит, мой следующий шаг — Лучжоу. Я проверил карту — все совпадало. Лучжоу был вторым городом.

Я разгадал цифру шесть на следующее утро — совершенно случайно. Внизу, в гостиничном холле, у дежурного продавались маленькие дешевые брошюрки на английском с описанием местных достопримечательностей. Я купил одну. И первой описывалась Пагода шести гармоний. Шесть! И я поехал туда. Это было открытое, очень красивое строение, что-то типа музея. Смешавшись с толпой туристов, я вошел внутрь. Потом отстал от экскурсии. Мне следовало собраться с мыслями. Что теперь? Размышляя, завернул за угол. В этот самый момент что-то упало совсем рядом — камень, выпавший из каменной кладки стены. В стене образовалось небольшое отверстие, из которого посыпалась земля. Я засунул туда руку и, сквозь землю, пыль, мусор, шелуху и прогнившую листву обнаружил что-то более плотное. Вытащил на свет свою находку. В моей руке был фрагмент пергамента.»

Из дневника

Лучжоу, 12 июня, зал ожидания на автовокзале

«Из гостиницы я сбежал просто с неприличной скоростью! Слава Богу, ее хватило, чтобы избежать повторения того, что произошло в Ханьчжуне. Теперь я вижу ясно: они идут по моему следу. Я разглядел их в вестибюле, когда вернулся в гостиницу из Пагоды. Трое парней специфического вида пересекали вестибюль. Один из них был молодым китайцем в черных очках, а двое других — европейцами с ростом под 190. По их виду не приходилось сомневаться в профессии: оба потрепанные, наглые, с перебитыми носами, как у профессиональных боксеров или платных спарринг-партнеров. У одного на руке была длинная татуировка в виде цепи. Встреть их случайно на улице, я бы принял их за вышибал из дешевого ночного клуба. Но сейчас они пересекали вестибюль приличной гостиницы. И я не сомневался, зачем. Моя разбитая губа еще болела. Поэтому, быстро захлопнув дверь, я бросился не вниз, а вверх. Встреча с ними означала самоубийство. На последнем этаже должна была быть дверь чердака. Я намеревался уйти по крыше. Мчался, не чувствуя под собой ног. И не обнаружил наверху никакого входа на чердак. В панике прислонился к стене. В этот момент отворилась какая-то дверь, и чья-то рука втащила меня внутрь. Передо мной был молодой мужчина скандинавского типа. Еще больше я удивился, когда на чистом английском он произнес:

— Мой балкон выходит на крышу соседнего дома. По крыше пойдешь через чердачное отверстие и будешь на другой улице. Они не успеют тебя найти.

— Кто ты такой? Откуда знаешь?

— Быстро! Они вооружены! Нельзя терять ни минуты!

— Но…

— Все разговоры потом!

Он буквально вытолкал меня на балкон и сунул в руки какую-то картонку.

— Это карта, как найти автовокзал. Ты сможешь покинуть город только этим путем. Автобус в Чаншу отходит через час. Любым способом ты должен на него попасть. Ты хорошо запомнил название города?»

Город третий: Чанша

Электронное письмо

«Сегодня я узнал настоящую причину смерти старика-монаха. Он сгорел заживо. Когда служитель храма, почувствовав запах гари, заглянул к нему в комнату, он нашел лишь обугленный труп. Почему же это дело отнесли к не раскрытым? К тем преступлениям, которые прячут в далеких архивах, чем-то напоминающих «Х-файлы»? На самом деле все было не так просто. Старик сгорел заживо, но при этом в комнате абсолютно ничего не сгорело: не были обуглены ни стены, ни потолок, ни пол, на котором лежал труп. Даже бамбуковая циновка, на которой старик обычно сидел, не загорелась! Почему полицейские решили, что это убийство? Потому, что в комнате старика не было ни свечи, ни спичек. В монастыре было проведено электричество, и для письма старик пользовался обыкновенной электрической лампой. Из полицейских документов выходило, что не было никаких свидетелей происшедшего. Короче, глухой тупик. Скорей всего, если мне удастся дойти до конца, я узнаю и тайну смерти старика. Но одна тайна цепляется за другую. Что говорит тебе следующий список: обрывок бечевки, пара старых вытертых сандалий, обломок гусиного пера, чистый пергамент (на котором еще ничего не написано), бутылочка чернил? Мне этот список ни о чем не говорит. Ничего он не говорит и полиции. А между тем я должен понять… кстати, я нашел третий фрагмент рукописи. Как? Все это очень странно. Очень странно…».

Из дневника

15 июня, Чанша

«Я вышел из автобуса на небольшой станции. Что теперь? Я приехал под вечер, нужно было искать гостиницу. Но не успел задуматься, как ко мне подскочил мальчишка лет 10.

— Мистер такой-то? Вам просили передать это!

Он показывал небольшой запечатанный конверт.

— Кто просил?

— С вас — пять долларов! — мальчишка лукаво прищурился. Ничего не понимая, я открыл конверт. В нем лежало письмо — компьютерная распечатка (догадался — чтобы нельзя было определить почерк). Текст следующий: «То, что вас интересует, находится в магазине толстяка Лу-Хана. Обратите внимание на две позолоченные фигурки, стоящие рядом на подставке из малахита. Одна из фигурок — божество долголетия». И все. Похоже на полный бред. Вздохнув, я побрел искать гостиницу. Проснувшись утром, я спустился в вестибюль. Пожилой дежурный сидел в холле — судя по его скучающему лицу, в гостинице было не так много посетителей.

Сунув ему купюру, я спросил о магазине Лу_ хана.

— А, толстяк Лу! Интересуетесь сувенирами? Если так, то даже не суйтесь в его антикварный магазин! Сдерет огромные деньги, а подсунет подделку. Толстяк Лу первый мошенник во всей округе!

— А мне рекомендовали его магазин…

— Значит, хотели вас обмануть. Лу способен только на это. Но, если хотите, можете сами посмотреть! Спуститесь на квартал вниз.

Мне повезло: я случайно выбрал гостиницу неподалеку. От нужного места. Итак, антикварный магазин… Я увидел фигурки сразу. Два изящных Будды с сумасшедшей ценой… Купить их я не мог — у меня не было таких денег. По лоснящейся физиономии толстяка понял: он своего не упустит. Выйдя из магазина, уныло побрел вниз по улице… вскоре я увидел группу мальчишек — на углу… в моей голове вспыхнула яркая мысль! Я вернулся в магазин, чтобы купить какую-то мелочь, и, улучив минуту, когда толстяк отвернулся, бросил за стойку дымовую петарду, которую купил у мальчишек. Из-под стойки повалил дым.

— Огонь! — закричал я, — пожар!

Что тут началось! Выбежали какие-то люди, толстяк начал кричать, бурно жестикулируя… меня оттеснили в сторону. я подобрался к фигуркам, хотел схватить их, но малахитовая подставка выскользнула из моих пальцев… Фигурки упали на пол и раскололись на множество частей. В одной из них (кажется, это был Будда долголетия) я обнаружил фрагмент пергамента… в суматохе никто ничего не заметил. Я незаметно выскользнул из магазина и побежал вниз по улице. Когда я вернулся в гостиницу, меня ждала следующая неожиданность: на кровати лежал точно такой же конверт, как и тот, что я получил на автовокзале. Он был не запечатан. Открыв, я достал компьютерную распечатку полицейского протокола, переведенную на английский. Это был подробный отчет о смерти старика-монаха. Отчет, который кто-то мне прислал».

Город четвертый: Наньпин

Электронное письмо

«как ты мог такое подумать?! Разве ты знаешь меня всего один год? Разве ты не знаешь, что жизнь для меня священна, и я не могу убить человека? Разумеется, к смерти этого типа я не имею никакого отношения! А то. Что считает полиция — не всегда происходит на самом деле! Единственное, что есть у полиции на меня — только то, что труп обнаружили в моем гостиничном номере в Чанше, а администратор гостиницы и обслуживающий персонал опознали меня по фотографии. Больше у них ничего нет! Заявление о моей причастности к смерти члена триады и якобы отношение к Западным «крестным» кланам глупы и беспочвенны. Их мог бы опровергнуть любой адвокат, даже начинающий! Кстати, этого типа разыскивала полиция трех стран (штатов, Англии и Китая), он был давно в розыске в Интерполе. Официально об этом полиция не сообщает! Как и о другом — о причине смерти бандита… Это письмо я отправлю тебе в Наньпин. Я получил указания ехать в этот город. Тот тип не случайно оказался в моем гостиничном номере. Он шел убить меня. После того, как на кровати я обнаружил конверт с компьютерной распечаткой, я услышал едва уловимый шорох… Схватил бронзовую пепельницу (довольно тяжелую) и встал за дверь. Правильно, ты уже догадался. Не терплю, когда меня загоняют в угол. Во мне проснулся охотничий инстинкт. Я ударил его по затылку, оглушил. Минуты хватило, чтобы связать и привязать к креслу. Я забрал у него пистолет (с лазерным прицелом и глушителем) и привел в чувство. Потом мы немного поговорили. Потом он умер — без моей помощи! Я не убивал этого идиота! Скорей всего он сам заслужил свою смерть. Потом у меня не было выхода — я нашел Курта Вейнинга, отправился в Наньпин и здесь обнаружил четвертый фрагмент рукописи. Я догадываюсь, кто еще ищет эту рукопись, и догадываюсь, почему….. Бандит не успел сказать, но у меня есть кое-какие подозрения… Просто за таинственность, но это все, что я могу пока тебе сообщить».

Дневник, 18 июня

«сегодня я отправил очередное письмо по электронной почте — с набором ничего не объясняющих общих фраз. Я увяз во всем этом слишком глубоко, чтобы впутывать других людей. Полиция считает, что я совершил убийство, и будет считать так, даже если я расскажу правду… Моя правда выглядит слишком абсурдно и фантастично. В нее никто не поверит. Но я все-таки опишу ее в дневнике. Все, как было на самом деле. Когда в Чанше я нашел компьютерную распечатку, у меня возникли кое-какие подозрения. Я соврал в письме своему другу. На самом деле я вышел из номера и отправился к администратору. Дело в том, что человек, который положил конверт, мог находиться только в гостинице! Когда я уходил в Пагоду. В номер вошла горничная для обычной уборки. А когда я вернулся обратно, она еще убирала на этаже. Если б она увидела постороннего, входящего в номер, то вызвала бы полицию. Но если в номер вошел постоялец (или просто шел по этажу) — это совсем другое дело! Итак, человек, положивший конверт, находился в гостинице. Я спустился к администратору и попросил список всех, кто приехал в один день со мной, объяснив, что якобы жду своего друга. Увы… я был единственным приезжим. Тогда я разыскал горничную, убиравшую в тот день. Она рассказала, что приезжих нет, но ко мне действительно заходил друг и оставил записку. Я попросил описать этого друга. Потом спросил о пустых номерах… Мне все стало ясно. Потом я вернулся, сел на телефон, чтобы проверить информацию… Затем стал ждать. Я отворил двери номера и спрятался в спальне с пепельницей. Когда этот урод открыл глаза, то удивился… очевидно, такого он не ожидал. События в Ханьчжуне усыпили из бдительность, теперь она послали за мной только одного бандита, но с пушкой.

— Кто тебя послал?

Он засмеялся. Я врезал ему по зубам и стер ехидную улыбку с его рожи.

— Ублюдок… — он выплюнул кровь, — все равно ты конченный человек… Тебя везде найдут….

— Что от меня нужно?

— Труп! Твой труп!

Но в этот момент его лицо вдруг посинело, глаза закатились, а кожа… Кожа стала белой, как будто от него разом отхлынула вся кровь, а на щеках — выступили буквы… несколько красных букв… Наньпин… название города… мне показалось, что я схожу с ума… В тот же самый момент бандит загорелся. Он вспыхнул, как факел, но этот огонь был какой-то неестественный, с голубоватым отливом. На меня пахнуло таким жаром, что буквально отбросило к стене… Я читал о случаях самовозгорания людей, но то, что я увидел… Из его глотки вырвались какие-то звуки… Мне показалось следующее:” месть ударом с неба..». Через несколько минут все было закончено. В моем кресле сидел обугленный, черный труп. Но самым странным было то, что не пострадала обивка кресла, пол… Я бросился в коридор и забежал в пустой номер рядом с моим.

