Book: Волшебная скрипка. Повесть о Генрике Венявском



Волшебная скрипка. Повесть о Генрике Венявском

Эустахий Чекальский

ВОЛШЕБНАЯ СКРИПКА

ПОВЕСТЬ О ГЕНРИКЕ ВЕНЯВСКОМ


Волшебная скрипка. Повесть о Генрике Венявском

Книга куплена в букинистической лавке на улице Герцля в Хайфе. К сожалению книга повреждена, отсутствует предисловие Игоря Белзы — Повесть о Венявском, повреждены стр. 26–28, отсутствуют стр. 29–30

I

РОЖДЕНИЕ ЗВЕЗДЫ

……………………………………………………………………………………………………………………………….

Сигнал старого, медного горна раздается над Люблином, созывая жителей города

на площадь, где будут объявлены городские новости.

Низкого роста, приземистый, смешной глашатай, одетый в темно-зеленый сюртук, с огромной шапкой на голове, украшенной зелеными галунами, с козырьком, словно нависшая крыша, трубит в свой горн раз, второй, третий. Он призывает население послушать объявления городских властей. Его окружает толпа детишек. Мальчики и девочки — дети рабочих, дворников, мелких торговцев, евреев, замызганные, грязные, нестройной толпой окружают городского глашатая тесным кольцом. Прохожие останавливаются на минуту, потом уходят. Они спешат по своим делам. И только еврейские факторы, кое-кто из извозчиков, идущие мимо женщины с лукошками и кошолками в руках, да мелкие ростовщики и сводни собираются на звук городского горна, надеясь подхватить заработок, или просто узнать что-либо новое.


пропущено несколько строк

…………………………………………………………………………………………………………………………….

— Дайте мне, Гжегожова, листок салата для канарейки… — говорит маленькая, белесенькая девочка со вздернутым носиком, одетая в коротенькое платьице, остановившись перед грудой зеленого товара.

— Каждый день ходишь… А деньги есть?… — спрашивает грудастая, краснощекая баба.

— Денег нет. А канарейка хочет салата…

— А, может быт, обойдется щавелем или шпинатом?…

— Она любит салат…

— Умная у тебя канарейка… нечего сказать… На, вот, получай… — торговка подает девочке со вздернутым носиком ворох салатных листьев.

— Спасибо, бог заплатит… — приседает в поклоне девочка.

— Сегодня бог заплатит, а завтра принеси уж денежки.

Тем временем около глашатая собралась толпа народа. Ребятишки свистят, толкаются, угощают друг друга тумаками.

— Капуста! Клистирная душа! Коровий хвост!…

— Фу, как же он фальшивит… — серьезно заявляет Генек.

— Кто?… — спрашивает старший его брат Юлик.

— Ну, этот трубач, городской глашатай…

— Идем домой… — предлагает Юлик.

— Минутку подождем. О чем он будет говорить?…

— Silentium. Тихо… — рычит глашатай. Он достает из-за пазухи очки, развертывает листы бумаги и начинает бормотать себе под нос. — Сиятельный магистрат сообщает: начиная с, сегодняшнего дня, улицы, площади и дворы должны заметаться и по-


пропущено несколько строк

………………………………………………………………………………………………………………………………

…рылку, мужа" оставленной им Констанции Вавживек, чтобы означенный Барылка явился 20 июня на суд в здание архиепископства. Ольховые дрова можно купить в канцелярии магистрата. С предложениями являться в комнату № 6. Клавикорды палисандрового дерева, пять октав, продаются на улице Краковское Предместье № 2, второй этаж… — Ребятишки пронзительно свистят. Глашатай снимает очки, грозит:

— Ах, сукины сыны. Я вас знаю. Вот, закончу, поведу в холодную!

— Что ты дед знаешь? Свидетели есть?… — кричит в ответ подросток, по-видимому подмастерье, скрывающийся за чужими плечами.

Шапка с зелеными галунами продолжает бормотать:

— Важенка, самка оленя, вполне ручная и избалованная, продается на Чвартке.

Снова свист. Из толпы опять кто-то кричит:

— Вот тебе раз… избалованная самка. Не стыдно тебе плести такие бредни при детях?…

— Дурак! Здесь говорят о казенных вещах… — сипит глашатай. Он вынул горн, который держал под мышкой, и поставил на земле промеж кривых ног. Маленький озорник, не старше восьми лет, подобрался сзади и схватил медную трубу. Возможно, эта проделка удалась бы ему, ибо глашатай опять что-то забормотал, читая казенные новости…

— Труба, держи трубу!… — весело закричал из толпы молодой голос.

Глашатай взглянул вниз. Башмаки на месте, а трубы нет. Быстро обернулся. Озорники пронзительно

пропущено несколько строк

…………………………………………………………………………………………………………………………….

…вора, как только его увидела, моментально и оставила глашатая. Седой старичок с белыми, длинными как у сома усами, вышел на прогулку со своим пуделем Кастором. Вся люблинская детвора знала этого майора, и стоило ему показаться на улице, как его окружила масса детишек. Пудель майора показывал необыкновенно интересные штучки…

Вот и сегодня, он прыгает через палку, туда и обратно. Майор командует, будто стоит перед батальоном солдат:

— Кастор, гоп! — пудель с ловкостью белки выполняет команду.

Старик меняет номер:

— Кастор, тревога! — пес азартно лает. Детвора, да и не только детвора, останавливается в ожидании. Неизвестно ведь, какая будет следующая команда майора. За стариком увязалась толпа зевак. Юлик и Генек тоже вертятся около майора. Какой-то озорник закричал:

— Капуста! Клистир!

Майор останавливается, добродушно оглядывается и сурово спрашивает:

— Это у кого из вас на голове капуста выросла? Слишком рано, пожалуй.

Озорники молчат. Старик пошевелил усами словно сом и командует:

— Silence!…

Пес остановился. Смотрит в глаза и на губы своего хозяина.

— Жарко, очень жарко… — говорит майор.


пропущены страницы 29 — 30

……………………………………………………………………………………………………………………………………

…чихнуть, как и след-то ваш простыл. Беда мне с этим Генеком. Никак не можете обойтись без шалостей, когда я с вами гуляю. Ну, ничего. Уж я скажу вашей мамаше. Уж она вам задаст перцу, честное слово! Уж я для вас приготовлю розгочки из свеженькой березы. Пан доктор такого баловства не простит. Нет!

Он схватил Генека одной рукой, второй Юлика и вывел их из толпы, все еще окружающей майора и его ученого пуделя. Мальчики беспрекословно подчинились старому слуге.

Они повернули к Веняве и скоро очутились у ворот своего одноэтажного дома, скрытого за густой зеленью деревьев и цветов. На воротах блестела табличка с надписью:


Д-р ТАДЕУШ ВЕНЯВСКИЙ

Внутренние болезни. Прием больных

с 8 до 10 утра и 3 до 6 пополудни


Перед каменным, крытым черепицей домом, красовалась цветочная клумба. У входа лежала большая овчарка, лениво отгонявшая мух. Войдя в комнату, слуга выпустил руки мальчиков и сказал:

— Все таки, если пан доктор прикажет влепить вам по пять розог, то и влеплю. Заслужили! Разве мама вам разрешала бегать от меня?

Внизу, в прихожей, сидело несколько пациентов, ожидавших своей очереди. Вход в докторский кабинет и в приемную для „чистой" публики находился по правую сторону, где виднелась дверь окрашенная в коричневый цвет. С левой стороны, был вход в жилые комнаты. Юлик и Генек, обыкновенно врывались в комнаты с криком и шумом и, здороваясь со своей милой мамочкой, весело рассказывали о своих приключениях на улице и в школе, сообщали, что задано на завтра. Сегодня же они и не думали хвастаться встречей с городским глашатаем и майором с Кастором. Мать же сразу заметила на лице Генека следы ногтей.

— А это что?… — спросила она с тревогой. Юлик сквозь зубы заявил:

— Какой-то негодяй дразнил нас: «капуста, клистир»…

— Вероятно вы обидели его чем-то! — уверенно сказала мать.

— Мы его совсем не знаем… — опустил глаза Юлик и замолчал.

— Как это так? Ни с того, ни с сего, без единого слова — и три царапины на щеке… — мать пыталась дознаться причины и восстановить картину события.

— Сейчас же скажите, как это случилось! — потребовала она.

— Как это случилось?… — повторил черноволосый с бледным лицом Генек. — Майор с Кастором вышел на прогулку. Около него собралось множество детей. Весь Люблин любит смотреть на проказы его собачки.

— Говори сразу, кто тебя так поцарапал!

— Майор приказал наказать одного мальчика, который свистел на пальцах и кричал: «капуста», «бараний хвост». На него набросилась вся компания, даже Кастор оторвал ему кусок рукава. Ну, и мы тоже надавали ему тумаков. Но он бросился только на нас. Он хотел ударить меня по лицу, да промахнулся. Зато я несколько раз съездил ему по физиономии, а он меня поцарапал. Юлик порядочно надавал ему по загривку, а я его бил в грудь, по ногам и рукам…

— Разве так можно?… — спросила мать.

— А что было делать, если он дразнил меня «капуста»?!

Услышав эпитет, напоминающий прежние семейные дела, мать поджала губы.

— Он тебя дразнил? Откуда ты знаешь, что именно тебя?

— Майор назвал его ослом и кочаном… — с тревогой и неуверенно сказал Юлик. — И приказал его побить за то, что мешал Кастору показывать штучки…

— Что же теперь будет, когда отец увидит? — забеспокоилась мать. — Иди-ка ко мне, Генрик, я промою твои царапины одеколоном. И оба — марш умываться! Зачем ты полез в толпу? Ведь вы должны были из школы сейчас же возвращаться домой.

— Мамочка, мы как раз и шли домой. Это же было по дороге, — уверял Генек.

— Не дай бог, отец увидит твои царапины. Разве тебе не будет стыдно, когда накажут розгами?

Но отец ничего не заметил, — он спешно уехал в какое-то имение принимать роды, а мама своих сыночков не выдала. Она села за рояль и показала им как следует играть легато и стаккато.

Генек с поцарапанной щекой упорно смотрел на клавиатуру.

— Что это ты так смотришь на клавиши?

— Хотел бы я эти легато и стаккато сыграть на скрипке!… — сказал мальчик, тихо вздохнув.


ВАРШАВСКИЕ ВСТРЕЧИ


Отель «Польский» стоял на улице Длугой, недалеко от Беляньской и Арсенала. Здесь было совершенно иначе, нежели в Люблине. Улица была заполнена тяжелыми телегами; иногда проезжали легкие брички с ливрейными лакеями на запятках; на тротуарах толпы пешеходов спешили в разные стороны. Одни шли в сторону Медовой, к костелу Капуцинов, другие наоборот — на Пшеязд. Почти напротив гостиницы стоял дворец «Под четырьмя ветрами» и дом «На трубах». Шарманщики с утра до вечера выводили на своих шарманках хриплые мелодии. Ремесленники-словаки, нагруженные своим нехитрим инструментом, проволокой и жестью, выкрикивали: «кому горшки оплетать», «кому горшки»…; по дворам ходили бродячие акробаты, старьевщики-евреи кричали: «торгую, торгую»…

Только смотреть и слушать. Тишины здесь не найдешь. Все в постоянном движении. У доктора Тадеуша Венявского в Варшаве много друзей; в большинстве случаев это солдаты 1831 года. Приятно встретиться со старыми однокашниками и дружески поболтать с ними. Каждый из ветеранов — политик, что надо. У каждого под зеленым сюртуком бьется горячее сердце мечтателя.

Штабслекарь четвертого пехотного полка сидит в ресторанчике при гостинице за стаканчиком пунша и слушает доверительные признания и воспоминания однополчан. Распрашивает:

— Скажи, дружище, где теперь майор Пелунович? Что поделывает Венглиньский? Ах, что за прекрасный человек был капитан Домагальский. А где теперь полковник Оборский? Столько хороших друзей!…

У доктора Венявского чувствуется военная жилка; слова звучат отрывисто, будто приказания. На момент он задумывается и мягче, почти со слезами на глазах, добавляет:

— Или вот эти веселые ребята, помните их?… Капитан Воловский, поручики Смоденьский, Седлецкий, Киселевский… Кое-кто с Запада шепнул им, что генерал Гелгуд все еще думает о нашем полку…

— А по какому делу вы, доктор, приехали в нашу Варшаву? — интересуется собеседник.

— Взгляните-ка на этого мальчугана. Сынок мой Генрик. Привез его показать скрипачу Панофке. Пусть посоветует, как с ним дальше быть.

— Вы хотите сделать сына музыкантом?

— Моя жена утверждает, что он… феномен… — снижает голос доктор, чтобы не услышал Генек.

— Ну, что ж! Как говорится, дай боже… Выпьем-ка полбутылочки бургундского, или нет, лучше каштелянского медку. Такое дело следует вспрыснуть.

Штабслекарь хлопком ладоней призывает слугу:

— Бутылку каштелянского!

Мальчик сидит рядом с отцом и, хотя в зале много интересного, ему хочется выйти на улицу. Правда, ресторан его мало занимает. Оленьи рога и головы диких кабанов, развешанные на стенах, его не интересуют. На слуг, бегом разносящих ароматные сковороды с жареными рыжиками, смотреть не хочется.

— Как же вы поживаете здесь, в Варшаве? — спрашивает доктор.

— А так: ходим в театр, играем в кегли да биллиард, ну и… сидим, как улитки в раковине; дома хлопот довольно, то болезнь, то какое-нибудь судебное дело. Если бы не эти завтраки, да великолепные колдуны [1], то совсем бы заскучали…

— Ha гурмана-то ты не очень похож?!

— Потому, что я худой и длинный как столб? — спрашивает с грустью собеседник.

— У нас в Люблине гурманы такие толстые, что вынуждены возить брюхо на тачке, а на шее у них складки в несколько этажей. Я им прописываю разные травы — ничего не помогает. Таким даже Карлсбад не поможет.

— Это что, наверное, какие нибудь графы?

— Ничего подобного. У меня есть пациент из таких толстяков. Он очень забавно выглядит рядом со своей женой, она тоже, туша — тушей. Они не очень еще старые, однако заплыли жиром…

На блестящем подносе, покрытом белой салфеткой, подали мед. Два бокала из чешского стекла с красными ободками мигом наполнились золотистой жидкостью.

— За будущую славу мальчугана! — приятель доктора поднял свой бокал. Доктор последовал его примеру.

Генек, услышав это, быстро использовал момент:

— Раз вы пьете за мою будущую славу, то и я должен выпить…

Высокий худой собеседник залился смехом:

— Конечно! Папа тебе нальет рюмочку этого польского нектара. Вижу, что ты, сынок, не пропадешь. Умеешь попасть в точку.

Доктор пригубил бокал и передал сыну.

— Что ж, выпей. Ведь это действительно за твой будущий успех… Не осрами меня у Панофки.

— Уж если маэстро Горнзель меня хвалил, то и он похвалит… — с оживлением ответил Генек и хлебнул из отцовского бокала.

— Молодец парень! Выйдет из него человек… Понравилось?

— Очень… — сказал Генек.

— Потому, что это вино из польского меда. В нем чувствуется вкус и запах наших цветов, наших садов.

Трудолюбивые пчелки насобирали меду, чтобы сделать приятное людям. А, может быть, и ты будешь как эти пчелы? Только вместо меда будешь собирать окружающие нас звуки: песенки наших птиц, шум ветра, играющего свои полонезы и мазурки на спелых колосьях ржи и пшеницы, извечную песню наших лесов и пущ, широкую и вольную, как океан. В шелесте листьев, в кваканьи лягушек, в шуме хлебов и в голосе июльской грозы — своя музыка. Надо, однако, иметь уши, чтобы запоминать все эти звуки и передать их в песнях, танцах, операх, симфониях. Сынок, сможешь ли ты? — шепчет высокий, худой товарищ отца.

— У меня очень хороший слух и музыкальная память, — ответил ребенок. — Мой профессор Горнзель и моя мама твердят об этом постоянно.

Штабслекарь Тадеуш Венявский взглянул пристально на своего однополчанина. Вот уж никогда не думал, что этот квартирмейстер может так поэтично и красиво говорить о меде, пчелах, цветах, деревьях, ветре, птицах, лесе и о музыке. Он сказал, вернее повторил:

— Вот именно поэтому я и привез мальца. Пусть сам маэстро Панофка проверит его способности. Учить мальчика — дело дорогое, не шуточное. Необходимо увериться, обдумать, как его дальше воспитывать.

— Вы будете на концерте этого чешского скрипача?

— Уже запаслись билетами в Большой Театр. Программа великолепная. Концерт Бетховена. Плохо только, что перед концертом ставят какой-то французский фарс…

— Ничего, дружище. Неплохо и посмеяться. Вы говорите о комедии «Этажом выше»?

— Если уж приехал человек в Варшаву, хотел бы посмотреть что-нибудь посерьезнее.

— Это, конечно, так. Ведь Люблин известен своими концертами, театрами. Известно и тамошнее Музыкальное общество. Ваш город считается родиной знаменитых скрипачей. Кто же этого не знает? Даже я знаю! Ведь Антоний Флеминг — прекрасный музыкант, да и Францишек Солтык уже завоевал себе признание. Францишек Суходольский — ученик Байо, устроил концерт на удивление всем нашим любителям музыки. У вас и Гжегож Пухальский, Адам Смоликовокий, Станислав Выгживальский, Юзеф Закжевский — все скрипачи, сливки музыкального мира.

— Ах, квартирмейстер, вы право, бесподобны! Откуда у вас такие сведения о люблинских музыкальных делах?… Пожалуй, выпьем еще бутылочку этого нектара?

— Пожалуйста… Не откажусь. Но ведь вы идете на бетховенакий концерт в исполнении Панофки.

— Официант! Еще бутылочку каштелянского!

Генеку ресторан уже надоел.

— Папа, я пойду в номер. Поупражняюсь немножко. Ведь скоро мне придется играть у Панофки.

— Сиди на месте! — оборвал отец.

Бутылка не помешала доктору и квартирмейстеру вовремя встать из-за стола. Доктор Венявокий с сыном поднялись к себе в номер. Худой квартирмейстер поплелся на улицу Фрета, где служил в каком-то казначействе.



Большой театр, концерт, публика, оркестр, люстры, лимонад, маэстро Панофка, дирижер, артисты, выступающие в фарсе «Этажом выше» — все это произвело большое впечатление на семилетнего, живого мальчика. И только на другой день, когда он очутился перед маэстро со своей скрипкой в руках, его детское беззаботное настроение несколько изменилось.

Маэстро Панофка остановился в гостинице на Краковском Предместье. Как и полагается знаменитому артисту, он занимал там аппартаменты: салон с роялем и спальню.

Окна салона выходили на улицу. Обстановка здесь была получше, чем в номере Венявских на улице Длугой, хотя отель «Польский» также считался одной из лучших гостиниц города.

Маэстро уже ждал гостей. Знакомые давно уже прожужжали ему уши, говоря о способностях маленького Генека. Правда ли это? Не разочарует ли его действительность? Маэстро Панофка талантливый чешский скрипач, пользующийся известностью во всей музыкальной Европе. Среднего роста, плечистый, с лысой головой, окруженной венчиком черных волос, Панофка по внешнему виду ничем не отличался от обыкновенных людей. Но как мастерски исполнил он вчера вечером концерт Бетховена!

Маэстро Панофка говорил со своими гостями по-французски и по-немецки, но часто сбивался на родной чешский язык.

— А, это bude тот chlapec. Takowy kluk, a uż hra сочинения Вольфа.

— Моя жена — сестра профессора Вольфа, пианиста, — пояснил доктор.

— Eh, bieii. Ecouterons!…  А мы тем временем попробуем испанского табачку! Prosim, доктор, prosim. Табак, что порох. Чихаешь после него, как из пушки.[2]

Венявский взял из протянутой золотой табакерки щепотку золотистого порошка и поднес к своему крупному носу. Музыкант последовал его примеру.

— Апчхи! Апчхи!

— Хо, хо… ха, ха… Апчхи! апчхи!

— Лучше испанского табака не найдешь — похваливал скрипач.

— Не плох, не плох. Но все же это не то, что наш грубешовский табак. Пожалуйста, маэстро, попробуйте нашего, любительского…

Доктор вынул из кармана сюртука изящную эмалевую табакерку с буквами TW на донышке, а на крышке была нарисована Леда с лебедем. Доктор получил эту табакерку в подарок от пациентов военного госпиталя, уже давно: в незабываемом 1831 году.

— Istе! [3]Любительский, но крепкий.

Генек вынул свою скрипку из футляра, снял с нее шелковый чехол, тщательно натер канифолью смычок. Тихо провел им по струнам, но не настраивал инструмент. Пусть старшие наговорятся, начихаются.

— Что же ты умеешь играть? — спросил маэстро.

— Я сыграю медленную часть из вчерашнего концерта.

— Правда?! — шутливо, с недоверием спросил чех.

— Правда.

— Ты что, разучивал этот концерт?

— Нет, но я слышал вчера вашу игру.

— Как? По слуху?… — удивлялся маэстро.

— Да, по слуху. Только аккомпанируйте мне пожалуйста… Ах, если бы здесь была мама… — с оживлением проговорил черноволосый мальчик.

— Ты думаешь, что мама аккомпанирует лучше меня?

— Я этого не думаю. Но я с мамой часто играю и привык.

— А ты знаешь ноты?

— Давайте попробуем. Я очень хочу сыграть эту певучую медленную часть, которую я слышал вчера на концерте.

Доктор устроился в сторонке в кресле, а Панофка сказал:

— Посмотри на рояль. На пюпитре лежат ноты этого концерта.

Генек побежал к роялю, быстро перелистал страницы, нашел медленную часть и поставил ноты на пюпитр. Маэстро следил за ним глазами. Пошутил…

— Все-таки начнем с обыкновенной гаммы. Сыграй-ка мне гамму до-мажор.

Мальчик задрожал.

— Гамму до-мажор? Зачем? Я хочу концерт Бетховена!

— Хорошо, но сначала сыграй-ка гамму до-мажор, — настаивал маэстро.

— Играй, если профессор приказывает, — отозвался отец.

Мальчик взял в руки скрипку, прижал ее к подбородку и попробовал сначала струну ля. Молненосно пробежал смычком по струнам, ми и ре. Умело подвернул колки, тронул струну соль… Выпрямился и ровно, нота за нотой, сыграл всю гамму…

— Не слишком ли низкий строй? Ля на рояле выше, — сказал маэстро и ударил по клавише.

— Это потому, что ваш рояль плохо настроен, — ответил мальчик и ровно, ритмически продолжал играть гамму, выдерживая размер в две четверти. Затем вернулся по струнам к торжественному соль.

Маэстро слушал, затем присмотрелся и сказал:

— Левая рука у тебя неплохо поставлена, а вот смычок — не очень.

— Я играю так, как меня учил профессор Горнзель.

— Сыграй-ка теперь эту же гамму легато шестнадцатыми.

— Всю гамму на один смычок?

— А сумеешь?

— Еще бы.

Мальчик еле дотрагиваясь к струнам, звук за звуком рассыпал гамму мелкой дробью и затих на высоком ля. Он не снял смычка со струн, желая показать маэстро, что на смычке осталось еще много места.

Панофка заметил это.

— Ого, да ты прямо-таки виртуоз! Гамму сыграл чисто…

— Да, но я хочу попробовать сыграть медленную часть концерта.

— Сейчас, один вопрос. Ты раньше когда-нибудь слышал этот концерт?

— Нет, никогда. Вчера — первый раз в жизни.

— Не может быть! Может быть в Люблине кто-нибудь играл его с твоей мамой?

— Нет. Вчера я слышал этот концерт впервые…

— Дай-ка мне твои huslički. Heske huslički… — сказал Панофка.

— Это польская скрипка работы Гроблича, — пояснил доктор. — У нас были два таких мастера — отец и сын, а может быть, однофамильцы. Это скрипка варшавской работы!

— У поляков были свои скрипичных дел мастера, но наши чешские huslički velmi певучие.

— Это известно, дорогой маэстро… Ведь, что ни чех — то скрипач. Что ни чех — то мастер.

Панофка, поворачивая скрипку в руках, ласково гладил яворовую деку, покрытую лаком вишневого цвета. Щелкнул по деке. Прислушался. Взглянул на завиток, вырезанный в виде львиной пасти. Колки из черного дерева и такой же гриф, понравились знатоку.

— Heske huslički — повторил маэстро с восхищением.

— Ничего удивительного: «Веселое дерево весело поет, по деревне ходит, девок зовет» — напомнил доктор народную поговорку.

— А смычок тоже старой работы?

— Нет, это работа варшавского мастера Каниговского.

— Мой смычок тоже его работы! Удобный, легкий, очень податливый… я очень ценю этого мастера. Когда приезжаю в Варшаву, непременно покупаю у него несколько смычков и дарю коллегам французам, немцам, англичанам.

Генек нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Он спешил дорваться до Бетховена.

— Ну что ж, сыграй! — решил Панофка.

— Аккомпанируйте мне, пожалуйста… — попросил Генек.

— Нет, сыграй просто то, что ты вчера слышал.

— Хорошо. Но я думал, что с аккомпанементом будет лучше.

Мальчик легонько проверил настройку скрипки. Его лицо выражало сосредоточенность и внимание. Он стал в позицию, коснулся смычком струн. И вот полились чудные звуки — первые аккорды… Широко рождаются торжественные звуки, словно начало гимна или молитвы. А может быть это торжественная песня полей пшеницы, залитых солнечным светом? Нет. Словами этого не выразишь! Надо вслушаться и слиться со звуками всем существом. Смычок ударяет по струнам, пальцы словно когти впиваются в гриф и из-под них вырываются необыкновенные, гармонические сочетания звуков. Кажется, что нарастающие звуки переполняют комнату.

Чешский маэстро не вытерпел. Подошел к роялю и поддержал мелодию скрипки. Рука мальчика переходит из одной позиции в другую. Что за память! Какая торжественная песня, хватающая за душу.

Как только затихла последняя нота, маэстро Панофка вскочил и бросился обнимать мальчика. С его уст срывались слова восхищения и удивления. Несколько успокоившись, он обратился к отцу:

— Il va faire sonner son nam! écoute! [4] Этот kluk bude prvni skripač svêta. Его надо сейчас послать в Прагу, Париж и учить. Что за талант, что за слух, что за музыкальность!

Чешский виртуоз, пожимая руку доктора Венявского, стал горячо убеждать:

— Друг мой, продай последние kalhoty и вези сына в Париж. Там Массар сделает из него виртуоза не хуже Паганини.

Мальчик стоял пораженный, не зная, как себя вести. Он, пожалуй, доволен, что и этот экзамен прошел успешно, но он мечтал совсем о другом. Он будет играть свои произведения. У него их много. Он их слышит. Они вырываются у него из-под пальцев. Ведь он должен сыграть людям мелодии песен своей родной люблинщины… Мазурки с размахом, с коленопреклонением, с притоптыванием, с поклонами шапкой до земли! Правда, мама говорит, что это дикие прыжки, полные чудачества, и требует, чтобы он играл Моцарта, Крейцера, Байо, Виотти. Пан Сервачиньский и профессор Горнзель никогда не бранили его за обертаса. Если он украшал мелодию танца разными вставками — даже хвалили его: «Вот так играй всегда. Смело, с темпераментом, по-польски! Пусть твоя игра напоминает слушателям атаку под Сомосьеррой». Люблинские учители говорили мальчику:

— Видишь-ли, скрипка — это крестьянский инструмент. Помни, что об этом писал Лукаш Гурницкий в «Дворянине»: наша шляхта на скрипке не играет, а если и играет, то очень уж редко.

Генек ждет, — может быть чешский маэстро потребует сыграть еще что-нибудь. Но Панофка заговорился с отцом. И слышать ничего не хочет, мальчик должен ехать учиться немедленно.

Разве на родине нет учителя для Генека? Ведь это еще ребенок! Он должен сначала окончить гимназию, а там будет видно.

— Нет, нет, нет! Конечно, Горнзель и Сервачиньский прекрасные скрипачи, но мальчику необходима парижская школа. Там его отшлифуют как алмаз и он станет истинной драгоценностью. Школьную премудрость мальчик одолеет походя, параллельно. Его интеллигентность — слух, его мудрость — ухо. Это феноменальный мальчик.

Эти слова заставили доктора задуматься. После минутного молчания он как будто набрался решимости.

— Я вам очень благодарен, пан Панофка. Когда вы будете в Люблине, прошу вас пожаловать ко мне. Я вас приглашаю от своего имени и от имени моей супруги. А теперь может сойдем вниз в ресторан, ведь надо же это событие по обычаю, спрыснуть чем-нибудь эдаким — поблагороднее.

— Извините, не могу. Я занят, договорился пополудни дать концерт у Потоцких. За один час игры управляющий уплатил мне пятьсот рублей серебром. Программа легонькая, такая себе… магнатская. Управляющий просил, чтобы в концерте не было ничего серьезного, что могло бы взволновать графа и его аристократических гостей. Я люблю такие концерты у аристократов.

Доктор из вежливости улыбался, слушал Панофку, а сам своими мыслями был уже далеко — на почте, что на Трембацкой улице. Будут ли еще места в курьерском дилижансе, отправляющемся сегодня в Люблин? Правда, следовало бы еще повидаться с квартирмейстером. Но ему уже хотелось домой. К жене, детям, пациентам. Он простился с маэстро Панофкой и поспешил на Краковское Предместье. Генек шел рядом с отцом и с любопытством рассматривал дворцы Потоцких, Радзивиллов, монастырь ордена милосердных сестер — салезианок. На почтовой станции доктор купил два билета на сегодняшний дилижанс в Люблин.

— Я бы съел плитку шоколада, — пояснил отцу Генек.

— Да, шоколад тебе действительно полагается за сегодняшний день, но у нас мало времени. Куплю тебе на дорогу. Сначала надо пообедать, уложить чемодан и возвращаться домой, к маме.

— К маме, это хорошо. К милой мамочке. К Юлику и Юзику… — обрадовался малыш.



НОЧНЫЕ СОВЕЩАНИЯ. ОТЪЕЗД В ПАРИЖ


Сентябрьские ночи бывают уже холодными. Приближается осень. Пани Регина очень занята. Она сушит полынь и ромашку. Она насобирала много различного зелья на лекарства. А ведь надо еще заготовить на зиму всевозможные маринады, соки, наливки, варенья, овощи. Доктор весь день возится с пациентами. Седьмое сентября. День ангела, именины Регины. Надо приготовиться. У семьи доктора в городе и окрестностях множество друзей и знакомых. Что-то ей подарит муж? Дети, конечно, не забудут. Да и слуги помнят о празднике своей доброй гоcпожи.

Генек похож на свою мать. Стройная, высокая женщина с греческим носом, черными как вороново крыло волосами и черными глазами. У нее красивые руки. Длинные пальцы, узкая ладонь поражают своей силой и не только тогда, когда она садится за рояль. Пани Регина — мастер на все руки. В ее руках игла превращается в волшебную палочку. Она превосходно красит кистью полы, умеет покрасить и двери и окна, умеет скроить платье, брюки или что-нибудь другое. Если надо — превращается в столяра и мастерски работает рубанком или пилит доску для каких-либо хозяйственных надобностей. Она умеет сшить даже ботинки. По-французски говорит, словно родилась в каком-нибудь Лионе, а не в Люблине.

Своих детей она учит музыке и даже находит время, чтобы сыграть что-нибудь в четыре руки, принять участие в трио или квинтете. Сколько силы у этой слабой женщины! Сколько прекрасного, утонченного изящества! А к тому же ей приходитсячасто успокаивать расстроенные нервы мужа, привыкшего распоряжаться по-военному.

Пани Регина обрадовалась возвращению мужа из Варшавы с новостью о таланте сына и одновременно напугалась. Как же такой малыш сумеет обойтись без матери, вдобавок на чужбине? Париж — большой город. В Париже действительно есть консерватория, где могут отшлифовать талант Генека. Но ведь он еще слишком мал для того, чтобы отправить его в Париж одного.

— Не пропадет!… — отрубил отец, выслушав опасения жены. — Ничего с ним не случится. Надо, чтобы мальчик привыкал к самостоятельности. Ведь не будешь же ему до смерти нос утирать.

— Ты меня не понимаешь, Тадек, — мягко защищалась мать. — По моему, он должен еще лет шесть жить с нами, в семье. Ведь ему надо не только уметь играть. Ему надо дать основы общего образования. Что же это будет за музыкант, который не имеет понятия о географии, истории, математике и о природе своей родной страны?

— Не беспокойся. Предоставь это мне, отцу. Уж ты всегда найдешь себе заботу, не стоящую выеденного яйца.

— Что ты говоришь, ведь это же наш ребенок!

— Наш. И что ж из этого следует?

— Ты не хочешь меня понять, — перебила жена, оставаясь при своем мнении.

Начиная с этого дня, каждое утро, просыпаясь ото сна, и каждый вечер, ложась в постель, в беседах о разных делах она упорно и с беспокойством возвращалась к теме отъезда Генека.

— Моя дорогая, я решил, что мальчик поедет в Париж. Не будет же он там одинок. У тебя в Париже брат, разве он даст в обиду Генека? А, впрочем, стоит ли думать обязательно о каком-либо несчастье? Что плохого может там с ним случиться?

— Он такой маленький, живой, несдержанный и слабый ребенок…

— Ничего… в Париже повзрослеет, укрепится, разовьется. — Доктор спешил. Ему необходимо сегодня посетить роженицу, в приемной ждут пациенты. Им надо выписать рецепты, утешить, терпеливо выслушать их жалобы. Пани Регина в столовой проверяет, подан ли завтрак. С этими завтраками хуже всего. Редко к ним собирается вся семья. Как же бывает хорошо, когда у стола соберутся все домочадцы, и мать любуется своими сыночками, здоровыми, чистыми, с хорошим аппетитом. Она очень любит такие минуты. Только в присутствии отца дети ведут себя спокойно, а если его нет — не обходится без шалостей, тумаков, щипков под столом. И все говорят непонятные матери слова. Действительно у них свой, никому не понятный язык. Неизвестно, откуда у них берутся такие слова. Юлика они зовут Киця, Олесь — это Клопс, Юзик — Крыса, а Генек у них — Гук-Пук.

Увы, муж уже в своем кабинете. Михал пришел сказать, что доктор едет с визитом к тяжело больной.

— Доктор не должен уехать, не позавтракав, — решила обеспокоенная пани Регина. — Позови сюда Малгосю.

Михал направился в кухню. Долго объясняться с кухаркой не пришлось. Она хорошо знает свои обязанности и привычки хозяев. Если доктор едет в дорогу, то надо приготовить стакан крюшона и яичницу, по крайней мере из шести яиц, с грудинкой. Не помешает и кофе с молоком, мягкие, свежие булочки, масло в стеклянной масленичке с крышкой.

Мальчики уже одеваются. У них в комнате стоит шум и неразбериха. За ними смотрит старая нянюшка Марыся. Но разве ей совладать с этими сорванцами? Ребята моются, как попало, шею и уши едва побрызгивают водой, а хозяйка потом недовольна. Но в день именин любимой мамочки все эти ежедневные неурядицы, хлопоты, выглядят совершенно иначе. К завтраку кухарка подает пирог. Мальчики чисто вымыты, празднично одеты. Стоят у дверей родительской спальни как солдаты. У каждого в руках лист бристольского картона, а в кармане или за спиной спрятан подарок маме. Сегодня они встали пораньше, подымать их с кровати не пришлось. Впереди самый старший Киця, то есть Юльян. На листе картона он каллиграфически выписал свои поздравления, списанные из какого-то альбома. Он ревниво оберегает свое произведение от посторонних взглядов, связав свернутую в трубку бумагу розовой ленточкой. В уме повторяет стихи:


Дорогой матушке в ангела день,

Обещаю: навсегда оставлю лень,

Буду учиться примерно, образцово,

И уроки для мамы всегда будут готовы.


Стишки эти он списал и переделал. Дома у них была книга с примерами писем, поздравлений, тостов. Гук-Пук, то есть Генек, держит под мышкой лист нотной бумаги. По всей вероятности, это его первое музыкальное произведение. Он написал его в честь именин своей дорогой мамочки. Позднее они с Юликом сыграют этот великолепный дуэт. Олесь и Юзик еще слишком малы, у них в руках «покупные» подарки.



Четыре мальчика стоят у дверей, прислушиваются.

Родители беседуют о чем-то; они, пожалуй, уже встали — в спальне слышны шаги. Когда, наконец, откроется дверь? Генек уже хотел потянуть Юлика за чуб, но воздержался. Юзик тоже не прочь потянуть брата за волосы, или дать ему хорошего тумака, но сегодня шалить нельзя: мамины именины, а впрочем — отец заметит и сразу пошлет Михала за розгами. Отец не задумывается никогда. Расправа у него короткая: «Михал, а ну-ка всыпь им по три горячих, только по честному, я шутить не люблю»… Но вот голоса в спальне стали громче, сейчас откроется дверь. Пришла Марыся. На ней новая праздничная кофточка, блестящая широкая юбка. Олесь спрашивает:

— Няня, а что будет на завтрак? Подогретое пиво с сыром или кофе?

— Тише, сейчас выйдет мама, не заставляйте меня краснеть за вас, — шепотом наставляет няня.

И вот, действительно, отворяется дверь. Какая же красивая сегодня мама! Рядом с ней улыбающийся отец. Юлик целует матери руку, вручает ей лист раскрашенного картона и с волнением в голосе начинает свои детские поздравительные стихи:

— В ангела день…

Генек, тряхнул своими черными кудрями, быстро произнес свои поздравления и заявил:

— Я сочинил маме Andante maestoso и сыграю его с Юликом.

— Ну что ж, послушаем, но ведь ты без ошибок писать еще не умеешь. Не понимаю, как это тебе удалось написать музыку.

— Ноты я писать умею! Впрочем для тебя, мама, я могу написать даже концерт.

— Ведь я тебя еще не учила писать ноты, — удивляется пани Регина.

— Да, но я видел, как их пишет профессор Горнзель. И сколько раз пан Сервачиньский писал мне упражнения, — убедительно ответил мальчик.

— Прекрасно, послушаем, — прекратил спор отец. — Это наверное что-нибудь детское?

— Мы с Юликом сыграем это и при гостях, — самонадеянно заявил маленький композитор.

Настала очередь Юзика и Олеся. Они выстроились перед матерью, вынули большие листы бумаги и начали в унисон:


Я, маленький мальчик, люблю свою маму,

Поздравлений в стихах не умею слагать,

Но могу ей сыграть я мажорную гамму

И ручки у мамы — поцеловать.


— Прекрасно, целуйте! — оказал отец.

Подходит Марыся. Она вручила имениннице вязанную салфетку своей работы и пожелала счастья. Именинница поцеловала Марысю в голову.

Но это еще не конец. Пришла кухарка Маргарита, очень полная женщина. Весит она не меньше двухсот фунтов, жирное ее лицо светится, как будто только что смазанное салом. И она принесла подарок — заварной кулич, покрытый сахарной глазурью с белыми буквами РВ. Буквы эти стоили большого труда, ведь Маргарита неграмотна. Спасибо Михалу, он нарисовал буквы и Маргарита по этому образцу вылепила их из глазури. Доктор заметил Михала. И он с самого утра пришел с поздравлением и подарком: огромный шар, словно пивная бочка.

— Подавайте завтрак! — распорядилась именинница.

Сегодня на столе розы! В столовой, куда ни глянь, везде цветы. Это дело рук Марыси.

— Налей, пожалуйста, Михалу, Маргарите и себе вишневки или сливянки.

— Михалу сливянки, а вам — вишневки, — уточнил доктор.

Гости начинают сходиться в четыре — пять. На столе уже стоит нарезанный торт. На большом подносе множество различной закуски. Второй поднос нагружен пирожными всех сортов: кремовыми, пуншевыми, яблочными, виноградными. На третьем подносе — бисквит, разного рода сладости, украшенные черешнями, вишнями, сливами, абрикосами…

Двери гостиной раскрыты настежь, чехлы с мебели сняты. И везде множество цветов! Рояль открыт, крышка поднята. На стенах гостиной портреты доктора и его супруги. На столах семейные альбомы. Пол устлан большим, красным ковром. Столовая и гостиная устроены в два света. В прихожей дежурит Михал. Для маленьких гостей приготовлено отдельное угощение — в детской.

Весь дом Венявских за каких-нибудь полчаса до назначенного времени заполнился гостями. Пожаловало все люблинское общество: врачи, адвокаты, учителя. Видны сутаны священников и мундиры городских чиновников. Все они пришли с подарками. В городе и окрестностях любят и уважают Венявских. У подъезда дома выстроились и коляски окрестных помещиков.

Дамы одеты скромно. Это большей частью жены военных. Еще жива память о боях под Остроленкой, в Грохове. Полковник Рендзина из Ясткова, полковник Белиньский из Турки, полковник Фредро из Якулович, майор Козьминьский из Мордыньца, шеф Подгородиньский из Травников, майор Коссаковский из Вежховиц, Прот Венглиньский из Эмбожиц.

Уже началась беседа об урожае, о ценах на зерно;

заговорили и о политике. Как всегда, известия противоречивы. Ходят слухи о проекте нового административного деления королества.

— Говорят, что Паскевич намерен уменьшить количество губерний до четырех и присоединить уезд частью к виленской, частью к ковенской губернии.

— Галицийский сейм создал комиссию по освобождению крестьян от крепостной зависимости.

Представители люблинской интеллигенции обмениваются мнениями о журнале «Научное обозрение», основанном сыном каштеляна Эдуардом Дембовским. Кто-то сообщил, что в Вене не дали согласия на преподавание в школах закона божьего по-польски. К тому же польская литература перестает быть обязательным предметом на философском факультете Краковского университета. Его величество не считает нужным удовлетворить просьбу сейма.

Здесь присутствуют и такие, что уже читали Przedświt i Psalm wiary, Священники шепотом передают прошлогоднюю новость, что папа Григорий XVI объявил царя Николая врагом цивилизации. В гостиной на столике лежит журнал «Варшавское обозрение», в котором богема то есть Норвид, Зморский, Филлеборн пытаются высказать романтические устремления своего поколения. Письма, что приходят из Франции, дают новую пищу пересудам на тему о мессианизме, товианизме, социализме. Лекции Мицкевича в Коллеж де Франс взволновали умы люблинцев. Гизо провозгласил лозунг De faites partout, toujours.[5]

Прудоновское «Собственность — это кража» уже дошло и до гостиной Венявских, как раз в день именин пани Регины, красивейшей хозяйки и самой музыкальной из дам…

На эту тему немного пошутили, кое-кто серьезно верил вестям из-за рубежа. Впрочем скоро начали расставлять пюпитры: гости должны были прослушать квартет Моцарта. Итак, новое удовольствие.

Играли любители, хотя из числа присутствующих гостей можно было бы составить квартет профессионалов. Музыканты с изяществом, немалым мастерством и благоговением исполнили на своих инструментах легкую, как бы кружевную, танцевальную мелодию менуэта. Что ж, в домах люблинской интеллигенции издавна существует культ музыки. В докторском доме не только наливки, пирожные и закуски. Здесь живым огнем горит пламя любви к искусству. Когда в доме раздаются звуки инструментов — выступает мама с профессором Сервачиньским, — маленький Генек в черном костюмчике с белым жабо под подбородком, со своей кудрявой прической уже замирает возле рояля и внимательно слушает игру. Ровесники его уже не интересуют. Ведь он тоже может сыграть как профессор Сервачиньский. Это же он написал маме Andante, переложил для скрипки сонатину Бетховена, написанную для виолончели, и несколько раз сыграл ее маме. Едва утихли аплодисменты, не успела мама ответить на слова восхищения, раздавшиеся со всех сторон, не успела предложить гостям отведать домашнего печенья и наливок, а у рояля оказался уже Юлик. Гостям разносили новый напиток, китайский чай, который считался безвредным «дамским зельем». Мужчины от этой новости сторонились. Никакого сравнения с пивом или вином. Они ведь не больны. Некоторые удивлялись: откуда появился чай в доме доктора?

— Разве потому, что это дом врача, где обязаны следить за здоровьем пациентов и гостей.

— Чай — это восточный напиток. Он нам ни к чему, — рассуждали гости.

Генек и Юлик стояли у рояля в ожидании возвращения матери. Она должна была обойти всех, показать на подносы и рюмки, поговорить с гостями, сказать каждому несколько любезных слов и поблагодарить за визит.

Но вот мама вернулась в гостиную. Между гостями разнесся слух, что будет исполнена сонатина Бетховена в обработке Генека. Не все, конечно, интересовались этим произведением, но вежливость требовала внимания.

— Говорят, что у моего Генека крупный талант, но с публичными выступлениями можно еще подождать. Вот, когда подрастет, окончит какую-либо консерваторию, тогда другое дело!

Уже с первого такта, с первого удара смычка, любители музыки заинтересовались произведением в исполнении матери и сына. Да, это был действительно Бетховен. И несомненно Генек украсил мелодию необыкновенной орнаментацией.

— Замечательно, удивительно! Откуда у ребенка берутся такие музыкальные идеи. Из него, пожалуй, выйдет второй Липиньский или Паганини!

И действительно! Генек своей орнаментацией не только не исказил произведение великого композитора, но наоборот, дал этому произведению столь виртуозно-скрипичную выразительность, что специалисты-музыканты, присутствующие на вечере, не могли прийти в себя от изумления. Феномен, гений, чудо природы, нет — просто поверить трудно, возможно что кто-то другой пишет ему эти вариации. Но откуда этот кто-то может знать исполнительские возможности маленького скрипача? Ведь его левая, да и правая рука выполняют невероятные вещи! Техника игры у этого восьмилетнего мальчика выше, чем у опытных скрипачей. Откуда? Неужели его научили этому Сервачиньский и Горнзель?

Не все могли оценить игру Генека с такой профессиональной точки зрения. Для многих уже один тот факт, что он играл хорошо, без ошибок и уверенно, стал предметом удивления — ведь это же мальчишка, черноволосый мальчишка, каких в Люблине сколько угодно! Об оценке Панофки доктор не распространялся. Не говорил он и о своем намерении отправить сына в Париж.

Гости горячо аплодировали, кричали бис, кто с искренним восхищением игрой мальчика, а кто просто из вежливости к имениннице.

— Хорошо, сыграем кое-что и на бис.

— У вас есть запись этой переработки бетховенской сонатины?

Именинница не успевала отвечать на все вопросы. Сказала только:

— Нет, это его импровизация.

— Импровизация? — в голосе спрашивающего слышится недоверие. Каким образом?

— Мне на это трудно дать ясный ответ. На пюпитре лежат ноты для виолончели, а сын на них даже не смотрит, ибо мы эту сонатину играли уже несколько раз.

— По слуху, на память? Невероятно!

— Да разве это возможно?

— Однако, слышал весь дом, все гости, — улыбнулась именинница, как бы извиняясь за это чудо.

— Будьте любезны и прослушайте сочинение, написанное Генеком в честь моего сегодняшнего торжества. Произведение исполнят Генек и Юлик…

Надеюсь, вы будете довольны игрой моих сыновей.

Гости окружили Станислава Сервачиньского, учителя Генека, надеясь услышать, что он думает об исключительных способностях своего ученика.

— Он уж такой. Бывает однако, по-разному. Иной раз играет — диву даешься, а потом остановится и ни с места. Ему надо учиться, он должен учиться, может из него выйдет второй Паганини. Кто знает? Талант — дело важное, но чтобы подняться наверх, надобно и счастье, — вздохнул учитель.

Маэстро Сервачиньский не только хвалил своего ученика, но и удивлялся и, одновременно, сомневался. От него немножко отдавало выпитой сливянкой, вишневкой и венгерским вином. Он был чрезвычайно корректен. Чем больше он выпивал, тем становился корректнее и вежливее. Хозяйка дома дала мальчикам знак начинать Andante maestoso.

Юлик несколько неуверенно сел за рояль. Генек, как будто бы не отдавая себе отчета в важности происходящего, спокойно настраивал скрипку. Он еще не знал силы общественного мнения. Ведь именины в доме Венявских на некоторое время станут темой доброжелательных, а иногда и критических разговоров среди люблинского общества.

Кивком головы он дал знак начинать. Рояль и скрипка согласно зазвучали. Первые такты — полонез, полный торжественности и величавости. Затем послышались звуки марша. Но уже играя полонез Генек применял разные приемы, с силой ударяя смычком по струнам, играл пиццикато.

В музыке переплетались отголоски тем Огиньского, Бетховена, Моцарта, крестьянской думки. Мальчики играли уверенно, с темпераментом. В третьей части — оберке, ударили вовсю. Это должно было представить музыкальное обожание, апофеоз матери. Не какой-нибудь жалобный гимн, или кантата, а именно жизнерадостный оберек, от звуков которого ноги сами начинают танцевать. В звуках инструментов горит огонь, выбиваемый коваными сапожками пар, несущихся в вихре танца.

Произведение понравилось гостям, меньше — меломанам. Гости аплодировали, требовали повторения.

Юлек и Генек раскланивались как настоящие артисты. Мама благодарила за аплодисменты. Что касается папы — тот наливал приятелям бокалы венгерского. В гостиной толпились люди — пройти негде. Дамы гладили Генека и Юлика по головам и щекам. Некоторые заглядывали в скрипку, как бы в поисках чего-то чудесного, что играло там вместо черноглазого, маленького и бледного мальчика. Ребятишки тоже обступили их, трогали пальцами клавиатуру рояля, струны скрипки. Генек защищал свой инструмент от посягательств детворы, но не избежал щипка сзади. Вечер затянулся до глубокой ночи. Темой разговоров был Генек. О нем говорили больше, чем об имениннице.

— Несомненно, у мальчика есть музыкальные способности, но он еще слишком мал. Они должны подождать с учением. Пусть подрастет и окрепнет.

Доктор думал иначе. Он решил послать Генека в Париж, даже вопреки желанию матери. Он решил осуществить это во что бы то ни стало…

Париж… Париж… Париж… Мекка тогдашней Европы, город как магнит, притягивавший многих поляков, символ и средоточие стремлений людей пера, кисти, резца скульптора, театра, музыки. Париж, город постоянно рождающихся новых идей, беспокоящих не только Европу, но весь мир. Выехать в Париж было делом не легким. Требовался паспорт.

А разрешение на выдачу его давал только сам наместник — фельдмаршал Паскевич-Эриванский. У доктора Венявского нашлись пути и тропинки, идя по которым ему удалось снабдить сына документами на выезд заграницу.

Восьмого ноября Генрик Венявский в возрасте восьми лет, вопреки уставу Парижской консерватории, был принят в число ее учеников. В консерваторию допускались дети, достигшие двенадцатилетнего возраста, Венявский же был принят как исключение. И действительно. У него был исключительный, редкий талант. Маленький, худой, черноволосый и черноокий мальчик родился гениальным скрипачем.



УЛИЦА БЕРЖЕР, ИЛИ… ПАСТУШЬЯ


— Сабина, где мой кофе? — загремел сержант, ныне портье парижского муниципалитета. Усы его топорщились, в глазах блеснул злой огонек.

— Сейчас, мой ангел, — слащаво успокоила его высокая, худая женщина, выглянув из-за кухонных дверей. — Не могу сегодня разжечь очаг!

— Каждый день тебе что-нибудь мешает. Уж я тебя знаю, — брюзжал супруг.

Высокая, худая женщина попыталась предотвратить назревающую бурю.

— Этот растяпа Генек принес плохой уголь.

— Как Генек? За него ведь платят родители не для того, чтобы он носил уголь. Он же мальчик, ему надо учиться в консерватории.

— Молчи, а то они могут не заплатить, а Генек начнет бунтовать.

— Глупый малый. Давай кофе, черт возьми, — возмутился бывший сержант. — Посмотри-ка на часы, видишь который час?

Генек еще лежит в постели, но уже не спит. Уже пол часа он прислушивается сквозь тонкую стену к перебранке супругов Вуаслен. С квартирой маме не очень повезло. Мадам Вуаслен, словно добрейшая фея, обещала заботиться о Генеке и лелеять его, как собственного сына наравне со своей дочерью Жерменой. В действительности же оказалось по-другому. Она обещала провожать мальчика в консерваторию. Несколько раз пошла с ним, а потом заставила ходить одного. Обязалась чистить ему ботинки. А Генек — чистил ботинки не только свои, но и Жермены. Она обязалась кормить его на убой. Ведь он такой худенький. В действительности же… лучше не вспоминать.

Дядя Эдуард Вольф делал все, чтобы помочь мальчику. Дело кончалось, впрочем, луидором, сунутым в карман мальчика, да приглашениями к завтраку, если у знаменитого пианиста завтракал кто-нибудь из выдающихся музыкантов.

При Вольфе Сабина всегда была любезной, вежливой, предупредительной. В действительности она со своим подчиненным поступала совсем иначе. Кричала на него, недовольно фыркала, запирала на ключ, заставляла прислуживать себе. Знала, когда Генек кончает уроки в консерватории, но никогда не приходила встречать и провожать восьмилетнего мальчика, хотя на некоторых улицах было большое движение и ходить по ним было небезопасно. Зато Жермена, девочка старше Генека на два года, если знала, что он был у дяди с визитом или к нему пришел кто-либудь из родственников, бежала позвать его или встретить у консерватории. На площадях и улицах большого города было не мало жуликов, выуживающих деньги у простофиль при помощи разных лотерей и игр. У Генека были деньги. Можно было приятно провести время. Жермена открывала маленькому, впечатлительному мальчику тайны Парижа. Опаздывать на завтрак — dejeuner — им было нельзя; Сабина умела не только браниться, но и побить, лишить завтрака, запереть на ключ. Завтраки не отличались особым разнообразием. Макароны, жареный картофель, салат, немного рыбы или кусок мяса, стакан белого вина, чашка черного кофе. Генеку нравился длинный пшеничный хлеб. Он охотно съел бы такой батон целиком, но должен был считаться с портье и его женой. У мосье Вуаслен усищи не всегда лежали гладко под его красным грушевидным носищем. Если он приходил выпивши, что иногда случалось, он бранил свою высокую, худую супругу, не особенно выбирая слова: vache, girafe, folle, peste! [6] Мосье Вуаслен был человеком по-видимому сильным. Руки у него словно клещи. Если, случалось, он сжимал худые ручки своей супруги выше локтя, та долго носила следы его лап. Мадам была весьма экономна. Она скопидомничала, копила франки, а экс-сержант не мог к этому привыкнуть. Встретив дружка-однополчанина, он удалялся с ним в бистро, чтобы успокоить сердце. Он не любил сидеть дома. Супруга же не очень жаловала приятелей и коллег своего муженька.

Генек после обеда обыкновенно упражнялся в игре на скрипке. На Пастушью улицу приходил и репетитор-эмигрант, который готовил его к поступлению в гимназию. У мальчика было много работы. Скрипка постоянно была у него в руках! Мальчика сжигало честолюбие. Он всегда хотел сыграть лучше, чем мог ожидать профессор Клавель.

В зале мадам Эрар, 27 апреля 1844 года в два часа пополудни состоялся концерт в пользу десятилетнего скрипача Лоренца. Эрар — владелец фабрики роялей — устроил в своем доме небольшой концертный зал для рекламы своих инструментов. Именно в этом зале Генек впервые дал свой публичный концерт. Он выступил со своим старшим коллегой Леоном Рейне в Symphonie concertante Рудольфа Крейцера. На концерте присутствовали Клавель и сам Массар.

На свой первый публичный концерт Генек пригласил Жермену Вуаслен. По программе должен был выступить со своим номером Лоренц и своей скрипкой привлечь внимание всей собравшейся публики. Генек и Леон Рейне должны были выступить к концу концерта. После увертюры на эстраде исполнялись номера в порядке, указанном на афише. Гремели аплодисменты, кричали бис. Оркестр ушел с эстрады, затем вернулся. Оркестр будет аккомпанировать Жану Лоренцу. Солнечный, весенний, погожий день был насыщен запахом сирени. Яркие дамские туалеты, новые шляпы, украшенные цветами и лентами, привлекали взоры мужчин. Среди завсегдатаев аристократических салонов Сен-Жермена было много любительниц, меломанок, постоянных посетительниц концертов.

Жан Лоренц, красивый мальчик и многообещающий скрипач, пользовался уже некоторой известностью. На его концерт собралась, как говорится, societé. Концерты учеников консерватории пользовались успехом. Слава Паганини, Липиньского, Феррари-Ковальчика ранила тщеславие французов. Меломанки и меломаны давно уже ждали появления своего, французского виртуоза. Маленький Лоренц изящно играл концерт Моцарта, никогда не расходился с оркестром; им были довольны, ему аплодировали. Его приглашали в аристократические дома на концерты и таким образом давали средства на его обучение. Лоренцу на этих приемах приходилось целовать не мало ручек и сморщенных лап. Целовали и его; ведь такой десятилетний мальчик являлся для аристократических салонов забавной игрушкой.

Сегодня дядя Вольф сидел в третьем ряду кресел и о чем-то беседовал с Россини. Вольфу не удалось перекинуться словцом с Берлиозом и Листом. Эти последние избегали его соседа Россини — остроумного обжоры. У Россини всегда наготове была шутка, вызывающая смех, притом нередко — злая шутка. Это ведь Россини, любезно улыбаясь, как-то обидел Листа, игравшего ему свое длинное и шумное произведение.

— Дорогой маэстро, ты создал величайшее произведение. Ты дополнил «Сотворение мира» Гайдна.

— Почему? Не понимаю, — спросил горячий венгр.

— Ты написал что-то, что было перед сотворением мира, то есть совершенный хаос.

Россини не был похож на музыканта. Толстяк с крупной головой, многоэтажным подбородком, в пышном парике (Россини был совершенно лыс), он неизменно привлекал к себе внимание, где бы ни появился. Публика любила и повторяла его остроты.

— Жду появления твоего племянника, как собственяого спасения, — добродушно болтал Россини с Эдуардом Вольфом.

— Очень приятно. Я думаю, что разочарования не будет.

— И я так думаю. В атаке — поляки непобедимы.

— Этому поляку всего лишь 9 лет… — ответил дядя.

— Тем более надеюсь на него, — засмеялся Россини.

Наконец на эстраде появились два стройных черноволосых мальчугана. Прическа у Леона Рейне была сделана искусным парикмахером. Вокруг тонкой, как у индюка, шейки белело гофрированное жабо… Генек выглядел еще более слабеньким, тоненьким и бледным мальчиком, нежели Рейне. И у него на шее белело кружевное жабо. Однако глаза у Генека были иные, они метали пронизывающие взгляды. На встречу мальчикам из зала раздались отдельные хлопки, как бы для поощрения. Рейне стал поближе к пюпитру, начал поправлять лежащие на нем ноты. Генек на ноты не обращал внимания. Свою партию он выучил наизусть. Стук дирижерской палочки. Оркестр замер в ожидании.

И вдруг зал заполнился мощными аккордами. Скрипки у Леона и Генека настроены идеально. Они держат их наготове, под левой щекой. Леон впился глазами в дирижера. Генек — слушает оркестр. Он сам подхватывает момент вступления скрипки. Уже звучит его люблинская, сделанная руками Гроблича скрипка. Смычок мягко и широко ведет медленную мелодию. Теперь вступает скрипка Леона. Генек, как молния проносится пальцами по всем струнам, украшает мелодию необыкновенно красочным орнаментом. Дирижер взглядом подзывает Генека поближе к пюпитру. Сейчас он будет играть несколько тактов в унисон с Леоном. Генек придерживается мелодии, которую играет оркестр и коллега, но его ухо знает лучше, как должна играть его скрипка. Кончилась игра в унисон, теперь каждая скрипка ведет свою партию. Генек рассыпается лавиной вариаций; они у него всегда поразительны. Критики и профессора, сидящие в первых рядах кресел, зашевелились. Что происходит? Что выделывает этот мальчик? Ведь у Крейцера этого нет. Правда, мальчик придерживается партитуры, но играет по своему. Дядя опечалился. Он не знает, что сказать об этой беспримерной шалости.

Но вот Генек опять точно следует за крейцеровской партитурой. Лица слушателей проясняются, хотя на них написано бдительное внимание. Дирижер явно недоволен. На репетициях этот gavroche во всем следовал партитуре. Symphonie concertante Крейцера закончена. Однако, концерт был исполнен необыкновенно, нешаблонно, хоть и неакадемично, — и в этом заслуга девятилетнего мальца. Поднялась буря аплодисментов, аплодируют в основном коллеги из консерватории, аплодирует и оркестр. Кричат:

— Венявский!

— Что за дьявол сидит внутри этого мальчика?

— Qui lui écrit ces variations? Кто ему написал эти вариации?

— До сих пор еще не проходил композиции…

— Удивительный мальчик, — слышатся замечания.

Россини встал во весь рост и подчеркнуто аплодирует.

— Voilà un violoniste, voilà un virtuose! [7]— вызывающе громко повторяет Россини.

Дирижер раскланивается, благодарит за аплодисменты оркестру и солистам. Отдает распоряжения. Солисты — марш в канцелярию. Оказано это сурово. Россини, веселый, улыбающийся, обращается к своему другу Эдуарду Вольфу.

— Хочешь, чтобы он стал королем скрипачей? Веснущатый, рыжеволосый дядюшка боится шутки и молчит.

— Зайди с ним ко мне позавтракать. Пусть съест со мной порцию ризотто с цыпленком, и из него получится музыкальный гений. Такой ребенок и такой феномен! А какая у него левая рука! Нет, это прямо-таки восьмое чудо света! — Россини нарочно говорит громко, чтобы рецензенты и меломаны слышали его мнение.

А в это время в канцелярии дирижер отчитывает Генека.

— Ты почему не смотришь в ноты, а играешь черт знает что?

— Известно что. Я играл своего Крейцера! — объяснил черноволосый мальчик.

— Ученику на эстраде нельзя играть отсебятину!

— Извините, пожалуйста, но я хотел сыграть этот концерт по своему.

— Леон тоже играл, но точно по нотам.

— А я сам композитор и хочу играть только свои произведения, — с пафосом защищался Генек, чуть не плача.

— Еще ничего не умеешь, а уже занимаешься сногсшибательными несерьезными выдумками. Ты должен понять: настоящий музыкант точно придерживается текста произведения.

— Извините меня, пожалуйста, я больше не буду! — согласился Генек.

— Знай, что, если еще когда-нибудь опять начнешь при мне свои фокусы, я прерву концерт. Тебя освищут и высмеют.

Дядя Эдуард не был столь суровым, но и он спрашивал:

— Что тебе пришло в голову?

— Но ведь по тексту Крейцера моя партия лишена всякого эффекта, она прямо скучна. А я люблю играть то, что мне нравится, что меня вдохновляет, — горячо объясняет мальчик.

— Вот я напишу о сегодняшнем концерте и твоем поведении маме!

— Ну, что-ж, пожалуй все заметили, что я играю иначе, чем Лоренц и Рейне, а я этого и хотел, — оправдывался будущий виртуоз.

— Ты меня огорчил, еще больше будет огорчена мама.

— Милый дяденька, а вы ей об этом не пишите, — просил Генек.

— Постой, постой… помни, что я приеду за тобой, мы приглашены на завтрак к Россини.

— К Россини, к этому толстяку, что сидел рядом с вами?

— Да, к этому толстяку. Вот тебе этот луидорчик на пирожные, но с условием, что больше ты никогда себе таких шуток не позволишь. Играть надо то, что написано в нотах. Что было бы, если бы ты ошибся?

— Я никогда не ошибаюсь, — решительно сказал мальчик.

— Ну, как тут будешь говорить с таким самоуверенным мальчишкой!

Дядя Эдуард решил, что им надо заняться посерьезнее. Оставлять его на произвол судьбы нельзя. Он свернет себе шею на этих детских затеях,

Зато Жермена хвалила Генека:

— В зале около меня говорили, что у тебя большой талант.

— Неправда, но я тебе и так куплю пирожное с кремом.

— Если так, то не желаю твоего пирожного, — обиделась маленькая женщина.

— Ты мне аплодировала?

— Посмотри, какие у меня красные ладоши.

— Получишь за это пирожное с кремом. Мадам Вуаслен встретила свою дочку весьма неприязненно.

— Ты где была, что делала?

— Я была на концерте. Выступал Генек.

— Почему ты мне об этом ничего не сказала?

— Потому, что не знала, возьмет ли он меня с собой.

— И ты пошла на концерт в этом старом платье?

— Никто на мое платье не обращал внимания.

— Кто тебе так растрепал прическу? — ворчала мать.

— Но я ведь причесана.

— Боже мой, неужели пустили в зал такую неряху?

— Меня ввел Генек, а билетер еще нам поклонился.

— Поклонился, говоришь? Так вот же ложись на эту скамейку! — кричала разозленная мадам.

— Если вы, мама, будете меня бить, я убегу из дому.

— Ты как с матерью говоришь! Ложись, бродяжка!

Генек за стеной слышал, что происходило на кухне у любезной жирафы.

Вскоре ло всей квартире послышались звонкие удары. Жермена кричала, что есть силы.

Мальчик выбежал из своей комнаты и начал просить.

— Мадам Вуаслен, она же не виновата, не бейте ее.

— Убирайся вон, а то и ты получишь, — шипела жирафа. — Ты ее никуда с собой не таскай. Концерты не для нее. Это забава богачей, а не бедной девушки.

— Но ведь там ничего плохого с ней не случилось.

— Убирайся немедленно, марш в свою комнату.

Генек ушел к себе. Он не мог понять, за что мать наказала Жермену. Не переставая удивляться, Генек разложил свои книги, — вскоре должен прийти учитель-эмигрант на ежедневный урок. Из окон своей комнаты Генек смотрел на крыши города. Его взгляд устремился далеко, далеко — до самого монмартрского холма.



УЧИТЕЛЬ—ЭМИГРАНТ


— Слушай внимательно, как я произношу слова, и пиши их так, как слышишь.

Генек на минуту оторвал глаза от тетради.

И… видно было, что он не понял слов учителя.

Его взволновал концерт и домашняя сцена с мадам Вуаслен. Ему было трудно сосредоточиться. Слух у него идеальный и пану Куцю незачем так говорить…

Учитель-эмигрант, в свое время чиновник министерства финансов, взялся за педагогическую деятельность из-за куска хлеба. Генек теперь мало встречался с поляками. Дома, в консерватории, на улице — везде он слышит французский язык и этим языком пользуется постоянно. Если бы не эти уроки — три раза в неделю — он легко бы забыл родной язык. Уроки проходят однообразно. Иногда учитель приносит какую-нибудь книгу Немцевича, или Таньской-Гоффман и тогда тягостное однообразие нарушается. Эмигрант обещал познакомить Генека с выдающимися поляками. А пока что диктует трудную фразу. Учитель прервал диктант…

— Что же ты пишешь?

Генек смотрит на него с изумлением. Он не понимает, чего же от него хочет этот пан Куць.

— Ты же не разбираешься в основных вещах. Чему только учили тебя в твоем Люблине? Ты не различаешь сочетаний букв, которые произносятся как ж, ш…

Мальчик вопросительно смотрит, пытаясь понять, в чем его ошибка.

— Ничего, ничего… я тебя научу правильно говорить и писать по-польски. Язык — это сокровище каждого патриота… Прочитаешь к следующему уроку две страницы из этой книжки. Вот эти. Кроме того, я поведу тебя в польскую школу в Батиньоле, чтобы ты встретился с польскими детьми и поговорил с ними по польски.

Генек держит гусиное перо в руке и ждет дальнейших указаний учителя. Что-то сегодня урок не клеится. Ученик взволнован пережитым днем, y учителя, видимо, свои заботы…

— Ты еще малыш и не поймешь этого, но загаш мни, что как раз теперь заканчивается цикл лекций нашего национального пророка Адама Мицкевича в Колеж де Франс. Вряд ли они будут возобновлены. Это огорчает всю Польшу и эмиграцию.

Ученик повернулся к учителю. Пан Куць — плотный, упитанный мужчина. Он в сером жупане, длинных сапогах. В его движениях видна военная выправка — он все еще надеется вернуться на родину, в милую сердцу Варшаву, в министерство на Рымарской улице…

— А ты знаешь, кто такой Мицкевич? — неожиданно опрашивает пан Куць.

— Мне мама говорила. О Мицкевиче знают в Люблине все знакомые нашей семьи.

— Кто же это такой? Что он делал?

— Папа говорил, что это пророк. Такой ясновидящий прорицатель. Мама обещала, что когда я подрасту, она мне даст почитать и выучить наизусть стихи Мицкевича.

— Прекрасно, дружище. А ты знаешь, кто я такой?

— Мой учитель, бывший офицер четвертого полка.

— Правильно! А знаешь, почему мы проиграли войну в тридцатом году?

Генек беспомощно пожимает плечами.

— Ты слишком мал, чтобы понять это. Ты родился уже после поражения… Однако, запомни, что мы проиграли войну из-за эгоизма панов магнатов. Им ближе свой карман, чем свобода.

На лице мальчика отражается напряженное раздумье. Однако не все еще доступно разуму десятилетнего ребенка.

— Ты находишься во Франции, стране Великой Революции. Учись не только играть на скрипке, учись думать о свободе, справедливости, демократии.

— Но я буду всего лишь музыкантом, — неуверенно заявляет мальчик.

— Музыкант тоже должен быть просвещенным человеком. Шопен тоже музыкант.

— Знаю, знаю, дядя обещал повести меня к нему, если я буду хорошо учиться и хорошо себя вести.

Никогда еще учитель Куць не вел такой откровенной и долгой беседы со своим учеником.

— Видел ли ты триумфальную арку на авеню Елисейских полей? — спросил учитель.

— Видел. К сожалению, от нашей улицы Бержер это довольно далеко! — вздохнул Генек.

— Что же ты читал на этой триумфальной арке?

— Имена великих вождей наполеоновских времен, — маршалов Франции, — мальчик повторил слова, уже однажды слышанные из уст учителя.

— Имя князя Понятовского, нашего Пепи — видел на арке?

— Париж теперь в такой же мере польский город, как и французский, — отвечает Генек, снова повторяя слова учителя, хотя не понимая их значения. Пан Куць увлекся беседой. Генек отложил перо в сторону.

— Польша вновь будет свободной, но только тогда, когда крестьянин получит землю и свободу. Источник всех наших несчастий — барщина, крепостничество, неволя крестьян и ограничение в правах горожан.

Генек старался понять учителя. До сих пор с ним никто так не говорил. Даже мама. Генек инстинктивно! чувствовал, что учитель говорил о важных делах.

— Франция скажет тебе, каким должен быть каждый народ, каждое общество. Слышал ли ты… — слова лились из уст эмигранта рекой; он нашел терпеливого слушателя.

Но мадам Вуаслен считала, что урок в комнате Генека длится чересчур долго; у нее уже на столе обед — diner. Она приоткрыла дверь и сказала:

— Henri, viens manger! [8]

Пан Куць вскочил со стула, махнул рукой и сказал:

— Приготовь хорошо урок к следующему разу. Помни, что ты не только музыкант, но и будущий солдат.



КОНЦЕРТ ВИОТТИ


Прошли два года упорного труда, неприятные сырые, парижские зимы. Теперь Генек превосходно владел искусством скрипача. Он узнал все тайны скрипичной игры, как узнал тайны множества парижских переулков, тупиков, маленьких кондитерских. Ему приходилось постоянно готовить уроки для менявшихся учителей. Вместо Куця одно время приходил педагог из числа учителей школы в Батиньоль. Но и ему не очень то удавалось вдолбить ученику грамматические правила. Генек все стремился делать по-своему, т. е. с вариациями, пассажами… Он регулярно писал письма к матери и всегда в ответ получал замечания:

Пиши, пожалуйста, разборчивее, внимательнее и не делай столько грамматических ошибок.

С Жерменой Генек очень подружился: если она делала что-либо не так, — давал ей по-приятельски тумака. Тосковал по Люблину, по маме, по Марысе, кухарке и даже по Михалу. Ах, если бы иметь крылья и полететь к маме. У Кици — Юлика наверное уже выросло брюхо, как бочка. Славный Киця.

Однако мальчику недолго приходилось отдаваться мечтам. Приближались экзамены. В возрасте 11 лет он должен был принять участие в конкурсе на окончание класса скрипки профессора Л. Массара.

А на улицах показывают дрессированных мартышек, танцующих блох. А там — военные парады! На афишах заманчивые призывы посмотреть представление, послушать тот или иной концерт. Даже в церквах поют и играют. В различных местах большого города происходят манифестации, собрания… словом недостатка в развлечениях нет.

Супруги Вуаслен ссорятся регулярно, каждую субботу, в семье часто происходят драки из-за лишней бутылки вина, выпитой неугомонным экс-сержантом.

— Возможно, улица Бержер так и называется, потому, что ее жители ведут себя как пастухи, — думал мальчик.

Дома здесь в два, три и четыре этажа. Комнаты маленькие, словно клетушки. Канализации нет. Воду приходится носить из колодцев. В теплые дни из грязных уборных распространяется невообразимая вонь. Множество детей болтается без надзора. Во дворе перед домом, в свободные минуты собираются посидеть на скамеечке и посплетничать местные женщины и парализованные старики. Бродят бездомные псы и коты, а если где-либо во дворе есть кусочек земли или стоит деревцо, там обязательно привязана худая коза. Соседи знакомятся, дружат или ссорятся в зависимости от времени года, от положения дел или от рода своих занятий. Не проходит и месяца без того, чтобы кого нибудь не забрала полиция или больничная карета. Генек волей-неволей впитывает в себя нравы и быт городского пролетариата. Впрочем, в Париже классовые и общественные различия особенно в глаза не бросаются. Все обращаются друг к другу monsieur, madame, правда, только соблюдая правила вежливости.

Маленький скрипач в своем районе и на своей улице — лицо известное. Le petit Polonais Henri Maigre * невзирая на предупреждения в письмах матери, чтобы не позволял фамильярничать с собой и не заводил знакомств с уличными мальчишками, великолепно играл с ними в битву под Арколе, под Пирамидами, под Маренго. Мальчик не раз бегал на берег Сены полюбоваться баржами, нагруженными всевозможными товарами.

Дядя Эдуард уже несколько раз повторил с Генеком 17-й концерт Виотти. Он пригласил даже старшего коллегу Генека — Шампенуа на утреннюю воскресную репетицию. Мальчики играли, словно хорошо смазанные машины. Бот мой! Экзамен будут держать 14 мальчуганов! Конкуренция не на шутку. Дядя Вольф угостил мальчиков превосходным шоколадом с молоком. Сидя за белоснежной скатертью, уставленной настоящим китайским фарфором, пробуя хрупкое пирожное и замечательный шоколад, спросил:

— Вы, должно быть, усердно упражнялись, пока выучили концерт?

— Вместе мы играли его два раза, — буркнул Генек.

— Не может быть, — и так выучили этот концерт?

— Концерт не трудный, — молодцевато заявил Шампенуа.


* * *


А в Люблине в это время готовили Юзика к отъезду в Париж. И он должен был закончить школу виртуозов. Необходимо было ускорить приготовления, получить паспорта. Однако, даст ли наместник [9]паспорт и второму сыну, будет ли он великодушен и позволит ли ему учиться игре на рояле в столице мира?

Доктор использовал все свои связи и знакомства и добился паспорта для жены и второго сына. Пани Регина снова собралась в дорогу. Теперь она оставляла дорогой ей дом на целых два года.

Она решила сама присмотреть за малышами, не спускать с них своих материнских глаз. Наверное и расходы будут меньше. С отцом оставались Юлиан и Олесь. Ухаживать за ними и доктором будет Марыся, старая няня. В дороге пани Регина все беспокоилась: успеть бы к выпускному концерту сына. Ей удалось приехать в Париж как раз в день экзамена, Удобнее всего, конечно, остановиться у брата, но пианиста Вольфа она не застала дома и приказала извозчику ехать прямо в консерваторию. Портье, билетеры не хотели пустить ее в зал, несмотря на заявление, что она мать выступающего сегодня скрипача. Касса закрыта. Над окном висит табличка: все билеты проданы.

— Где директор консерватории?

— В зале, но туда войти сейчас нельзя, — строго заявляет швейцар.

— А как пройти в уборную артистов или в комнату администрации?… — горячилась пани Регина.

— Надо обойти кругом.

— Войдите, пожалуйста, на второй этаж, там есть проход за кулисы, — сообщает другой, более мягкий швейцар.

Пани Регина вручает ему пятифранковую монету. Получив чаевые, швейцар добреет:

— Пожалуйста, идите за мной, я вам покажу проход.

Из зала сквозь закрытые двери доносятся звуки оркестра и скрипки. У матери тревожно бьется сердце. Ведь это играет Генек. На минутку остановилась, прислушалась. На втором этаже швейцары слушают музыку, приложив ухо к дверям, ведущим в ложи. Как же легко звучит скрипка! Смычек плетет тонкое кружево орнамента, поет тонкую, полную изящества и сосредоточенной задумчивости мелодию. Да нет — это пахнет весенний ландыш, выглядывая из зеленого листа. Звуки скрипки погружают материнское сердце в сладостную, блаженную истому. Дверь одной из лож приоткрывается.

— Регина! Ты? — обрадованно вскочил со стула Вольф.

— Эдуард! — шепчет пани Регина.

Вольф ласково обнял сестру.

— Меня не пускают в зал.

— Входи, только тихо.

Гремят последние аккорды оркестра. Еще один необыкновенно бравурный пассаж. Билетер удивлен.

— Ведь у мадам нет билета?!

— Ее билет у меня.

Пианист протягивает билетеру смятую цветную бумажку.

— А, пожалуйста, все в порядке.

— Прошу пропустить меня за кулисы, — потребовал Вольф, — я буду присутствовать при раздаче свидетельств и дипломов.

Пани Регина присела на краешек кресла, засмотрелась на эстраду, заслушалась. А там гремит последний аккорд… Мгновение тишины, и вдруг буря аплодисментов. Оркестр встает с мест, публика тоже. Стоят, аплодируют…

Генек бледный как полотно, взглянул в зал.

Взгляд встретил знакомое лицо матери. В ложе над ним на расстоянии нескольких локтей.

Закричал громко: — Maman! Мама!

Зрители все еще аплодируют. Мальчик оставил скрипку на пульте дирижера и пробился к боковой лестнице, ведущей в ложи. Вбежал взволнованный, почти без памяти.

— Мамочка, ты слышала как я играл?! Я играл для тебя. Скажи, как у меня получилось?

А в зале, люди встают на цыпочки, вытягивают шеи, слушают, насторожив уши. Мать и сын замерли в долгом, горячем объятии. В оркестре и в зале послышался шопот. Дирижер дает знак, и звучит туш в честь матери и сына… Снова вздымается волна аплодисментов. Даже скучающие изящные дамы сен-жерменских салонов отчаянно аплодируют. Уже давно зал консерватории не видел такого энтузиазма публики. Пани Регина отрывает от себя сына.

— Ведь это тебе аплодируют, поклонись… вежливо… поблагодари.

Мальчик послушно выполнил приказание матери.

На эстраду поднялась экзаминационная комиссия из пяти человек. Профессор Массар жестом руки пытается восстановить тишину. Аплодисменты не умолкают. Два служителя, старые ветераны наполеоновских войн, вносят большие белые листы дипломов, подарки, футляры. Профессор Массар спрашивает:

— Все ли выпускники на эстраде?

— Нет Венявского. Публика все еще аплодирует.

— Где же он?

— В ложе с матерью, — подсказывает дядя Вольф и жестом руки зовет мальчика. Генек влетел на эстраду как стрела. Быстро занял свое место в рядах товарищей. Снова срываются аплодисменты.

— Silence! тишина!! тишина!!!

Массар поднял руку. Члены комиссии тоже пытаются успокоить зал. И вот… наконец. Профессор Массар громко оповещает…

— Педагогический совет Парижской консерватории в нынешнем году допустил к выпускному экзамену четырнадцать скрипачей из класса профессора Массара. Все они на этой эстраде демонстрировали свои таланты. Нет никакого сомнения — в мире появилось четырнадцать новых виртуозов-скрипачей. Уже давно не было столь благодатного года. Выпускники нашей консерватории представляют огромные, исключительные достижения нашей музыкальной школы, которые подтверждают правильность нашего педагогического метода. Педагогический совет единодушно присудил первое место молодому скрипачу, поляку Генрику Венявскому. Его техника, его музыкальность выдвигают его на ведущее место среди скрипачей мира. Генрик Венявский получает большую золотую медаль, почетный диплом и скрипку Гварнери дель Джезу.

Этот дар, прислал… царь Николай I в качестве приза победителю конкурса.

Профессор Массар пожимает Генрику руку, вручает медаль, диплом, скрипку. Зал аплодирует, музыканты из оркестра одобрительными возгласами приветствуют решение комиссии. Из глубины зала послышался возглас:

Vive la Pologne! Vivent les braves des braves! [10]

Снова ураган аплодисментов. Генек стоит, держа в руках полученные награды. Он кланяется и снова направляется к матери. Его задерживает дядя Эдуард.

— Тебе нельзя сейчас уходить.

— Что же мне делать с медалью и скрипкой? А там еще лежит моя старая гробличевская скрипка.

— Отдай мне, я об этом позабочусь.

Пани Регина в своей ложе не может побороть волнения. В глазах блестят слезы. Она слушает отрывистую речь Массара:

— Après avoir remporté le premier prix du Conservatoire de Paris, grâce à libéralité de ľEmpereur Nicolas, Wieniawski devient possesseur du Guarneri scellé d'une croix. [11]

He принять этой скрипки нельзя. Что по этому поводу скажут люблинские солдаты, эмигранты в Париже?

Возле пани Регины появился бородатый субъект. Он ворвался в ложу. Представился.

— Я импрессарио. Я готов подписать контракт на 30 концертов вашего сына.

— Обратитесь завтра к профессору Эдуарду Вольфу.

— Ах, ведь Вольф — дядя знаменитого виртуоза, каким оказался ваш сын. Разрешите оговорить мой приоритет. Договаривайтесь только со мной, я предоставлю самые лучшие условия.

Пани Регина благосклонно улыбается.

— Мы сделаем концертное турне по Франции. Я организую рекламу, подниму на ноги печать. Я сделаю вашего сына мировой знаменитостью… Все сделаю… — уверяет ловкий делец. — Могу даже выплатить аванс… — искушает он мать музыканта, при чем борода у него смешно дергается.

Пани Венявская не слушает коммерсанта. Все ее внимание обращено на сцену. Она ничего не хочет пропустить из происходящего торжества. Коллега и партнер Генека — Шампенуа, получает вторую награду. Опять раздаются аплодисменты, снова — рукопожатия. Генек от нетерпения не может устоять на месте.

— К маме! К маме! — зовет его сердце, а здесь еще должны раздать двенадцать дипломов.


ЧАШКА ЧАЮ ПАНИ РЕГИНЫ

Сам Джоаккино Россини пожаловал к пани Венявской с визитом. Он фанатичный друг поляков. Он уже давно интересуется Генеком. Он даже хотел откормить его у себя.

— Risotto с курятиной, макароны с томатами быстро добавили бы несколько кило вашему мальчику. Он слишком худой. Он должен быть таким, как я…, тогда из него выйдет музыкант…, — говорил не раз он своему другу Вольфу.

Теперь, когда в Париже очутился малый Юзик, пианист, а о его таланте уже разнесся слух по всему городу, маэстро Россини пожелал познакомиться с матерью гениальных мальчиков.

Квартира пани Венявской расположена на третьем этаже. Ей достаточно было нескольких дней для устройства гнездышка, куда она взяла Генрика.

Улица называется Вавен. Ничего особенного она собой не представляет. Лестницу в доме заметают не всегда, так как консьержка не любит этим заниматься. Зато в квартире — чистота. В гостиной великолепный рояль Эрара. Сюда охотно собираются знакомые послушать сонаты Бетховена, которые мастерски исполняет хозяйка квартиры.

На столе стоит начищенный самовар. На блюде — хрупкие пирожные-палочки. Темно-золотистая жидкость распространяет нежный экзотический аромат. Гости пьют чудесный напиток.

— Я предпочитаю это пирожное, — говорит маэстро Россини.

— Ах, пожалуйста, очень приятно! Позвольте, маэстро, я вам запакую немного этих пирожных?

— Будьте любезны. Можете даже насыпать их мне в карман.

Пани Регина берет блюдо, просит маэстро подставить карман.

— Мне очень приятно, что я познакомился с вами. Генека я знаю уже давно. Ваши мальчики играют превосходно. А вы похожи на римлянку, — быстро и без связи болтает маэстро. Такие черные глазки, такой прекрасный носик, такие чудесные, узкие ручки! Говорят, что все польки — блондинки с голубыми глазами, а вы похожи на женщину моей родины, Италии… Увы, Италия, как и Польша, находится под чужеземным игом! Может быть, сыграем с вами что-нибудь итальянское… В четыре руки?

— Что-нибудь из Россини, — любезно отвечает хозяйка.

— Верно, это лучше, чем варварские новости из Дрездена, Мюнхена и Веймара. Я надеюсь, что вы вместе с сыновьями прослушаете какую-нибудь из моих опер?

Толстяк Россини тяжело подымается со стула.

— Enchanté, enchanté… [12] — автоматически повторяет маэстро при прощании. С ним вместе уходит и дядя Эдуард.

Только теперь маленькая гостиная оживляется; многие эмигранты горят нетерпением услышать новости с родины.

— Говорят, крестьяне вырезали две тысячи помещиков!

— Восстали краковские крестьяне и горцы из Хохолова.

— Русские войска заняли Краков уже 24 февраля…

— Дембовского сразила австрийская пуля. Такой замечательный парень…

Хотя эти новости давно уже устарели, в Париже они все еще передавались из уст в уста, печатались во французских газетах.

— Вольный город Краков прекратил свое существование. Австрия захватила и эту старую столицу. Паскевич в докладе царю уверял, что «…Восстание не будет поддержано народными массами, которые больше верят правительству, чем шляхте…»

Пани Регина добавляет:

— Когда я выезжала из Люблина, был получен приказ, чтобы все вывески были написаны на двух языках.

Гости попивают чай, угощаются пирожными и все говорят, говорят о своих городах, о своих заботах.

Нельзя сказать, чтобы у них были общие взгляды. Среди эмигрантов — столько различных партий. Даже пани Регина уже знает что существуют монархисты из отеля Ламбер, приверженцы Чарторыских, знает о военной партии объединенной (Владислава Плятера), демократической, социалистической (Ворцеля), мистической… да и… мистически-мессианистической во главе со Свентославским.

Иногда в квартире на улице Вавен появляется Адам Мицкевич. Он в потрепанном сюртуке, волосы давно не стрижены, дымит трубкой и упорно молчит. Иной раз попросит:

— Играйте, ребятки, играйте, это услада моему сердцу.

Седая прядь волос опускается на лоб, он закрывает глаза и сидит молча.

Мицкевич посещает Венявских редко. Если покажется, гости умолкают. Никто не отваживается нарушить тишину. Это не какая-нибудь неловкость или принужденность, нет, просто присутствие Мицкевича создает особую атмосферу.

— Сыграйте несколько мазурок, краковяков, полонезов. Так, как на родине, как у нас дома.

Генек и Юзек стараются, подражая деревенским музыкантам. Поэту нравится это: по-польски, с темпераментом…

Поэт надымил в салоне, словно смолокур. Иногда целует Генека и Юзика в голову:

— Старайтесь, ребятки, старайтесь. Когда-нибудь из этой музыки возникнет Польша.

Мицкевич внезапно подымается со стула, выходит в переднюю. Он исчезает, не попрощавшись ни с кем, даже с хозяйкой. Это — странность, конечно, но Мицкевичу все прощают, на него никто не обижается. Он тот, который знает, который надеется, верит, ведет борьбу со всяким обманом, избегает всех ловушек. «Я — миллион, ибо страдания миллионов я взял на себя…» Мицкевич это — живая легенда, хотя вездесущая сплетня и его не оставляет в покое. Ходят слухи о какой-то девушке из Вильно. Жена у него больна: детьми-то кому-нибудь надо заниматься?… Друзья поэта пытаются пресечь сплетню, подозрения и обвинения. Впрочем, чего только не говорят в этом Париже о Викторе Гюго, о Жорж Санд, о самом Шопене?!

Проходит месяц за месяцем, прошел год, прошло уже немало дней и недель второго года пребывания пани Венявской в Париже. Газетные известия возбуждают беспокойство. Мир никак не может успокоиться, хотя «священный союз» выдает себя за исполнителя божественных предначертаний. Кто этому поверит? Поляки?

На рыночных площадях, на парижских ярмарках демонстрируют фантастический музей восковых фигур. Объявляются банкротства, ходят слухи о мошенничествах, об убийствах.

Пани Регина внимательно присматривается к своим сыновьям, изучает их. Она хотела бы отгородить их от всякого зла, избавить их души от всякого увечья. Она следит, чтобы они регулярно посещали консерваторию, интересуется знакомствами своих сыновей. Но в Париже, где на каждой улице, на каждом бульваре размалеванные куклы бесстыдно торгуют собой, уследить за мальчиками трудно. Прервать знакомство с Жерменой оказалось труднее, чем взять мальчика из пансиона мадам Вуаслен. Пани Регина нарочно сняла квартиру на улице Вавен, чтобы улица Бержер не была по дороге в консерваторию. Жермена сама нашла мальчика. Она умела его выследить. Юзик мешал. Ничего. Они старались чем-нибудь отвлечь его внимание, чтобы хоть ненадолго исчезнуть в зелени Люксембургского сада. Однако они себя выдали быстро. Пани Регина несколько раз лично провожала мальчика в консерваторию и назад. Правда, Жермены она не встретила.

Но девушка узнала, что ее знакомство с Генеком не нравится мадам.

— Ты меня любишь? — опросила наконец пани Регина как-то сына.

— Очень, я хотел бы всегда быть вместе с тобой.

— А может быть, ты хочешь что-нибудь мне рассказать. Ведь до сих пор ты всегда рассказывал мне о всех своих радостях и горестях.

— Но ведь теперь, когда ты со мной, мамочка, у меня нет никаких забот, — сообщает сын.

— Зачем же ты прячешься с этой Жерменой в саду?

— Ах, этот Юзик, вот ябеда! Он не умеет бегать.

— Что же вы там делаете в этих кустах? — прямо спросила пани Регина.

— Играем в прятки.

— А Юзик почему с вами не играет?

— Он предпочитает забавляться лодочками в воде около фонтана.

Генек смутился под взглядом матери, но не сдался. Через некоторое время матери пришлось снова начать деликатную беседу с сыном. Чему его учил преподаватель из Батиньоль — она знала. Работа мальчика у профессора Массара, где Генек по четыре часа упражнялся в игре на скрипке, не была для нее тайной. Юзик тоже должен был учиться зимой и летом. Иначе зачем он ехал в Париж?

Однажды теплым, весенним вечером мама снова задала сыну вопрос:

— Что это за Ивонна, с которой ты теперь уединяешься в классах консерватории?

— Она тоже скрипачка.

— Какова она из себя?

— Маленькая, хотя она и старше меня, неловкая, полная. У нее зеленые глаза.

— И поэтому ты с ней прячешься в классах?

— Я прячусь? Опять этот Юзик наговаривает на меня!

— Почему наговаривает! Ведь вы ничего плохого там не делаете?

— Я показываю ей, как надо играть, мы вместе учимся.

— Она старше тебя и не может упражняться сама?

— В консерватории у меня много старших коллег и соучениц, которые часто просят моей помощи.

Все же материнское сердце чувствовало, что мальчик избегает бесед на личные темы. Двенадцатилетний скрипач вызывал интерес не только у учениц. Его бледностью и румянцами любовались и женщины постарше. Теперь уже, как правило, после каждого концерта, после каждого выступления Генек опасался смотреть матери в глаза. Иногда в его глазах появлялось странное выражение… Пани Венявская даже написала об этом мужу. Тот ответил:

— Чего же ты хочешь? Мальчик красивый, талантливый. Вот и нравится разным бабенкам. Может быть это и слишком рано, но ведь и весь мир летит вперед сломя голову. Ты ему не давай денег, вот и будет у него меньше поклонниц.

Однажды доктор написал в шутку:

— Консерваторию-то он закончил с золотой медалью, может быть, в Париже он и в любовном искусстве станет лауреатом.

Эти мужчины так легкомысленны!

Родной отец, а не понимает, что грозит сыну. Шутит с вещами, которые могут испортить будущее его собственного сына. С этого времени триумфы Генека не столько радовали мать, сколько тревожили.

Юзик был совсем иным. Воспитывать его было легче, спокойнее. Он свою любовь к маме не проявлял стихийными порывами чувств, но во всем доверял ей. Советовался, расспрашивал ее обо всем, словно мама была энциклопедией.

Мальчики, несмотря на то, что еще не проходили теории композиции, пробовали свои силы в творчестве, и им нередко хорошо удавались небольшие импровизации. Необходимо было продолжать образование в композиторском классе. Дядюшка, гордый успехами своих племянников, помог им в этом.

Теперь не проходило недели без того, чтобы малолетние виртуозы не были приглашены на концерты в аристократические салоны. Жаловаться на это, пожалуй, не приходилось. За мальчиками приезжали кареты. Маме вручались тысячефранковые билеты на расходы по обучению сыновей. У мальчиков был колоссальный репертуар: Моцарт, Бетховен, Крейцер, Паганини, Берио, Бах, Гайдн. Генек, когда его просили, развлекал еще и тем, что мастерски подражал манере игры знаменитых скрипачей. Его феноменальный слух усваивал особенности игры разных исполнителей: ведение смычка, длительные legato, излюбленные пассажи, острые crescendo и glissando. Всех забавляло то, что этот двенадцатилетний мальчик умел по актерски подражать жестам и манерам изображаемого маэстро. Успех немного вскружил ему голову. Он заметил, что кое-кому нравились злые остроты. Особенно салонным львицам. Правда, мама постоянно учила, как ему надо держаться, чтобы сохранить симпатию выдающихся и влиятельных лиц. Увы! Буйный темперамент Генека, да и сама атмосфера Парижа, часто приводили к нарушению маминых правил и предостережений.

Генеку приходилось везде, — на улице, в салонах, даже на квартире у мамы слышать споры, остроты. Даже старые ветераны 1831 года, друзья его отца, с убеждением говорили, что «Христос был первым коммунистом», или «Социализм — это евангелие действий». Даже национальный пророк Мицкевич и тот высказывал подобные идеи.

Фамилию Гизо, бывшего тогда премьером, склоняли на разные лады — одни выражались о нем с восторгом, другие — с презрением. Генек часто останавливался на улице, чтобы послушать какую-нибудь песенку, высмеивавшую растяпу-короля или взяточника-министра.

Мать Генека иногда возмущалась. Что это за страна, эта Франция… Князь Прасслен убил свою собственную жену. Королевского адъютанта уличили в шулерстве. Секретарь премьера брал взятки. Ах, скорее бы вернуться в Люблин! Однако муж был неумолим:

— Мальчики должны закончить музыкальное образование.

Генека и Юзика часто приглашали на разные банкеты. Своими выступлениями они нередко открывали собрания парижской знати. Их награждали бурными аплодисментами. Выступали актеры и актрисы, декламировали стихи Виктора Гюго, разыгрывали сценки из «Севильского цирюльника». В салонах арии из этой оперы приобретали символический характер.

В начале января пани Венявская получила повестку из русского посольства. Повестка ее весьма удивила. Бумажка была казенная, ничего не говорящая. Брат Эдуард предполагал, что речь идет о приглашении дать концерт на новогоднем приеме, т. к. православный 1848 год начинался 13 января. Это на время успокоило ее. Однако, когда пани Венявская пришла в посольство, ей вежливо заявили:

— Желательно, чтобы вы с детьми вернулись в Люблин.

— Можно узнать почему?

— Это только совет. Ваш сын русский стипендиат. Нужно, чтобы с его искусством познакомились в Петербурге.

— Но 12 февраля они обязались дать здесь концерт, — предупредила пани Регина.

— Что ж, — вы выедете из Парижа 15 февраля!

— Я не знаю, успею ли закончить к этому сроку свои парижские дела. Ведь свыше двух лет…, — хотела она продолжать объяснение, но чиновник ее перебил.

— В таком случае, вы уедете 18.

Ответ ее встревожил. Она замолчала. Несколько мгновений спустя спросила:

— Это распоряжение касается одного из моих сыновей? Да?

Чиновник рассмеялся.

— Вы не волнуйтесь, это в порядке вещей. Мальчики учились в Париже, возбудили всеобщий восторг. Они должны теперь показать в столице, чему их научили. Дайте же, пожалуйста, ваши паспорта. На них необходимо поставить печать о разрешении возвратиться в Российскую Империю.

— Извините, я не взяла с собой документы.

— Ничего, принесете их в любой день в приемные часы.

Известие об отъезде Венявских взволновало всех друзей и знакомых и даже дошло до французских аристократических кругов.

Концертный зал «Сакс» 12 февраля был переполнен. Выступали двенадцатилетний скрипач и десятилетний пианист. В программе дуэт на мотивы «Немой из Портичи» в обработке Вольфа и Берио. Автор «Немой» Даниель Обер, директор консерватории, поздравляя Генека в 1846 году с золотой медалью и вообще с успехом, добродушно сказал:

— В этот день тебе по божьему соизволению уготована лучшая награда: к тебе из далекой Польши приехала мать!

Слушатели отнеслись к мальчикам с явной симпатией. Настроение зала передалось нашим исполнителям, что проявилось в легкости и необыкновенной выразительности их игры. Скрипка не заглушала рояля, а его клавиши поддерживали мелодию скрипки.

— Как же они сыгрались… Это, право, новый инструмент со звучанием скрипки и рояля. Закройте глаза, вслушайтесь.

— Давно уже не выступали такие зрелые, прекрасные музыканты. Их мастерство достигает вершины возможного. А ведь это всего лишь дети!

— Феноменально!

Аплодисменты, буря аплодисментов — после каждого номера. Когда мальчики начали Grand Caprice fantastique sur un thème original,[13] композиции Генека, весь зал в восторге замер. Мать слышала биение своего сердца. Теперь уже не только аплодисменты, эстраду заполняют цветы. Весь зал демонстрирует свои симпатии и восторг. Во время вариаций на тему мазурки, сочиненных Генеком, в зале «Сакс» возникают горячие овации, исполненные воодушевления и энтузиазма.На улице Вавен уже ожидают упакованные чемоданы и баулы. Билеты у мамы. Почему посольство настаивало на возвращении Генека и Юзика на родину?…


ВАРШАВА И ПЕТЕРБУРГ

В этом году январь в Варшаве был морозным. Оттепель началась в феврале. По переулкам Старого города бродила холера. Болели и умирали жители Мариенштата, Лешно, Гжибова. Варшавское губернское правление объявило что… «всеобщий неурожай картофеля в 1847 году, несмотря на богатый урожай хлеба, вызывает опасность голода среди крестьян и поселенцев. Поэтому владельцам поместий рекомендуется, чтобы в счет будущих работ выдали крестьянам необходимое количество картофеля и дали людям работу…» А в это время вся Варшава распевала песенку о Малгожатке:


За горами, за лесами

Танцевала Малгожатка,

Танцевала Малгожатка

С пареньками.

Пришел батька, пришла матка.

Ты домой иди, ты домой иди,

Малгожатка.

Не пойду я, что вы, право,

На мне платье, чепчик новы,

Платьице с воланами,

Чепчичек с розанами…

Малгожатка танцевала,

Пока старой бабой стала.

Нет уж стройной девушки,

Баба носит бублички.

На погосте папа, мама,

Малгожатка плачет дома.

В холод, ветер слезы сушит,

Надо было маму слушать!

Мадам Венявская уже два раза была в губернском правлении у тайного советника Туркулла со своим заграничным паспортом. Ее не принимали и только в третий раз ей удалось пробраться в кабинет сановника во дворце Наместника, ранее принадлежавшем Радзивиллам. Заграничный паспорт у нее отобрали, выдали другой — на право въезда в Петербург. Это сделали не сразу, хотя советник Туркулл был чрезвычайно вежлив и живо интересовался гениальным сыном Генеком и талантливым пианистом — Юзиком.

— Вы, надеюсь, не устали в дороге, — умильно сказал советник.

— Благодарю вас. Это возвращение, с одной стороны столь внезапное, а с другой — приятное, так как мы снова на родине, в своем доме, Люблине, — не решает, однако, важнейший вопрос: мальчики должны кончить консерваторию и по классу композиции. Без этого их образование остается незаконченным.

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Будет сделано и это. А может быть, вы с сыновьями пошли бы в оперу?

— Вы очень любезны ко мне и моим детям. Жаль, что не могу воспользоваться вашим приглашением. Мне нельзя терять ни одного часа, в Люблине меня ждет муж.

— Я вас понимаю, сударыня, надеюсь, что в Петербурге ваши сыновья всех очаруют так же, как и в Париже.

— Благодарю вас за любезные пожелания. Могу ли я после получения паспорта выехать в Люблин?

— Конечно, однако прошу вас, не задерживайтесь с отъездом в Петербург. Собственно это надо было бы сделать еще теперь, — подчеркнул сановник.

— Я должна увидеть мужа, побывать дома, — ответила пани Регина.

— Счастливого пути, — вежливо попрощался Туркулл.

Советник, крупный чиновник, в форменном сюртуке с золотыми пуговицами, проводил пани Венявскую в приемную и передал ее в руки своего помощника с приказанием немедленно выдать необходимые документы. Венявскую не задержали: ни «Дочь полка» с госпожей Риволи и Матушиньским в главных ролях, ни приглашение графа Августа Потоцкого. И только лишь дома, в Люблине, она узнала от мужа что в Париже началась революция, что король Филипп бежал в Англию. Но и теперь она не понимала связи между судьбой ее сыновей и этим «королем мещан». Доктор Венявский показал ей «Курьер Варшавский» с переводом статьи Делеклюза в «Журналь де Деба». Знаменитый французский критик писал: «Еще не забыт беспримерный успех, выпавший на долю молодого Венявского, ученика Ламбера Массара, на конкурсе в консерватории в 1846 году. Этот мальчик ростом немного выше своего смычка, победил своих конкурентов великолепным талантом и получил первый приз. Мы счастливы, что можем сказать — он оправдал наши ожидания. Уезжая теперь в Россию, Генрик Венявский хотел недавним своим концертом убедить нас в своих успехах. Трудно сказать, какое удовольствие он нам принес своим очарованием, чуткостью, превосходным вкусом, которые можно было бы считать плодом длительного опыта, если бы не то, что на эстраде перед нами двенадцатилетний мальчик».

Пани Регина была счастлива и одновременно озабочена этими похвалами. Доктор сказал:

— Газету отдай мне, я не хочу, чтобы она попала в руки мальчиков. Похвалы этого рода очень опасны. Они могут плохо повлиять на Генрика. Лучше, если будет меньше причин для легкомысленной спеси.

Рецензия Лео Крейцера, двоюродного брата Рудольфа, знаменитого композитора, критика «Ле Котидиен» и «Газет Мюзикаль» тоже выражала восторг и энтузиазм.

Хотя времени было мало, да и холера парализовала общественную жизнь в Люблине, все же Венявские должны были показать друзьям своих парижских триумфаторов. Приглашение получили только несколько человек. Конечно, нельзя было не пригласить учителя Станислава Сервачиньского. Среди приглашенных обязательно должен быть и граф Францишек Солтык, композитор и добрый человек. Тем более Францишек Суходольский — душа люблинского квартета. Пани Регина долго ломала голову над списком приглашенных, боясь пропустить кого-либо из люблинских меломанов. Нельзя было забывать и о военных друзьях мужа. После совещания с вечно занятым супругом, после того, как все светские условности были учтены, Михалу были розданы пригласительные письма для вручения адресатам.

Тем временем Генек и Юзик бегали по Люблину. Ведь это был их родной город, в особенности Венява — предместье, от которого произошла их фамилия. Генека очень обрадовала встреча с Юльяном.

— Знаешь, Киця, я с тобой играл бы с большим удовольствием чем с Юзиком.

— Ну подумай, куда мне до Юзика! — скромно отвечал старший брат.

— Я тебе говорю, что с тобой мне бы тоже хорошо игралось.

— Лучше расскажи, как там в этом Париже.

— Чепуха, то же, что и в Люблине. У нас даже лучше.

— Генек, зачем ты врешь, Юзик говорил, что там есть консерватория, опера, выставки, король, армия…

— Ну да, это верно, все это в Париже есть, но зато нет Краковских ворот, нет парка, нет папы, нет нашего сада, нет Марыни. Ты удивляешься, что я так говорю? Если бы не уроки, если бы не скрипка, я бы там не выдержал, — отвечал мальчик.

— Но ведь с тобой была мама.

— Вот именно, мама. С мамой было лучше, Приходил Мицкевич, я видел Шопена.

— Ты видел Шопена? — удивился Киця.

— Конечно, видел; Мицкевича я никогда не забуду. Ах Киця! Какие у него глаза!

— А я скоро уеду в Маримонт. У меня должны быть хорошие отметки, иначе меня не примут.

Юлек старше брата на два года; это — серьезный мальчик. Он любит кататься на коньках, играть в лапту, танцевать кадриль, его никто не учил систематически, но он по своей натуре чередовал учение и игры так, что все шло в определенном порядке. На уроках танцев и на уроках математики он держал себя совершенно одинаково.

Генрик, все что не было музыкой, все что не касалось скрипки, считал делом второстепенным. Свою скрипочку маэстро Гроблича он привез назад в Люблин. Еще и теперь он играл на ней охотнее, чем на призовом инструменте Гварнери. Он. пожалуй, ценил эту великолепную, дорогую скрипку, — ведь она была вещественным доказательством его успехов. Однако, он любил тон и вид небольшой скрипочки Гроблича. На этой скрипке он играл с мамой, профессором Горнзелем, учителем Сервачиньским и с детской ревностью защищал эту скрипку, когда коллеги или гости пробовали сыграть на ней. Генек знал, что родители устраивают «чай с пончиками», чтобы показать, как повлиял Париж на развитие его таланта. Он предпочитал бы играть на своей старой скрипке, но родители не позволяли.

— Будешь играть на концертной скрипке. Не понимаю, почему ты хочешь вернуться к обыкновенному инструменту для упражнений? Кроме того Гварнери надо показать таким знатокам как Сухо-дольский и Сервачиньский.

Спорить с отцом было нечего. Да и маме трудно было бы объяснить его желание.

Скрипка, на которой он играл до отъезда в Париж, была лучшей мерой парижского труда и забот о тоне, стиле, чистоте исполнения и виртуозности игры. А то скажут, что это не он, а скрипка, великолепный инструмент, украшает его искусство. Они хотят, чтобы я играл на Гварнери, пусть так и будет… Махнул рукой, удивляясь, что никто его не понимает. Он становился у пюпитра для того, чтобы вместе с Юзиком повторить программу концерта, с которой они выступят на приеме. Их концерт не был повторением выступления в малом зале «Сакс» в Париже. Сочинения Генека включили полностью. Киця их слушал не без удивления. Он предложил брату:

— Слушай, напиши-ка мелодию на слова, какие теперь декламируют во время карнавальных вечеров.

— Что же это за слова? — спросил скрипач. Юлик, шутник и весельчак, начал безмятежно читать:


Разреши мне, моя Франя,

Поднести батончик вместо дани,

Вкусный, сладкий, сахаристый,

Весь в варенье, весь душистый…

Ты возьми его скорее,

Ничего ведь нет милее…

Правда есть бутончик розы,

Он цветет весной пригожей,

Обещает лета грезы,

Украшает жизни сладость…

Он красив… не правда ль Франя?..

Все ж, однако, не милее,

Не нежней, не красивее,

Твоих губок, моя радость.


— Ты что, хочешь петь о Фране, или ей, Фране? Скажи!

— А вот сочини песенку, только чтобы была веселая, тогда узнаешь.

— Веселой она не будет. Слова не те. Батон и слова любви? Киця, ты что, влюбился в эту самую Франю? Сам написал стишки?

— Нет, я переписал в классе. Нашим ученикам очень эти стихи понравились.

— А мне нет, — бросил Генек.

— Не нравятся? Нет, не говори, стишки удачные.

— Как раз подходят к твоей Фране… Что, признавайся!

— Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал? — допытывался Киця.

— И спрашивать не надо, достаточно посмотреть на твою рожицу.

— А что, нельзя? А эти твои парижские Жермены и Ивонны. Юзик мне рассказал…

— Но там не было папы, а в Люблине папа позовет Михала и дело закончится не песенкой, а скамейкой.

— Пусть у тебя из-за этого голова не болит! — сказал Киця.

— Голова, как голова, но может быть поболит где-нибудь пониже, пусть только отец узнает, что я для этой Франи написал музыку.

— А почему он так сразу и узнает?

— А что, свидетеля нет?

— Юзик ничего не скажет.

— Маме то он наверное выболтает все.

— Ты сам выболтаешь! — обиделся маленький маэстро и вышел из комнаты: все его считают малышом, а сами не на много старше его.

Мороза не было, шел мокрый снег и дул сильный восточный ветер. На улице под ногами прохожих хлюпала грязь. Снег залепил окна, стены домов. Зажгли свечи, на подносах разложили свеженькие пушистые пончики и желтые хрусты, поджаренные с ромом. Какой чудный запах! Мальчики бегали в кухню на разведку. Марыся им обещала, что они получат пончики и хрусты, лишь бы только не открывали двери, а то вся квартира наполняется запахом жаренного смальца. Мама смотрела на беготню мальчиков сквозь пальцы. В их детской комнате тоже должен быть порядок. Никакой рваной бумаги, разбросанных книг, тетрадей. Ведь придут друзья и гости. Колокольчики, привязанные к са-ням, уже издалека извещали о их приезде. Мальчики прижимались носами к стеклу, чтобы увидеть, кто из гостей приедет первым. Всех приглашенных больше десяти человек. Да еще некоторые взяли с собой своих дочерей и сыновей. Пусть-ка дети увидят, как надо играть, пусть посмотрят, что сделал Париж из Юзика и Генека. Мужчины угощались пончиками еще до того, как подали чай, и делились таинственными новостями из Парижа, Лондона, Вены, Берлина и Петербурга. Кое кто вынимал недавно полученные письма и иностранные журналы. Дамы приветствовали милую Регину, расспрашивали о Париже, о модах, о ее путешествии, Варшаве, о предстоящей поездке в Петербург… Во время светской болтовни касались различных вопросов: образцов весенней моды, лекарств и средств от мигрени, плохого настроения, советовались, чем выводить пятна, но при этом всегда заявляли:

— Замечательные у вас мальчики! Что ж, у меня дети самые обыкновенные, благодарю бога и за это… Не все дети одинаково развиваются и не у всех одинаковые способности.

— Хороший земледелец, банкир, врач так же нужны, как и художники… — скромно отвечала пани Регина.

Доктор Венявский потчевал гостей нюхательным табаком, предлагал хрусты, угощал чаем. И только тогда, когда заметил, что Солтык, Сервачиньский и Суходольский уже пришли, жестом попросил жену начать концерт.

Разные мамы знакомили Генека со своими дочками, старались его погладить, пытались дотронуться к нему, поправить ему жабо, как будто не доверяли своим глазам, что именно это тот самый мальчик, который стал уже таким знаменитым музыкантом. Ровесники хлопали его по плечам, давали в бок тумака и ободряюще подмигивали.

— Держись брат, не давайся. Послушаем, что в Париже сделали из маминого сынка.

— Ну, наконец, можно начинать… — Генек вынул из футляра своего Гварнери, настроил и шепнул Юзику:

— Свеча коптит, сними нагар.

— Начнем с нашей мазурки?

— Нет, лучше с каприччио.

— Здесь Люблин — значит надо с огоньком. Пусть они услышат, что можно добыть из скрипки.

— А потом я хочу дать Сонату соль-минор, — шепнул Генек.

— Ну, начинай, раз, два, три, — дирижирует Юзик.

Несмотря на то, что кругом еще шумно, Генек трогает смычком струны. Гости утихли. Скрипач играет мазурку с таким чувством, будто он окружен кольцом веселых танцоров. То, что при этом его пальцы, его смычок, пробуждают мелодичную волну танцевальных фигур, приседаний, жестов — не удивительно. Ведь это же мазурка. Этот танец танцуют весело, грациозно, с темпераментом, так как же его играть, — только весело, только с широким жестом сеятеля, который не из мешка, а из сердца вынимает семена и бросает их во вспаханную, ароматную почву…

Генек ищет взглядом профессора Сервачиньского. Он уверен, что учитель правильно поймет его интерпретацию. А, впрочем… еще раз во-всю. Еще раз поближе к танцорке, еще живее, по-польски! Заключительные аккорды гремят как гром.

Гости аплодируют, забывая, что они не на публичном концерте. Контрасты этой мальчишеской мазурки то вызывают лирические настроения, то совсем другие: вот начинается мелодическое притоптывание, умело подчеркнутое пиццикато. Это надо слышать. Такого умения выразить звуком окружающую действительность нельзя достичь никакими правилами… Живее… Наверное, не один раз в отцовском доме слышал Генек команды распорядителей танцев. Ребята «к себе», а девки не жалеть ног… — приговаривал бывало деревенский паренек и танцевал мазурку так, что звенели окна. Вот это танец, вот это музыка… — улыбается Генек и звуками скрипки передает окружающий его мир.

Чтобы не допустить к себе гостей, избежать поглаживания и похлопывания по плечам, Генек объявил:

— А теперь фантастическое каприччио!

Юзик уже взял первый аккорд. Скрипач подхватил темп и режет с размахом, словно деревенский музыкант. Это Каприччио-шутка, дающая возможность показать способности музыканта и все возможности скрипки. Временами кажется, что Генек совершенно не двигает правой рукой, а из под смычка сыплются шестнадцатые, прыгают по струнам, поют, смеются, плачут. Мелодия при этом не теряется. Ее можно легко уловить, легко понять. Из-под пальцев скрипача вырывается мазурка.

Опять аплодисменты, опять восторги.

Профессор Сервачиньский подошел к своему ученику.

— Покажи-ка мне свою скрипку…

Генек подал ему Гварнери и с улыбкой напомнил:

— Я на своей трехчетвертной скрипочке играл, пожалуй, лучше.

Вокруг профессора и ученика образовался кружок любопытствующих.

— Не слишком ли много у тебя флажолетов, украшений? — робко опросил учитель.

— У виртуоза должна быть фантазия…, — ответил мальчик, как будто он был завсегдатаем концертов. — Так меня учил профессор Массар.

— Превосходно! Но ты должен играть как Венявский, а не как Массар.



II

ПИСЬМА ПАНИ РЕГИНЫ К МУЖУ


Дорогой мой!

Уже неделя, как я в Петербурге. У нас в Люблине уже весна, а здесь с моря веют холодные, порывистые ветры и приходится помнить о здоровье своем и мальчиков. Первый публичный концерт состоялся в Михайловском театре. Зал был переполнен. Генек играл 17 концерт Виотти, — тот самый, что на выпускном экзамене в Париже. Кроме того он исполнил Адажио и прусское Рондо из II концерта Берио. Бурные аплодисменты заставили его играть на бис. Генек играл вариации собственного сочинения. Некий А. В. написал в петербургском еженедельнике: «Исполнение Г. Венявского уже теперь заслуживает наибольшей похвалы(!). Понимание Венявским исполняемых им музыкальных произведений, эта превосходная фразировка, присущая только выдающимся музыкантам, эти внезапные переходы от форте к пиано, этот подъем в наиболее выразительных местах, сопровождаемый то ускорением, то замедлением темпа в лирических — все это является доказательством глубокого проникновения в тайны искусства».

Петербургский рецензент на этих похвалах не останавливается. Он пишет далее: «…Г. Венявский, выступая в качестве композитора, заслуживает всяческого одобрения (!). Мы говорим об исполненных им вариациях собственного сочинения. Произведение, исполненное в темпе медленной мазурки, дышит свободной беззаботной молодостью. В вариациях — искусство, с которым преодолены трудности исполнения, достойные настоящего виртуоза, вызвали восхищение всех присутствующих на концерте. Превосходный, исполненный страсти финал с арпеджиями, можно сравнивать с произведениями лучших композиторов (!!!)». Но не только этот рецензент, — а и все петербургские меломаны, весь высокий свет восхищены игрой Генека. Я боюсь, что эти похвалы его испортят.

Действительно, ты подумай, ведь он еще не обучался композиции, а знатоки уже курят перед ним фимиам. Поистине следовало бы пожелать, чтобы эти похвалы были на один-два тона ниже.

Перед концертом Генек выступал в нескольких великосветских салонах. Избежать этого было невозможно. Ты хорошо знаешь, как я не люблю светского общества. Но Петербург сейчас очень важен для укрепления славы и успеха музыканта. Царская столица привлекает их заработками, выгодными местами, орденами, богатыми приемами…

Такой роскоши, блеска и пышности, как здесь, мне еще нигде не приходилось встречать. В сравнении со здешними графскими и княжескими хоромами, сент-жерменские дворцы кажутся скромными. А какие ковры, какая мебель, какие картины, книги! Для того, чтобы русским магнатам создать их райские гнезда, работают итальянские, французские, голландские мастера. Польская аристократия в Петербурге тоже держит дома на высоком уровне. Меня приглашают, что меня стесняет, ибо у меня нет соответствующих туалетов, а здесь — платья, бриллианты, шелка, меха! Смотри, чтобы няня заботилась о Юлике и Олесе. А ты помни о теплом жилете. Рецензии о выступлениях Генека я собираю. А как в нашем саду, обрезаны ли сухие ветки, посыпаны ли дорожки, посажены ли розы и побелены деревья? Этим должен заняться Юлик. Я тоскую по дому. Однако, пока не получу разрешения на выезд Генека и Юзика в Париж, уехать отсюда не могу. Здешний импрессарио предлагает устроить два концерта в Гельсингфорсе и Выборге. Дает 1000 рублей. Дорогу и гостиницы берет на себя. Директор Кажиньский советует не спешить. Импрессарио наверное уплатит вперед 2000 серебром. Говорят, что здесь только так и следует подписывать договоры. Денежки на кон. В каждой стране свои обычаи.


Твоя любящая жена Регина


* * *


Дорогой Тадеуш!

Что ни день, то новость. Генек дает концерт в Дворянском собрании. Директор Александрийского театра, Виктор Кажиньский, тот, что написал популярную мелодию «Влез котик на забор», восхищен Генеком. После концерта он о нем написал:

«Основное достоинство игры Венявского — это не по летам развитое, глубокое чувство, прекрасный, благородный огонь и высокая степень умения оттенять фразу. Сказать ли вам еще о том, сколько слез блестело в черных очах наших салонных красавиц, сколько букетов бросили их белые ручки к ногам красивого, гордого гения. Это была феерия, овация, какой здесь не видели со времен памятных концертов Липиньского и Уле Булля. Присутствовавший на концерте Анри Вьетан сказал мне слова, которые следует запомнить: «Этот ребенок несомненный гений»… вот как пишут о нашем сыне… Не нарушают ли твой сон и спокойствие эти похвалы? Позавчера Генек вместе со мной был приглашен к князьям Долгоруким. Общество избранное из избранных. Были и министры. Говорят, что граф Бенкендорф и граф Нессельроде слушали его игру. На вечере присутствовали великие князья, ожидали приезда самого царя Николая I. Княгиня Долгорукая, дама чрезвычайно элегантная и культурная, вручила мне бумажник с просьбой, чтобы все, что я там найду, употребила на далнейшее обучение сына.

Генек чувствовал себя как всегда хорошо. Он умел всем понравиться. Одна красивая блондиночка с глазами, как два василька, в великолепном платье, по-видимому, парижском, подошла ко мне, представилась и сказала:

«Разрешите, пожалуйста, вашему сыну на минутку пойти со мной в соседнюю комнату. У него такие счастливые руки». Я отказать не могла. В соседнем зале с позолоченными стенами шла картежная игра. Стояло, пожалуй, столиков 20. На зеленом сукне лежали не жетоны, а золотые империалы. Русские аристократы развлекались неизвестными мне карточными играми. Просто открывали талии, вынимали одну карту и на эту карту ставили деньги. Игра состояла в том, что вынимали младшую или старшую карту. Игрок, державший банк… принимал ставки с такой миной, будто это грошевая лотерея. После того, как на карту было поставлено золото, он спрашивал: «может быть еще кто-нибудь попытает счастья? Больше никто?» Он разложил талию на всю длину стола, чтобы было легче вытянуть карту. Красивая блондинка подошла к этому столику вместе с Генеком.

— Я хочу попытать счастья.

— Пожалуйста, но после того, как поставившие до вас закончат игру.

Игроки вытягивали карты и клали перед банкометом. Выигравшая карта оставалась на столе, проигранные банкомет рвал и выбрасывал в корзину под столом. После того, как выигрыши были выплачены, прекрасная блондинка поставила ва-банк на сумму две тысячи рублей.

— Вытяни карту, — сказала она Генеку. Банкомет, не мигнув оком, подвинул все собранное на столе золото в сторону княгини Вяземской.

— Пожалуйста, банк ваш.

— Банк возьмет мой мальчик, — ответила улыбаясь княгиня.

Генек нагрузил золотом все карманы, пришлось держать еще и в руках. Банкомет с улыбкой и не без значения провозгласил известную фразу: «кто счастлив в игре — не счастлив в любви».

— Я еще не раз могу рискнуть, — заявила княгиня.

Но банкомет встал от стола и ушел в буфет.

Генек подошел ко мне. Он был изумлен не меньше меня. «Отдай деньги княгине», — сказала я. Но княгиня просила взять выигранное золото. Она говорила, что у Генека действительно волшебные руки и пригласила нас в буфет на бокал шампанского.

Я благодарила, не зная, как поступить. В таком положении я очутилась впервые…

— Завтра вы отнесете деньги в банк и перешлете на указанный адрес. Они ему пригодятся на дальнейшее обучение.

Когда мы пришли в буфет, княгиня еще добавила, что она чрезвычайно рада этому выигрышу! Весь Петербург шутил, что она счастлива в супружестве и поэтому не может выиграть в карты, а она любит идти против всеобщего мнения и добавила, что ее мужу двадцать шесть лет, а ей уже сорок. Это ее второй муж. В заключение она сказала, что хотела бы иметь такого сына, как Генек. Увы, до сих пор у нее нет детей.

Ты, пожалуйста, дорогой Тадеуш, не удивляйся, если получишь из банка деньги, выигранные Генеком для княгини Вяземской. Русские — удивительные люди, а их женщин совершенно невозможно понять. Я выпила бокал шампанского и пожелала княгине сына. Генек тоже пил шампанское. Иначе нельзя. На приеме у княгини Долгорукой мы возбудили сенсацию. Об этом случае говорят во всей северной столице.

Твоя Регина


* * *


Милый Тадеуш!

Мы в Петербурге уже целый месяц, а известий, получим ли мы паспорта на поездку в Париж, все еще нет. Уже стало тепло. Импрессарио, этакий толстячок с бегающими глазками и не очень чистыми руками настаивает, чтобы Генек поехал на концерт в Гельсингфорс и Выборг. Его фамилия Тимошенко. Я его послала к директору Кажиньскому, так как сама не умею с ним договариваться. 28 мая в Михайловском театре состоится прощальный концерт Генека. Выигрыш у княгини Долгорукой вскружил Генеку голову. Он все время просит парочку империалов и утверждает, что наверное выиграет еще раз.

Я ему объясняю, что такой случай повториться не может, но он хочет попытаться. Я ему сказала, что деньги нам нужны на поездку в Париж, на что он ответил:

«Дам несколько концертов и деньги сами придут к нам».

Я категорически отказала и потребовала, чтобы он одевался к концерту. В конце концов мы решили, что пойдем в Эрмитаж, чтобы развлечься. Что делать дальше, если не поступят известия из министерства о судьбе наших мальчиков? Я, пожалуй, немедленно вернусь в Люблин. Меня не тянут ни театры, ни концерты, ни выставки, ни светская жизнь. Меня беспокоит только судьба наших сыночков.

Однако все происходит иначе, чем мы предполагаем. Господин Тимошенко уже оплатил концерты в Гельсингфорсе и Выборге. Деньги я тебе послала через банк. Здесь ожидают каких-то крупных событий, но каких — я не знаю, это держится в тайне. А впрочем в Люблине все знают лучше, что, где и как: Ах, если бы этот прощальный концерт в Михайловском театре был уже позади.

Твоя тоскующая Регина.


* * *


Дорогой Тадеуш!

Вот уже прощальный концерт прошел. Ты пишешь, чтобы я дождалась решения парижского дела и использовала все материальные возможности. В этом деле мне очень помогает капельмейстер Кажиньский. На прощальном концерте Генек исполнил свое новое сочинение Rondo alla Polacca… Никто не верит, что это он написал. В «Иллюстрированном еженедельнике» Кажиньский напечатал рецензию. Я тебе ее переписываю, чтобы ты скорее ее прочел.

«План этого сочинения так хорошо и разумно составлен, что мог бы оказать честь любому композитору. Основной мотив ми-минор на 3/4, чрезвычайно мелодичен и оригинален. Признаюсь, что когда я слушал это произведение, мне приходила в голову мысль: не приложил ли к нему руку кто-либо из парижских композиторов, хотя мать Генека уверяла меня, что это Rondo написано здесь в Петербурге прошлой ночью. Я был изумлен и, ничего никому не говоря, воспользовался первым его у меня визитом, чтобы в кабинете испытать его теоретические знания. И что же! Мой Генрик не имеет никакого понятия даже о теоретических терминах! Я сажусь за рояль, беру несколько аккордов и развиваю совершенно новую и оригинальную мелодию. Генрик аккомпанирует мне так, словно бы играл разученное по нотам произведение. Я превращаю мелодию в fugato, Генрик от меня не отстает. Внезапно я беру аккорд в совершенно новой тональности, перехожу полутонами почти по всей клавиатуре. А он играет мою начальную мелодию октавами без малейших изменений. Эта импровизация продолжалась почти целый час».

Пожалуй, довольно, чтобы дать тебе понятие об успехе нашего Генричка. В Петербурге говорят о революции в Париже. Об уличных боях. Но об этом я тебе расскажу во время встречи. Цена франка чрезвычайно упала. Как хорошо, что наши сбережение мы держим в золотых рублях… Мы уезжаем в Ревель, Ригу, Дерпт и Митаву. Таким образом, возвращение нам не только ничего не будет стоить, но еще и кое-что заработаем. Заботится ли Марыся о детях и о твоем обеде?

Твоя тоскующая Регина.


* * *


Дорогой Тадеуш! Мой милый муженек!

Кажется, что из нашей поездки в ближайшем будущем и даже в начале учебного года ничего не выйдет. Мы были в Ревеле. Это портовый город на Балтийском море, полный очарования. Старинные стены, крепостные ворота, готические костелы, люди сдержаны и неразговорчивы. И здесь много поляков. Концерт земляка — вот они и пришли, принесли цветы, приглашают в свои дома. Отказать им трудно, они так любезны! Столетний старичок Грохольский угощал нас черешнями из своей оранжереи. Он расспрашивал о Колонтае, Сташице, князе Любецком, Эльснере, Курпиньском и не верит газетным известиям. Благодушный старичок говорит: «Эх, моя милая! Они все лгут. В Ревель приходят корабли: английские, немецкие, датские, шведские, голландские, французские; случается поговорить с просвещенными людьми. Польша была и снова будет! Французский народ требует объявления войны России для освобождения Польши. Это было 15 мая. Моя дорогая! Тогда же некий Барбе захватил парижскую ратушу и объявил независимость Польши. Вот как обстоят дела», — шепчет столетний Грохольский. Польский вопрос стоит ныне на первом плане борьбы народов в Европе.

На Ревельском концерте Генек как всегда играл волнующе и господин Тимошенко удовлетворенно потирал руки — билеты были распроданы. Может, я плохо делаю, что пишу о Грохольском, но теперь везде говорят о движении в Германии, Венгрии, Италии и Австрии.


* * *


…генеральша, баронесса Анжелика де Рэнне, урожденная Иодко, после рижского концерта Генека была по отношению к нам столь гостеприимна, что мне пришлось принять ее приглашение в имение около Пленена. Имение находится на берегу Балтийского моря. Это прежнее герцогство Курляндское. Еще во времена Станислава Августа это герцогство граничило с Речью Посполитой. Население — латыши. Здесь много польских имений. Надо здесь быть чтобы понять энтузиазм, господствующий в концертных залах Митавы, Дерпта. Аплодисменты, цветы, приглашения к Вейссенгофам, Тизенгаузенам, Гильсенам, Платерам. Генек очень плохо выглядит— ему бы пригодился морской воздух. Баронесса де Рэнне упрашивает провести лето в Пленен. Врачи тем более…


* * *


Баронесса Иодко де Рэнне сказала о Генеке так:

— Он нас покорил своим оригинальным талантом. Он сыграл нам романс своего сочинения, который вызвал у нас слезы. Мы с его матерью играли пьесу Бетховена в четыре руки, а он внезапно схватил свою скрипку и, шагая по комнате, божественно аккомпанировал. В Пленен наш сын играл два раза в переполненном зале в пользу бедных. Баронесса одолжила свой рояль. Элегия Эрнста, фантазия Арто, собственные сочинения нашего Генека глубоко взволновали слушателей. Баронесса назвала смычок Генека волшебным. „Son céleste archet fut balsam pour mon âme…" [14] Она повторяла это несколько раз и заявила, что ее дочь, баронесса Бэр написала стихи в альбом Генека.


* * *


Генек написал ноктюрн… dédié à Madame la Générale de Roenne. Souvenir de reconnaissance pour I'accueil bienveillant, que Madame la Générale а bien volulu m'accorder, par son très humble serviteur Henri Wieniawski… [15]


Дорогой муж!

Наконец-то мы возвращаемся в Люблин. По дороге мы остановились в Вильно. Станислав Монюшко был к нам очень любезен. Какой милый человек, а как музыкален! Он восхищен нашим сыном. Монюшко с ним играл. Генеку он тоже понравился.



ОПЯТЬ В ВАРШАВЕ


Трактирчик мамаши Колдрасиньской находится против дворца Паца и принадлежит Колдрасиньскому, но никто иначе не говорит: Торговля у мамаши Колдрасиньской.

Несмотря на то, что на дворе октябрь, термометр опускается не ниже десяти градусов, поэтому баварское пиво производства А. Ленцкого все еще пользуется опросом. Именно в этом трактирчике удобнее всего встретиться с коллегой квартирмейстером и поговорить с ним, ведь он живет по-близости в районе улицы Медовой. Давно уже они не виделись. То есть с того времени, когда маэстро Панофка определил, что Генека нельзя не учить! Как же приятно тогда проходила беседа в ресторане Польской гостиницы на улице Длугой, вблизи Арсенала. Что-то нового скажет теперь друг-квартирмейстер?

Как бы только не опоздать. На Козьей улице движение, на Сенаторской толпы людей, на Медовой двери магазинов не закрываются. К доктору подошел посредник в лапсердаке. Он уже с первого взгляда узнал приезжего.

— Может быть вам что нибудь надо? — хитро спрашивает он.

Доктор улыбнулся. Ему этот вопрос знаком. И в Люблине часто еврейские факторы обращаются к приезжим с этими словами.

— Хаимок, мне ничего не нужно.

— О, вы меня знаете? Ну, так я, наверное, что нибудь заработаю.

— В другой раз, сегодня я занят.

— Когда и куда мне прийти? Может быть вам нужна кормилица для детей? Продается раздвижной стол и шесть кресел. А может быть вы желаете погулять? — не отстает фактор.

— В Варшаве холера, а ты хочешь гулять? Подумай, Хаим?

— Извините, пожалуйста, — что я вижу, и вы идете к мамаше Колдрасиньской? Приятного аппетита.

Доктор вошел в переполненный посетителями трактир. Столики уже с самого утра заняты, ведь недалеко суды, присутствия, рядом монастырь, где капуцины продают настойку, утоляющую все боли.

Квартирмейстер уже занял столик в глубине зала. Бывшие соратники встретились радостно. Доктор заметил, что квартирмейстер похудел и еще больше вытянулся вверх. Квартирмейстер в свою очередь пошутил:

— Лучше всего в Люблине, обрастаешь там жирком.

— Это из-за того, что постоянно сижу в кабинете. У меня мало движения — слишком много пациентов.

Высокий, худой квартирмейстер громко рассмеялся.

— Мало двигаешься, говоришь? А может я тебе напишу рецепт на движение?

— Пожалуйста, может быть действительно и придумаешь, только не настойку на травах, — смеялся доктор.

— Ничего, мы договоримся. Читал в газетах, что ваш Генек выступает у нас с концертом. Видно совет Панофки подействовал.

— Да, мальчик был в Париже и там выучился.

К столику подошла полная официантка, как раз во вкусе мужчин с седеющими волосами…

— Чем могу служить? — весело спросила она.

— А что у вас сегодня?

— У нас все найдется для любителей.

— Мы это видим, глядя на вас… — перебил квартирмейстер.

— Дайте мне сегодняшнее меню… Начнем с зубровки. На закуску два бутерброда с икрой. Только не больше, а то у нас не хватит в желудках места на зразы с кашей.

Доктор не может не улыбаться. Квартирмейстер — человек бывалый. Это видно по его движениям, жестам, по его манерам. Жалко только, что он такой худой…

На столе мигом появилась водка и икра. Официантка, как бы невзначай, зацепила квартирмейстера платьем.

— Что у вас здесь в Варшаве слышно? — спросил доктор.

— Вы лучше спросите, что делается на свете, — шепчет квартирмейстер.

— О, какие-нибудь необычайные известия? — интересуется доктор.

— Теперь все необычайно, дело идет к войне…

— Ну и что же? Нас это не касается.

— А если нас призовут под знамена?

— Кто? и зачем? В нашем возрасте?

— Ты врач, а я квартирмейстер, кто его знает, может быть понадобимся?

— Наши дела уже отзвучали, нам остались только зразы.

— Бем, Дембиньский, Мерославский могут нас позвать.

— Эх, квартирмейстер, у вас уже свои годы, как и у меня. После зубровки можем говорить трезво, критически, спокойно.

— Во Франции снова пожар… — не уступает вояка.

— Мы эти французские огни знаем… Пришлют нам песенку, новую «Варшавянку», а здесь нужны пушки, орудия, полки. Паскевич тоже знает, что делается в Париже. У него небось, тоже ушки на макушке.

— Сам Мицкевич организовал легион.

— Мицкевич большой поэт, а мы что? Маленькие люди… Мы должны считаться с действительностью: видения, химеры, мечты нам не к лицу. Необходимо считаться с тем, что есть. Николай, пожалуй, не даст съесть себя с кашей. Мы можем подождать, что из этого всего выйдет и не будем класть голову на плаху… Разве мало наших товарищей сослано в Сибирь? А скольких лишили имущества! Я — врач, меня убеждают факты!

Худой квартирмейстер замолчал. Опустил нос в тарелку. Вилкой подхватывал поджаренные зерна темной гречневой каши.

— Как они умеют поджаривать эту гречневую кашу, — буркнул он, чтобы прервать беседу на щекотливую тему.

— Дома у нас еще лучше поджаривают.

Приятели опустошили тарелки… Официантка, не дожидаясь заказа, поставила перед ними две кружки баварского пива с шапкой пены. Выпил квартирмейстер, попробовал и врач.

— Чего бы тут еще такого заказать, чтобы соорудить на целый день фундамент под веселье, остроумие и благожелательность ко всему миру?… — подумал доктор.

— Лучше что-нибудь покушать, чем по пустому болтать с врачом. У него сын артист, а сам он ведет речи, словно помещик из под Замостья, у которого много корцев пшеницы на продажу…

Заказали еще по порции пулярды и по рюмочке житной.

На этот раз официантка задела платьем врача.

Подумав, квартирмейстер решил больше не касаться политических тем. Зачем ссориться со старым полковым товарищем? Поэтому он предпочел вести беседу о музыке и о Генеке.

— В газетах писали о триумфах твоего сына. Я чрезвычайно этому рад. Скажи только, это дело доходное?

— Что? Триумфы или известия из газеты?

— Дело в том, что мальчик как будто гений, а отец должен еще платить разным учителям, импрессарио и репетиторам.

— Ответить на это мне довольно трудно. Я еще пока не подвел итоги доходов и расходов. Но ведь то, что сегодня стоит расходов, может завтра принести прибыль.

— Верно. Однако я думаю, что такой парень уже на себя зарабатывает.

— Честное слово, я еще не подвел счетов. Впрочем я должен еще учить и Юзика. И из него выйдет крупный пианист, — доктор предпочитал не касаться темы доходов.

— Да, с детьми беда. Учится, у него талант, — хлопоты. Нет способностей и не хочет учиться, тоже беда.

— Разве твои дети не хотят учиться?

— У меня только единственная дочь, да и та уже невеста, ей шестнадцать лет. Надо готовить приданое.

— Возьмут и без приданого, она из хорошей семьи… Ну, выпьем за наших детей!

Во вторник на концерт в Большом театре собрались сливки варшавского общества, хотя в этот день были именины Виктора и Флорентины, а «Курьер Варшавский» напечатал фамилии жертв эпидемии холеры, бушевавшей в Люблинской, Радомской, Плоцкой, Августовской и Варшавской губерниях. В одной только Варшаве с июля по октябрь умерло 1249 человек. В этот день артист Круликовский выступал в театре «Розмаитосци» — в пьесе Юнга, а артисты Зюлковский и Паничковский в комедии «Мастер и подмастерье». Их выступления пользовались такой популярностью, что все другие представления и концерты не могли рассчитывать на полные сборы. Случилось иначе. В этот вторник зал Большого театра, начиная с партера и кончая галеркой, был заполнен до единого места. Комедия «Быть любимым или умереть» позабавила публику, но… «Справедливая общественность Варшавы единогласно подтвердила мнение музыкальной Европы относительно 14-летнего Генрика Венявского»… так на следующий день после концерта писал «Курьер Варшавский».

«В удивительной его игре чувствуется свежесть и сила, умение и глубокое чувство, достойное зрелого мужа. Ввиду таких достоинств, что же можно сказать о его технике? Разве только то, что Венявский преодолевал все технические трудности так, что они совершенно исчезали в потоках гармонии и чувств. Поэтому постоянно гремели бурные аплодисменты и молодого лауреата единогласно вызывали на сцену восемь раз».

«… Примечательно, что Круликовского в театре «Розмаитосци» вызывали 3 раза, Зюлковского и Панчиньского тоже 3 раза, а подростка-скрипача— 8 раз».

Но и это сравнение не дает понятия о том настроении, какое господствовало в зрительном зале Большого театра. Здесь присутствовали все специалисты-музыканты, весь состав оркестра, выдающиеся певцы, варшавские меломаны и любители всякого рода новостей. Этих было больше всего. Снобизм и мода издавна присущи Варшаве. Во время перерывов рассказывали необыкновенные анекдоты, а в ложах забавлялись сплетней, будто это играет не Венявский, а его учитель Горнзель.

— Как так, Горнзель, моя дорогая?

— Посмотрите, — этот Генек стоит у самой будки суфлера.

— Ну и что же? Действительно у будки…

— Он совсем не двигал смычком, а сыпались гирлянды звуков.

— Да, действительно он играет, почти не двигая правой рукой.

— А вы знаете почему? Он только делает вид, что играет! Вместо него играет солист оперы — Горнзель.

— Где играет? Ведь его на сцене нет.

— Он спрятан в будке суфлера.

Можно было бы посмеяться над этой наивной сплетней, если бы не то, что недавно в Варшаве фокусник Фрыкель показывал интеллигентной публике такие штуки, что все просто диву давались: стеклянные вазоны, откуда ни возьмись наполнялись золотыми рыбками, на виду у публики он съедал две тарелки ваты, пускал изо рта огонь и дым, вытягивал оттуда же сотню аршин разноцветных ленточек и дарил их дамам, сидящим в креслах. И не только это. Несмотря на то, что он был в узком фраке и на сцене кроме него никого не было, он прямо из воздуха ловил коробки с конфетами, шоколадом и дарил их дамам из партера… Что ж по сравнению с этим игра Венявского? Прекрасные дамы, сидящие в ложах, с удивлением качают головами и думают, что возможно вместо Венявского играет Горнзель. Но ничего… Этот фокус быстро будет разоблачен. Ведь мальчик приглашен к Августу Потоцкому и князю Любомирскому, а там суфлерской будки нет…

Родители Генека не успевают отвечать на поздравления и приветствия. Кланяются, пожимают руки, благодарят за цветы… Их приглашают на ужин после концерта. К сожалению, приходится отказаться. Мальчик только что встал после болезни. Ему необходим покой.

После столь блистательного успеха, нужно дать еще один концерт. Но доктор уже не мог оставаться в Варшаве, пани Венявская с сыном принимала визиты поклонников в своем номере в гостинице «Европейской». Она следила за тем, чтобы мальчик не выходил один на улицу и не пропадал где нибудь в городе. Иногда Венявскую посещали матери, у которых тоже были гениальные дети, не имевшие, однако, успеха. Они спрашивали, каким образом создать шум вокруг молодого артиста? Приходили и обыкновенные попрошайки, хоть и одетые довольно прилично. Да, не легко иметь талантливого и знаменитого сына!



КОНЦЕРТ У ПОТОЦКИХ


Пани Регина была приглашена во дворец Августа Потоцкого еще до отъезда в Петербург. Тогда она не смогла воспользоваться этим приглашением. Теперь представился благоприятный случай, чтобы ближе познакомить варшавское общество с сыном. К тому же пани Венявская надеялась встретить кого-нибудь из влиятельных и имеющих связи лиц, могущих помочь в дальнейшей судьбе не только Генека, но и Юзика. Не исключено, что в случае удачи в графских апартаментах можно будет встретиться с самим советником Туркуллом. Прием у Потоцких был назначен на четверг. Генек должен до воскресенья отдохнуть, чтобы показать свой необыкновенный талант с полной силой. От гостиницы «Европейской» до дворца Потоцких всего лишь несколько шагов, но за ними прислали карету с козаком, парнем высоким как тополь — ему было поручено носить за Генеком футляр со скрипкой.

Дворец Потоцких (раньше он принадлежал Тышкевичам) со стороны Крулевской улицы примыкал к костелу монастыря салезианок, с другой стороны— к дворцу князей Четвертыньских. Со стороны Краковского предместья подъезд украшали два атланта, поддерживающие балкон.

Пани Регина вошла в вестибюль, выложенный мрамором, украшенный люстрами, заполненный ливрейными лакеями в белых перчатках, помогавшими гостям раздеваться и показывавшими им дорогу в салон, где должен был состояться концерт. Салон расположен слева. На стенах развешаны шедевры Пуссена, Темпеста, Веласкеза. Вдоль стен стоят скульптуры Кановы, японские и китайские вазы, часы, камины. Сами стены выложены драгоценными тканями. С правой стороны — вход в будуар для дам, устроенный в помпейском стиле.

Дворец Потоцких, недавно реставрированный архитектором Ланци, поражал вкусом и богатством хозяев. О нем много писали в газетах.

Ковры, подсвечники, разнообразные безделушки необыкновенной красоты и ценности… Концертный зал освещен огромными, позолоченными жирандолями по шестьсот свечей каждый.

Этот дворец — такой же оазис, как Виланов, Натолин, Яблонна. Здесь бывали и бывают князья, графы, бароны. Иногда приглашают и таких, как пани Венявская с сыном, чтобы украсить дворцовые приемы и чтобы не только Варшава, но и вся страна говорила, что у Потоцких выступал новый Шопен, волшебник Парижа и Петербурга, новое чудо света.

Примерно через полчаса, к пани Регине подошла красивая молодая дама и очень любезно, по-французски, приветствовала ее в своем доме.

— Мы убеждены, что ваш сын принесет нам огромное удовольствие. Аккомпаниатор уже здесь, все готово…

Генеку пани Потоцкая не сказала ни одного слова, а только изящно кивнула головой.

Генек — мальчик чувствительный и нервный — быстро почувствовал, что здесь смотрят на него, как на дрессированную обезьяну или шпагоглотателя.

Гости Потоцких разошлись по дворцовым палатам. Генек вынул скрипку, тронул клавиш рояля для проверки звука ля, вежливо поздоровался с пианистом.

— Начнем, пожалуй. Услышат — начнут сходиться.

— Неудобно, подождем — пытается успокоить аккомпаниатор.

— Чепуха, мы будем импровизировать казачка.

— Нельзя, неудобно. Мы должны держаться с достоинством.

— Ну, так я играю оберек, а вы, профессор, аккомпанируйте.

В зале присутствует всего лишь несколько человек, но Генек с темпераментом играет огненный оберек.

Музыка подействовала. Гости начали сходиться. Занимают кресла. Генек не без удовольствия продолжает оберек. Одна лишь мать внутренне дрожит от беспокойства. Она знает программу выступления.

Никакого оберка там нет. Ведь она так просила, чтобы он придерживался этикета, а он всегда что-нибудь подстроит. В большом свете надо уметь себя вести. Генек закончил оберек головоломными пассажами. Смычок в его руке двигался словно сабля или шпага. Обыкновенно он умел так играть, что никто не замечал движения его правой руки. Но вот зал постепенно заполнился. Собралось человек двести, разодетых во фраки, мундиры с орденами, с лентами, в великолепные бальные платья. Генек задумался. Что им сыграть? Может быть, что-нибудь на тему песни о Филоне, — ведь они и так ничего не поймут из его музыки. Ноты уже на пюпитре. Пианист спросил:

— Играем Берио?

— Можно и Берио, но только сейчас, а то я хотел бы уже уйти из этого дворца.

— Говори тише, — заметил профессор.

Генек не обращая внимания на зал, играет так, как будто вокруг нет никого. Надо, так надо…

— Ведь такая игра не дает никакого удовольствия. Отбарабаню им Берио. Пусть потешатся.

Его виртуозное искусство доступно не всем гостям. В музыкальных делах они профаны, но хвалят единодушно. Генеку уже надоели выступления в частных домах. После воскресного концерта он уедет в Люблин. Там поиграет в лапту, потанцует с девушками, побродит по городу, а может быть, когда отца вызовут к больному, поедет с ним в деревню.

Он любит слушать деревенских скрипачей. Он любит слушать деревенские песни, наблюдать за весельем в корчмах, за танцами с притоптыванием, посвистыванием.

Adagio прошло сантиментально со слезой, но Русское рондо он сыграл лихо, по-петербургски. Правда, публика не очень разбиралась в стиле игры. Генек с интересом замечает, что зал начинает оживать. Графини и княгини вытягивают шеи, как будто у рояля стоит не он, а целый балетный ансамбль. Он до конца играет в петербургском стиле. Титулованное общество награждает его аплодисментами. Графский лакей подает на серебряном подносе два стакана розового пунша. Профессор пьет с удовольствием — но Генек торопит его:

— Сыграем мое… Rondo alla Polacca.

— Минуточку, превосходный пунш!

Скрипач замечает, что все гости следуют примеру пианиста. Дамы, господа и даже мама с видимым удовольствием освежаются сладким напитком. Около мамы уселся бритый чиновник в мундире со звездой. Генек ударил смычком по струнам. Концерт продолжается, стаканы с пуншем исчезают, — слышно только музыку польскую, люблинскую, нашу. Ритмы мазурки, краковяка, оберка. Удивительно, что у публики ноги сами не начинают танцевать.

Ну наконец, надо исполнить концерт Виотти. Это обязательный номер концерта, ведь именно за него Генек получил в Париже медаль. Однако необходимо немножко отдохнуть. Опять приносят пунш и какие то пирожные.

Чиновник в мундире о чем то беседует с мамой. Это советник Туркулл. Пани Регина со светским вниманием слушает его речь.

— Ваш сын в Петербурге произвел фурор. И сегодня он замечательно играет.

— Спасибо за внимание, однако я совершенно не знаю, что дальше делать с мальчиком, — пользуется случаем пани Венявская.

— У вашего сына Генека ведь императорская стипендия. По всей вероятности и для Юзика удастся добыть кой-какие средства. Его величество очень доволен парижскими успехами Генрика.

— Большое спасибо, но учебный год уже начался, а мы еще сидим здесь.

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Я вам сообщу сразу же, как только получу разрешение из Петербурга.

Генек и не подозревал, что во время его концерта у Потоцких маме удалось поговорить с советником Туркуллом по важнейшему для Генека делу.

— Кажется ваш сын будет выступать еще в воскресенье, да?

— Да, ваше превосходительство.

— А программа та же самая?

— Нет. У сына очень богатый репертуар и он хотел бы играть новые вещи, но импрессарио требует парижских номеров, потому, что благодаря им Генек достиг признания среди скрипачей и крупного успеха у публики.

Генек опять, не дожидаясь знака со стороны хозяйки дома, торопит своего аккомпаниатора.

— Начинаем! Прошу быстрый темп.

Пианист огляделся. В зале еще идет беседа, слышны смех и шутки. Генек прижал скрипку к подбородку и приготовился. В зале это заметили.

Раздался аккорд рояля… Второй удар по клавишам заставил замолчать разговаривавших гостей. Они поудобнее усаживаются в креслах. Третий аккорд вступления. Скрипка врывается полным звуком. Генек бравирует, рассыпает каскад звонкого пассажа и вот уже легато свободное и широкое как океан. Скрипка Генека поет. Рояль волнами звуков поддерживает мелодию песни, овладевая вниманием слушателей. С каждым тактом игра скрипача становится все более чарующей. Она хватает слушателей за душу, приводит их в восторг. Чему же удивляться? Это уже дело привычное, смычок Генека делает чудеса. Ведь 17 концерт Виотти это его коронный номер. Гости внимательно слушают его игру. Даже те, которые в музыке ничего не понимают. Последний аккорд как будто бы пробудил слушателей от сна. Они аплодируют, улыбаются, кричат бис.

Мальчик скрипач поклонился, поблагодарил и начал прятать скрипку в футляр. Он не намерен играть на бис. Довольно. Он взглядом ищет мать. Два, три шага и он уже около нее…

— Идем в гостиницу.

— Гости просят, чтобы ты сыграл еще что-нибудь.

— Я больше играть не буду. Я хочу спать, — капризничает мальчик.

— Неужели ты так устал? — удивляется мать.

— Я хочу спать. Идем мама. Здесь неприятно в этом дворце, — шепчет он на ухо матери.

Профессор продолжает сидеть у рояля. Генек вернулся к скрипке, посыпались аплодисменты.

— Сыграйте им что нибудь из своего репертуара, — подсказал мальчик пианисту.

Для того, чтобы аплодисменты графских гостей не раздавались впустую, профессор начинает Лунную сонату Бетховена. Генек уже рядом с матерью, скрипка в футляре у него в руках.

— Идем уже, нас не заметят.

Пани Венявская ушла с сыном. Потом ей пришлось прислать письмо с объяснением, что мальчик мол действительно нездоров.

А в воскресенье, во время утреннего концерта, Генек играл, как ни в чем не бывало. Он поражал силой, мужественным подъемом, не скупился играть на бис.

В залах Редуты, — по всей вероятности потому, что дело было в воскресенье — собралось много публики редко посещающей концерты. Мастеровые с Пивной, Свентояньской, Кшивего Кола, Беднарской, Мостовой улиц. Они пришли со своими сыновьями. Швейцар не хотел пускать детей. Но они умели решить этот деликатный вопрос.

— Он у меня будет сидеть на коленях. Это для него я, собственно, такие деньги уплатил. Я хочу ему показать, какие бывают дети!

Мастеровой сунул швейцару несколько медных монет, и все уладилось. Во время такого утреннего концерта правила соблюдались не очень то строго. Стоило мастеровому осмотреться кругом и он на многих местах увидел знакомых лавочников с дочерьми и сыновьями.

Весть о Генеке разнеслась уже по всей Варшаве. В то время жители города увлекались музыкой.

В прошлое воскресенье в костеле францисканцев во время богослужения любители исполнили произведения Крогульского и Антония Эльверта, в соборе св. Яна впервые исполнили мессу сочинения Рыдера, в костеле августинцев любители-музыканты разучили большую мессу Бетховена, в Бернардинском костеле шла месса Юзефа Эльснера. Не случайно на следующий день после концерта Генека «Курьер варшавский» напечатал обширную статью с подробным сообщением об успехах 14-летнего мальчика.

Перед отъездом пани Венявская купила на Трембацкой улице газету и к своему удивлению нашла обширную статью, пестревшую словами «великолепный талант», «избранник», «гений». Автор статьи писал:

«… усилия таких музыкальных вундеркиндов могут удовлетворять разве ослепленных родителей, которым кажется, что если их малолетнее сокровище пропилит вариации Берио, или отбарабанит фантазию Тальберга, то из него непременно получится новый Паганини или Лист. Если бог не дал человеку таланта, одного только труда или желания недостаточно. Вместо творчества будет только подражание, вместо святого огня искусства, вместо пылающей души — будет только бесцветная, и рассчитанная на эффект, чувствительность. Генрик Венявский — один из избранников, гений которого открывает ему путь к музыкальной славе».

На глазах счастливой матери показались слезы. Так никто не пишет об обыкновенном мальчике, играющем на скрипке.

А мальчик тем временем сидит в дилижансе и совсем не знает, что о нем так пишут, так оценивают, хвалят. Он делает из бумаги голубей и пускает их по ветру. Дилижанс едет, и бумажный голубь летит за ним то подымаясь, то падая. Как только упадет — Генек опять на коленях мастерит новую птицу. Ему уже четырнадцать лет, а его забавляют такие вещи.

Пани Регина уже прочла «Курьер» и спрятала его в дорожный мешок. Дорога до Люблина далекая. Снова взяла газету, чтобы прочесть еще и другие известия. Взгляд ее задержался на фразе: «…слушая его, я забываю, что передо мной ребенок, мне кажется, я слышу музыканта, которому длительный опыт и труд придали уверенность, чистоту игры и интонации, душа которого способна правильно понять классическую музыку Виотти и который одновременно умеет со вкусом и чувством передать легкие и блестящие произведения Берио и Арто»

Но не только земляк из газеты «Курьер варшавский» писал о Генеке. Везде, — и в Париже и в Петербурге — он возбудил восторг и удивление. Вот теперь он забавляется бумажными птичками. Говорят, что он ребенок… и это удивительно, потому что он все же развивается не так, как обыкновенные дети, его ровесники. Пожалуй, в этом виновата Жермена.

В сердце матери переплетаются чувства счастья, радости, беспокойства, заботы.

Копыта почтовых лошадей хлюпают по осенней дороге.


* * *


Совершенно неожиданно после рождества доктор Венявский получил по почте казенное письмо наместника, запечатанное пятью сургучными печатями, в котором превосходным писарским почерком было написано, что Генрику и Юзефу Венявским разрешается выехать в Париж для продолжения музыкального образования. Письмо взволновало весь дом. Необходимо стирать, гладить, готовить каждую мелочь. А тут на новогоднюю ночь уже разосланы приглашения, на водосвятие тоже готовится приятный вечер. У кого опять больше всего хлопот? Конечно, у хозяйки. Ведь нельзя такое разрешение не использовать. Ведь оно равносильно приказанию. И как это успеть? Как организовать путешествие зимой, чтобы оно прошло без неприятных последствий?

Мальчики уже целых три месяца занимаются учебниками. Они полюбили учителей, понемногу начали забывать французский язык, научились более или менее правильно писать по польски. И вот снова отъезд нарушает установившийся уже было распорядок. Опять доктор Венявский будет получать письма от жены и складывать их в шкатулку с инкрустациями…



НОВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЗАПАД


Дорогой муж!

Мы в Дрездене. Город красивый и весьма музыкальный. Дрезденская опера считается первой в Европе. Мы познакомились с Карлом Липиньским. Он солист здешней оперы. Генек ему очень понравился. Мы даже сыграли квартет Моцарта, т. е. Липиньский и Генек играли на скрипках, а мы с Юзиком исполняли на рояле партии виолончели и альта. Было весело, но были и неожиданности. Профессор Липиньский попросил, чтобы Генек играл первую скрипку. Ты думаешь, мальчик смутился? Провел квартет так, будто он хорошо знает партитуру. Дальше мы поедем через Веймар. Липиньский налаживает нам встречи в Дрездене, а поскольку здесь еще не совсем погасли династические традиции саксонских курфюрстов—все нас принимают с симпатией и очень предупредительны с нами. Липиньский дал нам рекомендательное письмо к Францу Листу.

„Maestro di Maestri. Mit dem besten Gewissen empfehle ich Ihrer Protection den 13-jähringen Violinisten Henri Wieniawski, als ein ganz ausgezeichnetes Talent". (Великий из великих! С полной ответственностью рекомендую вам тринадцатилетнего (ему было 14 лет) скрипача Генрика Венявского, отличающегося совершенно необыкновенным талантом). Но, как я узнала, Лист уже знает Генрика по весьма лестным отзывам из Парижа. Великий виртуоз, композитор, дирижер Веймарской оперы и капеллы воспользовался случаем, чтобы представить нас ко двору и тем самым несколько разнообразить концертные программы Веймарского двора…


* * *


Дорогой муж!

Мы едем поездом, а тащимся словно на перекладных, ибо почти в каждом городе нас приглашают давать концерты. Сонатный дуэт Генека и Юзика — настоящая сенсация и критика расточает похвалы.

Притом, везде одно и тоже: успех и деньги. Думаю, что в апреле приедем в Париж…


* * *


Дорогой Тадеуш!

Благодаря помощи Эдуарда кое как удалось устроиться в Париже. Мы живем на rue des Ecoles. Генек записался в класс композиции Ипполита Коллета, а Юзик будет учиться гармонике в классе Франсуа Базена… В Париже масса сенсаций. Говорят будто бы 2 февраля русские войска вступили в Семиградье. Венгры сбросили Габсбургов с трона. Генерал Бем и Дембиньский пользуются большой симпатией во французских кругах. У Мицкевича здесь тоже есть сторонники… Я пишу тебе об этом, но уверена, что в Люблине знают больше, чем я. Находясь в Париже я не могу быть слепой и глухой, ибо несомненно все, что- касается политики, живейшим образом всех нас интересует.


* * *


Милый Тадеуш!

С мальчиками у меня теперь масса хлопот. Особенно с Генеком. Представь, дала о себе знать мадам Вуаслен. Мальчик три года как с ними расстался, а она обращается с претензиями.

И с какими претензиями? Мужа ее уволили за орлеанские и бурбонские симпатии. Ему не дали даже работы в национальных мастерских. Вообще ему не дают работать даже в качестве носильщика. Ему не могут простить, что когда он служил в муниципалитете, то преследовал базарных торговок. Люди живут здесь не дружно, все в ссоре, атмосфера неприятная. Мадам Вуаслен коротко и ясно заявила, что я как мать должна ей заплатить… за игры Генека с Жерменой.

Я ей сказала, что пожалуй — это я должна жаловаться на то, что они допустили до подобного скандала. Но она на это: «мальчику ничего не станется, а вот мою Жермену никто не возьмет замуж». Ведь Генек уже три года там не живет и с этой девушкой не встречается, а мадам Вуаслен приходит с такими требованиями. Я категорически отказала. Она начала жаловаться на общее положение в Париже, на то, что у нее уже несколько месяцев нет квартиранта и в конце концов просила одолжить ей 100 франков. Мне пришлось отказать и в этом, чтобы прервать с ней всякие отношения. Тогда она мне начала угрожать судом. На что я ей ответила — пожалуйста, и прекратила беседу. Уходя, она жаловалась на своего мужа, который будто бы заставляет ее поступать таким образом.

Вот, уж никогда не думала, что меня ожидает подобный визит и беседа. Генек категорически заявил, что с Жерменой он не встречается и даже с некоторым цинизмом, что меня очень беспокоит, сказал: «а зачем мне эта Жермена? В консерватории все девушки смотрят на меня, как на очень приятного коллегу».

«Что же это ложь»? — спросила я.

«Хуже, это свинство».

Я спрашивала Юзика, не замечает ли он Жерменки в обществе брата. Ты знаешь, что он правдивее и искреннее Генека. Он ответил:

«Нет, он меняет девушек, как перчатки. Его очень любят».

Я сама уже не знаю, что делать и как поступить?

Сегодня в Париже жара 32 градуса в тени. Возможно поэтому я так и расписалась. Мадзини признал легион Мицкевича самостоятельной организацией на службе римской республики. Ты не знаешь, что это значит?


* * *


Дорогой муж!

Извини меня, пожалуйста, за мои хаотичные письма. Но иногда хочется поговорить. В голову приходят беспокойные мысли о самых близких делах. Говорят, что Шопен умирает. Я не могу себе представить музыку без него. После смерти Словацкого (он умер 3 апреля, его похоронили перед моим приездом в Париж) это был бы новый большой удар. Я была на Монтмартском кладбище. Положила на его могилу большой букет сирени хотя бы только за эти несколько слов, вот за эти строки:


Один бог только знает, как мне трудно было

Привыкать к этой жизни, мне подаренной им,

И плестись каждый день по дороге пустынной,

Дарить чувства напрасно, терять силу и гибнуть,

как больной пилигрим.

Оставлять ежедневно краину мечтаний

В гнезда змей возвращаться — вопреки им — не жалить

Мысль заветную тихо лелеять в молчаньи,

Мыслью этой молиться и — проклятья оставить.

Я подсказываю Генеку, чтобы он написал музыку на стихи Словацкого… Извини, пожалуйста, опять я лишу хаотически. Известие о трагической болезни Шопена меня угнетает.


* * *


Дорогой муж!

Мальчик регулярно посещает лекции. Юзик учит уроки старательно со вниманием, а Генек, даже не проверяя на рояле, пишет значительно больше, чем от него требует профессор. Фуга, каденция — это для него дело каприза. Ежедневно по несколько часов он играет этюды Крейцера и все ему мало. Исполнение этих вещичек он довел до такого совершенства, что если бы выступил с ними на концерте то наверное вызвал бы всеобщий восторг. Эдуард часто меня посещает. Он очень удручен безнадежным состоянием Шопена.

Генек считает, что он должен написать собственные этюды для скрипки. По его мнению этюды Крейцера недостаточны для виртуоза высокого класса. Он с любовью вспоминает профессора Марушевского, занимавшегося с ним польским языком. И Ярнушкевича, учителя географии и истории, который сделал его обладателем быть может самого драгоценного сокровища. Знания земель Речи Посполитой, ее рек, гор, озер, полезных ископаемых, таящихся в ее недрах.

Вспоминая о профессорах Чаховском и Концевиче, как о своих учителях латинского и греческого языков, он всегда приходит в хорошее настроение. Я не очень понимаю почему, ведь Чаховский пьяница, а Концевич — фразер. Заинтересовать его античностью они наверняка не смогли.

Я огорчена, потому, что не знаю, как устроить, чтобы в Париже Юзик и Генек посещали уроки, которые подтянули бы их образование хотя бы до уровня гимназии.

У Генека сейчас мания чтения романов. Он приносит домой невероятное количество всяких книг: здесь и Гюго, и Бальзак, и Жорж Санд, и Стендаль — вот его чтение, не знаю соответствует чи оно его возрасту? На набережных у букинистов огромные запасы книг и французских писателей прошлого — Вольтера, Дидро, Констана. Уж не знаю, как это будет, когда придется уезжать в Люблин? Теперь у нас, пожалуй, больше книг, чем нот…

У букинистов на набережной Генек купил романы: «Мальвина или догадка сердца», «Письма Францишки Красиньской», «Мемуары» Сегласа. Не наводит ли на размышление то, как попали эти польские книжки на берега Сены к антиквару, не умевшему их прочесть и не знающему, чему эти книги посвящены. Можно быть уверенным, что только обстоятельства вынудили владельцев расстаться с ними.

Находясь в Париже невозможно отказаться от участия в жизни эмиграции. Иной раз кажется, что не все здесь живут в реальном мире. У некоторых иллюзии заслоняют красноречие фактов. Я люблю поэзию, но опасаюсь глупостей. Мне хотелось бы предостеречь моих сыновей от всяких иллюзий.


* * *


Дорогой муж!

Давно я тебе не писала. На это были свои причины. У меня новые неприятности с мальчиками. Учатся они, как обычно, разве что ходят на различные собрания, митинги — французские и польские. Удержать их трудно. Ведь они говорят одно, а делают совсем другое. А потом за столом и слышишь фамилии: Бланки, Бабеф, Ворцель, Кошут, Гарибальди, Мадзини, Высоцкий, Мерославский, Хшановский…

Это не все фамилии, которые теперь интересуют наших мальчиков. Мицкевич издает Трибуну Народов; этот журнал становится центром всего освободительного движения в Европе. А теперь сенсация:

У Генека появились черные усики, что ему очень идет: это уже не прежний мальчик, у него свой особый мир, хотя ему исполнилось всего четырнадцать лет. Как быстро развивается этот наш ребенок! Трудно поверить, но он прочел воспоминания Шатобриана, что для его возраста преждевременно, о книге мадам Вильконской «Часы отдыха» он сказал: «это для детей». Теперь он читает «Каневский замок» графа Жевуского и «Золотую легенду художников» — Крашевского. Кроме того я у него нашла «Парижские тайны» Эжена Сю и какой то роман Александра Дюма без переплета и заглавия.

Я думала, что буду руководить выбором книг, которые должны быть прочитаны нашими мальчиками. Иллюзия. Юзик — этот еще меня слушает, а Генек молча слушает наставления, но делает по своему.

Музыка все еще остается в их жизни главным делом. Только теперь они мечтают о крупных сочинениях. Они исписывают горы нотной бумаги. Какая будет у нас зима? Подготовлен ли к зиме наш дом? Сделаны ли запасы? Хозяйки нет, так пусть провидение хранит вас…


* * *

Дорогой Тадеуш!

Генек в тайне от меня пишет два скрипичных концерта. Концерт фа диэз минор он хочет написать так, чтобы сыграть его не мог ни один скрипач, кроме него. Концерт ре-минор смогут исполнять только выдающиеся виртуозы. Об этом мне не без гордости заявил Юзик. Я постаралась немножко покритиковать эти проекты и сказала Юзику:

«Я очень ценю композиторские усилия, но ведь такое сочинение, которое может сыграть только автор, — ведь это не серьезно. Мы должны помнить, что у нас есть такой скрипач, как Аполинарий Контский, для которого технические и виртуозные трудности не существуют».

«Ну и что же, — перебил меня Юзик — Генек напишет этот концерт так, что каждый виртуоз испугается его трудностей».

«Преувеличиваешь, мой милый, — и он преувеличивает. Таких произведений быть не может. А впрочем в его годы лучше было бы создать что нибудь доступное всем».

Все же Юзик заявил, что это будет шедевр не под силу даже виртуозам.

По всей вероятности Юзик передал Генеку мои слова. Он что-то пишет и проигрывает с Юзиком. Я слышу через стену, однако не мешаю им. Я знаю, что когда сочинение будет готово, они сыграют его мне, а затем свое мнение выскажет дядя.

Приближается срок экзаменов в консерватории. На этот раз наши сыночки выступят в качестве композиторов. После смерти Фридерика Шопена нет у нас уже композитора, который достойно представлял бы нашу отчизну.


* * *

Дорогой муж!

Вот уже наступил 1850 год. Через несколько месяцев мы возвратимся домой. В этом году здесь ясновидящие и гадалки просто посходили с ума. Во Франции таких магов невероятно много. Декабрьские события весьма ободрили бонапартистов. То обстоятельство, что снова на улицах и площадях полилась кровь, а стены стали местом казни, — мало кого здесь трогает. Мы живем, как на вулкане. Влияние царя Николая Первого очень дает себя чувствовать в Париже. Во всяком случае так мне объяснил положение пан Демидов, бывший супруг княжны Матильды. Ее салон посещают: Сент-Бёв, Тэн, Ренан, братья Гонкуры, Тургенев, Флобер…

Генек пока что прекратил свои концерты. На экзамен он готовит фантазию на темы Верди. Но остановится ли он на этом? Я думаю, что он готовит какую то неожиданность. Ведь ему ничего не стоит за несколько часов до концерта создать великолепную скрипичную пьеску. Как можно было ожидать, Контский намерен затмить звезду Генрика. По Парижу вертятся его поклонники и сторонники. Такие обожатели есть у него и в Берлине.

Его усилия не производят на меня никакого впечатления. В Генеке я уверена, да и Юзик не уступит ему… Они уже подготовили концертный дуэт на тему оперы «Лючия ди Ламермур» Гаэтано Доницетти. Дуэт восхищает своим мастерством и изысканностью… Контский это уже зрелый мастер, а Генек еще только ученик. Кому нужны эти сплетни о какой то конкуренции с нашим сыном? Извини меня, может быть и до тебя дошли вести об этом. Не беспокойся, талант уничтожить нельзя. Как там ведет себя зима? В Париже выдержать можно, хотя печи у них просто смешные, здесь совершенно не умеют заклеивать оконные рамы на зиму.


* * *


Дорогой муж!

Мне пришлось случайно услышать концерт ре-минор, написанный Генеком. Пока что только в изложении для скрипки и фортепьяно. Однако концерт пишется для оркестра и при том большого. «Инструментовка должна соответствовать своему назначению в полной мере». Так говорит Генек и играет это произведение без усложнений. Только бы ему удалось закончить это произведение. Пишу это письмо потому, что может быть последнее обеспокоило тебя. Пусть Контский завоевывает и Париж. Это Генеку не помешает окончить консерваторию и давать концерты. Ты не представляешь себе, как красив и мелодичен финал его концерта. Наверное равного ему нет в скрипичной литературе. Но пока что, это наша тайна.

В Париже много говорят о новой восходящей звезде скрипичной игры. Об ученике Паганини — Камилло Сивори. Пишу тебе об этом, как обо всем, что касается наших детей.


* * *


Милый и дорогой муж!

Вообрази себе, во время выпускного концерта Генек играл совсем не концерт ре-минор, о котором я тебе писала, а совершенные мелочи: «Деревенскую мазурку» и фантазии на темы «Пророка». И получил первый приз. А Юзик тоже разделил этот приз в качестве композитора, — конечно, не без помощи брата. Вот теперь господин Аполинарий Контский может расточать свои чары. Когда речь идет об искусстве, их не бывает слишком много… Когда же мы увидимся? Гектор Берлиоз стал поклонником таланта наших сыновей. Ныне Париж — это музыкальный центр. Опять здесь жарко и нечем дышать. Хорошо, что Эдуард любезно согласился спрятать у себя разного рода мелочи, ибо кто его знает, что может случиться. Пока что я не вижу возможности вернуться в Париж еще раз, а мальчики не раз посетят этот беспокойный и полный очарования город… У Эдуарда останутся почти все книги и газеты, собранные Генеком. С ними на границе не оберешься хлопот. Ты знаешь, какой там строгий контроль, как шарят в чемоданах и сундуках, хотя наши паспорта не возбуждают никаких сомнений. Хуже всех не те в мундирах, а контролеры в штатском. Нужно смотреть в оба, потому, что я убедилась, что дело не в пошлине и не в пропаганде, а в возможности стянуть какую-либо мелочь. Они не брезгают коробкой пудры только потому, что она из Парижа. Им может понравиться блузка, перчатки, туфли.




III

ПОЧЕСТИ, ПОДАРКИ, ЦВЕТЫ, ЖЕНЩИНЫ,

ДЕНЬГИ, ОРДЕНА


Хвалебные гимны в газетах. Концерты в королевских дворцах. Чего еще может желать музыкант, какого еще успеха? А ведь это только красивый, худощавый, черноволосый подросток, с очень изящными женскими руками. У него на верхней губе чернеют забавные усики. Он следит за своим туалетом, бельем, обувью и, как каждый юноша, полон разных причуд. В Киссингене, Баден-Бадене, Гамбурге, Висбадене, Крейценахе, Эмсе, Спаа или Киеве, Кременчуге, Орле он играет перед публикой, смотрящей на него как на экзотическую птицу, как на чудо природы, но как редко можно встретить кого-нибудь, кто понимал бы его искусство, его музыкальность. В Париже, Берлине, Петербурге, Москве, Брюсселе, Гааге его искусство расценивается скорее с коммерческой и салонной точки зрения. На эстрадах все еще выступают Эрнст, Тальберг, Липиньский, Контский, Мишке, Гаузер, Фред, Лунда, Вьетан, Бернацкий, Бадзини. Даже в его родной стране, в Варшаве, Кракове, Познани, Калише, Люблине на эстрадных концертах выступают крупные исполнители. Когда на афишах Варшавы появилось сообщение, что Генрик и Юзик Венявские устраивают свой концерт в Большом театре 16 декабря 1850 г., в столице еще хорошо помнили концерты пианистов Игнация Кжижановского и Юлиана Шульгофа, скрипача Аполинария Контского, виолончелистов Лаврентия Келлермана, Франца Шмидта, Станислава Щепановского. Хроникер газеты «Курьер варшавский» отметил: «Не часто видит Варшава такой съезд знаменитых музыкантов».

Дуэты Венявского на тему из «Лючии ди Ламермур» или исполнение им русского национального гимна, сочиненного князем Львовым, милостиво принятое императрицей 10 ноября не могли особо интересовать варшавских любителей музыки. «Деревенская мазурка», фантазия на тему «Пророка» — это произведения расчитанные тоже на широкую публику. Мамочка хотела бы Баха, Моцарта, Бетховена, притом без вариаций, но такая программа была бы неинтересна покупателям билетов.

Большой театр переполнен. Публика аплодирует, вызывает Генрика. Братья кланяются, благодарят. За кулисами танцовщицы поглядывают на юношей и шлют им красноречивые взгляды. Юзик мало что в этом понимает, но зато Генек прекрасно знает, чего от него хотят девушки. Он знает таких из Парижа, Петербурга, почему бы и не в Варшаве? В это время на сцене артисты играют фарсик «Ротозей из Сент-Флор». Зрители смеются. Юзик ушел в дирижерскую комнату и там ожидает маму, а Генек тем временем, в темном уголке, заставленном разными декорациями, флиртует. Его сюда затащила танцовщица Лиля-Броня. Сквозь шум смеющейся публики слышны отрывки их беседы.

— Ах, как ты хорошо играешь! Я влюбилась в тебя.

— Так отблагодари меня, — отвечает юноша.

— Я могу тебя поцеловать, — кокетливо говорит танцовщица и легонько касается губами его щеки.

— Ты только так умеешь? — юноша внезапно привлек девушку к груди.

Взрыв аплодисментов в зале заглушил часть диалога и протесты Лили.

— Приходи завтра утром в кафе на Трембацкой улице или жди меня у театра, — говорит она кокетливо и исчезает за кулисами.

В зале слышны смех и аплодисменты. «Ротозей из Сент-Флор» возбуждает веселье. Занавес уже опущен, на сцене началась беготня рабочих, а Генек побежал вслед за танцовщицей.

Юзик напрасно обыскал все уголки пытаясь найти Генрика, пока тот сам не выскочил из за какой-то декорации.

— Идем к маме.

— Сейчас иду. Одну минутку.

В Москве или Берлине в программы надо было включать действительно ценные произведения, но и там их не могло быть слишком много. Кассу наполняли посредственные слушатели. Если во время предварительной продажи все билеты раскупались, импрессарио бывал чрезвычайно доволен. Генрик учился практицизму такого рода, ибо знал, что успех зависит от прозаических вещей. Импрессарио любил если в Петербурге Венявский исполнял произведение, посвященное Николаю I, а в Берлине — прусскому королю.

Перед концертом в Гааге объявлялось, что Венявский играл в королевском дворце и что король Вильгельм наградил его орденом «Дубовой короны».

В Берлине, благодаря посвящению произведения Генека прусскому королю, в течение месяца удалось дать шестнадцать концертов с полными сборами, а в Голландии за сезон, виртуоз дал 45 концертов: в Утрехте, Амстердаме, Роттердаме, Лейдене к Гааге. Деньги получала пани Регина. Было их достаточно и у Генека. Не успели оглянуться, как он превратился в салонного щеголя. Он умел быть любезным и свысока относился к практическим делам. Деньги приходили легко и он легко и бездумно их расходовал. Его приглашали в лучшие дома. Он следил за тем, чтобы нравиться людям, чтобы быть интересным. Нередко садился за столик испытать счастье в карточной игре. Он стал частым посетителем казино и игорных домов. Приходил, ставил на красное или черное, но подолгу не задерживался. Если удавалось выиграть, повторял ставку, но не больше. Эта его черта скоро стала известна всем. Сплетни на тему о его карточных успехах помогали рекламировать концерты. Говорили, что он не раз срывал банк. Но не это делало его популярным, а женщины. Особенно в Германии и в России. Здесь уже не танцовщицы из кордебалета, а княгини, баронессы, графини занимали первые ряды кресел, пренебрегая вездесущей сплетней.

Они появлялись на всех его концертах, ездили за ним из города в город только лишь затем, чтобы полюбоваться стройным, гибким, молодым скрипачем-волшебником. Когда Юзик подрос, положение стало совершенно невыносимым; он становился как бы тенью брата.

Мама даже его просила, чтобы он обращал внимание на поведения Генека, но тот умел подсунуть Юзику поклонницу, а сам пользовался полной свободой. Много огорчений доставила Юзику и пресса.

Ведь он был прекрасным пианистом и хорошо играл, а в рецензиях ему отводили роль аккомпаниатора. Поэтому гонорар распределялся не поровну. Медленно нарастали недоразумения. Предотвратить их не могла даже мама, которая все еще заботилась о сыновьях.


* * *


В Варшаве идет снег. Декабрьское утро. На Театральной площади — толпы людей. Генек, одетый в хорошо сшитую бекешу, с бараньей шапкой на голове, прохаживается под арками театра и посматривает на дверь, откуда должна выйти вчерашняя знакомая. Он полагал, что она выйдет через дверь, ведущую в помещение дирекции, а она в обществе еще двух девушек вышла со стороны дворца Бланка. Генек делает вид, что ее не замечает. Он не хочет лишних свидетелей, но танцовщица прощается со спутницами и направляется к нему. Ее подруги не хотели верить, что она идет на свидание со вчерашним волшебником-скрипачем. Теперь — сомнений нет.

— Ты замерз? — говорит она громко, как бы желая, чтобы все видели и слышали.

— Почему я должен был замерзнуть?

— Ты холодно со мной здороваешься.

— Театральная площадь, люди, сплетни.

— А может быть я тебе сегодня не нравлюсь?

— Так поцелуй меня, чтобы не было сомнений, — быстро говорит Генек.

Танцовщица, привыкшая к театральным играм, бросается ему на шею и целует, будто встретила родственника.

— Куда же мы пойдем?

— Куда хочешь.

— Идем ко мне.

— К тебе? Хорошо. Может быть, позвать извозчика?

— Зачем, — я живу на Пивной улице, здесь рядом.

Они идут узким тротуаром не видя людей. Генек взял танцовщицу под руку, смотрит на ее профиль. Блондинка, прямой, тонкий и нежный носик, ясные глазки. Одета в пальто из толстого, пушистого сукна, на шее котиковый воротник, на голове целое сооружение… Красивая девушка.

— Иду к тебе, а не знаю, как меня встретят?

— Я снимаю комнатку у одной старушки. Нам никто не помешает.

— Никто? Даже канарейка? — шутит юноша.

— Канарейка? Откуда ты знаешь, что у меня канарейка?

Они поднялись на третий этаж, по темной лестнице. Комната с кухней, маленькая прихожая и мрачная ниша, что-то вроде алькова. Комнатку занимает танцовщица. Обстановка шаблонная: старая пальма, скромная койка, несколько кресел, полированный шкаф и бидермееровский диван с голубой подушкой. На стенах олеографии.

Генек хотел раздеться в прихожей, но танцовщица втянула его в свой уголок. За окном по доске бродили голуби и громко ворковали. Гость повесил бекешу на дверях, рядом с салопом хозяйки.

В комнате было тепло.

— Садись, будь гостем, — пригласила девушка.

Генек сел и… не знал, что дальше делать. Находясь в четырех стенах наедине с девушкой, он потерял отвагу. В этом положении он не очень умел вести свободную беседу.

— Как тебя зовут? Лили?

— Броня… Лили — это театр. — Ты давно работаешь в театре?

— Примадонной я сделалась недавно, — ответила девушка с гордостью.

— У тебя есть родители?

— Есть. Только нас восемь человек и дома нет места… Впрочем родители живут далеко на Охоте.

— А чем занимается твой отец?

— Ну, зачем тебе это знать. Все спрашиваешь и опрашиваешь. Я тебе не нравлюсь?

— Нравишься. Ты такая красивая.

— Что ты знаешь о моей красоте. Ведь ты меня не видел в трико…

— Так покажись. Никто не мешает.

— Приходи в театр, когда я буду танцевать, там меня увидишь.

— Я не знал, что ты такая скупая. О, я вижу у тебя книги.

— Да, я люблю читать. Я очень хотела бы учиться!

Генек недоверчиво слушает и удивленно смотрит.

— Зачем ты меня сюда привела?

— Потому, что ты мне очень нравишься и играешь замечательно. Но… подожди — сейчас мы напьемся кофе со свежими булочками.

— Я думал ты дашь мне чего нибудь покрепче.

— Ты мне нравишься и без вина.

Молодая хозяйка быстро выбежала из комнаты и принесла на подносе угощение.

— Сколько тебе лет?

— Я старше тебя, Генек. Я танцовщица, а это прибавляет годы. Пожалуйста, попробуй мой кофе и расскажи мне о Париже, о Петербурге, Брюсселе, о больших городах, театрах, интересных людях…

— Я предпочитал бы не говорить, а прижаться к тебе.

— За кулисами уже несколько дней во время репетиции о твоих талантах много говорят певцы, музыканты, режиссеры, журналисты. Я так хотела с тобой познакомиться. Когда я тебе увидела и услышала, мне показалось, что ты воплощение моей мечты. Я влюбилась в тебя.

— Пока я этого не замечаю.

— А я говорю совершенно серьезно. Я бы хотела быть с тобой всегда.

— Но я же в Варшаве временно, — вырвалось у Генека, — у меня договоры на концерты в России и заграницей.

— Вот именно, мечты никогда не сбываются.

— А мои сбываются. Я всегда достигаю того, чего хочу.

— Вот как, в таком случае я буду твоим первым неисполненным желанием.

— Так ты для этого меня сюда привела?

— Нет, но ты испытываешь судьбу.

— Судьбу? Что такое судьба, ты и судьба, — помимо воли юноша становится нетактичным. — Такой девушки еще не встречал.

— И больше не встретишь, потому что я люблю только тебя одного. Благодарю тебя, что ты подарил мне минутку своей жизни. Приходи завтра в театр.

— Да нет, что за шутки?

— Иди уже. Я хочу сохранить свои мечты о тебе. Помни, когда будешь в Варшаве, не забывай обо мне. Меня зовут Броня, примабалерина варшавского балета. Ах, если бы я так умела играть на скрипке…

Генек, обманутый в своих ожиданиях, надулся. Однако минуту спустя встал, подошел к Броне и поцеловал ее. Она не защищалась и даже прильнула к нему, но затем выскользнула и отворила дверь в кухню, где находилась хозяйка квартиры.

— Я не могу принимать бесплатно угощения от незнакомых, — пробормотал обиженный юноша и высыпал на поднос содержимое своего кошелька. Танцовщица продолжала стоять в дверях кухни. Ему ничего не оставалось делать, как только одеться и оставить негостеприимную квартиру.

Генек не попрощался. Только находясь уже в коридоре бросил короткое «до свидания».

На Пивной улице у него закружилась голова. Еще ни разу он не встречал такого отношения.

— Что это значит?

Он был еще слишком молод, чтобы отличать правдивое девичье чувство от женской забавы. И все же танцовщица достигла своей цели: прошли годы, он забыл королей, князей, рецензентов, а вот о Броне помнил всегда.

Была ли она искренняя или нет? Почему она назначила ему свидание в это утро после концерта? Бывая потом в Варшаве он искал встречи с ней. Но она не хотела этого. Одно время она была приятельницей сенатора и даже перевелась в Петербург, на сцену императорской оперы, в то время, когда и Генек служил в столице. Здесь мог Генек видеть ее грациозность, классическую красоту. Однако она избегала встреч.

Венявский запомнил маленькую танцовщицу на всю жизнь, а ведь он умел не обижаться и вычеркнуть из памяти молчание Эдуарда Ганслика в его рецензии на концерт, на котором он играл вариации на тему австрийского гимна, что было лишь актом вежливости по отношению к Габсбургам. Он не обижался и на Юлиана Клачко, автора «Флорентийски вечеров», который в статье, напечатанной в журнале «Вядомости польске», пренебрежительно отозвался о братьях Венявских.

Однажды Генек выступал в Шенбрунне. Сам император Франц Иосиф в присутствии аристократии, дипломатов и генералов соблаговолил выразить ему свое удовольствие. Казалось бы, что люблинскую Веняву встречают величайшие почести, но и этому скрипач не придавал значения.

— Этот император так же хорош, как и всякий другой, — воспоминал он впоследствии.

После концерта его пригласила к себе эрцгерцогиня Рената. От такого приглашения отказаться невозможно. Она ему сказала на изысканном французском языке:

— У меня к вам очень важное дело.

— Я весь к вашим услугам, ваше императорское высочество.

— Я буду вас ожидать в четыре часа дня.

— Я не знаю адреса.

— Любой полицейский в Вене укажет вам мой дворец.

— Я должен взять с собой инструмент?

— Как вам угодно, — засмеялась эрцгерцогиня.

Это была дама тридцати с лишком лет, блондинка с искусно уложенной на голове прической.

— Слишком сильно пахнет, — раздраженно подумал Венявский.

Духи ее действительно не венские. Их приготовляли специально в Париже или в Константинополе.

В то время Вена восхищалась певицей Терезой Миланолло. О ней писали газеты, о ней говорили, ею восхищались. Приглашение в Шенбрунн к эрцгерцогине Ренате могло переключить внимание венской публики на скрипача. Уже на второй день его выпуклые черные глаза, бледное лицо, небольшие усики и стройный стан будут известны всей Вене. Его будут осаждать любопытные журналисты: он станет знаменитым. Импрессарио настаивал. Необходимо пойти к эрцгерцогине.


* * *


На следующий день Венявский с опозданием на 15 минут подъехал на извозчике к замку эрцгерцогини Ренаты, стоявшему в переулке около рынка. Его с почетом встретили слуги в великолепных ливреях. Мраморная лестница, устланная пушистыми голубоватыми коврами, античные скульптуры, вывезенные из Италии, гобелены, развешанные по стенам — вели в апартаменты на втором этаже. Лакей, встретивший Венявского, передал его другому, еще более великолепному и важному. Последний молча и бесшумно подвел его к двери сверкающей белым лаком, и впустил в комнату с большими венецианскими окнами. Комната была украшена французскими картинами, развешанными на стенах, бронзовыми, потемневшими подсвечниками; на полу лежал пушистый светлый ковер, легкая мебель в стиле Людовика XVI, на которой, казалось, никто никогда не сидел, стояла вдоль стен.

Его приняла фрейлина, одетая в придворную форму с орденом на груди и снова молча и бесшумно повела его дальше, в глубину апартаментов, искоса поглядывая на него. Скрипач двигался автоматически, но казалось ему, что он стал как бы вещью, переставляемой прислугой. Он не любил выступать в такой роли.

— Да, но это же императорские апартаменты — припомнил он слова импрессарио, — завтра о твоем визите узнает вся придунайская столица и — ко всем чертям Тереза Миланолло — колоратурное сопрано. Придется венцам подыскать тебе соответствующий зал и заполнить его лучшей публикой.

Генек знает, что ему нельзя допустить промах и нарушить этикет габсбургского двора. Ведь ныне этот двор является законодателем этикета для всех царствующих домов в мире. Еще в Люблине мама говорила об обычаях габсбургского двора…

Обстановка здесь замечательная: ковры, паркет, светильники, мебель, цветы и даже целые деревья. Придворная фрейлина с орденом на груди оставила его одного.

— Ее императорское высочество просит вас, — заявила она, вернувшись через некоторое время, и ввела его в небольшой будуар.

— Очень приятно вас видеть!

Генек отвешивает глубокие придворные реверансы, заученные при помощи импрессарио.

Эрцгерцогиня протягивает ему белую, жирную, надушенную руку. Молодой виртуоз кланяется и прикладывается к ручке по всем правилам этикета.

— Я полагаю, вы себя хорошо чувствуете в Вене?

— Да, благодарю вас, Вена мне очень нравится.

— Вот, пожалуйста, садитесь… сюда.

Генек сел на диван рядом с эрцгерцогиней.

— Почему вы так бледны?

— Это у меня от природы.

— Не опускайте глаза. Ах, какие они у вас черные, блестящие.

У Генека пересохло во рту. Он провел языком по губам.

— У вас розовый язык. Может быть, вы хотите пить?

— Нет, благодарю вас, не беспокойтесь, пожалуйста, ваше высочество.

— А может быть у вас есть какое-нибудь желание?

— Желание? — переспросил молодой человек.

Эрцгерцогиня добродушно с пониманием улыбается и придвигается ближе к черноокому скрипачу.

— Не хотите ли раздеться?

— Раздеться? — в недоумении переспросил Венявский.

— Идите вот туда — за ширму.

Генек удивлен и выведен из равновесия. Эрцгерцогиня громко смеется.

— Смело, смело, ведь я вас не съем. Я думаю, что вы в любви отличаетесь таким же талантом, смелостью и огнем, как и в музыке.

За ширмой стоит белое французское ложе. Одежды герцогини необычайно быстро падают к ее ногам. Она стоит перед Генеком, как грудастая, широкобедрая Венера. Генек не знает и не понимает, что с ним происходит.

Эрцгерцогиня забавляется им, как комнатной собачкой, канарейкой, безвольной куклой. Подает ему сочные апельсины и налитые соком зеленоватые гроздья винограда.

— Скрипач, ты замечательный, но пока еще не мужчина… — заключает эрцгерцогиня Рената. Не желая однако его оскорбить, она добавляет:

— Я непременно буду на твоем концерте. Ты играешь е темпераментом, неистово, забываешь обо всем. Вот это я люблю.

Спустя час Генек шел по Рингу, ошеломленный приемом, которого он удостоился во дворце эрцгерцогини. Жирная дама даже не искала никакого предлога, чтобы исполнить свое желание, так как она предполагала, что музыкальный темперамент должен соответствовать мужскому. По-видимому после ухода скрипача ей пришлось изменить мнение.

В гостинице интендант эрцгерцогского дворца вручил ему перстень с алмазом. Перстень был слишком велик для его крепких, но тонких пальцев.



В КРАКОВЕ


Венские мартовские теплые дни располагали к прогулке, хотелось посидеть в кафе… но Венявокий охотно посещал музеи, библиотеки, ходил в театр. На концерте в зале «Общества друзей музыки» он встретил эрцгерцогиню Ренату. Хотел ей вернуть перстень с алмазом. Не удалось. Зато Чаконну Баха он сыграл с таким блеском, что слушатели встали с мест.

К своему изумлению, выступая 17 апреля в Кракове, едва только под аккомпанемент оркестра зазвучали певучие трели Мендельсона, он заметил в креслах полную блондинку в обществе нескольких дам. В этот вечер его скрипка звучала удивительно мягко, ласкающе. По-видимому, причиной этому была акустика зала. Казалось, он играет не двигая смычком. Сочные и нежные тона, возникающие под его пальцами, напоминали теплый весенний ветерок, пахнущий свежими почками распустившейся сирени, словно это был танец самой весны… Сорвалась буря рукоплесканий. Он улыбкой поблагодарил публику. Во время исполнения фантазии из Дон Жуана, Юзик шепнул ему:

— Смотри, вон сидит эта австрийская толстуха.

— Пусть себе сидит. Ты лучше смотри — сейчас начнем играть «Пиратов» Эрнста.

Рядом с ней дамы из дворца «Под баранами».

В зале все еще звучали аплодисменты, слышались приветственные возгласы. Скрипач тихо тронул струны и остановился в задумчивости.

И вот снова поплыли звуки скрипки и рояля. «Пираты» это не Бах, а жонглирование смычком и пальцами. Для скрипача — это не игра, а вольтижировка, захватывающая слушателей, но не его, исполнителя. Генек исполняет штучки такого рода без особого напряжения. Возможно именно потому, что он так спокойно исполняет эти головокружительные пассажи, публика так возбуждена, шумит, бурно аплодирует. А что будет, когда по общему требованию сыграют «Негритянскую песню» Готшалка, «Мазурку» Вольфа, или «Русский карнавал» собственного сочинения?

В антракте он получил приглашение на ужин во дворец Потоцких. Он устал и идти туда не очень хочется. Однако, отказаться нельзя. Впрочем надо пойти хотя бы для Юзика. Там будет весь Краков с Кшешовицами, Тарновом, Дзиковом. И… там он встретит эрцгерцогиню Ренату. Во дворце, вслед за газетой «Час», во многих вариантах будут повторять, что Генрик Венявский объединяет в себе прославленную мощь Липиньского с нежностью Эрнста и юмором Паганини, а что касается исполнения, техники, то можно с ним сравнить, пожалуй, одного только Вьетана.

Что же они скажут, когда услышат «Вдоль по улице мостовой» — вариации, написанные для увеселения царя Николая. Двенадцать капризных, веселых, народных, русских мелодий, исполненные в Кракове в присутствии австрийской эрцгерцогини — не примут ли это за демонстрицию, оказалось нет! А может быть гофраты не заметили? Что это, у графов нет ушей? С балкона и галереи кричат бис. Музыкантам, меломанам, сидящим в партере эта бурлеска нравится.

Скрипач понимает, что закончить концерт русскими мелодиями нельзя. Посмотрел в зал, поклонился и объявил:

— Бах — «Чаконна».

Это классическое произведение должно уравнять все различия в суждениях и удовлетворить гофратов, генералов и… агентов полиции.

Во дворце «Под баранами» в салонах на бельэтаже, освещенных a giorno, собралось изысканное общество. Сегодня семнадцатое апреля. Не все помнят, что означает эта дата. Что же, напомнить им улицы Варшавы? В стенах тихого патриархального Кракова с помнящими седую старину Сукенницами, мариацким собором, через пять лет после весны народов, семь лет спустя после галицийского восстания — не стоит вызывать воспоминаний. Из окон этого дворца видели создание Краковской республики и ее исчезновение с карты Европы, присоединение к габсбургской монархии.

Вокруг полной, красивой эрцгерцогини Ренты снуют титулованные гости во фраках и мундирах с орденами. Беседа идет об охоте в Геделло. Здесь никто не посмеет сказать непродуманное слово. Обычная салонная беседа. Усталые Генек и Юзик вообще не интересуются разговорами. Пришли — ибо таков этикет. Пришли по совету импрессарио. Впрочем, приглашением во дворец «Под баранами», нельзя безнаказанно пренебречь.

Эрцгерцогиня поднялась со своего места. Она хочет пройтись по салону. Она улыбается почтенным, высокопоставленным дамам, аристократам одетым в контуши. Она любит подогревать родовую спесь, которая из замков и дворцов привела сюда представителей гордой знати. Они готовы на все услуги и, несмотря на свою гордость, все еще предаются разным иллюзиям. Поэтому так легко пользоваться посредничеством достойных матрон во всякого рода делах.

— Эрцгерцогине ни в чем нельзя отказать. Рената Габсбург обратила внимание графини на стоящего у камина Генека и попросила оказать ей небольшую услугу. Она хотела его видеть завтра и побеседовать о венских концертах. Графиня — женщина худая и длинная как четки. Одета в бесцветное платье, пахнущее нафталином. На Генеке сегодня безукоризненный фрак. Волосы причесаны как у женщины, с пробором посредине. Концы волос завиты. Черная голова блестит.

Графиня с вялой усмешкой спешит выполнить поручение высокой гостьи.

— Разрешите, я сам поговорю с ее высочеством.

— Это может привлечь внимание. Зачем возбуждать подозрения.

— Подозрения? Какие подозрения? Я должен немедленно выехать в Москву.

— Завтра утром вы скажете это эрцгерцогине Ренате. Моя подруга привезет вас из гостиницы. Будьте готовы к двенадцати часам.

Скрипач не сказал больше ни слова. В его голове промелькнула мысль:

— Кажется габсбургский перстень с алмазом у меня лежит в чемодане.

Дождавшись ухода графини Генек отыскал брата,

— Юзик, идем домой.

— Мы бы могли сыграть что-нибудь на этом графском приеме.

— Не хнычь.

— Импрессарио будет недоволен.

— А тебе не все равно? Ведь отсюда мы уезжаем в Москву.

Они сошли вниз, взяли из гардероба пальто. На рынке они задержались. Может быть подождать, когда зазвучит гейнал — традиционный трубный сигнал с колокольни собора? Уж скоро полночь.

На рынке нет никого. Около Шевской улицы скучает полицейский. Пусто и на линии А—Б. И снова скучающий, заспанный полицейский торчит на углу Флорианской. Вдоль Сукенниц прохаживается сторож с алебардой.

Рынок озарен бледным светом луны.

— Пошли спать, — говорит Юзик.

— Давай спросим у сторожа адрес какого-нибудь веселого дома в Кракове. Хорошо бы попытать счастья.

— Нет, идем лучше домой. Мама будет беспокоиться.

— Не будет, она подумает, что мы в гостях у графини.

Все же Юзика убедить не удалось. В гостинице Генрик начал поиски габсбургского перстня с алмазом.

— Что ты так роешься в чемодане?

— Ищу кое-что.

— Оставь, утром само найдется.

— Как же там было на приеме в доме «Под баранами»? — спросила мать приоткрыв дверь.

— Великолепно, лучше и быть не могло.

— Ну, идите спать, а завтра расскажете мне о своих впечатлениях.

Дверь закрылась. Звуки гейнала долетали с башни. Наступила апрельская полночь.

Мама на заре ушла в костел к утреннему богослужению. Мальчики спят, отдыхая после вчерашнего концерта. Импресарио мог бы организовать в Кракове еще один концерт, но теперь это уже невозможно. Они должны вовремя поспеть в древнюю царскую столицу. В условленный час к подъезду гостиницы подъехала карета. Об этом сообщил Генрику портье. Мама попросила, чтобы он был вежлив и воздержался от чудачеств и излишних шуток. Ливрейный кучер ударил по лошадям и они поехали через Флорианские ворота. Дама, сидевшая внутри кареты, молчала. Скрипач почти не замечал ее. Карета остановилась у подъезда двухэтажного здания. Дом стоял в старом саду, а может быть в запущенном парке. Дверь открыл лакей в повседневной рабочей одежде. В сенях стояло чучело медведя. На стенах развешаны роги оленей, головы диких кабанов. Лакей помог Венявскому раздеться. Молчаливая дама ввела его в комнату, уставленную мебелью в стиле XVIII века, со светлыми секретерами, комодами, шкафами с деревянными инкрустациями. Кружевные салфетки очаровывали нежностью рисунка. Стены комнаты украшены чернобелыми портретными силуэтами в легких рамках за стеклом. Среди них Венявский заметил портрет Тадеуша Косцюшко.

Он не успел еще осмотреться вокруг, как приоткрылась дверь и его позвали на французском языке:

— Entrez vite![16]

На пороге стояла эрцгерцогиня Рената во всей своей красоте.

— Я стосковалась… Ты вчера играл демонически.

— Демонически? Я играю то, что написано в нотах.

— А кто пишет эти ноты?

— Эрнст, Моцарт, Мендельсон.

— Но и ты, дорогой Венявский.

Скрипач по всем правилам этикета приложился к вытянутой руке. Эрцгерцогиня поцеловала его в губы.

— Нет. Я тебя прошу, скажи, что это? В тебе есть какая-то колдовская сила. Перед тобой не устоит ни одна женщина. В тебе есть что-то необыкновенное… — говорила эрцгерцогиня, как в бреду.

— Что же необыкновенное? Может быть новая прическа?

— Фи, не хорошо. Такие прически носят кокетливые девчонки. С пробором посредине.

— Это венская мода, — пояснил Генрик.

— Я предпочитаю твою прежнюю прическу. Почему ты не взял с собой скрипку?

— Я принес себя, — осмелел Генрик.

— Да правда. Я хочу, чтобы ты сегодня был добр ко мне.

— Не понимаю. Я всегда желаю добра вашему высочеству.

— Ах, я хочу, чтобы ты полюбил меня.

И эрцгерцогиня принялась нетерпеливо и жадно ласкать музыканта.

Хотя Генрик пережил уже немало приключений, у него от ласк эрцгерцогини закружилась голова. Толстая германская Венера с массивным бюстом и крепкими ногами была еще более предприимчива, чем прошлый раз.

Генрик очнулся быстро и в мгновение ока оделся. Он пытался восстановить пробор и никак не мог попасть гребешком на нужное место.

— Почему ты так спешишь, нехороший?

— Посмотри, который уже час.

— Ну, что ж, всего лишь три часа. А ведь мы теперь не скоро свидимся.

— Я приеду скоро. У меня в Лейпциге назначен концерт.

— Когда? А теперь куда ты едешь?

— В Москву.

— Мне хотелось бы тоже поехать за тобой в Москву.

— И что же мешает?

— Что? Разве ты не понимаешь? Ведь я Рената Габсбург.

Генрику наконец удалось справиться с прической.

— Я должен уже уйти. Дай мне на прощание поцеловать указательный палец левой руки.

— Палец левой руки? Пожалуйста.

Скрипач поцеловал короткий, толстый пальчик и надел на него перстень с алмазом.

Эрцгерцогиня не успела разгадать его маневр, как он сказал:

— Носи этот перстень на память. Ты сегодня была демонична. Ах, как я хотел бы выразить звуками моей скрипки сегодняшние чувства и переживания.

Генрик быстро вышел в прихожую, набросил на плечи бекешу, схватил свою модную венскую шляпу. Он был рад, что расстался с габсбургским перстнем — знаком благодарности знатной дамы.


* * *


Фердинанд Лауб, знаменитый скрипач, писал однажды Листу из Карлсбада: «Сюда приехали оба Венявских с матерью, необычайно симпатичной дамой. Это же говорит о ней и К. Штер. Завтра братья выступают с концертом. Жаль, что они ведут себя дерзко, прямо-таки по бурсацки, и не возбуждают к себе симпатии».

Излишняя самоуверенность братьев Венявских, их самонадеянность, доходящая до грубости в отношениях с людьми, вызывает недоброжелательство со стороны многих. Но не всех. Некоторые ценят их общество, любят их. Генрика считают приятным собеседником, он умеет нравиться. Откуда же такое противоречие во мнениях? Откуда у братьев нетактичность, бурсацкие шутки?

После берлинских концертов Вильгельм I должен был наградить Генрика орденом «Красного орла». Некий придворный недоброжелатель Венявского настоял на том, чтобы вместо ордена Генрик получил драгоценную табакерку. Не задумавшись ни на минуту, Генрик отослал табакерку во дворец со следующим письмом:

«Если я слишком молод, чтобы носить орден, то тем более молод, чтобы нюхать табак…»

Подобным образом поступил Генрик и с голландской королевой-вдовой.

Что это? Легкомыслие, наглость, самонадеянность? Нет. Его изящные манеры, дар привлекать сердца людей, умение вести себя при всех обстоятельствах вызывают симпатию многих друзей и поклонников. Но у него появляются и враги, очень влиятельные враги. Интересно, что Венявский совершенно не занимался денежными вопросами. Деньги для него как бы не существовали. Он никогда не отказывал жертвовать их на разные культурные цели.



МОСКВА


Москва 1853 года. Концерты братьев Венявских проходят при полных сборах. Овации, рауты, любовные интрижки, выступления в аристократических домах. Могучая Россия задает тон в концерте европейских держав и царский двор стремится быть образцом просвещенности и великолепия.

Очень удачно обрисовал это положение муж английской королевы Виктории, упитанный гусар Альберт, в письме к своему брату, германскому принцу: «Николай теперь властелин Европы. Австрия — его орудие, Пруссия — его игрушка, Франция — круглый нуль. А Англия даже меньше нуля, ибо премьером там Палмерстон, человек аморальный…»

Тут уже супруг королевы несколько переборщил из-за личной неприязни к Палмерстону. Как ни как, завоевать популярность в Москве было также важно, как в Париже. Царский двор приглашал всех сколько-нибудь известных, а еще чаще — модных артистов, художников, музыкантов.

Вот и сегодня в Кремле выступает аристократический квартет. Кто играет? Граф Толстой — вторая скрипка, альт — князь Вяземский, виолончель — музыкант-любитель князь Долгорукий, а партию первой скрипки исполняет Генрик Венявский.

На этот камерный концерт собирается только самое избранное московское общество. Генрик, сидя в дворцовой карете, не без скуки просматривает партитуру Моцартовского квартета — таков его обычай: перед концертом обязательно восстановить в памяти произведение, которое будет исполняться. В большом кремлевском зале Генрика встретили великая княгиня Елена и фрейлина двора. Генрика представляют его титулованным партнерам. Все здесь знакомы друг с другом, все говорят по французски. Если бы не мундиры, да не византийские украшения кремлевского дворца, можно бы подумать, что находимся в Париже.

Граф Толстой, страстный любитель музыки и щеголь, распространяющий запах французских духов, встретил Генрика очаровательной улыбкой.

— Еще минутку, сейчас начинаем. Вы принесли своего Амати?

— Сегодня я играю на Гварнери.

Партнеры разглядывают инструмент Генрика, смотрят на ордена, украшающие лацкан его фрака.

— Вам не слишком темно?

— Я знаю этот квартет наизусть.

Князь Долгорукий таинственно сообщает:

— Мы ожидаем, что на наш концерт прибудет его императорское величество.

Генрик слушает равнодушно, как будто посещения царя для него обыкновенное дело. Однако его партнеры взволнованы. Они хотят, чтобы любительский концерт, поддержанный скрипкой Генрика, прошел не по любительски. Около музыкантов толпится много красивых дам. Это любительницы-пианистки, певицы, скрипачки, все разодетые в парижские шелка. Невдалеке от Генрика останавливаются две очень красивые женщины. Они говорят по-польски. Акцент выдает жительниц окраинных губерний; Генрик с интересом слушает их беседу.

— Неужели нельзя было выбрать что-нибудь новое для сегодняшнего концерта?

— А что, я не понимаю?

— Снова Моцарт?

— Моцарт всегда нов!

Они обернулись и необыкновенно сердечно по французски начали здороваться с очень полной дамой.

Граф Толстой решился:

— Закрыть дверь. Мы начинаем!

Генрик ведет квартет. Общество разместилось на легких стульях и креслах. На блестящих жирандолях, на белых свечах играют блики заходящего солнца.

В старинном кремлевском зале звуки теряются, уходят в даль.

Генрик старается добиться от своих партнеров полного звучания, что не очень легко, ибо квартет напоминает скорее менуэт, который танцуют легкие стрекозы.

Вдруг отворяется дверь. Входит его императорское величество. Весь зал встает. Встают и музыканты. Дамы низко приседают перед самодержцем всероссийским. Мужчины в мундирах и во фраках стоят смирно, по военному и не смеют поднять глаз на царя. Он одет в темнозеленый военный сюртук с серебряными эполетами. На груди блестит золотая звезда.

Генрик тоже привстал, но не опустил глаз, как это сделали присутствующие. Он хотел посмотреть царю в глаза. У Николая глаза бесцветные, жестокие, холодные, глаза хищной птицы.

Только теперь, когда царь мановением руки позволил продолжать игру, Толстой шепнул:

— Теперь можно.

— Что можно? Начинаем еще раз сначала? — спросил Генрик.

— Нет, с места, на котором мы прервали, — подсказал Вяземский.

— Пожалуйста, — подает тон Генрик.

Звучат веселые триоли. Звуки пляшут, как в оркестре, играющем во время завтрака в венском лесу. Генрик придает музыке легкость, изящество, веселье. Этот квартет Моцарта его увлекает, и он считает, что его именно так надо играть — ведь это же веселое австрийское гулянье.

Генрик ищет глазами царя. Тот сидит в кресле, уставившись на свои штиблеты. Они блестят. Ну, наконец, поднял глаза. Какого они цвета? Что они выражают? Никто не смеет смотреть в глаза царю, хотя все на него смотрят. Генрик наслушался о Николае столько разных толков и в Польше, и во Франции, и в Германии, Бельгии и Австрии. Суровый деспот на троне. Палач, друг художников и поэтов, бабник, человек железной воли, любитель музыки. В Петербурге он ежедневно присутствует на военных парадах. Ему необходим звук барабанов и ежедневное подписывание смертных приговоров и распоряжений о ссылке на каторгу.

Наконец Генрику удалось поймать царский взор. Чуть не ошибся нотой. Задумался.

— Собственно говоря, эти глаза совершенно пустые! Нельзя отличить белка от зрачка. Взгляд их пристальный, беспощадный, невыносящий сопротивления. Глаза гипнотизера.

Его величество выражает удовольствие участникам концерта за великолепное исполнение Моцарта. Просит сыграть еще что нибудь.

— Можно ли сыграть вариации на тему «Вдоль по улице мостовой»? — спрашивает Генрик.

Граф Толстой щелкает каблуками перед царем. Возвращается с разрешением. Генрик встал со стула и шепчет Толстому:

— Пожалуйста, аккомпанируйте мне.

— Я не знаю этих вариаций.

— А песенку «Вдоль по улице мостовой» вы знаете? Вот и играйте эту песенку на рояле с аккомпанементом. Я сыграю двенадцать вариантов этой веселой песенки.

— Целых двенадцать? Лишь бы это не наскучило царю!

— Начинаем, — беззаботно говорит скрипач. Живая, веселая народная мелодия под смычком и пальцами скрипача рассыпается огоньком непринужденного веселья. Толстой поминутно оглядывается на своего партнера, приноравливается к его исполнению. Он способный музыкант, ему только не хватает средств художественного выражения.

— Всего лишь несколько тактов очень обычной и всем известной песенки, — думает он, продолжая аккомпанировать, — а что можно из нее сделать?

В зале слушают песенку с интересом. Кое-кто пожалуй и не знает, что слышит. Мелодия искрится неожиданными украшениями — взрываются окрики, смех, притоптывание. Казалось бы, что уже первая вариация исчерпала все музыкальные возможности пьесы. Неправда! Вот вторая вариация! Какой же молодец! Какой веселый! Толстой аккомпанирует и с тревогой посматривает на скрипача. Что играть дальше?

— Continuez comme toujours, [17]— шепчет Генрик. Граф хочет удержать хотя бы ритм. Мелодия песни вьется со струн скрипки словно лента.

А теперь это уже не лента, а подвыпивший мужичек подпевает себе во время танцев в корчме. Граф Толстой двенадцать раз приостанавливается в неуверенности, не зная, что еще можно сделать со столь убогой темой. Оказалось однако, можно. И еще как. В руках Генрика скрипка делает чудеса. Мелодия песенки невелика, а сколько можно сыграть вариаций на ее основе! Венявский замечательный художник. Из ничего творит шедевры. Конец. Тишина.

Как отнесется к этим вариациам царь? Тема веселая, но очень уж народная. Может быть, он подумает, что это политический намек? В присутствии монархов следует играть торжественные, патетические гимны. Но, что это? Царь аплодирует! Дает знак поблагодарить Венявского. Достойные слушатели тоже аплодируют.

— Ваши вариации чрезвычайно понравились его императорскому величеству, — заявляет великая княгиня Елена. — Было бы хорошо, чтобы вы сыграли нам какой нибудь концерт собственного сочинения, что нибудь отечественное, но… не уступающее Бетховену.

Генрик кланяется в ответ.

Царь уходит. Все встали в позу смирно, лицом к императору. Опустили глаза, как будто это так и надо по дворцовому этикету. И только тогда, когда царь ушел, сделалась шумно.

Толстой поздравляет Генрика.

— У вас сегодня счастливый день.

— У нас, у всех приятный день, граф! Весь квартет показал свое музыкальное искусство.

— Ну да, но что значит квартет против ваших вариаций? — сказал граф.

Дамы окружили беседующих музыкантов, девушки, молодые дамы, салонные львицы, идеалистки и ненасытные авантюристки. Среди них у Толстого много поклонниц. Да и Вяземский с Долгоруким в этом смысле от него не отстают. Генрика осаждают со всех сторон и может быть потому, что он находится в осаде, он играет… играет не свою роль. Слуги разносят крюшон, вносят подносы с пирожными.

— Вы не могли бы дать мне несколько уроков на скрипке, — спрашивает черноволосая девушка небольшого роста.

— Эта зависит только от вас.

— Я Татьяна Волконская.

— Ах, Волконская, — вырвалось у Генрика.

— Вы что, знакомы с кем-либо из моей семьи?

— Нет, но я читал стихи Мицкевича, посвященные княгине Волконской.

— Мицкевича, вашего земляка? — кокетливо спросила девушка.

— Вы давно уже играете на скрипке?

— Я хотела бы только начать учиться.

— Боюсь, что мои уроки вам не пойдут в пользу.

— Почему? Кто хорошо начинает — удачно кончает.

— Это верно. Есть такая поговорка. Однако вы должны сперва научиться основам игры у кого-либо из профессоров.

— А я хочу, чтобы вы были моим учителем.

— Очень тронут вашим доверием, но я в Москве проездом. А учиться надо без перерывов.

— Не отказывайте мне, пожалуйста. Я хочу, чтобы именно вы научили меня основам игры на скрипке.

Прижатый к стене Генрик уже не знает, что и оказать. Девушка настаивает.

— А есть ли у вас вообще скрипка? — спрашивает Генрик испытующе и сразу же добавляет: — Начнем с покупки. Выберите себе в магазине инструмент.

— Но я же в скрипках ничего не понимаю и не хочу, чтобы меня обманули. Пожалуйста, приезжайте к нам хотя бы завтра. Я воспользуюсь вашей любезностью и опытом, чтобы очутиться в нужном магазине.

— А я даже не знаю, где можно найти такой магазин в Москве? Не лучше ли будет, если я пришлю к вам кого-либо из моих знакомых учителей игры на скрипке?

— О нет, ни за что на свете. Я хочу, чтобы вы меня научили играть так, как играете сами.

На кремлевской башне прозвучали вечерние куранты. На момент утихли. Молоточки вызванивали старинную мелодию. Напоминали Генрику татарское иго, вызвали в памяти образы Петра и Наполеона. Однако здесь не было никого, кто бы в этих звуках искал содержание. Куранты отзвучали. Аристократическое общество постепенно разъезжалось по своим дворцам.

— Вы, пожалуйста, не слушайте эту маленькую, черную, сумасбродную Татьяну. Она ненормальная, — слышит Генрик конфиденциальный совет.

— Не может быть, ведь она говорит совершенно нормально, как любая аристократка.

— Но делает все наоборот, я вас предупреждаю. Только не выдайте меня, — случайный собеседник стремится уйти.

— Благодарю вас, но ведь ничего не случилось.

— Она хотела вам предложить какую-нибудь экстравагантность?

— Ничего подобного, она просила, чтобы я учил ее играть на скрипке.

— У нее же совершенно нет слуха, она не отличает соль от ми, — собеседник поспешно удалился.


* * *

Из Кремля Генрик уехал в той же карете, которая его привезла. В голове юноши стоял шум. Он не все мог понять. Отдельные факты и суждения никак не вязались в цельный образ. На западе и во всей Польше царя Николая считают жандармом, а он понял изящный юмор его вариаций. Он загнал в военные училища дворянскую молодежь. Замучил декабристов, а в Петербурге окружает себя учеными, писателями, архитекторами, живописцами, скульпторами и иностранными музыкантами.

Генрик оставил скрипку в гостинице. Ему захотелось побродить по московским переулкам. Мать просила, чтобы он никуда не ходил.

— У тебя же есть рассказы Поля, почитай. Я тебе привезла и «Саноцкие повести» Качковского.

— Позволь, я поброжу по городу. Ведь еще сравнительно рано.

— Дай мне честное слово, что не пойдешь в игорный дом. Ты очень пристрастился к азартным играм.

— Это преувеличение, мама. Ведь могу же я раз в день попытать счастья.

— Счастье в картах или рулетке? Зачем тебе это?

— А ни зачем. Вот так, как нюхают или курят табак.

— Тем более не делай этого и не огорчай меня.

— Хорошо. Я сегодня не буду играть в рулетку. Я просто хочу побродить по улицам, смешаться с толпой людей.

— Пожалуйста, возвращайся поскорее.

— Через часок буду дома.

— Через обычный или твой?

— Через обычный.

Однако, едва лишь он вышел из гостиницы, перед ним остановился лихач.

— Эй, барин — прокачу.

Генрик смотрит на необыкновенно толстого извозчика. У него из-под смешной клеенчатой шляпы выбиваются намасленные волосы, остриженные ровно — «под горшок». Полное, красное лицо, маленькие хитрые глазки исподлобья следят внимательно за пассажиром, стремясь угадать его желание. Кучер сдерживает рвущегося вперед рысака. Он едет у тротуара рядом с Генриком.

— Мигом докачу, куда ваше сиятельство изволит. В Дворянское собрание, погулять с барышнями; во французский ресторан?

— Поезжай в Дворянское собрание.

Кучер только этого и ждал. Конь с места пустился в галоп. Несмотря на быстрый бег, вошел в ритм уличного движения. Извозчик был человек шустрый. Он сразу узнавал иностранцев и, хотя такса была известна, всегда умел обмануть пассажира, если тот заранее с ним не договорился.

— Сколько тебе?

— Зелененькую, зелененькую бумажку, ваше сиятельство!

— А полтину не довольно?

— Ваша светлость, как же можно за полтину гнать рысака такой кусок дороги? Мне на чай не хватит, а сколько надо лошади на месяц овса?!

— Получай серебряный рубль, — перебил развеселившийся Генрик.

— Может быть, подождать ваше сиятельство?

— Нет, я останусь в Собрании надолго.

— Желаю счастья в игре.

В залах Дворянского собрания ежедневно устраивались танцы, расставлялись столики для карточной игры, шла игра в рулетку. В Собрание пускали не всех. Для того, чтобы сюда попасть, надо было состоять членом клуба. Члены имели право приводить с собой гостей. Генрика здесь уже знали. Было известно, что он приходит поставить на «красное» или «черное», выпить полбутылки шампанского и потанцевать.

Он вошел в комнату, где шла игра в рулетку. Вынул из кармана золотой империал и по своему обычаю положил на «черное». Азартные очи постоянных и случайных игроков следили за движением шарика. Особенно женщины не умели скрыть свое волнение.

Шарик останавливается. «Черное» выиграло. Генрик получает еще два империала и отходит от столика. Кто-то берет его под руку.

— Ах, это вы, Татьяна!

— Вы помните о чем я просила?

— Помню.

— Может вы станцуете со мной венский вальс?

— Уже поздно. Мне надо возвращаться в гостиницу.

— И я хочу в гостиницу! Никогда не была в гостинице.

— Я живу с матерью и братом, — говорит Венявский и думает, что он говорил бы с Татьяной иначе, если бы предостережение незнакомца не содержало в себе что-то многозначительное. Однако, они проходят в танцевальный зал. Гости приглядываются к скрипачу и его спутнице. После танца он поблагодарил и вышел из зала.

В гардеробе к нему подошел молодой офицерик и с улыбкой шепнул:

— Больше, пожалуйста, никогда не танцуйте с Татьяной!

— Почему?

— Эта барышня бывает у графа Бенкендорфа, шефа жандармов.

— Ах, вот как, благодарю вас. Она говорит, что она Волконская.

— Разные бывают Волконские. Эту следует избегать.

— Удивительные люди эти русские, — приходит к выводу Генрик. — Такая молодая девушка, невероятно! Невероятно!

Мать встала с кровати, чтобы проверить, вернулся ли Генрик. Юзик читал Качковского.

— Спасибо, что ты вернулся. Я беспокоилась.



ЛЕЙПЦИГ


Концерты, концерты. Карлсбад, Мариенбад, Аахен, орден заслуги, золотая медаль искусства и науки, ставки выигранные на цифры 53, 17 и 13, все нечетные… и опять Лейпциг — 27 ноября.

„Leipziger Illustrierte Zeitung" помещает фотографию братьев Венявских. В Гевандхаузе на четвертом концерте сезона, братья исполнят свой шедевр Концерт фа-диэз-минор. Генрик написал этот Концерт уже давно, еще в Париже. Одно время он оставил его, а теперь вернулся к этому произведению, изобилующему небывалыми техническими трудностями. Этот концерт в Лейпциге можно исполнить, потому, что Юлиан Ритц, дирижер, необычайно музыкален и обладает феноменальным слухом. Он должен оценить это произведение. Этот директор Гевандхауза даже любит непопулярные произведения. В Голландии Венявские уже играли свой концерт, но успеха не имели. Генрик хотел сделать этот концерт украшением только своего репертуара, настолько трудным, чтобы никто, кроме него, не мог его играть.

Лейпциг, город печатников и меховщиков, международных ярмарок, знаменитых университетских кафедр, учрежденных польским магнатом Яблоновским, город выдающихся врачей и фармацевтов, великолепных библиотек, печальных памятников на берегу Эльстера, напоминающих о нашем геройстве, располагает и славными музыкантами. Право выступить в Гевандхаузе уже само по себе свидетельствует о признании артиста.

Лейпциг — город богатых бюргеров. Они не жалеют денег на свою филармонию. Множество польских, и даже французских и английских книг выпускают в свет их типографии. Меха, раскупаемые молодыми женщинами во всех странах Западной Европы, тоже выделаны в Лейпциге.

Генрик посетил погреб Фауста, полюбовался Старым Рынком, побывал в храме, где в свое время играл Бах. На улице встретил земляков. Услышал польский язык. Двое крестьян спорили между собой. Генрик никогда до сих пор особенно не интересовался простыми людьми. Он остановился.

— В чем дело?

— Валек хочет меня обсчитать на талер. Я таскаю груз, а он берет деньги потому, что умеет болтать по швабски.

— Талер? Это не хорошо. Земляки не должны спорить.

— Ты слышишь, что говорит панич?

Валек — такой же крестьянин, но уже не в полотняных штанах, а в городской одежде, от удивления раскрыл рот. До сих пор ему еще не приходилось, чтобы такой барин обратился к нему на чужбине; наконец отозвался:

— Гжесь конечно лжет.

— Сам лжешь.

— Увидел, что мне немец дал талер, и думает не то, что есть.

— А что есть? Ты снова хочешь меня обмануть. Я тебя знаю, небось.

— Я все еще не понимаю, в чем дело, — вмешался Генрик.

— Да тут и понимать нечего. Пусть он мне отдаст талер. Ведь немец показал жестом, что эти деньги принадлежат мне.

— Может быть, я его спрошу и дело выяснится?

— Не делайте этого, пожалуйста. Что он знает? Если не хочет, пусть себе ищет работу в другом месте.

— Вылезло шило из мешка, — сердится Гжесь.

— Знаешь что, — я тебе дам талер, — предлагает Генрик.

— Так тоже не годится.

— А как будет справедливо по твоему? — возмущается Валек.

— Бери, когда дают и не болтай.

Генрик дает крестьянину серебряную монету и спрашивает:

— Вы откуда?

— Мы из Старого Сонча, — бормочет Гжесь. — Но здесь тоже нет работы.

— Как это нет работы? — удивляется Венявский.

— Наговорил нам один такой жулик, мы и поехали. Разве, что перезимуем здесь а весной может быть удастся выехать в Америку… — объясняет Валек.

— Ну что же, дай боже, — попрощался Генрик взглянув на вывеску фирмы, в которой работают польские крестьяне из под Сонча. Эта встреча напомнила ему отрывки разговоров отца с посетителями. Тогда он на это не обращал внимания.

— В Любельщине, — говорил доктор, — еще действует крепостное право и только поэтому крестьяне не уходят на заработки. Зато, — добавил он, — иногда они уходят из своих деревень и пропадают совершенно не оставив следа. А впрочем никто их не ищет, никто о них не заботится.

Генрик знал, что на улицах и в переулках Лейпцига можно встретить не только польских крестьян. Здесь есть и польские студенты, ремесленники и даже остались еще островки прежней магнатской Польши, с которыми он уже встретился. Остатки своего состояния они поместили в предприятия и фабрики, дающие им средства к жизни и позволяющие мечтать о прежнем великолепии. Есть и такие поляки, которые забыли свое происхождение. Еще носят польские фамилии, но служат уже саксонскими податными, судебными чиновниками и лесничими. Проходя мимо памятника Августа Сильного, отводят глаза.

Лейпцигский Гевандхауз здание небольшое. Здесь уже выступали польские музыканты. Липиньский, Контский, Вольф.

Лейпцигские богатые бюргеры — народ требовательный. Выступать здесь могут только выдающиеся музыканты. Впрочем Феликс Мендельсон, Нильс Гаде и Юлиан Ритц кого попало на сцену не выпускали. Оркестр здесь превосходный. С таким оркестром приятно играть. Интересно посоревноваться с их музыкальностью и искусством, даже в том случае, если доход от концерта здесь меньше, чем в другом германском городе.

Горят канделябры, белеют декольте полненьких немок. На дирижерское место выходит Ритц. Его встречают аплодисментами. Оркестр играет туш. Ритц — худой, нервный человек, с желтыми зубами, прикрытыми рыжеватыми усами. Первым номером идет «Кориолан» Бетховена. Ритц почти не употребляет дирижерской палочки. Он умеет добыть из оркестра нужный эффект незначительным мановением правой или левой руки. Сила звука всегда недостаточна. Если по партитуре требуется «форте», Ритц вытягивается на своем возвышении, подымает глаза вверх, как бы проверяя, чувствуется ли в зале напряжение, и сразу же для контраста, снижает звук до «пиано». За кулисами, Генрик слушает эти «пиано» и «форте», эти контрасты звуков, слышит их чистоту, но полностью поддаться их музыкальному очарованию не может. Он немного волнуется. С ним это случается всегда перед выходом на эстраду. Уже слышится гром аплодисментов, они гремят и всплескивают, как морские волны. Вот уже его вызывают на эстраду. Он быстро проверил свой костюм, прическу, настройку скрипки. Нарочно идет медленно, стараясь успокоиться. Навстречу ему вздымается волна аплодисментов. С концертмейстером оркестра он сверяет настройку струны «ля». Как же бледен этот волшебник смычка. Глаза смотрят в пространство поверх публики. Губы сжаты. Зал постепенно утихает.

Незначительное движение руки дирижера. Концерт начался. По двум струнам бегут октавы. Уже с самого начала смычок солиста добывает из скрипки неожиданные, необыкновенные звуки. Вначале лейпцигские любители музыки почувствовали удивление, потом оно сменилось восторгом. Даже дирижер застигнут врасплох. Мало того… он удивлен.

— Что за сумасшедшая игра, ведь этого он на репетициях не играл. Что за музыка…

У слушателей растет напряженное внимание, будто перед чем-то необыкновенным, угрожающим катастрофой. В Лейпциге так демонически еще никто никогда не играл. Виртуоз добывает звуки из двух, трех струн с такой скоростью, как будто под смычком у него одна струна.

— Что за стаккато!

— Какие арпеджии!!! Терции, сексты, октавы рассыпаются словно жемчуг. При этом какая чистота и гармоничность звучания!

Дирижер сморщил нос и зашевелил рыжими усами.

— Это сумасшедствие, какой-то танец дервишей.

А вот и Адажио. Таинственное, спокойное, полное глубокого значения. Альты, виолончели, а с ними весь оркестр поют молитвенный псалом, мелодию которого ведет волшебная скрипка. Мелодию неземной красоты. Дирижер Ритц властным движением рук сдерживает аккомпанемент. В зале полная тишина. Слушатели будто замерли в креслах. Адажио звучит с кристальной чистотой. Сколько в нем прелести и изящества!

Какой контраст с Аллегро! Там буря, а здесь нежная песнь сердца. Дирижер всматривается в партитуру, как будто только теперь впервые понял значки, расставленные на пяти линиях.

Вот и Рондо, смеющееся и веселое. Сытых бюргеров, лейпцигских меломанов охватывает новое настроение. Такой музыки, такого исполнения, такой виртуозности никто не ожидал. Правда, лейпцигские любители привыкли к хорошему исполнению, но это же прямо наркоз. Этот молодой скрипач с вдохновенным выражением бледного лица, звуками своей скрипки очаровывает слушателей.

Финал состоит из триолей, пассажей, головокружительных глиссандо и снова поражает своим великолепным звучанием. Очарованы и оркестранты. Конец произведения был для всех неожиданным. Наступившая тишина как будто продолжала еще звучать. Дирижер поднял оркестр с мест. Разразилась буря аплодисментов. Бледный, черноволосый юноша стоит на возвышении, как зачарованный. У него отсутствующий взгляд. Он вздрогнул, как будто проснулся, почувствовал протянутую для рукопожатия руку. У него на устах появилась улыбка.

— Das ist em Erlebnis. (Это переживание). Das ist mehr als Musik. (Это больше чем музыка), — говорит худой, рыжеватый Ритц, который более известен своим сарказмом, чем восторженностью.

Слушатели в партере и на галерке стоя горячо аплодируют, вынуждая Генрика выходить на эстраду и раскланиваться.

— Сколько раз его уже вызывали?

— Пятнадцать.

— Вы слышали? Бургомистр пригласил польского скрипача на прием после концерта.

Во второй части концерта публика снова горячо и с энтузиазмом встречала Венявского, хотя специалисты музыканты во время антракта утверждали, что его произведение похоже на концерт Эрнста.

Вторая тема Адажио тоже вызывала сравнения, но исполнение было единственное в своем роде, виртуозное… Венявского. Даже самые суровые критики должны были согласиться, что его мастерство не имеет себе равных. Оно неповторимо.

Закончились аплодисменты, о приеме он уже успел забыть, ибо таких обербургомистров, доброжелательных к нему, он много встречал во время своей карьеры. Но темный, узкий переулок вблизи Мюнц-гассе из памяти не исчез и исчезнуть не может. В этом переулке находится несколько кафе, ночных ресторанчиков с музыкой, девушками, танцами, со столиками для игры в карты. Этот переулок — лейпцигская достопримечательность. Как же туда не пойти? Тем более, что нашелся коллега готовый показать все, что там есть интересного. Это артист оркестра Гевандхауза. Его считают выдающимся виолончелистом. Он варшавянин, холостяк, большой шутник. Его мечта — эстрадные концерты. Они с Генриком полюбили друг друга. Правда, он не очень любит толкаться по ночным ресторанам. Но он знает местное общество; мамаш, теток, их подопечных и дам легкого поведения. Играет в карты. Танцует кадриль. Своим высоким тенором поет опереточные куплеты.

— Ты повел бы меня в какое нибудь злачное место. Я хочу посмотреть, как гуляют немцы, — попросил Генрик.

— Скучно и шумно. А если случайно ворвутся пьяные корпоранты — то может быть и драка, дуэль и больница.

— Я предпочитаю без драки.

— Знаешь, здесь есть такая одна графинюшка, польская графинюшка. Это так ее представляют гостям лейпцигские сводницы. Говорит по-французски, а как же, — очень горда и спесива. Ее общество стоит не меньше двадцати пяти марок. Немцы платят и по пятьдесят. Землякам — скидка.

— Ох, это скорее неприятно, чем интересно.

— Однако, стоит познакомиться, это же местная достопримечательность.

— Меня общество таких девушек не интересует, даже, если они графини. Я предпочитал бы сыграть в карты.

— Там есть и несколько столиков для карточной игры.

Над входом в заведение горит красный фонарь. Что такой фонарь означает — известно всем. Снизу, из кафе, слышится музыка. В комнате полно табачного дыма. Лейпцигокая молодежь весело, хотя и экономно, забавляется здесь.

— Sparsamkeit erst! [18]

Между столиками снуют официанты, танцовщицы, девушки обитательницы заведения под красным фонарем. В этом обществе Генеку делать нечего. Они вошли на второй этаж, где была уже другая атмосфера. Вокруг рулетки толпились полупьяные коммивояжеры, проигравшиеся наследники богатых дядюшек, лихие бухгалтеры, обанкротившиеся купчики. Иной раз даже девушки из нижнего зала пытали счастья, ставя на номера и цвета рулетки деньги своих случайных гостей. Общество здесь было пестрое и оригинальное. В обыкновенных игорных домах такой публики не встретишь. Генрик подошел к одному из столов. Виолончелист задержался около стройной, скромно одетой и совсем ненакрашенной женщины, стоявшей недалеко от буфета.

— А, Болек! Хорошо, что ты пришел. Этот твой скрипач был неповторим. Я очень благодарю тебя за билет. Может быть зайдешь ко мне?

— Он и теперь играет, — ответил виолончелист, указывая взглядом на стол с рулеткой.

Генрик был поглощен игрой. Поставил на цифру 27. Через несколько секунд крупье подвинул к нему многократно увеличенную ставку. Скрипач снова поставил весь выигрыш на цифру 27. Собравшиеся игроки смотрели на него как на сумасшедшего. Во время игры в рулетку нет времени на размышления. Лопатка крупье двигается. Шарик снова бешенно завертелся и… о удивление, опять остановился у цифры 27. Игроки начали суеверно оплевывать, недоверчиво посматривая на Генрика.

— Schwein, Schwein! [19]

— Nee! Unsinn und Glück. [20]

Крупье отодвинул выигрыш в сторону. Скрипач третий раз поставил все на цифру 27. Если раньше было шумно, то теперь наступила тишина. Вокруг сумасшедшего игрока все замерло в ожидании. Игроки ставили теперь на цвета и с напряжением смотрели на цифру, на которую поставил Генрик. И что же? Снова выиграла цифра 27. Крупье быстро подсчитал, что выигрыш достигает пяти тысяч талеров. Банк сорван, скрипач получил выигрыш и немедленно ушел в кафе. Девушки ожидали угощения, танцев и толпились вокруг него. Он заказал себе и Болеку пол бутылки рейнвейна. Попросил третий бокал для графини.

— А вы очень счастливы в игре, — сказала она. — Вы знаете почему?

— Наверное потому, что счастлив, — мальчишески рассмеялся Генрик.

— Нет. Потому, что вы из Люблина, моего родного города.

— Как, вы тоже из Люблина? Зачем же вы сюда приехали?

— Затем же, что и вы. Чтобы заработать для себя и для семьи.

— Вот как? Удивительное совпадение, — засмеялся Генрик. Его рассмешило сравнение.

— Но отсюда надо уезжать, а то здесь ничего не достигнешь, — серьезно добавила девушка.

— Куда уезжать?

— В Америку, — и вам это советую, потому, что вы мой земляк. Болек, скажи своему приятелю, чтобы он вместе с нами поехал за океан.

— Только не сегодня. А то уже поздно и мне надо возвращаться в гостиницу.

— Приходите, земляк, к нам завтра.

— Завтра я буду уже далеко отсюда. Я утром уезжаю.

Генрик хотел выбраться отсюда. Он предпочел даже солгать, хотя знал, что после крупного успеха в Гевандхаузе импрессарио устроит в ноябре еще один концерт. Он попрощался.

— Ну, ее к чорту, всю эту лавочку, в которой я чуть было не запутался. Только мама умеет с тактом обходить все жизненные и светские рифы, и никогда не сделает никакого промаха. Правда, на этот раз мне удалось, — думал Генрик. — Меня чуть было не прорвало. С каким бы удовольствием я отхлестал эту землячку из Люблина, которая в лейпцигском притоне выдает себя за графиню и говорит, что я в этот город приехал с той же целью, что и она, — то есть для того, чтобы заработать. Тфу! Еще и этот виолончелист Болек, мечтающий об Америке!

На другой день он вручил матери пять тысяч талеров, чтобы они не напоминали ему о неприятной встрече.


* * *


Ожидали его концерты в Мюнхене, Аугсбурге, Нюрнберге, Берлине, ожидали и… ордена, деньги, карты, женщины. Необходимо было еще поехать в Гота, Кенигсберг, Гданьск и Познань. Он мало обращал внимания на все эти проекты и обязательства. Даже неприязнь и враждебность со стороны Аполинария Контского совершенно его не трогали. Вместе с Юзиком они давали концерты на многих эстрадах Европы и мало интересовались, чем жили их слушатели. В газетах писали о женитьбе Наполеона на Евгении де Монтихо. Рядом с рецензией на их концерт помещались статьи о перестройке столицы Франции, начатой префектом Парижа Гау Османом. Генрик был уже несколько пресыщен статьями о себе и на все известия смотрел со своей точки зрения. Даже начало крымской войны не прервало триумфальной череды концертов.

Наоборот. Братья Венявские под опекой мамы и вездесущих импрессарио, давали концерты толпам русских любителей музыки, добиваясь от них одобрения и признания. Импрессарио учил, что музыкант должен уметь не только играть, но и возбуждать у толпы восхищение. Мама не раз должна была признать, что импрессарио располагают безошибочными методами, вызывать интерес у публики.

Однако, как учил импрессарио, объявления, афиши, клака, сплетни, слухи, денежные аферы и любовные приключения ничего не дадут, если музыкант не умеет быть любезным или грубым, говорить комплименты, или колкости, пить водку или вино, снижаться до уровня толпы или держаться свысока, предпочитать общество простых людей, или стремиться к аристократии. Все эти перипетии очень волновали пани Венявскую. Она видела, как они деморализуют ее сыновей, которые постепенно отдаляются друг от друга и от нее.



IV

ГЕМПТОН В ЛОНДОНЕ


Домик стоит в небольшом садике, дорожки посыпаны гравием, карликовые яблони побелены известью, абрикосы, персики, филигранная беседка, заросшая виноградом. Перед домиком миниатюрные клумбы с цветами, уже поднимающимися из земли, водопроводный кран с рукавом для поливки; со стороны улицы — железная решетка забора и надпись: Гемптон. Подстриженные кусты туи заслоняют небольшой двухэтажный дом. В этом районе города много таких домов, больших и малых, одноэтажных, двухэтажных и трехэтажных. Иногда за домом стоит конюшня или каретный сарай, но не всегда. Ведь в Лондоне много контор, сдающих кареты на прокат, а еще больше извозчиков и омнибусов.

Апрельский день клонится к вечеру. Слабое солнце едва просвечивает сквозь тяжелые тучи, плывущие по направлению к верховью Темзы. Кажется, вот-вот пойдет дождь, а может быть тучи разойдутся и на западе повиснет красный, солнечный диск.

Когда кто-нибудь проходит или проезжает по узкой уличке, лают собаки, — добродушно, словно по обязанности, чтобы предупредить о появлении чужих.

Окна нижнего этажа дома «Гемптон» распахнуты настежь, но с улицы увидеть ничего нельзя, ибо внутренность комнат закрыта тяжелыми, кремовыми шторами.

Зато слышен чарующий дуэт. Рояль и скрипка. Это Антон Рубинштейн и Генрик Венявский, два знаменитых виртуоза, играют романс. Впрочем различить отдельные звуки инструментов невозможно, — так согласно они играют. Это не музыка, а трогательная песнь любви, песнь влюбленного, протягивающего руки к своей возлюбленной.

Едва только закончился трогательный романс, уже слышна мелодия сельской идиллии. Кажется, играет свирель, обыкновенная, сделанная из ветки вербы польская свирель. Свирели вторит басетля, деревенский контрабас. Кто же это играет? Неужели скрипка и рояль?

Среди слушателей сидит блондинка со светло-пепельными волосами, большими глазами и свежим, красивым личиком. Коса уложена вокруг головы в высокую прическу. Она смотрит то на Рубинштейна, то на Венявокого. У этого молодого, черноволосого мужчины со смешной бородкой и темными усиками удивительно большие и очень выпуклые глаза. Во время игры он иногда их закрывает и когда неожиданно откроет, его взгляд порой бросает молнию, а иногда остается мертвым и невидящим. Он очень ловок и строен. Модный сюртук ему идет. Но обо всем этом забываешь, едва он начнет играть. Его скрипка звучит нежно, как бы из потустороннего мира, будто сверхчеловеческий голос раздается внутри волшебного инструмента.

Девушка хотела бы заглянуть в эту скрипку, как до этого хотели сделать многие из его слушателей. Звуки то мчатся один за другим, то поют подобно заунывной пастушьей свирели, слагаются в марш или ритмический танец, исполненный жизни и блеска. Мелодия возвращается снова, но теперь она уже звучит иначе. Смычок головокружительными аккордами движется по струнам, он легко и свободно прорезает густые, сочные тона. Пассажи шестнадцатыми сменяют друг друга. И чтобы извлечь эти звуки, чтобы, едва прикасаясь к струнам добиться такого великолепного звучания, нужно исключительное дарование. Бледное лицо виртуоза оживлено улыбкой. Когда отзвучал финал, он опросил Изу:

— Как вам понравилась эта польская штучка?

— Штучка? Но это же чудесно. Я боялась за смычок, за струны, за вас!

— Неужели было так опасно? Вы говорите удивительные вещи, — шутит Генрик.

— Пожалуйста, вот пирожное, — девушка хочет перевести разговор на другую тему.

— Это что? Награда за мою игру?

— Награда? Сразу же и награда, — попробуйте, пожалуйста, — пирожное приготовлено по моему рецепту, — отвечает девушка.

— Вы умеете печь пирожные? — недоверчиво спрашивает скрипач.

— Не только пирожные. Я умею готовить много вкусных вещей.

— Ого, я пожалуй съем все содержимое корзинки. Вы Рубинштейну не давайте ни одного.

— Но ваш коллега — наш дорогой гость.

К ним подошел Антон и мисс Иза подвинула ему корзиночку с пирожными.

— Попробуйте, пожалуйста.

— Не трогай, это мои пирожные, — шутливо сказал скрипач.

— Вот как?… — пианист взял сразу несколько штук и проглотил.

— Замечательно, очень вкусно, очень сладко! Пожалуй, эти пирожные с ромом?

— Вы угадали! Мой отец любит пирожные с ромом, — пояснила девушка.

Невдалеке среди гостей сидит серьезный, с лицом похожим на бульдога сэр Томас Гемптон. У него бегающие глазки, мощные челюсти и багровое лицо. Он почти ничего не говорит, но видит все, что делается в комнате. Пьет чай по-английски, очень крепкий и ароматный. Его супруга лэди Гемптон, высокая, худая, улыбающаяся, гостеприимная дама. Она вмешивается в беседу молодежи.

— Говорят, вы собираетесь повторить свой концерт в Обществе любителей камерной музыки?

— Я слышал об этом, — ответил пианист, — но дело касается, собственно говоря, Генрика. Ведь это он 14 февраля очаровал весь Лондон.

— Я не знаю, удастся ли повторить этот концерт, ведь для этого нужны Рис, Дойль, Шройс и Пьятти. Собрать такой исключительный ансамбль можно только благодаря тому, что в Лондон случайно приехало пять настоящих музыкантов. Но возможно ли, чтобы это случилось второй раз? — говорит Генрик равнодушно.

— Ближайший понедельник будет посвящен квартетам Гайдна, Моцарта и Бетховена. Генрик будет участвовать в концерте — добавляет Рубинштейн, чтобы сгладить неловкость, допущенную Венявским.

— Ничего еще не известно. Положение создалось такое: скрипач есть, не хватает виолончели, — парирует Венявский. — С кем попало играть мы не будем.

— Я думаю, что партию виолончели сыграет Альфред Пьятти, — пианист хочет обязательно закончить общую беседу и перейти к другой теме.

Гости разделились на отдельные группки. Музыканты удалились, никем незамеченные. Их ничто не связывает с этим обществом. Солидные господа: судовладельцы, судьи, профессора и их важные супруги, большей частью рыжие и с плоскими бюстами, собрались сегодня, чтобы в гостиной Гемптонов увидеть двух восточных музыкантов, играющих без нот. Такие собрания происходили у герцогов Мальборо, у герцога Вестминстерского, могут происходить и у Гемптонов.

На концерт, состоявшийся в понедельник, слушатели пришли вооруженные партитурами, книгами, зонтиками и очками. Ведь это чрезвычайная сенсация. Венявский исполнял партию первой скрипки в квартете Гайдна наизусть. Так же точно он играл Моцарта, а в квартете Бетховена перешел на альт. X. Г. Блэгров и Проспер Сэнтон — тоже превосходные музыканты — беспрекословно ему подчиняются.

Скрипач Венявский вышел даже в партер, чтобы приветствовать лэди Гемптон. На английских концертах это не принято. Он начал беседу с Изой по-французски.

— Не прогуляетесь ли вы со мной по Гайд-парку? Иза быстро взглянула на мать.

— Мы намерены воспользоваться когда-нибудь свободным временем и проехаться по парку. К сожалению там теперь не всегда спокойно, и общество предпочитает гулять по Сент-Джемс.

— Не понимаю почему?

— Там мадзинисты устраивают митинги… — шепчет таинственно мисс Иза.

— Ах, вот как? Какой же я профан. Но я поумнею… — шутит скрипач.

Звук гонга зовет его на эстраду. Мисс Гемптон весьма довольна неожиданным визитом. Мама тоже довольна, ведь все знакомые дамы заметили внимание оказанное ее дочери.

— Мы должны будем как-нибудь поехать в Гайд-Парк, — немного подумав, оказала девушка.

— Если отец разрешит нам взять свою карету, — предупреждает мамаша.

Прогулка оказалась очень удачной.

— Откуда этот Венявский достал такую хорошую верховую лошадь?

— Было очень приятно, что знаменитый скрипач на глазах всего Лондона сопровождал нас во время прогулки по парку.

— Лэди Диана, лэди Элизабет особенно приглядывались, чтобы убедиться, что это именно он.

Таким образом знакомые Гемптонов получили новую тему для основательного обсуждения на файф-о-клоках. Скрипач предпочитал беседовать с Изой наедине. Он пользовался каждым случаем, чтобы побыть с ней.

— Приходите, пожалуйста, на Тауэр Бридж. Ведь в этом салоне на глазах папы и мамы невозможно ни о чем поговорить.

— А о чем вы думаете, — спросила девушка.

— О том же, что и вы. Я вообще хотел бы, чтобы вы думали и чувствовали как я.

Мисс Иза не ответила. Он никогда не знал, согласна она с ним или нет. Вместо ответа она часто опускала свои нерешительные и удивленные глаза.

Все же она пришла на Тауэр Бридж, торопясь, немного запыхавшись. Она не радовалась, впрочем. Просто ее подчиняла воля скрипача. И не могла она противиться его объятьям и словам.

— Знаешь ли ты лондонский порт?

— Что же там интересного?

— На пристани собралось много людей. Они будут осматривать порт.

— Это иностранцы.

— Я тоже иностранец. Поедем туда! Ну, пожалуйста.

Вместе с десятком пассажиров уселись они на юркий, быстрый пароходик. Находясь в толпе, Генрик чувствовал себя великолепно. Он невнимательно смотрел на пристани, склады, корабли, на пестрые толпы людей. Он был очарован глазами Изы.

— А может быть мы сойдем на следующей остановке и зайдем в матросский кабачок?

— Что же тебя там может интересовать?

— Люди. Именно люди, ну и этот старинный трактир, помнящий времена Генриха VIII и Анны Болейн.

— Анны Болейн? Вот не ожидала, что вы знаете историю этой несчастной женщины.

На первой остановке они сошли на берег и уселись за столиком в матросском кабачке. Ими никто не интересовался. В Лондоне бывают люди со всех концов света. Молодой, черноволосый мужчина мог быть французом или итальянцем, а его дама могла с успехом сойти за голландку, немку, датчанку или шведку. Хотя, пожалуй, нет, за шведку ее трудно было принять, слишком уж она малого роста, не очень стройная. Уж не девушка ли это из «Бординг-хауза» решившая погулять с иностранцем в порту.

Иностранец не совсем правильно говорящий по английски заказывает:

— Please Château Lafitte.

— Ах, вино, великолепно. Может быть разрешите в гостиную? В общем зале бывает по-разному. От моряков всего можно ожидать, — услужливо предлагает хозяин.

В гостиной комнате потолок из деревянных балок, стены до половины выложены дубовыми досками, выкрашенными в кофейный цвет, на потолке висит масляный светильник с портретом королевы Виктории и разными кораблями. Молодая девушка почувствовала себя неловко.

— Что могут о нас подумать? — мелькнула у нее мысль. — Супружество, справляющее медовый месяц, любовники, помолвленная пара или искатели приключений? — а сама сказала:

— Зачем это вино?

— Château Lafitte… Попробуешь — попросишь еще бокал.

— Зачем ты меня сюда привел?

— Чтобы тебя поцеловать, — осмелел скрипач.

— Ах, нет, я скажу маме, — что ты со мной делаешь?

— А зачем маме об этом знать?

— Мама требует, чтобы я ей говорила, как ты себя ведешь.

— Вот как, великолепно. Так скажи ей, что ты мне очень нравишься и что я тебя обнимаю и целую.

— Это неправда! А впрочем, если бы я ей так сказала, мама запретила бы мне видеться с тобой.

— Этого быть не может! Ведь мы еще должны осмотреть Национальную галерею и Британский музей, — шутит Генрик, делая вид, что он говорит совершенно серьезно.

— Если ты будешь себя так вести, то я больше с тобой не пойду.

— Разве я тебя обижаю? Я тебя поцеловал даже не в губы, а в висок. Я хочу, чтобы ты меня поцеловала сама.

— Зачем? Девушкам нельзя так делать, — заявила она с полной убежденностью.

Генрик не выдержал и весело рассмеялся.

— Попробуй. Мы увидим, сорвется ли хоть одна картинка с этих стен.

— Я не хочу пробовать!

— А я попробую и убежден, что королева Виктория не закроет глаза и даже не прикроет век!

Скрипач обнял Изу, притянул к себе и крепко поцеловал. Девушка не могла его оттолкнуть: он был сильнее. Когда он ее освободил из объятий, она тихо и жалобно заплакала. Пораженный Генрик попытался шуткой загладить свою неловкость.

— Смотри, слезы переполнят бокал. Разве я тебя чем нибудь обидел?

— Ты пойми, я не могу, я не хочу, — сквозь слезы говорит Иза.

— Я все понимаю, только не плачь, пожалуйста.

— Я никогда больше не пойду с тобой в ресторан.

— Не говори так. Кто знает, может быть ты еще будешь спать со мной в одной кровати, — чересчур уж смело заявил Генрик.

Мисс Иза Гемптон срывается со стула и почти бегом покидает трактир. Она направляется на пристань. У нее нет билета и нет денег. Она стоит в нерешительности.

Толстый трактирщик опросил за недопитое вино, гостиную комнату и свою жирную улыбку целую гвинею.

Генрик бросил ему золотой и побежал вслед за Изой.

— Иза, почему ты убежала?

— Я тебя прошу не разговаривай со мной. Боже, что это будет когда папа узнает, что ты хочешь спать со мной в одной кровати?

— А разве твой отец не спит с матерью?

— У моего отца собственная кровать.

Скрипач широко открыл глаза. Он сначала не понял, в чем причина возмущения девушки, но теперь весело захохотал.

— Пустяки, недоразумение, я тебе куплю кровать, какой нет ни у одной королевы. И себе тоже куплю великолепное французское ложе.

— Подумай, о чем ты говоришь? Ведь это не серьезно, — перебила его англичанка.


* * *


Никто так не обратил внимания на прогулку скрипача с дамами Гемптон, как импрессарио мистер Гентцер. Верховая езда Венявского на великолепной лошадке ему очень понравилась и он пускал в ход сплетни о симпатии мисс Изы к знаменитому виртуозу. Генрик не очень любил своего энергичного импрессарио, который пользовался любым случаем, чтобы снабдить сенсацией жаждущую новостей прессу. Генрик не всегда мог скрыть свои свидания с Изой, ибо он много выезжал в провинцию, часто выступал с концертами в аристократических домах и поэтому был широко известен. Нынешний летний сезон был у него полностью занят. Скрипача ждали в Эмсе, Гамбурге, Остенде. А с Изой ничего еще не было решено. Правда, в доме Томаса Гемптона его принимали любезно, но с некоторым холодком. Он здесь встречал знаменитых писателей, иногда играл там, но, желая встретиться с Изой, должен был назначать свидания в Национальной галерее, в цирке или на выставках. Девушка позволяла себя целовать, но сама на поцелуи не отвечала. Она услышала из уст молодой, привлекательной дамочки, посещавшей дом ее родителей непонятную фразу, сказанную подруге со смехом и свободой, но так, чтобы слышали другие дамы.

— Этот скрипач был бы превосходным любовником. Он молод и красив.

— У тебя же есть муж.

— Муж не в счет. У него нет темперамента, а этот скрипач, должно быть, очень пылкий.

— Что ты, в самом деле, стыда у тебя нет?!

— Глупости, ты в этом ничего не смыслишь.

— Люси, не играй с огнем. Обожжешься!

— Вот этого я и хочу, — сказала привлекательная дама.

Подруги засмеялись, а мисс Иза решила больше не приглашать Люси на файв-о-клоки, на которых будет присутствовать скрипач. Она сама не вполне отдавала себе отчет в том, почему она так поступает, но все же не хотела выпустить Генрика из своих рук. Она запретила ему посылать цветы и сладости, потому, что… это волнует ее отца. Вообще она часто в своих беседах с Генриком упоминала об отце и оправдывала свое поведение боязнью отцовского гнева.

Встречи с Генриком становились все более опасными. И как это хорошо, что он должен уехать из Лондона. Импрессарио Гентцер не забывал снабжать газеты известиями об успехах Венявского; к прежним триумфам прибавлялись новые.

Голландский король Вильгельм, очарованный его игрой, подарил ему бриллиантовый перстень. Генрик сообщил об этом Изе и просил, этобы она приняла этот перстень в подарок от него. Они уже были почти помолвлены. Генрик хотел жениться на ней, но она постоянно выдвигала различные препятствия и без мамы не хотела выехать из Лондона.

«Почему нельзя без мамы? Ведь ты моя невеста. Будь отважной, я тебя не обижу. Твой приезд — мое единственное и самое большое желание» — писал Генрик Изе. Теперь уже и Антон Рубинштейн знал тайну своего друга. Они часто выступали вместе. Однажды перед концертом пианист сообщил:

— Вообрази себе, Коптский уже надоел при дворе. Наверно, начал изображать на скрипке слона.[21] Представляется случай занять его место. Было бы замечательно, если бы ты стал солистом его императорского величества. Если хочешь жениться, тебе нужен постоянный доход.

— Она мне не откажет и без постоянного дохода.

— Но мама, папа, вся семейка Осборн-Гемптон и вообще все эти английские эсквайры — думают иначе. Для них постоянный доход — это основа благополучия, — смеялся Антон.

Он очень хотел помочь другу в предсвадебных хлопотах.

— Нам так было бы приятно вместе выступать в Петербурге, Париже, Лондоне. Хорошо бы постоянно жить вместе над Невой.



ЛЕГЕНДА В ЛЮБВИ И ЛЮБОВЬ В ЛЕГЕНДЕ


По примеру прошлых лет Остенде и в этом году было переполнено поклонниками устриц и любителями рулетки. Все гостиницы, пансионы и виллы заняты. Ведь Остенде — европейский курорт, расположенный в Бельгии почти напротив Лондона, и здесь не какое-нибудь северное море, а открытый океан. Достаточно сесть на пароход идущий в Кале, чтобы через час гулять по пляжам Остенде… Экскурсии в Брюгге, Брюссель, Гент чрезвычайно разнообразят пребывание на этом фешенебельном курорте. Мистер Гентцер умело использует все обстоятельства. Концерты Венявского он обеспечил превосходной рекламой.

Вместе с Антоном Рубинштейном они дали концерт в Курхаузе, забавляясь снобизмом завсегдатаев курорта. Программа их концертов состояла из разных салонных пьес, которые украшались ими разными виртуозными штучками, к вящему удовольствию публики. Изредка в программу включались серьезные, классические вещи, теперь уже для удовольствия самых исполнителей.

Генрика и Изу теперь часто видели на берегу моря. У них было о чем поговорить. Иза огорчалась его проигрышами в казино. Генрик смеялся над этими огорчениями.

— Кто счастлив в любви, несчастлив в игре. Как говорят у нас в Польше — два гриба в борщ не кладут.

— Неужели ты не можешь перестать играть в эту рулетку? Ведь я же с тобой.

— Неудачи в игре убеждают, что я могу быть спокоен за нашу любовь.

— Ты поступаешь, как сумасшедший и вместо серьезного ответа… — беспокоилась Иза, морща носик.

— Что касается тебя, то я действительно с ума сошел, — согласился Генрик и вздохнул. — Но ты же ко мне холодна.

— Ты несправедлив. Мы должны еще немножко подождать.

— До каких же пор ждать? — вздыхал Генрик.

— Мама сказала, что ты должен лично поговорить с папой.

Венявский уже давно собирался поговорить с отцом Изы. Сегодня они снова расстались в установленное время, потому что мать ожидала Изу. Скрипач пошел в казино. Настроение у него было неважное, может быть это влияние порывистого ветра, дувшего сегодня целый день. Такой ветер очень плохо действует на нервы.

В казино шла ожесточенная картежная игра. Скрипач не любил этих длинных и скучных баталий. Другое дело рулетка. Здесь в один момент можно получить свою дозу наркоза, который иной раз даже зрителей бросает в пот. Генрик бросил несколько монет… Проиграл. Обыкновенно в таких случаях он второй раз уже не испытывал судьбы и оставлял игру. Сегодня он поставил еще раз и снова проиграл. Громко рассмеялся.

— Иза будет моя!

Он быстро вернулся в гостиницу, хотя и здесь проигрыш его не беспокоил. Сильный, порывистый морской ветер дул с севера, потрясал окна, крыши, придорожные деревья, нес с собой мелкий песок. Генрик себя чувствовал очень плохо. Быть может, скрипка тебя успокоит? А может быть удастся сочинить собственный этюд?

Остенде городок небольшой. Генрика все знали, наблюдали за ним и весть о его проигрыше быстро разнеслась по всему курорту. Дошла она и до лэди Гемптон.

— Выбежал из казино как безумный. По-видимому он заболел.

— Нет, он смеялся, несмотря на то, что проиграл два раза.

— Обыкновенно он ставит только один раз, — резюмировала лэди Гемптон.

Рано утром мать с дочерью собрались в гостиницу. Генрика они застали до такой степени увлеченным работой, что по-видимому он не спал всю ночь. Глаза ввалились, он был бледен и еле-еле держался на ногах.

— Что с вами, вы больны?

— Нет, я здоров. Это вчерашний ветер. Я не люблю такого сильного, порывистого ветра.

— Почему же вы не пришли к нам? — удивилась англичанка.

— Я играл на скрипке и думал о своем.

— Можно узнать, чем закончились ваши размышления? — спросила лэди Гемптон.

— Разве вам Иза ничего не говорила?

— Иза? Изабелла, скажи мне в чем дело?

— Я как-то говорила вам мама, что мистер Венявский хочет жениться на мне, — прошептала, запинаясь девушка.

— Жениться? О, это очень важное дело. Такой вопрос без согласия мужа и ваших родителей решить нельзя.

— Скажите, пожалуйста, а я не могу… увезти Изу? — спросил Генрик, прикидываясь наивным.

— Ах, что вы говорите? — воскликнула возмущенная Иза.

— Но ведь это аморально, — в свою очередь возмутилась лэди Гемптон.

— Да, но это проще сделать. Поедем в Париж, найдем священника, станем перед алтарем и дело с концом. Принять к сведению совершившийся факт никому не будет трудно, — говорил устало Генрик, отдавая себе отчет, что действует не в свою пользу.

— Вы не любите традиций, на которых зиждется общество, — серьезно и возмущенно обратилась к нему мать.

— Как вам угодно. Если я обязательно должен получить от вашего мужа разрешение на брак с Изой, то едем немедленно к нему. Нынешнее положение мне невыносимо, да вероятно и она…

— Вы за мою дочь не беспокойтесь. Для этого я здесь, — холодно отрезала мистрисс Гемптон, но через мгновение спохватилась. — А может быть ваш отец не согласится на ваш брак с моей дочерью? — осведомилась она.

— Это дело я беру на себя. — Генрик снова воспрянул духом. — Хорошо, я еду в Лондон, может быть это даже кстати, так как мой импрессарио требует установить дату нового концерта. Я не хочу, чтобы за лето лондонцы меня забыли.

— Примите наши пожелания здоровья и успеха. Просим посещать нас всегда, когда вам это будет угодно, — сказала на прощание лэди Гемптон, будучи убеждена, что такое решение наиболее приемлемо для ее дочери.


* * *


Мистер Гентцер получил приятное известие. Можно объявить концерт. Венявский снова был в казино, поставил и выиграл.

— Ах, черт возьми! — выигранное золото его жгло. — Вероятно, сэр Томас Гемптон откажет. О чем другом может свидетельствовать этот выигрыш?!

И правда, когда он очутился наедине с серьезным отцом Изы, который всегда напоминал ему бульдога, он услышал:

— Давайте говорить реально. Мы же вас не знаем. Мы не знаем, кто вы такой. Кто ваши родители, из какого общества? То, что вы талантливый скрипач, этого для супружества с моей дочерью слишком мало.

— Слишком мало? — скрипач вскочил со стула. Сделал несколько нервных шагов вдоль стола и снова сел. Подавил в себе волнение. — Но ведь она меня любит и я ее люблю.

— Все возможно. Но только вы знаете: от любви еще никто не умер. Вы совладаете со своим чувством. У вас наверное достаточно поклонниц. Хуже обстоит дело с моей дочерью, если она действительно вас любит, как вы говорите. А вы знаете, что у нее нет приданого? — неожиданно сказал англичанин, злорадно посмеиваясь.

— Зачем вы мне об этом говорите?

— Мы, англичане, любим солидность в деловых вопросах.

— А я будучи поляком, говорю вам, что пришел сюда не для того, чтобы заключать какую нибудь сделку. Я здесь ничем не торгую.

— Вы, мистер Венявский, очень вспыльчивый человек, но этим вы меня не убедили и убедить не можете, — добавил сэр Томас после небольшой паузы. — Предоставьте дело течению времени. Смею вас уверит, что не пожалеете.

Генрик с усилием держал себя в руках. Снова начал шагать по комнате, но ему не приходило в голову ничего, что бы можно было противопоставить холодной аргументации старого англичанина. В комнате воцарилась опасная тишина. По-видимому хозяин решил закончить беседу. Скрипач считал, что необходимо попытаться еще раз убедить сэра Томаса.

— Послезавтра мой концерт. Могу я вас пригласить? До сих пор вы были одним из моих усердных слушателей.

— Концерт? Если вы желаете, я еще раз послушаю вашу необыкновенную музыку, — довольно холодно процедил сэр Гемптон.

Сэр Томас Гемптон вел беседу весьма лаконично. От него пахло крепким портером и видимо, по этой причине он еле двигал своими массивными челюстями. Толстая рука с золотым кольцом неподвижно опиралась о стол. Скрипач чувствовал равнодушие и сухость старого дельца. Однако он овладел собой, вежливо попрощался и вышел на улицу. У него расшалились нервы, разыгралась фантазия. Он возвращался в пансион. На столбах и на заборах уже расклеены афиши и программы его концерта.

— Зачем мне этот концерт? Не для того же, чтобы заработать на приданое Изы. Неужели сэр Томас предполагает, что я хочу жениться на его дочери только из-за приданого? Я оставлю отцу все приданое, пусть его расходует на свой любимый портер марки Кенингем. — Он медленно шел — не обращая внимания на уличное движение.

— Хорошо бы сейчас выпить красного бордо для укрепления нервов. А может быть лучше съесть порцию сливочного мороженого. Нет. В такую жару вино лучше.

— Во французский ресторан, — приказал он извозчику.

— Yes, Sir!… — ответил возница одетый в голубой сюртук с металлическими пуговицами. Он поправил на голове цилиндр и натянул вожжи.

Лошадка пошла рысью. На ясном голубом небе высоко стояло солнце. Фиакр катился по лондонским улицам ровно, успокаивающе, почти автоматически. Однообразное цоканье копыт по мостовой действует на чуткое ухо, как мерный ход часов во время бессонной ночи. Генрик не замечал ни улиц, ни толпы людей, снующих по ним. Он переживал отказ… Нет, это не был отказ. Старый торгаш уклонился от решительного ответа. Если бы он, Генрик, остался там дольше, то не выдержал бы и наговорил достопочтенному джентельмену бог знает что.

— Сэр Томас англичанин. Его надо понимать, — успокаивал сам себя Генрик. Что делать, чтобы по отношению к Изе было все в порядке? Выслать ей телеграмму с приглашением приехать в Лондон на концерт? Пусть узнает ответ отца. Да. Пожалуй так и следует сделать!

Извозчик остановился перед рестораном, внешний вид которого оставлял желать много лучшего. Шилингом больше, шилингом меньше — пустяки. Генрик расплатился с извозчиком и вошел во французский ресторан. Несмотря на не очень презентабельный внешний вид, внутри было очень чисто и уютно. Генрик уселся недалеко от небольшой витрины. Он видит, как извозчик, сняв цилиндр, вытирает потное лицо серым платком. Этим же платком он отгоняет мух от головы лошади. Поправил соломенную шляпу надетую на торчащие уши лошади, гладит и похлопывает ее ладонью по крупу. Извозчик еще раз с удовлетворением подул на монету, зажатую в кулаке и отъехал. Размышления Генрика прервал слуга.

— У вас есть бордо, только самой лучшей марки?

— Найдется, милорд. А что подать к вину?

— Пока что бокал.

Официант улыбается. Он любит таких молодых гостей.

Из двери ведущей в следующую комнату выглянул человек среднего возраста, одетый в легкий пиджак из чесучи. На его лице загар. Белесые волосы зачесаны вверх.

— Вот так встреча!

— Кто привел сюда маэстро?

Они с видимым удовольствием здороваются.

— Что вы делаете в Лондоне?

— Ищу того же, что и вы.

— Я ищу бутылку крепкого бордо.

— А я смысла жизни.

— Чтобы жить, радоваться солнцу — смысла не надо.

— Что-то по вас не видно этой радости. Даже наоборот. Вы очевидно взволнованы, нездоровы, чем-то недовольны. Вас встретила какая то неудача наверное, замешана женщина, — смеется блондин, обладатель внимательных, голубых глаз. — Вы полагаете, что бутылочка бордо разгонит тоску? Клин клином, что?

— Вы — точно врач на приеме. И вдобавок бесплатно. В Англии так не делают. Здесь бизнес — закон.

— Верно, но я же не врач.

— А чем вы собственно занимаетесь?

— Смелый вопрос, на который я не могу дать ответ.

— Вернемся к беседе.

— Я видел афиши о вашем концерте. Неужели у вас перед выступлением разыгрались нервы? А я считал, что маэстро уже привык к публичным выступлениям.

— Привык-то привык, но неожиданности всегда возможны, — машинально отвечает скрипач.

Официант принес бутылку бордо. Вот и два бокала изрядных размеров. Генрик наблюдает, как официант откупоривает бутылку. Льется красная, чистая густая струя с терпким запахом. Официант приподнял бокал вверх, посмотрел на свет, как бы восхищаясь цветом вина.

— Пожалуйста! — маэстро подвинул бокал своему собеседнику.

— Выпьем за ваш успех.

— Ну и за ваш, хотя я все же утверждаю, что для чувства радости и счастья, здравый смысл не всегда необходим, — упрямо повторяет Генрик.

— Вы пессимист, а это нехорошо.

— Оптимист ли, пессимист ли, все одинаково умирают, — философствует скрипач.

У вина хороший букет, оно легко пьется. Пока что действие его не очень чувствуется. Но каждый глоток приносит облегчение. На дне бокала сидит веселый чертик легкомысленности и забытья.

— Великолепное вино. Давно не пил такого… — наслаждается блондин. В Лондоне такое вино найти можно, а вот в Бургундии в ресторане его не найдешь. Может быть где-нибудь в подвале…

— О, я рад, что пью вино в обществе такого знатока, как вы.

Генрик притворялся более спокойным, чем это есть на самом деле. О своем собеседнике он ничего не знает, хотя его лицо ему знакомо.

— Вино это почти польский напиток, шляхетский напиток, только я не для вина путешествую по этому свету.

— Вы мне можете сказать откровенно, что вас заставило уехать из Польши? Ведь нигде на свете нет мест лучше наших. Нигде нет такого приятного ветерка, нигде так приятно не журчат ручейки, нигде на свете нет таких берез, дубов, лиственниц, сосен, как у нас. Здесь, например, я не вижу ни подсолнечников, ни мальв.

— Вы не только музыкант, но и поэт.

— Вы шутите. Нехорошо покидать родную землю. Чего ищут люди на чужбине?

— Вы это как, мне или себе задаете вопрос? Ведь это и есть поиски смысла жизни.

— Если можно было бы знать в чем смысл жизни. Я вижу этот смысл в звучном аккорде, мелодии, звучащей в моем сердце.

— Французское вино превосходно. После второго бокала мы наверное найдем смысл жизни в существовании, — продолжает незнакомец, переводя разговор на более легкие темы.

— Что же, вы человек ученый, политик, практик, а я только музыкант… виртуоз. Я ничего другого не хочу знать, — говорит скрипач.

— Это нехорошо. Каждый поляк должен быть гражданином своей страны.

Генрик наполняет бокалы, но рука его уже стала неуверенной.

— Я не могу быть всесторонним, я служу родине своим искусством. Всегда и всюду, по мере моих средств, я выполняю обязанности, лежащие на мне. Я сын офицера.

Бордо красное и ароматное, как цветы, наполняет бокалы. Развязывает языки, располагает к откровенности.

— А я… в глубине австралийского материка, на островах, в Тасмании ищу путей, чтобы увековечить имя поляка и не унизить его, — бросает в пространство неожиданный собутыльник.


* * *


В это время сэр Томас Гемптон беседовал с управляющим кредитно-экспортной конторой, располагающей точными сведениями о финансовом положении многих деятелей Европы. Насколько сэр Томас был низким, приземистым мужчиной, настолько его собеседник мистер Гентцер обращал на себя внимание высотой своего худого тела и лицом, покрытым экземой.

— Меня интересует, что стоит семья Венявских из прежней Польши, а теперь России?

— Мой двоюродный брат Гентцер — импрессарио знаменитого скрипача, который теперь очень популярен в Лондоне и дает концерты даже в домах, близких ко двору. Фамилия скрипача Венявский. Если речь идет о ком-нибудь из этих Венявских, то я могу вам дать совершенно точные сведения.

— Вот именно, — меня интересует его отец, врач.

— А что, он хочет купить в Англии медицинский инструмент? Больничное оборудование? Оборудование операционного зала или амбулатории? Скажу сразу, дело можно начинать.

— А вы не знаете, что стоит его имущество и в чем он держит капиталы? В земле, в городских домах или в акциях?

— Извините меня, сэр! Может быть речь идет о браке вашей дочери с этим скрипачем?… — После минутной паузы спросил мистер Гентцер. — Я читал в газете, что они помолвлены. Я не поздравлял, извините, пожалуйста. Пока в Таймсе нет официального объявления, я не считаю, что вопрос решен.

— Этот молодой человек иностранец. Приходится призадуматься.

— Вы правы, сэр. Я знаю от моего двоюродного брата, что Венявский в прошлом году за свои концерты во Франции, Германии, Австрии, Бельгии и Голландии получил 120 тысяч франков, не считая того, что он зарабатывает концертами в России.

— Что вы говорите? Неужели скрипач зарабатывает столько?

— Не всякий. Однако мой двоюродный брат охотно платит ему 1500 франков за каждое выступление.

— Неслыханно, просто невероятно!

— Его брат Юзеф — пианист, и тоже очень хорошо зарабатывает концертами, — добавляет мистер Гентцер. — Поляки — талантливый народ.

— Зятем лучше иметь человека менее способного, зато солидного.

— Конечно, но это также немалое удовольствие иметь в семье талантливого, знаменитого зятя.

— Если бы это был англичанин, а то поляк, а по паспорту русский…

Сэр Томас Гемлтон с трудом преодолевал свои привычки и взгляды, хотя сам женился на дочери известного пианиста Осборна, а его жена когда-то училась пению и по всей вероятности была бы украшением оперы, если бы не вышла замуж. Гости бывающие в их доме, это — знакомые лэди Гемптон до ее замужества. Благодаря этому, в их салоне играл сам Мейербер, а жирный Россини убеждал сэра Томаса, что жизнь ничего не стоит, если человек не умеет себе приготовить макароны с pasta sciuta или зажарить рыбу на свежем прованском масле.

— Вы думаете, — не раз говаривал сэру Гемптону шутник Россини, — что мои оперы пользовались бы таким успехом на всех сценах мира, если бы не моя веселость. Только французская и итальянская кухни дают благодушие, любовь к людям и остроумие. Вы, лондонцы, отравляете себя говядиной, кониной, свининой, да и то не умеете их приготовить как следует, — недожариваете, недовариваете. Я вас приглашаю ко мне, в Париж, на завтрак. Я уверен, что вы станете не только моим сторонником, но и поклонником. Конечно не моей музыки, но — моей рыбы, варенья, телячьих котлет. Я вас жду у себя, уважаемый сэр Томас.

Сэру Томасу Гемптону этот музыкант очень понравился, но Венявский?…



СОН И ЛЕГЕНДА


Из французского ресторана Генрик возвратился в пансион с некоторым трудом… После выпитого вина ноги не очень слушались. Скрипач добрался до своей комнаты и прилег на диван. Сразу же уснул. Сказались вино и усталость.

Сон успокоил его, позволил ему на время забыть все неприятности, но не надолго. Генрику надо было повторить всю концертную программу. Он запер двери на ключ и старательно проигрывал номер за номером. Правда, он знал все эти произведения наизусть, но на репетициях всегда играл по нотам, чтобы как можно точнее придерживаться текста композитора.

Но сегодня, совершенно помимо его желания, как бы продолжая знакомую мелодию, из-под его пальцев стали появляться совершенно новые музыкальные фразы, новые темы, отражая состояние его души, его печальное настроение. Он сыграл раз, затем повторил. Из отдельных музыкальных фраз возникла стройная, законченная мелодия. Произведение, родившееся в глубинах его сердца, требовало отделки, придания ему определенной формы. Это была простая, лирическая песнь тоски, жалоба любящего сердца. Лист нотной бумаги, остро отточенный карандаш и… новая композиция закреплена на бумаге. Это уже не игра воображения. Сначала вступление, потом Анданте соль-минор, Аллегро модерато соль-мажор и снова Анданте соль-минор. Что это, каприз? Нет, это результат работы над программой послезавтрашнего концерта и его собственных переживаний, почти готовое крупное произведение! И снова лист нотной бумаги…

Теперь в мелодии чувствуется легкий ветерок люблинских равнин, ласковый и милый. Да. Инструментовка должна быть не слишком сложной. Она будет проста, как мелодия его тоскующего сердца. Дальше, дальше!

Венявский забыл обо всем: о времени, об окружающей его действительности. Он целиком поглощен процессом творчества. Неужели это только легенда, а не сон о любви. Если так, пусть же это произведение называется… «Легенда» — рассказ о мечте страдающего сердца, об избавлении от неуверенности и тоски.

Утром мистер Гентцер, импрессарио, узнал от композитора сенсационную новость. На концерте будет исполнено новое произведение Венявского — «Легенда».

— У меня все билеты распроданы. Давайте, оставим эту новость на следующий концерт.

— Нет, это произведение я сыграю именно завтра. Мне необходимо только прорепетировать его с оркестром, — потребовал композитор.

— Не знаю, удастся ли устроить репетицию столь внезапно? Ведь мы вчера не заказывали оркестр.

— Прошу вас, позаботьтесь об этом.

— Позаботиться? Вы знаете, что Гентцер сделает для вас все, что хотите, но я не уверен, смогу ли задержать оркестр?

— Ноты я принесу. Репетицию прошу назначить на одиннадцать.

Венявским овладела странная усталость. Ночь он провел спокойно на своей кровати в пансионе. Неужели же это реакция после вчерашних упражнений и творческого напряжения? Но вчера он никакого напряжения не чувствовал. Новое сочинение появилось так просто и естественно. Он не чувствовал голода, утренний завтрак — каша, яичница на ветчине, черешни и крепкий чай со сливками, — этого было вполне достаточного.

— Неужели только теперь начинает действовать выпитое вчера бордо, — думал Венявский. — Великолепное вино, оно принесло мне в подарок вдохновение и песню. Но теперь необходимо немного прилечь, помечтать, успокоить нервы. Он попросил хозяйку разбудить его в половине одиннадцатого; ему нужно пунктуально явиться на репетицию с оркестром. Он сразу же погрузился в крепкий, глубокий сон. Спал как под гипнозом. Видел сны, фантастические видения. Вот, он находится среди детей. Милого Кицю ведут жандармы. Он проиграл свою любимую скрипку Амати и ему не на чем играть. Отец не хочет его знать, собственный отец. Вот он разговаривает с Наполеоном III, Александром II. Толпы народа устраивают в его честь шествия с лампионами, серенады. Внезапно он просыпается. Он ошеломлен, взволнован. Слышит стук з дверь.

Хозяйка сообщает:

— Уже половина одиннадцатого, кэб ждет.

Он быстро собрался, едет на репетицию, спешит, подгоняет извозчика.

— Quick! Fast! Быстро! Живее! I must be at time! Я должен успеть вовремя.

Оказалось, что спешить было незачем. Мистер Гентцер предусмотрел все случайности. Он знает волнение музыкантов…


* * *


Что значит опытный импрессарио, в этом можно было убедиться вечером во время концерта. Зал заполнен до последнего места. Аплодисменты раздаюся в урочный час. Венки и цветы приносят к ногам маэстро не раньше, чем после третьего номера. С эстрады возвещают, что мистер Г. Венявский приготовил лондонской, очень музыкальной и чуткой публике, чрезвычайную неожиданность. Он исполнит свое новое произведение — «Легенда»…

По залу проносится ураган восторга. Виртуоз скромно стоит со скрипкой в руке и, время от времени, с признательностью кланяется. Наконец зал постепенно стихает. Раздаются первые звуки Анданте соль-минор…

Виртуоз лихорадочно ищет в зале свою Изу. Увы, ее нет. А он послал билеты в кресла в третьем ряду. Там сидят посторонние! Неужели отец не позволил прийти? Он похолодел. На мгновение забыл, где он находится, но… начинается его соло. Он берет себя в руки. Звуки скрипки ведут за собой оркестр, поют широкую мелодию тоски и желания. Дирижер поддается виртуозу, чутко следит за его настроением. Звучат проникновенные аккорды, как будто выплывая из глубины сердца.

И вдруг глаза скрипача нашли в десятом ряду головку с косами, уложенными в знакомую прическу с черной ленточкой. Это Иза. Она слушает его признание, она должна почувствовать, понять, что он играет только ей одной.

Иза прижалась к плечу матери, будто искала защиты. Ах, если бы хоть на миг поймать ее взгляд! К сожалению, она опустила глаза…

Под смычком виртуоза скрипка поет торжественную, молитвенную мелодию. Оркестр поддерживает этот гимн. Поет тоскующее сердце, жаждущее утешения.

Какое внимание, какая тишина в зале! Глаза слушателей устремлены на виртуоза. Необходимо выдержать этот взгляд и устоять. Во время Аллегро модерато Генрик, наконец, поймал взгляд Изы, и ее глаза поведали ему о многом.

— Видимо она беспокоится обо мне. Она не замечает тишины и внимания слушателей. У нее еще нет достаточного опыта…

Венявский прав. Слушатели полностью покорены. Он вполне овладел их вниманием. Заключительное Анданте соль-минор — это его триумф. Звуки скрипки наполняют весь зал. Сколько силы в таком малом инструменте! Сколько очарования! Как только утихли последние звуки, эстрада потонула в цветах. В зале бушевал ураган аплодисментов. Все встали с мест. Окружили музыкантов. Слушатели подошли к барьеру отделяющему помещение оркестра. Подходила публика из последних рядов. Виртуоз стоял бледный, взволнованный, кланялся, благодарил за аплодисменты. В ответ на нетерпеливые крики бис, жестами давал понять, что сегодня это невозможно. Слушатели проходили вдоль эстрады. Бросали букеты и венки цветов. Скрипач стоял и кланялся слегка улыбаясь, а сам следил, что происходит с Изой. Семья Гемптон тоже приблизилась к сцене. Генрик быстро отыскал большой букет роз с красной лентой, прижал его к груди и подал цветы проходящей девушке.

— It is for you — my sweetheart.[22]

По залу прошел ветерок волнения. Затем поднялся новый ураган аплодисментов, который перешел в длительную овацию.

— Мы ждем вас внизу, в карете, — пригласила миссис Гемптон.

Теперь уже было понятно, что сэр Томас больше препятствовать не мог.

У кареты снова цветы и аплодисменты. Импрессарио, мистер Гентцер предусмотрел все до мелочи. Завтра в газетах появится сообщение обо всех этих событиях. По-видимому следующий концерт будет тоже с аншлагом, да и слушатели заинтересуются «Легендой». В таких случаях мистер Гентцер незаменим.


* * *


Сэр Томас Гемптон только в гостиной подал руку виртуозу и медленно изрек:

— Ну… что же, мы были свидетелями вашего триумфа. Такие произведения являются доказательством любви. Если моя дочь желает разделить с вами свою судьбу и хочет выйти за вас замуж, я больше не могу возражать.

Миссис Гемптон обняла будущего зятя и поцеловала его в лоб. Иза расплакалась от счастья.

Теперь уже известно, что предстоит много хлопот, надо получить метрики, пойти к священнику, готовить приданое.

Возвращаясь в пансион Венявский заметил, что мистер Гентцер приказал все букеты, венки и ленты, подаренные на концерте, поставить в вестибюле дома будущих тестя и тещи скрипача. И об этом завтра тоже напечатают в газетах.

Генрику не удалось побыть с Изой наедине. Он ничего не успел ей сказать. Даже спросить, понравилась ли ей «Легенда». Придя к себе в пансион он был чрезвычайно этим опечален. Что за обычаи в этом Лондоне?! Теперь ведь он может ее обнять. Она принадлежит ему.


* * *


Несколько месяцев спустя он получил из Лейпцига экземпляр «Легенды». На титульном листе напечатано:


LEGENDE

pour violon

avec accompagnement d'orchestre ou de piano,

composé et dédié à sa femme née Jsabelle Hampton

par Henri Wieniawski

opus 17 [23]


Через несколько лет это произведение стало его всюду преследовать. Оно стало чрезвычайно популярным. «Легенду» исполняли в концертных залах, в разных инструментальных обработках и даже шарманки хрипели ее на улице.


* * *

Чтобы получить документы, необходимые для совершения брака, Венявскому пришлось поехать в Люблин; мистер же Гентцер возложил на него столько обязанностей, что требовалось выделить время не только на концерты в Англии, но и во Франции, Бельгии, Голландии. В печати все чаще появлялись статьи о мастерстве автора «Легенды». Генрик же, по рукам и ногам связанный контрактами, проводил жизнь в постоянных разъездах. Он по-прежнему покорял сердца слушателей, по-прежнему тосковал по Изе, которая не всегда могла сопутствовать будущему супругу. Им приходилось часто разлучаться. Но за то встречи были горячие. Их ожидала долгая разлука. Известие о ней принесли письма. Друг и приятель Венявского, Антон Рубинштейн писал из Петербурга, что его старания о приеме скрипача в петербургскую оперу скоро увенчаются успехом и даже удастся получить должность придворного скрипача его императорского величества.



ПИСЬМА ГЕНРИКА ВЕНЯВСКОГО К НЕВЕСТЕ


Петербург, 1860 г.

Моя милая, дорогая Изабелла!

Спешу тебя уведомить, что мое выступление в Петербурге прошло блистательно. Много мне помог Антоша Р. У него крупные связи. Я играл с ним, играл с оркестром, исполнял произведения Рубинштейна и кое-какие свои мелочи. Успех полный. Деньги теперь сами плывут в мой… наш карман. Говорят, что уже готовы указы о присвоении мне звания солиста его императорского величества, придворного скрипача великой княгини Елены Павловны, солиста петербургской оперы. Думаю, что это тебя должно порадовать. Скажи об этом своему отцу. У меня уже есть почти все необходимое, чтобы свить нам милое гнездышко. Мои родители встретят тебя, как любимую дочь. Я в точности выполняю все твои желания. Рубинштейн посмеивается надо мной, но что он знает? Пусть посмеивается. Как жаль, что ты не слышала, как мы играли с ним несколько произведений Петра Чайковского. Ты должна непременно познакомиться с этим превосходным человеком.


* * *


Варшава, май 1860 г.

Моя милая Иза!

Я очень тоскую о тебе. У меня ведь нет никого, к кому бы я мог обратиться с вопросами, которые хотел бы только с тобой обсудить, обдумать и решить. Царские указы обо мне уже подписаны. Готовься в далекий путь. Как только я показался в Варшаве, немедленно нашелся предприниматель, рискнувший устроить концерт. Я поставил серьезные условия. В самом деле, я же теперь солист его императорского величества. Такое звание, такая должность, должны соответственно оплачиваться. Как жаль, что в Варшаве нет мистера Гентцера. Он то наверное сумел бы поднять концертную жизнь Варшавы до высокого уровня. Я буду играть «Легенду» и Концерт Мендельсона в собственной обработке. Будь здорова, моя жизнь. Ах, если бы крылья, я бы улетел к тебе.


* * *


Уже состоялись три концерта: 3, 12 и 17 июня. Успех превзошел все ожидания, билеты раскупались нарасхват, так, что пришлось перевести концерт в самый большой зал Варшавы — в Оперный театр. Юзеф Сикорский, варшавский критик, написал обо мне ни более, ни менее, следующее: «Сила, с какой Венявский покоряет слушателей, прямо-таки сверхъестественна… Его музыка хватает за душу, чарует словно прекрасное сновидение. Такую игру можно любить, как некоторые любят моменты наркотического опьянения. Жить постоянно в очаровании этой музыки невозможно. Венявский это — волшебник, который делает со слушателями все что ему угодно. Запомните наши слова: о нем будут рассказывать легенды, как о Тартини и Паганини». Я думаю, что ты посмеешься над этими восторженными словами. Конечно он преувеличивает. Ты лучше всех знаешь, что этот кудесник не так уж всесилен, что ему пришлось долго просить твой первый поцелуй.

Представь себе, двадцатого июня я выступал в цирке на Зеленой площади. Ты удивляешься? Ничего удивительного нет. Здесь нет никакой связи с моими магическими способностями волшебника и гипнотизера. Дело в том, что мой давний соперник, Аполмнарий Контский, просил меня участвовать в концерте в пользу Музыкального института, которым он будет руководить. Имея в виду благородную цель, я отказаться не мог и не хотел. Правда, Контский по отношению ко мне не всегда был корректен, но — бог с ним. Все его почетные должности в Петербурге перешли ко мне. Таким образом… я выступил в цирке и сыграл Концерт Мендельсона с таким чувством и изяществом, как не сыграл бы его и сам автор. Я стремился доказать варшавской публике, что не хочу, чтобы меня ставили в один ряд с Контским. Юзеф Сикорский по-видимому был удивлен моей интерпретацией. Я постарался передать все изящество, всю красоту, словом, чистоту стиля музыки Мендельсона. В Варшаве меня постоянно приглашают в разные дома. У меня уже столько друзей, что трудно показаться на улице. Хожу без шляпы, а то пришлось бы ее ежеминутно снимать для поклонов. Варшава чудесная. Ты наверное полюбишь этот город.

Мой соперник великолепно подражает на своей скрипке пению соловья, воркованию голубя, кваканью лягушек, кудахтанью кур, гоготанию гусей, чем в свое время хотел меня победить и уничтожить на киевских концертах, московских ярмарках и на состязаниях орловских рысаков. На этот раз, вместо соревнования и конкуренции пришел ко мне после концерта в пользу Института, чтобы поблагодарить и сообщить, что до сих пор у него нет денег на покупку инструментов для оркестра. Придется ему помочь.

* * *

Вильно, июль 1860 г.

Моя любимая Изабелла!

Я узнал, что в Париже намерены выставить Тангейзера Рихарда Вагнера. Ты удивлена, почему я в Вильно. Дело самое обыкновенное. Меня пригласили дать концерт. И я весь доход с него передал на покупку инструментов для оркестра Музыкального института в Варшаве. Концерт удался, как нельзя лучше. И здесь у меня много друзей. Я зачитываюсь романом Крашевского «История колышка в плетне». Ныне этот писатель редактирует «Ежедневную газету», которая помещает обо мне хвалебные статьи. Жаль, что не можешь прочитать этот роман. Уверяю тебя, что Диккенс не написал бы лучше на эту тему. Здесь объедаюсь борщом со сметаной. Англичане не умеют готовить супов и вообще их не признают. Я думаю, что ты полюбишь наши блюда, супы, приправы и в нашем доме мы будем жить, как у моей мамы в Люблине. От тебя я получаю мало известий. Пиши почаще.


* * *


Люблин, июль 1860 г.

Если бы мы устроили свадьбу в Люблине — это было бы поэтичное торжество. Наши свадебные обычаи, в самом деле, полны очарования. В Лондоне твой отец, следуя английскому обычаю, приказал бы к свадебной карете привязать старый башмак. Твои родители наверно сердечно бы нас обняли, но за столом никто не потребовал бы от меня «подслащать» каждое блюдо, не кричал бы: «горько, горько!» С каким удовольствием, сидя за столом в присутствии всех свадебных гостей, целовал бы я тебя. Поскольку ты, однако, желаешь присягнуть мне в Вестминстере, а не в люблинском соборе, я предлагаю тебе венчаться в Париже. Таким образом ни твоя, ни моя семья не будут обижаться, а мы избавимся от лишних хлопот. Жду твоего ответа. Времени осталось уже немного. Июль! В сентябре мы должны уже устроиться в Петербурге, поэтому я тебя увожу из Лондона в Париж, и там мы повенчаемся. Все хлопоты возьмет на себя мой дядя, профессор Вольф, крупный пианист и очень хороший человек. Ты об этом не распространяйся, а то еще мистер Гентцер устроит какой-нибудь концерт. А я хочу целиком посвятить время тебе, моя дорогая женушка!



БРАК В ПАРИЖЕ


Переезд через Ламанш был бурным. Хотя скрипач и пытался держаться середины корабля, его все же бросало из стороны в сторону. Разболелась голова. В ушах стоял шум. Он закрывал глаза, чтобы не смотреть на пассажиров, свешивавшихся за борт. В самом большом салоне под верхней палубой собрались плачущие, стонущие девочки и мальчики, не понимающие, что с ними творится. Стюардессы перебегали от одной группы пассажиров к другой, а у дверей салона стоял матрос и никого не выпускал оттуда.

Переезд из Калэ в Дувр продолжался не больше часа. Путешественники сходили с корабля буквально на чужих ногах. Им пришлось принести в жертву Нептуну не только обед, но и выпитое виски с содой.

Лето, август, ясная погода, светит солнце, а корабль танцует, как сумасшедший. Этот переезд очень измучил Генрика. В Дувре Генрик заметив, что англичане, ступив на твердую землю, пили виски, последовал их примеру. Неумная выдумка! В голове словно застучали молотки. На момент захватило дыхание.

И в Лондоне настроение у него не улучшилось. Сэр Гемптон встретил его довольно равнодушно. Иза обрадовалась, обрадовалась и ее мать. Его ждали чемоданы с приданым мисс Гемптон.

Венявский остановился не в доме тестя, а в гостинице. Следуя правилам, он в качестве солиста его императорского величества, явился в русское посольство. Его поздравляли с вступлением в законный брак, но без особого энтузиазма. Во время обеда сэр Томас заявил:

— Говорят, в Варшаве происходят волнения. Поют в храмах, устраивают манифестации.

— Я этого не замечал, хотя приехал прямо из Варшавы, — солгал Генрик, чтобы не начинать разговора, представлявшего для англичан известную сенсацию.

— Откуда наши газеты берут такие известия? — неуверенным тоном спросил отец, но не получил ответа, ибо будущий зять пожирал глазами невесту и не проявлял никакого интереса к политике. Мисс Иза не боялась варшавских беспорядков, ей чрезвычайно надоело ожидание свадьбы.

Сэр Томас не проявил желания присутствовать на обряде венчания. Он поздравил и благословил молодых; в Париж поехала лэди Гемптон.

Несмотря на то, что был август, — а в этом месяце обыкновенно столица Франции пустует, ибо все, кто может, уезжают в отпуск в Бретань или Нормандию, — все здесь кипело. Разносчики газет выкрикивали фантастические известия, шедшие из Италии, России, Германии и Америки.

Дядя Вольф и несколько его друзей встретили молодых на Северном вокзале. Несмотря на то, что молодых приглашали остановиться у знакомых, они сняли комнаты в Польском отеле Это не была респектабельная, модная, роскошная гостиница, но она пользовалась репутацией мещанской солидности. В Париже тоже пришлось явиться в посольство, чтобы получить необходимые визы для поездки в Россию, в Петербург. Чиновники посольства и консульства поздравляли виртуоза. Расспрашивали о настроениях в стране. Он всем отвечал одинаково…

— Ну, что-ж, лучше едят, больше пьют, чем в Париже. А кроме того, музыка у нас стоит выше, — хитро добавил он. — На зимний сезон в Питер и так приедут все парижские тузы.

Если бы не дядя Эдуард, то пришлось бы долго ждать пока удастся преодолеть все церковные проволочки, которые требуются при заключении брака. Метрики как будто в порядке, прочие документы тоже снабжены всеми необходимыми приходскими и административными печатями. И все же, в канцелярии храма Вознесения св. Марии, священник нашел в документах такую массу пробелов, что надо было, казалось, отказаться от немедленного вступления в брак.

— Исправьте все ваши документы в Варшаве, Вильно или Петербурге.

Генрик возмутился.

— Здесь же присутствует мать невесты, и она может подписать заявление от своего и сэра Томаса Гемптона имени, что брак происходит с согласия родителей и с разрешения всех и всяческих английских властей.

— Невеста теряет свое подданство, но неизвестно, получит ли она русско-польское подданство. Отсутствуют соответствующие бумаги и печати посольства. Кроме того, у невесты другое вероисповедание, — священник раздумывал вслух.

— Я получил специальный паспорт в Министерстве иностранных дел в Петербурге только для того, чтобы заключить этот брак. Ведь я работник петербургской оперы.

— Ага, это другое дело, сын мой. Ну хорошо, я вас обвенчаю. Есть ли у жениха справка об исповеди?

— Завтра утром я такую справку дам. Когда можно расчитывать на совершение таинства?

— Хотя бы… завтра, — задумчиво процедил старый аббат. — Только какая должна быть свадьба?

— Обыкновенная, католическая.

— Я не об этом спрашиваю. Перед главным алтарем, в притворе? С музыкой, со свечами? С подушками, с коврами?

Скрипач разразился веселым смехом. Иза вопросительно посмотрела на него, а лэди Гемптон обратилась к священнику по-французски:

— Я вас прошу, аббат, не препятствуйте моим детям.

— Перед большим алтарем? Какое освещение, и будет ли музыка? Будут ли подушки? В котором часу хотят молодые совершит обряд венчания, а быть может, перед этим вы хотите прослушать мессу?

— Мы согласны на все, лишь бы поскорее, — соглашается Генрик.

— Э, в таком случае лучше я возьмусь за эти дела, — вмешался дядя. — Ты, Генрик, простись со священником и иди в ближайшее кафе освежиться мороженым.

Обряд венчания происходил перед главным алтарем. Горело неисчислимое множество свечей. Играл орган, а коллеги из консерватории устроили своему товарищу великолепный концерт. Давно уже в Парижской церкви не слышали такого Veni creator. Никогда во время обряда венчания не играли такого свадебного марша. Его исполнял на органе сам Россини. Выступая в качестве свидетеля, он громко заявил:

— Я говорю и всегда буду с гордостью говорить, что был свидетелем на свадьбе моего друга Венявского.

К свадебному столу пригласили всего лишь двадцать человек: концертных, оперных, консерваторских тузов. Мужчин большинство: музыканты — шутники, обжоры и пьяницы.

Маэстро Россини шепнул молодой супруге на ухо:

— Завтра я угощаю у себя вас с мужем. Déjeuner, — будет омлет и фасоль на прованском масле. Меню специально для укрепления сердца после брачной ночи. Вино подам белое. — Он сердечно посмеивался.

Во время свадебного ужина конечно не обошлось без тостов и поздравлений. Долго и умно держал речь Гектор Берлиоз, причем говорил обо всем, кроме того, о чем надо было говорить молодым супругам. Лэди Гемптон была знакома с большинством гостей. На эстраде, на сцене, они были превосходны. Здесь, на приеме были заметны их слабые стороны.

— Как сойдется с ними Иза? — думала мать. — Это нелегкое дело быть женой музыканта! О, нелегкое! Теперь Генрик добр к Изе, каким он будет через год, через десять лет?

— А может быть потанцуем, — предложил Россини, хотя в зале не было ни рояля, ни другого инструмента.

Толстый маэстро с выпуклым животом и съехавшим на бок париком заметил вопрос в глазах товарищей.

— Что вы ищете?

— Танцы без музыки?

— Я сейчас вам сыграю, но как, — это мое дело, быстро готовьтесь к торжественному балету.

Гости недоверчиво посматривали один на другого.

Стол отодвинули к стене. Размеры комнаты позволяли танцевать одновременно только пяти парам. Во главе их Генрик с Изой. Ждут, что Россини будет делать дальше.

— Хотя у нас только пять пар, начинаем с полонеза. Помните пожалуйста, что это — торжественный, медленный танец, — весело предупреждает маэстро.

Россини достает из кармана роговой гребешок и исполняет на нем легкую, изящную мелодию полонеза. Гости улыбаются, но танцуют. Автор «Севильского цирюльника» — очаровательный человек. Звуки гребешка напоминают флейту — пиколло, а иногда звуки спинета, через несколько мгновений они делаются похожи на звуки гитары, но ритм и мелодия остаются полонезными. Пять пар беззаботно танцуют словно дети.

— Пригласим музыкантов, — предлагает Берлиоз.

— Сохрани бог, Гектор, — перебивает веселый толстяк. — Теперь ты засвищешь менуэт. А я станцую с леди Гемлтон. Никогда еще, пожалуй, вы не танцевали в столь экзотическом обществе и под такие инструменты, — галантно обращается к ней Россини.

Иза танцевала менуэт с дядей Эдуардом. Остальные гости у стола попивали вино и играли в орла и решку. Генрик подошел к ним.

Под художественный свист Берлиоза пары приседают в торжественном танце, кланяются, делают реверансы. Танец в таких необыкновенных обстоятельствах забавляет гостей и они время от времени весело смеются. Россини не был бы собой, если бы не затеял какую нибудь шутку. Танцуя с леди Гемптон, он вынул гребешок и начал аккомпанировать своему другу.

— Орел!

— Решка, — горячатся в углу игроки, хотя ставка у них грошевая.

— Смените монету, а то все время падает решка. Пары ритмически движутся в менуэте, как будто его танцуют участники балета Большой оперы под музыку концертного оркестра.

Дядя Эдуард отвел на место довольную, смеющуюся Изу. Он ставит на стол стаканы, быстро наполняет их водой. При помощи десертных ложек определяет высоту звука. Настраивает, наливая и отливая воду, переставляет стаканы с места на место.

— А может быть теперь станцуем польскую мазурку, — предлагает он.

— Мазурку? Хорошо! давайте мазурку. Даже обязательно мазурку, — ведь это польская свадьба. Такое торжество без Шопена обойтись не может.

Международное общество смеется. Золотые сердца, музыканты милостью божией. На этом свадебном торжестве они забыли о своей профессиональной ревности и недоразумениях.

— Эдуард, начинай! — кричит Крейцер.

Десертные ложечки ударяют по стаканам. Послышались звуки не то цимбалов, не то арфы. Однако мазурка танцуется на славу.

Генрик ищет партнершу, мазурка трудный танец. С его женой уже танцует коллега Шампенуа. Леди Гемптон встает. Зять становится с ней в позицию посредине зала.

Нежно звучат стаканы, наполненные водой. Звук их приглашает к танцам, но кто поведет такую мазурку? Вольф играет, все более ускоряя темп. Генрик выдвигается вперед и показывает, как следует выполнять фигуры этого танца.

Веселье, смех, шутки переплетаются и сплетаются в веселое цыганское пиршество парижской богемы.

Уже давно за полночь. Наконец гости, напевая, наигрывая и насвистывая серенады провожают молодую пару в гостиницу. Веселое шествие освещается свечами вместо факелов. В дверях распили прощальную бутылку вина, захваченную с собой одним из гостей. Молодые остались одни. В коридоре все еще слышно пение, музыка на гребешке. Еще раздается лирическая оперная ария, тихо насвистываемая Берлиозом.

Шампенуа пытается успокоить общество.

— Дайте же молодым хоть поцеловаться.

— Конечно, конечно. Последний бокал вина свалит Венявского с ног и он заснет, как новорожденный ребенок и молодая жена не добудится его по крайней мере до полудня.


* * *


Утром дядя Эдуард пришел к леди Гемптон с предложением опечатать в русском посольстве чемоданы с приданым Изы.

— Зачем? Приданое везет с собой каждая невеста.

— Возможно на границе не захотят с этим считаться и потребуют таможенной пошлины. А таможенный досмотр на границе дело хлопотливое.

— Если нужно, я могу поехать с вами в посольство.

— И подумать только, сколько хлопот связано с супружеством с самого начала, — с улыбкой старого холостяка замечает Вольф.



V

СУПРУЖЕСТВО


Наконец мы дома! — сказал мне муж — написала в своем дневнике Иза. — Дома? Это дом твоих родителей, нашего дома еще нет, — ответила я. — Нет, любимая, это наш дом. Отец и мать встретили тебя здесь хлебом-солью, и теперь этот дом — наш дом. — Разве мы не едем в Петербург? — спросила я с удивлением. — Конечно едем, но там будем жить, работать, а дом наш будет здесь, в этом старинном городе, и сюда мы будем возвращаться постоянно, как птицы в свое гнездо.

Я ни о чем больше не опрашивала Генрика. Он гуляет по саду, приносит мне яблоки, бегает словно четырнадцатилетний подросток. Приглашает меня на прогулку по люблинским пригородам с трудными названиями: Чвартек, Калиновщизна, Пяски, Казимеж, Чеховске, Венява. Особой красотой в городе отличается старинный рынок. Он производит впечатление итальянского. Дом Собеских, Дом под львами… на этом рынке все дома очаровательны и, как говорит Генрик, каждый из них имеет свою историю. Одна ратуша чего стоит!

— Поскольку мой родной город теперь Люблин, а не Лондон, — сказала я мужу — спешить знакомиться со всеми его достопримечательностями и славным прошлым незачем. Перед нами еще вся жизнь,

В Люблине теперь происходит какая-то сельскохозяйственная выставка. По этому поводу съехалась масса окрестных помещиков, и свекор с утра до ночи осажден больными. Свекровь не может избежать визитов. У нас в гостиной и в столовой постоянно сидят дамы из окрестностей Люблина. Почти все говорят по-французеки. К моему удивлению приходили и дамы, знающие английский язык. По всей вероятности затем, чтобы я себя не чувствовала чужой в новой среде. Однако беседы ведутся по-французски.

Польки — женщины красивые, только может быть несколько чересчур полные. Они присматриваются ко мне с любопытством, приглашают посетить их имения, дома. Моя свекровь прекрасно держит себя в обществе. Она ко мне очень добра. Предупреждает все мои желания. Сама она почти не выходит, говоря в шутку, что боится оказаться невежливой по отношению к знакомым дамам, приехавшим в Люблин с мужьями; дамы, не застав ее дома, обвиняли бы ее в негостеприимности.

Иной раз через прихожую трудно пройти. Здесь, и в комнате для приема больных, полно пациентов. Свекор бесплатно лечит многих люблинских рабочих и даже дает им лекарства, что приводит к нему по несколько десятков больных в день. Хорошо, что нам устроили на втором этаже очень милое гнездышко — спальню и кабинет.

Я поражена кухней в доме родителей моего мужа. Это огромное помещение в три окна. Там постоянно что то пекут, жарят, варят, готовят. Удивительно, что свекровь находит на все это время. Она маринует грибы, варит бруснику, сушит яблоки, играет на рояле, читает книги.

В доме есть громадный шкаф с книгами. Прекрасные французские, итальянские, английские, польские и латинские издания и даже Шекспир, Байрон, Шелли в оригинале. Множество французских романов.

— Как жаль, что вы должны ехать в Петербург. Хотелось бы мне нарадоваться на вас, — повторяет свекровь.

Мы приглашены к губернатору. Генрик должен дать концерт. Вообще говоря я уж не знаю, что делать с приглашениями, ибо обижать никого не хочется, а срок отъезда в Петербург приближается. Я уже выучила несколько слов по-польски.

Концерт у губернатора был провинциальным праздником. Генрик надел к фраку орден, я была в вечернем платье: я ведь тоже важное лицо. Был теплый, почти жаркий вечер. После концерта устроили танцы. На своей свадьбе я впервые танцевала мазурку, здесь в Люблине, Генрик с темпераментом танцевал куявяк. Поляки великолепно танцуют и любят танцевать. Не отказываются от танца даже пожилые дамы, хотя мазурка это огневой танец с фигурами и даже пением. Генрик танцует мазурку так, как будто он балетмейстер из Ковентгардена.

Только одно меня удивляет и беспокоит. Все здесь очень много пьют. На каждом приеме и по всякому поводу. Гости губернатора тоже все время приглашали Генрика пить вино. И это неприятно, потому, что тяжело возвращаться домой. Но говорят, здесь иначе нельзя. Надо пить. По этой причине я провела неприятную ночь, хотя Генрик, когда напьется, становится кротким и быстро засыпает. Утром он встает с головной болью, в плохом настроении, извиняется передо мной и матерью, но как только встретит знакомых, все повторяется вновь.

Брак налагает большие обязанности. В Люблине он еще стесняется матери, слуг и меня, но что будет в Петербурге? Я не знаю, права ли я, но я боюсь, что вино войдет в привычку, и что тогда будет с нами? Он очень талантлив, вежлив, мил, только почему он не может отказаться от дружеских приглашений. Доктор Венявокий оправдывает его поведение.

— Ты хочешь, чтобы мужчина сразу поумнел? Подожди, поработай над ним, сделай из него рассудительного человека. Ты думаешь, что хороший скрипач, так это заодно хороший муж? Мужа надо так же учить и воспитывать, как в консерватории, когда его учили играть на скрипке. Ты должна этим заняться. Знаешь, в армии пьяного арестовывают, сажают на гауптвахту, не дают ему ни пить, ни есть, — посидит немного и поумнеет. Впрочем, не беспокойся заранее. Теперь в Люблине особое положение: съехалось много народа на выставку, приехали товарищи, знакомые. Выставки и съезды бывают не всегда. Люди должны работать, вести свои дела, у них мало остается времени на гуляние и выпивку.

Я слушаю советы свекра, но они меня не успокаивают.

Распаковываю чемоданы с моим приданым. Свекровь восхищена бельем, скатертями, платьями, обувью, мехами. Задает мне практический вопрос:

— Ты хочешь взять все эти вещи в Петербург?

Не знаю, будут ли они тебе там нужны. Зачем брать с собой такой огромный багаж?

Через год я должна вернуться на каникулы в Люблин, в свой дом и действительно могу часть вещей оставить, выбрав себе в дорогу самое необходимое. Нужно подобрать комплект одежды, необходимый на зиму, а остальное оставить в Люблине — в своем доме.

Генрик, которому мать задала по этому поводу вопрос, ответил, что полагается во всем на меня.

— Если хочешь, возьмем эти чемоданы в Петербург и привезем их назад, а не хочешь, — пусть остаются в Люблине. Твоя мама столько тебе всего приготовила, что половина еще останется для нашей дочери.

— А почему не для сына? — спросила свекровь.

— Потому, что я хочу иметь дочку похожую на Изу, — ответил мой муж.

Мы возьмем с собой в Петербург здешнего лакея. Понадобится в дороге. Это сын старого слуги и садовника в одном лице. Его отец, бывший солдат Михал, принимает даже пациентов доктора.

В гостиной за столом ведут теперь беседы, темы которых часто мне совершенно непонятны, хоть я и стараюсь их понять. Когда говорят о Наполеоне или Гарибальди куда ни шло, но часто слышу о каком-то маркизе, о господине Андрее, о Крашевском, о журнале «Еженедельное обозрение» и об Обществе поощрения изящных искусств. Свекровь старается сделать эти беседы приятнее и угощает всех вкусным, ароматным вареньем, которое очень любят здешние дамы. Мужчины курят трубки, интересуются ценами на зерно и лес. Мечтают о постройке железных дорог. Упоминают фамилии: Кроненберг, Эпштейн, Блох, Чабан. А вообще кормят здесь так обильно, меня в особенности, что мне скоро придется переделать все свои платья.

После ужина муж со свекровью играли скрипичный концерт Бетховена. В подсвечнике горели две свечи. Я сидела в кресле и совершенно заслушалась. В этом доме музыка такая же обычная вещь, как пища… Генрик с матерью играет очень внимательно. Для свекрови Бетховен — святыня, как библия. Нельзя ничего ни добавить, ни пропустить.

Нынче вечером Генрик играл вдохновенно. Я забываю о его шалостях со знакомыми. В небольшой гостиной его скрипка звучала, сочетая силу и нежность. Чудесные, нежные звуки. До сих пор мне не приходилось слышать такой задушевной, как бы из сердца идущей музыки. Даже у нас в Лондоне никогда у него не было подобного настроения.

— Ты исполнишь этот концерт в Петербурге? — спросила я Генрика.

— Не знаю. Я его играл по желанию матери и для собственного удовольствия. Ах, если бы можно было играть только для себя и своих близких. Может быть хочешь, чтобы я сыграл что-нибудь тебе?

— Я думаю, что все, что ты делаешь — делаешь для меня.

Генрик внимательно посмотрел мне в глаза и улыбнулся.

— Это правда. Все, что я делаю, это для тебя. Я люблю только тебя. И ты в моем… в нашем доме. Ты пойми, какое это счастие. Ты и мама под одной кровлей. В одном моем сердце.

Муж говорил эти слова тихо, как бы поверяя мне тайну… Он меня совершенно гипнотизирует. Я нарочно стала читать «Адольфа» Бенжамэна Констана, чтобы не поддаться до конца очарованию тихих и горячих признаний мужа. Я никогда никому не скажу, что сравниваю Адольфа с Генриком.

Что такое моя любовь? Почему именно он, чужой, случайно встретившийся человек, не имеющий ничего общего с моей страной, с моим обществом, моей средой, так полностью овладел мной?

Начинается подготовка к отъезду. Первые хлопоты с каретой. Приходят разные посредники. Показывают всевозможные экипажи. От Варшавы до Петербурга еще нет железной дороги. Можно ехать почтовым дилижансом. Но муж хочет, чтобы мне было удобно ехать, и покупает карету. Он считает, что поездка в собственном экипаже, со сменой на станциях лошадей, не должна нас утомить. К сожалению до сих пор нам не удалось купить что-нибудь подходящее. Свекровь беспокоится, а Генрик смеется. Из этого смеха вышел концерт. Генрик играл и напевал, а свекровь ему аккомпанировала.

Я постоянно открываю у свекрови огромные запасы веселья и благодушия и убеждаюсь, что мать Генрика добрая и симпатичная женщина.

Я не понимала, что он напевал. Это была народная песенка. Генрик пытался пересказать ее по-английски, но я не могла уловить ее содержание.

— Из этой песенки можно создать большую симфоническую поэму.

— Из чего? — удивилась я.

— Ты не слышишь, что я играю? Ведь это тема для симфонии, какой еще никто никогда не написал.

— Ну так напиши.

У свекрови было собственное мнение на этот счет.

— Это наш фольклор. Годится ли эта песенка в качестве темы симфонии — сказать трудно.

— Ах, мама, Шопен из таких мелочей творил шедевры, — горячился Генрик.

— Разве мама не права? — опросила я.

— Вы правы обе. Вы говорите, что это мелочь, потому что я улыбаюсь, когда ее играю, а ты, — потому, что не понимаешь слов.

— Я тебе сейчас напишу эти стишки, а мама переведет. Тогда ты поймешь, что именно из такого материала рождается большая музыка. Вот эта песенка на польском языке:


Ты лети мой голос по росе, по полю,

Друга милого найди на широкой воле,

Поклонись от меня, скажи — здравствуй милый,

Передай, что люблю и спроси взаимно ль?

Вижу из далека коник сивый скачет,

По тебе, мой милый, девушка все плачет,

Плачет, причитает:

Для тебя живу я,

За тебя умру я.

Белый свет оставлю

И сойду в могилу.


Я много думала над этими стишками. Мне хотелось разгадать значение слов моего мужа. Я думаю, что права, пожалуй, свекровь. Возможно, что в словаре нет соответствующих выражений, которые могли бы передать тонкость и поэтическую красоту этих народных стихов. Правда, что когда Генрик напевал эту песенку и наигрывал мелодию на скрипке — казалось, что в ней есть материал для небольшой симфонии или сонаты. Свекровь импровизировала аккомпанемент, что придавало музыке значимость. Генрик повторял:

— Что бы из этого сделал Шопен?!

Кстати, я узнала довольно интересную подробность о нашем пребывании в Париже. Я думала, что Генрик на другой день после свадьбы уходил куда-то по делам, связанным с нашим отъездом. Ничего подобного. Совсем другое. Во время игры он сказал матери:

— Уезжая из Парижа я не мог не проститься с Шопеном. Я ему принес живые розы. Не удалось найти мальв. На кладбище Пер-Лашез рядом с могилой Керубини я отыскал памятник: плачущая муза, опирающаяся на разбитую лиру. Вся могила усыпана цветами, обложена лентами и жалкими букетами искусственных цветов. Могилу Шопена ежедневно посещают различные экскурсии. Сюда приходит масса зевак со всего мира. Вы даже не представляете себе, о чем беседуют посетители этой дорогой полякам могилы? Я слышал собственными ушами:

„Ну теперь, когда ты увидела этот памятник, усыпанный цветами, то будешь старательнее играть прелюдии". С такими словами обратилась некая мамаша в золотых очках к своей бледной и худой дочери, пытаясь по-видимому пробудить интерес к музыке. А барышня скорее интересовалась модными магазинами в Париже, а не кладбищем, — добавил насмешливо мой супруг — и совсем не слушала проповедей насчет прелюдий.

При этом я случайно узнала, что в Париже на кладбище Пер-Лашез и не только там, находится много польских могил. Генрик даже обещал отцу посетить во время ближайшего пребывания в столице Франции, могилы Северина Галензовското (главного хирурга 1831 г., бывшего начальника свекора), Людвика Набеляка, генерала Юзефа Высоцкого, Казимежа Скаржиньокого и еще нескольких других; польские фамилии так трудно запомнить.

Почему он ничего не говорил о своем посещении кладбища Пер-Лашез. Он же мне поверяет все. Я не хочу, чтобы он что-нибудь скрывал от меня. Я его уговорю, — пусть начинает симфонию на тему этой польской песни. Я хочу понять моего мужа. В Люблине это невозможно; в Петербурге, пожалуй, будет больше времени.

Как перевести на английский язык любимые стишки моего мужа:


С тоской куковала кукушечка милая,

Что Ясь мой — обманщик, зачем полюбила я…


Свекровь обещала мне помочь овладеть польским языком, который должен стать моим родным. Почти накануне отъезда она мне дала стихи, являющиеся символом веры польских женщин:


По воле божьей — хлеб наш насущный,

Всякому в жизни — место средь равных,

Со светом солнца — разума свет,

С памятью предков — вин отпущение,

В общем труде — наше спасение…


Я чуть ли не пятьдесят раз читала эти стихи, желая научиться правильно произносить по-польски. Польский язык — трудный язык. Я мучилась, повторяла слово за словом вслед за свекровью и, в конце концов, кое-как выучила эти пять строк наизусть. Обещала себе, что буду их повторять повседневно. Содержание стихов такое простое, что я как бы повторяла «Отче наш»… — молитву, которую я выучила раньше.

Когда я прочитала Генрику «Отче наш» он улыбнулся, не высмеивал мои ошибки и даже поправлял меня, желая, чтобы я эту утреннюю и вечернюю молитву читала чисто по-польски. Кроме того, он очень либерален. Он утверждает, что господу богу абсолютно все равно, на каком языке я буду молиться.


* * *


Мы уезжаем! Как мне трудно расставаться с Люблином. Я никак не предполагала, что за такое короткое время, буквально за несколько десятков дней пребывания здесь, я так полюблю этот город и мою новую семью.

В Варшаве нас встретили с распростертыми объятиями. Мы снова очутились среди друзей, наперебой старавшихся оказать нам внимание и доброжелательность. Нам необходимо было купить удобную карету, что оказалось делом нелегким.

Я познакомилась со Станиславом Монюшко, видным композитором, которого Генрик весьма высоко ценит. Это невзрачный и очень скромный человек. У него круглая голова с рыжеватыми волосами, на носу смешные очки; немного хромает на одну ногу. По внешнему виду никак не скажешь, что это композитор. Однако же природа делает удивительные чудеса. Генрик очарован Монюшко и утверждает, что Монюшко это — сплошная, великая мелодия. Одновременно я познакомилась с мадам Калергис-Мухановой. Какая красивая женщина! Говорят, что Вагнер называл ее «белой симфонией». Ее красота известна всей Европе, а музыкальность покорила Париж, Вену, Берлин, Петербург. С ней дружат Лист, Вагнер, Штраус, Вьетан.

Признаюсь, что меня очень интересовала мадам Калергис, о которой я столько слышала ранее. Когда я ее увидела, на ней была белая туника. При близком знакомстве она чрезвычайно симпатична. Она восхищена моим мужем.

В Варшаве наши дни так заполнены, что я право не знаю, что и как делать. К Генрику приходят знакомые, имеющие дела в Петербурге, — как будто он туда едет не затем, чтобы занять свой пост, а организовать юридическую или торговую контору.

В конце концов неизвестно, что с этими посетителями делать. Муж приказал портье, чтобы всем говорил, что нас нет дома.

Мадам Монюшко, весьма достойная супруга композитора и дирижера оперы, гуляла со мной по Варшаве и показывала различные дворцы. Здесь много прекрасных зданий, только они спрятаны в переулках и закрыты разными будками, в которых идет оживленная торговля. На Краковском Предместье все дворцы находятся в таком положении. Мадам Монюшко хотела меня познакомить с дамой, пользующейся большим влиянием среди польских женщин. Это Нарциза Жмиховская — поэтесса и писательница. К сожалению я не успела нанести визит этой даме. Уже поздно и нельзя было отложить отъезд. Однако я обещала прочесть ее произведения.

С мадам Монюшко я посетила собор св. Яна. Это варшавский Вестминстер, только поменьше. Масса памятников, мемориальных досок, скульптур, часовень, есть даже чудотворный алтарь. Воскресные богослужения в этом соборе — это, собственно, торжественные концерты.

Побывала я и в магазинах. Еще и сейчас в ушах стоит шум и гам Старого Рынка. Узенькие улички вокруг этого рынка наполнены толпой людей. Если стать у подножия памятника королю Зыгмунту, то как на ладони видна Висла, польская река. Городское движение несколько напоминает торговые районы Лондона. Здесь много богатых, красивых магазинов и почти в каждом из них говорят по-французски. Буду ли я когда-нибудь жить в этом шумном, оживленном городе?

Наконец, нашлась карета. Генрик об этом не очень беспокоился. Он опасается только, чтобы нам не устроили прощальную серенаду. Он хотел бы выехать незаметно, ибо теперь в Варшаве происходят разные манифестации. Возможно я ошибаюсь, но у меня создалось такое впечатление, что поляки постоянно устраивают манифестации.

По мосту через Вислу мы выехали в Прагу и карета покатилась по ухабистой мостовой, немилосердно нас потряхивая, хотя была на рессорах, и управлял ею опытный возница.

Во время варшавских сборов к путешествию, я действительно почувствовала себя хозяйкой дома и поняла, что супружество налагает на женщину много обязанностей! Генрик не мог бы справиться с таким множеством багажа. Не понимаю, как он справлялся с этим, когда был один.

Через леса, поля, по дорогам и без дорог, через города и деревни, через безлюдные места, вдоль оврагов, которых здесь много, мы едем, едем, едем…

На этом дневник мадам Венявской неожиданно обрывается.



ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ В ПЕТЕРБУРГЕ И… КАНИКУЛЫ


Северный ветер, на дворе мороз, но Мариинский театр переполнен. В ложах и креслах полно зрителей, одетых во фраки и мундиры. Только что закончилась увертюра к опере «Севильский цирюльник». В императорской ложе еще никого нет. Оркестр стоит, весь театр стоя ожидает прибытия его императорского величества. Это продолжается минут десять.

Наконец послышался шорох, царская ложа открывается. Входит Александр II. Он в гусарском мундире, отделанном серебряными галунами. Рядом с ним, четверть шага позади — императрица. Оркестр играет «Боже царя храни». Публика слушает русский гимн, стоя навытяжку.

Только после этого подымается занавес. Уже весело и лукаво звучат мелодии Россини. Сейчас выступят: Энрико Танберлик, Джузеппе Марио, Аделина Патти. На этой сцене встретился квартет лучших в мире голосов. За пюпитром солиста-концертмейстера сидит Генрик Венявский и еле-еле, по обязанности, ведет свою партию. На балконе в глубоком кресле сидит Иза и слушает шедевр Россини. Она улыбается своим воспоминаниям. Ведь Россини, автор этой оперы — был свидетелем на ее свадьбе. Но вот поет Патти. Скрипка задушевно поддерживает ее колоратурное бельканто, соревнуясь с флейтой. Певица бросает скрипачу благодарную улыбку и даже делает глазки. Оркестр замечает этот забавный флиртик между скрипачем и примадонной. Театр слушает певицу, затаив дыхание. После каждой арии раздается браво и даже его величество складывает руки, как бы для аплодисментов.

Во время антракта Иза заметила, что в переходах, у дверей, на лестницах снуют разные фигуры, наверное из полиции, хотя немало среди них офицеров в мундирах; по-видимому это царская охрана. К ней пришел Генрик с известием:

— Сегодня в честь Патти устраивают прием.

— У меня превосходный ужин дома, — замечает Иза.

— Не знаю, смогу ли я отказаться от приглашения.

— Генрик, ты любишь проводить ночи на ненужных приемах.

— Это будет в ресторане «Медведь». Я возьму тебя с собой, — пожалуйста…

Тем временем его величество, сидя в аванложе куда без приглашения не имели права войти даже многие члены царской семьи, беседовал с маркизом Велопольским, человеком самоуверенным и несимпатичным. О чем они говорят, никто не знает. Это тем более странно, что еще недавно в Варшаве царь говорил полякам:

— Все, что сделал мой отец — хорошо сделал! Point de reveries, messieurs![24]

Антракт длился бесконечно.

Во втором акте «Севильского цирюльника» Венявский может себя показать во время головокружительных трелей Патти. Зал этого не замечает. Слышат только музыканты, или очень чуткие любители музыки. Венявский потешает себя и оркестр и, одновременно, поддерживает певицу в ее трудной партии.

— Что она тебе за это дает, что ты так к ней подлаживаешься? — спрашивает Генрика коллега из оркестра.

— Что мне дает? Опроси ее сам. Ты же знаешь, что у меня жена, и притом ревнивая, — парирует он шутку или домысел коллеги.

— А ее ревнует Куракин.

— Мою жену? Ты бредишь, милый.

— Не твою жену, а Розину.

— Если так, то прекрасно. Пойдем в Александринку и узнаем, кто кого в этой компании ревнует, — засмеялся скрипач.

В Александрийском театре в Петербурге ставятся драмы и комедии. Шутливый отпор скрипача подхватывают коллеги из оркестра. Они открыто смеются.

— Браво, — вот язычок у этого польского скрипача.

После второго акта, украшенного тенором Марио и колоратурой Патти, царь уехал из оперы. Уже во время следующего антракта стало заметно, что в фойе, в буфете, на всех этажах, настроение изменилось. Исчезли полицейские крысы. Во время антракта в театре шумно. Слышны разговоры и смех. Скрипач снова очутился около Изы.

— Что ж, поедем к «Медведю»? Я не хочу отказывать Куракину, — говорит Генрик жене.

— Но я с Куракиным незнакома, — защищается Иза.

— Это князь. Кавалергард его величества.

— Хорошо, только я с ним незнакома и не могу идти на его прием. Я незнакома и с мадемуазель Патти.

— Не все ли тебе равно? Ты же пойдешь со мною?

— Нет, я не пойду в этот ресторан.

— Так может быть разрешишь мне пойти одному?

— Пожалуйста. Однако я думаю, что ты должен быть со мной.

— Если так, то мне придется, что-нибудь выдумать, чтобы избавиться от приглашения.

— Композитор ты изобретательный, так может… — парирует Иза.

— В таком случае я признаю себя побежденным, — с улыбкой примирения говорит Генрик.

Воцаряется неловкая тишина.

— А что бы ты оказала, если бы мы поужинали дома в приятном обществе?

— Я не понимаю, кого ты хочешь пригласить?

— Кого-нибудь из товарищей. Нам будет веселее.

— Я не жалуюсь на скуку. Мне достаточно твоего общества.

— Мне тоже достаточно твоего, но может быть пригласить Модеста? — подсказывает муж, машинально теребя конец острой бородки.

— Кто такой этот Модест? Я его не знаю?

— А вот тот с серьгой в ухе, ведь ты с ним знакома!

— С серьгой? Мусоргский? Ты говоришь о нем?

— Может быть пригласим еще Балакирева?

Послушать Аделину Патти пришли все знакомые меломаны, — Венявскому все более нравится этот проект.

— Ее, пожалуй, ты не пригласишь, она же будет у «Медведя».

— Это было бы замечательно, если бы мы ее пригласили, а Куракина оставили с носом, — смеется скрипач, хотя его жена и не очень любит такие шутки.

— Оставь мадемуазель Патти и князя Куракина в покое. Они взрослые люди.

— Ну хорошо, моя дорогая. Я подчиняюсь тебе, как всегда. Твое желание было, есть и всегда будет приказом… — миролюбиво уступает Генрик.

На проспектах, на площадях, свирепствовал мороз, Нева скована толстым слоем льда, но в квартире солиста его императорского величества на Большой Морской — тепло и уютно. Свежий запах можжевельника встретил хозяев и гостей, которых привел с собой Венявский. Один из них — молодой Мусоргский с серьгой в ухе, второй — его друг, Николай Римский-Корсаков. Необыкновенно интересная пара. Лакей Гжесь — раздевая гостей в прихожей, с интересом присматривался к ним, хотя в Петербурге пришлось повидать немало господ в разных одеяниях и с разными обычаями.

Гжесь помог господам раздеться, снял с их ног калоши, зажег лампы и свечи. Хозяйка дома ввела гостей в столовую. Показалась высокая, полная финка — кухарка Фекла, обладательница таких светлых волос, что на первый взгляд она казалась седой. На ней белый фартук застегнутый под самой шеей. Со стороны можно было подумать: бочка, одетая в белое. Беседа между кухаркой и хозяйкой длилась недолго: Фекла еле-еле понимала по-русски, а Венявокая — ни слова по-фински. Все же они как-то понимали друг друга. Иногда Генрик играл роль переводчика.

В столовой на столе у буфета, гости увидели селедку в прованском масле, на фаянсовом блюде лежала крупная щука, фаршированная по-радзивилловски. На подносе — бутылка коньяку и рюмки. Хозяин пригласил гостей к столу. Выпитый коньяк вызывал желание попробовать селедочку, затем и фаршированную щуку. У двери стоял Гжесь, готовый бежать выполнять любое поручение госпожи. Хозяйка коньяку не пила, но щуку ела с аппетитом. Она пробовала говорить с гостями по-французски, но беседа не клеилась. Коньяк обошел по кругу несколько раз и только после того, как бутылка была полностью опорожнена, гость с серьгой в ухе и второй — с бородкой клинышком, уселись за стол и беседа несколько оживилась. Вначале беседа носила общий характер: о красоте Петербурга, об опере, о концертах, о «Севильском цирюльнике», об Аделине Патти…

— Ваш муж сегодня замечательно помог Патти очаровать слушателей, — просто и откровенно заметил гость с бородкой клинышком.

— Да ну их к черту, эти трели! — возмутился обладатель серьги.

— Вы что, не любите колоратуры? — удивился Венявский.

— Люблю, не люблю, но зачем это все. Ведь за деньги, которые собирает жирная Патти, могла бы петь и наша певица, при том никак не хуже…

— Все же это знаменитость, — успокаивал товарища Римский-Корсаков.

Гжесь, в белых перчатках на руках, поставил на стол зразы в сметане с гарниром.

Скрипач попросил гостей отведать это польское блюдо.

Гости взяли себе солидные порции, соблазнившись аппетитным запахом.

Гжесь не забывал наполнять стаканы и наблюдал за подачей других блюд. Гости кушали с видимым удовольствием. Только Мусоргский бросил мимоходом:

— Все у вac, Генрик Фадеевич, превосходно: коньяк, селедочка, щука, зразы, фазаны, вино и — прежде всего — женка. А вот квасу-то и нет.

— Какого хотите квасу? — спросил скрипач.

— Хлебного! А, впрочем, можно и клюквенного выпить.

Гжесь мигом принес бутылку хлебного квасу. Хотя гости поглотили изрядное количество стаканов чаю с лимоном и апельсинами, осталось еще место и для квасу.

Одна лишь Иза не попробовала квасу.

Первоначальная, довольно натянутая атмосфера исчезла. Разошедшийся Римский-Корсаков громким шепотом спрашивал хозяина:

— Почему не пошел на вечер к Куракину? Аделина будет недовольна, обидится…

— Да ведь, жена себя плохо чувствует.

— Из ревности, или из женского упрямства?

— Тише, а то еще услышит, — предупредил гостя Генрик.

Мусоргский уже сел за рояль. Он импровизировал свои мелодии. Из-под его пальцев понеслись то заунывные, то веселые, то скорбные мелодии с удивительно своеобразной ритмикой. Слушатели и сам композитор за роялем были увлечены.

— Вот что, дайте-ка мне рюмочку коньяку, — попросил музыкант, встряхнув головой.

Венявский слушал музыку внимательно и восторженно.

— Модест Петрович, я вас очень благодарю за музыку и… доверие.

— Почему, любезный друг? Вот, поиграл немножко, чтобы развлечься после превосходного ужина. Не каждый день приходится есть такой ужин.

— Для музыканта ваша импровизация — прямо-таки откровение. Как много поэм, сонат, симфоний можно создать из этих мелодий!

— Не беспокойтесь, мы их и создадим. Пусть только немцы уйдут отсюда.

— Вам немцы мешают? — с интересом опросил Генрик.

— А что вы думали? Нынче в Петербурге немец на немце сидит и немцем погоняет. У великой княжны Елены Павловны — немецкая музыка, у великого князя Константина Николаевича, в опере, в оперетте, на эстраде — везде немецкая, прямо тошнит. Но ведь нужно и нашей национальной музыке развиваться.

Николай Андреевич больше помалкивал, но и у него вырвалось:

— Да, в Петербурге сейчас везде немцы.

— А может быть мы организуем вагнеровский вечер, лукаво предложил скрипач.

— Вагнера? А почему бы нет! Доставим себе такое удовольствие. Только без оркестра Вагнера, пожалуй, не исполнить.

— А я вам предлагаю устроить вечер новой русской музыки, — настаивал на своем Мусоргский.

— И в таком концерте я приму участие с искренним удовольствием, — ответил Венявский.

— Однако, уже поздно, ваша супруга легла спать… до свидания, друг. Вот засиделись музыканты…

— Жаль, что не было Антона. Без Рубинштейна теперь в Петербурге ни один концерт обойтись не может, — уже стоя за порогом и прощаясь сказал гость с бородкой клинышком.

Венявский вошел в спальню, чтобы отдохнуть после трудов и впечатлений прошедшего дня. Иза уже спала и только утром прочла ему лекцию о гостеприимстве, часах приема и отдыха.

— В этом Петербурге люди не считаются ни с чем. Не знают, когда удобно и когда неудобно наносить визиты. Такая неупорядоченная жизнь наверняка плохо отразится на твоем здоровье. У нас в Англии на всякое дело есть свое время. В восемь часов утра никто не делает визитов знакомым и в десять часов вечера не выходит из дому. Утром работают, после обеда отдыхают. Во время ленча тоже есть часок на отдых. А здесь весь день пьют, едят, а когда ночью все люди спят, затевают импровизированные концерты.

Генрик слушал жену внимательно: он прекрасно знал весь этот репертуар урока добропорядочного поведения. Желая поскорее закончить неприятный разговор он покорно поддакивал.

— Действительно, — твоя правда, здесь Петербург, а не Лондон.

— Слуги не спали всю ночь…

— Да, это нехорошо. Слуги должны отдыхать, — миролюбиво подтверждает супруг, а у самого не выходят из ума удивительные импровизации Мусоргского.

— Такой музыки в Лондоне не услышишь. Мусоргский — это музыкальное чудо. Стоит ли объяснять Изе, в чем дело. Зачем? Мир — так мир.

Он поспешно соглашается с ее суждениями о солидной, рассчитанной по часам жизни. Он ей всегда уступает, с самых первых дней знакомства, когда она не ответила на его ухаживанья. Молодой виртуоз, избалованный успехом у женщин, нашел у нее понятия о приличии, совсем иные, чем все, с чем он встречался и к чему привык во время своих скитаний. Да и теперь ему все еще трудно ответить на вопрос, что его привлекает к супруге. Ее недостатки — плод воздействия среды, ее воспитавшей, часть недостатков по всей вероятности вытекает из национальных черт. Однако, когда он смотрит на ее розовые плечи, как теперь, когда она лежит в кровати, его побеждает темперамент.

— У Аделины не такая идеальная фигура, — невольно думает он, будто художник или скульптор. — Интересно, как прошел прием, устроенный Куракиным.

Бьют часы, напоминая о том, что время ехать на репетицию.

— Ах, эти часы. Удалось ли Куракину с Аделиной? Патти — женщина умная. Хотя… Этот поклонник молод и строен, как натурщик.

Венявский быстро покончил с утренним туалетом, наспех позавтракал.

— Лошади поданы?

— Поданы, стоят у подъезда, — ответил Гжесь. Еще один прощальный поцелуй и вопрос жены:

— Ты вернешься к ленчу?

— Буду, секунда в секунду, — дает он обещание и бегом спускается по лестнице.

Ночью выпал снег. На тротуарах появились сугробы. Сторожа сметают снег, ругаются. Весь мир белый. Солнце добавляет еще блеска и крышам и улицам. Лошади несутся быстрой рысью. Пожалуй уже скоро одиннадцать. Если так, то еще рановато! Для многих уже скоро полдень, а большие чиновники едут в министерства и разные канцелярии. Не все успели протрезветь после пьяной ночи. Мужики в тулупах, валенках останавливаются перед каждой церковью, снимают шапки и истово крестятся. Проходят воинские части с оркестрами, тяжело ступая по мягкому снегу, толпа детишек провожает войска и подражает движениям солдат. Это происходит смена часовых.

У подъезда гостиницы «Эксцельсиор» Венявский внезапно задержал кучера и спросил портье:

— Скажите, артистка Патти уже уехала на репетицию?

— Нет, она у себя, ваше высокоблагородие!

Солист его императорского величества ни о чем больше не спрашивает. Гостиница ему знакома, и он знает, где остановилась певица. Он быстро, по пушистому ковру поднялся на второй этаж и постучал в знакомые двери.

— Ah, с'est vous, cher ami! [25]— тепло и радушно встречает его примадонна.

— Я всю ночь тосковал по вас. Утром, перед репетицией должен был к вам приехать, чтобы успокоить нервы, — с аффектацией, по итальянски объясняет свой визит Генрик.

— Неужели вы так очарованы?

— Больше, я ревную, дико ревную!

— К кому, зачем маэстро? На дворе такой сильный мороз, откуда же такая жаркая ревность? — в тон ему отвечает примадонна, и они весело смеются.

— Сейчас у нас будет репетиция «Риголетто», разве это не причина ревности?

— Да, причина есть, но времени у нас уже нет, — заявила певица.

— Всего лишь один поцелуй, дорогая!

— О, нет. Перед выходом на сцену я не признаю никаких волнений!

— Только один поцелуй, один…

— У вас такая красивая жена… и вдобавок я ее немного боюсь. Нет. Идем уже, а то опоздаем на репетицию.

Они вместе поехали в оперу, и это вызвало сенсацию: заметили хористки, товарищи из оркестра, не мог не заметить дирижер, а режиссер не был бы режиссером, если бы не запомнил такой факт.

— Сегодняшняя репетиция, по всей вероятности, не пройдет без неожиданностей.

— Но каких?

Глаза балерин и хористок следят за примадонной. Тенор, баритон и бас многозначительно посматривают на солиста. Дирижер мягко улыбается и с мужской завистью думает о Венявоком:

— Дьявол, не человек. На нотах пишет „Il faut risquer", [26] и рискует везти из гостиницы эту итальянскую Мессалину. Везет человеку.

Несколько ударов палочки по пульту и началась кропотливая работа.

Неожиданно на репетицию приехала Иза!

Актеры и музыканты ждут скандала. Должно же что-то произойти… Но еще до окончания репетиции солист уехал с женой на ленч. И вдобавок примадонна обещала посетить Венявских.


* * *


Как только потеплело, Венявокий начал ездить в Павловск. Сюда в свой летний дворец приглашал солистов великий князь Константин Николаевич, брат царя. Сам великий князь играл на виолончели и особенно охотно со скрипачом Венявским, на что уже обратил внимание весь Петербург. Участие Генрика в концертах, организованных Русским музыкальным обществом, которым руководил Антон Рубинштейн и Матвей Вельгорский, послужило даже темой неприятных разговоров ибо концерты давались под протекторатом великой княгини Елены Павловны, герцогини Саксен-Альтенбургской. Жаловались, что на этих концертах в фаворе немецкая музыка, что они тормозят русское творчество. Мраморный дворец, где жила великая княгиня, не нравился не только русским, но и полякам. Здесь в этом дворце закончил свою трагическую жизнь последний польский король Станислав Август. Мрачные стены дворца наполняли сердца ужасом. Здесь когда-то жил и великий князь Константин Павлович, муж Иоанны Грудзиньской — княгини Лович, известный своей жестокостью и чудачествами. Император Александр I позволил в свое время известному художнику и рисовальщику Орловскому поселиться здесь и заняться художественным творчеством. Но Николай I удалил его из дворца за… непосещение церкви. Атеистов не терпели при царском дворе! В таком дворце и музыка становилась подозрительной.

В июне брат Александра II, великий князь Константин Николаевич, уезжал в Варшаву в качестве царского наместника. На вокзале провожать князя собралась тысячная толпа. Князя считали либералом и это порождало надежды у членов многочисленной польской колонии и в прогрессивных русских кругах. На вокзал пришел и Венявокий. Благодаря высокому росту он выделялся в толпе друзей и провожавших князя сановников.

Великий князь заметил скрипача, подозвал его к себе. Самодовольно улыбаясь, он пожал Генрику руку и сказал по-французски:

— Я считаю хорошим предзнаменованием, что уезжая на вашу родину, встречаю вас среди провожающих. Я еду с самыми добрыми намерениями.

Слова наместника мгновенно стали известны всем присутствующим. Несомненно Венявскому оказана большая честь. Ему с уважением уступали дорогу, а когда он уезжал с вокзала, кто-то крикнул: ура!

Польская колония организовала в церкви святой Екатерины молебен за отчизну. В именных приглашениях об этом не упоминалось, но все было понятно и без того: молебен был назначен на первое воскресенье после отъезда великого князя в Польшу.

Венявский присутствовал на богослужении. Сидел в креслах вместе с князьями, графами, ходатаями по делам и удивлялся, что церковь переполнена народом. Он не знал, что в те времена в Петербурге проживало 20 тысяч поляков. Церковь св. Екатерины была еженедельным местом встреч польской колонии. В богослужениях принимали участие польские музыканты, художники и скульпторы украшали церковь.


* * *


Антон Рубинштейн получил разрешение организовать в Петербурге консерваторию. Класс виртуозной игры на скрипке с сентября возглавил Генрик Венявский. Новые почести, новые деньги и, одновременно, новые обязанности и заботы для Изы. Она хотела, чтобы он сидел дома, а его многочисленные занятия помогали ему исчезать в различные места, откуда он возвращался домой не всегда в хорошем состоянии. Она уже убедилась, что русские не меньше поляков любят выпить, а друзей у Генрика везде множество.

Наконец наступили каникулы и Венявские собираются уехать в Люблин, домой, чтобы отдохнуть в своей семье. У скрипача контракты на концерты в Эмсе, Гамбурге, Висбадене, Крейценахе…

В последнее время в Петербурге было неспокойно. Впрочем, где тогда было спокойно? К госпоже прибежала кухарка Фекла и больше жестами, чем словами начала рассказывать.

— Народ поджигает магазины, и притом не в переулках, а на главных улицах.

По городу разъезжают казаки и бьют нагайками. Даже на тротуары въезжают. Бьют всех, кто попадет под руку. Но толпы ведут себя удивительно: их разгонят в одном месте — они собираются в другом.

— Вы лучше не выходите из дому, на улицах беспорядки, — советует лакей Гжесь.

— В чем дело? Не случилось бы чего с мужем, — беспокоится Иза.

— Ничего особенного, но лучше не выходить из дому.

— Говори ясно, что происходит.

— Подожгли магазин Брокара. Там хранился одеколон, духи, — все в большом количестве. Начался сильный пожар. Разъяренная толпа как будто поймала поджигателя и бросила его в огонь. Пожарники уже два часа льют воду и рубят что попало. Полиция окружила соседние дома. Всех обыскивают, и тех кто кажется подозрительным, отправляют в участок… А ведь известно, что городовому кажется подозрительным каждый прохожий.

— Удивительный город этот Петербург! Ах, если бы Генрик стал профессором Лондонской консерватории. Хорошо, что мы скоро уезжаем.



ПУТЕШЕСТВИЯ — КОНЦЕРТЫ


В этом году и в Люблине было неспокойно. Убили кинжалом некоего пана Старчевского, доносившего на солидных мещан и окрестных шляхтичей. Теперь в Польше два лагеря. Одни говорят о Наполеоне III, другие о Велепольском. И только в Баден-Бадене переполненном курортниками, господствует другая атмосфера.

Какие туалеты, какие бриллианты демонстрировали дамы, разъезжавшие по курорту в каретах и ландо, на козлах которых сидели жирные кучера. В кургаузе все столики заняты с утра. Хозяин предприятия мосье Беназе был рад приезду Венявских.

Он платил скрипачу по 1500 франков за концерт и устраивал ему в день по три выступления.

Но все, что зарабатывал Генрик в концертном зале, он проигрывал в рулетку.

Обеспокоенная Иза начала отбирать у мужа деньги. Ничто не помогало. Он умел заложить в ломбарде своего Страдивария и садился за рулетку. Здесь бывало по разному. Выигрывал — бросал деньги, не считая, направо и налево, проигрывал — запирался в номере гостиницы и целыми часами упражнялся на скрипке. Изе хотелось погулять, посидеть в кафе, но их сейчас же окружали отдыхающие и глазели на них словно на эскимосов или на сиамских близнецов. Хуже всего было с соотечественниками. Скрипач не знал, что отвечать на массу вопросов, которые чаще всего касались одной и той же темы.

— Вы знаете самого царя Александра и его брата наместника, так, наверное, знаете что ожидает Царство Польское?

— Но я, в самом деле, ничего не знаю…

— Ведь он обещал Наполеону Ш, что будет восстановлен статут 1814 года.

— Ничего не могу сказать по этому поводу. Ни император, ни его брат со мной по этому поводу не советовались. Я ведь только скрипач. Профессор Петербургской консерватории.

Такими ответами он никого не мог убедить. Иза, на вопросы знакомых дам о настроениях в Петербурге, отвечала:

— Мы живем в кругу своей семьи. У мужа полно работы, да и у меня ее немало по хозяйству.

— Что говорят в Петербурге о польских делах?

— У меня мало знакомых в Петербурге, откуда же я могу знать? У нас бывают только музыканты, да и то, большей частью, иностранцы.

— Можете сказать, кто именно?

— Пожалуйста: тенор Джузеппе Марио с дочерьми, Христина Нильсон — драматическое сопрано и, наконец, иногда бывает Нантье.

— А русские у вас не бывают?

— Я — англичанка и не знаю русского языка. Может быть поэтому русские меня избегают.

— Что вы говорите? Ведь ваш муж так знаменит!

— Он знаменит, но я нет; мне нужно охранять его покой, следить за его отдыхом и здоровьем.

— Разве ваш муж болен?

— Да, и очень серьезно. У него слабое сердце. Эмфизема легких. Именно поэтому мы приехали в Баден-Баден. Только, пожалуйста, никому об этом не говорите…

Объявив о такой тайне мадам Венявская освобождалась от назойливых собеседниц. Вообще ей иногда задавали неловкие вопросы:

— Правда ли, что он такой страстный, огненный?

— Как это понять? — улыбаясь спрашивала жена знаменитого виртуоза.

— Когда он играет то слушателей бросает в жар.

— Как скрипач он действительно очень темпераментен.

— А как… муж?

— Разрешите мне уклониться от ответа.

— Я не хотела вас обидеть, — извините, пожалуйста. Я занимаюсь френологией, а у вашего мужа очень характерная голова с редко встречающимися выпуклостями и впадинами. Это по всей вероятности связано с его темпераментом и его интимной жизнью.

— Может быть вам угодно поговорить об этом с самим виртуозом?

— Извините, прошу вас, — но вы не заметили, как на него действуют разные блюда, например русская, французская, итальянская или английская кухня?

— Он съедает все, что кладут ему на тарелку, и я не замечала, чтобы кухня отражалась как-нибудь на его игре, — Изу удивило и рассмешило подобное предположение.

— Говорят, что перед концертом он ничего не ест, — настаивает собеседница. — А перед самым выходом на сцену выпивает бокал шампанского и это придает звукам его скрипки особый бурный характер.

Иза не могла удержаться от громкого смеха.

— Вы смеетесь, — а ведь это очень важные вопросы психологии.

— Не сомневаюсь, но я не психолог, а жена, и не могу удовлетворить ваше любопытство. Вы и так знаете больше меня. Вы сказали, что он голодает перед концертом и перед выходом на эстраду выпивает бокал шампанского. Все это сказки для… снобов. Мой муж вполне нормальный, обыкновенный человек, и вот это как раз и причиняет много хлопот. Он никогда не знает, где его носки, забывает о носовом платке, вытирает пальцы, испачканные канифолью, о брюки.

— Невероятно! А, может быть, он вам и деньги выдает на хозяйство?

— О, нет. Он считать совершенно не умеет. Хотя, правда, это не совсем точно. Четыре действия арифметики он прекрасно знает, но совершенно не умеет обращаться с деньгами…

— Тем лучше для вас. Я не люблю чересчур практичных мужчин…

Вести такую светскую болтовню приходилось Изе не раз в разных местах. Женщины интересовались ее жизнью с гениальным супругом. Не хотели верить, что Венявекий умеет чистить ботинки батистовым платком. Англичанки считали, что в таком случае следует снисходительно посмеяться над мужскими чудачествами и беспомощностью.



СНОВА В ДОМЕ РОДИТЕЛЕЙ ИЗЫ


Приехав к родителям, Иза не жаловалась на мужа. Она знала, что мать никогда не спрашивала отца о разных деталях его гардероба. Она заказывала ему одежду, белье и обувь, ничего не говоря. Просто, она видела, что ему необходима обновка, и заказывала у портного или сапожника соответствующую вещь. Сэр Томас не всегда замечал, что надевает что-то новое. Только насчет денег было труднее, хотя он никогда не интересовался, на что расходует деньги его супруга. Он заботился только о том, чтобы она не выходила за рамки бюджета.

В Лондоне Иза чувствовала бы себя совершенно хорошо, если бы не сплин мужа. Он хорошо относился к ее родителям… но ему не о чем было с ними говорить. Они друг друга не понимали, хотя Генрик прекрасно знал язык и читал Шелли и Теннисона в оригинале. Он обещал себе, что посвятит пребывание в Лондоне посещению знаменитых памятников старины, собраний, музеев и выставок. Но не успел он открыть чемодан, как его уже встретил мистер Гентцер с заманчивыми предложениями и, улыбаясь, вручил розы для Изы.

— В августе на концерт никто не придет, — возражал скрипач.

— Я думаю, что мы заработаем на подарок вашей супруге. Что вы можете сыграть?

Генрик отказывался, как только мог, говорил, что устал от последних концертов, но мистер Гентцер настаивал до тех пор, пока не услышал желанный ответ.

— Концерт Бетховена с оркестром. Откроем Пятой симфонией. После антракта «Легенда» с оркестром и фантазия из «Фауста».

Импрессарио быстро записал программу концерта на бумажке и переменил тему беседы.

— Как прошло путешествие?

— Спасибо, довольно хорошо.

— Это значит, что вас задерживали повстанцы или русские войска?

— Что-то с вами неладно. Вы наверное начитались французских газет. Ведь мы были в Эмсе, Баден-Бадене, в Париже.

— Ах, да — жаль, — засмеялся импрессарио. — Сколько вам оставить в счет концерта?

— Все деньги из кошелька, — ответил весело скрипач.

— Концерт устроим в пятницу. Немедленно дам объявление и разошлю афиши.

Зрительный зал оперного театра в Ковентгарден набит до отказа. На афишах напечатано: Генрик Венявский, солист его императорского величества и профессор Консерватории в Петербурге исполнит и т. д.

Аншлаг вывесили еще накануне концерта. Успех — полный.

Овации, цветы, подарки и очень хорошие отзывы в печати.

Отмечалось, что в Лондоне виртуоз играет Бетховена неподражаемо. Когда-то он играл бурно и неспокойно, и его музыка напоминала волнующееся море. Теперь она поражает спокойствием и ясностью, чистотой звучания.

«Венявский играет, как… бог», — написал один из восторженных поклонников.

Сэр Томас был равнодушен ко всем этим похвалам. Но фунты стерлингов, которые лежали на столе у Изы, убеждали его лучше, чем все рецензии, что его зять чего-нибудь да стоит. Мистер Гентцер очень просил дать еще один концерт.

— Ведь вы в афише напечатали, что будет только один концерт.

— Один и тот же концерт можно повторить три раза.

— Ах, нет! Это неудобно.

— Я ручаюсь за успех!

— Разве, что в концерте примут участие Николай Рубинштейн, А. Джоэль и Карл Давыдов.

— Можно и так. Только, в таком случае мадам Венявская получит меньше фунтов, а мне хотелось бы, чтобы ваша супруга осталась довольна.

— Нет, неудобно. Устройте пожалуйста так, чтобы эти музыканты тоже показали себя лондонской публике.

— А программа?

— Мы с Джоэлем и Давыдовым сыграем трио Бетховена, Николай Рубинштейн исполнит концерт Бетховена для фортепьяно. Концерт начнем увертюрой к «Фиделио». В конце дадим мой Полонез ля-мажор.

— Без вашего участия из концерта ничего не выйдет. Слишком серьезная программа. Кто такой этот Рубинштейн?

— Но ведь вы уже нам устраивали концерты?

— То был Антон, а это какой-то Николай.

— Так же как братья Венявские: Генрик и Юзеф.

И этот концерт прошел с большим успехом. Но отдых в семье Гемптонов не удался. Венявского призывали обязанности. Дни становились все короче. Ветер стучал в ставни лондонского дома Изы, а из Польши газеты приносили печальные вести. И здесь Венявского нашли соотечественники. Что мог он им сказать? Повторить слова министра Рассела?

— Ни обязательства, ни честь не требуют от нас, англичан, войны за Польшу.

Венявский ограничивался только повторением этих горьких слов.

— Читайте газеты, я ничего больше не знаю. Примите от меня десять фунтов в пользу соотечественников.

Такие беседы даже заграницей были опасны для императорского солиста; во всяком случае они его раздражали и беспокоили.

Он прекрасно знал, что находится под надзором, как и всякий другой, допущенный ко двору.

— Как вы намерены возвращаться в Петербург? — не без умысла спрашивал мистер Гентцер на прощание.

— По всей вероятности через Берлин, Данциг, Кенигсберг и Ригу.

— А не лучше было бы через Копенгаген, Христианию(Осло Д.Т.) и Стокгольм?

— Почему вы так думаете?

— Можно было бы по дороге что-нибудь заработать.

— Сделаем это в будущем году, после каникул можно будет осуществить такой план, а теперь уже слишком поздно. Я вам напишу.

Вернуться в Петербург и не побывать в Люблине? Что же делать, если это невозможно! Вся Европа опять готовилась к серьезным событиям. Б Польше тоже было неспокойно. Наполеоновское „durez" [27] захватило всю общественность. Кривоногий император с бородкой вроде кисточки готовился еще к одному спектаклю в Мексике.

Канкан, оперетка, принц Плон-плон маскировали намерения предприимчивого императора. С другой стороны пруссаки открывают карты и усиленно вооружаются. Везде неспокойно.

О, музыка, цвет цивилизации, спаси Европу от пожара!



СНОВА В ПЕТЕРБУРГЕ И МОСКВЕ


Когда-то, еще будучи ребенком, Генрик начал сочинять в Париже большой скрипичный концерт ре-минор. Они должны были его сыграть с Юзиком, но в то время мальчика отвлекли другие дела. К забытым нотам он возвратился в 1856 г. но и теперь он еще не закончил партитуру. Ему не хватало, по всей вероятности какого-то импульса. Теперь, когда он вернулся в Петербург, концерт властно требовал придания ему полной завершенности.

Но Антон Рубинштейн основал Петербургскую консерваторию, а Венявский был человеком честолюбивым и хотел образцово поставить свой виртуозный класс в новой консерватории.

Класс фортепианной игры вели Теодор Лешетицкий и Александр Дрейшок. Классом виолончели руководил Карл Давыдов. Сам Антон Рубинштейн веде курс теории композиции. В числе учеников консерватории оказался и Петр Ильич Чайковский, будущий создатель «Евгения Онегина» и шести великих симфоний. Стремясь хорошо вести класс и желая, чтобы ученики в совершенстве овладели мастерством игры на скрипке, скрипач много работал. Он сочинял специальные этюды. Крейцеровские упражнения его не удовлетворяли. Он хотел иметь свое, собственное.

Иза приятно удивлена. Муж все дни проводит дома. Звуки скрипки придают всему дому особое настроение. Когда умолкает скрипка, слышится рояль. Генрик пробует аккорды, записывает их на бумагу. Так возникает 8 этюдов. Он их назвал этюдами-каприсами и пометил Опусом 18.

В опере начались репетиции. Вагнер завоевывает все больше сторонников.

Генрик хочет пойти с Изой на спектакль театра французской комедии. Там ставят «Даму с камелиями» Дюма-сына.

— Но ведь мы видели это в Париже. Теперь есть новые произведения Сарду — «Яблоки соседа», Ожье — «Золоченый пояс». Когда поставят их в Петербурге?

— Еще в этом сезоне, — сообщает Генрик. — Я купил «Отверженных». Почему ты не читаешь этот роман?

— Хорошо, я прочту…

— Может быть поедем в ресторан Дюваля, развлечешься немного.

— Пока не закончу домашней работы с Феклой и Гжесем, пока не подготовлю дом к зиме, не хочу никаких развлечений.

— Мне предлагают дать бетховенский концерт в Москве. Если хочешь, поедем. Николай Рубинштейн приглашает нас обоих.

— Мы едва вернулись из путешествия и снова надо ехать. Право, как цыгане! Нужно ведь хоть немножко отдохнуть и спокойно пожить, Генрик. Впрочем… извини меня, я мешаю тебе работать.

— Ты мне никогда не мешаешь. Ведь ты и я — одно, ведь это не я играю и сочиняю, это мы играем и сочиняем.

— Очень мило с твоей стороны, но почему ты иногда бежишь из дому?

— Над Невой, на берегах каналов, на островах и на мостах я ищу большую мелодию, способную выразить трагизм нашего времени. Увы, не могу найти. Я купил стихи Николая Некрасова, «Записки из Мертвого Дома» Достоевского. Я не могу прийти в себя от множества впечатлений. Очень жаль, что в Лондоне мы так мало посвятили времени второй восточной выставке. Меня очень интересуют индийцы. Может быть поедем в Индию?

— Что за идея? В последнее время у тебя масса фантастических проектов.

— Почему? Вместо того, чтобы провести лето в Германии, поедем в Индию.

— Ах, Генрик, ведь такое путешествие вокруг Африки и через Индийский океан продолжалось бы дольше, чем твой отпуск.

— Верно! — задумался скрипач. — А может быть попросить кого-либо из русских коллег к завтраку? Это было бы так приятно.

— Еще не теперь. А русский борщ можно приготовить хоть завтра.

— Вопросом меню мы займемся потом, вместе, чтобы гости остались довольны. Ведь это действительно талантливые люди и прекрасные товарищи.

Иза промолчала, — она не считалась со словами мужа. У нее было обо всем свое мнение. У них были разные вкусы. С течением времени эти различия обострялись. Сама она не могла приспособиться к жизни артистов, а муж только в их обществе искал развлечений и отдыха. Они были чужими в петербургском обществе. Но Генрик в разноязычном обществе чувствовал себя превосходно, и его все любили. Иза, наоборот, искала тишины и спокойствия. Она оживлялась толко тогда, когда ее посещала миссис Элеонора Смит, жена секретаря британского посольства в Петербурге. Иногда на квартире Венявских появлялся веснущатый, лысый, с остатками рыжих волос на голове, господин — секретарь этого посольства, чтобы выпить бокал вина и процедить сквозь зубы какую-нибудь банальную фразу. К этим визитам тщательно готовились, ибо Иза не хотела, чтобы в ее квартире встречались различные люди из числа петербургских знакомых. Мадам Смит ей нравилась, а ее мужа — секретаря, она принимала по необходимости. По-видимому, миссис Элеонора подобным же образом относилась к Венявокому, потому что когда она появлялась в доме, Венявский старался уйти куда-нибудь.

Скрипач любил побродить по разным закоулкам Петербурга. Он не любил ходить быстро. Он медленно прогуливался, присаживался на скамейки, глядел на прохожих, заходил в чайные, трактиры, общественные сады. Он не столько смотрел, сколько слушал. Слушал то, что было доступно только его музыкальному уху.


* * *


Был холодный, пасмурный, октябрьский день. Мороза не было, но сильный северный ветер пронизывал до костей. Солист его императорского величества остановился у каменной ограды на берегу Невы и не мог оторвать глаз от чаек, низко носившихся над рекой. Сильный ветер относил птиц в сторону, разгонял их. Но это только так казалось. Это они пользовались ветром, позволяли ему относить себя в нужную сторону, чрезвычайно быстро меняя направление полета.

Скрипач наблюдает за одной из них. Она еле-еле держится над самой волной и с берега кажется, что неспокойная волна обдает ее водой. Но вот чайка быстро и почти вертикально взмывает вверх, держа в клюве добычу. Порывистый ветер дует изо всех сил, гудки корабельных сирен пронзают воздух, смешиваются с жалобными криками чаек. Иногда птица часами сидит на воде, поджидая свою жертву, какую-нибудь плотву или окуня. Это очень волнующая картина, такая охота. Белые крылья проворных чаек в холодный осенний день, над волнующейся рекой, вызывают в уме скрипача какие-то звуковые ассоциации. Он поглощен танцем чаек. Посмотрел на корабли, катера, словно прощался с ними. Пройдет неделя — две, и мороз покроет реку льдом, чайки улетят к морю.

Скрипач вошел в ближайшую чайную. Правда, не очень это хорошо, что солист его императорского величества посещает такие третьеразрядные места. Но Венявский не любит подчиняться правилам. Входит в чайную, усаживается за свободный столик. Чайная состоит из двух комнат для посетителей и кухни. За стойкой — хозяин в красной рубахе, подпоясанной шелковым шнурком. Бородатый, с маленькими, бегающими глазками, с большими, словно лопаты руками, он высоким фальцетом приветствует входящих гостей.

— Чего изволите?

На стойке — тарелки с копченой рыбой разных сортов и разной цены. На стене буфета висит варшавская колбаса, на полках в строгом порядке — бутылки с водкой и другими напитками. Есть ром, арак, коньяк. Много рюмок больших и малых, стоят синие головы сахара, в корзинах — баранки, булки и обыкновенный черный, ароматный разовый хлеб. Жестяная кварта и такой же вечно мокрый поднос, хотя хозяин и вытирает его своими громадными ручищами. Гостей обслуживают половые — ребята в белых рубахах и плисовых черных шароварах. На ногах удобные тихие сапожки. Гости призывают их:

— Эй, человек, тарелочку щей.

— Для вас щи всегда готовы. А что подать на закуску?

— Как всегда пол-бутылочки и вот эти копченые рыбки.

— Слушаю!

Венявский заказывает у человека те же блюда.

У стойки ежеминутно меняются гости. Забегают на шкалик водки, закусывают ломтем черного хлеба с солью, иногда воблой. Расплачиваются и бегом направляются к лошадям. Оставлять рысака без надзора запрещено. Городовые охотно ловят кучеров, оставляющих без надзора своих лошадей. А «мерзавчик» — небольшая бутылочка горькой — манит извозчика, весь день гоняющегося за седоками.

Половой принес Генрику рюмку водки, селедку, хлеб. Водка обожгла Венявскому горло. Тарелка щей с куском говядины своим запахом возбудила аппетит. Щи очень вкусные. Может быть жирноваты для скрипача, но он ест с аппетитом. Недаром холодный ветер отхлестал его со всех сторон. Половой вежливо спрашивает:

— Огурчика к мясу хотите?

— Тащи, брат, только потверже, чтобы хрустел…

Гости у столиков чмокают, потягивая чай с блюдечек. Большинство пьет вприкуску. Однако есть и такие чудаки, которые кладут сахар в чашки и не спеша, смакуя пьют золотистую жидкость.

То один, то другой гость, разомлев от чая и выпитой водки, начинает петь:


Эх, вдоль по матушке, по Волге…


Пропоет сочным басом одну фразу и продолжает попивать чай, хотя товарищи просят:

— Пой брат! Будет теплее в трактире. Хозяин выглядывает из-за стойки, смотрит, не слишком ли нагрузился гость, не надо ли призвать его к порядку. Скрипач ест говядину с огурцом. Кушание ему очень нравится. Уже давно не приходилось ему есть так хорошо приготовленное мясо. Может быть заказать еще рюмочку, под такую мягкую, вкусную говядину.

— Щи у вас замечательные, — говорит он половому.

— У нас всегда такие щи. Только по пятницам бывает уха. Приходите на уху. Лучшей ухи и у родной матери не скушаете! Настоящая деревенская уха, — половой расхваливает кухню своей чайной, и мчится с чайником, из под крышки которого вырывается пар.

— Эй, человек, подай-ка баранки, — заказывает Генрик.

Половой мгновенно повернулся на пятках, так что заскрипел песок, которым посыпан пол, и немедленно поставил на стол Генрика корзинку с баранками.

Скрипач осторожно, чтобы не обжечься, попивал горячий чай, и продолжал свои наблюдения.

— Может быть купишь бухарский ковер? — предлагает желтолицый купец.

— Здесь торговать не разрешено, — предупреждает хозяин.

— Я пришел чайку попить, а заодно может, и покупатель на ковер найдется.

— Ну, так садись, а то иначе будет плохо, — высоким фальцетом заявляет хозяин.

— А может быть купишь бухарский пояс к рубашке… — не унимается купец.

— Ваня, посади гостя, только не поломай стул, а то гость, пожалуй, потверже дерева будет. И поставь ему самоварчик, пусть помалкивает. Здесь не Бухара, смотри деньги-то возьми вперед, а то… «бухара» не очень любит платить.

Гости смеются. Обычаи бухарского купца здесь, по-видимому, известны.

За соседний столик уселись два молодых человека, заказали чай и баранки… они говорят тихо, но Венявский явственно слышит каждое слово:

— Арестовали Чернышевского, посадили в Петропавловку…

— За что, почему?

— За статьи о крестьянах.

— Э, здесь что-то другое. Говорят, он ездил в Лондон и встречался с Герценом. Наверное поэтому. Жандармы «Колокола» не любят.

— Неужели за это?

— А может быть за то, что без паспорта поехал заграницу?

— Да нет, Василий Петрович, — арестовали его за критику царского манифеста об освобождении крестьян.

Скрипач допил чай, заплатил, добавил половому «на чай» и собрался уходить.

— Заходите, пожалуйста, к нам на уху! У нас она янтарная, у родной матушки лучшей не покушаешь, — еще раз пригласил половой.

Венявский вышел на улицу, как был в растегнутом пальто и разогревшись после обеда. Он был взволнован известием об аресте Чернышевского. Вот как получается, думал он: у него в Петербурге столько знакомых, а об аресте писателя никто ничего не сказал. И только случайно, в чайной, из разговора незнакомых людей, он узнал печальную новость.

— Надо возвращаться домой. Миссис Смит, пожалуй, уже ушла.

Чтобы дать время англичанке уйти и не встретиться с ней где нибудь недалеко от дома, скрипач решил пройтись пешком. Ветер дует в лицо, забирается под пальто. Идти против холодного и пронзительного ветра трудно и неприятно. Но вот, до Большой Морской уже недалеко, еще один квартал, еще один перекресток. Ветер мешает идти, полы пальто путаются под ногами.

Уф! Наконец, осталось всего лишь два дома. Он останавливается на лестнице. Дышать тяжело и больно. Воздух со свистом вырывается из груди. Он нажал звонок своей квартиры. Открыл обрадованный, улыбающийся Гжесь. Венявский мельком взглянул на вешалку. Слава богу, миссис Смит уже ушла.

— Где ты был? — благодушно спрашивает Иза.

— Помогал чайкам ловить рыбу на Неве.

Иза смеется, спрашивает:

— Как же это ты помогал? Без сетей, удочки, лодки?

— На крыльях, на крыльях, быстрых как стрела.

— Ах ты мой крылатый друг. Но почему ты так раскраснелся?

— Это от поцелуев ветра.

— Ой ли, от ветра ли только? — Иди-ка сюда я проверю кто это тебя целовал.

Генрик вместе со стулом придвигается к жене.

— Это какой-то особенный ветер. От тебя пахнет табаком, капустой, и, кажется, огурцом.

— А запах дегтя не чувствуешь?

— Дегтя? Ты, наверное, ехал на пролетке, смазанной дегтем или смолой?

— Вообрази себе я шел пешком, притом шел быстро. Я боялся опоздать.

— Ты по-прежнему не пунктуален. Иди позавтракай. Я приготовила тебе сюрприз.

— Спасибо за память. Ведь старый муж невнимателен и неловок.

— Не возражаю из вежливости и из уважения к мужу, — шутит Иза. — А что бы ты сказал, если бы подали люблинские лазанки с пармезаном?

— Лазанки? — вот это да! И говорить не о чем. Открываю рот и готов полакомиться блюдом, приготовленным ручками жены.

— Не только моими. Фекла тоже принимала з этом участие.

Но сев за стол, Генрик едва прикоснулся к лазанкам. Иза не знала, что он уже плотно поел в чайной.

— У тебя сегодня нет аппетита, уж не болен ли ты?

— Не говори, а то в самом деле заболею. Действительно у меня немного болит горло и грудь.

— Все же ты должен съесть все лазанки!

— Я думаю, ты их приготовила для целого полка.

— Нет, ты и правда болен. Лазанки ты всегда ешь с удовольствием.

— Ах, если бы ты знала, дорогая женушка, какую я сегодня ел говядину… — думает скрипач, но вслух этого не произносит.

— Придется послать Гжеся за доктором. Пусть проверит, что у тебя, почему ты ничего не ешь, а голова горит как в огне. У тебя, наверное, поднялась температура. Знаешь что? После завтрака ложись в кровать.

— Один или со скрипкой?

— Можешь даже с роялем. Ты простудился. Я тебе приготовлю гретого вина с яйцом и сахаром, или…. люблинской горелки на меду.

— Ты думаешь это поможет?

— Конечно. Твоя мать именно таким напитком вылечила меня от лихорадки.

— У меня ничего не болит. Если придет лекарь, то могу выпить с ним коньяку.

— Я пошлю за доктором, ляг в постель. Где ты был, отчего так пахнешь табаком и дегтем?

— А, и дегтем. Вначале ты о дегте ничего не говорила, — улыбается непокорный супруг.

Однако горло болит. Чтобы развлечься, Генрик взял со стола книгу Крашевского.

И только в кровати Венявский почувствовал неприятный озноб. Теперь уж он сам потребовал, чтобы вызвали врача. По-видимому он простудился выйдя из чайной на мороз. Ведь там он себя чувствовал великолепно.

Иза немедленно послала Гжеся за врачом и подала мужу рюмку коньяку. Озноб немного, уменьшился.

— Что же нового оказала тебе миссис Смит?

— Теперь в Европе война.

— Ну, эта новость всем известна.

— Но потом будет большая европейская война, а после нее революция.

— Так, может быть, выпить еще рюмочку коньяку и чаю с лимоном?

— Ты шутишь, — значит, уж не так болен. Все таки получишь и коньяк, и чай. Я хочу тебя спросить, можно ли тебя оставить без присмотра?

— Конечно нет. Муж как каждый новорожденный должен постоянно находится под надзором. В противном случае, что происходит? Стоило тебе выпустить меня на часок из под своих гостеприимных крылышек, и что получилось? — по-геройски скрывая боль в груди, шутит скрипач.

Врач установил простуду, прописал несколько лекарств. Долго и внимательно слушал сердце.

— Такой рослый мужчина, а сердце никудышное. Вы должны быть очень осторожны. Вам необходимо находиться под постоянным медицинским наблюдением.

— А наблюдения жены мало?

— Я не шучу, профессор, — говорит врач; это солидный человек, с длинными волосами и внушительным брюшком.

— Я думаю, доктор, сердце слабое от коньяку, который я пил час тому назад.

— Коньяк вам пить нельзя, — твердо сказал врач.

— А может и жену целовать нельзя?

— Нельзя! Вот именно, нельзя! Никакого волнения!

— Скажите доктор, ведь вся моя жизнь проходит среди треволнений. Скрипач-виртуоз не может не волноваться.

— Значит вам нельзя больше играть, нельзя давать концерты, пока не укрепится сердце. Прошу не употреблять алкоголя, даже вина.

— Я не люблю воды и не пью ее.

— Вы еще сравнительно молоды, а сердце у вас сильно изношено.

— Высплюсь и все как рукой снимет… — скрипач не верит своей болезни.

Гжесь побежал в аптеку за лекарствами. Пациент уснул. Спал он неспокойно, сильно потел. Его мучили кошмары. Ему снилось, что он встретился с братом Юльяном, Кицей. Сначала они ссорились, потом начали играть, вышли пройтись по Парижу, хотя Генрик знал, что Киця никогда в Париже не был. Наконец, он увидел Кицю в арестантском халате… Что случилось с Юльяном? Давно он не писал ему и матери. Надо сейчас написать… Он проснулся, сел в кровати, заметил на ночном столике бутылки с лекарствами, коробки с порошками. Иза требовала, чтобы муж точно выполнял предписания врача и употреблял (все эти микстуры, порошки и пластыри в определенном порядке.

— Ах, оставь, пожалуйста. Пусть эти лекарства стоят на столике и лечат меня без того, чтобы я принимал их… Я не люблю лекарств…

— Странно. Ведь твой отец врач.

— Именно поэтому. Лекарства — это обман, и в настоящий момент они мне не нужны. Я выспался и полежу пока пройдет боль в горле.

— Придет доктор. Ведь нельзя же, чтобы бутылки стояли без употребления.

— Я их спрячу в ящик.

— Доктор обидится и больше не придет.

— Я только об этом и мечтаю, чтобы мне больше врач никогда не понадобился.

— Он должен проверить состояние твоего сердца.

— У меня болит грудь. А в теплой постели боль пройдет уже завтра.

— Ты меня огорчаешь. Ты должен лечиться. У тебя есть обязательства.

— Что-ж, я нарушу свои обязательства. Болезнь ведь, не от меня зависит. Пусть беспокоится импрессарио и дирижер оперы. Я до сих пор никогда их не беспокоил. Играл, несмотря на болезнь.

— Может быть съешь что-нибудь?

— Дай пожалуйста, а что — мне все равно. У меня даже появился аппетит. Ты только не беспокойся. Гжесь принесет из кухни, а я оближу тарелку, вот увидишь… — говорил больной, пытаясь приподняться с постели.

— Тебе подадут в постель. Не вставай.

— Чепуха, озноб уже прошел. Проходит и боль горла, и ломота в костях.

— Я попрошу приехать Бородина, — пусть убедит тебя, что так лечиться нельзя.

— Можешь ему сообщить, мы немножко помузицируем. И удовольствие, и развлечение, пока нельзя выходить из дому.

Будучи профессором Петербургской консерватории, Венявский должен был ходить на лекции, хотя болезнь и освобождала его от работы. Однако он не любил излишней заботливости, проявляемой по отношению к больному.

Иза год от году делалась все более бережливой и хозяйственной женщиной, но и брюзгой. Генрик не мог удержать заботливый поток жениного красноречия. Он объяснял это ее любовью и преданностью.

— Лучше все-таки поехать в консерваторию и хоть на несколько часов окунуться в ее деловую атмосферу. Наверное ассистент Леопольд Ауер разрывается на работе на части. Впрочем, может быть и нет, но есть предлог, чтобы выехать из дому, — с облегчением подумал Генрик.

Солисту его императорского величества во время болезни приносили цветы. Оставляли визитные карточки. У Изы появилась новая забота. Правда, цветы поступали из цветочного магазина и на букетах не было карточек, к ним не прилагались письма. Иза ужасно интересовалась, кто это посылает цветы ее мужу. Она даже вышла в переднюю, чтобы спросить. К сожалению, ответа не получила. Может быть потому, что плохо говорила по-русски, а Гжесь не очень подходил к роли переводчика. Фекла решила дело коротко.

— Рассыльный, сударыня, дурак, и ничего не знает. Его прислали из магазина Забойкина. Вот и принес. По всей вероятности в магазине знают, кто заказывал эти цветы.

— Нет, узнавать не надо, — сказала Иза. Но это наверное от какой то поклонницы. Вот бесстыдница…

Скрипач выздоровел без лекарств, без процедур. Просто организм сам преодолел и боли в груди и опухоль в горле. В ящике ночного столика немыми свидетелями пережитого волнения остались лекарства, порошки и бутылочки.



VI

ЕГО ТАЙНА



Боккерини, Керубини, Тартини, Паганини, Виотти, ну хорошо, даже Бах, Глюк, Гайдн, Моцарт и вдобавок Бетховен, совершенно не отвечают моим исполнительским возможностям и не соответствуют желаниям. Ах, если бы в скрипичной литературе появилось что либо новое, трудное! Слушатели петербургских и парижских концертов еще не насытились старыми программами. И все же следует подумать об их обновлении. Мистер Гентцер и Володя Гусев думали иначе.

— Маэстро, вы можете повторять концерт Виотти сколько угодно раз, и билеты будут распроданы, аншлаг обеспечен. А если вы на своей скрипке сыграете Камаринскую, то ваши поклонники вечером разобьют все зеркала в ресторанах. Эх, волшебная у вас скрипка! — вздыхает Володя и подтягивает голенище сапога, начищенного до блеска…

— Да, но я хочу дать публике новую программу.

— Приказывай, дорогой маэстро! А я уж тебе устрою сто концертов, заплачу пятьдесят тысяч серебром, покрою все расходы.

— Заплатишь и сто, — машет рукой Венявский.

— Поторговаться можно.

Виртуоз смотрит импрессарио Гусеву в глаза, не слишком ли много запросил.

— Странно, что импрессарио, организаторы концертов, похожи друг на друга даже по внешности, — сравнивает скрипач. — По-видимому их специальность не особенно обременительна и трудна. Все они жирные, лысоватые, и у них не очень чистые руки…

Гусев терпеливо ждет решения.

— К сожалению не могу пока что взять на себя какое-либо обязательство, хотя, конечно, деньги мне нужны.

Иза должна выехать в Люблин, она ждет родов. Рожать лучше всего под опекой матери. Вообще неизвестно, сможет ли он в этом году во время каникул давать концерты.


* * *


У Венявоких родился сын. Иза полностью поглощена воспитанием мальчика. Бабушка, пани Регина, и того больше. Люблинский дом помолодел, ожил, заполнился движением, шумом.

А кругом несчастье, безнадежность, трагедии. И только улыбка и даже плач ребенка отражаются на лицах окружающих счастьем. Скрипач оставил жену с ребенком у родителей, а сам поехал в Париж. Но и Париж не принес ему желанного успокоения. Настроения с самого начала благоприятствовавшие полякам, вылились в манифестацию дружбы, которая однако ничего реального не давала. Росли иллюзии, увеличивались жертвы.

После возвращения в Петербург, Венявский встретился с великим князем Константином Николаевичем. Он развлекался музыкой, ибо его наместничество не удалось. В Варшаве в него стреляли!

Генрик Венявский получил приглашение на Matinée Musicale. [28] Он заранее составил программу и согласовал ее с министром двора. В салонах великого князя он исполнил Деревенскую мазурку, посвященную великой княгине Елене Павловне, вариации на тему царского гимна, вариации на тему Ехал казак за Дунай, Фантазию на русские темы, Un souvenir de Moscou, [29]Trille du diable. [30]

Своим исполнением он очаровал великого князя. Игра Венявского привела августейшего слушателя в благодушное настроение. В это время с солистом беседовал генерал Трепов. Великий князь подошел к ним и потрепав скрипача по плечу, сказал:

— Вы меня электризуете своей игрой. Я ни в чем не смогу вам отказать.

Скрипач склонился в придворном поклоне и скромно ответил:

— И все же я полагаю, что вы, ваше императорское высочество, не всякую мою просьбу исполните.

— Если это от меня зависит…

— Мне кажется, зависит именно от вас, ваше императорское высочество.

— В таком случае, говори, говори, — оживленно сказал великий князь.

— У меня есть брат; он принимал участие в событиях, имевших место в моей стране. Теперь он в эмиграции. Я молю об амнистии.

Константин нахмурился и после минутного раздумья сказал:

— Это единственная вещь, о которой я не могу говорить с братом. Император обижен на поляков. Он запрещает упоминать при нем об этих событиях.

Князь повернулся к Трепову.

— Может быть генерал что либо сможет сделать без обращения к самому императору. Пожалуйста поговорите с ним, — разрешил великий князь.

Трепов выслушал скрипача внимательно. Он заинтересовался его просьбой.

Только что была объявлена амнистия повстанцам. Но Юльян Венявский под амнистию не попал, хотя соответствующее прошение было им подано в русское посольство в Париже. Генерал Трепов узнал об этом от скрипача. Некоторое время он раздумывал и наконец тихо, еле слышно, сказал:

— Если ваш брат не подписывал и не приводил в исполнение смертных приговоров и если не входил в состав жандармерии повстанцев, то пусть явится с повинной. А повинную голову, как говорится, и меч не сечет.

— Можно сказать об этом моему брату?

— Скажите осторожно и, возможно, все будет в порядке.

Юльян, т. е. Киця, был избавлен от серьезных последствий, благодаря следствию, которое вел Тухолка, двойному штрафу, стараниям Регины Венявской, деньгам Генрика и благосклонности генерала Трепова. Он отделался несколькими месяцами тюрьмы на Павиаке и в Варшавской цитадели. А ведь в те времена повстанцы тысячами шли в Сибирь, в Нерчинские рудники, в тайгу и тундру, на берега Ледовитого океана.

Все эти вести приходили в тихую квартирку на Большой Морской. Значительная часть русского общества сочувствовала польским повстанцам-арестантам, которые так же как в 1830—31 г.г. воевали «за нашу и вашу свободу». Но действовал уже шовинист Катков, к голосу которого прислушивались темные силы России. Из грязных трактиров выползала ненависть, подозрительность. Катковщина пахла сивухой и кровью.

Генрик все сильнее стал тяготиться домашними узами. С внешней стороны все как будто оставалось по-прежнему. Однако, его уже не тешили ни орден св. Анны, ни орден Вазов, ни орден Данеборга. Не радовало избрание в Академию изящных искусств в Стокгольме, факельные шествия, серенады, цветы и овации в его честь.

На ночном столике лежит странный роман «Преступление и наказание» Достоевского. Венявский расстроен этим романом. Он чувствует себя так, будто ему не хватает воздуха. Он тревожен, придворная атмосфера действует на него угнетающе. Он с удовольствием уехал бы в Париж на выставку. Как много теперь пишется и печатается в Париже.

Но пани Регина не советует пускать Генрика в Париж одного.

— За ним надо присматривать больше, чем за внуком. Генрик ведь легкомыслен… впрочем, как всякий мужчина.

Иза очень обыкновенная женщина, мелочная, болтливая. Правда, она заботится о муже, но давно уже потеряла путь к его сердцу. Впрочем она никогда этого пути и не знала. Это он создал о ней «Легенду», но оживить этой легенды она не смогла. Она — жена со всеми законными, церковными, светскими, гражданскими правами. Научилась держать в руках заработки мужа. Вот и все.

Пани Регина, а еще раньше ее собственная мать, воспитывали в ней предусмотрительность домашнее хозяйки. Советы их почти одинаковы. Занятая сыном и домом, она все более уходит из круга интересов мужа. Она теперь предпочитает, чтобы концертов в ее доме не было. Друзья Генрика после своего визита оставляют такой страшный беспорядок в квартире. А Венявский должен был как-то избавиться от накапливавшихся противоречий. Он знал, что не может их решить, поэтому хорошо было бы хоть на время о них забыть. Нашелся такой дом, такая семья, где любят музыку, споры, честные признания и глубокое раскаяние. Кормили здесь гостей без разбора, чем угодно, что кому нравится и пили сверх всякой меры. Здесь всегда можно было найти жаркое из серны или дикого кабана, стерлядь, сигов, астраханскую икру и… соленые огурцы, фантастические напитки, наливки, пряники, пироги, варенье, фрукты.

Что же это за дом?

Чей же как не примадонны Ольги Петровны! К ней вхожи только немногие избранники. Говорят, она — любовница одного из великих князей. Иногда ее посещает сам царь. Тогда у нее гостей нет и только слуги могут сказать что-либо на этот счет. Однако безопаснее держать язык за зубами.

Здесь бывает и Венявский. Иногда приезжает со своей скрипкой. Собираются молодые люди и тогда в интервалах между пиршествами, вплетаются мечты о создании русской музыки, возвышающейся над вагнеровской. Кто им помешает в осуществлении этой цели? Княгиня Саксен-Альтенбург? В таком случае ее высмеют в салонном кабаре. Сам Мусоргский о ней написал песенку: No, très nobles spectateurs! [31] и назвал ее музой Евтерпой.

Балакирев, Кюи, Бородин, Римский-Корсаков, да и Гиньолю к этому добавили свои остроты. Один только Венявский в качестве чужестранца и гостя оставался слушателем. Ведь неудобно, чтобы солист и советник великой княгини Елены Павловны сочинял сатирические стишки на ее счет.

Однако Ольга Петровна поощряла его и в этом деле.

— Я для вас пойду на любой риск, но не в этом случае, ведь речь идет о даме.

— О даме? А какая собственно разница?

— Разница все же существует, — конечно, небольшая, но все же есть, — скромно улыбается скрипач.

Беседа по-французски ничем не смущает, наоборот она кажется пикантнее. Певица забавляется этой двусмысленностью.

— Но, но… — грозит она пальчиком, — вы уверены в этом?

— А вы, такая восхитительная и талантливая женщина, нет?

— Я и не знала что вы такой «кокет».

— Измените род. В таких случаях по французски говорят: le coq![32]

Певица — крупная, полная блондинка с золотистыми волосами и маленьким ротиком с ровными мелкими зубками. Рядом с Генриком она кажется еще выше, благодаря модным высоким каблучкам и кринолину. Она знала, что скрипач женат. Это было удобно, ибо позволяло хранить в тайне связь. Она избегала знакомства с мадам Венявской, хотя удобный случай представлялся уже не раз. Она считала Изу обыкновенной мещанкой, погрязшей в домашних дрязгах. Ее широкая, щедрая рука, умение собирать вокруг себя самых интересных людей Петербурга, выгодно ее отличали от Изы, и Генрик быстро пришел к этому выводу. Склонный к жизни богемы, скрипач хорошо себя чувствовал в ее обществе и все чаще искал его. По всей вероятности, Ольга Петровна замечала состояние Генрика и наблюдала за ним уже длительное время. Однажды зимой она обратилась к Генрику.

— Приходи сегодня в пять часов на репетицию.

— Ты будешь петь Эльзу в «Лоэнгрине»?

— Да, я хочу попробовать что нибудь вагнеровское.

— Прекрасно, новая роль всегда возбуждает интерес и увеличивает успех.

Генрику приходилось дома не раз объясняться по поводу своего постоянного отсутствия.

Репетиция должна была продолжаться не больше часа, а вернулся он в десять. Певица мечтала выехать в Париж и выступить в Большой опере.

— Говорят, у тебя в столице Франции есть друзья? Ты ведешь знакомство с импрессарио, критиками, директорами, дирижерами?

Все это было сказано в перемежку с поцелуями, как-бы от нечего делать, без практических выводов. Впрочем, она сейчас же перешла на другую тему.

— Ты ездил по варшавскому мосту через Вислу?

— Еще нет.

— А я ездила. Я в прошлом году выступала в Варшаве.

— Ты осталась довольна польской публикой?

— Очень. Ведь я не граф Берг, — ответила певица.

Так возникла тайна Венявского. Скрипач оберегал ее вместе с певицей. Он получил еще одну должность, правда почетную, но вместе с тем очаровательную, необыкновенную.

За кулисами об этом говорили разно. Однако, в большинстве случаев отмечалось, что по царскому повелению солист его императорского величества дает певице уроки музыки.


* * *


Каникулы предполагалось провести интересно.

Однако в Люблине его встретили слезы, а болезнь задержала отъезд в Германию, где происходили всякие реформы.

Только поздней осенью, скрипач с женой и сыном приехали в Петербург. Он уже знал о покушении Березовского на царя, о возгласе Флоке.

Vive la Pologne, Messieurs!

В мире художников и артистов господствовало большое оживление.

Оффенбаховская «Герцогиня Герольштейнская» и «Нюрнбергские мейстерзингеры» Вагнера вызвали среди музыкантов и певцов большой интерес, больший, чем выставленные недавно картины Матейко «Рейтан на Варшавском Сейме» и «Проповедь Скарги».

Большая золотая медаль, присужденная Матейко в Париже, подкрепляла измученные сердца — а циклы Гроттгера «Литва» и «Война» напоминали о трагической истории отчизны, о последнем командире повстанцев ксендзе Бжузке, повешенном в Соколове. В Петербурге упразднена специальная канцелярия по делам Польского Королевства. Возрастало бремя, легшее тяжелым грузом на плечи польской общественности, на плечи польской колонии в Петербурге, тем более, что продолжались споры о смысле восстания 1863 года и о ценности возглавлявших его людей. Написанная Спасовичем по-русски История польской литературы, уже казалась памятником отдаленной старины, хотя издана она всего лишь два года тому назад.

Катковщина сильнее чем в прежние годы, отравляла давнюю дружбу и симпатии. Восторгались Бисмарком! Ничего больше не оставалось, как только бегство в искусство.

Венявский не искал Ольгу. Во время репетиции он подошел к ней и по дружески поздоровался.

— Приветствую после каникул.

— Почему ты до сих пор не пришел ко мне?

— Правда, почему? Я не хотел из деликатности напрашиваться со своей дружбой. Ведь никогда неизвестно, как я буду принят.

— Ты мог бы мне верить. Впрочем, здесь не место для такой беседы. Пожалуйста, зайди ко мне. Ты знаешь, когда я бываю дома и кто у меня желанный гость.

Это было серьезное приглашение. Тем хуже солисту его императорского величества… Едва, едва устроил судьбу Юльяна, помирился с женой, матерью, а на горизонте опять собираются тучи. А при этом Володя Гусев в голубой рубашке, подпоясанной шелковым шнурком, приходил искушать.

— Поедем в Малороссию: Киев, Екатеринослав, Херсон, Одессу. В Азов, Ростов на Дону, Харьков, а можно поехать и в Крым. Это составит около 20 концертов. На обратном пути попадем в Кишинев, Кременец, Ровно, Вильно и вернемся довольные собой как два ангела.

— Не могу. Я обязан быть в Петербурге. У меня занятия в Консерватории.

— Я уж об этом слышал. А во время масленицы на месяц поехать бы можно? Подумайте, Генрик Фадеевич.

— Хорошо, я подумаю.

— А может быть теперь устроить вам концерт с Ольгой Петровной?

— Это почему? Она поет в Опере, а я скрипач.

— Это и принесет успех.

— Возможно. Однако не советую. Лучше пусть останется по старому.

Предложение импрессарио его встревожило. Ему казалось, что о тайне никто не знает, а этот ловкий делец уже о чем-то пронюхал.

— Не везет мне теперь с любовью. Надо попробовать счастья в игре, — засмеялся скрипач.




СОЛНЕЧНЫЕ БЛИКИ НА СОСНАХ


Он откладывал визит к Ольге, но не пойти туда не мог. В ее гнездышке все оставалось по старому. Тот же рояль, те же ноты на блестящей этажерке из красного дерева. На стене тот же ее портрет с большим декольте.

— Хорошо что ты пришел. Садись. Почему ты в таком плохом настроении? Только не обманывай, со мной можешь быть искренним.

— Прости, пока еще я не могу, — пробурчал в ответ Генрик.

— В чем же дело, ведь я от тебя ничего не требую, ничего не хочу. Я твой друг и хочу быть совершенно бескорыстной. Помни, что я тебе говорила. Ты мне нравишься, вот и все. Мне приятно твое общество. Я не хочу, чтобы ты для меня отказывался от своих обязанностей, намерений и даже привычек. В тебе сидит поющий демон. Ты музыкант божьей милостью. Разве это мало. Твоя жена мне не мешает. Я ее не вижу и не хочу ее видеть, а если бы и познакомилась с ней, то была бы к ней равнодушна. Я же знаю, что ты ей не дашь то, что даешь мне, она же не в состоянии тебя понять.

Скрипач опустил голову. Слова певицы на этот раз подавили его.

— Выпьешь вина, или чаю с вареньем?

— Все равно, — апатично сказал Венявский. Сердце забилось сильнее. У него не было сил бороться с судьбой. Он остался.

Ему приходилось бывать дома во время визитов, которые опротивели. Иной раз получалось так, что события вооружали его против людей и вещей, хотя у него не было ни малейшего намерения противостоять им, или принимать в них участие.

В салоне Ольги Петровны проигрывал партитуру своей первой симфонии Чайковский. Несколько тактов мелодии, услышанной еще в передней, возбудили его внимание. Что это? Что за музыка? Ревность? Желание взглянуть правде в глаза? Противная немощность; у него расстроены нервы.

Его встретили дружески и даже сердечно.

— Замечательно, что ты пришел. Петр Ильич исполняет свое новое произведение.

Бородатый, молодой, темный блондин, Петр Чайковский обратился к нему.

— Да, да, мне интересно, что вы скажете. Я бьюсь над своей симфонией.

— Бьетесь? Вы — надежда музыки, — не без пафоса оказал Венявский.

Уселся в кресле. Ольга принесла бутылку белого вина.

— Пожалуйста, — обратилась она к Чайковскому. Тот немного смутился.

— Пожалуйста, — повторила хозяйка.

— Прошу прощения, но сыграю сначала для Генрика Фадеевича.

Венявский опустил глаза и стал внимательно слушать игру Чайковского. Зимняя мечта. Зимний пейзаж, звуки как бы рисующие сугробы снега на дорогах, огромные пространства пустынной белизны, трескучий мороз. Звенит дорожный колокольчик. Слышен топот копыт, протяжный шум леса во время снежной вьюги.

Кто не ездил на санях по бескрайним русским просторам, кто не пережил такой дороги, у кого не было хотя бы похожих впечатлений, или чувствительности к таким пейзажам, тот не много поймет из этой музыки. Какая же огромная разница по сравнению с итальянцами, французами, немцами. Если художник стремится передать такое впечатление оптически — хорошо, это понять можно. Но чтобы музыкант сумел передать мысли и мечты появляющиеся в голове путника во время зимней дороги по полям и лесам России при помощи звуков… И все же Чайковскому это удалось.

В симфонии, по традиции, четыре части. После каждой части Чайковский объявляет начало следующей, но не музыкальным термином, а обыкновенными словами, как бы желая подчеркнуть, что это не просто звуки, а программная картина, музыка на определенную тему. Он мог бы по традиции назвать эти части Адажио, Скерцо, а он назвал их: Угрюмый край, Вьюга, Солнечные блики на соснах, Цвели цветики  Скрипач чувствует, что Чайковский сделал какое-то открытие.

Но все ли люди обладают достаточно хорошим слухом и вкусом, чтобы уследить за тем, что возникает под пальцами скромного, очаровательного композитора. Все что дает Чайковский — это так ново, никто ничего подобного не создал до него. Сидя в своем кресле скрипач до такой степени отдавался звукам, что когда затихли последние аккорды финала, он долго сидел с закрытыми глазами. Чайковский спросил прямо:

— Что вы скажете о моей первой симфонии?

— Необыкновенная, откровение, нечто совершенно новое, поздравляю…

— Ты скажи искренне, — требует Ольга Петровна.

— Я говорю совершенно искренне, я в восторге.

— А Рубинштейну не нравится, — сообщает певица.

— Антон — музыкант серьезный, превосходный музыкант, но… — защищается скрипач.

— Он требует, чтобы Петр Ильич переработал эту симфонию.

— Зачем переделывать хорошее? — ответил Венявский.

— Рубинштейн говорит, что в конструкции симфонии много промахов, — задумчиво добавил Чайковский.

— На то он и профессор композиторского класса… А сказал, какие промахи?

— Да, и отметил в партитуре.

— Право, не знаю как и поступить. Если бы зависело от меня — я бы ничего не исправлял.

Ольга Петровна спрашивает:

— Почему?

— Я не люблю ходить проторенными дорожками. Надо рисковать. Искусство — это риск. Впрочем, у Рубинштейна — своя правда, у меня — своя. А Чайковский должен в музыке выразить свою правду. Вложить свое сердце и свою душу. Мой дорогой, слушай что тебе советуют гении, а сам поступай по своему. Твое слово в искусстве столь же ценно, как и слово других композиторов, притом не малых, — улыбается скрипач.

Венявский всегда говорит с воодушевлением. Нынче слова вырываются с трудом. Он стремится остаться с Ольгой наедине. Одновременно он не хочет признаться в своей подозрительности, неуверенности, ревности. Он считает, что это унизило бы его мужское достоинство. Нерешительно встает, как бы собираясь уходить. Симфония Чайковского захватила его целиком. В его ушах слышатся знакомые мотивы и сейчас же рождаются собственные темы. Что делать, чтобы освободиться от этих навязчивых мелодий. Выпить стакан вина, что ли?

— Ну, я пойду, пожалуй, — нерешительно говорит скрипач.

— Я с вами, — встает с места Чайковский. — Слишком уж долго я надоедал Ольге Петровне своими делами.

— Какими там делами. Не понимаю. Я вам очень благодарна, что вы познакомили меня со своим произведением. Музыканты уже много говорят о нем.

— Рубинштейн намерен играть вторую часть в ближайшем концерте.

— Желаю успеха и сама буду аплодировать. Музыканты вышли на улицу.

— Хорошо бы распить бутылочку белого вина, — предлагает Генрик.

— С вами даже две, — соглашается композитор, и добавляет: Ах, Ольга, замечательная женщина.

— Говорите, замечательная? Так почему же вы у нее не остались? — неосторожно вырвалось у Генрика ревнивое признание.

— Она предпочитает людей познатнее, — молодой композитор блеснул глазами и усмехнулся. Эти слова разоружили Венявского. Подозрения оказались напрасными. Он снова добродушно улыбается. Едут к Дювалю. В ресторане тридцатидвухлетеий профессор и двадцатисемилетний выпускник консерватории забывают об иерархии. Они беседуют словно давние друзья и коллеги.


* * *


Антон Рубинштейн включил первую симфонию Чайковского в программу концерта. В Петербурге это произведение исполнялось впервые уже с поправками. Брат Антона, Николай, играл «Зимние грезы» без исправлений, точно по тексту, написанному Чайковским. Успех был большой. Таким образом, прав был солист его императорского величества, а не профессор класса композиции.

Интересно, что вращаясь в кругу таких композиторов, как Бородин, Балакирев, Римский-Корсаков, Цезарь Кюи, Мусоргский, сам Венявский закончил лишь немногие свои произведения: Второй концерт ре-минор, Фантазию из «Фауста», Полонез ля-мажор и Оберек. Очень мало, если учитывать, сколько на это ушло лет. Но нельзя забывать сколько времени отнимали у Венявского уроки в консерватории, репетиции, концерты, дружеские встречи. В Петербурге его полюбили. У него была счастливая, легкая рука. Он не был завистливым и всегда, если дело касалось музыки, был готов на любые жертвы.

У него много времени уходило и на «тайну». Неоднократно, благодаря своему вспыльчивому характеру, он стоял на волосок от разрыва с Изой. Ему была противна мелкая ложь и хитрости, на которые необходимо было пускаться, чтобы устранить подозрения Изы. Сам он тоже мучился ревностью к Ольге, которая постоянно была окружена созвездием поклонников, иногда таких, конкурировать с которыми было трудно. Вдобавок, Венявский, человек, привыкший сорить деньгами, очутился в крепких ручках супруги, взявшей его расходы под строгий контроль.

Сколько раз, бывало, он с бьющимся сердцем подымался по ступеням лестницы дома, где жила Ольга. Она принимала его хорошо. Она всегда была рада его приходу.

— Пил? — спрашивала его порой Ольга.

— Чепуха, так — для лихости.

— Со мной воевать тебе не надо.

— Что ж, видно я становлюсь ревнивым.

— Нехорошо. Ведь нас с тобой ничто не связывает, кроме чувства. Я сама слежу за тем, чтобы наша дружба оставалась чистой, как и моя любовь.

— Ты снимаешь тяжесть с моей души.

— Я от тебя ничего не требую. Я хочу, чтобы сердцем ты был мой, и чтобы между нами не было никаких подозрений.

— А жена? — задал он неприятный вопрос.

— Я уже тебе говорила об этом. Мне жена не мешает. Наоборот, она мне помогает. Я знаю, она бережет тебя и твой карман лучше, чем полк казаков. Если я буду вынуждена расстаться с тобой, то не буду лгать и унижаться.

Логика ее слов не могла его убедить.

— Люблю Чайковского, но не люблю его визитов у тебя.

Ольга Петровна рассмеялась…


* * *


Венявский дорожил своим Концертом ре-минор. В Петербурге, где музыкальная жизнь била ключом, это произведение укрепляло его положение как композитора. Этот концерт был также против сжигающей его ревности, о чем знала только Ольга. Когда он выступал с ней, то всегда играл «Легенду». Друзья-музыканты даже говорили: — В концерте участвует Ольга, — ну значит, будем еще раз исполнять «Легенду».

Концерт ре-минор — вершина достижений Венявского. Начальное Allegro звучит мужественной задумчивостью и поэзией. Мажорная тема отличается буколической простотой. Сольная партия связана с оркестром искусно и многосторонне, отличается блеском и требует головокружительной техники. Но все произведение остается кантиленой, содержание которой исполнено чувства. Концерт вызывает восхищение и очаровывает слушателей. Всегда и везде, где только ни исполнял Венявский свой концерт, его награждали бурными аплодисментами. Но весь этот успех — ничто в сравнении с признанием Ольги.

— Принеси скрипку, сыграем твое Allegro moderate. Однажды, среди поцелуев она попросила, чтобы он написал ей песню.

— Песню? На какие слова?

— Есть стихи Некрасова, Мея, Фета, Пушкина, Лермонтова.

— Эти поэмы принадлежат русским композиторам. Я хотел бы дать что-либо иное и оригинальное. Ведь и Чайковский пользуется Пушкиным.

— А ты не можешь?

— Я хочу создать свое.

— Ты, как Вагнер, сам напишешь слова и музыку.

— Вагнер — немец, а я поляк из Люблина.



ПОИСКИ, УСПЕХ И РАЗОЧАРОВАНИЕ


Венявский чувствовал усталость. Молодой еще человек, знаменитый скрипач, прославившийся на всех крупных концертных эстрадах Европы, он чувствовал себя переутомившимся стариком. В Петербурге, в живой и творческой среде, среди множества талантливых людей, не только музыкантов, он все же поддался такому настроению. Он чувствовал, что жаркие летние дни, белые ночи, осенние вихри, зимние морозы и вьюги бесплодно заполняют прожитые годы. Казалось ничто не может изменить устоявшийся порядок: консерватория, концерты, опера, квартеты. И весь этот круг привычных занятий сковывал виртуоза и тяготил его.

— Сорвать банк в Монте-Карло, поставить на карту в Дворянском Собрании, отведать свежей земляники в январе. Почему и это стало таким скучным? — думал Генрик.

Он пытался оторваться от повседневных дел. Перестал отвечать на письма. Не хотел, или не мог включиться в кипучее русло политической жизни Петербурга. Здесь действовали Чернышевский и Добролюбов. На западе — Тэн и Конт, в Польше — Калинка и Свентоховский.

— Э, все это вместе взятое не стоит «Аиды» Верди и даже «Периколы» Оффенбаха. Как мне жить, мне художнику-музыканту, чтобы мое искусство питалось из народного источника. Матейко это умеет. Монюшко усиленно стремится к глубине музыки, — оправдывался скрипач. — Что же я могу сделать здесь в Петербурге. Опять необходимо душой и телом окунуться в родную стихию, уехать на родную землю.

Это удалось осуществить в 1870 г. Был апрель. Он провел в Люблине две недели. Первый его концерт в Варшаве был назначен на 26 апреля в Большом театре. На концерт пришли не только завсегдатаи, — появились представители избранного музыкального общества. Присутствовал Монюшко, пришли Мюнхгеймер, Гросман, Зажицкий, Клечиньский. Галерея была заполнена до отказа. Наверное есть много таких, которые пробрались без билетов. Знакомые швейцаров, танцовщиц, хористок.

Прогуливаясь по Варшаве, скрипач с удивлением отметил, что все вывески написаны на двух языках. На первом месте русский, потом польский. По улицам разъезжали патрули. Город словно замер, как бы погрузившись в траур. Правда, полиция уже не срывала у прохожих с рукавов черные повязки. Но, случалось, резкие свистки полицейских раздавались в городе. Население притихло. Люди не замечали новых зданий, фабрик. Даже железный мост, построенный Карбедзем, не радовал варшавян.

Изредка приходили письма из Нерчинска, Венгрии, Мексики, Америки, с Кавказа и становились источником вестей и темой тихих бесед. В семьях, во время вечернего чая, письма эти читались по несколько раз, иногда со слезами на глазах.

Что в таком случае могла дать варшавскому обществу превосходная фантазия из «Фауста»? Восхищались, аплодировали, дарили цветы, и только. Но Полонез ля-мажор крепкой нитью связал слушателей и виртуоза в одно целое. Концерт ре-минор — совсем очаровал публику. Все встали с мест. Слушатели, сидевшие в креслах, повернулись к родителям Венявского. Овации превратились в манифестацию симпатий публики к музыканту, может быть даже слишком бурную. Полицмейстер, губернатор и генерал Тухолка забеспокоились.

— Овации, обращенные к жене и родителям, ваше превосходительство, этого еще не бывало во время концерта, — нашептывали прихлебатели. Третий концерт в Варшаве Венявский давал 7 мая. На этот раз без оркестра, а под аккомпанемент брата Юзефа, в том же зале Шляхетского Собрания, в котором они когда то в юности, уже давали свой концерт.

Необыкновенно большая программа концерта состояла из музыкальных номеров и декламации Елены Моджеевской. Зал Собрания, был переполнен. Слушатели не жалели рук, аплодируя выступавшим. После многих лет ссоры из-за мадемуазель Турно, Генрик и Юзеф снова встретились на эстраде.

Пришли воспоминания. Да, Людвика окончательно поссорила братьев. В то время, в Познани они исполняли Полонез Генрика. Суровые познанцы расчувствовались услышав Мазурку. Именно там он написал Souvenir de Posen. Это произведение очаровывало мощной, трогательной, хватающей за душу, мелодией.

„Он так сумел очаровать дам с чувствительной душой, что они не могли противостоять его волшебной силе. Две дамы даже истерически заплакали и не могли слушать трогательно-волшебную музыку мазурки." Именно тогда и началась ссора братьев, ибо Генрик написал в честь познаньской красавицы песню под названием «Понимаю».

Братья исполнили по памяти, без нот, Сонату. Их исполнение, их идеальная сыгранность приносили им огромный успех на многих эстрадах Европы. Братья играли так, будто это был не дуэт, а один инструмент со свойствами скрипки и рояля. Концертный дуэт Опус 8 еще больше подогрел восторженное настроение слушателей. Трио Шуберта Си-бемоль-мажор, с Гебельтом, игравшим партию виолончели, фантазия Эрнста «Пираты», Легенда и Полонез ля-мажор — вот программа-монстр варшавского концерта. Аплодисментам, овациям не было конца. Вея пресса подчеркивала восторг публики от игры великолепного скрипача и не менее талантливого пианиста Юзефа Венявского.

Родители вернулись в Люблин, Генрик с женой вырвались в Германию. Доктор Венявский купил в Варшаве Большую энциклопедию Оргельбрандта, его сын читал в дороге «Обрывы» Ежа и «Красную шапку» Захарьясевича. Виртуозу не удалось проехать в Париж. Разгорелась франко-прусская война.

И снова пожар, снова несчастья, новые надежды и тяжелое разочарование.

Поляки воевали по обеим сторонам фронта. «Бартек победитель» проливал кровь за ненавистных пруссаков, а в рядах французской армии геройски дрались польские эмигранты.

И только осенью солист его императорского величества с супругой вернулись в Петербург. Столица царской империи очень интересовалась франко-прусской войной. В Метце объявлена республика. Император Наполеон попал в плен к пруссакам. Конец наполеоновской легенды. Был ли тогда в Европе впечатлительный человек, который не задумался бы над превратностями человеческой судьбы? Был ли тогда на свете хоть один поляк, которого не потрясли бы до глубины души происходившие события? Снова возник призрак неведомых предопределений.

Разве в польской жизни нет мотивов для создания оркестра с невиданными инструментами, со звуками смерти, хриплыми и безумными? О, польская музыка, где твое место? Поэзия высоко подняла знамя народных чаяний, а ты путаешься среди куявяков, полек и оберков. Что принесли польской музыке годы 46, 48, 63? Кто запечатлеет в звуках нынешнюю драму?

Столько красоты погибает безвозвратно! Пусть красота поставит имя нашего народа во главе человечества. Но кто об этом думает? Теперь все заняты мыслями о пользе, о выгоде, и стеной прибылей хотят оградить наш народ от несчастий. Неужели же на польской скрипке не удастся выразить нашу действительность, такую отличную от жизни других народов мира.

— О, скрипка! дай мне силу титанов, — молился Венявский. Пусть хоть раз в жизни я выражу в музыке долю и недолю моей великой Родины.


* * *


Нет. Поездка не принесла ожидаемого облегчения. Генрик очень тяготился необходимостью скрывать свою связь с Ольгой Петровной. Теперь он боялся разоблачения пуще прежнего, ибо жена снова ждала ребенка. Они поддерживали оживленную корреспонденцию с родителями, которые готовили дом к приезду Изы на роды. А тем временем, почти под новый 1871 год в Петербург приехала пани Регина Венявская. Дело в том, что роды прошли иначе, чем предполагалось: на свет появились близнецы. Этому чрезвычайно радовалась Фекла. Да и Гжесь заглядывал в спальню.

Генрик давал концерты в Петербурге и Гельсингфорсе. Привез крупный гонорар и… воспаление горла. Болезнь держалась упорно. В феврале по договору он должен был выступить в Вене, концерт пришлось отложить. Венявский написал письмо своему аккомпаниатору профессору Антонию Дорру: „Сегодня ночью я вернулся из Гельсингфорса. Два концерта принесли мне вопреки ожиданиям 1800 рублей. Ныне я болен (сильная ангина). Долгое время не смогу работать. Если состояние моего здоровья улучшится, — приеду в Вену в марте. Однако, пока что ничего точно об этом сказать не могу, кроме того, что моя супруга преподнесла мне в качестве новогоднего подарка пару близнецов. Таким образом, ты видишь сам, дорогой Дорр, что мне не удалось создать такие классические дуэты, как это умел делать Шпор, но за то я создал шедевр, который ему был не по силам." Это письмо было напечатано в 1871 году.



СЮРПРИЗ


Париж, начиная с прошлого лета живет как на вулкане. В Петербурге жизнь течет спокойно и ровно. Опера, драма, комедия, концерты. Консерватория работает нормально. Билеты надо покупать заранее, на несколько дней раньше. Везде полно веселой публики, везде толпы народа. Даже цирк дает по два представления и все равно вывешивает аншлаг. Скрипач чрезвычайно занят. Близнецы устраивают в доме вокальные концерты. Запах пеленок ничем нельзя заглушить. Иза с детьми уедет летом в Люблин. Однако до лета еще далеко. Ольга просит скрипача проводить у нее свободное время.

Иза теперь не так остро ощущала отсутствие мужа, как когда-то. Этого не позволяли многочисленные обязанности.

Квартира Ольги ему так же знакома, как своя. Да и сама Ольга, хотя оставалась прежней очаровательной женщиной, стала привычной, повседневной. Он приходил к ней, радуясь, что на несколько часов избавится от домашних забот.

Однажды он поделился с Ольгой своими концертными планами на осень.

Он предлагал дать несколько концертов сообща.

— Я не знаю, что осенью со мной будет, — певица избегала темы.

— А что может случиться? Будешь лучше петь, чем теперь, — настаивал скрипач.

— Я тебе даю обещание, что ничего от тебя не скрою, — успокаивала его, Ольга.

— Ах, если бы так было. Я не хочу никаких перемен, — тревожно сказал виртуоз.

— Я тебя прошу об одном. Люби меня Генрик, ибо наша идиллия заканчивается.

— Что такое? О чем ты говоришь, милая? — широко открыл глаза скрипач.

— Я тебе сказала, что сообщу, когда моя жизнь должна будет измениться.

— Не понимаю. Ты влюбилась в кого-нибудь?

— Нет! Успокойся. Конечно нет!

— Я тебя чем нибудь обидел, оскорбил?

— Нет, я к тебе привыкла как к мужу. Я тебя всегда считала своим мужем.

— Говори ясно, не задавай мне ребусы и шарады.

— Придет время — окажу, должна буду сказать.

— Не понимаю. Должна будешь сказать?…

— Теперь позволь мне обнять тебя, прижаться к тебе; я хочу быть беспомощным ребенком в твоих объятиях. Я знаю, что у тебя родились близнецы.

— Родились, но причем тут твои слова? Какая между ними связь?

— Никакой. Я на момент хотела быть твоим ребенком.

— Ты была бы импозантным ребенком. Жалею, что я не умею рисовать или ваять.

— Зато в звуках у тебя нет тайн. Ты знаешь? Может быть мы еще перед твоим отпуском устроим концерт?

— У меня не готова программа. Я не хотел бы повторяться.

— Ты сыграешь «Легенду». Я люблю это твое произведение.

— Я должен написать что-нибудь новое. Специально в честь тебя.

Однажды осенним вечером, после триумфальных концертов в Германии Ольга заявила Венявскому:

— Его величество приказал мне выйти замуж.

— У тебя есть жених, любовник?

— Нет, он опросил только, какого я хочу мужа. Просил, чтобы я сказала кто пользуется моим вниманием. Я ответила «никто».

— Вот как, — в таком случае я тебе выберу мужа сам, — заявил царь Александр. — Выйдешь замуж за полковника кавалерии, дворянина и атлета, ломающего подковы, такова моя воля.

— Император издал указ? — опросил пораженный скрипач.

— Ведь у тебя жена и дети. Тенора я не хочу, тем более не хочу баса. Купец не по мне, ученый меня не захочет… остается только военный.

Солист его императорского величества замолчал сраженный известием.

Он слышал когда-то, что у нее была связь с царем, но он полагал, что это обыкновенная петербургская сплетня, не больше. Теперь перед его глазами возник грозный призрак.

— А почему вопрос о твоем замужестве интересует императорское величество? — спросил он запальчиво.

— Не могу же я отказаться от царской опеки и милости, — дипломатически и уклончиво ответила певица.

— Я все еще не очень понимаю, почему царь интересуется твоими личными делами. Ведь ты можешь выбрать мужа по своему желанию и вкусу.

— Сегодня наша последняя встреча. Не будем терять времени на взаимные обвинения. Я хочу сохранить хорошие воопоминания о тебе. Ты был тем, кого я выбрала сама. Ты меня очаровал собой и своей скрипкой. Ты моя музыка, таинственный звук, который я услышала в твоем сердце.


* * *


— Ну, что ж, едем в Троицкий собор? — по приятельски положив руку на плечо Венявскому, сказал Милий Алексеевич Балакирев, симпатичный бородач.

— Зачем?

— Не притворяйся! Сегодня брак Ольги Петровны. Вот жалко, как приятно было у нее дома, — великолепная певица, чудесная женщина. Жаль отдавать ее какому-то полковнику.

Венявский остановился в нерешительности.

— Одевайся, это займет довольно много времени. Генрик неуверен, должен ли он быть в церкви на венчании Ольги, ведь она его не приглашала? Уже много месяцев как он порвал отношения с ней.

Троицкий собор, церковь с позолоченными куполами глав. Перед церковью стоит памятник «Славы», легкий и стройный с кружевной фигурой наверху, как бы приглашающей посетить храм. На площади перед храмом несколько карет. В стороне, под колоннадой, стоит военный оркестр.

Был яркий июльский день. С моря дул легонький свежий ветерок, который гнал перед собой перистые облака. На макушке церкви блестели золотые кресты, как всегда, как каждый день. Рысак, везущий музыкантов, приехал слишком рано. В церковь без приглашений не пускали. Балакирев показал свой пригласительный билет. А Венявского церемониймейстер, одетый в мундир с позументами, с шарфом через плечо, не решился задержать. У Венявского была своя манера держать себя с такой уверенностью, что слуги уступали ему дорогу. Они с Балакиревым беседовали и в церковь пока не входили. Гости ждали приезда молодых. Вдруг загремел свадебный марш Мендельсона. Из кареты вышла невеста. Ее вели шафера, офицеры в красивых блестящих золотом мундирах. Вслед за тем приехал жених. Его сопровождали подружки в белых, с длинными тренами, платьях. Сразу же под колоннадой образовался длинный ряд пар.

В церкви ярко горели неисчислимые свечи. Еще оркестр на площади играл марш, а уже хор приветствовал молодых обрядовой песней. Мощные басы покрывали голоса теноров и дискантов. Певчие были одеты в установленную форму: в белое с золотом. Вот отворились царские врата. На середину церкви вышел священник в митре, на которой блестел алмазный крест. Священник шел по светло-голубому ковру держа в руках крест.

Посредине церкви у аналоя молодая пара уже ждала священника. Ольга Петровна в белоснежном шелковом платье, в белой фате с флер д'оранжевым венком на голове. Рядом с ней стоял молодой полковник в мундире кавалергарда, стриженный бобриком.

Только теперь увидел скрипач своего соперника.

Увалень — подумал он и отвел глаза, осматривая блестящую от золота и света церковь. Хор все еще продолжал петь. Рядом со священником стоял диакон — громадный, бородатый великан. После возгласов священника диакон невероятно низким басом отвечал ему, словно орган, а хор подхватывал его слова высокими дискантами и тенорами и нес песню высоко к куполам церкви. Шафера держали золоченые короны над головами молодых. Стоявший на правом клиросе церковный хор, не сопровождаемый звуками какого либо инструмента, наполнял церковь мощной, красивой мелодией. Певчие знали, что невеста — звезда оперы. Некоторые из гостей вытягивали шеи, становились на цыпочки, пытаясь рассмотреть, кто из певчих так великолепно солирует и так превосходно выделяется в мелодии этой ангельской песни. Старики стояли как на параде, время от времени широко крестясь и даже пытались подпевать певчим. Высокие восковые свечи горели ровно, но пламя их отклонялось иногда влево под дуновением ветерка. При каждом могучем возгласе диакона огни свечей вздрагивали. Священник благословил молодых, надел им на пальцы обручальные кольца. Хор загремел старую церковную песнь «Гряди голубице…». Священник дал им поцеловать икону в золотом окладе, перекрестил их, помахал вокруг кадилом. Руки у молодых были связаны полотенцем. Диакон сопровождал священника во всех его действиях, словно огромная тень и бас его усиливал торжественное ликование, звучавшее в песнопениях.

Торжество бракосочетания совсем расстроило скрипача. Он вышел под колоннаду церкви. Балакирев подошел к молодым, чтобы принести свои поздравления. Скрипач уже под колоннадой слышал как оркестр играл свадебный марш из Лоэнгрина. Надо было уходить. Чего же еще ждать? Оставить приятеля было неудобно, ведь на венчание он приехал с ним. И все же он не стал ждать. Сбежал по лестнице вниз и протолкался через толпу любопытных.

— Вернуться в оперу на репетицию, идти домой? Зайти в консерваторию? Нет, нет! — убеждал он себя. — Пойти навстречу ветрам, вдоль каменных берегов Невы.

Над водой по-прежнему носятся стаи чаек.

— Теперь буду смотреть на их воздушные игры. Лишь бы подальше от церкви, от свадебного поезда, от золоченых корон, от белых шелковых платьев, от парадных одеяний гостей.

Генрик отдыхал, глядя на волны реки, и ясно отдавал себе отчет, что судьба перевернула страницу в его жизни и, что никогда больше он не посмеет вернуться, даже мысленно к этим годам полным впечатлений и переживаний.

— Прощай, белая чайка, морская, воздушная птица, — щелкнул он пальцами, повернулся и медленно пошел по направлению к дому.

Несколько дней спустя, Венявскому сказали в Опере, что Ольга Петровна вышла замуж за генерала и уезжает с ним в Вашингтон. Теперь она уже графиня.

— Почему ты не подождал меня, — спросил Балакирев, встретив скрипача за кулисами.

— Я ждал. Я думал, что ты поедешь на свадебное пиршество, и пошел по своим делам.

— Ты же мог лично ее поздравить, как это сделали гости в церкви.

— Зачем же мешать людям в столь торжественный час. Ведь поздравить можно по почте или по телеграфу.

— Лично, однако, лучше. Много лучше! — сказал дирижер.

— Ты когда уезжаешь? — спросил скрипач, чтобы перевести беседу на иную тему.

— Как только получу паспорт. А ты?

— Я могу ехать хоть сейчас, как только жена и мать будут готовы.

— Да, недостает нам теперь в опере Ольги Петровны. Негде попеть наши русские песни. Я волжанин. Осенью привезу новое собрание мелодий. Будет работы выше головы!



VII

БЕСПЛОДНОЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ


Триумфы, ордена, торжественные приемы. И полная пустота. Да, пустота! Кругом толпа людей и нет никого, с кем можно было бы поделиться тихой мечтой о нескольких тактах такой удивительной музыки, как вступление к «Лоэнгрину», как шопеновский Этюд или аккорды Чайковского, идущие из самой глубины сердца. Шум и гам, ярмарка, на американских концертах, на богатых приемах в Будапеште с участием Ференца Листа. Роскошное убранство королевских дворцов Брюсселя и Гааги, салонов Парижа и Вены.

— И что это дает? — вздыхает знаменитый виртуоз. — Призрак миллиона франков за турне по Южной Америке? К черту этот миллион. В Америке теперь все считают на миллионы.

Отец четырех детей, волшебник скрипки, астматик, гений и толстяк с солидным брюшком, избегает всяческого искушения. Он уже слишком слаб, чтобы рисковать собой, своим здоровьем, но жить без азарта, без игры уже не может. Ухаживание за женщинами — какими лопало, вошло у него в привычку. Он обольщает их своим вкрадчивым голосом.

Концерт в Зимнем дворце! Присутствуют император, императрица, великий князь Константин Николаевич, князья, высокие сановники, военные и гражданские чиновники, словом — весь двор. Присутствует и наместник Царства Польского граф Берг, и разные иностранцы. После концерта все они в восторге пожимают ему руки. Особенно доволен великий князь Константин Николаевич, виолончелист любитель, поклонник Венявского. Они играют все тот же квартет Моцарта с тонким чувством стиля этой венской музыки. Дворцовой паркет блестит, блестят и стены, обитые шелками, — такого дворца уже нет нигде в Европе. Бьющая в глаза пышность поражает богатством, подбором мебели и всей обстановки. Обыкновенно концерты давались во дворце великого князя Константина Николаевича. Скрипач под аккомпанемент рояля играл часть своей фантазии из «Фауста». Начал с Allegro Agitato на мотивы песни Мефистофеля о золотом тельце — владыке мира. Под его пальцами четырехструнный инструмент звучит как целый оркестр. Дьявольское стаккато очаровывает всех слушателей.

И сразу же лирическая ария Фауста и Маргариты: Прощай — уж слишком поздно.

После этого — известный вальс. Здесь он снова ошеломляет, блестит, поражает точностью флажолетов, пассажей, октав и секст.

— Это не игра, это веяние весеннего ветра, — вздыхает одна из фрейлин, почти дословно повторяя мнение рецензента одной из петербургских газет.

Раздаются аплодисменты, подходят разные сановники, жмут руку, благодарят скрипача.

Двенадцать вариаций «Русского карнавала» слушают всегда с удовольствием и Венявский снова взял скрипку.

Его императорское величество изволит выразить скрипачу свое отменное удовольствие.

Музыкант остановился перед императором. Александр II поднял бритый подбородок, выделявшийся между длинными бакенбардами, и взглянул на виртуоза.

— Спасибо за доставленное удовольствие!

Венявский внимательно посмотрел царю в глаза.

— Что это за человек? Он меня благодарит за музыку. Восхищается Моцартом, Гуно, Вагнером и подписывает смертные приговоры. Тысячи людей отправляет на каторгу, как и его отец Николай.

Скрипач вновь пытается заглянуть царю в глаза. Нельзя, тот не смотрит на своих собеседников. Лишь только царь отошел от солиста, к скрипачу подошел граф Берг, усмиритель Царства Польского.

— Может быть, вы приедете дать концерт в Варшаве?

— Могу, но только летом, то есть во время мертвого сезона, — скромно ответил скрипач.

— У такого мастера как вы, мертвого сезона нет.

— Я постараюсь, ваше сиятельство, — поклонился Венявский.

Во время отпуска Венявский, помня о приглашении наместника, приехал в Варшаву. Надев фрак, украшенный всеми орденами, он явился во дворец. Таков был этикет. Необходимо было явиться лично и пригласить наместника на предполагаемый концерт.

Ему пришлось долго ожидать приема. За это время он рассмотрел королевские палаты, украшенные Баччиарелли и Норблином, разглядывал камины, паркеты, подсвечники, вызолоченные створки дверей. Из окон был виден подъезд к мосту Кербедзя и кусочек Вислы. Наемная карета ждала у подъезда.

Снующие адъютанты вводили и выводили просителей, а время шло. и шло. Скрипач переменил уже третье кресло. Длительное ожидание стало ему надоедать. Он наблюдал за просителями. В большинстве случаев это были старики или заплаканные дамы, в сумках которых прятались сложенные вчетверо прошения. Но и старики прятали такие же бумаги в карманах своих сюртуков и даже вынимали их оттуда и читали вслух соседям.

Адъютанты выводили заплаканных дам, которые прятали лица под вуалями. Один из адъютантов даже пригрозил старой женщине.

— Зачем вы плачете? Нельзя плакать.

Наконец очередь дошла до скрипача. Адъютант ввел его в обширный зал. Посредине стоял стол из красного дерева с золотой отделкой. В глубоком кресле сидел старик в генеральском мундире. На глазах у него очки. Он не встал на встречу.

— Кто вы такой? — буркнул Берг, будто бы никогда не видел Венявского и никогда не приглашал его дать концерт в Варшаве.

— Генрик Венявский, солист его императорского величества, профессор Петербургской консерватории…

— Что вам угодно? — перебил генерал.

— Явился по вашему желанию и хочу пригласить вас на концерт.

— Меня? На концерт? У меня нет времени на концерты! — прошипел сановник.

— Ваше сиятельство изволили в присутствии его высочества великого князя Константина Николаевича предложить мне приехать в Варшаву, чтобы дать концерт, — произнес удивленный скрипач.

— Только этого мне не хватало. У нас теперь концертов сверх всякой меры.

Венявский умолк. Он не ожидал такого приема. Подождал минутку. Старик из-за очков высокомерно посматривал на скрипача.

Музыкант был действительно поражен приемом. Он без приглашения присел на стоящий рядом стул, вынул платок и высморкался.

— У вас ко мне еще что нибудь?

— Нет, разрешите проститься ваше сиятельство, — Венявский встал со стула и направился к двери.

Уже в Коридоре, он обратился к адъютанту.

— Скажите, наместник всегда так вежлив с посетителями?

— О, да! — сказал блестящий адъютант.

— Мне ничего больше не остается, как поздравить вас, — сказал скрипач прощаясь с адъютантом.

Только несколько погодя офицер понял иронию скрипача и немедленно доложил наместнику.

— Привезите его назад в замок, — потребовал генерал.


* * *


Дежурный черкес получил приказание догнать карету Венявского. Захватив с собой взвод казаков он галопом поскакал догонять карету ничего не подозревавшего скрипача. Его нагнали на углу Трембацкой улицы.

— Назад в замок! — приказал кучеру черкес.

— Мы же только что оттуда, — удивлялся кучер.

— Молчать! Таков приказ, понял?

Кучер обратился за помощью к пассажиру.

— Молчать! Приказ!! Если говорят поворачивай, значит поворачивай, — ответил музыкант.

Казаки окружили карету и под конвоем повезли арестованного вдоль всей улицы Краковское Предместье.

Прохожие останавливались на тротуарах, жители выглядывали из окон, выходили на балконы, старались угадать, кого арестовал казацкий патруль.

Скрипач встревожился. Вот так сюрприз. Все же он не решился спросить черкесского офицера, какова причина ареста. Под конвоем его немедленно провели в кабинет наместника.

— Ты что? Ты как смел оскорбительно выражаться о царском наместнике!? — кричал граф Берг.

Кроме Венявского в кабинете наместника присутствовали два адъютанта в чине полковников.

— Да как ты смел!? — повторил граф.

Венявский молчал.

— Выбросить дурака за дверь, — приказал наместник.

Казаки бросились к Венявскому. Скрипач отвернул полу пальто и показал ордена.

— Не смейте меня трогать. Я солист его императорского величества!

Казаки в нерешительности остановились. Они не очень понимали, что это за чин «солист». Наместник махнул рукой.

— Сегодня же уезжай из Варшавы!

— Вот именно. За этим я и ехал в гостиницу, — ответил скрипач и вышел из кабинета наместника.


* * *


В карете с ним случился сердечный припадок. Он с трудом добрался в свой номер в Европейской гостинице. Вызвали врача. Лед и валериановые капли успокоили сердцебиение. Вечером приехал уполномоченный полицеймейстера с «бумагой».

— По приказанию наместника вам запрещено пребывание в Варшаве.

— Успокойте, пожалуйста, вашего начальника. Я уеду немедленно, как только позволит состояние здоровья. Вы видите, я заболел. При мне находится врач.

— Согласно предписанию, вы должны выехать в течение двадцати четырех часов с момента получения бумаги.

Врач что-то писал у стола; повернулся к чиновнику.

— Господин Венявский понял вас. А здесь врачебное свидетельство, — он подал записку.

— Подпишите, что вы получили предписание.

— Пожалуйста.

— В таком случае, желаю здравствовать и надеюсь, что мне не придется сопровождать вас на вокзал с полицией.

— Вы меня здесь не скоро увидите. Разве в гробу, — ответил больной скрипач.

О случае с Венявским скоро узнала вся Варшава. Скрыть этого не удалось. На вокзале Венявского провожали с цветами, объятиями, пожеланиями. Собрались польские и русские друзья, знакомые, поклонники. Случай у наместника на многие дни расстроил здоровье виртуоза.

В Берлине, сразу же после приезда он вызвал в номер гостиницы врача-специалиста. Появились репортеры. В немецкой прессе появились довольно прозрачные намеки об отношении варшавского замка к скрипачу. Врач предписал:

— Вам необходим длительный отдых. Отправляйтесь в Бад Наугейм, там вы поправите свое здоровье.

— Доктор, у меня обязательства по контрактам. Через три дня я должен начать концертное турне.

— Это невозможно. Вы убьете себя!

— Трудно, но иначе я не могу. Я должен быть в Вене точно в срок.

Вернувшись в Петербург, Венявский подал жалобу на графа Берга в министерство двора. Ответа не получил. Разобидевшись, он подал в отставку со всех своих должностей. Отставка была принята. Его друг Рубинштейн возмущался:

— Человече! Что ты наделал! Не посоветовавшись ни с кем?

— О чем советоваться?

Шло последнее десятилетие скитаний, тревог, пустоты.

— Он потерял царскую милость, — шептали в городе и избегали его, хотя он никому не навязывал свое общество. Многие прихлебатели отшатнулись теперь от Венявского. Но его скрипка не потеряла своего очарования!



КОНЦЕРТЫ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ


Отец четырех детей, виртуоз, король скрипачей, уехал в Соединенные Штаты. Он выступал вместе с Антоном Рубинштейном. За восемь месяцев, т. е. в течение 244 дней, они дали 215 концертов. Получили по 300 тысяч франков за концерт. Сумма эта совсем не соответствовала усилиям и неприятностям связанным с этим бешеным турне. Автор «Демона» в своих воспоминаниях «50 лет» писал:

«Сохрани бог каждого от рабства в руках предпринимателя. В этом случае об искусстве нечего и говорить. Это фабричный труд. Музыкант делается автоматом, автоматическим механизмом — теряет всякое достоинство и линию».

В Америке Венявский встретил Паулину Лукка, которая порвала контракт с Берлинской оперой и изъездила с ним Соединенные Штаты вдоль и поперек. Словно какая то сила гоняла виртуоза из города в город, от успеха к успеху. Лукка не жалела ему своих ласк. Среди дикого ритма концертов и выступлений, скрипач находил время для азартной игры. Он словно сознательно прожигал жизнь, не щадя и без того слабого здоровья. Он сорил деньгами, выбрасывал их на ветер. В Нью Йорке и Чикаго играл в запрещенную рулетку. Все же он собирал доллары для посылки жене. Лукка, выступая вместе с Венявским, сама зарабатывала такую уйму денег, о которой в Европе нечего было и мечтать.

Польская эмиграция в Нью Йорке или Чикаго принимала скрипача восторженно. Он отдыхал в польских ресторанах, угощаясь зразами с кашей и борщом с картофелем.

Ревнивая Паола теряла голову, куда это уходит Венявский без нее? Она расхохоталась, когда он признался, что он давно не ел порядочного бульона с макаронами.

Образ жизни, который в последнее время вел скрипач, его интерес к еде (впрочем хорошо покушать он всегда любил), чрезвычайно повлияли на его внешность! Высокий, стройный, элегантный мужчина превратился в толстого, словно лишенного шеи сибарита, похожего на бочку на тоненьких ножках.

Краковский «Час» напечатал 1 августа 1873 года, заметку взятую из американских газет:

«О чрезвычайном и симпатичном приеме Венявского в Сан Франциско.

Улица, на которой остановился Венявский, заполнилась толпами народа. Под окнами скрипача театральный оркестр сыграл серенаду. Толпа восторженно приветствовала маэстро. Никогда еще ни один музыкант не удостаивался такой чести. На английском языке вышла брошюра о Венявском. В ней восемь разделов посвященных: личным достоинствам скрипача, технике его игры, стилю, мастерству интерпретации, тону, композиторскому творчеству и общественной деятельности».

Эта заметка попала в Люблин, и вызвала там большое удовольствие. Иза сейчас же написала мужу. Но Венявский понимал, что к этим овациям примешивается политическая манифестация против царизма. Случай с Бергом и отставка скрипача стали известны всем. Известно было издевательство царских слуг над покоренным народом. Венявский стал популярным среди эмиграции. Этим пользовалась Паола. Певица с черными, словно вороново крыло, волосами и черными глазами, трогательно пела, особенно бетховенскую арию Ah, perfido! Но у нее отсутствовал темперамент и она знала об этом. Ей необходима была мужская опека и она упорно держалась скрипача, доходя до навязчивости. В свободные минуты в гостиницах она постоянно возвращалась к своей сокровенной мечте.

— Рико, ведь я тебя люблю.

— Не сомневаюсь. Даю тебе все, что могу, — отвечал Венявокий.

— Разве плохо было бы нам в Сорренто, в Сицилии, на Капри?

— В Италии нет долларов. А впрочем, с твоей стороны это был бы отказ от блестящего будущего. Тебя пригласят в Метрополитен-оперу, или в Парижскую Гранд-опера.

— Я конечно воспользуюсь такими предложениями. Ты не догадываешься, о чем я думаю.

— Зачем догадываться, скажи мне откровенно, ведь мы друзья.

— Может быть следовало подумать и о своей личной жизни?

— А ты кокетка, искусительница, соблазнительница, ведь я тебя не оставлю.

— Ты не хочешь меня понять.

— Поцелуй — это больше, чем понимание. Ты же знаешь, что у меня четверо детей?

— В Европе, далеко, в России?

— Ты хочешь иметь детей?

— Внебрачных? Меня бы прокляла семья!

— Меня тоже, — засмеялся скрипач. — Наша дружба — это больше, чем ребенок. А впрочем, ведь мы музыканты. Разве ты знаешь, где будешь петь следующий раз Аиду или Джильду? Разве ты знаешь, сколько мне еще осталось жить?

— Почему сколько? Ты полон сил.

— У меня больное и слабое сердце.

— Ты скрипач. Было бы хуже, если бы у меня было больное сердце и одышка.

— Не беспокойся, — пошутил Генрик, — я в твоем возрасте тоже был здоров как рыба. Возможно, у тебя еще будет больное сердце…

— Тьфу, тьфу! — воскликнула испуганная итальянка и начала суеверно креститься. — Нельзя так шутить. Скрипач потешался над ее суеверием.

— Ну, хорошо, — спустя некоторое время соглашалась Паола, упорно возвращаясь к своей мечте, — мы никуда не поедем. Останемся в Штатах, — ведь здесь можно столько заработать, — здесь людям лучше всего.

— Ах, если бы ты знала, как работают мои земляки в чикагских бойнях, нью-йоркских доках, в угольных шахтах, на медных рудниках, то конечно говорила бы иначе. Да и твои земляки тоже так работают. Поляки и итальянцы своим потом добывают золото биржевикам и мошенникам всего мира, которых пожалуй, больше всего собралось в Штатах!

— Однако нигде в другой стране артисты так много не получают!

— То, что мне хорошо, совсем не значит, что и другим тоже хорошо. Я хожу в польские трактиры, чтобы не забыть кто я и откуда.

— Рико, ты чудак.

— Что ты называешь чудачеством! Утром репетиции, упражнения, вечером концерты, а по субботам и воскресеньям по два концерта в один вечер. Нормальные нервы не могут выдержать такое напряжения. Пробуждается смертельная ненависть к судьбе. Нет, отсюда надо бежать.

— В Европе то же самое, только за четверть цены.

— Что?… А знаешь, ты права! Оставим это. Однако послушай, я совсем забыл. Может быть хочешь пойти на польский бал?

— Польский бал? Что это такое?

— Сам не знаю, увидим.

ПОЛЬСКИЙ БАЛ


По польским обычаям, владельцы ресторанов для привлечения гостей устраивали балы. Это так выспренно называлось. Иногда отмечали праздник урожая, Ивана Купалы, иногда — просто собирались, чтобы потанцевать. Играл оркестр, можно было выпить, поговорить. Тяжело работающие эмигранты любили позабавиться. Встречали друзей, родственников, беседовали о делах на родине и здесь.

На широкой улице города Чикаго, выходящей прямо в поле, на углу, стоит оштукатуренный, двухэтажный дом. На первом этаже помещается ресторан, на втором — живет хозяин и сдает комнаты для холостяков. Сзади дома сад с хозяйственными постройками, на цепи пес Бурек. На голове у хозяина шапка белых, словно солома волос, брюхо прикрыто зеленым передником, на ногах мягкие туфли. Из-под передника выглядывает цветная рубака, закатанные рукава приоткрывают руки покрытые рыжими волосами. Гости входя приветствуют хозяина по польски — похвалой господу Иисусу, на что получают ответ: «На веки веков…» и оценивающий взгляд хозяина. Стойка совсем такая, как в Чеховце или Веняве. На металлическом подносе стоит полукварта и батарея разных напитков, не исключая родной сивухи. На стене за стойкой над полками — икона Ченстоховской божьей матери с лампадкой. На табличке надпись: «В кредит не отпускаем». Но у хозяина в ящике спрятана бухгалтерская книга и он не всегда строго придерживается этого правила. Салатницы, блюда с селедкой, заливным, ливерной колбасой, стоят ровно, словно войска на параде. Бочка пива с медным насосом, подносы с пивными кружками только и ждут жаждущих гостей.

У боковых стен стоят небольшие столики, покрытые клеенкой. На правой стороне — большая комната с роялем и портретами Косцюшко и Пулаского на стене. Обыкновенно все места — не только под стеной, но и посредине, — заняты. Следующая комната занята разными польскими организациями. Около десятка объявлений разных обществ сообщают когда и где должны состояться собрания. На афишах выделяются фамилии председателей, вицепредседателей и секретарей. Между афишами репродукция «Битвы под Грюнвальдом» или «Под Рацлавицами», испачканная мухами.

Возможно, что сегодня на бал собралась такая масса народа потому, что хозяин предупредил о прибытии на бал земляка Венявского. Кроме того, уже на свою ответственность, добавил, что придет и Паола Лукка. Итальянцы из ревности грозят ножами, но тоже платят. В залах толкотня. В случае надобности здесь можно поместить двести, триста человек.

Хозяин не ошибся. Земляк — скрипач приехал вместе с итальянской черноволосой и пышногрудой певицей.

— Ессо madonna! — аплодировали итальянцы. Оркестр уже начал огненную мазурку. Виртуоз зажмурил глаза. Это же ни дать ни взять, его земляки из Поневоды. Скрипка, контрабас, кларнет и барабан. В зале танцуют вовсю. Трещат полы, дребезжат стекла окон, подскакивает стойка и столики в угловой комнате. Хозяин уже на пороге встретил знаменитого земляка и пригласил:

— Может быть подать холодного пивка? У меня хранится на льду.

Подал стулья, пригласил занять места у столика накрытого скатертью.

— Очень рад вашему прибытию. Чем хата богата…

Однако, едва почетные гости уселись за стол, оркестр перестал играть. Танцующие пары остановились. Музыканты грянули оберек. Это было приветствие. Подошел какой-то председатель в черном сюртуке и произнес приличествующую случаю речь. Земляки кричали браво так горячо, что с потолка посыпалась штукатурка. Венявский поднял кружку пива, вежливо ответил на долгую речь председателя.

— Я пью за ваше здоровье, дорогие земляки. Да здравствует свободная, независимая родина! Да здравствует польский народ!

Хозяин с женой, дочерью и двумя служанками еле успевали подавать гостям пиво, водку, закуски. Однако, едва Венявский уселся за рояль и объявил, что примадонна Паола Лукка споет что-нибудь гостям, угловая комната опустела.

— Итальянцам или полякам, — зашумели обиженные итальянцы.

— Per tutti, — ответил Венявский ударив по клавишам инструмента. Уже и на улице собралась толпа людей. Пришли даже негры, хотя кто-то их отгонял.

У трактира собрались чуть ли не все польские жители этого района города. Через открытые окна далеко слышался голос певицы.

Паола Лукка пела арию Аиды, которую здесь еще никто не слышал. Скрипач аккомпанировал. Ария удалась на славу. Итальянцы от восторга долго не могли успокоиться. Они готовы были подхватить певицу на руки и качать. Паола запела неаполитанскую песенку «Вернись в Сорренто».

Итальянцы прямо сошли с ума. Подняли такой невозможный крик и шум, что появилась даже полиция. Полицейские думали, что возник пожар.

— Бис! Бис! — кричали слушатели в восторге.

— Evviva Italia!

Разгоряченные слушатели толпились у рояля, чтобы быть поближе к певице.

Когда шум и гам несколько утихли, Венявский объявил, что теперь он сыграет сам. Певица должна немного отдохнуть. Позвал контрабасиста и барабанщика.

— Поможете?

— А я не выдержу. Сейчас сыграю, ведь я же из Люблина, — сообщил скрипач.

— Не может быть, что ж ты не говоришь сразу! Венявский схватил скрипку и начал свою мазурку.

Коллега «из Люблина» остановился, пораженный. Контрабасист и барабанщик кое-как поддерживали такт. Кларнетист от удивления широко открыл рот.

— Эй, Вицек, закрой рот, а то ворона влетит! — закричал кто-то из зала.

Виртуозные трели, головокружительные глиссандо создавали впечатление игры какого-нибудь Кубы, Стаха или Гжеся из под Фирлея. У крестьян перехватило дыхание.

— Ого — это по нашему!

— Никто так не сыграет, если не бывал у нас в Люблинском!

Венявский внезапно прервал игру, и прежде чем вспыхнули аплодисменты, крикнул:

— Друзья, пусть тепер оркестр сыграет нам куявяк, так и я потанцую. Может найдется девушка, что согласится попрыгать с дядей, вроде меня.

На приглашение не отозвалась ни одна девушка, они мяли в руках платочки, поправляли косы, но подойти к скрипачу стеснялись. Пришлось самому пригласить пару. Скрипач склонился перед рослой Магдой, не знал, что это уже мать троих детей.

Танцевалось легко. Венявский забыл о своем слабом сердце. Показывая фигуры, командовал словно настоящий заправила в корчме под Казимежем.

— Ребята — колечко, девчата — корзинку, — командовал Венявский.

— Отбиваю, отбиваю — по нашему!

— Крути девушку, крути!

Когда он на минуту присел, чтобы отдохнуть, почувствовал в сердце пронзительную боль. Схватился рукой за грудь. Его бросило в пот. Усилием воли Венявский преодолел слабость. Оркестр начал польку. Этот танец танцевали и итальянцы. Паола подскакивала в объятиях какого то страстного брюнета.

— Спой нам еще что-нибудь, — попросил партнер.

— У меня нет ни нот, ни аккомпаниатора, — отказывалась певица.

— Santa Lucia! наверное споешь?

— Конечно, кто не знает Santa Lucia!

— Я тебе буду аккомпанировать, увидишь, получится magnifico, а нам будет очень приятно.

— Как тебя зовут?

— О madonna, Sandro. Io sono Sandro!

— Теперь отведи меня на место. Перед тем как спеть мне надо отдохнуть.

Пары продолжали польку. Виртуоз заказал рюмку коньяку и выпил, прежде чем Паола сумела напомнить о больном сердце.

Именно коньяк немного успокоил сердце.

Паола мгновение с удивлением смотрела на скрипача и выждав момент обратилась к нему.

— Меня просят спеть Santa Lucia.

— Ну что ж, спой! У тебя больше никогда не будет таких слушателей!

— Ты должен мне аккомпанировать.

— Пожалуйста.

Скрипач двигался с трудом, у него заплетались ноги, в голове стоял шум, в уши словно молот бил пульс. Для того, чтобы заглушить пульс, он в отчаянии запел:


Каштановый коник покалечил ногу,

Любить тебя девушка я больше не буду.


Магда громко рассмеялась.

— А я вас «дядя» все равно буду любить, — смело сказала она.


Сивый коник, сивый, зеленые вожжи,

Любите меня девки, я — парень пригожий!


Запел маэстро уже сидя у рояля. Девушки подхватила эту строфу и изменили последний стих

… я дядя пригожий.

По залу прокатился смех. Венявский продолжал:


Ты не бойся, Зося, мук ужасных ада.

Люби парней столько, сколько тебе надо.


Девушки отвечали:


Мне палат не надо, хоть бы золоченых.

Ясь на мне женился, милый мой суженый.


Снова смех, радость, веселье, музыка. Паола уже не может дождаться своей очереди.

— Если не хочешь, мне может аккомпанировать Сандро.

— Великолепно, спой хоть один раз с Сандро. А я буду вторить на скрипке.

Венявский объявил во всеуслышанье:

— Тише! Piano!

Скрипка уже в руках.

— Что будешь петь?

— Santa Lucia!

Сандро, расчувствовавшись, ворочает белками глаз.

— Ах, madonna, если бы у меня была мандолина или гитара, — и неловко ударяет по клавишам рояля.

Паола своим серебряным голоском начинает Santa Lucia. Виртуоз уже подхватил мелодию. На скрипке он ее играет широко, широко. Все итальянцы, мужчины и женщины включаются в хор, словно это национальный гимн или псалом.

Нет, такого «польского бала» не ожидали ни скрипач, ни его партнерша.

Возможно, они пропели бы так весь вечер, если бы не хозяин. Он накрыл стол на несколько десятков человек. Пригласил к столу самых уважаемых гостей, председателей. Пришлось еще добавить прибор для Магды; этого потребовал Венявский. Во время ужина играл оркестр. Капельмейстер подсовывал скрипачу свои рюмки. Пиршество началось и у других столиков.

— Магда, ты замечательно танцуешь!

— Ах, нет, что вы. Не смейтесь, пожалуйста. Какой там танец, у меня уже трое детей.

— У тебя трое, у меня четверо, и потому мы такая удачная пара. А где же твой муж, почему он не пришел на бал?

— Он работает на бойне, но я ему все расскажу, что происходило на балу.

— Можно мне к вам прийти, обнять детишек? Своих давно не видел, то твоих прижму к сердцу, — расчувствовался немного выпивший Венявский.

Паола начала беспокоиться о своем Рико, несмотря на то, что не понимала, о чем они говорят.

— Время уже возвращаться в гостиницу, — сказала она по-французски.

— Сам об этом думаю, но как оставить такое приятное общество.

— Сердце у тебя не болит? Мне например, очень душно.

— У меня прямо таки нет сердца. Черт с ним, с сердцем, если я очутился в кругу своих.

Все же Паола сумела вытащить его из ресторана.

На следующий день польская и непольская пресса описала «бал» во всех подробностях, приукрасив сообщение многими чрезвычайными добавлениями. Были даже такие журналисты, которые сообщили, что Венявский влюбился в Магду, танцевал с ней краковяк, пел разные частушки, пожертвовал 1000 долларов на польскую школу, обещал постоянно приезжать в Чикаго и даже поселиться здесь совсем.



БИЗНЕС В НЬЮ ЙОРКЕ


Нью-йоркская гостиница «Эксцельсиор». В апартаментах Венявского сидит добродушный толстяк с бегающими глазками, очень похожий на чисто вымытого поросенка с белой шерстью. Гость явно заискивает перед маэстро, говорит ему комплименты.

— У тебя бриллиантовая скрипка. В Штатах тебя носят на руках… Можешь получить кредит без ограничений.

— Прекрасно, только что тебе от меня нужно! Ведь ты знаешь, что вечером у меня концерт и мне надо подготовиться.

— Плевать на концерт! У меня для тебя бизнес получше.

— Говори быстро, у меня нет времени.

Добряк протягивает руку к бутылке, наливает виски в стакан. У него на руке толстое кольцо с крупным алмазом. Он старается так маневрировать рукой, чтобы Венявский заметил бриллиант.

— Ничего себе камешек, а? Может, хочешь получить такой же?

— Говори наконец, что ты от меня хочешь?

— Выпей виски, это хорошо действует на нервы. Музыкант встал со стула. Толстяк добродушно садит его на место.

Венявский не обижается, будто находится под гипнозом толстяка.

— Выкинь штуку Нью Йорку. Вместо выступления в Метрополитен-опера, отдай сегодняшний вечер кому-то, кто тебя очень любит.

— А кто уплатит неустойку? Кто вернет деньги публике? Впрочем, это было бы неуважением к публике.

— К черту неуважение, напечатаем завтра в газетах сообщение, что известная миллионерша не пустила тебя из дому и что ты играл ей весь вечер.

— Человече, о чем вы это? С луны свалились?

— Будет реклама, как ни у кого из артистов до сих пор. Ты представляешь себе, что будет происходить через неделю, через три дня, когда импрессарио назначит день следующего концерта и гарантирует действительность проданных билетов?

— Да. Получается цирк не хуже Барнума. Но я на это не пойду.

— Почему? Ну и купец из тебя! У нас в Америке бизнес прежде всего.

— Напрасно тратишь время и пьешь мое виски, — шутит Венявский.

— Я пришлю тебе в гостиницу пять бутылок.

— Хороший ты парень, но иди уже.

— Хорошо, но после концерта может быть ты хоть на часок зайдешь во дворец на Fifth Avenue, чтобы сыграть колыбельную одной богатой даме.

— Сколько дашь за это, — смеется Генрик.

— Сколько хочешь? Говоря откровенно, баба в тебя влюбилась.

— А если я тебя спущу с лестницы?

— Шутишь. Кто не любит доллары? — говорит не обижаясь импрессарио.

В подобном положении Венявскому еще бывать не приходилось. Не приходилось и выслушивать подобные предложения.

— Дашь пятьсот долларов, — говорит он, стремясь избавиться от нахала.

— Возьми тысячу, она заплатит. Ну, и мне перепадет больше.

— Кто она, какая она? — спрашивает невольно заинтересовавшись Венявский.

— Даешь руку? После концерта отвезу тебя к ней, не столько на эстрадный, сколько на концерт чувств. Только приоденься и надушись. У бабы чувствительный нос.

Генрик смеется.

— Хорошо, хорошо. О key!

— Не забудь. Я жду тебя после концерта и помни, — я первый. Если к тебе придет кто-нибудь другой с таким предложением — гони его в шею.

Ну, наконец ушел. Генрик может продолжать репетировать сегодняшнюю программу концерта.

Опять кто-то стучит. Импрессарио прислал в гостиницу записку с сообщением:

«Билеты нарасхват. Надо будет объявить о повторении сегодняшнего концерта.»

— Сегодня не дадут мне подготовиться. Черт возьми, как бы не провалиться на концерте.

В ярко освещенном зале Метрополитен-опера блестят бриллианты, белеют манишки фраков. Сегодняшний концерт — это ассамблея всего богатого Нью-Йорка — ярмарка спеси и вульгарного вкуса. Нельзя сказать, что средний американец чем либо отличается от обыкновенного ковбоя. Реклама концерта Венявского сделала его выступление чем то вроде посвящения в тайны европейского стиля.

Дамы с обнаженными плечами, господа разодетые во фраки, не имеют ничего общего с искусством. Они не столько слушают игру Венявского, сколько поглядывают на соседей, заботятся, чтобы их тоже видели и восхищались. У миссис Браун платье из Парижа. А мистер Смит надел на пальцы все драгоценности, которые прятал в сейфе.

Концерт закончился триумфом. Генрику приходится пожимать руки всем, кто к нему подходит. Мужчины суют ему доллары. Это в Соединенных Штатах признак величайшего уважения и успеха. Толстый, одетый во фрак, сегодняшний гость уже ждет музыканта.

— Лошади поданы. Можно взять твою скрипку?

— Куда ты меня тащишь, старый обжора? — спрашивает Генрик уже сидя в карете.

— К женщине, которая умеет обмануть Уолл-Стрит. Держись крепко, а то она и тебя обманет. Только не горячись, пусть пощелкает зубами. Ты мне наверное будешь благодарен за сегодняшнее знакомство, — плотоядно улыбается толстяк.

— Может быть изменим адрес и попытаем счастье в рулетку?

— Эта баба больше и лучше рулетки. В ее руках железные дороги, суда, уголь, нефть, железо и банки.

— Ого-го! Ты меня заинтересовал, — шутит скрипач.

— Ты мне завтра скажешь, интересна ли она и стоило ли ей играть колыбельную.

— Так может быть она еще действительно спит в колыбели? — продолжает шутить скрипач. — Я не готов к детскому репертуару.

Импрессарио понял шутку, хотел еще сострить, но они уже приехали на место.

Дворец представлял собой невысокое здание. Он несколько напоминал аристократические итальянские палаццо. В дверях стоял негр-великан, одетый в ливрею, отделанную золотом. На ногах у него белые чулки, на руках белые перчатки. Белые, блестящие зубы оттеняли черноту кожи.

— Black and white! — воскликнул жирный чичероне, — доложи, что приехал мистер Венявский.

— Мадам ждет. Она просила пройти в салон, — торжественно объявил негр.

— У вас гости? — спросил толстяк.

— Нет никого. Вечер посвящен исключительно музыканту.

По лестнице выложенной пушистым ковром, негр проводил скрипача на второй этаж. Он очутился в обширном зале уставленном роскошной мебелью. Импрессарио остался в прихожей.

Спустя некоторое время, дверь открылась и в салон вошла дама, весьма мощного телосложения в шелковом платье. На ее шее в несколько рядов блестело жемчужное ожерелье. Из под лифа выглядывало белое кружево сорочки.

— Very glad to see you! Очень приятно что вы пришли. Я не могла лично присутствовать на вашем концерте, но обязательно захотела послушать вашу чарующую игру, которой восхищается вся Америка.

Мне говорили, что и сегодня вы играли словно демон. Вы не устали? Пожалуйста, перейдем в столовую. Я постараюсь, чтобы вы остались довольны своим визитом.

Венявский уже несколько раз пытался заговорить, чтобы хоть приветствовать хозяйку, но это оказалось невозможным. Хозяйка болтала без умолку, не позволяя скрипачу сказать хоть бы одно слово. Столовая импонировала своими размерами и меблировкой. Для того, чтобы выдержать стиль, столовая освещалась восковыми свечами. Когда скрипач уселся на свое место, хозяйка продолжала:

— Что вы так рассматриваете? У нас в Штатах обстановка роскошнее, чем там на востоке, в России. Ничего удивительного. Мы богаче. Вы по-видимому не знаете, что этот дворец я купила во Флоренции и приказала архитекторам перевезти его сюда вместе со всей меблировкой. Когда то он принадлежал Медичи. Теперь принадлежит мне, — гордо заявила хозяйка.

Тихо ступая вошел повар-француз. Он держал в руках толстую бумагу.

— Подайте-ка ваше меню. Пожалуйста, выберите сами и… сочините нам хороший ужин.

Повар услужливо подал Венявскому меню.

— Мне было бы приятно, если бы вы сами «сочинили» меню сегодняшнего пира, — вежливо попросил виртуоз, воспользовавшись наступившим минутным молчанием.

— По всей вероятности вы начнете с водки и маленькой закуски. На буфете приготовлено все, что вы любите.

Виртуоз поклонился и подошел к буфету. Мадам сама выбрала блюда и распорядилась о порядке их подачи. В меню большое место занимали фрукты.

Пир развертывался как по указке режиссера. Венявский пробовал блюда, запивал вином и слушал, слушал. Хозяйка не умолкала.

— А что, если бы вы остались совсем в Америке! Правда, мы — молодая страна, но лучше всего устроенная. Такой свободы как у нас, вы не найдете нигде в Европе, где еще много аристократии и королевских династий. У нас есть деньги и демократия, — хвастливо подчеркнула хозяйка.

— Видите, — Венявскому удалось вставить слово в речь хозяйки, — я подписал договор с Брюсселем. Я принимаю пост профессора скрипичной игры вместо тяжело больного Вьетана. Это обязательство связывает меня на длительное время.

— Вы не можете нарушить контракт? Не будьте сентиментальны. Что вы найдете в такой маленькой стране как Бельгия и в таком городишке как Брюссель! Здесь Нью Йорк, пять миллионов жителей, крупнейший порт мира.

— Да, но там я буду с женой и детьми.

— Так у вас есть где-то жена?

— И четверо детей!

— А я полагала что вы женаты на этой певице Лукка.

— Сплетня, об артистах всегда говорят и пишут много неправды.

— Вот разочарование. Все же вы мне сыграйте.

— Для этого я и пришел сюда. Однако, есть затруднение: нет аккомпаниатора.

— Чепуха, если нужен аккомпаниатор, я это организую.

— Как вам угодно.

Вкусные блюда, дорогие вина, ароматные, сочные фрукты, непринужденная и веселая болтовня быстро успокоили Венявского и позволили ему восстановить силы, ибо приехал он очень усталым. Теперь готов был играть, тем более, что этот концерт показался ему чрезвычайно забавным.

Хозяйка приказала подать кофе в салон.

Аккомпаниатор уже сидел у рояля, здесь же лежала скрипка Венявского.

— Что же вам сыграть?

— Все, что вы сможете.

— В таком случае пришлось бы играть несколько дней, нет, недель и даже месяцев, — в свою очередь похвастался виртуоз.

— Играйте пожалуйста, я послушаю, — кокетливо сказала хозяйка и села в массивное итальянское кресло.

Только теперь, когда полная дама перестала болтать, Венявскому удалось немного к ней присмотреться. В огромном зале было их только трое: он, она и аккомпаниатор. Импрессарио — человек предусмотрительный — договорился с ним заранее, только ехал он в другой карете. Импрессарио не забывал ни о чем, что могло повлиять на его заработок.

— Хотите классиков, итальянскую, французскую, немецкую музыку?

— Мне все равно, играйте что угодно, я хочу насытиться звуками, — шептала сытая, жирная дама.

Венявский сыграл лирическую итальянскую песенку.

— Понравилось вам?

— Ах, если бы так вечно… вы замечательно играете.

Венявский не пытался подыскивать сложные композиции. Он сыграл чардаш Листа так, что из под смычка сыпались искры. Полная хозяйка закрыла от удовольствия или от волнения глаза. Этого рода репертуар полностью отвечал вкусам миллионерши. Когда он уходил, она напомнила:

— Подумайте о моем предложении. Мне очень нравится ваша игра. А может быть вы хотите остаться на ночь; уже поздно, места у меня довольно, вы здесь отдохнете лучше, чем в гостинице.

— Меня ждут и я не хочу, чтобы пошли сплетни на наш счет, — отделался виртуоз от приглашения.


* * *


В гостинице он на два часа задержался в салоне игр. Лег спать на рассвете. Как только открыл глаза, увидел около кровати толстого импрессарио с его добродушной улыбкой. Пробрался в спальню скрипача, хотя тот приказал никого к нему не впускать. Сел рядом с кроватью и болтает с хитроватой улыбочкой. Внезапно разбужденный Генрик, не мог сначала понять, что ему надо.

— Как тебе понравилась толстая Мэри?

— Какая Мэри? Эта вчерашняя любительница моей игры?

— Именно о ней опрашиваю, потому что факт, что ты ночевал в Эксцельсиоре, свидетельствует по-видимому, что вы не пришли к соглашению.

— О чем ты болтаешь?

— Тебе подвернулся случай, ты должен им воспользоваться. У нас бизнес — это бизнес. Помни об этом! Учись делать деньги. Без монеты в Америке не проживешь.

— Поэтому я и уезжаю в Европу.

— Ты с ума сошел? Ни один музыкант не пользовался у нас таким успехом как ты. Нельзя не воспользоваться этим.

— За какую сумму? — улыбается Генрик.

— Что ты зарабатываешь в Европе? Мы тебе можем заплатить больше чем царь!

Венявский уже не может выдержать. Он расхохотался, хватаясь за бока.

— Ведь я знаю концертные возможности Европы. Это мой бизнес. Сто концертов ты дать не сможешь, а это может принести всего лишь 100000 франков? У нас за сто концертов мы дадим 100000 долларов. И царь столько не заплатит. Я проверил, в Петербурге тебе платили мизерное жалованье. За все вместе каких то 6000 рублей и вдобавок требовали, чтобы ты переносил капризы и плохое настроение двора. А здесь у нас можешь жить широко, свободно, — искушал импрессарио.

— Все это хорошо. Но в Америке художник не может творить. Вы бы меня заездили как старую клячу.

— Что тебе еще надо? Мэри даст тебе 12000 долларов в год. Займешь у нее должность солиста, как прежде у царя и будешь располагать неограниченным временем для своего творчества. Это ее предложение.

— Ты забываешь, что я женат и у меня четверо детей.

— Это не мешает. Мэри баба умная. Она черта обманет. Подумай хорошенько над этим предложением, это тебе говорю как друг.

— За 5 процентов от оборота, — смеется Венявский.

— Мне тоже жить надо! — не унывает посредник.

— Спасибо тебе за добрые пожелания и заботу о моей судьбе. Я последую твоему совету и подумаю над твоим предложением.

— Певицу возьмешь с собой в Европу?

— 357 ~

— Еще не знаю; ей предлагают выступать в Метрополитен-опера.

— Я тебе это устрою. Наверное сделаю лучше любого посредника. Оставь мне полномочия от Паолы.



В СТАРОМ СВЕТЕ


Конечно Брюссель это не Нью Йорк и даже не Сан Франциско. Должность профессора высшего класса скрипичной игры, несмотря на то, что вслед за Венявским из Америки приехали его ученики Леопольд Лихтенберг, Исидор Шнитцлер, Геймендаль и Катц— не была синекурой. Разве только то, что соответствовала рангу Венявского. На место Вьетана пришел виртуоз еще более высокого класса. Венявский стал учителем Эжена Изаи, что сразу же прославило этого скрипача.

В Брюсселе виртуоз жил с Изой. Она стала еще более брюзгливой болтушкой, чем раньше, и все подсовывала ему разные вкусные вещи. Венявский растолстел еще больше. Сердечная болезнь развивалась, хотя он подолгу не выходил из дому. Ничего нового он не создавал. Время отнимали Брюссель с его скупым и богатым мещанством, тем более, что в кафе можно было встретить политиканствующих, сплетничающих поляков, гоняющихся за миражами. Мешала и близость Парижа. В республиканском Париже нечего делать из за денежного кризиса. Венявский знает, что после стольких лет работы в его творческом багаже мало что осталось. А творить он не в состоянии.

Астма не позволяет ему играть стоя. Вопреки своему горячему темпераменту Венявский вынужден играть сидя.

Генрик готовит новую концертную программу для выступлений в Вене. Концерт Мендельсона, Соната Тартини с «трелью дьявола», Концерт си-бемоль-минор Вьетана и, в честь венгров, «Венгерская песня» Эрнста.


* * *


Находясь в Париже, он однажды случайно встретил в Кафе Де ла Пэ Ольгу Петровну. Она приехала с мужем. Экс-певица не могла удержаться, чтобы не побеседовать с петербургским другом. Она оставила мужа у столика, а сама подошла к Генрику.

— Я не ошиблась, это вы, Генрик Фадеевич! Скрипач встал со стула, не зная как поступить.

Поцеловал протянутую руку,

— Ольга!

— Садись, я хочу с тобой поговорить. Ты по-видимому не знаешь, что Берга уже нет в Варшаве!

— Ну и что же? А кто на его месте?

— Генерал-губернатор граф Котцебу!

— Не все ли равно? Вместо наместника — губернатор.

— Ты был в Америке и не заехал в Вашингтон?

— К сожалению! Мой маршрут от меня не зависел, концертную программу составлял не я.

— Как ты себе чувствуешь? Ты не болен?

— Трудно дать ответ на твой вопрос.

— Почему ты не лечишься?

Вместо ответа скрипач пожал плечами.

— Я еду с мужем в Монте-Карло, может быть поедешь с нами?

— Парижский импрессарио весьма осторожен в делах. Я не знаю, захочет ли он из-за денежного кризиса рисковать, давая концерт перед международным обществом.

— Постарайся вернуться в Петербург.

— Нынешний Петербург потерял свою привлекательность. Там уж нет никого, кто бы понимал мое сердце.

— До свиданья. Мой муж уже начинает нервничать. Ты был и остался непревзойденным художником. Приезжай в Монте-Карло.

Они церемонно простились.

— Похорошела женщина, — подумал музыкант.

— Ведь это уже развалина, — с тоской вздохнула Ольга. — Кто его так неумно откармливает? Конечно — его заботливая супруга.

Музыкант быстро расплатился и вышел из кафе. На набережной попалась в руки новая книга: «Графиня Козель». Этот роман помог ему отделаться от петербургских воспоминаний. Он уселся на первую попавшуюся скамью, разрезал гребешком первую страницу и так погрузился в чтение, что совсем забыл о визитах, которые собирался нанести парижским друзьям.

В гостинице благодушный метрдотель опять начал расхваливать пользу страхования жизни. У него было несколько проспектов, и он просил, чтобы маэстро ознакомился с условиями страхования, которые дают возможность существовать семье после смерти застрахованного.

— Что-то слишком часто ты меня просишь страховаться, — улыбнулся маэстро и на этот раз взял протянутые проспекты.

У него было много бумажных франков. Он подумал:

— Мне удалось выиграть полные карманы этих бумажек. Ничего не случится, если я отдам эти деньги в банк, получив взамен полис. Иза впервые будет мной довольна. Пусть она не говорит, что я не беспокоюсь о семье и теряю деньги на бессмысленную игру.

Метрдотель, видя колебания скрипача, стал его убеждать еще сильнее.

— Страхование жизни — это великолепное дело. Вы вносите гроши, а получаете большие тысячи. Вы можете застраховаться на любую сумму. Банк дает много шансов и тоже ничем не рискует, ибо массовость обеспечивает финансовые комбинации банка. Все держится на идее: люди сами себе платят страховые премии и при этом дают еще заработать банку.

Это было, пожалуй, единственное полезное дело, сделанное Венявоким в Париже, ибо ему даже не удалось встретиться с дядей Эдуардом.


* * *


А в Вене в это время выступал с концертами Пабло Сарасате, — тоже скрипач. Молодой, красивый, талантливый. Правда, ему далеко до искусства Венявского, но на сцене он выглядит подкупающе. Внешность музыканта очень сильно влияет на кассу. Может быть это парадокс, но — правда. Публика не любит платить за билеты и смотреть на чудовище.

Впервые, на концертах творца «Легенды» пустуют места. Вдобавок на афише Сарасате бросается в глаза фамилия звезды Кристины Нильсон. «Даже соловей не выдерживает сравнения с ее красотой, голосом и умением петь», — шумно рекламирует афиша.

После первого концерта у Венявского никак не проходили ревматические боли. Приходилось откладывать даты следующих выступлений, но старый лев еще не совсем потерял свои зубы. Зал Безендорфера был набит слушателями до последнего места. Венявский играл сидя, но его искусство, его Полонез ля-мажор, нравились венской публике больше, чем смазливая рожица очаровательной Кристины,

Пользуясь случаем, венские журналисты устроили концерт в пользу своего общества. По их замыслу, в концерте должны были принять участие все наличные звезды выступающие в Вене.

И что же? Венявский не только занял первое место, но и покорил публику участием в пении Кристины. Когда она пела арию Гуно, скрипач поддержал ее голос своей волшебной скрипкой, как это он уже делал когда пела Аделина или Ольга, и голос певицы зазвучал совершенно неожиданной красотой. Это пела не только Кристина Нильсон, с ней вместе пели скрипка и рояль. Торжественная, возвышенная, хватающая за сердце музыка. Даже серенада Брага под волшебным смычком скрипача зазвучала по-новому, глубже и благороднее.

Благодарные журналисты, на следующий день, может быть отражая энтузиазм публики, а может быть по другим причинам, напечатали одновременно и единогласно во всех венских газетах:

«Венявский играл как бог».

Скрипач прочитав такую похвалу рассмеялся и добавил себе под нос.

— Этот бог еле дышит, словно старая крестьянская кляча.

В это время в Вене гостило множество поляков из Галиции. В министерских креслах восседали Потоцкие, Голуховские, Грохольские, Земляковские. Возможно, что это и повлияло на успех волшебника-скрипача, после того как была преодолена первоначальная инертность венцев.

Венявский довольный успехом, выехал в Галицию, задержался по дороге в Праге. Свои концерты в Чехии он считал долгом по отношению к маэстро Панофке, который в свое время направил его на путь скрипача-виртуоза. Еще и теперь ему слышится голос чешского мастера:

Il va faire sonner son nom! [33]

Знакомство с Бедржихом Сметаной обязывало к многому. Кроме того его самого привлекала старая гуситская Прага с ее мостами, ратушей, Градом, узенькими уличками, великолепными соборами. Венявский любил этот город. Любил пльзеньское пиво, горячую ветчину с острым хреном. Он любил музыкальную публику Праги и мелодии Сметаны.

Львов с наместником, Краков с Академией, польские университеты, средние и народные училища, — все то что выросло после разгрома Австрии под Садовой, было новостью для скрипача. В театрах ставят пьесы польских драматургов, появились польские газеты, журналы.

Скрипач еще помнит времена германизации. Помнит год ликвидации вольного города Кракова.

Венявский ездит по Галиции вдоль и поперек — от Кракова до Станиславов, от Броды до Черновиц, от Сонча до Дрогобыча, задерживается во всех местах, где его хотят слушать. Лиско, Санок, Бережаны или Буча — ему все равно. Достаточно, если он по своему сыграет «Ушла моя перепелочка в просо» — земляки подбрасывают вверх шапки, а когда заведет своим смычком песенку «Пие Куба до Якуба, Якуб до Михала», — восторг доходит до предела.

Газетчики во Львове начали делать кислые мины. Тогда вместе с Людвиком Марком он сыграл «Волынщика» и добавил Баха.

С Марком он исполнил Крейцерову сонату, как когда-то с братом Юзефом, и скрипичный концерт Бетховена.

— Если и после этого останутся еще недовольные зоилы, то сыграем им Концерт ре-минор. Пусть продолжают жалеть, что ревматизм испортил мою правую руку. А для них, для всех остальных, еще раз Полонез ля-мажор, еще раз «Ушла моя перепелочка».

Успех сопутствовал скрипачу и во Вроцлаве, Колобжеге, Бытоме, Быдгощи. В Кракове Венявский играл с Артуром Никишем, тогда еще пианистом. Программа исключительно для капризных меломанов. Старые стены столицы Пястов не раз слышали знаменитейших музыкантов, — еще при дворе Ягеллонов. Здесь родина и братьев Контских.

— Дадим им музыку, чтобы не забывали Венявского и Никиша. Пусть-ка графы от Шляка и из дворца под Баранами, пусть сапожники Кроводжи и бондари из Старого Рынка услышат родную музыку и мелодию материнской песни.

— Эх, играй скрипочка Гроблича, — расчувствовался Венявский, медленно гуляя по Кракову, по родной польской столице. Скрипка моего детства, дорогой Люблин, с величественными воротами, с королевским замком, со старым рынком, так похожим на краковский, с садами и огородами, с городским глашатаем, с Михалом, со старой нянькой, с толстой, словно крепостная башня, кухаркой. Как же не любить, не помнить. Так играй же, моя скрипка, — именно «Перепелочку» — мелодию моего сердца.



VIII

ГАСНУЩИЕ ЗВЕЗДЫ


Уже позади триумфы в Венгрии, Берлине и Румынии. Концерты с аплодисментами, восторг слушателей, дифирамбы рецензентов. Венявский очень устал. Уже несколько лет он не был в России И решил туда вернуться. Путешествие за «золотым руном» он начнет с украинских степей. Там любят слушать скрипачей. Новый импрессарио Володя Петербургский устраивает турне. Он гарантирует и даже готов выплатить жене маэстро значительную часть гонорара авансом. Иза едет с мужем и не отстает от него ни на шаг. Скрипач все еще не слушает врачей и не пополняет их предписания. Он не хочет ехать ни в Наугейм, ни в Мариенбад, не хочет принимать лекарства, не желает принимать процедуры. Его мучит астма, удивительная болезнь, которая приходит внезапно и внезапно уходит. Во время припадка у скрипача вылезают на лоб глаза, кажется что пришел его последний час. Через несколько минут все проходит, скрипач играет, как ни в чем не бывало… Володя любит Венявского, возит его из

— 367 ~


Пензы в Орел, Тулу, Новгород. Звание солиста его императорского величества действует как магнит, не меньший чем виртуозность скрипача, его азарт, вино и всем известная общительность. В богатых торговых и промышленных городах имя Венявского привлекает помещиков, купцов, чиновников и офицеров. Можно не только послушать великолепную музыку, но и распить со скрипачем бутылочку шампанского, поставить на орла или решку, посмеяться над анекдотами и остротами скрипача, друга и приятеля Рубинштейна! Балакирева, Чайковского, Римского-Корсакова. За столом вряд ли найдешь лучшего компаньона, чем Венявский.

— Устроить ему прием стоит. Он не подведет.

— Душа человек! — говорят русские.

Тоже самое в Берлине. Не так давно там появились стишки:


Wer einst ein Geiger weltbekannt,

Henri Wieniawski zubenannt,

Konnt spielen Kunst- und armiutvoll

Und wollt es tun im Saal bei Kroll.


Первый грозный сигнал болезни был связан как раз с этим четверостишием. Он приехал на концерт и с ним случился тяжелый припадок. У него остановилось дыхание. Смерть заглянула в глаза. Директор берлинской Высшей музыкальной школы Иозеф Иоахим привел с собой всю консерваторию, чтобы ученики могли услышать настоящую музыку. Сам будучи знаменитым скрипачем он испугался известия поступившего из-за кулис. Венявский приехал, но играть не может. Припадок астмы. Действительно, скрипач хрипит, ему душно, ему нечем дышать.

— Что можно сделать чтобы спасти положение? — спросил он Венявского.

Скрипач отдал ему свою скрипку и попросил сыграть первое отделение концерта.

Иоахим взял инструмент и вышел на сцену. По-видимому ему придется исполнить весь концерт. Это разочарование для публики. Но едва он исполнил «Чаконну» Баха, как на эстраде появился Венявский. Ему дали солидную порцию морфия, после которой он едва держится на ногах, но берет свою скрипку и исполняет номер за номером, превосходно и со стихийной силой.

Тяжело больной человек, преобразился в гипнотизера: публика была околдована его игрой.

Иоахим не мог прийти в себя от изумления. Этот эпизод позднее был описан в следующих стишках:


Trat vor — da lauschte alles stumm —

Und neigt sich vor das Publikum;

Doch bei dem ersten Geigenstrich

Was ist geschehen? — Entfärbt sich

Und bricht zusammen schwach und krank.

Doch jetzt herfuür ein Retter sprang,

Der schwingt zur Bühne sich behind,

Erfasst des Geigers Instrument, verneigt sich

Und beginnt dann fein:

— Ich tret für den Kollegen ein… [34]


В этих немецких стишках, дело представлено довольно спокойно. В действительности было гораздо хуже. На этот раз двадцать капель морфия прекратили припадок, но морфий не может продлить жизнь больному. Энтузиазм публики, аплодисменты, цветы не могут успокоить сердце, ужаснувшееся грозного призрака смерти.

Лучше всех это видел Володя. Он старался отвадить скрипача от приемов, выпивки и азартных игр.

Но это ему плохо удавалось. Виртуоз всегда умел найти повод, чтобы уйти из под надзора. Денег ему всегда не хватало. Не в силах отказаться от ядовитого очарования рулетки, скрипач отдавал в ломбард скрипку. Потом и этого не мог делать — скрипку взял под свою опеку Володя. Он ее выкупил из ломбарда за собственные деньги и теперь одалживал скрипачу во время концертов. В Москве под нажимом общественного мнения музыкантов он ее вернул Венявскому.

Володя на все махнул рукой. Перед ним лежал список новых концертов Генрика и он стремился к миру. На этот раз скрипач должен был выступать с Маргаритой Арто, бывшей примадонной Большой парижской оперы, и бывшей невестой Чайковского.

Харьков встретил их овацией. На концерты съехались окрестные помещики и богатые промышленники. Больше времени, чем концерты, занимали бесконечные приемы и пиршества. Венявский простудился, заболел воспалением легких и его привезли назад в Москву. Болезнь упорно не проходила. Стало худо с деньгами. Брат Юзеф, сообща с Николаем Рубинштейном кое-как покрыли важнейшие домашние расходы. Взносы в парижский страховой банк не были уплачены и полис стал обыкновенной бумажкой. И это важное дело закончил брат.

Два концерта в Москве и два концерта в Петербурге с участием Антона Рубинштейна и друзей Генрика принесли несколько тысяч рублей. В конце февраля 1880 года скрипач начал поправляться, что вновь пробудило надежды. Воспаление легких прошло, но сердце было уже изношено.

Последнее пристанище в земной жизни великого виртуоза, волшебника скрипки — дом мадам фон Мек на Рождественском бульваре в Москве.

Сколько бессонных ночей колебалась температура! Сколько часов пролежал больной в бреду. Перед Венявским одна за другой проходили картины его жизни. Во время кратких минут улучшения, он мучительно искал ответ на вопрос:

— Что останется после меня? Захочет ли кто-нибудь играть мои произведения, и так немного… так немного… — сокрушался виртуоз, мучил свое бедное сердце.

Врачи поддерживали надежду.

Ему же всего сорок пять лет, должен выдержать, — успокаивали они Изу.

Но виртуоз задыхаясь и ловя устами воздух, знал! Тихо, чтобы не услышала жена, шептал в моменты когда проходил припадок астмы:

— Мама, спаси меня! Дай мне умереть. Уж ничего из меня не будет. Я как старое сухое дерево.

Иногда он срывался с постели, хотел куда то бежать, падал на ковер и не мог подняться.

— Мама, спаси меня! Ведь уже все пропало. Зачем они нас обманывают!

Сестра милосердия, фельдшер и жена с трудом поднимали его с пола.

Утром приходил врач и выслушивал отчет о проведенной ночи. Он — добрый, внимательный и заботливый человек. Ничто не может нарушить его официальный оптимизм.

— Ничего страшного. Во время болезни бывают вещи похуже.

— Доктор, организм уже мне не принадлежит. Все происходит помимо моего желания, часто вопреки мне. Я стал обузой себе и окружающим.

— Но вы же спали? — перебивает врач.

— Как заяц под кустом.

— Надо чтобы вы спали. Я вам пропишу снотворное.

— Пожалуйста. Только пропишите уж такую дозу, чтобы я больше не проснулся. Я хочу такого сна, — мягко сказал больной.

— Подавать лекарство вам будет сестра. Предупреждаю.

— Что нового в мире? — спрашивает больной. — Дайте я подумаю о чем то другом. Говорят о замыслах Вагнера, о «Норе» Ибсена. Еще услышим и «Евгения Онегина» Чайковского.

— Доктор, пришлите ко мне брата, я хочу послушать Чайковского.

После ухода врача, Венявский засыпает, его мучают кошмары. В конце сон начинает принимать реальные формы… Ему снится, что у зеркала стоит брат Юзеф. Он хочет позвать его.

— Иди ко мне дорогой, сядь около меня. Ведь ты уже не сердишься на меня за познанскую девушку? Это не я распространял о тебе нехорошие слухи. Мы же могли всю жизнь выступать вместе. Это виновата пресса, а может быть импрессарио. Я не брал твоих денег, спроси у мамы. Я часто выигрывал в карты. Проигрывать я начал только после разрыва с Ольгой. Может быть, я плохо сделал, что не остался в Америке, но я никому уже не нужен и самому себе — чужой. Очень прошу тебя, Юзеф, прости меня.

Сонное видение исчезает, лицо Юзефа расплывается в каком-то тумане. После пробуждения больной чувствовал себя усталым, ничего не хотел есть.

— Спасибо, я не хочу есть.

— Надо есть, ты лишишься сил, — просила Иза.

— Да, я знаю… потом буду лежать в берлоге, как грязный скел. Нет! Дай мне, пожалуйста, роман Крашевского. Где-то должна быть «Старая повесть».

Но прочитав несколько страниц, он оставляет книгу и говорит Изе:

— Я хочу приготовиться к смерти. Я уже не выздоровею.

— Доктор думает иначе, — перебивает Иза.

— Ты получишь деньги по страховому полису. Это даст 200 до 300 тысяч франков. В Люблине за эти деньги можно скромно прожить.

— Моя родина — Англия. Без тебя я здесь жить не буду, — почти шепотом отвечает Иза.

— Как хочешь, дорогая. Я думал, что тебе будет лучше с моей матерью.

— Твоя мать, Генрик, — ангел, но я предпочитаю свою. Впрочем, — спохватила Иза — мы ведем совершенно лишний разговор. Ты не умрешь, не можешь умереть. У тебя дети… Увидишь, ты создашь еще произведения не хуже Вагнера.

Венявский закрыл глаза, у него не было сил продолжать разговор, который и ему показался излишним. Все же он хочет еще что-то сказать.

— Прости меня Иза, если я не всегда следовал твоим желаниям, как муж… Но… я любил тебя моим молодым сердцем.


* * *


Следующие за тем дни стали для всего дома кошмарным сном. Больной постоянно впадал в безпамятство. Он разбрасывает постель, сбрасывает со столика фрукты и лекарства, и несмотря на бессилие, срывается бежать. Когда приходит в себя, извиняется перед женой и сестрой милосердия, но не хочет, чтобы его кормили. Он хочет все делать сам, и через минуту выливает себе на грудь стакан кофе. В беспамятстве и в бреду зовет мать, впрочем не только ее. Ему все кажется, что Юзеф или Юльян стоят в темном углу комнаты. Он рвет свою черную бороду, большие глаза тревожно рассматривают стены комнаты, обитые голубым шелком. Раскрытые уста с трудом ловят воздух.

На улице стоят сильные морозы, но в комнате больного температура 22 градусов тепла. Так приказал доктор Захарин.

В иные дни Венявский совершенно спокоен. Ему становится лучше, и он планирует турне по всей Европе. Он заработает много денег и обеспечит судьбу своей семьи.

У Изы уже не было сил, но она всегда хранила для мужа спокойную улыбку и тихое слово утешения.

Однажды в марте после обеда пришел Юзеф.

— Мне говорили, что ты хочешь послушать Вагнера. Я обрадовался, ведь это признак, что ты приходишь в себя, — дипломатически, придавая своему голосу убедительность, сказал брат.

Генрик тихо промолвил:

— У меня к тебе просьба. Я прошу, чтобы меня похоронили в Варшаве на Повоизковском кладбище.

— Мы исполним твою волю, только зачем говорить об этом! Дела, ведь не так плохи. Я принесу ноты и сыграю тебе эту оперу.

— Ты помнишь наш концерт, — добавляет он — в Кременчуге Полтавской губернии?

— В сарае с дырявой крышей. Снег шел прямо на голову, — оживился больной и начал смеяться.

— Сарай, веселый сарай, в Кременчуге. Предводитель дворянства, славный дядя, сказал мне тогда:

— В этом сарае и не такие концерты бывали, а выдержал, ну и вас выдержит. Сколько вас?

— Двое.

— Для двух ребят и говорить нечего. Здесь же выступали большие цирки!

— Как, ведь здесь нет стульев.

— А зачем они? У нас на представление каждый приходит со своим стулом.

— Нет света, нет рояля.

— Пускай каждый принесет из дому фонарь, а рояль можно одолжить. На чем вы будете играть?

— Я скрипач.

— А можешь сыграть на виолончели? У нас еще не было никого, кто играл бы на таком инструменте.

— Увы, я только скрипач.

— Не беспокойся, обойдется. Уж я как предводитель дворянства постараюсь, чтобы публика пришла и на скрипичный концерт.

И правда, вечером толпы народа повалили на концерт. Подъезжали богатые сани из палисандрового дерева, украшенные золотом и серебром. Приехали дамы разодетые в горностаевые шубы. Как обещал предводитель, каждый из участников привез с собой стул и фонарь.

— Ты особенно нравился жирным дамам, — Юзеф подхватил воспоминания. — Помнишь, как они говорили: такой маленький, худенький, а как у него пальцы скачут. Нет, такого парня в Кременчуге еще не было.

— Почему он играет без пальто, — воскликнула какая то сердобольная дама, — ведь в зале мороз.

— У него нет пальто, — сказал хитрый импрессарио.

— Давайте соберем ему на кожух. Мальчик стоит кожуха. Хорошо играет.

— Потом, кто-то бросил тебе кожушок, помнишь?

— Одень, а то простудишься. Сразу лучше пойдет музыка.

— Пришлось тебе надеть кожух и все были чрезвычайно рады. Предводитель дворянства от удовольствия потирал руки.

— Останьтесь у меня на недельку, я вас хоть откормлю.

— Нельзя, нам нужно быть в Полтаве.

— Полтава от вас не уйдет. Дайте мне только взять в руки вашего антрепренера. Это наверное жулик. Деньги берет, а ребят не кормит. Знаю я этих импрессарио, — грозился предводитель дворянства.

Генрик и Юзеф смеются, вспоминая забавные происшествия из своей карьеры. Будто и не было прошедших тридцати лет. На дворе идет мартовский снег, засыпает окна. Городского шума не слышно, обнаженные ветви деревьев гнутся под тяжестью снежных хлопьев. Через несколько минут на темном шелковом небе покажутся звезды. Внезапно Генрик опять начинает бредить. Теперь он всю ночь будет метаться в своей постели.

— Мама, спаси меня, — шепчут сухие губы. — Пошли смерть, довольно боли.

Руки больного рвут край простыни.

— Я не использовал талант дарованный мне провидением? Что хорошего сделал я людям, родине? — говорит больной как будто в полной памяти. В действительности же он уже ничего не видит вокруг.

Мартовское утро приходит поздно в комнату, заставленную мебелью, с зеркалами на стенах, с картинами, с коврами на полу. Прерывистое дыхание больного утихает, иногда снова слышится с большой силой.

У кровати, в теплом халате и теплых туфлях сидит бедная, бледная Иза. На голове чепчик. В руках термометр.

Как только проснется, надо померить температуру, думает она.

На лице Генрика задержался игривый солнечный зайчик. Виртуоз выглядит лучше. Солнечный луч посеребрил его голову. Лицо успокоилось, черты разгладились. Не слышно хрипа, но и не слышно дыхания. На стиснутых губах показалась пена.

— Генрик, может быть тебе дать что нибудь — спрашивает Иза.

Она платочком вытирает ему губы. Больной молчит. Солнечный луч освещает голову на подушке. На губах опять появилась пена.

— Генрик проснись, я с тобой… — просит Иза.

Она снова вытерла мужу стиснутые губы. Прибежала сестра. Она прикоснулась к голове больного, потом закрыла ему веки.

— Он спит, — воскликнула Иза и с силой оттолкнула сестру, как бы пытаясь вместе с ней оттолкнуть смерть.

— Да, он спит… вечным сном, — ответила сестра и взглянула на часы: девять часов утра, 31 марта 1880 года.

— Остановилось сердце. Пульса нет.

Сестра покрывает лицо покойника белым платком. По обе стороны кровати она ставит горящие свечи, складывает руки покойника крестом на груди и вкладывает в пальцы серебряный крест.

Иза стала на колени у постели мужа и громко заплакала.

* * *


Французская церковь св. Екатерины в Москве. Горят свечи, играет орган. Люди несут венки с лентами, ставят их у гроба. С хоров несутся звуки Реквиема Моцарта. Оркестр Московской консерватории играет под управлением Николая Рубинштейна. Аббат машет кадилом. Слуги накрывают гроб золотым покровом. Гроб выносят на катафалк. Он утопает в венках, цветах. Лицо вдовы скрыто под густой черной вуалью. Ее ведет под руку Юзеф. С другой стороны поддерживает вдову Николай Рубинштейн. С поникшей головой за гробом идет друг покойника — Петр Чайковский. Траурный марш Шопена сопровождает виртуоза в последний путь — в Варшаву.

Долго будут вспоминать этот апрельский день московские музыканты, московские меломаны.



ВАРШАВА ПРОЩАЕТСЯ С ВЕНЯВСКИМ


Комитет по похоронам Венявского был организован в Варшаве еще до прибытия вагона с гробом покойного. В комитет вошли: директора Большого театра, музыканты Людвик Гросман, Мюнхгеймер, Зажицкий и директор Музыкального общества Владислав Желеньский. В Варшаву приехали родители Венявского. Столичная общественность готовилась принять участие в печальных обрядах.

Тело творца «Легенды» установлено на катафалке в костеле св. Креста на Краковском Предместье.

Наступил день 7 апреля 1880 года. Панихида началась в одинадцать часов. В костел пускали только по приглашениям и все же собралась огромная толпа поклонников виртуоза. Еще не так давно, всего лишь восемь лет тому назад, Варшава оплакивала здесь смерть создателя «Гальки» — Станислава Монюшко. Теперь созданная им заупокойная месса звучит над гробом Генрика Венявского. Молящиеся со вниманием слушают гимн Зажицкого в исполнении замечательного сопрано Вояковской. Левицкая исполняет траурный гимн Мюнхгеймера. Станислав Барцевич под аккомпанемент оркестра играет «Легенду» Венявского. Хоры Консерватории и Музыкального общества поют «Реквием» и «Сальве Регина». На траурную мессу пришли все выдающиеся музыканты. Они хотели подчеркнуть чувство скорби овладевшее музыкальным миром. Погребальная процессия двинулась к кладбищу только в пять часов дня. Толпы варшавян в течение нескольких часов прощались с телом покойного. Во время выноса тела певчие опели «Аве Мария» Трошеля.

На Краковском Предместье стояли толпы народа. По крайней мере 40000 жителей столицы провожали тело покойного к месту вечного успокоения. К Театральной площади по улице Чистой невозможно было пройти. Шествие должно было остановиться на Вежбовой улице, чтобы привести в порядок свои ряды. На Театральной площади, перед зданием Оперы артисты прощались с телом покойного. От Театральной площади духовой оркестр играл по- хоронный марш Нидецкого и Мюнхгеймера.

Во главе шествия шли директора Оперы Кваттрини и Мюнхгеймер. За ними несли венки от Оперы и оркестра. Затем шли преподаватели и ученики Консерватории во главе с Александром Зажицким и члены Комитета, возглавляемые Владиславом Желеньским. В конце процессии шли журналисты, писатели, художники. Станислав Барцевич и Владислав

Гурский перед самым катафалком несли покрытую траурной лентой скрипку покойного виртуоза. Шли певцы Оперы. Они несли на подушках ордена Венявского.

Вдоль всего пути до кладбища, по улице Белинской, Налевки, Тихой, в печальном молчании стояли толпы народа. Из уважения к покойному владельцы закрывали свои магазины. Погребальная процессия двигалась в полном порядке.

На кладбище Повонзки, у открытой могилы, опять заиграл оркестр. Колокола храмов провожали в могилу гроб с телом покойника.

В торжественном и горестном молчании провожала Варшава виртуоза, прославившего своим искусством имя растерзанной, покоренной ныне отчизны. На гроб упали первые комья земли. Все участники процессии хотели поклониться праху покойного, попрощаться с волшебником звуков.

На вечернем апрельском небе уже показались звезды, а жители Варшавы все шли и шли, по обычаю бросая землю на холмик дорогой могилы.


* * *


Земля Повонзковского кладбища не засыпала легенду о виртуозе. Наоборот, только теперь эта легенда начала свое торжественное шествие. Время идеализирует и отрывает истину от воображаемого. Венявский остался жить в воспоминаниях друзей, и притом совсем не таким каким был на самом деле. Кто знает правду? Жена, дети, братья? В их воспоминаниях виртуоз не похож на себя.

Впрочем, кто только не вспоминал Венявского! Однако все это благоприятствовало возникновению легенды. Эта легенда значительно более содержательна, чем действительность, она содержательнее даже, чем произведения самого композитора. Легенда продолжает жить. Она будет расти, или скрываться в тени, в зависимости от развития польской музыки.

Над Повонзками всходят и заходят звезды. Одна из них была звездой замечательного виртуоза.


Зелонка 1953 г.



Примечания

1

* Национальное блюдо — пельмени.

2

* Eh, bien. Ecouterons! (франц.) Ну, хорошо. Послушаем!

3

*Iste! (латин.) По-истине!

4

* Il va… (франц.) Он прославит свое имя! Послушай!

5

* De faites.. (франц.) Факты всегда и везде.

6

* vache… (франц.) Корова, жирафа, сумасшедшая, зараза!

7

* Voilà… (франц.) Вот скрипач! Вот виртуоз!

8

* Henri… (франц.) Генек, иди обедать!

9

* Le petit… (франц.) Маленький поляк Генрик худой.

10

* Vive… (франц.) Да здравствует Польша! Да здравствуют храбрейшие из храбрых!

11

* Apres… (франц.) Кроме первой награды Парижской консерватории, благодаря щедрости императора Николая, Венявский становится владельцем скрипки Гварнери, украшенной крестом.

12

* Enchanté… (франц.) Восхищенный. Здесь- очень рад, очень мило

13

* Grand… (франц.) Большое фантастическое каприччио на оригинальную тему.

14

Son… (франц.) Его волшебный смычок — бальзам для моей души.

15

dédié… (франц.)… посвящен госпоже генеральше де Рэнне. На память о великолепном приеме, оказанном госпожой генеральшей покорному слуге Генрику Венявскому…

16

* Entrez… (франц.) Войдите быстро!

17

* Continuez… (франц.) Играйте дальше, как обычно.

18

* Sparsamkeit erst…! (нем.) Экономия — прежде всего!

19

* Schwein… (нем.) Свинья, свинья.

20

* Nee… (нем.) Нет! Глупость и счастье!

21

* Намек на пьесу «Пробуждение льва», написанную Антонием Контским, братом скрипача.

22

* It is… (анг.) Это тебе, моя любимая.

23

* Legende pour violon… (франц.) Легенда для скрипки с сопровождением оркестра или фортепьяно, сочинил и посвятил жене Изабелле урожденной Гемптон — Генрик Венявский, — опус 17.

24

* Никаких иллюзий! (Заявление царя Александра II в 1856 г.)

25

* Ah….(франц.) Это вы, милый друг…

26

* Il tout… (франц.) Рисковать надо.

27

* durez… (франц.) Держитесь!

28

Matinee… (франц.) Музыкальное утро.

29

Un… (франц.) Воспоминания о Москве.

30

Trille… (франц.) Трель диавола. Соната Тартини.

31

* No, très… (франц.) О, знаменитые зрители!

32

* Le coq (франц.) Петух.

33

* Il va… (франц.) Он прославит свое имя!

34

* Сокращенно: Был когда то славный скрипач, Генрик Венявский. Кода ему надо было выступить с концертом он внезапно заболел. Его сменил коллега…


home | my bookshelf | | Волшебная скрипка. Повесть о Генрике Венявском |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу