Book: Широкое течение



Широкое течение

Широкое течение

Широкое течение


Широкое течение


Широкое течение


Глава первая

1

В синем и теплом небе над заводом грудились густые

белые дымы, медленно сваливаясь в сторону, за Москву-

реку. Молодые липы вдоль улицы зеленели свежо и дерз¬

ко, — осень запаздывала.

Но вот октябрьские ночи дохнули обжигающим холо¬

дом, и деревья, точно факелы, зажглись текучим оранже¬

вым огнем. Налетавший ветер изредка встряхивал их, и

тогда в воздухе тихо шелестел листопад.

Желтый лист, влетев в окно, скользнул по крашеным

половицам и застыл в квадрате солнечного света, напо¬

миная о золотом осеннем полдне.

— Скоро день кончится, Гришоня, а ты все возишь¬

ся, — с упреком проговорил Антон Карнилин. Он стоял

перед зеркалом — одна нога в ботинке, другая — на га¬

зете, в носке — и с озабоченным видом примерял новую

шляпу, то прямо ее посадит, то накренит на правый бок,

то надвинет на брови, а широкие поля то опустит, то

загнет: видеть себя в шляпе было непривычно и немного

смешно — он надевал ее впервые.

— Ты, смотри, долго не разгуливай, — услышал он в

ответ. — Фома Прохорович наказывал, чтобы мы за во-

скресенье отдохнули вдосталь: завтрашний день потянет

из нас силенок, а в особенности из тебя...

...— Эх, ты! Да у меня ее, силы-то, на троих, а если

разозлить, так и на пятерых наберется, честное слово. Мы

такое выдадим, что все ахнут, — только успевай подсчи¬

тывать!

Утвердив, наконец, шляпу, Антон порывисто, на одной

ноге, повернулся и нетерпеливо воскликнул:

— Долго ты еще будешь возиться? Эх, сапожник! За

это время новые сапоги можно сшить.

Гришоня Курёнков, узкоплечий и смешливый парень

с длинным птичьим носом, яркосиними младенческими

глазами, окруженными игольчато-острыми белесыми рес¬

ницами, сидел на поваленном табурете и, зажав между

коленями полуботинок, привинчивал к каблуку железную

подковку. Приподняв голову, он взглянул на Антона, и

лицо его удивленно вытянулось, брови цвета спелого ко¬

лоса поползли вверх, рот приоткрылся, а молоток, зане¬

сенный для удара, застыл на уровне виска.

— Эх, да ты красивый, Антошка! — вымолвил он со¬

крушенным шопотом. — Гляди-ка... А я-то считал, что ты

вроде меня, вахлак вахлаком. Подумать только, что мо¬

жет сделать с портретом хорошая рама! Ай-яй-яй! — И

вдруг, откинувшись, тоненько засмеялся. — Теперь тебя

можно выставить за стекло для обозрения. Оч-чень инте¬

ресно! Повернись-ка...

— Ну, ну, — хмуро предупредил Антон, тщетно си¬

лясь сердито свести брови; статный, в непривычно краси¬

вой одежде, смущенный замечанием товарища, он ско¬

ванно стоял посреди комнаты, и юношески чистое, немно¬

го широкоскулое лицо его выражало торжество; в улыбке

по-мужски большого рта таилось что-то простоватое и

лукавое.

— Будь другом, пройдись, — просил Гришоня, влюб¬

ленно глядя на приятеля.—Тебе все равно, а мне забава...

Все красиво, Антоша, только узел у галстука торчит под

подбородком вроде кулака — великоват; да шляпу надо

вот так, на бровь.

— Ладно, отдай ботинок! — Антон рассердился и

шагнул к Гришоне, по-балетному ступая необутой но¬

гой.— Тебя, видно, не дождешься. Прохожу без под¬

ковы...

— Еще один шуруп.

Гришоня схватил ботинок, ловко наколол шилом дыр¬

ку в каблуке, наставил шуруп, пристукнул молотком, за¬

вернул отверткой, и ботинок был готов.

— Будьте любезны, поднимите ножку...

Завязав шнурки, Антон выпрямился и с беспокойст¬

вом взглянул на часы.

— Где вы встретитесь? — полюбопытствовал Гришо¬

ня, словно коня, ласково поглаживая и похлопывая Ан¬

тона по спине. '

— В Александровском саду.

т— Уютное местечко, — похвалил Гришоня. — Она те¬

бя, пожалуй, и не узнает, Люся-то твоя.

Антону приятно было слышать слово «твоя», и чтобы

скрыть появившийся румянец, он заторопился:

— Пойду пройдусь пешочком...

— Как пешочком? — испуганно спросил Гришоня и с

серьезным видом пошарил у Антона за плечами. — А где

же твои крылья? Я слышал, влюбленные на свидание на

крыльях летяг.— И заключил: — А теперь, если отгада¬

ешь загадку — все сбудется: сидят три кошки, против

каждой кошки — две кошки, сколько всех кошек? Ско¬

рей!

— Три, — ответил Антон.

— Правильно! — радостно воскликнул Гришоня.—

Можешь следовать!

Антон рассмеялся и двинулся к выходу, наказав:

— Комнату прибери, дверь не запирай.

— Будет исполнено. Адью! Помахай мне ручкой на

прощанье, — изысканно раскланиваясь, провожал Гришо¬

ня друга, и брови его блестели в солнечном луче, как

серебряные. •— Куда пойдете — на случай, если придется

разыскивать?

— Москва большая, не найдешь, — ответил Антон

уклончиво.

Он спустился по лестнице, минуту постоял у подъезда,

потрогал шляпу, как бы проверяя, на месте ли она, и

направился к метро. Идти было легко, шаги против его

воли убыстрялись, полы плаща разлетались в стороны, а

в груди, нарастая с каждой минутой, что-то ликующе

пело, смеялось...

Молодые липы роняли листву, от мотылькового трепе¬

танья листьев перед глазами день казался сказочно-пест¬

рым, шелестящим. Вдалеке вставала над крышами зда-

иий батарея труб; из одного ствола вытекала жиденькая

струя дыма, розовая на фоне предзакатного солнца, а

еще дальше, за трубами, клубились, бродили по-весенне¬

му грозовые облака.

Антону было жарко, хотелось снять шляпу, непривыч¬

но сковывавшую лоб, сбросить плащ и развязать галстук.

Но он терпел. Вспомнив вопрос Гришони: «Куда пойде¬

те?», он усмехнулся: не все ли равно — куда, лишь бы

быть рядом с ней, смотреть на нее, не отрываясь, и ви¬

деть, как она медленно и смущенно опускает ресницы

под его пристальным взглядом. Можно опять прокатиться

на пароходе по Москве-реке до Парка культуры и отды¬

ха, побродить по Нескучному саду, забраться в кабину

«чортова колеса». Люся наверняка трусиха, как все жен¬

щины, и будет визжать и хвататься за его плечо, когда

они начнут взлетать вверх...

Спустившись в метро, Антон доехал до площади Рево¬

люции, взбежал по эскалатору, прошел мимо Музея

Ленина, ловко лавируя среди скатывающихся с Красной

площади машин, задевая полами плаща за их лакирован¬

ные крылья, пересек улицу и с радостно бьющимся серд¬

цем прошел сквозь тяжелые чугунные ворота сада.

Но как только он, очутившись за оградой, взглянул в

сумрачную глубину на старые липы, на покорно падаю¬

щие листья, 'на запутавшиеся в ветвях крупные шары

фонарей, уже налитые белым светом, на серый гранитный

обелиск, на осенние цветы в клумбах и на одинокую не¬

смелую звезду в зеленоватом высоком небе, его вдруг

насквозь прожгла острая и беспощадная мысль: Люся не

придет, хотя шести еще не было. Сердце его как будто

на минуту остановилось. Он крепко зажмурил глаза, как

от внезапной боли, потом, повернувшись к обелиску, стал

машинально читать высеченные на нем имена, — прочи¬

тывал и начинал сызнова.

Сквозь ветви и переплетения ограды видно было, как

проносились мимо манежа, вылетая на площадь, легковые

автомобили, троллейбусы с освещенными окнами...

Антон прошелся по дорожке в глубину сада.

В тени, прикрытая низко опущенными ветвями, как

под зонтом, сидела на скамейке парочка: голова девушки

склонена, пряди волос, свисая, закрывали одну щеку, ру¬

ки кинуты вдоль колен; парень сидел на скамейке боком,

лицом к ней и говорил что-то горячим шепотом, неожи-

п

данно и резко взмахивая рукой, а она как бы зачеркива¬

ла его слова сомнительным покачиванием головы; нако¬

нец он рванулся и встал, широким жестом перекинул

через плечо плащ, должно быть собираясь уйти; она ус¬

мехнулась, и в мягком грудном голосе ее послышалась

власть:

— Сядь. Успокойся...

Парень послушно сел и опять начал говорить что-то

приглушенно, торопливо и обиженно.

Антону очень хотелось сейчас услышать такие же по¬

велительные и в то же время мягкие и ласковые слова

от Люси. Ему казалось, что он сейчас обернется и увидит

ее, идущую к нему навстречу, доверчивую и легкую, как

птица. Чутко прислушиваясь, он как будто слышал сзади

ее шаги, а повернувшись, увидел лишь пустую тропинку

и где-то в отдалении пожилую женщину, тихо бредущую

с палочкой в руках.

Какими мерами измеряют ожидания влюбленных? По¬

рей часы пролетают, как мгновения, иногда же минуты

кажутся вечностью.

Антон ждал час, быть может два, страдая от одиноче¬

ства и тоски. Потом он решительно вышел из сада. Не

слыша сигналов машин, пробежал в вестибюль метро к

автомату. Молодая женщина, выписывая пальцем вензе¬

ля на стекле, улыбаясь большим накрашенным ртом, раз¬

говаривала по телефону, глядела на Антона странным

невидящим взглядом. Охваченный нетерпением, он посту¬

чал в стекло монетой, женщина отвернулась, выставив

тугой пучок из-под шляпки. Он постучал еще раз, и она,

распахнув дверцу и все так же счастливо улыбаясь, вы¬

шла из кабины, обдала Антона волной духов, спустилась

вниз, дробно стуча каблуками по ступенькам лестницы.

Антон набрал номер и стал прислушиваться, туго при¬

жав к уху трубку, и вскоре до него долетел произнесен¬

ный ровным женским голосом вопрос:

— Вам кого?

Он назвал себя и попросил Люсю. Последовала не¬

большая пауза, как будто женщина сговаривалась с кем-

то, что ответить, и неуверенно промолвила, что Люси до¬

ма нет, а ему в это время как бы послышался знакомый

ее смех; этот смех вызвал в нем огорченное недоумение,

а затем вопрос; «Значит, обманула?»;

Выйдя из кабины, он направился к Люсе домой, что¬

бы увидеть ее, спросить, зачем она так поступила? Не

хотела приходить, так не обещала бы, насильно ее не тя¬

нули, сама согласилась, а предмет для своих насмешек

пусть поищет другой.

Поднявшись на третий зтаж, Антон позвонил. Дверь

открыла мать Люси, Надежда Павловна, полная, еще не

старая женщина в пенсне; свозь четырехугольные стекла

их вопросительно смотрели на него ласковые глаза.

— Где Люся, мне надо ее видеть, — сказал Антон,

шагнув в переднюю. — Здравствуйте.

— Это вы только что звонили? — Он кивнул. — Вам

уже было сказано, что ее нет дома. Зачем же приходить...

утруждать себя?

—А где она?

— Она... приглашена на вечер, — не сразу ответила

Надежда Павловна и, обратив внимание на его поблед¬

невшее лицо, на большие глаза, вопросительно устрем¬

ленные на нее, пояснила уже мягче, участливее: — Вы,

кажется, у мужа в цехе работаете? Знаете Костю Антипо¬

ва, технолога? Он получил орден и по этому случаю при¬

гласил гостей. Мы с мужем отказались, а Людмила

пошла. Она ведь любит общество...

Антон снял шляпу, провел рукой по вспотевшему лбу,

по глазам и, не проронив ни слова, повернулся и вышел.

Очнулся он на углу улицы, когда кто-то толкнул его

и пробормотал извинения. Небо было обложено тучами,

начинался ветер. Вокруг, в отсветах фонарей, спешили

люди, проносились автомобили... Это безостановочное

движение, как бы пробудив его, вызвало противоречивые,

терзающие желания: хотелось скрыться от шума, огней,

суеты, очутиться в тихой своей комнате одному, собрать¬

ся с мыслями, успокоиться и в то же время тянуло в

суматоху этой вечерней улицы, где можно затеряться в

толпе, завертеться, забыть себя. Решение пришло внезап¬

но, непреклонное и неотвратимое. Он не отдаст Люсю

технологу Антипову, этому красавцу с вкрадчивым голо¬

сом и масляными, приутюженными к черепу волосами,

разделенными тонкой ниточкой пробора. То-то этот Анти¬

пов неотступно увивался около нее на вечере во Дворце

культуры, шептал что-то на ухо, улыбался!.. Он спросит

и ее, как может она обманывать, как может лгать!..

8

Остановив такси, Антон сел и назвал адрес. У подъез¬

да попросил шофера подождать и быстро взбежал на

второй этаж.

Коридор был пуст. Среди гула голосов за дверью он

различил звонкий Люсин смех. С минуту он колебался:

войти или вернуться назад? Но смех этот жег и возбуж¬

дал, заставляя обо всем забыть... Антон рванул дверь

и вошел.

В лицо плеснулся слепящий свет. Длинный, во всю

комнату, стол был заставлен бутылками и разной посу¬

дой с угощениями. На мгновение взгляд Антона остано¬

вился на тарелке с селедкой: на одном краю хвост, на

другом — голова с пучочком зеленого лука во рту, а се¬

редина — пустая. Странное состояние тревоги и отчаяния

испытывал он в этот момент — состояние человека, иду¬

щего напропалую.

Сидевшие за столом смолкли, с недоумением глядя на

парня. Может быть, он тоже приглашен хозяином, опоз¬

дал и вот влетел к ним. Но что-то уж слишком напори¬

стый и возбужденный вид был у гостя...

Антон увидел здесь многих своих знакомых. В дальнем

конце стола утопал в мягком кресле старший мастер

Василий Тимофеевич Самылкин, полный, распаренно-

красный, с каплями пота на бритой голове. При появле¬

нии Антона он завозился в кресле, хмыкнул и как будто

с восторгом сказал вполголоса: .«Вот так гусь! Что это

он, с ума спятил? Гляди... гляди...». Рядом с ним сидел

и лукаво щурил синие глаза Алексей Кузьмич Фирсонов,

парторг цеха, с женой Елизаветой Дмитриевной, крупной

женщиной с косами, красиво уложенными высокой гря¬

дой.

«Кажется, назревает какая-то драма, — отметил Фир¬

сонов. — Должно быть, произошло что-то серьезное...».

Антон, косясь на него, подумал с тоской: «Эх, зря

пришел!.. Завтра вызовет, начнет нотации читать. Вер¬

нуться разве?.. Нет, будь что будет. Отступать поздно».

Тут же были Олег Дарьин и секретарь цеховой комсо¬

мольской организации Володя Безводов. В первый мо¬

мент Володя решил остановить Антона, предупредить; он

даже привстал, намереваясь подойти к нему, но тут же

сел, — знал характер Антона, который пойдет на все и

кончит все этой ссорой,

Находился тут и старший конструктор Иван Матвее¬

вич Семиёнов, удивленно вытянувшийся, строгий, осужда¬

ющий: «Странная пошла молодежь: чувства большие,

горячие, необузданные, а умишко крохотный. Вот и за¬

хлестывает... Любопытно». Слева от него сидела Таня

Оленина, совсем юная женщина; она глядела на вошед¬

шего, на его упрямо и как-то обреченно склоненную го¬

лову тревожно, непонимающе, даже немного испуганно.

Но Антон никого уже не замечал, кроме Люси, то¬

ненькой, хрупкой девушки в пестром платьице, с обна¬

женными руками. Он не отрывал взгляда от ее лица,

украшенного задорными ямочками на щеках, необычайно

живыми глазами, чуть приподнятыми к вискам, капризно

и озорно вздернутым носиком и крупными локонами до

плеч. Застигнутая врасплох, она встревоженно огляде¬

лась, как бы прося защиты: «Почему все молчат? Что он

хочет сделать? Что подумают? Решат, что у меня с ним

какие-то отношения... Да я знать-то его не знаю. Ну,

встретились раза два. Ну, вырвалось слово. Нельзя же

принимать все за чистую монету. Завтра всем будет из¬

вестно... Дойдет и до отца. Вот будет дело!.. Да и от

матери влетит. Как он нашел меня здесь? Нет, какая

дерзость! Какое хамство! И все почему-то молчат. Его

надо прогнать. Впрочем, все равно всем ясно, что он при¬

шел ко мне», — согласилась Люся, но сделала вид, будто

все это ее не касается и Антон пришел не к ней. Она

склонила голову над тарелкой, ей хотелось скрыться от

его взгляда.

Но Антон настойчиво смотрел на нее. «Так вот ты ка¬

кая!.. Глаза прячешь, боишься... Обещала свидание одно¬

му, а пришла к другому. И к кому? К этому... с пробо¬

ром!..». Он медленно перевел взгляд на Антипова.

Тот сидел бледный, растерянный, не понимая толком,

что тут происходит. «Зачем пришел этот парень? — спра¬

шивал он себя. — Что ему нужно? Неужели за Люсей?

Вероятно, раз он так на нее уставился. Как она неосто¬

рожна! И как далеко может зайти в своем кокетстве...

Может, пригласить его за стол, чтобы не подымать шу¬

ма? Нет, это невозможно, это уж слишком, это равно

капитуляции перед грубой силой. Его надо проучить, на¬

глеца! Встать и выставить за дверь. А если не уйдет?.,

Скандал! Нет, я ему сейчас скажу, чтобы он немедленно

убирался! Все ждут моих действий, Что же я, в самом

Ю

деле, не могу защитить себя в собственном доме?..». Ан¬

типов встал навстречу Антону.

2

В конце войны, весной, три товарища — Володя Без-

водов, Олег Дарьин и Антон Карнилин — окончили ре¬



месленное училище в маленьком приволжском городке.

Самостоятельная жизнь их началась с томительного ожи¬

дания: куда пошлют на работу? По вечерам в общежитии

среди ребят разгорались жаркие споры: одни уверяли,

что всех выпускников увезут на Урал и там поставят на

самые важные участки — работай, достигай вершин; дру¬

гие рвались на Горьковский автозавод; третьи—на вос¬

становление Сталинграда; четвертые соглашались ехать

в любой город, лишь бы на крупный завод.

Чтобы не терзать себя бесплодными гаданьями, това¬

рищи уходили на берег Волги, бродили там по сырому

скрипучему песку у воды или садились на обрыве под

старой ивой, мечтательным взглядом провожали парохо¬

ды, заманчиво сверкающие в ночи огнями, молчали, а ес¬

ли и говорили, то все о том же — куда все-таки придется

ехать.

В глубине души Антон мечтал о Москве, но мечта эта

казалась ему несбыточной, — еще ни одного человека из

училища не послали в столицу. А попасть туда ему хоте¬

лось...

За два года учебы сильные и разные по своему нраву

ребята сдружились. Володя Безводов был душой группы

кузнецов, комсомольским вожаком; разговаривая, он бес¬

престанно тер ладонью — со лба к затылку — свои чер¬

ные волосы, приучая их к новой прическе, и оттого они,

короткие и жесткие, стояли сердитым дыбом. Олег Дарь¬

ин, невысокий, резкий, заносчивый, с неугасимой и злой

искрой в светлых глазах, втайне завидовал Антону Кар-

иилину, вспыльчивому и неуступчивому парню, крепкого

сложения, который по праву считался лучшим кузнецом

в группе. Между ними никогда не прекращалась молча¬

ливая и упорная борьба за первенство: мастер предска¬

зывал им обоим большое будущее.

С искренней верой убеждали они себя и друг друга,

что никогда не расстанутся, чтобы с ними ни произошло.

Но вскоре дружба их нарушилась неожиданно и горько.

Антона, как наиболее сильного из кузнецов, оставили на

местном заводике «Труд», а Безводова и Дарьина с груп¬

пой слесарей, токарей и кузнецов увез, с собой в столицу

представитель одного из московских заводов.

Они так поспешно укатили, что не успели попрощать¬

ся с приятелем, и когда Антон, встретив мастера, узнал

об этом, то с минуту оцепенело стоял перед стариком,

потом сорвался с места, метнулся на берег Волги и там,

уткнувшись лбом в шершавый ствол ивы, заплакал от

обиды, зависти и одиночества, точно друзья предали его

самым коварным образом.

Три года работал Антон терпеливо и с каким-то оже¬

сточением. Война давно окончилась. Где-то за стенами

завода, — он это чувствовал, — широко и бурно текла

жизнь, полная трудового героизма и славы, а он ковал

здесь, в крохотном цехе, на старых захудалых молотах

столовые ножи и вилки. Конечно, и без вилок людям не

обойтись..., но все-таки молодые силы требовали чего-то

большего, масштабного...

Два раза Антон писал друзьям в Москву, но точного

адреса он не знал, писал просто на завод, и письма воз¬

вращались назад.

А за это время появились новые знакомства, интересы,

привязанности. У заводских ворот, на Доске почета, в

ряду других ,передовых рабочих висел и его портрет...

Но стремление в Москву не проходило, тлело где-то

внутри, приглушенное каждодневными заботами, и жда¬

ло случая, чтобы вспыхнуть и охватить его со всей силой.

Как-то раз в мартовский синий вечер, когда мороз,

крепчая к ночи, глушил веселый звон капели, Антон вы¬

брался в кино. Как только в зале погас свет и, сопровож¬

даемые торжественным голосом диктора, замелькали в

темноте кадры кинохроники, он вдруг вскочил и всполо-

шенно, на весь зал закричал, перекрывая звуки музыки:

«Олег!» — он увидел Дарьина.

На него зашикали, и он медленно сел, ошеломленный

внезапной встречей с бывшим «ремесленником». Олег

был снят у молота, штампующим детали, затем в техни¬

ческом кабинете Дворца культуры среди рабочих, с кото¬

рыми он делился опытом: держал в руках поковку и объ¬

яснял им что-то. В заключение было показано крупное,

во весь экран лицо Олега. Гордый, неукротимый огонь в

отчаянных глазах потряс Антона. После хроники мелька¬

ли кадры кинокартины. Но он уже ничего не понимал

толком и не заметил, как окончился сеанс. Мимо, заде¬

вая за коленки, боком пролезали люди, зал быстро опус¬

тел, свет потух, а он все сидел, не двигаясь, как в за¬

бытьи. Уборщица, подойдя к нему и тронув за плечо,

проворчала с беззлобным материнским укором:

— Вот так всегда: напьются да идут в кино спать,

Зй, парень!..

Хоронясь в тени домов, долго бродил Антон по тихим,

залитым лунным светом уличкам сонного городка, выхо¬

дил на берег, под иву, слушал нежный свист ветра в го¬

лых ветвях, тяжкие вздохи и глухой треск льда на реке,

затем вернулся домой и сел за письмо, позабыв, что ко¬

гда-то недолюбливал Дарьина за гонор и чрезмерное са¬

момнение.

«Здравствуй, уважаемый друг Олег! Пишет Вам Ан¬

тон Карнилин, с которым Вы вместе учились в ремеслен¬

ном училище № 9. Только что просмотрел кино, где тебя

показывали как лучшего кузнеца, и хочу тебе сказать,

что ты здорово, видно, прославился... Теперь, друг Олег,

хочу описать тебе свою жизнь... С завода «Труд» я

ушел — не поладил с начальством. Характер у меня, сам

знаешь, какой... Устроился в Промкомбинат слесарем-на-

ладчиком штамповочных станков. Оборудование здесь

кустарное, а директора дольше полугода не задержива¬

ются. Вот и работай тут... Да, Олег, ты достиг своей це¬

ли, ты при большом деле. А я тут выделываю жестяные

украшения для кроватей, по-нашему «давочки», пряжки

к дамским резинкам, кастрюли да наперстки. — И поду¬

мал, улыбнувшись': «Мне бы попасть в тот цех, где ты

стоишь, я бы тоже кое-что смог...» — Если выпадет сво¬

бодная минутка, черкани пару слов привета, если не за¬

был, конечно, не загордился. Ну, до свидания. Желаю

Вам успеха в Вашей повседневной трудовой жизни. Не

знаешь ли ты, где сейчас Володька Безводов? Может,

встречаетесь, так поклон ему передай от меня, не забыл,

чай. Остаюсь твой друг Антон К а р н и л и н».

Письмо это получил Володя Безводов и принес его

Дарьину в цех. Они отошли от молота в сторонку. Олег

осторожно разорвал конверт, вынул листок и, боясь за¬

пачкать его засаленными пальцами, держа за уголки,

стал читать. Грустную нежность вызвали простые и нем¬

ножко жалобные строчки товарища юности. Живо пред¬

ставилось им, как они, три подростка, сидели за партой;

как в спецовках с плеча взрослых и в большущих рука¬

вицах степенно шагали в цех и там, надев очки, воору¬

жившись клещами, вставали к полыхающей огнем'"печи,

к молоту; как однажды подшутил Антон над Олегом: не¬

заметно сунул в карман его куртки горячую железку, и

карман задымился, вызвав всплеск ребячьего смеха; как,

таясь друг от друга, были они влюблены в инструктора

физкультуры, молодую, хорошо сложенную краснощекую

девушку, и на уроках, на лыжных вылазках наперебой

старались ей услужить...

Воскрешая в памяти мельчайшие, казалось, давно за¬

бытые подробности совместной жизни в училище, они

удивлялись, как стремительно пролетело время...

Олег Дарьин, настойчиво проникая в тайники своей

профессии, лез вверх, становясь лучшим кузнецом на за¬

воде.

Безводов успел окончить вечерний автомеханический

техникум, работал в кузнице сменным мастером; как и в

училище, он завоевал любовь молодежи и был избран

секретарем комсомольской организации кузнечного цеха.

Жалобы Антона тронули их обоих; они чувствовали

неловкость перед товарищем, которого оставили одного.

— Как ты думаешь, сможет он устроиться в нашей

кузнице? — спросил Безводов, прерывая молчание. Олег

кинул письмо в кепку, надел ее на голову, отозвался не¬

охотно:

— Почему же не устроится? Только с жильем как?

Найдется ли в общежитии место, вот вопрос... — и,

вспомнив свои частые стычки с Антоном, заметил ревни¬

во: — И почему именно в Москву его тянет, к нам? Раз¬

ве нет других городов, заводов? Была бы охота, а про¬

явить себя везде можно.

Но Володя уже что-то придумал, жгуче-черные глаза

его светились.

— Ладно, поживет у меня первое время. Я ему напи¬

шу... Вот здорово будет, если он приедет!

В апрельское воскресное утро поезд медленно подтя¬

нулся к платформе Казанского вокзала. Антон спрыгнул

с подножки вагона. Он был в рыжем кургузом пиджачке,

в расстегнутой рубашке без воротничка, на густых куд-

рях —кепочка с коротким козырьком; в одной руке он

держал чемодан — самодельный сундучок с маленьким

висячим замочком, через другую — перекинуто грубошер¬

стное демисезонное пальто. Щурясь от солнца, он обеспо¬

коенно огляделся; нагруженные багажом, шумно прохо¬

дили мимо него люди... В толчее, в спешке Антон не уз¬

нал двух молодых людей в хороших легких пальто; один

из них был в шляпе, длинные волнистые волосы другого

не покрыты. Молодые люди, наблюдая за Антоном, улыба¬

лись. Когда Антон двинулся к выходу, они загородили

ему дорогу, и он, признав в них своих друзей, Безводова

и Дарьина, широко и обрадованно улыбнулся, поспешно

поставил чемодан, бросил на него пальто.

— А я ехал и всю дорогу думал: придете вы или я

буду плутать по Москве, — обнимаясь с ними, сильно

окая, говорил он простодушно и оживленно. — Это вы

хорошо сделали, что пришли, честное слово!

Слушая выговор, от которого отвыкли, наблюдая за

его торопливой и несколько смешной повадкой, Олег с

Володей переглянулись и невольно рассмеялись. Уловив

их взгляды, Антон смутился, насунул кепочку почти на

самые брови и, быть может, именно в эту минуту почув¬

ствовал, как далеко отстал он от них, хотя виду и не по¬

казал. Он перекинул через руку пальто, Володя взял его

чемодан, и они втроем пошли вдоль платформы. Мечта

сбывалась...

* * *

Безводов отыскал Антону место в общежитии и помог

оформиться в кузницу.

— Поработаешь пока нагревальщиком, — утешал его

Володя, провожая в цех.

— Конечно, — с готовностью согласился Антон. —

Очень хорошо! Я и сам не встал бы за молот — такой

перерыв был... Отвык, да и позабыл многое.

Они спускались по лестнице; скользя рукой по пери¬

лам, Антон послушно следовал за Безводовым. На по¬

следней ступеньке им встретился старший мастер Самыл-

кин, невысокий круглый человек с полными плечами;

бритую голову его прикрывала плоская кепка; лицо у

него было круглое, по-бабьи доброе, между пухлых по¬

движных щек утопал маленький нос торчком; халат на¬

кинут на синюю майку-безрукавку.

— Этот? — спросил Самылкин Безводова и, повернув¬

шись к Антону, смерил его взглядом с ног до головы и

сказал: — Значит, работать у нас отважился? Так... Дело

хорошее. И давай порешим сразу: я, гляди, парень, чело¬

век строгий, нянчиться с тобой не буду, поблажек от

меня не жди, а коли что не так — душу вытрясу. А попа¬

дешься под горячую руку—и по загривку получишь. Но

и ты, коли что — спрашивай с меня, требуй, не будь тю¬

фяком. Не люблю. Понял?.. И замечай, к кому тебя ста¬

вят — к Фоме Прохоровичу Полутенину. Старайся. Он,

гляди, парень, лентяев и замухрышек тоже не почитает.

— Кто же их почитает, замухрышек-то? — согласился

Антон, украдкой вглядываясь в старшего мастера, ста¬

раясь определить, что он за человек.

— Ну, шагай за мной, — приказал Самылкин и под¬

мигнул Безводову: дескать, идем, потешимся...

Старший мастер любил сам вводить в цех новичков.

Прямо у двери стояли и по-гаубичному ревели тяжелые

паровые молоты — на них штамповались коленчатые ва¬

лы. От ударов сотрясались стены здания, колебалась

земля, и на входившего внезапно обрушивался грохот, в

лицо кидались гривастые хлопья пламени, под ноги сы¬

пался огненный дождь, и новичок или пятился назад, к

двери, или скованно замирал на месте, невольно содра-

гаясь и прикрывая глаза рукавом. Старший мастер весе¬

лился, наслаждаясь произведенным эффектом «огненного

крещения», лицо его расплывалось в добродушной ух¬

мылке, полный живот колыхался; наклонясь к уху нович¬

ка, он предупреждал с удовлетворением:

— Это тебе не парк культуры, а цех — настоящий го¬

рячий. Гляди, парень, не обожгись...

Но сейчас Василий Тимофеевич, протолкнув Антона в

цех, разочарованно нахмурился и недовольно покосился

на Безводова.

Объятый ревущим огнем печей, озаренный накалом

металла, ободренный неумолчной канонадой молотов, Ан¬

тон стоял, широко расставив ноги, и расширенными, вос¬

хищенными глазами смотрел в глубину корпуса. Над

головой, под высоким стеклянным потолком величаво

разгуливали мостовые краны, легко носили на цепях же¬

лезные ящики с откованными деталями, споро и деловито

ныряли по цеху юркие тележки, крутились вентиляторы,

двигались конвейеры, вращались огромные зубчатые ко-

леса прессов. От закопченных стекол потолка до машин,

наискось прорезая клубы черно-сизого дыма, тянулись

тугие ленты солнечного света, освещая предметы, одухот¬

воряя людей. И над всем этим — над огнем и металлом,

над оглушающими, громоздкими машинами — властвовал

человек, грел до- белизны сталь, а затем молотом мял ее,

точно глину, придавая нужную форму.

— Вот это работа!.. — восторженно прошептал глубо¬

ко взволнованный Антон, наклонился к уху мастера и

крикнул: — Показывайте, куда встать... — И пошел вдоль

корпуса размашистым уверенным шагом.

Самылкин, оглянувшись на Безводова, который хитро

ухмылялся — дескать, не удалось, — поспешил за нович¬

ком.

Василий Тимофеевич подвел Антона к молоту: два

массивных чугунных столба-станины; а между ними вверх

и вниз ходит тяжеленная стальная глыба со штампом,

так называемая «баба». Кузнец Фома Прохорович Полу-

тенин, плотный, несколько грузный человек с тяжелова¬

тым — сквозь очки в железной оправе — взглядом умных

глаз, стоял у молота; нагревальщик его заболел, и он, в

ожидании другого, брал заготовки сам.

— Вот тебе, Фома Прохорович, новый нагревальщик...

учи его, — сказал Самылкин, кивнув на Антона.

Чуть наклонив голову, кузнец сердито и оцениваю¬

ще-взыскательно поглядел на парня поверх очков; тот,

не мигая, ответил ему таким же прямым, внимательным

взглядом. Новичок, должно быть, понравился кузнецу: за

очками от глаз пошли в стороны лучики морщинок. Фома

Прохорович повернулся и сделал знак головой. Откуда-то

из-за станины вынырнул проворный, чумазый, тощенький

парнишка в кепке козырьком назад, тоже в очках; под¬

скочив к кузнецу, он с готовностью подставил ему свое

ухо; тот что-то сказал ему и вместе со старшим мастером,

грузно ступая, ушел попить газированной воды и поку¬

рить.

А парнишка — это и был Гришоня Курёнков, подруч¬

ный кузнеца, — потянул Антона за рукав к печи. Привста¬

вая на цыпочки, подтягиваясь к его уху, он резво, за¬

ученно стал объяснять, как загружать печь новой партией

заготовок, как подавать топливо, как держать температу¬

ру, чтобы не перегреть металл, как сподручнее доставать

из печи заготовки и как легче их применить к молоту.-» .

Антон наклонился и заглянул внутрь печи: за желез¬

ными заслонками бушевал огонь, длинные багровые, с

черными прожилками ленты его свивались в спирали,

текли, вихрились, накаляя добела стальные болванки.

— Для начала хочу загадать загадку, — сказал Гри-

шоня, серьезно поджав губы. — Отгадай: сидит дядя Па¬

хом на коне верхом, книжку читает, а сам ничего не

знает... Ну-ка?

— Очки, — ответил Антон, Vie глядя на Гришоню.

— Ты знал, наверное, — разочарованно протянул Гри-

шоня и, подтолкнув Антона в бок, предупредил: — Голо¬

ву в печь не суй, если хочешь остаться красивым. Я вот

спервоначалу тоже был чернобровым брюнетом, а часто

совал нос в печку, стал блондином—опалило. Видишь?—

смахнул он прокопченную кепочку и показал льняные

свои волосы.

Антон невольно и с опаской потрогал брови, но тотчас

поняв, что его разыгрывают, замахнулся на Гришоню,

который визгливо засмеялся, сгибаясь.

Вернулся Фома Прохорович, мотнул головой, подзы¬

ва« к себе Антона.

— Как зовут? — спросил он и по привычке подставил

ухо. — Иди сюда.

Обойдя молот, Полутенин остановился и, чуть запро¬

кинув лицо, показал рукавицей вверх: на чугунной ста¬

нине выделялась приклепанная бронзовая пластина с



надписью: «На этом молоте в сентябре 1935 года было

положено начало стахановскому движению в машинб-

строении».

— Понял, на какой молот встаешь? — со значением

спросил Фома Прохорович. Не сказав больше ни слова,

он включил пар, натянул рукавицы; справа от него при¬

строился Гришоня. Усатый прессовщик, докурив, бросил

под ноги окурок и встал к прессу.

Без суеты, спокойно, длинной кочергой достал Антон

заготовку из печи, пододвинул ее к краю пода, подхватил

клещами и подал кузнецу. За ней вторую, третью... И по

тому, как прочно стоял он у печи, как не спеша, несмот¬

ря на то, что не успевал за кузнецом, но уверенно пода¬

вал болванки, Фома Прохорович, все время наблюдав¬

ший за его движениями, решил, что оставит этого пария

в своей бригаде.

Прошло два часа. Молот неустанно, то натужно, глу¬

хо, то молодо и торжествующе, ухал и, ухал. Антон раз¬

меренно подавал раскаленные болванки, но тело — руки,

плечи, лопатки, поясница — тупо ныло, будто распухало,

ноги едва сгибались, в голове звенело, по спине струи¬

лись жгучие ручейки пота, и ему казалось, что вместе с

этими струйками, опустошая его, вытекает и сила. Но он

все так же продолжал подавать, не показывая виду, что

устал.

— Ты бы сел, отдохнул, надорваться можешь с не¬

привычки, — посоветовал Фома Прохорович, наклоняясь

к Антону.

— Перерыв будет — отдохну, — скупо отозвался на¬

гревальщик, кидая на штамп заготовку. И молот все сту¬

чал, все гремел, плющил сталь, осыпал темный пол крас¬

ными брызгами окалины...

Наконец наступила пора обеда. Молоты смолки, и в

цехе, над цехом, во всем мире под голубым апрельским

небом широко и вольготно распростерлась желанная то¬

мительная тишина, хотя в ушах Антона все еще бушевал

хаос звуков, глухих взрывов, медленно отдаляясь и зати¬

хая, как, ворча и затихая, отдаляется гроза, с бурей, с

громом и вспышками молний. Антон обессиленно сел на

груду холодных болванок, и тотчас перед глазами нача¬

ли играть, расходиться, сплетаться огромные круги не¬

обычайных волшебных цветов.

«Давно не работал в кузнице, отвык, вот и устал», —

подумал он, прикрывая глаза отяжелевшими веками и

улыбаясь новым, неиспытанным ощущениям.

Как сквозь дремоту долетел до него голос Гришони:

— Говорили тебе — отдохни, нет: дай характер про¬

явлю, силу покажу! Идем обедать. Ну, седлай меня, на

закорках понесу.

Антон оперся рукой на плечо Гришони и зашагал по

опустевшему цеху в столовую.

Там стояла толчея и веселый шум. Фома Прохорович

уже сидел за столом. Здесь он показался Антону не та¬

ким суровым, как в цехе, на переносице отпечаталась

красная полоска — след очков; приподняв тяжелые брови

и открыв участливый взгляд утомленных глаз, он сказал

глуховато:

— Садись. Проголодался, наверно? Я уж постарался:

заказал тебе и первое и второе. — И, помолчав немного,

испытующе спросил: — Уломала работка? Бежать не со¬

брался? Признавайся,

— Нет.

— Наша профессия горячая и тяжелая, это верно.

Зато и почетная, — весело, ободряюще заговорил кузнец,

принимая от официантки тарелку с борщом. — Почетная

и старинная. Токарей или там фрезеровщиков, электриков

еще и в помине не было, а кузнецы уже стояли у горна,

стучали своими молотками, ковали: для пашни — лемех,

для поля брани — меч. Сколько лет ей, нашей профессии?

Может быть, тысяча, может, пять, — поди, сосчитай! А

она все такая же молодая, все служит людям, места сво¬

его не уступает, обновляется с каждым годом, новой тех¬

никой обрастает... Ты этого, брат, не забывай! Мы, рабо¬

чие люди, — основа всей жизни, фундамент государства.

Так, что ли, Гриша?

—- А то как же!—отозвался Гришоня, точно отмах¬

нулся, — он торопился скорее поесть.

— Значит, каждый кирпич в этом фундаменте должен

быть крепче стали!—заключил Фома Прохорович. — А

что устал ты, Антон, так это ненадолго. Лет двадцать на¬

зад, когда я начинал кузнечить, я тоже первое время

света белого не видел, а потом втянулся. И сейчас озоло¬

ти меня — я свою профессию не променяю ни на какую

другую!

И действительно, недели через две Антон уже не так

уставал, мышцы привыкли к нагрузке, руки и плечи не

болели. А прошел месяц, и он прочно утвердился у печи,

освоился в цехе, узнал многих кузнецов, прессовщиков,

нагревальщиков. Вместе с ними он работал, жил в обще¬

житии, ходил по вечерам во Дворец культуры.

Там в один из вечеров отдыха молодежи и познако¬

мился он с Дюсей Костромипой, девушкой, похожей на

красивую пеструю бабочку. Она только что окончила де¬

сятилетку, и жажда веселья влекла ее всюду, где можно

было развлечься, закружиться в танце, пощебетать; по¬

смеяться. Смеялась же Люся неистощимо, заразительно

весело, с упоением; при этом голова ее чуть-чуть запро¬

кидывалась, ровные ряды зубов влажно блестели, ямочки

на щеках углублялись, и в хитро прищуренных, припод¬

нятых к вискам глазах вспыхивали пленительные огоньки.

Как-то раз, танцуя с ней и любуясь свежей, теплой

кожей ее лица, Володя Безводов подумал: «Если бы она

хоть на минуту забыла, что она красива, то сразу стала

бы простой и милой девушкой...». И тут же поинтересо¬

вался:

— В какой институт вы думаете поступать, Люся?

— Не знаю, я еще не успела подумать об этом, —

ответила она беспечно, тряхнув длинными локонами.—

Институтов много, а я одна. — Опираясь на его руку,

оглядываясь, она наслаждалась музыкой, движением, ка¬

русельным мельканием лиц. — Знаете, Володя, так хочет¬

ся отдохнуть от уроков, от учителей, от парты... —• По¬

молчав немного, щурясь на свет прожектора, спросила:

— Почему вы сегодня один?

— А с кем же я должен быть?

— Я привыкла видеть вас в окружении приятелей.

— Сегодня со мной только мой старый друг Антон

Карнилин.

— Где же он?

— Тут где-то...

Возле колонны стоял высокий узколицый Константин

Антипов в тщательно отглаженном костюме; стрелой вон¬

зался всем в глаза его аккуратный пробор.

— Куда же вы скрылись, Костя? — спросила его Лю¬

ся с капризной ноткой в голосе. — Оставили меня одну,

покружиться не с кем.

— Вы несправедливы, Люся, у вас такой кавалер... —

с иронией отозвался Антипов, намекая на Володю.

— Он не уделяет мне должного внимания, — она лу¬

каво скосила глаза на Безводова. — Я для него — лишь

загадочное явление, абстракция...

— А это вы, между прочим, правильно — насчет аб¬

стракции... — подтвердил Володя усмехаясь.

Церемонно склонив перед Люсей голову, Антипов с

шутливой учтивостью промолвил:

— Я готов танцевать с вами, Люсенька, хоть до утра,

не переводя дыхания...

¦ В это время, пробравшись сквозь толкающуюся в

ожидании музыки разгоряченную толпу молодежи, при¬

близился Антон Карнилин, возбужденный, большеглазый,

смелый. Но, увидев Люсю, он стушевался, знакомясь,

долго и просветленно глядел на нее, позабыв выпустить

ее руку из своей; девушка чуть смущенно, кокетливо по¬

тупила глаза, и улыбка превосходства тронула ее полные

гУбы.      #

Как только заиграл оркестр, Антон, опередив Антипо¬

ва, предложил ей:

— Потанцуйте со мной... пожалуйста. — И, танцуя,

осторожно придерживая ее, боясь дышать, робко спро¬

сил: — Вы работаете на нашем заводе?

— Нет, мой папа работает.

— В каком цехе?

— В кузнице, начальником.

— Леонид Гордеевич Костромин? — воскликнул Ан¬

тон и приостановился изумленный; тотчас их начали тол¬

кать и теснить другие пары, и Люся, смеясь, крикнула:

— Танцуйте же!

— Вы здесь часто бываете?

— Зимой часто, а весной к экзаменам готовилась —

не до танцев. — И равнодушно, чтобы только не молчать,

промолвила: — А вас я вижу здесь впервые.

— Я недавно приехал. Тоже в кузнице работаю, на¬

гревальщиком у Фомы Прохоровича Полутенина, знаете?

— Я многих ваших знаю.

Музыка смолкла, а он все еще держал ее за талию,

словно боялся, что девушка упорхнет. Люся запросто

подхватила его под руку, и они направились к той колон¬

не, откуда начали танцевать. Безводова и Антипова уже

не было.

— Пойдемте поищем их, — предложила она, и улыб¬

ка, не покидавшая ее лица, сделалась грустной и по-дет¬

ски обиженной.

Антон легко и свободно расчищал ей путь, гордый,

счастливо улыбающийся.

— Отчего у вас такие странные волосы, дыбом? — по¬

интересовалась Люся, косясь на него. — Пригладьте

хоть...

Антон покраснел.

— Их нельзя пригладить, не ложатся... шестимесяч¬

ная завивка, — сознался он.

Она поняла, что это правда, приостановилась, бровки

ее недоуменно и игриво взлетели вверх; запрокинув го¬

лову, она весело залилась смехом. Рассмеялся и Антон,

виновато и простодушно.

— Зачем же вы это сделали? — спросила она, смахи¬

вая платочком слезу.

Он пожал плечами:

— Не знаю. Дурак был, вот и сделал..,

Разговор ’этот происходил в зимнем саду дворца.

Здесь густо росли в огромных кадках тропические расте¬

ния с длинными и узкими, точно лакированными зелены¬

ми листьями и оживленно журчал фонтан. Антон был так

очарован девушкой, что готов был сделать для нее все,

чтобы доказать свою преданность ей, и тут же, подойдя

к фонтану, подставил голову под тоненькую струю.

Сидевшие на лавочках заулыбались.

Люся любила все неожиданное, необычное, и посту¬

пок Антона удивил ее и приятно польстил, — ведь он

сделал это ради нее, сделал просто, не раздумывая. И

теперь стоял перед ней смущенный, даже чуть винова¬

тый; с мокрых волос, омывая счастливо расцветшее лицо,

стекала вода.

Сдерживая улыбку, все еще изумляясь, Люся подала

ему платочек. Шелковый, надушенный, отороченный по

краям кружевцами, он не закрывал даже Антоновой ла¬

дони. Вернув его, Антон достал из кармана свой, боль¬

шой и белый, и вытер лицо, затем причесал кудри и

спросил:

— Теперь хорошо?

— Теперь немного лучше, — отозвалась Люся, про¬

должая улыбаться, и взяла его под руку. — Проводите

меня. Мне пора домой.

Они вышли на улицу. Ночь была теплая и тихая, бар¬

хатная. Рассыпавшись по небу, переливались звезды. Пе¬

реплетающимся потокам огней не было конца. Откуда-то

из далекого репродуктора доносились едва различимые,

полночные звуки гимна.

Подходя к подъезду ее дома, Антон спросил с надеж¬

дой:

— Я еще увижу вас когда-нибудь?

— Конечно, запишите мой телефон, звоните, когда

вам захочется, я буду рада.

Он ушел, унося в душе чудесный образ этой девушки

и весь полный незнакомым, неиспытанным чувством.

Антон каждый день порывался звонить ей, но, боясь

показаться надоедливым, позвонил только через неделю.

Люся снисходительно согласилась встретиться с ним.

На пароходике они добрались до Ленинских гор. Оку¬

танный темнотой, берег казался густо заросшим, глухим,

пугающе мохнатым. Они шли низом, у воды, вдыхая за¬

пах мокрых корней и росистой травы, взбирались по тро¬

пинкам вверх. Антон вдруг ощутил себя таким хорошим,

мягким, уступчивым и от этого улыбался во тьме. Впер¬

вые зародилось в нем непривычное и радостное чувство

нежности к ней; он боялся, как бы она не оступилась, и

оберегал ее, поддерживал, чуть касаясь ее локтя; а го¬

лос звучал проникновенно, ласково... Но он не успевал

подлаживаться под настроение спутницы: Люся то отры¬

валась от него, и ее белое платье мелькало среди тем¬

ных стволов, задорный смех звенел, вспугивая дремоту

деревьев; то становилась смирной и настороженной, кра¬

лась на цыпочках, чутко прислушиваясь к чему-то, и го¬

лос, как бы угнетенный тишиной и мраком, шелестел та¬

инственно, пугливо; то проказничала: как канатоходец,

шла по стволу дерева, растущему почти горизонтально

над водой, рискуя каждую минуту сорваться в реку,

дразнила его, вызывая в нем страх за нее; то, спрыгнув

на землю, ступала впереди, суровая, неприступная, разд¬

раженная, говорила отрывисто, насмешливо, капризно,

повергая его в смятение. Непостижимая девушка!..

В одном месте, взбежав на высокий гребень берега,

Люся остановилась между двумя березами. Антон остал¬

ся внизу: на случай, если она захочет сбежать оттуда, не

дать ей упасть. Но Люся позвала его к себе.

Отсюда хорошо видна была Москва. Она лежала как

на дне огромной чаши, щедро рассыпав по всему прост¬

ранству несметное множество огней, сложно оплетенная

золотыми световыми узорами, осененная неугасимыми

пурпурными звездами.

И вдруг в середине этого сверкающего моря появи¬

лась короткая красноватая вспышка, и тотчас в разных

местах взметнулись ввысь волшебные фонтаны — голу¬

бые, красные, зеленые, оранжевые, расцвели чарующими

букетами, рассыпаясь и опадая яркими лепестками. Ан¬

тон и Люся, держась за стволы, замерли, пораженные

фантастическими взрывами огня и красок, — они забыли,

что был День авиации.

— Салют! — воскликнула Люся и коснулась плеча

Антона, как бы требуя отклика на ее чувство восторга.

Посмотрев на нее сбоку, Антон увидел, как в немигаю¬

щем глазу ее взлетали и опускались разноцветные точ¬

ки — отражение ракет.

— Вы любите Москву? — прошептала Люся.

— Да, — ответил он, помедлив, — потому что... вы в

ней живете... Честное слово!

Она улыбнулась, довольная.

А там, в синей мгле над Москвой, все взмывали и

опадали, зажигались и гасли сказочные гроздья огней, и

трепетный зеленовато-призрачный свет то плескался и от¬

брасывал тьму до самых звезд, то пропадал...

Наконец все смолкло и погасло. Антон, очнувшись,

как от видения, сбежал по тропинке вниз, остановился,

ожидая Люсю.

— Держите меня! — услышал он ее возглас и увидел,

как она летела на него белой птицей. Столкнувшись, они

на мгновение обнялись, и Антон невольно прижался гу¬

бами к ее щеке возле рта. Люся отстранилась, как бы ис¬

пугавшись, и пошла впереди него, загадочно примолк¬

шая, резковатая, точно сожалела о проведенном с ним

вечере. А Антон мучился, раскаивался в том, что поце-

ловал ее.

Позже, когда Антон позвонил ей еще раз, она не¬

брежно, но с нескрываемым торжеством сообщила, что

~ уезжает на курорт, а как только вернется, то они обяза¬

тельно встретятся.

— Хорошо, — сказал он кротко, — я буду вас ждать...

Терпеливо ожидая Люсю, торопя дни, Антон делался

все молчаливее, задумчивее, мягче; работал споро, но

% ровно, на шутки и загадки Гришони отвечал неохотно.

Как-то раз Фома Прохорович заметил пытливо:

— Что-то ты замолчал, Антоша? Работаешь, как ма¬

шина, и молчишь. Отчего это? С радости, думается, не

молчат, а с горя молчат не так...

Но порою захлестывала парня беспричинная лихая

радость, и в такую минуту ему казалось, что он легко мо-

г жет перенести с места на место любой молот; хватал

г Гришошо в охапку, вскидывал его, как ребенка, сжимал

I железными руками, и Фома Прохорович только любовно

р и поощрительно посмеивался, когда подручный страдаль-

чески пищал и молил о пощаде.

Антон купил себе такую же, как у Безводова и Дарь-

ина, шляпу, новый плащ-пыльник, ботинки. Дня через

три после возвращения Люси с курорта он позвонил ей;

к услышав его голос, она торопливо, захлебываясь от во-

Ц сторга, начала говорить что-то о своей поездке на море,

о проведенном там времени, потом назначила ему свида¬

ние в Александровском саду и — не пришла.

И вот он явился за ней на квартиру Антипова. Анти¬

пов с решимостью шагнул к Антону, но Люся останови¬

ла его.

— Это ко мне, — невнятно промолвила она и встала.

— Выйдемте на минуту, — глуховато сказал Антон,

взял ее за руку и пропустил впереди себя.

Боясь скандала, стыдясь знакомства с ним, прокли¬

ная тот час, когда она в великодушном порыве согласи¬

лась на свидание, возмущенная его поступком, Люся

прошла по коридору, мстительно и со злорадством думая

про себя: «Хорошо же!.. Ты у меня поплатишься за это.

Я тебе скажу!..»

Остановившись у выхода, она спросила вызывающе:

— Что вы от меня хотите? — Взглянула в его камен¬

ное лицо с плотно сомкнутым ртом и испугалась, потеряв

самообладание.

— Выйдемте, — повторил он твердо.

Подавленная его волей, она вышла на улицу, послуш¬

но, как в забытьи, села в такси и опомнилась только то¬

гда, когда машина, взревев, рванулась с места и опроки¬

нула ее на спинку сиденья.

— Куда вы меня везете?

— Почему вы^не пришли? — глухо спросил он, сдер¬

живая дрожь. — Я ждал вас два часа!..

Точно скрываясь от его пристального, пылающего

взгляда, она плотнее вдавливалась в угол, кусала губы,

готовая заплакать. Освещенные витрины, встречные ма¬

шины, фигуры людей сливались в одну расплывчато-пе¬

струю линию; изредка врывался яркий луч света и боль¬

но резал глаза.

— Я свободный человек, — произнесла она, сдержи¬

вая слезы, напуганная, — и поступаю так, как хочу. Не

пришла — значит не пришла, не могла.

— Зачем вы меня обманули? Разве я принуждал, тя¬

нул вас? Вы сами согласились, назначили место и час.

Значит, вам нельзя верить... А если задумали подшутить,

так это бесчестные шутки. Люся... слышите?..

Помолчав немного, он придвинулся к ней и, как бы

желая удержать ее, убедить, прошептал горячо и иск¬

ренне:

— Я люблю вас, Люся... честное слово!..

Закрывая рукой горло, Люся оттолкнула Антона.

— Не трогайте меня! — крикнула она резко и со

злостью. — Глупо же вести себя так... Оставьте меня в

покое... Я не нуждаюсь ни в вас, ни в вашей любви! По¬

нимаете? Остановите машину, я выйду.

Он отшатнулся, поморщившись, зажмурил глаза, ста¬

щил с головы шляпу. В крышу барабанил дождь, шины

сочно щуршали -по мокрому асфальту.

— Остановите! — крикнул он водителю, берясь за

ручку дверцы.

Антон тяжело вылез, расплатился с шофером, прика¬

зал отвезти девушку обратно и пошел прочь, наискось

пересекая улицу; раздался свисток милиционера, но Ан¬

тон все так же размеренно шагал по скользкой, лосня¬

щейся мостовой, по золотистым дрожащим световым по¬

лосам, подставив под дождь свою непокрытую голову.

3

Порыв ветра, распахнув неплотно прикрытые створки

рамы, ворвался в комнату, откинул край одеяла и окро¬

пил спящего Гришоню каплями дождя. Гришоня вздрог¬

нул и, думая, что это Антон брызнул на него водой, сон¬

но, скрипуче протянул:

— Ну, не балуйся!..

Приоткрыв один глаз и никого не увидев над собой,

он встал, на цыпочках подбежал к окну, захлопнул его,

затем, повернувшись, озабоченно шевеля пшеничными

своими бровями, стал рассматривать Антона, лежащего

поверх одеяла, одетого. Рядом с кроватью, на спинке

стула, висел мокрый пыльник, по полу растекались от

него потеки, на сиденье валялась набухшая влагой шля¬

па, в стороне — грязные ботинки.

Гришоня хотел разбудить Антона. Но взглянув на бу¬

дильник, на мглистый, дождливый рассвет, решил дать

приятелю отдохнуть еще полчаса, нырнул под одеяло,

сжался в комочек, задумался: что бы это могло приклю¬

читься с его другом?

Антон не спал, лежал, закрыв глаза; голова болела,

мысли путались, ускользали, точно размывались потока¬

ми дождя за окном.

Тоска, ноющая боль в груди гнали его через весь го¬

род по мокрым опустевшим улицам под дождем. Мимо

него изредка мелькали раскрытые зонты, цветные дожде¬

вики... Он много километров отмахал по Садовому коль¬

цу, утомился, но боль не проходила, сжимала сердце.

«Вот и все... — думал он с отчаянием. — Высоко зале¬

тел... Вот сорвался — и вдребезги... Зачем она это сдела¬

ла? Зачем?!. Как теперь жить?! Как работать?!. Эх, Лю¬

ся!..»— Приостанавливался на минуту посреди тротуара

и брел дальше, не разбирая дороги, по лужам.

И сейчас вот он лежит на своей койке, обессиленный,

разбитый, с ужасом осознавая, что все светлое, солнеч¬

ное осталось где-то далеко — прошедшая ночь безжало¬

стно разбила его мечту.

Антон со стоном вздохнул, повернулся.

— На работу пора, — послышался осторожный голос

Гришони, — просыпайся.

— Я не сплю, — отозвался Антон, не подымая век;

полежав еще немного, он приподнялся и сел на кровати,

взглянул на заплаканные окна, на сырую одежду, на

Гришошо, гремевшего чайником, встал, разделся: пид¬

жак и пыльник оставил сушиться, а брюки положил под

матрац — гладиться; в умывальной усердно плескал во¬

ду на лицо, голову...

— Почему ты спал одетым, где ты был? — настойчи¬

во донимал его Гришоня, разливая чай. — Уж не напился

ли ты?

— Да, почти что напился.

— С какой это радости?

— Отстань!

— Оч-чень интересно!

Выпив наскоро по стакану чаю, они вышли на улицу,

прижимаясь к стенам домов, поспешили к трамвайной

остановке.

Плотные, по-осеннему водянистые тучи опустились

низко, на самые крыши домов, сеял мелкий и спорый

дождь; еще недавно нарядные, в золоте ранней осени,

деревья потухли, ветви их обвисли, листья посерели, на¬

бухли влагой и, падая, шлепались на асфальт грузно, как

оладьи; в иссеченной водяными струями мгле расплывча¬

тыми пятнами двигались торопливые фигуры людей.

В трамвае, сдавленный телами людей, Антон с тос¬

кой думал о том, что в цехе уже знают о его вчерашнем

поступке, и живо представил, как рабочие, а особенно

молодые, будут искоса поглядывать на него, усмехатъ-

ся, острить; и в первый раз за все дни жизни на заводе

ему не хотелось показываться в кузницу: было стыдно.

Подойдя к молоту и застав там Фому Прохоровича,

который пришел раньше всех и готовил рабочее место,

Антон вспомнил, что сегодня они обязались дать наи¬

большую выработку дефицитной детали.

Печь уже была загружена металлом, разрастаясь,

шумело в ней пламя, в потолок рвались черные и вязкие

клубы дыма, расплывались и висели там, закрывая собой

льющийся сквозь стеклянные квадраты неяркий свет.

— Долго спите, молодцы, — упрекнул Фома Прохоро¬

вич, встречая своих помощников, и, скупой на шутку,

оживленно прибавил: — Ты что, Антоша, голову повесил?

Вчерашний день ищешь — не найдешь, брат, так что хо¬

ди веселее!

Вывернувшийся из-за печи старший мастер Самыл-

кин, оглядываясь по сторонам, сообщил, как тайну:

— Замечайте, ребята, весь цех на вас смотрит: про¬

центов двести пятьдесят должны дать, никак не мень¬

ше. — И откатился к другому молоту, как мальчику по¬

грозив Антону пальцем.

— Слышали?.. — многозначительно напомнил Фома

Прохорович.

Надвинув кепку на брови, Антон стал регулировать

подачу горючего в печь. Сумрачный, по-вокзальиому гро¬

мадный корпус с приходом здоровых, хорошо отдохнув¬

ших людей оживал, отовсюду неслись веселее воскли¬

цания.

Прозвучал сигнал, и молоты один за другим пришли

в движение; гром ударов, могуче, полноводно ширясь,

смял людские голоса, подобно артиллерийской подготов¬

ке перед атакой, огненные вспышки озарили простран¬

ство; учащенный ритм труда властно захватывал людей.

Только Антон, угнетенный неотступной думой о том

светлом, теперь уже навсегда потерянном, что было свя¬

зано с именем Люси, оставался безучастным ко всему;

как ни старался расшевелить себя, не чувствовал преж¬

ней удали, игры сил; голова все еще болела, настойчиво

звенели в ушах резкие слова: «Я не нуждаюсь ни в вас,

ни в вашей любви!»

Фома Прохорович, наклонив голову, поверх очков

смотрел на него из-под нависших бровей с недоумением,

как бы не узнавая. От этих взглядов нагревальщик еще

больше волновался и нервничал. Кочерга как назло не

слушалась, соскальзывала с горячих заготовок, болванка

заваливалась в выщербленный печной под.

«Чорт бы тебя взял! — мысленно ругался Антон, на¬

прягаясь и исходя потом. — Неужели нельзя ничего при¬

думать, чтоб полегче было?.. А то вот дергай ее, окаян¬

ную!.. Вон она завалилась и лежит, хоть разорвись тут!

А ведь инженеров, техников в цехе тьма! Дать бы им ко¬

чергу в руки, пускай поковыряются, кочерга скорее за¬

ставит их пошевелить мозгами. — И, сердясь, с силой вы¬

ворачивал болванку вместе с кирпичами. — А, чорт!...

Рельсы бы тут проложить, что ли?..» Вслед за тем мысль

назойливо возвращалась к одному и тому же: «Люси-то

нет... К чему теперь стремиться?.. После работы чем "за¬

няться? Куда пойду?..» И, позабыв о болванках, опи¬

раясь на кочергу, стоял в раздумье и глядел куда-то ми¬

мо прессов и печей, но ничего не слышал и не видел, по¬

ка Гришоня, толкнув его, не заставлял очнуться, — мо¬

лот ходил вхолостую, и Фома Прохорович сердился.

Торопясь успеть за кузнецом, Антон как-то неловко,

неумело взял клещами болванку, не удержав, выронил

ее, и она, искрящаяся, красная, будто налитая огненной

кровью, покатилась по полу к ногам Фомы Прохоровича.

Тот, поспешно отступив, подхватил ее своими клещами,

сунул обратно в печь, и над ухом Антона непривычно

раздраженно и властно загремел голос кузнеца:

— Мы не мух давим, а детали штампуем! Понял?

Работаешь, как вареный, не руки, а крюки! — Сильный,

грузный, чуть ссутулившийся, он шагнул к молоту, кинув

на парня гневный взгляд, губы шевелились, — видимо,

он недовольно ворчал. — Давай! — крикнул кузнец.

До обеда не отковали и половины обычной дневной

нормы. Фома Прохорович отшвырнул клещи, взбил на

лоб очки и пошел прочь от молота, устало, стесненно,

неся впереди себя отяжелевшие руки. Гришоня подбежал

к Антону и участливо, ободряющее заговорил, хлопая

его рукавицами:

— Ну, что ты, в самом деле, раскис? Всегда работа¬

ешь, словно забавляешься, а нынче ходишь, будто в во¬

ду опущенный. Видишь, Фома -Прохорович сердится.

Подвернув форсунки, Антон убавил пламя в печи. На

чумазом лице его серые глаза горели мрачноватым ог¬

нем.

— Идем подзаправимся, чудак, — уже шутливо ска¬

зал Гришоня, подталкивая его в бок. — Нагонять надо...

В это время к ним приблизился старший мастер Са-

мылкин, за ним Володя Безводов, хмурый, удрученный

неудачей товарища.

— Ты гляди у меня, парень, — строго заговорил Васи¬

лий Тимофеевич, наскакивая на Антона и пытаясь сде¬

лать свое мягкое бабье лицо суровым, устрашающим. —

Был ты у меня вот где, — он выхватил из нагрудного

кармана халата засаленную записную книжечку и по¬

вертел ею перед носом нагревальщика, — на странице

хороших, то есть на почетной. Хотел тебя на самостоя¬

тельную работу перевести, на молот поставить. А теперь

вот, гляди, вычеркиваю, — он лихорадочно провел неров¬

ную жирную че?ту, — и заношу на страницу плохих —

на «черную»! Вот, — и торопливо вывел три первые бук¬

вы его фамилии — «Кар.». — Все! Я тебя, гляди, парень,

больше не знаю, не вижу, нет у меня такого на примете!..

А то я, старый дуралей, расхвастался, расхвалил... Что ты

на меня уставился своими глазищами?

Прервав мастера, Володя Безводов сказал подчеркну¬

то официально, точно они были совсем чужими:

— Надо выправлять положение, Антон. Что же это,

мы говорим о том, чтобы вывести цех на первое место,

а тут комсомолец — и вдруг явился помехой в работе.

Гришоня суетился вокруг Антона нашептывая:

— Ну, ответь, скажи, что поднажмешь, выправишь

дело...

Антон исподлобья глядел на возбужденного, запарен¬

ного мастера, на Безводова и молчал, хорошо понимая,

что нечего возражать, когда виноват.

Вернулся Фома Прохорович, спокойный, задумчивый,

легонько отстранив всех от нагревальщика, отвел его к

окну, смущенно кашлянул, дернул за козырек кепки, про¬

молвил:

— Я тут давеча накричал на тебя, Антоша, ты, брат,

извини. С тобой неладное что-то приключилось, а я не

спросил, да и... В работе я забывчив, не сдержался... —

Помолчав, еще раз кашлянул и добавил: — С деталью

нашей на конвейере зарез, вот и всполошились все. Вы¬

зывал меня начальник кузницы, выговаривал. А я редко

сЛышу выговоры-то. Мне, старому кузнецу, коммунисту,

они обидны...

Антон чувствовал, что душа его размягчилась, согре¬

тая теплом и лаской скупых, по-отечески простых слов

кузнеца; ласка эта вызвала в нем ответную нежность,

доверчивость, и захотелось так же просто поведать обо

всем этому большому, с виду угрюмому человеку.

Сквозь незастекленные клетки окна видно было, как

дождь старательно моет груды железного лома, сечет

тоненькие и уже голые деревца, растекается по земле ры¬

жими радужными потоками.

— У тебя отец где? — спросил Фома Прохорович.

— Убит в сорок четвертом году, под Будапештом.

— Так... — тяжко вздохнул кузнец. — Один, стало

быть, рос? Так... — повторил он. — У меня вот тоже дво¬

их сынов война взяла... — И медленно отошел к молоту.

А Антон ощутил в себе родственную близость к нему.

Вторую половину дня Аптон работал лучше, но о ре¬

кордной выработке не приходилось и думать — еле дотя¬

нули до положенной нормы.

— Не горюйте, Фома Прохорович, — с трогательной

нежностью успокаивал Гришоня кузнеца, помогая ему

прибираться. — В другой раз обязательно поставим ре¬

корд, нам ведь это не впервой.

— Слабо утешаешь, Гриша, — устало усмехнулся куз¬

нец. — От нас именно сегодня детали требовали, конвей¬

ер ждать не будет. Может быть, вторая смена наверста¬

ет за нас...

Пришла вторая смена: кузнец Камиль Саляхитдинов,

молодой татарин с широкоскулым лицом; в узких проре¬

зях острыми лезвиями сверкали хитрые и насмешливые

глаза, короткая могучая шея и широкие плечи налиты

буйной силой, носки ступней повернуты немного внутрь,

руки, жаждущие дела, все время в беспокойстве, в дви¬

жении; и нагревальщик его, Илья Сарафанов, высочен¬

ный парень с унылым лошадиным лицом и трубным го¬

лосом.

— Иду, гляжу, плак?,т-«молния» висит — десять мет¬

ров в длину, двенадцать метров в ширину! — громко за¬

говорил Саляхитдинов, протягивая Антону пачку с папи¬

росами и не спуская с него острого, насмешливого взгля¬

да.— На плакате первое слово — «Слава!» Где слава?

Кому слава? Ага! Бригада Полутенина выполнила норму

на двести пятьдесят процентов. Ай, как обидно, — почему

не я! Закрыл глаза, ударил себя по лбу кулаком, от-

крыл — никакого плаката нет: померещилось. Ай, ре¬

корд! — И захохотал, обнажая множество мелких белых

зубов.

Илья Сарафанов, вторя ему, бухнул как в бочку:

— Не зная броду, не суйся в воду! — А в ушах Анто¬

на деревянно отдалось: «Бу, бу, бу!..»

Привыкший к похвалам, Антон мучительно переносил

упреки старшего мастера, замечания и реплики рабочих,

отворачивался морщась.

Вскоре, лавируя среди молотов, прессов, печей, пе¬

репрыгивая через конвейеры, огибая груды остывающих

деталей, в бригаде появился Безводов и сказал:

— Антон и ты, Гришоня, прямо отсюда, не заходя в

душ, поднимитесь в комсомольское бюро. Поговорить на¬

до. —Он повернулся к кузнецу и, понизив голос, попро¬

сил: — Хорошо бы и вы пришли, Фома Прохорович. Это

ненадолго.

Сарафанов подтолкнул Антона и с несвойственной

ему игривостью пробасил:

— Иди, рекордник, получай нахлобучку.. — чем и выз¬

вал в нагревальщике внезапный взрыв долго копившейся

в нем ярости: рассвирепев, Антон схватил Илью за грудь,

сильно толкнул его и выпалил:

— Замолчи ты, лодырь! Тебе не только нахлобучку

надо дать — совсем из комсомола вышвырнуть пора. Не

работаете — потолок коптите вместе со своим бригади¬

ром! И туда же, критиковать...

Сарафанов ошеломленно глядел выпуклыми глазами,

затем, придя в себя, криво закусив губу, двинулся на Ан¬

тона и, не подоспей во-время Гришоня с Фомой Прохо¬

ровичем, драки бы не избежать. Разнимая их, Фома Про¬

хорович проговорил, мрачно и укоризненно косясь на Са-

ляхитдинова:

— Он правду вам сказал. На себя оглянитесь, — не

бригада, а посмешище, для потехи в цеху. Подумали бы

об этом...

Саляхитдинов, красный, зловеще поблескивая узень¬

кими глазами, косолапо ступил к Полутенину:

— Не хочу думать! Думать не хочу, работать не хо¬

чу! Ну? В другой цех уйду, совсем уйду...

А Сарафанов пригрозил Антону:

— Я тебе попомню это... Столкнемся еще, не здесь,

так в другом месте... узнаешь, как за грудки хватать.

Гришоня, отталкивая его дальше от Антона, уговари¬

вал:

— Ну, не рычи, не рычи... Подумаешь, беда какая...

обидели, младенца обидели... Стоит из-за этого нервы

портить... — и двигал его все дальше, дальше, к печи, по¬

том вздохнул сокрушенно: — Вот она, любовь-то, каким

концом 'обернулась!..

4

Через десять минут Антон, Гришоня и Фома Прохоро¬

вич появились в небольшой комнатке комсомольского бю¬

ро на втором этаже.. Тут находились кузнецы Олег Дарь¬

ин и Федор Рыжухин, сменный мастер, долговязый и

невозмутимый Сидор Лоза, технолог Константин Анти¬

пов в курточке с клетчатой кокеткой, наладчик Щукин...

Володя Безводов, откинув назад чуб, строго оглядел чле¬

нов бюро и объявил негромко и деловито:

— Начнем, пожалуй?... Ребята, поговорим про сегод¬

няшнюю работу нагревальщика Карнилина... Сейчас,

когда мы твердо решили добиться звания передового

цеха, мы не имеем права пройти мимо любого факта, ко¬

торый плохо отражается на работе бригады.

«Любого факта, — мысленно повторил Антон и горь¬

ко улыбнулся. — Чудаки! Только бы говорить, обсуж¬

дать, прорабатывать. А что делается у меня в душе, им

наплевать, честное слово! И Володя тоже заразился стра¬

стью к совещаниям. Чуть что — и сейчас же на бюро.

Неужели он не понимает, что нехорошо это?.. Работа!

Работа от меня не уйдет. Не тут, так в другом месте най¬

ду. А вот Люся ушла... Эх, повернуться разве и уйти?

Ну их!..»

Но он не ушел, стоял, привалившись плечом к стене,

сумрачно смотрел на Антипова, с надменным видом чи¬

тавшего газету, на его белую и тонкую ниточку пробора,

замечал затаенную улыбку Дарьина, и сердце его коло-

тилось неудержимо. Он знал, что они сейчас начнут вы¬

пытывать его про вчерашний визит к Антипову, и чув¬

ство обиды и протеста, подступая к горлу, затрудняло

дыхание.

«Нет, я им отвечу.. Я им категорически запрещу со¬

ваться в мои дела», — убеждал он себя с решимостью.

Гришоня ерзал на стуле, часто мигал белесыми ресни¬

цами, незаметно дергал Антона за полу куртки:

— Сядь, сядь...

— Фома Прохорович, — обратился Безводов к кузне¬

цу, — расскажите, пожалуйста, как все это вышло?

— Может быть, нам послушать сперва Карнилнна? —

осторожно вставил Антипов.

— Фома Прохорович лучше объяснит, — сказал Без¬

водов, — ему виднее.

Кузнец помолчал, как бы восстанавливая в памяти

весь рабочий день. Затем глуховато и раздельно начал

говорить, но Антон прервал его.

— Погодите, Фома Прохорович, я сам скажу. — И

спросил враждебно, с вызовом: — Вы хотите меня су¬

дить? За что? За то, что бригада из-за меня не дала ре¬

кордной выработки? Или, может быть, за другое? Если

за другое — то я никому не позволю вмешиваться в мои

дела! А если за работу, то я вам вот что скажу: я не ма¬

шина — включил рубильник, перевел рычаг на цифру

двести пятьдесят и — чеши! Я — человек, а у человека

раз на раз не приходится.

— Вот ты ;и разъясни, отчего у тебя раз на раз не

пришлось, — попросил Володя мягко. — Помни, что мы

не обсуждать тебя собрались не ругать, а просто погово¬

рить по-товарищески.

Антипов, ногтем мизинца почесав бровь, поучающим

тоном проговорил:

— Ведь все для высокой выработки было подготов¬

лено: металл, инструменты... Что завод сильно нуждает¬

ся в деталях, ты знал. Что же тебе помешало? Давайте

разберемся общими усилиями, и, может быть, мы помо¬

жем тебе.— И, не утерпев, намекнул тонко: — За воскре¬

сенье ты, кажется, отдохнул, развлекся...

— Да уж, что другое, а развлекаться он умеет, —

подтвердил Дарьин, усмехаясь светлыми глазами, и при¬

бавил с чувством превосходства: — Если ты приехал до¬

биться чего-нибудь, то уж вкалывай, себя не жалей, сил

не щади! Правда, Фома Прохорович? Я ни о чем другом

не думал, когда начинал свой путь...

Боясь, что они все-таки заговорят про вчерашний ве¬

чер, Антон торопливо и резко выпалил:

— В помощи вашей я не нуждаюсь! Но если я плох

как нагревальщик, то пусть Фома Прохорович исключит

меня из своей бригады! Вот и все.

Никто не ожидал, что Карнилин поведет себя так за¬

пальчиво и вызывающе. Наступила. неловкая пауза.

Дождь за окном перестал, но ветер неустанно гнал тол¬

пы серых туч, сильно напирал в окна, отступал и снова

упруго штурмовал здание.

— Ты, Антоша, не прав, — послышался глуховатый

голос Фомы Прохоровича. — На походе, бывает, идет

солдат в первом ряду, песню запевает, друзей веселит и

вдруг — отстал. А друзья-то не пройдут ведь мимо, оста¬

новятся, спросят — в чем дело, может, ногу натер, может,

заболел. А как же! Без внимания не оставят товарищи-

однокашники. И мы тоже вроде как на походе. Ты от¬

стал, и вот тебя спрашивают: почему, что случилось с

храбрым бойцом, то есть с хорошим рабочим? Они, то¬

варищи-то твои, не осудить тебя призвали, как ты ду¬

маешь, а помочь. А ты на дыбы встаешь!

Антон покорно сел рядом с Гришоней и произнес,

глядя в пол:

— Я и сам не знаю, отчего у меня сегодня все из рук

валилось, честное слово... Голова болит, и вообще... Ду¬

маете, хорошо мне, Фома Прохорович? Вас подвел... Я

себя возненавидел... ¦

Спустя полчаса, идя в душевую, Антон чувствовал,

как в нем, остывая, оседает гнев и медленно затухает до¬

сада.

В душевой, наполненной паром, Фома Прохорович,

растирая ладонью мускулистую грудь, говорил серьезно

и заботливо:

— У нас, Антоша, все — в труде: в нем и правда, и

слава, и все радости наши. Потрудишься хорошо, чест¬

но — и жизнь пойдет гладко; плохо работаешь — и все

невзгоды на тебя наваливаются, точно черви на худосоч¬

ное дерево, и не заметишь, как подточат! Да и от разных

житейских, сердечных там и разных других неудач рабо¬

та — первый лекарь. Я, брат, это давно понял, ты мне

верь. — И, подумав немного, прибавил с сожалением: —

Хотя если сердце защемлено чем, то и работа тоже на ум

не пойдет... Значит, жизнь должна быть крепкой и чи¬

стой со всех сторон.

«Вылечит ли меня этот лекарь?» — мысленно спраши¬

вал себя Антон, вставая под душ. Тонкие теплые струйки

иголочками вонзаются в тело и, смывая грязь и уста¬

лость, приятно текут вниз, щекочут подошвы ног.

Через несколько минут, подняв воротник пальто, Ан¬

тон задумчиво шагал по заводу, мимо лип с ощипанны¬

ми ветром ветвями. Из открытых дверей корпусов выры¬

вался ровный гул; вот из ворот сборочного цеха выкати¬

лась только что сошедшая с конвейера машина, пробе¬

жала по двору и встала в ряд с другими, такими же зе¬

леными, свежими, блестящими.

«Что ж, они, пожалуй, правы, — тоскливо думал Ан¬

тон, идя к проходной.— Раз плохо работал, отвечай —

почему? Ты не керосинку чинишь в своей квартире, а

штампуешь поковки для машин. Все верно. А как они

все смотрели на меня. Жалели... А Олег все усмехался.

Чего это он усмехается все время?.. Хотя на его месте

любой бы засмеялся. Первый кузнец! Эх, пропали у меня

три года зря!.. Сколько бы сделать можно было!.. И Ан¬

типов... Тоже хорош гусь! На словах сочувствовал, а в

душе-то, небось, ликовал, что сорвался я. Хозяином дер¬

жался. Бровь, почесал мизинцем, будто артист... А вечер-

то я ему все же испортил, увез Люсю! — Мысль эта буд¬

то обожгла опять, заставила остановиться, лоб вспо¬

тел. — Лучше бы не увозил. Хоть надежда была бы...

Нет уж, лучше сразу все узнать. Когда не знаешь, страш¬

но. А вот узнал — и еще страшнее. Пусть!..»

Антон смутно ощущал в себе потребность поделиться

с кем-нибудь своим горем. Безводов был занят, Дарьин

расфрантился и отправился, должно быть, на свидание,

а жена сидит дома одна; да к нему и не тянуло: пожа¬

луй, иронизировать, поучать начнет. Имя Дарьина все ча¬

ще повторялось в цехе, на заводских собраниях, в газе¬

тах. Но изо дня в день росли в Антоне настороженность

к нему и неприязнь.

Григпоня убежал на занятия шахматно-шашечной сек¬

ции. Антону не хотелось сидеть в пустой комнате наеди¬

не со своими мыслями, и он, выйдя из проходной, решил:

«Пойду в кино... Сколько картин пропустил. Зайду

домой, переоденусь и уйду».

Он пересек сквер и, подойдя к остановке, прыгнул на

подножку переполненного трамвая.

— Подвигайся! — услышал он сзади знакомый голос.

Поднявшись ступенькой выше, Антон обернулся и уви¬

дел парторга Алексея Кузьмича Фирсонова, ловко веко-,

чившего на ходу.

— Ты что так поздно едешь, Карнилин? — поинтере¬

совался он.

— К Безводову заходил. Прорабатывали, — неохот¬

но улыбаясь, ответил Антон. — Поднимайтесь сюда.

— Ничего, скоро сходить.

Они спрыгнули на остановке, где вокруг высились

многоэтажные заводские дома.

— Прорабатывали, говоришь? — усмехнулся Алексей

Кузьмич, крупно шагая, обходя лужи с рыжими пятнами

отсветов на них; при движении прорезиненный плащ на

нем певуче шелестел. — Я слыхал, неважно работалось

нынче. Отчего это?

Антон начал сбивчиво говорить о печах, о загрузке и

выемке заготовок, а Фирсонов понял, что с парнем тво¬

рится что- то неладное, — это видно было по его отчаян¬

ному взгляду, по порывистым жестам, по напряженному

голосу.

— Зайдем ко мне, — неожиданно предложил Алексей

Кузьмич. И, побеждая стеснительность Антона, по-свой¬

ски взял его под руку. — Идем, идем, посидишь в семье,

чайку попьем.

Со стороны завода вместе с дымными облаками на¬

хлынула осенняя мгла; густая, отсыревшая, она затопила

пространство, и дома, как бы расплывшись в ней, потеря¬

ли свои очертания; вспыхивали клетки окон, заманчиво

напоминая об уюте обжитых гнезд.

В передней они вытерли ноги о дерюжный половичок

у порога, разделись. Вслед за Алексеем Кузьмичом Антон

вошел в небольшую комнату, наполненную теплым полу¬

мраком и приглушенными звуками музыки. В углу на ма¬

леньком столике горела лампа под сиреневым абажуром,

неярко освещая двух женщин, сидящих на диване; од¬

ну из них, Елизавету Дмитриевну, жену Алексея Кузьми¬

ча, старшего технолога, он видел каждый день в цехе;

вторую, сидящую на диване с ногами, конструктора Тать¬

яну Оленину, он встречал мельком, лишь на комсомоль¬

ских собраниях, — конструкторское бюро находилось в

стороне от их корпуса, — но память сохранила ее деви¬

чески стройную фигуру, забранные наверх волосы, при¬

крытые цветной косынкой, и прямой строгий взгляд тем¬

ных глаз.

При появлении мужчин они прервали беседу и с лю¬

бопытством посмотрели на Антона, вчерашнего похити-

теля Люси Костроминой... Чувствуя на себе пытливые

взгляды, он сконфуженно топтался у двери. Хозяин как

будто забыл о нем, перекидывался короткими фразами с

женой, шутил с Таней Олениной; сняв пиджак и повесив

его на спинку стула, приблизился к приемнику и стал ло¬

вить другие станции.

— Что же вы стоите у порога? — сказала Елизавета

Дмитриевна и встала, приглашая Антона: — Проходите,

садитесь...

Таня спустила ноги на пол, сунула их в туфли, под¬

винулась, как бы давая ему место. Связанный ее при¬

стальным взглядом, он робко шагнул к дивану, но Алек¬

сей Кузьмич, боясь, что женщины непременно учинят до¬

прос по поводу вчерашнего и окончательно смутят Аню-

на, быстро позвал, проходя в другую комнату:

— Иди сюда, Карнилин.

Антон боком проскользнул в дверь, осторожно при- •

крыв ее спиной, и услышал сзади, как ему показалось,

насмешливо удивленный голос Олениной:

— Трудно поверить, что это он устроил набег па на¬

шу компанию вчера...

Отделившись от женского общества, Антон сел в глу¬

бокое кресло, шумно и облегченно вздохнул.

— Как у вас хорошо, — невольно вырвалось у него.

— Вот и приходи, когда захочется, — живо отозвался

Алексей Кузьмич. Он сидел напротив в таком же кресле

и набивал трубку табаком. Их разделял низенький круг¬

лый столик с фарфоровой пепельницей на нем — борода¬

тый карлик, видящий на лапте, в зубах длинная, до полу,

трубка, за спиной полый ранец для спичечной коробки; в

лапоть стряхивали пепел.

Слушая нагревальщика, Фирсонов зажег спичку, рас¬

курил трубку, встал и открыл форточку.

— Понимаете, Алексей Кузьмич, — убежденно гово¬

рил Антон, выделяя букву «о» и размеренно взмахивая

рукой, — я тяну заготовку к себе, а она заваливается в

ямку и не идет, а ведь жарко, лицо жжет, глазам больно

смотреть, и Фома Прохорович стоит, ждет, злится — мо¬

лот вхолостую ходит... Ну и сам злишься тоже, начина¬

ешь с силой ковырять кочергой, тащить болванку, выво¬

рачивать ее вместе с кирпичами... Смотришь, и под в пе¬

чи нужно заново настилать. Да и тяжело, честное сло-

во. — Открыв подсиненные крупные белки, взглянул на

Фирсонова внимательно, лицо пылало от возбуждения.

— Ну, ну, — как бы подтолкнул его Алексей Кузь¬

мич. — А как же сделать по-другому, полегче?

— Вот я и думаю, как сделать, — парень качнулся к

нему, поведал как по секрету: — Вот если бы там, в пе¬

чи, железные полосы настелить, вроде рельсов, чтобы за¬

готовка скользила по ним, как по маслу, не задержива¬

ясь, — и провел пепельницей по лакированной крышке

стола; заметив улыбку на лице Фирсонова, хмуро свел

брови. — Я понимаю, что простое железо там расплавит¬

ся, сгорит. Но вот если бы... — замолчал в затруднении,

с сомнением следя за выражением лица парторга.

— Говори.

— Если бы оно не сгорело, тогда это было бы здоро¬

во. — Подумал и добавил неуверенно: — А что, если вме¬

сто. рельсов по поду печи трубы такие протянуть, а по

ним воду пустить, они ведь тогда не сгорят, как выдумае¬

те?

— Не сгорят, — подтвердил Алексей Кузьмич, под¬

нялся и заходил по комнате; он знал, что многие печи

именно так и оборудованы, но не сказал ему об этом, —

пусть поразмыслит сам. — Знаешь что: я сведу тебя с

Антиповым, ты объяснишь ему все свои соображения, он

парень толковый.

Антон откинулся назад, на спинку кресла, словно на

него замахнулись.

— Можно кому-нибудь другому?

Фирсонов вынул трубку изо рта.

— Почему?

Антон молчал, опустив глаза, сжав рот. Вспомнив про

вчерашнее, Алексей Кузьмич рассмеялся, негромко, без¬

злобно, сел, навалился локтями на столик, положил труб¬

ку в пепельницу, — от нее вверх, извиваясь, побежала

тоненькая струйка дыма.

— Как ты осмелился на такое, Карнилин? — спросил

Алексей Кузьмич. — Пришел в чужую квартиру, увез де¬

вушку...

Крепко, до боли вцепившись пальцами в подлокотни¬

ки, парень глухо и как бы с трудом вымолвил, не подни¬

мая глаз:

— Не знаю, Алексей Кузьмич. Теперь жалею, что так

вышло...

— Выходит, ум с сердцем не в ладу...

Алексей Кузьмич сосредоточенно перерубал пальцем

текучую ленточку дыма над пепельницей.

На улице опять начался дождь, по стеклу резво побе¬

жали ломаные ручейки, в форточку ветер заносил осве¬

жающую водяную пыль.

Взглянув еще раз на Фирсонова, склонившегося над

столом, на его приятное, хорошо выбритое, моложавое

лицо, Антон почувствовал расположение к этому чело¬

веку.

— Я думал, нет на свете никого счастливее меня, че¬

стное слово... А она сказала, что не нуждается во мне, —

тихо и с горечью сказал Антон.

Сквозь дверь вместе с тягучей музыкой просачивался

невнятный говор женщин, короткий, приглушенный сме¬

шок; к их голосам присоединился мужской баритон —

это зашел старший конструктор Иван Матвеевич Семиё-

нов, живущий двумя этажами ниже. Он вел себя тут как

свой человек. Сейчас он принес большой пакет, с шутли¬

вым поклоном преподнес его Елизавете Дмитриевне. Таня

заглянула в пакет и воскликнула обрадованно:

— Какие чудесные яблоки! Крупные...

— К Елисееву, небось, съездил. Не поленился, — ска¬

зал Иван Матвеевич и прислушался к голосам за

дверью. — Кто это там?

Таня ответила шопотом:

— Вчерашний похититель Люси Костроминой.

Семиёнов удивленно приподнял брови:

— Да ну?! Любопытнейший экземпляр! Налетел, как

смерч. — Он даже придвинулся к двери, прислушиваясь

к разговору.

Елизавета Дмитриевна позвала пить чай.

— Идем, — отозвался Фирсонов и встал, приблизился

к окну, с минуту прислушивался к накрапыванию дождя;

надо было что-то сказать парню, ободрить, посоветовать.

Антон ждал.

— Смешно мне утешать тебя, Антон, — сказал он про¬

сто. — Характер твой не слабее моего, а может, сильнее,

крепче, и воля, наверно, найдется, и мужская гордость,

"\ак что ты сладишь с собой и со своим сердцем. Скажу

только одно: если любовь не помогает жить, работать —

она недорого стоит. И еще скажу откровенно: ты лучше

Люси.

— Не надо больше говорить о ней, — попросил Антон

тихо и твердо.

Алексей Кузьмич уловил в его взгляде, в наклоне го¬

ловы что-то решительное, волевое и в то же время чистое

и одобрительно кивнул соглашаясь:

— Как дальше будешь?

— Работать буду, Алексей Кузьмич.

— Ну, это само собой. А еще?

Антон пожал плечами. Алексей Кузьмич сел, положил

локти на столик, пристально вглядываясь в серьезное ли¬

цо Антона, повторил:

— Да, ты лучше ее. Но и в тебе чего-то не хватает,

и, пожалуй, главного: задачи не вижу, цели. Не забывай,

что ты в Москве, — это ко многому обязывает. Не вос¬

пользоваться хоть частицей того, что накоплено здесь за

многие века, — преступление. Так-то!..

Антон сосредоточенно молчал, не двигался.

Алексей Кузьмич открыл шкаф, снял с полки книжку,

положил перед Антоном.

— Будет время — почитай. Только оберни ее газетой,

что бы не запачкать переплета.

Антон взял книгу в руки, прочитал:—Джек Лондон

«Мартин Иден».

Елизавета Дмитриевна, распахнув дверь, спросила с

нетерпением:

— Долго вас ждать еще?

От чая Антон отказался и поспешил уйти.

— Не хочу я, честное слово. Я в другой раз лучше...—

говорил он, пятясь к двери, стесненный пристальным

взглядом Тани Олениной, и ушел, позабыв, попрощаться.

Проводив нагревальщика, Алексей Кузьмич сел к сто¬

лу и, пододвигая к себе стакан с чаем, отметил доволь¬

ный:

— Интересный парень...

— Ну, вот и новый объект для воспитания нашел¬

ся, — заметила Елизавета Дмитриевна с мягкой ирони¬

ей. — Олега Дарьина вырастил, теперь, кажется, за этого

взялся...

— Куда он умчал ее, Алексей, как? Расскажи, — жи¬

во и со скрытой насмешкой спросила Таня, намекая на

Люсю Костромину.

— Дело в том, Танечка, что совсем это не смешно,

скорее печально, — с легким упреком сказал Алексей

Кузьмич. — Ты понимаешь, что значит влюбиться впер¬

вые в жизни? И как! А та оттолкнула его. Вот он и стра¬

дает.

Склонив голову над столом, Таня медленно помешива¬

ла чай, звеня ложечкой о тонкий край стакана.

— Я не смеюсь, — сказала она вдруг изменившимся

голосом. — Над такой любовью не смеются, ей — завиду¬

ют...

— Завидовать тут, я думаю, нечему, — солидно заме¬

тил Семиёнов, — а парня стоит пожалеть: ошибся адре¬

сом...

Таня и в самом деле искренне завидовала чужой люб¬

ви. Судьба Тани сложилась странно, лишив ее удачи и

счастья в личной жизни, как часто и непонятно почему

случается с красивыми, умными и обаятельными женщи¬

нами.

В годы войны, когда Таня, дочь учительницы из волж¬

ского городка, заканчивала десятилетку, класс шефство¬

вал над воинским госпиталем. Там она и познакомилась с

молодым раненым летчиком Сергеем Олениным. Он зав¬

ладел ее девическим воображением и, окончив лечение,

женился на ней, увез в Москву к своей матери, заботли¬

вой старушке, души не чаяв/лей в своем единственном

сыне. Кратковременный отпуск быстро пролетел. Таня

проводила мужа в часть, не успев привыкнуть к нему

как следует. Уезжая, он крепко, до боли, поцеловал ее и

приказал ждать. Она ждала, но он не вернулся: в зной¬

ный июльский полдень пришло извещение о гибели' Сер¬

гея Оленина.

Мать бесшумными шагами ступала по комнатам, без¬

участная, скорбная, сраженная горем. Она тихо, безро¬

потно угасала на глазах Тани, как угасает догоревшая

свеча. И осталась Таня одна, девочка-вдова; жила, будто

затаив в себе крик отчаяния и боли. С осени она стала

учиться в институте, вела себя подчеркнуто строго, чем и

вызывала снисходительные улыбки подруг.

Практику Таня проходила в кузнице завода, где и

подружилась с Елизаветой Дмитриевной, которая отно¬

силась к ней с материнской нежностью и вниманием.

Алексей Кузьмич насмешливо-любовно именовал Таню

вдовой.

Однажды во Дворце культуры Таня познакомилась с.

инженером соседнего завода, скромным на вид, прият-

ным человеком. Они ходили в театр, кино; Таня как буд¬

то увлеклась им всерьез. Но однажды инженер пригла¬

сил ее на вечеринку к приятелю. Их посадили за стол

рядом, и тут Таня с ужасом увидела, что перед ней дру¬

гой человек. Напившись, он напирал грудью на ее плечо

и, обдавая водочным духом, хвастался: какой он замеча¬

тельный и незаменимый работник на заводе, насколько

он умнее всех в цехе, как независимо он ведет себя с на¬

чальством, как с ним считается сам директор... А не ста¬

вят его на высшую должность только потому, что зави¬

дуют ему... Он лениво облизывал губы, подымал брови и

морщил потный лоб, чтобы поддержать налитые хмелем

веки; лицо, расплываясь, таяло и лоснилось, как масле¬

ный блин; в одной руке он держал вилку зубьями вверх,

другой, горячей и липкой, касался руки Тани.

Она едва досидела до конца. Когда они вышли на

улицу и он хотел поцеловать ее, Таня оттолкнула его и

убежала.

По окончании института, когда Таня осталась рабо¬

тать в конструкторском бюро, за ней стал ухаживать

Иван Матвеевич Семиёнов, неистощимо внимательный,

ровный, приятно услужливый, со скептическим складом

ума. Несмотря на то, что ему было под сорок, он оста¬

вался холостяком. Волосы его, отступив со лба, начина¬

лись на темени и, пышно взбитые, шелковистые, стояли

над затылком, подобно нимбу, виски несколько вдавле¬

ны и от этого лоб выпукло нависал над лицом с ястреби¬

ным носом.

Как-то раз, прохаживаясь с ним по саду «Эрмитажа»,

его излюбленному месту гулянья, Таня полюбопытствова¬

ла:

— Иван Матвеевич, почему вы не женитесь?

Он ответил с шутливой торжественностью:

— Не могу найти человека, которому я без опаски

мог бы вручить свое замечательное сердце.

Таня лукаво прищурилась и усмехнулась:

— Просто вы трусите. Сознайтесь...

— Может быть, и так, — согласился он. — Храбрецов

в этом деле не поощряю. И вообще горячность и агрес¬

сия в отношениях кончаются слишком трагично, в боль¬

шинстве случаев для женщин. А женщине мы обязаны

поклоняться как непревзойденной красоте земли, — так,

кажется, учат нас классические книги? — И он тихонько

погладил руку Тани,, лежавшую на сгибе его локтя.

Тане было спокойно и уютно с ним, он подкупал ее

вниманием, зрелым житейским опытом и знаниями. Он

ничего от нее не требовал, не лез целоваться...

Комната Семиёнова была увешана клетками с пти¬

цами. Впервые придя сюда, Таня была поражена веселым

птичьим хором; очарованная, недвижно сидела она, следя

за неугомонной жизнью пернатых пленников: чижей, си¬

ниц, щеглов, попугаев и канареек. Стоял конец апреля,

в окно светило солнце, и птички вели себя особенно не¬

спокойно.

— Скучно-то им, наверное, бедненьким, — пожалела

Таня, вздохнув.

— А вот сейчас мы их выпустим, — сказал Иван Мат¬

веевич. — Для некоторых окончился срок заточения...

Он снял клетку с двумя синицами и позвал Таню:

— Идемте.

Выйдя во двор, где росли опушенные нежными круже¬

вами листвы молодые деревца, Семиёиов открыл дверцу

клетки и обратился к синицам:

— Прощайте, крошки, вылетайте в большой мир, жи¬

вите, веселитесь. Дарую вам свободу.. /

Синицы, примолкнув, вертели головками с крошечны¬

ми точками глаз и не вылетали.

— Глупышки, выхода не знают, — проговорил Иван

Матвеевич растроганно и выгнал их: одна вылетела из

"клетки и села Семиёнову на плечо, вторая вырвалась,

покружилась и села на клетку; затем, как по команде,

вспорхнули и пулями врезались в воздух, пропали в даль¬

них деревьях.

Иван Матвеевич и Таня часто проводили вечера у Фир-

соновых, и Семиёнов по обыкновению провожал ее до¬

мой.

5

На другой день перед обедом в бригаду Полутенина

как бы мимоходом заглянул Антипов; из-под черной, за¬

стегнутой на все пуговицы куртки его выглядывал ворот¬

ничок рубашки в клеточку и красный узел галстука, при¬

глаженные волосы прикрывал черный берет, немного

сдвинутый на левую бровь; технолог скупо кивнул Фоме

Прохоровичу и, приблизившись к Антону, крикнул на ухо:

— В обед найди меня!

— Зачем? — спросил Антон и, перехватив клещи из

одной руки в другую, передвинул заслонку, загнал внутрь

печи рвущиеся наружу клочья огня, отступил от печи к

окну; Фома Прохорович, пользуясь перерывом, стал за¬

куривать, а Гришоня, по-заячьи подскочив, сунул свою

острую, в крапинах мазута, мордочку между Антиповым

и Антоном, спросил с любопытством:

— Чего, а?

Над заводом, в светлосинем высоком небе, двигались

редкие сухие облака, по земле ползли тени, и порыжелые

увядшие цветы в клумбе то золотисто вспыхивали, буд¬

то расцветали вновь, то опять скучно потухали, меркли.

— Зачем я тебе нужен? — еще раз спросил нагреваль¬

щик.

— А куда он тебя зовет? — допытывался Гришоня,

дергая Антона за рукав.

— Алексей Кузьмич Фирсонов сказал, что у тебя

предложение есть какое-то относительно переоборудова¬

ния печи, чтобы я помог тебе технически оформить его. —

И, не встретив готовности со стороны нагревальщика, про¬

говорил, пожав плечами: — Впрочем, если не хочешь, —

не надо.

— Ладно, — кратко молвил Антон, — в обед подходи

сюда, скажу.

Но, видя, как технолог, удаляясь, с опаской нарядно

одетой женщины обходил печи, ящики с деталями, прес¬

сы, внезапно и со злостыо решил не разговаривать с ним.

Фома Прохорович, узнав о цели прихода Антипова,

строго посоветовал:

— Нет, ты расскажи ему, Антон, а вдруг из твоей за¬

теи толк выйдет? Ты, брат, этим не шути...

— Еще и премию отхватишь, чудак! — воскликнул

Гришоня.

В перерыв Антипов опять появился у печи и, выслу¬

шав сбивчивые объяснения нагревальщика, принужденно

улыбнулся.

— Опоздал ты несколько. Пойди на молоты, где

штампуют коленчатые валы, там печи именно так и уст¬

роены, как ты говоришь.

— Почему же здесь нельзя так?

— Заготовка ваша коротка, — разъяснил Антипов, бе¬

ря в руки металлическую болванку. — Нужно слишком

плотно класть трубы, чтобы она не соскальзывала, а это

уменьшит нагрев печи. И вообще неразумно. Так-то... По¬

думай о чем-нибудь другом, — снисходительно посовето:

вал он уходя.

Антон не обиделся на Антипова; он искренне позави¬

довал ему:

«Вот она, сила!.. Пришел, бросил небрежно два-три

слова, и нет меня. Да еще и улыбается при этом... А я пе¬

ред ним вроде мальчишки или щенка какого. Этим он и

Люсю покорил, независимостью, непринужденностью. Эх,

учиться надо идти, пока не поздно!..»

В столовой Безводов подозвал Антона к своему столу

и, пристально разглядывая его, проговорил:

— Як вам заходил вчера, стучал, стучал — никто не

ответил. Где ты был?

— В гостях у Алексея Кузьмича: вместе с завода еха¬

ли, зазвал к себе, честное слово.

— Я верю, — улыбнулся Безводов. — Что вы делали?

— Расспрашивал, почему я плохо работал вчера. Я

ему про печь свою объяснил в том смысле, чтобы пере¬

оборудовать ее малость. Ну, прислал он ко мне пижона

этого, Антипова. Говорили сейчас... Тот сказал, что все

это уже давно известно и рассуждаю я задним числом.

Ну и пошел он к чорту! — угрюмо закончил Антон.

— Вот почему ты тигром смотришь, — засмеялся Без¬

водов; рассмеялся и Антон, — словно молния в черной

туче, сверкнула белозубая улыбка, озаряя чумазое его ли¬

цо. — А ты думал, что тебя в гениальные изобретатели

сразу зачислят!

¦— Ничего я не думал.

— А вот это зря, — подхватил Володя. — Вместе с ру¬

ками заставь потрудиться и эту деталь, — постучал паль¬

цем по козырьку его кепки, — нечего ее жалеть, она не

только для кудрей предназначена...

Антон поспешно снял засаленную кепчонку, сунул ее

себе в колени.

— От кудрей остались одни воспоминания. А на что я

тебе понадобился вдруг?

— Не вдруг, — сказал Безводов, осторожно принимая

с подноса тарелку с борщом и ставя ее перед собой. —

С тех пор как ты приехал, мы ни разу не виделись- как

следует. После смены зайди за мной, Дарьин тоже зай¬

дет. Поговорим хоть. Может, в кино сходим после...

Вечером, когда Антон поднялся в комсомольское бю¬

ро, там играла музыка — Олег заводил патефон. Володя,

как всегда, сидел на своем месте за столом и что-то пи¬

сал. После дневного гула кузницы музыка действовала

освежающе. Антон стал выбирать пластинки и подклады-

вать их Олегу.

Оторвавшись от бумаг, Володя сделал знак Дарьину;

тот закрыл патефон, не проиграв всю пластинку, и пере¬

сел к столу. Они переглянулись, помолчали...

— Что же мы сидим? Опоздаем в кино, —• сказал Ан¬

тон и, не вызвав отклика, смущенно потоптался на месте.

— Подожди, обсудим один вопрос, — проронил Без-

водов и этим заставил Антона насторожиться.

— Какой вопрос?

— Твой, — сказал Дарьин резковато. — Садись.

Антон неуверенно сел и выжидающе застыл: он не¬

вольно ощутил приближение атаки и внутренне пригото-

ЕИЛСЯ к отпору.

— Я наблюдаю за тобой с первого дня твоего появ¬

ления в цехе, — заговорил Безводов, рывком откидывая

назад густой чуб. — Не нравишься ты мне все больше и

больше... Не таким я тебя знал. Ничто тебя не трогает,

кроме разве заработка: получить побольше, купить лиш¬

ний костюм, нарядиться — вот и вся твоя цель в жизни.

Газеты в руках не держал. Что делается в стране, в ми¬

ре,— для тебя покрыто мраком неизвестности, точно в

глухой тайге живешь. Обывательщина...

Володя сердился на себя за необходимость высказы¬

вать товарищу обидные слова, и от этого его голос зву¬

чал отчужденно, почти презрительно.

— А я другое скажу, — прервал его Дарьин и повер¬

нулся к Антону. — Довольно прятаться за спину Фомы

Прохоровича, греть руки у огня и гнать деньгу за его

счет, — бросал он отрывистым, беспощадным тоном, точ¬

но давал пощечину. — Стыдись! Пора самому за молот

вставать.

Антон был внешне спокоен, глаза опущены, только

брови смыкались то жалобно, то сердито. Это было как

бы продолжением вчерашнего разговора с Алексеем

Кузьмичом Фирсоновым.

— Вот как вы заговорили, — прошептал он с тру¬

дом. — За твоей славой, Олег, не угонишься. Надо кому-

то и у печи стоять.

— Моя слава невелика и останется при мне, я добы¬

вал ее горбом да вот этими руками. И пусть она тебя

не тревожит. Мы обсуждаем сейчас твою судьбу, твою

рабету.

— Какая там к чорту работа! — воскликнул Безводов

с неожиданной злостью и с шумом выдвинул и задвинул

ящик стола. — Его голова не тем загружена. Ухажером

возомнил себя... Ты думаешь, нужен ты ей, Люське Ко-

строминой? Ты не то дерево, на которое бы села эта птич¬

ка. И любовь твоя не нужна ей, и сам ты, такой...

— Какой? — выдавил Антон, задохнувшись внезапной

обидой, — вспомнил слова: «Не нуждаюсь я ни в вас, ни

в вашей любви», — и покраснел от стыда, густо, мучи¬

тельно.

— Вот такой, какой ты есть.

— Ну и ладно! — процедил Антон сквозь зубы и по¬

чему-то с ненавистью поглядел на Безводова.

— Удивляюсь я тебе: сильный, неглупый парень, а

знания у тебя, как были у подростка-ремеслениика, так и

остались в этаком... эмбриональном состоянии, — безжа¬

лостно бросил Безводов.

Антон встал, сказал враждебно:

— Хватит! Поговорили и будет. Я не хочу больше

вас слушать. За то, что помогли приехать сюда и устро¬

иться, спасибо. А выслушивать вас больше не буду, сво¬

им умом проживу. Вчера отчитывали, сегодня опять. Хва¬

тит! — повторил он и повернулся к выходу.

— Стой! — крикнул Володя и, выбежав из-за стола,

схватил Антона за плечи, силой посадил на стул.

— Что вам от меня надо? — угрюмо спросил Антон.

— Сколько раз говорили тебе: иди учиться, — потре¬

бовал Безводов. — В вечернюю школу поступай.

— Что ты мне все тычешь: учиться, учиться... А если

я не хочу учиться? Ну? Сам-то ты учишься? Думаешь,

техникум окончил, так и образован со всех сторон?

Безводов сел, в замешательстве глядя на Антона. Тот

смягчился, проворчал:

— Легко сказать — учиться! При такой-то работе...

Дарьин возразил не без гордости:

— У меня работа не легче твоей, а потрудней, пожа¬

луй. Но я учусь на курсах мастеров. Володя поступает в

вечерний институт.

— Занятия в школе давно начались — не примут,—с

грустью сказал Антон, понимая, что товарищи тысячу раз

правы, что он должен не возражать им, не сопротивлять¬

ся, а благодарить их за участие, за поддержку; как бы

рассуждая сам с собой, он повторил с беспокойством: —

Нет, не примут меня.

— Устроим! Через Алексея Кузьмича устроим, — за¬

верил Володя.

Посидели молча, не двигаясь, как бы считая подзем¬

ные толчки, — внизу били молоты.

6

Неуверенно вошел Антон в школу рабочей молодежи.

Тишина, пустота и полумрак в коридоре заставили его

насторожиться. Отогнув воротник пальто и сняв фураж¬

ку, он неслышно, почти на цыпочках, прошел к столику

у стены, где сидела дежурная, склонившись над раскры¬

той книгой, и спросил шопотом:

— Где можно видеть директора?

— Дмитрий Степанович сейчас на уроке, — ответила

дежурная и, взглянув на будильник, посоветовала: —

Посидите, через пятнадцать минут я дам звонок на пе¬

рерыв.

Антон сел. Покой, монотонный голос учителя за

дверыо, невнятное ощущение множества примолкших

людей в классах напомнили детство, хитрые ученические

проделки, чехарду в коридорах, игру в снежки, чтение

исподтишка под партой истрепанных книжек про погра¬

ничников, про Чкалова — все хотели быть летчиками; ти¬

шина здания точно взрывалась, наполняясь неистовым,

распирающим стены гулом, звоном, топотом сотен рысис¬

тых ног... Антон улыбнулся, как бы услышав издалека

угасающий звон веселых колокольчиков тех далеких и

милых лет. Садиться вновь за ученическую парту было

непривычно.

Антон и сейчас ждал такой же суматохи и разноголо¬

сицы, когда дежурная нажала кнопку звонка. Но звон

рассыпался по этажам и затих, а тишина все еще оста¬

валась неколебимой. Только спустя некоторое время из

классов стали появляться ученики: скупые на улыбку

парни с утомленными лицами и медлительными движе¬

ниями останавливались у лестницы покурить; девушки

неторопливо прохаживались по коридору, с деланым без¬

различием глядели в окна, где за стеной огромный город

жил вечерней жизнью.

И Антону жадно захотелось так же вот, жертвуя ве¬

селыми вечерами, сидеть в классе, слушать учителя, ре¬

шать задачи и возвращаться домой каждый день новым,

обогащенным.

Но, глядя на директора школы, Дмитрия Степанови¬

ча, высокого, угрюмого старика, который не спеша шел

среди учеников, подумал с тоской и страхом: откажут.

— Идите скорее за ним, — сказала Антону дежурная,

когда учитель, пропустив впереди себя худенькую, с чер¬

ной челочкой женщину, вошел в свой кабинет.

Приоткрыв дверь и спросив разрешения, Антон вошел

следом за ними.

— Я хочу поступить в школу, — проговорил он, оки¬

нув взглядом стопки книг и глобус на столе.

Дмитрий Степанович устало и равнодушно ответил:

— Прием закончен.

Антон качнул головой и, как бы соглашаясь с ним,

сказал упавшим голосом:

— Я же говорил, что не примут... — и продолжал

стоять посреди кабинета, теребя в пальцах фуражку, с

сожалением думая, что пройдет еще год без пользы.

Учитель и учительница тоже хранили молчание. Ан¬

тон жалобно и с надеждой взглянул Дмитрию Степано¬

вичу в глаза и покоряюще просто попросил:

— Примите меня, пожалуйста... Мне очень надо под¬

учиться, честное слово!

Учителя переглянулись, едва приметно улыбнулись,

Дмитрий Степанович пожал плечами. Антон стоял молча¬

ливый и понурый.

— В какой класс вы хотите? — спросил учитель, как

бы сжалившись над ним.

— В восьмой.

— Документы с вами?

Антон поспешно вынул бумаги и с готовностью подал

их. Дмитрий Степанович просмотрел свидетельство об

окончании семилетки, заявление, характеристику с места

работы, и лицо его смягчилось, жесткие седоватые усы,

косо свисающие книзу, шевельнулись, лохматые, ежистые

брови приподнялись, открыв потеплевшие глаза. Он про¬

вел ладонью по густому ежику, в котором будто навсегда

застрял дым или осел туман, и проговорил молодым ро¬

кочущим басом:      (

— Право не знаю, что с вами делать? — повернулся к

женщине с черной челочкой. — Что вы скажете, Анна

Евсеевна, а?

— Давайте примем его, Дмитрий Степанович, — ото¬

звалась та.

— Где посадим? Переполнено...

— К зиме-то ведь наверняка отсеется часть.

Дмитрий Степанович обратился к Антону:

— Учтитё; молодой человек, уже месяц как идут за¬

нятия.

— Я догоню, честное слово, — быстро заверил Ан¬

тон. — Только примите... пожалуйста.

— Из кузницы мало кто учится у нас, — проговорил

учитель. — Работа там тяжелая, напряженная. Это я хо¬

рошо знаю. Нелегко придется. Многие начинали, да бро¬

сали, не ’выдерживали. Вы не бросите?

— Я не брошу.

Дмитрий Степанович смотрел в его юношески нежное

лицо со свежим румянцем на щеках, с непреклонным

взглядом зеленоватых немигающих глаз и упрямо сжа¬

тым ртом.

— Приходите завтра на занятия, — сказал Дмитрий

Степанович и привычным жестом разогнал усы по сто¬

ронам.

Антон поспешил уйти; пятясь к двери, пробормотал

неразборчиво:

— Спасибо, Дмитрий Степанович, спасибо, Анна

Евсеевна...

Выйдя из школы, Антон, не застегивая пальто, круп¬

но зашагал по улице. В стороне над высотным зданием

ярко сияли электрические лампы подъемного крана, по¬

хожего на клюв огромной птицы; огни над городом сли¬

вались в сплошное зарево; морозный ветер развевал полы

пальто, гасил и не мог загасить горячего румянца на ще¬

ках, блеска в глазах.

На другой день, перед концом работы, когда Фома

Прохорович отлучился от молота, Гришоня известил, по¬

дойдя к Антону и передвинув заслонку печи, чтобы пламя

не так палило и выло:

— Сегодня во дворце вечер отдыха. Пойдем? Будет

оч-чень интересно!

Антон отставил кочергу, снял рукавицы, протер глаза

и сказал со сдержанной радостью:

— Отгулялся я, Гришоня, хватит — впрягаюсь в воз.

Спрятав руки в рваные карманы спецовки, Гришоня

прицелился в него одним глазом.

— В качестве лебедя или щуки? — И, уткнув губы

ему в ухо, посоветовал, как по секрету: — Выбирай лебе¬

дя, все-таки заоблачные выси... — откинувшись, сморщил¬

ся и захохотал.

— В школу я поступил. Учиться буду.

— Знаю я вас, энтузиастов,— пренебрежительно мах¬

нул рукой Гришоня и сплюнул на горячую деталь — слю¬

на закипела и испарилась. — Все храбрые поначалу, а

потом в кусты. Я здесь два года, видел таких храбрецов!

И ты свернешь в кусты: веселиться любишь, кино лю¬

бишь, маскарады любишь, Люсю любишь, а она не даст

тебе учиться: встреть, проводи... Лучше и не начинай.

При упоминании о Люсе Антон помрачнел, и Гришоня

прочитал в выражении его лица, глаз ожесточенную ре¬

шимость.

— В образованные тоже, значит, подался... — сказал

он с ноткой осуждения и зависти; петушиная бойкость

исчезла, он сник, поскучнел, сделался как бы еще острее

и меньше ростом; он отодвинулся к молоту навстречу

Фоме Прохоровичу, сверкая засаленными штанами с

прорехами.

Узнав о решении нагревальщика, кузнец точно рас¬

цвел весь, одобрительно закивал Антону. Тот легко вы¬

махнул из печи белую, почти прозрачную, переливаю¬

щуюся и весело стреляющую искрами болванку, поднес и

положил ее на штамп. Фома Прохорович молодо встрях¬

нулся и с каким-то торжествующим гулом обрушил на

нее увесистую «бабу», бил и мял сталь, пропуская через

ручьи, как бы выжимая из нее живые багряные соки, и

сталь меркла, гасла, твердела, становилась иссиня-чер-

ной.

— Слежу за тобой, Антон, что ты и как!.. — кричал

кузнец вперемежку с ударами. — Вот... Хвалю! Гришоня

тоже вот... бойкий, но, как воробей, прыгает по верхуш¬

кам, по веточкам и щебечет. Глубины не вижу... Хочу,

чтобы ты кузнецом стал. Приглядывайся...

По окончании смены Антон против обыкновения не

задержался в цехе, а, сбросив спецовку и наскоро иску¬

павшись, убежал.

И вот он сидит в классе, за партой, где вырезано но¬

жом и закрашено чернилами имя «Лиля». Рядом с ним —

фрезеровщица Марина Барохта, стройная, высокая де¬

вушка с вызывающе смелым лицом: густые, сросшиеся на

переносице черные брови, продолговатые глаза с жарким,

непотухающим блеском, пышная, сбитая в одну сторону

черная грива волос, улыбка ослепляющая, а временами

злая; во всем ее облике что-то вдохновенное, неукроти¬

мое и ожесточенное. Но неуловимо, где-то в глазах, в

складке рта, таится горечь и печаль.

— Нагревальщик? — спросила она, познакомившись с

Антоном. — С Полутениным куете? Знаю. Получше бы

работать не мешало. Поковки шлете — дерешь, дерешь

их, ворох стружек навалишь, пока до сути доберешь¬

ся... — Снисходительно окинув его взглядом, едва примет¬

но улыбнулась. ¦—• Учиться отважились? Многие из ваших

разбегались, да мало кто прыгнуть смог — страшились

высоты, сворачивали.

— А я не сверну, — сказал Антон, как бы дразня ее.

Она с сомнением хмыкнула и отвернулась.

Прошел первый урок, второй, третий, начался четвер¬

тый... Заложив книгу пальцем, Дмитрий Степанович то

прохаживался возле доски с картой, то останавливался у

стола, и в классе монотонно звучал его сочный басок...

Постепенно веки Антона стали набухать, наливаться

свинцом — настолько отяжелели, что тянули всю голову

книзу; фигура учителя, расплываясь, неясно отдалялась

и уменьшалась, и откуда-то издалека просачивался сквозь

клейкий туман дремоты его рокочущий голос:

— Восточные славяне занимались земледелием... Лю¬

ди выжигали леса, корчевали корни деревьев, взрыхляли

почву... Гончарное производство, охота... — слышалось

Антону; он высоко поднимал брови, чтобы поддержать

веки, но они опять мучительно-сладко слипались.

Изредка Дмитрий Степанович умолкал и поверх ро¬

говых очков скользил взглядом по рядам учеников, по

их лицам, вдумчивым и утомленным, полным спокойного

осмысленного внимания, замечал на партах усталые от

работы руки с карандашом в загрубелых пальцах; мно¬

гие из этих взрослых работящих людей — отцы семейств;

жертвуя временем, покоем, отдыхом, они изо дня в день

приходят сюда, терпеливо проводят в классе вечера, для

того чтобы немножко больше знать. И Дмитрию Степа¬

новичу страстно хочется отдать им все свои знания, обо¬

гатить их душу, насытить ум.

Но вон там сзади чья-то голова упала над партой и

не поднимается, другая голова скользнула по руке вниз,

вскинулась и оперлась подбородком на ладонь, чьи-то

глаза медленно-медленно закрываются, и пальцы роняют

карандаш.

«Засыпают, устали, еще не втянулись», — думает он с

отеческой нежностью, и в сердце предательски закрады¬

вается сентиментальная старческая жалость к ним.

Дмитрий Степанович, скрывая под висячими усами

улыбку, откладывает книгу и неожиданно громко и гроз¬

но командует:

— Встать:

Антон вздрогнул, вскинулся бессмысленно, вытара¬

щив глаза. Послышался шорох, стук, возня поднимаю¬

щихся людей. Ученики непонимающе глядели на учителя.

— Повторяйте за мной, — приказал он и выбросил

руки вперед. — Раз!

Класс с удивлением повторил его движение. Дмитрий

Степанович, быстро согнув руки в локтях, прижал кула¬

ки к груди:

— Два!

Раздались глухие удары десятков кулаков в грудь.

Учитель выбросил руки вверх:

¦ . — Три!

Взлетели ввысь широкие, увесистые ладони и снова

гулко стукнулись в широкие груди.

— Четыре!

— Еще раз повторим, — скомандовал учитель. — Раз,

два, три, четыре! Быстрей! Раз, два, три, четыре! Еще

быстрей! Раз, два, три, четыре!

С шумом мелькали взмахи, в единые вздохи слива¬

лось учащенное дыхание, глаза искрились смехом. Ка¬

кая-то девушка в заднем ряду не выдержала, срываясь,

тоненько взвизгнула, за ней несмело прыснули двое-трое,

их громко поддержала одна половина класса, потом со

всей силой зарокотали мужские басы. Смех гремел буйно

и раскатисто; скромно посмеивался в усы и Дмитрий

Степанович, поглаживая дымчатый ежик волос,

— Теперь хотите спать? — спросил он устрашающим

тоном.

— Теперь не до сна, Дмитрий Степанович, — отклик¬

нулось несколько голосов.—Теперь на беговую дорожку

впору.

— То-то! Вы у меня живо отучитесь спать на уро¬

ках, ворчливо грозил он, беря книгу. — Я вам покажу

сон!.. Карнилин, идите к карте, будете ответ держать.

П чем я говорил? Чем занимались восточные славяне?

Я только что объяснял...

Антон взглянул на карту, всю изрезанную извилисты¬

ми линиями, странную, не похожую на современную —

она ничего ему не говорила. Смущенно потоптавшись,

взял указку, покосился на Марину Барохту — девушка

наблюдала за ним пытливо, как бы поддразнивающе,—

сознаваться, что проспал, не хотелось.

— Чем занимались? — повторил он вопрос, напрягая

ум. — Простые люди, славяне или какие другие народно¬

сти всегда, во все времена работали, трудились, Дмитрий

Степанович... А что они могли делать?.. Я думаю, землю

обрабатывать, леса корчевали, хлеб сеяли, рыбу ловили,

если у воды жили, охотились, наверное... Какие ремесла

были?.. — Антон остановился, подумал, гладя указку,

вспомнил слова Фомы Прохоровича и разъяснил убежден¬

но: — Конечно, тогда и в помине не было электриков,

фрезеровщиков, радиотехников, конвейеров, заводов-авто¬

матов. А вот кузнецы были. Были, Дмитрий Степано¬

вич, стояли у горна, у наковальни, стучали молотками,

ковали: для землепашца — лемех, для воина — меч.

И еще раньше были кузнецы... Наша профессия идет,

можно сказать, из седины веков... И до сих пор не уте¬

ряла она своей важности, значимости.

Дмитрий Степанович, улыбаясь, негромко крякнул,

тронул усы и позволил Антону сесть, а Марина Барохта,

встречая Антона, удивленно отметила:

— Вывернулся-таки!..


Глава вторая

I

Безводов любил ранний час выхода на работу. Над

ааводом, в бесцветном, будто вылинявшем за лето, небе

с неяркими лучами восхода, распростертым крылом ворона

висит дым. Утренний зеленоватый воздух насыщен прон¬

зительной свежестью первых заморозков. Протяжные гуд¬

ки особено певучи в этой утренней чистоте. И как бы по¬

винуясь родному, волнующему зову, текут по тротуарам,

по мостовым и бульварам людские потоки. Солнечные

лучи золотят юношеские лица, озорные глаза, в которых

искрится смех при воспоминании о минувшем вечере и

неожиданных лукавых сновидениях. Пожилые рабочие

идут размеренно и споро, полные сосредоточенной суро¬

вости.

В этом шествии людей к месту своего труда было что-

то торжественно-праздничное и могучее, и Володя Без-

водов, шагая, оглядывался и думал: «Кто-то из них со¬

вершит сегодня открытие, пусть самое незначительное, но

крайне необходимое для его станка, для молота, кто-то

вырвется вперед, выполнив две, пять, восемь дневных

норм... А сколько ценностей будет создано за этот день!»

И, ощущая себя живой частицей огромного коллектива,

.Володя радостно вздрагивал и убыстрял шаги.

Фому Прохоровича Полутенина он увидел издалека —

узнал по широкой, чуть сутуловатой спине, по крупной

наклоненной голове в кепке, по грузным шагам и скупым

взмахам рук; догнав его, тронул за плечо.

— А, это ты, Володя, — приветливо сказал кузнец, не

сбавляя ходу. — Иду вот и гляжу: много у нас ребят,

и ладные все какие...

— Только в одной нашей кузнице половина рабо¬

чих— молодежь. Сила! Обучить бы ее и дать полный

ход...

— Верно, — подтвердил кузнец.

— Хорошо бы прикрепить к каждому опытному рабо-

чему-коммунисту по одному комсомольцу — учи. Как вы

думаете, Фома Прохорович?

— Тоже дельно.

— А вы могли бы пригреть кого под своим крылом?

— Двоих грею: Курёнков и Карнилин у меня. Хватит,

я думаю.

Они свернули на бульвар, ведущий к проходной; кое-

где на голых ветвях деревьев зябли одинокие почернев¬

шие листья, возле железной ограды мерцала посеребрен¬

ная инеем жухлая трава.

— Довольны вы теперь своим нагревальщиком, Фома

Прохорович? — спросил Володя.

— Ничего, ловкий парень, — промолвил кузнец, при¬

вычно покашливая, и доверчиво посмотрел на Володю.

Тот немедленно подхватил:

— А не пора ли ему к молоту вставать?

— Пора. Но он что-то не больно рвется вставать-то.

— Еще бы! — воскликнул Безводов. — За вашей спи¬

ной ему куда лучше: и почет, и заработок, и никакой

ответственности.

Кузнец сдержанно усмехнулся:

— Может быть, и так...

— А вы приструните его как следует, — горячо посо¬

ветовал Володя.

— Ладно, — пообещал Фома Прохорович.

Антон шел по цеху, за ним семенил Гришоня Курён-

ков и говорил что-то, но тот не слышал его, думал, с за¬

вистью глядя на кузнецов, которые по-хозяйски подсту¬

пали к своим молотам: «Чем я хуже их? И голова на

плечах есть, и сила в руках, и ловкость найдется. А вот

трушу, все боюсь чего-то. Олег правду сказал: прячусь

за спину Фомы Прохоровича. А чего тут бояться, в самом

деле? Хватит! Сегодня же скажу Василию Тимофеевичу,

чтобы переводил на молот. Только вот с учебой как?

Трудно будет, вот беда... Но попробую! Молот школе не

помеха. Согласится ли старший мастер, — вот вопрос. На

него как найдет...».

Поворачивая к своему агрегату, Гришоня отшвырнул

ногой валявшийся на полу шатун. Деталь звякнула об

угол станины и завалилась в ямку. К Гришоне сейчас же

подбежал Василий Тимофеевич, возмущенно по-бабьи

всплеснул короткими руками, бугристые щеки его задро¬

жали, и парень заметил колючий блеск маленьких глаз.

— Ты видишь, что швыряешь?.. — угрожающе спро¬

сил Василий Тимофеевич, тыча пальцем в деталь. — Де¬

сятку найдешь, небось, подхватишь и в карман скорее —

на кино, на пиво. А деталь дороже десятки, в нее люди

силу свою вливали, она труда стоит, а ты ее ногой —

пусть валяется. Подыми и положи в ящик. Рачитель!..

— Кто-то раскидывает, а я должен убирать, — завор¬

чал Гришоня, нехотя поднимая шатун.

— Без разговоров, — прикрикнул на него Самылкин,

повернулся к Фоме Прохоровичу и, не меняя тона и вы-

ражения лица, приказал:—Захвати своих помощников,

Прохорыч, и зайди ко мне. Слово хочу сказать.

Через пять минут старший мастер, перебирая на сто¬

ле бумажки со множеством неясных маслянистых отпе¬

чатков пальцев на них, увещевал рабочих; они набились

маленькую комнатку, сидели на серых засаленных

скамьях, на корточках на полу, привалившись спиной к

стене, курили, и синий дым слоисто колыхался под по-

толком.

— Так вот... Среди нас затесались мелкие вредите¬

ли... — объявил старший мастер, подождал, сняв кепку,

провел ладонью по круглому гладкому черепу от затылка

ко лбу. — Я говорю именно про тех людей, кои делают

бракованные детали и боятся показать их — прячут в

разные места: нынче утром вынул из вытяжной трубы

клапаны, шатуны и так далее... — Василий Тимофеевич

возвысил голос, лицо и шея его побагровели.— И что вы

делаете? И как вам не стыдно, дорогие товарищи!

В углу девушки нашептывали что-то Гришоне, и тот,

мотая желтой, как расцветший подсолнух, кудлатой го-

ловой, трясся в беззвучном смехе, изредка срываясь и то¬

ненько взвизгивая.

— Гришка, перестань смеяться,— не поворачиваясь,

бросил ему Василий Тимофеевич; Гришоня пригнулся,

продолжая всхлипывать от смеха.

— Получается так, — выговаривал старший мастер,—

люди льют для нас хорошую сталь, стараются, думают—

на дело она пойдет, а мы ее портим и в угол, в яму

сплавляем от глаз подальше — ржавей. Некрасиво!.. А

если кто и завидит, что лежит на полу поковка, так не

то что поднять ее, ногой пхнет еще дальше — пропадай!

Рабочие молча прятали за дымом улыбки: был'и уве¬

рены, что старший мастер если и нашел бракованную

деталь, то одну-две, не больше, и сейчас сгущает краски.

Резко повернувшись, Василий Тимофеевич крикнул Гри¬

шоне:

— Брось смеяться, тебе говорят! Что ты нашел смеш¬

ного? Про тебя речь веду.

Поперхнувшись смехом, Гришоня вытянул шею наи¬

вно и пискливо проговорил:

— Да меня рассмеивают, дядя Вася...

— Сколько раз тебе говорили — не садись с девчон¬

ками, а ты свое — липнешь к ним, — И, сохраняя в голо-

се тот же гнев, пригрозил всем: — Я, гляди, ребята, пре¬

дупреждаю вас: дознаюсь, кто прячет брак, тому не сдо-

бровать!..

Рабочие не спеша выходили из конторки.

Антон решил не откладывать разговора со старшим

мастером. Он задержал и Фому Прохоровича на случай

поддержки, если мастер будет артачиться. Остался и Гри¬

шоня.

Антон молча встал перед столом Самылкина. Тот хму¬

ро, ворчливо спросил:

— Что тебе?

Антон поглядел на Полутенина и сказал твердо:

— Хватит мне, дядя Вася, у печки греться. Переведи¬

те на молот.

— Что? На молот?!.. — переспросил Василий Тимофе¬

евич, вдруг засмеялся, встал; Антон удивленно отсту¬

пил. — Милый, да какой же ты молодец!.. У нас же с

кузнецами зарез. Я было подумал о тебе... Но ведь я

знаю твой характер: уставишься своими глазами — луч¬

ше не связывайся. Вставай, дорогой... — Повернулся к

Полутенину. — Как ты думаешь, Фома, сгодится?

— Сойдет, — отозвался кузнец.

Вмешался Гришоня:

— Он же у вас на «черной» странице числится, дядя

Вася. А вы его кузнецом. Логики не вижу, Василий Ти¬

мофеевич.

— А ты молчи! — сердито крикнул старший мастер;

Гришоня юркнул за спину Фомы Прохоровича и прыснул.

То, о чем все время мечтал Антон, находясь там, в

маленьком волжском городке, о чем неустанно думал,

работая здесь, в кузнице, с Полутениным, в чем завидо¬

вал Дарьину, приблизилось; это обрадовало и немного

испугало его. Взволнованный, он взглянул на Фому Про¬

хоровича, улыбнулся и вышел, направился к своему ра¬

бочему месту, вдумчивый, собранный, строгий...

В цехе то там, то здесь уже начали раздаваться пер¬

вые, еще неуверенные пробные удары молотов. Фома

Прохорович приблизился к стоявшему у печи нагреваль¬

щику, дернул за козырек кепки, смущенно кашлянул и

сказал сдержанным баском:

— Я тоже, Антоша, думаю, что тебе пора вставать к

молоту. Как раз сегодня мы говорили с Володей об этом.

Глаз у тебя зоркий, руки крепкие, удар верный. Талант

в себе имеешь — ты мне верь, — и хоронить его не резон.

Надевай очки, иди пробуй...

Антон с волнением встал к молоту, натянул рукави¬

цы, взял в руки клещи.

И вот легла перед ним пылающая стальная болванка.

Антон нервничал, плечи сводила судорога, нога нажима¬

ла педаль рывками, и многопудовая «баба» со штампом

едва притрагивалась к заготовке, металл не заполнял

форму ручья, и Гришоня, который стоял возле правого

плеча Антона и сжатым воздухом сдувал с поковки ока¬

лину и смазывал раствором горяще ручьи, сопровождал

удары ироническими замечаниями:

— Погладь ее, Антоша, нежнее, еще нежнее, вот так...

Иногда же обрушивалась «баба» со всей яростью,

жестко, с хрустом, так что пол вздрагивал под ногами, и

тогда Гришоня, захлебываясь в восторге, издевательски

взвизгивал:

— Хлещи ее, кузнец-молодец! Дави в лепешку, не

жалей!

Антону надоели насмешки, и он в порыве гнева за¬

махнулся на Гришоню клещами; тот метнулся за чугун¬

ную станину, испуганно выглядывая из-за нее на разъя¬

ренного парня.

— Убью, если будешь зубоскалить, честное слово!.

Наблюдая за ними, Фома Прохорович усмехнулся;

сняв рукавицу и доставая папиросу, он посоветовал Ан¬

тону дружелюбно:

— Ты не злись и не торопись, рассчитывай, принорав¬

ливайся. Что ты ему прикажешь, молоту, то он и сделает,

как закажешь, так и ударит... А начнешь злиться, рвать,

он тебе отомстит, — не любит он плохого обращения. —

Повернулся к Гришоне: — А ты не лезь: кинет тебя Ан¬

тон на штамп вместо болванки.

— С него хватит, — обиженно проворчал Гришоня,

выходя из-за станины, с опаской взглядывая на приятеля

и желая все свести к шутке. — Оскалился... У, хищник!

— Давай, я постучу, — предложил Фома Прохорович,

протягивая руку за клещами.

— Погодите, я сам.

Антон окинул взглядом цех: ревели печи, над ними ви¬

хрилась красная метель искр, ухали молоты, языки пла¬

мени разрывали сумрак, мелкие искрящиеся звезды чер-

тили воздух, движения людей были привычны, размерен¬

но-ритмичны.

— Давайте! — крикнул он Фоме Прохоровичу и опу¬

стил на глаза очки. Быть может, именно в этот момент

Антон впервые почувствовал в себе настоятельную по¬

требность подчинить молот своей воле.

2

Весь день ковали они, меняясь местами. Несмотря на

усталость и первые неудачи, Антон был весел и задирист.

Когда пришли сменщики, он крикнул Илье Сарафанову:

— Эй, нагревальщик, подкинь болванку, проверю

твои способности!

Сарафанов уныло мотнул головой и презрительно от¬

вернулся.

— На молот перехожу, видишь? — с гордостью пове¬

дал ему Антон.

— Наплевать мне. Я скоро уйду с завода, — буркнул

Илья неожиданно угрюмо.

— Почему?

— Нагибаться тяжело, — бросил он мрачно.

— Ох, пожалеешь!.. — предостерег Антон.

— Не твоя забота. — Придвинувшись к нему, Илья

спросил сердито: — С Безводовым обо мне ты говорил?

— Ну, я.

— Тебя кто просил?

— А что особенного? Он не первый встречный, а

комсорг.

Два дня назад, придя рано в цех, Антон с удивлением

и испугом заметил торчащие из-под печи длинные ноги.

Он осторожно тронул их носком ботинка; ноги сейчас же

скрылись, послышался недобрый возглас: «Чего надо?» —

и показалась взлохмаченная голова Сара>фанова. Он вы¬

лез, сощурив покрасневшие глаза с отечными припухло¬

стями под ними, взглянул за окно, где студеной и про¬

зрачной ключевой водой разливался синий рассвет, спро¬

сил со скрытым беспокойством:

— Смена пришла?

— Сейчас будут сходиться, — ответил Антон. — Что

ты здесь делал?

— В биллиард играл, — хрипло ответил Илья,: про¬

кашлялся, отряхнул кепку о колено, прикрыл ею пыль¬

ные всклокоченные волосы и, ссутулившись, побрел в

душевую мыться.

Антон догадался, что Илья ночевал здесь, на теплом

полу, и в тот же день, зайдя к Безводову, все рассказал.

— Не может быть... — смятенным шопотом произнес

Володя. Сузившимися глазами долго и остро смотрел в

одну точку. — Неспроста же он ночевал в цехе, а?

Дождавшись обеденного перерыва, Володя поднялся

в столовую, чтобы встретить там Сарафанова. Он обошел

все столы, но нагревальщика не нашел. Тогда он спус¬

тился опять в цех и увидел его у печи. Сарафанов сидел

. на куче сырых, холодных болванок, неподвижный и без¬

участный, и жадно затягивался горьким махорочным ды¬

мом большой, как сигара, самокрутки.

— Почему ты не идешь обедать? — спросил Безводов,

приближаясь к нему.

Сарафанов подтянул ближе к животу колени, нахму¬

рился.

— Я уже пообедал.

-- Врешь. Я только что из столовой, тебя . там не

было.

— Да я и не больно хочу есть-то, — выдохнув густой

клуб дыма, неохотно пробурчал Илья.

— Может быть, ты заболел, Илья? Как же ты будешь

работать без обеда? — Черные глаза Безводова смотрели

на парня пристально и требовательно; тот отвернулся и

сказал сдавленно:

— У меня нет денег.

— Идем, — сказал Безводов решительно, — вставай,

Сарафанов нехотя поднялся и понуро побрел за Без-

водовым.

— И часто у тебя так бывает? — спросил Володя.

— Случается, — неохотно признался Илья.

В столовой нагревальщику принесли обед. Многие ра¬

бочие уже отобедали и не спеша выходили, закуривая, и

в помещении становилось тише, просторнее. Сдерживая

себя, Илья, не торопясь, ел подернутый золотистой ряс¬

кой жира густой борщ.

Безводов внезапно и строго спросил:

— Почему ты ночуешь в цехе?

Утопив в борще ложку, Сарафанов вскинул голову.

— Кто тебе сказал? Карнилин?

— Ты ешь, знай... Не все ли равно, кто сказал. Тебе

негде жить?

Сарафанов, накренив тарелку, дохлебывал борщ: мо¬

лоденькая девушка в белом фартучке и белой наколке

принесла и поставила перед ним котлеты и стакан виш¬

невого киселя. Видя доверчивое внимание Базводова,

Илья ответил, разделяя ребром вилки котлету:

— Сколько раз просил, чтобы общежитие дали — не

дают: живи, говорят, где живешь... А мне жить там не¬

вмоготу. У тетки поселился, а она женщина нервная, ши¬

пучая, только и знает, что ходит по комнате, углы выли¬

зывает, накидочки и скатерти поправляет... Я дальше

дивана и не хожу. И то она ворчит, что во сне я много

ворочаюсь, пружины порчу. Сильно не любит, когда я с

ночной смены прихожу, ругается... — Смахнул со лба ка¬

пельки пота, добавил: — Когда у приятелей ночую, а уж

если нельзя, так... в цехе остаюсь. Тетка обижается, что

денег я мало ей даю. А у меня самого их нет.

— А почему у тебя нет их? — быстро спросил Володя.

— Сам знаешь почему: норму не выполняем... Ну и

приходится на руки две-три сотни.

— А почему норму не выполняете?

— Это бригадира надо спросить, Саляхитдинова, он

лучше знает. — Подумал и прибавил: — Уйду я от него.

Кипит, как самовар, а толку чуть... Вообще уйду из куз¬

ницы.

— Ты говоришь, что две-три сотни на руки получа¬

ешь, так? Но ведь получка была позавчера, куда ты де¬

вал деньги?

Сарафанов глядел в тарелку, часто мигал, потом свел

брови, хотел что-то сказать, но промолчал, потянулся за

киселем.

— Ты к кому ходишь в общежитие-то?

— К Варлагану, прессовщик он.

Безводов откинулся на спинку стула, вздохнул.

— Понятно. Допивай кисель, сейчас перерыв кон¬

чится.

Наутро Безводов, дождавшись секретаря партбюро,

рассказал ему о Сарафанове.

— Надо что-то делать с этой бригадой, Алексей Кузь¬

мич. Вызовите Саляхитдинова еще раз, они оба уходить

собираются, — заключил Володя с беспокойством.

Фирсонов сидел за столом, протянутая рука его лежа¬

ла на телефонной трубке, но не снимала ее, гладко вы-

бритое лицо дышало свежестью, покоем, синие глаза чуть

сощурены: он решал какую-то сложную задачу.

Несколько раз пытался ои вызвать Саляхитдинова на

откровенную беседу, но всегда терпел неудачи. Кузнец

влетал в комнату заранее накаленный, ощетинившийся,

нелюдимо вставал у двери и, уставившись на него диким

взглядом, отрывисто спрашивал:

Ц — Зачем звал, секретарь?

— Садись, Камиль', — предлагал Алексей Кузьмич

¦ . дружески.

— Не хочу садись, —• отвергал Саляхитдинов и, багро-

'вея, выпаливал без передышки: — Хочешь в душу мою

глядеть? Гляди! Вот она! Не хочу работать, уйду из це¬

ха! Металл другим дают, много «кроватей» металла да¬

ют— куй, а мне не дают — я стой! Наладчики, мастера,

слесари к другим идут, ко мне не идут — Саляхитдинрв

плохой. У других нагревальщики — держись! У меня Са-

^ рафанов — шайтан, лентяй. Как тут норму гнать! Живу

;'$/ в общежитии — знаешь, сколько людей? Шестьдесят че-

| • ловек людей, а комната одна! Хорошо это? Невеста есть,

жениться надо, детей надо, куда приведу жену? Думай,

^ секретарь! Можешь помочь Саляхитдинову? Можешь

дать комнату?

— Нет, сейчас не можем, — отвечал Алексей Кузьмич.

Кузнец возвышал голос:

— А зачем звал, если не можешь? Слова слушать,

Ш обещания слушать — не хочу, не буду! — И выскакивал,

Щ исступленный.

— Замечай, Володя, — заговорил Алексей Кузьмич и

отнял руку от телефона, — когда человек не любит свою

профессию, то работа у него, как правило, не клеится, и

цех и завод ему не нравятся. А не любит он ее потому,

что она не дает ему радости, ну и заработка, конечно,

то есть материального достатка. Надо помочь ему полю-

бить профессию, чтобы работа стала его потребностью,

без которой он не смог бы жить, как без хлеба, без воз-

духа.

— Но как это сделать?

— Погоди, сейчас придет      Василий Тимофеевич, посо-

ветуемся.

Старший мастер вкатился в комнату, грузно рухнул

на стул и блаженно заулыбался, шумно отдуваясь.

— Бывало, я любую лестницу одним приступом брал,

как орел взлетал, а теперь отяжелел. — Он снял с голо¬

вы кепку и стал обмахивать ею горячее лицо.

— Надо спортом заниматься, дядя Вася, — улыбнув¬

шись, сказал Володя.

— Хорошо бы, да, гляди, парень, опоздал — уста¬

рел. — Всем корпусом повернулся к Фирсонову. — Зачем

звал, Алексей Кузьмич?

— О бригаде Саляхитдинова хочу потолковать.

Старший мастер поморщился:

— Хватит уж пестовать ее — распустить пришла пора,

да и только...

— Распустить легче всего, Василий Тимофеевич. Это

всегда успеется.

— А что делать? Я, гляди, парень, к ним по всяко¬

му— и лаской, и сказкой, и таской, и ругал, и угрожал,

только наизнанку не выворачивался. Станешь говорить, а

татарин этот как распалится, замечется, — не рад будешь,

что связался...

— Надо помочь им в этом месяце выполнить норму

и хорошо заработать, — сказал Фирсонов и засмеялся,

когда Самылкин протестующе вскочил.

— Это невозможно!

— Ты ведь не пробовал.

— И не стал бы пробовать! Но если ты просишь —

могу, — нехотя согласился Василий Тимофеевич. — Но,

гляди, ребята, предупреждаю: все это не в коня корм.

Самылкин ушел, и Фирсонов сказал Володе:

— А Сарафанова надо бы поселить в общежитие, по¬

ближе к хорошим, крепким ребятам, — скажем, к твоему

Кариилину...

Когда Саляхитдинов пришел в цех, то заметил возле

своего молота необычное оживление. Вобрав голову в

могучие плечи борца, косолапо переступая с ноги на ногу,

он подозрительно озирался. Слесарь-наладчик выверял,

регулировал штампы после утренней смены, крановщик

подвез и свалил возле печи металл; у окна Безводов убе¬

ждал в чем-то склонившегося к нему нагревальщика

Илью Сарафанова, и Саляхитдинов улавливал обрывки

его фраз:

— Фирсонов сказал... выпустим «молнию»... пересе¬

лим в общежитие... Дай мне слово... разве сил не хватит..,

Саляхитдинов видел, как Илья, согнув длинную руку,

с мрачным видом предлагал пощупать мускулы и басил:

— Ты меня знаешь.

Старший мастер Самылкин, который раньше обходил

Саляхитдинова стороной, теперь торжественно подступил

к нему вплотную и, напирая на него животом, загадочно

ухмыльнулся всем своим мягким и добрым лицом.

— Как живешь, Камиль? Здоров ли? Гляди, парень,

старайся... — И покатился дальше, а Саляхитдинов оза¬

даченно нахмурился, потом усмехнулся:

— Что стараться, почему стараться? — приложил па¬

лец к виску, покрутил им: —Старик шарик потерял.

Перед самым началом работы появился Фирсонов,

празднично-веселый, приветливый, и, отведя Саляхитди¬

нова в сторону, сообщил доверительно, как по строжай¬

шему секрету, рассчитывая на его детскую непосредствен¬

ность:

— Многие говорят, что работаешь ты с прохладцей,

потому что выдохся, силенок нет, а я не верю, вот убей

меня — не верю! — Он хлопнул кузнеца по железному

плечу. — Я сказал, что в кузнице нет человека сильней и

ловчей Саляхитдинова.

Фирсонов ушел, а Саляхитдинов долго стоял на месте,

озадаченно соображая:

«Зачем приходил, зачем смущал?.. Ай, хитрый человек

секретарь!.. Значит, он верит Камилю. Значит, Камиль

должен ответить, что он умеет, может ковать».

Надев рукавицы, пуская молот, он крикнул нагреваль¬

щику незнакомым для него, срывающимся голосом:

— Подавай, Илья!

В конце дня, когда старший мастер известил Саляхит¬

динова о выполнении сменной нормы, когда Камиль уви¬

дел у входа в табельную свеженаписанный плакат-«мол-

нию», извещавший о скромном, но для бригады Саляхит¬

динова неожиданном достижении, то он внезапно в ди¬

ком восторге облапил Сарафанова, поднял и внес его в

душевую.

3

Гришоня Курёнков весь вечер просидел дома в оди¬

ночестве; хотел заняться починкой обуви, просмотрел бо¬

тинки свои и Антоновы; они, как назло, оказались креп¬

кими; тогда он лег на кровать и, закинув ноги на

железную спинку, попробовал читать — книжка попалась

не смешная; отбросив ее, он встал, поглядел в окно; на

дворе было сыро, ветрено, тускло, в водянистой мгле по¬

тонули фонари без лучей и блеска, жалобно гнулись на

ветру липы, под ними маслянисто отсвечивали лужи; вот

торопливо прошел человек с поднятым воротником — ру¬

ки в карманах; Гришоня представил себя на его месте, и

по спине поползли холодные мурашки, отвернулся, рас¬

ставил шахматные фигуры на доске и застыл над ними

в позе великого мыслителя, важно пошевеливая пшенич¬

ными бровями.

Антон возвратился из школы поздно. Гришоня предло¬

жил ему, кивая на шахматы:

— Сразимся, студент?

Антон бросил учебники и тетради на тумбочку, раз¬

делся и утомленно сел на койку, как всегда в такие ми¬

нуты смирный, ласковый, на предложение Гришони отри¬

цательно покачал головой.

— Устал? — участливо спросил тот и, смешав фигу¬

ры, подсел к нему, заглянул в глаза.

— Немножко, — отозвался Антон.

— Бросал бы ты эту канитель, — быстро заговорил

Гришоня, чувствуя, что скучал он весь вечер именно из-

за учебы Антона, из-за его школы. — Ты что, плохо зара¬

батываешь, да? Дай бог каждому! Ты и так сильный —

зачем тебе тетрадки, учебники. Только время зря тра¬

тишь! Погляди: на кого ты стал похож. Одни глаза оста¬

лись. Ничего не дадут тебе твои уроки, уж я знаю!

— Знания каждому нужны, Гришоня: и сильному и

слабому, — тихо и серьезно молвил Антон. — А сильному

вдвойне нужны. Его сила должна опираться на науку,

иначе он, сильный, да неразумный, в один ряд с дурака¬

ми встанет. Вот этого я боюсь. А большими заработками

ты можешь манить Олега Дарьина. Мне про деньги не

говори. Будет работа, будут и деньги. И вообще, Гришо¬

ня, мелковато мы живем: получить побольше да наря¬

диться. Обывательщина!..

Гришоня изумленно свистнул:

— Ишь ты, как заговорил!.. Где только слов таких

набрался?.. Оратор!

Антон рассмеялся и спросил:

— Нет ли чего поесть?

Гришоня поднялся, предложил:

— Могу яичницу сжарить.

Ушел на кухню, и вскоре в комнате вкусно запахло

жареным луком, горячим сливочным маслом.

— Ты там задачки решаешь, а Люся твоя в это вре¬

мя с кавалерами гуляет, — Гришоня нарочно выделил

слово «твоя», зная, что роман Антона и Люси кончился,

и приврал при этом: — Сегодня видел ее возле Дворца

культуры. И знаешь с кем? Все с Антиповым. Под ручку

ее держит, на «вы» величает. Оч-чень интересная пароч¬

ка! — и с ужимками изобразил, как ухаживает за ней

Антипов, исподтишка косясь на Антона и ожидая, что

тот замахнется кулаком, рассмеется.

Но Антон перестал есть, уставился в одну точку не¬

видящим взором и тяжело молчал. Потом поднялся, со

скрытым страданием провел по лицу ладонью, разделся

и лег в постель. Смотрел в белеющий во тьме потолок:

звук ее имени отдавался в его сердце тупой, сжимающей

болью — он завидовал чужому счастью.

* * *

Люся Костромина действительно была в этот вечер с

Антиповым и вернулась домой в первом часу. В квартире

еще не спали — отец работал у себя в кабинете, мать в

халате, накинув на ноги клетчатый плед, лежала на тах¬

те с книгой в руках, Надежда Павловна отвела от себя

книгу и, сняв пенсне, близоруко щурясь, посмотрела на

дочь.

— Как ты поздно приходишь, Люся, — проговорила

она осуждающе. — Отец недоволен тобой...

— Где он? — быстрым шопотом спросила Люся и

глазами показала на дверь. — Там? — Повесила пальто,

сбросила с ног туфли, прыгнула на тахту и прижалась к

теплой спине матери.

— Как у нас хорошо, тихо, тепло, и ты такая теп¬

лая, — зашептала она, уткнувшись холодным носиком в

шею матери. — А на дворе такое безобразие: дождя нет,

а кругом лужи, и я промокла, как мышка, — она вздраги¬

вала, сжимаясь в комочек.

— Накинь на себя плед, — сказала мать, — обними

меня. Ух, руки, как лягушата!..

Так, в обнимку, они часто и подолгу лежали на тах¬

те; дочь, как подруга, поверяла матери свои девические

тайны, делилась впечатлениями от вечеров, советовалась,

жаловалась. Мать знала ее романы, мимолетные встречи,

знала по именам всех ее знакомых и поклонников, имела

о каждом свое суждение, тонко и умело предостерегала

ее от рискованных поступков. Она гордилась и радова¬

лась за свою красавицу-дочь, которая, по ее мнению, бы¬

ла интереснее, умнее и ярче многих.

Случалось, что мать и дочь засыпали вместе и утром

долго нежились в дремотном полумраке —на окнах опу¬

щены шторы. Люся шептала матери очередной сон, лени¬

во шевеля припухшими пунцовыми губами:

— Будто стою я в поле, на дороге, одна... Кругом

темно, холодно, пусто... И я жду, когда солнышко выгля¬

нет и отогреет. Смотрю, а из-за горизонта вместо солнца

рыжая голова показалась, осмотрелась по сторонам и

засмеялась... Потом гляжу, будто выскочил оттуда, из-за

края земли, парень на красном коне, молодой веселый,

весь сияет, конь под ним на дыбы встает... Вот думаю,

безобразие какое!.. А он приметил меня, пришпорил коня,

свистнул и помчался прямо ко мне. Я бросилась бежать,

а он за мной... Догнал, схватил к на лошадь к себе под¬

нимает... И я как закричу! — Люся замолчала, удивленно

приподняв бровки, а мать, поведя плечом, усмехнулась:

— Глупость какая-то, Люська.. А красиво. То-то ты

ворочалась всю ночь и била меня ногами!

Леонид Гордеевич не мог видеть равнодушно жену и

дочь в положении людей, так обидно и глупо убивающих

время; проходя мимо них, он отворачивался, и руки про¬

тив его желания раздраженно расшвыривали вещи, или,

оглушительно хлопнув дверью, запирался в своем каби¬

нете; иногда же, хитро пощипывая бороду, усмехался с

убийственной иронией:

— Можете вы хоть ради оригинальности принять по¬

ложение человеческое, то есть вертикальное?

Надежда Павловна сводила длинные брови и не¬

сколько наигранно стонала:

— Ты несносный человек, Леонид. Что ты от нас хо¬

чешь?

Много лет назад, еще студентом, Леонид Гордеевич

без памяти влюбился в Надю, хрупкую, всегда нарядно

одетую девушку.

— Простой парень, из деревни, а такое красивое

имя — Леонид, — услышал он тогда ее певучий голосок,

В присутствии ее он всегда терялся, робел, покорно и с

лихорадочной поспешностью исполнял ее желания.

Прошло много лет их совместной жизни, а Леонид Гор¬

деевич попрежнему любил ее, побаивался и, строгий, до

жестокости требовательный на работе, дома был уступ¬

чив — быть может, потому, что хотел избежать лишних

ссор и трагических вздохов жены.

Когда Леонид Гордеевич узнал, что Люся не хочет

поступать в институт, он не поверил сначала — настолько

диким показалось ему это решение, потом дал волю сво¬

ему долго копившемуся в душе возмущению: выйдя из

кабинета, он подступил к дочери, которая стояла у пиа¬

нино, боком к нему, схватил за плечики, сильно встрях¬

нул — колыхнулись золотистые локоны — спросил с при-

. глушенным гневом:

— Ты не хочешь учиться?

В глазах ее вдруг мелькнули злые, непокорные огонь¬

ки, она упрямо вскинула голову и с неожиданной дерзо¬

стью процедила:

— Нет.

— Работать будешь?

— Не буду, — с тем же упорством бросила она сквозь

зубы.

Он оттолкнул ее от себя в кресло, схватившись за бо¬

роду, озадаченно глядел на нее, пораженный, как бы не

узнавая — его ли это дочь?

— Что же ты собираешься делать? Бездельничать?

/Опомнись, Люська... Погляди: все работают, все учатся...

Твой дед был неграмотным крестьянином. Я в город пеш¬

ком пришел, от земли, в лаптях, в науку зубами вгры¬

зался! — Он с отчаянием и мольбой оглядывался на

жену. — Что же это, Надя? Чтобы моя дочь не хотела

учиться, когда ей все дано, была бездельницей? Не допу¬

щу! Никогда!

Склонив голову, Люся нервно кусала ногти, на щеках

рдели горячие пятна; прищурясь, она с вызовом смотрела

на отца. Спокойствие дочери еще сильнее возмутило Лео¬

нида Гордеевича; он сказал сдавленным шопотом:

— Или учись, или уходи из дому. Чтобы я больше

тебя не видел... Вон! Дрянь) — щ он замахнулся, чтобы

дать ей пощечину.

Надежда Павловна никогда еще не видела своего му¬

жа таким. Перепуганная, бледная, она загородила собою

дочь.

— Леонид, опомнись, — проговорила она трясущими¬

ся губами, поддерживая прыгавшее на носу пенсне. —

Ведь это дочь твоя...

Леонид Гордеевич повернулся к ней, разъяренный:

— Моя? Нет, это твоя дочь! Вот оно, твое покрови¬

тельство, наряды, сюсюканье, поклонники... Заступница!

Тебе жалко ее? Жалко? Так уходи и ты вместе с ней!

Уходите обе! Вы не нужны мне! — Леонид Гордеевич хо¬

тел сказать еще что-то, более обидное, но сдержался,

проглотил крик, резко повернулся и ушел в свой кабинет

бросив на ходу: — Позор!

Люся еще ниже наклонила голову и туго зажмурила

глаза. Ей было мучительно жаль отца; в эту минуту она

любила его сильнее, чем когда бы то ни было, и ругала

себя, что доставила ему столько огорчений. Прижаться

бы к нему надо было, как в детстве... Но то время, вид¬

но, прошло, не вернешь.

Внезапно разразившаяся над головой гроза не долго

волновала ее совесть, туча пронеслась, и на душе стало

опять светло, как на озере после сильной бури. Люся

встряхнулась вся, поправила сбитую кофточку, с сожале¬

нием взглянула на искусанные розовые ногти, свежие гу¬

бы сами собой раскрылись в улыбке, хоть и не такой

беспечной и лукавой, как всегда, была эта улыбка. Крот¬

ко вздохнув, она встала и пошла делать матери холодную

примочку.

Леонид Гордеевич не разговаривал с женой и дочерью

три дня, обедал и ужинал в цехе.

Ах, Люся, Люся!.. Как же это могло случиться? Дав¬

но ли она была маленькой девочкой с тоненьким голос¬

ком и мягкими шелковистыми косичками с бантами?

Давно ли забиралась на колени к отцу и теребила воло¬

сы, ласковая, нежная, светленькая, а он катал ее на но¬

ге? Он представлял ее все еще девочкой. А она, оказы¬

вается, уже взрослая, и вот поставила его перед печаль¬

ным фактом...

В глубине души Леонид Гордеевич чувствовал свою

вину перед дочерью: выпустил ее из виду, доверился же¬

не, она бесхарактерная, неспокойная, безрассудно и вос¬

торженно влюблена в свою дочь, а для влюбленного не

существует недостатков в том, кого любит. Люся вос¬

пользовалась этим. Надо было следить за ней самому.

Но когда? Уходишь в цех утром, возвращаешься домой

заполночь, — только добраться до постели. А дочь, в

сущности, одна. Плохое прививается легко. За последнее

время до него стали доходить слухи о том, как некото¬

рые молодые парни и девушки — дети главным образом

обеспеченных родителей — пьянствовали, воровали, рас¬

путничали. А ведь и его Люся могла попасть в такую

компанию и дойти до преступления.

От этой мысли он съеживался весь, не мог сидеть в

своем кабинете и спускался в цех, чтобы хоть грохот мо¬

лотов заглушил его раздумья, муки. Но и там он думал

о том же: что теперь будет с ней, что предпринять, что

посоветовать?..

На четвертый день после ссоры, поздно вечером, ко¬

гда Леонид Гордеевич работал у себя дома, Надежда

Павловна, виноватая, покорная, неслышными, робкими

шагами приблизилась к нему — он стоял возле книжных

полок и искал какую-то книгу, — бережно взяла его руку

и прижала к своей щеке, к горячему виску, как бывало;

глаза ее наполнились слезами. Сердце его потеплело под

ласковыми, проникновенными звуками ее слабого голоса:

— Ученье от нее не уйдет, Леня, — ведь ей еще и во¬

семнадцати нет. Ты знаешь, здоровье у нее слабое, а она

у нас одна.. Пусть отдохнет довечка этот год, пускай

съездит на море, ей надо укрепить и нервы и легкие...

— Но ведь нельзя же так, Надя, милая, — возразил

он ей мягко. — Нельзя, чтобы человек ничего не делал.

Она молодая... Ее могут затянуть в любую нехорошую

компанию... И пропала! Ты бы об этом подумала!

— Что ты? — испуганно воскликнула Надежда Пав¬

ловна, — Люся умная девочка, она ничего лишнего себе

не позволит. Я знаю! А работать она успеет, еще нарабо¬

тается вдоволь, — жизнь только начинается.

Леонид Гордеевич тяжко вздохнул и покорился, от¬

метив про себя, что вот и опять не может настоять на

своем.

— Я был не сдержан с тобой, прости, — пряча гла¬

за, промолвил он и тихонько погладил пальцами ее седе¬

ющий висок.

Получив гонорар за журнальную статью и премиаль¬

ные, Леонид Гордеевич купил путевку и отправил дочь

на юг; но держался он с ней отчужденно, суховато, с нг-

вылившейся внутренней досадой.

— У других сыновья и дочери в школы, в институты

пошли, а мы свою на курорт проводили, — с горечью ска¬

зал он жене, возвращаясь с вокзала.

...Отогревшись немного, Люся повернулась и безотрыв¬

но, зачарованно стала глядеть на знакомую с детства

картину на стене: лошадь, напрягаясь, везла большой воз

сена по зимней дороге. Нижняя половина картины была

освещена ярче верхней, абажур покачивался, свет пере¬

мещался, и казалось, что лошадь ожила и двигается.

— Что примолкла? Промерзла? — заговорила Надеж¬

да Павловна.

— Мне сегодня было скучно что-то, — задумчиво ото¬

звалась дочь.

— Не всегда же должно быть весело, птичка. — Лежа

на боку, спиной к дочери, Надежда Павловна повернула

голову. — Где ты была? О, в Художественном, «Три се¬

стры»! С Антиповым?

— И пьеса грустная, беспросветная какая-то, точно

на меня черное покрывало накинули, — пожаловалась

Люся, — и Константин тоже... Я заметила, мама, что он

никогда не смеется, а только усмехается, и всегда по-раз¬

ному, в зависимости от причины, вызвавшей эту ус¬

мешку...

— А того парня из кузницы, Антона, ты встреча¬

ешь? — заинтересовалась Надежда Павловна и легла на

спину, положив на грудь книгу. — Как сейчас вижу его—

стоит в прихожей у вешалки, про весь свет забыл... Я по¬

няла, что он тебя любит.

— Да, он мне сказал об этом в тот же вечер. Надо

будет спросить о нем у Антипова.

Замолчали. Вошел Леонид Гордеевич, в жилете, с

расстегнутым воротом рубашки, взглянув на стенные ча¬

сы, обеспокоенно спросил:

— Людмилы еще нет?

— Давно пришла. Вот рядом со мной лежит, — по¬

спешно ответила Надежда Павловна.

— Все покрываешь, — осуждающе произнес он, тере¬

бя бороду. — По танцулькам порхает, дома не посидит...

— Какие танцульки? Она в МХАТе была. «Три'сест’

ры» смотрела,

— «Три сестры»... Три... Было бы, пожалуй, лучше,

если бы их было три, а то вот только одна, да... — не

договорил, скрылся за дверыо.

Люся опять уткнулась в шею матери.

Всю ночь и утро шел снег, укрыл лужи, рыжие пятна

сырой осенней земли, завалил рытвины и ямы, мягко лег

на стеклянные крыши корпусов, на асфальт, и, не трону¬

тый закопченным дыханием цехов, плескал в окна чис¬

тый, радостный свет; изредка в незастекленный квадрат

крыши залетала снежинка, испуганно трепетала в синем

прозрачном дыму, таяла и прохладной каплей падала на

чье-нибудь горячее лицо.

Эту неделю бригада Полутенина работала во вторую

смену. После утренних занятий Антон пришел в цех за¬

долго до сигнала. Наблюдая за Камилем Саляхитдино-

вым, он все более изумлялся: поддержка товарищей как

бы щедро напитала его веселой яростью и отвагой.

«Как все-таки мало человеку надо, — подумал Ан¬

тон. — Оказывается, вот ему, в сущности, не хватало са-

мой малости — простого человеческого внимания. А мо-

жет быть, это главное, без чего невозможна жизнь?

Конечно! Внимание! Это прежде всего желание понять

V человека, помочь ему, поддержать... А особенно в труд-

-ную минуту... А Камиль даже не понимает, почему ему

стало легче жить...».

После того памятного дня, когда Камиль впервые на¬

чал выполнять норму, взгляд его на себя, на свою рабо¬

ту и на окружающих круто переменился. Точно долгое

время с большим усилием взбирался он по крутизне,

скользил, скатывался назад и вот достиг, наконец, вер¬

шины перевала, откуда все видно и где легче дышится.

«Что со мной делается? Ай-яй! —с удивлением думал

Саляхитдинов. — Почему меня так тянет в кузницу, к мо¬

лоту?»

И на Сарафанова тоже повлияла эта перемена; он

стал менее угрюмым, наоборот — даже веселым, провор-

ным; он красиво и ловко играл кочережкой; раскаленная

болванка плавно выписывала в -воздухе дугу от печи к

молоту.

Камиль заметил, за собой, что ходит он по кузнице

прямо, с достоинством, глаз не прячет, а смотрит по сто-

ронам открыто и даже с гордостью; он ощутил неведо¬

мый ранее сладкий, пьянящий вкус труда. В работе был

неистов, напорист, подбадривал Илью Сарафанова, кря¬

кал, ухал, в короткие передышки пронзительно смеялся:

он все более походил на факира, с огнем и громом вы¬

полняющего свой самый трудный номер.

Однажды на вечере кузнецов во Дворце культуры, си¬

дя в буфете, Камиль увидел появившегося там Фирсоно-

ва, ударил по столу кулаком, приказав приятелям:

— Сиди тихо!

Задевая за углы столов, он неудержимо и косолапо

ринулся к Алексею Кузьмичу, подступив, почти пропел,

широко улыбаясь:

— Ты хитрый человек, хороший человек! Зачем гля¬

дишь строго, секретарь? Давно Камиль не пил пива —

денег нет. Теперь деньги есть — Камиль пиво пьет. За

твое здоровье пьет! Спасибо тебе, секретарь! Теперь, что

скажи — все сделаю по-твоему. Что спроси — все отдам.

Сердце спроси — сердце отдам, на!—Он бухнул себя по

широченной гудящей груди.—Давай выпьем, Кузьмич!

Не хочешь? Тогда целоваться давай за дружбу.

Фирсонов вышел, с добродушным осуждением покачи¬

вая головой и усмехаясь.

...После сигнала Камиль, отшвырнув клещи, сунул ру¬

ку в разбитую половинку окна, схватил горсть снега,

смял, откусил кусок, остальное приложил к пылающим

щекам.

— Скоро буду вызывать Фому твоего на поединок, —

известил он, подмигивая Антону. Подошедший Фома

Прохорович одобрительно кашлянул, ответил:

— Давно пора.

Саляхитдинов отправился мыться, а к Полутенину

Василий Тимофеевич привел молодого парня и сказал:

— Вот тебе, Прохорыч, новый нагревальщик. Учи

его... — Повернулся к Антону, вытянул из нагрудного

кармана книжечку и, заглянув в нее, распорядился: —

А тебя, гляди, парень, освобождаю от работы сроком на

три дня: походи по цеху, поучись — и на молот.

— Мне есть у кого учиться, — с обидой за Фому Про¬

хоровича ответил Антон.

— Делай, что тебе велят.

— Тебе дельно подсказывают, — поддержал Фома

Прохорович. — Есть такие артисты, Антоша, — залю¬

буешься! Дарьин, например, присмотрись-ка к нему.

Новый нагревальщик встал к печи. Познакомив его

с приемами работы, Антон пошел вдоль корпуса, мимо

выстроившихся с обеих сторон огнедышащих, ревущих

громад; красные брызги окалины бились в железные пре¬

дохранительные щиты, сыпались под ноги, на чугунные

рубчатые плиты пола и гасли, превращаясь в синие бле¬

стки.

Оглушительная пушечная пальба не смолкала ни на

минуту, и в железные ящики валились дымящиеся ступи¬

цы, поворотные кулаки, коронные шестерни, шатуны, ва¬

лики, фланцы и множество других поковок — части буду¬

щих машин. Работа людей, стройная и красивая, как

'песня, захватывала и увлекала Антона. В плавных и му¬

жественных движениях кузнецов виделось что-то бога¬

тырское, победное.

Вот самый огромный, агрегат, умно и сложно оплетен¬

ный конвейерами, изогнутыми монорельсами со свесивши¬

мися цепями и крюками. Здесь штампуется, коленчатый

вал — самая громоздкая и тяжелая поковка. Подземные

толчки здесь резче, явственнее, полотнища пламени от

ударов захватывают пространство шире, жарче. Над мас¬

сивной печью неугасимо и метельно вихрится, бьет ввысь

огонь; на одном конце ее загружают длинные холодные

стержни, на другом вынимают их белыми от нагрева.

Двадцать крепких, плечистых парней на трех молотах и

двух прессах'мнут, плющат сталь: обвал, обвал!—сотря¬

сает пол первый молот, проворные руки хватают красную

глыбу, и другой молот вторит с еще большей яростью:

залп, еще залп! И коленчатый вал, четко и красиво изог¬

нутый, обрезанный под прессом, виснет на крюках, потом

серый, поблекший, медленно уходит по подвесному кон¬

вейеру в отделение термической обработки.

Антон постоял тут, наблюдая слаженную, до послед¬

него поворота рассчитанную работу кузнецов, и с неохо¬

той побрел в бригаду Олега Дарьина.

Попав на завод, Антон надеялся, что Дарьин, как ста¬

рый товарищ, поможет ему быстрее освоиться в цехе,

постичь тайны профессии, и они, молодые, смекалистые,

полные сил, пойдут бок о бок, поведут за собой осталь¬

ных— будут советоваться, изобретать, выдумывать. И

они сблизились вначале, как бы подружились: встреча¬

лись в цехе, Антон часто заходил к Олегу домой.

— Самое главное в нашем деле — это не подпускать

никого, не давать забегать вперед, — поучал Олег покро¬

вительственно. — Увидишь, что кто-то вырывается впе¬

ред — осади, то есть поднажми сам.

— Это что же, твоя трудовая программа? — спросил

Антон.

—• Можно сказать, выстраданная, — подтвердил Олег.

— А как же иначе, посуди сам. Давай разберемся... Жить

просто, как все, серо, ровно — неинтересно; один раз жи¬

вем. Мне больше по душе другое... Вот идет, скажем, по

корпусу чисто одетый человек, видно, что не наш, не за¬

водской, поглядывает по сторонам; и я уже вижу—¦ это

газетчик, и знаю — ищет меня. Поговоришь с ним, рас¬

скажешь кое-что... Смотришь, через несколько дней в га¬

зете про тебя очерк написан или фото твое красуется...

Люди смотрят, читают... Разве это плохо? Тут, брат, нет

никакой подтасовки, я ведь в работе злой, ты знаешь,

себя не пощажу... А если другой вырвется вперед — зна¬

чит, о другом будут писать...

— А как же ты со мной-то делишься? — спросил Ан¬

тон насмешливо. — А вдруг я забегу вперед?

— А я с тобой не всем делюсь, — засмеялся в ответ

Олег. Но в этом шутливом ответе заключалась вся сущ¬

ность Дарьина, и это Антону не понравилось.

Со временем стена отчуждения между Олегом и Ан¬

тоном незаметно становилась все выше и глуше. Антон

был уверен, что Дарьин преуспевает только потому, что

на него устремлены взгляды других людей. Лишить его

особого внимания — и он поблекнет, засохнет... Жизнь

напоказ возмущала Ануона больше всего. Его злило пре¬

небрежительное отношение Олега к людям, стоящим ни¬

же его, в частности к нему, Антону, а главное, к своей

жене Насте, скромной, тихой, работящей женщине, — он

как бы подчеркивал, что женился не из любви к ней, а

из милости.

Поженились они полтора года назад. Олег жил в за¬

городном бараке, в общей комнате, где помещалось чело¬

век сорок. С Настей он познакомился в цехе, когда она

неделю работала в его бригаде. На него, лучшего кузне¬

ца завода, резкого, грубоватого и от этого казавшегося

смелым, она смотрела с обожанием. Ему льстило, когда

она робела перед ним, почти трепетала, и понравилась ее

доброта. Они встречались около года, — Олег все ждал,

когда ему дадут комнату. Но дом все еще строился, а

время шло. И Настя из девичьего общежития перебра¬

лась к нему. Они перенесли койку в угол, устроили из

простыней нечто вроде ширмы, — хотелось иметь хоть

какой-нибудь свой уголок, где можно остаться наедине.

Олег был с ней ни добр, ни ласков, ни слишком груб —

безразличен. Настя присматривалась к нему ожидающим

взглядом, скрывая в душе и тоску, и боль, и разочарова¬

ние. Радостная семейная жизнь не получилась...

Антону всегда было немножко жаль ее; ему неловко

было видеть, как она старалась угодить мужу, повинова¬

лась не словам его, а лишь взглядам. Но иногда в гла¬

зах Насти проскальзывало что-то отчаянное, решитель¬

ное, что зрело в ее душе, и думалось; вот-вот вырвется ее

истошный, возмущенный крик. Неприязнь к Олегу возра¬

стала.

Как-то вечером, подходя к Дворцу культуры, Антон

увидел у входа Олега Дарьина, грубо и заносчиво кри¬

чавшего на билетершу:

— Нет у меня билета, забыл! Дарьин я, кузнец, зна¬

ете? Вон портрет мой висит, оглянитесь!

— Зачем мне ваш портрет! Билет давайте...

— Заладила одно: " билет. Газет в руки не бе-

— Постыдились бы оскорблять, я вам в матери го¬

жусь.. Не мешайте проходить людям.

Антона поразило поведение Дарьина, его грубый тон.

«А ведь я тоже не отличаюсь выдержкой и вежли¬

востью и выгляжу иногда, наверно, таким же против¬

ным», — подумал он с осуждением.

У Антона оказалось два билета. Олег прошел с ним,

словно делая ему одолжение.

Дарьин любил большие получки, в работе был норо¬

вистый и непримиримый, бригаду держал в страхе, и она

действовала, как заводной механизм. Один раз нагре¬

вальщик уронил раскаленную болванку прямо на педаль,

молот сильно хрястнул и исковеркал лежащую на штам¬

пе поковку. Злобно оскалившись, Дарьин запустил в на¬

гревальщика клещами, и не увернись тот за угол печи,

увесистые кузнечные клещи оставили бы добрую отмети¬

ну на его горбу.

рете... Ставят только

— Будешь знать, как ронять!..

Сейчас, подойдя к Дарьину, Антон сказал, как бы

объясняя причину своего появления в бригаде:

— В штамповщики перехожу.

— Рановато, — бросил Олег неодобрительно. — Рис¬

кованно: ногти не обламай... Я два года у печи терся,

прежде чем встать к молоту.

— Тебя не поймешь, — ответил Антон. — То говорил,

довольно стоять за спиной Фомы Прохоровича; сейчас

говоришь — рано.

Дарьин штамповал тяжелую и сложную деталь. Ан¬

тон до обеда следил за Олегом, запоминал каждое его

движение: как он раскладывал и менял клещи, как пово¬

рачивал деталь в ручьях, сколько делал ударов и какой

силы... А после перерыва Антон попросил:

— Дай-ка я попробую.

— А если испортишь? — придирчиво спросил Олег, с

неохотой передал клещи и отступил в сторону, сухо под¬

жав губы.

Чувствуя на себе его недружелюбный взгляд, Антон

связанно, несмело повторял движения Дарьина, отковал

деталь и с досадой отметил, что одна часть ее не запол¬

нила ручья. Дарьин рванулся к нему:

— Весь металл на хвост оттянул! Не видишь!

— Вижу, — огрызнулся Антон.

Нагревальщик положил перед ним вторую заготовку.

Напрягаясь, нервничая, Антон испортил и эту: теперь в

другую сторону перепустил.

Дарьин грубо оттолкнул его:

— Хватит, отойди!

— Не отойду! Теперь я знаю, как надо. Теперь вый¬

дет, честное слово! — крикнул Антон.

— За брак с меня будут высчитывать, а не с тебя, —

Дарьин отнял у Антона клещи и отстранил от молота.

Но Антон не уходил: он упрямо стоял поодаль —

учился.

В конце смены Олег подсчитал откованные детали и

удалился, усталый и самодовольный, небрежно пригласив

Антона идти домой. Но Антоном все настойчивее овладе¬

вало желание доказать Дарьину, что он сумеет управить¬

ся с этой деталью.

Цех опустел, грохот утих, за окнами белел во тьме

снег. На небе, правее трубы, пылала лазоревая звезда.

Морозило. В корпусе перекликались наладчики и слесари.

Отыскав десятка два заготовок, Антон остановил

старшего мастера, попросил:

— Дядя Вася, я нашел несколько некачественных

болванок, разрешите мне обработать их?

— Что за новости? Ступай домой...

— Дарьин-то не дал мне... — пожаловался Антон.

— Не дал? Ах, сатана! — вскричал Василий Тимофе¬

евич, и Антон не понял, восхищается он им или осуж¬

дает. — Вот так дружка ты заимел! — Сняв кепку, погла¬

дил бритый череп, из-под ладони испытующе покосился

на парня, сжалился: — Ладно, только зря не бухай. Я

подойду после...

Антон подождал, пока нагреется металл, пустил мо¬

лот, вынул заготовку, аккуратно положил на штамп и

нажал педаль. Гулко разнеслись по корпусам пять оди¬

ноких ударов. Поковка не получилась.

«А вот сейчас' выйдет. Должно выйти» — убеждал

себя Антон.

Выкатил кочережкой вторую, подхватил клещами, по¬

нес, положил, надавив педаль, ударил раз, остановился,

обследовал, поправил в ручье, ударил еще раз, опять

взглянул, опять поправил. Но и эта деталь не вышла, —

металл не заполнил формы; откинув в сторону поковку,

Антон опять упрямо повторил: «Врешь. Выйдешь! Сейчас

обязательно выйдет. Эта наверняка получится».

Достал из печи третью заготовку, с надеждой опус¬

тил на штамп, и вспышка озарила его беспокойное, как

будто похудевшее лицо, сосредоточенные, немигающие

глаза. Опять брак!

«Что такое?!» — подумал он тоскливо и огляделся: в

Корпусе было тихо, пустынно, полутемно; приподнятое

вначале настроение угасало. Не вышли четвертая, пятая

и шестая поковки. Антон отшвыривал их рывками, с до¬

садой, переводил дыхание и опять поворачивался к печи,

брался за кочергу. Он вытягивал новую болванку, зажи¬

мал ее клещами, — она притягивала его взгляд слепящи¬

ми, переливающимися, какими-то чарующими тонами, —

и с мольбой и отчаянием шептал, точно в этом искря¬

щемся куске металла заключалась его судьба, его сча¬

стье:

— Выйди!.. Пожалуйста!.. Хоть один раз!.. Голубуш¬

ка!..

Но сталь мстительно кидала в лицо ему раскаленные

брызги, шипела, меркла, не покорялась — коробилась,

перекашиваясь. Антон обливался потом, каждая заготов¬

ка вытягивала силы, опустошала; у него кружилась голо¬

ва, слабели ноги, и полночная тишина гнетуще давила

на плечи.

«Ну что делать?»—думал он, устало свесив руки.—

Надо бросить сегодня, завтра еще попробую... Пойду

домой, усну». — Но не уходил. Какая-то независимая от

него сила, упрямство удерживали тут; на секунду пред¬

ставил Дарьина, его снисходительную усмешку, его го¬

лос: «Рискованно: ногти не обломай». Это заставило со¬

брать силы, кинуться к печи и выхватить еще одну бол¬

ванку.

«Я неуверенно штампую, смелее надо, крепче», —

убеждал он себя, восстанавливая в памяти приемы Дарь¬

ина, Фомы Прохоровича, их движения.

Отковал еще две детали — и испортил: у одной пере¬

кос, вторая не заполнила формы. В ярости грохнул об

пол клещами, метнулся к окну, ткнулся лбом в стекло и

заплакал — от ненависти к себе, к молоту, оттого, что

устал, что голоден, что уже поздно — за полночь, что не

удалась ни одна поковка.

И вдруг на какое-то мгновение он увидел свое село,

родную избу, прудик перед окнами, высокие ветлы, густо

закиданные грачиными гнездами, и себя — маленького

парнишку Антошку; вот он карабкается по сучьям ветлы,

все выше, выше, к гнездам, выше гнезд! Грачи всполо-

шенно хлопают крыльями, в беспокойстве кружатся над

деревьями, хрипло и надсадно кричат. А снизу доносится

тревожный и в то же время ласковый голос матери: «Ан¬

тошка! Антошка! Куда ты залез, бесенок? Упадешь ведь!

Слезай, тебе говорят! Слышишь?».

А Антошка уже выше гнезд, деревья плавно качаются

какими-то кругами, тонкие сучья гнутся; и страшно и

гладко — дух захватывает! Оттуда все кажется ему ма¬

леньким: мать внизу, изба, корова; далеко видна Волга,

заречный лес, в пойме люди косят траву, по реке идет

буксирный пароход с баржами. Красота!..

«Антоша! — зовет мать. — Да куда же ты забрался,

батюшки мои! Слезай, сынок, упадешь ведь, разобьешь¬

ся! А то я отца позову».

Но голос матери заглушается грачиным криком...

...Антон очнулся, когда Василий Тимофеевич тронул

его за плечо.

— Чего уткнулся в окошко! Солнышка ждешь? Оно

еще по Африке, небось, гуляет — когда-то вспомнит про

нашу кузницу! — Старший мастер был голосист и ожив¬

лен. — Становись скорее, я тебе подам, и домой пойдем:

поздно. — Несмотря на свою тучность, мастер двигался

легко, и когда у Антона опять не вышла деталь, встал

сам:-—Гляди, парень: металл в ручьях долгф не держи,

а то остынет, удары рассчитывай — где посильнее, где

потише. Прицелься и — накрой. Работай!

Но предосторожности и старания не помогли Антону,

и щеки старшего мастера затряслись, наливаясь краской;

он всплеснул руками, закричал:

— Экий ты растяпа! Стало быть, и вправду бестол¬

ковый!

Антон не испугался и не обиделся. Он стоял, точно

осененный чем-то. Глядя на разгневанного Василия Ти¬

мофеевича, на его забавно торчащий нос и короткие не¬

устанные руки, рассмеялся тихо и просветленно.

— Плакать надо, а ты смеешься, как дурачок, — не¬

доумевающе проворчал Самылкин и потоптался, видимо

собираясь уходить.

— Погодите, дядя Вася, сейчас, — просто и убежден¬

но сказал Антон и расправил плечи.

Василий Тимофеевич удивленно и с сомнением хмык¬

нул, выхватил пышущую жаром, ронявшую белые звез¬

ды заготовку. Антон быстро, точно играючи, выдал по¬

ковку, за ней вторую, третью... Старший мастер опять

разразился бранью:

— Что же ты мне голову морочишь, сиротой прики¬

дываешься! А ну, марш домой! — и на прощанье отвесил

Антону дружескую оплеуху.

«Только бы не утерять, ничего не забыть из того, что

сегодня понял, постиг! — думал Антон уходя.

На другой день Василий Тимофеевич встретил его

известием:

— Смену походил, и хватит с тебя. В кузнецах

нужда.

— Куда вы меня поставите?

— Куда поставлю, там и будешь ковать, — ответил

Самылкин, и лицо его застыло в непроницаемой сурово¬

сти. Тогда Антон повернулся к Полутенину и намекнул

несмело:

— Привык я к этому молоту, Фома Прохорович, че¬

стное слово.

— Оставайся тут, — молвил кузнец. — Добрый час

тебе! Не стесняйся, приходи, коли что...

Василий Тимофеевич мгновенно перестроился.

— Гляди, парень, куда встаешь! Цени!..

Назначенный бригадиром, Антон с рискованным не¬

терпением приступил к штамповке. Ему хотелось с само¬

го начала показать себя — вырваться в ряд с Фомой

Прохоровичем, с Дарьиным. Первое время он работал

осторожно, осмотрительно. Но все шло слаженно, беспе¬

ребойно, печь грела хорошо, нагревальщик действовал

проворно, прессовщик ждал новых поковок, а Гришоня

после Фомы Прохоровича просто скучал. Все это приту¬

пило бдительность Антона. И постепенно набирая ско¬

рость, он стал поторапливать себя и бригаду.

Прибежал Безводов. Наклонившись к уху Антона, он

прокричал:

— Поздравляю с назначением! Как идут дела?

— Хорошо, — ответил Антон.

До обеда Антон отковал более половины сменного за¬

дания — признак того, что норма будет выполнена, а

возможно, и перевыполнена, если даже будут работать с

меньшим напряжением. Груда поковок остывала рядом

на полу.

Но вот подошла девушка-контролер и сообщила с со¬

чувствием, что в поковках тридцать процентов брака.

Вслед за ней прибежал Василий Тимофеевич, красный и

фыркающий, как самовар, посмотрел на Антона уничто¬

жающе и сказал с раскаянием и досадой:

— Поспешил я с тобой. Эх, шляпа! — И, вздохнув,

прибавил назидательно:—Ты гляди у меня, парень!..

Антон не слышал его, стоял ошеломленный, подавлен¬

ный — он не мог понять, как все это произошло. Сразу

почувствовалась тяжесть во всем теле, он обессиленно

сел на железный ящик с заготовками. Через незастеклен¬

ное окно приятно дул легкий морозный ветер. Не хоте¬

лось ни есть, ни двигаться...

— Я тебе говорил, что ногти пообломаешь, — так и

вышло, — глумливо усмехнулся Олег Дарьин, — задер¬

жавшись возле Антона. — Это тебе не девчонок умыкать,

тут сноровка требуется.

Антон подумал с тоской: «Эх, рано оторвался от Фо¬

мы Прохоровича!.,».

— Что, кузнец, выходит, что до мастерства-то еще

далеко? — услышал он над собой голос и открыл глаза:

рядом сидел Фирсонов, его привел Гришоня. — Придется

еще походить, поучиться. — Заметив во взгляде парня

замешательство, Алексей Кузьмич сказал с ласковым

осуждением:'—А вот в панику кидаться — последнее де¬

ло. Пойми, где родилась ошибка, а поняв, впредь ее не

допускай. Это будет как раз по-комсомольски. А ты го¬

лову повесил.

Гришоня присел перед Антоном на корточки, восклик¬

нул с принужденной веселостью:

— Подумаешь — брак! С кем не случался такой кон¬

фуз, скажи? Оч-чеиь интересно мне знать! Ну, погнались,

ну, сплоховали немножко — подумаешь!.. Это даже хоро¬

шо. что треснули по затылку: не гонись, как в сказке, за

дешевизною! Настоящее-то, ой, как дорого стоит!..

— Верно, Курёнков, — подхватил Алексей Кузьмич и

эпять повернулся к Антону: — Ты думал только о себе—

шшь бы тебе отличиться и все бы вдруг заговорили:

кАх, какой молодец! Не успел встать к молоту и уже

зырвался вперед». А вышло по-другому... Ты забудь о

:ебе, думай о кузнице. А ей надо, чтобы ты все допод¬

линно изучил, проверил, постиг, а там уж с чистой со¬

вестью уверенно шел вперед.

— А я думал, что дадим, как другие, сверх нормы,

устное слово, — обронил Антон упавшим голосом. — И

ют — на тебе! Обидно...

— Я, грешным делом, ждал такого оборота, — сказал

юдошедший Фома Прохорович, глядя на потерянный вид

своего бывшего нагревальщика. — Уж больно ты разо-

гнался, Антоша!' Ох, думаю, запалится парень!.. Надо бы

- тебя остановить, подсказать, а я мимо прошел. Винюсь,

брат...

Алексей Кузьмич рассмеялся:

— Как ему не запалиться — он же за тобой погнал¬

ся. — Повернулся к Антону, подмигнул. — Так ведь?

— Так, — согласился Антон смущенно.

— А ты догоняй меня не торопясь, — посоветовал

Фома Прохорович, присаживаясь возле него. — Я от тебя

не прячусь, не бегу — догонишь. Вместе-то идти куда

способнее. А спешкой, кроме беды, ничего не наживешь.

С самого начала привыкнешь спешить, так все время и

пойдет. Она, привычка-то, говорят, вторая натура, а ча¬

ще — дура, и не заметишь, как приучит к браку. А брак

сродни только неряхам да лентяям. — Фома Прохорович

взял парня под локоть. — Идем-ка, подзаправимся, а то

все вкусиое-то съедят, нам не оставят.

«Да, легких дел нет, — решил Антон, идя за Полуте-

ниным. — Легкое только безделье. Изучить надо все дос¬

конально.. Правильно сказал Алексей Кузьмич. А пока

рано думать о каком бы то ни было перевыполнении». И

вспомнил Мартина Идена: «Сколько у него было не¬

удач!».

5

Медленно и настойчиво постигал Антон нелегкое ис¬

кусство ковки стали. Молот, как норовистая лошадь, по¬

рой не слушался его, как бы вставая на дыбы, металл

поддавался его воле нехотя, а напряжение, сопровождав¬

шее каждый удар, изнуряло. Мастерство давалось с тру¬

дом, и это ожесточало Антона, делало неразговорчивым,

глаза его были всегда угрюмо сосредоточены, точно он,

чутко прислушиваясь, вглядывался внутрь себя, и Гришо-

ня, не любивший понурых людей, навязчиво донимал его:

— Чего ты сник, ну, чего?

Антон отстранил его:

— Отстань. На одном месте толчемся — не замеча¬

ешь?

Однажды штамповка не пошла с самого утра. А утро

было морозное, ясное; сквозь закоптелые стекла пробива¬

лись лимонно-желтые лучи негреющего и какого-то кос¬

матого — в ореоле — солнца, путались в кружевном пере¬

плетении балок под крышей, растворяясь в синем чаду.

Металл, точно глина, — вязкий, сырой; хотя Гришоня и

смазывал усердно ручьи соляным раствором, детали при¬

липали то к верхнему, то к нижнему штампам, и их при¬

ходилось выковыривать. Напрягаясь, Антон озлобленно

скалил зубы, тяжело дышал, раздраженно вытирал пот,

который щипал глаза, часто пил газированную воду и

придирался к нагревальщику:

— Перегрел?

— Нормально, — отрывисто бросал тот, заражаясь

его нетерпением и горячностью.

— А я говорю, перегрел!

По корпусу двигалась группа людей в халатах. В

центре ее находился пожилой приземистый человек с се¬

дыми пышными усами, чем-то напоминавший учителя

Дмитрия Степановича, на голове — приплюснутая кепка,

руки — в карманах халата. Вместе с ним шли директор

завода, секретарь парткома, начальник цеха Костромин,

Фирсонов, Володя Безводов, и сзади легко нес свое туч¬

ное тело старший мастер Самылкин.

Антон похолодел. Он мысленно молил об одном: толь¬

ко бы начальство, проходя мимо, не обратило на него

внимания. И в ту же секунду он с ужасом увидел, как

седоусый, отделившись от группы, повернул прямо к не¬

му. Остальные остановились в проходе. Антон готов был

провалиться сквозь землю, лишь бы не показывать свою

работу.

Но седоусый уже стоял рядом. Как на грех, деталь

предательски -завязла в верхнем штампе и вместе с «ба¬

бой», остывая, назойливо маячила перед глазами —

вверх-вниз, вверх-вниз, пока он не сбросил ее. Движения

Антона казались неумелыми, скованными...

Седоусый выразительным кивком головы подозвал

Антона к себе, наклоняясь к нему, негромко, но отчетливо

спросил:

— Как фамилия? Карнилин? А звать? Ага!.. Как идут

дела, Антон?

Уставший больше от переживаний, чем от самой ра¬

боты, Антон неприветливо посмотрел на незнакомца и с

досадой махнул рукой:

— Плохо!

— Почему?

— Не знаю. То ли штамп подсел, то ли еще что, а

может, металл некачественный — заедает! Видели, не¬

бось...

Гость задумался, выпятив губы и топорща большие

усы. Антон окинул взглядом цех — из-за молотов, прес¬

сов и печей испытующе следили за ним кузнецы, нагре¬

вальщики..,

Седоусый попросил у Антона сначала очки, потом ру¬

кавицы. Сопровождающие его люди, стоя поодаль, за¬

улыбались, когда он взял клещи.

— Смотри, — сказал он Антону и подал знак нагре¬

вальщику. Тот выхватил заготовку. Споро, красиво, эко¬

номно отковал седоусый несколько деталей. И странно:

молот работал послушно, металл в штампах не застре¬

вал. Потом он повернулся к Антону — лицо как будто

помолодело, глаза горели юношески весело, вдохновенно:

— Не заедает?

— Но вы делаете три удара! — возразил Антон.—

А по технологии надо четыре.

— Технология — не путы для тебя, мешает — разор¬

ви, отбрось. Технологию делаешь ты, кузнец, и ты ее ме¬

няешь. Гляди, выискивай, пробуй! — Старик неожиданно

хлопнул Антона по плечу, засмеялся простовато, по-свой¬

ски, возле глаз — мудро — лучики морщинок. — На, дер¬

жи свое оружие, — сказал он, подавая очки и рукави¬

цы. — До свидания, Антон. Работай... Молоток ходит, как

часы.— Присоединился к своей группе и двинулся даль¬

ше.

Старший мастер подбежал к Антону, прокричал в ухо,

торопливо и восторженно:

— Знаешь, кто с тобой разговаривал? Первый заме¬

ститель министра! Федосеев, Григорий Миронович. Из

кузнецов! Читал надпись на своем молоте? Это он открыл

дорогу новаторскому движению в машиностроении. Гля¬

ди, парень!.. — предупредил он и поспешил догонять

ушедших.

Антон подошел к окну и замер. Что-то необычное про¬

изошло в его душе в эти короткие минуты, что-то огром¬

ное сдвинулось и переместилось. Он это чувствовал, хотя

и смутно еще. Будто осенило каким-то новым светом его

будущее, его судьбу. И он понял, что жить надо по-ино¬

му. А как?.. Он не мог ответить. Но знал, что по-друго¬

му, по-новому.

Усеянный черными крупицами угольной пыли снег

пылал на солнце, леденил взгляд звездчатой россыпью;

казалось, шагни на серебряный его наст, и он, заскрипит,

диковинно запоет на разные голоса.

Антон облегченно вздохнул и улыбнулся Гришоне

медленно, светло, всей своей широкой щедрой душой, за¬

тем шагнул к молоту, подав знак нагревальщику.

6

Недели через две после посещения цеха заместителем

министра Антон дал самую высокую выработку — сто де¬

сять процентов. Для него это была победа, тем более, что

цех изо дня в день не справлялся с заданиями и Антон

чувствовал себя виноватым.

Вот теперь, кажется, наступила пора заявить о своем

давнишнем желании: сделать свою бригаду комсомоль¬

ско-молодежной. Но не по названию, а по сущности, по

делам. Новое звание бригады наложит на него новые

обязанности и отнимет немало часов в его и так пре¬

дельно уплотненных сутках. Но он чувствовал, что тот

творческий порыв, который духовно соединяет людей в

единый коллектив, все сильнее захватывает его и, неза¬

висимо от его желания, влечет вперед, — невозможно

отделиться от него или свернуть в сторону.

По окончании смены Антон пришел к Володе Безво-

дову посоветоваться. Тот, ни минуты не раздумывая, вы¬

палил:

— Ваша бригада должна быть комсомольско-моло¬

дежной! Предстоят такие дела!.. Алексей Кузьмич ска¬

зал, что пора выводить кузницу в гору, и коммунисты с

комсомольцами должны идти впереди.

— Правильно! — с готовностью подхватил Гришоня и

выпятил свою грудь.

— Нагревальщиком возьмете Илью Сарафанова, я с

ним говорил, он согласен. Прессовщицей — Настю Дарь¬

ину, она охотно пойдет в бригаду, — диктовал Безводов,

обжигая товарища горячим, воодушевленным блеском

черных глаз.

— За Настю погоди решать, — вставил Гришоня,—

За нее Олег решит. Она у него как по струночке ходит.

— А мы его самого заставим ходить по струночке,—

бросил Володя и потащил их в комнатку старшего мас¬

тера.

Самылкин грузно и домовито восседал за столом и с

усердием писал на разграфленном листке бумаги. При

появлении ребят щеки его недовольно дрогнули, нагнали

на переносицу мелкие морщинки, губы непримиримо под¬

жались.

— Мы к вам, Василий Тимофеевич, — деловито ска¬

зал Безводов.

— Неужели? — насмешливо' удивился тот.— А я, гля¬

ди, ребята, без вас и работать не могу, вот беда!

— Мы же по делу, — разъяснил Гришоня, садясь к

столу и с любопытством заглядывая в бумаги.

— Вот хорошо! — воскликнул Самылкин, не подни¬

мая головы. — А у меня тут, стало быть, бездельников

полно, мне и невдомек...

Ребята переглянулись. Безводов сказал сдержанно и

суховато:

— Мы по серьезному вопросу к вам пришли. Если

не хотите разговаривать, так и скажите.

— Какой вопрос? Говорите.

—: Хотим организовать комсомольско-молодежную

бригаду, — сказал Антон.

— Никаких бригад, — отрезал старший мастер.—

Работайте, как работали.

— Я хочу иметь бригаду из комсомольцев. Почему

не разрешаете? — спросил Антон требовательно.

Старший мастер приподнял, наконец, голову, успокои¬

тельно попросил:

— Потише, молодец. Мало ли что ты захочешь... Дру¬

гие бригады ломать из-за тебя прикажешь? Не стану.

И разговор, стало быть, окончен. Что уставился? Не стра¬

щай своими глазищами.

Безводов послал Гришоню за Фомой Прохоровичем,

сел к столу, попробовал убедить старшего мастера.

— Уверяю вас, Василий Тимофеевич, это будет самая

лучшая бригада в цехе.

— Старуха надвое сказала.

— Вот увидите!

— И глядеть не стану — не спектакль,— упрямо твер¬

дил старик. — Уходите, не мельтешите перед глазами.

Вошел Фома Прохорович, сел на лавку, осуждающе

взглянул на Самылкина, склонившегося над бумагами,

и густой басок его нарушил тишину:

— Зачем мешаешь ребятам, Василий? Нехорошо это...

— А ты защитник у них? Адвокат! — воскликнул

старший мастер вскакивая. — Ты гляди, старик, я не по¬

смотрю, что ты депутат и все такое. Я и тебе могу при¬

казать: не вмешивайся.

За двадцать с лишним лет совместной работы Фома

Прохорович хорошо изучил Самылкина, не обижался на

его слова, на горячность и сейчас только рассмеялся и

сплюнул:

— Тьфу, старый дурачина! Они же для пользы дела

стараются. А ты им крылья подрезаешь...

— Сам знаю, что для пользы. Я их, подлецов, не

меньше твоего люблю. Но что это такое? Чего бы они

ни захотели, комсомольцы, — то вынь да положь им!

Инженеров к гшм приставляют, школы им подчинили.

Захотели свою бригаду сколотить — пожалуйста. Не про¬

сят, а требуют! Слишком большую волю дали им.

Фома Прохорович рассмеялся:

— Завидуешь ты им, что ли?

— Может, и завидую. Мы с тобой пришли в этот

цех —здесь два-три молота стояло, да и то никудышные.

Все ворочали своим горбом. Много к нам инженеров при¬

крепляли? А им сейчас все, вся техника — ставь рекор¬

ды!— Грозно взмахнул рукой и воскликнул:—Нет, Фо¬

ма, им,' молодцам, легко живется, надо рогатки ставить,

барьеры, — пусть преодолевают характер закаляют.

— Глупости городишь, — ухмыльнулся Полутенин, а

Гришоня удивленно проговорил, приоткрыв рот и часто

мигая:

— Это же реакционные идеи!..

Мягкое лицо мастера расплылось, подобрело, он рас¬

смеялся и пригрозил Гришоне:

— Ишь ты, выучился разным словам, да и соришь

ими где попадя. Я вот тебе всыплю за такие слова!..—

Сел, отдышался и сказал: — Идите к Костромину, скажи¬

те, что я согласен. Но, гляди, ребята: взялся за гуж, не

говори, что не дюж; буду требовать с вас — не плачьте.

Когда ребята вошли в кабинет начальника цеха,

Костромин с кем-то резко разговаривал по телефону: ле¬

вая бровь его взлетела к виску, борода сдвинулась впра¬

во, и от этого лицо его казалось сердито перекошенным;

нетерпеливо слушая собеседника, он взглядом приказал

ребятам сесть. Вид начальника не предвещал ничего

доброго. На длинном столе и на подоконниках были раз¬

ложены разнообразные детали. Окончив разговор, Кост¬

ромин швырнул трубку на рычажок, не садясь, быстро

записал что-то в блокнот, затем стремительно приблизил¬

ся к ребятам. Те почтительно встали.

— По делу, Володя? Я слушаю, — все еще резковато,

но уже миролюбиво проговорил он.

— Леонид Гордеевич, мы хотим организовать комсо¬

мольско-молодежную бригаду. Разрешите?

Костромин отвернулся, тихо, как-то обиженно пошел

к столу, задумчиво теребя бороду.

— У нас двенадцать молодежных бригад, но не все¬

ми ты можешь похвалиться, — сказал он. — Так не луч¬

ше ли укрепить, подтянуть старые, чем создавать новые?

Кроме того, придется ломать другие бригады — вы ведь

кого-нибудь не возьмете?..

— Нам нужен Сарафанов, нагревальщик из бригады

Саляхитдинова — они все равно ссорятся — и прессовщи¬

ца Дарьина, — объяснил Володя.

— Старший мастер Самылкин не возражает, — осто¬

рожно вставил Гришоня.

Дойдя до стола, Костромин круто повернулся:

— Вы знаете, как необходимы нам деятельные кузне¬

цы и бригады. Мы задыхаемся без них. Как мы ни бьем¬

ся, а кузница до сих пор идет позади других цехов. А

она обязана во что бы то ни стало стать первой. — По¬

молчав, он спросил:— Кто бригадир?

— Карнилин, — сказал Безводов,. — Вот он.

Леонид Гордеевич, изломив бровь, взглянул на Анто¬

на, наткнулся на его прямой и смелый взгляд, мгновен¬

но принял решение и, подойдя к кузнецу, тронул за

плечи:

— Будете работать хорошо — окажу полную поддерж¬

ку. Не справитесь — пеняйте на себя:      расформирую,      а

вас переведу в нагревальщики. До свидания.


Глава третья

1

Антон старался не думать о Люсе. Чувства к ней бы¬

ли как бы приглушены грохотом кузницы, вытеснены

учебой в школе. Ему не хватало суток — спал не больше

пяти часов, из цеха, наскоро искупавшись, бежал в шко¬

лу, и там проходили часы в напряженнейшем внимании,

в усилии памяти, воли и духа. В свободное от учебы и

работы время он выполнял комсомольские поручения,

размышлял о своей бригаде, готовил уроки, а во сне ему

виделись английские слова и фразы в виде оживших за-

гадочных узоров, которые он не мог уловить, расшифро¬

вать и произнести.

Попадая с Володей Безводовым в другие, не завод¬

ские компании, Антон видел, что сведенные в один круг

люди разных профессий и положений мало говорили о

паровых молотах, болванках и термической обработке

деталей, а спорили о новых романах и спектаклях, о фут¬

боле и музыке, обсуждали вопросы международной жиз¬

ни. Многое из этих разговоров он не понимал, имена лю¬

дей, которые тут произносились, ему даже не были зна¬

комы. На таких вечеринках Антон старался быть неза¬

метным, скромно сидел, спрятав руки под стол, чутко

прислушивался к беседе, запоминал! Многих из этих лю¬

дей он уважал, завидовал им, сердцем чувствуя, что они

такие же простые и бесхитростные, как и он сам, и к

знаниям шли таким же трудным путем, каким идет он.

Антон читал книги, читал с жадностью — в постели

перед сном, в трамвае, в красном уголке цеха во время

обеденного перерыва и даже на улице, на ходу. И чем

больше он читал, тем отчетливее понимал, что все это

незримо влияет на его труд, а труд — это он теперь твер¬

до знал — незыблемая основа жизни, в нем все его успе¬

хи и йеудачи, невзгоды и радости, муки и наслаждения,

в нем его мужество и слава. Рабочий человек обязатель¬

но должен иметь среднее, а то и высшее образование,

чтобы изо дня в день возвышаться в своем труде

Антону было труднее учиться потому, что профессия

его была несравненно тяжелее многих других. И порой

его клонила неодолимая свинцовая усталость, руки без¬

вольно опускались, и он с отчаянием малодушного думал,

что не выдержит такого напряжения, бросит школу.

В такие моменты, страшась принятия окончательных

решений, Антон шел за поддержкой к своему другу Без-

водову или Фирсонову, а чаще — к Фоме Прохоровичу

Полутенину.

Антону нравилось бывать в этой тихой и приветливой

семье. Здесь было уютно и просто, как дома.

Когда-то Фома Прохорович был суровым, иногда да¬

же жестоким человеком, и Марии Филипповне, женщине

кроткой, мягкосердечной, не раз приходилось плакать от

него втихомолку. А молодая невестка Нюша трепетала от

одного его взгляда из-под хмурых бровей. Не боялись

его только внуки, лезли к нему во всякое время, — он

для них был добрым дедушкой.

Но после гибели сыновей на войне он круто переме¬

нился. Горе смягчило его, укротило нрав, сблизило с же¬

ной, — он понял, что на свете, кроме нее, нет ближе че¬

ловека.

От старшего сына, жившего отдельно от них; остались

двое детей; от младшего — одна девочка, Оля. Фома

Прохорович все чаще стал замечать, как невестка Нюша,

посадив на колени Оленьку, подолгу сидела в глубокой

задумчивости и печали, шептала, глотая слезы:

— Как будем жить без папы-то?

— С дедом, — отвечала девочка: она не помнила

отца.

Нюша замкнулась, никуда не ходила, после работы,

поужинав, сразу ложилась в постель.

Фома Прохорович долго ходил молчаливый, углуб¬

ленно думая о чем-то, решая какую-то сложную задачу,

и, решив ее, позвал однажды к себе невестку, посадил

возле себя и сказал:

— Вот что, Анна... Хватит тебе слезы лить. Слезами

мужа не вернешь. Ты женщина молодая, из себя видная,

неглупая... Не годится тебе жить так... Невелика радость

с нами, стариками, хороводиться. Выходи-ка ты замуж,

обзаводись семьей...

— Правда, Нюша, правда, милая, — подтвердила

Мария Филипповна.

Фома Прохорович помолчал и прибавил:

— Хочешь, оставайся здесь, комнаты вон какие, не

стесним... Если, конечно, хороший человек попадется.

А хочешь — к нему иди... Ну, а Оленька, внучка, пусть

при нас растет, нам без нее нельзя.

Через год Полутенины выдали невестку замуж, точно

дочь свою, и остались с Оленькой.

Фома Прохорович относился к Антону, как к сыну, —

этот парень, скромный и работящий, пришелся ему по

душе.

Простой, сам не очень грамотный, но мудрый своим

житейским опытом человек, он безошибочно находил пу¬

ти к сердцу Антона. Пожалуй, никто так проникновенно

не произносил великие, но ставшие уже привычными сло¬

ва, как он. Сидя за столом в своей просторной и чистой

квартире, наливая из стакана в блюдце чай, смущенно

покашливая, он вдумчиво и тихо внушал своим мягким и

ласковым баском:

— Ты не забывай, сынок, коммунизм-то уже вот, на

пороге... Он ждет людей честных и работящих и, конеч¬

но, грамотных, знающих... А хорошее-то всегда дается

трудно... с мукой дается. Но ведь ты рабочий, ты дол¬

жен быть потверже других духом-то — у огня стоишь...

Слушая Фому Прохоровича, Антон чувствовал, как в

груди что-то приятно таяло и тепло разливалось... Он

уходил от него освеженным, полным сил и веры. И снова

терпеливо и неутомимо нес груз, который он сам взвалил

себе на плечи. Порой казалось, что под этим грузом по¬

гасла его любовь к девушке. Но это только казалось.

Как тлеющий в глубине костра, под пеплом, огонек при

дуновении ветра разрастается в пламя, так и почти угас¬

шая любовь Антона к Люсе вдруг вспыхнула с новой

силой.

В субботу Антон, Гришоня и Володя Безводов соб¬

рались в Центральный парк культуры и отдыха имени

Горького на каток.

В безветреные вечера, когда морозный воздух чуть

внятно пахнет ранней весной, а над городом в черной

пропасти неба зажигаются голубые студеные созвездия,

Антон любил выйти на лед. Глядя на карнавальную

пестроту костюмов среди розоватых сугробов снега, сле¬

дя за веселой игрой огней, отражавшихся в ледяных зер¬

калах, заглядывая в девичьи лица с нацелованными мо¬

розом щеками, в задорные их глаза с инеем на ресни¬

цах, слушая всплески смеха и пронизывающие насквозь

пленительные звуки вальса, Антон испытывал ни с чем

не сравнимое чувство душевного восторга.

Выйдя из гардероба, он на минуту останавливался —-

губы полуоткрыты в улыбке, ноздри жадно вдыхают

аромат свежести — окидывал взглядом пространство в

струящихся потоках света прожекторов, в морозных

искрах, карусельное кружение толпы, перспективу аллей,

.уводящих в дальний конец парка, на пруды, и, подхва¬

ченный желанием лететь, Антон приподнимался на нос¬

ки, для разбега делал несколько стремительных прыжков,

¦ а потом кидал себя вперед, стрелой рассекая толпу —

одна рука за спиной, другая с ремешком размашисто ре¬

зала воздух.

Приметив впереди девушку в нарядном костюме, он

гнался за ней, а догнав и заглянув ей в лицо, улыбался

широко и приветливо — от изобилия счастья.

Вот и сейчас, выбежав на лед, Антон, высокий, строй¬

ный, в синем шерстяном свитере, с непокрытой головой,

покосился на товарищей, потом внезапно рванулся и про¬

пал в людской гуще. Безводов погнался за ним, Гришо-

ня отстал: у него зябли уши, и чтобы укрыть их от моро¬

за, он надел Антонову ушанку. Она была велика ему,

надоедливо съезжала на глаза, и он, запрокинув голову,

по-птичьи выставив острый нос, спотыкался и бранил бро¬

сивших его товарищей.

Антон, разогреваясь, прокатился по малому кругу,

потом вылетел на набережную, оттуда, обгоняя конько¬

бежцев, помчался по ледяной дорожке в глубину парка.

По сторонам, запутавшись в сложном переплетении го¬

лых ветвей, белыми и синими тюльпанами висели фона¬

ри. От их неяркого света даль аллеи выглядела загадоч¬

ной и манящей.

Стуча коньками по ступенькам деревянной, запоро¬

шенной снегом лесенки, держась за перильца, Антон

спустился на пруд. Здесь было темнее и не так людно;

возле горбатого мостика на черном глянце льда тускло

и расплывчато дрожало синеватое пятно — свет отражен¬

ной звезды. Приглушенная и немножко грустная доноси¬

лась сюда музыка.

Антон успел сделать только один круг, как прикатил

Безводов, а затем и Гришоня, запыхавшийся, ворчливый,

весь в снегу, видимо приложился где-то — густые брови

в инее, на лбу под шапку подложена варежка, чтобы не

съезжала ушанка.

— Чего вы носитесь, как борзые, — обиженно провор¬

чал Гришоня отряхиваясь. — Поди как интересно одному

болтаться!..

— А ты не отставай, — упрекнул его Безводов.

— Шапка-то, как котел, хлябает на голове, глаза за¬

стилает, будто в жмурки играю, — пожаловался Гришо¬

ня. — Прокатили бы разок, вы здоровые, вам все равно

силу девать некуда, а мне приятно.

— Давай прокатим его, Володя, с ветерком? — ска¬

зал Антон Безводову. — Ну, держись, Гришка!..

Они подцепили его под руки и что есть духу устре¬

мились вперед. Гришоня беззвучно смеялся от удоволь-

ствия: «Оч-чень интересно!» Ветер, свистя, обжигал ли¬

це. Замкнув один круг, завернули на второй и, одновре¬

менно расцепившись, сильно толкнули его, как бы вы¬

стрелили им, и Гришоня с визгом пропал в полумраке.

Антон принялся выписывать на льду небольшие спи¬

рали. Ему было и весело и грустно одновременно, сердце

влеклось куда-то, что-то искало... Музыка звучала в сум¬

раке тягуче, печально. Потянуло в суматоху, в шум, к

огням...

— Побежали туда, — предложил Антон, показывая на

розоватое зарево над катками, и коньки опять застучали

по деревянным ступенькам.

На аллее, далеко впереди заманчиво мелькала крас¬

ная девичья шапочка. Бросив Гришоню и Безводова,

Антон понесся за девушкой. Она бежала быстро, и он

начал настигать ее только на тесной от людей площадке.

Девушка эта была тоненькой, в голубом свитере и та.'ой

же юбке, опушенной белым мехом, на руках — нарядные,

в узорах варежки, за спиной развевались концы шарфа.

Антон почти догнал ее. Но в это время с боковой дорож¬

ки выскочил мальчишка в длиннополом пальто и кепке,

съехавшей на глаза, ткнулся прямо под ноги ей, девуш¬

ка круто свернула вбок, угодила коньком в трещину и

упала.

Соскабливая лезвиями коньков ледяную пыль, Антон

рез.ко затормозил, попал в ту же щель, не удержался и

растянулся рядом с девушкой. Вскочив, он подхватил ее,

легонько приподнял, поставил на ноги и с неожиданной

и несвойственной ему смелостью пошутил:

— Не ушиблись? А ведь вы могли разбиться и до

свадьбы не дожить! Здесь это .частенько, случается. Ну,

ничего, пройдет. — Выпрямился и остолбенел: перед ним

стояла Люся Костромина.

Бровки ее изумленно взлетели, она поспешно сняла

варежку и протянула ему руку, теплую и мягкую, ска¬

зала:

— До свадьбы далеко! Спасибо, что помогли... Здрав¬

ствуйте.

— Здравствуйте... — машинально ответил Антон.

Мимо в бесконечном веселом хороводе проносились

конькобежцы. Люся потянула Антона за рукав, пригла¬

шая отойти с дороги, и они отодвинулись к снежному

валу.

— Где вы пропадаете? — непринужденно и даже не¬

много капризно спросила она. ¦— Я несколько раз была

во дворце, но вас не видела.

— Я учусь, некогда.

— Ах, да! Я совсем забыла, что вы учитесь. Мне

Костя Антипов говорил что-то... будто вы тецерь брига¬

дир молодежной бригады и делаете успехи.

— Ну, какие там успехи, — теребя ремешок, пробор¬

мотал Антон; он глядел на ее свежее, разрумянившееся

лицо, на лукавые ямочки на щеках, на влажно поблески¬

вавшие зубы.

— Хоть бы позвонили когда, — упрекнула она невин¬

но, скорее для того только, чтобы не молчать.

— Зачем? — спросил он с горечью. — Как будто вы

ждете моих звонков.

Она не нашлась что ответить, запрятала под шапочку

выбившийся локон и озабоченно стала вглядываться в

толпы катающихся, потом обрадованно замахала ва¬

режкой:

— Костя!

Подкатил Антипов в новой курточке с клетчатой ко¬

кеткой, в берете, кивнул Антону головой.

— Я так упала, Костя! — пожаловалась ему Люся,

с облегчением берясь за его руку. — Вот он... помог...

— Что помог — упасть? — насмешливо спросил Анти¬

пов.—-Теперь вы понимаете, как опасно вам отрываться

от меня? — Потом осведомился у Антона. — Ты один?

— Нет, Безводов и Гришоня Курёнков здесь, — угрю¬

мо ответил тот.

— Где они?

— Катаются.

— Поищем их, — пригласил Антипов девушку и при¬

вычно, как-то по-хозяйски небрежно обхватил ее талию,

и они плавно покатились.

Антон сжал зубы и несколько раз сильно хлестнул

себя по ноге ремнем, как бы заглушая боль, причинен¬

ную этой встречей. Такими его и нашли Володя с Гришо-

ней; за ними' тихо подкатила Таня Оленина.

— Что с тобой? — спросил Безводов с тревогой.

Антон вырвался и с бешеной скоростью понесся

прочь.

— Куда ты?! --закричал Володя, погнавшись за ним.

Когда Антон стал замыкать круг, Безводов нагнал

его, схватил, и Антон со всего маху плашмя грохнулся

в сугроб, зарылся лицом в снег.

Мимо, присев на один конек и выставив вперед ногу

«пистолетом», с криком и свистом пронеслась длинная

вереница ребят. Самая последняя в этом «поезде»—

женщина. Поравнявшись с Безводовым и Гришоней, она

оторвалась и встала во весь рост. Это была Таня Оле¬

нина. Она засмеялась, махая варежкой вслед ребятам.

На ней был надет шерстяной свитер с узорами на гру¬

ди, на голове шапочка, шею закрывал шарф. Таня уви¬

дела Антона в снегу и спросила с недоумением:

— Что это с ним?

— Сам не знаю, — сказал Володя, пожав плечами.

— А я знаю! — неожиданно воскликнул Гришоня,

сдвинув шапку на затылок и доверительно зашептал:—

Увидел Люсю Костромину с Костькой Антиповым — и

готово. Это с ним случается...

•— Поднимите его, — сказала Таня — простудиться

может...

Гришоня понял, что балагурить неуместно, наклонил¬

ся и стал тормошить Антона.

Таня нахмурила брови и молча отдалилась.

Безводов разгоряченно дернул Антона за плечо, гру¬

бовато крикнул:

— Вставай, а то мы уедем без тебя!

Антон тяжко повернулся — на бровях, на ресницах

налип снег.

— Володя, сядь сюда, — сдавленно попросил он. Тот

неохотно сел.— Сам чорт, видно, подослал мне ее, прокля¬

тую! Понимаешь, точно отраву выпил — все жжет внут¬

ри... — Достал из кармана платок, стер с лица снег,

вздохнул.

— Все это до добра не доведет, ¦— сказал Володя

обеспокоенно. — Избавиться тебе от нее надо...

—-Давно пора! — поощрительно изрек Гришоня.—

Что ты в ней откопал хорошего? Ну — красивая, ну —

бойкая, только и всего. Да красивых девушек, если хо¬

чешь знать, теперь на каждом шагу. Вон их сколько ка¬

тится, погляди — целые стаи, выбирай! Только я бы на

твоем месте всех их гордо презирал!

Безводов понимал, что Антон и в самом деле глубоко

потрясен и ему сейчас не до шуток. Он подал ему руку

и помог подняться...

2

Весь следующий день Антон чувствовал себя подав¬

ленным, делать ничего не хотелось. Чтобы не отвечать

на вопросы Гришони, раскрыл учебник и попробовал

увлечь себя чтением. Но, как назло, мерещилось краси¬

вое и дразнящее лицо Люси, самодовольная, победная

усмешка Антипова... Отшвырнув книжку, он долго ходил

от стены к стене, запустив в волосы пальцы обеих рук.

«Нет, так у меня дело не пойдет, она меня измучит,

честное слово. Надо отвязаться от нее, — убеждал себя

Антон — Но что сделать, чтобы не думать о ней?.. Вот

дьявольщина!»

— Отгадай загадку, — надоедливо приставал Гришо-

ня, в одиночку сражаясь на шахматной доске. — Летит —

молчит, лежит — молчит, весна придет, так и заревет,—

Антон отмахнулся, и Гришоня, утешая его, ответил: —

Снег, чудак! Ведь и вправду весна наступит, снежок рас¬

тает, ручейки побегут, и — с гуся вода, с Антоши худо¬

ба — унесет твою горючую любовную слезу в сине мо¬

ре, — не вернешь.

Антон оделся и спустился на улицу. Валил снег; круп¬

ные хлопья, падая, как бы тащили на землю серые су¬

меречные тени; тени эти сгущались, замыкая короткий

зимний день. Зажглись фонари вдоль улицы, и стало от¬

четливо видно, как вокруг них роями мотыльков вились,

ослепительно вспыхивая, снежинки. Антон продрог. Зяб¬

ко вздрагивая и поеживаясь, вернулся домой.

Спал он неспокойно, встал недовольный, с предчув¬

ствием чего-то нехорошего и весь день работал без подъ¬

ема. Он злился, что не может себя переломить, нервни¬

чал, прежняя стройность в работе бригады нарушилась.

Если раньше случались какие-либо неполадки, то он, не

дожидаясь, бежал за наладчиком, за слесарем, торопил

исправить, помогал сам; теперь же, безразличный, ожи¬

дал, когда они придут, притянут железную сваю «сокол»

и забьют клинья. За незначительную оплошность накри¬

чал на Сарафанова; тот в долгу не остался и зычно

огрызнулся в ответ. Наетя Дарьина наблюдала за ними

из-за своего пресса испуганно и непонимающе. Гришоня

помалкивал, чтобы не навлечь гнева бригадира, — он

после выскажет ему свое мнение.

Когда Костромин узнал, что бригада Карнилина не¬

сколько дней не выполняет норму, больше чем всегда де¬

лает брак, он, верный своему обещанию, приказал расфор¬

мировать ее как не оправдавшую своего назначения.

Старший мастер, жалобно морща нос, передал этот при¬

каз Антону; парень в первую минуту растерялся, в гла¬

зах отразились страх и мольба, но вслед за тем вдруг

ощутил, что все в нем восстало и ожесточилось.

— Не пойду в нагревальщики, — обдал он мастера

горячим шопотом. — Не отдам бригаду. Что хотите де¬

лайте — не отдам!

— Ты, гляди, парень, не бунтуй, — примирительно

сказал Самылкин и добавил в утешение: — Я вас опять

по старым местам рассую: тебя — к Полутенину, Сара-

фанова — к Саляхитдинову.

— Я сказал — не пойду, старик, и все! — уже убеж¬

денно и с угрозой крикнул Антон.

— Не пойдем, — подтвердил Гришоня, а Илья приба¬

вил басовито:      ,

— Мы не болванки — швырять нас...

Старший мастер отступил на шаг, изумленно и часто

мигая и расплываясь в улыбке:

— Что вы на меня рычите, молодцы? Приказ не я

давал. Начальника не знаете... Огонь!..

— Начальник?! — крикнул Антон, оглянулся, будто

просил помощи, — в нем все кипело. — Тогда пусть сам

начальник и работает! — Сунул в руки Самылкину кле¬

щи. — Возьмите вот, отдайте ему. Пускай он сам посто¬

ит у печи в нагревальщиках! А я не буду. Понятно? Хва¬

тит с меня, постоял! Назад не пойду. Лучше совсем уйду

из кузницы, чем опять в нагревальщики!

— Да ты что, взбесился?! — изумленно выкрикнул

Василин Тимофеевич, кидая на пол клещи.

Лицо Антона исказилось, будто мучительно, с кровью

отдирали от его души живое, сросшееся с ней; он круто

повернулся и зашагал прочь от молота, глядя перед со¬

бой невидящими глазами.

А Гришоня, поняв, что дело может кончиться плохо,

бросился к Фоме Прохоровичу. Старый кузнец не спеша

прибирал рабочее место.

— Заступитесь, — торопливо заговорил Гришоня.—

Антона в нагревальщики опять переводят. Я знаю, по¬

чему так получилось. Больше это не повторится, даю вам

слово!

— За что переводят? — спросил кузнец, почему-то

выдернул из метлы без черенка прутик, сломал его и

кинул на кучу мусора.

— Да ведь сущий пустяк, Фома Прохорович: не вы¬

полнили норму, браку наделали, признался Гришоня,

скромно опустив взгляд.

Фома Прохорович улыбнулся в усы:

— Хорош пустяк!..

Гришоня тут же заверил:

— Но больше так не будет. Вы никогда не услышите

ничего плохого о нашей бригаде! Это я заявляю вам ав¬

торитетно. Только заступитесь... Один заступник у нас —

это вы, •— польстил он. — Попросите Костромина, может,

он отменит приказ.

Фома Прохорович домел окалину, распрямился и про¬

молвил кратко:

— Ладно попрошу. Где Антон?

— Убежал. Распалился и убежал. С завода уходить

собрался. Он уйдет. Я его знаю отлично...

Антон мылся в душевой. Он чувствовал себя глубоко

и незаслуженно оскорбленным. «Ничего, свет клином не

сошелся на этой кузнице, — убеждал он себя. — В нагре¬

вальщики не вернусь! Как же я пойду в нагревальщики,

если я могу быть штамповщиком? Неужели не понимает

этого начальник? Раз не понимает—значит, не дорожит

людьми. И пускай! В Москве много заводов, найдется

место». И виделись ему утешительные картины: раскры¬

ваются двери цехов, люди встречают его приветливо —

вставай на любой молот!

Антон вымылся, оделся. Возмущение не остывало в

нем. На какой-то момент вспомнил Люсю, — любовь к

ней показалась ему неожиданно мелкой, раздражающей.

Он как бы прозрел. Да правда ли, что это он, сгорая от

нетерпения и жажды видеть ее, ворвался в квартиру

Антипова? Правда ли, что вчера на катке он зарывался

головой в снег от неразделенной любви, от ревности?

Он пожимал плечами, поражаясь себе, — какой он, долж¬

но быть, смешной был глупый...

В коридоре встретился Гришоня и схватил его за

рукав.

— Куда ты? Погоди!..

Антон отшвырнул его:

— Отстань! — Он вышел на улицу и твердо решил

завтра же утром отправиться на завод малолитражных

автомобилей.

Антон проходил мимо цехов через пути; остановился,

чтобы пропустить маневровый паровозик с тремя ваго¬

нами. По низу дул ветер, вихрил снег и дым. Проходная

показалась ему каким-то рубежом. Он боялся вступить

в узенькие ее ручейки. Ему вдрУг показалось, что если

он ее пройдет, то останется один. Ему стало страшно от

задуманного, он даже вспотел весь. «Что же я буду де¬

лать без кузницы? Другой такой нет нигде! А что поду¬

мают Фома Прохорович, Алексей Кузьмич? Скажут:

струсил, сбежал. А Володя, Гришоня?.. А как злорад¬

но будет усмехаться Дарьин: «Кишка тонка!..» Как улыб¬

нется снисходительно Антипов: «Ну что вы от него хо¬

тите?..» А моя учеба, школа!.. А Дворец культуры! Да

без всего этого мне нет на свете жизни!»

Антон рванулся с места и помчался назад, натыкаясь

на встречных, — рабочие двигались к проходной. «Ско¬

рей, скорей!.. Только бы никого не было, только бы не

обнаружил никто моего ребячества! Буду работать на¬

гревальщиком, чернорабочим, кем угодно! Отрываться

невозможно, — привык к людям, к цеху. Буду добивать¬

ся, буду доказывать!..»

Он вбежал в комнату Володи Безводова. Там было

пусто. Кто-то сказал, что Володя у Фирсонова. Антон

приблизился к партбюро — из-за двери слышались голо¬

са — и стал ждать.

Фома Прохорович Полутенин из душевой поднялся к

Фирсонову, где находилось несколько членов партбюро,

и сказал хмурясь:

— Надо заступиться за Карнилина.

Фирсонов позвонил Костромину. Тот сейчас же явил¬

ся, стремительный, нетерпеливый, в распахнутом халате,

чуть вскинув бороду, прищурился на сидящих.

— Что случилось, Алексей Кузьмич? — спросил он,

не отходя от двери.

— Сядь, Леонид Гордеевич, послушай.

Костромин присел на стул, насторожился.

— Я тебе напоминал, что я здесь не случайный чело¬

век, а секретарь партийного бюро, — раздельно и сухо¬

вато заговорил Фирсонов, глядя в лицо Костромину.—

Мы вместе отвечаем и за производство и за людей.

И прежде чем принять какое-либо решение, и в особен¬

ности касающееся рабочих, не мешало бы посоветовать¬

ся со мной или хотя бы поставить меня в известность.

Я говорю о комсомольско-молодежной бригаде Карни-

лина, которую ты приказал распустить...

— А-а, — протянул Костромин с облегчением и проч¬

нее утвердился на стуле. — Откровенно признаться, я не

думал, что это тебя так близко тронет...

— Трогает, Леонид Гордеевич, и не только его, а и

меня, старого кузнеца, — прервал Костромина Фома

Прохорович и встал. — Для него, для этого парня, при-

каз-то ваш, может, судьбу решит. Сегодня вы его сняли

с бригадиров и перевели в нагревальщики, несправедли¬

вость ваша для него обидна, и завтра он уйдет из цеха.

И нет кузнеца. Он, может, выбрал эту профессию пожиз¬

ненно. А вы ему в самом начале путь обрезаете. Не боль¬

но многие отваживаются на наше дело — сунутся, поню¬

хают, чем пахнет, обожгутся, да скорее назад...

— Но, Фома Прохорович, посудите сами, — возразил

Костромин, — нельзя же поощрять людей за плохую ра¬

боту, тем ,более, что бригада эта называется комсомоль¬

ской и обязана быть показательной: назвался груздем,

как говорится, так полезай в кузов...

Полутеиин опять перебил его:

— В своих обязанностях комсомольцы разберутся са¬

ми; я знаю, они поблажек друг дружке не дают. А надо,

так мы им подскажем... А вот Карнилина вы не знаете,

Леонид Гордеевич. Из него, если хотите знать, отличный

кузнец получится. А вы его в нагревальщики!..

Фома Прохорович сел. Кто-то поощрительно заметил,

усмехнувшись:

— Кого-кого, а комсомольцев своих Фома Прохоро¬

вич в обиду не даст...

— Замечание Полутенина считаю правильным, — под¬

твердил Алексей Кузьмич, обращаясь к Костромину, ко¬

торый сидел на уголочке стула, боком, с недовольным

и оскорбленным видом. — Борьба с лодырями, рвачами

у нас с тобой общая; в этом деле я тебе первый помощ¬

ник. Но ты мало знаешь людей; а не зная людей, легко

можно совершить ошибку, сделать неверный вывод, что

и произошло у тебя с бригадой Карнилина.

Антон в это время сидел в красном уголке. Он ви¬

дел, как в партбюро пролетел в развевающемся халате

Костромин, и с сильно растущим беспокойством ожидал,

чем кончится разговор. По отрывочным фразам он понял,

что говорят о нем.

Вышедший из партбюро Володя Безводов увел его в

свою комнату. Антон неспокойно глядел в окно на за¬

валенные снегом крыши соседних цехов, ^ на батарею

труб — над ними, разбухая, тянулись в блеклое безвет-

реное небо столбы дыма.

— Костромин правильно требует, — говорил Безво¬

дов. — Комсомольская бригада обязана быть показатель¬

ной. А вы споткнулись на первых шагах. И из-за чего?

Все из-за этой... Люси! — На протестующий жест Анто¬

на сказал: — Я знаю, не возражай. — Володя шагал по

комнате, пожимал плечами, ворчал. •— Вот напасть! Чорт

дернул меня познакомить тебя с ней! Что же это за лю¬

бовь, если она палки в колеса тычет? К чорту ее, такую

любовь! — крикнул он и неожиданно рассмеялся. — Вот

если бы Леонид Гордеевич узнал, что причиной всему его

несравненная дочка... Представляешь его вид?!

Антон повернулся и выговорил с усилием:

— Володя, не надо о ней...

Безводову вдруг стало жалко его. Они сели рядыш¬

ком, бок о бок.

— Жить «как-нибудь» сейчас невозможно, Антон,—

сказал Володя.— Все, чем красива и богата душа, вы¬

кладывай, не скупись. Сам гори и других зажигай. Ты

умеешь это делать. А разные мелкие переживания, неуря¬

дицы, которые оплетают по рукам и ногам, надо рвать и

отбрасывать прочь! Я так думаю, Антоша...

Антон в задумчивости ударил кепкой по колену, со¬

гласился:

— Так... Все правильно. А вот с чего начать — не

знаю. Подскажи.

— Перво-наперво, Антон, — ответил Володя, косясь

на товарища, черные глаза его лучились, — с высоких

показателей, что называется. Приди в норму, подготовь¬

ся и объявляй о рекорде. Тебе пойдут навстречу. Надо

доказать и Костромину и коллективу, что бригада не зря

носит комсомольское имя.

Антон глубоко вздохнул, оторвался от Володи и на¬

правился к двери, ничего не ответив: как в полусне про¬

звучал Люсин смех, мелькнули золотистые, приподнятые

к вискам глаза ее, и все отдалилось; осталась надежная

рука друга да негаснущая отвага в сердце.

3

В назначенный день Антон с Гришоней вышли из до¬

му рано. В небесной вышине холодно пылали звезды.

Редкие трамвайные звонки казались пронизывающими в

студеном воздухе. Подгоняемые морозцем, подняв ворот¬

ники, ребята шли по безлюдным полутемным улицам, хо¬

рошо отдохнувшие, выспавшиеся.

Несколько дней назад Антон объявил о рекорде. Он

долго не решался, думал, советовался, понимая, что бе¬

рет на себя большую ответственность, что рекорд — это

первый шаг; сделал его — и тогда иди уж той же поход¬

кой. Но когда-то он должен сделать этот шаг.

Старший мастер, узнав о решении кузнеца, обрадо¬

ванно округлил глаза и спросил недоверчиво:

— А не сорвешься?.. Ну, гляди, парень!.. Поковка

эта нам вот как нужна! — И провел ребром ладони по

жирному подбородку.

Фома Прохорович, привычно дернув кепку за козы¬

рек, ободрил Антона душевной улыбкой:

— Не боги горшки обжигали... Пойдем потолкуем.

Они прошли к рабочему месту Антона, сели на ящик

с. заготовками. Возле колена Фомы Прохоровича уютно

пристроился Гришоня, из-за плеча Антона скромно вы¬

глядывала Настя Дарьина, над ее головой возвышалось

лицо Сарафанова. Они выискивали секунды, складывали,

выверяли, где можно сделать вместо четырех ударов три,

вместо трех — два, да посильнее, как убыстрить пере¬

кладку поковки на штампе, в ручьях...

— Я предлагаю так, — загремел бухающий бас

Ильи: — загружать в каждое окно печи не по сорок бол¬

ванок, как мы делаем, а по шестьдесят. Вот тебе сразу

экономия пятнадцать минут за каждый завал!

— А не пережжешь? — быстро спросил Антон.

— Не пережгу. Чай, не маленький, понимаю. Следить

буду.

К концу беседы они были уверены, что если сумеют

в точности выполнить задуманный план, то в резерве

останется полтора-два часа сэкономленного времени. Это

время и позволит дать рекордную выработку.

...Агрегат был подготовлен. Штампы выверены и по¬

догреты. Неподалеку стояли ящики с металлом, прозван¬

ные рабочими «кроватями» за сходство с железными

койками. Возле молота возился наладчик, у печи дежу¬

рил Илья Сарафанов: он загрузил в нее, как было уста¬

новлено, сто двадцать болванок вместо обычных восьми¬

десяти и, отодвинув заслонку, пригнувшись, заглядывал

внутрь; узкие и текучие ленты пламени обвивали черные

стальные куски, и куски эти, как бы расцветая, налива¬

лись живительными соками, краснели, белели, кололи

взгляд нестерпимым излучающимся светом.

Подошла Настя в коричневом опрятном, только что

выстиранном свитере, волосы аккуратно подобраны и за¬

вязаны платком, улыбнулась ребятам, показав щелочку

между передними зубами, и отодвинулась к прессу.

Наведался старший мастер, как всегда запыхавшийся,

неудержимый, осведомился, как идут дела, бросил: «Гля¬

ди, парень!» — и ушел к другим молотам. Фома Прохоро¬

вич, проходя, приветливо помахал комсомольцам рукой.

В окнах несмело забрезжил синеватый зимний рассвет.

В дальнем конце корпуса одиноко и глухо бухнул молот.

Антон повернулся и выразительно взглянул на Сарафано-

ва. Тот моментально выхватил кочергой заготовку, подце¬

пил клещами, смаху бросил ее на штамп. Сильная вспыш¬

ка отбросила прочь сгустившийся сумрак.

Первые отличные поковки воодушевили бригаду.

Темп труда сам собой убыстрялся, молот был чутко по¬

слушен каждому движению кузнеца, — верхний штамп

плющил сталь то резко, сокрушительно, то касался ее

мягко, почти нежно.

Антону казалось, что внимание цеха, завода, всей

страны сосредоточено на нем: он держит экзамен на зре¬

лость, на мастерство, на звание кузнеца, на гордое -зва¬

ние передового советского рабочего. И ему хотелось

сдать этот экзамен только на «отлично», — он вкладывал

в работу весь свой юношеский трепет, отвагу и умение.

И как будто все лучшее, что имели опытные кузнецы, —

стремительные и экономные движения Дарьина, спокой¬

ствие и точность Фомы Прохоровича, оригинальные прие¬

мы Самылкина, — соединилось в нем, неузнаваемо пре¬

образив его.

Сбрасывая поковку за поковкой, Антон опять на мгно¬

вение вызвал в памяти образ Люси и, странно, увидел

ее среди этих грохочущих, вращающихся громадин, бу¬

шующего огня и синего дыма отдаленной, жалкой в сво¬

ем жеманстве, потускневшей. Прежней сладкой и щемя¬

щей боли она в нем не вызвала.

В середине дня у агрегата появились Костромин, Фир-

сонов, старший мастер и Володя Безводов. Алексей Кузь¬

мич подтолкнул локтем начальника и глазами указал на

бригаду.

Как бы подчиненные какому-то внутреннему музы¬

кальному ритму, движения людей были скупы, плавны,

преисполнены красоты и нерастраченной энергии. Костро¬

мин наблюдал за кузнецом восхищенным взглядом, в

волнении застегивал и расстегивал пуговицы халата.

При виде начальства Антоном вдруг овладело веселое

озорство. Он обернулся к Сарафанову, закричал:

— Поворачивайся, Илья, покажем, как могут ковать

комсомольцы!

Среди воя и обвалов Илья не слышал Антона, но, по¬

няв его, усмехнулся, пробубнил:

— Даю, только успевай причесывать!

С неожиданной для него проворностью кидая кузне¬

цу заготовки, горячим металлом писал он в полумраке

красные радуги. Гришоня сдувал окалину; Антон в два-

три приема расправлялся с поковкой, отбрасывал на кон¬

вейер в распоряжение Насти Дарьиной, — та придавала

ей изящный вид.

И вдруг поковки стали застревать в ручьях. Илья

придвинулся к Антону, спросил мрачно:

— Чего?

Подошел Фирсонов:

— Что случилось?

— Не знаю. — Антон тревожно рассматривал штамп.

Василий Тимофеевич определил спокойно:

— Гляди, парень, клинья ослабли — не догадаешься?

Зови Щукина, везите «сокол».

У Антона гора с плеч свалилась: значит, не надолго

встали.

Костромин распорядился засечь простой и в конце

дня дать дополнительное время; он ушел, увлекая за со¬

бой Алексея Кузьмича.

Пока забивали клинья, Антон не находил себе места.

Ему казалось, что молот молчит несколько часов, хотя

не прошло и пятнадцати минут, как бригада опять при¬

ступила к штамповке.

Когда же была исчерпана последняя минута и Антон,

удивительно спокойный , и как бы опустошенный, снимая

очки и слабо улыбаясь Сарафанову, отвернулся от моло¬

та, подлетел Василий Тимофеевич, запричитал:

— Ты, гляди, парень,— молодец! Сказать, сколько от¬

чубучили? Девятьсот тридцать штук! Стало быть, на сто

пятьдесят пять процентов отмахали. Понял? Этого у нас

еще не бывало...

А Володя Безводов, поймав на заводском дворе фо¬

тографа многотиражки, притащил его в бригаду, и тот,

выстроив всех четверых у молота, три раза щелкнул ап¬

паратом, записал фамилии и скрылся.

— Вот видишь... — говорил Володя, ведя бригаду к

начальнику. — Я был уверен, что выйдет. А ты боялся...

Выйдя из-за стола, Костромин стремительно прибли¬

зился к Антону, схватил его за плечи, встряхнул и ска¬

зал отрывисто:

— Вы сделали большое дело. Даже Полутенину и

Дарьину не удавалось давать такую высокую выработку

этой детали... О работе бригады я доложу директору за¬

вода.

Ребята стояли в ряд и переглядывались; Гришоня

толкал в бок Сарафанова, который горделиво и картин¬

но выпрямился, как должное, милостиво принимая по¬

хвалы начальника; Антон, покраснев, смущенно опустил

голову. Настя как впилась глазами в начальника, так и

замерла от значительности и торжественности момента.

Костромин, распахнув халат и сунув руки в карманы

пиджака, выдержал паузу, потом левая бровь его серди¬

то поползла к виску, взгляд темных неподвижных глаз

сделался строгим, голос прозвучал властно и требова¬

тельно:

— Но запомните: рекорд ваш не стоит и ломаного

гроша! — он передохнул и повторил: — Да, не стоит!..

Если он останется голым рекордом. Нам такие рекорды

не нужны — время для них прошло. Теперь известно, что

при нашей технике можно давать более высокую выра¬

ботку. — Он отступил, окинул взглядом примолкших ре¬

бят и продолжал: — Если вы сумели взлететь, то будьте

любезны удержаться на этом уровне. Сами поднялись и

других тяните. Вот как встает вопрос сейчас. Тогда вам

хвала и честь! И ваше сегодняшнее достижение я рас¬

сматриваю как заявку на такую же отличную повседнев¬

ную работу.

Костромин круто повернулся, прошел и сел за сто л,

вытянул руки перед собой, неожиданно усмехнулся:

— Правильно я говорю, Володя?

— Конечно, Леонид Гордеевич, — отозвался Володя.

— А что скажет бригадир? — Костромин взглянул, на

Аптона испытующе и решительно.

Антон в затруднении шмыгнул носом, покосился на

товарищей и промолвил кратко:

— Посмотрим. — И скомандовал своим: —Пошли

мыться!

Но Гришоне не терпелось высказаться, он вполголоса

спросил Антона:

— Чего ты молчишь? Заверь его: сделаем, мол...—

Повернулся и громко оповестил: — Не тужите, товарищ

начальник, мы удержимся на этой высоте.

Сарафанов грубовато подтолкнул его к двери:

— Иди, оратор, на ноги наступлю.

Через два дня бригада Карнилипа выдала тысячу

семьдесят поковок, затем тысячу сто.

В заводской газете напечатали снимок бригады:

Антон выглядел растерянным; из-за плеча его высовы¬

валась бойкая и пронырливая мордочка Г'ришони Курён-

кова; закинув клещи на плечо, Сарафанов возвышался

над всеми надменный и свирепый; Настя крепко вцепи¬

лась в его рукав и казалась испуганной.

В перерыв Гришоня, разворачивая газету, потешался,

смешил Настю:

¦— Гляди, у Сарафанова вид, как у Соловья-разбой-

ника: сейчас свистнет и пойдет махать своей дубиной...

Илья бухал, как в бочку:

— Зато сразу видно, что кузнец, а не фитюлька ка¬

кая-нибудь, вроде тебя.

— А бригадир красную девицу изображает, скромни¬

чает... Оч-чень интересно! — не унимался Гришоня.

Таня Оленина, проходя мимо, через плечо Гришони

заглянула в газету на фотографию.

— Смешные какие... — сказала она, и Антон встре¬

тился с ее глазами, большими и темными; в них было

что-то загадочное, влекущее...

4

Последнее время Антон все чаще и чаще встречал

Таню Оленину — в цехе, во Дворце культуры, на катке,

в комсомольском бюро. Она непрошенно вторгалась в его

воображение, заслоняя собой образ другой девушки. Не¬

мой и строгий взгляд ее глубоких темных глаз тревожил

его. Он много раз слышал ее низкий и певучий голос, но

разговаривать с ней наедине ему не приходилось.

Однажды в февральский вьюжный вечер Антон с Без-

водовым сговорились идти в бассейн. Гришоня увязался

за ними.

— Сиди дома, еще утонешь, — сказал Антон.

— Вытащите, небось, если ко дну пойду, — ответил

Г ришоня.

В купальном зале было тепло и влажно, пахло па¬

ром, отовсюду слышались всплески воды, голоса гулко

и трескуче отдавались в пустых углах. Свет электриче¬

ских ламп пронизывал воду до самого дна, разлинован¬

ного широкими полосами. На поверхности покачивались

головы купающихся.

Оставшись в плавках, Антон подошел к краю бассей¬

на. Рядом с ним топтался Гришоня в длинных, до колен,

трусиках, похожих на юбочку. Володя побежал на выш¬

ку-

Там, под самым потолком, на краю площадки стояла

стройная девушка в синем купальнике и резиновой ша¬

почке. Вот она, чуть присев, бесстрашно оттолкнулась,

распластав руки, птицей мелькнула в воздухе и канула

в глубину, взметнув снопы брызг. У Антона чуть дрогну¬

ло сердце, а Гришоня прошептал в восхищении:

— Эх, как пикирует!..

Через мгновение девушка упруго взлетела над водой.

Антон с радостным удивлением узнал в ней Таню Олени¬

ну. Она подплыла к ним, засмеялась: голова в этой ша¬

почке казалась детски маленькой, забавной.

— Плавать не умеете? — крикнула она задорно. —

Я научу вас, прыгайте!

Сквозь прозрачную толщу воды видно было, как ше¬

велились ее ноги и руки. Антон невольно улыбнулся и

напомнил, как всем известное:

— Я на Волге вырос...

— Помогите мне вылезти, — попросила Таня. Антон,

наклонившись, протянул ей руку; она схватилась за нее

обеими руками и с неожиданной ловкостью опрокинула

его в воду. Гришоня кинулся за ними, смешно забарах¬

тался. Аптон вынырнул, отбросил с лица липкие пряди

волос, взглянул в ее влажные, дразнящие глаза со свет¬

лыми капельками на ресницах, на вздрагивающие ноздри.

— Ах, вы так со мной!..

— Испугались?

Антон приготовился наказать ее за коварство, но в

это время с вышки послышался возглас Володи Безво-

дова перед прыжком. Воспользовавшись заминкой, Таня

нырнула и всплыла далеко от него, затерялась среди

купающихся.

Антон ощутил необычайный прилив сил. Он буйство¬

вал, пенил воду, подныривал под Гришоню, шумно фыр¬

кая, отдуваясь, ухая, возил его на себе, пока не угомо¬

нился. Гришоня сочно похлопывал его по лопаткам. От¬

дыхая, Антон искал и не находил взглядом Таню.

...Вскоре случай свел их у молота.

Антону пришла интересная мысль об изменении и

упрощении штампа. Антипову он ничего не сказал,—

еще иронизировать начнет! — а пошел к старшему техно¬

логу Елизавете Дмитриевне Фирсоновой, объяснил ей.

Она одобрила, помогла ему разработать чертеж, офор¬

мить предложение.

Оно попало к Семиёнову. Иван Матвеевич долго рас¬

сматривал чертеж, читал объяснения; потом он позвал

к себе Таню Оленину.

— Взгляните, Карнилии предложением разразился,—

сказал он, улыбаясь, и прибавил негромко: — Оказывает¬

ся, он не только похищать девчонок мастер...

— Ну и как? Интересно? — спросила Таня, заглянув

в чертежик, и смутилась оттого, что сделала это слиш¬

ком поспешно, как будто даже с волнением.

— Ничего, ничего, — ответил старший конструктор по¬

ощрительно. — Не слишком густо, но любопытно. Для

первого раза сойдет... Вам придется изготовить чертежи,

Татьяна Ивановна. Пожалуйста... — Иван Матвеевич пе¬

редал ей листки.

Таня поймала себя на том, что, читая это предложе¬

ние, она невольно думала о его авторе, отчетливо пред¬

ставляя, как он думал над каждым изгибом ручья, как

писал строчки крупными, почти печатными буквами, н

покраснела от смущения, усмехнулась сама себе.

Когда новые штампы были готовы и их поставили на

молот, Таня пришла проверить, как они работают.

Антон злился: ковка не клеилась, сталь надоедливо

вязла в ручьях, выводя кузнеца из терпения; от этого

и молот как будто стал неузнаваемо тяжелым, непослуш¬

ным, а удары «бабы» — странными, неверными; как на¬

рочно, сквозь сальник цилиндра просачивалась горячая

вода и при каждом взмахе брызгала на лицо штампов¬

щика, а попадая на раскаленные штампы и поковки, ши¬

пела и испарялась. Антон никак не мог приноровиться,

свирепел от досады и бессилия.

Понаблюдав немного, Таня спросила кузнеца, как

идет штамповка. Антон сердито крикнул ей, будто она

была виновата во всем:

— Не видите — как? Плохо! Ни к чорту не годится!

Что вы там сделали со штампом — не знаю! Испортили

совсем. Конструкторы!.. Чему вас только учили...

Таня строго выпрямилась — руки в карманах халата,

плечи приподняты. Она смерила Антона холодным и

презрительным взглядом, ничего не сказала, повернулась

и пошла прочь, отчужденная и непримиримая.

Опомнившись, Антон хотел вернуть ее, чтобы оправ¬

даться. Но пестрая косынка женщины, мелькнув вдале¬

ке, скрылась, заслоненная вращающимися маховиками

прессов, багровыми полотнищами вспышек. И весь день

парня терзало раскаяние...

Позже, зайдя с Алексеем Кузьмичем к Фирсоновым,

он увидел Таню, как и в первый раз, с ногами сидящую

на диване; так же горела одна настольная лампа; Ели¬

завета Дмитриевна укладывала сына, который, услышав,

что пришел отец, не хотел засыпать, капризничал. Ели¬

завета Дмитриевна вышла из детской и сказала мужу:

— Он меня измучил... Иди уложи его. А я приготов¬

лю ужин.

— Не спит! — радостно воскликнул Алексей Кузьмич,

направляясь к сыну. — Вот разбойник!

Таня и Антон прошли в кабинет Алексея Кузьмича и

закрыли дверь. Таня приблизилась к книжному шкафу

и внимательно стала рассматривать корешки книг. Антон

сидел в кресле, ждал, когда она повернется к нему, но

Таня не двигалась; волосы, забранные кверху, темнели

тяжелой шелковистой чалмой; казалось, от неосторожно¬

го поворота они рассыплются, рухнут вниз и обольют

ее теплыми ручьями. Долго молчали. Осмелившись на¬

конец, Антон глухо, с усилием заговорил:

— Таня, я вас обидел... накричал тогда... — И при¬

бавил, как бы оправдываясь: — Знаете, когда работа

ладится, — во мне все поет, хочется обнимать людей,

плясать, честное слово. Но когда она не идет, то уж весь

свет не мил, сам себе противен, и так делается неудобно,

точно по спине железной щеткой водят...

Таня поставила книгу на место, закрыла шкаф, по¬

вернулась и, спрятав руки за спину, прислонилась к двер¬

цам, произнесла медленно и с горечью:

— Кричать на человека — на меня или на кого дру¬

гого — нехорошо, даже подло... Чтобы обидеть, для этого

не нужно быть особенно грубым. — И вздохнула. В этот

миг она показалась Антону поразительно красивой и не¬

много печальной. Он встал, шагнул к ней и, взглянув ей

в глаза — они были большие, прекрасные, в темной глу¬

бине их стояли светлые, горячие точки, — произнес:

— Я никогда больше не стану кричать на вас и...

вообще... Честное слово! Не верите?

Она нехотя улыбнулась.

— Хочется верить... — И добавила помедлив:— Смот¬

рела я на вас и думала, что хамство, грубость, тщесла¬

вие, корысть — это удел ничтожных, злых и вздорных лю¬

дишек. А вы такой сильный, хороший, вы не можете так,

мимоходом, обидеть человека. Не должны... Мне тогда

было очень больно.

— Я не знаю, что ответить вам.. — проговорил он

волнуясь. — Хороших людей больше, чем злых и ничтож¬

ных, — я их вижу, мы живем среди них, растем... Моя

беда в том, что я не всегда еще могу отличить хорошее

от плохого... Покамест я делаю то, что мне подсказыва¬

ют другие люди, товарищи... Подскажете вы — я и вас

послушаюсь...

Таня спросила испытующе:

— Ну, а если я подскажу вам что-нибудь... дурное?

Отступив от нее, он поспешно и с испугом воскликнул:

— Этого не может быть!

Она усмехнулась и взяла его под руку.

— Идемте пить чай.

Теперь в комнате было светло, на белой скатерти

стояли нарядные чашки, розетки, варенье. Из детской по¬

казался Алексей Кузьмич, без пиджака и без галстука.

— Плохая ты нянька, — сказала ему Таня, — долго

укладываешь.

Алексей Кузьмич дремотно ухмыльнулся, довольный.

— Дошлый народ эти ребятишки. Пока я над ним

сидел, сам задремал. Я ему говорю: «Повернись к стене,

спи. Ночь наступила, а ты все не спишь». Он повернул¬

ся, долго, видимо, размышлял и спрашивает шопотом:

«Папа, а на кого она наступила?» Я говорю: «На тебя

наступила». Он приподнялся и начал озираться: «Что ли

она кошка?»

Сели за стол. Елизавета Дмитриевна подала ужин.

Подвигая к себе тарелку, Алексей Кузьмич спросил

Антона:

— Что думаешь делать дальше, бригадир? Какие

планы наметил? Поделись, если не секрет.

— Работать, — ответил Антон.

— И все?

— Экзамены на носу—готовиться придется крепко,

чтобы не оскандалиться... Сколько книжек прочитать

надо!..

— А соревнование? Что ты думаешь на этот счет?

У нас много еще бригад отстающих. Как с ними быть?

Антон видел, что Таня с интересом наблюдает за

ним, нахмурился, спрятал руки под стол, сунул в колени,

сжал.

— Отстающих быть не должно, — сказал он. — Надо

тянуть их...

— Правильно: на повестку дня встал вопрос о том,

чтобы сделать всех рабочих передовыми.

Антон улыбнулся:

— Значит, придется решать, если уж встал такой

вопрос. Решим.

— Вот и договорились, — рассмеялся Алексей Кузь¬

мин и отодвинул от себя пустую тарелку.

Елизавета Дмитриевна заметила скептически:

— Наивные люди! Как будто от вас двоих зависит,

быть кузнице передовой или нет...

— Зависит! — воскликнул Алексей Кузьмич. — В ма¬

лой степени, а зависит,” правда, Карнилин? А степень

можно увеличить. — И обратился к Тане, задумчиво поз¬

вякивавшей ложечкой о край стакана:—Ты что загру¬

стила, вдова?

Вмешалась Елизавета Дмитриевна:

— Сколько раз я тебя просила не называть ее так!

У нее есть имя...

— Виноват, — покаянно молвил Алексей Кузьмич и

насмешливо взглянул на Таню. Та рассмеялась:

— Называй так, Алексей Кузьмич. Какая разница —

от перемены имен сущность не меняется... — Вышла из-

за стола, начала собираться домой.

Из своей комнаты вышел учитель Дмитрий Степано¬

вич, отец Елизаветы Дмитриевны, и квартира огласилась

его жизнерадостным рокочущим баском. Он провел ру¬

кой по дымчатому ежику волос, осведомился:

— Вы уже домой, Таня? И с провожатым? Отлично!

Антон радовался, что еще несколько минут проведет

вместе с ней. Но когда они вышли на улицу, Таня по¬

просила:

— Вам завтра рано вставать. Идите домой. Я доеду

одна. Серьезно.

— Вы все еще сердитесь на меня?— спросил он огор¬

ченно.— Мне хотелось побыть с вами...

— Времени впереди много — еще увидимся, — сказа¬

ла она и направилась в сторону метро.

5

В обеденный перерыв Антон привел в комсомольское

бюро всю свою бригаду.

— Настя, доставай патефон, ставь пластинки — под

музыку легче думать, — распорядился Антон и положил

перед Володей лист бумаги, где не совсем отчетливо,

наспех были обозначены пункты соцобязательства.

Безводов вернул бумажку, сославшись на неразборчи¬

вый почерк:

— Читай сам.

Антон выпрямился, обвел всех взглядом: Гришоня

навалился грудью на стол и косо из-под лохматых бро¬

не

вей выжидательно следил за Антоном; Илья Сарафанов

картинно сидел у окна и попыхивал дымком папиросы,

длинное и тяжеловатое лицо его было бесстрастно и непро¬

ницаемо; Настя добросовестно крутила ручку патефона,

после пушечной пальбы молотов музыка ласкала слух;

Володя убрал со стола папки и приготовился слушать.

— Первое, — прочитал Антон раздельно и с выраже-

нием: — довести выполнение сменных норм до ста соро-

ка процентов. — И выдержал паузу.

Гришоня живо и не то критически, не то одобряюще

произнес:

— Оч-чень интересно!

Сарафанов недовольно завозился на стуле, скупо раз¬

жал челюсти:

— Высоко забираешь, как бы не сорваться...

— Смешно слышать от тебя такие речи, Илья, чест¬

ное слово, — загорячился Антон, взглядывая на Безво-

дова, как бы обращаясь к нему за поддержкой. — Как

будто мы не давали по сто пятьдесят, сто семьдесят и

даже по сто восемьдесят процентов!

— То было по заказу, — возразил нагревальщик. —

А тут — каждый день...

— Сказано «довести», то есть не сразу с места в

карьер гнать, а будем наращивать постепенно, изо дня в

день, —- разъяснил Антон.

Володя спросил прессовщицу:

— Что ты скажешь, Настя?

Она повернулась и, поглаживая новую пластинку, ко¬

торую собиралась ставить, поспешно ответила:

— Я согласна.

Я ведь тоже не против, — поправился Сарафа¬

нов. — Я только говорю: не многовато ли, выдержим

ли?..

— Выдержите, — сказал Володя. — Читай дальше.

— Второе: выпускать продукцию отличного' качества.

С этим пунктом все согласились. Следующие пара¬

графы гласили о чистоте рабочего места, об участии ком¬

сомольцев в общественной работе... Бригада вызывала

на соревнование Фому Прохоровича Полутенина и Оле¬

га Дарьина.

— Эх, куда хватил! — воскликнул Гришоня и весело

засмеялся.

Илья опять завозился, забубнил:

— Положат они нас на обе лопатки...

— С сильным бороться — сам сильным станешь, —

настаивал Антон.

— Не положат! — тотчас же подтвердил Гришоня,

подогретый воинственным пылом бригадира, и ввер¬

нул: — Они нас пожалеют...

— Обязательства хорошие, — сказал Володя Безво-

дов. — Только недостает, по крайней мере, двух вопро¬

сов.

— Каких? — спросил Антон ревниво. — Я все учел.

— Вы забыли, что у нас есть еще одна комсомоль¬

ско-молодежная бригада Жени Космачева. Она пока не

блещет успехами. Ей необходимо помочь. И я предлагаю

записать такой пункт: «Взять шефство над одной из от¬

стающих бригад»». В данном случае над бригадой Кос¬

мачева.

Ребята переглянулись.

— Вот это правильно, — с неожиданным энтузиазмом

отозвался Сарафанов. — Помогать надо!

— И второе, — продолжал Безводов, мерно ударяя

карандашом по столу. — Все члены бригады по приме¬

ру своего бригадира будут учиться в средней школе ра¬

бочей молодежи.

— А вот это неправильно, — возразил Сарафанов и

встал — голова под потолок. — Куда мне учиться — двад¬

цать два года с большим хвостом... Не найдется такой

парты, которая бы меня вместила.

— Закажем персональную, — утешил Володя.

— Нет, я не согласен. Мозги заржавели, как примусь

думать, так в голове начинает скрипеть что-то, трещать...

— Вот тебе в школе и смажут их, мозги-то. Что ты

скажешь, Курёнков?

— Надо бы снять этот пунктик,— сказал Гришоня

просительно. — Учеба, она — на любителя...

— А ты, Настя?

— Я буду учиться в седьмом классе, — послушно ска¬

зала Настя, на что Сарафанов презрительно фыркнул:

— Так тебе Олег и разрешит! Держи карман шире!..

— Разрешит, — заверил Безводов. — Он сам-то учит-

ся.„

К великому огорчению Сарафанова, пункт этот все

же записали.


Глава четвертая

1

Долго и недвижно висели над городом рыхлые водя¬

нистые тучи. Неохотно занимался хмурый рассвет, тускло,

лениво заливал улицы, сужая их перспективы, и дома

зябко жались друг к другу. Голые ветви деревьев тяжко

набухли влагой. На мостовых, не просыхая, стыла липкая

маслянистая мокрота. Вершины зданий тонули в туман¬

ной мгле. По ночам ни одна звезда не украшала неба.

Птицы молчали, будто задохнулись вязким воздухом.

Лица людей выглядели бледными, неулыбчивыми, как

бы выцветшими. Казалось, не будет конца этой не по-

весеннему унылой непогоде.

Но однажды в полночь из далеких теплых краев прим¬

чался мятежный ветер, с разлету ворвался в город, завих¬

рился на площадях, заметался в ущельях улиц, выдувая

студеную промозглую сырость; разорвав прочную блокаду

облаков, освободил звезды, и они замигали изумленно и

радостно. Утро наступило золотисто-юное, звонкое. На¬

встречу солнцу заструились прозрачные и благоухающие

пары, дома радушно распахнули окна, деревья дружно

взметнули зеленое пламя свежих листьев; на бульвары

высыпала детвора; в сквозной синеве кувыркались, ли¬

ковали голубиные стаи. Весна...

Антон проснулся с чувством душевной свежести и об¬

легчения — яркий луч упал на подушку и разбудил его

раньше времени. За окном в тишине восхищенно и без пе¬

редышки заливалась какая-то пичужка. Антон сонно

улыбнулся, подумав:

«Что это за умница прилетела к нам со своими пес¬

нями?»

Толкнув створки рамы, он хотел взглянуть на нее, но,

крошечная, она невидимо затерялась где-то в мохнатых

ветвях липы. Гришоня еще спал, свернувшись клубочком,

и Антон укрыл его потеплее своим одеялом.

Умывшись, Антон сел к столу и раскрыл учебник:

приближались экзамены. Математика, физика, химия ма¬

ло беспокоили его. Но предметы, к которым надо мно-

го читать и, уяснив прочитанное, хорошо и четко изла¬

гать, его тревожили, в особенности история с ее событи¬

ями, датами, именами, не говоря уже об английском язы¬

ке, который его просто пугал; но и английский он хотел

знать на «отлично», поэтому и приходил в школу на час

раньше, чтобы позаниматься с учительницей.

Сутки были уплотнены до предела. На все соблазни¬

тельные предложения Гришони Антон отвечал отка¬

зом, а когда во Дворце культуры происходило что-ни¬

будь особенно интересное — концерт с участием народ¬

ных и заслуженных артистов или праздник молодежи, —

просил Гришошо запирать его и уносить ключ с собой.

Часто он живо вспоминал Люсю, и ему делалось не¬

много жалко своего прежнего чувства, которое внезапно

вспыхнуло и погасло, оставив горечь разочарования.

Заслонив собой все остальное, вставала перед ним

Таня Оленина. Нежные и восторженные чувства к иен

не давали ему сидеть на месте. Он подымался и ходил

по комнате, ероша волосы. В такие минуты комната ка¬

залась ему тесной, тянуло на волю, на простор, в шум¬

ную, веселую толпу. Но Таня как бы незримо присут¬

ствовала рядом с ним и приказывала с ласковой жен¬

ственной властью: «сиди и учи уроки». И, подавив в се¬

бе праздные мысли, он садился за стол, упрямым же¬

стом придвигал к себе книги и читал, «зубрил» естест¬

вознание, историю, литературу...

Антон беспрестанно мечтал о встрече с Таней. Ему

хотелось являться перед ней всякий раз новым, более

умным, начитанным, красивым.

Скрипнула сетка кровати, Гришоня повернулся на

другой бок и, не открывая глаз, спросил:

— Давно встал?

— Да, мне скоро уходить.

— Завтракал?

Антон промолчал.

—• Сейчас я встану, чайник согрею.

Гришоня оделся, деловито осмотрел продовольствен¬

ные запасы, потом отправился на кухшо готовить завт¬

рак. Через несколько минут он влетел в комнату — в од¬

ной руке сковорода с жареной картошкой, в другой —

исходивший паром чайник.

Но в это время с улицы донесся густой и отрывистый

женский голос:

— Карнилии, эй, Карнилин! Пошли!

Антон высунулся в окно и увидел стоящую под ли¬

пой Марину Барохту, кивнул ей:

— Сейчас иду. Это Марина, — объяснил он Гришоне

и начал поспешно собираться.

— Чего вскинулся? — сердито заворчал Гришоня.—

До уроков еще полтора часа. Пусть она идет своей до¬

рогой...

— А английский язык?

— Ну поешь хоть...

— Некогда, Гришоня.

Подручный возмутился:

— Удивляюсь я тебе: как будто нельзя пропустить

одно замятие.

— Ну да, я пропущу, и ты первый начнешь надо

мной издеваться, знаю я тебя...

Гришоня отрезал от батона несколько ломтиков, на¬

мазал их маслом, положил между ними две холодные

котлеты, завернул все в газету и сунул сверток в карман

кузнецу:

— В переменку закусишь...

— Спасибо, Гриша, — сказал Антон на ходу. — Не

забудь прийти в цех пораньше, надо помочь Жене Кос-

мачеву.

Проводив Антона, Гришоня ощутил тягостное одино¬

чество, пустоту: не знал, куда себя девать.

«Доспать, что ли?— подумал он, но тут же усмехнул¬

ся. — Этак, пожалуй, все на свете проспишь... А хорошо

бы вместе с бригадиром бежать сейчас в школу! С осени

запишусь, — обязательства-то принимал, подписывал! И

Сарафанова утащу. Седьмой класс, восьмой... — начал

он 'подсчитывать. — Четыре года в школе, пять лет в ин¬

ституте... Всего девять. А мне —двадцать первый. К

тридцати годам — инженер! Ваше образование, товарищ

Курёнков? Высшее! Оч-чень интересно! — Он засмеялся,

довольный, но тут же, огорченно вздохнув, сознался:—

Нет, не вытяну я, пожалуй, на инженера, — девять лет,

это тебе не шуточки! А вот техникум — это да, это по¬

дойдет: год в школе, четыре в техникуме... И — технолог!

Тоже неплохо, сгодится в жизни».

Антон и Марина некоторое время шли молча. Над

заводом проплывали облака, просушенные ветром до

прозрачной фарфоровой белизны. Нестерпимо сверкала

молодая листва лип, обильно источая свежесть и благоу¬

хание. Марина передала Антону портфельчик. Потом она

сняла берет и, тряхнув головой, рассыпала иссиня-черные

пряди волос, смежив мохнатые ресницы, притушив ими

золотистый блеск глаз, подставила лицо солнцу; резко

высеченные черты женственно смягчились и потеплели.

Антон с улыбкой отметил, что Марина не такая уж гор¬

дая и властная, какой кажется на первый взгляд. Де¬

вушка тоже улыбнулась, чуть приоткрыв кончики круп¬

ных белых зубов, вздохнула с детской беспомощностью и

вдруг пожаловалась:

— Так не хотелось вставать, так тяжело отрывать от

подушки голову, будто она чугунная...

— А я привык, — сказал Антон, — втянулся.

— Зубрите?

— Вовсю. Остались история и английский. Остальные

хоть нынче могу сдавать, честное слово.

— Вы сдадите, — произнесла она с ревнивой нот¬

кой. — Вы сильный. Я и сижу с вами на парте только

потому, что вы сильный и вам не надо помогать и под¬

сказывать. А у меня математика с физикой, точно гири

на ногах, — разбежаться не дают.

— А учителя в пример нам кого ставят? Марину Ба-

рохту! А вы все плачете, прибедняетесь.

Марина рассмеялась:

— Это они скорее из педагогических соображений

меня хвалят, для поддержания моего духа.

К проходной, пересекая им путь, спешили запазды¬

вающие рабочие — время приближалось к восьми. На

Антона и Марину с разлету наскочил парень, красный,

запыхавшийся, пробормотал извинения, метнулся в сто¬

рону, и только тогда Антон узнал в нем Женю Косма-

чева.

— Будильник купи, бригадир! — смеясь, крикнул

вдогонку ему Антон. — Отставать не станешь!

Слова Антона как будто схватили Женю за плечи и

резко повернули.

— Догоню! И тебя догоню, вот увидишь! — задорно

и с угрозой крикнул он по-петушииому срывающимся

голосом; сделав несколько шагов, опять приостановился

на секунду и попросил Антона: — Приди пораньще, по¬

говорить надо. Придешь?

— Ладно. Беги скорее.

Марина посуровела лицом, сведенные брови образо¬

вали над глазами сплошную черную стрелу; искоса

взглянув на Антона, она спросила требовательно:

— Догонит он вас?

— Поможем, так догонит, — ответил Антон не заду¬

мываясь. — Без помощи товарищей мы все, как без

крыльев, — ие разлетишься. Это я на себе проверил.

— И вы будете ему помогать?

— Конечно. Почему вы так спрашиваете?

Свернули на бульвар. Марина зашагала быстрее.

Встряхнув черной гривой волос и горделиво вскинув раз¬

двоенный, с ямочкой, подбородок, она бросила горловым

голосом, не глядя на Антона:

— А я ни за что не стала бы помогать. И Олег Дарьин

не стал бы. Да и с какой стати! Я не спала ночей,

выискивала, добивалась, мучила себя, бригаду... Это —

мое, выстраданное! И все это — готовенькое, теплень¬

кое — отдай какому-нибудь нерадивому парню, которому

лень повешелить мозгами, подумать. За что? Пусть сами

достигают. А я им не слуга.

— Кому им? — спросил Антон, оглядывая ее со все

возрастающим удивлением.

— Терпеть не могу слабых, жалких, безвольных. Я их

презираю! — отчеканила она резко, мстительно. —

А сильные вызывают во мне злобу и желание согнуть их,

унизить: чем сильнее мужчина, тем он наглее... Я это

знаю. Передай им свой опыт, а они тебя же и побьют.

— И должны побить, — сказал Антон сухо.

Марина презрительно прищурилась, выпалила в упор:

— И вы мне нравились больше всего за то, что вы

такой неуступчивый, непокорный, до всего доходите са¬

ми, своим умом. А вы, оказывается, добренький, мужест-

во-то ваше мягкое, тряпочное... Вы, наверное, при каж¬

дой неудаче бежите за помощью к парторгу, к комсоргу

или еще к кому... — Она выдержала паузу и заключи¬

ла:— А быть может, это только игра в великодушие,

один из, способов выделить себя из остальных?..

Антон понял, что она не шутит.

— Выделять себя я не собираюсь, запомните это, —

Антон внимательно приглядывался к Марине, — не мог

понять, что это за человек. Целый год он сидел с ней за

партой, советовался, узнал, что она девушка самолюби¬

вая, гордая, в учебе шла одной из первых, делала это

немножко напоказ, чтобы не уронить своего достоинства;

ни с кем из девушек не дружила, на парней смотрела

свысока, со снисходительной усмешкой, а в общем была

неплохой девушкой. И вдруг она повернулась к нему

другой стороной, а все ее качества, гордость и обособлен¬

ность воспринимались по-иному, по-новому.

«Надо будет узнать о ней побольше при случае. Спро¬

шу у комсорга механического, — решил Антон и весь день

не мог отделаться от того впечатления, которое она на

него произвела. — Странная женщина!..»

2

Как бы продолжая спор с Мариной Барохтой о това¬

рищеской солидарности в труде, в жизни, Аптон весь ме¬

сяц помогал Жене Космачеву выбиться из отстающих.

Вместе с Гришоней и Сарафановым он нередко появлял¬

ся в его бригаде за час до начала своей смены. Он учил

Женю своим приемам, показывал, советовал, а Сарафа¬

нов, утвердившись у печи, с видом солидного учителя да¬

вал указания нагревальщику, а изредка, демонстрируя

свое искусство и умение, сам орудовал кочергой.

Выработка у Космачева с каждым днем возрастала.

Антон переживал успехи его, как свои собственные.

Как-то раз на исходе майского дня, когда с улицы

сквозь многочисленные квадраты окон врывались в цех

и кромсали сизую дымную мглу тугие солнечные струи,

Антон, выбегая из душевой, промытый, распаренный, со

светлыми крапинками пота на лбу, лицом к лицу столк¬

нулся с Таней Олениной. Он растерялся и поспешно пок¬

лонился.

— Здравствуйте.

Таня переложила папку с чертежами в другую руку.

Подбородок ее дрогнул от сдержанной улыбки.

— Я не видела вас целую вечность, — воскликнула

она с искренней радостью. — Где вы пропадаете?

Чтобы не мешать людям, выходившим из душевой,

они отступили в уголок.

— Где же мне пропадать? В цеху, — выдохнул он.

Как бы вспомнив что-то, она предложила;

— Хотите пойти в оперу?

— С вами?

— Да. У меня есть два билета.

— Хочу. А когда?

— Завтра.

— Если бы днем позже... — прошептал он с сожале¬

нием, почти плачуще. — Завтра у меня экзамен.

— Я и забыла, что вы ученик... Как вы сдаете? Мно¬

го ли вам колов понаставили?

— Колов нет, сдаю на пятерки. Даже английский

язык, честное слово. Осталась одна история, вот ее-то я и

сдаю завтра...

Таня тихонечко прикоснулась к его локтю, чуть за¬

метно кивнула и сказала:

— Ладно, сдавайте вашу историю. А в театр мы пой¬

дем в другой раз. Хотите?

— Хочу, — сказал он с готовностью. — Я ведь в Боль¬

шом театре еще ни разу не был...

Она повернулась и пошла по коридору, и Антон про¬

вожал ее взглядом, пока она не свернула на лестницу.

В душе его внезапно родилась мечта: вот с ней, с этим

человеком, придет к нему счастье, с ней все его невзгоды

и горести исчезнут, как исчезает туман с появлением

солнца.

3

Сдав экзамены и перейдя в девятый класс, Антон по¬

лучил отпуск и уехал на Волгу, к матери; с ним, конечно,

увязался и Гришоня Курёнков.

Гришоня никакого парохода, кроме речного трамвая,

не видал, дальше Ленинских гор не плавал; и сейчас, со¬

вершая путешествие по каналу имени Москвы, по Рыбин¬

скому морю, по Волге, он просто онемел от восторга.

Антон не мог согнать его с палубы, —¦ так он и проспал

там всю ночь на лавочке, приткнувшись к поручням.

В село они прибыли под вечер. Попутный грузовик

доставил их с пристани за полчаса, высадил на выгоне

и укатил дальше. Гришоня растерянно озирался, — его

беспокоила непривычная тишина, пустынность улиц, без¬

людье; стадо уже прогнали, а воздух все еще напитан

пылью, коровьим дыханием, парным молоком, запахом

росы; возле одной избы на бревне сидела стайка при¬

молкших ребятишек, уставших от дневной беготни: на

огороде женщина голосисто зазывала отбившуюся коро-

ву.

До самого дома Антон не проронил ни слова, только

сглатывал подступивший к горлу ком, перехватывал тя¬

желый чемодан из одной руки в другую. Мать стояла на

крыльце, крупная, неподвижная, вглядывалась в спуска¬

ющихся с пригорка людей. Антон ускорил шаг, — с мучи¬

тельной остротой ощутил он, что соскучился по матери,

бесконечно доброй, ласковой, родной...

Мать торопливо сошла с крыльца, ладони ее с не¬

громким хлопком соединились на груди.

— Антоша!.. — прошептала она. — Сынок!..

Антон почти кинул на землю чемодан, обнял мать.

— Здравствуй, мама...

— Что ж ты, сыночек, забыл нас совсем? — Она от¬

странилась от него, поглядела с непередаваемым, глубо¬

ким укором, с каким могут смотреть только матери,

всхлипнула; платок съехал на затылок, в плотно приче¬

санных волосах проглядывала седина, возле вздрагиваю¬

щих губ — страдальческие складочки. Антон напрягся

весь, чтобы не заплакать: «Какой же я мерзавец все-

таки!.. Все о себе думаю...»

— Отца не стало, так ты уж и распустился совсем...

— Не надо, мама, — промолвил он и поцеловал ее

седеющий висок. — Радоваться надо, а ты плачешь...

— Большущий какой, рукой не дотянешься...

Антон усмехнулся.

— В тебя, мама,      пошел.

— А это кто же      с тобой?      Товарищ, что      ли? — спро¬

сила мать, изучающе глядя на Гришоню.

— Товарищ, — ответил Гришоня. — Мы с ним в од¬

ном цеху работаем, в одной бригаде.

— Гришоня Курёнков, ¦—пояснил Антон и тут же

поправился, — то есть Григорий.

— Ну, здравствуй, Гришенька, — сказала мать. — С

приездом! Не стесняйтеся, заходите в избу. Места хватит...

Прибежали десятилетняя Ариша и брат Вася, лет

двенадцати; сестренка вцепилась в Антона и уже не от¬

пускала его, а Вася      солидно      поздоровался      с братом      и

Гришоней за руку и      в смущении отступил в      сторонку.

— Ух, большие какие стали!.. — воскликнул Антон.—

На улице встретил не узнал бы...

Мать распорядилась:

— Вася, помоги отнести вещи. — Она взяла чемодан

и плащ Антона и понесла в избу.

Антон все стоял в проулке, с тревогой глядел в сторо¬

ну огорода, — вдалеке за Волгой пламенело закатное не¬

бо. Он прошел в калитку, остановился, потрясенный: во¬

круг было пусто — ни деревца, ни кустика, только поло¬

сы грядок да вдоль изгороди пышно и сильно взметну¬

лась крапива.

— Что это? — с испугом спросил Антон. — Ариша, а

где яблони, вишни?

— А вырубили.

— Зачем же?

— А посохли они. '

Антон с грустью оглядывал пустырь с пугалом посре¬

дине и чуть не плакал от жалости, — все, что было свя¬

зано с детством, пропало, не вернешь, как не вернешь и

самого детства...

— А какой был сад, Гришоня, какие яблоки росли!..

Двенадцать яблонь, две китайки!.. Вишни, барбарис ка¬

кой-то... — Антон прошел между грядками моркови и

бобов. — А вот тут стоял шалаш. Мы с отцом ночевали

в нем, караулили, чтобы ребятишки яблоки не воровали.

Теперь этого ничего нет. Новый сад надо растить... А кто

будет этим заниматься? Хозяина нет...

Послышался голос матери, она звала ужинать. Антон

повернулся и медленно побрел с огорода. Изба ему по¬

казалась другой, тесной, он почти касался потолка ру¬

кой,— как все изменилось, какое все маленькое!.. Неу¬

жели он здесь вырос? И даже ветлы под окном у вы¬

сохшего пруда как будто стали ниже, и гнезд на них ста¬

ло меньше, остались лишь на самой верхушке.

Вечером, когда гостинцы были розданы, ужин закон¬

чен, Антон и Гришоня вышли на крылечко посидеть.

Вернулся с поля сосед, старик с козлиной седой бород¬

кой и в очках, Прокофий, — этакий деревенский мудрец.

Он не раз бывал в Москве — выезжал за кардолентой

для шерстобойни — и разговаривал обо всем осведомлен¬

но, со знанием дела. Затем, проходя мимо, завернул

бригадир полеводческой бригады Николай Лёсов в воен¬

ной фуражке с жестяной звездой и переломленным на¬

двое козырьком. Сумерки сгущались, теплые, глухие.

— Эх, немота какая!.. — прошептал Гришоня, по-

птичьи вертя головой.

— Да, тихо, — подтвердил Антон. — Ни гармошки, ни

песни...

Старик блеснул на Антона очками.

— А кто их петь будет, песни-то? Гармонисты все в

город подались, Подрастет парень, да и на сторону, толь¬

ко его и видели. Кто на учебу, кто на работу, кто просто

улицы подметает. Вот вы и скажите: может земля жить

без молодых любовных рук, без молодого разума? Нам,

старикам, за всем не углядеть...

— Ну, дед, это вопрос большой, его сразу не ре¬

шишь, — сказал Антон.

— А надо решать! — воскликнул Прокофий. — Надо

скорей решать!

— Это верно, — подтвердил Николай Лёсов, закури¬

вая папиросу. — Надо скорей. И насчет ребят правильно.

В сельхозинститут проводили двенадцать человек. А на¬

зад хоть бы один стервец вернулся. На подсобных хо¬

зяйствах, видно, оседают, да в канцеляриях... Ни стыда,

ни совести — срамота!..

— Это что! — заговорил опять Прокофий, оживив-

шись. — А вот официанты в ресторанах там — чистые бы¬

ки: здоровенные, мордастые, хоть в плуг запрягай. За¬

шел я однажды, днем. Стоят с полотенцами через плечо,

поджидают гостей. Вот где срамота-то! На меня погля¬

дели, как волки, пищу не подали, а швырнули, — видят

сразу, что от меня им не отломится... А еще у меня встре¬

ча была, ребята. Вот это да! — Он засмеялся и покачал

головой. — Иду я раз по улице, гляжу: человек снег с

тротуара счищает. «Что-то, — думаю, — знакомый». При¬

гляделся поближе. Ба! Да ведь это Прошка Выдрин.

Бригадиром у нас был. В позапрошлом годе уехал...

— Это который в магазине работает? — спросил Лё¬

сов.

— В каком магазине? Дворник! «Неужто, — спраши¬

ваю, — улицы подметать лучше, чем землю пахать?» Ни¬

чего не сказал Прошка, отвернулся и подался во двор...

Николай Лёсов после некоторого молчания сказал:

— Ничего, придет время — и вся эта «интеллигенция»

о земле вспомнит, вернется... Должно прийти!

В отдалении одна за другой прошли две грузовые ма¬

шины. Сильный рев моторов всколыхнул тишину, свето-

вые. струи фар рассекли сумрак, явственно озарив край¬

нюю избу.

— Ваши? — спросил Николай Лёсов Антона, кивая

на грузовики.

— Наши, — сказал Антон; он чувствовал некоторую

вину перед этими людьми: вот он, здешний, сельский, а

тоже уехал в город, правда, не сам уехал, а послали в

ремесленное училище по разверстке, и не служил там

официантом или дворником, а работает на крупном за¬

воде, производит машины, которые нужны здесь так же,

как хлеб нужен там.

— В каждом грузовике одна деталь нами откована,—

добавил Гришоня немного хвастливо.

Старик похвалил:

— Сильные машины, ничего не скажешь. За это —

спасибо...

С бугра спускались к дому еще двое: председатель

колхоза, высокий, худой парень с тонкой длинной шеей и

обросшим подбородком, и комбайнер, молоденький и

робкий юноша. Они поздоровались с Антоном и Гришо-

ней.

— На побывку, значит? Отдохнуть — это дело хоро¬

шее... А у нас, видишь, уборка началась, — известил

председатель, присел на ступеньку и тут же встал, оза¬

боченный, запаренный какой-то. — Горячая пора... Ком¬

байн у нас остановился, вот беда! Вышел в поле да и

стоит с самого утра. — Он потрогал щетину на подбо¬

родке, неуверенно взглянул на Антона. •—Ты не мог бы

поглядеть? И немудрящая частица сломалась, а запас¬

ной нет во всем районе. Ты бы не выковал?

Из сеней отозвалась мать:

— Погодили бы, чай, с просьбами-то. Дайте отдох¬

нуть парню денек...

— Пусть отдохнет. Нам ведь не к спеху.

В словах председателя Антон уловил горькую иронию;

он сказал поспешно:

— Завтра утром придем.

Почти неделю Антон и Гришоня работали в кузни¬

це с утра до вечера — дел было много. Уставали. Гри¬

шоня ворчал, недовольный:

— Приехали отдыхать, а как отдыхаем! Оч-чень ин¬

тересно торчать тут в дыму да копоти. Своей наглотался

достаточно за год...

— Не ворчи! Останется у нас и на отдых, — утешал

его Антон.

И вот они наступили, дни отдыха! Первое время Анто¬

ну казалось, что он, как в сновидениях детства, отры¬

вается от земли и с замиранием сердца летит в какую-то

необъятную пустоту, в бесконечную синь. Тело ненасытно

впитывало в себя благостную тишину, ароматную реч¬

ную свежесть и солнечный зной. Там, в Москве, Антону

думалось, что его надолго свалит мучительная усталость.

Но с каждым днем отдыха он с изумлением ощущал,

как удесятерялись в нем силы, наполняя душу радост¬

ным трепетом, и еще сильнее ощущал, что ему не хва¬

тает чего-то большого и важного — Тани Олениной.

Здесь, вдали от завода, на досуге, он все больше и

больше думал о ней и понимал, что любит ее. Это чув¬

ство не было похоже на то, безрассудное и мучительное,

затмевающее перед ним свет, которое он когда-то испы¬

тал к Люсе Костроминой; оно захватило его тогда, воз¬

несло, а потом легко бросило наземь; кроме сознания

унижения, ничего не осталось от того чувства. Любовь к

Тане была более глубокой, хоть и спокойной внешне; она

пробуждала в нем порывы, неведомые ему самому. Ан¬

тон понимал, что она выше его, духовно богаче, и тянул¬

ся к ней с жадностью, со щемящей и сладкой болью.

«Но полюбит ли она меня? Примет ли?» Он пугался

этих вопросов, гнал их прочь. Задумчивые вздохи реки,

запахи горячей земли, трав, далекие гудки пароходов,

их тоскующие отзвуки среди мраморных, стволов берез¬

няка, широта, раздолье вызывали в нем другие думы,

другие мечты; отсюда, издали, Таня казалась еще более

прекрасной, любимой...

Любовь эта и уводила его от людей, даже от Гри-

шони, в глухие углы, к интимному шопоту берез и сосен,

где неиссякаемо хранился густой смоляной настой.

Он переплывал на ту сторону Волги, ложился на теп¬

лую и пахучую траву на полянке и, не шевелясь, зача¬

рованно смотрел, как красавицы-сосны, вымахнув под са¬

мое поднебесье, покачивают пышными темнозелеными

кистями ветвей, как взбивают кипень облаков, живопис¬

но украшая ими синеву неба. На лодке переправлялся

к нему и Гришоня, садился поодаль, читал книжку —

последнее время он пристрастился к стихам.

— Слушай, Антон! — крикнул Гришоня. — Это вот

про тебя написано, как по заказу. — И он нараспев про¬

читал с комическими ужимками, силясь понизить свой

тоненький голосок до баса:


Если быка трудом уморят —

он уйдет,

разляжется в холодных водах.

Кроме любви твоей,

мне

нету моря,

а у любви твоей

и плачем не вымолишь отдых.


Антон прислушался, уловив в этих словах отзвуки

своих чувств и переживаний. Гришоня читал:

Захочет покоя уставший слон (ты, то есть),—

царственный ляжет в опожарепном песке...

Антон взял у него книжку и негромко, с волнением,

повторил близкие ему, сильные, наполненные страстью

и мукой слова большого и мужественного человека:


Кроме любви твоей,

мне

нету солнца,

а я и не знаю, где ты и с кем...


Антон не мог сидеть на месте, принялся ходить по тра¬

ве, закинув руки за голову. Как это верно сказано; кро¬

ме любви твоей, мне мету солнца!.. А без солнца человек

не может жить. Он посмотрел на Гришоню дикими гла¬

зами и засмеялся каким-то странным, счастливым сме¬

хом.

— Гришоня, я еду в Москву. Сейчас же!

Г ришоня вскочил — в трусиках, похожих на юбочку.

— Ты что, очумел?..

— Да! Садись в лодку! — крикнул Антон, разбежал¬

ся, кинулся в воду и поплыл.

Через несколько часов в проулке возле крыльца оста¬

новилась подвода. Сосед Прокофий вынес из избы вещи

Антона и уложил их в телегу. Антон с матерью сошли с

крыльца, — между ними все было обговорено.

— А может, пожил бы уж эту неделю-то, сынок?.. —

сказала мать, печально и просительно взглянула на сына,

хотя понимала, что просить уже поздно.

— Нет, мама. Я поеду. Прости меня, пожалуйста!

Так надо, честное слово!

Мать вздохнула:

— Что ж, поезжай. Если надо, так уж надо...

Гришоня не хотел прощаться с Антоном, осердился,

даже с крыльца не сошел.

— Я ведь знаю, зачем ты едешь. Шальная твоя

голова! — крикнул он отчаянным голосом.

— А знаешь, так помалкивай, — предупредил его

Антон.

Ариша подергала Гришоню за рукав, спросила шопо-

том:

— А она красивая?

— Мне не легче оттого, что она красивая, — ответил

Гришоня чуть не плача и отвернулся. Он не видел, как

подвода выехала из проулка и скрылась за углом.

4

Только в Москве Антон убедился — рвался сюда зря:

Володи Безводова не оказалось в городе, он отдыхал

где-то под Москвой, а Таня Оленина, ради которой он

вернулся раньше срока, вдруг недосягаемо отдалилась

от него, и он не видел никаких подступов к ней. Два ра¬

за он звошчл к Фирсоновым в надежде застать ее у них,

но к телефону никто не подходил.

Когда же, наконец, явился Безводов и, посвежевший,

приветливо улыбчивый, заглянул к Антону, тот обрадо¬

вался ему, не знал, куда посадить, чем угостить. Несвой¬

ственное оживление и нежность Антона развеселили Без¬

водова, он усмехнулся, подозрительно прищурив черный

лучистый глаз:

— Уж не провинился ли ты передо мной, что так за¬

искиваешь? Где ты оставил Гришоню?

— В деревне.

— А зачем ты приехал? У тебя еще отпуск не кон¬

чился.

— Надоело мне там. Сыт по горло я этим отдыхом,

честное слово!

Антон покраснел, в смущении взъерошил пятерней во¬

лосы, сознался:

— Попросить тебя хочу...

— Ну?

— Позвони Тане.

— Какой?

— Олениной.

Антон отошел к окну. Безводов приблизился к нему и

молча обнял за плечи. Далеко в стороне распласталось

по небу зарево заката, на багряном фоне его отчетливо

вырисовывались очертания пышных, в листве, деревьев,

четкие линии углов и крыш зданий и одиноко возвыша¬

ющегося медно-красного каркаса высотного строения

вдали. Дневной накал жизни медленно остывал, гул

утихал, словно уплывая куда-то.

— Зачем она тебе? — спросил Володя после минут¬

ного молчания.

Антон помедлил, подыскивая ответ:

— Мне надо ее увидеть... Мы уговорились пойти с

ней в театр, честное слово...

Володя все понял:

— Вот оно что... Это твое новое увлечение?

— Нет, это больше...

— Жалею, что не заметил и не предотвратил рань¬

ше этого бедствия, — вздохнул огорченно Володя и, уло¬

вив на себе его горящий, косой и требовательный взгляд,

прибавил открыто: — Нет, Антон, тебе не надо ее видеть.

Поздно... Ни тебе не надо ее видеть, ни ей — тебя.

— Почему? — со страхом спросил Антон.

— Татьяна выходит замуж за Семиёнова.

Антон не пошевелился, будто окаменел, только рука

расстегнула воротничок рубашки и опять опустилась на

подоконник да на щеке взбугрился и затрепетал мускул.

Антон упорно, не мигая, смотрел, как вечерняя мгла за¬

ливала пламя заката и оно постепенно гасло. Вот он, тот

вопрос: «Полюбит ли?..», которого он страшился, встал

перед ним вплотную, заслонил собой даль. Вот она, ка¬

тастрофа мечты!..

Володя отстранился, сел на койку и в задумчивости

стал машинально перебирать запыленные шахматные фи¬

гурки на тумбочке...

— А звонить ей бесполезно, она в отпуску, — объяс¬

нил он; ему было жалко Антона, обидно за его неудач¬

ное горячее чувство; взглянув на его ссутулившуюся

спину, вдруг отшвырнул фигурки, сказал резковато:—

Только ты не распускай себя, слышишь? Завтра поедем

на дачу к Алексею Кузьмичу Фирсонову. Он приглашал.

Поедем! Я зайду за тобой. Ну, проводи меня.

Антон повернулся, безвольно свесив большие руки,

поискал что-то бесцельным взглядом, не нашел и дви¬

нулся к выходу. В дверях он строго спросил Володю:

— А если ты врешь? Слушай, Безводов...

Медленно спускаясь по лестнице, Безводов негромко

откликнулся:

— Зачем мне врать?

Антон приостановился, крепко держась за перила:

— Не верю я! Зачем же она?.. Нет, не верю я тебе!

Безводов пожал плечами.

На другой день рано утром Володя и Антон, сойдя с

электропоезда, неторопливо двигались по тропинке, вью¬

щейся среди высоких сосен и елей, к Фирсоновым на да¬

чу. Безводов шагал впереди, нес сумку с продуктами.

Вверху, над вершинами деревьев вольготно распростер¬

лась и полыхала всеобъемлющая небесная голубизна.

Сквозь плотную хвою пробивались косые солнечные лу¬

чи; лес оглашался неистощимым птичьим ликованием:

ветки роняли редкие, крупные и искристые капли, с глу¬

хим стуком падали желтые перистые шишки; хранив¬

шийся здесь ночной сумрак бесшумно отодвигался под

защиту кустарников;, от влажной земли обильно струи¬

лось испарение. Изредка Володя, переполняясь чувством

восторга перед величием и красотой мира, издавал ди¬

кий и радостный крик, и звук гулял бором от ствола к

стволу, будто сосны откликались ему.

Антон шел, понуро свесив голову, словно искал чего-

то на тропинке. Он глядел сквозь медно-красный строй

деревьев в косых полотнищах солнечного света и болез¬

ненно морщился, ощущая в душе заброшенность, сосу¬

щую пустоту, — ехал сюда с неохотой, лишь бы не оста¬

ваться дома одному.

Дача Фирсоновых, вернее Дмитрия Степановича Озер-

ского, утопала в пышной зеленой пене листвы — домик

окружали липы, сирень, цветники, а подальше стояли

вишни, яблони, — так что виден был только острый ко¬

нек крыши да сквозь переплетения ветвей голубыми

пятнами проглядывали наличники и поблескивали стек¬

ла веранды.

Володя отворил калиточку, и сейчас же где-то под но¬

гами захлебнулся пронзительным визгливым лаем кро¬

шечный мохнатый шарик — перепуганная насмерть со¬

бачонка по имени Кайзер. Она покатилась в свое укры¬

тие под верандой, оповещая хозяев об опасности. На до¬

рожке, заботливо и умело окантованной красным кир¬

пичом и посыпанной песочком, стоял мальчик в соломен¬

ной кепочке с красным козырьком и такой же красной

пуговкой на макушке, с ружьем в руках — подстерегал

пушистого котенка, вскарабкавшегося на ствол моло¬

денькой елочки. Котенок дразнил своего преследователя.

Мальчик вгляделся в лица вошедших, проворно по¬

вернулся и побежал к террасе.

— Дядя Володя приехал, дядя Володя! — кричал он.

В дверях появилась Таня Оленина. — Гляди, тетя Таня,

дядя Володя! — известил мальчик, запыхавшись. — Я

первый увидел их, голубчиков...

Таня стояла в дверях, как в раме, одетая в белую

кофточку и белую юбку, одна рука на косяке, другой

поддерживала волосы, которые, видимо, причесывала.

— Не бойтесь, собака не кусается, проходите, — поз¬

вала она и улыбнулась.

Увидев ее, Антон растерялся и чуть-попятился назад.

— Ты что же это?... — панически торопливо зашеп¬

тал он. — Ты нарочно меня сюда привез? Я не пойду! Я

вернусь... убегу!..

Сверкнув на него своим черным глазом, Безводов об¬

ронил негромко, но настойчиво:

— Я знал, что она здесь, и нарочно привез тебя сю¬

да, чтобы ты уразумел все сразу и отсек все концы, а не

играл бы в жмурки. Я не хочу, чтобы повторялась та же

история, что с Люсей Костроминой. Понял?.. Идем!

Таня легко сбежала с крылечка им навстречу, на хо¬

ду закалывая волосы шпильками. Голова ее с тяжелой и

темной массой волос, забранных наверх, напоминала

большой диковинный цветок; на освеженном сном и теп¬

лотою утра лице чудесно лучились глаза, тихая улыбка

трогала губы, а между ними девственно поблескивала

белая полоска зубов,

— Как хорошо, что вы приехали, день сегодня будет

веселый, — проговорила она мягким, глубоким голосом.

— А папа на озеро ушел купаться, — докладывал

маленький Игорек, вертясь у ног и стараясь обратить на

себя внимание.

Протянув Антону руку, Таня спросила дружески, про¬

сто:

— Вы уже вернулись? — Вгляделась в лицо его, ус¬

мехнулась и отметила: — А не поправились, скорее поху¬

дели. И глаза какие-то туманные, беспокойные. Отчего

это?

— Он бессонницей страдал, — небрежно бросил Во¬

лодя.

— Не слушайте его, я хорошо отдыхал, — сказал

Антон.

— Хорошо, а приехал раньше срока, — заметил Без-

водов осуждающе, потом схватил Игорька, подкинул

вверх. Антон покраснел. Таня взяла его под руку, и все

двинулись по дорожке. И дача, как бы проснувшись,

сразу ожила, говор и восклицания вошедших, вспугивая

дремотную тишину, гулко отдавались во всех углах.

Из кухни, притаившейся в отдалении, показалась

Елизавета Дмитриевна, разрумянившаяся, в белом перед¬

нике, с засученными рукавами.

— А у нас всюду хаос, не прибрано, — сказала она,

извиняясь, вытерла руки о передник и поздоровалась с

ребятами. — Таня, застели стол, все хоть поприличнее

будет. — И, расправляя складки скатерти, упрекнула Та¬

ню: — А ты горевала, никто не приедет, боялась про¬

скучать... Еще и Семиёнов заявится, как молодой месяц:

в городе в такой день не усидишь.

— Скучать не позволим, — серьезно, как о чем-то де¬

ловом, сказал Володя; отвернув край скатерти, он поста¬

вил на стол сумку и начал старательно и несколько тор¬

жественно извлекать из нее свертки и пакеты со съестным,

в довершение всего поставил бутылку и победоносно рас¬

прямился. — Все!..

— Этого хватит на дорогу до Дальнего Востока, —

заметила Таня, разворачивая пакеты и укладывая на та¬

релки колбасу, сыр, икру...

Вертевшемуся возле стола Игорьку протянули шоко¬

ладку. Елизавета Дмитриевна поспешно предупредила

Володю:

— Не давай ему! После сладкого он ничего не ста¬

нет есть.

Но мальчик ловко выхватил шоколадку и проворно

скатился с крылечка.

Антон стоял в дверях, привалившись спиной к косяку,

задумчиво глядел в сад, где в тучной листве проворными

челноками сновали птички в нарядном оперенье и без

устали ткали узоры своих песен; изредка он переводил

взгляд на Таню; она хлопотала возле стола, двигалась по

комнате бесшумно, как будто не касаясь пола; на кофточ¬

ке, на обнаженных выше локтя руках, на шее и волосах

дрожали золотистые пятна солнечного света; и когда она

поворачивалась, то лучи эти перемещались, точно ласко¬

во гладили ее; она казалась Антону недоступно красивой.

— Что же вы такой мрачный, Антон?

— Да, выясни-ка, Таня, это весьма существенный во¬

прос, — подхватил Володя.

— А может быть, вы кушать хотите? — засмеялась

Таня и успокоила: — Сейчас придет Алексей Кузьмич,

сядем завтракать.

Антон принужденно улыбнулся.

— Что вы, да я совсем и не хочу... — Внимательно

взглянул на нее и подумал: «И откуда Володька взял,

что она выходит замуж, по ней этого совсем не видно...».

Антон спустился на дорожку. Багряно пламенели цве¬

ты, вкрапленные в зелень листвы, ветер тихо протекал

сквозь ветви, колыхал кроны лип, и все кругом умирот¬

воренно шептало, шелестелр. И переживания свои ему

показались ничтожными перед этими могущественными

первозданными силами жизни.

Прохаживаясь от крыльца до калитки, он незаметно

для себя, сначала тихо, затем все громче, увлеченнее

принялся, подсвистывать птицам, потом, скинув с плеч

пиджак и повесив его на сучок, начал гоняться с Игорь¬

ком по саду, и, когда он, запыхагшийся, влетел на веран¬

ду, Володя, смерив его удивленным взглядом, тихонечко

свистнул и многозначительно произнес:

— Можно подумать, что тебе сейчас объяснились в

любви, так ты сияешь... — При этом он выразительно

взглянул на Таню; та смущенно заторопилась, взяла с

подоконника ножницы:

— Пойду срежу цветов для стола...

Пригибаясь и шумно раздвигая ветви, на дорожке

показался Дмитрий Степанович в жилетке, застегнутой

на одну нижнюю пуговицу, в руках — садовые ножницы

и очки; благодушно щурясь на солнце, проговорил:

— Добро пожаловать, молодые люди! Зря время те¬

ряете — отправляйтесь купаться, покуда холодная и чи¬

стая вода.

— Правда, Володя, идем-ка к Алексею Кузьмичу, —

подхватил Антон с внезапным желанием скорее уйтй от¬

сюда, от взглядов Тани.

Игорек закричал:

— Я знаю, где папа. Я пас провожу!

Елизавета Дмитриевна вынесла им полотенце, и маль¬

чик, довольный ролью проводника, зашагал впереди них

к пруду.

5

Алексей Кузьмич в майке-безрукавке сидел на береж¬

ку, возле сосны, и наблюдал, как последние клочья ту¬

мана, рассеиваясь, открывали пруд с голубым дном —

отразилось опрокинутое в воду небо. Еще издали услы¬

шал Алексей Кузьмич голос Игорька, встал.

— Вот он где! — возбужденно кричал мальчик, ус¬

тремляясь к отцу. — Гляди, папа, кто приехал!

Алексей Кузьмич обрадованно заулыбался.

— Молодцы, что приехали, хвалю за догадку! Теперь

женщин занимать есть кому... А утро — как по заказу!..

В такое утро искупаться — одно удовольствие. Пруд хоть

и неглубокий, но вода, товарищи, — чистый хрусталь и

холодом обжигает — родники со дна бьют. Днем воды

такой не сыщешь — ребятишек набивается столько, что

пруд выходит из берегов... Давайте-ка поплаваем... По¬

меряемся силой, посмотрим, на что вы. молодые, годи¬

тесь. Поплывем на ту сторону, я вас обставлю!..

Антон снисходительно улыбнулся:

— Я ведь на Волге вырос...

— Это не имеет значения, — сказал Алексей Кузьмич

задорно.-—География тут не играет роли. Сынок, посиди

здесь, никуда не отходи...

Пруд зеркально блестел, птичьи песни подчеркивали

безмолвие леса. Лишь в отдалении, на плотине, монотон¬

но шумели падающие струи. Антон, Володя и Алексей

Кузьмич, раздевшись, выстроились на обрывчике. Фирсо-

нов скомандовал: «Раз, два, три!», и раскололась гладь,

вспыхнули взметнувшиеся брызги, — поплыли! Антон

сразу опередил всех. Плыл он на боку, равномерными и

сильными рывками посылал вперед тело, потерявшее ве¬

сомость, — вода была действительно студеной и приятно

холодила кожу. Достиг он берега первым, вылез и лег

на траву. За ним — Володя, потом уж Алексей Кузьмич,

смеющийся, запыхавшийся.

•— Ваша взяла, ребята, — сказал он, ложась рядом.—

Проворны, ничего не скажешь, но недогадливы: нет того,

чтобы дать возможность человеку преклонного возраста

завоевать первенство, пусть бы он порисовался перед до¬

машними. А они только о себе заботятся...

— Такого уговора не было! — протестующе восклик¬

нул Володя.

— Закон соревнования — кто кого, — подтвердил Ан¬

тон, подставляя спину лучам.

Алексей Кузьмич мягко поправил его:

— Кто кого — это, дружок, конкуренция. Закон со¬

ревнования другой: один за всех и все за одного. Но все

равно, я вижу, ты всеми силами вцепился в этот закон.

Не забывай, что и Дарьин крепко за него держится.

Антон не мог слышать спокойно этого имени. Дарьин

сейчас же вставал перед ним, резкий, нервный, будто

всегда взнузданный конь, и вызывал в нем возмущение.

— Пусть его держится, — пробормотал он; говорить о

Дарьине не хотелось.

На том берегу пруда Игорек махал руками и что-то

кричал, •— очевидно, звал их вернуться обратно. Солнце

припекало сильнее, среди сосен стали появляться дачники

в полосатых пижамах и цветных халатах, тревожили ти¬

шину. Алексей Кузьмич мельком взглянул на Антона --

тот сидел, обхватив колени и сосредоточенно смотрел на

ослепительную гладь воды, где отражались сосны, — и

сказал как бы вскользь:

— Ты не считаешь, Антон, что учеба твоя подходит

к концу? Не пора ли самому учить?

— Как? — словно очнувшись, с недоумением спросил

тот.

— Ты теперь крепко встал на ноги, у тебя есть опыт,

небольшой, но свой, можно сказать, выстраданный. Пере¬

давай его... И потом: пора включаться в общественную

жизнь цеха, завода. Надо выступать на собраниях, на

совещаниях, к твоему голосу будут прислушиваться.

Антон вдруг рассмеялся:

— Плохой из меня оратор: двух слов связать не умею.

— Нашлись бы слова, а связать их — много разных

способов, — смеясь, ответил Володя Безводов, вставая,

п крикнул Игорьку: — Плывем, встречай! — и первым

бросился в воду.

Весь обратный путь к даче Антон молчал и думал о

только что сказанных словах Алексея Кузьмича. Они

чем-то неосознанно беспокоили его; из головы не выходи¬

ла Таня: как вести себя с ней? Сердиться на нее — глу¬

по, не смотреть — невозможно, а взглянешь — все про¬

читает в глазах, даже больше того, что ей нужно знать...

Открывая калитку, Алексей Кузьмич облегченно

вздохнул, оглядывая сад:

— Хорошо-то как у нас тут! Дачка, правда, старая,

маленькая, зато зелень, глядите — роскошество! Вот

что может сделать человек, если он захочет, если он по-

настоящему полюбит землю, природу...

— А вы повинны в этом роскошестве, Алексей Кузь¬

мич? — поинтересовался Володя.

— Главный садовник у нас Дмитрий Степанович, а я

только рабочая сила: навоз поднести, чернозем загото¬

вить, яму вырыть. Это все весной или осенью. А сейчас

вот попаду сюда и чувствую — десять лет с плеч долой!

Еще издали увидев в беседке под навесом молодых

лип богато и торжественно накрытый стол с огромным

букетом цветов посредине, приостановился на дорожке,

изумленный.

— Это уже не просто воскресенье, а какой-то не¬

жданный праздник!.. — Снял с шеи полотенце, повесил его

на сучок.

Таня стояла поодаль от стола, под липой, и, прижав

к груди котенка, щекой касалась его пушистой мордочки.

Из-за плеча Алексея Кузьмича Антон украдкой бросал на

нее взгляды, выражавшие немой неразрешимый вопрос;

он все еще не верил, что вот она, такая милая, простая,

ласковая и так необходимая ему, выходит замуж.

«Спрошу ее сегодня. Отведу в сторону и спрошу», —

твердо решил он и сразу как-то успокоился, даже пове¬

селел.

С террасы спустился Дмитрий Степанович, по-стари¬

ковски изящно одетый в белый полотняный костюм, по¬

свежевший, с пушистыми усами, провел ладонью по дым¬

чатому ежику волос и немного приподнято объявил,

широким жестом показывая на стол:

— Прошу занимать места!

Чинно, по-праздничному расселись по скамьям.

В это время по дорожке с заливистым, предостерега¬

ющим лаем побежал в укрытие Кайзер. Все оглянулись.

Старательно закрывая калитку, в сад вошел Семиё-

нов в белых брюках и шляпе, пиджак и сверток левой

рукой прижимал к груди; оглядываясь, он сделал не¬

сколько нерешительных шагов к террасе. Алексей Кузь¬

мич, выходя из беседки, окликнул его. Семиёнов круто

повернулся на голос. Подойдя к столу, он снял шляпу,

улыбнулся и произнес:

— Прошу простить меня за вторжение в ваше обще¬

ство: не мог усидеть в городе в такой день и вот, вос¬

пользовавшись твоим приглашением, Алексей Кузьмич,

и вашим, Елизавета Дмитриевна и Татьяна Ивановна,

прибыл. Не прогоните?

— Прошу вас, — пригласил Дмитрий Степанович

привставая.

Усаживая Семиёнова, Алексей Кузьмич сказал запро¬

сто:

— Садись, Иван Матвеевич, будем веселиться по ме¬

ре возможности...

— Очень рад с вами повидаться, — говорил Семиёнов,

подавая руку Дмитрию Степановичу. — Как ваше здо¬

ровье? Здравствуйте, Мария Савельевна, вы все хмури¬

тесь по-осеннему, все осуждаете суету сует? Здравствуй¬

те, Елизавета Дмитриевна! Здравствуйте, Татьяна

Ивановна! Володя, здравствуй! И товарищ Карнилин

здесь! Вы друг без друга—ни шагу. Дай ручку, малыш,—

обратился он к Игорьку. Обойдя всех, Иван Матвеевич

выпрямился. — Позвольте и мне внести свой веществен¬

ный вклад в ваше торжество. — Развернув пакет, он по¬

ставил на стол бутылку вина, остальное передал старой

няне Савельевне, которая унесла все на кухню и верну¬

лась оттуда с прибором.

Алексей Кузьмич налил женщинам вина, мужчинам

водки, остуженной в кадушке с холодной водой.

Принимая от Алексея Кузьмича стопку водки, Семиё-

нов, взглянув на Таню, спросил негромко:

— Может быть, мне вина лучше, а? — И, не получив

ответа, привычным жестом взбил на затылке пышные

свои волосы и сказал, наклоняясь к учителю: — Места

красивее вашего я не встречал. Можно сказать, Швейца¬

рия! Взлелеянный вами сад разросся и восхваляет труд

рук ваших! — Выпил, поморщился и похвалил то ли сад,

то ли водку: — Великолепно, изумительно! Я иногда ду¬

маю: чего же мы боимся расстаться с горячими камен¬

ными стенами, с духотой, с бензинным перегаром! Сошел

я сейчас с электрички — и точно в другом мире очутился.

И голова работает по-другому, и мысли приходят све¬

жие. — Он взглянул на Антона и сказал великодушно: —¦

Обдумывал я ваше новое предложение, Карнилин, и сна¬

чала не увидел в нем никакого смысла. Но потом, пораз¬

мыслив поглубже, все-таки нашел там полезное зерно.—

Он повернулся к Тане и прибавил: — Попросим вот

Татьяну Ивановну, она вырастит из него и колос...

Антон как будто и не расслышал Ивана Матвеевича,

не понял, о чем тот говорил. Он все время ревниво на¬

блюдал за Таней: при встрече с Семиёновым она так же

задумчиво и чуть печально ему улыбнулась, глаза не

изменили выражения доброты и ласки,, только вздохнула,

будто сбросила с себя тяготившую ее тревогу и беспокой¬

ство, да, переменив положение, подперла рукой подборо¬

док. С невольной неприязнью глядя на Семиёнова, кото¬

рый, не переставая жевать, смешно рассказывал о том,

как долго он кружил по переулкам в поисках дачи, Ан¬

тон думал, что у Семиёнова действительно лицо сатира,

как однажды сказал о нем Володя Безводов. Терзала

надоедливая мысль, что лицу этому чего-то недостает,

как не заполнившей форму детали, и догадался — усиков,

маленьких усиков под ястребиным носом; мысленно до¬

полнив портрет этими усиками, Антон внезапно и отры¬

висто засмеялся.

Елизавета Дмитриевна удивленно повернулась к нему

и почему-то обрадованно сказала:

— Карнилин уже опьянел!

Алексей Кузьмич возразил ей:

— Еще не было такого случая, чтобы кузнец пья цел

с одной рюмки. А вот мы сейчас по одной нальем, да еще

раз повторим, тогда, может быть, и появится искорка в

глазу...

Солнце поднялось уже высоко и палило жарко, но

кроны лип были переплетены так плотно, что лучи, как

бы просеянные сквозь них, ложились бледными пятнами.

Перекатывая свое грузное тело, Савельевна соверша¬

ла рейсы от кухни до беседки, беззлобно, монотонно выго¬

варивала:

•— И что это, батенька, за моду взяли — в жару вод¬

кой заливаться. И за стол сели не по-людски — завтрак

прошел, обед не пришел.

— Не ворчи, Савельевна, выпьем только по одной,

остальное к обеду останется, — урезонивал ее Дмитрий

Степанович. — А чтобы и впредь не подвергаться твоим

нападкам, обедать будем в лесу. Вот тебе!

Мысль эта как бы подогрела настроение, зарядила

весельем, оживлением, и все выпили с удовольствием.

— Дедушка, и я пойду с вами в лес, — сказал Иго¬

рек, взбираясь к нему на колени. — Я возьму пистолет и

винтовку!

Дмитрий Степанович вытер усы бумажной салфеткой,

молодо встряхнулся, сверкнул непотухающим взглядом

из-под седых бровей и произнес несколько возвышенно:

— Человек должен периодически сливаться с приро¬

дой, чтобы очиститься от всякого обременяющего душу

хлама — от усталости, от мелких обид и уколов самолю¬

бия, от тщеславия и прочих ненужных человеку качеств.

Взамен этого он напитает душу красотой мира, любовью

к ближнему по труду, дерзкой мечтой о подвиге во имя

торжества жизни!

Таня любила Дмитрия Степановича и сейчас, выслу¬

шав его, захлопала в ладоши; Елизавета Дмитриевна

снисходительно и любовно улыбалась, глядя на отца;

Савельевна, стоя поодаль, проговорила, будто извиняясь

за него перед другими:

— Вот как напьется и начнет городить, стыдобушка

слушать..

Алексей Кузьмич поддержал учителя:

— Верно, отец! Земля, небо, вода, леса и звезды — все

должно быть активно включено в нашу жизнь, помогать

человеку жить, творить, любить...

Володя Безводов, скептически усмехаясь, опроверг:

— Один мой приятель недавно попробовал слиться с

природой, но она слишком щедро его напитала, и он бе¬

жал от нее без оглядки...

Антон покраснел и, опасаясь, что Володя наговорит

лишнего, устремил на него грозный и в то же время ис¬

пуганный и умоляющий взгляд. Володя замолчал, накло¬

нился над тарелкой и, скрывая усмешку, начал усиленно

действовать ножом и вилкой. Но все поняли, что речь

шла об Антоне. Поймав на себе сочувствующий взгляд.

Тани, он еще более смутился. На помощь ему пришел

Дмитрий Степанович:’

— Надо проверить, Володя, с каким чувством бежал

тот человек; может быть, нет светлее этого чувства...

Иван Матвеевич, разрезая огурец и посыпая его

солью, возразил шутливо:

— Какое там чувство, Дмитрий Степанович! С Черно¬

морского побережья он не сбежал бы. А из деревни по¬

неволе сбежишь: грязь, по ночам темень.. Того, кто отве¬

дал городской жизни, в деревню не затащишь. Я обязан

деревне лишь тем, что она дала мне дикую фамилию —

Се-ми-ёнов! В сущности, это ведь просто Семенов, только

вывернутый. Ужасно нелепые фамилии есть в деревне,

очевидно от прозвищ...

Таня взглянула на Антона; он заволновался, отодви¬

нул от себя тарелку, спрятал руки под стол, сжал их

коленями.

— Грязь, темень...— повторил он и усмехнулся невесе¬

ло. — Вот так рассуждающие люди иногда представляют¬

ся мне теми свиньями, которые подрывают у дуба корни,

не видя, что на нем растут желуди... — Он произнес это

мягко, раздумчиво, даже печально; Иван Матвеевич не

знал, как отнестись к этим словам, оскорбиться — глупо,

придется, видно, только отшутиться... Он сделал над со¬

бой усилие и усмехнулся.

— Браво, Карнилин! Вы делаете успехи, школа рабо¬

чей молодежи пошла вам на пользу: познакомила с твор¬

чеством великого русского баснописца...

Алексей Кузьмич, как бы вспомнив что-то, воскликнул:

— Да, Антон! Что же ты не расскажешь, как там

живут у вас?

Антон хмуро свел брови, ответил неохотно:

— Живут себе и живут. По-моему, неважно живут...

Мы с Гришоней неделю в кузнице работали — людей там

маловато, мужчин... — Ему хотелось ответить Дмитрию

Степановичу. — Вот вы говорите о природе... На Волгу

поезжайте, вот где природа-то. Эх, какая это река!.. Осо¬

бенно по утрам; туман по ней стелется, розовый от солн¬

ца; и вечером, при луне, тоже хорошо. Выйдешь на

берег, посмотришь вдоль реки, и повеет вдруг на тебя

такая сила! И хочется совершить что-то необыкновенное;

взял бы вот этак гору да и переставил бы с одного месга

на другое, честное слово! — он откашлялся и прибавил

смущенно:—Только я думаю: мало любоваться красо¬

той, надо ее и создавать. — Он с тревогой поглядел на

Зилидю, он даже сам удивился, что произнес такую речь.

— Правильно, молодой человек! — воскликнул Дмит¬

рий Степанович.

Таня протянула руку к букету, сорвала с цветка крас¬

ный бархатный лепесток, положила его на ладонь, по¬

гладила и тихо, задумчиво произнесла:

— А мне всегда бывает грустно в лесу. — Она зажа¬

ла лепесток между губами и замолчала.

Глядя на нее, Антон шептал про себя: «Милая, милая,

мне тоже грустно, только не в лесу — без тебя...».

— А что до меня, так в лесу поспать любо-дорого, —

вставила свое слово Савельевна, присев на краешек ска¬

мейки, и сейчас же всполошилась: — Говорили, что по

одной рюмочке, а, глядите, под шумок-то по третьей по¬

текло!..

Все засмеялись, зашумели, задвигались, заговорили

Еразнобой. И ветер, как бы испуганный смехом и говором

людей, зашевелил листья. По столу задвигалась сетка

теней; потревоженные теплым дуновением, потекли воз¬

буждающие запахи обильно цветущей земли, внятный и

терпкий аромат источали цветы на столе. Мир все полнее

наливался светом и зноем, небо поднялось еще выше и

сделалось прозрачнее.

Алексей Кузьмич, вставая, оповестил:

— Решили идти в лес, не будем терять времени!

Выйдя из беседки, все лениво разбрелись по траве,

скрываясь от жары в тени деревьев. Захмелевший Дмит¬

рий Степанович, сладко зевнув, с завистью взглянул на

окна дачи и сказал серьезным и озабоченным баском:

— Вы, товарищи, идите, гуляйте, я вас догоню... —

И сторонкой, огибая кусты и лукаво ухмыляясь, напра¬

вился в свою комнату.

Володя Безводов окликнул его:

— А сливаться с природой, Дмитрий Степанович?

Учитель приставил палец к. усам, прося не подымать

шума, и, высокий, сутуловатый, пошел спать.

Савельевна осталась прибираться по хозяйству, ос¬

тальные, выйдя за калитку, побрели по заросшему травой

переулку мимо опрятных изгородей к сосновому бору.

6

Антон все время искал повода остаться наедине с

Таней. Но она до самого леса вела за руку Игорька, ни

на шаг не отставая от Елизаветы Дмитриевны. Когда

же вступили в лес, Алексей Кузьмич с Семиёновым ушли

вперед, о чем-то споря; Елизавету Дмитриевну и Володю

Игорек увлек к пруду, и Антон очутился, наконец, с гла¬

зу на глаз с Таней.

Лес гулко звенел от перекличек множества москвичей,

понаехавших сюда провести воскресный день.

Некоторое время Антон и Таня двигались молча, не

глядя друг на друга, как бы разобщенно, удаляясь в сто¬

рону, где было тише, глуше. Таня изредка нагибалась,

поднимала шишку и кидала ее, намереваясь попасть в

ствол, и когда ей это удавалось, то детски-довольная

улыбка озаряла ее лицо. Антон все время собиралс!я с

духом заговорить о том, что его волновало, и не решался.

«Вон у той сосны, вон на той поляне», — намечал он и

проходил дальше; а она, чувствуя, что он намерен сооб¬

щить ей что-то важное и значительное, молчала и ждала.

— Куда мы идем? — приостановившись, спросила

Таня.

— Куда-нибудь, — ответил Антон, не задерживаясь.

Они вышли на просеку. Огромные стальные опоры,

соединенные тяжелыми провисающими проводами, тяну¬

лись по узкому прорубленному коридору; знойный воз¬

дух был насыщен их унылым металлическим гудением.

Миновав просеку, углубившись в лес, где не слышно

было никаких звуков, Антон и Таня остановились, недоу¬

мевая, как быстро, незаметно и далеко они ушли. Доль¬

ше молчать было невозможно; взглянув в лицо Тани,

Антон, наконец, решился и спросил:

— Вы собираетесь выходить замуж?

Рука ее, занесенная для броска шишки, застыла в

неловком положении, затем медленно опустилась, в тем¬

ных глазах родились колкие золотистые иголочки.

— Откуда вы знаете? — спросила она, подождала от¬

вета и, увидев побледневшее лицо Антона, опять спроси¬

ла, чуть понизив голос: — А вам так важно об этом

знать?

— Вы даже не представляете, как мне это важно

знать... — вздохнул он тяжко и обреченно.

Таня нахмурила брови, помолчала, как бы подыски¬

вая ответ, отряхнула с юбки приставшие сосновые игол¬

ки и сказала:      »

— Я знала, что вы спросите об этом. — Вздохнула и

ответила откровенно: — Ну, что ж, я вам скажу: соби¬

раюсь.

Антону почудилось, будто сосна, возле которой он

стоял, покачнулась и начала валиться на него; он уперся

в нее плечом, покраснел от мучительного напряжения,

стиснув зубы и морщась. Таня нагнулась, подняла пах¬

нущую смолой шишку, погладила ее и, присев, положила

опять на землю.

— Собираюсь, — повторила она с грустной улыб¬

кой,— да вот все никак не могу решиться, откладываю...

Антон рванулся к ней почти исступленный, сжал ей

руку и проговорил поспешно и с мольбой, точно боялся,

что она откажется от своих слов:

— Не выходите за него, Таня, не выходите...

— Почему? — вырвалось у нее.

— Не выходите, — повторил он настойчиво. — Не

нравится он мне... Ну что в нем хорошего, в этом Семиё-

нове?

Круглые темные глаза ее, наливаясь смехом, сужа¬

лись, подбородок дрожал, и, не сдержавшись, она засме¬

ялась неожиданно и громко:

— Если мне выходить замуж только за того, кто по¬

нравится вам, то я навсегда, пожалуй, останусь вдовуш¬

кой или вынуждена буду выйти за вас. А Ивана Матве¬

евича вы плохо знаете. Он очень порядочный человек,

внимательный, добрый...

Усмехнулся и Антон:

— Если бы вы знали, как горько видеть... когда де¬

вушки... выходят замуж за других... тогда бы вы не сме¬

ялись. — Он почувствовал, что ему сразу стало легче:

самое страшное, чего он больше всего боялся, как бы от¬

далилось от него. Надолго ли — неизвестно, да это те¬

перь и неважно. Он знал, что недостоин ее: она слишком

хороша, умна... Но ведь и он меняется, и тоже к лучше¬

му; за год он изменился неузнаваемо... Потоптавшись в

смущенном молчании, он прибавил:

— Я не хочу, конечно, чтобы вы вообще не выходили

замуж, а подождали бы немножко... Ну, год хотя бы.

— Почему год? Я ждала больше. Дальше что?

Он не ответил, а она с покорным видом согласилась:

— Хорошо, я подумаю над вашим советом, и может

случиться, что и подожду...

— Пожалуйста, Таня, подождите, если это возмож¬

но... если это не так срочно. — И, осветив лицо улыбкой,

прибавил: — Я вам верю... А как я буду работать этот

год!.. — И вдруг огласил лес восторженным мальчише¬

ским криком.

Таня удивленно пожала плечами и усмехнулась. Ее

покоряли и удивляли простота и наивность этого челове¬

ка, его доверчивость, резкий и взволнованный переход от

отчаяния к радости.

«Странный парень!..» Она никогда еще не проверяла

всерьез своего отношения к нему, — он увлекал ее своей

непосредственностью, свежестью, бьющей через край си¬

лой. С ним ей было хорошо, светло, даже беспечно. Она

не могла забыть той сцены, когда он, ворвавшись к Ан¬

типову, увез Люсю, не могла забыть выражения его ли¬

ца, и она, не признаваясь себе в этом, немножко завидо¬

вала той девушке:      почему это он не за ней приехал

тогда?.. Порой он, большой, беспокойный и решительный,

представлялся ей беспомощным, обиженным, и ей хоте¬

лось погладить его...

Вот и сейчас ей захотелось провести рукой по его во¬

лосам, убрать со лба упавшую прядь. Но вместо этого

она, задумавшись, погладила шершавую кору ствола, не¬

чаянно коснулась липкого смоляного потека, отдернула

руку, понюхала пахнущую смолой ладонь, сказала:

— Идемте назад.

— Постоим еще немного, — попросил он и медленно

огляделся, словно стараясь запечатлеть в памяти это ме¬

сто. В лесу висели мягкие теплые тени, кое-где прошитые

тонкими световыми нитями; вверху, в просветах между

вершинами деревьев, виднелось голубое небо; непоседли¬

во сновали птицы, и вниз, тихо струясь, падали желтые

иголки; одна такая игла застряла в волосах Тани, и Анто¬

ну казалось, что она колет ей голову, и хотелось вынуть

ее.

Антон и Таня обошли пруд. Среди полуголых тучных,

зажиревших без физической работы мужчин, загорелых

женщин, крикливых и встревоженных мамаш и бабушек

с выводками детворы, густо облепившей берега, никого

из своих не нашли и направились на речку. Солнце, са¬

дясь, косо просвечивало лес, и стволы сосен казались

медно-красными, накаленными.

На берегу речушки звенел голос Игорька, играющего

с Володей в прятки; увидев подходивших, он помчался к

матери с радостным криком:

— Тетя Таня идет! Глядите, я первый их увидел...

На траве была раскинута скатерть, на ней в беспоряд¬

ке разбросаны остатки еды, открытые консервные банки,

две пустые бутылки. Алексей Кузьмич полулежал, лени¬

вый, чуть захмелевший, великодушный. Семиёнов стоял

возле скатерти на коленях, заглядывая в пустую консерв¬

ную банку. Увидев Таню, Иван Матвеевич шагнул к ней

навстречу, высокий, худощавый, осуждающий, улыбнулся

и сказал, скрывая обиду:

— Что же вы, Татьяна Ивановна, пригласили в госта,

а сами удалились, позабыв все и всех на свете.

— Мы искали вас, весь пруд обошли, — проговорила

Таня в оправдание и почему-то смутилась, покраснела.

— Долгонько искали, — сказал Семиёнов. — В трех

соснах заблудились...

— Знаем мы таких заблудших!.. — насмешливо вста¬

вил Алексей Кузьмич. — Сами вот так же заблуждались!..

Таня опустилась на траву рядом с Елизаветой Дмит¬

риевной, попросила:

— Выпить ничего не осталось? В горле пересохло...

— Не стоило бы вам давать, — отозвался Алексей

Кузьмич, вынув из зубов трубку. — Но проклятая жа¬

лость к ближнему вынуждает. — Извлек из сумки при¬

прятанную бутылку, поставил перед ней: — Пейте и це¬

ните мою заботу...

Таня признательно улыбнулась ему, налила вина себе

и Антону, но пить не стала — вино было теплое и кислое,

Антон тоже отказался, отошел в сторону и прислонился

спиной к сосне.

Скрестив на груди руки, Семиёнов прохаживался по

берегу, любуясь закатом, и задумчиво напевал что-то, не

раскрывая рта. Потом, взглянув на часы, остановился

около Тани, промолвил как будто с сожалением:

— А ведь мне пора домой. Володя, вы едете?

— Нет, — ответил за него Антон.

Володя озадаченно глядел то на Антона, то на Таню

и по лицам их не мог догадаться, что между ними про¬

изошло.

— Вы меня проводите, Танечка? — тихонько спросил

Иван Матвеевич и, наклонившись, дотронулся до ее

плеча.

— Конечно, вот только -закушу.

Через несколько минут Симиёнов простился, и Алек¬

сей Кузьмич с Таней пошли его провожать.

— Папа, ты придешь сюда? — крикнул отцу Игорек.

Алексей Кузьмич обернулся и наказал:

— Не уходите никуда, я сейчас вернусь.

Елизавета Дмитриевна спустилась к воде мыть посу¬

ду. Оставшись вдвоем, Володя торопливо спросил Ан¬

тона:

— Говорил?

Тот утвердительно кивнул.

— Ну?

— Я попросил ее не выходить замуж, — проговорил

Антон.

Володя удивился:

— Я тебя серьезно спрашиваю.

— Она обещала, что подождет. Вот и все.

Володя непонимающе пожал плечами: «С ума спятил

парень!» — и пошел помогать Елизавете Дмитриевне.

Утомленный волнениями этого дня, Антон сел на оп¬

летенную корнями землю, обхватил колени, замер. Все

звуки, тревожившие его весь день, отхлынули прочь, без¬

молвие заколдовало лес. От воды потянуло запахом тины

и сырой травы. Солнце, склоняясь ниже, коснулось тем¬

ной зубчатой линии и, точно проткнутое острыми пиками

елей, растеклось вокруг багряными потоками света, и

стволы берез за рекой покраснели, словно внутри них за¬

жглись волшебные светильники. В черной воде реки от¬

ражались облака, будто медленно плыли розовые льдины.

Эпическое спокойствие леса, тишина, багровые потоки

заката, ароматы влажной земли — все это вливалось в

душу Антона, подчеркивало силу его чувств и остроту

мыслей.

Когда он подумал, вернется Таня сюда или, проводив

Семиёнова, останется дома, то улыбнулся: придет она

или нет, это неважно, в будущем все равно они будут

вместе, без нее — он твердо верил в это — не будет у

него удачи, покоя и счастья.

Вскоре вернулся Алексей Кузьмич, собранный, озабо¬

ченный; беспокойство и тревога стерли с его лица добро¬

душную, праздничную улыбку. Хлестнув себя по ноге

прутиком, сломал его, отбросил и, оглянувшись в сумрак,

спросил Антона кратко и отрывисто:

— Где Елизавета Дмитриевна?

— Посуду моет.

—Лиза! — позвал он нетерпеливо.

Из-за берега сначала показался Володя Безводов с

Игорьком на плечах, за ними Елизавета Дмитриевна с

посудой. Она уложила все в корзинку, прикрыла поло¬

тенцем, удовлетворенно распрямилась и сказала:

— Теперь можно домой. Нагулялись. — Взглянув в

каменное лицо мужа, спросила в предчувствии чего-то

недоброго: — Что-нибудь случилось?

За лесом пылал кроваво-красный закат, деревья зло¬

веще оплетались сумерками, над головами, со свистом

рассекая крыльями воздух, пролетела какая-то ночная

птица. Алексей Кузьмич обвел всех строгим взглядом,

выдержал паузу и сказал:

— В Корее началась война, ребята. Вот дела-то ка¬

кие...

Володя подался к нему:

— Откуда вы узнали?

— Сейчас по радио сообщили. Лисынмановцы и аме¬

риканцы из Южной Кореи напали на Северную Корею.

Елизавета Дмитриевна изменилась в лице; она обняла

вдруг примолкнувшего сына й проговорила взволнованно:

— Мы тут играли, песни пели, пили вино... А в это

время где-то дети гибнут, горят дома, льется кровь,.. —

И еще сильнее прижав ребенка к груди, как бы заслоняя

его от опасности, громко, тревожно простонала:—Что

же это будет, Алеша? ..

— Тише, успокойся, — сказал Алексей Кузьмич.—

Борьба будет...

Антон был потрясен этой внезапной вестью. Он сидел

у сосны, явственно представляя себе далекие корейские

селения, объятые пламенем пожара. Он почти видел

скользящие зловещие тени самолетов, точно трауром по¬

крывшие землю, полные ужаса глаза детей, слышал раз¬

дирающее душу завывание пикировщиков, плач женщин

и мужественные лица защитников свободной Кореи.

Над вершинами деревьев неярко и стыдливо замерца¬

ли звезды, и Антон с ощутимой болью вспомнил эти же

звезды, только более крупные, горевшие в черном зимнем

небе, как голубые фонари. Это было в ночь под Новый

год. Он приехал из ремесленного училища домой на

праздник. В углу стояла елка, небогато, но любовно уб¬

ранная руками матери, на самых верхних веточках висе¬

ли три конфетки — для дочки и двух сыновей. Мать

только что зажгла свечки, когда соседская девочка пере¬

дала ей письмо. Это было извещение о гибели отца. Бу¬

мажка затрепетала в ее пальцах. Она прочитала первые

фразы: «...за освобождение Будапешта... с гитлеровскими

разбойниками... смертью героя...», и побледневшее лицо

ее осунулось, постарело, перекосилось судорогой, расши¬

ренные глаза как бы провалились вглубь от невыразимой

муки; открытым ртом беззвучно глотала она воздух

словно не в силах закричать, потом неверными шагами

подвинулась к Антону и, навалившись на его плечо, да¬

вясь слезами, вдруг заголосила отчаянно, истошно, со

щемящей тоской.

— Сироты! — стонала она, медленно вытягивая из

себя хватающие за душу слова. — Нет у вас больше от¬

ца... Сложил он свою головушку, закрылись его глазынь-

ки... Убили его! Убили. За что они его убили, изверги?..

Он был добрый человек, мухи не обидел...

Испуганно заплакали братишка и сестренка. Антона

тоже душили слезы, туго схватив его за горло. Может

быть, именно в этот миг он почувствовал себя повзро¬

слевшим, старшим в семье, хозяином, и держался, кре¬

пился, ласково гладил вздрагивающие от рыданий плечи

матери, точно унимая ее боль.

— Перестаньте реветь! — крикнул он на ребятишек.

Те примолкли, уткнулись в сарафан матери, захлебыва-

ясь слезами. Она судорожно теребила их головы и шеп¬

тала, словно в беспамятстве:

— Сиротинушки мои... Покинутые...

Посадив уже притихшую мать на лавку, рядом с ел¬

кой, Антон не выдержал и, не желая показывать своих

слез, выбежал на коыльцо, на обжигающий морозный

ветер, уткнулся лбом в столбик, подпиравший навес, и

заплакал, не разжимая зубов; потом, вскинув голову, он

взглянул на усыпанное звездами безучастное и беспри¬

ютное небо и понял, как трудно будет жить без отца в

этом огромном мире, и, стиснув кулаки, выдавил с лютой

недетской злобой:

— Эх, Гитлер!.. Сволочь!..

Война отняла у Антона самого родного человека. Он

рос и учился без отца, добрые люди помогли встать на

ноги, обучили трудной, но почетной профессии, перед ним

открывался широкий и ясный путь в жизнь. И вот над

его счастьем, над его любовью, над мечтой, над этим вот

объятым тишиной и прохладой миром, над самой жизнью

нависла угроза новой войны.

Из темноты леса пахнуло на него холодом, кинжаль¬

ным блеском сверкнул над лесом лунный свет... Подошла

Таня, бесшумно села рядом и обхватила колени руками,

сжалась.

— Этот очаг войны необходимо затушить в самом на¬

чале, не дав ему распространиться по всей земле, — ска¬

зал Алексей Кузьмич. — Это в наших силах...

В ответ на это Антон подался к Фирсонову и глухо,

но отчетливо проговорил:

— Как странно все получается: работаешь, учишься,

намечаешь планы — кончить десятилетку, институт...

Жизнь только начинается. А тут война... Что делать,

Алексей Кузьмич? — Он смотрел в лицо парторга и ждал

ответа.

Алексей Кузьмич сказал просто и решительно:

— Что делать? Работать. Враги страшатся не только

нашего оружия, но еще больше, пожалуй, нашего труда.

Запомни это... Как же нам надо трудиться, если в нем,

в труде-то, заключается вся наша сила?.. — Помолчав

немного, он прибавил: — Пусть это будет и ответом тебе

на наш разговор сегодня утром на пруду.

Возвращались домой затемно. Антон шагал молча и

угрюмо, ощущая в себе еще неясную, неосознанную, но

настоятельную потребность каких-то решительных дейст¬

вий.

7

Придя в цех, как и обещал, задолго до начала ве¬

черней смены, Антон поднялся в партбюро и, постучав,

вошел к секретарю. В комнате находилось несколько

партгруппоргов. Фирсонов отсчитывал и раздавал каж¬

дому белые разграфленные листы. Он сидел за столом

так, будто присел на секунду и не мог оторваться, и от

этого весь его вид выражал нетерпение, озабоченность,

лицо с затвердевшими чертами казалось осунувшимся,

беспокойным, потемневшие глаза глядели пристально и

строго.

Когда партгруппорги, получив листки, разошлись по

участкам, Алексей Кузьмич взглядом пригласил Антона

к столу. Парень послушно сел и, зажав руки в коленях,

застыл в ожидании. Алексей Кузьмич машинально по¬

гладил ладонями настольное стекло, передвинул чер¬

нильный прибор, пресспапье, дымящуюся трубку, потом

сказал:

— Весь народ поднялся на борьбу за мир. Ты не

должен сторониться... Сегодня состоится общезаводской

митинг в защиту мира. Выступать будешь?

— Буду, — живо и горячо отозвался Антон и в сле¬

дующую секунду испугался своей решительности. — Но

я никогда не выступал на собраниях...

— Скажешь то, что думаешь... Прошлый раз, на да¬

че, в лесу, ты хорошо говорил, про учебу, про институт,

планы... Вот об этом и скажи...

В конце дня, в промежутке между первой и второй

сменами, зазвучал протяжный гудок. Из распахнутых

дверей цехов выходили рабочие. Бурными потоками лю¬

ди текли между каменными корпусами, стремясь на цен¬

тральную площадь завода.

Заслонив свет солнца, над заводом неслись серые

облака, сеяли мелкую дождевую пыль, лакируя желез¬

ные крыши зданий, и от этого лица людей казались не¬

яркими, угрюмыми и гневными, непокрытые волосы, пле¬

чи потемнели от влаги. Над головами их разящим

пламенем горел кумачовый плакдт: «Миру — мир!».

Вместе с Володей Безводовым Антон протолкался

сквозь плотно спрессованную толпу к трибуне, ост^во

вился, с волнением ожидая начала митинга. Час назад

Володя привел его к себе в комсомольское бюро и ска¬

зал. возбужденно:

—- Выступать собрался? Это хорошо! Тебя будут

слушать: за твоей спиной — тысячи молодых рабочих!

Ты это помни. Слова твои должны быть горячие, как ме¬

талл, который ты куешь. Давай составим план речи,

чтоб все шло гладко, сильно... Самое главное — не вол¬

новаться... Понял? — Володя усадил Антона за стол, по¬

додвинул к нему бумагу, чернила. — Пиши.

...Заполненная до самых закоулков площадь волнова¬

лась. На трибуну — площадку из двух сомкнутых грузо¬

виков — легко взбежал секретарь партийного комитета

завода, снял шляпу, положил руку на перекладину и,

открывая митинг, заговорил отчетливым и энергичным

голосом; Антон, внутренне подготовляя себя к выступле¬

нию, волнуясь, улавливал в речах ораторов только от¬

дельные слова и фразы.

— Движение за мир растет и ширится во всех угол¬

ках земного шара, — слышалось ему. — Советский

Союз — это крепость, которая оградит человечество от

бедствий и катастроф! Стокгольмское Воззвание Постоян¬

ного Комитета Всемирного конгресса сторонников мира

выражает подлинные чувства всех народов... Подпись

каждого из нас усилит лагерь борцов за мир!..

Голоса, усиленные репродукторами, гремели над тол¬

пой, обнимая все своим звучанием, и люди, не замечая

дождя, внимали, отвечая одобрительным, все покрываю¬

щим гулом.

Потом на трибуне появился начальник механического

цеха Осмоловский — небольшой сухощавый и очень по¬

движный человек в черном халате, — его голос звенел,

как туго натянутая струна, предельно накаленный стра¬

стью, и опять Антон услышал, точно клятву:

— Мир победит войну!

Осмоловского сменил главный металлург завода. За

ним поднялась старший технолог Елизавета Дмитриевна

Фирсонова, смахнула с головы платок, по-домашнему

просто поправила шпильку в косах:

— Не только подписи — все отдадим! — начала она

дрожащим голосом. •— Мы, матери, сеодце свое вложим,

кровью своей подпишемся под этим Воззванием... Оста¬

новим убийц наших детей! — Оца раскинула в стороны

руки, взывая к людям, затем медленно свела их на гру¬

ди, будто обнимала и защищала ребенка от неминуемой

гибели, и так, с прижатыми к груди руками, при непоко¬

лебимой угрожающей тишине народа сошла с трибуны.

Как fui готовил себя Антон, но слова председателя

застали его врасплох:

— От комсомольцев и молодежи завода слово имеет

кузнец Карнилин!

Антон вздрогнул, замешкался, растерянно, озираясь.

— Иди, — легонько тронул его Володя. — Иди же!..

Как бы спохватившись, Антон заторопился, сердце

редкими толчками толкнуло его вперед, ом не заметил,

как перемахнул через лесенку и очутился на площадке

грузовика. Среди множества лиц, обращенных к нему,

взгляд остановился на знакомом лице Фомы Прохорови¬

ча. Кузнец едва заметно одобряюще кивнул ему; затем

Антон отыскал Таню Оленину. Она стояла неподалеку от

трибуны и, переживая за него, что-то беззвучно и участ¬

ливо шептала ему.

— Товарищи! — произнес он, и возглас этот репродук¬

торы понесли в дальние ряды стоящих; в наступившей

паузе, которая ему казалась бесконечной, он вспомнил о

бумажке, лежавшей в кармане, но руки, как будто при¬

паянные к перекладине, никак не хотели отрываться, а

заготовленные слова, как назло, забились в самые узкие

щели памяти.

— Товарищи, — повторил он уже тише, голос преда¬

тельски дрогнул, жуткий холодок коснулся спины; он

вынул и развернул листок, наклонился над ним, но с

волос скатились крупные дождевые капли, буквы мгно¬

венно растеклись фиолетовыми звездами, и разобрать их

было невозможно, да и некогда: вся площадь ждала его.

Вспомнив совет Алексея Кузьмича говорить, что подска¬

зывает сердце, Антон окинул взглядом людей и загово¬

рил:

— Мой отец погиб в боях за освобождение Будапеш¬

та. Я рос сиротой. Но я до сих пор не знаю, что такое

сирота. Я приехал сюда, на завод, к вам, товарищи, что¬

бы работать и учиться. Вы меня приняли, как сына, по¬

могли встать на ноги, обучили профессии, которую я

люблю. Спасибо вам! — Помолчал, подыскивая слова,

потер ладонью лоб. — Мы, советская молодежь, — самая

счастливая в мире. Мы не знаем вражды к другим наро-

дам. Для друзей мы отдадим все, что имеем хорошего,—

бери, учись, пользуйся! Но враги пусть не суются к нам!

Посмотрите, сколько нас! Да если мы встанем все пле¬

чом к плечу — никакая сила не прорвет и не опрокинет

наши ряды! Нам не нужна война! Нам нужен мир, у нас

впереди много работы, многое надо доделать, построить...

У меня тоже большие планы на будущее, честное слово.

Вот почему я с радостью отдаю свой голос за дело мира!

Антон увидел бесчисленное множество замелькавших

рук. Он стоял на трибуне и тоже усиленно хлопал в ла¬

доши. Ветер подул сильнее, далеко над зайодом в тучах

образовалась узкая щель, в нее брызнул синий свет

июльского неба; тучи расходились, как льдины на воде,

и вскоре мир засиял, объятый волнующей синевой, лица

и глаза людей радостно расцвели; от волос, плеч, рука-

всв, смоченных дождем, заструился легкий сиреневый

пар.

Антон, как на крыльях, слетел с трибуны и замешал¬

ся в толпе. Вернувшись в цех, в конторке старшего ма¬

стера он увидел Фому Прохоровича, который, покашли¬

вая, держал в руках лист бумаги.

— Я не знал, Антоша, что ты так говорить-то уме¬

ешь, — поощрительно и с уважением сказал он, не глядя

на парня, потом нагнулся над столом, расписался на

листе и подал его Антону. — На-ко, подпиши...

Антон принял лист и внимательно прочитал: «Воззва¬

ние Постоянного Комитета Всемирного конгресса сторон¬

ников мира.

Мы требуем безусловного запрещения атомного ору¬

жия как оружия устрашения и массового уничтожения

людей.

Мы требуем установления строгого международного

контроля за исполнением этого решения.

Мы считаем, что правительство, которое первым при¬

менит против какой-либо страны атомное оружие, совер¬

шит преступление против человечества и должно рассмат¬

риваться как военный преступник.

Мы призываем всех людей доброй воли всего мира

подписать это воззвание».

Антон представил, как в эту минуту где-нибудь во

Франции, на автомобильном или на каком-нибудь дру¬

гом заводе, держит в руках это же воззвание молодой

кузнец; может быть, подписывает его сейчас молодой

итальянский рабочий, китайский производственник, ста¬

вит подпись корейский солдат, воин Вьетнама... Сколько

стран, сколько народов, сколько надежных рук, какая

могучая сила встала на защиту жизни!

Антон наклонился и отчетливо вывел свою фамилию,

передал воззвание Василию Тимофеевичу и направился

к молоту.

Через три дня, когда газеты- стали приносить известия

о кровавых ужасах в Корее, о злодейских налетах аме¬

риканских самолетов на мирные очаги, о диком истреб¬

лении ни в чем неповинных людей, волна гнева и возму¬

щения прокатилась по стране, и на заводе начались со¬

брания. В середине дневной смены в кузнице прозвучал

сигнал, и рабочие, остановив молоты, прессы, машины,

убавив пламя в печах, молча направились в красный уго¬

лок. Никто не шутил, никто не смеялся.

Фома Прохорович выступал первым. Антон никогда

еще не видел своего учителя таким возмущенным. Паль¬

цы его, застегивающие пуговицы спецовки, не слушались,

дрожали, он долго не мог начать говорить, затем взмах¬

нул кулаком, сжатым настолько крепко, что он побелел,

крикнул глухо, с ненавистью:

— Подлый бандит Гитлер отнял у меня двоих сыно¬

вей — вы их знаете, они работали здесь, вместе с вами...

Они были убиты на войне... И вот не успела утихнуть

боль в сердцах матерей и отцов, потерявших детей, а за

океаном появились на свет другие подлые бандиты-импе¬

риалисты. Нет им оправданья, нет пощады! Их руки в

крови безвинных корейских женщин, стариков и дети¬

шек...

После Фомы Прохоровича выступал опять Антон.

— С сегодняшнего дня наша комсомольско-молодеж¬

ная бригада встает на трудовую вахту мира!—заявил

он. — Мы обязуемся выполнять сменные задания на сто

пятьдесят процентов. Сделаем нашу кузницу первой

среди цехов завода!

Цех встал на вахту мира.

Теперь Антон внимательно следил за событиями в

мире, в стране; идя на работу, он покупал в киоске воз¬

ле заводской проходной газету и по дороге в цех успевал

прочитывать важные сообщения; часто заходил к Фирсо-

новым, иногда с Володей Безводовым, чаще один — по-

беседовать с Алексеем Кузьмичом, встретиться с Таней

Олениной.

Однажды утром, развернув «Правду», Антон увидел

на первой странице напечатанное крупными буквами по¬

становление Совета Министров о строительстве Куйбы¬

шевской гидроэлектростанции на Волге. Быстро прочитав

его, он сначала не придал особого значения этому факту.

Мало ли строек в стране, вот и еще одна прибавилась.

Но постепенно он начал постигать то основное, жизненно

важное, что было в этом заложено. С Волги придет сюда

энергия, надежный друг человека, изменит облик цеха,

облик людей. И тогда ему представилась кузница совер¬

шенно другой, неузнаваемой: без этого чада и копоти,

без этого изнуряющего грохота — вместо бухающих мо¬

лотов будут стоять строгими рядами бесшумные электро¬

прессы, электропечи, и люди будут работать в чистых

халатах...

Поздно вечером, возвращаясь домой, он не утерпел и

заглянул на минуту к Фирсоновым. Он застал у них

Ивана Матвеевича Семиёнова, который сидел в глубоком

кресле напротив Тани и курил.

Антон всегда недоумевал: почему Фирсоновы, такие

хорошие люди, так дружны с Семиёновым, что они уви¬

дели в нем такого? Антон готов был заставить всех смот¬

реть на Ивйна Матвеевича его, Антона, глазами. Тогда

бы все увидели, что ничего особо примечательного в этом

Семиёнове нет. Кичится своим положением, манерами,

знаниями — только и всего. Конечно, иметь знания и

уметь их высказать — много значит... Но все равно, Се-

миёнов плох уже потому, что к нему внимательна Таня.

А Иван Матвеевич сочувствовал Антону: удивитель¬

ный человек! Обжегся, получив вместо ответной любви

пощечину от Люси, и не унимается, кажется, имеет виды

на Таню... Это уж граничит с наглостью. А вроде неглу¬

пый парень. И — странно — он все чаще стал появляться

в этом доме... Иван Матвеевич любил бывать у Фирсо-

новых, — после холостяцкого одиночества семейная об-.

становка казалась приятным разнообразием. Он возра¬

жал хозяину, вызывая его на спор. А Алексей Кузьмич

любил споры, в которых как бы закалялись его убежде¬

ния.

Фирсоновы привыкли к Ивану Матвеевичу, как к

своему человеку. Елизавета Дмитриевна по своей мате¬

ринской доброте стремилась поженить Таню и Семиёно-

еа: по ее мнению, это была бы достойная пара.

Сейчас они, невидимому, обсуждали постановление:

на коленях Тани лежала развернутая газета. Антон пре¬

рвал их беседу.

Алексей Кузьмич, посасывая трубку, пригласил Анто¬

на сесть рядом с собой, но тот нетерпеливо проговорил:

— Читали, конечно... А ведь здорово, Алексей Кузь¬

мич! Я сегодня работал и все время думал об этом. Гри-

шоня даже спросил, с какой это радости я улыбаюсь.

Семиёнов плавно протянул руку к пепельнице, мизин¬

цем сбил с сигареты пепел, откинулся на спинку кресла

и заметил негромко, насмешливо прищурившись:

— Вы так радуетесь, Карнилин, точно правительство

эту будущую электростанцию предназначает лично для

вас, вроде ценного подарка.

Лицо Антона изменилось, затвердело, выделились

фарфоровые белки глаз; подойдя к шкафу, сквозь стекло

взглянул на корешки книг, потом круто повернулся и

проговорил раздельно и убежденно:

— Да, и лично для меня, если хотите. — Чуть под¬

ступил к Семиёнову. — Не знаю, как для вас, но для

меня это жизненно важно. Быть может, будущая гидро¬

станция даст мне лишний десяток лет жизни. — Он вы¬

держал паузу и, отвечая на вопросительные взгляды Та¬

ни и Алексея Кузьмича, пояснил: — В Москву будет по¬

даваться более шести миллиардов киловатт-часов элек¬

троэнергии. Часть ее, конечно, попадет и к нам, в наш

цех. И я уверен, что настанет время, когда вместо тепе¬

решних печей для нагрева металла поставят электри¬

ческие, и я и мои товарищи не будем глотать дым, пыль

и копоть, которых сейчас в избытке. Да и кто знает,

возможно придет очередь и молотам — их заменят

электропрессами, чистыми и бесшумными, и мне не надо

будет охранять барабанные перепонки, затыкая уши ва¬

той... Вот почему я радуюсь...

Семиёнов опять извинительно пожал плечами и улыб¬

нулся, сказав:

— Я не знаю, почему вы обижаетесь и горячитесь.

Радуйтесь сколько вам угодно, я же вам не запрещаю...,

— Благодарю за разрешение, — буркнул Антон и сел

рядом с Алексеем Кузьмичом.

Некоторое время длилось молчание, затем хозяин,

довольный исходом спора, поощрительно сказал Антону:

— Ты правильно понял этот документ. Такое время

придет, должно прийти...

До сих пор молчавшая Таня свернула газету, отло¬

жила ее и сказала, остановив на Антоне поощрительный

взгляд:

— Я уверена, что на наш завод, к нам в кузницу,

поступят заказы для новостройки.

Антон мгновенно подхватил:

— Алексей Кузьмич, заранее предупреждаю вас: не

забудьте о моей бригаде.

— О твоей бригаде, пожалуй, не забудешь. Разве ты

дашь забыть?

Таня улыбнулась, потом тихонько попросила Семиё-

нова:

— Иван Матвеевич, откройте, пожалуйста, окно.

Душно. Накурили...

Семиёнов встал и толкнул створки рамы. Он постоял,

докуривая сигарету, наблюдая за нарядным мерцанием

далеких и близких огней; откуда-то доносились невнят¬

ные звуки рояля. Лрвким хлопком выбив из мундштука

окурок за окно, Иван Матвеевич повернулся вполоборо¬

та и спросил Таню:

— Татьяна Ивановна, вы не собираетесь домой? Уже

поздно, я вас провожу...

— Я заночую сегодня здесь... — ответила Таня.

— В таком случае позвольте мне откланяться, —

сказал Семиёнов, пожал всем руки и ушел, кажется не¬

довольный чем-то.

8

Люся Костромина торопилась домой. Она почти бе-

йала, подталкиваемая в спину сильными рывками вет¬

ра. Ветер гнул в дугу жиденькие деревца, привязанные

веревками к колышкам, раскачивал уличные фонари,

свистел в проводах, и Люсе не терпелось поскорее

скрыться от этого пронизывающего ее свиста, от мель¬

кания теней на мостовой, от людей, от самой себя, хо¬

телось очутиться в мягкой, теплой и беззвучной пустоте

и забыться.

Изредка она поворачивалась, делала несколько ша¬

гов спиной вперед. Крупицы вздымавшейся пыли секли

глаза, автомобильные неожиданные гудки точно хлеста¬

ли. и девушка, сдерживая крик обиды и горечи, прижи¬

мая к груди ученический портфельчик, убыстряла шаги.

Завернув за угол, она миновала промежуток от угла до

парадного, влетела по лестнице, отворила дверь, бесшум¬

но прошмыгнула в полутемную переднюю и здесь, точно

истратив весь запас сил, уронив на пол портфельчик и

стащив с головы шляпку, бессильно прислонилась к сте¬

не и закрыла лицо ладонью: стыдно было показаться на

глаза матери.

Дни этого года пронеслись, обгоняя друг друга. Лю¬

ся не заметила, как прошла зима с катками, танцами,

карнавалами на льду, лыжными прогулками в Соколь¬

никах; словно фейерверк сверкнули и погасли прозрачные

весенние вечера, овеянные ароматом распускающихся

цветов в скверах, чисто омытые разноцветными пенисты¬

ми струями фонтанов на площадях; то дерзкие, то крот¬

кие взгляды влюбленных спутников веселили, как мо¬

лодое вино, от которого не в силах оторваться; а потом —

лето, поездки за город, купанье в Химках, солнце, лас¬

кающее кожу... Все это делало ее безмерно, до беззабот¬

ности счастливой, взволнованно-певучей; чуть приподня¬

тые к вискам глаза ее блестели ненасытным любопытст¬

вом, озорством, трепетным ожиданием чего-то еще бо¬

лее интересного, еще более сверкающего...

И вдруг все оборвалось: однажды за завтраком, ко¬

гда мысли Люси витали где-то далеко-далеко от дома,

мать напомнила ей, что пора приниматься за уроки —

скоро начнутся приемные испытания в университет.

Готовиться было тяжело. Люся отвыкла от учебников,

тетрадей, формул, от дисциплины, садилась за книги не¬

охотно, читала урывками, рассеянно, втайне надеясь на

какой-то счастливый случай, который чудодейственно вы¬

ручит ее в критический момент, рассчитывала на свое

подкупающее обаяние.

Но в университете на первом же экзамене по матема¬

тике она получила двойку и ей вернули документы. Она

растерялась, даже испугалась, и, не посоветовавшись с

домашними, узнав, где еще принимают документы, пода¬

ла их в Химико-технологический институт, не любя хи¬

мию, даже не узнав толком, кого институт готовит; пред¬

меты все сдала, но отметок выше тройки не получила и

по конкурсу не прошла.

Не снимая пальто, Люся вошла в комнату, наполнен¬

ную неярким, просеянным сквозь абажур розовым све¬

том. Мать в халате, с полотенцем, на плече перетирала

посуду, накрывая стол для ужина. Наклонив голову, она

взглянула поверх пенсне на дочь в обвисающем с плеч

расстегнутом пальто, со шляпкой в опущенной руке, жа¬

лобную, удрученную неудачей, и, часто замигав, испу¬

ганно прижав к груди тарелку, бессильно опустилась на

стул и прошептала:

— Не приняли? — Она со страхом покосилась на

дверь кабинета мужа.

Люся ничего не ответила, упала на тахту лицом в

подушку и заплакала беззвучно, горько, вздрагивая всей

спиной,,Лицо Надежды Павловны покрылось красными

пятнами, пенсне, слетев с переносицы, болталось на шнур-

Кегтте зная, что делать, она почему-то стала торопливо

переодеваться, точно собиралась куда-то и зачем-то

идти, — спорить, требовать, возмущаться.

— Защищала тебя, оберегала, — заговорила она пре¬

рывисто. — Теперь вижу, что напрасно! — Она сбросила

с себя халат, кинула его на спинку стула — шелковый,

он скользнул на пол, она не подняла. — Отец был прав.

Что мы скажем ему теперь? Ох, господи!.. — с отчая¬

нием воскликнула она, надевая на себя юбку и кофточ¬

ку. — Еще в прошлом году надо было прогнать тебя

учиться, а я пожалела своим глупым сердцем, на ку¬

рорт послала — гуляй, дочка, набирайся сил. Набралась!

Сколько раз я говорила тебе: садись, Люся, учи уроки,

готовься!.. Подготовилась! Ах, боже мой, за что такое

''наказание?!.

. Слушая обидные, но справедливые причитания На¬

дежды Павловны, Люся всхлипывала все громче и гром¬

че — от жалости к себе и матери.

— Перестань скулить, несчастная! — выкрикнула На¬

дежда Павловна, стоя в грозной позе обвинителя, и, ис¬

пугавшись своего громкого голоса, взглянув на дверь ка¬

бинета, шопотом прибавила:— Плачем дела не попра¬

вишь. Встань, сними пальто... и иди докладывай отцу...

Леонид Гордеевич вышел сам, в жилетке, с расстег¬

нутым воротом рубахи, недовольный, с тяжелым и во¬

просительным взглядом мрачных глаз: он не любил, ко¬

гда ему мешали.

— Что здесь происходит? — спросил он, недоумеваю¬

ще оглядываясь.

Надежда Павловна поняла, что скрывать случив¬

шееся и выгораживать дочь было бы глупо, нетактично,

и она, первый раз в жизни встав на сторону Леонида

Гордеевича, решительно и твердо произнесла:

— Не выдержала.

— Что не выдержала?

— Экзаменов в университет. Не приняли ее.

— Не приняли?.. — спросил он, расширив глаза.

Надежда Павловна повысила тон, она почти кричала,

взволнованно, срывающимся голосом, суетливо придер¬

живая прыгавшее на носу пенсне, взбивая прическу, при¬

кладывая ладони к горячим щекам:

— Я говорила ей: готовься, учись! Не слушала...

Люся глубже вдавливала себя в подушки, точно хо¬

тела скрыться в них от гнева отца, от обидных и резких

слов матери, и продолжала плакать. Леонид Гордеевич

решительно шагнул к дочери, Надежда Павловна предо¬

стерегающе встала на его пути, произнесла предупреди¬

тельно и с мольбой, страдальчески сведя брови:

— Леонид...

Он властно отстранил ее, попросил:

— Подожди! Отойди. — Он опустился на тахту, ти¬

хонько дотронулся до плеча Люси: она показалась ему

в эту минуту маленькой, горько обиженной, беспомощ¬

ной, как в детстве, и, глядя на ее вздрагивающие плечи¬

ки, испытывал приятное чувство жалости к ней, неж¬

ности.

— Люська... девочка моя, — услышала она мягкий,

проникновенно ласковый голос отца, и шею ее защеко¬

тала его борода — он поцеловал ее в затылок. Она отор¬

валась от подушек, судорожно обняла его, уткнулась

мокрым носом ему в грудь:

— Папа... папочка, милый...

Он гладил ее мягкие светлые волосы, произносил дав¬

но позабытые слова нежности, прозвища, слышанные ею

еще в детстве, потом снял с нее пальто, передал жене,—

та поспешно отнесла его в переднюю, — затем взял ее

за подбородок, приподнял заплаканное, распухшее от

слез лицо, улыбнулся и подмигнул ей:

— Что, ревушка-коровушка? Может быть, переста¬

нешь плакать-то, а? Или еще поплачешь? Я ведь долго

ждал, когда ты заплачешь. А ты все смеялась, все пела...

И вот, наконец, заплакала... Ну, пореви еще...

жала лиц      _ _      и долго сидели на тахте об¬

нявшись, молчали, а поодаль стояла Надежда Павловна,

глядела на них, и нижняя губа ее, подбородок вздраги¬

вали, из-под пенсне выкатывались и падали на пол свет¬

лые капли.

— Ты думала, жизнь-то — это сплошной карнавал,

хоровод: все нарядно, весело, смешно, дух захватыва¬

ет! — говорил он тихонько, немного грустно, щекоча ее

щеку бородой, поглаживал ее, словно убаюкивая. — Нет,

мартышка, карнавал-то хорош после труда, труда боль¬

шого, значительного... — Он достал из кармана платок,

подал ей: — На-ка, высморкайся, вытри глаза... Теперь

слезы в сторону и давай обсудим положение, как даль¬

ше жить. — Люся послушно вытерла лицо; мать, присев

на краешек стула, тоже украдкой вытирала глаза под

стеклами пенсне. Леонид Гордеевич захватил в горсть

бороду, подержал ее, подумал, затем сказал: — Не при¬

няли в институт—это беда, конечно, но если подумать

серьезно, беда поправимая. Что тебе делать сейчас — вот

вопрос... •— Отметив решительное и непреклонное выра¬

жение лица мужа, Надежда Павловна забеспокоилась,

привстав со стула, подалась к нему с предупредительным

жестом, но Леонид Гордеевич опередил ее, сказал учти¬

во и суховато: — Прошу тебя, Надя, не вмешиваться в

наши отношения с ней. Свое влияние ты показала доста¬

точно, я думаю. Теперь я буду командовать.

— Что ты хочешь от нее? — встревожилась Надежда

Павловна.

— Я знаю, что я хочу, — ответил Леонид Гордеевич

и спросил Люсю: —Дочка, ты будешь делать так, как я

тебе скажу?

Люся молча кивнула.

— Я не слышу, погромче, — попросил он.

— Буду, — прошептала Люся, глубоко и прерывисто

вздохнув.

В распахнувшуюся форточку с шумом врывался ве¬

тер, бугрил, колыхал занавеску, сухо постукивал запор¬

кой о стекло, и Люся, встав с тахты, подошла и захлоп¬

нула форточку.

Люся

сквозь слезы и теснее при-

А через несколько дней в сентябрьское утро Антон

Карнилин, стоя у молота, увидел, как по цеху, опасливо

озираясь на грохочущие стальные махины, на брызжу¬

щий металл, шла Люся Костромина в темном свитере, с

аккуратно завязанными платочком волосами. Антон на¬

столько был поражен ее появлением, что позабыл про

заготовку, которая уже остыла, потускнела, и Сарафа¬

нов вернул ее обратно в печь.

Через несколько минут Гришоня Курёнков, сбегав ку¬

да-то и разведав, сообщил кузнецу:

— Наш новый контролер. Оч-чень интересно!


Глава пятая

1

Вечерняя заря занялась чуть ли не с полдня, по-

осеннему холодная, жиденькая, точно истратила она все

свои краски на леса, щедро пропитав багряно-желтыми

соками листья осин, берез, кленов. Все вокруг пламене¬

ло, поражая взгляд последней, ослепляюще дерзкой

вспышкой жизни перед увяданием. Только сосновый, мо¬

лодцевато стройный бор в отдалении загадочно темнел,

хмурился, погруженный в суровое раздумье. В нем было

таинственно и тихо, нечаянный хруст веточки казался

гулким и вызывал испуг.

Таня медленно прошла до озера, остановилась на бе¬

регу, понаблюдала, как листья, падая, ложатся на воду

нарядными узорами, напоминая о быстро промелькнув¬

шем лете. Вспомнила Антона... Она хотела пойти на то

место, за просеку, где он просил ее не выходить замуж

за Семиёнова. Но в глубине леса сгущался сумрак, от¬

туда тянуло сыростью, запахом прелой хвои, грибами,

и Таня побрела к даче, осторожно ступая по шуршащим

листьям.

Фирсоновы переезжали в город. Они прибыли на да¬

чу за вещами в субботу. Вместе с ними приехала и Та¬

ня. Ей хотелось провести выходной день в лесу. Утром

они отправили электричкой Игорька с Савельевной в

Москву, а сами остались ждать прибытия грузовика.

Елизавета Дмитриевна выносила из комнаты вещи:

постели, посуду, стулья; Алексей Кузьмич возился на по-

лу, укладывая и увязывая все это; Дмитрий Степанович

сортировал на скамеечке саженцы каких-то деревьев.

Таня молча села на ступеньку крыльца и взяла с пе¬

рил «Комсомольскую правду», которую она смотрела уже

много раз. На первой странице был напечатан крупный

портрет Антона Карнилина; кузнец стоял возле молота в

богатырской позе с клещами на плече. Под фотографией

статья: «На вахте мира».

Таня отложила газету и, подперев щеки ладонями, не

шевелясь, следила, как молодые липы покрывали стол

беседки плотной скатертью листьев; она заговорила, как

бы размышляя вслух:

— Не люблю я желтые листья: нарядные, а нежи¬

вые... Красиво они падают, медленно, неохотно, земля от

них в рыжих узорах. А под ногами шуршат как-то зло¬

веще, будто по змеям шагаешь. Взглянешь наверх —

ветви-то уже наполовину голые, скучные. И так тоскли¬

во делается... А они все падают, падают...

Дмитрий Степанович взглянул на нее, улыбнулся и,

продолжая раскладывать саженцы, отозвался негромко,

с ласковым упреком:

— Что-то ты часто грустить стала, Таня...

— Я ведь не из веселых, — промолвила Таня, не ме¬

няя позы. — Да и веселиться-то не с чего.

— Ну, погрусти, — примирительно согласился учи¬

тель и ободряюще покивал ей головой: — От грусти душа

мягчает, делается светлее: вся пыль с нее смывается.

И мысли осеняют этакие поэтические...

— Какие там поэтические, — горько усмехнулась Та¬

ня, — просто сомнений много.

Дмитрий Степанович сел с ней рядом, вкрадчиво за¬

говорил, будто хотел в чем-то переубедить ее:

— Все это у тебя от любви, я знаю. А любовь, Та¬

ня, — если, конечно, это хорошая любовь, настоящая,—

как солнце: от нее лучи идут... Она дается человеку, как

награда, за веру, за щедрость души...

— Ох, правда, Дмитрий Степанович! — отозвалась

Таня. — Человек живет для счастья. А счастье без люб¬

ви не бывает. И чтобы оно было чистым, полным, надо

оберегать любовь от мелочей жизни.

¦ — Я всегда утверждал, что грусть склоняет челове¬

ка к философии. — заметил учитель,

Таня усмехнулась:

— Ну, уж философия!.. — И, понизив голос, поведала

Дмитрию Степановичу: — Просто боюсь всю жизнь про¬

жить одинокой.

— Такая-то красивая, милая?! — удивленно восклик¬

нул учитель. — И слушать не хочу!

— А ты поменьше думай об этом, Татьяна, — вме¬

шался в беседу Фирсонов. Приготовив вещи для погруз¬

ки, он критически огляделся, отряхнул брюки и, опус¬

каясь на ступеньку, сказал просто и убежденно: — Выхо¬

ди за него замуж, Татьяна.

Таня вздрогнула, вскинув голову, спросила с испу¬

гом:

— За кого?

Алексей Кузьмич кивнул на газету, лежащую рядом

с ней:

— За него. Он тебя любит.

Таня смутилась, в замешательстве прошептала чуть

слышно:

— Не знаю...

— И ты его любишь, — сказал Алексей Кузьмич.

— Не надо, Алексей, — умоляющим голосом возра¬

зила она, заволновалась, поспешно встала и ушла в сад.

Захотелось очутиться одной, спросить себя: любит ли

она его или... «Да что скрывать? Люблю!.. От людей

можно скрыть, от себя не скроешь. Люблю!.. Но что же

это такое?.. Радоваться бы надо, а мне делается страш¬

но. Ведь мы с ним ровесники, я даже старше его на пол¬

года... И каким-то он окажется потом?.. Теперь Люся ря¬

дом с ним. Она стала еще красивее. И поумнела, навер¬

ное...» — Она стояла под липой, положив локти на из¬

городь. Косые лучи заходящего солнца прощально осве¬

тили одетый в золото мир. Из открытого окна соседней

дачи слышалась музыка. Звуки плыли в воздухе медли¬

тельно, ощутимо-тягучие, как бы зримые; и думалось:

лови их и наматывай на пальцы, как тенета в яркий день

бабьего лета. Тане хотелось плакать...

С террасы доносились невнятные голоса; Таня знала,

что говорили о ней.

— Совсем недавно он был влюблен в Люсю Костро-

мину. И как!.. — сказала Елизавета Дмитриевна, подме¬

тая пол террасы.

— Мало ли, в кого мы влюбляемся сгоряча! — отве¬

тил Алексей Кузьмич. — Была вспышка и погасла.

— Погасла ли?.. — усомнилась Елизавета Дмит¬

риевна.

Она замела мусор в уголок, прикрыла его веником

и, садясь возле мужа, высказала, как давно решенное:

— Никто к ней не будет относиться лучше Ивана

Матвеевича. С ним она проживет, как за каменной сте¬

ной.

— А что, если эта каменная стена окажется со всех

четырех сторон? — возразил Алексей Кузьмич, хитро при¬

щурив один глаз от дыма трубки, потом нежно обнял

жену. — Стареем, Лиза. Раньше на таких, как Семиёнов,

ты глядеть не могла без гримасы, вспомни-ка. А сей¬

час за каменную стену потянуло, волнения пугают...

Устала ты немножко, моя хорошая.

— А мы в эти годы только расцветали, — торже¬

ствующе произнес Дмитрий Степанович.

Елизавета Дмитриевна сердито сбросила с плеч руку

му>^а, даже отодвинулась от него и проговорила недо¬

вольно:

— Никуда меня не потянуло! Таня мне как родная

сестра. Помучилась она все эти годы, хватит с нее.

— Что ты сердишься? — спросил Алексей Кузьмич.—

Я только высказываю свое мнение: один живет •— тлеет,

другой — горит. Некоторым нравится дым, мне — огонь.

И не думай, пожалуйста, что я плохо отношусь к Ивану

Матвеевичу. Он честный работник, у него есть какие-то

там творческие планы. Но будущее все-таки за Карни-

линым. Он знает, что хочет, знает, куда идет, и идет сме¬

ло, широко, и Таня должна ему помочь, окрылить, если

хочешь...

Елизавета Дмитриевна усмехнулась:

— Да, да: она его окрылит, он еще знаменитостью

станет, а потом бросит ее.

— Лиза, как тебе не стыдно! Подумай, что ты гово¬

ришь!..

— Он наплюет на то, что ему сейчас до нее расти да

расти, а возвысится и станет помыкать ею'. Знаем мы та¬

ких знаменитостей!.. Вон Дарьин... Ты с ним так же но¬

сился. А он как добился успеха, как затрубили о нем во

всех газетах, так и жена ему стала немила, покрасивее

нашел, — с Мариной Барохтой из механического завел

роман.

— Лиза, я просто не узнаю тебя!

— О Тане я позабочусь сама, — сказала она сухо,—

Я не хочу, чтобы она, выйдя замуж, мучилась.

Таня услышала, как Алексей Кузьмич неожиданно

громко и настойчиво проговорил:

— Нет уж, пусть она сама решит, что ей делать!

И я прошу тебя: не лезь к ней со своими советами. Она

не глупее нас с тобой.

— Я знаю, что делаю, — возразила Елизавета Дмит¬

риевна.

Таня подошла и прижалась к ней, растроганная:

— Спасибо, Лиза, ты, как мать, обо мне заботишься...

Заканчивая беседу, Дмитрий Степанович, подняв па¬

лец, произнес значительным тоном:

— А мой тебе совет, Танечка, таков: выслушай всех

прилежно и реши по-своему.

— Я так и сделала, — живо отозвалась Таня, и по

тому, как молодо и горячо заблестели ее глаза, Алексей

Кузьмич понял, какое она приняла решение.

Теперь ни шелест листопада, ни музыка не наводили

на нее уныния, наоборот, они словно подчеркивали ощу¬

щение ясности и определенности: чувство к Антону как

будто укрепляло ее, обновляло.

Алексей Кузьмич вышел за калитку и стал всматри¬

ваться в сторону шоссе, не покажется ли машина.

Издали донесся глухой рокот мотора, и вскоре к из¬

городи подкатил грузовик. Из кабины, к удивлению при¬

сутствующих, выпрыгнул Володя Безводов.

— Чтобы водитель не плутал по дачным переулкам,

я решил сопровождать его и помочь грузиться, — выпа¬

лил он, заранее предупреждая все вопросы.

Когда имущество было погружено в кузов и все было

готово к отъезду, вдруг жалко стало расставаться с этим

тихим, уютным уголком. Дача все плотнее окутывалась

сумерками, в дальнем окошке сквозь ветви затеплился

свет. Шум листопада не переставал.

На прощанье женщины посидели в беседке.

— Давно ли мы собирались здесь? Как летит время,

Лиза! — проговорила Таня, но в голосе ее не слышалось

сожаления, точно ей было приятно, что время так быстро

летит.

К женщинам подошли Безводов и Алексей Кузьмич.

— Ты думаешь, Володя, звания передового цеха лег¬

ко добиться? — спросил Фирсонов, глядя вдаль, где над

сосновым бором, наливаясь темнотой, меркло небо.—

Это задача тяжелая, особенно у нас, в кузнице.

— Знаю, — согласился Володя и задорно взглянул на

женщин, приглашая их присоединиться к его словам.—

Трудно. Но к весне мы добьемся этого звания, а то и

раньше! Что я, не знаю своих кузнецов?

— Про нас, конструкторов, технологов, тоже не забы¬

вай, Володя, — заметила Елизавета Дмитриевна и вста¬

ла, смахнув рукавом листья со стола.

'Ганя тоже встала.

— Одного твоего желания мало, необходимо жела¬

ние всех, притом желание, подкрепленное делами. Так,

ведь, Алексей?

— Верно, Таня, — поддержал Алексей Кузьмич,—

Для начала соберите бригадиров молодежных бригад.

У нас их двенадцать, целый отряд! Поговорите с ними.

Пусть сами они примутся за работу как следует и тянут

за собой отстающих.

— Это мы провернем,—живо отозвалась Таня; на¬

блюдая за ней, Алексей Кузьмич отметил, что она как

будто преобразилась, в ней появилось что-то решитель¬

ное, смелое.

— На послезавтра у нас назначено бюро, — сказал

Володя. — Вот мы их всех и вызовем.

У калитки шофер гремел ведром, доливая воду в ра¬

диатор.

К беседке спешил Дмитрий Степанович, оглашая ти¬

шину неукротимым своим басом:

— Чем объяснить ваши поступки: сначала с нетерпе¬

нием ждали машину, тревожились, что она не придет, а

пришла — все вдруг обнаружили пристрастие к уедине¬

нию. Марш домой!

Дмитрий Степанович решил еще денек повозиться в

саду. Проводив своих, он долго стоял у калитки, пока

машина не скрылась за поворотом.

2

Кузнецы не знали контролера более строгого и при¬

дирчивого, чем Люся Костромшта,

— Быстро насобачилась! — не без восхищения отме¬

тил Гришоня, когда она, проработав недели две с опыт¬

ным контролером и освоив специальность, стала все на¬

стойчивее атаковать их бригаду.

Появляясь на работе в одно и то же время, она не

спеша проходила по корпусу, тоненькая, стройная, всегда

аккуратно одетая, с подобранными под косынку локона¬

ми, подвязывала фартук, натягивала кожаные перчат¬

ки — она ревниво оберегала руки от ссадин, грязи — и

ждала, когда начнется пальба молотов и к ней придут

детали. Люся проверяла продукцию двух бригад: Карни-

лина и Полутенина.

Внешне Люся была спокойна, всем она казалась вы¬

держанной, деловой, озабоченной, — любовь к отцу, гор¬

дость и самолюбие не позволяли ей работать как-нибудь.

Но никто, кроме разве матери, Надежды Павловны, не

знал, что творилось в ее душе.

Работу в кузнице Люся считала как бы наказанием

за прошлое свое поведение. Она чувствовала себя глубо¬

ко несчастной и страдала от этого. Ее угнетал цех, пол¬

ный грохота, огня, шума, движения, стесняли неуютные,

громоздкие машины, среди которых она просто терялась,

страшили грубоватые, бесцеремонные, чумазые люди:

все эти кузнецы, нагревальщики, прессовщики. Дисципли¬

на труда оказалась для нее непомерно тяжелой, обреме¬

нительной.

По окончании рабочего дня, едва ополоснувшись в

душевой, она с лихорадочным нетерпением стремилась

домой, скрываясь от грохота молотов, от копоти, от мрач¬

ного света сквозь задымленные окна. С отцом она держа¬

лась отчужденно, считая его виновником того, что с ней

произошло. С матерью теперь разговаривала мало и поч¬

ти совсем перестала смеяться. По вечерам по старой

привычке Люся снимала с вешалки свои наряды, глади¬

ла их, собираясь пойти куда-нибудь повеселиться. Но при¬

готовив платье или юбку с кофточкой, она вдруг чувство¬

вала усталость, — гул кузницы не покидал ее и дома,

настойчиво звучал в ушах, — всякое желание идти куда-

нибудь исчезало; на звонки Антипова она отвечала отка¬

зом и рано ложилась спать. И Антипов в эти минуты

неосознанно раздражал ее чем-то; всегда казался не¬

естественным, точно играл какую-то роль, как артист на

сцене; и от этого выглядел белой вороной среди кузне-

цов. «Надо поговорить с ним об этом...» — уже засыпая,

думала Люся.

Надежда Павловна видела, как отражается оабота на

ее любимой дочери, и горестно вздыхала украдкой. По

утрам, прежде чем разбудить Люсю, она подолгу и с

состраданием вглядывалась в ее лицо, потом тихонечко

касалась плеча дочери и просила шопотом:

— Вставай, девочка... Пора на завод.

Люся с усилием заставляла себя подыматься, молча

одевалась, молча завтракала и уходила.

Однажды Надежда Павловна заметила, как у Люси

скатилась со щеки слеза, упала на горячий утюг, заши¬

пела. Надежда Павловна приблизилась к дочери, полная

неизъяснимой материнской жалости к ней, прошептала:

— Доченька... Милая ты моя... Голубка... Измучи¬

лась... — И у самой задрожали губы.

Люся не выдержала. Она поставила утюг на кон¬

сервную банку, взглянула на свои руки: несмотря на пер¬

чатки, они были шершавые, в ссадинах, с неотмываемой

копотью в извилинах ладоней и под ногтями, когда-то

блестящими от лака; закрыла этими руками лицо и за¬

дрожала, задыхаясь от рыданий.

— Мамочка! Не могу я больше, — заговорила она

прерывисто. — Не могу!.. Не девичье это дело — ворочать

поковки. Не для женщин этот цех, эта работа...

Надежда Павловна поглаживала ее вздрагивающие

плечики, утешала, придерживая свое пенсне:

— Ну, не надо. Успокойся... Потерпи еще немного.

Вот я поговорю с отцом...

Однажды в воскресенье Люся была в театре и легла

спать поздно. Утром девушка не в силах была раскрыть

глаза. Она что-то пробурчала матери сонным и недоволь¬

ным голосом и отвернулась к стене.

На помощь Надежде Павловне пришел Леонид Гор¬

деевич.

— Вставай, Люська, а то проспишь! — громко ска¬

зал он, вытирая лицо полотенцем, усмехнулся и накло¬

нился над ней — с бороды упало ей на шею несколько

холодных капель. — Слышишь?

Люся внезапно вскинулась и прокричала отцу:

— Ну и просплю! Ну и пусть! Не нужна мне твоя

кузница!.. — Она была полна решимости не идти больше

на завод.

Леонид Гордеевич спокойно ответил:

— Почему — моя? Она также и твоя,

— Я не нуждаюсь в ней! Я ее ненавижу! И больше

туда не пойду. — И уткнулась опять в подушку.

— Люся! — воскликнула Надежда Павловна, как бы

предупреждая дочь.

—¦ Что ж, оставайся дома, спи, — все так же спокойно

сказал Леонид Гордеевич.—Ты будешь спать, а поковки

за тебя пусть проверяет другая девушка, ей наверно спать

не хочется... Только научи, что мне сказать людям, когда

они спросят, почему моя дочь не вышла на работу. Ска¬

зать, что она не хочет и не любит работать, не любит

вставать рано, умеет лишь веселиться?.. Так, что ли? Не

забывай, что ты сама согласилась идти в кузницу...

А кузница-то не танцевальный зал, а горячий цех.

Люся молчала. «Останусь дома, — мелькнула в голо¬

ве мысль, — лягу спать... Нет, не усну, сна уже нет.

Встану, уберусь, позавтракаю... А дальше что? Слонять¬

ся по комнате, по улице, как раньше? Прежнее, видно,

ушло, не вернуть. Мать будет вздыхать, отец перестанет

разговаривать...»

Она представила, как удивится бригада Карнилина,

когда на контроле вместо нее окажется другая девушка,

и Гришоня Курёнков, конечно, не упустит случая по¬

смеяться над Люсей:

«Ненадолго хватило огня у началы-шковой дочки —

угасла. Запах не по вкусу — не та атмосфера...— И Анто¬

на заденет наверняка: — Ненадежным оказался предмет

твоих вздыханий!..»

А Антон бросит с презрением:

«Что с нее взять!..»

И именно эти слова, которые Антон не говорил и, воз¬

можно, никогда не скажет,, испугали Люсю больше все¬

го. Неужели нет у нее за душой ничего такого, что по¬

надобилось бы людям?.. Интересный парень, этот Антон.

Совсем недавно он казался другим... Приятно и'немнож¬

ко страшно смотреть на него, когда он сердится: голова

наклоняется, широко открываются белки глаз, губы сжи¬

маются...

Люся села на кровати и протерла глаза.

Отец говорил:

— Уметь переломить и заставить себя приняться за

дело именно в тот момент, когда больше всего ничего не

хочется делать,—.в этом и сказывается воля человека,

Люся... Пойди-ка, умойся, сразу веселее будет.

Люся вздохнула, поднялась с кровати, — стало как-

то легче.

Как больной человек, минуя опасные моменты кризи¬

са, идет на выздоровление, так и Люся, перенеся свой

«кризис», медленно, день за днем, привязывалась к куз¬

нице. Ее не страшили теперь полыхающие огнем молоты,

как раньше, а люди казались простыми, бесхитростными,

даже привлекательными. Она уже знала все молодежные

бригады, кто как работает, кто из парней за кем ухажи¬

вает. Собираясь вместе, они смеялись, подшучивая друг

над другом, соревновались, на комсомольских собраниях

обсуждали свои дела.

А Володя Безводов, однажды идя с ней до метро,

сказал улыбаясь:

— Подавай заявление в комсомол, пока не поздно!

Чего сторонишься?

— Да я не знаю... — замялась Люся и покраснела,

а сердце забилось вдруг часто-часто. И подумала, разой¬

дясь с Володей: «И чего я стесняюсь, чего боюсь? Раз

уж пришла в цех, так надо быть полноправным... Как

все».

Леонид Гордеевич Костромин знал, что на участке о

работе дочери отзываются хорошо. За последние месяцы

Люся заметно повзрослела, в задорных глазах ее появи¬

лось серьезное, осмысленное выражение, и дома отец с

дочерью все чаще разговаривали о кузнице. Леонид Гор¬

деевич замечал, что интересы цеха становятся и ее инте¬

ресами.

Антон невольно побаивался Люси и удивлялся ей: кто

бы мог подумать, что из) нарядного мотылька выйдет

такой взыскательный, настойчивый контролер! Не прохо¬

дило дня, чтобы она не выискала какого-нибудь, пусть

самого мельчайшего, изъяна в его поковках.

Подойдя к молоту, она скупо и, как ему казалось,

высокомерно кивала головой; ресницы, заслоняя от пла¬

мени глаза, почти смыкались, взгляд делался острее, по¬

дозрительнее, сквозь металлический грохот пробивался

ее звонкий голос: то она усматривала перекос штампов

и требовала устранить его, то находила большую ока¬

лину на поковках.

Частые замечания и придирки ее, хоть они были и

справедливы, раздражали Антона, в нем все кипело, но

он сдерживался, был с ней сух, официален.

Может быть, он по-иному вел бы себя, если бы меж¬

ду ними не стоял тот дождливый вечер, та машина, где

он объяснялся ей в любви. Если бы она все это забыла!..

Но она, видимо, хорошо помнила каждое его слово, каж¬

дый жест и, встречаясь с ним, смотрела на него с любо¬

пытством, со скрытой улыбкой, изучающе, как бы говоря:

«Как ты ни хмурься, как ни сердись, что ни говори, а ты

принадлежишь мне. Любишь ведь? А от любви не убе¬

жишь...»

— Следите за своим подручным, — поучающе-назида-

тельным тоном однажды заявила она Антону, небрежно

указывая на Гришоню Курёнкова перчаткой. — Он не

для украшения молота поставлен. Пусть продувает ока¬

лину как следует, чтобы на поковках не оставалось вмя¬

тин, а не глазеет по сторонам.

— Слыхал? — со скрытой иронией спросил Антон Гри¬

шоню, когда она, круто повернувшись на каблучках, уш¬

ла. — Учти...

И Гришоня заторопился, заголосил:

— Два с половиной года работаю — ни одного пори¬

цания не имел, а тут заявилась эта цаца и узрела: то не

так, это не этак... Усердствует. Ее надо унять! И чем

раньше, тем .лучше, а то она житья нам не даст... — И не

мог удержаться: хоть и тихонько, но все же уколол бри¬

гадира:— А ты еще изнывал по ней... Отплатила!

Сарафанов легонько толкнул Антона плечом и пред¬

ложил:

— Если у тебя духу не хватает схлестнуться с ней,

пошли ее ко мне — я ей в любви не объяснялся. — И

зычно захохотал, довольный.

Но, к изумлению Гришони и Сарафанова, бригадир

встал на сторону Люси.

— Нечего попусту зубы скалить! — строго прикрик¬

нул он. — Она права. Работать надо лучше, тогда и за¬

мечаний не будет. Нечего стоять...

Илья нехотя взялся за кочергу, обиженно отодвинулся

к печи, а Гришоня глубокомысленно отметил, косясь на

Антона и осуждающе качая головой:

— Я думал, ты излечился от своей болезни. Но — нет!

Засела она в тебя до самых печонок...

В тот же день после обеда Люся стремительно нале¬

тела на Антона и в категорической форме потребовала:

— Остановите молот! У вас штамп дал трещину.

Антон недовольно посмотрел на нее сквозь очки.

— Вижу, — сказал он.

Полчаса назад он заметил, что на поковке появилась

извилистая выпуклая жилочка. Это случалось у него и

раньше, поэтому Антон хоть и отметил этот факт, но ре¬

шил дотянуть до конца смены.

— Вы гоните брак! — кричала Люся. — Или меняйте

штамп, или устраните трещину.

— Трещина незначительная и на качество поковки не

влияет, — спокойно ответил Антон. — Штамп менять не

стану.

К Люсе подступил Сарафанов с угрюмым, каменным

лицом. От его гневного баса она вздрогнула:

— Что ты к нам прицепилась, девка? Иди своей до¬

рогой.

Но бас Ильи не поколебал решимости Люси, она лишь

небрежно отмахнулась:

— Я разговариваю с бригадиром.

Из-за гула молота Сарафанов не расслышал этих

слов, но понял их: он поморщился, как от зубной боли,

хотел выпалить хлесткое словцо, но, встретившись с пре¬

дупредительно-грозным взглядом Антона, только фырк¬

нул, замотал головой и отошел на свое место, к печи.

— Мы ведь не враги себе, чтобы гнать брак, — льсти¬

во, примирительно обратился Гришоня к Люсе, точно и

не он только что призывал унять ее. — Сами видим, что

делаем... — И прибавил вполголоса: — Подумаешь, гос¬

контроль на цыпочках!..

— Мы будем работать так, как работали, — твердо

заявил Антон, надевая рукавицы.

— Вы не смеете! — возмущалась Люся. — Как вам

не стыдно?! Лучшим бригадиром считаетесь... Я пойду

жаловаться на вас.

— А ты защищал ее, — ввернул Гришоня, с опаской

отступая от Антона, боясь, как бы чего не вышло.

Девушка повернулась, чтобы немедленно бежать с

жалобой, и лицом к лицу столкнулась с Володей Безво-

довым. Встав на цыпочки, она торопливо заговорила в

ухо ему о безобразиях в бригаде Карнилина, все время

показывая то на Антона, то на поковки.

Володя взглянул на груду остывающих поковок и по¬

советовал кузнецу:

— Проверь, Антон, может, и в самом деле брак штам¬

пуешь.

— Я ручаюсь за свои поковки, — сказал Антон. — Ей

впервые приходится сталкиваться с таким случаем, вот

она и встревожилась. А у нас это бывает.

Он шагнул было к молоту, но Безводов удержал его

за рукав:

— Сегодня я созываю бюро, будь обязательно. — По¬

том Володя повернулся к Люсе: — И ты приходи. Будем

разбирать твое заявление...

Люся точно задохнулась от этих слов. Обеспокоенно

взглянув Володе в глаза, она медленно пошла вдоль кор¬

пуса.

После смены в небольшую комнатку Володи Безводо-

ва начали сходиться члены бюро, бригадиры молодеж¬

ных бригад — розовые, распаренные после горячего душа.

Остерегаясь, как бы не удариться головой о косяк,

вступил сменный мастер Сидор Лоза; за ним с достоин¬

ством вошел технолог Антипов; опустившись на стул, он

обхватил колено руками и застыл в невозмутимо скуча¬

ющей позе. Явилась Таня Оленина; здороваясь, одарила

ребят ласковой улыбкой и устроилась рядом с Безводо-

вым, зябко повела плечами под шерстяным платком.

Шумно ввалились бригадиры: Женя Космачев, Олег

Дарьин, Федор Рыжухин, Антон Карнилин.

Затем робко проскользнула Люся Костромина и

скромно приткнулась возле Тани. Зашел и Фома Прохо¬

рович, молча сел на свое место в углу и закурил.

Антон наскоро выбрал пластинку и завел патефон.

Комната огласилась праздничными звуками марша.

Сквозь осенние тучи прорвался луч заходящего солнца,

копьем вонзился в окно.

Володя Безводов позвонил начальнику цеха, известил

его, что все в сборе, потом встал, откинул со лба чуб и

сказал Антону:

— Карнилин, кончай музыку.

Антон оторвал от пластинки иглу, осторожно прикрыл

патефон, приготовился слушать.

— Вот что я вам скажу, товарищи бригадиры, — за¬

говорил Безводов. — Перед кузницей, а значит, и перед

нами, встала важнейшая задача. Решить ее можно толь-

ко общими усилиями, когда мы сомкнемся локоть к лок¬

тю... — Володя помолчал, хитро прищурился и сказал: —

Тут уж, друзья мои, не до ссор и распрей — надо крепко

держаться друг друга, а славу будем делить потом: кто

сколько ее заработал, тому столько и достанется.

Антон и Олег Дарьин невольно переглянулись. Володя

намекал на их ссору.

Ссора эта произошла несколько дней назад.

Со'ревнуясь с Фомой Прохоровичем Полутениным и

Антоном, самыми сильными кузнецами, Олег задался

целью во что бы то ни стало отвоевать первенство. Есть

люди, которые идут к своей цели честно, открыто и пря¬

мо, а есть и другие: те подбираются к первенству осто¬

рожно, с оглядкой, обходя острые углы, опасные места,

кому надо —• угодливо улыбаясь и кланяясь и хамски по¬

пирая того, кто в данный момент не нужен; и если взгля¬

нуть на след такого человека, то след этот напомнит хит¬

рые лисьи петли на чистом снегу; или, подобно лошади,

закусившей удила, рискованно мчаться, не разбирая до¬

роги, по рытвинам и ухабам; жажда власти, славы или

выгоды как бы ослепляет их, заставляет забыть о со¬

вести, о чести и человеческой гордости; они томимы од¬

ним желанием — выделить себя из остальных.

Таким был и Олег Дарьин. Перекрыть Антона не со¬

ставляло для него большой сложности:      Карнилин —

штамповщик молодой, малоопытный и тягаться ему с

Дарьиным рано, не под силу. Но превзойти Фому Прохо¬

ровича, с его устоявшимся опытом, выверенными време¬

нем приемами, с его неиссякаемой, нестареющей энергией

и духом, было не так-то просто.

Началась ожесточенная гонка. Олег работал, как одер¬

жимый. Стоило ему подняться немного вверх, как старый

кузнец, как бы дразня Дарьина, взлетал еще выше и оста¬

влял его позади. С огромными усилиями удавалось Дарь¬

ину вскарабкаться еще на одну ступеньку, а на другой

день Фома Прохорович снова опережал его. Полутенин

решил испытать его до конца...

Так продолжалось недели две. И Олег не стерпел.

Сдерживая клокотавшую ярость, он подлетел к Фоме

Прохоровичу и, не видя стоявшего рядом с ним Антона,

прокричал отрывисто:

— Что вам надо? Слава у вас есть, почет есть! Поче¬

му ходу не даете? У вас хребет трещит, вам отдыхать

надо, на пенсию пора! А вы дорогу заслоняете... Боитесь

славу другим уступить?!

Фома Прохорович отшатнулся, побледнел.

— Ах ты, поганец!.. — прошептал он, болезненно мор¬

щась как от пощечины. — Да как же ты смеешь говорить

мне такое?!. — Взглянул на свои руки, на клещи, промол¬

вил глухо: — Уйди! Уйди от греха подальше!..

Антон схватил Олега за грудь.

— Я тебе за такие слова, знаешь, что сделаю?!.—

прошептал он ему в лицо; — Убить могу!.. — Он с силой

толкнул Олега от себя.

Тот ударился боком о станину, взглянул на Антона,

резко повернулся и скрылся за молотом.

Точно больно ушибленный словами Олега, Фома Про¬

хорович растерянно мигал, папироска в пальцах дрожала.

— Двадцать пять лет работаю — ни от кого худого

слова не слышал. Сыновья не говорили. А этот... Целый

год учил его...

Фома Прохорович будто сразу постарел, сгорбился,

ушел домой молчаливый и обиженный.

...Придя в цех, Леонид Гордеевич долгое время гля¬

дел на молодых рабочих недоверчиво, снисходительно:

шумят на своих собраниях, думают о гулянках, о неве¬

стах, о футболе — какая уж там забота о цехе,, о плане!

Но впоследствии он понял, что глубоко заблуждался, и

был рад этому заблуждению. Оказывается, они замеча¬

тельные работники, беспокойные, отзывчивые, с ними

можно смело начинать большие дела.

И сейчас, широко растворив дверь, Костромин вошел

в комнату комсомольского бюро в халате нараспашку,

без фуражки; волосы пышно и красиво взбиты: он был,

как всегда, возбужденный, захватывающе стремитель¬

ный, горячий; заметив дочь, он улыбнулся уголками губ,

присел на краешек табуретки возле Сидора Лозы — тот

поспешно встал, освобождая ему место. Но сидеть Лео¬

нид Гордеевич не стал, а, подхватив слова Безводова,за¬

говорил просто, немного просяще, и эта закрадываю¬

щаяся в сердце нотка особенно трогала комсомольцев.

— Литейным нашего завода уже присвоено почет¬

ное звание передовых цехов. Очередь теперь за нами,

кузнецами... Я доволен вашей работой, ребята. Я теперь

не представляю ни одного задания, которое было бы ус¬

пешно выполнено без вашего участия, без вашего огня.

И сейчас комсомольско-молодежные бригады обязаны

сыграть если не решающую, то, во всяком случае, неза¬

менимую роль, — вы ни на шаг не должны отставать от

кузнецов-коммунистов. Сами идите вперед и ведите за

собой отстающих!

— Можете не беспокоиться — поведем, — неожидан¬

но выпалил Женя Космачев.

Левая бровь Леонида Гордеевича нервно взлетела к

виску, изломилась, в темных глазах затеплилась ус¬

мешка:

— Ну, если Космачев решился вести за собой отста¬

ющих, то я, действительно могу не беспокоиться, — все

пойдет как по маслу.

— Сам он еле-еле стоит на ногах, а туда же —

вести! —• бросил Дарьин с презрением.

Но Космачев только приосанился, гордо выпятил

грудь и почему-то подмигнул Антону.

Леонид Гордеевич сунул руки в карманы халата, ко¬

леном оперся на угол табуретки.

— Что же это такое — звание передового цеха?—

спросил он. — Давайте-ка пораскинем мозгами. Высокие

показатели выработки — раз. — Он выбросил перед со¬

бой руку и загнул мизинец. — Брак — к чорту, вычерки-.

ваем. Даем поковки только отличного качества — два.

Согласны? Продукция у нас сейчас дороговата — удеше¬

вим ее. Вот вам еще один плюс. Как упростить и облег¬

чить работу — об этом позаботится каждый из вас. Так?

Ну. и будем хозяевами: подумаем, на чем можно сэко¬

номить металл, горюче-смазочные материалы. Все это

вместе сложим, закрепим — и над воротами кузницы бу¬

дет красоваться надпись: «Передовой цех»! — Костромин

замолчал, оглядел примолкнувших, несколько озадачен¬

ных кузнецов, усмехнулся: — Вот сколько я накидал вам

вопросов! Но вы не пугайтесь...

— Мы и не пугаемся, — отозвался Антон. — Дайте

только срок.

— А сроки-то нас и не ждут, — возразил Леонид

Гордеевич. — Но я надеюсь на ваше творчество, на ваш

задор, на ваши поиски... Вы не будете одиноки — к вам

на помощь придут партийная организация, инженеры,

технологи, мастера, нормировщики... — Он опять помол-

чал и попросил: — Я хотел бы услышать ваши замеча¬

ния.

Наступила тишина. Володя Безводов смотрел на каж¬

дого вопросительно. Но ребята или отворачивались, или

опускали глаза.

— Ты все время рвался в бой, Рыжухин, — выска¬

жись вот...

— А чего говорить-то? Все понятно. Будем ковать —

вот и весь сказ.

— А ты, Олег? — обратился Безводов к Дарьину. —

Ты, наверно, многое надумал, выкладывай.

Олег понимал, что от него ждут важного и автори¬

тетного высказывания, постановки «животрепещущего»

вопроса. Но он не нашелся, что ответить, лишь солидно

пожал плечами, сохраняя собственное достоинство:

— По-моему, все ясно...

— Позвольте мне, — сказал Антон, вставая и глядя

на Костромина. — Чтобы решить эти вопросы, нужна

подготовка, Леонид Гордеевич. Нужно, чтобы штампо¬

механический цех давал нам штампы только отличного

качества, а мы иногда получаем никудышные, честное

слово.

— Это бывает, — подтвердил Костромин.

— Чтобы металл доставляли качественный, опреде¬

ленного веса и, главное, в срок. И выходит, что бороться

за высокое звание придется всем заводом, потому что

мы связаны и друг без друга жить не можем.

— И это верно, — согласился Леонид Гордеевич.

Олег Дарьин нервничал: ему было не по себе оттого,

что Антон, как бы отстранив всех, в том числе и его,

Дарьина, завладел вниманием начальника и свободно,

уверенно высказывает ему свои мысли и требования, и

Костромин соглашается с ним. Олег усматривал в этом,

в сущности незначительном, факте свое поражение —

пускай легкое, но все же поражение. Дарьин даже изме¬

нился в лице. «Надо что-то предпринимать, — подумал

он, сминая в шарик найденный в кармане старый трам¬

вайный билет. — И чем скорее, тем лучше. Трудно за¬

воевывать первенство, но еще труднее, видно, удержать

его. Надо осадить Карнилина в самом начале... Но как

это сделать?.. А как внимательно прислушивался к нему

Костромин! Может быть, он знает, что Антон влюблен в

его дочь и поэтому так участлив к нему?..» — От этой

внезапно подвернувшейся мысли Олега как будто по¬

коробило всего, он завозился на стуле, отгоняя от себя

эти неприятные подозрения; он злился на себя за то, что

ему, лучшему кузнецу из молодых, приходится опасать¬

ся Антона, хотя тот ничего выдающегося еще не совер¬

шил.

— Космачев, включи свет, — попросил Володя Без-

водов. — Товарищи, поступило заявление о приеме в

комсомол от контролера Людмилы Костроминой.

Люся почувствовала, как по спине, по лопаткам мо¬

розец щекотно провел колкой щеточкой, а в груди раз¬

лился, заполняя все уголки, жйр, сердце учащенными

толчками гнало его вверх, к лицу, к вискам; она неза¬

метно прислонила руку к щеке и, точно обжегшись, от¬

дернула. Сейчас с нее спросят отчет о жизни. Она с ли¬

хорадочной поспешностью мысленно пробегала свой не¬

длинный жизненный путь — и негде было задержаться,

ей не о чем было сказать людям с гордостью, как будто

она совсем и не жила. Но работа в кузнице и то, что

она сидит вот среди комсомольцев, — не является ли это

самой большой победой ее над собой?

Люся недоумевала: вопрос с бригадирами был решен,

а никто из них не уходил, и отец еще сидел, точно ждал

чего-то. Он явно стеснял ее.

Леонид Гордеевич с удовлетворением отметил, что

дочь сильно волнуется и это волнение преображает ее,

делает строже, суровее, и был доволен происходившей

в ней переменой. Один он знает, с каким трудом доста¬

лась ей эта перемена...

Теперь этот прием в комсомол как бы проведет ясную

черту между ее прошлой жизнью и будущей, заставит

еще глубже задуматься над своей судьбой.

Люся посмотрела на отца долгим и умоляющим

взглядом — просила его уйти.

Костромин вышел, уводя за собой бригадиров, и в

комнате стало просторнее, тише и даже уютнее. Фомэ

Прохорович, облокотившись на колени, курил, выпуская

дым в приотворенную дверь. Люся вздохнула с облегче¬

нием и, подняв глаза, встретилась с Антоном, которого

недавно избрали в члены бюро; в его прямом, внима¬

тельном взгляде Люся уловила что-то подстерегающее,

обвинительное.

— Пусть она расскажет о себе, — предложил Сидор

Лоза и почему-то вынул из кармана блокнот и положил

на колени.

— Стоит ли? — возразила Таня. — Ведь мы ее все

знаем.

— Ты знаешь, а я не знаю, — невозмутимо ответил

Лоза. — И потом так положено: вступаешь в комсомол —

рассказывай автобиографию. Это традиция...

Люся встала, тряхнула локонами, облизала пересох¬

шие губы и проговорила, нервно теребя в пальцах оторо¬

ченный кружевами платочек.

— Ну, училась в десятилетке, окончила... потом вот...

поступила на завод контролером... — Она замолчала,

опустив голову, — ей стыдно было признаться, что ее

не приняли в институт; но скрывать что-либо от товари¬

щей она считала малодушием и, решительно вскинув го¬

лову, произнесла: — Осенью хотела поступить в инсти¬

тут, но не сдала...

— Понятно, — глубокомысленно сказал Сидор Ло¬

за.— Значит, не сдала и на этом поставила крест? Так?..

— Не поставила, — быстро ответила Люся. — Учить¬

ся я буду.

— Есть еще вопросы? — спросил Володя.

— У меня есть, — сказал Дарьин, поворачиваясь к

Люсе. — Почему ты раньше не вступала в комсомол?

Ведь в школе, где ты училась, была, наверно, комсо¬

мольская организация?

Плечи девушки сжались: вот он, коварный вопрос,

которого она ждала и боялась. Она не знала, что отве¬

тить. На помощь ей, как ни странно, пришел Антон

Карнилин.

— Я думаю, вопрос этот не по существу, — сказал

он негромко. — Это все равно, что спросить человека,

почему он родился в тот день, в который родился, а не

раньше. Не вступила, значит не была подготовлена...

— Или комсомольская организация была слабая,

плохо поставлена воспитательная работа с молодежью, -а-

поддержал его Антипов.

Но Люся прервала их, твердо заявив:

— Нет, комсомольская организация в нашей школе

была сильная, хорошая. Но я думала обойтись без ком¬

сомола; мне казалось, что, вступив в комсомол, я возь¬

му на себя обязательства, которые свяжут мою свобо-

ду... И я жила так, как мне хотелось... И мне казалось,

что живу я по-настоящему, весело, интересно... Но, ока¬

зывается, жизнь-то, настоящая, большая, проходила ми¬

мо меня, и я в ней не участвовала. Я это поняла, когда

пришла сюда, в кузницу. Я верю, что комсомол даст

мне многое... даст силу и волю для жизни, для борьбы...

Но и я... — Люся выпрямилась, прижала руки к груди

и посмотрела в окно. — Я сейчас иду в комсомол с пол¬

ным сознанием... — Вздохнула и прибавила шопотом: —

Пожалуйста, верьте мне, товарищи. — И чуть было не

расплакалась от стеснения: собиралась сказать спокойно,

а вышло по-девичьи путано, слишком взволнованно,

пальцы ее еще усиленнее затеребили платочек.

Наступила пауза, и явственнее послышался . гул мо¬

лотов в кузнице; от этого гула колебалось здание и в

раме тонко-тонко дребезжало стекло.

Олег Дарьин не мог отделаться от чувства недоволь¬

ства и раздражения; он придирчиво допрашивал Люсю:

читает ли она газеты, следит ли за мировыми события¬

ми. как она относится к войне в Корее, кто ее подруж¬

ки, не дает ли она поблажек кузнецам во время рабо¬

ты, то есть взыскательна ли. Его поддерживал Сидор

Лоза.

И до сих пор молчавший Фома Прохорович, не вы¬

держав. прикрикнул на них:

— Да замолчите вы со своими вопросами! Вот при¬

вязались, прости господи! Что вы из нее тянете? Не ви¬

дите — человек перед вами душу наизнанку вывернул,

ни одного пятнышка не скрыл, а вы все выпытываете,

копаетесь... Принимайте скорее да растите Работает она

на совесть, страдает за каждую деталь. Это я хорошо

знаю, да и Карнилин знает, у него пока брака-то по¬

больше... Ты почему молчишь, Антон? Расскажи, как она

с вами воюет из-за каждой царапины на поковке.

— Есть предложение рекомендовать общему собра¬

нию принять Когтромину в члены Ленинского комсомо¬

ла,— объявил Безводов. — Нет возражений? — Он по¬

вернулся к Люсе, улыбнулся и сказал: — Все. Теперь

жди собрания.

— Я могу идти? — несмело спросила Люся.

Выйдя из комнаты, она осторожно притворила дверь

и вздохнула с облегчением. Ей даже не верилось, что

все так быстро и так хорошо кончилось. Какие замеча¬

тельные ребята, добрые, великодушные. А Антон Карни-

лин, которого она больше всего боялась, вел себя просто

и справедливо. Значит, его чувства к ней прежние...

Люся хотела зайти к отцу, поделиться с ним своей

радостью, но в самый последний момент раздумала, —

дома все расскажет; она никогда не заходила к отцу во

время работы, считала это неудобным.

3

Бригада Карнилина несла трудовую вахту в честь

тридцать третьей годовщины Октября. Антон ковал без¬

остановочно, словно старался все свои силы истратить

сегодня, не оставив ничего на завтра. И, быть может,

именно “В этот день ребята осознали, как накрепко спай-

лись они, как послушно подчинялись воле своего во¬

жака.

Несколько раз в бригаду приходила Люся Костроми-

на и, проверяя готовые поковки, украдкой следила за

кузнецом пристальным и ожидающим взглядом. Он ви¬

делся ей сквозь пышные и багровые вспышки огня, по¬

глощенный работой, суровый и озабоченный, и какое-то

незнакомое чувство сожаления шевелилось в груди де¬

вушки: чувство это не радовало, а пугало Люсю, и она

поспешно удалялась, обещая держать себя в руках, а че¬

рез полчаса еще сильнее тянуло ее к этому молоту, что¬

бы взглянуть на Антона. Люся не могла дать себе ясно¬

го отчета, что произошло: она ли изменилась, он ли стал

совершенно другим?.. Где тот парень с шестимесячной

завивкой, с большими, неловкими руками, который боял¬

ся прикоснуться к ней, боялся дышать, когда они тан¬

цевали, где его благоговейный взгляд? Тогда ей каза¬

лось: пожелай она, и он с готовностью раскрыл бы перед

ней свою душу. А теперь он и разговаривает по-иному

и смотрит совсем не так, как раньше, — пристально, ум¬

но, даже снисходительно. Он казался другим еще и по¬

тому, что нравился ей все больше и больше, хотя она и

не призналась бы в этом даже самой себе.

Но Антон не замечал Люсю; он торопился, как торо¬

пится на последних метрах бегун на дальнюю дистан¬

цию. Нагревальщик, подручный и прессовщица знали,

почему он спешит, и старались не отставать от него.

Когда прозвучавший сигнал известил о конце смены,

Антон принял от Сарафанова последнюю, пышущую жа-

ром, в искрах болванку, кинул ее на штамп, затем, как

бы подводя итог рабочего дня, обрушил на нее удары мо¬

лота, смял, сплющил, выковал деталь и, потухшую, по¬

тускневшую, отбросил прочь. Он выключил пар, и нама¬

явшийся за день молот уныло затих; в цех медленно воз¬

вратилась тишина, лишь кое-где шипел пар, вырываясь

вверх белыми струями, да продолжало гудеть пламя в

печах.

Гришоня увидел Люсю, подскочил к ней и спросил

скороговоркой:

— Сколько накидали?

— Больше, чем надо, — ответила девушка и, сняв

перчатку, запрятала под косынку выбившуюся прядь.—

Поздравляю вас! — сказала она, повернувшись к куз¬

нецу.

Антон ничего не ответил ей, а, взглянув на Сарафа-

нова, устало сгорбившегося у печи, на Гришоню, на На¬

стю Дарьину, прибиравшую у пресса, простодушно, тор¬

жествующе-широко улыбнулся, медленно открыв белый

ряд зубов. Затем он поднял очки на лоб и долго тер ла¬

донью утомленные глаза, чувствуя, как по всему телу

разливается тягучая и сладостная усталость и теплота.

Потом кузнецы прошли к палатке и долго пили гази¬

рованную воду.

Прибежал старший мастер Самылкин, всплеснул ру¬

ками и обрадованно закричал:

— Спасибо, братцы! — Вынул платок из кармана,

вытер вспотевший затылок, засмеялся, локтем толкнув

Антона в бок: —Ты, гляди, парень, и впрямь в большие

люди выйдешь! Только не загордись, как Дарьин...

Антон спросил насмешливо:

— Что же мне теперь, казанской сиротой прикиды¬

ваться? А Дарьин нам не пример!

—: Ну, тогда поздравляю: от себя лично и от имени

нашего участка.

В это время к Василию Тимофеевичу подступил Ка¬

миль СаляхитДинов; руки его были полусогнуты в лок¬

тях, узенькие глаза сверкали остро и рассерженно.

— Василь Тимофеевич, — крикнул он срывающимся

голосом, — давай другой молот или давай другой смен¬

щик!

Самылкин встревоженно спросил:

— Что случилось, Камиль?      ,

— Давай другой молот,— упрямо повторил Камиль.—

Мой опыт больше, мой стаж больше, а Карннлин меня

бьет, на оба лопатки валит! Я много старше его, мне

лет много больше, мне это стыдно!

Старший мастер оглянулся:

;— Эко, что вздумал! Коли тебе стыдно, что тебя ком¬

сомольцы бьют, так ты тянись за ними.

— Не могу я тянись! — воскликнул Саляхитдинов.

Шея и скулы его побагровели. — Его бригада лучше мо¬

ей, мой бригада хуже. Его нагревальщик сильнее. Сара¬

фанов — мой нагревальщик. Зачем забрал? — крикнул он

Антону.

— Ты сам отдал, — сказал Антон. — Он же тебе не

нравился.

— Тогда не нравился, а теперь нравится. Давай назад

Сарафанова.

Гришоня весело взвизгнул:

— Накося тебе Сарафанова, держи карман шире!

Саляхитдинов свирепо топнул на него; тот юркнул за

спину Антона; а Илья, задумчиво потрогав нос грязной

рукавицей, сказал, переступая с ноги на ногу:

— Не пойду я к тебе, Камиль. Чего это я к тебе

пойду?

Антон взял со столика рукавицы, сунул их подмыш¬

ку и подмигнул Саляхитдинову:

— Погоди, Камиль, не то еще будет...

Василий Тимофеевич поддержал его:

— Они тебе, комссмольцы-то, покажут, где раки зи¬

муют...

— Покажут? — неистово крикнул Саляхитдинов.

Нет, не покажут! — Взял Антона за отвороты спецов¬

ки:— Вперед уйдешь? Не уйдешь! Знаешь Камиля? От

Камиля не уйдешь! Умру у молота, а не давай тебе

уйдешь!..

Он легонько оттолкнул Антона и зашагал прочь, по¬

водя могучими плечами борца, точно пробивался сквозь

плотную людскую толпу.

— Умирать подался!—потешался Гришоня; Василий

Тимофеевич сокрушенно покачал головой:

— Ишь, как забрало!..

Вторая смена приступила к работе, цех все гуще пол¬

нился гулом агрегатов.

Люсе было обидно, что Антон совсем не обращал на

нее внимания, как будто она не стояла рядом и не радо¬

валась его победе. Люся все ждала, что вот он повер¬

нется, посмотрит ей в глаза и скажет... «А что он мне

может сказать, — с горечью подумала Люся, — если ему

приятнее шутить с Настей Дарьиной, чем со мной?»

Но когда Антон направился к выходу, она все же

остановила его; он устало и приветливо улыбнулся ей.

Люся растерялась, не зная, о чем его спросить.

— Вы во Дворце культуры будете? — нашлась она,

хотя ей было известно, что они там будут. — Володя Без-

водов велел прийти вам всей бригадой.

За Антона ответил Гришоня, — всюду суется, везде

успевает этот Гришоня!

— Явимся. Во дворец нам позарез надо!..

Они долго плескались в душе, смывая с себя тягост¬

ную дневную усталость, затем распаренные, освеженные,

не спеша одевались, толпились у зеркала, причесываясь

и завязывая галстуки, потом ждали Настю Дарьину:

она вышла к ним прозрачно-розовая, как заря.

Во дворец кузнецы немного опоздали. Они бесшумно

прошмыгнули в зал, сели в задних рядах и притихли.

Перед ними сидели и о чем-то перешептывались Анти¬

пов и Люся. Девушка повернулась к Антону и сооб¬

щила:

— Вас в президиум избрали.

— Иди, — сказал Антипов, и улыбка тронула его

губы.

— Я посижу тут, — ответил Антон и, чуть вытянув

шею, оглядел зал: он искал Таню Оленину. Она сидела

впереди, у самой стены. Он сразу узнал ее по высокой

прическе, по голубой пушистой кофточке. Неподалеку от

нее Антон заметил Олега Дарьина с Мариной Барохтой,

в первом ряду — Женю Космачева и Сидора Лозу,

бригадиров молодежных бригад других цехов; за длин¬

ным столом президиума, рядом с секретарем комитета

комсомола Давыдовым, сидел директор завода.

Было очень тихо. Эту атмосферу тишины и торжест¬

венности, когда порыв молодости, затаенный в душе

каждого человека, ждет случая вылиться наружу и за¬

гулять по залу, необычайно любил Антон.

Над дубовой кафедрой возвышался Володя Безводов

и, отчеканивая слова, докладывал собранию о работе

комсомольцев кузницы с несоюзной молодежью.

— ...Я не верю, что есть такие «экземпляры», как вы¬

разился предыдущий оратор, которые не поддаются воз

действию коллектива. Чепуха! Нет таких людей! Я вам

расскажу об одной девушке, имя котерой не назову. Это

была девушка-мотылек., Кроме танцев и вечеринок, ее

ничто не волновало. О комсомоле она и слышать не хо¬

тела... А сейчас она лучший работник цеха, хотя и самый

молодой, но, пожалуй, самый активный и исполнитель¬

ный член нашей организации. И о своем, недавнем прош¬

лом она вспоминает если не со стыдом, то, во всяком

случае, с горькой усмешкой.

Люся наклонила голову. Антон увидел, как заалели

ее щеки и даже шея, и он удивился, что эта вот худень¬

кая смущенная девушка доставила ему в свое время

столько терзаний.

Он осторожно погладил ее по рукаву, дружески и

ободряюще.

В конце собрания секретарь горкома комсомола вру¬

чал лучшим комсомольцам-производственникам награ¬

ды — грамоты Центрального Комитета комсомола. Антон

почему-то испуганно пригнулся, когда услышал свое имя,

и Люся, обернувшись, тронула его за плечо:

— Что вы? Идите же...

Он прошел к столу, принял грамоту; секретарь гор¬

кома пожал ему руку и пожелал успехов. Возвращаясь

на свое место, Антон встретился глазами с Олегом: в при¬

щуренном его взгляде он прочитал и неприязнь, и за¬

висть, и укор. Дарьин не аплодировал кузнецу. Он скло¬

нился к Марине, шепнул ей что-то на ухо; та повела

бровью и усмехнулась. А в последнем ряду между Гри-

шоней и Сарафановым сидела жена Дарьина, Настя;

Антон изумлялся ее выдержке: она или не видела мужа

в обществе Барохты, или старалась совсем не замечать

его, чтобы не расстраивать себя; простенькое лицо ее

выглядело миловидным, веснушки с носа исчезли, а ще¬

лочка между передними зубами придавала ей девиче¬

скую прелесть и чистоту.

Антон сел. Гришоня выхватил у него грамоту, прочи¬

тал, полюбовался ее красками, передал Сарафанову,

тот — Насте Дарьиной, а прессовщица еще кому-то —

и пошла грамота гулять по рукам из ряда в ряд; верну¬

лась она к владельцу только после собрания, когда в за¬

ле уже взметнулся гул голосов и в раскрытые двери по¬

слышалась музыка.

— Спрыснуть бы надо ее, Антон, — намекнул Сара¬

фанов, коеясь на грамоту.

— И грамоту и еще кое-что, — охотно согласился Ан¬

тон.— Гришоня, скажи Володе, что мы в буфете. Настя,

не отставай!

Они протолкались сквозь толпу, зашли в буфет, за¬

няли столик, и девушка-официантка принесла на подносе

графин с водкой и бутерброды для мужчин, для девушек

бутылку портвейна и пирожные.

Гришоня привел Безводова. Володя сел рядом с Ан¬

тоном, потер руки, сдерживая радостное возбуждение.

В буфет заглянули Антипов с Люсей, их тоже усадили

за стол.

Когда наступил момент тишины и внимания, Безводов

встал.

— Поздравляю вас, товарищи, — произнес он не¬

сколько возвышенно, — тебя, Антон, вас — Илья, Гришо¬

ня, Настя, с наступающим новым трудовым годом! Же¬

лаю вам производственных успехов, лучших, чем в про¬

шедшем году. — Откинул назад волосы, задушевно по¬

низил голос: — Эх, ребята, быть вашей бригаде лучшей

на заводе, а то и во всем министерстве, чует мое сердце!

Только об одном прошу, умоляю: пусть не разъедает

ваш отряд ржавчина междоусобной распри...

— На огне спаялись — крепко! — пробасил Илья Са¬

рафанов, а Гришоня спросил с недоумением:

— Куда же мы друг без друга? Оч-чень мне инте¬

ресно знать!

Безводов повернулся к Антону:

— А грамотой ты гордись: тебя наградил ею наш

родной комсомол, который вывел в люди великое мно¬

жество таких парней, как ты; сколько из них стали ге¬

роями, настоящими коммунистами. Не счесть!.. Поздрав¬

ляю тебя с наградой. Выпьем за новый, за новаторский

год! — воскликнул Безводов.

— Погодите! Что же вы одни? — крикнул кто-то из

дальнего угла буфета. — Там за столиком сидели бр'ига-

диры Рыжухин, Космачев, Званко. — Стой, Володя!—

сказал Рыжухин подходя. — Мы ведь тоже закончили

этот год и начали новый.

— Присоединяйтесь! — крикнул Антон, широким же¬

стом приглашая всех к своему столу. — Садитесь. Празд¬

новать, так вместе, сообща!..

Антон ощущал в себе необычайный прилив сил, ра¬

дости — от молодости, от удач, от внимания к нему това¬

рищей. Он выглядел в этот момент красивым, щедрым,

и Люся, не стесняясь, безотрывно глядела на него, отчего

Антипов хмурился и кусал губы. Антон не мог понять,

куда девалась Таня, не ушла же она домой. Несколько

раз ом выходил из буфета, надеясь встретить ее в фойе,

и возвращался один. Как ему не хватало ее сейчас!..

Кузнецы перенесли свою закуску, расселись вокруг

стола, и в оживленную беседу влилась струя свежих го¬

лосов. В углу одиноко остался сидеть лишь Женя Косма¬

чев.

— А ты чего красную девицу изображаешь? — крик¬

нул ему Антон. — Почему не идешь к нам?

— Мне до нового года еще недели две осталось, —

обиженным тоном ответил тот: ему очень хотелось пере¬

сесть за шумный стол.

— Ладно, поверим в долг. Иди сюда. Раздвиньтесь,

товарищи! Садись с нами, Женя, — возбужденно прого¬

ворил Антон и поднял бокал. — С новым годом, друзья!

С новым счастьем, с новыми победами!

Буфетчица с удивлением проговорила официантке:

— Вроде и сели недавно, а уж веселые какие.

Настя закашлялась, и Гришоня хозяйским тоном при¬

казал Сарафанову:

— Постучи ей по спине. — Тот охотно исполнил прось¬

бу, Настя взмолилась:

— Тише! Как болванкой бухнул.

— Погладить уж нельзя, — ухмыльнулся Илья.

Из фойе доносилась музыка. В дверях буфета то и

дело показывались и исчезали новые лица, слышались

обрывки фраз, взрывы смеха.

Вот вошли Олег Дарьин с Мариной Барохтой, купи¬

ли конфет и стали разворачивать нарядные бумажки.

Дарьин косился на кузнецов, хмурился.

— Я свои победы так не афиширую, — сказал он Ма¬

рине,

Настя побледнела, опустила взгляд, кусала кончик

платка, чтобы не заплакать, — ей было стыдно перед то¬

варищами за мужа. За столом смолкли. Антон опять по¬

завидовал мужеству Насти. Ему было жаль ее. Он гля¬

дел на Дарьина почти с ненавистью: уж если ты подлец,

так хоть не выставляй это напоказ, не позорь других!

Антон был на грани того, чтобы рвануться и избить

Дарьина безжалостно, при всем народе; взгляд его сде¬

лался мрачным, плечи напряглись, кулаки сжались. Но

Безводов остановил его:

—• Сиди. Не связывайся.

— Тогда скажи ему, чтобы он убирался отсюда, —

глухо, вполголоса сказал Антон. — Это же гнусно...

Но Дарьин, поняв, очевидно, что ведет себя непри¬

лично, демонстративно ушел сам, так ни разу и не взгля¬

нув на жену, будто ее здесь и не было. А Насгя долго

не могла поднять головы...

Гришоня встрепенулся и, нарушая затянувшееся мол¬

чание, заговорил, обращаясь к Насте:

— Что ты приуныла? Ты думаешь, мы не знаем это¬

го субъекта, муженька твоего? Знаем, что это за птица,

вдоль и поперек! Так будем мы из-за него веселье пор¬

тить?! Выше голову, товарищ Настя! — крикнул он за¬

лихватски, и все засмеялись.

Неприятное впечатление от встречи с Дарьиным по¬

степенно сгладилось. Антон обвел сидящих повеселевшим

взглядом. Люся спросила его шопотом:

— Вам хорошо?

— Никогда мне не было так хорошо, как сейчас, с

вами, честное слово! — ответил он негромко и растроган¬

но.— Жаль только, что нет здесь Алексея Кузьмича Фир-

сонова и Фомы Прохоровича — им я больше всего обя¬

зан... — Люся коснулась своим бокалом его рюмки. Ан¬

тон предложил громко: — Выпьем за здоровье Фомы

Прохоровича!

В это время в дверях буфета появилась Таня Оле¬

нина. Антон вскочил и устремился к ней. У Люси похо¬

лодела спина, этот радостный порыв сказал ей все: ьот

кто у него в сердце — Оленина! Но этого не может быть,

они никак не подходят друг другу!.. Чтобы не выдать

своего волнения, Люся потянулась к бокалу.

— Поздравьте меня, Таня, — сказал Антон просвет¬

ленно: — Я сегодня выполнил свой годовой план. На пол¬

тора месяца раньше!

— Поздравляю, — ответила она сдержанно.

— Идемте, посидите с нами... пожалуйста!..

Через плечо его Таня увидела Люсю, которая, как ей

показалось, с беспечным видом тянула сквозь зубы вино

из бокала, и не пошла.

— Мне некогда... я тороплюсь.

— Куда?

— Мне нужно... я обещала навестить знакомых... —

сказала она и отняла у него руку.

Нахлынувшая толпа разъединила их, вынесла Таню

из буфета, и Антон потерял ее из виду. Он не понимал,

почему она отказалась посидеть за столом, что случи¬

лось? И вдруг он понял: она приревновала его к Люсе!

Возможно ли это?.. Но если ревнует — значит, любит!

Любит!..

Он стоял посреди буфета, чуть покачивался и, при¬

крыл глаза ладонью, улыбался широко расплывающей¬

ся, счастливой улыбкой. Когда Антон вернулся к друзь¬

ям, Люси за столом уже не было, но он даже не заме¬

тил этого.

— Хватит на сегодня, — сказал он и наклонился к

Безводову. — Пойдем, Володя, навестим Фому Прохоро-

Еича, поздравим его с новым годом.

4

После совещания бригадиров в комсомольском бюро

Антон Карнилин часто ловил себя на том, что мысли, вы¬

сказанные начальником цеха Костроминым, непрошенно

вертелись в голове, действовали на него возбуждающе, и

надо было от них отделаться. «Конечно, — размышлял

Антон, шагая на работу и отмахиваясь от Гришони, ко¬

торый надоедливо приставал со своими загадками, на¬

чальник подсказал, а ты сделал — это легко... А вот до¬

копаться до всего самому — трудный орешек. Но раску¬

сывать его надо каждому. А как его раскусишь?.. Зубы-

то вроде, как молочные, детские. Ну, хорошо: высокая

выработка, брак — это зависит от нас, от бригады; под¬

нажмем и повысим. А вот себестоимость продукции, эко¬

номия металла, разные механические помощники для об¬

легчения труда — тут уж на силу надеяться нечего, голо¬

вой придется работать. А что, если заполучить личное

клеймо? Тогда контролера в отставку, от этого и поков¬

ки выйдут дешевле. На заводах многие уже получили

личные клейма. А ведь это идея! Надо поговорить с Фо¬

мой Прохоровичем».

Но Полутенин не показывался в кузнице вот уже не¬

делю: прямо от молота, потный, горячий, вышел, должно

быть, к дверям, на сквозняк, простыл, и врач заставил

его отлежаться дома.

Заботливо укутанный женой, Фома Прохорович лежал

в постели с грелкой в ногах и скучал. Откладывая про¬

читанные газеты, он подолгу смотрел в потолок, размыш¬

лял о жизни, о сложной и напряженной международной

обстановке, о своей работе.

В этот вечер на улице в сумрачной мгле метался и

выл ветер, вихрил мокрые и липкие хлопья снега, бросал

их в стекла окон, заслоняя и без того тусклый, свет.

Фома Прохорович уже погасил лампочку и, воро¬

чаясь, вздыхая и кряхтя, укладывался на ночь, когда в

прихожей раздался звонок; Мария Филипповна, шаркая

туфлями, пошла отворять дверь. Он нетерпеливо ожидал,

пока вошедшие отряхивались в передней, вытирали ноги,

раздевались, ворчали, поминая недобрым словом выдав¬

шуюся погодку, потом спросил:

— Маша, кто там?

— К тебе. Володя с Антоном.

— Зажгите-ка свет, — обрадованно попросил кузнец.

Откинув одеяло, Фома Прохорович спустил с крова¬

ти ноги в голубых трикотажных кальсонах, поискал

вокруг себя брюки, не нашел и крикнул жене в другую

комнату:

— Маша, куда ты задевала мои штаны?

— Я их зашиваю, — спокойно отозвалась Мария Фи¬

липповна.      $

— Нашла время! — недовольно ворчал кузнец, в сму¬

щении косясь на гостей.

— Тебе лежать сказано, а коль не терпится, так на¬

девай новые, от костюма, а валенки под кроватью.

— Вы бы лежали, Фома Прохорович,— сказал Воло¬

дя. — А мы посидим возле вас.

Фома Прохорович улыбнулся:

— Приятно полежать день-два, а на третий, смот¬

ришь, и спина болит, и бока болят, и не знаешь, на ка¬

кую сторону ворочаться. — Подошел к шкафу, оделся и,

причесывая волосы перед зеркалом, вделанным в двер¬

цу с обратной стороны, поинтересовался не без иронии,

поняв сразу, что парни несколько навеселе:

— Как это вы надумали забрести ко мне? Поздно

ведь уже...

Ребята переглянулись, и Володя, помедлив, ответил:

— Новый год встречали, ну и...

Кузнец удивленно и вопросительно приподнял брови.

Антон объяснил:

— Я годовой план закончил сегодня, грамоту ЦК

ВЛКСМ получил. Отметили, выпили немножко, ну и ре¬

шили навестить вас, честное слово.

— Новый год? Ишь ты!..—'Протянул Фома Прохо¬

рович с восхищением. — Мать, ты слышишь: ребята но¬

вый год встречали? Это в начале-то ноября! Сами себе

праздники устраивают. Ловко!.. А я вот пропустил та¬

кую оказию — не отметил, а стоило бы тоже!..— Он на¬

кинул на плечи пиджак, сел к столу, ладонями разгла¬

дил морщины на скатерти и вздохнул с сожалением:—

Водочки у меня нет, жалко, а вот садитесь — чайком по¬

греемся. Слышишь, Маша?

— Уже поставила, — донеслось из кухни.

Фома Прохорович оперся локтями о стол.

-- Значит, Антоша, новый год встречаем во Есеору-

жии? Так... Валялся я тут, — он кивнул на кровать, не¬

умело прикрытую одеялом, — и все думал... много ду¬

мал, потому что больному человеку ничего другого не

остается, кроме как думать. Случится заглянуть в газе¬

ту — так и прет на тебя оскаленная рожа американского

захватчика; дипломаты лисьи петли выделывают, хитрят,

а в Корее идет побоище, гибнут люди... Страшные тучи

собираются, вот что... Как тут не думать? — Фома Про¬

хорович передохнул, опять погладил скатерть. — А отло¬

жишь газету — сейчас же очутишься в кузнице: издале-

ка-тс вроде бы заметнее, где что неладно, где неисправ¬

но, куда кинуть силы. Думал я и над словами Леонида

Гордеевича Костромина... Быть может, в других брига¬

дах считают, что это вопрос завтрашнего дня, а для нас,

Аптон, это задача на сегодня.

Антон подался к кузнецу, навалился грудью на стол:

— За этим и пришли к вам, Фома Прохорович!

Бесшумно вошла Мария Филипповна, полная женщи¬

на с добрым и умным лицом русской матери и мягкими

движениями, внесла поднос с чайным прибором и до¬

машним печеньем.

— Вот вам, забавляйтесь хоть всю ночь, — прогово¬

рила она немного нараспев и поставила перед ними под¬

нос. — Он у меня слова не может сказать, покамест не

промочит горло чаем. — Разлила чай и присела к угол¬

ку стола, подперла рукой подбородок и как будто при¬

горюнилась слушая.

— Знаете, Фома Прохорович, о чем я мечтаю? — то¬

ропливо высказал Антон свое самое заветное: — О соб¬

ственном клейме.

— Да ну?! Ты это серьезно?.. — Полутенин удивлен¬

но и с опаской оглянулся на Володю, будто Антон ска¬

зал что-то непозволительное.

— Вполне серьезно. Если бы мы с вами его имели,

то сразу бы убили двух зайцев: дали бы отличную про¬

дукцию и ликвидировали бы контролера.

Кузнец откинулся на спинку стула, ухмыльнулся:

— Ишь ты, как разогнался! На всех парах! Не жал¬

ко ликвидировать даже предмет своих воздыханий?

Антон убрал под стол руки, зажал их в коленях.

— Она для него больше не предмет, — ответил

Володя.

— Да что ты?! — удивился Фома Прохорович.—

Значит, старик отстал от событий. А ведь как убивался-

то он по ней, бедняга... Кто же утешил?

— Нашлась одна такая, — сказал Володя. — Только

неизвестно, чего там больше — утешений или опять тер¬

заний.

— Эх, молодежь, — ласково промолвила Мария Фи¬

липповна и сочувственно вздохнула.

Антон проворчал, не поднимая глаз:

— Я вам про клеймо, а вы...

Фома Прохорович громко засмеялся, вытирая поло¬

тенцем шею и грудь, подмигнул:

— Клеймо не убежит... — Он вздохнул. — Эх-хе-хе!..

Надоело, значит, работать по-старому, захотелось жить

бесконтрольно?..

— Но ведь не я один, Фома Прохорович, — как бы

оправдываясь, возразил Антон. — Другие давно имеют

собственные клейма. Газет разве не читаете?

— Теперь это новая мода — долой контролера! Горяч

ты больно, Антоша. Ты сам сказывал однажды, что че¬

ловек не машина, а особенно с твоим характером. Мало

ли какие драмы произойдут в твоей жизни, а они, как

мы знаем, отражаются на твоих делах: малость не до¬

глядел, не проверил, клеймо шлепнул и отправил деталь.

Легла она, недоброкачественная, в машину, машина уш¬

ла в колхоз и там, в чистом поле, вдруг встала — чини,

ищи, где что болит. Так-то сказка сказывается про клей¬

мо, Антон. Нет, ребята, нам нужен контроль, и строжай¬

ший!

Замолчали. Кузнец вышел в прихожую и там заку¬

рил. Антон задумчиво постукивал ложкой о край чаш¬

ки. Он и сам теперь видел, что личное клеймо — затея

ненужная, даже вредная, и, выходит, мечта его не имела

крыльев: не полетела. В стекла окон беспрестанно уда¬

рялись хлопья снега, липли белыми сырыми блинами,

подержавшись некоторое время, соскальзывали вниз и

таяли.

Фома Прохорович помахал рукой, разгоняя дым, и

вернулся к столу.

— Всякое дело начинается с людей, это верно. Преж¬

де чем приступить к нему, посмотри, как расставлены

люди, нет ли лишних.

Антон взглянул на Безводова и сказал:

— В нашу бригаду клин не вобьешь.

— Пробуйте печенье-то, хозяйка пекла, — угощал

Фома Прохорович. — Не вобьешь, говоришь? Еще как

вобьешь!.. А зачем тебе, например, подручный? Я гово¬

рю про Гришоню Курёнкова.

— Как?!. — воскликнул Антон в замешательстве.—

Как же без него?

— Что он у тебя делает? Прячется за твою спину,

как раньше прятался за мою. Смазывать штампы ты мо¬

жешь и сам, а сдувать окалину будем механическим спо¬

собом, как на многих других молотах.

Антон легонько отодвинул от себя чашку, отложил

печенье, озадаченно замолчал, задумался.

— Может быть, и так... Но как же я ему скажу, Гри-

шоне-то? Это убьет его, честное слово! Только что пили

за дружбу... Я просто боюсь.

— Положись на меня, — заверил его Володя. — Он

меня скоро поймет.

— А ты кушай, кушай, — уговаривала Антона Ма¬

рия Филипповна. — Авось в три-то ума и решите, как

лучше.

Фома Прохорович поставил чашку на блюдце, — же¬

на наполнила ее чаем,— он ласково посмотрел на рас¬

терявшегося парня.

— Ты уже вырос, Антон, на ногах стоишь крепко.

Теперь подумай и о других; не век же ему, Гришоне-то,

в помощниках бегать, пусть в люди выходит.

— Я понимаю, — согласился Антон. — Только Сара-

фанову трудно будет без него.

— Знаю.

— Придется менять всю организацию труда в брига¬

де, — размышлял Антон как бы с сожалением; но по его

упрямо наклоненной голове Безводов видел, что он со¬

гласен с доводами своего учителя -и ищет решения. —

Надо будет развернуть и приблизить к молоту печь, ре¬

гуляторы форсунок перенести ближе к рабочему месту,

чтобы нагревальщику не бегать вокруг печи. А в общем

попробуем, Фома Прохорович, — закончил Антон и улыб¬

нулся.

— А то как же! Не попробуешь — не сделаешь, —

подхватил Полутенин.

— А печенье мое совсем не ели, не понравилось, вид¬

но, — сказала хозяйка, и Володя, встрепенувшись, похва¬

лил;

— Очень вкусное, прямо во рту тает, душистое, слад¬

кое.

— После выпивки, мать, не печенье требуется, а рас»

сол, — весело отозвался Фома Прохорович.

Дождь и снег на улице не переставали, и Мария Фи¬

липповна забеспокоилась:

— Может, заночуете, — куда пойдете в такую пору?

Постелю вам на полу, проспите до утра.

Антон и Володя отказались. Фома Прохорович на¬

смешливо заметил:

— Какая там пора! Им сейчас море по колено... Спа¬

сибо, ребятки, что не забыли старика и навестили.

Антон и Володя простились с кузнецом и вышли, на

улицу.

Володя Безводов взглянул в улыбающееся лицо Ан¬

тона и спросил, как бы внезапно вспомнив:

— А почему убежала Люся?

Антон пожал плечами:

— Не знаю. А разве она убежала?

...Когда Люся увидела, как он кинулся навстречу

Тане, как нетерпеливо схватил ее руки и прижал к гру¬

ди, в ней что-то оборвалось; она вдруг ощутила, что лю¬

бит этого человека давно, со дня их первой встречи

здесь, во дворце; эта любовь с острой болью проявилась

сейчас, возможно, из чувства ревности к другой жен¬

щине, к Тане. Люся не могла их видеть вместе и ушла.

Домой она пришла обиженная; было смутно, тоск¬

ливо и горько на душе. И Надежда Павловна, изучив¬

шая каждую черточку лица дочери, выражение глаз, до¬

гадалась, что с ней произошло то, чего она, мать, и ожи¬

дала и побаивалась: такой парень, как Антон, не оста¬

нется для Люси безразличным, не пройдет бесследно.

Надежда Павловна поняла это в тот день, когда Люся

пошла работать в кузницу, — встретит, увлечется. Так

оно и случилось. Но, видно, не все благополучно у них,

если она прибежала такая расстроенная.

Люся молча разделась и легла в постель. Надежда

Павловна села у нее в ногах и, поблескивая пенсне, ска¬

зала ласково, — она была оскорблена за дочь:

— Прости меня, но я не понимаю этих твоих настрое¬

ний и переживаний. Если уж на то пошло, он должен

тебя боготворить. Да, да!.. Твой отец благодарен мне

всю жизнь за то, что я связала с ним свою судьбу. А он

не кузнец, он — инженер!

Люся оторвала голову от подушки, сказала плачу¬

щим голосом:

— Ах, мама! Ну о чем ты говоришь? Боготворить!..

Подумаешь, сокровище какое!.. Он на меня и глядеть-то

не хочет, не то что боготворить...

Надежда Павловна с неожиданной легкостью встала

с кровати и заходила по комнате, пораженная словами

дочери.

- Я не узнаю тебя, Люся! — Память некстати под¬

сказала пушкинские строки: «Чем меньше женщину мы

любим, тем легче нравимся мы ей и тем ее вернее губим

средь обольстительных сетей...» Она ужаснулась: не по¬

палась ли ее дочь в эти сети, и не бьется ли она в них,

как рыбка, — милая, маленькая золотая рыбка?!

— Уж не цепляешься ли ты за него? Это ни на что

не похоже! Это... Это безобразие! Пусть он идет своей

дорогой.

Люся вскинулась, села в кровати, крикнула матери:

— Я не хочу, не хочу, не хочу! Понимаешь?

— Что ты не хочешь? — испугалась Надежда Пав¬

ловна.

— Оставь меня в покое!

Надежда Павловна поняла: Люся, ее золотая рыбка,

в сетях, и надо ее спасать. Надо срочно взять ее с за¬

вода.

В один из вечеров, вскоре после ноябрьских тор¬

жеств, бригада Карнилина торопилась на учебу: Антон,

Сарафанов и Гришоня — в школу, Настя — в техникум.

Студеный ветер как бы сдувал в одну сторону отсветы

уличных ламп, и в сквере тонко посвистывали голые

деревца.

Невольно ощущая в душе какую-то необъяснимую

тревогу, Гришоня вертел головой и подозрительно вгля¬

дывался в Антона и Сарафанова. Не выдержав, он спро¬

сил, приостанавливаясь и упираясь плечом Антону в

грудь:

— Может быть, вы со мной поделитесь секретами —

о чем вы шептались?

Ему не ответили. Сарафанов сунул руки в карманы,

спрятал подбородок в воротник, промолчал. Антон ук¬

лончиво пожал плечами. Гришоня подался к Насте:

— Может быть, ты скажешь, тебя ведь они не стес¬

нялись. А?

— У них спроси, — ответила Настя, едва поспевая за

парнями.

Гришоня забежал вперед и заглянул Антону в глаза:

— Может быть, обо мне говорили, бригадир?

— Ну, о тебе, — буркнул Илья неожиданно и серди¬

то. — Чего пристал? Скажем, когда время придет.

— Нет уж, зарубили, так отрубайте, — потребовал

Гришоня. — Говори, Антон, я требую. Да!

— Мы решили отказаться от подручного, — спокойно

сказал Антон.

Гришоня мог ожидать всего, только не этого: рот его

полуоткрылся, брови взмахнули под козырек кепочки.

— Совсем без подручного? — спросил он. — Значит,

из бригады меня вон, как паршивую овцу? Исключили!

Гениально придумали! Два года с Полутениным рабо¬

тал — нужен был, а как ты пришел — сразу не нужен

стал. Кто это из вас додумался до такого? Оч-чень мне

интересно знать!

— Фома Прохорович, — ответил Антон.

— Врешь! — закричал Гришоня. — Врешь! Я спрошу

у него!..

Ветер кинул в лицо ледяную, больно секущую крупу,

земля быстро стала белеть, снег поскрипывал под нога¬

ми. Прикрывая глаза ладонью, Гришоня проговорил жа¬

лобно:

— Новый год встречали, за дружбу пили. Эх, вы!..

Свернули за угол высокого здания. Настя с усилием

отворила тяжелую дверь и скрылась в школе, где поме¬

щался ее техникум. Антон задержал Гришошо, неохотно

приостановился и Сарафанов.

— Ты пойми, — сказал Антон, — зачем держать лиш¬

него человека, если мы можем обойтись и без него?

А потом, хватит тебе в подручных состоять, выходи в

мастера.

— Я сам знаю, что мне делать, не учи! — крикнул

Гришоня.— И запомни: был у тебя друг, теперь у тебя—

враг.

Сарафанов фыркнул и пробасил:

— Видали мы таких врагов!..

Гришоня налетел на него, подскакивая, застучал ему

в грудь кулаками.

— Ты молчи! Помнишь, каким ты был? Под печью

спал! Я тебе тоже помогал...

Сарафанов легонько, беззлобно отстранил его длин¬

ной рукой.

— Чего раскипятился?

Антон повернул Г'ришоню к себе и посоветовал по-

дружески:

— Вставай-ка, Гриша, на легкий молоток.

Лицо Гришони слезливо сморщилось, он тоненько вы¬

крикнул сквозь сдерживаемый плач:

— И встану, и буду вкалывать, и покажу! Черти!

Изменники! Ненавижу! Презираю я вас!

И, рывком распахнув дверь, он пропал в темном

вестибюле.

5

В обширных и прохладных залах Третьяковской га¬

лереи сквозь сероватые тени света смотрело на Антона

множество застывших глаз.

Пышные парчовые и бархатные наряды, необыкно¬

венные пейзажи, породистые кони с огненными ноздря¬

ми, батальные действия и портреты, портреты...

Память Аптона не успевала запечатлевать всех лиц,

впитывать всех красок, вмещать всех сцен: наскоро объ¬

яснив картину, Таня тянула его дальше, в другие залы.

Он двигался бесшумно, не ощущая себя, как во сне, —

одно настроение сменялось другим.

Тане больше всего нравилось в Антоне то, как он

преображается; это ей немного льстило, — в его переме¬

не к лучшему было и ее влияние. Он покорял ее своей

жадностью все видеть и знать. И куда бы она его ни

пригласила — в музей, на выставку, на лекцию или еще

куда, он, не раздумывая, соглашался, полностью дове¬

ряясь ей во всем. Один раз они попали в консерваторию

на коннерт Святослава Рихтера. Он играл Баха, играл

хорошо, долго и скучно. Антону казалось, что он повто¬

ряет одну и ту же пьесу несколько раз, — ухо не могло

уловить тех тонкостей в мелодии, которые, наверно, улав¬

ливала Таня. Но он прилежно слушал, как и многие в

зале: застыв в благоговейном умилении перед творения¬

ми великого музыканта, но внутренне изнывая от скуки,

слушатели прикрывали робкие зевки программками. Тол¬

стые .классические книги порой были тоже скучноваты,

но Антон все равно прочитывал их, чтобы потом гово¬

рить о них с Таней. Постепенно речь его обогащалась

новыми словами, именами. «Мартина Идена» он «про¬

глотил» за одну ночь и, потрясенный, бледный, даже как

будто осунувшийся, прибежал в цех, поднялся на второй

этаж к конструкторскому бюро — ждал Таню. Она

встревожилась, увидев его:

— Что с вами? Вы не заболели?

— Я не спал всю ночь, — сказал он взволнованно.—

Читал. Эх, Таня, какой это был человек, этот Мартин'..

Как он шел, как добивался своего!.. И какие сволочи

были вокруг него. Такого человека погубили!.. Взял бы

да и задушил их своими руками.

Таня коснулась пальцами его руки и улыбнулась:

— Я знала, что эта книжка у вас. Я была уверена,

что она вам понравится. Вы немножко похожи на него.

— Что вы! — смутился он. — Скажете тоже!..

Антону было приятно, что Таня, такая умная, краси¬

вая, уделяет ему столько внимания...

Вот и сюда она пришла именно с ним, и вместе они

в молчании стоят перед картинами.

Вст незнакомая разбушевавшаяся морская стихия,

грозная и притягательная, высокие водяные валы, пени¬

стые брызги, обломки разбитого корабля, темная и

страшная пучина. А рядом спокойная, мечтательная ла¬

зурная гладь, возбуждающая неосознанные желания

ехать куда-то далеко-далеко...

А вот мальчик-подмастерье в рваном фартуке, босой,

с нечесаной головой, вышел в сени к матери и с жад¬

ностью схватил принесенный ею калач. Что-то заныло в

груди при виде этого паренька: вспомнил ремесленное

училище и себя в новенькой форме со светлыми пугови¬

цами, совсем не похожего на этого... Другое время!

— Смотрите сюда, — сказала Таня. — Это Максимов.

«Все в прошлом». Как верно назвал художник свою

картину: действительно, все в прошлом... А какие, долж¬

но быть, были приемы гостей, какое оживление было в

саду, звучала музыка, раздавался смех — молодежь ве¬

селилась. А теперь вот молодость прошла, близких ни¬

кого не осталось — все позади. И эта старая барыня до¬

живает свой век на попечении деревенской женщины-

прислуги. А барский дом, видите, обветшал, окна зако¬

лочены, — умирающая дворянская усадьба...

Антон внимательно вглядывался в изображение, и ему

виделась большая, сложная, незнакомая жизнь. А Таня

уже объясняла другие произведения.

— Изумительные пейзажи, взгляните. Васильев. Ему

было всего лишь двадцать три года... Сколько бы он мог

еще создать, если бы пожил дольше!..

Антону нравилось все, что нравилось Тане. Он по¬

вернулся и обрадовался, увидев до боли знакомое: род¬

ные белые березы, над ними хлопочут грачи, поправляя

обветшавшие за зиму гнезда. Повеяло детством. Антон

подвел Таню к картине Саврасова «Грачи прилетели».

— А вот это я хорошо помню. Карабкался по сучь¬

ям ветел на самые вершины. Выше гнезд забирался.

Хорошо смотреть оттуда — все видно как на ладони.

А деревья раскачиваются от ветра, — страшно и прият¬

но. Лететь хотелось, честное слово! А мать стоит, быва¬

ло, внизу, упрашивает: «Слезай, Антоша, разобьешься!..»

А грачи всполошились, кричат...

Антон замолчал, улыбнулся, растроганный воспоми¬

наниями. Таня слушала его внимательно, глядела без

улыбки, точно перед ней был совсем другой человек, по¬

том заторопилась, потянула его в другие залы, — скоро

начнет темнеть, а впереди еще сколько замечательного!

В одном зале Антон долго не мог стронуться с места.

Он безотрывно смотрел на картину... Молодая женщина

сидела на мягких подушках богатой коляски, спрятав ру¬

ки в муфту, и, несколько высокомерно повернув лицо с

полуприкрытыми глазами, поджидала спутника: вот сей¬

час он подойдет, молодой, мужественный, вскочит в ко¬

ляску, раздастся гулкий цокот копыт, и они умчатся р

туманную даль проспекта. Под картиной на медной пла¬

стинке подпись: «Неизвестная».

— Она мне известна, — сказал Антон, повернувшись

к Таке. — Это вы, Таня, она очень похожа на вас...

— Вы забыли сказать «честное слово», — улыбнулась

Таня, аольщенно краснея.

— Честное слово,— подтвердил он.— Только вы кра¬

сивее этой, теплее.

— Я знаю, что это неправда, — ответила Таня и про¬

сунула руку ему под локоть. — Но мне все равно прият-

но... Можете почаще говорить, что я красивая, милая и

что я вам нравлюсь.

— Вам это приятно?

— Увы, как всякой женщине.

Они прошли в другой зал и там встретились с Се-

миёновым. Откинув назад голову и прищурив глаза, он

стоял перед картиной Федотова «Сватовство майора» в

глубоком и важном раздумье и изредка что-то заносил

в маленькую книжечку.

Увидев Таню, он встрепенулся, шаркнул ногой и, очу¬

тившись возле нее, заговорил:

— А я звонил вам утром; соседка ответила, что вы

ушли, а куда, не сказала. Мне стало грустно, как все¬

гда, когда я слышу по телефону не ваш голос. Я начал

размышлять, как Шерлок Холмс: где вы можете быть в

зимний, хоть и воскресный, но серый день? На всякий

случай справился у Фирсоиовых — не заходила и не зво¬

нила. И чувство подсказало мне пойти сюда, и оно не

обмануло: вы здесь, передо мной. Судьба, Татьяна Ива¬

новна !

— Вы, видно, частый гость здесь, — заметила Таня.

— Не гость, а свой человек, — поправил он. — Чело¬

веку необходима духовная пища, быть может, в большей

степени, чем пища физическая, кухонная. — Иван Мат¬

веевич нетерпеливо похлопал записной книжечкой о ла¬

донь левой руки; Антона он не замечал, хотя тот стоял

рядом с Таней.

И когда кузнец отошел, Семиёнов спросил Таню шут¬

ливо:

— Уж не увлечены ли вы, Татьяна Ивановна? Или

это благодеяние богатого, который делится щедростью

душевной с более бедным? Это должно льстить самолю¬

бию женщины. Вы случайно встретились здесь?

— Нет, он просил проводить его.

— Может быть, вы и в балет его поведете?

— Может быть.

— Вот как! Я частенько стал видеть вас вместе —

это наводит меня на некоторые размышления, — преду¬

предил Иван Матвеевич и погрозил ей пальцем. — Раз

бирается ли кузнец в живописи?

— Трудно сказать: он здесь впервые, — ответила Та¬

ня. — Но при виде каждой картины сильно и как-то по-

детски переживает. Это интересно наблюдать.

Семиёнов придвинулся к Тане, взял ее под руку и

спросил, понизив голос:

— Когда мы увидимся еще?

Таня нахмурилась.

— Мы видимся с вами каждый день, Иван Матвее¬

вич, — ответила она уклончиво.

— Встречи на работе не в счет, — возразил Семиё¬

нов. — На работе мы другие люди, и я не вижу в вас

той женщины, какую вижу, скажем, сейчас. Встречи на¬

едине, Татьяна Ивановна, обновляют чувства. Да и об¬

становку менять полезно...

— Телефон мой вы знаете — звоните.

Семиёнов усмехнулся, скрывая обиду.

— Звоните, когда меня дома не будет, да? Вы не¬

уловимы, как ветер.

Антон стоял неподалеку от них, смотрел на какую-то

картину и ничего не видел, будто ее застлал туман. Как

было хорошо пять минут назад и как тоскливо, пусто

сейчас! И надо же было появиться здесь этому Семиё-

нову!.. Конечно, ей интереснее с ним, он «свой человек»

здесь. А он, Карнилин, только грачей и может объяс¬

нить. «Пусть они остаются, а я уйду», — решил Антон,

приблизился к ним и проговорил, виновато улыбаясь:

— В голове у меня винегрет, Таня. В глазах рябит,

в рисках застучало, честное слово. Я уйду. Я совсем за¬

был, что у меня уроки не приготовлены. В другой раз

лучше приду...

— Я тоже иду, — поспешно отозвалась Таня. Они

простились с Иваном Матвеевичем и вышли.

Серые зимние сумерки сеяли сухой и мелкий снег,

с реки в переулок дул холодный ветер, с шуршанием

гнал по мостовой змеи поземки. В тусклом небе за ре¬

кой зажглись красные звезды. Антон поднял воротник,

сунул руки в карманы пальто.

— Спасибо, Таня, что вы согласились пойти со мной.

Один я когда бы еще собрался!

Таня прятала лицо в воротник котиковой шубки, вид¬

нелись лишь одни глаза.

— А бы не соглашались! — упрекнула она, проси¬

яв. — Ибэн Матвеевич спрашивает, не поведу ли я вас

в балет.

Антон приостановился.

— Он так сказал? Ишь ты! Значит, он считает, что

балет не для нас? А мы пойдем, Таня, обязательно пой¬

дем!

...Антон и Таня все сильнее привязывались друг к

другу. Он попрежнему был почтителен и робок с нею,

покорно следовал ее советам,, смущался своей неловко¬

сти. И все чаще улавливала она в его взгляде сдержан¬

ное, какое-то благоговейное восхищение ею, которое го¬

ворило об искренней силе его чувства. Это возвышало

ее в собственных глазах и пугало. Она видела, какие

нераскрытые богатства таятся в его душе, и понимала,

что наступит момент, и перед нею встанет во весь рост

человек, могучий, цельный, широкого размаха, и зара¬

нее страшилась этого человека — страшилась и ревнова¬

ла. Она подозревала, что любовь Антона к Люсе Кост-

роминой, первая и пылкая его любогь, не прошла. В том,

что Антон и Люся избегали друг друга, а находясь вме¬

сте, смущались, Таня улавливала что-то недосказанное,

затаенное — и тревожилась. Но временами она отмеча¬

ла неподдельное равнодушие Антона к девушке, и это

ее успокаивало.

И сегодня в Большом театре, когда потухли хру¬

стальные люстры и зазвучала музыка, Таня доверчиво

вложила свою руку в руку Антона.

Вот он, любимый Антоном знакомый вальс, не раз

слышанный им по радио!.. Сколько живописных красок,

сколько веселья! И какие красивые, плавные, ритмичные

движения!.. Эти подчиненные музыкальному ритму дви¬

жения были близки и понятны Антону: у молота во вре¬

мя работы им руководил тот же неуловимый внутренний

музыкальный ритм; он усмехнулся этому непрошенному

сравнению.

Но вот пролетела последняя стая лебедей, и музыка

смолкла.

В антракте Таня показывала Антону театр; они

прошлись по фойе, в буфете купили мороженое.

И снова вздрогнул и медленно разошелся по сторо¬

нам занавес. Теперь всю сцену — берег озера, залитый

таинственным светом луны, — заполнили танцовщицы в

белых воздушных одеждах — лебеди.

Все колыхалось, плыло, рябило в глазах. Ослепитель¬

ная пестрота сцены, музыка, тусклая позолота много¬

ярусного зала, едва внятное благоухание духов, исходив¬

шее от волос Тани, нежное пожатие ее руки — все это

сливалось воедино и наполняло душу ощущением пол¬

ного, почти осязаемого счастья.

Напряжение, с которым Антон начал смотреть балет,

улеглось. На душе его было спокойно и по-весеннему

светло. Но вот опять ему представилась кузница, вся в

зарницах вспышек, в синем дыму, в стройном гуле мо¬

лотов; промелькнули знакомые лица кузнецов. Он мыс¬

ленно отмахнулся, досадливо поморщившись. Никуда,

видно, не скрыться от нее! Даже опасливо покосился на

Таню, точно она могла догадаться, что он, глядя на ба¬

лет, думает о своей кузнице.

По окончании представления Антон усиленно хлопал

в ладоши: любовь победила зло,

— Вот мы с вами и в балете побывали, — сказала

Таня, выходя из зала. — Понравилось?

— Да.

— Все поняли?

Он усмехнулся:

— Нет.

Таня обиженно приостановилась:

— И вы молчали?

— Что тут понимать? Сказка! Разбирать игру арти¬

стов, восхищаться техникой танца я не стану — не

умею. — Помолчав, он взял ее иод руку и сказал. —

Бывает летом: духота, жара, зной, воздух горячий, лип¬

кий, все томится—дождя бы!.. И вдруг ударит ливень,

сразу все посвежеет, зазеленеет и дышится легче. То,

что мы видели, — для меня это дождь, честное слово!

Смотри, отдыхай, восхищайся и думай! — Он рассмеял¬

ся простодушно. — Лезет мне в голову кузница, да и

только! — Вставая в очередь к вешалке, он наклонился

к Тане, шепнул: — И опять я благодарю вас. Побольше

бы таких дождей — и урожай был бы отличный, честное

слово!

Они оделись, спустились по ступенькам лестницы,

прошли в сквер. Антон окинул взглядом театр — мощные

колонны, скачущих коней над ними, запорошенных сне¬

гом. Снег валил густо, улицы были заполнены белой ки¬

пящей массой; свет фонарей тонул в ней, расплываясь

матовыми пятнами. В шелестящей мгле торопливыми

тенями стремились люди, двигались машины и троллей¬

бусы. Город сделался каким-то седым, сказочно-древниы;

и весело думалось о заснеженных лесах, о дедушке Мо¬

розе с белой бородой, с красным, накаленным стужей

носом.

— Вот это снег!.. — протянул Антон, глядя на Таню.

Снежинки повисли у нее на ресницах, таяли на губах.—

Настоящий новогодний!

— А знаете, что Безводов придумал? — оживленно

сказала она и засмеялась. — Встречать Новый год за

городом, на даче.

— Ок выдумает!..

— Вы поедете?

— Я от Володи не отстану. А вы?

— Не знаю, — неопределенно ответила Таня, глядя

сквозь валивший снег на красные огни реклам. — Встре¬

тить Новый год за городом, в лесу хорошо бы. Но я обе¬

щала встречать с Фирсоновыми. Вот если бы их скло¬

нить, Алексея Кузьмича...

Алексей Кузьмич только посмеивался над затеей

Безводова:

— Староват я, Володя, гоняться за вами на лыжах

по лесу.

Фирсснова заманили в комнату комсомольского бю¬

ро, обступили со всех сторон Безводов, Карнилин, Женя

Космачев, Люся, Сарафанов, Таня, доказывали, что

встреча Нового года в лесу, у живой елки — это красиво,

необычайно, весело, что такой случай в жизни не повто¬

рится, что ходить на лыжах и дышать свежим воздухом

необходимо для здоровья. Парторг начал выискивать

причины, чтобы отказаться.

—Ладно, я согласен. Но не забывайте, что я женат.

Согласится ли жена?

— Елизавету Дмитриевну я уговорю, — заявила Та¬

ня уверенно.

— И ты с ними заодно, — сказал Алексей Кузьмич с

видимым осуждением и выставил свой последний до-

вод: — Дача не моя — Дмитрия Степановича, у него и

спрашивайте.

К учителю послали Безводова и Карнилина. Дмитрий

Степанович провел их в свою комнату, усадил в кресла

и выслушал просьбу. Потом он молодо выпрямился, раза

два качнулся на носках и, заложив руки за проймы жи¬

лета, спросил оживленно:

— В чьей голове родилась эта светлая мысль? Кто

придумал? Ты, Володя? Умница! Будить сердца людей —

превосходная должность.

— А нам говорят, что мы за рамки выходим,— сказал

Володя, как бы жалуясь.

— Рамки? — весело зарокотал учитель. — Рамками

надобно плохое ограждать. И чем уже эти ра’мки, тем

лучше. А для хорошего зачем рамки? Пусть его выходит,

пусть льется через край!.. Большой труд должен венчать

большей праздник, красивый отдых — отдых вдосталь, в

полную грудь. — Повернулся к Антону и произнес: —

Я тоже хочу выйти с вами за рамки...

6

В канун Нового года, еще до рассвета, Дмитрий Сте¬

панович, надев валенки, обмотав шею теплым шарфом,

отправился прокладывать дорожки к даче. Затем при¬

были туда Савельевна и Елизавета Дмитриевна с Игорь¬

ком; их сопровождал Илья Сарафанов — тащил две

корзины с продуктами. Озираясь на прятавшиеся за

сугробами дачные домики, на заваленный снегом лес, он

произнес с чувством, похожим на изумление:

— Эх, тихо-то как!.. Даже в ушах звенит с непри¬

вычки.

Илья колол дрова, носил их в дом, помогал топить

печку.

В полдень высадилась с электропоезда и прикатила

группа лыжников, — ее привел Володя Безводов. Глухая

улица огласилась веселой перекличкой голосов. С де¬

ревьев с карканьем взлетали вороны, осыпая с ветвей

серебристые снежные струйки.

Люся Костромина была похожа на снегурочку, вся

пушистая, розовая и сияющая. Путешествие это напо¬

минало ее прежние загородные прогулки, по которым

она так стосковалась. Лес, тишина, искрящийся на солн¬

це снег придавали особую прелесть этому дню, и она

чувствовала себя легкой и счастливой. Она была влюб¬

лена в Антона. «Не может быть, — думала она, — что он

всерьез увлекся Олениной; вон она бредет сзади с Гри-

шоней, и на лыжах-то как следует не умеет ходить, уж

очень они не подходящие друг для друга. Не такая нуж¬

на ему подружка. Скучновата Таня для него. А возле

такого парня должна быть девушка звонкая, озорная,

такая, как она, Люся. Ведь другой такой Люси не найдет

он, даже если будет искать».

Антон шел впереди всех. Сегодня она поговорит с ним,

выяснит отношения; трудно поверить в то, что он так

быстро разлюбил ее.

Самой последней пришла Таня, и Люся с легкой до¬

садой и завистью отметила, что она действительно кра¬

сива. На свежем, разрумянившемся лице темные боль¬

шие глаза, улыбка застенчивая, чуть-чуть приоткрываю¬

щая зубы. «Ну что тебе надо? — уже с раздражением

подумала Люся, глядя на Таню. — Есть Семиёнов, и

держись за него!»

Женщины вызвались помогать Савельевне и Елиза¬

вете Дмитриевне по хозяйству, а парни, приставив лыжи

к изгороди, затеяли какой-то спор, сопровождая его

взрывами хохота. Гришоня Курёнков задавал Илье Са-

рафанову загадки, ¦ какие обычно задают детям до пяти

лет, с неподкупным видом следователя вел ему каверз¬

ный допрос: насколько эффективной быта его помощь

Савельевне. Илья отвечал сначала серьезно, с наивной

правдивостью, но, почуяв подвох, постепенно накалялся

и, выведенный из терпения, кинулся на Гришоню с ку¬

лаками. Началась веселая возня, в которую ввязались

остальные. И вскоре высокие хребты сугробов осели под

тяжестью сцепившихся тел, в воздухе замелькали

снежки,

Савельевна, которая была недовольна поездкой и все

время ворчала на тех, кто ее придумал, развеселилась;

выйдя на крылечко, она вступилась в защиту Сарафа-

нова.

— Что же вы все накинулись на одного? Лошадь он

вам, что ли, ездите на нем верхом? Развернись, Илюша,

дай им хорошенько! — Потом предупредила: — В снегу

много не валяйтесь, сушиться негде, в мокром-то недолго

протерпите на холоде!

— Кровь горячая — высушит, — ответил ей Дмитрий

Степанович; опершись на лопату, он стоял на дорожке

и следил, как Сарафанов неуклюже скакал по глубоко¬

му пушистому снегу, настигал кого-нибудь и отшвыри¬

вал в сугроб.

В сумерки, когда на снегу задрожали розоватые от¬

светы окон, приехал Алексей Кузьмич, свежевыбритый,

возбужденный, нарядный, поздоровался с молодежью,

легко взбежал на крыльцо и сказал вышедшей навстре¬

чу жене:

— Семиёнов меня одолел, три раза приходил...

Я сказал, что всю мою семью комсомольцы Безводова

взяли в плен и как заложников увезли из города. Он

сильно переживал нашу «измену», сказал, что все сгово¬

рились против него и что Безводову он припомнит этот

вечер. Слышишь, Володя? Теперь у тебя есть тайные

враги.

Безводов снял кепку, откинул волосы и заверил, жар¬

ко блестя черными глазами:

•— За нас не волнуйтесь: с врагами мы справимся,

с тайными и с явными.

Над сосновым бором взошла луна, круглая, с золо¬

тисто-желтым ободом. Она всплывала все выше и, осво¬

божденная от прозрачно-серых облаков, торжествующе

засияла над миром, застывшим в ледяном безмолвии.

Шумно выбежав из дачи, все встали на лыжи и не

спеша двинулись в лес выбирать елку. У Дмитрия Сте¬

пановича лыж не оказалось, и он направился в лес пеш¬

ком. Дома остались Савельевна с Игорьком, мальчик

был обижен, сидел в кровати раздетым — одежда суши¬

лась у печки.

Антон шел за Таней. Перед тем как войти в лес, Та¬

ня остановилась и присела, чтобы затянуть ремешок. За¬

держался и Аптон. Он вызвался помочь ей, нагнулся, а

сзади уже торопили:

— Не задерживайся!

Антон медлил, как будто намеренно ждал, пока лыж¬

ники, обойдя их, не пропали в лесной темноте, потом

распрямился, послу шал удаляющиеся голоса товарищей,

улыбнулся и предложил Тане:

— Заглянем на озеро, покуда они выбирают елку?

— А мы не потеряем их? — спросила она шопотом.

— Помните то место, где мы летом устраивали при¬

вал и пили кислое вино? Возле речки? Там они и оста¬

новятся.

— А вдруг хватятся, что нас нет, на поиски пойдут,—

зима, лес, холод.

— Догадаются — и не пойдут.

Таня усмехнулась и повернула лыжи влево. Некото¬

рое время они шли по опушке, по грани лунного света

и теней деревьев, затем вступили под высокие своды со¬

сен. В тишине ночного леса весело пел снег под лыжами.

Вскоре они достигли озера, и в глаза, привыкшие к лес¬

ному мраку, обильно плеснулось зеленоватое, нестерпи¬

мое сияние нетронутого снега, — точно огромное зеркало,

озеро как бы отражало ослепительный накал месяца.

Лицо Тани казалось бледным, темнели, порой вспы¬

хивая и лучась, ее большие глаза; на свитере и шапоч¬

ке отчетливо выделялись узоры, только красный цвет

сделался черным.

— Сколько раз была я на этом озере, — заговорила

Таня тихо, — всегда оно разное, и настроение тоже раз¬

ное... Летом — помните? — кругом зеленело, у берега

копошились ребятишки, птицы пели, а воздух смоляной,

сосновый — тогда и мне петь хотелось. Осенью я при¬

ходила сюда одна — пусто, глухо, вода черная, а на ней

желтые листья. А теперь вот здесь совсем по-другому:

таинственно, холодно, все звенит. — И прибавила: — Вот

и еще один год остался позади. Что-то принесет нам но«

вый?

— Я жду от него очень многого, — сказал. Антон

убежденно.

— Свой год вы встретили, он уже принес вам свои

дары.

— Самый главный дар еще впереди...

Таня поняла намек и, взглянув на Антона, сказала:

— На волосах у вас иней, будто вы седой. Напрасно

не надели шапку.

— Ничего, я привык. А вам холодно?

— Пока нет. — Она указала палкой на мостик, при¬

зрачно видневшийся вдали: — Смотрите, как сверкает,

словно хрустальный, кажется, ударь по нему — и осколков

не соберешь.

— Хотите, пойдем к нему?

— Нет, вблизи он, наверное, совсем иной, тусклый...

Обтянутая свитером, казавшаяся подростком, она

стояла совсем близко, и ему непреодолимо хотелось об¬

нять ее, такую милую, немножко печальную, но он по¬

чему-то страшился, лишь несмело положил руку ей на

плечо и заглянул в глаза, — они были глубокие, встре¬

воженные и какие-то укоряющие.

— Сходим туда, за просеку, куда мы летом заби¬

рались? — предложил он.

— Это туда, где вы просили меня не выходить за¬

муж? — с улыбкой спросила она. — Какой ультиматум

вы заготовили на этот раз?

Он неожиданно засмеялся:

— Никакого, честное слово! А вы испугались?

— Разве я похожа на пугливую? — Таня тоже рас¬

смеялась. — Едемте-ка лучше к своим. Уберите ваши

лыжи с моих, дайте мне развернуться.

Над головами, загораживая звездное небо, снова

сомкнулись кроны деревьев, а позади, щедро насыщен¬

ный лунным светом, завораживающе пылал на озере

снег.

Своих они нашли легко и быстро: сначала донеслись

крики и хохот ребят, затем среди стволов заметались

красноватые тени, и вскоре путь их озарился огнем кост¬

ров, — костры эти входили в программу, выработанную

Володей Безводовым.

— Как красиво, Антон! — воскликнула Таня, при¬

остановившись; в широко раскрытых глазах ее дрожа¬

ли, отражаясь, огоньки, ее плечо касалось плеча Анто¬

на; он внезапно обнял ее, притянул к себе и поцеловал

в холодноватую щеку. Она отстранилась, растерянная,

не зная, как ответить на этот порыв, — рассердиться или

обрадоваться.

— Вот вы, оказывается, какой... — произнесла она

негромко и удивленно, улыбнулась и, рывком оттолкнув¬

шись, подкатила к елке.

Среди других елок, громоздко отягощенных снежными

пластами, елка эта, в красноватых отблесках окружав¬

ших ее костров, казалась черной и мохнатой; снег во¬

круг истоптан, лыжи были воткнуты в сугроб. Ребята ве¬

селились кто как мог, играли в снежки, длинноногого

Сарафанова заставляли прыгать через пламя; кто-то вы¬

хватил из костра горящее полено и точно с факелом по¬

мчался в темноту леса; Дмитрий Степанович заботливо

подкладывал в огонь хворост; Алексей Кузьмич стоял

поодаль у сосны и, посмеиваясь, наблюдал за происходя¬

щим.

— Ага, вот они, пропащие! — басисто протрубил Са¬

рафанов, встречая Таню и Антона.

— И где это они пропадали? Интересно узнать! —

с любопытством воскликнул Женя Космачев.

Таня подбежала к Елизавете Дмитриевне, зябко при¬

жалась к ней.

— Все уединяешься? — осуждающе прошептала Ели¬

завета Дмитриевна.

— Мы на озеро ходили, — ответила та. — Там уди¬

вительно красиво...

— Ох, Таня!.. — предостерегающе вздохнула Елиза¬

вета Дмитриевна.

— Не беспокойся, пожалуйста, все хорошо, — сказала

Таня.

Алексей Кузьмич выступил из-за ствола и с напускной

серьезностью подсказал Безводову:

— Предать их суду и наказать.

— Судить! — подхватило несколько голосов.

— Верно, судить — таков суровый закон этого вече¬

ра, — подтвердил Безводов, приблизился к Антону и то¬

ном учителя сказал: — Перешагивая порог Нового года,

тн обязан на огне этих костров выжечь всю накипь и

плесень: грубость, лень, самомнение, неряшливость и про¬

чее и прочее — все, что искажает душу человека. А также

закалить все хорошее в себе, чтобы не поддавалось оно

ржавчине и износу.

Аптон внимательно слушал необычайную, напыщен¬

ную речь, не зная, как отнестись к ней, — принять всерьез

или отшутиться. Кругом было тихо, потрескивали сучья,

дым обвивал елку и тянулся вверх, к звездам.

— И прежде чем совершить закалку, — продолжал

Выводов, — ты должен покаяться в грехах своих у из¬

бранного нами судьи и ясновидца. Отвечать ему правди¬

во и без утайки. Вот он, ответствуй! — закончил Володя

и указал на Гришошо Курёнкова.

Напялив па себя какой-то вывороченный наизнанку

длинный балахон, а на голову колпаком торчащую жен¬

скую вязаную шапку, Гришоня стал посредине площадки

со скрещенными на груди руками, напоминая раскрылив-

шегося на дожде грача.

— Подойди, сын мой, — приказал Гришоня торжест¬

венным и несколько визгливым тоном и приосанился.

Антон решительно направился к нему, но тот властным

жестом остановил: — Стой тут и отвечай, чтобы слышали

все.

Гришоня выдержал паузу, оглянулся на затаивших

смех зрителей и, вспоминая подсказанное Безводовым,

спросил:

— Не ты ли, комсомолец Карнилин, одержимый гор¬

дыней, похвалялся перед своими товарищами, что ты са¬

мый лучший и незаменимый кузнец нашего цеха? Гово¬

рил ты так?

Антон молчал. Зрители хором ответили за него:

— Говорил, говорил!

— Правда ли это? — допытывался судья строгим и

вкрадчивым голосом.

— Правда, — пробормотал Антон. — Только я в шут¬

ку это говорил... честное слово!

— Очищайся, сын мой, очищайся, — произнес судья и

показал на костер. — Разбегайся и — оп-ля-ля!

Антон нерешительно топтался на снегу. В тишине про¬

гремел требовательный бас Ильи Сарафанова:

— Прыгай, прыгай, меня тоже заставляли!

Аптон разбежался и прыгнул через высокое пламя

под аплодисменты и одобрительные возгласы зрителей.

Таня присела у огня рядом с учителем и спросила топо¬

том:

— Что это за представление, Дмитрий Степанович?

Учитель усмехнулся:

— Критика, Таня. Вернее, разновидность критики.

Они и тебя проведут через огонь.

— Я убегу, — поспешно сказала Таня и с тревогой

оглянулась.

— От людей куда убежишь? Найдут. Слышишь?

В тишине снова зазвучал невозмутимый вопрос Гри-

шони:

— Отвечай мне, кузнец Карнилин. Не менял ли ты

школьные занятия на балетные пируэты?

.      — Менял, менял! — закричали Женя Космачев н Си¬

дор Лоза. — Мы знаем!

Антон с угрозой покосился на Женю. Судья вскинул

чуку, предостерег:

— Спокойнее. Будешь ли ты и впредь менять школу

на балетные представления и преступно пренебрегать

своей партой? Отвечай!

Антон встретился взглядом с Таней, вид у нее был

изумленный и веселый, она мигнула ему, и он буркнул:

— Не буду.

— Очищайся, сын мой, очищайся. — Прыжок через

второй костер, горячая волна в лицо, и опять судейский

допрос:

— Готов ли ты, комсомолец Карнилин, всеми сред¬

ствами, всеми способностями своими, вкупе со всеми

нами, поддерживать хорошие начинания в кузнице и го¬

тов и бороться с трудностями, не щадя живота своего?

Отвечай, готов ли ты к этому? Готов ли вступить в

единоборство с Дарьиным?

Терпение Антона иссякло, пальцы невольно сжима¬

лись в кулаки.

— Готов, —¦ сдержанно заявил он, наступая на судью,

и закричал ему в лицо: — Готов! Ну? Закаляться, что ли?

— Тише, осади, — предупредил Гришоня, испуганно

пятясь. — Закаляйся... в последний раз!

Антон перемахнул через третий костер, подлетел к

судье, схватил его поперек тела, рывком, точно куль, ки¬

нул к себе на плечо, отбежал и под хохот присутствую¬

щих бросил судью в сугроб, вниз головой. Гришоня за¬

дрыгал в воздухе ногами. Выбравшись из сугроба, он

протер залепленное снегом лицо, осуждающе вздохнул:

— И вот награда и почет за мой великий сан и

честный суд.

Началась суматоха, толкотня. Рядом с Антоном ока¬

залась Люся Костромина. Поздравив с «очищением»,

она тряхнула пышным помпоном на шапочке, точно ку¬

рица гребнем, хитро сузила глаза:

— Когда другие приглашают в кино или в театр, вы

учебой щеголяете, а сами под шумок...

Ей не дали договорить. Налетевшая толпа разъеди¬

нила их, закружила. Костры, приняв последнюю порцию

сучьев, взметнули ввысь стаи искр, затрещали. Ребята

перемахивали через столбы огня, гонялись друг за дру¬

гом в темноте между стволами.

Константин Антипов стоял в сторонке под сосной и

снисходительно улыбался: странное веселье у этих взрос¬

лых людей, неужели они не понимают, что такая забава

под стать детям! Он безотрывно следил за Люсей. По¬

разительное существо, эта Люся! Мечется среди костров,

всех толкает, смеется, — действительно бабочка, вьющая¬

ся вокруг лампы. Как она хороша сейчас в свете

огней!.. И ему самому захотелось, сбросив привычный

свой сплин, бежать за Люсей, носиться с ребятами,

играть в чехарду, прыгать через пламя. Но сдерживала

выработанная еще в школе, манера держаться в обще¬

стве — солидность, скучающая надменность.

Люся, подлетев к нему, схватила за рукав:

— Нечего тут стоять. Замерзнете еще! Идемте в

круг!

Ну что вы, Люся, — Антипов в недоумении пожал

плечами. — Неужели вам приятно это дурачество? —

Сердцем он рвался к ней, а рассудок останавливал: «Что

это я ни с того ни с сего пущусь скакать козлом? Ни¬

когда этого не было, и вдруг... Для потехи ребят

разве?..»

— Какой вы кислый, Костя! — Люся досадливо мах¬

нула варежкой. — Брюзжите, точно старик какой. Что

вы все время наигрываете?

Антипов промолчал, обиженно поежился: «Вот как

вы заговорили... А когда-то все это вам нравилось: так¬

тичность, сдержанность, отсутствие грубости...»

Гришоня припер к стволу Сарафанова и донимал его:

— Отгадай: «зимой и летом — все одним цветом».

Что это? Ну, что? Отвечай!

— Что ты ко мне пристал? Откуда я знаю, что это.

— Это же елка,—она всегда зеленая.

— Правда, — проговорил обрадованно Сарафанов и

рассмеялся: — Скажи, пожалуйста!..

Дмитрий Степанович вынул из кармана часы, взгля¬

нул и, спохватившись, воскликнул встревоженно:

— Новый год стучится в двери! Надо успеть встре¬

тить его по всем правилам, с почетом.

— Туши костры! — скомандовал Алексей Кузьмич.

— Домой! Домой! — загремело по лесу.

Все поспешно начали швырять в костры комья сне¬

га, огни рассерженно зашипели, выбросили темные клу¬

бы дыма и потухли. И люди вдруг примолкли, объятые

тьмой, елка растворилась во мраке, стало холоднее.

В наступившей тишине звонко поскрипывал наст под

нечаянным движением лыж, да в отдалении что-то по¬

щелкивало, потрескивало.

— «...Мороз-воевода дозором обходит владенья

свои!» — продекламировал кто-то.

Илья Сарафанов сердито рявкнул, подражая деду

Морозу:

— Освободить мои владенья! Живо!..

— Догоняй! — крикнул Алексей Кузьмич, оттолкнул¬

ся и исчез в темноте.

Минут через десять лыжники подкатили к даче, при¬

ставили лыжи к изгороди и, поджидая отставшего Дмит¬

рия Степановича, отряхивались от снега. Учитель пер¬

вым прошел в дом, за ним чередом двинулась молодежь,

все разрумяненные, пахнущие морозом.

Еще из двери Антон, к удивлению своему, увидел Се-

миёиова. Иван Матвеевич в праздничном костюме, с

пышно взбитыми волосами сидел поодаль от богато на¬

крытого стола и беседовал с Савельевной.

'Гаия воскликнула в замешательстве:

— Иван Матвеевич! Как вы сюда попали?

Семиёнов встал, ответил, как всегда, с юмором:

— Вы намеревались скрыться, Татьяна Ивановна.

Это вам не удастся. Быть сегодня без вас — это значит

быть обреченным на одиночество в грядущем году. Нет,

не представляю себя вне вашего и Елизаветы Дмитриев¬

ны общества. Мы войдем в Новый год рука об руку...

Люся радостно оживилась, встретив Семиёнова: пусть

Антон лишний раз убедится, кого предпочитает Олени¬

на, и перестанет заблуждаться!

— Здравствуйте" Иван Матвеевич! — сказала Люся.—

Как хорошо, что вы приехали! С наступающим вас!..

Антона обезоруживало то неотступное, хладнокров¬

ное и планомерное упорство, с которым добивался Се¬

миёнов своей цели. «Надо положить этому конец, — ре¬

шил он. — Поговорю с ним прямо, в открытую. Что ему

надо от Тани? Пусть он- оставит ее в покое! А если она

не хочет, чтобы он оставлял ее?..» Антон сурово, испы¬

тующе вглядывался в лицо Тани, сомнение тяжело и

больно легло на сердце. Он замкнулся, ликование, кото¬

рое грело его весь вечер, бесследно исчезло.

Володя Безводов предостерегающе шепнул ему на

ухо:

— Держи себя в руках...

Но Антон не расслышал его. Он сидел за столом и

молча пил вино. Шум развеселившихся товарищей дохо¬

дил до него, как сквозь толстую перегородку.

— Теперь, когда мы закалены на огне, — говорил

Алексей Кузьмич, — я уверен, что все задачи, какие бы

ни встали перед нами, мы выполним с честью! За наши

успехи, друзья!

Антон приподнял рюмку и встретился глазами с Та¬

ней. Она сидела напротив, рядом с Семиёновым, и не¬

одобрительно щурилась: ей, видимо, неприятно было,

что Антон дуется и все это видят.

Позже, когда заиграл патефон и пары, толкаясь, на¬

чали танцевать на «пятачке» между столом и печкой, он

отозвал Семиёнова в угол и спросил беззлобно, но тре¬

бовательно:

— Что вы ходите за ней па пятам, Иван Матвеевич?

Чего добиваетесь? — Голова Семиёнова откинулась, губы

негодующе поджались. — Я про Таню Оленину... От¬

станьте от нее, Иван Матвеевич, не нуждается она в

вас, честное слово.

— Вы пьяны. — Семиёнов повернулся, чтобы отойти.

Антон задержал его:

— Погодите, я не все сказал...

'— Вы уполномочены разговаривать со мной в. таком

тоне?

— Нет, но мне давно хотелось сказать вам это.

— Какая дикость! — возмущенно прошептал Семиё¬

нов и пожал плечами; выдержав паузу, он спросил на¬

смешливо:— Вы, что же, имеете на нее особые права?

— Хоть бы и так!

Семиёнов качнулся к нему всем телом и проговорил

захлебывающимся шопотом:

— Я сделаю все, только бы она не оказалась с ва¬

ми! Вы не достойны даже одного ее мизинца.

Внезапный голос Тани оборвал их спор:

— Это вы обо мне так разговариваете? — Она стоя¬

ла перед ними прямая, разгневанная, побледневшая, ру¬

ки комкали платок. — Как вам не стыдно! Я не вещь,

чтобы делить меня или передавать друг другу. Это низ¬

ко! — бросила она с горечью и скрылась за занавеску в

другую комнату.

Антон сразу протрезвел: он понял, что произошло

что-то непоправимое, рванулся было за Таней, но на пу¬

ти встал Володя Безводов и не пустил.


Глава шестая

1

Перейдя в корпус легких молотов и распознав вкус

самостоятельной работы, Гришоня Курёнков помирился

с бригадой. Он простил Антону «измену» и теперь ча¬

стенько наведывался на старые места перекинуться сло¬

вом с товарищами, подмигнуть Насте Дарьиной, зага¬

дать загадку Илье Сарафанову.

Тыча указательным пальцем нагревальщику в грудь,

Гришоня надоедливо допытывался:

— «Что над нами вверх ногами»? Отгадай. — И зна¬

ками просил Настю молчать.

Илья озадаченно глядел на потолок — там густо зы¬

бился дым — и напряженно думал.

— Тяжело, сердечный, мудрая загадочка, не скоро

отопрешь', — иронизировал Гришоня. — А ведь это всего

только- муха, обыкновенная домашняя муха!..

— Муха? — неожиданно взревел Илья. — Что врешь!

Какая муха может жить в таком дыму, погляди! Сам

ты муха —липнешь со своими загадками!.. Не ходи

больше к нам в бригаду!

Дома, возвратившись из школы и тотчас прыгнув в

постель, Гришоня высовывал из-под одеяла беловоло¬

сую голову и донимал Антона:

— Ну скажи: достается тебе без меня?

— Достается, Гриша,—сознавался Антон, не отры¬

ваясь от книжки.

Казалось, ничего особенного не делал Гришоня в

бригаде, а выбыл из строя — и образовалась прореха.

Выработка бригады заметно снизилась, и Олег Дарыш

злорадствовал. Указывая на Антона, он произносил уг¬

лом рта, кидая слова через плечо:

— Если бы можно было, он всех разогнал, властво¬

вал бы один.

Прошло недели две, пока бригада окончательно ос¬

воилась с новой расстановкой сил и постепенно достиг¬

ла прежней нормы выработки, и Гришоня Курёнков од-

нажды перед сном с глубоким сожалением признался

Антону:

— Оказывается, и в самом деле я почти три года

был десятой спицей в колеснице, и никто не замечал...

Оч-чень интересно!.. Погоди читать, послушай. Дарьин

был уверен, что ты провалишься со своей затеей, не вы¬

гребешь. Завидует он. А что такое зависть? Атавизм.

Злая кошка с зелеными глазами, которая вцепилась в

человечью душу и скребет ее когтями, терзает. И чело¬

век в эту минуту может пойти на любую пакость. Я лич¬

но давно расстался со своей кошечкой...

— Расстался, а сам Жене Космачеву завидуешь, —

поддразнил Антон.

Гршионя рассмеялся:

— Верно. Кошку-то я выбросил, а котеночек остал¬

ся— недоглядел. — Гришоня сел на кровати, расправил

одеяло, на стене отразилась всклокоченная голова.— Как

ты думаешь, Антон, догоню я когда-нибудь Олега Дарь¬

ина?

— Хорошо поработаешь — догонишь, — отозвался Ан¬

тон, загораживаясь книгой.

— А перегоню?

— Постараешься, так и перегонишь. Олег теперь не

такая большая величина, чтобы на него равняться.^

— Ну все-таки... Вот будет потеха! — засмеялся” Гри¬

шоня и покрутил кудлатой головой в предвкушении бу¬

дущей победы; тень на стене ожила, закачалась. — Гри¬

шоня Курёнков обставил Олега Дарьина, рекордсмена и

светилу! Оч-чень интересно! А ведь обставлю, вот уви¬

дишь: он уже воздух ртом хватает... Присмотрись-ка к

нему.

Олег Дарьин действительно переживал кризис: нерв¬

ное напряжение не покидало его; он все время морщил¬

ся, точно и в самом деле душу царапала злая кошка.

Олег видел, как другие бригадиры, набирая скорость, до¬

гоняли его, обгоняли, шли дальше — сообща, сомкнутым

строем. С тем, что его обогнал Карнилин, он скрепя

сердце мирился: признавал за ним и силу, и сноровку,

и находчивость. Но когда его, Олега Дарьина, превзо¬

шел молоденький комсомолец Женя Космачев, Олег рас¬

терялся. Дазно ли стоял он особняком, на вершине, и

люди цеха, завода смотрели на него с уважением и за¬

вистью? Давно ли его как новатора избирали в прези¬

диумы торжественных заседаний? Давно лн его как луч¬

шего кузнеца посылали на другие заводы для передачи

опыта? Сколько городов объехал: Горький, Львов, Че¬

лябинск, Казань!.. Газеты именовали его не иначе, как

зачинатель. Теперь замолчали, даже местная много¬

тиражка ни разу не упомянула о нем. Портреты его по¬

всюду поснимали, а где остались — пожелтели от време¬

ни, позабытые; на досках, в табельной, у проходных по-,

весили фотографии других, новеньких,— тоже мне кузне¬

цы!.. Аптон Карнилин занял его место. Ловок, ничего не

скажешь! Начальство вокруг него прямо танцует.

Олег с тревогой оглядывался вокруг, отыскивая при¬

чину своих неудач. Он видел мелкие, раздражающие его

неурядицы, обижался на товарищей, если вообще были

они у пего, винил их в том, что они, как ему казалось,

покинули его, но, как все честолюбивые люди, он не за¬

мечал больших своих ошибок и огрехов.

Разъезжая по городам, по заводам, занятый собой,

своими переживаниями, настроениями, увлечениями,

Дарьин если не разлюбил совсем свой молот, то, во вся¬

ком случае, охладел к нему: после разного рода торжест¬

венных встреч, докладов, похвал ему было скучновато

возле него, трудно, грязно. Огонек, с которым он всегда

принимался за дело, постепенно угасал Олег стал торо¬

пить дни. Ему казалось, что победа, д; тигнутая им од¬

нажды, незыблема. Можно дать себе волю, работать со-

легче.

Разлад в самье становился все глубже, отчуждение

разъединяло его с женой все дальше. Олег считал На¬

стю своей обузой, смотрел на нее, тихую, молчаливую и

укоряющую, с неприязнью и сожалением. Как она не

похожа на Марину! Прямо — небо и земля. Та краси¬

вая, сильная, смелая, а характер огненный какой-то, а

глаза, а брови, а волосы!.. Разве перед ней устоишь, раз¬

ве не потянешься к ней, разве до учебы тут! Какие, к

чорту, курсы мастеров! Все бросишь, побежишь к ней,

только взглянуть бы на нее. А эта? Ну что в ней хоро¬

шего? Даже причесаться как следует не может. Некогда:

учится. Тоже мне студентка!.. Смотрит на тебя и мол¬

чит — куда как интересно!

Больше всего Олега возмущали эти молчаливые,

укоряющие и сочувствующие ее взгляды. Он их просто

не выносил: знал, что она все понимает —а правду и

ложь. И, казалось, некуда было скрыться от этих взгля¬

дов.

Однажды, возвратясь домой поздно ночью и встретив

осуждающий и какой-то скорбный Настин взгляд, Олег

крикнул ей:

— Что ты на меня уставилась? Давно не видала?

Эка невидаль! Лучше' бы сказала что-нибудь, а то жи¬

вешь, как воды в рот набрала. Рыба! — Он даже замах¬

нулся на нее. Замахнулся — и сам испугался.

Настя как будто преобразилась: точно вся обида, на¬

копленная в ней за годы совместной жизни, вылилась

наружу. Глаза ее расширились, губы побелели, платок

скользнул с затылка на плечи.

— Только тронь... — прошептала она сквозь зубы. —

Я тогда... Я не знаю, что с тобой сделаю... Убью!.. — И

подалась к нему, сжав кулаки. — Ты на кого замахива¬

ешься?.. Ах, ты!.. Я тебе что, кухарка?.. Подлец!

В первую минуту Олег опешил, — он не узнавал сво¬

ей жены; боясь что с шопота она перейдет на крик, под¬

нимет все общежитие и тогда не избежать скандала,

он рванул занавеску и пошел между рядами коек на

улицу, рассерженно шепча: «Я тебе дам «подлеца»!.. Я

тебе покажу, как со мной разговаривать!..»

В цехе он часто придирался к нагревальщику, к прес¬

совщице, косил в их сторону злым глазом — это они

связывают ему руки; поссорившись с нагревальщиком,

потребовал его замены. Но с новым человеком работа

бригады пошла еще хуже, медленнее. Затем он решил,

что ему подсунули каверзную деталь, да и молот тоже

не из лучших — дроссельная заслонка открывается туго,

нога устает от педали, —¦ и стал добиваться более про¬

стой поковки или перевода на другой молот.

Однажды, выслушав требования Дарьина, Василий

Тимофеевич всплеснул руками.

— Вот беда: весь полк шагает не в ногу, один ты —

в ногу! Все нехороши, один ты — святой. — Недовольно

поморщился и ткнул пальцем в пол, под ноги себе. —

Ты гляди, парень, в корень. Может, ты самый и есть во

всем виноватый.

— Начальство разберется, кто правый, кто винова¬

тый, — сказал Дарьин резко. — Только я знаю, что

раньше вы в моей бригаде дневали и ночевали — хорош

был, а теперь стороной обходите — нехорош. На черную

страницу занесли.

Самылкин вынул из нагрудного кармана халата за¬

саленную книжечку, взмахнув ею, подтвердил:

— Верно, раньше ты был на хорошем месте. — За¬

молчал и пояснил: — Я — старший мастер, милый чело¬

век, а не лекарь. Мне учить тебя нечему —: ты не нови¬

чок. У меня других ребятишек много, кому надо пока¬

зать, кому подсказать. А тебя, видно, лечить надо. У те¬

бя, гляди, парень, самолюбие взъерошилось, как щетина

на волчьем хребте, пригладить ее надо, горячим утюгом

провести разок... Но я на это не спец. Обратись к Воло¬

де Безводову, а еще лучше к Фирсонову, они тебя при¬

гладят...

— Мое самолюбие останется при мне, пусть оно-вас

не тревожит, — кратко сказал Дарьин.

— А коли так, то тебе никакой молот не поможет,

куда ни поставь. — Василий Тимофеевич посмотрел на

Дарьина подобревшими глазами и сказал вдруг по-оте-

_ чески просто, дружелюбно: — А иди-ка ты, парень, в цех,

к людям, да приглядись к товарищам своим, как они ку¬

ют. Пойди к Карнилину. Ты, я знаю, его не подпускал

к себе, когда он учился, а он тебе все отдаст, только

бери.

Старший мастер еще более разбередил остро саднив¬

шую рану. Олег ревниво охранял свои знания, накоп¬

ленный им опыт. Идти на поклон к другому он считал

уделом слабых. У него была одна возможность стронуть¬

ся с мертвой точки — курсы мастеров. Но увлечение Ма¬

риной Барохтой заставило его забросить курсы, хотя до¬

ма перед уходом на свидания он продолжал говорить

Насте, что идет учиться.

Полное поражение Дарьин потерпел в конце зимы.

Цех из месяца в месяц выполнял программу и реши¬

тельно выходил на первое место среди заготовительных

цехов завода.

Комсомольская организация подводила итоги дли¬

тельному и упорному соревнованию молодежных бригад.

На комсомольское бюро были вызваны бригадиры-куз¬

нецы и нагревальщики.

Заседание вела Таня Оленина, заместитель комсор¬

га, — Володя Безводов был болен. Она сидела за сто¬

лом прядоо, неподкупно строгая, даже властная, не по¬

хожая на себя, и Антон глядел на нее удивленно, не

узнавая в ней прежней Тани.

Вместе со своим учителем Полутениным Антон на¬

дежно утвердился на первом месте в кузнице и сейчас

был главным предметом спора.

— Карнилин родился в рубашке — так моя бабка го¬

ворила про счастливцев, — шутливо сказал Женя Кос-

мачев, указывая на Антона. — Его куда ни поставь,—

все равно ему повезет, так уж на роду написано.

— Бабушкины сказки! — оберегая авторитет своего

бывшего бригадира, сказал Гришоня из-за плеча Сара-

фанова.

Дарьин уничтожающе покосился на него, презритель¬

но фыркнул и скептически, с расстановкой выговорил:

— Рубашка на нем есть, это верно. Только он собрал

ка нее, как говорится, с миру по нитке.

Олег сидел у раскрытого окна, изредка взглядывал

на яркую зелень аллеи.

— На что намекаешь? — спросил Сарафанов недру¬

желюбно. — Не виляй, топай напрямки...

— У Карнилина своего, оригинального опыта, своих

приемов нет, — пояснил Дарьин отчетливо. — Он, как

нищий, ходил по кузнице, по бригадам и побирался: кто

что подаст. Его успех по кусочкам собран — ткни его, он

и рассыплется...

— Уж не ты ли ему подавал? — крикнул Гришоня

насмешливо. — Благодетель нашелся, гляди-ка! От тебя

дождешься... Но теперь нам наплевать на тебя!..

Таня, привстав, строго поглядела на Гришоню через

голову Ильи Сарафанова, предупредила:

— Курёнков, умерь свой пыл. Хочешь говорить, про¬

си слова. Продолжай, Дарьин.

— И еще заметьте, — сказал Олег, — Карнилина вы¬

ращивали, как выращивают садовники подопытное дере¬

во: ему и удобрения, и прививки, и поливка... Вокруг

него целый хоровод — и мастера, и технологи, и налад¬

чики, и комсорг с парторгом. Тут уж не умеешь пля¬

сать, да запляшешь.

Гришоня вскочил и, перегнувшись через плечо Ильи,

крикнул Дарьину:

— Ас тобой мало носились? Забыл? Завидуешь!

— Помолчи, Курёнков, — опять одернула его Таня.—

Дисциплины не знаешь?.. — Красные разводы румянца

на щеках Тани выдавали ее волнение. Повернувшись к

Дарьииу, она спросила негромко, но настойчиво: — Мо¬

жет быть, ты разъяснишь то, что сказал?

— Я хочу сказать, что каждый из нас, кузнецов, ко¬

му отвалят столько же внимания, сколько получает Кар-

нилин, достигнет тех же успехов, а может, даже и боль¬

ших.

Выдержав паузу, дождавшись, тишины, Таня спросила,

испытующе глядя на Олега:

— Ты считаешь, что тебе мало уделяют внимания?

— Да, мало.

— Ерунда, — перекрыл всех зычный сипловатый го¬

лос Сарафанова. — Ручки нам целовать, что ли?

— Просто стечение обстоятельств, — воскликнул Ры-

жухин. — Попал на волну, вот и подбросило на гребень.

— Опять ерунда, — еще громче возразил Сарафа¬

нов. — Штамповать надо, как Антон, изо всех сил, да

коробочку эту, — средним пальцем он постучал себя по

виску, — надо иметь посветлее, соображать что к чему,

тогда и первое место очутится под руками — занимай!

Правильно я говорю, Фома Прохорович?

Антон сидел в углу, возле радиолы, и следил, как

Сидор Лоза рисовал на-листке блокнота смешные рожи¬

цы. На вопрос Рыжухина он услышал глуховатый голос

Фомы Прохоровича Полутенина:

— Ты что молчишь, Антон? О тебе говорят, объясни

товарищам: твои дела — не секрет.

Антон поднял голову и вопросительно взглянул на

Таню; она кивнула ему головой:

— Говорите, Карпилин.

— Дарьин прав, конечно, — сказал Антон, — я дей¬

ствительно ходил по бригадам, собирал то, чего у меня

не хватало.— Он встал, повернулся к Дарьину и прого¬

ворил резко: —Только ты врешь, Дарьин: я ходил по це¬

ху, но не как нищий, — рабочий человек никогда не был

и не будет нищим! Я ходил как член коллектива, как

ученик этого коллектива. Я и к тебе обращался за по¬

мощью. Только ты оказался кулаком, фордом каким-то,

чорт бы тебя побрал!..

Комсомольцы примолкли, всполошенно переглядыва¬

лись. Скрывая улыбку, Таня предостерегающе постучала

по столу карандашом:

— Выражайтесь осторожней, Карнилин.

Антон виновато взглянул на Ташо, как бы извиняясь,

и уже спокойнее прибавил:

— Сказать по правде, Дарьин, не люблю я тебя, че¬

стное слово. Еще когда в ремесленном учились, не нра¬

вилась мне твоя фанаберия, фырканье твое. Сам ты вы¬

рос, и спесь твоя разрослась—дальше некуда!

Дарьин тоже встал, сказал с неприязнью:

— А ты думаешь, я тебя обожаю?

— Сядьте! — приказала Таня, чувствуя, что спор гро¬

зит перейти в ссору. — Садитесь, остыньте! Иначе я за¬

крою заседание бюро.

— Чего ты останавливаешь?—крикнул ей Гришоня.—

Пусть выскажутся. Нам оч-чень интересно послушать!

Дарьин сел, Антон дождался тишины и продолжал,

обращаясь к Олегу:

— Я не перестану ходить по бригадам и учиться у

товарищей. А все свое, хорошее, буду отдавать другим,

в том числе и тебе, если ты этого пожелаешь. Потому

что тут дело идет о государственной продукции, о дета¬

лях машин. А они безразличны к твоему или моему ха¬

рактеру и к нашим с тобой отношениям.

— Не льсти себя надеждой: учиться к тебе не приду.

— Знаю, что не придешь, — точно с сожалением от¬

ветил Антон. — И захочешь, да не придешь: фанаберия

не пустит. Поэтому ты и стоишь на десятом месте, сза¬

ди тебя только двое — Курёнков да Грачев. И те —но¬

вички по сравнению с тобой. — Повернувшись к Тане,

Антон предложил: — Вот давайте и спросим Дарьина,

почему он очутился на десятом месте?

— Потому же, почему ты вышел в передовые, — жи¬

во откликнулся Дарьин, чтобы избежать последующих

вопросов. — Я об этом уже сказал.

— Пусть объяснит, почему бросил курсы мастеров, —

выкрикнул Гришоня. — Заодно пусть расскажет и о своей

жене...

Последние слова заставили Олега вскочить:

— Не лезь!

— Не кричи, не испугались, — отмахнулся Сарафа¬

нов.— Твоя жена — член нашей бригады, она часто пла¬

чет, мы видим это...

— Расскажи про свои амурные дела с Барохтой, —

попросил Гришоня не без ехидства,

— Барохту я знаю, — вмешался Антон. — Разбить

чужую семью для нее ничего не стоит. Она считает это

как бы делом чести. Поэтому я предлагаю просить ком¬

сомольскую организацию механического цеха обсудить ее

поведение.

Дарьин молчал, только вздрагивающие ноздри выда¬

вали его крайнее напряжение. Таня подождала немного,

потом спросила Олега:

— Ты знаешь, что такое мертвая точка? Так вот,

сейчас ты стоишь на ней. Почему ты бросил курсы ма¬

стеров?

— Бросил, потому что бросил... — сквозь стиснутые

зубы процедил Дарьин. — Трудно учиться, со временем

неувязка.

— А мне, думаешь, легко? — откликнулся Сарафа¬

нов и шумно вздохнул. — Для меня учеба — дорога уха¬

бистая, в колдобинах и рытвинах. А я все равно тяну,

брат...

— У нас многие учатся, это факт, — подтвердил Гри-

шоня и добавил намекающе: — У Дарьина, должно быть,

другая трудность.

И Олега прорвало. Краснея и жестикулируя, он

яростно стал выкрикивать беспорядочные слова:

— Надоели мне ваши вопросы, ваши намеки! Что вы

лезете ко мне в душу? Учеба, учеба... Кто хочет учить¬

ся — учись, не хочет — живи так, работай! Я работаю и

не приставайте ко мне со своими расспросами.

— Позволь, Олег...

— Не хочу! — прервал он и топнул. — К чортовой

матери всех! — расталкивая сидящих, он устремился к

выходу, сильно хлопнул дверью, вызвав в комнате вихрь

негодующих возгласов:

— Бот это распалился!

— Оч-чень интересно!

— Обсудить его немедленно!..

— Исключить из комсомола, и все тут!

— Вернуть и устроить головомойку, чтоб всю жизнь

помнил...

— Сам придет, — сказала Таня и подняла руку, при¬

зывая к порядку. — Тише. Успокойтесь.

— Зачем спешить с решениями? — сказал Фома Дро-

хорович. — Погодите. Куда он от вас уйдет? Никуда.

Вернется. Вот ветерком его обдует, кураж из головы вы¬

ветрится, и придет. Тогда вы и поговорите с ним терпе¬

ливо, по-дружески...

— Так он вам и вернется, так и выложит! — выско¬

чил Гришоня со своим словцом. — Ждите, Фома Прохо-

рович! Вы еще мало знаете этого субъекта, а я его до

тонкостей изучил; он сейчас только коготки показал, по¬

кажет и клыки...

Дарьин не вернулся. И Сарафанов заключил с несвой¬

ственным ему глубокомыслием:

— Да, с такими людьми о коммунизме и не мечтай.

Кузнецу передовой не сделаешь! Разве что на скачках

играть...

2

Проходя по заводу, Антон часто замечал, как над

воротами какого-нибудь цеха вдруг появлялась надпись,

выведенная, пожалуй, уж слишком крупными, кричащи¬

ми буквами: передовой цех. Эта надпись как бы заявляла

всем с гордостью о дружной рабочей семье, о высокой

культуре труда, о мастерстве и изобретательности. И у

Антона всегда рождалась мальчишеская ревность, за¬

висть. Конечно, кузница не какой-то механический или

сборочный, где чистота, как в фойе Дворца культуры, и

за людей многое выполняет машина — стой у конвейера

/ и делай, что тебе положено. В кузнице работа другая,

тяжелая, — белоручки туда не суйся, — и народ там осо¬

бый, суровый, и текучесть рабочих большая. Но чем на¬

стойчивей и упорней борьба, тем значительней и радо¬

стней победа.

Антон с улыбкой вспоминал слова Тани. Как-то раз

она провожала его доь школы; они говорили об обязан¬

ностях человека в обществе, об учебе, о подвиге, который

должен совершить каждый, коснулись судьбы Антона.

— И вообще пора вам привыкать мыслить широко,

по-государственному, как сейчас принято выражаться, —

;> сказала Таня с мягкой улыбкой.

— Легко сказать — по-государственному!—возразил

Антон, волнуясь, и напряженно хрустнул сцепленными

с пальцами. — С чего начать, куда направить силы, — вот

вопрос. Это надо ясно видеть.

— Найдутся люди—укажут, — ответила она.

Эх, придумать бы что-нибудь такое, что повлияло бы

н а работу кузницы и поставило ее в ряд передовых

цехов! Но придумать ничего не мог, как ни старался.

Трудненько, видно, мыслить по-государственному-то!..

Однажды Антон с Гришоней проспали и неумытые

побежали на работу, завтракая на ходу. Февральское

утро было студеное, ветер забивал улицы снегом, снег

скрипел под ногами, — дворники не успевали счищать его

с тротуаров. Возле завода Антон не утерпел и ветшай в

очередь за газетой; Гришоня, ныряя в проходную,' на¬

смешливо крикнул ему:

— Зря время теряешь: таблицу не ищи, розыгрыш

ждем через неделю!

Антон взял газету и, боком проскользнув мимо вах¬

тера, развернул ее: корейские солдаты и китайские доб¬

ровольцы вели ожесточенные бои с американскими вой¬

сками; английские оккупанты в Египте расстреливали

мирное население, применяя против женщин и детей тан¬

ки, пулеметы, полевую артиллерию и реактивные само¬

леты; в Италии воды реки По, прорвав дамбы в вер¬

ховьях, ринулись в долину, затопляя возделанные поля,

разрушая жилища, неся гибель десяткам тысяч людей;

созданные коммунистами народные комитеты спасали на¬

селение от смерти и голода; бойцы Народной армии

Вьетнама успешно сражались с французскими колони¬

заторами. В самых отдаленных уголках мира люди тру¬

да вступали в борьбу с поработителями.

Антон перевернул страницу, тут была жизнь иного

мира: очерки и корреспонденции рассказывали о добле¬

сти и подвигах молодых строителей .электростанций;

спортивные общества готовились к летнему сезону; по ве¬

черам рабочая ‘молодежь садилась за парты школ и ин¬

ститутов; труженики переселялись в новые, светлые жи¬

лища...

Привлек внимание крупный заголовок: «Дадим Ро¬

дине больше металла!» Это сказали сталинградские ком¬

сомольцы сталевары. Призыв подхватили молодые метал¬

лурги Москвы, Урала, Днепропетровска, Запорожья...

Идея этого движения была сформулирована ясно и от¬

четливо: чем больше металла, тем могущественнее Роди¬

на и тем прочнее и длительнее мир на земле.

«Вот могут же люди придумать большое, полезное! —

подумал Антон, шагая через рельсы к цеху. — А ведь и

у нас есть что-нибудь такое — не может не быть! — ле¬

жит рядом, а не разглядишь, не догадаешься...»

Штампуя детали, Антон вновь и вновь возвращался

к мысли о начинании металлургов и все настойчивее чув¬

ствовал, что он тоже причастен к этому делу. В перерыв,

когда печь загружалась свежими заготовками, Илья Са¬

рафанов, видя своего бригадира сурово углубленным во

что-то, спросил:

— О чем задумался?

Антон неопределенно пожал плечами. Весь день он

чувствовал себя связанным чем-то, выглядел озабочен¬

ным, смирным, в разговорах все больше отмалчивался, а

глаза, большие и думающие, как бы обращены были

внутрь себя. И Люся Костромина, наблюдавшая за ним,

забеспокоилась: уж не заболел ли он?

— Вы плохо себя чувствуете? — спросила она подой¬

дя.

Ои удивился такому вопросу, улыбнулся и отрица¬

тельно покачал головой.

И дома Антон ощущал в себе это непонятное беспо¬

койство, что-то вертелось в голове, бесформенное, но

важное, необходимое ему, а осмыслить не мог. Он не в

силах был отделаться от мысли о сталинградских метал¬

лургах, и это его раздражало. «Дались они мне, эти ме¬

таллурги! — ругал он себя, вышагивая по комнате из

угла в угол. — Обещают дать больше металла, ну и

хорошо, и спасибо им. Меньше будем простаивать. А то,

бывает, стоишь по полдня—-стали нет».

Гришоня оторвался от учебника, проворчал:

— Что ты, нанялся мерить комнату? И вот маячит

перед глазами! Надоел.

Антон покорно сел на койку, но тут же поднялся

опять и зашагал'.

На другой День, в коротенькую передышку, он при¬

сел на груду /сырых и холодных заготовок; взгляд его

был‘прикован/к валявшейся у ног болванке, короткой и

увесистой, с синеватыми торцами. Издалека пришел сю¬

да этот металл. Антон представил его в виде бесформен¬

ных крупинос, перемешанных с породой; геологи и изы¬

скатели опрепёушли месторождение руды; рудокопы спус¬

кались в глубокие недра, добывали ее, поднимали на¬

верх. Перед взором Антона возникали гигантские печи,

огненные ре^и низринувшегося в ковши металла и моло¬

дые доменщики, создающие эти грозные реки; ему слы¬

шался грохот мчгщихся эшелонов с ценнейшим грузом...

Антон и себя, штамповщика деталей, включил в эту жи¬

вую цепь созидателей, и токарей механического цеха, и

сборщиков на конвейере, и тех водителей, которые ведут

грузовики с породой из котлованов...

Сколько человеческих судеб объединяет в себе этот

кусок стали, сколько вмещает физических сил и умствен¬

ной энергии!.. Как же надо беречь этот драгоценный ма¬

териал!

И то, что мучило его эти сутки, определилось. Неяс¬

ная, ускользнувшая от него мысль вдруг стала четкой и

ясной: «Надо идти навстречу металлургам. Надо эконо¬

мить этот металл, каждый грамм!..»

Обрушивая «бабу» на вязкую и белую от накала

сталь, Антон соображал и подсчитывал с лихорадочной

быстротой: несколько граммов экономии на каждой де¬

тали каждым кузнецом. Граммы складывались в кило¬

граммы, в тонны, в десятки тснн... Они чудодейственно

превращались в новые поковки, в детали, в узлы... И во¬

ображение уже неудержимо рисовало обширную и же¬

ланную картину: площадь заводского двора заставлена

новыми машинами, грузовиками, самосвалами, лакиро¬

ванными легковыми автомобилями, комфортабельными

автобусами. Колонны их с ревом выходят из ворот и рас¬

текаются по дорогам во все концы земли...

Антон с трудом дождался конца смены и, как толь¬

ко прозвучал сигнал, помчался к Володе Безводову.

Столкнувшись с ним на лестнице, он спросил:

— Ты домой? Погоди... — Повернул его, увлек в ком¬

нату комсомольского бюро. — Запри дверь!

— Что ты шальной какой? В чем дело? — непонима¬

юще спросил Володя, огорошенный его натиском.

— Садись, слушай, — скомандовал Антон, с силой

пригибая Володю к скамейке. — Читал \ вчера призыв

сталинградских сталеваров?      \

— Ну, читал...      \

— Дело, которое они начали, касается|и нас. И мы

должны поддержать их.      ,      I

— Каким образом? — спросил Володя Ь некоторым

недоверием — он еще не понимал, что тот (задумал.

Антон заволновался:

— Пойдем к ним навстречу: объявим поход за эко¬

номию металла на каждом изделии: И поход этот воз¬

главим мы, кузнецы-комсомодьцы! Я шю, я убежден»

что вопрос этот очень важен для нашего цеха. — Антон

следил за Безводовым неуверенным и как будто умоляю¬

щим взглядом: поймет ли его Володя? — За нами пой¬

дут, честное слово!.. Вся заводская молодежь пойдет!..

— Ну, ну? — сказал Безводов, взглядом поощряя куз¬

неца.

По мере того как Антон высказывал свои соображе¬

ния, цифры, лицо Володи все более расцветало, вооду[-

шевлялось, он уже не мог спокойно сидеть, а ходил, ус¬

коряя шаг, от стола к двери, ероша волосы.

— Погоди, Антон! Дай очухаться... Ты говоришь эко¬

номить... А на чем?

— Найдем на чем, — сказал Антон. — Ты думаешь,

все у нас уже решено окончательно, ничего нельзя пере¬

смотреть? Пусть каждый подумает. Вот у меня, напри¬

мер, остается от поковки кусок граммов на восемьсот, он

идет в отходы. А из него можно штамповать более мел¬

кую деталь. Да мало ли на чем!..

— Так, правильно, — подтвердил Володя; он был

очень серьезен, сосредоточен. — Это здорово, Антон!

Здорово и своевременно! Только ты мелко берешь. Тут

не одной кузницей пахнет и даже не заводом. Надо за¬

хватывать шире!..

— Я же и говорю, — начал было Антон, радуясь то¬

му, что вызвал в товарище такое сочувствие. Володя

прервал его:

— Молчи! Молчи, Антон. Ни слова больше... Я все

понял. У тебя сегодня уроков нет? Зайдем к Алексею

Кузьмичу.

В партбюро Карнилин и Безводов застали, кроме Фир-

сонова, Ивана Матвеевича Семиёнова и Таню; склонив¬

шись над столом, они рассматривали какой-то чертеж.

— Разрешите, Алексей Кузьмич, — попросил Володя,

вступая в комнату.

Головы всех троих приподнялись.

— Что у вас? — спросил Фирсонов.

Володя Безводов широким жестом указал на Антона

и громко, с восторгом объявил:

— Расступись — кузнецы пошли!

Антон смущенно потупил взгляд. Таня глядела на не¬

го в нежностью. Семиёиов перехватил этот взгляд и по¬

думал с завистью, оглядывая Антона: «Что-нибудь при¬

думал. Вот такие и нравятся женщинам, жадные, с жа¬

ром, с захватом, — что-то придумывают, выискивают... А

все-таки это невероятно!..» Он ткнул окурок в пепельни¬

цу, спросил:

— Судя по вашим взволнованным лицам, догадыва¬

юсь, что пришли к Алексею Кузьмичу по срочному делу?

— Вы угадали, Иван Матвеевич, —задорно отчеканил

Володя.

— Опять какая-нибудь проблема государственной

важности? — снисходительно улыбнулся Семиёнов.

— Вот именно, проблема!

— Правда, что-нибудь серьезное, Володя? — спросила

Таня.

— Очень серьезное.

— Ну что у вас? Выкладывайте, если не секрет, —

сказал Алексей Кузьмич. — Да покороче.

— Покороче нельзя.

Перебивая и дополняя друг друга, Антон и Володя

начали излагать ему суть дела.

Фирсонов молчал, старательно посасывая свою труб¬

ку. Семиёнов скептически рассмеялся, стукнув себя ла¬

донью по колену:

— Удивительно! Приходится поражаться такому воль¬

ному обращению с людьми... Мы никак не можем допу¬

стить, чтобы человек находился в состоянии душевного и

физического покоя: обязательно надо его взвинтить,

взбудоражить... Не то, так другое!

Алексей Кузьмич строго и вопросительно взглянул на

Семиснова, а тот поспешно вынул сигарету, закурил и,

пуская дымок, разъяснил:

— Разве у нас не проводится экономия металла?

Только происходит это спокойно, планомерно, без ажио¬

тажа. И ведь часто так, и не только у нас, а вообще:

живут, работают люди тихо, спокойно, то есть нормаль¬

но. Вдруг одному какому-нибудь человеку взбредет в го¬

лову — не знаю, из каких побуждений, — пустить по цеху

этакий вихрь, понаделать шуму. Глядишь, и газеты за:

пестрели заметками, громкими заголовками. Выявятся

два-три героя, их объявят зачинателями борьбы — все

равно какой, за что: в данном случае за экономию метал¬

ла. А металла сколько было, столько и осталось, а если

и прибавилось, так это капля в море. Да и вообще...

Это все равно, что прокутить в ресторане сотни рублей,

а дома экономить на спичках, — закончил Семиёнов; и

трудно было разобрать, всерьез он высказывал свои

убеждения или шутил ради оригинальности, с желанием

вызвать возражения, спор.

Антон сердито наклонил голову: неприязнь к Семиё-

нову охватила его сильнее; он просунул за воротник два

пальца, ослабил галстук, туго давивший шею, и недру¬

желюбно процедил:      ,

— Тысячи тонн — не спички... Сколько я вас знаю,

вы всегда стоите в позе взыскательного судьи: все осу¬

дить, все осмеять, зачеркнуть.

Алексей Кузьмич рассмеялся:

— Это верно! Ивана Матвеевича хлебом не корми, а

дай встать поперек — таков уж склад его ума: сомнение

прежде него родилось. — Он положил перед собой труб¬

ку чубуком на край пепельницы, встал, прошелся к шка¬

фу. — Мы экономили металл, Иван Матвеевич, но дела¬

ли это кустарно, вразброд, как бог на душу положит.

Теперь мы пойдем в поход организованно, развернутым

строем и общими силами: рабочие, мастера, технологи

и вы, конструкторы. Я еще не уяснил себе окончательно,

что все это может значить для нас, но чувствую за этим

что-то огромное и важное для нашей кузницы. Ребята

подымают глубокий пласт. Правильно, Таня? — Таня

молча кивнула. — А ты, Иван Матвеевич, этого не пони¬

маешь.

— Как не понять? — тихо обронил Семиёнов и при¬

бавил, точно дразня Антона: — Однажды из окна ваго¬

на я видел, как пионеры собирают в поле колоски — идут

по стерне тоже развернутым строем. Однако урожай оп¬

ределяется не пионерскими колосками, а работой зерно¬

вых агрегатов.

— Вот ты и смотришь на жизнь из окна вагона; и

тебе все кажется в уменьшенном виде, искаженным.

И иронизируешь ты потому, что тебя производственные

вопросы никогда не касались, как, скажем, Безводова

или Карнилина.

— Возражаю! — сказал Иван Матвеевич. — Тут ты

не прав. Если бы я не интересовался делами кузницы,

меня не избирали бы в цехком. А я четвертый год бес¬

сменный попечитель рабочих по бытовой линии. Не жа¬

луются, а благодарят. Скоро лето, и опять начнутся хло-

поты, беготня: одному подлечиться надо, другому отдох¬

нуть, третьему деньжонок подкинуть, четвертому бес¬

платную путевку достать.,,

— Благодарят, говоришь? — сказал Алексей Кузь¬

мич. — Что ж, это хорошо, если благодарят. Теперь мы

взвалим на тебя еще и обязанности начальника штаба,

который будет возглавлять движение за экономию: то¬

гда послушаем, как ты запоешь...

—- Правильно! — подтвердил Володя. — Пусть испы¬

тает на себе...

Алексей Кузьмич был уверен, что сомнительные улы¬

бочки Сёмиёнова, ироническое отношение его ко всему,

загадочное пожимание плечами — все это наносное, по¬

верхностное, нечто вроде стиля не слишком высокого вку¬

са, а в существе своем это человек серьезный, неглупый

и исполнительный. И приобщить его к коллективу мож¬

но только большим, общественно важным делом.

Польщенный неожиданным вниманием, Иван Матвее¬

вич как-то осанисто выпрямил спину и, важничая, по¬

обещал:

— Ну что ж, я подумаю...

Привалившись плечом к дверцам шкафа, прищурясь,

Алексей Кузьмич сквозь редкий дымок трубки наблюдал

за Антоном; тот сидел на табурете, угнетенно молчал,

недовольный тем, что в новое дело замешивается Семиё-

нов, глубоко неприятный ему. На глазах Фирсонова вы¬

рос талант этого человека, неузнаваемо преобразив его.

А ведь в душу каждого заронена искра дарования. Ча¬

сто искра эта превращается в пламя; оно жарко и ра¬

достно обнимает жизнь человека, делая ее высокой, зна¬

чительной и прекрасной. Раскрывать внутреннюю чело¬

веческую красоту — не самая ли это благородная зада¬

ча для таких людей, как он, парторг цеха? Вот и сейчас

этот парень пришел именно к нему со своими замысла¬

ми и ждет от него сочувствия и поощрения. Алексей

Кузьмич пододвинул стул, сел рядом с Антоном, отвер¬

нув лицо, выпустил в сторону дым и спросил:

— Ты уверен, что молодежь пойдет за тобой?

— Еще бы! — вскинулся кузнец. — Это каждого ка¬

сается. Как же они не откликнутся?

— Конечно, -откликнутся, — горячо поддержала Та¬

ня. — Что вы, не энаете наших комсомольцев?

— Тогда действуйте, — решительно одобрил Алексей

Кузьмич. — Чем больше соберете вокруг себя людей, тем

лучше. Вот и перед тобой, Татьяна, открывается широкое

поле деятельности. — И прибавил, подумав: — Очень

прошу не забывать еще про одного хорошего штампов¬

щика.

— Олега Дарьина? — буркнул Антон хмурясь.— А ну

его!.. Обойдемся без него. Посмотрели бы, как он вел

себя на комсомольском бюро...

— А жаль, — сказал Алексей Кузьмич с некоторым

разочарованием. — Штамповщик он был отличный.

— Был! — воскликнул Антон. — Мало ли кто каким

был. А вот кем стал... — Взглянул на Фирсонова и со¬

гласился с неохотой: — Спросим его. Но уговаривать не

станем. Надоел он нам со своими капризами.

Мы хотим, чтобы у нас были крепкие тылы, Алек¬

сей Кузьмич, — сказал Володя. — Хотим заручиться под¬

держкой партийной организации и вообще начальства.

Алексей Кузьмич весело рассмеялся: -

— Вот тебе раз! Первый раз слышу, чтобы партий¬

ную организацию зачисляли в тылы.

Володя смущенно отбросил назад волосы:

— Я не то хотел сказать. Не так выразился.

— Ничего, ничего, — успокоил парторг. — Можете

смело идти в наступление, тылы вам будут обеспечены.

Я сейчас пойду к Лецниду Гордеевичу и скажу ему об

этом. Вот будет рад!.. А вы действуйте. Не забудьте зай¬

ти в комитет комсомола.

Антон и Володя вышли.

Через час зайдя к Давыдову, они до самой ночи об¬

суждали этот вопрос, сознавая всю его важность и не¬

обходимость. Затем Давыдов позвонил секретарю ЦК

комсомола, кратко изложив ему суть предложения Кар-

нилина. Потом замолчал, внимательно и неподвижно

слушая ответ. Антон с Володей тоже замерли в напря¬

женных позах ожидания и надежды.

Положив, наконец, трубку, Давыдов сказал:

— Семафор открыт, ребята. Борьба за экономию ме¬

талла должна быть главной в жизни комсомольской ор¬

ганизации нашего завода.

т

3

На следующий день в обеденный перерыв в комнате

Володи Безводова собрались члены бюро и бригадиры

молодежных бригад.

Как всегда, среди них находился Фома Прохорович

Полутении. Заглянул и Алексей Кузьмич. Позже всех,

рывком распахнув дверь, вошел Леонид Гордеевич Ко-

стромин, поставил ногу на табурет, оперся локтем о ко¬

лено, проговорил отрывисто и возбужденно:

— Слышал! Все знаю, ребята. Согласен с вами и

одобряю! --- Сел и уже тише, ласково и как будто не¬

много удивленно произнес: — Ах вы, соколики мои!.. Вы

представляете, что значит ваше начало? Это не только

тонны металла, не-ет! Мы вызовем к жизни еще не раз¬

буженные творческие возможности: рационализаторство,

механизацию, сократим брак! Сегодня мы стоим на од¬

ной ступеньке, а завтра подымемся на другую, выше. —

Удовлетворенно потеребил бороду, обратился к Володе:—

С чего думаете начать?

— Группа наших кузнецов — Карнилин, Рыжухин,

Званко — написала письмо в многотиражку с призывом

ко всей заводской молодежи включиться в борьбу за эко¬

номию металла. Обязательства они взяли такие: Карни¬

лин — восемьдесят тонн в год, Рыжухин — сто двадцать

пять, Званко — пятьдесят.

— Молодцы! — прошептал Костромин и с изумлени¬

ем обратился к Алексею Кузьмичу и Фоме Прохорови¬

чу: — Откуда берутся такие золотые ребята?

— Все из нашей кузницы, Леонид Гордеевич,—

усмехнулся Фома Прохорович.

— Создали комплексную бригаду, пока только одну,

для пробы, на участке Василия Тимофеевича Самылки-

на, — докладывал Володя. — В нее вошли трое штампов¬

щиков с Карнилиным во главе, технолог Антипов, кон¬

структор Оленина, сменный мастер Лоза. Вот пока все.

Посмотрим, во что это выльется...

— Для начала неплохо, — поощрительно отметил

Леонид Гордеевич.— И бригаду подобрали правильно.—

И, уходя, в двери, держась за косяк, сказал парторгу:—

А с тобой, Алексей Кузьмич, мы так договоримся: завт¬

ра, когда будет опубликовано письмо, соберем цеховую

партийную конференцию для обсуждения предложений

комсомольцев.

Мимо начальника, поднырнув под руку его, юркнул в

комнату Гришоня Курёнков взбудораженный, панически

отчаянный, — ,с таким видом выбегают на перрон отстав¬

шие пассажиры с огурцами в пригоршнях и замечают

лишь хвост умчавшегося поезда. Растерянно озираясь,

Гришоня спросил:

— Уже подписали?

В ответ раздался внезапный и дружный хохот. Гри-

шоия воинственно сунулся к Антону и упрекнул с пре¬

зрением:

— Эх ты, друг тоже!.. Сам вперед вырвался, а прия¬

теля бросаешь — прозябай в неизвестности... Оч-чень бла¬

городно! — Сняв кепочку, рукавом размазал по лицу

грязь, заключил обиженно и жалобно: — Заперлись, кон¬

спирацию соблюдают... Я, может, тоже хочу подписать

воззвание.

— Не я решаю — бюро,— оправдывался Антон, огля¬

дываясь на Володю, как бы спрашивая у него подтверж¬

дения.

— А экономия у тебя есть? — спросил Володя Гри-

шоню.

— Есть немного... Знаете ведь, какие детали штам¬

пую: с них не скоро наскребешь.

— Ладно, посмотрим, — успокоил его Володя. — Же¬

ня, найди и приведи Дарьина. Только быстро, а то пере¬

рыв кончится.

Космачев торопливо скрылся за дверью. Володя спро¬

сил собравшихся:

— Алексей Кузьмич просит вот включить' в бригаду

Дарьина. Как вы думаете, товарищи?

— Не много ли чести для него? — с сомнением от¬

кликнулся Сидор Лоза.

— Да, многовато, — обронил Антипов. — Пусть под¬

тянется...

— А по-моему, ребята, надо включить, — подала го¬

лос Таня. — Понаблюдайте-ка за ним, присмотритесь —

он вроде как спит, честное слово. Никогда не улыбнется,

не заговорит. Надо его разбудить, заинтересовать, пото¬

му что... очень тяжело жить без интереса.

— Что вы его жалеете! — вмешался Гришоня. — Х-ха,

нашли кого жалеть!.. Без интереса!.. Есть у него инте¬

ресы, побольше, чем у нас с вами.

Володя неуверенно и вопросительно взглянул на Фо¬

му Прохоровича; тот сидел на своем месте, в      уголке, об¬

локотись на колени, неторопливо курил и прислуши¬

вался.

— Таня правильно поняла Дарьина-то, — сказал он

медлительно и с расстановкой. — Вы ругали его порядоч¬

но и за дело. Теперь, может, и похвалить пора, это важ¬

но — во-время поддержать человека... — Фома Прохоро¬

вич встал, погасил окурок, сунул в спичечную коробку.—

И не только к бригаде причислить, а дать ему подписать

ваше обращение. Это должно подействовать на него, вро¬

де ношу взвалит на плечи: хоть и тяжело, а понесет, са¬

молюбие не позволит      сбросить. И Курёнков      пусть под¬

пишет...

— Вот спасибо, Фома Прохорович, один вы меня по¬

нимаете, — сказал Гришоня. — Я-то подпишу. А вот за

Дарьина — сомневаюсь. Помяните мое слово — наломает

он дров!.. Не от него все это пошло...

Космачев в это время ввел Дарьина. Олег остановил¬

ся у двери и с любопытством оглядел присутствующих,

искра в глазу вспыхнула остро и вызывающе, бугор на

щеке чуть вздрагивал, выдавая напряжение кузнеца. Он

ждал.

— Садись, Олег, — пригласил Безводов, но Дарьин

не пошевелился. — Говори, Карнилин, — попросил Воло¬

дя Антона.

— Ты слышал, Олег... мы тут дело одно затеяли.

— Слышал, — скупо разжал губы Дарьин.

— Так вот... может, ты примешь участие?.. — Антон

взял со стола листок с обращением и подал Дарьину. —-

Вот почитай.

Олег, не меняя выражения лица, пробежал взглядом

написанное, губы тронула саркастическая усмешка; он

вернул листок, настойчиво спросив:

— Что это — снисхождение, приманка или розыгрыш

ради забавы? Вы же знаете, что экономии у меня нет.

— Ты сиротой не прикидывайся, несчастного и обез¬

доленного из себя не строй! — повысил голос Безводов.

Дарьин вытянулся, как струна, спросил сухо и четко:

— Может, мне уйти, чтобы не вызывать в вас излиш¬

нюю нервозность?

— Фу ты, пропасть! До чего же занозистый харак¬

тер, — воскликнул Фома Прохорович. — Прямо еж —

везде иголки. Ну что ты стал штопором! Сядь! Сядь!.. —

Дарьин присел на краешек табуретки и тут же встал, на¬

стороженный. — Товарищи говорят с тобой тихо, мирно,

по-дружески, помощи твоей просят... потому что ты па¬

рень дельный и кузнец хороший...

— Спасибо, — бросил Дарьин.

— Газеты писали на весь союз, в кино показывали,—

вставил Космачев.

— Писали, да перестали. Теперь о других пишут. —

Олег пристально смотрел Антону в лицо, не скрывая

вражды к нему. Вот она где кроется, причина его не¬

удач, — в Карнилине. Помог ему выбраться в Москву, а

он приехал и отпихнул его в сторону, нахал! Возмущение

подступало к самому горлу.

— Что же ты молчишь? — спросил Антон грубова¬

то. — Будешь ты подписывать обращение? Или ты хо¬

чешь, чтобы мы перед тобой на колени встали?

— На колени вставать вас никто не просит. Я сказал,

что экономии у меня нет. И не предвидится.

— Зато есть голова на плечах, чтоб думать, — ска¬

зал Безводов.

Дарьин не слышал этого замечания; он, не спуская

взгляда с Антона, отчеканил:

-г- Я своими подписями не швыряюсь. Я не верю в

такое начинание. Это просто шумиха, не больше.

Антон знал этот высокомерный дарьинский тон. Вско¬

чив, он рванулся к Дарьину, крикнул несдержанно, со

злобой:

— А не веришь, так убирайся к чертям! Без тебя

обойдемся! Уходи!..

Олег метнулся из комнаты, вылетел, позабыв закрыть

дверь. Антон медленно сел.

— Ну и характерец!.. — вытирая лицо платком, про^

говорил Алексей Кузьмич не то про Дарьина, не то про

Антона. — Я даже вспотел от волнения.

Гришоня засмеялся громко и с торжеством:

— А что я вам говорил?! К нему с голыми руками

не суйся. Его надо брать клещами, как горячую бол¬

ванку.

Алексей Кузьмич повернулся к Антону:

— Ты что же это?.. Разве так разговаривают с

людьми? Надо было спокойно, мягко...

— Вот и разговаривайте с ним мягко, — прервал Ан¬

тон. — А я не буду!

Сожаление, близкое к раскаянию, овладело Дарь¬

иным, как только он очутился за дверью один. Он сол¬

гал, что не верил в успех этого начинания. Нет, он глу¬

боко верил в него; он по собственному опыту знал, как

люди с радостью подхватывают каждый свежий запев.

Подхватят и этот, и не только на заводе, но, возможно,

и по всей стране, и страдал от того, что не он явился

запевалой, не он пойдет во главе движения. Надо было

согласиться с ними, покориться на время. Но не смог

он переломить себя: не позволяла гордость. И зря ска¬

зал он, что нет у него экономии, — есть, небольшая, но

есть. А если поразмыслить как следует, то наберется и,

больше. Как долго он не думал о молоте, о поковках —

голова занята другим... И дома все скверно: Настя дует¬

ся, уткнется в книгу и молчит. После той сцены опасно

вступать с ней в пререкания. И Марина ведет себя как-

то странно; в словах ее все чаще проскальзывает ирония

по отношению к нему; а вчера он видел- ее с Семиёно-

вым, они стояли в метро, спрятавшись за колонну, и тот,

все время озираясь, говорил ей что-то. Что ему надо от

нее?.. Может, понравилась, красивая! Олег шел вдоль

цеха, глядя в пол; он не слышал глухого буханья моло¬

тов, не видел искр, сыпавшихся ему под ноги. «Теперь к

ним не подступиться, — с горечью думал он об Антоне

и его друзьях. — Стороной будут обходить меня, как за¬

чумленного. Чорт бы ее, побрал, эту мою горячность!

А ведь когда-то были друзьями... Хотя всегда мы гляде¬

ли друг на друга критически, и соединял нас Володя

Безводов; не будь его, мы бы и тогда, может, не дружи¬

ли».

...Как просочившийся из глубины недр родник вдруг

забьет студеной и чистой струей, живительные соки зем¬

ли сольются в единый ручей, в-него упадут другие воды

и образуют реку; напоенная свежими весенними потока-

ми, она стремительно понесется вдаль, бурно кипя и

пенясь, и вот уж, смотришь, вырвалась на простор и ка¬

тит свои волны, богато украшенная сиянием в ночи и по¬

витая синим маревом в знойный летний полдень, течет,

тая в себе несокрушимую мощь, и ничем не остановить

ее, — так и беспокойная мысль кузнеца увлекла сначала

комсомольцев своего цеха, к ним присоединялась моло¬

дежь других цехов, других заводов — тысячи, сотни ты¬

сяч пытливых и пылких людей.

В заводской многотиражке было опубликовано обра¬

щение комсомольцев кузницы. Партком завода провел

специальную конференцию. Молодых рабочих приветст¬

вовал Центральный Комитет комсомола, Московский ко¬

митет партии предложил директорам предприятий и сек¬

ретарям парткомов поддержать это патриотическое дви¬

жение. Центральный совет профессиональных союзов

обязал профсоюзные организации изучить и распростра¬

нить опыт новаторов. Газеты разнесли по стране весть

о начавшейся борьбе за металл.

Заместитель министра Федосеев, придя в цех, оста¬

новился, как и в тот раз, в бригаде Карнилина. Он по-

отцовски поощрительно обнял Антона и спросил:

— Как наш молот, еще стучит?

— Стучит, товарищ Федосеев.

— Многих еще выведет в люди этот молот, — про¬

молвил Федосеев тихо. — А за тебя я от души рад. Мо¬

лодец! — Он расправил седые усы, улыбнулся, обра¬

щаясь к столпившимся вокруг него кузнецам, нагреваль¬

щикам. — Доволен я, ребята, что наша кузница попреж-

нему задает тон другим цехам, заводам, что новое на¬

чинание пощло в мир из ее ворот. Значит, люди ее не

стоят на месте — растут, ищут... И мой совет вам такой:

Передавайте ваш опыт любыми путями и средствами,

встречайтесь с людьми, выступайте в печати, читайте

лекции, агитируйте... Выезжайте в другие города — мы

пойдем вам навстречу. Слышишь, Карнилин? Ты почему

хмуришься?

— Никуда я не поеду, товарищ Федосеев, — заявил

Антон твердо и убежденно. — И на другие заводы не

пойду.

— Почему? — удивленно спросил Федосеев и с недо-

умением взглянул на Костромина. Тот непонимающе по¬

жал плечами.

— Мое дело — работать, а не гастролировать по го¬

родам, — разъяснил Антон. — Не такая уж это слож¬

ность, чтобы толковать каждому. Тут и так все ясно из

газет. А в лекторы я не гожусь, — он застенчиво улыб¬

нулся, — у молота я себя чувствую лучше. Часто отры¬

ваться от него вредно, у нас есть примеры...

— Дарьин, — не удержался Гришоня и приткнулся,

скрываясь за Сарафанова: понял, что лишнее сболтнул.

— Потом мы сами еще учимся, — как бы оправды¬

вался Антон, — и опыт у нас у самих...

— В эмбриональном состоянии, — опять подсказал

Гришоня.

— Так что прикажите, товарищ Федосеев, не трогать

нас, — попросил Антон. — А если к нам придут, выложим

все. что знаем.

Федосеев задумался, глядя на кузнеца, согласился

как будто с неохотой:

— Н-да... Просьба резонная. Я подумаю.

Но кузнецам все же пришлось посещать московские

заводы, беседовать с рабочими. Принимали гостей и у

себя, водили их по цеху, знакомили с первыми своими

достижениями; а кое-кто выезжал и в другие города:

Званко с технологом Антиповым — в Горький, Рыжухин

с токарем-скоростником Баратовым — в Грузию. Антон

наотрез отказался, как его ни уговаривали.

Таня Оленина прочитала в Политехническом музее

лекцию: «Пути борьбы за снижение расхода металла на

каждое изделие».

Никогда еще она не чувствовала себя такой счастли¬

вой за все время своей работы в кузнице: наконец-то

нашла она свое место в цехе! Она гордилась тем, что

стала необходимой для кузнецов, нагревальщиков, прес¬

совщиков: умело и настойчиво прививала им вкус к изо¬

бретательству и поискам; комсомольцы без стеснения

несли к ней свои догадки, соображения, искали у нее

помощи и совета. И если в предложении заключался

хоть проблеск новой и дельной мысли, Таня дополняла

ее, углубляла. Она по-настоящему была увлечена.

С Антоном она виделась теперь часто: участковая

комплексная бригада собиралась почти каждый день,

хоть и ненадолго. Ей нравилось, как он, рассматривая

предложение, решительно отвергал или принимал его,

хотя нередко и ошибался. Таня настораживалась толь¬

ко, когда среди них появлялась Люся Костромина. «Ох,

немало еще неприятностей принесет мне эта девушка!» —

думала Таня, украдкой разглядывая Люсю, хорошень¬

кую и всегда веселую.

За две-три недели было подано столько предложений,

сколько в другое время не подавалось за год.

Ивам Матвеевич Семиёнов, возглавлявший общецехо¬

вую комплексную бригаду, опешил и растерялся под на¬

тиском взбудораженных, неожиданно смелых технических

идей. Он никак не мог понять, откуда берутся у простых

людей — кузнецов, нагревальщиков, мастеров — такие

сложные, порой еще. корявые, но интересные и глубокие

мысли, комбинации, когда сам он, конструктор с нема¬

лым стажем, не мог придумать ничего путного и толко¬

вого, как ни старался. Приходилось только уточнять и

разрабатывать темы других. Это озадачивало его и зли¬

ло. В каждом новом слове он искал повода, чтобы при¬

драться и отвергнуть его. Но отвергать приходилось ред¬

ко: в бригаде, кроме него, были старший технолог Ели¬

завета Дмитриевна Фирсонова, Василий Тимофеевич Са-

мылкин, Фома Прохорович Полутенин, — спорить с ними

Семиёнов боялся. Зато он умел тянуть. Принесет чело¬

век чертежик с описанием давно выношенной своей ду¬

мы, Иван Матвеевич возьмет листок, строго поджав гу¬

бы, вглядится в него, потом, подумав, произнесет сквозь

зубы, взыскательно:

— Н-да... Напутали вы что-то... Не совсем понятно...

— Что же тут не понять? — пылко возразит автор.—

Смотрите...

— Не трудитесь, — остановит его Семиёнов, все бо-

лее раздражаясь. Вот предложение этого парня примут,

внедрят, выдадут гонорар, и имя автора появится на

Доске почета. А он, Семиёнов, обязан разрабатывать и

изменять штамп согласно этому чужому решению. — Не

трудитесь, — повторит он, — я грамотный, и разберусь

сам. Обсудим и дадим ответ.

Автор уходил, а Семиёнов прятал чептеж в нижний

ящик стола и, не показывая членам бригады, ждал —

не подаст ли кто другой предложения на ту же тему,

чтобы столкнуть авторов лбами, а потом отклонить.

Однажды пришел к нему и Дарьин. Долго Олег сто¬

ял в стороне, долго крепился, стараясь быть равнодуш¬

ным ко всему, что делали его сверстники и товарищи, —

охвативший их порыв как бы не касался его. Он все

ждал, что к нему придут, и не один кто-нибудь, а целая

делегация, и будут упрашивать принять участие в этом

большом мероприятии. Но к нему никто не приходил, его

как будто и не замечали совсем. А он хотел попасть на

Доску рационализаторов, хотел получить вознагражде¬

ние; он жаждал почета, мысль его работала напряжен¬

но, с лихорадочной быстротой. Вот он, его успех, его эко¬

номия под руками — бери, другие не видят, а он видит.

Семиёнов прочитал объяснение Дарьина и заволно¬

вался, долго мерил шагами небольшую комнату, делая

вид, будто проникает в сущность его идеи. На самом же

деле душу Ивана Матвеевича остро и едко точила доса¬

да. Как он, наизусть знающий штамп этой детали, не

мог осмыслить простую и в то же время оригинальную

вещь: конец заготовки, захватываемый клещами — кле-

шевина, которая равнялась почти самой детали, шла в

отходы. Олег просил удлинить немного заготовку, и то¬

гда из одной такой заготовки он будет ковать две де¬

тали: с одного конца и с другого. Это давало десятки

тонн экономии стали в год. Почему же ему, Семиёнову,

не пришло это в голову, и не сейчас, а года два-три на¬

зад? Ну, ладно, не пришло, так не пришло, проглядел.

Что же делать сейчас? Может быть, надо восторгаться

твооческим успехом других, в данном случае успехом

Олега Дарьина, как делает Алексей Кузьмич или Полу-

тенин? Вот тут-то все его существо восстало против.

Успехи других больно кололи его самолюбие и. как ему

казалось, пагубно отражались на его собственных твор¬

ческих возможностях. Тогда следовало бы отказаться,

честно от обязанностей бригадира. Но этого он тоже не

делал: ему льстило, что имя его уже несколько раз появ¬

лялось на страницах местной и центральной печати.

— Хорошо, Дарьин, мы разберем ваше предложе¬

ние. — сказал он кузнецу и забросил предложение в ниж¬

ний ящик стола.

А листки с чертежами, с краткими описаниями техни¬

ческих усовершенствований все поступали. Ивану Мат¬

веевичу приходилось два. раза в неделю созывать бригаду,

разбирать - заявки, не упоминая о многих, наиболее

эффективных. Он стал грубоват и нетерпелив, глаза его

смотрели зло, сверляще и подозрительно, волосы над за¬

тылком, будто откинутые ветром, создавали впечатление

отчаянной устремленности, а на вдавленных висках не¬

ожиданно засеребрились.

Олег Дарьин, встречаясь с ним, дерзко и требователь¬

но справлялся:

— Разбирали мое предложение?

Один раз Семиёнов вспылил:

— Что ты пристал? Как будто у нас только одно

твое предложение! Месяца не прошло, а понанесли уже

больше сотни. Эпидемия какая-то... Каждый мнит себя

великим изобретателем!

4

В просторном фойе Дворца культуры было полно на¬

роду. Обильный свет неоновых люстр, зеркальный блеск

паркетных полов, танцы среди мраморных колонн, ме¬

тель конфетти в дрожащих фиолетовых полосах прожек¬

торов, взмахи надушенных платочков возле пылающих

девичьих лиц, вспышки смеха, в распахнутые окна —

потоки свежести майской ночи и музыка, звучавшая во-

I круг, — все это сливалось воедино, опьяняло, создавало

впечатление всеобщего торжества, которому, казалось,

не будет конца.

Часом раньше Антон Карнилин сидел в президиуме

собрания, посвященного присвоению кузнечному цеху

.звания передового и вручению ему переходящего Крас¬

ного знамени. Теперь же, увлеченный Люсей Костроми-

ной в самую гущу танцующих, он легко вальсировал, не¬

терпеливо поглядывая поверх голов в сторону лестницы:

ждал Таню.

Люся старалась его заинтересовать. Придерживая

длинное зеленое, все в блестках, платье, она не отрывала

от его лица сощуренных, приподнятых к вискам глаз.

— Ну, заварили вы кашу!.. — проговорила она с по¬

ощрительным смешком. — Ребята теперь ходят с блокно¬

тами, карандашами, с видом мыслителей что-то чертят.

Даже я заразилась... И я думаю сделаться изобретате¬

лем — вот возьму и совершу техническую революцию в

кузнице!

Антон ответил ей великодушной усмешкой; сильный

и добрый, он не таил в себе обиды на нее, она как-то

по-своему даже нравилась ему.

— Какая у вас теперь цель на очереди? — поинтере¬

совалась Люся.

— Думал освободиться от вас... — начал он, но де¬

вушка, перебивая его, воскликнула с оттенком горькой

иронии:

— Значит меняете милую девушку Люсю на клеймо!

И вам не жалко? — Ноги ее послушно скользили по

гладкому полу. — Как ни странно, но мне не хочется от

вас уходить...

— Вы не логичны, Люся, — упрекнул он, мягко кру¬

жа ее. — Вы были недовольны нами, всегда ругались,

жаловались.

— Это больше для вида, чтобы держать вас в стро¬

гости. А пришло время — и грустно расставаться, привык¬

ла я к бригаде вашей.

— Я вас успокою, — сказал Антон. — Я только меч¬

тал о личном клейме, но моя мечта оказалась не более

как заблуждение: Фома Прохорович сказал, что затея

эта вздорная и даже вредная. Так что вам придется еще

помучиться с нами.

— Ура! — Люся захлопала в ладоши. — Никогда вам

от меня не отделаться! И не старайтесь.

Музыка кончилась, стройность движения нарушилась,

все перемешалось. Антона кто-то толкнул плечом, он

обернулся и увидел Олега Дарьина, который пробирал¬

ся к колонне, держа под локоть Марину Барохту; Олег

что-то шептал ей на ухо, и она самодовольно усмеха¬

лась, ломая свои красивые грозные брови.

Антон подумал о Насте и поморщился, точно ему

больно наступили на ногу.

— Что с вами? — спросила Люся.

— Так, ничего...

...Таня поднималась по белой мраморной лестнице.

Она с наслаждением ловила обрывки звуков, неясный

гул голосов, видела вверху игру световых лучей и, по¬

махивая веточкой сирени, усмиряя в себе радостный тре¬

пет, медленно ступала со ступеньки на ступеньку в пред¬

вкушении чего-то необычайного, что щедро напитает ее

счастьем. Она представила Антона, свою руку на его

плече, и сердце ее ноюще сжалось. Таня помедлила не¬

много наверху, потом вошла в толпу. И тут ей шепнул

кто-то, сначала один, затем другой, что Антон весь ве¬

чер не отходит от Люси; рука Тани с веточкой сирени

беспомощно повисла, взгляд застлала мгла...

Антон с Люсей стояли у окна. Какая-то девушка,

пробегая мимо, швырнула вверх горсть конфетти, блест¬

ки дождем осыпали их головы, плечи. Люся поймала не¬

сколько кружочков, один приклеила к своим губам, дру¬

гой хотела прилепить к губам Антона, но он мягко пе¬

рехватил ее руку, погладил и опустил. Люся достала из

сумочки крошечный, отороченный кружавчиками плато¬

чек, и Антон сразу вспомнил давнишнюю сцену у фон¬

тана и улыбнулся. Люся тоже рассмеялась.

— А помните, каким вы были в тот вечер, когда мы

с вами познакомились? Ужасно смешной... Волосы как

на барашке...

— Да и вы были несколько другой, Люся, честное

слово, — ответил он в тон ей и опять удивился, что та

буря чувств, которая охватывала его тогда, пролетела

безвозвратно, оставив в душе светлую и спокойную

гладь: как ни бросай Люся камешки в нее — не поколеб¬

лешь!

Если бы Антон повернулся в этот момент, то увидел

бы Таню, которую так ждал, и не произошло бы того,

что потом случилось.

Но в это время опять загремела музыка, и Люся по¬

тянула Антона танцевать. Таня побрела по залу. Вокруг

нее мелькали горячие, веселые лица, лучистые глаза,

счастливые улыбки... Как сквозь сон, услышала она го¬

лос Володи Безводова:

— Куда ты? Идем туда, к Антону...

— Алексея Кузьмича не видел? — глухо спросила

Таня.

Володя сказал, что видел его в буфете, и она подня¬

лась этажом выше.

Фирсоновы сидели за столиком вдвоем. Увидев Таню,

Елизавета Дмитриевна отставила бокал, удивленно и об¬

радованно воскликнула:

— Таня! Боже мой, какая ты красивая!.. — Таня за¬

думчиво улыбнулась. — Садись. Почему ты так поздно?

Таня села, взяла ее руку, приложила к своей щеке и

прошептала жалобно:

— Пожалей меня, Лиза...

— Что с тобой? — Елизавета Дмитриевна пристально

и встревоженно всматривалась в лицо подруги, поняв,

спросила вполголоса: — С Люсей он? — Таня кивнула.—

Я так и знала. Сколько раз я тебе говорила — ненаде¬

жен он.

Алексей Кузьмич внимательно смотрел на женщин и

глубоко затягивался дымом трубки.

В это время в буфете появилась Настя Дарьина, от¬

чаянным взором оглядела столики, подбежала к Алексею

Кузьмичу, села рядом, закрыла лицо руками и беззвуч¬

но заплакала. Алексей Кузьмич не удивился ее появле¬

нию. Люди, точно пчелы в ячейки сотов, несли к нему

свои чувства: мечту и радость, душевную боль и муки

раздумий, — он привык к этому.

— Погоди плакать, — сказал он Насте, вынул из зу¬

бов трубку и, дымящую, положил на стол, мундштуком

на край тарелки. — Что у тебя? Ну, перестань же!..

— Повлияйте на него, Алексей Кузьмич, — заговори¬

ла она, кусая кончик платка. — Не могу я больше... Из¬

мучил он меня. Пришли вместе, как муж и жена, а потом

он прицепился к этой Барохте и весь вечер от нее не

отходит. Приворожила она его, что ли! Хорошо еще, что

Гришоня Курёнков с Сарафановым были со мной, а то

бы одна болталась... Стыдно мне... — И на скатерть од¬

на' за другой упали две крупные слезы,

У Тани тоже увлажнились глаза, но она сдержалась.

— Сукин сын! — недовольно проворчал Алексей Кузь¬

мич, взял трубку и усиленно задымил. — Надо что-то с

ним делать...

— Все они такие, знаменитости! — сердито прогово¬

рила Елизавета Дмитриевна, как бы обращаясь к Тане.

— Не печалься, Настенька, мало ли что в жизни слу¬

чается— все пройдет, уляжется... — Таня погладила Нас¬

тю по плечу, налила фруктовой воды. — Выпей вот...

— Можно, я вина выпью? ¦— попросила Настя, и

Елизавета Дмитриевна пододвинула ей свой бокал.

— Ладно, не плачь, — сказал Алексей Кузьмич. —

Завтра я вызову его, поговорю. Совсем свихнулся па¬

рень!

Настя вскочила, — никогда ее не видел никто такой

решительной.

— Поговорите? Завтра? Нет уж!.. Я сама поговорю!

Сейчас! — выпалила она и быстро ушла.

Таня тоже собралась домой, и Алексей Кузьмич спро¬

сил ее:

— Ну, а у тебя, вдова, тоже сердечная драма или

повышенная мнительность? Ты это выяснила?

— Какая там мнительность! — ответила за нее же¬

на. — Это подлость с его стороны! Не надо было кру¬

жить девке голову, коль другая на уме. А то ходил,

вздыхал, а ты ему потакал в этом.

Алексей Кузьмич ничего не ответил, затянулся ды¬

мом, задумался: сколько встречалось в жизни сложных,

казалось бы, совсем неразрешимых вопросов! Но рано

или поздно они решались. А вот душа человеческая

остается непостижимой; как проникнешь в глубину ее?..

А надо, дозарезу необходимо! И тогда, бы.ть может, не

плакала бы так горько тихая, скромная прессовщица

Настя, не вздыхала бы милая, чудесная Таня...

Придя домой в пустую комнату, Таня засветила на¬

стольную лампочку возле пианино, скинула плащ, про¬

шла к окну и толкнула створки рамы. Ворвался шум ве¬

черней улицы, напомнил покинутый людный зал. Небо

было безоблачно. В стороне над темным силуэтом ку¬

пола старой церкви без креста одиноко сияла голубая

звезда. Отойдя от окна, Таня села на диван, огляделась:

все было аккуратно расставлено, развешано, все носило

печать девической чистоты, порядка, и от этого было еще

более тягос,тно; с болью она почувствовала себя одино¬

кой, ткнулась лицом в подушку и заплакала.

Потом глубоко вздохнула, посидела минутку, бездум¬

но уставясь на носок туфельки, выглядывавшей из-под

кресла, встала, машинально открыла крышку пианино и

опустила руки на прохладные клавиши. Она благодарила

Чайковского за утешение, за сочувствие... Какие теплые,

какие чудесные звуки! Они прозрачными каплями пада¬

ют в душу, насыщая ее просветленной грустью.

«Не надо строить иллюзий, — думала она. — Все го¬

раздо проще: Люся моложе, красивее, звонче. Она —•

первая его любовь, а это много значит... Ну и пусть!

Все проходит, и это пройдет. Надо жить, работать,

ждать... Ждать... А чего?»

В дверь негромко постучали. Таня опустила руки на

колени. Стук повторился.

— Войдите, — сказала она и выжидательно, тревож¬

но застыла. В комнату робко вошел Семиёнов, снял

шляпу и, ни слова не говоря, уставился на Таню упор¬

ным умоляющим взглядом. Свет, падающий от абажура,

освещал половину его лица с вдавленным виском, глаз

лихорадочно сверкал...

Иван Матвеевич долго искал Таню во Дворце куль¬

туры — толкался среди танцующих, заглядывал во все

двери, выходил в сад, кружил по липовым аллеям, за¬

медлял шаги возле скамеечек, наблюдая царочки; встре¬

тил множество знакомых, а Тани так и не нашел.

В фойе мимо него стремительно пробежала Настя

Дарьина, подлетела к мужу, оттянула его от Марины

Барохты и крикнула в лицо:

— Можешь домой не приходить — не пущу! Оставай¬

ся здесь, с этой... — Она резко кивнула в сторону Ба¬

рохты.— Хватит, помучил!..

Вокруг них мгновенно собралась толпа. Олег поблед¬

нел, испуганно пятился от наступавшей на него жены,

сконфуженно бормотал:

— Тише, тише... Дома поговорим...

— Нет у тебя дома! Не приходи! Не пущу! — кри¬

чала Настя. — Иди к ней!.. — Она повернулась к Мари¬

не.— Эх ты, бесстыжая!.. Что ты липнешь к нему? Тебе

других парней мало? Вон их сколько, вешайся на шею!

Ишь, задрала морду-то! Гордая... Чем гордишься?..

Марина даже не двинулась с места, не смутилась,

губы тронула едва заметная презрительная усмешка.

— Забирайте ваше сокровище, — бросила она глухо¬

вато и отрывисто. — Я в нем не нуждаюсь.

Семиёнов, наблюдая за Мариной, отметил: «А все-

таки она красива. Простая девушка, а с каким достоин¬

ством держится. Она не лишена благородства. Недаром

же она так нравилась мне когда-то... Конечно, с Таней

Олениной ее сравнить нельзя...» Уходя, Иван Матвеевич

слышал беспорядочные выкрики рассерженной Насти

Дарьиной, краткие ответы Марины, предупреждающие

слова Олега и гул толпы.

Поднявшись в буфет, Семиёнов посидел с Фирсоно-

выми, выпил пива и как бы невзначай спросил:

— Я что-то Татьяну Ивановну не вижу. Не знаете,

где она?

— Ушла домой, — ответила Елизавета Дмитриевна,

выразительно взглянув на Семиёнова. — Навестили бы...

Иван Матвеевич понял, поспешно встал и вышел.

Алексей Кузьмич неодобрительно поглядел на жену.

— Поражаюсь, как ты позволяешь себе играть такую

неблаговидную роль в судьбе своей подружки. Я думаю,

она не поблагодарит тебя за твое усердие...

— Ошибаешься, — ответила Елизавета Дмитриевна

обидчиво. — Чутье женщины, которое чуждо вам, муж¬

чинам, подсказывает мне, что я поступаю правильно. Та¬

ня сама не знает, чего хочет, в ней борются разноречи¬

вые желания, и если она сделает по-моему, будет счаст¬

лива, уверяю тебя.

— Будет ли счастлива — неизвестно. А ведешь ты себя

нехорошо, — Алексей Кузьмич встал. — Идем домой.

— В таких вопросах я понимаю больше твоего, по¬

верь мне, — суховато проговорила Елизавета Дмитриев¬

на и пошла впереди мужа к выходу.

Семиёнов понял, что Таня находилась в затруднитель¬

ном положении, в такой момент она может ухватиться

за него. И вот он явился, взволнованный, напряженный,

готовый к решительному объяснению.

— Иван Матвеевич! — негромко и испуганно вос¬

кликнула Таня, пораженная его возбужденным видом.—

Что-нибудь случилось? Проходите, садитесь...

— Со мной ничего не случилось, — ответил он, сел

на диван и прикрыл колени шляпой. Таня повернулась

к пианино боком, положила левую руку на клавиши,

ждала. — Почему вы ушли с вечера? С вами что-то про¬

изошло...      |

— Я... У меня... разболелась голова... — ответила Та¬

ня, замявшись. Он сидел прямо, глаза не мигали, лихо¬

радочный блеск в них пугающе усилился.

— Вы обманываете меня, — заговорил он, волнуясь,

с расстановкой. — Вы ушли по другой причине. Я не бу¬

ду вникать в подробности, но знаю, что вас обидели...

Не оценили. И заявляю вам, что никто никогда не оце¬

нит вас так, как я.

Таня хотела что-то возразить, но он остановил ее:

— Погодите. Я говорю слишком смело, простите. Мне

казалось, что мои терзания дают мне на это право. Мо¬

жет быть, я недостоин вашёй любви... Я не требую ее

от вас. Я только хочу, чтобы вы ни на минуту не забы¬

вали, что я люблю вас давно. И что вы в любую ми¬

нуту найдете у меня сочувствие и защиту. Я сейчас при¬

шел с надеждой быть чем-нибудь полезным вам... Так

будет всегда. Женщина без преданного взгляда — как

цветы без влаги — увядает. Мое внимание к вам неисся¬

каемо: глаза мои никогда не устанут смотреть на вас и

восхищаться вами. Мы оба работаем, у меня большие

планы на будущее... Вы не будете нуждаться ни в чем,

это я вам обещаю торжественно. Но, ради бога, не пу¬

гайтесь моей агрессивности. Я не связываю вас никакими

обязательствами — не повезу в загс без вашего согласия.

Нет. Я предлагаю вам пока немного: поедемте вместе на

Черноморское побережье, отдохнем, присмотримся друг к

другу, и, возможно, вы привыкнете ко мне, я стану для

вас необходимым...

Он замолчал, вынул платок и вытер большой горя¬

чий лоб, потом замер ожидая.

Склонив голову, Таня слушала его и думала с го¬

речью:

«Может случиться, что я и на самом деле привыкну

к нему...»

Вспомнила, как в лесу обещала Антону подождать

выходить замуж, горько усмехнулась в душе: не слиш¬

ком ли долго она ждала? Представила Антона рядом с

Люсей и с тоской поняла, что он для нее потерян.

— К морю я поеду одна, Иван Матвеевич, — произ¬

несла она едва слышно. — Зачем мы будем связывать

друг друга?..

Семиёнов мгновенно встал, некоторое время не мог

вымолвить ни слова.

— Вы не сделаете так! Вам нельзя ехать одной. Вам,

как ребенку, нужен провожатый. Я не отпущу вас одну,

поеду с вами... — Он шагнул к ней. — Ради бога, не воз¬

ражайте.

Таня пожала плечами, улыбнулась грустно и снисхо¬

дительно:

— Я не возражаю.

— Благодарю вас... Татьяна Ивановна... Таня...

Иван Матвеевич поклонился ей и вышел.

5

В тот вечер во дворце Антон долго искал Таню, обе¬

спокоенный ее исчезновением, обошел все залы, со мно¬

гими перекинулся словом; возле самой лестницы в тени

заметил Марину Барохту с Семиёновым — он в чем-то

убеждал девушку, уговаривал, но лицо ее было, как

всегда, неприступно-надменным, отвергающим; и Антон

отметил про себя: «Кажется, у Ивана Матвеевича наме¬

чается новый объект для ухаживаний».

Володя Безводов сказал Антону, что Таня была здесь

и, должно быть, ушла домой.

— Ты так был увлечен Люсей, что про всех забыл.

— Пустое! — буркнул Антон. Но во дворце ему ста¬

ло скучно. Люся тоже не захотела оставаться, и ему

пришлось провожать ее.

«Почему Таня ушла, не повидав меня? — думал он,

возвращаясь назад. — Неужели она и в самом деле рев¬

нует меня к Люсе? Но это же смешно! Завтра же спро¬

шу ее об этом. И посмеюсь...»

Поток рационализаторских предложений не умень¬

шался, а увеличивался; со всего Союза и из-за грани¬

цы — Румынии, Венгрии, Польши, Болгарии, Китая —

шли письма молодых рабочих с настойчивой просьбой

поделиться опытом. Им надо было отвечать. Но комплек¬

сная бригада теперь собиралась реже: Антон по горло

был занят подготовкой и сдачей экзаменов. С Таней они

виделись урывками, она казалась замкнутой, молчали¬

вой, на приветствия его лишь кивала головой. Он при¬

стально смотрел на нее, но она отводила свой взгляд;

Антону хотелось крикнуть во весь голос: «Неужели из-за

Люси?!.. Это же смешно, глупо!» Но Таня решительно

уклонялась от разговора.

Антон сдавал один предмет за другим. Гришоня по¬

ражался его выносливости. и сам лез из кожи, тянулся

за ним, ни за что не хотел отставать!..

В июне Антон сдал последний предмет — историю.

Простившись с ‘учителем, он вышел из класса и ти¬

хонько притворил за собой дверь. В коридоре он встре¬

тил Гришоню с Сарафановым, они ждали его.

— У меня четверка, а у Ильи троечка, — радостно

известил Гришоня, суетясь возле Антона. — А у тебя

как? Вижу, что опять пятерку отхватил — ишь, как рас¬

цвел, точно тысячу рублей по облигации выиграл... —

И, подпрыгнув, обнял Антона и возбужденно закричал:—

А ведь сдюжили, Антошка, выдержали, сдали! Оч-чень

интересно! А трусили...

— Если бы я ответил, какой главный город в Ни¬

дерландах, я бы тоже четверку получил, — расстроенно

бубнил Сарафанов, как бы оправдываясь.

— Не горюй, Илюша, — утешал его Гришоня. — Для

тебя и тройка — украшение.

На бульваре Антон опустился на скамеечку и, запро¬

кинув голову на спинку, сквозь просветы в ветвях по¬

глядел на темное небо. Вдоль Млечного Пути густым

тусклым потоком, не рассеиваясь, тек дым, заволакивая

звезды. Одна звезда, словно не выдержав горькой духо¬

ты, сорвалась и полетела в пропасть, за крыши города,

оставляя мохнатый, игольчатый след.

Жадно вдыхая ночную свежесть, Антон погружал¬

ся в забытье. Нетерпеливый возглас Гришони вывел его

из оцепенения:

— Надолго ты тут уселся?

Антон не пошевелился, не оторвал затылка от жест¬

ких планок спинки, проговорил, как бы извиняясь:

— Я посижу еще... А вы идите... Сходите в кино,

честное слово...

— А говорил, отметим этот день, — обиженно упрек¬

нул Гришоня.

— И правда, — согласился Сарафанов и упрямо мот¬

нул лошадиным лицом. — Одичал я совсем с этой уче¬

бой. Поедем в Центральный парк, пива выпьем...

Антон остался'один. И тут же перед ним возник же¬

ланный образ Тани. Ему захотелось увидеть ее немед¬

ленно, сию же минуту, чтобы сказать ей о своей радо¬

сти, о своей любви. Сначала он устремился к ней до¬

мой, но по дороге вдруг передумал и повернул к Фир-

соновым: вернее всего, она там.

Дойдя до подъезда, Антон одним махом влетел на

третий этаж и, прислушиваясь к гулким ударам бьюще-

гося сердца, нетерпеливо позвонил. Савельевна впустила

его, негромко известив:

— Алексей, к тебе...

Взглянув на Антона, Алексей Кузьмич отступил,

ошеломленный:

— Что с тобой? На тебе лица нет...

— Я... бежал... — произнес Антон срывающимся голо¬

сом, прошел в комнату Алексея Кузьмича и, застав там

хозяйку, поклонился: — Здравствуйте, Елизавета Дмит¬

риевна.

Та пристально посмотрела на мужчин: обеспокоен¬

но — на вошедшего, вопросительно — на мужа, и в сму¬

щении опустила на колени шитье.

— Откуда ты? — спросил Алексей Кузьмич.

— Из школы, — заговорил парень возбужденно. —

Сдал, Алексей Кузьмич, все предметы на «отлично».

— Молодец, — похвалил парторг и, пройдя к откры¬

тому окошку, задымил трубкой.

Наступило неловкое молчание. Елизавета Дмитриевна

начала шить. Поглядев на ее склоненную голову с коро¬

ной красиво уложенных кос, на Алексея Кузьмича, уси¬

ленно попыхивающего трубкой, и, предчувствуя в этом

неестественном молчании что-то недоброе для себя, Ан¬

тон спросил:

— Где Таня? Не знаете, Алексей Кузьмич?

Алексей Кузьмич положил трубку на подоконник, за

занавеску, решительно подступил к Антону, крепко стис¬

нул его плечи, сказал, подтолкнув к креслу:

— Сядь.      '

Парторг сел в другое кресло и проговорил:

— Уехала Таня, Антон.

— Куда?

— На юг.

— Когда?

— Неделю назад.

— С кем? Одна?

— С Иваном Матвеевичем. Получили путевки и

уехали.

В глазах парня отразился ужас:

— Она вышла замуж?

Алексей Кузьмич кивнул в сторону жены:

— Об этом спрашивай ее. Она больше моего знает.

Антон придвинулся к женщине:

— Скажите, зачем она это сделала?

Елизавета Дмитриевна отложила на стол шитье, стро¬

го выпрямилась:

— Вы так грозно спрашиваете, будто сделала это я

сама — взяла и уехала на курорт.

Антон молча, ожидающе и просяще смотрел на нее,

судорожно теребя пальцами маленькую перламутровую

пуговицу рубашки.

— Таня для меня родной человек, вроде сестры...

Я хочу, чтобы она была счастлива... Она доверчива, как

ребенок.. Вы не любите ее — сознайтесь?.. — Елизавета

Дмитриевна помолчала как бы в затруднении, потом при¬

бавила:— Каюсь, я все время советовала ей выходить

замуж за Ивана Матвеевича: человек он верный, поло¬

жительный, самостоятельный, его чувство к ней устоя¬

лось, с ним ей будет жить легче, чем... с кем-нибудь

другим...

От ее рассудительных слов на него повеяло стужей,

он зажмурился и с ужасающей ясностью увидел себя

несчастным на всю жизнь: совместное, рука об руку,

шествие по неизведанным тропам радостей и невзгод

лишь призрак, сон, — проснулся, и все разрушилось.

— Вы молодой, — шелестел вблизи голос женщины,

смягченный участливой нежностью, — у вас все впереди...

девушек много... встретите, полюбите...

— Зачем вы меня утешаете? Как вы можете после

всего, что случилось! Вы спросили меня — люблю я ее

или нет, чтобы советовать? Сестра называется!.. — Па¬

рень растерянно, беспомощно оглянулся, точно ища что-

то, прошептал: — Что же это, Алексей Кузьмич?.. Я не

знаю, как я буду жить без нее... честное слово... — опу¬

стился в кресло, уронил голову, усмехнулся горько и

произнес: — Послушала... А обещала ждать... И я пове-

[ил!.. Что же делать, Алексей Кузьмич?

Фирсонов пожал плечами, отошел к окну и затянул¬

ся дымом трубки:

— Не знаю. Дай подумать.

Антон встал и молча побрел к выходу.

6

Все лето прибой омывал Черноморское побережье как

бы с двух сторон: с юга набегали, перебирая гальку,

морские волны, с севера же шумно накатывались волны

людские. Одна партия коричневых, прокаленных людей

уезжала, на их место прибывали другие, жадные до

солнца, до соленой морской воды.

Вдоль всего побережья, на живописных холмах, кра¬

совались дворцы, выступая из зеленой, пышно взби¬

той пены южных растений. По утрам из стеклянных две¬

рей этих дворцов высыпали отдыхающие, в пижамах, в

пестрых халатах, с полотенцами вокруг головы наподо¬

бие чалмы. Они толпами спускались по лестницам к мо¬

рю, точно древние кочевники, разбивали легкие — из

простыней — палатки, пластались на раскаленных, обто¬

ченных прибоем камнях, жарились в знойных лучах, пле¬

скались в воде, выгоняя из себя разные недуги. И если

бы можно было окинуть взором все побережье, то уви¬

дели бы гигантскую подкову из бронзовых человеческих

тел, прочно блокировавшую море.

Больше недели жила Таня Оленина у моря, посве¬

жела, похорошела, загар нежно позолотил ее кожу.

Каждое утро Иван Матвеевич Семиёнов, весь в бе¬

лом, в широкополой соломенной шляпе, с ситцевым цве¬

тистым зонтиком, являлся к дверям Таниной палаты и

терпеливо ждал.

Соседка Тани, ивановская ткачиха, лукавая и смеш¬

ливая Маруся, выглянув за дверь, извещала с усмеш¬

кой:

— Танечка, вас уже поджидают. — И удивленно по¬

качивала головой:— Вот это поклонник: вроде конвой¬

ного, по пятам ходит... — И однажды, присев перед Та¬

ней на корточки, предложила заговорщицким тоном: —

Давайте убежим от него, хотите? Выпрыгнем в окошко —

и в море, на моторке кататься, а то в горы за ягодами?..

Таня невесело улыбнулась, мысленно говоря ей:

«Какое там окошко! А привыкать кто будет?..»

Она машинально складывала в сумку полотенце,

книжку, купальный костюм, шапочку, темные очки и по¬

кидала палату.

При ее появлении Семиёнов весь вздрагивал, точно

наэлектризованный, ноги как-то костенели, не сгибались,

он внимательно и с заботливой тревогой справлялся об

одном и том же:

— Как вы себя чувствуете, Таня? Здоровы? Загар не

беспокоил? На какой пляж пойдем? —- Затем брал у нее

из рук сумку, давал ей зонтик, и они молча ступали по

ковру вестибюля к выходу.

И тут с высоты лестницы открывалась хватающая за

сердце красота — море! — всегда неповторимо разное,

всегда волнующее. Вся отрада Тани была в нем: она с

наслаждением ныряла в светлозеленоватую, точно рас¬

плавленное стекло, воду, уплывала подальше от шумных

людей, от монотонного голоса Ивана Матвеевича, ложи¬

лась на волну и разбрасывала руки. Так, не двигаясь,

подолгу качалась она, глядя сквозь сощуренные ресницы

в пронзительную небесную голубизну, откуда зовуще

махали ей крылом чайки. Обласканная водой и солнцем,

она с умилением вспоминала Москву, цех, который от¬

сюда казался обновленно-чистым, сияющим, вспоминала

Фирсоновых, Антона и ощущала на губах солоноватый

привкус воды, а может быть, слез.

Потом она возвращалась на берег, вся в светлых

каплях, отражающих лучики света, ложилась на разост¬

ланное полотенце и продолжала читать или сооружала

из песка и гальки игрушечные крепости. Иван Матвеевич

садился подле, обхватывал острые колени руками, со-

щуренно глядел из-под шляпы на играющее бликами мо¬

ре, на столбы дыма, расставленные по горизонту паро¬

ходами, и как будто обиженно говорил:

— Посмотришь на эту таинственную пустыню — мо¬

ре, представишь его бездонную пучину и чувствуешь се¬

бя полным ничтожеством: так оно подавляет тебя своим

величием, своей грозной силой. Человек перед ним —

лишь одушевленная песчинка: была и нет — сдуло вет¬

ром времени. А оно, море, вечно! Даже вот этот каме¬

шек переживет нас с вами: до нас трогало его множест¬

во рук, и после нас кто-то новый, незнакомый станет ка¬

саться его, гладить... А нас уж и в помине не будет...

Таня попросила умоляюше:

— Иван Матвеевич, милый,