— Теперь ты сможешь это объяснить, Курт Вейнинг?

Если б не происшедшая за несколько минут трагедия, это стало бы моим звездным часом! Мужчина скандинавского типа (тот самый, который спас меня в Лучжоу) вскочил, его лицо выражало неприкрытое изумление…

— Я прекрасно знаю, кто ты такой! Курт Вейнинг из детективного агентства в Гонконге! Узнав описание моего «приятеля» у горничной, я понял, что ты можешь быть детективом, который идет по моим следам. А детективное агентство скорей всего находится в Гонконге, это единственный подходящий город, с европейскими штучками… Я обзвонил несколько агентств, расспрашивая о сотруднике, которого хотел взять на работу… Узнал твое имя. Потом узнал, какие номера в гостинице пустые. И вычислил, где тебя искать. Видишь, все было просто! Теперь ты объяснишь, что все это означает?

— Позже! Нам нужно бежать. С минуты на минуту здесь будет полиция. У меня машина внизу. Бежим.

По дороге он рассказал мне свою историю, а я сравнил ее со своими предположениями…

— Значит, твоя инструкция — отправить меня в театр?

— Вернее, в помещение театра. Но я не знал, что город будет Наньпин.

— Ты имеешь доступ к полиции, ты имеешь четкую инструкцию в отношении меня. Значит, ты можешь выяснить еще одну вещь?

Я описал, что меня интересует.

В театр я вошел за десять минут до начала спектакля. Это был гастрольный спектакль Пекинской музыкальной драмы. В фойе актеры в национальных костюмах фотографировались с желающими. Ко мне подошел человек в костюме Сунь-У-Куна — знаменитого царя обезьян из древних легенд. По традиции, он имел в руке посох. Принялся что-то говорить.

— Я не понимаю по-китайски!

Он сунул мне посох в руки и растворился среди зрителей. Я бросился вдогонку за ним и случайно зацепил длинную палку о стену. Бамбуковый стержень хрустнул. В одной из половинок я нашел очередной фрагмент рукописи. А на другой я обнаружил что-то типа этикетки, или фирменной таблички. Красочная отметка гласила «Синьсян».

Город пятый: Синьсян

Электронное письмо

«Частный детектив из Гонконга Курт Вейнинг получил письмо. Дела этого детектива обстояли не блестяще — работы было мало, иностранец, он так и не прижился в Гонконге, и он думал уже завязывать с этим бизнесом, когда я один прекрасный день он получил письмо. А вместе с письмом — чек на десять тысяч американских долларов в крупный банк, который будет оплачен на предъявителя. Письмо содержало предложение работы: сопровождать, обеспечивать охрану человека, который будет путешествовать по шести городам, а заодно в пути подбрасывать ему инструкции и охранять от любых вмешательств в его путешествие. Текст с инструкциями был приложен. Задание выглядело очень необычным. Курт Вейнинг был свободен в своем выборе — согласиться на эту работу или нет. Он не мог взять чек и не выполнить работу — в письме четко говорилось, что в случае такого мошенничества он умрет, и Курт Вейнинг в это поверил. Он поверил потому, что в конце грозного предупреждения было сказано: как только ты прочтешь угрозу, письмо загорится в твоих руках. Так и произошло. Курт Вейнинг даже обжег пальцы. Экспериментировать дальше ему не хотелось.

Итак, он согласился на такую работу, но сам, лично, выяснил, кто был отправителем письма. Отправителем письма и заказчиком был старый буддийский монах из монастыря. А человеком, который нуждался в сопровождении и охране…я. Самым странным было то, что старый монах отправил письмо Курту задолго до того, как я вообще узнал о существовании монастыря и монаха и решил съездить туда на экскурсию! Ты можешь себе это представить? Я — нет! До сих пор не могу! А инструкции? Все было написано самым тщательным образом! Курт вейнинг поведал мне интересную деталь: оказывается, у монаха был солидный банковский счет. На самом деле он был богатым человеком, но деньги использовал только на нужды монастыря. Откуда деньги? Старик был одним из лучших в мире толкователей древних переводов И-Цзин, Книги перемен. Он занимался изучением гадания по книге перемен, и деньги платили ему за многочисленные публикации его работ, в том числе переводов И-Цзина. Монах предсказал мой путь до деталей, понимаешь? Он знал, что я смогу спасти рукопись от тех, кто идет по моим следам. Теперь мне понятен список. Помнишь, я о нем писал? Обрывок бечевки (пояс монаха), пара старых сандалий, чистый пергамент, обломки гусиного пера — все имущество старика. Убийцы унесли эти вещи с собой, так как это единственное, что было у него в комнате. Убийцы думали, что в этих вещах он мог спрятать ключ — название города, с которого следует начать поиски рукописи, либо фрагменты самого пергамента. Кто убил старика? Тот же человек, что и бандита в гостиничном номере. Кто он? Этого я пока не знаю, только теперь мы поменялись ролями. Это я иду по его следам. И главный ключ в его поисках — последние слова бандита «месть ударом с неба». Очередной фрагмент рукописи у меня. Я нашел его здесь, в картинной галерее. Мне остался последний».

Дневник, 21 июня

«остановиться в Синьясян было проще всего. У Курта были знакомые в этом городе — приятель, вместе с которым он служил раньше в армии (разумеется, в другой стране и наемником). Поэтому, минуя гостиницу, мы отправились прямо в дом к приятелю Курта.

— Здесь для тебя прямая инструкция. Картина и школьник.

— Что еще за школьник?

— Понятия не имею! Написано только два слова — картина и школьник. Ты сам должен понять!

После этого глубокомысленного замечания Курт отправился выяснять для меня то, что я просил, а я решил побродить по городу. В небольшом парке шла бурная торговля сувенирами, картинками с красивыми видами природы и т. д.

Одна из картинок привлекла мое внимание. На ней были изображены два меча из чистого золота очень странной формы.

— Интересуетесь? — молодой продавец подскочил к потенциальному покупателю, — стоит совсем не дорого!

— Что Это?

— Разве вы никогда не слышали легенду? О Великом Храме Поднебесной?

— Нет.

— Если купите — расскажу!

Я купил картинку. Но не только потому, что хотел послушать рассказ. А потому, что мечи словно заворожили меня, зачаровывая душу. Как будто я знал и них то, что не знал никто, и мечи могли это понять…

— Рассказывают о Великом Храме Поднебесной. Однажды в горах появились необычные воины. Их доспехи выглядели странно, и роста они были выше человеческого, с бледными лицами и глазами, горящими ярким зеленым огнем. Они обладали удивительной силой: могли дробить камни, не прикасаясь к ним руками, поджигать на расстоянии предмет или человека, врага, прикосновением ладони воскрешать умерших… В горах они построили большой храм, куда приходили люди за помощью, и воины помогали каждому, кто обращался к ним. Об их силе слагали легенды. Так же воины изготавливали очень прочное оружие и умели им владеть. Их тайной заинтересовался злой император и послал в храм шпиона. Прикинувшись больным, шпион проник в храм, чтобы ночью открыть ворота вооруженному отряду, который должен был захватить воинов силой. Но когда предатель открыл ворота и враги вошли внутрь, в храме уже никого не было. Началось землетрясение, и камни поглотили предателя и отряд убийц. На месте храма остались руины. Местные жители засыпали камни землей и посадили деревья, чтобы скрыть место от злых корыстных людей. Но на этом история храма не заканчивается. Рассказывают, что воины с неба вели летописи, раскрывающие людям свое искусство. Если такая летопись попадет в руки доброго человека, он сможет помогать людям и делать много добра. Но если такая летопись попадет в руки злого, тот погубит злом мир потому, что в своем искусстве нести смерть будет всемогущ…

— Как интересно! А мечи?

— Такие мечи изготавливали воины с неба и умели владеть ими двумя сразу, так, что были непобедимы.

Я задумался о красивой легенде.

— эй! — окликнул меня продавец, — если вы интересуетесь историей и древними картинами, идите в нашу картинную галерею! Там много красивых и старинных картин!

Картинная галерея… Разумеется! В прохладных залах было абсолютно безлюдно. Я бродил из зала в зал, пока… Пока не увидел картину на одной из стен — «озорные сельские школьники, 12 век». Я подошел ближе. Под картиной штукатурка была другого цвета. Я поднял картину, чтобы посмотреть, почему… конечно, так нельзя было делать, но в зале кроме меня никого не было, даже смотрителя. Когда я схватился за раму, чтобы приподнять картину, мои пальцы нащупали что-то с обратной стороны. Я провел пальцами, отрывая от холста то, что было там прикреплено. На пол упал обрывок пергамента. Это был пятый фрагмент рукописи…» Когда я вернулся в дом приятеля, Курт с нетерпением меня поджидал…

— где ты ходишь?! Я все узнал! Информацию может дать только один человек — его зовут Косой Джин. Он скупщик краденых реликвий (как ты понял, реликвий и предметов из храмов и монастырей), путешествует по разным городам. Вряд ли он захочет с тобой разговаривать, но можно попытаться… он имеет дело с теми людьми. У меня есть сведения, что на следующей неделе он будет в Ухань. Это маленький городок неподалеку отсюда. Мы можем поехать туда, если тебя это так сильно интересует… но мне кажется…

— подожди! Скажи мне инструкции на следующий город

— Всего два слова. Сам их не понимаю — Охранитель могил!».

Город шестой: Ухань

Электронное письмо

«спасибо за то. Что ты выполнил мою просьбу. Я подошел к разгадке этой истории, но разгадка не означает конца. И я не буду писать тебе всякую высокопарную чушь о том, что должен спасти мир. Такое утверждение смотрелось бы наивно и глупо. Я просто расскажу тебе о двух людях, о том, как однажды пересеклись их пути. И еще о том, что величие человеческого духа всегда идет рядом с подлостью и смертью. Представь себе двух людей. Один из них — древний старик, который, несмотря на свой возраст (103 года) сохраняет ясность рассудка и духа. Он обладает уникальными знаниями (равных этим знаниям нет): может излечить неисцелимых больных, раздробить камень, не прикоснувшись, поджечь бумагу на расстоянии, а, главное, он владеет искусством предвидения — настолько точным, что может предсказать событие в мельчайших подробностях задолго до того, как оно произойдет. Всю свою жизнь старик проводит в стенах монастыря, не интересуясь реальной жизнью — потому, что он живет совсем в другом мире… изредка старик приоткрывает тайну и дарит какие-то грани своего дара людям, но его совершенно не интересуют земные материальные блага. И все деньги, которые он получает, отдает другим. Второй же человек — дитя города. Порождение трущоб, выросший на улице. С детства сталкивается с самыми низменными порождениями человеческой натуры. Он — малолетний преступник, сначала член уличной банды, потом — ее главарь. С ростом увеличиваются и криминальные наклонности: он занимается рэкетом и наркотиками. Теперь он служит очень могущественному хозяину и отвечает за распространение наркотиков в известных ночных клубах. Но однажды у него случается беда: хозяин предает его, буквально сдает в руки полиции. На него охотятся и власти, и бывшие дружки. В один прекрасный день он теряет все, и скоро потеряет жизнь. У него остается единственный выход — скрыться в монастыре до тех пор, пока о нем забудут. так он попадает в монастырь и становится послушником. Скоро понимает, что попал в необычное место. Во-первых, он уже наслышан о старике. Во-вторых, узнает, на чьи деньги существует богатый монастырь. В его душе появляется зависть: какой-то старый хрыч имеет все, не прилагая никаких усилий, а ему приходится драться за место под солнцем! План созревает сразу. Он втирается в доверие к старику. Тот и не подозревает, сколько злых чувств может таиться в человеческом сердце. Старик делает его своим учеником. Тот же очень хочет учиться, и тратит на это годы. Давно проходят неприятности, а он не торопится покидать монастырь. Он узнает историю старика и узнает о двух рукописях, которые старик бережет как сокровище. И однажды крадет первую рукопись у старика. Когда же он появляется за второй, то понимает, что старик его раскусил. Рукописи на месте уже нет. Более того, он получает информацию (связи с криминальным миром прочны, под его руководством — хорошо организованная банда) о том, что старику удалось переправить рукопись из монастыря. Он убивает старика, крадет все его имущество и в ту же ночь покидает монастырь. Но вскоре он получает ключ: он узнает о человеке, с которым успел старик увидеться перед самой своей смертью. Этот человек — я. А сведения о нашей встрече он получает от одного из своих людей — от гида, который вывел меня из комнаты старика (я долго задавал себе вопрос — почему гид так рассердился, увидев, что в нахожусь в той комнате? Что же привело его в такую ярость?). Теперь понятно: один из бандитов наблюдал за стариком и мое появление в его покоях стало неприятной неожиданностью. Теперь главарь знает о моем существовании. Значит, я что-то знаю о второй рукописи и вся банда отправляется по моему следу. Сегодня я послал письмо в полицию — с объемными доказательствами и указанием места, где скрывается главарь. Надеюсь, что, когда я набираю эти строки, он уже арестован. Что же касается рукописи… Надежда — прекрасный человеческий дар, и для нее не нужны воины с неба».

Дневник, 29 июня

— У меня есть оружие, — сказал Курт, — слава Богу, что оно есть! Я ни за что не поехал бы в полночь на задворки города, не имея за душой пистолета. Как тебе удалось сделать так, что он сразу же согласился с тобой встретится? Косой джин ни с кем не разговаривает — лично!

Я промолчал. В Ухань мы позвонили тому человеку, который мог устроить встречу. Вернее, я позвонил. Преодолев увертки и многоречивость, я сразу дал понять, что нули на чеке меня не интересуют. Через час в гостиницу позвонил Косой джин лично и сказал выписать чек на сумму в несколько тысяч. Я согласился, но ответил, что чек вручу в обмен на информацию о человеке, которого я ищу. Косой Джин назначил встречу в полночь на задворках города, выходящих к реке. Очевидно, это был район складов и доков.

Гнилой запах поднимался с воды. Заблудившись в закоулках. Мы бродили среди бревенчатых строений и ангаров той части города, которую не станут показывать туристам. Споткнувшись о доску, Курт громко выругался. Наконец впереди показалась полоска света, и, толкнув полусгнившую дверь заброшенного склада, я сказал «кажется, сюда». Мы оказались в большом помещении — настолько большом, что контуры и очертания всего пространства терялись в темноте. Под потолком были металлические перекладины и какие-то лестницы. Глубина и углы справа и слева тонули в черноте. Свет шел от свечи, стоявшей на груде ящиков справа от входа. На одном из этих ящиков сидел человек — по виду, китаец. Увидев нас, вскочил, стал пятиться, словно кто-то шел следом за нами.

— Что тебе нужно? — я разглядел выражение ужаса и паники на его лице, — зачем ты сюда пришел?! Что тебе от меня нужно?!

Я обернулся, но двери были пусты. Наши фигуры отбрасывали длинные тени. Тонкая струя ледяного пота вдоль хребта подсказала мне, что сейчас произойдет… все повторялось, как в кошмарном сне… Белое лицо… неестественно расширенные зрачки… Крик, вырвавшийся из чужого горла… он вспыхнул, как факел… вспыхнул, освещая темноту… Я бросился к нему, протянул руки в самую глубь жара, не чувствуя ожогов… Маленькая фигурка из пламени оказалась в моей руке. Глазки статуэтки напоминали карбункулы. Я сжал пальцы сильней, раскалывая фигурку на множество частей и прижал к груди последний фрагмент рукописи. В этот момент где-то под потолком вспыхнул яркий свет, освещая обугленный труп возле моих ног, и бывшую темноту по углам, в глубине. Там больше не было темноты. Там стояли… люди. Люди в одинаковой черной одежде, с бесстрастными азиатскими лицами. Сколько их было? Не меньше нескольких сотен. Скрестив руки на груди, застыв, как раскрашенные изваяния, они смотрели на меня. Я быстро вынул левую руку из кармана, и соединил с этим то, что держал в правой руке. Теперь у меня в руках была целая рукопись. Пергамент, казавшийся невесомым… куски его, потянувшись к друг другу, срослись намертво, словно спаялись друг в друга… Теперь никто не смог бы их разъединить. Во всем моем теле был странный жар. Я высоко поднял вверх руку:

— Против того, кто держит рукопись тайны двух мечей, бесполезен твой удар с неба, не так ли, Курт Вейнинг? Вторая рукопись сильней первой!

Лицо моего оппонента не выражало ничего, только какую-то пустоту…

— Я знал, что ты догадаешься — рано или поздно.

— Ты… не знаю твоего настоящего имени.

— Можешь называть меня вестником смерти.

— Убери своих людей!

— Эти люди посвящены, они верят в великую тайну небесных воинов и пойдут за мной, куда угодно!

— Убери своих людей или я уничтожу рукопись!

— Ты никогда это не сделаешь!

— Сделаю — сам увидишь! Старик дал мне силы и для этого!

Курт медленно поднял руку. Свет погас. Мы вновь оказались в темноте.

— Их не видно, но они здесь. Куда бы ты ни пошел, они пойдут за тобою повсюду. Ты нигде не будешь в безопасности! Я потратил слишком много времени и сил, чтобы теперь отказаться от моей цели. Сейчас ты сам, добровольно, отдашь мне пергамент, чтобы избежать страшной и мучительной смерти! Только если ты отдашь рукопись, ты сможешь выйти отсюда живым!

— Ты псих! Жалкий энергетический удар, который ты своровал у старика, бессилен против Хранителя рукописи! Ты ничего не сможешь мне сделать! Ты смог убить старика потому, что он отдал свою роль Хранителя. И спрятал части пергамента по разным городам, а сам стал беззащитен! Чтобы спасти эту тайну, старик отдал свою жизнь! А бандит в гостинице, наемная марионетка в твоих руках, даже не знал о существовании пергамента!

— Старик был хранителем. Ты — ничтожество.

— Нет. Ничтожество — это ты. Зачем ты разыграл этот цирк? Ты думал, что я никогда не пойму, кто ты на самом деле? У меня есть друзья. И мой друг, с которым все это время я вел переписку, сообщил мне, что детектив из Гонконга Курт Вейнинг был найден мертвым сразу после убийства старика, буквально на следующий день. Его нашли с пулей в голове в районе доков. Ты присвоил его имя и его письмо, понимая, что единственный способ раздобыть пергамент — это идти рядом со мной. Я был тебе нужен живым — только для этой цели. Честно говоря, ты выдал себя сам. Очень многими обстоятельствами. Во-первых тем, что ты подбросил мне распечатку. Зачем? Решив испугать! Во-вторых, убийство бандита. Беглый монах только-только украл первую рукопись — о владении энергией ци, о тайне энергетических ударов. А значит, убийца мог наносить «удар с неба» только стоя поблизости! Так было со стариком-хранителем. Так было с бандитом — ты ведь стоял за моей спиной, не так ли? И ты боялся, что бандит сболтнет что-то о тебе, начав фразу «он сказал»… В-третьих, история с Косым Джином. Когда я прямо рассказал о том, что хочу узнать о монахе, сбежавшем из монастыря сразу же после смерти старика, ты сказал, что единственный человек, который может дать такую информацию — это косой Джин! Но на самом деле Косой Джин и был сбежавшим монахом! Мой друг выяснил у настоятеля (по моей просьбе, разумеется) что единственным монахом, покинувшим монастырь, был монах по прозвищу Косой Джин! Он ушел открыто, по своей воле. Косой Джин был человеком, который подносил еду старику! Именно ему отдал старик статуэтку охранителя могил, куда спрятал последнюю часть рукописи! Он спрятал эту часть потому, что времени больше у него не было! Выполняя указания старика, Косой джин отправился в Ухань, где ждал, когда его найдут. Деньги же он попросил для того, чтобы покинуть страну — он знал тебя и знал, что ты будешь идти по его следу до тех пор, пока не настигнешь. Сообщив мне о том, что Косой Джин имеет отношение к монастырю, ты сам себя выдал. Он не был скупщиком краденого и не имел отношений с криминальным миром. Случайно послушав разговор старика, ты знал, что тот велел Косому Джину отправиться именно в Ухань. Но ты не мог поехать за ним сам. Ты должен был собрать всю рукопись.

— Зачем тебе это? Что ты хочешь? Денег? Я могу заплатить тебе любую сумму! Зачем тебе знать тайну двух мечей? Что ты будешь с ней делать? Я потратил долгие годы, чтобы постигнуть это искусство! Я готов отдать жизнь ради этой силы! Зачем тебе — постороннему и не посвященному то, с чем ты не сможешь справиться?

— Чтобы спасти от таких, как ты! Старик не случайно доверил это мне! Он знал, что я справлюсь. Он верил в это. Я…

Мою ладонь прорезала дикая боль. Я вскрикнул, пошатнулся, но не выпустив из рук пергамент. Только переложил в другую руку. Посмотрел на ладонь, в которой ощущал страшную боль… На коже горели два скрещенных черных меча, словно выжженные изнутри… татуировка, которую я не делал. Это увидел и Курт Вейнинг. Он издал страшный крик ярости и бросился на меня. Дальше все произошло быстро. Из татуировки вырвался сноп синего света и перекрестился с энергетическим ударом. Я нанес удар рукой и легко, как пушинку, отбросил фигуру противника… прыжок — и я прижал его тело к земле.

— слушай меня внимательно. Я отправил в полицию пакет с конвертом, в котором ты подбросил мне информацию о смерти старика. Полиция легко найдет на нем твои отпечатки. И поймет, что они идентичны отпечаткам на пистолете бандита. Затем я описал им два твоих убийства — курта Вейнинга и Гонконге и старика. Описал твою внешность. От моих сообщений они уже не смогут отмахнуться. Ведь это именно ты вручил бандиту пистолет, правильно? Пистолет, которым он так и не успел воспользоваться. Я отправил его в полицию так же. Наверняка там есть на тебя крупное досье. Так что выйти на твой след не составит труда. А что касается рукописи — то ее место в музее.

— Ты… — глаза Курта метали молнии и были похожи на два окровавленных клинка, — ты…

Я спокойно встретил его взгляд. Я чувствовал, как все мое тело наполняется невиданной силой. Силой, способной уничтожить, стереть с лица земли несколько сотен человек…».

Эпилог

ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК НОВОСТЕЙ.

«загадочное преступление в одном из частных музеев Нью-Йорка! Похищен экспонат стоимостью в несколько миллионов долларов. На месте преступления найден труп. Смотрите подробности в нашем специальном выпуске!».

ГАЗЕТА «НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС.»

«ПОДРОБНОСТИ О ПРЕСТУПЛЕНИИ ВЕКА».

«……Рой Беллоу, ночной охранник, услышал подозрительный шум, похожий на звук падения тяжелого предмета. Сигнализация не сработала, но он решил посмотреть. Он вошел в зал экспонатов эпохи Древнего Китая, из которого послышался шум. Его глазам предстало страшное зрелище. В герметичном стеклянном цилиндре, куда поместили недавно полученный экспонат (рукопись о боевых искусствах древнего Китая на бамбуковом пергаменте, датированную 4–6 веком), сверху виднелось круглое отверстие, края которого были оплавлены. Рукопись исчезла. А на полу лежал труп мужчины лет 35–40 с лицом, искаженным судорогами до неузнаваемости. Кисть правой руки трупа была аккуратно отрублена. На стекло и труп капал дождь (который шел ночью), сквозь отверстие, проломленное в крыше прямо над разбитым цилиндром».

«Труп опознали по отпечаткам пальцев левой руки. Убитый неоднократно имел дело с полицией разных стран. В теле, найденном в музее возле места, откуда был похищен ценный экспонат, опознали криминального авторитета из Гонконга, лидера одной из групп триад, известного по кличке Вестник Смерти. В последнее время один из лидеров китайской мафии (хоть и европеец по происхождению) проживал в Нью-Йорке, в так называемом «китайском квартале».

Тайна черной кошки

Третий день густой туман стоял над рисовым полем. Спустившись с гор, оседал на стенах и крышах хижин блестящими капельками воды. Воздух был непрозрачен, и казалось, что рисовое поле, протянувшееся до самого горизонта, накрыло тяжелое белое полотно. С гор туман спускался не часто, но, когда так происходило, в маленькой деревушке начиналось большое бедствие, оставляя крестьян без работы на несколько дней.

Усевшись поудобнее на новой циновке, Чанг Лу смотрел, как потрескивало в очаге пламя. В медном котле закипала вода. Чанг Лу давным-давно приготовил блюдо с сушенной рыбой (вместе с неизменной горстью прошлогоднего риса это составляло его скудный ужин) и поставил рядом с циновкой (так, чтобы, когда вода закипит, оно было под рукой). В фиолетовых сумерках (пришедших с гор вместе с туманом и окутавших даже крышу и окна) обыкновенное глиняное блюдо казалось чем-то загадочным и очень красивым — так, словно был на нем не убогий крестьянский ужин, а самые дорогие яства из императорского дворца. Впрочем, Чанг Лу не был беден и мог позволить себе гораздо больше, чем рис с рыбой, но после смерти жены многое навсегда потеряло смысл — в том числе и еда. Те, кто знали Чанг Лу еще несколько лет назад, поражались происшедшей в нем перемене. А все остальные обитатели рисового поселка не могли взять в толк, почему красивый и зажиточный тридцатилетний крестьянин живет в полном одиночестве и к тому же как последний бедняк. Многие женщины и девицы на выданье замедляли шаг, проходя мимо хижины на самом краю поселка (на крыше которой все еще сохранился дорогой и прочный бамбук), и в разгар сельских праздников Чанг Лу замечал направленных на него немало кокетливых взглядов — и осторожных, и вызывающе откровенных. Но все было очень просто — после смерти жены жизнь, изменив направление, оставила его равнодушным… не только к женским взглядам, но и ко всему, что происходит вокруг. Жена Чанг Лу погибла около года назад, сорвавшись со скалы в бездонную горную пропасть. Детей у них не было, и, похоронив жену, Чанг Лу остался совершенно один. Так же, как и в прошлом, он продолжал работать на своем рисовом поле к зависти всех соседей собирая немалый урожай. Раньше, некоторое время спустя, он не мог видеть без боли женские лица, и поэтому прятался внутри четырех стен — сутками напролет, дожидаясь наступления темноты. Но потом это прошло, уступив место испепеляющему все равнодушию, только женские лица расплывались в его глазах в сплошное белое пятно, и абсолютно все были одинаковы — как рисовые лепешки.

Пламя в очаге гудело успокаивающе и ровно. Сгустившиеся сумерки наполняли умиротворением душу. Потемнев, белое полотно тумана загустело и стало совсем как стоячая вода в горном пруде, где отражаются только звезды и криптомерии, и где беззвучным становится даже воздух. Хижина Чанг Лу находилась на самом краю поселка, возле подножия фиолетовых гор, и каждое утро, просыпаясь, Чанг Лу видел закутанные облаками черные вершины, теряющиеся в голубой глубине, но все равно бывшие рядом — сквозь прорези окон. Это место за поселком выбрал прадед, а затем построил дом и отец. От отца Чанг Лу унаследовал дом и большое (больше, чем у многих жителей деревни) рисовое поле. С детства Чанг Лу помогал работать в поле отцу, а, после женитьбы сына отец отошел на покой, оставив Чанг Лу и дом, и поле в наследство. Завершив свою работу, отец прожил совсем недолго — всего пару месяцев. Будучи единственным сыном, Чанг Лу стал хозяйничать на своей земле.

С приходом жены в доме появились новые вещи, а после ее смерти Чанг Лу больше не приносил в дом ничего. Только рисовое поле вносило некоторое разнообразие в пустоту сузившейся до неузнаваемости жизни. Но даже работать на поле было нельзя, когда белый густой туман надолго спускался с гор. Три дня Чанг Лу не выходил из дома, видя через окно, как стелятся по земле белые хлопья. И горько думал о том, что туман может уничтожить едва взошедшие свежие побеги, и что тогда будет с деревней, для которой (как и для множества китайских деревень) единственным кормильцем был рис?

Что ж, все проходит, все быстро скользит — как стелется по воде туман, и, прислушиваясь к мирному гудению очага, Чанг Лу почувствовал, как становятся тяжелыми его веки. Внезапно легкий шорох, совсем не похожий на треск огня, заставил поднять голову и очнуться от напавшего оцепенения. В дальнем углу комнаты, куда почти не попадало тусклое пламя масляного светильника, был подозрительный шелест и шорох, и слышалась какая-то возня. Чанг Лу не держал в доме животных, но безошибочно определил посетивших его убежище незваных гостей — мыши. Ну, конечно же, эти наглые и вредные твари, которые не боятся ни тумана, ни самого Чанг Лу, ни огня. Удобная поза на совсем новой циновке способствовала размеренному, уютному созерцанию, состоянию покоя и расслабленности — всего того, что Чанг Лу очень любил и больше всего ждал. Приятное спокойствие тела и духа — что может быть лучше в спустившихся с гор фиолетовых сумерках, когда так приятно разливается тепло от зажженного пламени очага. Вздохнув, Чанг Лу закрыл глаза и опустил голову, надеясь, что спокойствие духа восторжествует над плотью… но не тут-то было! Из угла только усиливался шелест и внезапно послышался какой-то уж очень наглый писк. Сначала — писк, потом — торжествующий хруст. Вздрогнув, Чанг Лу понял, что пушистые твари добрались до мешка с рисом. Там, в углу, находился мешок, где еще оставался прошлогодний рис (более свежие запасы Чанг Лу хранил в другой комнате, сверху на стене, в специальном шкафу, куда не смогла бы добраться ни одна наглая тварь). Правда, в том мешке рису оставалось совсем мало, но это был его рис, и он мог бы есть его еще дня два! Моментально забыв об умиротворяющем спокойствии тела и духа, Чанг Лу схватил первое, что попалось под руку. А попалась под руку фарфоровая подушка, лежащая на циновке позади него. Не думая, что фарфоровая подушка в общим-то дорогая вещь и что в целом поселке найдется не так много людей, которые имеют в своем доме такую подушку, Чанг Лу размахнулся и запустил в угол изо всех сил. Одновременно с грохотом раздался оглушительный писк, а затем — все смолкло. Вздохнув (все равно покой уже был нарушен таким неподобающим образом), Чанг Лу поднялся с циновки, взял в руки масленый светильник и пошел к углу. Скоро все было хорошо видно. Из разорванного мешка высыпался на пол рис. А в груде фарфоровых осколков лежало окровавленное тельце мыши. Осторожно, чтоб не порезаться, Чанг Лу сгреб в груду вместе с мышью осколки и выбросил мусор в окно. Затем поставил светильник на место и снова опустился на циновку.

Вместо сумерек теперь была темнота, все так же в очаге гудело пламя и даже начала закипать вода, но в душе Чанг Лу больше не было ни умиротворения, ни покоя.

Мелодичные колокольчики храма созывали верующих к вечерней молитве. Звук совсем не был резким — мягкий перезвон, нарушивший тишину, но Чанг Лу почему-то вздрогнул, как от удара плетью. Это было необъяснимо — звук раздавался каждый день в такой самый час, но это был первый день, когда звук молитвенных колокольчиков колеса Чанг Лу воспринял по новому. Возле пагоды, вырубленное из обычной сосны, было колесо, с которого давным-давно слезла краска — от туманов и непогод, и от обилия несложных крестьянских грехов, все равно требующих немедленного прощения. В ясные дни несколько старых монахов в шафрановых с алым одеждах совершали свои круги во имя вечного прощения и перехода, совершая тот самый круговорот, который был угоден самому Будде. Во имя прощения всех и вся — один, еще один, снова — еще один круг, и колокольчики, мелодичные, искренние, отпугивали мешающих молитве демонов. Будучи простым потомственным крестьянином, Чанг Лу не вдавался в подробности и ничего не знал о традиционном ритуале буддистской молитвы. Он просто воспринимал, как должное, что возле пагоды находился увешанный колокольчиками круг, вдоль которого, вращая деревянную ось, ходили монахи, совершая прощающие все грехи молитву. В его сознании это было незыблемо — точно так же, как поминальные палочки курильницы (шесть ступеней перехода в иной мир, шесть штук), которые лама зажигал у одра покойных… «Ты уходишь от бренного тела…» «Не бойся поджидающих тебя демонов… я зажигаю третью палочку, что означает третью ступень перехода в иной мир… постепенно ты освобождаешься от всего бренного и переходишь в мир высшей реальности… твоя душа свободна и легка… твоя душа подобна пламени свечи на ветру…» Сизый сладковатый дым поднимался к потолку и заострившиеся черты ушедшего человека становились прекрасными, выступали из темноты, и горе казалось таким близким, таким реальным, вызывая жуткую боль… От остроты впечатлений и мыслей, внезапно пришедших в мир с успокаивающей мудростью древней буддийской молитвы. В тот день, когда, провожая в потусторонний мир его жену, Лама зажигал благовония для поминальной молитвы, Чанг Лу думал, что больше никогда не сможет сойти в храм, если эту страшную картину, вызывающую только боль и отчаяния, мог допустить Будда.

Но постепенно острое ощущение боли прошло, и каждый вечер Чанг Лу прислушивался к мелодичному звучанию колокольчиков храма, собирающих верующих на традиционную вечернюю молитву.

В тот же вечер все было не так. Отгоняя тягостные воспоминания, Чанг Лу поразился тому, как быстро сумела вернуться боль из-за такого незначительного события. Что, собственно, произошло? Просто его вечернее созерцание было нарушено — неожиданно и необычно. Чанг Л поразился этой неожиданной легкости, с которой неприятные события так быстро выбили его из колеи. Что стоит этот мир и все его достижения спокойного человеческого духа, если стоит только появиться мыши в углу, как все умиротворение с легкостью весеннего ветра летит прочь? Как же тогда незыблемое созерцание с высоты, которому учит Будда? Что же тогда истина? Движение или вечный покой? Две противоположности, из которых одна вечно нарушает другую? К чему же тогда стремится, если эти истины тянут в разные стороны, уничтожая не только друг друга, но и вообще все? Разве можно отречься от текущего мимо движения, методично взращивая в своей душе вечное состояние буддовости духа? Это были слишком сложные вопросы для Чанг Лу. Вопросы, на которые он никогда не смог бы ответить.

Вот горсть сушеной рыбы, брошенная в кипящий водоворот. Размокая и вращаясь в котле, она подчиняется влекущему ее за собой движению и одновременно с этим изменяет свой вкус. Рыба из котла, вновь положенная на тоже самое блюдо, будет абсолютно другой рыбой. Значит, точно также изменился, попав в водоворот раздражения, за какую-то долю секунды, и дух самого Чанг Лу? Да, но рыбу невозможно сравнивать с человеком. Никто никогда не слыхал о том, что бы мышь или рыба могли стать Буддой. Стать Буддой смог только человек…

Чанг Лу вздрогнул, поймав себя на столь неподобающей мысли. Само возникновение такой мысли уже было кощунством. Выскажи он что-либо подобное среди жителей деревни, его запросто могут побить камнями. Но… как же найти истину? И где она — эта истина? Как он, простой крестьянин Чанг Лу, сможет найти ответ?

Глубоко задумавшись, Чанг Лу неподвижно сидел над нетронутым ужином. Уже все верующие давным-давно вернувшись по домам с вечерней молитвы. Уже состоящие при храме монахи во главе с настоятелем отправились в глубокие дебри сна. Уже на темном небе, особенно черном из-за тумана, взошла, разгоняя тучи, серебристая полная луна, что обещало хорошую погоду на завтра… А Чанг Лу все сидел, блуждая в лабиринте загадочного учения Будды, уставившись в одну точку догорающего очага. Из забытья его вырвал только треск фитиля в масляном светильнике, горевшем очень долго, где оставалось совсем мало масла. Вздрогнув, Чанг Лу погасил очаг, поставил на угли блюдо с не съеденным ужином, и поплелся к другой комнате с циновкой, на которой обычно он спал.

Всю ночь он ворочался, словно мягкая солома циновки превратилась в раскаленные прутья решетки. За всю ночь он ни разу не сомкнул глаз. Кроме прежних мыслей, его мучило еще одно открытие — о том, допустимо ли, сохраняя спокойствие духа, уничтожать живое. Пытаясь убрать источник раздражения, осколками фарфора он убил мышь. Что не принесло ему ни спокойствия, ни ответа на мучающие его вопросы. Каждый из которых, словно ниспосланные с неба откровения, мучил снова и снова. Ночь приносила с собой сплошную темноту, но спрятаться в ней было невозможно.

Чанг Лу все ворочался с боку на бок, когда первые лучи утреннего солнца осветили комнату и стало ясно, что надолго ушел туман.

Проснувшись с первыми лучами солнца, Чанг Лу вышел из дома, но направился не к рисовому полю, а в противоположную сторону. Чанг Лу шел в храм.

Он шел к пагоде, примостившейся на самом краю деревни рядом с его домом. Раньше, много-много лет назад, там был крупный монастырь, но постепенно его опустошали длительные, непрекращающиеся войны. И на месте крупного молитвенного города остался небольшой храм, который по-прежнему (как и века назад) играл центральную роль в деревне. Собирая верующих на молитвы и празднества, и даже решая споры с междоусобицами, которые возникали очень часто то тут, то там.

У храма, разумеется, был настоятель. Новый и молодой, которого прислали совсем недавно. Поговаривали, что новым настоятелем был изгнанный монах знаменитого Шаолинского монастыря.

Когда Чанг Лу был совсем маленьким, и позже, даже когда он уже был полновластным хозяином рисового поля отца, к тому же женатым, у храма был совсем другой настоятель. Тот лама родился и вырос в деревне, прожил на одном месте всю свою жизнь, и его знали и любили все. Он помогал крестьянам, и даже бескорыстно, если у семьи не было, чем заплатить, совершал погребения и браки. Прежний настоятель был добрым и мягким человеком, и во всей деревне не было крестьянина, который не уважал бы настоятеля храма и не относился к нему с должным почтением. Когда он умер от старости, его оплакивала вся деревня, и целая людская толпа шла за его гробом. Для всех жителей поселка смерть настоятеля была настоящей трагедией, словно все они лишились доброго и мудрого отца. Но человеческое горе не может быть долгим — так уж устроено сердце человека. Храм не может быть без настоятеля. И вскоре вся деревня стала судачить, кого пришлют в храм. Разумеется, все понимали, что их деревня является довольно захолустным местом, и что вряд ли кто-то достойный по собственной воле согласится поехать в такую глушь.

Поэтому у всех жителей деревни резко разделились мнения. Одни говорили, что храм вообще закроют, а нескольких живущих при храме стареньких монахов распределят по другим монастырям. Другие говорили, что местный князь (которому, собственно, и принадлежала деревня, который олицетворял верховную власть, но появлялся в своих владениях очень редко, а жил в городе, транжирил отцовское наследство и в деревне совсем ничем не управлял) наконец-то взялся за голову, образумился и решил хорошо управлять своим поместьем, и для этой цели намерен построить на месте храма большой монастырь, превосходящий даже Шаолинь, который вернет этой земле былую славу. Третьи говорили, что в храм приедет опустившийся старый монах, которого выгнали из всех монастырей потому, что он игрок, бабник и пьяница, и в деревню его просто сошлют — ведь нужно же свои дни где то доживать. В общем, вся деревня активно бурлила слухами и сплетнями. В стороне от них оставался только Чанг Лу (самый зажиточный крестьянин в деревне, к тому же владеющий собственностью, а не княжеской, землей), который недавно женился по большой любви и всецело занимался своей молодой женой. Деревня бурлила, когда события стали развиваться. И то, что последовало за их развитием, очень многих привело в замешательство. Во-первых, старенькие монахи, живущие при храме, были срочно переведены в другие монастыри. Но пагоду никто не думал закрывать. Потому что, во-вторых, внутри пагоды появились городские рабочие, которые все быстро вымыли и вычистили, к тому же достроили несколько подсобных помещений и большой внутренний двор. А, в-третьих, произошло самое крупное и самое потрясающее событие. В деревне внезапно появился князь, который привез нового настоятеля. А вместе с ним — несколько крепких молодых монахов и несколько совсем старых.

Новым настоятелем оказался молодой монах из Шаолинского монастыря. По возрасту он был ровесником Чанг Лу, и его сразу же невзлюбила вся деревня. В нем не было ни благочестия, ни святости, ни милосердия — так всем казалось. К тому же, он слишком любил деньги. В храме стали обильно собираться пожертвования, которые затем тратились на нужды деревни и храма. Но никто не обращал внимания, на что они тратились и на то, что новый настоятель брал деньги только у самых богатых. Прежде такого ведь не было, и возмущение вызывал сам факт. Кроме того, молодые монахи, которых он привез, стали заниматься восточными единоборствами на внутреннем дворе храма. И даже открыли школы для всех желающих. И желающие нашлись — из молодых и отчаянных парней. Школа стала процветать, и скоро в нее принялись приезжать из других деревень и даже из города. В деревне начали толпиться какие-то пришлые люди, которые ничего, кроме возмущения, у местных жителей не вызывали. И, как всегда, когда что-то новое и непонятное вызывает возмущение и даже ненависть, предмет раздражения стал обрастать невероятными слухами. Про нового настоятеля говорили, что он держит не школу, а банду убийц, которые по ночам в горах грабят прохожих. Что он… любовник распутного князя. Что он… украл сокровища древнего монастыря. Что он вымогает пожертвования, а на тех, кто не платит, насылает порчу и проклятия. Что он — колдун, владеет смертоносными ударами, глиняную стену может пробить пальцем и убить человека, не прикасаясь руками, и что именно за все эти проделки его изгнали из Шаолинского монастыря. Конечно, никто не знал, что было, а что нет, на самом деле. Но помимо ненависти и возмущения фигура нового настоятеля начала вызывать страх. Особенно после одного случая. Какой-то крестьянин избивал свою жену до полусмерти. Мимо дома проходил новый настоятель. Он услышал крики и вступился за женщину. Чтобы образумить озверевшего мужа, он сломал ему бедро… Одним пальцем. После того, как эта история получила широкую огласку, нового настоятеля все стали обходить стороной.

Чанг Лу не обращал внимания на эти россказни и слухи и видел нового настоятеля только пару раз в храме когда приходил на службы и на храмовые праздники вместе с женой. Непонятно, чем, но он почему-то ему понравился. По крайней мере, Чанг Лу уяснил для себя, что, в отличие от всех остальных, в нем эта фигура никакого отвращения не вызывает. А после смерти жены Чанг Лу проникся к нему настоящей симпатией. И не важно, что вся деревня говорила о том, что поступки нового настоятеля вызваны только тем, что в деревне Чанг Лу — самый богатый крестьянин. Чанг Лу знал, что это не так, а, хорошо разбираясь в людях, он редко ошибался.

Новый настоятель сам лично совершал погребальную молитву над его женой и провел у ее тела все три ночи положенного бдения. А когда, после смерти жены, Чанг Лу заперся в четырех стенах и никуда не хотел выходить, то настоятель сам, лично, приносил ему еду и отгонял от его дома слишком назойливых обитателей деревни. В то время ежедневно, ежечасно Чанг Лу словно бы проваливался в черную пропасть, где не было ни времени, ни чувств, ни человеческих лиц, и любое, доходящее до него, ощущение, будто пробивало брешь из сплошной темноты — беседы с настоятелем были таким источником ощущений. Конечно, Чанг Лу ни мог помнить ни их содержание (он был только крестьянином, чуть умнее и чуть обстоятельнее всех прочих, перенесшим, по воле Будды, чудовищную утрату), ни даже их смысл (да и сомневался в том, что и сам настоятель их помнит), но подсознательно, выскользая из темноты, Чанг Лу смутно подозревал, что каким-то образом настоятель знает, что такое эта черная пропасть, может быть, даже когда-то в нее заходил. По крайней мере, Чанг Лу надолго запомнил это странное, ранящее чувство — так, будто из под твоих ног навсегда исчезает прежде содержащий тебя мир. Может, это было просто свойством сильной, непереносимой боли, и что-то более высшее открывалось именно для тех, кто когда-то перенес такую боль? Чанг Лу не разбирался в таких тонких вопросах. Все, что он знал — только погружение в бездонную черную пропасть, которая (он знал это), находится где-то высоко над землей.

Позже для него по-прежнему представляла интерес загадочная фигура настоятеля, и, полностью придя в себя, первым местом, которое посетил Чанг Лу, стал храм. Этой встречей с настоятелем Чанг Лу был полностью разочарован, но, так как он всегда был внешне непроницаемым человеком, то никакого вида не показал. Настоятель встретил его хорошо, и дело было даже не в том, что он сразу же взял с Чанг Лу большое пожертвование на содержание живущих при храме животных (сумма была незначительной, и Чанг Лу вполне мог ее заплатить), а в том, что весь разговор не содержал для Чанг Лу абсолютно никаких ощущений — ни света, ни темноты, тем более тех островков откровения, которых он так ждал. Настоятель показался самой заурядной фигурой, он не был ни Учителем, ни тем более каким-то волшебником, и Чанг Лу испытывал острое разочарование от того, что теперь вроде они поменялись местами — теперь Чанг Лу имел представление о том, чего настоятель не знал.

Сумев скрыть в себе, но не подавить, глубокое разочарование, Чанг Лу вернулся к привычной для него работе на рисовом поле, и больше не заходил в храм. А по ночам, когда к нему не шел сон, он думал о том, что островки света и откровения, наверное, появляются только тогда, когда приходит черная пропасть, а когда ее нет, им тогда совсем незачем быть. Так постепенно Чанг Лу полностью оправдал для себя настоятеля, мотивируя это тем, что, он, Чанг Лу, был простым, необразованным крестьянином (хоть, в отличие от всех остальных крестьян, имел представление о многих прочих недоступных, вещах), а настоятель был высокообразованным монахом самого знаменитого в стране монастыря, и, кто знает, может, бывал даже при дворе самого императора. С кем, как не с этим умным человеком, следует говорить о выходящих за рамки обыденной жизни вещах? А после ночного бдения наедине с возникшими мыслями жизнь для Чанг Лу уже не могла быть обыденной.

Ярко светило утреннее солнце, сопровождая Чанг Лу по пути в храм. Над деревней больше не было ни тени тумана. Привыкшие вставать с рассветом крестьяне спешили заняться работой на своих участках рисового поля. Попадаясь навстречу, они приветствовали Чанг Лу, провожая его недоуменными взглядами. Хоть дом Чанг Лу, а так же пагода, находились на окраине поселка, в этом месте все-таки было достаточно домов для того, чтобы у местных сплетниц до конца дня появилась свежая тема для разговора. Вместо того, чтоб бежать работать к своему полю, Чанг Лу посему-то пошел в храм! Но он не замечал направленных на него взглядов. Чанг Лу был как никогда сосредоточен — он думал только о том, как хорошо было бы сразу застать настоятеля. Он думал, что время для разговора как раз является подходящим. Утренняя молитва монахов начиналась за несколько часов до рассвета (через три-четыре часа после того, как заканчивалось традиционное вечернее моление), и заканчивалась задолго до того, как жители деревни встречали признаки нового наступившего дня. Представление Чанг Лу о том, чем монахи занимаются еще, кроме молитв в храме, было весьма смутным, и поэтому он бодро шел вперед, думая, что, не занятый молитвой настоятель сможет уделить ему хотя бы пару минут.

Двое стареньких монахов в шафраново-желтых одеждах подметали длинными метлами двор перед храмом. Чуть вдалеке несколько мальчишек, резвясь и пересмеиваясь, мыли большие медные котлы в протекающем возле храма ручье. Поклонившись монахам, никак не отреагировавшим на его появление, Чанг Лу снял обувь и вступил под своды пагоды. Внутри храма было пусто, темно и прохладно. Из курильниц поднимался чуть сладковатый дымок благовоний, зажженный монахами во время утренней молитвы. Никого не встретив, Чанг Лу прошел все помещение храма. В коридоре, который служил проходом во внутренние помещения, в том числе и двор, старенький подслеповатый монах чистил тряпкой глиняные светильники. Чанг Лу решил обратится к нему.

— Почтенный лама!

По-видимому монах был очень стар. Он не услышал Чанг Лу, продолжая возится со своею тряпкой. Отрывать монаха от работы, коснувшись рукой, чем бы он ни занимался (убирал или занимался медитацией), считалось делом непозволительным и кощунственным, поэтому, набрав в легкие побольше воздуха, Чанг Лу крикнул так громко, как только мог:

— Достопочтенный лама!!!

Снова не последовало никакой реакции. Не зная, что еще делать, Чанг Лу замер на месте, и был вырван из раздумий только тем, что услышал обращенный к нему детский голосок:

— Не кричите так господин! Он вас не слышит.

Чанг Лу обернулся. В проеме дверей храма стоял маленький мальчик лет 9 в длинной одежде монаха.

— Он глухой. Господин что-то хотел спросить?

— Мне нужно повидать настоятеля.

— Достопочтенный лама-настоятель сейчас занят.

— Чем занят?

— Он ухаживает за своими животными.

— И что же?

— А то, что когда он ухаживает за своими животными, его нельзя отвлекать.

— И все-таки проведи меня к нему.

— Сожалею, господин, но посторонним нельзя посещать внутренние помещения храма.

«Упертый монашек, — подумал Чанг Лу, — такой далеко пойдет», а в слух сказал:

— Разве ты не знаешь, кто я такой?

Монашек осклабился:

— Ну почему же, знаю. Вы господин Чанг Лу, самый богатый крестьянин.

— А, знаешь. Хорошо. Тогда проведи меня к настоятелю.

— Господин Чанг Лу, будь на вашем месте кто-то другой, я давно уже вызвал бы охранников храма. Я выставил бы из внутренних помещений храма любого, кроме вас. Но к вам, господин Чанг Лу, я преисполнен глубокого уважения, и поэтому я осмелюсь предложить кое-что для взаимного согласия…

Чанг Лу этот разговор начал забавлять. Он давно догадался о том, к чему клонит хитрый монашек. Но, будучи и сам человеком достаточно хитрым, он не привык ничего ускорять. Кроме того, постепенно Чанг Лу начал понимать, почему монастырь, все его обитатели во главе с настоятелем, вызывают такую нелюбовь у всех жителей деревни. Сделав вид, что он ничего не понял, Чанг Лу произнес:

— Чего же ты хочешь? Я слушаю. Говори.

— Я могу провести господина Чанг Лу к настоятелю, но…

— Но — что?

— Это будет стоять пять монет.

Чанг Лу ухмыльнулся.

— А настоятель знает, каким вымогательством ты тут занимаешься?

Монашек обиделся.

— Деньги пойдут исключительно на нужды храма! А кроме того, я выгнал бы любого, кроме господина Чанг Лу. Ведь я знаю, что господин Чанг Лу…

— Может заплатить пять монет. Две монеты.

— Пять, господин Чанг Лу.

— Две — и не больше.

— Но, ради исключения и неподобающего времени визита к настоятелю, исходя из всех вышеперечисленных особенностей…

— Две монеты.

— Четыре, господин.

— Я сказал — две.

— Делаю огромную скидку ради глубочайшего уважения, которое я испытываю… Три.

— Я сказал — две.

— Господин не понимает.

— Господин все прекрасно понимает. Две монеты, и не больше. Иначе я пожалуюсь настоятелю. А он послушает то, что я скажу, потому, что я самый богатый крестьянин в деревне.

Монашек вздохнул, вид у него был несчастный.

— Хорошо, господин. Две.

— Одна монета.

— Господин, Будда не велит обманывать! — монашек чуть не плакал.

— Будда не велит заниматься вымогательством в его храме! Одна монета — или я тебе уши надеру!

— Ладно, господин… — хлюпая носом, сопел монашек.

Подбросив на ладони, Чанг Лу бросил одну монету маленькому вымогателю, и следуя по извилистым коридорам внутренних помещений, думал о том, какие тут большие монахи, если такой — самый маленький. Покормив животных, настоятель находился уже в своем кабинете. Именно туда привел Чанг Лу маленький монашек.

Настоятель встретил его с распростертыми объятиями (как и должен был встретить настоятель деревенского храма, живущий на пожертвования, самого богатого крестьянина в деревне).

— Брат Чанг Лу! Давненько ты ко мне не захаживал! Рад тебя видеть, брат! А я тут недавно о тебе думал. Приближаются несколько храмовых праздников. Надеюсь, ты поймешь наши нужды и будешь на праздниках почетным гостем. Мог бы, мог почаще захаживать!

Чанг Лу подумал о том, что, если часто так захаживать, можно и разориться, но вслух свою мысль не сказал.

— Что привело тебя, брат? — слащаво-елейным голосом заискивал настоятель.

— Я не знал о храмовых праздниках, — непонятно почему, вдруг сказал Чанг Л.

— Ничего, ничего, брат, узнаешь! Я все тебе расскажу.

— я хочу узнать, кто такой Будда, — сказал Чанг Лу.

Настоятель опешил. Несколько секунд застывшим взглядом он смотрел на Чанг Лу, пытаясь сообразить, как следует держаться с явно спятившим прихожанином, но очень богатым. Потом, отрываясь от первоначального шока, вызванного вопросом Чанг Лу, настоятель сказал:

— Я не понимаю тебя, брат…

— Я хочу узнать, кто такой Будда, — с ясным непроницаемым лицом сказал Чанг Лу, и взгляд его совершенно не напоминал глаза сумасшедшего, — Я хочу узнать, как человек может достичь состояния буддовости, отрывая от себя всех и вся. Можно ли убить ради желания сохранить незыблемое спокойствие духа? И как достичь состояния Будды, если дух твоей, прежде спокойной, стоит чем-то нарушить, и превращается в бурный поток, как горная река. Вода кажется спокойной и стоячей, но какие расходятся круги, стоит только бросить в нее камень! Как же человек может стать Буддой, если маленький источник раздражения (например, скрип телеги за окном или хруст мыши) способен замутить источник его чистого созерцания? Но по легенде именно человек стал Буддой. Может, все на самом деле было вовсе не так. Поэтому я хочу узнать эту истину. Я хочу узнать, кто такой Будда.

По мере того, как Чанг Лу говорил, настоятелю все становилось ясным. Этот избалованный богач просто сбрендил от обилия собственных денег. Еще бы — столько всего есть, нечего больше желать. Такие, как он, всегда вызывали у настоятеля ненависть и презрение. Думает, что все можно купить. Думает, что если у него есть деньги, значит, ему дозволено все, даже порочить чистое и святое имя Будды. Каждое его слово — кощунство, несмотря на то, что это непроходимый бред. Просто, мразь, прижившийся на готовом. Вот взять бы и отобрать у него все — дом, поле и деньги, да заставить вкалывать на казенном поле, а по вечерам еще подметать в храме двор (как подрабатывают самые бедные жители деревни), сразу бы вылетел у него из головы этот бред. А то сидит тут, денег полно, на работу не пошел (поле-то свое, когда хочет, может на нем работать), и несет всякий бред, думает, что он здесь самый умный. И такому ничего в жизни не довелось испытать. И ничего особенного в своей жизни он не сделал. Ну подумаешь, умерла какая-то там жена. Так сейчас у него, наверное, миллион всяких любовниц. И, раз денег полно, соблазняет невинных девушек. Нет, такие просто не должны жить на земле.

Настоятель вздохнул. Как там ни выходит, а свои мысли ему надо держать при себе и сдерживаться. Не подобает настоятелю высказывать в лицо то, что он думает о ком-то из прихожан. Настоятель должен заботится о своем храме. Должен льстить и заискивать перед теми, кто может дать хорошие пожертвования. Как бы ни мерзко было — это его долг. Поэтому надо сидеть и слушать весь этот бред. И, если этого богача потянуло на ученость… Что ж, он хочет философии и образованности — он ее получит. Настоятель снова вздохнул и расслабился потому, что принял решение. Поднял глаза вверх… Но почему-то ему вдруг стало невыносимым выдерживать ясный и прямой взгляд Чанг Лу.

— Я хочу узнать, кто такой Будда.

— Кто такой Будда, знает последняя собака в деревне.

— Но как человеческий разум может постигнуть истину Будды? Если совершенства и спокойствия нет?

Настоятель вздохнул. Нет, он не сможет долго выслушивать такой бред ни за какие деньги…

— Чанг Лу, это весьма похвально, и я приветствую твое стремление найти истину. Но я всего лишь бедный монах, и вряд ли я смогу помочь найти твой путь на этой земле…

Чанг Лу поразился сказанным словам — «твой путь». Раньше он как-то не задумывался над этим.

— Ты сможешь мне помочь, ученный лама. Я знаю это.

— Хорошо. Хочешь истину? Изволь. Но истина стоит дорого.

— Дорого? — неужели и здесь начнется торг?

— Тысяча монет.

— Что?!

— Это обойдется тебе в тысячу монет.

Тысяча монет! Чанг Лу задохнулся от возмущения. Что ж, разве чего-то иного можно было ждать от этого монастыря? Проклятого места, где все продается и все продано. Если уж торгует даже служка храма на входе, что ж ждать от самого настоятеля? Видно, не даром вся деревня слухами полнится — не даром! Все продано и все продают. Если в храме торгуют даже «подменными» слепками с ноги Будды (а Чанг Лу слышал, что эти слепки, целых сто штук, были сделаны с ноги местного уборщика монастырской выгребной ямы… Что же можно ожидать тогда…).

А суммы в тысячу монет не найдется ровным счетом ни у кого в деревне. Единственный, у кого могло найтись столько, был Чанг Лу. У него действительно лежали в доме тысяча монет — спрятанные в надежном месте, в прочном глиняном кувшине. Это были деньги, полученные им за продажу последнего урожая. На них нужно было купить побеги для того, что бы снова посадить рис, а остаток суммы Чанг Лу обычно откладывал на собственное проживание. Обильный урожай с рисового поля был уже снят и продан, а новый появится совсем не скоро. Чанг Лу ждал несколько дней окончания тумана, что бы отправится в город и на деньги, полученные от продажи урожая, купить свежие побеги и семена — чтобы вновь посадить рис. Не сделай он этого — его ждет голод и безденежье. Несмотря на то, что жизнь потеряла для него смысл, все равно нужно же как-то жить! Засеять поле, снять другой урожай, продать его и снова — засадить поле. Тысяча монет — это были все его деньги, нажитые долгим тяжелым трудом. Отдать их означало невозможность продолжить свое существование. А между тем, даже половины этой суммы не нашлось бы в деревне ни у кого. Настоятель знал, кому говорить о деньгах. Наверняка думал, что он, Чанг Лу, прячет на черный день больше.

— Говоришь, тысяча монет?

Настоятель кивнул.

— Может, тебе отдать еще мой дом с целым полем? Или ограбить пол деревни, чтобы собрать эту тысячу монет? Ты — самый настоящий вымогатель, бандит с большой дороги, который только делает вид, что он — служитель Будды.

— Ты действительно очень любишь деньги, Чанг Лу. Может, именно по этому ты самый богатый крестьянин. Я не разбойник с большой дороги, как ты пытаешься меня изобразить. Ведь я сказал именно тебе, Чанг Лу, эту сумму, зная, что ты единственный, кто имеет деньги, на всю деревню. Ты пришел ко мне требовать истины и наверняка захотел бы заглянуть в древние книги. В святые святых, в потаенную сокровищницу монастыря, книги из которой мы, монахи, бережем день и ночь. Ты пришел ко мне требовать истины потому, что никогда ни в чем не получал отказа. Ты до сих пор думаешь, что, принимая во внимание твои деньги, ты не получишь отказа и здесь. А между тем, я положил всю свою жизнь на изучение этих сокровенных знаний. Родители отдали меня в монастырь, когда мне было всего семь лет. Я прошел трудный путь — долгие часы молитв и мучений, совершенствование тела и духа. Жесточайшие тренировки иссушили мое тело и закалили мой мозг. Каждый глоток знания я отрабатывал ценой собственной крови, изучал то, что помогло бы мне найти истину, множество долгих и трудных лет. Я постиг истину ценой страданий и боли. Может быть, так тяжело, как никто… И вот в один прекрасный день ко мне являешься ты, и требуешь за один день отдать тебе то, чему я посвятил долгие годы. Научить тебя тому, что пришло ко мне ценою лишений и жесточайших потерь. Ты хотел получить даром то, за что иные платят всей своей жизнью. А когда я попытался проверить твою стойкость и назвать минимальную цену, которую ты смог бы заплатить, ты жестоко меня оскорбил. В самом начале нашей беседы ты спросил меня о Будде. Ты спросил, прекрасно зная саму легенду так, как знают ее все, и возмутился моим требованием денег, все равно зная эту легенду! А между тем Будда был наследным принцем и владел самыми драгоценными из земных сокровищ, прекрасным сыном, красивой женой, властью над храмами и людьми… И оставил все это, облачившись в лохмотья нищего, оставил все для того, чтобы найти истину… А этот принц владел гораздо большими сокровищами, чем ты. Я прекрасно знаю, о чем ты думаешь — что я разбойник с большой дороги и грабитель, и что в этом монастыре чего только не продают… Но для того, чтобы узнать истину, нужно чем-то пожертвовать потому, что истина — это путь боли. И понимание приходит только тогда, когда от боли рвется на клочки твое тело и твое сердце, и по долгому пути бесконечных страданий одиноко и неприкаянно странствует твоя душа. Ты рожден крестьянином, Чанг Лу, ты всю жизнь занимался тяжелым трудом и только так привык зарабатывать деньги. Поэтому вполне справедливо и естественно, Чанг Лу, что ты их любишь. Но на все твои деньги, Чанг Лу, ты никогда не купишь чистого, как после грозы, неба, в котором не видно ни следа тумана. Не купишь этого храма и мудрости, что содержится в древних книгах, и этой горы. Ты не купишь светлого смеха твоего не рожденного ребенка и предельно ясного счастья, охватывающего тебя безоблачным летним утром. Ты никогда не купишь возможности увидеть вновь лица своей жены, и, прикоснувшись к ее волосам, права сказать о том, как ты ее любишь… Поэтому я даю тебе это право — право решать. Я не расскажу тебе даром истину потому, что ничего не дается даром. И чем больше ты хочешь узнать, тем большим нужно платить. Выбирай, что дороже для тебя, Чанг Лу. Выбирай — это то, что ты можешь, и никто никогда не отнимет у тебя этого права.

По мере того, как настоятель говорил, что-то тревожило Чанг Лу — в его голосе, а, может быть, и в собственном слухе. Что-то мимолетное, как ускользающее выражение глаз, которое так хотелось бы поймать и запомнить. Одновременно со словами настоятеля, появившееся ниоткуда в воздухе, всю комнату вроде бы застилало огромное, белое лицо — чтобы прогнать наваждение, Чанг Лу несколько раз взмахнул руками и ногами… Чанг Лу прекрасно знал, что это лицо — но, как ни странно, в нем не вызывало никакой боли его неожиданное появление. С деньгами или без них, Чанг Лу всегда хранил в своем сердце выражение этих глаз — подаривших ему так много счастья и причинивших — так много боли… Чанг Лу не заметил того момента, когда в комнате вдруг наступила тишина. Он тупо смотрел прямо перед собой, углубившись в собственные (то есть ему самому непонятные) мысли. В комнату, сквозь открытую дверь, очень плавно ступая, вошла черная кошка. Это была любимая кошка настоятеля из огромного монастырского зверинца. Грациозно потягиваясь и о чем-то мурлыкая, кошка легко подпрыгнула в воздухе и через несколько секунд умостилась на коленях у настоятеля, пушистым черным клубком.

— О чем ты думаешь? — спросил настоятель.

Вырванный из забытья, Чанг Лу честно ответил:

— О вашей кошке.

Настоятель вздохнул:

— Очень хорошо. Тогда пойдем.

— Куда? — удивился Чанг Лу.

— Я покажу тебе еще что-то. Может быть, это поможет понять, куда склоняет тебя — твой дух.

Смахнув кошку с колен (ничуть не обидевшись, кошка мгновенно устроилась с еще большим удобством в оставленном кресле), настоятель повел Чанг Лу по длинному, извилистому лабиринту внутренних помещений, и наконец вывел в большой, залитый ослепительным солнцем, двор. Чанг Лу никогда не видел этого двора и даже не подозревал, что внутри вроде бы небольшого монастыря может таится такое обширное пространство.

Посреди двора была огорожена прямоугольная площадка, устланная ковром. На площадке боролись несколько голых людей, используя широкие мечи и длинные палки. Люди изгибались, делали различные движения, издавали воинственные крики и бросались друг на друга, как дикие звери. В их движениях была красота и грация диких зверей. Каждый раз после схватки кто-то из них падал на ковер, но потом поднимался и снова бросался на противника. Красота и сила их движений, необузданная энергия и какая-то сверхъестественная грациозность заставила Чанг Лу с удивлением застыть на месте. Эти люди были прекрасны, а Чанг Лу всегда умел ценить красоту. Не нужно было обладать догадливостью, что бы понять, куда он попал… Настоятель привел его в ту самую школу, о которой шло столько кривотолков, вызывавшую невероятное количество вымыслов и легенд. В ту самую знаменитую школу, в которую приезжали со всего Китая, и оттого в последнее время в поселке стало невероятно людно и грязно — особенно на выходных днях. Изредка Чанг Лу слышал кое-какие разговоры — о проводимых в монастыре схватках и о том, что после этих схваток кое-кого из чужеземцев закапывали за горой на бесхозном поле… О том, что, для того, ставить деньги в таких схватках на монастырских бойцов, сюда с компанией богатых дружков очень часто тайком приезжал князь. О том, что слава о монастырских боях доходила до самого императора. И еще о том, что находящихся в школе, настоятель обучал каким-то тайным приемам, секретно вывезенным из Шаолиня… Но Чанг Лу не очень интересовали такие рассказы. Его гораздо больше увлекали цены на разные урожаи и разговоры о том, как лучше продать будущий урожай. Словом, Чанг Лу интересовался коммерцией, а не боем… И поэтому он безмерно удивился, попав туда, куда все остальные мечтали попасть.

Они стояли молча — Чанг Лу и сопровождающий его настоятель, наблюдая за тем, как ловко один тщедушный боец управляется с шестью более крепкими противниками, орудуя только длинным копьем.

— Нравится тебе это? — спросил настоятель.

— Эти люди похожи на диких животных, — ответил Чанг Лу.

Настоятель усмехнулся.

— Как ты сказал? На диких животных? Очень многие заложили бы тело и душу за то, что бы только сюда попасть.

— Может быть. Но только многие из них похожи на кошку, которая вошла в комнату, когда мы разговаривали. Ее грация природная, но она поражает. И очень часто внушает страх. Но это не значит, что все, смотрящие на нее, должны хотеть становится такими, как эта кошка. И уж совсем немногие могут действительно стать.

— В наблюдательности тебе не откажешь. Как ты сказал — сила и грация?

— Звериность. То, что внушает страх.

— Эти люди непобедимы. Они непобедимы не потому, что обладают огромной физической силой, грудой мышц или крепостью своих ударов. Они непобедимы своим духом. Их дух настолько владеет телом, что никто не сможет их победить. Им кажется, что они нашли свою истину. Но на самом деле истина — всегда одна и та же. Для всех. Окружающим, которые наблюдают за ними, кажется, что их удары так точны и крепки, прыжки молниеносны, способность поражать противника — сверхчеловеческая, и поэтому никто не может их поразить… И правда. Их тело уже сформировано по особым законам — долгими тяжелыми тренировками. Их сила духа делает практически сверхвозможной крепость их мышц. Они, именно эти люди, считаются самыми лучшими бойцами во всем Китае. Они способны обратить в бегство любого монаха из знаменитого Шаолиня (а монахи из Шаолиня всегда занимали первое место среди всех бойцов). За обладание секрета их силы перегрызли бы друг другу глотки многие школы. И вздумай я продать этот единственный секрет, я стал бы богаче самого императора! А между тем он очень прост, этот секрет. И я сейчас его тебе раскрою. То, что ты видишь перед собой, на самом деле — укрепление духа. Плоть побеждает в бою только там, где дух непобедим. И там, где путем бесконечных тренировок и лишений на какое-то мгновение приоткрывается истина. Та истина, о которой я тебе говорил и за которую нужно платить. Все очень просто: сила — это спокойствие духа. И истинно непобедимый боец, который лицом к лицу встречается со своим противником, представляет собой зеркальную гладь воды. Новичок по дороге к истине представляет собой мутную воду. Еще более мутную воду являет человек, пришедший в школу изучать воинское искусство. Любое движение противника или любое несоответствие его душе представляет собой бурный всплеск. Ненависть, или разочарование, или злость, или физическая трудность есть бурный всплеск воды, поднимающий с самого дна муть и ил. Отражение, замутненное ненавистью или любой другой эмоцией, это искаженная реальность. Которая мешает видеть и поэтому мешает победить. Наклоняясь над спокойной водой зеркальной глади озера, ты можешь увидеть свое отражение. Точно так же можно увидеть отражение своего противника и предсказать любое его движение, малейший жест рукой. Но ничего нельзя разглядеть, если вода замутилась рябью или илом. Точно так же — нельзя победить. Идеальный, непобедимый боец имеет настолько натренированный дух, что являет собой зеркальную гладь озера, где отражаются малейшие движения его противника. Предсказывая таким образом удары, он успевает отразить их и с опережением наносит свои. Состояние его духа во время поединка — ничем не замутненное спокойствие. Ни гнева, ни эмоций, ничего из человеческих чувств. Только выкристаллизировав свой дух до зеркального отражения, можно получить победу. Потому, что путь к победе — это спокойствие. Спокойствие, а не покой. А как можно достичь такого? Только одним способом — узнать свою истину. Путь к этому слишком долог и тяжел, поэтому большинство его не выдерживает. Порой, чтобы ничего не получить, нужно отдать все… Подвергнуть себя боли и унижениям. Дойти до конца могут очень редкие исключения. Но, узнавший свою истину, становится непобедим.

Настоятель замолчал. Внимательно вслушиваясь в каждое из его слов, Чанг Лу смотрел, как отражаются солнечные лучи в блестящих капельках пота, покрывших голые людские спины.

Настоятель первым нарушил молчание.

— Они зарабатывают колоссальные деньги, выигрывая поединки. Им покровительствует сам император. В школу попадают только избранные. Ты хотел бы быть среди них?

— Почему вы спрашиваете меня об этом?

— Ты молодой крепкий мужчина. Почему бы тебе не занять свое место среди них?

— Среди этих людей — не мое место.

— Почему ты так думаешь?

— Потому, что так подсказывает мне сердце.

— Что оно говорит?

— Я должен идти своим путем. А мой путь не здесь. Это я знаю твердо.

Настоятель усмехнулся:

— Что ж, тогда мы можем идти.

По-прежнему не отрывая своих глаз от бойцов, сражавшихся на ковре, Чанг Лу сказал очень тихо:

— Я понял, что вы хотели мне показать. Спасибо.

Молча они продолжали свой путь. Кошка по-прежнему спала в кресле, свернувшись уютным клубочком. Но тем не менее спина ее сохраняла грозный вид, предупреждая любого, кто собирается ее потревожить.

— Если надумаешь прийти, — сказал настоятель, — приходи после вечерней молитвы. И приноси деньги. После вечерней молитвы, когда разойдутся все верующие, я буду ждать тебя на пороге храма. До самой темноты. Кстати, ты можешь прийти на саму молитву — еще раз спросить Будду о том, как тебе поступить.

— Хорошо, — ответил Чанг Лу.

— Ступай — и прими мое благословение.

Настоятель сам закрыл за ним двери. Чанг Лу быстро нашел дорогу во внутренних помещениях — тех самых, по которым он пришел. Вскоре он был внутри пагоды, вдыхая прохладу. В царящем полумраке почти растворялись тусклые огоньки курильниц. Только одинокий старик, тряся головой и перебирая сетки, в самом углу храма, сидя в традиционной позе молитвы, что-то бубнил себе под нос. Звук медитации «Ом-м-м…» поднимался к потолку и тонул в нем, обрываясь высокой нотой… окрыленный, так, будто у него открылось второе дыхание, Чанг Лу быстро шел домой. По дороге его окликнули любопытные крестьяне, спрашивая, почему он не был сегодня на рисовом поле. Из окон окрестных домиков выглядывали незамужние девушки, по-прежнему заинтересованные в нем. Но Чанг Лу нетерпеливо отмахивался от назойливых расспросов и взглядов. Он был от них далек.

Вечером Чанг Лу снова шел по направлению к храму. Люди уже начали расходится после вечерней молитвы. В поздних сумерках, в прозрачном, после светлого дня, воздухе мелодичное звучание храмовых колокольчиков казалось чем-то вроде облака — последнего, по следам уходящего дня. Приготовившись к ночи, в близкой темноте застывала вершина горы, кутаясь как в шелковое покрывало — приходящей вечерней прохладой. Чанг Лу шел в храм. В сумерках все ближе и ближе виднелись темнеющие очертания пагоды. Завернутые в парусиновую тряпку, последняя тысяча монет была свертком, который Чанг Лу старательно не выпускал из рук, прижимая к груди как щенка или маленького ребенка. Эта горстка металла приобрела в его глазах новый смысл. Он дорожил этим металлом, может быть, даже сильнее, чем прежде… Но не потому, что в нем было крепким с детских лет укоренившееся чувство: стопку монет надо складывать в кучку, прикладывать одну к одной, чтобы было еще и еще… А потому, что горстка ничего не значащего металла была тем средством, с помощью которого Чанг Лу мог узнать истину. Именно это чувство было в его груди слишком сильным. Не задумываясь, он с легкостью бы отдал собственный дом потому, что у него уже не было дома. У него даже не было прежних глаз! Новыми, совершенно новыми, только-только начавшими видеть глазами смотрел Чанг Лу на сгорбленные фигурки прежде привычных людей, расходившихся после вечерней молитвы. Многие окликали его, пытались остановить, но по дороге к храму Чанг Лу ничего не слышал и не видел. Для него это было так просто — тихонько идти, думая о том, что с каждым шагом все ближе и ближе приближается к истине.

Настоятель стоял на пороге храма. Увидев Чанг Лу, он невероятно удивился. Он был твердо уверен, и был готов спорить с любым на все, что угодно, о том, что Чанг Лу не придет. С его точки зрения, от похода к нему отказался бы любой человек в здравом смысле. Хотя, конечно, было что-то особенное в глазах Чанг Лу, что-то такое, чего он, настоятель, никогда прежде не видел… Может быть, стремление учиться, желание узнать больше и стать не таким, как все. Уехать в город и, обладая деньгами и образованностью, получше там устроиться. Настоятель собирался учить Чанг Лу, завтрашним утром зайти к нему и занести некоторые книги, по которым начать учить его читать и писать. И, разумеется, продолжать длинные философские беседы, рассказывая о том, как долог и тяжел тот путь, по которому избранные приближаются к истине. Именно так хотел он сделать, потому, что был твердо уверен: Чанг Лу не придет. Это свойство человеческой натуры: абсолютно каждый мечтает добиться успеха, но достигают его лишь единицы. Люди, готовые на все — непохожие на остальных… Но, увидев приближающегося Чанг Лу, настоятель подумал впервые в своей жизни, что может быть, немного ошибся в расчетах и все происходит несколько не так, как он представлял… Либо — он ошибочно думал все это время, либо — Чанг Лу относится к числу тех людей, которых рождается на целый век — единицы. По крайней мере, теперь настоятель ясно видел — Чанг Лу стоит целой деревни. А может быть, вообще всех.

А Чанг Лу даже не представлял о столь значительных думах, омрачающих сознание его будущего учителя. И ни в коей мере не смог бы даже представить, что пробуждает такие глубокие мысли. Он просто шел к храму, думая, что настоятель его ждет, и убедился в этом, увидев знакомую фигуру на ступеньках. Вернувшись домой после долгого и тяжелого разговора, Чанг Лу первым долгом достал заветный глиняный кувшин, и стал пересчитывать монеты. Их было ровно тысяча — не больше, не меньше. Это были все его деньги и вообще все, что было у него (не считая порванного мышью мешка с запасами старого риса). Глядя на сверкающую кучку, разложенную на новой циновке, Чанг Лу с горечью думал о том, что стоит этот ненужный металл в том самом месте, где когда-то улыбалась и пела его жена. И что можно на него купить, если все твои душевные достижения вместе с вечным пониманием жизни разлетаются в дребезги с появлением одной — единственной мыши. И вообще — что стоит весь этот мир, где нельзя найти ответа ни на один вопрос, и где превращаются в зыбкое облако любые вопросы только при одном дуновении ветра…

Настоятель стоял на ступеньках пагоды и ждал. Возле его ног примостилась черная кошка — уютным, мягким клубком. Кошка хотела рыбы. Изредка она надсадно мяукала и просительно терлась о хозяйские ноги. но для нее не было рыбы. Для нее хранилась на кухне горстка чуть теплого риса, и поэтому хозяин легонько толкал ее ногой в бок, когда она принималась подлизываться и мяукать. Чанг Лу не заметил кошки, и поэтому чуть не присел на землю от ужаса, когда прямо ему под ноги выкатился черный комок… Но сурово застывшее лицо настоятеля быстро помогло ему взять себя в руки.

— Ты пришел, — сказал настоятель.

— Я решил прийти еще утром, — ответил Чанг Лу.

— Можешь идти назад. Я не возьму с тебя никаких денег.

— Но я принес — эти деньги! И я отдам их вам за то, чтобы получить ответ на мучающий меня вопрос! Я отдам их все за то, что бы вы меня научили!

— Я буду тебя учить. Но ты никогда не сумеешь найти ответа. Сколько бы ты не старался. И поэтому я не возьму с тебя денег.

Чанг Лу протянул сверток вперед.

— Возьмите. Я не понесу их обратно. Я положу их здесь на пороге, и неужели будет лучше, если кто-то чужой их заберет? Нет, возьмите лучше вы и потратьте их на нужды храма. А мне расскажите то, что так хочу я узнать, заглянув при этом в самые древние книги.

Настоятель вздохнул.

— Вижу, твое решение твердо.

— Тверже не бывает, — Чанг Лу усмехнулся.

— И ты уверен в том, что никогда не будешь жалеть?

— О чем жалеть? О том, что больше никогда я не смогу жить так, как прежде?

— А ты хотел бы вернуть прежнее?

— Зачем думать о том, чего не может быть никогда?

— Значит, твое решение верно. Хорошо, идем. Ступай следом за мной.

Настоятель вступил в темноту, которая уже просочилась под самые своды опустевшего храма. В этот раз они шли совсем не долго. Настоятель вел Чанг Лу в противоположную сторону — по таким же запутанным коридорам. Наконец они пришли в какую-то маленькую комнату, спрятанную в самых глубинах монастырского лабиринта. Это была совсем крошечная комната с еле различимым окошком под потолком. Стены ее были оббиты глиной. Комнату освещал тусклый масляный светильник — круглая плошка, в которой еле-еле тлел фитилек, и казалось, еще немного, и он погаснет. Светильник особым образом был прикреплен к стене, и поэтому освещал лишь половину помещения. Скамейка напротив освещенной стены и стол посередине завершали всю обстановку, и от того, что внутри было так мало мебели, помещение казалось невероятно пустынным.

— Заходи и садись, — сказал настоятель, отворяя в комнату дверь, — подожди меня здесь. Я принесу из хранилища древние книги.

— Что это за комната? — сказал Чанг Лу.

— Место для уединения — медитации и размышлений. Если монах хочет над чем-то поразмыслить, или просто побыть наедине с собой — он приходит сюда. Это очень духовное место.

Только теперь Чанг Лу разглядел тусклую, золотую фигурку Будды, стоящую на специальной палочке на темной стене. Будда был совсем темным, и поэтому сливался с тенью.

— Подожди меня здесь, — с этими словами настоятель оставил Чанг Лу одного, тихонько прикрыв за собой двери.

Оставшись в одиночестве, Чанг Лу сел на скамью. Он подумал «Место для размышлений»… Он не мог этого понять: какая разница, где размышлять? Наедине с собой можно остаться везде, даже в самом людном и шумном месте. И какая разница, где беседовать с Буддой: в собственной комнате, ночью в постели с женой, на шумной базарной площади в городе или в монастыре, в глубоком уединении.

Фитилек светильника угрожающе затрещал, и от порыва сквозняка, ворвавшегося в щелку приоткрытой двери, по стенам поползли мечущиеся скользящие тени. Почему-то Чанг Лу подумал о том, шла ли кошка за настоятелем или нет. Если шла, значит, она находится где-то здесь, в этом же помещении. Но эта мысль не напугала — скорее, только рассмешила его… Как это забавно: вместе с кошкой просматривать древние книги!

В комнате стало намного темней. Чанг Лу встал и подошел к светильнику. На донышке оставалось совсем мало масла, а фитиля почти уже не было. Только маленькая черная точка указывала то место, где когда-то он был. Наверное, очень много монахов искали здесь уединения, пытаясь остаться в замкнутом круге собственных размышлений… Так много, что все масло в этом незамысловатом светильнике успело сгореть. Чанг Лу подумал, что это чушь: искать в этой комнате что-то вдохновляющее, что-то вроде пользы своих сомнений. Какая разница, где, почему же именно здесь? Только вот стоит ли… Дернувшись в последний раз, лампа погасла. Чанг Лу остался стоять в полной, кромешной темноте. Он не ориентировался, куда нужно идти и где находится оставленная им скамейка. Он неподвижно стоял и думал о том, что глаза скоро привыкнут к темноте, к тому же настоятель должен вернуться с минуты на минуту. Но глаза почему-то не привыкали. И настоятеля все не было.

Темнота была непробиваемой — совсем черной, как ночь, спустившаяся прямо с гор. Чанг Лу снова подумал о том, есть ли здесь, в комнате, кошка. Но в темноте ничего не было видно — даже статуи Будды. Чанг Лу вздохнул и протянул вперед руку. Рука рассекла пустой воздух. Он чуть сдвинулся с места — снова ничего. Ни поверхности стола, ни места, где он может быть. Ни настоятеля, ни света… Ни кошки.

Так, стоя на месте и пытаясь разглядеть сквозь облепившую его черноту, Чанг Лу вдруг что-то пробормотал, совсем невнятно, а потом, некоторое время спустя, высказал облаченные в форму свои мысли: «Очень трудно искать в темной комнате черную кошку, особенно если ее там нет…»

И внезапно что-то больно и остро ударило его в самое сердце. На мгновение в его глазах как будто вспыхнул ослепительный свет… Он вдруг понял то, чего так ждал и к чему так стремился! Понял то, что никогда не смог бы объяснить даже самый мудрый учитель и что нельзя вычитать в груде старинных книг.

Истина — внутри него самого, он и есть истина, та истина, которая находится в его сердце! Потому, что для странствующего, мятежного духа в вышине может быть только один путь…

Он двинулся вперед и вышел сквозь незапертые двери, оставляя сверток с деньгами, раньше туда положенный, на спрятанном в темноте столе… Как ни странно, он быстро нашел выход и быстро прошел сквозь не запертую пагоду. Так же торопливо вышел на дорогу, ведущую по направлению к городу. И, не оглядываясь, пошел вперед.

Он оставлял за плечами свой дом, и рисовое поле, и родную деревню. Он шел в полную неизвестность, подчиняясь открывшейся перед ним истине, которая гнала его вперед. Гнала безостановочно — в унижения и бедность, в странствия и страдания, и к яркому, ослепительному, скрытому внутри его сердца свету, может быть, самому величайшему, что только светит среди людей на земле…

В тот момент он сам стал Учителем, но еще не знал об этом. Слишком много еще предстояло пройти. Годы страданий и странствий, которые сделают его разум совершенством… Множество долгих и длинных дорог в нищете. Испытания и мудрость, выносливость и стремление к истине — он не знал, что все это сделает его величайшим Учителем, когда-либо жившим среди людей. Источником света, который будет светить сквозь многие поколения… И его гениальность, названная впоследствии чем-то божественным, позволит ему по силе духа приблизится к Будде и открыть для других ту истину, ради которой он столько страдал…

Но Чанг Лу еще не знал об этом. Он не знал о том, что, в тот момент, когда он прозрел и вышел из монастыря, он стал величайшим Учителем… Впрочем, об этом не знал еще никто. Он шел по дороге к городу, утопая по щиколотку в дорожной пыли — шел в никуда, не имея ничего, кроме одетой на себя одежды, без единой монеты… Он быстро шел и был очень счастлив. Ему еще так много предстояло пройти.


home | my bookshelf | | Глаз зеленого дракона (сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу