Book: Чиновник для особых поручений



Чиновник для особых поручений

Юрий и Вера Каменские

Чиновник для особых поручений

Часть I. Неучтённый фактор

Глава 1. Из огня да в полымя

С пустяка всё, в общем-то, началось. Конечно, когда собираешься на «огнестрел», все семь чувств мобилизуются по-полной. А тут, делов-то, учителку допросить по мошенничеству. В числе прочих доверчивых дур дала деньги на дешёвую чёрную икру. Ну, это додуматься надо. Так, где эта умница преподаёт?

Стас заглянул в ежедневник. Гимназия № 1520… а, в Леонтьевском, рядом со старым МУРом. Сам-то он, конечно, этого не застал, здание в Большом Гнездниковском снесли ещё до войны.

Погода, на удивление, была солнечная. Для московского марта явление, прямо скажем, нетипичное. Можно и пешочком пройтись, благо, не так уж далеко, а то уже все лёгкие в кабинете прокурил.

Старший лейтенант Сизов сбежал по лестнице, предъявил постовому на выходе удостоверение и, открыв тяжёлые двери, вышел на улицу. Солнышко светило уже по-весеннему, а, вот, ветерок подувал довольно свежий. Он, сощурившись, поглядел прямо на солнце, застегнул до горла молнию на куртке и медленно сошёл по ступенькам.

Стайка смешливых студенток торопилась в стеклянную кафешку, окидывая его, на бегу, оценивающе-озорными взглядами. Следом степенно прошагал пенсионер в «профессорских» очках, ведя на поводке рыжую таксу с поседевшей мордой. С балкона её гулко приветствовал басом чёрный дог, стуча хвостом по ограждавшим его свободу прутьям — видать, старые знакомцы. Бабуля, спеша к подъезжавшему на остановку автобусу неловко задела его хозяйственной сумкой, а саму её, чуть не сбил с ног скейтбордист, торпедой пролетевший мимо.

Где-то, на грани слышимости, взвывала сирена скорой помощи, спеша на вызов. В воздухе зависло сизое облако выхлопа от кативших волной машин, ещё часок, и начнутся пробки. У каждого свои дела и заботы, никому до него и дела нет. Неторопливо шагая по Страстному бульвару, Стас думал не о предстоящем допросе. Чего там голову ломать, всё просто, как задница ребёнка. Из головы не выходила вчерашняя книга. Имя у автора было какое-то интересное — Мархуз или фамилия такая? Он даже «забил» его в Яндекс, узнав, помимо всего прочего, что это какая-то сказочная зверюга. Уже по этому было ясно, что писатель — большой оригинал.

Книга была написана в жанре альтернативной истории. Такое впечатление, что весь литературный мир просто помешался на этой «альтернативке» — кромсают эту бедную историю, кто во что горазд. Впрочем, «Старший царь Иоанн Пятый», не в пример другим сочинителям, написан был весьма занятно. И заставлял задуматься, если уж на то пошло. Хотя бы, о том, что наша жизнь — это цепь сплошных случайностей. Вот, к примеру, заболей он сейчас, и все дела, которые у него в производстве, достанутся Мишке.

Не в том, даже, дело, что «сожитель» по кабинету будет клясть его последними словами. Просто стиль работы у них очень разный. Михаил, прямой, как ручка от лопаты, работая с подозреваемыми, подавлял их волю. Нет, не кулаками. Битьё — последнее дело, чистой воды профанация. Ну, заставишь ты человека протокол допроса подписать, и что? Посидит он недельку в камере, послушает опытных «сидельцев», с адвокатом поговорит — и пошла в прокуратуру «телега».

Дело даже не в том, что оперу прокурорские и «охотники за головами» ведро крови выпьют. Её и по надуманным поводам сосут — только в путь! — а, просто, жулик в судебном заседании ту же песню споёт. И будет оправдан, это же вам не старые времена, конец XX века на дворе. Гуманизация, гласность, плюрализм и ещё, Бог знает сколько, всякой модной светотени. Спасибо просвещённой Европе, можно подумать, что до них мы щи лаптем хлебали.

Так, что, Бредбери, пожалуй, в чём-то был прав — если в меловом периоде раздавить бабочку, получишь «на выходе» другого президента. Другое дело, что никто этой закономерности, конечно, не проследит, и примет, как должное. Ещё и скажет с умным видом: «История не знает сослагательного наклонения». Это она сама вам доложила, что ли?

Визг тормозов хлестнул по нервам, заставив вскинуть глаза. Сверкающий радиатор «Лэнд Крузера» надвигался на него неотвратимо, и время, словно растянулось. Стас уже чувствовал тепло от двигателя, запах сгоревшего бензина, машина надвигалась медленно и неуклонно, как паровоз, идущий под уклон. Тело не успевало уйти с пути, а, тут ещё, нога зацепилась за бордюр…. Он рванулся, что было сил, и вдруг… прямо перед глазами возникла храпящая лошадиная морда, в лицо пахнуло едким лошадиным потом. Конец оглобли ударил в грудь, выбивая из лёгких остатки воздуха. Улица закружилась перед глазами. Последнее, что он услышал, падая на спину, это отборный мат.

Приходя в себя, он почувствовал неприятный холод на лице, словно его уткнули мордой в подтаявший сугроб. Стас попытался смахнуть это холодное, но кто-то удержал его руку.

— Лежите, молодой человек, — произнёс спокойный мужской голос.

В голове всё ещё продолжалось вращение, он открыл глаза, увидел склонившегося над ним человека с бородкой. Свет раздражал и Стас опять смежил веки.

«Врач со „скорой“, — всплыла мысль, — ещё не хватало в „Склиф“ загреметь. Вот хрен им, вроде, не сломано ничего. Неделю продержат, а я потом дела лопатой разгребай. А откуда взялась лошадь?».

А люди, стоя над ним, обсуждали его так, словно его тут не было, или он уже умер.

— Видать, нездешний.

«С чего бы это? Коренной москвич, между прочим.»..

— Мериканец, видать. Вишь, штаны строчёные. Я одного такого видал.

«Это он о джинсах, что ли? Нашёл, блин, диковину — джинсы в Москве. Деревня, что ли? Да их в любом селе.»..

— Не помер бы.

«А, вот, хрен вам, не дождётесь».

Пересиливая себя, Стас открыл глаза и попытался сесть.

— Лежите, лежите, вам вредно шевелиться.

Опять этот, с бородкой.

— Мне лежать вредно, — буркнул Стас, — времени нет.

Он с трудом поднялся, прислушиваясь к себе. Грудь, конечно, побаливала, но вполне терпимо. Отряхивая брюки, он мельком бросил взгляд на стоящих рядом людей. То, что с ними «что-то не то», он понял сразу. Вот, что именно «не то»? Сознание постепенно прояснялось и, потихоньку, начинало давать оценку той информации, которую, не скупясь, подавали глаза.

Сейчас, конечно, самой странной одеждой удивить кого-либо трудно, но, чтобы вот так, все сразу? Словно попал в массовку на киносъёмках о «старом времени». Естественно, что извозчик, стоящий рядом с пролёткой, одет, как извозчик начала века. И дама с манто на плечах, ну, прямо, тебе, барыня с картинки, а рядом с ней открыла рот простецкого вида бабёнка в плисовой юбке. Сопел и озадаченно скрёб пятернёй макушку пузатый дядька. Лезли на глаза вывески с «ять». «Ряженые», в свою очередь, пялились на него, как детсадовцы на новогоднюю ёлку. Сейчас, конечно, каких только сервисов нет… и шоу. Кого сейчас этим «ретро» удивишь? Но куча логических «нестыковок» росла лавинообразно.

Вместо асфальта — брусчатка. По Страстному, за всё время, проехала одна машина — такое же ретро, как и всё вокруг. Разные, там, фаэтоны, пролётки, да, и то, не слишком много. В сравнении, разумеется, с тем потоком машин, который он видел не далее, как минут пять-десять назад. И последней каплей — рослый городовой, направляющийся, именно, к ним. То, что это был настоящий городовой, Стас даже не усомнился. Три гомбочки на шнуре — городовой высшего оклада или унтер-офицер.

Это только в дурном чтиве герой, оказавшись в непонятном месте, долго щиплет себя за все части тела, пытаясь проснуться. Если человек не пьян и в своём уме, спрашивается — к чему лишние телодвижения? И так, ведь, видно, что это явь, а не сон. Веди себя соответственно обстановке, потом разберёшься — как тут оказался. Когда будет время. Если будет.

— Что случилось, господа? — городовой вежливо приложил пальцы к козырьку.

— Дык, это., - извозчик замялся.

— Господин городовой, — вперёд выступила дама в манто, — вот этого господина иностранца сбила лошадь вот этого извозчика.

Глядит победно, нос кверху — ни дать, ни взять, отличница, «сдающая» училке шалунов-одноклассников. Ну, погоди, зубрилка.

— С чего вы, собственно, взяли, что я иностранец? — пожал плечами Стас, — К вашему сведению, я потомственный москвич.

— Ну, вы так одеты, — стушевалась дама, — я прошу прощения, конечно.

Городовой, повернувшийся к извозчику, замер и вновь обратил взор на Стаса.

— Действительно, сударь, одеты вы, прошу прощения, более, чем странно.

Как-то, с лёгкой руки «совковых» писателей, облик городового царской России сформировался в стереотип гоголевского Держиморды — эдакий здоровый бугай, причём, обязательно, хамоватый и не дурак кулаком в рыло зарядить. И сейчас Стас с интересом разглядывал унтера. Ну, разве, что здоровый, конечно: рост за сто девяносто, это точно. Литые плечи, ни грамма лишнего веса, кисти рук (именно, они очень многое говорят об уровне подготовки) как у хорошего бойца — широкое запястье, крепкая ладонь, пальцы сухие и сильные.

В остальном, как говорится, с точностью до наоборот. Держится, как профессионал — уверенно, но без хамства. Глаз цепкий, как у хорошего опера. Когда он окинул Стаса быстрым взглядом, тому, грешным делом, показалось, что он и ствол под курткой засёк. Хотя, по идее, не должен бы.

— Будьте любезны, господин москвич, предъявить мне свой паспорт. И вы документы свои несите, — это уже извозчику.

Тот вздохнул и покорно поплёлся к пролётке.

— Ну-с.

— Паспорта у меня с собой нет, — спокойно ответил Стас, лихорадочно соображая — стоит ли предъявлять служебное удостоверение.

«Ксива» действительна до 1995 года. Трудно предсказать реакцию городового на такой документ. Ни черта, конечно, не понятно, но то, что он, каким-то макаром, провалился во времени — печальный факт. «Бритва Оккама» сбоев не даёт — ничем другим происходящее объяснить было нельзя.

— Ну, что ж вы так-то., - полицейский укоризненно покачал головой, — разве вам неизвестно, господин.

Он вопросительно посмотрел на Стаса.

— Сизов Станислав Юрьевич.

— …господин Сизов, что при ношении оружия паспорт обязательно нужно иметь при себе? Это же у вас пистолет под курткой, я не ошибаюсь?

Пока он произносил эту тираду, Стас уже прокачал вариант — как ему в этой дурацкой ситуации поступить.

— Господин городовой, у меня есть служебное удостоверение. Но, боюсь, если я его предъявлю, ситуация запутается ещё больше.

— И что вы предлагаете?

По глазам полицейского было видно, что он тоже прокачивает возможные варианты.

— Я прошу вас сопроводить меня в полицейское управление. Это, ведь, рядом, если не ошибаюсь? К господину извозчику у меня претензий нет. Но его данные я бы, на всякий случай, записал. На случай, если вы в моём рассказе усомнитесь.

— Гм, — хмыкнул унтер, — нечасто, надо сказать, меня самого приглашают пройти в управление. Обычно бывает наоборот. Запоминать извозчика нужды нет, потому что он нас довезёт. Не так ли, Артём Ефимыч?

— Дык, мы завсегда, — просиял возница, у которого, после слов Стаса, было видно, камень с души свалился, — прошу!

— Вы позволите мне вперёд? — любезно поинтересовался у стража порядка Стас.

Он предпочёл не дожидаться приглашения унтера. Ежу понятно, что тот спину не подставит.

— Сделайте одолжение, — чуть заметно усмехнулся тот.

«Не задержание, а, прямо, светский раут какой-то, — подумал Стас, усаживаясь на мягкое сиденье, — цирлих-манирлих».

Городовой, придерживая шашку, уселся напротив, извозчик свистнул и, под цокот кованных копыт, пролётка проворно свернула в Большой Гнездниковский.

«Вот же, занесла нелёгкая, — мелькнуло в голове, — и, что родителям сообщат? Пропал без вести при исполнении.?»

А, может, его обратно в своё время перекинет, нечто подобное он, краем уха, слышал, или читал, и, что самое смешное, зафиксированы такие случаи было именно в царской жандармерии, да ещё парочка за границей, кажется, в Англии.

Как и ожидал опытный опер, пролётка остановилась не у главного крыльца. По знаку городового извозчик придержал лошадей у незаметного подъезда.

— Всего вам, ваше степенство, — пожелал он в спину Стасу.

— Ждите здесь, — обронил унтер, — вас вызовут, — проходите, пожалуйста.

Они прошли длинным коридором, поднялись по лестнице, прошли ещё одним коридором, затем снова спустились. Да, уж… Вид казённого учреждения во все времена одинаков и неистребим — те же аккуратные таблички на дверях, такие же запахи.

— Сюда, — городовой указал на тяжёлую дверь из тёмного дерева.

Войдя, Стас сразу понял, что его привели в дежурную часть. Попади он в любое государство, дежурку ни с чем не спутаешь. Те же запахи, те же звуки, за стойкой — к бабке не ходи — дежурный. И плевать, что форма на нём не серая, а звёзд между двумя просветами не одна, а две. Один взгляд, брошенный на них, едва они шагнули через порог, сказал всё. Повинуясь жесту городового, Стас присел на деревянную лавку рядом с барьером. Мысленно усмехнулся, приметив за стопкой бумаг, на тумбочке, медный чайник.

— Кого привёл, Семёнов? — привстав, дежурный с любопытством оглядел Стаса.

Смотрел, конечно, в основном, на одежду.

— Непонятный случай, господин пристав, — сдержанно произнёс городовой.

— Угу, — буркнул тот, — у меня этих случаев полный «собачник», — пиши донесение и шагай на пост. Дойдёт очередь, разберусь.

— Извините, господин пристав, — твёрдо сказал Семёнов, — случай, действительно, неординарный. Господин Сизов, покажите нам своё удостоверение, сейчас самое время. И пистолетик ваш, будьте любезны.

Стас, изрядно вспотевший в кожаной куртке, вжикнул «молнией» и, достав красную «корочку», подал её Семёнову. Тот, не спуская с него взгляда, передал документ приставу. Затем опер плавным движением расстегнул «оперативку» и, медленно вытянув двумя пальцами родной ПММ, протянул его городовому. Тот с удивлением осмотрел пистолет.

— А я-то думал, что всё оружие знаю, — озадаченно посмотрел он на дежурного, — приходилось вам видеть такое?

— Это, что, бельгийский? — спросил пристав, взяв оружие у Семёнова.

— Русский, — криво улыбнулся Стас.

Как ни просчитывал он своё положение, всё равно выходило плохо. Исход варьировался от «плохо» до «полный п…дец». Что не радовало, конечно.

— Это где у нас такое? — услышал он и поднял голову.

Дежурный пристав, раскрыв его служебное удостоверение, пялился в него, как та коза на афишу.

— Министерство Внутренних эс-эс-эс-эр. И печать какая-то странная..

— Действительно до восьмого августа тысяча девятьсот девяносто пятого года, — прочитал Семёнов и посмотрел на Стаса, — да, сударь, вы были правы, пригласив меня сюда. Ну, я, всё-таки, надеюсь, что вы, как-нибудь, сможете это объяснить.

— Объяснить не вопрос, — хмыкнул тот, решив плюнуть на всё и идти, что называется, «ва-банк», — сможете ли вы поверить моим словам?

— Ну, я тут столько сказочников уже видел., - хмыкнул пристав, — одним больше, одним меньше..

И Стас рассказал. Спокойно, не торопясь, по порядку. Когда он назвал свой год рождения, оба слегка приподняли брови. После эпизода с джипом и сменившим его извозчиком дежурный кивнул Семёнову на дверь и тот, не проронив ни звука, вышел. Вернувшись минут через десять, он положил на стол дежурного густо исписанный бланк.

— Извозчик полностью подтверждает, что сей господин возник из ниоткуда прямо посередине улицы.

На вопросительный взгляд пристава добавил: «Договориться они не могли, конечно. Господин Сизов в сознание приходил на моих глазах. Да, и…»..

Он махнул рукой. Это и без слов было понятно — на хрена извозчику это надо?

— Ну, и что делать прикажете? — потёр щёку дежурный, — Решительно, теряюсь..

— Вы можете мне сказать, — нарушил паузу опер, — какое сегодня число? И какого года?

— А, ну, да, — кивнул пристав, — ваш интерес понятен. 27 августа 1911 года.

— Ладно, господин пристав, пошёл я на пост. История, конечно, интересная, но недосуг.

— Иди, иди, Семёнов. И в самом деле.

— Прощевайте, господин Сизов. Надеюсь, увидимся ещё. Очень мне хочется поспрашивать вас кое о чём. Если не возражаете, конечно.

— Не возражаю, — вздохнул Стас, — куда я теперь денусь..

Когда за городовым закрылась дверь, он, вдруг, хлопнул себя по лбу.

— Погодите, господин пристав, у вас, ведь, Кошко Аркадий Францевич командует?

— Статский советник Кошко — глава нашей полиции. Значит, сохранилось его имя в анналах истории?

— Сохранилось, — кивнул Стас, — а правда, что к нему на приём любой человек с улицы попасть может?

— Правда, — кивнул тот.

— Нужно мне кое-что важное ему сообщить. Как вы понимаете, мне многое известно.

— Понимаю, — посерьёзнел пристав, — ежели вы, господин Сизов, не мистификатор, от вас большая польза выйти может. Сейчас вас проводят. Коренев!

Из смежного помещения вышел высокий молодой человек, одетый, как щёголь.



«Рубите мне голову, если это не опер», — поймав быстрый изучающий взгляд, подумал Стас.

— Коренев Владимир Иванович, сыщик, — представил его дежурный, — а это господин Сизов Станислав Юрьевич, наш коллега. Владимир Иванович, проводи господина Сизова к Аркадию Францевичу. Я его по телефону предупрежу.

Они снова отправились в путешествие по длинным коридорам. На сей раз шли недолго. Корнев несколько раз незаметно, как ему казалось, бросал любопытные взгляды на одежду Стаса, но не заговаривал.

Наконец, они остановились перед дверью, на которой красовалась металлическая табличка со словом «Приёмная». Открыв её, сыщик пропустил опера вперёд. Сидящий за столом полицейский офицер при их появлении вежливо встал.

— Это вы — господин Сизов? Аркадий Францевич ожидает вас.

Глава 2. Сыщик и опер

Ну, прямо, как в кино. Портрет царя Николая на стене, тяжёлые бархатные шторы и соответствующая времени обстановка — полный антураж. Из-за массивного стола, навстречу ему, поднялся высокий плечистый мужчина с пышными усами, в точности, как на портрете в книге.

— Здравствуйте, Аркадий Францевич.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — русский Шерлок Холмс радушным жестом показал на кожаное кресло, — как вас прикажете величать? Спасибо, Владимир Иванович, можете быть свободны.

Молодой сыщик, положив перед наальником пистолет и удостоверение, неслышно исчез за дверью.

— Итак?

— Стас. Станислав Сизов. Сыщик.

— А, коллега., - Кошко, раскрыв удостоверение, внимательно изучал его, — оперуполномоченный, хм… что за странная должность, право слово..

— Что тут странного? — пожал плечами опер, — Хотя, да. Опер-упал-намоченный. Это у нас так прикалываются, шутят, в смысле.

— Забавно, — хохотнул сыщик, — упал-намоченный. Умеет русский народ что-нибудь эдакое вывернуть..

— Раньше, вообще-то, нас звали инспекторами уголовного розыска.

— Ну, гораздо благороднее звучит, — одобрительно кивнул статский советник, — а то, упал-намоченный, дурной вкус. Вы в каком году свет увидели, господин Сизов?

— В шестидесятом, — ответил Стас и, уже ответив, сообразил, что матёрый сыщик попросту «заговорил зубы», — в тысяча девятьсот шестидесятом.

— И пистолет ваш изготовлен, аккурат, в год вашего рождения, — задумчиво сказал Кошко, — прямо, тебе, Герберт Уэллс. И что, машина времени изобретена? Нет, судя по вашим показаниям.

— Нет, не изобрели ещё.

— Я так и понял. Знаете, что мне нравится во всём этом происшествии, так, это, полнейшая его нелепость.

— Ну, да, — кивнул Стас, — выдумать можно было и чего-нибудь пополезнее.

— Вот, именно, — кивнул знаменитый сыщик, — пополезнее, верно изволили заметить. Ничего, кроме головной боли, вам эта история не сулит.

— Вот, именно, — буркнул опер.

Аркадий Францевич потёр лоб.

— Рассуждая меркантильно, для вас сие приключение — как зайцу курево, а, вот, мне, как сыщику, ну, как дар свыше. Вы, смею надеяться, в гимназии по истории Отечества хорошо успевали?

— Успевал, — с кривой усмешкой кивнул Стас, вспомнив учебник «История СССР». — а, самое главное, сам потом по истории нашей книги читал. Для вас я, конечно, ценный источник информации, козе понятно.

Кошко, конечно, отметил сарказм, прозвучавший в ответе собеседника, но никак на это не прореагировал, только бровь, чуть заметно, поднялась.

— И про меня память сохранилась?

И по тому, как он это спросил, Стас понял, что вопрос не праздный.

«И тебе, — ухмыльнулся он про себя, — ничто человеческое не чуждо».

— Про вас помнят, — кивнул он, — вас ставят нам в пример. Вас называют русским Шерлоком Холмсом.

— Приятно, конечно, слышать. Но я совсем заговорил вас, прошу прощения.

Он снял телефонную трубку.

— Сергей Иванович, будьте любезны, закажите в ресторане обед на две персоны. Нет, сюда. Благодарю вас.

— Ну, вот, — улыбнулся Кошко, — сейчас отобедаем, чем Бог послал, а потом, уж, не обессудьте, вы мне расскажете о вашем прошлом, а я послушаю про наше будущее, прошу прощения за каламбур.

Статский советник аккуратно промокнул усы хрустящей салфеткой. Адъютант внёс накрытый салфеткой поднос, на котором стоял накрытый чайник, серебряная сахарница и два чайных стакана в подстаканниках.

— Благодарю, Сергей Иванович.

Кивнув, офицер неслышно исчез за дверью.

— Чай, я полагаю, в России пить не перестали? — поинтересовался Кошко, наполняя стаканы тёмным, как дёготь, напитком.

— Не перестали, — кивнул Стас, отхлёбывая из стакана, — такого, правда, редко попить удаётся. Спешка, гонки. Пакетики больше.

— Шёлковые, как у китайцев, что ли?

— Бумажные, — тяжело вздохнул опер.

— Бумажные? — удивился сыщик, — Ну, это, воля ваша, моветон чистейшей воды. Как можно?

— Бог с ним, с чаем, — решительно мотнул головой Стас, — есть дело, которое отлагательства не терпит. Через четыре дня, в Киеве, студент Дмитрий Богров выстрелом из револьвера[1] убьёт Петра Аркадьевича Столыпина.

— Подробности помните? — Кошко сразу подобрался, как перед прыжком.

— Царь со всем двором будет находиться в Киеве. Там же, естественно, будет и премьер-министр.

Стас рассказывал сухо, коротко, отстранённо. Эмоции кончились, началась работа.

— Начальник Киевского Охранного Отделения, по-моему, фамилия — Кулябко.

Кошко молча кивнул.

— От своего агента Дмитрия Богрова получил информацию, что ночью в Киев прибыла женщина, на которую боевой дружиной возложено произвести террористический акт — убийство Столыпина.

Богров сказал, что знает её в лицо и поможет, если что, опознать. Кулябко выписал ему пропуск в театр. Богров прошёл туда и произвёл в премьер-министра два выстрела из револьвера. От мгновенной смерти его спас орден, в который попала пуля. Изменив направление, она миновала сердце. Пятого, если не ошибаюсь, сентября, Столыпин умрёт в больнице. Говорят, существовала версия, что Богров выполнял задание охранки.

Всё время, пока Стас рассказывал, сыщик слушал его, не перебивая. За всё время он не задал ни одного вопроса. Когда опер замолчал, он долго сидел, что-то обдумывая. Стасу нетрудно было просчитать ход его мыслей. Он сам, окажись на месте Кошко, пробивал бы два направления. Первое — не является ли его странное появление частью гигантской дезы? Непонятно, конечно, с какой целью, но когда ясно станет — поздно будет. В политике, порой, такие многоходовки прокручивают, гроссмейстер курит. А второе — если правда, как уберечь премьера, который, по жизни, советов не слушает, а прёт, как бык на красный свет? Задачка не для первого класса, прямо скажем.

— Значит, есть такая версия, что начальник жандармского отделения этому поспособствовал? — сказал, наконец, Кошко, — Кулябко, конечно, бурбон и дурошлёп, каких поискать, но человек честный.

— У меня такое впечатление, что его попросту переиграли, — решился вставить Стас.

Кошко молча кивнул, продолжая что-то обдумывать.

— Значит, так, господин инспектор, кривить душой не стану, есть у меня соображения на ваш счёт. Как «про», так и «контра», уж не обессудьте. Коли сами сыщик, стало быть, знаете, в нашем проклятом ремесле доверие дорогого стоит, и обойтись может недёшево. Но ставки больно высоки. Потеряем Петра Аркадьевича — Россию просрём, прошу прощения.

Он испытующе посмотрел на опера. Стас молчал. Прав был известный сыщик, чего уж там.

— Сделаем мы вот что, — продолжил Кошко, — я назначаю вас чиновником для особых поручений. Формальности наверху утрясу сам, это моя печаль. Но, коли окажется, что вы, сударь, мистификатор, не обессудьте — застрелю сам.

— Я согласен, — спокойно сказал Стас, — про Столыпина и у моих современников такое же мнение. Только главная беда не в террористах, а в царе. Слабоват ваш самодержец, вы уж извините, если чего нарушил невзначай.

— Он уже не только наш, но и ваш тоже, — с нажимом сказал сыщик, — и «нарушил», смею заметить, не то слово. Впредь советую думать.

— Вот вы и додумались, — непримиримо буркнул Стас, — премьера грохнули, потом сообща Россию большевикам слили. А через восемьдесят лет опера в кабинетах вешаться начали, потому что семья голодом сидит, а зарплату по три месяца не платят.

Его понесло. Но вызывающий взгляд опера натолкнулся на растерянные глаза великого сыщика. Там была такая неприкрытая боль, что Стасу стало стыдно.

— Как такое может быть? — тихо спросил Кошко.

— Простите, — Стасу стало нестерпимо стыдно, словно маленького ребёнка по лицу хлестанул, — простите меня, Аркадий Францевич. У нас там, последнее время не всё благополучно было. Вам рассказать — не поверите. Да, и не стоит, наверное..

— Стоит, — твёрдо сказал сыщик, — но об этом позже. Коли всё так, как вы говорите, это поломать надо. Но сейчас главное — Петра Аркадьевича уберечь. Вы, как, — перевёл он разговор в более насущное русло, — своё оружие предпочитаете или из нашего арсенала лучше взять? Боюсь, что такого типа патронов сейчас не найти. Разве, что.

Он, осмотрев ПМ, умело отжал защёлку, вытащил магазин и, выщелкнув патрон, покрутил в пальцах.

— От Парабеллума Борхард-Люгера подойдёт?

— Нет. Этот на миллиметр короче. И тип другой.

— Так, как?

— Вот, Парабеллум я бы взял. Можно?

— А почему нет? — пожал Кошко могучими плечами, — Парабеллум, так Парабеллум. Ну, и переодеться, конечно, нужно. В эдаком-то виде, вас, Бог знает, за кого примут. При вашей новой должности невместно, знаете ли.

— Да, кто спорит? — удивился Стас, — Только, вот, наши деньги тут не в ходу, а ваших у меня, сами понимаете, нет.

— Позвольте полюбопытствовать.

Он взял протянутую двадцатипятирублёвку, внимательно её осмотрел, потёр лоб, — вот этот профиль мне, воля ваша, кого-то напоминает.

— Ну, да, — ухмыльнулся Стас, — сейчас-то он, пожалуй, что, в розыске. Владимир Ильич Ульянов — Ленин, основатель первого в мире государства рабочих и крестьян.

— Основатель государства? — брезгливо покривил губы Кошко, — Адвокатишка этот, социалист?

— Вот, потому они вас и сожрали, — безжалостно сказал опер, — что не принимали вы их всерьёз. Они с вами либеральничать не будут. Ладно, не ко времени эта тема, потом расскажу со всеми подробностями. Про сон дня на три забудете, ручаюсь.

Через два часа старший лейтенант милиции Сизов, а ныне чиновник для особых поручений при главе Российского сыска, входил в кабинет Кошко. На сей раз он был одет в серый двубортный костюм из шерстяной ткани. Одежда, в принципе, не слишком-то отличалась от той, к которой он привык. За исключением, разве, что, котелка. Но в эти годы появляться на улице без головного убора было, решительно, не принято.

В кармане лежала солидная пачка денег и документ, удостоверяющий, что Сизов Станислав Юрьевич вам не абы кто, а о-го-го. И, как завершающий штрих его нового положения, новенький Парабеллум, привычно засунутый за ремень брюк.

— Проходите, Аркадий Францевич вас ожидает, — сообщил адъютант.

— Благодарю вас, Сергей Иванович, — вежливо отозвался Стас, открывая двери.

Уже на самом пороге он быстро глянул через плечо и поймал взгляд, полный неприязни. Да, не любит его адъютант, это, и к бабке не ходи. Хотя, с чего бы, кажется. Или он всех не любит, кто к шефу его слишком близко приближается?

— Ну, вот, совсем другое дело, — приветствовал его статский советник, — сейчас подадут машину. Поужинаем в поезде, время дорого.

Привокзальная площадь встретила их звонкими воплями мальчишек продающих газеты, что лихо лавировали меж публики, криками бойких лоточников предлагавших горячие, с пылу, с жару пирожки да бублики.

На перроне всё было чинно — звонок колокола, отметившего прибытие состава, пыхтение паровоза, окутанного шипящим паром. И, никакой тебе суеты и нервозности при посадке в вагоны. Носильщики в фартуках таскали чемоданы, баулы и саквояжи отбывающих пассажиров под ленивым взглядом дежурного.

А перрон жил своей жизнью — грудной смех дамы в длинной накидке и галантный поклон провожавшего её офицера. Весёлый щебет малышей, что, под присмотром тощей maman и дородной няньки проследовали в соседний вагон. Чопорный немец важен и невозмутим, а следом семенит «колобок» в котелке и при монокле. На него насмешливо поглядывают молодые офицеры и весёло смеются, полные молодости и юношеской бесшабашности. Ага! Сделали стойку на миловидную девицу. М-да, ничто не ново в этом мире!

Звякнул первый удар в колокол и провожающие покинули вагоны. На второй удар, паровоз ответил свистком и запыхтел, выбрасывая в небо клубы дыма. Поезд вздрогнул, дёрнулся и, сдвинувшись с места, стал набирать ход. Стас, думая о своём, провожал взглядом уплывающий перрон. Заглянувший в дверь кондуктор вежливо поинтересовался: не изволят ли господа откушать чаю или предпочитают пройти в ресторан? Однозначно, здесь обслуживание пассажиров на должном уровне — это вам не брезгливо — хамский сервис из его времени.

Он постепенно вникал в жизнь этой России и ловил себя на мысли, что ему искренне жаль её терять — такую. За окном вагона проплывала чёрная, как чернила, ночь с редкими огоньками полустанков.

— Поверьте, Станислав, — вздохнул Кошко, добавляя по чуть-чуть коньяка в стаканы с чаем, — я, ведь, старый сыщик, битый-перебитый. То, что вы мне правду говорите, я и так вижу.

— Не могу понять — продолжал он, — как так случиться могло, что Государь, вообще, с этой, прости, Господи, швалью, в переговоры вступал? В девятьсот пятом всех этих робеспьеров один Семёновский полк разогнал, как ветер осенние листья. Где же лейб-гвардия была? Только не говорите, что и они измене предались.

— Не предались, — грустно покачал головой Стас, — сгинули в Пинских болотах. Он их сам туда направил. Вот так-то, Аркадий Францевич.

Этому диалогу предшествовал долгий рассказ. Стас, щадя сыщика, провёл экскурс в отечественную историю. Правда, про самые крайние моменты — про сажание священников на кол и прочее средневековье — он, пожалев нервы собеседника, слишком-то не распространялся. Кошко за глаза хватило и того, что он услышал. Про разгул терроризма он и так был в курсе. Про русско-германскую войну тоже слушал спокойно. Рассказ про расстрел царской семьи заставил статского советника стиснуть зубы, только желваки заходили на скулах.

Опер, глядя на неподдельное замешательство статского советника, уже стал задумываться — во зло или во благо его появление здесь? Юношеским максимализмом он, давно уже, не страдал. И про бабочку Рея Бредбери помнил хорошо. А, также, куда ведёт дорога, вымощенная благими намерениями. Одно он понимал прекрасно — полного понимания ситуации от здешних он не добьётся. Монархисты будут верны царю, вне зависимости от того, во зло или во благо это обернётся России. Революционерам, также, вынь да положь свержение самодержавия, и никаких гвоздей. А потом друг за друга примутся, как пауки в банке.

Интересно, чиновник для особых поручений — достаточно большая «шишка» для того, чтобы начать свою игру? Да, нет, — мысленно одёрнул он сам себя, — с ума сошёл, что ли? Дешевле между Сциллой и Харибдой втиснуться. Там, и то, шансов больше. Да, что там, если, уж, говорить о шансах, их у него, как у мышки меж двух жерновов.

— Ладно, коллега, — зевнул Кошко, — давайте спать, пожалуй. В Киев только завтра вечером прибудем. Государь через пять-шесть дней, только, приедет. Так, что, время, я думаю, у нас есть. Да, как вам здешние удобства? У вас-то, поди, прогресс шагнул так далеко, что нам, тёмным, и не снилось.

— Как вам сказать, — уклончиво ответил Стас, — я же в генеральских вагонах не ездил. В простых, само собой, такой роскоши нет. Но поезда, конечно, быстрее ходят. Спокойной ночи, Ваше Высокопревосходительство.

_Он, понемногу, начал врастать в эту новую старую жизнь._

1 Стас не оговорился, именно так написано в материалах уголовного дела. Дело в том, что примерно до 30-х готов XX века слова «пистолет» и «револьвер» были полноправными синонимами.

Глава 3. Вокруг да около

Поезд прибыл в Киев, когда уже начало смеркаться. Путешественники вышли на перрон. Правда, было ещё достаточно светло, и фонари не горели.

Когда они вышли на привокзальную площадь, к ним лихо подкатила пролётка.

— Куда изволите, господа?

Стас оглянулся на Аркадия Францевича — он и в прежней жизни в Киеве никогда не был.

— На Фундуклеевскую, в «Эрмитаж», — небрежно бросил тот, усаживаясь на сиденье.

— А что, извозчик не знает, на какой улице гостиница? — тихонько хмыкнул Стас.

— Чтобы кругами не катал, как приезжих, — отмахнулся Кошко, думая о чём-то своём.

Оказывается, трюки таксистов родились до появления собственно такси, как такового. Вот уж, воистину, ничто не ново под Луной.

Поняв, что статскому советнику не до него, Сизов откинулся на мягкое сиденье, с интересом разглядывая улицы, по которым их вёз извозчик. Они не слишком-то напоминали те старые хроники, которые ему приходилось видеть. Может, дело в том, что чёрно-белые фильмы с неестественно спешащими персонажами, мало напоминали вот эти улицы с живыми и спокойно идущими по своим делам людьми. Скорее, это походило на изображение из художественного фильма. Строго говоря, эти улицы, что называется, глаз не цепляли — всё обыденно, разве что, прохожие одеты чуть иначе, да разные там пролётки и кареты вместо автомашин.



Они вышли возле гостиницы «Эрмитаж», никем не встречаемые, и прошли внутрь. В огромном холле, за стойкой скучал портье. При их появлении он мгновенно сбросил с себя сонную одурь и уставился на вошедших с величайшим вниманием.

— Номер на двоих, — бросил Кошко, небрежным жестом подавая паспорт.

Стас подал свой, мельком отметив, что паспорт сыщика выписан на имя мещанина Фадеева Ивана Петровича. По-видимому, и здесь хватало интриг между службами. Если так, задача их усложняется на порядок — вряд ли глава здешней жандармерии примет их с распростёртыми объятиями и будет обсуждать с ними свою агентуру.

«Я бы, точно, не стал», — честно признался сам себе Стас, шагая за «начальством» по ковровой дорожке в их номер.

В процессе дальнейшего обсуждения деталей операции выяснилось, что он был абсолютно прав в своих подозрениях.

— Кажется, одно дело делаем, — с досадой говорил шеф российского сыска, расхаживая со стаканом чая в руках по роскошному номеру, — Ладно бы, касалось чего-то, действительно, секретного. То, что эти рэ-эволюционэры, — он произнёс это слово с невыразимым презрением. — стучат жандармам друг на друга, как очумевшие дятлы — секрет Полишинеля. Надеюсь, хотя бы, вам, в конце XX века, не знакомы эти беды?

— Какое там, — вздохнул опер, — как бы, ещё не хуже, чем у вас.

— Как? — поражённый, Кошко встал, как изваяние. — Стоп! Разве я неверно понял, что у вас там… м-м… государство рабочих и крестьян, так?

— Так, — обречённо кивнул Стас, чувствуя себя лектором, которого обязали втолковать младшей группе детского сада, чем просто коммунизм отличается от военного коммунизма.

— А кто у вас там революционирует, позвольте полюбопытствовать? Что там, у рабочих и крестьян, свои парии и патриции появились?

— Вы удивительно точно выразили суть проблемы, — Сизов криво усмехнулся. — Впрочем, они никуда и не девались.

— Да-а…, - покачал головой сыщик, — бедная Россия, похоже, не суждено ей долго жить без потрясений.

— Ну, кто предупреждён, тот вооружён.

— Что?! Что вы хотите сказать?

У статского советника Кошко был такой вид, словно его тюкнуло по темечку ньютоново яблоко. Опер смотрел на него с усмешкой. Едва он окончательно осознал, что попал в этот мир всерьёз и надолго, пришло понимание, что, если можно остановить убийство Столыпина, почему бы не остановить революцию?

Как бы ни вздорно это звучало, задача не показалась ему безнадёжной. Трудной, почти невозможной — да! Но, как у нас говорят — «чуть-чуть» не считается. Стас не был каким-то, там, идеалистом. Скорее, наоборот — решая какую-то задачу, он становился прагматичным до безобразия. Но, как это ни парадоксально, среди сослуживцев старший лейтенант Сизов слыл безбашенным идеалистом. По той простой причине, что Стаса, «упавшего на след», не могло остановить ничего. Кроме, разве что, прямого приказа. Да, и то.

Прыжки с крыши на крышу, проникновение в квартиру через балкон на седьмом этаже и прочие подвиги создали ему репутацию, которой он, как трезво оценивал сам Стас, ни в коей мере не заслуживал. Лучше всего, пожалуй, его характеризовал один случай. Тогда в крупных городах России, как раз, набирали силу подростковые банды. Драка «район на район» была, в то время, обычным делом. Он заступил дежурным по отделению, а вечером ему по «прямой связи» дежурный по городу сообщил, что навстречу друг другу движутся две большие группы подростков, и предполагаемая встреча должна произойти, именно, на их территории. ОМОН поднимать поздно — успеют, разве, что, уже в самый разгар побоища. К тому же, дети.

Чёрт его знает, действительно ли «городовой» считал, что спецназ поднимать нецелесообразно, или просто «отмазывался», потому что проспал это дело, Стас вникать не стал — какая теперь разница? Чем дежурный по отделению может отреагировать на массовую драку? Да, ничем. Это прекрасно понимали оба, но один «сливал» ответственность на другого. И, у этого «другого» выхода было два. И оба тупиковые — ни хрена не делать, сославшись на то, что в его подчинении, на момент поступления информации, были только помдеж и водила. Либо выехать туда одному и стать жертвой группового нападения. Даже, если повезёт остаться в живых и сохранить табельное оружие (если, конечно, можно поверить, что любопытные малолетки не станут забирать оружие у лежащего трупом мента), долгое отписывание в прокуратуре по разным глупым вопросам.

Однако, Стас поступил до безумия просто. Взяв из ружпарка автомат, он оставил на своём месте помдежа и выехал на ту самую «точку рандеву». Ему повезло — он точно рассчитал, что «сходняк» разразится, аккурат, во дворе школы. Въехав туда, он спокойно вышел из машины и, поглядев на то, как с двух разных концов через заборы уже начали спрыгивать «передовые». А потом, так же спокойно подал команду: «Разойдись!» и дал очередь вверх. Подростки брызнули врассыпную и инцидент, таким образом, был исчерпан.

Трудно сказать, чего тут было больше — везения или расчёта. Сам Стас придерживался второй версии. Руководство и сослуживцы, как и следовало ожидать — первой.

— Как ты мог додуматься — на детей с автоматом? Ты с ума сошёл, что ли? — в ужасе вопрошал его потом начальник отделения.

— Евгений Савельевич, — невозмутимо отвечал Стас, — всё было рассчитано: пока драка не началась, они ещё соображали. Они же не дураки — на автомат кидаться. Наоборот — на них мент с автоматом вышел. Это же приключение — они гордиться этим будут, друзьям пересказывать. И цена этому делу — три акаэмовских патрона. И потерпевший один-единственный.

— Кто?! — в ужасе вскричал «Бивень» (как звали за глаза шефа).

— Помдеж, — ухмыльнулся Сизов, — ему автомат чистить пришлось. А, если бы я их не остановил, их бы больше было.

Победителей, как правило, не судят, и всё обошлось устным «скрипом» начальства и от коллег — устными порицаниями в матерной форме. Здесь, конечно, ситуация посложнее. Стас прекрасно понимал, что революция — это не толпа пьяных матросов, под настроение взявших Зимний. Любая революция — это, во-первых, большие деньги. Он знал, что большевиков, меньшевиков, эсеров и прочих весьма интенсивно финансировали со стороны.

Причём, не только иностранные разведки, которым стабильная Россия нужна была, как чирей на заднице. Столь ненавистные пролетариатом буржуи, которых рабочие и крестьяне потом вожделённо стреляли и развешивали по фонарям, тоже в этом поучаствовали — будь здоров! Понять их, конечно, можно. Устроить буржуазную республику вместо набившего оскомину самодержавия — вот на эту морковку и повелись промышленники. Недооценили они большевиков, чего уж там.

Соответственно, отсюда вытекает и второй важный фактор — люди. Точнее, личности. Ленин, Сталин, и иже с ними, недоумками являются только в воспалённом воображении советского интеллигента. Ну, с них спрос какой. В этих, весьма своеобразно устроенных, головах великолепно стыкуются такие противоречивые обстоятельства, как то, что умница и гениальный политик Черчилль считал одним из выдающихся правителей «параноика» и «кровавого палача» Сталина. Впрочем, Бог с ними, грех смеяться над убогими..

И Стас прекрасно понимал, что проигрывает им по всем позициям, кроме одной-единственной — он знал прикуп.

И потому, глянув в ошарашенные глаза великого сыщика, он широко улыбнулся.

— Я хочу сказать, что у нас с Вами есть шанс спасти Россию.

И, взяв бутылку, вопреки всякому этикету, набуровил себе коньяку прямо в чайный стакан и махнул его одним глотком.

Поутру статский советник Кошко отправился с визитом к начальнику Киевского жандармского отделения Кулябко.

— Ох, знали бы вы, Станислав, как не хочется мне визит этот наносить, — вздохнул он.

— Догадываюсь, — кивнул Стас, — с «соседями» общаться — одно удовольствие.

— Соседями? — не понял сыщик, — А! В смысле — соседний департамент? Забавно подмечено, надо будет коллегам рассказать, повеселятся изрядно. Ну, а вы, пока, по городу погуляйте, что ли.

«А, в самом деле, — подумал опер, — рассиживаться-то некогда. Хоть, к театру подходы поглядеть».

Говоря откровенно, не слишком-то он верил, что Аркадий Францевич с жандармом смогут прийти к единому мнению. Реакция последнего вполне предсказуема — за информацию спасибо и — до свидания! Мы профессионалы, мы сами, без сопливых, разберёмся.

Это правильно, конечно, что каждый занимается своим делом, иначе это не работа была бы, а сущий дом терпимости — не поймёшь, кто, кого и за что. Однако, верно и то, что «специалист подобен флюсу — он односторонен». Прав был Козьма Прутков. И про то, что ковчег строил любитель, а «Титаник» — профессионалы, тоже сказано не в бровь, а в глаз.

«В общем, — хмыкнул, про себя, Стас, шагая по утренним улицам Киева, — на жандарма надейся, а сам не плошай».

Раскатистым басом бухнул колокол, и его голос долго висел в воздухе над золочёными куполами, которые поднимались над городом, словно шлемы древних воинов. Не «утяжелённый» выхлопом свежий воздух бодрил, дышалось легко, он с любопытством разглядывал вывески на мелких лавочках и магазинах. Поспешал служивый люд, извечно боявшийся опоздать. Звонко цокая копытами, прогарцевал молоденький корнет, судя по его серьёзному виду, с поручением. Подпрыгивая на брусчатке колёсами, проскрипел тяжело нагруженный обоз, его, сигналя, обогнало блестящее авто, за рулём которого гордо восседал затянутый в кожу водитель.

— Вот же, зараза, — хмыкнул вполголоса Стас. — Наверняка, круче Шумахера себя мнит.

Почему-то, взглянув на эту парочку, Стас сразу решил, что они идут в театр. Более того, они не просто туда направляются, они — плоть от плоти этого театра. Было в них что-то такое, богемное, что ли. Обе они были высокими и стройными. Но, судя по их одежде, пошитой, хоть и с претензиями, но явно у местечковой портнихи, до высшего сословия им было далеко. У одной были большие светлые глаза. Настолько большие, что он сразу, по привычке, окрестил её Стрекозой. Вторая имела острые черты лица и Стас, про себя, обозначил её Птичкой.

Он был уверен, что их принадлежность к миру искусства определил верно. Возможно, взгляд, которым обе «стрельнули» в рослого симпатичного опера. А может, те самые, невесомые флюиды, которые он, как опытный мент, уловил «верхним чутьём». Стас, за годы службы в ментуре, привык этому чувству доверять. Не единожды оно спасало его от неприятностей, а пару раз, точно, от верной смерти.

Потому, даже не успев, как следует, «обсосать» сам-на-сам это неожиданное наитие, он сделал шаг по направлению к девицам. Медлить не следовало, ибо театр был уже на расстоянии прямой видимости.

— Простите, мне, Бога ради, мою неучтивость. Позвольте представиться — коллежский секретарь Сизов Станислав. Вы не подскажете мне, как пройти в Оперу?

Они, словно, ждали этого. Стрекоза радостно заулыбалась, словно встретила давнего друга. Птичка, наоборот, скромно потупилась. Однако, при этом так «даванула косяка», что любой, что-то понимающий в женщинах, понял бы, что если её подругу можно «снять» за пять секунд, считая вдох и выдох, то эта сама кого хочешь «снимет».

— Вика, — наклонила голову большеглазая.

— Ника, — в тон ей представилась подруга.

— Если вы нас проводите немного, — кокетливо поглядела на него большеглазая, — вы придёте прямо к Опере.

— С превеликим удовольствием, — галантно поклонился Стас, пристраиваясь рядом. — в вас за версту видно служительниц муз. О, музы! Мельпомена, Полигимния и Талия! И талия! — воскликнул, поражённый в самое сердце, Марк Антоний и Рим мгновенно был переименован.

Девушки весело рассмеялась. Новоявленный кавалер, явно, пришёлся им по вкусу. И одет более, чем прилично. Им, бедным служительницам искусства, было так тяжело пробиться в этом мире! В мечтаниях они грезили — нет, совсем не о принце, скорее, о состоятельном господине — желательно молодом и щедром, взявшим под свою опеку юное дарование. И предел девичьих грёз — удачное замужество! Вот и сейчас, кто его знает, может, это госпожа Фортуна вдруг расщедрилась, подбросив им такой шанс?

— Да, чувствуется, что музы и вас почтили своим присутствием.

— Да что вы! — картинно схватившись за лоб, продолжал «бутафорить» Стас, — я туп, косноязычен и неуклюж, и, лишь при виде вас, в моей душе проснулся поэт, готовый пятистопным ямбом восторгаться каждым сантиметром ваших туфелек.

— У, какой вы комплиментщик, — не то осуждая, не то восторгаясь, протянула, кокетливо поведя плечиком, Птичка.

— Сегодня вечером дают «Сказку о царе Салтане», — с гордостью сообщила Стрекоза, — на представлении будет сам государь Император.

— Сам государь? — сделал «большие глаза» опер, — получается, вы будете там допоздна. Жаль. Значит, принести Вам цветы и шампанское не удастся..

— Ну., - Стрекоза метнула быстрый взгляд на подругу, — вообще-то….

— Нет ничего невозможного. Есть там один тайный ход, — и мы вам его покажем. Только, дяде Васе, столяру, нужно заплатить двугривенный.

— Да я ему целковый заплачу, — пылко воскликнул Стас, одарив обоих таким взглядом, что Стрекоза зарделась, как майский цвет, а Птичка подарила многообещающий взгляд.

Подойдя к театру, девицы направились в обход здания, поманив за собой Стаса, и остановились перед какой-то неказистой дверью, которая оказалась не заперта. В полутёмном коридоре горела мутная лампочка, пахло деревом и клеем. Из двух дверей одна была заперта на висячий замок, а из второй лился свет и чей-то, напрочь лишённый музыкальности, голос распевал арию Ленского:

— Я-а лю-у-блю-у вас. Я-а лю-у-блю-у вас, Ольга.

— Дядя Вася! — позвала Стрекоза-Вика.

— Ась? — из дверей выглянула седоватая борода, поверх которой блестели два грачиных глаза.

— Дядя Вася, здравствуйте, — пропела Птичка-Ника. — Как здоровье ваше?

— А, это вы, стрекозки., - разулыбался «певец». — Старика пришли.

Договорить он не успел. Входная дверь распахнулась, и вошёл рослый полицейский. Стас поглядел на погоны — зелёный, как у старшины, только лычка серая.

«Вроде, околоточный надзиратель.», — припомнил он, вспоминая то, что успел прочесть в кабинете Кошко.

— Здравствуйте, кто заведует данным помещением?

— Я, господин околоточный, — вытянулся «во фрунт» дядя Вася. — Столяр Василий Куценко, мещанин.

— А вы, молодые люди? — околоточный повернулся к Стасу.

— Барышни мне рекомендовали дядю Васю, как искусного столяра, — не моргнув глазом, ответил Стас. — Хочу этажерку под книги заказать.

— Ясно, — кивнул тот. — Однако, прошу здесь долго не задерживаться. Проводится важное мероприятие.

— Да, мы, уже, почти договорились, — улыбнулся опер, — сейчас уйдём.

— Скажите, милейший, — потеряв к ним интерес, околоточный снова повернулся к столяру. — Отсюда можно пройти внутрь Оперы?

— Никак нет, — «поедая глазами» начальство, отчеканил дядя Вася. — Так, что, помещение замкнутое.

— А эта куда ведёт? — заглянув в столярку, показал надзиратель, показывая на запертую дверь.

— Так, что, не извольте беспокоиться, — засуетился столяр. — Это кладовка наша.

— Откройте.

Убедившись, что кладовка не имеет выхода, он снова повернулся к Стасу.

— Извинения прошу, служба. Позвольте взглянуть на ваши документы.

Внимательно посмотрев паспорт, он поднял на опера внимательный взгляд.

— Где остановиться изволили?

— В «Эрмитаже».

— С какой целью в город пожаловали?

— Коммерческие дела.

— Всего хорошего, — вернув паспорт, околоточный вышел.

— Беспокоится начальство, — ехидно хихикнул дядя Вася. — Так, что-с, молодой человек, этажерку заказывать будем?

— Ну, дя-а-дя Вася, — капризно протянула Ника. — Этот молодой человек — наш друг. Проведи его сегодня вечером к нам, пожалуйста.

— Не-не-не, сегодня и не просите, — замотал головой столяр. — Видите, что сегодня творится, прямо, Содом и Гоморра.

Стрекоза-Вика, за спиной подруги, обозначила хорошо знакомый оперу жест, потерев большой палец об указательный. Стас понятливо кивнул и, расстегнув пальто, достал из кармана портмоне.

Хорошо, что он, завтракая в ресторане, разменял одну из четвертных банкнот. Ради такого дела, как бы, и не жалко, но столяр, получив такую сумму, точно, заподозрил бы неладное.

Порывшись в отделении для монет, он извлёк на свет Божий серебряный рубль и протянул его столяру.

— Выпейте, уважаемый, за здоровье нашего государя Императора.

— Ну, разве, что, за Императора., - пробурчал и, помявшись чуток, уцапал-таки, монету. — Вы, ваша милость, подходите, эдак, за полчаса до начала, я вас проведу.

Глава 4. По следу провокатора

Помахав девицам рукой на прощание, Стас проследил, как они вошли в здание Оперы, присел на скамеечку и полез в карман за папиросами. «Уинстона», к которому он привык, здесь, конечно, не было. Но «Тройка», которую он купил в ресторане, оказалась штукой вполне приличной.

— Итак, всё, как обычно, — усмехнулся он, глядя на стайку горластых воробьёв, затеявших разборки над оброненной горбушкой хлеба. — Имея нужное знакомство, проникнуть на объект труда не составит.

Он раскрыл коробку, отмечая, краем глаза, что какая-то фигура, покружив по площадке перед входом, направляется к нему.

— Простите, не разодолжите папиросой?

Стас поднёс горящую спичку к папиросе, выдохнул дым и полез в карман.

— Сделайте одолжение, — и отметил с внутренней усмешкой, что, оказавшись здесь, стал выражаться как-то старомодно, атмосфера так действует, что ли.

Протягивая раскрытую коробку, он взглянул на просителя. Видел он уже это лицо, точно! Лично не встречал, но, такое чувство, словно только вчера, разглядывал его в свежей ориентировке. В документах, которые он перелопатил у Кошко? Не факт, но возможно. Размышляя, он не забывал, краем глаза, отслеживать перемещения «объекта». А тот, собственно, никаких особых телодвижений не совершал. Отошёл и присел на другую скамейку.

В это время к нему подошёл какой-то, хорошо одетый, господин. Трудно сказать, почему, но Стасу показалось, что, более всего, он похож на чиновника. Спроси — почему, он бы не ответил.

«Интуиция, Ватсон.».

Безмятежно выпуская дым вверх, Стас, искоса, наблюдал за «объектом» и его визави. Они продолжали сидеть, о чём-то тихо переговариваясь, а опер, любуясь вычурным зданием Оперы, размышлял — удастся ли Аркадию Францевичу добиться толку от главы местных жандармов. При этом он, не забывая о шушукающейся парочке, мысленно, чисто по привычке, составлял словесный портрет «усатого»: высокий, лицо европейского типа, волос русый с сильной рыжиной, носит усы, держится прямо, как военный.

Стоп! Вот оно! Так держатся люди, постоянно носящие форму. Полицейский? Жандарм? Военный? Нет, полицейского, пожалуй, следует отбросить — они умеют цивильное носить — работа обязывает.

В это время «военный» поднялся и, небрежно кивнув, пошёл прочь.

— Александр Иванович! — окликнул его «объект».

От Стаса не ускользнуло, как Александр Иванович, непроизвольно, стрельнул глазами по сторонам.

«Ага, узнанным ты быть не хочешь! — хохотнул про себя Стас, — Спасибо, господин „стрелок“! Вот, потрафил, так, потрафил!»

Собеседник двумя быстрыми шагами, вернулся к «объекту». Видно было, что он что-то ему выговаривает. Тот, слушая его, смотрел почтительно, но его губы непроизвольно кривились, выдавая презрение к собеседнику.

«Куратор от жандармерии?» — продолжал «прокачивать» Александра Ивановича опер.

Упомянутый собеседник, меж тем, попрощавшись, направился прочь. Заметив, как профессионально он оглянулся, Стас отказался от мысли последовать за ним и, ещё более, склонился к мысли, что имеет дело с жандармом.

Аркадий Францевич Кошко, меж тем, возвращался от начальника Киевского жандармского отделения. Несмотря на внешнее спокойствие, внутри всё бурлило, как в Везувии. Нет, Кулябко, конечно, был вежлив и предупредителен. Ещё бы! Начальник отделения города не может «через губу» разговаривать с главой департамента государства. Но! Службы разные, это во-первых. Во-вторых, жандармерия, как ни крути, стоит повыше полиции.

— Проходите, пожалуйста, господин статский советник. Чем могу быть полезен? — Кулябко был вежлив, но, не более того.

— Господин полковник, мне поступила важная информация, которую я считаю необходимым довести до вашего сведения.

— Слушаю вас.

Кошко вздохнул.

— У меня есть все основания считать, что ваш агент Богров Дмитрий ведёт с вами двойную игру.

— Это какая-то ошибка, — сделал «морду чайником» жандарм, — и, вообще, я не могу обсуждать агентурные вопросы с кем бы то ни было. Это строжайше запрещено циркулярами и вам об этом превосходно известно.

— Если мне известно о самом факте агентурного контакта, то смешно ссылаться на секретные циркуляры, — не удержался от лёгкой колкости Аркадий Францевич, — Богров сообщил вам о женщине, которая готовит террористический акт. Смею вас заверить, это только легенда. Никакой женщины не существует. Богров лично собирается стрелять в премьер-министра Столыпина.

К чести (или наоборот) Кулябко, на его лице не дрогнула ни одна жилка. Разве, что, лицо его стало донельзя официальным.

— Мне ничего не известно ни о каком Богрове, — отчеканил полковник, — мне ничего не известно ни о каком покушении. Я не могу обсуждать вопросы секретной работы с посторонними. Даже с вами, уважаемый господин Кошко.

— Хорошо, — кивнул Аркадий Францевич, — у меня к вам только одна просьба. Распорядитесь выписать пропуска в Оперу. Для меня и моего помощника.

— Один для вас лично, — сухо ответил жандарм, — простите великодушно, но места в двенадцатом ряду строго лимитированы, а ответственность, случись, не дай Бог, что, с меня никто не снимет.

Он достал из стола пропуск и, вписав в неё посетителя, витиевато расписался.

— Прошу вас.

— Честь имею, — поднялся Кошко.

— Честь имею, — встал хозяин кабинета.

Проходя через приёмную, он столкнулся с высоким рыжеватым господином, входящим в отделение с улицы. Мельком он отметил, что где-то видел этого господина, но он был не в том настроении, чтобы вспоминать.

Когда он, всё ещё пылая праведным гневом, поднялся в номер, Стас был уже там.

— О результате не спрашиваю, — опер отхлебнул чаю из стакана, который держал в руке, расхаживаю по номеру, — простите, по лицу видно.

— Да, общение с «соседями», — употребил новое словечко Кошко, — то ещё удовольствие, смею заметить.

— Бог с ними, — махнул рукой Стас, — это было, есть и будет. Нам главное — информацию реализовать.

— Мне дали только один пропуск, причём, именной, — с досадой сказал статский советник, снимая пальто и шляпу.

— Это, конечно, горе, — философски заметил опер, — но не беда. Я нашёл способ попасть внутрь без всякого пропуска. Я опер или где?

— В смысле — «или где»? — озадачился Аркадий Францевич.

— Это шутка такая, не обращайте внимания. У меня сейчас два срочных вопроса: что за тип встречался с Богровым и где мне пристрелять ствол. Второй, даже, срочнее первого.

— И думать забудьте, — замахал руками сыщик, — в присутствии Первого Лица государства оружие может иметь только личная охрана.

— Ага. И террористы, — съязвил Стас, — у них, видать, особое положение. И потом, вы забыли, что я через чёрный вход приду. Меня на входе обыскивать не будут.

— Ну, — задумался Кошко, — особу моего статуса, положим, обыскивать не положено.

— Вот, именно, — хмыкнул опер, — а то, больно уж мы законопослушные. На радость всякой сволочи.

Аркадий Францевич крякнул, но возражать не стал.

— Тир тут недалеко есть, в полицейском отделении. Пистолет должен быть, как родной, тут вы совершенно правы. Отрадно видеть, что наши потомки не растеряли того наследия, которое мы собираем по крупицам.

— Конечно, — отозвался Стас, не желая огорчать хорошего человека.

Растеряли — это ещё слабо сказано. Просрали — вернее будет. Причём, всё, что можно. И, даже то, что нельзя. Остались крупицы — вот, это верно. Впрочем, статскому советнику об этом знать не обязательно, у него тут своих забот — выше крыши. «Довлеет дневи злоба его», верно говорили древние.

В отделении полиции, как и следовало ожидать, проблем не возникло. Начальник отделения, проникшись, при виде высокого гостя, выделил им в помощники здоровенного хмурого унтера.

— Унтер-офицер Калашников, — представил он его, — в стрельбе, уверяю вас, чистый виртуоз. Располагайте им, как мной.

— Позвольте осведомиться, Ваше Высокородие., - повернулся унтер к Аркадию Францевичу.

— Соблаговолите, — кивнул тот.

— Дежурная пристрелка или под конкретное задание?

— Под конкретное.

— Извольте условия назвать, — деловито сказал унтер, — всё, в лучшем виде, сделаем.

Они спустились в тир. Здоровяк открыл ключом тяжёлую дверь и пропустил высоких гостей вперёд. Стас огляделся. Хороший, добротный служебный тир. Без электронных наворотов, конечно, откуда же им тут взяться, в начале XX века?

— Так, какие условия? — поинтересовался унтер, включая подсветку.

— Объект движущийся, внезапно появляющийся, мишень грудная, дистанция десять-пятнадцать метров, в условиях временного дефицита, — отчеканил, без запинки, опер, — в смысле, времени будет мало. Секунда-две, не больше.

— Соображаете, Ваше благородие, — с уважением отозвался Калашников, перебирая мишени.

Он выбрал из стопки несколько нужных и пошёл вперёд. По щелчку невидимого тумблера на расстоянии примерно пятнадцати метров повернулись семь ростовых мишеней, стоящие одна возле другой, на расстоянии метра друг от друга.

— Ваше Высокородие, — шепнул Стас, — такой тир, по-моему, заслуживает, как минимум, благодарности. У нас такие же.

— Стреляйте, Ваше благородие, — кивнул, возвращаясь на рубеж, Калашников.

Кошко, с явным интересом, наблюдал за тем, как его молодой коллега, сделав шаг вперёд, расстегнул пиджак и пристально поглядел на мишени, словно прикидывал расстояние до цели.

— Господин унтер-офицер, — не поворачиваясь, попросил Стас, — скомандуйте мне, пожалуйста.

— Слушаюсь, Вашбродь, — отозвался унтер, — приготовиться, пли!

Стас, откинув полу пиджака, выхватил Парабеллум. Одна за другой, подряд, засверкали вспышки, загрохотали выстрелы, зазвенели вылетающие гильзы.

— Проверить мишени, — скомандовал Калашников.

Когда они, втроём, подошли к мишеням, унтер крякнул.

— Изрядно, Станислав, — кивнул статский советник.

Стас внимательно осмотрел пробоины — попали все пули, но, в центре были только две, прочие пять были в разных концах мишеней, но ближе к краю.

— Нет, ещё разок, пожалуй, надо, — покачал головой опер, — никто мне второй попытки не даст. У меня один выстрел. Найдутся ещё патроны? — повернулся он к унтеру.

— Не извольте беспокоиться, Вашбродь, — уважительно отозвался тот, — берите, сколько потребуется. Видать, важное у вас задание.

— Ваша правда, — кивнул Стас, возвращаясь на рубеж.

Он вынул пустой магазин и передал его унтеру. Вторая серия была более удачной. После пятого отстрела он, наконец, приобрёл необходимую уверенность. Пока Стас чистил оружие, Кошко о чём-то тихо разговаривал с начальником отделения. По довольному виду последнего легко можно было определить предмет беседы. Без сомнения, рекомендация опера упала на благодатную почву.

Без всякой помехи Стас прошёл в столярку. Хозяин помещения коротал время, шаркая рубанком досточку и отчаянно коверкая мелодию, ублажал свой слух очередной арией. Увидев его, дядя Вася, находящийся уже в изрядном подпитии, поднял открытую ладонь к плечу, как бы говоря: «Все как надо!» Тяжело поднявшись, он вышел в коридорчик и неверными руками отомкнул замок на второй двери. На недоумённый взгляд опера он плутовски подмигнул и, шагнув внутрь, одним движением, привычно отодвинул стоящий у стены шкаф.

— Вот ведь оно, как получается, — дохнул свежим перегаром, — дело то молодое, опять же, лишнего глазу не терпит.

За сдвинутой мебелью обнаружился аккуратный проём в стене.

— Подсобное помещение, — пояснил он, — выходит к «мужской комнате». Дальше, ваша милость, сами не теряйтесь, а дядя Вася своё дело сделал.

Выйдя в коридор, Стас убедился, что «внедрение» прошло удачно. Зайдя в курительную комнату, он спокойно выкурил папиросу и направился к буфету. Несмотря на то, что первое отделение уже началось, в буфете он оказался не единственным. Советская дисциплина ещё не пустила здесь корни — буфет работал без перерыва. Ты купил билет, а, уж, в буфете ты сидишь или в партере — это твоя трагедия. Да, и актёры, у которых выход не скоро, перекусить заглядывали или рюмашку пропустить для бодрости. Правда, из пятерых, как он определил, трое были его коллегами — видимо, их задачей было «перекрывать» входы в зрительный зал. Но, к счастью, его появление никакой реакции не вызвало — мало ли, захотел человек коньячку выпить.

«Мы артисты, наше место в буфете», — насмешливо подумал Стас и заказал кофе «по-варшавски» с эклером.

В перерыве между первым и вторым актом просторное фойе наполнилось людьми. Блистая украшениями и обмахиваясь веерами, дамы в годах неспешно обсуждали увиденное. Молодые демонстрировали свету наряды и высматривали претендентов на обязательный бал в честь высокого гостя. Мужчины были галантны и, как отметил Стас, успевали поговорить не только о музыке, но и решать, заодно, какие-то свои дела.

— Господь с вами, милейший князь, — благодушно улыбался собеседнику лощёный ротмистр-кавалерист, — эвон, сколько милых барышень из старинных родов в глубинке печалятся. Женитесь голубчик, а на приданое свои дела поправите.

— Помилуйте батенька, — гудел баском господин с окладистой бородкой, — да за такие деньги лошадку необъезженную брать больно накладно. Увольте меня от такого удовольствия, да и вам не советую! Зато на Орловских конюшнях есть, из чего выбрать и цена не кусается.

Высмотрев Кошко, он продефилировал перед ним, но подходить не стал — они заранее договорились, что не стоит обнаруживать знакомство. Когда началось второе отделение, Стас прогулялся в курительную комнату. Когда опер входил туда, он почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд и, обернувшись, увидел одного из тех, с кем коротал время в буфете.

«Видимо, два отделения в буфете — это немного слишком», — размышлял он, затягиваясь душистой папиросой.

Аккуратно потушив её в пепельнице, он вышел и снова направился в буфет.

— Простите, могу я взглянуть на ваши документы, — услышал он за спиной спокойный голос.

Стас неторопливо повернулся — перед ним стоял тот служивый, чей взгляд он поймал пять минут назад. Достав из кармана удостоверение полицейского, он раскрыл его перед глазами коллеги.

— По личному заданию господина Кошко, — негромко сказал он.

— Прощения просим, — извинился тот, — служба.

Кивнув, Стас продолжил свой путь. На счастье, он много раз перечитывал описание убийства Столыпина, данное губернатором Киева. Потому, едва закончилось второе отделение, опер быстро прошёл в первую дверь. Столыпина он увидел почти сразу. Тот стоял, как и описывал губернатор, примерно на уровне второго ряда, беседуя о чём-то с двумя господами весьма важного вида. Почти сразу он заметил ещё два знакомых лица — Аркадий Францевич в парадном мундире стоял в двух шагах от премьера. А рядом с ним — вот те на! — обретался высокий рыжеватый господин, которого он видел сегодня мирно беседующим возле театра. На сей раз, правда, он был затянут в шикарный смокинг.

«Богрова бы не прохлопать», — едва успел подумать Стас, как события вдруг резко перешли в иной временной режим. Взгляд Кошко вдруг метнулся куда-то за спину оперу. Рука сыщика быстро нырнула в карман и появилась уже с небольшим Браунингом. Однако, рыжий оказался быстрее. Прыгнув вперёд, он повис на руке статского советника, заставив его опустить оружие.

Едва Стас увидел взгляд Кошко, он понял, что террорист уже у него за спиной. Поэтому, когда он повернулся назад, Парабеллум уже был у него в руке. Богров, в нескольких шагах от него, поднимал руку с пистолетом. Увидев прямо перед собой человека с оружием, убийца, перекосив лицо, резко повернул ствол на Стаса. Поздно! Парабеллум в руке опера выплюнул пулю. Во лбу студента появилась аккуратная дырочка и он, не сводя со Стаса заполошного взгляда, завалился назад.

Истошный дамский визг, парочка сомлевших девиц, толпа бурлящей волной шарахнулась в разные стороны. Увидев, что Богров опасности уже не представляет, опер опустил руку с оружием.

— Что тут происходит? — прозвучал за спиной властный голос.

«Столыпин, — безошибочно определил Стас, но повернуться не успел — кто-то схватил его за руки, с силой выкручивая их назад, — чёрт с вами, ломайте. Главное, чтобы тут второй стрелок не появился».

Его развернули лицом к премьеру.

— Отпустите господина статского советника, — коротко бросил Столыпин.

Охранники выпустили Кошко. Тот, красный от гнева, дёрнул головой, словно ему жал воротничок мундира.

— Извольте объясниться, Аркадий Францевич, — премьер смотрел на сыщика спокойно, — что всё это означает?

— Пётр Аркадьевич, прикажите отпустить этого молодого человека. Это мой сотрудник и он только что спас вам жизнь.

— Отпустить, — приказал премьер и, в ту же секунду, Стас почувствовал, что свободен. Разминая кисти рук и подчиняясь знаку Кошко подошёл к «начальству».

— Вы, — Столыпин повернулся к двум охранникам, всё ещё стоявшим возле Кошко, — вынести труп, передать чинам полиции, чтобы поместили в покойницкую на сохранение.

Те, коротко кивнув, бросились выполнять поручение. Зал отмер, послышался приглушённый гул сотен голосов, шёпотом обсуждаюших произошедшее. В оркестровой яме музыканты, будучи ещё не в курсе событий, настраивали свои инструменты. Вот, только высунувшийся на выстрел дирижёр имел бледный вид, но рта предусмотрительно не открывал. Оно ему надо? Попробуйте после такой новости привести музыкантов в рабочее состояние.

— Что происходит, Пётр Аркадьевич? — послышался из ложи спокойный, чуть картавый голос.

Стас повернулся вправо — в ложе бенуар стоял во весь свой небольшой рост император Николай Второй, собственной персоной. В белом парадном мундире, в точности такой, каким он выглядел на фото и на портретах.

— Ваше Величество, я полагаю, что здесь имело место очередное покушение на вашего покорного слугу. Я разберусь и доложу вам.

— Хорошо, — кивнул Николай. — Никто из людей не пострадал?

— Слава Богу, нет. Предполагаемый террорист убит.

— Туда ему и дорога. Разберитесь, кто это допустил, Пётр Аркадьевич, и незамедлительно доложите.

— Слушаюсь, — кивнул премьер. — Прошу со мной, господа, — он показал рукой впереди себя.

— Ваше Высокопревосходительство, — вперёд выступил рыжеусый. — Я не могу отпустить вас без охраны.

— А куда смотрела ваша охрана, когда в меня стрелял террорист? — насмешливо поинтересовался Столыпин. — Охраняйте государя, Александр Иванович, и оставьте мне мои заботы.

Видно было, как побагровела шея полковника, но, сдержавшись, он коротко кивнул, отступив в сторону. Обернувшись, Стас мельком поймал его взгляд, полный ненависти. И понял, что не ошибался насчёт жандармов.

Глава 5. Между двух огней

Они прошли через фойе и вошли в кабинет администратора. Непременный портрет Самодержца и специфика заведения — яркие афиши и фотографии знатных особ и прославленных певцов, оказавших Опере честь своим присутствием. Трое служащих, сидевших за столами, при виде двух высоких чинов вскочили и вытянулись в струнку.

— Господа, я прошу вас ненадолго освободить кабинет, мне необходимо провести дознание. Я — министр внутренних дел Столыпин.

Повторять не было нужды. Клерки быстро, но без суеты, покинули помещение оставив их одних. Захлопнувшаяся дверь приглушила гул голосов прогуливавшейся публики, увлечённо обсуждающей детали несостоявшегося покушения. Они ещё услышали звонок об окончании антракта, голоса смолкли и донеслись приглушённые звуки музыки.

— Ну-с, — премьер, усевшись за стол, расстегнул верхнюю пуговицу мундира, — располагайтесь, господа. Аркадий Францевич, я вас попрошу рассказать всё по-порядку. Сидите, сидите., - поднял он руку, — я полагаю, разговор будет долгим.

Кошко секунду помолчал, как бы, собираясь с мыслями.

— Четыре дня назад, — начал он, — из надёжного источника я получил информацию, что на вас готовится покушение.

Столыпин слушал, не перебивая. Когда рассказ Кошко подошёл к сегодняшнему дню, он легонько прихлопнул ладонью по столу.

— Стоп! Вы хотите сказать, Аркадий Францевич, что к вам пришёл незнакомый человек, сообщил, что он, якобы, явился из грядущих веков и вы, вот так, запросто, приняли это на веру?

Он хмыкнул и с сомнением покрутил головой.

— Либо вы мне не всё сказали, либо., - он сделал паузу и потёр пальцами лоб, — либо, извините, но вам зря доверили вашу должность.

«Ну, вот, — грустно подумал Стас, наблюдая, как краснеет шея сыщика, — опять доказывать, что ты ни прямо, ни косвенно не являешься гималайским верблюдом, вот, оно мне надо?»

— Пётр Аркадьевич, — совладав с собой, спокойно ответил статский советник, — я, как вам известно, сыщик, а, следовательно, недоверчив. Но и тупо не верить тому, что видишь, это, простите, другая крайность.

— Стало быть, были какие-то артефакты?

— Были, как не быть. Первый — служебное удостоверение полицейского, датированное концом XX века. Фактура, исполнение, реквизиты — всё другое. Даже, название нашего государства. Союз социалистических республик, если не ошибаюсь? — повернулся он к Стасу.

— Союз Советских Социалистических Республик, — неохотно ответил тот, — впрочем, Союза, как такового, уже почти год, как не существует. Сейчас наше государство называется Российская Федерация. Просто удостоверения ещё не сменили.

Он, примерно, догадывался, какое впечатление произведёт на Столыпина грядущее название государства. Но тот перенёс удар стойко, только испарина выступила на лбу.

— Час от часу не легче, — пробормотал премьер, поворачиваясь к Кошко, — ещё что-нибудь было?

— Да. Пистолет неизвестной конструкции. Под патрон, которого в мире, насколько мне известно, не существует. Дата изготовления, выбитая рядом с серийным номером, опять-таки — вторая половина XX века. Всё это находится у меня в гостиничном номере.

— Это всё?

— Не совсем. Самое главное — Станислав с точностью, почти до минуты, до шага каждого из участников, знал о том, что будет совершено, простите, ваше убийство. Самое главное, он заранее знал не только то, что Дмитрий Богров будет стрелять в вас, он, также, заранее расписал всю диспозицию — что государя в ложе не будет, что полковник Спиридович в момент покушения выйдет на улицу. Согласитесь, этого знать заранее не мог никто. Ну, разве что, нечистая сила.

— А вы меня в церковь отведите, — буркнул Стас, — обряд экзорцизма, я думаю, должен вас убедить.

Столыпин, покраснев, бросил на шутника грозный взгляд, опер уставился на него совершенно безмятежно. Сейчас, именно, сейчас закладывается фундамент будущих отношений. Если поймут сразу, что помыкать им не получится, тогда можно с ними кашу сварить. А нет, так нет. Тогда «в одного» воевать придётся.

Разговор с премьером закончился уже за полночь, но домой, то бишь, в гостиницу, им сразу уйти не удалось. Судебный следователь, проводивший допрос, был въедлив, как серная кислота. Конечно, они с Кошко легенду составляли тщательно, но пару раз, не меньше, в глазах опытного следака возникало эдакое лёгонькое сомнение. Впрочем, расстались мирно.

Протокол допроса чиновника для особых поручений при начальнике Московской сыскной полиции С.Ю.Сизова

2 сентября 1911 г.

1911 года, сентября 2-го дня, судебный следователь Киевского окружного суда по особо важным делам В.И. Фененко, в кабинете администратора Киевской Оперы, допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля, с соблюдением 443 ст. Уст. угол. суд. и он показал:

Зовут меня Сизов Станислав Юрьевич, 33 лет, православный, коллежский секретарь, постоянно проживаю в С.-Петербурге, а временно в городе Киеве, в гостинице «Эрмитаж», на Фундуклеевской.

В конце августа сего года, находясь по служебной необходимости, на одном из собраний социалистов-революционеров, из случайно услышанного разговора мне стали известны обстоятельства готовящегося покушения на министра внутренних дел России Столыпина П.А. Обстоятельства складывались так, что доложить о поступивших сведениях я не мог. Ввиду срочности и важности, сразу после того, как я доложил об услышанном своему начальнику статскому советнику Кошко А.Ф., было решено отправиться в Киев вслед за ко ртежем государя Императора, где также находился министр внутренних дел.

Получив от своего начальника статского советника Кошко А.Ф. пригласительный билет, я находился в фойе Киевской Оперы, периодически, во время антракта, заходя в зри тельный зал, поскольку, из подслушанного разговора, мне было известно, что покушение состоится, именно, в перерыве.

Войдя, в очередной раз, во время второго антракта, я направился ко второму ряду. По знаку статского советника Кошко А.Ф. я понял, что Богров находится у меня за спиной. Достав свой служебный пистолет, я повернулся назад и увидел, что Богров уже целится в министра внутренних дел Столыпина. Увидев в моих руках оружие, он перевёл ствол на меня. Поскольку моей жизни угрожала непосредственная опасность, я выстрелил в Богров а на поражение.

На предложенный мне вопрос о том, кто были люди, от которых я узнал о покушении, ответить не могу, так как это составляет служебную тайну — данные люди находятся в оперативной разработке по другому делу.

Подписали: 1. коллежский секретарь Сизов С.Ю.: «С подлинным верно, мною прочи тано, дополнений и изменений не имею. Ходатайств не заявлял».

2. И. д. судебного следователя В. Фененко.

Присутствовал прокурор суда Брандорф.

Присутствовал товарищ прокурора Лашкарев.

С подлинным верно: секретарь при прокуроре Киевской судебной палаты Ковалев.

Стаса никто не потревожил и он продрых в номере почти до обеда. Ополоснув морду и побрившись, он задумался: заказать кофе в номер или выпить его в ресторане?

«Быстро же ты к приличной жизни привык, — подколол он сам себя, и сам же себе ответил, — человек быстро привыкает к хорошему».

И дело даже не в том, что он сейчас целый чиновник для особых поручений при статском советнике. Такое ЗДЕСЬ мог себе позволить рядовой опер. Коллежский секретарь — тот же старлей. И оклад у него такой же, как у обычного сыщика, несмотря на то, что должность, вроде бы, более значительная. Имея такое жалование, можно презрительно губы скривить, когда тебе жулик деньги предлагает. Грустно это сознавать. И какого хрена им тут не хватает?

Выйдя из номера, Стас спустился по лестнице вниз, прошёл в ресторан и занял место за столиком. Публика на него внимания не обратила, да и с какой стати? Зашёл приличный молодой человек позавтракать, заглянул в меню и сделал заказ официанту — ничего особенного. Закурив душистую папиросу, ударился в размышления. Разговор со Столыпиным закончился неожиданно. Премьер-министр предложил ему занять при нём ту же должность, что и при Кошко. Сам статский советник, вопреки ожиданию, воспринял это как должное. То ли, будучи человеком широко мыслящим, понимал, что непродуктивно такого информированного кадра в сыщиках держать, то ли хотел избавиться от лишних хлопот. В процессе его разговора со Столыпиным неожиданно всплыли и очень приятные подробности — более высокий оклад (он и от этого-то ошалел.) и чин коллежского асессора.

Стас, не лучше любого нашего современника, разбиравшийся во всех этих чинах, немало озадачился. В его сознании, с лёгкой руки господина Чехова, «коллежский асессор» было синонимом пресмыкающегося перед всеми мелкого чиновничка. Уже по дороге в гостиницу Кошко, посмеиваясь над его вопросом, объяснил, что это, по нашим меркам, подполковник.

— А там и до надворного советника недалеко, — добавил он спокойно.

Официант принёс кофе и Стас, с удовольствием прихлёбывая из чашечки, продолжил раздумья.

«Итак, вечный вопрос — что делать? Столыпин, как самурай, готов принять смерть, но не поступиться своими принципами. Он молодец, конечно, но что-то мне подсказывает, что он не жилец. В этой должности, во всяком случае. Или убьют, или снимут к чёртовой матери. Впрочем, убить постараются в любом случае. Долго этой войны Николашке не выдержать, кошке ясно. Он же не Ричард Львиное Сердце, отнюдь».

«Властитель слабый и лукавый.», — вспомнилось Стасу.

Он хмыкнул. Надо же, как точно сказано, хоть и не про него.

«Ай, да Пушкин, ай, да сукин сын. Ладно, вернёмся к нашим баранам. Действительно, бараны, без всякого, там, переносного смысла. Этот упёрся — он, видите ли, царю присягал. Хотя этот самый царь его, в прошлой жизни слил, не задумываясь. Молодец, конечно, премьер, чего там. Стас чувствовал, что и сам бы так же поступил на его месте.

И с революционерами, чует моё сердце, та же песня будет. Этим, наоборот, вынь, да положь Россию без царя. Бесы, одно слово, верно их Достоевский обозвал.

А я, как та Соня с мытой шеей, посередине. Ох, как я, теперь, Кассандру понимаю, несладкая у неё жизнь была».

«Но, ведь, провидцев, впрочем, как и очевидцев, во все века сжигали люди на кострах.».[2]

«Ох, не накаркайте мне, Владимир Семёнович. Ладно, подобьём бабки. Я спас Столыпина и, при этом, грохнул собственноручно освободителя России от душителя-вешателя, былинного, мать его, героя, русского богатыря Богрова Мордко Гершевича.

Отсюда автоматически вытекает, что моей крови жаждут: анархисты, социалисты, эсеры и, вообще, революционеры всех мастей — понятно, почему; масоны — потому, что сейчас ими Столыпин с Курловым займутся, ох, не по-детски. Очень они им нехилую „баню“ организуют. Получается, тайные ложи в эту операцию столько бабла влили, а им, за их старания, хрен во всю морду. Им меня, обязательно, убить надо. Это для них, просто-таки, дело чести.

А, учитывая, что Правительство и Государственная Дума масонами нашпиговано, как булка изюмом, хреновое твоё дело, старший лейтенант Сизов. Или, как там тебя, коллежский секретарь. Подводя итоги, можно смело сказать, что против тебя сразу и католики, и гугеноты. Сиречь, Правительство, Государственная Дума и вся эта долбанная оппозиция, включая революционеров. А за тебя только Столыпин, рыцарь без страха и упрёка. Который сам, непонятно, сколько протянет.

Успели, хотя бы, они с Курловым эту операцию по „зачистке“ масонских лож провести. Глядишь, и товарищу Сталину не придётся „большую чистку“ устраивать. Хотя, масоны, они же, как гидра — одну голову сносишь, взамен две новые отрастают».

От раздумий его отвлёк официант, что убрал пустые тарелки и обмахнув со скатерти крошки поставил заказанный десерт. Пока он неслышно лавировал возле стола Стас оглядел зал. Ничего нового, молодая семейная пара за соседним столом пьёт кофий со сладким пирогом. Устроившись у окна за заставленном блюдами столом основательно заправляется дородный купчина. Сбоку, жеманно вздыхая кушают пирожные две курсистки, постреливая глазами на молодых клерков и разочарованно вздыхают, когда те, расплатившись уходят. Стас вернулся к своим раздумьям, прерванным приходом халдея.

«Товарищ Сталин. А, ведь, это мысль! Единственный, пожалуй, здравомыслящий человек среди этих одержимых. Те страшилки, которые про него демократы, с придыханием, рассказывают, страшилки и есть.

Сделать из обескровленной войнами и революциями аграрной России могучую индустриальную империю параноику не под силу, что бы там ни говорили.

Несколько, правда, смущает его верность вождю мирового пролетариата. Впрочем, Ленин тут, скорее всего, фигура прикрытия, не более того. Очень хитрый, кстати, был политикан, настоящий Талейран.

Всё время, пока он был у власти, искусно поддерживал равновесие, используя тот момент, что Троцкий и Сталин постоянно грызлись, как кошка с собакой. Да, и как им было жить в мире? Один — „пламенный трибун“, авантюрист с мощной харизмой, за которым стояли масонские ложи и еврейский интернационал. Другой — немногословный работяга, „паровоз“, который вытягивал самые безнадёжные ситуации. И, при этом, осетин. В революционной среде, где тон задавали евреи и грузины, он был обречён на вечный „второй план“. если бы не железная воля, недюжинный ум и талант организатора.

Если Ленин беззастенчиво использовал его и Троцкого, как систему противовесов, по принципу „разделяй и властвуй“, то и они, в свою очередь, держались за него, как за мощную, практически, непотопляемую (Ильич многократно успел это доказать) политическую силу.

Но! Натура Троцкого, хотел он того или нет, лезла изо всех дыр, побуждая его рваться в лидеры. А Сталин при Ленине оставался верным преторианцем. Не тот человек был Ленин, чтобы уступать кому-то. И, потому, выиграл Сталин. Как, позднее, примерно через полста лет, тихий и непритязательный генерал Аугусто Пиночет, которому надоела революционная вакханалия его сподвижников, одним махом „зачистил“ всех „пламенных трибунов“ и твёрдой рукой повёл свою страну к богатству и процветанию. Памятники нужно ставить этим людям, а не на могилы плевать».

Стас тяжело вздохнул.

«Итак, что мы имеем с гуся? Во-первых, нужно исчезнуть. Для всех. Особенно, учитывая тот факт, что в лицо его ещё не знают. Предложение Столыпина, конечно, лестно, но сам он, как говорят американцы, „хромая утка“. А, впрочем, почему бы и нет? Не знаю, есть ли тут такое понятие, как „вольный стрелок“. но, почему бы ему и не быть?»

Он взял из портсигара папиросу и, прикурив, стал бездумно наблюдать за компанией офицеров, завтракавших за соседним столом. Вопреки советским фильмам, вели они себя совершенно спокойно. Никто не пил шампанское «из горла», не махал револьвером и не требовал, угрожая оружием, петь «Боже, царя храни».

Какое-то вино, правда, присутствовало. Но военные лишь слегка пригубливали стоящие перед ними бокалы. Мысли опера приняли грустное направление. Он уже успел заметить, что здесь, в 1911 году, культура потребления спиртного привела бы в ужас любого замполита. Пили все. И, вместе с тем, пьяных, практически, не было. Говоря другими словами, культура пития была на высоте. Если мужчина, садясь обедать, выпивал рюмочку «Столового вина № 21», как именовали здесь водку, к концу сытного обеда он был пьян не более, чем схимник, лет тридцать не видевший водку даже издалека. Белое вино подавали под рыбу, красное — под мясо. Для улучшения пищеварения, и не более того. Никто не стремился высосать всю бутылку. Бокал, от силы два.

И, если после этого офицеру придётся применить оружие, судью будет интересовать не то, что он пил во время обеда, а позволяло ли его состояние осознавать свои действия и руководить ими. И только.

«Да, вас бы в наше время, когда боишься стрелять в вооружённого преступника, потому что вчера вечером выпил, за ужином, бутылку пива, — горестно посетовал он про себя, — о чём это они там спорят?»

Стас прислушался.

— В России никогда не будет меритократии[3], - сидящий к нему спиной вполоборота офицер возбуждённо отхлебнул из бокала и так стукнул им о стол, что вино плеснуло на скатерть.

— Оставьте, поручик, — лениво протянул сидящий напротив другой, настолько лощёный, что показался Стасу похожим на «голубого», — откуда ей взяться, при нашей-то дикости? Мы азиаты, и этим всё сказано.

— А что вы хорошего в европейцах нашли? — хмыкнул первый, — Наши крестьяне — и те более порядочны, чем эти вылизанные хлыщи.

— Оригинальные у вас взгляды, Всеволод, — заметил пожилой офицер, на плечах которого красовались непривычные погоны с одним просветом, но без единой звезды.

— Взгляды, как взгляды, — отмахнулся поручик по имени Всеволод, — сейчас пол-России так думает.

— Вы не Россия, — саркастически ухмыльнулся «лощёный», — вы жандарм, Всеволод, душитель всего светлого и прогрессивного, кровавый пёс загнивающего царского режима. Впрочем, мы тоже.

— Когда-нибудь, Ники, вы дошутитесь, — обронил пожилой.

Только тут до Стаса дошло, что мундиры этих офицеров были не защитного, а какого-то серо-голубоватого цвета — так, это жандармы! Как там Лермонтов писал, «и вы, мундиры голубые.». Ага, теперь ясно. И Бог с ними, но тут Стас услышал то, что, невольно, заставило его насторожить уши. Офицеры, в общем-то, разговаривали вполне прилично, вполголоса. Он был единственным, кто сидел рядом. Ну, и слух у него, конечно, был на высоте.

— Если бы полицейский этого социалиста не пристрелил, как собаку, — сказал Всеволод, — ничего бы ему страшного не грозило. Сослали бы на каторгу, он бы оттуда сбежал через месяц-другой и жрал бы пиво где-нибудь в Женеве. А так — раз! И дырка в башке, молодец этот парень. Предлагаю поднять за него бокалы.

«Ну, вот, — усмехнулся опер, — начинаю зарабатывать репутацию у коллег».

Он положил в меню деньги за кофе, поднялся и пошёл к выходу. Проходя мимо столика, за которым завтракали трое жандармов, он услышал за спиной голос пожилого.

— На месте этого парня я бы в пустыню удалился, как Илия. Теперь за ним террористы такую охоту устроят. Одним выстрелом этот господин себе врагов нажил везде, где можно.

«Очень оптимистично они меня подбодрили, — подумал Стас, выходя в холл гостиницы, — надо бы газетку какую-нибудь купить, прочесть о себе какие-никакие новости»._

Глава 6. Новые враги и новые друзья

Выйдя в холл гостиницы, Стас, по привычке, поискал глазами киоск. И, не найдя, вышел на улицу. Где-то неподалёку, кажется, было что-то, похожее. Стас зашагал в сторону театра, внимательно «озирая окрестности» на предмет печатного слова. Девицу эту он заметил ещё издалека. Во-первых, сработало пресловутое мужское начало — очень привлекательная внешность. Она сидела на скамеечке и мечтательно смотрела куда-то вдаль. Поймав взгляд опера, она улыбнулась и, поднявшись, направилась к нему так, словно только его и ждала всё это время.

Возможно, не будь этого разговора жандармов в ресторане, Стас не сориентировался бы так быстро. То, что в сумочке что-то увесистое, он отметил машинально, по привычке, и вдруг, сообразив, бросился к девице на долю секунды раньше, чем она сунула в неё руку. Во вскинутой руке глянул в лицо тупорылый «дамский» браунинг. Стас резко нырнул вниз, пуля ветром прошла по волосам. В эту же секунду он поймал тонкое запястье и привычно выкрутив его от себя и вверх. Террористка выстрелила ещё раз, но эта пуля не причинила никакого вреда облакам, а пистолет перекочевал к оперу.

«Куда её?», — на секунду задумался опер, поймав краем уха со стороны испуганное оханье свидетелей происходящего.

В своём времени было всё ясно, а тут, чужой город, чужое время, он машинально увернулся от пинка девицы, которой явно мешал длинный подол для более сильного и точного удара.

«Ах, ты, тварь!»

— Товарищ Осип! — вдруг пронзительно закричала она.

«Ах, тут ещё и Осип есть!»

Отпустив её руку, Стас резко развернулся назад. Прямо на него, вытаскивая что-то из-за пазухи, двигался парень, то ли в гимназической, то ли в студенческой (Стас в этих тонкостях не разбирался) форме. Их разделяло метров пять-семь. Так и есть! В руке незнакомца был револьвер, который он, не мешкая, навёл на опера. Припав на одно колено, как учили[4], Стас выбросил вперёд руку с пистолетом, нажал спуск. Однако, выстрела не последовало. Грохот выстрела «студента», короткий свист возле правого уха.

— Стоять! — закричал кто-то, и ударили выстрелы.

Стас бросился под ноги «студенту», перекатываясь, чтобы подсечь его, но тот неожиданно стал валиться на него. Вывернувшись из-под падающего тела, Сизов рванул его на себя. И увидел ничего не выражающее лицо с закатившимися глазами. Голова бессильно мотнулась — студент был мёртв. На виске его зияла дырка, из которой по щеке сбегала струйка тёмной крови.

— Бросить оружие! — скомандовал кто-то за спиной.

Стас откинул браунинг на газон и повернулся. Перед ним, с пистолетами в руках, стояли трое жандармов, сидевших за соседним столиком.

— Что случилось? — спросил пожилой ротмистр, тяжело дыша.

— Как видите, меня хотели убить, — пожал плечами опер. — Видимо, вы были правы, нужно в пустыню уходить.

Жандармы быстро переглянулись. Никаких дурацких вопросов не последовало — они, конечно, помнили его, и то, что он слышал их разговор, сообразить труда не составляло.

— А, так это вы социалиста вчера пристрелили? — хмыкнул «лощёный». — Примите поздравления, отличный выстрел.

— Покажите, пожалуйста, документы, — непреклонно набычился старый жандарм.

Прочитав паспорт и удостоверение, он молча протянул их Стасу. В нескольких шагах уже маячили двое городовых. Оперативно они тут работают, надо признать. Конечно, когда городовые на каждом углу. Впрочем, по рассказам стариков, и у нас было не хуже, пока Хрущёву сдуру не показалось, что преступность находится при последнем издыхании. Лысый кукурузник, недолго думая, объявил во всеуслышание, что в 1980 году покажет последнего преступника в музее, а милицию, ничтоже сумняшеся, сократил. С тех самых пор, несколько постовых «закрывали» не часть улицы, а часть района, а опера и участковые ногами отрабатывали то, что недосмотрела патрульно-постовая служба.

— Тут девица где-то была, — спохватился Стас, — она в меня первая стреляла.

— Какая девица? — опять переглянулись жандармы.

— Девицу видали? — обратился Всеволод к городовых.

— Какая-то девица на извозчике укатила минуту назад, — степенно козырнув, ответил один из городовых. — Но я это издалека видел, остановить не мог.

— Ладно, — устало сказал Стас, — я её сам прошляпил, пока с её напарником, — он мотнул головой на труп, — возился. Шустрая, стерва, как вьюн.

— Что происходит, господа? — к ним подходил, в распахнутой шубе, Кошко Аркадий Францевич.

— Простите! — вздёрнув голову, повернулся к нему «лощёный».

— Успокойтесь, поручик, — одёрнул его пожилой, — это статский советник Кошко. Здравствуйте, Аркадий Францевич.

— Рад видеть, Филипп Осипович, — протянул руку тот. — Вы, Станислав, смотрю, пользуетесь шумным успехом.

Стас криво усмехнулся, пожав плечами. А что он ещё мог сказать?

Добрых два часа их промурыжили в отделении. Когда Стас, усталый и злой, вошёл в холл гостиницы, вся жандармская троица находилась там. Увидев его, они дружно встали с кресел.

«Ну, блин, ещё и эти!»

Но, как выяснилось, цели жандармов были далеки от служебных.

— Позвольте представиться, — щёлкнул каблуками Всеволод, — поручик Исаев. Всеволод.

— Поручик Тиссен. Друзья зовут меня Ники.

— Штаб-ротмистр Павлов. Филипп Осипович. Просим с нами отобедать.

— Поручик, виноват. коллежский секретарь Сизов. Станислав. Меня, вообще-то, Аркадий Францевич ждёт, — пожимая всем троим руки, неуверенно ответил Стас.

Оговорку он допустил умышленно, чтобы не подумали, что он какой-нибудь «шпак». Кроме того, он что-то смутно помнил, опять же, из художественной литературы, что жандармы сами были весьма заносчивы, и такое простецкое отношение им было не свойственно. Там, кроме того, упоминалось, что жандармам подавать руку, вроде бы, было не принято. Впрочем, это, кажется, касалось военных, а он-то такая же ищейка, как и эти трое. Да, и чёрт с ним.

«За „не знаю“ не отвечаю», — озорно подумал Стас, вспомнив, весьма к месту, одну из самых распространённых «откоряк»[5] в блатной среде.

— Аркадий Францевич, по приказу свыше, срочно выехал в Петербург, — сообщил штаб-ротмистр. — Просил передать, чтобы вы выезжали следом. Но сегодня поездов до Петербурга уже не будет. Поедете завтра утром.

— А мы сами завтра уезжаем туда же, — сообщил Всеволод. — Так, что, поедем вместе, если не возражаете.

— Не возражаю, — отозвался Стас, мимоходом подумав, что в компании трёх жандармских офицеров его убить будет несколько посложнее.

— Ну, что, господа? Все формальности улажены, все верительные грамоты вручены, — ехидно встрял лощёный Ники. — Пора за стол! Нет-нет, в ресторане пускай купчишки пьют, нам невместно, — добавил он, увидев, что Стас покосился в сторону ресторана.

Они поднялись в номер, где уже был накрыт шикарный стол. Впрочем, вполне возможно, что шикарным он был только в глазах опера времён перестройки, а здесь считался вполне обычным или, даже, чем-то на уровне нашего «водка, килька, плавленый сырок».

— Я полагаю, мне нужно внести свою долю, — не очень уверенно обратился он к Филиппу Осиповичу, но тот в ответ только махнул рукой.

— И думать не смейте!

— Это стол в вашу честь! — смеясь, пояснил Всеволод. — За спасение господина Столыпина, дай ему Бог долгих лет жизни, и за ваш меткий выстрел!

— Воля ваша, — не стал спорить опер.

Стас сидел в купе, не высовывая носа, а поезд вёз его прямиком в Петербург. Всеволод дрых, как дитя, на верхней полке. Неплохие ребята оказались, эти жандармы. Совершенно ничего общего с тем, что писали о них в книжках его детства. Зато с комитетчиками или, как они сейчас зовутся, с фээсбэшниками — как горошины из одного стручка. Даже пьяные, вели разговор грамотно, говоря много, но ни слова лишнего. И, само собой, «раскручивали» его, как могли. И не их вина, что лишнего ничего так и не узнали.

Стас усмехнулся. Что с них возьмёшь, работа такая. А, вот он много интересного узнал. Потому что на «прочие» темы они говорили охотно и много, а его и не интересовали их секреты. Хватило за глаза и того, что он стал лучше понимать местную расстановку сил. Кстати, она его совсем не обрадовала.

Хотя, с 1907 года стараниями Столыпина волна террора в стране пошла на спад, полностью он не прекратился. По неполным данным, за последние пару лет отмечено около двадцати тысяч (!) террористических актов и экспроприаций, от которых пострадало, по всей империи больше семи с половиной тысяч человек.

— И сейчас всё идёт к тому, что будет ещё хуже, — мрачно поделился прогнозом штаб-ротмистр. — Потому что положение премьера не просто херовое, а наихеровейшее.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался опер. — Вот с этого места поподробней, пожалуйста.

Ему разъяснили, что, во-первых, реформы Столыпина нужного эффекта, всё-таки, не дали. Потому, как, возясь с крестьянами, премьер упорно не желает замечать так называемый «рабочий класс».

— А это ему боком выйдет., - пьяно щурясь, покачал указательным пальцем Ники.

Во-вторых, как оказалось, уважаемый Пётр Аркадьевич в правительстве — едва ли, не единственный монархист. Мнения всех остальных колебались от конституционной монархии до анархического антигосударственного общества.

— Все республиканцы и д-демократы, б-бля., - прохрипел уже изрядно «кривой» Филипп Осипович. — Р-робеспьеры, с-суки..

В общем, чудно время провели. Теперь новые приятели дрыхли по своим местам, один Стас думу думал. Завтра они уже будут в Питере. Предстоит встреча с премьером. Он был уверен, что точно знает — чего тот хочет. Вот, только вопрос — надо ли всё это самому Стасу? Не факт, однако.

«А, утро вечера мудренее.», — и, махнув на всё рукой, он завалился спать.

Ещё прощаясь с новыми товарищами, Стас заметил коренастого господина в клетчатом пальто, который поглядывал на него украдкой, но отвернулся, встретившись глазами. На секунду мелькнула малодушная мысль — тормознуть жандармов, сообщить, что за ним опять «хвост», но гордость не позволила.

Однако, получив сигнал тревоги, включились, сами собой, все восемь чувств опера. И, едва попрощавшись, он уже засёк второго. Молодой, элегантно одетый, с дамой, он зыркал на него, но, едва оказывался в поле зрения Стаса, начинал беззаботно смеяться и что-то говорить женщине. Что-то знакомое привиделось оперу, но та стояла спиной. Едва он успел сделать пару шагов, дама, не выдержав, повернула голову. Совсем немного, в три четверти, но он её узнал! Та, что стреляла в него на Фундуклеевской, рядом с киевским «Эрмитажем»! Если до этого момента ещё теплилась слабенькая надежда, что это не слежка, а игра расшалившихся нервов, то теперь последние сомнения отпали. Ждали именно его. И, явно, не затем, чтобы поздравить с прибытием в Северную Пальмиру.

Воспользовавшись тем, что грузный носильщик с чемоданом на плече на миг загородил троицу, Стас быстро вытащил парабеллум и сунул его в карман пальто. Вот, чем хорош Люгер, так это тем, что механизм затвора у него рычаговый. Если карман просторный, вполне можно стрелять, не вынимая руки, прямо сквозь подклад. С рамным затвором такой фокус небезопасен.

Попутно Стас быстро прикинул — а не метнуться ли к поезду? Проскочив под вагонами, можно сильно осложнить задачу этим мокрушникам. Однако, не стал. И не из глупой гордости, а просто мог не успеть. Сделав окончательный выбор, Стас пошёл прямо на «клетчатого». Но тот, неожиданно, сделал шаг навстречу и, вежливо коснувшись пальцами края котелка, тихо сказал: «Штаб-ротмистр Судеев, прислан Петром Аркадьевичем.»

— Сзади вас два террориста, — быстро, сквозь зубы, сказал Стас. — Осторожно.

И, не успев договорить, увидел, как молодой, выхватив пистолет, поднимает его на уровень глаз. Между ними двигались люди и стрелять сквозь карман было рискованно. С силой оттолкнув Судеева в сторону, опер присел, уходя с линии огня, и в этот момент загремели выстрелы, возле уха противно свистнула пуля, пронзительно закричала женщина. Вскинув пистолет, Стас выстрелил и увидел, как молодой, пошатнувшись, схватился за грудь и стал заваливаться на стену, оставляя на ней размазанную полосу крови. В ту же секунду голова террористки дёрнулась и затылок словно взорвался, выплеснув на стену тёмно-красный сгусток.

«Ротмистр попал, — машинально отметил Стас, чувствуя, что все эти „гонки“ начинают ему надоедать, — нет, точно, пора сваливать. До бесконечности везти никому не может. Не в этот раз, так в следующий укокошат. Настырные ребята.».

— Цел? — коротко спросил штаб-ротмистр.

Стас машинально кивнул, неотрывно глядя на лицо террористки. Большие глаза не мигая, смотрели в серое небо, и только ровная дырочка во лбу говорила о том, что они уже ничего не видят.

«Молодая красивая девка, — с какой-то обидой подумал опер, — и какого хрена тебе было в этих революциях? Влюблялась бы, детей бы рожала, дура, мать твою.».

— Клавдия Кислякова, белошвейка, — негромко сказал появившийся неизвестно откуда городовой. — С полгода уже в розыске висит, висела, — поправился он, — что прикажете, Кирилл Степанович?

— Оформляй всё, как положено, — устало сказал тот. — Рапорта через пару часов пришлю. Поехали, господин Сизов, Пётр Аркадьевич ждёт.

На столе горела лампа под конусным абажуром из ткани, хотя на улице было уже светло.

— Проходите, Станислав, присаживайтесь. Вы сами-то православный?

— Да, — рассеянно ответил он, поудобнее устраиваясь в кожаном кресле. — А что, разве я на русского не похож?

— Имя у вас польское. А они, в основном, латинисты. Ну, да, Бог с ними. Пригласил я вас, вот, по какому поводу. Во-первых, согласны ли вы принять моё предложение? То, что я сделал в Киеве.

— Предложение, чего греха таить, заманчивое, — серьёзно ответил Стас. — Однако, бесплатных пирожных не бывает. Для начала объясните, хотя бы, в общих чертах, что будет входить в мои обязанности? Я пределы своих возможностей знаю и деньги зазря получать не приучен.

Столыпин усмехнулся. Усмешка получилась какая-то коварная и, одновременно, грустная.

— Собственно, ответ — это плавный переход ко второму вопросу.

Он бросил на Стаса испытующий взгляд, но тот никак не прореагировал, просто сидел и ждал. Одно из «золотых правил» опера — если собеседник хочет что-то сказать, не мешай, дай ему высказаться.

— Наши полицейские специалисты изучили ваши документы и пистолет и в один голос утверждают, что и то, и другое изготовлено фабричным способом. Причём, технологии довольно сильно отличаются от ныне существующих. Не то, чтобы они совсем неизвестные, но другие.

В общем, либо вы, действительно, гость из грядущего, либо мы все сошли с ума. А если присовокупить сюда моё неожиданное спасение, то, лично у меня, сомнений не остаётся.

Стас вежливо наклонил голову.

— Теперь о ваших обязанностях. Советник. Тайный, если угодно. Вы знаете наше будущее. Кстати, теперь это и ваше будущее тоже.

— Я понимаю, — криво улыбнулся Стас.

Уж что-что, а это-то он понимал. Как и серьёзность той задачи, которую премьер, эдак, ненавязчиво, пытается на него повесить.

— Мне, вот, простите великодушно, одно непонятно, — продолжил Столыпин. — Государство у вас, как я понял, социалистическое. С какой тогда, спрашивается, стати, вы кровавого царского сатрапа спасать кинулись? Не вяжется как-то, согласитесь.

Министр смотрел пристально.

«Гляди, гляди, — ухмыльнулся, про себя, опер, — сколько на меня уже глядели, ты бы знал, привык, знаешь ли.».

— Ну, государство наше уже месяцев пять, как не социалистическое. Говоря коротко, тот эксперимент, который сейчас начали большевики, признан неудачным. Хотя, конечно, это не может служить вам утешением. Не уверен, что мы можем изменить всё, но кое-что можно попробовать. С вашей помощью, естественно.

— Не хочется мне верить в то, что вы говорите, — медленно сказал премьер. — Но, факты, как говорят англичане, упрямая вещь. Так, помогите! Если мы с вами на одной стороне.

«А вот это не факт, — подумал Стас, — мне теперь окончательно ясно, что монархия, по крайней мере, в том виде, как здесь, своё отжила и подняться ей не дадут, скорее всего, зря, что ли, у меня три курса истфака за плечами? Но как мне в этом убедить правоверного монархиста? Задачка, блин… Этот государь Император мне, говоря откровенно, доверия не внушает».

— Вот, что, Ваше Высокопревосходительство, — решительно сказал Стас. — Давайте-ка, я вам расскажу всё по порядку. А потом скажу — что, на мой взгляд, нужно делать. И тогда уже вы решите — стоит мне предлагать работу или, лучше, в «столыпинский галстук» меня засунуть.

— Зовите меня Пётр Аркадьевич, — коротко ответил премьер. — И не надо из меня чудовище делать. Я слушаю вас очень внимательно.

Глава 7. «Вольный стрелок»

— Ну-с, чем порадуете?

— Вот, — Стас положил перед премьером бювар и потёр пальцами красные глаза.

— Садитесь, Станислав, — кивнул Столыпин, — я вижу, что вы не выспались, но не отпущу пока, простите великодушно. Возникшие вопросы лучше разрешать сразу.

— Да, конечно, — кивнул Стас, присаживаясь.

Спать хотелось смертельно. Настолько, что немело лицо и не слушались пальцы. Чтобы отвлечься, он незаметно, как ему казалось, стал рассматривать Столыпина. Он уже знал, что они с Курловым провели блестящую операцию по обезглавливанию масонских лож. Сейчас уже в прессе стоял такой визг, что закладывало уши.

Ещё бы! Чёрный реакционер Столыпин и жандарм Курлов подняли свои кровавые руки на цвет русского общества. Вот, интересно, врачи, инженеры, учителя — не цвет. А эти бездельники, истово ненавидящие собственную Родину, с потрохами готовые её сожрать — цвет. Чудны дела твои, Господи.

Премьер поморщился, задев раненой рукой край стола. И об этом Стас уже знал. При аресте прибывшей из Франции разведчицы масонов Архангельской-Авчинниковой некий отставной гвардии полковник Козлянинов, выхватив револьвер, успел два раза выстрелить прежде, чем его скрутили. Жандармский офицер, заслонивший собой премьера, был убит наповал, но вторая пуля попала Столыпину в руку.

«Хорошая примета, — подумал опер. — Если бы ты был не жилец, рукой бы не отделался».

Правда, такого «гнойника», который они вскрыли, не ожидали даже сами жандармы. Но, очень быстро сверху пришло высочайшее повеление — аресты прекратить! Ну, и за трое суток Столыпин с Курловым успели немало. Но всё хорошее кончается, закончилось и это. Выйдя от Императора, Курлов отдал приказ: хватит! Документируйте тех, кто уже есть. Поотсекали часть щупальцев, и на том спасибо. А до головы не добраться. Пока не добраться, поскольку она за границей. Тем не менее, российскому масонству был нанесён жестокий удар, от которого оно, будем надеяться, оправится не скоро.

Размышляя, Стас и сам не заметил, как «вырубился». Он очнулся, только когда услышал, как премьер нарочито громко откашливается.

— Да, слушаю вас, — хрипло сказал он, продирая глаза.

Удивительно, каких-то несколько минут сна, а он чувствовал себя совершенно бодрым.

— Сейчас чайку с лимоном выпьем и вы мне кое-что разъясните.

Дверь кабинета тихо открылась и девушка в белой наколке внесла поднос, накрытый салфеткой, и поставила его на стол. На «спасибо» премьера сделала книксен и так же тихо вышла.

— Прошу вас, — Столыпин снял салфетку.

Отхлебнув горячего янтарного чая, Стас почувствовал, что жизнь вернулась к нему окончательно.

— Итак, — пригубив из стакана, премьер ткнул палец в документ. — «Вольный стрелок» — это то, что я думаю?

— Да, — кивнул Стас. — Агент с односторонней связью и чрезвычайными полномочиями.

— С односторонней, это?

— Это значит, что я могу вам, в случае необходимости, позвонить, — продолжил опер. — А у вас связи со мной не будет.

— Мне это не нравится, но объясните.

— Охотно. Мы оба знаем конечную цель задания. Но обстановка уже изменилась. Вы живы, слава Богу, и жандармами, по-прежнему, командует Курлов, а не предатель Джунковский.

— Ну, этот господин в данный момент претендовать может, разве что, на должность старшего по камере, — зловеще оскалился Столыпин.

— Это радует, — скупо обронил Стас. — Но и, лишний раз, подтверждает, что колесо истории изменило ход и события уже не будут развиваться так, как это было в моём прошлом. Я ещё могу, при необходимости, внести нужные коррективы, а вы мне в этом, простите, не помощник.

— Ладно, — кивнул премьер. — Надо, так надо. Теперь по объявлениям в газете.

— По объявлениям, вы регулярно выставляете условленное объявление. Если его не будет, я звоню вам или связываюсь другим способом. Я делаю то же самое. Если мои объявления исчезли, значит, я мёртв или под контролем.

— Ясно, — кивнул Столыпин. — Скажите, а вы их не переоцениваете? Я революционеров имею в виду. Такие сложности.

— Вы их недооценили, — не слишком дипломатично буркнул Стас. — И они вас слопали с потрохами. Я уж лучше перестрахуюсь. Хочется, знаете, в новой России пожить по-человечески.

— Когда планируете начать?

— Да, прямо сейчас и планирую, — пожал плечами опер. — А чего кота за все подробности тянуть?

— Нет, уж, — решительно сказал премьер. — Сегодняшний вечер, пожалуйста, посвятите мне. Я дочерям обещал вас на ужин привезти. А оттуда вас сразу на конспиративную квартиру доставят. Договорились?

— Договорились, — кивнул Стас.

— Станислав, — окликнул его, у самых дверей, премьер. — Я хотел бы вам, на всякий случай, напомнить.

— Да, — повернулся к нему Стас.

— Моя дочь Наталья, после покушения в прошлом году.

— Я помню, — серьёзно ответил он. — Не беспокойтесь, меня трудно смутить такими вещами.

— Благодарю вас. Она ещё не оправилась, ну, вы понимаете.

Стас кивнул. После того, как ему пришлось собирать куски тел вокруг взорвавшегося автобуса, его, наверное, ничем уже пронять нельзя. И другого хватало. Он помнил, конечно, что у Натальи, средней дочери Столыпина, взрывом покалечило ноги. Ну, и что? Хотя, понятно, что он беспокоится. Отец же.

— Мы перед Вами в вечном долгу за спасение папеньки.

— Напоите меня кофе, — улыбнулся Стас. — И будем считать, что мы в расчёте.

Вот, бывает же такое. Ведь самая обыкновенная девушка — круглолицая, глазастая.

По большому счёту, и красивой-то не назовёшь. А вот, поди ж ты. Стас, едва глянул в эти серые глаза, сразу понял, что пропал. Никогда с ним такого ещё не было. Женился, развёлся, слава Богу, хоть детей не было, сейчас бы с ума по ним сходил. И женщин было — не сосчитать, самых разных. Он вдруг почувствовал, как кровь прилила к щекам. Этого ещё не хватало!

— Станислав, — воскликнула младшая, которую звали Елена. — Что вы так покраснели?

— Жарковато у вас.

Бросив взгляд на Наташу, он увидел, что она смущена не меньше его.

— Давайте-ка за стол, молодёжь, — спас положение Столыпин. — Гостя, как и соловья, одними баснями кормить не рекомендуется.

Однако, опер успел заметить, как они с Наташей, пряча улыбки, обменялись быстрыми взглядами.

«Ну-ну, — подумал Стас. — Хихикайте. Да что же такое, в самом-то деле? Неужто я влюбился? Уму непостижимо».

За обедом обстановка разрядилась. Столыпин очень смешно, в лицах, рассказывал разные случаи из своей жизни. Стас улыбался, девушки заливались смехом. Изредка, украдкой, как ему казалось, он поглядывал на Наташу.

— Станислав, ну, так же нельзя, — укоризненно сказала ехидная, как все младшие сёстры, Елена. — Вы на Наташу смотрите, как Казбич на Бэлу — вот, сейчас схватите и украдёте.

Наташа ощутимо порозовела.

— Ленка!

— Увы! — скорчил огорчённую мину Стас. — Мой Карагёз сегодня остался дома. Мы с вашим папенькой приехали на извозчике. А это, сами понимаете, не то.

— Да, — Елена огорчённо вздохнула, озорные глаза так и метали искры. — Нынешние кавалеры — не дикие горцы, романтика им чужда.

— Да, — в тон ей отозвался отец. — И домашние, и не горцы. Ленских всех перестреляли, остались одни Онегины. Простите великодушно, дочки, но кавалера вашего я забираю, — Столыпин-отец, поднявшись из-за стола, согнулся в шутовском полупоклоне.

— Дела, барышни, уж не посетуйте.

— Ну, что ж поделаешь, — печально развела руками Елена. — Забирайте, папенька, всё равно, он для нас уже старый.

Весь вид её выражал воплощённую скорбь, и только озорной взгляд под трепещущими ресницами выдавал, что она с трудом удерживается от смеха.

— Да, идите уже, — рассмеялась она. — А мы, бедные затворницы, поскучаем, нам не привыкать.

— Это, к сожалению, правда, — вздохнул Премьер, когда они вошли в кабинет. — После того взрыва живут, как в ските. Для этих мерзавцев ничего святого нет, им всё равно — старик, женщина, ребёнок, у них же светлые идеалы! Простите.

Стас молча кивнул.

— Ладно, давайте к делу. А, кстати, что вы там такое вспомнили за чаем? — он крутанул в воздухе пальцами. — Глаза у вас эдак… блеснули, я же видел.

— Скажите, — опер замолк, собираясь с мыслями. — Вы знаете, что такое кимберлитовая трубка?

— Нелепый вопрос, — пожал плечами Столыпин. — Знаю, конечно.

— А если я вам укажу место, где находится ещё не открытая кимберлитовая трубка, как быстро мы сможем начать её разработку? Для совершения революции требуются огромные суммы, это только дураки и профаны верят, что достаточно поднять народ. А на то, чтобы революцию загасить, нужны средства не меньшие, а большие.

— Согласен, — кивнул Премьер, потирая лоб. — В какой срок, говорите? А вы, действительно, знаете такое место? Хм… ну, если что и представляет какую — то трудность, так это только дипломатические сложности. Хотя, и их быть не должно — в Африке, знаете ли.

— Это не в Африке, — усмехнулся Стас. — Это в Архангельской области, виноват, губернии.

— Что? — развернулся к нему Столыпин — Вы хотите сказать…?!

— Да, именно это я и хочу сказать. Там кимберлитовая трубка. И не одна. Четыре или пять, точно не помню. Точно — где, я могу указать одну. Впрочем, как я понимаю, в процессе можно вокруг вести разведку.

— Кимберлитовая трубка в Архангельской губернии, — Премьер в возбуждении заходил по кабинету. — Да вы себе представляете, какие горы мы с вами своротить можем?! Ведь до сей поры алмазы в России добывались только россыпью. А это.

— Простите, я знаю, — не очень вежливо перебил его Стас. — В Якутии и на Урале. В Якутии, кстати, тоже трубка есть. Но её ещё не открыли.

— Вы сущий пророк, — усмехнулся собеседник. — Я иногда задумывался — может, те пророки тоже, как и вы, из грядущего являлись. Только, в отличие от вас, признаваться в этом не спешили. Вы ведь тоже могли этим путём пойти. Глядишь, самого Распутина за пояс бы заткнули.

Говоря «самого», Столыпин заметно покривился, словно раскусил горькую миндалину.

«Не любишь ты „святого старца“, — подумал опер. — По истории помню, что врагами вы были лютыми. Хотя, чего им делить-то было? Гришка, конечно, тот ещё сукин сын.».

— А, кстати, — повернув голову, Стас увидел, что Премьер пристально смотрит на него. — Почему вы по этой дорожке не пошли?

Опер бестрепетно встретил взгляд Столыпина.

«Нашёл кадета — взглядом давить» — весело подумал он.

Была у него, что греха таить, такая мыслишка. Ну, покуражился бы он лет пять, а потом, нет, уж, две «перестройки» на одну жизнь многовато будет. Дешевле, ей-Богу, революции хребёт сломать. Если не февральской, то октябрьской — обязательно. Только рокировку небольшую произвести.

— Я — русский офицер, — сказал он, заметив, что Премьер всё ещё ждёт ответа. — Разве этого мало?

Стас был абсолютно прав. Колесо Истории, замершее на миллисекунду, скрипнуло, перемалывая угодившую в зубцы песчинку, и продолжало своё неумолимое вращение. Однако, оно чуть-чуть сбилось с прежнего хода, совсем немного, но достаточно, чтобы несколько мелких шестерёнок закрутились по-другому.

Остался жив Премьер-министр Российской Империи Пётр Аркадьевич Столыпин. И, следовательно, усиленного варианта несения службы, того, что заставило полицию и жандармов буквально «рыть носом землю», никто не объявил. А людей, которые в прежней жизни, были задержаны в ходе этих облав, никто не задержал.

И молодой человек, по прежнему варианту задержанный жандармами в знаменитом «Bonbon de Varsovie», едва успев заказать кофе, теперь продолжал смаковать его без помех. Лицом парень был смугл, носил усы — вся его внешность явственно выдавала в нём горца. Впрочем, эпитет «дикий», который так любят ставить впереди этого слова, к нему совершенно не подходил. Вполне приличный костюм сидел на нём, как влитой, а поведение явно свидетельствовало о хороших манерах. Звали этого молодого человека Иосиф. Это было имя, данное ему при рождении. Друзья же звали его просто — Сосо.

Он поставил опустевшую чашечку на столик, взглянул на циферблат карманных часов. Тот, кого он здесь ждал, уже опаздывал на две минуты. Вот, чего он не любил, так это необязательности. Впрочем, приходилось, скрепя сердце, терпеть. Человек должен был принести ему новый паспорт. Неделю назад Сосо бежал из ссылки, которую отбывал в городке под названием Сольвычегодск. И теперь любой полицейский, бросив на него взгляд, мог потребовать документы.

Сосо снова посмотрел на часы — минутная стрелка уже миновала зенит, медленно подползая к цифре «1». Дело плохо. Нужно уходить. Как бы он ни относился к «бомбистам», но они — народ серьёзный, и дисциплина у них на должном уровне. Это не просто опоздание, значит, случилось что-то экстраординарное. Положив деньги на стол, он, не торопясь, вышел из кофейни и, не торопясь, пошёл по улице.

Спешить было некуда и незачем — хозяин конспиративной квартиры, где жил Сосо, предупредил, что ожидается поквартирный обход. Он приятельствовал с околоточным надзирателем, который полагал, что Арсений (так звали хозяина) просто торгует контрабандным товаром. Строго говоря, так оно и было, в связи с чем околоточному регулярно перепадало «на лапу».

Пожалуй, стоило спокойно присесть и покурить. Ноги уже гудели, он «гулял» по городу с утра. Самое неприятное — это перерыв в делах. На вчерашней сходке Старик ясно дал понять, что примерно с неделю нужно «полежать на дне». По Петербургу прокатилась волна арестов. Правда, на сей раз хватали не «неблагонадёжных» и не уголовный элемент — под раздачу попала, так называемая, «творческая» интеллигенция.

Усевшись на скамейку, Сосо с удовольствием закурил папиросу, и невольно залюбовался двумя молоденькими девушками, сидящими на скамейке напротив. Одну он назвал про себя «Бойкой» — она, то и дело, прыская в кулак, что-то показывала подружке в книге, временами, не удержавшись, заливисто смеялась. Вторая, которую Сосо назвал «Тихоней», делала «страшные глаза», шёпотом выговаривая подружке за несдержанность.

Он улыбнулся в усы. Жизнь профессионального революционера оставляет мало места для прекрасного. В том числе и для девушек. Что уж говорить о нелегале. Сосо не был чужд лирике — он очень любил поэзию, даже сам писал стихи. Подобные моменты были для него, как лучик света для узника, коротающего жизнь в тёмном подвале.

— Эй, инородец! — подвыпивший пожилой мужчина, по виду мастеровой, остановился в нескольких шагах от него и, засунув большие пальцы за ремень, покачивался с пятки на носок. — Ты чего на наших баб тут пялишься?

От него за версту несло водкой и агрессией. Такие, всю жизнь страдая от чувства собственной второсортности, всегда, напившись, стремятся кого-то унизить, воображая, что сами от этого становятся выше и значительнее.

— Простите, это вы мне? — повернулся к нему Сосо.

— Нет! — зло рассмеявшись, хлопнул себя по коленям мастеровой. — Себе, твою мать!

Кровь бросилась ему в лицо.

— Ты, не тронь мою мать, шакал!

— Ишь, ты! — продолжал куражиться пьяный. — Вот и катись к своей матери! А то понаехали сюда на баб наших пялиться!

— Послушайте, господин! — вскочила со скамейки Бойкая. — Ведите себя прилично! А то я и полицию позову!

— Да пошла ты, свиристелка, — отмахнулся тот, продолжая наступать на Сосо. — Полицией она меня пугать будет!

Есть вещи, которые мужчина не должен спускать никогда и никому. Сосо, будучи подростком, попал под повозку и, с тех пор, левая рука действовала плохо. Но разве от этого он перестал быть мужчиной?

— Извинись перед девушкой, ты, пьянь!

— Че-го? — издевательски протянул тот, и потянулся раскрытой ладонью к лицу упрямого горца.

Жестокий удар в челюсть опрокинул дебошира навзничь.

— Эй, ребята, наших бьют! — услышал за спиной Сосо, и увидел ещё двоих мастеровых, бегущих к нему.

— Бегите! — закричали ему девушки.

Не мог он бежать. И не только потому, что прихрамывал. Он мужчина, а мужчины от опасности не бегают, они её встречают. И Сосо, шагнув навстречу, ударил в лицо первого. Но тот только мотнул головой, как бык, и ударил в ответ так, что свет померк в глазах, а рот наполнился кровью.

— Бей его! — донеслось, словно издалека, и на него градом посыпались тяжёлые удары.

Сосо ещё как-то умудрился привстать и от точного удара в солнечное сплетение один из хулиганов, застонав, упал на колени. И вдруг всё кончилось. Как в красном тумане, он увидел, что на его обидчиков напал какой-то мужчина лет тридцати. Вот, это был мастер! От короткого удара в печень задира, начавший драку, согнулся с тяжким стоном, заваливаясь набок. Второй, не успев опомниться, взвился в воздух, и так плотно шлёпнулся о землю, что остался лежать на спине, хватая ртом воздух. Третий, самый сообразительный, бросился наутёк.

— Браво, Станислав! — воскликнула Тихоня.

Издалека послышалась трель полицейского свистка. Ну, вот, только этого и не хватало.

— Можешь идти? — быстро повернулся к нему Станислав. — А то нет у меня желания с фараонами встречаться.

Сосо, не отвечая, бросился, через газон и проезжую часть, к проходным дворам. Нырнув под арку, он остановился, со стоном покачнувшись. Но взял себя в руки и осмотрел внешний вид. Да-а. В таком виде только до первого городового. Рукав пиджака почти начисто оторван, воротник рубашки свисает рядом с галстуком. И, к тому же, весь в пыли.

Сосо шутливо развёл руками — мол, вот, извольте видеть. Переступив, он невольно поморщился — один из ударов пришёлся по давней травме на ноге.

— Вы же хромаете, — Бойкая смотрела на него в упор синими глазами. — Я ещё на бульваре заметила.

— Что с ногой? — прямо спросил Станислав.

— Да, ерунда, — улыбнувшись, ответил он. — Нога когда-то сломана была. Сегодня ей опять досталось.

Тихоня смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— А! — махнул рукой Сосо. — Да не волнуйтесь вы так, я вас прошу!

— В самом деле, — поддержал его Станислав. — Волноваться не будем. Так, девушки, бегите вперёд и всё организуйте. А мы пойдём, не спеша.

Они и шли проходными дворами, где на верёвках сушились юбки, рубахи да кальсоны. Узкими переулочками где сопливая малышня беззаботно игралась прямо на мостовой, не опасаясь попасть под пролётку или мчавшееся авто и вновь вышли на широкую улицу, где гуляла чистая публика.

Сосо испытывал двойственное чувство. С одной стороны, это приключение пришлось, как нельзя, кстати. Когда идти совершенно некуда, хоть на какое-то время «сын человеческий» обретёт место, где можно будет «приклонить голову». Учась в семинарии, он великолепно знал евангельские тексты и нередко пользовался ими, как метафорами. Про себя, естественно.

С другой — слишком уж кстати. Жандармы на такие «спектакли» большие мастера. Вполне может быть, что и пьяные мастеровые, и эта троица — просто статисты, разыгравшие фарс с единственной целью — втереться к нему в доверие.

«А что ты за птица такая, товарищ Коба, — спросил он сам себя, — чтобы жандармы ради тебя трагедии Шекспира на улицах разыгрывали? С тобой один разговор — беглый ссыльный? В кутузку!»

К тому же, изменить, всё равно, ничего ужа нельзя. «Цугцванг», — вспомнил он шахматный термин, очень точно отражающий положение дел.

И продолжал спокойно, чуть прихрамывая, шагать рядом со Станиславом. Тот, кстати сказать, на «подставного» не походил ничуть. Ни болтливости, ни назойливого общения. Сосо с ними встречался достаточно, чтобы понять, что его спаситель к ним — никаким боком. «Статисты» без устали рассказывают свои истории, стараясь разговорить собеседника. Чтобы тот, в ходе разговора, разоткровенничался и, может быть, сболтнул бы нечаянно что-нибудь лишнее.

Это проходило со многими, но только не с ним. Сосо был недоверчив. К тому же, его аналитический ум очень быстро вылавливал в разговоре какую-нибудь неувязку или логическую нестыковку. А, уловив, мгновенно замыкался, используя любой благовидный предлог — сонливость, головную боль, да всё, что угодно. Правда, в глазах этого парня мелькнуло что-то, Сосо так и не понял — что? Интерес? Сочувствие? Или, вообще, человек своё что-то вспомнил?

«Господи, неужели это и есть Сталин? — думал Стас, неторопливо шагая рядом с прихрамывающим Сосо. — Я кручу комбинацию с Отцом Народов? Это ж охереть можно!»

Деться ему сейчас некуда, идёт, как миленький. Явку, где он скрывался, они прихлопнули. Хозяин, помимо всего прочего, ещё и барыгой оказался — сбытом краденого промышлял.

«Так, что, путь у него один. Сейчас нога будет болеть всё сильнее. А мы — люди благодарные и мягкосердечные. Приютим, конечно, куды ж мы денемся с подводной лодки, да в такой шторм?»

Глава 8. На грани фола

Конспиративная квартира была в приличном доме на втором этаже. Не абы для какой мелкой сошки, а для солидных «клиентов». За обитыми дерматином дверями три просторных комнаты со вполне соответствующей обстановкой. Гостиная с мягким диваном и креслами из тиснёной кожи, массивный обеденный стол под плюшевой скатертью окружён венскими стульями, у стены — «горка» с посудой, на окнах плюшевые портьеры. В соседней комнате спальня с широченным ложем, пузатым комодом и платяным шкафом.

В третьей был кабинет с книжными полками, удобным креслом за письменным столом, где они сейчас и находились. Здесь и обосновался его гость, обнаружив за китайской ширмой скромную кушетку и сославшись на привычку полистать незатейливый роман на сон грядущий. Плед и подушка дополнили скромное ложе, придав ему незатейливый уют.

Прожив в кабинете пару дней, гость постепенно обвыкся и общался без прежней настороженности. Оценив эти изменения, опер пришёл к выводу, что пора «брать быка за рога».

— Слушай, Сосо, — сказал Стас, задумчиво выпуская дым через ноздри, — ты горец, стало быть, человек прямой.

Тот поставил на стол стакан с чаем, и спокойно поглядел оперу в глаза. И этот взгляд многое сказал. Горцы, конечно, народ прямой. Возможно. Но, несмотря на прямоту, им доступно такое коварство, что всякие там Талейраны и Борджиа, в сравнении с ними, дети малые. По внимательному взгляду собеседника Стас почувствовал, что верную ноту взял, не сфальшивил.

— Я понимаю, Станислав, — неторопливо сказал Сосо. — что у тебя есть ко мне вопросы. Спрашивай. Я тебе отвечу.

«Да, не врали историки, — подумал Стас. — Взгляд у него, действительно, стоит отдельного упоминания. Как у нашего полкового особиста, прямо».

Своим спокойным ответом Сосо, как-то незаметно, перехватил инициативу в разговоре, и теперь вёл «первую скрипку». Это следовало, во что бы то ни стало, поломать.

— А я думаю, и спрашивать ничего не стоит, — пожал плечами Сизов. — Я тоже человек прямой, я сибиряк. А ты революционер, это и к бабке не ходи. Бросаешь бомбы и думаешь, что куча трупов приведёт тебя к светлому будущему.

Надо отдать должное Сосо — ни один мускул не дрогнул на его лице. Он спокойно, даже с лёгкой усмешкой, продолжал смотреть на Стаса. Силён, бродяга!

— Я не собираюсь звонить в полицию, — он встал и, пройдясь по комнате, остановился у стола. — И выгонять тебя тоже не собираюсь. Я понимаю, что монархия себя изжила.

Сосо продолжал неотрывно смотреть ему в лицо, даже чуть кивнул, как бы, поощряя — ну, давай, давай.

— Но, неужели ты всерьёз веришь, что, пачками убивая ни в чём не повинных людей, можно как-то улучшить общество? Что это за общество такое будет?

Сосо отхлебнул остывшего чая, встал и, мягко пройдясь по комнате, подошёл к Стасу и остановился напротив.

— Я не бомбист, Станислав. Я не убиваю людей. И я не верю, что таким путём можно чего-то достичь. Чего-то путного, я имею в виду, — усмехнулся он, совершенно, по-сталински. — Я тебе прямо ответил? Как горец. А теперь ты мне скажи прямо, как сибиряк.

Он опять прошёлся по комнате и, подойдя, уткнул палец ему в грудь.

— Что сделал лично ты?

— В каком смысле? — приподнял бровь опер.

— Ты сказал, что самодержавие себя изжило, так?

— Так, — кивнул Стас.

— Что сделал лично ты, чтобы это исправить?

«Ого, — подумал опер. — Так, того и гляди, не я его вербану, а он меня заагентурит. Вот, блин, дядя Джо, с тобой хрен расслабишься. Я ещё таких, пожалуй, что, и не встречал».

Вопрос, прямо скажем, застал его врасплох. Скрывая лёгкое замешательство, он взял со стола папиросу и, прикурив, потянулся открыть форточку. Сосо с улыбкой наблюдал за всеми этими манипуляциями.

— Я ничего не делал, — выпустив дым, пожал он плечами. — Помогать тем, кто стреляет чиновников, я считаю делом бессмысленным и, главное, недостойным. Убили одного — поставят другого, только и всего. Возможно, ещё худшего. Или творчество господина Маркса рабочим объяснять? Увольте.

— А чем тебя лично не устраивает господин Маркс?

— Меня? — удивился Стас. — Я-то тут при чём? Ко мне-то этот господин, точно, никаким боком.

— Как же, ты полагаешь, нужно переустроить общество? — серьёзно спросил Сосо. Если ты об этом думал.

— Есть у меня одна идея, — простецки почесал в затылке опер. — Но мне без толковых помощников не обойтись.

— Интересно, — оппонент сел на стул верхом и пристально посмотрел на Стаса. — А можно поподробнее? Если, конечно, это не секрет.

— Хочешь — слушай, — он оседлал стул, стоящий напротив.

Они встретились на той аллее, где пару дней назад «разрабатывали» Сосо — жандарм Всеволод, сыщик Володя и мент конца XX века.

— Как подопечный? — поинтересовался после приветствия, Володя.

— Нормально, — отозвался Стас, усаживаясь на скамейку. — А что, Полина не доложила? Ай-яй-яй! Ты пожури её, так же нельзя с куратором.

— Станислав, что тебе в голову приходит! — возмутился сыщик.

Опер улыбнулся.

Полину, с которой, в настоящее время, остался Сосо, «сосватал» ему именно Коренев. Незаконнорожденная дочь графа ***, она до семнадцати лет росла в далеко не бедной семье, то есть до тех пор, пока не проявила себя, как талантливая мошенница. Мать и куча тёток пришли в ужас, вся родня (тоже далёкая от нищеты) кинулись «заминать» историю, будучи свято уверенными, что «девочку оклеветали».

— Понимаешь, Станислав, здесь дело не криминальных наклонностях, — рассказывал сыщик. — Душно ей в этом мирке. Натура у неё яркая, талантливая, а где её применить? Начиталась романов, вот и давай чудесить.

Вторая подставная «сестричка», Галина, та и вовсе, несмотря на юные годы, была проституткой со стажем. А куда прикажете податься молодой умной девахе с пятью классами гимназии после смерти отца, бывшего, при жизни, мелким чиновником? Если раньше семья ещё сводила кое-как концы с концами, отец умудрялся как-то платить за гимназию, то после его кончины мать «запила горькую». Перед Галиной с двумя сестрёнками встал вопрос о выживании. И она, будучи человеком решительным, пошла на панель.

Вот уж, воистину, не знаешь — где найдёшь, где потеряешь. Стас её попросту «снял» в соответствующем заведении. И нет в этом ничего такого — организм своего требует. А тут, в отличие от СССР, секс был. Не считалось это в обществе чем-то зазорным. Для одинокого мужчины, во всяком случае. Или женатого, но не имеющего возможности получить «по потребности» от собственной супруги. И где, спрашивается, ещё можно ознакомить подрастающего отпрыска с реалиями интимных отношений? А там их мягко и ненавязчиво просветят. Но эти познания не выпячивались, как в его время. Ими владели, и только.

Стас никогда не относился к женщинам потребительски. Да, и переспать, если честно, мог не с каждой. Дуры приводили его в уныние, плавно перетекающее в импотенцию. Интересно было соблазнять женщин ярких, умных, зная, что успех не гарантирован, но результат того стоил.

Встретившись с Галиной, он неосознанно почувствовал в ней именно такую натуру. И, соответственно, сделал всё, чтобы выйти за рамки «обычного» клиента. А потом, поняв, что ремесло выбрано не по склонности, а по необходимости, ненавязчиво перешёл к целенаправленной вербовке.

— Ещё лет пять и ты станешь невостребованной, если, ещё раньше дурную болезнь не подхватишь, — откровенно сказал он. — А тебе ещё сестрёнок поднимать нужно. У нас, конечно, работа не скучная. Может, и лечь под кого придётся для пользы дела. Но ты же человек умный, разницу понимаешь — или России служить за нормальные деньги, или мужиков тешить за гроши?

В результате «группа „Зет“», как он в шутку называл свою «гвардию», украсилась ещё одной дамой.

В силу бывшей своей профессии Галина смотрела на мужчин без романтического флёра в глазах. Что и не удивительно, учитывая шестилетний стаж на панели, это в её-то двадцать два! А на Сосо она, явно, стала поглядывать с интересом, а это уже, само по себе, о многом говорило.

Стас даже почувствовал лёгкий укол ревности. Притом, что Галина относилась к нему очень душевно, от дальнейшей близости с ним она мягко уклонилась. Да, не прост Сосо, совсем не прост. Десять раз подумаешь, прежде чем связаться с такой одарённой натурой.

Сейчас она, одетая бонной, выгуливала свою младшую сестрёнку, наблюдая за ними со стороны. Никакого конкретного задания он перед ней не ставил, просто сказал: — Галя, вы девушка умная, просто понаблюдайте за нами со стороны, а потом со мной впечатлениями поделитесь. У женщин интуиция развита лучше, чем у нас, может, вы то заметите, что я пропущу.

— Будут какие-нибудь задания, Станислав? — напомнил о себе Всеволод.

— Да, будут, — очнулся Стас от своих мыслей. — Нужен хороший горный инженер. Желательно, такой, которому можно доверять. Ну, насколько вообще можно доверять человеку.

— У меня таких нет, — с сожалением отозвался Володя. — А у тебя, Сева?

Ишь, ты, Сева. Сошлись, стало быть, характерами. Опер, честно говоря, опасался, что представители столь разных служб будут испытывать затруднения в общении. Впрочем, чему удивляться? Что сыщик, что жандарм просто обязаны уметь контактировать с самыми разными людьми.

— Кажется, есть один, — сдержанно кивнул тот. — Помнишь, Володя, того студента-жидёнка, которого я допрашивал, когда ты зашёл?

— А, вспомнил! Точно, у него же молоточки на форме были, а за что ты его?

— Да там курьёзу больше, чем преступления, — скупо улыбнулся Всеволод. — Он рабочим вздумал кружок политической грамотности организовать. Да, перемудрил немного. Его какой-то умник спросил — а какого вероисповедания Маркс?

— Так, он же сатанист, вроде, — ухмыльнулся Стас.

— Вот этот умник им прямо так и брякнул, — засмеялся Всеволод, — побили его рабочие. Спасибо городовому, отобрал, да к нам доставил.

— Ну, а вы эту душу безгрешную, ясное дело, вербанули на счёт «раз».

— А куда его было девать? — пожал плечами жандарм. — Хоть какая-то польза.

— Ну, да, — кивнул опер. — Вы его на допрос пригласите, а я рядышком посижу.

Так Стас нашёл горного инженера для задуманной экспедиции. Александр, так звали студента, происходил из семьи довольно известного ювелира. Старый Аарон неодобрительно отнёсся к затее сына стать горным инженером. Однако, будучи человеком рассудительным, в конце концов, сказал: — Ладно, Исраэль, если не хочешь гранить алмазы, как твой папа, копай их из земли. Мне, таки, будет, что гранить.

Разговаривая с ним, опер быстро понял, что имеет дело с чистейшим идеалистом. Такие индивидуумы, при умелом обращении, могут стать и честнейшими специалистами, и с бомбой на царя пойти — смотря по тому, в чьи руки попадут. Вот и сейчас, глядя в его глаза, Стас строил схему разговора, чтобы «зацепить» этого парня наверняка.

— Успеваемость у вас отличная, Александр, — вздохнув, вступил он, наконец, в разговор. — Даже странно как-то. Вам заняться, что ли, нечем было?

— Ну, это же ясно, — пожал плечами тот. — У нас все беды от бескультурья. Вот я и хотел.

— Угу, — хохотнул опер, — наслышан уже. Будущий горный инженер Рошба среди озверевших работяг! Гвоздь сезона! Дамы падают в обморок! Вы городовому в ножки поклонитесь, убили бы вас эти пролетарии.

— Но, согласитесь, народу нужна грамотность!

Вот, упрямец! Всеволод тихонько хмыкнул, однако, не встревал.

— Саша. Ничего, что я вас так называю, я ведь постарше. Это вам кто такое сказал?

— Н-ну., - он явно растерялся.

— Сам народ, между прочим, совсем другое говорит. «Дураку и грамота вредна», слыхали такую поговорку? Вот к чему я категорически склоняюсь, так это к народной мудрости. А вы, простите, попёрлись им про любимого Маркса такие ужасы рассказывать. Вы бы ещё волкам лекцию о вегетарианстве почитали.

Студент вскинулся, но, закрыв рот, опустил голову.

— Саша, что вы знаете о кимберлитовых трубках?

— Всё знаю, — поднял голову Александр. — Я же сын ювелира, как-никак.

— Это правда, что они могут встречаться только в условиях жаркого климата?

— Чушь! Простите, — поправился он. — В общем, полный бред. Они формировались в глубинах земли и климат сюда никоим образом… А почему вы спрашиваете?

— У меня есть некоторая информация о том, что на территории Российской Империи есть кимберлитовая трубка. Я не учёный, я коммерсант. Но мне нужен хороший горный инженер.

В глазах студента вспыхнул фанатичный огонь, но очень быстро его сменило сомнение.

— Что молчите? Пойдёте?

— А почему вы обращаетесь к недоучившемуся студенту? На такое, только слово скажи, самые маститые специалисты бегом побегут.

«Да ты ещё и с мозгами, — он быстро переглянулся с жандармом. — Совсем хорошо».

— Знаете, Саша, специалист подобен флюсу, он односторонен.

— Хорошо сказали, — засмеялся студент.

— Это Козьма Прутков сказал. Мне не нужны бегающие инженеры. Мне нужен специалист с незашоренными мозгами, чтобы не молился на авторитеты, а сам думать умел. В этом плане вы мне подходите. Вот, только, ваши эти политические дела.

— Да Бог с ней, с политикой! — вскочил со стула Александр. — Я горный инженер, а не бомбист. Ну, почти горный инженер.

— Как, Всеволод Васильевич, возможно ли оставить его подвиги без последствий?

Жандарм ласково поглядел на студента.

— Если Александр даст мне честное слово, что будет держаться подальше от политики. Право, Александр Ааронович, она порядочным людям противопоказана, поверьте опытному человеку. Мы вас не посадим, так пролетарии пришибут.

— Даю честное слово благородного человека, — помолчав, твёрдо сказал тот.

— Вот и славно. Теперь о деле.

Глава 9. Во владениях Архангела

Несмотря на то, что стоял октябрь, по земле вовсю мела позёмка. Шипя паром и марая снег сажей из пыхтящей дымом трубы, паровоз дотянул состав до перрона и остановился, скрипя тормозными колодками. Из трёх прицепленных вагонов-теплушек высыпал народ. Часть рабочих, выведя лошадей, принялись запрягать их в сани. Остальные переваливали груз из товарных вагонов на гужевой транспорт. Оставив инженера наблюдать за выгрузкой, Столыпин и Стас решили проехать вперёд и дожидаться каравана на месте.

— Так, замёрзнете же, господа, — убеждал их Александр. — Там ведь деревенька небольшая.

— Ничего, Саша, — хлопнул его по плечу Стас. — Ты, главное, первым делом стройматериалы отправь. А строителей на месте наймём. Здесь зимой работу не найти, а при такой зарплате мы без людей не останемся. Балаганов они себе за несколько дней наставят и обустроят. Сосо, поможешь господину инженеру людей найти?

Джугашвили спокойно кивнул.

— Ну, а теперь, поделитесь со мной, — когда лошади уже бойко бежали по улицам Архангельска, спросил министр. — Что за кота в мешке вы мне в подшефные сосватали?

— Это не кот, Пётр Аркадьевич, это целый леопард. Как минимум, — пошутил опер, мысленно прикидывая — как ему убедить упрямого компаньона.

— Шутки шутками, но, всё же?

— Этот человек — беглый революционер, большевик.

— Вы с ума сошли, милостивый государь? — после секундной паузы холодно осведомился Столыпин. — Руководить рабочими стратегического, без преувеличения, предприятия, вы хотите поставить большевика? Или я чего-то не понимаю?

— Да, — спокойно ответил Стас. — Именно этот человек принесёт на этом месте наибольшую пользу. Это не просто большевик, и не просто революционер. Иосиф Джугашвили в нашей истории тридцать лет руководил Россией. Он принял голодное, разрушенное, истерзанное войнами государство, превратив его в мощную индустриальную державу, с которой считался весь мир. Таких людей лучше иметь друзьями, чем врагами, не правда ли? Или я чего-то не понимаю?

Лицо бывшего премьера побагровело. Видно было, что он сдерживается лишь усилием воли.

— М-да, — вымолвил он, наконец. — Воистину, нет предела вашим сюрпризам. А Александр? Этот-то, хоть, обычный инженер? Или тоже какой-нибудь принц крови или, упаси, Боже, будущий премьер-министр при его величестве Иосифе Первом, или какой он там был?

— Нет, — мотнул головой Стас, — тут, в чистом виде, слепой случай. Правда, сюрприз тоже есть — его папа ювелир. И, вполне возможно, доверенное лицо «Де Бирса».

— Чёрт бы вас побрал! — не сдержавшись, выругался Столыпин.

Демонстративно подняв воротник, он отвернулся, глядя на лес, растущий вдоль дороги.

— И что, никаких сомнений в душе? — повернувшись, он пристально глядел прямо в глаза. — А не проще этому будущему императору пулю в лоб пустить?

— Есть сомнения, Пётр Аркадьевич, и немалые, — негромко сказал Стас. — Но и ставки высоки. Убрать такую фигуру с доски, это как Наполеона выкрасть перед Аустерлицем. А уж в свой лагерь притащить — и подавно.

Тут Стас лукавил, конечно. Знай Столыпин его истинные планы, он бы ему самому пулю в лоб всадил, никак не иначе. При всей широте его взглядов был он, всё-таки, ярым монархистом. И поделать с этим ничего нельзя — Пётр Аркадьевич таких компромиссов не признавал. И его можно было понять.

Поневоле вспомнишь крылатую фразу Черчилля о том, что демократия — наихудший строй, если не считать всех прочих. Стас, успевший от души нахлебаться «дерьмократии» в прошлой жизни, тоже, совершенно искренне, пришёл к выводу, что монархия лучше. Если бы не одно большое «но»!

Демократия, при всех её отвратительных «достоинствах», имеет одно существенное отличие от монархии — она не передаётся половым путём.

Говоря образно, демократия — это как женитьба по любви или по необходимости, но какое-то подобие выбора, всё-таки, есть. А монархия — это когда ты уже рождён женатым и изменить ничего нельзя. Постепенно познавая мир, узнаёшь вдруг, что эта толстая противная дочка соседа, которую ты на дух не переносишь — твоя будущая супруга. И спасти вас может только смерть — её или твоя.

Конечно, здорово было бы, если бы эта дочка оказалась красавицей и умницей, но. В общем, монархия — это лотерея. И Николай II Романов — не тот приз, ради которого покупают билетик. Стас убил уйму времени, расспрашивая Столыпина о царе. Тот рассказывал охотно. Иногда с теплотой, иногда с досадой, но это уже имело значение постольку — поскольку. Слушая его, опер, с каждым его словом понимал всё отчётливей — этот самодержец обречён.

Будучи хорошим, порядочным, в общем-то, человеком, Николай свет Александрович был, тем не менее, полным мудаком. И это совершенно не оскорбление, а чистой воды диагноз. Причём, по одной простой причине — твёрдые правила хороши в границах адекватности. Если они пошли вразнос со здравым смыслом, жди беды. Потому что, пробираясь через ночной лес, человек должен сознавать — тот факт, что он, вроде как, «царь природы», не может быть известен хищникам. А если ты, решив, что царю всё можно, прёшь через этот лес с факелом и песней, стоит ли осуждать медведя, который книжек не читает?

Именно твёрдая убеждённость последнего Романова в том, что он самодержец и протчая, протчая, и привела его в Ипатьевский подвал. Нельзя же, ну, физически невозможно быть всевластным самодержцем и, одновременно, порядочным человеком. Это, если хотите, антиномия чистейшей воды!

Либо ты твёрдой рукой ведёшь свою страну к той цели, которую ты для неё поставил, либо ты сам живёшь по нерушимым правилам, вгоняя сам себя в какие-то рамки. Из которых, заметим между прочим, выход нередко ведёт в какой-нибудь подвал, или на плаху, кому как повезёт. В этом трагедия всех великих правителей — поклонники указывают на те высоты, которые ими достигнуты, а противники, брызжа слюной, на то количество отрубленных голов, которые остались валяться на дороге к светлому будущему. При этом, они начисто игнорируют — чьи это головы и за какие такие заслуги их от тела отделили.

От любого правителя народ ждёт не безупречного поведения, а конкретного результата — хорошей жизни. Это непреложная истина и пусть бросят камень те, кто считает, что благополучие его страны для него не так важно, как то, чтобы правитель был непременно просвещённым и гуманным.

Большинству нормальных людей (Стас даже мысленно никогда не говорил «народу») наплевать, по большому счёту, на то, что представляет собой его правитель. Если он получает зарплату, позволяющую, более или менее, твёрдо что-то планировать наперёд, а в магазинах есть товары, он переживёт, что «первое лицо» — не образец добродетели.

Но, в том-то и дело, что человек — существо непостоянное. Даже то поколение, которое помнило «плохие» времена, в лучшие дни тоже начинают мечтать, чтобы правитель стал идеальным. Одно радует — взбунтовать сытый народ намного труднее, чем голодный.

Голодные люди примут любого тирана, лишь бы дал работу и накормил. А сытому подавай вольности и послабления. И, чтобы царь, президент, генсек или кто он там ещё, обязательно был белее ангелова крыла, и завёрнут в хрустящий целлофан. Люди-то, может, и не вспомнили бы об этом, если бы не просвещённая наша квази-интеллигенция.

А она непреклонна — кровавый тиран — и точка! Не будет голов — придумают, не вопрос. Примеров тьма — Иван Грозный, Ричард III Глостер, да мало ли… Словно головы правители рубят не за преступления, а из чисто садистского удовольствия. Поневоле задумаешься — как остальные-то уцелели, рядом с этаким-то зверем.

Потому-то и нужно каждому обывателю денно и нощно помнить, что «первое лицо» непогрешимо и количество голов на колах никоим образом не ставят этого факта под сомнение. В противном случае — Фронда или другая оппозиция, затем разруха и голод, и, как следствие — приход к власти нового «тирана», который накормит и обогреет. В общем, всё пойдёт по накатанной.

«Прямо, хоть пиши „Пособие для начинающего самодержца“» — ухмыльнулся про себя Стас.

— Вспомнили что-то, — поинтересовался Столыпин.

— Обдумывал ещё раз своего протеже, — слукавил опер.

— И как? Любопытно знать — к какому выводу вы пришли?

— Выводите его из-под удара, Пётр Аркадьевич, — убеждённо сказал Стас. — Ей-ей, он того стоит.

— Ну, смотрите, — с явным сомнением пожал плечами тот. — Доверяюсь вам. Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Ещё бы он не знал! Поняв, что упёртого самодержца уже ничего не спасёт, Стас сделал ставку на Февральскую революцию. Вариант с Временным Правительством ему, конечно, нравился ещё меньше, чем правление Николая II, но тут уже возможны варианты. Пресловутые «десять министров-капиталистов», как и «душка Керенский» по уши были в масонстве, но это бы полбеды. Масонство, вопреки общепринятому мнению, опасно не само по себе, как учение. Оно опасно, именно, как среда, в которой иностранные разведки резвятся, как у себя дома.

Ведь, если вдуматься, может ли быть, чтобы общество с жёсткой вертикальной структурой, в которой разглашение смерти подобно, (причём, в самом прямом смысле слова) создаваться только затем, чтобы просветить мир и сделать его лучше? Долго ли такая ниша пустой простоит? Стоит какой-нибудь разведке «инфицировать» одного Мастера (при том, что он, как ни крути, простой смертный, то есть, и жизнь, и деньги любит так же, как и все прочие) — и всё! Ибо приказы старшего не обсуждаются, болтать чревато, а «задание» всегда сумеют подать в красивой упаковке.

И десятки людей, свято уверенных, что исполняют тайные задания «во имя братства и счастья всех людей», реально подрывали устои собственной отчизны. Словно спятившие бобры, грызущие основание плотины, где находится их хатка.

Столыпина, при таком раскладе, конечно же, придётся использовать «втёмную», поелику возможно. А сколько именно он будет пребывать в заблуждении, сказать трудно — дядька очень умный и проницательный. Он и сейчас уже чувствует, что тут что-то не то.

О том, что произойдёт, когда он «прозреет», Стасу и думать не хотелось. Но он уже твёрдо знал, что не остановится. Даже если самому придётся Диктатором стать. Главное, конечно, Россию от Первой Мировой уберечь, а дальше поглядим, как карта ляжет.

Крепкие кони трамбовали заснеженную дорогу коваными копытами. Кутаясь в тулупы, покрикивали на них возчики, время от времени соскакивая с саней и, грея подмерзавшие ноги, шагали рядом. Морозец придавливал, оседая куржаком на овчинных воротах, шапках и лошадиных мордах. Обоз вытянулся почти на полверсты и сейчас приближался к очередному постоялому двору, где люди могли поесть горячих щей и выпить «для сугреву» по маленькой. Хозяин был хоть и молод, но с таким не забалуешь.

Попробовал, было, ему купчина, на свою голову подсунуть залежалые съестные припасы. И, будучи уличённым в том, огрёб по сытой морде при всём честном народе. Сунувшиеся было на выручку купцовы приказчики, увидев лютые глаза обидчика поверх пистолетного ствола, отступили и, суетливо подняв и отряхнув благодетеля, ретировались от греха подальше. Жалоба успеха не имела. Губернатор, многозначительно кхыкая и кося глазом на портрет царя-батюшки, намекнул, что слишком большие люди стоят за этой экспедицией и встревать в это дело весьма чревато.

Купчина ушёл не солоно хлебавши, а слухи о произошедшем инциденте разлетелись окрест и все последующие закупки проходили без сучка и задоринки. Выступивший обоз проводили с заметным облегчением, а начавшийся снег укрыл его мутным пологом от любопытных глаз.

Поезд равномерно постукивал колёсами, пожирая вёрсты. А Стас с будущим диктатором Иосифом Джугашвили сидели в купе, попивая чаёк. Столыпин уехал ещё раньше, и за те три недели, которые прошли после его отъезда, сделано было немало. Главное — набраны были рабочие. В лютый мороз, приняв по чарке «для сугреву», они только покряхтывали и кроя матом дурную погоду, орудовали топорами, ставя балки и производственные помещения. Словно насмехаясь над налетевшими метелями, из печных труб упрямо клубился дым, который, в бессильной злобе, рвал в клочья и уносил прочь ветер.

Не дожидаясь окончания строительства, началась разработка «трубки». Собственно, трубки, как таковой, еще не было. Но синяя глина, которая шла в отвал, доказывала, что место он определил верно. Понимая, что желающие «погреться на камешках» есть во все времена, охрану Стас организовывал сам. Людей для службы он тоже находил без посторонней помощи. Теперь уже можно было уехать, оставив прииск на Александра и нового управляющего, степенного и жёсткого Ивана Федотовича. Сосо сам предложил его, когда попросился «на волю». Теперь они ехали в купе, неторопливо беседуя.

— Ты тоже считаешь, что предстоящая война с кайзером неизбежна?

Сосо задумался.

— Именно с кайзером? По-моему, Австро-Венгрия — гораздо более перспективный противник.

— Ну, да, начнётся-то, конечно, с неё. — задумчиво обронил Стас.

Услышав молчание собеседника, опер поднял глаза, и столкнулся с очень внимательным взглядом Сосо.

— Станислав, я не такой глупый. Ты веришь, что я не дурак?

— Да я не то, что верю, — ухмыльнулся Стас. — Я это точно знаю.

За усмешкой скрывалось лёгкое смятение. Он ясно почувствовал, что его «раскололи». Уж очень красноречивый взгляд был у его визави. Сосо ещё не понял до конца, но ключевые моменты уже просчитал. А это значит, что, если он сейчас не получит объяснения, которое, как родное, уляжется во все торчащие «нестыковки», то Стас потеряет его доверие. Значит, вариантов нет, его терять нельзя.

— Я могу сказать правду. Только она совсем на правду не похожа.

— Ты скажи, а я попробую понять, — усмехнулся Сосо.

— Ну, слушай.

Он, конечно, рассказал не всё. О группе «Зет» «отцу народов» знать ни к чему, перебьётся. Сейчас главное, чтобы он понял самую суть того, что он задумал. Мужик умный и прагматичный, свою выгоду, по-любому, понять должен.

— Хорошо, — сказал Сосо, помолчав. — Я тебе верю. Просто потому, что иначе не получается. Никогда не слыхал о таких, как ты говоришь, «провалах», но деться некуда, приходится признать. Я только не понял — зачем ты меня вытащил?

— Понимаешь, самодержавие долго не удержится.

Стас устало потёр лоб.

— Очень трудно мне всё это говорить, просто выхода нет, раз уж ты, всё равно, догадался. В вашем революционном движении три ключевых фигуры — Троцкий-Бронштейн, Ульянов-Ленин и ты. Как первый, так и второй — абсолютно беспринципные политические авантюристы. Им плевать на Россию, плевать на всё. Они готовы утопить в крови не только свой народ, но и все другие, что, в конечном счёте, и произошло. В общем, эти кандидатуры нас, потомков, категорически не устраивают.

Он перевёл дух. Оказывается, забыл дышать, пока говорил.

— А какая память осталась обо мне? — спокойно спросил Сосо.

Стас внимательно поглядел ему в глаза.

— Вот, интересно, сам-то как думаешь?

Тот задумался на какое-то время.

— Ну, если теоретически допустить, что у меня была возможность влиять на события.

— Была, была. — усмехнулся опер. — Можешь мне поверить.

— Тогда, скорее всего, меня обольют грязью. Назовут тираном. Так всегда было в истории.

— Сто из ста! — он, в возбуждении, показал большой палец. — Тот Иосиф Джугашвили, который был в моём прошлом, после смерти Ульянова стал править Россией. Правил почти тридцать лет. Россия при нём стала могучей индустриальной державой. Насчёт масонства у тебя, я полагаю, уже сейчас намётки есть?

— Они могут быть полезны на определённом этапе развития, — уклончиво ответил Сосо.

— Вот, именно, — ухмыльнулся Стас. — А потом их надо, как говорят в моём мире, «зачистить».

— Удачное выражение, — кивнул собеседник.

— Вот и тот Джугашвили счёл так же. И, едва сменив Ульянова, зачистил их по-полной. Правда, под замах много лишнего народа пострадало. Многие воспользовались ситуацией, чтобы свести свои счёты. Доносы сыпались, как град.

Сосо поморщился.

— Это неизбежно, к сожалению. Народ наш добр в массе своей, но в каждом, отдельно взятом, подлости хватает. И что задумал ты?

— Я задумал простую комбинацию — чтобы, минуя Троцкого и Ленина, Россию принял ты. Но есть одна задача, которая мне одному не по зубам. Россию нужно уберечь от войны с Германией. Поможешь?

— Я подумаю, — ответ Сосо прозвучал уклончиво.

«Не поможет, — понял Стас, — если не будет войны, ситуацию в стране не раскачать. Да, вообще, по силам ли мне такая задача?»

Глава 10. Минус один

Было бы преувеличением сказать, что Стас твёрдо верил в правильность своих действий. Сомнения одолевали, и немалые. Фантастики он, в своё время, начитался — будь здоров! И прекрасно знал, куда ведёт дорога, вымощенная благими намерениями. Один рассказ помнился ему особенно чётко — про то, как прекраснодушные молодые люди, случайно (по законам жанра) попавшие в доколумбовую Америку, решили спасти самобытную культуру индейцев от европейских варваров. С этой целью они, всеми правдами и неправдами, развивали вооружение, тактику и стратегию тех племён, среди которых оказались.

Воистину, следует бояться своих желаний, ибо они имеют тенденцию сбываться. Потому что с прибывшими конкистадорами индейцы разделались, как повар с картошкой. А потом, недолго думая, отправились на их же кораблях завоёвывать Европу. И только тут до «реформаторов» дошло — какие они мудаки.

И бабочка Бредбери ему вспоминалась постоянно. Но он уже, выражаясь фигурально, раздавил её, не дав революционерам убить Столыпина. Его, правда, всё равно с должности премьера сместили, но масонам разгон они с Кулябко успели устроить. И, надо сказать, не слабо постарались. Масонство, на данном этапе, считалось так же вне закона, как и деятельность любых революционных организаций. И Столыпина на посту премьер-министра сменил тот же Коковцов В.Н. Однако, министром внутренних дел он остался. Одному Богу известно, чего это стоило Стасу. Гордец хотел непременно подать в отставку. Только чувство ответственности перед Россией помогло его переубедить.

Словом, пока Стасу, в общем, всё удавалось. Это-то и пугало.

«Хватит! — одёрнул он сам себя. — В любом случае, хуже, чем было в советской истории, не будет».

Действительно, какой смысл предаваться сомнениям, если всё уже решено? Стас смотрел на чистенькую венскую улицу из открытого окна. Сзади копошилась «жена», мадам Галина Демидова, как обзывалась по паспорту Галина. Она неслышно подошла сзади и дружески положила руку на плечо.

— Чего ты маешься? Боишься, что не получится?

— Что ты, Галя, — невесело усмехнулся он. — Такие специалисты приехали. Куда он от нас денется?

— Так, что тогда? — она заглянула ему в глаза. — Не уверен, что правильно поступаешь?

Вот и считай после этого женщин дурами! А это, кроме всего прочего, ещё и блондинка. Натуральней не бывает, ещё при первом знакомстве убедился. Если женщина читает с него, как с открытого листа, м-да, теряешь квалификацию, опер. Врать нельзя — в любую женщину этот сканер вставлен от сотворения мира.

— Умная ты, Галя, — вздохнул Стас. — Не в том дело, что сомневаюсь или не уверен. Твёрдо знаю, что надо, просто не хочется, но надо.

— А, ну что ж поделаешь, если, действительно, надо? — рассудительно заметила Галя. — А что, они, действительно думают, что у них без царя всё получится?

Хороший вопросик. Всё-таки, не зря он её заметил.

— Без царя, конечно, можно, — хмыкнул опер. — Вон, сколько народа без царя в голове живут, и ничего.

— Не знаю, — улыбнулась женщина. — Сосо мне говорил, что без царя — это по справедливости, но мне не верится что-то.

— Понравился он тебе, — Стас не спрашивал, просто уточнял.

— Да, — просто ответила Галина. — Умный мужчина, симпатичный. Но он женатый, у него сынок растёт. Три годика ему. Семью грех разбивать.

— Да, — согласился он, думая о своём.

Решив устранить Троцкого, он одним махом убивал двух зайцев. Во-первых, убирал с доски одну из самых опасных фигур, обеспечивая, тем самым, «зелёную улицу» Иосифу Джугашвили. С господином Ульяновым, когда придёт момент, надо будет распрощаться не менее решительно. Слишком уж одиозная это личность в нашей истории. Это только октябрята, светлая им память, в «доброго дедушку Ленина» верили. Ну, детям-то простительно. Когда несостоявшийся адвокат дорывается до власти, вместо декларируемого «всеобщего благоденствия» начинается такая кровавая вакханалия, что перед этим самые страшные преступления человечества как-то меркнут, скромно сдвигаясь на задний план.

Казни «социально чуждых», расстрелы «недовольных», расстрелы заложников, изъятия ценностей откуда только можно «для нужд революции». да, мало ли. Может, кто-то и считает, что «во имя святой цели» всё сойдёт с рук, но Стас так не считал. А значит, извините, господа. Кто не спрятался, я не виноват.

А пока господа революционеры изволили отдыхать от «кровавого самодержавия» в продвинутых Европах. Забыв на время об «угнетённых массах», они душевно расслаблялись, поправляя подорванное «борьбой» здоровье. «Изнурительный поединок» с царизмом господин Ульянов вёл в Праге, а господин Троцкий — в Вене. Собственно, почему бы и нет? Ведь отрабатывать в поте лица средства, полученные от сочувствующих, никто не требовал. Как, впрочем, и отчёта в расходах.

От отеля «Французский» до кафе «Централь» по улице Шоттенгассе пешком не более десяти минут. Стас вспомнил исторический анекдот о том, как какого-то австрийского политика спросили по поводу возможности революции в России. Политик якобы ответил: «Кто же будет делать революцию? Может, господин Бронштейн из кафе „Централь“?». Знал бы он, как недооценил господина Бронштейна. Без сомнения, именно Троцкому принадлежит большая часть заслуг, приписываемых позднее Ленину и Сталину. Однако, при всей его хитрости он, как тот лафонтеновский кот, таскал каштаны из огня для других. Если расчёты Стаса верны, то у господина Ульянова возникнут бо-ольшие проблемы.

Экипаж где-то наняли Всеволод с Володей. Мягко покачиваясь на рессорах, они неспешно катили по булыжной мостовой к месту проведения операции. При доведении задания сыщик вполне откровенно поморщился: «Станислав, это же чистая уголовщина».

— Володя, мы здесь не карманников ловим. Наши противники самому существованию России угрожают, никак не меньше. Меры принимаем соответственно той степени опасности, какую они представляют для государства. Вы в группе для особых поручений, — подчеркнув слово «особых», веско произнёс Стас, лихорадочно соображая — что делать, если сыщик вдруг упрётся.

— Брось, Володя, — вдруг пришёл на помощь Всеволод. — Ты ещё не понял? Тут, действительно, судьбы мира решаются, это даже я понял. Не спрашиваю «откуда?», но наш командир словно умеет угадывать будущее. Станислав, ты сивиллу где-нибудь в подвале не держишь, случайно? Я просчитал — некоторые вещи невозможно вычислить было, а ты ещё ни разу не ошибся.

— Я сам как сивилла, — улыбнулся опер.

Впервые жандарм говорил с ним напрямик. Раньше был вежлив, но закрыт.

— Разве что так, — тот улыбнулся в ответ. — Весь вопрос здесь, Володя, здесь в том, насколько ты командиру доверяешь? Я, например, верю.

— Я тоже, — подумав, согласился Коренев. — Объект, что, действительно, так опасен?

— Знал бы ты, насколько, сам бы его голыми руками удавил, — Стас сказал это без улыбки. — Кстати, про мою сивиллу Володя знает. Если ты ему поверишь, конечно.

— Разрешаете? — тот вопросительно поднял глаза. — Меня ведь Аркадий Францевич заставил подписку дать по всей форме.

— Разрешаю, — кивнул он. — И девушкам тоже. Мало ли, что нам ещё творить придётся. Надо, чтобы между нами полное доверие было.

Мелодично зазвенел колокольчик над дверью, когда Галина вошла в кафе. Сняв перчатки, присела за столик и заказала «кофе по-венски» с пирожными. Прихлёбывая из чашечки, она отсутствующим взглядом окинула помещение. Среди мужчин, играющих в шахматы, она без труда нашла худощавую фигуру с шапкой чёрных вьющихся волос. Поправляя блестевшее пенсне, он двигал фигуры, о чём-то оживлённо споря с пожилым мужчиной аристократического вида.

Ей пришлось просидеть не более получаса. Увидев, как он прощается и расплачивается, Галя достала кошелёк и стала искать монеты. Станислав ей очень подробно объяснял, чтобы она оставила деньги на столе, но с таким расчётом, чтобы сдача составляла не более пятнадцати процентов. Когда начинаешь спешить, всегда ошибаешься. Она положила на тарелочку три никелевые монеты по двадцать геллеров, и медленно пошла к выходу. Рассчитала она абсолютно верно — Троцкий вышел из дверей, когда она отошла на два-три метра.

Едва лишь Галина засекла его боковым зрением, она подвернула ногу и, вскрикнув, опустилась на колени.

— Was ist los? — подхватив её под локоть, спросил он.

— Ох, простите. — она тяжело оперлась на его руку.

— О, вы русская? — обрадовался Троцкий. — Вам куда нужно?

— Здесь, недалеко. Будьте так любезны — кликните извозчика. Мне не дойти.

— Сейчас, сейчас, — он оглядел улицу.

Она была пустынна, не считая медленно едущего экипажа. Он подошёл к краю тротуара и взмахнул рукой.

— Bitte![6]

Экипаж, подъехав, остановился. Дверца распахнулась, и оттуда выскочили двое крепких мужчин. Почуяв неладное, Троцкий попытался отскочить в сторону, но сильный толчок в спину бросил его прямо в руки преследователей. Он ещё успел подумать, что толкнула его женщина, потом почувствовал резкий укол в плечо, и мир поплыл перед глазами.

Заметка из Kleine Zeitung за 11 марта 1912 года:

«Сегодня, в 5 часов 32 минуты прохожими в парке возле Ратуши был обнаружен труп без видимых признаков насилия, принадлежащий мужчине средних лет ярко выраженной еврейской внешности. По предварительному заключению судебно-медицинского эксперта полицейского управления, смерть наступила от сердечного приступа, возможно, спровоцированного неумеренным употреблением спиртного — в крови покойного доза алкоголя превышала количество, совместимое с жизнью. Дальнейшей проверкой было установлено, что тело принадлежит эмигранту из России Льву Бронштейну, 32 лет, проживающему в Вене с 1908 года. Проводится проверка».

Билеты на поезд были взяты заранее, вещей, кроме небольшого саквояжа, не было, и «супруги» решили, не спеша, позавтракать в номере. Вот, только, сердце словно сдавливала невидимая рука. Стас знал это состояние — с ним такое было, когда он чуть не схлопотал пулю от Анвара по кличке «Душман». Этот молодой парень «висел» в розыске уже добрых полтора года. А список за ним был такой, что его проще было бы просто пристрелить, чем загружать наш самый гуманный в мире суд.

Замполиту за каким-то лешим потребовалась копия диплома, и пришлось в свой выходной тащиться в управление. Дежурный поймал его уже на выходе.

— Слушай, сгоняй на Глинищевский, а? Там патруль мужика на гоп-стопе приловил, а он на чердак от них слинял и затихарился там. Выручи, у меня все в разгоне, один помдеж и стажёр-следователь, дневник..

— Мы-то тут причём? — машинально окрысился Стас. — Пусть территориалы разбираются, это их крест. Чуть что, сразу МУР! В туалет скоро.

— Да они, вроде, Душмана признали. А он за Мишкой тоже в розыске стоит.

— Грузят они тебя «на голой воде», — сплюнул Стас. — А мы парься. И в кого ты, Сергеич, такой доверчивый у нас?

Но это оказался именно он. До сих пор, едва вспомнит, ощущает перед лицом ветерок от пули. И это ощущение, словно что-то недоделал или где-то зреет какая-то беда.

В дверь постучали.

— Стой! — тихо скомандовал Стас.

— Ты что? — тихо спросила Галина. — Это завтрак.

— Einen Augenblick, bitte[7]! — громко сказал он, и вполголоса добавил: — Если что, высадили мы его там же, где и в самом деле — возле Бургтеатра, на углу Лёвельштрассе и Тайнфальтштрассе. Он был трезвый, сама про это не упоминай, только, если спросят. Всё! Больше ничего не знаешь.

— Да ты что, Станислав? — повторила она.

— Ничего, всё нормально, — улыбнулся он. — Главное, не бойся ничего.

— Я и не боюсь, — она мягко отняла руку и пошла открывать двери.

Когда, по-хозяйски отодвинув коридорного с подносом, в номер вошли два господина в штатском, Стас понял, что сыщицкая «чуйка» не подвела и на сей раз.

— Herr Demidoff?[8]

— Ja[9], - спокойно ответил Стас.

Паспорт, лежащий в его кармане, был выписан именно на эту фамилию — Демидов Станислав Исаевич, коммерсант. И немецкий, в силу некоторых обстоятельств, он знал хорошо. Гораздо лучше модного английского.

— Als ich kann dienen?[10]

— Die kriminelle Polizei[11], - тот, что постарше, с седоватыми усиками, показал полицейский значок. — Ich bitte Sie, mit uns zu gehen. Ihre Frau auch[12].

— Was ist los? — он сделал испуганные глаза. — Wir werden auf den Zug verspaten[13].

Ну, не может не испугаться добропорядочный буржуа, когда два плечистых типа приглашают его в уголовную полицию, это противоестественно. А у Галины, и в самом деле, глаза «по семь копеек». Или придуривается?

Не дождавшись ответа, он протянул седоватому паспорт. Тот, мельком заглянув в него, небрежно сунул в карман. И показал на выход.

— Bitte.

Полицейский инспектор Лемке, доставивший их в управление, был вежлив, но настойчив.

— Херр Демидофф, ваша жена в кафе оставила слишком большие «чаевые». Официант выбежал следом, чтобы отдать сдачу, и увидел, как вы садили господина Бронштейна в экипаж.

— Я и не собираюсь этого отрицать, — «удивился» Стас. — Он сел к нам в экипаж, мы его подвезли. Высадили возле Городского Театра. Больше я его не видел. С ним что-то случилось?

— Почему вы спрашиваете? — сразу вцепился, как клещ, инспектор.

— Потому что вы меня спрашиваете. Иначе бы не было этого разговора.

— Херр Демидофф, вы раньше знали этого Бронштейна?

— Нет.

— Понимаете, вам просто не повезло, — задушевно улыбнулся полицейский. — Тут просто фатальное невезение. Сначала официант увидел, как вы садились в экипаж. А потом пошёл в отель «Французский», где дочка у него работает горничной. Там он снова увидел вас и фрау Демидофф. А утром ему сказали, что херр Бронштейн умер.

— Вот видите, я так и подумал.

— Почему вы так подумали? — быстро спросил инспектор, наклонившись и глядя прямо в глаза.

— Ну, раз вы стали спрашивать, значит, не просто так.

— А-а, — слегка разочарованно протянул тот.

«Ох, и нелегко тебе со мной придётся, — подумал Стас. — Это ты думаешь, что я коммерсант. И все твои ужимки и прыжки на среднего буржуа рассчитаны. Видывали мы карликов и покрупнее».

Ему вдруг неожиданно стало весело, хотя, в глубине души понимал — скорее всего, не отпустят. Он бы ещё задумался, а у этих парней «Ordnung ist Ordnung»[14].

— Значит, вы категорически отрицаете свою причастность к смерти херра Бронштейна?

«Ага, вот сейчас упаду на колени и во всём покаюсь.»

— Конечно, — ответил он. — При чём тут я? Простите, я уже начинаю думать, что кто-то из моих конкурентов заплатил, чтобы меня нейтрализовать.

— Это следует понимать как оскорбление на службе? — вкрадчиво спросил херр Лейсле.

— Простите, я имею в виду не вас. Покупают обычно не рядовых инспекторов, а высших чиновников. Я совершенно не хочу вас обидеть, херр Лейсле. Но не удивлюсь, если вы имеете приказ сунуть меня в камеру к самым злобным уголовникам.

Опа! А взгляд инспектора, определённо, вильнул! На какой-то миг, но Стас заметил. А вот это уже плохо. Не просто хреново, а архихреново, как любил выражаться «вождь мирового пролетариата». Ну, что ж, кто предупреждён, тот вооружён.

Видимо, Лемке нажал под столом кнопку, потому что двери за спиной открылись. Обернувшись, Стас увидел высокого полицая.

— Подпишите вот тут, херр Демидофф. Это постановление о вашем задержании.

— А если я не читаю по-немецки? — сощурился он.

Херр Лемке вздохнул.

— Херр Демидофф, здесь именно то, что я сказал. И, поверьте мне, не в ваших интересах добиваться того, чтобы меня кто-нибудь заменил.

«А ведь не врёт, — с удивлением подумалось Стасу. — Галину тоже, наверняка, закроют, ну, да ничего, шесть лет в доме терпимости тоже кое-что значат».

— Задержанного в девятую камеру, — распорядился инспектор.

— Прошу прощения, господин инспектор, но господин Ланц.

Это полицай сказал очень тихо, но слух у Стаса был превосходный.

— А мне плевать, — спокойно сказал херр Лемке. — Пусть занимается своими делами и не лезет в мои. Здесь распоряжаюсь я! Поместите его в девятую камеру, я сказал.

— Яволь, херр Лемке.

— Вот, то-то.

Глава 11. «Солнце всходит и заходит…»

«Похоже, что не ошибся я, — размышлял Стас, шагая впереди конвойного с заложенными за спину руками. — Была у него насчёт меня „вказивка“, была, но инспектор „встал в позу“. То ли этого господина Ланца шибко не любит, то ли просто ему „поперёк морды“, когда в его дела вмешиваются. И кто же нас „слил“, вот что интересно. Это ведь кто-то из своих, однозначно. Паршиво».

— Стоять! — скомандовал полицай. — Повернуться лицом к стене!

«Вот, интересно. Века проходят, а в тюрьмах ни фига не меняется. Порядок как был, так и остался».

Дважды щёлкнул ключ, стукнул отодвигаемый засов, тяжёлая дверь распахнулась почти бесшумно.

— Входите, херр Демидофф.

Стас послушно шагнул через порог. За спиной стукнула дверь, провернулся ключ, и семь пар глаз изучающе уставились на него.

— Guten Tag, — поздоровался Стас.

Было бы преувеличением сказать, что внутри он был так же невозмутим, как и внешне. Опер, естественно, немало знал о блатной жизни, но всё это было пока — чистая теория. К тому же, времена другие. Николая Леонова Стас, конечно, читал, но беллетристика — не та вещь, на которую можно делать ставку.

— Немец? — равнодушно поинтересовался сидящий за столом пожилой мужик, одетый в хорошо пошитый костюм-тройку, но без сорочки.

— Русский, — ответил Стас.

— С чем в дом вошёл?

— В смысле? — не сразу понял опер. — А-а, убийство шьют невинному.

— А ты не при делах?

Тяжёлый у него взгляд, у этого уркагана. Видимо, смотрящий. Или как они тогда назывались, паханы?

— Не знаю я этих дел, — мотнул головой Стас.

— Правильно, — одобрительно кивнул урка. — Не колись, фраерок. Перекрестись, коли православный.

Стас перекрестился.

— По тюряге прошлое не тащишь?

— Нет. Первый раз.

— Стрёма никакого за душой не имеешь?

— Нет.

— Метёшь не в масть, но разговор не фраерский. Ты где нахватался, если срок не мотал?

— Так, я же сибиряк. Каторжанский край, с малолетства постигали.

— Ладно, коли так, присаживайся. Вон твой шконарь[15].

Уж про что доброе, а про зоновские и тюремные порядки Стас был наслышан. И знал, что новичку расслабляться не следует. Тут система проверки веками отработана, иные спецслужбы позавидовали бы. Если бы знали.

Вот, поспрошали, указали место. Вроде, всё, можно расслабиться. Ан, не тут-то было. На самом деле всё только начинается. Камерные «испытки» построены по принципу психологического «маятника», расшатывания психики, дёргания её туда-сюда. Все, вроде, спокойны, и вдруг слово, два, и конфликтная ситуация. Он снова нервы в кулак, зубы наружу. Так, можно его пока оставить. Но, едва вновь прибывший успокоился, всё начинается снова. Пока главный арбитр — пахан, не сказал — ша! Проверка закончена, испытуемый выдержал экзамен. Или не выдержал, и тогда — «добро пожаловать под шконку». Или к параше, тут уж, как повезёт.

Всё это Стас знал, конечно. Но, как уже говорилось, теоретически. Теперь ему предстояло это познать на практике. Потому, когда к нему подсели двое хмурых мужиков, удивления у него это не вызвало — всё идёт согласно протоколу.

— Чё, фраерок, в стирки[16] перекинемся? — спросил худощавый блондин в чёрной косоворотке.

— Поставить есть что, — ухмыльнулся второй, патлатый, как семинарист. — Вон, костюмчик какой. Барин, небось.

— Не могу, — серьёзно ответил Стас. — Матушка не велела.

Урки переглянулись.

— Матушка, конечно, дело святое, — хмыкнул первый. — Да не весь же век мамкиным умом жить. Если костюмчика жаль, давай на просто так сыграем.

«Ну, надо же, — удивился про себя опер. — Столько лет прошло, а примочки зоновские не стареют».

Знал он, в чём тут фокус. Новички на эту шутку покупаются пачками. Думая, что ничем не рискуют, они и не подозревают, что играть на «просто так» — это играть на собственную задницу. И, поскольку выиграть у камерных «катал» невозможно, исход очевиден для всех, кроме него.

— На просто так, тем более, не играю.

— А чё так? Поди, уже проиграл? — с ехидной ухмылкой подколол блондин.

А вот этого спускать нельзя. Опер встал со шконки и молча врезал «шутнику» в челюсть. Не ожидавший этого блондин рухнул на пол, как подкошенный. Стас резко развернулся ко второму, но самую малость опоздал. В глазах вспыхнул сноп искр, камера крутанулась перед глазами, и он повалился рядом с мычащим блондином. Рефлексы — великое дело. Уже на границе гаснущего сознания Стас успел сгруппироваться. Почувствовав пинок по коленям, закрывающим живот, он распрямился, словно сжатая пружина, и выбросил ноги навстречу. Под пятками что-то мерзко хрустнуло и патлатый с воем завалился набок.

В глазах всё ещё плавал красноватый туман, но Стас держался усилием воли, понимая, что свалиться сейчас в обморок — роскошь не по карману. Свалишься — добьют в два счёта, если не хуже того. Однако, больше желающих не было. На него со всех сторон смотрели — кто безразлично, кто с довольной улыбкой, но ни один из сидельцев не попытался вмешаться.

— Силён махаться, Чалдон, — усмехнулся сидящий за столом урка. — Бурсака срубить, это ж суметь надо. Присаживайся к столу, поговорим.

Стас тяжело плюхнулся на лавку.

— Ты, я смотрю, на расправу скор, обид не спускаешь. Это правильно. Себя здесь сразу ставить надо. Ты думаешь, мы тут сидим?

— А что же ещё? — удивился опер.

— Мы тут жизнь свою живём. А жизнь не тетрадка, листок не вырвешь, и заново не перепишешь. Понял?

— Понял.

— Ты, я смотрю, духовитый. Держись за меня, не пропадёшь. Зовут меня Барон, слыхал?

— Не приходилось.

— Ну, да, откуда тебе? Фраер чистой воды, как слеза, взяли от сохи на время, — ухмыльнулся Барон. — Ничего, обтешешься.

Он наклонился вперёд.

— По киче мулька прошла, что залетел мазёвый лох[17] по мокрухе.

— Почему именно лох? — насторожился Стас, понимающий это слово в контексте «лихих девяностых».

— Ну, ты же не блатной, нашими дорожками не ходил, — пояснил Барон. — Но, как я погляжу, ты вполне на честного фраера канаешь.

— Ну, спасибо тебе на добром слове.

— Не на чем, — осклабился уркан. — Все люди — братья, а есть такие братья, что как сёстры.

«Угу, — хмыкнул про себя Стас. — Вот это уже до боли знакомо. Сейчас в душу потрахается[18] немного, а потом свой интерес прогонять начнёт. Послушаем, конечно. Может, тут и мой интерес есть?»

Незадачливые картёжники, потихоньку приходя в себя, оценили перемену в диспозиции правильно. И «под сурдинку» расползлись по нарам, не привлекая к себе внимания.

А Барон, меж тем, разливался соловьём, толкуя оперу про то, какие суки эти легавые, про то, что верить им ни на грош нельзя. А доверять можно только честным ворам, но, и то, не всем, а с оглядкой.

«Нет, он меня, точно, за полного лоха держит. Видать, просто в „хате“ серьёзных жуликов нет, вот он и дует мне в уши этот сквозняк».

— Сидишь, слушаешь, а сам думаешь — и чего мне этот фармазон фуфло в ухо пихает? — неожиданно прервав повествование, вдруг спросил Барон, цепко глядя на собеседника.

— Ну, сам-то как думаешь? — вопросом на вопрос ответил Стас. — Я, конечно, по тюрьмам не скитался. Но, ты уж прости, я этих разговоров ещё в детстве наслушался — во!

Он чиркнул себя ребром ладони по горлу.

— Я вижу, что ты ко мне серьёзный разговор имеешь, но с кондачка не лезешь, потому что осторожный.

— Жизнь обучила, — хмыкнул Барон.

— Меня тоже, — веско сказал опер. — Я послушать — всегда пожалуйста. Особенно, если там и мой интерес сбоку прилеплен. А про веру. Богу я верю, а людям, ты уж прости, не очень. А вот там, где есть взаимная выгода, можно разные дела делать.

— Складно лепишь, — прокомментировал урка. — Прям, как доктор по-латыни. Но прав ты тут, ничего не скажу. Лады, Чалдон, живи спокойно. Я пока подумаю, мозгой пораскину — есть мне резон с тобой дело иметь или дешевле подальше от тебя держаться. Всё, базар окончен, разбег по мастям, — пошутил он.

И, поднявшись из-за стола, упал на свою шконку, надвинул на глаза модное клетчатое кепи и засопел. Стас лёг на своё место, уверенный, что не заснёт ни за что. Однако, сам не заметил, как отключился — усталость и нервное напряжение взяли своё.

Дни тянулись за днями. В серой камерной жизни Стас освоился быстро. Остальные жители «хаты» быстро уяснили, что трогать его себе дороже. Тем более, что пахан к новенькому благоволил. Кормили однообразно, но сытно — 300 г черного хлеба на день, по 20 г жиров и повидла, две чашки эрзац-кофе. В обед литр мучной похлебки. Передач и свиданий не было. Как пояснил оперу Шульц, сидевший под следствием за ограбление почты, в Investigatory insulator (как понял Стас — что-то типа СИЗО) подследственным не разрешены контакты с внешним миром.

«Разумно, конечно, — подумал Стас. — Но меня лично это не очень радует».

Впервые в жизни он оказался в роли зека и сам удивился — как быстро он в этой атмосфере освоился. То и дело он ловил себя на том, что отношение к полиции у него поменялось. Не то, чтобы он её возненавидел — слишком много лет он провёл в шкуре опера. Но не было у него уже такого чувства правоты, как раньше. Стас начал видеть в законе те моменты, которые совершенно не вызвались необходимостью. Система, мало того, что была безразлична к людям, которые сидели в её стенах. Она была равнодушна и сама к себе, продолжая тупо и целеустремлённо делать то, что не приносит никакой пользы Закону.

Уже почти месяц, как он был оторван от мира. Единственной отдушиной, как ни странно, было общение с Бароном. Урка оказался личностью интересной и далеко не ординарной. Он много повидал в жизни, многое знал, перечитал кучу книг. А, поскольку ум от природы имел острый, всё прочитанное, не страдая излишним преклонением к авторитетам, сверял со своими жизненными установками, отбрасывая то, с чем был не согласен, и приводя в соответствие со своим пониманием мира то, что понравилось. В итоге в голове у него получалась такая каша из Конфуция, Ницше, Бердяева и воровского закона, что Стас порой только диву давался.

— Ты пойми, — втолковывал ему Барон. — Ведь не просто так принято — заходит лох в хату, его сразу шнырить[19] начинают. И опустят, если, в натуре, лох. Это всё имеет глубокий смысл, неведомый для непосвящённого.

— Загнул, — покрутил головой опер. — Да одурели от долгого сидения, вот и куражатся над кем ни попадя.

— Э-э, не скажи. Ницше как сказал? Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее. Вот ему народ и даёт случай показать — тварь он дрожащая или право имеет?

— Ну, вот, и Достоевского приплёл, — хохотал Стас. — Ты ещё Конфуция под воровской закон подведи.

— Конфуция? Да, за милый мой! Его как-то спросили: Правда ли, что за зло надо платить добром? И он спросил в ответ: А чем же тогда платить за добро? За зло нужно платить по справедливости. Вот мы, воры, так и живём — око за око, зуб за зуб. А ты говоришь!

— Силён! Ничем тебя не проймёшь!

— А то! — хитро подмигнул Барон.

Загремели «кормушки», предваряя привычную процедуру обеда. По случаю воскресенья в мисках желтел отварной картофель. Барон, как обычно, пошептался с раздатчиком, взял свою порцию и уселся за стол рядом со Стасом.

— Теперь слушай сюда, Чалдон, — тихо сказал он. — Инспектор твой в больнице лежит — маслинку[20] словил где-то, а делом твоим теперь Шульц занимается. Насквозь поганый легаш, это я тебе говорю. Значит, не сегодня-завтра тебя дёрнут. Запомни — ничему не верь. Иначе пропадёшь ни за понюх. Но и не дерзи зря, ты мне живой нужен. Вернёшься, тогда и поговорим.

— Понял, — негромко ответил Стас.

«Маслинку, значит? Вот это хреново. Такие вещи могут означать только одно — взялись за него всерьёз и не с просто так. Вот и думай, служба его тут замешана, алмазы или что-то третье? Кстати, вполне может быть, что причина не одна».

Словно отвечая на его мысли, в замке повернулся ключ, и на пороге возник надзиратель Хайош.

— Херр Демидофф, прошу вас выйти.

Стас поднялся и вышел из камеры, по дороге обменявшись с Бароном понимающими взглядами. В комнате для допросов его встретил ослепительной улыбкой высокий мужчина лет тридцати пяти.

— Здравствуйте, господин Демидов.

По-русски он говорил с лёгким акцентом. И до тошноты правильно выговаривал каждое слово.

— Здравствуйте, — отозвался Стас. — Чем порадуете?

— Ничем порадовать вас не могу. Присаживайтесь, поговорим, может быть, вы сами себя сможете порадовать.

— Вот как? — удивился он, присаживаясь на привинченный к полу табурет. — Я начинаю чувствовать себя всемогущим.

Честно говоря, он не удивился бы, если бы увидел какого-нибудь сорокалетнего гнуса, у которого на жёлтом лице прописаны язва желудка и ранняя импотенция. Но, когда такую характеристику, какой наградил его Барон, положить на красавца с гусарской внешностью, становится неуютно. Ещё и глаза, такие добрые и сочувствующие, что хочется влепить между ними пулю. Не должно быть таких глаз у полицейского инспектора. Если, тем не менее, они есть, значит, мы имеем дело с редкой гадиной.

Шульц молчал, не прерывая размышления «господина Демидова». Видно было, что он, пользуясь затянувшейся паузой, в свою очередь, изучает того, кто перед ним.

— Почему вы молчите? — вдруг спросил он. — Почему не жалуетесь на несправедливое задержание?

— А что толку? — хмыкнул Стас. — Можно подумать, что меня выпустят, как только я пожалуюсь.

— Всякое случается, — пожал плечами инспектор. — Я буду вас спрашивать, вы будете отвечать. Я буду точно записывать ваши ответы, а вы потом, в конце допроса, их должны подписать. Вам понятно?

— Понятно.

— Ваша фамилия?

— Демидов.

— А, может быть, Сизов? — инспектор смотрел на него с улыбкой.

— Я уже сказал вам — моя фамилия Демидов.

Стас не выдал себя ни одним движением. Честно говоря, он чего-то в этом роде ожидал. Предал кто-то из своих, теперь он знал точно.

«Сука! Найду, блин, и порву, как Тузик грелку!»

— Итак, вы не хотите быть со мной откровенны? — Шульц говорил с сожалением, почти с сочувствием.

— С какой стати? — усмехнулся Стас. — Я не на исповеди, а вы не поп. Делайте своё дело.

— Да, — согласился тот. — Я, конечно, буду делать своё дело. Но, поскольку я немец, я буду делать его аккуратно и по-порядку. Вот, возьмите и почитайте.

Он достал из кармана и протянул сложенную в несколько раз газету. Это были «СЪ-Петербургскія Вѣдомости» трёхдневной давности.

«…1 апреля 1912 года… выстреломъ в голову с пяти мѣтровъ… убит министръ внутренних дѣл Российской Империи статс-секретарь Столыпинъ Пѣтр Аркадьевич… убийца с крылся…»

— Я вам искренне соболезную, Станислав. Но факты, как выражаются англичане — это упрямая вещь. Вас никто не вытащит отсюда — это факт. И вы покойник, это тоже факт.

— Вот так сразу — покойник? Зачем же вы тут с покойником время теряете?

— Правильный вопрос, — улыбнулся Шульц. — Вы ещё не совсем покойник. У вас есть шанс.

— Вот с этого места поподробнее, если можно.

Шульц объяснил подробнее. Всё оказалось до ужаса примитивным. Ему нужно, выражаясь языком заведения, в стенах которого они находятся, ссучиться и начать стучать. Тогда он будет жить. Если нет — он труп. Если за убийство казнить не получится, удавят в камере, всего-то и делов.

— И кого же мне в молитвах своих благодарить? «Де Бирс»? Или другая корпорация?

— Это не имеет никакого значения, — улыбка пропала с лица Шульца, словно её стёрли мокрой тряпкой. — Вы просто помните то, что есть дело, которое достанут из стола, если вы будете вести себя неправильно.

«А вот те хрен! — злорадно подумал опер. — С моими-то полномочиями, пожалуй, можно с вами пободаться. А обещать — не значит жениться»._

Глава 12. Эстонка из «пряничного домика»

Когда за спиной щёлкнул замок, он подошёл к столу и тяжело опустился на лавку. Барон, задумчиво раскладывающий пасьянс, поднял на него вопросительный взгляд.

— Вы-таки правы, коллега, редкостная мразь, — криво усмехнулся Стас.

— А то я его не знаю, — хмыкнул пахан. — Ну, что, готов насчёт поговорить?

— Как пионер, — и, сообразив, что пионеров в этом мире ещё нет, сразу поправился:

— То есть, в смысле, как скаут.

— Ну, тогда слухай сюда.

План Барона был прост и нахален, как всё гениальное. Надо было отдать должное старому уголовнику — стратегическая составляющая в его прожекте была проработана на порядок глубже, чем в задумках Стаса по предотвращению революции.

— Я, пока ты тут парился, пробил за тебя всё. Вы с главным фараоном затеяли какой-то гешефт с алмазами. Говорят про какие-то новые копи. Так или нет? Только не свисти, сейчас не время.

— Убили главного фараона.

— О, как! — удивился Барон. — Туда ему, суке, и дорога. Сильно жёсткий был, подлюка, братва от него волком выла. Так, а что со стекляшками?

— А я знаю? — пожал плечами опер. — Я же месяц тут сижу, ничего не знаю. Рассказывай дальше. Пока я тут своего интереса не вижу.

— Алёша, ша! — осклабился урка. — Не спеши, как вдова под одеялом, будет тебе белка, будет и свисток. Вы оба такие себе умные, пошли копать алмазы. А вы подумали — куда вы их сбывать будете?

— Куда все прочие сбывают, туда и эти.

— Ага! Ты себе вообразил, что ты умней одесского раввина, только в Одессе-маме за то не в курсе. Туда, где берут один мешок, ты хочешь припереть десять и с какой-то стати полагаешь, что тебе будут рады?

— Да там ещё нет ни хрена, а ты мне уже про десять мешков толкуешь, — с досадой огрызнулся Стас.

— От, ты всегда такой догадливый или только сегодня? Стал бы тебе «Де Бирс» эту подставу мастырить, если бы вы там впустую ковырялись. Я не удивлюсь, если ваши камешки уже на Привозе толкают. Ладно, всё это лирика. Слухай сюда. Если я тебя отсюда вытащу, ты меня в долю возьмёшь?

«Ну, и аппетит у него, — подумал опер. — Ни много, ни мало, сразу в долю».

Видимо, что-то такое отразилось у него на лице, потому что урка дурашливо поднял перед собой ладони, как бы защищаясь.

— Только не надо меня ножиком зарезать!

— Извини, Барон, многовато просишь.

— А я и не прошу, — спокойно сказал тот. — Тебе жить осталось один понедельник, а ты за мошну цепляешься. Лучше быть богатым и здоровым, чем с маслиной в голове картошку снизу охранять. Тебя отсюда живым не выпустят, ты не понял ещё? Как сказал Карл Генрихович Маркс, нет такого преступления, на которое не рискнул бы капитал за триста процентов прибыли. И эти ребята титьки мять не станут. К тому же, я прошу жалких пять процентов. Причём, заметь, я тебе организую такую реализацию, что ты у меня на плече рыдать будешь.

— Не дождёшься, — хмыкнул Стас.

— Ну, не хочешь, не рыдай, — покладисто согласился Барон. — Короче, думай, голова, а то шапку продам.

Опер не опер, если не умеет думать быстро. О какой реализации говорил урка, дураку понятно — чёрный рынок. Но это значит, что они не будут ну, почти не будут зависеть от всех этих чёртовых корпораций. Потому что на данном этапе им важны только средства. Пока все эти пламенные борцы не начали в России кровавую свистопляску.

— Ладно, Барон. Согласен на пять процентов.

— Смотри, Чалдон. Если надумал меня «прокатить», лучше сразу одумайся.

— Не пугай, а то сейчас обделаюсь. Что нужно делать?

— Тебе — ничего, — широко улыбнулся Барон. — Всё уже сделано.

Дни тянулись за днями, однообразные и нудные. Раза два за всё время Барона вызывали на допрос. Последний раз, 2 апреля, он вернулся страшно довольный, видно было, что его прямо-таки распирает. На вопросительный взгляд Стаса урка поманил его за стол. Когда они привычно уселись друг напротив друга, Барон тихо сказал:

— Меня ещё немцы по скачку тягают. Я сейчас им впарил, что тот «почтовик» мы с тобой в двух выставили.

— Ты что, с дуба рухнул?!

Первым побуждением Стаса было дать сокамернику в морду. Своих проблем ему мало, чтобы ещё на ограбление почтовой кареты подписываться! Увидев перед собой лютые глаза, Барон инстинктивно подался назад.

— Эй! Ты чего, с башкой не дружишь? Думай, на кого рыпаешься!

— Я пока ещё не рыпаюсь, — спокойно сказал Стас.

Ему стало неудобно за свою вспышку. Совсем нервы ни к чёрту стали. Ясно же, что, если старый уголовник с таким победным видом сообщает о том, что «пристегнул» его к чужому делу, значит, затеял какую-то комбинацию. Ещё через секунду до него дошло — какую именно.

— Добиваешься, чтобы нас вместе на этап дёрнули?

— Соображаешь, — осклабился Барон, и с оттенком восхищения добавил: — А ты, оказывается, чумовой! Я уж, грешным делом, за свой штакетник шуганулся[21]. С тебя бы, конечно, как с понимающего, спросили, но фиксы-то жалко. Мне их большой мастер на Варшавской киче лепил.

— Очумеешь тут, — проворчал опер. — У меня и без твоих замуток излом да выступ.

— Ладно, не бзди, Чалдон, всё образуется, — к уркагану вернулась прежняя самоуверенность, он смотрел на сокамерника, скаля свои драгоценные фиксы.

— Тем и живу, — хмыкнул Стас.

Барон рассчитал всё точно. Буквально через день его вызвали на этап. Собирая свой «сидор», он подмигнул Стасу:

— Будь здоров, Чалдон, не кисни. И на этом свете, даст Бог, свидимся.

А ещё через три дня, в начале Пасхальной недели, пришли за ним.

Православная Пасха, которая была накануне, 7-го числа, прошла серо и буднично, потому что, какой это праздник в камере? Правда, четверым русским, в том числе и Стасу, на обед принесли по куску застывшей сладкой каши. Как выяснилось, это был праздничный пудинг.

«Если эта мутотень для европейцев — праздничное блюдо, видать, ничего слаще морковки не видели», — ехидно подумал он, орудуя ложкой.

Тем не менее, праздничный обед был уничтожен без остатка, ибо организм настойчиво требовал калорий. Наутро, он только успел собрать ложкой невкусную кашу, как щёлкнул ключ в замке, и брякнул отодвигаемый засов.

— Херр Демидофф, приготовьтесь к этапированию. Время на сборы — семь минут.

Голому одеться — только подпоясаться. Ему, попавшему сюда, можно сказать, с улицы, собирать было нечего. Снова переходы по длинным коридорам, лязганье запираемых и отпираемых решёток. Перед самой последней дверью полицейский унтер, принимающий его, заставил его ещё раз раздеться. Он лично осмотрел каждый предмет одежды, даже кальсоны заставил приспустить, извращенец. Потом на Стаса надели кандалы и он вышел в сумрачный тюремный дворик, где его ждал «чёрный ворон» — тюремная карета с зарешёченными окнами.

— Вперёд! — лающим голосом отдал команду унтер.

Перед тем, как запустить его внутрь, он поставил опера лицом к борту кареты.

— Сидеть смирно! Не разговаривать! — на ломаном русском «объяснил» он правила перевозки. — Порядок понятно?

— Понятно, — хмуро отозвался Стас.

Все заняли свои места и карета, качнувшись, тронулась в путь. Лязгнули одни ворота, вторые, и карета, судя по звукам, выехала на мощёную улицу. Унтер с ещё одним полицаем с надменными мордами сидели у двери.

«Прямо, воплощённый немецкий полицай», — с неприязнью глядя на унтера, подумал он.

В это время в зарешёченном окошечке возникло лицо кучера.

— Клим, настоящие фараоны хляют! — на чисто русском языке громко прошептал он.

— Ну, и чего зенки вытаращил? — отозвался «унтер» на языке родных осин. — Гони! Шугной[22], быстро браслетки с него сними!

Второй «полицай», достав из кармана какой-то крючок, поковырялся в замке и кандалы, посопротивлявшись для вида, расстегнулись. Карета, подпрыгивая, неслась по брусчатке. Стаса мотало из стороны в сторону, и точно так же скакали его мысли. Ни малейших угрызений совести он не испытывал. С чего бы, спрашивается?

Конечно, он не ангел, но с ним утворили, вообще, полный беспредел. Троцкого он, безусловно, решил убить. И пошёл на это вполне осознанно. Но не успел. Глотая, со стволом у виска, водку прямо из горлышка, Лев Давидович вдруг поперхнулся и, побледнев до синевы, стал валиться набок. Ему уже не было дела ни до водки, ни до пистолета. Храпя, как загнанная лошадь, он царапал скрюченными пальцами грудь, словно хотел выскрести засевшую там боль. И вдруг голова его бессильно упала на грудь, а взгляд стал стеклянным. Приложив пальцы к сонной артерии, Стас качнул головой.

— Что? Умер?! — с таким отчаяньем спросил Володя, словно он спасать его ехал, а не наоборот.

Как бы то ни было, сугубо с позиций закона их покушение недоказуемо, а смерть наступила от инфаркта. И на основании чего, его, спрашивается, столько времени держали в камере. Даже не допросили ни разу, что уж говорить про обвинение! Вот, пусть и не обижаются, если с ними сыграли по тем же правилам. Единственное, что его немного смущало, так это то, что задерживать, если что, его будут совершенно посторонние полицейские, которые ко всем этим делам — никаким боком.

«Бог не фраер, хорошего человека мне под пулю не подведёт», — подумал он и успокоился окончательно.

— А фраерок-то духовитый, — указав на него, засмеялся Клим. — В штаны не делает, в жилетку не плачется.

— Так, он же Чалдон, — пожал плечами тот. — Сибиряки, они все заводные. Одно слово, каторжанский край.

Резко повернув, карета остановилась.

— Шугной, доведёшь его до Инки-эстонки, а сам на хазу, — скомандовал Клим.

— Ага, — кивнул тот и, открыв дверцу, повернулся к Стасу: — Пошли!

Они быстро миновали несколько кварталов, время от времени переходя на соседние улицы, обошли скверик с фонтаном, затем свернули в какой-то тупичок, и остановились перед двухэтажным домиком, который так и тянуло назвать «пряничным». Такие обычно в детских книжках рисуют — под черепичной крышей, с высокой трубой, и по стенам вьётся плющ. Белоснежные занавески, цветочные горшки на подоконниках, крошечный садик с кустами ухоженных роз — идиллия.

Вымощенная кирпичом дорожка привела их к невысокому крылечку, и Шугной вежливо стукнул дверным молотком. Через несколько секунд, словно их уже ждали (а, может, и ждали), внутри послышались лёгкие шаги, звякнул засов, и дверь слегка приоткрылась.

— Входи быстро, — произнёс из полутёмной прихожей низкий женский голос с заметным прибалтийским акцентом.

«Ну, да, эстонка же», — вспомнил Стас, проскальзывая в щель.

Дверь за ним захлопнулась, едва не стукнув по спине.

— Проходи.

Миновав прихожую, он вошёл в небольшой зал, с любопытством оглядывая «пряничный домик» изнутри. Вокруг стерильная чистота, кружевные салфеточки и непременные статуэтки пастушек с трубочистами на комоде, диван украшают вышитые подушки. На каминной полке начищенные до блеска подсвечники и часы, а с гобелена на стене, обнимая полнотелую даму, подмигивает бравый гусар. Женщина вошла следом.

Только тут он смог хорошенько её рассмотреть. На него смотрела среднего роста блондинка с приятным, немного скуластым лицом.

— Я Инга, — она не отводила светло-голубых глаз с жёстким прищуром, словно через прицел. — Как тебя прикажешь называть?

— Станислав.

— Это слишком длинно, — поморщилась она. — Можно как-нибудь покороче?

— Можно — Стас.

— Стас? Это нормально, это подойдёт, — она кивнула, по-прежнему глядя в глаза. — Значит, так, Стас, пару дней поживёшь здесь, пока тебе сделают документы. В Россию тебя повезу я. Предупреждаю сразу — спать со мной не надо, я не люблю мужчин. Это понятно?

— Понятно. За что ж ты их так? — не удержался он от подковырки.

— Есть за что, — отрезала она. — Если ты будешь хорошо себя вести, мы не поссоримся. Тогда я не буду стрелять тебе в коленную чашечку.

Она, наконец, улыбнулась, но взгляд оставались холодным и твёрдым, словно пантера скалила зубы, изображая вежливую улыбку. Сделав приглашающий жест, она привела его в образцово-показательную столовую с буфетом, набитым посудой, круглым столом и венскими стульями.

— Садись сюда, попьём кофе и, как это?… поговорим по душам.

«С тобой, пожалуй, поговоришь», — усмехнулся Стас, разумеется, про себя.

Она поняла, и белые ровные зубы блеснули ещё раз.

— Правильно понимаешь. Руки можно помыть там.

И, повернувшись, ушла на кухню. Через несколько минут она поставила на столик поднос, на котором исходил паром серебряный кофейник. Рядом с ним стояли такие же сахарница и сливочник. На тарелочке лежало два эклера, свежих даже на вид. Рот сам собой наполнила слюна.

— Пирожные будешь есть ты, — она взяла кофейник и, наполнив свою чашечку, с явным удовольствием отпила глоток. — Я не ем сладкого.

— Угу, — буркнул Стас, надкусывая эклер. — Сладкого не ешь, мужчин не любишь. И дышишь, наверное, не как все, а жабрами. А может, ты ненастоящая? Немцы много хитроумных механизмов придумали.

— Если тебе что-то не нравится, ты можешь убираться к чёртовой матери, — она говорила спокойным, ровным голосом. — Как у вас говорят? Вот тебе Бог, а вот тебе порог.

— Угу, — он проглотил остатки эклера. — Это, конечно, довод. Убедила. Остаюсь.

— Нормальный довод, — уверенно сказала Инга. — Вы, уголовники, примитивный народ. Не понимаете слова, зато понимаете, когда тыкаешь стволом в морду.

— Я, вообще-то, не уголовник.

— Если ты сидел в тюрьме, ты — уголовник.

— Логично, — подумав, согласился опер. — Спасибо за кофе и за пирожные.

— На здоровье. Если хочешь, можешь курить. Я тоже курю. Папиросы и пепельница вон там.

На курительном столике стояла роскошная фарфоровая пепельница в виде морской раковины, и лежала коробка «Тройки». Он с удивлением посмотрел на эстонку. Та усмехнулась.

— Нет. Я не курю «Тройку», это для гостей.

— Ясно.

Усевшись в кресло, Стас закурил, с наслаждением глотая дым. Внезапно взгляд его упал на газету «Вечернее время» за 4 апреля, лежащую на столике.

«ВЪ ПОСЛЬДНЮЮ МИНУТУ.

По полученнымъ телеграфнымъ свѣдѣніямъ съ ленскихъ пріисковъ, положеніе дѣлъ сегодня остается въ томъ же видѣ, что и въ предыдущія дни. Много рабочихъ желаютъ приступить къ работамъ, но со стороны мѣстныхъ властей замѣчается полное бездѣйствіе. Исправникъ отказывается привести въ исполненіе приговоръ мѣстныхъ властей о выселеніи изъ казармъ рабочихъ, получившихъ расчетъ. Въ виду отсутствія соотвѣтствующихъ помѣщеній для рабочихъ администрація пріисковъ лишена возможности воспользоваться услугами многихъ рабочихъ, согласныхъ поступить къ работѣ на прежнихъ условіяхъ. Прибываютъ много крестьянъ, преимущественно изъ глодающихъ губерній, съ предложеніемъ своихъ услугъ».

Сердце сжалось — забыл он Столыпина предупредить про эту забастовку, чёрт! Ведь собирался, но вылетело из головы. Немудрено, столько забот сразу свалилось.

— Что ты там увидел? — с любопытством спросила Инга. — У тебя стало такое лицо, словно ты увидел покойника.

«Милая, ты даже не представляешь, насколько ты права», — подумал он, а вслух ответил: — Я не боюсь покойников. Просто соскучился по печатному слову. В камеру, знаешь ли, не приносят свежие газеты.

— Да?

Видно было, что ответ её не удовлетворил, но она больше ничего не спросила, только пристально глядела на него, временами затягиваясь тонкой длинной пахитоской. А Стас вдруг почувствовал такую усталость, словно не спал целый век. В глаза как песка насыпали. Он понимал, что Инга что-то ему говорит, но не мог вникнуть — что именно? Мысли плескались в черепе, словно тяжёлая чёрная ртуть.

— Что ты сказала? — сделав над собой неимоверное усилие, он разодрал слипающиеся веки.

_- Я сказала: снимай ботинки и ложись на диван, я укрою тебя пледом.

Глава 13. Варшавский скорый

Стас мгновенно проснулся, услышав щелчок дверного замка. Рука привычно скользнула под подушку. Пусто! Он рывком сел на диване и только тут всё вспомнил — побег, «пряничный домик», эстонку Ингу. И она, легка на помине, не спеша вошла в комнату.

— Guten Tag, Станислав. Точнее, с добрым утром.

— С добрым утром, — отозвался он, торопливо влезая в брюки.

— Сейчас я подам кофе. Через час придёт фотограф, нужно быть готовым полностью.

Он молча кивнул. Разговаривать не очень хотелось. Стас был «совой» — утром ему требовалось время на «раскачку». Только побродив тенью по квартире, покурив, хлебнув кофе, он постепенно начинал превращаться в годного для общения человека. К тому времени, когда Инга вошла в комнату с подносом, Стас уже был умыт, побрит и причёсан — в маленькой туалетной комнате для этого нашлось всё необходимое.

— Каким образом мы выберемся в Россию? — спросил Стас, когда Инга сделала первый глоточек кофе.

— Сначала мы будем пить кофе, — ответила она, отпивая ещё глоточек. — Потом будем разговаривать о делах.

«Ну, конечно, — саркастически подумал Стас. — Она же эстонка. Эстонские парашютисты и с неба спускаются в три раза медленнее».

То ли чашечка была маленькой, то ли Инга была исключением из правила, но не прошло и минуты, как беседа возобновилась.

— Цыганского языка ты, конечно, не знаешь?

— Только «ромалэ» и «чевелэ», ну, ещё «эх!»

Инга двинула уголками рта, показывая, что шутку поняла.

— Ничего, — спокойно сказала она. — Полиция его тоже не знает.

— Вы что, в цыгана меня превратить решили? — поразился он.

Вот затея, глупее не придумаешь! Бродячий народ во все времена находился под самым пристальным вниманием полиции. На главной площади города, и то безопаснее прятать!

— Нет, — помолчав, ответила Инга. — Это такая эстонская шутка.

— А-а, очень смешно.

— Прятать тебя среди цыган плохо, — с самым серьёзным видом пояснила она. — Во-первых, их полиция проверяет очень часто.

— Я знаю. А во-вторых?

— Во-вторых, ты не умеешь плясать с медведем.

Стас озадаченно уставился на Ингу, пытаясь сообразить — это что, снова тонкий эстонский юмор?

— Но самое главное не в этом. Наши друзья сегодня сообщили, что полиция тебя не ищет.

— Полиция не ищет? — выделил он голосом первое слово. — А кто ищет?

— Да, ты понял правильно. Полиция тебя не ищет, потому что господин Демидов был освобождён через три дня после задержания.

— А госпожа Демидова?

— Госпожу Демидову освободили в один день с тобой. Нет, — добавила она, увидев, как изменилось лицо Стаса. — Её освободили по-настоящему, наш человек в полиции это подтверждает. А тебя ищет не полиция, а какие-то люди. И очень хорошо ищут.

Стас потёр лоб. С одной стороны, кое-что прояснилось. В самом деле, зачем искать человека, которого сами же выпустили? И с какой, спрашивается, стати его искать, если смерть господина Бронштейна совершенно не криминальная? Если и есть там какие шероховатости (а они есть, конечно), то доказать их очень трудно, почти невозможно. Тогда зачем ягодицы напрягать? Как будто он сам подобные смерти ни разу не отказывал[23]. Здесь, слава Богу, ясно.

С другой стороны — загадок стало ещё больше. Куда делась Галина? Кто эти люди, которые его ищут? Одними «алмазными» делами всю эту суету объяснить не получается. «Де Бирс» это или другая компания, но они, по сути, и так правят бал на рынке драгоценных камней. И у них, наверняка, есть тысяча и один способ поумерить активность конкурента, да ещё и лапы на этом погреть. Его смерть, по большому счёту, на ситуацию никоим образом не повлияет. Стало быть, все эти телодвижения идут совсем по другому департаменту. В задумчивости подняв глаза, Стас столкнулся с внимательным взглядом Инги. Эстонка без всякого стеснения изучала его, словно бабочку, надетую на булавку.

— Кто-то очень хочет убить тебя, Станислав.

— Спасибо, я уже сообразил, — буркнул он.

— Мне нужно точно знать — кто и зачем. Иначе я не могу гарантировать тебе сохранность жизни.

Стасу стало смешно. Его, офицера милиции, собирается охранять молодая женщина. Да её саму охранять надо! Сохранность она, видите ли, гарантировать не может! Вот ещё Кевин Кёстнер на его голову, блин!

— Не надо мне ничего гарантировать. Помогите с документами, я сам выберусь.

Лицо Инги стало холодным и официальным.

— К сожалению, не могу. У меня контракт.

— А, ну, если контракт, тогда конечно… Не знаю я, кто охотится. Может, разведка чья-то, может, масоны.

— Значит, ты многим мозоли оттоптал, если даже предположить не можешь — кто тебя хочет прикончить. Ладно, я что-нибудь придумаю.

Она говорила без малейшего сарказма, скорее, с лёгким сожалением. Как сестра милосердия, которая слегка огорчилась, что вместо ожидаемых пяти придётся пятнадцать клизм ставить. В это время стукнул дверной молоток — пришёл фотограф.

Шипел, выпуская пары, похожий на тянитолкая, паровоз Зигля[24]. На тёмно-синем вагоне сияли бронзовые буквы «Wien-Warshawa»[25]. Жандарм, бегло просмотрев паспорта на имя Станислава Гржибовского и его супруги Иоанны Гржибовской, с вежливой улыбкой вернул их Стасу и Инге, и они вошли в вагон. Свой небольшой саквояж «пан Гржибовский» нёс сам, а огромный чемодан «пани Иоанны» тащил за ними дюжий носильщик. В самом деле, не может же благородная пани путешествовать с одним ридикюлем.

— Слушай, у меня такое чувство, что за нами «хвост». Или это ваши приглядывали?

Они уже сидели в купе. Стас не боялся показаться слишком осторожным — в таком деле лучше показаться смешным, чем оказаться убитым. Потом, если что, вместе посмеёмся.

— У тебя хороший нюх, Станислав. Но плохое зрение.

— В каком смысле?

— В самом прямом, — спокойно ответила Инга. — Нас пасут. На вокзале их было четверо — классический «конверт»[26]. В наш вагон сели двое. Где остальные, не знаю. Кстати, «приняли» они нас именно на вокзале. Вот потому я предпочитаю работать одна.

— Что с ними делать будем? — деловито поинтересовался Стас.

— Пока ничего, — пожала плечами она. — До Польши они себя не проявят, это точно. А там посмотрим.

В дверь купе вежливо постучали.

— Господа желают чаю? Или кофе?

— Кофе, — решил он. — И ещё, у вас есть русские газеты?

— Есть, конечно, — проводник. — «Русское слово» хотите?

— Да, пожалуйста.

Прихлёбывая, между делом, кофе, Стас с интересом просматривал принесённую проводником прессу. Проводник через некоторое время принёс несколько номеров обещанного «Русского слова». Стас испытал двойственное чувство — словно он всё это читает в архиве, даже запах бумажной пыли почудился на секунду. События, которые прошли давным-давно, представали с газетных листов в виде свежих новостей. Нонсенс!

Он развернул газету, и в глаза сразу бросилось «ленские прииски». Ну-ка, ну-ка.

«На ленскихъ пріискахъ.

ИРКУТСКЪ, 12.IV. На Ленскихъ пріискахъ состояніе напряженнаго выжиданія. Товарищество разсчитало 150 семейныхъ рабочихъ, которыя съ семьями переселяются въ Бодайбо.

На пріискахъ производятся ничтожныя работы десяткомъ рабочихъ. Должностныя лицъ а опасаются выходить изъ квартиръ, охраняемыхъ солдатами.

Рабочіе ведутъ себя мирно, самыя активныя изъ нихъ, напротивъ, уговариваютъ товарищей вести себя вѣжливо, чтобы не дать повода для расправы. Ротмистръ Трещенковъ[27] Н.В. отъ руководства солдатами отстраненъ министромъ внутреннихъ дѣлъ. Вмѣсто него назначенъ шъ табъ-ротмистръ Исаевъ».

«Исаев? — с удивлением подумал Стас. — Всеволод, что ли? Видимо, группа „Зет“ со смертью Столыпина расформирована. Интересно, кого же вместо Столыпина назначили? Макарова, как в прежней истории, или кого другого?»

Он чуть не сплюнул от огорчения. Покосился на Ингу — та внимательно рассматривала «Ниву» и, похоже ничего не заметила.

«Надо тоже что-нибудь полегче почитать, — подумал Стас. — Я и так скоро озверею совсем».

Он перевернул страницу и первое, что попалось на глаза, была заметка:

«Ужасы жизни.

ДВИНСКЪ, 4.IV. Дочь чиновника Я., гимназистка, подала жалобу на своего отца, обвинивъ его въ томъ, что онъ изнасиловалъ ее и затѣмъ превратилъ въ свою наложницу. Младшая сестра ея состоитъ въ любовной связи съ братомъ. Однажды ихъ засталъ младшій братъ и тоже сдѣлался ее любовникомъ».

Угу, нашёл полегче. Прямо, как в наше время — открываешь газету, а там сплошной кошмарный ужас. Что там дальше?

«Гибель „Титаника“. Подробности крушения».

Нет, уж, спасибо. Про «Титаник» мы в курсе. Лео ди Каприо, как живой, перед глазами стоит. Что ещё?

«ЛУГАНСКЪ, Екатеринослъ. губъ.

Впечатлительность зрителя.

Во время представленія въ народной аудиторіи пьесы „Угнетенная невинность“ пр оизошелъ тяжелый инцидентъ.

При словахъ героя пьесы: „Жены существуютъ для того, чтобы измѣнять мужьямъ“, сынъ бывшаго предсѣдателя Союза Русскаго Народа П. Базилинъ вдругъ выбѣжалъ изъ театра и, сейчасъ же вернувшись съ кирпичомъ въ рукахъ, бросилъ его въ голову своей женѣ.

Въ театрѣ началась паника. Преставленіе было прервано. Окровавленную женщину унесли въ пріемную врача. Базилинъ арестованъ». «Нет, хватит, — подумал Стас, чувствуя, что начинает злиться. — Можно подумать, что на дворе не 1912-й, а 1992-й.».

Он отложил газеты и вышел в тамбур покурить.

Довольно быстро он вычислил тех двух, о которых говорила Инга. Будь ты хоть самим Щепкиным, есть функциональные признаки, от которых избавиться невозможно. И знающему человеку они видны, когда сразу, когда чуть позже, в общем, «засветка» — вопрос времени.

Это физические данные, во-первых. Филёр не может быть очень худым или чересчур толстым, непомерно высоким или ростом с сидящую собаку, потому что всякое «слишком» обращает на себя внимание. По этой же причине он не носит усов, бороды или бакенбард. Поднятый воротник и чёрные очки — это сыщик Моркоу из детской книжки про Чиполлино. Не носят они очков, по тем же причинам.

Здесь, правда, задача была чуть посложнее. Потому что это были частные лица. Но, когда крепкий господин из второго купе, одетый, как коммивояжёр средней руки, мазнул его ленивым взглядом — слева направо и сверху вниз, чуть задержавшись на лице, Стас мысленно загнул один палец. Раз!

Последние сомнения отпали, когда из этого же купе показался второй. Оп, теперь два! Параметры типичного филёра — здоров и без особых примет. Но не слишком опытен — то и дело «косяка давит».

— Они во втором купе, — сообщил он Инге, вернувшись с перекура.

— Я знаю, — спокойно ответила она. — Скорее всего, им нужно нас убрать.

— Не исключено, — пожал плечами Стас. — Какие мысли по этому поводу?

— Да никаких, — девушка потянулась.

На ровных предплечьях, на какую-то долю секунды, обозначились округлые мышцы. И снова пропали, словно рябь прошла по воде.

— Не бойся, — покровительственно сказала она. — С тобой тётя Инга.

— Ты, тётя, от скромности не помрёшь, — фыркнул Стас, слегка уязвлённый её покровительственным тоном.

Эстонка смотрела на него, чуть прищурив, по своему обыкновению, глаза и, кажется, не в шутку забавлялась.

«Бог с ней, с дурочкой самонадеянной, — подумал опер. — Лишь бы не подставилась. Мало мне этих уродов, ещё и с ней возись. Корчит из себя Лару Крофт».

Но вслух, разумеется, ничего не сказал, взял со столика первую попавшуюся газету и, отрешённо глядя на строчки, прокачивал варианты общения с «хвостом».

Остраву они миновали, когда за окном уже стали загораться фонари. В темноте мимо проплывали огоньки деревень, время от времени в окно бросали отсвет фонари на переездах.

— Надо ложиться спать, — непреклонным тоном сказала Инга, прикручивая газовый рожок.

«Блин, сейчас ещё на горшок сажать начнёт», — ухмыльнулся про себя опер.

— Знаешь, милая, я схожу покурю, а потом лягу.

Он понимал, что именно сейчас нужно быть возле неё. Зарежут её, как курёнка, пока он в тамбуре дымить будет. Фраза была сказана для того, кто сейчас, может быть, стоит в коридоре и прислушивается.

Маленькая ладошка зажала ему рот.

— Дорогой, я не хочу, чтобы от тебя пахло табаком, — капризным тоном протянула она, кивком головы указывая на дверь.

Стас тихонько кивнул и присел на полку. Она жестом показала «ложись».

«Пожалуй, верно. Если решат, что спим, не будут спешить. Глядишь, секунду-две подарят».

Давно миновали Ястшембе-Здруй, минутная стрелка нудно проползла три четверти, а гости всё не приходили. Изредка, в отсвете случайных фонарей, он различал лицо спутницы с открытыми глазами. Она лежала неподвижно, как сфинкс. Или как кошка, стерегущая добычу.

«Каждый считает добычей другого», — мысленно усмехнулся он.

Тихий звук заставил его превратиться в слух. Он бросил взгляд на Ингу. Та тихо кивнула, показывая, что всё слышит, и, прижав палец к губам, прикрыла веки. Стас последовал её примеру, тихо посапывая для полноты картины. Полированная дверь стала тихонько приоткрываться, и в неё почти бесшумно проскользнула тёмная фигура. Постояв секунду, ночной визитёр шагнул к оперу.

Он скорее почувствовал, чем увидел замах. Спасибо Сашке, их динамовскому тренеру. Стас резко прянул в сторону, прижавшись к стенке купе, ветерком мазнуло по лицу — рука с ножом с силой ударила в то место, где только что было его горло. Крутанувшись по оси, он сверху левой рукой захватил вооружённую кисть, и стал выкручивать её наружу. И тут же почувствовал, что тот намного его сильнее. Правой Стас ударил в лицо, стараясь попасть ладонью в основание носа. Жилистая кисть стала выворачиваться из пальцев, вторая рука врага пыталась нащупать горло. Распрямившись, как пружина, опер ударил пяткой под колено. И вдруг убийца тихо охнул, и стал мешком валиться на него. А тёмная фигура напарницы, мелькнув, как призрак, исчезла за дверью.

Вырвав нож, он сбросил с себя тело, и тоже метнулся к выходу. Но тихий шёпот: «Стой!» заставил замереть на месте. В проёме чернела какая-то тёмная бесформенная масса.

— Ты долго будешь таращить свои глаза? — послышался тихий голос Инги. — Затаскивай внутрь этого борова.

Сообразив, что это напарница держит второго убийцу, он сгрёб его за одежду и заволок внутрь. Тело было тяжёлым и совершенно безвольным. Ай, да напарница! Он почувствовал неловкость — пока возился с одним, она управилась с двумя. Впрочем, эта мысль мелькнула и пропала, не до того сейчас.

— Чем ты их? — тихо спросил он.

— Много будешь знать, быстро станешь стариком, — тихо огрызнулась Инга, прибавляя света в рожке. — Быстро обшарь карманы.

При свете сразу стало ясно — оба трупы. У «коммерсанта» на виске синеватое углубление, словно ударили чем-то тупым и тонким. Такое же пятнышко, сноровисто выворачивая карманы, он обнаружил на сонной артерии того, который пытался его зарезать.

— У тебя кровь, — спокойно сказала она. — На руке.

— Чёрт! — он облизнул мизинец.

Порезался, когда нож отбирал. Ну, это ерунда, конечно. Всё, что нашёл в карманах, он сложил на столик и на свой диван, чтобы не путаться — где чьё. Инга, тем временем, сильным мужским движением открыла окно.

— Туда, — коротко сказала она.

Не прошло и минуты, как оба трупа перекочевали на улицу. Два глухих шлепка о землю — и всё. Инга быстро просмотрела вещи убитых, паспорта сунула в ридикюль, деньги — в кошелёк, расчёски, портмоне и прочие мелочи, тщательно обтерев платочком, швырнула в окно.

— А теперь — спать! — скомандовала она, уворачивая рожок.

— Как скажешь, — покладисто отозвался он, укладываясь на диван.

И в самом деле — ночь на дворе. Ну, чуть не убили. Так, что ж теперь, не есть, не спать, и в туалет не ходить?

Глава 14. Дым отечества

— Да что же это такое, нас уже за людей не считают, — большевик Михаил Лебедев[28] был возмущён до крайности. — За что арестовали товарищей наших?! Будевица, Вязового, Марцынковского, Думпе? К какому-такому бунту они нас подстрекали?

По мере перечисления фамилий членов стачечного комитета толпа рабочих возмущённо загудела.

— Тихо, тихо, товарищи! — поднял руки Лесной, тоже один из членов забастовочного комитета. — Мы должны соблюдать спокойствие и не поддаваться на провокации! Разве вы не видите, что эти живоглоты спят и видят, чтобы мы взбунтовались! Тогда постреляют, кто уцелеет — на каторгу, и дело с концом!

— Верно он говорит, — повысил голос Сидор Ерофеевич и зашёлся чахоточным кашлем.

Ерофеича на прииске уважали. Пять лет человек руду мантулил, здоровье всё, как есть, потерял в забое.

— Ну-ка тихо, вы, крысы забойные! — рявкнул Пётр.

Стоявшие рядом засмеялись. Обидеться никто и не подумал. У Петьки Чохова «крысы забойные» любимой присказкой было, давно все привыкли. Это не «делопут» какой присланный, свой, рудничный, плоть от плоти, что называется.

— Так, что скажете, господин инженер? — повернулся Лебедев к нервно потирающему подбородок инженеру Тульчинскому. — Вы-то видите, что здесь никаким бунтом и не пахнет.

— Да, я-то вижу, — с досадой отмахнулся инженер. — Вы это Белозёрову попробуйте объяснить.

— Поговорите с ним, господин инженер, — попросил Ерофеич. — Может, хоть вас послушают.

— Да, что вы, Сидор Ерофеевич, — грустно усмехнулся Тульчинский. — Кто я для него такой? Наёмник, как и вы. У них свои интересы.

— Англичан снова оттереть хотят, — резанул правду-матку большевик Слюсаренко.

— В акционерах-то кого только нет — и господин Витте, и даже из императорской фамилии кое-кто. Денег от них нахапались, прииск обустроили, а теперь на себя одеяло тянут. А мы — крайние. Вы же себя, вроде как, другом рабочих выставляете, вот и помогите. Преображенский с Трещенковым умышленно ситуацию обостряют, разве сами не видите?

— Братцы, — взгляд инженера вильнул в сторону. — Я полагаю, что самое лучшее для вас — приступить к работе, а свои права отстаивать установленным порядком.

— Каким порядком? — Слюсаренко чуть не выругался. — Преображенский все порядки в гробу видал! «Лензолото» тут хозяин, ему и губернатор не указ! «Тигра злая»[29], который без мата и кулаков с рабочим не говорит — это порядок? От «Зуба»[30], кроме ругани и штрафов, ничего не видим — это тоже порядок?

Толпа зашумела.

— А сами-то они лучше? — послышались выкрики из толпы. — Что Черных[31], что Белозёров[32] — одного поля ягода.

— Бабам от них проходу нет, — зло выкрикнула какая-то молодуха, — Так и норовят в кусты заташить, кобели.

— Танька от охальства ихнего в позапрошлом годе в петлю залезла!

Ещё немного, и хлестанут эмоции через край, понесёт людей, не остановишь. Тульчинский невольно втянул голову в плечи. Разойдутся, и ему несдобровать под горячую руку. Хорошо, что про его просьбу прислать казаков не знают — порвали бы тут же, как гнилой зипун. К арестам этим он тоже руку приложил. Ох, тяжек труд управителя — исхитрись-ка и нашим, и вашим. Да, ещё и уцелеть надо, когда и те, и другие недовольны и стукнуть норовят.

— Пошли к Преображенскому, пусть нас выслушает, — крикнул Попов, тоже уцелевший при аресте.

— Не ходите, товарищи, это провокация. Солдат не зря нагнали, — твёрдо сказал Баташев.

— Не пугай, пуганые, — презрительно процедил Попов. — Трещенков нас боится, поэтому и солдаты ему понадобились. Мы с мирными намерениями идём, не за что в нас стрелять.

— Но, помните, товарищи — порядок и дисциплина! — видя, что отговаривать людей бесполезно, сказал Лебедев. — Если что — ноги вверх!

В толпе послышался смех. У многих был свеж в памяти случай, произошедший пару недель назад на выселении рабочих в Старой Муе. Не найдя никого из тех, кого требовалось выселить, и. о. главноуправляющего Теппан и исправник Галкин, по сути, попали в дурацкое положение.

А вокруг бараков, тем временем, собрались рабочие. Прослышав про выселения и аресты, они были настроены далеко не добродушно. Ситуация стала накаляться, и Галкин уже подал команду: «Ружья на руку». Казалось, неизбежно кровопролитие. Но в этот момент большевик Григорий Черепахин, оказавшийся, на счастье, здесь же, скомандовал: «Все на землю. Ноги вверх». И сам первый лег в снег, подняв кверху свои худые, истоптанные пимы. Рабочие, услышав странную команду, растерялись, но, увидев его уже в снегу с поднятыми вверх ногами, последовали его примеру.

Исправник Галкин, видя, что смеются не только рабочие, но и солдаты, подал команду: «К ноге», — после чего рабочие поднялись и вновь окружили солдат. Подавленный неудачей, исправник подал новую команду: «Кругом», «Шагом марш». Но вечером эту первую полуроту бодайбинской команды, фактически отказавшуюся стрелять в рабочих, немедленно убрали с приисков, а утром другого дня на их место прислали других. Однако, опыт не пропал даром.

Разговор происходил неподалёку от поворота к механическим мастерским, где дорога входила в узкую теснину: налево, начиная почти от дороги на станцию «Надеждинская» и кончая мостиком через ручей Аканак, тянулись штабеля крепежного леса. Направо возвышался крутой обрыв к реке Бодайбо, а там, где он кончался, была «городьба» — забор из толстых кольев. Вся дорога, начиная от поворота на механические мастерские и кончая мостом через ручей, была похожа на узкую и длинную трубу не шире трех-четырех шагов.

— Братцы, если вы идете на соединение с феодосиевцами, то идите верхней дорогой, — инженер явно нервничал.

— Так, эта дорога позади осталась, — возмутился Петька Чохов. — Что же нам теперь, задом пятиться? Я раком ходить не обучен.

В толпе захохотали.

— Да, на Феодосиевский нам и не нужно, — удивился кто-то.

— Нужен нам только прокурор Преображенский и более никого не нужно, — добавил Чохов.

— Мы идем для того, чтобы передать свои заявления с жалобой на обиды «Лензолото». Есть желание сойтись с товарищами-феодосиевцами, а затем уже и идти вместе к прокурору Преображенскому. — рассудительно заметил Ерофеич. — Ведь это он сказал, что депутатов как наших уполномоченных не признает. А вот, дорогу солдаты перегородили. Зачем эти солдаты, разве они будут в нас стрелять?

— Нет, братцы, солдаты в вас не будут стрелять, — успокаивал Тульчинский, — только вы к ним лучше не ходите.

— Да, мы этого и в мыслях не держали, — успокоил его меньшевик Попов. — Мы можем несколько человек к Преображенскому послать депутатами.

— Нет, вы никуда не ходите, а ваши записки передадите мне. Я их отдам по назначению, — предложил Тульчинский.

Рабочие, увидев, что депутаты мирно разговаривают с Тульчинским, стали садиться на изгородь и на штабеля. Достав кисеты с махоркой, они сворачивали пожелтевшими от никотина пальцами цыгарки, и прикуривали. Депутаты продолжали разговаривать с инженером. Некоторые рабочие подходили к нему и вручали свои «сознательные записки».

— Ружья на руку! — неожиданно для всех прозвучала команда из-за ручья.

В сумерках уже было плохо видно, но лязг затворов говорил сам за себя.

— Чего это они? — удивлённо вскинул брови Чохов. — Стрелять, что ли, собрались?

Под взглядами рабочих Тульчинский съёжился.

— Провокатор, — презрительно бросил Лебедев. — Гапон, иуда!

— Отставить! — донёсся с той стороны ручья громовой голос.

— Кто таков? — послышался полный ярости голос Трещенкова.

— Ротмистр Исаев, примите командование на себя! — добавил тот же властный голос.

— Чего там творится такое? — с недоумением оглянулся Ерофеич. — Эй, вы что там, с ума посходили? Мы смуты не хотим!

— Мы тоже, — в сумерках голоса разносились далеко. — Я — министр внутренних дел Столыпин. Беспорядков и кровопролития я не допущу. Приготовьте ваши заявления, я иду к вам.

Тёмная фигура, перейдя через мостик, стала приближаться. Вынырнув из темноты, перед ними встал министр, хорошо знакомый по фотографиям в газетах.

— Здравствуйте. Давайте ваши заявления. Я позабочусь, чтобы все они дошли по назначению.

Остались позади поля и перелески, за окном замелькали знакомые пристанционные здания, проплыла водонапорная башня. Пассажиры в своих купе неспешно собирали вещи, готовясь к выходу. Астматично пыхтя и подрагивая на стрелках, локомотив уже замедлял ход у перрона Санкт-Петербургского вокзала, когда в коридоре послышался зычный голос:

«Господа, соблюдайте спокойствие! Полиции необходимо осмотреть ваши купе. Просьба всем оставаться на местах до особого распоряжения».

— Простите, господин околоточный надзиратель, — послышался женский голос. — А вы не скажете, это надолго? А то муж будет волноваться.

— Не волнуйтесь, мадам, мы осмотрим ваше купе первым.

Стас поглядел на Ингу — никаких эмоций её лицо не выражало.

— Не волнуйся, — улыбнулась она. — Я всё протёрла.

— С чего ты взяла, что я волнуюсь? — удивился он.

Вот, здорово, она его ещё успокаивает! Нашла, блин, неврастеника. В дверь купе негромко постучали.

— Войдите, — отозвался Стас.

На пороге возникли два сыскаря. Уж тут-то ошибиться было невозможно, тем более, ему.

— Помощник участкового пристава Беклищев, — представился старший. — Извините, ночью из вашего поезда двух господ выкинули. Уже мёртвых. Мы должны осмотреть купе.

— Понял, — кивнул Стас. — Дорогая, освободи диван, пожалуйста. Прошу вас, господа.

Они стояли, пока сыщики деловито осматривали обстановку.

— Вы окно открывали? — обернулся Беклищев.

— Да, — спокойно ответил Сизов.

— Зачем, позвольте спросить?

— Я попросила, — капризно дёрнула плечиком Инга. — Душно было. А что, разве нельзя?

— Что вы, нет, конечно, — примирительно сказал сыщик, моментально сообразив, что дамочка из тех особ, что из мужа верёвки вьют. — Я только уточнил. Мы всё осмотрели. Всего хорошего, позвольте откланяться.

Больше их никто не обеспокоил и, по мнению Инги, на сей раз слежки за ними не было. Они спокойно вышли на привокзальную площадь. Петербург встретил хмурым небом и промозглой сыростью дующего с Финского залива ветра. Когда они уже ехали на извозчике, Стас тихонько положил руку поверх затянутой в перчатку руки Инги.

— Ты хочешь объясниться мне в любви? — с изрядной долей ехидства поинтересовалась она.

— Ну, вот ещё, — хмыкнул он. — Лучше к тигру в клетку. Я тебе уже и слова сказать боюсь.

— Рассказывай, — усмехнулась она. — Пугливый нашёлся.

Она вежливо отняла руку.

— Я же сказала тебе, что не люблю мужчин.

— Я хочу предложить тебе работу, — серьёзно сказал Стас. — Мне, очень нужен такой специалист.

— Я подумаю, — ослепительно улыбнулась она. — Смотря по тому, какую плату ты можешь мне предложить. Останови у гостиницы.

— Что Вам угодно? — остановил его на входе в министерство дежурный.

— Мне срочно нужно к Петру Аркадьевичу. Дело не терпит отлагательства.

— Вы разве не знаете? — офицер понизил голос. — Нет его здесь. Сняли. Сейчас там господин Макаров.

— Понял, — кивнул обескураженный Стас.

Не вдаваясь в подробности, он вышел на улицу.

— И дым отечества так сладок и приятен, — вполголоса процитировал он. — Тьфу, мать вашу!

И стал медленно спускаться по ступенькам, раздумывая — что делать? А что тут поделаешь? Надо домой к нему ехать, заодно хоть повод есть с Наташей повидаться. И он махнул проезжающему извозчику.

Дверь ему открыла Елена.

— О, какой гость! Здравствуйте, Станислав! Вы что, сбежали?

— Откуда сбежал? — вздёрнул брови Стас.

— Да ладно вам притворяться! — скорчила она рожицу. — Мы же всё знаем. Вы теперь настоящий арестант, да?

— Настоящий, — кивнул опер. — Отпетый уголовник. Здравствуйте, Пётр Аркадьевич.

— Здравствуйте, Станислав. Я тут всех адвокатов до мыла загонял, а он — здрасьте! — тут как тут. Вправду сбежали?

— Сговорились? — проворчал Стас. — На третий день выпустили. Правда, сам я об этом только месяц спустя узнал, когда действительно сбежал. Здравствуйте, Наташа.

— Здравствуйте, Станислав.

— А чего зарделась-то, как майская роза? — съехидничала Елена. — Жив твой жених, как видишь.

— Что же вы такая злая, Лена? — шутливо спросил Стас. — Или я вам в родственники рылом не вышел?

— Фу! — скроила мину насмешница. — Что за выражения при дамах!

— Беги дама, на стол накрывай, — хмыкнул Пётр Аркадьевич. — Узника нашего откармливать будем. Тюремные харчи, смотрю, не впрок ему. Ишь, как отощал.

Сквозь неплотно прикрытую штору заглядывал рожок старой луны. Они уже битый час сидели в кабинете, поданный чай давно остыл.

— Да, похоже, вы правы, — задумчиво сказал экс-премьер. — Пожалуй, что без утечки информации не обошлось. На кого-нибудь грешите?

— Трудно пока сказать. Проверить надо. Кстати, теперь наша группа, что, Макарову в подчинение перешла?

— Ну, не настолько всё плохо, — хмыкнул Столыпин. — Все ваши дела были в моём личном сейфе. Мне почему-то показалось, что он, этих наших экзерсисов не оценит.

— Вас, насколько я понимаю, за Ленские события попросили? — спросил Стас без обиняков.

— Эк вы тактично, — покачал головой хозяин дома. — Угадали, за них. За то, что допустил.

— Ну, я почему-то так и подумал. А в прежней истории, Трещенков кучу народу на прииске положил. Тем самым главный жупел против царизма породил. Так, что, можете гордиться. Вы не только концессионерам, вы и господам социалистам та-акую свинью подложили! Вам за это памятник при жизни поставить надо.

— Поставят, — хмыкнул Столыпин. — Живьём на крест приколотят.

Звонок телефона резко прозвучал в тиши кабинета, и у Стаса почему-то сжалось сердце от недоброго предчувствия.

— Да, — взяв трубку, ответил Пётр Аркадьевич.

И по мере того, как он слушал, лицо его каменело, и опер понял, что предчувствие не подвело его и на этот раз.

— На нашем прииске бунт, — сказал Столыпин, положив трубку. — За что боролись, на то и напоролись.

Глава 15. Новые загадки

Из всех возможных средств передвижения самым быстрым оказался автомобиль. День выдался на удивление тёплым, когда они выезжали из Санкт-Петербурга. Столыпин, плюнув на все условности, сел за руль сам. Шофёром он оказался хорошим. Стас даже удивился, что эта «этажерка» может бегать с такой скоростью. Новенький тёмно-красный «Бьюик», рыча мотором, глотал версту за верстой. Опер прикинул в уме, что в сутки они, примерно, могут уложиться, но… рассчитали на бумаге, да забыли про овраги. Оврагов, конечно, не было, но не зря же поётся «эх, российская дорожка, семь загибов на версту».

Они выехали ранним утром, по темноте.

— Попробуйте поспать сидя, Станислав, — посоветовал Столыпин. — Я, конечно, человек, к бдениям привычный, но всю дорогу управлять не смогу.

— Это не вопрос, — пожал плечами Стас. — Вы только объясните, как с этим чудом техники управляться.

Управление оказалось не таким сложным, как он ожидал. К вечеру на горизонте показался какой-то город. На въезде у них проверили документы. Унтер, увидев, что за рулём сам Столыпин, вытянулся во фрунт. При этом, он так озадаченно глянул на Стаса, что последний едва сдержал смех. Сразу вспомнился анекдот — «…я не знаю, кто это был, но за рулём у него — сам Брежнев!»

— Вольно, — спокойно сказал Пётр Аркадьевич. — Я вам теперь не начальство.

— Тогда, — неуверенно сказал тот. — Позвольте вас в журнал зарегистрировать.

— Давайте, только быстро.

Город оказался Вологдой. Проезжая через него, Столыпин притормозил только один раз — у здания вокзала. Оно, на удивление, оказалось двухэтажным и каменным, выкрашенным в светло-зелёный цвет, с белой лепниной.

— Ресторан здесь, пообедаем и дальше.

— Ясно, — кивнул Стас. — Заказывайте, а я схожу телеграмму отобью.

Отыскав телеграфиста, он отбил Сосо короткую телеграмму: «Срочно приезжай на работу. Друг». Когда он вернулся в ресторан, Столыпин уже с аппетитом ел отбивную с картофелем. Его здесь, возможно, кто-то и узнал, но никто открыто не пялился, и на том спасибо. Стас невольно усмехнулся. Свои «акулы пера» тут, конечно, есть, но до нравов XXI века, слава Богу, пока не дожили.

— Кому телеграмма, если не секрет?

— Джугашвили, — отозвался опер, беря в руки вилку с ножом. — Социалисту нашему.

— Вы серьёзно? — нахмурился спутник. — Нам без него забот мало?

— Не беспокойтесь, — хмыкнул Стас. — Он порядок наведёт побыстрее Трещенкова. И, смею заметить, без крови.

— Знаете, Станислав, — Столыпин нахмурился. — Я, конечно, вам доверяю. В известных пределах. Но мне ваши контакты нравятся всё меньше и меньше. С этой публикой нельзя заигрывать. Любое проявление доброй воли они воспринимают, как слабость.

— Это вы не про все ещё знаете, — хмыкнул опер. — Да я и не думаю с ними заигрывать, что вы! Я их попросту прикармливаю. Кстати, за всеми этими прыжками так и не успел спросить: действительно добыча камней пошла?

— Пошла, пошла, — ворчливо отозвался экс-премьер. — Ваш протеже, надо признать, весьма талантливым инженером оказался. Ну, поели?

Стас кивнул и, допив последний глоток чая, встал из-за стола. После тёплого ресторана показалось, что на улице похолодало. А может, оно так и было. Хорошо, что догадались одеть вязаное бельё и взять шинели с меховым подкладом.

— Ну, теперь ваша очередь, — Столыпин уселся на пассажирское сиденье.

Стас завёл мотор, аккуратно потянул рычаг газа, и «Бьюик», чуть дёрнувшись, покатил по улице. Пётр Аркадьевич, уронив голову, дремал рядом.

«Как он на этих ухабах спать умудряется? — тихо удивился про себя Стас. — Вот, железный мужик».

И только тут вспомнил, что обещал назавтра увидеться с Ингой. Блин, вот склеротик! Надо было и ей телеграмму дать, чтобы ждала его возвращения. Конечно, гарантии это не давало, что своенравная киллерша послушается. Но теперь-то, точно, укатит к себе в Вену. Хорошо ещё, если туда. Мало ли у неё квартир может быть. С такой профессией на одном месте сидеть чревато. Скоро ему стало не до дум, дорога пошла такая, что сам чёрт ногу сломит!

Пока Столыпин спал, Стас остановился только раз — проинспектировать хлипкий кустик у верстового столба. Вернувшись в машину, он поправил на спящем сползшую шинель и, сев за руль, вытянул рычаг газа. В распарывающем темноту жёлтом свете фар, один за другим, мелькали полосатые столбы, отмечая оставленные позади вёрсты. Столыпин сменил его уже под утро, когда стало неметь лицо, и руки были, как чужие. Стас пересел направо и, закутавшись в ещё хранившую тепло шинель, сам не заметил, как выключился, уронив голову на грудь. Проснулся он, когда солнце уже стояло над верхушками деревьев.

— С добрым утром! — насмешливо поприветствовал его Столыпин. — Ну, и здоровы вы спать, господин титулярный советник.

— Почему титулярный советник? — удивился Сизов.

— Я за три дня знал, что меня снимут, — усмехнулся бывший министр. — Есть, знаете ли, источники в высших кругах… Ну, и присвоил вам очередной чин. Всё-таки, и жалованье побольше, и прочее-всякое.

— Спасибо, — поблагодарил новоиспечённый титулярный советник. — Только, всё равно, нагонит меня Макаров. Зачем ему такое странное подразделение?

По губам Столыпина мелькнула усмешка, которую иначе, как коварной, не назовёшь.

— Об этом вам беспокоиться не стоит. Всё будет, как и было. Он, всё-таки, без малого шесть лет у меня в товарищах[33] проходил. Толковый специалист, даром, что из купцов. И революционеров любит не более, чем я, грешный.

— В прежней жизни его сняли после Ленских событий. За массовый расстрел, который Трещенков учинил. Как это вы успели его остановить?

— И не успел бы, — хмуро отозвался экс-министр. — Исаев ваш — золотая голова, сущий оракул. Николай Викторович меня за районные охранные отделения критиковал. А Всеволод, когда узнал, что Иркутская жандармерия Трещенкова на Лену командировала, сразу мне донесение на стол. И, надо сказать, точно всё проанализировал. Мы ведь, буквально, в последнюю минуту успели. Этот карьерист уже по толпе рабочих стрелять собирался. Вот, кстати, деревня какая-то. Надо молока у крестьян купить.

Сопровождаемые стаей собак, они въехали в деревню. Искать никого не пришлось, на самодвижущее чудо сразу сбежались поглазеть и мальчишки, и взрослые. Попив молока, они двинулись дальше. Тут уже ехать стало труднее. Дорога была, но такая, что врагу не пожелаешь. Избитая конскими копытами, она состояла из сплошных колдобин.

Не спасали и рессоры, мотало так, что приходилось силой удерживать руль, так и норовивший вырваться из рук. Однако, часов в шесть вечера они уже подъезжали к прииску.

— Кто таков? — раздался из-за ворот голос охранника.

— Хозяева твои, — отозвался Стас. — Открывай!

Услышав знакомый голос, тот испуганно охнул, и загремел засовами.

— Сейчас открою, ваш благородь! Не извольте беспокоиться!

Ворота заскрипели, распахиваясь. Охранник, здоровый мужик с берданкой на плече, испуганно таращился на приехавших, вытягиваясь во фрунт. Фыркнув мотором, «Бьюик» качнулся на рессорах, и покатил к домику управляющего, возле которого стоял ещё один вооруженный охранник.

— Отучили дураков на посту спать, — криво усмехнулся Столыпин.

Кроме бдящей охраны, они пока не видели явных признаков того бунта, когда толпа в слепой ярости разносит всё и вся на своём пути. Вот, и крошечный посёлок для инженерного состава прииска цел, а из труб стоящих поодаль бараков мирно курится печной дымок. Скрипнув тормозами, машина остановилась у крыльца. Расправивший грудь часовой отдал им честь.

— Здравия желаем, ваше превосходительство! С благополучным прибытием!

— Ну, что, господа хорошие? — Стас обвёл взглядом всё местное «начальство».

Приисковые «вершители судеб» сидели смирно, как голуби, глядели преданно, как на живую икону. Вот, это-то и настораживало. Если бы всё было чисто, хоть один, да возмутился бы: «Вы что? Да мы их на руках носили, икру осетровую в рот ложками пихали, а они, ракалии!» Что-то, возможно, прояснил бы Александр, но он передал, что подойдёт попозже. Значит, придётся «колоть» их самому.

— Что, спрашиваю? Лучше сами сознайтесь, чем работяг допекли. Обещаю — честно скажете, никого не уволю. На первый раз не стану. Уж потом — не взыщите. Ведь всё равно дознаюсь. Ну?! Минуту я подожду.

Столыпин, сидя в углу, с интересом наблюдал, как Стас «намазывает на хлеб» мастеров. Как бывший министр внутренних дел, в вопросах дознания и сыска он ориентировался превосходно. Перед ним, вне всякого сомнения, был настоящий профессионал. Один взгляд чего стоил!

«Не выдержат, — решил экс-премьер. — Сейчас, точно, кто-нибудь „лопнет“».

Мастера участков переглядывались между собой, поглядывая на Ивана Федотовича, который сидел с непроницаемым лицом, словно северный Будда. Наконец, все взгляды скрестились на нём. Управляющий прииска покосился на подчинённых. Но было ясно — не покается сам, сдадут «сошки».

Стас достал из жилетного кармана изящный брегет.

— Ну, всё, — глянув на циферблат, спокойно сказал он.

И в голосе его так звякнул металл, что все поняли — шутки кончились.

— Начальник! — резко, словно его шилом ткнули, вскочил единственный из всех мастер-зырянин[34]. — Федотыч лёк[35], шибко сердитый! Его все боятся!

И, словно прорвало запруду.

— И рабочих, и нас обсчитывает!

— Бабу с моего участка изнахратил[36], а приисковые теперь на меня волком смотрят — мол, все вы одним миром мазаны!

Иван Федотович побагровел, с грохотом отлетела табуретка.

— А вы-то, что, святые?! — потревоженным медведем рявкнул он. — У тебя, Зотий, объём работ завышен! А ты, Егорка? Забыл, сучий потрох, как у меня от приискателей прятался, когда с каждой морды по целковому зажилил? А Федотыч, значит, лёк?!

Он замахнулся на зырянина. Тот шарахнулся в сторону, упал, и ползком рванул к порогу.

— Всё с вами ясно, — спокойно сказал Стас. — Я, конечно, понимаю, что мастерами на приисках не ангелы работают.

Мастера, скроив постные мины, согласно закивали — точно, ангелов нет.

— Но и вы уже нюх потеряли, берегов не видите, мать вашу! Забыли, где живёте? Могут ведь и прикопать по случаю, закон — тайга, медведь — прокурор. Пётр Аркадьевич, — повернулся он к Столыпину. — Позвольте мне с рабочими сходить побеседовать. А потом уже, сообща, обсудим.

— Сходите, Станислав Юрьевич. Осторожней только.

— Ваше благородие! — Федотыч рванулся к нему, словно в ноги упасть хотел, но передумал. — Не ходите, Христом-Богом! Тут же варначьё одно! Не дай Бог, что.

— Сибиряка варначьём не испугаешь, — блеснул зубами Стас и, толкнув дверь, вышел на свежий воздух.

Дверь барака со скрипом отворилась, в нос ударила целая куча запахов. Тут и сопревшие портянки, и кислый запах давно немытых тел, и что-то съестное.

«Что ж не моются-то? — мельком удивился он. — Сосо же при мне Федотычу наказывал, чтобы баню общую построили».

— Здравствуйте, — остановившись у дверей, поздоровался он.

— Здорово, барин, коли не шутишь, — угрюмо отозвался молодой мужик.

Он, как раз, подкладывал в печурку дрова. Из-за занавески выглянула женщина и, без всякого стеснения, в упор стала изучать пришедшего.

— Я к вам поговорить пришёл.

— Много вас тут шастает, — неласково отозвался мужик. — Не нужна нам ваша революция.

— Так, она и мне, как зайцу курево, — насмешливо хмыкнул опер. — Я хозяин прииска.

— А ты, часом, не врёшь? — с сомнением протянула баба.

— Зачем мне врать? — удивился Стас. — Чтобы матюков от вас наслушаться? Тоже мне, счастье!

На их разговор из полутьмы барака стали появляться новые лица. Такими уж измождёнными они, определённо, не выглядели. Но лица у всех безрадостные, потухшие какие-то.

— Ты, правда, начальник? — спросил низкорослый мужичок, зырянин, судя по выговору.

— Правда.

— А мне энтот коин[37] говорил, что Столыпин у нас начальник, — не унимался мужичок. — Видал я его, лабутной[38] такой. Не ты это.

— Какой ещё коин? — удивился Стас. — А со Столыпиным на паях мы.

— Коин — это волк по-зырянски. Федотыча он так кличет. Волк и есть.

Это ответил крепкий мужик вида самого уголовного. Стас, едва на него взглянул, сразу определил — варнак. Ничем разумным и никакой наукой это не объяснить, но мент и уголовник определяют друг друга с первого взгляда. Судя по «добрым» глазам каторжанина, тот тоже с ходу определил истинную сущность собеседника.

— Ладно, мужики, всё это не к делу. Какие жалобы? Давайте по-порядку.

С таким же успехом он мог попросить горный обвал кидать по одному камешку. Жалобы хлынули, как из рога изобилия. Кое-что он уже знал от мастеров, кое-что слышал впервые. Например, что Егорка требовал от мальчишек возить его на спине с работы и на работу. Да, много чего ещё.

— Так, стоп! — поднял он руки. — Вы так до вечера орать будете, я всё одно, ничего не разберу. Давайте так — обсудите тут меж собой всё, как следует, каждый барак своего выборного определит, вот пусть они и придут ко мне в контору. Постепенно все стихли.

— Вот, так, — усмехнулся Стас. — Нам надо, чтобы прииск работал. С прошениями тоже лишнего не загибайте, я вам не добрая фея. Будете пахать, как волки, буду платить.

Пирожных к чаю не сулю, но мастеров прижму, чтобы лишнего себе не позволяли. В общем, жду.

Слова о пирожных были встречены смешками. Но, в целом, обстановка разрядилась. Развернувшись, Стас толкнул дверь и вышел в темноту. Пока он разговаривал в бараке, снаружи вовсю разгулялся хиус[39], нахально задувал под пальто и сёк лицо мелким, колючим снегом. Прикрывая лицо воротником пальто, Стас зашагал в контору, однако, не пройдя и десятка шагов, почувствовал, что кто-то идёт следом. Он насторожился. Край-то здесь, действительно, варначий, не зря его «подмосковной Сибирью» кличут. Стас прибавил шагу и, завернув за угол барака, мимо которого проходил, встал в тень.

Шаги приблизились почти вплотную, затем остановились.

— Эй, хозяин, слышь, как тебя?

Стас узнал голос варнака. Матёрый, сучара, не клюнул. Он спокойно вышел из-за угла.

— Чего крадёшься, как тать в ночи?

Лица каторжанина видно не было. Освещения тут никакого, а луна уже на ущербе, ночи тёмные.

— А ты уже испужался?

Голос сочился ехидством.

— Бережёного Бог бережёт, небережёного конвой стережёт.

— Может, оно и верно, — хмыкнул уголовник.

— Чего хотел? — сухо спросил Стас.

— Дык, валенки у тебя купить хотел. Только, чтобы ношенные, а то у меня мозоли больно нежные.

«Здравствуй, Марья, я твой Яков! — пронеслось в голове Стаса. — А Барон-то слов на ветер не бросает».

— Сроду валенками не торговал, — отозвался он, как было условлено. — Только кавказскими папахами.

— Привет тебе от Барона.

— Да я уж понял, что не от кайзера Вильгельма, — хмыкнул опер. — Что про этот кипеш сказать можешь? Чует моё сердце, не обошлось тут без керосина[40] со стороны.

— Верно сечёшь. Есть у здешнего инженера помощник, типа маркшейдера, французик. Кручёный ферт, по-русски шарит, как мы с тобой. С конторскими свой в доску, и с мужиками вась-вась. Моё дело, конечно, сторона, только неделю назад приезжал какой-то фараон из Питера. Вроде, как, из ваших. Видел я, как они шушукались, а потом этот кипеш начался. Нутром чую, без них тут не обошлось.

— Понял. Что я должен? — прямо спросил Стас.

— Ништо, — с ухмылкой отозвался варнак. — Барон сказал помочь, я помогаю.

— Лазаря мне не пой, — хмыкнул опер. — Знаю я ваше бескорыстие.

— Ну, ежели когда в ответку поможешь.

По голосу было слышно, что урка ухмыляется. Не дурак, однако. Сообразил, что помощь Стаса подороже денег будет.

— Ладно. Надо будет — обращайся. За любую помощь не подписываюсь, но что без палева — помогу. Как звать-то тебя?

— Спросишь Алёху Фарта — любой покажет. Пращевай, начальник.

И тень растаяла в темноте.

В конторе его ждал какой-то парень.

— Вот, — показал на него Федотыч. — Караульный привёл, грит, вас требовал.

— Привет, кацо, — повернулся к гостю Стас, безошибочно определив в нём грузина.

— Какое у тебя ко мне дело?

Он с интересом ждал — что тот ответит. Сам факт общения с Джугашвили — для присутствующих не тайна. Но парню об этом знать неоткуда.

— Э, уважаемый, ты бы мне хоть чаю с дороги предложил, — широко улыбнулся тот.

— Язык наш знаешь, стало быть, и обычаи знать должен.

— Ну, пойдём, — усмехнулся Стас. — Чаю попьём, поговорим.

Когда они вошли на его половину дома (живя здесь, они со Столыпиным делили один дом на двоих), опер скинул пальто и, достав нож, стал щипать лучину.

— Присаживайся, — он кивнул гостю на стул. — Печку растопим, чаю попьём, поговорим спокойно.

— Товарищ Коба привет тебе передавал, — сев на стул, доложил грузин.

— Я, вообще-то, его самого ждал.

— Извини, дорогой, никак ему сейчас нельзя, — сочувственно отозвался тот. — Арестовали его три дня назад. Меня Шота зовут, Коба сказал, чтобы ты мной располагал, как им.

«Угу, — мрачно подумал опер, подкладывая тонкое полешко на весело пляшущие язычки пламени. — Умри, верблюд, всё одно не снести ослу его шкуры».

— Тогда скажи, Шота, только без обид, а ты потянешь то, что я на Кобу повесить планировал?

— Э, дорогой, — оскалил белые зубы гость. — Если Коба мне доверяет, значит, смогу.

— Ну, смотри, тебя за язык никто не тянул, — ухмыльнулся Стас. — Значитца, так. Становишься управляющим прииском — это раз! Никакой пролетарской солидарности — это два! Чтобы работали, как ломовые кони, процент от прииска идёт на революционную деятельность. Но об этом знаем только трое — ты, я и Сосо. Для остальных ты — строгий управляющий. Конспирация — прежде всего. Вот тебе, Шота, и весь сказ.

И с удовольствием полюбовался на растерянное лицо пламенного борца за счастье народа.

Глава 16. Пришла беда, откуда не ждали…

От солдатских сапог и пимов несло не по-детски. Ядрёные запахи дёгтя, махорки и сосновой смолы, казалось, въевшиеся намертво в зипуны и кожухи выборных, ощутимо щипали в носу. Уже битых полчаса в конторе шли переговоры. Впрочем, то, что здесь творилось, хотелось назвать совсем другим словом. Настоящие переговоры длились не более трёх минут. Потом начался такой хай, что хоть святых выноси.

«Хорошо, что Столыпин уехал, — мысленно усмехнулся Стас. — Он бы их тут мигом по стойке „смирно“ всех поставил. А я лучше послушаю, а потом уже „разводить“ начну».

Мастера и управляющие лаялись с представителями рабочих бригад так, что уже не за горами была самая настоящая потасовка. Вот, теперь можно и вмешаться. Он громко хлопнул ладонью по столу и встал.

— Так! Птичий базар закончен!

— Так, они, блядские души…, - не удержавшись, выругался Федотыч и замолчал, наткнувшись на жёсткий взгляд Стаса.

— Переходим к переговорам. Всё я слышал, всё я понял. Значит, дальше будет так. Расценки я поднимаю в полтора раза. Молчать, я сказал! — рявкнул он, видя, что обе стороны готовы открыли, было, рты. — Далее. Иван Федотович уволен, его место займёт Шота Георгиевич, прошу любить и жаловать.

— Станислав Юрьевич, дык, я…, - бывший управляющий был в полной прострации.

— Вон, к кассиру, полный расчёт, и пошёл нах…, - спокойно ответил Стас. — Умел прокудить, умей и отвечать.

Иван Федотович повернулся и молча вышел, бросив на прощанье тяжёлый взгляд через плечо.

— Теперь запомните вы, — он повернулся к выборным. — Работать на совесть! Будет построена баня и ещё пять бараков для семейных.

Он обвёл глазами присутствующих — равнодушных не было, но все держали рты на замке.

— Штрафы разрешаю выписывать только управляющему. Мастера имеют право доложить о нарушении. И только один раз. Второе нарушение — на улицу. Но ты, Шота Георгиевич, смотри хорошо! Чтобы этого беспредела больше не было, всем понятно? И рабочим передайте: слово мастера — закон! Но, если мастер палку перегнёт, сам пойдёт за ворота. Разбираться, если что, буду сам, тогда не обессудьте. Всё, начинаем работу, хорош Ваньку валять.

Выборные поднялись и, подхватывая треухи да шапки, кланяясь, стали выходить из комнаты. Судя по оживлённым голосам, их там поджидали те, кому не терпелось первыми узнать результаты переговоров. За ними, стараясь сохранить остатки достоинства, вышли мастера. Остался только новый управляющий. Вид у него был слегка ошарашенный.

— Садись, генацвале, — широко улыбнулся Стас. — Чего ты встал, как соляной столб?

Шота машинально плюхнулся на табуретку и посмотрел на опера. Таким взглядом, наверное, тигр провожал свою шкуру, уходящую на плечах витязя.

— Послушай, Станислав. — неуверенно начал он.

— Да! — с преувеличенной живостью повернулся к нему Стас. — Говори, кацо! Ты друг моего друга. Волю первую твою я исполню, как свою!

По грустным глазам грузина он понял, что с чувством юмора у парня всё в порядке, и насчёт «волю первую твою.» он всё правильно понял.

— Понимаешь, Станислав.

— Понимаю, но не отпущу, — отбросив дурашливый тон, серьёзно сказал Стас. — Революции нужны деньги. Это дело тебе поручила революция. Ты себе не принадлежишь. Большевик?

— Большевик! — с вызовом глянул на него Шота.

— Значит, справишься. Нет в мире таких крепостей, которых большевики не могли бы взять.

— Кто так хорошо сказал, а?

— Наш друг Коба, — не моргнув глазом, ответил Стас. — Ну, что, чай будем пить или сразу с работой знакомиться пойдёшь?

— Знакомиться пойду, слушай, — поднялся Шота. — Ты всё правильно сказал, да!

И вышел из комнаты с таким видом, словно сию минуту шёл брать те самые крепости, о которых Сталину предстояло сказать лет через пятнадцать.

«А теперь, может, и раньше скажет», — ухмыльнулся про себя Стас.

Он был ужасно доволен собой.

«Блин, ну, как же так получилось, что в своём времени он выше рядового опера подняться не смог? Странная штука — жизнь».

Бешенный стук в двери заставил Стаса буквально подскочить на кровати. Мельком глянул на часы — семь утра! Какого хрена? Он зачитался часов до трёх ночи. Выхватив из-под подушки неразлучный парабеллум, он, как был, в трусах, подскочил к двери.

— Кто?

— Станислав, это я, Шота! Открывай скорее, совсем плохо дело, слушай!

Что там стряслось, мать их так?

— Минуту обожди, штаны надену.

Он быстро натянул брюки, сунул пистолет за пояс сзади, накинул сорочку и открыл двери.

— Станислав, понимаешь! — Шота ворвался, как ураган.

— Стоп! Что стряслось? Спокойно и по-порядку.

— Какой «спокойно», слушай! — возопил управляющий, но тут же справился с собой и доложил: — Жандармы из Архангельска приехали. Зачинщиков забастовки арестовывают.

Вот-те на! Стас замер с галстуком в руке.

— Погоди, какая забастовка? Вышли же на работу!

— Вот, и я им говорю — какая забастовка, слушай?! Люди работают, нет никакой забастовка! А они говорят — разберёмся! Рабочие шумят, пойдём скорее, сейчас там не забастовка, там революция будет!

«Вот так, — подумал опер. — Революционер против революции. Чудны дела твои, Господи».

Когда они подошли к баракам, там уже бушевал митинг. Поодаль, возле конторы, стоял строй солдат. Ружья они держали в положении «к ноге». А перед строем прохаживался жандармский поручик. Глянув в его холодные рыбьи глаза, Стас сразу почувствовал к нему неприязнь. Знал он этот тип служак. На родную мать ради лишней звёздочки донос напишет. Судя по ответному взгляду, поручик испытывал к нему те же чувства.

Он ещё раз поглядел на толпу, на солдат и в голове постепенно стало проясняться.

«Мать вашу! На Лене не вышло, так здесь месиво устроить хотят. Это тот французик постарался, не иначе. Или… или тот, кто меня австриякам „:слил“… Чёрт! Всё время меня на полшага опережают, не успеваю я до них добраться. Ну, ладно, сукины дети, я вам устрою раздачу слонов!»

Оглядевшись, он заметил стоящего неподалёку Алёху Фарта, стоящего отдельно в компании себе подобных. Они курили, равнодушно поглядывая на митингующих.

— Здорово, Лёха! Привет честной компании.

— Здорово, начальник, — отозвался тот, независимо дымя папироской.

— На два слова.

— Сейчас.

Он о чем-то пошушукался со своими и, подойдя, выжидающе уставился на Стаса.

— Короче, так, — деловито сказал опер. — Кто-то плеснул керосин со стороны. Вызвал солдат, работяг арестовали, сейчас они специально атмосферу нагнетают.

— А я тут при чём?

— Слушай дальше, не перебивай. В толпе есть провокаторы. Обязательно есть, это и к бабке не ходи. Кипешнут народ, кинут на штыки, не дай Бог. Тут твой резон тоже есть. Ты с Бароном в доле?

— Ну.

— Гну. Сейчас стрельба начнётся, будет тебе не доля, а пуля.

Урка задумался.

— А просто свалишь, будет дуля, — мгновенно просчитав ход его мысли, подытожил Стас.

— Ладно, чё хотел-то?

— Замешивайтесь в толпу, вычисляй провокаторов, тут не мне тебя учить, сам всё знаешь. Когда начнут народ будоражить, гасите их, как родных. Косите под чёрносотенцев — типа «за Веру, Царя и Отечество». Люди у тебя надёжные? В общем, если путём сделаешь, считай, я твой должник, понял?

— Чего тут неясного? — ухмыльнулся уркаган. — Лады, бывай здоров, начальник, помни, что сказал.

— Сказал — сделаю, — отрезал опер и, повернувшись, зашагал к солдатам.

Увидев приближающегося Стаса, офицер остановился и, заложив руки за спину, стоял, покачиваясь с пятки на носок.

— Здравствуйте, господин поручик. Позвольте представиться — титулярный советник Сизов, чиновник для особых поручений при министре внутренних дел. Вот мои документы. И, по совместительству, хозяин этого прииска. С кем имею честь?

— Поручик Глазов, адъютант Архангельского, Волынского жандармского управления.

Стас мимоходом отметил, что, увидев документ, поручик подобрался.

— И что? Я имею в виду — по какому поводу вы здесь находитесь?

— Простите, — несколько свысока поглядел на него Глазов. — Мною произведён арест зачинщиков бунта..

— Слушайте меня, поручик, — веско сказал Стас. — Вас подставили самым нахальным образом. И подставил, как я понимаю, ваш начальник.

Опер бил наугад. Где-то глубоко внутри подняло голову то чувство, которое большинство людей именуют интуицией, а менты — чуйкой. Судя по тому, как метнулся взгляд жандарма, сыщицкая чуйка не подвела его и на сей раз.

— Вы думаете, стрельбу устроите и повышение за это получите? Под суд пойдёте, голубчик! Трещенкова на Лене Бог уберёг, точнее, не сам, а руками господина Столыпина, а ваши дела плохи, поверьте моему слову.

— Я исполняю свой долг, — гордо вздёрнул он голову, словно его взнуздали.

— Это делает вам честь, — кивнул Стас. — Но и здравый смысл никто не отменял. Я вижу выход из создавшейся ситуации. Может быть, пройдём ко мне и переговорим? К тому же, в такой холод, стакан горячего чая с коньяком вам, определённо, не повредит.

Поручик замер в глубоком раздумье, словно петух, изучающий жемчужное зерно.

— Через три дня мне ехать с докладом к министру. Если вы поможете мне, то и у меня будет возможность хорошо отозваться о вас.

Стас врал самым нахальным образом. Но откуда это знать провинциальному жандарму? Этот довод для жандарма, как и следовало ожидать, перевесил все остальные.

— Охлопьев!

К ним подлетел средних лет унтер-офицер и взял под козырёк.

— Слушаю, ваше благородие.

— Солдатам вольно, можно греться, поста не покидать. Если что, немедленно посылай за мной.

— Есть!

И, унтер, повернувшись к солдатскому строю, продублировал команду.

Чай с коньяком плавно перетёк сначала в коньяк с чаем, а потом они сообща решили «не портить продукт». Стас, выбегая за угол очистить желудок, порадовался сделанным запасом. «Продукт» не пропал даром — накачавшись до полного изумления, жандарм всё-таки сболтнул — кто инициировал эту операцию. Правда, он тут же, осёкшись, подозрительно поглядел на Стаса, но тот, как ни в чём не бывало, продолжал резать колбасу. «Ушатался» поручик только под утро. Уложив его на свою кровать, опер стащил с него сапоги, и поставил на плиту чайник.

В голове шумело. Мелькнула мысль досмотреть карманы этого брандахлыста, но потом решил не рисковать. Китель поручик не снял, а обшаривать спящего всегда чревато. Некоторые очень чутко спят даже тогда, когда налакаются до полного изумления.

К обеду арестованных выпустили, жандарм с солдатами уехал. Решено было представить дело так, словно к приезду солдат забастовка ещё продолжалась. И бунт, благодаря умелым и грамотным действиям поручика Глазова, был предотвращён. В кармане поручик увёз «благодарность» в виде конверта с десятью тысячами рублей.

После, поразмыслив на трезвую голову, Стас понял, что здорово переплатил, но потом махнул рукой. Как говорится, если кость попала в зубы волку, не пытайся отобрать, пожелай, чтобы подавился.

Перед отъездом нужно было сделать ещё одно дело. Плюнув на больную голову, Стас отправился в контору. На сей раз, о, чудо, ему удалось увидеть Александра. На протяжении всех последних событий инженера на прииске не было. Как пояснили маркшейдер, тот самый вертлявый француз, он проводил разведку окрестностей. Видимо, ему никак не давали покоя слова Стаса. Тот как-то, по дурости, сболтнул при Александре, что кимберлитовых трубок в этом районе несколько.

«Хотя, почему по дурости? — подумал опер, глядя на заросшего чёрной щетиной инженера. — Найдёт ещё одну трубку, хорошо. А выволочку я ему сейчас, в любом случае, устрою».

— Александр, вы в курсе, что тут чуть до бунта не дошло?

— Да, мне рассказали, — потупился тот.

— Мне вам надо объяснять, что вы не только технический специалист? Что вы ещё и руководитель? За какой, простите, хрен я вам такие деньги плачу?

— Я вам очень благодарен, Станислав Юрьевич, что вы мне поверили, — искренним голосом отозвался Александр. — И папа тоже вам очень признателен.

— Вот, кстати, о папе, — оживился Стас. — Я всё хотел спросить, да забывал. Он чей агент, «Де Бирса»?

Инженер отшатнулся, словно опер сунул ему под нос живую гадюку.

— Станислав Юрьевич! — Саша прижал руки к груди.

— Да, бросьте, Александр! — поморщился Стас. — Понятно, что на «Де Бирс», тоже мне, бином Ньютона. И пусть работает, я что, против? Папе надо иметь свой гешефт, разве нет?

— Н-ну, да, — неуверенно ответил Александр.

— Ну, да, конечно, да. И пусть работает, дай ему Иегова здоровья. А вот вы, Александр, мне решительно не нравитесь. Работаете на «Росалмаз», а в замы себе берёте агента из конкурирующей фирмы. Это как понимать прикажете? Папа попросил? Да, конечно, папа, что вы жмётесь, как девственница.

Инженер тяжело вздохнул, глядя на опера, как отданный на заклание агнец.

— Вот, что, уважаемый господин инженер. Заместитель ваш уволится. Сам. И я подберу вам нового. А папе объясните, что вы его безумно любите, но работаете на «Росалмаз». Это Ваш гешефт. Это он поймёт. Ему же будет невыгодно, если я вас выкину? Тем более, когда всем станет известно, что вы двурушник? Вас даже бригада землекопов на работу брать побоится, я правильно понимаю?

— Станислав Юрьевич, пожалуйста!

— Ну, значит, договорились. А сейчас идите, ко мне сейчас человек прийти должен.

Инженер поднялся и на нетвёрдых ногах вышел из кабинета. Едва он прикрыл за собой дверь, как раздался негромкий стук.

— Войдите!

На пороге возник ухмыляющийся Лёха Фарт.

— Присаживайся, Алексей. Судя по довольному лицу, всё нормально?

— Нормально, — оскалился тот. — Нет, ты прикинь, до чего народ распущенный пошёл! Я этого штымпа, маркшейдера, в уголочке, с друзьями тихо так прижал и вежливо так говорю: «Не слиняешь отсюда завтра же, отловим в деревне и раком тебя всей кодлой отхарим. А он, сучара, в ответ лыбу давит. И такое впечатление, что я его тульским пряником пугаю. Ну, думаю, раз тебе это маслом по сердцу, а потом, говорю, на ремешки тебя резать начнём, понял? Вот тут, гляжу, проняло его всерьёз, до печёнок».

— То есть, я так понимаю, что он уволится?

— А то, как же! — гордо вскинул голову урка.

— Добро, вопросов нет.

Открыв ящик стола, Стас достал мешочек с алмазами и положил на стол.

— Ваша с Бароном доля. Всё по-христиански.

Когда спустя два дня Стас вошёл в дом Столыпина, его встретила Наташа. Глаза её загадочно поблескивали. И вообще, вид был, как у маленькой девочки, которая вот-вот покажет язык и похвастается: «А я что-то знаю! Знаю, да не скажу!»

— Не интригуйте, Наташа, — улыбнулся Стас. — У вас на носу написано, что есть какие-то новости.

— Ишь, хитренький! — она смешно сморщила нос. — Вот и читайте, если написано. А приставать с вопросами нечестно. Идите в кабинет, папа вас уже заждался.

Стас покорно склонил голову, показывая, что слушает и повинуется, и направился в кабинет.

— Входите, Станислав, присаживайтесь. Интриговать вас не буду. Вчера я имел беседу с Его Величеством. Решено создать Управление Особой Стратегии в структуре Военного министерства. Возглавит его ваш покорный слуга. Вы что-то, помнится, говорили о войне с Австро-Венгрией?

Глава 17. Прикладная химия

Стас выпрыгнул из коляски, не дожидаясь, пока извозчик окончательно остановится, сунул «ваньке» в руку полтинник и, распахнув дверь, вошёл в холл гостиницы «Англетер». Навстречу поднялся приветливый портье.

— Здравствуйте, желаете снять номер?

— Нет, — мотнул головой Стас. — Скажите, у вас проживает Иоанна Гржибовская?

— Да. Она сейчас у себя.

Подойдя к дверям, он успокоил дыхание (по лестнице взлетел соколом), и постучал.

— Войдите, — послышался знакомый голос.

Стас распахнул дверь, и шагнул внутрь. Инга в домашнем халате, расшитом драконами, сидела в кресле и курила пахитоску.

— О, какой гость! — она растянула губы. — Как у вас говорят? Нежданный гость хуже татарина?

— Незваный гость, — поправил он девушку. — Это устаревшая информация. Незваный гость уже давным-давно лучше татарина.

— Да?

— Да, — Стас откровенно забавлялся, глядя на её оторопевшее лицо.

— Сукин ты сын, Станислав! — выругалась она, затягиваясь пахитоской. — Никак не могу привыкнуть к твоему проклятому юмору. Тебе, что, нравится делать из меня дуру?

— Да что ты, солнце моё! — он плюхнулся в соседнее кресло. — Ты очень умная. Просто, м-м-м, вальяжная. Говорят, эстонцы даже с крыши падают в три раза медленнее.

— Да, — ничуть не смутившись таким «комплиментом», вздёрнула нос Инга. — Мы никогда не торопимся, но везде успеваем. Не то, что вы, русские. Обещаете прийти завтра, а приходите через четыре дня.

«Русская женщина, как минимум, округлила бы этот срок до недели», — подумал опер.

— Извини, мне срочно пришлось уехать.

— Да, я знаю. Но ты не ответил на мой вопрос.

— Изволь. Моё предложение в силе. Делать будешь — что скажу. Платить буду — сколько скажешь. Вот, так.

— Хорошо, — подумав несколько секунд, кивнула она. — Я буду работать лично на тебя, или.

— Иногда, может, и на меня, — медленно сказал Стас. — Но, в основном, или. Если на меня, ты имеешь право отказаться.

— И ты меня шлёпнешь, — хладнокровно констатировала Инга. — Нет, уж. Просто тогда я буду назначать цену сама.

— Ладно, — пожал он плечами.

Смысл было спорить и убеждать, что он её не «шлёпнет»? Во-первых, всё равно не поверит. Во-вторых. Да, мало ли, в их деле всякое бывает, лучше не зарекаться.

Стас, валяясь на диване, предавался пошлому ничегонеделанью. Впрочем, так только казалось со стороны. Ум его, как ни пошло это звучит, переполняли заботы истинно государственные. Было над чем подумать после такой новости.

Вкратце то, что сообщил ему Столыпин, выглядело так: Его Величество Николай II получил от «святого старца» совет, прямо скажем, неожиданный — назначить Петра Аркадьевича «смотрящим» за подготовкой к войне. Старец пророчествовал, что никак не позже 1914 года нападёт германец, крови прольётся много, а потом, несмотря на то, что немца победят, падёт государство русское.

В свете этого прогноза приходилось признать, что не просто шарлатаном был «отец Григорий». Может, такой же «попаданец»? Да, Бог с ним, со старцем, угадал он всё правильно. В общем, венценосец совет принял (да и любимая Алис, видать, головку поклевала) и волею царскою, Богом данною, постановил: Назначить статс-секретаря в отставке Столыпина Петра Аркадьевича начальником Управления Особой Стратегии в составе Совета Военного Министра, с сохранением его чина генерал-фельдмаршала, с прямым его подчинением Верховному Главнокомандующему, с оперативным подчинением Военному Министру. Подчинить вышеупомянутому Управлению Военно-учёный комитет и соответствующие ему подразделения в составе других управлений.

В общем, смешнее не придумаешь. Статс-секретаря, особу Первого класса, целого генерал-фельдмаршала(!) подчиняют генералу от кавалерии, особе на целый класс ниже! Столыпин взбрыкнул бы, конечно, но, лично государь попросил, не хухры-мухры! А, вообще, молодец, конечно, железный мужик. Действительно, готов служить Отечеству, без дураков. С другой стороны, верно это, как ни крути. Цари меняются, а Родина-то одна, другой нету.

Так, что, господин Сизов, извольте радоваться. Вы теперь не чиновник по особым поручениям и не титулярный советник, а начальник оперативного отдела и штабс-капитан. И вся ваша неорганизованная компания — это и есть оперативный отдел. Главная задача которого если не предотвратить войну, то, по крайней мере, быстро её закончить. А чего тут хитрого-то? Боеприпасов дайте армии вволю, она вам чёрта победит, не то что германца. Если бы Путиловский и Обуховский заводы не в 1916 году, а сегодня госзаказ на патроны и снаряды получил бы, не узнала бы Россия революции, а армия — солдатских комитетов.

Непонятно только одно — как это Распутин своему другу Сухомлинову такую свинью (простите великодушно, Пётр Аркадьевич) подложить догадался. Или Николай свою инициативу проявил, а на старца только сослался? Чёрт их разберёт, не его ума это дело. Работать надо.

Это Стас додумывал уже на ходу, садясь в таксомотор. На шесть вечера он назначил встречу с Володей Кореневым. Ему предстояло пройти проверку первому.

Ресторан гостиницы «Англетер» по праву считался одним из лучших. Впрочем, обедать Стас не собирался. Заказав кофе по-варшавски, он лениво просматривал свежую «Столичную молву». Что у нас там нового?

«Неудача Уточкина.

Сегодня авіаторъ Уточкинъ потерпѣлъ аварію по попыткѣ полета на гидропланѣ.

Когда Уточкинъ хотѣлъ подняться въ воздухъ, на очень незначительно высотѣ аппаратъ перевернулся, и гидропланъ упалъ въ воду. Его бросились спасать. Уточкинъ вѣсь промокъ, Этимъ попытки и кончились.»

Стас помнил старый фильм об этом авиаторе, где его молодой Стриженов играл. Как там его Леждей называла (имя героини он не помнил)? «Уточкин — рыжий пёс!» Ладно, что хоть не разбился. России сейчас много авиаторов потребуется.

— Скучаете? — послышался голос за спиной.

— Присаживайся, Володя. Кофе будешь?

— Да, — он поднял руку, подзывая официанта. — Кофе. Чёрный. Турецкий. Без перца.

— Как добрался, Станислав? Мы тут уже все жданки поели.

— Да, нормально, — усмехнулся Стас. — Знаешь, я к такому выводу пришёл, что каждый полицейский должен хоть месяц в тюрьме посидеть. Очень, знаешь, кругозор расширяет.

— Чур меня, — быстро перекрестился Владимир. — Нет уж, уволь. Хотя, от тюрьмы да от сумы, как известно, зарекаться не стоит.

— Это точно. В нашем проклятом деле самый вероятный исход — пуля. Чужие пристрелят, если работать на них откажешься, либо Свои — если согласишься.

— К чему это ты?

— Да, так, мысли вслух и по поводу. Понимаешь, меня ведь не просто так арестовали. Меня «слил» кто-то из своих, понимаешь? У тебя никаких соображений нет по этому поводу?

Стас умышленно обострял разговор. Нередко бывает, что человек сам себя выдаёт. Именно потому, что стараются показать, что они не при делах. Тому, кто действительно ни сном, ни духом, это не надо. Впрочем, опер не подозревал именно Коренева. Стас вообще никого из них не подозревал. Именно потому, что хорошо знал — ссучить можно любого. Или любую. Суть не в том. Потому что «расколоть» агента — не вопрос. Вопрос — узнать о его существовании.

— Да Бог его знает, — задумчиво протянул Володя. — Сам-то ты что думаешь?

— А чего мне думать, — легкомысленно махнул рукой Стас. — Из Архангельска сегодня нарочным пакет доставят. Я хотел тебя попросить этого человека встретить. Мне, как раз в это время, к начальству. Съездишь?

— Да, конечно, о чём разговор, съезжу.

— Вечерний поезд из Архангельска, пятый вагон, подойдёшь к служащему, скажешь, что ты от Сизова.

Он посмотрел на часы.

— О, пора! Пакет оставь у портье «Англетера». Я вечером заскочу на обратном пути. Ну, ладно, будь здоров, спасибо!

— Да, не стоит, — услышал он за спиной голос Владимира.

Роль связного исполнял Вернер Иван Карлович, чистейший русский немец, которого списали из военной контрразведки по состоянию здоровья. Он понравился Стасу тем, что на собеседовании так чётко изложил сильные и слабые стороны русской и немецкой армий. А прогноз так совпал с реальной Первой Мировой, что впору было в нём такого же «попаданца». Конопатый, с простецким широким лицом, он производил впечатление недалёкого неуклюжего служаки. Однако, в аттестации, которую он представил, чёрным по белому было написано:

«…, отличный стрелок, приёмами защиты и нападения владеет мастерски, находится в прекрасной физической форме.».

Причиной списания было «травматическое повреждение барабанной перепонки левого уха взрывной волной». При задержании иностранного агента тот попытался уйти на тот свет вместе с контрразведчиками. Вернер успел отобрать гранату и бросить её в пустой коридор. В итоге, все, кроме него, отделались лёгкой контузией.

Самое главное, что из группы «Зет» Вернер ещё не был ни с кем знаком. Для проверки Стас использовал способ старый, как мир. Бумага была пропитана какой-то химической дрянью, названия которой он, естественно, не запомнил. Армейский химик, которого озадачил опер, уверял, что через две минуты после попадания на неё света бумага обуглится и рассыплется прямо в руках[41]. А если её поднести к свечке, то исчезнет с громким хлопком.

И сейчас он стоял возле окна, наблюдая, как Владимир заходит в пятый вагон. Инга стояла рядом, словно терминатор, ожидающий сигнала. Примерно через минуту Коренев спрыгнул с подножки вагона, и направился в город. Стас и Инга последовали за ним, соблюдая хорошую дистанцию — «дышать в спину» опытному сыщику было опасно во всех отношениях. Впрочем, для подстраховки где-то здесь находятся Всеволод с Галиной. Пока он их не заметил, что и неудивительно — по делам «наружки»[42] жандарм был на две головы выше. Даже если они лопухнутся, Исаев его не упустит.

Выйдя на площадь, Коренев сел в таксомотор. Стас сначала тоже хотел взять автомобиль, на котором они прибыли. Однако, рассудив здраво, от этой мысли отказался и махнул извозчику. Не такое уж было интенсивное движение, чтобы профессионал уровня Владимира не заметил «висящую на хвосте» вторую автомашину. Это вам не конец XX века.

— Давай за ним! — коротко приказал Стас, вкладывая в руку извозчика рубль.

Монета сделала своё дело. Не задавая вопросов, извозчик свистнул, и крепкий вороной меринок взял с места размашистой рысью. Проскочив по Самарской, автомобиль повернул налево и, миновав мост, поехал по Литейному. Резвый конёк не отставал, держась на приличном расстоянии. Впрочем, извозчиков хватало в обоих направлениях, так, что, в глаза они не бросались. Стас ещё для верности поднял откидной тент, что было вполне замотивировано — начал накрапывать дождь.

Когда таксомотор проскочил поворот на Пантелеймоновскую, Стас насторожился. На Невском он тоже не свернул. Всё! Теперь уже было ясно, что Владимир едет не в «Англетер». А это могло означать только одно — сейчас проверяемый хочет побыть один на один с письмом. Конечно, есть ещё версия, что он вспомнил про включённый дома утюг, но в неё, как-то, не очень верилось. Давно известно — хочешь дожить до старости — чти «бритву Оккама», целее будешь.

Владимир вышел в Кузнечном переулке. Незаметно оглядевшись, он вошёл в арку второго дома. Сунув «ваньке» ещё рубль, Стас взял за руку Ингу и, не торопясь, прошёл следом. Осторожно оглядевшись, они убедились, что Коренева уже нет. Стало быть, он уже успел нырнуть в какой-то подъезд. Теперь осталось только спокойно ждать. Как говорится, кто чесночку поел — сам скажется.

Минут через десять из подъезда вышел Коренев. Стас сразу заметил, что на руках у него другие перчатки — те были серые, под цвет элегантной пары, а эти чёрные, кожаные. Ага, обжёг пальчики, собака! А нефиг быть таким любопытным. Значит, не соврал этот химик, дай Бог ему здоровья. Вид у сыщика был невесёлый. Ещё бы! Уж что-что, а дураком он, точно, не был.

«Надулся, как мышь на крупу», — злорадно подумал опер, и шагнул из арки навстречу бывшему соратнику.

Увидев его, Коренев замер на месте.

— О, Владимир, какая встреча! — воскликнул Стас преувеличенно бодро. — Как, встретили Ивана Карловича? Письмо забрали?

Тот, не отвечая, с каким-то странным выражением переводил взгляд с опера на Ингу, стоящую рядом. Губы его были плотно сжаты.

— Ладно, — отбросив дурашливый тон Стас. — Сопротивляться не советую, ты меня знаешь.

Владимир молча кивнул и, покорно протянув руки, сделал шаг навстречу. И вдруг, надув щёки, выпустил изо рта, прямо в лицо оперу, какую-то едкую жидкость. Глаза обожгло. Чисто рефлекторно, Стас отшатнулся назад и почувствовал, как лицо опахнуло ветром. В ту же секунду он услышал тупой удар, вскрик и шум, тяжелый удар тела об землю.

— Это водка, — послышался рядом голос Инги. — Открывай глаза, надо промыть.

— Пройдёт, — отозвался опер.

Он достал из кармана платок и промакивал глаза. Щипало, конечно, но терпеть можно было. Сработала не столько сама водка, сколько фактор внезапности. Владимир застонал и попытался встать.

— Хорошо ты его угостила, — усмехнулся Стас.

— Некрасиво плеваться в присутствии дамы, — вздёрнула нос эстонка.

В это время в проёме арки появились две фигуры — мужская и женская, опер узнал ротмистра и Галину.

— Что, мы что-то интересное пропустили? — поинтересовался Всеволод, подходя ближе.

— Не умеет себя вести в присутствии благородной дамы, — щеголяя своим жёстким акцентом, усмехнулась Инга.

Стас заметил, как оглядели друг друга дамы. Словно две кошки. Не те, что украшают собой пуфики, а две видавших виды бродячих мурки, познавшие на своём веку всё — и собак, и озверевших крыс, и живодёров… И, если сейчас затянуты обе в шелка, это совершенно не значит, что они что-то забыли.

— Галя, поймай извозчика, — распорядился Стас, со всеми предосторожностями помогая Владимиру встать с земли.

Под другую руку подхватил его Всеволод.

— Что, сукин кот? — тихо спросил опер. — Помогли тебе твои ляхи?

— Куда меня? — спокойно спросил Коренев. — В тюрьму?

— С такой аттестацией? — ухмыльнулся Стас. — Тебя туда не возьмут. Сейчас поедем на квартиру, там будем разговаривать. Честно, как бывшему коллеге говорю — шансы твои ничтожны, но надежда есть. Дохлая, но тут уж тебе карты в руки.

Они прошли под арку и сели в пролётку с закрытым верхом.

Разговор происходил на той же квартире, где они прятали Сосо. Теперь уже Сталина, он уже «засветил» в «Правде» этот псевдоним. Полина открыла им дверь и молча пошла на кухню готовить кофе.

— Присаживайся, Володя, — спокойно сказал Стас. — Давай так — чтобы не тянуть кота за все подробности, я тебе расскажу, что знаю, а где не знаю, попрошу дополнить.

— А смысл? — пожал плечами сыщик. — В живых вам меня, при любом раскладе, оставлять нельзя, я же понимаю, не мальчик.

— А если не мальчик, то должен понимать, — жёстко сказал Исаев. — Ну, прикинь сам, сколько ты в наших руках промолчать сможешь?

— М-да, звучит убедительно, знаешь ли, — почесал висок Владимир. — Ладно, валяй, рассказывай.

Стас посмотрел на него внимательно. Неправильно он как-то себя ведёт. Понятно, никто и не ждал, что он на брюхе ползать будет, но всё равно, слишком уж он спокоен. Словно у него ампула во рту или хороший козырь в рукаве.

— Знаешь, — вдруг задумчиво произнёс пленник. — Я вот подумал — действительно, чего кота за хвост тянуть. Позвоните Петру Аркадьевичу.

— Это ещё зачем? — нахмурился Исаев.

— Я на него работаю, — спокойно пояснил Владимир. — Австрийцам я тебя сдал по его приказу. С письма копию снять тоже для него. Звоните. А то и в самом деле пришибёте, как предателя, кричи вам потом с неба…

Глава 18. Любовь и смерть

Они переглянулись. Коренев улыбался, как ни в чём не бывало.

— Ну, что вы замерли? Здесь же есть телефон, давайте, я ему позвоню. Ну, вы же не дети, знаете, что такое разведка. Это же грязь, грязь и ещё раз грязь. Давайте.

Он встал со стула и тут же ствол парабеллума упёрся ему в живот.

— Сидеть смирно, — тихо сказал Стас. — С чего ты взял, что можешь тут разгуливать? Вот, так.

Владимир пожал плечами, но послушно плюхнулся задом на стул.

— Как знаешь. Ну, позвони сам, чего ты боишься? Узнать, что он тобой манипулировал? Брось, ты же не институтка. Все мы друг другом манипулируем, работа такая.

Стас задумчиво смотрел на бывшего коллегу, а в душе ухмылялся. Этот приём старые уголовники называют «предъявить туза». На вопрос «а где ты был в ночь с пятого на шестое?» урка, не моргнув глазом, отвечает: «Спал с дочерью мэра». И настаивает, прекрасно понимая, что опровергнуть это не в силах простого опера. Но здесь-то история совсем другая. Он и не такой вопрос Столыпину задать может. И всё-таки тут что-то не так. Его сыщицкое нутро вопило о том, что Коренев врёт, а разум здраво вещал, что в таком вранье нет никакого смысла. И ведь видно, что он не боится разоблачения, это-то Стас мог определить.

Не спуская взгляд с Владимира, он подошёл к телефону. Сняв трубку, назвал номер квартиры Столыпина.

Трубку взяла Наташа.

— Алло.

— Наташа, здравствуйте, это Станислав. Петра Аркадьевича, будьте добры.

В трубке послышались рыдания.

— Что?!

— Папу убили, — глухо сказала она.

— Где и когда?

— Ещё не знаю точно.

— Как так?

— Позвонили из жандармского управления. Сказали, что уточнят, а потом перезвонят ещё раз.

«Странно, — подумал Стас. — На фига тогда первый раз звонили? Что-то тут не так».

По собственному опыту он знал, что никто и никогда не рвётся уведомлять родственников пострадавшего. Неприятное это дело, скажем прямо. А тут позвонили, ещё толком не владея информацией, да ещё перезвонить пообещали. Садисты они там, что ли? Или.

— Станислав, вы приедете?

— Подождите, Наташа. Я вам сейчас перезвоню.

Он нажал рукой на рычаг.

— Всеволод, можешь к себе в управление позвонить по старой памяти?

Тот шагнул вперёд.

— Могу, конечно. Что спросить?

— Спроси — были ли сегодня взрывы, пострадал ли кто-нибудь из известных лиц?

— Понял.

Исаев назвал номер.

— Здравствуйте, Ники. Как это вас угораздило в дежурные попасть?

Он задал ещё пару ничего не значащих вопросов. Слушая вполуха, опер не спускал глаз с Коренева. А ведь, определённо, напрягся, сучий потрох! Это уже вселяет надежду.

— Слушайте, Ники, по старой дружбе, терактов сегодня много было? Ах, ни одного? Да не волнуйтесь, я плюю через плечо, тьфу-тьфу-тьфу. Спасибо, друг мой, я ваш должник. Всего доброго.

Всеволод повесил трубку и отрицательно покачал головой.

— Всё вы продумали, — глядя на поникшего Коренева, процедил Стас. — Но наспех, всё наспех. Мы же не институтки, ты правильно сказал. А вот слёзы его дочери, это будет отдельный счёт.

Сняв трубку, он вызвал квартиру Столыпина.

— Наташа, я проверил в жандармерии. Вам никто не звонил. И терактов в Питере сегодня не было. Да, вот так. Какой-то мерзавец гнусно пошутил. Позвоните папе на службу, он, наверное, снова допоздна засиделся.

Говоря это, он метнул значительный взгляд на Владимира. Тот опустил глаза.

— Да, я приеду сегодня, как только освобожусь.

Повесив трубку, он повернулся к пленнику.

— Кстати, вы меня пытаетесь второй раз на тот же крючок насадить. Убогая у вас фантазия.

Коренев молча пожал плечами. Стас повернулся к девушкам.

— Спасибо вам большое. А теперь домой, поздно уже.

— Ну, конечно! — скорчила гримаску Полина. — Мавры сделали своё дело, мавры могут убираться.

Всеволод, лихо щёлкнув каблуками, учтиво склонил голову.

— Ну, что вы, Полина! Всего лишь бережём ваши хрупкие нервы.

— Это у нас-то хрупкие? — хмыкнула, обернувшись в дверях, Галина.

Инга, как и положено терминатору, вышла молча.

Когда за дамами закрылась дверь, Стас повернулся к Вдадимиру.

— Ну, соловей ты наш хитромудрый, пора запевать. Самое время.

— Да чего тут рассказывать! — глаза Коренева загорелись, как у сумасшедшего. — Я никому не продался и ни на кого не работаю! Я просто против уголовных методов в работе. Я сдал тебя австрийской полиции, потому что я полицейский, а ты — убийца! И не надо это высокими целями оправдывать!

— Молодец! — искренне похвалил его Стас. — Ну, правда, молодец, хоть и сукин сын, конечно.

— Профессионал, — усмехнулся стоящий рядом Всеволод.

— Ну, ладно, — резко сменил тон опер. — Всё это лирика. Забастовку на прииске ты из тех же соображений организовал? Твой контакт с Ренье зафиксирован моими людьми. Он, кстати, раскололся, как сухое полено. Ну, что, будешь петь или начать кишки на кулак мотать?

Владимир резко выдохнул, словно перед прыжком в воду, и стал рассказывать. История была столь же проста, сколь и банальна. Он всегда очень любил артисток. А артистки всегда очень любили деньги и дорогие подарки. И частенько это входило в противоречие с жалованьем. И так, прямо скажем, не министерским[43]. В общем, однажды он не удержался и взял. И дело-то было столь же никчёмным, сколь соблазнительна была предложенная сумма. Это уже потом он понял, что всё было подстроено. Взял он, взяли и его. За яйца. И он начал работать. А платили много. Вот, собственно, и всё.

— Садись к столу и пиши. Подробно, со всеми фамилиями, адресами, явками, паролями и прочей лабудой.

— Не буду, — мотнул головой Владимир. — Один хрен подыхать.

— Нет, к моему великому сожалению, — печально сказал Стас. — Ты мне живой нужен. Пока, по крайней мере. А дальше посмотрим. Дело есть дело. Ну, а личное, сам понимаешь, это личное.

И коротко, без замаха, ударил Коренева в челюсть. Тот, мотнув головой, мешком свалился со стула и замер, изо рта вытекла тонкая струйка крови.

— Не убил? — равнодушно поинтересовался Исаев.

— Сейчас очухается, — с досадой отозвался опер, потирая ушибленный кулак.

В тишине громко прозвучал дверной звонок.

— Я открою, — в руке Исаева незнамо откуда возник пистолет.

— Отставить. Это, скорее всего, Вернер.

Стас направился в прихожую, посмотрел в «глазок», затем отомкнул в дверь.

— Прошу вас, Иван Карлович.

Контрразведчик уже переоделся в штатское. Выглядел он настоящим щёголем, только простецкая физиономия портила впечатление.

— Входите, будьте как дома. Сейчас мы свои домашние дела закончим, а потом будем знакомиться.

Дружески улыбнувшись всем, Вернер отошёл в угол и устроился в кресле. Стас поманил Исаева в сторону.

— Сева, это новый член команды, Вернер Иван Карлович, — тихо сказал опер. — Мне нужно отъехать. Коренева допросите по-полной, потом на гауптвахту его. Запиши за нашим управлением. Самое главное — не верю я, что он только с коммерсантами контачил.

— Да, — кивнул Всеволод. — Тут непременно какая-то разведка отметилась. Или немцы, или наши друзья англичане.

— Вот, именно. Коли его до упора, пойдём по цепочке. Сомневаюсь я, что нам войну предотвратить удастся, но попробовать стоит. Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, что сделать не решился.

Дверь ему открыла Елена.

— Папа уже дома. Ну, и напугали же вы нас!

Она сердито сверкнула глазами.

— Я? — удивился Стас. — Помилуйте, я-то здесь при чём?

— Ну, всё равно, — вздёрнула подбородок девчонка. — Папа уже вернулся, он в кабинете.

В комнате ему навстречу кинулась Наташа. И остановилась, не дойдя шага, замерла, вытянувшись, как струна. Плюнув на все условности, Стас шагнул навстречу и обнял, прижав к себе. Она слабо трепыхнулась, как бы делая попытку освободиться, но не выдержала, и прижалась изо всех сил.

— Наташа, я предлагаю вам руку и сердце, — наклонившись, тихо сказал он девушке прямо в ухо.

— Я согласна, — еле слышно шепнула она.

— Он был титулярный советник, она генеральская дочь.[44] — пропела ехидная сестра.

— Ну, Ленка. — резко повернулась к ней рассерженная Наташа.

— Да, ладно, секретничайте, я выйду.

Елена скорчила гримаску и, гордо задрав нос, удалилась.

— Наташа.

— Не говорите ничего сейчас, — она ласково закрыла ему рот ладонью. — Идите к папе, он вас ждёт.

Столыпин поднялся навстречу, сильно сжал руку.

— Конца моей жизни не будет, — усмехнулся он. — Снова меня похоронили.

— Не каркайте, — буркнул Стас. — У нас тоже новости. Господин Коренев Иудой оказался.

— Чей? Не выяснили?

— Исаев с Вернером его сейчас трясут. Это он вам похороны организовал. Позвонил девочкам, представился дежурным жандармского управления, сообщил, что вы убиты.

— А смысл? — пожал плечами Столыпин. — Ведь легко проверяется.

— Он и не рассчитывал нас долго морочить. Ему нужно было нас ошеломить. Когда письмо в его руках вспыхнуло, он, конечно, понял, что это была проверка. Но быстро сориентировался, надо ему должное отдать. Чуть не ушёл. Есть такой приём, «эффект слаломиста» называется. Резкий поворот на лыжах, в воздухе туча снежной пыли. Пока она уляжется, лыжник уже далеко.

Столыпин прошёлся взад-вперёд по кабинету.

— Представляю, как Аркадий Францевич огорчится. Он его рекомендовал.

— Коренев хорошим сыщиком был. А про его подвиги с балеринами я тогда не знал. Ладно, поглядим, может, перевербуем просто, всего-то и делов.

Пётр Аркадьевич в задумчивости потёр лоб.

— Думаете? А стоит ли связываться? Как говорится, «единожды солгав.»

— Нормально, — махнул рукой опер. — «Втёмную» его запущу, а там посмотрим. А у вас какие новости?

— Да, никаких, — досадливо поморщился Столыпин. — Полдня на совещании у Сухомлинова просидел. Из пустого в порожнее.

— Вы ему про Путиловский и Обуховский заводы сказали?

— Даже слушать не захотел. Пустился в заумные рассуждения о тактике и стратегии.

— Как он их понимает, — ехидно ввернул Стас.

— Что? — остановился Столыпин. — А-а, да, вот именно. Беспримерный героизм русского воина, пуля-дура и так далее. Ну, ничего, капля камень долбит. Я Государя Императора мог переубедить. А этого хомяка, прошу прощения.

— Господин генерал-фельдмаршал, разрешите обратиться по личному вопросу!

Вскочив с кресла, Стас стоял по стойке «Смирно». Пётр Аркадьевич недоумённо поднял бровь. Такое, на его памяти, было впервые.

— Говорите, штабс-капитан.

— Пётр Аркадьевич, мы с Наташей любим друг друга. Прошу у вас её руки.

— А она-то. — начал, было, Столыпин, но, махнув рукой, рассмеялся. — Да знаю, знаю. И она в вас, как кошка. Ну, куда ж вас девать? Плодитесь и размножайтесь. Честно сказать, Станислав, лучшей партии я для неё и не желаю.

Глава 19. Летний сад

Стас бегом взбежал по лестнице и, переведя дух, осторожно постучал условным стуком. Тук-тук. Тук-тук! Тук-тук-тук! Щёлкнул замок, за приоткрытой дверью мелькнуло лицо Всеволода. Дверь снова закрылась, звякнула цепочка, и опер, толкнув дверь, вошёл.

В комнате, на первый взгляд, всё было по-прежнему. В углу на стуле сидел Владимир, рядом стояли его преторианцы. Но, это только на первый. Выражение лица Коренева изменилось, словно перед ним сидел другой человек, сломленный и больной.

Стас бросил взгляд на его, лежащие на коленях, руки. Бинтов не наблюдалось, ногти были на месте. Однако!

— Ну, как успехи, кровавые царские палачи?

Всеволод усмехнулся. Он давно уже привык к такого рода шуткам. Вернер, вопреки ожиданиям, и ухом не повёл, взял со стола несколько исписанных листков и протянул Стасу.

«…человек велел называть его Джоном. Я, конечно, понимал, что меня подставили английской разведке, но отступать было уже некуда, коготок увяз — всей птичке пропасть.».

Он искоса взглянул на Коренева. С такими талантами книги писать. А тот сидел, безучастный ко всему, тупо уставившись в угол. Стас едва заметно кивнул Вернеру и вышел на кухню. Контрразведчик последовал за ним.

— Как это вы умудрились его расколоть и, при этом, ни одного ноготка не испортить?

Он с неподдельным интересом смотрел на нового сотрудника. Армейский опыт давно отучил Стаса выбирать средства, если речь идёт о стратегически важной информации. Разведка, как известно, предназначена для того, чтобы добывать сведения, а не трястись над здоровьем попавшего в руки врага.

— Опыт, — застенчиво улыбнулся Иван Карлович.

— Ладно, об этом поговорим, конечно, но попозже. Ваши впечатления? Годится он для контригры или спёкся?

— Годится, — уверенно кивнул тот. — Морально-волевые качества на должном уровне, соображает быстро. И, к тому же, прекрасно понимает, что выхода у него нет. Засыпавшийся агент уже никому не интересен. Стало быть, работать будет с удвоенной энергией.

Стас потёр лоб. Так-то оно, конечно, так, но опер — это такое изворотливое существо, что с выводами торопиться не стоит. И особенно сей вид наземной фауны опасен в тот момент, когда начинает казаться, что он под контролем и не опасен. На нём самом столько народу обожглось. Он усмехнулся. Вернер вопросительно поднял глаза.

— Да, это я так, своим мыслям. Ладно, продолжим наши игры. Пойдёмте.

Они вернулись в комнату.

— Володя, своим новым хозяевам ты ведь слил — кто я и откуда?

Тот кивнул, не поднимая глаз.

— И какие у них планы относительно меня?

— Пока не знаю, — мотнул головой Коренев. — Разговор об этом состоялся только позавчера. Джон сказал, чтобы я ждал от него известия.

— Через газету?

— Да. Я же написал. «Брачная газета». В объявлении должны быть слова: «…предъявителю трёх рублей № 339040».

— Ладно, а твои догадки? Ты же хорошим сыщиком был.

Владимир безучастно пожал плечами.

— А чего тут гадать? Старая схема — захватить, при невозможности уничтожить.

— Логично, — кивнул Стас.

— Слушай, — вдруг поднял голову Коренев. — Я понимаю, что вы меня в живых не оставите, но просьбу одну исполнить можете? Матушка у меня в Коломне. Деньги ей передать, да сказать, чтоб не ждала.

— Ишь, запел, — волком глянул на него Стас. — Ты бы, сука, раньше о матушке подумал.

— Последняя просьба — закон, — упрямо глянул на него сыщик. — Не отказывай, не бери грех на душу.

— Ну, зачем из меня чудовище делать? — хмыкнул опер. — И не прикидывайся овцой, я тебя умоляю. Про матушку он запел, ты же прекрасно понимаешь, что в контригре ты мне полезней. А сдашь инглиза, так, вообще, начнутся вольности и послабления. Ведь просчитал?

— Н-ну, допускал, как версию, скажем так.

— Сразу видно — полицейский крючок. Допуска-ал, — передразнил его Вернер. — Запомни, фараон, дыхнёшь не в ту сторону, кожу с жопы на голове застегну. Ничего, что я тут по-французски?

— Ничего, — махнул рукой Стас. — Все мы тут немножко французы. Поехали, посидишь на гауптвахте. Завтра обговорим, как ты нам этого сына Альбиона «скармливать» будешь.

Погода стояла, несмотря на конец апреля, по-летнему тёплая. По набережной Фонтанки чинно, рука об руку, шествовали Инга с Владимиром.

«Ну, прямо Шерочка с Машерочкой», — усмехнулся про себя Стас, наблюдая за ними со стороны. Он был, конечно, не единственным, кто не спускал глаз с этой пары. Все его преторианцы тоже прогуливались поблизости, как бы сами по себе. Глядя на весело щебечущую эстонку, никто бы не заподозрил в ней воинствующую феминистку. И вовсе не по причине резкой смены взглядов. Девушка р а б о т а л а.

Потому что во вчерашнем номере «Петербургских ведомостей» появилось, наконец, объявление:

«Съ высшимъ образованіемъ, цвѣтущій мужчина, 30 лѣтъ, съ доходомъ въ 17 000, ежегодно возрастающимъ, желаетъ завести переписку съ симпатичной дѣвицей хорошѣй семьи, брака ради, имѣющей равную годовую ренту. Подробности перепиской. Главная почта, до востребованія, предъявителю 3-хъ рублей № 339040».

Прочтя его, Владимир потёр пальцем переносицу.

— Какое число сегодня?

— Двадцать девятое.

— Значит, завтра, тридцатого. В пять часов вечера в Летнем Саду, на Лебяжьей аллее, возле Амура и Психеи.

Стас испытующе посмотрел на бывшего коллегу. Глаза, конечно, зеркало души, кто бы спорил. Однако, когда речь идёт о профессионалах, выкиньте это из головы. Они любые глаза вам покажут, какие надо. Одно утешение — с такими же, как они, это не работает.

— Володя, — вкрадчиво сказал опер. — Даже не думай. Перекрою всё, как Бог свят. А дёрнешься, я тебя Ивану Францевичу отдам.

Коренев заметно вздрогнул, но глаз не опустил.

— А не боишься, что я тебе пустышку сейчас сунул?

— Не боюсь, — невозмутимо ответил Стас. — Если бы ты место выбирал, ты бы чего поудобнее нашёл.

И в самом деле — парк полностью окружён водой, с городом соединён пятью мостами. Для побега хуже не придумаешь. Удивительно, правда, что разведчик такое место выбрал. Они обычно такие вещи сто раз просчитывают. Или настолько высокое положение, что не боится ничего и никого? Ладно, гадать не стоит. Работаем.

В парке было много народа. Гуляли бонны, чинно сопровождая смеющихся сорванцов, на скамейках сидели парочки, дефилировали туда-сюда пожилые пары. Стасу, глядя на всю это беспечную благость, вдруг стало до боли жаль эту жизнь, по которой, спустя совсем немного времени, проедет тяжёлым колесом политика.

«Трудно поверить, что скоро запляшет красный семнадцатый год, знают лишь только ангелы наши, что вас, станичники, ждёт.». Эти строчки вдруг отозвались в душе какой-то тянущей болью. Даже если ему и удастся что-то предотвратить, он уже понимал — э т о й жизни уже не будет. Радужное чувство всемогущества его знания со временем рассеялось. Сейчас он чувствовал себя Кассандрой, которая тоже напрасно колотилась, пытаясь изменить предначертанное.

Трудно было это объяснить словами, но он чувствовал, видел, ощущал каждый день всеми фибрами души — Россия х о ч е т смуты. И ничего с этим нельзя поделать, это же не заговор кучки масонов или революционеров, чёрт с ними, с обоими. Остановить страну невозможно. Как дурной ребёнок, играющий заряженным ружьём, она не понимает — что творит.

«Хватит!» — мысленно прикрикнул он сам на себя. Сопли — это на потом, когда к стенке поставят. А сейчас, делай, что должен, случится, что суждено. Он тряхнул головой, возвращаясь в нормальное рабочее состояние. В данный конкретный момент не нужно спасать Россию, нужно просто спеленать английского агента. И всё. А мысью по древу растекаться будем в свободное от работы время.

Сидя на скамейке неподалёку от Карпиева пруда, Стас хорошо видел Коренева, прогуливающегося по Лебяжьей аллее. Надо было отдать сыщику должное, держался он совершенно спокойно, никакой нервозности. Опер курил, задумчиво глядя, как возле Владимира остановился изысканно одетый молодой мужчина. Они поздоровались и стали прогуливаться по аллее. Затем оба направились к выходу в сторону Набережной Мойки. Когда они проходили мимо него, Стас успел хорошо разглядеть англичанина. Такого варианта они, правда, не предусматривали, но не беда. Всё равно, до бесконечности они вместе гулять не будут.

Найдя глазами Всеволода с Полиной, которые прогуливались за решёткой парка, он кивнул, что означало «Берите на выходе». Они, кивнув в ответ, продолжали, не спеша, идти к воротам. Стас знал, что вокруг расставлены жандармы в штатском, только и ждущие команды Исаева. Поднявшись, опер направился следом. Он двигался с отрывом шагов на двадцать. Вот Коренев со своим спутником, миновав ворота, остановились. Стас видел, как подтягиваются к собеседникам жандармы. В это время у ворот остановилось роскошное лакированное авто. Худощавый мужчина вида самого аристократического, открыв дверь, что-то со смехом сказал. Час от часу не легче, кого ещё принесло?

Странно, такое впечатление, что он уже видел этого автомобилиста. Ничего страшного, такой вариант предусмотрен — поодаль дежурят два авто. Ну, так и есть! Садятся в машину! Рыкнув мощным двигателем, автомобиль сорвался с места. Что за чёрт? Почему никто не шевелится? Стас, кипя от негодования, приблизился к Всеволоду.

— Номер запомнили?

— А чего его запоминать? Девятнадцать — сорок семь. Эту машину каждая собака знает.

— Всеволод, в чём дело?

— Это Феликс Юсупов, слышал про такого?

Конечно, ещё бы не слышать! Будущий убийца Гришки Распутина, особа царских кровей. Да, красиво сыщик его умыл, ничего не скажешь.

— Что делать будем? — Стас сумрачно посмотрел на Исаева, предвидя ответ.

— Ничего тут не сделаешь.

Что правда, то правда. Князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон не та фигура, которую за шиворот схватить можно. Воистину, такое впечатление, что против них вся Россия.

Часть II. Мы наш, мы новый…

Глава 1. Когда знаешь прикуп…

Август 1914 года выдался жарким. Даже здесь, в каменном здании самого лучшего ресторана Инстербурга[45], ощущалось движение тёплого воздуха. Стас, Всеволод и Вернер, чашку за чашкой уничтожая кофе, впервые за несколько дней наслаждались бездельем.

Война с Германией началась, как и было предписано свыше, 19 июля 1914 года. И не помогла секретная шифрограмма, отправленная главе боснийской полиции, о том, что «Млада Босна» готовит покушение на эрцгерцога Франца Фердинанда. Гаврило Принцип и ещё восемь человек были арестованы. Правда, эрцгерцогу это мало помогло — когда он выходил из ратуши после произнесения речи, неустановленный террорист с расстояния сто метров влепил Францу Фердинанду в лоб из маузера, после чего скрылся в подъезде. Полиция и жандармерия перетряхнули все квартиры, но стрелок как сквозь землю провалился.

Ладно, хоть Софи уцелела. В прошлой истории, насколько помнилось Стасу, Принцип убил её выстрелом в живот. Дня три спустя кто-то из бывших коллег по старой дружбе шепнул Исаеву, что за покушением стоит глава сербской разведки Драгутин Дмитриевич.

Стас, плюнув на все условности, встретился со старцем Григорием. Сколь на чёрте не ехать, всё пешком не идти. Ради предотвращения грядущей мясорубки опер и с рогатым бы не погнушался беседой, буде у него такая возможность. Против ожидания, Распутин оказался не бесноватым истериком, а серьёзным основательным мужиком. Вроде, и время вечернее, и венценосная семья давно удалилась в свои покои, а от него ничем спиртным не пахло.

Это позже заказные писаки пройдутся своим борзым пером — о его непомерном распутстве, пьяных оргиях и пагубном влиянии на царскую семью. Уж что-что, а качественно облить помоями у нас умеют. Да, собственно, его и при жизни «просвещённая общественность» не шибко-то жаловала. Усердно поливая грязью Гришку Распутина, заодно прикрывали грешки неких высокопоставленных особ, чтобы, упаси Боже, не всплыли на белый свет.

Всю свою подноготную Стас ему, конечно, «светить» не стал, но прогноз изложил вплоть до революции и последующего за ней отречения. На протяжении всего рассказа тот молчал, неотрывно глядя на опера своими светлыми пронзительными глазами. Потом тяжко вздохнул, глядя на посетителя, как на блаженного.

— Ты думаешь, я всего этого не ведаю? Большая кровь прольётся, не врёшь ты. Только не остановить нам России. Ты вокруг-то, оглянись, аль сам не видишь, что этой крови не боится никто. Алчут её! И не только социалисты эти проклятые. Во дворце её жаждут не меньше. Слава Богу, что я всего этого не увижу. Детишек только жаль, они-то чем виноваты? Иди, офицер. Неси свой крест, как я несу. Деву Кассандру не послушал царь Приам, и нас не послушают.

Стас поднялся, молча кивнул и вышел. Он и сам уже понимал, что Григорий прав, потому, что видел то же самое. Все словно с ума сошли. Читать про всё это в учебнике истории и видеть собственными глазами — это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Великих потрясений, против которых в своё время так резко выступал Столыпин, жаждали все, включая членов царской фамилии, тут Распутин был абсолютно прав. Как остановить Россию, которая, словно локомотив без тормозов, всё быстрее неслась под уклон, грозя перемолоть кучу ни в чём не повинного народа?

Через несколько дней сифилитичка Хиония Гусева пырнула Старца ножом, и дальше всё пошло по накатанной: Австро-Венгрия написала Июльский ультиматум, Сербия её вежливо послала, а 14 июля, как по расписанию, Государь Император объявил мобилизацию. Как говорится, война состоится при любой погоде. Не помог даже визит Столыпина к царю. Выслушав с непроницаемым лицом своего бывшего премьера, Николай холодно обронил, что есть законы чести, через которые не могут переступать даже венценосные особы. После чего встал, показывая, что аудиенция окончена.

Если что-то ещё можно было попытаться, так это скорректировать октябрьский переворот. И здесь у Стаса кое-какие соображения были. Ведь удалось же им за два года внести в историю кое-какие поправки. Как ни противился Военный Министр, Столыпин «продавил» госзаказ на боеприпасы для Путиловского и Обуховского заводов. Теперь, к великому неудовольствию Сухомлинова, армия могла палить столько, сколько ей вздумается.

Кроме того, в 1913 году был издан высочайший указ о том, чтобы студентов принимать в армию только добровольцами, и только в качестве вольноопределяющихся. Если эту пропагандистскую заразу нельзя было остановить совсем, можно её, хотя бы, купировать. В прошлой жизни, призыв этих недоучек вышел России боком. Словно вирусы гриппа, попавшие в людскую массу, студенты в немалой степени поспособствовали разложению армии. Указ же менял очень многое. Во-первых, не верилось Стасу, ну, хоть убей, что студенты «ломанутся» в армию гурьбой. Во-вторых, те немногие добровольцы, которые всё-таки придут в качестве «вольноперов», так уж запросто с солдатами не сблизятся.

Всему этому предшествовала встреча ротмистра с генералом Жилинским. Когда Стас, напрягая память, стал вспоминать — где именно русская армия «подломилась», Всеволод хмыкнул, крутанув кончик уса.

— А знаете ли, товарищи, что в далёком 1899 году корнет Исаев имел честь служить в 52-м драгунском Нежинском полку? А командовал им в то время полковник Жилинский Яков Григорьевич[46].

— Командующий фронтом? — в один голос воскликнули Стас и Вернер.

— Точно так. И почему бы ротмистру Исаеву не навестить бывшего командира?

— Действительно, — хмыкнул Стас. — Почему бы благородному дону не помочь генералу Ренненкампфу покрыть себя неувядаемой славой?

Коллеги, разумеется, Стругацких не читали, но контекст поняли верно. Вернувшись от Жилинского, Исаев долго молчал, потом безнадёжно махнул рукой.

— Боюсь, задёргает он командармов своими ценными указаниями. Он и раньше во всякую щель нос совал, а теперь.

Всеволод стал вспоминать о службе под началом Жилинского. Постепенно стала вырисовываться картина — это командир с энергичностью, достойной лучшего применения, вмешивался во всё подряд, и почти всегда это имело плачевный результат. Несколько дней Стас ломал голову — как выкрутиться из ситуации, где одной армией командует ловелас и казнокрад, второй — ни рыба, ни мясо, а обоими руководит излишне активный командир, что, как известно любому вояке, страшнее самой страшной лени?

В итоге Сизов плюнул, и на свои собственные средства закупил у завода «Русскаго Общества безпроволочныхъ телеграфовъ и телефоновъ» пять полевых радиостанций образца 1910 года. Он уже мог себе такое позволить — три кимберлитовые трубки давали им со Столыпиным неплохой «урожай». Последний, узнав про покупку Стаса, в изумлении вытаращился на него, а потом, посмеиваясь, объяснил, что при каждой дивизии есть так называемая «искровая» рота. И при каждой такой роте, соответственно, есть полевая радиостанция.

— Да и бог с ними, — махнул рукой опер. — В нашей истории Ренненкампфа с Самсоновым именно из-за отсутствия связи немцы раздолбали.

— Да их хоть привяжи к этим «искрам», они всё равно связываться не будут. Враги ещё с японской.

— Правду говорят, что его Самсонов нагайкой отхлестал?

— Пытался, может быть, — пожал плечами Пётр Аркадьевич. — Но чтобы отхлестал, сомневаюсь. Пётр Карлович, конечно, тот ещё фрукт, но труса никогда не праздновал.

B Столыпин, подумав немного, взял на себя половину расходов.

— Может, хоть штабисты их лишний раз свяжутся.

— Вот у командующего бы радиостанцию отобрать, — грустно заметил присутствовавший при разговоре Исаев. — Чую, задёргает он их обоих своим рвением к службе.

Внутренне Стас тоже полагал, что без ценных указаний верховного командования дело спорится быстрее и толковее, но один искровой передатчик пришлось выделить штабу фронта.

Первый день войны Стас встретил в составе Донского 111 — го пехотного полка. Столыпин направил его в 28-ю пехотную дивизию, входящую во вторую бригаду двадцатого армейского корпуса, как он выразился, «для координации наших совместных усилий». Стас не стал заморачиваться вычурностью командирской лексики, и так было ясно, что зятю Петра Аркадьевича в тылах кантоваться невместно. Наташа, как истая генеральская дочь, не стала разводить сырость, а просто поцеловала и, при этом, ласково шепнула на ухо: «Будешь волочиться за фельдшерицами — что-нибудь отрежу папиной саблей».

Он усмехнулся.

— Любовь моя, чтобы за ними волочиться, мне сначала в лазарет надо угодить.

— Вот, и береги себя, — она улыбнулась, забрала у него пыхтящего Андрюшку и ушла к себе.

— Денщика прихвати с собой, — приказал Столыпин. — В нашей армии офицер без денщика смотрится неприлично, как брошенная жена.

— Слушаюсь, Ваше Высокопревосходительство, — встал «во фрунт» Стас.

Вот, не хотелось ему этого новенького с собой тащить. Белобрысый Иван, к которому он за полтора года привязался, как к родному, был демобилизован и убыл на свою Черниговщину. А Стас месяца два обходился сам, пока Столыпин приказом не закрепил за ним нижнего чина Ефима Рошбу, здоровенного мужика лет сорока, мрачного, как тень Аида. То, что в Ефиме с первого взгляда угадывался еврей, опера ничуть не смущало, антисемитом он никогда не был. Он просто ещё не привык к этому молчаливому, с тяжёлым взглядом, человеку. Но приказ есть приказ, и они убыли в командировку вместе.

3 августа они уже были в Вержболово[47]. Командир полка Секирский, не старый ещё полковник, прочитав его предписание, пожал плечами.

— Не знаю, что это за особая стратегия, но препятствия чинить не собираюсь — смотрите, что считаете нужным. Найдёте штабс-капитана Полевого, скажете, что я приказал вас разместить. По другим вопросам также можете к нему обращаться, я предупрежу.

И, коротко кивнув козырнувшему Стасу, снова уставился в расстеленную на столе карту. Размещаться, собственно, особо не пришлось, потому что уже на следующий день полк выступил на позиции. Они шагали по редкому лесу, только успевая смахивать с потных лиц липкую паутину. Уже было известно, что накануне третий и четвёртый корпуса успели войти в соприкосновение с противником.

Так и не встретив германцев, они заночевали в первой попавшейся немецкой деревне._

Глава 2. Гумбинен[48]

Шагая рядом с Полевым, Стас пытался вспомнить — когда с немцами столкнулся двадцатый корпус. Ведь учил когда-то всё это, да кто же знал, что пригодится.

Частая ружейная стрельба и звонкий хлопок разорвавшейся гранаты развеяли его сомнения. Что-то свистнуло возле уха — то ли пуля, то ли осколки, поди их разбери. Тело сработало само, плашмя рухнув на траву, рука уже сжимала парабеллум. Метрах в пяти Ефим, лязгнув затвором, дослал патрон в ствол винтовки.

— Цел, ваше благородие? — негромко спросил он.

— Порядок, — отозвался Стас и, увидев двух выскочивших из-за деревьев немцев, выстрелил, почти не целясь. Один из них, закричав, уронил винтовку, а второй проворно отпрыгнул за ствол дерева. Рядом грохнула «трёхлинейка» Ефима.

— Цел, вашбродь? — окликнул его денщик.

— Нормально, — отозвался Стас. — Не лови ворон, следи за лесом.

— Слушаюсь, — ворчливо отозвался Ефим. — Ох, едрёна вошь, чего это?

Где-то впереди послышалась ружейная трескотня, несколько раз хлопнули гранаты, сбоку застучал «Максим».

— Ох, кажись, началось, — размашисто перекрестился денщик.

Стасу стало смешно. С «мосинкой» в руках только и креститься. Между деревьев снова замелькали серые фигуры с шишаками на касках. Опер прицелился и выстрелил. Попавшая на мушку фигура исчезла, не то попал, не то германец просто скрылся.

— Встать! Вперёд! — послышался зычный голос Полевого. — Давай, братцы, шевелись!

Стас поднялся, не спуская глаз с леска, и готовый в любую секунду снова броситься на землю. Ефим держался рядом.

— Нам куда, вашбродь? — хмуро поинтересовался он.

— Куда, куда. — проворчал Стас. — Слыхал же — вперёд!

И побежал в том же направлении, куда бежали все. Денщик, не отставая, тяжело пыхтел за спиной. Нарваться на немцев Стас уже не опасался, молодые резвые солдаты обгоняли его один за другим. Впереди, сквозь звуки недалёкого боя грохнуло несколько винтовочных выстрелов — значит, дорога расчищена. Ноги то и дело запинались о торчащие корни, ветви норовили выткнуть глаз, паутина то и дело налипала на потное лицо. Стас, матерясь сквозь зубы, продолжал бежать. Можно подумать, что тут и природа играет на стороне немцев. Стрельба впереди становилась всё чаще. Несколько шальных пуль, сбивая ветки, зыкнули над головой.

Он чуть не споткнулся о труп германца. Тот лежал на спине, раскинув руки и ноги в разные стороны. Это был фельдфебель, немолодой уже дядька. Причина смерти была очевидна — чуть выше левой брови зияло пулевое отверстие, потёки крови на щеке уже начала загустевать.

— Тьфу, пропасть! — вполголоса выругался за спиной Ефим.

В этот момент деревья расступились и они оказались на открытом пространстве. Впереди уже шёл настоящий бой. Мимо, едва не задев их боком, проскакала лошадь с оборванными постромками, в нос ударил едкий запах конского пота. Стас перешёл на быстрым шаг, чтобы выровнять дыхание. Денщик, выставив перед собой штык винтовки, сопя, топал рядом. Внезапно Стас увидел штабс-капитана Полевого. Матерясь на чём свет стоит, тот пытался пинками поднять с земли молодого солдатика, видимо, новобранца.

— В господа Бога душу мать, встать! Чего разлёгся тут, как на бабе?! Вставай, поганец, пристрелю!

Однако тот, закрыв голову руками, всё плотнее прижимался к земле, не обращая внимания на ругань и пинки.

— Позвольте мне, вашбродь? — шагнул вперёд Ефим.

— Давай! — махнул рукой штабс-капитан и, увидев Стаса, пожаловался: — Доукомплектовали меня этими новобранцами, третьего уже поднимаю. Видал, на немцев напоролись. По всему, они нас тоже не ждали. Давайте вперёд, по всему видать, наступать будем.

А денщик, присев возле новобранца, ласково похлопал его по плечу.

— Сынок, зовут-то тебя как?

— Павлом, — всхлипнул молодой.

— А чего разлёгся-то?

— Дык… стреляют.

— А ну-ка, сынок, глянь-ка на меня, — тихо сказал Ефим.

Из-под грязной ладони высунулся глаз.

— Я в армии шестой год. А ну, встать! — вдруг рявкнул денщик и, ухватив за шкирку, как котёнка, вздёрнул новобранца на ноги. — «Дядьку» не слушать, щегол[49] пестрожопый! На очках сгниёшь у меня, гадюка семибатюшная! Марш вперёд, ракалия!

И, толкнув «щегла» перед собой, добавил ускорения мощным пинком, а сам двинулся следом, покрикивая, едва парень сбавлял шаг. Стас и Полевой пошли следом.

— Они «дядек» больше унтеров боятся, — хмыкнул штабс-капитан. — Помню, на японской.

И, не договорив, вдруг странно мотнул головой и начал валиться вперёд. Стас подхватил его, но удержать обвисшее тело не хватило сил. Быстро перевернув его на спину, он хотел прижать пальцы к шее, но увидел на виске дыру, из которой вялыми толчками вытекала кровь. Поняв, что тут ему делать уже нечего, Стас поднялся и зашагал вперёд.

Отовсюду раздавались крики командиров, созывающих своё воинство. Пушкари двадцать восьмой артиллерийской бригады прямо «с колёс» разворачивали свои орудия, в бешенном ритме окапываясь.

Откуда-то вынырнул Ефим.

— Вы как, вашбродь?

— Нормально, — буркнул Стас. — Вразумил салагу?

— Угу, — нехотя ответил тот. — Никакого понятия в этих молодых.

— Ладно, дед, — усмехнулся опер. — Надо и нам куда-то прибиваться.

— Знамо дело, — серьёзно кивнул денщик. — В одиночку воевать несподручно.

Стас огляделся. Стрельба стихла. Здесь уже можно было двигаться в рост, кусты закрывали директрису. Пользуясь передышкой, солдаты окапывались. Унтер-офицер, увидев его, козырнул.

— Здравия желаю, Ваше высокоблагородие? Ищете кого?

— Здравствуйте, господин унтер-офицер. Командир ваш далеко?

— Так, что, убили нашего командира, Ваше высокоблагородие. А подполковник наш вон он!

Унтер махнул рукой в сторону.

— Спасибо, унтер, свободны, — Стас коротко козырнул и пошёл туда, куда указали.

Увидев того, кого искал, он приблизился и козырнул.

— Господин подполковник, капитан Сизов, нахожусь в полку в командировке. Прошу разрешения временно прибиться к вам.

Говоря так, он не был уверен, что просьба его звучит по-уставному. До уставов у него руки так и не дошли. Так, запомнил на слух, до сей поры хватало. Седоватый крепкий подполковник поморщился, но ничего по этому поводу не сказал.

— Очень кстати, капитан. Командир первой роты убит, замените его. Сергей Мефодьевич, проверьте у капитана документы.

Стоящий рядом худощавый капитан бросил руку к козырьку.

— Капитан Мельников, контрразведка фронта.

Стас протянул удостоверение.

— А-а, — понимающе протянул Мельников. — Управление Особой Стратегии, наслышан, как же. Как там Иван Францевич поживает?

— Иван Карлович у нас есть, а Францевичем не обзавелись пока.

— Тьфу, ты, всё время путаю, — покачал головой «контрик», но, увидев иронический взгляд Стаса, усмехнулся. — Извините, господин капитан, служба. Мало ли, кто тут прибиться может.

— Да я не в претензии, — пожал плечами Стас. — Разрешите идти, господин подполковник?

— Идите, капитан. Сергей Мефодьевич, проводите и представьте роте.

— Слушаюсь, — козырнул тот.

На рассвете седьмого августа германцы снова атаковали. Едва только рассвело, как немецкая артиллерия снова начала утюжить русские позиции. За какой-то час после начала немецкой артподготовки Стас успел наполовину оглохнуть, земля скрипела на зубах, в ушах стоял набатный звон.

«Похоже, всё-таки контузило» — он поморщился, зверски болела голова.

Сзади послышался шорох. Стас резко развернулся. В траншею соскользнул капитан Мельников, грязный и закопченный, как трубочист. Опер мельком подумал, что, наверное, и сам выглядит не лучше.

— Здравствуйте, Станислав Юрьевич, как ночевали?

— Спасибо, Сергей Мефодьевич, — в тон ему отозвался Стас. — Вашими молитвами.

— Моими вряд ли, — усмехнулся тот. — Я на сегодня этого безобразия не заказывал. А они, пожалуй, сейчас контратаковать начнут. О, точно! Слышите, стихло?

Где-то вдалеке артиллерия продолжала грохотать, но снаряды на позициях больше не рвались.

— Наши, — пояснил Мельников. — Там двадцать девятая дивизия. А здесь, противу нас, вторая германская пехотная дивизия. Ночью разведчики в поиск сходили, разодолжили «языком».

Он не успел договорить, началась контратака. Потом Стас не смог восстановить целой картины, в памяти остались какие-то обрывки событий. Их дивизии, которая находилась на самом острие удара, досталось больше всех. Вторая германская пехотная дивизия атаковала их во фронт, а первая, как он узнал уже потом, напала на южный фланг дивизии.

Несмотря на то, что соседняя двадцать девятая пехотная «отработала» дивизию Бродрюка так, что вместо атаки они стали отходить, местами даже в полном беспорядке, на их участке германцы дрались ожесточённо. Но всё было тщетно. Не помогла даже предпринятая с тыла атака первой кавалерийской дивизии. После ожесточённого боя её отбросили с большими потерями и в сильном расстройстве на восток. В итоге германские войска были настолько истощены, что остановились в районе Бракупёнен[50] и не имели сил продолжать преследование первой армии. Но и от дивизии, в которой, волею судеб, оказался Стас, осталось всего-ничего[51].

И вот они спокойно пили кофе в ресторане. Контузия оказалась лёгкой, головная боль почти отпустила. Стасу неожиданно стало весело.

— Ты чего? — оторвавшись от эклера, уставился на него Иван.

— Да, так, вспомнил, как мы Ренненкампфа подгоняли.

Исаев с Вернером хмыкнули. Такое, действительно, не забудешь. В точности, как в сказке «про Машеньку и медведя» — «Не садитесь на пенёк, Ваше Высокопревосходительство.».

Та памятная днёвка, из-за которой была упущена инициатива, не состоялась. Едва их личная воздушная разведка доложила Столыпину о том, что отступающих немцев никто и не думает преследовать, как тут же генерал-фельдмаршал насел на Жилинского. Ещё в самом начале, когда их отдел только был создан, Пётр Аркадьевич «выбил» самолёт с пилотом. Поручик Пименов, прибывший в их распоряжение, был сущей головной болью для всех командиров, но пилотом был «от Бога».

Употребив в беседе с командующим все методы воздействия, вплоть до обещания монаршего гнева, генерал-фельдмаршал убедил-таки Жилинского, что отход немцев за Вислу — не более, чем горячечный бред его штабистов. Дело решили фотографии, сделанные Стасом с воздуха. На них было ясно, как божий день, что немцы и не думают никуда отходить, а напротив, перегруппировываются для встречного удара. Поручик Пименов, и вправду, тип был тот ещё, но летал, как бог, буквально по головам ходил, чтобы Стаса техника не подвела. Итогом этой «баталии» был прямой приказ о преследовании неприятеля 1 — й русской армией.

Как выяснилось, во благо. И теперь армия Ренненкампфа висела на плечах 8-й германской армии, словно бультерьер на преступной ягодице. Так, что, знает история сослагательное наклонение или нет, но тут удалось. Эх, если с «Великим Октябрём» так же управиться. Но Стас трезво полагал, что эта задачка на несколько порядков посложнее.

Глава 3. Бой на повороте

Не было гвоздя — подкова отпала,

Не было подковы — лошадь захромала,

Лошадь захромала — командир убит,

Конница разбита, армия бежит.

Враг заходит в город, пленных не щадя,

Оттого, что в кузнице не было гвоздя.

И кто, действительно, знает, сколько таких «гвоздей» было в истории человечества? О них, в большинстве случаев, можно лишь догадываться, но точно проследить путь от комара, не вовремя укусившего полководца, до стирания с земли целого государства, выше возможностей простого смертного. Ничтожная мышь, попав в огромный сложный механизм, может натворить такого, что не под силу даже слону или носорогу. Перегрызен тонюсенький проводок, ведущий к прибору, на дисплее вышли другие данные, командиром принято неверное решение — и всё, пожалуйте бриться!

Без сомнения, таким фактором явился Стас, испортивший всю обедню германским вооружённым силам вообще, и восьмой армии в частности. И, несмотря на то, что первую армию Ренненкампфа неплохо потрепали у Гумбинена, а второй армии Самсонова немцы устроили настоящую бойню при прохождении дефиле Мазурских озёр, сейчас обе армии дружно штурмовали Кёнигсберг, воинственную столицу Восточной Пруссии.

Небольшой городок Нойхаузен[52] войска XX армейского корпуса взяли почти без боя. И уже неслись по старым улочкам, цокая подковами по брусчатке, гусары и драгуны первой кавалерийской бригады. Неплохо бы, конечно, посидеть в старом немецком кафе, выпить чашку кофе с густыми сливками, но приказ Столыпина обязывал вернуться при первой возможности. Бог его знает, что за срочность, но поручик Пименов со своим «Фарманом» ждал его в Тапиау[53]. К счастью, капитан Мельников, оказавшийся, волею случая, тут же, предложил подвезти на автомашине.

— Полноте, Станислав, не стоит благодарности, — усмехнулся он. — Мне всё равно пред светлы очи начальства пора, а вы в дороге своими прогнозами порадуете. Я заметил, что они у вас довольно точные. Не то вы гадалку под кроватью возите, не то аналитик от Бога.

— Шутите, шутите, — хмыкнул Стас, устраиваясь на пассажирском сиденье видавшей виды Испано-Сюизы. — Как с вопросами приставать, так без всякой иронии, а как отлегло от задницы, можно и позубоскалить.

Автомобиль фыркнул мотором и, управляемый Мельниковым, стал выруливать на шоссе.

— Нет, серьёзно, — без улыбки продолжил капитан. — Я через вас, Станислав, в корне мнение о вашем отделе изменил. Поначалу думал — сделали синекуру для штатских хлыщей. Теперь вижу, что ошибался.

Дорога шла параллельно железнодорожному полотну, то придвигаясь к нему вплотную, то отдаляясь за пределы видимости.

— А вы дорогу хорошо знаете? — поинтересовался Стас.

Ему, честно говоря, очень не хотелось блуждать лишние часы. И ещё меньше — нарваться на германцев.

— Не беспокойтесь, — мотнул головой Мельников. — У меня хорошая карта. Вёрст десять в сторону Лабиау[54], потом направо. Если без приключений, часа через два — два с половиной будем на месте.

— Сплюньте, — буркнул Стас.

Уж он-то хорошо знал: хочешь насмешить Всевышнего, поделись с ним своими планами. Дорога в две полосы шла между двумя рядами деревьев, которые, словно верстовые столбы, были аккуратно помечены белой краской. В прошлой жизни ему приходилось быть тут в командировке — этапировали из города Зеленоградска одного «гастролёра». Калининградские коллеги рассказали ему, что эти деревья местные называют «последними солдатами вермахта» из-за той обильной жатвы покойников, которые они ежегодно собирают в ДТП.

— Станислав, если не секрет, как вам посчастливилось к Столыпину угодить?

— Да какой секрет, — очнувшись от дум, отозвался Стас. — Помните историю с его покушением? Я чисто случайно там оказался, по делам службы. Ну, и сделал этому социалисту дырку во лбу. Просто оказался в нужное время в нужном месте.

По лицу контрразведчика он понял, что ответ его не удовлетворил.

— Случайность, конечно, дело хорошее, — спустя минуту ответил капитан. — Одно непонятно — в высочайшем присутствии оружие могло быть только у личной охраны государя. А, поскольку вы сами сказали, что оказались там случайно.

«Быстро соображает этот „контрик“», — не смог не восхититься Стас.

— Я потрясён вашей проницательностью, — хмыкнул он. — Но, как вы думаете, те, кто проводил расследование, могли на сей факт не обратить внимание?

— Наверняка, обратили, — согласился Мельников.

— Вот, именно. А, поскольку я в аппарате Петра Аркадьевича, значит, вопросов ко мне нет. Впрочем, из уважения к вам могу сказать, что в том покушении, действительно, не всё однозначно. Но тут уже пошли не мои секреты. Так, что, не посетуйте, Сергей.

— Да Бог с вами, — усмехнулся тот. — Зачем мне чужие секреты, от своих деваться некуда. Так, значит, это вы господина Богрова стреножили. Примите моё искреннее уважение. Чёрт!

Последнее относилось к большому чёрному Мерседесу, на который они чуть не наткнулись, вылетев на скорости из-за поворота. Копавшийся под капотом немецкий солдат изменился в лице, увидев их, и схватился за прислонённый рядом карабин. Капитан резво крутанул руль влево, машину занесло. Пуля, с гудением рассерженного шмеля, пронеслась над головой пригнувшегося Стаса. В ту же секунду он, сжимая Парабеллум, распахнул дверцу и вывалился на дорогу и откатился под защиту дерева. В открытом салоне Мерседеса он успел разглядеть двух офицеров — немецкого и австрийского. Это его слегка удивило, австрийцев он здесь пока не встречал. В следующую секунду все мысли отошли на второй план.

Со стороны немецкой машины по ним стали палить из трёх стволов. Зашипели пробитые скаты Испано-Сюизы.

«Вот, суки! — мысленно выругался он. — Теперь придётся по их машине аккуратнее стрелять, чтобы пешком не топать».

И сам усмехнулся своей самоуверенности. Он аккуратно высунулся из-за ствола, пытаясь разглядеть — кто где. Две пули тотчас сбили ветки над головой, за шиворот посыпалась какая-то труха. Со стороны Мельникова грохнул выстрел.

«Ага, жив, курилка!»

Переместившись ползком под защиту корявой липы, Стас тихонько высунулся из-за дерева, и австрийский офицер оказался прямо у него на прицеле. Он плавно потянул спуск, целясь в голову. Щёлкнул выстрел и австрияк, выронив пистолет, мешком упал на дорогу. Из-за машины чёртом выпрыгнул немецкий офицер и, рыбкой метнувшись в кусты, успел ещё дважды выстрелить в полёте. Сильный удар по голове, и Стас потерял сознание.

Голова гудела, «как колокол на башне вечевой».

— Если вы меня слышите, откройте глаза.

Мысли вяло плескались в пустом черепе. Мужской голос. Или он в плену, или в лазарете. Или в госпитале. Как-то плавно покачивает, словно они плывут. Или едут на поезде. Нет, больше похоже на поезд.

— Станислав Сергеевич, а австрияка этого куда девать? Он ведь живой, собака.

— Не ругайтесь, Прохор. Для нас они только раненые. А мы их должны лечить. Положите вот сюда.

— С нашими? — возмутился невидимый Прохор.

— Исполняйте, — жёстко сказал Станислав Сергеевич.

— Слушаюсь, Ваше Высокородие!

Шаги затопали, удаляясь. Стас попытался поднять тяжёлые, словно каменные плиты, веки. Получилось. Рассеянный тусклый свет, неясный силуэт человека, стоящего над ним. Опер попытался сфокусировать взгляд. Понемногу всё вокруг стало принимать более ясные очертания. Железнодорожный вагон, всё белое, военно-санитарный поезд!

— Как себя чувствуете, Станислав Юрьевич? Г олова болит?

— Болит, — сознался Стас.

— Ещё бы ей не болеть! Вы, батенька, чудом в живых остались. Возьми этот тевтон чуть левее. Впрочем, вашему противнику повезло не меньше. Я заведывающий медицинской частью военно-санитарного поезда головного отряда Красного Креста капитан Лазоверт Станислав Сергеевич. Сейчас я пришлю сестру с пилюлями, голову вашу локализуем, конечно. Боль, в смысле.

Стас слушал его низковатый приятный голос, а сам мучительно пытался вспомнить — где он мог его видеть? И лишь когда капитан повернул голову на звуки шагов, опер его узнал. Англичанин, который весной 1912 года увёл из-под наблюдения прохвоста Коренева. Или просто похож?

— Вот сюда, — сказал капитан солдатам, внесшим австрийского офицера с забинтованной головой.

«А, так вот кому повезло! — понял Стас. — Как же это я так лоханулся?»

— Ладно, отдыхайте, для вас война пока закончилась, — с этими словами Лазоверт пошёл дальше по проходу.

— Сестра! — послышался его голос. — Два аспирина в седьмое купе.

Через некоторое время в проходе появилась сестра милосердия — полная дама лет двадцати восьми-тридцати.

— Здравствуйте, господа, примите пилюли, пожалуйста.

Мягкие пальцы вложили в губы таблетку, а следом — стакан с водой, подкислённой клюквой.

— Вот и умница, сейчас голова пройдёт, — проворковала сестра и повернулась к австрийцу: — А теперь вы, битте, тринкен. Вот так, вот и славно.

Стас перевёл взгляд на австрийца и вздрогнул — на него, из-под повязки, закрывающей лоб, смотрел бывший сыщик Коренев Владимир. Вот-те на! Хорошенькая одиссея!

— Здравствуй, Володя, — тихо сказал опер. — Не сильно же ты по службе продвинулся, всего-то обер-лейтенант.

— Здравствуй, Станислав, — спокойно отозвался тот. — Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть здесь.

Коренев явственно сделал упор на последнее слово. Это озадачивало — чем ему так по сердцу именно этот поезд пришёлся? Предателю нигде пощады нет, это общеизвестно. Чему он радуется?

— Ты неправ, солдат! — послышался чей-то громкий голос с другого конца вагона. — Ты служишь в организации под названием «Красный Крест!» Красный крест, слышишь меня?! Я тебе русским языком объяснял — для нас нет здесь врагов, мы вне войны! Наш долг — помогать несчастным!

— Дык. Ваше Превосходительство. Дык, я чего? Виноват! Я ж только спросить хотел.

— Ты мне, солдат, эти жидовские увёртки брось! Спросил он, видите ли! Православный?

— Так точно, Ваше Превосходительство!

«Превосходительство. — недоумённо подумал Стас. — Это, стало быть, генерал, не меньше. Что за поезд такой, прах его побери?!»

Следующая тирада «превосходительства» всё расставила по своим местам.

— Слушай меня, солдат! Мы — рыцари милосердия, мы — командоры Красного Креста! И ты в том числе, запомни и заруби на носу! Это я тебе говорю, русский офицер Пуришкевич!_

Глава 4. Под сенью Красного Креста

Колёса тихо постукивали на стыках, унося капитана Сизова из Восточной Пруссии. Целый день он провёл в напряжении. «Приятное» соседство Коренева в сочетании с медицинским капитаном, который то ли капитан, то ли вообще непонятно кто. Не было у него твёрдой уверенности, что это тот самый тип. Похож, конечно, но не факт.

А Владимир, бросив неясную угрозу, целый день делает вид, что спит. Именно делает вид — веки подрагивают, на шумы реагирует, тут Стаса не проведёшь. Вот и пойми — то ли рвать отсюда когти, пока живой и при памяти, то ли его подозрения — чистой воды шиза и профессиональная деформация личности. Размышления были прерваны весьма бесцеремонно — с верхней полки свесилась коротко стриженая черноволосая голова, и хрипловатый голос спросил: — Какие новости?

— Простите? — очнулся от своих раздумий Стас.

— О, новое лицо! — обрадовался сосед сверху. — Позвольте представиться — поручик 19-го драгунского Архангелогородского полка Павел Бачей. Ранен при штурме Лабиау. А вас сюда каким ветром?

— Капитан Сизов, Станислав, при ставке командующего.

— Штабной? — слегка разочарованно сделал вывод собеседник.

— Типа того, — усмехнулся Стас. — Немножко не повезло, как видите. В том плане, что подставился.

— Да нет, скорее повезло, — не согласился Павел. — В голову — и жив, да ещё и при памяти, нет, определённо повезло.

«Интересно, — подумал опер. — Бачей, да ещё Павел. Прямо тебе „Белеет парус одинокий“. Если ещё и из Одессы, совсем забавно».

— Вы не из Одессы, поручик?

— А шо, так заметно? — оживился тот. — Бывали у нас?

— Нет, не приходилось.

Собственно, он там бывал. Но тут палка о двух концах. Одесса начала и конца XX века, это, как говорят сами одесситы, две большие разницы. Лучше не высовываться.

— Ну. полжизни потеряли, — искренне огорчился Бачей. — У нас такое море. Поручик принялся «травить за Одессу», а Стас, изображая внимательного слушателя, снова погрузился в невесёлые мысли. Ко всему прочему, не оставляло ощущение, что он что-то упустил. Сознание этого напрягало, как зудящий в темноте комар. Что-то такое он увидел или услышал, но не понял.

— А вот ещё анекдот, — не закрывал рта поручик. — Приходит еврей к доктору. «Доктор! — вспышкой полыхнуло в мозгу. — Доктор Лазоверт! Так же он назвался. Чёрт! Доктор Лазоверт — один из будущих убийц Распутина! Ну, точно! И Пуришкевич там, помнится, отметился! Вот я попал в гнёздышко, мать его.».

— А Пуришкевича видали? — не унимался Павел. — Вот личность, я вам доложу! До войны что ни газета, то Пуришкевич. С тем поругался, в того стаканом бросил… А тут — молодцом! Ни хрена не боится!

— Да, молодец, ничего не скажешь, — согласился Стас, думая о своём.

«Пуришкевич, насколько мне помнится, с началом войны стал заядлым англоманом. Значит, Коренев насчёт английской разведки не врал. И увёл его тогда именно англичанин, до ужаса на доктора Лазоверта похожий… Стало быть, он это и есть, не бывает таких совпадений. И сел он с милым другом Вовочкой в автомобиль не к кому-то, а к графу Сумарокову-Эльстону, то бишь, к Феликсу Юсупову. Который, опять же, по истории нашего богоспасаемого отечества, в главных убийцах Старца фигурирует. Хорошая бражка собралась».

— Вы о каких это союзниках? — зацепившись за последнее услышанное слово, спросил опер.

— Да, об англичанах, чёрт бы их подрал совсем! Союзники, как же! Они всю жизнь только сами себе союзники. Поганая нация, я вам доложу. А уж Россию ненавидят лютой ненавистью.

— А за что им нас любить-то?

В проходе стоял капитан Лазоверт. Никто и не заметил, как он подошёл.

— Я полагаю, господа, что нелюбовь англичан к нам вполне оправдана, — продолжил он, не дождавшись ответа. — Живя на острове, со всех сторон окружённом морем, трудно любить тех, кто становится, то и дело, поперёк дороги. Островные государства обязаны быть эгоистами, иначе им не выжить. Возьмите ту же Японию. Впрочем, в данное время англичане — наши союзники, и ругать их считаю непатриотичным.

— Вам виднее, — уклончиво отозвался поручик.

И, повернувшись лицом к стене, замолчал.

— Ну, господин капитан, как ваша голова?

— Спасибо, уже лучше.

— Замечательно. Покажите-ка язык. Ну, гораздо лучше.

— Значит, можно в строй?

Лазоверт внимательно глянул ему в глаза.

— Куда вы так спешите? Боитесь, что германцев без вас победят? С такой контузией недельку полежать не помешает.

— Дел много.

Медик поднялся.

— Не убегут ваши дела. Извольте лежать.

Он повернулся и ушёл. А Стас, закрыв глаза, снова погрузился в думы. Сыщицкая «чуйка» уже кричала, что пора уносить ноги. Пока живой и при памяти.

Капитан Мельников, увидев германца, который, словно кенгуру, гигантским прыжком метнулся в придорожные кусты, выстрелил в него. Встречный выстрел немца, совершённый в прыжке, заставил его присесть. Услышав вскрик попутчика, прозвучавший из-за автомашины, котрразведчик бросился туда. Капитан Сизов лежал, опрокинувшись навзничь, из раны на виске текла кровь. Уже то, что она просто текла, а не выливалась толчками, обнадёживало. Отерев кровь носовым платком, капитан облегчённо выдохнул — глубокая ссадина, наверняка, ещё и контузия, но это сущая ерунда. Жить будет, разве что, головной болью помается. Оторвав полосу исподней рубахи, он наскоро примотал платок на ссадину.

В это время Станислав открыл глаза и мутным взором поглядел на товарища.

— Помоги сесть, — прошептал он. — Башка кружится.

— Посиди, я сейчас.

Теперь, пожалуй, следовало подумать о немецком офицере. Забывать про него не стоило по многим причинам — и «язык» весьма достойный, и врага, прячущегося в лесу с оружием, без внимания оставлять никак не стоит. И Сергей, нырнув в кусты, стал бегом углубляться в лес. Выросший в Тобольской губернии, он умел ориентироваться в тайге. А уж здешние леса, смех, право слово. В сравнении с урманом парк, не более того. И Сергей, расчётливо дыша, пустился бегом, зигзагом прочёсывая небольшой лесок между дорогой и полотном железной дороги. Не прошло и пяти минут, как он, выскочив из-за дерева, чуть не налетел на немца. Тот стоял, направив свой «Манлихер» прямо на него. Видимо, успел приготовиться, заслышав его шаги.

Мельников резко присел, пуля свистнула над головой. В тот же миг он прыгнул вперёд, и тут же резко отскочил вправо, выстрелив дважды так, что пули Нагана «погладили» противнику виски. Это сработало — немец невольно присел, а капитан уже стремительно летел на него. Опомнившись, обер-лейтенант вскинул пистолет и выпалил в упор. Поздно! Резко присев, капитан уперся левой рукой в землю, и с силой выпрямил правую ногу, «подсекая» противника. Помнится, китайцы называли это «хвост дракона». Приём сработал — немец, взмахнув руками, грохнулся на траву. Секунду спустя Мельников уже сидел на нём, выкручивая руки.

Совсем рядом, за деревьями, послышался шум поезда. Капитан не обратил бы на него никакого внимание, если бы, некоторое время спустя, впереди не послышался протяжный звук торможения. Это было странно — дорога от полотна не видна, а станций тут рядом нет, это он знал точно. Впрочем, тревожиться особенно нечего — территория контролируется русскими войсками, значит, поезд этот мог быть только русским.

Быстро сунув в карман Манлихер, он сунул немцу под нос ствол Нагана.

— Говорите по-русски или предпочитаете родной язык?

Тот, сверкнув глазами, промолчал и гордо отвернулся.

— Ну-ну, — усмехнулся Мельников. — Это нам, как раз, знакомо. Ничего, жить захочешь, будешь петь, как соловей. Встать!

Офицер нехотя поднялся и, как ему показалось, незаметно бросил взгляд на револьвер в руке контрразведчика.

— Не косись! — прикрикнул тот и, переместившись за плечо немца, ткнул его стволом между лопаток. — Форвертс!

Они шли вдоль железнодорожной насыпи. Вот, уже показались последние вагоны, и Мельников узнал — это был военно-санитарный поезд Пуришкевича. Не далее, как сегодня утром, он видел его стоящим в Нойхаузене. В это время впереди послышался пронзительный свисток паровоза, состав тронулся и, набирая скорость, стал удаляться. Когда они вышли на дорогу, там лежал только мёртвый немецкий солдат.

Шины «Испано-Сюизы» были безнадёжно издырявлены пулями. Тяжело вздохнув, Мельников, не слишком вежливо запихнув пленного в салон «Мерседеса», осмотрел его, обойдя вокруг. В кузове было несколько пулевых пробоин, но, по крайней мере, шины были целы. Он сел на водительское место и попытался завести машину. Мотор чихнул и, громко выстрелив, ровно затарахтел. Контрразведчик медленно подвинул рычаг газа и «Мерседес» покатился по дороге.

За размышлениями Стас не заметил, как задремал. Когда мягкая рука сестры милосердия Аглаи, он вздрогнул и открыл глаза.

— Таблеточку выпей, милый.

— Давайте, — он приподнялся на локтях, взял маленькую таблеточку и сунул её в рот.

Сестра протянула ему стакан. Стоп! А почему только ему? Всё это время ему и Кореневу приносили таблетки обоим, потому что и диагноз был у них один. Что ещё за новости?! Однако он, не подавая вида, выпил полстакана, закинув голову назад. Таблетку, тем не менее, он сунул под язык, молясь, чтобы она не оказалась быстрорастворимой. К счастью, его опасения оказались напрасными. Сестра взяла из его рук стакан и удалилась. Повернувшись лицом к переборке, Стас выплюнул таблетку на простыню. Показалось ему или нет, что язык немного онемел? Через некоторое время он почувствовал лёгкую сонливость. Значит, опасался не зря. Ну, теперь поглядим, кто выше на забор писает.

Он слышал, как поезд замедляет ход, потом останавливается.

— Что за станция? — крикнул кто-то с другой стороны вагона.

— Вержболово, — отозвалась сестра милосердия. — Только кричать не надо.

— Аглая, — послышался спокойный голос Лазоверта. — Посмотрите, как там капитан Сизов.

— Сейчас, Станислав Сергеевич.

Шаги сестры приблизились, лёгкие пальцы коснулись шеи.

— Спит.

— Вот незадача, — сокрушённо отозвался медик. — Беспокоит он меня, честно говоря. Я думаю, надо его в лазарет. С его контузией тряска в поезде… Позовите Прохора, пусть возьмёт носилки и кого-нибудь из санитаров. А я пока документы его подготовлю.

Стас лежал, закрыв глаза и ровно дыша. Лазоверт им заинтересовался, это и к бабке не ходи. А от иностранного агента чего доброго ему ждать? Правильно, «потрошить» будут по полной программе. Видеть тогда в Летнем Саду он его не мог, Стас был в отдалении. Но Володенька Коренев, сукин кот, «слил» его, безусловно. Ладно, ребята, придётся вас чуток удивить. Как там у Уэллса? Когда спящий проснётся, вот, когда проснусь, тогда и поговорим.

Он продолжал «спать», когда ловкие руки санитаров переложили его на носилки, когда вынесли на перрон и стали грузить в санитарный автомобиль. Осторожно поглядев сквозь ресницы, он втихомолку порадовался, что машина открытая. Главное сейчас — удачно выбрать место. Скорость у этих тележек — «не смешите меня». В армии ему и не такое вытворять приходилось. И, едва автомобиль отъехал от вокзала, он взметнулся с носилок и прыгнул. Прыгнул точно, как учили, приземлился на ноги, пробежал немного по инерции и, не сбавляя хода, нырнул в ближайшую подворотню.

— Стой! Сумасшедший!

Ага, аж два раза! Он с размаху промчался между домами и оказался в закрытом дворике. Впереди возвышалась кирпичная стена. А сзади уже был слышен топот сапог капитана Лазоверта.

Глава 5. О смычке авиации и контрразведки

До Тапиау капитан Мельников добрался без приключений. Немецкий обер-лейтенант, сидя рядом, всю дорогу хранил угрюмое молчание. Когда между деревьями показались черепичные крыши городка, контрразведчик заметил стоящий на большой поляне «Фарман», а рядом с ним несколько людей в форме.

«А ведь, не иначе, моего попутчика ждут», — подумал он и, сбросив газ, остановился напротив.

Выйдя из автомобиля, Мельников махнул рукой, привлекая внимание. Военные прервали разговор и, повернувшись к нему, молча ждали.

— Есть среди вас поручик Пименов? — крикнул контрразведчик.

От группы отделился смуглый коренастый офицер в небрежно накинутой кожаной куртке. Подойдя ближе, он остановился перед придорожным кюветом и небрежно козырнул.

— Поручик Пименов, чем могу, господин капитан?

— Со мной ехал капитан Сизов, знаете такого?

— Так точно. Что случилось?

— Он ранен. На полдороге нарвались на немцев, в перестрелке Станислава ранили. Пока я за этим обер-лейтенантом по лесу гонялся, его подобрал военно-санитарный поезд Красного Креста.

— Это не он его, часом? — сузив глаза, поинтересовался поручик.

— Он, — кивнул Мельников.

Пименов внезапно попятился и, отойдя на несколько шагов, с разбегу перемахнул кювет.

— Поручик! Не сметь!

Делая вид, что пытается его остановить, контрразведчик сгрёб авиатора за форму и, резко притянув к себе, зашептал прямо в ухо: — Выручайте, поручик! Притворитесь, что убить хотите. Напугайте эту сволочь так, чтобы обоссался!

В глазах поручика мелькнуло понимание. Чуть кивнув, он с силой оттолкнул от себя Мельникова, и ловким движением выхватил из кобуры Наган.

— Где эта сволочь?!

Рывком распахнув дверцу, он сгрёб пытавшегося вжаться в сиденье обер-лейтенанта за шиворот и сунул ему под нос ствол.

— Ну, молись, немчура! — яростно выдохнул он.

— Вы не смеете! — закричал вдруг по-русски пленный. — Это запрещено Женевской конвенцией!

— Поручик! — строго приказал капитан. — Немедленно оставьте его, этот пленный имеет ценную информацию для командования.

А сам подмигнул: Давай, давай! Стоявшие у самолёта военные, подбежав, остановились за кюветом, в полном недоумении наблюдай за разворачивающейся на их глазах интермедией.

— Да пошёл ты, крыса тыловая! — очень правдоподобно огрызнулся авиатор. — Ангелам расскажет!

И, словно редиску из грядки, без всякого усилия выдернул германца из кабины, и оттолкнул его к обочине дороги.

— Молись, колбасник, смерть твоя пришла!

— Не смей, дурак! — Мельников сгрёб поручика за шиворот. — У него ценные сведения!

— Да какие, нахрен, сведения! Ничего эта гнида не знает!

Пименов ловко вывернулся из-под руки Сергея и быстро приставил ствол к голове германского офицера. В эту минуту, он был по-настоящему страшен — налитые кровью глаза, звериный оскал. Казалось, что сейчас грянет выстрел и пленник с развороченными мозгами окажется в пыльном кювете. И побледневший «колбасник» «поплыл».

— Не стреляйте! — закричал он. — Я — обер-лейтенант Шульц из военной разведки.

— И что?! — зарычал Пименов. — Молиться теперь на тебя прикажешь?!

— Кто с тобой был? — Мельников, отведя рукой ствол Нагана, уцапал германца за грудки. — Кто этот австрияк?

— Это не австриец, это русский!

Офицеры переглянулись.

— О, как! — не удержался Пименов.

— Подробнее! — встряхнул немца Сергей. — Кто он такой и куда вы ехали?…

Стас быстро огляделся. Кирпичная кладка старых домов в полметра толщиной, их впору снарядами рушить, а уж пули для них, что семечки. Пожарная лестница ведущая на крышу, наглухо зашторенные бельма-окна. И восемь или девять дверей выходящих во двор. Все, конечно закрыты, это и к бабке не ходи, пока до этих бюргеров достучишься. С капитаном, в таком состоянии, ему сейчас не справиться, да и не один гонится, с ним, наверняка, санитары.

В этот момент, одна из дверей открылась и, из неё вышел пожилой еврей в длинном пальто и касторовой шляпе. Увидев расхристанного русского офицера с забинтованной головой, он остановился в изумлении. Есть Бог на свете!

Обыватель не успел и рта раскрыть, как Стас одним прыжком оказался рядом. Затолкнув опешившего хозяина квартиры внутрь, он заскочил следом и запер за собой дверь. Из глубины квартиры доносились нудное пиликанье на скрипке и недовольный женский голос, говоривший, наверное, на идиш.

— Господин офицер, я очень извиняюсь, но это ведь не погром?

Из-под старой шляпы на Стаса смотрели печальные и покорные глаза.

— Нет, это не погром, — устало ответил опер. — Просто меня хотят убить. Если вы спрячете меня, я вам хорошо заплачу.

— «Заплачу» — это лучше, чем погром, — философски заметил еврей. — А, простите, господин офицер, на какую сумму я могу с вас рассчитывать?

— Тысячу рублей, — не задумываясь, ответил Стас.

— Это хорошие деньги, — подумав, сказал хозяин. — Но, у меня тоже семья…

— Добавлю, если жив останусь.

За дверью, позванивая подковками сапог по выложенному камнем двору, прошёл доктор. А, может, кто из санитаров. На секунду остановившись возле дверей, он двинулся дальше. Кто-то, громко топая, стал дёргать ручки дверей.

— Все закрыты. Не иначе, на крышу он полез, вашбродь! — высказал своё мнение один из санитаров. — За трубами, видать, схоронился. Эвон, какие здоровенные!

— Да на кой ему, те трубы? — не согласился второй санитар. — Дома-то, сплошь, один к другому прилеплены. Ушёл по крышам на другую улицу. Ищи-свищи его теперь!

— Разговорчики! — одёрнул их доктор.

Хозяин квартиры, видимо, твёрдо решивший не упустить свой гешефт, уцепил Стаса за рукав и потянул его за собой. Они миновали прихожую и просторную залу, где увидев мужа с незнакомым офицером, замерла с открытым ртом его супруга. Рядом стоял полненький мальчуган в очёчках и со скрипочкой. За его спиной, как безмолвный страж, торчал портновский манекен в накинутом пиджаке, утыканном булавками. Портной!

— Рахиль, найди немного одеть господину офицеру. В подвале совсем не солнечная Одесса. С его здоровьем он может насмерть умереть!

— А, что, господин надолго в гости? — тут же поинтересовалась супруга.

— Боже ж мой! Над тобой же станут смеяться даже мои манекены. Гости в такое время? — не сдержался глава семейства. — Изя, не стой, как памятник Дюку, играй! И играй погромче, шейгиц[55]!

Отпрыск, подоткнув очки, послушно приложился смычком к инструменту и запиликал. Рахиль с сомнением взглянула на мужа, но принесла Стасу толстый плед. Дальнейший их путь пролегал на кухню и заканчивался крутой лестницей, ведущей в подвал.

— Здесь, вы могли заметить, есть кушетка, — хозяин распахнул тяжёлую дверь, подавая ему спички. — Свеча стоит на полке.

— Ещё одна просьба, господин. — Стас вопросительно взглянул на него.

— Аарон Моисеевич, — представился хозяин.

— Не сочтите за труд, Аарон Моисеевич, заглянуть на досуге в штаб русских войск. Спросите поручика Мельникова и передайте ему записку.

— Я с вас удивляюсь! Кто пустит бедного еврея в такую серьёзную контору?

— Аарон Моисеевич, вы хотите получить свои деньги? Тогда сделайте это быстрее, и обещанная сумма удвоится.

— О, вы, таки, деловой человек! Это весьма убедительный довод.

Задвинув засов за ушедшим хозяином, Стас осмотрелся. Зажигать свечу нужды пока не было, в отдушину под самым сводом проникал дневной свет. Видимо, Сизов был не первый, кто тут отсиживался. За ящиками, кроме упомянутой кушетки с плоской подушкой, была втиснута тумбочка с лежащим на ней «джентльменским набором» — небольшое зеркало, опасная бритва и кусочек засохшего мыла в стаканчике.

Стеклянный флакон ещё хранил на донышке несколько капель одеколона. Вздохнув, Стас устало опустился на жёсткое ложе и, поправив подушку, прилёг. Голова, после всех этих гонок гудела, словно колокол. Разбудила его Рахиль, что принесла брынзу с горячим бульоном и гренками. А ещё через час заглянул довольный хозяин.

— Этот поц, таки, думал, что старый еврей не заметит, как он топает сзади своими сапожищами, — насмешливо блестя чёрными глазами, делился хозяин.

— За вами следили, Аарон Моисеевич?

— Что с того? Старый Аарон немножко обсудил с клиентом мелкие детали заказанного костюма, выпил в кафе чашечку кофе и пошёл до штаба совсем в другую дверь. Очень вежливый молодой человек, таки, заедет сегодня за вами.

Стас облегчённо вздохнул. Ну да, можно было догадаться, что Аарон Моисеевич спешил к клиенту, когда его столь бесцеремонно вернули обратно. Видимо за двором, на всякий случай, следил один из санитаров и, если из дома за это время вышел только один еврей, то он, естественно, увязался следом. Ай, да портняжка, облапошил солдатика… Впрочем, чему удивляться? Их со времён Древнего Египта пытаются вывести, как вид фауны. Поневоле научишься крутиться, как бес перед заутреней.

Прошло долгих два с лишним часа, прежде чем подвальная дверь открылась, и Аарон Моисеевич, заговорщицки подмигивая, поманил его на выход. Стас поднялся с жёсткого ложа и, как был, завёрнутый в плед, тяжело поднялся вверх по щербатым ступеням. С кухни пахнуло приятным теплом и чем-то сытным.

— Нет, вы посмотрите, Родина в опасности, а этот медведь сибирский в подвале у обывателей отлёживается, — в дверях радостно скалился Иван Карлович.

— Ваня, побойся Бога, — устало усмехнулся Стас.

Сняв с себя плед, он протянул его Рахили, которая, сложив руки на животе, с умилением наблюдала за встречей.

— А скажите, господин офицер, — не снимая с лица растроганного выражения, спросила она. — Вы моему Аарону сейчас заплатите или где?

— Вечерком в штаб подойдите. Спросите капитана Сизова, я предупрежу дежурного. Спасибо Вам за помощь.

— Да что вы, что вы! — замахала руками женщина. — Вы ж таки порядочный человек оказались, ну, шо ты на меня так смотришь, Аарон?!

Попрощавшись с семьёй портного, они вышли во двор. Над городом, еле уловимым сиреневым флёром уже потянулись сумерки. Стас с удовольствием вдохнул свежий воздух и поморщился, голова вдруг напомнила о себе тягучей болью.

— Пошли в машину, потом подышите, — капитан Мельников выглядел очень озабоченным.

— Что-то случилось? — спросил опер, когда они уселись в Мерседес. — Кстати, это не та ли самая?..

— Она, — коротко ответил контрразведчик. — «Испанку» мою всю, сволочи, издырявили.

— Кстати, Станислав, — повернулся к нему Иван Карлович. — Знаешь, кто в тебя стрелял?

— Знаю. Некто Коренев Владимир Иванович, бывший сыщик.

— Какой Коренев? — синхронно удивились оба.

— Был такой в нашем отделе. Уж добрый год в розыске висит. Сейчас в австрияки подался, уж не знаю, как умудрился.

— Да нет, — хлопнул себя по колену Вернер. — Я о том, который тебе причёску испортил.

— А, тот немец.

— Точно, немец, — подтвердил Мельников.

Машина попала колесом на булыжник, сидевших тряхнуло. Капитан, ударившись локтем о дверцу, выругался сквозь зубы.

— Только немец австрийского происхождения, — продолжил он. — Его фамилия Шульц, помните такого?

— Следователь! — воскликнул Стас.

— Был им, — подтвердил Сергей. — У вас, Станислав Юрьевич, оказывается, весьма богатая биография.

— Отпетый каторжник, — вставил Иван Карлович. — А дальше начинается самое интересное. Знаешь, к кому на встречу ехали эти двое?

— Тоже мне, бином Ньютона, — фыркнул опер. — К капитану Лазоверту.

— Откуда знаете? Ежели, конечно, не секрет, — Мельников смотрел насторожённо.

— Догадался. Этот самый Лазоверт, у нас тогда в Летнем Саду господина Коренева из-под самого носа увёл, помнишь, Ваня?

— Англичанин?! — вспомнил Вернер. — Чёрт!

— Ещё какой, — усмехнулся опер. — Теперь, он главный врач у Пуришкевича.

— Да, дела, — протянул Сергей, припарковывая автомобиль перед штабом.

Штаб XX армейского корпуса располагался на тихой улочке в уютном живописном доме. Спрятавшись среди небольшого плодового сада, он отгородился от соседей высоким кованым забором. Въезд и дорожки к дому аккуратно вымощены, трава ровно подстрижена. В вечернем воздухе одуряющее пахло яблоками и сладким духом падавшей с дерева жёлтой сливы. Офицеры миновали откозырявшего часового, прошли длинным коридором и Вернер, аккуратно постучав, открыл дверь в кабинет Столыпина.

— Входите, господа, присаживайтесь, — махнул рукой Пётр Аркадьевич.

Оглядев их, он встал, досадливо махнув рукой: «Да, сидите!», прошёлся по кабинету и снова остановился перед столом.

— Я собрал вас, господа, с тем, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие. Наше управление с сегодняшнего дня расформировано.

Глава 6. Нойхаузен

Нудно жужжала муха, бестолково бившаяся о стекло. Столыпин молча смотрел на них, видимо, ожидая какой-нибудь реакции. Её, однако, не последовало. Только Стас пожал плечами.

— Да мы уже, практически, всё, что смогли, сделали. Куда нас? На фронт?

— Кого куда, — хмуро отозвался генерал-фельдмаршал. — Ивана Карловича и Всеволода Васильевича — в контрразведку. С вами ещё неясно, вы же на излечении пока.

— И когда успели? — удивился опер. — Чуть больше суток прошло, как я в поезд угодил.

— Какой ещё поезд? — машинально спросил Пётр Аркадьевич, видимо, думая о своём.

— Военно-санитарный, Пуришкевича. А, собственно, кто вам сообщил?

— Мне мой адъютант. Сергей Иванович!

Адъютант вырос на пороге, словно всё это время стоял под дверью. А, может, и стоял, кто их разберёт, этих порученцев.

— Сергей Иванович, вы откуда узнали, что капитан Сизов ранен?

— Мне приятель по телефону сообщил, авиатор наш, поручик Пименов.

— А, он-то откуда?.. — удивился Стас.

— От меня, — коротко пояснил Мельников. — Ваше высокопревосходительство, прошу разрешения допустить капитана Сизова к контрразведывательному мероприятию. Он владеет очень важной информацией.

— Да, делайте, что хотите! — досадливо отмахнулся Столыпин. — За капитана Сизова, с вас теперь только врачи спросить могут. Все свободны.

Офицеры встали и, кивнув, вышли из кабинета, оставив генерал-фельдмаршала наедине с его досадой.

— Расстроился Пётр Андреевич, — нейтральным тоном констатировал Вернер.

— Расстроишься тут, — невесело хмыкнул Мельников. — Пахал огородик, удобрял, жуков всяких вытравливал, а потом — бац! Не нужен ваш укроп! И без огурцов обойдёмся. Собаку повесить, чучело уволить, грядки заровнять.

— Вам бы книжки писать, господин капитан, — с восхищением посмотрел на Мельникова Иван Карлович. — Какую картину с голого листа написали, я чуть не прослезился.

— Прослезитесь ещё, — буркнул Сергей. — Вас, кстати, в какое отделение определили?

— Ещё не знаю.

— Тогда так, сейчас садимся в наш трофей — и на всех парах в Нойхаузен. Там наш ротмистр Немыский, как раз, с инспекцией.

— А, личность известная, — кивнул Вернер.

— Только не для меня, — пожал плечами Стас. — Главный контрразведчик?

— Зам, — коротко ответил Мельников. — Начальник Контрразведывательного Отдела при генерал-квартимейстере Генерального Штаба — подполковник Ерандаков Василий Андреевич. Не слыхали о таком?

— Это не тот, что в Нижнем Новгороде фальшивые взрывные мастерские устроил, чтобы выслужиться?

Про это случай ему года два назад Коренев рассказал. Фамилия редкая, вот и запомнилась.

— Ага, значит, точно, слыхали. Пальчик ему в рот не клади, по плечо отхватит. Но, главное, службу знает. Кстати, Бонч-Бруевич[56] с Батюшиным[57] при нём должны быть. Вот, заодно, и вашу судьбу определим. У нас толковых службистов раз-два, и обчёлся. Не поверите, с кем работать приходится.

Капитан Мельников, распахнув дверцу Мерседеса, уселся на водительское сиденье. Стас уселся рядом, Вернер разместился сзади. Трофей фыркнул и тронулся с места.

— Слушайте, — спохватился Стас. — Чуть не забыл! Я ж своему гостеприимному хозяину денег обещал!

— Что, не подождёт? — покривился Сергей. — Хотя, кто знает, когда мы ещё тут окажемся. Где у вас деньги?

— Там же, где и мой денщик, — пожал плечами Сизов. — Короче, чёрт его знает. Давайте к вон тому банку подъедем.

На красивом двухэтажном домике, сильно посечённом осколками, гордо и несгибаемо красовалась вывеска «Bank of Metropole».

«Ничего этих банкиров не берёт», — усмехнулся про себя опер, открывая тяжёлую дверь.

Встретивший его за стойкой упитанный немец без особого удовольствия созерцал помятого русского капитана с повязкой на голове. Вынув из кармашка брегет, он открыл мелодично прозвеневшую крышку хронометра, и взглянул на циферблат. Всё так же неспешно убрав часы, сцепил пухлые пальцы на чреве и перевёл вопросительный глаза на странного посетителя. Однако, взяв в руки чек, выписанный Стасом тут же, на бюро, высоко вскинул брови.

— O, es wunderbar![58]

Но (чёрт их поймёт, этих русских!), чек изучил внимательно, только что на вкус не попробовал. Проникшись тем, что перед ним не абы кто, почтительно раскланялся. После чего, выдал десять тысяч марок разными купюрами.

Над городом уже нависали лёгкие сумерки, когда они подъехали к дому портного.

— И кто там? — после долгого молчания осторожно спросил из-за двери знакомый голос.

— Аарон Моисеевич, — вежливо сказал Стас. — Я привёз вам долг.

— Это вы, Станислав?

— Это я, — вздохнул опер.

— Сейчас, сейчас, — заторопился портной.

Щёлкнул замок, звякнула задвижка, откинулся крючок и дверь, наконец, приоткрылась, явив из-за косяка птичий профиль Аарона Моисеевича.

— О, господин офицер, вы снова живы, я так за вас очень рад!

— Аарон, кто к нам пришёл? — донёсся из глубин квартиры зычный голос Рахили.

— Это наш гость, Станислав, — обернувшись, радостно сообщил ей портной.

— Он тебе долг принёс? — громогласно поинтересовалась супруга.

Отец семейства сконфуженно поглядел на гостя.

— Конечно, — улыбнулся Стас, отсчитывая четыре с половиной тысячи марок. — Возьмите, пожалуйста, и спасибо вам.

— Может быть, чаю? — прижав к груди деньги, спросил хозяин.

— К сожалению, спешу. Моё почтение супруге.

— Да, да, конечно.

Стас спустился с крылечка под растроганное бормотание Аарона Моисеевича и, выйдя со двора, сел в машину. Заскрежетала передача и Мерседес, покачиваясь на рессорах, поехал на выход из городка, выхватывая из темноты жёлтым светом фар то угол дома, то дерево, то перебегавшую дорогу кошку.

Брусчатка влажно блестела в свете фар, ровно гудел мощный двигатель, пассажиры потихоньку начали «клевать носом».

— Э, нет, господа, так не годится, — подал голос водитель. — Не стоит сейчас спать. На германцев мы, может, и не нарвёмся, а вот я, следом за вами усну, это как пить дать. Я уже двое суток, почитай, глаз не смыкал.

— Это точно, — пробормотал Стас, стирая с лица ладонью тягучую дрёму. — Проснёмся в кювете.

— Или в раю, — подхватил Иван Карлович.

— С нашей профессией рассчитывать на рай, как минимум, легкомысленно, — усмехнулся Сизов. — Котёл со смолой или раскалённая сковородка — вот итог, достойный полицейского.

— А контрразведчика? — не унимался Вернер.

— Один чёрт, — отмахнулся опер. — Кстати, Сергей, чтоб вам за рулём не дремалось, просветите меня — чем ваша контрразведка тут занимается? Ну, шпионов ловите, неблагонадёжных выявляете.

— Первое, что надлежит сделать полицейскому, угодившему в военную контрразведку, — серьёзно сказал Мельников. — Это найти верёвку и присмотреть сук покрепче.

— Занимательно вы меня агитируете, — хмыкнул Стас. — Мне уже интересно, можно переходить к подробностям.

Подробности не заставили себя долго ждать. Оказалось, что военная контрразведка, как таковая, была создана в структуре Генерального Штаба только в 1903 году. До того с военным шпионажем боролись, ни шатко, ни валко и все, кому ни лень — полиция, жандармерия, армейские штабисты. А поскольку у всех этих структур и своих обязанностей было, как у сучки блох, то занимались этим так, от случая к случаю.

Новая структура начала свою деятельность довольно успешно, был арестован ряд лиц, в том числе офицеров, которые по приятельству или за вознаграждение передавали различные секретные сведения иностранным военным агентам[59]. Однако, вся деятельность разведочного отделения проходила в условиях всеобщей беспечности и бюрократии. Безопасность волновала чинуш не более, чем портовую шлюху нежелательная беременность.

— Кстати, дай Бог здоровья Петру Аркадьевичу, — искренне сказал Мельников, прервав своё печальное повествование. — В 1911 году Столыпин и «Положение» пробил, и ассигнование увеличил почти втрое, и штаты расширил.

— Кстати, — спросил Стас. — А как у вас оформляются следственные действия? Кто санкционирует?

— О, сразу чувствуется специалист, — хмыкнул Сергей. — А никто.

— В смысле — по законам военного времени? Когда говорят пушки, закон молчит? А документируете как?

— А никак, — засмеялся на заднем сиденье Иван Карлович.

— Не понял.

— А чего тут не понять, — Мельников аккуратно объехал сиротливо раскорячившуюся на обочине расстрелянную «Испано-Сюизу», на которой они совсем недавно выехали из Нойхаузена. — Мы вообще не имеем права задерживать или проводить обыски.

— О, как! — не удержался Стас. — И кто же это должен делать?

— При нашем обращении — полиция, жандармерия.

Голос капитана был мрачен.

— Да, чувствуется, кто-то позаботился, чтобы вам не было скучно, — откровенно почесал в затылке опер. — И вы меня хотите на всё это подписать?

— Ну, не всё так безнадёжно, — засмеялся Вернер. — Если у полиции и жандармерии нет времени заниматься нашими клиентами, то им, соответственно, и на нас самих так же начхать. И я их за это не осуждаю.

— Знаешь, у меня тоже камень в них кинуть рука как-то не поднимается, — вздохнул с облегчением Стас.

Бывал он в такой ситуации. В «лихие девяностые» молодые задорные реформаторы, под отеческим присмотром Горбатого решили, чтобы два раза не ходить, рыночную экономику и правовое государство строить одновременно. Ну, это примерно, как в одном загоне в одно время стричь овец и переучивать волков на вегетарианцев. Ежу понятно, как зашибись было волкам. Про овец и говорить нечего — кто уцелел, на всю жизнь запомнил.

А менты, как беспризорные пастухи, мотылялись между теми и этими. А поскольку, ввиду рождающегося в муках правового общества, волков закон защищал так же, как и овец, можно было только погрозить пальцем волку, грызущему барана. У баранов, правда, тоже было право охотиться на волков, но как-то не задалось. Так, что, удивить Стаса причудами законодательства было непросто. Плавали — знаем.

Он и сам потом не мог вспомнить — что его насторожило. Какой-то внутренний напряг, что возникает у побывавшего в разных переделках опера. Но именно это чувство, что что-то не так, их и спасло. Стас схватил Мельникова за плечо, когда на подъезде к Нойхаузену, впереди послышались глухие взрывы не то мин, не то снарядов.

— Стой!

— Что? — не понял тот, но послушно вдавил педаль тормоза.

— Нас тут двое суток не было. По идее, тут уже всё заканчивалось. Но, раз палят до сих пор, что-то, похоже, пошло не по плану.

Сизов открыл дверцу и выскользнул на дорогу, держа в руке Браунинг (Парабеллум сгинул во чреве военно-санитарного поезда). Он успел пройти несколько шагов, когда впереди зажёгся фонарь, и властный голос крикнул:

— Halt! Wer da[60]?

Что-то такое он и предчувствовал, а потому выстрелил сразу и, рухнув на дорогу, откатился в сторону. Загрохотали выстрелы, засверкали вспышки. Аккуратно выцелив, Стас плавно потянул спуск. Похоже, попал. Пригнувшись, он стал смещаться к машине.

— Кто? — раздался из темноты голос Ивана Карловича, судя по всему, пристроившегося у колеса.

— Свои!

— Фу, чёрт! Я ведь тебя чуть не пристрелил. Давай в машину!

Иван Карлович подтолкнул его к открытой дверце, дал пару выстрелов в сторону противника и тоже запрыгнул в салон. Присевший у колеса по другую сторону Мельников мигом оказался за рулём. Завывая, Мерседес попятился назад, каким-то чудом развернулся на узкой дороге и рванул назад.

— У-ф! Едва не вляпались! Ещё бы немного и мы к ним тёпленькими в руки попали, — закуривая папиросу, хрипло констатировал Сергей.

— То-то бы радости было, — скривился Иван Карлович. — Три контрразведчика в одной машине, как по заказу.

Стас промолчал, его только потряхивало слегка изнутри от избытка вброшенного в кровь адреналина. Мандраж «после того, как» — давно знакомое состояние. Вздохнув, он сделал хороший глоток коньяка из протянутой Иваном фляжки и, вернув сосуд, владельцу, закурил.

Они не знали ещё, что германское командование, воспользовавшись тем, что англичане и французы, не проявляя особой прыти, перешли к затяжной позиционной войне, перебросили в район Кёнигсберга пару корпусов. Северо-Западный фронт, ещё недавно готовившийся к штурму столицы Восточной Пруссии, сам угодил в «котёл». Русский солдат в очередной раз платил собственной кровью за коварство союзников.

Глава 7. Превратности войны

Вот уже битый час они лежали в кустах, наблюдая за хутором. Всё складывалось более или менее удачно до той минуты, пока в Мерседесе не кончился бензин. Впрочем, как говорится, всё к лучшему в этом лучшем из миров. Потому что, не успели они скрыться в лесу, как возле их брошенного автомобиля затормозил грузовик с германскими солдатами. Офицер, выскочив из кабины, стал лающим голосом отдавать команды, указывая в лес. Кошке ясно — «прочесать и, при обнаружении, окружить и захватить!» Причём, как мрачно прокомментировал Вернер, захватить именно живыми.

— Ну, и чего ждём? — шёпотом зло поинтересовался Стас. — Рвём когти!

Знали товарищи это выражение или нет, но поняли правильно.

— Чёрт их принёс, — тяжело дыша, выругался Мельников, продираясь сквозь заросли орешника.

— Благодари Бога, что с ними собак нет, — выдохнул Сизов. — Они бы нам устроили «панихиду с танками».

— Спасибо! — зло выдохнул Сергей.

Иван топал рядом, не отвлекаясь на комментарии. Видимо, небеса сочли, что лимит пакостей для беглецов на сегодня исчерпан. Так или иначе, но от преследования они оторвались. А через пару часов бесцельного блуждания наткнулись на этот хутор.

— Куда бежим, в Москву или в Монголию, зараза, он не знал, а я тем более. — пробормотал Стас.

— Это ещё что? — между выдохами поинтересовался Вернер.

— Песня такая, — не вдаваясь в подробности, бросил Сизов.

Во дворе хутора стоял открытый автомобиль довольно старомодного вида, а возле него суетились двое немецких вояк. Вид у них был «отпускной» — на одном не было ничего, кроме форменных штанов, второй щеголял в длинных трусах и офицерском кителе. Занятия тоже не оставляли сомнения в том, что парни находятся на отдыхе. Тот, что в кителе, на их глазах поймал курицу, и унёс её куда-то на задний двор. Через некоторое время из дома вышла полная «муттер» и ласково потрепала по стриженной голове долговязого, который был в штанах. Впечатление такое, что один из них заехал домой на побывку. Война в разгаре, а у них отпуска. Аккуратисты, блин! Ordnung ist Ordnung.

— Ну, что, так и будем любоваться, как эти олухи отдыхают? — сердито поинтересовался Мельников.

— Собак видишь? — поинтересовался Стас. — Они отвязаны, если ты не заметил.

— Ну, и что? — пожал плечами Сергей. — Две собаки, делов-то. Два выстрела — и всё.

Опер вздохнул. Когда-то и он так думал, в наивности своей. Но один случай разубедил его в этом довольно жестоко. В тот день они просто проверяли адреса по сбежавшему из армии солдатику. Комитет солдатских матерей, не к ночи будь помянут, свирепствовал вовсю, и воины бежали пачками. И дело было совсем не в том, что их там действительно истязали. В большинстве своём ребята просто грамотно использовали ситуацию. А чего не бежать, когда можно?

Зачем вставать ни свет, ни заря, бежать, отплёвывая гражданский никотин, сидеть на занятиях, тупо слушая командира взвода и, вообще, «стойко переносить все тяготы и лишения.», если можно перемахнуть через забор и добежать до военной прокуратуры. Здесь главное — добежать. Если удалось, твои проблемы автоматически становятся проблемами твоих командиров. Никому мало не покажется. Всё проклянут — и прокуратуру, и комитет «солдатских» матерей, чьи дети, не зная строя, учатся в ВУЗах, и перестройку, в общем, много чего.

Дезертир, как ни странно, нигде не появился, ни в прокуратуре, ни в пресловутом комитете. И Стас со старшим опером Владимиром Ивановичем проверял один адрес за другим. Этот был пятым, последним в списке. Частный дом где-то в Одинцово. Открыв калитку, они почти носом к носу столкнулись с «бегунком». Тот, увидев двух плечистых мужиков, сориентировался мгновенно.

— Рогдай, фас!

Огромного роста пёс словно вырос из-под земли. Свирепо рыкнув, овчарка прыгнула на начальника. Приняв пасть на согнутую руку, тот выхватил пистолет. Вот, тогда Стас и узнал — как нелегко попасть в атакующую собаку. Старший опер опустошил магазин, прострелил себе большой палец, а пёс продолжал наседать. Надев наручники на дезертира, Сизов двумя выстрелами добил умирающую собаку.

— Тебя, козла, пристрелить бы, а не его, — с ненавистью бросил он солдату.

Собака — друг человека, а кто он собаке? Если, не задумываясь, послал на смерть верного друга. Просто так. Чем он сам рисковал? Его бы даже пинать никто не стал. Себе дороже, как говорится. Сизов вздохнул, отгоняя воспоминания.

— Не факт, знаешь ли.

— Что ты предлагаешь? — вмешался Иван.

— Ждём, — решил опер. — Не вечно же они так торчать будут. Тут один вариант — угонять эту машину. Только вот, как? Попрём напрямик, увязнем на псах, эти за оружие схватятся, оно нам надо? Хотя, погодите.

Прошло минут пятнадцать, когда один из валяющихся возле крылечка псов вскочил и, глядя в сторону леса, сдержанно зарычал. Секунду спустя залаял второй. Похватав из висящих тут же, спинках стульев, кобур пистолеты, немцы выжидательно уставились на спокойно идущего к ним русского офицера. А тот, улыбаясь, шагал к дому, прутиком постукивая себя по голенищам сапог, фуражка была беззаботно сдвинута на затылок. Собаки сорвались с места и, подбежав к незваному гостю, стали его облаивать, не забывая, однако, поглядывать на хозяина в ожидании команды. Тот, впрочем, с этим не спешил.

— Halt! — скомандовал офицер. — Hande hoch[61]!

Офицер, продолжая улыбаться, остановился и, отбросив прутик, послушно поднял руки. Германцы озадаченно переглянулись. Никогда они не встречались с такими странными русскими. Чего он спрашивается, разулыбался тут?

— Warum lachelst du[62]? — хмуро поинтересовался тот, что был в штанах, бегло ощупывая Ивана в поисках оружия.

— Ruckblick[63], - не переставая улыбаться, отозвался тот.

Сделав шаг в сторону, немец осторожно поглядел назад, и увидел возле «Хорьха» ещё двух русских офицеров с пистолетами, направленными прямо на них. Они не возражали, когда Вернер забрал у них оружие. Собаки, рыча, двинулись к новым пришельцам, однако, были остановлены повелительным окриком хозяина. «Муттер» только руками всплеснула, когда вместе с сыном и его товарищем в дом ввалились три вражеских офицера.

— Mein Gott[64]! — слабо вскрикнула она и, тут же, зажала себе рот пухлыми ладошками.

— В погреб их? — вопросительно глянул на Стаса Мельников.

— Не стоит, — так же тихо отозвался Вернер. — Они оттуда век не выберутся. Тут знаешь, какие погреба.

— В кладовку, — оглядевшись, решил Сизов.

— Если вы хотите нас убить, — неожиданно сказал по-русски офицер. — Сделайте это быстрее. Вы же видите, фрау Марта волнуется. Лучше сразу.

Несмотря на заметный акцент, видно было, что язык он знает неплохо.

— Зачем нам вас убивать? — пожал плечами Стас. — Нам просто нужна ваша машина. А ля герр, ком а ля герр. Посидите в кладовой, там вполне комфортно. Пока вы выломаете дверь, мы успеем уехать.

Немец кивнул, и больше не проронил ни слова.

Двигатель «Хорьха» ровно гудел, пожирая километр за километром.

— Что будем делать, если на германцев напоремся? — озабоченно спросил Мельников, осторожно объезжая брошенную на дороге подводу.

— А что тут сделаешь? — удивился Стас. — Стрелять, конечно, других вариантов нет. Только, сдаётся мне, что не успели они сюда добраться. Когда мы отъезжали, канонада ещё была слышна. Так, что, товарищи, пора немецкие шмотки снимать. А то у нас тоже хватает орлов, которые сначала стреляют, а потом здороваются.

— Твоя правда, — хмыкнул Иван, расстёгивая китель, снятый с офицера.

Сергей, притормозив, бросил назад китель унтера и каску. Он натянул на голову фуражку, и вопросительно посмотрел на товарищей.

— Ну, что, с Богом?

Они не успели проехать и полкилометра, как дорогу им преградила «рогатка».

— Кто такие? — повелительно крикнул молоденький подпоручик.

— Свои, — отозвался Мельников. — Из окружения.

— Документы предъявите. Егоров, проверь документы.

— Слушаюсь, — отозвался коренастый пожилой унтер.

Подойдя к машине, он внимательно просмотрел их удостоверения, окидывая каждого цепким взглядом.

— Вроде, в порядке.

— Вам придётся проследовать в комендатуру, — извиняющимся голосом сообщил подпоручик. — Приказ командующего. Сдайте, пожалуйста, оружие. Егоров, Рошба!

Из-за спины офицера выдвинулся нижний чин, здоровый, как медведь. Ба, да это же.

— Рошба! — крикнул Стас. — Ты откуда взялся?

— Так, ваше скабродие, прибился, вот.

— Знаешь его? — повернулся подпоручик к Ефиму.

— Так точно, — встал «во фрунт» денщик. — Капитан Сизов, в денщиках я у него, был. А с ними капитан Мельников и штабс-капитан Вернер.

Парень задумчиво сдвинул стволом Нагана фуражку.

— Ну, раз такое дело, оружие отставить. Господа, вам всё равно в комендатуру. Подкинете туда одного субчика?

— Ну, что с вами поделаешь, — вздохнул Мельников. — Для милого дружка серёжку из ушка. Давайте вашего субчика.

Офицер махнул рукой. Через несколько секунд из-за деревьев, в сопровождении солдата с винтовкой, вышел. Коренев собственной персоной. Австрийского мундира на нём уже не было, его сменил русский с погонами пехотного поручика.

— Ба, вот это радость! — Стас выпрыгнул из машины и подошёл вплотную к задержанному.

Конвойный выставил вперёд штык, метнув вопросительный взгляд на командира. Подпоручик успокаивающе кивнул, с любопытством наблюдая за разворачивающимся действом.

— Ну, что, Владимир Иваныч, я смотрю, тебя, прямо как Гудини, никакие застенки удержать не могут.

Он шагнул вперёд и, притянув Коренева за портупею, тихо спросил: «Кто вытащил?»

Владимир отвернул лицо и стал, с подчёркнутым интересом, рассматривать окружающий лес.

— Молчишь? — ухмыльнулся опер. — Да, я и сам знаю.

— Между прочим, — заглянув в удостоверение, заметил подпоручик. — По удостоверению он Симонов Алексей Платонович.

— Да, в удостоверении у него могло быть всё, что угодно. Самуил Джавахарлалович Бабуидзе — и то запросто. Это, брат, тот ещё гусь.

Он наклонился к самому уху Коренева, и зашептал прямо туда.

— Или ты сейчас, сука, колешься до самой жопы, или я тебя здесь же урою «при попытке к бегству». Без вариантов. Здесь все свои, всё поймут, как надо. Вот тебе моё последнее слово. Альзо?

— А какие гарантии? — помолчав, тихо спросил Владимир.

— Как какие? — натурально изумился опер. — Я тебе справку с печатью выдам. Поручик, у вас печать есть?

— Только эта, — пожав плечами, тот качнул перед лицом Наганом.

— Ну, значит, без печати. — и, внезапно оставив шутовской тон, притянул к себе Коренева, и тихо сказал ему прямо в лицо: — Какие, нахрен, гарантии, Володя? Какие, вообще, в нашем деле могут быть гарантии? Работать на меня будешь, как лапочка, вот тебе и все гарантии.

— Ладно, — выдохнул Владимир. — Чёрт с тобой.

— Поручик, — как ни в чём не бывало, повернулся к начальнику заставы Стас. — У вас перо и бумага найдётся? Ну, очень надо.

Глава 8. «Испорченная» репутация

Возле здания комендатуры городка Тапиау остановился автомобиль, и из него вышло четыре русских офицера. Наблюдательный человек, присмотревшись внимательно, заметил бы, что один из них, пехотный поручик, держится как-то скованно, словно остальные не товарищи его, а конвоиры. Вот, он бросил взгляд в сторону, и тут же один из сопровождающих ткнул его кулаком в бок.

— Не зыркай, Володенька!

Поручик усмехнулся и, стараясь сохранять независимый вид, вошёл в здание комендатуры. Дежурным оказался пожилой штабс-капитан с красным носом, который говорил сам за себя. При виде вошедших, он неторопливо встал из-за стола.

— Чем могу служить, господа?

— Капитан Мельников, контрразведка фронта, — Сергей развернул перед его глазами удостоверение. — Нам нужно помещения для допроса.

— Пожалуйста, — намётанный глаз дежурного чётко выцепил «объект» допроса.

Штабс-капитан, выдвинув ящик стола, достал ключ и протянул его Мельникову.

— Четвёртая дверь направо по коридору.

— Благодарю, — повернувшись на каблуках, Сергей двинулся в указанном направлении.

Остальные последовали за ним. В кабинете стоял девственно чистый стол и три стула.

— Садись, Володя, — подтолкнул Коренева Стас. — Тебе на правах гостя, так и быть, уступаю стул. Располагайтесь, товарищи. Итак, с чего начнём?

— Вы, что, перекрёстный допрос решили устроить? — криво усмехнулся Владимир.

— Здесь вопросы задаёшь не ты, — отрезал Мельников.

— Ладно, — пожал плечами липовый поручик. — Тогда слушайте. Завербовал меня английский подданный Освальд Рейнер. С тех пор работал на него. Что ещё интересует?

— Какие задания выполнял, это ты потом подробно напишешь. Меня, конечно, слил по-полной?

— По-полной, и никак иначе, — с плохо скрытой ненавистью глядя в глаза Стаса, скривил губы пленник. — Это тебе всё готовым на блюдечке поднесли. Должность, тёплое местечко под крылышком министра и дочку его в жёны. Как же, гость из грядущего! Не нам, рабочим лошадкам, чета! Что ты смотришь так?!

Стас усмехнулся.

— Как? Обычно смотрю. На чём он тебя приловил, на бабе? Да можешь не отвечать, уже знаю, что на бабе. Любвеобильный ты наш. Женщин, как я понимаю, ты тоже сдал.

— А что мне оставалось? — потупил очи Коренев. — Полину, правда, не нашли. Скрылась куда-то, почуяла, что ли? Галину Рейнер застрелил. Как это было, не знаю, меня там не было, а он не рассказывал. Я думаю, она сопротивление оказала. Он же профессионал, просто так стрелять нипочём бы не стал. А вот, с эстонкой твоей мы, конечно, маху дали. Такая змеища оказалась. Чудом живы остались, без шуток говорю.

— А то! — ухмыльнулся Стас. — Жаль, конечно, что вы уцелели, ну, что Бог не делает, всё к лучшему.

— Молодец, эстонка! — искренне восхитился Иван. — А, кстати, чего это ты в австрийской форме разгуливал?

— Так, я же не против русских работал, — вздёрнул голову Владимир. — Англичане же не враги нам, а союзники. Я против немцев и австрийцев.

— Ну, да! Как истинный патриёт! — съязвил Мельников.

Стас, усевшись на подоконник, закурил папиросу, и задумчиво выпустил дым. Галину, конечно, жаль, но эмоции в таких делах плохой советчик. Коренева надо не просто оставлять в живых, но и отпускать на все четыре стороны. Разумеется, связав всевозможными изобличающими показаниями. Благо, он не дурак и, стало быть, прекрасно понимает, что сегодня у меня на руках все козыри. Потому, он и лепит «раскаявшегося», сдавая всех и вся, кошке ясно. Будет упираться, шлёпнуть его «при попытке к бегству», и все дела.

Интересно, где Инга? Жалко будет, если она просто уедет и всё. Такого агента спалил, козлина! Слов нет, потерять Галину с Полей по-человечески больно, но Инга — это истинная жемчужина, второй такой не будет. Ладно, поплакали, сопли размазали, пора и за дело.

Подойдя к шкафчику, стоящему у двери, он достал бумагу, перо и чернильницу.

— Прошу. Итак, Володя, пишешь с самого начала, от Летнего Сада и до сегодняшнего дня. Ваня, побудешь с ним? У меня тут дело одно срочное образовалось.

— Я понял, — кивнул Иван. — Иди, я всё сделаю.

— Сергей, подкинешь меня до Гумбинена? Мне в штаб надо позарез. А там заправимся и обратно. Часа три максимум.

— Поехали, — встал из-за стола Мельников. — Мне, кстати, тоже у начальства отметиться надо, пока в дезертиры не записали.

До штаба они добрались без приключений. Все текущие дела уладились, на удивление, быстро. Ответив знакомому офицеру парой шуток по поводу контузии и «выходу» из окружения, собрались в обратную дорогу. Когда они уже выходили, Стаса окликнул прапорщик Лапутько, шифровальщик.

— Станислав Юрьевич, вас утром какая-то дама спрашивала.

— Какая ещё дама? — обернулся к нему Стас.

— Молодая, и очень интересная, — сделал большие глаза прапорщик. — Сказала, что сняла квартиру через два дома отсюда, по левой стороне.

— Она не назвалась?

— Нет. Кстати, судя по выговору, она из Прибалтики или из Скандинавии.

— Выговор жёсткий? Так, так, через два дома, говорите?

— Та самая? — негромко спросил всё понявший Мельников. — Беги, я в машине подожду.

Стас почти бегом преодолел указанное расстояние, и остановился у неприметного дома с крошечной лужайкой и садиком за кованной решёткой. Рядом с почтовым ящиком тускло поблескивала медная ручка звонка. С бьющимся сердцем он повернул её, и его напряжённый слух уловил, как звонок эхом отдался в глубине дома. Послышались шаркающие шаги, калитка распахнулась, и на него уставился пожилой бюргер.

— Was willst du, Herr[65]?

— Haben Sie[66]… - сбивчиво проговорил Стас. — Young Girl[67].

— Bitte, — отступив в сторону, немец сделал приглашающий жест.

Но Инга уже сама сбегала по выскобленным ступенькам, спеша к нему навстречу.

— Здравствуйте, Станислав! Ещё два дня ожидания и я собиралась уехать. Как это у вас говорится: «К черти за куличами!»

— К чёрту на кулички, — улыбнувшись, поправил её Стас.

— Не всё ли равно, — она проводила взглядом бюргера, зашедшего в дом, — Давай присядем тут, в саду.

Они присели на красивую скамеечку под раскидистой яблоней.

— Коренев задержан. Я уже всё знаю. Ты молодец.

— Я не молодец, — мрачно сказала Инга. — Они сумели уйти живыми. Теперь моя репутация испорчена. Ладно, это всё беллетристика. Ты будешь расторгать контракт?

— Даже не мечтай. Есть новое задание. Эстонцы ведь северный народ, так?

— Ты, что, хочешь меня на Северный полюс послать?

— Ну, что ты. Гораздо ближе. В Енисейскую губернию. Значит, слушай.

«Привет Надежде Константиновне и Григорию, и вообще всем друзьям.

Мой привет Вам, дорогой Ильич, горячий-горячий привет! Привет Надежде Константиновне и Зиновьеву, и вообще всем друзьям! Как живете, как здоровье? Я живу, как раньше, хлеб жую, доживаю половину срока. Скучновато, да ничего не поделаешь. Трещат морозы по сорок пять, а я в своей избушке, словно анахорет. Книг катастрофически не хватает, особенно по национальному вопросу. Если можете, вышлите что-нибудь, хоть на английском или французском языке, а то здесь даже паршивых „Национальных проблем“ раздобыть невозможно.

Если вздумаете написать, пишите по адресу: Туруханский край (Енисейская губерния), село Монастырское, Сурену Спандарьяну.

Ваш Коба».

Скупо падавший в небольшое оконце дневной свет давал возможность писать без керосиновой лампы, от которой у него уставали глаза. Сосо ещё раз перечитал написанное и, сложив листок, вложил между страниц книги. Оперевшись локтями о стол, посмотрел сквозь листву стоявшей на окне герани за затянутое ледяными разводьями стекло. Стоял ноябрь, но на дворе вторую неделю «потрескивал» морозец за сорок. Дымы из труб столбами уходили в небо.

На улицу старались выходить только по неотложным делам, лишний раз не высовывая носа из натопленных изб. Мимо беззвучно, словно в кинематографе, проехали гружёные розвальни. Шагавший обок возчик в длиннополом тулупе, треухе, с покрасневшим на морозе лицом, немо открывая рот, погонял седую от куржака конягу. Вот, повязанная платком бабёнка, поспешно пронесла на коромысле полные вёдра и скрылась за калиткой дома напротив.

В горнице тихо постукивала прялка в руках хозяйки, одарившей на Покров своего постояльца тёплыми носками. Сам хозяин, покряхтывая и дымя самосадом, грел спину у печи, подшивая валенки. Он закурил, и с грустью подумал о том, что совершенно напрасно отказался от денег, которые предлагал тогда Станислав.

«Гордость не позволила, — мысленно усмехнулся он сам над собой. — Вот и сиди теперь на бобах».

Он лукавил перед самим собой. На самом деле гордость тут, если и была, то присутствовала на втором, или даже на третьем плане. Просто в их среде, особенно здесь, в ссылке, как в деревне, всё было на виду. Если начать тратить деньги, моментально возникнет вопрос: «Откуда дровишки?» И первое предположение — из охранки. Потому, что врать не позволяла та самая гордость, а в историю про пришельца из грядущих времён, который, словно Гарун-аль-Рашид, делится с ним алмазами можно сразу выкинуть на помойку. Иосиф бы и сам не поверил в этот бред, чего уж там.

Может, Ильич с Надеждой чего подкинут. Они-то, при их доходах, в деньгах не нуждаются. В ссылке Сталин мало с кем общался из товарищей по партии, за что обрёл репутацию гордеца и грубияна. Всё дело было в том, что он никому не верил. И для этого были все основания. Его догадки, в конце концов, подтвердил тот же Станислав:

«Да все ваши кружки и тайные общества агентурой напиханы, как филипповская булка изюмом».

Сосо поверил ему. Именно потому, что и сам подозревал нечто подобное. Он это чувствовал позвоночником, всем нутром, всеми фибрами души. Потому и грубил, потому и бывал надменен. Доказательств, конечно, не было, но и общаться с ними — превыше его сил. Отношения Сталин поддерживал только с чахоточным Суреном Спандаряном, и как с земляком, и как с человеком, которому доверял более или менее.

А со Станиславом его связывали особые отношения. Прежде всего потому, что в Сизове чувствовалась очень сильная личность, способная на любые решительные поступки. Сталин сам был способен на многое, и уважал это в других. Жаль, что нечасто они ему попадались. Где-то теперь этот гость из грядущего?

В сенях стукнула щеколда. Сосо быстрым, привычным движением выхватил из книги письмо, и сунул его за голенище оленьего унта. Дверь распахнулась, и в неё просунулась голова четырнадцатилетней Лидки, дочки хозяина.

— Осип Виссарионыч, к тебе там та-акая дама приехала!

— Дама? — удивился Сосо. — И что? Красивая?

— Страсть!

— Ну, зови сюда эту красавицу. И чайник поставь, пожалуйста.

— Ага!

Голова Лидки исчезла, и через некоторое время дверь раскрылась, впуская молодую девушку в лисьей шубке. Её щёки раскраснелись, пушистая шаль, обрамляющая лицо, была покрыта мелкими бисеринками влаги от растаявшего в тепле куржака.

— Здравствуйте, — проговорила она, пристально, без тени смущения разглядывая Сталина. — Мне нужен Иосиф Джугашвили.

— Здравствуйте, — он чуть поклонился. — Он перед вами, и очень рад такой гостье.

Девушка ещё раз пристально оглядела его, такое впечатление, сверяя его с полученным от кого-то описанием, и, достав из пушистой муфточки конверт, протянула его Сосо.

— Это вам. От Станислава Сизова. А меня можете пока напоить чаем.

— Присаживайтесь,?…

— Инга, — представилась девица, скинув шубку.

Без тени смущения Инга присела на деревянную кровать, застеленную меховым одеялом. Подтянутая фигура в строгой блузе с брошью у ворота, коротко стриженные, по современной моде, волосы и ненавязчивый запах духов. Сталин, запалив фитилёк в пятилинейной керосиновой лампе, прибавил света и вскрыл конверт.

— Читайте, потом поговорим, — спокойно сказала девушка, оглядывая его комнатку.

«Здравствуй, Сосо! Письмо тебе передаст Инга, это мой сотрудник, можешь ей доверять. У неё задание — помочь тебе оттуда выбраться. Все инструкции она передаст тебе устно. То, о чём мы с тобой говорили, начинает сбываться, задержавшись, рискуешь опоздать. Твой друг Станислав».

В дверь постучали.

— Осип Виссарионыч, чайник поспел! — послышался из-за двери голос Лидки.

— Заходи, Лида, — отозвался он.

Девчонка внесла чайник, поставила его на стол и вышла, стрельнув любопытным глазом на гостью. Пока Сосо возился с заваркой, девушка спокойно наблюдала за его неторопливыми движениями. Лишь взяв в руки стакан с чаем, она заговорила.

— Станислав сейчас на фронте, в Восточной Пруссии. Был контужен, но неопасно. Кто здесь надзирает за Вами?

— Стражник Михаил Мерзляков. Вполне деликатный человек, у него у самого отец был ссыльным, но, по-моему, уголовным. Жить не мешает, куда не надо, нос не суёт. А вы, судя по выговору, из Финляндии?

— Я эстонка. Но это не имеет отношения к делу. Вы должны подать прошение о направлении добровольцем на фронт.

— Я не могу этого сделать, — спокойно ответил Сталин. — Это противоречит курсу партии.

Она поморщилась, словно хватила кислого.

— Да, Станислав меня предупреждал. Он просил передать, что всё это не имеет никакого значения. И ещё он сказал, что сейчас такое время, когда, потеряв час, можно потерять судьбу. Напишите прошение немедленно, а я позабочусь, чтобы вам не отказали.

— Хорошо, допустим, — Сосо поднялся и прошёлся по комнатушке. — Дальше что?

— Вы доедете до Ачинска, где медицинская комиссия признает вас негодным из-за того, что у вас сухая рука.

При упоминании о руке Сталин невольно поморщился.

— И вы поедете обратно, но сюда не вернётесь, — бесстрастно продолжала Инга. — Я доставлю вас в Петербург. На этом, моё задание будет считаться выполненным.

Он не был бы Сталиным, если бы не умел мгновенно просчитывать ситуацию и принимать верные решения. Примерно с минуту он размышлял, пощипывая ус, а затем сел к столу, взял лист бумаги и вывел на нём:

«Его Превосходительству Господину Губернатору Енисейской губернiи.»

Глава 9. Официальное заявление

В ушах, наконец, смолк надоевший за дорогу монотонный перестук колёс, лязг буферов и пронзительные свистки кондукторов. Город встретил его надсадным карканьем охрипших ворон, перебранкой грузчиков с дежурным по вокзалу у багажного вагона. В окне привокзального ресторана мелькали мундиры военных, что перед дорогой на фронт коротали там время за приличным обедом.

У выхода с вокзала сидел на снегу безногий, в пьяном кураже растягивавший меха гармошки и горланил во всю глотку нечто разудалое. К нему, насупив брови и придерживая полу шинели, уже грузно поспешал городовой, грозя кулаком. Стас, прихрамывая, шагал через привокзальную площадь. В воздухе кружился редкий снежок, сквозь зябкое, туманное утро фонари светили рассеянным жёлтым светом, придавая всему окружающему какой-то сказочно-нереальный вид.

— Господин офицер, что ж пешком-то? Садись, подвезу!

Пожилой ямщик, что перекусывал в ожидании пассажиров, спешно завернув и сунув под сиденье ломоть хлеба с салом, привстал на козлах, и зазывно махнул рукой, указывая на сиденье. Сизов бросил в пролётку небольшой чемоданчик и уселся.

— Ну, вези, раз подписался. Гагаринская, дом пять, знаешь?

— Особняк Столыпина? Как же не знать? Извольте, полтинник с вас.

— Вези, не обижу.

Дорога была неблизкая. Сидя на мягком сиденье, Стас пригрелся и даже начал подрёмывать. Однако, поворачивая на набережную Фонтанки, их пролётка зацепила колесом другую, едущую навстречу. Под взрывы снарядов он спать давно привык, но под маты двух извозчиков даже подремать было решительно невозможно. Сон как рукой сняло, и в голову, как обычно, полезли мысли.

Он давно уже понял, что повернуть вспять историю такого гиганта, как Россия, не всякому императору под силу. Что уж там говорить о простом смертном! Кое-какие коррективы, конечно, он внёс. Но поправки эти возымели действия не более, чем пуля на несущийся под откос локомотив. Удалось в самом начале войны избавить армию от патронного и снарядного голода, и что? Сплошь и рядом боеприпасы лежали на складе в тылу, а наступления проваливались из-за интендантской сволочи. Однажды на его глазах вскрыли вагон, где вместо снарядов оказались, гробы. Густой мат, казалось, висел тогда в воздухе, как дым. А толку-то что?

Земгор[68], возглавляемый князем Львовым, боролся с правительством, и в этой возне тысячи солдатских жизней стоили не дороже понюшки табаку. Так удачно начавшаяся военная операция в Восточной Пруссии благодаря доблестным союзникам, чтоб их черти взяли, под Кёнигсбергом захлебнулась. Война наступательная постепенно перешла в позиционную.

Стас и раньше читал, что история обладает большим запасом «упругости», возвращаясь, в итоге, на прежний курс, теперь он в этом убедился воочию. Всё это время он прослужил в первой армии под началом Мельникова. И не счесть, сколько раз опер вспоминал слова Владимира Богомолова[69] о том, что любой столичный «шерлок», оказавшись в военной контрразведке, вздёрнулся бы на первом же суку. Вешаться, конечно, он не собирался, но сколько раз, в бессилии, опускались руки, и не счесть.

Сейчас, по прошествии времени, следовало признать, что всё вернулось на круги своя. И нынешний декабрь 1916 года от того, что был в прошлой истории, почти не отличался. А это автоматически означало, что все последствия Первой Мировой революция, отречение Николая и прочее, состоятся при любой погоде. И что с этим делать, решительно непонятно.

А в Петрограде он оказался, можно сказать, случайно. Неделю назад, перед самым наступлением, его ранило шальной пулей в верхнюю треть бедра. Кость, слава Богу, не задело, о неделю провалялся в лазарете, а потом Мельников отправил его в отпуск.

— Езжай, Станислав, ты, насколько мне известно, с начала войны в отпуске не был. Ранение твоё самый, что ни на есть, благовидный предлог. Пользуйся моей добротой, а то неизвестно, когда ещё случай представится.

Он и не думал упираться, с чего бы? Андрюшке уже исполнилось три года, а он его видел последний раз, когда уезжал на фронт. Да, и с Наташей в разлуке уже чёрт-те сколько. Пролётка свернула на Сергиевскую, затем на Гагаринскую, и остановилась возле трёхэтажного особняка Столыпина. Стас сунул в руку извозчику полтинник и, подхватив чемоданчик, подошёл к дверям. С бьющимся сердцем он нажал кнопку звонка. Во рту сразу пересохло. Дверь открыла горничная Клава, ахнула и попятилась назад, словно увидела привидение.

— Барыня, Станислав Юрьевич вернулся! — пронзительно закричала она.

— Ты чего орёшь, шальная? Андрюшку разбудишь, — по лестнице, ковыляя, спускалась Наташа. — Кто?!

Оставив чемоданчик в руках горничной, он взлетел по ступенькам и подхватил на руки жену.

— Пусти, сумасшедший! Дикарь! — возмущалась она, крепко обнимая мужа за шею.

— Фу, казармой от тебя несёт! Немедленно в ванную! Клава, ставь самовар.

— Есть! — браво отозвался он, внося Наташу в гостиную. — Как скажете, вашбродь!

Усталое и иззябшее тело нежилось от давно забытого ощущения горячей воды и душистого мыла. Приготовленное расторопной горничной полотенце мягко прильнуло, впитав влагу. Чистое бельё и домашний халат, и что ещё нужно солдату для полного счастья? Однако, после ванны, они, как и следовало ожидать, оказались не в столовой, а в спальне. Немного позже, пресыщённый и опустошённый до донышка, Стас блаженствовал на подушках, уткнувшись носом в волосы жены.

— Всю помял, как вакханку, — шутливо ворчала она, перебирая пальцами по стриженной голове супруга. — Ты пришла из дикого леса, дикая тварь?

— Угу, — расслабленно отозвался он, вдыхая её тёплый запах. — Из самого дикого, какой только есть. И водятся там самые страшные звери — интенданты, военные прокуроры, штабные крысы.

— Фельдшерицы, — елейным голосом коварно вставила Наташа. — Фельдшерицы там тоже водятся, признавайся!

Она острыми ноготками сгребла его за ухо.

— Конечно, водятся. Им там положено быть. Ой! Отдай ухо, менада!

— Ага! Терпи, закалённый в сражениях воин! И сёстры милосердия водятся, небось?

— Водятся, водятся. Только на них охота запрещена. Ай! Отдай ухо, зверюга!

— Ладно, — снисходительно хмыкнула Наташа. — Если запрещена, тогда ладно, живи покамест. Но помни!

— Помню, помню, — проворчал Стас, улыбаясь. — Слушай, я жрать хочу, как серый волк.

— Фи! Что за выражения? Казарма.

— Виноват-с, мадам! — вытянулся Стас. — Одичали в Европах-с.

— Оно и видно, — засмеялась жена. — Пошли, одичавшее создание.

Они уже чинно пили чай, когда со службы приехал Столыпин.

— А, Станислав! Приветствую вас, господин капитан! Рад видеть в здравии. О, Георгия получили? Когда успели? Мы, вроде, месяц назад виделись.

— За Лабиау, неделю назад вручили, — нехотя ответил Стас.

Этот город ему вспоминать не хотелось. Почти час германцы утюжили русские позиции тяжёлой артиллерией, да ещё периодически бомбили с самолётов. И когда немецкие полки пошли в атаку на изрытые русские позиции, навстречу им встали полуоглохшие, чёрные от земли, бойцы 111 — го Донского полка. Им уже было плевать на всё, главное было добраться до горла тех, кто ровным шагом шёл им навстречу. Видимо, Стас поменялся в лице, потому что Наташа испуганно схватила его за руку.

— Что с тобой? Тебе плохо?

— Да что ты? — улыбнулся он, приходя в себя. — Я дома, ты рядом. Мне хорошо.

— Кстати, Всеволод знает, что ты здесь. Он мне, собственно, и сообщил. Обещал вечерком заглянуть, — отхлебнув чаю, сообщил Столыпин.

— Очень хорошо, — кивнул Сизов. — Что здесь творится? Не смела вас ещё волна народного гнева?

— Шутить изволите, господин из грядущего, — хмыкнул Пётр Аркадьевич. — Наташка, ты приструни своего благоверного. А то, он скоро в народовольцы подастся.

— Делать мне больше нечего, — буркнул опер. — Вы меня ещё в декабристы запишите. Слуга покорный.

Отец и дочь переглянулись. Что-то не то со Станиславом, какой-то в нём чувствовался надлом.

— В Думе, чёрт знает что творится, — перевёл разговор на другое Столыпин. — Пуришкевич, он и раньше-то в нормальных не числился, а теперь и вовсе рехнулся. Нацепил недавно красную гвоздику на гульфик в знак того, где он всяких революционеров видел, и так расхаживал, можете представить? А на днях, говорят, бахвалился, что старца поганого к смерти приговорил. И сам, дескать, этот приговор в исполнение приведёт. Совсем уже с рассудком попрощался.

— Распутина убить хочет? — ахнула Наташа.

— Да кого этот болтун может убить, — досадливо поморщился отец. — Пустая бочка громче гремит.

В это время дверь в столовую открылась и Клава внесла сонного Андрюшку. Души не чаявшая в сыне, Наташа с ласковой улыбкой поспешила к нему.

— Пётр Аркадьевич, он не впустую бахвалится, — тихо сказал Стас, пользуясь тем, что за столом нет жены.

— Да, бросьте! — энергично отмахнулся Столыпин. — А то я Пуришкевича не знаю! Клоун, врун, позёр, и не более того.

Характеристика, что и говорить, убойная. Всё, что Стас по истории родного государства помнил, со словами тестя не расходилось. В точности по Высоцкому — «врун, болтун и хохотун». И, тем не менее. Когда убили Распутина? Чёрт, он помнил только, что зимой, потому что тело в прорубь спускали. На даты у него память всегда неважная была.

А вот, обстоятельства убийства он помнил прекрасно, потому что препод по уголовному праву по этому случаю их курсу оперативно-тактические игры устроил. Сам полковник был большим любителем истории, в архивах буквально копался, а рассказчиком был, что называется, от Бога. Потому и помнил Сизов все подробности этого запутанного дела. Только, вот, дата из головы вылетела. Если, только, попробовать событийную привязку?

— Вот и папочка наш приехал, — Наташа посадила ещё сонного сына мужу на колени.

Но тот, разлепив глаза, глянул на отца, и вдруг дал такого ревака, что пришлось его долго успокаивать, а потом вместе с Клавой отправить, от греха подальше, в детскую.

— Я точно помню, что старца убили зимой.

Воспользовавшись тем, что жена занималась с сыном, продолжил он разговор.

— Сначала пытались отравить цианистым калием в пирожных, потом из пистолета в него стреляли, а тело скинули в прорубь. А участников было пятеро: Феликс Юсупов, великий князь Дмитрий Павлович, вышеупомянутый Пуришкевич, доктор Лазоверт и какой-то поручик, фамилию запамятовал, вроде, Преображенского полка.

Столыпин откровенно фыркнул.

— Тогда Сухотин, не иначе. Сердечный друг Феликса Юсупова. Только, капитан, не сходятся у вас концы с концами.

— Это почему? — удивился Стас.

— Потому что никаких пирожных, хоть с цианистым калием, хоть без него, Распутин есть не мог, поскольку, он вообще сладкого не ест. Это вся Москва знает. Вот горькое пьёт. Точнее, горькую. И баб тормошит, говорят, за милую душу, пардон за подробность.

Лицо его вдруг стало острым и злым.

— И нет у меня никакого желания эту нечисть спасать, даже и не заикайтесь. Чем скорее от него Россия избавится, тем лучше. Пусть подыхает, чёрт с ним!

— Кто пусть подыхает? — спросила вернувшаяся некстати Наташа. — Вы о ком это? Папа, что с тобой? Вы, что, поругались?

— Да, нет, — нехотя отозвался Сизов. — О старце Григории говорили. Не любит его Пётр Аркадьевич.

— А его, что, убить хотят?

Мужчины в изумлении уставились сначала на неё, потом друг на друга. Чудная вещь женская интуиция, способная по одной услышанной фразе мгновенно уловить саму суть.

— Не знаю, — буркнул отец. — Слабо верится. А по мне, кто его убьёт, большую услугу России окажет.

— Как сказать, — вздохнул Стас.

Он уже понял, что тесть ему не помощник. Про то, что они друг друга терпеть не могли, даже и в учебниках написано было. Дождаться вечером Ильина, и с ним посоветоваться? Всё бы ничего, но было у Гришки предсказание, что, как только его убьют, то и России хана. В прошлой жизни так и вышло. Насчёт предсказаний не было у Стаса твёрдой убеждённости, но, а вдруг? Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим папараццио.

— А, по-моему, папа, — вдруг твёрдо сказала Наташа. — Прокурор, не имеет права выбирать, какое преступление предотвращать, а какое нет. Потому что, он закону служит, а не наоборот.

Никогда до сей минуты не приходилось оперу видеть Столыпина растерянным, а тут сподобился, надо же! Вот это дочка, вот это врезала папе! И тут Стас полностью осознал то, что услышал.

— Погодите, погодите, как прокурор?

— Макаров спешно подал в отставку, — мрачно сообщил тесть. — Прочили на его место Добровольского, и вдруг высочайшим рескриптом назначают меня. Не жду я ничего доброго от этого назначения.

Стас молча покачал головой. Да, уж, всё чудесатее и чудесатее.

— Генерал-прокурор, значит. Стало быть, и министр юстиции, — задумчиво сказал опер не столько вопросительно, сколько утвердительно.

— Ну, это само собой разумеется, — слегка раздражённо отозвался Столыпин.

— Тогда это в корне меняет дело.

Сизов в задумчивости потёр щёку и поднял на тестя глаза.

— Господин генерал-прокурор, я официально заявляю вам, что вышеупомянутые мной лица, замышляют убийство крестьянина Григория Распутина.

И безмятежно встретил бешенный взор министра юстиции.

Глава 10. Эффект бабочки

Он проснулся от ласкового поглаживания по щеке. В спальне, охраняемый тяжёлыми портьерами на окнах, царил уютный полумрак. Поймав руку Наташи, поцеловал её в ладонь.

— Станислав, к тебе офицер.

Глаза распахнулись сами собой. Жена, по утреннему времени одетая в стёганый домашний халат, склонилась над ним.

— Что?! Какой ещё офицер?

Она выглядела растерянной.

— Не знаю. Говорит — посыльный.

Вот те раз! Что же такое стряслось, прах их всех побери?! Он быстро встал, натянул бриджи, сапоги, надел китель и, не застёгивая, направился в гостиную. Сидевший за столом поручик с адъютантским аксельбантом при его появлении поднялся.

— Здравия желаю, господин капитан, — он небрежно бросил к козырьку затянутую в перчатку руку. — Мне приказано вручить вам пакет и довести до Генерального Штаба. Вот, извольте ознакомиться.

Он отработанным движением протянул пакет. Стас небрежно подмахнул талон, вскрыл и пробежал глазами документ.

— …прибыть …для получения нового назначения. Что за бред? Другого времени не нашлось?

Поручик неловко улыбнулся.

— Прошу прощения, господин капитан. Я получил приказ доставить вам пакет и довезти до Генштаба. Там всё объяснят.

— Простите, поручик, — буркнул Стас. — Вас не затруднит обождать немного?

— Разумеется, — спокойно кивнул тот. — Собирайтесь. Я подожду, сколько нужно.

«Не отпуск, а херня какая-то, — растерянно думал Стас, сосредоточенно водя бритвой по намыленной щеке. — Предписание подписано Немыским. И что, спрашивается, за дурацкая спешка?»

И сам себе ответил: «Да что ты голову ломаешь? Ну, потратишь час-два, впереди ещё почти неделя, делов-то».

Но какой-то червячок занудно точил, пресловутая сыщицкая чуйка назойливо скрипела, что тут что-то не так, однако, Стас от неё досадливо отмахнулся. Вариантов-то всё равно нет, ехать по-любому надо. По ходу сориентируемся, не привыкать. Он растёр лицо одеколоном, надел китель и остервенело затянул ремень портупеи.

— Я готов, — кивнул он поручику. — Поехали.

— Станислав, что за спешка? — в больших Наташи глазах плескалась недоумение. — Что всё это значит?

— Не волнуйся, — тихо сказал он. — Разберёмся.

«А ведь она тоже что-то неладное почуяла» — пришла в голову непрошеная мысль.

На улице распогодилось, и солнце, разогнав гнетуще-серую муть, ярко отсвечивало в витринах и окнах домов. Стараясь не упустить такую благодать, по тротуарам неторопливо двигались редкие прохожие. Приткнувшись к бордюру и ровно урча мотором, у особняка их ожидал закрытый автомобиль. Дорога прошла в полном молчании. В Генштабе его сразу провели на второй этаж. Адъютант, сопровождавший его, предупредительно распахнул перед ним дверь кабинета. За столом сидел пожилой полковник с бритой головой.

— Садитесь, капитан, — небрежно махнул он рукой, выслушав доклад. — Ваше отпускное удостоверение предъявите, будьте любезны.

Недоумевая, Стас протянул ему бумажку. Полковник, не глядя, бросил её на стол и пристально посмотрел на опера. Потом повернулся и, выдвинув ящик стола, достал оттуда исписанный лист бумаги.

— Вот рапорт городового Онищенко, что вы вчера на углу Измайловского проспекта и Набережной Фонтанки угрожали дуэлью генералу от инфантерии Каляеву, высказывали намерение пристрелить его на месте. За такие штучки, капитан, и постарше вас фигура под суд угодит запросто. Вы же что это, а?

«Ну, примерно чего-то в этом духе и ожидалось», — подумал Сизов с внезапно нахлынувшей тоской.

— Виноват, господин полковник, я прибыл вчера на Балтийский вокзал утренним поездом, оттуда сразу на извозчике приехал домой. Номер извозчика я не запомнил, но его самого легко узнаю.

Стас совсем не удивился, когда полковник достал из стола ещё одну бумагу.

— Да, нашли мы его уже. Вот, извольте убедиться, он всё подтверждает.

«Ну, ещё бы! — хмыкнул про себя Стас. — Наверное, вы его об этом очень попросили. Одно из двух — или меня тупо выводят из игры, а это может быть только с подачи Столыпина, либо, да чёрт его знает, что тут ещё за игры!»

— Станислав Юрьевич, я жду ваших объяснений, — напомнил о себе полковник.

— Господин полковник, я полагаю, вы проделали такую работу не затем, чтобы брать за основу мои показания.

Полковник, вопреки ожиданию, не разозлился, а только хмыкнул.

— Не надо, сынок, совать голову в разборки сильных мира сего, — тихо сказал он, перегнувшись через стол. — Посиди на гауптвахте, целее будешь.

Если бы такое с ним произошло сразу, как только он сюда попал, Стас бы, наверное, выпрыгнул в окно, чтобы любой ценой предотвратить убийство Распутина. А сейчас он точно знал, что ничего подобного делать не станет. И совсем не потому, что боялся чего-то. Старец не дитя. Зная о своей участи, он пальцем о палец не ударил, чтобы что-то изменить, а просто ждал конца.

Оно ему надо? Да, флаг в руки! Четыре с лишним года, проведённые здесь, не прошли даром. Это только из не очень прекрасного далёка конца XX века казалось, что, зная события наперёд, можно всё повернуть. Врут всё фантасты, и Бредбери врал, как сивый мерин. Ничего отменить нельзя. Ну, почти ничего.

Видимо, полковник нажал потайную кнопку, потому что в кабинет тут же вошли без стука унтер-офицер и двое солдат с винтовками.

— Господин капитан Сизов Станислав Юрьевич? Извольте ознакомиться.

Унтер протянул ему «Постановление об арестовании».

— Распишитесь, пожалуйста, что ознакомлены.

Стас, не задумываясь, подмахнул бумагу.

— Прошу вас сдать оружие.

Он снял портупею с кобурой.

— Куда идти?

И, подав снаряжение унтеру, вышел за дверь и пошёл по коридору, сопровождаемый солдатами. Они спустились по железной лестнице и прошли освещённым коридором. Толстые стены не пропускали звуков извне, в арочных прорезах утоплены глухие двери со смотровыми глазками. Ничего, в сущности, нового для опера, повидавшего и не такие казематы. Наконец, за его спиной с лязгом закрылась железная дверь. В камере было две койки, на одной из них сидел какой-то офицер.

Стас, не замечая что тот что-то говорит, смотрел на зарешёченное окошко. Он вдруг испытал огромное облегчение, словно скинул с плеч неподъёмный груз. Впервые за эти годы ушло давящее чувство ответственности за целую империю. Опер понимал умом, что это неправильно, недостойно, но ничего не мог с собой поделать. Вместе с этим вдруг навалилась чудовищная усталость. Стасу казалось, что ему не хватит сил доковылять до кровати, застеленной грубым солдатским одеялом. Не обращая никакого внимания на что-то говорящего ему кавалериста, Сизов через силу сделал три долгих шага и, повалившись, заснул, едва коснулся жёсткого ложа головой.

Он просыпался медленно, словно поднимался из глубины. Туман, стоящий в глазах, медленно таял, проявляя очертания, а потом и саму обстановку, а, собственно, обстановку чего? И вдруг резко всё вспомнил. Он в камере, его закрыли по надуманному обвинению. Тесть, конечно, постарался, больше некому. Р-рыцарь, бл-ля, без страха и упрёка, морду, что ли, набить Его Высокопревосходительству, когда выпустят? Хорошо бы.

— Ну, и здоровы вы спать, господин капитан.

Стас рывком сел на кровати. На соседней, поджав ноги по-турецки, сидел его старый знакомец по военно-санитарному поезду, поручик Бачей.

— Здравствуйте, поручик. Какими судьбами?

— Ну, слава Богу, узнали, наконец! А попасть сюда нашему брату нетрудно! Дал в морду одной штабной крысе, — усмехнулся тот. — Но крыса, кажется, оказалась крупновата для простого поручика. Неделю здесь загораю, от сна и пошлого безделья опух. А вас, простите, каким ветром?

— Я морду Его Высокопревосходительству пока не набил, — хмыкнул Стас. — Но, кажется, сделаю это, когда отсюда выйду.

— Ого! — удивился Павел. — Уже за намерения сажать начали! Воистину, прогресс не остановить! Сами сознались или они уже мысли читать научились?

— Сболтнул по дурости.

— Эх, что ж вы так! — искренне огорчился драгун.

Стас усмехнулся.

— Да, не расстраивайтесь вы так, Павел. Набью, когда выйду, ничего страшного.

— И на каторгу! — подытожил собеседник.

— Всякое может быть, — кивнул Сизов, которому уже начал надоедать этот бесцельный трёп.

А Бачей, явно, соскучившись по собеседникам, принялся обсуждать возможные аспекты генерального (во всех смыслах) мордобития. Создавая видимость участия в разговоре, Стас погрузился в собственные невесёлые размышления. А весёлыми им быть не с чего.

Без сомнения, единственным удачным предприятием была только острая «акция» в отношении Троцкого-Бронштейна. Причём, она оказалась удачной во всех отношениях. Даже последующий за ней арест принёс ощутимую пользу в виде канала сбыта, налаженного через Барона, и знакомства с Ингой, которая оказалась просто бесценным сотрудником. Правда, пока нельзя было сказать определённо — явилось ли устранение столь одиозной фигуры несомненным благом, но это уже будущее покажет. Интересно, удалось ли Инге вытащить Сталина? Впрочем, до сей поры ей всё удавалось. Будем надеяться, что не подведёт и на сей раз.

Изоляция, в которой он оказался на данный момент, как ни странно, не слишком опечалила опера. Уж больно неоднозначна фигура старца Григория. С одной стороны, он понимал, что фигуру этого деревенского целителя мазали дерьмом все, кому не лень. С другой стороны, ну, лечишь ты больного ребёнка, так лечи! И не лезь в политику со своим суконным рылом. То, что по его записочкам назначали и снимали министров, было известно всем и каждому. А это уже, как ни крути, перебор, и к целительству и подвижничеству — никаким боком.

Собственно, только сейчас Стас начал понимать, что попытку спасти Распутина он предпринял, скорее, по инерции, поскольку решил это сделать ещё в первый год, как попал сюда. И англичанам, конечно, хотелось хвост прищемить, ой, как хотелось. Никто не пакостил России больше, чем они. А его первоначальные прикидки, что с помощью этой операции удастся переломить ход событий, сейчас казались несерьёзными, как конфликт в песочнице из-за сломанного «куличика». Невозможно вручную остановить паровоз, даже если ты Иван Поддубный. Тяжеленная железяка прёт под откос, набирая скорость, и вставать у неё на пути — чистое самоубийство.

Ещё в своём времени Стас читал в какой-то брошюре (их во время перестройки кто только не выпускал), что Николай Второй был последним рыцарем уходящей эпохи. Сейчас, насмотревшись на то, что творилось в России, он испытывал к самодержцу презрение, смешанное с брезгливостью. Даже за те пять с лишним лет, что он прожил здесь, опер успел убедиться, что толковых и ярких людей Император возле себя терпит недолго и, идя на поводу у жены, спихивает на малозначительные должности.

Его более устраивали бестолковые прихлебатели, на фоне которых сам себе мог казаться личностью, ибо, те были ещё ничтожнее. В общем, в полном соответствии с законом: «руководитель первого сорта окружает себя специалистами высшего сорта, а руководитель второго сорта собирает у себя специалистов третьего сорта».

И тут уже, хоть тресни, ничего не изменишь. Николая презирали все, даже Великие Князья, хоть и сами были сволочь изрядная — казнокрады и изменники. Полагать же, что войну и свержение царя как-то можно остановить, мог только человек наивный, с реалиями незнакомый. Оттого и не стоило рвать на груди тельняшку. Следовало прагматически наплевать на самодержца ввиду его полной никчёмности, а самому попытаться спасти то, что ещё можно спасти.

Отсюда вывод — не станет он тестю морду бить, Бог с ним! Его размышления прервало настойчивое ворчание желудка. Ах, да, его «выдернули» прямо из постели. А после «беседы» препроводили сюда, он даже позавтракать не успел! Обед тоже, явно, проспал и, по идее, сейчас уже должен быть ужин. Но за окном светло, как в ясный день и стрелки часов упрямо показывали двенадцать.

— Слушайте, а какое сегодня число?

— Сегодня? — задумался прерванный на полуслове Бачей. — Девятнадцатое декабря, если мне память не изменяет.

— Девятнадцатое? — ошалело переспросил Стас. — Так, это что, я.

— Ну, да, — ухмыльнулся поручик. — Больше суток спали, аки младенец.

— А здесь, что, кормить не принято? — опер вдруг почувствовал дикий голод.

— Ну, почему? — удивился Павел. — Просто, утром я не стал вас будить. Скоро, кстати, обед. О, это уже, наверное, он!

В дверях провернулся ключ. Но это оказался давешний унтер.

— Господин капитан, извольте с вещами следовать за мной.

— Ну, вот, вас уже на выход. Теперь не с кем будет и словом перекинуться. Одичаю-с, право слово, кусаться начну! Удачи вам, господин капитан!

Пройдя со Стасом по длинному коридору, он распахнул перед ним обитую железом дверь.

— Прошу Вас.

В кабинете, за столом сидел Столыпин, задумчиво разглядывая лежащие перед ним бумаги. Зная тестя, Стас определённо мог сказать, что выглядит он чертовски уставшим. Обернувшись на стук Пётр Аркадьевич взмахом руки отправил унтера за дверь спокойно поинтересовался:

— Возмущаться будете?

— Подожду — что скажете.

— Сначала прочтите вот это.

Он развернул перед Стасом газету.

«…выловлен из реки труп Григория Распутина.».

«Так, — прикинул про себя Стас, хорошо помнивший последовательность событий. — Значит, они его убивали в тот момент, когда я только подъезжал к дому».

— Вы можете ни себя, ни меня ни в чём не винить. Он был мёртв уже вчера утром. Точнее, даже ночью.

— Знаю, — безучастно сказал Сизов. — Расследование прекратят, никого не накажут, через пару месяцев император отречётся от трона. Ну, теперь всё? Мне можно ехать домой?

Глава 11. Когда всё рушится

Стас ехал по Петрограду на своём недавно купленном «Форде», любовно прозванном в Америке «жестянка Лиззи[70]». Не стоило, конечно, явно светиться — после прошедшего на днях «хлебного бунта» и последовавших за ним погромов было небезопасно даже просто появляться на улицу, а уж появиться в офицерской форме было бы сущим безумием. Потому и одет был опер в свитер с глухим воротом, кожаную шоферскую куртку и кожаный же картуз.

Для всех вокруг произошедшие события казались, ну, просто очередными беспорядками. Мало ли их было на Руси!.. Однако, для него, родившегося во второй половине XX века, никакого секрета, конечно, не было — началась февральская революция, будь она трижды неладна. Впереди отречение царя, преданного теми ничтожествами, которыми он сам же себя и окружил, «душка Керенский», Верховный Главноуговаривающий, бля!.. И ещё много чего, о чём даже думать не хотелось.

Следовало принять какое-то решение, а он по-прежнему зависал между Сциллой и Харибдой. Пять с лишним лет, проведённые здесь, в этой России, изменили всю систему его мировоззрения. Сначала были сломаны советские стереотипы, которые он успел-таки захватить на школьных уроках истории, и всё стало казаться ясным и понятным. Но следом за ними полетели в мусорное ведро «знания», полученные в перестройку. А последними, на сладкое, рухнули те, первые впечатления, полученные в первые месяцы уже здесь.

Посвистывала позёмка, гоня по мостовой текучие белые узоры. Стас поёжился. Февраль семнадцатого года, действительно, выдался студёным. Редкие прохожие, оглядываясь, старались побыстрее миновать ставшие смертельно опасными улицы родного города. Под эту «революционную» марку мгновенно подстроились и всякого рода налётчики. Были случаи, когда раздетые попросту замерзали, не сумев добраться до дома. Извозчики в ночь не выезжали, а стучаться в наглухо запертые двери было бесполезно.

Несколько раз ему попались компании пьяных солдат и матросов с красными бантами. Эти шли открыто, чувствуя себя хозяевами положения. Раза два ему вслед что-то орали, не то матеря, не то требуя остановиться, но он продолжал ехать, даже не поворачивая головы. С «бакланами», он знал, лучше всего сохранять спокойную твёрдость, от вежливости или, не дай Бог, заискивания, беспредельщики сразу наливаются злобной уверенностью в себе, и тогда восстановить «статус-кво» бывает весьма сложно.

— Эй, стоять! — опять заорал кто-то сзади.

«Ага, размечтались, вот прямо сейчас встану!» — зло подумал Сизов и, вывернув руль, объехал труп, раскорячившийся на обочине.

Стас передвинул рычаг газа и машина, взревев, прибавила ходу. Сзади грохнул выстрел, но стрелок то ли промахнулся, то ли, вовсе, палил вверх. Настроение было паршивым, просто дальше некуда. Опера погружало в чёрную меланхолию то обстоятельство, что он, один из немногих, видел не только реальную расстановку сил, но и тех «кукловодов», которые оставались в тени.

— Лица стёрты, краски тусклы, то ли люди, то ли куклы. — пропел он тихонько сквозь зубы.

Воистину, «во многия знания многия печали», тут уж древние сказали, как припечатали. Отечественная история стояла перед Стасом голая, как стриптизёрша, и от вида этой наготы делалось тошно. Какой тут, нахрен, возмущённый народ! Батюшку-царя сожрала высшая знать, включая сюда и свору его родственничков — великих князей. Захотелось им, сукам, конституционной монархии. И сейчас всё это аристократическая нечисть с упоением раскачивало лодку, не подозревая, что таскает каштаны из огня для господина Ульянова. А вождь мирового пролетариата, «подобрав» брошенную ими власть, заселит ими казематы Петропавловки. И поделом козлам!

Вот и выходило, что единственной силой, которая поможет России остаться государством, а не пустующими землями, оставались господа социалисты, которых Стас не любил ни под каким соусом. Оттого он и зверел, и матерился сквозь зубы, что Судьба, верная своим традициям, предлагала выбор не между «хорошо» и «плохо». Она щедрой рукой давала аж три направления: «плохо», «очень плохо» и «хуже некуда». Делайте ваши ставки, господин капитан!

— М-мать твою! — выругался он и полез в карман за папиросами.

И в этот момент из боковой улочки выбежал человек в окровавленной офицерской форме. За ним, от казарм Волынского полка, бежала ревущая толпа солдатни.

— Стой! — хрипло крикнул беглец, наддав ходу.

Стас мгновенно сбросил газ, заставляя «Форд» идти «накатом». Офицер, по пятам преследуемый солдатами, одним отчаянным прыжком покрыл оставшееся расстояние и рывком перевалился на заднее сиденье.

— Гони!

Но Сизов и так уже давил на рычаг газа. Мощный автомобиль, взревев, как раненый тигр, прыгнул вперёд. Успевшего запрыгнуть на подножку солдата спасённый безжалостно сбил кулаком, и тот покатился по обледенелой мостовой. Какое-то время толпа пробовала бежать следом, потом затрещали выстрелы. Несколько пуль свистнуло поверху, одна разбила угол ветрового стекла, но Стас, резко крутанув баранку, свернул в узкий переулок и помчался дальше.

— Чёрт вас носит в форме, — проворчал он. — Ранены?

— А? Нет, это не моя кровь, — отозвался неожиданный пассажир, вытирая платком лицо. — Унтер — сволочь, своего безоружного командира в спину! Да, я только с позиций, даже дома ещё не был, простите, я вас даже не поблагодарил!

— Да, не стоит, — отмахнулся Стас. — Куда вас?

— Ерунда, выскочу где-нибудь… Стойте, а ведь я вас знаю! Капитан Сизов из контрразведки. Разрешите представиться — капитан Вольский, офицер по особым поручениям при генерале Потапове. Можно просто Кирилл.

— Станислав, — опер пожал протянутую руку. — А, разведка, вечные конкуренты.

— Кончилась, похоже, наша конкуренция, — хмыкнул Вольский. — Сейчас наш «богоносец» быстро злаки от плевел отделит.

— Или, точнее сказать, агнцев от козлищ, — заражаясь его бесшабашным весельем, ухмыльнулся Стас. — Агнцев, как им и положено, на костёр.

— А козлищ рядом с собой за стол, — подхватил Кирилл. — Агнцев жрать.

— Посмотрим, кто кого раньше сожрёт, — зло оскалился Сизов.

Вот, сразу видно, разведчик. Исключительно правильное понимание ситуации. Только, в отличие от него, не ведает, что через несколько дней самодержец подпишет отречение, а в Зимнем дворце рассядутся новые «хозяева жизни», ни черта не понимающие в том, что сами же и натворили. Да, полно, так ли уж не понимающие? Может, как раз, понимали? Как молодые «реформаторы» его родных девяностых, с радостным хрюканьем сметавшие всё, что было построено до них. Под глубокомысленное бормотание Горбатого.

Иногда, если убрать из картины небольшую деталь, она выглядит полным абсурдом. Как в том анекдоте про прапора и звёздочки: убери их — дурак дураком, а так — товарищ старший прапорщик. И перестроечные «реформаторы». Смотришь — полный бред, а присовокупи к этой картинке заокеанские бабки, и вовсе даже агенты влияния. Может, и эти так же. Ну, если не все, то какая-то часть. Не такая уж бредовая версия, если вдуматься.

— Подвезите к штабу, если не торопитесь.

— Теперь уже не тороплюсь, — пожал плечами Стас. — Обратно в тот район ехать, точно, не стоит.

Он подрулил к подъезду Генштаба.

— Честь имею, — склонил голову Вольский.

— Честь имею, — привычно отозвался опер и взялся за рычаг.

— Послушайте, — вдруг остро глянул Кирилл. — Про вас в Генштабе легенды ходят, что вы по прогнозам сущий пророк. Не поделитесь секретом?

— Сорочьи яйца в детстве ел, — отшутился Стал и тронулся с места.

Вот, даже, как! Ни много, ни мало, легенды?

А в это самое время на скромной квартире рабочего Алилуева Сосо, сидя на кухне, неторопливо прихлёбывал чай.

— Ты мне вот что скажи, Иосиф, — хозяин дома, отставив чашку, испытующе смотрел на квартиранта. — Это, вот, ну, то, что сейчас творится. Это и есть твоя революция? Ты только посмотри, что они вытворяют! Ведь бандитизм сплошной! Я понимаю, когда эксплуататоров били. Они сколько с нас крови выпили. А вчера на Литейном новобранцы Петьку Сычёва насмерть забили. У него отец с матерью на нашем заводе работают. Он на войне с первого дня, до прапорщика дослужился, «Георгия» после ранения получил. Отпустили на пару дней родителей повидать. За что?! Эти молодые, пьяные, хари поперёк себя шире. Чем он-то провинился? Что кровь проливал, пока они тут морды наедали?

— Что я тебе скажу, Сергей? Конечно, неправильно это. Только, при чём тут революция? Я столько лет людей агитировал, ты когда-нибудь от меня слышал, чтобы я людей убивать призывал?

Большие глаза Надежды с тревогой смотрели то на отца, то на Сосо.

— Так, ведь, они тоже кричат «Долой царя!»

— Слушай, если кто-то крикнет «Долой самодержавие!», а сам на большую дорогу с кистенём пойдёт, ты тоже с меня спрашивать будешь? — удивился Иосиф. — Мы, большевики, к беспорядкам этим никакого отношения не имеем. Это сами же генералы воду мутят. Дворяне, помещики, фабриканты. Ты, что, думаешь, им царь нужен?

Алилуев озадаченно уставился на Сосо.

— Что же, по-твоему, они с нами заодно?

— Слушай, что за странный вывод? Почему заодно? Мы хотим, чтобы рабочий класс хозяином был на тех фабриках, заводах, где он работает. Мы справедливости хотим. Нам царь не нужен. Они совсем другие цели преследуют, но им тоже царь не нужен. Почему ты нас с ними под одну гребёнку стрижёшь?

Стали неторопливо отвечал отцу Надежды, и ни один человек на свете не смог бы понять, что мыслями он был совсем далеко отсюда. Когда Станислав сказал ему, что он из будущего, он ему поверил. Потому что другого объяснения просто не было. А если и было, то он до него не додумался. Очень вовремя он его из ссылки вытащил. И Инга эта. Сосо любил женщин, что в этом удивительного? Они отвечали ему тем же. Уложить любую в постель для Сталина никакого труда не составляло. И ему очень понравилась посланница Станислава. Но, увидев её жёсткий взгляд, он сразу оставил эту мысль, поняв, что здесь номер не пройдёт.

— Я не люблю мужчин, — спокойно пояснила она.

Сосо мгновенно чувствовал, когда человек врёт. С нею, как и со Станиславом, он сразу понял, что ему говорят правду. Он мысленно выругался, и мысли его обратились к более насущным делам. Старик у себя в Женеве засуетился, рвётся сюда, всех письмами достаёт. У него собачье чутьё, значит, Станислав говорил правду — началось. Неужели германское правительство, и в самом деле, его пропустит? Хотя, чему тут удивляться? Им только на руку, если здесь начнутся беспорядки.

А, вот, то, что немцы будут давать деньги, практически, без счёта, вызывало в Сталине внутренний протест. Станислав, безусловно, говорил правду, Сосо это ясно видел, но всё равно, что-то тут не так. Откуда у воюющей на два фронта страны лишние миллионы, да ещё золотом? Была тут какая-то хитрушка, которой не знал и Станислав. Что, в общем-то, и неудивительно. Почти сто лет прошло, и не такие сведения терялись. Тем более, как успел заметить Сталин, в экономике его друг разбирался слабо. Значит, эти деньги кто-то Германии дал. И дал именно тот, кто очень заинтересован в слабой России. А, точнее сказать, в том, чтобы никакой России вообще, не было. Но, кто? Неплохо бы со Станиславом встретиться и поговорить на эту тему.

— Не так, — впопад ответил он отцу Надежды. — Маркс говорил, что хозяином становится тот, в чьих руках находятся средства производства.

Глава 12. Неслучайные случайности

Стас вошёл в прихожую и, сбивая с себя перчатками снег, разделся и подал Клаве бекешу и шапку. Март, как обычно, показывал свой вздорный характер и, после трёх солнечных дней, вдруг снова разразился жестокой пургой. Горничная широко распахнула глаза, увидев разорванный пулей рукав. Предупреждая готовый вырваться вскрик, он быстро прижал палец к губам девушки и отрицательно покачал головой. Клава покорно кивнула и повернулась к гардеробу.

Карауливший его возвращение Андрюшка вылетел навстречу, с разбегу боднул головой и надёжно уцепился за папин большой палец. Не обращая внимания на робкие увещевания горничной, Сизов сгрёб сына на руки. А тот, забавно вставляя, куда надо и не надо, недавно освоенную букву «Р», стал выкладывать новости за прошедший день.

— Я всю кашу съел. А деда сердитый, в лошадки играть не хочет. Дворник Митрий сегодня с красным бантиком ходил. А Клава крынку с молоком разбила, сказала, что я под ногами путаюсь.

— А ты перед ней извинился?

— Я нечаянно! — голова покаянно опустилась папе на плечо.

— Вот, тут ты не прав! Напрокудил, имей мужество честно сознаться.

В отличие от женщин, Стас с сыном никогда не сюсюкал, разговаривая как с равным. Малыш это ценил и потому разногласий между ними не возникало.

— Я ей обезьянку дам поиграть, — с серьёзным видом кивнул Андрюшка, полагая, что этим вопрос исчерпан.

Стараясь не рассмеяться, Стас согласно кивнул и коснулся губами тёплой макушки. Так, разговоривая, они добрались до столовой. Столыпин и Наташа сидели за столом, и их вид оперу не понравился с первого взгляда.

— Что стряслось? У вас вид, словно кто-то помер.

— Всё к этому идёт, — мрачно обронил Пётр Аркадьевич.

— Деда, а блины давать будут? — встрял малыш.

Неделю назад, Клава, поминая своего, лет с десяток тому, помершего батюшку, кормила Андрюшку блинами. Вот, и запомнил.

— Папа! — протестующее воскликнула Наташа.

— Что «папа»? — пожал плечами отец. — Это отречение — смерть русской государственности.

Стараясь не звенеть, Клава поставила Стасу прибор. Усадив Андрюшку на высокий стул, он ушёл в туалетную комнату, вымыл руки и, вернувшись, занял своё привычное место напротив тестя.

— Значит, отрёкся государь Император?

Жена кивнула.

— И, разумеется, в пользу Михаила?

— Разумеется, — буркнул Столыпин. — Ведь эти сраные реформаторы прекрасно понимают, что отречение в пользу цесаревича им ничего, ровным счётом, не даёт.

— Почему? — робко спросила Наташа.

Отец молча отхлебнул чай и только хмыкнул.

— Очень просто, — ответил вместо тестя опер, принимаясь за поданный Клавой бифштекс. — Если корону примет великий князь Михаил, он может заключить мир с немцами, может изменить Конституцию, в общем, всё, что угодно, может. В том числе, отречься от престола, ибо человек он взрослый и вполне дееспособный. А главное — на него можно влиять.

— А цесаревич Алексей. — сообразила Наташа.

— Вот именно, — подхватил Стас. — На мальчишку влиять бесполезно, потому, что до своего совершеннолетия он не имеет права что-либо менять. И долгие годы всё останется неизменным. А это наших «народных радетелей» категорически не устраивает.

— Но, по-моему, это противоречит Закону о престолонаследии, — пожала плечиками жена. — Самодержец не имеет права передавать власть по своему усмотрению.

— Вот, именно, — глухо сказал Столыпин. — В том-то и штука. Создан прецедент.

— Да, — проглотив кусочек бифштекса, кивнул опер. — Стоит отступить от Закона один раз, второй раз уже легче, ибо прецедент, как справедливо заметил Пётр Аркадьевич, уже создан. И пошло-поехало….

— Но, с этим же что-то надо делать, — серьёзно сказала Наташа. — Есть какие-то другие законы.

Столыпин опять хмыкнул и, отвернув голову, уставился в окно, за которым моталось белое покрывало вьюги.

— Видишь ли, солнышко, — серьёзно сказал Стас. — По престолонаследию в законах всё написано. Потому, что это власть законная и легитимная. А про всякие, там, временные правительства, революционные комитеты, они же по определению незаконны. Они, вообще, вне правового поля находятся. В том-то и преимущество всех этих «спасителей России».

Он тяжко вздохнул.

— С ними по закону ничего сделать нельзя. Ещё и потому, что этот прецедент отступления от Закона создала, как раз, законная власть в лице дворянина Романова.

— Я бы попросил! — глаза Столыпина опасно сверкнули.

— А как его прикажете называть? Самодержцем уже нельзя.

Пётр Аркадьевич, резко встав из-за стола, бросил на скатерть скомканную салфетку и, тяжело ступая, вышел за дверь.

— Зачем ты так? — тихо сказала жена.

— Наташа, отец ещё не понял, что всё прежнее кончилось. Точнее, умом-то, конечно, понял, но не до конца осознал. Прежней жизни больше никогда не будет. Никогда. И хорошего ничего уже не будет. Выбирать придётся только между «плохо» и «очень плохо». Дай Бог, чтобы уцелела сама Россия.

— Но, ведь. Станислав, ты же пришёл из будущего. И ты пришёл из России. Значит, она останется.

— Будем надеяться, — Стас ласково поцеловал жену в в пушистый завиток на виске.

— И с этими «борцами за народное счастье» попробуем разобраться.

— Ты пистолетом их застрели, — подняв на отца чистые глаза, выдал ребёнок.

— Я подумаю над твоим предложением, — без тени улыбки ответил отец.

Перед ним стоял крепкий широкоплечий мужчина в генеральской форме. Пенсне и докторская бородка делали бы его похожим на земского врача, если бы не великолепная выправка и скупая экономичность движений, много говорящая узкому специалисту.

— Генерал-майор Потапов.

— Капитан Сизов.

— Да, я знаю. Присаживайтесь, — генерал обернулся к двери. — Кирилл, там Ильин ещё не прибыл?

— Никак нет, Николай Михайлович.

— Как прибудет, сразу ко мне.

— Есть! — Капитан Вольский, коротко кивнув, скрылся за дверью.

— Ну-с, Станислав Юрьевич, присаживайтесь. Вы не возражаете против беседы? Конечно, в прошлом наши департаменты не особенно дружили, ну, так нет уж теперь того соперничества. Как, впрочем, и самих департаментов. У нас теперь всеобщая любовь, равенство и братство, а разведка и контрразведка выброшены на свалку истории за полной ненадобностью.

— Бред собачий, — вырвалось у Стаса.

— Вы так полагаете? Ну, спорить не буду, самого, не скрою, подобные мысли посещали не раз. Позвольте вопрос?

— Пожалуйста, Ваше Превосходительство.

— Можете просто, Николай Михайлович.

— Я к вашим услугам, Николай Михайлович.

Генерал, пружинисто поднявшись, прошёлся по кабинету.

— Сидите, сидите, — махнул он рукой. — Мне так думается легче. Скажите, вы верите в то, что большевик Ульянов со своими присными — немецкие шпионы?

— Не верю, — коротко отозвался Сизов. — Но это хороший предлог, чтобы его дезавуировать. Впрочем, это вряд ли выйдет.

— Угу, — кивнул Потапов.

Казалось, ему очень понравился ответ Стаса.

— А скажите, кого вы, вот, лично вы, видите человеком, на кого можно было бы опереться, чтобы спасти государство от развала? Пожалуйста, насколько можно, подробно.

Опер пристально посмотрел на стоящего перед ним генерала.

— Боюсь, мой ответ вам не понравится. Ну, раз спросили, это те же большевики. К великому сожалению.

— Мотивируйте, пожалуйста.

— Думцы, аристократия, великие князья, эти расшатали ситуацию, добились отречения Императора, но утеряли контроль над ситуацией, следовательно, в этом плане полезными быть не могут. Далее — Керенский энд компани.

Потапов хмыкнул.

— Эти ведут откровенную политику разрушения государства. При этом сам «Главноуговаривающий» почти в открытую подыгрывает большевикам и эсерам. Я его, конечно, за руку не ловил, но его действия выгодны только англичанам и французам. Не удивлюсь, если он просто проплачен.

— Так, теперь стоп, антракт!

Генерал, повернувшись, взял с подоконника папку и, достав из неё исписанный лист бумаги, протянул его Стасу.

— Вот, ознакомьтесь, пожалуйста.

С первого взгляда опер понял, что держит в руках донесение агента.

«…объект „Карл“ в номере гостиницы, расположенной на станции Базель-Бадишер-Банхоф Швейцарской железной дороги, встретился с неизвестным мне господином, который был опознан хозяином гостиницы как Эдвард Смит. Со слов хозяина гостиницы, Э. Смит — английский правительственный чиновник, останавливается у него не впервые. Ходят слухи, что упомянутый Смит имеет отношение к каким-то секретным делам, возможно, к разведке.

Установить фонограф в номере не представилось возможным. Доверенное лицо „Матрёна“, перед тем, как занести в номер заказанный кофе, успела подслушать часть разговора. Слова Смита:

„…пока вы лупите русских, наши войска с места не сдвинутся. Но и вы на этот период воздержитесь от активных действий на Западном фронте. В крупном масштабе. Мелкие стычки, конечно, не в счет. Вам нужно только пропустить этих революционеров к себе в Россию“.

К сожалению, появление коридорного лишило её возможности услышать больше.

Увидев входящую „Матрёну“, они замолчали.

Предполагаю, что представители английской разведки ведут с немецкими коллегами какие-то сепаратные переговоры с целью причинения вреда российским интересам. Штейнбауэр».

— Это про Ленина, — уверенно сказал Стас.

— Вот, и мне так кажется. А привидение, которое видят двое, к галлюцинациям никакого отношения не имеет. Так, вот, 27 марта в 5 часов 30 минут началось наступление французских войск под командованием генерала Нивеля на немецкие позиции. Теперь смотрите — немцы заранее отвели с Нуайонского выступа свои войска. Англичане и французы, несмотря на это, атаковали мощно укреплённые позиции «в лоб». Причём, наступление начато в спешке, на месяц раньше срока, которые сами же и назначили.

Теперь, внимание, ещё одна «мелочь». Как говорят те же французы, дьявол прячется в мелочах. 27 марта в 5 часов 30 минут начинается атака на «линию Зигфрида», а в 15 часов 10 минут от Цюрихского перрона отходит поезд, везущий в Россию русских революционеров. Если всё это — случайные совпадения, тогда я не русский генерал, а вождь людоедского племени.

— М-да, — только и смог вымолвить Стас, ошалело крутя головой. — Серьёзные у вас аналитики[71].

— Вот, кстати, об аналитиках, — генерал присел на край стола напротив Сизова. — Про вас в Генштабе, и вовсе, чудеса рассказывают. Да, и сейчас вы очень лихо концы с концами связали. Не поделитесь — из какого источника сведения черпаете?

«Ага, вот, сейчас, только разбег возьму, — мелькнуло в голове опера. — Про меня, конечно, уже много народу знает, но, всё равно, меньше знаешь, крепче спишь».

— Сны вещие вижу, — не моргнув глазом, ответил он.

— Ну, тоже вариант, — не стал спорить Потапов. — Главное, чтобы вы их и дальше без помех смотрели.

В дверь коротко стукнули, затем вошёл Вольский.

— Прибыл господин Ильин.

— Просите, Кирилл, — распорядился генерал.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл балтийский матрос. Как с картинки в учебнике «История СССР» — распахнутый бушлат, болтающаяся под коленом «колодка» с маузером и двухдневная щетина. Правда, на картинке от матроса не несло ядрёным сивушным запахом. В первую секунду Стас даже вскочил, не сразу узнав всегда лощёного Всеволода.

— Сидите тут, буржуйский елемент, да кофий трескаете, — презрительно оттопырил нижнюю губу «матрос».

— Хорош, курилка, — рассмеялся опер. — Балтика!

— Виноват, господин генерал, — Всеволод щёлкнул каблуками тяжёлых флотских ботинок. — Разрешите?

— Докладывайте, Всеволод, — кивнул Потапов.

— В Петроград прибыл господин Ульянов. С ним группа его соратников. Прямо на Финляндском вокзале был горячо встречен местными «товарищами», произнёс весьма прочувствованную речь. В общем, готовьтесь, господа, он тут нам немало хлопот доставит. Я в первых рядах стоял, его слушал.

— И каковы ваши личные впечатления? — серьёзно поинтересовался Потапов.

— Всё в превосходной степени — умён, изворотлив, беспринципен, очень решителен, жесток. Поверьте, от такого противника, ничего хорошего ждать не приходится.

— Ну, от противников мы давно ничего хорошего не ждём, — усмехнулся генерал. — Присаживайтесь, Всеволод. Да, нашему бывшему императору половину бы этих качеств… Да, уж не дано, так не дано..

— Простите, Николай Михайлович, позвольте нормальную папиросу закурить? У меня от их махорки скоро лёгкие откажут.

— Курите, — кивнул генерал, — Итак, господа, Ваши соображения?

— Соображения есть, — почесал висок Стас. — Вот, только, боюсь, они не придутся вам по вкусу. Ну, в любом случае, слушайте.

Глава 13. «Каждый мнит себя стратегом…»

Стас шёл по Невскому проспекту и в этой оживлённо бурлящей уличной толчее сам себе казался каким-то инородным телом. После того памятного ареста ему так и не позволили отбыть в войска. Приказом Немыского он был оставлен при Генштабе офицером для особых поручений. Сизов так и не смог дознаться, откуда подул ветер. Столыпин свою причастность к этому категорически отрицал, и опер, в принципе, ему верил.

Закрадывалось, правда, подозрение, что без Мельникова тут не обошлось, но не более того. Больше всех, конечно, радовалась Наташа. Андрюшка уже давно перестал его дичиться, и каждое возвращение отца сопровождал радостным визгом. Правда, дома ночевать ему приходилось довольно редко. Спал, в основном, урывками, у себя в кабинете на узкой кушетке. Уж чего-чего, а работы в контрразведке стало — непочатый край. Руки окончательно не опускались лишь постольку, поскольку Стас ещё с милицейских времён смирился с тем, что работа эта конца и края не имеет, её просто надо делать.

Три недели назад доставили шифровку от агента «Летний»: «Интересующее вас лицо всеми силами стремится на Родину. Активную помощь в этом благородном деле ему оказывает тётя Эльза». Интересующим его лицом являлся эмигрант Ульянов-Ленин, а тётей Эльзой — власти Германии. Под псевдонимом «Летний» фигурировал его заклятый друг и экс-коллега Владимир Коренев. Много чего успело случиться за эти три недели. После отречения Императора было создано Временное Правительство и Советы. Чтобы оставить дитя без глаз, не нужно семи нянек, достаточно двух.

Пока Советы пытались хоть что-то предпринять, Временное Правительство решало извечный вопрос как, ничего не делая, руководить страной. А бывший адвокат Керенский, избранный одновременно в оба органа, вносил свою долю в общий бардак. Причём, вносил настолько удачно, что Россию-матушку уже несло, что называется, без руля и без ветрил.

А три дня назад Стас встретился с генералом Потаповым, представлявшим военную разведку. Генерал оказался человеком умным и дотошным, потому разговор у них получился долгим, тяжёлым. Но, в конце концов, в немалой степени благодаря рекомендации Исаева, удалось Потапова убедить. И, вот сейчас, Сизов шёл на встречу с одним из лидеров большевизма Иосифом Сталиным, который был и остался для него просто Сосо.

На отвороте демисезонного пальто не по-весеннему холодный ветер теребил роскошный красный бант. На этих бантах все словно помешались. Казалось, выйди человек на улицу без трусов, общественное мнение не так возмутится, как если бы он вышел без банта. Сейчас, спустя пару недель после отречения царя, ажиотаж более или менее улёгся. Никто уже не кидается обниматься, дыша застарелым перегаром: «Свобода, браток!» Ну, и на том спасибо.

Сталин ждал его за столиком в кафе «Bonbon de Varsovie». С момента их последней встречи он почти не изменился, разве что стал как-то покрепче, что ли. В скромном, но вполне приличном костюме он выглядел вполне респектабельно. Оставив верхнюю одежду у швейцара, Стас присел за столик.

— Ну, что, цепной пёс самодержавия, без работы остался?

Сосо сказал это без улыбки, только в прищуренных глазах запрыгали весёлые искорки.

— Дразнись, дразнись, — усмехнулся опер. — Посмотрим, как тебя будут называть лет через двадцать.

— Если доживу, узнаю. Как там наш Шота поживает?

— А я знаю?!

Стас взял с принесённого официантом блюда бисквит с кремом и, в задумчивости отхватив половину, отхлебнул кофе.

— Я дома-то уже не помню, когда был, — пожаловался он. — А там, ну, доходы исправно поступают, значит, нормально работает.

— Вот реквизируем мы твоё производство, что тогда запоёшь, эксплуататор?

Стас хмыкнул.

— Лучше подумай сначала, как власть будете брать. Сейчас, как раз, самая кутерьма и начнётся. Ситуация в эти весёлые времена будет, в точности, как свальный грех не поймёшь, кто кого, и все шевелятся.

И стал разглядывать за окном серую улицу со спешащими прохожими. В этот год не видно неспешно прогуливающихся по тротуарам людей. Приличная публика всё больше сидела по домам, пережидая «смутное время». Взамен на улицы выплеснулась серо-бурая масса борцов за различные свободы, которых красоты городских пейзажей совершенно не волновали. «Бунтари» торопились с одного собрания на другое, где вели яростные споры и диспуты.

Сталин достал из кармана трубку, не спеша, набил её табаком, раскурил и, выпустив облачко душистого дыма, хитро посмотрел на Сизова.

— А что скажет господин оракул?

— Знаешь, — честно сказал Стас. — Я не знаю, как было на самом деле. Потому что все историки пишут по-разному. Кто пишет, что вы мирно к власти пришли, а кто клянётся, что резали всех подряд. У вас там сейчас дебаты кипят про вооружённое восстание, правильно?

Сосо метнул острый взгляд.

— Это из твоей истории или оперативная информация?

— Угу. Так я тебе и сказал. Мне интереснее, что ты сам думаешь?

Сталин посерьёзнел.

— Понимаешь, не верю я, что эти господа смогут сделать что-то новое. Болтуны. Как можно ждать от таких нововведений? Нет, нельзя. Их главной задачей было избавиться от царя. Они от него избавились. Станут ли они делать что-то для рабочих и крестьян? Нет, я так не думаю. Будут много обещать, но всё забалтывать. А долго ли люди будут весь этот бардак терпеть? Я думаю, что долго не станут они терпеть. А что в таких случаях происходит?

Стас хмыкнул.

— Что, что, русский бунт, бессмысленный и беспощадный.

Сосо с неудовольствием посмотрел на собеседника, перебившего его рассуждения ответом на риторический вопрос. Но кивнул, и продолжил:

— Всё верно, бунт. Кровавый и бессмысленный бунт. Неуправляемый бунт. И наша задача — направить эти силы в разумном направлении. Чтобы они, не винные лавки громили, а захватывали ключевые объекты.

— Ну, да, усмехнулся Сизов. Почта, телеграф, телефон, знаю, читал. Но винные лавки всё равно не убережёте. Русские всё-таки люди.

— Ты что-то другое предлагаешь?

— Да. Для начала войти в состав Петроградского совета.

— Я член ЦК, этого мало?

— Даже так? — удивился Стас. — Вот, это хорошо.

Сталин молча сидел, отхлёбывая маленькими глоточками кофе. Как успел заметить опер, к этому напитку Сосо был явно неравнодушен. Поставив чашечку, он затягивался трубкой. Видимо, нечасто выдавались такие моменты, когда можно было оставаться самим собой.

— Много заплатил, чтобы при штабе остаться? — неожиданно спросил Сосо.

— С ума сошёл, — возмутился опер. — До сих пор не знаю кто постарался. Ну, оставили, и оставили. Всё равно, сейчас там такое началось. От немецкой пули загнуться это ещё куда ни шло. Только сейчас больше шансов, что тебя свои же солдатики замочат. И не за что-то конкретное, а просто так, по пьяни.

— Да, эксцессов, действительно, хватает, — согласился Сталин. — Так зачем вызывал, пирожными угостить?

— И это тоже, — хмыкнул Стас. — Что я, с другом просто так повидаться не могу?

— Врёшь, ведь! — блеснул зубами Сосо. — Повидаться он захотел, видите ли. Давай, рассказывай, что опять задумал?

— Ты мне сначала скажи — с Ильичом всё ещё споришь? Или уже договорились? Его «Апрельские тезисы», насколько мне известно, ты не принял.

— Станислав, — немного помолчав, сказал Сталин. — Я не думаю, что нам с тобой стоит это обсуждать.

Стас громко стукнул чашечкой об стол, так, что кофе выплеснулось на салфетку.

— Значит, не стоит? — вкрадчиво спросил он. — То есть, вы с Ульяновым, как два великих реформатора, сейчас кашу по-своему заварите, а расхлёбывать потом все вместе будем?

Глаза Сосо гневно потемнели, но он сдержался.

— Хорошо, что ты от меня хочешь? — помолчав, ровно спросил он.

— Сосо, вооружённое восстание, о котором, как я понимаю, Ильич уже всё темя вам проклевал — натуральная авантюра. Весьма полезная для союзников, но очень вредная для России. Это не моё частное мнение, история это уже доказала. Союзники всадили огромные деньги в то, чтобы правительство России перестало быть легитимным. В международном правовом поле Российское государство становится бесхозным. А, раз мы вне закона, с нами можно делать всё, что угодно.

— Ты, что, предлагаешь мне сотрудничать с Временным Правительством? — удивился Сталин. — Там, что, есть, с кем сотрудничать?

— Не нужно с ними сотрудничать, — усмехнулся Стас. — Знаешь, в моё время была хорошая поговорка «Любое безобразие, которое нельзя пресечь, нужно возглавить».

— Мудрая поговорка, — усмехнулся в усы Сосо.

— Мудрая, — согласился Сизов. — А от мудрых поговорок просто так отмахиваться нельзя. Ты у нас всё равно будущий Великий Вождь, Главный Учитель и Отец Народов. По-моему, самое время возглавить всё это безобразие и начать мудро исполнять свою историческую миссию.

Сталин немного помолчал, потом хмыкнул и пробормотал что-то по-грузински.

— Что? — не понял опер.

— Это наш поэт, Шота Руставели. Переводится так: «Каждый мнит себя стратегом. — видя бой со стороны». Хорошо сказано. Но нам в самую кашу лезть надо.

— Хорошо, — пристукнул ладонью по столу Сосо. — Что ты хочешь? Я же вижу, ты что-то придумал.

Вместо ответа Стас достал из кармана бекеши свёрнутую в несколько раз газету «Правда» и, развернув, прочёл:

— «Рабочие! Теснее смыкайте свои ряды и сплачивайтесь вокруг Российской соц. — дем. рабочей партии!»[72] Это твоя статья.

— Ты с чем-то не согласен?

— Наоборот. Партии уже нет, как таковой, но ты этот факт игнорируешь. И это не ошибка, нутром чую.

— Нужно консолидироваться, а не раскалывать партию на кусочки, — помолчав, твёрдо сказал Сталин.

Стас кивнул. Он понимал, конечно, что дело не только в консолидации. И членство в ЦК роль, несомненно, играет. Как можно быть в руководящем аппарате несуществующей партии? Но, в целом, он уже знал, что Сталин занимает твёрдую позицию на парламентское решение политических вопросов. И теперь, после подброшенной ему информации, несомненно, только укрепится в своём мнении.

— Ты ещё что-то хочешь сказать? — пристально глянул на опера Сосо. — Но, такое впечатление, что не решаешься? А как же хвалёная сибирская прямота?

Сизов вздохнул.

— Да, хочу. Я не только от себя пришёл. Есть группа военных, которым, по большому счёту, почти всё равно — какой именно будет Россия. В смысле, им не очень важно — большевики, меньшевики или эсеры. Главное, чтобы Россия осталась как государство, а не как ничейная земля. Ты им показался, скажем так, наиболее перспективной фигурой. Они хотят встретиться, и всё обсудить. Как ты на это посмотришь?

— А как я могу посмотреть? — пожал плечами Сталин. — Диалог всегда лучше, чем перестрелка. Я готов их выслушать.

Глава 14. Две стороны одной революции

В щёлку между тяжёлыми плюшевыми шторами робко сочился серенький рассветный лучик. От табачного дыма атмосфера в комнате была настолько осязаемой, что, казалось, на этот лучик можно вешать фуражку.

— Я одного не пойму, — Сталин отхлебнул холодный кофе и, поморщившись, поставил чашечку на стол. — Почему Ваш план совершенно не принимает во внимание программу нашей партии? Я, что, по-вашему, должен прийти в ЦИК и сказать: «Так, всё отменяется, с этой минуты программа у нас вот такая.».

— В жёлтый дом пошлют, — согласился Стас.

— Знаю я, куда меня пошлют, — хмыкнул Сосо и, взяв трубку со стола, снова стал её набивать. — Скорее, даже не пошлют, а просто расстреляют, как предателя.

— Ну, не всё так трагично, — генерал Потапов сидел на узком диванчике, закинув ногу на ногу. — Всё хорошо в своё время. При существующих ныне условиях предлагать такой план — безумие. А завтра, глядишь, условия поменяются, вот, тогда можно достать из кармана старую бумажку.

— Я не привык, чтобы меня играли втёмную, — голос Сталина прозвучал глухо, брови угрожающе сдвинулись.

— Слушай, горец, — примиряюще сказал Стас. — Я тебя обманывал когда-нибудь? Понятно, что тебе с царским генералом о революции говорить ещё не приходилось, но ты же сам видишь — времена пришли совершенно дурацкие.

— «Всё смешалось в доме Облонских.» — в полумраке комнаты насмешливо сверкнуло пенсне генерала Потапова.

— Я ещё и сам не знаю, — спокойно продолжил Сизов. — Как другие участники этот план воспримут. Мы с тобой сто лет друг друга знаем, и то… А с теми я вообще не знаком. Представляешь, куда они меня пошлют?

— Хорошо, — величественно наклонил голову Сосо. — Давайте обсудим это ещё раз.

На улице дул сырой ветер. Стас, поёжившись, поднял воротник кожанки. А генералу хоть бы что, только шляпу на глаза надвинул. Несмотря на цивильное, он всё равно выглядел по-генеральски, потому что, завидев их, трое солдат с винтовками сразу сделали «стойку».

— Документы, граждане, — непримиримо набычился старший по возрасту.

Двое юнцов, стоя за его спиной, смотрели так, словно ждали команды «Фасс!»

«Ишь, как на фронт неохота, — мелькнуло в голове у Стаса, — Здесь проще „геройствовать“».

Он протянул солдату мандат, который ему только что отдал Сталин. В бумажке говорилось, что Сизов Станислав Юрьевич является уполномоченным по делам национальностей. Подписан документ был не кем-то, а самим Чхеидзе. Вчера в газетах напечатали ноту Милюкова и все тыловые части «встали на дыбы». Сизов, несмотря на три курса истфака, историю помнил, в основном, по вехам. В его прошлом, вроде, состав Временного правительства поменялся. Но подробности, как назло, память не сохранила.

«Вот, теперь ломай голову, двоечник несчастный», — мысленно укорил он сам себя, без особого, впрочем, чувства вины.

Кто-то, можно подумать, в то время эту лабуду учил! Февраль, потом «Великий» октябрь и — ура! — наши победили! Тьфу на тебя, «История СССР»!

— А товарищ с вами? — уважительно спросил из-за плеча старшего один из молодых.

— Да, — кивнул опер. — Наш товарищ, не гляди, что морда старорежимная.

— Морда — это да, — хмыкнул служивый, возвращая мандат. — Счастливого пути, товарищи.

— И вам не хворать, товарищи! — не моргнув глазом, отозвался генерал.

— А хари-то всё равно офицерские, — услышал Стас за спиной тихий голос.

— Не боись, и до этих доберёмся, — ответил кто-то, кажется, старший.

Стас хмыкнул.

— Вот, видите, капитан, — усмехнувшись, заметил Потапов. — «Хари» наши, всё равно, никого в заблуждение не вводят, слышите, доберутся до нас.

— Замаскируемся, не привыкать, — махнул рукой опер. — Куда сейчас?

— Как, куда? — удивился генерал. — К Лавру Георгиевичу, конечно.

— Думаете, послушает? — с сомнением спросил Сизов, садясь за руль.

Его Превосходительство пристроился на соседнее сиденье.

— Так, мы же с ним коллеги. Не знали?

Стас отрицательно мотнул головой.

— Серьёзно, не знали? — удивился генерал. — Вы на каком свете обретаетесь, батенька? Корнилов — живая легенда. Он же за те пять лет, пока на Востоке служил, куда только не проникал со своими казачками. Персия, Афганистан, Индия, Китай… В течение семи месяцев с семью казаками он скитался по Кашгарии, единственный из европейцев со своими разведчиками пересёк «Степь отчаяния». И не попался, заметьте! То купцом, дервишем переодевался. Его отчёты даже у хваленой британской разведки вызывали завистливое слюнотечение[73].

— Да, — согласился опер. — Достойно уважения. Ну, всё равно, на всякого мудреца довольно простоты. Главное, что вы с ним лично знакомы. Глядишь, чего и выйдет. Или нас арестуют, как контрреволюционеров. Хоть отосплюсь в камере.

— Отоспаться и я бы не отказался, — Потапов, сняв пенсне, потёр пальцами глаза. — Видите, всё к лучшему в этом лучшем из миров: убедим Лавра Георгиевича — доброе дело сделаем, не убедим — выспимся от души. И так, и эдак славно получается.

— Верно, — засмеялся Стас.

Ему вдруг стало весело. Расскажи он в универе на лекции по истории СССР, что посланника Сталина Корнилов арестует за контрреволюцию! Точно бы сказали — перезубрил. Он с каким-то новым интересом всматривался в лица спешащих по своим делам людей, ловя испуганно-затравленные, брошенные вскользь взгляды простых обывателей, спешащих покинуть враждебный мир улицы и укрыться в привычной обстановке обжитых квартир.

С ними контрастировали самоуверенно-наглые взгляды вооружённой солдатни, надменное лицо проезжавшего в автомобиле члена временного правительства. Стас почти физически ощутил давящее чувство надвигавшейся беды. Веселье куда-то пропало.

Невысокий сухощавый Корнилов пружинисто вскочил из-за стола и пошёл им навстречу.

— Здравствуйте, Николай Михайлович! Какими судьбами ко мне?

Он подал руку и Стасу. И тот пожал его сухую крепкую ладонь со странным чувством абсолютной иррациональности происходящего. Живой Корнилов, надо же..

«Ага, — не преминул съязвить внутренний голос. — Сталин со Столыпиным для тебя обыденность, а тут — с ума сойти! Сам Корнилов!»

«Заткнись», — мысленно посоветовал ему опер.

— Присаживайтесь, господа. Чем могу быть полезен? Всё нормально, — кивнул он сумрачному «текинцу»[74], не спускавшему глаз с гостей.

— Лавр Георгиевич, позвольте вам представить капитана Сизова Станислава Юрьевича из контрразведки.

Стас, вскочив, наклонил голову, щёлкнул каблуками.

— Садитесь, капитан, — довольно прохладно кивнул Корнилов.

— Былые распри забыты, — улыбнулся Потапов. — Сейчас одно деление — на тех, кто России предан, и на её врагов. Капитан — из первых.

— Ладно, — прихлопнул ладонью по столу хозяин кабинета. — Это так, отголоски, не принимайте к сердцу, капитан. Так, с чем пожаловали, господа?

— Скажите, Лавр Георгиевич, вы доверяете Временному правительству? В частности, господину Керенскому? Вы уж простите, что с вопросов начал, — Потапов поправил пенсне. — Мы все русские офицеры, нам вилять не к лицу. Скажу сразу, что мы господину Главноуговаривающему не верим ни на грош, продаст он Россию оптом и в розницу.

— У меня пока нет оснований для такого рода заявлений, — сухо ответил Корнилов.

Однако, от Стаса не ускользнуло, что на секунду генерал-легенда всё же задержался с ответом.

«Сердце льва, а ум барана»[75], - пришла на память чья-то убийственная характеристика, и сердце сжало тоскливое предчувствие.

«Просрут они Россию с эдаким-то чистоплюйством, — отрешённо подумал он. — Что ему, „чистуху“[76] от Керенского на стол положить? „Так, мол, и так, продал я Россию по рубль двадцать килограмм“».

— Господин генерал, — спокойно продолжил Потапов. — Нет у меня доказательств, чтобы в суд его сволочь. Да, и какие сейчас суды? Вы же разведчик, как и я, грешный, всё понимаете. Агентурные данные у меня есть. А главное, здравого-то смысла никто не отменял. «Приказ № 1» — это что, дурость, по-вашему?

Корнилов молчал, не спуская острого взгляда с гостей.

— Почему-то во всём остальном он совсем даже не глуп. Не находите?

Корнилов поднялся и несколько раз прошёлся туда-сюда по кабинету.

— Что вы предлагаете? — он остановился, заложив руки за спину.

— Пока ещё у вас есть верные части, можно что-то сделать. По прогнозам наших аналитиков, скоро не будет и их. Тогда начнётся, впрочем, вы и без моих аналитиков можете себе представить — во что всё это заигрывание с массами обернётся. Мы предлагаем принять меры, пока ещё не поздно.

— Мы — это кто? — быстро спросил Лавр Георгиевич.

Попрощавшись с генералом Потаповым, Стас медленно ехал по Невскому. Попадавшиеся, то и дело, группки солдат жгли его взглядами. Похоже, красный бант на лацкане куртки уже никого в заблуждение не вводил. Однако, остановить машину никто не пытался. По городу уже наводили порядок верные Корнилову части, возле Зимнего стояли пушки, «шалить» дезертирам как-то резко расхотелось.

— Ой, господин офицер, чтоб вы были здоровы!

Стас бросил ногу на педаль тормоза. На тротуаре, в длинном пальто, прижимая шляпу к груди, стоял его старый знакомец — портной Аарон Моисеевич из Вержболово.

— Здравствуйте, Аарон Моисеевич, — улыбнулся опер.

— Ой, простите, господин офицер! Может, вы немножко заняты, а я не ко времени! Вы ведь могли забыть старого еврея, что прятал вас в подвале, а я таки нет. И моя Рахиль за вас всегда вспоминает.

— Как можно, Аарон Моисеевич, — невольно улыбнулся опер, — Какими судьбами вас в Питер?

Старый портной, переминаясь с ноги на ногу, натянул шляпу на голову, потом снова снял. Видно было, что он здорово смущён.

— Я хотел немного посмотреть, где, может, спокойнее. Но, кажется мне, что здесь будет большой халоймес. А у меня сердце слабое, могу за это не пережить. А кто тогда станет Изины уроки на скрипочке оплачивать? И Рахиль мне этого совершенно не простит.

— Ну, какой с покойника спрос? — не удержался Стас. — Ведь на том свете, вам уже будет всё равно!

— Вы не знаете за мою Рахиль, — безнадёжно махнул рукой Аарон. — Она таки меня и там достанет! Но вы умный человек, чтоб вы были здоровы. Может, вы мне подскажете — скоро это всё закончится? А то, сдаётся старому еврею, что здесь весь гешефт — это бледный вид в ящике изобразить.

— Да вы присядьте, Аарон Моисеевич, — Сизов сделал приглашающий жест.

— Что вы! Нет, нет. Я вас конечно поздравляю с такой машиной, но бедному еврею она не в масть… Я вас и тут послушаю.

— Ну, как хотите, — пожал плечами Стас. — Так, что вы хотели узнать?

— Скажите за Бога ради, сколько ещё этот сумасшедший дом продолжаться будет? Я таки не против за всеобщее братство, но какой я брат господину Рябушинскому?

— Это надолго, — серьёзно сказал опер.

— Знаете, и мне так кажется, — уныло отозвался портной. — Я вам скажу сугубо между нами: государь Император наш оказался полным шлемазлом, что есть, то есть. Я, конечно, очень извиняюсь, но наследник престола — это же не только балерин тискать и особняки им дарить.

Ведь народ — как дитя, им же править надо, а не только жену любить, чтоб она была здорова. За такой большой погром, чует моё сердце, пострадают не одни только евреи, это ж любому ясно, у которого на голова плечах, а не тохес! Ой, вы меня простите! Может, вам это обидно?

— Чего тут обижаться? — вздохнул Стас. — Вы всё правильно сказали.

В доме, у которого он остановил машину, из-за наглухо задёрнутых портьерами окон, до них донёсся мерный бой часов.

— Ой, заболтался я с вами! — всплеснул руками Аарон Моисеевич. — Меня же совсем в другом месте ждут! Много здоровья вашей супруге с детками! И, повернувшись, засеменил по пустынной улице, придерживая рукой свою видавшую виды шляпу.

Глава 15. Особняк Кшесинской

— Так, товарищи, расходимся, — Ленин поднялся из-за стола и потянулся, разминая уставшее от долгого сидения тело. — Коба, останься, поговорить надо.

Поднявшийся, было, со стула Сталин внимательно посмотрел на Ильича. Понятно, о чём разговор будет. Снова партийцы «прокатили» его «Апрельские тезисы». Правильно, кстати, сделали. Ленин, сидя в своей Женеве, от жизни полностью оторвался, вооружённое восстание ему подавай. Сейчас, как никогда, нужно врастать в новую власть, чтобы на Учредительном собрании дать бой кадетам и октябристам. Царя скинули, в состав Временного Правительства входят социалисты, когда такое было? Не время сейчас оружием махать.

Остальные, шумно отодвигая стулья и потирая уставшие от табачного дыма глаза, торопливо вышли из кабинета. Они спешили в столовую, где кипел самовар и был давно накрыт стол. Совещание затянулось, все изрядно проголодались. Проводив глазами скрывшуюся за дверью последнюю спину, Сосо поудобнее уселся на стул и взглянул на Ленина. А тот, как ни в чём не бывало, делал гимнастику, вращая корпус туда-сюда. Быстро нагнувшись несколько раз, Ильич удовлетворённо крякнул и, выпрямившись, встряхнул лацканы пиджака.

— Что, Коба, думаешь, оторвался я в Женеве от русских реалий? — Ленин остро, с прищуром, взглянул на ученика. — Не понимает Ильич, что нужно во власть врастать, места себе столбить в будущем правительстве?

Сталин молча смотрел на Ильича. Он знал, что у Ленина холодный, острый, аналитический ум. Удивило Сосо не это. Стало быть, Ильич тоже всё это понимает, тогда какого чёрта упирается, как бык в ворота, со своим вооружённым восстанием?

— Не понимаешь? — учитель смотрел на ученика пристально, с насмешкой.

— Не понимаю, Владимир Ильич, — честно признался Сталин.

— Вот! — энергично ткнулся в воздух выставленный указательный палец. — И они ни черта не понимают!

Ленин вскочил, пробежал до стены, вернулся и, упершись ладонями об стол, наклонился вперёд.

— Коба, скажи мне, кто царя скинул? Только не говори, что народ, в это пускай сам народ верит, мы с тобой люди взрослые.

— Ну, конечно, народ тоже поучаствовал, — лукаво усмехнулся Сталин. — По сути, его же окружения и скинуло. Включая сюда и его родственников.

— Вот! — Ильич опять энергично ткнул пальцем воздух. — И с чего вы, умники, решили, что они для вас эту революцию делали?

— Но, ведь, наши товарищи входят в Советы, — осторожно сказал Сосо. — Сейчас в правительстве на восемь буржуев шесть социалистов и двое беспартийных.

Он пожал плечами.

— По-моему, баланс вполне приемлемый.

— Вы как дети! — стукнув кулаком по столу, Ленин снова забегал по кабинету. — С чего вы взяли, что правительство что-то решает?! Нет, это уму непостижимо!

Упершись в стол, он перегнулся к Сталину, глядя прямо в глаза.

— Кто, скажи мне, пожалуйста, крутит этим Временным Правительством, как собака хвостом? Ну, скажи!

— Керенский, конечно, — хмыкнул Сосо. — Кто же ещё? Но, ведь он сейчас к эсерам примкнул.

— То, что он сказался эсером, ровным счётом ничего не меняет! — неожиданно спокойно сказал Ильич.

Он присел, наконец, и, положив на стол руки, сжатые в кулаки, и продолжал тем же спокойным тоном:

— Душка Керенский может называться хоть чёртом, хоть дьяволом, хоть апостолом Петром с золотыми ключами. Но при этом он был, есть, и остаётся агентом союзников.

Сталин удивлённо вскинул глаза на Ильича.

— Коба, — вздохнул тот. — Ты — настоящий большевик, честный партиец, я тебе верю больше, чем кому бы то ни было, из этих болтунов. Но ты, прости меня, наивен. И страшно далёк от большой политики. Революция — это, в первую очередь, деньги. Ты думаешь, все эти средства, которыми мы щедро осыпаем наш возмущённый народ, нам присылает зарубежный пролетариат?

Сосо продолжал неотступно глядеть на живое лицо учителя.

— Н-ну, не только, — ответил он. — Там, конечно, и капитал.

— Капитал. — едко усмехнулся Ленин. — Коба, и нас, и Керенского финансируют правительства союзников. Ты думаешь, им надо, чтобы мы здесь спокойно обустроились, построили новое, социалистическое государство?

— Не думаю, — медленно ответил Сталин. — Полагаю, что этого им хочется меньше всего.

— Правильно! — воскликнул Ильич. — Им нужно одно — чтобы вся российская государственность, хоть капиталистическая, хоть социалистическая, провалилась в тартарары, а они бы спокойно грабили ту территорию, которая уже не принадлежит никому, а, стало быть, им! Они всегда очень хорошо умели прибирать то, что плохо лежит! Керенский развалил армию. Чёрт с ней! Это была старая армия, она нам такая не нужна, создадим свою, революционную. К чёрту всё это старьё! Попы, дворяне, казаки, тьфу! На свалку истории! Надо будет — включим гильотину, как французы.

«И включит, — думал Сосо, слушая учителя. — Его жестокость сравнима только с его умом. Прав был Стас. Но я пойду с ним — лучше с умным потерять, чем с дураком найти».

— А Керенский? — задал он вопрос, только для того, чтобы остановить разошедшегося не в меру вождя.

— А что Керенский? — удивился Ленин. — Он играет в «поддавки» с нами, да-да, в поддавки играет, иначе это не назовёшь. Он сдаёт страну союзникам, ты ещё не понял?

Сталин молча глядел, переваривая услышанное.

— Вы предлагаете мне строить отношения с Временным Правительством, да, с кем там что строить?! Чернову платят немцы, об этом даже собаки уличные знают! Львову — англичане! Им всем кто-то платит.

— Как и нам, выходит, — криво усмехнулся Сосо.

— Да, как и нам. И они хотят получить за эти деньги вооружённое восстание, бардак и неразбериху. И они её получат, — как-то зловеще сказал Ленин. — Что же касается России… А вот им!

Крепкие сухие пальцы Ленина энергично сжались в фигуру из трёх пальцев.

— Теперь понял?

— Теперь понял, — спокойно сказал Сталин.

Он всегда очень быстро соображал. Ему, революционеру, вечному подпольщику, иначе было просто не выжить. Да, и нельзя сказать, что он так уж ни о чём не догадывался. Были думки, были, чего уж там.

— Помоги мне, Коба.

Остановив своё хождение по кабинету и зацепившись пальцами за жилет, Ленин остановился напротив Сосо. Взгляд его был внимателен и серьёзен.

— Я знаю, что нужно делать, и знаю — как, но этих идейных баранов повернуть сможешь только ты.

Сосо молчал.

— Подумай, — голос Ленина звучал, чуть ли, не просительно. — Вдвоём мы это сможем. Ведь государство они, с нами или без нас, всё равно развалят. Эх, как мне не хватает Троцкого! Ведь, сволочь был, сколько он мне крови попил, а здесь мне его не хватает.

— Я его не очень хорошо знал, — с непроницаемым лицом отозвался Сталин.

Поднявшись, он прошёл к окну и раскурил погасшую трубку. Поворошив спичкой и придавив тлеющий тусклым огоньком табак, сделал затяжку и, выпустив дымок, задумчиво посмотрел на серую после стаявшего снега улицу с одиноко стоящим деревом, зябко стынущими на холодном ветру. Неспешно процокала по брусчатке лошадь с пролёткой, отмахиваясь хвостом от беззлобно понукавшего её возчика.

Неисповедимы пути истории. Но, когда на каком-нибудь перекрёстке сталкиваются люди, которых, по прежнему раскладу, и на свете уже быть не должно, не стоит ждать от этого события какой-то рутины. Этот камешек попадает в зубцы колеса истории, и оно, скрипнув, в очередной раз меняет курс, и одному Богу известно, куда этот курс приведёт.

Твёрдый большевик Демидов, в прежней истории павший одним из первых во время Ленского расстрела, отвоевал два с лишним года на фронте, получил «Георгия» и стал председателем полкового комитета ВКП(б). По иронии судьбы эсер Попов, бывший тогда одним из застрельщиков злополучного похода к приисковому начальству, всё это время провоевал с ним бок о бок, они даже награды получали в один день. И всё это время спорили. Как и в данный момент, когда однополчане направляясь в особняк Матильды Феликсовны Кшесинской, чтобы передать протоколы и постановления полкового комитета.

— Эй, братцы, куда так разбежались?

Они переглянулись. Окликнувший их Филька-анархист с наглым вызовом щурил глаза из-под сдвинутой на брови шапки и выставляя натянутые «для форсу» хромовые сапоги. Этот «трофей» достался ему после вчерашней «акции», сапоги были маловаты и предназначались к обмену на более насущные надобности. Вообще-то, он направлялся к своей пассии. Будь здесь любой другой солдат из полка, Филька просто поздоровался и пошёл бы дальше, как оно и было в прежней реальности.

Но при виде фельдфебеля Демидова у Фильки резко испортилось настроение. Ну, не любил он его, и всё тут! И за то, что новобранцем он Фильку гонял, как «сидорову козу», и за те взыскания, которые Филька получал то и дело. А больше всего за то, что фельдфебель не принимал его всерьёз. И, при виде ненавистного фельдфебеля, он тут же забыл и о приманчиво-пышных формах кухарки, и про обещанные пироги с капустой.

— Здорово бывали, господин фельдфебель!

Филька уже не боялся. Приказ номер один! Наказать его теперь — а накося, выкуси! Теперь он сам себе фельдфебель.

— Гумажки в штаб, небось, тащите? Пока другие революцию совершают, они всё гумажки пишут! Ба-альшевики-и. — с презрением сплюнул Анархист.

— Шёл бы ты своей дорогой, Филипп, — потемнел лицом Демидов.

— Топай, Филька, куда шёл, — беззлобно сказал Попов.

— Вона! — ещё больше раздухарился скандалист. — А ты кто такой будешь, чтобы мне, бойцу передового отряда революции, указывать? Ась?!

— Вот и топай отсель, передовой, — саркастически хмыкнул Демидов и повернулся, продолжая путь.

Это Фильку задело. Опять! Не царское время, чтобы какой-то фельдфебель ему презрение выказывал.

— А я, вот, с вами сейчас пойду! — вдруг решил он. — Погляжу — что это за Ленин такой.

— Так тебя к нему и пустили, — насмешливо хмыкнул Попов.

Но Анархиста уже понесло. Вся накопленная обида на несправедливый мир, который его, Филиппа Саввича Картузова, не уважает, помноженная на пол-литра самогонки, выпитую полчаса назад, заставила Анархиста упереться на случайно пришедшую в пьяную голову мысль. И он упрямо затопал следом.

— Филька, не бузи, — обернулся к нему Попов. — Это же не шутки! Ильича моряки охраняют, с ними не забалуешь.

Но Анархисту уже было море по колено.

— Не видал я этих моряков, — выпятил он нижнюю губу. — Моряки-и, поперёк борща на ложке плавали. Вот им мой мандат и документ.

Филька захохотал и выразительно похлопал ладонью по деревянной колодке маузера, висящей на длинном ремне через плечо.

— Вот же, пристал, как репей к собачьему хвосту, — с досадой буркнул Демидов.

— Да, ладно тебе, — топчась зябнувшими в непросохшей обуви ногами, примирительно сказал Попов. — Пусть идёт, хрен с ним. Кто ж его в особняк-то пустит?

Тем временем они подошли к особняку Матильды Кшесинской. Филька, упорно мотылявшийся сзади, уже начинал понимать, что опять лезет не в свои сани. Несмотря на свой склочный характер, полным дураком он, всё-таки, не был. Но, как всё слабовольные люди, Анархист никогда в жизни не признавал своих ошибок. И тут он сообразил, что однополчане, всё равно, зайдут первыми. Значит, можно будет пошуметь на часового для отвода глаз, пока они в здание не войдут, а там… И, в самом-то деле, чего он тут не видел?

Вероятно, так бы всё и произошло, не дёрни нечистый Попова посмеяться над бузотёром.

— Давай, Филька, — остановился он. — Покажи, как ты через балтийцев пройдёшь, а мы полюбуемся.

— Ну, ты-то чего дурака подначиваешь? — рассердился фельдфебель. — С него спрос невелик, а ты-то?

Филька вспыхнул до корней своих рыжих волос, кровь бросилась в голову, застучала в висках.

— А ну, пусти! — отодвинув плечом Попова, он шагнул к воротам.

— Здорово, браток, — независимо сказал он. — Пропусти, дело у меня к товарищу Ленину.

— Топай мимо, братишка. Не положено.

— Чего ты заладил — не положено, не положено, — возмутился Филипп, привыкший считать всех моряков «своими». — Ты что, берегов не видишь?!

— А ну, не авраль! — часовой наставил на нарушителя трёхгранный штык. — Назад!

— Филька, прекрати бузить! — осадил его Демидов.

— Да, пошёл ты! Новобранцев иди стращай!

— Ах, ты, поганец! — жилистая фельдфебельская рука ловко ухватила хулигана за воротник шинели.

Однако, и Филька был не лыком шит — за плечами были сотни безжалостных уличных драк. Он ловко пнул Демидова под коленку. Тот, охнув, ослабил хватку, и Анархист, ужом вывернувшись из-под тяжёлой руки, выхватил из колодки маузер. Хищный оскал обнажил редкие зубы.

— А ну, спробуй ещё!

Попов, оказавшийся между Филькой и часовым, прыгнул вперёд и, схватив руку с маузером, стал её выкручивать. Тот судорожно сжал пальцы, пытаясь удержать оружие, и грянул выстрел. Маузер выпал на землю. А солдаты с ужасом увидели, как вышедший из дверей человек в кепке и пальто покачнулся, как от удара и кулём повалился на холодный пол крыльца.

И никто не обратил внимания на няньку, катившую коляску по другой стороне улицы, которая внимательно смотрела, как бьют протрезвевшего от ужаса Фильку-анархиста.

Глава 16. «Король умер…»

После ветра, несущего влажную зябкость с залива, холл гостиницы встретил его благостным теплом. Да, времена меняются на глазах. Нет уже того неспешного ритма, запаха дорогих сигар в вестибюле, и ресторанное меню не дразнит утончёнными запахами изысканных блюд. Всё, как бы, потускнело, потеряв привлекательный вид.

Войдя в номер, Стас застал Ингу мрачной, как осенняя туча. Закинув по-мужски ногу на ногу, она хмуро курила свою пахитоску. Доставленный в номер обед так и стоял на столике нетронутым. И это при её педантичном отношении к тому, что всё должно быть сделано вовремя. Однако!

— Что с тобой, подруга дней моих суровых?

— Пошёл ты. — мрачно отозвалась она. — Возьми вон там свои паршивые деньги.

— Не понял, — замер в недоумении опер. — Объясни толком. Не получилось? Он жив?!

— Получилось, — методично стала отвечать Инга. — Он не жив. Но я тут ни при чём. Я не сделала этой работы. Влез какой-то пьяница… Persse kurat, tura mai voi! Поругался у входа с часовым и устроил стрельбу. Шальная пуля. Наповал. Persse sitt![77]

Стас прошёл вперёд и уселся в кресло.

— Слушай, — оборвав гневную тираду, уставилась на него эстонка. — Что у тебя с лицом?

— А что у меня с лицом? — удивился опер.

— Ты белый. Как покойник.

— Вот, спасибо тебе, — усмехнулся он. — Подбодрила. Вчера часа три на митинге проторчал. Продуло, видимо. А деньги забери, ты работала — готовилась. Не твоя вина, что этот идиот откуда-то вылез, дай ему Бог здоровья. Или, скорее всего, царствие ему небесное.

— Последнее, — кивнула она. — Его убили на месте. А деньги.

— Молчать! Слушай приказ — деньги взять! Это тебе премия за безупречную службу.

Такой тон действовал на Ингу убойно — дисциплина у неё была на уровне.

В струнку тянулась, как оловянный солдатик.

«Интересно, где её так вымуштровали?» — уже не в первый раз подумал он.

Однако, эту тему они, не сговариваясь, обходили стороной.

— Кстати, — обернулся он в дверях. — А ребёнок в коляске настоящий был?

— Настоящий, — кивнула девушка.

И тут же изумлённо вскинула глаза.

— Ты, что, пас меня?

— Немножко, — усмехнулся Стас.

Сразу от Инги Стас поехал к Потапову. События, словно навёрстывая упущенное, закрутились, словно какая-то невидимая рука вдруг стала раскручивать это колесо.

«Ох, сдаётся, мне, революция не Октябрьской будет, а, как бы, не майской.»

И в самом деле — Ильича шлёпнул какой-то недоумок, спасибо ему, теперь Сосо им гайки закрутит, это — и к бабке не ходи. Про Керенского он всё знает, но тот про него, похоже, ничего не знает, а оттого не ждёт подвоха. Сейчас всё упирается в Лавра Георгиевича. Ох, и сложная натура! Сколько в нём всего намешано. Хотя Стасу он, скорее, понравился. Он уважал людей такого склада.

Выругавшись сквозь зубы, Стас объехал лежащую на обочине дохлую собаку. Вообще, с приходом «свободы» Петроград превратился в форменную помойку. Улица были захламлены мусором и нечистотами. Настоящим бедствием стали семечки — их шелуха ковром устилала тротуары, газоны и даже проезжую часть.

В парках, раньше сияющих чистотой, творилось невообразимое. Вековые аллеи с мраморными статуями, некогда ухоженные цветники и посыпанные золотым песком дорожки были изгажены, заплеваны, засыпаны шелухой от семечек и окурками. Бродящие от скамейки к скамейке фокусники-китайцы, нищие и гадалки осаждали пришедших сюда для отдыха обывателей, солдат и эмансипированных кухарок. Новоявленные хозяева жизни, с нагловато-вызывающим видом поглядывая на «чистую» публику, чавкали пирожками, вытирали засаленные руки об одежду и лузгали семечки.

В городских банях кишели тифозные вши, привезённые дезертирами с фронта, а Петроградский трамвай породил грустный стишок — «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет, а дух такой, что слон зачахнет».

Античные фигуры и стволы вековых деревьев были заклеены афишами с политическими воззваниями и объявлениями о балах, устраиваемых в саду. Здесь же предлагались услуги проституток и «мальчиков», и написанные безграмотными каракулями сообщения о продаже личного имущества. Последнее, в основном, было добыто «экспроприацией», проще говоря, криминальным путём, но это уже никого не удивляло. «Свобода» превратила город в большую помойку задолго до пришествия большевиков.

У Потапова в кабинете сидел генерал Корнилов.

— Входите, Станислав, — дружески пригласил его хозяин кабинета. — Присаживайтесь, мы тут без чинов.

На столе стояла бутылка шустовского коньяка и две позолоченных стопки. Потапов достал из шкафа третью и разлил по порции благородного напитка.

— За что? — поинтересовался Лавр Георгиевич, взяв свою стопку.

— За революцию, конечно, — насмешливо блеснул очками Потапов.

— Да ну вас к чёрту, Пётр Николаевич! — буркнул Корнилов и, с отвращением посмотрев на свою стопку, опрокинул её в рот. — Нет, это чёрт знает что! Мне предлагают помогать большевикам. И кто? Генерал Потапов!

Стас молча выпил и вернул стопку на поднос. Пальцы подрагивали, его слегка знобило, а голова наливалась давящей на мозги тяжестью.

«Продуло капитально», — подумал он.

— Ну, полноте, уважаемый Лавр Георгиевич, давайте отринемся от лозунгов и поговорим, как профессионалы. Ну, в принципе, чем семинарист Джугашвили хуже адвоката Керенского? Кстати, не думаю, что покойного адвоката Ульянова вы уважали больше.

— Вот тут вы правы, — хмыкнул Корнилов. — Ничуть не больше! А вы что скажете, капитан?

Он повернулся к Стасу.

— Господи! Да что это с вами?

Сизов посмотрел на него мутным взглядом и ничком упал на пол.

Солнце хмуро проглядывало сквозь разрывы серых клочковатых облаков, несущихся со скоростью курьерского поезда. Нескончаемый поток верных ленинцев был остановлен, и угрюмо замершая толпа с обнажёнными головами застыла плотной массой. Строй вооружённых красногвардейцев отделяла её от стоявшего на подмостках деревянного гроба, где неподвижной маской застыло восковое лицо. Почётный караул, с посеревшими на холодном ветру небритыми скулами, треплющиеся ленточки алых бантов в петлицах и гнетущая тишина над разверстой пастью могилы.

— Товарищи! Мы, большевики, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии.

Сталин замолчал и окинул взглядом стоящих над гробом товарищей. Лица у всех были скорбными, но в глазах каждого едва заметно теплилось своё. У Каменева — взгляд обманутого ребёнка. Как же так, всё так хорошо начиналось, и вдруг?

— Нет ничего выше, — глуховато продолжал Сосо. — чем звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин. Не всякому дано быть членом такой партии. Не всякому дано выдержать все невзгоды и бури, связанные с членством в такой партии.

Не переставая говорить, он мысленно просчитывал — от кого и что можно ожидать? Муранов спокоен, он всё понимает. Этот мешать не будет. Свердлов смотрит насторожённо — непрост, очень непрост, но, в принципе, предсказуем. Пятаков? Вот, Георгий в этой толпе, пожалуй, самый ненадёжный. Хоть и ругал его Ленин за склонность всё администрировать, но он честолюбив. Причём, самое плохое, что скрыто честолюбив. От этого стоит ждать сюрпризов.

— Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии большевиков. Клянёмся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!

Сталин замолчал и взмахнул рукой. Подхваченный руками гроб качнулся и медленно поплыл к распахнутому зеву выкопанной могилы. Крупская, прижав судорожно сжатый платочек к глазам, молча шагнула следом. Поцелуй в холодный лоб и, нарушая тишину, звонко застучали молотки, забивая крышку. Наскоро собранный оркестр нестройно заиграл «Интернационал». И заглушая его, почётный караул загрохотал салютом из винтовок.

Гроб с телом учителя стал медленно опускаться в могилу. Сосо первым шагнул вперед, зачерпнул ладонью горсть влажной земли и, силясь проглотить застрявший в горле комок, бросил на крышку гроба. Он любил Ильича, преклонялся перед его светлым, холодным умом. Вторым бросил землю Георгий Пятаков, остро блеснули в свете пасмурного весеннего дня стекла очков.

Эмоции еще бушевали в груди, но, независимо от этого, сразу включился по-змеиному холодный разум Сталина. Именно это сочетание свободного от эмоций аналитического ума с чутьем, которому позавидовал бы дикий зверь, и сделало его великим политиком, перед которым, истово его ненавидя, преклонялись даже такие политические величины, как Черчилль и Рузвельт.

Первым ощущением после пробуждения было то, что он лежит в лодке мягко качавшейся на волне. Пахло мятой, ромашкой и знакомым с детства запах аниса. Он отчётливо вспомнил, как бабушка поила его «каплями Датского короля» и, улыбаясь, рассказывала об отважном королевиче, прекрасной принцессе и волшебном эликсире любви.

Качка утихла и Стас разлепил ресницы. Перед глазам плыл зыбкий туман и возникшее в нём расплывчатое пятно никак не желало фокусироваться.

— По-моему, он очнулся, — как сквозь толстый слой ваты, донёсся чей-то знакомый голос.

Стас напряг глаза — пятно посопротивлялось для приличия и стало Всеволодом Исаевым.

— Нет, ты посмотри, — воскликнул он, пристально вглядываясь в Стаса. — Точно, очнулся! Чёрт возьми! Наташа!

— Не ори, — хотел сказать опер, каждый звук отдавался в голове, как в пустой часовне, но из горла вырвался какой-то непонятный звук — то ли сип, то ли хрип. Он закашлялся, содрогаясь всем телом.

— Попей, — мягкая тёплая рука легла на лоб. — И не говори ничего, тебе нельзя ещё разговаривать.

«Наташа», — всплыло в памяти.

— Ну, и напугал же ты нас, брат! — возбуждённо говорил Исаев. — Я уж, грешным делом, подумал, всё! Не отмахаешься от безносой!

В губы ткнулся холодный носик детской кружечки, кисловатая жидкость приятно смочила шершавый язык, освежила рот, потекла по пищеводу.

— Что? — хрипло прошептал он.

— Молчи, тебе нельзя, — Всеволод подмигнул, опасливо оглянувшись на отошедшую Наташу, спросил шёпотом. — Ты хоть что-нибудь помнишь?

Сизов напряг память. Всплыло озабоченное лицо Сталина в белом докторском халате. Держа Стаса за запястье, он смотрел на часы, серьёзно покачивая головой. Нет, это, похоже, всё-таки бред. Как и разъярённое лицо Столыпина и какие-то непонятные вопли.

— Нет, — произнёс опер едва слышно. — Ничего не помню. А что со мной случилось?

— У тебя.

— Хватит, Всеволод! — неслышно возникнув рядом, строгим голосом остановила его Наташа. — Ты не видишь, что ли? Он же чуть живой.

— Неправда. — хотел возразить Стас, но мягкая лапа сна легла на веки, и он снова отключился.

Наташа, ни говоря ни слова, сделала страшные глаза и энергично махнула рукой, недвусмысленно приказывая Исаеву убираться. Тот с виноватым лицом поднялся и тихо пошёл к выходу.

— Что? — спросил его сидевший в гостиной Столыпин. — Что?!

— Жив, — быстро сказал Всеволод, поняв, какую подоплеку имеет вопрос. — Очнулся.

— Слава Богу! — размашисто перекрестился Пётр Аркадьевич. — Вы когда этих мордоворотов отсюда уберёте?

Жандарм подошёл к окну. Один из караульных лениво прогуливался по улице, второго не было видно, может, зашёл в подъезд. Караул был скрытым. Никому из прохожих и в голову бы не пришло — чем здесь заняты эти люди. И только, понаблюдав за ними какое-то время, можно было понять, что они не просто проходят мимо, а держат под наблюдением именно этот подъезд.

Исаев повернулся к Столыпину.

— Вы же понимаете, что это крайняя мера. Стоит убрать охрану — вас всех убьют мгновенно. Внешне это будет выглядеть, как покушение на вешателя Столыпина, а на самом деле вы — только прикрытие. Цель — Станислав. Чудо, что он, вообще, уцелел.

Глава 17. Этюд в чёрно-зелёных тонах

Задумчиво посасывая уже прогоревшую трубку, Сталин размышлял. Только что закончился тяжёлый разговор с товарищами. Как он и ожидал, Пятакова хватило ненадолго. На первом же заседании бюро он, воинственно поблескивая стеклами очков, обрушился на Сосо с градом обвинений.

— Ты уводишь в сторону генеральную линию партии, товарищ Сталин! Мы, что, для того столько боролись, столько вынесли, чтобы идти на соглашательство с нашими врагами?!

Любят эти болтуны риторические вопросы, хлебом их не корми. А Каменев с Зиновьевым сидели и молча смотрели — чья возьмёт. Один только Муранов высказался определённо.

— Нельзя бросаться такими обвинениями, товарищ Пятаков, — негромко сказал он. — Коба побольше твоего по тюрьмам и ссылкам помотался. И мы его намного лучше, чем тебя, знаем. Не понимаешь чего-то, спроси прямо. А ярлыки на товарищей навешивать — последнее дело.

— Да, Георгий Леонидович, — примирительно протянул Каменев. — Не стоит с обвинениями торопиться.

— Спасибо, товарищи, — негромко сказал Сталин, обстоятельно набивая трубку. — Но Георгий — проверенный товарищ. Раз у него есть сомнения в товарище Сталине, товарищ Сталин ответит. Говори, Георгий, конкретно говори, как большевик — с чем не согласен?

— Ты четырёх человек из боевой группы направил дом Столыпина охранять. Я хочу знать — почему большевик Сталин охраняет нашего явного врага?

«Много будешь знать — скоро состаришься», — мелькнула у Сосо ехидная мысль. — «Интересно, от кого ты про это узнал?».

— Ты говори, Георгий, — спокойно сказал он. — Я отвечу.

— Пока всё, — Пятаков нервно поправил очки и сел. — Сначала это поясни, будь любезен.

«А ведь он не от себя говорит, — подумал Сосо. — Кто-то его на меня настропалил. Вот, кто, интересно?»

— Всё ты правильно сказал, товарищ Георгий. Только не подумал, что охранять Столыпина и охранять дом Столыпина — это две совсем разные вещи. Люди охраняют в этом доме одного очень важного для нас человека.

— Царского офицера, — очки Пятакова остро блеснули.

— Сейчас нет царских офицеров, — спокойно ответил Сосо, раскуривая трубку. — Сейчас вообще нет ничего царского, потому что мы живём в республике.

Пятаков нервно дёрнул себя за бородку. Такой ответ сбивал и уводил внимание присутствующих в сторону от поднятой им темы.

— Не цепляйся к словам, товарищ Сталин, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

«Точно, не своим голосом поёт, — подумал Сосо. — Ишь, каким смелым стал, несостоявшийся сахарозаводчик, ну-ну».

Он негромко хмыкнул.

— Ты, товарищ Георгий, никак от своих анархистских позиций отойти не можешь. Сейчас, кроме нас, профессиональных революционеров, вся Россия населена бывшими «царскими».

Сталин усмехнулся, наблюдая за реакцией других членов бюро. Молчат. Ну, это и к лучшему.

— Рабочие были царскими рабочими, крестьяне — царскими крестьянами, солдаты — царскими солдатами. Народ был царским народом. И человек, за которого ты меня упрекаешь, царским офицером был. Но он с двенадцатого года большевикам помощь оказывал. Мне лично помогал, от ареста укрывал. Средства свои на партийные нужды жертвовал. Может, Георгий, ты что-то про него знаешь, чего я не знаю? Так, скажи мне прямо, при всех товарищах. Чего молчишь?

Сталин покойно смотрел на Пятакова, не знавшего, как ему выйти из создавшегося положения.

— Вижу, что ни у кого из присутствующих товарищей его участие в борьбы с царским режимом сомнений не вызывает, — Сталин пыхнул облачком дыма. — Ну, раз у товарища Пятакова больше вопросов нет, давайте вернёмся к повестке дня.

Стук в двери отвлёк его от этих воспоминаний. Сталин втянул воздух и, убедившись, что трубка не горит, положил её на стол.

— Да, — отозвался он.

— Товарищ Сталин, — в приоткрывшуюся дверь сунулся матрос из охраны особняка.

— К тебе иностранец какой-то. Говорит, дело у него важное.

— Иностранец? — поднял бровь Сосо. — Ну, приглашай, Василий, раз дело. И распорядись, пожалуйста, чтобы нам чайку покрепче заварили. Гость, всё-таки.

Матрос исчез, и вместо него появился незнакомый, лет сорока, мужчина. Сосо, повидавший в своей жизни всякого, мгновенно оценил посетителя. Никаких сомнений, что перед ним — настоящий аристократ. Благородные черты лица и волевая складка меж бровей, решительный подбородок и холодный ум в глазах. А подтянутая фигура и чёткость движений за версту выдавали в нём кадрового военного. Это, судя по всему, птица высокого полёта, а значит, речь пойдёт о чём-то серьёзном. Впрочем, Сосо догадывался — о чём именно.

— Разрешите войти?

— Входите, присаживайтесь.

Сталин сел за стол и незаметно выдвинул второй сверху ящик, в котором лежал Браунинг. Сейчас, после разговора с Лениным, а особенно с Пятаковым, можно было ждать любой неожиданности.

«Хотя, скорее всего, сейчас со мной будут говорить о деньгах, — подумал он. — Убить меня можно и позже. Ну, пусть говорят. Если Ильич своё дело до конца довести не успел, это придётся сделать за него».

Иностранец, глядя через стёкла пенсне светлыми глазами, протянул через стол визитную карточку. На листочке тонкого белого картона чёрными буквами было написано:

The Daily Telegraph.

Daily newspaper.

John Smith, the correspondent[78]..

— Понятно, — Сосо усмехнулся уголком рта и небрежно обронил лощёную картонку на стол. — Джон Смит — это как у нас Иван Иванов. Я думаю, что вы пришли сюда не за интервью.

— Ну, как сказать, — Джон Смит снял пенсне.

Он с улыбкой откинулся на спинку стула, но глаза его, внимательно ощупывающие лицо собеседника, продолжали оставаться холодными, как у рыбы.

— Когда один человек спрашивает, а другой отвечает, это можно назвать интервью.

— Пожалуй, — согласился Сталин, придвинув поближе пепельницу.

Раскуривая трубку, он не менее откровенно разглядывал гостя. — Ну, что ж, спрашивайте.

— По нашим прогнозам, по прогнозам нашей газеты, — улыбнувшись, уточнил «корреспондент». - место погибшего господина Ульянова займёте вы. Точнее, как я понял, уже заняли.

— Допустим, это так.

— Не допустим, а именно так. Впрочем, это не имеет значения. Значение имеет то, что господин Ульянов имел перед нами, перед нашей газетой, определённые обязательства.

— Я знаю, — спокойно сказал Сталин, спокойно глядя в безжизненные глаза иностранца.

— Даже так? — удивился тот.

— За полчаса до своей трагической гибели товарищ Ленин посвятил меня в детали вашего сотрудничества. Так, что, за власть Советов меня агитировать не нужно.

Сталин опять усмехнулся.

— Считайте, что я за неё уже сагитирован.

Стас уже чувствовал себя намного лучше. Усиленное питание, что доставлялось ему стараниями друзей, заботливый уход жены и ежедневные визиты одного из медицинских светил, найденного Потаповым, давали свои плоды. Давно ли, опираясь на плечо Исаева, почти бессменно находившегося при нём, он впервые встал с постели. Ноги тряслись и норовили подломиться в коленях, но, прикусив губу, он всё-таки умудрился продержаться минут пять.

Чем дальше, тем больше, он, прилагая огромные усилия, постепенно приходил в норму. Исаев ежедневно доводил ему текущую обстановку и он, как хороший опер, понимал — времени, чтобы что-то подправить, повернуть в нужном направлении, категорически не хватает. Однако, не будучи в состоянии действовать самостоятельно, Сизов работал как консультант и как координатор. Получив от него задания, Исаев по телефону или нарочным направлял людей из боевых групп Сталина на их выполнение.

Это уже был новый уровень отношений. Сталин заехал буквально на несколько минут узнав, что Стас очнулся и пошёл на поправку. Разговор касался только здоровья.

— Я тебе, доверяю, Станислав. Ты знаешь, кто кому враг, — обронил он, уходя.

А вечером в спальню вошёл молодой человек в мотоциклетной кожанке.

— Согласно приказу товарища Сталина я направлен к вам для связи. Вот пакет!

И работа началась.

Сегодня Стаса вновь осматривал, обстукивал и слушал в стетоскоп лечащий врач.

— Доктор, мне долго ещё валяться? — почти умоляюще спросил опер.

Худющий, как египетская мумия, рассеянный профессор Чалышев в своё время объяснил ему, едва пришедшему в себя, что он не только подхватил сыпной тиф, видимо, через «пойманную» в толпе вошь на том клятом митинге, но и нажил себе на промозглом ветру пневмонию.

— Голубчик вы мой! Да вы просто чудом в живых остались! — протирая клетчатым платком стёкла своего пенсне, мягко ворковало светило. — Будь организм чуть послабее, летальный исход был бы неизбежен.

Но всё это было уже в прошлом. Сейчас его пациент утратил, наконец, землистозеленоватый цвет лица, начал набирать вес и, держась за стену, передвигался по спальне на своих ногах, что было наглядно продемонстрировано доктору в его очередной визит.

— Вы делаете успехи! Я бы посоветовал отдохнуть на тёплом море — Кипр, Греция, Италия. Усиленное питание, больше фруктов и прогулки на свежем воздухе. Хотя. — он безнадёжно махнул рукой. — Какое там море. Тем более, как я понял господина Потапова, у вас служба. Дней через десять, я думаю, карантин с вас можно будет снять. Но с полгодика я вас понаблюдаю.

— Вы меня, конечно утешили, — не удержался Стас.

— Что? — не сразу понял профессор. — Простите, молодой человек, вы слишком легкомысленно относитесь к своему здоровью! Как врач, я просто обязан вам это сказать. Чтобы в дальнейшем вы не позволяли себе так рисковать!

— Простите, профессор, — покаянно улыбнулся Стас. — Я пошутил.

— Молодость так беспечна, — водрузив пенсне на нос, проворчало медицинское светило. — Итак, больной, я с вами прощаюсь на месяц.

«Кто теперь может сказать точно, что будет со страной через месяц?» — подумал Стас.

— Профессор, конечно, зануда порядочная, но молодец! — проводив доктора, сказал Всеволод. — Что ни говори, он тебя с того света выдернул!

— Он мне всё седалище своими уколами в решето превратил, — проворчал Стас.

— Переживёшь, брат, раз в ящик не сыграл, — засмеялся Исаев и оглянулся на звук шагов.

В комнату вошёл Столыпин. Из приоткрывшейся двери донеслись возмущённые вопли Андрюшки, желавшего, во что бы то ни стало, видеть папу, и мягкие увещевания Натальи… В груди Стаса, давно его не видевшего, прокатилась волна нежности.

— Развоевался твой наследник, — прикрывая за собой дверь, порадовал он зятя, — Скоро в атаку на деда пойдёт, чтобы к тебе прорваться. Весь в отца, такой же упрямец.

— Ваша кровь тоже не последнюю роль играет, — не остался в долгу Стас.

— Согласен, — кивнул тесть, — К тебе гость прибыл, уж и не знаю, стоит ли пускать его к тебе?

У Стаса от удивления приподнялась бровь. Он знал от жены и Всеволода, что их особняк, по личному распоряжению Сталина, находился под круглосуточной охраной. Догадывался, что Сосо старается уберечь его от охотников. И в том, что английская разведка не оставит попыток захватить его или убрать — тоже не сомневался.

— И кто у нас гость?

— Господин Корнилов, — Столыпин испытующе глядел на зятя.

«Интересно, — думал Стас, — Столько раз я пытался поговорить с ним наедине, он этого упорно избегал, а тут сам пришёл. Что стряслось-то, а? В лесу что-то сдохло?»

— Говорят, что любой гость в доме нынче к новостям, — спокойно глядя на тестя, хмыкнул Стас. — Пусть входит, если заразы не боится.

Столыпин понял его верно, усмехнулся и вышел.

— Всеволод, помоги хоть штаны одеть для приличия. Негоже национального героя в неглиже встречать.

— Полагаю, что не зря он пришёл, — задумчиво отозвался друг, запахивая на нём полы халата и провожая до кресла. — Похоже, стряслось что-то из ряда вон.

— Ты прямо мои мысли читаешь, — проворчал Стас.

— Я, вот, думаю, — Всеволод прищурил один глаз. — А не прознал ли наш гость от господина Потапова вашу биографию?

— Ну, Всеволод! С тобой невозможно работать! Я рядом с тобой умственную неполноценность испытывать начинаю, — Стас шутливо ткнул товарища в бок, и уселся в кресло. — Ладно, сделаем приличествующую случаю мину, и примем дорогого гостя как подобает.

Вошедший Корнилов, противу обыкновения, был в штатском.

— Здравствуйте, Станислав, — войдя, поздоровался генерал. — Как себя чувствуете?

— Спасибо, уже лучше, — отозвался Сизов, ломая голову над причиной, заставившей этого непредсказуемого человека вдруг, ни с того, ни с сего явиться сюда, да ещё в цивильном платье. — Простите, что встречаю сидя.

— Ради Бога! Сидите, сидите, — Корнилов, щуря свои хитрые калмыцкие глаза, переводил взгляд со Всеволода на больного.

— Я полагаю, раз этот господин здесь, у вас нет от него секретов.

— Совершенно верно, — кивнул опер.

— Вам привет от генерала Кошко, Станислав. А в качестве верительной грамоты он попросил меня передать вам вот это.

На раскрытой ладони генерала алело удостоверение сотрудника МУРа.

Глава 18. Меч и фиалка

Самовар, стоящий на столе, уже был наполовину пуст, когда в дверях возникла ладная фигура генерала Потапова.

— А что, меня чаем угостят? — спросил он, поздоровавшись со всеми.

— Присаживайтесь, Николай Михайлович, — поднявшись, радушно показал на стул Столыпин. — Пойдём, дочка, нам разговоры этих карбонариев ни к чему.

— Что вы так-то, Пётр Аркадьевич? — с лёгкой укоризной поглядел на него вошедший. — Я себя каким-то Ванькой Каином почувствовал..

Наташа вывела из-за стола огорчённого Андрюшку и, держа его за руку, заковыляла к выходу. Мальчишка обернулся на отца в надежде «на помилование», но, встретив строгий взгляд, решительно выдернул у матери руку и, с независимым видом, вышел за дверь впереди неё.

— Нет, уж, — решительно выставив перед собой ладонь, сказал Столыпин. — Поздновато мне в рэволюционэры подаваться. Честь имею.

По-военному коротко он кивнул седой головой и вышел, аккуратно прикрыв за собой двери.

— Ну, что, подлые заговорщики? — протирая пенсне, усмехнулся Потапов.

Он сел на стул и принял стакан чая от Всеволода. Подхватив щипчиками пару кусочков сахара, кинул в янтарный напиток и, помешивая ложечкой, взглянул на присутствующих.

— Пришли, наконец, к общему знаменателю?

— Сказать по правде, не пошёл бы я на эту сделку, — Корнилов был предельно серьёзен, едва ли, не торжественен. — Добило меня, когда Станислав мне про, так называемый, «Корниловский мятеж» рассказал, причём, со всеми подробностями. И, знаете, самое интересное то, что было у меня какое-то предчувствие. Потому, может, и поверил. Трудно, конечно, в одночасье все свои жизненные принципы с ног на голову ставить.

Человек сидел на стуле, не поднимая глаз. Тяжёлые шторы на окнах были плотно задёрнуты, отсекая этот крошечный мирок от внешнего шума. И в этой тишине только настенные часы в дубовом корпусе невозмутимо вели свой отсчёт времени. Второй секретарь посольства Вернон Уолл, конечно, понимал, что его посетитель использует простейший приём, чтобы «напрячь» собеседника. Но, всё равно, его это нервировало.

— Вы можете поручиться за результат?

— Все под Богом ходим, — пожал плечами невзрачной внешности человек, сидевший по другую сторону стола. — До сих пор, однако, никто не жаловался.

— Я плачу вам хорошие деньги не за философию.

Неприметный чуть заметно усмехнулся, и секретарь вдруг понял, что собеседник видит его насквозь — и его плохое настроение, оставшееся от разговора со страдающей мигренью и вечно всем недовольной женой. И подсознательное желание показать «этому убийце» — кто здесь хозяин. Скулы Вернона чуть порозовели, но именно это понимание помогло ему овладеть собой.

— Вас рекомендовали, как отличного специалиста. Хочется верить словам, но мы, как вы знаете, народ недоверчивый.

— Не стоит делить шкуру неубитого медведя, — негромко сказал человек. — Задание может быть не выполнено лишь в одном-единственном случае — если я умру раньше. Но это маловероятно. Рядом с ним нет людей моего класса. И здоровье у меня пока хорошее.

Говоря это, он вдруг поймал себя на мысли, что впервые в жизни ЗАРАНЕЕ ручается за результат. У него были свои правила в жизни, собственные приметы и суеверия, от которых он никогда не отступал. И первый раз в жизни холодок какого-то потустороннего страха шевельнулся внутри. Человеку вдруг захотелось встать и молча уйти.

Но он продолжал сидеть, разглядывая бронзовую чернильницу в виде застывшей с поднятой передней лапой собаки. Причиной того, что он остался, была вовсе не гордость. Это чувство, как и все прочие химеры, для настоящего специалиста — пустой звук. Эмоции — слишком большая роскошь и прямой путь в деревянную шкатулку. Просто человек точно знал, что сейчас в России специалистов его класса попросту нет.

— Ну, что ж, будем надеяться.

Секретарь сел за стол и, взяв перо, обмакнул его в собаку-чернильницу. Быстро что-то написал размашистым почерком и подал посетителю чек.

— Возьмите, пожалуйста. Мы будем ждать результатов.

И встал, показывая, что аудиенция окончена.

«Пожалуй, перед отъездом надо и этого денди замочить» — подумал неприметный посетитель.

И, хотя человек точно знал, что делать этого не станет, настроение неожиданно улучшилось. Не глядя, он положил чек в карман и вышел, ни на минуту не усомнившись, что там выписана вся сумма, запрошенная им за «работу». Обмана он заказчикам не прощал, отправляя их в вслед за теми, кого они и заказывали. И об этой его «особенности» хорошо было известно в определённых кругах.

Спускаясь по боковой лестнице, он вдруг, за одной из закрытых дверей, уловил краем уха звук клавесина, и усмехнулся. Для него всё это осталось в далёком, полузабытом прошлом. Балы с ослепительным блеском погон и позументов, прикрытые прозрачной кисеёю женские прелести, таинственный шорох кринолина в тихом парке, нежный аромат духов и первый поцелуй..

Всё кончилось неожиданно и страшно. Взбешённый папенька и роковой выстрел, лишение дворянского звания и смерть матушки, не перенёсшей позора. В приличных домах его не принимали, а там и родной братец имение с приличным банковским счётом к рукам прибрал. А он, человек без имени, оказавшись на самом дне, в окружёнии черни, не только выжил, но и снова выбрался наверх. Знания, полученные на русско-японской, пригодились. Именно благодаря им он получил имя Чейна[79].

Неприметный мотнул головой, отгоняя непрошеные воспоминания, и сбежал по ступенькам вниз. Запахнул полы серой шинели, поданной горничной с чопорно поджатыми губами, он придавил её тяжёлым взглядом, и тёмной тенью выскользнул через боковую дверь.

Пока матрос, шевеля от умственного напряжения губами, читал его пропуск, Чейна смотрел на его, выпирающую из ворота форменки, бычью шею. Один тычок его худого пальца, и энергия ци перестанет поступать к мозгу, эта туша в чёрном бушлате рухнет на землю, чтобы никогда с неё больше не встать. Его до сих пор удивляло, как такое слабое существо, как человек, мог тысячелетиями выживать на этой суровой земле.

«Плодятся, как вши, — брезгливо подумал Чейна. — Просто рождается больше, чем умирает, вот и всё».

— Значит, Коминтерн? — довольно уверенно произнёс мудрёное слово матрос.

— Значит, Коминтерн, — согласился гость.

— А вы к кому? Ежели к товарищу Свердлову, так он к солдатам поехал, там буза опять какая-то.

— Нет, я к товарищу Сталину. Он-то здесь? — этот тупой допрос начинал раздражать.

— А, как же! — балтиец широко улыбнулся. — Здесь он, куды ему бечь-то! Проходи, товарищ.

— Спасибо, товарищ, — серьёзно поблагодарил его Чейна и вошёл в ворота особняка.

«Хозяйничают большевички», — подумал он мимоходом, заметив скабрезное слово, нацарапанное чем-то острым на полированной крышке рояля.

Он вошёл в комнату, служившую приёмной. Большие серые глаза секретарши вопросительно уставились на него.

— Здравствуйте, барышня, — вежливо поздоровался Чейна.

— Здравствуйте, товарищ, вам кого? — в голосе помощницы едва заметно звучал жестковатый прибалтийский акцент.

— Я из Коминтерна прибыл, — Чейна достал из кармана мандат и протянул девушке.

Пока она брала бумажку, быстро пробегая её содержимое глазами, он незаметно оценивал её. Ничего яркого, черная плисовая юбка и болотного мутного цвета жакет — мышь серая. Воротник светлой блузки распахнут, небрежно повязан галстук. Мода у них нынче такая, с мужчинами на равных и никаких буржуйских бантиков и рюшек. Эмансипация!

— А, товарищ Горбовски, о, как же, мне о вас звонили, — подняла глаза девица.

Он понятия не имел, должны были про него звонить или нет, но ему вдруг показалось, что он уже когда-то видел эти глаза, и этот характерный поворот головы..

«Да мало ли шлюшек попадалось.» — отмахнулся он от назойливого чувства узнавания.

Но подсознание продолжало настойчиво зудеть, словно сонная муха, колотящаяся в мутное стекло.

— Давайте я вам пока чайку налью. Садитесь, товарищ.

Секретарша гибко поднялась со стула и пройдя через комнату, сняла с плитки, стоящей в углу на столике, исходящий паром чайник.

«Чистейший бред, — мелькнуло в голове, — помятый медный чайник на столике из благородного красного дерева».

— У нас сегодня настоящий китайский, — не закрывала рот секретарша.

И опять, глядя на её походку, что-то заныло в груди. Видел он её, точно, видел, но где и когда? Казалось, ещё чуть-чуть, и он вспомнит.

— Товарищ Сталин занят сейчас, у него делегация путиловцев. Пока они разговаривать будут, вы, как раз, чаю попьёте. Дорога дальняя, устали, небось?

Она щебетала без умолку, сбивая мысли, а сама, тем временем, проворно насыпала в чайничек заварку и, залив кипятком, накрыла салфеткой.

«Интересно, где большевики таких барышень находят?» — подумал он.

И поймал себя на мысли, что этот вопрос его совершенно не интересует. Он сам об этом подумал, чтобы отвлечься от назойливого предчувствия, шепчущего о том, что всё идёт не так.

А секретарша, наливая чай, обожглась и, совсем по-детски, схватилась пальцами за мочку уха.

— Вам покрепче?

— Да, пожалуйста.

«Подожду минут пять, — решил, наконец, он. — Если нет, значит, сегодня не судьба».

Он поднялся, чтобы перейти к столу. А девушка поставила перед ним стакан с густо-янтарным чаем и, выпрямившись, поправила рукой волосы. И тут он её узнал!

В 1911 году, в Париже, когда Чейна уже успел получить свою кличку, его последний наставник Ахиро-сан, в одном кафе на Монмартре, украдкой показал ему совсем молоденькую девушку, весело болтавшую с художниками.

— Запомните её. Это Виола[80]. У меня к ней личный счёт. Она убила моего любимого младшего брата. Я должен убить её или умереть.

— Эта фитюлька? — изумился Чейна, глядя, как та, смеясь, поправила свои волосы.

— Её внешность обманчива. Она опаснее, чем гремучая змея, — спокойно констатировал наставник. — Берегитесь её.

Через неделю Ахиро-сан исчез. Да так и не нашёлся.

Воспоминание молнией пронеслось в голове. Не поднимая глаз на девушку, убийца шевельнул кистью, и в ладонь тихо ткнулась рукоять стилета. Ловко уклонившись от выплеснутого ему в лицо чая, Чейна прыгнул вперёд, выбрасывая перед собой стилет. Он так и не узнал, что промахнулся. В глазах полыхнула ослепительная вспышка, и он умер, даже не успев упасть на пол.

— Что за шум, Инга? — строго спросил Сталин в приоткрытую дверь.

— Человеку плохо стало, — спокойно ответила она. — Сейчас врача позову.

Глава 19. Тихий особняк

Они сидели в библиотеке с плотно задёрнутыми портьерами, чтобы ни один луч света не мог вырваться в сплошной мрак ненастной ночи. Иногда товарищ Сталин позволял себе, далеко за полночь, после бурных споров и взаимных упрёков, возникавших на совещаниях, закрыться у себя в кабинете. Ну, кто заподозрит, что он может, накинув шинель, выскользнуть из-под опеки бдительной охраны через небольшую дверь в комнате отдыха, примыкавшей к кабинету? Неприметный автомобиль с задвинутыми шторками, с сидевшей за рулём смышлёной секретаршей, уносил его в густую ночную тьму.

Сделав большой круг и пропетляв по пустынным улицам, автомобиль с выключенными фарами мягко подкатывал к неприметному крылечку, которым в «старое время» пользовались прислуга, зеленщики и посыльные из бакалейных магазинов, доставлявшие заказ. У дверей их непременно встречал Всеволод, который всегда был в курсе таких вылазок и, проводив до кабинета, неприметно удалялся.

— Вот, скажи мне на милость, Станислав, чем тебе помешали коминтерновцы? — пробежав глазами газетную заметку под броским заголовком, Сталин взглянул на Стаса. — К нам на помощь спешили товарищи, а тут такой казус.

— Сосо, так, сам же говоришь — казус[81], - хмыкнул Стас. — Я-то при чём, коли сцепщики водку жрут без ума и без меры? Это ж додуматься надо — пассажирский вагон рядом с цистерной в состав ставить! Никакого порядка не стало!

Сталин, прищурившись, иронически хмыкнул, но промолчал, положил на стол газету и стал неторопливо набивать трубку. Заметка, опубликованная в «Правде», вовсю клеймила Антанту и проклятых капиталистов. Подразумевалось, что именно они устроили диверсию на железной дороге. Авторы соболезновали, как положено, семьям погибших и их товарищам. И, как обычно, в последних строках клялись отомстить за героев, павших в борьбе за мировую революцию! Ну да, благо, хоть есть, на кого списать.

Группа справилась отлично — пьяный дурак-сцепщик, не задумываясь, загнал цистерну с керосином перед самым вагоном, где расположились члены Коминтерна, спешившие в Россию к «делёжке пирога». Поспешили, конечно, власть-то ещё у Керенского, вот, их Бог и наказал. Что и как, кто теперь доподлинно может сказать? Но прибывшая на место крушения комиссия, морщась от бьющего в нос запаха горелого мяса и керосина, пришла к однозначному выводу — по всей видимости, произошла разгерметизация ёмкости и одной случайной искры, вылетевшей из паровозной трубы, было вполне достаточно. Вагон вспыхнул, словно сноп соломы. А спавшие, если и успели проснуться, предпринять, точно, ничего не смогли.

— Сосо, эти «комнатные рэволюционэры» ехали к тебе, брать власть в свои руки, — Стас насмешливо скривил уголки губ. — А ты стал бы для них только вывеской. Ну, то есть, они так полагали. А тебе потом понадобятся сотни людей и годы, чтобы от них избавиться. Вот, оно тебе надо?

— Значит, сведения из грядущего, — утверждающе кивнул Сталин и, пыхнув трубкой, неожиданно подмигнул: — Я так думаю, что на том свете им найдут подходящую сковородку.

Пока начальство обсуждало свои вопросы, Всеволод с Ингой занимались своими.

— Вернон Келл побывал с визитом, его ведёт Иван Карлович, — девушка склонилась, над галантно поднесённой ей зажигалкой и с наслаждением затянувшись пахитоской, выругалась. — Когда кончится бардак? От этих вонючих папирос у меня скоро, э-э, как это говорится, волосы дыбом стоять станут.

— У меня есть небольшой запас, возьмёшь, вот, только, что товарищи большевики на это скажут? — не преминул поддеть Всеволод.

— Я девушка раскрепощённая, могу по-товарищески и пристрелить, чтобы глупых вопросов не задавали, — мурлыкнула Инга.

Это прозвучало, как шутка, но хищный блеск в её глазах не дал повода усомниться в сказанном.

— Ладно, ладно, — засмеялся Всеволод. — Думаю, что атаку пылких почитателей ты остудишь, даже не вставая со своего стула.

— Естественно. Кроме лозунгов и обеда в столовке им мне предложить нечего, — она скупо раздвинула в полуулыбке губы. — И, кроме того, я не люблю мужчин. Правда, начальник отряда, по охране особняка мне не поверил. Обещал за мою благосклонность не поскупиться. Зря не поверил, кстати.

— Ну, и?

— Расстреляли, что ещё?

— Понимаешь, Станислав, если социалистическая страна свою валюту привязывает к валюте капиталистической, тогда о самостоятельной стабильной финансовоэкономической системе этой стране надо забыть как можно скорее.

— Это понятно, — вздохнул Стас. — Мысли-то у тебя верные, Отец Народов. Нам бы только, для начала, в живых остаться. Ведь они этими покушениями не ограничатся.

— Шутки закончились, — ухмыльнулся будущий Отец Народов. — Похоже, до господина Рокфеллера дошло, что деньги его прахом пошли.

Он вдруг стал собран и серьёзен.

— Спаси меня, Боже, от друзей, с врагами я сам как-нибудь разберусь.

— Ты это к чему? — удивлённо воззрился на него Стас.

— Понимаешь, им не нужна сама Россия, как государство. Им неинтересно её строить, им неинтересно — что будут есть люди, чем будут кормить детей. Они хотят раздуть мировой пожар. Понимаешь, самая главная цель революции, оказывается — это, чтобы весь мир горел. А Россия — это валежник для растопки. Один умник, прямо, вот, так и брякнул.

Сталин хмыкнул.

— Они меня, слушай, быстрее зарежут, чем эти банкиры.

Он усмехнулся и резко, как обычно, сменил тему разговора.

— Что с домашними думаешь делать? Камо случайно там оказался. Второй раз так не повезёт.

— Отправлю в Эстонию. Там тихо пока.

Сосо кивнул.

— Что ж, пожалуй, это выход.

Негромкий стук в двери напомнил, что гостю пора возвращаться к государственным делам. Сталин, неспешно поднявшись, крепко пожал руку оперу и вышел. Пару минут спустя, глухо заурчав мотором, машина вырулила на плавающую в густом тумане улицу и, прибавив газу, умчалась.

Покушение, о котором упомянул Сталин, произошло, как раз, в тот день, когда Стаса почтил своим присутствием генерал Корнилов. Они долго беседовали вчетвером.

— Чудовищная авантюра, — покрутил головой Лавр Георгиевич, когда, после бурных обсуждений, они пришли, наконец, к «общему знаменателю».

Он с каким-то новым интересом изучал «потомка», правда, стараясь делать это деликатно. Ну, ну. Не каждый может встретить человека, наперёд знающего твою жизнь, а, главное, то, как она завершится.

— Вот, кто бы говорил про авантюры, только не генерал Корнилов, — засмеялся Потапов. — Уж кто-кто, а вы, Лавр Георгиевич, никогда не делили дела на возможные и невозможные.

— Насмехаетесь? — щуря калмыцкие глаза, усмехнулся легендарный генерал. — Старого разведчика на «слабо» поймать хотите? Не получится. Впрочем, то, что вы задумали, мне нравится. План настолько дерзкий, что имеет все шансы на успех.

Он поднялся.

— Ну, ладно, пора и честь знать. Не провожайте, Станислав. Вам сейчас главное — как можно быстрее на ноги встать. Вы со мной, Николай Михайлович?

— Да, — кивнул Потапов, вставая. — Чай выпит, военный совет окончен, зачем же хозяевам лишние хлопоты доставлять? Хорошие гости должны уходить вовремя.

— Ну, таких-то гостей, хоть до порога проводить надо, — улыбнулся Стас.

Он поднялся и сам, довольно уверенно, пошёл к двери. Всеволод, не спуская с него глаз, неслышно двигался чуть позади. Услышав шаги, в прихожую вышли и все остальные. Вперёд всех, поднырнув под дедов локоть, вырвался Андрюшка и для удержания завоёванной позиции уцепился за отцовскую руку. Наташа только вздохнула и, укоризненно покачав головой, промолчала. Дед же сделал вид, что его вольности не заметил.

— Ну, что, все свои злодейские планы обсудили? — уже вполне мирно улыбнулся Столыпин.

Было такое ощущение, что он, за то время, пока шло обсуждение «злодейских планов», успел обдумать ситуацию и принял для себя какое-то решение.

— Не совсем, — в тон бывшему премьеру отозвался генерал Потапов. — Но вы же мне пока от дома не отказываете?

— Господь с вами, приходите, всегда вам рады, — поспешно сказала Наташа, явно, испытывая неловкость от этого разговора.

— Ну, вот видите… Стойте! Что это?

Оборвав речь на полуслове, он замер, прислушиваясь. Тут и все остальные услышали шум с визгом затормозившей у подъезда машины. И, не прошло и двух секунд, как снаружи загремели выстрелы. Стас отметил про себя, что охраны у них уже нет.

— Бей вешателя!

— Сжечь змеиное гнездо! — послышались злобные выкрики нескольких человек.

Наташа, схватив Андрюшку, с похвальной быстротой юркнула внутрь. У мужчин в руках мгновенно оказались пистолеты. Исаев, направив ствол браунинга на входную дверь, быстро прикрыл с собой Стаса. Потапов, не раздумывая, так же оттеснил в глубину квартиры безоружного Столыпина.

— Простите, но места тут маловато, и вы нам только помешаете. Успокойте женщин и ребёнка.

Столыпин понимающе кивнул и покинул прихожую. В этот момент в дверь замолотили чем-то тяжёлым, видимо, ногами и прикладами винтовок. Мужчины быстро рассредоточились по прихожей, заняв позиции для стрельбы. И вовремя. Дверь с треском распахнулась и внутрь ворвались несколько человек. Впереди бежал матрос с маузером, за ним, выставив вперёд штыки, вломились несколько солдат. Навстречу им скупо затявкали выстрелы и ноздри защекотал резкий запах пороха. Уцелевшие проворно выскочили наружу, уходя с линии огня. На полу осталось трое убитых — матрос и два солдата. Запах пороха смешался с вонью давно не мытых тел, застарелых портянок и тяжёлым запахом свежей крови.

— А ну, выходи! — послышался охрипший голос одного из нападавших. — Лучше сам выходи! Считаю до трёх, а потом бомбу кидаю. Раз.

Внезапно снаружи хлёстко ударило несколько выстрелов, послышались крики боли, отборные маты и наступала настороженная тишина, нарушаемая только каким-то невнятным поскуливанием. Осаждённые продолжали держать дверь под прицелом, пытаясь понять — что там происходит.

— Эй! — послышался с улицы голос с едва заметным акцентом. — Станислав! Ты живой там?

— А что хотел? — крикнул замерший за тяжёлым платяным шкафом Потапов.

Корнилов, занявший простенок напротив Стаса, не отвлекаясь на разговоры, спокойно взял дверь на прицел.

— Что хотел, что хотел, — ворчливо ответил голос. — Слушай, я разве не сказал? Мне Станислав нужен.

— Я Станислав, — отозвался Стас из своего укрытия.

Позиция, конечно, не ахти, но от пуль оберегала.

— А ты кто?

— А я Камо, Симон Аршакович Тер-Петросян. Коба говорил, ты про меня слышал.

— Слышал. Входи медленно, с поднятыми руками.

— А ты его в лицо знаешь? — тихонько спросил Исаев, выбравший себе довольно комфортное место на скамеечке возле ног Стаса.

— Фото помню.

— Как скажешь, дорогой, — в голосе собеседника явно читалась насмешка.

Секунду спустя в дверном проёме появилась крепкая фигура, держащая руки над головой. Человек неторопливо вошёл внутрь и остановился посередине прихожей.

— Слушай, мне долго так стоять?

Это, действительно, был он, легендарный Камо! Стас без опаски вышел из своего укрытия, как бы, показывая остальным, что опасность миновала.

— Опусти руки, дорогой. Очень вовремя ты пришёл, понимаешь.

— Я тоже так думаю, — улыбнулся тот и крепко пожал руку. — Я мимо шёл. Смотрю, в дом к тебе лезут, стреляют. Дай, думаю, помогу хорошему человеку.

Взгляд Камо прошёлся по прихожей, ни на ком не задерживаясь, но «чуйка» подсказывала оперу, что ни один из присутствующих не был обделён вниманием его цепких глаз. Хорош зверь! Такому на клык попасть — раз плюнуть.

— Правильно понимаешь, — улыбнулся Стас. — И кто это был?

— Сам посмотри, дорогой, может, кого узнаешь, — сделал приглашающий жест Камо, и первым шагнул на крыльцо. — Видно, кто-то очень тебя не любит, раз устроил такой налёт.

Да, не зря о этом человеке ходили легенды. Обок крыльца, раскинув руки, лежал усатый солдат с аккуратной дыркой во лбу и застывшим на лице удивлением. Второй, сжимая трёхлинейку, замер, уткнувшись лицом в его грязные обмотки. У обшарпанного грузовика, сиротливо приткнувшегося на газоне, понурившись сидела пара уцелевших. У одного пол-лица заплыло багрово-синюшной опухолью, скорее всего, от удара прикладом. Второй, тощий, как залежавшаяся вобла, шмыгал разбитым носом и сплёвывал на траву кровь от выбитых зубов.

Рядом с ними, нацелив наган, стоял, неведомо как уцелевший охранник особняка. Стас цепко пробежал глазами по лицам мёртвых и живых, но знакомых не обнаружилось. Он повернулся к Камо.

— Сам ими займёшься или мне позвонить?

— Вай, зачем мне эта головная боль, слушай? — оскалил белые зубы Камо. — Делай, как знаешь.

И, кивнув Стасу упругим шагом поспешил по своим делам.

Гости тоже задерживаться не стали, понимая, что хозяину сейчас не до них. Стас прошёл в дом, чтобы успокоить семейство. Оставшись один, Исаев подключил к действу вынырнувшего из своего подвальчика дворника, и тот, морща нос от ядрёного духа, быстро освободил помещение от покойников, сложив их под стену, Туда же, получив полтину «за труды», несуетно и без лишних церемоний сволок и тех, кого «положил» Камо.

Короткий звонок и вскоре подъехал неброский авто. Выскочившие из него крепкие молодые люди загрузили пленных и, взревев мотором, машина умчалась. Час спустя приехали солдаты под командой немногословного человека в чёрной кожанке, и, закинув трупы в оставшийся не у дел грузовик, отбыли.

Глава 20. Тревожный июнь

Сегодня Сизов провожал свою семью из России. Багаж, под присмотром оставшегося не у дел управляющего имением, они отправили ещё неделю назад. Наташа была молчалива. Она крепко держала за его руку, и только Андрюшка беззаботно крутил головой. Провожая проезжавшие автомобили, он не забывал наступать на хрусткий ледок замёрзших лужиц, и недовольная Клава шёпотом выговаривала мальчишке за недостойное поведение.

Состав с отдувающимся паровозом уже стоял у перрона и, предъявив билеты, они прошли в купе. Когда семейство, наконец, расположилось, и проводник пошёл по проходу, предупреждая провожающих, Сизов вышел на перрон и сделал несколько шагов рядом с тронувшимся вагоном, помахал на прощание Андрюшке, приплющившему к стеклу нос. Позади остались жаркие споры с тестем, бурные ночи с Натали и причитания Клавдии, не пожелавшей уезжать в родную деревню.

— Что мне там делать-то прикажете, домишко-то мой, поди, прогнил без догляду! И работы нынче не найти! Да, и муторно на душе чегой-то. Вы уж, Станислав Юрьевич, меня с барыней отпустите, чай, в заграницах-то ей тоже горничная нужна. Да, и за сынком вашим где-нито приглядеть, а то наймёте там невесть кого, а с чужой-то и спроса нет!

«Вот же, нюх у неё на неприятности! — восхитился Стас. — Нутром чует, что чёрные времена наступают, а насчёт чужих в доме она, кстати, права.»

— Оно, и вправду, зачем со стороны брать, когда своя есть? — хмыкнул он. — Давай, собирай вещи, Клавдия Ферапонтовна, тоже поедешь!

Жена благодарно улыбнулась, а обрадованная Клава подхватила подол и умчалась собирать свой сундучок, пока не передумали.

Мелькнул красным фонарём хвост последнего вагона, и перрон быстро опустел. Начальник станции, сняв фуражку, вытер вспотевшую лысину и скрылся в здании вокзала. Вдали гугукнул паровоз. Постукивая молоточком, прошёл вдоль рельсов путевой обходчик. Шалый ветер, подхватив сорванную афишу, закрутил её и унёс в сторону водокачки. На душе стало тоскливо.

Он привычно оглянулся. Финн Вилле Маттинен, одетый, словно средней руки приказчик, делал вид, что смотрит на отчаянно тузивших друг друга возле опрокинутой урны беспризорников. Его напарника Арама не было видно, у того был редкостный дар теряться с глаз. Хотя, нет, вот он, прилепился к стене возле торговки пирожками и лениво жуёт, со скучающим видом обводя перрон цепкими глазами. Профи!

Теперь, после нападения на квартиру, он постоянно находился под охраной. Обоих преторианцев навязал ему Сосо, а подбирала их, судя по всему, Инга.

— Слушай, — безнадёжно сказал он Сталину, понимая, что, на сей раз, отвертеться ему не дадут. — Ну, ты же знаешь «наших друзей». Если решили до меня добраться, будут посылать «мокрушников» одного за другим.

Но тот только хитро переглянулся с Камо, сидевшем сбоку, у стола.

— Ничего дорогой, потерпишь! Тебя же не под конвоем вести будут! — пыхнул тот облачком дыма.

А Инга, до сей поры участия в разговоре не принимавшая, подняла голову от машинки.

— Если Вилле тебя прохлопает, он сам пойдёт и повесится на суку осины.

Судя по тому, как торопливо кивнул здоровяк финн, слова девушки были не пустой угрозой.

— И за Арама не беспокойся, дорогой, — сверкнул улыбкой Камо, и подмигнул своему протеже. — Я бы ему свою жизнь доверил без колебаний.

— Как знаете, — безразлично пожал плечами Стас..

Так, и ходил он с тех пор под охраной этого «интернационала». Благо, что лишних хлопот они ему, и впрямь, не доставляли. Глаза никому не мозолили, за спиной не сопели, но ситуацию контролировали умело. Не далее, как сутки назад, в вечерних сумерках на «буржуйскую морду» попробовал «наехать» пьяный матрос, преисполненный «революционной бдительности». Стас, увернувшись от первого удара, с весёлым изумлением увидел, как глаза матросика стали бессмысленными и, икнув, он мешком стал заваливаться на булыжную мостовую. Правда, упасть ему финн не дал. Подхватив забияку за ворот бушлата, он исчез со своей добычей в ближайшей подворотне.

— Станислав! — послышался сзади знакомый голос.

Сизов обернулся. К нему, придерживая саблю у бедра, пружинистой походкой направлялся генерал Корнилов.

— Отбываю на фронт, — весело сообщил он, крепко пожимаю руку оперу. — Командующим восьмой армии. Надоело мне тут жопу квасить, не паркетный я генерал.

— Ну, что ж, удачи вам, Лавр Георгиевич, — от всей души пожелал Стас.

В глубине души, конечно, он испытывал лёгкую досаду — на посту командующего Петроградским военным округом генерал, несомненно, был бы полезнее. Ну, да что теперь поделаешь, у нас же, как известно, каждый суслик — агроном, куда не плюнь, сплошь личности, каждый на свой храп воротит. Расхлёбывать, конечно, ему, да, не привыкать.

Коротко козырнув, генерал бодро зашагал к поджидавшим его офицерам. А Стас, повернувшись, двинулся дальше, размышляя о той диспозиции, которая сложилась на сегодняшний день в Петрограде. Сосо, надо отдать ему должное, хоть и горевал по Ленину всерьёз, место его занял с похвальной быстротой. Этому в немалой степени способствовало то, что все «коминтерновцы» до революции, в основном, жили за границей, в тепличных, по сути условиях. Где им было тягаться со Сталиным, чью хитрость, жёсткость и навыки конспиратора признавали даже явные недоброжелатели.

В прежней жизни он оставался какое-то время в тени лишь благодаря тому, что был верным преторианцем Ленина, исполняя при нём роль верной тени. Во-вторых, его, в отличие от «коминтерновцев», никто не «подпитывал» из-за границы гигантскими суммами. Сталин был, по некоторым сведениям, их хранителем, но не более того. Сейчас оба этих условия отпали, и он, не связанный никакими обязательствами по отношению к учителю, «схарчил» поклонников мировой революции, что называется, «на раз».

Стас не знал, да, и не мог знать, что Свердлов, который, в силу новых обстоятельств, занял нишу, «освобождённую» покойным Троцким, имел на этот счёт свои соображения. Ещё с середины мая члены Военной Организации настаивали на том, чтобы провести массовую демонстрацию с участием рабочих и солдат, чтобы показать всем и вся «размах революционных сил». Строго говоря, это было против правил — Большевистский Центральный Комитет, возглавляемый Сталиным, совершенно не собирался выпускать из своих рук инициативу.

Стремясь предотвратить преждевременные выступления, Сосо пропустил эти призывы между ушей, пояснив «горячим головам», что такие мероприятия проводятся согласованно, чтобы революционный пар, как говорится, не ушёл в свисток. Кроме того, Временное правительство ещё достаточно прочно стояло на ногах, и затевать с ним игры в конфронтацию было рановато. Но у Свердлова, как позднее выяснилось, были на этот счёт свои соображения.

Как-то, незадолго до отъезда Наташи со Столыпиным, они засиделись у Сосо в кабинете за бутылью хванчкары, которую ему прислали с родины. Инга тоже присела с ними, однако, только чуть пригубила вино и молча слушала, тихонько беря с блюда по одной изюминке.

— Как у тебя с «коминтерновцами»? — между делом, поинтересовался Стас.

— Всю печень они мне уже растерзали, — признался Сосо. — Им одно подавай — мировой пожар, а здесь хоть трава не расти. Эх, знал бы ты, как мне Ильича не хватает! Светлая у него голова была. А я — так, ученик, подмастерье, семинарист недоучившийся.

— Слушай, — удивился Сизов. — Чего это ты жаловаться начал? Сроду от тебя таких речей не слышал.

— Не знаю, — признался Сталин. — Устал, наверное, просто. Надо ещё вина выпить.

Он поднялся и, взяв бутыль, наполнил стаканы.

— Среди нас умная, красивая девушка, — не присаживаясь, Сосо поднял стакан. — В присутствии такой красоты каждый мужчина чувствует себя мужчиной вдвойне. Все самые значительные подвиги герои совершали ради прекрасных женщин. Женщины заставляют нас двигать прогресс, они просто делают нас лучше. За прекрасную Ингу, которая почтила сегодня наш скромный стол!

Стас тоже поднялся и они торжественно выпили стаканы до дна.

— Эх! — тряхнул головой Сталин. — Как можно не радоваться жизни, которая дала всё — вино на столе, рядом верный друг и красивая девушка.

— Ладно, — милостиво улыбнулась Инга, чуть пригубив из стакана. — Спасибо, благородные рыцари. Но я пойду в приёмную, у меня ещё есть работа. А вы пейте вино и ведите свои мужские разговоры.

И, поднявшись, величественно вышла за дверь.

— Кстати, о мужских разговорах, — улыбнулся Стас. — Ты ещё до этой красавицы не добрался, горец?

— А что? — хитро прищурился Сосо. — Ревнуешь, что ли? Не надо было тогда в секретари отдавать.

— Да ну, — засмеялся опер. — Чего мне ревновать? Просто, интересно, на самом деле она такая ледышка, или передо мной комедию ломала?

— Знаешь, похоже, что на самом деле.

— Значит, точно. Если уж такой кобель, как ты, ничего не добился, ситуация безнадёжная.

— Чего это я кобель? — искренне удивился Сталин.

Вынув изо рта погасшую трубку, он выбил её в пепельницу и стал набивать табаком.

— Наливай, чего сидишь? И почему это я кобель?

— А кто же ещё? — хмыкнул опер. — В деревне этой, где отбывал, с малолеткой жил?

— С какой малолеткой? — возмутился Сосо. — Здоровая девка, взрослая!

— Какая же взрослая, когда ей четырнадцать всего?

— Слушай, я что, паспорт у неё требовать должен? Я же вижу, что она уже взрослая. И сама не против, и родители. Кто, там, в деревне эти годы считает? А у нас, на Кавказе, знаешь, как определяют — можно девушку замуж брать или нет?

— Знаю, — Стас отхлебнул вина. — Папахой кидаете.

— Вот! А Лидку не то, что папахой, оглоблей уже не сшибёшь! А ты — малолетка!

«А, ведь верно, — подумал опер. — Ведь про эту девку судили-рядили с позиций конца двадцатого века. А здесь их замуж не по паспорту отдавали, а как в тело войдёт».

Звук шагов со стороны коридора прервал его мысли. Стас насторожился и вопросительно поглядел на Сталина.

— Камо, наверное, — ответил тот на невысказанный вопрос. — Он говорил, что заглянет, если время выберет.

В подтверждение его слов тот, чьё имя было упомянуто, возник на пороге собственной персоной.

— Привет, друзья! — блеснул улыбкой Камо, здороваясь с обоими за руку. — Как дела, Станислав? Больше не беспокоили тебя?

— Нет, — мотнул головой Стас. — Да, я своих в Эстонию отправлю, тогда мне попроще будет.

Глотнув вина из протянутого Сталиным стакана, Камо утвердительно кивнул.

— Верно говоришь. За себя всегда проще отвечать. Вот, я всё время один, потому и не боюсь ничего. А Коба семью завёл, теперь будет на жопе скакать туда-сюда. Нет, нельзя революционеру жену и детей заводить.

Судя по тому, как Сосо, крякнув, досадливо покрутил головой, видно было, что этот спор у них шёл давно, и уже превратился в дежурную перебранку.

— Ладно, хватит об этом, — махнул он рукой. — Ты о чём-то поговорить хотел, Камо?

— Хотел. Слушай, что у вас творится? Я тут недавно совсем, у меня голова кругом. Петербургский Комитет одно говорит, вы — другое, Церетели, тот, вообще, непонятно, чего хочет. Смешай мацун[82] с молоком, а теперь отдели мацун от молока. Что такое, слушай?

Стас вздохнул. Сосо молча взял стакан, отхлебнул из него и, вернув на место, стал молча набивать трубку.

— А что, когда-то по-другому было? — вздохнул Стас. — Сейчас дорвались до пирога, вот и началось, сам не знаешь?

— Нет! — резко ответил Камо. — Вот, это он знает! Я не знаю, я только успевал из одной тюрьмы в другую скакать!

— Слушай, я тоже не в Париже всё это время провёл, — усмехнулся Сосо. — Чего ты крик поднимаешь? Если ты хочешь что-то предложить, говори, мы тебя слушаем. Кстати, ты ещё про анархистов-коммунистов не сказал. А эти, вообще, я тебе скажу, особая статья. Вот уж, с кого, точно, глаз спускать нельзя.

Вот тут Стас с ним был полностью согласен. В университете они это течение, практически, не изучали. Так, упомянули вскользь, проскочили «галопом по Европам», и всё. А в подсознании, благодаря советскому кинематографу, прочно закрепился образ эдакого расхристанного, перевитого патронными лентами, матросика. Простого и незатейливого, как чугунный кнехт. «Грабь награбленное!» и «Анархия — мать порядка!», и все дела.

В реальной жизни всё это, как водится, оказалось на несколько порядков сложнее. Среди «пехоты», как, по привычке, оставшейся с «лихих девяностых», называл он эту лихую братию, конечно, хватало и таких одиозных персонажей, что и знаменитый Попандопуло ещё покурит. Что же касается руководителей этого движения, то среди них немало было людей не просто идейных, но и думающих. Авантюристов среди них, конечно, тоже хватало, но дураками их, точно, не назовёшь.

В своих действиях они, почти во всём, совпадали с большевиками, за исключением одного, крайне важного аспекта — отрицая всякую власть, они совершенно не просчитывали своих позиций на этот счёт, действуя так, как считали нужным. У большевиков такого «карт-бланша» не было именно потому, что все их действия, как раз, и были направлены, на захват власти. И это, при большом внешнем сходстве, сулило неразрешимые противоречия в ближайшем будущем.

А сходство было таким разительным, что многие «рядовые» большевики, особенно из солдат, охотно посещали собрания анархистов и простодушно удивлялись тому, что большевики не поддерживают анархистов, тогда как последние всегда стоят на стороне большевиков. И предсказать, куда повернут эти «заблудшие души», когда табачок станет врозь, было решительно невозможно.

— Слушай, Камо, — вдруг спросил Стас. — А ты куда планируешь свои силы приложить?

— Как, куда? — искренне удивился тот. — Куда партия пошлёт, конечно? А куда меня партия пошлёт?

— В Баку, скорее всего, — поняв, что последний вопрос обращён к нему, вышел из задумчивого состояния Сталин. — А, что?

— Слушай, оставь его здесь пока, а?

Сосо внимательно посмотрел на друга.

— Стас, ты опять что-то придумал?

— Немножко, — слукавил опер. — Так, что, оставишь?

_- Сначала расскажи — что, опять, придумал.

Глава 21. Выбор

Сталин, слушая пылкую речь Владимира Невского, задумчиво смотрел в окно. Там вовсю светило яркое солнце. Чирикали и дрались воробьи, а майский ветерок весело гонял по тротуару обрывки газет. Хотелось распахнуть окно и полной грудью вдохнуть свежего воздуха.

«Ладно, секретарша проветрит после совещания».

Он посмотрел на Ингу. Небрежно закинув ногу на ногу, она сосредоточенно стенографировала в блокноте высказывания каждого из выступавших. Казалось, девушка совершенно не замечает заинтересованные взгляды мужчин, косящихся на её колени. Сталин усмехнулся, ему ли не знать, что эстонка фиксирует всё и всех, причём, не только на бумаге.

— После этих приказов Керенского в армии такое брожение началось, что, того и гляди, крышку сорвёт! К нам в Военную организацию приходили представители отдельных воинских частей. Солдаты недовольны! Они прямо говорят, что весь этот бардак с Временным Правительством у них уже вот где! — Невский чиркнул себя ребром ладони по кадыку. — Я считаю, что, если не начнём мы, начнут без нас. Давайте решать, товарищи!

Уже битый час обсуждался вопрос о демонстрации. Любят поговорить его товарищи, ох, любят! Сосо в принципе, терпимо относился к слабостям других. Его сейчас больше волновал другой вопрос — клюнет Керенский на эту наживку или нет? Должен, по идее. У Исаева великолепный аналитический ум, это даже генерал Потапов признаёт.

Сталин молча слушал, не встревая в спор. Военная организация рвётся в бой. Они последнее время, вообще, слишком много самостоятельности стали проявлять. Инициатива, дело, конечно, хорошее, если не во вред.

— Я считаю, что это должна быть совместная демонстрация рабочих и солдат! — Володарский снял с носа очки, протёр их платочком и водрузил на место. — Вопрос в том, есть ли у рабочей массы такое настроение, которое толкнет ее на улицу? В массе что-то нарастает. Можно сказать, что есть перелом настроения в нашу пользу.

Они выступали один за другим, а Сталин, сохраняя на лице маску внимания, упорно размышлял о своём. То, что вооружённая демонстрация рабочих и солдат состоится, было ясно. Вопрос в том, смогут ли они всё сделать так, как задумали. Масса только с виду кажется управляемой. Когда ударит в голову лихая вольница, уже ни за что ручаться будет нельзя.

— Честно сказать, я не заметил у рабочих того единого порыва, о котором толкует товарищ Слуцкий, — спокойно сказал Калинин. — У солдат есть повод для недовольства, у рабочих такого факта нет.

— Ты хочешь сказать, товарищ Калинин, что среди рабочих нет революционного настроения? — спросил представитель Василеостровского района Иванов.

— Революционное настроение среди рабочих есть, — повернулся к нему Калинин. — Но оно выражается в длительной работе сознания. И разрядку оно находит в пустой говорильне. А демонстрация без повода, сами понимаете, никакой почвы под собой не имеет.

«Он прав, — подумал Сосо. — Подняв рабочих, мы будем перед ними в ответе. И любые последствия от провокационных выпадов поставят нам в вину».

— Я считаю, что надо принять предложение товарища Плотникова, — закончил своё выступление Калинин. — На солдатской демонстрации мы увидим, на что мы можем рассчитывать.

Он замолчал, и все взгляды обратились к Сталину.

— Я вижу в создавшемся положении новые условия, — негромко сказал он. — Имеется Временное Правительство, куда делегировали министры и от Совета Рабочих и Солдатских Депутатов и от Государственной Думы; министры издали каторжные законы, Дума вынесла резолюцию о наступлении. Если дадим обнаглеть и дальше, то скоро подпишут нам смертный приговор. Брожение среди солдат — факт.

Он обвёл глазами товарищей. Никто не возразил.

— Среди рабочих такого определённого настроения нет, — продолжил он. — Но мы должны звать массы в борьбу не только тогда, когда настроение кипит. Раз мы организация, пользующаяся влиянием, наша обязанность — будировать настроение массы. Демонстрация солдат без рабочих — это нуль. Формулировку требований солдат дадут рабочие. Когда правительство готовит наступление, мы обязаны дать ему отпор. Будет ли армия разбита, или она победит, результатом того и другого будет разгар шовинизма. У нас сейчас мало данных для суждения о настроении масс. В пятницу назначено собрание из верховых и низовых организаций, которое даст нам такой материал.

Он усмехнулся.

— Наша обязанность сорганизовать эту демонстрацию. Это смотр нашим силам. При виде вооруженных солдат буржуазия попрячется.

На этом совещание было закончено и присутствующие, шумно отодвигая стулья потянулись к выходу.

Александр Фёдорович Керенский мерил шагами свой просторный кабинет. Переболев в детстве туберкулёзом бедренной кости, он до сих пор вернувшуюся подвижность воспринимал с удовольствием. Когда он находился под наблюдением полиции, то значился в их списках под кличкой «Скорый» — для слежки за ним приходилось нанимать извозчика. Поднадзорный имел очень неудобную привычку вскакивать в трамвай на ходу и покидать его таким же образом.

— Достиг я высшей власти.[83] — вполголоса пропел он, остановившись перед огромным зеркалом.

Керенский с удовольствием рассматривал глядящего на него из зеркала человека в полувоенном френче. Красив истинной мужской красотой, лишённой какой-либо кукольности или слащавости: высокий, черноволосый, с крупными, четкими чертами лица. Темно-карие глаза, «орлиный», слегка длинноватый нос. Рука по-наполеоновски заложена за борт френча. Хорош!

Он улыбнулся своему отражению и, быстрыми шагами отойдя от зеркала, опустился в кресло. Следовало обдумать сложившуюся ситуацию. Пока во главе большевиков был хорошо знакомый по детским играм Володька Ульянов, задача, стоящая перед Александром Фёдоровичем, не казалась сложной. Но, нелепая гибель приятеля осложнила всё до предела. Не нравился ему этот грузин! Вот, не нравился, и всё тут!

— Сталин в курсе всех дел, он под полным контролем, — вспомнился холодный голос куратора. — Делайте своё дело и ни о чём не беспокойтесь.

Керенский вскочил и быстро зашагал по кабинету. Англичанину легко рассуждать! Он в любой момент сел на корабль и смылся в свой туманный Альбион, а ему каково? Ни хрена они не понимают — ни русских, ни, тем более, грузин. И хотя Николай Чхеидзе, его соратник по «думской ложе» «Верховный совет Великого Востока», тоже уверял, что Сталин не представляет для них никакой опасности, беспокойство не проходило.

Он, конечно, знал о готовящемся 10 июня выступление. Знал и про то, что среди большевиков нет единства — Военный Комитет тянет одеяло на себя, ЦК упорно стремится поставить его на место.

«Робеспьеры, — насмешливо подумал Александр Фёдорович. — В двух шагах от заветной цели глотки друг другу перегрызёте».

Он прекрасно понимал, что всё это относительное майское затишье обманчиво, как весенний лёд. Кажется, ничего не изменилось, и привычная, протоптанная за зиму тропинка всё та же, но вот шаг, другой, и вдруг предательски треснет под ногой лёд, а снег начнёт темнеть, быстро напитываясь талой водой. И, дай Бог, если успеешь упасть и отползти! А не то вдруг просядет под ногами, казавшаяся надёжной тропинка, и схватит ледяная вода, пропитывая одежду, потянет под кромку, прямо ко дну.

Ни одна из тех задач, что были поставлены временем, не была решена. Ну, свергли царя, ну, свобода, ну, ура, дальше-то что? И, отодвинутые «на потом» трудности, лёжа без движения, наливались злой каменной силой, обещая грыжу тому дураку, которому придёт в голову их поднимать. А поверх них наваливались новые проблемы, которые они создавали своими руками. И не потому, что дураки, а потому, что выбор был между засадой и западнёй, куда ни кинь, везде клин. Он внутренне содрогнулся, вспомнив ледяные безжалостные глаза англичанина. Керенский не был трусом, но тут ситуация была безнадёжной. Всё равно, что героически встать на пути у паровоза.

Послышались чьи-то шаги. Керенский, резко повернувшись, шагнул навстречу. Вошёл князь Дмитрий Иванович Шаховской, министр государственного призрения.

— Секретарь ваш куда-то отлучился, — пояснил он на вопросительный взгляд Керенского. — Там генерал Потапов просит его принять.

— Благодарю вас, Дмитрий Иванович, — склонил голову военный министр. — Не сочтите за труд, передайте — пускай заходит.

Шаховской, кивнув, вышел.

«Потапов, — потёр лоб Керенский. — Из военной разведки. Сейчас начнёт жаловаться на развал дисциплины в армии или изобличающие материалы на министров предъявлять. Словно я сам не знаю, что Чернов на немцев работает, а Львов на англичан».

— А, здравствуйте, Николай Михайлович, проходите, пожалуйста.

— Господин министр, разрешите.

— Да полноте, господин генерал, оставьте вы этот тон, мы же не на смотровом плацу. С чем пожаловали? Что-то важное?

— Чрезвычайно, — лаконично ответил Потапов и, достав из кармана плотный конверт, протянул его Керенскому.

— Этот пакет час назад мальчик лет десяти передал дежурному офицеру. Задержать не удалось, да, в общем-то, и не пытались. Поскольку адресатом был указан я, его, не вскрывая, доставили моему помощнику.

Военный министр с любопытством заглянул внутрь и вытащил несколько фотографических карточек. Его бросило в жар, на лбу выступила испарина. Дрогнувшими пальцами он сунул карточки обратно в конверт и, словно гадюку, отшвырнул на стол. Глубокий выдох сквозь стиснутые зубы и многоопытный адвокат Керенский снова овладел своими эмоциями.

— Поразительно, как низко могут пасть люди, — он брезгливо покривился. — Меня не запугать такими фальшивками, совесть моя чиста.

«Про мальчишку врёт, конечно, — просчитывал он в уме варианты. — Сволочь, как подловил. И смотрит, как ни в чём не бывало. Вот же, мерзавец!»

— У вас ещё что-нибудь, Николай Михайлович?

— Да, с вашего позволения. Вопрос не терпит отлагательства, — пенсне на носу Потапова хищно блеснуло, резко диссонируя с извиняющимся тоном.

— Я весь внимание, — Керенский привычно заложил правую руку за борт френча.

— На десятое июня готовится массовое выступление рабочих и солдат, инспирируемое большевиками.

Александр Фёдорович не смог сдержать победной усмешки. Эх, а ещё генерал! Ну, как слепые кутята, честное благородное.

— Ну, что вы, господин генерал, — он пожал плечами. — Совсем уж нас за ничто держите. Знаю я про это выступление, а как же. Да, собственно, его и не будет, принято решение об его отмене.

— Выступление будет, — не обращая внимания на ужимки министра, спокойно сказал генерал. — Одновременно выступят вооружённые рабочие с нескольких заводов, но это так, пушечное мясо. Их бросят на пулемёты, а потом, ну, что будет потом, вы понимаете. Наготове первая пулемётная рота, кронштадтские морячки. Сводное подразделение из остатков 11-го конно-артиллерийского полка, 2-го саперного батальона и Сандомирской пехотной дивизии захватывает ставку. Полагаю необходимым принять срочные меры. Только.

— Что ещё? — резко повернулся к нему Керенский.

Больше всего на свете ему сейчас хотелось убить своего собеседника, только ради того, чтобы не видеть этого подчёркнуто-вежливого взгляда.

— Князю Львову не достанет духу принять жёсткие меры. Подавление мятежа — это не земгусарами командовать. Единственным человеком, способным на это, я полагаю вас. _- Ваши предложения, господин генерал?

Глава 22. Парламентёры

— Странный вопрос, — голос Керенского был холоден и спокоен. — Если он повернёт войска против рабочих, значит, он явный контрреволюционер. Но я вас уверяю.

Голос оборвался, пластинка продолжала крутиться под тихие щелчки дошедшей до конца записи иглы.

— Диска не хватило, — пояснил Стас. — Любит же он поговорить.

— Да, уж, — хмыкнул Корнилов. — Чего-чего, а этого не отнять. Ну, как я понимаю, вызов в Ставку с моим новым назначением связан?

Он показал на конверт, белеющий на столе. Сизов молча кивнул. Он вдруг почувствовал страшную усталость — достало всё, особенно, события последних дней.

10 июня демонстрация, всё-таки, состоялась. Только всё пошло наперекосяк. Блейхман со товарищи, глубоко уязвлённые изгнанием из типографии, не придумали ничего лучше, как захватить её повторно. При этом, кронштадтские матросы, на которых возлагалось столько надежд, забыли про демонстрацию и кинулись выручать «братишек». Комендант Петербургского гарнизона Половцев, не ожидая серьёзного сопротивления, прибыл туда с небольшим подразделением и нарвался на агрессивно настроенных кронштадтцев. Стычка кончилась быстро. Уцелевшие солдаты отступили, унося тяжело раненного коменданта.

С этого момента ситуация полностью вышла из-под контроля. То, что произошло дальше, можно было обозначить, как войну всех против всех. Первая пулемётная рота вышла не демонстрацию с оружием. Заместитель Половцева, уяснив, что шутки кончились, двинул на них войска. И, рабочие колонны, не ждавшие подвоха, попали, что называется, «под раздачу». Фактически, так называемые «июльские события» произошли на месяц раньше, только жертв было несказанно больше. На следующее утро Временное Правительство в полном составе подало в отставку. В новый состав Правительства «из бывших» вошёл только непотопляемый Керенский.

— Вне всякого сомнения, Лавр Георгиевич, — Стас потёр рукой немеющее лицо.

— Как это вам удалось такого хитрована подловить? — с любопытством посмотрел на него Корнилов.

— Это не я. Это Потапов со Сталиным чего-то вымудрили. Я сам подробностей не знаю. А вы, что, сомневались, всё-таки?

Корнилов хитро прищурился, прошёлся по кабинету взад и вперёд, остановился, заложив руки за спину.

— Ну, не то, чтобы сомневался, однако, несмотря ни на что, верилось с трудом. Я, конечно, понимаю, что у господ адвокатов совесть — понятие насквозь отвлечённое, но чтобы настолько!

Сизов горько усмехнулся. Уж он-то по прежней своей милицейской жизни хорошо помнил, что для представителей адвокатского племени ни совести, ни морали не существует по определению. Работа у них такая. Ничего личного, как говорится.

Оттого и Корниловский «мятеж» состоялся не в конце августа, а в начале июля 1917 года, едва напуганный Потаповым диктатор объявил Корнилову о назначении его Верховным Главнокомандующим. Только об одном не знал никто, кроме ограниченного круга лиц — «путч» был заранее спланирован и, соответственно, расчёты большевиков никоим образом не нарушал.

— Значит, так, — Сосо был, как обычно, собран, деловит и нетороплив. — Сейчас доложили разведчики — войска уже в районе Выборгской стороны. А это значит, что город находится в непосредственной опасности.

Члены Комитета тревожно переглянулись. Сталин, незаметно наблюдал за ними, пряча усмешку в усы. Ишь, как побледнел «пламенный» большевик Бухарин. Потапов только накануне сообщил ему о том, что с ним и Рыковым встречался неизвестный человек. Шпики «провели» этого типа до самого конца — до английского посольства. Все фигуры на доске стали занимать предписанные им изначально позиции. Быстро же англичане его раскусили!

Сосо невольно поморщился. Всегда неприятно, когда полагаешь себя хитрее, чем ты есть на самом деле. А, впрочем, уже после неудавшегося покушения можно было предположить, что засланный убийца пришёл именно от них. Теперь уже последние сомнения отпали.

— Я считаю, что необходимо мобилизовать рабочие дружины, — вскочил Пятаков.

— Да чего их мобилизовывать! — хмыкнул Невский. — Дружины, они и есть, дружины. Давно с оружием, давно на позициях. Но корниловцы пока на штурм не идут, ждут, видимо, чего-то.

— Понятно, чего, — хмуро сказал Рыков. — Ответа на воззвание.

— Мы не можем допустить захвата города, — спокойно сказал Сосо. — Но и открыто противостоять регулярной армии тоже не можем. У нас недостаточно сил, чтобы открыто выступать против регулярных войск. Сейчас, по распоряжению Керенского, рабочим начали выдавать оружие. Но на всё это требуется время. А у нас этого времени нет. Значит, нужно как-то потянуть время.

— И что ты предлагаешь, товарищ Сталин? — блеснул очками Пятаков.

— Я предлагаю направить к Корнилову парламентёров. Парламентёры будут обговаривать условия, торговаться. Они будут тянуть время. А мы постараемся это время