Book: Застенчивый убийца



Застенчивый убийца

Лейф Г. В. Перссон

Застенчивый убийца

Leif GW Persson

DEN DÖENDE DETEKTIVEN


Published by agreement with Salomonsson Agency


Серия «Иностранный детектив»


Copyright © Leif GW Persson, 2010

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2018

Часть первая

Око за око…

Вторая книга Моисея, 21: 24

1

Вечер понедельника 5 июля 2010 года

В Стокгольме по адресу Карлбергсвеген, 66 находится колбасный киоск Гюнтера, лучший в Швеции. В окружении со всем старанием воздвигнутых в начале прошлого столетия многоэтажных зданий. Аккуратно сложенных кирпичик к кирпичику, с оштукатуренными фасадами, эркерами и старинными многостворчатыми окнами. С широкими газонами перед ними и отделяющими их от улицы тенистыми деревьями. Когда заходишь в такой дом, тебя, как правило, встречает мрамор в вестибюле и на лестничных площадках, лепнина на потолке. Здесь все чинно и благородно, и даже двери сделаны из дуба. И когда видишь это, понимаешь, что у местных обитателей нет особых причин жаловаться на жизнь, во всяком случае, на ее финансовую составляющую.

Да, заведение Гюнтера очень удачно расположено. В пределах центральной части самой красивой столицы мира. Всего в сотне метров к югу от Карлбергского дворца и здания Каролинской университетской больницы, а также совсем близко к двум большим магистралям, соединяющим центр с северными районами.

В такое время бывший шеф ГКП[1] Ларс Мартин Юханссон должен был находиться в своем летнем домике в Рослагене, но утром ему пришлось поехать в город, и все из-за встречи в банке. Вместе со старшим братом они провернули аферу с лесом. И сейчас там требовалось поставить точку.

А разобравшись с этим, он решил попутно закрыть все накопившиеся личные дела, чтобы не приезжать снова. И поскольку дел таких нашлось великое множество, когда пришло время возвращаться к жене, в атмосферу летнего отдыха и покоя на полуостров Родмансё, часы показывали почти восемь, и Юханссон чувствовал себя голодным как волк.


До Рослагенской заставы, после которой ему требовалось повернуть на север, оставалось несколько сотен метров, когда желудок уже в категоричной форме заявил о себе, и, поняв, что дальше так продолжаться не может, Юханссон решил слегка отклониться от маршрута и заглянуть туда, где готовят лучшую в Швеции колбасу. Взять, например, щедро напичканную специями братвурст с оландским соленым огурцом, кислой капустой и горчицей из Дижона. Или, пожалуй, цыганскую сосиску, благоухающую ароматом свеже-молотого перца, паприки и лука? Или вспомнить о своем норландском происхождении и съесть слегка подкопченую лосиную колбасу с эксклюзивным картофельным пюре Гюнтера?

Погруженный в эти «вкусные» размышления, он припарковался всего в нескольких метрах от киоска сразу за автобусом одного из пикетов полиции Стокгольма и, точно как они, наполовину заехал на тротуар. Конечно, он уже три года находился на пенсии, и подобное было не совсем законно, но практично и хорошо, по крайней мере, для проезжавших мимо машин. К тому же Юханссон пока так и не смог избавиться от некоторых привычек, приобретенных почти за пятьдесят лет службы в полиции, ведь за столь долгий срок они фактически стали частью его самого.


День выдался солнечный и теплый, на загляденье для начала июля, и вечер оказался ему под стать. Такую погоду вряд ли можно назвать идеальной для колбасы, и, вероятно, по этой причине очередь перед окошком состояла всего из четырех его молодых коллег, сотрудников Стокгольмского отдела пикетов. Бывших коллег, точнее говоря, но они узнали его. Закивали, заулыбались, а их командир даже поднес руку к своей коротко подстриженной голове, хотя он и успел засунуть форменную фуражку за пояс.

– Как ситуация, парни? – спросил Юханссон. Он уже принял решение, как только вся гамма ароматов достигла его носа. Лосиная колбаса могла подождать до осени. При всем уважении к запаху дыма, сбалансированному вкусу и норландским корням, в такой вечер требовалось что-то позадиристее, хотя и не через край, не с Южных Балкан. Паприка, лук, малосольный, грубо перемолотый свиной фарш подходили очень хорошо, а при мысли о погоде и его душевном состоянии лучшего трудно было пожелать.

– Все спокойно, вот мы решили воспользоваться случаем и подзаправиться немного, пока не разразился шторм, – сказал командир пикета. – Шеф может пройти вперед, если пожелает. Мы никуда не спешим.

– Я – пенсионер, – ответил Юханссон. – А вам надо работать. На пустой желудок много не навоюешь, верно?

– Мы пока выбираем, – сказал старший из коллег, кивнул и улыбнулся ему. – Поэтому ничего страшного.

– Тогда так, – сказал Юханссон, обращаясь к человеку в окошке. – Одну цыганскую сосиску с кислой капустой и французской горчицей. И еще дай мне бутылку воды с газом. Как обычно, ты знаешь.

Он кивнул повелительно последнему в ряду помощников Гюнтера, молодому дарованию по имени Руди, тоже австрийцу по происхождению, как и все другие, стоявшие до него на том же месте. Эту традицию ввел еще первый хозяин заведения. И хотя он умер уже почти десять лет назад, персонал сюда по-прежнему набирали с его старой родины. Оттуда были лучший друг Гюнтера Себастьян, воспринявший дело, когда прежний владелец был жив, Удо, проработавший там много лет, Катя, которая появлялась лишь время от времени. И еще парень, чье имя он уже забыл. А сейчас, значит, самый последний, Руди. Юханссон знал их всех, и они тоже начинали узнавать его после нескольких сотен колбасок, и, пока Руди готовил его заказ, Юханссон заполнил образовавшуюся паузу приятной болтовней с молодыми коллегами. Или, точнее говоря, бывшими коллегами.

– В этом году исполняется сорок шесть лет, как я пришел в службу правопорядка Стокгольма, – сказал Юханссон.

«Или сорок семь, – подумал он. – Да какая разница?»

– В те времена вы носили саблю? – с широкой улыбкой спросил самый молодой в компании.

– Не нарывайся, сынок, – доброжелательно осадил его Юханссон.

Этот парень был ему симпатичен.

– А потом, значит, был сыск, – констатировал шеф молодого дарования, хорошо знавший биографию Юханссона.

– Вот как, ты, оказывается, в курсе. Пятнадцать лет, – подтвердил он.

– Вместе с Ярнебрингом, – вмешался в их диалог другой молодой полицейский.

– Само собой. Не забыли, значит, еще стариков.

– Работал там. Ярнис был моим шефом. Лучший из всех, кто когда-либо командовал мной, – добавил новый участник разговора.

– Мне засунуть все в батон или шефу нужен поднос? – перебил их Руди, держа в руке только что поджаренную колбасу.

– Как обычно, – сказал Юханссон. – Возьми булку, удали мякиш, положи внутрь колбасу, кислую капусту и горчицу, – добавил он, а потом снова повернулся к коллеге, некогда работавшему под началом его лучшего друга: – На чем мы остановились?

– Ярнебринг, Бу Ярнебринг.

– Точно, – сказал Юханссон, явно переборщив с ударением, как бывает, когда человек потерял нить разговора и усиленно пытается вспомнить, о чем же шла речь. – Ярнебринг, да. Он пенсионер, как и я, ушел в шестьдесят пять, год назад. Живем не тужим. Мы регулярно встречаемся и рассказываем друг другу старые байки о наших подвигах.

– Шеф, передавайте ему привет от Патрика Окессона, от Петво. Нас было двое с таким именем в группе, и я пришел туда последним, поэтому Ярнис перекрестил меня, чтобы избежать напрасных ошибок в рискованных ситуациях.

– Похоже на Ярнебринга, – усмехнулся Юханссон. Он кивнул, забрал сдачу, а также свою минеральную воду и колбасу. А потом кивнул снова, поскольку не знал, о чем еще говорить. – Берегите себя, парни, – наконец добавил он. – Насколько я понимаю, сейчас все совсем не так, как в мое время.

Все кивнули в ответ неожиданно серьезно, а их шеф снова продемонстрировал ветерану свое уважение, подняв руку к коротко стриженной голове.


«В мое время тебя уж точно выперли бы, отдай ты честь без фуражки», – подумал Юханссон, когда не без труда забрался на водительское сиденье, поместил бутылку в специальную выемку справа от него и переложил колбасу из левой в правую руку.

В это мгновение, казалось, кто-то ударил его сзади по голове. Но это был не обычный предвестник ноющей головной боли, сейчас она внезапно пронзила весь затылок. Уличный шум стал нечетким, трудно различимым и вскоре совсем исчез, тьма застлала ему глаза, сначала правый, потом левый, словно кто-то задернул приоткрытые на три четверти занавески. Его рука онемела, пальцы разжались, и он уронил колбасу между сиденьями.

А потом его окружили темнота и безмолвие.

2

Вечер понедельника 5 июля – вторая половина среды 7 июля 2010 года

Ларс Мартин Юханссон все еще оставался без сознания. Сразу после полуночи, когда состояние бывшего шефа ГКП стабилизировалось, его перевели из реанимации в нейрохирургическое отделение на случай, если возникнут какие-то осложнения и придется делать операцию.

В греческой мифологии сном заведует бог Гипнос, брат-близнец Танатоса, демона смерти, сын Нюкты, богини ночи, но никто из них, даже Нюкта, не имел сейчас отношения к Юханссону, поскольку он пребывал в бесчувственном состоянии. Конечно, он реагировал на свет чисто физиологически, когда кто-то в белом халате подходил к его кровати, чтобы поднять ему веко и посветить в глаз, но поскольку он без сознания, какое это имеет значение.

Гипнос не его бог, ведь Юханссон не спит, и никакие сны, конечно, не мучают его или, пожалуй, не способны облегчить его страдания. Сновидения требуют присутствия людей и событий, а при отсутствии подобного нельзя обойтись неразумными животными или неодушевленными предметами вроде рыболовной снасти под названием «паук», пусть даже неправильного цвета, или, пожалуй, санок, на которых ты катался ребенком. Опять же, все сны прежде всего требуют работы мозга, они не могут возникать сами по себе, а мозг у Юханссона сейчас молчит.

Танатос также не властен над ним, поскольку Юханссон жив, он дышит и его сердце бьется. Пусть ему и необходимы вспомогательные средства для стабилизации сердечного ритма, снижения кровяного давления и разжижения крови. Они снимают боль, усыпляют и успокаивают его – все эти иглы, провода, трубки и шланги, прикрепленные к его телу. Но в любом случае он жив и сейчас пребывает у Нюкты, в ночи и тьме. Впрочем, какая разница, ведь он понятия не имеет об этом. И даже хорошо, поскольку Нюкта не самая приятная женщина даже в мифологическом смысле. Помимо всего прочего, она также покровительствует мести, но у какого нормального человек есть зуб на Ларса Мартина Юханссона?

Возможно, все-таки Гипнос ближе всех к нему. На античных вазах и прочих предметах той эпохи его обычно изображали молодым человеком с цветами мака в руке, и в любом случае это показывает, что даже очень древние греки знали то, до чего медицина и международная наркопреступность дошли только две тысячи лет спустя. И даже если бы Юханссон понимал, что сейчас прокапывают в его вены, он наверняка просто кивнул бы в знак согласия. Какая разница. Юханссон – без сознания. Он не мертв, не спит и уж точно не видит снов, и ни о каких кивках с его стороны не может быть и речи, и свет и тьма тоже сейчас не играют для него никакой роли.

3

Вторая половина среды 7 июля 2010 года

Все началось с ноющей боли в затылке и ощущения света, и он внезапно пришел в себя. Обнаружил, что лежит в кровати и, вероятно, спал на правой руке, поскольку она онемела. Пальцы плохо слушались, и ему стоило труда сжать кулак. Сбоку от него сидела женщина в белом халате со светлыми, коротко подстриженными волосами. Из большого кармана у нее на груди выглядывал стетоскоп в качестве дополнительной подсказки о роде ее занятий в этой жизни.

«Что, черт возьми, происходит?» – подумал Юханссон. – Что происходит? – спросил он женщину в белом халате.

– Меня зовут Ульрика Стенхольм, – ответила она и посмотрела на него, немного наклонив голову. – Я – заместитель главного врача Каролинской больницы, и ты попал в мое отделение. Для начала я хотела бы спросить, помнишь ли ты, как тебя зовут.

Она улыбнулась и кивнула дружелюбно, как бы стараясь смягчить свой вопрос.

– Как меня зовут? – переспросил Юханссон.

«Так что же, черт возьми, происходит?»

– Как тебя зовут. Ты помнишь?

– Юханссон, – ответил Юханссон. – Меня зовут Юханссон.

– А дальше?

Новый кивок, снова дружелюбная улыбка, наклон головы, однако она не сдается.

– Юханссон. Ларс Мартин Юханссон, – ответил Юханссон. – Если тебя интересует мой личный код, у меня в бумажнике лежат водительские права. Я имею привычку носить его в левом кармане брюк. А что, собственно, случилось?

Значительно более широкая улыбка появилась на лице женщины у его кровати.

– Ты лежишь в отделении неврологии Каролинской больницы, – ответила она. – В понедельник вечером у тебя образовался тромб в сосуде мозга, и поэтому ты попал сюда.

Голова блондинки с короткой стрижкой на длинной худой и абсолютно гладкой шее в очередной раз меняет положение.

– Какой день сегодня? – спрашивает Юханссон.

«Ей наверняка не больше сорока», – приходит ему на ум.

– Сегодня среда. Время пять пополудни, и ты оказался у меня в отделении менее двух суток назад.

– Где Пия? – спрашивает Юханссон. – Это моя жена.

Внезапно он вспомнил, что сидел в своем автомобиле, и почувствовал сильное беспокойство, причину которого не мог объяснить.

– Пия в пути. С ней все хорошо. Я разговаривала с ней четверть часа назад и рассказала, что ты вот-вот очнешься, поэтому она едет сюда.

Сейчас доктор Стенхольм довольствовалась двумя кивками. Как бы в подтверждение своих слов.

– Значит, с ней все хорошо? Мне помнится, я сидел за рулем, – добавил он. Неизвестно откуда появившееся сильное беспокойство сейчас пошло на убыль.

– Ты был в машине один. Твоя жена находилась в деревне, и мы позвонили ей, как только ты поступил по скорой. Потом она находилась возле тебя по большому счету постоянно. И, как я уже говорила, с ней все хорошо.

– Расскажи, – попросил Юханссон, – что со мной случилось.

– Если, по-твоему, ты в состоянии слушать, то…

Новый кивок с серьезной и вопрошающей миной.

– Рассказывай. Я нормально себя чувствую. Лучше, чем когда-либо. Как жемчужина в золоте, – добавил он на всякий случай.

«Что, черт возьми, происходит?» – подумал Юханссон, поскольку неожиданно испытал странное возбуждение.

– Я, должно быть, спал на руке, – добавил он, хотя уже догадался, почему не в состоянии приподнять ее над одеялом.

– Мы вернемся к этому, – заверила она. – Позднее. Тебе не стоит волноваться. Совместными усилиями, твоими и моими, мы наверняка приведем твою руку в порядок.



4

Вечер понедельника 5 июля – вторая половина среды 7 июля 2010 года

То, что у Юханссона проблемы, заметил водитель автобуса пикета. Выбравшись из кабины размять ноги, он увидел, что голова Юханссона неподвижно покоится на руле, а когда открыл дверь со стороны водительского сиденья с целью посмотреть, чем он может помочь, находящийся без сознания Юханссон вывалился наружу и чуть не ударился головой об асфальт. К счастью, коллега успел в последний момент перехватить его.

Потом события развивались очень быстро. По рации сообщили, что скорая задержится по крайней мере на пять минут, но, поскольку на практике это обычно означало вдвое дольше, а командир пикета и мысли не допускал, что одна из легенд шведской полиции умрет прямо у него на руках, Юханссона просто подняли в автобус и положили на полу, а потом завели мотор, включили сирену и мигалку и на полной скорости помчались в сторону Каролинской больницы. И пусть такая транспортная услуга не совсем укладывалась в служебные инструкции, но речь шла о коллеге в беде, а значит, обо всех правилах и наставлениях можно забыть.

По прямой до отделения скорой помощи было не более километра. Маршрут выбрали самый короткий, и уже через две минуты машина затормозила перед входом. При мысли о той жизни, которой он жил, и всей степени угрожавшей ей опасности явление Юханссона получилось логичным и величественным. В окружении парней из пикета и больничного персонала его пронесли на носилках прямо в отделение интенсивной терапии, мимо всех обычных граждан, сидевших и лежавших в ожидании своей очереди с непонятными болями в груди, сломанными руками, вывихнутыми ногами, прострелами в ушах, аллергиями и обычными простудами.

Затем все двинулось по накатанным рельсам, и четыре часа спустя, после принятия всех неотложных мер и когда диагноз по большому счету стал ясен, его перевели в нейрохирургию.

– Я разговаривала с моим коллегой, дежурившим в понедельник вечером, – сказала докторша. – Он общался с твоими сослуживцами, доставившими тебя к нам. И здесь все на ушах стояли, да будет тебе известно.

Она кивнула и еле заметно улыбнулась.

– На ушах?

– Кто-то узнал тебя и вообразил, что тебе выстрелили в живот.

– Выстрелили? В живот?

– У тебя рубашка была перепачкана в кислой капусте и горчице. Кто-то посчитал, что это торчат твои кишки. Да к тому же все эти полицейские возле тебя, конечно.

Сейчас она выглядела еще более радостной.

– Боже праведный, – сказал Юханссон. – Придумают же люди.

– Ты явно отключился перед колбасным киоском на Карлбергсвеген. Прежде чем успел запихать в себя всю вредную для здоровья еду, которую купил там. Кислую капусту, горчицу, жареную булку, жирную толстую сосиску и еще не знаю что.

«О чем это она? – подумал Юханссон. – Наверное, речь идет о заведении Гюнтера». Он ведь остановился поесть лучшей в Швеции жареной колбасы. Разговаривал с несколькими молодыми коллегами. Сейчас он вспомнил это. Память вернулась к нему.

– Один мой товарищ умер, стоя в очереди у этого киоска. У него случился инфаркт. Он в основном питался такой едой, хотя сам был врачом.

Сейчас она наклонила голову набок с серьезной миной.

– Кислая капуста, – сказал Юханссон. – Что в ней плохого? Она же дьявольски полезна.

– Я скорее имею в виду сосиску.

– Послушай, – сказал Юханссон, который почувствовал, что внезапно разозлился по непонятной причине, одновременно с тем, как у него по-настоящему заболел затылок. – Если бы не сосиска, о которой ты говоришь, я был бы уже мертв.

Докторша довольствовалась кивком и еще больше наклонила голову набок. Но ничего не сказала.

– Не остановись я и не возьми ее, сидел бы в машине на пути в деревню, когда все случилось, и тогда последствия могли оказаться просто ужасными. И в худшем случае не только для меня.

– Мы вернемся к этому позднее, – сказала она, наклонилась вперед и похлопала его по отказывающейся подчиняться руке.

– У тебя есть зеркало? – спросил Юханссон.

Ей, вероятно, задавали этот вопрос раньше. Она кивнула, сунула руку в карман своего белого халата, достала маленькое зеркальце и вложила его в протянутую левую ладонь Юханссона.

«Ты плохо выглядишь, Ларс Мартин», – подумал он. Все его лицо как бы сморщилось, рот сидел на нем немного кривовато, а под глазами красовалось множество маленьких синих пятен, по форме напоминающих точки размером не больше булавочной головки.

– Точечное кровоизлияние, – сказал Юханссон.

– Петехия, – согласилась докторша и кивнула. – У тебя на минуту остановилось дыхание, но потом один из твоих коллег вдохнул в тебя жизнь снова. Он работал водителем на скорой, прежде чем стал полицейским. Проходил подготовку по оказанию первой помощи.

Да, я согласна с тобой, – продолжила она. – Как ни говори, тебе повезло, что все так случилось.

– Ну и видок у меня, – вздохнул Юханссон.

«Но я жив». В отличие от всех других, у кого он видел похожие пятна под глазами.

– Я полагаю, твоя жена сейчас придет, – сказала врач. – Оставлю вас, поговорите спокойно. Снова загляну к тебе перед сном.

– Знаешь что?

Она покачала головой.

– Ты напоминаешь белку, – констатировал Юханссон.

«Зачем я это сказал?»

– Белку?

– Мы вернемся к этому позднее, – сказал Юханссон.

5

Вторая половина среды 7 июля 2010 года

Его жена Пия прошла прямо к кровати. Ее губы растянулись в улыбке, но глаза были грустными, и, садясь на стул сбоку от койки мужа, она случайно опрокинула его. Не пытаясь поднять, просто оттолкнула его ногой, наклонилась и обхватила Юханссона руками. Крепко обняла и прижала его голову к своей груди. Качала, словно маленького ребенка.

– Ларс, Ларс, – прошептала она. – Ну что ты удумал?

– Ничего страшного, – сказал Юханссон. – Просто какая-то штука образовалась в голове.

В это мгновение у него перехватило дыхание, и он разрыдался. А ведь он никогда не плакал. С самого детства. За исключением похорон его матери несколько лет назад и отца еще пару годами ранее, но тогда ведь у всех были мокрые глаза. Даже старший брат Юханссона закрыл лицо руками. Однако больше Юханссон не плакал никогда. Только сейчас, и, собственно, неясно почему.

«Ты ведь жив. Какого черта распускать нюни?»

Потом он сделал глубокий вдох. Погладил здоровой рукой жену по спине. Обнял ее и прижал к себе.

– Ты не могла бы дать мне носовой платок, – попросил Юханссон.

«Что, черт возьми, происходит?» – подумал он.


Затем он снова стал самим собой. Высморкался как следует, несколько раз, остановил руку жены, когда она попыталась вытереть ему глаза, провел тыльной стороной ладони по лицу. Попробовал улыбнуться перекошенным ртом. У него внезапно прекратила болеть голова.

– Пия, дорогая, любимая моя, – сказал Юханссон. – Все хорошо. Я чувствую себя как жемчужина в золоте, лучше некуда, опять буду прыгать, как молодой, когда вернусь домой.

Только тогда она улыбнулась ему снова. В этот раз и губами, и глазами, наклонилась вперед, сидя на стуле.

– Знаешь, – продолжил Юханссон, – если я немного подвинусь, то сможешь прилечь рядом со мной.

Пия покачала головой. Сжала его здоровую руку, погладила ту, которая не спала, а только казалась спящей.

Ему, как никогда ранее, хотелось побыть в одиночестве, и он взял с жены обещание, что она поедет в их городскую квартиру. Пообщается со всеми, кто сейчас беспокоился совершенно напрасно. Постарается хорошенько выспаться и вернется только ближе к вечеру на следующий день.

– Когда вся компания в белых халатах перестанет издеваться надо мной, – объяснил Юханссон. – Чтобы мы могли поговорить в тишине и покое.

– Хорошо, – сказала Пия, наклонилась, взяла его за затылок, хотя обычно именно он так делал, и поцеловала. Кивнула и ушла.

«Ты жив», – подумал Юханссон, и хотя у него снова заболела голова, он испытал радость, неожиданно, не понимая ее причины, несмотря на боль.


Потом он спал. Боль в голове утихла. Кто-то прикоснулся к его руке, женщина, явно не старше тридцати. Она кивнула в направлении подноса с едой, который поставила рядом с его кроватью. И улыбнулась ему темными глазами и ртом.

– Если хочешь, я помогу тебе, – предложила она.

– Никаких проблем, – сказал Юханссон. – Я справлюсь сам. Дай мне только ложку.

Полчаса спустя она вернулась. За это время Юханссон попробовал вареной рыбы (две ложки), белого соуса (пол-ложки), кисель из ревеня (три ложки) и выпил целый стакан воды.

Когда она снова появилась рядом с ним, он притворялся спящим, и явно успешно, поскольку уже думал о заведении Гюнтера, самом лучшем колбасном киоске в Швеции, и чувствовал изумительные ароматы, обычно встречавшие его за несколько метров до окошка.


Позже другая молодая женщина в белом халате опустошила его судно, в то время как он пообещал себе в следующий раз добраться до туалета. Как всякий нормальный человек, и пусть даже ему придется прыгать туда на одной здоровой руке.

Затем Белка снова навестила его.

– Один прямой вопрос, – сказал Юханссон. – Сколько тебе лет?

Спросил главным образом затем, чтобы предотвратить любые попытки разговоров о его вкусовых пристрастиях и общем плачевном состоянии.

– Сорок четыре, – ответила она. – Почему ты спрашиваешь, кстати?

– Ульрика Стенхольм. Я обещаю и могу гарантировать: ни одна душа не узнает, что тебе больше сорока. Относительно Белки… Мы вернемся к этому в другой раз.

Затем он снова спал.

Сначала беспокойным сном, и у него опять заболела голова. Но потом Гипнос, вероятно, приложил руку к этому делу (у него осталось смутное воспоминание о том, как кто-то ходил у его кровати и трогал какую-то из трубок, ведущих от штатива с капельницами над его головой), поскольку боль прошла и он стал видеть сны.

Приятные до ужаса. Более чем все иное смягчающие его головную боль. Обо всех тех белках, которых он застрелил, когда еще мальчишкой жил у своей мамы Эльны и папы Эверта в усадьбе в Онгерманланде. Как все началось с того, что дядька мамы Густав сидел у них дома на диване в кухне и жаловался по поводу своего ревматизма. По словам Густава, ему мог помочь только жилет, сшитый из беличьих шкурок мехом внутрь.

– Я могу устроить это для маминого дяди, если он хочет, – предложил Ларс Мартин Юханссон. Он восседал на табурете рядом с ящиком с дровами и был в три раза меньше всех других присутствующих.

– Очень мило с твоей стороны, Ларс Мартин, – сказал дядя матери. – Ты можешь взять мою мелкашку, и тебе не придется мучиться с пневматической винтовкой, которую ты получил от отца на Рождество.

– Угу, – согласился папа Эверт. – Парень очень хорошо стреляет, так что все устроится. Дай ему свою пукалку, и будет тебе жилет.


Так все и началось с белками, как в действительности, так и во сне, – с предложения дяди матери, одобренного папой Эвертом, и прошло целых шестьдесят лет, прежде чем он встретился с доктором Ульрикой Стенхольм, пробудившей его детское воспоминание. А ей самой было сорок четыре года от роду, хотя она не выглядела даже на сорок.

6

Ночь между средой 7 июля и четвергом 8 июля 2010 года

Юханссон видит сны о застреленных им белках. О жилетке из них, которую он всего через год обеспечил дяде своей матери Густаву. Конечно, он сжульничал немного с летними и зимними шкурками, но его мама Эльна, исполнявшая роль скорняка, сказала, что в этом нет ничего страшного. Надо только расположить зимние со стороны больной спины, и все будет нормально, во всяком случае, если ей верить.

За первый год он настрелял целых пятьдесят штук, поскольку, как и все другие в родне, мамин дядюшка был широк в плечах. На сам выстрел уходило менее минуты. Но гораздо больше времени он наблюдал за зверьками.

Шустрыми, с маленькими черными блестящими глазками, головкой, которая вертелась во все стороны, пока они бегали вверх и вниз по стволам. Видел, они могли внезапно замереть на полушаге, независимо вниз или вверх головой, и наклоняли ее под разными углами, и крутили шеей, и смотрели на все и всех и даже на него. Любопытными, настороженными глазками, маленькими и черными, как перчинки. Хотя он уже держал зверьков на прицеле и собирался спустить курок, они все равно обычно сидели неподвижно, склонив голову набок. Потом он нажимал на спуск. Раздавался тихий хлопок мелкашки, и еще одна белка прощалась с жизнью.

В нескольких случаях его добыча застревала на ветке по пути вниз. И, поскольку он тогда был еще небольшого роста, ему приходилось стаскивать зверька при помощи длинной крючковатой осиновой или березовой ветки. А когда подрос и его руки стали столь же крепкими, как у старшего брата Эверта, он обычно взбирался вверх по стволу за ними. Никаких проблем. А если зимой сосны становились скользкими из-за покрывавшего их местами льда и снега, проделывал то же самое уже с помощью куска веревки, обвязывая его вокруг ствола и своей талии, и финского ножа в правой руке, чтобы обеспечить лучший захват.

Но в один прекрасный день он просто прекратил стрелять в зверьков. В их маленькие, постоянно двигающиеся головки, черные глазки, которые могли смотреть на него даже в то самое мгновение, когда он вдавливал спуск. Казалось, не понимая, что они видят свою смерть. С таким же любопытством, как смотрели на все другое. Всего несколько часов в сумме ушло на то, чтобы умертвить десятки их. И десятки часов в промежутке он просто сидел и наблюдал за ними.

Много лет спустя совсем в другой жизни он встретился с Ульрикой Стенхольм. Неврологом Каролинской больницы, с коротко подстриженными светлыми волосами, абсолютно гладкой шеей и без намека на коричневую шерсть или пышный хвост. Ни в коей мере не похожую на белку, за исключением ее манеры наклонять голову, когда она смотрела на него.

Наконец он проснулся. Попытался приподнять правую руку над одеялом, но безуспешно. Она все еще спала, хотя у него самого ото сна не осталось и следа. Его мучила жажда, но, потянувшись за стаканом с водой, он опрокинул его, а когда собрался вызвать ночную медсестру, уронил пульт, предназначенный для этой цели.

– Что, черт возьми, происходит! – заорал он. Именно так, слово в слово.

И тогда сестра вошла, дала ему стакан воды, похлопала по правой руке, пусть та еще не проснулась, открыла одну из капельниц, а потом он снова спал. Без сновидений на сей раз.

7

Четверг 8 июля – вторник 13 июля 2010 года

В четверг он сходил в туалет. Конечно, с помощью мужчины-санитара и палки с резиновым наконечником. Но предложение о каталке, так же как и относительно ролятора, отверг кивком и помочился исключительно самостоятельно. Несмотря на штатив с капельницами, беспомощно висящую правую руку, плохо действующую правую ногу и головную боль. И почувствовал себя счастливым. Настолько счастливым, что в какой-то момент даже всхлипнул. Но на этот раз без слез.

– Кончай распускать нюни, – пробормотал он вслух самому себе. – Ты же, черт побери, идешь на поправку.

Иначе и быть не могло, поскольку им занимались вплотную, с использованием самых современных достижений медицины. В течение следующих дней кровать с Юханссоном возили по всевозможным отделениям, снимали его с нее и возвращали назад, опутывали новыми проводами, подводили к нему новые трубки и шланги, снова и снова брали у него кровь, опять и опять просвечивали его рентгеном, когда он, лежа на специальном столе, перемещался на нем вперед и назад в большой трубе. Его исследовали вдоль и поперек. Кроме того, светили ему в глаза, нажимали на тело в разных местах, сгибали его руки и ноги под различными углами, стучали по коленям маленьким металлическим молотком, чтобы сразу после этого провести его рукояткой ему по подошвам или колоть его тонкими иголками. Везде и по большому счету постоянно.

Он познакомился со специалистом по лечебной медицине, и она показала ему самые простые начальные упражнения. И уверяла, что скоро они «совместными усилиями», буквально так сделав ударение на этих словах, «позаботятся о том, чтобы к его правой руке вернулись чувствительность, подвижность и сила, а правая нога действовала так же хорошо, как и раньше». А если говорить о лице, то оно уже возвращается к своему исходному облику. Более или менее самостоятельно, каким-то чудесным образом. Вдобавок она принесла с собой несколько брошюр, которые он мог почитать, а также маленький красный резиновый мяч в качестве тренировочного средства. Ему надо сжимать мяч правой рукой. И если у него сейчас нет никаких вопросов, ничего страшного, ведь им предстоит снова встретиться на следующий день.

Ульрика Стенхольм уехала в отпуск. Всего на несколько дней, так что ему не стоит беспокоиться по этому поводу. Пока же им занимались ее коллеги. Молодой интерн, пакистанец по происхождению, и крашеная блондинка средних лет с большим бюстом. Она перебралась в Швецию из Польши двадцать лет назад и по большому счету всю жизнь работает кардиохирургом. Однако никто из них никоим образом не напоминает белку.


Супруга Пия навещает его каждый день. Будь на то ее воля, она переехала бы к нему в палату, но Юханссон отговорил это делать. Одного визита в день вполне достаточно, а если случится что-то, требующее поменять такой график, она сразу узнает об этом. Он старательно уходит от любых вопросов относительно состояния его здоровья. Ему лучше с каждым днем. Скоро он станет точно таким, каким был всегда, и вообще нет причин для беспокойства.



Как она сама чувствует себя, кстати? Пусть пообещает ему беречь себя. Не могла бы она принести его мобильный телефон, ноутбук и книгу, которую он читал, когда все случилось? Название он забыл, но она лежит у него на тумбочке в летнем домике. Пия делает, как он говорит. Однако книга, которую он ранее успел осилить до половины, если судить по закладке в ней, так и остается нетронутой. Оказывается, он понятия не имеет, о чем там идет речь. А начать ее снова не в состоянии. Не сейчас, позднее, пожалуй, когда он снова станет самим собой.

В выходные приходят его дети, сначала дочь и зять, потом сын и невестка. Внуков им пришлось оставить дома, хотя он даже и не заикался об этом. Взамен они передают ему послания и подарки от них.

Старшая (ей уже исполнилось семнадцать, и весной она должна окончить гимназию) написала ему длинное письмо, где призывает «лучшего в мире деда» завязывать со стрессами, вести спокойный образ жизни и больше отдыхать, «не реагировать на всякую ерунду», «не принимать все слишком близко к сердцу». Для придания большего веса своим словам она прислала также книгу по медитации и пиратскую копию компакт-диска с лучшими композициями медитативной музыки.

Ее младшая сестренка передала сделанный ею рисунок. На нем Юханссон с перебинтованной головой лежит в кровати, окруженной людьми в белых халатах. Но выглядит он радостным и раздает указания, а сама она желает дедушке «быстрее поправиться».

Их кузен, который на два года моложе младшей из внучек, напел ему на мобильный телефон песенку тонким мальчишеским голоском и передал половину своих субботних сладостей. Банановую пастилу в шоколаде и мармелад, липкие от детских ручек после определенных сомнений, судя по всему. Два его младших брата-близнеца в виде исключения потеснились на одном листе, нарисовали человечков и нечто, вероятно, по их замыслу, изображавшее солнце.

Для близких он любимый супруг, отец, дедушка, а для него лучше, если бы они сейчас оставили его в покое, не видели в нынешнем беспомощном состоянии, лишили сомнительного удовольствия наблюдать жалость и беспокойство в их глазах.

Попытки прочих любимых и дорогих навестить его Пия пресекла в корне. Ярнебринга, который звонит по большому счету постоянно, старшего брата, достающего его по телефону каждое утро и вечер и, кроме того, испытывающего острую нужду обсуждать с ним их дела. Всех других родственников, друзей, знакомых и бывших коллег, желающих знать о том, как обстоят дела.

– Тебе не сладко приходится, дорогая, – говорит Юханссон и гладит жену по руке. – Но скоро все закончится. Я собираюсь попроситься домой в понедельник, сразу после выходных.

– Мы вернемся к этому позднее, – отвечает Пия со слабой улыбкой.

Поскольку он слышал данную реплику раньше, то знает, что в понедельник в любом случае ничего не получится.

Хотя ему и становится лучше и лучше. Количество шлангов, трубок, проводов и уколов уменьшилось наполовину. Головная боль появляется все реже. Он получает почти все свои снадобья в виде разноцветных таблеток, разложенных в маленькие пластиковые чашечки, сам глотает их и запивает водой. А в понедельник старшая медсестра отделения выдала ему собственную переносную таблетницу. Важно научиться правильно обращаться со своими лекарствами, и чем раньше он освоит эту премудрость, тем лучше.

Юханссон показал ее своей супруге в тот же вечер. Маленькую коробочку из красной пластмассы с семью узкими, отдельно закрываемыми отсеками по числу дней недели. И в каждом по четыре ячейки для утра, дня, вечера и ночи, а всего их двадцать восемь. Рассчитанных примерно на десяток таблеток в сутки.

– Медаль – пожалуйста, пенсию – пожалуйста, но сначала – таблетница, – констатировал Юханссон с кривой улыбкой, которая у него сегодня выглядит совершенно натуральной.

– Да, – согласилась Пия. – Значит, ты знаешь, что идешь на поправку.

Потом она улыбнулась и губами, и глазами и выглядела столь же радостной, как и когда в первый раз улыбнулась ему.

«Спасибо, что ты вернулся ко мне».

8

Утро среды 14 июля 2010 года

В среду утром он встретился с Ульрикой Стенхольм, которая принесла исписанный пометками блокнот.

– У тебя с собой мой приговор, – пошутил Юханссон, кивнув на ее записи.

– Если ты в состоянии слушать, то…

– Я готов, – подтвердил Юханссон, и внезапно его захлестнуло сильное и совершенно необъяснимое чувство. На сей раз радостное возбуждение.


Доктор Стенхольм четко и методично излагает суть дела, словно читает лекцию в университете. У него образовался тромб в левом полушарии головного мозга, что привело к «частичному параличу правой стороны», и в результате, помимо всего прочего, «уменьшилась подвижность» его правой руки и снизились чувствительность, подвижность и сила правой ноги. Поскольку он прекратил дышать примерно на минуту, вероятно, мозговая функция также была нарушена на короткое время, но каких-либо необратимых повреждений найти не удалось.

– В кратковременной остановке дыхания нет ничего необычного, и ее могут вызвать самые разные причины, – объяснила Ульрика Стенхольм.

– Я вообще не понимаю, почему это со мной случилось. Я никогда не имел проблем с башкой. Даже почти не пользовался таблетками от головной боли.

«И простата функционирует замечательно», – подумал он, но поскольку это не имело никакого отношения к делу, предпочел промолчать.

– Проблема не в этом, – сказала доктор Стенхольм. – Проблема в твоем сердце.

– В моем сердце, – повторил Юханссон.

«О чем, черт возьми, она говорит? Небольшая одышка порой, при излишних физических нагрузках немного давило в груди, пожалуй сердечко чуточку пошаливало, могла слегка закружиться голова, когда он вставал слишком резко. В общем, ничего сверхъестественного. Обычно, чтобы прийти в норму, хватало нескольких глубоких вдохов и короткого сна днем.

– Твое сердце, к сожалению, не в лучшем состоянии.

Она изменила положение головы и кивнула два раза, чтобы подчеркнуть свои последние слова.

– То есть тромб, в моей черепушке просто некий бонус, – сказал Юханссон.

– Да, пожалуй, можно так сказать. – Она улыбнулась. – Теперь я должна объяснить подробнее.


«Неплохой список», – подумал Юханссон, как только она закончила. Фибрилляция предсердий, нарушение сердечного ритма, увеличение сердца, аневризма аорты… Его мотор работал слишком надрывно и неровно плюс еще какой-то подарок, название которого он не запомнил, и все из-за того, что многовато ел, вдобавок чересчур жирную пищу, мало двигался, имел приличный избыточный вес и высокое кровяное давление, слишком много волновался, и у него зашкаливало содержание холестерина в крови.

– Фибрилляция предсердий – главное зло во всей драме. Из-за нее образуются тромбы, – объяснила доктор Стенхольм, в то время как ее мина не оставляла никаких сомнений относительно наличия и массы других проблем у него в груди.

– И что ты думаешь делать со всем этим? – спросил Юханссон. Сдаваться он точно не собирался. Особенно при мысли обо всех тех налоговых отчислениях на здравоохранение, которые ему пришлось сделать за долгую и нелегкую трудовую жизнь, тогда как симулянты разных мастей обкрадывали его при помощи своих доверчивых врачей.

– Лекарства, – ответила Стенхольм. – Из тех, которые понижают кровяное давление, разжижают кровь, уменьшают холестерин, и ты уже принимаешь их. Но остальное, однако, придется делать самому.

– Скинуть вес, избегать стрессов, начать прогулки, – перечислил Юханссон.

– Видишь, ты все прекрасно знаешь. – Доктор Стенхольм улыбнулась. – Тебе надо начать заботиться о себе. Только и всего, ничего сложного.

– И тогда я доживу до Рождества? – спросил Юханссон. У него стало радостно на душе, давно он не чувствовал себя так хорошо.

С чего бы это?

– Я серьезно, – произнесла Ульрика Стенхольм без намека на улыбку на лице. – Если ты не изменишь свой стиль жизни, и я имею в виду радикальные перемены, то умрешь. Если прекратишь принимать свои лекарства или даже будешь небрежно относиться к ним, боюсь, это случится довольно скоро.

– Но тромб, который проник ко мне в башку, стал просто маленьким бонусом. Поскольку мое сердце внезапно закапризничало и начало доставать меня?

– Он был предупреждением, – ответила она. – И ты еще легко отделался. У меня есть пациенты, получившие более серьезный первый звонок по сравнению с тобой. Проблемы с сердцем, вдобавок, возникли у тебя уже несколько лет назад. Разве твой врач не говорил тебе об этом?

Доктор Стенхольм внимательно посмотрела на него.

– Я регулярно проверяюсь. Ежегодно у меня слушают сердце и так далее, – объяснил Юханссон. – Но мой доктор обычно доволен мной.

– Неужели никогда ничего не говорил?

– Нет, – подтвердил Юханссон. – Только что мне надо меньше волноваться. Но никогда никаких лекарств, ничего такого.

– Странный врач, если хочешь знать мое мнение.

– Ни в коем случае, – возразил Юханссон. – Мы сто лет охотимся вместе. Ходим на лося в местах, где я родился и вырос. Он родом из соседней деревни. Его отец был ветеринаром в Крамфорсе. Сам он изучал медицину в Умео. Обычно осматривает меня, когда мы видимся на сентябрьской охоте.

– Извини за назойливость, но он никогда ничего не говорил о твоем сердце?

– Не-ет, – ответил Юханссон, его уже начало реально утомлять ее нытье, которому, казалось, не будет конца. – При нашей последней встрече он даже восхищался моим хорошим здоровьем. Завидовал мне. Сказал, что я, наверное, счастливый человек.

– Восхищался? И в каком же плане?

«Ладно уж», – подумал Юханссон и решил закончить их совершенно бессмысленный разговор.

– По поводу моего члена и простаты, – объяснил он. – Как он сказал? Буквально, будь у него мой член и моя простата, он был бы счастливым человеком. Он уролог и наверняка знает, о чем говорит. Повидал на своем веку много километров мужских достоинств.

«Ну, довольна? Сама напросилась».

Доктор Стенхольм лишь разочарованно покачала головой. С кислым выражением лица.

– У тебя самой, кстати, есть какие-то вопросы? – спросил Юханссон с невинной миной.

– А если я спрошу о том, что очень меня заинтересовало? «О чем она? И все такая же хмурая», – подумал Юханссон.

– Относительно белки, – догадался он. – Если ты в состоянии слушать.

Его внезапно вспыхнувшая злость уже угасла.


Потом он рассказал ей обо всех белках, застреленных им в детстве. О том, как они двигают головой. О тех сотнях часов, которые он просидел, наблюдая за ними. И что она для обычного наблюдателя, не имеющего его опыта в данной области, никоим образом не напоминает белку.

– У меня, наверное, что-то вроде нервного тика.

Ульрика Стенхольм кивнула в подтверждение своих слов.

Сейчас ее настроение явно улучшилось. Она даже улыбнулась, но голову держала прямо.

– Вообще-то я хотела спросить о другом. Это касается не тебя лично, а твоей работы. Твоей прежней работы, – объяснила она. – Решила воспользоваться случаем, пока мы с тобой наедине. У меня есть один вопрос.

Юханссон кивнул.

– Ты в состоянии выслушать? Это долгая история.

– Я слушаю, – сказал Юханссон.

Так это началось для Ларса Мартина Юханссона. Поскольку для других участников событий все произошло гораздо раньше.

9

Утро среды 14 июля 2010 года

Долгая история. Длинная прелюдия. Масса вопросов, последовавших потом. Хотя предмет ее интереса оказался довольно простым. Помнит ли он убийство Жасмин Эрмеган? Ей было всего девять лет, когда ее изнасиловали и убили.

Но сначала была прелюдия, к сожалению, слишком длинная и путаная, по его мнению.


У Ульрики Стенхольм была сестра Анна, тремя годами старше ее, которая была прокурором и в профессиональном плане почитала Ларса Мартина Юханссона как идола. И рассказывала множество историй о нем своей младшей сестренке Ульрике.

– Она работала у тебя несколько лет в ту пору, когда ты занимал руководящий пост в СЭПО[2]. По ее утверждению, ты умеешь видеть сквозь стену. У тебя нет необходимости подкрадываться и пытаться заглянуть в приоткрытую дверь.

– Так, в принципе, и должно быть, – заметил Юханссон. «За кого она меня, собственно, принимает? И ее сестру я совсем не помню, – подумал он. – А видеть сквозь стену… Положение обязывало. Был шефом по оперативной работе. Не каким-то рядовым бюрократом».

– Нашего отца звали Оке Стенхольм. Он был священником и пастором в приходе Бромма, – продолжала Ульрика. – Речь, собственно, о нем. Он умер этой зимой, перед самым Рождеством. Ему было восемьдесят пять лет, когда рак забрал его. К тому времени он, конечно, давно отдыхал на пенсии. Вышел в восемьдесят девятом. В шестьдесят пять лет.

Юханссон почувствовал быстро растущее раздражение.

«И что мне с этим делать?» – подумал он.

– Я немного волнуюсь, – сказала Ульрика Стенхольм и нервно мотнула головой. – Но постараюсь перейти к самой сути. Мой папа за пару дней до смерти рассказал, что одно дело мучило его очень много лет. Одна из его прихожанок, исповедуясь, сообщила ему, что знает, кто убил маленькую девочку. Ее звали Жасмин Эрмеган. Ей было девять, когда все случилось, и она жила в приходе Бромма. Однако женщина, исповедовавшаяся ему, заставила моего отца пообещать ничего никому не рассказывать, а поскольку речь шла о таинстве покаяния, не возникло никаких проблем. Как ты наверняка знаешь, священники обязаны строго хранить тайну исповеди без каких-либо исключений, в отличие от твоих и моих коллег. Но это ужасно мучило его, ведь преступника так и не нашли.

«Не история, а темный омут какой-то», – подумал Юханссон, и ситуация нисколько не улучшилась оттого, что у него внезапно заболела голова.

– Меня интересует, куда мне с этим пойти…

– Дай мне бумагу и ручку, – перебил ее Юханссон, щелкнув пальцами левой руки. – «И зачем мне это нужно сейчас», – мелькнула мысль. – Подожди, – сказал он. – Лучше, если ты будешь писать. Запиши. На новой странице. Как ты говоришь, звали жертву? Ну, ту, девятилетнюю. Она еще жила в приходе твоего отца.

– Жасмин Эрмеган.

– Запиши, – распорядился Юханссон. – Давай действовать таким образом. Жертва, двоеточие. Жасмин Эрмеган, девять лет, проживала в приходе Бромма.

Ульрика Стенхольм кивнула и написала. Закончив, подняла глаза и кивнула снова.

– Когда это случилось?

«Вряд ли ведь недавно?»

– В июне 1985-го, так писали в газетах несколько недель назад. Там был большой репортаж в связи с тем, что минуло двадцать пять лет со времени трагического события.

– Подожди-ка, – остановил ее Юханссон. – Когда в июне? В июне 1985-го? – уточнил он на всякий случай.

«Давно я не разговаривал с таким бестолковым источником», – с раздражением подумал Юханссон. Ситуацию усугубляла чертова головная боль, и вдобавок он был пенсионером и пациентом, который, как считалось, должен воспринимать все с абсолютным спокойствием.

– Она исчезла вечером в пятницу 14 июня 1985-го. Неделю спустя девочку нашли убитой, ее изнасиловали и задушили в канун Янова дня. Именно 21 июня восемьдесят пятого года ее и нашли. Убийца закопал тело в лесу недалеко от Сигтуны. Упаковал в ужасные черные полиэтиленовые мешки.

– Подожди, подожди, – перебил Юханссон. – Какой день сегодня?

В его голове оказалась по этому поводу абсолютная пустота, ставшая для него неприятным сюрпризом.

– Среда, – ответила Ульрика Стенхольм. – Сегодня среда.

– Не то, – сказал Юханссон. – Какая дата?

– Сегодня 14 июля. Среда, 14 июля 2010.

– И сколько же, получается, прошло? – спросил Юханссон. – С тех пор, как ее нашли?

– Двадцать пять лет и три недели, чуть больше. Двадцать пять лет и двадцать три дня, если я правильно подсчитала.

– В таком случае срок давности истек. – Юханссон пожал плечами, и даже правое неожиданно подчинилось. – Я здесь бессилен. Тот, кто сотворил это, может делать вид, что ничего не произошло, а я не в праве даже говорить с ним об этом деле.

– Но закон относительно срока давности отменили. Риксдаг не далее как весной. Теперь он не распространяется на убийства. Смерть Улофа Пальме, например. Его дело никогда не закроют.

– Послушай меня, – сказал Юханссон. «Как она меня достала», – подумал он. – Срок давности для убийств и ряда других преступлений, которые наказываются пожизненным заключением, отменили с 1 июля этого года. Ригсдаг, конечно, принял такое решение весной, но оно вступило в законную силу только 1 июля. И не касается убийств, срок давности по которым к тому моменту уже истек. Они умерли и похоронены навечно. Ты можешь поговорить со своей сестрой-прокурором, если не веришь мне.

– Да, но как же тогда Пальме?

– Поскольку Пальме убили в феврале восемьдесят шестого, его дело еще не закрыли по этой причине, и оно подпадает под данное изменение. По нему не существует срока давности. Жасмин, о которой ты говоришь, убили в июне восемьдесят пятого, и по ней срок давности уже истек, и решение риксдага ее не касается. Надеюсь, ты понимаешь разницу.

– Но это ведь ужасно! – воскликнула Ульрика Стенхольм. – Предположим, что удастся разоблачить убийцу. Предположим, кто-то из твоих коллег найдет виновного в смерти Жасмин. Предположим, это случилось бы сегодня. Тогда вам пришлось бы просто отпустить его. Вы ничего не смогли бы сделать.

– Точно, – подтвердил Юханссон и кивнул. – Точно, – повторил он на всякий случай, поскольку юриспруденция, похоже, не была сильной стороной Ульрики Стенхольм.

– Но это же действительно ужасно, – повторила Ульрика Стенхольм. – Несмотря на тесты ДНК и все такое, чем мы сейчас располагаем.

– Ну конечно, просто дьявольщина какая-то, – согласился Юханссон, который, непонятно почему, пришел в очень хорошее расположение духа. – Да, и знаешь, что еще хуже? – спросил он.

– Нет.

Она покачала коротко подстриженной белокурой головой.

– То, что этот чертов тромб не образовался у меня полгода назад. Это непорядочно с моей стороны. Ведь тогда у нас хватило бы времени разрешить данную проблему. До того, как по ней истек срок давности. Опять же, ты могла бы поговорить с кем-то из моих коллег вовремя. Или твой отец-пастор сделал бы это. Или тот, кто убил Жасмин, мог бы любезно подождать пару недель, прежде чем лишить жизни бедную девочку.

– Извини меня, – сказала Ульрика Стенхольм совершенно искренне. – Мне не следовало мучить тебя…

– Да не об этом речь, – проворчал Юханссон. – Тот источник информации, женщина, исповедовшаяся твоему отцу, она знала, кто убил Жасмин…

– Да…

– Как ее звали? Источник информации, я имею в виду.

– Не знаю, этого он так и не сказал. Папа же был связан тайной исповеди.

– Но черт побери! – выругался Юханссон.

«О чем мы тогда говорим?»

– Когда она рассказала все твоему отцу? – все-таки продолжил Юханссон. – Эта женщина.

– Как мне представляется, примерно через год после убийства Жасмин. Вряд ли ведь после лета восемьдесят девятого, поскольку тогда папа закончил служить и вышел на пенсию. И из его слов я поняла, что это была пожилая женщина из его прихода. А также что она рассказала все, исповедуясь моему отцу, будучи сама тяжело больной.

– Но тебе неизвестно ее имя? Ты понятия об этом не имеешь?

– Нет, ни малейшего.

– Откуда тогда ты знаешь, что женщина говорила правду? Она могла иметь проблемы с головой. Или просто хотела привлечь к себе внимание. В этом нет ничего необычного, да будет тебе известно.

– Мой папа, во всяком случае, поверил ей. А он был очень умным человеком. Опять же, ему приходилось слушать всякое, и его было нелегко обмануть.

– Твой отец сказал, что она сообщила ему, кто это сделал?

– Нет, этого он не говорил. Во всяком случае, мне.

– А своему мужу, или сыну, или какому-то родственнику, соседу, товарищу по работе. Кому-то, кого она знала. Никаких намеков ни о чем таком не было?

– Нет. Но я почти на сто процентов уверена, что она рассказала все моему отцу. Назвала имя.

– Откуда ей это было известно? Кто именно убил девочку?

– Не знаю. Мне известно только, что папа поверил ей, и это ужасно мучило его до самого конца.

– О’кей, о’кей, – сказал Юханссон. – Расскажи мне, как все происходило, когда отец поделился с тобой.

«Давай-ка с самого начала. Как все началось для тебя».


Бывший пастор прихода Бромма Оке Стенхольм умер от рака в возрасте восьмидесяти пяти лет в декабре прошлого года. Последние дни дочь находилась при нем неотлучно. Его жена, мать Ульрики, перешла в мир иной десятью годами ранее, а отношения отца с ее старшей сестрой складывались не лучшим образом. Последние годы они даже не разговаривали друг с другом. Поэтому Ульрика была для него единственным близким человеком. А также любимой дочерью.

Последние дни жизни он главным образом спал из-за сильных таблеток, призванных облегчить ему боль. За два дня до своей кончины, однако, он находился в полном сознании в течение нескольких часов и именно тогда поведал ей обо всем.

– Прежде всего он сказал мне, что не принял свою дневную порцию таблеток как раз по этой причине. Хотел сохранить ясный котелок, именно так он сказал, ясный котелок для разговора со мной.

– Ага. – Юханссон кивнул. – И это все?

– Да, – подтвердила Ульрика Стенхольм. – Я прекрасно понимаю, что, по твоему мнению, особенно не с чего начинать. Даже если бы не истек срок давности.

– Не мели чушь, – отрезал Юханссон. – Да будет тебе известно, Ульрика, при расследовании убийства надо оценить ситуацию. Нельзя ныть о том, насколько это трудно и как мало известно, а также молоть похожий вздор. Такой ерундой не занимается ни один настоящий полицейский. Оценить ситуацию и найти в ней повод для оптимизма – вот о чем идет речь.

– Хотя известно не так много…

– Не возражай, – перебил доктора Юханссон. – Давай лучше подведем итог, что нам известно. Записывай, кстати.

Ульрика Стенхольм кивнула, приготовила ручку и блокнот.

– В декабре прошлого года, перед самой своей кончиной, твой отец рассказывает тебе о том, что одна из его пожилых прихожанок поведала ему. Двадцать лет назад, всего через пару лет после смерти Жасмин, исповедуясь, и когда сама она лежала на смертном одре. Все правильно понято?

«Исповедуясь», – Юханссон мысленно посмаковал уже подзабытое слово.

– Да, – подтвердила Ульрика Стенхольм.

– И все? Больше ты ничего не помнишь?

– Нет, – сказала Ульрика Стенхольм.

– Ага, – проворчал Юханссон. – Тогда действительно надо оценить ситуацию, да будет тебе известно.

– Я поняла. Но одна мысль пришла мне в голову, когда я увидела тебя в первое утро. На следующий день после того, как тебя доставили к нам.

– Я слушаю, – буркнул Юханссон.

– Эта история мучила не только моего отца. Но и меня тоже. Особенно в последнее время, когда о ней так много писали в газетах. Потом неожиданно здесь появляешься ты…

– Да?

– Мой папа был глубоко верующим человеком.

– Вполне логично. Для священника, я имею в виду, – заметил Юханссон.

– И я верю, хотя не настолько глубоко, надо признать. Знаешь, что папа, наверное, сказал бы?

– Нет, – проворчал Юханссон.

«Откуда мне знать?»

– Он так говорил всегда, когда происходили непонятные вещи. Странные совпадения и тому подобное, не поддающееся объяснению. Будь то плохое или хорошее.

– Я по-прежнему внимательно слушаю, – сказал Юханссон.

– Тогда папа обычно говорил: «Пути Господни неисповедимы», – продолжила Ульрика Стенхольм.

– Ты извини, но для меня подобное звучит как чистое богохульство.

Неожиданно это произошло снова. Головная боль исчезла. – О чем ты?

– О том, что Господь якобы послал тебе бывшего полицейского, без сознания, с тромбом в голове, с целью помочь разобраться с убийством, совершенным двадцать пять лет назад, по которому уже истек срок давности, поскольку ему не хватило всего лишь пары недель, чтобы попасть под новый закон.

«Если задуматься, это же единственное, что хоть как-то обнадеживает во всей истории», – подумал Юханссон.


Доктор медицины и доцент кафедры неврологии Ульрика Стенхольм сорока четырех лет, хотя не выглядела даже на сорок, никак не отреагировала на его слова, во всяком случае, что касается движения головой.

– Пути Господни неисповедимы, – повторила она.

– Моя проблема в том, что я больше не могу видеть сквозь стену, – сказал Юханссон. – Я с трудом вижу перед собой, да будет тебе известно. И память зачастую подводит меня. На днях мне понадобился час, чтобы вспомнить, как зовут мою невестку. Внезапно меня на секунду посещают злость, радость, грусть и все такое, а я не могу понять причину. Я говорю странные вещи и ужасно ругаюсь. Убийство, о котором ты рассказала, малышки Жасмин я ведь практически не помню. Честно говоря, не помню совсем.

– Это все из-за случившегося с тобой, – сказала Ульрика Стенхольм. – Так происходит со всеми в подобной ситуации, да будет тебе известно. И знаешь что…

Юханссон покачал головой.

– Поскольку мы говорим о тебе, я почти полностью уверена, что все это пройдет.

– И рука тоже? – спросил Юханссон.

– И рука тоже, – подтвердила доктор Стенхольм и кивнула. Потом она поднялась, кивнула снова и похлопала его по здоровой руке.

– Береги себя, – сказала она. – Увидимся завтра.

Только когда она выходила из комнаты, он вспомнил об этом. О самой первой из всех в профессиональном плане естественных мер, которые кто-то как бы стер из его головы.

– Черт! – крикнул Юханссон. – Вернись, женщина.

– Да, – сказала она, останавливаясь у его кровати снова.

– Твой отец, наверное, оставил массу бумаг и записей.

«Старые священники настоящие уникумы в части собирания подобной макулатуры».

– Целые ящики, – подтвердила Ульрика Стенхольм.

– Постарайся найти среди них что-нибудь, – предложил Юханссон.

«Не мне же заниматься подобными поисками».


Потом Ульрика Стенхольм ушла и едва успела закрыть за собой дверь, как он заснул.

«Человек, который когда-то мог видеть сквозь стену», – подумал Юханссон, прежде чем Гипнос взял его за здоровую руку и осторожно увел в темноту. Поманил зеленой маковой головкой, держа ее в своей маленькой белой ручке.

10

Вторая половина среды 14 июля 2010 года

В свои лучшие дни Ларс Мартин Юханссон был известен среди коллег как «человек, способный видеть сквозь стену». А также как ходячая криминальная энциклопедия, когда дело касалось насильственных преступлений. Как только его товарищи по работе сталкивались с какой-нибудь старой историей и не могли разместить ее во времени и пространстве, они обычно для начала обращались к Юханссону. Это, как правило, экономило массу времени для того, кто задавал вопрос (иначе ему пришлось бы долго просидеть перед компьютером), и Юханссон почти всегда был в состоянии помочь, и радовался, что его спросили, и отвечал со всеми деталями. Кроме того, он обладал отличной памятью на цифры и зачастую даже вспоминал регистрационный номер дела, интересовавшего его коллегу.

Сейчас что-то случилось в его голове. Ладно, забыл имя второй жены сына, подобное он еще мог пережить. Вдобавок вспомнил его некоторое время спустя.

Но он никак не мог отыскать в своей памяти убийство Жасмин, которой, согласно полученным сейчас данным, было девять лет от роду, когда ее изнасиловали и задушили, и это удручало его значительно сильнее. И то, что все случилось двадцать пять лет назад, выглядело еще хуже. Убийства той поры, когда он находился в расцвете сил, Юханссон обычно помнил даже лучше, чем случившиеся позднее, а наиболее известные из них знал в малейших подробностях.

В общем, его одолевало сильное беспокойство, почти страх, и не столько из-за забытого знакового преступления, сколько в связи с явным сбоем в голове.

Сначала он собирался позвонить медсестре. Попросить у нее дополнительную таблетку, которая позволила бы ему отключиться от всего на свете, отодвинула на второй план все, мучившее его и не дававшее ему покоя. Чтобы вся подобная дребедень, о чем бы ни шла речь, уже не касалась его.

Но не в этот раз.

– Возьми себя в руки, – громко скомандовал Юханссон самому себе.

«Надо войти в Интернет и посмотреть», – подумал он. Возможно, его Белочка просто-напросто что-то перепутала, и именно поэтому он не мог вспомнить убийство Жасмин. И, подумав так, он сразу же принял решение, но с его реализацией произошла заминка.

Проблемы, проблемы, проблемы. Вроде бы ему и требовалось-то всего лишь взять ноутбук с тумбочки, поместить его перед собой на кровати, поднять крышку и включить, но все приходилось делать левой рукой, тогда как правая только мешала. И в довершение всего, когда прочие преграды остались позади, он обнаружил, что забыл код доступа. Тот самый, с которым не имел проблем еще утром, до того как докторша заглянула в его палату со своей бедой и усложнила ему жизнь. В результате он не смог воспользоваться своим компьютером. Словно только этого и не хватало, чтобы вместе со всем остальным выбить его из колеи.

Но все равно он сделал разрешенное количество попыток. Почувствовал, как пот ручейками побежал по его лбу, снова появилась головная боль, и сердце бешено заколотилось в груди. И было хуже с каждым разом, когда система снова говорила ему «нет».

«Черт, черт, черт», – подумал Юханссон в бессильной злобе. Тогда он набрал телефон Пии. Она сидела на совещании, но ответила сразу, поскольку увидела, кто звонит, и даже не задумываясь над тем, как взволнованно звучал ее голос.

– Ларс, что-то случилось? – спросила она.

– Я забыл мой пароль, – сказал Юханссон.

– Твой пароль?

– Код доступа в компьютер, – объяснил он.

– Боже, как ты меня напугал, – выдохнула Пия.

– Пароль, – повторил Юханссон.

«Чертова баба», – подумал он. Впервые он адресовал такие слова Пии. В первый раз с тех пор, как они встретились больше двадцати лет назад.

– Он записан у меня дома, – пояснила Пия. – Ты получишь его, когда мы увидимся вечером. Я не знаю его наизусть.

– Но, черт побери, женщина, неужели так трудно запомнить какой-то дерьмовый набор букв и цифр? – воскликнул Юханссон в секундном порыве абсолютно немотивированного гнева в отношении той, кого он любил больше всех других и всего иного.

– Ларс, ты никогда не кричал на меня, это не ты, Ларс. Мы оба знаем причину, но, милый, ты не должен кричать на меня.

У него перехватило горло. Тоже всего на секунду.

– Извини, – сказал Юханссон. – Извини, любимая.

Отключил телефон, но недостаточно быстро, поскольку слезы уже текли по его щекам.

Он вытер лицо простыней, и его нисколько не обеспокоило, что ноутбук свалился под кровать. Он вполне мог лежать там, пока кто-нибудь не придет и не подаст его ему. Затем Юханссон сделал три глубоких вдоха, взял мобильник и набрал номер своего лучшего друга. Это не составило особого труда, поскольку он находился в памяти его телефона, и Юханссон справился левой рукой и большим пальцем.

– Ярнебринг, – прозвучало в ответ уже после второго сигнала.

– Привет, Бу, – сказал Юханссон. – Это я.

– Дьявольщина, – прорычал Ярнебринг. – Вот так сюрприз. Как дела у тебя? Судя по голосу, неплохо.

– Я собирался попросить тебя об одной услуге. – У тебя же есть ключи от моей квартиры. Ты не мог бы заехать ко мне и посмотреть пароль моего ноутбука? Я записал его и положил в тайник, ты знаешь.

– Естественно, – буркнул Ярнебринг. – Увидимся через час.

– Я чувствую себя превосходно, кстати, – сообщил Юханссон. – Как жемчужина в золоте.

– Да, у тебя бодрый голос, – констатировал Ярнебринг. – Не бормочешь себе под нос и не заговариваешься.

– Никогда не чувствовал себя лучше, – объяснил Юханссон, которому в голову внезапно пришла идея. Крайне приятная по сравнению со всем другим, валившимся на него сейчас. Плюс лежавший на поверхности настоящий бонус. А не какой-то тромб в башке в качестве добавки к больному сердцу. – Да, еще одно дело. Раз уж ты все равно будешь у меня дома, захвати с собой бутылку шнапса, и потом, не мог бы ты остановиться по пути у Гюнтера, ты знаешь, и купить большую братвурст с кислой капустой и горчицей. Черт с ней, с водой, у меня ее и здесь хватает.

– Ты явно проголодался, – заметил Ярнебринг. – Странная еда для больницы, насколько я понимаю.

– Можешь ты это сделать?

– Само собой, – сдался Ярнебринг. – Колбаса и пароль, шнапс и кислая капуста, мы увидимся через час.


«Мой лучший друг», – подумал Юханссон. Он не собирался распускать нюни. Вытянулся в кровати во весь рост, и ему даже непостижимым образом удалось сложить руки на животе. Никакой головной боли, никакой злости, никакого беспокойства.

«Покой, – подумал Юханссон. – Наконец кто-то смог успокоить душу странника и охотника вроде меня».


Так все продолжилось для Юханссона. И так заново началось для его лучшего друга Бу Ярнебринга. Двадцать пять лет спустя.

Часть вторая

Око за око, зуб за зуб…

Вторая книга Моисея, 21: 24

11

Вторая половина среды 14 июля 2010 года

Ярнебринг выглядел как обычно. Он остановился в дверях палаты Юханссона, сначала обвел ее взглядом, фиксируя каждую мелочь. Точно как при обыске в каком-нибудь наркопритоне. И только потом подошел к кровати друга и сел сбоку от нее. Улыбнулся и покачал головой.

– Ну и видок у тебя, Ларс, – сказал Ярнебринг. – Хотя ты выглядишь гораздо бодрее, чем я предполагал, – поспешно добавил он, поскольку осознал смысл собственных слов.

«Что-то здесь не сходится, – пришел к выводу Юханссон. – Чего-то не хватает». Того, что вряд ли могло поместиться в большом коричневом пакете, который Ярнебринг поставил около его койки. Вдобавок от Ярнебринга пахло одеколоном. Только им, и ничем иным. Он не почувствовал никаких запахов, свидетельствовавших о визите к Гюнтеру.

– Где, черт возьми, моя колбаса? – спросил Юханссон жалобно.

– Послушай, Ларс. – Ярнебринг подался вперед, взял его за плечо большой рукой и крепко обнял. – Ты – мой лучший друг. Я очень рад, что ты жив, да будет тебе известно.

– Я тоже, – проворчал Юханссон. – Но где моя колбаса? И мой шнапс?

– Здесь, – ответил Ярнебринг и высыпал содержимое пакета ему на кровать. – Яблоки, груши, апельсины, бананы, я даже купил для тебя шоколад, горький, исключительно полезный для здоровья.

– И никакой колбасы, – констатировал Юханссон.

– Никакой, и шнапса тоже, – подтвердил Ярнебринг. – Если хочешь доконать себя, обходись собственными силами. В этом я тебе не помощник. Зато я принес пароль твоего компьютера, который ты просил. И как только оклемаешься и оставишь данное заведение, я лично отведу тебя в мой тренажерный зал, чтобы тебя немного привели в порядок.

– Большое спасибо за помощь. С такими друзьями мне не нужны враги.

– Кончай ныть, – сказал Ярнебринг. – Ты не единственный, кого надо пожалеть. Пии нелегко пришлось, да будет тебе известно. И мне, кстати, тоже. В понедельник вечером на прошлой неделе, когда ты попал сюда, звонит какой-то идиот из «Афтонбладет» и рассказывает, что тебе выстрелили в живот и ты лежишь в реанимации. А я сижу в тишине и покое в саду с супругой, моей сестрой и шурином и пью холодное пиво. Наслаждаюсь жизнью на пенсии, и тут меня достает по телефону этот придурок и утверждает, что ты получил пулю и вот-вот отдашь богу душу. Интересуется, есть ли у меня комментарии.

– И они у тебя нашлись? – спросил Юханссон.

– Я попросил его убираться к черту. Потом набрал наш центр управления и поинтересовался, имеется ли у них какая-либо информация. А там сидит другой идиот, коллега, – откуда, черт возьми, набирают таких? – и говорит, что, по сообщению парней из пикета, они отвезли тебя в отделение скорой помощи Каролинской больницы, и потребовалось это сделать так срочно, что не стали ждать обычной скорой. И больше он якобы ничего не знает. Представляешь, как я всполошился. Начал звонить в больницу, но доктора отказывались разговаривать со мной, а у Пии постоянно было занято, и понятно, я дьявольски обеспокоился.

– Тебе досталось, – сказал Юханссон.

– Да уж, надо признать, – подтвердил Ярнебринг. – Но как раз когда я собрался сесть за руль, несмотря на три-четыре банки пива, чтобы ехать в Каролинскую больницу и прощаться с тобой, звонит один из моих бывших парней и рассказывает, как все обстояло. Он оказался одним из тех, кто отвез тебя, и мы до сих пор поддерживаем контакт.

– Петво, – сказал Юханссон. – Патрик Окессон.

Внезапно он это вспомнил.

– Вот видишь, ты не совсем потерял рассудок. Но и в живот тебе никто не стрелял. Все оказалось из той же оперы, чем ты занимался последние двадцать лет. Старательно загонял себя в могилу. Грохнулся в обморок от чертовой колбасы, горчицы, соуса и прочей непотребной пищи и ею же перепачкался.

– Ну что ты, – возразил Юханссон. – Грохнулся…

– Не перебивай меня, – прорычал Ярнебринг. – Я должен сказать тебе, что твоя колбаса нисколько меня не волнует. Но обо всем остальном по большому счету можешь меня просить.

– В таком случае есть одно дело, которое меня интересует, и ты, пожалуй, мог бы помочь мне с ним.

– Я слушаю, – буркнул Ярнебринг.

– Известно ли тебе об одном убийстве двадцатипятилетней давности. Летом восемьдесят пятого. Девятилетней девочки. Ее изнасиловали, задушили и закопали около Сигтуны. Жасмин Эрдоган.

Ярнебринг удивленно посмотрел на него.

– Почему оно тебя интересует?

– Какая тебе разница, – буркнул Юханссон. – Мы вернемся к этому позднее, – добавил он, чтобы сгладить ситуацию. – Так ты помнишь это дело?

– Да, – ответил Ярнебринг и кивнул.

– Рассказывай, – велел Юханссон.

– Жасмин Эрмеган звали ее. Не Эрдоган, а Эрмеган. Если коротко… Она была из Ирана. Вместе с родителями приехала сюда, когда ей было год-два. Она исчезла из дома своей матери в Сольне в пятницу вечером 14 июня 1985 года. Ее задушили не руками. А скорее всего подушкой, если верить судмедэксперту, поскольку он нашел птичий пух и крошечные белые остатки волокон у нее в глотке. Тело упаковали в четыре черных полиэтиленовых мешка, которые скрутили вместе обычным скотчем. Преступник бросил ее в заросли тростника в бухте озера Меларен в паре километров на север от Скоклостерского замка. Не закопал, а просто выбросил. Туда можно проехать на автомобиле. Убийце требовалось пронести ее всего десять метров, а с этим большинство справилось бы, поскольку весила она не более тридцати килограммов.

– Откуда ты это знаешь?

«Откуда Ярнебринг может это знать, если я ни черта не помню?» – подумал Юханссон.

– Я занимался ее делом, – ответил Ярнебринг. – Поэтому в этом нет ничего странного. Мне известно все об убийстве малышки Жасмин. Одного только я не знаю.

– И чего же? – спросил Юханссон, хотя знал ответ.

– Кто лишил жизни бедную девочку, – сказал Ярнебринг. – С этим дьяволом я с удовольствием обменялся бы парой слов.

12

Вторая половина среды 14 июля 2010 года

– А сейчас колись, – сказал Ярнебринг и откусил большой кусок от одного из яблок, которые только что отдал Юханссону. – Откуда такой интерес к убийству двадцатипятилетней давности? Ты собираешься вернуться на службу?

– Нет, конечно. Просто одна из здешних сотрудниц спросила меня об этом, наверное, что-то прочитала в газете, и тогда я обнаружил, что не имею никакого понятия, о чем идет речь. Не самое приятное ощущение, ведь как раз такие вещи я обычно помню.

– Здесь нет ничего странного, – съязвил Ярнебринг и усмехнулся. – Ты ведь сидел в Главном полицейском управлении в те времена. Закопался среди всяких папок, и не видел, и не слышал ничего.

– Ну, не совсем так, – возразил Юханссон.

– Ладно, ладно. – Ярнебринг пожал широкими плечами. – Я, конечно, не врач, но это, пожалуй, следствие того, что сейчас произошло с тобой. Такая мысль не приходила тебе в голову? Тромбы в черепушке дают подобный эффект. Я помню моего отца. Он внезапно перестал узнавать всех в нашей семье. И до конца жизни просто сидел и плакал или смеялся по любому поводу. Не был больше самим собой, скажем так.

– Со мной все не так плохо, – напомнил Юханссон. – Правда, местами в башке все точно резинкой стерли. Но такое, мне кажется, я по-любому не забыл бы. Вероятно, об этом много писали в газетах. Убийство Хелен Нильссон из Хёрбю в восемьдесят девятом году я, например, по-прежнему помню во всех деталях.

– Нет. – Ярнебринг решительно покачал головой. – В данном случае все получилось совсем не так, как с Хелен. О Жасмин в газетах писали в сто раз меньше. И ни слова по радио и по телевизору.

– И почему? – спросил Юханссон. – Девятилетняя девочка исчезает из дома в пятницу вечером. Все ведь должны были стоять на ушах.

– А не произошло по большому счету ничего, – сказал Ярнебринг. – Ее родители к тому моменту уже год как разъехались. Жасмин жила попеременно неделю у отца и его новой женщины в Эппельвикене, а другую – у матери в Сольне. Та жила одна. И в тот день, значит, дочь находилась у нее, но через несколько часов они поругались. Девочка забрала свои пожитки и ушла оттуда. А когда мамаша в конце концов обратилась к нашим коллегам в Сольне, она свято верила, что Жасмин поехала назад к своему отцу. Она звонила туда, естественно, но никто не ответил. Дежурный в Сольне отправил патрульную машину домой к нему. Мать сама отказалась ехать с ними, она смертельно боялась своего бывшего муженька, но вилла, где он проживал, оказалась пустой и запертой. Немного странно, поскольку его товарищи по работе, с кем коллеги также успели пообщаться, утверждали, что он должен трудиться в выходные. Он был врачом, кстати. Занимался каким-то таинственным экспериментом, из-за которого ему приходилось постоянно кататься между работой и домом и проверять массу подопытных животных, умирающих в результате неких воздействий с его стороны. Но в пятницу вечером он внезапно куда-то сорвался. Уговорил сослуживца подменить его. Хотя прошла неделя, прежде чем мы узнали об этом. Папаша, между прочим, трудился здесь.

– Где? В неврологии?

– Нет, в Каролинском институте. Был доцентом какого-то исследовательского отдела.

– Вот так, значит, – задумчиво произнес Юханссон.

– Точно, – подтвердил Ярнебринг. – Поэтому у всех сложилось мнение, что, когда девочка появилась у отца дома, у того крыша поехала, он забрал ее и куда-то свалил. Они с женой как раз разводились, и процесс происходил по-настоящему бурно. Из-за Жасмин, которая была их единственным ребенком, по большей части, да и всего иного тоже. В то, что все именно так и произошло, поверили и мы, и мать девочки.

«Обычная история, – подумал Юханссон. – Классический пример того, почему дело пошло наперекосяк с самого начала, – подумал он. – Все выглядело нормально, все вроде правильно думали. А выходит, полностью ошибались».

– Однако в канун Янова дня, когда девочку нашли, началась другая песня. Именно тогда меня подключили. Вызвали вместе с моей группой на помощь коллегам из Сольны. К сожалению, не все пошло гладко, но не из-за меня, а из-за идиота, руководившего расследованием.

– Я думал, ты возглавлял его, – удивился Юханссон. – По твоим словам, это ведь было твое дело.

– Я ходил в заместителях, – уточнил Ярнебринг. – Роль шефа досталась коллеге.

– И кому же?

– Ты хочешь это знать? – поинтересовался Ярнебринг с широкой улыбкой.

– Угу, – подтвердил Юханссон.

– Эверту Бекстрёму. – Ярнебринг улыбнулся еще шире.

– Боже праведный, – проворчал Юханссон.

13

Вторая половина среды 14 июля 2010 года

– Дай мне еще стакан воды, – попросил Юханссон и кивнул в направлении графина, стоявшего на его тумбочке.

– Ты красный как рак, Ларс, – сказал Ярнебринг. – Мне, пожалуй, следовало выполнить твою просьбу вопреки всему и прихватить с собой бутылочку шнапса.

Ярнебринг наполнил стакан и осторожно вложил его в протянутую руку друга. Юханссон выпил воду большими глотками. И почувствовал себя совершенно спокойным. Даже без помощи каких-либо пилюль.

– Слишком поздно теперь, – сказал он и вытер оставшиеся капли с верхней губы. – Со шнапсом, я имею в виду.

– Ты, пожалуй, смог бы работать стоп-сигналом, Ларс, – сказал Ярнебринг. – Тебя ставят, например, где-то на переходе, и стоит ляпнуть что-то неподобающее, ты сразу «включаешь красный».

– Как, черт возьми, – сказал Юханссон, чувствуя срочную потребность снизить давление, – можно было додуматься, вообще прийти к мысли сделать Эверта Бекстрёма руководителем полицейского расследования в таком деле?

– Пожалуй, прежде всего это была вина Эббе, – заметил Ярнебринг. Судя по его мине, явно не без удовольствия.

– Вина Эббе? Какого Эббе?

– Эббе Карлссона. Чокнутого книгоиздателя, совавшего нос во все, чем занимались мы, профессиональные полицейские. Начиная с истории с посольством ФРГ, когда он трудился шефом по информации у министра юстиции, и вплоть до убийства Улофа Пальме двадцать лет спустя. В ту пору Эббе стал директором издательства «Бонниерс» и в принципе не мог иметь отношения к расследованию преступлений. Да, или скорее к тогдашнему идиоту начальнику полиции Стокгольма, который сам назначил себя руководить расследованием убийства нашего дорогого премьер-министра, хотя не имел ни малейшего понятия, как раскрываются подобные дела, зато имел лучшего друга Эббе, способного помочь ему.

– Объясни, – попросил Юханссон.

– Тебя интересует длинная или короткая версия? – спросил Ярнебринг.

– Давай длинную, – предложил Юханссон, который чувствовал себя бодрым, как никогда.

– Эббе был голубым, если ты помнишь, – начал Ярнебринг.

– Какое это имеет отношение к делу?

– В данном случае самое непосредственное, – сказал Ярнебринг с кривой усмешкой.

– Как так?

– За полгода до убийства Жасмин наш книгоиздатель побывал в одном клубе родственных ему душ и положил глаз на молодого человека в костюме моряка. Он притащил его к себе домой, чтобы провести с ним время так, как они обычно делают. Да, пусть они и голубые, – добавил Ярнебринг.

– И что тогда случилось? – спросил Юханссон.

– Молодой человек в наряде Дональда Дака его ограбил. Отпинал довольно прилично и прихватил с собой хозяйский бумажник да еще всего понемногу. Помимо прочего, старое платье, якобы купленное издателем на аукционе. Оно вроде бы принадлежало Рите Хейворт, американской актрисе, как ты знаешь, и, конечно, стоило кучу денег.

– Продолжай, – сказал Юханссон.

– Издатель написал заявление в полицию, и разбираться с ним (надо же так повезти) досталось Эверту Бекстрёму. А тот не стал возбуждать дело, объяснив пострадавшему, что подобного вполне следовало ожидать, раз уж он не взял себя в руки и не попытался стать нормальным человеком.

– Тихий ужас!

– Эббе, естественно, расстроился. Как любой другой в такой ситуации, кстати. Его же избили и ограбили, поэтому он позвонил своему лучшему корешу и рассказал о Бекстрёме и его выходках. Что тот обзывал его педиком и тому подобное.

– Начальник полиции рассердился, – констатировал Юханссон.

– Мягко сказано, – буркнул Ярнебринг. – Он, по-видимому, просто-напросто взбесился и угрожал прибить коротышку Эверта за такое поведение. Потом Бекстрёма выперли из отдела расследования насильственных преступлений Стокгольма. И сослали в дежурку криминальной полиции Сольны. Он сидел там в тот вечер, когда исчезла Жасмин, а поскольку было лето и пора отпусков, ему пришлось также стать руководителем расследования неделю спустя.

– И как все сложилось потом с делом Жасмин? – спросил Юханссон.

«Глупый вопрос», – подумал он, поскольку уже знал ответ.

– Вниз по наклонной, – сообщил Ярнебринг. – В общем, хуже некуда. И если быть честным, не только из-за Бекстрёма.

– Рассказывай, – попросил Юханссон.

– А ты выдержишь? – поинтересовался Ярнебринг. – И разве Пия не должна прийти сюда?

– Через три часа. У нас куча времени. Рассказывай.


Инспектор Эверт Бекстрём уже с самого начала четко уяснил для себя, как все случилось. Жасмин поругалась со своей матерью. Она поехала домой к отцу. Тот забрал ее с собой и покинул город, чтобы просто положить конец затянувшейся тяжбе по вопросу об опеке над ребенком. Когда Жасмин нашли убитой неделю спустя, ему понадобилось лишь незначительно подкорректировать свою версию. Отец не просто похитил собственную дочь. Он также изнасиловал и задушил ее. Ведь у таких, как он, свои взгляды на сей счет.

– Еще одно так называемое «убийство чести», которыми занимаются арабы, мусульмане. Бекстрём ведь знал это лучше, чем все другие.

Ярнебринг кивнул с мрачной миной.

– Но при чем здесь изнасилование? Как он смог объяснить это? Бедную девочку ведь изнасиловали.

Ярнебринг удивленно пожал плечами:

– Никаких проблем. По словам Бекстрёма, такие, как отец Жасмин, трахались с овцами, а если не было возможности, со своими детьми. Потом, как ни прискорбно, подоспела подмога со стороны матери девочки. Как я уже говорил, родители Жасмин как раз разводились, когда все случилось, и мать, чтобы склонить весы в свою сторону, написала заявление на мужа, обвинив его в неоднократном избиении. Дело по нему, кстати, закрыли довольно быстро, но, по-моему, он прилично поколачивал ее время от времени.

Ярнебринг кивнул задумчиво.

– А всего за пару месяцев до трагедии с их дочерью, мать добавила к своим старым обвинениям заявление, где утверждала, будто он сексуально домогался девочки. Так она хотела укрепить свои позиции. Оба жаждали получить опеку над ребенком, но в ожидании суда решили, что Жасмин будет жить у каждого из них по неделе. Школа, где она училась, находилась, кстати, в Стокгольме. Довольно приличное частное заведение, и она пошла туда, пока еще родители жили вместе.

– И это правда? – спросил Юханссон. – Он на самом деле насиловал дочь?

– Нет, – сказал Ярнебринг. – В этом у меня нет никаких сомнений. Я как раз перехожу к этому, – продолжил он. – Но в том, что он поколачивал жену, я совершенно уверен. К концу их совместного проживания, кроме того, мне кажется, подобное случалось довольно часто.

– Исключительно мрачная история, – вздохнул Юханссон.

– Дальше будет еще хуже, – проворчал Ярнебринг.

– Я слушаю, – поторопил его Юханссон.

– Когда нашли Жасмин, ее отец по-прежнему находился невесть где. К тому времени он отсутствовал уже целую неделю. На следующее утро, в субботу, в теле- и радионовостях рассказали о страшной находке. Не прошло и пары часов, как родитель девочки появился в полицейском участке Сольны. Полностью не в себе.

– И как все пошло дальше?

– К черту, все пошло к черту. Когда Бекстрём допрашивал его в первый раз, папаша попытался сломать руки и ноги коротышке Эверту. Он был здоровый, крупный парень, выглядел примерно как я. Но Бекстрём не настолько глуп. Поблизости хватало коллег, и отцу Жасмин прилично досталось, прежде чем его отвели в камеру. Прокурор сразу принял решение задержать его. В тот момент он полностью поддерживал Бекстрёма. И большинство коллег тоже, да будет тебе известно. Даже я придерживался того же мнения в той ситуации. Его история о том, чем он занимался, пока отсутствовал неделю, к тому же, к сожалению, оказалась лживой.

– И как она звучала?

– Якобы он сидел в домике в шхерах совершенно один и философствовал о смысле жизни. Хибару ему одолжил коллега, что само по себе оказалось правдой, но все остальное было ложью по старой как мир причине.

– Поход налево. Он развлекался с новой пассией, – констатировал Юханссон.

– Конечно, – подтвердил Ярнебринг. – Но прошло несколько дней, прежде чем он признался. У него были свои сложности, если можно так сказать.

– Вот как? И в чем же они заключались? – поинтересовался Юханссон.

– Он уже обзавелся постоянной партнершей, как я говорил. Тоже доктором, его возраста. В этой истории хватает врачей, кстати. Именно с ней он жил на вилле в Эппельвикене, и вилла эта принадлежала ей, досталась от родителей. И они с этой женщиной встречались уже год, прежде чем он переехал от матери Жасмин. В то время его пассия отсутствовала. Отправилась в Испанию в отпуск на четырнадцать дней, навестить своих родителей, которые жили там, и ее новый сожитель воспользовался случаем. Закадрил молодое дарование, работавшее в одной с ним лаборатории, арендовал домик в шхерах у сослуживца, а там все пошло как обычно. Они играли в зверя с двумя спинами сутки напролет. Девица, которую он снял, была в два раза моложе его и тоже воспользовалась случаем оттянуться по полной программе. У нее жених служил в армии.

– В два раза моложе, ты говоришь. Но ведь не папаша лишил жизни свою дочь?

– Об этом и речи нет, – сказал Ярнебринг. – Он не убивал Жасмин. Конечно, не пропускал ни одной юбки. Любил распускать руки, но педофилом точно не был. Не больше, чем ты и я. Ему уже исполнилось тридцать четыре года, когда убили его дочь, он родился в пятьдесят первом, если я не ошибаюсь. Девице, составлявшей ему компанию в шхерах, было только девятнадцать, но ребенком ее точно не назовешь. Молодая красивая блондинка. Ни ты, ни я не отказались бы от подобного предложения с ее стороны.

– Когда ты выяснил это? – спросил Юханссон.

– Как только встретился с ним, – сказал Ярнебринг. – Он сидел в кутузке и, главным образом, бросался на стены. Через несколько дней я поднялся в изолятор и сам допросил его. И по большому счету сразу понял, что это не он. Парень просто сходил с ума от горя из-за случившегося с его дочерью.

– Ты был абсолютно уверен?

– Не тот тип, скажем так. С какой стороны ни посмотри. Мне удалось, по крайней мере, наладить хоть какой-то контакт с ним. Во всяком случае, он мне рассказал, что есть человек, способный создать ему алиби. Его знакомая женщина, с которой он вместе работал. Имя он не захотел мне назвать. И тогда я объяснился с ним напрямую. Сказал, что расследование зайдет в тупик, если он не образумится. Что мы будет топтаться на месте, пока не сможем разобраться с ним. И, если он невиновен, как утверждает, ему следовало задуматься над этим. Тогда я наконец узнал ее имя. Конечно, все, как ты сказал. В тот момент вдобавок стали потоком появляться другие доказательства его алиби. Люди, разговаривавшие с ним по телефону, видевшие его и девицу в хибаре, которую они снимали. Все как обычно.

– Что произошло потом?

– Я переговорил с прокурором и Бекстрёмом. У прокурора в ту пору уже появились сомнения, его, кроме того, беспокоили переговоры об аресте, так как мало что свидетельствовало против папаши. Бекстрём же остался верным себе. По его словам, каждый думающий человек понимал, что преступление совершил отец. А внезапно появившиеся свидетели просто лгали с целью защитить его. И все в таком роде.

– В тот самый день, когда отца должны были арестовать, мы получили ответ от экспертов. На теле Жасмин и ее одежде удалось найти сперму. Группа крови преступника не соответствовала отцовской. О тесте на ДНК и речи не шло в те времена, но группы крови хватило за глаза.

– Потом прокурор сдался, и папашу отпустили, – заключил Юханссон.

– Точно, – подтвердил Ярнебринг. – Ты явно имел дело с подобным раньше. Не сдавался только Бекстрём. Если не отец изнасиловал свою дочь, значит, кто-то из его друзей смог позабавиться с ней. Во всей этой чехарде прошло более четырнадцати дней после ее исчезновения, прежде чем мы сумели навести хоть какой-то порядок в нашей работе. Опять же, продолжался период отпусков и жутко не хватало людей. Нас было в три раза меньше, чем при обычных обстоятельствах. Чем требовалось, чтобы хоть как-то двигаться вперед. Совершенно независимо от чокнутого жирного коротышки, на чью долю выпало руководить и распределять задания.

– Бекстрём продолжал стоять на своем?

– Естественно. Всем, кто мог его слушать, он рассказывал, что, по имевшимся у него данным, в преступлении принимали участие по крайней мере два человека. Отец плюс его неизвестный товарищ. И немало журналистов купилось на россказни Бекстрёма. В отличие от того или иного ответственного издателя. Это также стало дополнительной причиной того, почему в средствах массовой информации не так много говорилось об убийстве Жасмин. Речь ведь шла о семье иммигрантов. Заявлениях против отца, написанных матерью. «Убийстве чести» и насилии в отношении женщин, и кровосмешении, и еще черт знает о чем. В результате получилась ужасно щекотливая история.

– Могу представить себе, – сказал Юханссон. – Куча дерьма, не имевшая никакого отношения к делу и только увеличивавшая хаос.

– Само собой, – подтвердил Ярнебринг. – Но говорить об этом с Бекстрёмом было пустой тратой времени. Он слушать никого не хотел.

– А чего ты ожидал, – проворчал Юханссон.

– В общем, из всего этого получился дьявольский компот. Ярнебринг вздохнул и покачал головой:

– Расследование убийства малышки Жасмин – грустная история. По-настоящему грустная.

Юханссон довольствовался лишь кивком. Он сидел молча так долго, что Ярнебринг уже начал беспокоиться за него и скосился на друга, проверяя, не спит ли тот. Или, еще хуже, не образовался ли у него новый тромб в голове. Ничего подобного. Судя по всему, тот просто думал. Сидел, погруженный в свои мысли.

– Расскажи-ка поподробнее, – попросил Юханссон неожиданно. – Я хочу больше услышать о начальной стадии. Узнать все возможное о самой девчушке и ее семье. У нас еще полно времени, – добавил он и кивнул в направлении часов, висевших над дверью палаты.

– А ты уверен, что выдержишь? – спросил Ярнебринг. «Начинаю узнавать тебя, – пришло ему на ум. – Хотя ты дьявольски выглядишь, особенно твое лицо».

– Со мной все просто замечательно, – сказал Юханссон. «Пусть я чувствую себя как выжатый лимон», – подумал он.

– О’кей тогда, – сказал Ярнебринг. – Но ты должен дать мне бумагу и ручку и пять минут, чтобы я собрался с мыслями.

– Обратись к медсестре, – предложил Юханссон. – А я пока съем один из твоих бананов.

«Они, по крайней мере, такой же формы, как феноменальные польские братвурст Гюнтера, – подумал он. – Хотя, к сожалению, больше ничего похожего».

14

Вторая половина среды 14 июля 2010 года

– Ты спишь? – спрашивает Ярнебринг.

– Нет, – отвечает Юханссон и вытягивается в своей кровати.

– Тогда, – продолжает Ярнебринг, – поехали. Я собираюсь начать с погоды в тот день, когда девочка исчезла.

– Я слушаю, – говорит Юханссон.

– Отличный летний шведский денек, безоблачное небо, по большому счету ни ветерка. Между двадцатью и тридцатью градусами. Такая погода держалась всю неделю, и я сам сидел на работе, обливаясь потом. А куда деваться?

– Малышке Жасмин, по крайней мере, повезло с погодой, – констатирует Юханссон. Поскольку там, где в его груди обычно находится сердце, вдруг оказывается только черная дыра, он уж точно не расплачется сейчас. Внезапно его охватывает такая жгучая ненависть, которая исключает появление любви, скорби и обычного человеческого сострадания.

Ярнебринг смотрит на него, не скрывая удивления.

– Как ты, Ларс? Может, нам все-таки подождать с этим?

– Не-ет. Я слушаю. Расскажи мне, что произошло в тот день, когда она исчезла. По твоим словам, это была пятница.

– Пятница 14 июня 1985 года, – подтверждает Ярнебринг.

– Пятница 14 июня восемьдесят пятого, – повторяет Юханссон. Отличный шведский летний денек и ненависть, которую он испытывает, льют воду на одну мельницу.

«Вспомни, что ты больше не можешь видеть сквозь стены», – думает он.

15

Пятница 14 июня 1985 года

Двадцать пять лет назад Йозеф Эрмеган, последний раз разговаривая со своей девятилетней дочерью Жасмин, солгал ей.

Это было около шести вечера, когда он оставил девочку перед подъездом дома на Ханнебергсгатан в Сольне, где жила ее мать. Он поцеловал Жасмин в щеки и лоб, взял с нее обещание не ссориться с мамой и в свою очередь пообещал позвонить ей, как только у него будет время, но это могло произойти лишь через несколько дней, поскольку у него хватало работы. Потом он уехал в шхеры, в дом, позаимствованный у сослуживца, с молодой женщиной, с которой у него как раз завязалась интрижка. Совсем другой, чем та, с кем он делил кров и кровать в течение пары лет. Чем женщина, которую Жасмин уже порой называла «мамой», когда уставала и хотела спать или когда попросту забывалась.

Он рассказывает это Ярнебрингу более недели спустя в полиции Сольны, задержанный по подозрению в убийстве собственной дочери. И безудержно плачет о погибшем ребенке. Ярнебринг не знает, как ему вести себя. Он хлопает отца по плечу и говорит, что верит ему. Йозеф хватает его за руку, сжимает ее своими ручищами, прижимает к лицу. Ярнебринг «честно говоря, немного смущается», хотя уже привык к подобному. Он высвобождает руку, как можно осторожнее, наклоняется через стол и берет Йозефа Эрмегана за плечи. Сжимает их сильно, стараясь заставить его слушать. Йозеф ноет, стонет, скулит, как раненый зверь, зажимает костяшками пальцев глаза, роняет голову на стол, за которым сидит. Ярнебринг хлопает его по спине, просит взять себя в руки, ведь ему надо помочь полиции найти человека, убившего его дочь. Йозеф выпрямляется, убирает руки от лица.

– Я обещаю, – говорит он. – Я обещаю успокоиться. Клянусь помочь тебе. Клянусь головой дочери.


Если бы Жасмин удалось сдержать слово, данное отцу, никогда не произошло бы того, что с ней случилось. Однако она и ее мать Мариам тридцати двух лет начали ругаться еще до того, как сели за ужин. Жасмин достала банку кока-колы из своего рюкзака, расположилась за столом на кухне и стала читать газету, которую тоже принесла с собой. Мать сразу же принялась воспитывать ее, сказала, что она не должна пить кока-колу, поскольку это вредно для зубов, и что она, стоматологическая медсестра, знает это гораздо лучше, чем отец Жасмин. Она попыталась забрать у дочери банку, Жасмин дернулась и облила себе блузку. Они принялись кричать друг на друга, девочка схватила свой рюкзачок, где лежали все ее вещи, бросилась в ванную и заперлась там.

Тогда мать решила сделать вид, будто ничего не произошло. Сначала она приготовила им ужин и, постучав в дверь ванной, пригласила дочь к столу. Жасмин вышла, облитую белую блузку она поменяла на розовую футболку и голубые джинсы, села за стол и стала есть, не проронив ни слова. Мать тоже хранила молчание. Потом ожил телефон, и она вышла в гостиную с целью ответить. Звонил ее товарищ по работе. Мариам объяснила, что они с дочерью ужинают, и обещала перезвонить позднее, и в то самое мгновение, когда она закончила разговор, до нее долетел звук закрывающейся входной двери. За несколько минут до семи часов, вечером в пятницу 14 июня тысяча 1985 года. Так что, если бы Мариам не стала ругаться со своей дочерью, никогда не произошло бы то, что случилось с девочкой.


Сначала она бросилась в ванную, хотя, когда ее позднее спросили, так и не смогла объяснить, почему это сделала. На полу перед раковиной лежали ключи Жасмин. На красивом плетеном кожаном ремешке, который она обычно носила на шее, были ключи как от квартиры ее матери, так и от дома, где жил отец. Она, очевидно, сняла его, переодеваясь, меняя грязную белую блузку на розовую футболку. И забыла надеть снова, когда мать позвала ее за стол.

Потом Мариам выбежала на балкон, чтобы окликнуть дочь. Но улица была пуста. Никаких детей. Только несколько взрослых прошли мимо, они удивленно посмотрели на женщину, стоявшую на балконе и звавшую Жасмин.

Мариам обулась, спустилась по лестнице и, выбегая из подъезда, встретила соседа, жившего в том же доме и работавшего в полиции. Он был значительно старше ее, но по взглядам, которые бросал при встрече, она понимала, что нравится ему. Возможно, он был даже влюблен в нее и в мечтах видел их вместе. И, похоже, его не смущало, что он швед, блондин и полицейский, и гораздо старше Мариам, вдобавок беженки из Ирана, только недавно ставшей шведской гражданкой.

– Какой сюрприз, – сказал инспектор Петер Сундман и широко улыбнулся женщине, влетевшей прямо ему в объятия.

– Извини, Петер, – сказала Мариам, увидев, кто перед ней. – Я ищу Жасмин, мою дочь. Она убежала из дома.

– И это случилось совсем недавно, – констатировал Петер Сундман. – Я встретил ее пару минут назад, она шла к станции метро. И выглядела как человек, поругавшийся со своей матерью. Я помахал ей, но она вряд ли меня заметила. Если тебя интересует мое мнение, она направлялась к своему отцу, чтобы рассказать, насколько глупа ее мать, и получить немного сочувствия.

Петер Сундман знал, как складывались отношения Мариам с бывшим мужем. Она сама рассказывала ему, он слышал об этом от других. И если бы эта молодая красивая женщина, к тому же умная и образованная, захотела найти нового и лучшего спутника жизни, он был готов ждать.

– Она убежала без своих ключей, – сказала Мариам.

– Если отец дома, он наверняка впустит ее, – попытался утешить соседку Петер Сундман и ободряюще похлопал по руке. – По крайней мере, чтобы воспользоваться шансом позлословить в твой адрес.

– А вдруг он на работе, – предположила Мариам.

– Тогда она позвонит ему туда. Мне даже кажется, сначала позвонит тебе и скажет, что уже остыла и хочет попросить у тебя прощения за свой глупый поступок. Не выпить ли нам кофе, кстати?

– Давай поднимемся ко мне, – сказала Мариам. – Тогда я смогу ответить, если она позвонит. Когда она позвонит, я имею в виду.

Так что, если бы Жасмин не убежала без своих ключей, ничего плохого с ней не случилось бы.

* * *

Но Жасмин так и не позвонила. Через пару часов и после нескольких чашек кофе ее мать и Петер сами стали звонить. Сначала Петер домой к ее бывшему мужу (сама она отказалась это сделать), а потом к нему на работу. Затем Мариам обзвонила нескольких его сослуживцев и связалась с лучшей подругой Жасмин. Но кто-то не ответил, а кто-то не знал, где находится Йозеф. Возможно, он пошел куда-то перекусить, несмотря на поздний час. Или катался между домом и лабораторией, как ему часто приходилось делать, ведь на нем были подопытные животные, за которыми следовало постоянно наблюдать.

Если бы Мариам не принялась ругаться на дочь, если бы ее муж не дал Жасмин банку кока-колы, прекрасно зная, что она не должна пить подобное, если бы девочка не убежала без своих ключей… Если бы не, если бы не, если бы не…

В течение следующих месяцев Мариам и ее бывший муж найдут сотни объяснений тому, почему произошедшее не должно было случиться, чтобы мучить самих себя и друг друга.


Перед полуночью Петер Сундман позвонил коллеге из полиции Сольны, дежурившему по участку с семи часов вечера. Тот переключил разговор на коллегу из криминального отдела Сольны, которому выпало дежурить в ту ночь, и когда Петер Сундман услышал, кто ответил ему, он простонал про себя.

– Бекстрём слушает. О чем речь?

16

Суббота 15 июня 1985 года

Бекстрём и Сундман почти сразу же поругались. У Бекстрёма хватало более важных дел, «чем соплячка, поссорившаяся со своей матерью и убежавшая домой к папочке». Сундману следовало бы это понять. Сундман закончил разговор и снова позвонил дежурному. Заставил его отправить патрульную машину на виллу, где жил отец пропавшей девочки. Это произошло сразу после полуночи, но дом оказался запертым, свет внутри не горел, никакого автомобиля на парковочной площадке, почтовый ящик пуст. Потом они сделали круг по окрестностям, но везде было темно и тихо, и вся близлежащая территория казалась необитаемой.

На обратном пути патруль остановился около Каролинского института, где работал отец девочки. Конечно, в нескольких окнах горел свет, но когда они позвонили в домофон на двери, никто не ответил. Они также не увидели никого, похожего на Жасмин, когда на всякий случай немного покатались около больницы.

Перед тем как сдать смену утром, они повторили ту же процедуру в обратном порядке. С тем же результатом, как и раньше. Никто не ответил в Каролинском институте. Дом, где жил отец девочки, выглядел точно так же, как и в предыдущий раз. Парковочная площадка пуста, почтовый ящик пуст, никакой утренней прессы, хотя разносчик газет встретился им на пути оттуда. Когда они заговорили с ним, он заглянул в свой список. Доставка в интересовавшую их виллу была отменена с понедельника на той же неделе и на четырнадцать дней вперед. Относительно остального он не сделал никаких интересных сообщений.

– Большинство здешних обитателей уже разъехались по своим летним домикам, – объяснил парень.


В то время как его молодые коллеги катались туда и назад, ответственный дежурный названивал на работу отцу и к нему домой. По его собственным словам, по крайней мере трижды за ночь с интервалами в пару часов. Никто не ответил. Чем занимался Бекстрём, неясно. Он не ответил, когда дежурный позвонил ему около трех утра. Все это дежурный сам рассказал Ярнебрингу, разговаривая с ним неделю спустя.

– Главным образом с целью позлить жирного коротышку. В отношении этого человека у нас с Сундманом единое мнение. Будь у меня возможность выбирать, я предпочел бы кого угодно, только не его.

Утром в субботу Петер Сундман поговорил со своим шефом, а тот в свою очередь с шефом Бекстрёма, и попросил заставить Бекстрёма принять формальное заявление о пропаже человека, Жасмин Эрмеган девяти лет. Хотя, по сути, он был полностью согласен с Бекстрёмом. «Добровольное исчезновение. Нет никаких причин подозревать преступление».

Вне всякого сомнения, через несколько дней девочка и ее отец должны были появиться целыми и невредимыми, а потом начались бы новые разборки между ним и матерью девочки. В привычной манере, с заявлениями и контробвинениями, которые обрушились бы лавиной. Так ведь происходило всегда, когда маленькие дети с подобной предысторией и нетерпимыми друг к другу родителями сбегали из дома. Это знали по большому счету все опытные полицейские.

Но в этот раз все сложилось по-другому.

17

Вторая половина среды 14 июля 2010 года

– По большому счету ничего не происходило в течение всей первой недели. Пока ее не нашли в канун Янова дня – вечером 21 июня, – сообщил Ярнебринг и бросил взгляд в свои бумаги.

– Я слушаю, – сказал Юханссон.

– Все получилось как обычно, – продолжал Ярнебринг. – Собачник, отправившийся на вечернюю прогулку со своей псиной. Интересно, как много людей сделали такие находки за все годы?

– Угу, – проворчал Юханссон. – Разве плохо иметь собаку? Собаки – это хорошо.

Ярнебринг осторожно скосился на него.

«Что-то определенно случилось с Ларсом Мартином, – подумал он. – Хотя какое это может иметь отношение к делу?»

– Так вот, – снова заговорил Ярнебринг, – он снимал летний домик около Скоклостерского замка, и, когда прогуливался по берегу, его питомец неожиданно бросился в сторону, прямо в заросли тростника, а потом принялся лаять как сумасшедший. Бедная девочка лежала, упакованная в черные полиэтиленовые мешки, а собака стояла там и рвала их, а потом ее хозяин увидел содержимое. И естественно, поднял тревогу. Взял псину на поводок, помчался домой и набрал 90-000. Тогда ведь работал этот номер. Он рассказал, что нашел труп, упакованный в пластиковый пакет. У него был королевский пудель, кстати, – добавил Ярнебринг. – Пса звали Боссе, насколько я помню. Почему, черт побери, собак так называют?

– Тебя же зовут Бу, – буркнул Юханссон.

– Угу. – Ярнебринг ухмыльнулся. – Сейчас я снова начинаю узнавать тебя, Ларс. Приятно слышать, что ты еще не так плох.

– Она лежала в тростнике, – вернулся к теме их разговора Юханссон. – Но не была похоронена?

– Нет, – подтвердил Ярнебринг. – Он забросил ее на несколько метров от берега, где тростник наиболее густой, а потом вдавил в ил. Там же болотина, сверху всякая растительность, под ней она и лежала. И если бы не собака, тело еще долго могли не найти.

– И куда девочка направилась тогда? – спросил Юханссон. – Я имею в виду, когда сбежала от матери?

– Перехожу к этому, перехожу к этому, – пробормотал Ярнебринг, водя указательным пальцем по своим записям.

18

Пятница 14 июня 1985 года

За несколько минут до семи в пятницу вечером Жасмин удрала от своей матери. Выйдя из подъезда, она, скорее всего, повернула направо и прошла или пробежала не более пятидесяти метров вниз по улице до первого перекрестка с Шюттехольмсвеген. Там она снова повернула направо и, пройдя не более ста метров, спустилась в метро. В двадцати метрах от входа на станцию девочку видел первый свидетель, инспектор полиции Петер Сундман.

Они прошли на расстоянии десяти метров друг от друга. Он поприветствовал Жасмин, но она, похоже, его не заметила. Прошла решительной походкой к входу в подземку и исчезла за вращающимися дверями. Спина прямая, нос гордо задран, куртку она завязала на поясе, рюкзачок держала в руке, и весь ее вид свидетельствовал о сильной обиде и спешке.

«Она снова поругалась с матерью», – подумал Сундман и в какое-то мгновение даже собирался догнать ее и, по крайней мере, поговорить с ней. Однако просто покачал головой, улыбнулся самому себе, и всего несколько минут спустя, когда входил в подъезд, взволнованная мать девочки выбежала ему прямо в объятия.

Еще долго потом, не один месяц и год, он размышлял над всем этим.

«Если бы я все-таки попытался поговорить с ней», – обычно думал он, и единственным утешением служило лишь то, что он оказался гораздо лучшим свидетелем, чем любые другие, которые обычно возникали в подобной связи, и сделал все возможное со своей стороны, стараясь помочь коллегам найти убийцу.


Полиция, то есть Бу Ярнебринг и пять его коллег из отдела сыска Стокгольма, нашли еще четырех свидетелей, видевших Жасмин. И все они оказались вполне полезными в такой роли. По крайней мере трое из них были гораздо лучше среднего уровня. Слабое утешение при мысли о том, что потом произошло.

Вторым свидетелем стал охранник у ограждения на станции метро «Сольна Центрум». Он так же, как Жасмин, был родом из Ирана. Видел девочку много раз, обратил внимание на внешность и даже спросил однажды, не из Ирана ли она, на фарси. Но Жасмин не ответила, только покачала головой и, продолжив свой путь, исчезла внизу.

Ярнебринг, естественно, тщательно проверил его, кстати, так же как и Сундмана, и алиби охранника оказалось даже надежнее, чем у инспектора полиции. Он просидел в своей будке, пока станцию не закрыли на ночь, и многие смогли это подтвердить. Плюс все электронные и прочие следы, которые он постоянно оставлял после себя, выполняя свою работу.

* * *

Жасмин доехала на метро от станции «Сольна Центрум» до площади Фридхемсплан, перешла на другую линию и добралась до Алвика. Там она запрыгнула в трамвай, идущий до Нокебю, и встретилась со свидетелями номер три и четыре.

В качестве первого из них выступил водитель того самого трамвая. Он уже закрыл двери и собирался отъехать от остановки, когда подбежала Жасмин. Вагоновожатый был иммигрантом из Турции, перебрался в Швецию в шестидесятые и катался по одному и тому же маршруту в течение почти десяти лет. Он узнал Жасмин, поскольку она уже пару лет ездила с ним до школы. В вагоне находился также свидетель номер четыре. Пенсионерка семидесяти пяти лет, жившая в одном районе с девочкой и тоже узнавшая ее.

Вагоновожатый даже сказал ей:

– Тебе просто повезло, что ты успела.

И Жасмин поблагодарила его.

Пенсионерка же поздоровалась с ней.

– Привет, малышка, – сказала она. – Надеюсь, у тебя все хорошо.

А Жасмин улыбнулась ей в ответ, вежливо поклонилась и поприветствовала пожилую даму.

– Спасибо, у меня все отлично.

Никто из этих двух свидетелей не заметил ничего, указывавшего на обратное.


Жасмин доехала до своей остановки, как обычно. Вся поездка в полкилометра заняла минуту. Девочка вежливо попрощалась и вышла. Прошла пешком последний отрезок пути до дома. Менее пятисот метров.

Она преодолела уже полпути, когда попалась на глаза пятому, и последнему, свидетелю. Он жил на вилле на Эппельвиксгатан всего в нескольких сотнях метров от дома на Майбломместиген, где Жасмин обитала со своим отцом и его новой женщиной. Свидетель направлялся к жене и детям в деревню, чтобы «погулять на праздники». Он увидел девочку, выезжая со своей парковочной площадки, она шла в сторону своего дома, и ей осталось преодолеть какую-то сотню метров. Он также узнал Жасмин. Его младший сын ходил с ней в одну школу.

Сам он поехал дальше в другом направлении. Спешил к тому же. Опаздывал на пару часов. Жена уже звонила и бранила его. Поэтому он смотрел на часы по большому счету постоянно. Когда увидел Жасмин, часы показывали «примерно без четверти восемь». Он обратил внимание на девочку по той простой причине, что она шла одна, а у них в районе обокрали несколько вилл в то лето. Позже при мысли о случившемся он практически каждый день «проклинал» себя, поскольку не поехал за ней и не проследил, «чтобы она, по крайней мере, нормально добралась до дома».


Жасмин, таким образом, ушла от матери почти в семь. Спустилась в метро на станции «Сольна Центрум» несколько минут спустя. Скорее всего, села в поезд, идущий до площади Фридхемсплан десять минут восьмого. Пересела на новый от площади Фридхемсплан в семь тридцать пять. Вышла в Алвике шесть минут спустя. Запрыгнула в трамвай, идущий до Нокебю, который согласно расписанию отправлялся без пятнадцати восемь. Вышла на следующей остановке всего через минуту. И продолжила путь пешком. Идти ей оставалось всего несколько минут. Последний, кто видел Жасмин живой, заметил девочку где-то в сотне метров от ее дома. Часы показывали без четверти восемь.

19

Вторая половина среды 14 июля 2010 года

– Нам удалось по большому счету проследить ее путь от начала до цели, – подвел итог Ярнебринг. – Минус последний отрезок вверх по улице, где жила девочка. Она называется Майбломместиген. Это, кстати, маленькая поперечная улочка к Эппельвиксгатан. Я и мои парни остались довольными собой.

– Подожди, подожди, – перебил его Юханссон. – Последний свидетель. Что это был за фрукт?

– Интересная личность, – сказал Ярнебринг и улыбнулся. – Приятно видеть тебя в прежней форме, Ларс. Котелок-то у тебя еще варит.

– Последний свидетель… – повторил Юханссон. – Я по-прежнему внимательно тебя слушаю.


Последнему свидетелю было сорок два года. Женился пятнадцать лет назад. Он и его жена-учительница имели троих детей, семнадцати, пятнадцати и десяти лет. Он работал оценщиком в страховой фирме, и дом, где проживала их семья, они с супругой купили десять лет назад. Никаких замечаний по платежам, не судим, никогда не подвергался наказанию даже за превышение скорости.

– И?.. – сказал Юханссон и подозрительно уставился на своего лучшего друга.

– Его главным увлечением в свободное время было плавание. В молодости он принадлежал к шведской элите, а когда оставил большой спорт, продолжил свою деятельность в качестве детского тренера и функционера. Выполнял целый ряд обязанностей и в федерации, и в клубе, к которому принадлежал. Много занимался со спонсорами.

– Детский тренер, – повторил Юханссон. – И кого он тренировал?

– Да, это как раз самое интересное. На тот момент под его опекой в клубе были девочки, от семи до десяти лет. Примерно такие, как Жасмин.

– Подумать только, – проворчал Юханссон. – Где-то я слышал подобное раньше.

– У меня возникли такие же мысли, – поддержал его Ярнебринг. – Особенно когда поговорил с его женой, которая утверждала, что не знает, в котором часу он появился в их летнем домике около Трусы. А туда приблизительно час езды на машине. Она, по ее словам, заснула около девяти вечера. У нее якобы ужасно разболелась голова, она выпила две таблетки, легла в кровать и как в бездну провалилась. А их дети к тому моменту уже разъехались по друзьям, у которых они собирались ночевать. Она проснулась только утром, и ее муж лежал рядом с ней под одеялом. Но если хочешь знать мое мнение, вероятно, она принимала и кое-что другое. По словам их соседей, она, по-видимому, довольно сильно квасила. И я склонен с ними согласиться. Я же встречался с ней. Допрашивал ее снова, когда всплыли всякие нестыковки. Она явно перешагнула разумный предел в потреблении алкоголя.

– У него отсутствовало алиби, – констатировал Юханссон.

– Нет, – возразил Ярнебринг. – Совсем наоборот. Ему просто невероятно повезло.

– Рассказывай.

– Двадцать минут девятого его остановили за превышение скорости на автостраде в десяти километрах к югу от Сёдертелье. Примерно через полчаса после того, как он отъехал от своей виллы в Эппельвикене.

– Мне кажется, ты сказал, что за ним не числилось подобных нарушений.

– Так и есть. Коллеги, задержавшие его – я разговаривал с ними тоже, – не стали его наказывать.

– И почему, боже правый?

– Один из них был старым пловцом, – пояснил Ярнебринг и усмехнулся. – Понадобилось время, прежде чем это выяснилось.

– Он же мог положить ребенка в багажник, – предположил Юханссон. – Жасмин, я имею в виду. Не столь вероятно, пожалуй, но, если верить жене, он ведь мог отсутствовать всю ночь.

– Он в рубашке родился, – сказал Ярнебринг. – Когда появился у себя дома в деревне полчаса спустя, его ближайший сосед заехал в канаву. Дом тренера находился, кстати, в ста километрах к югу от Стокгольма, то есть расстояние вполне соответствует этому времени.

– Можно себе представить, – хмыкнул Юханссон. – Въехал в канаву. В деревне в обычный пятничный вечер.

– Да, конечно, и, по его словам, был трезвый как стеклышко, – сказал Ярнебринг и ухмыльнулся. – Мы ведь пообщались и с ним тоже.

– В общем, чтобы не утомлять тебя подробностями, дело обстояло так, – продолжил он. – Сначала наш тренер помогает соседу вытащить автомобиль из канавы. Потом он едет к себе домой. Жена спит. Одна в доме. Тогда он возвращается к соседу, который заехал в канаву. Сидит там полночи и пьет вместе с полудюжиной родственных душ, тоже соседей, прежде чем, покачиваясь, возвращается домой и засыпает. Я принял его алиби. А как бы ты поступил на моем месте?

– Принял бы его алиби, – кивнул Юханссон. – Что произошло потом? С расследованием, я имею в виду.

– Все как обычно. Мы покопались в прошлом Жасмин и ее семьи. Проверили всех, кто находился поблизости к ней. Родственников, друзей, знакомых, соседей, товарищей по школе, подружек и их старших братьев и сестер. Опросили живущих по соседству, разносчиков газет, почтальонов, электриков, водопроводчиков и прочих работяг, и всех других, кто просто находился в кабаках поблизости. Проверили поездки такси в тот район и из него в те часы, когда девочка исчезла. Прошлись по придуркам, помешанным на сексуальной почве. Отследили все другие преступления, которые случились тогда и могли иметь хоть какое-то отношение к Жасмин. Обратились к общественности. Я и мои парни, а также пара коллег женского пола в нашей компании сделали все необходимое и возможное. Точно по учебнику. И по большому счету результат получился нулевой. Мы так и не нашли место преступления, но при мысли о состоянии, в котором находилось тело Жасмин и ее одежда, все, скорее всего, произошло в помещении. Но нас было слишком мало. И мы слишком поздно взялись за дело.

– На ней была одежда?

– Нет, – ответил Ярнебринг и покачал головой. – Тело было нагое, абсолютно нагое. Никакой одежды, украшений, ничего. Их он выбросил в те же кусты. Примерно в сотне метров от тела. Один из наших кинологов обнаружил все эти вещи на следующий день, в субботу 22 июня. Когда прочесывали район вокруг места находки. Ее одежда, обувь, рюкзак, часы, колечки, которые были на ней, две штуки, если я правильно помню, лежали засунутые в пару полиэтиленовых мешков, подобных тем, какие использовались для упаковки тела. Они даже принадлежали одному рулону из десяти таких, какой можно купить в любой хозяйственной лавке. Пакеты с одеждой он просто связал вместе, обычным бабским узлом, если тебе интересно.

– Одному рулону… – повторил Юханссон. – Откуда ты это знаешь?

– Коллега из технического отдела додумался. Смышленый до невероятности. Тело Жасмин и ее одежда были упакованы всего в шесть мешков. Пять первых и последний из рулона. Четыре промежуточных отсутствовали. Их он, вероятно, использовал для чего-то иного, когда прибирал за собой. Неясно, для чего конкретно, поскольку мы так их и не нашли.

– Окровавленная простыня и все такое, – предположил Юханссон. – А Бекстрём? Чем занимался он?

– Чем и обычно, – сообщил Ярнебринг. – Главным образом сидел и разглагольствовал об отце Жасмин. Тот не давал ему покоя.

– Интересно, каким образом такой, как Бекстрём, смог стать полицейским, – проворчал Юханссон, чьи мысли неожиданно потекли в другом направлении.

– Его отец был полицейским, – напомнил Ярнебринг и усмехнулся. – Скорее всего, не меньшим подарком, чем сынуля. Дядя служил в полиции. Его кузен тоже полицейский, из бывшего мотопатруля, полный идиот и, представь себе, председатель полицейского профсоюза. Поэтому здесь нет ничего странного. Таких много среди нашего брата. Бекстрём, по крайней мере, хотя бы не настрогал кучу детей, которые стали бы полицейскими.

– То есть расследование закончилось ничем, – констатировал Юханссон.

– Все пошло наперекосяк с самого начала, – сказал Ярнебринг. – Когда нас подключили, было уже слишком поздно, как я говорил. Мы не нашли ничего ценного. Ни одной стоящей зацепки. И в любом случае пахали всю осень, пока кто-то из наших шефов не решил спустить дело на тормозах. Это произошло сразу после новогодних праздников, кстати. Меня убрали еще до начала июля. Потом убили премьер-министра, и тогда фактически поставили крест на поисках убийцы Жасмин. Все сотрудники отдела насильственных преступлений и сыска работали по делу Пальме.

– Я знаю. – Юханссон кивнул.

«Лучше, чем многие, лучше, чем ты, мой друг», – подумал он.

– Можно представить себе, – заметил Ярнебринг и улыбнулся.

– Какие-то вопросы, наверное, ведь все равно остались, – предположил Юханссон.

– Если мне память не изменяет, таких хватало, – сказал Ярнебринг. – И тот, который я запомнил лучше всего, касался автомобиля, замеченного поблизости от дома, где она находилась в тот вечер. Этот был красный «гольф» новой модели. Ухоженный, явно не пацан на нем гонял. Обычный сигнал о машине, из тех, какие есть почти в каждом расследовании убийства.

– Рассказывай, – скомандовал Юханссон.

– Мы так никуда с ним и не продвинулись тоже, – сказал Ярнебринг.

– Рассказывай, – повторил Юханссон. – Все равно рассказывай.

20

Вторая половина среды 14 июля 2010 года

Согласно сообщению одного пожилого свидетеля, жившего в том же районе, на Майбломместиген, где и Жасмин, он видел припаркованный красный «фольксваген-гольф». Тот стоял всего через несколько домов вниз по улице и прямо перед перекрестком с Эппельвиксгатан.

Как и многие похожие свидетели до него, в тот вечер, когда исчезла Жасмин, он прогуливался со своей собакой, и машина попалась ему на глаза «где-то между девятью и десятью вечера».

Потом все покатилось обычным порядком. Сначала установили, что автомобиль не принадлежит никому, живущему на той улице. На примыкающих улицах или где-то поблизости. Или кому-то, каким-либо образом связанному с данным районом. Ничего подобного, и само по себе это сразу же стало более интересным. Всех, кто владел «гольфом» и жил по соседству или имел какое-то отношение к близлежащей территории, удалось отсеять, хотя нашлось много таких автомобилей, и даже два из них были красного цвета.

В качестве следующего шага из автомобильного регистра выудили все красные «гольфы», находящиеся в Стокгольмском регионе и зарегистрированные на частных владельцев, предприятия, лизинговые фирмы и фирмы по прокату автомобилей, и хотя брали во внимание только машины последних моделей, их нашлось несколько сотен.

В то время как эта работа продолжалась, их свидетеля, как и многих других до него, стали одолевать разные сомнения. Сначала относительно дня, потом модели автомобиля, ведь особым знатоком машин он не являлся, и, наконец, даже цвета.

На тот момент у Ярнебринга и его коллег уже имелась заполненная доверху картонная коробка с выписками из авто-регистра, стоявшая в ожидании, когда у кого-то из них найдется время пройтись по всем бумагам, лежавшим там. Из-за прочей рутины все, однако, получилось так, как слишком часто случалось. Начали проверять владельцев, живших между Сольной и Броммой, тех, кто, пожалуй, мог познакомиться с Жасмин на пути между мамой и папой, а также тех, кто уже числился в регистре преступлений за прежние «подвиги». Особенно за деяния, подобные тому, что случилось с Жасмин.

Но не удалось найти ничего интересного, и даже ту толику, которая вначале внушала хоть какой-то оптимизм, в конце концов пришлось отсеять. И зайдя так далеко, работу прервали или, по крайней мере, отложили на время.

– Жаль, я не подсунул этот автомобиль в расследование убийства Пальме полгода спустя, – сказал Ярнебринг. – Тогда на один вопрос стало бы меньше.

«Напрасно ты так считаешь», – подумал Юханссон, ему ведь было лучше известно, но он ничего не сказал, поскольку в то самое мгновение ему пришла в голову мысль. Абсолютно естественная в такой связи.

– Мне надо выбраться на место, – сказал он. – Увидеть дом, где Жасмин жила, проверить ее маршрут. Иными словами, приложить ухо к рельсам.

– На место? – переспросил Ярнебринг и подумал мрачно: «Ну вот, его понесло снова».

– Почему бы нет?

– В казенной белой рубахе и больничных домашних тапочках. – Ярнебринг кивнул в направлении лежавшего на кровати Юханссона.

– Конечно, так не годится, – согласился Юханссон. – Поэтому, когда ты придешь сюда завтра, хорошо бы тебе принести с собой какую-нибудь одежду. Не надо ничего сверхъестественного. Хватит удобных штанов и рубашки. И обувь тоже. Как же без нее.

– Вот как, – проворчал Ярнебринг, стараясь использовать более оптимистичный тон, в отличие от своих ощущений.

– Благодари дьявола за это, – сказал Юханссон. – Похоже, ничего не случилось в данном деле за последние двадцать пять лет.

– В принципе – да, – подтвердил Ярнебринг. – Хотя кое-что все-таки произошло. Весной восемьдесят девятого, когда убили Хелен Нильссон в Сконе, старое расследование снова вытащили на свет божий. С целью посмотреть, нет ли связи между убийствами Хелен и Жасмин. Но ничто не указывало на это. Группа крови преступников отличалась, и когда потом выделили ДНК убийцы Жасмин, стало окончательно ясно, что речь идет о двух разных людях. И папки вернули на полку.

– И больше ничего не происходило?

– Обычно рутинное отслеживание и сравнение с новыми делами, появлявшимися за все годы. Этой зимой, за полгода до истечения срока давности, была мысль, что группа из криминального отдела полиции лена[3] в Стокгольме, специализирующаяся на нераскрытых преступлениях, сделает последнюю попытку, но одновременно подстрелили прокурора в Худдинге, и у них хватило другой работы.

– Кто будет копаться в таком дерьме, – ухмыльнулся Юханссон. – Убийство – скоропортящийся продукт.

– Какие заговоры вы здесь затеваете? – спросила Пия, неожиданно появляясь в дверях палаты Юханссона.

21

Вечер среды 14 июля 2010 года

Ярнебринг обнял Пию, которая уже стояла у кровати и осторожно гладила мужа по щеке. Потом кашлянул и сунул свои бумаги в карман.

– Ну, мне пора домой, – сказал Ярнебринг.

– Да, действительно, – буркнул Юханссон. – Береги себя, Бу. Увидимся завтра. И не забудь, что ты обещал.

– И что же он обещал на этот раз? – спросила Пия и с любопытством посмотрела на Ярнебринга.

– Никакой колбасы или шнапса, – уверил ее Ярнебринг. – Просто заглянуть мимоходом. Он становится таким, как прежде, поэтому у меня есть все причины приглядывать за ним.

Он кивнул, похлопал своего лучшего друга по плечу и удалился. На пути остановился в дверях и кивнул снова.

– Бу не похож на себя, – сказал Юханссон, когда дверь закрылась. – Мне кажется, на него это очень сильно повлияло, – объяснил он.

«Почему я так говорю? – подумал он. – Она же наверняка видела собственными глазами, что Ярнебринг не такой, как всегда».


Пия села рядом с ним на кровати. Наклонилась и осторожно провела пальцами по его щекам и лбу.

– Как ты чувствуешь себя? – спросила она.

– Хорошо.

Юханссон кивнул.

– Небольшая слабость, немного скучаю, но чувствую себя лучше, чем когда-либо.

– Я разговаривала со старшей сестрой отделения. По ее словам, ты плохо ешь. Ты должен есть. Ты же это понимаешь?

Она серьезно посмотрела на него.

– Я так и делаю, – заверил Юханссон. – Ем простоквашу, и фрукты, и овощи, и массу всего такого. Я съел два банана и яблоко. Бу принес целый пакет.

– И никакой колбасы, – сказала Пия.

– Само собой.

– О чем же тогда вы с Бу говорили? Я слышала, он здесь почти с самого обеда.

– Старые дела. Старые дела, которые я забыл. По работе и тому подобное.

– Ты действительно не хочешь поесть?

– Нет, с этим все нормально.

– Может, поспишь?

– Только если ты будешь спать рядом со мной, – сказал Юханссон.

– Если подвинешься и обещаешь не храпеть, – поставила условие Пия.

– Обещаю, – сказал Юханссон.

Он подвинулся, лег на бок. Пия пристроилась рядом с ним. Юханссон обнял ее осторожно здоровой рукой. Вскоре он заснул и спал, просто спал, без каких-либо сновидений, хотя ему и следовало видеть сны о Жасмин.

22

Утро четверга 15 июля 2010 года

Его жизнь с каждым днем становилась все более упорядоченной и приближенной к нормальной. Сначала он доковылял до туалета, справился только с помощью палки с резиновым наконечником, хотя не мог держать ее в правой руке. И ничего, что обеспокоенный санитар все время шел позади него.

Потом он принял лекарства и съел свой новый и полезный завтрак. Задремал, наверное, поскольку, подняв глаза, увидел Ульрику Стенхольм, сидевшую у его кровати. Она улыбалась ему, наклонив голову набок.

– Ты становишься все бодрее и бодрее с каждым днем, – сказала она.

– Ты нашла что-нибудь? – спросил Юханссон.

– Нашла – что?

– Источник информации. Ты обещала посмотреть в бумагах отца.

– Я знаю, – сказала она. – Нет, пока не нашла, хотя и начала искать. Он оставил больше двадцати коробок и пакетов всякой макулатуры. Вырезки из газет, дневниковые записи, наброски проповедей, которые он читал, старые календари, письма… Масса писем и открыток.

– Бумаги разложены в хронологической последовательности? – уточнил Юханссон.

– Я не задумывалась об этом, – сказала она. – Однако сейчас после твоих слов… по-моему, он сохранял все подряд.

И никакого другого принципа там нет. Все лежит кое-как. Но, конечно, какой-то порядок по времени все-таки существует. У меня эта мысль возникла вчера, когда я сидела и читала письма, оставшиеся после него. Все они, на которых стояла дата, похоже, были одного года.

– Когда он вышел на пенсию?

– В восемьдесят девятом, ближе к лету. Или, точнее, в начале лета. Почему это интересует тебя?

– Попытайся покопаться в бумагах за последние два года его работы. С лета восемьдесят девятого по лето восемьдесят седьмого. Начни с восемьдесят девятого и иди назад.

– Может, тогда уж с восемьдесят пятого, – возразила Ульрика Стенхольм. – Ее же убили летом восемьдесят пятого. Тебе не кажется, что мне стоит начать с этого года?

– Делай, как я говорю, – отрезал Юханссон.

«Она же вроде доцент, должна соображать», – подумал он.

– Мне все-таки любопытно, – не сдавалась Ульрика Стенхольм. – Почему, по-твоему, я должна начать с конца.

– Это не так легко объяснить, – сказал Юханссон.

«Ты не полицейский», – подумал он.


Потом он встретился со специалистом по лечебной медицине и установил два личных рекорда. Сначала в сжатии маленького красного мячика правой рукой, потом в сгибании той же руки. Ему удалось поднять ее почти до половины, в то время как физиотерапевт стояла рядом и подбадривала его.

– Плечо, Ларс. Я знаю, ты можешь. Давай попробуй взять себя за плечо.

– Завтра должно получиться, – сказал Юханссон.

Он испытал прилив положительных эмоций. Пусть ему и не удалось похлопать себя по плечу, он все равно настолько воодушевился, что даже попробовал бифштекс «а-ля Линдстрём», который ему подали на обед, пусть без соуса и картошки. Все равно ведь должны были существовать какие-то ограничения.

И лег он очень вовремя, поскольку санитарка едва успела унести его поднос, как в палате появился Ярнебринг с тремя толстыми папками под мышкой. Но без каких-либо брюк, рубашки и даже обуви.

23

Вторая половина четверга 15 июля 2010 года

Ярнебринг сел на его кровать. Положил папки рядом с ним. – Что это, черт возьми, такое? – спросил Юханссон и кивком указал на них.

«Где мои брюки?» – подумал он.

– Ты помнишь Кьелля Херманссона, Хермана? – Ярнебринг посмотрел на Юханссона. – Молодого коллегу, работавшего в отделе насильственных преступлений, когда мы с тобой трудились в сыске?

– Не трать слов, – перебил Юханссон. – Ну, помню я Хермана.

«Какое, черт возьми, он имеет отношение к моим брюкам?»

– Хороший парень, – продолжил Ярнебринг. – Умный полицейский. Уже несколько лет сидит в криминальной полиции лена. Именно он руководит группой, которая занимается расследованием нераскрытых преступлений.

– Ага, – сказал Юханссон.

По-прежнему ни малейшего намека на его одежду.

– Заметив, насколько заинтересованным ты выглядел, я подумал, мне надо поболтать с Херманом, – продолжал Ярнебринг. – Оказалось, что все материалы расследования о Жасмин лежат у него. Сейчас по этому делу ведь истек срок давности. Оно не попало под новый закон всего из-за пары недель. Итак, я поговорил с ним, он передает привет, кстати, и попросил отобрать все, на что, как я знаю, ты захотел бы взглянуть.

– И что же?

– Исходное заявление, протокол осмотра места преступления, все экспертизы, протокол вскрытия, распечатки допросов свидетелей, матери и отца, и тех, кто видел девочку. Результаты обхода близлежащих домов – все обычное, как ты знаешь.

– Да, знаю, – кивнул Юханссон.

– Это здесь, – сообщил Ярнебринг и открыл первую папку. – Я убрал скрепки, так тебе будет легче листать. Потом еще прикрепил бумагу для заметок на каждой второй странице, если ты захочешь делать для себя пометки. Сначала идет содержание, потом исходное заявление, затем все прочее. Точно, как ты предпочитаешь.

– Очень мило с твоей стороны, Бу, – сказал Юханссон. – Весьма предусмотрительно, – добавил он и в это самое мгновение чуть не разрыдался.

К счастью, вовремя успел достать носовой платок и громко высморкался несколько раз, прежде чем немного успокоился.

– Как ты себя чувствуешь, Ларс?

Ярнебринг обеспокоенно посмотрел на него.

– Все нормально, – заверил Юханссон. – Это из-за таблеток, – солгал он. – Внезапно сопли начинают течь ручьем.

– Ты уверен? – спросил Ярнебринг.

– Да. А как дела с моей одеждой, кстати? Разве ты не обещал принести ее для меня, чтобы я смог взглянуть на место, где жила Жасмин? Изучить путь ее следования от матери к отцу. Потом я хотел бы посмотреть, где ее нашли. Около Скоклостера.

– Я разговаривал с Пией, – признался Ярнебринг. – И с медсестрой в твоем отделении. Ни одна из них, похоже, не в восторге от такой идеи.

– Но, черт побери, Бу, – проворчал Юханссон. – Какое это имеет отношение к делу? Я же совершеннолетний, не так ли? И не псих на принудительном лечении. Наверное, самое время тебе, и Пии, и всем другим начинать считать меня полноправным гражданином.

– Сам я пока считаю тебя обычным пациентом, – возразил Ярнебринг. – Если ты не продолжишь бузить, конечно, поскольку в этом случае мне придется разобраться с тобой как с обычным, беспокойным завсегдатаем дурки, а с таким поворотом событий ты не справился бы даже в те времена, когда твоя правая работала как часы.

Юханссон ничего не сказал. Не испытал также никаких особых эмоций. Разреветься у него и мысли не возникло.

– Так с чего ты хочешь начать? – спросил Ярнебринг.

– Расскажи, как она умерла, – попросил Юханссон.

– У тебя все есть в этой папке, – сказал Ярнебринг и поднял еще одну. – На случай, если возникнет желание прочитать самому. Здесь все. Протокол вскрытия. Результаты химического анализа, исследования ГКЛ[4], характеристика места находки, одежды и прочее.

Юханссон покачал головой. Он не мог перелистать такое количество бумаг, и, как только пытался читать, головная боль сразу же давала о себе знать.

– Лучше, если ты расскажешь, – сказал Юханссон. – Для начала поведай мне, как она умерла. Кто делал вскрытие, кстати?

– Шёберг, – сообщил Ярнебринг, – старый профессор. Настоящая легенда, Шёберг. Тот, кто мог вскрывать двух бедняг одновременно и при этом читать лекцию таким, как ты и я.

– Я считал, он уже вышел на пенсию к тому времени.

– Так и есть, – подтвердил Юханссон. – Но в то лето в судебной медицине творилось просто черт знает что. Помнишь патологоанатома, подозреваемого в убийстве проститутки, это случилось незадолго до того…

– Да, я помню его, – перебил друга Юханссон. – Какое он имеет отношение к делу?

– Никакого, – сказал Ярнебринг и покачал головой с целью придать больше веса своим словам. – Он уехал за границу ради каких-то исследований. Хотя у него земля точно не горела под ногами. В любом случае не осталось ни души. Поэтому появился Шёберг, чтобы навести хоть какой-то порядок на своем старом рабочем месте. Именно в таких случаях, как изнасилованные и убитые маленькие девочки, он имел особенно наметанный глаз, как ты наверняка помнишь.

– Шёберг, – сказал Юханссон. – Совершенно незакомплексованный, и в тех случаях, когда он с душой брался за дело, не требовались ни полиция, ни прокурор, ни суд. Так я слушаю. – И он откинулся на подушку.

24

Среда 26 июня 1985 года

Вскрытие Жасмин Эрмеган провели в субботу 22-го и в воскресенье 23 июня 1985 года. Протокол оформил и подписал три дня спустя, в среду 26 июня 1985 года, заслуженный профессор в отставке, доктор медицины, дипломированный врач Рагнар Шёберг. Обладатель разборчивой, аккуратной, с легким наклоном влево подписи и довольно сложный в общении человек.

Первое предварительное заключение Ярнебринг и его коллеги получили гораздо раньше, уже вечером в субботу 22 июня, и только несколько дней спустя, когда отправил протокол по почте, Шёберг позвонил Ярнебрингу и попросил его и других коллег из сыска прийти «для доверительного и чистосердечного разговора». Если они не возьмут с собой Эверта Бекстрёма, конечно.

– Я не могу даже видеть этого маленького идиота, – объяснил Шёберг. – Единственно я утешаю себя тем, если мне приходится общаться с ним, что он, вне всякого сомнения, закончит свою жизнь здесь, на моем старом рабочем месте, и уж точно в таком состоянии, когда даже я не смогу сделать никаких разумных выводов.

В душе надеясь, что его предсказания сбудутся, Ярнебринг и его товарищи имели долгий и крайне полезный разговор с легендарным старым профессором.


Жасмин Эрмеган перед смертью весила «примерно 33 килограмма» и имела рост «приблизительно 133 сантиметра», и здесь данные Шёберга не отличались особой точностью, поскольку ее смерть наступила почти неделю назад. И вдобавок тело пролежало все это время упакованным в черный полиэтилен и вдавленным в ил в паре километров на северо-запад от Скоклостерского замка в Упланде.

Жасмин задушили, скорее всего, при помощи подушки, ведь Шёберг нашел птичий пух у нее в горле и пару белых хлопчатобумажных нитей между зубами.

– Она кусала подушку, когда он душил ее, отсюда и то и другое, – сказал он. – Я хотел бы обратить особое внимание на это. Пух ведь не попал туда, когда она находилась в тростнике. Собака, конечно, разорвала пластик, в котором она лежала, но это произошло с нижней стороны тела. Кроме того, он оказался так глубоко в глотке, что мог попасть туда только в процессе дыхания.

До того как Жасмин задушили, ее изнасиловали. Имело место вагинальное проникновение, и повреждения половых органов были такого характера, какие всегда возникают, если взрослый мужчина подобным образом овладевает маленькой девочкой. В ее влагалище удалось обнаружить половой секрет преступника, но никакой спермы. Ее, однако, хватало на животе, груди и волосах жертвы. Вдобавок на ее розовой футболке.

– Он вышел из нее, прежде чем испытал оргазм, и эякулировал ей на живот, грудь и голову, – объяснил Шёберг Ярнебрингу и его коллегам.

На теле Жасмин, однако, отсутствовали какие-либо естественные для таких случаев повреждения, говорящие об активном сопротивлении, и объяснение этому Шёберг и его коллеги из специализированной химлаборатории нашли в крови девочки и нескольких внутренних органах. В форме быстродействующего и сильного снотворного. В три с лишним раза большем количестве, чем допустимо для нее, если брать во внимание возраст и вес девочки.

– Единственным утешением при столь печальных обстоятельствах служит то, что она почти наверняка находилась без сознания, когда он насиловал ее, – констатировал Шёберг.

– Но она все равно кусала подушку, когда он ее душил? – поинтересовался Ярнебринг.

– Такое может происходить рефлекторно, когда человека душат, – сказал профессор. – Но возможно, все обстояло столь плохо, что она пришла в себя. Поскольку он занимался ею довольно долго или она почувствовала боль во влагалище. А то и по обеим этим причинам, – добавил Шёберг и вздохнул. – Хотя в остальном девочка была полностью здорова, – сказал он. – Ни малейших следов сросшихся переломов или старых воспалений и того, что обычно находишь почти у всех детей. Она, похоже, отличалась идеальным здоровьем.

– У тебя есть какие-то соображения о том, как все происходило? – спросил Ярнебринг.

– А зачем, по-твоему, я попросил вас прийти сюда, – сказал Шёберг и улыбнулся. – Я собирался дать вам все то, о чем вы обычно ноете и что любой разумный коллега моей специализации предпочитает не оставлять на бумаге.

– Такие вещи нам особенно интересны, – согласился Ярнебринг.

– Да, – сказал Шёберг и пожал плечами. – Вдобавок я – пенсионер, и кто захочет ссориться с таким. Итак, по-моему, все происходило следующим образом.

Сначала преступник обманом дал ей снотворное, а поскольку оно было довольно горьким, скорее всего, смешал его с каким-то сладким и концентрированным напитком.

– Если исходить из содержимого ее желудка, речь могла идти о кока-коле, концентрированном соке или о чем-то подобном. О чем-то, перебивавшем вкус таблеток.

Затем она заснула, через десять минут, не более. Преступник положил ее на кровать и раздел, снял всю одежду, часы и кольца. Они обычно поступают так и в таком порядке, – объяснил Шёберг. – Подушка говорит в пользу кровати, и для них обычно важно, чтобы жертвы были полностью голыми. Чаще всего они стоят и смотрят на них, прежде чем приступают к делу, поворачивают из стороны в сторону, разглядывают под разными углами. Маленьких и совершенно беззащитных, ничего не понимающих. И обычно это происходит довольно долго.

Потом он изнасиловал ее, совершил законченное вагинальное соитие с ней, извлек член, прежде чем испытал оргазм. Изверг семя ей на живот, грудь и голову. Затем вытер свой половой орган о ее розовую футболку.

Естественно, преступник молодой, – заключил Шёберг. – Много спермы, прямо бившей фонтаном. Уж точно не усталый и пьяный старик, которому приспичило.

– Он насиловал ее несколько раз? – поинтересовался один из коллег Ярнебринга.

– Я так не думаю, – ответил Шёберг. – После первого совокупления у девочки начинается сильное кровотечение. Для многих из них это становится проблемой. С настоящими садистами все обстоит наоборот, но в данном случае, мне кажется, мы имеем дело с педофилом более мягкого типа. Застенчивым, как один из них сам описал себя однажды, когда я осматривал его тело.

В конечном счете он задушил Жасмин подушкой, когда понял, что у него нет никакой другой возможности избежать справедливого наказания.

Лучше воспользоваться шансом. Только за само изнасилование он отсидел бы по крайней мере семь-восемь лет. Опять же, этим для них все не заканчивается. Есть ведь еще социальные последствия, скажем так. Сумасшедшим он, похоже, не был. Не задушил ее руками, не свернул ей шею, не раскроил череп, при всей простоте таких вариантов. Ни малейшего следа садистских наклонностей. Он выбрал наиболее гуманную альтернативу и воспользовался подушкой. И таким образом избежал необходимости видеть ее, когда делал свое дело. Как я сказал, застенчивый педофил, который прекрасно чувствует себя среди нормальных людей, наверняка даже не подозревающих о его порочных сексуальных наклонностях. И сам переживает, что у него не оставалось другого выбора. Однако не винит себя. Просто так получилось.

– По-настоящему отвратное существо, короче говоря, – заключил Ярнебринг.

«Я убью этого дьявола», – подумал он. И эта мысль оказалась столь мощной, что у него сразу же сжались кулаки.

– Абсолютно согласен с тобой, – сказал Шёберг. – Если при задержании ты случайно поломаешь ему руки и ноги, будь уверен, я постараюсь любой ценой доказать, что он сам нанес себе эти травмы.

Временной аспект? Что он мог поведать о нем? Когда произошло изнасилование, убийство?

По мнению Шёберга, все случилось довольно скоро после того, как она исчезла. Вероятно, девочка умерла уже в тот же вечер, в пятницу четырнадцатого июня. Помимо всего прочего на это указывало содержимое ее желудка.

А относительно утопления тела?

Здесь все выглядело более туманно. Предположительно, но это уже из области догадок, Жасмин утопили в следующую ночь. Где-то около полуночи, наверное, когда достаточно темно, чтобы остаться незамеченным, и одновременно светло, ведь иначе, занимаясь таким делом, он мог ступить не туда, споткнуться и рисковал упасть и удариться.

25

Вторая половина четверга 15 июля 2010 года

– Шёберг знал свое дело, – констатировал Ярнебринг. – Хотя в коллегу Бекстрёма он так и не смог вонзить свой нож. Старик ведь умер десять лет назад. Прожил больше девяноста. Надеялся на большее. Старался держаться, но так и не добился своей цели.

– Проблема с такими, как Бекстрём, в том, что они никогда не умирают, – заметил Юханссон. – Ну да черт с ним. Расскажи мне о Жасмин. Она была веселой, контактной и доверчивой маленькой девочкой и спокойно могла пойти с незнакомцем?

– Нет, если верить ее родителям. И мать и отец неоднократно разговаривали с ней о том, что ей нельзя никуда ходить с теми, кого она не знала. Что она должна избегать любых близких контактов с незнакомыми взрослыми, как с мужчинами, так и с женщинами. А также с другими детьми и подростками, если не представляла, кто они и можно ли им доверять. Кроме того, она была умной для своих лет, хорошо воспитанной, но одновременно решительной и волевой. И красивой, кстати. Я вложил несколько ее фотографий, и ты сам все увидишь. Смуглая, с большими карими глазами и длинными черными волосами. Хорошо училась в школе. Товарищи ее любили, многие мальчишки-ровесники наверняка пытали счастья. Очень аккуратная в части одежды. Но не кокетка.

– По мнению родителей, значит, – повторил Юханссон.

– Я понимаю, куда ты клонишь, – сказал Ярнебринг. – Но так же, если верить учителям и всем, знавшим ее, с кем мы разговаривали.

– В обычном случае, пожалуй, так и было, – сказал Юханссон. – Но сейчас речь не о заурядном вечере. Сначала она убегает от своей матери. Когда приходит домой к отцу, там заперто, сам он отсутствует, пусть и не предупреждал, что собирается уехать. Кроме того, она забыла ключи. Никакого телефона у нее нет. Мобильников ведь не существовало в те времена. Я полагаю, в такой ситуации она могла позволить себе массу поступков, которых никогда не совершила бы в обычном случае.

– Я того же мнения, – согласился Ярнебринг. – Но от этого уж точно легче не становится.

– Откуда они приехали сюда, кстати? Она и ее родители, я имею в виду, – спросил Юханссон, хотя его мысли сейчас устремились в другом направлении.

«Девочка, пожалуй, просто хотела найти телефон, чтобы позвонить своей маме, – подумал он. – И постучала к какому-то внушающему доверие и любезному педофилу застенчивого типа. А у того просто возникло желание посмотреть, как она спит нагая в его кровати, пока он сам поможет себе. Но внезапно похоть впилась в него своими когтями и не оставила ему выбора».

– Политика не сильная моя сторона, – сказал Ярнебринг, – но я ведь всегда могу…

– Извини, – перебил его Юханссон. – Что ты сказал? Что-то о политике.

– Жасмин и ее родители приехали сюда как политические беженцы из Ирана. Это произошло зимой 1979-го, Жасмин как раз исполнилось три года.

– Я в курсе, – кивнул Юханссон.

Политика не относилась к сильным сторонам Ярнебринга, но он поговорил с родителями Жасмин, послушал их рассказ об этом деле. Сравнил с тем, что значилось во всех бумагах, которые миграционный департамент выписал, когда они приземлились в Швеции и сразу по прибытии в стокгольмский аэропорт Арланда, 20 января 1979 года, попросили политическое убежище. В виде исключения все стороны в данном деле проявили трогательное единодушие. Опасность того, что они подвергнутся «политическому преследованию» в тогдашнем Иране, оценивалась как «крайне высокая». Они сами, а также их семьи являлись частью христианского меньшинства, принадлежали к старой знати и были приверженцами шаха. Папе Юзефу (так произносилось его имя, написанное в иранском паспорте) и его жене Мариам, а также их трехлетней дочери Жасмин быстро предоставили вид на жительство.

Оба родителя имели высшее образование, отец-врач получил свой диплом в Тегеранском университете, и там же училась мать, по окончании став техническим специалистом с медицинским уклоном. Кроме того, они уже имели связи в стране, которую выбрали в качестве новой родины. У Йозефа Эрмегана (написание своего имени он изменил, как только получил постоянный вид на жительство) в Швеции уже обосновались несколько родственников. Помимо других, дядя – успешный врач, профессор в области медицинской химии, трудившийся в Каролинском институте.

– Я обратил внимание, что отец получил право работать здесь врачом всего через год. Ему понадобилось лишь окончить какие-то курсы. Мать Жасмин выучилась на стоматологическую медсестру и овладела этой специальностью тоже приблизительно спустя год с того момента, как они приехали сюда. Вся семья получила шведское гражданство уже в феврале восемьдесят пятого. Всего за полгода до того, как убили их дочь. Только тогда они официально подали заявление о разводе. Фактически же разошлись на год раньше, но об этом особо не распространялись. Не хотели, наверное, проблем в связи с их ходатайством о получении гражданства.

«При чем здесь их развод?» – подумал Юханссон, но ничего не сказал и довольствовался лишь кивком.

– Помнишь заявления, которые мать писала на отца? О том, что он якобы избивал ее? Я рассказывал тебе о них?

– Да, – подтвердил Юханссон.

– Заявления также пошли лавиной после того, как они стали шведскими гражданами.

– Да, но это же было разумно, с точки зрения отца, я имею в виду, – сказал Юханссон. – Зачем лишний шум? Он, наверное, обещал ей и ребенку дополнительно небольшое содержание, если она будет держать язык за зубами.

«Что-то его опять повело не в ту сторону», – подумал Ярнебринг.

– Как все складывалось потом? – спросил Юханссон. – Родители Жасмин живы?

– Данных у меня нет. Хотя оба покинули Швецию. Отец перебрался в США в девяностом. Один, женщину, с которой он жил, когда его дочь убили, он оставил довольно скоро. По-видимому, за океаном ему по-настоящему улыбнулась удача. Вероятно, он столь же богат, как Скрудж Макдак.

Владеет большой фармацевтической фирмой. Американский гражданин уже давным-давно. Изменил свое имя, кстати, прежде чем уехал, стал Джозефом Саймоном. Саймоном – по отцу.

– А с матерью что?

– Она, наверное, чокнулась. Вернулась обратно в Иран в середине девяностых. Кроме того, вроде стала мусульманкой. С чадрой и всем таким.

– Приняла ислам, ты имеешь в виду, – сказал Юханссон.

– Да, – подтвердил Ярнебринг. – Начала бегать в покрывале. Или как это называется.

– Выглядит практично, – заметил Юханссон.

– Пожалуй, – согласился Ярнебринг. – Если ты женщина и надо жить в таком месте, подобное по большому счету необходимо.

«Один выжил, – подумал Юханссон. – Он взял себя в руки, избавился от всего худшего в себе и выжил с помощью своей ненависти. Одна, вероятно, погибла или, по крайней мере, сдалась той жизни, которую раньше вела», – подумал он.

– Я немного устал, – сказал он. – Ты не обидишься, если я возьму тайм-аут?

– Ни в коей мере, – заверил его Ярнебринг.

– И мы ведь увидимся завтра?

– Само собой. Можешь не сомневаться, в то же время и на том же месте.

Потом случилось нечто очень странное. Когда Ярнебринг наклонился над его кроватью, чтобы в мужской манере дружески похлопать по плечу, Юханссон выпрямил свою правую руку. Поднял ее над одеялом, где она лежала все время, и протянул вперед.

Ярнебринг сжал ее. Крепко, но одновременно осторожно, словно речь шла о маленьком ребенке.

– Жми сам, Ларс, – сказал он. – Дай мне почувствовать твою былую силу.

– В будущем непременно, – ответил Юханссон. – Эй, Ярнис, – позвал он, когда его лучший друг уже был у дверей. – Не забудь захватить мои штаны.

Потом он заснул. На спине, сложив руки на животе, как обычно спал, пока у него в башке не образовалась какая-то дрянь, всего лишь бонусом полученная из-за больного сердца.

Когда жена Пия пришла навестить Юханссона вечером, он уже спал глубоким сном.

Она опустилась на стул возле его кровати, сидела там, наверное, пару часов и смотрела на него. В виде исключения он не храпел. Лежал на здоровом левом боку, абсолютно тихо, неподвижно.

Пия осторожно погладила его по щеке и по правой руке. Ни малейшего шевеления, никаких перемен на лице. Она испытала сильное и необъяснимое беспокойство.

«Он спит, – подумала она. – Просто спит. Только бы не случилось ничего плохого».

Потом ушла домой.

26

Пятница 16 июля 2010 года

Еще один день в новой жизни Ларса Мартина Юханссона. Начавшийся с того, что он установил два личных рекорда. Сначала более чем вдвое увеличил время, в течение которого сжимал красный резиновый мячик правой рукой. Затем без толики сомнения поднял ту же руку и коснулся ею правого плеча. Кроме того, ее постоянно кололо внушающим оптимизм образом.

– Я горжусь тобой, Ларс, – сказала его физиотерапевт. – Ты идешь вперед семимильными шагами.

– Куда там, – проворчал Ларс, ведь в душе он был скромным и стеснительным человеком. – Относительно семимильных шагов мне трудно сказать. Но прогресс и в самом деле присутствует.

Что же касается его доктора, Ульрики Стенхольм, у нее все шло не столь гладко. Она выглядела усталой, да, наверное, такой и была. В последние сутки ей приходилось дежурить вторым номером, сидеть дома в состоянии полной боевой готовности на случай, если понадобится ее помощь, и в результате удалось поспать не более четырех часов подряд.

В гуманитарном наследстве своего отца она успела продвинуться достаточно далеко. Хотя на самом деле все равно сделала мало, пыталась отсортировать из пакетов и коробок бумаги из 1989, 1988 и 1987 годов, о которых Юханссон говорил ей. Складывала их в особую кучу и в выходные собиралась заняться ими всерьез.

– На них свет клином не сошелся, – сказал Юханссон. – Эти бумаги никуда не убегут от нас.

– Спасибо, – сказала доктор Стенхольм. – Приятно, что у кого-то хватает терпения со мной.

«И юрист ты тоже никакой, – подумал Юханссон. – Я ведь уже объяснил тебе, как обстоит дело».


Потом он съел свой обед, точно такой, как обычно. И усилил его одним бананом, половиной пакета черешни и вафлями в шоколаде, которые поглотил тайком. Как раз когда он слизывал последние крошки с губ, появился Ярнебринг. Они получили кофе в палату, целый кофейник с теплым молоком, стоящим сбоку от него, а потом потратили довольно много времени, обсуждая свое общее дело.

– Что ты думаешь об этом, Ларс? – спросил Ярнебринг. – Об убийстве Жасмин.

– Начни ты, – предложил Юханссон. – Я послушаю, ты же сам принимал участие.

– Ну, все пошло наперекосяк с самого начала, – заговорил Ярнебринг. – Когда сейчас начинаю задумываться, почему так получилось, утешаю себя единственно тем, что, пожалуй, речь идет о таком расследовании, где подобной ситуации все равно не удалось бы избежать. Да будет тебе известно, эта история гложет меня изнутри.

– О чем ты? Почему в любом случае все пошло бы наперекосяк?

– Да просто-напросто дело оказалось слишком сложным, – пояснил Ярнебринг. – Когда девочка собралась возвратиться домой к маме (другой возможности ведь, как мне кажется, у нее не оставалось), она напоролась на психа из тех, кого возбуждают дети. Такого, с кем не встречалась ранее, совершенно постороннего, но поскольку была немного не в себе, ему удалось обманом увлечь ее за собой. Это дело чересчур трудное, мы его никогда не раскроем, – повторил он.

– Но черт побери, Бу, – проворчал Юханссон и вздохнул. – Теперь я начинаю по-настоящему за тебя беспокоиться.

«Вот сейчас я узнаю тебя», – подумал Ярнебринг.

– Расскажи тогда, как все происходило. Я всегда был только простым констеблем. Никогда не умел видеть сквозь стены. Расскажи. Как, по-твоему, все происходило? – повторил он вопрос.

– Не знаю, – ответил Юханссон. – Пока не знаю. Но одно мне известно.

– И что же?

– В девятнадцати случаях из двадцати, когда мы говорим о таких преступлениях, преступник находится в непосредственной близости от жертвы. Либо в ее социальном окружении, принадлежит к той же семье, родне, кругу друзей, или находится в географической близости от нее. Они – соседи, он живет в том же районе, видит ее каждый день по пути в школу и обратно, поскольку, пожалуй, трудится в магазине наискосок через улицу. Либо то и другое, то есть находится и в социальной и в географической близости от жертвы.

– Подожди, Ларс, – сказал Ярнебринг и на всякий случай поднял руку в протестующем жесте. – Возьмем такого, как Андерс Эклунд, убивший маленькую Энглу, Энглу Хёглунд, девчушку, жившую в Даларне. Чисто случайно. Он, возможно, никогда не видел ее раньше.

– Двадцатый случай, – сказал Юханссон. – Но его не стоит вспоминать сейчас. Когда речь идет о Жасмин.

– Почему?

– Он не использовал снотворных таблеток или подушку с белой наволочкой, – объяснил Юханссон. – Примитивный идиот, и способ, которым он все сделал, был полностью логичным при мысли о том, как выглядела его крошечная головка. У шерифов из Даларны ушло менее двенадцати часов, чтобы его найти. О таком, как он, можно определенно забыть, когда мы говорим о Жасмин.

– А Ульф Олссон? Убивший Хелен Нильссон.

– Классический девятнадцать из двадцати. Жил в том же месте, где и она, всю свою жизнь. Его семья знала ее семью, его младшая сестра была лучшей подругой старшей сестры Хелен. Он очень хорошо знал, кто такая Хелен. И то, что прошло шестнадцать лет, прежде чем нашли этого идиота, вовсе не его заслуга. За столь долгий срок он может благодарить коллег из Сконе, запутавших столь простое дело невообразимым образом. Сам я взял бы его через месяц.

«Я верю тебе, – подумал Ярнебринг. – Черт знает, может, и я справился бы с ним».

– Убийца маленьких девочек Йон Ингвар Лёвгрен? В Стокгольме в середине шестидесятых.

– Это случилось в 1963-м, – сказал Юханссон. – Две маленькие девочки, и первой было шесть лет, а второй еще меньше, четыре, если память меня не подводит. Первое убийство произошло 12 августа в Аспуддене, а второе 2 сентября в парке Виттаберг в Седере.

«Сейчас я определенно узнаю тебя», – подумал Ярнебринг.

– Но вряд ли в данном случае речь идет о жертвах, с которыми этот парень общался, – сказал он.

– Он пытался, – сказал Юханссон. – Лёвгрену было тридцать два года, и он имел интеллект восьмилетнего ребенка, а тело и инстинкты взрослого мужчины. И целыми днями болтался по паркам в поисках маленьких девочек такого же возраста, с кем он мог бы поиграть. Насиловал их или пытался делать это, убивал и убегал. По сравнению с ним даже Андерс Эклунд выглядит нормально развитым в умственном плане человеком. Забудь о таких, как Эклунд и Лёвгрен. Если говорить о случае Жасмин, здесь можно забыть даже Ульфа Олссона, хотя его голова работала куда лучше в интеллектуальном плане.

– О нем я тоже могу забыть? И почему?

– Слишком странный, затворник, сутяга, в постоянном конфликте по большому счету со всеми, с кем сталкивался. Ранее судим за типичное глупое преступление. Забудь о таких, как Ульф Олссон.

– А наш убийца тогда каков?

– Приятный, услужливый, компанейский, любит общаться с мужчинами и женщинами своего возраста. Никто из них даже не догадывается, что единственное его желание – секс с маленькими девочками. – У него есть только один явный грех, пожалуй, – излишнее пристрастие к алкоголю, – добавил Юханссон и улыбнулся. – Хотя и в таком виде он никогда не теряет контроль над собой.

– И ты можешь назвать мне его имя? – спросил Ярнебринг с широкой улыбкой.

– Дай мне примерно неделю, – сказал Юханссон. – Не забывай, у меня какое-то дерьмо в голове. Я забыл массу вещей, – добавил он. – Постоянно сталкиваюсь с этим. И, к сожалению, не могу вспомнить, о чем идет речь. Просто знаю, что забыл.

– Ты выглядишь вполне нормальным в последнее время.

– Есть три вещи, которые остались в моей памяти, – произнес Юханссон с таким видом, словно слова друга пролетели у него мимо ушей. – Когда я забуду их, все для меня закончится.

– И какие же?

– Оценить ситуацию и найти в ней позитивные моменты, не придумывать ничего лишнего, не верить в случайные совпадения.

– Три золотых правила Ларса Мартина Юханссона при расследовании убийств. Одна неделя, ты говоришь? Потом ты сообщишь мне имя?

– И зачем оно тебе? – спросил Юханссон. – С самим делом ты уже ничего поделать не сможешь.

– Утолю свое любопытство, – ответил Ярнебринг. – Возможно, поеду домой к этому идиоту и серьезно с ним поговорю. С глазу на глаз. Выдерну ему руки и ноги.

– Звучит замечательно, – одобрил Юханссон. – Но ты должен дать мне примерно неделю. Я ведь еще не до конца поправился.

27

Вторая половина пятницы 16 июля 2010 года

Остаток дня Юханссон листал папки, которые Ярнебринг ему дал. Он долго сидел с фотографией Жасмин в руке. Обычной портретной, возможно сделанной в школе, вполоборота, где она улыбалась фотографу. Глаза задорно блестели.

«Ребенок», – подумал он. Счастливый ребенок, и такая милашка, как Ярнебринг и говорил ему. Потом у него заболело в груди. Он сунул снимок назад в папку, и тогда боль ослабла.

Протокол вскрытия он просто перелистал. Его содержание полностью соответствовало тому, что лучший друг ему уже рассказал. Зато он внимательно прочитал протокол обследования места, где нашли тело, и пробежал глазами другие бумаги, написанные экспертами. Тщательно изучил фотографии. Пожалел о своей маленькой лупе, оставшейся на связке с ключами.

«У них ведь наверняка должно быть увеличительное стекло», – подумал Юханссон и позвонил в звонок.

– Чем я могу тебе помочь?

Молодая женщина лет тридцати. Приятной наружности, улыбчивая и позитивно настроенная. Конечно, у такой уж точно есть то, что ему сейчас необходимо.

– Может, у тебя найдется увеличительное стекло и ты одолжишь его мне? – спросит Юханссон.

– Естественно, оно у нас есть, – сказала она. – Я принесу тебе то, которое лежит в канцелярии.


Изнасиловав и убив Жасмин, застенчивый убийца потратил также немало времени и труда, чтобы аккуратно упаковать ее тело.

Он натянул два мешка ей на голову от темени, через туловище, до половины бедер. Потом еще два через ее ноги, талию, так что их край оказался на высоте сосков. Сделал это именно в таком порядке, поскольку два последних лежали поверх двух первых.

Затем он обмотал пакеты лентой. Обычной, коричневой, упаковочной, шириной пять сантиметров. Крепко затянул ее. Сначала вокруг щиколоток убитой. Потом вокруг коленей, бедер и как раз под ягодицами. Далее вокруг талии и груди. Наконец, вокруг шеи. В каждом месте он оборачивал ленту вокруг тела от пяти до шести раз, хотя хватило бы и одного. В результате его творение по содержанию и форме явно напоминало мумию, запеленутую в ткань. Если не обращать внимания на черный пластик и ленту, конечно.

«Страх, – подумал Юханссон. – Не просто страх по поводу содеянного и ситуации, в которую ты попал. Страх застарелый. Ты научился контролировать его. Необходимость контролировать этот страх стала неотъемлемой частью твоей личности.

Ты не оставил никаких отпечатков пальцев, делая это. Зато был след от резиновых перчаток. Фрагмент светло-красной резины удалось обнаружить на внутренней стороне ленты.

Перчатки для мытья посуды. Самые обычные. Вероятно, далеко не новые, поскольку они уже начали трескаться, потеряли прочность и оставили после себя отметину.

Если ты в своем доме, это в любом случае не твои перчатки. Иначе они имели бы другой цвет. Вдобавок, я сомневаюсь, что ты из тех, кто моет посуду, а еще меньше верю в то, что у тебя на руках перчатки, если ты делаешь это. Их использует женщина, а значит, есть такая поблизости к тебе. Кто-то, с кем сожительствуешь? Или, возможно, твоя мать или сестра? Или какая-то другая особа, которую ты просто знаешь настолько хорошо, что можешь находиться один у нее дома без необходимости заниматься такими делами в спешке.

Интересно, жив ли ты еще? Или твой страх убил тебя? Нет, мне кажется, ты жив. Ты слишком любишь себя и не чувствуешь никакой вины за собой. Никакого страха, который ты не мог бы контролировать. Таких, как Жасмин, вдобавок хватает. Ты видишь их постоянно. Они почти все время занимают твое сознание».

Юханссон отложил в сторону папки, чтобы получить возможность поужинать. Выпил два стакана воды, съел половину своей порции макарон с овощами. Главным образом, выполняя обещание и чтобы напрасно не волновать тех, кто отвечал за его здоровье и скорое выздоровление.

Затем он заснул и проснулся, когда Пия села на стул возле его кровати и провела указательным пальцем ему по щекам и вдоль подбородка.

– Как у тебя дела? – спросила она. – Ты выглядишь гораздо бодрее. Вчера, когда я была здесь, ты все время спал. Спал как ребенок и совсем не храпел. Я даже немного забеспокоилась.

– Я чувствую себя как жемчужина в золоте, – сказал Юханссон. – Не волнуйся за меня, расскажи лучше немного о своих делах.

28

Суббота 17 июля – воскресенье 18 июля 2010 года

Настали выходные со всеми посещениями. Точно как в предыдущие, хотя детей он отговорил приходить. Поговорил по телефону с обоими, и с сыном, и с дочерью.

– Я скоро буду дома. Будет гораздо лучше, если мы увидимся у нас с Пией и хорошо поужинаем. Пообщаемся как все нормальные люди.

– Идея просто замечательная, – сказал сын.

– Мы сделаем, как ты говоришь, – согласилась дочь. – Папина дочка всегда выполняет волю отца.

От встречи со старшим братом Эвертом ему, однако, отвертеться не удалось. Тот явился еще до обеда. Большой и сильный, стройный как сосна, хотя на десять лет старше младшего мальчика в семействе Юханссон, Ларса Мартина.

Как всегда веселый и довольный собой и «просто феноменально удачливый», они ведь успели закончить лесную аферу до того, как у Ларса «завелась какая-то дрянь в голове».

– Нам повезло, как двум идиотам, – констатировал Эверт Юханссон и улыбнулся, продемонстрировав крепкие желтые зубы. – Цены на древесину и целлюлозу лезут вверх как одержимые. И немало людей уже достает меня, прямо жаждет купить нашу добычу.

– И что ты им говоришь? – спросил Юханссон исключительно для поддержания разговора. Он невнимательно слушал трескотню брата, поскольку у него уже начала побаливать голова.

– Еще рано, слишком рано продавать. Поэтому я предлагаю им убираться к черту. – Эверт усмехнулся самодовольно.

– И никто не обижается? – поинтересовался Юханссон.

– В таком случае это их проблема, а не наша с тобой, – проворчал Эверт. – Кстати, о другом. Я нашел недвижимость промышленного назначения около Эребру. Производство и склад. Выглядит по-настоящему хорошо. Что думаешь об этом?

– Рассказывай, – предложил Юханссон, все равно решив дослушать до конца.

* * *

В разгар разглагольствований брата появился Ярнебринг, и они с Эвертом, лишь обменявшись взглядами, сразу поняли, что любая попытка мериться крутизной станет напрасной тратой сил.

– Бу Ярнебринг, – сказал Эверт Юханссон. – Вот моя рука. Я очень благодарен тебе за заботу о моем младшем братишке. Раньше он был за мной, как за каменной стеной, но потом перебрался в Стокгольм пятьдесят лет назад, и я мог опекать его все реже и реже.

Затем они обменялись рукопожатиями огромных лапищ, каких почти ни у кого вокруг не было. Как клещами вцепились друг в друга и ослабили хватку, одновременно по-братски похлопав один другого по правому плечу.

– Если я могу что-то сделать для тебя, Бу, – сказал Эверт, – не сомневайся, просто позвони. Я дам тебе номер мобильного, кстати. А ты можешь дать мне номер твоего.

Затем они главным образом разговаривали между собой. Не о преступлениях, лесе и недвижимости, а об автомобилях, которые являлись их точкой пересечения. Эверта Юханссона, помимо всего прочего владевшего также парой крупных автомобильных фирм в Вестерноррланде. И Бу Ярнебринга, никогда не имевшего больших денег, но страстного автолюбителя, естественно предпочитавшего такие машины, на которые у него, собственно, не хватало средств.

– Тогда у меня есть как раз подходящий автомобиль для тебя, Бу, – сказал Эверт. – Я попрошу одного из моих продавцов позвонить тебе в понедельник, и вы заключите сделку. Такую цену ты больше никогда в жизни не получишь, могу тебя заверить.

«Будь осторожен, Ярнис», – подумал Юханссон, но ничего не сказал.


Потом пришла его жена Пия. Одарила очаровательной улыбкой Эверта Юханссона и Бу Ярнебринга, позволила каждому из них обнять себя и попросила их убираться к черту.

Хотя, ничего подобного она, конечно, не сказала, даже если именно это имела в виду.

– Жаль, что вы должны уходить, – сказала Пия. – Я предлагаю вам зайти куда-нибудь и посидеть в приятном месте, съесть настоящий мужской обед, помериться силами на руках и безраздельно принадлежать друг другу. И чтобы ты, Эверт, взял счет на себя, а я тем временем в тишине и покое поболтаю с моим мужем.

– Я знаю один по-настоящему достойный кабачок на Реерингсгатан, – сказал Ярнебринг, когда они уже стояли в дверях. – Хорошая традиционная шведская еда, спокойная обстановка, и с ценами тоже никаких проблем. Он принадлежит паре югославов. Я познакомился с ними, еще работая в сыске Стокгольма, но сейчас они успокоились и чертовски хорошо умеют готовить жратву.

– Чего мы тогда ждем, – сказал Эверт. – Нормальным парням нужна нормальная еда.

– Тебе уже не хватает их? – спросила Пия, как только они шагнули за дверь.

– Ни в коей мере. – Юханссон протянул к ней обе руки, желая обнять ее, как всегда делал, прежде чем стал другим.

29

Понедельник 19 июля 2010 года

Конечно, он был и оставался свободным человеком, но в первую очередь пациентом, и поэтому ему приходилось подчиняться определенным правилам: решение обо всем происходящем с ним принимали другие люди, а вовсе не он сам. И сначала Юханссона ждала встреча с его физиотерапевтом. Старый рекорд в сжимании резинового мячика устоял. Его правая рука осталась такой же, как и в прошлый раз. Не лучше, не хуже. Возможно, ее стало чуть больше покалывать. И чесаться она начала.

– Ты вошел в фазу стагнации, – объяснила его хорошо тренированная мучительница. – Это вполне нормально и совершенно нет повода беспокоиться. Твое выздоровление идет этапами. И рука станет такой, как раньше. Но необходимо время.

Внезапно Юханссон почувствовал усталость и апатию.

– Почему-то я не верю тебе, – сказал он.

– А вот так ты думать не должен, – укоризненно произнесла она. – В результате лишь удлинится срок. Все образуется, твоя рука будет точно такой, как прежде. Так тебе следует думать.

«Медицинский вариант оптимистичной оценки ситуации», – подумал Юханссон.

– В полиции мы обычно говорим, что надо оценить ситуацию, найти в ней положительные черты, – сказал он.

– Точно, – согласилась специалист по лечебной медицине.

«Хотя это не так легко, если речь идет о самом себе», – мысленно заключил Юханссон.


Едва он вернулся в свою палату, позвонил Ярнебринг. Ему пришлось отложить их встречу. В квартире его дочери в кухне образовалась протечка, и сейчас рукастый папа вынужден был потрудиться для нее в качестве водопроводчика.

– Чертовых работяг никогда не найдешь, – ворчал Ярнебринг, – но мы увидимся, как только я освобожусь.

– Ничего страшного, – сказал Юханссон. – От этого мир не перевернется. Вдобавок у меня есть чем заняться, поэтому я предлагаю встретиться завтра. Если ты сможешь, конечно.

– Само собой, смогу, – уверил его Ярнебринг. – За кого ты меня принимаешь? Сейчас я снова начинаю за тебя беспокоиться.


Потом появилась его докторша, Ульрика Стенхольм. Ее мучили угрызения совести из-за отцовских бумаг, которые она обещала просмотреть, но ничего не получилось и в эти выходные тоже. Опять на пути встала гора неотложных дел.

– Мне следовало обзавестись детьми раньше, – сказала она. – В моем возрасте и при моей работе один трехлетний и один пятилетний – уже явный перебор.

– На архиве твоего отца свет клином не сошелся, – успокоил ее Юханссон.

– Да, конечно, – согласилась Ульрика Стенхольм. – Но вечером, обещаю, я возьмусь за бумаги. А детей оставлю у их отца. Кстати, у меня есть для тебя хорошие новости, – добавила она.

«У меня будет новая рука, – подумал Юханссон. – Такая вот с крюком».

Но, естественно, промолчал.


Юханссона собирались отпустить домой. Выписать из больницы. При условии прохождения курса реабилитации и периодического контроля. Не завтра, однако, а только в среду, поскольку она прежде хотела посмотреть результаты последних анализов. Естественно, если за это время не произойдет ничего непредвиденного.

– Но подобного ведь не должно случиться, – сказала доктор Стенхольм с радостной профессиональной улыбкой. – Я полагаю, у тебя хватит ума. Ты придешь ко мне на прием через неделю, в следующий понедельник. Обо всем остальном я собираюсь поговорить с Пией.

«Пия, – подумал Юханссон. – Вы, Пия и Ульрика, заодно».

Для него она по-прежнему оставалась доктором Стенхольм.

– Ты мой врач, тебе лучше знать, – сказал Юханссон и добавил неожиданно: – Я хочу домой.

– Я прекрасно тебя понимаю. – Ульрика Стенхольм улыбнулась и кивнула, слегка наклонив голову.


После обеда, еще одной трапезы, похожей на все другие совершенно независимо от меню, он сделал новую серьезную попытку взбодриться.

– Могу я получить чашку кофе? – проворчал Юханссон, когда сестра забирала его поднос.

– А тебе больше не нужно увеличительное стекло?

Она весело улыбнулась ему.

– Только кофе, – сказал Юханссон. – Черный.

«Именно черный, тогда у тебя будет ясная голова, – подумал он и потянулся за одной из своих папок. – Взбодрись, оцени ситуацию, не о тебе ведь речь».

* * *

Среди всех бумаг в своих папках он нашел экспертное заключение ГКЛ в Линчёпинге, которое, в свою очередь, легло в основу еще одной бумаги, написанной профессором биологии Стокгольмского университета.

Когда профессор Шёберг осторожно извлек птичий пух, застрявший в горле Жасмин, и с такой же точностью выковырял белые нити, оказавшиеся между ее зубов, он положил их в отдельные пакетики, заполнил обычные бланки и отправил со всем прочим в технический отдел криминальной полиции Стокгольма.

Там эксперт взглянул на них. Две белые нити и птичий пух примерно два сантиметра длиной и один шириной. Но большего он не смог сказать, поскольку не имел ни соответствующих знаний, ни необходимой аппаратуры. Но, отличаясь старательностью и трудолюбием, вложил их в два новых пакетика, заполнил еще несколько бланков и отправил все в ГКЛ в Линчёпинг. У него имелись два вопроса. О каком типе нитей (точнее) шла речь? И можно ли сказать еще что-то о толике пуха?


У ответственного биолога ГКЛ не возникло никаких проблем с ответом на первый из них. Он обладал необходимыми знаниями и имел все нужное оборудование под рукой. Речь шла о двух нитях растения Linum Usitatissimum, или, проще говоря, льна.

Волокна высочайшего класса, а точнее, тот вариант из всех сортов льна, который использовался для производства текстиля. Лен наилучшего качества, а что касается наволочки (о ней его коллега из технического отдела Стокгольма чиркнул пару строчек), скорее всего, именно ей они и принадлежали. Во всяком случае, с большей долей вероятности, чем простыни, пододеяльнику или носовому платку, сотканным из тех же волокон. Варианты же, например, с льняной скатертью, полотенцем или салфеткой, наоборот, выглядели крайне сомнительными в данной связи. И вовсе не из-за того, как развивались события, просто подобные изделия обычно изготавливали из нитей другой структуры и толщины.

* * *

Оставался клочок птичьего пуха. По этому поводу у него не хватало знаний. Но, будучи столь же старательным и трудолюбивым, как и коллега из технического отдела, он отправил его далее, одному из своих старых преподавателей университета Стокгольма. Профессору, выдающемуся орнитологу, для кого подобное было тривиальной задачкой.

Его ответ пришел по факсу в тот же день, когда он получил посылку с пухом и запрос из ГКЛ. Речь шла о птице семейства утиных, объяснил профессор. А точнее, об одном из представителей подсемейства настоящих уток, и как раз в данном случае о нагрудном пухе Somateria mollisima, гаги обыкновенной.

«Неплохая подушка, – подумал биолог ГКЛ, когда отправлял ответ назад в полицию Сольны. – Набитая пухом гаги и с наволочкой из самого изысканного льна».


– Ничего себе номер, – воскликнул бывший шеф Государственной криминальной полиции Ларс Мартин Юханссон, закончив читать. – Как, боже праведный, они могли этого не заметить? Неужели все были настолько тупы?

И эти «они», стыдно сказать, включали его лучшего друга, бывшего комиссара криминальной полиции Бу Ярнебринга. Потом Юханссон исписал целую страницу своими пометками.

«Новый рекорд для левой руки», – подумал, а затем заснул.

30

Вторник 20 июля 2010 года

Еще один день, который начался с лечебной гимнастики, и пусть прежде были поход в туалет, посещение душа, бритье и завтрак, все эти моменты сейчас отодвинулись для Юханссона на второй план. Его день начался с лечебной гимнастики и сегодня, всего за сутки до того, как доктор Стенхольм обещала ему выписку, если, конечно, ничего непредвиденного не случится, он, к сожалению, пребывал на том же «уровне моторных реакций», как и накануне.

– Оцени ситуацию и найди в ней положительные моменты, – попросила его физиотерапевт и улыбнулась.

– Надо искать повод для оптимизма и в такой ситуации, – согласился Юханссон.


«Что-то случилось», – подумал он, когда доктор Стенхольм расположилась на том же месте, где она обычно сидела. Щеки ее горели румянцем.

– Ты что-то нашла, – констатировал Юханссон.

– Ты как в воду глядел, – сказал доктор Стенхольм. – Все лежало в коробке с массой бумаг от 1989 года. Откуда ты мог это знать? – спросила она и показала маленький пластиковый пакет.

– Могу я взглянуть? – поинтересовался Юханссон и протянул руку.

«Заколка для волос, – констатировал он. – Маленькая, из красной пластмассы, выполненная в форме головы обезьянки Мончичи».

– Это Мончичи, – пояснила Ульрика Стенхольм.

– Я знаю, – ответил Юханссон. – У меня есть и дети, и внуки. Лежала в этом пакете?

– Нет. – Доктор Стенхольм решительно покачала головой. – Это я положила ее туда. Подумала, что…

– Я понимаю, о чем ты подумала, – перебил Юханссон с целью предупредить долгие разглагольствования об отпечатках пальцев и ДНК.

– Заколка лежала в белом конверте, – сообщила Ульрика Стенхольм и дала ему еще один пластиковый пакет с конвертом внутри. Конвертом цвета яичной скорлупы. Высочайшего качества и с именем владелицы, отпечатанным с тыльной стороны.

– Маргарета Сагерлиед, – прочитал он.

«Где-то я слышал это имя раньше», – подумал он и перевернул конверт. На том месте, где обычно находилась марка, красовалась короткая надпись, сделанная обычной авторучкой с чернилами. «ПНИ/ОС».

– «Получено на исповеди», и через черточку инициалы твоего отца «ОС», Оке Стенхольм.

– Да, – подтвердила доктор Стенхольм, – и сейчас я начинаю понимать, что моя сестра нисколько не преувеличивала, когда рассказывала истории о тебе.

– Вряд ли, – сказал Юханссон. – Сейчас нам не стоит пороть горячку. А не может все обстоять столь просто, что эта заколка принадлежала тебе или твоей сестре, когда вы были маленькими?

«И, например, в конверте изначально лежало что-то иное?» – подумал он.

– Нет, ни она, ни я никогда не имели такой, кроме того, мы обе не подходим по возрасту. Подобное маленькие девочки носили в конце семидесятых и позднее. Кстати, обезьянка Мончичи до сих пор популярна, как тебе наверняка известно. У обоих моих мальчиков есть мягкие игрушки, изображающие ее. Жасмин было девять, когда ее убили в восемьдесят пятом. Она вполне могла иметь такую заколку.

Юханссон довольствовался кивком.

«На ней не осталось волос», – подумал он, вертя в руках пакет, где лежала находка.

– Этот конверт, – поинтересовался Юханссон и поднял второй пакет. – Ты не видела, там не лежало никаких волос?

– Нет, – сказала Ульрика Стенхольм. – Я действовала очень осторожно, когда открыла его. Видела ведь, что надпись на нем сделана моим отцом, а все его сокращения, которыми он так восхищался, моя старшая сестра обычно легко расшифровывала, как только научилась читать. Ни одной волосинки. Я очень внимательно посмотрела. Сама ведь врач и кое-что понимаю. Ничего, только заколка.

«Застенчивый убийца, – подумал Юханссон, – осторожно снявший заколку, чтобы длинные черные волосы его спящей жертвы оказались разбросанными по подушке».

– Маргарета Сагерлиед? – спросил Юханссон. – Ты что-то знаешь о ней?

– Не слишком много, – ответила доктор Стенхольм. – Хотя я даже встречалась с ней несколько раз. Также поискала сведения в Сети, когда нашла конверт. Она есть в «Кто есть кто», ты же знаешь эту книгу.

– Рассказывай, – сказал Юханссон.

* * *

Маргарета Сагерлиед родилась 12 апреля 1914 года и умерла 6 мая 1989 года. Она была оперной певицей. Не из самых известных, но достаточно популярной, чтобы оставить след о себе в различных газетных статьях, рецензиях и даже книгах об оперной музыке и певцах. Достаточно известной, чтобы оказаться в «Кто есть кто» уже в пятидесятые.

– Как я говорила, нашла упоминание о ней в старых экземплярах ежегодника, – сказала доктор Стенхольм. – Папа, вероятно, был подписан на него. Я обнаружила выпуски по крайней мере за двадцать лет на моей собственной книжной полке.

– И что там написано тогда? – спросил Юханссон.

– Я даже немного удивилась, – призналась доктор Стенхольм. – О ее популярности я знала, конечно, но и представить себе не могла, что она была настолько известна. Там о ней написано почти так же много, как и о Биргит Нильссон. Я могу сделать копию для тебя.

– Вряд ли это так. Просто сведения для подобного издания берутся у самой персоны, – сказал Юханссон, знавший о подобном из собственного опыта.

– Тогда я понимаю, в чем дело, – кивнула Ульрика Стенхольм. – Она, похоже, была невероятно высокого мнения о самой себе. Ужинала дома у моих родителей несколько раз, когда мы с сестрой были маленькими. Она обычно пела на крестинах, свадьбах и похоронах в церкви в Бромме и всегда рассказывала массу историй. По ее словам, она встречалась с королем, еще со старым королем, и пела вместе с Юсси, знала Биргит Нильссон. Якобы ее приглашали на ужин во дворец и к губернатору. Она пела на банкете после вручения Нобелевских премий. Я, кстати, говорила, что она просто потрясающе выглядела? Следила за собой. Хотя, мне кажется, ее нельзя назвать по-настоящему большой певицей.

– Ты так считаешь? – спросил Юханссон. – Не такой, как Биргит Нильссон?

«Судя по всему, она вряд ли могла стоять, склонившись над раковиной в паре растрескавшихся красных пластиковых перчаток», – подумал он.

– Да, – подтвердила Ульрика Стенхольм. – Я ведь достаточно музыкальная, да будет тебе известно. Играла и на пианино, и на органе в церкви у папы. И по-прежнему пару часов в неделю играю на пианино. Для меня это способ расслабиться.

– А ее муж и дети? – спросил Юханссон. – Такие имелись?

Доктор Стенхольм покачала головой:

– Детей у нее не было. Она вышла замуж довольно поздно. Согласно «Кто есть кто», только в 1960-м, то есть почти в пятьдесят. За мужчину гораздо старше себя. Он родился в 1895-м и умер в 1980-м. Я смутно помню и его тоже. Как-то они оба ужинали дома у моих родителей. По данным «Кто есть кто», его звали Юхан Нильссон, и он возглавлял какую-то компанию. По-моему, трудился в сфере производства продуктов питания, и, насколько я помню, мой папа называл его очень состоятельным человеком.

«Восьмидесятипятилетний муж умер за пять лет до того, как убили Жасмин, никаких детей, никаких внуков. В любом случае никаких известных детей или внуков. Какой-то другой более молодой родственник мужского пола? Кто-то из поклонников известной оперной певицы, по какой-то причине оказавшийся в непосредственной близости к ней? Пожалуй, принадлежавший к ее антуражу», – подумал Юханссон, и независимо от того, что сейчас подразумевалось под ним, это было красивое слово.

– Мне, пожалуй, надо спросить мою сестру, – сказала Ульрика Стенхольм. – Она ведь на три года старше меня и должна, вероятно, больше помнить из того времени.

– Нет! – Юханссон решительно покачал головой. – Не делай этого, мне желательно сохранить все между тобой и мной. Я не хочу, чтобы ты кому-то об этом рассказывала.

«И меньше всего хочу получить любопытного прокурора себе на шею», – подумал он.

– О’кей, – сказала доктор Стенхольм. – Я понимаю, о чем ты.

– Продолжай разбираться со старыми бумагами отца. Может, найдешь еще что-нибудь.

– Я как раз собиралась делать это. Мой бывший муж забрал с собой детей в деревню, поэтому у меня куча времени.

– Еще одно дело, – сказал Юханссон. – Ты не знаешь, где жила госпожа Сагерлиед?

– Скорее всего, в папином приходе, в Бромме.

– Бромма большая, – заметил Юханссон.

– Я знаю, – согласилась Ульрика Стенхольм. – Насколько я помню, она говорила о своих планах перебраться в город. Поближе к Опере и прочим театрам, Остермальмскому залу и всем друзьям. По ее словам, вилла, где она жила, стала слишком большой для нее, когда она осталась одна. К тому времени прошло, наверное, года два после того, как она овдовела. И, насколько мне известно, именно мой отец позаботился о погребении, когда она умерла. Я знаю это наверняка, поскольку он спрашивал меня и мою сестру, не хотим ли мы поучаствовать. Наверное, можно прийти куда-то этой дорогой. Я могу поговорить с кем-нибудь в приходской администрации.

– Разберемся, – сказал Юханссон. – Не возражаешь, если я оставлю заколку и конверт у себя?

– Само собой, – сказала доктор Стенхольм. – Не думай, что я впала в детство, но это очень интересно. Ужасно, но интересно.

– Нет, – ответил Юханссон. – Я ни в коей мере не считаю подобное ребячеством. И вы участвовали в похоронах? Ты и твоя сестра?

– Нет, – сообщила Ульрика Стенхольм. – Ни у одной из нас не было времени. Он даже немного обиделся на нас. Народу присутствовало немного. Почти никто не пришел, честно говоря.

«Даже застенчивый детоубийца», – подумал Юханссон.


Как только Ульрика Стенхольм ушла, Юханссон позвонил в полицию Стокгольма и попросил соединить его с комиссаром Кьеллем Херманссоном из криминального отдела лена, и даже собирался потребовать контакта с администрацией, если его просьбу не удовлетворят напрямую.

– Это Ларс Мартин Юханссон, – сказал он.

– Узнаю шефа по голосу, – сказала телефонистка на коммутаторе. – Подождите секунду.

– Слушаю, – ответил Херманссон. – Черт, как дела у тебя?

– Просто замечательно, – солгал Юханссон. – Но мне понадобится помощь в одном деле. Я хотел бы взглянуть на обобщающий документ из дела Жасмин. Ты знаешь, со всеми личностями, транспортными средствами, местами и временем, которые когда-либо возникали в расследовании.

– Меня начинает одолевать любопытство, – сказал Херманссон.

– И напрасно, – проворчал Юханссон. – Еще слишком рано. Ты можешь скинуть его мне по электронной почте?

– Не-а, – сказал Херманссон. – Его нет в электронном виде. У нас случился компьютерный сбой несколько лет назад, и данные не сохранились.

«Не может быть», – подумал Юханссон.

– Но у меня наверняка где-то есть бумажная версия. Я сделаю копию и пришлю, если тебя устроит.

– Устроит замечательно, – подтвердил Юханссон. – Когда я ее увижу?

– Считай, она уже у тебя, – сказал Херманссон. – Но у меня есть одно условие.

– И какое же?

– Я хочу стать первым, кто узнает имя этого урода, – произнес Херманссон неожиданно суровыми тоном. – Я ведь собирался прибить его.

– Естественно, – согласился Юханссон.

– Я пришлю к тебе моего зятя, – сказал Херманссон.


Полчаса спустя инспектор Патрик Окессон, Петво, вошел в палату Юханссона с коричневым конвертом в руке. Одетый в гражданское, в отличие от их предыдущей встречи.

– Мне жаль, шеф, – сказал он. – Но не будет никакой колбасы от Гюнтера. Я ведь разговаривал с Ярнисом. У него строгий приказ от Альфы Один.

– Альфы Один?

– Супруги шефа, – объяснил Петво и широко улыбнулся. – Мы используем такой шифр на работе. Жены проходят под позывным Альфа. Тем самым экономится время и не возникает ненужных дискуссий.

– Неплохая идея, – сказал Юханссон. – Я должен поблагодарить тебя за прошлый раз, кстати. Не знал, что ты женат на дочери Херманссона. По-моему, она работает в отделе семейного насилия в Сити?

– Угу, – подтвердил Окессон и улыбнулся еще шире. – Но в остальном вполне нормальная женщина. Маленький мир, скажем так.

– Очень маленький, – согласился Юханссон.

«Моя собственная семья, – подумал он. – Если исключить таких придурков, как Эверт Бекстрём».


Согласно итоговому документу, созданному летом 1985 года в связи с расследованием убийства Жасмин Эрмеган, Маргарету Сагерлиед допрашивали во вторник 2 июля 1985 года, когда полицейские обходили все дома в районе, где пропала девочка. С ней беседовала ассистент Карина Телль, и человеком, посчитавшим ее неинтересной для расследования, был возглавлявший его инспектор Бек-стрём.

Пожилая дама семидесяти одного года, вдова уже в течение пяти лет, никаких детей или других контактов мужского пола, стоящих внимания в данной связи, уже три дня находившаяся в отъезде к тому моменту, когда в полицию поступило заявление об исчезновении Жасмин. Вернулась к себе домой за день до того, как ее допросили. Маргарета Сагерлиед была несудимой, не имела собственного автомобиля, у нее даже отсутствовало водительское удостоверение, и все согласно данным, которые полиция собирала на всех жильцов района.

С ней пообщались исключительно по той простой причине, что она проживала по адресу Майбломместиген, 2, в самом начале улицы у перекрестка с Эппельвиксгатан. Примерно в том месте, где один из свидетелей, по его мнению, видел красный «гольф» в тот вечер, когда пропала Жасмин.

Девочка, проживавшая в противоположном конце той же улицы по адресу Майбломместиген, 10. Вместе со своим отцом и его новой женщиной, которую она порой называла мамой, когда собиралась спать или просто забывалась.

* * *

«Все равно это ужасно странно», – подумал бывший шеф Государственной криминальной полиции Ларс Мартин Юханссон, всегда ненавидевший случайные совпадения.

31

Вторник 20 июля 2010 года

«Разобраться в этом деле, собственно, только вопрос времени», – подумал Юханссон, поскольку научился оценивать ситуацию еще до того, как начал ненавидеть случайности. Если, конечно, у него не образуется новый тромб в голове, ведь сегодня он отличался от себя прежнего.

Сначала он собирался немного вздремнуть, отдохнуть на лаврах, после одержанной победы. Кроме того, его просили ни в коем случае не волноваться. Но это, естественно, не сработало.

«О каком спокойствии может идти речь», – подумал он и не без труда повернулся в кровати.

Взамен он заказал кофе и принялся перелистывать одну из папок, принесенных Ярнебрингом, а поскольку тот, раскладывая бумаги, учел все предпочтения своего лучшего друга, Юханссон почти сразу же нашел протокол изъятия с перечнем одежды, надетой на Жасмин, и прочих вещей, имевшихся при ней, когда она пропала.

«Никакой заколки», – подумал Юханссон, тщательно прочитав список, и на душе у него стало немного спокойнее, когда он обнаружил под ним подпись своего лучшего друга, тогдашнего инспектора Бу Ярнебринга.

«Да она и не должна находиться там, если Жасмин рассталась с ней таким образом», – подумал он и попытался выбросить из головы картинку девочки с разбросанными по белой подушке черными волосами.

Затем он взял портретную фотографию Жасмин, на которой она улыбалась фотографу, обнажив ровные белые зубы с идеальным прикусом. Хотя ей было всего девять лет и половина ее одноклассников наверняка ходили с ортопедическими дугами. Конечно, он не умел видеть сквозь стены и естественно не мог заглянуть ей за спину и увидеть ее прическу во всех подробностях.

«Особо не поможет, даже если я поверну фотографию», – подумал он и испытал тот же непонятный восторг, как и при звонке на коммутатор полиции.

Юханссон положил фотографию на покрывало. Взбодрился несколькими глотками кофе, три раза глубоко вздохнул и попытался взять себя в руки.

– Ларс Мартин, еще немного, и ты сойдешь с ума, – сказал он вслух. – Не раскисай.

И это сработало. Столь же внезапно он снова стал спокойным и собранным. Взял портрет девочки и опять внимательно изучил его.

«Конечно, я не парикмахер, – сделал заключение Юханссон. – Но, судя по фотографии, ее волосы уложены или собраны вместе. При помощи заколки, ленты или, пожалуй, обычного плетеного шнура вроде того, каким его жена имела привычку подвязывать непослушные локоны, когда находилась в спортзале и тренировалась или просто хотела подвигаться.


Бу Ярнебринг был крайне дотошным человеком. Один из легендарных сыскарей, вполне заслуженно носивший это звание, он вдобавок к прочим достоинствам научился очень хорошо составлять описание интересовавших его людей. И в данном случае к протоколу изъятия прилагался список допросов, которые он провел, пытаясь выяснить, что Жасмин имела на себе и с собой в тот день, когда исчезла. Три с матерью, два с отцом девочки и десять с пятью свидетелями, скорее всего видевшими ее на пути между материнским и отцовским домами. Плюс еще десяток с людьми, свято верившими, что именно Жасмин попалась им на глаза в тот злополучный день, но, вероятно, заблуждавшимися, поскольку их описание и самой жертвы, и ее наряда сильно разнилось с данными первых семерых.

Ничего о маленькой красной заколке в форме головы Мончичи.

«Проще всего позвонить Ярнебрингу», – подумал Юханссон, и примерно в тот момент усталость навалилась на его тело. Опустошила голову от всех мыслей, лишила сил и воли. Он едва успел отложить в сторону папку и сразу заснул, а когда проснулся утром, с трудом вспомнил, чем занимался до этого.


От ужина он явно отказался, поэтому из чувства долга съел бутерброд (черствый хлеб с сыром), выпил пару стаканов воды, съел грушу или же это было яблоко. Вероятно, сходил в туалет, умылся, почистил зубы. Обсудил с Пией практические вопросы, требовавшие немедленного решения в связи с тем, что он перебирался домой, в их большую двухэтажную квартиру в Сёдере. С кухней и его рабочей комнатой внизу и их спальней и ванной наверху, и узкой лестницей, которая сейчас могла стать трудным препятствием в его нынешнем состоянии.

– Если хочешь, мы можем поставить кровать у тебя в кабинете, там ведь хватает места. Или спи в комнате для гостей внизу. Реши просто, как тебе удобнее.

– Я могу устроиться на диване, – сказал Юханссон и в то самое мгновение снова заснул.


Он проспал всю ночь и видел во сне Жасмин. И в результате не испытал ни страха, ни радости. Задумчивость главным образом – хотя какое отношение она имеет ко снам? – и, пожалуй, печаль. Печаль, которая не успела захватить его целиком и полностью, едва заключила в свои объятия.

Та же самая Жасмин, как на фотографии. Правда, без улыбки. Она стояла и смотрела на него. Серьезно, настороженно, но без толики страха в глазах.

– Эй, малышка, – говорит Юханссон. – Тебе не надо бояться.

Она не отвечает, но кивает и явно не опасается его.

– Я нашел твою заколку, – продолжает он и протягивает ее девочке.

– Спасибо, – отвечает она. Удивлена, но улыбается. – Спасибо, добрый дядя, – говорит она и берет ее из его протянутой руки.

32

Утро среды 21 июля 2010 года

Сначала туалет, потом душ, затем чистка зубов. Зато он мог не бриться.

– Небольшая щетина всегда к лицу крутому парню, – пробормотал Юханссон и поковылял назад к себе в палату.

«Ленивые черти», – подумал он, ложась в кровать. Четвертый раз подряд никто не страховал его, когда он совершал свою опасную для жизни прогулку. Несмотря на все деньги, которые он перечислил им в виде налогов за всю жизнь, никогда не прося ничего взамен.

Далее завтрак, полезный для здоровья: с йогуртом, мюсли и свежими фруктами. Три стакана минеральной воды и никакого кофе.


Лечебная гимнастика тоже прошла своим чередом, хотя все его мысли были заняты только свободой. К сожалению, он пребывал все на том же уровне, пусть по-настоящему старался, чтобы в последнюю минуту это не сочли непредвиденным обстоятельством, причем возникшим по его собственной вине.

– Смотри с оптимизмом на ситуацию, – сказала физиотерапевт и заключила его в объятия.

– Буду стараться, – ответил Юханссон, кивнул и улыбнулся.

Он чувствовал себя свободным. С ясной головой. Никакого беспокойства, никакого страха. От всех недомоганий вроде бы не осталось и следа.


Затем появилась его докторша, ныне также самый важный источник информации, Ульрика Стенхольм, которая как раз в это утро выглядела очень усталой, на все свои сорок четыре года.

– Я не знаю, но что-то со мной не так, – вздохнула она. – Впервые за много месяцев вокруг меня царили тишина и покой, а я едва сомкнула глаза за целую ночь. Думаю о детях, вижу их во сне, звоню их отцу и бужу его.

– В этом нет ничего странного, – перебил ее Юханссон. – Если ты сначала играешь на пианино полночи, а потом начинаешь пить красное вино и слушать, как играют другие.

«Найди себе настоящего мужика», – подумал он.

– Знаешь, – сказала Ульрика Стенхольм. – Порой я боюсь тебя. Неужели ты тайком выбираешься отсюда по ночам и следишь за мной?

– Спасибо за приглашение, – буркнул Юханссон. – Это ж надо представить… Жирный пенсионер в белой ночнушке со штативом с капельницами в руке стоит, прижав нос к твоему окну среди ночи.

. – Ты ужасно забавный, когда в таком настроении. Очень приятно разговаривать с тобой.

– Я знаю, – проворчал Юханссон. – Что ты думаешь о практических моментах, кстати? – спросил он.


Никаких проблем, если верить Ульрике Стенхольм, а она в свою очередь успела поговорить с Пией в то же утро. Его супруга позаботилась обо всем дома. Вдобавок относительно периодических посещений врача, поездок для сдачи анализов, ежедневных визитов к специалисту по лечебной медицине и всего прочего.

– Один из твоих старых друзей приедет и заберет тебя, – сообщила она. – Он привезет с собой твою одежду. У него есть собственный автомобиль, но у тебя имеется право на такси, как ты, наверное, знаешь.

– Это мой лучший друг, – сказал Юханссон и почувствовал, как что-то шевельнулось у него в душе. – Мы знакомы с тех пор, как вместе ходили в полицейскую школу. Почти пятьдесят лет назад. Он, кстати, один из тех, кто работал по делу Жасмин. Я сам сидел в Главном полицейском управлении в ту пору.

– Жасмин, – сказала доктор Стенхольм и удивленно посмотрела на него. – Но это же просто отлично. А он не мог бы помочь тебе?

– Он принес мне почитать немного старых бумаг.

Юханссон кивнул на папки на столе у своей кровати.

– Как хорошо, – сказала Ульрика Стенхольм, одновременно сунув руку в карман своего белого халата и выудив оттуда мобильный телефон.

– Ага, да. Извини, мне пора, – сказала она и покачала головой. – Надо спешить.

– Береги себя, – сказал Юханссон и протянул ей левую руку.

– Ты сам береги себя, – сказала она и заключила его в объятия второй раз за утро. – Я попросила помочь тебе упаковать твои вещи. Но сейчас должна спешить.

«Интересно, что происходит? – подумал Юханссон. – Пусть твое лицо еще на три четверти перекошено, они все равно сходят с ума по тебе».


Спустя пять минут в его палату ввалился Ярнебринг. Направился прямой дорогой к кровати и опустошил на нее пакет с одеждой.

– Давай подымайся, парень, – прорычал он. – Пока ты здесь лежишь, молодость проходит. Трусы, футболка, рубашка, носки, ботинки и штаны. Плюс ремень самой длинной модели. На улице солнце и двадцать градусов тепла, поэтому ты вряд ли отморозишь задницу.

– Наконец-то, – проворчал Юханссон и не без труда поднялся.

– Кончай ныть, – рявкнул Ярнебринг. – Хочешь, я одену тебя, или достаточно, если просто встану, и все красивые медсестры не смогут лицезреть твою атлетическую фигуру?

– Сядь на стуле там в стороне и помолчи, а с остальным я справлюсь сам, – распорядился Юханссон.


Полчаса спустя они стояли на парковочной площадке перед собственным автомобилем Юханссона.

– Решил воспользоваться случаем и проверить его на ходу, пока твой братец оформляет документы, – пояснил Ярнебринг.

– Ты купил мою машину, – констатировал Юханссон, которого это нисколько не удивило, поскольку он знал своего старшего брата столь же хорошо, как и лучшего друга.

– Да, – подтвердил Ярнебринг. – Тебе надо еще подписать какую-то бумагу, она у меня с собой, и мы можем заняться ею, когда приедем к тебе домой.

– Ага, а как же со мной? – спросил Юханссон.

– О чем ты? – Ярнебринг пожал широкими плечами.

– Ожидается, что я в будущем стану ходить пешком, не так ли?

– Ты, конечно, получишь похожий автомобиль, но с автоматической коробкой. Плюс со всем другим, что твой брат приказал добавить, пока у тебя рука не пришла в порядок.

– О’кей, – сказал Юханссон. Вождение никогда особо не интересовало его. Сейчас еще меньше, чем раньше.

«Интересно, сколько Бу пришлось отдать за машину?» – подумал он.

33

Вторая половина среды 21 июля 2010 года

– А-ах, – сказал Ярнебринг и простонал от удовольствия, когда они тронулись с места. – Двенадцать цилиндров, четыреста пятьдесят лошадиных сил, – объяснил он, кивнув в направлении длинного черного капота.

– Вот как, – сказал Юханссон. – Она дьявольски быстрая, если вдавить педаль в пол, – добавил он. – И что делать с этим в стране, где максимальная разрешенная скорость сто двадцать километров в час.

Мигалка и сирена, кроме того, стали историей для таких, как он и Ярнебринг.

– И куда теперь? – спросил Ярнебринг. – Прямо домой или прокатиться сначала?

– Приложить ухо к рельсам, – сказал Юханссон. – Самое время взглянуть собственными глазами.

– Тогда я начну с дома ее матери в Сольне, – предложил Ярнебринг. – Ехать туда всего две минуты.

– Езжай в Эппельвикен, – распорядился Юханссон. – Я хочу увидеть дом, где она жила с отцом. Сольну я знаю.

«Вдобавок не там все и случилось», – подумал он.

Откуда такая уверенность, Юханссон не знал. Пока не знал. Чувствовал только, но достаточно сильно, и этого ему хватало. Так с ним случалось всегда в подобных ситуациях. В те времена, когда он был другим, чем сегодня.

– О’кей, – буркнул Ярнебринг. Вытянул свою длинную правую руку и застегнул ремень безопасности, о котором Юханссон забыл, пусть красная лампочка вовсю мигала на приборной панели под аккомпанемент звукового сигнала.

– Спасибо, – сказал Юханссон. – Нам некуда спешить, – добавил он на всякий случай.


Спокойное и эффективное вождение, никакой суеты, никаких стрессов. От Каролинской больницы налево вдоль кладбища, налево на Сольнавеген на первом перекрестке, направо на первое боковое ответвление и вниз по автостраде Е4, направо снова в направлении Броммы и Эппельвикена, и через двенадцать минут Ярнебринг остановился у перекрестка Эппельвиксгатан – Майбломместиген.

– Где-то здесь свидетель, как он считал, видел красный «гольф», – сообщил Ярнебринг и кивнул на дом на правой стороне. – Это Майбломместиген, – продолжил и указал своей большой рукой вверх по маленькой улочке. – Она тянется всего на сто метров, тупиковая, и заканчивается там, на вершине холма, площадкой, где можно развернуться. Отец девочки, его новая женщина и сама Жасмин жили в самом конце по адресу Майбломместиген, 10, справа от места, где мы сейчас сидим. – Он снова показал рукой.

– А автомобиль был припаркован здесь, внизу, где мы стоим? – спросил Юханссон. – Перед этим домом? Майбломместиген, 2? Здесь, на перекрестке?

– Согласно его первым показаниям, да, – подтвердил Ярнебринг. – Потом он стал сомневаться и в конце концов не мог сказать ничего определенного. И мы тоже.

«Вы слишком круто взялись за него, – подумал Юханссон. – Он испугался, поняв, о чем рассказал, и внезапно появилась масса журналистов, которые принялись звонить в его дверь».

– А тут еще чертовы писаки стали докучать ему и устраивать допрос с пристрастием, что нисколько не улучшилось ситуацию, – сказал Ярнебринг, словно умел читать чужие мысли.

– Можно поверить в это, – проворчал Юханссон, чьи мысли уже устремились в другом направлении.

Деревянные дома, построенные где-то между Первой и Второй мировыми войнами, покрашенные красной, желтой, белой, синей и даже розовой краской, но так, что соседей наверняка не раздражал их цвет. Настоящие шедевры плотницкого искусства той эпохи. Крылечки, веранды, лоджии и эркеры. Хотя не только плотницкого. Каменщики, маляры, жестянщики и представители других профессий тоже потрудились на славу. Они знали свое дело, и у них хватало времени для реализации идей. Заборы из реек, аккуратно подстриженные живые изгороди, приближающиеся к своему предельному возрасту тенистые сады с клумбами и фруктовыми деревьями и с хорошо подстриженными газонами в промежутках. Даже та или иная взрыхленная граблями гравиевая дорожка от уличной калитки до собственной двери. Ухоженный район, значительно расширивший границы с тех пор, когда его первые строения подвели под крышу. Дома с тех пор неоднократно перестраивали и реновировали со всем уважением к их прошлому. Здесь жил работящий, состоятельный средний класс, но за последние годы появилось немало соседей с более тугим кошельком, чем у «аборигенов», особенно после того, как цены на их недвижимость скакнули вверх.

Дом, где жила Жасмин, находился в конце улицы. Не самый большой, но и не самый маленький среди стоявших рядом. Красный, с белыми углами, свежеокрашенным фасадом и со следами краски на небрежно закрытых брезентом садовых дорожках.

– Ты не знаешь, она по-прежнему живет здесь? – спросил Юханссон. – Тогдашняя подруга отца, я имею в виду.

– Нет, – ответил Ярнебринг. – Я слышал, она продала дом и переехала отсюда уже на следующее лето. Отец Жасмин оставил ее примерно через месяц. По-моему, случившееся не лучшим образом отразилось на них.

«Дом, связанный со свежими воспоминаниями, – подумал Юханссон. – Не позволившими им больше оставаться в нем».

– Не хочешь выйти и взглянуть? – спросил Ярнебринг.

– Нет, – ответил Юханссон и покачал головой.

– Конечно, я не эксперт по детоубийцам, но обещаю съесть мою старую полицейскую каску, если все случилось здесь, – сказал Ярнебринг, точно рассчитанным движением разворачивая автомобиль.

– И где же все, по-твоему, произошло?

– Если тебя интересует мое мнение, скорее всего, кто-то подобрал ее, когда она возвращалась домой к матери. Она же устала, бедняжка, была выбита из колеи. Это не тот район, где убивают маленьких девочек, – повторил Ярнебринг, в то время как машина медленно катилась вниз по улице.

– Ты можешь остановить здесь, на углу? – попросил Юханссон.

– Конечно, – кивнул Ярнебринг.


Этот дом был значительно больше всех других на улице. Синий, с ломаной черепичной крышей, вход с надстройкой, опирающейся на две белые колонны и далеко выступающей наружу каменной лестницей, поднимающейся до самой двустворчатой входной двери. Большая застекленная веранда выходила в сторону сада с тыльной стороны. Новые владельцы здесь уже давно, и, пожалуй, не первые, и, чтобы узнать это, Юханссону не потребовалось даже заглянуть в регистр недвижимости. А та, кто жила там, когда все случилось, съехала, как только поняла, что произошло в ее доме.

«Интересно, когда она догадалась обо всем? – подумал он. – Пожалуй, уже осенью того же года, и выяснить это, конечно, не составит большого труда. Но где она нашла заколку Жасмин? Вот это не так легко узнать двадцать пять лет спустя».

– Если ты собираешься купить виллу, я бы, пожалуй, перебрался в твою квартиру, – проворчал Ярнебринг. – Тем более сейчас, когда купил твой автомобиль.

– Нет, меня вполне устраивает жить в Сёдере.

– Ты только приложил ухо к рельсам, – констатировал Ярнебринг и улыбнулся.

– Нет, – ответил Юханссон. – Я просто подумал, что ты захочешь взглянуть на место преступления, – добавил он и кивнул в сторону большого синего дома.

Часть третья

Око за око, зуб за зуб, рука за руку…

Вторая книга Моисея, 21: 24

34

Вторая половина среды 21 июля 2010 года

Сначала Ярнебринг довольствовался кивком. Сперва в направлении большого дома с другой стороны улицы, а потом Юханссона.

– Почему ты так считаешь? – спросил он. – Что это и есть место преступления?

– Подушка. Да, подушка и наволочка, – ответил Юханссон, который выглядел погруженным в свои мысли. – Именно они первыми подтолкнули меня в этом направлении.

– Подушка? И наволочка?

– Да, хотя есть и другие моменты. Заколка для волос, красный «гольф», который, по-моему, и в самом деле стоял припаркованным именно здесь. Вся окружающая среда, скажем так.

– Подушка, наволочка, заколка для волос, красный «гольф». Вся среда?

«Не знаю прямо, радоваться мне за него или волноваться», – подумал Ярнебринг.

– Угу, хотя есть еще и другое. Но это больше мои ощущения. Та, которая жила здесь, например.

– Та? Та, которая жила здесь?

«Нет, пожалуй, все же есть отчего беспокоиться. Она-то откуда взялась?»

– Ты не мог бы объясниться? – спросил он.

– Мы вернемся к этому позже, – сказал Юханссон. – Сейчас отвези меня домой.


Наконец дома, подумал он, переступив порог собственной квартиры на Вольмар-Икскулльсгатан. Конечно, при поддержке своего лучшего друга, но по большому счету собственными силами.

– Мы расположимся в моем кабинете. Мне там будет удобно на диване. Дай мне палку, и я разберусь с остальным сам.

– Зря ты, – возразил Ярнебринг, – но если хочешь…

– Делай, как я говорю, – перебил его Юханссон. – Принеси стакан воды для меня. Если есть желание перекусить, холодильник наверняка битком набит. Пия обычно следит за этим. А мне достаточно стакана воды.


Он не без труда расположился на своем диване, положив ноги на него, как обычно делал. Все тот же диван, все тот же угол на нем, где он за все годы провел, наверное, тысячи часов, читая, смотря телевизор, дремля после ужина или просто размышляя. В той же комнате теперь находилась большая кровать. Пия купила ее для него и поставила у торцовой стены. С массой электроуправляемых механизмов, которые он горел желанием опробовать.

Ярнебринг взял себе стул и сел напротив него. На стол между ними он поставил большую бутылку минеральной воды, блюдо с фруктами и два стакана.

– Не хочешь бутерброд? – спросил Юханссон и кивнул в направлении находившегося там же подноса.

– Я не голоден. Зато сгораю от любопытства.

– Успокойся, – усмехнулся Юханссон. – Сейчас все узнаешь. Я просто размышляю, в каком порядке мне построить рассказ.

– Лучше в таком, чтобы даже простой констебль вроде меня понял, о чем речь.

– Естественно, – сказал Юханссон. – Ты помнишь пух и две белые нити, найденные судмедэкспертом в глотке и между зубами бедной девочки? Что, по его мнению, она была задушена подушкой с белой наволочкой?

– Я тоже так считаю. Все так думали. Даже толстый коротышка Бекстрём принял эту версию.

– Проблема в том, что подушка далеко не самая обычная. Она набита гагачьим пухом. И наволочка не из простых. Скорее всего, она была льняная.

– Подожди, – остановил его Ярнебринг и на всякий случай поднял правую руку. – У нас с женой масса пуховых подушек в городской квартире. Есть такие даже и в деревне. В еще более простецком летнем домике. Ты же знаешь. Сам бывал у нас. И в городской берлоге, и за городом тоже.

– Знаю, – согласился Юханссон. – Но я говорю не о каких-то обычных пуховых подушках или заурядной хлопчатобумажной наволочке.

– Да нет, ты говоришь…

– Если ты просто помолчишь и перестанешь постоянно перебивать меня, я объясню тебе разницу между обычной подушкой с обычной белой наволочкой из хлопка с той, которую использовал преступник, чтобы задушить Жасмин.

– Я слушаю, – сказал Ярнебринг. Он откинулся на спинку стула и сложил руки на своем плоском животе.


Все, собственно, было довольно просто, если верить Юханссону. Почти всегда так называемые пуховые подушки набивают перьями. Перьями с небольшой добавкой пуха домашней птицы, чаще всего уток и гусей, которых главным образом из-за этого и разводили. Наиболее крупные производители пера и пуха для подушек и одеял находились в Азии, и основным экспортером являлся Китай.

Наиболее простые наволочки, за исключением самых примитивных и дешевых, шили из хлопчатобумажной ткани. А не из льняной.

– То есть ты хочешь сказать, что наша подушка была дьявольски необычная, – констатировал Ярнебринг и ухмыльнулся.

– Ты вообще представляешь, сколько она может стоить, если ты вообще сможешь найти ее сегодня? Подушка, набитая гагачьим пухом, и с наволочкой, сшитой из самого изысканного льна?

– Ни сном ни духом, – буркнул Ярнебринг и покачал головой.

– Двадцать – тридцать тысяч, а то и больше. А если понадобится похожее одеяло, считай, тебе придется выложить сотню. Сто тысяч крон то есть. Если еще удастся найти и то и другое сегодня.

– Я услышал тебя, – проворчал Ярнебринг. – Кто, черт побери, будет платить сотню за подушку и одеяло?

– Уж точно не самый обычный детоубийца, – сказал Юханссон. – Не такой, как Йон Ингвар Лёвгрен, Андерс Эклунд или Ульф Олссон. Даже убийца Жасмин не делал этого, наш утонченный и застенчивый педофил, как выразился о нем профессор Шёберг.

– Я не понимаю, – сказал Ярнебринг. – Ты должен объяснить.

– Это была не его подушка, – сообщил Юханссон.

Ярнебринг размышлял над последними словами друга почти минуту. Потом он кивнул Юханссону, выпрямился на своем стуле, наклонился вперед и снова кивнул:

– Я слушаю.

– Маргарета Сагерлиед, – сказал Юханссон. – Ты помнишь ее?

– Мне ни о чем не говорит это имя, – ответил Ярнебринг. – Кто это?

– Она была в твоем расследовании. Вдова, семьдесят один год на момент, когда произошло преступление, бывшая оперная певица, красивая дама, умерла в восемьдесят девятом. Муж был на двадцать лет старше ее, он умер в восьмидесятом, кстати, и тогда ему стукнуло восемьдесят пять, и, судя по тому, что я слышал о ней, у нее деньжат хватало. Около ее дома мы и останавливались. Когда убили Жасмин, она жила по адресу Майбломместиген, 2. Но находилась в отъезде. Отбыла за несколько дней до трагического события, а вернулась через неделю после него. На ней поставили крест почти сразу. Бекстрём, естественно, сделал это.

– Да, я готов с тобой согласиться, – сказал Ярнебринг почти восторженно.

– Слава богу, – буркнул Юханссон.

– Ее мужа мы можем забыть, – продолжил Ярнебринг. – Слишком старый и вдобавок уже умер к тому времени. А как насчет детей и внуков?

– Проблема, – вздохнул Юханссон. – Ни у нее, ни у супруга, похоже, не было таковых.

– И даже на стороне, как говаривали в прежние времена?

– Нет, – сказал Юханссон. – Я не нашел никого, никаких внебрачных детей или внуков. Ни с ее, ни с его стороны. Речь наверняка шла о каком-то другом ее молодом знакомом мужского пола. О ком-то, кого вы пропустили.

– Ну нет, – возразил Ярнебринг. – Я думаю, ты зря вцепился в бестолкового свидетеля, якобы видевшего красный «гольф». Он же отказался от своих слов.

– Тебе виднее. – Юханссон пожал плечами.

«Еще бы, мы ведь живем в свободной стране», – подумал он.

– Но, что касается подушки, это я принимаю, – продолжил Ярнебринг. – В том районе жило много богатых людей, да будет тебе известно. У некоторых имелись парни подходящего возраста. Я понимаю ход твоих мыслей. Приличные родители, приличные мальчики. Мы вполне могли кого-то проворонить.

– Забудь о них, – сказал Юханссон. – Красный «гольф» стоял припаркованный там, где свидетель, как он утверждал сначала, видел его. Дом дамы и есть наше место преступления, Майбломместиген, номер 2. Ты можешь передать мне тот пакет? – спросил он и показал кивком. – С моими вещами из больницы. С твоими папками.

– Конечно, – сказал Ярнебринг. – Хотя в папках ведь вряд ли есть что-то, пропущенное нами.

– Речь не о них, – сказал Юханссон. – Я собираюсь показать тебе другую вещицу, которую вы пропустили.

Не без труда он отыскал пластиковый пакет с красной заколкой для волос. Выудил ее своей сохранившей работоспособность левой рукой и передал Ярнебрингу.

– Ничего не напоминает? – спросил Юханссон.

Выражение глаз Ярнебринга внезапно изменилось. Они сузились и впились в предмет, который его друг осторожно поднял своей правой рукой.

– Да, – сказал он. – Сейчас я точно на твоей стороне, и ты должен, черт возьми, объясниться.

35

Вторая половина среды 21 июля 2010 года

Юханссон лишь покачал головой.

– Мы вернемся к этому позднее, – сказал он.

– А почему не сейчас? Эта заколка причинила нам массу проблем. Просто ужас, как много.

– Мы вернемся к этому позднее, – повторил Юханссон. – Почему, кстати, возникли проблемы из-за нее? Вы ведь не нашли никакой заколки?

– Именно из-за этого. Жасмин имела длинные черные волосы – сантиметров на двадцать ниже плеч, – и она обычно собирала их вместе при помощи заколки или ленты. У нее была целая куча таких приспособлений. Если она хотела быть по-настоящему красивой, мать помогала ей сделать прическу. Я даже видел ее карточку, где она с волосами, уложенными как у Фарах Диба. Ну той, которая вышла замуж за шаха Ирана, ты знаешь?

«При чем здесь она? – подумал Юханссон. – Ну да, вышла замуж за шаха Ирана Мохаммеда Пехлеви».

– Да, я слушаю, – сказал он.

– Первое общее описание девочки сделал коллега Сундман, живший по соседству с ее матерью, ты знаешь. Уже в тот вечер, когда она исчезла. Согласно ему, ее волосы были собраны при помощи красной пластмассовой заколки в форме маленькой обезьянки…

– Мончичи. Обезьянки Мончичи.

– Именно, – подтвердил Ярнебринг и поднял протокол с перечнем одежды Жасмин и прочих ее принадлежностей. – Сундман вполне адекватный коллега, и когда мы нашли девочку, все сошлось тютелька в тютельку. Как ты помнишь, преступник сунул одежду и другие вещи в пакет. Все лежало в двух пластиковых мешках в сотне метров от тела.

– Я помню, – сказал Юханссон.

– Все находилось там, – продолжил Ярнебринг. – Даже два ее колечка и часы. Проездной билет, все-все-все. За исключением заколки для волос, которая, как считали Сундман и ее мать, в тот день украшала голову девочки.

– Как она была одета? – спросил Юханссон.

– Белые кожаные мокасины, по-моему, их называли индейскими туфлями. Все маленькие девочки имели такие в те времена. Белые носки, белые трусики. Голубые джинсы, розовая футболка, ее ведь она надела, когда облилась дома у матери, маленький рюкзачок фирмы «Адидас», такого же цвета, как футболка. Вокруг талии она завязала свою куртку. Синюю тонкую фирмы «Фьялравен». У нее были часы, два кольца, проездной билет. И в рюкзаке всего понемногу. Газета, жвачка, пакетик мятных таблеток, кошелек, тоже розовый, кожаный. Насколько я помню, мать рассказывала мне, что красный и розовый были любимыми цветами Жасмин.

– Все сошлось?

– Да, – подтвердил Ярнебринг. – Все, за исключением заколки.

– Что вы тогда подумали?

– Первой мыслью стало, что она забыла надеть ее, как цепочку с ключами, когда меняла облитую белую блузку на розовую футболку. Все остальное было в наличии, зачем же преступнику оставлять заколку для волос? В тех случаях, когда что-то отсутствовало при подобных преступлениях, речь обычно шла о трусиках жертвы. Короче, по общему мнению, она просто забыла ее надеть. Точно как цепочку с ключами. Бекстрём даже не сомневался на сей счет. Не понимал, в чем проблема. Поэтому мы так и не дополнили описание.

– Ага, – сказал Юханссон. – Почему же тогда заколка не лежала в ванной? Ее ключи ведь оказались там.

– Точно. Плюс, по словам коллеги Сундмана, ее волосы точно были собраны вместе, когда она пробежала мимо него на пути к метро.

– Заколка находилась на ней, – сказал Юханссон. – Именно ее ты держишь в руке.

– Я тебя услышал, – кивнул Ярнебринг. – И даже склонен тебе поверить. Что меня дьявольски обеспокоило. Как она могла внезапно оказаться у тебя двадцать пять лет спустя? Вряд ли ведь ты тайком хранил ее все эти годы, пока совесть не проснулась из-за тромба в твоей башке?

– Тебе не из-за чего волноваться, – усмехнулся Юханссон. – Я получил ее вчера.

«По-моему, вчера», – подумал он.

– Ты получил ее вчера. От кого же?

– От анонимного осведомителя, – сказал Юханссон. – Можешь быть совершенно спокоен. Он точно не является твоим неизвестным убийцей. Тебе не о чем волноваться.

– И все-таки кто это?

– Пока просто анонимный источник, а поскольку у меня такое же отношение к подобным, как и у тебя, кончай допытываться о том, кто это. Дай мне заколку, кстати.

Ярнебринг пожал плечами и передал заколку, но с явной неохотой.

– Ты должен извинить меня, Ларс, – сказал он. – Поправь, если я ошибаюсь. У тебя образуется тромб в мозгу. Ты оказываешься на кровати в Каролинской больнице и, когда лежишь там четырнадцать дней, появляется некий осведомитель и передает тебе заколку от волос, которая была на маленькой девочке, убитой двадцать пять лет назад.

– Примерно так, – подтвердил Юханссон и кивнул.

– Если ты получил ее только вчера, – сказал Ярнебринг, – то меня бесспорно интересует, почему ты начал болтать об этом деле неделей ранее.

– Ничего странного. Моему источнику информации понадобилось время, чтобы ее найти. Он ведь не знал, что ищет.

«Бу не похож на себя, – подумал он. – Судя по всему, он стал медленнее соображать».

– Я не согласен с тобой, – сказал Ярнебринг. – Это, конечно, самая странная история, какую ты когда-либо мне рассказывал, и, я полагаю, у тебя дьявольский нюх.

– Само собой, – подтвердил Юханссон.

– И чем же он объясняется?

– Божественным провидением, – ответил Юханссон.

36

Вторая половина среды 21 июля 2010 года

Прежде чем расстаться, они разобрались с практическими делами. Сначала Юханссон переписал лизинговый контракт на свою «ауди» на имя лучшего друга и чувствовал себя крайне неуютно, делая это.

– Ты действительно считаешь это разумным? – спросил он. – Тебе же придется выкладывать немалые деньги ежемесячно.

– Успокойся, – буркнул Ярнебринг. – Твой брат обещал продать мне машину.

– Один вопрос, – сказал Юханссон. – Сколько он захотел за нее получить?

– Две сотни, – сообщил Ярнебринг.

– Ничего себе, – удивился Юханссон. – Не похоже на моего братца.

«Может, у Эверта тоже завелась какая-то дрянь в голове?» – подумал он.

– Я обещал немного помочь в качестве шофера, устроить небольшое дельце для одного старого знакомого. Разве не для этого существуют пенсионеры?

– Звучит хорошо, – сказал Юханссон, чьи мысли уже устремились в другом направлении. – Ты, пожалуй, мог бы заскочить к Херману мимоходом и договориться, чтобы он позволил мне взглянуть на все, что у него есть в старом расследовании по этой оперной певице.

– Маргарете Сагерлиед, – уточнил Ярнебринг.

– Именно, – подтвердил Юханссон. – Так ее звали. Плюс на все результаты опросов соседей, которые вы провели.

– Это было в июне и июле восемьдесят пятого. Потом еще несколько раундов в августе и позднее осенью, когда народ вернулся домой из отпусков. Получилась масса бумаг. Но, конечно, я все организую.

– Возможно, я еще о чем-то забыл, – сказал Юханссон.

– Относительно красного «гольфа», который не выходит у тебя из головы. Есть целая коробка с выписками из авторегистра и массой данных на тех, кто чем-то привлек внимание. «Гольфы» ранее судимых владельцев, живших неподалеку.

– Ее тоже, – подтвердил Юханссон.

– Получишь все завтра, – сказал Ярнебринг. – Я могу еще что-то для тебя сделать?

– Да, просто уйти, – проворчал Юханссон. – Я собираюсь немного вздремнуть.

– Разумно ли это, – возразил Ярнебринг. – Я думал подождать, пока Пия придет домой. Но если хочешь, могу посидеть где-нибудь в другом месте.

– О’кей, о’кей, – произнес Юханссон устало.

«Все, хватит, – подумал он. – Надо поспать». Головная боль уже забарабанила ему в виски.

– Я расположусь в кухне, – предложил Ярнебринг. – Позови, если возникнет необходимость.

– Я тут вот о чем подумал, – сказал Юханссон. – Как, по-твоему, можно раскрыть сложное убийство двадцатипятилетней давности, если приходится постоянно лежать на диване?

– А кто нам мешает разок-другой прокатиться на место событий, – проворчал Ярнебринг и улыбнулся. – Можешь брать с собой диван при желании. Не беспокойся об этом.

Юханссон хмыкнул.

«Хотя все должно получиться. Старший брат Шерлока Холмса наверняка справился бы с такой задачкой. Как там его звали?» – попытался припомнить он.

А потом заснул.

37

Вторая половина среды 21 июля 2010 года

Его разбудили запахи. Ароматы еды, которую Пия готовила для него. Потом ее рука, осторожно гладившая его по щекам и вискам. Прогнавшая головную боль.

– Ярнебринг все еще здесь? – спросил Юханссон.

– Можешь не волноваться, – сказала Пия. – Я отослала его час назад. И приготовила тебе поесть, – добавила она, кивнув в направлении подноса, который поставила на столик рядом с диваном.

Наконец дома, наконец понятная еда. Пожалуй, не такая, какую он выбрал бы сам, но все равно из другого и лучшего мира, чем тот, где все получали все почти как под копирку из большой казенной кухни. Теплый салат с рисом и жареным лососем, в меру розовым ближе к середине. Пожалуй, многовато салата, на его вкус, но там находилась также спаржа и грибы. Никакого масла, вина или даже толики шнапса, естественно, но вполне пригодилась его холодная минеральная вода. Вдобавок настоящий кофе. Двойной эспрессо с теплым молоком, поданным в отдельном сливочнике.

«Ты жив, – подумал Ларс Мартин Юханссон. – Поэтому кончай жалеть себя».

– Ты слишком добра ко мне, Пия, – сказал Юханссон. – Будь ты героиней самого обычного романа, действие которого происходит в наши дни, твои товарки из редакций культуры разных средств массовой информации страны растерли бы тебя в порошок за измену женскому делу.

– А случись все наоборот, как обстояло бы дело тогда? – спросила Пия. – Если бы я заболела?

– Возможно, столь же плохо, – ответил Юханссон.

– В печали и в радости, – сказала Пия и подняла свой бокал.

– В печали и в радости, – согласился Юханссон.

– Ты в состоянии обсудить практические детали? – поинтересовалась Пия, как только они закончили есть.

Юханссон ограничился кивком. Внезапно на него нахлынуло беспокойство, причину которого он не мог понять. Ведь ситуация вроде бы выглядела стабильной. Случившееся уже невозможно было отыграть назад. А будущее, пожалуй, еще в какой-то мере зависело от него.


По мнению Ульрики Стенхольм, лучше для всех сторон, а также для ее пациента и мужа Пии, стало бы, если бы Юханссона перевели в какой-нибудь интернат, специализирующийся на реабилитации.

– Абсолютно исключено, – сказала Пия и покачала головой. – На это он никогда не согласится.

– А тебе не кажется, что данный вопрос надо обсудить с ним? Речь ведь идет всего лишь о нескольких месяцах.

– Я не собираюсь даже пытаться, – ответила Пия.

– В таком случае его придется возить туда и обратно, – сказала Ульрика Стенхольм. – Кроме того, за ним надо присматривать. Транспортные услуги ему предоставят, но я сомневаюсь относительно помощи на дому в достаточном объеме. Особенно сейчас, летом, в период отпусков.

– Сообщи мне, в какое время и с кем он должен встречаться, и я все организую, – сказала Пия.

– Ну, есть еще ряд альтернатив приватного характера, – не сдавалась Ульрика Стенхольм. – Не надо обижаться на меня, Пия, но это то, что я могу предложить.

– Я не обижаюсь, – ответила Пия. – Меня просто взбесила твоя идея поместить его в интернат. Он твой пациент уже несколько недель. Но ты, похоже, так и не поняла, из какого он теста.

– Извини, – сказала Ульрика Стенхольм. – У меня и мысли не было расстроить тебя.

– Я ни капельки не расстроена, – ответила Пия. – Сообщи мне, в какое время и с кем он должен встречаться, и я все устрою.


Когда Пия разговаривала с мужем, она ни словом не обмолвилась о наиболее неприятной части разговора с его лечащим врачом.

– Я общалась с твоим доктором Ульрикой Стенхольм. Она передала, что ты при желании можешь оставаться ее пациентом. В противном случае я могу договориться с кем-то другим. В клинике Софиахеммет хватает хороших специалистов. Мы пользуемся их услугами в нашем банке.

– И с чего бы это? – спросил Юханссон удивленно. – Что не так со Стенхольм?

«Вдобавок у нас с ней есть одно общее дело», – подумал он.

– В таком случае ты должен явиться к ней на прием в понедельник.

– Хорошо, – сказал Юханссон.

«Интересно, какая кошка между ними пробежала?»

– Тебе также необходима помощь днем, – продолжила Пия. – Это я уже устроила. Наш банк сотрудничает с одной частной фирмой, занимающейся уходом на дому, и мы используем ее в ситуациях вроде той, которая случилась с тобой.

– Приятно слышать, что вы заботитесь обо всех ваших кассиршах.

– Само собой, – сказала Пия. – Знаешь, – добавила она, наклонилась и взяла его за руку. И улыбнулась ему.

– Нет, – сказал Юханссон. – Что?

– Ты начинаешь говорить точно как мой муж, – сказала она.

– Я стану лучше, чем он, после такого пятизвездочного обслуживания, – сказал Юханссон.

– Я разговаривала с девушкой, которая будет помогать тебе. Ее зовут Матильда, кстати. Но она называет себя Тильдой. И придет завтра рано утром. Я тоже собиралась присутствовать.

– Ага, – сказал Юханссон. – И что с ней не так?

– С ней все нормально, – ответила Пия. – Ей двадцать три года, миленькая, шустрая, веселая и позитивно настроенная. Получила подготовку по уходу за больными в гимназии. Плюс закончила соответствующие курсы.

– Подожди, – сказал Юханссон. – Что с ней не так?

– Она выглядит как все молодые в наше время. У нее татуировки на руках и еще всякое.

– А именно?

– Кольца в ушах и так далее.

– Черт, на кой молодым надо разрисовывать себя таким образом, – проворчал Юханссон. – В мое время только преступники и моряки имели татуировки. Плюс датский король, чье имя я забыл.

– Но в остальном она кажется очень приятной девочкой… Юханссон, похоже, не слушал жену.

– Если малышка Алисия появилась бы в таком виде и выглядела словно брюссельский ковер и словно она собирается повесить занавеску на лицо, я бы высказался от души.

– Такая уж молодежь в наше время, – сказала Пия уклончиво, поскольку она парилась в бане вместе со старшей внучкой Юханссона и знала о ней больше, чем ее дед. – Кстати, о другом…

– Да, – сказал Юханссон.

– Чем это вы с Бу занимаетесь тайком? Каким-то старым делом?

– Да, – подтвердил Юханссон. – Одним древним убийством. Нераскрытым. Старым полицейским, вроде нас, трудно выбросить это из головы.

– Боже, как интересно! – Пия, судя по ее виду, была абсолютно искренна в своих словах. – А ты не мог бы рассказать, о чем речь? Это одно из твоих старых дел?

– Нет, – ответил Юханссон. – Что касается моих старых дел, они обычно были раскрыты, когда уходили от меня.

– Извини, – сказала Пия. – Ты устал и хочешь спать.

– Нет, – возразил Юханссон. – Я хочу опробовать мою новую кровать.


Потом он спал. Гипнос поманил его к себе. Он дружелюбно улыбнулся Юханссону, вложил зеленую маковую головку в его здоровую руку, прежде чем взял за нее и увлек Юханссона за собой в темноту.

38

Четверг 22 июля 2010 года

В первый раз за долгое время Юханссон проспал свои обычные восемь часов, но вместо того, чтобы чувствовать себя бодрым и отдохнувшим, был уставшим и обессиленным, когда утром открыл глаза. С головной болью к тому же, и ему пришлось выпить еще одну таблетку помимо тех, которые он принимал постоянно.

«Ты ужасно выглядишь, Ларс», – подумал он, изучив свое отражение в зеркале в ванной. Небритый, изможденный, нездоровый в буквальном смысле. Заниматься своей щетиной у него не было ни сил, ни желания.

Сразу после восьми утра появился Ярнебринг, притащил три большие картонные коробки, набитые бумагами, и поставил их на пол в кабинете Юханссона.

– Привет от Хермана, – сказал Ярнебринг. – Он также прислал ходатайство, которое ты должен подписать. Дело, конечно, закрыто и по нему истек срок давности, но оно по-прежнему считается секретным, поэтому тебе необходимо разрешение для получения этих документов.

– О’кей, – сказал Ларс Мартин. – У тебя есть ручка?

«Левой рукой?» – подумал он. Задача представлялась не из легких, хотя он писал свое имя так много раз, что даже левая рука должна была справиться с этой задачей.

– Красиво. – Ярнебринг ухмыльнулся, получив назад подписанную бумагу. – Ларс Мартин Юханссон четырех лет, судя по почерку. Я тебя поздравляю. Отныне ты криминолог, изучаешь преступность, работу полиции и так далее.

– Криминолог?

– По словам Хермана, так проще всего, – объяснил Ярнебринг. – По большому счету любой может получить разрешение на исследовательскую деятельность, как только у него возникнет желание утолить любопытство. Чокнутый профессор из Государственного полицейского управления, который обычно несет всякую чушь в передаче «Внимание, розыск!», поддержал твой запрос, стоило Херману поднять трубку и переброситься с ним парой слов. Это я приложил к этому руку, если тебе интересно. Наш профессор даже передавал тебе привет. И просил тебя избегать лишних волнений. У него самого конечно же были и тромбы, и несколько инфарктов.

– Он еще жив? – спросил Юханссон и подумал: «Ему же, наверное, сто лет».

– Жив и на удивление бодр. Хотя постоянно говорит, что одной ногой стоит в могиле. Если верить Херману, он также передал, что самое время кому-нибудь сварить клей из этого дьявола.

– Из кого? – поинтересовался Юханссон. – Сварить клей из кого?

– Из того, кто убил Жасмин, – пояснил Ярнебринг.

«Сейчас он опять где-то там, – подумал он, – в другом измерении».

– Значит, так он и сказал, – проворчал Юханссон.

– Да, именно так, если верить коллеге Херманссону. – подтвердил Ярнебринг. – Мне, кстати, надо бежать. Из-за протечки дома у моей дочери, ты же знаешь. Придется вскрывать пол, только тогда мы сможем высушить все как следует, пока не появилась плесень.

– Бумаги, – сказал Юханссон и кивнул в сторону трех картонных коробок.

– Там все вперемешку. Не занимайся ими сейчас. Мы вместе разберемся, когда я вернусь.


Потом появилась Матильда, его новая сиделка, вполне соответствовавшая описанию его жены, поскольку ее руки выше локтей украшали черные изображения ползущих змей. Возможно, именно поэтому Пия не обратила внимания на все кольца на лице девушки, одно в левой ноздре, два в нижней губе, а также по три на каждой мочке уха.

«Интересно, как долго моя дорогая супруга собиралась скрывать это от меня? – подумал Юханссон. Впрочем, девица выглядит бодрой и веселой».

– О’кей, – сказала Пия. – Ты можешь приступать, Тильда. У тебя есть мой номер, на всякий случай.

– Не волнуйся, – поспешила успокоить ее Матильда. – Здесь не будет ничего сложного.

«Все точно так, будто у тебя маленькие дети и надо идти на вечеринку, – подумал Юханссон. – Необходимо сообщить телефон родителей няне».


Потом он позавтракал, сидя на диване у себя в кабинете. Йогурт, мюсли и свежие фрукты, кофе и вода. И никаких замечаний к сиделке в данной части, а также относительно сервировки стола. Она даже предложила повязать салфетку вокруг его шеи. Само собой, Юханссон отказался и сделал это сам, пусть и уронил ее дважды.

– Нет ли у тебя каких-то особых пожеланий?

Его персональная помощница с любопытством посмотрела на Юханссона.

«Особые пожелания? О чем, черт возьми, она говорит?» – недоумевал он.

– Особые пожелания? О чем это ты?

– Ну, прогулки, какая-то специфическая еда. Опять же, мы можем прокатиться на автомобиле. Сходить в кино. Тебе выбирать.

Она кивнула ему ободряюще.

– Мне очень нравятся тишина и покой, – сказал Юханссон. – Поэтому я хочу побыть один.

– Тогда я посижу на кухне и почитаю, – предложила Матильда. – Без проблем. Позови, если понадоблюсь.


Юханссон лежал на диване и смотрел в потолок. О коробках с бумагами он был думать не в состоянии.

«Девчонка выглядит вполне приличной, – размышлял Юханссон. – И красивая. Так зачем, боже праведный, так выделываться? Неужели родители не могут объяснить ей это?»

Потом он заснул. Проснулся оттого, что кто-то осторожно коснулся его руки.

– Пора вставать, – сказала Матильда. – Мы должны быть на лечебной физкультуре через два часа.

– Два часа, – проворчал Юханссон. – Мне понадобится самое большее пятнадцать минут, чтобы одеться. «Как много времени уйдет на дорогу? Максимум двадцать минут», – подумал он.

– Я собиралась привести тебя в божеский вид, прежде чем мы отправимся в дорогу. Как думаешь, ты сможешь расположиться на нем? – продолжила она и кивнула в сторону стула с высокой спинкой и подлокотниками.

– Да, – кивнул Юханссон.

«В чем проблема, – подумал он. – До него всего-то метр. Неужели она думает, что я полностью парализован?»

Затем он поднялся с дивана и сел на стул.

Матильда подложила подушку ему под голову, укутала ему лицо в теплое полотенце. И головная боль внезапно исчезла, словно она убрала ее щелчком своих тонких длинных пальцев.

– Посиди две минуты, пока я принесу бритвенный станок и немного пены.


Потом она сбрила его щетину. Осторожно и не оставив ни царапинки. Убрала остатки пены еще одним полотенцем, смочив его в теплой воде. Осторожно освежила щеки и подбородок парфюмом из его шкафчика в ванной. И подняла перед ним зеркало.

– Признай, что есть разница, – сказала она.

– Да, – согласился Юханссон. – Так близко к сексу я не подходил в последнее время.

«И все из-за чертовых таблеток от давления», – подумал он.

– Спасибо, Матильда, – сказал он.

– Никаких проблем, – ответила она. – Я знаю, что после того, как перенесли инсульт, люди говорят странные вещи.

Поэтому все нормально. Хотя друзья называют меня Тильдой, если тебе интересно.

– Спасибо, Тильда.

«О чем, черт возьми, она говорит?»

39

Вторая половина четверга 22 июля 2010 года

Ярнебринг появился после обеда, точно как он и обещал. Матильда поставила кофе, воду и фрукты для них. Закрыла дверь, оставив их в покое. Просто исчезла, растворилась в тишине, царившей в его большой квартире.

– Красивая девочка, – констатировал Ярнебринг со знанием дела. – И шустрая.

– Ну конечно. Хотя все эти татуировки и кольца… Какой прок от них?

– Они есть теперь у всех, – сказал Ярнебринг и пожал плечами. – И у детей, и у взрослых. У моей жены, например. У нее их целых две.

– А я как-то не заметил, – удивился Юханссон. «Что в мире творится?»

– С чего ты хочешь начать? – спросил Ярнебринг и кивнул в направлении коробок.

– По твоим словам, там все вперемешку, – вздохнул Юханссон.

– Это еще мягко сказано, – подтвердил Ярнебринг. – Однако в какой-то мере я в них по-прежнему ориентируюсь. Могу в любом случае достаточно точно описать, что находится внутри.

– Начни с обхода, – сказал Юханссон.

Никакой головной боли больше. Хотя странное чувство, словно он смотрит на все со стороны, не раз посещавшее его в последнее время. А сам словно находится на пути куда-то в другое место.

– Начни с обхода, – повторил он.

«Возьми себя в руки. Ты же свежевыбрит, только с тренировки, поднялся на новый уровень, удостоился похвалы физиотерапевта, сидишь со своим лучшим другом. Чего тебе еще надо? Ты же жив», – подумал он.

В двух словах можно было сказать, что обход соседей при расследовании убийства Жасмин Эрмеган провалился целиком и полностью. Они по-настоящему взялись за дело, только когда прошла уже целая неделя с ее исчезновения, и, по словам Ярнебринга, выглядело чуть ли не чудом, что ему и его коллегам удалось отыскать свидетелей, способных идентифицировать девочку в пространстве. Даже на улице, где она жила со своим отцом.

Отличная погода продержалась неделю, а в новостях сообщали, что она не подведет и в выходные. Начались школьные каникулы, было время отпусков, и хорошо обеспеченный средний класс, живущий в том районе, не мог пожаловаться на отсутствие летних домиков или приглашений посетить друзей и знакомых. Согласно имеющимся данным, менее двадцати процентов из них находились дома вечером в пятницу 14 июня, когда пропала Жасмин. И речь шла прежде всего о пожилых людях, которые уже легли в постель или прятались дома от уличной жары. Читали, слушали радио и музыку, смотрели телевизор… и никак не интересовались тем, что происходит за стенами их жилищ, служивших им надежной крепостью.

– Зачем я рассказываю это тебе, Ларс, ты и сам все знаешь, – сказал Ярнебринг, – но с точки зрения обхода соседей она не могла выбрать худший день для своего исчезновения. Пятничный вечер, шведское лето, каникулы, отпуска. Просто кошмар для полиции, когда надо обойти все близлежащие дома.

– Я тебя слушаю, – сказал Юханссон и кивнул.

«Интересно, что преступник делал там, – подумал он. – Поздно вечером в пятницу, в разгар лета. Хорошая погода стояла. Что ему понадобилось в доме? Ведь он, скорее всего, не жил там. Почему ему не сиделось у себя, а он катался по городу на своем красном «гольфе» и следил за маленькими девочками, которые бегали и играли кругом в своих коротких юбочках? Хотя, собственно, было уже поздно для них болтаться по улицам».

– Мне удалось найти нашу итоговую записку по обходу соседей, – сообщил Ярнебринг. – Список тех, кто жил там, когда все случилось. Почти исключительно частные дома, никаких офисов, и это же хорошо. Хотя распечатки допросов, похоже, лежат как попало.

– Если у нас есть список, разберемся, – заметил Юханссон.

«Наверняка Бекстрём влез сюда своими жирными пальцами и все перепутал», – подумал он.

– С проверками «гольфа» дело обстоит хуже, – сказал Ярнебринг. – Не нахожу никакого итогового документа, после того хаоса, который они устроили. Он ведь должен был где-то лежать, но, похоже, куда-то запропастился. Машины, попавшие в регистр наказаний, пожалуй, можно найти в журнале. Но в остальном все плохо.

«Скорее всего, попал в корзину для бумаг Бекстрёма», – решил Юханссон.

– Нам надо оценить ситуацию, – сказал он. – Почему бы не сделать новый список?

– Конечно, – согласился Ярнебринг. – Без проблем, даже если я не верю в пользу этого дела. Как я тебе уже говорил. Но ты отказываешься слушать.

– Маргарета Сагерлиед, – сказал Юханссон. – Ты нашел материалы ее опроса?

«Иногда мне кажется, что у Бу тромб в голове», – подумал он.

– Да, – ответил Ярнебринг. – Даже двух. Первый провели в среду 2 июля, и тогда, значит, прошло две с половиной недели после исчезновения Жасмин. Старуха уезжала, как и все другие, и потом состоялся еще второй раунд месяц спустя, в пятницу 9 августа.

– Я слушаю, – поторопил друга Юханссон.

– Протоколы ее опросов мне удалось откопать среди прочего хлама. Я положил их вместе с итоговым обзором. Хочешь прочитать сам?

Он поднял синий пластиковый карманчик.

– Лучше ты расскажи, – попросил Юханссон и покачал головой.

– Оба раза ее опрашивала одна и та же сотрудница, Карина Телль. До одури красивая, наверняка на двадцать лет младше меня. Только окончила школу полиции. Ее позаимствовали из службы правопорядка Сольны. Трудилась в патруле. Сообразительная невероятно. По-настоящему шустрая, а видел бы ты ее грудь…

– Переходи к делу, – перебил его Юханссон. – Что сказала дама, с которой она беседовала? Ну, Сагерлиед.

– Она находилась в отъезде, – сообщил Ярнебринг. – Уехала за пару дней до исчезновения Жасмин. Вернулась домой через пару недель.

– И где она была?

– В своем летнем доме около Ваксхольма. На острове Риндё, – сказал Ярнебринг. – Ей там досталась от мужа настоящая старая купеческая вилла. В ней она отдыхала вместе с подругой, тоже оперной певицей.

– Ее вы также опросили?

– За кого ты меня принимаешь, – проворчал Ярнебринг. – Ее рассказ сходится до последней запятой с тем, что нам поведала Сагерлиед. Подруга оказалась еще старше. Почти восемьдесят, если я правильно помню. Зато она, вероятно, была дьявольски известна в свое время.

– О’кей, – сказал Юханссон. – И что она сказала? Маргарета Сагерлиед, я имею в виду.

«Все хорошо сходится, – подумал он. – Если она находилась в компании кого-то, кто на восемь лет старше ее, наверное, на то у нее имелись веские причины».

– По сути, четыре вещи, – поведал Ярнебринг. – Во-первых, что она не имела никакого отношения к делу. Находилась в отъезде, когда все произошло.

– Во-вторых?

– Во-вторых, что знала Жасмин. Малышка Жасмин бывала у нее дома несколько раз. Милая, приятная и хорошо воспитанная девочка, по словам Сагерлиед. Они даже играли на пианино и пели вместе. Случившееся, естественно, взволновало и ошарашило ее. Одновременно она была на сто процентов уверена, что это не могло произойти там, где она жила. Ни в Эппельвикене, ни в Бромме, поскольку там обитали исключительно приличные и образованные люди.

– В-третьих тогда что? – спросил Юханссон.

«Кто-то мог совершить преступления там, где она жила? Такая мысль просто не укладывалась у нее в голове».

– Контакты с мужчинами, – сообщил Ярнебринг.

– И как обстояло дело с ними?

– Таковые отсутствовали. Не было ни детей, ни внуков. Ни у нее, ни у ее мужа. Никаких контактов с молодыми людьми, совершенно независимо от пола. Только старые друзья и подруги ее возраста. С таким же прошлым, как и у нее самой. Бывшие певцы и певицы, люди, имевшие отношение к опере и театру, старые актеры, знаменитости из ее времени, можно так сказать.

– Но, черт побери, – проворчал Юханссон. – Ты же видел хоромы, в которых она жила. Наверняка у нее, по крайней мере, имелась уборщица?

«Мывшая для нее посуду в растрескавшихся красных резиновых перчатках, поскольку хозяйка, вероятно, становилась ужасно жадной, как только речь заходила о покупке новых».

– Коллега Телль задала именно этот вопрос. Как я говорил, она была сообразительной девочкой. По словам старухи, она обычно убирала сама. Для генеральной уборки перед Рождеством нанимала людей из специализированной фирмы. Так же и весной, когда требовалось мыть окна и наводить красоту перед летом.

– Ерунда, – ухмыльнулся Юханссон. – А какие-нибудь работяги? Ее посещала подобная публика?

– Таких не было в течение нескольких лет. Последний раз, еще при жизни мужа, они поменяли водосточные трубы. Поставили медные, поскольку старые, железные, проржавели. Это, конечно, обошлось в кругленькую сумму. Я вчера позвонил Карине и поговорил с ней. По-видимому, там многое осталось между строк. Деньги и известные люди. Старуха едва получила вопрос, как она управляется с хозяйством в своем летнем доме, как уже начала рассказывать, что в нем пятнадцать комнат и две застекленные веранды и что ее свекру пришлось столько-то отдать за него.

– Помощь по дому со стороны социальной службы?

– Она не доверяла им. Не желала впускать к себе подобный люд. Особенно после того, как прочитала в газетах об индейце, задушившем старую даму в ее собственном доме. Его дело потом пересмотрели, если ты помнишь.

– Что же четвертое тогда? – спросил Юханссон. – О чем шла речь?

– О красном «гольфе», якобы стоявшем около ее дома.

– И что она сказала о нем?

– У нее самой не было ни автомобиля, ни водительского удостоверения. Никто из ее знакомых тоже не имел красного «гольфа». Она даже не знала, что это за машина.

«Плохо дело, – подумал Юханссон. – Хуже некуда».

А сквозь стены он больше не мог видеть.

– Эта коллега…

– Карина, Карина Телль.

– Именно она, да, – кивнул Юханссон. – Она еще работает у нас?

– Нет, – ответил Ярнебринг. – Ушла несколько лет назад. Сегодня она кто-то вроде консультанта по образу жизни. Дьявольски успешна, да будет тебе известно. Читает лекции, имеет два собственных тренажерных зала, персональный тренер дюжины миллиардеров плюс к тому учит массу обычных, жирных и богатых дяденек вроде тебя вести более здоровую жизнь. Написала даже пару книг на данную тему.

– Откуда тебе это известно?

– Позвонил и поболтал с ней. Я же говорил.

– Насколько тесно вы знакомы?

– Все как обычно. – Ярнебринг ухмыльнулся. – Это ведь было двадцать пять лет назад, до того как я встретился с моей женой.

– Ты не мог бы попросить ее позвонить мне?

– При одном условии. – Ярнебринг улыбнулся еще шире.

– И каком же?

– Ничего не говорить Пии.

– Хорошо, – согласился Юханссон. – Еще одно дело, – добавил он. – Мы же не закончили.

– Да?

– Второй опрос, который Телль провела пять недель спустя. Чем там все закончилось?

– Ничем, – ответил Ярнебринг.

– Ничем?

– Да. Тогда Маргарета Сагерлиед сама позвонила Карине. Ее интересовало, как продвигается расследование, пришли ли мы к какому-то результату. Как обычно, ты ведь знаешь. Подобно всем другим старым дамам, оказавшимся поблизости к какому-то событию, которые звонят и болтают об этом. Разговор состоялся по телефону. Не было никаких причин ехать к ней домой ради такой беседы. Прочитай сам, если мне не веришь. Тебя еще что-нибудь интересует?

– Я устал, – признался Юханссон. – Должен немного вздремнуть.

– Береги себя, Ларс, – сказал Ярнебринг. – Увидимся утром. В то же время, на том же месте, та же команда из центрального сыска. Помнишь? Десять лет на одном и том же переднем сиденье потрепанного старого «вольво»?

Потом он наклонился, обхватил друга своими большими руками и крепко обнял.

– Обещай мне беречь себя, – сказал он.

– Обещаю, – ответил Юханссон.


«Пять недель спустя старуха звонит с целью спросить, как дела, – подумал он, провожая взглядом своего лучшего друга, закрывшего за собой дверь. Осторожно, стараясь не разбудить его, ведь Ярнебринг считал, что он уже засыпает. – Что случилось за это время? – подумал он. – Из-за чего до нее внезапно стало доходить, как все происходило? Кто-то, кого она знала, но и заподозрить не могла в чем-то подобном. Ездившего на красном «гольфе». Или дело касалось красной заколки из пластмассы? Красной обезьянки Мончичи, которую она, возможно, нашла под кроватью в своей спальне?»

Потом он заснул.

40

Пятница 23 июля 2010 года

Еще один день его новой жизни. Завтрак, лечебная гимнастика. Матильда, которая неуклонно росла в его глазах, несмотря на все кольца и татуировки.

– Чем бы ты хотел сейчас заняться? – спросила девушка, когда они возвращались домой из Каролинской больницы.

– Мне надо встретиться с Ярнебрингом, – ответил Юханссон.

– До его прихода еще несколько часов, – заметила Матильда. – Поспи. Но что бы ты хотел действительно сделать, будь у тебя возможность выбирать?

– В таком случае сходить поплавать.

– Поплавать, – повторила Матильда и кивнула на его беспомощно висевшую правую руку. – Разумно ли это?

– Послушай, – проворчал Юханссон. – Я готов поспорить с тобой, что преодолею полбассейна с обеими руками, связанными за спиной, если приспичит.

– Тогда пусть так и будет. – Матильда улыбнулась и пожала плечами.


Эриксдальский бассейн или Форсгренский у Меборгарской площади находились ближе всего, и именно их предложила Матильда. Юханссон же пожелал поехать в Стуребадет в центре города. Туда они и поехали. Ему пришлось воспользоваться ступеньками, чтобы спуститься в воду, он ведь не мог нырять с болтающейся правой рукой. Никакого кроля или баттерфляя. Главным образом плавание на спине с активной работой ногами при помощи одной руки, и он не чувствовал себя так хорошо с того вечера, когда вылез из автомобиля перед лучшим колбасным киоском в мире с целью купить себе цыганскую сосиску с кислой капустой и горчицей из Дижона.

– Где ты научился так плавать? – спросила Матильда, когда они сидели в автомобиле на пути назад в Сёдер. – Ты же держишься на уровне мастера.

– Мой старший брат обычно бросал меня в реку возле дома, когда я был еще маленьким. Особого выбора не оставалось.

– Сколько лет тебе тогда было? – Она удивленно посмотрела на него.

– Год примерно, – сказал Юханссон и пожал плечами.

– И он не боялся, что ты утонешь?

– Нет, – ответил Юханссон. «Ты не знаешь моего брата».

Потом она приготовила для него обед. Не совсем на уровне Пии и по-прежнему с небольшим избытком овощей, но при мысли о том, как она выглядела, он показался настоящим чудом.

– Вкусно, – сказал Юханссон и кивком указал на свою пустую тарелку. – Где ты научилась так готовить?

– Братец обычно бросал меня в реку у дома, когда я была маленькой, – ответила Матильда. – Особого выбора не оставалось.


Потом позвонил Ярнебринг и сообщил, что не сможет прийти. Утечка на кухне у его дочери, как выяснилось, получила непредвиденные последствия.

– Вода попала в подвал. Я сожалею, но…

– Все нормально, – успокоил его Юханссон. – Мы увидимся в понедельник.

– Ты уверен? – спросил Ярнебринг.

– Абсолютно, – подтвердил Юханссон. – Звони, если понадобится найти настоящего водопроводчика.

– Денег нет, – вздохнул Ярнебринг. – Я только что заправил купленную у тебя машину. А чем ты будешь заниматься?

– Лягу на диван и почитаю материалы старых опросов, – сказал Юханссон.


Чисто из практических соображений он выбрал распечатку беседы с Маргаретой Сагерлиед, которую Ярнебринг уже приготовил для него. Самому рыться среди кип бумаг в полученных коробках у него и мысли не возникло.

Первый раз коллега Телль опросила певицу во вторник 2 июля 1985 года, через восемнадцать дней после исчезновения Жасмин. Их разговор начался четверть третьего пополудни и закончился пять минут шестого. Он продолжался почти три часа, и для опроса, проведенного в связи с обходом соседей, выглядел уникально долгим. Слишком часто все ограничивалось пятью минутами, необходимыми, чтобы позвонить в дверь и спросить того, кто ее открыл (это в лучшем случае), «не видел ли он или не слышал ли чего-нибудь». А поскольку такого почти никогда не случалось, обычно хватало и пяти минут. Но не в этот раз. Карину Телль отличали дотошность и системный подход, а Маргарету Сагерлиед – разговорчивость и доброжелательность. Протокол их беседы уместился на десяти страницах. Ее записали на магнитофон, затем распечатали, сократив и оставив только самое главное, и представили бывшей оперной певице, чтобы она своей подписью подтвердила правильность написанного.

И по сути там не оказалось ничего, о чем не рассказал ему Ярнебринг. За исключением той или иной детали. О том, что у Маргареты Сагерлиед были две кошки. Которых она, естественно, забрала с собой, отправляясь за город. Что никто из соседей не имел ключа от ее дома. Она оберегала свою личную жизнь. Никто не мог находиться у нее в жилище во время ее отсутствия, и она общалась исключительно с людьми своего возраста. И с таким же прошлым. И знала их всех уже много лет.

Все, что читал Юханссон, сильно его раздражало. Особенно потому, что он не мог понять причину своего беспокойства. Может, у нее имелся любовник или, по крайней мере, какой-то приятный кавалер, о котором она не хотела говорить? Лгала ли она или по-настоящему не понимала, кого мы ищем? Довольно молодой мужчина. С ее точки зрения, совершенно обычный и нормальный. Тот, кого она знает и кому доверяет, поскольку он не просто совершенно нормальный, но также образованный, вежливый и обходительный. Нисколько не похож на монстра, изнасиловавшего и убившего Жасмин.


Юханссон едва успел отложить в сторону бумаги, когда Карина Телль позвонила ему на мобильный.

– Карина Телль, – представилась она. – Я разговаривала с моим добрым другом Бу Ярнебрингом и поняла, что у тебя есть желание побеседовать со мной.

– Да, – подтвердил Юханссон. – У тебя нет возможности заглянуть ко мне мимоходом?

– Могу быть у тебя через полчаса, – сообщила она. – Я в тренажерном зале, и мне просто надо принять душ.

– Прекрасно, – сказал Юханссон. – Тогда я дам тебе…

– У меня есть твой адрес и код подъезда, – перебила она его. – Увидимся через полчаса.

«Деловая женщина», – подумал Юханссон.

«И пунктуальная», – добавил к этому, когда ровно через тридцать минут ему в дверь позвонили.

41

Вторая половина пятницы 23 июля 2010 года

– Садись, – сказал Юханссон и махнул рукой в направлении ближайшего к себе стула. – Извини, что здороваюсь лежа, но я не в лучшей форме в последнее время. Могу я предложить тебе что-нибудь? – добавил он.

– Спасибо, ничего не нужно, – ответила Карина Телль. – Насколько я поняла, ты хочешь поговорить об убийстве Жасмин. И тебя особенно интересует старая оперная певица, которую я опрашивала, когда мы обходили соседей.

– Все так, – подтвердил Юханссон. – Я читал результаты обоих твоих общений с ней.

– У меня один вопрос. – Карина Телль улыбнулась ему. – Честно говоря, поскольку я знаю, кто ты, мне непонятно, почему ты вцепился именно в это старое дело. Ты не мог бы просветить меня?

– Главным образом мною правят эмоции, – признался Юханссон. – Расскажи-ка лучше ты мне. Помнишь, что она была за человек? Я никогда не встречался с ней, как ты понимаешь.

– Ну, я помню ее. Довольно эгоцентричная, мягко выражаясь. Она долго и охотно болтала о самой себе, о своей карьере певицы, обо всех приличных людях и знаменитостях, с кем она общалась. Хотя случившееся с Жасмин, похоже, сильно ее задело. Она говорила о ней со слезами на глазах. Описывала ее как совершенно очаровательную девочку. Жасмин несколько раз была у нее дома. Они музицировали на пианино и пели вместе.

– Как она жила? Расскажи, как все выглядело в доме. Ты помнишь это?

– Большая вилла. Мебель, ковры и хрустальные люстры. Картины и фотографии, всякие безделушки, цветочные вазы и комнатные растения в гостиной. Там было по меньшей мере десять больших снимков в серебряных рамках, представлявших ее в разных ролях, где она пела. И маленькая карточка ее покойного мужа. Хотя он удостоился лишь черной деревянной рамки. Она стояла на полке над камином. Ему, наверное, приходилось нелегко, бедняге. Две большие кошки жили у нее. С длинной шерстью, просто ужас какой-то. Я никогда не любила кошек.

– Их она брала с собой за город?

– Да, – подтвердила Карина и кивнула. – Само собой, я спросила ее об этом, и почти на сто процентов уверена, что она сказала правду. Кошек она увозила с собой в деревню.

– И никакой уборщицы? Никто не присматривал за домом?

– Нет, эту тему я развивала достаточно долго. Она очень четко выразилась по данному пункту. Сама следила за чистотой. Перед Рождеством и весной обычно обращалась в специализированную фирму по поводу генеральной уборки, мытья окон и всего такого.

– А как же сад? – спросил Юханссон. – Кто им занимался? Все чертовы цветы и домашние растения? Кто поливал их?

– Она сама. С удовольствием играла роль садовника, и ничто не указывало на обратное. У нее имелось множество фруктовых деревьев и клумб.

– Ясное дело, у нее была уборщица, – сказал Юханссон, толком не сумев скрыть своего раздражения.

«Маргарета Сагерлиед не относилась к тем, кто убирает за собой дерьмо», – подумал он.

– Почему ты так считаешь?

– Знаешь, мне очень трудно поверить, что она была из тех, кто лично занимается уборкой, стиркой, мытьем посуды и всем прочим.

– Почему бы и нет, – возразила Карина Телль. – Она была абсолютно здоровой, бодрой и подвижной. Выглядела значительно моложе своих лет.

– Я услышал тебя, – сказал Юханссон. – Но послушай, она уезжала на целых четырнадцать дней. По большому счету все время стояла жаркая солнечная погода. Ей наверняка требовался кто-то поливать цветы и домашние растения. Не говоря уже о газонах и клумбах.

– Об этом, насколько я помню, мы не разговаривали. Но, пожалуй, ты прав.

– Может, кто-то трудился на нее нелегально? Именно поэтому она ничего и не сказала?

– Я не додумалась до этого, – сказала Карина Телль и улыбнулась. – О том, что она использовала нелегальную рабочую силу. Мой промах. Мне было двадцать три года. Я всего год отработала в полиции. А тут пришлось опрашивать приятную, старую даму. Само собой, мне следовало спросить, не использует ли она нелегальную рабочую силу.

«Да, глупо, что ты не сделала этого, – подумал Юханссон. – Ты здорово лопухнулась».

– Один вопрос, – сказал он. – Второй опрос, который ты провела по телефону.

– Там особо не о чем говорить. Тогда ведь она сама позвонила мне. У нее был какой-то вопрос. Помнится, я начала спрашивать ее, не вспомнила ли она чего-нибудь еще. Не хотела ли добавить. Но куда там. Ее главным образом интересовало, как идут дела у нас. Я на самом деле по памяти записала тот разговор.

– Ты не увидела попытку что-то вынюхать?

– Нет, абсолютно нет. Все как всегда со старыми дамами, естественное беспокойство, любопытство. Мне помнится, она спрашивала, нашли ли мы автомобиль, который искали. Красный «гольф».

– И как ты отреагировала?

– Сообщила, что это больше не актуально. Свидетель изменил свое мнение. У нее самой не было ни водительского удостоверения, ни автомобиля. Она слабо разбиралась в машинах. Едва знала разницу между «вольво» и «саабом».

– И как ты решила эту проблему?

– Я была молодой и амбициозной в то время. Поэтому, разговаривая с ней в первый раз, естественно, взяла с собой фотографию красного «гольфа».

– И какова была реакция?

– Нет, она не узнала автомобиль. Те из ее друзей, кто водил машину, не ездили на микролитражках. По данному пункту она выразилась очень четко. У них речь шла о «мерседесах», «ягуарах», БМВ и подобных марках. Ее муж, если верить ее рассказу, всегда предпочитал большие американские модели… Когда он умер, после него остался «линкольн». По-моему, само мое предположение о том, что кто-то из знаменитостей может кататься на подобной мелюзге, она восприняла как оскорбление. Так она и сказала, когда я в первый раз показала ей фотографию «гольфа».

– Вы, значит, опрашивали ее у нее дома?

– Да, сначала расположились в гостиной и разговаривали, как я говорила, а перед моим уходом она захотела показать мне остальную часть дома.

– И ты приняла ее предложение?

– Естественно, – ответила Карина Телль. – За кого ты меня принимаешь?

– Рассказывай, – попросил Юханссон. – Как все там выглядело?

– Полно мебели, как я уже сказала. Всякие вещицы кругом, красивых хватало, естественно, антиквариат и ковры, хрустальные люстры и наверняка масса дорогих картин. Но при таком количестве все представлялось единой серой массой.

– Гостиная находилась внизу, на первом этаже?

– Да. – Карина кивнула. – Сначала большой коридор, когда входишь. Потом налево кухня и буфетная. Направо старая библиотека. У ее мужа, конечно, имелся кабинет, или рабочая комната. А прямо впереди находилась большая гостиная с застекленной верандой, выходящей в сторону сада. Именно там мы сидели, когда я опрашивала ее. Слева находилась столовая. В общем, это был неплохой дом, по-настоящему помпезный. Сегодня он, пожалуй, стоил бы несметную кучу денег.

– А второй этаж?

– Сначала прихожая. Прямо впереди, над гостиной, находилась большая комната, которая служила ее музыкальной студией. Там помимо всего прочего стоял огромный рояль. Помнится, я подумала тогда, что, наверное, нелегко далось затащить его туда по всем лестницам. Со студией соседствовала ее спальня с особой комнатой для нарядов, гардеробной, и большой ванной комнатой. Она и ее муж явно имели отдельные спальни в те времена, когда он был жив. Спальня и ванная мужа – он имел собственную тоже, хотя ее была по крайней мере вдвое больше, чем его, – находились со стороны улицы, насколько я помню. Была еще какая-то пошивочная со всевозможными швейными приспособлениями и материалами и пара небольших спален. Всего в доме, наверное, было восемь – десять комнат. Ну, существовала еще каморка для прислуги за кухней. Но она, конечно, пустовала много лет. При жизни ее мужа там обитала их домработница, но ее уволили уже через год после его смерти.

– Подвал?

– Да, подвал был. С входом из кухни, но его мне не показали. Она успела рассказать, что хранила там свои вина.

– Чердак?

– Туда я тоже не попала.

– Нет, значит, – констатировал он.

«Заставленный мебелью, – подумал он. – Всевозможные вещицы повсюду. Вина в погребе, одному богу известно, что на чердаке. Много не разнюхаешь зараз, даже при соответствующем настрое».

– Ты должен мне все рассказать. – Карина Телль наклонилась вперед и улыбнулась ему. – Почему тебя так заинтересовала Маргарета Сагерлиед и ее дом?

– По моему мнению, там все и произошло, – объяснил Юханнссон. – Именно там убили Жасмин.

– При всем к тебе уважении, – сказала Карина Телль и покачала головой, – в подобное мне ужасно, ужасно трудно поверить. Почему ты так считаешь?

– Просто я это чувствую, – ответил Юханссон и пожал плечами.

– О’кей, – сказала Карина Телль. – Я услышала тебя. Но в таком случае женщина, которая жила там, Маргарета Сагерлиед, об этом понятия не имела. В этом я абсолютно уверена. На тысячу процентов.

– Я согласен с тобой. Она наверняка находилась в полном неведении.

«Только позднее поняла, как обстояло дело, – подумал он. – И тогда весь ее мир разрушился».

– Тебе больше нечего добавить относительно этого расследования? – спросил Юханссон.

– Я достаточно часто думаю о нем, – призналась она. – По разным причинам. Один из моих клиентов, он тренируется в зале, которым я владею, жил в том же квартале, что и Жасмин, и Маргарета Сагерлиед, когда все случилось. Я вижу его пару раз в неделю.

– Кто он такой?

– Военный на пенсии, по-моему, даже стал генералом, прежде чем закончил службу. Ему уже восемьдесят. Выглядит не старше шестидесяти. Бодр и хорошо тренирован, ясная голова, – констатировала Карина Телль и улыбнулась Юханссону.

– Как его зовут? – спросил Юханссон.

– Аксель Линдерот, – сказала Карина Телль. – Я уверена, он есть в телефонном каталоге, а если нет, я могу достать его номер. По-моему, он вышел на пенсию в звании генерал-лейтенанта. Раньше трудился в штабе обороны. Возьми мою визитку, вдруг пригодится, – добавила она. Поднялась и положила свою карточку ему на стол.

– Спасибо, – сказал Юханссон.

– Рада буду услышать тебя. И готова помочь с твоим жиром на животе, он ведь совершенно тебе ни к чему.

– Очень любезно с твоей стороны, – сказал Юханссон. – Спасибо за участие, и обещаю тщательно взвесить твое предложение и с позитивным настроем.

«И тебе здорово повезло, что не я был твоим шефом в тот раз», – подумал он.

– Хорошо, – сказала Карина Телль. – Привет жене.

– Ты знаешь Пию?

– Она также тренируется у меня, – ответила Карина Телль. – Так делают все умные люди, которые заботятся о своем здоровье.


Потом она ушла. Кивнула, улыбнулась, закрыла дверь в его кабинет.

«А ты лежишь здесь, – подумал Юханссон. – В полном одиночестве, жирный и оказавшийся на задворках жизни, и едва можешь повернуться на собственном диване. Хотя больше нет никакой головной боли, никакого беспокойства. Легко дышится даже. Скоро я доберусь до тебя. Скоро я доберусь до тебя, несмотря на все утверждения, что ты даже не существуешь».

42

Вторая половина пятницы 23 июля 2010 года

Юханссон устал, но заснуть ему не удавалось. Он лежал на своем диване, ворочался, пристраивал по-разному здоровую левую руку, но никак не мог избавиться от посторонних мыслей. Сон не приходил, и у него не осталось другого выбора.

– Матильда, – крикнул Юханссон. – Где ты, черт возьми! Она появилась как по мановению волшебной палочки, наверное, стояла на старте за закрытой дверью его кабинета, самое большее через секунду предстала перед ним, и Юханссон сразу же почувствовал себя гораздо бодрее.

– Что случилось? – спросила Матильда.

– Ничего, – ответил Юханссон. – Жизнь прекрасна. Просто небольшая учебная тревога. Но раз уж ты все равно здесь, может, выяснишь для меня один телефонный номер?

Он показал на визитную карточку, которую Карина Телль положила на придиванный столик.

– Он же значится там, – сказала Матильда. – Карина Телль, ее номер…

– На обратной стороне, – буркнул Юханссон.

– Аксель Линдерот?

– Точно, – произнес Юханссон с неожиданной теплотой в голосе. – Умная девочка. Он живет в Бромме. Военный на пенсии.

– О’кей, шеф. Еще что-нибудь?

– Тройной эспрессо. Самого крепкого сорта. Никакого молока.

– Coming right up[5], – сказала Матильда и исчезла.

«Шеф, – подумал Юханссон. – Почему она называет меня так? Она ведь не полицейский?»

– Ты хочешь, чтобы я набрала этот номер для тебя?

Матильда посмотрела на него с невинной миной.

– Да, я хочу, чтобы ты это сделала, – подтвердил Юханссон.

– Набери лучше сам, – сказала Матильда. – Тебе важно тренировать моторику.

Закрывая за собой дверь, она обернулась:

– Позови, если еще понадоблюсь, шеф.


– Шустрая девочка, – пробормотал Юханссон. – Ей палец в рот не клади. Я должен поговорить с ней о ее татуировках.

Потом он набрал номер генерала на пенсии, по ходу размышляя, что ему сказать.

«Совру немного, – подумал Юханссон. – Если он был генералом в штабе обороны, наверняка не полезет в бутылку».

Генерал ответил на первом сигнале.

– Линдерот, – сказал он. И, судя по голосу, соответствовал ожиданиям Юханссона.

– Юханссон. Надеюсь, я не отвлек генерала от важных дел, но у меня есть один вопрос. Меня интересует…

– Я знаю, чего ты хочешь, – перебил его Линдерот. – Карина Телль, мой личный тренер, позвонила мне и все рассказала.

Явно привык сразу брать быка за рога.

– Если дело спешное, у нас есть одна проблема, – сказал генерал. – Завтра рано утром я уезжаю в Сконе. Собираюсь недельку поиграть в гольф.

– Я могу быть у тебя в течение получаса, – предложил Юханссон.

– Договорились, – согласился генерал.

– Матильда! – крикнул Юханссон, положив трубку.


«Пожалуй, стоит спросить ее», – подумал он, когда они ехали в Эппельвикен в Бромме с целью посетить генерал-лейтенанта на пенсии.

– Меня интересует одно дело, – сказал Юханссон.

– Так просто спроси, – ответила Матильда.

– Почему ты называешь меня шефом?

– Я слышала, что ты был суперполицейским. Шеф в СЭПО и шеф Государственной криминальной полиции. Пока не завязал с работой.

– Ага, – проворчал Юханссон. – Значит, ты в курсе.

– Сначала, когда увидела, как ты живешь, я приняла тебя за одного из наших обычных заказчиков.

– Самых обычных?

– Да, за простого бюрократа, потерпевшего крушение, несмотря на парашют. Но, конечно, если хочешь, я могу называть тебя директором.

– Шеф годится, – сказал Юханссон.

«Сообразительная девчонка. А татуировки можно и вывести».

– Естественно, шеф. Пусть так и будет.

– Эппельвиксгатан, – приказал Юханссон.

– Я знаю. – Матильда кивнула в сторону приборной панели. – Я уже забила адрес в наш навигатор.

Юханссон также ограничился кивком.

«Что общего между такой, как она, и таким, как я?» – подумал он. Непонятная грусть прокралась в его душу, и ему стало немного не по себе.

Она умела водить спокойно и уверенно. Почти как его лучший друг, когда был в хорошем настроении.

– Мне кажется, лучше, если я посижу в машине, – сказала Матильда, остановившись перед желтой деревянной виллой.

– Почему?

– Ну, он военный на пенсии, – объяснила Матильда. Потом подалась вперед и сунула его диктофон ему в нагрудный карман пиджака. – Так тебе не придется делать записи. Я уже включила его. Зарядки хватает по меньшей мере на сутки. Если не захочешь показывать его собеседнику, пусть остается в кармане. Ты легко с ним справишься.

– Спасибо, – сказал Юханссон. – Спасибо, Матильда. Очень мило с твоей стороны.

43

Вторая половина пятницы 23 июля 2010 года

– Кофе, сок, вода, – предложил Аксель Линдерот, показав по порядку на стальной термос, кувшин с красным соком и бутылку минералки «Рамлёса» самого большого объема, которые вместе с двумя стаканами и двумя чашками из белого фарфора с эмблемой оборонительных сил он поставил на деревянный столик в саду, где они сидели.

– Вода будет в самый раз, – сказал Юханссон.

«Ему не нужна униформа, – подумал он. – Худой, хорошо тренированный, загорелый, белые хлопчатобумажные брюки и красная рубашка поло. Выглядит максимум на шестьдесят. Как хорошо тренированный шестидесятилетний мужчина».

– Мы с моей тогдашней супругой, я вдовец уже пять лет, переехали сюда в семьдесят втором, – сказал генерал. – Как видишь, по-прежнему здесь живу. Трое наших сыновей давно разъехались кто куда. Взрослые мужики. Старшему сорок один, среднему сорок и младшему тридцать девять.

– Шли прямо один за другим, – заметил Юханссон.

«Им было шестнадцать, пятнадцать и четырнадцать, когда исчезла Жасмин. Примерно так», – подумал он. Ему даже не понадобилось особо задумываться.

– Да, – сказал генерал и улыбнулся. – Самому мне подходило к сорока, когда родился первый из них. Жена была, конечно, на восемь лет моложе меня, но все равно требовалось спешить, если мы хотели продолжить род Линдеротов.

– Где ты находился в июне восемьдесят пятого, когда все случилось? Когда исчезла малышка Жасмин.

– На Ближнем Востоке, в командировке по линии ООН, в секторе Газа. Поэтому я избежал удовольствия общаться с твоими коллегами. Моей жене и парням, к сожалению, так не повезло.

– Они были дома, – констатировал Юханссон.

– Нет, – сказал бывший генерал. – Нет, но твоим коллегам понадобилась масса времени, чтобы это понять.

– Это, к сожалению, рутина. Неприятная, но необходимая, – подчеркнул Юханссон.

– Ясное дело, – констатировал генерал с угрюмой миной. – Супруга и мальчики уехали в Сконе до выходных навестить ее родителей. Бабушку и дедушку ребят. Они вернулись домой через несколько дней после того, когда девочка исчезла. Имелись авиабилеты, масса свидетелей в Сконе, кроме того, родители моей жены. Но это ни капельки не помогло. Один из твоих коллег оказался исключительно занудным и тупым. Маленький толстяк. Супруга звонила мне в Газу и рыдала. Я разозлился до чертиков и набрал телефон тогдашнего главы полиции. Хороший парень, мы были знакомы со времени его работы в СЭПО. И тот взял этого идиота за ухо. Показал ему, где раки зимуют. Тогда наконец настали тишина и покой для моей второй половины и мальчиков. Случившегося ведь хватило за глаза, ужасная история. Хотя любой полицейский должен был понять, что все произошло не здесь.

«Опять этот чертов Бекстрём», – подумал Юханссон и спросил:

– Ты не веришь, что это могло случиться здесь?

– Конечно же нет. Подобное видно с первого взгляда. Не тот район, не те люди. Кроме того, из соседей дома находились одни пенсионеры. Еще воды? – спросил генерал и кивнул в направлении пустого бокала своего гостя.

– Спасибо, – ответил Юханссон. – Да, спасибо.

– Я помню, было много разговоров относительно маленького красного автомобиля, якобы стоявшего здесь в тот вечер. На углу, в начале Майбломместиген, – продолжил генерал и показал направление рукой. – В ста метрах вниз по улице, – объяснил он. – По-видимому, он стоял перед домом Юхана Нильссона.

«Юхан Нильссон? Где-то я слышал это имя», – подумал Юханссон.

– Поправочка. – Генерал улыбнулся. – Домом, где некогда жил Юхан Нильссон. Он уже умер, когда все случилось. Но его супруга, точнее, вдова проживала там по-прежнему.

– Маргарета Сагерлиед, – сказал Юханссон.

– Прямо в точку, – констатировал генерал. – Урожденная Свенссон, Маргарета Свенссон, но это относилось к тем немногим вещам, о которых она предпочитала не рассказывать. В отличие от всего прочего, о чем любила болтать.

– Какая она была?

– Надменная, занудная, чертовски эгоцентричная. Ее супруг, наоборот, был хорошим парнем. Мы с ним ели раков и пили пиво. Он, пожалуй, мне в отцы годился, но это нам абсолютно не мешало. Хорошо разбирался в бизнесе. Торговал оптом мясом и мясными продуктами в Орсте и Эншеде. Вдобавок владел несколькими продуктовыми магазинами в городе. Его жена, оперная певица, во всяком случае, не испытывала никаких материальных проблем.

– Насколько я понимаю, они поздно поженились.

– Да, Юхан рассказывал об этом. О тех годах, когда ухаживал за ней, пока она не сказала «да». И всех других, потребовавшихся, чтобы он понял, что ему, пожалуй, стоило найти им другое применение.

– Он был угрюмым?

– Нет, ни в коей мере. Добродушным, милым и порядочным, щедрым. Но после нескольких порций грога и с глазу на глаз мог разоткровенничаться.

– У него не было никаких связей? Детей от прежних связей, я имею в виду.

– Нет. Он часто с сожалением говорил об этом. И восторгался моими парнями, насколько мне помнится. Да, ему, пожалуй, нелегко приходилось с женой, – констатировал генерал и вздохнул. – А тот красный автомобиль, «гольф» вроде бы, как мне жена рассказывала… По-моему, тебе не стоит особенно на нем зацикливаться.

– Почему ты так считаешь? – спросил Юханссон. – Почему не стоит?

– Принимая в расчет то, кто якобы видел его. Наш местный придурок. До ужаса деловой мужичонка, совавший свой нос во все между небом и землей.

– О чем ты? Куда он совал нос?

– Да во все на свете, – сказал генерал. – Общество домовладельцев, школьный союз, родительский комитет, потом он собирался создать нечто вроде соседского дозора для защиты местных жителей от преступников, организовать присмотр за стариками нашего района, устраивать праздники всего квартала, совместное празднование Рождества. Общими усилиями транспортировать тех, кто пожелал отпраздновать Рождество, но случайно выпил лишнюю рюмку. По большому счету все было за гранью разумного, если ты спросишь меня. Маленький, худой, он ходил кругом вечерами со своей большой черной собакой, и при виде их создавалось впечатление, что именно псина выгуливает его.

– Ты помнишь, чем он занимался?

– Он был каким-то там юристом. По-моему, трудился в Государственном ревизионном управлении. Наверняка интересная жизнь.

– Он еще жив?

– Нет, умер. Через несколько лет после трагедии с маленькой девочкой. Сердце, если я правильно помню. Здесь нечему удивляться, когда человек постоянно беспокоился обо всех и обо всем.

– Значит, у Юхана Нильссона не было детей?

– Нет, – сказал генерал.

– А его жена? – поинтересовался Юханссон. – Когда муж умер, у нее был большой круг общения?

– Я бы так не сказал, – ответил генерал. – Пожилые люди вроде нее, с таким же прошлым. Из сферы культуры, как говорят. Она ведь главным образом жила одна. Среди соседей не пользовалась особой популярностью. С ней здоровались, но этим все по большому счету и ограничивалось.

– Большой дом, – сказал Юханссон. – Кто-то ведь наверняка помогал ей? И с ним, и с садом.

– При ее муже у них жила домработница. Время от времени устраивались банкеты, и тогда они нанимали дополнительный персонал. Я и моя жена посещали их несколько раз, несмотря на нашу разницу в возрасте. Так вот домработница ушла, как только Юхан умер. Мне кажется, она съехала еще до похорон. О причине болтали разное.

– Почему, как ты думаешь?

– Маргарета Сагерлиед была тяжелым человеком. Не самым приятным в общении.

– А потом она сама заботилась о себе?

– Вовсе нет, – ответил генерал. – Почти сразу же обзавелась новой помощницей. Но они обычно выдерживали не больше года и уходили. Пока у нее не появилась Эрика, Эрика Бреннстрём.

– Эрика Бреннстрём?

– Замечательная личность, хороший человек и терпеливая, – сказал генерал и улыбнулся. – Норландка, вы норландцы настырные. Она проработала у Сагерлиед несколько лет. Пока та сама не переехала отсюда. По-моему, Маргарета Сагерлиед продала дом весной через год после убийства девочки. Весной восемьдесят шестого. Я почти на сто процентов уверен в этом. У меня состоялась новая командировка в Газу поздно осенью, а когда я вернулся перед самым Рождеством, ее дом уже был выставлен на продажу. Мы с женой присматривались к нему, но он был слишком дорогой уже тогда, не про нас. Маргарета Сагерлиед, конечно, переехала в город. Купила какую-то квартиру в Остермальме, а ее хоромы здесь стояли пустыми.

– Когда Маргарету Сагерлиед опрашивала наша общая знакомая Карина Телль, та решительно отрицала, что привлекает какой-либо наемный персонал. По ее утверждению, она всем хозяйством занималась сама. Зачем ей было так говорить?

– Эрика работала на нее без оформления, – объяснил генерал.

– Почему ты так думаешь?

– Так, по крайней мере, она делала, когда помогала мне и моей жене с уборкой.

– Эрика Бреннстрём, – повторил Юханссон.

– Эрика Бреннстрём, – подтвердил генерал. – Ее мужик нашел новую пассию и ушел к ней. А у Эрики остались на руках две девочки, которых она поднимала одна. Ей было тридцать пять в то время. Сейчас, наверное, под шестьдесят. Жила на острове Лилла Эссинген вместе с дочерьми.

– Ты не знаешь, она жива? – спросил Юханссон.

– Насколько мне известно, да, – сказал генерал. – Я разговаривал с ней на прошлой неделе. Встретил в трамвае, идущем из Алвика. Она направлялась навестить какую-то подругу в Нокебю.

– Ты знаешь номер ее телефона?

– Угу, – сказал генерал. – Я спросил ее, нет ли у нее желания поддерживать чистоту у такого старика, как я.

– Она не возражала?

– Нет, само собой, – сказал генерал. – Я дам тебе ее номер. Он записан в моей книжке. Она лежит в коридоре.

«Сейчас самое время распрощаться, и единственным объяснением может быть то, что уже слишком поздно, – подумал Юханссон. – Эрика Бреннстрём, убиравшаяся у Маргареты Сагерлиед в течение нескольких лет, имела двух девочек. Интересно от кого? Кто тот мужчина, который бросил ее?»

44

Вторая половина пятницы 23 июля 2010 года

Наконец он дома. Дома в любом случае лучше всего. И так было всегда и особенно сейчас.

«Все идет как по маслу», – подумал Юханссон.

Он крепко держал в руке палку с резиновым наконечником, Матильда открыла ему дверь, он двинулся вперед, стараясь не задеть больную руку, и как только переступил собственный порог, ему в голову пришла отличная идея. Просто феноменальная.

– Альф Хульт, – сказал Юханссон и кивнул Матильде. – Альф Хульт.

– Альф Хульт?

– Точно, – сказал Юханссон. – Альф Хульт.

45

Вечер пятницы 23 июля 2010 года

Вперед двигалось не только его расследование. Физическое состояние также улучшалось день ото дня. Никаких великих побед. Однако он медленно, но верно возвращался к той жизни, которую раньше вел. С тем же, что происходило в его голове, все обстояло гораздо сложнее. Абсолютно хаотично и вне всякой логической схемы или временного графика. Плюс еще головная боль, мучившая его почти ежедневно.

«Всему свое время, – обычно думал он. – Всему свое время».

Красивый вечер. После недолгих уговоров жена согласилась поужинать на лоджии, как они привыкли делать, когда погода не доставляла им больших проблем. Лестницу наверх он преодолел своими силами. Без палки, она бы только мешала, на собственных ногах, держась левой рукой за перила, чтобы не упасть. Пия шла сзади, хотя он и пытался убедить ее не делать этого.

– Я же сломаю тебе руку или ногу, если завалюсь на тебя, – сказал Юханссон.

«Упрямая как черт», – мысленно возмутился он.

«Он снова становится самим собой, – пришла к выводу его жена. – Непокорный, как старый конь».


Когда они пили кофе после трапезы, Юханссон рассказал ей о блестящей идее, посетившей его всего пару часов назад.

– Я пригласил к нам Альфа на обед завтра, – сказал он.

– Альфа?

– Альфа Хульта.

– Своего зятя?

– Да, – кивнул Юханссон.

– Он придет вместе с Анной? – спросила Пия, не сумев толком скрыть удивление.

– Анной? Какой Анной?

– Твоей сестрой. Твоей младшей сестрой.

– Да, понятно, я знаю, что она моя младшая сестра. Нет, он придет без нее. Будем только Альф и я.

– Ага, но мне трудно даже представить тебя в одной комнате с ним, – сказала Пия, у которой еще свежи были воспоминания о ряде встреч семейства Юханссон.

– Прошу, отнесись к этому спокойно. У Альфа много положительных сторон. В определенном смысле он просто замечательный человек.

– А у меня раньше не создалось впечатления, что ты хорошего мнения об Альфе, – возразила Пия. – Почему у тебя внезапно возникло желание встретиться с ним?

– Я нанял его, – ответил Юханссон.

«Лучшая идея с тех пор, как я заехал к Гюнтеру и тем самым спас собственную жизнь».

46

Первая половина субботы 24 июля 2010 года

Альф Хульт был ревизором на пенсии. Мужем младшей сестры Юханссона Анны, последнего ребенка в семействе мамы Эльны и папы Эверта. Родившейся через пять лет после следующего по старшинству, бывшего шефа Государственной криминальной полиции Ларса Мартина Юханссона.

Всю свою профессиональную жизнь Альф Хульт трудился в Ревизионном департаменте Сольны. Почти сорок лет, с тех пор как получил диплом экономиста и вплоть до выхода на пенсию. Его вполне обоснованно опасались все физические и юридические лица, становившиеся для него «объектом проверки».

Старший брат Юханссона откровенно его недолюбливал. По мнению Эверта, Хульт представлял угрозу для любой формы нормального предпринимательства и человеческой жизни вообще, и он, даже будучи трезвым, заявлял об этом вслух.

Но Альфа Хульта подобное мнение волновало меньше всего. С орлиным профилем, высокий, худой и хорошо тренированный, он ходил и сидел с небольшим наклоном вперед после многих лет, проведенных за письменным столом, где он разбирался с всевозможными попытками его оппонентов улизнуть от выполнения гражданского долга и общественных обязанностей. К робкому десятку он также не относился и на банкете в честь пятидесятилетия своей жены, где во имя святой родственной любви пришлось присутствовать старшему брату Эверту, за кофе и коньяком даже прочитал нотацию своему шурину:

– Брат, похоже, считает, что у меня слишком длинный нос, но пока еще никому не удавалось его прищемить.


Выйдя на пенсию, Альф Хульт для начала занялся генеалогическими изысканиями. Страстно и с той же основательностью, объективностью и точностью, с какой ранее вгрызался в чужую бухгалтерию. Поскольку его дотошность распространялась не только на себя самого, но и на других, он уже в течение нескольких лет руководил преуспевающей фирмой в данной области, являясь и шефом, и единственным работником. Естественно, он также исследовал обширную родню своей любимой супруги. Сделал это в своей обычной манере, не позволив себе даже малейших исторических неточностей, и, естественно, навлек на себя двойное недовольство со стороны обоих патриархов семейства, как папы Эверта, так и его старшего сына, которого все называли Маленьким Эвертом вплоть до дня, когда его отец в первый раз заговорил о неизбежном.

– С настоящего момента я больше не хочу, чтобы вы называли моего старшего сына Маленьким Эвертом, – сказал Большой Эверт. – Сейчас мы два Эверта, и это правильно, поскольку именно он получит бразды правления после меня.


«Ты, Альф, должен стать моим Шерлоком Холмсом, поскольку я Майкрофт», – подумал Ларс Мартин Юханссон, когда ему в голову пришла блестящая идея. Майкрофт Холмс был старшим братом великого сыщика, и ему даже не требовалось вставать с его удобного кресла, чтобы раскрыть самые сложные преступления. Пожалуй, такая аналогия в данный момент подходила ему лучше всего, поскольку он сам сейчас проводил большую часть времени лежа на диване в своем кабинете. Таким образом, он мог получить все необходимые данные, и у него также не возникло ни малейших проблем с тем, чтобы вспомнить имя старшего из братьев Холмс.

Сейчас собственный Шерлок Юханссона, бывший главный ревизор Альф Хульт, сидел справа от него, слегка наклонившись вперед в кресле, которое он подтащил к дивану, чтобы его шурину не понадобилось лишний раз напрягаться. Как всегда сосредоточенный, готовый к встрече с самыми изощренными, коварными намерениями и хитроумными ловушками.

– Маргарета Сагерлиед и ее муж Юхан Нильссон, – задумчиво произнес Альф Хульт и кивнул в сторону собственных записей.

– И старая уборщица Сагерлиед, Эрика Бреннстрём, – добавил Юханссон.

– Ну, не очень и старая, – проворчал Хульт. – Если твои данные верны, она, наверное, на несколько лет моложе нас с тобой.

– Никаких проблем с ними не будет? – поинтересовался Юханссон. – У меня есть личный код Сагерлиед. Что касается Эрики Бреннстрём, я знаю только имя и номер телефона, который дал тебе.

– Никаких, – подтвердил Альф Хульт, легко качнув головой. – Что ты хочешь знать?

– Все, – ответил Юханссон.

– Все, – повторил его зять. – Тогда, пожалуй, стоит объяснить тебе, что подобное может легко зашкалить в части расходов.

– Не имеет значения, – сказал Юханссон, небрежно махнув рукой, он ведь был вторым по состоятельности в семье.

– Ты хочешь получить все в течение недели?

– Точно, – подтвердил Юханссон. – То есть у тебя хватает времени выкурить три твои трубки.

«А Майкрофт ведь, кажется, курил сигары», – подумал он.

– Конан Дойл никогда не был моим любимым писателем, – констатировал Альф Хульт. – Слишком уж он идеалист, на мой вкус.

47

Понедельник 26 июля 2010 года

Понедельник. Новая неделя и еще один день его жизни, который прошел почти впустую. Завтрак, лечебная гимнастика, плановый визит к Ульрике Стенхольм сорока четырех лет без намека на морщины на гладкой белой шее. Невролога, дочери священника. Очень похожей на белку, когда она крутила своей головкой с белой, коротко подстриженной шевелюрой.

– Как у тебя дела?

– Двигаюсь вперед, – сказал Юханссон.

«Черт с ней, с постоянной головной болью, с давлением в груди и с бесполезным придатком, в который превратилась правая рука. Кончай ныть».

– У меня такое же впечатление, что ты двигаешься вперед, – согласилась она. – Физиотерапевт очень тобой довольна, кстати. И по словам Пии, у тебя дома тоже все работает как часы.

– А как твои дела? – поинтересовался Юханссон.

– Ничего. – Ульрика Стенхольм покачала головой. – Я просмотрела все бумаги отца. Все пакеты и картонные коробки, и, будь уверен, действовала очень тщательно. Но не нашла ничего, кроме заколки и конверта, в котором она лежала.

– Но что-то ты все-таки, наверное, нашла, – возразил Юханссон.

– Ничего, касающегося Жасмин. Несколько старых программ выступлений Маргареты Сагерлиед в церкви Бром-мы, пару приглашений моим родителям на ужин к ней домой в ту пору, когда ее муж еще был жив, несколько старых фотографий, скорее всего сделанных, когда папа и мама гостили у нее и ее мужа. На одной она поет в церкви. По-моему, ее сделали во время рождественской мессы в семидесятые. Я положила их сюда, – сказала она и протянула коричневый конверт.

– Это все?

– Да, все, – ответила Ульрика Стенхольм. – А как дела у тебя?

– Нормально, – сказал Юханссон. – Скоро я возьму его.

– Ты знаешь, кто это? Можешь рассказать?

Ульрике Стенхольм с трудом удалось скрыть удивление.

– Обещаю, ты первой все узнаешь, – заверил Юханссон. «Почему я так сказал?» – подумал он.

– Обещаешь?

– Обещаю.


– Я чувствую себя предателем, – поведал его лучший друг три часа спустя.

– Я слушаю, – сказал Ларс Мартин Юханссон, уже просчитав, как обстояло дело.

Повторилась обычная история с семейными отношениями и неожиданными сложностями, порой возникающими на ровном месте. Все началось с того, что у Ярнебринга появился новый автомобиль. И пусть он даже получил его за полцены, по мнению супруги Ярнебринга, у них хватало проблем поважнее и было куда тратить деньги. Особенно у двоих людей, живущих на ее зарплату полицейского и его пенсию.

– И что тебе пришлось сделать? – спросил Юханссон, хотя уже знал ответ.

– Сдался, – ответил Ярнебринг. – Она купила горящую путевку для нас в Таиланд. Отпуск любви. По ее мнению, ей надо взять бразды правления в свои руки, если она хочет сохранить меня. Всего только неделя.

– В разгар шведского лета, – констатировал Юханссон, внезапно почувствовав возбуждение, которое отныне неизменно приходило на смену его головной боли, неприятным ощущениям в груди, страхам, злости и унынию.

– Ах, эти женщины… – проворчал Ярнебринг.

– Я справлюсь, – сказал Юханссон.

«Только обещай ничего не говорить моему брату».

– Я уже разговаривал с твоим братом, кстати, – сообщил Ярнебринг, словно научился читать чужие мысли.

– И что он сказал?

– Что не стоит позволять бабам командовать. А потом порекомендовал несколько хороших мест в Таиланде.

«Похоже на Эверта», – подумал Юханссон.


Как только Ярнебринг покинул его, вошла Матильда и принесла ему большую чашку чая и бутерброд. Грубый ржаной хлеб, салат, порезанные кружочками помидоры, все от души покрыто слоем вяленого мяса. И он снова испытал угрызения совести.

– За мной так не ухаживали с тех пор, как я в раннем детстве лежал дома больной, – сказал Юханссон.

Матильда кивком указала на ящики с бумагами, стоявшие на полу рядом с диваном:

– Работаешь над каким-то старым делом? Ты же знаешь, насколько важно для тебя сохранять спокойствие и не нервничать? Тебе надо научиться расслабляться.

– Случай как случай, – проворчал Юханссон. – Старое нераскрытое убийство.

– Убийство – это круто.

– Не будь ребенком, – сказал Юханссон и покачал головой. – Там нет ничего крутого. Просто грустная история. И ужасная к тому же.

– Если хочешь, я могу тебе помогать.

– Вряд ли получится, – сказал Юханссон.

– Почему же?

– Материалы расследования считаются секретными как раз для того, чтобы любопытные личности вроде тебя не могли в них копаться.

– Можешь не беспокоиться относительно меня, – сказала Матильда. – Я умею держать язык за зубами.

– О’кей, – сдался Юханссон, которому в голову пришла еще одна ценная мысль. – Ты умеешь искать в Сети?

– Не так хорошо, как Лисбет Саландер[6], но я справлюсь. «Какая еще Лисбет Саландер?» – подумал Юханссон.

– Ты, пожалуй, могла бы отобрать из Интернета все, что найдешь, о человеке по имени Йозеф Саймон.

– Понятно, смогу. Ты скоро узнаешь о нем все, – пообещала Матильда. – Он и есть главный злодей?

– Нет, – усмехнулся Юханссон. – Он – врач, родился в 1951 году. Прибыл в Швецию в качестве политического беженца из Ирана в семьдесят девятом. В девяностом покинул Швецию и перебрался в США. Вероятно, ужасно богат. Трудится в области фармакологии.

– Почему тогда он так интересует тебя?

– Я хочу знать, как он справился со своим горем, – ответил Юханссон.


Пия приходит домой и спрашивает, как он себя чувствует.

– Хорошо, – отвечает Юханссон и улыбается, несмотря на боль в голове и давление в груди. Пусть он всего четверть часа назад проглотил еще пару пилюль, которые должен принимать только в случае крайней необходимости. Но всевозможные страхи внезапно навалились на него, словно он был беззащитным ребенком, и его единственным спасением могло стать небольшое помутнение рассудка, которое дарила маленькая белая таблетка.

– Как жемчужина в золоте, – врет Юханссон. – Подходи и садись. Расскажи, как дела в банке, любимая.

«Почему я так сказал? – думает он. – Почему просто не спросил, как дела на работе?»

* * *

Вечером позвонил его зять и сообщил, что все идет по плану и пока он не столкнулся ни с какой непреодолимой проблемой.

– Я по большому счету разобрался с Эрикой Бреннстрём и двумя ее дочерьми, – поведал он.

– Ты нашел их отца?

– Да, – ответил Альф Хульт. – Он один у обеих. Его зовут Томми Хёгберг, родился в 1956-м. На три года младше Эрики Бреннстрём, которая родилась в пятьдесят третьем. Старшая из их дочерей, Каролина, появилась на свет в семьдесят пятом, а ее младшая сестра, Джессика, в семьдесят девятом. Эрика никогда официально не была замужем за Томми Хёгбергом, но они сожительствовали, и он признал отцовство в обоих случаях. Тебе послать все по факсу или по электронной почте?

– По факсу, – сказал Юханссон. – Тогда мне не придется мучиться со всеми маленькими клавишами на компьютере, – объяснил он.

«Отцовство, значит, парень признал».

– Судя по налогооблагаемым доходам, папаша, похоже, не отличался особым трудолюбием. Пожалуй, тебе стоит узнать через твоих коллег, не засветился ли он на криминальном поприще тоже. Интуиция подсказывает мне это.

– Вот как, – сказал Юханссон.

«Интересно, а у Томми Хёгберга нет ли за душой чего-либо, в чем он хотел бы признаться?» – подумал он.

Юханссон закончил разговор и едва успел отложить в сторону телефон, прежде чем заснул.

48

Вторник 27 июля 2010 года

Утро он, как обычно, потратил на попытки вернуть себе здоровье. Когда они с Матильдой возвращались с занятий лечебной физкультурой, она предложила ему немного прогуляться пешком по кварталу, где он жил.

– Я ведь уже тренировался, – попробовал роптать Юханссон.

– Запомни, – строго сказала Матильда, – тренировок много не бывает.

Он неохотно подчинился. Был слишком усталый, чтобы возражать. Когда они наконец вошли в его подъезд, у него по лицу ручейками бежал пот, хотя он прошел не более километра, и ему понадобилось на это двадцать минут. Его сердце колотилось как бешеное, и боль уже охватила лицо и лоб. Матильда незаметно бросила на него, когда они стояли в лифте, быстрый обеспокоенный взгляд.

– Ты полежи пока, а я приготовлю обед, – сказала она. Открыла ему дверь и осторожно придержала его висящую правую руку, когда он переступал через порог.

«Ну как, довольна теперь?» – подумал Юханссон, в то время как Матильда подкладывала ему подушки под спину.

– Я не собиралась убивать тебя, – сказала Матильда. – Но когда-то ты должен начинать двигаться. Ты удобно устроился?

– Кончай нянчиться со мной, – проворчал Юханссон. – Позаботься лучше о том, чтобы у меня было чем перекусить. И дай мне бумагу, которая лежит на факсе.


Эрика Бреннстрём родилась в 1953 году в окрестностях Хернёсанда. Там же прошли ее детство и юность, а когда ей исполнилось двадцать лет, она перебралась в Стокгольм и начала трудиться санитаркой в больнице в Худдинге. И там встретила Томми Хёгберга, который был на три года младше ее, всю жизнь прожил в Стокгольме, изучал автодело в профессионально-техническом училище и работал автослесарем.

Они поселились вместе в квартире в Флемингсберге. И нажили двоих детей, Каролину, появившуюся на свет в 1975 году, и ее младшую сестру Джессику, родившуюся в 1979-м. А через четыре года после рождения младшей дочери, в 1983 году, Эрика и Томми разъехались. Он остался жить в Худдинге и в том же году обзавелся новой сожительницей 1964 года рождения. Тоже сотрудницей местной больницы и тоже санитаркой. А Эрика забрала с собой дочерей и переселилась на остров Лилла Эссинген. Она стала работать на полставки в больнице Святого Георгия, и больше ни один мужчина не упоминался рядом с ее именем ни в каких доступных источниках.

«Полставки в больнице Святого Георгия, – подумал Юханссон. – Идет 1983 год, она переезжает в город вместе с двумя маленькими дочерьми. Вероятно, тогда начинает убираться у Маргареты Сагерлиед. Ее парень нашел новую подругу, на одиннадцать лет младше Эрики, и ей наверняка нужны все деньги, какие она только в состоянии заработать».

Его дотошный зять с помощью регистра народонаселения и деклараций о доходах отследил мужчину, являвшегося отцом ее детей. Через два года после того, как у него родился четвертый ребенок, в 1985-м, он снова живет один. По новому адресу в Худдинге. Работодатель остался прежний, но доходы Томми стали падать одновременно с тем, как компенсация из страховой кассы начала возрастать.

«Он, вероятно, стал много пить», – подумал Юханссон чисто интуитивно, поскольку привычка мыслить подобным образом кое для кого из его коллег становилась неотъемлемой частью профессии. – Сожительница выгоняет его. И как он поступает? Пытается снова подкатиться к Эрике? Неужели все обстоит столь плохо, что он находит ее у новой работодательницы в большой красивой вилле в Бромме?»

Еще год спустя, скорее всего, произошло нечто более драматическое. Его доходы составили менее чем половину прежних, но никаких компенсаций от страховой кассы он больше не получал. Юханссон взял мобильник и позвонил своему бывшему коллеге комиссару Херманссону из криминальной полиции Стокгольмского лена.

– Юханссон, – представился он.

– Здравствуй, Ларс. Надеюсь, у тебя все нормально?

– Лучше не бывает, – солгал Юханссон.

– Что я могу для тебя сделать? – поинтересовался Херманссон.

– Не мог бы ты пробить мне одного человечка? Его зовут Хёгберг, Томми Рикард, родился в пятьдесят шестом…

– Секунду, только сяду к компьютеру. Ага, слушаю…

– Хёгберг, Томми Рикард, родился 16 февраля пятьдесят шестого года. Последний известный адрес…

– Я нашел его, – перебил босса Херманссон. – Живет во Флемпане. Диагональвеген, 14 во Флемингберге.

– Рассказывай, – скомандовал Юханссон.

– Всего понемногу, всякая ерунда, главным образом. Похоже, у него проблемы с алкоголем. Первый раз попался за вождение в нетрезвом виде в девяносто третьем, последний раз по той же причине в 2006-м. Плюс за незаконное вождение. Права у него отобрали еще в девяносто шестом.

– А позднее? После 2006-го?..

– Нет, – сказал Херманссон. – Он, похоже, устал и выдохся. Пьянка берет свое. Явно вышел на досрочную пенсию в 2006-м, когда ему исполнилось пятьдесят.

– Ничего серьезного, выходит?

– Да как сказать, – проворчал Херманссон. – По суду получил шесть месяцев тюрьмы за крупную кражу в восемьдесят седьмом, но в остальном, главным образом, ерунда, как я уже говорил. Три задержания в пьяном виде за рулем, несколько незаконных вождений, попытка мошенничества с больничной страховкой, но дело закрыли. Насилие в отношении сотрудника при исполнении. Тоже закрытое. На мой взгляд, его просто выбросили из кабака. Вот и все.

– И все?

– Да, сейчас, конечно, твой черед рассказывать.

– Он есть в регистре ДНК?

– Нет, – сказал Херманссон. – Зато дактилоскопирован. После кражи восемьдесят седьмого. Не томи, меня прямо распирает от любопытства.

– Мы вернемся к этому позднее. Посмотри, что у тебя еще найдется, потом созвонимся.


На этом он закончил разговор, несмотря на протесты Херманссона, поднялся с дивана без особых проблем и направился в сторону кухни, чтобы проверить, как обстоят дела с обещанным ему обедом. Матильда разговаривала по телефону. Она не слышала его. Ее голос звучал взволнованно. Юханссон остановился, прислушался, подчиняясь еще одной из своих профессиональных привычек.

– Да, но это ведь не моя проблема. Ты же обещала вернуть долг не позднее четверга. По-моему, ты ведешь себя черт знает как. Мне нечем платить за квартиру. Это так, для информации.

«Парень, подруга, кто-то из лучших друзей», – подумал Юханссон. Потом он кашлянул в меру громко. Матильда понизила голос. Повернулась спиной к двери кухни.

– Просто для информации, – повторила она. Выключила мобильный и сунула его в карман.

– Извини меня, – сказала она. – Еда сейчас будет готова.

– Парень? Подруга?

Юханссон дружелюбно улыбнулся ей и кивнул.

– Моя чокнутая мамочка, – ответила Матильда. – Надо же себя так вести. Она просто с ума меня сведет.

– Только этого нам не хватает, – сказал Юханссон. – Мое здоровье тогда сразу окажется под угрозой. Я голоден. Какое у нас сегодня меню?

– Вареная курица с кускусом и салат. Я добавила в него немного полезной заправки, так что, думаю, тебе понравится. Потом будет сюрприз. Хочешь сесть здесь или мне накрыть все на подносе?

– Здесь, – сказал Юханссон и кивнул в направлении кухонного стола. – Впредь мы всегда будем есть здесь, – добавил он.

«И что там за сюрприз?» – подумал он.

49

Вторая половина вторника 27 июля 2010 года

Матильда переговорила с Пией, та в свою очередь побеседовала с его кардиологом, и сейчас сюрприз стоял на столе перед ним. Бокал бордо. Юханссон сначала осторожно втянул носом воздух над ним.

«Оно может пахнуть так, только когда во рту не было ни капли уже почти месяц», – подумал он. А потом осторожно попробовал вино и ощутил ту самую свободу, которую могли дать только две маленькие белые таблетки, но сейчас она пришла сразу же.

– Не более двух бокалов, – сообщила Матильда. – По данному пункту все строго. Два – нормально, три – ни в коем случае.

– Мы можем найти тару побольше, – предложил Юханссон. Он улыбнулся и отсалютовал ей бокалом. – Кстати, о другом. Где ты живешь?

– В Хягерстене, у меня там две комнаты и кухня, снимаю, одна-одинешенька. Почему ты спрашиваешь?

– Как раз перехожу к этому, – ответил Юханссон. – Во сколько тебе обходится жилье? Две тысячи в месяц?

– Ты смеешься надо мной? Возможно, кто-то и платит столько, если живет в Лапландии. Я же выкладываю шесть штук ежемесячно. А сколько отдаешь ты сам, кстати?

– У меня собственная квартира.

– Это я уже поняла, – сказала Матильда и вознесла глаза к потолку. – Слава богу, не совсем дура. И какая за нее месячная плата?

– Никакой фактически. У нашего товарищества есть бизнес-площади, которые мы сдаем в аренду, и за счет них покрываются все расходы. Поэтому не надо ничего платить.

– О какой справедливости в жизни тогда можно говорить, – вздохнула Матильда.

– Сколько ты зарабатываешь?

– Тринадцать тысяч в месяц без налогов. А ты сам? Хотя это, наверное, тайна?

– Честно говоря, не знаю. Пия занимается этим делом.

– И почему мы говорим об этом?

– Я случайно услышал часть твоего разговора, – признался Юханссон.

– Подслушивать нехорошо.

– Я знаю, – кивнул Юханссон. – Но это старая профессиональная привычка.

– Я в курсе, да и сама люблю подслушивать.

Матильда восторженно посмотрела на него.

– Так о чем это я?.. – спросил Юханссон.

– Моя арендная плата, сколько я зарабатываю, потом ты еще подслушал чужой разговор, – напомнила Матильда.

– Именно, – сказал Юханссон. – Двадцать пятого, то есть позавчера, ты получила зарплату. Тогда же одолжила деньги матери под обещание вернуть почти сразу же, так чтобы ты смогла отдать за квартиру до конца июля. А до него четыре дня. Но сейчас она не в состоянии сделать это и тебе нечем заплатить за жилье. Скажи, а как много она заняла?

– Достаточно, чтобы мне не хватило на квартплату.

– Подобное часто случается?

– Завязывай, – сказала Матильда. – Это ведь не имеет к тебе никакого отношения.

– То есть, насколько я понял, подобное случалось и раньше, – не сдавался Юханссон.

– Ты можешь понимать мои слова как угодно, но это, прости, не твое дело.

– Пока под угрозой не оказывается мое здоровье, – проворчал Юханссон и улыбнулся ей. – Скажи, если тебе надо в долг.

– Если я одолжу у тебя деньги, меня выгонят с работы. Кроме того, я не хочу занимать у тебя, да будет тебе известно.

– И все-таки скажи, если передумаешь, – буркнул Юханссон и пожал плечами.


Закончив трапезу и собрав языком последние драгоценные капли из своего второго бокала, он попросил Матильду принести ему кофе. А потом направился прямой дорогой к тайнику, не без труда извлек свою заначку, облегчил ее на шесть тысячных купюр, сложил их пополам и сунул в карман ее куртки, висевшей на крючке в гардеробе.

– Куда ты ходил? – спросила Матильда, войдя с подносом в его кабинет.

– В сортир, – ответил Юханссон и ухмыльнулся довольно. – Наверное, все из-за красного вина, которое я влил в себя.

– Наверняка, – согласилась Матильда и начала добавлять молоко в его чашку с кофе. – Скажешь, когда хватит.

– Стоп, – скомандовал Юханссон. – Ты меня извини, мне надо позвонить.


Он набрал номер Эрики Бреннстрём, явно не горевшей желанием общаться с ним. Сначала объяснил, кто он, потом сказал, что хочет поговорить об убийстве двадцатипятилетней давности, где жертвой стала девятилетняя соседка Маргареты Сагерлиед Жасмин. И его сразу же перебили:

– Я прекрасно знаю, кто ты. Аксель, Аксель Линдерот позвонил мне и поведал о том, что ты наверняка дашь знать о себе. Я даже видела тебя по телевизору много лет назад. Но не понимаю, о чем ты хочешь поговорить со мной.

– О Жасмин, как я уже сказал, – повторил Юханссон. – Ты же единственная встречалась с ней из тех, кого я знаю.

– А ее родители?

– Мне до них не добраться. Они покинули Швецию более двадцати лет назад.

– Да, но я по-прежнему ничего не понимаю. Я ведь встречалась с ней десять, самое большее двадцать раз, и с той поры минуло не менее двадцати пяти лет.

– У тебя самой две дочери, которые были того же возраста, как и она. По-моему, это достаточная причина для разговора, – сказал Юханссон.

– Мне надо в прачечную после обеда, – возразила Эрика.

– Никаких проблем. Я сам загляну к тебе. Например, через час.

– Позвони перед тем, как придешь, – попросила она. – Обещай позвонить перед приходом.

«Ну наконец-то, – подумал он, закончив разговор. – Неужели так трудно пойти навстречу и помочь полиции?»

– Матильда! – крикнул он.

– Да, шеф, – откликнулась его помощница, которая, скорее всего, стояла, прислонившись снаружи к двери кабинета.

– Разогревай мотор Бэтмобиля, – распорядился Юханссон. – Труба зовет на бой.

Вероятно, дело в вине, решил он. Никакой головной боли, никакого давления в груди, даже никакого возбуждения. Он спокоен и полон решимости. Как тот, для кого главным правилом в работе всегда было оценить ситуацию, не придумывать ничего лишнего, не верить в случайные совпадения.

50

Вторая половина вторника 27 июля 2010 года

Эссинге-Бругатан, построенный в тридцатые годы дом, лифт, небольшая двушка на самом верху. Две комнаты и кухня с небольшим альковом, расположенным рядом со столовой.

«Наверняка именно там раньше спала Эрика, – подумал он. – Когда ее дочери делили меньшую из двух комнат. Та самая квартира, куда она переехала почти тридцать лет назад, и здесь выросли две ее девочки. И они жили с матерью вплоть до того, как разбрелись кто куда».

Ему не понадобилось даже спрашивать. По обстановке и по всему, увиденному на полу, потолке и на стенах, он понял, что именно здесь она провела последние двадцать семь лет своей жизни. Не самой легкой, кстати. Ей приходилось усердно трудиться и экономить каждое эре, чтобы обеспечить нормальное существование и хоть какой-то уют.

И сама Эрика оказалась под стать такой жизни. Хорошо тренированная, худощавая, с настороженным взглядом, сильными загорелыми руками, еще сохранившая остатки былой красоты. С быстрой походкой и мечтами о будущем, проглядывавшими в ее улыбке и глазах. Она все еще хорошо выглядела.

Эрика приготовила ему кофе, даже не спросив, не хочет ли он чая.

«Такие мы и есть, настоящие норландцы», – подумал Юханссон, и что-то шевельнулось у него в душе.

– Сахар или молоко? – спросила она.

– Черный будет нормально, – ответил Юханссон.

– О чем ты хотел поговорить? – поинтересовалась она.

– Давай начнем с самого начала. Когда ты приступила к работе у Маргареты Сагерлиед.


Это было весной 1983 года. Гражданский муж бросил ее ради более молодой женщины, работавшей вместе с ней в больнице в Худдинге. На одиннадцать лет младше ее, имевшей собственного ребенка и еще одного от ее мужа. Все это она просчитала сама, даже не спрашивая его, тем самым избежав необходимости выслушивать его ложь, сталкиваться с приступами его злости и заставлять его мучиться угрызениями совести.

Ее шеф в Худдинге организовал всю практическую сторону дела. Главный врач, любитель оперы, состоятельный, не зависящий от своей высокой зарплаты, подобно всем другим выходцам из богатых семей. Квартиру на острове Лилла Эссинген устроил он. Дом принадлежал его хорошему другу. Ее освободили от квартплаты при условии, что она раз в неделю будет убирать коридоры и лестницы и в случае необходимости менять перегоревшие лампочки. Новую работу в больнице Святого Георгия она получила уже спустя день и тоже через него. Он просто позвонил одному другу и коллеге. То же касалось и места у Сагерлиед, у которой он и его супруга числились в близких друзьях.

– Тебя, конечно, интересует, спала ли я с ним, – сказала Эрика Бреннстрём.

– Нет, – ответил Юханссон. – А ты спала?

– Не спала. Он просто оказался хорошим человеком. Из тех, кто не терпит всех других мужиков, не похожих на него. Вдобавок он был в два раза старше меня.

«Какое это имеет отношение к делу?» – подумал Юханссон, жена которого была на двадцать лет младше его.

– Что ты делала у Сагерлиед?

– Убирала, мыла посуду, стирала, занималась домом и садом. Готовила еду. Помогала, когда она принимала у себя гостей.

– Какой она была в качестве хозяйки?

– Недоброй, – призналась Эрика Бреннстрём. – Добротой она действительно не отличалась, но слишком любила себя. Будь у меня возможность постоянно сидеть и слушать ее истории, я наверняка смогла бы стать для нее компаньонкой и мне не пришлось бы стирать и убирать.

– Требовательной?

– С ней следовало вести себя осторожно, соглашаться во всем, а потом делать, как ты задумал с самого начала.

– Злой?

– Нет. Эгоцентричной, но никак не злой. Могла стать требовательной, если подойти к ней не с той стороны. Хотела казаться утонченней, чем была на самом деле. Детей не имела. Кстати, она часто говорила об этом. Сетовала, что карьера помешала ей обзавестись ребенком. Жалела, что вышла замуж слишком поздно за человека значительно старше ее.

– А твои собственные дети? – спросил Юханссон. – Она встречалась с ними?

– О да, множество раз. Во всех тех случаях, когда кто-то из них кашлял или сопливил и не мог находиться в детском саду. По выходным или вечерами, когда я помогала ей с чем-то, мы даже оставались спать у нее. У тебя самого есть дети?

– Да, – ответил Юханссон.

– Ну, тогда ты знаешь, что значит иметь маленьких детей.

– Приблизительно представляю, – сказал Юханссон.

– Могу в это поверить, – заметила Эрика Бреннстрём. Она улыбнулась еле заметно и машинально помешала свой кофе.

– Как все происходило, когда ты приводила с собой детей? С Сагерлиед, я имею в виду?

– Просто замечательно. Они боготворили тетю Маргарету. Играли на пианино и пели, разыгрывали театральные представления, наряжались по-всякому. Мне даже приходилось их сдерживать. Она баловала детей. Делала им слишком дорогие подарки. Брала с собой в универмаг под Рождество, и когда у них был день рождения, и так далее.

– А твой гражданский муж? – спросил Юханссон и поправился: – Бывший муж. Он встречался с Сагерлиед?

«А сейчас Эрика насторожилась», – подумал он.

– Нет, никогда, хотя я понимаю, почему ты спрашиваешь.

– О чем ты? Что понимаешь?

– Ты ведь полицейский и все знаешь о нем. Признайся, это ведь из-за него ты сидишь сейчас здесь?

– Пожалуй что нет, – сказал Юханссон. – Я как раз собирался перейти к Жасмин, но, поскольку тебе понятен мой интерес к твоему мужу, ты, наверное, хотела бы поговорить о нем.

– Да, мне действительно нечего скрывать. Томми был безалаберным. Он слишком много пил. Даже в то время, когда мы только встретились и ему исполнилось всего восемнадцать. Я, деревенская девчонка, стала легкой добычей, даже будучи на несколько лет старше его.

– Он пил слишком много?

– Даже чересчур, и очень любил женщин. Я почти не сомневаюсь, что у него постоянно имелись подружки, когда он жил со мной. Постепенно у него возникли реальные проблемы с алкоголем, и тогда я забрала девочек и ушла.

– Он никогда не делал попыток восстановить отношения с тобой?

– Нет, в первые годы почти не давал о себе знать. Я несколько раз разговаривала с ним по телефону об алиментах, но безрезультатно. Пришлось обратиться к адвокату, и я получила пособие как мать-одиночка. Больше не понадобилось звонить и вести пустые разговоры, и слава богу. Он был безалаберным, пил слишком много, как я говорила, но не злым человеком. Само собой, мне известно обо всех неприятностях, в которые он попадал. Я знаю, что он даже сидел в тюрьме. Из-за какой-то кражи у него на работе.

– А как же дочери? Он не хотел поддерживать с ними контакт?

– Когда моя преемница, я обычно называю ее таким образом, попросила его исчезнуть, он стал появляться на нашем небосводе. Но так ничего и не получилось. Он обещал все что угодно, однако ни разу не сдержал слова. Все обернулось массой разочарований и слез для двух маленьких девочек. Когда они подросли, попытались связаться с ним, но, естественно, впустую. Я думаю, ни одна из них ни разу не встречалась с ним за последние десять лет. Томми был ребенком. Ребенком, который пил. Он так и не повзрослел.

– Когда ты виделась с ним в последний раз?

– Только однажды после того, как ушла от него в восемьдесят третьем. Несколько лет спустя. Он пришел ко мне на работу, в больницу Святого Георгия. Хотел занять денег. И получил их. Речь шла о нескольких сотнях. Естественно, он их так и не вернул.

– А у адвоката вы не контактировали? Или через социальные службы?

– Пожалуй, полдюжины раз за все годы. Но один на один я встречалась с ним лишь однажды. Когда он пришел занять денег. У меня хватило ума дать их ему.

– Ага, – сказал Юханссон.

– Я догадываюсь, чем ты занимаешься, – сказала Эрика Бреннстрём. – Но если думаешь, что Томми имеет какое-то отношение к смерти Жасмин, то сильно ошибаешься. Он никогда не сделал бы ничего подобного. Все просто. Его интересовали взрослые девицы и женщины, и даже слишком интересовали. А маленькие девочки в его понимании должны быть приятными и веселыми, но не хныкать. Он даже не умел прочитать им сказку на ночь.

– Я верю тебе, – сказал Юханссон. – Давай поговорим о другом. Июнь восемьдесят пятого. Когда убили Жасмин. Что ты делала?

– У меня наконец появилась возможность взять настоящий отпуск. Маргарета собиралась встретиться с подругой и находилась в летнем домике. Как только старшая окончила школу, я взяла девочек с собой и поехала домой к моим родителям. Мы провели там все лето. Вернулись назад только в середине августа, как раз к началу школьных занятий. Моя младшая, Джессика, пошла в первый класс той осенью.

– Мои коллеги никогда не связывались и не хотели поговорить с тобой?

– Нет, с чего бы у них возникло такое желание? Я знаю, что они беседовали с Маргаретой, она сама рассказывала. Но при чем тут я?

– Ага, так вот, значит, – буркнул Юханссон. – Жасмин… Расскажи мне о ней.


Жасмин переехала в дом в самом конце улицы весной после того, как сама Эрика начала работать на вилле Маргареты Сагерлиед. Вместе с отцом и его новой женщиной. И довольно скоро стала появляться на вилле работодательницы Эрики и бегать там почти как дома.

– Она была милой, ужасно милой, просто очаровательной девочкой, шустрой, веселой. Неизбалованной к тому же. Между ней и Маргаретой возникла любовь с первого взгляда. С ее отцом, скажу я вам, тоже все обстояло нормально.

– Какой он был?

– Большой и сильный, хорошо тренированный. Темный. Настоящий красавчик. Вдобавок врач. Маргарета просто обожала его. Приглашала их с сожительницей на праздник несколько раз. Та тоже была врачом. Насколько мне помнится, я впервые увидела эту пару, отца Жасмин и его новую пассию, как раз на празднике у Маргареты. И если память мне не изменяет, подумала, насколько долго их связь продлится.

– И почему же так подумала?

– Он же притягивал как магнит. Все женщины, независимо от возраста, горели желанием поговорить с ним.

– А то, что он иммигрант, из Ирана, не имело значения?

– Нет, Маргарету это нисколько не смущало. Совсем наоборот. И никого из ее друзей тоже. Отец Жасмин выглядел как шах. Кто не хотел бы стать Фарах Диба? Я, конечно, тоже не отказалась бы.

– Вот как?

– Да, но меня такое счастье обошло стороной. По-моему, он был не из тех, кто опускается до прислуги. При всей его вежливости и очаровании даже в общении со мной, мне кажется, он держал в мыслях совсем других женщин, чем я.

– Жасмин когда-либо встречалась с твоими детьми?

– Я думала об этом, когда все случилось, – сказала Эрика. – Они на самом деле никогда не встречались. Пожалуй, как-то здоровались друг с другом, но ни разу не играли вместе. Размышляя о произошедшем, я считала это даже неким плюсом. Я избежала трудных вопросов, надо признать.

– Да, черт побери, – вздохнул Юханссон, – что за человек смог сотворить такое с маленькой девочкой?

– А я думала, тебе известно, о ком идет речь, – удивилась Эрика. – Разве не твоя работа знать подобное?

– Да, – согласился Юханссон. – Но понять – совсем другое дело.

– Я догадываюсь, что ты имеешь в виду, – сказала Эрика. – Именно поэтому тебе не стоит беспокоиться относительно отца Каролины и Джессики.

Уже осенью 1985 года Маргарета Сагерлиед захотела избавиться от дома в Эппельвикене и переселиться оттуда.

– По-моему, его продали весной восемьдесят шестого, – объяснил Юханссон. – Примерно через девять месяцев после убийства. Ты не в курсе, почему она внезапно захотела переехать?

«Сейчас Эрика снова насторожилась», – подумал он.

– О том, что это получилось неожиданно, я бы не сказала. Прошел ведь почти целый год.

– Да нет, – возразил Юханссон. – Подобные хоромы не продать сразу. Мне, кроме того, кажется, что маклерская фирма начала показывать его всем желающим уже осенью.

– По-моему, здесь нет ничего странного, – сказала Эрика Бреннстрём. – Она давно говорила, что дом слишком большой для нее, что она стала слишком старой, о желании переехать в город и купить квартиру в Остермальме, где все будет под рукой.

– Дом был слишком большой?

«Дом, фактически ставший ее музеем. Настоящим памятником всей ее жизни?»

– Да, и она говорила об этом достаточно долго. На самом деле.

– Трагедия с Жасмин, по-твоему, не могла повлиять на ее решение? Девочка ведь была как собственный ребенок в ее доме. При мысли о случившемся, подобное уж точно нельзя назвать приятным воспоминанием.

«Почему ты мне врешь?» – подумал он.

– Нет, – сказала Эрика и покачала головой. – Я догадываюсь, куда ты клонишь, но ни о чем таком она не говорила.

– Ты помогала ей с переездом, если я правильно понял, прибиралась и так далее.

– Да, – подтвердила Эрика. – Она купила квартиру в Остермальме. На Риддаргатан. И я помогала ей перебраться туда.

– А потом? – спросил Юханссон.

– О чем ты?

– Ваши контакты продолжались? Она, наверное, хотела, чтобы ты и дальше помогала ей?

– Нет, – ответила Эрика. – Потому она и хотела переехать в квартиру поменьше, отдохнуть от всего. К тому же она ведь болела. У нее обнаружили рак. Она лежала довольно долго, прежде чем умерла, и это произошло где-то через год после переезда. Мы разговаривали по телефону несколько раз, но на том все и закончилось.

– Она звонила тебе или ты ей?

«Почему ты врешь? Кого пытаешься защитить?»

– Было по-всякому. И я звонила ей, и она мне.

– Тогда вот еще что… – сказал Юханссон. – Ее окружение. Насколько я понял, она общалась главным образом с ровесниками. И людьми с таким же, как у нее, прошлым.

– Да, – подтвердила Эрика. – За исключением соседей вроде Акселя и его жены и отца Жасмин с подругой. Детей ее старых друзей. Взрослых, естественно, но, пожалуй, лет тридцати – сорока, примерно так.

– Я спрошу напрямую. Может, какой-то знакомый мужского пола состоял в близких отношениях с ней? Лет тридцати, где-то так. Кто-то, с кем она встречалась регулярно?

– Что ты имеешь в виду? По-твоему, она могла жить с каким-то молодым мужчиной?

– Нет, я не это имею в виду, – возразил Юханссон. – А человека, которого она хорошо знала, он, возможно, помогал ей. Какого-то родственника, знакомого, сына кого-либо из ее друзей.

«Почему ты стараешься выглядеть глупее, чем есть?»

– Нет, ничего подобного не было. – Эрика покачала головой. – Если и существовал кто-то такой, я, естественно, знала бы о нем.

– Ясное дело, – согласился Юханссон и улыбнулся. – Твои дочери как устроились, их жизнь удалась.

Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

– Да, с ними все в порядке. Обе замужем, имеют работу и детей. Оба мои зятя приличные парни, если тебе интересно.

– Еще бы, – сказал Юханссон. – С женами, у которых такая мать.

– Не всегда жизнь складывалась легко, – призналась Эрика.

– Могу в это поверить, – буркнул Юханссон. – Ага, да. О чем еще нам стоит поговорить? У тебя нет никаких мыслей?

«Сейчас у тебя есть еще один шанс, – подумал он. – Воспользуйся им, черт побери, тогда мне не придется мучить тебя напрасно», – подумал он.

– Нет, – ответила Эрика Бреннстрём. – Вдобавок меня ждет стирка, самое время ею заняться.


Он подождал, пока они оказались в маленьком коридоре и она уже собралась открыть для него дверь. Тогда он сунул руку в карман пиджака и достал маленький пластиковый пакет с заколкой для волос. Он поднял его перед ней. Перед самым лицом, но она не отшатнулась.

– Да, и еще одно дело, – сказал Юханссон. – Это ни о чем не говорит тебе?

– Нет, – ответила Эрика Бреннстрём. – Я вижу, что это заколка для волос, но она не принадлежала ни одной из моих дочерей.

– Ты уверена? – спросил Юханссон.

– Да, абсолютно, я не хочу показаться упрямой, но…

– Подумай над этим делом, – предложил Юханссон. – У тебя есть мой номер. Подумай над этим делом. И позвони, если у тебя возникнут какие-то другие мысли.

Он видел испуг в глазах Эрики, но ни звука не последовало с ее стороны, она не разозлилась, а ведь именно такой реакции можно было ожидать, если бы он ошибался и речь шла о несправедливом обвинении.

«Интересно, где ты ее нашла? – подумал Юханссон, спускаясь в лифте. – Скорее всего, одновременно с тем, как обнаружила пропажу простыни, и наволочки, и, пожалуй, подушки тоже, – подумал он. – Где-то в начале осени 1985 года, когда делала генеральную уборку после летнего отпуска».

51

Среда 28 июля 2010 года

Примерно в то время, когда лучший друг Юханссона натягивал плавки, чтобы в последний раз перед сном искупаться в Индийском океане, сам он упал в собственном кабинете и сильно ударился. Но ранее произошло многое другое.


Подавая ему утренний кофе, Матильда попросила о разговоре с глазу на глаз.

– Мне надо поговорить с тобой об одном деле, если ты не против.

– Ради бога, – ответил Юханссон и улыбнулся дружелюбно. Он хорошо подготовился к тому, что далее должно было произойти.

– Вчера вечером, придя домой, я нашла шесть тысячных купюр в кармане моей куртки. Тебе ничего не известно об этом?

– Нет, – ответил Юханссон и покачал головой. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Я серьезно, – продолжала Матильда. – Я не могу принимать деньги и подарки от наших пациентов. Не имею права брать в долг. Так обстоит дело и…

– Кончай болтать ерунду, – перебил ее Юханссон. – Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Нам придется вернуться к этому позднее, – стояла на своем Матильда.

– Боюсь, я и тогда не буду знать больше, – ответил Юханссон с таинственной улыбкой.

– Я собираюсь поговорить с Пией на сей счет, да будет тебе известно.

– Это твое право, – сказал Юханссон. – Хотя, боюсь, она знает не больше, чем я. А сейчас ты должна извинить меня, – продолжил он, – но мне необходимо немного тишины и покоя, прежде чем ты начнешь возить меня по всяким личностям в белых халатах.

– Да, тебе надо встретиться с твоим кардиологом сегодня. До того, как мы поедем на лечебную физкультуру.

– Кардиолог, – проворчал Юханссон. – Какая честь для меня.

«Собственные невролог, кардиолог, физиотерапевт, собственная сиделка. Только их мне не хватало в жизни».


Первый визит Юханссона к его кардиологу, маленькому, хорошо тренированному мужчине пятидесяти лет, с лысой головой и живыми карими глазами. И в них то же выражение, что у белок из его детства, до того, как он нажимал на спусковой крючок и прерывал их жизненный путь. Доктор, слава богу, не вертелся на месте постоянно. Спокойно сидел с дружелюбной улыбкой, пока слушал грудь, легкие и сердце своего пациента, изучал распечатку его ЭКГ или просто смотрел на него.

– Дело обстоит так, – взял инициативу в свои руки Юханссон. – Я проработал в полиции всю мою жизнь. И привык к прямым ответам. Вдобавок устал слушать всякую дребедень от тебя и твоих коллег. Я хочу знать твое мнение о моем самочувствии и спрашиваю по той простой причине, что, на мой взгляд, я чувствую себя просто дьявольски плохо. Я не привык ныть, да будет тебе известно. Но ответь мне прямо.

– О’кей, – сказал его кардиолог. – Твоему сердцу прилично досталось за все годы, – продолжил он. – Я оцениваю твое состояние как плохое. И больше всего меня беспокоит высокое давление. Его необходимо понизить. С помощью лекарств, но также за счет уменьшения веса, улучшения общих кондиций, и тебе надо больше покоя. Никаких стрессов, никаких волнений и лишних эмоций. Надеюсь, я достаточно прямо высказался.

– Да, – ответил Юханссон. – А как с практической стороной дела, может, мне надо привести дела в порядок?

– Если будешь делать, как я говорю, тебе не понадобится спешить с написанием нового завещания.

– Хорошо, – сказал Юханссон.


После окончания тренировки его физиотерапевт получила тот же вопрос.

– Взгляни на нее, – сказал Юханссон, поднял свою правую руку и вытянул вперед, раскрыл ладонь и сжал кулак, выставил указательный палец. – Через месяц начинается охота на лосей, – продолжил Юханссон. – Я стреляю их с самого детства. Смогу ли я делать это снова с такой рукой? Держать ружье? Нажимать на спуск правым указательным пальцем? Сейчас я едва чувствую пальцы на ней и не в состоянии поднять даже утреннюю газету.

– Тебе понадобится время, – сказала она.

– А точнее? – спросил Юханссон. – Год? Пять лет? А может, этого не случится никогда?

– Невозможно ответить на такой вопрос, но, как я уже говорила ранее, тебе нельзя думать таким образом, поскольку тогда…

– Спасибо, – перебил ее Юханссон. – Я чертовски устал, да будет тебе известно, ото всех, кто объясняет мне, как я должен думать.

«Или не думать».

* * *

«Какой смысл в жизни, которая сводится к тому, что ты просто считаешь дни до конца? – размышлял Юханссон, сидя в машине на пути домой. – Разве это жизнь?»

– Извини меня за назойливость, – нарушила молчание Матильда, – но относительно этих денег…

– Да, ты ужасно назойлива, – отрезал Юханссон. – И я чувствую себя просто черт знает как, поэтому, если ты в состоянии помолчать, я хотел бы, чтобы ты отвезла меня домой. В противном случае можешь остановить и я вызову такси.

– Извини. Извини, я ничего такого не имела в виду.

«Сейчас ты обидел еще одного человека», – укорил себя Юханссон.

– Какой смысл в жизни, которая сводится к тому, что ты просто считаешь дни до конца? Разве это жизнь?

– Ты поправишься, – возразила Матильда. Похлопала его по руке. – Скоро ты снова станешь таким, как обычно. Я обещаю тебе.


Пообедал он в одиночестве. Полулежа на диване. У него даже мысли не возникло сесть за стол с его собственной сиделкой. Он лишь покачал головой, когда она его спросила.

«Головная боль, давление в груди. Они мне не по зубам», – подумал Юханссон и поднялся, чтобы сходить в туалет и съесть маленькую белую таблетку, которая могла перенести его в другое измерение. Он сделал всего один шаг, когда пол неожиданно закачался, стены закрутились, а ноги подогнулись под ним. Он взмахнул правой рукой в тщетной попытке схватиться за что-нибудь и устоять, но завалился на бок, одновременно с тем, как в глазах почернело.

– Лежи спокойно, – сказала Матильда, стоя на коленях перед ним.

– Откуда ты взялась здесь?

– Ты слышишь, что я говорю? Можешь пошевелить ногами? Попытайся согнуть колени. Я сейчас позвоню…

– Забудь об этом, – буркнул Юханссон. – Помоги мне подняться на диван.

– Ты должен лежать неподвижно, – настаивала на своем Матильда. Она положила левую руку ему на грудь и правой достала свой мобильный телефон.

– Я звоню Пии, – сообщила она. – Успокойся.

– Забудь об этом, – повторил Юханссон и оттолкнул ее левой рукой. – Если ты позвонишь ей, я тебя убью, – пригрозил он.

Матильда ничего не ответила, только покачала головой, вышла из комнаты и закрыла дверь.


У него ушло, наверное, пять минут, чтобы вскарабкаться на собственный диван, стоявший всего в паре метров, и, когда он наконец оказался там, дверь открылась и через порог шагнул его старший брат.

– Обедал в «Гондоле». Позвонила Пия. Что здесь, черт возьми, происходит? – спросил Эверт, не привыкший долго разглагольствовать в критической ситуации.

– Ничего особенного, – ответил Юханссон. – Я просто случайно упал.

– Не болтай ерунды, – прорычал Эверт, и в то же мгновение в комнату вернулась Матильда.

– Я считаю, он поднялся слишком быстро, в результате произошел скачок давления, у него закружилась голова, и он потерял равновесие. Я не думаю, что…

– Если ты замолчишь и выйдешь, я смогу спокойно переговорить с моим братом, – грозно произнес Эверт.

«Когда Эверт использует такую интонацию, кто угодно наложит в штаны», – подумал Юханссон, и ему неожиданно стало весело, несмотря на боль в груди и в боку.

Эверт взял стул и сел.

– Хочешь стакан воды? – спросил он.

– Дай мне лучше коньяка, – попросил Юханссон. – Большой бокал.

– Конечно, – сказал Эверт и кивнул одобрительно. – Понятно, тебе нужен коньяк. Сам я налью себе виски.


Потом они сидели и разговаривали. В тишине и покое, как мужчина с мужчиной, старший брат с младшим, в то время как Эверт периодически пригубливал своего виски, а Юханссон своего коньяка.

– Так ведь не может продолжаться, ты же понимаешь, – сказал Эверт.

– Представь себе, – ответил Юханссон. – Это я просчитал сам. Любые предложения принимаются с благодарностью, – добавил он.

– Ты должен позаимствовать батрачонка у меня. Я отправлю его сюда, и он сможет помогать тебе. Он работает у меня и женушки в усадьбе.

– Батрачонок?

– Да, – сказал Эверт. – Я думаю, ни к чему, если ты разобьешься насмерть в собственной квартире.

– Что не так с ним? – спросил Юханссон. – С батрачонком?

– С ним все нормально, – сказал Эверт и покачал головой. – Он большой и сильный, далеко не дурак и делает, как ему говорят.

– Никаких изъянов?

– Нет, – ответил Эверт и широко улыбнулся. – Порой, когда я угощаю его спиртным, он начинает ныть, что хочет стать полицейским, но в остальном вполне нормальный.

– А ты сам как же, – возразил Юханссон. – Разве он не нужен тебе? У тебя все эти лошади, собаки, сельское хозяйство, лес и охота.

– Я справлюсь, конечно, – ухмыльнулся Эверт. – Сейчас нам важно привести в порядок тебя.

– Само собой, – согласился Юханссон. – Очень мило с твоей стороны.

– Вот моя рука, – сказал Эверт. – Тебе пора собраться с силами. Остался месяц до охоты на лосей.

– За охоту, – сказал Юханссон, кивнул и поднял свой бокал.

52

Вечер среды 28 июля 2010 года

Ужин с Пией. Они ели на кухне. На лоджии сидеть не могли, поскольку шел дождь.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Пия. – Напугал меня до смерти сегодня, ты знаешь это?

Она гладила его больную руку, которая неподвижно лежала на столе.

– Я вовсе не собирался этого делать, – сказал Юханссон, разозлившись на ее слова. – Говорил чертовой татуированной девчонке не звонить тебе, но она не стала и слушать. Я просил ее только помочь мне забраться на диван, но она отказалась это сделать.

– Ты же хорошо понимаешь, что она просто обязана была позвонить. Она ведь беспокоилась о тебе.

– Нет, я не понимаю. У меня другое мнение, и я чертовски устал от всех, кто считает и думает за меня. Камень и в твой огород тоже, кстати.

– Тебе тяжело сейчас, – вздохнула Пия. – Я все понимаю, но и ты должен понять, что мы просто хотим помочь тебе.

«Это же бессмысленно», – подумал он. Злость пошла на убыль. Усталость потеснила ее.

– Я разговаривала с твоим братом, – сообщила Пия. – По-моему, у него просто замечательная идея. Я буду чувствовать себя значительно спокойнее. У меня прибавится работы, когда народ вернется из отпусков, и я подумала, он же может пока жить в гостевой комнате.

– Как хорошо, что вы договорились, – язвительно произнес Юханссон.

– Мне кажется, ты зря упрямишься, Ларс. Кстати, я разговаривала с врачом, который был здесь и осматривал тебя. Ничего не сломано. Но у тебя вывих и здоровенный синяк. Тебе надо вставать осторожнее. Если будешь вскакивать так быстро, то у тебя снова может закружиться голова и ты упадешь.

– Меня интересует одно дело, – сказал он. – Я чувствую себя дьявольски уставшим. И, по-моему, все из-за того, что действительно ужасно устал. Ничего, если я пойду и лягу?

– Конечно, конечно, – сказала Пия. – Я помогу тебе, – добавила она.

– Нет, – возразил Юханссон. – И не надейся. Я пойду и лягу сам. Сначала помоюсь, почищу зубы, приму все мои чертовы таблетки, а потом завалюсь в койку. Это я в состоянии сделать самостоятельно.

Пия перестала улыбаться. Отпустила его руку.


Потом он сделал, как сказал. В довершение всего проглотил еще одну их своих маленьких белых таблеток и снотворное. Заснул, как только положил голову на подушку, несмотря на боль в боку и трудности с дыханием.

53

Утро четверга 29 июля 2010 года

Открыв утром глаза, Юханссон сразу же решил отвоевать назад свою жизнь. Встал еще до шести, как обычно делал до того, как смерть впервые реально напомнила ему о себе, похромал в туалет, принял душ, побрился, почистил зубы, принял свои лекарства, выпил два стакана воды, надел халат, взял утреннюю газету и похромал назад в свой кабинет. Там он лег на диван и стал знакомиться с прессой. У него мгновенно разболелась голова, он отбросил в сторону газету и, когда Пия вошла и спросила, не хочет ли он позавтракать, только покачал головой. С закрытыми глазами. И лучшей возможности для примирения он не мог ей предложить. Если, конечно, собирался сейчас снова быть самим собой.

Пия ушла, а он, скорее всего, задремал, поскольку дальнейшие его воспоминания начинались с того, что он услышал, как его жена разговаривает в коридоре с Матильдой, прежде чем она вошла к нему в комнату снова, наклонилась над ним, провела пальцами по его левой щеке. Прошептала:

– Береги себя, любимый. Увидимся вечером.

Потом Пия ушла, он слышал, как закрылась за ней входная дверь.

«Скорее сердитая, чем обеспокоенная», – подумал он и, вероятно, задремал снова.


Затем перед ним появилась Матильда. С радостной улыбкой, словно вчерашнего дня не было и в помине.

– Пора подниматься, шеф, – сказала она. – Нам надо на лечебную гимнастику.

– Кому это нам? – спросил Юханссон и покачал головой. – Поезжай, а я отказываюсь. Спроси, кстати, не сможет ли она разобраться с твоими татуировками. Кто знает, вдруг при помощи тренировок ты сумеешь от них избавиться.

– Не сходи с ума, – сказала Матильда и даже наклонила голову набок, как делала его невролог, когда он не соответствовал ее ожиданиям.

– Я решил прогуляться по Юргордену, – заявил Юханссон. – Потом пойду в кабак и пообедаю. Если захочешь подвезти меня, буду рад. В противном случае могу вызвать такси.

– О’кей. – Матильда пожала плечами. – Я отвезу тебя. Позови, когда будешь готов.


Юханссон оделся со всей тщательностью. Белые льняные брюки, синяя льняная рубашка, желтый льняной пиджак. В соответствии со своим душевным состоянием и солнцем, которое светило в окно. На это ушло много времени, и он видел, как сидевшая в гостиной Матильда скосилась на часы, когда он прошел мимо, не обратив на нее никакого внимания. Он сразу решил еще немного выдвинуть вперед линию фронта.

«Если они хотят иметь ребенка, они его получат», – подумал Юханссон.

– Можешь не беспокоиться, – сказал он. – Мне надо сделать один звонок, прежде чем мы поедем.

Взял свой мобильный и позвонил на мобильный Херманссону.

– Юханссон, – отчеканил он. – Ты не мог бы кое-что для меня сделать?

– Я слушаю, шеф, – сказал Херманссон. О том, что его собеседник уже три года на пенсии, его заставил забыть тон Юханссона.

– Как дела с Хёгбергом?

– Я собрал полное досье на него. Парни из сыска сделали несколько свежих фотографий. Выглядит не слишком бодрым. Они подкараулили его, когда он ковылял из кабака вчера ночью. Сильно приболевший, если можно так сказать.

– Угу, – сказал Юханссон. – Хотя это не имеет большого значения, ведь прошло двадцать пять лет. Вопрос в том, как он выглядел в ту пору. Постарайся прислать старые снимки, сделанные при дактилоскопировании.

– Естественно, – отозвался Херманссон. – Патрик завезет все тебе, как только у него закончится смена. Низкий приоритет, ты же понимаешь. Пытаюсь сохранить внутри семьи.

– Какой еще низкий приоритет? – спросил Юханссон.

– Ну, дело ведь закрыто в связи со сроком давности. Нам приходится заниматься им тайком, если можно так сказать.

– Не мели чушь, – проворчал Юханссон. – Отправь кого-нибудь, пусть возьмут пробу ДНК у этого идиота. Если все обстоит, как ты говоришь, он ведь сейчас отсыпается. Надо всего лишь позвонить ему в дверь. Его генетический код – единственное, что нам требуется.

– Я услышал, – сказал Херманссон. – Дай мне подумать немного. Мы говорим о деле, по которому истек срок давности, и у меня нет никакого желания заполучить омбудсмена юстиции себе на шею.

– Черт с ним тогда, – сказал Юханссон. – Я позвоню кому-нибудь другому.

– Подожди, шеф. Ларс, черт побери, нельзя же так. Мы ведь немало знаем друг друга.

– Иногда я беспокоюсь за тебя, Херман. Если именно Хёгберг убил Жасмин, как, по-твоему, он тогда в последний раз сотворил подобное?

– Вряд ли, – ответил Херманссон. – Я услышал тебя. Позабочусь, чтобы у него немедленно взяли пробу ДНК, хотя пока не знаю, как это лучше сделать.

– Ты должен послать туда твоего зятя, – подсказал Юханссон. – Он наверняка разберется с ним в один миг. Если наш клиент откажется открывать рот, пусть возьмет материал у него из носа.

– Так и сделаем, – заверил его Херманссон.

– Хорошо. И еще я хочу, чтобы ты вне очереди протащил пробу через ГКЛ…

– Подожди, подожди, – перебил его Херманссон. – Я разговаривал с ними вчера по другому делу, у нас в криминальной полиции лена свежее умышленное убийство. Два застреленных русских, которых кто-то сбросил в воду у Бискупского мыса. Не раньше, чем через три недели, так они сказали.

– Кто сейчас шеф в ГКЛ?

– Какая-то дамочка, она еще была заместителем генерального директора Государственного полицейского управления в твое время.

– Хорошо, – сказал Юханссон. – Позвони ей, передай привет от меня, скажи, что ты хотел бы иметь ответ сразу же, самое позднее – через шесть часов после получения материала.

– Конечно, – ответил Херманссон. – Я тебя услышал. Позабочусь обо всем.

– Замечательно. С нетерпением жду встречи с твоим зятем.


Потом он сунул мобильник в нагрудный карман, взял свою палку с резиновым наконечником и похромал в коридор. Матильда сидела на стуле и ждала его. На губах ее мелькнула еле заметная улыбка.

– Первый день твоей новой жизни, – сказала она и покачала головой. – Куда ты хочешь ехать?

– Если будешь просто вести машину и молчать, я постараюсь дать тебе всю необходимую информацию по дороге, – отрезал Юханссон.


Юханссон показывал, куда ехать, раз за разом используя в качестве указки свою левую руку. Через Слюссен, по Шеппсбрун и вдоль Старого города, мимо Гранд-отеля, по набережной Страндвеген, мимо посольства США и Стокгольмской телебашни, по маленькому мосту через канал Юргордсбрунн. Желтое солнце, голубое небо, легкие белые облака, напоминавшие нагрудный пух из брачного наряда гаги в таком количестве, которого хватило, чтобы задушить девятилетнюю девочку. Стокгольм в свою самую красивую пору, обращенный к благодарному зрителю лучшей стороной.

– Останови здесь, – распорядился Юханссон.

Никаких возражений на этот раз не последовало. Матильда остановила машину, не произнеся ни слова.

– Я решил прогуляться пешком в сторону города, – сообщил Юханссон. – Увидимся в кабаке около фуникулера к музею Скансен.

«Как же он называется?» Название заведения вылетело у него из головы, хотя он ел там, наверное, сотню раз в те времена, когда еще жил обычной жизнью.

– «Улла Винблад», – подсказала Матильда.

– Именно, – подтвердил Юханссон. – Мы увидимся в ресторане «Улла Винблад». Через час примерно.

Сначала она посмотрела на него. Потом кивнула:

– О’кей.

Затем села в машину и уехала.


Сначала он чувствовал даже некоторую радость, никаких назойливых помощников, он просто шел вдоль канала, один, сам выбирая темп. Спустя примерно четверть часа усталость дала знать о себе. Тогда Юханссон сел на скамейку, отер пот со лба, глубоко подышал с закрытыми глазами и почувствовал, как давление пошло вниз. Поднялся с целью продолжить путь. Медленно, осторожно, чтобы давление снова не сыграло с ним злую шутку и чтобы не упасть лишний раз.

Еще через четверть часа он преодолел почти полпути. Ему дышалось легче, он меньше вспотел. Снова скамейка, пришло время передохнуть, и единственное, чего ему не хватало, – так это термоса с кофе и приличного бутерброда с нарезанной кружочками вареной колбасой. Пожалуй, еще прохладного сентябрьского воздуха щекам и подбородку. Пенька, чтобы посидеть на нем, до боли знакомого вида на реку у него на родине в Норланде и громкого лая поднявших лося собак.

«Ты жив, Ларс Мартин», – подумал Юханссон, входя в ресторан в оговоренное время.

– Что думаешь о жареной рыбе с теплым салатом? – предложила Матильда, которая уже сидела, склонившись над меню.

– Решай за себя. Лично я возьму жареную свинину с драниками, холодное чешское пиво и большую рюмку водки.

54

Вторая половина четверга 29 июля 2010 года

Снова оказавшись дома, он лег на диван у себя в кабинете, сказал Матильде организовать для него кофе и бутылку минеральной воды. Таким бодрым он давно себя не чувствовал. Никакой головной боли, никакого теснения в груди.

«Лучше воспользоваться случаем», – подумал Юханссон и достал коричневый конверт, который Ульрика Стенхольм передала ему несколькими днями ранее. Он оказался в меру тонким тоже для того, кому было сказано не волноваться и старательно избегать стрессов.

Несколько концертных программ выступлений Маргареты Сагерлиед.

Рождественский концерт в церкви Броммы.

Стандартный репертуар, заключил Юханссон, хотя слабо разбирался в этом деле.

Концерт в церкви Спонги.

Явно более смешанный репертуар, пришел к выводу Юханссон, не разбираясь и в этом тоже.

Моцарт в Дроттнингхольмской опере.

«Ну это же всем известно», – решил Юханссон, пусть никогда не бывал в том месте.

Полдюжины фотографий. Они неожиданно подарили ему лица нескольких мужчин, которых он никогда не встречал, с кем не разговаривал и кого даже не видел на снимках.

Подписанное портретное фото Маргареты Сагерлиед, молодой и очень красивой, сделанное в 1951 году, если верить штампу фотоателье на обратной стороне. Скорее всего, оно попало к отцу Ульрики Стенхольм несколько лет спустя по той простой причине, что она сама дала его ему.

«Или скорее ему и его супруге», – уточнил Юханссон.

Вполоборота, на темном фоне, с чуть запрокинутой головой и наполовину прикрытыми глазами, почти надменной улыбкой и драматическим выражением лица. Впрочем, сегодня таковым оно уже не казалось.

«Кармен, – подумал Юханссон. – Так она сама сказала бы о себе».

Еще одна карточка. «День открытия сезона ловли раков, 1970 год, у Маргареты и Юхана», – прочитал Юханссон на обратной стороне. «Наш хозяин Юхан, моя дорогая супруга Луизе, наша очаровательная хозяйка Маргарета и я сам», – прочитал он строчкой ниже.

Явно писал папа-священник. Двое мужчин в смокингах стояли по обе стороны от двух дам в праздничных платьях, все в шапках с изображением раков, с широкими куполообразными бокалами для шампанского и радостными минами.

«Интересно, кто их снимал? – подумал Юханссон. – Впрочем, какая разница? Фотограф, даже если в этой роли выступал мужчина, наверное, уже слишком стар сегодня, пятнадцать лет спустя».

Справа на фотографии господин как минимум семидесяти лет, лысоватый, с румяным лицом, большой и сильный, с дружелюбной миной. Рядом с ним женщина, с виду в два раз моложе его и как сестра-близнец похожая на невролога Юханссона. Потом очаровательная хозяйка, которой на вид никто не дал бы более сорока шести лет, а ведь ей уже исполнилось пятьдесят шесть, когда их снимали. На голову выше матери Ульрики Стенхольм, с ослепительной улыбкой в направлении камеры. Она поднимает бокал в ту же сторону, одновременно левой рукой обнимая своего кавалера.

«Папаша-священник, – решил Юханссон. – Худой, лысоватый, с правильными чертами лица и дружелюбной, чуть ли не застенчивой улыбкой. Судя по его виду, умный и добрый человек. Его, пожалуй, немного смущает чужая рука на талии».

Юханссон отложил в сторону фотографию, когда зазвонил его мобильный.

– Юханссон.

После выхода на пенсию чаще всего, отвечая, он называл тем, кто звонил ему, свою фамилию, а не отделывался обычным «да».

– Привет, Ларс. Это Альф. Надеюсь, у тебя все нормально?

– Не жизнь, а мучения, – проворчал Юханссон. – Как дела с оперной певицей и старым мясником, ее мужем?

– Собираюсь как раз перейти к этому.

– Рассказывай. Я слушаю.

* * *

Оба были бездетными, согласно всем официальным источникам, имевшимся на сей счет, и Альф Хульт считал, что именно так все и обстоит.

– Никаких отпрысков на стороне? – уточнил Юханссон.

– Не у всех семей есть средства для подобного, – ответил Альф Хульт, тактично покашляв.

– И никаких других родственников? Молодых мужчин подходящего возраста, родных и двоюродных племянников, еще бог знает кого?

Никого, если верить его зятю. Ни Юхан Нильссон, ни госпожа Маргарета Сагерлиед не имели ни сестер, ни братьев.

– Юхан Нильссон был торговцем мясом в третьем поколении, – сказал Альф Хульт. – Он родился в 1895 году и умер в 1980-м. Его отец, оптовый торговец Андерс Густав Нильссон, родился в 1870-м, и сын Юхан был его единственным ребенком. Его отец Андерс Густав вообще умер в 1959 году. Зато дед, торговец скотом Эрик Юхан Нильссон, родившийся в 1848-м, имел целую кучу детей. Восемь, если я правильно посчитал, трех сыновей и пять дочерей, но никто из них, похоже, не оставил потомков мужского пола подходящего возраста.

– А сама Сагерлиед? – спросил Юханссон.

– Она также оказалась единственным ребенком, – констатировал Альф Хульт. – Ее девичья фамилия Свенссон. Отец был скорняком в Стокгольме, а мать домохозяйкой. Мелкая буржуазия, как сказали бы в то время. Не хочется тебя разочаровывать, но, похоже, там все обстояло столь же плохо. Ни одного достаточно молодого родственника мужского пола. Маргарета Сагерлиед, урожденная Свенссон, поменяла фамилию в 1937-м, когда ей было двадцать три года. За два года до того, как ее взяли в штат Стокгольмской оперы.

– Эта, наверное, более красивая, – предположил Юханссон.

– Да, – согласился его зять. – Но если бы ты знал, какие проблемы может вызвать перемена фамилии для такого, как я. Я мог бы рассказать тебе массу историй из той поры, когда трудился в налоговом департаменте. От них волосы вставали дыбом на голове даже у человека с моим опытом.

– Не сомневаюсь, – поддержал Юханссон.

– Итак, что мы делаем сейчас? – спросил Альф Хульт.

– Ты должен копать глубже, – ответил Юханссон, который уже принял решение.

– Пожалуй, речь идет не о родственнике, – заметил Хульт. – Даже если такой существует.

– Вовсе не обязательно.

– Если есть кто-то такой, мы обязательно его найдем, – сказал Альф Хульт. – Можешь не отчаиваться.

– Естественно, – согласился Юханссон.

«Если в самом деле кто-то есть, – подумал он, когда закончил разговор. – А возможно, дело обстоит столь просто, что ты идешь по ложному следу из-за чертова тромба в голове, пусть твое сердце всему виной».


Потом он заснул на диване, где лежал. И проснулся оттого, что Матильда наклонилась над ним и осторожно прикоснулась к его плечу.

– К тебе пришли, – сообщила она. – Полицейский. По его словам, с массой бумаг для тебя.

– У него есть имя? – спросил Юханссон.

– Мне оно неизвестно, – призналась Матильда с улыбкой.

– Откуда тогда ты знаешь, что он не лжет? – поинтересовался Юханссон.

– У него это написано на лбу. – Матильда ухмыльнулась, глядя на Юханссона. – Точно как у тебя и твоего лучшего друга, великана, который похож на волка.

«Написано на лбу, – подумал Юханссон. – Все дело в его глазах. Точно как у любого настоящего констебля». Как у его лучшего друга и у него самого, как у всех бывших коллег, подобных ему и Ярнебрингу. В дружелюбном настороженном взгляде, предлагающем любому и каждому вести себя по-человечески. А иначе он окажется в наручниках, ему прикажут заткнуться или просто намнут бока. И это в лучшем случае.

– Садись, – предложил Юханссон. – Я попросил девушку сделать нам кофе.

– Не откажусь, – сказал Патрик Окессон.

– Рассказывай, – попросил Юханссон. – Просвети старого человека. Ты разобрался с пьяницей Хёгбергом?

– Тесть позвонил и напряг меня сегодня утром.

– Могу в это поверить, – проворчал Юханссон.

– И что касается Хёгберга, Томми Рикарда… Сейчас у него взят анализ ДНК. Мы с коллегами все равно проезжали мимо.

– И как он отнесся к этому? – спросил Юханссон.

– Никаких возражений, – ответил Петво. – Был очень любезен. Немного уставший, пожалуй, предыдущий вечер оказался у него не из легких, но, когда нам удалось его растормошить, никаких проблем. Тесть собирался сразу же отправить все в ГКЛ. Утверждал, что мы получим ответ самое позднее завтра.

– Готов в это поверить, – проворчал Юханссон. – У тебя есть его карточка?

– Конечно, – сказал Петво. Он покопался среди бумаг и передал фотографию, сделанную в криминальной полиции Стокгольма в 1987 году при дактилоскопировании в связи с тем, что Томми Хёгберга задержали по подозрению в крупной краже. Анфас, слева и справа в профиль, и, несмотря на все обстоятельства, он улыбался в камеру.

Темный, курчавые волосы, правильные черты лица, белые зубы, широкая улыбка. Томми Хёгберг, шведский Казанова.

– Что скажете, шеф? Это он? – спросил Петво и с любопытством кивнул на фотографию в руке Юханссона.

– Сомнительно. – Юханссон покачал головой. – Слишком мягкий, туповат немного, судя по взгляду. Но скоро узнаем, – добавил он и пожал плечами.

– Если это окажется он, я с удовольствием поеду и заберу его, – сказал Патрик Окессон, и в его глазах появилось выражение, не сулившее Томми Хёгбергу ничего хорошего.

– Срок давности истек, – напомнил Юханссон.

– Само собой, у него не один грех на душе, – сказал Петво. – Такие обычно не останавливаются. Нам надо что-то придумать. Тебе достаточно поднять трубку, и я поеду и заберу его. Вырву ему руки и ноги, если только он откроет пасть.

«Ничего себе, – подумал Юханссон. – От кого я слышал подобное раньше?»

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – спросил он.

– А Херман ничего не говорил?

– Нет, – ответил Юханссон. – Но я с удовольствием послушаю тебя.

– Наша младшая девочка Ловисса ходила в тот чертов детский садик в Туллинге. Мы жили там четыре года назад. Ты же наверняка читал в газетах. Об этом много было в средствах массовой информации, хотя господа из социальной службы пытались всем заткнуть рот.

– Ничего не могу вспомнить. Рассказывай.

«У меня явно как ластиком прошлись в голове».

– Они взяли в штат парня-практиканта, который якобы учился на воспитателя. Он проработал там пару месяцев, когда они поняли, что он имеет привычку…

Патрик Окессон замолчал, сглотнул слюну, наклонился вперед на своем стуле, и его висевшие между колен руки сжались в кулаки.

– Приставать к детям, – продолжил за него Юханссон.

– Показывать им свое хозяйство, просить трогать его, в то время как сам трогал их. И это в детском саду. Пользовался случаем, когда требовалось помогать им в туалете, и ни одна воспитательница и догадаться не могла, чем эта сволочь занимается. До тех пор, пока заведующая не застала его со спущенными штанами. Это случилось через три месяца, хотя он, наверное, начал с первого дня. Но раньше все были как слепые.

– Твоя дочь пострадала? – спросил Юханссон.

– Нет, – ответил Петво. – Этого типа интересовали исключительно маленькие мальчики. К счастью для Ловиссы.

– Все равно хорошего мало, – буркнул Юханссон.

– Да, хорошего мало водить четырехлетнюю девочку на обследование к гинекологу. Не говоря уже о многих часах, проведенных ею в разговорах с массой психологов, которые только кивали своей пустой головой.

– Скоро все выяснится, – пообещал Юханссон. – И если это он, само собой, мы что-нибудь придумаем.

– А если и не придумаем, ему в любом случае не поздоровится, – сказал Патрик Окессон. – Я, пожалуй, откажусь от кофе. Надеюсь, шеф извинит меня, – добавил он и поднялся.

– Конечно. Береги себя. И ради бога, постарайся не наделать глупостей.

– Обещаю, шеф, – сказал Патрик Окессон. – Я обещаю.


Вечером, после ужина с Пией, когда он находился наедине со своими мыслями на диване у себя в кабинете, зазвонил его мобильный.

«Альф, старый боец, подлинный Эйнштейн архивных изысканий, нашел его», – подумал Юханссон.

– Юханссон, – ответил он.

– Херман, – сказал комиссар Херманссон. – Надеюсь, я не разбудил тебя.

– Нет. Ты нашел его?

– Я сожалею, – сообщил Херманссон. – Мне недавно звонили из ГКЛ. Томми Хёгберг не имеет отношения к убийству Жасмин. И ни к какому другому похожему делу тоже.

– Так, значит… – проворчал Юханссон и увидел Эрику Бреннстрём перед собой.

– В следующий раз ты точно его возьмешь, – сказал Херманссон.

– Да, – сказал Юханссон. – Само собой, я сделаю это. «Интересно, чего Эрика так боялась?» – подумал он.

Трудолюбивая норландка, руки которой хранили отпечаток тяжелой работы. Две дочери, чья жизнь удалась. Не как для Жасмин, которая была бы одного возраста с ними, если бы осталась в живых, и для нее все наверняка сложилось бы еще лучше. По крайней мере, с материальной точки зрения.

– Обещай, – попросил Херманссон. – Пусть я буду первым, кто узнает.

– Естественно, – заверил его Юханссон. – Мы будем поддерживать контакт.

«Найдя его, я в любом случае ничего не расскажу твоему зятю или тебе», – подумал он, откладывая в сторону свой мобильник, но уже секунду спустя тот зазвонил снова.

– Да, – ответил Юханссон.

«Еще один желающий вырвать кому-то руки и ноги».

– Эверт, твой старший брат, если ты еще его помнишь. Что ему надо? Эверт наверняка повырывал немало рук и ног в свое время.

– Батрачонок прибудет в субботу, – сообщил Эверт. – Впрочем, об этом я уже договорился с Пией, так что тебе не о чем беспокоиться.

– Зачем тогда звонишь?

– Забыл сказать кое о чем. Ну, относительно парня, батрачонка.

– Я слушаю, – продолжил он.

– Он – русский, – сообщил Эверт.

– Русский, – повторил Юханссон. – Он говорит хоть как-то по-шведски?

– Само собой, – ответил Эверт. – Он же прожил здесь уже почти пятнадцать лет.

– Сколько же ему сейчас?

– Он родился в восемьдесят седьмом, приехал в Швецию маленьким ребенком. В десять лет, если не ошибаюсь. До этого находился в детском доме в Санкт-Петербурге.

– Но ты отвечаешь за него?

– Само собой, – сказал Эверт. – Он хороший парень, нисколько не избалованный, в отличие от моих собственных детей.

– Какой он как человек? Ты мог бы описать его?

– Как я, – объяснил Эверт. – Он – хороший.

– У него есть какое-нибудь имя?

«У меня теперь собственный батрачонок, – подумал он. – И всего-то понадобилось, чтобы образовался тромб в голове».

– Максим, Максим Макаров, как хоккеист. Ну ты знаешь. Тот дьявол, который в свое время расправлялся с нашими парнями из «Тре Крунур», как с малыми детьми. Его зовут Максим, или Колобок, кстати.

– Сергей, – поправил Юханссон. – Хоккеиста звали Сергей Макаров.

– Кто знает, может, это его отец, – хохотнул Эверт.

– У тебя все?

– Нет. Еще одно дело. Он привезет с собой твой новый автомобиль. Такой же, как раньше, только с автоматической коробкой.

– Спасибо, – сказал Юханссон. Полностью собственный батрачонок, который вдобавок будет жить в их с Пией доме.

В том самом, который Юханссон еще недавно считал своей крепостью.

«Что, черт возьми, происходит?» – подумал он.

55

Утро пятницы 30 июля 2010 года

– У тебя найдется немного времени? – спросила Матильда. – Есть одно дело, с которым, мне кажется, мы могли бы разобраться, прежде чем поедем на лечебную физкультуру.

– Конечно. – Юханссон отложил в сторону утреннюю газету.

«Очень кстати», – подумал он, поскольку при любой попытке читать у него все равно сразу начинала болеть голова.

– Дело касается Йозефа Саймона, ты еще спрашивал, не могу ли я проверить его по Интернету, – напомнила Матильда.

– Ты что-нибудь нашла?

– Массу, – сообщила Матильда. – Там чего только нет.

– Попытайся изложить вкратце, – попросил Юханссон.

– Родился в пятьдесят первом в Тегеране. Перебрался в Швецию в качестве политического беженца в семьдесят девятом вместе с женой и маленькой дочерью. Тогда его звали Йозеф Эрмеган. Имел высшее медицинское образование. Работал исследователем и врачом в Каролинском институте в Сольне. Шведский гражданин с восемьдесят пятого. Развелся в том же самом году. Через год поменял имя на Йозефа Саймона. Оставил Швецию в девяностом и переехал в США. Получил грин-карту еще до того, как сошел с самолета. Стал американским гражданином уже в девяносто пятом, что, пожалуй, необычно быстро. Особенно после 11 сентября, хотя в его случае все было раньше, конечно. Но это ты, наверное, уже знал?

– Да, – подтвердил Юханссон. – Меня интересует, как его жизнь сложилась потом.

«Можно думать о ней что угодно, но она, черт побери, далеко не глупа, несмотря на ее внешний вид».

– Относительно него следует выделить три момента, – начала Матильда. – Во-первых, он, похоже, невероятно богат. Просто невероятно. Играет огромную роль в фармацевтической промышленности. В его владении и под его контролем находится масса предприятий по производству лекарств, а также несколько ИТ-фирм, действующих в рамках той же отрасли. Совсем недавно он продал одну такую, разработавшую новое программное обеспечение, позволяющее оставить в живых множество подопытных животных, на которых они проводят свои эксперименты. Мышей, крыс, кроликов, шимпанзе, кошек и собак. Ты вообще представляешь, как много такой живности фармацевтические и косметические компании умерщвляют каждый год?

– Нет, – ответил Юханссон. – И сколько же?

– Несколько сотен миллионов, согласно их собственным данным, и свыше миллиарда, если верить другим независимым источникам. Проданная им сейчас фирма придумала программу-имитатор, позволяющую сохранить жизнь почти двадцати процентам из них. Не потому, что кролики милые существа или по какой-то похожей причине, просто приходится много тратить, прежде чем человек доведет до конца эксперимент с длинноухим созданием и сможет отправить его в мусорный бак.

– И сколько он выручил от данной сделки? – поинтересовался Юханссон.

– Одну целую и семь десятых миллиарда долларов. Почти тринадцать миллиардов шведских крон. А создавая ее семь лет назад, он вложил лишь несколько миллионов. Долларов, разумеется.

– Другими словами, он заработал кое-какие денежки, – констатировал Юханссон.

– Да, шеф. Он заработал их целую кучу. И он находится в списке уже много лет.

– В каком еще списке?

– Пятиста самых богатых людей мира.

– И сколько он имеет?

– В прошлом году его личное состояние оценивалось между двенадцатью и пятнадцатью миллиардами. Долларов, конечно.

«Эверту до него как до луны, – подумал Юханссон. – Поменяй он их на шведскую валюту и монеты по двадцать крон, даже Дядюшка Скрудж лопнул бы от зависти, пока купался в них».

– Что еще? – спросил Юханссон.

– Он, похоже, ведет некий крестовый поход против педофилов.

– И как он осуществляет его? Я полагаю, не бегает же кругом и не рубит их мечом?

– Борется почти всеми возможными способами, – сказала Матильда. – Он основал фонд. И сделал это уже в 1995 году, под названием Yasmine’s Memorial Foundation. Он и его предприятия вложили туда сотни миллионов долларов с момента его учреждения.

«Необлагаемых налогами, – подумал Юханссон. – Необлагаемых налогами для самого Саймона и его предприятий. Хотя какая, собственно, разница, если это также хорошо для бизнеса в стране, где он живет, и наверняка еще лучше в той отрасли, где он трудится. Какая, собственно, разница. Ведь Йозеф Саймон уже двадцать пять лет живет один на один с огнем, постоянно горящим в его сердце, и сегодня у него хватает средств подпитывать его как только ему заблагорассудится».

– Неправильное вложение денег для такого, как он, – сказал Юханссон. – Но чем они конкретно занимаются в фонде?

– Все сводится главным образом к проведению различных кампаний, – объяснила Матильда. – Они размещают публикации против педофилов и мучителей детей практически повсюду. На телевидении, радио, в газетах, в Интернете, даже на обложках обычных книг. Это настоящая политическая кампания.

– И как у них идут дела? – спросил Юханссон.

– В общем хорошо, – сказала Матильда. – В США сегодня все, осужденные за сексуальные преступления против детей, обязаны сообщать в полицию свой адрес, как только они переезжают. А также где они работают, свой номер телефона, регистрационный номер автомобиля, с кем они живут, всех других, кто обитает по соседству, и еще многое другое. Такой порядок существует почти во всех Штатах. И все это продолжается, если ты уже отбыл свое наказание и вышел из тюрьмы. И пусть даже тебе было всего пятнадцать, когда тебя осудили, а причиной стала связь с четырнадцатилетней девицей, и все благодаря стараниям ее чокнутого отца. Но это только одна сторона медали.

– А есть и другая?

– Местная полиция имеет право решать, где ты можешь находиться и с кем встречаться. Ты не должен появляться вблизи детских садов, школ, бассейнов, спортивных сооружений, куда имеют доступ дети и подростки. И других мест, где у тебя, как считается, может возникнуть соблазн. Достаточно два раза проехать мимо школы за один вечер, и тебя могут препроводить в тюрьму. Точно так скоро будет и у нас дома. Хотя пока все ограничивается только дебатами в Интернете и в вечерних газетах.

– Так что там третье? – спросил Юханссон.

– Он ненавидит Швецию, – сообщила Матильда. – Не существует ни одного интервью с ним, где он не поливал бы нас грязью. Как ты наверняка понимаешь, они почти всегда касаются совсем других вещей, его бизнеса по большей части. Но подобное не играет никакой роли. Он всегда находит возможность лишний раз бросить камень в свою бывшую родину.

– Что-нибудь еще? – поинтересовался Юханссон.

– У меня есть по меньшей мере двадцать страниц для тебя, – сообщила Матильда.

– Я познакомлюсь с ними с большим интересом.

«Как только хоть на время избавлюсь от моей головной боли».

– Он ужасно красив, – добавила Матильда.

– Вот как, – проворчал Юханссон.

– Настоящий мачо. Ему же шестьдесят, а он выглядит на пятьдесят, не более. Телосложением напоминает твоего лучшего друга. Только глаза другие.

– Другие глаза? – удивился Юханссон.

– Не как у волка, – пояснила Матильда и улыбнулась. – Он из тех, кто много выстрадал, – продолжила она. – Не тот, кому все далось легко. Женщинам нравится именно это. Мужчины, которых судьба не щадила, но они удержались в седле. Их ведь почти невозможно сломить.

– И что? – поинтересовался Юханссон, которому самому уже исполнилось шестьдесят семь и который никогда не выглядел особенно хорошо, хотя точно лучше, чем в последний месяц. – Какой вывод?

– Мне двадцать три, – ответила Матильда. – Но если бы Йозеф Саймон только предложил и если он действительно такой, как на фотографиях, и такой, как о нем пишут, и даже пусть у него не было бы ни гроша за душой… О-ля-ля!

– О чем ты? Что за о-ля-ля?

– Я сразу распласталась бы перед ним. На спине или как он только пожелал бы.

– Вот как, – буркнул Юханссон.

– Да, – подтвердила Матильда. – Будь уверен. Кроме того, у меня есть один вопрос, – добавила она и кивнула на картонные коробки, стоявшие на полу около его кровати.

– Я слушаю, – сказал Юханссон, хотя уже знал ответ на ее вопрос.

– Она там в твоих коробках, его маленькая дочка, Жасмин? Верно?

– Да, – подтвердил Юханссон. – Это его дочь, Жасмин. Именно она живет сегодня в картонках на полу моего кабинета.

«И единственное, что мне пока удалось, – так это вернуть ей ее заколку».

– Удачи тебе, – сказала Матильда. – Надеюсь, ты доберешься до сделавшего это. И скажешь мне, когда будешь знать, кто он, – добавила она.

– Зачем? – спросил Юханссон.

– Я готова выцарапать ему глаза, – сказала Матильда. – Вцепиться когтями и вырвать их. Все просто: раз – и нет.

56

Вторая половина пятницы 30 июля 2010 года

Пока они возвращались в автомобиле с лечебной физкультуры, Юханссон сначала молчал, размышляя о том, по чьей вине это происходит. Из-за кого приличные, вполне нормальные и даже крайне порядочные люди постоянно рвались самым ужасным способом лишить жизни человека, с которым даже никогда не встречались.

«Если бы мне самому пришлось вести расследование, когда все случилось, этот отморозок не позднее чем через месяц сидел бы в тюрьме, и пусть время нельзя повернуть вспять, но в таком случае мы избежали бы всего другого, – подумал Юханссон. – Убийцу Жасмин забыли бы, точно как Йона Ингвара Лёвгрена, Ульфа Олссона и Андерса Эклунда. Все, за исключением тех, кто стоял совсем близко к их жертвам, тех, кого таким, как Лёвгрен, Олссон и Эклунд, не удалось убить самым наипростейшим способом. Тех, кто получил шанс выжить, но страдал до конца жизни. В отличие от других, кому дистанция позволила забыть обо всем и идти дальше. Но вести это расследование выпало Бекстрёму, и, естественно, все закончилось, как происходило всегда, когда он брался за дело».

Впрочем, это вина не только Бекстрёма, подумал он. Возможно, также и его начальника, посчитавшего, что Бекстрём способен руководить расследованием, даже не имея понятия, как проводится обычный допрос, и еще меньше разбираясь в том, как добиться хоть какого-то реального результата. Или его лучшего друга книгоиздателя, которого ограбили и прилично отметелили, поскольку он пригласил к себе не того человека и в результате лишился бумажника и старого вечернего платья Риты Хейворт. А в довершение всего ему достался Эверт Бекстрём в качестве вершителя правосудия.

Возможно, даже и Бекстрёма особо не в чем винить. А спросить ему, пожалуй, прежде всего следовало с самого себя, поскольку он не сумел оградить от таких субъектов, как Эверт Бекстрём, полицейский корпус, практически свою семью. Ту самую организацию, в высшем руководстве которой он сам просидел в течение последних двадцати лет службы.

– Я сейчас размышляю над одним делом, – сказал Юханссон и кивнул своему водителю Матильде.

– Я слушаю, шеф, – ответила она.

– Относительно твоих слов, – продолжил Юханссон. – Что ты вырвала бы глаза тому, кто убил Жасмин. Ты действительно поступила бы так?

– Будь это моя дочь? – уточнила Матильда. – И если бы такие, как ты, позволили ему выйти сухим из воды?

– Да, – сказал Юханссон.

– Я сделала бы это, – подтвердила Матильда.

– Я тебя услышал, – буркнул Юханссон.

– Я понимаю, почему ты спрашиваешь.

– И почему же? – поинтересовался Юханссон.

– Просто, мне кажется, ты найдешь его, – ответила Матильда. – Я почти на сто процентов уверена в этом. А тогда, по твоему мнению, есть опасность, что я узнаю, о ком идет речь, и попытаюсь получить, например, сто миллионов, намекнув ее отцу о том, как его зовут и где он живет.

– А ты поступила бы так?

«Здесь ты наверняка не одинока», – подумал он.

– Нет, – ответила Матильда. – Всему есть границы. Если бы дело касалось моей дочери, конечно, порвала бы его на куски. Но это совсем другое дело, нет.

– И почему? – поинтересовался Юханссон.

– Всему есть границы, – повторила Матильда. – Ты же должен это знать.

– Я знаю, – сказал Юханссон.

«Границы, которые ты никогда не сможешь переступить, поскольку в противном случае сам станешь хуже тех людей, которые столь ужасны, что ты даже не в состоянии отнять у них жизнь».

– Пусть он просто получит пожизненное, позаботься об этом, – сказала Матильда. – Тогда все будет нормально, и тебе не придется беспокоиться за таких, как я.


Приехав домой, Юханссон сразу же позвонил старому другу своего брата Эверта. С ним они обычно охотились вместе. Известному журналисту, специализирующемуся в области экономики. Он уже сорок лет внимательно следил за всеми важными событиями в мире бизнеса, знал почти всех, причастных к той сфере человеческой деятельности, и не боялся кольнуть кого-то при необходимости.

– Я звоню, чтобы задать один вопрос, – сказал Юханссон. – Надеюсь, не помешал тебе?

– Рад слышать тебя, Ларс. Ты никогда не мешаешь. Как у тебя дела?

– Лучше некуда, – солгал Юханссон.

– Тогда, как обычно, увидимся на охоте на лосей, – сказал его добрый друг.

– Я тоже на это надеюсь, – буркнул Юханссон. – Как я уже намекнул, меня интересует одно дело.

– Спрашивай, ради бога.

– Йозеф Саймон… Ты знаешь его?

– Да, и даже, как мне кажется, получше многих. Еще с той поры, когда он жил в Швеции. Я делал репортаж о нем уже в начале восьмидесятых. Он и его дядя, тогда профессор Каролинского института, помимо основной деятельности имели частное предприятие. Они занимались исследованием анализов крови, мочи, кала и всего прочего, что муниципальные власти отправляли к ним. Это было лет тридцать назад.

– И как у них шли дела?

– Просто блестяще, – ответил его товарищ по охоте. – Отсюда мой интерес, и как результат – репортаж. Обычная колбаса может цениться на вес золота, да будет тебе известно, если кто-то вобьет себе в голову, что в ней есть бактерии, которые находиться там не должны. Или всякое другое, из той же оперы, или чего-то там слишком много, или слишком мало…

– И как бы ты описал этого Саймона? – спросил Юханссон. – В двух словах, – добавил он.

– В двух словах скажу так. Если есть в нашем мире какой-то человек, кого я не пожелал себе в качестве врага, причем я говорю не о бизнесе, а о чувствах и человеческих отношениях, то это именно Йозеф Саймон. Ни в коем случае.

– Что случилось бы тогда?

– Он наверняка убил бы меня, – ответил его товарищ по охоте. – Я исхожу из того, что тебе известно о трагедии с его маленькой дочерью Жасмин.

– Да, само собой. Но подожди, по-твоему, ему могло бы прийти в голову отправить на тот свет даже такого, как я?

– Если бы ты был шефом и СЭПО, и Государственной криминальной полиции?

– Да, – подтвердил Юханссон.

– Если бы оказалось, что ты замешан в убийстве его дочери, он, естественно, сделал бы это. Будь ты даже президентом США, он, по крайней мере, предпринял бы серьезную попытку. Йозеф – человек с неограниченными ресурсами, и, смею тебя заверить, тот или иной американский педофил на собственной шкуре испытал это. Пусть они никогда не читали и не слышали о Жасмин.

– Вот как, – вставил Юханссон.

– Я недавно прогулялся по Интернету, – продолжил журналист. – По времени это совпало с тем, когда истек срок давности по делу Жасмин, в связи с упразднением срока давности для убийств. Не знаю, читал ли ты полемическую статью в «Свенска дагбладет», но убийство Улофа Пальме сравнили с убийством Жасмин. В том плане, что для расследования Пальме срока давности не существует, в то время как в случае убийства маленькой девочки Жасмин он закончился, и все из-за каких-то трех недель, не хвативших до вступления нового закона в силу. Несмотря на железное доказательство в виде ДНК преступника, способное стопроцентно уличить его, сколько бы лет ни прошло. Я имею в виду, что если и есть какие-то преступления, которые никогда не оставляют равнодушными людей, то это убийства детей на сексуальной почве. Мы ведь все родители.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал Юханссон. – Это же кошмарный сон для любого отца или матери.

– Я нашел кое-какие интересные факты. Тебе известно, например, как много убийств педофилов произошло в США в прошлом году?

– Нет, – сказал Юханссон.

– По меньшей мере триста, – сообщил его товарищ по охоте. – По данным ФБР, если тебе интересно, а они вряд ли взяты из воздуха. Такие преступления даже получили собственное название в Штатах, их называют Pedofile-Victim-related-Murders[7]. Свыше трехсот за последний год. И знаешь, сколько из них раскрыты и убийцы предстали перед судом?

– Нет, – ответил Юханссон.

– Три, – сообщил его добрый друг. – В одном случае преступника признали невиновным по причине незаконного обыска. Какого-то бедного фермера из южных штатов, и присяжные были из той же местности. Догадайся, кстати, кто нанял дорогущего адвоката для этого господина? Конечно же фонд, который Йозеф основал в память о своей дочери.

– А второй? – спросил он. – Что случилось с ним?

– Там все гораздо проще, – поведал его добрый друг. – Он сам оказался жертвой, поэтому получил условный приговор и остался на свободе. Он отрезал у преступника член и засунул ему в рот. Это случилось в Нью-Йорке, кстати, а там человек все-таки относительно защищен в правовом плане.

– Третий случай тогда?

– Это дело закончилось принудительным психиатрическим лечением. Но приговор уже обжалован и должен находиться на рассмотрении в высшей инстанции. Осужденный пока выпущен под залог.

– Но не сам же Йозеф бегает по улицам и восстанавливает справедливость?

– А зачем, боже праведный, он должен это делать, – сказал его добрый друг. – Он же отдает миллиард в год, я говорю о шведских кронах, тем, кто с удовольствием занимается подобным бесплатно. И всегда готов заплатить, лишь бы получить имя и адрес. И часто даже речь идет о людях, которые сами не подвергались домогательствам.

– Вот, значит, как, – сказал Юханссон.

– Кроме того, время на его стороне. Шведские демократы вытащили этот вопрос на передний план перед осенними выборами. О том, что нам необходимо такое же законодательство, как и в США, когда все данные о людях, осужденных за сексуальные преступления, и педофилах находятся в открытом доступе и каждый может познакомиться с ними. В Польше такой порядок действует уже с прошлого года. В десятке других стран, членов ЕС, в Дании в том числе, готовят похожее законодательство.

– Я услышал тебя.

«И что мне сейчас делать с этим?» – подумал он.

– Извини меня за любопытство, – сказал его добрый друг. – Мне трудно поверить, что ты имеешь хоть какое-то отношение к убийству его дочери, но все-таки немного любопытно. Неужели дело обстоит столь плохо, что ты и твои коллеги решили тайком выяснить, кто это сделал? Изнасиловал и убил малышку Жасмин?

– Нет, – ответил Юханссон. – Просто ее дело случайно попалось мне на глаза, в связи с истечением по нему срока давности.

– Приятно слышать, – сказал его товарищ по охоте. – Приятно слышать, – повторил он. – Ведь Йозеф отдал бы правую руку, лишь бы узнать это. Ты смог бы стать таким же богатым, как твой старший брат, просто сообщив ему имя убийцы. А не получив его, он бы взыскал с лихвой, будучи убежден, что ты утаиваешь информацию.

– Бог с ним, – буркнул Юханссон. – Мы увидимся на охоте.

«Чертовы придурки, – подумал он, закончив разговор. – Они готовы порвать любого из-за всякой ерунды. Ничего себе, убить президента США. Кем они себя возомнили? Неужели, по их мнению, они могут осуществлять любую свою прихоть по той простой причине, что им случайно повезло раздобыть немного деньжат? И какая чертовщина происходит у меня в голове? Почему я так возмущаюсь по этому поводу?»

57

Вечер пятницы 30 июля 2010 года

Вечером он поговорил с Пией. Задал ей прямой вопрос. Из серии мужчины к женщине, мужа к жене, которая младше его на двадцать лет, если кому-то угодно.

– Я размышляю над одним делом, – сказал Юханссон. – Постоянно.

– Тогда ты попал по адресу, – ответила Пия и улыбнулась.

– Как много взрослых мужчин, по-твоему, смогли бы вступить в половую связь с ребенком? Я говорю об обычных, нормальных мужиках вроде меня, или Эверта, или твоего отца, или твоих братьев, да по большому счету о ком угодно.

– Никто, – сказала Пия и покачала головой. – Если, конечно, мы говорим о нормальных людях. Ни один нормальный мужчина, или человек, не будет заниматься сексом с ребенком.

– Я верю тебе, – поддержал Юханссон. – А если взять не только таких, как я. А всех мужчин вообще?

– Какой-то процент, пожалуй, есть, – ответила Пия. – Один из ста, один из пятидесяти, один из сорока, наверное, даже. Если, конечно, мы говорим о детях. А не о двенадцатилетних подростках, о девицах, у которых уже появилась грудь и волосы между ног. Хотя их вообще-то довольно легко сбрить при желании.

– Многие тогда? – спросил Юханссон.

– Слишком многие, – уверила его Пия. – Войди в Интернет и проверь сам, если не веришь мне. На таких сайтах наверняка десятки миллионов посетителей в неделю. Посетителей, а не посещений, поскольку в этом случае речь идет о сотнях миллионов.

– Я это уже сделал, – сообщил Юханссон.

– Тогда позволь задать один вопрос. Эти коробки… – Пия кивнула на картонки, стоявшие на полу его кабинета.

– Да, – сказал Юханссон. – Что тебя интересует?

– Они содержат материалы расследования убийства малышки Жасмин Эрмеган? Не так ли?

– Да, – подтвердил Юханссон. – Откуда ты знаешь, кстати?

– Я, естественно, заглянула в них. За кого ты меня принимаешь?

– Ага, – сказал Юханссон. – Вот как.

– Просто не хочу, чтобы это стоило тебе жизни.

– О чем ты?

– Ты найдешь его, – сказала Пия. – Я полностью уверена в таком результате. Только, пожалуйста, не ценой нового инсульта или инфаркта.

– Ты не должна об этом беспокоиться.

– И что ты сделаешь, когда найдешь его? – поинтересовалась Пия. – Ведь ты не сможешь даже пальцем его тронуть, поскольку уже поздно, согласно какому-то настолько идиотскому закону, что только юристы способны до конца понять всю его ущербность. Настолько безгранично глупому, что любой думающий и знающий человек лишь качает головой.

– Я совсем ничего не собираюсь делать, – заверил Юханссон.

«Когда я найду его, будет уже слишком поздно, – подумал он. – Когда я найду его, другие сделают все за меня».

58

Утро субботы 31 июля 2010 года

– Ларс! – крикнула Пия. – Звонят в дверь. Ты не сможешь пойти и открыть?

– Почему я?! – крикнул Ларс с дивана, где лежал со своей утренней газетой и в виде исключения без головной боли.

– Я в туалете, – объяснила Пия.

«Я и представить не мог, что директорша банка ходит в сортир», – подумал Юханссон.

Потом он не без труда поднялся, взял свою палку с резиновым наконечником, дохромал до двери и открыл. Даже не посмотрев в глазок, поскольку это, пожалуй, не имело значения при его сегодняшнем самочувствии. В худшем случае он ведь мог ударить своей тростью несколько раз.

– Меня зовут Макс, – сказал Максим Макаров. – Меня прислал твой брат Эверт.

«Новый Маленький Эверт, – подумал Юханссон. – Где, черт возьми, Эверт нашел его? Я и представить не мог, что такие еще существуют».

– Входи, Макс, – сказал Юханссон. – Чувствуй себя как дома.

«Твой личный Маленький Эверт, – подумал он. – Через шестьдесят лет у тебя появился собственный Маленький Эверт, который, кроме того, будет жить дома у тебя и твоей супруги».

– Заходи, Макс, заходи, – повторил Юханссон, внезапно испытав необъяснимое возбуждение.

* * *

Пия, похоже, с неподдельным восторгом отнеслась к их новому жильцу. На обед она приготовила котлеты. Юханссону пришлось есть одну свою только с салатом, в то время как Максим умял гору жареной картошки к своим трем, щедро украсив все сверху приличными кусками самодельного чесночного масла Пии. Юханссон получил два бокала красного вина. Отмеренные с точностью до сантилитра[8], и жена стояла спиной к нему, когда наполняла их. При мысли обо всем прочем, чем одаривали соседа по столу, это выглядело скромной компенсацией. Два бокала красного вина и один минералки, в то время как Макс влил в себя по меньшей мере литр свежевыжатого апельсинового сока.

«Да он просто обожрет меня», – подумал Юханссон.

– Тебе понравилась еда? – спросил он с невинной миной.

– Супер, – ответил Макс и кивнул Пии: – Спасибо. Все было невероятно вкусно.

– Скажи, если хочешь добавки, – сказал Юханссон.

– Спасибо, – поблагодарил Макс, – но…

– Еще будет десерт, – вмешалась Пия и одарила мужа настороженным взглядом. – Я приготовила для нас фруктовый салат.


После обеда Юханссон расположился на диване в своем кабинете, в то время как Макс помогал его жене убрать остатки трапезы.

«У него не только хороший аппетит, он явно весельчак, – решил Юханссон, во второй раз услышав громкий смех Пии в кухне. – И вдобавок двигается неслышно, – подумал он, когда неожиданно увидел Макса у себя в дверях. – Маленького роста и с плечами шириной с дверной проем в амбаре отцовской усадьбы. Плюс ходит совершенно беззвучно».

– Извини, что я беспокою, шеф, – сказал Макс. – Но нормально, если я буду называть тебя шефом?

– Да, просто замечательно, – ответил Юханссон. – А как ты называешь моего брата, кстати?

– Эверт, – сообщил Макс и удивленно посмотрел на Юханссона. – Так все делают, – добавил он.

– А как он тебя называет?

– Максом. Или Колобком.

– И как ты хочешь, чтобы я тебя называл?

– Макс будет нормально. Или Колобок. Как шефу больше нравится.

– Какой у тебя рост? – поинтересовался Юханссон.

– Метр семьдесят четыре.

– А вес?

– Где-то сотня, сто пять примерно. Все зависит от того, как много я тренируюсь.

– Ты, вероятно, сильный, – сказал Юханссон.

– Да, – ответил Макс. – Я в любом случае не встречал никого сильнее.

При этом на его лице проявилось явное удивление.

– Я спрашиваю по той простой причине, что на днях у меня закружилась голова, и я оказался здесь, на полу, и мне пришлось попотеть, прежде чем я сумел забраться на диван. Сам я вешу сто двадцать кило.

«Чуть больше ста двадцати», – подумал он.

– Никаких проблем, – заверил его Макс. – Сто двадцать – никаких проблем. Но я подумал, что мы для начала должны поменять трость, – добавил он и кивнул в сторону палки Юханссона с резиновым наконечником. – Равновесие будет плохое, когда шефу придется держать ее в больной руке.

– Вот как, – буркнул Юханссон.

– Если шеф встанет, я покажу, – сказал Макс.


Юханссон сделал, как ему сказали. А Макс тем временем выудил из кармана рулетку и измерил расстояние от его правой подмышки до пола.

– Костыль хорошо подойдет, – сообщил Макс. Он сунул рулетку обратно и кивнул в знак подтверждения своих слов.

– Проблема в том, что мне трудно держать его, – сказал Юханссон и показал своей обессиленной правой рукой. – Костыли, которые мне дали в больнице, слишком короткие, я не могу их держать.

– Это решаемо. Поверь мне, я разберусь с этим. Кстати, я пригнал новый автомобиль шефа. Если нет возражений, мы могли бы прокатиться.


Та же модель, как и прежний автомобиль, тот, который его брат практически подарил его лучшему другу, но в этом была автоматическая коробка и куча электронных приспособлений, призванных облегчить вождение.

– Шеф может открывать и закрывать дверь с водительской стороны при помощи пульта дистанционного управления, – объяснил Макс и показал. – Сиденье регулируется автоматически, как только шеф сядет. То же самое касается ремня. Он срабатывает автоматически, стоит шефу нажать на кнопку. Вот эту, – продолжил Макс и показал на приборной панели. – Автоматическая коробка. Позволяет ездить при помощи левой руки и правой ноги.

– Замечательно, – одобрил Юханссон.

«И к тому же автомобиль черный. Люди вроде меня в свои лучшие дни ездили на черных автомобилях».


Когда Юханссон скользил вниз по улице, не держа в голове никакой особой цели, давление у него в груди спало. Ему также стало легче дышаться, и опять же в первый раз после почти месячного перерыва он снова сидел за рулем.

«Еще один крошечный шаг к нормальной жизни», – подумал Юханссон. И те два бокала красного вина, которые он выпил за обедом, абсолютно не волновали его.

59

Воскресенье 1 августа 2010 года

Войдя на кухню в воскресенье утром, Юханссон увидел там жену, укладывавшую дорожную корзинку.

– Что происходит? – поинтересовался он.

– Мы едем в деревню, – сообщила Пия. – Наш дом пустует уже почти месяц, а мне нужно сделать там массу всего.

– Кто мы? – спросил Юханссон. – Кто поедет туда, я имею в виду?

– Ты, я и Макс.

– Только я не смогу убираться, – сказал Юханссон. – Я чувствую себя не настолько хорошо, как ты понимаешь.

– А ты никогда и не участвовал в уборке, – напомнила Пия. – Поэтому не беспокойся.

«О чем это она? – подумал Юханссон. – Конечно же я прибирался».

Когда он сел за руль, Макс и Пия переглянулись, но ни один из них ничего не сказал. Юханссон тоже не произнес ни слова и, как только они выехали на автостраду в сторону Норртелье, съехал на пустую автобусную остановку и затормозил.

– Пусть кто-нибудь другой ведет машину, – сказал он, не вдаваясь в причину. – А я сяду сзади. Там мне будет удобнее.

Он поменялся местами с Пией и, очевидно, задремал, поскольку, когда открыл глаза, они уже стояли на гравиевой площадке перед их летним домиком на полуострове Родмансё.

– Вот мы и приехали, – сказала Пия. – Как у тебя дела? Она улыбнулась ему, чтобы спрятать беспокойство в глазах.

– Все нормально, – уверил ее Юханссон.

«Никакой головной боли больше, – подумал он. – Второй день без нее и новый рекорд». Давление в груди тоже уменьшилось. Хотя он чувствовал себя уставшим, даже больше, чем до того, как заснул. Уставшим и подавленным по причине, которую сам не понимал.

– Я чувствую себя хорошо. Лучше, чем в последнее время, – добавил он. – Собирался искупаться.


Никто из них не возразил и в этот раз. Даже когда он, хромая, вышел на причал и, призвав на помощь всю силу ног, прыгнул головой вниз, крепко держа перед собой левой рукой больную правую руку, чтобы не повредить ее при ударе о воду. Потом он медленно опускался в направлении дна. Подавив внезапное желание сделать глубокий выдох и разжать захват, задержал дыхание как можно дольше, а потом за счет сильного толчка ногами поднялся на поверхность.

«Сейчас легче, – подумал он, наполнив легкие воздухом. – Определенно легче».


Затем они пообедали. Макс сам предложил убрать со стола, и ни Пия, ни Ларс Мартин не стали возражать. Пия легла в шезлонг с газетой. А Юханссон расположился на стуле рядом с ней и погрузился в чтение бумаг, которые Петво, инспектор Патрик Окессон из отдела пикетов полиции Стокгольма, принес с собой, когда приходил в последний раз и мимоходом рассказал о том, что произошло с его дочерью в детском саду. Вернее, какой участи она избежала.

Сверху в стопке лежал новый и расширенный анализ ДНК, сделанный в начале года, когда группа по расследованию нераскрытых преступлений решила в последний раз попытать счастья с делом Жасмин, прежде чем по нему истечет срок давности. Он пришел по электронной почте в тот самый день, когда еще один неизвестный преступник (хотя он вполне мог быть и не один) убил слишком усердного прокурора в Худдинге. Выстрелом в голову, как только тот вышел утром из подъезда на прогулку с собакой. Лишив двух маленьких детей отца и, возможно, решив проблему для его жены. Она ведь уже год хотела развестись с ним, поскольку он слишком много работал и чересчур мало времени уделял ей и малышам.

Потом высшее полицейское руководство перегруппировало свои силы. Глава полиции Стокгольма собрала пресс-конференцию, которая транслировалась по радио и телевидению и не осталась без внимания других средств массовой информации.

– Это не просто возмутительное убийство толкового и добросовестного прокурора и отца двух маленьких детей, – бушевала она. – А также атака на все правовое общество, спланированная и осуществленная организованной преступностью. И для ее раскрытия будут задействованы все возможные ресурсы.

И когда она говорила это, у нее даже мысли не возникло о девятилетней девочке, изнасилованной, убитой и брошенной в тростнике недалеко от Скоклостерского замка в Упланде двадцать пять лет назад.

Расследование убийства Жасмин, девяти лет, так и осталось «лежать под сукном». Такой приказ комиссар Херманссон получил от своего непосредственного начальника, и через неделю он вынес коробки с материалами из своего кабинета и поставил в складском помещении группы. Тот самый Кьелль Херманссон, который приходился тестем инспектору Патрику Окессону. В том маленьком мире, где они оба жили, и еще меньшем для граждан, работавших в полиции.

Те самые коробки, которые по-прежнему стояли там, когда по делу истек срок давности, и где в течение последних двадцати пяти лет покоилась малышка Жасмин, изнасилованная и убитая, когда ей было всего лишь девять.


А потом в один прекрасный день неожиданно появился бывший шеф Кьелля Херманссона Бу Ярнебринг и попросил позаимствовать их для одного хорошего друга. И тоже не для кого угодно.

– Ларс Мартин хочет взглянуть на это дело, – объяснил Ярнебринг Херманссону.

– Ничего себе, – сказал Херманссон, толком не сумев скрыть удивление. – Почему он не дал о себе знать раньше? – спросил Херманссон. – Сейчас ведь уже поздно что-либо предпринимать.

– Ты же знаешь, Ларс Мартин любит нераскрытые преступления, – ответил Ярнебринг с кривой усмешкой.

– Ну, это я понял, – вздохнул Херманссон.

Пусть с той поры уже минуло десять лет, он прекрасно помнил, какую взбучку тогдашний шеф Государственной криминальной полиции задал ему и его коллегам на национальном симпозиуме для полицейских страны по нераскрытым делам.

– Он просто-напросто заполучил тромб в башку, прежде чем пришел к этой идее, – сказал Ярнебринг и усмехнулся.


О данном разговоре Ларс Мартин Юханссон, естественно, не имел ни малейшего понятия, когда сидел у себя в летнем домике и читал то, к чему в реальности свелась «последняя попытка по делу Жасмин». Полностью бессмысленная, почти судорожная по своей сути. Новое и расширенное исследование ДНК, а конкретно спермы, оставленной преступником на теле и одежде девочки двадцать пять лет назад.

– Что-то интересное? – спросила Пия. Она отложила в сторону газету и посмотрела на мужа, уже второй раз пробурчавшего себе что-то под нос по поводу своего чтива.

– Так себе. Я читаю исследование ДНК, – объяснил Юханссон. – Спермы, обнаруженной по делу Жасмин. И здесь написано, что с вероятностью девяносто процентов она принадлежит человеку скандинавского происхождения, скорее всего, шведу, и даже из Центральной Швеции, и без какой-либо примеси чужого ДНК.

– Это ведь интересно.

– Не для меня, – ответил Юханссон и покачал головой. «Подобное просчитал бы и ребенок, – подумал он. – Я и сам предположил, что именно так обстояло дело, еще задолго до того, как понял, где находится место преступления».

– Вот как, – сказала Пия и улыбнулась. – Сейчас я снова тебя узнаю.

– Ну да, – подтвердил Юханссон, чьи мысли уже устремились в другом направлении: «Он двигается абсолютно беззвучно, этот парень».

– Я помыл холодильник, вынес мусор, пропылесосил и прибрал, – сообщил Макс. – Еще я сделал кофе.

В левой руке он держал продолговатый поднос с тремя стаканами, тремя кофейными чашками, термосом с кофе, бутылкой минеральной воды, кувшином с молоком и чашей с фруктами. Причем держал за самый край, зажав его между большим и остальными пальцами левой руки, словно тот был весом с пушинку.

«Я верю тебе, – подумал Юханссон. – Ты действительно не знаешь никого сильнее себя».


– Я поведу, – предложил Юханссон пару часов спустя, когда они собирались сесть в автомобиль, чтобы вернуться домой.

Ни Макс, ни Пия не произнесли ни слова, только кивнули, даже не переглянулись тайком.

«Последнее лето, – подумал Юханссон, когда выехал на автостраду в направлении Норртелье и Стокгольма. – Последнее лето. Хотя раньше я должен поохотиться на лосей».

Ночью ему приснился сон. О Максиме Макарове, русском иммигранте, приехавшем в Швецию из детского дома в Санкт-Петербурге, когда ему было десять лет, и вполне обоснованно не знавшем никого сильнее себя. И о застенчивом, пока еще безликом педофиле, которого, возможно, он изобличит совсем скоро…

– Просыпайся, шеф, – сказал Макс, осторожно прикоснувшись к плечу Юханссона. – Что мне сделать с ним, шеф? Какие будут пожелания?

Он держал детоубийцу перед лежавшим на боку в своей кровати Юханссоном. На вытянутой руке, без видимого напряжения, зажав между большим и остальными пальцами, словно поднос с кофе. Педофил болтался как тряпка с закрытыми глазами и поникшей головой, и абсолютно неподвижным телом. И не важно, что речь шла о его жизни.

– Дай мне подумать, – сказал Юханссон. – Дай мне подумать.

Затем он проснулся. Сел на кровати. Сердце бешено колотилось у него в груди.

60

Понедельник 2 августа 2010 года

Понедельник, новая неделя, новый день. Еще один из новой жизни Ларса Мартина Юханссона в качестве пациента. Его супруга Пия ушла на работу, пока он еще находился в постели, полусонный, слишком уставший, чтобы разговаривать с ней, когда она наклонилась над ним и провела пальцами по его лбу.

Матильда принесла ему завтрак на подносе и поставила на столик перед диваном в его кабинете. Полезный завтрак из простокваши, фруктов и мюсли, одного вареного яйца и чашки крепкого кофе в качестве уступки прежней жизни. Под утренней газетой он обнаружил конверт с двенадцатью пятисотенными купюрами.

– Надеюсь, она надавала старухе по заднице, – пробормотал Юханссон, подразумевая под старухой мать Матильды, которая нарушила пятую заповедь и обошлась со своей дочерью так, как никогда не пожелала бы, чтобы поступили с ней самой.

– Послушай, Матильда, – сказал Юханссон, когда она пришла забрать поднос. – Ты что-нибудь знаешь об этом? – спросил он и поднял конверт.

– Ни сном ни духом, – ответила девушка и покачала головой. – Проверь, все ли зубы у тебя на месте, – сказала она.

– Зубы на месте?

– Может, это подарок от зубной феи, – объяснила Матильда и улыбнулась. – Спасибо, кстати, – добавила она, закрывая дверь за собой.


Всего два работника – и уже проблемы с персоналом, подумал Ларс Мартин Юханссон, под чьим началом еще недавно находились тысячи полицейских. Когда пришло время отправляться на лечебную физкультуру, он сел на водительское сиденье. Матильда собралась расположиться рядом с ним, но Макс только покачал головой.

– Назад, – сказал он и показал большим пальцем в сторону заднего сиденья.

– С какой стати? – возмутилась Матильда. – Что еще за дискриминация?

– Ты можешь сесть впереди, – сказал Макс и улыбнулся. – Но при одном условии.

– И каком же? – спросила Матильда.

– Если ты дипломированный инструктор по вождению, – ответил Макс и ухмыльнулся.

– Не больше, чем ты, – сказала Матильда.

– Но я сильнее, – ответил Макс и улыбнулся.

– Кончайте ссориться, детишки, – вмешался в их перебранку Юханссон и внезапно почувствовал себя лучше, чем когда-либо за последнее время.

На заднее сиденье села добрая зубная фея, немного кислая, пожалуй, но это скоро должно было пройти, а рядом с ним расположился бывший русский детдомовский мальчишка, никогда не встречавший никого сильнее себя.


У физиотерапевта все прошло ни шатко ни валко. Никаких неожиданных неудач, никаких особых успехов, но в любом случае хорошее настроение Юханссона осталось при нем.

– Сейчас нам надо пообедать, – сказал он. – Позвони в ресторан «Улла Винблад» и узнай, не могут ли они приготовить несколько голубцов со сметанным соусом, молодой картошкой и протертой с сахаром брусникой, – добавил он и через зеркало заднего вида кивнул Матильде.

– Ты абсолютно уверен? – спросила Матильда, закатив глаза к небу.

– Да, – ответил Юханссон.

«Можно что угодно думать об этой девице, но глупой ее точно не назовешь, пусть ее внешность выше всякого понимания», – подумал он.

– Относительно сметанного соуса это, пожалуй, перебор, – заметил Макс и заерзал на сиденье.

– Послушай внимательно, – сказал Юханссон одновременно с тем, как перестроился в другой ряд, не показав поворот, в результате чего ехавшее сзади такси попало в сложную ситуацию и отреагировало и фарами, и клаксоном. – Настоящий шеф может быть только один, и если он говорит сметанный соус, то так и будет.

«Что бы там ни пыталась вбить тебе в голову моя жена».

– Понятно, шеф, – сказал Макс и кивнул.

– Кстати, можешь поставить на место этого дьявола, – добавил Юханссон и кивнул в сторону таксиста, который ехал сбоку от них и активно жестикулировал.

– Понятно, шеф, – повторил Макс, опустил стекло со своей стороны и показал кулак нервному водителю.

– Умный парень, – констатировал Юханссон, увидев, как таксист пристроился позади. Больше никакого мигания фар, звуков клаксона или возмущенных жестов. Точно как в те сорок лет, когда он делил переднее сиденье со своим лучшим другом, они вместе искали всякую шпану, катались вверх и вниз по улицам и правили всем миром. Так хорошо он не чувствовал себя с тех пор, как остановился поболтать с Петво и коллегами из пикета перед лучшим в Швеции колбасным киоском на Карлбергсвеген.


Когда они вернулись домой, Юханссон сразу же лег на диван и немного вздремнул. Проснулся, когда Матильда вошла и посмотрела на него.

– Ты проснулся, – констатировала она.

– Да, – сказал Юханссон.

«Чашечка кофе пришлась бы сейчас очень кстати».

– Тебе письмо, – сообщила Матильда и протянула ему белый конверт.

– Ага, – сказал Юханссон. – От доброй зубной феи?

– Нет, – возразила Матильда. – Но оно на самом деле выглядит немного таинственным.

– Вот как, таинственным… – проворчал Юханссон.

– Почту принесли два часа назад, – сказала Матильда. – Письмо без марки. Без адреса отправителя. На нем только твое имя: Ларсу Юханссону. Наверное, кто-то положил его в почтовый ящик.

– Открой его, – попросил Юханссон и ободряюще махнул больной правой рукой.

– Ужасно таинственное, – сказала Матильда и подняла сложенный пополам лист формата А4.

– Что там написано? – поинтересовался Юханссон.

– Имя, – сообщила Матильда. – Стаффан Леандер. Только имя. Больше ничего. Стаффан Леандер.

– Стаффан Леандер, – повторил Юханссон.

– Посмотри сам. – Матильда передала ему бумагу.

– Как давно ты возила меня на остров Лилла Эссинген? – спросил Юханссон.

– На прошлой неделе, – напомнила Матильда. – В прошлый вторник. Почти неделя прошла.

«Эрика Бреннстрём», – подумал Юханссон. Внезапно он увидел ее перед собой на стуле с прижатыми к коленям руками и настороженным взглядом. Руки, несущие на себе печать тяжелой работы. Эрика, у которой были две дочери одного возраста с Жасмин.

61

Вторая половина понедельника 2 августа 2010 года

Спустя какое-то время у него возникла идея. Довольно заурядная, правда, но что-то ему ведь все равно требовалось сделать. Не без труда он подтащил к дивану коробку со всеми выписками из автомобильного регистра. Извлек те, которые лежали сверху. Полистал их, вернул обратно и достал новую стопку, на сей раз с самого низа.

«Совсем никакого порядка, черт ногу сломит». Юханссон положил их назад. Так случалось всегда, когда возникала нужда копаться в чем-то, над чем коллегам приходилось размышлять двадцать пять лет назад. Не существовало какой-либо описи, способной дать путеводную нить, когда нужда заставила возобновить поиски.

– Макс, – пробормотал Юханссон, взял мобильный и позвонил ему. Кричать он уж точно не собирался. Просить Матильду, наверняка сидевшую наготове за дверью, у него и мысли не возникло.

«Черт знает, чего от нее можно ожидать при такой-то мамаше».

– Ты можешь прийти сюда? – спросил Юханссон, когда Макс ответил.

– Я сижу на кухне, шеф, – сообщил Макс, не сумев скрыть удивления.

– Так поторопись.


«Самое большее двадцать метров, и все равно понадобилось, черт возьми, целых десять секунд, чтобы преодолеть их».

– Чем я могу помочь шефу? – спросил Макс.

– Располагайся, – приказал Юханссон и кивнул на ближайший к дивану, где он лежал, стул.

– Я слушаю, шеф, – сказал Макс после того, как сел.

– Один вопрос для начала. Ты умеешь держать язык за зубами?

– Да. В любом случае не знаю никого, кто делал бы это лучше.

– Ни слова никому, – распорядился Юханссон. – Даже Эверту. Понятно?

– Да, – заверил Макс.

– Хорошо, – продолжил Юханссон. – Здесь в коробке лежит масса выписок из автомобильного регистра. Люди, владевшие красным «гольфом» примерно двадцать пять лет назад. В июне 1985-го. Ты не мог бы посмотреть, нет ли среди владельцев человека по имени Стаффан Леандер, – сказал он и передал Максу бумагу, полученную от Матильды.

– Сколько их там? – спросил Макс.

– Сотни, – ответил Юханссон. – Ого, тысячи, пожалуй. Масса.

«Откуда мне, черт возьми, знать».

– И нет никакого списка?

– Не-а, – сказал Юханссон. – Его куда-то засунули. Примерно двадцать пять лет назад.

– Вот, значит, как, – буркнул Макс. – А я могу взять все к себе в комнату?

– Естественно. – Юханссон кивнул в направлении закрытой двери. – При одном условии. Не…

– Я понимаю, – перебил его Макс и улыбнулся.


Макс вернулся через час с небольшим.

– Как дела? – поинтересовался Юханссон. – Ты что-нибудь нашел?

– Никакого Стаффана Леандера. Никакого другого Леандера тоже.

– Ты абсолютно уверен?

– На сто процентов, – ответил Макс. – Там свыше тысячи семисот зарегистрированных автомобилей, если шефу интересно. «Гольфов» разных моделей, начиная с восемьдесят второго и кончая восемьдесят шестым годом. Просто последние модели появились на рынке уже в июне восемьдесят пятого. Есть масса владельцев по имени Стаффан, но никого по фамилии Леандер. Почти половина автомобилей числились за фирмами, прокатными конторами или в лизинге. Шеф точно уверен, что у Леандера не было такого?

– Да, – ответил Юханссон. – Скорее всего, у него имелась такая машина.

«А в худшем случае ты где-то промахнулся», – подумал он о себе.

62

Вторник 3 августа 2010 года

Утром он получил новый костыль. Доходивший от правой подмышки до пола, с удлиненной ручкой, по форме напоминавшей пистолетную, с упором, охватывавшим его предплечье. Костыль, который он мог без труда держать.

– Ты сам его сделал? – поинтересовался Юханссон.

– Связи, – объяснил Макс. – Я играл в хоккей. Мне тоже пришлось ходить с таким одно время.

– Спасибо, – сказал Юханссон.


Потом ему на мобильный позвонил зять.

– По-моему, я что-то нашел, – сообщил Альф Хульт.

– Вот как, ну, рассказывай, – предложил Юханссон.

– Давай я лучше приду к тебе, все не так просто. Если ты не занят, конечно.

– Я никогда не занят. Если хочешь, могу угостить тебя обедом.

– Увидимся через час. Автобус отправляется через пятнадцать минут, – сказал Альф.

Он жил в Тебю и, если верить его старшему шурину Эверту, не взял такси, даже когда ехал на собственную свадьбу.


Через полчаса Матильда постучала в его дверь.

– Да-а, – сказал Юханссон.

Он лежал на диване и читал посмертное издание «Американских наблюдений» Сэлинджера, вышедшее на английском всего пару недель назад. Согласно приведенной на обложке цитате из литературного приложения «Нью-Йорк таймс»: «Сокрушительный удар по всем тем „измам“, которые не только убили американскую мечту, но также превратили самый заурядный личный невроз в проблему национального масштаба».

«Да, здесь вам точно досталось на орехи, так что вы просто утерлись и ничего не можете возразить», – заключил он.

– Лечебная физкультура, – напомнила Матильда и показала на свои часы.

– К сожалению, ничего не получится. – Юханссон отмахнулся от нее своей книгой. – У меня важный посетитель. Мой зять.

– Он будет обедать? – поинтересовалась Матильда.

– Естественно, – кивнул Юханссон. – И, по-моему, предпочитает рыбу. Достаточно привередлив к тому же. Сходи в Сёдерхалларна и посмотри, может, найдешь свежепойманного лосося.

Матильда кивнула и исчезла, и в то самое мгновение у Юханссона возникла новая идея.

«Или селедку. Запеченная свежая селедка, в сухарях и обмазанная горчицей, с картофельным пюре, капелькой уксуса, холодным чешским пивом…»

– Или свежую селедку! – крикнул Юханссон ей вслед. «Интересно, она услышала?» – прикинул он, когда до него долетел звук закрывавшейся двери.


Альф исключительно обстоятельный человек, подумал Юханссон полчаса спустя. Сначала зять заставил его обменяться рукопожатиями, хотя Юханссон лежал на диване и сам довольствовался бы в качестве приветствия взмахом руки. Потом он поместил стол между ними, тщательно выставил стул, прежде чем сел на него, и достал стопку бумаг из своего потертого коричневого портфеля.

– По твоим словам, ты что-то нашел, – напомнил Юханссон.

«Интересно, он издевается надо мной или пытается набить себе цену, чтобы его счет проскочил как по маслу?»

– Да, – сказал Альф и откашлялся осторожно. – Это соответствует истине. Я нашел неизвестную сводную сестру Юхана Нильссона. Ты знаешь, того, который был женат на Маргарете Сагерлиед, – сообщил он.

– И как ее зовут?

– Ее зовут Вера Нильссон, она родилась 21 октября 1921 года. Умерла 10 марта 1986-го. И если тебя интересует, почему я не обнаружил ее раньше, то причина проста: их родство с Юханом Нильссоном не подтверждается никакими официальными бумагами. Согласно им, имя ее папаши неизвестно. «Отец неизвестен» – это же почти классическая запись в наших шведских документах, – заявил Альф Хульт чуть ли не с восторженным видом.

– Откуда тебе тогда известно, что они родственники? – спросил Юханссон.

«На двадцать шесть лет моложе своего сводного брата».

– Это следует из завещания, которое Юхан Нильссон составил в ноябре 1959 года, – сказал Альф Хульт. – Всего через пару месяцев после кончины его отца. Оптовый торговец Андерс Густав Нильссон умирает 15 сентября того же года. Его сын Юхан составляет новое завещание ровно через два месяца, 15 ноября пятьдесят девятого. Оно было представлено в Стокгольмский суд и зарегистрировано там.

– Вот как, – буркнул Юханссон.

– Поэтому не так трудно догадаться, что Андерс Густав рассказал Юхану о его сестре только на смертном одре.

– Лучше поздно, чем никогда, – заметил Юханссон. – Ты уверен?

– Абсолютно, – подтвердил Хульт. – По завещанию Юхана Нильссона от ноября пятьдесят девятого он передает значительную часть своего состояния, я цитирую, «моей дорогой единокровной сестре Вере Нильссон», конец цитаты.

– Значительную часть, – повторил Юханссон.

– Примерно одну десятую всего состояния, и, согласно сделанным мною расчетам, она соответствует примерно половине того, что сам Юхан Нильссон унаследовал от своего отца Андерса Густава. Андерс Густав, кстати, не оставил никакого завещания после своей смерти. Он был вдовцом, и все перешло к его единственному сыну и наследнику Юхану.

– О какой сумме мы говорим? Как много он завещал своей сестре?

– Примерно триста тысяч крон. В тех деньгах. Немало, значит. Больше пары миллионов за вычетом налогов по сегодняшним меркам, что ведь было прилично в то время. Плюс кое-какое ценное имущество. Помимо прочего одну дорогую картину, Леандера Энгстрёма. Она называется «Странник и охотник», кстати. Написана в 1917 году. Ее последний раз продали на аукционе в 2003-м. Тогда она ушла за три с половиной миллиона. А в завещании оценивалась в пятнадцать тысяч.

– Леандер Энгстрём, – повторил Юханссон.

Еще один Леандер, в качестве имени в этот раз. Умер уже в двадцатые годы. Сам Юханссон имел пейзаж того же автора у себя в гостиной.

– Вера Нильссон – интересная личность, – сказал Альф.

– И чем же она интересна? – спросил Юханссон.

– Помимо всего прочего, она являлась дочерью двоюродной сестры отца Юхана, Андерса Густава.

– Дорог ведь не было в стране в те времена, – проворчал Юханссон и ухмыльнулся.

– Нет, – произнес Альф Хульт с легким покашливанием. – Семейство Нильссон тогда уже пустило корни в Стокгольмском регионе, а это, пожалуй, нечто иное, чем Северная Онгерманландия. Ну, значит, – продолжил он и снова откашлялся, – осенью 1960-го, 5 октября шестидесятого года, Вера Нильссон родила сына. В возрасте тридцати девяти лет, что считалось слишком поздно в те времена. Также от неизвестного отца, то есть история, похоже, повторилась. В июле того же года Юхан Нильссон заранее передал своей сестре наследство, в том объеме, как он завещал ей годом ранее. И, скорее всего, по той простой причине, что в августе 1960-го, следовательно, всего через месяц, он вступил в брак с Маргаретой Сагерлиед и непосредственно перед этим составил новое завещание, которое заменяет написанное в ноябре пятьдесят девятого. Сначала, значит, отделяет сестринскую долю отцовского наследства. Затем составляет другую бумагу, где завещает все состояние и имущество новой супруге. Его сестра вообще не упоминается. Он женится на Маргарете Сагерлиед, а когда умирает двадцать лет спустя, она, таким образом, наследует все после него.

– Ее сын, – спросил Юханссон. – Внебрачный сын Веры Нильссон. Как его имя?

«А я ведь знаю это», – подумал он.

– Стаффан Леандер Нильссон, – ответил Альф Хульт. – Леандер – это его промежуточное имя, а откуда оно взялось, остается только догадываться. Родился 5 октября 1960 года. У меня есть его личный код здесь в бумагах.

– Он жив? – поинтересовался Юханссон.

– Да, жив. Одинок, детей не имеет. Его последний адрес во Фрёсунде в Сольне – бульвар Густава Третьего, номер 20. С момента рождения до 1986 года он проживал в доме сто четыре по Биргер-Ярлсгатан, по тому же адресу, что и его мать Вера. Там между Биргер-Ярлсгатан и Валхаллавеген находится большой квартал кооперативного жилищного предприятия ХСБ, если ты не в курсе. В мае восемьдесят шестого он оставил страну и возвратился только осенью девяносто восьмого. Через двенадцать с половиной лет.

– Значит, он находился за границей. И где же?

– Вероятно, в Таиланде. Хотя точного адреса я пока не нашел. Занимаюсь этим вопросом. Надо отметить также, что на нем висел приличный долг по налогам в размере нескольких сотен тысяч, когда он покидал страну. Включая налог на наследство после матери, помимо прочего. Кстати, срок давности по нему истекал через десять лет. Поэтому у него были все основания оставаться в изгнании, скажем так.

– Насколько ты уверен относительно Таиланда?

– Почти на сто процентов. Он, похоже, является совладельцем какого-то отеля в Паттайе.

«Таиланд, – подумал Ларс Мартин Юханссон. – Пожалуй, это был чистый рай для ему подобных в конце восьмидесятых. И, наверное, он все еще остается таким».

– Давай подведем итог, – предложил Альф. – Его мать умирает 10 марта восемьдесят шестого. Пару месяцев спустя ее сын покидает страну. Прихватив все ее состояние на правах единственного наследника. Никакого завещания она, судя по всему, не писала. Согласно описи имущества покойной речь шла максимум о миллионе, но, если ты спросишь меня, я бы удвоил эту цифру. В Швецию он возвращается через двенадцать с половиной лет.

– Значит, дело обстоит так, – сказал Юханссон и сел на диване. – Стаффан Леандер Нильссон…

– Да, – сказал Хульт и кивнул.

– Я хочу знать о нем все. Абсолютно все.

– Я это организую, – пообещал Альф Хульт.

– Извини, мне надо выйти на минуту, – сказал Юханссон.

– Естественно, – ответил Альф.


Юханссон взял свой новый костыль. Без проблем вышел в коридор и прошел в гостевую комнату, где его собственный Маленький Эверт сидел перед компьютером в наушниках на голове и занимался чем-то подозрительно напоминавшим необычайно кровавую компьютерную игру.

– Шеф. – Макс снял наушники и поднялся.

– Ты мог бы снова заглянуть в коробку, – попросил Юханссон и показал на картонный ящик с данными из авторегистра, который Макс поставил на кровать в своей комнате. – Посмотри, нет ли там некоего Стаффана Нильссона или Стаффана Леандера Нильссона, родившегося 5 октября 1960 года.

– Подожди секунду, – попросил Макс. Он вытянул свою длинную руку и выловил из коробки тонкую, соединенную вместе стопку документов. – Всего секунду. Я собрал здесь всех по имени Стаффан. Их набралось тридцать.

– Разумно, – одобрил Юханссон.

– Вот он, – сказал Макс и достал выписку из регистра. – Стаффан Нильссон, родившийся 5 октября 1960 года. Тогда он проживал по адресу Биргер-Ярлсгатан, 104 здесь, в Стокгольме. Пятого июня восемьдесят пятого его зарегистрировали как владельца нового «гольфа» модели восемьдесят шестого года. Красного цвета. Купленного непосредственно от генерального агента «Фольксвагена».

– Вот как, – сказал Юханссон, забирая бумагу.


«Теперь ты попался, – думает бывший шеф Государственной криминальной полиции Ларс Мартин Юханссон, который давно перестал верить в случайные совпадения. – Один раз – считай ничего, два – уже слишком много. Теперь я возьму тебя».

Юханссон напоминает себе о необходимости сохранять спокойствие, и пусть все оказалось точно так, как он и предполагал с самого начала, ему все равно не обуздать волну ненависти, внезапно захватившую его в свои объятия.

– Все в порядке, шеф? – спросил Макс и осторожно взял его под руку.

– Нормально, – ответил Юханссон и кивнул.

«И что мне теперь делать?»

Часть четвертая

Око за око, зуб за зуб, рука за руку, нога за ногу…

Вторая книга Моисея, 21: 24

63

Утро среды 4 августа 2010 года

Его жизнь сейчас подчинялась новым правилам. В те дни, когда болезнь не мучила Юханссона слишком явно, он обычно завтракал на кухне, но сейчас ему пришлось остаться на диване в кабинете. Он уже проснулся с головной болью. А потом почувствовал теснение в груди, беспокойство навалилось на него, и он попытался найти спасение в еще одной маленькой белой таблетке. Затем, вероятно, задремал на мгновение, поскольку Гипнос стоял в темноте в его кабинете. С растрепанными, как у ребенка, светлыми волосами, склонив голову набок, он с елейной улыбкой протягивал Юханссону руку с зелеными маковыми головками. Достал свой ноутбук, положил его к себе на колени и решил составить план того, как ему двигаться дальше. В свои лучшие дни он обычно набрасывал его от руки на кусочках цветной бумаги, которые приклеивал у себя на письменном столе, но сегодня и думать не мог ни о чем подобном.

«Раньше тебе достаточно было взять ручку и расписать все необходимое». Сегодня же его правая рука оставляла после себя только нечитаемые каракули и годилась лишь на то, чтобы прижимать ноутбук к ногам, когда он пальцами левой руки нажимал на клавиши.

«Меры», напечатал Юханссон сверху компьютерной страницы. Переместил курсор строчкой ниже и написал на ней «Полное досье на Стаффана Леандера Нильссона, родившегося 5 октября 1960 года», а затем добавил опять с новой строки «Краткая биография Стаффана Леандера Нильссона», и здесь ему пришлось прерваться, поскольку в комнату вошла Матильда и решительно показала на свои часы.

– Лечебная физкультура, – напомнила она. – Поднимайся.

– Дай мне пять минут, – сказал Юханссон. «Людские ресурсы: один плюс четыре», – напечатал он.

«Я сам, лучший друг Бу Ярнебринг, зять Альф Хульт, Матильда и Макс. И никого другого, определенно никаких бывших коллег вроде комиссара Кьелля Херманссона или его зятя, вряд ли способных сдержать эмоции, если ситуация накалится. Не самая лучшая разыскная группа, которой мне приходилось командовать, но и не худшая тоже». Юханссон выключил компьютер, поставил его на стол и встал с дивана.


В машине на пути с лечебной физкультуры Макс порадовал Юханссона интересной новостью.

– Я тут подумал относительно охоты на лосей, если у шефа есть время.

– У меня есть время, – ответил Юханссон.

«И для чего оно мне иначе нужно, – подумал он. – Кроме как для того, чтобы возиться со старым убийством, по которому истек срок давности, запихивать в себя всевозможные лекарства и считать дни того, что еще месяц назад было полноценной и даже вполне достойной жизнью».

– Я разговаривал с одним оружейным мастером, – сообщил Макс. – Объяснил относительно вашей правой руки. Вы можете зарядить новый патрон в патронник?

– Да, – подтвердил Юханссон, уже на днях тайком попробовавший это сделать.

– Значит, проблема в том, чтобы нажать на спусковой крючок?

– Да, – подтвердил Юханссон. – Я почти не чувствую пальца.

– Если верить оружейнику, все можно решить, – сообщил Макс. – По его словам, он уже помог другому клиенту. У того такая же беда, как и у вас, шеф. Но тогда он устроил все так, что можно действовать левым указательным пальцем, установив новый спусковой крючок спереди, ближе к концу ложи ружья.

– Вот как, – задумчиво произнес Юханссон.

– Если шеф сможет прижать приклад к плечу правой рукой и прицелиться, то остальное решаемо.

– Чего мы тогда ждем, – оживился Юханссон.

Это уже напоминало ту жизнь, которой он всегда жил.

64

Вторая половина среды 4 августа 2010 года

Альф позвонил на телефон Юханссона до обеда, а в его дверь час спустя.

– Рассказывай, – потребовал Юханссон, как только его зять сел и вытащил новую стопку бумаг из своего потертого коричневого портфеля.

– Здесь у меня всего понемногу, – констатировал Альф, выпятив тонкие губы. – Ты помнишь картину, о которой я рассказывал тебе? «Странник и охотник» Леандера Энгстрёма, ее Вера Нильссон получила от своего сводного брата Юханссона, а тот в свою очередь, вероятно, унаследовал после смерти их общего отца Андерса Густава Нильссона.

– Конечно, – сказал Юханссон. – И что там с ней?

– Ее продали на аукционе Буковскис уже в мае восемьдесят шестого. Ушла за немногим более миллиона за вычетом комиссионных. И выставил ее на торги сын Веры Стаффан Нильссон. Еще до того, как была составлена полная опись имущества покойной.

– На подобное им ведь наплевать, – заметил Юханссон. – Чертовы барыги.

– Все так, все так, – согласился Альф. – О торговле произведениями искусства я мог бы многое порассказать, если у тебя есть желание слушать. У меня с собой ее снимок, кстати. Красивая картина, – сказал он и передал большую цветную фотографию Юханссону.

Странник и охотник расположились отдохнуть на берегу озера, когда кисть Леандера Энгстрёма запечатлела их. Пейзаж в голубых, красных, зеленых и серых тонах, составлявший фон полотна, подчеркивал, что дело происходит поздней осенью, почти на грани с зимой. Ружье охотник прислонил к камню. Добычу, пару уток и зайца, повесил на ветку. А сам сидел перед костром и читал книгу.

– Миллион за картину, – констатировал бывший великий специалист по части налогообложения Альф Хульт. – Кроме того, его мать владела парой квартир на Биргер-Ярлсгатан, которые сын продал примерно в то же время. Явно с помощью какой-то доверенности, оформленной всего за месяц до ее смерти. Очень странная история.

– Сколько он получил всего? – перебил его Юханссон.

– Приблизительно пару миллионов. Один за картину, семьсот тысяч за квартиры, еще несколько сотен тысяч в виде банковских активов, облигаций и всего прочего имущества, которое он также, похоже, одновременно продал.

– Он сбывает все вместе, – подвел итог Юханссон. – Еще до того, как тело матушки успело остыть.

– Да, – подтвердил его зять и поджал губы. – Лучше, пожалуй, не скажешь.

– Потом он наплевал на налоги, сбежал в Таиланд и купил отель, – сказал Юханссон и внезапно подумал о своем старшем брате.

– Да, – вздохнул Альф. – Так он и поступил. Хотя тебе следует набраться терпения. Я все еще жду данные о том гостиничном проекте, в котором он явно замешан.

– Что он делал еще? Прежде, чем свалил в Таиланд, я имею в виду? – спросил Юханссон.

– Все из той же серии, чем занимаются молодые люди определенного склада характера. Похоже, вел довольно фривольный образ жизни. Кроме того, я нашел по крайней мере пару документов, где он представляет неверные данные.

– Вот как…

– В связи с претензиями на одну работу в начале восьмидесятых (к ней я еще вернусь) он сообщает, что окончил гимназию в 1979 году. Норра-Реал здесь в Стокгольме. А потом якобы изучал экономику в университете. В Упсале. Сорок баллов в экономике предприятия, двадцать в национальной экономике, двадцать в статистике, также ознакомительный курс юриспруденции. Всего девяносто баллов, и примерно одной четвертой ему не хватило до степени бакалавра.

– Но ни о чем подобном речь не шла?

– Нет, – сказал Альф. – Он, конечно, ходил в Норра-Реал, но прервал свое гимназическое обучение уже через три семестра. А в университете Упсалы, похоже, даже не числился.

– Такой вот плутишка, – констатировал Юханссон. – А как обстояло дело с военной службой?

– Его освободили от нее. По медицинским показаниям. У него, очевидно, были большие проблемы со спиной.

– Что-нибудь еще? – спросил Юханссон.

«Эти проблемы явно не помешали ему изнасиловать Жасмин».

– Я нашел один фонд. Через пару лет после смерти своего мужа Юхана Нильссона его вдова, Маргарета Сагерлиед, основала фонд.

– И как он называется?

– Фонд Маргареты Сагерлиед в поддержку оперного искусства, – сказал Альф.

– Рассказывай, – попросил он.

65

Вторая половина среды 4 августа 2010 года

Когда Юхан Нильссон умер и вдова получила наследство, она использовала пять миллионов из этих денег, чтобы основать фонд в поддержку оперного искусства. Он предназначался для выплаты стипендий молодым певцам и музыкантам и оплаты их поездок в учебных целях, для финансирования концертов, и, кроме того, на базе его учредили ежегодную премию в размере двадцать тысяч крон, носившую имя Маргареты Сагерлиед и присуждавшуюся «наиболее многообещающему молодому сопрано года». Фонд начал свою деятельность в 1983 году. Его председателем стал известный любовью к опере высокоуважаемый стокгольмский адвокат, а финансовую сторону обеспечивал фондовый отдел СЕ-банка.

– Эта Сагерлиед, похоже, была просто Дженни Линд[9] своего времени, – заметил Юханссон. Он выпрямился на диване, сложил руки на животе и чувствовал себя гораздо лучше, чем в последнее время.

– Да, возможно, – вздохнул его зять. – Но, к сожалению, счастье оказалось недолгим, если можно так сказать.

– Почему? – спросил Юханссон. – Пять миллионов были большими деньгами в те времена.

– Не в этом проблема. К сожалению, Маргарета Сагерлиед доверила заниматься практической стороной дела своему единственному близкому родственнику, я говорю о молодом Стаффане Нильссоне, и уже через пару лет по большому счету лавочку чуть ли не пришлось прикрыть, и все по причине, мягко говоря, странных афер, в которые по его милости фонд постоянно влезал.

– Как такое могло получиться? Мне казалось, подобные начинания довольно строго контролируются?

– Обычно так и есть, – констатировал Альф, – и, главным образом, по той простой причине, что они пользуются привилегиями в налоговом плане. А отсюда возникает опасность использования их не по назначению. Когда Маргарета Сагерлиед взяла туда на работу Стаффана Нильссона, председательствовавший в фонде адвокат указал ей на это. А именно на риск, таившийся в поблажках в части налогов. Как раз поэтому он затребовал от него сведения об образовании. Хотел убедиться, что парень обладает необходимыми качествами и квалификацией для такой работы, а не выбран Маргаретой Сагерлиед исключительно из-за их близкого родства, без всякого на то основания.

– Но свои заслуги он ведь придумал, – вставил Юханссон.

– Да, насколько я смог выяснить. Если верить его собственному резюме, он был очень трудолюбивым молодым человеком и работал каждое лето, когда еще ходил в среднюю школу. Как в реальности обстояло дело, я пока не стал разбираться, поскольку хватало других более важных дел. У меня его анкета с собой, если тебе интересно, – сказал Альф и показал пластиковый карманчик с листом формата А4.

– Положи его в общую кучу, – сказал Юханссон.

– Сначала фонд, похоже, функционировал, как и планировалось, то есть в соответствии со всеми положениями и учредительными документами. Премия Маргареты Сагерлиед находила своих героев каждый год в течение первых трех лет, даже в 1985-м, значит, вдобавок выдавались и стипендии и пособия на сумму сто тысяч крон ежегодно. Вместе с прочими расходами, вознаграждением правлению, зарплатой Стаффана Нильссона, арендой помещения, которое использовалось под офис и находилось на Линнегатан в Остермальме, общие издержки составляли примерно триста тысяч крон в год.

– Шесть процентов капитала. Не так и мало, если ты спросишь меня, – сказал Юханссон.

– Дивиденды с него в первый год были хорошие. Фактически тогда удалось получить прибыль сто тысяч крон.

– Но потом все пошло наперекосяк, – предположил Юханссон.

– Уже в восемьдесят четвертом, – подтвердил Альф Хульт. – К сожалению, положение попытались выправить за счет достаточно авантюрного вложения денег в различные ценные бумаги, и именно здесь система контроля дала трещину. Как внутреннего, так и в банке, отвечавшем за данную часть.

– Как много попало в карманы молодого Нильссона тогда?

– Не так и много, насколько я могу судить. По большому счету речь шла о неправильном вложении средств. Я не хотел бы утомлять тебя лишними подробностями. Короче говоря, в середине восемьдесят шестого сделали внеплановую ревизию, и тогда обнаружилось, что более половины денег израсходовано. Но на тот момент молодой Нильссон уже уволился и отбыл в неизвестном направлении.

– Как все происходило потом?

«Начало 1986 года явно оказалось насыщенным событиями».

– Потом все пошло по нисходящей. На данный момент капитал фонда составляет порядка двух миллионов, и таким он по большому счету постоянно оставался после смерти Маргареты Сагерлиед. Из него по-прежнему выдаются стипендии и пособия, а также премия, которую она учредила, но сейчас речь идет всего менее чем о ста тысячах в год. Вместе с прочими управленческими расходами общая затратная сторона достигает примерно двухсот тысяч. Капитал уменьшается на несколько процентов ежегодно, и так происходит уже в течение многих лет.

– Она не делала никаких попыток исправить ситуацию? – поинтересовался Юханссон. – Переходя в мир иной, я имею в виду?

– Маргарета Сагерлиед была еще очень состоятельной женщиной, когда умерла. Оставшееся после нее имущество оценивалось более чем в десять миллионов крон за вычетом налогов, а шел 1989 год. Фонд не получил ни кроны.

– А кому же они достались? Все деньги?

– Она составила новое завещание в октябре восемьдесят шестого. Через четыре месяца после ревизии в фонде, когда стало ясно, что в финансовом плане ситуация там далеко не безоблачная. Почти все ее деньги ушли на благотворительные цели, главным образом детям и подросткам. В церковный детский фонд, шведскому отделению международной организации Save the Children[10], Красному Кресту.

– Молодой Нильссон?

– Ничего. Зато снова появляется ее старая домработница Эрика Бреннстрём, которую ты наверняка помнишь, получает пятьсот тысяч крон. Они согласно завещанию должны были пойти на оплату обучения двух ее дочерей.

– Могу представить себе, – сказал Юханссон.

«Деньги в качестве покаяния, отпущения грехов за преступление другого человека, – подумал он. – В худшем случае в обмен на молчание. В последние годы перед смертью жизнь для Маргареты Сагерлиед стала просто адом».

– Эрика Бреннстрём, – повторил Альф Хульт. – Если тебе интересно, я могу поискать дополнительные данные на нее тоже.

– Нет, – сказал Юханссон. – Забудь.

«С тем, что я хотел знать о ней, ты все равно не сумел бы помочь».

– Есть еще что-нибудь? – добавил он.

– Да, – подтвердил его зять. – И это касается матери Стаффана Нильссона, Веры Нильссон. Как я уже говорил, она умерла 10 марта 1986 года. Не оставив никакого завещания, но это в юридическом смысле не особенно интересно, поскольку единственным наследником был ее сын. Зато интересны обстоятельства, связанные с ее смертью. Особенно для человека твоей профессии.

– Вот как, – сказал Юханссон.

66

Вторая половина среды 4 августа 2010 года

Веру Нильссон шестидесяти пяти лет нашли мертвой у нее в жилище по адресу Биргер-Ярлсгатан, 104 в Стокгольме утром 11 марта 1986 года. И сделал это ее сын Стаффан, проживавший в небольшой квартире в том же доме.

Она лежала на диване у себя в гостиной, одетая в трусы, бюстгальтер, халат и тапочки. На столике перед ней стояла пустая бутылка из-под виски емкостью 0,75 литра, полдюжины пустых банок из-под крепкого пива, наполовину пустая бутылка водки, тоже объемом 0,75 литра, пустая бутылка из-под минеральной воды, а также пустая бутылка из-под безалкогольного напитка и бокал для грога, содержавший смесь водки и граппы. В ванной обнаружили две пустые баночки, одну из-под сильного снотворного, а другую из-под успокоительного средства. Никакой предсмертной записки или иного послания аналогичного содержания найти не удалось.

Кровать в спальне стояла аккуратно застеленной, но в остальном маленькая квартира из двух комнат и кухни выглядела, мягко говоря, неубранной. Ящики бюро были вытащены, а их содержимое вывалено на пол, одежда из двух платяных шкафов свалена в кучи, в кладовке и в ящиках на кухне явно кто-то основательно покопался.

Поскольку обстоятельства кончины выглядели, мягко говоря, неясными, тело покойной отправили судмедэкспертам Сольны для вскрытия, а эксперты криминальной полиции Стокгольма обследовали ее квартиру, ведь речь шла о «подозрительной смерти дома». Именно так данный случай обозначен в исходном заявлении.

Если верить судебному медику и результатам химической экспертизы, Вера Нильссон умерла от отравления комбинацией больших количеств снотворных и успокоительных препаратов и алкоголя. Концентрация последнего в ее крови достигала трех промилле и была незначительно больше в моче. Поскольку ничто не указывало на длительное злоупотребление алкоголем, эти цифры выглядели слишком высокими для женщины ее возраста и физического состояния.

У патологоанатома вообще ушло немало времени для подготовки окончательного заключения, а когда оно через месяц появилось на свет, он в качестве вступления констатировал там, что не может исключить преступления, но одновременно указал, что многое говорит в пользу версии самоубийства. Это также стало его окончательным выводом. Вера Нильссон сама свела счеты с жизнью. Ведь, по его мнению, ее не сумели бы отравить так, чтобы она сама не имела об этом ни малейшего понятия. Медицинские препараты, которые она приняла, обладали крайне неприятным вкусом, и его нельзя было спрятать при помощи крепкого алкоголя, пива и лимонада. На теле покойной также отсутствовали какие-либо повреждения, говорившие о том, что ее силой заставили проглотить их.

В своем отчете в виде отдельного абзаца патологоанатом одновременно указал на одно странное обстоятельство. Судя по результатам вскрытия, Вера Нильссон пролежала мертвой в своей квартире более суток, прежде чем ее нашли.

Поскольку сын, обнаруживший тело около одиннадцати утра 11 марта, одновременно утверждал, что разговаривал с ней по телефону примерно в семь часов предыдущим вечером, это вызывало большие сомнения. Поэтому судмедэксперт не мог исключить, что она умерла вечером 10-го, несмотря на отдельные результаты вскрытия, противоречившие такому варианту развития событий.

– Но подожди, Альф, – сказал Юханссон, как только его зять закончил свой рассказ. – Откуда ты это знаешь?

– Мне повезло в том плане, что я оказался знаком с сотрудником похоронной конторы, которая занималась погребением Веры Нильссон. Мы члены одного и того же генеалогического общества, – объяснил Альф. – И оба входим в его правление, кстати. Его фирма занималась также всеми практическими вопросами в связи с данной смертью. Помимо составления описи имущества покойной и похорон они также прибирали у нее в квартире и свели сына с аукционистами, взявшими на себя продажу ее домашнего имущества. Протокол вскрытия они нашли, когда делали уборку у нее дома.

– Ага, но почему он сохранил его?

– Мой знакомый знал Веру Нильссон лично, – сообщил Альф с осторожным покашливанием. – Не помню, говорил ли я это, но она трудилась метрдотелем в ресторане, находившемся недалеко от ее дома. Мой знакомый имел обыкновение обедать и ужинать там, так они и познакомились. Ему показалось странным, что Вера могла покончить с собой. Она была жизнерадостным и позитивно настроенным человеком, поэтому он сделал себе копию. А оригинал документа, насколько я понимаю, вернул ее сыну вместе со всеми найденными при уборке бумагами.

– Но твой знакомый в любом случае не обратился в полицию?

– Нет, – сказал Альф. – Этого он не сделал. Там ведь явно решили, что речь шла о самоубийстве, а что касается ее сына, – похоронной конторе следовало соблюдать его интересы, так что он предпочел промолчать.

– А если говорить о самом расследовании ее смерти? Он не нашел ничего на сей счет? Мои коллеги наверняка ведь провели его.

– Ничего, – ответил Альф и покачал головой. – Но я подумал, как раз тебе здесь и карты в руки. Это не те данные, которыми я обычно занимаюсь в связи с генеалогическими изысканиями. Наверное, если какие-то материалы и остались, они ведь должны находиться в государственном архиве в Стокгольме.

– Наверняка, – согласился Юханссон.

– Если это чем-то поможет тебе, то копия протокола вскрытия среди бумаг здесь, – сказал Альф Хульт и постучал тонким указательным пальцем по стопке документов, которую положил на придиванный столик Юханссона.

– Разберемся, – буркнул Юханссон.

67

Вечер среды 4 августа 2010 года

Вечером Юханссон ужинал вместе с Максом. В итальянском стиле заказав все необходимое в близлежащем ресторане. Пия находилась где-то на презентации своего банка. В первый раз после его возвращения из больницы она оставила мужа вечером, и он чуть ли не силой выставил ее за дверь, поскольку она не хотела уходить.

– Ты уверен, что справишься? – спросила Пия, когда она наконец стояла на пороге с пальто в руке.

– Но, черт побери, старушка, – проворчал Юханссон. – Неужели ты боишься, что Макс ограбит меня?


Потом он поужинал вместе со своим Маленьким Эвертом. Телячьим рагу с макаронами, которое не было даже вполовину столь аппетитным, как то, какое он раньше обычно ел, с минеральной водой в качестве напитка к нему. Пока Макс накрывал на стол, Юханссон сидел на стуле, листал газету и наблюдал за тем, как молодой человек старался безупречно выполнить свою работу.

– Я хочу красного вина, – сказал Юханссон, он отложил в сторону вечернюю прессу и кивнул в направлении полки с вином. – Открой что-нибудь итальянское. Возьми ту бутылку с черной этикеткой, – добавил он на всякий случай, решив, что Максу наверняка не хватает знаний в столь важной области.

– Естественно, шеф, – согласился Макс.

* * *

После окончания трапезы Макс расположился в гостиной, включил телевизор и смотрел матч по футболу чемпионата Испании. Юханссон же лег на диван в своем кабинете, полный решимости прикончить бутылку, которую Макс открыл для него.

– Посмотрим, сказал слепой, – пробормотал он и взял стопку бумаг, полученную от зятя днем.

Сначала он прочитал протокол вскрытия. Там почти все говорило в пользу версии с самоубийством, и единственным моментом, обеспокоившим патологоанатома, стало само время смерти Веры Нильссон.

«Ничего странного, – пришел к выводу Юханссон. – Молодому негодяю понадобились ведь сутки, чтобы обыскать ее квартиру и проверить, не оставила ли она каких-то записей или бумаг, способных усложнить ему жизнь».

Потом постоянно преследовавшая его головная боль снова напомнила о себе, и он принялся рассеянно перелистывать старые описи имущества покойных и выписки из регистра народонаселения, пока ему на глаза не попалась автобиография, которую Стаффан Нильссон собственноручно написал, пытаясь получить место мастера на все руки в фонде своей тетушки Маргареты Сагерлиед.

Сначала шли место и дата создания документа. «Стокгольм, 15 апреля 1983 года».

Далее название. «Автобиография Стаффана Леандера Нильссона, родившегося 5 октября 1960 года». Зато нигде не стояло никакого личного кода, и это, пожалуй, было практично при мысли о том, что его зять рассказал о правдивости документа.

В самом низу листа красовалось подтверждение, подписанное тем же самым Стаффаном Нильссоном, который составил данный документ: «Нижеподписавшийся Стаффан Нильссон своей честью и совестью удостоверяет, что приведенные выше данные полностью соответствуют истине». Его подпись была просто идеально отточена для молодого человека двадцати трех лет, а заключительный завиток в фамилии свидетельствовал, что самоуверенности ему уж точно не занимать.

А между подтверждением и заголовком Стаффан Нильссон вкратце описал всю свою жизнь.

В 1967 году он пошел в первый класс Энгельбректской средней школы на Валхаллавеген в Стокгольме и девять лет спустя, в 1976 году, закончил первую часть своего образования. Той же осенью он начал учиться в гимназии Норра-Реал на Рослагсгатан в Стокгольме. И в обоих случаях учебные заведения находились по соседству с их с мамой домом, поскольку они жили на Биргер-Ярлсгатан.

Его гимназическое образование с экономическим уклоном заняло три года, и весной 1979 года молодой Нильссон якобы получил долгожданный диплом. И той же осенью поступил на экономический факультет университета Упсалы. А через два года его ждала годовая практика, когда согласно заданию он трудился в главном офисе фирмы «Эрикссон» в Стокгольме. Практика закончилась осенью 1982 года, и он «взял академический отпуск с целью совершенствования знаний иностранных языков», который провел в «Англии и Франции». В январе 1983 года он вернулся в Швецию, где намеревался «закончить обучение на экономическом факультете в университете Упсалы».

Пока это была чисто формальная часть и исключительно на совести автора.

В следующем отрезке он поведал о своей трудовой деятельности в период летних каникул, которой занимался помимо учебы.

В возрасте шестнадцати лет он впервые устроился на работу летом в качестве «помощника на кухне» в «Странд-отеле» в Стокгольме. А на следующий год уже стал «официантом» в отеле «Морнингтон», и два следующих лета трудился «помощником портье» в том же заведении. Осенью 1979 года он получил водительские права и летом 1980-го и 1981-го выполнял обязанности «ассистента исполнительного директора и заместителя шефа» в ресторане Скоклостерского замка и музея около Сигтуны.

«Могу представить себе», – подумал бывший шеф Государственной криминальной полиции Ларс Мартин Юханссон и отложил в сторону жизнеописание, которое Стаффан Нильссон собственноручно подписал за два года и два месяца до того, как Жасмин Эрмеган нашли изнасилованной, убитой и спрятанной в тростниках на берегу озера всего в километре от его бывшего места работы.

68

Утро четверга 5 августа 2010 года

Еще один день новой жизни Ларса Мартина Юханссона. Сначала большой стакан воды, чтобы проглотить жизненно важные лекарства, которые он не без труда выуживал левой рукой из красной пластмассовой таблетницы. Потом в душ, перед тем как приступить к полезному завтраку, главным образом состоявшему из йогурта, фруктов и мюсли.

Затем он прочитал утреннюю газету, лежа на диване у себя в кабинете, и без какой-либо головной боли, хотя помимо новостей познакомился с экономическим разделом и обзором событий в сфере культуры. Ободренный таким положением вещей, он даже взялся за судоку, считавшееся каждодневной рутиной в его прошлой жизни. Но через две минуты головная боль дала о себе знать.

Он отложил газету, удобнее устроился на спине и попытался отвлечься от всех мыслей и вновь обрести покой. Призвал на помощь глубокое дыхание и постарался скрупулезно выполнить все рекомендации из маленькой книги по медитации, полученной от старшей внучки.

– Как, боже праведный, люди исхитряются ни о чем не думать? – спросил себя Юханссон. – Это же противоречит всей человеческой природе.

– К тебе посетитель, – сообщила Матильда. – Твой лучший друг. Альфа-самец.


Предыдущим вечером Ярнебринг вернулся из своего таиландского любовного отпуска. Худой, хорошо тренированный и загорелый, с волчьим взглядом и без намека на усталость в глазах после двадцатичасового перелета.

– Я только что поговорил с пареньком, которого Эверт прислал к тебе, – сказал Ярнебринг и кивнул в сторону закрытой двери. – По-моему, он вполне ничего, несмотря на внешний вид.

– Просто замечательный, – поддержал Юханссон. – Добрый и порядочный, далеко не дурак и делает все, как я ему говорю.

«В отличие от всех других».

– И как идут дела? – поинтересовался Ярнебринг.

– Какие дела?

– Жасмин, – сказал Ярнебринг.

– Лучше некуда, – ответил Юханссон. – Я нашел преступника, как и обещал тебе. Он все еще жив, и остаются, собственно, лишь небольшие формальности.

– Поскольку это сказал ты, у меня нет сомнений. Рассказывай.

– Его зовут Стаффан Леандер Нильссон, он родился 5 октября 1960 года. Одинокий, бездетный, живет во Фрёсунде в Сольне. Данные о его профессии отсутствуют, но, по-моему, он занимается всем понемногу. Всевозможными аферами, скажем так.

– Кончай доставать меня, Ларс, – проворчал Ярнебринг. – Ты же прекрасно знаешь, что я имею в виду. Как ты нашел его?

– Путем внутреннего сыска, то есть по всяким архивам, – ответил Юханссон. – И без особого труда, честно говоря. Вчера вечером, прежде чем я заснул, мне даже пришло в голову, что жирный коротышка Эверт Бекстрём тоже смог бы найти его, будь у него те данные, которые я получил три недели назад.

– Но, черт побери, Ларс, подумай, о чем ты говоришь. Я же сам принимал участие в расследовании.

– Получи ты такие же данные, будь уверен, тебе понадобилось бы самое большее два-три дня, – парировал Юханссон.

– И что мы будем теперь делать?

– Хороший вопрос, – сказал Юханссон. – Сам я собирался взглянуть на этого идиота. Заполучить его пробу ДНК, что на самом деле чистая формальность, поскольку я не сомневаюсь в результате. Но как мы поступим потом? Хороший вопрос. Срок давности по делу ведь истек, и если я все понял правильно, то нам вроде как следует забыть о его существовании.

– Но, черт побери, Ларс. Неужели ты это серьезно?

– Нет, – ответил Юханссон и подумал: «Будет день, и будет пища».

– И как мы поступим сейчас?

– Убедимся, что это действительно он. Даже мне случалось ошибаться.

– Я не хочу показаться назойливым. Но все-таки что мы предпримем сейчас?

– Я тут прикинул… Для начала нам надо достать материалы расследования смерти матери Стаффана Нильссона.

– Я поговорю с Херманом, – сказал Ярнебринг. – Он…

– Никаких разговоров с Херманом, – перебил его Юханссон. – Начиная с настоящего момента мы общаемся только между собой. Ты и я. Никого другого, и уж точно бывших коллег, в дело не посвящаем.

– Я понимаю, о чем ты, – кивнул Ярнебринг. – Ты узнал, что приключилось с внучкой Хермана?

– Да, – подтвердил Юханссон. – Ее отец Петво рассказал мне. «Тот самый Патрик Окессон, который, возможно, спас мне жизнь». Поэтому не беспокойся, у меня никогда, черт побери, и мысли не возникало позволить этому дьяволу выйти сухим из воды. А сроки давности и похожую дребедень пусть юристы и все прочие эстеты засунут себе в задницу.

– Хорошо. Дай мне имя мамочки Нильссона, и я разберусь с практической стороной.

– Ты найдешь все необходимое здесь, – сообщил Юханссон и показал на синий пластиковый карманчик с бумагами на своем придиванном столике. – Поскольку я безоговорочно тебе доверяю, даже написал, как добрался до сути.

– Один вопрос, – сказал Ярнебринг. – Кто твой источник информации?

– Это останется при мне, – ответил Юханссон с решительной миной.

69

Пятница 6 августа 2010 года

Юханссон обедал на кухне, когда Ярнебринг позвонил ему на мобильный.

– Как дела? – спросил он.

– Изумительно, – ответил Юханссон, несмотря на головную боль и одышку. – Я сижу и ем жареную селедку, – сообщил он. – Жареную селедку со свежей картошкой.

«Надо радоваться тому, что имеешь».

– Тебе не стоит беспокоиться обо мне, – сказал Ярнебринг, который из еды на первое место ставил мясо. – Я нашел интересующее тебя расследование.

– Быстро же ты обернулся, – буркнул Юханссон, толком не сумев скрыть удивление.

– Дуракам везет, – пошутил Ярнебринг. – Увидимся через полчаса.


Юханссон, как обычно, лежал на диване, когда Ярнебринг вошел в его кабинет, закрыл дверь, сел и положил тонкую пластиковую папку с бумагами на придиванный столик.

– Расследование смерти Нильссон Веры Софии, родившейся в 1921 году, проводилось старым отделом насильственных преступлений полиции Стокгольма. Обстоятельства неясные, согласно исходному заявлению.

– Где ты его нашел? – спросил Юханссон. По его мнению, это произошло подозрительно быстро при их договоренности не привлекать к поискам никого из бывших коллег.

– Мне повезло, как я сказал. Помнишь старого судмедэксперта Линдгрена? Высокого, худого, говорит шепотом, никогда никому не смотрит в глаза, полный идиот, если хочешь знать мое мнение.

– Нет, – сказал Юханссон. – Как раз его я не помню.

«Они там все чокнутые», – подумал он.

– Мне внезапно пришло в голову, что его диссертация касалась самоубийств. Он приходил ко мне, когда работал над ней, и спрашивал, нет ли у меня интересных случаев для него. Так вот, оказалось, что Вера Нильссон входила в его исследование, – объяснил Ярнебринг. – Он нашел ее в одной из коробок, которые хранились на станции судебной медицины в Сольне.

– Как удачно вышло, – сказал Юханссон. – И что ты думаешь о смерти Веры Нильссон?

– Самоубийство, – сообщил Ярнебринг. – Я воспользовался случаем и почитал дело, раз специалист все равно находился у меня, выпил кофе с Линдгреном. Если верить ему, суицид чистой воды, хотя она и не оставила письма. Большое количество снотворного и море алкоголя. Сердце не выдержало. Нарушение функций органов и прочая ерунда. Почитай сам, кстати, – добавил Ярнебринг и передал материалы расследования.

– Башка раскалывается, – пожаловался Юханссон. – Но я с удовольствием послушаю.

«Письмо наверняка было, – подумал он. – Но ее сынуля наложил на него лапу».

– Как раз парень и нашел тело, Стаффан Леандер Нильссон собственной персоной. Его опросили в связи с тем, что именно он составил исходное заявление. Очень коротко, первый прибывший на место патруль. Он рассказал, что звонил матери несколько раз по телефону, а также в дверь. Никакого ответа. Тогда он забеспокоился. По его словам, они контактировали каждый день, и он жил в том же доме, где и она. У него, естественно, имелись ключи от ее квартиры. Он открыл и вошел. Обнаружил мать мертвой на диване. Сразу позвонил в полицию.

– Это был единственный разговор с ним?

– Нет. Неделю спустя, когда эксперты побывали там и выполнили свою работу, его вызвали в отдел насильственных преступлений и побеседовали с ним, в порядке получения информации. Парни из технического отдела обратили внимание, что квартиру явно обыскивали. Они не увидели ничего из ряда вон выходящего, но это показалось немного странным.

– И что Стаффан поведал по этому поводу?

– Если верить ему, мать пребывала в глубокой депрессии в течение последнего года. Якобы, поскольку закончила работать предыдущим летом, она начала крепко пить. И, по словам сына, могла пьянствовать по нескольку дней в неделю подряд, и не раз у нее случалось реальное помутнение рассудка.

– Могу себе представить, – сказал Юханссон.

– Да, – согласился Ярнебринг. – Если ей удалось просчитать, что именно ее сынуля изнасиловал и убил малышку Жасмин, вряд ли она чувствовала себя хорошо.

– Само собой. А кто из коллег проводил расследование?

– Коллега Альм, – сообщил Ярнебринг и ухмыльнулся. – Более известный в отделе как Деревянная Башка, и, кстати, как раз его шеф Хроник, старый комиссар Фюлкинг, ты наверняка помнишь его, закрыл дело. Посчитал, что там не было преступления, а поскольку они сидели по горло в работе в связи с убийством нашего дорогого премьер-министра, никто не стал возражать.

– Ничего другого? – спросил Юханссон и рассеянно махнул полученными бумагами.

– Потом еще ее подруга, с которой они вместе работали, дала знать о себе. Она связалась с нами примерно через неделю после того, как Вера Нильссон покончила с собой. У нее не укладывалось в голове, что та совершила самоубийство. Относительно того, что Вера якобы стала пить как сапожник, она также высказалась, мягко говоря, крайне критично. По словам подруги, покойная очень осторожно относилась к алкоголю. Ну, выпивала, конечно, но всегда знала меру. Она описала ее как веселую и позитивно настроенную, почти идеального товарища по работе в те времена, когда они трудились вместе.

– Они общались? Перед тем, как Вера покончила с собой?

– В течение многих лет. На работе естественно, но также приватно. Альм попрессовал ее по данному пункту, и тогда она рассказала, что Вера в последние месяцы выглядела более взволнованной, чем обычно. Она даже спросила ее об этом, но не получила ответа. Подруга сообщила на допросе, что, по ее мнению, это каким-то образом касалось сына Веры. Если верить подруге, он всегда был безалаберным шалопаем. Источник постоянного беспокойства для своей матери. По информации подруги, в последний раз они общались по телефону за несколько недель до того, как Вера умерла.

– Ага, – вздохнул Юханссон.

– Итак, что мы теперь делаем? – спросил Ярнебринг.

– Надо подумать, – ответил Юханссон.

– Но, Ларс, черт побери. Возьми себя в руки.

– У тебя есть предложение получше?

– А может, пойдем напролом? Возьмем пробу ДНК у этого идиота, и в случае попадания нам уже не понадобится читать ни строчки.

– Я тебя услышал, – буркнул Юханссон. – Дай мне подумать в выходные, что предпринять дальше.

– Конечно, – согласился Ярнебринг. – А если сообразишь раньше, просто дай мне отмашку. Мы прокатимся на место, прижмем ухо к старым рельсам.

– Надо подумать, – стоял на своем Юханссон.

«Хорошая идея. Но как делать это с головой, которая начинает дьявольски болеть при первой попытке?»

70

Суббота 7 августа 2010 года

После завтрака Пия поехала со своей лучшей подругой за город собирать грибы.

– Ради бога, не хулиганьте, мальчики, – сказала она, поцеловала своего супруга и заключила Макса в материнские объятия.

– Обещаем, – буркнул Юханссон, уже предвкушая настоящий обед на прежний манер вместе со своим собственным Маленьким Эвертом.

«Пожалуй, стоит позвонить Ярнебрингу и пригласить его», – подумал он.


Ярнебринг счел идею просто замечательной. Даже настолько хорошей, что Макс смог заехать за ним, и два часа спустя они сидели в машине, направляясь в заведение, которое Юханссон обычно называл «своим деревенским трактиром», хотя располагалось оно всего лишь в Юргордене в Стокгольме.

– Ты выглядишь бодрым, Ларс. – Ярнебринг дружески похлопал друга по плечу.

– Я знаю, – ответил Юханссон.

«Меня не обманешь».


Юханссон заказал закуски, горячее и десерт, главным образом, с целью позлить своих сотрапезников. Макс обеспокоенно закрутился на месте, однако ему хватило ума промолчать, но его лучший друг не сдержался.

– Порой мне кажется, ты старательно загоняешь себя в гроб, – сказал Ярнебринг и кивнул в сторону тарелок с закусками.

– О чем ты? – спросил Юханссон с невинной миной, намазывая горчичный соус на жареный хлеб с малосольным лососем.

– Красная рыба дело хорошее, но майонез чистая смерть для таких, как ты. Что происходит с твоей памятью, Ларс? Всего месяц назад ты чуть не отправился на тот свет, поскольку жрешь всякую дрянь и предпочитаешь сидячий образ жизни.

– Месяц назад никто не спрашивал меня, как я себя чувствую, и не комментировал мои пристрастия в еде, – парировал Юханссон. – Сейчас я только об этом и слышу. Со мной разговаривают, словно я ребенок.

Потом он откусил приличный кусок от своего бутерброда, вытер остатки соуса из уголков рта указательным пальцем и облизнул его, прежде чем отпил половину водки из своей рюмки и запил ее глотком пива.

– На чем мы остановились? – спросил он и предостерегающе поднял руку, прежде чем Ярнебринг успел произнести хоть слово. – Да, если вы, господа, не в состоянии относиться ко мне как к взрослому человеку, я предлагаю вам забрать ваши чертовы салаты и мясо и поискать для себя другой столик, чтобы я смог поесть в тишине и покое.

Макс, казалось, был полностью поглощен едой и довольствовался лишь кивком, Ярнебринг же пожал плечами и явно решил сменить тему.

– Послушай, Макс, – сказал он. – Эверт говорит мне, что ты подумываешь стать полицейским. Сколько тебе лет?

– Двадцать три, – ответил Макс.

– Тогда самое время. Нам с Ларсом было двадцать один, когда мы поступили в школу полиции.

– Но у меня нет гимназии за плечами, – сообщил Макс. – Я завязал с учебой после девятого класса.

– Ничего страшного, – сказал Юханссон. Его самого приняли за спортивные заслуги и несмотря на плохие отметки в народной школе, где он после восьми лет поставил крест на учебе.

– Наверное, – согласился Макс. – Но не в этом проблема.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал Ярнебринг. – Мне самому случалось дать тому или другому придурку по морде. И чаще всего до того, как я стал полицейским.

– Но ты никогда не сидел в колонии для несовершеннолетних, – возразил Макс.

– Нет, – согласился Ярнебринг. – Однако я прекрасно умею отличать плохих людей от хороших. Ты – хороший человек, Макс. Это видно невооруженным глазом.

– Что за дурацкие разговоры, – вмешался в их диалог Юханссон. – В этом мире правят главным образом всякие уроды, равнодушные к чужим бедам. Лучше расскажи о себе, Макс. Поведай самое существенное, с твоей точки зрения. Кто ты, Макс? Расскажи мне.

– И с чего начать? – спросил Макс с еле заметной улыбкой, положив свои большие руки на поверхность стола.

– Начни с самого начала, – предложил Юханссон. – А ты, Бу, постарайся помолчать.

– О’кей, – сказал Макс и улыбнулся. – Итак, меня зовут Максим Макаров, и я никакая не родня великому Сергею.


Максим Макаров родился в 1987 году в том самом Ленинграде, которому четыре года спустя вернули его исходное название из царской России, Санкт-Петербург.

– Мама работала врачом, отец трудился водителем и охранником у одного из местных партийных боссов. Он зарабатывал в четыре-пять раз больше чем мама, кстати. В СССР в те времена профессия врача относилась к низкооплачиваемым. Такой порядок, по-моему, сохранился и сейчас, кстати. Если ты не принадлежал к партийной верхушке и не сумел хапнуть себе какую-нибудь больничку, когда рухнул коммунистический строй.

– Да, знаешь, – сказал Ярнебринг. – Тебе не стоит зацикливаться на учебе.

– Помолчи, Бу, – перебил его Юханссон. – Продолжай, я слушаю, – добавил он и кивнул Максу.

* * *

Родители Макса разошлись почти сразу после того, как он родился. Когда ему было два года (а осенью 1989-го советская империя уже начала трещать по швам), его мать поехала на врачебную конференцию в Таллин. Оттуда эстонские друзья помогли ей перебраться в Финляндию, а там о ней позаботились другие знакомые и посадили ее на паром, идущий в Швецию, где через двое суток после того, как оставила Ленинград и своего маленького сына у его бабушки и дедушки, она попросила политическое убежище.

– Так я остался у бабушки и дедушки, – сказал Макс.

– А твой отец? – не удержался от вопроса Ярнебринг, несмотря на предостерегающий взгляд Юханссона.

Макс покачал головой:

– С ним я, пожалуй, встречался не более десяти раз. И даже не помню его лица. Кроме того, он погиб, когда мне было четыре года. Ему требовалось забрать своего босса из дома, и когда они вышли из подъезда, их застрелили. Отца, его босса и водителя. В те времена в Ленинграде шла настоящая война.

– Да, хорошего мало, – заметил Ярнебринг, хотя его лучший друг выглядел так, словно он собирался громко простонать.

– На мне это никак не отразилось, – признался Макс. – Даже выглядело как-то захватывающе, что твоего отца застрелили. Но в принципе ничего не поменялось. Бабушка была хорошей женщиной. Дед тоже нормальным человеком. Но потом жизнь моя круто изменилась.

– И что случилось? – спросил Юханссон.

– Сначала умер дед. Он был старый, участвовал в Великой Отечественной войне, вышел на пенсию еще до моего рождения. Умер от инфаркта, скоропостижно. Тогда мне было пять. А год спустя, в тот день, когда мне исполнилось шесть, поэтому я хорошо помню дату, за ним последовала бабушка. Тоже инфаркт. Упала на кухне, куда пошла за моим праздничным тортом. В результате я попал в детский дом. И пробыл там четыре года. Приехал в Швецию в возрасте десяти лет.

– И как тебе жилось тогда? – спросил Ярнебринг. – В детском доме.

– Его я постарался забыть, – ответил Макс и посмотрел на Ярнебринга сузившимися глазами и потирая свои большие руки. – Не хочу об этом рассказывать.

– А твоя мать, – вмешался в разговор Юханссон, отчасти желая сгладить ситуацию. – Почему она не забрала тебя в Швецию раньше? Если я все правильно понял, она ведь к тому времени жила здесь уже много лет. Наверняка имела и вид на жительство, и работу?

– Да, – подтвердил Макс и кивнул. – Сначала для нее все сложилось по-настоящему хорошо. Она получила и то и другое. Работала врачом в больнице в Сундсвалле уже примерно через год. Потом встретила мужчину, шведа, нажила с ним новых детей. У меня брат, ему девятнадцать, и сестра, ей восемнадцать. И у них все хорошо. Он ходит в университет и изучает компьютеры, а она последний год в гимназии.

– Я все-таки повторю мой прямой вопрос, пусть и рискую показаться назойливым, – сказал Юханссон. – Почему твоя мать не позаботилась забрать тебя в Швецию?

– Наверное, не захотела, – ответил Макс. – Новая жизнь, новый мужчина, новые дети… Но об этом я тоже не настроен говорить. Я особо и не переживал, во всяком случае сначала. Мне было хорошо, пока я жил у бабушки и деда.

– Тогда поменяем тему, – сказал Юханссон.

– Жизнь ее пошла под откос, – продолжил Макс, словно не услышав его, лишенным эмоций голосом, как бы просто констатируя факт. – Она начала пить, муж ушел и забрал с собой моих брата и сестру. Потом ее выгнали из больницы, поскольку она пила и воровала лекарства. И продавала их, конечно. Разным наркоманам. Сначала она попала в психушку, а затем в какой-то реабилитационный центр, и именно тогда вдруг вспомнила обо мне.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – сказал Юханссон. – Но, получается, ее терапевту пришла в голову хорошая идея позаботиться, чтобы ты попал сюда. В качестве одного из способов вернуть твою мамочку к нормальной жизни.

– Да, – подтвердил Макс и улыбнулся Юханссону. – Шеф абсолютно прав, я не смог бы сказать лучше. Прошел всего год, прежде чем я соединился с матерью, которую не видел восемь лет. Тогда она получила и квартиру, и новую работу. Трудилась в качестве вспомогательного персонала в том же заведении, где раньше сама находилась. Вела массу курсов и читала доклады. Кроме того, она уже сошлась с психологом и взяла его с собой, когда приехала забирать меня из детского дома. Сам я, понятно, не знал ни слова по-шведски, а мать отказывалась разговаривать со мной по-русски.

– И как только ты приехал сюда, история повторилась, – констатировал Юханссон.

«Интересная женщина», – подумал он.

– Десятилетним русским дьяволенком я попадаю в среднюю школу в Сундсвалле, но, когда мне исполнилось четырнадцать, я выглядел точно как сегодня, – сказал Макс. – И тогда уже был дома.

– Твоя мать и ее новый мужчина? Как все у них сложилось?

– У матери началась вторая серия. Только…

– Я понимаю, – перебил Макса Юханссон. – Что случилось с тобой?

– Сначала меня отдали в приемную семью, где я оставался до пятнадцати лет. Жил в Тимро к северу от Сундсвалля. У приличных людей, и не их вина, что я попал в колонию. Меня понесло в то время. После последнего побега из дома я оказывался там несколько раз, пока мне не исполнилось восемнадцать, а потом мой куратор нашел для меня работу. У Эверта, в строительной фирме, которой он владел в Сундсвалле. Мы обновляли главным образом его собственные хибары. Потом я трудился у него постоянно. В последний год в усадьбе, где он живет.

– И что сказал мой брат? – спросил Юханссон. – В первый раз, когда вы встретились, я имею в виду?

«Глупый вопрос», – подумал он.

– Это я помню. Отлично помню его слова. Он сказал, что, если я не перестану вредничать и не начну работать, как все нормальные и приличные люди, он лично позаботится о том, чтобы моим единственным желанием стало снова оказаться в чертовом детском доме в России.

– Похоже на Эверта, – заметил Юханссон.

– Эверт не из тех, кто позволит себя доставать, – сказал Макс и улыбнулся многозначительно. – И при этом он лучший из всех людей, с кем я встречался. Он всегда очень хорошо говорит о шефе, кстати.

– Он всегда хорошо говорит и о тебе, Макс, – произнес Юханссон серьезно. – Эй, Бу, – продолжил он и кивнул своему лучшему другу. – Тебя еще что-нибудь интересует?

– Твоя мать, Макс? Как сложилась ее жизнь?

– Она умерла, – сказал Макс и пожал плечами. – Семь лет назад. От рака печени. Странно, конечно, мне было шестнадцать тогда, но я едва помню, как она выглядела. Точно как с отцом, хотя тогда мне было только четыре и я почти не встречался с ним.

«Наверное, это стало освобождением для тебя», – подумал Юханссон.

– Послушай, Бу, – сказал он. – Та маленькая блондинка-официантка, за которой ты наблюдаешь уже пять минут…

– И что там с ней? – спросил Ярнебринг.

– Ты не мог бы махнуть ей, чтобы я получил бокал красного вина к тефтелям, – попросил Юханссон.


– Меня интересует одно дело, шеф, – сказал Макс пару часов спустя, когда они высадили Ярнебринга и взяли курс на Сёдер.

– Я слушаю, – буркнул Юханссон.

– Относительно полиции, моего желания поступить туда. Это возможно? Возьмут ли они такого, как я?

– Нет, – ответил Юханссон. – Если это как-то утешит тебя, без полиции ты тоже вполне обойдешься.

– Я так же считаю, – сказал Макс и кивнул.


Когда они вернулись домой, Юханссон лег на диван и заснул, по большому счету мгновенно. И проснулся оттого, что Макс осторожно коснулся его руки.

– Да, – сказал Юханссон.

– Звонила ваша жена, шеф, – сообщил Макс. – Она интересовалась, как вы себя чувствуете, спрашивала, нормально ли, если она и ее подруга переночуют за городом.

– И что ты ответил?

– Что все замечательно, – сказал Макс и улыбнулся. – Что вы, шеф, чувствуете себя хорошо и так далее.

– Отлично, – буркнул Юханссон.

Потом он, скорее всего, заснул снова. И спал без сновидений на этот раз. Проснулся оттого, что за окном начало светать. С болью в голове, поскольку забыл принять свои лекарства. Он пошел в ванную. Вымылся холодной водой. Проглотил несколько дополнительных таблеток на всякий случай. Потом лег в кровать и снова заснул.

71

Воскресенье 8 августа 2010 года

Воскресенье оказалось для него плохим днем. И ситуация нисколько не улучшилась оттого, что Юханссон догадался связать это со вчерашним продолжительным обедом. К счастью, Пия собиралась приехать только ближе к вечеру, поэтому у него хватало времени привести себя в порядок. Он позвонил ей на мобильный. Не потому что соскучился, просто его мучила совесть, и он хотел как-то усмирить ее. Голос жены звучал радостно. С грибами им на удивление повезло, и стоило воспользоваться случаем в полной мере.

Давление в груди не позволяло дышать нормально, кроме того, никак не уходила головная боль. И сначала Юханссон попытался действовать по своему новому распорядку в надежде, что все пройдет. Проглотил обычные пилюли, принял душ и побрился. Сам пришел на кухню приготовить себе завтрак. Макс застал его за этим занятием и не смог скрыть беспокойства, взглянув на него украдкой.

– Как дела, шеф? – спросил он.

– Могли быть и лучше, – ответил Юханссон. – Но все образуется. А как дела у тебя?

– Нормально, – ответил Макс. – Идут своим чередом. Не о чем беспокоиться. Если шеф сядет, я разберусь с едой.


Макс взялся за дело, а Юханссон вернулся к себе. Правда, сначала зашел в ванную, проглотил еще одну маленькую белую пилюлю, принял таблетку от головной боли, а затем лег на диван у себя в кабинете и великодушно позволил Максу принести ему завтрак на подносе.

Юханссон выпил кофе, минеральную воду, свежевыжатый апельсиновый сок и большой стакан йогурта. Постепенно боль ушла, и ему стало легче дышать.

– Все в порядке, шеф? – спросил Макс. Он появился как черт из табакерки и кивнул на поднос с остатками еды.

– Кончай сюсюкаться со мной, Макс, – прорычал Юханссон. – Дай мне книгу, которая лежит там. – Он показал в нужном направлении. – Ту тонкую, в синей обложке.

– Немецкая, – заметил Макс. – Шеф знает немецкий?

– Да, – ответил Юханссон. – Хотя я был значительно старше тебя, когда научился говорить на нем.

– Сам я почти не говорю по-русски, – заметил Макс с еле заметной улыбкой.

– Эта книга есть у меня и на шведском тоже на случай, если ты заинтересуешься. Den Richter und sein Henker. По-шведски она называется «Судья и его палач». Ее написал Фридрих Дюрренматт. Он был швейцарским писателем и художником. Умер двадцать лет назад. Замечательный писатель, хороший художник. – Юханссон предпочитал больше знать о людях, попадавшихся ему на жизненном пути, и даже о таких, с кем никогда не встречался лицом к лицу.

– Я почти не читаю книги, – признался Макс. – Главным образом сижу за компьютером.

– У чтения есть свои плюсы, – сказал Юханссон. – Если книга плохая, ты обычно обнаруживаешь это достаточно быстро, и ее можно просто выбросить. Но если она хорошая, ты почти всегда получаешь пищу для размышления, а если отличная, можно даже стать немного лучше, прочитав ее. Эту я читал несколько раз.

– Судья и его палач… – сказал Макс. – По-моему, я понял, о чем там речь. Только намекни, если тебе понадобится что-то сделать.

– Ты о чем? – насторожился Юханссон.

– Относительно этого чертова педофила, – объяснил Макс. – Нильссона, убившего маленькую девочку.

– Нет, – сказал Юханссон. – Я собирался разобраться сам.

Макс промолчал, только пожал плечами. Потом он взял поднос двумя пальцами левой руки и исчез неслышно, несмотря на свое массивное тело. И закрыл дверь, оставив Юханссона наедине со своими мыслями.

«Нет, – подумал Юханссон, когда час спустя отложил в сторону книгу. – Пусть я даже лежал бы на смертном одре».

Голова больше не болела. Он чувствовал только усталость.

«Интересно, с чем парень столкнулся в детском доме?» – подумал Юханссон, прежде чем сон заключил его в свои объятия.


Когда он проснулся, Пия сидела рядом.

– Я уже начала волноваться, – сказала она. – Ты вообще представляешь, как долго спал?

– Да, – сказал Юханссон.

«Надо сходить в туалет», – подумал он. Давление в мочевом пузыре было великовато даже для настоящего мужика.

– Не хочешь пообедать с опозданием на три часа? – спросила Пия и сделала попытку подняться.

– Мне надо сходить в туалет, – сказал Юханссон. – Посиди, – добавил он. – Я хотел бы поговорить с тобой об одном деле.

Никаких вопросов. Она только кивнула и села.

– Я слушаю, – сказала она, как только он вернулся.

– Я нашел его, – сообщил Юханссон и кивнул в сторону коробок с бумагами, стоявших на полу в его кабинете.

– Он жив? – спросила Пия.

– Да, – подтвердил Юханссон. – Жив и, мне кажется, даже особо не переживает по поводу того, что сделал с Жасмин.

– Боже праведный, это же ужасно. Уму непостижимо. Что это за человек, который способен сотворить подобное и жить дальше как ни в чем не бывало?

– Да, – согласился Юханссон. – Не самая поучительная история.

– А кто-нибудь еще знает? – поинтересовалась Пия.

– Я рассказал Бу.

«А самый сильный в мире детдомовский мальчишка уже сам все просчитал. Пожалуй, и Матильда тоже, – подумал он. – Плюс все бывшие коллеги, которые сделают это. Рано или поздно, и как только им станет ясно, что он находится в их старых картонных коробках, затаился в своей норке, пока все ищейки рыскали над его головой».

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю и поэтому ищу совета у моей любимой супруги, – сказал Юханссон и слабо улыбнулся.

«Почему я сказал так? – подумал он. – Чтобы остановиться на полпути, сделать то, с чем, пожалуй, стало бы невыносимо жить дальше?»

– Ты ведь не можешь оставить все, как есть. Это было бы ужасно. Не похоже на тебя, Ларс.

– В формальном смысле я не могу ничего поделать. Он уже месяц свободен как птица. Срок давности по убийству Жасмин истек 21 июня. Тогда прошло двадцать пять лет с тех пор, как нашли ее тело. Остается надеяться, что на нем еще есть грехи, за которые его можно посадить. Но, честно говоря, я особо не верю в это.

– А если ты обратишься в средства массовой информации?

– Если я обращусь к ним, то он покойник. Думаю, он даже не успеет привлечь меня к суду, прежде чем какой-нибудь идиот убьет его. Человек вне закона, – сказал Юханссон и криво усмехнулся.

– Ты знаешь, кто ее отец? – спросила Пия. – Отец Жасмин, я имею в виду.

– Да, – произнес Юханссон удивленно. – Но я и представить не мог, что тебе это известно.

– Ну, я знаю. Все, кто связан с финансами, в курсе, кто такой Йозеф Саймон. Поняв, чем ты занимаешься, я залезла в Интернет и освежила мои знания. Это ведь совершенно отвратительная история.

– Любопытная Варвара, моя собственная любопытная Варвара, – сказал Юханссон, и, когда он произнес это, у него возникло ощущение, что его попытка найти оправдание для себя отчасти удалась.

– И как ты собираешься поступить?

– Я не знаю. Но не хочу, чтобы кровь этого дьявола осталась на моих руках, не могу замараться таким образом.

– Я не могу как-то помочь тебе с…

– Боюсь, нет, – перебил жену Юханссон. – Мне надо подумать, – добавил он и покачал головой.

– Только бы это не убило тебя самого.

– Нет, – сказал Юханссон. – О чем ты?

Потом он обнял ее. Правой рукой, которая, несмотря на давление в груди и боль в голове, явно набирала силу день ото дня.

– Будет день, и будет пища.

72

Утро понедельника 9 августа 2010 года

Утром понедельника бодрая Матильда вошла в его кабинет еще до того, как он успел позавтракать.

– Этот Йозеф Саймон, – сказала она, – которого шеф просил меня погуглить.

– Да, – сказал Юханссон. – Что там относительно его? «Погуглить – это ж надо так выразиться».

– У него была жена, мать Жасмин, значит. Ее звали Мариам Эрмеган. Она также приехала из Ирана. Они развелись в 1986-м, через год после того, как Жасмин убили.

– Я в курсе, – сказал Юханссон. – И что там с ней?

– Я погуглила и ее тоже. В выходные не нашла занятия лучше.


– Рассказывай, – велел Юханссон.

Через несколько лет после смерти дочери Мариам Эрмеган приняла ислам. Она написала несколько статей в шведские газеты, оправдывая взгляд на женщин в своей новой религии. Противопоставляла его либеральному, западному отношению к представительницам слабого пола с его потребительской позицией в эмоциональном и сексуальном плане и освобождением женщины от мужа и семьи. Утверждала, что здесь и речи нет о равноправии полов, просто в результате женщины становятся более легкой добычей западных мужчин. Всех представителей сильного пола вообще независимо от веры и морали, истории и степени родства. И в своем творчестве она снова и снова использовала судьбу дочери в качестве примера того, что подобное никогда не могло бы случиться с девочкой на ее старой родине, в Иране.

Осенью 1995 года, через десять лет после смерти Жасмин, она приняла участие в полемической программе на телевидении, где обсуждалась судьба женщин в исламе, их угнетение, обычай носить хиджаб, женское обрезание, убийства чести и все иное между небом и землей, что возможно или даже точно не имело никакого отношения к делу. Мариам устроила скандал уже в прямом эфире, а как только камеры выключили, вцепилась в волосы христианке, которая вела передачу. Естественно, на следующий день в газетах это преподнесли как сенсацию.

– Она словно обезумела, запросто могла убить меня, – поведала «шокированная» телеведущая репортеру «Экспрессен».

Месяц спустя Мариам оставила свою новую родину и вернулась в Иран. Еще через полгода газета «Дагенс нюхетер» отправила своих журналиста и фотографа сделать репортаж о ее новой жизни. Но им не удалось связаться с ней, казалось, она бесследно исчезла, именно об этом и шла речь в статье. Пряталась ли она по доброй воле, или непримиримый тоталитарный режим просто-напросто устранил ее?

Ни шведское министерство иностранных дел, ни посольство в Иране не смогли пролить свет на это дело. Так как она отказалась от шведского гражданства, прежде чем покинула Швецию, во внешнеполитическом ведомстве в Стокгольме только покачали головой. Мариам Эрмеган стала для них «закрытой темой, поскольку находилась вне шведской юрисдикции», а шведский посол в Тегеране вообще не стал комментировать вопросы, полученные о ней. Вполне естественно, ведь Мариам Эрмеган «в силу своего гражданства являлась внутренним делом Ирана и иранских властей».

– По-твоему, они убили ее? – спросила Матильда. – Все эти аятоллы?

– Я не знаю, – ответил Юханссон. – Хотя какая в принципе разница? Ведь жизнь Мариам, по сути, закончилась утром 22 июня 1985 года, когда полиция Сольны позвонила в ее дверь и сообщила, что они нашли ее дочь. Мертвую и, скорее всего, убитую. От остальных деталей ее избавили. Однако вечерние газеты оказались не столь деликатными.

– Ты не знаешь, – повторила за ним Матильда. – Как это? Ее судьба просто не волнует тебя, не так ли?

– Нет, – возразил Юханссон. – Волнует дальше некуда. Но прежде всего меня интересует то, что произошло раньше. А вообще Мариам Эрмеган имеет право на обычную человеческую жизнь.

«И на то, чтобы с ней не случилось ничего такого, чего она и в мыслях не пожелала бы никому другому», – подумал он. Такого, от чего ему и его коллегам требовалось ее защищать. Или, по крайней мере, обеспечить для нее правосудие.

– Я понимаю, куда ты клонишь, – сказала Матильда. – Ей и так досталось через край. Я смогла бы убить этого дьявола, когда думаю об этом.

– Один вопрос, из любопытства. С тобой случайно не происходило ничего похожего, пока ты росла?

– Подобное происходит со всеми девочками, – призналась Матильда, явно удивленная его вопросом. – Ну, возможно, не со всеми, но с большинством. И со всеми вроде меня, во всяком случае.

– Рассказывай, – буркнул Юханссон.

– Много лет назад, будучи еще совсем наивной девчонкой, я оказалась на празднике с друзьями. И тогда парень, ходивший в один класс со мной, друг фактически, хотя между нами никогда ничего не было, просто свихнулся, затащил меня в какую-то комнату и поимел в рот. Пригрозил убить, если я ему не уступлю.

– И ты подчинилась, – констатировал Юханссон.

– Да, – подтвердила Матильда и пожала плечами. – К тому же была почти такая же пьяная, как и он. И вдвое слабее его.

– И что ты сделала потом?

– Ничего. А как мне, по-твоему, требовалось поступить? Пожаловаться в полицию, чтобы на меня все пальцем показывали? Отца у меня не было. И старших братьев тоже, способных разобраться с ним.

– Но это было только раз? – спросил Юханссон.

– Ты издеваешься надо мной? – сказала Матильда.

– Нет, – ответил Юханссон. – Я слушаю.

– А все те случаи, когда какой-нибудь парень ходит и ноет, пока ты уже не в состоянии терпеть и уступаешь, сжимая зубы. С тобой не было такого?

– Нет. На самом деле нет.

– Я верю тебе. Ты из тех, кто получает все сам. Кому не надо просить ни о чем. Тебе остается только радоваться этому. Хотя подобное не столь обычно, да будет тебе известно. Хотела бы я встретиться с твоей матерью.

– Моя мать была очень хорошей женщиной, – сказал Юханссон.

Эльна была хорошим человеком. Настолько, что позволила ему выбрать собственную дорогу в жизни. Всегда находилась рядом, но никогда не вмешивалась. За исключением той или иной экстремальной ситуации, пожалуй, в его раннем детстве.

– Даже не трудись объяснять, – сказала Матильда. – Это видно по тебе. Твоя мать явно делала все для тебя, но так, чтобы ты в конце концов не превратился в маменькиного сынка. Возьмем другой пример – твоего лучшего друга. Ему также никогда не приходилось ныть. От него требовалось успевать удовлетворить всех женщин, жаждавших его, в этом состояла его проблема.

– Я тебя услышал, – буркнул Юханссон. – Но если говорить о том, что случилось с Жасмин, в подобную ситуацию тебе никогда не приходилось попадать?

– Извращенцы? – Матильда пожала плечами. – Таких пруд пруди. Мужики, которые трутся о тебя в толпе, сопляки, мастурбирующие на автобусной остановке. В первый раз это произошло в детском саду, когда мне было пять. Такой цирк начался. Воспитательницы, родители, полицейские. Казалось, представление никогда не кончится. Для меня и моей подруги это было ужасно неприятно. И чертовски интересно.

– Ага, – буркнул Юханссон. «О чем, черт возьми, она говорит?»

– Что касается Жасмин… – продолжила Матильда. – И это действительно должно остаться между нами…

– Само собой, – заверил ее Юханссон. – Тебе не о чем беспокоиться.

– Хорошо, – сказала Матильда. – Я верю тебе. Моя матушка всегда была немного чокнутой, постоянно приводила новых мужиков. Наша семья, когда я росла, состояла из моей старшей сестры, родившейся на три года раньше меня, матери и всех ее новых мужчин, появлявшихся в нашем доме и исчезавших.

– Хорошего мало, – проворчал Юханссон.

– Да, так себе. – Матильда пожала плечами. – Они все вроде были вполне нормальные, а матушка чувствовала себя хорошо. Она постоянно безумно влюблялась, а когда все заканчивалось, впадала в глубокую депрессию, и приходило время для нового парня. Однажды она чуть с ума не сошла, когда один из них переспал с моей сестрой.

– Сколько тебе было тогда?

– Наверное, десять, сестре тринадцать. Все случилось летом. Мы отдыхали на каникулах, мать трудилась хожалочкой, ее новый мужчина сидел без работы и жил у нас дома.

– Хожалочкой? Что это такое?

– Санитаркой, – объяснила Матильда. – Много дежурств и так далее. Короче, тем летом, значит, матушкин мужик переспал с сестрицей. Ей было тринадцать, ему, наверное, под тридцать. Мы с ней делили одну комнату, поэтому приходилось притворяться спящей.

– Ей было тринадцать, – повторил Юханссон.

«Развращение несовершеннолетней, – подумал он. – Хотя какое это имеет отношение к делу?»

– Да, но у нее уже выросла растительность между ног и налились груди, настоящие, упругие. Немного трудно поверить, пожалуй, глядя на меня, но так оно и было. Кроме того, она влюбилась в мамашиного парня. Я его не интересовала. Обрати он на меня внимание, сестрица не простила бы, убила, пожалуй. Однажды он стащил одеяло, посмотрел на меня. Сказал, что сначала я должна подрасти. По-моему, он был вполне порядочный. Никакого насилия и тому подобного. Выпивал, покуривал иногда, но и мухи не обидел.

– И что было дальше? – спросил Юханссон.

– Мать застала их на месте преступления. Голыми. Взбесилась, хуже не придумаешь, выгнала мужика, выкинула его вещи с балкона, набросилась на сестру и на меня тоже. Почему, мол, я ничего ей не сказала.

– Она заявила на него?

– Нет. – Матильда покачала головой. – Она купила горящие путевки. Мы поехали в Грецию. Там матушка встретила нового парня. Сестрица тоже. Мать и сестра снова стали подругами. Прошла всего неделя. Они очень похожи, по отношению к мужикам, я имею в виду.

– А чем ты занималась? – спросил Юханссон. – В то лето в Греции?

– Не помню, – сказала Матильда. – Никаких парней в любом случае. Я ведь была маленькой. Плескалась, наверное, в бассейне с другими детьми.

– И подобное обычно среди молодежи твоего поколения?

– Шеф, тебе самое время прозреть. Дети окраин, поколение восьмидесятых, какие к черту счастливые семьи. Когда я заканчивала среднюю школу, у нас в классе из тридцати с лишним учеников только трое жили с обоими родителями. Уж точно никаких двухэтажных квартир в центре города и полных карманов денег. Мы, шеф, люди с разных планет.

– Я тебя услышал, – сказал Юханссон и вспомнил о своих собственных детях и внуках.

«Это их не касается, – подумал он. – Они живут на той же планете, что и я».

73

Вторая половина понедельника 9 августа 2010 года

После обеда появился Ярнебринг и доложил о своих успехах. А для начала передал Юханссону пачку свежих снимков Стаффана Леандера Нильссона.

– Где ты их взял? – спросил Юханссон с подозрением.

– Не беспокойся. – Ярнебринг ухмыльнулся. – Я сделал их сам. Воспользовался случаем и вчера проследил за этим идиотом. Сначала утром, а потом еще и вечером. Есть там одна пиццерия через улицу от дома, где он живет. Похоже, его любимое заведение. Я поболтал немного с владельцем. Нильссон явно имеет привычку бывать там несколько раз в неделю.

– Ты, значит, немного поболтал с владельцем. Всего чуть-чуть, – проворчал Юханссон, перебирая фотографии.

Стаффан Леандер Нильссон выглядел совершенно обычным мужчиной. Даже приятным. И моложе своих пятидесяти лет. Ростом немного ниже среднего, нормального телосложения, ни худой и ни полный, коротко подстриженные светлые волосы с сединой на висках, правильные черты лица. Хорошо, но просто одет, джинсы, красная рубашка поло, синий летний пиджак.

«А что ты, собственно, ожидал увидеть, – подумал он. – Черную накидку и клыки, как у вампира?»

– Всего лишь самую малость, – сказал Ярнебринг. – У меня голова еще работает, если это тебя интересует. Хозяин заведения – добрый и приличный турок. Когда Нильссон выходил, я входил. Подумал, дай попробую стащить бокал, из которого он пил, но не успел. Мне кажется, он не курит и не жует табак. Двум пенсионерам, пожалуй, понадобится время, чтобы получить ДНК этого господина. Поэтому я воспользовался случаем и перебросился парой слов с владельцем. Впихнул в себя кружку пива. Утверждал, что никак не могу вспомнить его гостя, попавшегося мне навстречу. Вроде бы мы работали вместе в транспортной фирме.

– И что поведал турок? – поинтересовался Юханссон.

– Немного. Мужчину зовут Стаффан Нильссон, он постоянный посетитель, хороший парень, всегда спокоен и опрятен. Сказал, что я наверняка ошибся относительно грузоперевозок. Если верить ему, Нильссон трудится агентом по недвижимости. Квартиры, дома, отели в Таиланде. У него похожий туристский проект на севере в Оре. Есть связи. Помог его младшему брату приобрести жилье в Сольне. Не бесплатно, как я понял, но не наглел. Короче, хороший человек.

– Совершенно обычный приличный швед, – констатировал Юханссон. – Никак не слюнявый взрослый ребенок, уж точно не любитель сесть за руль в нетрезвом виде и склонный к насилию сексуальный извращенец, даже не жирный лысый и туповатый шофер-дальнобойщик, говорящий на диалекте Даларны.

– Точно, – согласился Ярнебринг. – Самый обычный швед среднего возраста.

– У тебя есть еще что-нибудь?

– Само собой, – ответил Ярнебринг и протянул значительно более толстую пачку, чем та, которая содержала только фотографии.

– Ты попросил Гунсан собрать досье на этого поганца, – констатировал Юханссон недовольно. – По-моему, мы договорились не втягивать старых коллег в наше дело.

Гунсан уже в течение тридцати лет работала в полиции Стокгольма в качестве гражданского персонала и большую часть своей профессиональной жизни занималась тем, что помогала его лучшему другу с внутренним сыском (то есть поисками по регистрам). Чего он сам по возможности старался избегать. Наверняка она столь же долго тайно любила его.

– Гунсан не считается, – возразил Ярнебринг. – Она умеет молчать. И под пытками ничего не скажет.

– Ладно, поверю тебе на слово, – проворчал Юханссон. – И что она говорит?

– Почитай сам, – предложил Ярнебринг.

– Башка раскалывается, – пожаловался Юханссон и отложил в сторону папку. – Лучше ты мне расскажи.


Гунсан сработала в своей обычной манере. Проверила Стаффана Леандера Нильссона по всем регистрам, которые, по ее мнению, могли хоть что-то о нем поведать. С рождения до того дня, когда он впервые встретился с Ярнебрингом, понятия не имея, кто попался ему навстречу, когда он покидал пиццерию.

– Возьмем наиболее свежие данные, – начал рассказ Ярнебринг. – По адресу, где сейчас проживает, сей господин находится уже пятнадцать лет, с тех пор как этот район построили. Тогда же он как раз вернулся в Швецию из Таиланда. У него собственная квартира. Ни жены, ни детей. Зато есть паспорт, водительские права и автомобиль. Маленький «рено», почти новый, ему всего несколько лет. Экологически безвредный, по-видимому. Больше никакого красного «гольфа».

– Он попадался на чем-нибудь?

– Никогда не был судим, и, по сути, ему даже не предъявляли обвинений. Но кое-какие записи имеются. Все дела закрыты за отсутствием состава преступления.

– И о чем там речь?

– Похоже, он немного нечист на руку, – сказал Ярнебринг. – В конце восьмидесятых его подозревали в налоговой афере, даже в крупном размере. Но ничего не смогли доказать. Тогда ведь он свалил в Таиланд. И парни из отдела мошенничеств не смогли его отыскать. Из-за такой ерунды не принимается решение об экстрадиции, даже если ты знаешь, где он живет, и зарубежным коллегам всего-то надо поехать и забрать его.

– Я в курсе. Есть еще что-нибудь?

– Пара дел по тому же ведомству. Одно касалось взятой в субаренду квартиры, которую он вроде бы продал за черный нал. Его замяли. Потом была история с вложением денег в какой-то гостиничный проект, судя по всему оказавшийся обычным надувательством, но и там расследование спустили на тормозах. Не ясно почему.

– Это все? – спросил Юханссон.

– Нет, – сказал Ярнебринг. – Есть еще одна запись. И именно она вызывает особый интерес. Шесть лет назад, в 2004-м, наши коллеги из Государственной криминальной полиции, которые занимаются детской порнографией, закинули удочку в Интернет и выловили массу педофилов. Из тех, кто скачивает детское порно и обменивается друг с другом.

– Вот как… И чем закончилось это расследование?

– Организатор получил несколько лет тюрьмы. Почти все сели. За исключением Нильссона, поскольку на его сторону встал прокурор.

– С чего это вдруг? Купил у него квартиру «по-черному»?

– Прокурор скорее купился на его историю, – усмехнулся Ярнебринг. – И прежде чем спросишь почему, знай: я переговорил кое с кем из коллег. Почитал материалы дела и распечатки допросов Нильссона, а их было четыре, и последний в присутствии прокурора. Именно после него обвинения с Нильссона сняли, но ясно как божий день, что наши парни подумали об этом деле. Прокурор купился на его историю, но никак не они. Ни один настоящий полицейский не сделал бы этого.

– И что там за история?

– По утверждению Нильссона, он сдал комнату иммигранту из Марокко по имени Али Хусейн, с которым познакомился в гей-баре в Старом городе.

– Гей-бар? Разве Нильссон голубой? Именно это он пытался утверждать? Он – голубой?

– Его прямо спросили, не гомосексуалист ли он.

– И что он ответил?

– Заявил, что не понимает, какое это имеет отношение к делу. Ведь сексуальная ориентация его личный выбор.

– Могу себе представить, – ухмыльнулся Юханссон. – И что еще он сообщил?

– По словам Нильссона, Хусейн самовольно использовал его компьютер для просмотра порносайтов. Если верить ему, код доступа был написан на клочке бумаги, лежавшем на письменном столе. Он сожалел о случившемся и проклинал Хусейна. Сильно переживал.

– Могу себе представить, – повторил Юханссон. – И как выглядит версия Али?

– Марокканца, к сожалению, допросить не удалось, коллеги так никогда и не нашли его. Как считал Нильссон, вероятно, по той простой причине, что тот находился в стране нелегально. Он якобы и сам заподозрил это через несколько месяцев после их знакомства, но когда спросил Али, как обстоит дело, тот быстро съехал. Прихватил свои пожитки и свалил.

– Но, черт побери, – воскликнул Юханссон, – какой прокурор мог поверить в такие россказни?

– Нильссон показал контракт на аренду жилья. Подписанный владельцем Стаффаном Нильссоном и квартиросъемщиком Али Хусейном. Обычный стандартный, и, согласно ему, он сдал одну комнату в своей четырехкомнатной квартире на шесть месяцев. Али якобы исчез, не прожив и половины срока, а кроме того, не заплатив неустойку за преждевременное прекращение отношений.

– И какие фотографии Али скачивал?

– Почти исключительно маленьких девочек. Мальчики присутствовали, но только в том случае, если это требовалось по сюжету. Речь идет именно о маленьких девочках, которые подвергались сексу и насилию. Последнего было через край, поскольку он брал их с сайтов типа «Девочки в воспитательном учреждении», «Строгий учитель», «Детский лагерь», «Дети на продажу», «Маленькая еврейская девочка рассказывает». От этого просто за версту несет криминалом. Как от детского порно, так и от порно с элементами насилия. От всего подобного дерьма.

– Я услышал тебя, – сказал Юханссон. – Значит, речь шла о таких, как он, кто предпочитает секс с маленькими девочками. Именно поэтому Нильссон намекал, что он вроде как голубой? И что содержание его компьютера не имеет к нему никакого отношения?

– А как ты сам думаешь?

– Гетеросексуальный педофил. Садист. Нильссон спит и видит, как бы заняться сексом с маленькими девочками. А лучше сначала избить их хлыстом. И в этой ситуации прокурор, значит, встает на его сторону?

– Да, – подтвердил Ярнебринг с гримасой отвращения. – Возможно, также из-за ника, который Али Хусейн использовал, когда заходил в Интернет. Правитель Хусейн, Мастер Али, Арабский Рабовладелец. Все это указывало на Али Хусейна как на преступника.

– Но, черт побери, – взорвался Юханссон, – коллеги, надеюсь, провели поквартирный обход в доме? Поговорили с соседями Нильссона? Нашли кого-то, видевшего Хусейна? Кто-то, кроме самого Нильссона, мог подтвердить его существование?

– Нет, – ответил Ярнебринг. – Они, видимо, не подумали об этом. Возможно, не имели времени. Не слишком тяжкое преступление в ту пору. Из тех, какие наказываются штрафом.

– И больше ничего? – спросил Юханссон.

– Как я уже говорил, на мой взгляд, Стаффан Леандер Нильссон явно нечист на руку. Он числится владельцем трех небольших предприятий. «Холдинга Стаффана Леандера», который, в свою очередь, владеет фирмами «Леандер Таи-инвест» и «Недвижимость и отели Стаффана Нильссона».

– За ними стоят какие-то реальные деньги?

– Нет, если верить Гунсан. Никаких настоящих денег, главным образом воздух. У твоего брата Эверта вряд ли слюни потекли бы при мысли о них. Все они зарегистрированы по домашнему адресу Нильссона, и он же указан в качестве адреса офисов. Помимо Нильссона, единственного имеющего право подписи, в правление фирм входят еще два человека. По мнению Гунсан, речь, скорее всего, идет о представителях бухгалтерских фирм, кому он доверяет. Это вызывает определенные вопросы, но едва ли незаконно.

– У него самого есть какие-то деньги? Сколько он зарабатывает?

– Меньше, чем ты, Ларс. Значительно меньше, – сказал Ярнебринг и ухмыльнулся. – По сравнению с тобой, не говоря уже о твоем брате, он беден как церковная крыса. Несколько сотен тысяч в год, если верить его декларациям. Источником части его доходов вообще является пенсионная страховка, которую его мамочка оформила пятьдесят лет назад. Ее сын значится там в качестве единственного получателя.

«Она оформила страховку, когда умер ее отец, торговец мясом, – подумал Юханссон. – Вера Нильссон, порядочная, трудолюбивая, честная, добрая женщина, чей сын стал детоубийцей».

– Благодаря процентам за все время набежала приличная сумма. Он получает больше пятидесяти тысяч в год только по страховке. И так будет продолжаться до его смерти, если я правильно понял.

– Но подожди, – прервал его Юханссон. – Такие выплаты начинаются только после пятидесяти пяти.

– В его случае причина, возможно, в том, что в прошлом году он вышел на пенсию по инвалидности. Хлыстовая травма. Попал под машину на перекрестке на площади Гуллмарсплан. Страховщикам виновника наезда пришлось прилично раскошелиться.

– Это все? – спросил Юханссон.

«Хлыстовая травма… Хорошего мало. Интересно, сколько он снял со страховой фирмы?»

– Да, по большому счету. Возможно, я что-то забыл. В таком случае ты найдешь это в папке Гунсан.

– Я тебя услышал, – сказал Юханссон. – Педофил, сексуальный садист, детоубийца, все еще активен…

При мысли о том, что сам Юханссон всю свою жизнь охотился и стрелял невинных животных, наверное, не случилось бы ничего страшного, если бы он лишний раз немного испачкал руки кровью.

«Сейчас он снова выглядит таким образом, словно находится в другом измерении», – подумал Ярнебринг.

– Что скажешь, Ларс? – спросил он. – Может, прокатимся вечерком и последим за этим типом?

– Да, давай прокатимся, – согласился Юханссон.

«Сначала мне надо взглянуть на него, потом поговорить с ним. Затем я должен что-то предпринять», – подумал он.

74

Вечер понедельника 9 августа 2010 года

Когда Пия пришла домой из банка, ее муж, его лучший друг и их новый помощник Макс стояли в прихожей. Уже готовые к отъезду.

– Мальчики собрались прогуляться и немного пошалить, – констатировала она. – Не забудьте пакеты с едой и термосы. Надеюсь, вы тепло оделись. На улице всего тринадцать градусов, и я не хочу, чтобы Ларс простудился.

– Береги себя, любимая, – улыбнулся ей Юханссон. – Не волнуйся за меня.


Ярнебринг принялся отдавать приказы, как только они вышли из подъезда и еще не успели сесть в автомобиль.

– Макс, ты поведешь, – сказал он. – Ты, Ларс, сядешь спереди, а я на заднее сиденье. Так будет легче, если мне понадобится фотографировать в разных ракурсах. Вопросы есть?

– Никак нет! – отчеканил Макс.

– Никак нет! – повторил за ним Юханссон.

– По местам, – скомандовал Ярнебринг с суровой миной. – И побыстрее, черт побери.

– И как ты все это себе представляешь? – спросил Юханссон.

«Интересно, можно ли получить бутерброд? У меня уже сосет под ложечкой».

– Мы начинаем как обычно, – сказал Ярнебринг и ухмыльнулся. – Позвоним домой этому идиоту.

– Ты или я? – спросил Юханссон.

«Бутерброда явно не дождешься».

Ярнебринг покачал головой, взял мобильник и набрал номер Стаффана Леандера Нильссона, проживавшего на бульваре Густава Третьего во Фрёсунде.


Стаффан Леандер Нильссон ответил на третьем сигнале. Затем последовал бестолковый двухминутный разговор, который он прервал, положив трубку.

– Слушаю, – сказал Стаффан Нильссон. Спокойным голосом, как и ожидалось от него.

– Эй, привет, Стаффан, – произнес Ярнебринг на сконский манер. – Это Ларри. Как дела, Стаффан? Надеюсь, у тебя все нормально.

– Извини, кто ты? – спросил Нильссон, на сей раз уже настороженно.

– Ларри, Ларри Йёнссон. Мы виделись, когда ты был в нашем отделении Лантманнена в Энгельхольме. Я обещал позвонить, если буду в твоих краях. Сейчас мы с женой оказались в Стокгольме, вот я и подумал…

– Боюсь, ты позвонил не туда, – произнес Нильссон спокойно. – Просто ошибся номером.

– Ошибся номером? Я разве попал не к Стаффану Нильссону из Сольны? Ты же работаешь в сервисном центре? В Билиа Нага Норра, разве не так? Я – Ларри, Ларри Йёнссон. Мы виделись у меня весной…

– Ты ошибся номером, – повторил Стаффан Нильссон. – Меня зовут Стаффан Леандер Нильссон. И боюсь, мы никогда не встречались, – добавил он, судя по тону, уже считая Ларри Йёнссона полным идиотом.

– Ничего себе. Но я вот что хотел спросить…

– Прошу меня извинить, – перебил его Стаффан Нильссон, – но я спешу. Должен поужинать с одним знакомым, надеюсь, ты понимаешь.

И он положил трубку.

– Черт, – буркнул Макс и улыбнулся восторженно.

– Ларри – это старая классика, – объяснил Ярнебринг. – Когда мы с Ларсом работали по проституткам в семидесятые, меня обычно просили позвонить девицам и узнать их цены и какие услуги они могут предложить.

– И это работало, – сказал Макс и покачал головой.

– Во всяком случае, сейчас уж точно сработало, – констатировал Ярнебринг и показал на Стаффана Нильссона, который вышел из подъезда своего дома, находившегося в ста метрах от них вверх по улице, и взял курс на близлежащую пиццерию. – И он не соврал, – добавил Ярнебринг, когда Нильссон полминуты спустя вошел в свое любимое заведение, поздоровался с владельцем и сел на стул у барной стойки. – Сейчас мы ждем. Слежка состоит главным образом в том, чтобы сидеть и ждать.

«Точно как на охоте, – подумал Юханссон. – Охота – по сути дела ожидание. Ожидание того, что почти никогда не случается, но все равно теоретически может произойти».

– Точно как на охоте, – произнес Макс.

«Ничего себе! Этому он в любом случае научился не в детском доме».

– Так, значит, тебе это известно, – сказал он. – Эверт научил тебя?

– У меня это в крови. – Макс пожал плечами. – Хотя Эверт обычно берет меня с собой, если говорить о лосе, зайце и тому подобном. Лесной птице.

– И ты хорош? В охоте, я имею в виду.

– Я в любом случае не встречал никого лучше. – Макс пожал плечами. Откинулся назад и положил руки на колени.


Они сидели в машине и ждали почти полтора часа. За это время Макс не произнес почти ни слова и отделывался главным образом междометиями, когда обращались к нему. Не шевелясь, как бы из опасения спугнуть их добычу, он, не отрываясь, смотрел на мужчину, сидящего в баре пиццерии в пятидесяти метрах от их автомобиля, зоркими, глубоко посаженными серыми глазами, не мигая и не позволяя эмоциям хоть как-то проявиться на его лице.

А Стаффан Нильссон тем временем все чаще поглядывал на часы, позвонил по мобильному, сунул его обратно в карман спустя полминуты и выпил свой бокал красного вина. Получил еще один и снова попытал счастья. Явно сказал что-то на автоответчик, прежде чем вернул телефон в карман пиджака. Выглядел напряженным, обеспокоенным и раздраженным. Потом он поднялся, сказал что-то мужчине за стойкой бара, допил свой второй бокал, взял третий и меню, прежде чем пошел и сел за маленький угловой столик, откуда мог видеть вход в заведение.

– Осторожный черт, – заметил Юханссон. – Я и сам расположился бы там.

– Наверное, что-то случилось с его знакомым, – констатировал Ярнебринг.

– Нельзя ли получить бутерброд? – поинтересовался Юханссон. – И чашечку кофе.

– Сию минуту, шеф, – сказал Ярнебринг, и его голос прозвучал столь же весело, как обычно бывало, когда они вместе занимались тем же делом в старые добрые времена. – Как думаешь, Ларс, может, мне прогуляться и попробовать стащить бокал?

– Не суетись. Всего пять посетителей внутри. Подождем, пока прибавится народу.


Тем временем Нильссон получил свою еду вместе с четвертым бокалом красного вина. Сделал еще два безрезультатных звонка, пока ел. А через полчаса махнул официанту, чтобы тот унес его тарелку и пустой бокал.

– Этот идиот пьет от души, – заметил Юханссон недовольно, принимаясь за третий бутерброд.

– Ты просто завидуешь ему, Ларс, – проворчал Ярнебринг, который так и не прикоснулся к их пакету с провизией. – В следующий раз тебе надо попросить Макса организовать обычное меню из трех блюд. Рюмочку водочки, холодное пиво, немного хорошего красного вина, полный набор.

– По-моему, пора двигаться, – сказал Юханссон. – Похоже, он направляется к выходу.

* * *

Нильссон поднялся, взял с собой свою чашку и пустой бокал и поставил их на стойку бара, прежде чем достал бумажник, чтобы расплатиться.

– Я меняю положение, – сказал Макс.

Он завел мотор, проехал сто метров вверх по улице и остановился в то самое мгновение, когда Нильссон вышел из пиццерии и направился в сторону своего дома.

– Интересно, что случилось с тем, кого он ждал, – произнес Юханссон таким тоном, словно размышлял вслух.

– Мамочка не пустила ее гулять, – сострил Ярнебринг и ухмыльнулся. – Уже девятый час. Маленькие девочки должны спать в такое время.


В пяти метрах от своего подъезда Нильссон остановился. Посмотрел на часы. Прошел мимо дверей. И ускорил шаг.

– Что он там придумал? – проворчал Ярнебринг.

– Здесь же парковка по датам, – напомнил Юханссон, который, в отличие от своего друга, всю взрослую жизнь прожил в центре города, а также неоднократно требовал к себе снисхождения в связи со странным правилом, когда по четным дням автомобиль разрешалось ставить с четной стороны улицы, а по нечетным – с нечетной. – Я полагаю, он собирается переставить машину.

«Прежде чем засядет за компьютер и залезет на порносайты под видом какого-нибудь нового жильца».


Две минуты спустя Нильссон перегнал машину на правильную сторону улицы, вылез из нее, перешел дорогу и исчез в своем подъезде.

– Это ведь черт знает что, – проворчал Ярнебринг. – Будучи при исполнении, мы бы просто остановили его, заставили подуть в алкотестер, написали рапорт, сохранили пластиковую трубочку, и он был бы у нас в руках.

– Можно ведь придумать и какой-нибудь другой способ, – заметил Макс.

– Сейчас нам надо успокоиться, – вставил свое слово Юханссон. – Сей господин ведь не собирается убегать от нас.

– И как мы поступим дальше? – спросил Ярнебринг. – Прервемся? Или?..

– Если у вас есть желание просидеть здесь полночи, я не стану вам мешать. Сам же собираюсь поехать домой, съесть омлет с ветчиной и выпить пару бокалов красного вина.

– Звучит заманчиво, – сказал Макс и кивнул.

– Тогда так и сделаем, – поддержал его Ярнебринг. – Домой. Перекусим немного и поболтаем о том, как нам действовать дальше. Пока Нильссон онанирует перед компьютером.


«Интересно, кого он ждал в этот раз», – подумал Юханссон перед тем, как заснул тем вечером.

75

Вторник 10 августа 2010 года

Личная гигиена, приготовление завтрака и первая трапеза за этот день, затем обычная поездка на лечебную физкультуру. Сегодня вдобавок визит к кардиологу. Сначала ЭКГ, УЗИ, измерение давления и в заключение эскулап, который обеспокоенно покачал головой.

– Поскольку ты предпочитаешь прямые ответы, пожалуй, могу сказать, что у меня бывали пациенты, чувствовавшие себя лучше, чем ты, – сказал доктор и дружелюбно кивнул Юханссону.

– Не сомневаюсь, – буркнул Юханссон. – Но встречались и такие, кто чувствовал хуже, не так ли?

– Проблема с ними состояла в том, что они почти всегда умирали, – ответил врач. – Ты прибавил два килограмма с тех пор, как мы виделись в последний раз. Выходит, игнорируешь мои рекомендации относительно необходимости двигаться. Давление еще хуже, чем тогда. Сейчас оно настолько плохое, что я вынужден увеличить дозу лекарства для его понижения. Но это кратковременная мера, да будет тебе известно. Ты должен нормально питаться, гулять, избегать стрессов. Неужели подобное трудно понять?

– Зачем ты спрашиваешь меня об этом? Ты же врач, а не я, – сказал Юханссон.

– Я просто не понимаю, в чем дело, – нахмурился кардиолог. – Почему нельзя следовать моим предписаниям?

– Что это за жизнь, когда только и ждешь неизбежного и считаешь дни до конца, – парировал Юханссон, прежде чем уйти.


Макс отвез его домой в Сёдер. По пути тайком поглядывал на него. Не произнес ни слова, пока они не припарковались перед домом Юханссона на Вольмар-Икскулльсгатан.

– Как состояние, шеф? – спросил Макс.

– Нормально, – ответил Юханссон. – Как ты сам чувствуешь себя?

– Мне кажется, лучше, чем шеф, – заметил Макс.

– Ерунда, – буркнул Юханссон, улыбнулся и похлопал Макса по плечу. – Только скажи, если захочешь помериться силой на руках.

Макс не улыбнулся. Просто посмотрел на него. Покачал головой:

– Если шефу что-то понадобится, достаточно намекнуть, я все сделаю.

– Очень мило с твоей стороны.

– Я знаю, каково это, когда тебя что-то гложет изнутри, – сказал Макс.


После обеда Юханссон лег на диван у себя в кабинете. Матильда взбила ему подушки. Принесла большую бутылку минеральной воды. Наклонила голову и посмотрела на него.

– Позови, если захочешь еще чего-нибудь, – сказала она.

– Кончай со мной нянчиться, – проворчал Юханссон.

* * *

Потом он заснул. Проснулся оттого, что Пия села рядом с ним и провела рукой по щекам и лбу.

– Что сказал доктор? – спросила она.

– Все замечательно, – ответил Юханссон. – Все просто замечательно.

– А на самом деле? – не унималась Пия.

– Неужели, ты думаешь, я стал бы врать тебе, – солгал Юханссон и сел на диване без особого труда. – Правая рука с каждым днем действует все лучше и лучше.

«Мечтает ведь об охоте на лосей точно так, как и ее хозяин».

– Ты можешь говорить?

– Естественно.

– Я размышляла о том, о чем мы разговаривали позавчера. Об убийце Жасмин, – сказала Пия.

– И что там с ним? – спросил Юханссон.

– Все из той же серии, – ответила Пия. – Если бы это коснулось твоих собственных детей или кого-то из внуков? Как бы ты поступил тогда?

– Я забил бы его насмерть, – признался Юханссон. – Следуя заповеди Ветхого Завета. Око за око, зуб за зуб.

«Считал бы удары, делая это».

– Когда я разговаривала с тобой в прошлый раз, у меня не создалось такого впечатления. Я надеялась…

– Просто тогда мы не говорили обо мне, – перебил жену Юханссон. – Ненавижу ходить вокруг да около. Давай начистоту. Если бы кто-то только дотронулся до тебя, моих детей или внуков, если бы не существовало никакого другого способа, смог бы я убить такого человека? Конечно.

– А ради меня? – спросила Пия.

– Что ты имеешь в виду?

– Ради меня, надеюсь, ты выбрал бы другое решение.

– Не беспокойся, – сказал Юханссон и взял ее за руку. – Я обещаю хорошо подумать, прежде чем что-то сделать.

– Но у тебя ведь и мысли не возникает просто остаться в стороне? Я беспокоюсь о твоем здоровье.

– Никогда, – сказал Юханссон. – Как бы это выглядело, если бы я остановился в подобной ситуации? Где бы мы очутились тогда? В таком мире ни ты, ни я не захотели бы жить.

76

Среда 11 августа 2010 года

Альф позвонил еще до завтрака и спросил, не может ли он пригласить Юханссона на обед.

«Ничего себе, – подумал Юханссон. – Интересно будет посмотреть, во что все выльется, когда придет счет».

– Я получил данные, которые, на мой взгляд, не оставят тебя равнодушным, – сказал Альф. – Относительно первого периода Стаффана Нильссона в Таиланде. В конце восьмидесятых и в первой половине девяностых.

Оказалось, у меня есть старый знакомый, хорошо знающий Нильссона. Мы братья по ордену, и вдобавок он также является членом Английского клуба. И участвовал в том же самом гостиничном проекте, что и Нильссон, в конце восьмидесятых, хотя сам по себе очень серьезный человек. Немного старше тебя и меня, много лет провел у черта на рогах, жил подолгу. Потом продал большую часть собственности после цунами, и у него в Таиланде сейчас, по-моему, осталась только квартира. Если ты не имеешь ничего против, я бы предложил тебе встретиться с ним. Подумал, тебе лучше услышать все непосредственно от него, чем играть в «испорченный телефон», скажем так.

– Естественно, – согласился Юханссон. – И как ты объяснил ему мой интерес к Нильссону?

– По моей версии, Нильссон якобы предложил тебе вложить деньги в новый таиландский проект. А ты попросил меня выяснить, какой он человек и возможный бизнес-партнер. Строго конфиденциально, – сообщил Альф с осторожным покашливанием.

– Замечательно, – сказал Юханссон. – Где и когда?

– Я предлагаю в клубе. Сегодня в час, поскольку к этому времени основной наплыв посетителей спадает и мы сможем посидеть спокойно.


Когда Юханссон ровно в час вошел в ресторан Английского клуба на Бласиехольмене в Стокгольме, «основной наплыв» посетителей явно уже спал. В одном углу большого зала сидел пожилой джентльмен, одетый в костюм с жилетом. Он ковырял вилкой в своей тарелке с закусками, одновременно читая «Дагенс индастри» и периодически прикладываясь к тому, что, вероятно, считалось большой рюмкой водки. В противоположном углу расположились сотрапезники Юханссона: его зять и на пару лет более возрастной, но в остальном очень похожий на Альфа господин. Тоже высокий, худой, немного сутулый, лысоватый и в меру загорелый. В синем пиджаке с эмблемой Королевского яхт-клуба, серых льняных брюках и начищенных до блеска коричневых туфлях. Если не считать их, заведение оказалось абсолютно пустым, только немолодой официант занимал позицию перед дверью в кухню.

– Я очень рад наконец встретиться с тобой, Ларс Мартин, – сказал его новый источник информации, улыбнулся, обнажив белые зубы, и протянул загорелую жилистую руку. – Крестница моей супруги тоже полицейский, а ее сожитель когда-то работал с тобой, и я слышал немало историй о тебе. Меня зовут Карл, друзья называют Калле, и я очень рад возможности отобедать с тобой.

«Отобедать со мной. Это все объясняет», – подумал Юханссон и скосился на Альфа, который, судя по его виду, был занят какими-то своими мыслями.

– Спасибо, Калле, – сказал Ларс Мартин Юханссон и дружелюбно похлопал нового знакомого по плечу, поскольку его правая рука еще не годилась для рукопожатий, а дотошный зять наверняка рассказал о случившемся. – Друзья называют меня Ларсом. А твоя крестница… – продолжил Юханссон, в то время как не без труда сел и прислонил костыль к стулу, одновременно заметив, как официант поспешил к нему на помощь. – Твоя крестница, как ее зовут?

– Сузанна Сёдерхьельм, – сказал его новый друг. – Работала у тебя в те времена, когда ты возглавлял Государственную криминальную полицию. Сейчас сошлась с твоим ближайшим помощником в ту пору, интендантом Викландером. Но это тебе, пожалуй, известно?

«Значит, они в конце концов сошлись? Самое время, – подумал Юханссон. – Мир тесен. Надо позвонить Викландеру. Мы ведь почти не разговаривали с тех пор, как я ушел».

– Два просто замечательных сотрудника, – объяснил Юханссон. – Очень компетентные.

– При таком-то руководителе разве могло быть иначе? – с улыбкой сказал Калле. – Альф и я заказали себе холодного пива, еще ведь лето, но, если ты предпочитаешь что-то другое, я могу присоединиться. Сам я подумывал взять сухой мартини в качестве аперитива.

– Звучит хорошо, – одобрил Юханссон и кивнул в знак подтверждения официанту, у которого хватило такта не пытаться убрать в сторону его костыль.

– Тогда, значит, между нами полное согласие, – сказал хозяин застолья. – И я попрошу принести еще одно холодное пиво и два по-настоящему холодных коктейля по моему собственному рецепту. Только осторожно с мартини. Очень осторожно. Достаточно, если ты время от времени будешь подходить с бутылкой.

– Естественно, директор Бломквист. – Официант слегка поклонился. – И когда вы будете готовы сделать основной заказ, скажите.

«Калле Бломквист», – подумал Юханссон. Много значившее для него имя, поскольку оно повлияло как на его выбор профессии, так и на образ жизни в ту далекую пору, когда он еще бегал в коротких штанишках и с постоянно разбитыми коленями в родительской усадьбе в северном Одалене.


Полчаса спустя, когда мартини был выпит и они расправлялись каждый со своей порцией закусок, новый друг Юханссона перешел к делу.

– Твой зять рассказал мне, что на тебя вышел Стаффан Нильссон, – сказал Калле. – Насколько я понял, он предложил тебе поучаствовать деньгами в каком-то проекте, связанном с недвижимостью в Таиланде.

– Я никогда не встречался с Нильссоном, – уточнил Юханссон и покачал головой, посыпая зеленым луком филе селедки, блестевшее от жира и очень аппетитно выглядевшее рядом с желто-белой молодой картошкой. – Сей господин направил мне массу материалов, – продолжил он. – Мой брат Эверт попросил меня заняться этим делом. Я ведь сижу в правлении нашей семейной риелторской фирмы, а у него самого нет времени. Речь идет о квартирах и домах, с полным и долевым владением, с общим сервисным центром, отелях, ресторане, персонале и так далее, в Као-Лаке в Таиланде. Сам я даже не знаю, где это находится. Весь проект выливается в пару сотен миллионов, куда мы могли бы войти с десятью процентами, – сказал Юханссон непринужденно, поскольку после визита на лечебную физкультуру потратил полчаса на изучение бумаг в папке, которую Гунсан дала его лучшему другу.

– На твоем месте я был бы очень осторожен с этим человеком, – сказал господин с именем книжного детектива. И подчеркнул свои слова, покачав головой и подняв вилку с селедкой в предостерегающем жесте.

– Расскажи подробнее, – попросил Юханссон.

Новый знакомый просто хотел предостеречь Юханссона, даже не имея понятия о проекте, куда Юханссону и его брату предложили вложить деньги. Сам он вдобавок продал всю свою недвижимость в Таиланде несколько лет назад, сразу после цунами, и сегодня посещал эту страну только в качестве туриста в компании жены, своих детей и внуков. У него остался лишь дом к северу от Као-Лака, где они и останавливались. Фантастическая страна, фантастический климат, фантастический народ, но все равно предостеречь стоило. Стаффан Нильссон, или Стаффан Леандер Нильссон, или Стаффан Леандер, как он также называет себя, не тот человек, с кем делают дела, и это совершенно независимо от всего прочего.

– Вот как, – сказал Юханссон. – И в чем проблема? Опиши его. Как я уже говорил, мне никогда не приходилось с ним встречаться и даже разговаривать по телефону.

– Ленивый, некомпетентный и нечист на руку, – сообщил его новый знакомый. – Такие, как Нильссон, просто омерзительны сами по себе.

– Вот как, – повторил Юханссон.


В середине восьмидесятых директор Карл Бломквист вложил приличную сумму денег, заработанных на шведской бирже годом ранее, в покупку акций гостиничного комплекса на восточном побережье Таиланда. В бухте на острове Самуй, на не освоенной в те времена девственно-красивой территории, в экзотическом месте, которое трудно представить себе принадлежавшим шведу. Вдобавок на базе новой концепции, нацеленной в первую очередь на семьи с детьми. Представителей среднего класса, не слишком молодых, кого интересует солнце и тепло, тишина и покой, хорошая еда с легким налетом экзотики и не слишком большим количеством специй, один или другой коктейль с зонтиком, выпитый вместе с супругой, пока их отпрыски находятся под присмотром специально обученного персонала.

– Без толп двадцатилетних с их шумными развлечениями: дискотеками и барами, проститутками – и всего того, с чем, к сожалению, по-прежнему ассоциируются туристические поездки в Таиланд, – сказал Карл Бломквист, выливая коричневый соус на только что принесенное официантом мясо.

– Как Стаффан Нильссон попал на этот проект? – поинтересовался Юханссон, в сомнении ковырнув вилкой антрекот с хреном, за который ему, пожалуй, не стоило браться.

– Нам с моим компаньоном требовались инвесторы. Мы не хотели тянуть весь проект сами. И банк помог нам. Именно они, я работал с СЕ-банком в то время, прислали молодого Нильссона. Я говорю молодого, поскольку он ведь был на двадцать с лишним лет моложе меня и моего партнера. Ему тогда еще не исполнилось и тридцати, если я правильно помню.

С определенным шармом, приятный. Деньги у него тоже имелись. Собирался вложить пару миллионов, доставшихся ему в наследство от матери.

Мы, к сожалению, поддались на уговоры и взяли его в нашу компанию, – продолжил Карл Бломквист и вздохнул.

– Печально, – согласился Юханссон.

– Как ни прискорбно, но мы совершили еще большую ошибку.

– Неужели? – сказал Юханссон, стараясь не выдать одолевавшего его любопытства.

– Еще до того, как успел вложиться в наше дело, Нильссон поведал нам о своем желании эмигрировать в Таиланд, он подумывал оставить Швецию навсегда. Шел тот самый год, когда убили Пальме, все происходило в начале лета 1986-го, и любой, даже тот, кто не голосовал за умеренных, считал, что страна катится в пропасть, поэтому у многих мелькали подобные мысли. Он планировал перебраться в Таиланд, начать с нуля или купить себе какой-нибудь бизнес в гостиничной или ресторанной отрасли. Обосноваться там и строить свое будущее в новой для себя стране. Это выглядело интересно, во всяком случае, так посчитали я и мой компаньон. Опять же, мы узнали, что он имел довольно приличные заслуги в части отелей и ресторанов. Каждое лето трудился в подобных заведениях еще со школьных времен. Задолго до поступления в университет Упсалы для изучения экономики. С особой направленностью, именно в части гостиничного бизнеса, насколько я помню из его рассказов.

– То есть вы наняли его, – сказал Юханссон, – чтобы он позаботился обо всем.

«И явно не потрудились проверить этого лгунишку».

– У меня и моего компаньона хватало дел здесь, дома, и мы рекрутировали множество местных дарований. Исключительно таиландских граждан на все позиции, начиная с исполнительного директора и заканчивая сервисным персоналом. И одновременно посчитали большим плюсом, если на месте у нас будет один швед. Как бы нашим всевидящим оком, шведским связующим звеном. В результате молодой Нильссон стал заместителем исполнительного директора и ответственным за экономический блок.

– Но все пошло наперекосяк, – предположил Юханссон и отодвинул в сторону тарелку с антрекотом.

– Не сразу, надо признать, но то, что он полный профан в экономике, мы выяснили достаточно быстро.

– Он крал, – констатировал Юханссон.

– Да, хотя это не стало большим сюрпризом. Во всяком случае, в данной сфере. К тому же он воровал не больше, чем кто-либо другой. Нет, мы столкнулись с гораздо большей проблемой. Обнаружив у него, мягко говоря, недостаток экономических знаний, мы поменяли сферу его деятельности, бросив на гостинично-ресторанный участок, прежде всего ориентированный на наших основных клиентов, семьи с детьми.

– И что случилось? – спросил Юханссон, хотя уже знал ответ.

– Сначала все шло хорошо. Он организовал множество форм досуга для детей, там были водная аэробика, экскурсии, поиски сокровищ на островах, театральные представления и обучение таиландским танцам – все на свете.

– Так в чем же тогда проблема?

Директор Карл Бломквист, полный тезка книжного сыщика, сделал большой глоток вина, прежде чем заставил себя сообщить новому знакомому то, что тот все время ждал.

– Он был молодой, обаятельный, хорошо выглядел. Казался вполне нормальным, с какой стороны ни посмотри. Просто мечта любой тещи. И когда до меня дошли жалобы гостей, что он якобы приставал к их детям – маленьким девочкам, мальчики его вроде бы совершенно не интересовали, – я чуть не упал со стула.

– Просто дьявольская история, – сказал Юханссон. – И как ты разобрался с этим?

– Как зачастую бывает в подобных случаях. Замял дело, и мы разошлись полюбовно. Конечно, пришлось заплатить, но альтернативы не существовало. Мы даже наняли дополнительную охрану, чтобы он, не дай бог, не появился возле наших объектов.

– И его не посадили? Полиция не узнала, чем он занимался?

– В Таиланде в те времена?.. – Бломквист покачал головой. – Боюсь, об этом ты можешь забыть. Миллионы стариков приезжали туда из Западной Европы ради секса с маленькими девочками. Единственная странность с Нильссоном заключалась в том, что он был в два раза младше всех других. Боже праведный, Ларс, я не знаю, как все обстоит сейчас, но в те времена, у меня подобное просто в голове не укладывается, бедные крестьяне в Северном Таиланде продавали своих детей. Собственных детей дешевле, чем у нас дома заплатили бы за щенка. Потом они попадали в бордели и в другие подобные заведения Бангкока и в курортные районы. Те, кто получал обычную работу в качестве домашней прислуги и гостиничного персонала, наверняка легко отделывались. А о том, сколь большая доля от этого пирога перепадала тамошним блюстителям закона, я могу только догадываться. Полиция в Таиланде сильно отличалась от тебя и твоих коллег здесь в Швеции.

– Ты имеешь хоть какое-то представление о том, чем Нильссон занимался потом? После того, как ты выгнал его?

– Да, в какой-то мере. Там ведь много шведов; в общем, разговоры ходили. Сначала на деньги, украденные у нас, он купил себе пару баров с проститутками, с маленькими девочками, в Пхукете. Я думаю, эти заведения служили для него главным источником дохода. Он владел также магазином сувениров. Также в Пхукете.

– У него еще остался бизнес там, в Таиланде?

– По-моему, он рассорился со своими местными компаньонами и вернулся в Швецию. Не по доброй воле, насколько я понял. Это последнее, что я о нем слышал. Боже, с той поры минуло уже наверняка более десяти лет. Когда Альф рассказал мне, что он занимается каким-то проектом в Таиланде, я сильно удивился. Думал, он давным-давно убрался оттуда.

– Я очень благодарен тебе, – сказал Юханссон.

«Самое время сходить в сортир и выключить диктофон, пока он не начал пищать в нагрудном кармане».

– Ерунда, – сказал Карл Бломквист и поднял свой бокал. – И я полагаю, весь разговор останется между нами.

– Естественно, – заверил его Юханссон. – Можешь не сомневаться, – добавил он и поднял свой бокал.

77

Четверг 12 августа 2010 года

После обеда он в плановом порядке посетил своего доктора Ульрику Стенхольм. Как обычно осмотрев, ощупав его и постучав молоточком по суставам, она сначала передала привет от его физиотерапевта, которая была довольна им, а потом от кардиолога. И тот, наоборот, не испытывал восторга по поводу отношения Юханссона к своему здоровью.

– Я также, к сожалению, не вижу особого повода для радости, – сказала Ульрика Стенхольм с обеспокоенной миной и наклонила голову набок. – Твое состояние могло быть значительно лучше. Как твои дела, Ларс?

– Почему ты спрашиваешь меня, ты же врач, а не я. Как у тебя самой дела, кстати?

– Ну, меня же, естественно, одолевает любопытство и относительно другого тоже, – сказала она и закрутила своей длинной худой шеей. – С Жасмин.

– Там все просто замечательно, – ответил Юханссон. – Я нашел того, кто это сделал.

– Ты шутишь надо мной?

– Такими вещами не шутят.

– И кто он? Он жив?

– Да, здравствует и поныне.

– Ничего себе, ты просто меня шокировал, – призналась она.

«Да, ты действительно выглядишь ошарашенной. Никакого любопытства, скорее напугана», – подумал Юханссон.

– Просто прекрасно, что мы смогли разобраться с этим делом, – произнес он уклончиво.

– Но я не понимаю. Как же твои коллеги двадцать пять лет назад?.. Тогда ведь масса полицейских занимались расследованием, и не один год. И все впустую. А через четверть века ты всего за месяц нашел человека, убившего ее.

– Отчасти это твоя заслуга, – признался Юханссон. – И спасибо тебе за это.

«Опять же, тебе сильно повезло, что не коротышка Бекстрём попал в твое отделение, – подумал он. – Хотя с чего бы у такого нарыва на заднице полиции мог образоваться тромб в мозгу?»

– Ты должен назвать его имя, – сказала Ульрика Стенхольм. – Это же ужасная история.

– Именно с этим есть небольшая проблема, – признался Юханссон. – По делу ведь истек срок давности, и чисто в правовом смысле уже ничего нельзя сделать. В связи с этим, пожалуй, не лучший вариант, если я начну рассказывать всем и каждому, как его зовут. Я полагаю также, что данный разговор, как и все наши прочие на сей счет, останется между нами.

– Ты можешь быть совершенно спокоен, Ларс. Я никому не сказала ни слова. Боже, но это ведь ужасно. Однако, наверное, есть какой-то способ? Тем более у такого человека, как ты. Его же все равно надо как-то наказать?

– Вся надежда на Бога, – ответил Юханссон. – Относительно мирского правосудия, боюсь, мы уже безнадежно опоздали.

– Но что-то ты, наверное, сумеешь сделать?

– Я размышляю над этим, – признался Юханссон.

«Я услышал тебя и ищу выход из ситуации. Хотя, конечно, ты не должна надеяться на многое».


«Лучше всего, если бы Ульрика Стенхольм держала язык за зубами, – подумал Юханссон, когда возвращался в машине домой. – Она же выглядела просто напуганной».

– Как все прошло у дяденьки доктора? – спросила Матильда, как только он вернулся на диван в своем кабинете.

– У тетеньки доктора, – проворчал Юханссон. – Стенхольм – женщина. Да, спасибо, просто замечательно. Она очень довольна мной.

– Не лги мне, – покачала головой Матидьда. – Знаешь, ты прямо как большой ребенок.

– Двойной эспрессо, – сказал Юханссон. – С теплым молоком. И маленький бутерброд с ветчиной пришелся бы очень кстати.

– О нем можешь забыть, – сказала Матильда. – Ты получишь кофе. При одном условии.

– И каком же? – поинтересовался Юханссон.

– Возьмешь себя в руки и начнешь заботиться о себе.

– Обещаю, – сказал Юханссон.


«Матильда – хорошая девочка, – подумал он и посмотрел ей вслед, когда она отправилась за кофе для него. – Хотя все ее татуировки и прочая дребедень просто дьявольщина какая-то. Однако при такой-то мамаше надо еще радоваться, что она не зашла гораздо дальше».

78

Вечер четверга 12 августа 2010 года

На вечер у Пии была назначена встреча в банке, и, едва она успела закрыть дверь за собой, Юханссон решил воспользоваться нежданной свободой и нагрянуть без приглашения в гости к Эрике Бреннстрём.

– Прогревай мотор, Макс, – сказал он. – Мне надо прокатиться и поговорить со свидетелем.

– Будет сделано, шеф.


Максу пришлось остаться в машине после того, как Юханссон объяснил ему суть проблемы. Слишком щекотливая ситуация. Разговор требовалось вести с глазу на глаз. Если этот разговор вообще состоится.

– На все может уйти и пять минут, и целый час, – объяснил Юханссон. – В общем, будь поблизости, я позвоню тебе на мобильный.

– Как его зовут? – спросил Макс. – Так, на всякий случай, – добавил он и еле заметно улыбнулся.

– Это она, – ответил Юханссон. – Женщина примерно шестидесяти лет. Ее зовут Эрика Бреннстрём. И она живет на третьем этаже.

– О’кей, – сказал Макс. – Звони, если что.


Юханссон действовал, как его учили. Правда, в последний раз он проделывал подобное более двадцати лет назад. Сначала с большим трудом опустился на корточки. Осторожно приоткрыл щель для почты на двери Эрики Бреннстрём, чтобы лучше слышать.

Кто-то есть в квартире, пришел он к заключению. Внутри играло радио. Вероятно, радиостанция «Любимые мелодии», если судить по музыке, а в паузе между двумя песнями он, кроме того, услышал, как она напевала последние строчки Dancing Queen вместе с группой АББА.

– Тогда так, – пробормотал Юханссон, выпрямился с целью нажать на кнопку звонка, и неожиданно у него потемнело в глазах, а пол закачался под ногами. Он стал заваливаться прямо на дверь, в последний момент отшатнулся от нее и грохнулся на задницу. Ему даже не понадобилось звонить: через десять секунд Эрика Бреннстрём открыла дверь, посмотрела на него и покачала головой, судя по мине вполне довольная увиденным.

– Ты собирался сидеть здесь всю ночь? – спросила она.

– Ты ведь знаешь, – ответил Юханссон. – Сама же норландка.

– Давай поднимайся потихоньку, – сказала она, взяла его за здоровую левую руку и помогла встать.

– Спасибо, – сказал Юханссон.

– Хочешь кофе? – спросила она.

– Не отказался бы от чашечки.


Пять минут спустя они сидели у нее в гостиной и пили кофе. Эрика Бреннстрём сначала молчала и смотрела на него. Не враждебно, скорее с интересом и легким беспокойством. Но, похоже, не за себя, а за него.

– Не думал заняться собой? – спросила она и покачала головой. – Ты еще больше располнел с тех пор, как я видела тебя в прошлый раз.

– Это не так легко, – ответил он. – Не так легко, да будет тебе известно.

– Для столь упорного и настырного человека, как ты? Только не пытайся меня убедить, что такая задача тебе не по зубам. Ты просто ленив. Или тебе наплевать на себя.

– Обещаю взять себя в руки, – сказал Юханссон. – Но у меня тоже есть к тебе несколько вопросов, если позволишь.

– Тогда лучше разобраться с ними, – сказала Эрика Бреннстрём. – Пока соседи не заинтересовались, что здесь происходит. Тебе ведь, насколько я понимаю, не дает покоя заколка, принадлежавшая Жасмин.

– Да, – подтвердил Юханссон.

– Не я нашла ее, а Маргарета. Осенью после ужасного лета, когда убили малышку Жасмин. Она обнаружила ее под своей кроватью, когда мы занимались генеральной уборкой перед переездом. И дала мне, спросив, не принадлежала ли она Каролине или Джессике. Это мои дочери, впрочем, ты уже в курсе. Почему она спросила, не пойму, они же ходили коротко подстриженные, как мальчишки, в то время.

– И как ты ответила?

– Отрицательно. И только гораздо позднее я подумала, что это, пожалуй, заколка Жасмин, поскольку та бывала в доме по нескольку раз в неделю. Вдобавок бегала везде, где хотела. Джессика и Каролина были немного лучше воспитаны. Кроме того, мне ведь приходилось убирать после всех. Поэтому я держала их в узде.

– У Маргареты не возникло такой же мысли? О том, что это заколка Жасмин?

– Нет, – сказала Эрика Бреннстрём. – Она никогда об этом не говорила. Очень сильно переживала. И я не видела в этом ничего странного, она ведь просто обожала девочку.

– Конечно, – согласился Юханссон. – Произошедшее с ребенком ее соседей стало шоком для нее.

– Если я правильно тебя поняла, все обстоит гораздо хуже, – сказала Эрика Бреннстрём. – По-твоему, девочку убили в доме Маргареты, – констатировала она. – Пока я с детьми находилась у своих родителей в Хернёсанде, а Маргарета отдыхала в летнем домике на острове Риндё. Так ты думаешь?

– Я не думаю, – ответил Юханссон. – Я почти на сто процентов уверен, что именно там все и произошло. В спальне Маргареты, если тебе интересно.

– Это ведь объясняет и кое-что другое, – сказала Эрика Бреннстрём.

– Что именно? – спросил Юханссон.

– Проводя инвентаризацию, когда мы собирались перевозить ее пожитки – основное ведь было выставлено на продажу, – я обнаружила отсутствие наволочки и простыни. У Маргареты имелось по дюжине тех и других, она получила все от своего мужа, когда они поженились. Из самого изысканного льна. Украшенные вышивкой с ее инициалами МС.

– И что ты тогда подумала?

– Да ничего особенного. Мне и в голову не пришло, что такое могло произойти в собственном доме Маргареты. Это было непостижимо для меня. Я могла предположить, что белье затерялось где-то в прачечной. Или Маргарета забрала один комплект в летний дом.

– Ты не спросила ее? – поинтересовался Юханссон.

– Нет, – ответила Эрика. – Да и не до того было. Маргарете становилось все хуже и хуже. Я по-настоящему беспокоилась за нее. Она как бы жила в прошлом. Но, несмотря на все особенности характера, я любила ее, да будет тебе известно. Она была порядочным и щедрым человеком. И моим детям не на что было жаловаться. Они обожали тетю Маргарету.

– Ну, это я могу понять.

– Тогда, по большому счету, остается только одно дело, – сказала Эрика Бреннстрём.

– О чем ты подумала?

– Стаффан Леандер. Сын сестры мужа Маргареты. Юхан был его дядей, а Маргарета тетей через мужа. Вроде все так.

– Стаффан Леандер Нильссон, – уточнил Юханссон. – Леандер его второе имя. Если быть точным, его фамилия Нильссон.

– Ага, да, – согласилась Эрика. – Стаффан Нильссон, конечно. При знакомстве со мной он, однако, назвался Стаффаном Леандером. Также сказал, что Маргарета его тетка, я об этом и понятия не имела. Думала, все ее родственники умерли.

– Расскажи мне, – попросил Юханссон.


В первый раз Эрика Бреннстрём встретилась со Стаффаном Нильссоном весной 1984 года. Он помогал ей на большом банкете дома у Маргареты, там они и познакомились. В последний раз разговаривали осенью полгода спустя, когда она позвонила ему с целью разобраться по поводу того, как он поступил с ее дочерьми. В промежутке, весной и летом 1984 года, они виделись самое большее раз десять. В двух случаях он заходил забрать ее детей. Сначала, когда он и Маргарета собирались отвести их в Скансен[11], и потом, когда он с ее дочерьми ездил в зоопарк Кольморден.

– Он был просто очаровашка, да будет тебе известно. Веселый, общительный, доброжелательный. Нисколько не похож на парня, какое-то время числившегося моим мужем.

– Он пытался переспать с тобой?

– Сначала мне так и показалось. Саму меня подобная перспектива нисколько не интересовала. Он ведь был на десять лет моложе, да я откровенно устала от мужчин к тому времени. Но он отлично ладил с девочками, играл и шутил с ними. Полная противоположность их отцу, как я сказала.

– Тебе не показалось это странным?

– Помнится, я спросила его об этом. Тогда он рассказал, что был единственным ребенком, жил один вместе с матерью. С отцом никогда не встречался. И всегда хотел иметь младших братьев и сестер. Лучше сестренок, с которыми мог бы шалить и играть. Именно этого он желал больше всего.

– Да, выглядит вполне правдоподобно, – сказал Юханссон, хотя сам он рос с тремя братьями и тремя сестрами и мечтал быть единственным ребенком в семье.

– Да, все ведь происходило до так называемых «педофильских дебатов», и чтобы столь приятного и приличного парня маленькие девочки могли интересовать таким образом… Эта мысль просто не укладывалась в голове. Джессике, моей младшей, было только шесть лет в ту пору, а ее старшей сестре – десять. В первые их встречи я постоянно находилась рядом. Мы посетили луна-парк «Грёна Лунд». Потом прокатились в Хагапаркен. Я только радовалась и благодарила Бога за классного парня, желавшего иметь пару маленьких сестренок, но у которого с этим не сложилось.

– Когда ты заподозрила неладное? – спросил Юханссон.

– Не знаю, – ответила Эрика Бреннстрём. – Все ведь оставалось на уровне ощущений. Скажи, разве не странно: такой молодой, красивый и приятный парень – и без девчонки. Я даже спросила его об этом.

– И что он ответил?

– По его словам, подруг у него хватало, но ничего по-настоящему продолжительного не складывалось. Он считал своих ровесниц слишком легкомысленными. Еще не нашел свою единственную. Подозрения у меня появились только после того, как он побывал в зоопарке с моими дочерьми. Слишком уж они изменились. Попробовала расспросить, но ни одна из них не захотела ничего рассказывать. Это произошло приблизительно в конце лета.

– И как ты поступила?

– Я же несколько лет работала в больнице, вот и поговорила с давним другом, товарищем по работе. Педиатром. Он обследовал девочек, но не нашел никаких признаков насилия. Хотя, по его мнению, с девочками случилось что-то не понравившееся им или то, чего они не поняли. Однако изнасилования или чего-то подобного не произошло.

– У тебя, наверное, камень с души упал. Ты беседовала с психотерапевтом об этом деле?

– Мой друг отсоветовал. По его словам, следовало позволить времени залечить рану. Не стоило бередить ее.

– И ты последовала его совету?

– Да. Слишком много всяких придурков я встречала в жизни. К тому же норландка по отношению ко всему этому.

– Разумно, – одобрил Юханссон. – А Стаффан Нильссон? Что произошло с ним?

– Это и странно, – сказала Эрика Бреннстрём. – Он не давал о себе знать целый месяц, хотя раньше обычно звонил по нескольку раз в неделю, поэтому в конце концов я сама набрала его. Спросила напрямую, что он сделал с моими дочерьми во время поездки в Кольморден.

– И как он отреагировал?

– Мои слова якобы стали шоком для него, он клялся, в какой-то момент, по-моему, даже пустил слезу. Он не понимал, о чем я говорю. И был, по его словам, абсолютно невиновен. Во всяком случае, так все звучало. Тогда я сказала ему, что для него, конечно, лучше всего, если это правда. Потребовала больше не встречаться со мной или с девочками, пригрозила в противном случае пойти прямиком в полицию и заявить на него.

– С тех пор вы больше никогда не общались?

– Нет, я больше не встречалась с ним и не разговаривала по телефону.

– Ты рассказала об этом Маргарете?

– Нет, конечно. Маргарета умерла бы на месте. Она ведь была, пожалуй, еще более ранимой, чем я.

– Мне кажется, твоя реакция совершенно обычна для нормальных, приличных людей, и, когда речь заходит о человеке, которому они доверяли, подобное кажется совершенно непостижимым.

– Тебя, конечно, интересует, возникли ли у меня какие-то подозрения после трагедии с Жасмин. Вполне пойму, если ты мне не поверишь, но не подумала ничего подобного. Случившееся с Жасмин было просто ужасно. И не имело ничего общего с тем, чему, пожалуй, подверглись мои девочки. Ее убийца в моих глазах выглядел настоящим монстром и никак не походил на Стаффана Нильссона, которого я знала. Он ведь, возможно, обманом заставил их потрогать его пенис или сделал что-то подобное. Но не насиловал и не душил их. Это было немыслимо. Слишком ужасно, чтобы оказаться правдой.

– Я верю тебе. Ты не первая, кто думает таким образом.

– Я не лгу. Я просто-напросто не поняла.

– С Маргаретой Сагерлиед ты общалась после того, как она продала дом и переехала в город? Когда перестала работать у нее. Это ведь произошло весной восемьдесят шестого?

– Она сама дала знать о себе. Полгода спустя, осенью восемьдесят шестого. Попросила меня встретиться с ней. Мы увиделись у нее на квартире в Остермальме, на Риддаргатан, если я правильно помню. Встреча стала для меня шоком. Она полностью изменилась, выглядела словно немного не в себе. Была худая как щепка. Рассказала, что у нее рак. И мне понадобилось немало времени, прежде чем я поняла, о чем она говорит. А именно о сыне сестры Юхана. По-моему, она вбила себе в голову, что он покончил с собой. Потом долго говорила о моих дочерях, просила не беспокоиться за них. По ее словам, она не сомневалась, что с ними ничего плохого не случилось. В общем, ужас.

– Могу себе представить. Тогда она в последний раз дала знать о себе?

«Самое время проверить тебя на честность», – подумал он.

– Пока была жива, да. Потом я прочитала в газетах о ее смерти. Весной восемьдесят девятого, мне кажется, а уже через неделю позвонил ее адвокат и рассказал, что она завещала кучу денег моим дочерям. Пятьсот тысяч крон, полмиллиона. Представляешь, как много это было в то время?

– Да, – сказал Юханссон и улыбнулся. – Представляю на самом деле. Примерно два миллиона в сегодняшних деньгах.

– Для меня, для нас это была просто невероятная сумма. И по завещанию их требовалось использовать на оплату обучения девочек и чтобы помочь им вести достойную и приличную жизнь. Буквально так она написала.

– Так все и получилось?

– Это я готова подтвердить. Ни у одной из них нет ни эре долгов по учебе, хотя обе окончили университет. Карро – физиотерапевт, а Джессика выучилась на экономиста. Обе имеют мужей, ни капельки не похожих на их отца, и прекрасных детей. Кроме того, ее денег с лихвой хватило на кооперативные квартиры, которые они купили, как только собрались переехать из дома. Ничего сверхъестественного, но все равно. Они получили собственную крышу над головой, а разве многим молодым так везет?

– Ты порадовала меня. Приятно слышать, что их жизнь так хорошо сложилась.

«Как тяжко, наверное, пришлось Маргарете Сагерлиед, когда она пыталась искупить зло, содеянное ее племянником», – подумал он.

– У меня тоже есть один вопрос, – сказала Эрика Бреннстрём. – Относительно его самоубийства. Это правда?

– Его мать наложила на себя руки весной восемьдесят шестого, это мне доподлинно известно. На сто процентов. Сам же он вскоре исчез. Его дальнейшая судьба покрыта мраком.

– Ты не обманываешь меня?

– В любом случае нам надо разобраться с одним делом раз и навсегда. Вся ответственность за случившееся с Жасмин лежит исключительно на том, кто ее убил. Ты уж точно ни при чем.

– А почему я тогда постоянно думаю, что мне следовало позвонить в полицию после поездки детей в зоопарк?

– Не терзай себя понапрасну. Они ничего не сделали бы со Стаффаном Нильссоном, если бы ты позвонила и сообщила, что подозреваешь его в педофилии. Возможно, приняли бы тебя за обычную психопатку. Он уж точно ни в чем бы не признался.

– Ты очень порядочный человек, Юханссон. После нашей первой встречи я каждый день думала о произошедшем. О том, могла ли я как-то уберечь Жасмин. Спасти ей жизнь? Смогла бы я как-то помочь вам поймать его? Я не верю в это, но на душе у меня неспокойно. Я и подумать не могла на него. Заподозрить, что все случилось дома у Маргареты. Мне такое и в голову не приходило.

– Я ведь не говорил, что именно он сделал это, – заметил Юханссон.

– Ты порядочный человек. Не захотел меня огорчать. Поэтому именно так и сказал.

– Считай как хочешь, – проворчал Юханссон.

– Да, – сказала Эрика Бреннстрём. – Хотя, насколько я понимаю, тебе доподлинно известно, что именно Стаффан Леандер, или Стаффан Нильссон, убил Жасмин. Я абсолютно уверена в твоей правоте, хотя о том, как ты пришел к такому выводу, понятия не имею. И еще я убеждена, что он жив и ты точно знаешь, где он находится. Он не покончил с собой, его мать сделала это, вероятно, когда до нее дошло, как обстояло дело. Будь у меня сын, сотворивший подобное, я, конечно, тоже наложила бы на себя руки. Потом я прочитала о деле Жасмин в газете и не поверила своим глазам.

– О чем речь? – спросил Юханссон.

– О том, что уже нечего и пытаться наказать его за содеянное. Слишком поздно, он ведь вроде как получил индульгенцию за свой грех. Благодаря какому-то странному закону, непостижимому для простых умов. Надо быть адвокатом, чтобы его понять.

– Да, – подтвердил Юханссон. – Так и есть. Если истек срок давности, преступника нельзя наказать.

– Тогда я хотела попросить тебя. Постарайся, чтобы он получил по заслугам.

– Я обещаю сделать все возможное.

– Спасибо тебе, – сказала Эрика Бреннстрём. – Но хорошему человеку нелегко противостоять злу, и порой приходится становиться столь же злым. Потом, пожалуй, можно жить дальше и оставаться таким, как прежде. Это ты должен понимать, ты же норландец.

– Я не собирался убивать его, если ты это имеешь в виду, – сказал Юханссон.

– И слава богу, я очень на это надеюсь. Ты наверняка придумаешь нечто такое, с чем приличные люди в состоянии жить.


– Все прошло хорошо, шеф? – спросил Макс, когда они возвращались домой в Сёдер.

– Просто замечательно, – ответил Юханссон.

«Несмотря на тему разговора».

– Приятно слышать, – сказал Макс. – Только намекни, если у тебя возникнет нужда в чем-то, что мне по силам сделать.

– Обещаю, – ответил Юханссон.

«Самый простой выход, – подумал он, – позволить Максу или кому-то похожему на него порвать на куски Стаффана Леандера Нильссона. Око за око, зуб за зуб и так далее до его ног в начищенных до блеска ботинках».

– Послушай, Макс, – сказал Юханссон. – Может, остановимся по дороге и съедим по гамбургеру.

– Нет. – Макс покачал головой. – Не стоит этого делать.

– И ты ни капельки не голоден?

– При мысли о том, что Пия просто убьет меня? – усмехнулся Макс. – Нет, это очень плохая идея, шеф. Вы уж меня извините.

– А может, ты приготовишь немного салата, когда мы приедем домой?

– С радостью, – сказал Макс. – Немного салата никому не повредит.

79

Пятница 13 августа 2010 года

Вечером в пятницу Ярнебринг и Макс предприняли попытку заполучить ДНК Стаффана Нильссона. Сначала они позвонили ему на домашний телефон. Никакого ответа. Даже со стороны автоответчика. Потом набрали номер его мобильного, который удалось раздобыть Гунсан. И снова без результата.

Они все равно уже стартовали, поэтому продолжили путь к его дому с целью прояснить ситуацию. Автомобиль Нильссона стоял на своем обычном месте. Столь же ухоженный, запертый и поставленный на сигнализацию, как всегда.

Ярнебринг вошел в подъезд, где жил Нильссон. Тихонько послушал возле его двери. Ни звука. Снова спустился на улицу. Проник в дом напротив, с лестничной площадки которого открывался прекрасный вид на квартиру Нильссона. Ни зажженных ламп, ни включенного телевизора, вообще никаких следов человеческого присутствия.

– А ты не думаешь, что он сбежал? – спросил Макс, когда Ярнебринг вернулся в автомобиль.

– Нет, – сказал Ярнебринг. – У меня нет такого ощущения.

«Будь я на службе и мне выпало бы заниматься настоящим делом, – подумал он, – умышленным убийством, вдобавок имел бы в своем распоряжении разыскную группу, чтобы разбираться с практическими моментами, и мне самому не пришлось бы сидеть здесь и болтать языком».

– Сворачиваемся, – распорядился он. – Можем сделать кружок и проверить окрестные кабаки, но на этом закончим, если ничего не случится, конечно.


– Ни черта он не сбежал, – проворчал Юханссон, когда Макс доложил результат их вечерней вылазки, стоя перед диваном в его кабинете.

– Вам виднее, шеф, – сказал Макс.

– Он не из таких. – Юханссон покачал головой. – Не из тех, кто кончает жизнь самоубийством, поскольку слишком любит себя. И даже не из тех, кто бросил бы свою машину, сорвавшись в бега. Сначала продал бы ее. Эгоисты обычно жадные. Зачастую это очень полезно для таких, как я, кому надо засадить их за решетку. Они часто опаздывают сбежать.

– Шеф – мудрый человек, – заметил Макс.

– Да, – согласился Юханссон, – пока еще поумнее тебя, но в этом нет твоей вины.

– А в чем же тогда причина?

– Во всем дерьме, в которое ты вляпался, когда был мальчишкой. Во всем дерьме, куда плохие взрослые втягивали тебя, когда ты был слишком маленьким, чтобы противостоять им. Во всем том, что помимо твоей воли по-прежнему в какой-то мере управляет твоей жизнью. В один прекрасный день все это закончится, и ты станешь таким же умным, как и я.

– Приятно слышать, – улыбнулся Макс.

– Можешь даже не сомневаться, – заверил его Юханссон. – А поскольку ты на ногах, я лежу, а Пия сидит и болтает по компьютеру со своими подругами, меня интересует, не смог бы ты сходить в ванную и принести несессер с моими лекарствами.

«Тогда я смогу привести в порядок голову и начать дышать, как все нормальные люди», – подумал он.

– Естественно, могу, – сказал Макс.


Он вернулся две минуты спустя, но Юханссон уже спал. Макс опустился на стул рядом с диваном. Прислушался к его дыханию. И просидел там два часа, главным образом с целью удостовериться, что его шеф будет цел и невредим, когда он сам проснется утром. Потом пошел к себе в комнату, закрыл дверь за собой. Завалился на кровать, даже не сняв ботинок.

«Шеф – хороший человек, – подумал Макс. – Но плохой человек гложет его изнутри. Я должен помочь ему, чтобы смерть не забрала его у меня».

Вскоре он заснул. Спал столь же беззвучно, как двигался, когда бодрствовал. И с приоткрытыми глазами, как всегда делал, сам не зная об этом.

80

Суббота 14 августа 2010 года

В субботу 14 августа Ярнебринг сделал еще одну попытку добыть ДНК Стаффана Нильссона. Он приехал рано утром и пробрался в дом, где жил Нильссон, с помощью кода от подъезда, который получил от своей старой верной помощницы Гунсан. В отличие от него самого она по-прежнему работала в полиции Стокгольма и без особых проблем могла получить все необходимые сведения. В вестибюле он стащил «Свенска дагбладет» Стаффана Нильссона, торчавшую из его почтового ящика, надеясь таким образом заставить его совершить утреннюю прогулку.

Час спустя Нильссон появился у входа, одетый в пижаму, тапочки и халат, и, не имея возможности слышать его, Ярнебринг констатировал, что тот громко ругался по поводу его пропавшей утренней газеты.

Сначала он попытался стащить «Дагенс нюхетер» у соседа, но, поскольку Ярнебринг отличался дотошностью, когда речь шла о различных формах полицейских провокаций, он постарался поглубже запихать в ящики все торчавшие утренние издания. Нильссон сделал еще несколько попыток, прежде чем окончательно сдался, шагнул в лифт и исчез в своей квартире на третьем этаже.

Десять минут спустя он вышел на улицу в кроссовках, шортах и куртке и взял курс на близлежащий магазин, расположенный в соседнем квартале. Там не только можно было купить прессу, сигареты и различные продукты, но также съесть простой завтрак. Ярнебринг почувствовал, что его надежда вот-вот сбудется, пока брел вниз по улице с целью занять более выгодную позицию.

Нильссон купил «Свенска дагбладет», плюшку с корицей и кофе в пластиковой чашке. Взял все с собой и направился прямой дорогой к себе в квартиру. Увидев это, Ярнебринг выругался вслух.

За неимением лучшего он проверил автомобиль Нильссона, но тот был в таком же порядке, заперт и поставлен на сигнализацию, как и во все другие дни, когда он заглядывал в него, пытаясь увидеть что-нибудь интересное со своей точки зрения.

«У этого подлеца, похоже, даже волосы не выпадают, – подумал Ярнебринг, изучая водительское сиденье и подголовник через боковое стекло. – Но позор тому, кто сдается!»

Он вернулся в свой автомобиль, припарковался так, чтобы видеть окна кухни и гостиной Нильссона, и занялся наблюдением за его подъездом, одновременно перелистывая украденную утреннюю газету.

Прошло еще несколько часов безрезультатного ожидания, прежде чем он наконец сдался. По пути домой позвонил Юханссону на мобильный и поведал о своих утренних изысканиях.

– У этого идиота, похоже, даже волосы не выпадают, – пожаловался Ярнебринг.

– С чего бы им выпадать, если человек не курит и не жует табак, – парировал Юханссон.

– Тебе не кажется, что самое время просигналить парням из правопорядка? Когда он будет перепарковывать машину в следующий раз, мы наверняка сможем прихватить его за вождение в нетрезвом виде. Как бы угостить аперитивом, прежде чем он получит основное блюдо.

– Нет, – отрезал Юханссон. – Извини, я собирался завтракать.

81

Воскресенье 15 августа 2010 года

– Шеф, мы с вашим другом решили снова последить за педофилом, – сообщил Макс. – Посмотреть, вдруг нам повезет добыть его ДНК.

– Неплохая идея, – поддержал Юханссон. – Удачи вам.

– А вы не присоединитесь к нам?

– Нет. – Юханссон покачал головой. – Я собирался полежать на диване и поглазеть в ящик. В телевизор то есть, – объяснил он, поскольку не был уверен, успел ли молодой человек вроде Макса познакомиться со сленгом шестидесятых за свою короткую жизнь. – Решил посмотреть старую ленту восьмидесятых, она у меня на диске. Это очень интересный фильм. Касается одной истории, в которую мы с Ярнебрингом оказались немного замешанными, когда работали в сыске в семидесятые. Черт знает что! Министр юстиции бегал по проституткам. Но картина хорошая.

– Тогда хорошего вечера, шеф, – сказал Макс.

– Тебе тоже, – ответил Юханссон. – И передай привет Ярнебрингу.

– Непременно, – сказал Макс.


Фильм и в самом деле был неплохой, но Юханссон заснул уже на середине, и, возможно, по той простой причине, что сегодня сон приходил к нему совершенно непостижимым образом. Абсолютно независимо от происходящего вокруг. А проснулся он оттого, что Макс наклонился над ним и осторожно коснулся его здорового плеча.

– Все сделано, – сообщил он.

– Что? – спросил Юханссон и сел на диване. – Что сделано?

– Я добыл его ДНК, – объяснил Макс и продемонстрировал двухлитровый пластиковый пакет с чем-то, выглядевшим как испачканная кровью бумажная салфетка.

– Что вы там, черт возьми, придумали? – спросил Юханссон, забрав пакет.

– Бу здесь ни при чем, – пояснил Макс.

– Как так ни при чем? – поинтересовался Юханссон.

– У него возникли препятствия, – объяснил Макс. – Ему пришлось в чем-то помогать дочери.

– Ага, – буркнул Юханссон.

– И я сам позаботился обо всем, – добавил Макс.

– Вот как, – сказал Юханссон.

– Сначала все происходило точно так, как и в тот раз, когда шеф сам присутствовал, – продолжил Макс. – Он вышел на улицу и направился прямо в близлежащую пиццерию, расположился там и принялся за еду. Правда, на этот раз никому не звонил. Он заказал пиццу и бутылку красного вина – целую бутылку! – и выпил ее.

– Потом что?

– Потом ему понадобилось перепарковать машину. Одного не понимаю: почему он не поставил ее на нужную сторону сразу. Хотя это ведь его проблема, а не моя. Как только он подал назад, я оказался рядом, и ему пришлось наехать на меня.

– Ему пришлось наехать на тебя?

– Да, он задним ходом наехал на меня. Не велика проблема. Не из-за чего ныть. А заметив свою оплошность, открыл дверь и спросил, все ли со мной в порядке.

– И что ты сделал?

– Подошел и вытащил его наружу. Спросил, чем он, черт возьми, занимается. Сказал ему, что он пьян и ему нельзя было садиться за руль. Он начал выступать, и я треснул его по носу. Затем достал салфетку, лежавшую у меня в кармане, и вытер его лицо. Предложил впредь быть очень внимательным, раз уж он ездит в подпитии. Иначе может задавить кого-нибудь насмерть.

– Ты треснул его? Прямо по носу?

– Ладонью только, слегка, – сказал Макс и поднял свою правую руку, которая была больше, чем у лучшего друга Юханссона. – Ладонью по носу, но он ведь наехал на меня.

– По носу, значит?

«Парень проделывал подобные номера раньше, – подумал Юханссон. – Знает разницу между ладонью и сжатым кулаком».

– Лучшее место, если хочешь добиться кровотечения, но не планируешь убивать, – объяснил Макс и пожал плечами. – Если бы я въехал ему в челюсть или в бровь, он мог бы умереть. При этом я сумел бы раскроить ему череп так, что он и капли крови не потерял.

– Ты ничего больше не сделал? – спросил Юханссон.

– Нет, – заверил Макс. – Я просто ушел.

– Надеюсь, он все еще жив, – проворчал Юханссон.

– Само собой, – подтвердил Макс. – От капли крови из носа ведь не умирают?

– Нет, – согласился Юханссон. – Ты не нашел никакой другой возможности?

– Нет, – сказал Макс. – Вряд ли я мог войти в кабак и стукнуть его там. Прямо на глазах у присутствующих. Надеюсь, шеф не сердится на меня.

– Нет, – сказал Юханссон. – К сожалению, так обстоит дело. Если, конечно, тем все и закончилось.

«И я знаю по крайней мере двоих, кто мгновенно усыновил бы тебя за содеянное», – подумал он.

– Шеф, не сомневайтесь. Я говорю правду. Врут только плохие люди. А мне-то какая необходимость?

– Один вопрос, – сказал Юханссон. – Ты всегда разгуливаешь с бумажной салфеткой в кармане?

– Всегда, – ответил Макс. – На случай, если мне понадобится высморкаться. Шефа еще что-то интересует?

– Нет, – буркнул Юханссон. – Но, пожалуй, мне надо кое-что добавить.

– И что же?

– Спасибо, Макс, – сказал Юханссон и кивнул. – Ты заслужил благодарность. Но в следующий раз, когда будешь решать какую-нибудь проблему для меня, пожалуйста, сначала спроси разрешения.

– Естественно, – расплылся в улыбке Макс.

* * *

Юханссон внезапно испытал необъяснимое приятное возбуждение, словно снял повязку, стягивавшую его грудь, из-за которой ему порой было трудно дышать. Головной боли не было. Лишь переполняло ощущение свободы от всех проблем.

«Наконец-то», – подумал он.

82

Понедельник 16 августа 2010 года

Юханссон принял решение еще до того, как заснул предыдущим вечером.

СЭПО должна организовать всю практическую сторону. Можно в чем угодно упрекать полицию безопасности, но держать язык за зубами ее сотрудники умеют.

Если бы Юханссон отправил окровавленную салфетку Макса кому-нибудь из своих знакомых в обычной полиции, вполне возможно, он прочитал бы обо всем в газетах одновременно с тем, как получил ответ. О последствиях такого поворота событий он и думать не хотел, да ему и не требовалось этого делать, поскольку он знал все заранее.

Ему надо поговорить с Лизой, решил Юханссон. Лизой Маттей, его самым молодым и самым одаренным помощником за последние десять лет работы в полиции. Лиза последовала за ним из СЭПО в ГКП. А потом вернулась на прежнее место, как только сам он вышел на пенсию. Сегодня она в звании старшего интенданта трудилась в штабе генерального директора полиции безопасности, хотя ей было всего тридцать пять лет.


В понедельник утром Юханссон отменил поездку на лечебную физкультуру и позвонил Лизе Маттей.

– Юханссон, – отчеканил он, как только она ответила.

– Ларс, рада слышать тебя. Согласно последним новостям из нашего кафетерия, ты чувствуешь себя все лучше и лучше.

– Со мной не произошло ничего страшного.

«Ларс, – подумал он. – А где привычное «шеф»?»

– Могу я чем-то помочь тебе?

– Да, – подтвердил Юханссон. – Кроме того, сделать это можешь только ты. И без проволочек.

– Я готова встретиться с тобой через час, – сообщила Маттей. – Как много времени тебе понадобится?

– Пятнадцать минут, – сказал Юханссон.

«Малышка Лиза стала большой», – подумал он, положив трубку.


Спокойная, хорошо тренированная блондинка, со вкусом одетая, аккуратная, приятной наружности. «Лиза Маттей во всей красе, – подумал Юханссон, войдя в ее кабинет. – Кроме того, явно беременная, судя по ее круглому животику».

– Ларс, – сказала Лиза. – Как я рада тебя видеть. Можно тебя обнять?

– Ради бога, – ответил Юханссон и наклонился, чтобы ей было легче обхватить его руками.

– Знаешь, кто у тебя будет? – поинтересовался Юханссон, глядя на ее живот.

– Девочка. Уже выяснила. Не смогла сдержаться.

– А ее отец тоже полицейский?

– Ни в коей мере. Киновед. Работает в университете.

– Приятно слышать, – сказал Юханссон.

– Что я могу сделать для тебя, Ларс?

– Мне нужен ответ по пробе ДНК. Это щекотливая история. Если мы попадем в точку, я не хочу огласки.

– И какое дело стоит за ней?

– Нераскрытое убийство девятилетней девочки на сексуальной почве, совершенное двадцать пять лет назад. Срок давности по нему уже истек.

– Жасмин Эрмеган?

Лиза Маттей испытующе посмотрела на него.

– Да, – подтвердил Юханссон.

– Ты разобрался с ним?

– Да, – кивнул Юханссон. – Я почти на сто процентов уверен, что нашел его. Вдобавок он жив.

– Меня одолевает любопытство. Почему тебя заинтересовало убийство Жасмин? Оно ведь не из твоих старых дел?

– Требовалось чем-то заняться, пока я лежал в больнице.

– Ты верен себе, Ларс, – констатировала Маттей.

– Честно говоря, раньше я чувствовал себя лучше, – признался Юханссон. – Здесь его ДНК плюс заколка для волос, которая, насколько мне известно, принадлежала жертве, – добавил он и положил два пластиковых пакета на ее письменный стол.

– Кровь, – констатировала Маттей, подняв пакет с бумажной салфеткой.

– Да, – сказал Юханссон. – Иногда приходится приспосабливаться к обстоятельствам.

– И это заколка Жасмин?

– Да, – подтвердил Юханссон. – Я, конечно, не верю, что от нее будет какая-то польза, но стоит попробовать. У меня, правда, есть некоторые сомнения. Можно ли считать это вопросом государственной безопасности?

– Если мы попадем в точку, то определенно. Я полагаю, ты в курсе, кто отец Жасмин?

– Да, – сказал Юханссон, – но в новых реалиях…

– А для чего тогда нужны друзья? – спросила Маттей и улыбнулась. – Кроме того, я ведь работаю здесь.

– Звони, – сказал Юханссон и поднялся. – И береги себя, – продолжил он и кивнул в сторону ее круглого живота.

– Береги и ты себя, Ларс.


После обеда Юханссону пришла в голову одна идея. Он быстро взвесил ее и решил нарушить свои планы. Позвонил одному из старых знакомых.

– Слушаю, – сказал комиссар Тойвонен из криминального отдела полиции Сольны.

– Юханссон.

– Ничего себе, – удивился Тойвонен. – Как твои дела?

– Отлично, – сообщил Юханссон. – Ты по-прежнему так же хорошо умеешь держать язык за зубами?

– Еще лучше, – усмехнулся Тойвонен. – Устаю все больше и больше. Едва в состоянии разговаривать с самим собой, – объяснил он. – Чем я могу тебе помочь?

– Ты не мог бы проверить, не получали ли вы заявление вчера вечером? Фрёсунда. Парковочная площадка на площади. Примерно десять вечера. Телесные повреждения.

– Сейчас, секундочку, – сказал Тойвонен.


Подождать пришлось почти пять минут, но необходимую информацию Юханссон в конце концов получил.

– Извини за задержку, компьютерный сбой, – объяснил Тойвонен. – Пришлось связаться напрямую с коллегой, который занимается этим делом. Серьезное ограбление. Потерпевшего, его зовут Стаффан Нильссон, шестидесятого года рождения, ограбили за несколько минут до десяти вечера, когда он возвращался домой из пиццерии в том же районе.

– Серьезное ограбление?

– Да, – подтвердил Тойвонен. – Преступники, по словам потерпевшего их было двое, а возможно, трое, ничем не примечательные, если верить его описанию, забрали золотой «Ролекс», золотой зажим для купюр с двенадцатью тысячами крон, золотую цепочку с шеи и печатку из белого золота, которую он носил на левой руке. Всего на сумму примерно сто пятьдесят тысяч крон. Прогуливаться по вечерам в таком виде, – считай, самому спровоцировать преступление. Или у него просто дьявольски хорошая страховка.

– Свидетели?

– Никто ничего не видел. Потерпевшего сразу после нападения нашла пожилая пара, совершавшая вечернюю прогулку. Он сидел на тротуаре, и из носа у него шла кровь. Они позвонили один-один-два. Первый патруль прибыл на место через пять минут. Скорая сразу за ним.

– Камеры наблюдения?

– Там, где все произошло, их нет.

– Как чувствует себя потерпевший?

– Покинул больницу после оказания первой помощи уже в тот же вечер. Перелом носа. Не велика проблема. Это кто-то из твоих знакомых?

– Кто?

– Потерпевший.

– Какой потерпевший? – спросил Юханссон.

– Я понял, – сказал Тойвонен. – Береги себя.

* * *

«И как мне эту информацию использовать?» – подумал Юханссон.

83

Вечер понедельника 16 августа 2010 года

Вечером у Ларса Мартина Юханссона шестидесяти семи лет состоялся часовой разговор с Максимом Макаровым двадцати трех лет. Макс поведал о событиях в своей жизни, о которых ему было невыносимо рассказывать, но Юханссон принудил его к этому, и вопрос, насколько правильно он поступил, так до конца жизни и остался для него без ответа.

Юханссон попросил Макса заварить для него чай. Совершенно неопасно просить русского приготовить его, независимо от пола. Такой, какой нравился Юханссону. Не английскую бурду. Русский чай. Потом они расположились в кабинете, и Юханссон рассказал, что Стаффану Нильссону явно не только сломали нос и вытерли потом не самым приятным для самолюбия сего господина способом. Его также ограбили, забрали зажим для купюр, деньги, часы, золотую цепь с шеи и кольцо с левого мизинца.

– Он лжет, – сказал Макс. – Никакой цепочки у него не было. Кольца и часов тоже, насколько я помню.

– Я верю тебе, – сказал Юханссон. – Вдобавок ты плохо соответствуешь его описанию преступников. Двоих, возможно, троих, не особенно похожих на тебя, если я правильно понял.

«Наш потерпевший уже наверняка написал заявление в свою страховую фирму», – подумал он.

– Это было нелегко, – признался Макс. – Мне трудно сдерживаться, общаясь с такими, как он.

– Я рад, что ты не забил его до смерти, – сказал Юханссон.

– Ради вас, шеф, я оставил его в живых только ради вас.

– Расскажи о детском доме, куда ты попал, – попросил он. – Порой полезно облегчить душу. Обещаю, все останется между нами.

– О’кей, – сказал Макс.

* * *

1993 год. Максиму Макарову шесть лет, и он только что потерял опору под ногами. Его бабушка умерла, и он остался абсолютно один, рядом никого, кто предложил бы ему еду и теплую постель. Ни одного взрослого, кто взял бы его за руку и утешил. Впереди детский дом, единственное пристанище для него и ему подобных.

Бывшая столица Российской империи Санкт-Петербург на берегах реки Невы. Пять миллионов жителей на участке суши, равном одной трети площади Стокгольма. Политизированные бюрократы Советского государства с их относительным порядком сейчас уступили место представителям дикого капитализма с их свободой для всех. Хотя персоны по большому счету остались те же самые.

Все обычные люди под гнетом массы навалившихся на них проблем, зарплаты и пенсии, которые выплачивают слишком поздно, если их вообще дают. Неожиданное изобилие товаров на прилавках, хотя лишь у немногих хватает средств на них. Постоянно увеличивающиеся цены на продукты. Преступность, растущая как на дрожжах. Советское общество благоденствия прекратило существование, на его место пришло свободное предпринимательство.

Это коснулось и таких, как Макс, маленьких детей, у кого не осталось взрослых, способных вести их по жизни. Взамен они получили детский дом, где, по крайней мере, им предлагали трехразовое питание, крышу над головой, взбучку в любое время дня и ночи для тех, кто не в состоянии позаботиться о себе или просто описался. А также надежду на усыновление. Что они получат новых маму и папу, и те заберут их оттуда в новую жизнь в капиталистическом раю на приличном расстоянии от Санкт-Петербурга со всеми его проблемами.

– Я рос на Гражданке, – сказал Макс.

– Где-то в пригородах? – спросил Юханссон, который плохо ориентировался в Санкт-Петербурге, хотя бывал там и до, и после падения коммунистического режима.

– В том городе почти нет никаких пригородов, – сказал Макс и покачал головой. – Гражданка – это трущобы. Одно время детские дома там были почти в каждом квартале. Сейчас все изменилось. Худшее позади. Я думаю, их персонал не может больше продавать детей. По-моему, Путин прекратил все это.

* * *

Продажа детей проходила по правилам, которые действуют в торговле большинством товаров. Цена устанавливалась в зависимости от спроса и предложения, и заказчики, естественно, имели предпочтения, когда речь шла о детях. К ним относились как можно меньший возраст, хорошее здоровье и красивая внешность.

– Поэтому ты пролетал, – констатировал Юханссон и ухмыльнулся.

– Нетрудно догадаться. – Макс улыбнулся в ответ. – Я выглядел точно как сегодня, хотя был не больше игральной карты в то время.

– В общем, удача обходила тебя стороной, – сделал вывод Юханссон.

– Однажды я приглянулся толстому финну с