Book: Удача Энджи. Тюремный защитник. Дом на Сосновой Террасе. Девушка в желтом бикини



 Рассказы 

Удача Энджи

Ларри Хофман так нервничал, что буквально подпрыгивал на месте, пока охранник отпирал дверь из тюремного коридора в комнату для посетителей. Еще бы, ведь его будущее целиком зависело сейчас от человека, ждавшего его по ту сторону толстой металлической двери. Увидит ли он там недавнего выпускника юридической школы, у которого еще молоко на губах не обсохло и который взялся за его дело ради практики, или же встретит хитрющего старого ветерана, точно знающего, как спасти его задницу? Когда все зависит исключительно от везенья, только боги решают, жить тебе или умереть. В случае с Ларри этим богом являлся клерк, назначавший адвокатов из общего составленного судом списка.

Но вот Хофман услышал металлический щелчок, охранник отошел в сторону и впустил его в помещение из бетонных блоков. Ларри на секунду застыл в дверях. Затем содрогнулся всем своим худющим недокормленным телом и с облегчением выдохнул. За круглым столом, занимавшим почти всю комнату, сидел мужчина лет за сорок в сером костюме-тройке, с виду довольно дорогом. Улыбался мужчина уверенно. Светло-песочные волосы, густые аккуратно подстриженные усики прикрывают верхнюю губу. А когда он поднялся с места, Ларри понял, что росту в нем свыше шести футов, и подивился спортивному крепкому телосложению адвоката. Мужчина, в чьих руках находилась теперь жизнь Ларри, выглядел спокойно и расслаблено, как человек, хорошо знавший тюремные порядки, знавший, за какие ниточки следует подергать; как человек, которого не сбить с толку ни воинственному окружному прокурору, ни настроенному против линии защиты судье.

— Мистер Хофман, — приятным баритоном произнес адвокат. — Я Ной Левин, меня назначили представлять ваши интересы в суде.

Ларри прямо-таки вцепился в руку адвоката; так человек, выброшенный в море без спасательного жилета, цепляется за бревно. Рукопожатие у Левина оказалось крепким.

— Присаживайтесь, мистер Хофман, — с улыбкой произнес Левин.

— Спасибо, что пришли так быстро. Они говорили, что я увижусь с адвокатом не раньше, чем сегодня.

— Вы обвиняетесь в убийстве, мистер Хофман. А потому тратить время непозволительно.

Вот и отлично, радостно подумал Ларри. Заполучил настоящего тигра. Всех порвет!

— Ларри… Могу я называть вас просто Ларри?

— Ага. Само собой.

— Так вот, Ларри, прежде чем мы начнем обсуждать все факты вашего дела, хотел бы пояснить, на чем строятся взаимоотношения адвоката со своим подзащитным. Сидели раньше?

— О, да. Это моя… так, дайте-ка подумать… третья ходка.

— И вы имели дело с адвокатами?

— Дважды. Оба конченые придурки. Только об одном и думали — как бы сделать так, чтоб меня признали виновным.

— Речь сейчас идет не о том, Ларри, — уверенно заявил ему Левин. Он носил очки в металлической оправе, и голубые со стальным отливом глаза смотрели сквозь стекла так холодно. — Мы будем называть вещи своими именами, а не заниматься всякой там фигней.

Ларри так и расплылся в улыбке. Нормальный парень, ничего не скажешь!

— И вот еще что, Ларри. Не знаю, что вам там плели другие адвокаты, но со мной будет иначе. Все, о чем мы говорим здесь, должно остаться только между нами. Если скажете, что убили пятьдесят человек и захоронили у себя на заднем дворе, это останется между нами.

— Но я никого не убивал!

— Я не о том. Если даже и убили, мне плевать, потому как я ваш адвокат. И моя задача, Ларри, снять с вас обвинение в убийстве.

— Да вранье все эти обвинения! Я этого клоуна и пальцем не тронул.

— Я пока что не получил отчетов полиции, но, вроде бы, там сказано, что были свидетели?

— Были, но накануне. Это когда я надрал задницу О’Мэлли.

— Да. Была драка.

— Никакая не драка! Просто я взял обрезок железной трубы и наддал этому сукиному сыну. Чтоб знал, что я настроен серьезно. Он и ахнуть не успел.

— И все это на глазах у свидетелей?

— Вот именно. Потому как я преподал хороший урок. Чтоб и остальные выродки знали, что с ними будет, если позарятся на мои бабки.

— Что это были за деньги? — спросил Левин.

Ларри умолк. И немного занервничал.

— Только между нами, да?

— Было бы неэтично с моей стороны разбалтывать конфиденциальную информацию. Даже если бы я сказал об этом своей жене, меня тут же исключили бы из коллегии адвокатов.

Ларри затряс головой.

— Ладно, понял. Так вот, эти деньги… они от продажи наркоты. А эти выродки — мои дилеры. Тайрон, Кауфман и этот сукин сын О’Мэлли. Он прикарманил выручку. А Тайрон мне рассказал. Когда они пришли рассчитаться со мной, я уже знал, что О’Мэлли крысятничает, ну и врезал ему, чтоб неповадно было.

— А что обещали сделать с ним, если он и дальше будет прикарманивать ваши деньги? — спросил Левин.

— Сказал, что убью его.

— Вот этого я и боялся.

— Но я не убивал! Его прикончил кто-то другой.

— Есть догадки, кто именно мог это сделать?

— Нет. О’Мэлли сам напросился. Я не единственный, кого он кинул на бабки.

— Но, к сожалению, вы были единственным, кто угрожал ему расправой при свидетелях. И тот факт, что его до смерти забили каким-то тупым предметом, лишь усугубляет ситуацию.

Ларри пожал плечами.

— Это не я. Больше мне нечего сказать.

— Вот что, Ларри. Нам придется представить присяжным нечто более весомое, чем одни ваши слова. У вас есть алиби на время убийства?

— А когда это было?

— В субботу, между двумя-тремя ночи.

— В субботу! Между двумя и тремя! — возбужденно повторил Ларри.

Левин кивнул.

— Слава тебе Господи, тут все о’кей. У меня отличное алиби…

Тут вдруг Ларри осекся и нервно облизал губы.

— Хотя… есть маленькая проблема.

— Да?

— Что если алиби связано с чем-то незаконным?

— А вот здесь могут возникнуть трудности. Но помните, вас обвиняют в убийстве, и за это, вполне возможно, светит смертная казнь.

— Да, что верно, то верно. И потом, эта сучка никогда не будет свидетельствовать против меня.

Левин насторожился.

— Это вы о ком?

— Да о той сучке, что была в кино. Как ее там, Энджи, что ли… Фамилии не помню. Я подцепил ее на автобусной остановке. Хотела куда-то сбежать.

— Что-то я вас не совсем понимаю.

— Послушайте, я промышляю не только наркотой. Трудно сводить концы с концами, ну и пришлось заключить сделку с парой независимых видеостудий. Короче, я снимаю фильмы для особых клиентов.

— Какие фильмы?

— Ну, для взрослых. Порно. Снимаю у себя в доме, потом делаю копии и рассылаю этим ребятам. Иногда поступают особые заказы. Фантазия у этих ребят порой просто зашкаливает! Ну, и вот я делаю для них видео.

— Но при чем тут ваше алиби?

— О’кей. Короче, в субботу между двумя и тремя я снимал изнасилование для этого парня.

— Изнасилование?

— Ага. У него особые вкусы. Он заказал это видео. И чтоб девушка обязательно должна быть рыжая. Ее заманивают в спальню. Потом избивают и привязывают к кровати. Потом насилуют и снова лупят. Ну и я пошел на автобусную остановку. И девица была в самый раз. Молодая, с большими сиськами. Вот только волосы не подходили. Брюнетка. Но мы ее перекрасили. Я сказал ей, что работаю в кино, ну, оно практически так и есть. Все выложил, как на духу. Обещал заплатить двести баксов. Тупая попалась, ужас до чего! И сразу купилась. Поверила даже, что это настоящее кино и что ей заплатят. — Ларри рассмеялся и покачал головой. — Эта сучка сильно удивилась, когда ей врезали первый раз.

Левин помрачнел, но старался держать себя в руках.

— Если вы избили, а потом изнасиловали эту девушку, то с чего вдруг взяли, что она станет свидетельствовать в вашу пользу?

— А вот это верно. Она нам ни к чему. Я снимал это дерьмо у себя в спальне. Стоял за камерой, а парень по имени Родни лупил ее и насиловал. Мы по очереди. Потом он становился за камеру.

— Но ведь Родни никогда в том не признается.

— Да я на Родни и не рассчитываю. Хоть он там и был. Этот парень бродяга. Не знаю, где он сейчас… Нет, спасти мою задницу может только ТВ. Дело в том, что в комнате был все время включен телевизор. Стоит он у меня прямо рядом с кроватью. Ну и его видно на видео. И я тоже в кадре. Тот парень хотел, чтоб ее трахали двое, ну и настал мой черед. Как раз дрючил ее между двумя и тремя ночи. А по ящику в это время показывали шоу.

— А вас не беспокоит, что полиция, посмотрев это видео, сразу поймет, что это вы? — спросил Левин.

— Не-а. Во-первых, этой сучки давно и след простыл. Мы отвезли ее на заброшенную стоянку и сказали, что разделаем под орех, если только посмеет сунуться к копам. Она так испугалась, небось уже до Аляски добежала. И потом, нельзя понять, настоящее это кино или подделка. Я могу сказать, что она просто дурака валяла, и доказать, что это не так, никто не сможет.

— А как бы мне посмотреть это видео? — спросил Левин.

— Да сих пор у меня дома. Собирался переслать его через своих людей, но тут меня арестовали. За убийство О’Мэлли.

— Всего одна копия?

— Ага.

— Тогда надо действовать, и быстро. Скажите мне, где находится ваша квартира, и я пошлю своего помощника, чтоб забрал. И помещу эту копию в сейф.

— Круто, мать твою! — воскликнул Ларри. — Пардон, конечно, но я должен был это сказать. Я так боялся, что мне снова подсунут не адвоката, а задницу, но вы просто супер!

Левин скромно улыбнулся.

— Не спешите. Будете поздравлять, если мне удастся снять с вас все обвинения. Так где найти эту запись?

— Лежит в спальне, в шкафу. Там целая куча пленок, так что придется поискать.

— Ну, а как мой помощник ее найдет?

— На ней ярлычок. Написано «Радость Энджи». Кажется, с краю, на самой верхней полке.

Левин поднялся.

— Так вы дайте мне знать, что нашли, ладно? — сказал Ларри.

— Я против того, чтоб ни в чем не повинный человек просидел в камере хотя бы одну лишнюю секунду. Если сможем установить, в какое именно время показывали по ТВ это шоу, и что там находились вы, — выйдете на свободу.

Ларри сразу вскочил, как только охранник сказал, что его хочет видеть адвокат. Было четыре часа дня, и Хофман обрадовался, что Левин вернулся так быстро. Когда охранник отворил дверь, Ларри так и ворвался в комнату. И резко остановился, а дверь за ним захлопнулась с металлическим лязгом.

— Кто вы? — спросил он костлявого молодого человека в плохо пошитом коричневом костюме. Тот нервно заулыбался. Коротко подстриженные каштановые волосы, очки в толстой роговой оправе. Ларри заметил на обтрепанных манжетах дешевой белой рубашки пятна от кофе.

— Я Марти Лонг, назначен судом вашим адвокатом. Понимаю, мне следовало бы прийти пораньше, но день выдался просто сумасшедший, — заметил с нервным смешком юнец. — Сперва застрял в кабинете судьи Лурда. Потом уже собирался идти к вам, но тут вызвали в контору, возникло какое-то срочное дело. Ну, как бы там ни было, теперь я здесь. Так что давайте сразу перейдем к делу.

— Нет, погодите, так не пойдет, черт возьми! Где Левин?

— Кто? — спросил Лонг, разглядывая бумаги, вытащенные из потрепанного портфеля.

— Мой адвокат. Ной Левин. Парень, который был здесь утром. Он все знает о моем деле. Сказал, что назначен судом.

Лонг смотрел растерянно.

— Но у нас в коллегии защитников нет никакого Ноя Левина. Наверняка опять чего-то напутали. — Он усмехнулся. − Такое случается сплошь и рядом. Надо бы проверить, не работают ли по этому делу сразу два адвоката. Вообще-то хорошо, если у вас уже есть другой. Потому как у меня работы просто по горло, прямо не знаю, как все успеть. А тут такое серьезное дело. Ведь вас обвиняют в убийстве, верно?

Ларри смотрел на него, разинув рот. Ну и жаба, подумал он. Слава богу, что по его делу уже начал работать Левин.


Том Фаррел помог своей дочери забраться на переднее сиденье взятой напрокат машины. Он немного сдвинул сиденье назад, откинул спинку, в надежде, что так Энджи будет удобней поспать по дороге к аэропорту. В пять часов они должны вылететь домой, в Небраску.

Убедившись, что дочери удобно, Фаррел наклонился и пристегнул ее ремнем безопасности. Он избегал смотреть на лицо Энджи. Всякий раз при виде этих шрамов, сломанного носа, синяков и ссадин ему хотелось плакать. Он так ее любил, что мысль о том, что, возможно, именно из-за него она тогда убежала, просто разбивала ему сердце. Хотя пастор уверял, что детство Энджи разрушили наркотики, сам он считал виноватым себя. Это из-за него она начала принимать дурь, потому что он бесконечно давил на нее, добивался и требовал во всем совершенства. Те несколько месяцев, когда она пропадала неизвестно где, были для Тома и его жены настоящим адом. И он поклялся, что ни за что и никогда больше ее не потеряет.

Застегнув на Энджи ремень безопасности, Фаррел выпрямился на сиденье и включил мотор. Машина тронулась с места. Он уже выезжал со стоянки перед больницей, когда Энджи вдруг произнесла:

— Папа… — таким тихим голоском, что он еле расслышал.

— Что, милая?

— Я… мне страшно жаль.

И Энджи заплакала, а сам Фаррел едва сдержал слезы.

— Не стоит извиняться, принцесса. Что было, то было, оно давно в прошлом. Мы начнем жизнь сначала, о’кей? Знаю, отчасти то моя вина, и я постараюсь исправиться, обещаю.

Плотину прорвало, когда Энджи увидела снимок Ларри Хофмана на первой полосе газеты, которую принес ей в больницу отец, и прочла о том, что Ларри арестован за убийство. Она так рыдала, рассказывая об избиении и изнасиловании, что Фаррел едва разбирал слова.

Поначалу Фаррел хотел просто убить Ларри Хофмана в комнате для свиданий, но затем отказался от этой мысли. Его самого тогда засудили бы. Гораздо проще войти в доверие к этому Хофману. Тогда он представился ему адвокатом, назначенным судом, и имел все основания полагать, что эта грязная тварь, виновная в том, о чем в слезах поведала ему Энджи, печально закончит свои дни в тюрьме. Но план Фаррела изменился, как только Ларри рассказал ему о видеопленке, которая могла стать его алиби.

— Я так люблю тебя, и маму тоже, — сказала Энджи.

— Мы тоже любим тебя, детка. А теперь попробуй поспать. К вечеру уже будем дома. Мама встретит нас в аэропорту.

— Отвези меня домой поскорей, папочка. Не хочу здесь оставаться.

— Отвезу, милая. Только сделаю по дороге одну коротенькую остановку. Всего на секунду.

Энджи закрыла глаза, а Фаррел направился в сторону аэропорта. По дороге он проехал мимо свалки на окраине какого-то маленького городка. Он приметил ее еще по пути в больницу и остановился ненадолго. И вот теперь, проезжая мимо, Фаррел слегка притормозил, мельком оглядел горы мусора, под которыми похоронил свое поддельное удостоверение личности — с его помощью удалось проникнуть в тюрьму, — а также видеопленку, просмотренную всего раз — убедиться, что поступает правильно.



Тюремный защитник

Я Лайл Ричмонд, и вы слушаете «Ток-радио». Особые приметы моего сегодняшнего гостя: рост шесть футов пять дюймов, волосы пышные, седые, вьющиеся; глаза серо-голубые, подбородок квадратный, прямо как у барельефов горы Рашмор [1]. Если я добавлю, что он носит шляпу-стетсон, галстук боло [2] и ковбойские сапоги из страусиной кожи, готов побиться об заклад: большинство моих слушателей сразу догадаются, что речь идет о знаменитом адвокате по уголовным делам Монте Бетуне. Он посетил нас на неделе после того, как выиграл в суде скандальное дело губернатора Айовы Леоны Фаррис, которая застрелила своего мужа на глазах у миллионов свидетелей — зрителей американского национального телевидения.

— Добро пожаловать на наше шоу, Монте.

— Спасибо, что пригласили.

— Дело Фаррис помог выиграть ваш счастливый костюм?

— Ах, если бы все было так просто, Лайл… Я отдаю должное жюри присяжных, которые вынесли губернатору оправдательный приговор, которым не застила глаза дымовая завеса, организованная в верхах, и они смогли разглядеть сквозь нее правду.

— Уверен, в том была и ваша скромная заслуга — провести их через эту дымовую завесу, Монте.

— Я старался, Лайл.

— Нашим слушателям будет приятно узнать, что вы пожаловали в наш чудесный город не с пустыми руками. Привезли на презентацию свою книгу, автобиографию под названием «Лучшая защита». Презентация состоится завтра днем, от трех до пяти, в книжном магазине «Бенсонз букс» на углу Комсток и Вайн.

— Совершенно верно.

— Книга пользуется спросом?

— В это воскресенье «Лучшая защита» дебютировала под номером четыре в списке бестселлеров, опубликованных в «Нью-Йорк таймс».

— Мои поздравления! И еще могу сказать нашим слушателям — она вполне этого заслуживает. Замечательная, просто потрясающая книга!

— Спасибо, Лайл. Я написал ее, пытаясь объяснить читателям, какой высокой подготовки требует ведение сложных судебных дел.

— И вам это удалось. Глава, где вы описываете, как вам удалось выиграть иск против «Дентал Про» в сорок миллионов долларов, просто меня потрясла.

— Мои клиенты заслуживали обвинительного вердикта. Лишь по чистой случайности моему сыскарю удалось доказать, что в «Дентал Про» при изготовлении имплантатов использовались радиоактивные материалы.

— Вы проявили недюжинный талант. Вам противостоял очень сильный противник.

— Да, противная сторона всегда выдвигает против меня лучших юристов.

— Ну, да, как во всех этих вестернах, в решающих поединках противник выставляет самого лучшего и опытного стрелка. Но вы всегда умели нанести упреждающий удар.

— Не всегда, Лайл. Иногда и проигрывал. И пишу об этих неудачах в своей книге.

— Дело чикагского душителя, да?

— Верно. В этом деле меня сумел положить на лопатки один очень умный молодой окружной прокурор.

— Кажется, Эверет Тилл, верно?

— Ага. Нынешний губернатор Иллинойса. Всякий раз при встрече Эверет благодарит меня за то, что именно я поспособствовал продвижению его политической карьеры.

— Так Тилл был самым лучшим обвинителем из всех, с кем вы сталкивались?

— Ну-у… Ответить на этот вопрос нелегко, Лайл.

— Это потому, что вам почти всегда противостояли самые лучшие?

— Нет. Проблема не в том. Эверет определенно был лучшим в том деле, но далеко не лучшим из всех тех, с кем мне довелось схлестнуться.

— Я что-то не совсем вас понимаю, Монте.

— Лучшим из всех был вовсе не настоящий адвокат. А тюремный.

— Тюремный адвокат? Что это значит?

— Жулик. Человек, выучивший законы во время отсидки.

— Иными словами, мошенник?

— Именно. Но очень талантливый мошенник.

— Сдается мне, Монте, история любопытная. Одна их тех, что не попала в книгу «Лучшая защита».

— А вот тут вы меня поймали. Проблема в том, что история вышла довольно странная.

— Выкладывайте, Монте! Уверен, всем нашим слушателям не терпится узнать о заключенном, который вдруг стал лучшим из лучших юристов в США.

— Так и быть, Лайл. Я не прочь поведать эту историю, только надобно учесть, что сам я тогда был сущим сопляком, молоко на губах еще не обсохло. Но даже теперь, со всем своим опытом, вряд ли я мог предвидеть, что такое случится.

— Так давайте послушаем, Монте!

— Ладно. Случилось это в 1970-м. За два года до этого я закончил юридический колледж и работал помощником окружного прокурора в Портленде, штат Орегон. Вы еще слишком молоды, чтоб помнить те времена. Шла война во Вьетнаме, об этом думали и говорили все. Начались волнения среди темнокожего населения. Убили Бобби Кеннеди и Мартина Лютера Кинга, чуть ли не ежедневно происходили волнения и марши протеста. Вы, наверное, скажете, что тогда в Америке везде царил настоящий хаос, и это верно. Так было везде, за исключением суда округа Малтнома, где я занимался всякими мелкими делами, магазинными кражами, привлечением к ответственности пьяных водителей и прочей скучной ерундой.

Специализировался я на дорожно-транспортных происшествиях, и тем утром выступал по делу «Штат Орегон против Томми Ли Джонса». Неделя выдалась трудная. Одержав несколько побед, я вдруг споткнулся два раза подряд — грубое нарушение правил вождения под влиянием алкоголя, — и мне позарез нужна была победа. А потому я так и заулыбался во весь рот, когда мой начальник сообщил, что Томми Ли Джонс будет вести свое дело «Pro Per» [3]. Это означало — будет защищаться сам, без адвоката. Думаю, вы слышали о таком старом правиле, когда клиент может отказаться от назначенного судом защитника, если тот показался ему дураком, ну или еще по какой причине. И представляет себя в суде сам. Этим правилом особенно любят пользоваться доморощенные тюремные адвокаты. Послать куда подальше назначенного защитника кажется им высшим шиком, каждый воображает себя при этом эдаким Перри Мейсоном [4], хотя на самом деле ноль — он и есть ноль…

Зал заседаний окружного суда, где в тот день председательствовал судья Арлен Хэтчер, находился на третьем этаже довольно безобразного бетонного здания, эдакого монстра, протянувшегося на целый квартал в центре Портленда. Более старые здания суда и их залы выглядят нарядно и даже величественно — мраморные колонны, до блеска отполированное дерево. До назначения судьей Хэтчер работал обвинителем, и находился на новой должности всего месяцев восемь. И заседал в новом зале, который умудрились втиснуть в свободное пространство, где прежде располагались административные офисы. И здесь декор был из пластика, имитирующего дерево.

Перед судейской трибуной располагались два длинных стола. Томми Ли вальяжно развалился в кресле перед одним из них, тем, что ближе к скамьям присяжных. Дикая прическа в стиле «афро», растрепанная козлиная бородка, грязная тюремная роба — при одном только взгляде на него пробирала дрожь. Любой адвокат, не даром едящий свой хлеб, прежде чем впускать в зал суда Томми Ли, убедился бы, что тот чисто выбрит и в костюме. Но Томми Ли не мог позволить себе нанять хорошего адвоката, и отверг все кандидатуры, предложенные судом.

— Это, что ли, ты тот поросенок, которого прислали меня обвинять? — рявкнул он, когда я подошел и уселся за другой стол.

— А ну, заглохни, Томми Ли, — предупредил его один из тюремных охранников, которым было велено следить за заключенным.

Если вы спросите, почему Томми Ли так тщательно охраняли — ведь речь шла всего лишь о вождении, опасном для окружающих, — то вам, возможно, будет небезынтересно узнать, что через два месяца после того, как в Портленде были введены обновленные правила дорожного движения, Томми Ли арестовали повторно — на основании жалобы, поступившей из Ньюарка, штат Нью-Джерси, о том, что он скрывается от уголовного преследования. И обвинялся он в убийстве. Томми Ли удалось самостоятельно отбиться от экстрадиции.

Пристав постучал молоточком, и в зал ворвался Арлен Хэтчер. Судья был высок и худ, немного прихрамывал при ходьбе. Щеки впалые, глаза узкие, как щелочки, а тонкие злые губы кривились в волчьем оскале — особенно когда он отклонял возражение защиты. Судья Хэтчер просто обожал мучить адвокатов и выносить обвинительные приговоры.

Когда Хэтчер занимал свое место, я вскочил, а вот Томми Ли остался сидеть. Старина Арлен одарил обвиняемого взглядом, преисполненным ненависти. Томми Ли и глазом не моргнул.

— Прошу всех вставать, когда входит судья, — злобным голосом заметил пристав. Томми Ли, по-прежнему глядя судье в глаза, начал медленно разворачивать отдельные части своего длинного тела. И когда, наконец, встал, я назвал дело, и судья велел приставу вызвать присяжных. И тут Томми Ли совершил, на мой взгляд, непоправимую ошибку.

— Никакие присяжные мне не нужны, — заявил он.

— Что? — словно не веря своим ушам, воскликнул Хэтчер.

— Одна свинья или шесть фашистских баранов — мне без разницы.

Старина Арлен побагровел.

— Когда-нибудь слышали о неуважении к суду? — взвизгнул он. — Еще одно сравнение с животными со скотного двора, и будете отвечать и по этой статье… мистер Джонс.

Вообще-то я уверен, что вместо «мистер Джонс» Хэтчер хотел сказать «парень», но он перестал так называть афроамериканцев после того, как ему за это сделал втык Верховный суд Орегона. Впрочем, Хэтчер относился к чернокожим не с большим предубеждением, чем к людям любой другой расы, находящимся у него на скамье подсудимых.

То была еще одна причина, по которой я подумал, что Томми Ли совершил глупость, решив защищать себя сам. Ему нужен был адвокат, поднаторевший в этих играх. Черт, да с таким клиентом, как Томми Ли, любой адвокат страны скорее съел бы свою шляпу, нежели допустил бы, чтоб Арлен Хэтчер рассматривал это дело.

— Вы понимаете, что это ваше конституционное право, проводить слушания в присутствии жюри присяжных? — спросил Хэтчер.

— А вы как думали? Я не глухой. И еще знаю, что имею право от них отказаться.

Тут в глазах Хэтчера сверкнул злобный торжествующий огонек, а губы скривились — это он пытался скрыть радостную улыбку при виде того, что теперь судьба Томми Ли целиком в его руках. Я почти что слышал, как он подсчитывает в уме максимальный срок, который сможет определить Томми Ли, если признает его виновным.

— Что ж, очень хорошо, мистер Джонс, — сказал Хэтчер. — Буду рад рассмотреть ваше дело. Вы готовы продолжить, мистер Бетун?

Моим единственным свидетелем был офицер полиции Портленда по имени Мартин Сингер, крупный жизнерадостный мужчина, честный просто до безобразия. Марти всегда говорил правду, выступая свидетелем. Некоторые окружные прокуроры жаловались, что проиграли свои дела именно из-за патологической честности Марти, но я предпочитал его, потому как присяжные всегда ему верили.


Он поклялся на Библии, и я пояснил, что 8 февраля 1970 года Марти работал дорожным патрульным. А затем спросил его, задерживал ли он кого-нибудь во время своего ночного дежурства в центре Портленда за опасное вождение.

— В 9:35 вечера я был на дежурстве, патрулировал район между Сэлмон и Третьей, — начал Сингер. — А потом вдруг вижу: летит машина на большой скорости, то и дело перескакивая из ряда в ряд. Я включил мигалку, но машина продолжала двигаться тем же манером, проехала еще квартал и притормозила у обочины.

— И что вы сделали?

— Ну, я поравнялся с ней, вышел из своей машины и подошел к водителю. И первым делом попросил его предъявить права. Ну и пока он вытаскивал их из кармана, наклонился и учуял, что от него исходит сильный запах алкоголя. Это, вкупе с таким опасным вождением, заставило заподозрить, что водитель пьян, и потому я попросил его выйти из машины.

— Вы просили водителя пройти соответствующие тесты на трезвость?

— Просил, — ответил Сингер.

— Что именно вы попросили его сделать?

— Заставил пройти по прямой линии, потом отсчитать в обратном порядке до ста. Ну и еще повторить за мной несколько слов, которые трудно даются нетрезвым водителям.

— И каков был результат?

— К моему удивлению, он отлично справился со всеми тестами.

— Скажите, офицер Сингер, вы видели права этого водителя?

— Да, сэр.

— На чье имя они были выписаны?

— На имя Бобби Ли Джонса, — ответил Сингер.

Тут сердце у меня екнуло.

— Вы, наверное, хотели сказать, на имя Томми Ли Джонса, да, офицер? — спросил я, давая Сингеру шанс исправить свою оговорку.

Тот заметно смутился.

— Я… нет, я все-таки думаю, там было написано Бобби Ли, — сказал он. А потом посветлел лицом и радостно добавил: — Но позже он сказал, что зовут его Томми Ли Джонс.

— Позже?

— Ну, когда я сообщил, что должен его арестовать.

— И тогда водитель сказал, что его имя Томми Ли Джонс?

— Так точно, сэр. Он сказал, что позаимствовал права у брата, без его разрешения.

Тут я с облегчением выдохнул и указал на подсудимого.

— Вы арестовали именно этого человека?

Тут впервые за все то время, что Сингер давал показания, Томми Ли вдруг ожил. Выпрямился и уставился на офицера полиции с таким видом, точно напрашивался на идентификацию. А Сингер вдруг заколебался.

— Да, — неуверенно пробормотал он. — Думаю, это был он.

— Если бы суд проходил с участием присяжных, Лайл, то после такого неуверенного опознания мне наступил бы конец, но старина Арлен будто и слова не слышал с тех пор, как Томми Ли обозвал его свиньей. Черт, да если бы Сингер заявил, что Томми Ли является карликом и выходцем с Кавказа, он бы и бровью не повел, поскольку речь шла о судьбе именно Томми Ли.

— Итак, вы арестовали водителя и препроводили его в участок?

— Нет, сэр. Он был вежлив, проявлял готовность к сотрудничеству, а потому я просто сказал, что вызываю его в суд, назвал дату суда и отпустил домой.

— Один последний вопрос, офицер, — попросил я. — Что произошло между назначенной датой суда и по какой причине подсудимого поместили под стражу?

— Ну, тут такое дело… Его арестовали по обвинению в убийстве, по запросу из Нью-Джерси.

Ну, разумеется, то был абсолютно незаконный прием — упоминать об убийстве на этом процессе. Будь у него настоящий адвокат, он непременно возразил бы и заявил, что это нарушение процессуальных норм. Но на войне, как и в любви, все средства хороши. Если уж Томми Ли решил защищать себя сам, придется ему расхлебывать все последствия этого решения. К своему восторгу, я увидел, как судья Хэтчер записывает в блокнот слово «убийство». А потом обводит это слово ручкой несколько раз. Ну, а затем снова бросает на Томми Ли взгляд, преисполненный ненависти.

— Вопросов больше нет, — сказал я.

Тут любой хороший адвокат просто сделал бы фарш из этого заявления Сингера на тему идентификации личности, и имел бы все шансы выиграть дело, но Томми Ли сам вырыл себе яму. Сперва он скроил злобную гримасу. Затем с ненавистью уставился на Сингера. А потом принялся осыпать моего свидетеля оскорблениями.

— Но разве вы не сказали моему брату, которого остановили вместо меня, что готовы уладить дело за пятьдесят баксов?

— Это неправда! — воскликнул Сингер, и уши у него запылали. Марти регулярно посещал церковь, знал Священное писание наизусть. Обвинять его во лжи — то была величайшая несправедливость на свете.

— Так сколько тогда у него просили?

Я возразил, Хэтчер громко застучал молоточком, заседание продолжилось. Теперь не только Хэтчер, но и Сингер взирал на Томми Ли с негодованием.

— Вы заявили, что так называемый арест имел место 8 февраля 1970 года? — В голосе Томми Ли звучал нескрываемый сарказм.

Сингер кивнул.

— Вы, что же, пили или терроризировали жителей стрельбой, как обычно делаете в этот день?

Хэтчер грохнул молотком прежде, чем я успел возразить.

— Еще один оскорбительный или не относящийся к делу вопрос, — предупредил он, — и я выдвигаю обвинение в неуважении к суду. Этот офицер — представитель закона. Так что извольте относиться к нему уважительно.

И тут Томми Ли вскочил на ноги.

— А мне не за что уважать эту белую свинью! Он сам себя позорит, говоря, что арестовал меня, хотя на самом деле меня там не было! — выкрикнул он.

Тут подлетели охранники и силой усадили Томми Ли на место. Сингер весь так и кипел. Хэтчер что-то бормотал себе под нос. С каждым следующим словом Томми Ли все глубже рыл себе яму, в которую, я не сомневался, он скоро попадет.

— Так как же вышло, что вы арестовали именно меня, а? — немного успокоившись, спросил Томми Ли.

— Я помню вас, — сказал Сингер теперь уже более уверенно, чем когда я допрашивал его.

— А разве все ниггеры для вас не на одно лицо? — с ухмылкой спросил подсудимый.

Вот тут Сингер рассердился уже не на шутку.

— Всегда мог отличить одного чернокожего мужчину от другого, для меня это не проблема, мистер Джонс, — уверенно и твердо ответил он.

— Но разве тогда вы остановили не моего брата, Бобби Ли, и тот назвался моим именем, чтоб запутать вас и уйти от ответственности? — спросил Томми Ли, нарушая правило, известное каждому студенту-первокурснику. Каждый раз, подвергая сомнению правильность идентификации Сингера, он лишь укреплял офицера полиции во мнении, что Томми Ли и есть тот самый человек, которого он арестовал.



Сингер помрачнел и покачал головой.

— Вы тот самый человек, которого я арестовал, мистер Джонс.

Томми Ли резко развернулся и указал на чернокожего мужчину, сидевшего в зале.

— Разве не его вы тогда остановили? — спросил он.

Сингер уставился на темнокожего незнакомца. Волосы аккуратно подстрижены, чисто выбрит. Одет в деловой костюм-тройку, белую шелковую рубашку с темно-бордовым галстуком. Иными словами, между ним и Томми Ли Джонсом не было ничего общего. И Сингер ответил на вопрос буквально через пару секунд:

— Нет, это не тот человек, которого я арестовал.

— Так значит, продолжаете придерживаться дурацкой байки, что 8 февраля 1970 года вы остановили именно меня, даже после того, как увидели этого человека? — насмешливо спросил Томми Ли.

— Я задержал именно вас.


— Вердикт был предсказуем. Никогда прежде еще не видел, чтобы человек с таким усердием хоронил себя заживо. Свидетелей у Томми Ли не было. По крайней мере, ему хватило ума молча сойти с трибуны. В то время мне показалось — это единственный его правильный поступок. Хэтчеру понадобилось всего полминуты, чтоб огласить приговор. Томми Ли был признан виновным.

— Что-то я ничего не понимаю, Монте. Вроде бы вы говорили, что Томми Ли — лучший из защитников, встреченных вами в суде. Ну, а получается, вы превратили его тогда прямо в фарш для гамбургера.

— Я тоже тогда так думал. Помню, как хохотал за ленчем, рассказывая коллегам о своей победе. Но Томми Ли стал тем, кто смеялся последним.


После приговора я видел его всего лишь раз. Три недели спустя. Я принимал участие в предварительных слушаниях по криминальным делам, и тут вдруг пристав объявил о рассмотрении иска по экстрадиции Томми Ли Джонса. Мужчина, которого охранник ввел в зал, выглядел в точности так же и тоже был одет в тюремную робу, но вел себя совершенно иначе. Улыбнулся, увидев меня, даже протянул руку.

— Вы ловко расправились тогда со мной, мистер Бетун, — сказал он.

И от моего внимания моего не укрылось, что его тягучий южный акцент куда-то испарился.

— Просто делал свою работу, мистер Джонс, — заверил его я. — Ничего личного.

— Я так и понял, — ответил Томми Ли.

Судья Коуди занял свое место, и я объявил, что пришло время рассмотреть запрос относительно экстрадиции Томми Ли Джонса в Нью-Джерси, где его должны были судить по обвинению в убийстве. Основываясь на своем горьком опыте, я ожидал, что Томми Ли опять начнет выкидывать разные фокусы. Но, к всеобщему изумлению, он лишь отмахнулся, услышав об экстрадиции, и заявил, что готов добровольно явиться в суд Нью-Джерси.

— Вы уверены, что хотите этого? — спросил судья Коуди. Он крайне трепетно относился к защите прав представших перед ним обвиняемых.

— Да, ваша честь, — вежливо ответил Томми Ли.

— Хорошо, — сказал судья. — Быть по-вашему. — И это было в последний раз, когда я видел Томми Ли.


— Зато не последний раз слышал о нем. Понимаете, Лайл, я в глубине души чувствовал, что-то здесь не так. Он совсем не походил на себя прежнего. Говорил по-другому, даже походка была другая. Что же заставило Томми Ли Джонса претерпеть эту трансформацию, превратиться из дикого отвязного бунтаря в добропорядочного с виду гражданина с безупречными манерами? Я постоянно задавал себе этот вопрос, но ответ на него получил лишь две недели спустя.

Томми Ли Джонс и хорошо одетый чернокожий мужчина, которого он называл братом, действительно были похожи. И меня сбили с толку дикая прическа в стиле афро, грязная тюремная одежда и то, как он разыгрывал чернокожего бунтаря с радикальными взглядами. Неужели офицер Сингер действительно арестовал Бобби Ли Джонса? Неужели Томми Ли хотел, чтобы его посадили вместо брата? А что, вполне логичное объяснение. Бобби Ли выглядел человеком вполне успешным. Томми Ли был плохим актером с дурной репутацией, за ним числилась целая череда арестов и отсидок. Да, наверное, так оно и есть, решил я. Томми Ли принял на себя вину брата из любви к нему. И я сразу стал думать о нем куда как лучше. Даже с теплотой.

А потом где-то в глубине подсознания вдруг тревожно зазвенел колокольчик, и мне вдруг стало дурно, даже тошнота подкатила к горлу. Документы по экстрадиции находились в шкафу, в другом углу офиса. Я подбежал к нему и вытащил из ящика папку в конверте из плотной желтой бумаги. Я молился про себя, чтоб это не было правдой, но мольбы мои услышаны не были. Читая запрос на экстрадицию, я так и видел, как Томми Ли указывает на Бобби Ли Джонса и спрашивает Марти Сингера: «Так, значит, продолжаете придерживаться дурацкой байки, что 8 февраля 1970 года вы остановили именно меня, даже после того, как увидели этого человека?»

И я помнил, как уверено и твердо ответил тогда Сингер: «Я задержал именно вас».

— Понимаете, Лайл, все дело было в убийстве. Которое произошло на другом конце страны, в трех тысячах миль, в Нью-Джерси. Ведь, согласно приложенным к запросу документам, произошло оно 8 февраля 1970 года.

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

На протяжении двадцати пяти лет я занимался адвокатской практикой по криминальным делам. И чего только за это время не насмотрелся, какие только дела мне не попадались, начиная от нарушений правил дорожного движения типа: «На переднем сиденье находился телевизор, который мог смотреть водитель» и заканчивая дюжиной самых страшных и жестоких убийств, тянущих на смертную казнь. И с какими только клиентами я не встречался! И хотя по большей части все они были далеко не подарки, я всегда с теплотой относился к тюремным защитникам. Это преступники, которые за долгие годы отсидки за решеткой самостоятельно изучили юриспруденцию и считают, что знают о законах больше, чем настоящие адвокаты. И порой бывают правы.

В самом начале своей карьеры я был назначен представлять интересы тюремного защитника, посаженного за решетку по целому букету серьезных статей. И я ясно дал ему понять, что судья ни при каких обстоятельствах не отпустит его под залог. Буквально через несколько минут этот тип отказался от моих услуг и заявил, что будет сам защищать себя в суде. На следующий день я вбежал в вестибюль здания окружного суда в Портленде, округ Малтнома, штат Орегон, где проходили слушания большинства моих дел. Каково же было мое изумление, когда мне сообщили, что парня выпустили из тюрьмы. Позже он объяснил мне, что убедил судью, дав ему честное слово прийти на следующие слушания. Этот случай окончательно убедил меня в том, что не стоит недооценивать ум и изобретательность тюремных защитников.

История, которую вы только что прочитали, посвящается этим странным людям, этим отчаянным самозванцам, которые довольно часто бывают куда умней нас, выпускников юридических школ и колледжей.

Дом на Сосновой Террасе

К голубовато-белой, отливающей холодом стене было прикреплено переговорное устройство, и я позвонила в дом на Сосновой Террасе. Мне ответил тот же голос, что и по телефону. Звучал так же приятно, как и тогда, когда он назвался Джоном. Ничуть не взволнованно, как можно было бы ожидать. Пока мы говорили, послышалось тихое такое электронное гудение, и металлические ворота отворились внутрь. Мы закончили разговор, и я села в «Форд» и двинулась по извилистой дорожке между пальмовыми деревьями. Дом находился в самом ее конце.

Отец бросил маму, когда я была еще совсем маленькая, а потому его не помнила. Позже из отрывочных разговоров стало ясно, что никаким большим боссом он не является. Зато я хорошо помню, в какой нищете мы жили. Мама устроилась на работу, ходила убирать чужие дома. С такой работы не разбогатеешь, зато поимеешь представление, как живут другие люди. Несколько раз она рисковала увольнением — зная, что в доме никого не будет, брала меня с собой. Но я отчетливо запомнила лишь одно место — дом на Сосновой Террасе.

Когда я была маленькой, мама называла меня Принцессой. И еще как-то раз сказала, что я выйду замуж за принца, и буду жить в замке, в роскоши и богатстве. Но замуж я так и не вышла, работаю на богатых, и если бы выбирала себе замок, то выбрала бы именно этот дом. Я мечтала об этом доме. Фантазировала, как бы там жила, когда оставалась одна и делать ничего не хотелось. Жаждала там поселиться, когда была моложе, и действительно верила, что так оно и будет.

Дом был таким ослепительно-белым, что от него отражались лучи солнца. Длинный, низкий, современный, он примостился на краю уступа, с которого открывался такой захватывающий вид на Тихий океан, что глаз оторвать было невозможно. Неподалеку от входной двери был припаркован «Роллс-ройс Силвер Клауд». Чуть поодаль, на дорожке, стоял спортивный автомобиль, такой дорогой, что человеку с моим уровнем доходов даже представить было невозможно, сколько за него выложили. Я взглянула на свой «форд», вспомнила о своей крохотной однокомнатной квартирке, и внезапно почувствовала себя пришельцем с другой планеты.

То, что я увидела, когда дверь распахнулась, немного смутило меня. Дэниел Эмери Третий оказался красивейшим из мужчин, которых мне только доводилось видеть. Высокий, ростом шесть футов один или два дюйма, широкоплечий и загорелый — кожа отливала тем приятным золотисто-коричневым оттенком, что навевал мысли о тропических пляжах. На нем был тонкий желтый кашемировый свитер с V-образным вырезом и тесно облегающие белые джинсы. И никаких золотых цепочек, вульгарных колец с бриллиантами, ни единого новомодного ювелирного украшения. Иными словами, он идеально соответствовал этому дому мечты, и я подивилась, зачем это вдруг такому шикарному парню, живущему в таком роскошном доме, вдруг понадобилась девушка по вызову.

— Вы Таня? — спросил он, произнеся имя, которым я назвалась, когда звонила по объявлению в «Свингер Уикли».

— А вы, должно быть, Дэн, — ответила я, подпустив в голос сексуальности.

Он кивнул и снова оглядел меня с головы до пят. Уверена, ему понравилось то, что он увидел. Улыбка лишь подтвердила мою догадку.

— Вы определенно соответствуете описанию в объявлении.

— Удивлены?

— Немного. Почему-то думал, вы толстушка.

Я улыбнулась, давая понять, что оценила комплимент.

— Желаете что-нибудь выпить? — спросил он.

— Нет, спасибо, — ответила я, и начала ненавидеть себя за то, что собиралась сделать. — И еще нам лучше сразу исключить деловую часть, чтобы потом она уже не мешала удовольствию.

— Ах, да, конечно, деньги, — сказал Дэн. — Вы вроде бы говорили, тысяча наличными. Вот, пожалуйста.

Он протянул мне конверт, я быстро перебрала пальцами десять хрустящих стодолларовых банкнот.

— И еще одно, — сказала я. — Что вы хотите за эти деньги?

— Мне нужен секс, — немного растерянно ответил он.

— Какого рода секс? Обычный или оральный? С выкрутасами или без?

— Я так понял, вы делаете все, что попросит клиент, и за тысячу баксов можете остаться на ночь.

Он немного занервничал.

— Все верно. Ну, и еще, вы поняли, никаких грубостей.

— Это не в моем стиле. Итак, с деловой частью, насколько я понял, покончено?

— К сожалению, нет, — ответила я и показала ему свой жетон. Потом услышала, как захлопнулась крышка багажника — это мой напарник, Джек Гриппер, вышел из «форда». — Я полицейский, мистер Эмери, женщина-полицейский. Вы арестованы по статье «проституция».

Какая жалость, подумала тогда я. Встретила парня своей мечты, который живет в доме моей мечты. И вместо того, чтоб трахнуться с ним, арестовала его. Жизнь порой ужасно жестокая штука.

А потом вдруг — звонок по телефону.

— Офицер Эстебан? — начал он, точно таким же вежливым голосом как тогда, когда мы ехали в полицейский участок.

— Да?

— Это Дэн Эмери. Вы арестовывали меня по статье «проституция» три недели назад.

— Да. Помню.

— И я обошелся без адвоката. Знаете, вы просто приперли меня к стенке, застукали с поличным. Примерно двадцать минут назад слушания закончились, и я был признан виновным.

— Поздравляю. Надеюсь, судья был не слишком к вам строг.

— Штраф назначил небольшой, но сам процесс был крайне унизителен.

— Надеюсь, этого больше не повторится.

— Просто уверен в этом. Поэтому и звоню. Вообще-то хотел позвонить вам раньше, но решил подождать, пока не закончится рассмотрение моего дела. Иначе, боюсь, это будет выглядеть как подкуп.

— Что именно?

— Мое приглашение отобедать.

Пять лет службы в полиции не прошли для меня даром. Научили сохранять хладнокровие в любой самой сложной ситуации.

— Ну, не знаю… — начала я.

— Послушайте, вы, наверное, считаете меня каким-то испорченным развратным типом, раз я откликнулся на подобное непристойное объявление. Но поверьте, я не такой. Это была просто шутка. Честное слово. У меня не было проститутки со времен колледжа, и еще я никогда не пользовался услугами девушек по вызову. Я даже на эту газету не подписан. Просто случайно взял в парикмахерской, пока сидел в очереди на стрижку. Просто ради забавы. И честное слово, мне страшно стыдно. И потом, один раз меня уже наказали. Вы понятия не имеете, какой это позор для парня — признаться, что он платит за секс, в зале суда, битком набитом хихикающими людьми.

Я рассмеялась.

— Ну вот, уже хорошо, — заметил он. — Я вас рассмешил. А теперь давайте пари. Если не согласитесь пойти отобедать со мной, готов выложить тысячу. Ну, что скажете?


Я, разумеется, ответила «да», и с радостью согласилась пойти с ним на обед, пусть даже ресторан был слишком для меня элегантен, заставил почувствовать себя несколько неуверенно, к тому же половина блюд, перечисленных в меню, были мне вовсе незнакомы. Дэн оказался настоящим джентльменом с чувством юмора и без всяких там замашек и ухваток в стиле «мачо», к которым я привыкла, встречаясь с другими копами. Единственное, что беспокоило меня в тот первый наш вечер (я говорю здесь «беспокоило» лишь потому, что просто понадобилось употребить хоть какое-то слово, на самом деле тогда я как-то не задумывалась об этом), — так это его нежелание говорить о себе. Тут он проявлял настоящий артистизм, умело поворачивая беседу в другое русло, стоило только мне попытаться выяснить о нем хоть что-то. Но я обычно встречалась с парнями, желающими говорить только о себе, и потому мне это даже нравилось.

Я не переспала с Дэном ни после первого нашего свидания, ни после второго. Не хотела, чтоб он думал, что меня так легко затащить в постель. В третий раз он вместо ресторана пригласил меня к себе домой, и обещал сам приготовить потрясающий ужин. Ели мы на открытой террасе. Воздух казался таким нежным, шелковистым, вид на океан просто поражал воображение. И не переспать с ним после этого было бы просто глупо.

Следующие два месяца я прожила, словно в волшебной сказке. Мы почти не расставались, а если это случалось, я тосковала о нем каждую минуту. Сержант Гроувз никак не мог взять в толк, с чего это вдруг я стала с ним так мила. Ведь он прекрасно знал, как я огорчилась, когда он перевел меня из подразделения по борьбе с наркотиками в отдел нравов и заставил принять участие в отлове девушек по вызову, их сутенеров и клиентов. Тогда я орала о дискриминации по половому признаку, а он спросил, кого тогда еще можно использовать в качестве подставы в роли девушки по вызову. Получалось, что некого.

За эти два насыщенных событиями месяца мне удалось узнать о Дэне многое, и чем больше я узнавала, тем больше он мне нравился. Дэн был сиротой; родители его погибли в автокатастрофе на юге Франции, куда ездили в отпуск. Сам он тогда был второкурсником, учился в университете Южной Каролины. Жил отдельно от них в собственной квартире, и оставался там вплоть до окончания университета — и это несмотря на то, что унаследовал дом на Сосновой Террасе. Дэн говорил, что отношения с родителями у него были очень близкие, и что этот дом связан для него со многими дорогими сердцу воспоминаниями. Ему понадобилось немало времени, чтоб привыкнуть и начать жить здесь без горестных мыслей.

Семейный адвокат помогал Дэну советами и выплачивал месячное содержание до тех пор, пока юноше не исполнился двадцать один год и он не вступил в права наследства. Дэн был достаточно богат, чтоб вовсе не работать, однако нанялся на службу в небольшую брокерскую фирму, которой руководил его старый приятель. И даже на какое-то время поверил в то, что вполне может зарабатывать себе на более чем приличное существование, не трогая денег, оставленных в наследство.

Я старалась как можно меньше рассказывать о Дэне и наших с ним отношениях, но утаить правду от напарника не так-то просто.

— Тот самый Дэн? — спросил как-то Джек Гриппер, не в силах скрыть своего удивления.

— Ага, — робко ответила я.

— Все дело в том доме, верно?

Как-то раз мы проезжали мимо дома по дороге к свидетелю, собираясь его опросить, и я рассказала Джеку о том, что еще ребенком впервые побывала в нем и что с тех пор он стал домом моей мечты. После ареста Дэна он спросил, уж не тот ли самый это дом, о котором я тогда рассказывала. И мне пришлось ответить: да, тот самый.

— Бог ты мой, Джек, почему бы тебе не назвать меня напрямую охотницей за чужим богатством?

— Ну, знаешь, я без причин в людей камни бросать не стану.

Гриппер действительно не привык выносить скоропалительных суждений. Думаю, эта черта развилась у него потому, что он слишком долго проработал копом и много чего повидал в этой жизни. После этого короткого разговора о Дэне и обо мне он никогда больше не касался этой темы. Да и я тоже.


Мы были в постели, когда Дэн впервые признался мне в любви. Я не стала развивать эту тему. Мне достаточно просто было быть с ним. Я не привыкла завышать свои требования. Я ведь уже говорила, что выросла в нищете и боролась за все, что у меня теперь есть. Моя маленькая квартирка — самое прекрасное жилище, которое у меня когда-либо было. Большинство моих парней жили ненамного лучше. Я начала строить свое гнездышко, но могла бы заниматься этим хоть до гробовой доски — и никогда не добилась бы такого же уровня жизни, как у Дэна.

Не хочется, чтобы вы думали, что деньги для меня — это всё, но деньги всегда важны, особенно когда растешь без них. Мне хотелось думать, что я влюблена, однако не уверена, что знаю, что это такое — любовь. Я не видела любви во взаимоотношениях матери с теми мужчинами, которых она время от времени приводила домой. Зато, работая на улицах, я видела немало женщин с разбитыми губами, а также мужчин с ножевыми ранениями, и понимала, что любовь рано или поздно заканчивается. И еще, встречаясь с мужчинами, я никогда не видела неба в алмазах, не слышала нежного перезвона колоколов. Даже с Дэном у меня этого не было. Но с ним было уютно, удобно, да и в постели он был хорош, и, наверное, я все же чувствовала, что он мне дорог и близок как никто.

Когда он сказал: «Нам надо серьезно поговорить», первой моей мыслью было — он решил меня бросить.

— Что ж, говори, — нарочито шутливым тоном заметила я.

Полная луна зависла над океаном, разгоняя ночную тьму. Дэн перевернулся на другой бок. Вид у него был обеспокоенный.

— Сколько мы уже вместе? Два месяца, да?

— Шестьдесят один день, двадцать часов, три минуты и один арест, — все также шутливо ответила я. — Но кто станет считать?

Дэн улыбнулся — всего на секунду. А потом помрачнел.

— Моя простодушная малышка, — вздохнув, пробормотал он.

— Да что случилось?

— Я люблю тебя. Но не знаю, можно ли тебе доверять.

Это меня сразу насторожило, и я села в постели.

— Что это значит — «не можешь мне доверять»? — сердито и обиженно воскликнула я.

— Сколько в тебе копа, Моника? И много ли я для тебя значу?

Я призадумалась. В основном, над второй частью вопроса, а не первой. Ведь он только что сказал, что любит меня. К чему тогда клонит? И я подумала о том, что могла бы жить здесь, водить «Роллс» и носить одежду, которую видела только на кинозвездах.

— Я тоже люблю тебя, Дэн. И во мне не настолько уж много копа, чтоб ты мне не доверял.

— Надеялся, что ты ответишь именно так. Послушай, я хочу быть честным с тобой. Встречаться с женщиной-копом — поначалу это был шок. Все равно, что позвонить девушке по вызову. Не уверен даже, что в этом поступке не просматривалось желания отомстить, хотя бы немного. Ну, затащить тебя в постель после того, как ты меня арестовала.

Я пыталась что-то сказать, но он зажал мне ладонью рот.

— Нет, погоди. Дай сначала выговориться. Это не так-то просто. Именно так все оно и начиналось, но теперь все по-другому. И когда я сказал, что люблю тебя, то не покривил душой ни на йоту. Просто не уверен, что ты захочешь остаться со мной после того, что я тебе расскажу.

Он помолчал, потом спросил:

— Скажи, тебе нравится этот дом, машины, мой стиль жизни и все прочее?

— Но я встречаюсь с тобой вовсе не из-за этого, — обиженным тоном заметила я.

— Я этого и не утверждаю. Скажи, а тебе любопытно знать, как я могу позволить себе все это?

— Но ты же сам говорил, что с работой у тебя полный порядок, ну и о наследстве тоже. И потом это вообще не мое дело.

— Так ты и правда понятия не имеешь, во сколько мне обходится вести такой образ жизни?

— Куда это ты гнешь? — спросила я и вдруг почему-то забеспокоилась.

— Ну, а если ты узнаешь обо мне что-то плохое?.. Что я, скажем, не слишком честен? Что тогда будет?

— С нами? — смущенно спросила я.

— Ты же коп. Ты меня сдашь?

Я смотрела на него и думала о нас. Я ведь уже говорила, что вовсе не была уверена в том, что люблю этого человека. Но он мне нравился, и этого было достаточно.

— Я своих друзей не сдаю.

— Тогда скажу тебе то, что должен сказать, а там ты сама решишь, как поступить. Я не был абсолютно честен в том, что касается моего финансового положения. — Дэн смотрел смущенно и растеряно, такого выражения лица я у него прежде никогда не видела. Даже когда арестовывала его. — Я всегда думал, что родители мои — люди богатые, считал, что унаследую все их имущество и состояние, а потому даже в школе учился спустя рукава. Просто был сообразительным парнем с высоким уровнем ай-кью, и в колледже только и знал, что шляться по вечеринкам, а потому не приобрел должных практических знаний.

И вот вскоре после смерти родителей меня постигло жестокое разочарование. Выяснилось, что все мое имущество составляют этот дом, летний коттедж, трастовый фонд да немного акций. Тоже не пустяк, но выяснилось, что предки вовсе не были так уж богаты.

Мне и в голову не приходило, что я должен платить налоги, содержать этот дом в порядке, нести другие расходы — всем этим занимались родители и не имели привычки обсуждать это с детьми. Адвокат, занимавшийся нашими наследственными делами, посвятил меня во все эти финансовые тонкости. Какое-то время удалось держаться, но затем пришлось продать летний домик. Потом я использовал свой трастовый фонд и распродал б о льшую часть акций — это помогло поддерживать тот же уровень жизни. Я уже упоминал, никаких деловых способностей и навыков у меня не было.

— Ну, а как же работа в брокерской конторе? — спросила я.

— О, там все нормально, и я вполне справляюсь, но заработка хватает лишь на уплату налогов и содержание этого дома.

— Так почему бы тебе его не продать?

Дэн посмотрел мне прямо в глаза.

— А ты бы продала на моем месте? Если уж человеку достался такой дом, как этот, неужели он не сделает все, что в его силах, чтобы его сохранить?

Я промолчала. Да и что тут сказать? Сама бы я уж точно из кожи лезла вон, чтоб сохранить этот дом, будь он моим.

Дэн грустно улыбнулся. Потом дотронулся до моей щеки. Тепло его прикосновения было столь приятно, что я пожалела, когда он убрал руку.

— Я знал, ты поймешь. Наверное, поэтому и полюбил тебя. Мы такие разные, но в главных вещах совпадаем.

— Но если ты зарабатываешь недостаточно, чтоб позволить себе… все это, если не унаследовал состояния, чтоб все это сохранить… — начала я.

Дэн отвел взгляд.

— Не стоит оправдывать меня, Моника. Я занялся торговлей.

— Наркотики? — совершенно потрясенная, спросила я.

Он кивнул.

— В основном, кокаин. Не героин. На это бы я никогда не пошел. Ну, иногда еще марихуана. Я очень осторожен. Особенно в выборе покупателей. Часть из них — мои друзья, есть и постоянные клиенты. Пожалуй, это единственное, что я научился делать самостоятельно и вполне успешно.

Я встала с постели, подошла к окну. Я не знала, что и сказать.

— Зачем ты рассказываешь мне все это? — спросила я. — Ты хоть имеешь представление, в какое положение меня ставишь?

— Да, понимаю, я создал для тебя моральную дилемму, зато проблем у нас больше не будет. Я люблю тебя и понимаю, что просто не смогу встречаться с тобой и дальше, если не раскрою тебе свою душу. И к твоей работе в полиции отношусь с уважением. Мне не хотелось бы тебя компрометировать.


Я обернулась, взглянула на него.

— Так вот, ты уже скомпрометировал. И после всех этих признаний я должна тебя арестовать.

— Тебе не придется этого делать, Моника. Я уже говорил, что между нами не должно быть секретов. И причина, по которой я только что рассказал все это, одна. Я хочу остановиться. Я должен сделать выбор между тобой и наркотиками, и мне кажется, он ясен. Вот только не знаю, как ты к этому отнесешься. Ну, если, конечно, хочешь остаться со мной.

— Но почему это я должна возражать, если ты решил завязать с наркотой?

— Ты не понимаешь. Если я завяжу с этим, — тут он обвел рукой комнату, — всему настанет конец. И этому дому, и машинам, и ресторанам, и… И вообще всему.

— О чем ты?

— Да все о том же. Без кокаина я не смогу позволить себе вести тот же образ жизни. А с кокаином я завязываю.

— Из-за меня?

— В основном, да, но есть еще одна весьма важная причина. Если б я был религиозен, то решил бы: вот она, рука Бога, направляет меня, — Дэн улыбнулся. — Я понял, что люблю тебя, вскоре после нашей первой встречи; понял, что мне надо прекращать торговать наркотой, если я хочу тебя удержать. Но я не знал, и до сих пор не понимаю, как завязать со всем этим. Люди, с которыми я работаю, очень опасны. Боюсь, что если скажу им, что выхожу из игры, они очень рассердятся… прямо не знаю, что и сделают со мной. Ну, а если вдруг узнают, что я встречаюсь с копом, а выяснить им это раз плюнуть… У этих парней хорошие связи. И я… я очень боюсь, что они могут расправиться с тобой или будут угрожать расправой, если я скажу, что выхожу из игры.

— Господи, Дэн! — воскликнула я, не на шутку разволновавшись, поскольку понимала − всё, что он говорит, правда. Среди торговцев наркотой часто попадаются такие парни, которым ничего не стоит убить полицейского.

— Все будет хорошо, Моника. Ты, главное, не волнуйся. — Он рассмеялся. — Бог все видит, — добавил с улыбкой. — За неделю до нашей с тобой встречи посадили одного моего поставщика. Ну, а потом, сразу после того, как ты меня арестовала, Управление по борьбе с наркотиками засадило главу картеля, на которого он работал.

— Кто он?

— Альберто Перес. — Я слышала об этой операции. Перес был крупной фигурой в наркобизнесе. — Его взяли в Майами, при нем оказалась партия кокаина на миллионы долларов, ну и почти всех остальных членов картеля тоже арестовали. Так что — финита ля комедия.

— А твой поставщик тебя не выдаст?

— Да, я тоже об этом думал, и очень беспокоился. И когда мы начали встречаться, со дня на день ждал ареста. Но никто за мной так и не пришел, и я понял почему. Я для них слишком мелкая сошка. И федералам просто не хочется тратить время на людишек моего уровня. Ты и сама это прекрасно знаешь. Кроме того, к этому времени я распродал весь свой товар. Должен был получить от них еще одну партию, но ее конфисковали. Так что я чист. И нет никаких улик и вещдоков, говорящих о том, что я занимался наркотой, даже если бы они за мной и пришли. Вот уже два месяца, как нет ни грамма. С тех самых пор, как взяли моего поставщика. Так что, думаю, тут мне ничего не грозит.

Я снова повернулась лицом к океану, но не видела его. Я размышляла о том, насколько могу доверять Дэну и хочу ли остаться с ним.

— Ну, и что же ты собираешься делать? — спросила я после паузы.

— Придется распродать б о льшую часть имущества. За дом можно получить очень приличную сумму. Ну, и машины тоже придется продать. Посоветуюсь, конечно, со своим юристом. Думаю, прожить будет можно, если бережно относиться к деньгам. Но с тем, прежним образом жизни будет покончено навсегда.

Дом! Сама мысль об этом была мне невыносима. Быть так близко к образу жизни, о котором мечтала на протяжении стольких лет, — и вот теперь все это исчезает. Дэн говорил что-то еще, но я его не слушала. Я была страшно огорчена, но обладала одной очень ценной чертой характера. Умела отринуть все эмоции, когда приходилось принимать серьезное решение. Оно обычно появляется неожиданно, как коп из-за угла. И решение пришло. Я поняла, как можно спасти дом, но прежде, чем говорить об этом Дэну, хотела еще раз все хорошенько обдумать. Слишком уж много стояло на кону. И вот я улеглась обратно в постель, крепко обняла его и поцеловала.

— Я люблю тебя, Дэн, — сказала я. — И хочу быть с тобой. Все будет хорошо. Мы оба будем в порядке. Будем работать, вкалывать изо всех сил. Все не так уж и плохо. Я сама проработала так б о льшую часть жизни. Сам увидишь. И все у нас будет просто прекрасно.

Дэн опустил голову мне на плечо.

— Ты не представляешь, что это для меня значит! Я так боялся, что ты уйдешь от меня, стоит только узнать, какой я никчемный жалкий обманщик!

— Ничего ты не обманщик, и не никчемный. Просто заторчал на этом своем привычном образе жизни, как твои клиенты торчат на коксе. Но только никакой ломки у тебя не будет, ты другой человек. И заживем мы с тобой просто распрекрасно, ну, когда ты распродашь все это барахло. А это всего лишь барахло, — добавила я, думая совсем иначе.

Я все еще работала подсадной уткой, девочкой по вызову, Джонс давал мне все новые и новые задания, и мы с Дэном не виделись целую неделю. Надо сказать, работа эта мне совсем не нравилась. Заставляла чувствовать себя какой-то грязной. Большинство из арестованных нами придурков никогда прежде не имели проблем с законом. Они выглядели жалко, когда я размахивала у них перед носом своим жетоном. И еще я ощущала бесполезность всего этого занятия. Проституцию не побороть — ни за что и никогда. Ведь это старейшая профессия в мире. Всегда была, есть и будет. Примерно то же я думала и о наркотиках. Люди всегда будут гоняться и жаждать чего-то, что заставит их почувствовать себя лучше, хотя бы ненадолго, всегда будут покупать кокс или что покруче, даже зная, что это незаконно. Я считала, что власти должны легализовать наркотики и проституцию и сосредоточить все усилия на борьбе с убийцами, мошенниками и вооруженными грабителями. Но законотворцы плевать хотели на все эти мои соображения, а потому б о льшую часть недели после нашего серьезного разговора с Дэном я провела, разодетая, как дорогая шлюха. В свободное время я занималась проверкой Дэна. Он был мне не безразличен, но я не такая наивная, как можно подумать. Он солгал мне о своем преуспеянии еще в самом начале, и мне хотелось знать, не солгал ли он в чем-то другом. Я использовала самый обычный источник информации, Интернет, и посмотрела, что есть на него во Всемирной паутине. Он действительно оказался видным членом общества, и с биографией, рассказанной мне, тоже все совпадало. Затем я проверила дом, машины и все остальное его имущество. Тут тоже все сходилось с тем, о чем он мне поведал. И, наконец, используя свой компьютер, я простучала его по нашим полицейским базам данных, доступ к которым могли получить только копы. И узнала лишь, что он на втором курсе колледжа за какие-то мелкие правонарушения был включен в программу надзора за неблагополучными подростками. В целом все сошлось, и я была рада, что Дэн меня не обманывал. А потому я организовала встречу со знакомыми мне людьми.

Свою идею я поведала Дэну за обедом в недорогом мексиканском ресторанчике, что находился неподалеку от моего дома. Дэн пошутил на эту тему, заметив, что я, видно, твердо вознамерилась вовлечь его в новую жизнь, но мне действительно нравилось это местечко, нравилось, что сюда можно было прийти в джинсах и не волноваться о том, что половина названий блюд в меню тебе незнакома.

За обедом я рассказывала о своей работе в полиции, рассказала Дэну несколько забавных и страшных историй из жизни полицейских. И завела серьезный разговор лишь после того, как мы вернулись в дом на Сосновой Террасе.

— Ну, как продвигаются дела? — спросила я.

— Какие дела?

— Ну, с продажей дома, «роллс-ройса»…

Он сразу помрачнел.

— Я переговорил с несколькими риэлторами, хотел прикинуть, сколько можно выручить. «Роллс» и «ламборгини» уйдут на следующей неделе.

— А может, и нет, — сказала я.

— Это почему?

Я ощутила, что стою на краю пропасти, через которую надо перепрыгнуть. Я не знала, как будет реагировать Дэн на мое предложение, не знала, останемся ли мы вместе после того, что скажу.

— Есть способ сохранить дом, и все остальное тоже.

— Что-то я никак не врублюсь…

— Могу связать тебя с кое-какими нужными людьми.

— И все равно, не понимаю.

— Ты не единственный, у кого есть секреты, — нервно заметила я. — Я тут тоже поработала, сделала несколько вещей, которых не следовало делать.

Дэн смотрел на меня, разинув рот.

— Ты что же, хочешь сказать…

— Не собираюсь быть копом всю свою жизнь. Навидалась, как живут полицейские и что они вытворяют. Мне хотелось бы стать нормальным человеком, Дэн. До того, как начались эти операции с девушками по вызову, я работала в отделе по борьбе с наркотиками. И примерно год назад участвовала в задержании крупного наркодельца, Питера Прайда.

— Ты участвовала в этой операции?

Я кивнула.

— Но Прайда отпустили.

— Да, верно. Хочешь знать, почему?

Дэн не ответил.

— Исчезли главные вещественные доказательства, а я открыла свой счет в швейцарском банке. Не столь уж и огромная сумма, но на старость пригодится.

— Но разве копов за это не преследуют? Помню, я читал…

Я кивнула.

— Был там один момент, который мне страшно не нравился. Бобби Марино. Правда, сама я там не при чем. Прайд ненавидел его, вот и подставил. Теперь это уже неважно, и ничего не изменишь. Но я могу познакомить тебя с Прайдом. Ну, что скажешь?

Дэн нервно облизал пересохшие губы.

— Не знаю… Эти ребята, с которыми я имел дело… Плохие ребята, но Прайд — убийца.

— Они все убийцы, Дэн. Только Прайд — убийца, способный хорошо платить. Вот уже целый год я даю ему наводки, предупреждаю, когда надо. Он хорошо ко мне относится. Тебе все это необходимо, — заметила я и указала рукой на дом и окрестности. — А ты нужен мне. Ну, что скажешь?

— Мне надо подумать. Потому как это будет игра по новым правилам.


Дэн позвонил мне через неделю, и мы встретились за ленчем. И пока ждали, когда официантка принесет заказ, он взял меня за руку и сказал:

— Я все обдумал, ну, насчет Прайда. И согласен.

— О, Дэн! — радостно воскликнула я, просто не найдя других слов. Он улыбнулся и еще крепче сжал мне руку. Я была счастлива.

— Но только при одном условии.

— Каком?

— С этого момента ты выбываешь из игры.

Я начала было возражать, но он мне не дал.

— Нет, это не обсуждается. Мало радости, когда тебя арестуют, даже за такой пустяк, как проституция. И мне даже страшно подумать, что будет, если они узнают, чем занимается коп, и арестуют тебя.

— Но я уже большая девочка, Дэн.

— Не спорю, но настаиваю на этом своем условии. С этого момента беру на себя все риски, иначе дом будет выставлен на продажу, как и планировалось.


Сергей Карякин состоял в русской мафии, а это означало, что он не только убивал младенцев ради забавы, но и пожирал их. Единственное место, где фигурировало это имя — Сергей, или просто Карякин, — был полицейский протокол, даже следовало уточнение: «Также известен как Питер Прайд». Сергей очень любил Америку и называл ее «страной неограниченных криминальных возможностей». Наверное, поэтому и придумал себе такой английский псевдоним; ему казалось, что он звучит как имя звезды кино или рока. Тот факт, что собой он был столь же безобразен, как и его преступления, а также не мог, не фальшивя, спеть ни одной ноты, ничуть его не смущал.

Обычно Питер очень тщательно страховался, занимаясь наркотиками и секс-рабами — с них и кормился, то был его кусок хлеба с маслом, — но два года тому назад допустил ошибку, и ему светил нешуточный срок, если бы ключевые вещественные доказательства вдруг таинственным образом не исчезли из хранилища при полицейском управлении. В ту пору у меня возникли проблемы с азартными играми, и кто-то рассказал об этом адвокату Питера. И вот однажды вечером ко мне явился очень вежливый джентльмен, так и не назвавший своего имени, и сделал предложение, от которого было сложно отказаться. В течение недели все мои игровые долги были выплачены, а затем решены проблемы и самого Питера. Я резко завязала с азартными играми, но осталась в списке Питера, вовремя сообщала ему о предстоящих рейдах полиции по его заведениям, о доносчиках и информаторах среди его приближенных… ну, когда, конечно, выдавалась такая возможность.

Моя встреча с Прайдом состоялась глубокой ночью в заброшенной промышленной зоне. Ни он, ни я не могли допустить, чтобы нас видели вместе. Поначалу Питер категорически отказывался принимать Дэна в свою организацию. Даже несмотря на то, что его схватили сразу же после ареста Альберто Переса, он подозревал, что Дэн вполне мог попасть в поле зрения Управления по борьбе с наркотиками. Я поспешила его успокоить, сказала, что произвела разведку, и, насколько мне известно, Управление вовсе не знает о существовании Дэна. Затем поведала о клиентуре Дэна из высших слоев общества, о тех возможностях, которые открывались перед Прайдом в плане расширения рынка сбыта.

Примерно через неделю Дэн и я встретились с Питером на заброшенном складе в три часа ночи. Встреча закончилась тем, что Прайд согласился выдать Дэну килограмм кокаина для распространения. Если все пройдет хорошо, обещал дать больше. На обратном пути к дому на Сосновой террасе я была так возбуждена, что напрочь позабыла о том, что не спала почти целые сутки. Едва мы с Дэном вошли в дом, как я начала срывать с него одежду. Даже не помню, как мы затем оказались в спальне.


На следующее утро я чувствовала себя такой разбитой, что едва удалось разлепить веки. Но все же встала, умылась и поехала в полицейский участок, где меня ждала на столе записка с просьбой немедленно явиться к сержанту Гроувзу. Гроувз был красивым чернокожим мужчиной с коротко подстриженными усиками и строгими сдержанными манерами. Он крайне редко улыбался, и весь напрягся и помрачнел, как только я вошла к нему в кабинет. Там, помимо самого сержанта, сидели Джек Гриппер и какие-то не знакомые мне мужчина и женщина.

— Дверь за собой закрой, Моника, — приказал Гроувз. Я повиновалась, он жестом пригласил меня присесть в единственное не занятое кресло. — А ты по уши в дерьме.

На столе у него стоил проигрыватель ди-ви-ди. Он надавил на кнопку, и я услышала, как рассказываю Дэну о том, как помогла выпутаться из неприятностей Питеру Прайду. Сердце у меня сжалась. Тот разговор происходил в спальне, в доме на Сосновой Террасе. Мне хотелось спросить, почему они его записали, но я была слишком напугана и не могла вымолвить и слова.

— Этого признания достаточно, чтоб засадить тебя за решетку, — сказал Гроувз.

В горле у меня стало сухо, как в пустыне Сахара. Я понимала, что без адвоката не следует ничего говорить, но все же не удержалась и спросила:

— Что вам надо?

— Нам нужен Прайд, — ответила женщина.

Я пребывала в шоковом состоянии, но мозг продолжал функционировать, подсказывал разные выходы из ситуации.

— Вы не сможете использовать запись. Она означает, что дом был начинен жучками.

— Можем, если поставили жучок с разрешения владельца этого дома, — сказала она, и в глазах у меня потемнело.


Дэна арестовали через день после того, как попался его поставщик. Джек Гриппер выезжал вместе со мной на задержание, и помнил, как я рассказывала ему о доме на Сосновой Террасе. Бобби Марино обвинили в краже вещдоков в деле Прайда, и он сел, но затем подозреваемой стала я — это когда информатор из организации Прайда поведал полиции, будто слышал, что улики были украдены женщиной. Одна из подсказок, которую я дала Прайду, была подставой. Сержант Гроувз говорил о месте и времени рейда только мне, никому больше. И когда в доме, где собирались взять преступников с поличным, не оказалось ни души, все поняли, что виновата я. После этого Гриппер перевел меня на работу в отдел нравов, и Дэну было велено позвонить мне и вызвать на дом как проститутку. Ну, а уж затем природа взяла свое.

Когда выяснилось, что Дэн меня предал, я испытала целую гамму чувств — шок, затем гнев, потом горечь. После того, как меня арестовали, я видела Дэна всего лишь раз, когда полиция готовились расставить ловушку для Питера Прайда, из которой он уже никогда бы не выпутался. Он извинился передо мной, сказал, что страшно сожалеет, что действительно любил меня, просто у него не было выбора. Я не верила, что он любил меня, но если даже и так, понимала, что он забудет обо мне в ту же секунду, как только у него появится другая женщина. Женщина, которой, в отличие от меня, не грозит семилетний тюремный срок — это как минимум.

Из камеры, которую я делю с сорокадвухлетней Шейлой Кросби, осужденной за казнокрадство, не видно ровным счетом ничего, но стоит крепко закрыть глаза, и перед моими глазами предстает вид на океан из спальни Дэна. Иногда я представляю себе, как выхожу из тюрьмы, и он встречает меня, ждет в «роллсе». И мы с ним едем в дом на Сосновой Террасе, и я принимаю душ, чтобы смыть всю эту тюремную грязь и вонь. А после душа мы с Дэном занимаемся любовью. И когда Дэн засыпает, я выхожу на террасу и наблюдаю за приближением шторма, начавшегося где-то вдалеке, на просторах Тихого океана. Зрелище это грандиозное, потрясающее. Но вот буря стихает, и я тоже становлюсь тихой и умиротворенной, как Тихий океан после шторма. И я замужем за прекрасным принцем, я богата, я живу в замке на Сосновой Террасе. 

Девушка в желтом бикини

Не сказал бы, что секс здесь абсолютно ни при чем. Ведь, в конечном счете, именно ее тело поначалу привлекло мое внимание. Я до сих пор помню это ее бикини. Желтенькое такое. Трусики совсем узенькие, а два треугольника лифчика соединены пластиковым колечком, отчего в центре, на груди просвечивает кружочек загорелой кожи. Страшно соблазнительно. Но, как я уже говорил, секс здесь был не главное.

Скорее все объяснялось скукой и одиночеством. Я недавно расстался с женой, после шести лет совместной жизни. Последний скандал спровоцировал мой уход с работы, но, думаю, она все равно бы ушла, даже если бы я остался в фирме. А так получился очень удобный предлог.

Итак, я потерял Кэти, и моя уверенность в себе сильно пошатнулась. Я страшно боялся вступать в новую любовную интрижку со всякими там ухаживаниями и свиданиями, а работы, чтобы отвлечься от этой проблемы, у меня теперь не было. К тому же было лето. И вот в результате б о льшую часть дня я проводил в доме за телевизором и чтением дешевых книг в бумажных обложках. Так и началась это игра.

Я не видел, как она въехала и поселилась здесь, потому что находился в то время в Лос-Анджелесе, брал интервью по долгу службы. Мое жилище стоит на холме, а потому возвышается над всеми остальными домами по другую сторону улицы. Дом Эвансов пустовал целый месяц. Небольшой такой домик, а перед ним — уютная зеленая лужайка, окаймленная живой изгородью, защищающей ее от посторонних глаз, — всех, кроме моих. Да, жить в доме, возвышающемся над всеми остальными на улице — в том есть определенное преимущество, особенно если твоим соседом вдруг становится привлекательная молодая девушка, которая любит принимать солнечные ванны в крохотном желтом бикини.

Я как раз стоял перед окном в гостиной, когда она вышла на улицу. Такая спокойная и сдержанная. Думаю, даже если бы заметила, что я на нее глазею, это ее ничуть не смутило бы. В одной руке она держала плед и бутылочку с лосьоном, в другой — какой-то журнал. Развернула плед, согнувшись, лениво и неспешно расправила его несколько раз, чтобы лежал правильно. Затем уселась и принялась натираться лосьоном. А потом улеглась на спину, откинула назад длинные черные волосы и закрыла глаза. Само воплощения мира и покоя.

В тот самый первый день, я, должно быть, наблюдал за ней целый час. Время от времени заходил в другие комнаты, но вскоре меня неизбежно влекло к окну в гостиной. Меня возбуждало каждое ее движение. Когда она потягивалась, когда переворачивалась, сердце начинало биться учащенно. Очень живо помню, какое разочарование испытал, когда она скрылась за дверью дома.

На следующий день я вдруг поймал себя на том, что прямо с утра нервно расхаживаю перед окном в гостиной. Помню, какое возбуждение испытал, когда мое терпение было, наконец, вознаграждено. Поначалу я пытался как-то контролировать свой вуайеризм [5]. Я намеренно уходил из дома днем, или же сидел в шезлонге на заднем дворе, откуда никак не мог за ней наблюдать.

И вот как раз в один из этих моментов я впервые заметил «фольксваген», припаркованной на дорожке, что проходила за домом, но тогда ничего особенного не заподозрил, просто не придал этому значения. В конце концов, я сдался, и ежедневные любования девушкой в желтом бикини вошли у меня в привычку.

Я со всей отчетливостью помню тот день, когда впервые увидел Айрин, чего никак нельзя сказать о дне, когда я понял, что со мной ведется какая-то игра. Просто знаю, что с момента ее появления в доме напротив прошла неделя или две, точнее не скажу. В ее поведении я заметил перемены, причем довольно любопытные. За первые несколько дней я хорошо изучил ее расписание. Она никогда не отступала от него, к тому же я приобрел хороший и мощный бинокль.

Вставала она около одиннадцати (я видел ее в окне кухни), загорать выходила в три часа дня и возвращалась в дом в пять. По вечерам выходила крайне редко, и в гости к ней никто не заходил. Время от времени она отправлялась в продуктовый магазин за покупками, но даже это делала по расписанию — каждый четверг в час дня.

И вот как-то раз во вторник она вышла из дома в десять. Причем заметил я ее случайно — шел из спальни на кухню. В четверг утром произошло то же самое. Оба раза она возвращалась домой к полудню. Несколько раз я видел у нее в руках большую красную папку. Моя Кэти на протяжении года брала уроки рисования, и у нее тоже была похожая папка, примерно такие же носят студенты. Может, она была студенткой? И, возможно, у них начались какие-то летние занятия?.. Я решил выяснить, так ли это.

Впервые решившись проследить за ней, я потерпел полный провал. Стоял у окна, прячась за занавеской, ждал, когда она выйдет из дома. Затем пошел к своей машине. Вид при этом напускал самый небрежный — не хотел привлечь ее внимание. Возможно, даже слишком небрежный. Потому как ко времени, когда я вывел машину из гаража, ее уже и след простыл.

На следующий раз я действовал аккуратнее. Оставил машину на выезде, у ворот. И уселся в нее загодя, на пятнадцать минут раньше. Все остальное прошло как по маслу. Она выехала на шоссе, доехала до входа в университет, припарковалась на стоянке. Я нашел свободное местечко в нескольких машинах от нее, терпеливо сидел и ждал, пока она выйдет. На мне были джинсы и клетчатая рубашка с короткими рукавами. Я отучился лет десять тому назад, но лицо у меня было моложавое, почти мальчишеское, а игра в гандбол помогала держаться в форме. К тому же волосы были длинные, я их не стриг — стильная такая причесочка. Сомневаюсь, чтобы я внешне сильно отличался от других студентов.

Ее класс располагался на четвертом этаже старинного увитого плющом здания. Я шел следом, старался держаться на почтительном расстоянии, так, чтобы она меня не заметила. Дождался, пока она не скроется за дверью, затем медленно приблизился и заглянул в комнату. Она оказалась просторной. Студенты сидели за столами, перед каждым выложены принадлежности для рисования. Айрин говорила с преподавателем. Молодой человек, позже я выяснил, что он работает здесь первый год. Звали его Майлз Дж. Брэдфорд. Женат, двое детей, специализируется по изобразительному искусству эпохи Ренессанса.

Я двинулся к выходу — и тут впервые увидел Брюнеля. Высокий, около шести футов, мускулистый. Ему было где-то за сорок, и он не слишком вписывался в здешнюю обстановку. Уж больно жесткое лицо. Лицо боксера или портового грузчика, но уж никак не студента. Он стоял в нише, возле фонтанчика, из которого можно было пить воду.

Ниша находилась довольно далеко от коридора, ведущего к комнате, где занималась Айрин, и заметить его было трудно. Я бы и сам не заметил, если б он не шевельнулся — как раз в тот момент, когда я проходил мимо. Но в том момент я ничего такого не заподозрил; ну, разве что заметил, что человек этот выглядит здесь неуместно.

Мое увлечение Айрин развивалось так медленно, постепенно, что поначалу я сам этого не осознавал. Просто начал подстраивать все планы на день под нее. Если она куда-то выходила вечером, не мог заснуть до тех пор, пока она благополучно не возвращалась домой. А если не выходила загорать в три часа дня, начинал беспокоиться — уж не заболела ли.

И еще я начал вести дневник, куда записывал каждый ее шаг, каждое действие. И всякий раз, отмечая в дневнике какую-то новую деталь в ее поведении, испытывал чувство собственного могущества. Я начал рассматривать Айрин как свою собственность. Словно она существовала лишь ради того, чтоб меня развлекать. Я начал считать себя эдаким мастером-кукловодом, манипулирующим ее жизнью, причем сама она того не замечала.

Выяснить ее имя и фамилию не составляло труда. Ведь у нее была машина, «форд». Я записал его номер, затем позвонил в отдел транспортных средств администрации штата и объяснил, что случайно повредил передний бампер светло-коричневого «форда», выезжая со стоянки перед торговым центром, а времени ждать, когда выйдет владелец этой машины, у меня не было. Я хотел заплатить ему за нанесенный ущерб, но не знал ни имени владельца, ни адреса.

Дама на другом конце линии заметила: как это приятно, что в наши времена еще встречаются честные, порядочные люди. А затем сообщила, что машина под этим номером зарегистрирована на Айрин Уайт, которая проживает в квартире в центре города, и дала адрес. Я оделся и поехал в центр.

Никакой Айрин Уайт, проживающей в квартире 10F, на табличке рядом со звонком не значилось, — там была Айрис Райт. Жилые апартаменты под названием «Бэлморал» располагались в трех сверкающих сталью и хромом корпусах, в обновленном районе старого города. Я не думал, чтобы управляющий помнил каждого из сотен людей, что проживали здесь, но он меня удивил.

Артур Ливак оказался чистеньким жизнерадостным толстяком, говорившим с восточно-европейским акцентом, и, судя по всему, относился к обитателям этого дома как к родным детям. Я рассказал ему байку об инциденте у торгового центра, и он тут же прояснил недоразумение с именами на табличке.

— Не стоит беспокойства, мальчик мой, — усмехнулся он. — Тайна объясняется очень просто. Она актриса.

— То есть? — продолжал недоумевать я.

— Сценическое имя, — он закивал. — Лично я не вижу большой разницы. Айрин, Айрис, — он пожал плечами.

— Актриса! Надеюсь, не замужем?

Артур Ливак погрозил мне толстым пальцем и подмигнул.

— Очаровательная девушка. Вам повезло, что вы повредили бампер машины столь прелестного существа.

Я попросил его описать девушку, что он и сделал. Обрисовал образ моей любительницы загара в мельчайших подробностях.

— Ну, я парень невезучий. Наверняка у нее имеется дружок.

— Я так не думаю. Луи, наш привратник, говорит, что к ней заходят разные мужчины, но все солидного возраста. Почти что старики. А тут появляетесь вы, такой молодой и красивый…

Мы с ним поболтали еще немного. Да, она все еще проживает в «Бэлморал», но последнее время ее что-то не видно. Наверняка уехала на каникулы. Нет, живет она здесь не так давно. Потом он спросил, не хочу ли я оставить свой адрес. Я назвал ему вымышленное имя, но выдумывать какой-то адрес не хотелось, и я просто сказал ему, что загляну попозже.

А потом вернулся домой. Мне было над чем поразмыслить. Два разных имени — это еще можно понять, особенно если она была актрисой. Но почему два разных места жительства? И чем больше я думал об этом, тем больше вопросов возникало.

В ту первую ночь, когда она не явилась домой, я запаниковал. Как обычно, в три часа дня она выходила загорать, а потом куда-то собралась и уехала. Причем довольно рано, я слышал, как ровно в шесть завелся мотор «форда». Я успел настолько натренировать слух, что сразу узнавал звук его мотора, и всегда оставлял маленькое окошко в гостиной открытым, чтобы можно было видеть, в каком направлении она уехала.

Я бодрствовал до часу ночи, но она так и не вернулась. Собрала ли она вещи? Загрузила ли чемодан в багажник? Может, уехала на несколько дней? Я проклинал себя за глупость и недальновидность. Ведь я видел ее раньше тем же днем, и не заподозрил, что произойдет нечто необычное.

Домой она вернулась только наутро, в десять. А потом вдруг перестала выходить и принимать солнечные ванны по вторникам и четвергам. Время от времени куда-то исчезала по вечерам. С ней явно происходило что-то неладное. Завелся парень? Но тогда почему он ни разу не навещал ее здесь? Стала больше заниматься где-то в другом месте? Но университетский летний семестр еще не закончился.

Тут замешано что-то еще. Вернее, кто-то другой. Вскоре стало очевидно, что на узкой улочке за моим домом кто-то постоянно паркует свою машину. Оттуда был виден дом Айрин, но сомневаюсь, чтобы кто-то заметил машину из ее дома. Автомобиль стоял под таким углом, чтоб наблюдателю было удобно, к тому же его лицо скрывали деревья.

Это был «Фольксваген». Я знал, что водитель следит за Айрин, поскольку всякий раз, когда она выезжала из дома, он отправлялся следом за ней. Я сам дважды проверил это — просто ехал следом за ними обоими. Мысль о том, что Айрин в опасности, одновременно и пугала, и возбуждала меня. Это делало и без того таинственную историю еще более загадочной, и также повышало вероятность того, что я могу потерять объект своих наблюдений. А это уже превратилось в смысл моего существования.

В тот день, когда я понял, что «фольксваген» следит за Айрин, пришлось принять решение. Я должен узнать как можно больше о девушке и ее знакомых. Следовало завершить эту картину — мозаику ее жизни.

Я выждал, когда отъедет Айрин. «Фольксваген» тотчас двинулся следом. Я ехал за ними на безопасном расстоянии. И мне не понадобилось много времени, чтобы понять, куда они направляются. Я немного срезал дорогу и припарковался за углом, близ одного из корпусов многоквартирного дома под названием «Бэлморал». Затем вошел в него через служебный вход и поднялся по лестнице на десятый этаж. Я совершенно выдохся, дотопав до ее этажа. Потом нашел небольшую комнатушку, склад принадлежностей по уборке — оттуда хорошо просматривалась дверь в ее апартаменты под номером 10F. Выглянул в коридор, осмотрелся, убедился, что там ни души, и проскользнул в эту комнатушку.

Были три часа, когда Айрин вышла из лифта. Выглядела она потрясающе. На ней был белый брючный костюм, на шее — голубой шарф. Длинные волосы каскадом падали на спину, почти до талии. Не думаю, чтобы кто-либо когда-нибудь так вожделел женщину, как я вожделел Айрин в тот момент.

Вот она остановилась перед дверью и позвонила в звонок. Очевидно, внутри кто-то был. Но кто? Я высунулся, посмотрел, но так и не увидел, кто же открыл ей дверь.

А потом, минут через десять, снова подъехал и остановился лифт. Из него вышел мужчина, которого я видел в нише коридора художественной школы, мужчина из «фольксвагена». Он тихо прошел по коридору, остановился перед дверью под номером 10F. Прислушался, затем достал из кармана связку ключей. Нашел один, который подходил, сунул в замочную скважину и начал открывать дверь, очень медленно и осторожно. Один раз обернулся, глянул в моем направлении, но я успел скрыться в каморке. А когда снова выглянул в коридор, увидел, что дверь закрыта. Стало быть, он внутри.

Какое-то время оттуда не доносилось ни звука. Затем я услышал женский крик и два мужских голоса — они явно о чем-то спорили или ссорились. Я занервничал. За закрытой дверью явно происходило что-то нехорошее. Крики звучали приглушенно. Затем послышался грохот. Помню это очень отчетливо. А потом настала мертвая тишина.

Стыдно признаться, но я прежде всего думал тогда лишь о собственной безопасности. И потом, меня просто парализовал страх. Он удерживал меня, вспотевшего и дрожащего с головы до пят, в этой тесной и темной каморке. Что же делать?.. Айрин в опасности. Если я чем-то выдам себя, мне тоже не поздоровится. От страха кружилась голова, я потерял ориентацию. И разрывался между желанием броситься ей на помощь и жутким страхом.

Но через некоторое время я стал дышать ровнее. Начал успокаиваться. Приоткрыл дверь каморки, выглянул в коридор. Никого. Тогда я, собравшись с духом, покинул свое убежище, дошел и остановился перед дверью 10F. Оттуда не доносилось ни звука. Я подергал за ручку. Дверь открывалась внутрь, в модерново обставленную гостиную. Блеск хромированной стали и отполированного дерева. Видимо, здешние обитатели говорили «нет» продукции из пластика. Слева начинался небольшой коридор. Я притворил за собой входную дверь и двинулся вперед на цыпочках. На кухне никого. То же самое в ванной. Дверь в конце коридора была распахнута настежь. В горле у меня пересохло. Сердце колотилось, как бешеное. Из комнаты не доносилось ни звука. Оттуда, где я стоял, было видно открытое окно и занавеска, колышущаяся от легкого летнего ветерка. Я шагнул в комнату.

Мужчина из «фольксвагена» распростерся на кровати лицом вверх. Череп проломлен — видно, с помощью валявшегося рядом и покрытого кровью пресс-папье. Меня затошнило. Желудок буквально выворачивало наизнанку, и я зажал ладонью рот. Затем отвернулся и сделал глубокий вдох.

Немного придя в себя, я посмотрел на второе тело. Точно помню, что почувствовал, когда понял, что это Айрин. Все так и поплыло перед глазами, все казалось каким-то нереальным. Я весь дрожал, у меня буквально подогнулись колени. В подобные моменты наш организм защищает себя сам. Выброс адреналина в кровь дает прилив сил, помогает предпринимать какие-то действия.

Помню, как склонился над ее телом. Она ударилась головой о тумбочку. Алые пятнышки крови на белоснежном жакете. Мне показалось, я сейчас разрыдаюсь.

Точно во сне, я подплыл к мертвому мужчине. При нем оказались ключи и бумажник. Я забрал их, сунул в карман. Отпечатки пальцев! Тут я снова запаниковал. Затем достал носовой платок и принялся протирать дверную ручку. Затем — ручку входной двери и другие предметы. Я позаботился, чтобы на них не осталось отпечатков, и лишь затем вышел.

Я очень боялся вести машину в таком состоянии, но еще страшнее было оставаться возле этого многоквартирного дома. Проехал несколько кварталов, нашел небольшой бар. Заказал стаканчик неразбавленного виски, уселся за отдельный столик и стал думать.

Бумажник принадлежал некоему Флойду Брюнелю, из бюро расследований «Брюнель инкорпорейшн». Домашний адрес на визитке говорил о том, что человек этот проживает в фешенебельном районе. Больше ничего интересного в бумажнике не было. Несколько кредитных карт, снимок молодой женщины, сделанный несколько лет назад, и еще клочок бумаги с какими-то цифрами, значение которых удалось понять позже.

Немного успокоившись и обретя способность мыслить логически, я сделал несколько важных умозаключений. Во-первых, тот факт, что я забрал бумажник и ключи, автоматически превращал меня в главного подозреваемого в двойном убийстве, иными словами — все эти улики указывали на меня.

Во-вторых, я никоим образом не мог вернуть эти улики на место преступления. Наверное, полиция уже там. А даже если и нет, я и помыслить не мог о том, чтоб вернуться в спальню, где лежат два мертвеца.

О том, чтобы самому сдать вещдоки в полицию, не могло быть и речи. Тогда я уже стопроцентно превращаюсь в главного подозреваемого. Я пытался оценить свое поведение с точки зрения полиции. И мне снова стало дурно от страха. Ведь я с помощью бинокля следил за красивой женщиной, ездил за ней, затем торчал в каморке уборщицы, в надежде, когда можно будет зайти к ней в квартиру и заняться сексом. А потом, увидев ее с другим мужчиной, убил.

А потому выход был только один. Я поехал домой и припарковал машину в гараже. Было это в половине пятого. Я быстро перешел улицу и перелез через живую изгородь, окружавшую дом Айрин. Задняя дверь оказалась не заперта.

Я никогда прежде не был у нее в доме, но все казалось таким знакомым. Я же видел какие-то его части в бинокль, оттого и создалось это впечатление дежа вю. Мебель простая, но подобрана со вкусом. Она резко контрастировала с обстановкой в квартире в центре города. На стенах несколько картин. На некоторых из них внизу инициалы — «А.У.». В основном, морские виды и пейзажи. Не слишком примечательная живопись. Ничего выдающегося.

На полках книги, в основном, учебники, но было также и несколько бестселлеров. Стену над камином украшала плетенка макраме.

Я помедлил перед тем, как войти в спальню. Почему-то страшно трудно было мне войти в эту комнату. И я понимал почему. Ведь столько раз я в своем воображении занимался с ней здесь любовью… И вот теперь я в этой комнате, а она мертва.

В нижнем ящике комода под стопкой аккуратно сложенных свитеров я нашел фотографии и листок бумаги. Желтой такой разлинованной бумаги. То был список из пяти имен и адресов — напротив каждого значилась сумма в долларах. Ни одно из имен знакомо мне не было.

А вот снимки — совсем другая история. Увидев их, я испытал почти такой же шок, как при виде мертвой Айрин. На них она была просто как живая. Правда, лицо ее выглядело не слишком отчетливо, но мне достаточно было взглянуть на фигуру, чтобы узнать ее. Она красовалась в разных позах с пятью разными мужчинами. А вот лица мужчин были вполне отчетливы. Я захватил с собой и список, и снимки. Не хотел, чтоб кто-то другой видел ее такой.

Взглянул на часы. Уже почти шесть. В это время конторы и офисы в центре города обычно пустеют, но двери в здания остаются открытыми — чтобы выпустить тех, кто заработался допоздна. Я припарковался в нескольких кварталах от конторы Брюнеля. Располагалась она в четырнадцатиэтажном здании из стекла и стали. Вошел в лифт, поехал наверх. Охранник у входа даже не взглянул на меня.

Там, внутри, еще кто-то работал, а потому я вышел на лестничную площадку и стал ждать. В шесть тридцать какой-то энергичный молодой человек выключил в своем кабинете свет, вышел и запер дверь. Я выждал еще несколько минут и отпер ее ключами, которые вынул из кармана у мертвого Брюнеля.

Само помещение не слишком отвечало моим представлениям о том, как должен выглядеть офис частного сыщика. Вместо замусоренной тесной комнатушки со старым деревянным столом и вращающимся креслом я увидел красиво обставленную приемную с электрической пишущей машинкой фирмы «Ай-би-эм». Похоже, дела у Брюнеля шли неплохо.

На обыск его кабинета понадобилось время. В ящиках картотеки я не нашел ничего для себя интересного, да и на письменном столе ничего не было. А потом вдруг заметил в углу небольшой сейф, и тут же вспомнил клочок бумаги с какими-то цифрами, найденный в бумажнике Брюнеля.

В сейфе хранилась одна-единственная папка. Без названия. Просто список имен и детализированный отчет обо всех перемещениях Айрин Уайт за последние два месяца. Я сверил имена из списка Брюнеля с именами, обозначенными в списке, который нашел в доме Айрин. В списке Брюнеля оказалось на одно имя больше. Примерно тридцать секунд ушло у меня на то, чтобы вспомнить, кто такой Майлз Дж. Брэдфорд…

Тела убитых обнаружил назавтра в полдень Артур Ливак. У полиции ушел целый день на выяснение того, кем являлся Брюнель. Жена сообщила им, после того как увидела снимок в вечерней газете. Официальная версия сводилась к тому, что Брюнеля наняла супруга какого-то любвеобильного, склонного к адюльтерам господина, и сыщик застукал его с Айрин. Муж убил Брюнеля, а также единственного свидетеля, Айрин, а потом сбежал. Наверное, пока я прятался в каморке в коридоре.

У меня была своя версия, и она пугала просто до тошноты. Проблема заключалась в том, что я должен был доказать, а затем сам же опровергнуть ее. Не мог же я раскрыть свою роль в этом происшествии ровно до тех пор, пока не назову им убийцу. Но все же я набрался смелости и набрал номер Харви Карча — то было первое имя в списке. Работал он в юридической конторе.

— Мистер Карч? — начал я.

— Да, слушаю.

— Айрин Уайт мертва, и снимки у меня.

В трубке повисло молчание. Затем снова раздался его голос:

— Боюсь, я не знаю, кто такая Айрин Уайт.

— Просто вы знали ее под другим именем. Но это нисколько не влияет на тот факт, что снимки у меня.

— Понимаю. Так сколько же вы хотите?

— Ни единого пенни, мистер Карч. Мне нужна информация. Скажите, вас шантажировали?

— Да.

— Читали утренние газеты?

— Да.

— Вас шантажировала та самая девушка, верно?

Он ответил не сразу. Заговорил после паузы:

— Не уверен, что хочу продолжать этот разговор.

— Не думаю, что у вас есть выбор. Вы или поговорите со мной прямо сейчас, или же будете говорить позже в полиции. Из вас получится просто прекрасный главный подозреваемый, и даже если вам удастся доказать свою невиновность, карьере конец.

— Ладно. Да, это та самая девушка. Должно быть, постоянно занималась вымогательством. Примерно год тому назад мы с женой подумывали о разводе. Я познакомился с ней в баре. Мы провели ночь у нее в квартире. А неделю спустя она позвонила мне домой. Сказала, что просит за снимки и негативы десять тысяч долларов, и ни центом меньше. Все деньги сразу. Я заплатил. Она отдала всё, как обещала. С тех пор ничего о ней не слышал и не знаю.

— Благодарю вас, мистер Карч. Снимки вышлю вам почтой, завтра же. И еще одно. Где вас снимали?

Он ответил, что в квартире, в большом жилом доме. Я сразу понял, что это «Бэлморал».

— И еще имя. Вы говорили, Айрин, как там ее дальше? Это меня и смутило. Я знал ее под именем Эйлин Стюарт.

Остальные четверо поведали примерно такую же историю. Вся выплата сразу, другое имя. Таким образом, мне оставалось разобраться лишь с мистером Майлзом Дж. Брэдфордом, единственным человеком, снимка которого не было; единственным человеком, чье имя значилось только в списке Брюнеля, но не у Айрин. Брэдфорд, скорее всего, и есть убийца. Должно быть, его жена наняла детектива, чтоб тот следил за Брэдфордом, подозревала, что у него интрижка на стороне. И вот Брюнель застукал их на квартире у Айрин, и тогда Брэдфорд убил обоих.

Но как это доказать?

Я долго размышлял — и все-таки придумал план. Мне нужны были стопроцентные доказательства того, что именно Брэдфорд был убийцей, иначе в полицию соваться не стоило. Мне также был нужен человек, не только способный подтвердить мою версию, но и стать моим свидетелем. Если план сработает, у меня будет и то, и другое.

— Мистер Ливак, вы меня помните?

С минуту Ливак смотрел на меня из-под кустистых бровей. А потом вдруг заулыбался.

— А, вы тот парень с помятым бампером, верно? У меня хорошая память на лица.

Но выражение его лица тотчас изменилось, теперь он смотрел печально.

— Просто ужасно! Слышали, что произошло с той красивой девушкой? Какая трагедия!

Ливак удрученно покачал головой. Он был так искренен в своих переживаниях. И я решил, что доверять ему можно. Да и потом, выбора у меня все равно не было.

— Давайте войдем, мистер Ливак. Мне надо обсудить с вами одну очень важную вещь.

Ливак оглядел прихожую с таким видом, словно только сейчас понял, что держит меня на пороге.

— Да, да, входите. Присаживайтесь. Может, вас чаем угостить?

— Нет, спасибо.

Я вошел и уселся на старый зеленый диван. То было типичное жилище одинокого мужчины, закоренелого холостяка.

— Мистер Ливак, думаю, вам можно доверять. Я попал в крайне неприятную ситуацию, и только вы можете мне помочь.

— Я? Но как именно?

— Я не сказал вам всей правды, ну, когда пришел в первый раз поговорить об Айрин.

— Не сказали?

— Дело в том, мистер Ливак, что я знаю, кто убил Айрин и мужчину, который с ней был. Я прятался в чулане уборщицы, в коридоре, когда ее убивали.

— Тогда вы, должно быть, видели, как выходил убийца?

— В том-то и дело, что нет, — ответил я.

А затем рассказал ему все, что думал об этом ужасном происшествии. Он оказался внимательным и благодарным слушателем, то и дело кивал, и время от времени прищелкивал языком.

— Вот почему я думаю, что именно Брэдфорд убил Айрин и Брюнеля. Уверен, он должен был стать следующей жертвой. Возможно, она посещала именно его занятия, чтоб познакомиться поближе.

Ливак откинулся на спинку кресла.

— Поразительно! Убийство и шантаж в одном флаконе… Словно в телевизионный сериал попал. Но что мы можем сделать, чтобы вытащить вас из этой передряги?

— Мы можем доказать, что Брэдфорд и есть убийца. В тот день, когда Айрин убили, она заходила в квартиру под номером 10F, и кто-то — скорее всего, убийца — открыл ей дверь. А это означает, что у него были ключи… Я предлагаю позвонить Брэдфорду, который заходил в 10F, и сказать ему, что мы знаем об убийствах. Скажу, что хочу встретиться с ним там. А потом мы придем заранее и будем ждать его внутри, запрем дверь на замок. Если Брэдфорд отопрет дверь, значит, он и есть убийца, а ключ — тому доказательство.

Ливак поднялся и положил мне руку на плечо.

— Вы храбрый молодой человек, и я готов вам помочь. Думаю, не стоит, чтобы нас видели вместе. Пойду туда первым, убедиться, что полиции рядом нет. Ну, а вы зайдете чуть позже.

Я выждал пять минут, затем проследовал за Ливаком в квартиру. Полиции видно не было, дверь была распахнута настежь. Ливак ждал меня в спальне.

— Прямо дрожь пробирает от всей этой обстановки, — заметил я.

— Надо же, такая славная девушка! Должно быть, то был шок — увидеть ее здесь в таком состоянии.

Сцена вновь всплыла у меня перед глазами, и я содрогнулся.

— Интересно, где же он прятался? — заметил я.

— Кто? — спросил Ливак.

— Ее сообщник. Я только что сообразил — с Айрин работал кто-то еще. Иначе кто делал все эти снимки? Может, прятался в шкафу?

Я подошел к шкафу, потом обернулся, посмотрел на кровать и сказал:

— Нет. Он был не в шкафу, потому что ракурс совсем не тот. Лица всех мужчин на этих снимках выглядят отчетливо. А это значит, что снимали откуда-то над изголовьем или…

На стене прямо над изголовьем виднелось пятнышко свежей штукатурки.

— Что-то нашли? — спросил Ливак.

— Здесь была дырка в стене, мистер Ливак. Должно быть, сообщник Айрин снимал квартиру по соседству. Просверлил в стене отверстие и снимал через него.

— Через стену? Ну, это вряд ли… А при вас есть с собой хотя бы один снимок, чтоб можно было проверить ракурс?

— Нет. Все фотографии у меня дома. Но я просто уверен, что прав. Если выясним, кто снимал квартиру по соседству, сразу же поймем, кто сообщник Айрин. Возможно, у него имеется даже фотография убийцы.

— Вроде бы, вы говорили, там был и список? Ну, вместе с этими снимками?

— Да. Скажите, мистер Ливак, кто живет в соседней квартире?

— Никто не снимает эту соседнюю квартиру. Она пустует с тех самых пор, как в июне съехали Фостеры.

— Пустует… Тогда, должно быть, он тайком проник в нее накануне ночью или в день убийства. Давайте зайдем и посмотрим, может, сообщник оставил следы?

— Да ничего там нет. Я очень тщательно там прибрался.

— После отъезда Фостеров?

— После убийств. Ну, а потом заделал дырку в стене.

Только тут я заметил в руках Ливака автоматический пистолет. И только тут вдруг вспомнил, что говорил мне Карч. Год тому назад у него была любовная интрижка с Эйлин Стюарт. А когда я в первый раз говорил с Ливаком, тот сказал, что Айрин уже давным-давно не живет в «Бэлморал». Но ведь Айрин должна была жить здесь год тому назад. И получается, что тогда Ливак мне солгал. Теперь стало ясно почему.

— Мистер Брэдфорд никогда не заходил в эту комнату. А вот я — заходил… Мы считали, что мистер Брэдфорд должен навестить Айрин в самом скором времени, но этот Брюнель спутал все карты. Дело в том, что никакая ревнивая жена не нанимала Брюнеля следить за неверным мужем. Брюнель сам был неверным мужем. Он был последним в списке, и не заплатил. Я уже решил плюнуть на него, но тут вдруг ему взбрело в голову выяснить, кто же его так подставил.

Я назначил Айрин встречу — мы должны были обсудить нашу фотосессию с мистером Брэдфордом, — и тут вдруг ворвался Брюнель. Ударил Айрин, она отлетела и ударилась затылком о тумбочку. Ну, он увидел кровь, испугался, наклонился посмотреть, как она; тут я и ударил его пресс-папье и убил. А Айрин, она уже была мертва. А теперь я должен убить вас.

Я схватил с тумбочки тяжелую настольную лампу, успел ударить Ливака по руке, и пуля лишь слегка оцарапала мне плечо. Я налетел на него, как вихрь, и оба мы врезались в стену. Удар чуть не вышиб из него весь дух, но он продолжал сопротивляться. Выронил пистолет, и я начал искать его наощупь правой рукой. А Ливак пытался выдавить мне глаз левой. Я ударил его головой, затем пальцы мои сомкнулись на рукоятке пистолета. Я взмахнул им, намереваясь нанести ему удар именно рукояткой. Но он успел перехватить мою руку и нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел, и мистер Ливак медленно сполз по стене с удивленно приоткрытым ртом…

Тройное убийство в «Бэлморал» так никогда и не было раскрыто. Я вернул снимки мужчинам из списка, а те, которые не вернул, уничтожил. Какое-то время я жил в страхе — ждал, что полиция вдруг заявится ко мне в дом, что они начнут расспрашивать о моей соседке. Но этого не случилось. Они продолжали искать ключи к разгадке.

Осенью в жизни моей настали перемены. Я получил работу в Сан-Диего и переехал туда, подальше от этого дома и всех мрачных связанных с ним воспоминаний. А бинокль перед самым отъездом подарил одному своему старому другу. Не думаю, что у меня когда-либо вновь возникнет искушение за кем-то наблюдать.

Notes

1

Гора Рашмор — национальный мемориал с вырезанными в граните гигантскими барельефами выдающихся президентов США; находится близ Кейстоуна, штат Южная Дакота.

2

Галстук боло — галстук в виде тонкого кожаного шнура с зажимом.

3

Pro Per — сокращение, используется для обозначения отдельной персоны.

4

Пери Мейсон — адвокат, герой знаменитой детективной книжной серии Э.С. Гарднера.

5

Вуайеризм (от фр. voir — видеть) — сексуальное извращение, характеризуемое стремлением подглядывать за людьми, занимающимися сексом, другими интимными процессами, в том числе раздеванием, принятием душа и т. д.


home | my bookshelf | | Удача Энджи. Тюремный защитник. Дом на Сосновой Террасе. Девушка в желтом бикини |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу