Book: Шел снег



Шел снег

Патрик Рамбо

Шел снег

Посвящается Тьо Хонг for ever,

Неизвестному Солдату,

командиру корабля Фаскелю и его экипажу,

которые, не сомневаюсь, желают вам счастливого полета

в 1812 год на берега Березины.

~~~

— В среду 20 марта 1811 года я, дорогой мой сударь, был в Париже. Как обычно, осторожно, крадучись, прижимаясь к стенам, шел улицей…

— Вас преследовала полиция?

— Да нет… Дело в том, что тогдашние парижские улицы были узкие и грязные. Помои текли по мостовой. Люди выливали содержимое ночных горшков прямо из окон. В любой момент вас мог задавить бешено мчащийся экипаж… И вдруг, ровно в 10 утра (как теперь помню, взглянул на карманные часы) я остановился, как вкопанный.

— Как? Прямо посреди улицы? Несмотря на все неудобства и опасности, о которых вы говорите?

— Экипажи застыли на месте, прохожие замерли в ожидании.

— В ожидании чего?

— Пушечного залпа.

— Война началась?

— Нет. Маленькая пушка у Дома инвалидов пальнула холостым.

— Церемониал, значит.

— Еще какой, милостивый сударь! Мы стали считать залпы. Десять, одиннадцать, двенадцать… После двадцать второго залпа все кварталы столицы взорвались неистовыми криками, восторженными песнями, горячими рукоплесканиями. На свет появился мальчик. Трон обрел наследника, а император — сына.

— И что же? Из-за этого столько радости?

— Да, потому что это означало преемственность власти: даже если с императором что-то случится, власть удержится благодаря регентству, и нам не придется переживать новую смуту, а ее-то уж хватило на нашем веку.

— Однако же мне рассказывали, что императрица Жозефина не может иметь детей…

— Милостивый сударь! Именно по этой причине Наполеон с ней и развелся. После победы над австрийцами под Ваграмом он женился на дочери их монарха, внучатой племяннице Марии-Антуанеты из династии Габсбургов. И вот эта великолепная принцесса только что подарила ему белокурого, пухленького, розовощекого младенца, которого сразу же назвали римским королем.

— А если бы родилась девочка?

— Она стала бы венецианской королевой, но…

— Понимаю. Появление на свет мальчика дало гарантии династии и успокоило всех французов.

— Именно так. Отныне император мог со спокойным сердцем оставлять Париж и завершать объединение Европы. В руках Бонапарта сто тридцать департаментов расширенной Франции, под его контролем Германия, Пруссия, Голландия, тестева Австрия, присоединенные вассальные королевства и герцогства.

— И все это добывалось огнем и мечом…

— Наполеон желал мира, во всяком случае он так утверждал, но Англия воспротивилась французскому господству на континенте. Императору не удалось завоевать этот остров. Более того, он даже потерял свой флот под Трафальгаром.

— Если я правильно вас понимаю, он надеялся нейтрализовать Англию, но каким образом?

— Блокадой английских товаров. Прекращение доступа британских товаров в Европу неминуемо привело бы к закрытию английских заводов, к разорению торговцев, к безработице, к голоду и, в конце концов, к капитуляции Лондона.

— План я уловил, а что же получилось на самом деле?

— Увы! Континентальная блокада повлекла за собой самые непредвиденные последствия. Несомненно, блокада была направлена против Англии, но она же сильно ударила и по интересам европейских государств: исчезли продовольственные товары; из-за отсутствия сырья, которое прежде доставляли английские корабли, закрывались фабрики, заводы; не стало хлопка, сахара, красителей для тканей… Оставалось лишь уповать на собственные скудные урожаи.

— И европейцы зароптали…

— Совершенно верно. Особенно русские. Царь поклялся в дружбе с императором, но рубль упал, коммерсанты запаниковали. А англичане, как вы догадываетесь, воспользовавшись этим, стали строить козни. В Санкт-Петербурге они склонили на свою сторону царя: «Раскройте же глаза! — твердили ему. — Наполеон властвует от Неаполя до Северного моря, он уже почти достиг Эльбы и угрожает российским границам. Где он остановится? А Польша? Разве непонятно, что он вознамерился создать свою империю в ущерб интересам России?»

— В то время у нас еще была Великая Армия…

— Едва ли! За годы войны в Португалии и Испании лучшие силы были истощены. Войска перестали быть непобедимыми.

— Словом, мы стали готовиться к новой войне.

— Совершенно верно. Об этом знали и в Париже, и в Вене, и в Берлине. А тут еще царь открыл свои порты для британской контрабанды и тем самым окончательно сорвал блокаду. Напряженность нарастала. Все занялись укреплением армий.

— Ну, что тут скажешь… Одно потянуло за собой другое.

— В июне 1812 года Наполеон с более чем полумиллионной армией пересек Неман и вошел в Россию. Он считал, что все будет решено за двадцать дней. Какая самонадеянность!

— Да, здесь он ошибался… Но как же так получилось, что запланированная быстрая победа переросла в трагедию?

— Вот об этом я вам сейчас и расскажу…

ГЛАВА I

Москва, 1812 год

Капитан д’Эрбини самому себе казался смешным. В нем вполне угадывался гвардейский драгун: светлая шинель с широченным воротником, нерповая каска-тюрбан с черной гривой на медном гребне. А вот восседал он на низкорослой лошаденке, купленной где-то в Литве. Всякий раз здоровяку д’Эрбини приходилось как можно выше подтягивать стремена, дабы не пахать сапогами землю. Так он и ездил, неестественно высоко задрав колени, и сам себе бормотал сквозь зубы: «На кого я стал похож, черт возьми? Что за вид?» Капитан жалел свою прежнюю кобылу и… правую руку. Во время памятного поединка с башкирским кавалеристом отравленная стрела пронзила его руку. Хирург ампутировал ее, кровотечение остановил повязкой из бересты, поскольку корпии не было, а культю замотал бумагой, так как никакой ткани под рукой не нашлось. Что касается кобылы, то она наелась недозревшей мокрой ржи, и ее начало пучить. Бедняжка дрожала, как осиновый лист, и еле держалась на ногах. Когда же она оступилась в овраге и упала, д’Эрбини смирился с неминуемой утратой и со слезами на глазах выстрелил ей из пистолета в ухо.

Следом за капитаном, тяжело вздыхая, прихрамывал его слуга Полен в шляпе и сюртуке с кожаными заплатами. На ремне за спиной он нес полотняный мешок с зерном и тащил за собой на веревке осла, навьюченного узлами и дорожными сумками. Эти двое были вовсе не одиноки среди тех, кто проклинал свою лихую судьбу. Нескончаемые колонны людей шли по новой Смоленской дороге, которая уводила все дальше и дальше в бескрайние песчаные равнины. Вдоль дороги в два ряда росли исполинские деревья, похожие на ивы. Дорога была настолько широкой, что по ней могли ехать бок о бок сразу с десяток экипажей. В этот хмурый, холодный сентябрьский понедельник густой туман стоял над огромным обозом, следовавшим за гвардией и армией маршала Даву: бесконечной чередой тянулись тысячи фургонов, повозок с багажом, санитарных двуколок. Какого только добра они не везли: тут были и ручные мельницы, и оборудование для кузниц, косы, различные инструменты и приспособления. Те, кто притомился в дороге, ехали в лазаретных фургонах, запряженных тощими клячами. Под ногами солдат носились брехливые разномастные псы, которые так и норовили укусить друг друга. В этой толпе вояк шли выходцы из разных стран Европы. Все они шли на Москву. Вот уже три месяца…

Капитану вспомнилось, как лихо в июне им удалось пересечь Неман и вступить на территорию России. Переход по понтонным мостам занял тогда всего три дня. Подумать только: сотни орудий плюс пятьсот тысяч бодрых воинов! Добрую треть из них составляли французы, рядом в серых шинелях шагала пехота: иллирийцы, хорваты, испанские добровольцы, итальянцы вице-короля Евгения Богарне. Какая мощь, какая дисциплина, сколько людей, сколько расцветок: вот португальцы с оранжевыми перьями на киверах, вот веймарские карабинеры с желтыми перьями, вот зеленые шинели вюртембергских солдат, вот красно-желтый цвет силезских гусар, вот белизна австрийской легкой конницы и саксонских кирасир, вот светло-желтый цвет баварских стрелков… На российском берегу музыканты гвардии исполнили новую арию Роланда: «Куда устремились эти храбрые рыцари — честь и надежда Франции…»

Но стоило пересечь Неман, как начались неприятности. Войскам пришлось тащиться по знойной пустыне, пробираться через темные сосновые леса, переносить внезапный холод после адской жары. Немало повозок увязло в болотах. За какую-то неделю полки оторвались от продовольственного обоза, потому что волы еле-еле тянули перегруженные возы. Остро встал вопрос о питании. Когда передовые отряды занимали какую-либо деревню, найти там продовольствие было невозможно: запасы зерна сожжены, скотина угнана, мельницы разрушены, амбары разорены. В домах — ни души. Пять лет назад, когда Наполеон вел войну в Польше, д’Эрбини уже видел, как крестьяне, забрав с собой скот и запасы продовольствия, уходили из деревень и скрывались в глухих лесах. Одни прятали картошку под каменным полом, другие закапывали в землю муку, зерно, копченое сало, третьи упаковывали высушенное мясо в небольшие деревянные лари и подвязывали их на самых высоких деревьях… И вот теперь все это повторялось вновь.

Лошади грызли деревянные кормушки, выщипывали соломинки из тюфяков, ели мокрую траву. Десять тысяч лошадей пали задолго до того, как французы смогли увидеть хотя бы одного русского. Свирепствовал голод. Солдаты наполняли свои желудки холодной ржаной кашей, глотали ягоды можжевельника. А за болотную воду шла настоящая борьба, так как из колодцев пить воду было невозможно: крестьяне набросали туда тухлятины или навоза. Многие болели дизентерией, а половина баварцев скончалась от тифа еще до начала военных действий. Трупы людей и лошадей разлагались и гнили на дорогах. Жуткое зловоние вызывало тошноту. Д’Эрбини ругался, чертыхался, но ему повезло: для императорской гвардии офицеры реквизировали часть продовольствия, предназначенного для других подразделений армии. Это, конечно же, кончилось потасовками и вызвало озлобление против касты привилегированных.

Капитан шел и на ходу грыз яблоко, которое вытащил из кармана какого-то мертвеца. С полным ртом он позвал слугу:

— Полен!

— Да, месье? — отозвался слуга умирающим голосом.

— Черт побери! Мы топчемся на месте! Что там происходит?

— Я не знаю, месье.

— Ты никогда ничего не знаешь!

— Месье, я мигом. Вот только привяжу нашего ослика к вашему седлу…

— Ах ты, негодяй! Ты хочешь, чтобы за мной тащился этот длинноухий урод? Тогда осел — это ты! Я лучше сам пойду посмотрю, в чем там дело.

Спереди доносилась ругань. Капитан бросил огрызок, на который с лаем набросились тощие псы, и, взяв под уздцы свою малорослую кобылку, с достоинством повел ее к месту происшествия.

Покрытая брезентом повозка с продовольствием стояла поперек дороги, что и явилось причиной остановки. Еще живая курица, привязанная за лапки к повозке, тщетно била крылышками, теряя последние перья в попытках освободиться. Группа необученных новобранцев с любопытством смотрела на это, и каждый уже представлял себя продавцом жареного мяса. Маркитантка и кучер причитали, но сами сделать ничего не могли. Мало того, на глазах у капитана д’Эрбини одна из упряжных лошадей упала замертво. Вольтижерам[1] в потрепанных мундирах удалось распрячь ее.

Д’Эрбини подошел поближе. Теперь оставалось лишь оттащить труп в сторону, однако солдаты, несмотря на их количество и усердие, сделать этого не могли.

— Вот бы сюда пару здоровенных першеронов, — сказал кучер.

— Да где же их возьмешь? — ответил кто-то из вольтижеров.

— Нужна крепкая веревка, — с тоном знатока вмешался д’Эрбини.

— А что потом, господин капитан? Ведь это животное такое тяжелое.

— Не болтать! Надо привязать веревку за бабки и стащить лошадь с дороги. Понадобится человек десять.

— Мы теперь не крепче этой лошади, — вставил свое слово молодой сержант с болезненным лицом.

Д’Эрбини подкрутил усы, почесал крылья носа, а нос у него был длинный и толстый. Он уже собрался было возглавить операцию по очистке дороги, как вдруг его остановил протяжный громкий крик, который доносился из-за поворота дороги. То был ровный, непрерывный величественный гул. Толпа зевак, собравшихся возле повозки с продовольствием оцепенела. Все взгляды устремились туда, откуда исходил этот несмолкающий шум, который не имел ничего общего со звуками боя. Скорее, он напоминал многотысячный хорал. Многоголосие то крепло в едином порыве, резонируя, словно среди колонн храма, то затихало, и это повторялось вновь и вновь, приобретая все более выразительное звучание.

— Что они там горланят? — спросил капитан, ни к кому не обращаясь.

— Я знаю, месье, — сказал Полен, который уже появился в толпе.

— Так что ты молчишь, черт возьми!

— Они кричат: «Москва! Москва!»


Миновав поворот скучной однообразной дороги, передовые батальоны взошли на Поклонную гору, и перед ними открылась панорама Москвы. Вдали, в самом конце унылой равнины, красовалось что-то восточное. Поначалу солдаты молчали в полном изумлении, а затем разразились радостными криками. С любопытством смотрели они на этот огромный город с излучинами серой реки. Солнышко подкрасило красные кирпичи крепостных стен и плавно перенесло свои лучи на букет золоченых куполов. Французы глаз не могли оторвать от разноцветных маковок церквей и колоколен, украшенных золотыми звездами, островерхих башенок, дворцовых галерей. Их удивляли ярко-вишневые и зеленые крыши, живые краски оранжерей, разбросанные тут и там заплаты пустырей, огороды и сады, речушки, озера и пруды, сияющие на солнце, словно лужицы расплавленного серебра. Еще дальше, за зубчатыми стенами, виднелись предместья и деревни, обнесенные земельным валом. Многим тогда почудилось, что они оказались где-то в Азии. Гренадеры, пережившие все ужасы египетской кампании, с опаской вглядывались в этот мираж и думали, как бы не появились вновь, словно в жутком сне, дикари Ибрагима Бея в кольчугах под бурнусами, размахивая бамбуковыми пиками с черными шелковыми кисточками. Но большинство — все те, кто помоложе, уже предчувствовали заслуженное вознаграждение: светловолосые славянки, вкусная пища, море вина, отдых в чистой постели.

— Ну, как тебе этот вид? А, Полен? — воскликнул капитан д’Эрбини, разглядывая величественную панораму с вершины холма. — Это тебе не твой Руан со стороны Сент-Катрин!

— Это уж точно, месье, — ответил слуга, которому, конечно же, больше нравились родной Руан, соседняя церковь с колокольней и Сена.

На свою беду Полен был очень преданным человеком и никогда не уходил от своего хозяина. Капитан ценил это, и у Полена ни разу не было проблем после краж, которые солдаты обычно позволяют себе на войне. А поскольку войны почти не прекращались, его кубышка постоянно пополнялась. Слуга все лелелял надежду купить себе швейное ателье и продолжить отцовское дело. Когда капитана ранило, он очень жалел его и потирал руки от удовольствия: как-никак при госпитале жилось гораздо лучше. Но длилось это счастье недолго: хозяин отличался лошадиным здоровьем. Даже потеряв руку или получив пулю в ногу, он быстро поправлялся и не терял боевого духа, ибо его святая любовь к императору уже давно стала верой господней.

— Стоило из-за этого переться так далеко… — вполголоса проворчал слуга.

— Это все из-за англичан.

— Мы что, будем драться с англичанами в Москве?

— Да я тебе уже сто раз повторял! — и капитан, раздражаясь и негодуя, снова занялся политическим образованием слуги. — Русские уже давно спелись с англичанами, которые только и жаждут нашей погибели. Они спят и видят деньги Лондона, чтобы обновить свой флот и господствовать на Балтике и на Черном море. А ведь англичанам это на руку, черт возьми! И так и сяк они хотят столкнуть царя с Наполеоном. Они ждут не дождутся, когда же, наконец, закончится эта адская континентальная блокада, из-за которой нет хода британским товарам в Европу. Каждый день этой блокады приближает Англию к разорению и краху. Царю же ох как не нравится, что Наполеон расширяет сферы своего влияния. Войска императора уже у русских границ, англичане вопят царю об опасности, тот дергается, пытается выдвигать какие-то условия, провоцирует нас — и вот мы под Москвой.



«Боже, когда все это кончится?» — тоскливо думает Полен, и в мыслях он уже дома, в своем ателье, перед ним шикарные английские ткани, он их кроит, кроит…

Словно из-под земли, на вершине холма вдруг появился эскадрон польских уланов. Послышались громкие команды, смысл которых был ясен любому военному без перевода. Ловко орудуя древками пик, украшенных разноцветными флажками, уланы оттеснили толпу ротозеев с вершины холма. Полки, расположенные ярусами на его склонах, тотчас же узнали офицеров императорской свиты по их белым шинелям и большим фетровым киверам черного цвета. Приветствуя появление его величества оглушительными криками, солдаты нацепили свои кивера на штыки и размахивали ими над головами. Вместе со всеми драл глотку и д’Эрбини. На вершине холма появился Наполеон в нахлобученной на лоб треуголке. Он ехал крупной рысью, приветствуя войска взмахами левой руки. За Бонапартом следовал его штаб. Все офицеры в парадной форме: плюмажи, аксельбанты, портупеи с бахромой, на сапогах ни пылинки, упитанные лошади рыжей масти одна в одну.

Громкие овации раздались вновь, когда Наполеон со свитой остановился на краю склона, чтобы посмотреть на Москву. На какое-то мгновение голубые глаза императора довольно сверкнули, и он прокомментировал ситуацию тремя словами:

— Наше время пришло.

— О да, ваше величество! — почтительно отозвался обер-шталмейстер Коленкур.

Спрыгнув с лошади, он помог Наполеону спуститься на землю с его Тавриса — белогривого персидского красавца-скакуна необыкновенной серебристой окраски. Это был подарок от царя, сделанный в ту пору, когда оба властителя еще уважали друг друга: русский из любопытства, а корсиканец из гордости.

Стоя сразу за уланами, д’Эрбини внимательно рассматривал своего героя: невысокий, руки за спиной, одутловатое круглое лицо землистого цвета; из-за слишком широких рукавов своего серого сюртука, который он мог легко надеть на полковничью форму, не снимая эполет, Наполеон казался одинаков что в рост, что в ширину. Бонапарт чихнул, шмыгнул носом и утерся белым батистовым платком, после чего достал из кармана театральный бинокль, с которым он не расставался с тех пор, как зрение стало его подводить. Вокруг него стояли спешившиеся генералы и мамелюки. С картой в руке Коленкур рассказывал о Москве. Он показал кремлевскую цитадель в форме треугольника, расположенную на возвышенности, крепостные византийские стены с башнями на берегу реки, пять поясов укреплений, отделяющих городские кварталы, склады и пакгаузы. Коленкур сообщил также названия храмов.

Армия сгорала от нетерпения. Все до единого, от генерала до простого пехотинца, затаили дыхание, боясь нарушить зловещую тишину. Лишь изредка тишину нарушал отдаленный посвист ветра. Ни крика птиц, ни лая собак, ни людских голосов, ни шагов, ни скрипа колес — все замерло в этом большом и, очевидно, шумном в обычные времена городе. Маршал Бертье в подзорную трубу рассматривал крепостные стены, пустынные улицы, берега Москва-реки со стоящими на якоре баркасами.

— Ваше величество, сдается мне, там никого нет…

— И что же? Ваши друзья улетели? — недовольно процедил император Коленкуру, к которому стал относиться весьма сдержанно после его возвращения из посольства в Петербурге, где этот потомственный аристократ выразил восхищение русским царем.

— Войск Кутузова там нет, — мрачно ответил обер-шталмейстер.

— Кутузов… Выходит, этот суеверный толстяк ушел от сражения? Ну и дали же мы ему под Бородино!

Штабные офицеры озадаченно переглянулись: в том жутком бою пало столько французских солдат… На Бородинском поле сложили головы сорок восемь генералов, в том числе и брат Коленкура…

Обер-шталмейстер стоял, низко склонив голову с коротко подстриженными каштановыми волосами. Его холеное лицо с прямым носом и пышными усами внешне выглядело бесстрастным. Быть может, в облике герцога Венчинцкого, маркиза де Коленкур, и было кое-что от метрдотеля, но только не раболепство. В отличие от большинства герцогов и маршалов, он никогда не скрывал, что не одобряет вторжения в Россию. С самого начала, еще на Немане, Коленкур напрасно повторял императору: царь Александр никогда не дрогнет перед угрозами. И жизнь лишь подтверждала его слова. Пылали города, и французам доставались одни руины. Русские все время где-то прятались, опустошая собственную страну. Порой нападали отряды казаков. Они стремительно набрасывались на эскадрон мародеров, быстро расправлялись с ним и тут же исчезали. Частенько по вечерам доводилось видеть русские ночные дозоры. Французы готовятся к бою, всю ночь несут дежурство, а к утру русских и след простыл. Случались, конечно, скоротечные кровопролитные стычки, но им было далеко до Аустерлица, Фридланда, Ваграма. В Смоленске враг сопротивлялся ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы уничтожить двадцать тысяч французов и дотла сжечь город. И, наконец, пару дней назад под Бородино на вспаханной ядрами земле обе стороны оставили восемьдесят две тысячи мертвых и раненых. У русских была возможность отступить в Москву, но там их, кажется, уже нет…

На целых полчаса застыл в молчании Наполеон, затем повернулся к Бертье и сказал:

— Отдавайте приказ.


Артиллеристы Старой гвардии в мундирах небесно-голубого цвета только и ждали сигнала, чтобы зажечь фитили. Раздался орудийный залп, звонко ударили барабаны, и войска пришли в движение. Среди солдат необходимо было поднять боевой дух. Кавалеристы, вскочив в седла, строились поэскадронно, пехотинцы побатальонно, и все вместе готовились к торжественному вступлению в Москву.

Увидев так близко императора, д’Эрбини взбодрился и больше не хотел плестись в арьергарде.

— Я отправляюсь вперед, — сказал он слуге. — Вечером найдешь меня в расположении Старой гвардии.

От ужаса Полен изменился в лице. Чтобы как-то успокоить его, капитан бросил фразу, которая окончательно добила слугу: «У меня, слава Богу, есть еще левая рука, чтобы разделаться с этими монгольскими свиньями».

Д’Эрбини хлестнул плетью свою кобылку и скрылся в толпе.

Едва успел д’Эрбини присоединиться к бригаде Сент-Сюльписа, к которой и был приписан, как офицеры, развернувшись вполоборота к пешей колонне, выхватили сабли и с радостными криками галопом пустились вниз. За ними, поднимая тучи песка, во весь опор неслись артиллерийские упряжки с пушками и зарядными ящиками. Надрывно скрипели колеса. Вольтижеры и гренадеры бежали без соблюдения равнения. Над землей воцарился оглушительный рев, рвущийся из многих тысяч глоток. Стотысячная армия приближалась к городской заставе. В облаках пыли исчезло солнце. После такого марш-броска молодые солдаты, с головы до пят покрытые желтоватой пылью, без сил валились с ног. Капитан д’Эрбини, как и все остальные, никак не мог откашляться от песка. Его лошаденка без конца трясла длинной гривой, пытаясь избавиться от набившейся в нее грязи и пыли.

Настроение у солдат постепенно менялось: всеобщая сиюминутная радость и восторг постепенно уступали место привычной озабоченности. Русских пока никто не видел. Стоя возле своей лошади, широкоплечий д’Эрбини слегка потянулся, здоровой рукой снял шинель, лишь бы как сложил ее и бросил за седло. Слева от него, насколько хватало глаз, на равнине растянулись полки, а справа последние уланы Мюрата уже въезжали в городские ворота, украшенные двумя тринадцатиметровыми обелисками. Драгуны тем временем заняли пригород, где теснились жалкие грязные хижины и бревенчатые избы. Улица, которая вела к реке и мосту, по ширине была, пожалуй, такая же, как и Смоленская дорога. Такая же пыльная и такая же мрачная. Кругом ни зелени, ни цветка, одни лишь чахлые серые кустарники.

Капитан проверил свой пистолет и, словно пират; на всякий случай засунул его за пояс. Д’Эрбини разыскал кавалеристов из четвертого эскадрона. Он знал их всех по именам и страшно завидовал, что у них такие высокие лошади. Пусть себе и худые, но зато вон какие здоровенные. Он с вожделением рассматривал лошадь драгуна Гийоне, а тот сердито проворчал:

— Это что за цирк?

— Где?

— Да за мостом, господин капитан…

Д’Эрбини резко повернул голову. Там, на правом берегу Москвы-реки, какой-то бесноватый размахивал вилами. Это был старик в подпоясанном веревкой армяке, с длинными грязными волосами и свисавшей до пояса седой бородой. Капитан вместе с Гийоне направились к безумцу. Угрожающими жестами мужик показывал, что проткнет любого, кто посмеет войти в город. Д’Эрбини подходил все ближе и ближе. Старик, взяв вилы наперевес, решительно устремился на него. Капитан ловко уклонился от удара, изо всей силы поддал обидчику сапогом под зад, а затем столкнул его в воду. Бедняга захлебнулся и утонул в быстром течении реки.

— Как видите, Гийоне, — подвел итог капитан, — можно драться и с одной рукой, если, конечно, умеешь дать пинка под зад.

Повернувшись к драгуну, д’Эрбини увидел сурового Бонапарта, который, безусловно, наблюдал за этой сценой от начала и до конца. Мамелюк в тюрбане крепко держал поводья императорского красавца-скакуна.


На въезде в город д’Эрбини получил задание прочесать московские улицы и вернуться: если не с москвичами, то хотя бы с полезной информацией. Из императорской гвардии он отобрал тридцать кавалеристов, отдавая предпочтение тем, у кого лошади были пониже ростом, дабы ни перед кем не комплексовать со своей кобылой.

Как в былые времена, капитан важно ехал во главе отряда. Конники пересекли каменный мост через Москва-реку. Ранее эта река почему-то представлялась д’Эрбини более широкой и глубокой, но не такой бурной. Узкие московские улицы были вымощены булыжником самых причудливых форм. Лошади порой цеплялись копытами за эти камни. Кавалеристы ехали мимо водоемов, застекленных теплиц, разноцветных домиков с великолепно отделанными верандами и фасадами. Но вот улица стала шире и картина стала меняться. Теперь перед всадниками появились белокаменные здания, кирпичные дворцы, густые сады с извилистыми аллеями, цветами, смешными холмиками, бельведерами, ручейками. В этом богатом безлюдном городе, который произвел сильное впечатление на драгун, стояла тягостная тишина. И нарушал ее лишь топот копыт. Разведчики нервничали. Кто знает, откуда ждать беды. Пальнет ли из засады какой-нибудь стрелок или грохнет из-за угла русская пушка? Успокаивало то, что кавалерия Мюрата уже прошла Москву. Однако сомнения оставались: нет ли здесь какой-то ловушки? Капитану показалось, что он заметил силуэт человека возле крыльца какого-то дворца. Но это была бронзовая статуя, державшая канделябр с двадцатью угасшими свечами. Теперь они объезжали озеро, окруженное роскошными особняками, у каждого из которых имелась своя пристань с ярко раскрашенными лодками, привязанными к столбам.

Оказавшись перед папертью огромной церкви, драгуны с тревогой услышали глухой крик и хлопанье крыльев: вверху какая-то хищная птица запуталась в золоченых цепях колокольни. Чем больше бился плененный хищник, тем меньше шансов оставалось у него вырваться на волю.

— Ты смотри, орел как будто со знамени, — сказал один драгун.

— Живым его не вызволить, придется убить, — заметил другой, поднимая ружье.

— Тише! — сердито прервал их капитан. — А ты, кретин несчастный, убери ружье! Слушайте! Внимание!

Все стали прислушиваться к отдаленным, едва различимым звукам: шарканью ног, невнятным голосам. Похоже, к площади приближалась группа людей. Капитан расставил спешившихся кавалеристов в укромные места под садовыми деревьями. Все были готовы принять бой. На перекрестке появились люди.

— Так это же гражданские…

— И никакого оружия.

— Кто говорит по-русски? — спросил капитан, обращаясь в своим драгунам. — Никто? Тогда вперед, да поживей!

Солдаты по команде вышли из укрытия, наставив ружья на пришельцев. Их было человек двадцать, и никто из них не проявлял никаких признаков агрессивности. Они подавали какие-то знаки и торопливо шли навстречу. Один из них, толстенький лысый человек с седыми бакенбардами залепетал тонким срывающимся голосом:

— Не стреляйте! Мы не русские! Не стреляйте!

Драгуны и гражданские встретились посередине площади.

— Кто вы такие? Что здесь делаете?

— Вот эти господа — французы, как и я сам. Вот это — немцы. А тот — итальянец, — учтиво пояснял лысый человек, показывая на своих спутников. Все они были в темных сюртуках, чулках и шнурованных башмаках. У каждого на жилете, словно гирлянды, сверкали цепочки дорогих карманных часов.

— Мы работали в Москве, господин офицер. Меня зовут Сотэ, а господин Рисе — мой компаньон.

Компаньон снял ондатровую шапку и поклонился. Как и его коллега, он был такой же лысый, толстенький и в таком же наряде. Сотэ церемонно продолжал:

— Господин офицер, мы возглавляем самое крупное французское книготорговое предприятие во всей империи. Это господин Мутон — владелец типографии. А господин Шницлер — известнейший специалист по торговле пушниной…

Д’Эрбини прервал представление и сам начал допрашивать соотечественника.

— Куда черт унес жителей Москвы? Ты можешь найти и привести императору несколько бояр? А где армия Кутузова?

— Русская армия прошла через Москву, даже не останавливаясь. Некоторые офицеры плакали от отчаяния. Сегодня перед самым рассветом губернатор Ростопчин организовал массовый исход населения из города. Зрелище было весьма занятное. Впереди люди несли иконы, пели церковные псалмы, молились и целовали кресты.

Были и ужасные сцены, о которых Сотэ лишь упомянул, но не рискнул рассказывать в подробностях:

— Господин Мутон сам вам скажет, что ему пришлось пережить.

— Выжил я только чудом, — с дрожью в голосе заговорил Мутон. — Полиция схватила меня и притащила к графу Ростопчину за то, что я, якобы, допускал оскорбительные высказывания в адрес царя. Там я оказался не один. Вместе со мной был молодой москвич, сын одного торговца, которого я хорошо знал. Юношу обвинили в том, что он перевел на русский язык прокламацию императора Наполеона. На самом деле он перевел не весь текст, а лишь отрывки из «Гамбургского корреспондента», где среди прочих материалов была опубликована и эта пресловутая прокламация. Я, конечно, читал ее. Я же все-таки издатель…

— Знаем, знаем…

— Так вот, этот юноша, сын известного человека, пусть даже он состоял в какой-то немецкой секте, название которой вылетело у меня из головы…

— Ближе к делу! — оборвал его д’Эрбини.

— Вы знаете, господин офицер, несчастный молодой человек был отдан на растерзание безумствующей толпе. У меня до сих пор мурашки по спине бегают. Его, словно кролика, эти фанатики разорвали на куски, а останки на веревке таскали по городу. В конце концов от парня осталась лишь рука с тремя пальцами…

— А с вами что сделали?

— Я был в ужасе и думал, что меня ожидает такая же участь. Но чаша сия меня миновала. Мне просто пришлось выслушать нотацию графа Ростопчина. Он настаивал, чтобы я рассказывал всем то, что вы сейчас услышали: именно так русские патриоты разделываются с предателями и нечестивцами.

— Вот оно как, — молвил капитан, которого подобные рассказы о зверствах перестали волновать давным-давно, и перевел разговор на другую тему:

— Где городское начальство?

— Все уехали.

— А губернатор Ростопчин?

— И он уехал.

— Армия Кутузова?

— Она далеко отсюда. Мы вам уже говорили.

— Сколько иностранцев осталось в городе?

— Не знаем. Известно лишь, что большинство по Волге направилось в Нижний Новгород. Перед своим отъездом Ростопчин открыл все дома для умалишенных и тюрьмы, чтобы больные и каторжники носились по городу и резали французов. Кое-кто из оставшихся москвичей прячется в подвалах и погребах.

— Зернохранилища?

— Пусты.

— Как? Никаких запасов?

— Обычно все продовольственные запасы Москва получает за счет речных перевозок, но в этом году из-за войны все нарушилось. Тем не менее, если хорошо поискать, то, возможно, удастся найти немного ячменя или овса.

— А что насчет муки?

— Вся мука ушла на хлеб и солдатские галеты, — сказал Сотэ. — Добрых две недели сотни телег увозили все это на пропитание армии.

— Я своими глазами видел, господин офицер, как из баржи высыпали зерно прямо в Москву-реку, — добавил его компаньон.

…Запутавшийся в цепях колокольни мертвый орел теперь качался вверху, словно висельник…


Известие об эвакуации Москвы привело Наполеона в мрачное настроение. Этот негодяй Ростопчин испортил его триумфальное покорение России. Было заметно, что Бонапарт нервничает: он то доставал, то вновь прятал в карман носовой платок; надевал и тут же снимал перчатки, разминая пальцы. Потирая щеку, Наполеон ходил взад-вперед, стуча каблуками по булыжной мостовой, потом жестом приказал подвести к нему коня. Мамелюк придержал стремя и помог Наполеону сесть в седло. Император поехал по мосту, в одиночестве прогарцевал по берегу до самой Дорогомиловской заставы и там остановился. Пусть вначале солдаты хорошенько проверят эту чертову Москву и везде расставят патрули. Наконец Наполеон вернулся на левый берег Москвы-реки, и его голос прозвучал уверенно, как всегда:



— Бертье!

— Я перед вами, ваше величество, — четко ответил начальник главного штаба.

— Занять боевые позиции вокруг города! Северная часть — принц Евгений, юг — маршал Понятовский, Даву — в тылу вице-короля. Провинцией будет управлять Мортье, комендантом города станет Дюронель, Лефевр возглавит полицию в Кремле.

С этими распоряжениями посыльные тотчас же отправились в полки.

Тем временем отставший обоз подъехал к слободе. Здесь и встретил капитан д’Эрбини своего слугу.

— Сегодня, Полен, мы будем ночевать у самого царя!

— Хорошо бы, месье.

Старая гвардия основательно готовилась к торжествам. Маршал Лефевр, герцог Данцигский, музыканты и драгуны в медвежьих шапках уже направились к городским стенам. Стрелки-пехотинцы выстраивались в шеренги. По новой Смоленской дороге прибыл обоз императорской свиты — длинная вереница фургонов, запряженных восьмерками лошадей, крытые повозки, пьемонтские ослики, тащившие по два бочонка шамбертена, походные кухни, впереди которых важно шествовали упитанные дворецкие и повара.

— Полен! — окликнул капитан. — А мы ведь этого типа знаем. Он из Руана.

— Которого, месье?

— Да вон того худющего шалопая, который выходит из кареты.

— Это, кажется, сын Рока…

— Я в этом почти уверен. Он был писарем у адвоката с улицы Гро-Орлож.

— Боже, как давно я не видел Руан, — жалобно молвил слуга.

Кавалеристы Старой гвардии двинулись по дороге на Москву, и д’Эрбини не успел уточнить, в самом ли деле то был его руанский знакомый. А Себастьян Рок на самом деле вышел из кареты следом за баронами Меневалем и Феном, которые никак не могли расстаться со своими новенькими вышитыми адвокатскими сюртуками. В предвкушении невероятных приключений у двадцатилетнего Себастьяна глаза сияли необыкновенным сиреневым цветом; просторный черный сюртук помялся в дороге, на черной фетровой шляпе красовалась трехцветная кокарда. В Руане его отец владел прядильной фабрикой. Но после континентальной блокады Англии дела пошли из рук вон плохо. Не хватало сырья, и отец, как и другие промышленники, вынужден был вдвое сократить производство. Не имея ясных перспектив в отцовском деле, Себастьян стал работать у адвоката Молена. Он с удовольствием смирился бы с такой спокойной, даже нудной жизнью, потому как был лишен всяких амбиций. Молодой человек не стремился следовать веяниям своего времени, его не привлекала карьера военного, более того, он считал себя непригодным к военной службе. Он отдавал предпочтение гражданской жизни, пусть себе монотонной и неяркой, зато с целыми руками и ногами и без свинцовой пули в животе. В стране и так хватало вдов, калек и сирот. Война пожирала мужчин. Мир казался Себастьяну сплошным хаосом, от которого следовало укрываться.

Он проявил немало упорства, чтобы отвертеться от армии. Благодаря поддержке двоюродного брата, который служил швейцаром в военном министерстве в Париже, он стал сверхштатным, а затем постоянным служащим в канцелярии генерала Кларка. Он руководил делами в центральной администрации и был очень далек от театра военных действий. Себастьян высоко ценил этого курчавого генерала с травмированной шеей, из-за чего тот был вынужден носить высокий и жесткий шейный воротник. Это, собственно, и избавило генерала от участия в сражениях. Целый год провел Себастьян в этом спокойном, уютном, тепленьком местечке. Но все кончилось прошлой весной. Он прекрасно помнил, что случилось это в среду, когда его безукоризненный почерк сыграл с ним злую шутку. Заболел один из помощников барона Фена, секретаря императора. Возникла необходимость срочно его заменить. Собрали всех служащих министерства, продиктовали текст и собрали рукописи. Кончилось тем, что комиссия выбрала Себастьяна Рока за то, что каждая буковка была выписана им изящно и красиво. Вот так, сам того не желая, он и оказался на войне…

Себастьян с любопытством озирался, подолгу рассматривая сияющие купола московских соборов, как вдруг его позвали:

— Месье Рок! Вы выбрали неподходящее время для мечтаний.

Барон Фен взял его под руку и провел к открытой коляске. Себастьян еле втиснулся между мрачным дворецким и поваром Маскеле.

Эту ночь его величество проведет в городе, но он торопил людей из своего окружения побыстрее подготовить его резиденцию в Кремле. Барон Фен уже отправил туда своего помощника с указанием готовить помещения для канцелярии в самой непосредственной близости от апартаментов императора. В сопровождении особого отряда жандармерии вереница колясок со служащими двинулась в Москву.


Особняк Калицына своей колоннадой напоминал греческий храм, как, впрочем, и Английский клуб на Страстном бульваре. У роскошных дверей неистово лаяли два сторожевых пса. Они яростно метались по двору, словно на них не было ни железных ошейников с шипами, ни тяжелых кованых цепей. Собаки брызгали слюной, злобно рычали, всматриваясь в пришельцев, и оскаливали клыки. Д’Эрбини взял было на мушку первого пса, как вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился мажордом в ливрее и парике. В руках он держал длинный кнут:

— Нет, нет! Только не стреляйте!

— Ты говоришь по-французски? — удивился капитан.

— Как принято в приличном обществе.

— Ну что ж, тогда уйми своих псов и позволь нам войти!

— А я вас ждал.

— Это шутка, что ли?

Мажордом щелкнул кнутом — псы, жалобно поскуливая, тут же прекратили бесноваться. Д’Эрбини, Полен и группа драгун следом за мажордомом осторожно вошли в переднюю, отделанную красивыми изразцами.

Сегодня утром князь Калицын вместе с семьей и прислугой уехал из Москвы, а мажордому было велено остаться и передать дом французскому офицеру, чтобы избежать полного разграбления. Так поступили и другие богатые домовладельцы, которые надеялись вернуть свои жилища в нормальном состоянии после того, как оба императора в конце концов смогут договориться о мире. Всем казалось совершенно очевидным, что французы и их союзники не станут долго засиживаться в городе.

— Вот почему, господин генерал, я в полном вашем распоряжении, — сказал мажордом, завершая свой рассказ.

Капитан расправил плечи, словно павлин перья, и не стал пресекать явный подхалимаж, абсолютно не допуская даже намека на иронию в словах русского. Д’Эрбини увидел на стенах светлые прямоугольники различных размеров и сразу догадался, что картины — видимо, самое дорогое в этом доме — покинули дом в багаже предусмотрительных хозяев. Получалось, что в передней и прихватить было уже нечего… Разве что громоздкую люстру да несколько гобеленов… Солдаты ожидали разрешения на осмотр буфетной и подвалов: им чертовски хотелось промочить горло, как вдруг собаки залаяли вновь, и со двора послышался раскатистый смех. Капитан вышел под колоннаду, мажордом следом за ним. Какие-то пьяные стрелки дразнили псов длинной палкой, на конце которой была привязана битая бутылка. Собаки задыхались от ярости, бесстрашно набрасывались на палку и кусали острые, как бритва, края стеклянной «розочки». Кровь уже вовсю лилась с их порезанных морд. Псы уже были на грани бешенства.

— Остановите этих идиотов! — закричал д’Эрбини, обращаясь к сержанту с рябым лицом, старшему из перебравших стрелков.

— Эти псы такие упитанные, ну прямо как уланы, господин капитан!

Крепко ругаясь и размахивая саблей, д’Эрбини хотел прогнать со двора улюлюкающих стрелков, но они были слишком пьяны. Не то от смеха, не то от водки, один из них рухнул на задницу. Мажордом, бегая с кнутом, никак не мог успокоить возбужденных, окровавленных собак.

На улице появились гвардейцы в поисках алкоголя, свежего мяса, трофеев и неуловимых девочек. Тамбурмажор в парадной форме лихо командовал музыкантами, которые волокли диваны. Водка ручьем лилась из дверей разграбленной лавки. Группа жандармов дружно катила небольшие бочонки к ручной тележке. Какой-то тип вырядился в украденную медвежью шубу, из-под которой проглядывала желтая портупея. В руках он тащил окорок, огромную вазу, два серебряных подсвечника и кувшин фруктового компота. Злосчастный кувшин выскользнул из рук вояки, упал и вдребезги разбился. Солдат потерял равновесие, поскользнувшись на фруктах, и тоже оказался на земле. Случившиеся рядом гренадеры мгновенно подхватили окорок и исчезли в переулке под ругань любителя компотов. Капитан не смог остановить новых обладателей окорока, хоть и сам был не прочь получить свою долю. При этой мысли д’Эрбини улыбнулся, а встревоженный мажордом спросил:

— Вы ведь защитите наш дом?

— Надеюсь, ты хотел сказать: место моего расположения?

— Разумеется, это ваш дом и ваших солдат.

— Хорошо. Только вначале мы все осмотрим от подвалов до крыши. Сержант Мартинон! Расставить часовых у ворот!

— Это будет не так просто, господин капитан, — и сержант показал на соседний дом, где устраивались на постой драгуны.

Через окна светло-зеленого деревянного дома солдаты передавали друг другу столы, стулья, посуду.

— А это еще что такое? — воскликнул вдруг капитан, хватаясь левой рукой за саблю.

По улице, словно привидения, с вилами в руках шли заросшие, бородатые люди в обмотках и лаптях. Д’Эрбини взглянул на мажордома, который нервно разминал пальцы:

— Кто это, по-вашему?

— Да, как вам сказать…

— Каторжники? Сумасшедшие?

— И те, и другие.


В тот день на улицах Москвы Себастьян Рок не раз видел толпы людей, которых жандармы разгоняли с помощью прикладов. Но вот коляска съехала на узкую улочку и сбавила ход. Откуда ни возьмись мужик с черным щетинистым подбородком и бешеными глазами, горящими между прядями длинных свалявшихся волос. Он подскочил к коляске, в которой сидел Себастьян, и мертвой хваткой вцепился ему в руку. Маскеле и попутчики пытались освободить руку Себастьяна и, чем ни попадя, колотили нападавшего по голове. Жандармам не оставалось ничего другого, кроме как сбить его с ног ударом приклада. Мужик с окровавленной головой упал навзничь, но тут же вскочил и бросился к остановившейся коляске. Но лошади уже тронулись с места и свалили русского наземь. Коляска, наехав на тело, подскочила, послышался хруст костей и резко оборвавшийся жуткий вопль.

На обочине дороги прямо на земле сидели десятки таких же бродяг, и от их страшной внешности становилось не по себе. Все происходило у них на глазах, но ничего, кроме тупого равнодушия, невозможно было уловить на их лицах. Вчерашние узники приобрели не только свободу, но и приличные запасы водки, от которой пребывали в полнейшем оцепенении. Эти несчастные и глазом не моргнули, когда их собрат отдал Богу душу на грязной мостовой.

Себастьян был бледен, как полотно, его бросало то в жар, то в холод, а зубы выбивали барабанную дробь. Опустив глаза, он поглаживал покусанную руку.

— Настоящий каннибал, этот сумасшедший, — попытался шутить повар. — Тебе повезло, а ведь мог отхватить руку по самый локоть.

— Зверье, а не люди, — философски обобщил дворецкий, подняв вверх палец.

То, что всем остальным показалось безобидным, хоть и неприятным эпизодом, по-настоящему испугало молодого человека. Себастьян ко всему стал относиться с опаской, особенно после того, как барон Фен поручил ему оборудовать в Кремле канцелярию, и для этого пришлось временно покинуть императорское окружение. Угроза нависла над всей армией. Уйти из жизни молодым? Кому нужна такая слава, если ты не можешь ею воспользоваться? То ли дело опера! Был бы у него голос. Черт возьми! Себастьяну хотелось заранее знать поры года своей жизни. Зима представлялась ему юностью, когда человек живет в предвкушении весны, прилива новых сил и энергии. Героизм его вовсе не прельщал. Да и где эти герои? Офицеры только и думают о продвижении по службе. Не по своей воле очутились в России все эти люди. Многие одели военную форму из-за куска хлеба. С зерном во Франции дела неважные. Беднякам стали давать рис. А кого это обрадует? Кругом воруют. Безработные умирают с голоду. В Руане продается хлеб из гороховой муки, а в Париже император тратит огромные суммы на то, чтобы удержать цену на хлеб в шестнадцать су за четыре фунта. Боится, чтобы люди не взбунтовались. Проходимцы спекулируют зерном и наживаются на людском горе. Куда девались те оптимисты, которые всех убеждали, что война будет короткой и в июле Великая Армия войдет в Петербург? Солдаты устали и сами себе желают поражения, лишь бы унести ноги домой. Теперь хоть отыграются на Москве.

Вереница повозок въехала, наконец, в огромные ворога крепости. Кругом суетились военные, таскавшие мебель. Внутри крепостных стен Кремль являл собой причудливое сочетание различных стилей и эпох, церквей и колоколен, увенчанных золочеными куполами, величественных дворцов, казарм. Был тут и арсенал, где только что обнаружили сорок тысяч английских, австрийских и русских ружей, сотню пушек, сабли, копья, средневековое оружие, трофеи, отнятые когда-то у турок и персов. Кое-что из этих трофеев солдаты примеряли на себя у биваков на большой площади.

Префект Боссе прибыл в Кремль раньше своих людей и теперь, стоя на каменной лестнице в фасадной части дворца, с важным видом отдавал распоряжения: «Господа из личной службы его величества? Следуйте за мной!» Он легко взбежал по лестнице, построенной на венецианский манер, и оказался на просторной галерее, откуда вся Москва была видна, как на ладони.

В царских апартаментах на наружных застекленных дверях не было ни портьер, ни ставень. Себастьян Рок, повар Маскеле, слуги и обойщики с трепетом вошли в будущую обитель императора, предусмотрительно сняв головные уборы. За длинной приемной, разделенной пополам колоннами, находилась спальня — просторная прямоугольная комната с видом на Москву-реку и роскошной кроватью под балдахином. На стенах лепные орнаменты со снятой позолотой, старые итальянские и французские картины. В камине лежали дрова. Все часы — стенные, каминные, настольные — исправно шли.

— Господа слуги разместятся в соседней комнате, вот здесь, слева. Перегородка очень тонкая, и его величеству не придется повышать голос, чтобы вас вызвать.

— А секретари? — спросил Себастьян.

— Для них надо бы подготовить место в смежной комнате, но пока мебелью обставлены лишь царские покои. Так что вы должны сами о себе позаботиться.

Секретари привыкли ко всему. Спали прямо на земле, под открытым небом, на лестницах, в прихожих, в сараях — где попало. И всегда одетые, всегда готовые к работе.

— А где будет кухня?

— В подвале, полагаю.

— Император терпеть не может остывшей пищи, — заметил повар. — Пока я буду носиться по этим этажам и бесконечным коридорам, фрикасе задубеет, и он мне в морду запустит этим блюдом.

— Господин Маскеле, надо найти какой-то выход. Царь Александр тоже не ест остывших блюд.

И пошла суета. Себастьян раздобыл себе стол, Маскеле — плиту. Кто-то притащил волчьи шкуры, чтобы устроить из них постель на паркете. По указанию Боссе со стен сняли портреты царя и членов его семьи, которые могли испортить настроение императору. Несколько ротозеев молча стояли в галерее и рассматривали белые мраморные статуи у дворца Пашкова.

Кто-то из слуг подбежал к Боссе и радостно сообщил:

— Господин префект, гренадеры сказали мне, что в подвалах нашли много мебели.

— Так чего же вы ждете? — спросил Боссе.

— Пойдем! — предложил Маскеле Себастьяну. — Там вы, наверняка, подберете себе шикарный стол.

Не теряя времени, Рок, повар и слуги быстро зашагали по коридору, то и дело встречая гренадеров. Некоторые дежурили у пустых комнат, другие играли в карты, устроившись вокруг барабана, а один усач надел свою медвежью шапку на мраморную голову какой-то богини и, облапив статую, пьяно бормотал: «Все жалованье, все отдам тому, кто мне найдет настоящую россиянку!»

Присутствие старых вояк, которые не раз и не два побывали в аду жарких сражений, успокаивало Себастьяна. Однако, где же эти подвалы? Они спустились по парадной лестнице, обошли десятки пустых комнат, коридоров, спрашивали у других солдат, которые ничем не могли помочь, и, наконец, нашли какую-то узкую темную лестницу, которая вывела их в огромные сводчатые помещения. Там было так темно, что один из сопровождавших их гренадеров отправился за факелами. От стен и от пола тянуто сыростью. Поиски продолжили при зажженных факелах, но их света едва хватало, чтобы разогнать мрак подвалов. В полутьме то справа, то слева открывались какие-то проходы, но куда они вели, не знал никто. Как бы не заблудиться и не потерять дорогу назад… От дыма слезились глаза. На сводах и колоннах плясали гротескные тени: из-за шинели с высоко поднятым воротом тень Себастьяна походила на вампира, и в эти минуты он готов был испугаться самого себя.

— Там что-то есть, — сказал гренадер.

— Какие-то ящики…

— Посветите мне здесь, но только не так близко, а то вдруг там боеприпасы, — начал командовать Маскеле. — Гренадер, вскройте штыком этот ящик.

Крышка с треском отлетела. Повар смело сунул руку в ящик и достал оттуда щепотку какого-то порошка.

— Поднимите выше факел, чтобы разглядеть, что это такое.

— Не стоит, — ответил гренадер, — я уже все понял.

— А я ничего не понял.

— У вас что, носа нет? Это же нюхательный табак.

— Вот те раз! — удивился кто-то из слуг.

— Так оно и есть, — согласился повар, поднося к носу понюшку табака.

Не прошло и минуты, как его разобрал могучий чих, от которого едва не погас факел в руке гренадера.

Ящики с табаком были сложены в штабель, и их количество впечатляло. Рок и Маскеле хотели продолжить поиски, и потому поторапливали гренадеров и слуг, которые деловито наполняли карманы табаком. Чуть дальше повар обнаружил сваленные в кучу тюки с шерстью и множество бочонков с анисом. Попробовав его, Маскеле скривился:

— На кой черт мне такая приправа! Пусть русские варвары подавятся этим анисом! Если я сварю императору макароны с анисом, он с меня семь шкур спустит.

— Послушайте, вот здесь ваша мебель, — позвал гренадер из соседнего зала.

Чего там только не было! Комоды, кресла, кровати… Выбирай, что хочешь, только не зевай! Себастьян присмотрел себе письменный столик с откидной крышкой. За ним было бы очень удобно на лету записывать ключевые слова писем императора. Но чтобы добраться до этого столика, надо было отодвинуть массивный шкаф, проложить путь между сундуками, ларями и табуретами.

— Такие подушки сгноили, — сокрушался один из слуг.

— Ты бы лучше помог мне, — попросил Себастьян.

— Держите мой факел, — сказал гренадер, — я займусь вашим столиком.

В тот момент, когда Себастьян взял факел и стал его поднимать, из-за роскошного буфета красного дерева появился какой-то тип в каске римских легионеров и белой тоге, скрепленной на плече круглой фибулой. От неожиданности все остолбенели, а один из гвардейцев на всякий случай примкнул штык.

— А! Господа! Я слышу, вы французы, — промолвило привидение, — ужель имею честь я созерцать овеянных бессмертной славой воинов!

— Ты кто? — остолбенело спросил Себастьян.

— Как вам сказать? Кто я? А вы догадайтесь. Света, правда, маловато, но все же, извольте.

Беспокойное пламя факелов лишь подчеркивало гримасы странного незнакомца. А тот положил руку на сердце и начал декламировать:

И Рим, и Афины доныне

Всегда пребывали в гордыне:

Их славе не будет конца.

Но вот и пришло отрезвленье,

У всех зародилось сомненье

При виде французов агнца.

Это представление всех сбило с толку, и только полуграмотный гренадер-ветеран, которого не прошибешь никакой поэзией, грозно нахмурил брови и рявкнув:

— А ну, отвечай господину Року, а не то я тебе сейчас врежу!

Солдат начал разбрасывать мебель, чтобы добраться до болтуна, но тот себе продолжал, как ни в чем не бывало:

— Господа! Перед вами великий Виалату! Тот самый, кто донес до самых окраин империи голоса наших писателей, классиков и неклассиков! Я — комедиант, трагик, певец, актер! Все искусства слились во мне! Я — единственный и неповторимый!

Тем временем за ним выросли новые фигуры. Зазвучал хорошо поставленный властный женский голос: «Богом клянусь! Да здравствует император!»

— Так, всем выйти на свет! — сердито приказал повар, который на все любил смотреть ясным и трезвым взглядом. Злился он еще и от того, что так и не нашел себе запасную плиту.

Возле ряженого римлянина стояли щуплый юноша в жестяных средневековых доспехах и невысокая женщина лет сорока, а может, и больше. То была мадам Аврора, директриса труппы бродячих комедиантов. За этой троицей топтались еще пять человек.

— Как хорошо, что вы уже здесь, — сказала мадам Аврора. — Нам осточертело в этом мерзком укрытии. Но вы только посмотрите! Мы все-таки умудрились спасти доспехи Жанны д’Арк, каску Брута и тогу Цезаря!

— А как вы оказались в этом дворце? — удивленно спросил Себастьян.

— По заказу графа Ростопчина мы целую неделю репетировали историческую пьесу мадам Авроры, — ответил Виалату. — Граф предоставил нам зал в Кремле. Но все полетело вверх тормашками в третьем акте.

— Это как?

— Жуть, что тут было, — вступил в разговор юноша в доспехах. — Ужас, паника! Мы, знаете ли, здесь неподалеку — прямо за базаром — дом снимаем у одного итальянского коммерсанта. Но туда нам было не дойти. Кругом народ, безумие, паника, плач, вопли… Нам надо было где-то укрыться.

— А дальше что? — спросил Себастьян.

— Нам ничего не оставалось, как спрятаться прямо здесь, — стал пояснять Виалату, поправляя тогу. — Французам появляться на улице — смерти подобно.

— И что же? Вы не понимали, что это случится?

— Мы понимали только свои тексты, — парировала Аврора, задетая бестактностью вопроса.

— Странно, однако… — удивился Себастьян.

— Молодой человек, нам вполне достаточно искусства, — невозмутимо сказал Виалату.

— Мы были полностью поглощены нашими ролями, — послышался сзади тихий девичий голос. — Вы знаете, это так восхитительно — играть роль.

— Нет, не знаю, — ответил Себастьян, пытаясь разглядеть в полумраке артистку. — Как-никак идет война.

— Мы жили только нашей пьесой…

Себастьян высветил факелом наивную простушку, чей голос его явно заинтриговал. На ней была прямая кофточка с короткими рукавами, перкалевая юбка на античный манер и высокие кожаные сапоги со шнуровкой. То была мадмуазель Орнелла, черноокая брюнетка с вьющимися волосами и длиннющими ресницами. Она чем-то напомнила ему замечательную актрису, игравшую в спектакле «Триумф Трояна» недоступную мадмуазель Биготини, которую осыпал дукатами какой-то венгерский меценат…

В руках Себастьяна задрожал факел. Гренадер, опасаясь, как бы тот случайно не поджег деревянный шкаф, забрал у него факел и спросил:

— Так что будем делать с вашим столом, господин секретарь?

— А, да, да, конечно…


Император был раздражен. Его настроение колебалось между яростью и меланхолией. В шесть часов вечера он без всякого аппетита съел котлеты и устроился в красном сафьяновом кресле, закинув ноги на барабан. Бонапарт молча смотрел, как слуги выгружают его походную кровать и складную мебель в кожаных чехлах, доставленную на осликах. На пороге единственного приличного особняка, где ему предстояло ночевать, сидел его первый мамелюк Рустам и чистил пистолеты, стволы которых были украшены стилизованной головой медузы. Стрелял он из этих пистолетов только по воронам.

Приближалась ночь. На биваках под крепостными стенами и в долине загорались костры. После выпитого стакана шамбертена, разбавленного ледяной водой, Наполеона стал душить сухой кашель, от которого он не мог усидеть в своем кресле. Доктор Юван, как всегда, был рядом. Как только приступ кашля прошел, доктор посоветовал немедленно идти отдыхать, а после переезда в Кремль регулярно принимать горячие ванны. Здоровье императора ухудшалось. Накануне Бородинской битвы адъютант Лористон прикладывал ему на живот мягчительные компрессы. После взятия Можайска из-за полной потери голоса Бонапарт писал свои распоряжения на бумажках, но прочитать его каракули было не так-то просто. Он стал полнеть, из-за отека ног не мог много двигаться. Все чаще и чаще он засовывал руку под жилет, чтобы пригасить болезненные спазмы между желудком и мочевым пузырем. Он с трудом мочился, каплю за каплей выжимая из себя мутную, темную жидкость. От физических недугов Наполеон становился агрессивным, как туберкулезники Робеспьер, Марат, Руссо, Сен-Жюст, как горбуны Эзоп, Ричард III, Скарон.

— Ну что же, Констан, — сказал он своему слуге, — пойдем, надо слушаться этого чертового шарлатана.

Охарактеризованный таким образом, доктор Юван помог Наполеону встать, и вслед за Констаном они направились в дом, по старенькой лестнице без перил поднялись наверх. Там император обнаружил свою привычную мебель: два табурета, письменный стол с множеством свечей, кровать с шелковой зеленой ширмой. Констан помог ему снять сюртук. Принесли кресло, в которое Бонапарт тут же упал, бросив на пол шляпу. У него было круглое лицо отладкой, как слоновая кость, кожей и тонкими выразительными чертами, словно на скульптурах Микеланджело; редкие волосы были коротко подстрижены, небольшая прядь завивалась на лбу в виде запятой.

Усталым движением руки император отпустил прислугу. Он любил не людей, а власть. Любил артистически, самозабвенно, так, как музыкант любит свою скрипку. Отсюда — полное одиночество и подозрительность. Кто мог бы его понять? Быть может, царь. Александр ведь тоже окружил себя льстецами, негодяями, продажными тварями, которые так и потчуют его опасными советами. Всей этой своре помогают англичане и эмигранты: «Европа Наполеона трещит по швам», — орут они… И ведь они правы. Только что потерпел поражение под Саламанкой Мармон. Мой давний соперник из Швеции Бернадот из зависти ведет переговоры с русскими. На кого рассчитывать? На союзников? Хороши, союзнички! Пруссия ненавидит Наполеона. За недисциплинированность пришлось расстрелять половину испанского полка. Тридцать тысяч австрийских солдат вместо того, чтобы наводить порядок в провинциях, самовольно уклонились от боевых действий. Кстати, Россия и Австрия ведут тайные переговоры. Тоже мне союзники! Это же вчерашние враги, которые только и ждут момента, чтобы предать. Маршалы и те ворчали, что, расширяя свою территорию, Франция растворится в бунтующей, неуправляемой Европе. Теперь император верил только в судьбу. Там уже все написано. Он считал себя неуязвимым, но образ Карла XII неотступно преследовал его.

Каждый вечер он читал Вольтера, который во всех подробностях описывал катастрофический путь этого молодого шведского короля. Сто лет назад он потерял и армию, и трон по дороге на Москву. У него тоже были неудачные сражения. Его пушки и повозки тонули в таких же болотах. Его драгуны из передовых подразделений тоже подвергались внезапным атакам московского арьергарда. И его считали непобедимым, а закончил он тем, что его на носилках увезли в Константинополь. Повторится ли все это? Немыслимо. Эти совпадения, однако, серьезно тревожили Наполеона. Вот и теперь, когда он увидел, как капитан его армии сбросил в Москву-реку мужика с вилами, ему вспомнилась забавная история, приведенная Вольтером в конце первой части «Истории России»: старик, одетый во все белое, с двумя карабинами в руках угрожал Карлу XII. Шведы его тут же пристрелили. Где-то в болотах Мазовии крестьяне подняли восстание. Их всех поймали и заставили вешать друг друга. Однако затем король оставил это зрелище и стал преследовать войска Петра Великого. Войска отступали, заманивали шведов, оставляя после себя выжженную землю… Император заерзал в кресле и раздраженно крикнул:

— Констан!

Слуга, дежуривший у приоткрытой двери, тут же вскочил и, поправляя одежду, спросил:

— Сир?

— Констан, мальчик мой, что это за гнусный запах?

— Я сейчас разогрею уксус, сир.

— Невыносимо! Шинель!

Констан набросил ему на плечи слегка потертую шинель небесно-голубого цвета с золотистым воротником. Наполеон носил ее еще в Италии, а теперь надевал, когда шел на биваки. Тяжелым шагом, ступенька за ступенькой, он спустился вниз, внося беспокойство среди секретарей, офицеров и слуг, которые устроились на ночлег прямо на лестнице, предполагая, что ночь будет короткой и неспокойной. Во дворе Бонапарт увидел Бертье в окружении генералов. При появлении императора оживленная беседа прервалась.

— Пожар, сир, — сказал начальник главного штаба, показывая на зарево над городом.

— Где горит?

— На реке загорелись баржи и деревянные пристани. Кто-то поджег водочный склад, — пояснил адъютант, который только что прибыл из города.

— Наши солдаты не смогут зажечь русскую печь, — печально промолвил Бертье.

— Смотрите у меня! Чтоб эти coglioni[2] ничего не жгли в столице моего брата Александра!

ГЛАВА II

Пожар

Старый маршал Лефевр стоял на кремлевской стене и, привалившись плечом к зубцу из красного кирпича, смотрел на синие языки пламени, полыхавшего над водочными складами. Он был в ярости: «Ну что они там возятся, этот дрянной пожарный! Разве это есть сложно — брать вода из река и лить на этот хибара!» Маршал тяжело вздохнул и продолжил, обращаясь к офицерам: «Боже, на каких толко пожар я не бывать!» Лефевр начинал заговариваться, в сотый раз повторяя свои былые подвиги. Вот и сейчас он с увлечением взялся рассказывать историю, которую все его окружение давно уже знало до мельчайших подробностей. В этот момент он заметил Себастьяна Рока и, шмыгнув своим носом-картошкой, спросил:

— Как? Ви фсе ещо сдэсь?

— Чтобы получить ваше разрешение, господин маршал…

— Ви с тем же вопрос: актеры, комедианты? Разве ви не видитэ, что я есть занят и наблюдать эти твари в униформа, которые неспособен погасит эти огни?

— Так точно, господин маршал, но…

— Малчик мой! Ты дольжен переписыват записки господина барон Фен и красиво излагат фраза его величество. Каждый имеет свой слюжба. Я могу поселит толко тог, кто обслуживат императора, и никакой гражданский лицо. Поняль?

— Так точно, господин маршал, но…

— Какой упрямец, бумагомарател, — проворчал маршал, скрестив на груди руки.

— Господин маршал, в таком случае, может быть, вы позволите мне взять повозку и отвезти их домой?

— Поступайтэ, как считаетэ нужным, господин сэкретар, но я не хочу видет в наших рядах ваша труппа комедиант! А может, вы желаетэ, чтобы моя пехота немношко полюбил ваши красотки?

— Благодарю вас, господин маршал.

Себастьян ушел. Маршал пожал плечами и вздохнул:

— Всэ они похожие, эти городские. Ни к чему не есть приспособлен. А те, который нэ могут потушить слабый огонь! Откуда они есть родом? Во всяком случай нэ из моей деревня. Там каждый крестьянин погасит свой гумно одним стакан вода!

Лефевр родился в семье мельника в Руффахе, откуда унаследовал свой акцент; женился на прачке, что стало предметом насмешек у придворной публики с чистой дворянской кровью. Тем не менее, в получении виртуального герцогства он опередил даже Наполеона. При каждом удобном случае и всегда с большой гордостью Лефевр любил подчеркнуть свое скромное происхождение… Но сегодня его офицеры не верили, что самый идеальный крестьянин из его деревни даже с ведром воды смог бы что-либо сделать на этом страшном пожаре в Москве.


В десять часов вечера открытая военная повозка с фонарями, высвечивающими лишь крупы лошадей, выехала из Кремля и направилась на северо-восток города. В повозке уместилась вся труппа мадам Авроры. Виалату согласился-таки снять шлем центуриона. Одна нога «Жанны д’Арк» высовывалась из дверцы. Себастьян сел рядом с форейтором. Старший интендант Боссе разрешил ему сопровождать его неожиданных протеже. Себастьян все время оборачивался, пытаясь в полумраке разглядеть силуэт мадмуазель Орнеллы, но этому чертовски мешала вездесущая мадам Аврора. Несмотря на ухабы и тряску, она стояла посреди повозки и командовала, как лучше проехать к дому итальянца-коммерсанта:

— Направо и давай вдоль базара.

Форейтор так и поехал. Но не прошло и минуты, как самоуверенная дама засомневалась:

— А может, через базар было бы ближе?.. Впрочем, погоди-погоди, что там за толпа?..

Повозка покатилась по узким улочкам с одноэтажными кирпичными домами. Оставшись, наконец, без офицеров, солдаты дали себе волю и, в надежде поживиться, тянули все подряд, ругаясь за бочонок меда или какую-нибудь женскую тряпку. То был Китай-город. Торговцы из Лан-Тхэу доставляли сюда товары со всей Азии. Они прибывали в Москву откуда-то из-за Амура, где кончается Россия и начинается Китай. По «шелковому пути» купцы добирались до Каспийского моря, а оттуда по Волге и Дону до Москвы. Торговали белыми бухарскими шелками, чеканной медной посудой, пряностями, мылом, брусками соли с розоватыми прожилками…

Гвардейцы мгновенно сметали с полок все без разбора. Их мундиры едва проглядывали из-под разноцветных отрезов шелковистого бархата, вместо киверов на головах красовались татарские шапочки с наушниками. Изделия из моржовых бивней исчезали в бездонных карманах шинелей и солдатских ранцах. Полосатой желто-фиолетовой тканью солдаты обматывались, словно плащами. Преображенные до неузнаваемости, мародеры группами покидали Китай-город, сгибаясь под тяжестью награбленного.

Проехать здесь было довольно сложно, повозка еле двигалась. Поездка явно затянулась, но Себастьян этому был только рад: ему подольше хотелось побыть рядом с мадмуазель Орнеллой, которая казалась ему воплощением земных и небесных добродетелей… И тут прогремел взрыв. Слева от них загорелась лавка. Люди с криком стали разбегаться кто куда. Форейтор хлестал лошадей. Те помчались рысью, задевая порой солдат, которые, как могли, уносили ноги из торгового квартала. Какой-то гренадер ловко вскочил на подножку повозки и возбужденно крикнул:

— Рвануло, как только вышибли дверь магазинчика! — он уже успел намотать на шею шелковый отрез, напялить поверх мундира куртку из волчьей кожи и теперь орал: — Вот увидите, конец нам будет в этом поганом городе!

— Не кричите, успокойтесь! — с непривычной для себя уверенностью сказал Себастьян. — Вы пугаете дам.

— Все дамы трусихи! Эх, стать бы мне птицей, сразу улетел бы отсюда!

— Горит и с той стороны, — сказала мадам Аврора, — скорее всего, за больницей Воспитательного дома на Солянке.

— Где, где? — переспросил Себастьян.

— На Солянке, на улице, где торгуют соленой рыбой, господин Себастьян.

Эти слова прозвучали из уст мадмуазель Орнеллы, и Себастьян начисто забыл о пожарах, которые теперь ничего для него не значили. В его ушах все звенел и звенел ее нежный певучий голос.


Капитан д’Эрбини расположился со своими драгунами в особняке графа Калицына. Мебели там было не много, но все выглядело вполне прилично. От хозяев ему досталась даже картина с купающимися нимфами, которую в суматохе сборов забыли снять. Изображенным на ней старомодным полноватым дамам капитан, конечно же, предпочел бы настоящих женщин. Однако, страдая от бессонницы, имея богатое воображение и соответствующие воспоминания, он мог мысленно заменить эти образы молодыми русскими девицами.

Полен пересмотрел все шкафы, не оставил без внимания ни одну банку, но нашел лишь сушеные фрукты да какое-то коричневое засахаренное варенье. Капитан протянул стакан, и слуга налил ему березового вина, которое он выпил одним глотком.

— Это совсем не похоже на наше шампанское, — заметил д’Эрбини, поглаживая усы.

Он сменил военную форму на ярко-красный атласный халат с подкладкой на лисьем меху. Капитан нехотя закусил вино ложечкой варенья. Тем временем Полен приготовил постель, аккуратно разостлав скатерти вместо простыней. В это время со двора донесся лай цепных псов, привязанных перед домом.

— Надо было свернуть шею этим горлопанам! Полен, иди посмотри!

Слуга выглянул в окно и сообщил, что какие-то гражданские болтают с часовыми.

— Ступай вниз и узнай, что там такое!

Капитан налил себе полный стакан и посмотрелся в зеркало, висевшее над столом. Сегодня вечером в этом московском наряде, без каски, со стаканом в руке он определенно себе нравился. «За мое здоровье!» — подмигнул он своему отражению.

Скромное убранство этих просторных комнат чем-то напомнило ему детство, проведенное в замке неподалеку от Руана, а точнее, в отцовском поместье д’Эрбини. К обеду в доме любили собираться гости: соседи, семейный священник, разорившиеся дворяне. Зимними вечерами все садились у единственного действующего камина. Д’Эрбини очень рано поступил на военную службу в Национальную гвардию, где и постигал все тонкости военного дела. Он не на словах, а на деле знал, что такое убивать, ходить в атаку и получать медали. Он столько раз уходил от смерти, что воспринимал это как должное. Однажды он всадил саблю в живот человеку только за то, что тот дерзко посмотрел на него. В другой раз он жестоко избил таможенника, который хотел взять с него плату за въезд в Париж. А тот случай в Вожираре, когда между драгунами и стрелками в кабаке завязалась смертельная драка…

В комнату вбежал Полен:

— Месье, месье….

— Стоять! Скотина!

— Там бродячие комедианты. Просятся приютить.

— Нет у меня места для цыган. Понял?

— Это французы, месье. Они жили в зеленом домике напротив, который разграбили наши молодцы…

— Пусть спят на земле! Очень полезно для позвоночника. Таких людей надо ставить на место.

— Я думал…

— Разве я плачу тебе за то, чтобы ты думал, тупица?

— Там есть молодые женщины…

— Красивые?

— Пожалуй, да…

— Веди их сюда! Посмотрим, — капитан подкрутил усы, — может, это судьба.

Едва он успел окропить себя одеколоном, который остался от графини, как явилась «судьба». Она вошла вместе с громогласной мадам Авророй, которая толкала перед собой драгуна, сердито колотя его в спину крепко сжатыми кулаками. Размахивая шалью, она тут же набросилась на капитана:

— Вы командир этих негодяев?

Д’Эрбини не успел открыть рот, чтобы ответить актрисе, как на него посыпалось:

— Объясните мне, почему вместо ремня я вижу на брюхе этого типа свою шаль? — Она с силой ударила растерявшегося драгуна в живот. — Я знаю, это ваши солдаты все разворовали в нашем доме, где мы жили два месяца! Я требую…

— Замолчите, — сказал капитан, вставая с кресла, — вы ничего не можете требовать. Весь город принадлежит нам. Эй, ты! Что ты там вытворяешь?

Виалату положил свой шлем центуриона на столик и стал примерять каску д’Эрбини, но она оказалась ему слишком велика.

— Не трогать мои вещи! — закричал капитан.

— А с нашими вещами вы как поступаете? — горячилась мадам Аврора, которую вовсе не смутил окрик офицера.

— Между прочим, — заговорил Виалату, — у нас есть выход на императора. Один из его секретарей лично доставил нас сюда.

— Весьма любезный молодой человек… в отличие от некоторых, — с явной насмешкой процедила рыжая особа, привыкшая к ролям субреток.

Капитан смягчился, взглянув на юную актрису, которая показалась ему легкой добычей.

— Ладно… Солдат ведь тоже можно понять… К тому же мы соотечественники… Как-нибудь договоримся. Здесь всем хватит места. Полен! Позаботься о наших новых друзьях! А для вас, мадмуазель, я предоставляю свою комнату, где опочивал сам граф.

— И вы с нами остаетесь? — не без иронии спросила мадмуазель Орнелла. Она не сомневалась, что капитан положил на нее глаз.

— Посмотрим, посмотрим…

Д’Эрбини положил на место каску, а Полен со свечою в руках увел остальных артистов. Обе избранницы уселись на краю огромной кровати и, посмеиваясь, начали шептаться. Некоторое время капитан в нерешительности стоял посреди комнаты, затем, желая прекратить эти смешки, осведомился, как зовут прелестных дам.

— Жанна, — представилась мадмуазель Орнелла, которую вне театра звали Жанной Модр. — А это Катрин.

— Катрин? Это рифмуется с интим. Или я ошибаюсь?

Обе красотки прыснули от смеха.

— А Жанна с чем рифмуется?

— Погодите, погодите…

Застигнутый врасплох, капитан нахмурил лоб, тщетно пытаясь найти какое-нибудь созвучие, но кроме «ванна» и «манна» в голову ничего не приходило…

— Ой! А что у вас с правой рукой? — спросила Катрин.

— С правой рукой?

Он поднял культю, закрытую рукавом рубашки.

— Моя правая рука осталась где-то в России, мои дорогие красавицы, но порой мне кажется, что я шевелю пальцами.

Обе гостьи перестали хихикать и с интересом слушали историю д’Эрбини. Рассказывая им об ампутации, капитан хотел щегольнуть своим мужеством и привлечь внимание к собственной персоне, а заодно и припугнуть девушек. Он подробнейшим образом описал, как знаменитый хирург гвардии доктор Ларрей прикладывал ему на живую рану личинок мух, которые, быстро размножаясь, препятствуют развитию гангрены… Взволнованный капитан начал лихорадочно вспоминать свои прочие доблестные подвиги и ранения:

— Под Ваграмом я горел вместе со спелой пшеницей, которая воспламенилась от артиллерийских снарядов. На Праценских высотах моей лошади снарядом разорвало живот. В Польше я еле живой выбрался из торфяника. Под Беневенто, спасаясь от англичан, я чуть не утонул, когда плыл через горную реку. В Сарагосе мне пробили череп прикладом ружья, а на следующий день меня придавило обломками обрушившегося здания. Не раз и не два мне казалось, что я уже труп. Я видел, как текла кровь из водосточных труб в монастыре Святого Франциска. А вот, взгляните, ранение в бедро… Эй! Да что ж это я…

Д’Эрбини так увлекся своими воспоминаниями, что и не заметил, как девушки уснули, прижавшись друг к дружке. А он только расстегнул рубашку, чтобы показать свои раны.

— Ах, вы мои цыпоньки, как просто все получается, — пробормотал капитан, подходя к кровати.

Теперь он отчетливо слышал спокойное, ровное дыхание обеих девушек. Ножом он разрезал шнурки на ботинках мадмуазель Орнеллы, срезал пуговицы на одежде спящих, но дальше этого дело не пошло, так как на лестнице вдруг послышалась какая-то возня и топот. Д’Эрбини в ярости бросился к двери и столкнулся с раскрасневшимся Поленом, за которым топтались драгуны с фонарями в руках.

— Полен! Оставь меня в покое! Что? Тебя достают эти паяцы? Прогони их к чертовой матери!

— Да дело не в них, месье…

— Тогда в чем?

— Мы бы хотели, чтоб вы сами посмотрели, господин капитан, — вмешался один из драгун.

— Да, да, месье. Это очень серьезно, — поддержал его Полен.

Д’Эрбини взглянул на сладко спящих девушек, захлопнул дверь и пошел следом за незваными пришельцами. Внизу Полен обратил его внимание на масляные пятна на ступеньках.

— Тут пахнет камфарой, во всяком случае, пахло ею. Теперь ваш одеколон перебил этот запах…

— Камфара?

— Это масло, которое используется в живописи. Смотрите, месье…

От лестницы по полу извивалась блестящая полоска, в конце которой виднелся фитиль. Через отверстие в небольшом окошке фитиль был протянут наружу и выходил на соседнюю улицу. Отверстие в двойных оконных стеклах было сделано выстрелом из пистолета. Никаких сомнений на этот счет у капитана не было.

— Кто-то собирался поджечь этот фитилек и поджарить нас, месье.

— Да, но кто? Ну, как же, конечно, мажордом! Куда он девался, этот русский? Немедленно найдите его и приведите ко мне! Я тут же пущу ему полю в лоб.


Себастьян внезапно почувствовал у себя на плече чью-то руку. Он открыл глаза, увидел рукав с галунами и услышал голос барона Фена:

— Это замечательно, господин Рок, что вы улыбаетесь ангелам. Однако вставайте, вот-вот появится император.

Себастьян понял, что заснул, намаявшись в Кремле. Еще минуту назад он улыбался, когда ему приснилось, будто бы он в Руане вместе с мадмуазель Орнеллой. Из окна родительского дома на улице Сен-Ромен он показывал ей готическую стрелу собора Сен-Маклу и уже собирался запрягать шарабан, чтобы отправиться на прогулку в Форе-Верт…

Он встал с дивана, машинально застегнул на все пуговицы жилет, надел свой черный сюртук и шляпу с кокардой, которую во время сна так и не выпустил из рук. С широко открытыми неподвижными глазами он подошел к барону. Тот смотрел в окно, облокотившись на подоконник. Стоял ясный солнечный день, и лишь медно-красные очаги пожаров, которые так и не удалось потушить, омрачали панораму Москвы. Из окна хорошо просматривались биваки императорской гвардии. Некоторые солдаты уже встали и, словно тени, топтались у дымящихся костров. Другие еще спали, третьи, присев на корточки, прикуривали от головешек свои длинные трубки. Кое-кто, пошатываясь и спотыкаясь, пытался разыскать свое ружье или подседельник. Об общем состоянии всех этих людей красноречиво говорили пустые бутылки, в бесчисленном количестве валявшиеся повсюду.

Барон Фен повернулся к Себастьяну и предложил:

— Давайте осмотрим наши помещения.

— Пройдемте, господин барон. Вот комната его величества, а здесь будут наши кабинеты…

За одну лишь ночь все комнаты и подсобные помещения были обставлены мебелью. У кровати Наполеона слуги установили ширмы лилового цвета. Портрет его сына, римского короля, написанный Жераром и доставленный из Парижа неделю тому назад, сменил картину с изображением царя Александра.

Барон Фен остановился перед новым полотном: в своей колыбели наследник Бонапарта игрался со скипетром, словно с погремушкой. Накануне Бородинской битвы, которую Наполеон в своих бюллетенях предпочитал называть Московской, дабы подчеркнуть, что воевать доведется перед святым городом, эту картину повесили перед палаткой императора, и армия отдавала ей почести как самому императору.

— Когда он станет править, господин Рок, нас с вами уже не будет.

— Если, конечно, он будет править, господин барон.

— А вы сомневаетесь?

— Жизнь полна неожиданностей, невозможно предвидеть, что с нами будет хотя бы через неделю…

— Поосторожнее с такими высказываниями, молодой человек.

— Мы преданы империи, однако и империя должна нас защищать, говорил Жан-Жак…

— Оставьте в покое вашего Руссо! Император уже не разделяет его идей. А при Робеспьере вы были еще мальчишкой. Что же касается античных авторов, тома которых вы таскаете в мешке, то они жили не в такие сумасшедшие времена. Если вы желаете жить долго и счастливо, успокойтесь, господин Рок.

Вокруг них все засуетились, заволновались. Значит, император где-то рядом. Слухи о его настроении уже успели облететь слуг, охрану и штабных: спал очень мало и плохо. Всю ночь Констан разогревал уксус и жег стебель алоэ, чтобы освежить воздух в спальне, но все равно дышалось там очень тяжело. Утром в верхней одежде, которую император так и не снимал, нашли блох и вшей…

Болтая между собой, слуги несли письменные столы, кресла, стулья, писчую бумагу, очиненные карандаши, вороньи перья, чернильницы. Слуги прекрасно знали свою работу, так как повторяли ее практически каждый день. Вот послышались отрывистые команды офицеров: ни на кого не глядя, Наполеон шел вдоль замерших в строю гренадеров. Вместе с Бертье и Коленкуром он неторопливо поднялся по монументальной лестнице. Вопреки пессимистическим предположениям свиты Наполеон был вполне доволен московскими апартаментами. Бонапарта нисколько не смущало даже то обстоятельство, что никто, кроме собственной армии, не встретил его в этом городе. Он становился словоохотливым, глядя на колокольню Ивана Великого с ее куполом, увенчанным огромным крестом: «Запишите, что нужно будет заново позолотить купол Дома инвалидов», — сказал Бонапарт, обращаясь к Бертье, а затем ко всем остальным: «Вот, наконец, мы в Москве! Здесь я подпишу мир». А сам подумал: «Карл XII тоже хотел подписать мир с Петром Великим в Москве…» Довольный собой, он повернулся к церкви, где нашли вечное упокоение русские цари, и даже глазом не моргнул, когда ему доложили, что сокровища Оружейной палаты исчезли, равно как и короны Казанского, Сибирского и Астраханского ханств, бриллианты, изумруды, княжеские серебряные топоры… А ведь все это могло найти достойное место в императорском багаже!..

И вот император уже в зале, переполненном офицерами и чиновниками в униформе. Он стоит, заложив руки за спину, и выслушивает донесения: «По распоряжению губернатора Ростопчина позавчера из Москвы вывезли сотню пожарных насосов. Из-за ветра локализовать пожары не удается. Не хватает воды…»

— Ищите колодцы, источники, озера! Отведите воду из реки! — приказал Наполеон. — Я и доктор Ларрей только что были в больнице Воспитательного дома. И что бы вы думали, мы там увидели во дворе? Водоем, который питает речной водой целое здание! Так, что еще?

— Сир, от иностранных коммерсантов мы узнали, что один голландский или английский химик…

— Если он хочет навредить нам, то это, конечно, англичанин.

— Да, так этот англичанин Шмидт или Шмит готовит какой-то пожарный шар…

— Вздор!

— С этого шара экипаж в полсотни человек может направить зажигательную смесь на палатку вашего величества…

— Полнейший вздор!

— Один итальянец, который здесь работает стоматологом, подсказал нам, как найти этого Шмидта. Это в шести верстах от города.

— Ну что ж, займитесь, разыщите его! Еще что?

— Создается впечатление, что богатые и влиятельные люди России хотели бы прекратить войну, — сказал польский полковник. — Во всяком случае, Ростопчин и Кутузов ненавидят друг друга.

— Отлично!

— Так утверждают русские военнопленные, но полной уверенности нет.

— Бертье! Вечный наш пессимист! Говорил же я, что Александр подпишет мир!

— А если нет?

— Расположение наших частей более чем надежное. Мы ликвидируем пожары и перезимуем в Москве в окружении врага, словно корабль, затертый льдами. Мы дождемся весны и вновь начнем воевать. В тылу у нас Польша и Литва с гарнизоном более двухсот пятидесяти тысяч человек. Они снабдят нас питанием и обеспечат связь с Парижем. Мы пополним личный состав армии и пойдем на Петербург.

Наполеон на мгновение закрыл глаза и добавил:

— А может… на Индию…

У всех перехватило дыхание, офицеры подтянулись, а кое у кого от удивления открылся рот.


За особняком Калицына была не улица, как предположил вначале д’Эрбини, а двор, огороженный высокими стенами. Там находились конюшни, правда, без лошадей и сена, и каретные сараи. После того, как нашли злополучный фитиль, капитан решил лично наблюдать за обстановкой, рассчитывая поймать поджигателя с поличным. Этот негодяй расскажет все, а потом его расстреляют.

Солдаты обыскали все комнаты в доме, но так и не нашли мажордома. Наверняка в здании имелись тайники, потайные ходы и двери, подобные пресловутым двойным перегородкам в парижских дворцах и особняках, за которыми скрывались от террора якобинской диктатуры аристократы и их люди в эпоху революционного Трибунала Фуке-Тинвиля.

Как только рассвело д’Эрбини, невыспавшийся и злой, спрятался за конюшнями и продолжил наблюдение за домом. На нем по-прежнему был красный халат с подкладкой на лисьем меху. Неожиданно капитан увидел, как из особняка преспокойно вышел священник в рясе с лицом, прикрытым женской мантильей, а следом за ним появился еще какой-то долговязый тип в напудренном парике и ливрее. Его-то д’Эрбини и принял за мажордома. Стараясь не делать резких движений, он нащупал один из своих пистолетов.

Между тем оба верзилы как ни в чем не бывало прогуливались по двору, по очереди прикладываясь к бутылке. Вот они приблизились к фитилю. Сейчас один из них зажжет его и… Нет. Ничего не замечая, они проходят мимо, беспечно болтая и передавая бутылку из рук в руки. Капитан хоть и был однорукий, но зрение имел отличное: под рясой на ногах у «священника» он разглядел… сапоги со шпорами. Ого! Уж не переодетый ли это царский офицер? Д’Эрбини поднял пистолет, сделал несколько шагов и, не желая стрелять в спину, резко скомандовал:

— А ну повернись!

Мажордом обернулся. Это был сержант Мартинон, который, ничего не понимая, тупо смотрел на капитана. Тот топнул ногой и заорал:

— Ну, ты дьявол! Да я же мог тебя уложить!

— И меня заодно? — спросил «священник», снимая мантилью.

— И тебя, Бонэ!

— Как видите, господин капитан, мы тут кое-чем поживились из нарядов нашего русского…

— Весь гардеробчик пересмотрели, — добавил драгун Бонэ, поглаживая рясу.

— А что с мажордомом?

— Ничего особенного, — ответил Мартинон. — Он ночевал с комедиантами, потому и найти его не могли.

— Ладно! Снимайте свое барахло и пойдемте со мной. Или вам нравится этот бал-маскарад?

Капитан сунул пистолет за пояс, отобрал у Бонэ бутылку и одним глотком допил оставшуюся в ней водку. Они быстро поднимались по парадной лестнице. Вдруг д’Эрбини остановился как вкопанный: прямо перед ним на диване возлежал русский кирасир и чуть слышно что-то бормотал себе под нос.

— Не обращайте внимания, господин капитан. Он такой же русский, как и мы. Просто перепил, бедняга.

— Майяр! — закричал капитан, поднимая спящего драгуна, словно мешок с зерном. Никакого эффекта. Капитан сорвал с пьяницы белый мундир, свалив при этом бесчувственное тело своего подчиненного на пол, но Майяр так и не проснулся.

Разъяренный капитан повел Мартинона и Бонэ наверх. Ударом сапога он распахнул дверь спальни комедиантов. Каждый из них устроился на собственной кровати, для чего пришлось притащить мебель из соседних комнат. Мадам Аврора спала на шикарном мягком диване, у остальных все было поскромнее: их спальные места были сделаны из составленных вместе кресел и стульев, покрытых атласными занавесками и портьерами. От шума артисты проснулись и заворчали, недовольные бесцеремонным вторжением.

Среди артистов был высокий бритоголовый человек в полотняной сорочке без воротника. Проснувшись от шума, он привстал, опираясь на локоть. Прямо ему в лицо внезапно полетели парик и мундир русского кирасира:

— Вставай! — коротко приказал капитан. — И признавайся!

— В чем признаваться, господин офицер?

— В том, что ты никакой не мажордом.

— Я служу у графа Калицына уже пятнадцать лет.

— Ты острижен наголо, как все царские солдаты!

— Мне так удобнее носить парик.

— Лжец! А эта форма?

— Она принадлежит старшему сыну господина графа.

— Этот человек ни на минуту нас не оставлял, — вступила в разговор мадам Аврора, надеясь как-то успокоить д’Эрбини, который раскраснелся, как мак.

— Это алиби! Он только и ждет момента, чтобы сжечь нас!

— Нет, нет, клянусь всеми святыми, — пролепетал русский, перекрестившись.

— Вставай!

— С утра не мешало бы быть поспокойнее, — заворчал Виалату, высовывая голову из-под одеяла.

— Молчать! Я знаю, что такое война, и у меня есть нюх!

— Да, нос у вас длинный, но ведь никто никого не судит по запаху, резонно заметил юноша, лежавший на персидских коврах рядом со своими доспехами.

Русский, наконец, встал, но посмотрел не на своего обвинителя, а на дверь и приоткрыл рот, пытаясь что-то сказать. Капитан мгновенно воспользовался этим и всадил ствол пистолета русскому в глотку. Раздался выстрел. Мажордом рухнул на пол, кровь фонтаном хлынула у него изо рта. В этот момент послышались крики: «Пожар! Горим!» С лестничной площадки в комнату повалил густой едкий дым.

— Выносите на улицу все, что можете!

— Нам надо было перерезать фитиль, господин капитан.

— Так почему же вы это не сделали, Мартинон?

— Не было приказа, господин капитан.

Мадам Аврора, артисты, драгун-«слуга» и драгун-«священник» с приподнятой рясой в панике бросились на лестницу, где из-за дыма уже не было видно ступенек.

— А вы что здесь забыли? — набросился капитан на юношу-актера, который ползал по полу и пытался что-то найти.

— Человек, которого вы застрелили…

— Я привел в исполнение приговор!

— Тот человек, падая, придавил доспехи Жанны д’Арк.

— Если вам хочется сгореть как Жанна д’Арк, то у вас есть прекрасная возможность.

— Нет, нет, я иду следом за вами.

На лестнице они догнали остальных. В дыму уже нельзя было разглядеть друг друга. Оступившись, Виалату едва не потерял равновесие.

— Хватайтесь за перила!

— Я наткнулся на что-то мягкое и, кажется, живое.

Д’Эрбини нагнулся и на ощупь стал шарить пальцами по полу. Нащупав тело, он рывком поднял его. Это был пьяный, задыхающийся Майяр. Капитан одной рукой взвалил на плечо тяжелое тело и потащил вниз. Дым выедал глаза, люди кашляли от удушья и прикрывали рот и нос кто платком, кто шарфом, кто просто рукавом.

Из комнаты графа вышел Полен с дорожной сумкой в руке. За ним, закрутившись в скатерти, брели Катрин и Орнелла. Они терли покрасневшие глаза и давились от кашля.

— Быстрее! — закричал бесстрашный д’Эрбини, обнаружив, что на первом этаже дверь уже объята пламенем. — Быстрее! Быстрее! — повторял он, и люди устремились в переднюю к выходу.

Но у крыльца их поджидали два беснующихся пса. Пламя уже охватило полдома. Капитан осторожно опустил драгуна Майяра на пол и выстрелом из второго пистолета уложил одного из псов. Увы, ни времени, ни патронов для перезарядки оружия у него не было. А эти придурки Мартинон и Бонэ, увлекшись переодеванием, забыли взять пистолеты. Полен, стоя на коленях перед Майяром, с грустью сказал:

— Он умер, месье.

— Отвоевался, стало быть, идиот несчастный.

Капитан поднял труп и подтащил его поближе к рвущемуся с цепи псу, который тут же с рычанием вцепился клыками в тело мертвеца.

— А теперь бегите, бегите, пока эта псина занята своим делом!

Люди в страхе выбегали на улицу, заполненную всадниками, которые с трудом сдерживали напуганных пожаром лошадей.


Себастьян сидел с карандашом в руке. Секретари никогда не знали, будет ли император диктовать только одно письмо или сразу несколько, а потому предпочитали вести записи карандашом. Быструю, порой сумбурную речь его величества нелегко было тотчас же изложить полными правильными предложениями. Барон Фен, как и его коллега Меневаль, придумал оригинальную систему записи: главное — на лету улавливать и фиксировать карандашом ключевые слова, которые обязательно должны были фигурировать в окончательной редакции текста. Этот текст писался чернилами с соблюдением всех правил грамматики и синтаксиса с добавлением стандартных формул этикета и вежливости. Поначалу Себастьян побаивался этой практики, опасаясь исказить мысль его величества, но барон Фен его успокоил: «Его величество никогда не перечитывает то, что подписывает».

Сегодня секретарей посадили так, что они не увидят императора, а значит и не смогут уловить некоторых слов по движению его губ. Как всегда, заложив руки за спину, он будет ходить взад и вперед, что-то бормотать, ворчать, кого-то поносить. Наполеон хочет подготовить послание царю с предложением о мире. Секретарей уже проинформировали об этом, дабы облегчить их творческие поиски. Потребуется подобрать такое слово, которое одновременно было бы и величественным, и дружеским, и примирительным. Оно-то и придаст общую тональность документу. А сущность? Все замерли в ожидании, когда без объявления вошел начальник главного штаба. Его сопровождали гренадеры старой гвардии в серых длиннополых шинелях. Они привели с собой какого-то усатого человека в медвежьей шкуре.

— Бертье, вы наводите на меня скуку! — сказал император.

— Сир, умоляю вас.

— Слушаю вас, — вздохнул император, усаживаясь в кресло, подлокотник которого он сам изрезал перочинным ножиком.

— Вы только посмотрите, что мы нашли у этого разбойника.

— И что же?

— Порох, сир! Эта скотина хотела поджечь крышу дворца.

Император задумался, покрутил в руках улику — полотняный мешочек, наполненный чем-то сыпучим, и вскрыл его ножиком, как потрошат рыбу. На пол посыпался черный порох. Арестант негромко рассмеялся.

— Вы убедились, сир?

— В том, что этот русский хотел поиграть с огнем? Да, Бертье, но почему этот дьявол смеется?

— Потому что слово «сир» на его языке означает «сыр», — пояснил Коленкур, который вместе с маршалом Лефевром подошел к императору.

— Очень любопытно! Господин Лефевр, вы допросили этого типа?

— Канэшно!

— Ну и что?

— Он ничего не говориль.

— Но посмотрите, — заговорил Бертье, — у него под медвежьей шкурой голубая казацкая гимнастерка.

— Это преступление одиночки.

— Сир, но это преднамеренное преступление.

— Преступление с подвохом, — добавил Коленкур.

— Ваши приказания? — спросил Лефевр.

— Мои приказания? E davuero cretino![3]

Лефевр повернулся к гренадерам и коротко приказал:

— Расстрэлят подшигатэл!

— Само собой разумеется, он вовсе не одинок, — снова заговорил Бертье.

— Отправьте патрульные команды, пусть расстреливают, вешают, уничтожают всех подозрительных, слышите?

Император встал и подошел к окну. Вновь загорелся Китай-город, только очаги пожаров переместились в другие местах. Москва горела и в пригородах. Ветер с востока стремительно гнал пламя к крепостным стенам. Из Кремля император не мог видеть пожары в районе базара, потому что высокие здания церквей заслоняли это место.

Оконные стекла в особняке Калицына повылетали. Из окон полыхали зловещие языки пламени, оставляя на фасаде черные пятна. В воздухе развевались горящие портьеры, гардины, тюлевые занавески. Балки, антресоли прогорели, и крыша с грохотом обрушилась вниз, словно какая-то неведомая сила втянула ее внутрь дома. Сторожевой пес, терзавший клыками труп Майяра, тут же отскочил в сторону и жалобно завыл в предчувствии гибели. Жить ему оставалось совсем немного. Огонь добрался и до него…

Д’Эрбини шел впереди рядом с мадам Авророй. Улица, к счастью, была довольно широкая, и места хватало всем. Драгуны вели своих лошадей в поводу, предварительно завязав им глаза: животные не должны были видеть яркое пламя, они и так вели себя беспокойно из-за сильного жара, резкого запаха горелого дерева, смолы и черного дыма. Следом шагали комедианты, которые уже ничем не отличались от солдат, облаченных в странные пестрые наряды.

Мадмуазель Орнелла, прихрамывая, шла босиком по теплой мостовой — перед собой она держала ботинки с разрезанными шнурками. Ее поддерживала под локоть Катрин Гюгонэ. Обе девушки были полураздеты и, чтобы прикрыться, обмотались вышитыми скатертями. Бледные от ярости, они на чем свет стоит поносили того похотливого сатира однорукого офицера, который лишил их нормальной одежды. Корчит из себя великого командира, а с ним не солдаты, а шуты гороховые в мехах и побрякушках. «В конце концов, — успокаивали себя девушки, — мы живы, пусть голодные и без гроша в кармане, но живы…»

Совсем недавно они с печалью смотрели, как у них на глазах горел их зеленый домик. А здесь деревянные дома были целы и невредимы. В конце улицы возвышался собор с голубыми куполами. Движение застопорилось. Лошади упрямились, фыркали, топтались на месте и никак не хотели идти дальше. Неподалеку у рощи застыла стая здоровенных собак серой масти. Послышался голос капитана:

— Эти клячи боялись огня, а теперь струхнули перед псами.

Услышав голос, собаки уставились на неподвижную толпу, поблескивая желто-зелеными косыми глазами.

— Господин капитан, — заорал Бонэ, — это же не собаки, а волки!

— Ты волков-то хоть раз видел?

— У нас в Юра их полно было. Один матерый волчара загрыз женщину из нашей деревни и многих покусал. Война для волка как праздник, больше трупов, больше падали. Добыча сама на ловца бежит. Опасный зверь.

Все внимательно слушали драгуна и следили за волчьей стаей. Рискнут ли серые напасть на людей? У многих в руках появились обнаженные сабли… Не пригодились…

На площади перед огромной церковью появились конные гусары в красных мундирах. Они вели двух связанных мужиков. Слишком много людей, слишком много риска: волки исчезли. Гусары повели пленников к роще. Д’Эрбини окликнул их. К нему подъехал офицер в чине лейтенанта и спросил:

— Вы понимаете по-французски?

— Капитан д’Эрбини, драгуны старой гвардии! — представился капитан.

— Извините, господин капитан, я было засомневался.

— Понимаю.

— Мундир господина капитана вот в этой дорожной сумке, — пояснил Полен, показывая на багаж, уложенный на ослике.

— Мы едва не сгорели в огне возмездия, — сказала мадам Аврора.

— Не оставайтесь на открытой местности. Располагайтесь в церкви.

— Она сложена из больших камней, деревянные постройки далеко, так что там вы будете в безопасности.

— Вы полагаете, лейтенант, что теперь можно сидеть, сложа руки?

— Господин капитан, здесь полно пьяных каторжников, которые совершают поджоги вот такими штучками…

Лейтенант бросил д’Эрбини небольшую пику. Капитан внимательно осмотрел ее.

— Вот такими просмоленными пиками они и орудуют, — сказал гусар и поехал к своим людям, которые не спускали глаз с предполагаемых поджигателей.

Д’Эрбини вместе с труппой направился к церкви. Проходя вдоль рощи, они увидели добрый десяток висевших тел — неплохой завтрак для воронов и волков. Орнелла опустила глаза и подняла голову лишь тогда, когда они подошли к храму. Ей казалось, что она попала в другой мир: и в боковых нефах, и между колоннами, и перед клиросом сияли согни свечей. Чьи руки зажгли их? Такой вопрос у Орнеллы не возникал. Она крепче прижалась к своей подруге. Боже, как же ей хотелось выспаться и проснуться за кулисами парижского театра, за тысячу верст от Москвы… С Катриной она знакома давно. Сотни раз они вместе выступали на одной сцене. Вместе начинали когда-то с самых незначительных ролей. Пусть это был один выход, одна-единственная реплика, но зато в спектакле «Господин Вотур» рядом с известнейшим Брюнэ… А приметила их мадам Аврора: брюнетку — за манеры и статность, а рыжую — за свежесть и бодрость. Их приняли в театр «Деласман» в пригороде Тампль, сцену которого они не покидали до того самого дня, когда Наполеон решил закрыть большинство театров, чтобы избавить от конкуренции восемь театральных трупп, получивших от него дотацию. Тогда пришлось уехать из Франции и выступать за границей перед соотечественниками и просвещенными европейцами, которые знали французский язык. Кочующей труппе Авроры Барсе аплодировали Вена, Петербург, Москва… Но вот уже два месяца, как Москва лишила артистов всего: покоя, публики, денег, багажа, костюмов.

— О, Катрин, — прошептала Орнелла, — как мне все это надоело…

— Мне тоже…

— Я иду за продуктами, — сообщил д’Эрбини. — Устраивайтесь в этом приделе. Мартинон, ты и ты — за мной! Остальным привязать лошадей к балясинам алтаря!

— К чему привязать?

— Эх ты, невежа! Вот к этим золоченым деревянным штукам.

Капитан старался не думать об усталости и сомнениях. Однорукий, исполосованный шрамами, д’Эрбини твердо сжимал эфес сабли при воспоминании об обычных человеческих желаниях и слабостях. Порой ему почему-то хотелось окунуться в мирную деревенскую жизнь. А то вдруг представлял себя хозяином гостиницы, потому как любил людей, вино и сочных золотистых пулярок на вертеле. Какой неуместной показалась ему мысль о нежной курятине в этот сентябрьский день в горящей Москве, где правят бал каторжники и волки.

Д’Эрбини долго бродил по улицам со своими голодными и оборванными солдатами. Сам он надел один из зеленых сюртуков и серые короткие штаны; его смятая в лепешку каска осталась в руинах особняка Калицына. Наконец, они оказались в квартале с несколькими церквями и множеством небольших одноэтажных домиков с покатыми крышами, чем-то напоминавших швейцарские шале. Перед каждым домом имелся маленький сад; все участки были обнесены невысоким забором.

Будет чертовски плохо, если не удастся перехватить чего-нибудь на зуб. Не оставалось ничего другого, кроме как методично обшаривать эти домики. Один из драгун уже собрался было взломать замок и размахнулся прикладом, как мимо галопом пронеслись уланы. Один из них успел крикнуть.

— Осторожно с дверями! Могут быть сюрпризы!

Драгун так и застыл с поднятым ружьем и полуоткрытым ртом.

— Ты что, не слышал, осел? Давай через окно!

Они оторвали ставень и выбили в окнах стекла. Капитан забрался внутрь и стал осматривать дом: лавка, табурет… Сделал шаг, другой. Под сапогом хрустнула веточка. Возле двери хозяева оставили охапки хвороста и древесной стружки, а напротив — неподвижно закрепленное ружье. Присмотревшись, д’Эрбини заметил веревку, протянутую от двери к курку. Вот и сувенир, о котором говорил улан: если бы они вышибли дверь, то сработал бы курок и от выстрела загорелся бы сухой хворост.

В окно сунул голову Мартинон.

— Господин капитан, там, в саду мы саблями прощупывали землю и наткнулись на какой-то сундук.

Солдаты быстро откопали находку и открыли ее без особого труда. Там оказалась посуда. Поиски продолжили в соседних домах; осторожно втыкая сабли в землю, обыскали погреба; в одном из домов в печке нашли картечную гранату, и почти везде двери были с ловушками. После дня такой работы команда д’Эрбини возвратилась с бочонком водки и копченым осетром.


Под порывами сильного восточного ветра огонь уверенно приближался к Кремлю. Моросил бесконечный мелкий дождь. В клубах черного дыма скрывались колокольни. От такого зрелища кошки скребли на душе у Себастьяна. Сидя на диване в большом салоне, где он так и не сомкнул глаз, молодой человек пытался избавиться от жутких видений: вот Орнелла в объятиях пламени, ее волосы вспыхивают, словно факел, она куда-то бежит… Но нет, ведь мадам Аврора знает Москву, ее окольные и кратчайшие пути, ее западни, она не даст им попасть в огненный плен, убеждал самого себя Себастьян.

В эту ночь от зарева пожара было светло, как днем. Себастьян встал, взялся за горячую бронзовую ручку застекленной двери и при этом едва не обжег руку, вышел на террасу. Пожары уже уничтожили пол-Москвы. Пахло пеплом, смолой и серой. Со стороны базара то и дело слышались взрывы — на воздух взлетали складские помещения. Себастьян в поту вернулся в салон, чтобы хоть как-то успокоиться.

Император спал. Подготовку письма царю отложили. Наполеон лег спать рано, желая как следует отдохнуть после тяжкой ночи, проведенной в грязном дорогомиловском особняке. Никто из окружения его величества до сих пор не решался поговорить с ним о том, что нужно уходить из Москвы. Маршалы Бертье и Лефевр, обер-шталмейстер Коленкур и другие высокопоставленные особы шушукались на эту тему в углу приемной. Наконец, сообща решили, что к Бонапарту пойдет маршал Дюрок: именно ему меньше других попадало от императора. Однако на этот раз беседа маршала с Бонапартом шла на повышенных тонах, и это было хорошо слышно в приемной.

Действительно, как убедить монарха оставить ставший небезопасным Кремль и расквартировать войска по окрестным деревням, раз уж не удается потушить пожары в городе? Как отреагирует на это император? Плохо, в этом никто не сомневался… Бертье по своей давней привычке грыз ногти, Коленкур время от времени поглядывал на дверь, Лефевр молча изучал носки своих сапог. Явился посланец и сообщил, что слуги уже одевают Бонапарта.

Через минуту вошел император, насупившийся и раздраженный. Констан на ходу поправляет ему сюртук. Наполеон подошел к окну и замер, глядя на зарево пожаров, его лицо исказила брезгливая гримаса:

— Дикари! Дикари, как и их предки! Скифы!

— Сир, Москву следует покинуть немедленно.

— Бертье, идите к черту!

— Мы к нему уже пришли.

Наполеон с презрением пожал плечами и поднес к глазам театральный бинокль. Внизу, на фоне яркого оранжевого света хорошо было видно, как канониры пытаются гасить падающие искры. Несмотря на их старания, уже дымилась льняная пакля, которой были законопачены щели в зарядных ящиках. И кому только пришло в голову так по-дурацки разместить их? Того и гляди, на воздух взлетят четыреста ящиков с боеприпасами.

На крыше Кремля солдаты-гвардейцы сметали принесенную ветром горячую золу и мелкие угольки, светящиеся малиновым светом. Из окон Сената солдаты выбрасывали архивные папки, чтобы лишить огонь дополнительной пищи. Бумаги летали в воздухе, иногда воспламенялись и превращались в хлопья серого пепла. Новые пожары занялись в западной части города, и совсем уж рядом загорелись дворцовые конюшни и арсенальная башня. Ударили в набат. Восточный ветер усиливался, дрожали, звенели оконные стекла.

— Пойдемте, посмотрим, — сказал император, взяв под руку Коленкура.

Мамелюк Рустам открыл дверь, предусмотрительно обернув бронзовую дверную ручку платком. В противном случае он рисковал обжечь руку. В лицо дохнуло сухим жаром.

Свита покинула императорские апартаменты и по парадной лестнице спустилась вниз в клубах дыма и пепла. Одни прикрывали рот и нос платками, другие набрасывали на головы шинель. За Наполеоном и его свитой двинулись гренадеры в серых шинелях и с примкнутыми штыками. Себастьян поглубже надвинул на лоб свою шляпу, поднял воротник плаща и пошел следом.

То и дело люди торопливо смахивали с себя падающие сверху горящие угольки, способные прожечь одежду. У кого-то уже загорелась меховая шапка. Гренадер схватил ее и ударами о ступеньку лестницы погасил пламя. На плацу конюхи и берейторы запрягали бесчисленные интендантские коляски. Лошадей спешно выводили из конюшни, крыша которой с минуты на минуту могла обрушиться. Испуганные лошади ржали, становятся на дыбы, не давая надеть упряжь, били копытами по мостовой.

Близился отъезд. Волнение и суета заметно усиливались, люди с криками метались из стороны в сторону. Чиновники в строгих черных сюртуках заталкивали в свои экипажи ящики с вином, мешочки табака, статуэтки, скрипки. Запыхавшийся полковник подбежал к императору:

— На северной стороне обвалилась стена!

— Сир, Москву-реку необходимо форсировать в самые короткие сроки.

— Выезд через главные ворота, — уточнил Бертье.

Закрытые ворота и пожары серьезно затруднили и без того непростой выезд с территории Кремля. Узкие улочки, которые спускались к реке, оказались перекрыты огненным сводом, местами путь преграждали обрушившиеся части зданий.

— Вот здесь, сир, не было сильных пожаров, и это самое лучшее место для движения.

— Сир, мы завернем вас в наши шинели и понесем.

— Будем возвращаться, — сказал император исключительно спокойным голосом.

Его сюртук уже прогорел в нескольких местах от падающих с неба угольев.

Себастьян был уверен, что вместе с императорской свитой он в числе первых уедет из Москвы, еще задолго до того, как в пламени пожара окажется Кремль. С черным от пепла и дыма лицом он брел по площади. Дойдя до длинной парадной лестницы, по которой поднимался император, он остановился: у молодого человека были слабые ноги, и он быстро уставал от ходьбы…

Вокруг по-прежнему суетились гражданские чиновники, упаковывая добро, похищенное из кремлевских подвалов. Тюки и ящики они запихивали в бездонные утробы своих экипажей, а что там уже не помещалось, искусно, по-хозяйски, увязывали и крепили на крышах. Постоянно сбивая с одежды горячую золу, Себастьян шел вдоль вереницы перегруженных повозок и карет. Барон Фен прикрывал лицо большим платком, сложенным в несколько слоев, но Себастьян узнал его по мундиру.

— Господин барон!

Дверца была закрыта, и барон ничего не слышал. Он дремал себе между беломраморных богинь, свернутых ковров и набитых мешков.

Себастьян постучал по стеклу, и дверца отворилась.

— Господин Рок, что вы тут делаете?

— Я был с его величеством…

— Однако же теперь вы не с императором! А ведь сегодня ночью вы должны быть на дежурстве?

— Да…

— Вы дезертир! Кому его величество будет диктовать свои послания, если пожелает того? Бегите, живо! Нет, постойте! Какое решение принял император?

— Вместе с начальником главного штаба он возвратился в свои апартаменты. Больше я ничего не знаю.

— Все, проваливайте! — сказал барон Фен, неожиданно резко хлопнул дверцей экипажа.


Как и большинство военных, д’Эрбини находил удовольствие в подчинении, что позволяло не утруждать себя никакими мыслями. Был он человеком простым, любил плотские наслаждения, и вкусы у него были самые обычные, как у всех. Бездействие мучило и утомляло его. Проблемы отдыха для него не существовало. Тоска вселенская — мусолить и пережевывать одни и те же воспоминания. Постоянное движение, перемены — вот что нужно было д’Эрбини.

Капитан и раньше терпеть не мог мадам Аврору и ее балаган — этих кривляк и притворщиц. Но его раздражение достигло предела, когда мадам Аврора во всеуслышание заявила, что капитан принес слишком скудный провиант, и что слова доброго от него не услышишь. Д’Эрбини что-то пробурчал в ответ и оставил ей свою долю осетра — лишь бы успокоилась. Затем он вышел и поднялся на колоколенку церкви, в которой нашла приют вся труппа. Ему хотелось изучить обстановку и наметить план дальнейших действий. По времени уже должно было светать, но никаких признаков рассвета капитан уловить не мог.

От чудовищных бесчисленных пожаров над городом образовалось густое черное облако дыма. Огненные столбы возносились к небу, словно торнадо. Д’Эрбини едва различал высокие крепостные стены Кремля. К этому часу пожары еще не охватили северную часть Москвы. Именно там капитан рассчитывал выбраться из города и, следуя вдоль реки, догнать однополчан. Он собрал своих неказистых бойцов, отругав при этом сержанта Мартинона за дурацкую ливрею, и велел выводить лошадей из церкви. Разбитые от усталости, комедианты, конечно же, не проснулись от звонкого цокота копыт уходящих лошадей…

Всадники д’Эрбини медленно продвигались на север. Следом, буквально по пятам, их догонял вездесущий ненасытный пожар. Маленький отряд проехал через каменную арку, крытую черепицей, попал на улицу, застроенную небольшими бревенчатыми домиками, и вскоре оказались на каком-то пустыре. Изголодавшиеся худющие собаки рылись в груде трупов. На земле валялись расстрелянные русские мужики со связанными за спиной руками и с повязками на глазах. При появлении людей псы злобно залаяли, шерсть на загривках встала дыбом. Их морды были в крови, а в пасти у некоторых виднелись куски человеческого мяса. Один из псов метнулся к лошади капитана. Д’Эрбини стал размахивать саблей, но пес не убегал, а все норовил укусить его за ногу. Опасаясь за свою кобылку, капитан спешился и убил псину. Однако на смену ей уже мчалась вся свора. Раздались выстрелы. Отощавшие псы с удовольствием принялись за теплые трупы своих павших собратьев. Воспользовавшись этим обстоятельством, драгуны всех их порубили саблями и подавили прикладами. Стараясь не смотреть на изуродованные клыками трупы русских, солдаты продолжили свой путь. Через пару километров они вновь увидели трупы висевших на столбах поджигателей. Один из них — казак с красиво подстриженными усами — был изрешечен пулями, и не нашлось руки, чтобы закрыть его светлые очи…

— Господи-и-и-н!

Д’Эрбини возмущенно остановил лошадь. Сзади Полен тросточкой хлестал по крупу своего упрямого ослика. Капитан вздохнул и, изображая на лице страшную усталость, повернул обратно. Ослик вздрагивал от боли, но идти не хотел.

— Месье, не бросайте меня в этих проклятых местах!

— Чего я не могу бросить, так это военную форму. Мало-помалу ты научишься грабить, воровать, раздевать…

— Но здесь же одни мертвецы…

— Вот уж дались тебе эти мертвецы.

На улице с покосившимися избами капитан вдруг заметил, как, крадучись, мелькнули две или три фигуры с мешками за плечами. Он тут же забыл о слуге и помчался вслед за ними. Нигде никого! Стоп, в маленьком дворе фигуры объявились вновь. Капитан въехал во дворик и под лестницей обнаружил троих москвичей. Мужчина был в широких штанах и длинном армяке, подпоясанном кушаком. Обе женщины в салопах и платках, завязанных под подбородком, испуганно опустили на землю свои мешки. Кончиком сабли капитан тут же распотрошил их. Там была мука, капуста и окорок, при виде которого у д’Эрбини потекли слюнки. На помощь подоспели драгуны, и открывшееся их глазам зрелище едва не лишило их дара речи.

— Разделите все пополам. Половину оставьте этим людям, — распорядился капитан. — Они, кажется, не поджигатели и не каторжники. Ишь, как дрожат от страха, — обратившись к мужчине, д’Эрбини спросил:

— Река? С этой стороны?

— Чего?

— Кремль, понимаешь?

— Кремль! Кремль! — повторял человек, показывая направление.

— Помогите!

Д’Эрбини увидел, как Полен понесся на осле именно в ту сторону, куда показывал москвич. Полен еле удерживал шапку и что есть мочи орал. Драгуны рассмеялись и галопом поскакали вслед за ним.

— С чего бы он так рванул, этот осел?

— А я его немного погладил по шерсти палашом, господин капитан, — разъяснил Бонэ.

— По коням! — скомандовал д’Эрбини обоим драгунам, которые разделили окорок и раскладывали куски по сумкам.

Полен задал высокий темп. Капитану пришлось обогнать слугу, чтобы остановить перепуганное животное. Вскоре отряд выехал на широкую, обсаженную деревьями улицу. Слева с треском горели дома. От сильных порывов юго-западного ветра из всех окон и дверных проемов большого каменного здания в небо рвались яркие языки пламени. Огонь словно радовался свежим потокам воздуха, и пламя разгоралось с новой силой…

Солдаты оказались в северной части Китай-города. Тут ослик снова заартачился и стал на месте, как вкопанный.

— Послушай, мне надоел твой осел! Ты можешь из него что-нибудь сделать? — закричал д’Эрбини.

— Колбасу? — сострил Мартинон.

— А тебя я послушаю, когда приведешь себя в нормальный вид!

На базаре появились каторжники во главе с губернаторским полицейским в мундире и с факелом в руке. Д’Эрбини бросился на полицейского, а драгуны, не целясь, пальнули по мужикам, как по скворцам. Капитан и полицейский сошлись в поединке. Д’Эрбини, отлично фехтовавший левой рукой, нанес удар сопернику в запястье, совсем рядом с красной манжетой мундира. Не обращая внимания на хлынувшую кровь, полицейский перехватил факел здоровой рукой, но в это мгновение получил другой удар и упал замертво с перерезанным горлом.

В воздухе с треском летали горящие головни. Пожар стремительно приближался и к этой части города, пожирая все на своем пути, изгоняя из лавок обрядившихся в турецкие или персидские халаты солдат, которые тащили все, что попадало им под руку: сапоги на меху, рулоны кожи, мешки чая, сахара, всякие побрякушки. Не дремали и москвичи. Расхватывали товары повылезавшие из схронов разбойники и пьяные мужики. Люди молча выносили мебель, рулоны шелка или восточного муслина и складывали посреди улицы. Некоторые терзались сомнениями: хватали упаковки кофе, затем отбрасывали их, отдавая предпочтение зеркалу в красивом деревянном обрамлении. Самые везучие успели завладеть ручными тележками. Уланы вислинского полка вместо лошадей запрягли в повозку несколько русских и избивали их плетьми: «В Варшаве они всю семью мою уничтожили», — горланил польский лейтенант.

Драгуны оставили бедного Полена сторожить лошадей и вместе с д’Эрбини побежали по крытой галерее базара.

— Осторожно! — закричал капитан, прыгая за прилавок. С просевшей крыши дождем сыпалась раскалившаяся черепица. — Вот здесь, здесь проходите!

Они обогнули баррикаду из лакированной мебели. В нескольких метрах от них с грохотом обрушилась окончательно прогоревшая кровля. Солдаты укрылись под портиками, где грабители вышибали двери лавок, да с таким увлечением, что не замечали ни падающих рядом балок, ни подгорающих подметок сапог. Под градом ударов трещали сундуки, поддавались люки подвалов.

Паренек со светлыми гусарскими косичками, торчащими из-под треуголки, одетый в халат цвета смородины, какие носят калмыки, принимал и ставил в ящик бутылки, которые ему подавали из подвала. Драгуны остановились.

— Мы поможем тебе унести все это, — сказал капитан, положив руку на ящик.

— Если вы хотите вина, господин капитан, то у вас есть выбор. В подвалах этого добра хоть пруд пруди, — ответил гусар.

— Да, но нам понравились твои бутылки.

Внезапно шагах в десяти от них из-под решетки с гудением вырвалось пламя: кроме вина в подвалах хранилась смола, масло, купорос. У д’Эрбини не было никакого желания задерживаться здесь. Гусар сопротивлялся, звал товарищей на помощь. Из люка высунулась какая-то рожа в кашемировой шали. Не долго думая, Мартинон заехал ей ногой, сбросил человека с лестницы и сам нырнул в подвал. Оттуда послышались крики, и вскоре Мартинон неловко вылез наверх, держась руками за живот. Шатаясь, как пьяный, он сделал пару шагов и упал на бок. В спине у него торчала шпага, кончик которой выходил спереди чуть ниже желудка. Истекая кровью, Мартинон как-то тупо улыбнулся и застыл, глядя на огонь стекленеющими глазами.

Приближался огненный ураган.


После обеда император в окружении высших офицеров покинул Кремль. Бертье придумал очень хороший аргумент: «Если кавалерия Кутузова воспользуется пожаром и атакует армейский корпус, дислоцирующийся на равнине, то как вы сможете отсюда вступить в бой?» Наполеон вышел через потайной ход и оказался на берегу Москвы-реки. Он перешел мост, который со вчерашнего дня саперы регулярно поливали водой: ветер приносил с пожарищ тлеющие головешки, которые постоянно падали на дощатый настил моста. Коленкур позаботился о лошадях. Был отдан приказ о всеобщей эвакуации, и лишь один батальон оставался в Кремле для охраны цитадели и локализации пожара всевозможными средствами…

Себастьян с мешком за спиной бесцельно блуждал среди мечущейся толпы. За Кремлем на бульваре выстроились бесконечные колонны повозок. Уже никто не слушал непонятных противоречивых приказов, но все хотели знать, как выбраться из этого пекла. Почти все кучера были пьяны и продолжали наливаться водкой. Лошади беспокойно топтались на месте. Себастьян попытался было пристроиться в какой-нибудь карете, переполненной багажом, награбленными вещами и потными осунувшимися чиновниками, но никто не хотел брать его с собой:

— Идите своей дорогой!

— Ты что, не видишь, самим места нет!

Себастьян подсел к одному форейтору, но тот прогнал его. Молодой человек разозлился и обратился к какому-то конюху:

— Чего ждем, почему не едем?

— Пусть ветер поменяется.

— А потом что?

— А потом и поедем по пеплу, черт возьми!

— Но вон же широкая свободная улица.

— Она уведет тебя в такую даль…

— В какую еще даль, Господи?

Себастьян не стал больше разговаривать с этим пьяницей. Он проклинал свой замечательный почерк, из-за которого оказался в Москве. Как же хорошо ему жилось в парижском министерстве: тихо, спокойно, и если доводилось воевать, то разве что с перьями. Теперь он не видел для себя никакого выхода и ненавидел весь мир. «Явился я на свет в недобрый час, черт побери! Но почему? Почему я здесь? Да плевать мне на всех русских! Какой же я хилый и беспомощный! Марионетка! Сколько кретинов завидуют мне, что я служу у барона Фена? Я с удовольствием отдал бы им эту службу! Зачем я на нее соглашался, и как от нее отказаться? Нет у меня смелости! Чего нет, так нет! Я слишком много мечтаю, фантазирую, замыкаюсь в себе! Я и живу-то наполовину! Был бы я англичанином! Ходил бы сейчас без всяких забот по улицам Лондона! Плавал бы за хлопком в Америку! Гнусные времена! А мадмуазель Орнелла! Ее образ волнует и мучит меня! К черту! Все к черту! Какой же я дурак! Она хоть капельку внимания мне подарила? Она смеется надо мной! Актрисы кроме себя никого не любят, это же ясно! А я без малейшей надежды переживаю, терзаюсь из-за нее! Ради чего? Ради того, чтобы еще одной бедой стало больше? О себе лучше подумай! Идиот!»

Последнее слово Себастьян произнес вслух, и это услышал кучер:

— И почему это я идиот, милейший?

Себастьян ничего не ответил и зашагал прочь. Он вышел из себя, дрожал от ярости, и как же ему было одиноко! Вокруг — со всем смирившиеся чиновники с кокардами на шляпах, как будто те отхлынувшие и укрощенные по приказу императора языки пламени. Кучер на одном из фургонов все-таки осмелился выехать на улицу, охваченную пожаром только с одной стороны. Однако смельчак не проехал и десятка метров, как его фургон запылал ярким пламенем.

— Ну что, не берут тебя с собой? — окликнул Себастьяна один из жандармов, которые устроили бивак у крепостной стены и в серебряной вазе готовили пунш.

— Это ямайский ром из сахарного тростника, — пояснил жандарм. — Перед тем как согреться у костра, не лучше ли погреться изнутри? Очень помогает в нашем деле.

Себастьян снял мешок, присел на корточки и взял у весельчака-жандарма ярко-красный черпачок, опустил его в ром и выпил маленькими глотками. Пунш пощипывал язык, гортань, приятно расходился по телу. После второго черпачка он начисто забыл о черном дыме и угольной пыли, падающей ему на шляпу и плечи. После третьего Себастьян, как настоящий художник-эстет, оценил всю красоту пожара. А после четвертого черпачка он с трудом встал и поблагодарил сидевших у костра жандармов. Те блаженно улыбались, щуря покрасневшие глаза.

Себастьян потащил по мостовой свой мешок, словно вел собаку на поводке. Шагал он широко, качаясь из стороны в сторону, но при этом все же сохранял равновесие. Интендантские коляски заполнили всю улицу. Полный мужчина утирал лоб носовым платком и ругался со своим соседом, восседавшим среди скрипок, мешков муки и ящиков с вином. Это был господин Бейль, уполномоченный по снабжению продовольствием. Себастьян его немного знал: однажды они целый вечер беседовали о Руссо, высказывая порой противоречивые взгляды и оценки. Себастьян не очень уверенно стоял на ногах и мутными глазами смотрел на Бейля:

— А, кого я вижу! — обрадовался господин Бейль. — Вот кто знает толк в чтении! Да вас сам Бог мне послал, господин секретарь. А я уж думал, что доведется ехать с этими шимпанзе в костюмах, — он подал руку Себастьяну. — Вы только посмотрите, что я прихватил в библиотеке в этом красивом белом доме, you see? Томик Честерфилда и «Faceties» Вольтера. Я вам его уступлю, у меня есть отдельный том из полного собрания сочинений. Я так считаю: пусть эти книги будут лучше у меня, а не в огне. У вас есть транспорт?

— Нет…

— И у меня теперь нет. Слуги полностью загрузили мою коляску багажом, и мне пришлось посадить туда зануду Дебонэра. Вы знаете, кто это?

— Нет…

— Аудитор из Государственного Совета, а потому такой зануда.

— Вы знаете, я что-то не склонен к разговору…

— Понимаю, понимаю. Ведь мы с вами в толпе мужланов. А этот пожар!.. Это же такое прекрасное зрелище, но чтобы им по-настоящему насладиться, его нужно созерцать одному. Жаль, что такой спектакль довелось смотреть с этой неотесанной публикой, которая с полнейшим безразличием будет смотреть и на Колизей, и на Неаполитанский залив. И вот еще…

— Да, да, господин Бейль…

— Если бы вы знали, какая у меня ужасная зубная боль!

Он схватился за щеку, а Себастьян, оглушенный пуншем, не сказав ни слова, пошел дальше. Чиновники норовили захватить места в переполненных каретах, спорили, ругались, угрожали друг другу. Коллеги по работе не стеснялись в выражениях и крыли правду-матку.

От неопределенности и страха у людей не выдерживали нервы, а отъезд затягивался. Тем временем пожар продолжал пожирать Москву. Кавалеристы ехали рядом с повозками. Время от времени всадники отлучались на разведку и на расчистку дороги. Себастьян сидел на своем мешке, подперев голову руками. Глаза его невольно закрывались, но пунш никак не подействовал на его память. В голову пришли слова дорогого его сердцу Сенеки: «Все следует воспринимать легко и переносить с хорошим настроением; гуманнее смеяться от жизни, чем плакать от нее». Вот какой я гуманист, подумал Себастьян и икнул. Икота перешла в смех, а смех — в громкий неудержимый хохот. Пассажиры повозок с любопытством смотрели на смеющегося юношу. «Сошел с ума бедняга», — вздохнул кучер. «Есть от чего», — вторил ему голос пассажира…


Себастьян резко подскочил, словно от укола. Его рукав уже начал дымиться. Он торопливо погасил тлеющую ткань. Сколько же он проспал? Все давным-давно уехали. Никому до него не было дела. Один-одинешенек на пустынном бульваре. Страшно болела голова, не повернуть шею. Послышались удары молотка. Нет, это топот копыт и грохот колес по мостовой. В дыму показались всадники. Странно смотрелись в отсветах пожара их головные уборы. На первом — огромная меховая шапка, у остальных — татарские чалмы, казацкие папахи, желтые медные каски. Всадники приближались, и Себастьян уже мог различить их форму. Это русские, вон какие на них сапоги с задранными носами… Какой-то специальный отряд?.. У первого длинный нос, светлые галльские усы, зеленый гвардейский мундир. Следом скачет аббат в задранной по пояс сутане, за ним — кавалеристы в длинных разноцветных кафтанах с кривыми турецкими саблями на поясе. Позади отряда катится повозка. Невысокие длинногривые лошади нагружены трофеями. Разношерстная команда остановилась перед Себастьяном. Он встал, полагая, что сейчас его расстреляют. «Вот и дошутился! Вот тебе и пунш, вот тебе и потеря сил…» Два всадника стали перешептываться, а их командир заговорил по-французски:

— Здесь нельзя оставаться, господин Рок, — поджаритесь, как отбивная.

— Вы знаете мое имя?

— Ну как же, Руан, прядильня…

— Вы из Нормандии?

— Эрбини, вам это ни о чем не говорит? Эрбини, это возле Кантло, перед самым Круасе.

— Помню, я помню замок, да-да, липы, пологий луг тянется прямо к Сене…

— Это моя фамилия, а после смерти отца и мой дом. Наши отцы были знакомы.

— А, так вы — д’Эрбини!

— Полен! Уложи мешок господина Рока вместе с моей сумкой. А ты, Бонэ, уступи ему лошадку. Пойдешь пешком. Будешь знать, как строить из себя священника.

— Я сам пойду пешком, — возразил Себастьян.

— Нет. Пойдет Бонэ. Я хочу наказать этого бездельника. Надоел со своей сутаной…

— Но есть же лошадь Мартинона, — пытался огрызаться драгун.

— Ты думаешь, ей легко тащить наши вещи и провиант? И вообще, это приказ, черт возьми!

Не торопясь, объезжая пожары, они двинулись по свободным улицам и вскоре оказались за городом. К шуму огня и треску рушившихся крыш добавился вой собак, которых, по здешнему обычаю, хозяева сажали на цепь у своих домов. Теперь брошенные псы горели в огне. Себастьян видел, как под колоннадой большого роскошного дома обезумевшие от жара животные отчаянно рвались с раскалившихся железных цепей… Увы, металл не поддавался, а огонь наступал. Бедные псы метались из стороны в сторону, подпрыгивали, тщетно пытаясь спастись. Но вот снопы искр и угольев от падающих горящих балок накрыли собак. Шерсть на них мгновенно воспламенилась, раздался последний жалобный визг, и псы сгорели заживо.

Теперь всадники ехали по берегу Москва-реки. На пути встречались полусожженные мосты с разрушенными дубовыми опорами, которые с шипением дымились в воде. На другой берег перебрались по каменному мосту, уцелевшему после страшного пожара в этом предместье Москвы. По реке плыли черные обуглившиеся бревна. Пламя пожаров освещало дорогу. А на равнине загорались совсем другие, мирные костры. Там стоял на биваках корпус маршала Даву.

От горящей Москвы д’Эрбини со своими драгунами направился в Петровский, где сейчас находился Наполеон. На узкой дороге стояла карета, объехать которую никак не получалось. Чертыхаясь, капитан спешился, намереваясь растормошить задремавшего пьяного форейтора. Он обошел кругом кареты и за ней увидел повозку, лежащую на боку. Пассажиры обоих экипажей с криками «О-о-па! О-о-па!» пытались поставить повозку на колеса.

— Боже, как вы кстати! — радостно закричал краснолицый вспотевший пассажир в расстегнутом жилете и с закатанными рукавами рубашки. Он вытер лоб нижней кружевной юбкой.

— Раненые есть? — спросил капитан.

— Да нет никаких раненых. Пару шишек набили и муку потеряли, — ответил краснолицый и показал на порванные мешки в канаве.

— Я знаю, что эта чертова дорога опасна, но если бы кучер столько не выпил… И на темноту грешно жаловаться. Света вон сколько, хоть иголки собирай! — щеки его задрожали, когда он посмотрел в сторону Москвы.

Неожиданно послышалась нестройные визгливые звуки, от которых хотелось заткнуть уши.

— Это Бонэр. Возомнил себе, что умеет играть на скрипке, — сокрушенно покачал головой краснолицый.

— Господин Бейль? — спросил Себастьян.

— Это вы, господин секретарь? Да-да, это Бонэр, баловень судьбы, жалкий туповатый неудачник, каких нечасто встретишь. Господа, прошу вас, не давайте ему калечить Доменика Симарозу! Господин секретарь, этот бездарный тип решил, что можно играть Симарозу на ненастроенной скрипке, которую он сегодня украл в Москве.

Капитан подал знак, и драгун Бонэ пошел прямо на скрипача, который издевался над «Matrimonio segreto»[4]. Драгун бесцеремонно вырвал инструмент из рук Бонэра.

— Конфисковано!

— Верните скрипку! — завопил Бонэр. — Кто дал право?

— Наши уши! Господам не нравится ваше пиликанье.

— Какое еще пиликанье? Тупицы! — зарычал Бонэр, пытаясь смычком ударить драгуна, который скрипкой, словно ракеткой, легко отражал все удары.

Одна струна с пронзительным звоном лопнула и задела Бонэра по щеке. Он начал орать, шмыгать носом, на его глазах навернулись слезы, и, обидевшись на весь белый свет, он закрылся в карете, чтобы никого не видеть и не слышать. Бонэ швырнул скрипку в поле и вернулся к своим спутникам. Чтобы поставить повозку на колеса, пришлось как следует повозиться. Было уже одиннадцать ночи, когда уставшие люди молча двинулись дальше.

Москва осталась позади, и в этот час хорошо было видно, как сияет луна над дымным покрывалом ночного города. Биваки встречались все чаще. До Петровского дворца уже было рукой подать. Войска собирались в единый могучий кулак. Из военных подразделений сформировался огромный лагерь, в котором совершенно нелепо смотрелась колонна подвод, нагруженных диванами и фортепьяно. Через такую массу отдыхающих солдат продвигаться было очень сложно.

Группа д’Эрбини оставила колонну гражданских у расположения итальянских частей под командованием Евгения Богарне. В окружении этих частей и находился теперь Петровский замок. Драгуны сказали, что пойдут искать свою бригаду, на самом же деле им хотелось найти укромное местечко и отведать окорока с вином.

Себастьян забрал свой мешок и вернул лошадь Бонэ. Когда он спрыгнул на землю, его сапоги погрузились в глубокую вязкую грязь. Сразу стало понятно, почему солдаты устилают холодную влажную землю соломой, сверху укладывают доски, а на них — меховые шкуры и ткань. Костер поддерживали разбитыми оконными рамами, дверями с золочеными ручками, мебелью из красного дерева. Солдаты с важным видом сидели в креслах, покрытых коврами. На коленях у них красовались серебряные блюда, а в ладонях они катали темное, поджаренное на углях тесто, делали из него шарики и ели вместе с плохо прожаренными кусками конины.

Себастьян почувствовал приступ тошноты.

— Как насчет того, чтобы перекусить? — сострил Анри Бейль.

— Эти люди перебили мне аппетит.

— У меня есть инжир, соленая рыба и дрянное белое вино из подвалов Английского клуба. Для служащего-снабженца моего ранга это жалкий набор, сам понимаю. Но, как говорится, чем богаты… Охотно с вами поделюсь, если не будете возражать. А Бонэра давайте пожалеем, пусть поспит.

Себастьян с удовольствием согласился. Они вытащили из кареты корзину с продуктами, уселись на ящик и начали неторопливо есть, задумчиво глядя на замок. Себастьян жевал липкую бесцветную кожу речной рыбины и, сам того не желая, думал об Орнелле. Воспоминания о ней отравляли ему жизнь, но как от них отделаться? Вновь и вновь он видел ее то в подвале Кремля, то в повозке… А то вдруг слышался ее голос: «На Солянке, на улице, где торгуют соленой рыбой, господин Себастьян». Он тяжело вздохнул с набитым ртом. Так хотелось с кем-нибудь поделиться своими чувствами, но с кем? С Анри Бейлем? Он выплюнул рыбью кость.

— О чем задумались, господин секретарь?

— О римском пожаре, — соврал молодой человек.

— Будем надеяться, что московский не будет длиться девять дней. Боже, как подумаешь, что в этом обвинили Нерона!..

— Господин Бейль, Ростопчин великолепно организовал пожар Москвы.

— Этот Ростопчин, кто он: злодей или герой? Посмотрим, как все это обернется.

— Русские историки во всем обвинят Наполеона, точно так же, как римские историки обвинили Нерона.

— Светоний? Тацит? Аристократы ненавидели слишком популярного императора. Добавьте к этому клеветнические измышления христианских победителей, и вы получите дурную славу на многие века.

Оба чиновника попивали белое вино из китайских фарфоровых чашек, смотрели в сторону горящей Москвы и вели беседу о разрушении Рима.

Этой ночью им хотелось забыть о реальном времени, чтобы почувствовать свою причастность к Истории.

— Так что же, Нерон, по-вашему, не при чем?

— Послушайте, пожар начался у подножия Палатина. Там были склады, где хранилось масло. Ветер дул с южной стороны. Как и теперь в Москве, так и тогда в Риме пожар быстро охватил весь город, состоявший преимущественно из деревянных зданий. И вот Нерон возвращается из Антиума, где был на отдыхе. Он видит сожженную дотла столицу, в огне сгорели сокровища, привезенные со всего мира, его библиотека, древний храм Луны, храм, который приписывают Ромулу, большой амфитеатр Статилия Тауруса. И что при этом делает император? Радуется? Отнюдь! Он организует помощь людям, оставшимся без крова, создает временные приюты, помогает питанием нуждающимся, снижает цену на хлеб, вводит охрану у разрушенных зданий, чтобы пресечь грабежи. Наступает момент, когда в горьком отчаянии он берет лиру и запевает похоронную песнь. Его враги только этого и ждут: «Нерон сжег Рим, в честь чего и сложил песню».

— Однако в поджоге огорода он обвинял христиан…

— Забудьте Светония и злые языки. Император повелел провести расследование, и именно простые римляне заподозрили в пожаре христиан. Главари секты лишь посмеивались во время всеобщей беды! Христиан преследовали не за веру, а за их упрямое нежелание подчиняться законам. Да, были и жестокие репрессии, но продолжались они совсем недолго. При Нероне христиан погибло значительно меньше, чем при добром Марке Аврелии…

— Хорошо, господин Бейль, а что все-таки скажут о нас?

— Да уж ничего хорошего не скажут, господин секретарь. Хотите еще инжиру?


Все следующее утро Москва продолжала гореть. Себастьян Рок нашел свое рабочее место в Петровском замке. Построенный в стиле барокко, каменный замок с греческими башнями и татарскими стенами был летней резиденцией русских царей. В центре огромного круглого зала, прямо под куполом, из которого лился ясный свет, Наполеон разложил подробную карту России, заляпанную восковыми и чернильными пятнами. Толстощекий, растрепанный барон Баклер д’Альб, руководитель инженерно-географической службы, ползал на четвереньках, втыкая разноцветные булавки на позициях русской и французской армий. Император просчитывал возможные движения войск Кутузова:

— До Петербурга рукой подать: пятнадцать переходов, не более, — промолвил после долгого молчания Наполеон. — Наши разведчики утверждают, что путь на северную столицу свободен.

— Впереди зима, сир. Благоразумно ли проводить зимовку на самом севере? — усомнился Бертье.

Начальник главного штаба и присутствующие офицеры задумались, а император продолжал:

— Царь боится этого наступления и уже распорядился переправить в Лондон свои архивы и сокровища.

— Эту информацию мы получили от казаков, но откуда они знают о намерениях царя? Быть может, они нас просто дурачат?

— Успокойтесь, трусишки! Сообщения Мюрата снимают все сомнения. Русская армия деморализована. Неаполитанский король передает, что солдаты дезертируют, а казаки просятся к нему на службу.

— Казаки восхищаются отвагой Неаполитанского короля, сир, но ведь вы знаете…

— Говорите же!

— Убедить в чем-то Мюрата несложно, если ему подольстить.

— Не будем забывать, — подхватил разговор Дюрок, — что Неаполитанский король воюет в арьергарде. Где прошла армия Кутузова?

— Вот здесь, с этой стороны, севернее этой точки.

— В этом мы не до конца уверены, сир.

— Знаю я, как он рассуждает, этот кривой.

— А не следует ли нам опуститься южнее, в плодородные края, и восстановить наши потери?

— Это куда?

— Пожалуй, в район Калуги.

— Покажите мне эту Калигулу!

— Калугу, сир, она под вашей левой ногой…

— Это все предположения.

По примеру географа, Наполеон опустился на четвереньки и принялся переставлять булавки, комментируя свои действия:

— Подразделения итальянского вице-короля выходят на дорогу на Петербург, вот здесь. Остальные войска сделают вид, что направляются следом. На самом деле они будут лишь поддержкой вице-королю, понимаете? Арьергард будет удерживать предместья Москвы. На равнинах наши колонны сделают круг, присоединятся к баварцам под командованием Гувиона-Сен-Сира и окажутся в тылу у русских…

— Браво, сир! — воскликнул принц Евгений Богарне, лысоватый итальянский вице-король с короткими усиками.

— О, нет, сир. А если Кутузов пойдет на Калугу, чтобы перерезать нам путь к отступлению?

— Бертье! Кто вам говорит об отступлении? Я не могу отступать. Вы что, желаете, чтобы я потерял достоинство и престиж? За миром я сам пойду в Петербург!

— Если бы царь хотел вести переговоры, он не стал бы разрушать Москву.

— Александр меня уважает, и он не велел сжечь столицу!

— Сир, — вставил свое слово начальник интендантской службы граф Дарю. — Было бы лучше всего выйти из игры еще до зимы. Люди на исходе сил.

— Это не люди, а солдаты!

— Но ведь и солдатам надо чем-то питаться…

— Как только покончим с этим чертовым пожаром, мы пойдем в подвалы, найдем там и кожу, и шкуры для зимовки.

— А продукты?

— Найдем и продукты. Если понадобится, провиант доставят из Данцига!

Стоя на четвереньках, император, уткнувшись носом в карту, воодушевленно говорил о будущем России. Он перестроит эту страну по своему усмотрению, проложит дороги по болотам, поднимет урожаи, проведет блестящие кавалерийские атаки, одержит несметное количество побед. Парадным маршем следуя на Петербург, он лоб в лоб стукнулся с географом, вскрикнул и обругал беднягу на корсиканском наречии. Никто и не подумал улыбнуться. Судьба ста тысяч человек зависела от одного-единственного слова, хотя все отлично понимали, что действительность никаким капризом не изменить.


Огонь добрался и до каменной церкви, где укрывались комедианты. Широкая площадь отделяла церковь от горящих домов, и пламя погасло достаточно далеко от паперти. Однако жара на улице стояла невыносимая. Орнелла и Катрин, завернувшись в скатерти, попытались сделать несколько шагов по горячим ступенькам и тут же бегом вернулись в церковь, мокрые от пота. Артисты мучались не столько от голода, сколько от жажды: во рту настолько пересохло, что все забыли, что такое слюна. Уезжая, капитан д’Эрбини оставил для них бочонок водки, но алкоголь — совсем не та жидкость, которой можно утолить жажду.

Мадам Аврора точно знала, что западнее церкви, а оттуда и дул ветер, есть речка и озеро. Но как туда добраться? Над ними нависла реальная угроза умереть в пламени пожара либо скончаться от жажды. Виалату попытался было тайком попить неприятной горькой воды из кропильницы и теперь валялся на полу, корчась от страшной боли в животе. Мадам Аврора не позволила первому любовнику грызть восковые свечи, от чего пить захотелось бы еще больше. Надеяться оставалось только на чудо, на дождь, который укротил бы, наконец, этот ненасытный огонь. Сколько удастся протянуть без питья? Они взывали к небесам, молились о грозе. А вокруг раздавался грохот рушившихся зданий, треск балок, дыхание пламени, неистовые крики людей и животных, оказавшихся в плену у огня. Расплавился свинцовый переплет витража, и он, с грохотом рухнув на каменный пол, рассыпался на мелкие кусочки. Осколок синего стекла угодил Орнелле в плечо.

Директриса распределяла водку по рюмке, затем по полрюмки и, наконец, по четверти рюмки. Достаточно было чуть-чуть смочить водкой губы, чтобы под воздействием паров алкоголя забыть о трагедии или хотя бы на какое-то время отвлечься от нее. Что там, на улице: день, ночь? Ни лучи солнца, ни лунный свет не могли пробиться сквозь черные тучи дыма. И лишь неспокойное оранжевое пламя отражалось в витражах, бросая на стены и серебряные оклады икон дрожащие блики. Свечей уже давно никто не зажигал. Обессилевшие комедианты жили в желтоватом полумраке.

Свернувшись калачиком, обхватив руками ноги, Орнелла внимательно смотрела на рельефный портрет какого-то бородатого святого. Его лицо немного отделялось от инкрустированной драгоценными камнями основы. Святой сурово взирал на мир своими миндалевидными глазами. И вдруг Орнелле показалось, что губы святого зашевелились, вот-вот он ей что-то скажет, выйдет из рамы и уведет ее. Начались галлюцинации. Вот Орнелла уже в аду. Нервюры свода раскачиваются, словно ветки деревьев. Монументальные колонны превращаются в группу подвижных малых колонн. Она видит чернокожего гиганта. На нем кивер из светлого медвежьего меха, золотистый сюртук с эполетами, от которых он кажется еще шире в плечах. Демон все ближе и ближе. Вот он подхватывает ее и уносит. Слышатся его решительные и громкие шаги. Орнелла уже никак не реагирует на происходящее. Кажется, этого высокого негра звали Отелло. Мюрат привез его из Египта, и он служил берейтором. На фоне раскаленных углей и пепла на лошади появляется Неаполитанский король, красивый парень с длинными вьющимися волосами. На короле польская шапочка с перьями, зеленая шинель с серебряной бахромой и желтые сапоги. На лошади красуется тигровая шкура. Короля окружают молодые гвардейцы…

ГЛАВА III

Руины

Первое, что не может сопротивляться в обществе — это разум. Самые мудрые часто слепо идут за самым глупым и ненормальным: все изучают его слабости, настроение, капризы и все приспосабливаются к ним; никто не желает сталкиваться с ним, наоборот, все ему уступают; малейший проблеск мысли этого глупца вызывает всеобщую похвалу: все принимают во внимание, что порой он бывает вполне сносным. Его боятся, берегут, слушаются, иногда любят.

Лабрюйер, «Характеры»

На третий день под проливным дождем пожар приутих. Однако то тут, то там из-под развалин вновь вспыхивало пламя. Император часто выходил на террасу Петровского дворца и подолгу стоял там, засунув руку под жилет, чтобы успокоить свой бунтующий желудок. Осознавая всю опасность положения, Наполеон впал в глубокое раздумье. Он отказался от похода на Петербург по скверной болотистой дороге длиной в триста лье, которую горстка крестьян может превратить в непроходимое месиво.

По мере своих возможностей Себастьян старался быть поближе к непосредственному окружению императора. Он изменился. Пожар усугубил его эгоизм. Во время катастрофы каждый думает только о себе. Твое исчезновение никто и не заметит. Даже барон Фен, которого Себастьян принял было за своего покровителя, без малейших угрызений совести мог оставить его в горящей Москве. Себастьян понимал, что друзей у него не было и нет. А коллеги? Все они болваны и невежи. Господин Бейль? Он не очень хорошо его знал, зато как прекрасна была его идея воскресить в памяти античную историю на фоне нынешних разрушений и катаклизмов! В такие времена, когда смерть воспринимается как обычное явление, человек может заплакать по любому поводу. Самые бесчувственные люди плачут от хорошо продуманной речи или выступления в суде. Наполеон сам признавался, что плакал, когда читал написанные высокопарным стилем «Испытания чувства» Бакюляра д’Арно. Вопреки всему Себастьян твердо решил не хныкать и не распускать нюни. Его рука больше не потянется за носовым платком при чтении «Новой Элоизы», это уж точно! А у Руссо он возьмет очень трезвую мысль: «С тайным отвращением вхожу я в этот огромный пустынный мир…»

Отныне Себастьян работал с показным усердием. Ему хотелось, чтобы император заметил его, пусть переписчика, пусть слугу, который уподобляется мебели. «Я не очень полный? — спрашивал себя Себастьян. — Отлично, это ведь только мне на пользу». Он с холодным расчетом играл роль льстеца-низкопоклонника и лелеял надежду, что это принесет ему повышение по службе, достойное жалованье, может быть даже титул, земли, ложу в лучших парижских театрах — одним словом, полную обеспеченность и любовь молодых девушек, падких на золото и высокое положение в обществе.

Время от времени Себастьян Рок выходил из дворца. После грозы расквартированные на равнине солдаты барахтались в грязной воде. Долго находиться на улице Себастьяну не хотелось, и, забрызганный грязью, он возвращался на работу.

Как-то раз он встретил своего соседа из Нормандии д’Эрбини. По армейскому обычаю на продажу выставлялись личные вещи погибших. Заработанные таким образом деньги пересылались их вдовам и детям или же оставались полках, если покойники были холостяками. Поскольку денег уже давненько никто не получал, то вещи обменивались, причем самым непредсказуемым образом. Д’Эрбини выставил на торги вещи, которые сержант Мартинон когда-то привязал к седлу: кисет из свиного мочевого пузыря, топорик для разделки курицы, мешок, служивший ему подстилкой на биваке.

— А вот еще солдатский котелок, — крикнул капитан, размахивая своим товаром. — Кто желает, котелочек-то почти новенький!

— Давай, — откликнулся какой-то тучный человек в синем сюртуке. — Что хочешь?

— Бочку пива!

— Слишком много загнул. За все про все — мешок гороха. Идет?

Торговаться больше не стали, и покупатель отправился за горохом.

— Кто это? — спросил у капитана Себастьян.

— Как, вы не знаете Пуассонара? О-о, это продувная бестия! На всем наживается.

— Каким же образом?

— Собирает, накапливает, перепродает. Неплохо устроился, пройдоха!

Пуассонар работал в службе продовольственного снабжения при главной администрации. Он был одним из шести инспекторов отдела мясных поставок и никогда о себе не забывал. Во время пожара он умудрился натаскать из кремлевских складов мешки зерна, орехов, гороха, сахара, кофе, свечей, бочки пива и вина. Ни от кого не прячась, он загонял все это с большим наваром.

Себастьян уступил Пуассонару один из своих жилетов в обмен на русскую саблю — хороший сувенир и вещественное доказательство для придуманных подвигов. Он не забыл труппу мадам Авроры, а вот образ Орнеллы ему хотелось стереть из памяти. Все эти умиления, волнения, томления были совсем не к лицу тому новому персонажу, которого он собирался играть при дворе. Пусть Наполеон отдает предпочтение военным, а не гражданским, пусть… Себастьян мучительно раздумывал, как привлечь к себе внимание и симпатии его величества, но никак не мог найти ясной и вразумительной подсказки.


В конце недели тихий сентябрьский ветер перестал раздувать угли, и можно было возвращаться в сожженную Москву. Все, что осталось от города, имело только два цвета — черный и серый: черный дым, неподвижно повисший над пожарищем; черные каркающие вороны, по-хозяйски рассевшиеся на обугленных руинах; черные обгоревшие деревья с протянутыми, словно руки, ветвями; черные от сажи дымоходы, как башенки, возвышающиеся над четырнадцатью тысячами бывших домов; серый пепел, укрывший землю, обрушившиеся стены домов, обломки мебели, уцелевшие вещи, валяющиеся среди мусора; серые волки, разрывающие на куски останки людей и животных…

Императорской гвардии была предоставлена сомнительная честь первой вернуться в безлюдный город, отравленный стойким запахом гари. В начале колонны шли флейтисты и барабанщики. Высокий грустный африканец размахивал колокольчиками. Как некстати была эта музыка! И звуки ее не могли перебить рев животных и крики хищных птиц. Через каждые десять метров один гренадер выходил из колонны и становился на пост вдоль дороги, по которой император должен был проследовать в уцелевший Кремль.

Генерал Сент-Сюльпис скакал во главе четырех эскадронов драгун в непонятной пестрой униформе. Их ряды резко поредели после дизентерии. Генерал ехал с опущенной головой, чуть сгорбившись, будто придавленный гнетом свалившихся на него проблем. После взятия Сарагосы руины Москвы его нисколько не впечатляли. Д’Эрбини не скрывал зависти, глядя на генеральскую черную лошадь — турецкую кобылу с заплетенными в хвост лентами.

Гвардейская пехота разместится в крепости, а где устроятся остальные? Командование кавалерии расположится по соседству с подразделениями маршала Бесьера в правом крыле Кремля, а вот личному составу эскадронов придется искать себе место самостоятельно. Д’Эрбини во главе сотни всадников ехал среди руин, минуя дома без крыш, без дверей и окон… Первое жилое здание уже успели занять усатые рейтары капитана Коти. Значит, придется ехать дальше среди мертвенно-бледных декораций этой кошмарной сцены. Вдали показались строения, которые каким-то чудом пощадил пожар, но и их стены почернели от сажи и дыма. В глаза бросались искалеченные скульптуры: вот валяется отбитая мраморная голова, там — рука, дальше — куски торса…

Москвичи, которые до этого прятались в погребах и подвалах, теперь выходили на поверхность, потерянно бродили среди руин зданий. На них были лохмотья, их лица — землисты, а движения — пугливы. Одни тащили полуобгоревшие доски, чтобы соорудить из них подобие лачуги, другие руками разрывали грядки на своих бывших огородах и собирали остатки жухлых овощей. Какие-то люди, бормоча молитвы, стояли на коленях у подножия виселиц, на которых раскачивались уцелевшие от огня поджигатели, и с благоговением целовали грязные тряпки на ногах висельников. Время от времени они затягивали невыносимо тоскливые псалмы и верили, что на третий день казненные воскреснут. Несколько человек ныряли к затопленным баржам с зерном. С мешками вымокшей пшеницы они, скользя по грязи, на четвереньках выбирались на берег и переводили дух, пока с них ручьями стекала вода. «Мне ведь тоже надо кормить своих прохвостов», — подумал капитан.

Вскорости кавалеристы повстречали команду службы продовольственного снабжения во главе с инспектором Пуассонаром. На телегах, которые тащили пахотные лошади с широкими холками, были в беспорядке навалены туши лошадей, котов, собак, виднелись даже лебеди с взъерошенными перьями и протухшие вороны.

— Где собираешься закапывать эту тухлятину, старый плут? — спросил капитан.

— Мое мясо тухлятина? — переспросил Пуассонар. — Да ты еще будешь рад приготовить его себе на медленном огне, бессовестный кавалерист. На хорошем жару все червячки упокоятся.

— Но себе-то ты оставляешь пристойные куски?

— Обо всем можно договориться, капитан, обо всем…

Инспектор устроил мясной цех в церкви Святого князя Владимира.

Он-то и указал им на находившийся неподалеку Рождественский монастырь, который лишь слегка пострадал от пожара. С расстояния в несколько сотен метров были видны трещины на уцелевших колоколенках, серо-зеленый купол церкви, ограда, увитая скрюченными темно-серыми листьями плюща. Драгуны рысью направились к монастырю. Обгоревшие ворота были распахнуты настежь, и хватило одного несильного толчка, чтобы они повалились. Посреди заросшего травой двора был вырыт колодец, обложенный огромными камнями. Вокруг двора располагались сводчатые галереи, на которых меж круглых колонн металась стая монашек в коричневых платьях.

— Бонэ! — смеясь, сказал капитан, — раз уж ты не можешь обойтись без сутаны, поймай мне этих небесных ангелов!

Пригнувшись, чтобы не разбить голову о свод, Бонэ направил коня в галерею и ухватил за рукав одну из беглянок. Ее подружки с визгом рассыпались по залам с низкими потолками, но чуть позже их лица появились в решетчатых окнах. У монашенки, которую Бонэ подвел к капитану, щеки были густо измазаны сажей. Сделано это было, чтобы обезобразить лицо и отпугнуть мужчин. То была находка настоятельницы монастыря — несговорчивой старухи, у которой нос свешивался до подбородка. Драгуны вывели ее во двор, где она с презрением плевала на землю и выкрикивала какие-то проклятия в адрес пришельцев.

— Шантелув! Дюрталь! — со смехом крикнул д’Эрбини, — наберите воды из колодца и отмойте мне лица монашек!

Исполнение приказа превратилось в беззлобную игру, которая заключалась в том, чтобы поймать молоденькую монашку, сорвать с нее покрывало и мокрой тряпкой протереть испуганную мордашку. Некоторые из женщин были взбудоражены такой необычной затеей, о чем красноречиво говорили их раскрасневшиеся лица.

Вода закончилась, и драгуны опустили ведро в монастырский колодец. Со дна колодца донесся всплеск воды, однако поднять полное ведро наверх оказалось непросто: веревка натянулась до предела, и драгуны с побагровевшими лицами с трудом тянули его, упираясь ногами в землю.

— Вы что, не можете вытащить это чертово ведро? — удивленно воскликнул капитан.

— Вообще-то можем, — ответил Дюрталь, наклонившись над краем колодца.

Д’Эрбини соскочил с лошади и тоже заглянул в темный провал: ведро зацепило тело мужчины, спина которого появилась на поверхности воды. То был убитый французский солдат.

— Судя по цвету мундира, господин капитан, — с видом знатока сказал Шантелув, — это наш товарищ из артиллеристов…


Выстроившись цепочкой в коридорах Кремля, слуги в завитых крупными локонами париках, белых перчатках и чулках носили ведра с горячей водой, которая у них выплескивалась на пол. Они готовились вновь наполнить ванну, в которой вот уже больше часа потел император, недовольный, что ему наливают недостаточно горячую воду. Тем не менее, Констан, растиравший ему спину жесткой щеткой, был мокрым от пота, а в длинной комнате с лепными украшениями от пара в трех шагах ничего не было видно. Врачи Юван и Местивье, прописавшие его величеству горячие ванны от болей в мочевом пузыре, промокали лбы влажными платками, которые тут же выжимали на паркет, и не понимали, как их венценосный пациент еще не сварился.

Хлопнула дверь, и на пороге возник маршал Бертье. Но он выбрал далеко не самый удачный момент, чтобы обратиться к императору. Тяжело дыша, маршал вошел в комнату, превращенную в египетский хаммам, рукавом расшитого мундира вытер вспотевшее лицо, подошел к ванне и тотчас же был обруган:

— О какой катастрофе собирается сообщить нам этот зануда, испортивший мне купание?

С этими словами император окатил начальника штаба горячей водой, отчего его безупречный мундир промок снизу доверху.

— У нас есть гонец, сир…

— Какой гонец?

Человек, который может передать ваше послание лично царю.

— Кто это?

— Русский офицер. Его имя…

Бертье достал тут же запотевшие очки, протер их пальцами и водрузил на нос, чтобы прочесть нацарапанное на листе имя.

— Его имя Яковлев. Мы вытащили его из военного госпиталя. Ему повезло: в отличие от многих раненых он не обгорел.

— Где он, ваш Яков?

— Он ждет в колонном зале, сир.

— Пусть ждет.

— Он брат царского посланника в Касселе…

— Составьте ему компанию. Он будет в восторге от ваших изысканных речей. Так, где же горячая вода? Разве я велел вам прекратить растирания, господин Констан? Трите! Да посильнее, как лошадь!

Вечером Наполеон встретился с эмиссаром, разысканным Бертье. Император благоухал одеколоном, брюзжал и держал руки за спиной под приподнятыми полами полковничьего мундира. Яковлев встал, опираясь на трость. Короткие жесткие усы щетинились на его верхней губе, а панталоны красновато-бурого цвета и белый двубортный камзол придавали ему довольно любопытный вид — не военного и в то же время не гражданского человека.

Наполеон начал разговор в примирительно-удрученном тоне, однако вышел из себя, когда заговорил о Ростопчине и англичанах, отмечая их пагубное влияние:

— Пусть Александр предложит переговоры, и я подпишу Московский мир, как когда-то подписал Венский и Берлинский. Я пришел сюда не для того, чтобы остаться навсегда. Я и не должен был здесь находиться. И не пришел бы, если б меня не вынудили к этому! Всему виной англичане! Они наносят России такую рану, которая еще долго будет кровоточить. Разве это патриотизм — жечь свои города? Ярость, да! А Москва? Горячка этого Ростопчина вам обойдется дороже, чем десяток баталий! Что дал пожар? Я по-прежнему в Кремле, не так ли? Если бы Александр сказал только одно слово, я бы объявил Москву нейтральным городом! О, я ждал этого слова, я желал его! И вот что из этого вышло. Сколько крови!

— Ваше величество, — заговорил Яковлев, почувствовав конец монолога, — быть может, именно вам, как победителю, следовало бы начать разговор о мире…

Император задумался, меряя кабинет шагами, и внезапно повернулся к русскому:

— У вас есть возможность встретиться с царем?

— Да.

— Если я напишу ему, вы отвезете мое письмо?

— Да.

— И вручите самому царю?

— Да.

— Вы уверены?

— Ручаюсь за это.

Оставалось подготовить убедительное письмо. В каких выражениях? Гнев? Нет. Просьба? Ни в коем случае. Как найти подход к Александру? Как заставить его уступить? Как тронуть его? Наполеон вышел на террасу, с которой виднелись некоторые кварталы города. В лорнет он различал, как светились в ночи церковные паникадила, подвешенные в уцелевших от пожара и превращенных в казармы дворцах; видел огни биваков вокруг дворцов; поля, испещренные красными точками костров; слышал отзвуки застольных песен.

Бонапарт снова лег в постель, но проснулся среди ночи и вызвал секретарей. Прохаживаясь по огромному кабинету, он бормотал свое послание царю. Сдерживая зевоту, секретари записывали запомнившиеся обрывки фраз.

— Браг мой, — говорил император тихим голосом. — Нет, пожалуй, так будет фамильярно… Господин брат мой, вот! Господин брат мой… я хочу, чтобы он доказал мне, что в глубине души у него осталась привязанность ко мне… В Тильзите он сказал мне: «Я буду вам главным помощником против Англии»… Ложь! Не записывайте этого слова… В Эрфурте я предложил ему Молдавию и Валахию с границами по Дунаю… Господин брат мой… дальше написать, что брат одного из его посланников… посланника вашего величества… Напишите Вашего Величества… Я пригласил его, разговаривал с ним, и он пообещал мне… нет… я поручил ему передать мои чувства царю… Подчеркните чувства… Далее следует выразить сожаление по поводу пожара в Москве, осудить его, взвалить всю вину на эту свинью Ростопчина! Поджигатели? Расстреляны! Добавьте, что я веду войну против него не ради забавы… что я ждал от него лишь одного слова… Одно слово! Одно слово, либо сражение. Одно слово и я остался бы в Смоленске. Я стянул бы туда войска, завез бы продовольствие из Данцига, пригнал стада. Одно слово — и я организовал бы все в Литве. В моих руках была уже Польша.

Когда Себастьян взял наполовину готовые записи барона Фена, чтобы добавить в них свои, а затем переписать текст начисто, он вписал в них некоторые цифры (четыреста поджигателей были арестованы на месте преступления, или сгорели три четверти домов) и позволил себе вставить одно замечание императора по поводу Ростопчина, услышанное еще днем, и которое, как ему казалось, усиливало послание (Такой образ действий ужасен и бессмыслен). Барон перечитал переписанное письмо, остался доволен и передал его на подпись Наполеону. Себастьян был особенно горд своим заключением: «Я веду войну против Вашего Величества без чувства враждебности: достаточно было лишь одной Вашей записки до или после последнего сражения, и я бы остановился». Он ждал похвалы, но тщетно.


Расположившийся в келье матери-настоятельницы, д’Эрбини проснулся с болью в спине. В замшевых лосинах, голый по пояс, он принялся растирать поясницу: несмотря на кучу подушек, купленных им у маркитантки, торговавшей награбленным барахлом, деревянная кровать была чертовски твердой. «Теряю форму», — подумал капитан, открывая окно. По телу прошел озноб. Воздух был прохладным и влажным. Во дворе лошади шумно пили воду, которую привозили из Москвы-реки и сливали в большие бочки. Двое драгун готовили еду в котле, подвешенном над открытым очагом.

— Что у вас там?

— Капуста, господин капитан.

— Опять!

С сердитым видом он вошел в общую молельню, где Полен пристроил свой соломенный тюфяк. С ним в комнате находилась молодая монашка. Не подымая глаз, она помогала слуге извести на форме капитана так называемых «москвичей» — вшей, которыми буквально кишела вся одежда. Одетая в рясу из грубой ткани, с короткими каштановыми волосами, обрамлявшими овальное лицо с длинными ресницами и полуопущенными веками, девушка неторопливо переворачивала панталоны и давила паразитов камнем. Полен, в свою очередь, разогретым на открытом огне тесаком прожигал швы, чтобы уничтожить уцелевшую от возмездия живность.

— Мы уже заканчиваем, мой господин.

— Эта малышка очаровательна. Я вот думаю, не заменить ли тебя?

— Ей, можно сказать, повезло, господин капитан. С теми, что попали к лейтенанту Бертону, обращаются иначе.

Несговорчивая мать-настоятельница и пожилые монашки были заперты в церкви, остальных кавалеристы поделили между собой, чтобы они стирали им и штопали белье. Накануне лейтенант Бертон организовал гулянье, и до поздней ночи д’Эрбини слышал смех и непристойные песни. Бертон напоил монашек, нарядил их маркизами и заставил танцевать, потешаясь над их безмолвными слезами, беспомощным видом и неловкостью. «Полноте! — говорил себе капитан, — лучше это, чем попасть в лапы вюргембергцам. Эти скоты с присущей им грубостью просто задрали бы им юбки».

— Готово, господин капитан, — сказал Полен, в последний раз осматривая очищенную от вшей форму.

— Тогда отправляйся к ворюге и принеси что-нибудь подходящее для рагу.

«Ворюгой» д’Эрбини прозвал инспектора Пуассонара, который оставлял ему лучшие куски мяса в обмен на монастырские иконы, их серебряные оклады Пуассонар без зазрения совести переплавлял в слитки.

— Я только помогу вам одеться, господин капитан, и побегу.

— Справлюсь без тебя. Мне поможет малышка, взгляни на ее руки, у нее пальцы не крестьянки, а дочери художника, отданной в монастырь… Как ее зовут?

— Я не говорю по-русски, господин капитан, — с обиженным видом ответил Полен.

Тяжело вздохнув, слуга достал с божницы очередную икону и направился к выходу. Он прошел мимо кельи лейтенанта Бертона, из которой доносились женские стоны, миновал трапезную, превращенную в конюшню, и, подгоняя осла, поспешил к церкви Святого князя Владимира.

В церкви стоял тяжелый тошнотворный запах. Подвешенные на крюках куски мяса разлагались на воздухе. Сочившаяся из них жижа расплывалась вонючими лужами, стекала по желобу, засыхала на каменных плитах. Привязав осла под крытым входом, Полен вошел в оскверненный храм, в котором с жужжанием роилось несметное количество зеленых навозных мух, и тут же зажал нос рукой, но это не избавило его от омерзительного запаха. Он откашлялся и сплюнул. Как Пуассонар мог здесь жить? Похоже, ему было наплевать на вонь и грязь. Его окрыляла мысль о наживе: в этой клоаке ему дышалось гораздо легче, чем на альпийских лугах без малейшей надежды разбогатеть.

Гладко выбритое лицо Пуассонара имело фиолетовый оттенок. Свой кабинет он устроил в исповедальне, а столом ему служила снятая с петель дверь, уложенная на бочках. Стопки папок с документами были свалены на молитвенных скамеечках для кающихся грешников.

— Здравствуйте, милейший Полен, — елейным голосом приветствовал слугу Пуассонар.

— Господин инспектор, что вы нынче можете предложить в обмен на это произведение искусства?

Он протянул «ворюге» икону в серебряном окладе.

— Посмотрим, посмотрим, — ответил жулик, поправляя очки на прыщеватом багровом носу.

С видом специалиста он осмотрел икону и, поскоблив оклад ногтем, оценил все в триста граммов серебра. Подумав, он повел Полена, которого все еще мутило от вони, к ризнице, где находилось его жилье и хранились личные запасы. Они прошли мимо сотен ободранных кошачьих тушек, сваленных в кучи в приделе. Отрезанные головы мясники уносили в бадьях в подвал и сваливали там на горы из костей, копыт и прочих гниющих отбросов, ибо выброшенные на свалку и даже закопанные они все равно привлекали собак и волков.

Полен старался не смотреть на рабочих интендантской службы: их окровавленные руки с треском раздирали ребра туш и швыряли потроха в переполненные требухой чаны. Другие, стоя на лестницах, цепляли связки мертвых ворон к веревкам, натянутым между колонн. «Сможет ли когда-нибудь эта церковь вновь выполнять свое назначение?» — спрашивал себя слуга. Камни, как часто повторял учивший его грамоте старый кюре, имеют память. В Руане на колоннах церкви Сент-Уан до сих пор видны отверстия: во время революции республиканские солдаты разместили здесь кузнечный цех, чтобы отливать пули, а медную решетку клироса переплавили в пушку. Но то было другое. Кровь же навсегда окрасит камни и плиты Святого Владимира.

— Я оставил лучший кусок для нашего дорого капитана, — сказал инспектор Пуассонар, вытаскивая из ящика оливковую лошадиную печень и заворачивая ее в русскую газету.

— И это все?

— Увы, господин Полен, это все, зато печенка очень нежная.

— Ну, добавьте еще что-нибудь, господин Пуассонар.

— Ладно, вот еще бутылка мадеры. Вы думаете, что после недельного грабежа можно раздобыть говядину? Наши воины заграбастали себе все!

Запасы заканчивались, в том числе и сухие овощи. Каждый день в окрестные деревни на поиски продовольствия отправлялись команды. Им приходилось уходить все дальше и дальше, испытывая на себе враждебность крестьян. Свежее мясо становилось редкостью, и Пуассонар извлекал из этого прибыль.

— Пусть капитан д’Эрбини попробует пригнать стадо, — пошутил он.

— Я передам, — ответил Полен.

Проходя мимо главного алтаря, он невольно попятился назад и почувствовал, как у него часто забилось сердце: безбожники из службы продовольственного снабжения прибили к алтарю волка. Улыбаясь, Пуассонар пояснил:

— Эти волки не очень-то любезны. Еще бы! Им нравится мое мясо, даже слишком. Кстати, попросите жандармов, которые патрулируют этот район, провести вас. Серые бестии могут напасть на вас из-за того замечательного куска, что вы уносите с собой.


Шло время, царь не отвечал, а войска Кутузова, как и предсказывал Бертье, ушли к югу. Великая армия устраивалась на зиму среди московских руин. По этой причине император развил бурную деятельность: он писал Маре, герцогу де Бассано, остававшемуся в Литве, чтобы тот поставил четырнадцать тысяч лошадей, поскольку собирался сформировать новые части; устраивал парады, донимал своего парижского книготорговца требованиями присылать модные романы. Укреплялся Кремль и монастыри. Коленкур наладил почтовую службу: письма из Парижа стали приходить ежедневно, а с ними вино и посылки. Эстафеты за две недели соединяли обе столицы; служба работала четко, используя организованную сеть почтовых станций.

Прошел слух, что прибудут подкрепления в зимней форме, и что русские будут сброшены в Волгу. Но затем одно за другим последовали неприятные происшествия: повсюду стали находить тела убитых французских солдат. Казаки, якобы задобренные Мюратом, начали проявлять агрессивность. В один из дней они внезапно напали на артиллерийский обоз, который шел из Смоленска, и сожгли его. Спустя три дня, на той же дороге они ранили и убили несколько гвардейских драгун. На следующий день их жертвами стал целый эскадрон, и в качестве добычи они захватили две почтовые кареты, возвращавшиеся во Францию.

Себастьян наблюдал, как крупными хлопьями медленно падал и, едва коснувшись крыш домов, тут же таял первый снег. Во дворе из картин, снятых со стен дворца, солдаты соорудили для себя подобие хижин. В бюро секретарей вошел элегантный адъютант главного штаба, одетый по-венгерски в красный мундир с золоченым шелковым поясом.

— Текст двадцать второго бюллетеня для его величества.

— Господин Рок, — обратился к Себастьяну барон Фен, — вместо того, чтобы смотреть на падающий снег, прочтите документ и отнесите его императору.

Барон снова погрузился в составление приказа о назначении: новоиспеченного генерала отправляли в Португалию.

— Господин барон…

— Отнесите, говорю вам.

— Есть вопрос.

— Какой же? — спросил барон, отрываясь от документа.

— Вы считаете, что намеки на происшествия на Смоленской дороге необходимы?

— Нет, конечно!

— Я могу вычеркнуть?

— Разумеется.

— И вот…

— Ну что еще?

— В тексте не хватает положительных фактов.

— Если вы находите что-либо положительное, добавьте для украшения.

— Мне необходимо ваше согласие.

Барон взял в руки документ, а Себастьян, стоя рядом с ним, предложил несколько уточнений:

— После «пожары полностью прекратились», почему не добавить «мы каждый день обнаруживаем склады с сахаром, мехами, сукном»

— Но не с мясом.

— Нет, но это будет напечатано в «Мониторе»; лучше, чтобы информация была утешительной. Посмотрите, здесь тоже, после «основная часть армии расквартирована в Москве»

— Что я должен здесь увидеть, господин Рок?

— В том же позитивном духе, я бы добавил «где она восстанавливает свои силы».

— Хорошо, добавьте.

— А молодой человек прав.

То был император. Он неслышно вошел в комнату и слышал их разговор. Секретарь и его помощник встали.

— Берегитесь этого юноши, Фен, он хорошо соображает. А где Меневаль?

— В постели с малярией, сир.

— А как зовут юношу?

— Себастьян Рок, сир. Он мой старший служащий, поскольку у него хороший стиль письма.

— Мы могли бы, пожалуй, использовать его в Карнавале. Что вы об этом думаете, Фен?

— Он действительно образован…

В особняке Карнавале службы цензуры перерабатывали театральные пьесы, которые получали разрешение на постановку. Как Писистрат в Афинах заставлял переписывать песни Гомера, так образованные чиновники вырезали из «Аталии» далекие, но неприятные для его величества намеки; они лишали классиков остроты ради спокойствия империи, подыскивали новое место действия для слишком осовремененных комедии.

Себастьян зарделся от счастья, и чтобы сдержать дрожь в руках, сложил их вместе. Наполеон спросил:

— Вы любите театр?

— В Париже, сир, я ходил в театр так часто, насколько мне это позволяла служба в Военном министерстве.

— Вы смогли бы пересмотреть трагедию?

— Да, сир.

— И вытравить у классиков сцены и слова с двойным смыслом, в которых зритель способен увидеть намек на империю и своего императора?

— Смог бы, сир.

— Если бы вам предложили пьесу о Карле VI, как бы вы поступили?

— Плохо, сир. Очень плохо.

— Объяснитесь.

— В этом случае и изменять ничего не надо, ибо сюжет сам по себе вреден.

— Продолжайте.

— Нельзя показывать на сцене сумасшедшего короля.

— Брависсимо! И вы смогли бы добавить что-нибудь из античной литературы в современную пьесу?

— Думаю, что смог бы, сир. Я знаком с произведениями греческих и римских авторов.

— Фен, когда вернемся в Париж, представьте вашего писаря барону де Поммерою. Ему позарез нужны помощники. И не стройте кислой физиономии! Вы найдете другого секретаря, способного переписывать ваши заметки.

Чтобы продемонстрировать кому-нибудь свое удовлетворение, император имел привычку больно драть отличившегося за ухо, либо ласково награждал увесистой затрещиной. Себастьян, к своей радости, удостоился императорской оплеухи, которая стоила дороже ордена.


— Дюрталь, разведать мост!

Драгун спешился и стал медленно продвигаться по длинному узкому мостику, перекинутому через глубокий овраг. Он, согласно инструкции, держал уздечку между большим и указательным пальцами, чтобы в случае падения конь не потянул его за собой. Остальные наблюдали за ним.

Д’Эрбини вместе с тридцатью конниками направился к югу от Москвы на поиски деревень. Шутка инспектора Пуассонара задела капитана за живое, и он дал себе слово пригнать стадо. Они вышли из Москвы до рассвета, под дождем, набив сапоги соломой, так как по ночам уже начались заморозки. Они были в пути уже четыре часа, дождь прекратился, но резкий порывистый ветер раздувал промокшие плащи и султаны на киверах драгун.

На другой стороне оврага показались законопаченные мхом бревенчатые избы, над соломенными крышами которых низко стелился дым. Крестьяне разводили огонь, они не убежали; выходит, у них были продукты, фураж и, возможно, скот.

— Дюрталь!

Когда драгун прошел половину пути, мостик не выдержал: всадник, его лошадь и доски настила полетели вниз, на каменистое дно оврага. Д’Эрбини молча отвел взгляд. Дюрталь не подавал признаков жизни. Оставалось лишь одно: обогнуть овраг, который тянулся почти до горизонта, и вернуться к избам со стороны леса, если тот не окажется слишком густым. Вытянувшись в колонну по одному, драгуны двигались против ветра. Когда они обнаружили еще один мостик, то рисковать не стали, сомневаясь в его прочности, и к полудню нашли подходящий переход. В тот момент, когда люди д’Эрбини взбирались наверх по противоположному склону оврага, раздались крики «ура», и драгуны увидели небольшой отряд казаков в меховых папахах, которые с пиками наперевес галопом неслись на них. Капитану показалось, будто он вновь оказался в Египте: там арабские конники, беспокоившие противника, действовали точно так же. Они внезапно появлялись, атаковали и отходили, рассыпаясь в разные стороны, затем появлялись вновь с другой стороны.

— Спешиться! К бою!

Драгуны знали, что нужно делать. Укрывшись за лошадьми, они взяли атакующих на мушку. Казаки стремительно приближались. Когда до них оставалось не более десяти метров, капитан скомандовал «Огонь!». Как только растаял дым, драгуны увидели результат своего залпа: на земле лежали три человека и две лошади. Третья щипала сухую траву на склоне оврага. Остальные казаки дружно развернулись и скрылись в лесу. Драгуны перезарядили ружья.

— Раненые есть?

— Нет, господин капитан.

— Нам повезло.

— Кроме Дюрталя.

— Да, Бонэ, кроме Дюрталя!

У д’Эрбини было намерение остановиться на ночь в той самой деревушке, но теперь у него пропало всякое желание входить в опасный лес и разбивать там лагерь. Он с сожалением приказал отходить, и драгуны, подгоняя изнуренных лошадей, двинулись назад ни с чем. Капитана утешало лишь то, что удалось захватить крепкую лошадь и пару крепких меховых сапог из медвежьей кожи. Они были для него малы, и он решил отдать их Анисье, стриженой монашке, которую он опекал, как дочь, и называл по имени.

В Рождественский монастырь отряд вернулся под проливным дождем еще до наступления ночи. Вода ручьями текла с крыш и навесов, лишенных водостоков, и д’Эрбини пришлось бегом проскочить через этот водопад, чтобы, наконец, оказаться в укрытии. В помещении он снял мокрый плащ и пропитанную водой огромную шапку. Посреди комнаты со сводчатым потолком, которая служила раньше приемной, перед кучей небольших мешочков сидели недовольные драгуны.

— Что случилось?

— Мы получили жалованье, господин капитан.

— И вы не рады этому, бездельники?

— Видите ли…

Зажав один из мешков между колен, капитан развязал тесемки и зачерпнул горсть красноватых монет.

— Медяки?

— Да, господин капитан. Кроме веса в них ничего нет.

— Вы предпочитаете фальшивые ассигнации?

Поскольку в подвалах здания суда были обнаружены запасы медных денег, в частях, действительно, ими стали выдавать жалованье. Деньги в мешках по двадцать пять рублей первыми получила императорская гвардия. Капитан чихнул.

— Вначале мне надо обсохнуть, а потом мы поразмыслим над этим.

Он оставил огорченных кавалеристов и поднялся наверх. В келье капитана у постели спящей послушницы сидел на табурете Полен.

— Анисья, Анисьюшка… — в голосе капитана слышалась неподдельная нежность.

— Она с утра не встает, господин капитан.

— Заболела?

— Я не разбираюсь в этом.

— Ты не вызывал доктора Ларрея?

— У меня нет таких прав.

— Кретин!

— К тому же доктор Ларрей хирург. Не знаю, что бы он мог отрезать у малышки…

Д’Эрбини не слышал последних слов слуги: он опустился на колени возле Анисьи. Она была похожа на ту мадонну, которую он украл из церкви в Испании, потому что нашел ее трогательной. Позднее он продал картину, чтобы устроить пирушку.


Дождь шел и весь следующий день. Отправленный хозяином в специальный гвардейский лазарет в Кремле, Полен ехал на осле, прикрывшись найденным в куче хлама китайским зонтом от солнца. Поскольку на его шляпе не было кокарды, часовые не впустили его в крепость, не поддавшись на уговоры слуги. Не помогло и письмо, написанное под диктовку д’Эрбини и собственноручно подписанное им. Полен медленно возвращался назад. Снова ему придется испытать на себе гнев капитана, но он уже привык к этому. Для очистки совести он заехал в военный госпиталь на берегу Москвы-реки, где увидел озабоченных врачей, которые осматривали пациентов, лежавших в больших залах с высокими окнами рядами по пятьдесят человек в каждом. В его присутствии санитары, сопровождаемые испуганными взглядами больных и раненых, вынесли завернутого в простыню покойника.

Полен отправился восвояси, так и не сумев поговорить с каким-нибудь фельдшером. Пробираясь среди руин, он увидел москвичей, толпившихся на Никольской улице, где возник стихийный валютный рынок. После пожара здесь сохранилось несколько казенных зданий. Солдаты, стоя позади импровизированных прилавков, коими были доски, положенные на козлы, меняли свои медные деньги. За десять, затем за пятьдесят копеек, а потом и за рубль серебром (спрос на ходовую монету подымал цены) бедняки уносили мешок медяков на сумму в двадцать пять рублей.

Среди покупателей были женщины, подростки, старики в лохмотьях, которые в этой толчее проявляли неожиданную ловкость. С саблями в руках гвардейские пехотинцы пытались удержать порядок. Иные стреляли из ружей в воздух. Но напор толпы был слишком сильным. Русские топтались на месте, обменивались тумаками, локтями пробивали себе путь сквозь толпу, пускали в ход кулаки, чтобы протиснуться к прилавку менял.

Огромный мужик вырвал из рук женщины мешок, который той удалось заполучить с превеликим трудом. Она с криком ногтями вцепилась ему в лицо, за что получила коленом в живот. Женщина ухватила лиходея за грязный кафтан и тот, чтобы освободиться, огрел ее мешком. Выкрикивая проклятия, несчастная упала на землю, и в образовавшейся толчее кто-то наступил на нее. Солдаты отступили внутрь здания. Теперь они бросали свои мешки с медяками через открытые окна, и от этого толкотни и насилия стало еще больше.

Молодому человеку в меховом плаще и треуголке на голове удалось вытащить несчастную женщину из свалки. Под его плащом Полен заметил голубую форму с отделкой из малинового бархата, этот парень имел отношение к медицинской службе. Он окликнул его, однако в таком гвалте его голос был едва слышен. Полен подъехал поближе:

— Вы врач, сударь?

— Да и нет.

— Фельдшер?

— Младший помощник лекаря.

— Моему капитану нужна ваша помощь.

— Если для офицера…

— Не совсем, но мне бы не хотелось получить от него нагоняй.

— Я немного знаком с порошками и мазями и видел, как пускают кровь…

— Тогда в добрый час!

Младший помощник имел простоватый вид, но был человеком доброжелательным. Кроме того, цвет формы указывал на род его занятий, и это, думал Полен, должно убедить капитана. Парень снял плащ и шапку, склонился над послушницей, вынул из сумки маленькое зеркальце и поднес к ее губам. Нахмурившись, д’Эрбини наблюдал за его действиями. Он предпочитал быстрые результаты.

— Полагаю… — заговорил парень.

— Точнее!

— Полагаю, что она умерла. Во всяком случае, у нее вид умершей. Видите, от ее дыхания зеркало не запотевает.

— Когда я сплю, то зеркала тоже не запотевают! То, что вы говорите, невозможно! И от чего она могла умереть, раз уж вы такой знающий?

— Ее можно отнести к лекарю…

— Поставьте ее на ноги, иначе я сломаю вам шею!

— Если вы сломаете мне шею, то будет два покойника.

Младший помощник лекаря был по-своему прав. Он еще раз склонился над постелью из меховых шкур и осмотрел белки глаз и цвет лица умершей:

— Похоже, что ее отравили.

— Ты разве не охранял ее все это время? — спросил капитан у слуги.

— Охранял. Отходил только тогда, когда готовил для нее обед.

— И чем ты ее кормил?

— Лошадиной печенью.

— Не надо было! Она уже начала портиться!

— Ноу нас больше ничего не было…

— Раз существует яд, существует и противоядие, — сказал медик.

— Дай ей какую-нибудь микстуру, — хриплым голосом попросил капитан.

— Послушайте! Тут, скорее, нужен поп. Он знает, что надо делать. Попам известны секреты целебных трав, они знают целительные молитвы, используют чудотворные иконы. Мне это рассказывал лекарь.

Д’Эрбини начинал верить, что мертвые могут воскреснуть, что магия способна на многое, что от дыма ладана проходят боли. Император, рассчитывая задобрить москвичей, разрешил открыть церкви, и попы вновь совершали богослужения. Когда капитан спустился вниз, чтобы отправить своих людей за православным священником в один из действующих храмов, ему сообщили, что все монашки умерли от отравления. Анисью погубила не лошадиная печень.


В бесконечных коридорах Кремля караульные дежурили около каждой двери. Назвать это дежурством было бы, разумеется, преувеличением. Гренадеры в меховых плащах сменили поясные ремни с подсумками на шали из кашемира, а кивера из медвежьего меха на забавные калмыцкие шапки. Менее пьяные держались за стены; другие, сидя на полу, длинными деревянными ложками вычерпывали из хрустальных банок экзотические варенья, от которых потом жутко хотелось пить. И все продолжали наливаться водкой. Брошенное оружие валялось среди пустых бутылок и банок.

Себастьян перестал обращать внимание на этот ежедневный спектакль. Когда он направлялся в столовую для административного персонала, ему повстречалась группа русских в штатском с повязками на рукавах и бело-красными бантами: делались попытки наладить жизнь, император восстановил городское самоуправление, распределил должности среди купцов и обывателей, отказавшихся бежать с Ростопчиным.

Адъютанты, офицеры, врачи и кассиры встречались во время обеда в огромном, обитом красным бархатом зале, центральная колонна которого удерживала своды и делила зал на четыре части.

— Господин секретарь!

За столом перед дымящимся блюдом сидел Анри Бейль и подавал Себастьяну знаки, приглашая присоединиться.

— Я вам держал место.

— Что вы едите?

— Фрикасе.

— Из чего?

— Похоже, из кролика…

— Скорее из кошатины.

— Не так уж и плохо, с приправами да со стаканом малаги.

Себастьян взял себе фасоли, но от фрикасе отказался. Молодые люди принялись обсуждать достоинства «Писем к сыну» Честерфилда — книги, украденной в одном из московских особняков, — затем обменялись мнениями по поводу итальянской живописи, историю которой, как признался Бейль, он писал. Они поспорили о Каналетто.

— Я знаю, господин секретарь, почему вам нравится Каналетто. Его венецианские пейзажи похожи на театральные декорации. Кстати, в молодости он вместе с отцом и братом писал декорации, рисовал балюстрады, изумительные перспективы. Что же касается его полотен, мне они представляются чопорными.

— Чопорными? Господин Бейль! В них совершенство…

— Неужто?

Себастьян замолчал, устремив взгляд на группу людей, вошедших в зал в сопровождении префекта императорского дворца Боссе.

— Похоже, что эти штатские привлекли ваше внимание.

— Я с ними немного знаком.

— Что они делают в этих стенах?

— Это труппа французского театра. Они играли в Москве.

— Какие девушки! Недурно, my dear. А вы не попытали счастья, коль так сильно любите театр, и любовь эта проявляется даже в вашем отношении к картинам Каналетто?

— Ну, нет, господин Бейль, я оставляю эту возможность вам.

— Благодарю вас! У меня много знакомых этого круга, к тому же, на днях я отбываю в Смоленск для пополнения запасов продовольствия. А затем — в Данциг.

— Завидую вам. К чему задерживаться в Москве?

— Меня замучили приступы зубной боли, которые начинаются в любое время, особенно ночью. Из-за этого я плохо сплю, меня лихорадит…

— Но зато аппетит отменный! — засмеявшись, заметил Себастьян, сам не зная, кому был адресован его смех: то ли другу Бейлю, то ли нашедшейся труппе.

Закончив обед, они вместе встали из-за стола. Артисты сидели недалеко от выхода, но Себастьян принял отрешенный вид и притворился, что не видит их.

— Господин Себастьян!

Его окликнула Орнелла, и он уже не мог уйти тайком.

— Скрытник, — шепнул ему на ухо друг. — Оставляю вас пощебетать, на сей раз это я завидую вам.

Себастьян сдержал дыхание, с наигранным удивлением подошел к столу и, улыбаясь, присел на стул. Он вынужден был выслушать рассказ Авроры об их злоключениях, о разграблении дома, в котором они остановились; о том, как спасались от пожара, мучались от жажды; как Неаполитанский король случайно спас их и приютил в своем штабе во дворце Разумовского. Себастьян с нарочито рассеянным видом наблюдал за Орнеллой. Она распустила свои черные волнистые волосы, которые падали на плечи и рассыпались по ее атласному платью. Когда девушка в свою очередь тоже стала что-то рассказывать, он обратил внимание, что она чуточку сюсюкает, но это только придавало ей особый шарм.

— Неаполитанский король, господин Себастьян, обожает театр, и он ведет себя в жизни, как на сцене.

— У него одежда с золотым шитьем, — подхватила рыжеволосая Катрин, — серьги с бриллиантами. В одном фургоне у него духи и крема, в другом — гардероб…

Актер-трагик Виалату, облаченный в мундир неаполитанца, не удержался и, перебив коллег, стал пародировать Мюрата.

— Он нам сказал, — Виалату прокашлялся и заговорил, подражая южному акценту короля, — в моем неапольском дворце для меня одного ставили репертуар Тальма, и я сам декламировал Сида и Танкреда…

— Тогда почему вы вернулись в Кремль? — прервал его Себастьян.

— Император потребовал, чтобы в Москве была восстановлена культурная жизнь. Он собирается выписать оперных певцов, известных музыкантов и, поскольку под рукой имеется драматический театр, попросил актеров сыграть репертуар, чтобы развлечь военных.

— Что вы собираетесь играть?

— «Игру любви и случая», господин Себастьян.

— Приду поддержать вас. Вижу вас в роли Сильвии, а вашу подругу — в роли субретки.

— А потом мы сыграем «Сида», — сказал герой-любовник, — и «Заира» и еще «Женитьбу Фигаро»…

Префект Боссе предложил им настоящий зал в особняке Позднякова, в котором не хватало лишь люстр. В их распоряжении было три дня, чтобы подготовить костюмы. Сюда же они пришли, чтобы отобрать все необходимое для спектакля. Военная администрация свезла в ивановскую церковь Кремля всевозможные ткани, занавесы, бархат, золотые галуны: все, из них можно сделать декорации и пошить костюмы.

Себастьяну было пора возвращаться в бюро. Когда он ушел, Орнелла и Катрин, забавляясь, стали читать выдержки из Марию, которые, как им казалось, подходили к случаю:

— Красавцы по своей природе самодовольны, заметить я успела, — говорила Орнелла за Сильвию.

— О! Вина лишь, что самодовольны, но нет вины в их красоте, — отвечала Катрин за Лизетту.

Виалату, уткнувшись носом в тарелку с царскими вензелями, с жадностью уминал фрикасе из кошатины и трижды наполнял им тарелку.


Отряд драгун сопровождал несколько двуколок, на которых были уложены зашитые в полотняные мешки тела монашек. Из-за густого тумана холодное октябрьское утро было настолько мрачным, что драгуны были похожи на тени. Капитан д’Эрбини вел их на кладбище. Ему не хотелось, чтобы Анисья лежала вместе с другими сестрами; он завернул ее в саван из индийского шелка и вез перед собой на лошади. Он был так же бледен, как и послушница. Печаль прорезала новые морщины на его обветренном лице. Откуда взялся яд? Кто его принес, кто подсыпал? Как? Религия запрещает самоубийство, выходит, это убийство? В Москве время от времени появлялись казаки, которые рыскали вокруг; они проводили разведку и убивали одиноких французов. Но яд — не их оружие. На них это не похоже. К тому же, они не смогли бы пробраться в монастырь и, тем более, в келью матери-настоятельницы. Д’Эрбини не мог разобраться во всем этом. Неужели нет объяснения? Тем хуже. Он ограничится фактом. Привыкший к смерти и убивавший сам, капитан страдал из-за жестокой смерти этой русской девушки, о которой ничего толком не знал. Он собирался увезти ее с собой в Нормандию, потому как рано или поздно им придется уйти из этого мерзкого города. Он научил бы ее французскому языку и относился бы как к дочери, да, да, как к своей дочери. Она была бы рядом с ним в его тихой старости…

Драгуны, въехали на кладбище. В тумане, который начал рассеиваться, рдели огоньки. Здесь нашли приют московские нищие, соорудив среди могильных плит жалкие лачуги. Они жгли костры, чтоб сварить похлебку, согреться и отпугнуть волков да голодных бездомных собак.

В полном молчании кавалеристы принялись копать на одной из аллей большую могилу. Капитан положил тело Анисьи на замшелую надгробную плиту. Когда могила, которую, казалось, копали целую вечность, была, наконец, готова, драгуны опустили в нее тела монахинь и принялись засыпать их землей. Д’Эрбини сидел рядом с телом Анисьи. Он открыл восковое лицо покойницы, снял с ее шеи золотой крестик и сжал его в руке. Он не слышал, как закапывали могилу, не видел, как его люди закончили работу и безмолвно стояли в ожидании команды. Капитан долго смотрел на грязную землю, потом, подняв голову, произнес:

— Бонэ, возьми двух человек и приподними мне это, — он указал на плиту из белого мрамора.

— Там уже есть обитатели, мой капитан.

— Неужели ты хочешь, чтобы я сбросил Анисьюшку в яму? Здесь ей будет лучше. Зимой в этой проклятой стране дьявольски холодно, и хороший склеп будет как нельзя кстати.

Бонэ принялся исполнять приказ, думая, что у капитана помутился рассудок. Когда они отбросили землю, лопаты уткнулись в крышки гробов.

— Хватит, — сказал капитан.

Он на руках перенес Анисью к открытой яме. Бонэ помог ему осторожно уложить ее в могилу. Д’Эрбини сапогом разровнял землю и велел уложить плиту на место.

— Кто-нибудь запомнил место? Нет?

Вздохнув, он подтянул подпругу и вскочил на лошадь.


По вечерам секретарь зажигал две свечи на рабочем столе императора. «Он работает без отдыха!» — восхищались солдаты, глядя на светившееся в темноте окно. На деле большую часть дня Наполеон спал либо, лежа на софе, просматривал тома Плутарха или перечитывал «Карла XII» Вольтера — маленький томик в кожаном переплете с золотым обрезом. Он со вздохом захлопывал книгу: «Карл не захотел считаться с условиями погоды…». Наполеон закрывал глаза и дремал. О чем он думал? Приходившие новости были обескураживающими: недавно русско-шведская коалиция вынудила Гувийона-Сен-Сира оставить Полоцк, ожидание затянулось, царь не отвечал. Коленкур отказался ехать в Петербург выпрашивать мир, в который никогда не верил. Более послушному Лористону удалось добраться до Кутузова и вырвать у того устное согласие о перемирии. Сдержит ли тот свое слово? Император сомневался и отдавал заранее невыполнимые приказы: «Закупить двадцать тысяч лошадей и обеспечить двухмесячный запас фуража!» У кого купить лошадей? Где собрать фураж? Как-то раз он доверительно поведал главному интенданту графу Дарю о своем желании атаковать Кутузова.

— Слишком поздно, сир, — ответил граф. — У него было время, чтобы восстановить силы.

— А у нас?

— У нас — нет.

— Так что делать?

— Надо укрепляться в Москве и готовиться к зиме. Другого решения нет.

— А что делать с лошадьми?

— Обещаю засолить всех тех, что мы не сможем прокормить.

— А люди?

— Будут жить в подвалах.

— Ну, а потом?

— Как только сойдет снег, подойдут подкрепления.

— Что подумают в Париже? Да и мало ли что в мое отсутствие может произойти в Европе?

Дарю, опустив голову, ничего не ответил, но император, казалось, внял его совету. Работы по обустройству были ускорены, на башнях Кремля артиллеристы установили тридцать орудий, со дна прудов поднимали тысячи ядер, затопленных русскими, а в Париж было отправлено требование императора прислать опытных хирургов.

Как-то раз, около двух часов ночи, император диктовал секретарям распоряжения для Бертье. Голова его работала четко, фразы давались легко, и он в халате из белого мольтона, заложив руки за спину, расхаживал по кабинету. Наполеон требовал от начальника главного штаба, чтобы войска имели трехмесячные запасы картофеля и шестимесячные — кислой капусты и водки, затем, заглядывая в подробный план города с отмеченными на нем местами дислокации воинских частей, продолжал: «Определить места хранения продовольственных запасов: для первого корпуса — монастырь, в котором расквартирован тринадцатый легкий полк; для четвертого корпуса — тюремные помещения по дороге на Петербург; для третьего корпуса — монастырь в районе пороховых погребов; для гвардейской артиллерии и кавалерии — Кремль… Необходимо определить три монастыря на выезде из Москвы для организации укрепленных пунктов…»

Император хорошо владел ситуацией, но всегда отказывался верить, что в войсках не хватает продовольствия. Неважно! Следующий день выдался теплым, и император, к которому вернулась его живость, обедал с Дюроком и принцем Евгением.

— А где Бертье?

— В своих апартаментах, сир, — ответил Дюрок.

— Он разве не голоден?

— Вы утром надрали ему уши со словами «Вы не только ни на что не годны, но и мешаете мне!»

— И поделом: в капустной стране он не в состоянии найти кислой капусты! Он что, как старая дева, уже не выносит головомойки? Старая дева, да, да! Неспроста он выбрал для себя апартаменты царицы!

Приглашенные на обед натянуто улыбались, в то время как император хохотал до слез. Краем скатерти он вытер слезы, вновь принял серьезный вид и, пережевывая бобы, резко сменил тему разговора:

— Как вы думаете, какая смерть самая красивая?

— В стремительной атаке на казаков! — запальчиво воскликнул принц Евгений, схватив отбивную котлету за косточку.

— Это и ждет нас, — добавил Дюрок.

— Я хотел бы погибнуть во время сражения от пушечного ядра, но умру, как идиот, в постели.

Затем они принялись вспоминать кончины великих людей из истории античного мира. Тех, кого отравили, кто умер от смеха, кто покончил с собой, задерживая дыхание, кто нашел смерть от кинжала. Его величество пытался найти предшественников у Плутарха: он содрогнулся, когда узнал историю смерти Суллы — небогатого генерала без положения в обществе и без земельных владений, который, опираясь на армию, повелевал в Риме и правил миром. Как и Наполеону, ему приходилось держать в своих руках огромную империю; как и Наполеон, он распоряжался судьбами людей, издавал новые законы, печатал деньги со своим изображением. Его супруга Цецилия, как и императрица Мария-Луиза, принадлежала к аристократическому роду. Параллель впечатляла императора, но только не конец Суллы:

— Вы представляете меня таким же деградировавшим? Окруженным актрисами и музыкантами, пьянствующим и обжирающимся, покрытым полчищами вшей? Тьфу!

— Этот рассказ Плутарха — явное преувеличение, сир, — заметил принц Евгений.

— Моя судьба слишком похожа на его судьбу…

— И на судьбу Александра Великого, — вставил Дюрок, знавший о пристрастиях императора и его мечтах.

— Ах, Индия…

Со времен своего неудачного похода в Египет Наполеон мечтал, по примеру Александра, добраться до Ганга. И здесь он тоже видел сходство. Македонский двинулся на Восток с несколькими тысячами варваров: скифскими и иранскими конниками, персидскими пехотинцами, балканскими иллирийцами, фракийцами, подозрительными греческими наемниками. И как в Великой армии, они говорили на разных языках. Он сравнивал агрианских копьеносцев с польскими уланами, болгарских разбойников с испанскими батальонами, критских лучников в шлемах с козлиными рогами с полком из восточной Пруссии…

— Мы могли бы организовать поход в Индию, — вновь заговорил он, глядя в потолок.

— Вы на самом деле так думаете? — забеспокоился Дюрок. — За сколько дней туда будет доходить почта из Парижа?

— А сколько потребуется месяцев, чтобы добраться туда? — спросил принц Евгений.

— Я изучил карты. Из Астрахани можно пересечь Каспий, и через десять дней вы уже в Астрабаде. Оттуда потребуется полтора месяца, чтобы дойти до Инда…


Зрительный зал с двумя рядами закругленных лож, партером и оркестровой ямой, устроенный в особняке Познякова, напоминал настоящий итальянский театр. Кремлевские люстры освещали сцену, на которой отсутствовали декорации. Труппа играла на фоне драпировки и в качестве реквизита использовала лишь кое-какую мебель. Ряд лампионов служил рампой. Музыканты из гвардейского оркестра, сидя на стульях, готовились исполнять экспромтом музыкальные отрывки на свой выбор, чтобы подчеркнуть эффект или обеспечить переход между сценами. Следует признать, музыканты не были привычны к такой музыке, но ведь надо было чем-то занять их между парадами. Офицеры и служащие из административного персонала занимали места в ложах, солдаты рассаживались в партере, либо стояли у колонн. Барабаны, перекрывая гомон зрителей, выбивали дробь.

На сцену вышел Виалату в костюме маркиза, с лицом, припудренным тальком. Он поднял руку и, когда установилась тишина, стал читать:

Французы по пятам идут.

Сдавайтесь, Александр!

Не детские забавы ждут.

Придется скоро туго вам

За попранные клятвы.

До Петербурга мы дойдем,

Вам поджигая пятки.

А с нами сам Наполеон…

Овация помешала ему продолжить. Радуясь триумфу, Виалату изящно развел в стороны руки и низко поклонился публике. Вскоре, чувствуя, что аплодисменты слабеют, он выпрямился:

— Господа, труппа французских актеров госпожи Авроры Барсей имеет честь представить вам пьесу господина Мариво «Игра любви и случая!»

Музыканты заиграли императорский марш, и при свете сотен свечей под звуки кларнета начался спектакль. Из-за кулис в роскошном платье вышла Орнелла, исполнявшая роль Сильвии. На ней была расшитая галуном бархатная юбка, и лиф без рукавов с глубоким вырезом спереди. Обнаженные плечи выгодно подчеркивали ее стройную шею. Слегка манерничая, она заговорила:

— Что снова вы позволяете себе, зачем касаться моих чувств?

— Я полагала, что чувства ваши в таких делах сродни переживаниям других.

Рыжекудрая Катрин в роли субретки, одетая в блузу, напоминающую стихарь, и в мягкие туфли, отвечала ей, уперев руки в бока.

Зрители в ложах слушали с важным видом, в партере же ничего не понимали, однако солдаты довольно таращили глаза: у этой воображалы Сильвии было чертовски глубокое декольте. Когда менялась сцена, действующие лица проходили позади китайской ширмы с перламутровой инкрустацией в виде птиц. Сильвия скрывалась с одной стороны, а с другой появлялся Виалату в роли Оргона или Доранта, поскольку играл одновременно несколько ролей, меняя лишь шляпу или накидку, и это всерьез запутало зрителей партера. Драгун Бонэ совсем растерялся. Сидя в глубине зала, он попросил Полена объяснить ему суть пьесы.

— Все просто, — ответил Полен, — хозяйка занимает место служанки, чтобы проверить искренность чувств сосватанного ей жениха. Однако тот, в свою очередь, занимает место своего лакея.

А что это в итоге меняет? Служанка, даже переодетая в маркизу, все равно будет говорить, как служанка.

— Но это для смеха.

— Мне совсем не смешно.

Зал вдруг загалдел и затопал ногами, так как у Орнеллы, выряженной на сей раз субреткой, порвался на спине корсаж:

— Браво!

— Корсаж! Корсаж! — скандировали гренадеры.

— Тебе лучше без него, цыпочка!

Не обращая внимания на зал, Орнелла продолжала играть, будто ничего не случилось. Невозмутимый Виалату в роли Доранта говорил:

— Уехать собираюсь я под именем чужим, а господин Оргон узнает все с моей записки.

Орнелла, стоя в стороне, но лицом к залу:

— Уехать! Я не надеялась на то.

— И вы не одобряете замыслов моих?

— Ну… Не очень, — подхватила Орнелла уже в роли Сильвии, повернувшись спиной к хамам, которые хлопали в ладоши и окликали ее:

— Оставайся так! — вопил унтер-офицер из жандармского полка.

— Разорви еще немного!

Финальная сцена последнего акта закончилась при общем гаме, и Орнелла не вышла на сцену, чтобы вместе с труппой поприветствовать зрителей. Спрятавшись за кулисами, она рыдала в объятьях Авроры.

— Да будет тебе, — успокаивала ее директриса, — ты и не такое видела.

— Мне стыдно!

— Выйди на поклон, они требуют тебя. Ты слышишь их?

— Увы…

Аврора подтолкнула ее к сцене. Как только появилась Орнелла, публика взревела от восторга и разразилась шквалом оваций. Разглядывая непринужденную публику, девушка заметила в ложе авансцены бледного молодого человека, который улыбался ей. То был Себастьян Рок. Поскольку установилась хорошая погода, император решил проверить, как выполняются отданные им приказы, в связи с чем барон Фен дал своему помощнику полдня отдыха, и тот воспользовался этим, чтобы сходить в театр. Успокоившись и осмелев в его присутствии, Орнелла подошла к рампе, одним рывком разорвала корсаж до пояса и поклонилась сначала направо, потом налево. Под восторженные крики публики к потолку взлетели каски, кивера, меховые шапки. Прогнувшись и выпятив грудь, артистка провоцировала разгоряченную солдатню. Виалату под неодобрительный свист зала набросил ей на плечи длинную накидку, укутал и увел со сцены.

— Ты сошла с ума! А если бы они полезли на сцену?

— Офицеры не допустили бы этого.

— Ты шутишь?

Не представляя, какой опасности она себя подвергала, Орнелла полагала, что Себастьян никогда не позволил бы этим увальням приблизиться к ней и прикоснуться к ее телу. Она явно преувеличивала возможности помощника секретаря императора.


На протяжении всей следующей недели у Себастьяна не было возможности посетить театр. Он пожалел о том, что не поздравил Орнеллу, к которой, несмотря на нерешительность, испытывал расположение, но галдящая толпа вынесла его из театра, и тотчас же вместе с офицерами он на коляске уехал в Кремль.

Снег шел уже три дня подряд, но сразу же таял. Наполеон воспользовался непогодой, чтобы, не выходя из апартаментов, решить некоторые дела империи. Он был удивительно энергичен, меньше страдал от болей в желудке, перегружал работой секретарей и, не давая им продыху, диктовал письма министрам в Париж либо герцогу де Бассано, управлявшему Литвой и обеспечивавшему связь между Австрией и Пруссией: «Организуйте отправку скота и одежды из Гродно в Смоленск». Он менял место дислокации Вюртембергского полка, переписывал устав «Комеди-Франсэз», уточнял порядок отправки из Москвы на повозках частных лиц первого обоза с ранеными, смягчался, когда писал императрице: «Надеюсь, что маленький король радует тебя». И все это в спешке, урывками, одновременно по нескольку писем и нескольким секретарям, которые вынуждены были догадываться об адресате по тону императора.

В эти же дни он распорядился переплавить серебряную утварь кремлевских церквей и передать слитки армейскому казначейству. Он принимал посетителей, невнимательно слушал и отдавал много распоряжений. Как только стало теплее, он отправил саперов императорской гвардии на купол колокольни Ивана Великого: ему хотелось увезти в качестве трофея огромный позолоченный крест, который венчал колокольню. Из своею окна Себастьян видел, как исполнялась эта опасная затея. Саперы цепями обвязали крест и долго тянули за них. Крест зашатался, опрокинулся и затем упал вниз, увлекая за собой часть строительных лесов. От удара вздрогнула земля, и крест раскололся на три части. То было единственное развлечение Себастьяна. Изнуренный работой, он делал заметки, писал и переписывал каллиграфическим почерком документы, мало спал, почти не видя снов, питался наспех, не отходя от своего пюпитра. Вот уже месяц, как он находился в Москве.

18 октября, когда император проводил в одном из дворов смотр пехотных полков маршала Нея, неожиданно появился посыльный от Мюрата. Он спрыгнул с лошади, подбежал к Императору и, задыхаясь, произнес:

— Сир, на равнине…

— Что на равнине?

— Тысячи русских напали на второй кавалерийский корпус.

— А перемирие?

— Вчера они взяли в плен конников Неаполитанского короля.

— Что потом?

— Король отправил письмо командующему русскими аванпостами с требованием их освобождения.

— В каком тоне?

— В резком.

— А точнее?

— Если конники не будут освобождены, он прерывает перемирие.

— Что дальше?

— Перемирие нарушено.

— Выходит, меры предосторожности не были приняты? Ничего не могут без меня!

— Русские прятались в придорожном лесу.

— Что потом?

— Они воспользовались тем, что наши люди занимались заготовкой фуража, и начали атаку.

— Как мы ответили?

— Плохо. Очень плохо, сир.

— Точнее!

— Уничтожена артиллерия генерала Себастиани.

— Есть пленные?

— Да, более двух тысяч человек.

— Убитых?

— Весьма много.

— А Мюрат? Где Мюрат?

— Он атакует.


Мюрат мчался галопом по затвердевшей от мороза земле в сторону отдаленного глухого гула сражения. Волнистые локоны его длинных волос развевались на ветру, а бледное солнце отражалось в бриллиантовых серьгах, золотом шитье доломана и перекрещенных брандебурах мехового плаща. Он вел за собой бригаду карабинеров. В утреннем тумане, в котором растворялись их белые мундиры, сверкал лишь начищенный металл кирас и касок с красным волосяным плюмажем на гребне. С саблями наголо и громкими криками они с тыла налетели на противника. К тому времени русские завершили обходный маневр, чтобы перерезать Себастиани дорогу на Москву, и не ожидали столь яростной атаки с тыла. Первые были порублены еще до того, как успели развернуться, другие бросились бежать. «Огонь по негодяям!» — крикнул Мюрат. Всадники, выпустив из рук сабли, повисшие у них на запястьях на ремешках, вскинули карабины и дружным залпом уложили ближайших к ним русских солдат.

Мюрат не размышлял. Он шел в атаку. Способный бросить свою изнуренную кавалерию на приступ крепостных стен и фортов, он был мастером неожиданных нападений и любителем выставлять себя напоказ. Его офицеры знали это и на Бородинском поле не спешили передавать эскадронам его приказы, чтобы он мог осознать свои ошибки и изменить решение. Тогда их преднамеренная медлительность спасла немало жизней. Настоящий тактик Даву, которого недолюбливал император, критиковал Мюрата и испытывал к нему неприязнь. Он обвинял Мюрата в том, что тот посылает своих солдат на бессмысленную смерть, что он загубил кавалерию ради того, чтобы показать себя. Однако император был на стороне Мюрата, своего порывистого зятя, в котором любил пылкость и сумбур. Русские уважали и страшились его, наблюдая, как он гарцует на лошади, либо бесшабашно мчится навстречу пулям и ядрам, всегда невредимый, чарующий, шальной.

Сын трактирщика считал себя настоящим королем, он не хотел понимать, что короны, которые раздавал Наполеон, были всего лишь игрушками, а сами королевства выполняли роль супрефектур в прирастающей территориями империи. Мюрату хотелось иметь трон Вестфалии, Польши, Швейцарии, Испании, но, увы, его следовало держать в узде. И когда он получил Неаполь, то от расстройства чуть не заболел. Его жена, очаровательная блондинка Каролина Бонапарт, которой он не доверял, и которая любила плести интриги в спальне, обитой белым атласом, тоже посчитала, что эта корона слишком мала для ее головки. Тем не менее, неаполитанцы обожали их. Наполеон позвал Мюрата в поход на Россию, предложив ему возглавить стотысячную конницу. Неаполитанский король не смог отказаться, да и хотел ли? Ведь по-настоящему он жил лишь мчась верхом на коне в своем опереточном мундире под свист пуль и грохот орудий.

Отброшенные карабинерами русские кирасиры переходили вброд реку, вспенивая вокруг себя воду. Мюрат, словно перед границей, остановился на берегу. Слева слышались пушечные залпы; над Винково, где расположился лагерь его авангарда, плыл сизый дым. Мюрат направил бригаду в ту сторону и вскоре увидел ощетинившееся пиками полчище конников-азиатов в разноцветных одеждах. Завязалась яростная схватка. Пика пронзает плащ Мюрата, он хватает ее за древко, тянет на себя татарина в остроконечной шапке, коленями направляет лошадь, колет; режет; опрокидывает, пробивается вперед. Он снова и снова ведет в атаку своих кавалеристов, пока, наконец, русские не отходят к лесу на другом берегу реки.

Лагерь разорен, наполовину истреблен огнем, пушки приведены в негодность, повозки сожжены. Повсюду лежат тела погибших и умирающих, на телеги укладывают раненых. Себастиани уцелел. Мюрат не решился обвинять его, пусть даже тот жил цивильной жизнью, проводя время за чтением итальянских поэтов. Оплошности его генералов — это его упущения. Ему надо было приказать выставить патрули, чтобы предупредить внезапное нападение. Он знал, что попы вот уже неделю собирают ополчение из крестьян, а русские войска, оставаясь вне досягаемости французов, постепенно окружают Москву. От его кавалерии ничего не осталось. Она перестала существовать.


В тот же день в Рождественский монастырь заявились вагенмейстеры с толстенными гроссбухами. Один из вагенмейстеров спустился на землю, отряхнул пыль с рукава своего сюртука и спросил у драгун, охранявших ворота:

— Какая бригада?

— Сент-Сюльпис, четвертый эскадрон.

— Сколько человек в строю?

— Около сотни.

— А точнее?

— Не знаю. Восемьдесят восемь или восемьдесят семь, а может и меньше.

— Сколько верховых лошадей?

— Девяносто.

— Получается, что есть лишние.

— Это вы так считаете. Проверили хотя бы.

— У нас нет времени.

Второй вагенмейстер, не выходя из коляски, открыл одну из своих книг и стал водить пальцем по строчкам. Затем он сделал карандашом какую-то запись. В это время к ним подошел услышавший скрип колес д’Эрбини. Он хотел выяснить причину визита.

— Инвентаризация, господин капитан, — сказал первый вагенмейстер. — Мы заберем у вас лошадей, которые не используются.

— Но они будут использованы!

— В артиллерии их не хватает.

— Но эти лошади не способны тащить орудия!

— Однако им придется тащить их, господин капитан, — ответил первый вагенмейстер.

— У вас есть фургоны? — спросил второй.

— Нет.

— Коляски, кабриолеты, брички?

— Тоже нет. Есть только двуколки для багажа.

— Двуколки! Их надо зарегистрировать, — сказал первый.

— И пронумеровать, — добавил второй.

— На кой черт?

— Всякое транспортное средство без номера будет конфисковано. Таков приказ императора.

— Для чего нужно присваивать номера старым повозкам?

— Для того, чтобы передать вам раненых.

— Я не полевой госпиталь!

— Всякое транспортное средство без раненых на борту будет сожжено.

— Объясните, в конце концов, в чем дело, иначе я вам подрежу уши!

— Мы уходим, господин капитан, — ответил первый вагенмейстер.

— Завтра мы покидаем Москву, — уточнил второй, закрывая свой гроссбух.

ГЛАВА IV

Идти или умереть

19 октября ярко светило солнце. Войска с радостным настроением покидали Москву. Первыми на старую Калужскую дорогу вышли нестройные колонны поредевших полков маршала Даву. На солдатах были потрепанные мундиры, поверх которых они нацепили шкуры сибирских песцов и шелковые платки. «Мы идем в сторону богатых южных областей», — повторяли нижние чины и верили в то, что говорили. Массовый исход готовился на протяжении многих часов. Пятнадцать тысяч повозок, имевшихся в городе, были реквизированы и распределены между новыми хозяевами в соответствии с их положением и рангом. Экипажи генералов; кареты, набитые багажом; коляски и фургоны служащих дворцового ведомства; русские возы, загруженные провизией; телеги с добычей; открытые линейки, на которых устраивались сразу по несколько человек; низкорослые лошади, веревками привязанные к колымагам; изнуренные клячи, тянувшие пушки или зарядные ящики: все это двигалось по дороге в беспорядке и шуме, криках и ругательствах на разных языках, под звон бубенчиков и щелканье кнутов.

К военным тысячами присоединялись штатские: женщины и плачущие дети; богатые иностранки; торговцы из Европы, лишившиеся дома и дела; искательницы приключений, следовавшие за армией и торговавшие своим телом. На выезде из Москвы жандармы проверяли вывозимых раненых, которых военные врачи разделили на несколько категорий; вывозили лишь тех, кто был способен поправиться через неделю. Тяжело раненых и заразных, считавшихся неизлечимыми, оставили в больнице Воспитательного дома, где их ждал конец от паразитов, дизентерии гангрены и русских.

Себастьян и барон Фен делили служебную карету с книготорговцем Сотэ, и, надо сказать, этот толстый тип со своей вечно шмыгавшей носом женой с шиньоном на голове и долговязой дочерью, а также черным беспокойным песиком занимали слишком много места. Кроме того, в карету загрузили одноногого вольтижера с костылями и ранцем, а также раненого лейтенанта. Их уложили на мешках с горохом. Багажный отсек до самого верха заполняли стянутые ремнями чемоданы и дорожные сумки поэтому вознице пришлось разместить третьего раненого — горячечного гусара в плаще с воротником из волчьего меха — рядом с собой на козлах. Прижатый к освещенному солнцем окошку, книготорговец вытирал вспотевший лоб и с мрачным видом говорил:

— По меньшей мере, холодно нам не будет.

— Мы будем в Смоленске до наступления зимы, — ответил барон Фен.

— Надеюсь…

— Его Величество все предусмотрел.

— Надеюсь!

— Двадцать дней в пути в южном направлении — и все.

— Если не ударят морозы…

— Могу вас заверить, что по статистическим данным, проверенным за последние двадцать лет, термометр в ноябре не опускается ниже шести градусов.

— Надеюсь.

— Послушайте, хватит во всем сомневаться!

— Я сомневаюсь, что хочу этого, господин барон. Однако чего мы ждем, чтобы отправиться в путь?

— Императора.

— Армия в пути с пяти утра, толпа гражданских тоже. Только мы одни и торчим здесь! — Достав часы из жилетного кармана, он взглянул на них. — Скоро полдень!

— Не забывайте, что вам повезло.

— Кто этому поверит, я разорен…

— Зато живы.

— Спасибо.

— Послушайте, господин Сотэ, вы со своей семьей в кортеже императорского двора, который на протяжении всего пути будут охранять баденские гренадеры. Позади, сразу за фургоном с картами и документами моего кабинета, следуют фургоны с провизией, хлебом, вином, бельем столовой посудой. Другие отправляются в путь почти налегке, поэтому вам действительно повезло. Разве что вы не желали бы остаться в Москве.

— Ради Бога, нет. Я тоже француз, а русские нынче не пылают к нам большой любви. Ну и наворотили!

— Прекратите, пожалуйста, ваши стенания, иначе я прикажу выбросить вас из кареты.

Они поссорились, не успев двинуться в путь. Себастьян, нахмурившись, сидел в своем углу. Торговец в чем-то был прав: не будь этого похода Москва по-прежнему оставалась бы приветливой столицей, куда приезжали бы люди со всего мира. У него, во всяком случае, багажа было мало- помимо сабли, купленной у Пуассонара, он вез книги, немного одежды и горсть алмазов, которые прихватил из ящика туалетного столика в Кремле. В эту минуту мимо них проехала карета императора, в которой он сидел с Мюратом, одетым в красный мундир польского улана. Наконец-то, они отправлялись в путь.


Сидя на сильной казацкой лошади, подкованной на зиму, с высоты последнего холма д’Эрбини с горечью смотрел на Москву с ее многочисленными соборами, изуродованными крестами, башнями, почерневшими крышами. На Калужской дороге, на выезде из Москвы, горел Семеновский монастырь: приходилось жертвовать складированным там провиантом, чтобы он не достался противнику. Интенданты считали, что французская армия достаточно обеспечена, и надеялись пополнить запасы продовольствия в южных областях. Невиданная толпа растекалась по равнине: беспорядочная и многочисленная орда, дикая в своем разнообразии, отягощенная награбленным, медленно выставляла себя напоказ, вытекая из города и заполняя дорогу на многие километры вперед.

Среди потоков этого шумного людского вала капитан заметил коричневые мундиры португальских конников: они конвоировали колонну русских пленных. В ней были мещане, крестьяне — быть может, шпионы — и немного солдат. Пленники должны были при случае стать разменной монетой либо заградительным щитом. Он также увидел стесненную в общем потоке императорскую колонну: зеленую карету императора, пятьдесят повозок его свиты, четко выстроившиеся отряды старой гвардии в парадной форме. К своим ранцам и ремням лядунок[5] гренадеры привязали бутылки с водкой и буханки испеченного в Кремле белого хлеба. Гвардейцы шагали с песней.

Чуть ближе, на склоне холма увязали в песке перегруженные повозки. Офицеры и женщины заменяли кучеров и при случае ругались так же виртуозно, как и те. Чтобы помочь своим клячам втащить на вершину холма пушки, в постромки впрягались артиллеристы. В который уже раз застряли в песке двуколки драгун. Приходилось топтаться на месте и терять время, поскольку каждая отдельная помеха задерживала всех остальных.

К капитану подошел Бонэ. С тех пор, как д’Эрбини назначил его сержантом вместо бедняги Мартинона (и поскольку куда-то испарился лейтенант Бертон), он старался проявлять самостоятельность.

— Господин капитан, а нельзя ли как-то облегчить наш багаж?

— Круглый идиот! Когда мы вернемся во Францию, ты будешь рад получить свою долю.

Бонэ задумался. Он выпятил грудь, чтобы покрасоваться шелковым жилетом, выкроенным из китайского платья, затем, поскольку у него появилась идея, предложил:

— А чай из первой повозки? У нас его огромный запас.

— Этот чай мой, Бонэ. Я перепродам его по хорошей цене, к тому же он не самый тяжелый. Да и не станем же мы выбрасывать свою провизию. И выгружать, а потом снова грузить наши тюки при каждом препятствии в пути!

— Тогда ящики с хиной?

— Она нам пригодится.

— А картины?

— В трубках они ничего не весят. К тому же, в Париже такие вещи стоят больших денег! А может, ты хочешь выбросить золотые монеты и ту ценную утварь, что мы изъяли из церквей?

— Раненые… — сказал с рассеянным видом Полен, глядя на осла жующего сухие листья.

— Раненые?

— Действительно, они много весят, — сказал сержант.

— И больше не будет проверок, мой господин.

— Я не оцениваю людей по их весу! — покраснев, ответил капитан. — Мы нужны им.

— А если их перегрузить в другие повозки?

— Они забиты под завязку, а может, и больше!

— Остается только заставить гражданских…

— Снять раненых! — приказал капитан.

Двое драгун взобрались на повозку, чтобы вытащить зажатых между ящиками с трофеями стонущих пехотинцев; они подхватили раненых под руки и передали стоящим внизу товарищам, которые укладывали их на обочине. В то время как одни кавалеристы пытались навязать лишний груз гражданским, другие отрывали доски с бортов повозок и подкладывали их под увязшие в песке колеса, третьи толкали и тянули за веревки либо подхлестывали мулов кожаными ремнями. Чтобы вытащить из песка застрявшие повозки, точно так же поступали и остальные. Неподалеку опрокинулся фургон, попав колесом в глубокую яму, и по земле рассыпались книги с золотым обрезом. Офицер, сопровождавший повозку, пытался уберечь их от копыт и колес. Когда первая двуколка драгун снова набрала ход и от лошадей повалил пар, капитан вспомнил о раненых.

— Вам удалось их пристроить?

— Разумеется, господин капитан.

— Тем лучше.

Д’Эрбини не сомневался, что это ложь, однако сделал вид, что верит подчиненным. Им надо было двигаться вперед. Дальше уже не будет холмов, меньше будет и мокрого песка, зато начнется каменистая степь, и дорога заметно сузится, а по ней такой орде пройти будет трудно.


Уже с первого вечера заморосил холодный дождь, и люди, кто как мог, начали устраиваться на равнине. Император разместился на втором этаже неприглядной каменной усадьбы. В доме также разместились служащие дворцового ведомства. Барон Фен и Себастьян оставили Сотэ в карете.

— И нам придется провести ночь в этой повозке? — сердился коммерсант.

— Прижмитесь друг к другу, чтобы было теплее.

— А что мы будем есть?

— Ту провизию, которую вы взяли с собой в дорогу.

— Вы обещали, что мы не будем нуждаться!

— Разве у вас нет продуктов?

— Немного есть, вы это хорошо знаете.

— Так чем же вы недовольны?

— Да вот теми, которые хрипят и не дают нам отдохнуть!

Он говорил о раненых — вольтижере и голландском офицере, которые лежали на мешках с горохом.

— В конце концов, места в этой усадьбе хватит на всех! — продолжал настаивать книготорговец.

— В резиденции императора? Гражданских туда не пускают.

— Резиденция? Вот это?

— Знайте же, господин Сотэ, — раздраженно заметил барон, — так принято называть всякое место, где останавливается его величество, будь то хижина, шатер или постоялый двор.

После того, как Себастьян и барон ушли, книготорговец, порывшись в дорожных сумках, вытащил копченую колбасу, бутылку вина и сухари, которые, не выдержав дорожной тряски, превратились в крошево. Семья молча разделила еду. В окошко экипажа постучался гренадер. Сотэ отворил дверцу, и от ворвавшегося холодного ветра по его телу прошла дрожь. Подошедший солдат, к радости путников, держал в руках котел с едой.

— О, про нас все же вспомнили.

— Раненые есть? — спросил гренадер.

— Двое.

Второй гренадер с черпаком в руке наполнил дымящейся прозрачной похлебкой две миски и протянул их торговцу.

— Я передам, — сказал Сотэ. — Уф! Как горячо!

Он передал одну миску жене, вторую поднес ко рту и стал отхлебывать из нее большими глотками.

— Эй, полегче, это для раненых, — напомнил гренадер.

Залаял черный песик, и это отвлекло внимание солдат.

— Замолчи, Дмитрий! — стала ругать пса мадам Сотэ.

— Послушайте, в чем дело? Почему вы так смотрите на мою собаку?

— Уж больно аппетитно она выглядит, — ответил один из гренадеров, захлопнул дверцу кареты и направился со своим котлом к другим раненым.

Торговец сделал еще один большой глоток и, скривившись, произнес:

— Какая гадость!

— Оно-то так, друг мой, — согласилась жена, — но зато горячая.

— Я не об этой бурде, мадам Сотэ. Разве вы не слышали, что сказал этот верзила насчет Дмитрия? Аппетитно выглядит!

Он допил бульон. Жена же, отпив из своей миски, передала ее дочери, которая подозрительно принюхалась к горьковатому запаху еды. Похлебка была сварена из ячневой крупы, имела неприятный вкус, но пошла за милую душу, и раненым не досталось ни капли. Из-за нехватки соли полковые повара добавляли в варево порох, когда котел закипал, уголь и сера всплывали на поверхность, и накипь удаляли черпаком. Оставшаяся в котле селитра играла роль приправы, но после нее оставался неприятный привкус во рту, и желудок выворачивало наизнанку. Когда позднее Себастьян вернулся к повозкам секретариата за меховой подстежкой, то застал под навесом двора Сотэ, который сидел на корточках со спущенными штанами и справлял нужду.

— Мы были так счастливы в Москве, — стал жаловаться книготорговец, захваченный секретарем врасплох в интересной позе.

— В Калуге, — ответил Себастьян, освещая беднягу фонарем, — у нас будут стада коров, огороды и полные амбары.

— С такой скоростью, друг мой, мы вряд ли скоро туда попадем.

— А чем мы рискуем, находясь рядом с его величеством?

— Для начала — сильным поносом, — пробормотал Сотэ.

Он встал, натянул штаны, поправил подтяжки и, глядя в упор на молодого человека, произнес, дохнув ему в лицо неприятным запахом супа.

— Я дорожу вашим доверием, но мне знакомы эти края. Впереди у нас узкие лощины с крутыми склонами и Нарские болота, через которые скоро придется пробираться. Но как, черт возьми, это сделать с такой толпой и в такой неразберихе?

Не зная, что ответить, Себастьян отвернулся, осветил фонарем повозку и вытащил из-под груды тюков и меховых шкур подстежку из астраханского каракуля, чтобы надеть ее под сюртук. На втором этаже особняка секретарям был выделен холодный зал, в окнах которого не сохранилось ни одного целого стекла, а небольшой запас сухих дров предназначался только для императора и походной кухни его гвардии.

Поутру они вновь отправились в путь. Чихая и сморкаясь, барон Фен и его помощник заняли места в карете рядом с дремавшей под овчинами семьей издателя, которая имела довольно жалкий вид. Один из раненых бредил. В тот день им не пришлось помогать другим беженцам в разных дорожных передрягах, которые неизбежно случались в пути.

Кортеж императора имел преимущественное право проезда, и солдаты, освобождая путь свите, разгоняли гражданских, сталкивая их с дороги. После них на обочине оставалось немало экипажей со сломанными колесами и растерянно суетившимися вокруг пассажирами. Все чаще начали попадаться беженцы, которые освобождались от излишнего груза: на дорогу летели сумки с бисером, иконы, оружие, рулоны ткани, и по ним равнодушно ступали идущие следом люди.


Переход через болота занял весь следующий день. Стоял густой туман. Разведчики отметили вешками проход для войск, и повозки вытянулись вереницей вдоль мокрой, местами зыбкой дороги, взрытой колесами зарядных ящиков и копытами лошадей. Кое-где на поверхность топи виднелись разные выброшенные предметы, которые еще не успело затянуть тиной. Сбоку от тропы из трясины выглядывала голова обреченной лошади: у измученного животного уже не было сил ржать.

Малейшее отклонение в сторону могло стать роковым, поэтому многие путники вышли из тяжелых экипажей. Испуганные дамы в длинных платьях с опаской шли между кочек и черных луж. Одна из них несла на плечах ребенка. Возницы вели лошадей под уздцы. Аврора тоже шла впереди крытой двуколки, на пропитанном дегтем тенте которой белела надпись. «Театральная труппа его императорского величества». Чтобы укрыться от дождя, Орнелла и Катрин прикрыли шляпы непромокаемой тканью. Подобрав подолы юбок, и то и дело подворачивая ноги, они, чтобы не сойти с дороги, шли, держась друг за друга. У актера-трагика Виалату уже не было сил на высокопарные речи: из-за ревматизма каждый шаг причинял ему невыносимую боль.


Ехавшая впереди коляска, еще видимая сквозь пелену тумана, без всяких видимых причин вдруг перевернулась и стала медленно погружаться в болото. Сидевшие в ней немцы орали во все горло, умоляя бросить им веревку и спасти. Огромный верзила в лисьей шубе швырнул им длинный кусок холста, который нашелся у него в телеге. Один из немцев ухватился за конец, но когда спасатель стал вытаскивать бедолагу на твердую землю, ткань с треском порвалась. Немец снова погрузился в болото.

— Это идиотизм — бросать холст, — возмутился какой-то возница.

— А у тебя есть веревка? Нет? Вот и я дал, что было!

Запутавшиеся в упряжи лошади бились в болоте, и в какое-то мгновение трясина с ужасным хлюпающим звуком затянула их вместе с экипажем. Подобные сцены не были редкостью, и люди чувствовали свою полную беспомощность.

Колонна выбралась из болота незадолго до наступления полуночи. Артисты повалились на мокрую от тумана землю. Чтобы как-то согреться, пережившие опасность люди разводили костры, в которые летели скамейки и сиденья повозок. Аврора, следуя их примеру, притащила к костру доски от ящиков из-под театральных костюмов. В обмен на еду место у огня получили двое безоружных солдат, отставших от своего полка. В огромных меховых шубах они были похожи на медведей. Один из них взял Орнеллу за плечо и, подтолкнув к огню, чтоб лучше разглядеть, спросил:

— Ты ведь играешь в театре, не так ли?

— Это написано на нашем фургоне.

— Ведь ты та самая, что рвала на себе тряпки на представлении в Москве? Это незабываемо!

— А не сыграть ли тебе только для нас? — предложил его приятель.

— Оставьте ее в покое! — крикнула Аврора.

— Тебя освистали?

Трагик Виалату и герой-любовник, свернувшись под меховыми шкурами, хранили спокойствие. Аврора стала перед ними.

— Уберите отсюда этих шелудивых псов!

— Я из-за ревматизма не могу пошевелить ногами, — стал жаловаться Виалату.

— Они не требуют ничего плохого, — добавил герой-любовник.

Директриса со злостью схватила стоящую на огне кастрюлю и выплеснула ее содержимое на ноги солдату. Тот с ругательствами отскочил в сторону:

— Ты спятила с ума, старая дура!

— Наша фасоль! — простонал Виалату.

Страшной силы взрыв прервал начинавшуюся было драку. Вздрогнула земля. Замерев от неожиданности, люди невольно обернулись в сторону Москвы. Взрыв означал, что отходившие последними солдаты молодой гвардии во главе с маршалом Мортье подорвали штабели пороховых бочек, сложенных в подвалах Кремля.

«Друг мой, когда ты узнаешь вкус травы с лугов Нормандии, то будешь без ума от радости…» — говорил капитан, ласково поглаживая холку коня и наблюдая, как тот поедает охапку сена. На шестой день сильный дождь, который осложнял поход, прекратился, и люди вновь воспрянули духом. Пройдя полями, они выбрались на новую Калужскую дорогу, долго шли вдоль леса, спустились с пологих холмов. В деревнях, лежавших на пути следования колонны, удалось найти фураж, капусту и лук.

Позади остался Боровск — город лесных орехов — и вот людская река выплеснулась на поросшую кустарником равнину. Все выглядело мирно. На обочине дороги д’Эрбини увидел императора, сидящего за складным столом вместе с Бертье и Неаполитанским королем. На походной плите повар Мескле готовил для них чечевицу на сале. После выхода из Москвы и до сих пор на пути следования французов русские войска не встречались. Зато теперь гусары притащили на арканах двух казаков в высоких туркменских шапках и подвели их к императору.

Капитан замер. Он старался по жестам понять содержание разговора. Император с полотенцем на шее выслушивал объяснения гусар. Неаполитанский король, безразличный ко всему после потери конницы, продолжал есть чечевицу. Откуда взялись эти казаки-одиночки? Как они попали в плен? Есть ли другие? Сколько и где? Похоже, русские знали о продвижении армии к Калуге. В эту минуту раздался орудийный выстрел. Мамелюки подвели лошадей, и император первым оседлал коня, следом Коленкур, затем — с некоторым трудом — Бертье. Когда они уже были готовы двинуться к месту боя, к ним галопом подскакал итальянец-посыльный с донесением от принца Евгения. Он осадил коня около императора, и между ними завязался оживленный разговор, который закончился тем, что Наполеон спешился и направился к почтовой станции — обычной избе, где ему предстояло провести ночь.

Д’Эрбини удалось узнать, что два передовых батальона заняли позиции в городке, расположенном на косогоре вдоль дороги, по которой должны были пройти войска. Значительно превосходящие в численности силы русских начали наступление. Среди них видели, якобы, английского офицера. «Прорвемся ли мы к югу? — думал капитан. — Сможем ли оказать сопротивление противнику, у которого было время, чтобы собраться с силами?»

Свечи всю ночь горели в окнах избы, где расположился император. К нему без гонца прибывали курьеры, и спустя некоторое время вихрем уносились прочь, чтобы как можно скорее передать своим командирам распоряжения Наполеона. Греясь у костров биваков, гренадеры и кавалеристы ждали приказа выступать, и всю ночь напролет прислушивались к далекому топоту копыт.

Незадолго до рассвета вокруг избы началась суета. В тусклом свете, падающем из окон, капитан различил тюрбаны мамелюков, украшенные блестящим полумесяцем; конюхи подвели верховых лошадей, которых осмотрел сам обер-шталмейстер. Наконец, в дверях появился император. Он нахлобучил на лоб треуголку и отправил одного из адъютантов к биваку драгун.

— Капитан, соберите взвод для сопровождения его величества.

— Вы что, не слышали, шайка разбойников? — крикнул д’Эрбини, но его люди уже сидели в седлах.

Со стороны избы до капитана донесся резкий разговор:

— Сир, еще слишком темно, — сказал Бертье.

— Я не слепой, глупец!

— С форпоста вы ничего не увидите.

— Пока доберемся, будет светло.

— Не подождать ли…

— Нет! Где Кутузов? Я должен сам во всем разобраться.

В эту минуту с донесением прибыли итальянцы из гвардии принца Евгения.

— Сир, вице-король упорно обороняется.

— Он удержал город?

— Город семь раз переходил из рук в руки.

— А что русские?

— Похоже, что они отходят.

— С чего вы так решили?

— В их лагере остались лишь казаки и крестьяне-ополченцы.

Небо постепенно светлело. Небольшой отряд исчез в предутреннем тумане. Но не успел он отъехать на нескольких сотен метров, как грянули крики «ура». Группа казаков вихрем налетела на ездовых и маркитанток, другая, нахлестывая лошадей плетками, ворвалась в расположение соседнего артиллерийского парка, третья — окружила эскорт императора. С пиками наперевес французы вступили в бой. Наполеон решительно обнажил шпагу с золотой головкой совы на эфесе. Генералы из свиты последовали его примеру и без лишней суеты выстроили заслон.

Д’Эрбини с драгунами бросился наперерез казакам, темные силуэты которых были едва видны в клочковатом утреннем тумане. В жаркой схватке слышались удары сабель по древкам пик, лязг металла о металл, топот копыт и ржание лошадей. Вопя и улюлюкая, всадники сталкивались в поединках, нанося и отражая удары. В какой-то момент д’Эрбини оказался за спиной всадника в зеленом сюртуке, яростно размахивавшего казацкой пикой, и с ходу рубанул его саблей по плечу.

Бой прекратился с подходом эскадронов егерей и польских улан, которые обратили казаков в бегство и организовали их преследование Опасность миновала, и гренадеры взялись помогать доктору Ювану: они искали раненых и сносили их к избе, где доктор развернул временный лазарет. Внимание д’Эрбини привлек раненый в плечо офицер в знакомом зеленом мундире, которого несли двое солдат.

— Этот не очень-то похож на татарина, — обратился он к временным санитарам.

— Нет, конечно.

— А кто он?

— Адъютант начальника главного штаба. Сломал свою саблю когда выпускал кишки одному из тех дьяволов, затем подхватил его пику, чтобы продолжить бой.

Гордясь своим участием в схватке за жизнь императора, капитан философски подумал, что в темноте может ошибиться любой.


Около шести часов вечера в риге собрался военный совет. Склонившись над столом и подперев голову руками, Наполеон с мрачным видом изучал развернутые перед ним карты. Мюрат присел на скамью, стоявшую у стены, украшенную султаном шляпу он положил рядом с подсвечником. Другие маршалы стояли. Они ждали, какую дорогу выберет император. Наполеон весь день осматривал город, отбитый его батальонами у русских в отчаянной штыковой атаке. Но это уже был не город, скорее пепелище. После огня русских пушек не уцелели ни дома, ни окружавший их лес, тянувшийся до вершины косогора. По кучам трупов можно было на глаз судить о бывшем расположении улиц. Уцелела лишь церковь у моста через реку. Принц Евгений показал ему место, где тремя пулями был убит генерал Дельзон…

Наконец император заговорил:

— Кутузов отвел свои войска, он обременен обозами, потерял несколько тысяч человек. Пришло время обратить его в бегство.

— Сир, он, возможно, только меняет позицию…

— Если мы перейдем в наступление сейчас, то откроем себе дорогу на юг.

— Какими силами, сир?

— У нас достаточно сил! Я видел погибших из армии Кутузова, слышите? Я их видел! Это, в основном, молодые рекруты в серых шинелях, призванные два месяца назад. Они не умеют драться. Его пехота? В ней только первая шеренга состоит из настоящих солдат, а кто за ними? Юноши, мужики, крестьяне, вооруженные пиками, ополченцы, собранные в столице…

— Сир, мы только что потеряли не менее двух тысяч человек. Сколько же раненых мы сможем взять с собой в это преследование? Не лучше ли пока не наступили морозы, вернуться, как можно быстрее в Смоленск.

— Погода прекрасная, — отрезал император, — и продержится она еще целую неделю. А к тому времени мы будем в безопасности.

— В Калуге?

— Там мы отдохнем, запасемся провиантом, получим подкрепление…

— Зима может наступить в любой день, сир.

— Неделя, повторяю вам!

— Давайте поторопимся, — предложил Мюрат. — При форсированном марше мы через неделю будем в Смоленске.

— При форсированном марше! — с иронией в голосе произнес маршал Даву. — По разоренной местности и с пустым желудком? Потому как, разумеется, Неаполитанский король предлагает нам пойти по старой дороге!

— Но она самая короткая!

— А что предлагаете вы? — сухо спросил император, обращаясь к Даву.

— Предлагаю вот эту промежуточную дорогу на Юхнов, — ответил маршал, уткнувшись в карту носом, на кончике которого висели круглые очки.

— Потеря времени! — возразил Мюрат.

— В этом районе, по крайней мере, не было сражений, и мы сможем найти там провиант, которого уже не хватает.

— Хватит спорить! — сказал Наполеон, сметая рукавом карты со стола. — Решать буду я.

— Мы ждем ваших указаний, сир.

— Выступаем завтра!

Члены совета в молчании покидали помещение. Император задержал начальника штаба:

— Бертье, а что думаете обо всем этом вы?

— Мы уже не в состоянии дать сражение.

— Однако я прав, я это знаю. Кутузов! Стоит его толкнуть, и он повалится!

— Быстрое продвижение войск, сир, вынудит нас бросить раненых и гражданских…

— Гражданских, вот еще одно наказание!

— Мы обещали им защиту. Что касается раненых, то мы обязаны их везти, иначе остальные солдаты потеряют веру в ваше величество.

— Пусть Даву отправит отряд кавалерии для разведки его хваленой дороги. Ну, а к какому решению склоняетесь вы, Бертье?

— Надо скорее идти на Смоленск.

— По этой разоренной дороге?

— Но она и в самом деле самая короткая.

— Пригласите доктора Ювана, пусть срочно явится.

Император подобрал с пола карты и свои планы походов на Россию, Турцию, Центральную Азию, Индию. Обстоятельства ставили крест на его мечтах. Он взвешивал аргументы каждого. Неужели придется запереться в Смоленске и стать там на зимние квартиры? В этих раздумьях его застал вошедший Юван.

— Юван, чертов шарлатан, приготовьте мне то, о чем мы с вами говорили.

— Этой ночью?

Император требовал яд, придуманный когда-то Кабанисом[6] для Коннорсе[7], и состав которого восстановил его парижский врач Корвизар[8]: опий, белладонна, чемерица… Он будет носить мешочек с этой смесью под шерстяным жилетом. Узнай его этим утром казачий офицер, то непременно попытался бы взять в плен. А что дальше? Отправили бы в железной клетке в Петербург? Такое может повториться, а он не желал попадать в руки русских живым.


Людская река повернула на север, чтобы выйти на дорогу, по которой в начале осени они шли в противоположном направлении. Ветер становился все холоднее, и люди закутывались, кто во что мог. Д’Эрбини надел под плащ подстежку на лисьем меху. Полен где-то раздобыл красный капор с горностаевой отделкой, поверх которого надел шапку, и в таком был похож на прелата. Люди и лошади медленно брели вдоль высившихся стеной угрюмых темно-зеленых елей и сбросивших листву берез.

— Господин капитан, — озабоченно сказал слуга, подгоняя своего осла к лошади хозяина, — мне кажется, что мы едем по кругу.

— Успокойся! Или ты считаешь себя умнее императора?

— Я пытаюсь понять, господин капитан.

— Он в здравом уме.

— Мы уже десять дней в дороге, а отъехали всего на двенадцать или тринадцать лье от Москвы.

— С чего ты взял?

— Узнаю эту местность…

Дорога вывела их к реке, которую предстояло перейти вброд по пояс в ледяной воде. Артиллерия уже начала переправу. Колеса пушек вязли в илистом дне, и солдаты, стоя по колено в студеной воде, помогали лошадям вытаскивать на берег тяжелые орудия. И все же несколько пушек пришлось отцепить и бросить в реке после безуспешных попыток выкатить их на берег.

Д’Эрбини тоже начал узнавать местность: они подходили к Бородино. Повсюду были видны истерзанные, обломанные деревья, перепаханные ядрами холмы и поля. Показались небольшие покатые высотки, где русские построили свои оборонительные редуты. Опрокинутые палисады и обрушившиеся брустверы напоминали братские могилы. Пожухлая солома не скрывала страшных следов сражения. Драгуны то и дело спотыкались, наступая то на каску, то на кирасу, то на разбитое кадло полкового барабана, и от этого в холодном воздухе стоял неприятный металлический лязг. Когда капитан спешился, чтобы дать коню передохнуть, послышался хруст, и ему показалось, что он наступил на сухой валежник. Однако под ногами у него хрустели кости. Тысячи тел стали добычей ворон, которые с хриплым карканьем тяжело поднимались в воздух по мере приближения колонны. Уцелевших в сражении солдат, проходивших мимо одного из редутов, приветствовали обглоданные и уже побелевшие кости их бывших соратников, которым повезло меньше. Один из них, прикрытый лохмотьями серой шинели, в сапогах и каске со сломанным султаном, был приколот пикой к березе и мрачно скалился, глядя на живых пустыми глазницами. Никто не хотел здесь задерживаться. Опустив головы, солдаты продолжали свой путь.

Капитану казалось, что он слышит, как играют зорю. Перед ним вновь предстала картина ожидания битвы, от участия в которой император освободил свою гвардию. В то утро солнце слепило глаза. Он вспомнил дым, взрывы, опустошительные рейды кирасир вдоль склонов, падающие вокруг больного Наполеона ядра. Он отталкивал их ногой, словно мячи, и продолжал наблюдать в подзорную трубу за передвижением войск.

Совсем рядом вдруг громыхнул выстрел, за ним другой. Капитан вздрогнул и настороженно огляделся. Бонэ и кавалеристы подстрелили несколько крупных ворон и теперь искали их среди прихваченных морозцем трупов.

— Это мы, господин капитан!

— Мы думаем о еде, господин капитан! — с этими словами Бонэ встряхнул жирные черные тушки ворон за короткие лапки.

— Вы собираетесь есть этих пожирателей падали?

— Раз того требует желудок…

— Не понимаю тебя, Бонэ! А если эти птицы клевали внутренности вашего бывшего товарища?

— Взгляните, господин капитан…

Колонна продолжила движение, в то время как капитан съехал с дороги, чтобы взглянуть на находку сержанта. Среди засохшей травы и пучков соломы шевелился безногий обрубок человеческого тела с лицом, покрытым толстой коркой грязи и спекшейся крови. При виде этого чудовища драгуны попятились назад.

— Он жив! — воскликнул Бонэ.

— Выполз из распоротого брюха той лошади, — показал кавалерист Шантелув. — Должно быть, он там укрывался от холода, ел внутренности, а пил, скорее всего, дождевую воду.

— Невероятно! — сказал капитан охрипшим от ужаса голосом.

— Но это так, он даже открывает глаза…

Окруженный густой березовой рощей, Колоцкий монастырь с его серыми зубчатыми стенами, башнями и строгими колокольнями будто крепость возвышался на косогоре. Из бойниц палисада, сделанного из толстых досок и бревен, в сторону долины, где протекала Москва-река, угрожающе глядели жерла пушек. Императорская свита провела в монастыре ночь. Никто не покидал карет, поскольку все помещения были заполнены ранеными. После ужасной битвы под Бородино здесь на лечении находилось около двух тысяч человек. Кроме того, в монастыре был устроен временный склад оружия.

Ночью разгулялась нешуточная метель. Барон Фен и его попутчики лежали в экипаже, укрывшись грудой пальто и меховых шкур. Себастьян был доволен, что за два алмаза выменял у маркитантки замшевые сапоги на фланелевой подкладке.

К утру снегопад прекратился, но все вокруг было занесено снегом. Сотэ, пытаясь открыть примерзшую дверцу кареты, выходил из себя:

— Я уверен, просто уверен, что в этой обители мы сможем найти какую-нибудь еду!

— Выпейте еще белого вина из ящика, — предложил ему, не раскрывая глаз, барон Фен.

— Напиться в присутствии дочери? Ну, нет! Прекрасный пример!

— Тогда ешьте горох.

— Сухой?

— Тогда собаку.

— Вы сошли с ума?

— Пойду взгляну, что там, — предложил Себастьян.

— Нет, нет, — запротестовал торговец, — я озяб, у меня затекли ноги, и у меня есть желание поссориться с кем-нибудь!

— Оставьте, господин Рок, — сказал барон, — это согреет нашего друга.

— Я вам не друг! — запальчиво бросил Сотэ.

Коммерсант отважился шагнуть наружу, поскользнулся, упал в снег и завопил:

— Нога! Ой, нога! Я ранен! Мне полагается горячая еда для раненых!

Себастьян вышел из кареты, чтобы помочь вздорному попутчику, но сам едва устоял на ногах, скользивших при каждом шаге.

— Моя нога, говорю вам!

— Всем наплевать на вашу ногу.

— Но… но где же лошади? — спросил книготорговец.

Возница, укрыв накануне одеялом лежащих на крыше раненых, сам спал в мешке. Он стряхнул снег с одежды и мешка, пригубил водки и ответил:

— Так они в конюшне, кормятся там.

— Браво! Лошади едят, а мы?

— Вы тоже хотите соломы?

И впрямь, фураж состоял из ржаной соломы, оставшейся после обмолота хлеба, собранного монастырской братией, в которую добавляли сено из тощих подстилок, служивших постелью для умирающих — им все равно оставалось недолго мучиться.

После короткого отдыха лошади вновь были запряжены, и кареты двора его величества присоединились к основной колонне. Вюртембергские егеря основательно загрузили ранеными все, что двигалось на колесах; тех, кто был слишком слаб, чтобы самостоятельно держаться на повозках, ради безопасности привязывали веревками.

Первые экипажи прокладывали путь для остальных, но за исключением лошадей, подкованных по приказу предусмотрительного Коленкура зимними подковами, большинство животных скользило на обледеневших неровностях дороги. Немало лошадей пало от изнурения, и их бросали на произвол судьбы. Уже привыкший ко всему, Себастьян с отрешенным видом наблюдал, уткнувшись носом в окошко кареты, как посиневшие от холода вольтижеры, мимо которых проезжал экипаж, вспарывали брюхо еще живой кобыле, из ноздрей которой подымался пар. Они рвали зубами теплое мясо, и кровь текла у них по подбородку и изношенным шинелям.

Тут же неподалеку шайка тиральеров грабила увязшие на обочине повозки. Они выбрасывали на снег канделябры, бальные платья, тонкий фарфор и оставляли себе лишь спиртное. Одна из повозок горела, и вокруг нее сидели какие-то заросшие худые личности, больше похожие на призраков, а не на солдат Великой армии. Они жарили подозрительного вида мясо, куски которого были нанизаны на сабли.

На глазах Себастьяна с крыши их кареты свалился человек — один из тех раненых, которых погрузили в монастыре: слабо завязанные узлы веревок не выдержали дорожной тряски. Молодой человек приоткрыл дверцу и крикнул кучеру:

— Стойте! Мы потеряли раненого!

— Затворите дверь, господин Рок, — сказал барон Фен, — или вам жарко?

— Хорошо, господин барон.

Он взглянул на попутчиков. Лейтенант и одноногий уже не стонали, они ничего не пили и не ели: живы ли они? Прижавшись друг к другу, сидели оцепеневшие от холода мать и дочь Сотэ. Сам Сотэ прижимал к груди дрожащего песика. Барон Фен обмотал голову шерстяным шарфом. У них почти не осталось еды, но они все еще верили, что в окружении императора не умрут с голоду, и во время остановки собирались наведаться к армейским полевым кухням.

Временами карета содрогалась от взрывов: артиллеристы подрывали пороховые ящики, тащить которые у них не было возможности — не хватало лошадей. Себастьян подумал, что это лучше, чем просто оставлять порох на дороге, по крайней мере, противнику он не достанется. Более мощный взрыв, прогремевший совсем рядом, выбил стекло из окошка кареты, у которого, скорчившись, лежали на мешках с горохом раненые. Чтобы как-то защититься от ледяного ветра, Себастьян заложил разбитое окошко сумками. И тут до него дошло, что карета стоит на месте, а одноногий голландец мертв.

На сей раз выяснять причины новых осложнений отправился барон Фен. Себастьян последовал за ним, обмотав голову, по примеру начальника, кашемировым шарфом. От холода заслезились глаза, побелели суставы рук, и, чтобы не растянуться на льду, они озябшими пальцами уцепились за карету. На обочине дороги, вытянувшись во весь рост, в мокром снегу лежал возница. При взрыве порохового ящика во все стороны разлетелись деревянные обломки, один из которых, к несчастью, раскроил бедняге череп. Взрывом выбило стекла и в других экипажах, и их пассажиры наспех пытались заделать зияющие отверстия всем, что попадало им под руки. Коляски и фургоны пробовали объехать пострадавшие экипажи, рискуя увязнуть в глубоком и рыхлом снегу, некоторые при этом опрокидывались.

Чтобы убедиться в смерти возницы, барон присел перед ним на корточки. Помощь уже не требовалась. Но надо было ехать дальше, и Себастьян предложил себя на место кучера.

— Вы умеете управлять такими экипажами, господин Рок?

— В Руане мне часто приходилось управлять шарабаном отца.

— Положим, это не шарабан. У нас, слава богу, две лошади с шипованными подковами.

— Разве у нас есть выбор, господин барон?

— Ладно, вывозите нас отсюда и давайте быстрее догонять свиту его величества. Они изрядно оторвались от нас.

— Хорошо, но я должен предупредить вас: умер один из наших раненых.

— Я вынесу его. Займитесь лошадьми.

Фен вернулся в карету, а его помощник тем временем снял с возницы пальто и надел на себя. Подумав, он подобрал кожаные рукавицы и кнут, взобрался на козлы и взялся за вожжи. Не успел он отъехать и на пару метров, как группа отставших солдат принялась стаскивать остатки одежды с трупов кучера и одноногого, которого барон успел столкнуть в снег.

Сбиться с дороги было невозможно, всего-то и требовалось: следовать мимо сотен замерзших мужских и женских тел, которые нагими валялись на снегу, мимо сожженных экипажей и расчлененных лошадей, окрасивших снег вокруг себя в багряный цвет.


От холода и монотонности пути Себастьян оцепенел. Он дал свободу лошадям и пустил их вслед за другими фургонами. Себастьян не пытался подгонять животных, чтобы догнать ушедший к этому времени далеко вперед императорский кортеж, следы которого уже занесло снегом. Вся дорога была усеяна трупами, и Себастьян уже не обращал на них внимания. Когда какой-нибудь раненый сваливался на дорогу, он не объезжал его, боясь остановиться и потерять место в колонне. Многие бедняги гибли оттого, что их переезжали колеса движущихся следом повозок. Экипажи трясло, и на дорогу падали другие раненые, которых так же безжалостно давили колесами. Порой Себастьян завидовал этим несчастным: они уже освободились и обрели покой в тысяче лье от этой бескрайней заснеженной равнины.

Иногда в его памяти всплывали приятные воспоминания, когда он вместе с другими счастливчиками работал на верхнем этаже Военного министерства во дворце д’Эстре. Его дни были заполнены переписыванием сводок, приказов, депеш в отделе рекрутского набора, где он занимал место за одним из столов, составленных вокруг печки. По утрам он мыл пол, чтобы прибить пыль, отдыхал, когда очинял перо, либо мчался к жилищу консьержа, который держал общественную кухню. Уже в одиннадцать часов в коридорах стоял густой запах жареных сосисок, которые приносили прямо к рабочему столу, завернутыми в бумагу с письмами и донесениями… Он был голоден. Ему казалось, что сейчас он мог бы убить за глоток мерзкого лошадиного бульона. Мысли о еде будут преследовать его и во время ночной стоянки, когда он, укутавшись в одеяла и лежа по соседству с черной собачкой, станет представлять ее в виде жаркого.

Вначале снег падал медленно, крупными хлопьями, затем повалил быстрее, стал гуще и вскоре перешел в метель. Чтобы прикрыть глаза, Себастьян низко наклонил голову, доверившись лошадям, которые упорно шли против ветра, но с наступлением темноты остановились. Молодой человек соскочил с козлов и почти по пояс провалился в снег. Стояла полная тишина. Он постучался в запотевшее окошко:

— Господин барон, мы, кажется, заблудились.

— Вы ехали не по дороге?

— Дороги нет.

Барон Фен зажег фонарь и спустился к помощнику. Метель улеглась, и при свете фонаря они увидели несколько изб — низких, похожих на амбары, бревенчатых домов. Деревенька выглядела необитаемой, но они проявляли осторожность: вооруженные вилами, русские крестьяне нападали на отбившихся от колонны французов и убивали их.

— Принесите из кареты свою саблю, господин Рок.

— Хорошо, но я так и не научился ею пользоваться.

— В минуту опасности все постигается мигом.

Когда Себастьян в темноте возвращался назад, он почуял запах дыма, о чем не замедлил сообщить барону. И действительно, в крайней избе кто-то развел огонь. Они в нерешительности остановились. Вдруг барон почувствовал, как холодный металл коснулся его виска. Вокруг заскрипел снег: какие-то люди с пистолетами в руках окружили их.

— Прощайте, господин барон.

— Прощай, мой дорогой…

— Вы говорить французский?

Это были заблудившиеся во время вьюги солдаты-итальянцы. Выглядели они грозно только внешне: хоть у них и были ружья, патроны к ним кончились. Себастьян с облегчением вздохнул. Он даже толком не успел испугаться. В избе итальянцы растопили печку, и теперь в ней, весело потрескивая, горели поленья. Выпряженных из повозки лошадей они завели в сарай, разобрав при этом часть соломенной крыши, чтобы накормить животных.

Жена и дочь Сотэ улеглись на широкой лавке поблизости от огня. Такие же лавки стояли вдоль всех стен избы, по которым суетливо бегали клопы. Напротив устроили раненого лейтенанта, который стучал зубами то ли от холода, то ли от лихорадки, а может от того и другого одновременно. Из-за отсутствия дымохода изба была заполнена дымом, и от него нещадно першило в горле. Итальянцы раздобыли в деревне овес, перемололи его с помощью больших камней в муку, добавили талой воды и замесили тесто, из которого на раскаленных углях выпекали хлебцы. Хлеб получился безвкусным, плохо пропеченным либо подгоревшим, но Себастьян с жадностью съел его, как, впрочем, и все остальные. Вместе с ощущением сытости пришел сон, и во сне Себастьян видел залитую солнцем зеленую равнину, пикник с изысканными блюдами и прочими неописуемыми удовольствиями.

На рассвете всех разбудил лай песика Дмитрия, которого на ночь оставили в карете. Итальянцы исчезли. Почуяв неладное, Себастьян крикнул:

— Лошади! — и стремглав бросился вон из избы.

Итальянцы расчистили проход к карете. Они прихватили русскую саблю Себастьяна, мешки с горохом, меха и вино, однако, потревоженные лаем собаки, не тронули лошадей. Было видно, как они спускались по заснеженному склону к замерзшему озеру, вытянувшемуся чуть ниже опушки леса. Позже, когда Себастьян держал перед брившимся бароном дорожное зеркало, он решил, что впредь сам бриться не будет. Когда же он сказал об этом барону, тот с отрешенным видом ответил:

— Неужели вы хотите быть неприятным его величеству?


На густые бороды отставших солдат, пеших кавалеристов и вольтижеров в обмотанных тряпками сапогах, гусаров, выряженных, словно пугала, мягко ложились искристые снежинки. По ночам эти люди воровали лошадей, на которых ехали днем с мыслью съесть их попозже. Если у повозки ломалось колесо, они поджигали ее и располагались вокруг костра, укрывшись под кусками просмоленной парусины и одеялами, натянутыми на воткнутые в землю колья, и вскоре эти навесы начинали прогибаться под тяжестью тихо падающего снега.

У Авроры была кастрюля, которая в этих условиях приобрела особую ценность. Поутру, выйдя из палатки, она занялась поиском крепкой лошади и в рощице заприметила сразу нескольких, привязанных к стволам деревьев. Их хозяева, сидевшие лицом к костру бивака и спиной к ней, не видели, как она подкралась к животным, перочинным ножом надрезала кожу между ребер лошади и сцедила кровь в кастрюлю. На тлеющих углях спаленного за ночь фургона она сделала запеканку из крови, похожую по вкусу на кровяную колбасу, и разделила ее между своими попутчиками. Когда артисты уже готовы были вновь двинуться в путь в толпе отставших солдат и гражданских, перед Авророй предстали три солдата с киверами артиллеристов на головах. Один из них, представившись унтер-офицером, распахнув плащ на меху, чтобы продемонстрировать подобие мундира.

— Лошадь в двуколке ваша?

— Моя, — ответила Аврора.

— С этой минуты уже нет.

— Вор!

— Она потянет пушку.

— Вам уже не нужны пушки!

— Кто-то только что пустил кровь нашей лошади, и у меня нет другого выхода.

— Если вы заберете ее, как мы выберемся отсюда?

— Пешком, как все мы.

Унтер-офицер подал знак своим людям. Артиллеристы споро выпрягли лошадь из повозки и, взяв ее под уздцы, повели прочь. Виалату сначала закричал, потом заплакал, умоляя не губить их. Аврора, не выпуская из рук кастрюли, по глубокому снегу направилась к повозке. Спорить с солдатами было бесполезно, и она хотела сказать это герою-любовнику, который, вне себя от ярости, ухватился за хвост лошади и не отпускал его. Но не успела директриса сказать актеру и одного слова, как унтер-офицер влепил тому пулю в лоб. С разнесенной головой несчастный рухнул на землю. «Как с пленными русскими!», — воскликнул артиллерист, и это рассмешило его товарищей.

Сидя возле бесполезной повозки, Виалату плакал, не стыдясь своих слез.

— Вставай! — приказала директриса.

— Надеюсь, мы не станем тащить повозку?

— Мы возьмем с собой, что сможем, и пойдем дальше.

— А что с ним? Оставим воронам? — спросил Виалату, кивнув в сторону бывшего партнера.

Орнелла и Катрин сидели в коляске и были свидетелями убийства и потери лошади, но у них уже не осталось сил, чтобы плакать, думать или ужасаться. По команде Авроры они увязали в узлы меховую одежду, засунув в них то, что считали необходимым и не очень тяжелым. Они отбросили сценические костюмы и платья, но взяли шапки, шали и свечи.

Уменьшившаяся труппа продолжила путь вслед за отрядом тиральеров, которые прощупывали дорогу перед собой шомполами ружей, опасаясь угодить в занесенные снегом глубокие рытвины. Почти рядом с дорогой вокруг потухшего бивачного костра неподвижно сидела группа замерзших солдат. Виалату подошел, чтобы обшарить их сумки, но нашел лишь мороженую картофелину, которую незаметно сунул себе в карман, надеясь сгрызть тайком от компании.

Небо было жемчужно-серым, ели — черными, а земля под снегом — ослепительно белой. А с вершины холма за происходящим на дороге безучастно наблюдали вооруженные до зубов донские казаки в высоких каракулевых шапках.


Барон Фен был доволен, что пригласил семью Сотэ в свою служебную карету. Торговец знал эти края и мог без компаса ориентироваться на местности, что позволяло надеяться на успех в поиске штаб-квартиры императора. Толстяк тщательно осматривал стволы деревьев; сторона с более темной корой была обращена на север. Благодаря находчивости коммерсанта, которому простили ворчливый характер, они без особых затруднений нашли разоренную усадьбу, в которой остановился император. Находясь в нескольких дневных переходах от Смоленска с его полными складами, сама мысль о которых поднимала у всех настроение, Наполеон ждал подхода свежих армейских частей, а также новостей из Парижа. Продовольственный обоз из Смоленска добрался до арьергарда маршала Нея, о чем тот и доложил императору.

В печи горели распиленные на дрова бильярдный стол и лира — единственные деревянные предметы, которая нашлись в доме. Оставаясь один, император не переставал сердиться. Себастьян знал, что плохих новостей поступало больше, чем хороших. Прочитав сообщения, император надолго погружался в раздумья. Его тревожило не только то, что части арьергарда сдавали позиции и отступали под натиском русских, что принц Евгений при форсировании реки потерял артиллерию, но еще и то, что из Парижа поступило тревожное известие о попытке реставрации республики.

Две недели назад генерал Сент-Сюльпис бежал из больницы, где он содержался на положении арестованного. Воспользовавшись поддельными документами, он освободил сообщников. Заговорщики блокировали здания полиции и генерального штаба и пустили слух о смерти императора. В своей постели был арестован министр полиции Савари. Затем для нового правительства заговорщики потребовали от префекта Парижа зал заседаний в городской ратуше. Они были близки к успеху, столичный гарнизон едва не дрогнул. Император не мог в это поверить. С удрученным видом он раз за разом перечитывал послание из Парижа. «Они поверили, что я мертв, и растерялись, — думал он. — Сент-Сюльпис рецидивист, сумасшедший! Но как же так? Трое неизвестных могут распустить любую сплетню, которую никто не удосуживается проверить, и захватить власть? А если бы они попытались восстановить Бурбонов? Кто подумал о присяге Римскому королю? Кто подумал об императорской династии? Раньше кричали „Король умер, да здравствует король!“ На сей раз — ничего. Вот что может произойти, если слишком долго отсутствовать. Все держится на мне, на мне одном. Неужели все, что я сделал, будет забыто людьми?» Он ждал прибытия других эстафет и без конца спрашивал о них Коленкура и Бертье. Себастьян и барон не отходили от своих дорожных пюпитров, но император так и не продиктовал им ни строчки. Он барабанил пальцами по подлокотнику кресла, нюхал табак и отказывался идти спать.

На смену утреннему туману с изморозью пришел сильный мороз. Решение было принято: хватит зря тратить время, надо добираться до Смоленска и там восстанавливать силы.

— Сапоги! — лаконично приказал император.

По этой команде прислуга, секретари и офицеры засуетились во всех помещениях особняка, продуваемого злыми ветрами. Себастьян и барон не стали паковать вещи, предоставив это заботам других служащих. Император неподвижно сидел в кресле. Дворецкий принес ему чашку кофе, а мамелюк Рустам подбежал с навощенными сапогами. Он опустился на колени перед протянувшим ему ногу Наполеоном и стал натягивать первый сапог, но тут же получил сильный удар ногой в грудь. Рустам повалился на спину и озадаченно уставился на хозяина.

— Вот как мне прислуживают! — в ярости воскликнул император. — Разве ты не видишь, кретин, что надеваешь левый сапог на правую ногу? Ты ничем не лучше тех презренных трусов в Париже, что дали обмануть себя сбежавшему из тюрьмы сумасшедшему!

Мысли о неудавшемся заговоре Сент-Сюльпис а неотступно преследовали его. Как отнесется Европа к этой нелепой авантюре? Какой сделает вывод? Отныне империя была во власти горстки экстремистов. И от этого Наполеон испытывал глубокое разочарование и боль.


На выходе из леса дорога, укатанная колесами тысяч повозок и пушек, пошла вдоль Днепра. В эскадроне д’Эрбини осталось около дюжины конных. Остальные шли пешком: их лошади не вынесли голода и жажды, и люди поедали павших животных, даже не давая им остыть. От мороза капитана спасала меховая шапка и овчинный тулуп с поднятым воротником. Пар от дыхания замерзал и превращался в сосульки на его галльских усах и неухоженной бороде. К полудню поднялся пронзительный холодный ветер и разогнал молочно-белый туман. Отряд д’Эрбини шел вслепую, и капитан был начеку: ему совсем не хотелось заблудиться. На повороте Полен остановил своего сильно похудевшего осла.

— Гс… н, — обратился он к капитану.

— Если хочешь что-то сказать, то опусти хотя бы воротник. А то выглядишь, как египетская мумия.

— Господин, — послушно повторил слуга, — когда замерзает нос, его перестаешь чувствовать, и он отваливается. Вам надо бы…

— Ты остановился ради того, чтобы давать мне советы?

— Нет, господин капитан, а вот удастся ли нам перебраться через реку? Нынче так рано темнеет.

После поворота обледенелая дорога круто спускалась к мосту, перекинутому через реку, и резко поднималась в гору на другом берегу. Гренадеры с примерзающими к рукам ружьями регулировали движение и следили за проходом на мост. Но что они могли сделать? Лошадей со стертыми подковами сносило вниз к реке, и они, уже неспособные подняться, отчаянно ржали; тяжелые кареты давили их, проламывали тонкий лед и исчезали в черной воде. Люди кричали, толкая друг друга; одни скатывались по склону вниз, другие, как по ступенькам, спускались по трупам, вмерзшим в плотный снег. Некоторые скользили вниз вместе с вещами, которые веером разлетались в разные стороны, а те, кто шел следом, спотыкались о самовары, предметы домашней утвари…

— Нам не спустить повозки, мой капитан, — разобьем.

— Здесь ты прав, Бонэ.

— И оставшихся лошадей тоже…

— Оставить повозки! — приказал д’Эрбини. — К мосту спускаемся с той стороны, где больше снега. Лошадей ведем за собой.

Предприимчивым штатским удалось спустить экипажи к мосту с помощью веревок, привязанных к березам, но при таком спуске повозки грозили развалиться на части, и драгуны принялись освобождать их от груза. Они делили между собой золотые монеты, драгоценные камни из окладов икон, разбивали бутылки с замерзшим вином и отправлялись дальше с кусками замороженной мадеры или токайского во рту. Лишенные всего, вновь прибывшие растаскивали остатки багажа. Д’Эрбини со вздохом привязал мешки с чаем к седлу и к спинам мулов, довольных, что их освободили от части поклажи. Драгуны собрались у входа на мост, чтобы в условиях общей паники перейти его сплоченной группой.

— Гром? — спросил Полен.

Не успел капитан ответить, как в нескольких метрах от них упало пушечное ядро. Вдали показались казаки, которые целились в беженцев из установленных на санях легких пушек. Они размахивали нагайками и завывали по-волчьи. Следующее ядро шлепнулось в воду. Началась давка.

— Без паники! — рявкнул капитан, особо не надеясь, что его услышат. — На той стороне опасность не меньше!

Деревянный мост дрожал под тяжестью повозок и лошадей. Не будь перил, многие оказались бы в реке. Уже на другом берегу д’Эрбини с удивлением обнаружил, что к его сапогу каким-то чудом прицепилось красивое жемчужное ожерелье. Подъем оказался еще труднее, чем спуск: из-за гладких подков лошади не могли найти опору на голом льду; не скользили лишь те, что были подкованы на зиму. Не удержался на склоне и осел Полена: после десятка с трудом пройденных метров он заскользил вниз вместе с офицерским чемоданом. Это привело слугу в отчаяние.

— Ладно, не бери в голову! — успокоил его капитан.

— Я же отвечаю за вашу одежду.

— В любом случае я не смог бы надеть все, что там было, не так ли? Когда мы вернемся во Францию…

— И мы снова увидим Руан?

— Разумеется!

Полен смотрел поверх плеча хозяина. Неподалеку от запруженного моста какая-то женщина, отбросив в сторону соболиный палантин и став на колени, вспарывала ножом брюхо осла. Чтобы добраться до печени, она чуть ли не с головой залезала в брюхо животного, подгоняемая грубыми окриками штатского в меховом пальто, который требовал своей доли. А ядра по-прежнему падали в толпу беженцев.

Когда злополучный косогор остался позади и они выбрались на ровный участок берега, д’Эрбини обмотал тряпками вконец стоптанные сапоги и закрепил их с помощью веревок и крючков. Покончив с этим, он вернулся к своим непосредственным обязанностям — командованию пешим эскадроном, в котором осталось всего четверо верховых. Сержант Бонэ распекал солдат: если бы соблюдался порядок, то по старшинству ему досталась бы одна из лошадей. Но дисциплина дала трещину, и Бонэ старался напрасно.


От ледяного ветра у беглецов слезились глаза, блестевший на солнце снег слепил их, однако к полудню одного из ноябрьских дней за отдаленными холмами они увидели купола смоленских церквей и колоколен. Впереди было спасение, кров, тепло, чистая одежда взамен кишащих вшами лохмотьев. При приближении к городским стенам даже самые изможденные почувствовали прилив сил. Однако колонна уткнулась в закрытые городские ворота, и группы беженцев принялись устанавливать палатки на бастионах и в заснеженных рвах.

Д’Эрбини пришпорил своего коня. Часовые в серых шинелях, охранявшие въезд в город, задавали одни и те же вопросы всем, кто пытался пройти в город:

— Вы кто?

— Д’Эрбини! Франсуа Сатюрнэн д’Эрбини, капитан гвардейских драгун.

— И где же ваш эскадрон?

— Здесь!

Широким взмахом руки капитан указал на три десятка безлошадных кавалеристов у себя за спиной, одетых кто во что горазд, с заиндевевшими длинными нечесаными волосами и всклокоченными бородами, с лицами, почерневшими от грязи и дыма бивачных костров.

— И это эскадрон?

— Четвертый эскадрон бригады генерала Сент-Сюльписа. Отсутствующие либо под снегом, либо в волчьих желудках.

— А кто мне докажет это?

Люди выстроились в шеренгу, будто для парада, желая показать что-то похожее на военную выправку и произвести впечатление на этих наглых тыловых крыс. По команде капитана, приняв стойку «смирно», они стали представляться:

— Сержант Бонэ!

— Кавалерист Мартинэ!

— Кавалерист Перрон!

— Кавалерист Шантелув!

— Хорошо, хорошо, — сказал капрал егерей, старший караула.

Через приотворенные ворота они вошли в Смоленск строевым шагом, несмотря на обмороженные, обмотанные тряпками ноги. Город, частично сожженный русскими в августе, не был восстановлен оккупационными войсками. Когда ворота остались позади, драгуны перестали ломать комедию. Без свидетелей, без часовых, которых надо было ублажать, они забыли про выправку, но открывшееся их глазам зрелища просто потрясло их и развеяло еще остававшиеся иллюзии. Дома стояли без крыш. На улицах местами валялись обглоданные до костей павшие лошади; в воздухе, несмотря на сильный мороз, стоял смрад от множества разлагавшихся трупов. Обмороженный испанец, лежа у стены дома, грыз запястья, другой, лишенный сил, чтобы просить милостыню, полз к ним на коленях.

Неподалеку от крепости санитары заносили больных в мрачное здание, где был развернут госпиталь. Мокрые от пота, несчастные облизывали черным сухим языком губы, и им вместо воды давали снег. Из разговора с санитаром д’Эрбини узнал, что в городе свирепствует тиф, что накануне прибыл император, что начали распределять продукты, и что в первую очередь их выдают гвардейцам. «Как все удачно складывается, — радовался капитан, — мы же относимся к гвардии. Где же склады?» Санитар объяснил ему, как туда добраться, добавив, что продукты выдаются только по справке военной администрации, заверенной подписью и печатью. К счастью, в крепости капитан нос к носу столкнулся с инспектором Пуассонаром из службы продовольственного снабжения, и это позволило капитану рассчитывать на получение необходимых документов для себя и своих драгун без лишних проволочек. Он, как вкопанный, встал перед укутанным в меха, пышущим здоровьем инспектором, который с важным видом восседал за канцелярским столом.

— Выпиши мне справку, старый плут! — потребовал капитан.

— Вы офицер? Из какого полка?

— Что? Не узнаешь меня?

— Что-то не припомню…

— Д’Эрбини, чертов ворюга!

— Постойте, постойте… Ну да, возможно…

— Что значит, возможно?

— Знаете ли, с вашей бородой… Но нос узнаю, такой же длинный.

— Поторопись, чтобы мы успели получить пайки.

— Сколько у вас человек?

— Двадцать девять.

— Ха, в Москве у вас была сотня.

— Давай побыстрее!

— А лошадей?

— Одна моя и четыре мула.

— Овес отпускается только лошадям.

Пуассонар старательно заполнил бланк, подписал его, промокнул чернила, приложил печать и сказал, протягивая документ:

— С немецкими обозами мы получили муку, овощи и даже говядину.

Представляя себя за обеденным столом с говяжьей отбивной на косточке, капитан привел остатки эскадрона на склад. Упитанный и хорошо одетый кладовщик стал выкладывать из разных ящиков продукты: зеленый горошек, ржаную муку, три куска говядины, бутылки красного вина, которые тут же были распределены между гвардейцами.

На улице, ведущей к крепости, драгуны, взбодренные мыслью о предстоящем обеде — первом настоящем обеде после стольких недель голодовки — наткнулись на банду худющих оборванцев, вооруженных штыками и палками с набитыми на концах гвоздями.

Обе группы застыли в напряженном ожидании, обмениваясь злобными взглядами. Одни хотели спасти свои пайки, другие — завладеть ими. Туши мертвых лошадей настолько замерзли, что отрезать от них хоть кусочек было невозможно. Совсем недавно люди, стоящие друг против друга, были собратьями по оружию, теперь же, чтобы завладеть мешочком муки, готовы были убивать, как дикие звери. Драгуны, стоявшие в первом ряду, обнажили сабли, стоявшие позади стали заряжать ружья.

Стороны не спускали друг с друга глаз. Когда капитан уже взводил курок своего пистолета, Полен предложил ему:

— Господин капитан, у нас есть несколько кусков говядины, может, пожертвуем одним из них?

— Отдать часть пайка? Ни за что! Ты, похоже, думаешь, что у нас есть лишнее?

— Этим отощалым нечего терять.

— Чего не скажешь про нас.

— Они опасны.

— Раз хотят, чтобы их изрубили саблями, тем хуже для них.

— Когда вас окружают дикие звери, господин капитан, то самое лучшее — бросить им что-нибудь из съестного. И пока они будут грызться между собой за свой кусок, можно унести ноги.

Капитан, порывшись в мешках, вытащил за кость говяжью четверть. Раздвинув ряды своих драгун, он выехал вперед и швырнул мясо под ноги банде оголодавших оборванцев. Полен оказался прав. Вокруг упавшего в снег куска мяса мгновенно образовалась свалка; замелькали кулаки, пошли в ход штыки; сбитые с ног люди падали, хватая друг друга за горло. Воспользовавшись завязавшейся дракой, капитан и его люди ушли к крепости, где надеялись хорошо поесть, промочить горло и разыскать свою бригаду, а если не удастся, то присоединиться к какому-нибудь гвардейскому полку.

Принцип «каждый за себя», который господствовал до Смоленска, порождал вынужденное братство. Единая цель сплачивала попавших в беду людей. В пути они по воле случая объединялись в небольшие банды, ибо сообща было легче защищаться от голода, холода и мародеров. Такие банды состояли из безоружных солдат, которые ружьям предпочли водку, и гражданских, представлявших разные слои общества. И те, и другие очерствели, потеряли человеческий облик и были способны снять сапоги с умирающего прежде, чем тот отдаст Богу душу. Внутри этих злобных крошечных сообществ формировалась собственная система выживания, отход от которой обрекал отступника на неминуемую гибель.

Орнеллу взял под опеку предводитель одной из таких банд, которая устроилась в заброшенной покосившейся деревенской избе на берегу Днепра. Человек семь или восемь, укутавшись в одеяла, сидели вокруг костра на корточках, словно индейцы. В помятой солдатской каске варилось лошадиное сердце. Люди почти не разговаривали между собой, потому как с трудом понимали друг друга. И хотя верховодил у них француз, другие были родом из Баварии, Неаполя или Мадрида; они общались преимущественно жестами, касаясь лишь самых простых вопросов.

Высокий тип с косматой бородой, нацепивший кирасу поверх женского салопа, кинжалом проколол сердце и перенес его на доску, служившую столом, чтобы разрезать на куски. Запихав в рот свою долю, его сосед снял кивер, внутри которого хранились ножницы, бритва, нитки и иголки, и, оставшись в круглой шелковой шапочке, принялся зашивать порванную шаль, которой обматывал себе грудь.

Некоторое время слышалось только потрескивание горевших досок да чавканье восьми ртов, пережевывающих недоваренное мясо. Что-то стукнуло в дощатую панель, которая заменяла отсутствующую дверь. Главарь, оттолкнув прижавшуюся к нему Орнеллу, открыл сумку, с которой никогда не расставался, и вытащил скальпель. Это был доктор Фурнеро — мужчина лет сорока, с суровым взглядом карих глаз, с лохматой бородой и волосами до плеч. В сложившейся группе у него был непререкаемый авторитет. Орнелла доверилась этому искушенному жизнью мужчине, рассказала ему о себе, о том, как ее мать торговала перьями и прочими аксессуарами в лавке женской одежды на набережной Жевр. «Жизнь нас всех потрепала», — говорил он ей. Империи было мало дела до хирургов. При медицинских факультетах закрылись анатомические театры, и студентам-медикам приходилось по ночам лазить через кладбищенские решетки, чтобы выкопать свежий труп и затем препарировать его на чердаке — там же, где и обитали. Зимою же жиром мертвецов они обогревали свои мансарды. На войне Фурнеро приходилось лечить пациентов не только без средств, но и без власти. Он подчинялся ненавистным военным комиссарам, которые разворовывали продовольствие, предназначенное для госпиталей. Фурнеро не позволяли оперировать раненых во время сражения, мало того, соответствующей команды приходилось ждать днями: штабные офицеры более всего были озабочены сбором оружия и боеприпасов, а пушечное мясо могло и подождать.

Со скальпелем в руках доктор ждал, прислушиваясь к шорохам снаружи. Кто-то снова осторожно поскреб по щиту и жалобно заскулил.

— Собака?

«Это везение, — подумал доктор, — еда сама просится в котелок». Они уже ели запеченных в углях ворон, лошадиную требуху, так почему бы не отведать жаркого из собачины? Он приоткрыл заборный щит, чтобы впустить животное, и его обдало ледяным ветром. В темноте безлунной ночи при слабом свете костра Фурнеро ничего не увидел, но по скрипу снега догадался, что животное у него под ногами. Он нащупал его и пошире приоткрыл проход, чтобы впустить огромный мохнатый шар, который тут же принялся отряхиваться от снега. Доктор понял, что ошибся: то была не собака, а человек. Промерзший до костей, он на четвереньках пополз к костру, поскуливая, как домашняя собачонка.

Остальные члены шайки равнодушно сидели у огня, в который успели подбросить дров, и продолжали жевать. Доктор преградил пришельцу проход к огню, что возмутило Орнеллу:

— Послушайте, доктор, вы же не откажете ему в тепле…

— Откажу.

— Ну, пожалуйста, разрешите ему погреться.

— Принеси снега.

Она подчинилась без лишних слов и внесла в защищавшую их от ветра лачугу большой ком свежего снега.

— Взгляни на его пальцы! — сказал доктор. — Они побелели и потеряли чувствительность. Это обморожение. Если их греть у огня, они распухнут, почернеют и начнется страшная гангрена. Помоги мне освободить его от лохмотьев…

Они сняли с мужчины обледеневшую верхнюю одежду, шапку, сапоги и принялись растирать его снегом. Когда дошел черед до лица, Орнелла не сдержала изумленного восклицания, узнав в пришельце Виалату — своего коллегу по театральной труппе.

— Ты с ним знакома? — спросил Фурнеро.

— Это актер из нашей труппы.

— Растирай до тех пор, пока он не почувствует боль от снега.

Изможденный, заросший густой седой бородой, трагик Виалату дышал прерывисто, почти задыхаясь, но растирание пошло ему на пользу. Он стал что-то бормотать, потом едва слышно заговорил монотонным голосом:

— Не Рим, а мерзостный притон,

А стены — лишь ряды надгробий обагренных

Невинной кровью жертв проскрипций беззаконных.

Твердыни славные далекой старины,

Они теперь в тюрьму и склеп превращены…

— Он бредит?

— Думаю, что нет, доктор.

— Ты поняла, что он декламирует?

— Это из «Серториуса», запрещенной пьесы Корнеля, которую он мечтал сыграть.

— Странное место, чтобы думать о театре, но, по крайней мере, его мозг работает лучше, чем пальцы. Растирай дальше, девочка моя, и скажи ему что-нибудь такое, чтобы он ответил тебе.

Орнелла взяла в руки новый ком снега, и, растирая пальцы актера, зашептала ему на ухо:

— Дабы в зародыше пресечь поползновенья

Кого-нибудь из тех, кто долг не склонен чтить,

Итак, вот цель моя; свою и сам ты знаешь…

Трагик Виалату открыл оттаявшие вблизи тепла веки, повернулся лицом к бывшей партнерше и, не выказывая удивления, с серьезнейшим видом ответил:

— Но волю деспота ты все же выполняешь…

Фурнеро прервал его, чтобы влить между потрескавшихся губ актера немного теплой розоватой юшки, в которой варилось лошадиное сердце.


Все четыре дня, проведенные в Смоленске, Наполеон не покидал дома, выбранного для императорской резиденции. Дом оказался неповрежденным и уютным. В его погребах и на кухне нашлось достаточно места для хранения съестных припасов, которые доставлялись прямо из Парижа. Осознавал ли Наполеон положение, в котором оказался? Он не показывал своего огорчения по поводу неудач армии, в дороге почти не выходил из кареты, ел досыта, причем ему подавали те же блюда, что и в Тюильри. Ближайшее окружение не пыталось развеять его иллюзий. Маршал Бертье и главный интендант Дарю выглядели бодро и держались молодцами. Лишь префект Боссе из-за подагры ковылял на костылях.

Коленкур отдал распоряжение ковать верховых и пристяжных лошадей на подкову в три шипа. Восстанавливались полки: им недавно была выдана одежда на меху и мясо. На следующий день император вместе с гвардией собирался покинуть Смоленск. Поскольку Минская дорога шла через лощины и узкие овраги с крутыми склонами, нужно было выдвигаться без промедления, чтобы в пути не попасть в снежные заносы. Следом Смоленск покинет вице-король Евгений Богарне, потом маршал Даву, а отход их войск будет прикрывать арьергард под командованием маршала Нея.

Себастьян вошел в кабинет императора. Он принес ему текст 28-го бюллетеня: «За время ненастья, которое установилось с 6 ноября, мы потеряли 3000 тягловых лошадей и уничтожили около сотни зарядных ящиков…» Наполеон бегло просмотрел текст до последней фразы: «Здоровье императора никогда не было таким прекрасным», подписал бюллетень на поднесенном слугой письменном приборе, после чего вызвал главного интенданта Дарю с докладом о распределении продовольствия.

— Гвардия уже получила пайки, сир.

— Хорошо. А другие?

— Еще нет, сир.

— Почему, черт возьми?

— Склады недостаточно обеспечены.

— Лгун!

— Сожалею, сир, но это так.

— Как же так, Дарю! Мы держим здесь двухнедельные запасы продовольствия на сто тысяч человек.

— У нас нет и половины, сир, и кончилось мясо.

— Сколько человек состоит на довольствии?

— Меньше ста тысяч, намного меньше…

— Гвардейцев?

— Годных к службе — пять тысяч.

— Кавалеристов?

— Верховых — тысяча восемьсот.

— В полках?

— Около тридцати тысяч.

Император с дрожащими от гнева губами принялся кружить по кабинету; остановился, сунул в нос щепотку нюхательного табаку, швырнул табакерку на пол и закричал:

— Привести сюда того негодяя, который отвечает за поставки продовольствия!

Наполеон остался наедине с главным комиссаром смоленских складов. Секретари, прислуга, дежурные гренадеры еще долго слышали крики и угрозы его величества, а также рыдания провинившегося.

ГЛАВА V

Березина

В этом году стая диких уток обморозила лапы, которые примерзли к поверхности пруда: огромный орел кружит над прикованными ко льду птицами, разрывая их головы на части.

Джим Харрисон, «В сумерках»

В развалюхе неподалеку от Смоленска не осталось дров, чтобы поддерживать необходимый для выживания огонь. Надо было идти дальше, искать еду и более подходящий кров. Пока доктор Фурнеро, Орнелла и остальные члены шайки собирали пожитки, один из них, отодвинув заборный щит, вышел из хибары, чтобы оглядеться вокруг, но быстро вернулся и, схватив Фурнеро за край огромной медвежьей шубы, закричал: «Mira! Mira! Las puertas!»[9]

Доктор натянул перчатки. Толпы людей со всех сторон стекались к распахнутым городским воротам. Не будь глубокого снега, в котором они увязали на каждом шагу, люди Фурнеро вряд ли смогли бы найти в себе силы, чтобы броситься вперед и опередить толпу. Колючий морозный воздух пробирал до костей. Зажатые со всех сторон, они с отрешенным видом машинально шагали по снегу, полагаясь, как охотники, на свое чутье. Император с гвардией недавно отбыл в направлении Минска, штаб тоже готовился к отъезду, а слуги распродавали бордо из императорского погреба по двадцать франков за бутылку. Офицеры не могли, да и не хотели наводить порядок. Солдаты и гражданские беженцы, одержимые чувством голода, пошли на штурм складов, в которых в ожидании распоряжений вышестоящего начальства забаррикадировались продовольственные комиссары.

Снежная вьюга замела уложенные в штабеля мертвые тела, и на ведущей к крепости улице образовались белые горки. Фурнеро и его сообщники смешались с разъяренным людом, который ломился в массивные ворота главного склада. Из окна второго этажа к ним взывал инспектор Пуассонар:

— Погодите! Продуктов хватит на всех!

— Чего ждать?

— Нам надо укомплектовать пайки!

— Мы сами их укомплектуем! Открывай!

— Погодите…

— Заткнись, поросенок, а то попадешь на вертел.

Подталкиваемая множеством рук, сквозь расступающуюся толпу промчалась распряженная коляска — лошадей реквизировали артиллеристы — и, врезавшись в складские ворота, развалилась на части. Одна из створок ворот затрещала, и десятки рук потянулись довершить начатое дело. Обломки досок разлетелись в разные стороны, освобождая проход. Без лишних слов скопище людей с силой бурного потока ринулась вовнутрь, заполняя помещение. Фурнеро держал Орнеллу за руку, остальные члены банды не отставали от них. Толпа вынесла их в зал, заставленный ящиками, которые топором разбивал высокий улан в треуголке. Поверх голов на вытянутых руках гуляли корзины: те, кто прибежали первыми, растаскивали фасоль, муку, зерно. Другие бросились на лестницу. Наверху работники склада успели запереть двери на засовы, но и это не помогло сдержать чудовищного натиска. Взору штурмующих открылись новые запасы продовольствия.

Пуассонар собирался уносить ноги. С наружной стороны окна он прикрепил лестницу, которой уже воспользовались двое его помощников. Позади здания их ожидали фургоны. Но едва инспектор ступил на подоконник, как Фурнеро ухватил его за фалды голубого пальто.

— Что у тебя в повозках?

— Служба его величества! — хриплым голосом ответил Пуассонар.

— Где мясо?

— Стада так и не прибыли!

Доктор подался вперед. Он схватил инспектора за горло и вполсилы сдавил его. Внизу Пуассонара ждали сослуживцы из отдела продовольственного снабжения, а возницы, сидевшие на козлах с поводьями в руках, лишь ждали сигнала к отправке. Инспектор простонал:

— Отпустите меня. Я ничем не могу вам помочь.

— Действительно, ничем. Отправляйся же к своим ворюгам!

Фурнеро слегка подтолкнул Пуассонара, и тот, покачнувшись на подоконнике, с криком полетел вниз и рухнул на пропитанный воском полотняный верх фургона. Кучера тотчас же подстегнули лошадей, и повозки исчезли из вида на пересечении заснеженных улиц.

А в складах продолжался форменный грабеж. В мешках, сумках, котомках, карманах исчезало все, что можно было унести. Для будущих биваков забирали даже доски от ящиков. Фурнеро наклонился к Орнелле, которая набивала свой узел сушеными фруктами.

— Уж сегодня-то мы в рай не попадем, — сказал он.

— Значит, попадем завтра, — с отсутствующей улыбкой ответила она.

Вдалеке послышалась канонада. Похоже, одна из армий Кутузова начинала наступление на арьергард французов.


Экипажи следовали по дороге, проложенной императором и его гвардией: двадцать пять лье по равнине до села Красное, куда позднее должны были подойти армейские корпуса Даву, принца Евгения и Нея, которым надлежало поочередно покидать Смоленск. Карета с секретарями и фургоны канцелярии расположились на ночь в березовой роще в окружении бивачных костров тиральеров молодой гвардии. Ими командовал капитан Вотрен, коренастый, грубый и крикливый, однако заботливый к своим подчиненным. Рано утром он ударами палки принялся будить солдат, спавших на снегу в обледеневших шинелях. «Подъем! Подъем! Будете еще спать не проснетесь!» Солдаты вставали один за другим с глазами, воспаленными от дыма костров, у которых всю ночь, поддерживая огонь, дежурили унтер-офицеры. «Подъем! Черт бы побрал этих идиотов, что так долго спят!» Пронзительные крики Вотрена казались совершенно неуместными в утренней тишине. Себастьян приоткрыл глаза: в глубине кареты, которую он с самой Москвы делил с бароном Феном и семьей коммерсанта, храпел с открытым ртом Сотэ.

«Подъем! Подъем!», — продолжал орать капитан Вотрен, успевая раздавать тумаки направо и налево. Воткнув палку в снег, офицер встряхнул сонного парня и заорал, обращаясь к уцелевшим солдатам второго батальона: «Подъем! Иначе вас ждет участь Лепэля!» Оставив попутчиков, Себастьян подошел к огню. Гвардейцы были, пожалуй, единственными, кто не променял свои мундиры, шинели и кивера, хоть и изрядно обтрепанные, на разномастную гражданскую одежду, и потому, несмотря на меховые воротники и обмотки на гетрах, сохранили воинский облик.

Капитан Вотрен предложил секретарю кусок жареного мяса, наколотый на штык. Не снимая перчаток, Себастьян взял его и начал есть. Он с трудом проглотил пищу, а когда пережевывал неподатливые жилы, даже не задумался, что за мясо он ест. Не все ли равно: не будь иного выхода, он стал бы людоедом, лишь бы продержаться до Парижа.

Тиральеры разбирали составленные в пирамиды ружья. По команде капитана один из них, перекинув через плечо ремень ружья, ударил в барабан, рассыпая звонкую дробь. Себастьян вернулся к своей повозке, зашевелились пассажиры других карет свиты. В молочном свете морозного утра снегопад прекратился. Перед тем, как тронуться в путь, Себастьян осмотрел лошадей и был неприятно поражен, заметив на ляжке левой пристяжной большую глубокую рану с черными сгустками запекшейся крови. Себастьян с досадой соскочил вниз: ночью кто-то вырезал кусок мяса из ляжки животного, которое из-за сильного мороза потеряло чувствительность.

— Господин барон…

— Что, уже отправляемся? — пробормотал барон, выглядывая из-под одеяла и щуря глаза.

— С одной лошадью это будет трудно.

— Что вы такое говорите, господин Рок?

— Лучше взгляните сами.

— О-ля-ля! Какие ужасы вы хотите мне показать?

— Что случилось? — с тревогой спросил выглянувший из кареты Сотэ.

— Весьма скоро вы узнаете это, — сквозь зубы процедил барон и направился вслед за Себастьяном к искалеченному животному.

Подошел кучер с фургона, груженого архивом и картами, и, осмотрев лошадь, сокрушенно покачал головой:

— Как все это нехорошо… как нехорошо…

— Оставьте свои комментарии при себе, — оборвал его барон, которого вывело из себя это крайне неприятное происшествие.

— Что будем делать?

— Для начала, господин Рок, распрягите бедное животное.

— Останется одна лошадь, но она не потянет карету, хотя и получила свою норму овса в Смоленске.

— Да, да, — поддержал его кучер, — для такой большой кареты нужна четверка лошадей.

Барон задумался. Второй батальон тиральеров с барабанщиками впереди выступал походным маршем. Орел, увенчивавший древко свернутого знамени, надменно парил над киверами гвардейцев.

— Я отправлюсь верхом на второй лошади, — решился барон. — Мы погрузим на нее лишь самое необходимое. Вы, господин Рок, займете место на козлах архивного фургона рядом с этим кучером.

— А как же семья Сотэ?

— Пусть, как остальные, идут пешком. К тому же доктор Ларрей рекомендует ходьбу как средство от затекания конечностей. Вы им все растолкуете.

Порезанная по живому лошадь повалилась на снег и забилась в конвульсиях. Пар из ее ноздрей быстро превращался в лед, как и та слеза, которую Себастьян заметил в уголке ее круглого карего глаза.

Барон отобрал все самое необходимое и затолкал в дорожную сумку, потом не без труда взобрался на неоседланную лошадь и, обхватив ее руками за шею, уткнулся носом в гриву. Он сжал коленями бока животного и, перед тем, как пустить лошадь вдогонку за батальоном, сказал помощнику: "Седло раздобуду по дороге: вряд ли кому-нибудь нужен лишний груз".

— Ну что, поехали? — предложил кучер.

— Да, но мне надо предупредить попутчиков…

— Поспешите, нам нельзя терять время.

Миссия была щекотливой. Себастьяну не нравилась роль злого авгура[10]. Ему всегда хотелось стать жестче, и сделать это в окружении его величества было нетрудно, но как в данном случае объяснить книготорговцу, почему его бросают в глухом лесу, вдали от города? Хорошо еще, что в Смоленске они успели передать на попечение врачей последнего раненого — горячечного лейтенанта.

Себастьян отворил дверцу кареты.

— Так мы отправляемся или нет? — спросил Сотэ.

— Видите ли, как бы это сказать, с сегодняшнего дня каждый путешествует, как может…

— Что за вздор вы несете, молодой человек?

— У нас больше нет лошадей.

— Это значит…

— Что вы собираете все, что считаете самым необходимым…

— И что мы отправляемся пешком?

— Боюсь, что так, господин Сотэ.

— Но, мне страшно! Вы подумали о моем возрасте? О моей жене? О дочери?

Женщины испуганно поджали губы. В порыве внезапного мужества торговец попросил Себастьяна устроить дочь в фургоне с картами.

— А вы?

— Мы с Мелани останемся в карете.

— Будьте благоразумны, господин Сотэ…

— И при таких обстоятельствах вы призываете меня к благоразумию? Довольно, другой дороги нет. Какая-нибудь коляска подберет нас. В этом жалком кортеже у меня есть знакомые по Москве.

— Пусть будет так, — ответил Себастьян. — Мадемуазель…

Он помог дочери Сотэ спуститься по скользким ступенькам кареты, поддержал ее за руки и, как мог, разместил в фургоне, забитом папками с документами и рулонами карт. Раздался лай Дмитрия. Сотэ, согнувшись в дверях кареты, держал в руке книжку.

— Господин секретарь, этот томик выпал из вашей сумки, вы потом пожалеете о потере.

— Благодарю вас, господин Сотэ, спасибо.

Себастьян взял книгу. Это был томик Сенеки «О спокойствии души», из которого торговец не то в насмешку, не то рисуясь, процитировал ему отрывок.

— «Если изначально смотреть на все, что может произойти, как на должное, то гораздо легче переносить удары судьбы». Однако позаботьтесь об Эмили, сударь…

— Обещаю вам это, господин Сотэ.

Фургон тронулся в путь. Когда они проезжали мимо неподвижной кареты, Себастьян увидел внутри обнявшихся супругов и отвел взгляд. Вновь послышался лай. Рядом с фургоном вприпрыжку бежал черный песик. Секретарь нагнулся, ухватил пса за загривок и уложил его на коленях, прикрыв пологом из волчьей шкуры. Кучер закатил глаза к небу.

Угрызения совести мучили неподготовленного к бесчеловечным поступкам Себастьяна Рока. Он успокаивал себя тем, что разместить чету Сотэ в переполненных фургонах секретариата было невозможно, и что он и так нарушил устав, устроив среди служебных документов и топографических карт их дочь (возможно, ему за это придется ответить). Что будет с супругами Сотэ? Ни один экипаж не остановится, чтобы спасти их. Торговец сказал об этом, чтобы облегчить совесть молодого человека. Сделано это было и деликатно и мужественно, однако то был обман. Они умрут от голода или холода, если до того их не убьют крестьяне. Лаская делившуюся с ним теплом собаку, Себастьян презирал себя и одновременно пытался найти оправдания.

— Подъезжаем, — сказал кучер.

— Куда?

— К Красному, разумеется.

Он указал кнутом в сторону видневшегося вдали скопления домишек с просевшими под тяжестью снега крышами. Непрерывный поток карет и пеших солдат двигался в направлении поселка. А вдоль дороги лежали, словно поверженные статуи, тела людей и лошадей, на которые, как на межевые столбы, безучастно и устало взирали путники. Однако до поселка еще надо было добраться. Дорога с обледенелыми откосами пошла по ложбине вниз, к узкому мосту. И именно там, перед въездом на мост, сцепились осями две повозки, образовав непроходимый затор. Себастьян решил сходить туда и выяснить, в чем дело. Стоило ему откинуть полог, как песик спрыгнул на снег. Недовольный вынужденной задержкой, возница проворчал:

— Вы слишком любопытны, господин секретарь.

Стоявшие на краю обессиленные солдаты рассказали, что из одной повозки выпал бочонок казначейства; от удара о заледеневшую землю с бочонка соскочил обруч, и на дно ложбины золотым дождем посыпались монеты. Но самое интересное заключалось в том, что монеты буквально «озолотили» стадо занесенных снегом замерзших быков. Здесь находились десятки мертвых животных, которые, по всей видимости, во время метели сбились с дороги и, в конце концов, оказались на дне ложбины, но подняться наверх по скользким склонам уже не смогли. Мороз сковал их в самых разных позах: от ужасных до смешных.

Несколько солдат спустили вниз веревки, чтобы осмотреть присыпанный золотом могильник. Они пробирались по льду, хватаясь, как за ручки, за рога быков. Один из солдат рубанул саперным топором по трупу животного, но металл не смог войти в насквозь промерзшую тушу.

В ногах у Себастьяна путался пес Дмитрий и смело облаивал пугавших его мертвых быков. Подскочив слишком близко к краю обрыва, он не удержался на кромке и с жалобным визгом съехал вниз. Себастьяну пришлось лезть за ним, и когда он, хватаясь за корни и камни, карабкался наверх с собачонкой в руках, к нему потянулись руки, предлагавшие помощь. Чувство братства еще не умерло среди солдат императорской гвардии.

Фургоны миновали мост. Уже была ночь, когда они въехали в освещенное кострами биваков Красное. Возницы распрягли лошадей у бревенчатых изб главного штаба, а Себастьян решил проверить, как перенесла дорогу его пассажирка. Свернувшись клубком, девушка неподвижно лежала на папках с бумажным хламом. Он пошлепал ее по рукам, по щекам, однако от этого прозрачная кожа девушки не стала краснее.

— Несите ее к медикам, господин Рок, — посоветовал барон Фен.

Предупрежденный о прибытии фургонов, он ничуть не удивился, когда увидел дочь Сотэ, и даже предложил секретарю свою помощь, чтобы отнести ее в гвардейский госпиталь, где царствовал доктор Ларрей.

— Не стоит беспокоиться, господин барон.

— Ну конечно же! А вдруг на скользком снегу вы со своей ношей набьете себе шишек? А если вывихните кисть? Мне же нужна ваша рука, способная держать перо.

Госпиталь представлял собой огромное крытое гумно, заполненное ранеными и обмороженными гренадерами, которых из последних сил растирали санитары и их добровольные помощники. Себастьян узнал со спины мадам Аврору, которая занималась раненым сержантом, пытаясь снять с него сапоги. У него были обморожены ноги, и примерзшая к сапогам кожа отрывалась лоскутами. Рыжеволосая актриса Катрин с флягой водки в руках сновала среди рядов раненых.

Поручив дочь торговца заботам медиков, Себастьян поговорил с Авророй, которая перевязывала сержанта бинтами из разорванной на ленты нательной рубахи. Орнелла? Аврора не знала о ней ничего кроме того, что та примкнула к группе солдат, отбившихся от своего полка. Лишившись повозки, актеры разбрелись кто куда. Директриса с Катрин нашли приют у артиллеристов и дальше путешествовали на лафете пушки.

Ночью какие-то канальи увели коня капитана д’Эрбини, он нашел лишь обрезанную уздечку. Всем необходим был сон, и воры пользовались этим обстоятельством. Многие уже не отходили от своего имущества ни на шаг и по очереди сторожили лошадей. Капитан переживал свою беду как позор: что может быть нелепее, чем кавалерист; низведенный до состояния пехотинца. Когда он обнаружил пропажу, у него даже не было времени, чтобы обшарить поселок: на площади Красного император собирал боеспособные гвардейские подразделения. Пританцовывая, чтобы согреться, здесь стояли гренадеры, пешие драгуны, тиральеры, и снег падал на их шапки и бородатые лица.

Русские пытались отрезать Наполеона от полков. Потрепанный и обескровленный, первый корпус Даву попал под обстрел армии, десятикратно превосходившей его в численности, но у которой, к счастью для французов, были бездарные командиры. Царские генералы все еще боялись Наполеона, и, несмотря на отступление, одно его имя приводило их в дрожь. Зная это, он сам решил повести в бой отборные войска, рассчитывая личным присутствием воодушевить своих солдат и заставить трепетать врага, выручить преследуемые части и соединиться с ними.

Император прибыл пешком, опираясь на березовую палку. Он был одет на польский манер в украшенный золотыми брандебурами зеленый меховой плащ, подбитые мехом сапоги и кунью шапку, отороченную лисьим мехом и подвязанную лентой. Он обратился к гвардейцам с речью, слова которой передавались из уст в уста и дошли до сердца каждого солдата. Д’Эрбини запомнил лишь одну фразу, но она воодушевила ею: «Довольно быть императором, пора стать генералом!»

Гренадеры старой гвардии выстроились в каре вокруг его величества. Три тысячи солдат и кавалеристов с оркестром впереди выходили из города. Высыпавшие на улицы служащие военной администрации и прислуга с тревогой спрашивали себя, вернутся ли эти последние, сохранившие достойный вид воины, или все полягут в бою с русскими. Среди них был и Полен. Капитан даже не взглянул в его сторону, он командовал строем драгун и дрожал не то от холода, не то от восторга.

Музыканты потрескавшимися губами выдувают из флейт «Где лучше, как не в семье родной», ирония которой не совсем по душе императору, предпочитающему более подходящую моменту воинственную музыку. И вот уже под звуки «Постоим за спасение империи» войско появляется на дороге, которая выходит из прикрывавшей его до сих пор низины. На холме у хвойного леса старые вояки видят русских. Они не обращают на них внимания и продолжают шагать по снегу прямо вперед, чтобы соединиться с солдатами Даву, окруженными полчищем казаков.

При виде развернутых, увенчанных орлами трехцветных знамен, оркестра, знаменитых шапок императорской гвардии, с которой они не раз сталкивались в баталиях, русские застывают в изумлении. Не решаясь атаковать, казаки в беспорядке отходят. Д’Эрбини разворачивает свой отряд и создает заслон на фланге гренадеров. Он видит уверенного в себе, непобедимого, как и раньше, императора.

Неприятель избегает прямого столкновения. Но вот в действие вступает его артиллерия, которая расположилась на вершине холма. Находясь вне пределов досягаемости ружейного выстрела, русские артиллеристы, корректируя стрельбу, ведут огонь по колонне — легкой и малоподвижной цели. Картечь и ядра пробивают бреши в сплошной стене батальонов. Когда с раздробленными ногами или оторванной головой падает один, другой занимает его место, чтобы сомкнуть ряды и заполнить просвет в строю. Без суеты и лишних слов солдаты переступают через тела павших и, не глядя на раненых, идут дальше, глухие к их крикам, просьбам, проклятиям.

Сержант Бонэ держится справа от капитана; внезапно он сгибается, и падает на колени, схватившись за распоротый осколком гранаты живот. Руками он удерживает внутренности, затем боком валится в снег, умоляя д’Эрбини:

— Мой капитан, прикончите меня!

— Мы не должны останавливаться Бонэ, не должны! Ты понимаешь это?

— Нет!

Бонэ плачет и видит перед собой обмотанные тряпками ноги друзей, которые шагают дальше по обагренному кровью снегу. Драгун сменяют другие гвардейцы, и те тоже проходят мимо, бесчувственные, словно машины. Испытанные в боях, они идут вперед, идут навстречу отбивающимся от неприятеля войскам Даву. Они оставляют позади себя товарищей, слышат одиночные выстрелы, когда кому-либо из раненых удается дрожащей рукой приставить пистолет к виску и нажать на курок. Они продолжают идти вперед. И хотя солдаты избегают смотреть на умирающих, они еще долго будут помнить их мольбы и их проклятия, если только через минуту сами не присоединятся к ним. Они шагают навстречу своей смерти, но вместе со своим императором.

Генерала Сент-Сюльписа ранило картечью в ногу и бедро. Когда в Красном его, бледного от потери крови, уносили на носилках к лазаретным фургонам, он передал командование д’Эрбини:

— Капитан, я доверяю вам остатки бригады.

— Вы считаете, господин генерал, что я уже не способен состоять в личном эскорте императора?

— Думаю, что способны.

— Но мой коллега Пюшо имеет на это больше прав?

— У него две руки.

После того как император прошел через ряды русских войск и вернулся с остатками корпуса Даву, он приказал сформировать из офицеров, сохранивших своих лошадей, особый эскадрон личной охраны. Генералы зачислялись в него на должности лейтенантов, а полковники — старшин. Должности были незавидными, но престижными по своей значимости. Вышедший из боя без единой царапины, д’Эрбини предложил генералу позаботиться об его отощавшей, но энергичной турецкой кобыле. Ему хотелось покрасоваться около императора на настоящей лошади, но Сент-Сюльпис назначил в особый эскадрон Пюшо, и теперь вся слава достанется этому хвастуну.

Д’Эрбини продолжал настаивать:

— Чтобы рубить саблей, мне хватает одной руки!

— Я в этом не сомневаюсь, но у моих бестий Пюшо не имеет такого авторитета, как вы.

— Хорошо, господин генерал.

— Наше ремесло, капитан, это не только блеск.

— Я знаю.

— Держите дисциплину.

— Попробую.

— Не пробуйте, а установите ее.

— Прощайте, господин генерал.

— До свидания, капитан. В Париже я добьюсь для вас повышения.

— Париж далеко.

Так, по долгу службы д’Эрбини превратился в мелкую сошку. Никому не нужны его былые заслуги. Забыты Абукир, Сен-Жан-д’Акр, Элау, Ваграм, забыто все…

Пюшо вставил ногу в стремя и оседлал черную кобылу генерала:

— Передаю тебе моих ребят! Вместе с твоими набирается почти полуэскадрон разбойников.

— Я удержу твоих парней даже одной рукой.

— Ах да, у меня две руки, но надолго ли?

— Vaya con Dios!

Капитан так часто слышал это выражение в Сарагосе, что иногда в трудные минуты оно приходило ему на память. Он переводил его почему-то как «Иди к черту!»

Пюшо пустился рысью в сторону особого эскадрона, который состоял из шести десятков офицеров разных полков, одетых в плащи, меховые шапки, украшенные султаном треуголки. Император готовился отправиться в Оршу по дороге, которая шла через болота и несколько крупных рек, но задачу облегчали несколько уцелевших деревянных мостов. Итальянцы вице-короля Евгения уже освобождали проезд от штатских и отбившихся от своих полков солдат.

В Красном Даву ожидал маршала Нея, о котором до сих пор не было никаких известий. Слышались выстрелы одинокой пушки. Заняв линию обороны вдоль оврага, красные уланы и португальцы Мортье сдерживали наступление войск Кутузова. Д’Эрбини позавидовал тем, кто попал в такую бойню. Он представил себя бегущим следом за Мортье — герцогом Тревиз, высоким бесхитростным малым с небольшой головой на несоразмерно крупном теле, преданным императору и готовым идти за него под огонь русских пушек. Но почему пули все время обходят его стороной? Почему надо без конца сражаться и кому-то повиноваться? Впервые в своей жизни капитан задавал себе четкие вопросы. И от этого все перевернулось в его голове.

В задумчивости он толкнул дверь избы, которую занимали его драгуны, и скомандовал построение; но солдаты, не успевшие отдохнуть, ответили капитану недовольным ворчанием. На построение вышли только самые стойкие.

Картины из прошлого плыли перед глазами капитана: он увидел лицо послушницы Анисьи, которую похоронил в Москве, ее умоляющие глаза и нежную улыбку, ее маленький золотой крестик, который он с тех пор носит на шее; потом он увидел живые изгороди, луга Нормандии, небольшие, простирающиеся до горизонта долины, коров, горшки со сметаной, рынок в Руане, постоялые дворы, свой дом в деревне, о которой Полен не мог говорить без волнения в голосе.

Однако где же он? Полен! Драгуны его не видели. В одиночку этому болвану не выкрутиться! Полен! Капитану недоставало слуги, несмотря на то, что во время отступления у того не было работы. Во всяком случае, не надо было чистить сапоги. Чистые сапоги, надо же такое придумать!

Д’Эрбини потуже затянул шнурки, которые стягивали обмотки на ногах, встал во весь рост и принялся раздавать своим воякам тумаки, чтобы загнать упрямцев в строй. Трубач нервно засмеялся, а д’Эрбини вырвал у него из рук инструмент и, ужасно фальшивя, изо всех сил принялся дуть в него.


В Орше, где Днепр был шире, чем под Смоленском, чуть потеплело. Быстрое течение реки играючи несло льдины, которые выглядели ослепительно белыми в темной воде. Из-за внезапной оттепели снег стал таять и, смешиваясь с землей, превращался в черную вязкую жижу, в которой люди вязли по щиколотку. В непролазной грязи застревали экипажи, и ее продолжали месить ногами тысячи беженцев, переполнивших этот забытый Богом провинциальный городок.

Люди набивались в избы, как сельди в бочки, и им не хватало места, чтобы прилечь и вытянуть натруженные ноги. Скорчившись в тесноте, самые изнуренные засыпали сидя, и их не беспокоила ужасная вонь давно не мытых человеческих тел, которой, казалось, были пропитаны сами стены. Ставшие неуправляемыми, люди возвращались к животному состоянию.

По стоявшим на постах гренадерам можно было судить, где среди скопления домишек из плохо отесанных бревен разместилась резиденция императора. Чтобы сапоги, багаж и архивы его величества не испачкались в грязи, саперы разобрали стоявшую по соседству лачугу и проложили дорожки между жильем императора и экипажами. По этим дорожкам сновали слуги, таская ящики с документами и домашней утварью. Себастьян, наблюдавший за их работой, увидел, как заляпанные грязью жандармы подвели к крыльцу мужчину, похожего на русского купца. У него были пышные висящие усы, а из-под круглой шляпы без полей выглядывали длинные светлые волосы. Часовые скрестили перед ними штыки.

— Капитан Конопка, — представился мнимый купец. — Прибыл из Литвы от губернатора Вильно герцога Бассано с сообщением для императора.

— Ты не русский?

— Поляк!

— Я доложу его величеству, — сказал Себастьян.

Он вошел в комнату с дымящей печкой, где Наполеон, сидя в походном кресле, с мрачным видом слушал доклад начальника штаба о численности войск и потерях.

— У нас осталось не более восьми тысяч солдат, сир. Мы потеряли двадцать семь генералов, сорок тысяч человек попали в плен, шестьдесят тысяч погибло. Мы были вынуждены бросить на дороге пятьсот орудий…

— А резервы?

— Удино все еще в Литве.

— Пусть идет на соединение с нами. Сколько у него штыков?

— Пять тысяч.

— А у Виктора?

— Пятнадцать тысяч.

— Тоже пусть присоединяется. Как дела у Даву?

— Сегодня утром он покинул Красное.

— Вместе с Неем?

— Нет, сир.

— Кто отдал такой приказ этому ничтожеству?

— Он сам так решил.

— Но ему было приказано дождаться Нея!

— Он идет к Орше и сжигает за собой мосты.

— Выходит, что мы потеряли Нея?

Бертье не ответил, и тут император заметил стоящего у входа Себастьяна:

— Что надобно этому простофиле, который в отчаянии ломает себе руки?

— Сир, — заговорил Себастьян, теряясь под сердитым взглядом Наполеона, — польский офицер просит принять его. Он прибыл из Литвы…

— Так пригласите же его, недотепа!

— Сир, — начал свой доклад капитан Конопка, держа шапку в руке, — русская армия направляется к Вильно.

— А что герцог Бассано?

— Он обеспокоен и послал меня, чтобы предупредить вас.

— Пусть держится!

— Сможет ли он?

— Это его долг!

— Ситуация опасная, мне пришлось переодеться, чтобы пробраться сквозь ряды неприятеля.

— Так они повсюду, эти дикари?

— Везде.

— Какое расстояние до Вильно и Немана?

— Сто двадцать лье по безлюдной местности.

— А переправы?

— Из-за оттепели остаются только мосты.

— Через Днепр лучше переправляться здесь?

— Да, сир.

— А что потом?

— Есть еще один мост на притоке Днепра в Борисове.

— Сколько понадобится времени, чтобы добраться туда?

— Около недели.

— Русские могут оказаться там раньше нас?

— Да, сир, но это единственный выход.

— Река, о которой вы говорите, широкая?

— Не очень, около сорока туаз[11].

— Как она называется?

— Березина.


Двое гвардейских гренадеров вышли из монастыря, где расположилась интендантская служба. Обойдя стороной людный центр, где их могли обчистить голодные грабители, они с огромным узлом провизии для своего батальона шли к месту расположения части. Неожиданно солдаты увидели молодую женщину в грязной, донельзя обтрепанной одежде, которая стояла, прислонившись спиной к стене покосившейся лачуги. Солдаты поняли, что она искала клиентов: ее длинные черные волосы были распущены по плечам, а ангельское личико никак не вязалось с вызывающей позой. Орнелла играла роль доступной женщины.

Гренадеры остановились и заговорили между собой:

— Как ты думаешь, она говорит по-французски?

— Говорит или нет; какая разница…

— Действительно, мы ведь хотим уложить ее на спину, а не болтать по пустякам.

— Я парижанка и хочу есть, — сказала Орнелла, поглядывая на них с вожделением.

— Это надо обсудить, — сказал гренадер.

— За это надо платить, — ответила она.

— Что ты можешь предложить нам за сухари?

— Вы не будете разочарованы! — бросила она, исчезая внутри лачуги.

Гренадеры стояли в нерешительности.

— Иди первым, ты же сержант.

— Не спускай глаз с пайков.

— Будь спокоен, — ответил его товарищ, заряжая пистолет.

Сгорая от нетерпения, сержант вошел в темные сени лачуги.

— Ты где?

— Проходи.

Сержант на ощупь двинулся вперед.

— Вот ты и попалась мне! — он коснулся руками волос Орнеллы.

— Ты тоже попался мне! — она схватила его за руки, а в это время бесшумно возникший позади гренадера доктор Фурнеро точным ударом скальпеля перерезал тому горло. Подхватив обмякшее тело, доктор осторожно опустил его на земляной пол избы.

— Тот, что сторожит мешок с сухарями, вооружен, — предупредила Орнелла.

— Позови его…

— Не пойдет, он ждет товарища.

— Заставь его возбудиться. Постарайся сыграть свою роль как следует. Постони, покричи маленько, мужикам это нравится.

Орнеллу не пришлось упрашивать дважды, и изба огласилась страстными стонами и вздохами.

— Эй, комедиант, — шепотом обратился доктор к Виалату. — У тебя почти такой же рост, как у этого похотливого козла. Надень его шапку и мундир. В темноте лица все равно не различишь.

— Я свою роль понял, — пробормотал трагик Виалату с видом профессионала.

Тем временем другие члены шайки в полумраке избы раздевали убитого гренадера. Виалату натянул на себя мундир и нахлобучил высокую меховую шапку. Сожалея, что в комнате нет яркого света и зеркала, чтобы поправить костюм, он обернул лицо меховым шарфом. Фурнеро окинул его критическим взглядом и остался доволен видом актера. С последним вскриком Орнеллы он вытолкнул его наружу.

— Эй, сержант, оказывается, вы знаете, как разжечь подобных девиц! — похвалил его второй гренадер, но, передавая узел с едой, почувствовал неладное и поднял пистолет.

— Откуда у тебя кровь на мундире?

Виалату жестами показал, что это пустяки.

— Ты что, онемел? Да ты кто такой? Где сержант? Куда подевался сержант?

Виалату не оставалось ничего другого, кроме как схватить солдата за руку и отвести ее в сторону. Грянул выстрел, и пуля вошла в землю. Тут же Фурнеро и его парни налетели на солдата и сбили его с ног. Доктор навалился на него всем телом и, уткнув лицом в жидкую грязь, удерживал в таком положении до тех пор, пока незадачливый любитель женских ласк не задохнулся. Покончив с гренадером, он втащил неподвижное тело в лачугу, где уже вовсю шла дележка сухарей и ржаного хлеба.

— Не съешьте сразу все, подумайте о завтрашнем дне, — сказал доктор.

Запалив свечу, члены шайки с жадностью набросились на хлеб, объедались им, набивали рты так, что едва могли дышать. Утолив голод, шайка Фурнеро собрала остатки пищи и выбралась из темной лачуги на улицу, где весело полыхали брошенные повозки.

Несколько артиллеристов тащили за поводья лошадей, другие били окна в каретах, третьи с факелами в руках перебегали от одной повозки к другой. В надежде поживиться теплой одеждой шайка Фурнеро подошла поближе.

— Держи! — крикнул какой-то солдат и протянул Виалату горящий факел.

Актер быстро смекнул, что в чужом мундире его приняли за служивого. А почему бы и нет? Гвардейцев, по крайней мере, кормят. С этой мыслью он присоединился к вакханалии поджигателей, которые, казалось, получали извращенное удовольствие от варварского уничтожения экипажей.

Словно обезумев, солдаты носились между ними и, заходясь идиотским смехом, крушили и поджигали все подряд. Не отставал от них и Виалату. А разве могло быть иначе, если сам император показал достойный пример, уничтожив в костре часть своего багажа. Он сказал, что лошади должны тащить оставшиеся пушки и зарядные ящики, а не бесполезные экипажи, которые только задерживают движение войск.

Отступающие войска и обозы переправлялись через Днепр по двум мостам: по одному шли пешие колонны, по второму — конники и повозки. После переправы оба моста должны были сжечь солдаты Даву. Тем хуже для маршала Нея: ему следовало бы прибыть в Борисов как можно скорее, иначе превосходящие силы русских могли отрезать им путь к отступлению. Экипированные по-зимнему, резервные армии маршалов Удино и Виктора получили приказ занять позиции на берегу Березины.

По раскисшей дороге, которая тянулась среди бесконечных берез, войско проследовало через глухие минские леса. Уничтожив в Орше охапки папок с архивными документами, Себастьян и барон Фен выкроили себе местечко в фургоне секретариата.

— Господин Рок, — обратился к Себастьяну барон, — вы случите зубами.

— Да, стучу.

— Встряхнитесь! И давайте пройдемся, чтобы размять ноги, а то мы кончим, как малышка Сотэ.

— Я обещал ее родителям…

— Вы что, врач? Нет?

— Как вспомню тот госпиталь, ту солому и навоз, где лежали больные и раненые с ампутированными конечностями…

— Сентиментальничать будете в Тюильри. Давайте-ка пошевеливаться! Выходите из фургона.

— Мне все стало ясно, когда с воем сбежала собака.

— Вы еще и натуралист? Изучаете поведение собак?

— Вокруг нас все исчезает, господин барон.

— Как бы не так! До тех пор, пока по утрам вы будете бриться, будет и надежда. Вперед! Даже его величество идет пешком, чтобы не окоченеть от холода.

Они зашлепали по талому снегу. Действительно, впереди под руку с обер-шталмейстером, опираясь на палку, шел император. Далее следовали Бертье и продрогшие штабисты, повозки полевой кухни с запасом солонины из говядины и баранины и возки с сократившимся до минимума багажом. Шло время, и прибывавшие один за другим курьеры докладывали императору обстановку. Новости были все больше неутешительные. Пал Минск с полными складами, мост в Борисове — единственную переправу — захватили казаки. Полки Удино выбили их оттуда, но мост оказался наполовину разрушен; три русские армии завершали окружение французских войск на Березине.

— Если бы снова ударили морозы, мы смогли бы переправиться через эту реку пешком, — сказал император Коленкуру.

— А сможет ли Березина замерзнуть за два дня?

— Бертье! — не оглядываясь, крикнул император.

— Слушаю, сир? — ответил начальник штаба, с трудом сохраняя равновесие в скользкой грязи.

— Предупредите Удино, чтобы он подготовил дополнительную переправу: брод или понтонные мосты…

Все невзгоды император встречал с полным спокойствием, и то, чти в силу обстоятельств его планы становились невыполнимыми, его, казалось, ничуть не волновало. Лишь время от времени он спрашивал Коленкура:

— Что слышно от Нея?

— Пока никаких новостей, сир.

— Боюсь, мы его потеряли.

Опустив голову, император продолжал путь скорее опечаленный, чем напуганный таким поворотом событий. Ему докладывали об упаднических настроениях в армии: временами выходил из себя всегда невозмутимый маршал Даву, даже среди гренадеров уже пошли бунтарские разговоры. Как-то Наполеону захотелось погреться среди солдат у бивачного костра, но осторожный Коленкур отговорил его от этой затеи.

Обдавая всех грязью, мимо экипажей и пеших галопом пронесся улан. Как потом выяснилось, он прибыл из Орши. Заметив императора, улан сразу же направился к нему. Себастьян видел, как Наполеон схватил Коленкура за руки и начал радостно трясти его.

— Похоже, приходят не только плохие новости, — заметил барон Фен.

— Мы, наверное, взяли в плен Кутузова.

— А почему не царя, раз вы такой догадливый?

Солдаты старой гвардии, первыми узнавшие новость, подняли вверх ружья и грянули, как на параде: «Да здравствует император!». Новость эхом прокатилась по рядам:

— Маршал Ней прибыл в Оршу!

— Он жив!

— Он вернулся с оружием и со своими людьми, ему удалось пройти через ряды нескольких русских армий!

То был символ веры. Значит, они могли выбраться. Это неожиданное спасение придало новые силы готовым взбунтоваться солдатам; те, кто еще недавно бросал ружья и говорил о капитуляции, теперь орали «Да здравствует император!» с таким энтузиазмом, что могли напугать весь казачий корпус русских. Во время привала люди снова и снова пересказывали друг другу эпопею маршала Нея.

— Обстреливаемый со всех сторон, — рассказывал писарь, он, как только стемнело, приказал развести костры. Это ввело русских в заблуждение: они подумали, что корпус Нея пойдет в атаку на рассвете…

— Тебя же там не было, — начал над ним подтрунивать дворецкий.

— Я слышал это от того, кто там был!

— Пусть продолжает, — вмешался Себастьян, отхлебнув из бутылки изрядный глоток водки.

— Так вот, среди ночи, когда было совсем темно, люди Нея ушли окольными путями, оставив артиллерию и обоз. Их было не более сотни, и они по одному переходили реку, так как лед был очень тонким…

До самого Борисова чудесное спасение Нея было единственной темой разговора. Отступающие солдаты уже не думали об опасности и верили в чудеса.


Был полдень. Уверенно расставив ноги, император разглядывал в подзорную трубу заснеженный холм, за которым находился мелкий городок Борисов. В зеленом меховом плаще, наброшенном на плечи, Наполеон выглядел слегка пополневшим. Из-за холма доносились крики: начальник штаба отправил в разведку группу улан, и вот они возвращались: размахивая флажками, разведчики появились на вершине белой от снега пологой высотки. Император облегченно вздохнул. Сигнал подтверждал, что прибывшие из Литвы второй и девятый армейские корпуса заняли свои позиции.

Наполеон вернулся к карете, и кортеж отправился дальше. За окном мелькали картины зимнего пейзажа: темные стволы голых деревьев, пушистые лапы елей, изящные тонкие ветки подлеска, сплетенные в прозрачное зимнее кружево, припорошенное снегом. Наполеон был готов на все, даже застрелиться; возможно, придется бросить остатки имущества и повозки, чтобы во главе гвардии попытаться прорвать окружение. Березина рядом, остается лишь преодолеть ее. Он готов был пожертвовать своей жизнью и судьбой империи, но не отдать врагу овеянных славой боевых знамен Великой армии.

Накануне он провел памятную церемонию, зная еще со времен битвы при Арколе, что людям нужны яркие события, которые поднимают боевой дух и укрепляют чувство долга. Перед строем были собраны знаменосцы всех разбитых полков. Вокруг огромного костра из горящих повозок плавился снег. Один за другим знаменосцы подходили к огню и бросали в него увенчанные орлами знамена. Они целовали эти символы боевой славы и со слезами на глазах смотрели, как они превращались в пепел. Барабанщики выбивали дробь, а офицеры, опустив сабли, отдавали знаменосцам честь.

Позднее император доверительно сказал Коленкуру, что он скорее станет есть руками, чем оставит русским хотя бы одну вилку со своими вензелями. Поэтому он велел раздать прислуге двора по серебряному кубку и столовому прибору из императорской столовой.

Карета Наполеона проехала окраину Борисова. Крепкие и опрятные воины с бритыми лицами и без намека на вшей, в новых шинелях и киверах, украшенных султанами, с растерянным видом встречали жалких голодных оборванцев, на долю которых выпала честь побывать в Москве. Они были потрясены их убогим видом.

Держась друг за друга, шли слепые с обожженными снежной белизной и гарью бивачных костров глазами. Опираясь на ружья, как на костыли, ковыляли раненые. Руки на перевязи, обмороженные пальцы, понурый вид стадо калек, армия призраков. Солдаты Удино выходили из строя, чтобы поддержать своих собратьев, передать им какую-нибудь одежду и еду. В общей суматохе люди, перенесшие тяжкие испытания, набросились на хлеб из солдатского пайка и жадно глотали его, словно на свете не было ничего вкуснее этой простой пищи.

Хотя раньше император не видел никого и ничего, кроме своей гвардии, он начал осознавать плачевное состояние войска, которое вел на запад. Войдя в дом, где уже была расставлена походная мебель, он сел на раскладной стул, однако не стал рассматривать развернутые на столе карты. Констан зажег лампу.

— Бертье? — обратился к начальнику штаба император. — Бертье, как нам выбраться отсюда?

Слезы текли по его щекам, и он даже не пытался вытереть их. Вместо начальника штаба ответил Мюрат, который, чтобы согреться, переминался с ноги на ногу:

— С эскортом поляков, поскольку они знают эти места. Мы двинемся вверх по Березине на север и через пять дней будем в Вильно.

— А армия?

— Она будет отвлекать внимание русских.

Император покачал головой. Ему было не по душе такое предложение.

— Сир, — вступил в разговор Бертье, — вы не раз выражали мысль, что были бы полезнее для армии в Париже, нежели находясь при ней.

— Но не раньше, чем она переправится через эту злополучную реку!

— Здесь это невозможно. На противоположном берегу полно казаков. Кутузов владеет обстановкой, и на вершинах холмов скоро появятся русские пушки. И даже если мы восстановим мост, это не решит всех проблем. Потребуется много времени, чтобы все переправились на другой берег.

— Я же просил, чтобы нашли броды!

— Мы выполнили ваше распоряжение, сир.

— Где? Покажите.

Бертье рассказал, что поляки Виктора поймали крестьянскую лошадь. Животное было мокрым по брюхо; по всему выходило, что оно где-то перешло реку. Разыскали хозяина лошади, и он показал брод.

— Это вверх по течению напротив вот этой деревни, — сказал Бертье, вкалывая в карту булавку.

— Сделайте все необходимое, разберите деревню по бревнышку, соберите материалы, чтобы построить, по меньшей мере, два моста. И чтобы уже завтра понтонеры и саперы работали там, где наименьшая глубина.

Когда штабные офицеры уже собрались расходиться, император внес уточнение:

— Сделаем вид, что мы надолго остаемся в Борисове. Пусть их шпионы думают, что мы намерены ремонтировать старый мост.

Оставшись один, Наполеон уткнулся носом в карту и по буквам прочитал название деревни — Студянка.

— Господин Констан, принесите мне Вольтера!

Камердинер достал огня из печи и зажег еще несколько свеч, затем достал требуемый томик из длинного ящичка красного дерева, в котором хранились книги императора. Наполеон пролистал его и остановился на не раз перечитанной главе. Именно в Студянке Карл XII переправлялся через Березину. У него не было известий из Швеции, как и у Наполеона из Франции, и его армия тоже разваливалась. Император еще раз сравнил две схожие ситуации, которые разделяло столетие. Вольтер писал о шведах то, что он мог бы написать об остатках Великой армии: «У кавалеристов не было сапог, пехотинцы были разуты и почти раздеты. Они, как могли, шили себе обувь из шкур животных; часто у них не было хлеба. Из-за нехватки лошадей они вынуждены были затопить в болотах и реках почти все пушки…» Император захлопнул книгу, будто дальнейший контакт с ней мог навести на него порчу. Его рука скользнула под жилет: он убедился, что мешочек с ядом, приготовленным доктором Юваном, на месте.


Главный штаб и гвардия расположились в имении князя Радзивилла, в одном лье от Березины. На фермах поместья нашелся фураж, говядина и сушеные овощи. Вооруженные гренадеры охраняли эти сокровища, приберегая их для себя, и не пропускали на фермы посторонних. Другим воинским подразделениям, потоку отставших солдат и гражданских беженцев не оставалось ничего другого, кроме как выкручиваться самостоятельно, хотя они могли выклянчить кое-какую верхнюю одежду и немного муки у интендантов Удино и Виктора, получавших припасы со складов в Литве. Поэтому часовые стали гнать прочь невысокого бородача с кругами под глазами, выряженного в красную шляпу и шубу с горностаевым воротником. Заметив на воротах гвардейский флаг, тот вышел из проходившей мимо колонны штатских и решительно направился к часовым.

— Проваливай! Здесь тебе делать нечего!

— Гвардейские драгуны…

— С такими отвислыми щеками ты в драгунах?

— Я этого не говорил. Я всего лишь хотел узнать, остановились ли здесь гвардейские драгуны.

— Здесь стоят только гвардейцы и никто другой.

— В таком случае вы должны пропустить меня.

— Тебе же было сказано — проваливай!

— Я слуга капитана д’Эрбини.

— У этого капитана дурной вкус.

— Но вы проверьте!

Капрал, командовавший часовыми, пожал плечами, однако приказал одному из гренадеров:

— Узнай, существует ли некий капитан Дерини.

— Д’Эрбини! Бригада генерала Сент-Сюльписа.

— Если ты, парень, наплел нам, то тебя ждет взбучка.

— А если нет, то капитан может намять бока вам.

Гренадер вскоре вернулся в сопровождении рослого драгуна в туркменской шапке, которого Полен узнал не сразу. К счастью, это был кавалерист Шантелув; он подтвердил личность слуги, и Полен вновь обрел хозяина.

Бригада д’Эрбини расположилась в одном из строений фермы, и капитан, лежа на чистой соломе, отдыхал. Когда Полен сбросил на пол свой мешок, капитан по привычке осыпал его бранью:

— Ты где шлялся, прохвост?

— Я не знал, где искать вас, господин капитан, и был вынужден бежать из Красного вместе с другими…

— Шантелув!

— Да, господин капитан?

— Дай чечевицы этому придурку.

В бригаде, сократившейся по численности до эскадрона, те немногие драгуны, что сохранили лошадей, чистили их скребницей. Полен отъедался, а капитан с открытыми глазами лежал, вытянувшись, на соломе.

Спустя некоторое время послышалась барабанная дробь, и д’Эрбини поднялся на ноги. По двору, залитому лунным светом, от одного строения фермы к другому бегали штабные офицеры и поднимали гвардейцев по тревоге. Полковник, закутанный в плащ, осветил фонарем лицо д’Эрбини и передал ему приказ выступать к Студянке для укрепления второго корпуса Удино.

— На рассвете?

— Немедля.

— Посреди ночи?

— Вы будете сопровождать крупный груз.

Приказы не обсуждаются, а выполняются. Помня об этом, д’Эрбини принялся подгонять драгун. Наконец, они собрались перед домом, где выстроились запряженные фургоны. Снова начало подмораживать. В ожидании отправки застыл батальон тиральеров. Изредка раздавался звук падения, когда какой-нибудь скверно одетый пехотинец, одеревенев от мороза, мешком валился в снег. Полен, дрожа от холода, возмущался:

— Не успел я после стольких мучительных дней и ужасных ночей найти вас, господин капитан, как снова приходится расставаться!

Взяв слугу за руку, капитан пошел с ним от фургона к фургону, надеясь найти для него место, но желающих взять лишнего человека не оказалось. Как раз в это время из дома вышли служащие военной администрации и направились к крытым экипажам. Среди участников ночной экспедиции был Себастьян. Когда он проходил мимо одной из освещенных повозок, капитан заметил его, окликнул и обо всем договорился. На сей раз Полену досталось сидячее место. Стиснутый с обеих сторон писарями, он уснул еще до того, как прозвучала команда «Трогай!» Во сне он что-то невнятно бормотал и рассмешил попутчиков, когда важным тоном распорядился: «Кучер, гони в Руан!»


Став на время плотниками, солдаты маршала Удино разбирали избы Студянки и перетаскивали бревна на берег реки, где драгуны д’Эрбини мастерили из них два плота. Четыре сотни тиральеров готовились занять позиции на другом берегу, где в перелеске уже мелькали русские в круглых шапках с желтым крестом. Необходимо было организовать охрану саперов, занимавшихся строительством мостов. Конники входили в воду, их сносило течением, но они плыли к противоположному берегу, пиками отталкивая острые льдины, которые наносили лошадям чувствительные удары. На середине реки, где глубина едва не превышала рост лошади, кое-кто из всадников не удержался в седле и скрылся под водой. Лишь две трети всадников добрались до противоположного берега, и мокрые лошади, увязая копытами в илистом дне, стали выбираться на сушу.

После того как инженерный офицер принес веревки, плоты были закончены и спущены на воду. На них погрузились тиральеры Удино. Они сели на бревна, ибо устоять на ногах во время переправы было трудно. Д’Эрбини с тремя драгунами забрался на первый плот. Так, группами, с риском перевернуться при столкновении с льдиной, они собирались переправляться через реку.

Плоты отчалили от берега и, чтобы справиться с течением, солдаты начали грести прикладами ружей, и все же плот постепенно сносило течением. Д’Эрбини и тиральеры едва успевали штыками отталкивать стремительно наплывающие на плот льдины. Одна из них, внезапно изменив направление, скрылась под плотом, затем встряхнула его и закрутила, как волчок. Люди падали на живот и, чтобы удержаться, хватались за веревки, не обращая внимания на волны, перекатывавшиеся через плот. Когда берег оказался совсем рядом, с плота бросили пеньковый конец, который подхватили переправившиеся раньше конники и помогли тиральерам и драгунам д’Эрбини выбраться на сушу. Чуть ниже по течению к берегу пристал второй плот. Обошлось без потерь, и плоты с промокшими гребцами отправились в обратный путь за следующей группой солдат.

Оглядываясь, капитан недоуменно спросил:

— Разве смогут экипажи и пушки пройти по этому болоту?

— Придется удлинять мосты, — ответил унтер-офицер.

— У нас не хватит бревен.

— А лес? Нарубим молодняка и выстелим им топкие участки, чтоб не вязли колеса.

Раздались выстрелы. Пули взметнули фонтанчики грязи у самых ног д’Эрбини. Капитан поднял голову и заметил двух русских стрелков, которые прятались в роще. Придя в ярость, он выругался, оттолкнул улана, который помогал выбираться на берег, вскочил на его лошадь и, не вдевая ног в стремена из-за обмоток на сапогах, помчался к роще. У русских не было времени перезарядить ружья, и они бросились наутек. Капитан догнал одного из них, схватил единственной рукой за кожаный ремень и, как тюк, поволок за собой к берегу. Запыхавшийся, но довольный исходом вылазки, он отпустил плененного им русского, который с перепуганным видом шлепнулся в грязь.

— Эта свинья знает такие вещи, которые его величество выслушает с превеликим удовольствием!

Как раз в это время к левому берегу, заполненному людьми, подъезжал император. Рядом с ним гарцевал маршал Удино, герцог Режио, человек грубый и тщеславный, но вместе с тем храбрый вояка, который раз тридцать был ранен и заштопан хирургами. Д’Эрбини увидел пушки прибывшею из Литвы пополнения, которые для прикрытия Студянки занимали позиции на холме.

Среди офицеров капитан узнал высокого сухощавого генерала Эбле с костлявым лицом и седыми, развевающимися из-под треуголки волосами, которого знал как превосходного артиллериста по осаде Альмейды. Сейчас генерал командовал понтонерами, которые везли в обозе походные кузнечные горны, уголь, ящики с инструментом и заготовленными в Смоленске гвоздями. К сожалению, из-за нехватки лошадей ему пришлось сжечь лодки, без которых нельзя было навести понтонный мост.

Подул сильный ветер. Находясь на правом берегу реки, капитан злился, что ему досталась роль пассивного зрителя: человек по натуре активный, он хотел поспеть одновременно повсюду, чтобы внести свой вклад в общее дело.

Со стороны болот на высотках появились русские и принялись разбивать лагерь и разжигать костры. На противоположном берегу команда понтонеров вместе с присоединившимися к ним саперами и польскими солдатами, сбивали гвоздями сваи моста. Д’Эрбини слышал удары ручной бабы и звон пил. Студянка все больше напоминала огромный склад лесоматериалов. Понтонеры Эбле приступили к установке первой опоры моста; она погружалась в илистое дно под нетерпеливым взглядом Наполеона, с плеч которого сильный злой ветер так и норовил содрать меховой плащ.

Неугомонный капитан решил перебраться на ту сторону, чтобы передать штабным офицерам своего пленника. Переправа прошла в таких же опасных условиях и лишь с тремя драгунами в качестве гребцов. Ветер дул против течения, образуя водовороты; плот раскачивало, льдины без конца таранили его, веревки скрипели от напряжения. Под ударами льдин плот не раз опасно кренился, грозя перевернуться, и пленник воспользовался представившимся ему шансом: пока капитан боролся с напиравшими льдинами, а гребцы старались удержать плот на плаву, он подкатился к краю плота и скользнул в черную воду. Д’Эрбини попытался было удержать его единственной рукой, но не смог. Гребцы закричали:

— Бросьте его, а то он и вас утащит!

— Мерзавец!

— Держитесь, господин капитан!

Подхваченный течением плот со страшной силой врезался в левый берег. Не удержавшись на ногах, капитан упал и, ударившись о бревна, потерял сознание. Драгуны перенесли командира на снег, подальше от воды, и один из них стал похлопывать его по щекам, чтобы привести в чувство. Капитан очнулся, но то, как с ним обошлись, вызвало его недовольство:

— Это вы, Шантелув, надавали мне оплеух?

— Пришлось, господин капитан…

— Тогда что вы скажете по поводу дуэли?

К чести д’Эрбини, он тут же осознал всю неуместность своих претензий и, чтобы замять щекотливое положение, буркнул, вставая на ноги: «Ладно, забудем…»

Луна скрылась за облаками, и стало темно. Не различая в темноте дороги, капитан шел на звуки стройки. Чтобы не привлекать внимания русских к большому скоплению людей у Студянки, император запретил разводить костры. Понтонеры трудились при отблеске отдаленных бивачных костров противника и метр за метром продвигались вперед. Из-за подъема воды, вызванного оттепелью, они несколько раз уходили в сторону от брода. Довольно часто им приходилась по шею погружаться в воду, чтобы вогнать сваи в илистый грунт и укрепить их. Некоторые поднимались на плот с окровавленной спиной, пораненной острыми краями льдин, несущихся в студеной воде.


Чтобы сохранить тепло, Себастьян и другие служащие секретариата устроились на сиденьях и на полу повозки, тесно прижавшись друг к другу. Они спали урывками из-за шума реки, громких команд, ударов молотков и ручных баб. Не давали спать и спазмы в мышцах. Едва удалось задремать, как их разбудило необычное пение:

— Кукареку!

— Мы приехали? — спросил Полен, забыв, где он находится.

— Куда приехали? — переспросил писарь.

— Кукареку!

— Это петух?

— Похоже, что так, господин Полен.

— У его величества есть походный курятник?

— Да нет, мясо для него перевозится в кадках для солений. А соленый петух не поет.

— Кукареку!

Во дворе, хватаясь за бока, хохотали солдаты. Они окружили необыкновенного петуха — какого-то лакея в напудренном парике и зеленой ливрее украшенной золотыми галунами. Составив вместе пятки, он подпрыгивал и весьма натурально кукарекал. Себастьян поинтересовался, в чем смысл игры. Между приступами смеха ему ответил капрал:

— Бедняга вообразил себя петухом. Сошел с ума.

— Сейчас ощиплем ему перья, — добавил какой-то весельчак.

Себастьяну было совсем не смешно. За последнюю неделю ему уже приходилось наблюдать случаи помешательства, но все они проявлялись в менее комичной форме: в завываниях, бессвязной речи, проклятиях. Человек падал на снег, отказывался идти дальше и умирал от холода. Замученный подагрой, префект Боссе распорядился отвести больного в лазарет, а дворецким велел доставить его величеству сотню бутылок шамбертена. Возведение первого моста было завершено, и император хотел сам вручить вино из своего погреба продрогшим от холода строителям, которые уже перебирались к месту сооружения второго моста сотней метров выше по течению.

Кучера впрягай лошадей в повозки, а артиллеристы в пушки. На борисовской дороге показались беженцы. До них дошел слух, что военные строители сооружают мосты. Так как подход к мосту был перекрыт гренадерами, поток повозок, лошадей и оборванцев растекался по всей равнине. Новое препятствие вызвало крики негодования и протеста в толпе, словно спасение зависело лишь от переправы через Березину с ее многочисленными рукавами. Бертье, Мюрат, Ней старались собрать войска. Удино выстроил свои хорошо экипированные полки. Повозки императорского дома потянулись ко второму мосту, сваи которого уже выглядывали из воды.

Себастьяну захотелось размять ноги. Он вышел из коляски и подошел к новой стройке, где по-прежнему находился император. Тот стоял у края только что уложенного настила рядом с генералом Эбле, руководившим строительными работами. Привязанные к плотам, понтонеры прибивали вспомогательные балки и, как прошлой ночью, лезли в воду, чтобы поддержать вбиваемые в илистый грунт сваи, либо, проворные как акробаты, забирались под опоры и там споро грохотали молотками. Холодало. По реке, кружась и натыкаясь на бревна и на тела людей, нескончаемым потоком плыли льдины. Раздался крик понтонера: льдина придавила ею к свае. Запрокинув назад голову, он с открытым ртом скрылся под водой. Товарищи не бросились ему на помощь, ибо у них не было на это времени: мост, по которому пойдет артиллерия, должен быть готов до полуночи. Себастьян услышал, как император сказал:

— Эбле, возьмите в помощь вашим понтонерам моих саперов.

— Но они не знакомы с этой работой, сир.

— Вы им все объясните, надо торопиться.

— Это не так просто, а мост должен быть надежным, сир.

— Если бы вы сохранили лодки, нам было бы легче.

— Вы сами приказали мне сжечь их, сир.

— И как же мешает лед на реке!

— Будь у нас больше времени, мы соорудили бы эстакаду из бревен.

По правому берегу из дозора возвращались польские драгуны. Когда их командир, нахлестывая коня плеткой, проскакал по первому мосту, все сооружение зашаталось. Съехав на берег, офицер повернул к стройке, где находился император.

— Сир! Сир! Русские!

— Они направляются сюда?

— Они ушли!

— Они убрались в Борисов, — улыбаясь, сказал император, довольный, что своей хитростью обманул посредственных генералов противника.

— Теперь ты понимаешь, Шантелув, почему наши раны столь ужасны?

Д’Эрбини, сохранивший ружье своего недавнего пленника, держал на открытой ладони пули из его патронной сумки.

— Не пули, а голубиные яйца.

— А что вы будете делать, когда кончатся русские пули?

— Буду проламывать казакам головы этим ружьем!

— Или штатским, мой капитан. Посмотрите на этот бедлам!

Перед возведенным понтонерами мостом, по которому переправлялись полки Удино, гренадеры с трудом сдерживали толпу возбужденных людей. Их штыки уже давно никого не пугали. Беженцы толкались среди лошадей и повозок, их становилось все больше и они сбивались в плотную массу.

Еще не успели переправиться через реку тысячи солдат 2-го армейского корпуса, как были завершены работы на втором мосту. Повозки императорского дома, выстроившись вереницей, ждали команды трогаться. Артиллеристы тоже готовились к переправе. Здесь же собиралась гвардия, хотя часть ее осталась у первого моста; чтобы сдержать напор толпы. Под неодобрительный ропот людей землекопы из военных строителей копали широкую траншею. Капитан со своей бригадой пристроился вслед за старой гвардией. Коленкур давал указания возчикам:

— Чтобы не перегружать мост, вы должны ехать как можно медленнее и держать дистанцию.

— На это потребуется много времени.

— У нас впереди вечер и ночь.

На деревянный помост въехала коляска. Затаив дыхание, все прислушивались к стуку колес по настилу моста. Следом проехала карета, и тоже обошлось без неожиданностей. Тогда Коленкур решил пустить по обе стороны повозок гвардейских пехотинцев. Быстро стемнело, и пришлось зажечь факелы, из-за чего переправа через Березину стала напоминать похоронную процессию. Смирившись со своей участью, беспорядочная масса гражданских устраивалась в поле на ночлег вокруг подожженных повозок.

Осветив факелом окошко одной из колясок, капитан заметил своего слугу. Это успокоило его. Славный Полен… В конце концов, не так уж плохо все складывается: через несколько дней они будут отдыхать в Вильно, процветающем городе, где можно будет потратить деньги и повеселиться. Русская армия, которой опасался Бассано, отошла. Она должна были усилить соединение Кутузова.

Когда д’Эрбини ступил на мост, случилась неприятность: колесо катившейся впереди повозки провалилось в дыру между разошедшимися досками настила. Дежурившие на плотах понтонеры бросились укреплять помост, а кучер и пехотинцы приподняли повозку и высвободили застрявшее в бреши колесо.

Проявляя осторожность, солдаты вели запряженных лошадей под уздцы, это позволяло сдерживать животных и быть начеку в случае внезапной опасности. При въезде на мост повозки соблюдали дистанцию, однако к выезду они скучивались: на прихваченном морозом правом берегу колеса уже успели вспахать землю, и подъезжающие повозки вязли в грязи, загромождая выезд на лесную дорогу. Мост, перегруженный по этой причине, плохо выдерживал переправу. Всякий раз, когда надо было поправить покосившуюся стойку либо иную деталь моста, в работу включались понтонеры.

Д’Эрбини шел по мосту, стараясь не смотреть на черную воду, в которой теснились льдины. Время от времени ледяные глыбы таранили сваи, и от этого мост ощутимо подрагивал. Капитан уже преодолел половину пути, когда перед ним остановилась карета: пала одна из лошадей. Кучер и пассажиры обрезали постромки, которые удерживали лошадь, и столкнули животное в воду. Подняв фонтан брызг, оно ушло под воду.

Потрескивание моста становился все тревожнее. Капитан решил действовать самостоятельно: переходя от коляски к коляске, он советовал пассажирам для их же безопасности выйти из экипажей и идти пешком. Он уже собирался постучаться в окошко повозки секретарей, лошади которой опасно били копытом, как вдруг под нею проломился настил; лошади с храпом испуганно рванули в сторону, и повозка свалилась в реку. Десятки факелов осветили место драмы.

— Полен! — крикнул капитан.

Понтонеры направили свой плот к повозке, содрогавшейся под ударами плывущих льдин. Она лежала поперек реки, зацепившись колесами за одну из стоек моста, которая под напором льда и течения могла завалиться в любую минуту. Передав кому-то факел, д’Эрбини уцепился за край помоста, сполз с него и повис над водой. Его ноги стали на кузов лежащей на боку повозки. Каблуком сапога капитан выбил стекло дверцы, просунул внутрь руку и, отодвинув задвижку, распахнул дверцу. Из темного проема к нему сразу же потянулись руки. Гренадеры сбросили веревки, а понтонеры уже подгребали к полузатопленной повозке. Всех спасенных пассажиров подняли на мост. Но Полена среди них не было. Где Полен? И Рок? Д’Эрбини заглянул в салон экипажа, но он был пуст.

— Господин капитан!

Полен вместе с Роком стоял на краю моста. Их предупредили о возможной опасности, и они предпочли идти пешком позади коляски.

Себастьян, наклонившись вниз, попросил капитана.

— Господин д’Эрбини, взгляните, пожалуйста, не видно ли там коричневой кожаной сумки. В ней мои книги.

Капитан сделал вид, что ищет, но про себя подумал, что этот молодой Рок, хоть и сосед по Нормандии, но большой нахал.


Себастьян вместе с другими служащими императорского двора мерз у костра на опушке молодого леса, откуда просматривалась Березина. Армия продолжала медленно переправляться на западный берег. В свете бледного утра одна колонна следовала за другой. Мост для переправы артиллерии и обоза ломался много раз, и Себастьян, наблюдая, как мучились в ледяной воде понтонеры, про себя порадовался, что он секретарь, а не понтонер. Те безропотно лезли в реку, что-то подправляли, и движение возобновлялось. Солдаты сознавали, что от их работы зависело спасение армии.[12]

На подходе к мостам гренадеры с трудом сдерживали неспокойную массу людей, желавших перебраться на другой берег в те короткие промежутки времени, когда один батальон уже перешел мост, а другой был еще на подходе. Но армия имела приоритет и давала всем это почувствовать. Старшие офицеры заставляли толпу расступиться ударами палки, плоской стороны сабли, рукояти пистолета. Себастьяну показалось, что он увидел Даву верхом на лошади; того едва не затерло между двумя фургонами: маршал лично собирал своих грязных и изможденных солдат, рассеявшихся среди повозок, лошадей и негодующих беженцев.

Внимательно присматриваясь к растерянному люду, теснившемуся у реки, Себастьян надеялся увидеть Орнеллу. Что с ней? Жива ли? Внутренний голос подсказывал ему, что она где-то здесь, в этой сутолоке. Ему хотелось убедиться в этом. Себастьян направился в сторону хутора из трех домов, где император собирался провести ближайшую ночь.

Послышались сдавленные крики и призывы на помощь… На земле, лежа на животе, причитал вольтижер. Еще до рассвета его друзья, сбившись в темноте с пути, провалились в присыпанный снегом глубокий колодец, который вырыли крестьяне.

— Вы не можете сбросить им веревку?

— Все веревки пошли на строительство мостов.

— А пояс?

— Он короткий.

— Тогда ветки?

— Они ломаются.

— Ничего нельзя сделать…

— Да нет же, надо смотреть под ноги, чтобы не свалиться в одну из этих чертовых ям!

Укутавшись в толстые одеяла, у догорающего костра сидели уланы и дымили короткими трубками. Их лошади были привязаны к стволам сосен.

— Вы не могли бы одолжить мне одну из ваших лошадей? — спросил Себастьян.

— Куда вы собираетесь ехать?

— К мостам.

— А если мы ее больше не увидим?

— Одолжите в обмен на это…

Себастьян показал им бриллиант, который держал двумя пальцами. Кремлевские бриллианты — это все, что у него было. Уланы с сомнением поглаживали усы. Они колебались. В этой ледяной пустыне золото, серебро и драгоценные камни ничего не стоили. Как-то раз Себастьян видел, как одинокий беженец предлагал серебряный слиток в обмен на хлеб, но люди, не останавливаясь, проходили мимо — серебром сыт не будешь. Один из уланов в звании лейтенанта согласился. У него было две лошади, и он уступил Себастьяну крапчатую кобылу своего слуги.

Себастьян проскакал рысью отделявшие его от берега двести метров и осторожно въехал на мост. Сваи, на которые без конца наталкивались льдины, заметно накренились, а доски настила в некоторых местах совсем немного не доходили до воды. На левом берегу, запруженном повозками, масса беженцев была такой плотной, что не могла сдвинуться с места. Кареты и телеги цеплялись колесами; возницы, размахивая кнутами, орали; люди, сбившиеся в кучу, как стадо баранов, топтались на месте. Только сейчас до Себастьяна дошла вся тупость его поступка. Зачем он здесь? Он едва не сгорел при пожаре, избежал смерти от холода, голода, едва не утонул, спасся от казаков, и вот теперь по своей воле вернулся в толпу штатских, не всем из которых суждено переправиться через Березину. Он осматривался вокруг, надеясь заметить черноволосую голову, которую обязательно узнал бы.

Император вместе с молодой гвардией верхом проезжал по второму мосту, а пушки Удино катились вниз с холма, оставив позиции, с которых обстреливали болота.

— Если вы войдете в толпу, сударь, она проглотит вас и, кто знает, сможете ли вы целым вернуться оттуда?

Офицер, командовавший пикетом гренадеров, успел заметить кокарду на шляпе Себастьяна и пытался предостеречь его, но молодой человек не нуждался в подобных советах: он и сам понимал степень риска, но какая-то сила или злой дух гнали его туда.

— Я попробую, — сказал он.

— Воля ваша, сударь.

— Служба императора!

— Я уже понял.

Гренадеры пропустили Себастьяна, и тот въехал в беспорядочное скопище повозок, перекрывавших проход к мосту. Удрученные своим положением, беженцы готовились провести вторую ночь на заснеженном поле. Не обращая внимания на оскорбления отчаявшихся людей, Себастьян с трудом пробирался вперед, пристально вглядываясь с высоты лошади в толпу. Но все тщетно — Орнеллы среди них не было. Внезапно сердце у него радостно екнуло — рядом с каретой с факелом в руке стояла девушка, со спины похожая на актрису и фигурой, и цветом волос. Себастьян крикнул «Орнелла!», но девушка не услышала его — она поджигала карету. Понукая лошадь, он подобрался ближе, и в этот момент поджигательница обернулась. Увы! Себастьян ошибся, то была не актриса. Ему захотелось вернуться назад еще до того, как наступит ночь. Пошел снег. Снежинки медленно падали в огонь.


— Я не могу понять этих русских!

— Они сосредоточивают свои силы в Борисове, сир.

— Наконец-то! Они уже могли перекрыть нам дорогу! Неужели они слепые или идиоты? Что у нас осталось в Борисове? Дивизия!

— Возможно, они совершают маневр у нас в тылу…

Взрыв, от которого все задрожало, прервал фразу, почти сразу же где-то рядом прогремел еще один. Надев шапку, Наполеон вышел из избы и вместе с членами главного штаба направился к лесистому пригорку. Медленно кружил снег, и сквозь пелену мелких снежинок светились красные точки костров, усеявших всю равнину. Беженцы жгли все, что попадало под руку: по неосмотрительности или по незнанию они подорвали пороховые ящики. Из-за этой неосторожности кого-то разорвало в клочья, многих ранило осколками.

До императора доносился гул голосов обезумевших людей, превратившийся в единый крик отчаяния. Но со стороны леса уже доносились и другие звуки, более отдаленные, глухие и размеренные. Присланный маршалом Удино адъютант объяснил, что на правом берегу русская армия подвергла артобстрелу второй армейский корпус. Император приказал трубить сбор гвардии, вскочил на коня и в окружении особого эскадрона поскакал в сторону сражения. Звуки войны воодушевляли его, он предпочитал их неопределенности, ибо только на войне все было настоящим.

Конники Удино скакали между высоченными, ровными, как столбы, корабельными соснами. Русские гранаты срезали с них ветви, и те деревянным дождем сыпались на головы кирасиров. Перед самым прибытием императора в штабную палатку, маршал Удино получил тяжелое ранение в пах, и тиральеры на носилках из веток уносили его в тыл.

— Пусть Ней заменит его!

— Сир! Нашим кирасирам удалось расчленить Дунайскую армию на две части!

— Продолжайте атаковать! Атакуйте!

— Сир! Маршал Виктор подходит со стороны Борисова!

Передав батальоны под командование Нею, Наполеон вернулся на хутор. Здесь его уже ждал маршал Виктор, герцог де Белун, бывший революционный генерал. У него был разорван рукав, а мокрые от пота пряди волнистых волос прилипли ко лбу и вискам.

— Вы сражались?

— Против двух русских армий, между Борисовым и Студянкой. Мне удалось пробиться, и вот я здесь.

— Какой ценой?

— После нескольких часов обстрела картечью удалось спасти четыре тысячи человек, но…

— Что но, господин герцог?

— Генерал Партуно…

— Убит?

— Нет, сир. Он оставался в Борисове для отвлекающих действий и должен был присоединиться ко мне в Студянке, но на развилке ошибся дорогой.

— И этот кретин погубил дивизию?

— Нет, сир, он сдался.

— Подлец! Если у него не хватило мужества, надо было дать волю гренадерам. Барабанщики сыграли бы «к атаке», а какая-нибудь маркитантка крикнула бы «Спасайся, кто может!»

— Мои оставшиеся люди…

— Пусть поскорее переправляются через Березину.

— Они уже приступили к переправе, сир, несмотря на общий беспорядок.

— Пусть пошевеливаются! Русские преследуют вас по пятам и скоро появятся здесь. На рассвете они уже будут на холмах левого берега. Бертье! Прикажите Эбле поджечь мосты в семь утра[13]. Коленкур! Распорядитесь разведать дорогу на Вильно.

— Уже сделано, сир.

— Проходима?

— Пока да, но это не совсем дорога, скорее гать среди болот с узкими мостиками через многочисленные речушки. Достаточно поджечь густые заросли утесника, растущего по обе стороны, и она будет закрыта для нас.


Посреди равнины, потеряв в давке своих товарищей, белые от снега и окоченевшие от холода, Орнелла и Фурнеро взобрались на крышу кареты, кучер которой яростно нахлестывал лошадей. Лошади трясли гривами, становились на дыбы, опрокидывали неосторожных беженцев и топтали их копытами. К рассвету снегопад прекратился, но с удвоенной силой подул резкий холодный ветер. С крыши кареты Орнелла и доктор увидели мосты. Незадолго до этого под тяжестью пушек в нескольких местах проломился настил левого моста. Перегруженные экипажи застревали в брешах, и их бесцеремонно сталкивали в реку. В студеной воде плыли тела людей и лошадей.

Наткнувшись на непроходимый барьер из повозок, брошенного багажа и трупов, беженцы бросились к другому мосту. Потеряв надежду перейти реку по мосту, самые отчаянные пытались перебраться на другой берег вплавь. Какая-то маркитантка в надежде нащупать брод то и дело с головой уходила под воду, но ухитрялась держать на вытянутых руках грудного ребенка. Иные, не думая о последствиях, прыгали с льдины на льдину, которые с плеском переворачивались под ними. Течение подхватывало упавших, и они с криками о помощи исчезали за поворотом реки.

Повозка с ранеными, которую на полном ходу вынесло на берег, наполовину увязла в трясине. У кареты, за которую уцепились Орнелла и Фурнеро, сломалась ось, и при падении она придавила пару не успевших увернуться солдат, отставших от своей части. Доктора отбросило в сторону, и он затылком ударился о колесо стоявшей рядом двуколки. По голове и шее Фурнеро потекла кровь. «Только держись! Только держись!» — как заклинание твердила себе Орнелла. Пальцы ее одеревенели от холода, и она скользнула вниз.

Подхваченная потоком людей, она потеряла доктора из виду. Напор толпы был настолько силен, что уносил ее все дальше и дальше от места падения. Люди ощущали свою полную беспомощность, ибо перестали быть личностями, способными на самостоятельные решения; они превратились в единый чудовищный организм — толпу, и были обречены двигаться с ней лишь в одном направлении — к мосту. И этот тысячеголовый монстр неудержимо катился с мощью неукротимой лавины, все сметающей на своем пути. Неуправляемая масса людей втаптывала в грязь обугленные останки сгоревших повозок, черные от крови и копоти оторванные конечности, изломанные колесами повозок тела погибших, потерянную амуницию: помятые каски, кирасы, солдатские ранцы, брошенные и уже никому не нужные трофеи…

У входа на злосчастный мост люди озверели окончательно: злые, как дьяволы, солдаты пустили в ход штыки и палаши, чтобы устранить всех, кто стоит у них на пути. Орнелла перестала чувствовать под ногами землю, она превратилась в частицу толпы и та увлекала ее с собой, независимо от ее воли. Неожиданно на забитом людьми мосту Орнелла заметила доктора Фурнеро. У нее на глазах доктор, не устояв на ногах под напором людской массы, покачнулся и свалился с моста, но в последний момент успел уцепиться за край настила. И почти сразу же доктор взвыл от боли, когда по его скрюченным пальцам проехало колесо тяжело груженой повозки.

Прибывшие последними кавалеристы маршала Виктора ударами хлыстов разгоняли несчастных беженцев; какая-то дама уцепилась за хвост лошади, и всадник, чтобы освободиться, саблей отсек его; женщина с пучком конских волос в руках упала под ноги толпы и тут же была втоптана в землю. На правом берегу в ожидании команды поджечь мосты перед жаровнями с раскаленными углями выстроились саперы.

На гребне холма появились казаки, и русские пушки открыли огонь. Одна за другой гранаты рвались среди охваченной ужасом беспомощной толпы. Прорываясь к мосту, разъяренные солдаты пускали в ход штыки и сабли, раненые с развевающимися на ветру пустыми рукавами шинелей неловко выбирались из санитарных фургонов.

Орнеллу трясло, как в лихорадке. С лицом, перекошенным от ужаса, глядя прямо перед собой безумно выкаченными глазами, она пробиралась через кучу трупов, и вдруг почувствовала, как кто-то схватил ее за ногу: человек, на которого она наступила, был еще жив и взывал о помощи. Не будь поток беглецов таким плотным, она бы бросилась назад, но толпа продолжала нести ее все дальше и дальше. Впереди среди повозок взорвалось ядро. Толпа отшатнулась в сторону, увлекая за собой зажатую, словно в тисках, задыхающуюся Орнеллу.

Мосты дрожали и проседали под тысячами ног. Когда солдаты на правом берегу подожгли их, тем, кто не успел переправиться, осталось только одно: либо сгореть, либо утонуть. Люди, находившиеся поблизости от моста, бросились в огонь, который уже охватил брошенный багаж, сломанные повозки и настил. Факелом вспыхнул высокий мужчина в белом плаще. Цепляясь за сваи, под мостом попытались перебраться на другой берег хорваты. Некоторые беженцы бросались в реку и успевали проплыть несколько метров, прежде чем исчезнуть в темных водах реки, других затирали льдины, и тогда приходил конец их мучениям. Вместе с сотней других беженцев Орнеллу вынесло на остовы разбитых повозок; задыхаясь, обессиленные люди падали на землю, не в силах продолжать борьбу. Перед глазами Орнеллы поплыли круги, и она потеряла сознание.

Девушка пришла в себя, когда почувствовала, что с нее стаскивают шубу, и увидела грабителя — азиата с тонкими длинными усами, в каракулевой шапке на голове. Казак бесцеремонно поднял ее на ноги, накрутив длинные черные волосы на кулак и рванув вверх. Другие казаки тоже раздевали пленников и укладывали теплую одежду на седла лошадей.

ГЛАВА VI

Бегство

Они уходили от казаков по единственной дороге на Вильно, петлявшей среди бескрайних лесных массивов и замерзших озер. При отходе от Березины войска с трудом пробрались через торфяник: чтобы облегчить проход пушкам и повозкам, под колеса пришлось подкладывать охапки веток и сучьев. Однако лошади выбивались из сил, ложились на землю и больше уже не вставали. Опустившись до восемнадцати градусов, мороз сковал землю, укрепил дорогу и тем самым помог отступающей армии, в противном случае в болотах остались бы все экипажи и последние пушки. Продвижение стало размеренным, пропали одиночки — теперь все шли сплоченными группами, стараясь лишний раз не останавливаясь. Из страха замерзнуть по ночам спали по очереди и не более получаса за раз.

— Полен, мы подходим к Руану!

— С такого расстояния я не вижу наших колоколен, господин капитан.

— О чем же еще тогда думать, черт возьми!

— О хорошей паре меховых сапог.

— Мы их купим в Вильно.

— То же самое вы говорили перед Смоленском, и перед Красным, и перед Оршей, и что мы имеем?

— Вильно находится в Литве, это культурный город.

— Если только русские дадут нам туда добраться…

— Русские? Они далеко позади, и тоже мерзнут, как и мы. Полно!

— Позвольте сказать вам, господин капитан, что мне наплевать на то, что они мерзнут. Мне от этого теплее не становится; кажется, что кровь застыла в моих жилах.

После удачного наступления на Дунайскую армию русских маршал Ней взял в плен две тысячи солдат неприятеля. Д’Эрбини видел, в каком жалком состоянии находились пленные. Через дырки прохудившихся штанов светилось голое тело, и мороз жег их так же нещадно, как и французов. В конце концов, охрана позволила им бежать, резонно полагая, что бедняги сами околеют в лесу.

— Уже темнеет, господин капитан, и я вижу дым.

Топкие участки остались позади, и временами солдаты могли позволить себе сойти с дороги, чтобы совершить вооруженный набег на придорожные деревни. В прошлый раз драгуны возвратились с санками, груженными солониной и мукой. Эти запасы быстро улетучились, и теперь на этих санках везли самых слабых. Капитан не без грусти окинул взглядом полусотню пеших драгун, которых называл бригадой.

— Пошли к амбару, ребята.

Этот занесенный снегом сарай, над которым стелился сизый дым, и приметил глазастый Полен. Драгуны без опаски подошли к бревенчатому строению, ибо местные крестьяне относились к французам без особой неприязни, хотя грабежи, которым они подвергались, не располагали их к любезным отношениям с воинами бывшей Великой армии. Находившиеся внутри сарая люди заперлись изнутри, и драгунам не удалось взломать дверь. Шантелув обратил внимание капитана на то, что из дыры в стене сарая торчит ствол поваленной ели.

— Эти парни долго не раздумывали: свалили дерево и, не порубив на дрова, подожгли.

— Может, они там задохнулись, господин капитан?

— Расчистите-ка мне проход, умники! — приказал д’Эрбини.

Драгуны принялись за дело, и капитан, первым пробравшись внутрь сарая, в красноватом свете хилого огня, лизавшего нижнюю часть ствола, увидел людей с заросшими лицами. Стоял сильный запах смолы и дыма. Полуживые, они тянули руки к едва тлевшему огню и были счастливы этому подобию бивака, единственным преимуществом которого было то, что он находился в укрытии.

Д’Эрбини пробирался к костру по каким-то мешкам, сваленным в кучу, неожиданно его нога провалилась в пустоту между мешками, и капитан, чтоб устоять, оперся рукой на что-то твердое и холодное. Пальцы нащупали ракушку из камня, но когда капитан разглядел эту «ракушку», то не смог сдержать дрожи: это было человеческое ухо. Д’Эрбини разглядел в полумраке безжизненное холодное лицо с заострившимся носом. Он понял, что перед ним вовсе не мешки с зерном и не имущество беженцев, а десятки умерших от холода солдат. Трупы лежали повсюду, но, к изумлению капитана, среди них нашлись и выжившие. Они ползли к горящему дереву, которое постепенно разгоралось все сильнее и сильнее: занялись нижние ветви ели. Затрещала кора, к крыше сарая столбом взвились искры от сгорающей хвои. Люди продолжали раздувать огонь, не понимая, что делают, — им лишь хотелось тепла — и вот вверх взметнулось яркое оранжевое пламя, которое быстро охватило крышу. Крытая соломой, она полыхнула моментально, а вскоре уже затрещали хилые стропила. Д’Эрбини понял, что пора уносить ноги, и, подталкивая вперед своих драгун, устремился к пролому в стене, через который они влезли в сарай. А снаружи к вспыхнувшему, как свечка, амбару по снегу тянулись полуживые люди. Они надеялись, что огонь не даст им умереть от холода.


Под одеялами и меховыми накидками нельзя было отличить генерала от простого солдата, а женщину от мужчины. Люди шли пешком, сопротивляясь искушению оседлать остававшихся лошадей или занять место в экипаже: медики были категоричны: неподвижность смертельно опасна. Всем следовало идти пешком и не допускать онемения конечностей. Чтобы пар от дыхания не превращался в колючий иней, Себастьян обмотал лицо платком. Морозный воздух обжигал глаза и вызывал слезы, которые тотчас же превращались в кристаллики льда. Спрятав лицо в мех, чтобы как-то отогреть нос и щеки, барон Фен шел, держась за руку помощника. Они прошли мимо сожженного сарая, набрели на раздетые и разутые окоченевшие тела и подобрали сумку с сохранившейся в ней краюхой ржаного хлеба.

Когда у большого деревянного дома они увидели оливковую карету его величества, то поняли, что их ждет небольшой отдых. Кучер достал из-под облучка охапку сена и разделил ее поровну между четырьмя изнуренными лошадьми. Неподалеку под навесом кузнецы из числа саперов установили походный кузнечный горн и развели огонь — по ночам они перековывали лошадей. Холод был такой зверский, что даже у кузнецов замерзали руки, и они прекращали работу, чтобы отогреть их у горна.

Барон и Себастьян вошли в дом вслед за персоналом дворцового ведомства. Здесь собирались чины главного штаба. В обычной печи горел слабый огонь: дрова были сырыми, а уголь отпускался лишь для кузницы и был на строгом учете еще со Смоленска.

Три подвешенные на стене лампы едва освещали тесное помещение. Чтобы занять поменьше места, барон и Себастьян улеглись на бок рядом с сослуживцами — офицерами штаба и прислугой двора. Из-за тесноты люди прижимались друг к другу, как сельди в бочке, не имея возможности ни почесаться, ни придавить под одеждой свирепствовавших вшей. Себастьян уже настолько привык к грязи и постоянному зуду, что не обращал на них внимания, больше всего ему сейчас хотелось спать. Но едва ему удалось задремать, как душераздирающий крик заставил его открыть глаза. Он узнал тонкий голос префекта Боссе:

— Это какой-то ужас! Это просто убийство!

В темноте кто-то наступил ему на больную ногу, а префекта от самой Москвы мучила ужасная подагра. В ответ на его причитания раздался неудержимый хохот, вызванный неуместностью его упреков в подобной ситуации. Боссе сам почувствовал это и рассмеялся вместе со всеми. От смеха ранки на потрескавшихся губах Себастьяна снова разошлись и закровоточили. Минута благотворного веселья принесла долгожданный сон, на который оставалось, к сожалению, всего несколько часов.

Во сне Себастьяна Рока посещали одни и те же видения, звучали одни и те же голоса. Главное место в них занимала Орнелла. Себе он отводил благородную роль спасителя, растягивал пережитые вдвоем минуты и изменял их по своему усмотрению. Во сне он был смел. Он вновь видел себя в ложе московского театра, на сцене которого стояла Орнелла, преисполненная презрения к пошлым репликам грубых и шумных солдат. Распахнув на груди блузку, она с пренебрежением смотрит на них, ее взгляд встречается с взглядом Себастьяна, и он решительно направляется к ней, расталкивая горлопанов, опрокидывающих свечи рампы, чтобы добраться до актрисы. «А сейчас вам надо одеться», — говорит он и без всякого перехода, в соответствии с бессвязной логикой сна, набрасывает на ее плечи серебристую лису, купленную недавно за бриллианты в модном парижском магазине «У испанской королевы». «В этой шляпке вы будете бесподобны!» — с этими словами он надевает ей на голову, словно корону, маленькую шляпку, лаская при этом ее черные локоны. Затем они гуляют среди молодых лип Пале-Рояля, почему-то похожих на пучки перьев, и там встречают мадам Аврору под руку с бароном Феном. Одетая как маркитантка, директриса с бочонком водки на перевязи и во фригийском колпаке, кричит им:

— Уезжайте! Уезжайте! Огонь уже на Солянке!

— Где?

— На Солянке, на улице, где торгуют соленой рыбой, господин Себастьян, — отвечает Орнелла, немного сюсюкая.

— Не называйте меня господин.

— Уезжайте! Уезжайте! Сейчас нагрянут казаки!

Они добегают до бульвара Тампль, где их задерживает толпа зевак. Беззаботная публика смеется, когда Орнелла говорит им о казаках. Чуть дальше перед невысоким помостом собралась разношерстная публика; Себастьян и Орнелла присоединились к ней, и, содрогаясь от страха, смотрят представление Несгораемого — ярмарочного фокусника, глотающего кипящее масло, разглядывают двухголовых телят, девочку с бородой, запряженных в крохотные тележки дрессированных блох.

— Ничего не бойтесь, Орнелла, — говорит Себастьян, — эти люди легко справятся с казаками.

— Но это же монстры.

— Знаешь, мы все монстры, — печально отвечает он, оставаясь в рамках своего хорошо продуманного образа.

— Даже в Тюильри?

— Даже в окружении императора. Я поведу тебя туда на ближайший бал. Эй, ты царапаешь меня.

Реальность беспардонно вторглась в сон: по лицу Себастьяна пробежала мышь.


Колонны французов, плененных у Березины, брели в глубь России. И если они не были офицерами и не попали в плен к регулярным частям, то им оставалось только завидовать мертвым. Казаки, по своему обыкновению, сняли с них все ценное, меха и кашемир приторочили к седлам, наполнили золотом седельные кобуры. Полураздетых пленников, еле тащившихся нетвердой походкой по заснеженной земле, конвоировал отряд конников-калмыков. Офицер в высокой косматой папахе время от времени хлестал их нагайкой. Спина Орнеллы была исполосована так, что она уже не чувствовала ударов, ее ноги были сбиты и обморожены, глаза наполовину ослепли от слез, на свалявшихся от грязи волосах образовались сосульки. Ей хотелось упасть, уснуть и умереть во сне, ничего не чувствуя и не видя, но всех, кто падал, тотчас же добивали стрелами: всадники ловко выдергивали их из полных колчанов, притороченных к седлам. Захватчики не имели права на приятную смерть от холода. Они должны были жестоко поплатиться за сожжение святош города. Забавы ради калмыки колотили обессиленных пленников луками по головам.

Орнелла услышала крик офицера; сквозь мутную пелену, застилавшую воспаленные глаза, она увидела, как тот показывает рукой в сторону леса. Казаки тоже закричали и призывно замахали руками, принялись дружно кричать. Орнелла увидела, как на опушке леса появились приземистые фигуры в овчинных тулупах, вооруженные косами, топорами и дубинами, Дождавшись, когда они подойдут ближе, офицер развернул коня и поскакал прочь, увлекая за собой казаков. Они оставили пленников крестьянам.

Несчастные невольно прижались друг к другу, но мужики, осыпая их ударами, построили пленников в колонну по одному. У матери отобрали мертвого младенца, которого та прижимала к себе, и бросили его в снег. Женщина испустила длинный истошный крик, тут же получила удар лопатой в живот и скорчилась на припорошенной снегом земле. Вокруг нее стало растекаться яркое кровавое пятно. Крестьяне не стали добивать ее, и колонна невольников, подгоняемых палками и черенками кос, углубилась в лес, пробираясь сквозь больно царапавший колючий ельник.

Орнелла равнодушно смотрела на свои кровоточащие ноги, словно они принадлежали не ей, а кому-то другому. На краю поляны дровосеки, громко ухая, споро рубили толстую сосну, щепки так и летели в разные стороны. Иногда в ритмичный перестук топоров вплетался тонкий продолжительный звон — топор падал вкось и отскакивал от твердого дерева. Что задумали русские? Поставить пленных под это дерево, чтобы оно задавило их при падении?

Около сотни крестьян собрались вокруг поляны, на которой в ожидании своей участи застыли пленники. Из-под круглых шапок мужиков свисали длинные волосы, на коленях красовались заплаты, у многих за пояс были заткнуты солдатские палаши и тесаки, брошенные отступавшими французами. На женщинах были одеты теплые платки, овчинные полушубки и валенки.

Между тем сосна с жалобным скрипом рухнула, и мужики быстро очистили ее от сучьев. Крестьяне подвели к гладкому стволу своих узников — с полсотни отупевших и покорных судьбе обмороженных мужчин и женщин. Беззубая крестьянка, схватив Орнеллу за шею, прижала ее затылком к стволу. Других пленников уложили точно так же по обе стороны поваленного дерева. Можно было начинать обряд.

Орнелла подумала, что скоро холод избавит ее от мук, но из обрубленных ветвей мужики разожгли большие костры. Внезапно она почувствовала, как задрожал ствол дерева: крестьянки громко затянули какую-то песню и, отбивая ритм, с неистовой яростью колотили по дереву палками. Гул от ударов прокатывался по стволу и жутким звоном отдавался в головах пленников. А бабы продолжали колотить и завывать, будто ведьмы, и от их стука у безмолвно лежавшей на снегу Орнеллы начались судороги, заставившие ее вопить от нестерпимой боли. Покуривая трубки, мужики наблюдали за этой вакханалией со спокойствием людей, выполнивших свой долг и божью волю. Настроенные попами против французов, они подвергали пленников медленной смерти во имя Иисуса Христа, царя и православных святых. А злобные фурии продолжали яростно колотить палками по дереву, горланя патриотические песни.


В начале декабря, несмотря на сильные холода, Наполеон пребывал в прекрасном расположении духа. К нему стали поступать обнадеживающие новости. Четырнадцать курьеров, задержавшиеся в пути из-за передвижений русских войск, один за другим доставляли ему важные сведения об обстановке во Франции. Мале и его сообщники были расстреляны, и это событие прошло незамеченным. Из-за отсутствия правдивых сведений парижане мало знали о бедствиях армии. Губернатор Бассано писал, что в Вильно — на расстоянии всего двух дневных переходов — армию ждут полные продовольственные и вещевые склады, и что к городу подходят австрийские союзники. Правда, русские войска тоже недалеко. Единственное, что нарушало душевный покой императора, так это отсутствие польской легкой кавалерии, прибытия которой он ждал вот уже несколько недель, но Бассано из-за нехватки средств медлил с ее отправкой.

В темной комнате главного штаба, главный камердинер Констан зажигал тонкие смолистые лучины и за неимением подсвечников вставлял их в деревянные чурки. Эту операцию приходилось повторять каждые пять минут, но в Литве именно так освещали помещения. Огонь бросал красные отсветы на круглые стекла очков Даву, искрился в золотых брандебурах Мюрата, придавал медный оттенок припудренному парику Бессьера, прятался в густых бакенбардах и рыжеватых волосах Нея…

— Мы идем навстречу нашим подкреплениям, — говорил император, — русские же удаляются от своих. Ситуация выправляется. Бертье, вы отправили своего адъютанта в Париж?

— Как было оговорено, выехал Монтескью.

— Когда?

— Два дня назад.

— Значит, пришло время отправляться и мне.

Император объяснил маршалам, что для мобилизации новых войск и нейтрализации происков мятежной Европы, он будет более полезен в Тюильри, нежели в отступающей армии. В Вильно люди пусть отдохнут; подлечатся, отъедятся, купят себе пристойную одежду. Неделя отдыха это было то, что надо измученным голодом и холодом людям.

Наполеон сообщил, что отправленный с Монтескью двадцать девятый бюллетень будет скоро опубликован в Париже. За исключением некоторых деталей в нем изложено истинное положение армии. Ему необходимо вернуться, чтобы сгладить впечатление и успокоить подданных своим присутствием. Император распорядился, чтобы барон Фен представил присутствующим бюллетень, и тот попросил помощника зачитать этот документ. Себастьян знал текст наизусть, он принимал участие в его составлении и копию хранил в своем портфеле: «До 6 ноября погода стояла прекрасная, и продвижение армии осуществлялось с большим успехом. Холода начались 7 ноября; с этого времени мы каждую ночь теряли сотни лошадей, которые издыхали на биваках». Далее следовали подробности о стратегии русских, резком похолодании, полной потере кавалерии и обозов. Во всех неудачах император обвинял зиму; о русских казаках он отзывался с нескрываемым презрением и издевкой. Роковой бюллетень, как и предыдущий, заканчивался сообщением об отличном состоянии его здоровья. Бодрый тон послания не скрывал поражения, и во Франции это должно было произвести сильнейший эффект. Маршалы единогласно одобрили текст бюллетеня.

— Когда мы отправляемся, сир? — спросил Бертье.

— Я отправляюсь этой ночью, но без вас. По своему рангу меня заменит Неаполитанский король, а вы поступаете в его распоряжение. Армии нужен начальник штаба.

— Армии…

Бертье и Мюрат побледнели. Первый сожалел о полутора миллионах ренты, о землях в Гробуа и дворце в Париже, которым так и не успел воспользоваться. Второй думал, как вернуть свое королевство, оставленное в регентство Каролине, которая злоупотребляла ею доверием и каждое утро молила небо, чтобы он не вернулся из этого злополучного похода. Приняв решение, Наполеон вышел из комнаты. Мюрат сквозь зубы пробормотал:

— И я должен командовать армией, которой больше не существует?

— Выполняй волю, — сказал Даву. — Ты король, как я — князь.

— Ну, уж нет! Неаполь — это реальность, не то, что твое воображаемое княжество. Твой титул пустой!

— Ты сам пустой!

— Бернадот был прав!

— Он предатель.

— Он правит Швецией!

— Потому что его избрал Сейм Стокгольма!

— Я должен думать о своем народе!

— Ты, прежде всего, думаешь о своем троне!

— Ну и что?

— Мы здесь, чтобы выполнять волю!

— Чью?

— Императора, который дал тебе корону!

— Эта корона у меня на голове!

— Неблагодарный!

— Ми финесли худшее, — вмешался в свару Лефевр, чтобы погасить ссору. — Ф Фильне ми будем ф безопасности.

— В безопасности? Долго ли? — со вздохом промолвил подавленный Бертье.

Констан и прислуга готовились к отъезду. Себастьян помогал мамелюку Рустаму разместить шестьдесят тысяч золотом в отделениях дорожного несессера его величества, в шкатулке с двойным дном, в ярко-красном кувшине для шоколада. Рустам запер все на ключ. Этими деньгами обер-шталмейстеру предстоит оплачивать дорожные расходы в местах смены лошадей, куда он уже отправил своих гонцов. Коленкур поторапливал прислугу со сборами: отъезд был назначен на эту ночь. Отряд гвардейских конных егерей, одетых в темно-зеленые плащи и черные медвежьи шапки, должен был следовать впереди на случай появления казаков, которых, как докладывала разведка, уже видели на дороге. Следом на санях вместе с берейтором отправится польский граф — ординарец императора, который будет выполнять обязанности переводчика. Еще днем Коленкур купил в городе низкорослых литовских лошадей, чтобы укомплектовать ими упряжки трех карет. Наполеон поедет вместе с Коленкуром в двухместной карете, и Себастьян с Рустамом укладывали в нее провизию.

Император с заиндевевшими на морозе бровями забрался в обитую сукном карету и, усевшись на свое место, накрылся пологом из медвежьего меха. «Поехали, господин герцог!» — сказал он Коленкуру. Рустам примостился на скамейке для слуги. Когда Себастьян выходил из кареты, к нему обратился обер-шталмейстер:

— Раз уж вы здесь, господин секретарь, оставайтесь.

— Я поеду с его величеством?

— Если ему вдруг понадобится продиктовать письмо, вы будете у нас под рукой.

— Но я не предупредил барона Фена и…

— Это неважно. Через несколько часов он отправится следом за нами на третьей карете вместе с господином Констаном и доктором Юваном.

Они разговаривали вполголоса, пар от дыхания поднимался вверх и на морозе тут же инеем оседал на бровях, поднятых воротниках и меховых шапках. Карета еще не тронулась с места, а Наполеон уже забылся в тяжелом сне. Луна освещала заснеженную дорогу, и ее бледный молочный свет едва пробивался сквозь заиндевевшие окошки кареты. Император спал, Коленкур стучал зубами от холода, а Себастьян размышлял над превратностями своей судьбы, но вскоре и он погрузился в сон.

Офицер по особым поручениям, который ехал на санях впереди кареты, разбудил всех, когда кортеж прибыл в следующий город. Накануне вечером казаки предприняли здесь атаку, но были отброшены оружейным огнем. После этого они разбили лагерь к западу от дороги на Вильно.

— Который час? — спросил император.

— Два часа ночи, сир. Вы не желали бы дождаться рассвета, и чтобы комендант гарнизона отправил дозор?

— Нет, это может нас выдать.

— Русские находятся впереди нас слева от дороги.

— Какие части стоят в этом гарнизоне?

— Поляки, немцы, три эскадрона улан…

— У меня будет эскорт?

— Уланы, сир.

— Они готовы?

— Да.

— Расставьте эскорт вокруг кареты, мы отправляемся немедля.

— Среди ночи?

— Надо верить в удачу, иначе ничего не выйдет.

Через дверцу кареты император протянул переводчику пистолеты и сказал:

— Граф, если вы будете уверены, что плен неизбежен, застрелите меня.

Сани, карета и эскорт из сотни польских улан тотчас же двинулись к Вильно. Вдалеке слева от дороги виднелись костры казаков, но среди ночи и в такой мороз они вряд ли отважатся что-либо предпринимать. Да и откуда они могли знать, что Наполеон ударился в бега? Время от времени то одна, то другая лошадь падала в снег, сраженная холодом. И если при отъезде их была сотня, то к утру осталось тридцать шесть. Термометр опустился до двадцати восьми градусов ниже нуля.


В целях безопасности Наполеон пожелал путешествовать под чужим именем. Он отказался заезжать в Вильно, жители которого, узнав его, стали бы болтать, и эти разговоры дошли бы до русских. Однако он согласился остановиться на час в скромном пригородном доме. Рустам воспользовался остановкой, чтобы побрить императора, а предупрежденный Коленкуром губернатор Бассано прибыл для получения указаний. Себастьян получил оплеуху, потому как из-за замерзших чернил не смог переписать начисто записанные карандашом распоряжения.

Ночью они вновь отправились в путь в сопровождении неаполитанских конников из виленского гарнизона. В Вильно Коленкур успел подготовить этапы и пункты смены лошадей, а также купить свежих лошадей и сапоги на меху для попутчиков его величества. Наполеон, которому не терпелось как можно скорее добраться до Франции, страдал бессонницей, и Себастьян стал свидетелем его длинного разговора с обер-шталмейстером:

— В Вильно, — говорил император, — армия, по заверениям Бассано, не будет нуждаться ни в чем. Австрийцы удержат казаков на расстоянии, а поляки ни за что не дадут русским перейти через Неман. В Варшаве, как и в Вене, не доверяют русскому царю.

— Больше всего не доверяют вам, сир.

— Да неужели!

— Вы навязали Европе военный режим, народы противятся этому…

Наполеон отвесил Коленкуру полновесную затрещину.

— До чего же вы глупы! У нас справедливые законы, мы управляем Бельгией или Германией так же, как Францией. Я делаю лишь то, что считаю полезным, господин герцог. Я тоже хочу мира, но англичане вынудили меня вести нескончаемые войны.

— Из-за блокады их товаров народы беднеют, сир…

— Ерунда! Надо смотреть дальше, Коленкур, прекратить искать сиюминутную выгоду и думать об общем интересе. Англичане! Когда австрийцы, немцы и русские хотят продавать свои товары, то просят на это разрешение у Лондона, вот вам правда. С одной стороны — Европа, с другой — английские мануфактуры, их флот повсюду; они контролируют Адриатику, Мальту, Гибралтар, Кейптаун. Они заправляют торговлей и паразитируют на своей монополии. Блокада? Да ее надо усилить! Англию необходимо поставить на колени, и вот тогда, представьте себе, только тогда объединенная Европа станет процветать, промышленность получит стимул к развитию, народы будут помогать друг другу, у них появится единая денежная единица, а фунт обвалится.

— Позволят ли неудачи этой кампании навязать наши взгляды другим странам?

— Не задержись я так долго в Москве, победа была бы на моей стороне. Нас победила зима, а не бездарные русские генералы.

— В Испании…

— Вы полагаете, что сначала следовало бы закончить дела в Испании? Я в этом не уверен. Там находится английская армия. В противном случае, где она могла бы напасть на меня? В Бельгии? Или в Бретани? Испанцы рано или поздно все поймут, они еще не видят, что мы живем в новую эпоху! Американские колонии, далекие от Мадрида, но близкие к Соединенным Штатам, в скором времени одна за другой станут независимыми, как Парагвай и Мексика. А они олицетворяли могущество Испании… Вот увидите.

В пять утра прибывшая в Ковно карета Наполеона остановилась вслед за санями у харчевни, которую держал итальянец. Выпал обильный снег, но дорожка до входной двери была расчищена. В высоком камине горели, уютно потрескивая, березовые поленья. Три поваренка жарили три ряда кур на вертелах. Неаполитанцы из эскорта, которым посчастливилось не умереть от холода, грели у огня побелевшие руки. Они выглядели неспособными продолжать путь, и Коленкур тщетно объяснял их капитану, какую опасность таит в себе быстрое отогревание обмороженных пальцев.

Хозяин харчевни предложил императору все самое лучшее из своих запасов. Себастьян, мамелюк, переводчик и берейтор уселись за столом поотдаль, но им была подана та же горячая еда с хрустящим хлебом, что и Наполеону. Особую пикантность еде придавало то, что все блюда были сервированы на скатерти, о существовании которой они успели забыть за долгие недели бегства. Обед проходил в тишине, так что было слышно, как шипели, падая в огонь, капли куриного жира.

Коленкур расспрашивал хозяина о состоянии дорог и поинтересовался возможностью раздобыть сани по причине обильного снегопада.

— Господин сенаторэ есть сани, — ответил хозяин.

— У какого сенатора?

— Польски сенаторэ, сенаторэ Ковно.

— Поляки наши друзья.

— Но он не захочет продавать.

— Он подумает, когда ему предложат десять тысяч франков.

— Эти сани есть память сенаторэ.

Сенатор Вибицкий по случаю замужества дочери сделал на заказ легкую карету на полозьях. Он крайне дорожил ею, и здесь хозяин харчевни оказался прав. На переговоры к соотечественнику отправился переводчик. Сенатор поначалу отказал, но когда узнал, что его сани послужат императору, с воодушевлением согласился, отказавшись от какого-либо вознаграждения. Но в качестве любезности он попросил представить его императору, что и было сделано той же ночью.

Беседа протекала в восторженных тонах: Его величество говорил о своей любви к Польше, сенатор выражал свое восхищение императором. Тем временем берейтор запряг лошадей. Путники перегрузили в сани шубы, оружие и немного багажа, на который было отведено совсем мало места. В любом случае, их съестные припасы перемерзли, а бутылки с шамбертеном полопались от мороза.

Переводчик занял место рядом с Себастьяном напротив императора и Коленкура. Рустам и берейтор должны были следовать за ними в маленьких санях. Так, без эскорта, в неудобной, но быстрой карете на полозьях они направились к мосту и вскоре переправились через Неман — границу Великого княжества Варшавского. Все молчали. У реки они думали об одном и том же. В самом начале кампании, 23 июня — накануне вторжения на русскую территорию — Наполеон решил лично провести рекогносцировку брода. В черной треуголке и форме польского шволежера он поскакал к реке, как вдруг из под копыт его коня Фридланда выскочил заяц. Конь от неожиданности встал на дыбы, и его величество, не удержавшись в седле, упал на пшеничное поле. Бледный как полотно, он встал еще до того, как к нему примчались на помощь. При этом происшествии присутствовали Коленкур и Бертье. Эта история получила огласку, пошли пересуды, и многие увидели в том случайном падении дурную примету. Шесть месяцев спустя, в декабре, переправляясь через Неман в обратном направлении, император, как ни странно, улыбался.


С белыми от инея заросшими лицами, в оборванной, как у нищих, одежде д’Эрбини и Полен шли по темным извилистым улочкам Вильно. Не останавливаясь, они миновали несколько кабачков старого города с его церквями и колокольнями. То были первые заведения, на которые набросилась растянувшаяся на многие километры армия оборванцев, и умиравший от жажды и голода Полен зароптал.

— Дальше, — сказал капитан, — будут магазины, кафе и жители, которые примут нас.

— А как они нас примут? Дубинками?

— Ты мыслишь, как бродяга!

— Разве кто-нибудь примет нас на постой — грязных, завшивленных оборванцев?

— В таком виде, быть может, и нет, но перед украшениями из жемчуга, что замотаны в тряпках на моих сапогах, устоять не смогут. Мы купим все необходимое, чтобы вернуть себе нормальный облик.

— Да услышит вас небо, господин капитан.

— Оставь в покое небо, святоша! Какой трактирщик посмеет выгнать офицера, который платит?

— Трактирщик из разбойников.

— У меня пока еще есть сабля.

— Сила и победа уже не на нашей стороне, господин капитан.

— Помолчи, бездельник.

Пар от их дыхания замерзал и превращался в мелкие кристаллики льда, оседавшие на усах и щетинистых подбородках. Действительность не давала повода для оптимизма. В сложившейся обстановке капитан и его слуга могли рассчитывать только на самих себя. Как только стало известно об отъезде императора, беспорядок перерос во всеобщий хаос. Растерянность поселилась даже в сердце гвардии — среди драгун и гренадеров. Никто никому уже не подчинялся. Немцы, хорваты, испанцы, итальянцы бросились врассыпную. Какие-то подонки наряжались казаками, чтобы наводить страх и грабить бывших товарищей по оружию. А в поле осталось множество замерзших тел в новой форме из числа двенадцати тысяч виленских рекрутов, что шли на выручку отступающим армии. После теплых казарм они не смогли приспособиться к бивачной жизни и жестоким морозам.

Д’Эрбини и Полен видели, как при их приближении закрывались ставни домов. Капитана это не удивило.

— Гражданские всегда опасаются военных.

— Господин, на площади неаполитанские всадники!

— Ну что ж, упрямец, давай остановимся у них.

— Такое впечатление, что они уезжают…

— Да, да, уезжают. Они все уезжают, — произнес статный мужчина в меховой гренадерской шапке, которая делала его еще выше. На нем был кожаный редингот на меху и новые сапоги на толстых подошвах; его зычный, немного манерный голос слегка приглушал меховой воротник, который до самых глаз закрывал лицо незнакомца.

— Объяснитесь, — потребовал капитан.

— Они все бегут как крысы: губернатор, интендантская служба, казначейство, и даже Неаполитанский король. В наших интересах последовать их примеру, однако мне знаком ваш голос. У меня память на интонацию. Вы лейтенант д’Эрбини.

— Капитан, сударь.

— У вас была такая красивая каска с тюрбаном из меха пантеры.

— Из нерпы. Но кто вы?

— Разве вы не слышите? Я артист, господа!

— Догадываюсь, — сказал изумленный капитан, узнавая по пафосной речи трагика Виалату.

— О да, — продолжал актер, — я мечтал о вашей каске. Я мог сыграть в ней «Британикуса», внеся лишь незначительные изменения.

— То была не игрушка!

— Разумеется, но зато какая прекрасная деталь костюма.

— Кстати, вы вовсе не похожи на солдата разбитой армии. Слишком хорошо приодеты.

— О, это длинная история, капитан.

— А вы не могли бы рассказать ее нам в каком-нибудь теплом трактире? — вмешался в разговор Полен, стуча зубами от холода.

— Могу предложить кое-что получше, — с улыбкой ответил актер.

Они зашагали вдоль улочки, которая петляла между запертыми домами и церковной оградой, и скоро вышли на круглую безлюдную площадь. Свет горел лишь в лавке бакалейщика, да и тот уже закрывал ставнями свою витрину. Виалату постучался в ворота серого особняка из грубо отесанного камня. Ему отворил лакей, который едва не упал в обморок при виде капитана и Полена, похожих на живых мертвецов, только что восставших из могилы. Однако его успокоили звуки французской речи и слова Виалату:

— Это приближенные генерала Брантома, хотя их внешний вид оставляет желать лучшего.

Лакей перекрестился. Повелительным тоном и с подобающим выражением на лице Виалату добавил:

— Когда госпожа графиня вернется с мессы, предупредите ее, что я лично занимаюсь друзьями генерала.

Обеспокоенный состоянием ковров, испачканных грязными, стоптанными сапожищами оборванцев, лакей молча кивнул головой. Капитан и Полен поднялись вслед за актером на второй этаж, который, сидя в золоченом кресле, охранял икающий гренадер: он переел и слишком много выпил. «Хорошая примета», — подумал, истекая слюной, Полен. В большой комнате у печи, украшенной изразцами, стоял богато сервированный стол, буквально ломившийся от изысканных яств. В кресле напротив распахнутого настежь окна неподвижно сидел какой-то человек, прикрытый простыней. Его восковая рука, выглядывавшая из расшитого золотом синего рукава, свисала с подлокотника.

— Вот наш генерал Брантом, — представил Виалату.

— Никогда о таком не слышал, — ответил капитан.

— Мы тоже.

— Откуда он взялся?

— Надо же было придумать ему какое-то имя, — пробормотал сквозь зубы объевшийся капрал, который, лежа на диване, переваривал еду.

— Что это за имя — Брантом?

— Это название деревни неподалеку от Периге. У моего отца там мельница.

— Он мертв? — спросил Полен.

— Мертвее не бывает, — подтвердил Виалату. — Мы его держим у окна, чтобы он не очень быстро разморозился.

— Что значит эта комедия?

— Садитесь за стол, капитан, доедайте, что осталось, а я буду рассказывать.

Полен не слышал приглашения: он уже с жадностью хрустел куриными косточками, пока д’Эрбини сливал остатки водки из графинчиков. Стоя посреди комнаты, трагик Виалату принял позу рассказчика: одна рука его была на поясе, другую он отвел в сторону, собираясь сопровождать свой рассказ жестами.

— Гвардейская рота, к которой я прибился благодаря мундиру, как бы это сказать, позаимствованному, вот-вот, позаимствованному у одного сержанта, которому он уже был без надобности, шла во главе войсковой колонны. При общей панике меня приняли без всяких вопросов. Короче, недалеко от Вильно, проходя мимо брошенных экипажей, мы заметили мародеров, которые обчищали одну из карет. Мы подошли ближе, нагнали на этих прохвостов страху, и те, прихватив краденое, скрылись на санях. И что же мы видим внутри кареты? Генерала. Заиндевевшего и окоченелого. Заглядываем ему в лицо. Похоже, он так и умер, сидя на банкетке. Пытаемся его раздеть, чтобы забрать одежду. Мундир всегда может пригодиться: говорят, богатые поляки хорошо принимают генералов. Но он уже совсем одеревенел, поэтому снять мундир с покойника нам не удалось. Впряженные в карету лошади выглядели крепкими; просто чудо, что никто не украл их и не съел. Как вы уже догадались, в дальнейший путь мы отправились в компании с покойником. В числе первых, вслед за интендантской службой, мы въехали в Вильно еще до того, как туда вошел поток пеших мешочников. В старом городе мы нашли приличный дом и попросили приюта для несчастного больного генерала. Хозяйка дома, польская графиня, любезно согласилась принять, да еще пустила слезу, когда я ей объяснил, что генерал Брантом, несмотря на серьезную болезнь, аппетитом не страдает и ест за десятерых. Графиня проглотила это как должное. Мы перенесли генерала из кареты в эту комнату на скрещенных руках. Его вид привел графиню в ужас, но расшитый золотыми галунами генеральский мундир сделал свое дело. Лакеи притащили нам сундуки с одеждой и обувью и горячую воду с туалетными принадлежностями, чтобы мы могли привести себя в порядок. Но самое главное — они завалили нас замечательной едой. Должен вам сказать, что мы просто обжираемся. И вот теперь, выйдя из дома, чтобы купить сани и поскорее отправиться за Неман, я наткнулся на вас.

Гренадер в плаще с лисьим воротником открыл сундук и стал выкладывать на кровать чистую одежду. Виалату предложил капитану и слуге свои услуги в качестве брадобрея, но для начала попросил их избавятся от своих кошмарных обносков.

— Вы играете все роли? Даже роль брадобрея?

— Все роли, капитан, — с гордостью ответил Виалату. — Говорят, что у актеров нет своего лица, потому как, играя разные роли, они теряют собственный характер, данный им от природы. Говорят, что они становятся двуличными, так же, как жестокими становятся врачи, хирурги и мясники. Полагаю, что люди принимают причину за следствие. Актеры не способны играть разные характеры, если у них нет своего собственного.

— И что же это значит? — спросил капитан, снимая рубашку, в которой резвились полчища вшей.

— А то, что я могу стать, кем захочу, одев подобающее одеяние. Я особо подчеркиваю истинность высказанной мысли, поскольку принадлежат она господину Дидро.

— Не знаю этого типа.

С улицы послышался нарастающий людской гомон. Круглая площадь заполнялась возбужденным гулом толпы, которая крушила на своем пути запертые двери и ставни. Пережившие лютый холод и голод люди грабили лавки, винные погреба, кофейни и склады, пили вино из трактиров. Перекрывая многоголосый гул, с восточной окраины города доносилась канонада: войска Кутузова начали наступление.

— У нас больше нет времени, — констатировал Виалату. — Загружаемся в генеральскую карету!

Виалату бросил капитану одежду, которую тот разделил со слугой. Пока они переодевались, остальные заворачивали тело генерала в простыню и готовились выносить его. «Он еще может пригодиться», заметил великолепный в роли режиссера Виалату. И добавил: «Хороший человек…»


— Спасибо, генерал, — сказал, обращаясь к покойнику Виалату, — однако ваше путешествие на этом завершается.

— Спасибо за сапоги и меха, — продолжил д’Эрбини, — мы их получили благодаря вам.

— Стоило заиметь экипаж, как тут же приходится с ним расставаться, — вздохнул Полен.

— Ты можешь предложить что-нибудь лучшее, нахал?

В тот день, 10 декабря, сотни беженцев бросали повозки у подножия Понари — крутого обледеневшего холма, вершина которого скрывалась в тумане. Они карабкались чуть ли не на четвереньках по краю дороги, цепляясь за кусты и камни. Попутчики мертвого генерала собирались последовать их примеру. Прежде чем покинуть карету, они надели под свои утепленные плащи по пальто, затем молчаливо простились с генералом-покойником и его спасительным мундиром с золотыми галунами.

— Как бы то ни было, — с сожалением сказал капитан, — я хотел бы знать его настоящее имя.

— Он, возможно, вовсе не генерал, — позволил себе замечание Полен.

— Вы правы, — подхватил Виалату, — в основе действий лежит костюм, я всегда это говорил. Даже я в этой меховой шапке и эполетах становлюсь смелее.

— Это мог быть и штатский, переодевшийся в мундир, чтобы было легче бежать.

— Однако мундир настоящий.

— Вы еще долго будете трепаться?

— Мы уже идем, господин капитан.

— Проходите вперед, капитан, вы у нас старший по званию…

Трескучий мороз не располагал к беседам, и разговор оборвался сам собой. Подъем по склону холма превратился в настоящее испытание, корка льда превратила его в неприступную крепость: на ледяном зеркале ноги скользили и разъезжались в разные стороны. Капитан и его спутники прошли мимо множества сцепившихся между собой пустых повозок. Среди них были и три фургона финансовой службы армии, и из них какие-то люди вытаскивали небольшие, но тяжеловесные опечатанные бочонки. Поднять его можно было лишь совместными усилиями нескольких человек. Грабители так и делали: они сообща поднимали бочонок и бросали на лед до тех пор, пока он не раскалывался. И когда вожделенные золотые луидоры с ласкающим слух звоном сыпались на дорогу, мародеры набрасывались на добычу, набивали монетами карманы, солдатские ранцы, горстями сыпали за пазуху. Все попытки офицеров пресечь грабежи были тщетны…

Гренадеры и Полен, которые, благодаря виленской графине, теперь не походили на оборванцев, вопросительно взглянули на капитана. И, поняв друг друга без слов, они бросились в гущу свалки, взобрались на одну из повозок и сбросили на лед притянувшийся им бочонок. После нескольких ударов об землю клепки бочонка разошлись, и золотые монеты ручьем потекли в снег.

Жадных до казенных денег было немало, однако золота хватало на всех. В самый разгар грабежа Полен, вдруг онемев от ужаса, локтем ткнул капитана в бок и глазами показал на русских казаков, которые неслись к расхитителям. Для некоторых жажда наживы оказалась сильнее страха смерти, другие бросились спасаться в лес.

Капитан был человеком не робкого десятка и инстинктивно потянул саблю их ножен, но тщетно: клинок примерз к кожаным ножнам. Погибнуть, не защищаясь, оказаться приколотым казацкой пикой к одному из бочонков с золотом, какая нелепость! Им надо было выбрать другую дорогу, пусть длиннее, но менее опасную, думал капитан. Жизнь стоила того, чтобы ради нее пройти несколько лишних километров. Увы, желая добраться до Ковно и Немана кратчайшим путем, они примкнули к главной колонне отступавшей армии.

Наткнувшись на нагромождение повозок, казаки остановились. По всей видимости, они не хотели начинать атаку в такой неразберихе. Воткнув в снег пики, русские спешились и, пробираясь между экипажами и фургонами, направились прямиком к повозкам с армейской казной. Д’Эрбини лицом к лицу столкнулся с огромным казаком в сбитой на затылок шапке из белого меха; на поясе у него висела широкая кривая сабля в ножнах, но ее-то он и не собирался обнажать. Казак держал в руке топорик, и капитан, чтобы защититься, схватил подвернувшуюся под руку клепку от бочки. Д’Эрбини и казака разделял только бочонок. Топор взлетел над головой казака, и капитан понял, что все кончено… Но топорик был нацелен вовсе не ему в голову — он с силой вонзился в крышку бочонка. Казаков, как и французов, интересовало золото, одно лишь золото. Они деловито зачерпывали монеты обеими руками и пересыпали луидоры в свои карманы и сумки, не считая нужным собирать монеты, лежащие на земле. Опустошив один бочонок, казаки принимались за следующий.

Капитан никогда раньше не видел казаков так близко, но элементарная осторожность подсказывала ему, что надо уносить ноги. Кто знает, не захотят ли эти головорезы после грабежа перебить их или взять в плен? Огромный казак в белой шапке поднял вверх руки и, громогласно хохоча, осыпал себя золотом. От его смеха тело д’Эрбини покрылось гусиной кожей.

Повалил снег, его крупные хлопья падали густо и торопливо, словно зима торопилась стереть разницу между победителями и побежденными.


В тот же день император прибыл в Варшаву. Он остановился в гостинице «Англетер» на улице Ив в номере на первом этаже и с низкими потолками. В регистрационной книге он значился как господин Рэневаль, секретарь обер-шталмейстера Коленкура. Ставни на окнах были приоткрыты. Служанка-полька пыталась поджечь позеленевшие дрова, которые никак не загорались. В номере было так холодно, что Наполеон не стал снимать широкий меховой плащ и, чтобы согреться, взад-вперед ходил по комнате.

— Коленкур!

— Сир, — произнес Себастьян, войдя в комнату.

— Я вызывал не вас! Где Коленкур?

— Господин герцог Винченцкий отбыл в наше посольство, чтобы привезти господина Прадта.

— Святошу Прадта! Я оборву уши этому бездарю. Посол? Как бы не так!

Себастьян пытался понять монарха, которого видел в узком кругу, и не мог определить, что скрывалось за его ужасным характером. Был он бесчувственным или непреклонным? Но если бы он был более мягок, не стало ли бы это обстоятельство поводом для злоупотреблений со стороны людей из его окружения?

На последней перед Варшавой почтовой станции, где они меняли лошадей, Себастьян был свидетелем сцены личного характера, когда трудно было усомниться в искренности его величества. Пока меняли лошадей, молоденькая служанка, — как и эта, в гостинице «Англетер», — разжигала огонь в доме станционного смотрителя, чтобы приготовить еду и кофе. Отдыхая на мягком диване, император обратил внимание на легко одетую девушку и приказал Коленкуру выдать ей денег на теплую одежду. Уже в дороге, когда станция осталась далеко позади, он разоткровенничался, и позже Себастьян по памяти восстановил тот разговор: «Что бы обо мне ни думали, Коленкур, у меня тоже есть и чувства, и сердце, только это государево сердце. Если слезы какой-нибудь герцогини оставляют меня каменным, то бедствия народов удручают. Когда установится мир, когда Англия подчинится, я займусь Францией. Четыре месяца в году я буду ездить по стране, побываю в домах простых людей и на фабриках, увижу своими глазами, в каком состоянии дороги, каналы, промышленность, сельское хозяйство, напрошусь в гости к моим подданным, чтобы выслушать их. Многое предстоит сделать, но люди, если я останусь у власти еще с десяток лет, будут жить в достатке. И тогда меня будут благословлять, точно так, как ненавидят сегодня…»

В комнату вошел аббат Прадт. Его высокий широкий лоб неприятно контрастировал с маленьким подбородком, а когда он заговорил жеманным голосом, то это лишь усилило неприятное впечатление от его внешности:

— Ах, сир, вы заставили меня поволноваться, но я счастлив видеть вас в добром здравии!

— Оставьте свои комплименты, Прадт. Те, кто рекомендовал мне вас, ослы.

Коленкур подтолкнул Себастьяна к выходу, давая понять, что следует оставить разгневанного императора наедине с растерянным послом, и вышел сам, притворив за собой дверь. Затем обер-шталмейстер продиктовал письмо для Бассано, полагая, что тот все еще в Вильно, однако Себастьян не упустил ни слова из потока брани, что доносилась из соседней комнаты. И чем больше оправдывался аббат, тем больше приходил в ярость император.

— Коленкур!

Обер-шталмейстер вышел, оставив Себастьяна одного, но тотчас же вернулся и бросил на стол секретаря записку, которую тот смог украдкой прочесть: «Избавьте меня от этого олуха!» За дверью продолжались препирательства:

— Без денег, — говорил аббат, — я не в силах набрать в Великом княжестве войско.

— Мы сражаемся за интересы поляков, а что делают они?

— У них нет ни экю, сир.

— Они предпочитают стать русскими?

— Или пруссаками, сир…

Чтобы избавить императора от посетителя, Коленкур напомнил, что ужин уже подан, и спустя пару минут аббат удалился. Во время ужина император не переставал обвинять посла в Варшаве в никчемности. Он поинтересовался, прибыли ли сани с Рустамом и задал Коленкуру несколько вопросов о дальнейшем маршруте. На карте, которую обер-шталмейстер прихватил в посольстве, он стал показывать этапы:

— Сейчас мы направляемся к Кутно.

— Скажите, не в там ли находится замок графини Валевской?

— Да, сир, это там.

— Не обязывает ли нас вежливость нанести ей визит?

— Не стоит об этом думать, сир. Мы должны как можно скорее попасть в Тюильри. Да и кто нам сказал, что графиня не в Париже?

— Забудем. Вы правы. Мне не терпится увидеть императрицу и римского короля.

Император легко смирился: у Коленкура были веские аргументы. Неважно, что ему хотелось встретиться с любовницей и поцеловать сына. Коленкур продолжил:

— Далее, на пути к Дрездену, мы будем проезжать через Силезию.

— По Пруссии? Это обязательно?

— Да, сир, это самый короткий путь.

— А если нас арестуют пруссаки?

— Это будет не более, чем скверная случайность, сир.

— А что они могут с нами сделать? Потребовать выкуп?

— Может статься, и хуже.

— Убить?

— Еще хуже.

— Выдать англичанам?

— Почему бы нет, сир?

При этой мысли император, нисколько не испугавшись, разразился неудержимым хохотом, от которого у него затряслись плечи:

— Ха-ха-ха, Коленкур. Я представил себе вашу физиономию в железной клетке в Лондоне! Вас обмажут медом и отдадут мухам, ха-ха-ха!

Они вновь отправились в путь на красных санях с плохо пригнанными окнами, через которые в салон проникал ледяной воздух. Себастьян, однако, радовался, что вернулся к цивилизованной жизни. Он был сыт, переодет в новое платье и имел возможность совершать туалет. Теперь он старался не уснуть и не упустить ни слова из того, что говорил император.

— Не пройдет и трех месяцев, как у меня под ружьем будет пятьсот тысяч человек.

— Злые языки скажут, сир, что в стране станет на пятьсот тысяч вдов больше…

— Пусть говорят, господин герцог. Если бы европейцы понимали, что я действую в их интересах, мне не нужна была бы армия. Неужели вы считаете, что для меня война — забава? Неужто я не заслужил отдыха? А что до европейских правителей, то они ничего не видят дальше собственного носа. Я, опять-таки, доказал им, что хочу покончить с революциями! Они должны быть благодарны, что я остановил революционное движение. А оно угрожало их тронам. Ненавижу революцию.

— Потому что казнили короля?

— В тот злополучный день 13 вандемьера, Коленкур, я колебался. Помню, как выходил из театра Федо после мелодрамы «Хороший сын». В Париже били в набат. Я готов был выгнать Конвент из Тюильри, но кем бы мне пришлось командовать? Армией из щеголей, студентов и владельцев кафе, в которой все командные должности занимали шуаны?[14] В отрядах роялистов они носили ружья точно зонтики! А потом хлынул дождь, и ливень рассеял мятежников. Они нашли прибежище в монастыре и устроили там говорильню… И тогда я выбрал Директорию, это гнездо прохвостов, которыми двигала только выгода. Я помог Баррасу, чтобы воспользоваться его властью и установить свою.

— А вы могли бы служить монархии?

— Хотите, чтобы я сказал, кто же, на деле, убил короля? Это сделали эмигранты, придворные, знать. Добровольного изгнания не бывает. Организуй они настоящее сопротивление на родной земле, я бы был на их стороне.

— Впоследствии вы их приняли при вашем дворе…

— Я хотел всех объединить. Следует учитывать все мнения и пользоваться услугами людей самых противоречивых взглядов. Это и есть доказательство умения управлять страной.

— А много ли представителей оппозиции сохранят вам верность?

— Я не слишком высоко ценю людей, вы это знаете, однако разве я не прав в этом, господин герцог? Я не питаю никаких иллюзий относительно их отношения ко мне. Никаких. До тех пор, пока я буду подпитывать их амбиции и их кошельки, они будут подчиняться.


Император и его попутчики опасались возможных засад, но на протяжении пяти дней пути они сталкивались лишь с мелкими поломками саней да с медлительностью станционных смотрителей. В Дрездене они сменили начавшие рассыпаться красные сани на карету на полозьях, которую им предложил разбуженный в четыре часа утра Саксонский король. Он прибыл в портшезе, не предупредив о визите своих приближенных. Из-за отсутствия снега новые сани вскоре пришлось сменить на почтовую коляску, а ту — на ландо, в которое должны были запрячь свежих лошадей на почтовой станции между Эрфуртом и Франкфуртом. Однако служащие станции явно не торопились. Оставаясь в карете, Наполеон ждал:

— Коленкур, это возмутительно! Они запрягают лошадей или нет?

— Я распорядился, сир, — ответил обер-шталмейстер.

— И что говорит этот тупой станционный смотритель?

— Он все повторяет «Чуть позже, чуть позже».

— Разве в его конюшне нет лошадей?

— Уверяет, что нет. Ждем реквизированных лошадей.

— Мы должны выехать до наступления ночи!

— Понимаю, сир, это было бы хорошо. В лесу дорога скверная.

— Помогите мне выйти, глупый герцог, я озяб.

Рассерженный из-за задержки, император направился к дому станционного смотрителя. Уже внутри он успокоился. В салоне женщина играла на клавесине сонату. Она не говорила по-французски, а Наполеон не знал немецкого. Он находил ее обаятельной, и играла она с неожиданной для такой глухомани легкостью.

— Коленкур!

— Сир? — спросил обер-шталмейстер.

— Вы говорите на их языке. Попросите принести кофе и поторопите этих бездельников!

Коленкур нашел Себастьяна и переводчика посреди внутреннего двора между жилыми помещениями, конюшнями и каретным сараем.

— Господин герцог, — обратился к нему взволнованный Себастьян, — они заперли ворота. Похоже, нас хотят задержать.

— Они узнали его величество?

— А иначе зачем им нас удерживать?

— А вдруг они предупредили немецких партизан, и те готовят нам засаду по дороге на Франкфурт?

— Если только они не имеют привычки грабить путешественников…

— Я поговорил с одним из кучеров, — прервал их переводчик. — В течение полутора суток здесь никто не менял лошадей.

— Значит, у них должны быть лошади.

Коленкур тут же отдал несколько дельных распоряжений. Польский граф должен был отправиться в деревню и привести оттуда отделение французских жандармов, посты которых располагались на территории страны. Он должен был также передать один из пистолетов его величества Себастьяну и взять одну из распряженных лошадей: деревня находилась неподалеку, и он легко доберется туда даже на уставшей лошади. А где же берейтор? Изнуренный дорогой, тот храпел на сидении ландо. Растолкав его, Себастьян поручил ему и Рустаму отворить ворота.

— Конюшни расположены с этой стороны, господин герцог, — сказал Себастьян, держа пистолет дулом вниз.

Из-за двери доносилось шушуканье и топтание лошадей. Коленкур постучал кулаком в дверь и крикнул по-немецки:

— Mach auf![15]

В дверях появился кучер, введенный в заблуждение решительным тоном и немецким языком герцога: он считал, что голос подал кто-то из его приятелей-пройдох. Себастьян и обер-шталмейстер оттолкнули его и ворвались в конюшню. Там в стойлах стояли, похрустывая сеном, десять свежих лошадей.

— Чертовы обманщики! — раздраженно воскликнул Коленкур и приказал кучеру запрягать ландо четверкой лошадей.

На шум с угрожающим видом вышли другие кучера. Вперед выскочил взбешенный молодчик с красным лицом и сросшимися мохнатыми бровями. Это был станционный смотритель. Себастьян не понял ничего из того, что он выкрикивал в лицо Коленкуру. Посчитав, видимо, что слов недостаточно, немец взмахнул кнутом. Оказавшийся поблизости Себастьян получил удар в лицо, и у него на щеке вздулся багровый рубец. В ответ на это Коленкур схватил смотрителя за воротник сюртука и прижал негодяя к стене. Испуганные лошади нервно били копытами. По щеке Себастьяна текла кровь, но он дрожащей рукой держал под прицелом угрожавших им кучеров. Коленкур оттолкнул смотрителя, мгновенно выхватил шпагу и приставил острие к его горлу. Заметно присмиревший немец лающим голосом велел своим дружкам закладывать карету.

В это время на крыльце дома под руку с потерявшей голову исполнительницей сонат появился император.

— Коленкур, скажите мадам, что она заслуживает приглашения сыграть в Тюильри.

— Могу ли я добавить: без мужа?

— Она супруга этого неприветливого увальня?

— Боюсь, что так, сир.

— Какая жалость! В путь!

Берейтор щелкнул бичом и карета тронулась, Рустам впрыгнул на ходу, и экипаж выехал на дорогу, по которой в сопровождении жандармов скакал польский граф.

— Граф, следуйте с жандармами за нами! — крикнул из кареты обер-шталмейстер. И, обращаясь к императору, добавил:

— У меня дурное предчувствие.

— Не стоит на все смотреть в мрачном свете, Коленкур.

— А разве задержка на почтовой станции — это не вражеские происки? Зачем было лгать?

— Быть может, они не хотели увечить своих лошадей на этой скверной дороге, — высказал свое мнение Себастьян.

— А если этот молодой человек прав?

Императору по привычке захотелось потрепать Себастьяна за ухо, но, ощутив на пальцах липкую кровь, он убрал руку.

— Что это?

— Рана на службе вашему величеству.

— Господин Рок пережил сильное потрясение на станции.

— Хорошо, хорошо…

Император с брезгливым видом вытер пальцы о подушки, затем, забившись в угол, насупился.

Себастьян рассматривал его освещенный сумерками профиль, тонкие черты на тучном лице. Наполеон цедил сквозь зубы: «Происки, происки…» и снова вернулся к своей навязчивой династической идее, к заговору Мале и к тому, как при этом проявили себя его сановники:

— Мале! Сколько их будет в Париже, набивающих себе цену, чтобы я забыл об их малодушии. Однако сколько было тех, кто больше помышлял о новой революции, чем о регентстве? Посмотрите на интриганов, что вьются вокруг императрицы! Думаете, они хотят помочь ей? Да нет, разумеется. Скорее, чтоб задушить ее. Умри я, и все было бы уничтожено. Они не соответствуют своему положению и завидуют друг другу.

— Вы часто преувеличивали их зависть, сир.

— И это говорите мне вы, господин герцог? Друг мой! Если бы вы только знали имена тех, кто требовал от меня вашей смерти! И знаете почему? Потому что ваше дворянское происхождение, маркиз старого режима, имеет многовековые корни, и по этой причине они умирают от зависти. Герцог Винченцкий! Да вам наплевать на этот титул, не так ли? Но этого не скажешь про титул маркиза де Коленкур. Это свора завистников! У них никогда не будет ни умения держаться, ни благородства настоящих дворян. И даже через десять лет они останутся такими же мужланами. Я правлю ради их детей.


Позади, далеко позади брели жалкие останки когда-то могучей армии: несколько тысяч изможденных оборванцев приближались к Неману. Около десятка несчастных дремали вокруг тлеющего костра в избе с разобранной на дрова крышей.

— Господин капитан, — пробормотал окровавленными губами Полен, — уже светло…

— Отвяжись! Я знаю, что еще ночь, и что еще теплятся угли.

— Да нет же…

Трагик Виалату провел рукой перед глазами капитана. Ни слова не говоря, он повернулся к Полену. От мороза и ослепительно сверкавшего на солнце снега д’Эрбини ослеп. Товарищи по несчастью помогли ему стать на ноги.

— Пойдемте, господин капитан.

— Что за черт! Да я ничего не вижу!

— Это от мороза, господин капитан, скоро ваши веки откроются.

— Да они и так открыты!

— Лед на ваших глазах скоро растает. А пока наденьте эту повязку, — предложил Виалату, отрывая полосу ткани от одной из курток, прихваченных вместе с сапогами и перчатками у виленской графини.

— Как же я буду идти с одной повязкой на глазах, с другой — на рту, с третьей — на ушах?

— Положите руку на мое плечо, господин капитан, я поведу вас.

— Где оно, твое плечо? — ворчливо спросил капитан.

Полен подхватил свою еловую палку, а Виалату сумки. Как обычно, по утрам им попадались трупы тех, кто окоченел за ночь. Черные от копоти, покойники лежали вокруг мокрых биваков. Один замерз, подкладывая в костер ветки. У него не было пальцев и, казалось, что он улыбается. Но, как часто повторял капитан, умереть от холода — не самое страшное: заснул — и все.

По полю в одном и том же направлении двигались люди, похожие на зомби. Они шли, будто пьяные, нетвердой походкой, теряли равновесие, падали и уже не поднимались. У некоторых из носа обильно шла кровь; она тут же остывала и замерзала на небритых лицах. В воздухе порхали крохотные сверкающие снежинки кристаллики льда. Камнем упала на землю и разбилась ворона. От мороза раскололся ствол дерева. Некоторые солдаты были босы, и их ступни стучали по земле, словно деревянные башмаки. Сквозь глубокие порезы белели кости, но несчастные уже ничего не чувствовали. Природа словно в ужасе замерла, лишь шаркающие шаги полумертвых от холода и голода людей нарушали полную тишину.

Внезапно рука капитана потеряла опору. Он споткнулся о чье-то тело и сам растянулся во весь рост на снегу. Д’Эрбини приподнялся, стал шарить рукой слева, потом справа от себя, нащупал тело, о которое споткнулся, и услышал голос Полена, который еле слышно бормотал:

— Бросьте меня…

— А кто будет вести меня, бездельник?

— Господин Виалату…

— Ну, уж нет! Деньги за службу я плачу тебе!

— Уже давно не платите…

— А те монеты казначейства, что ты засунул в штаны, обманщик?

— Оставьте меня здесь, я засыпаю…

— Тебе расхотелось увидеть Руан, глупец?

— Он далеко…

— Терпеть не могу таких манер!

Пар от дыхания инеем оседал на прикрывавших половину лица шерстяных шарфах; говорить они больше не могли, и капитан, схватив Полена за руку, силой заставил его подняться на ноги. Виалату, чтобы приободрить их, тихо сообщил:

— Впереди деревня или город. Я вижу дома.

Они смешались с другими группами беженцев, которые стекались к Ковно. Виалату шел впереди, Полен держался за его плечо, а капитан — за плечо слуги. Так, держась друг за друга, они добрались до харчевни, не ведая, что в ней незадолго до того останавливался сам император. К вмурованным в стене кольцам были привязаны сани. Виалату подвел своих шатающихся товарищей к дверям и открыл ее. Хозяин-итальянец загородил им вход. Но тепло, которое исходило из харчевни, придало им силы. Развязав шарф, закрывавший рот, актер с надменным видом произнес:

— Перед вами офицер-инвалид со слугой. Я веду их по этой пустыне.

— Кто мне это доказывать?

— У нас есть золото.

— Это есть другой разговор.

Виалату бросил на пол горсть монет. Поварята бросились собирать их, а трактирщик, пересчитывая деньги, стал извиняться:

— Я не могу принимать всех.

— А этого?

Трагик Виалату кивнул в сторону укутанного в одеяла больного, который лежал в глубине зала. Это был мужчина с бледным исхудавшим лицом, которого служанка поила бульоном. Несколько человек, здоровых на вид, но тоже изрядно исхудавших, сидели рядом.

— Это генерал Сент-Сюльпис. Он ранен, и мы сопровождаем его, — ответил один из них.

— Сент-Сюльпис? — воскликнул капитан д’Эрбини, — подведите меня к нему!

В поисках опоры он протянул вперед руку, и Виалату подвел его к командиру. Под плащом и одеялами на генерале был расшитый мундир, который служил ему защитой и пропуском. Казаки не решались убивать и грабить высших офицеров: их пленение приносило гораздо больше выгоды, чем их останки.

— Мой генерал! — как на параде произнес, став на вытяжку, д’Эрбини.

— Слушаю вас, — ответил раненый.

— Капитан д’Эрбини, 4-й эскадрон, в вашем распоряжении!

— Д’Эрбини…

— Вы мне доверили бригаду.

— Где же она?

— Здесь, мой генерал!

— Не понимаю…

— Бригада — это я! — воскликнул капитан и ударил себя в грудь.

А в это время Виалату наводил справки. Легко ли переправиться через Неман? Да, он вновь покрылся льдом. Можно ли на несколько дней остановиться в Ковно? Это рискованно, если русские вдруг пойдут на штурм города, расположенного на границе с Великим княжеством Варшавским. А русские войска, по слухам, совсем недалеко, всею в каких-то двух-трех лье. Сани? Саней нет. Те, что на улице? Это генерала и ею людей. Не будет ли трех свободных мест? Увы, нет.

— Господин капитан, — обратился к нему капрал из свиты генерала, — вы что-то уронили…

— Я?

— Погодите, я скажу вам, что это…

Капрал наклонился и вдруг отшатнулся, вскрикнув от неожиданности. Другие молчали.

— Что вы там нашли? — заорал капитан. — Я же ничего не вижу, ничего, кроме сплошной черной ночи.

— Это, знаете ли…

— Говорите! Я приказываю вам!

— Это ваш нос, господин капитан, — промолвил хриплым голосом Полен.

— Эти проходимцы боятся моего носа?

— Ну, нет…

— Так в чем же дело?

— Он отмерз.

— Ну и что с того?

— Он отвалился, господин капитан.


Нетерпение императора возрастало по мере приближения к Парижу, и особенно после того, как он на лодке переправился через Рейн и встретился с Монтескью. Посланец Бертье хотел вернуться в распоряжение начальника штаба. Он подтвердил, что императрица и ее сын чувствуют себя прекрасно и что роковой двадцать девятый бюллетень будет со дня на день опубликован в «Мониторе». С того времени Себастьян гораздо реже записывал разговоры императора. Наполеон стал больше шутить и был мало расположен к доверительным беседам. Снова — уже в который раз — он взваливал вину за ошибки в кампании на англичан. Что за манера отступать без боя, сжигая за собой провиант и города? Разве не таким же образом действовал Велингтон в Португалии? Разве при царе не было советника из Лондона, сэра Роберта Вилсона? Почему русские столько раз не воспользовались возможностью уничтожить нас: по своей некомпетентности или потому, что хотели сохранить достаточно сильную Францию в противовес влиянию англичан? Помимо подобного рода размышлений, которые он почти не развивал, император погрузился в чтение газет и несерьезных романов. В Вердене он попросил Себастьяна купить ему у известного кондитера драже и анисовых конфет. В Шато-Тьери он принял ванну и надел зеленый мундир пеших драгун императорской гвардии, оставив шапку и пальто на меху скорее не по причине холода, который был сносным, а из-за нежелания быть узнанным раньше времени. Своим неожиданным возвращением он хотел преподнести сюрприз. Сменив несколько карет, 17 декабря около полуночи путешественники въехали в Париж в невзрачной почтовой карете с большими колесами.

Они следуют по дороге из Мо, и, хотя карета закрытая, вынуждены зажать носы, проезжая мимо гигантской свалки, где под открытым небом сбрасываются нечистоты столицы. В районе Монфокон, где возвышается зловещая виселица, дорога идет вдоль полей, огородов, многочисленных ферм, контуры которых угадываются при свете фонарей.

Карета сворачивает налево, спускается по улице предместья Сен-Лоран, затем Сен-Мартен, минует выстроившиеся в четыре ряда липы Больших бульваров, которые заменили древние городские укрепления. Экипаж въезжает в слабо освещенные узкие улочки с беспорядочной застройкой. В это время суток они безлюдны и свободны от прилавков и столов, на которых днем торговцы выставляют товар.

И, наконец, перед ними императорский дворец Тюильри. Кучер въезжает через портик павильона Орлож. Почтовая карета останавливается перед часовыми, охраняющими парадный вход с колоннадой. Берейтор почтительно открывает дверцу кареты, и первым из нее выходит Коленкур, расстегивая плащ, из-под которого видна позолота мундира. Часовые пропускают приезжих, одетых в меховые плащи и зимние шапки. Часы бьют полночь.

Коленкур, император и Себастьян поднимаются по двойной лестнице, ведущей в вестибюль дворца, быстрым шагом проходят под аркой крытой галереи первого этажа с окнами в сад и стучатся во вторую с конца галереи дверь. Это апартаменты императрицы. Раньше их занимала королева, позднее Комитет общественного спасения свез сюда мебель из Версаля и Трианона и разместил в них армаду секретарей. На стук никто не отвечает. Коленкур продолжает стучать. Слышатся шаркающие шаги. Дверь приоткрывает седой швейцар с взлохмаченными волосами и влажными глазами. На нем ночная рубашка, как и на его жене, испуганно выглядывающей у него из-за спины с фонарем в руке. Обер-шталмейстер понимает, что причиной этого страха является его далеко не светский внешний вид и давно небритое лицо, и распахивает плащ, чтобы показать расшитый генеральский мундир. Но швейцар все так же подозрительно смотрит на них.

— Я герцог Винченцкий, обер-шталмейстер его величества, — шепотом произносит Коленкур.

За спиной швейцара шуршат юбки — к ночным визитерам спешат горничные императрицы. Император снимает с себя шапку и польский плащ. Наконец его узнают, вначале с изумлением, затем с радостью. У швейцара на глазах блестят слезы. Император прощается со своими спутниками:

— До свидания, Коленкур. Вам тоже нужно отдохнуть.

Дверь затворилась. Обер-шталмейстер и секретарь остались одни в темной дворцовой галерее, с их грубых сапог на навощенный пол натекли небольшие лужицы грязной воды.

— Вам есть куда идти?

— Нет, господин герцог.

— Тогда следуйте за мной.

По дороге к выходу им повстречался озабоченный камердинер в зеленой ливрее двора.

— Господа, это правда, что говорят?

— А что говорят?

— Что его величество вернулся.

— Вижу, что слухи распространяются быстро.

— Так это правда?

— Пойдемте, — сказал камердинеру Коленкур, — вы нужны мне.

Обер-шталмейстер и Себастьян сели в ту же почтовую карету, которая привезла их к дворцу, а камердинер расположился рядом с кучером. Они направились к великому канцлеру Камбасересу на улицу Сан-Доминик, что на другом берегу Сены, чтобы оповестить его о прибытии императора. Карета прогрохотала колесами по новому каменному мосту напротив Тюильри, проехала под портиком бывшего особняка Роклор, купленного и отреставрированного Камбасересом, которому нравилось давать здесь пышные, но скучные обеды. Над дорическими колоннами ворог в глаза бросалась крупная надпись «Особняк его светлости герцога Пармского».

Ворота вели в мощеный двор, в глубине которого располагалось массивное здание с подъездами в каждом крыле; окна салонов манили своим ярким желтым светом. Коленкур и Себастьян вышли из кареты, прислуга Камбасереса попытался было остановить их перед входной дверью, но камердинер из Тюильри шепотом объяснил коллеге суть дела. Дверь перед ними распахнулась настежь.

Едва Коленкур со своим спутником появились на пороге просторного салона, как из-за столиков для игры в вист с удивленным видом встали господа в устаревших напудренных париках, облаченные в щегольские наряды из атласа и бархата.

— Кто пропустил сюда этих бродяг? — спросил один из них, поднося к глазам лорнет.

— Служба императора, — громко произнес Коленкур.

— Кто вы, в конце концов? — спросил какой-то элегантный господин в полосатом жилете.

— Доложите обо мне Великому канцлеру, — сказал Коленкур камердинеру из Тюильри, который в сопровождении коллеги направился к мраморному холлу, в кабинет Камбасереса.

— Это невероятно! — возмутился один из гостей. — Вы перепутали время, сударь. Стены этого дворца видели всякое отребье, но то было во времена Революции!

— Я герцог Винченцкий.

— Вы?

— В таком виде?

— С такой неопрятной бородой?

— В этой дикой шапке?

— Господин Великий канцлер ждет господина герцога, — объявил, входя в салон, лакей.

— Так это правда? — спросил какой-то господин у Себастьяна, которого обер-шталмейстер оставил ожидать в салоне, отправляясь к Камбасересу, чтобы объявить о возвращении императора и подготовить его распорядок дня на следующий день.

— Где же император? — спросил другой.

— С ним приключилась беда?

— Мы беспокоимся со вчерашнего утра…

— Мы с ужасом прочли последний бюллетень в «Мониторе».

— Так там, вероятно, уже нет армии?

— Почему господин герцог приехал в Париж без его величества?

— Да говорите же, молодой человек, говорите!

— Ответьте и успокойте нас!

— Император в Париже, — ответил Себастьян, устало опускаясь в золоченое кресло.

ГЛАВА VII

Герои

В 1813 году новая французская армия двинулась к Лейпцигу; она готовилась сразиться с коалицией русских и пруссаков. В Европе начались брожения против французской империи. Швеция присоединилась к Англии, Австрия колебалась, по Германии ходили будоражившие сознание людей памфлеты. Армию Наполеон набрал быстро: он объявил досрочный призыв молодежи, повторно призвал лиц предыдущего набора, а также тех, кто имел отсрочку, сформировал из моряков пехотные полки и, несмотря на то, что Англия посылала Веллингтону подкрепления, отозвал из Испании целые дивизии. Были мобилизованы мужчины в возрасте до тридцати лет, но Себастьян Рок счастливо избежал этой участи. Заместитель директора издательства, разместившегося во дворце Карнавале, он направил свою проницательность и литературный талант на службу императорской цензуры. Он принимал решения, устраивал дела, правил и урезал тексты, выдавал разрешения театральным труппам и авторам. У него была своя ложа в Опере и служебный кабриолет с кучером. Щедрую императорскую ренту приятно округляли московские бриллианты. Одним словом, в это смутное время он чувствовал себя самым счастливым и безмятежным человеком.

В один из весенних дней Себастьян поднялся по ступенькам террасы Фельянов сада Тюильри и вошел в ресторан Вери. Стоя перед большими зеркалами, он привел себя в порядок, проверил блеск ботфорт, поправил модный светло-коричневый, с бронзовым оттенком казимировый сюртук. Едва он подошел к украшенной апельсиновыми деревцами лестнице, как к нему устремился метрдотель.

— Девушки уже здесь, господин заместитель директора.

— В моем обычном кабинете?

— Разумеется.

Себастьян протянул ему перчатки, трость с набалдашником, шляпу и поспешил к актрисам, которых пригласил на ужин. Частный кабинет был украшен полуколоннами в стиле Геркуланум с имитацией римских балюстрад; позолоченные канделябры, гранитный стол и цветочные вазы многократно отражались в зеркалах, размещенных на стенах кабинета.

— Дорогие друзья, — обратился он к приглашенным, — примите мои извинения. Меня задержал барон де Поммерой.

Он занял место между двумя нарядно одетыми девушками в соломенных шляпах, украшенных лентами. Девушки хлопали глазами, щурились и жеманно поправляли завитые локоны, когда официанты подносили устриц и маринованную рыбу, а сомелье (это было новое слово) наполнял бокалы вином.

— Известно ли вам, что у Вери семнадцать видов сухих вин?

— Нет, мы здесь впервые.

— Теперь вы можете хвастаться, что были здесь!

— Откуда у вас на лице шрам, господин заместитель директора? — спросила менее сдержанная девица.

— Это след раны, полученной на императорской службе.

— Вы сражались?

— В России.

— Вы были в Москве?

— Разумеется, и поверьте мне, что еда там не имела ничего общего с меню Вери! Ни галантина из птицы, ни трюфелей в шампанском.

Актрисы внимательно следили за рассказом Себастьяна и даже задавали ему забавные, порой глуповатые вопросы. Чтобы получить роль во Французском театре (отныне это зависело от него), они старательно льстили его тщеславию. Себастьян не сомневался, что они морочат ему голову, но игра забавляла его. Он тоже играл роль. Он и так дал бы им все, о чем они мечтают, ничего не требуя взамен, даже если бы они неверно произносили свои сценические реплики. Его интерес был в другом: девушки были очень красивы, и когда его увидят с ними под руку в дворцовом саду, пойдут разговоры. А он хотел создать себе репутацию, чтобы о нем заговорили в парижских салонах и при дворе.

— Там от голода погибло больше, чем от холода, — говорил он между двумя проглоченными устрицами. — Рядом с его величеством нам удалось выжить, но у большинства солдат, кроме лошадей, есть было нечего.

— Какой ужас! — промолвила одна из девушек, которой на все это было глубоко наплевать.

— Думаю, что были даже случаи людоедства.

— Не может быть!

— Лично я не видел, но такие слухи ходили.

— Вы только что сказали, что они ели лошадей…

— Лошадей стало не хватать. Они умирали от жажды.

— Разве нельзя было напоить их талым снегом?

— Вечерами мы их не всегда распрягали. Нужна была вода, но где взять ее среди ночи? Как найти замерзшую речку? И даже найди мы ее, надо было чем-то пробить лед, набрать воду и принести, не сбившись с пути.

В такой обстановке прошел ужин. Себастьян приукрашал, или наоборот сгущал краски в зависимости от собственного вдохновения и любопытства своих гостей. Не торопясь, они отведали приготовленного на вертеле осетра, кольца огурцов, фаршированных мозгами, и филе куропатки; за бокалом вина вспоминали пожар в Москве, холод, голод, эпидемии, казаков и канонады.

Когда Себастьян на кабриолете развозил девушек по домам, его кучер опрокинул на каменный дорожный столб пешехода в помятой одежде. Из любопытства он мельком взглянул на незнакомца и, вздрогнув, велел остановиться. Прежде чем попрощаться и выйти из экипажа, Себастьян сказал актрисам:

— Мой кучер отвезет вас. Приходите завтра утром в Карнавале, на улице Сент-Катрин, спросите заместителя директора Рока. Ваш вопрос будет решен положительно.

Он шагнул вперед, не обращая внимания на грязь улицы, по которой текли переполняющие канаву нечистоты, и склонился над пострадавшим.

— Господин Рок?

— Неужели это вы, Полен?

— Увы, он самый.

— Почему увы? Умер капитан д’Эрбини? У вас нет работы? Коли так, то в память о нашем прошлом я беру вас на службу.

— Нет, нет, капитан жив, но лучше бы он остался в русских снегах.

— Объяснитесь…

— Мы живем здесь рядом.

— Вы пугаете меня загадками!

Неподалеку от рынка Невинных они свернули в переулок, поднялись на четвертый этаж дома, которому не давали обвалиться лишь толстые, как стволы деревьев, подпорки. На крутой лестнице стоял едкий запах мочи и мыла.

Полен тяжело дышал и волочил ногу. Подойдя к двери без замка, он толчком руки отворил ее и пропустил Себастьяна в выложенную плиткой темную комнату с низким потолком и окном, выходящим во внутренний дворик. Себастьян заметил смутный силуэт сидящего в кресле человека. Когда слуга зажег свечи, он увидел понурого д’Эрбини, разом постаревшею, с седыми волосами, обрамлявшими морщинистое лицо, на котором чужеродной нашлепкой торчал искусственный кожаный нос. Капитан смотрел прямо перед собой неподвижными глазами молочного цвета, одетого в халат, к лацкану которого был приколот крест, а на лице выделялся. О его боевом прошлом теперь говорил лишь орден, приколотый к лацкану потертого халата, да пустой правый рукав заправленный за пояс.

— Господин капитан! — нарочито громко произнес Полен. — У меня для вас сюрприз!

— Он что, не слышит? — спросил Себастьян, чувствуя комок в горле.

— Слышит, но ничего не видит. Мне кажется, что его мысли все еще там.

— Я не глухой, несчастный идиот! — неожиданно сказал капитан, вставая с кресла.

Держа в руке стек, как слепые держат тросточку, он сделал три шага, наткнулся на стол и смачно выругался.

— Я Себастьян Рок, капитан.

— Знаю! Слышал, как вы разговаривали. Знайте же, что этот олух Полен врет, как сивый мерин. Я вовсе не остался там, нет, но я вне себя оттого, что ни на что не гожусь. Вот так! Маршал Бессьер, как я знаю, недавно был убит ядром, Дюрок тоже. Я мечтал о такой смерти. Но, увы! Видно, я ее не заслужил… Когда мы вошли в Пруссию… Пруссия! Я видел ее глазами этой бестолочи Полена. С ее красивыми светло-серыми либо розовыми домами и белыми занавесками на окнах, с коричневыми балками фахверковых стен. Пруссия! Еще до того, как присоединиться к русским, эти мерзавцы смотрели на нас как те тупые обезьяны, которых показывают на бульварах. Они отказывали нам в крове и даже в тарелке супа, бросались снегом и камнями, грабили нас!

— Нам удалось добраться до этой страны благодаря господину Виалату.

— Актера из труппы мадам Авроры? — спросил Себастьян, почувствовав, как сильно забилось его сердце.

— Того самого. В Вильно он добыл нам теплую одежду, провернув одно дельце…

— Слишком долго рассказывать! — перебил слугу капитан.

— А другие артисты, что с ними? — стал настаивать Себастьян.

— Мы видели только этого, — ответил капитан, — и представьте себе, этот дурачок умер в Кенигсберге. И знаете как? Никогда не догадаетесь, можно лопнуть от смеха! От заворота кишок, обожравшись пирожными в кондитерской!

— Мы уже не могли переваривать слишком калорийную пищу, — печально заметил Полен. — Тех, кто унес ноги из России, но умер от несварения желудка, было немало.

— Подумать только, пирожные! — воскликнул капитан.

Нетрудно догадаться, что Себастьян думал об Орнелле. Он был уверен, что однажды встретит ее на углу улицы или случайно увидит на сцене. И хотя в его памяти сохранился ее четкий образ, голос постепенно стал забываться. В воспоминаниях первым всегда стирается голос.

Себастьян посчитал бесполезным продолжать расспросы и предложил помощь деньгами.

— Не нуждаемся, — процедил сквозь зубы капитан.

— Но тогда почему вы живете в этой крысиной норе?

— Потому что я превратился в крысу, мой молодой друг! — капитан натянуто засмеялся.

Себастьян подумал: «В России мы повстречались, не будучи до того знакомыми. Обстоятельства были сильнее нас, и мы плыли по течению, как льдины по Березине; приходилось рассчитывать лишь на удачу и эгоизм..» Он оставил Полену свой адрес и пообещал зайти. Слуга провел его на лестницу.

— Не стесняйтесь, Полен, если я могу быть полезен…

— Ему ничего не надо.

— У него нет близких родственников?

— Его близкий родственник — я, господин Рок.

— А замок д’Эрбини?

— Господин отказывается возвращаться в Нормандию.

— Там ему было бы лучше, чем в этой зловонной дыре.

— Он считает, что звуки без запаха и цвета невыносимы для него.

— А что будет с его поместьем?

— Господин завещал его мне.

— И вы сами будете им заниматься?

— О нет, господин Рок, случись беда, я, разумеется, продам его.

— Тогда вспомните обо мне, Полен. Эрбини — это ведь и моя родина. Но я говорю это, чтобы ободрить вас; будем надеяться, что ничего плохого не случится.

— Не знаю, какие еще испытания он должен вынести? Я уже столько раз не давал ему выброситься из окна…

Не зная, что ответить, Себастьян ушел. На следующей неделе, добавляя более живые стихи Мольера к трагедии Расина, он получил записку от Полена, из которой узнал, что капитан д’Эрбини все-таки покончил с собой, выбросившись из окна. В его руке был зажат золотой крестик. Себастьян Рок, заместитель директора издательства, сделал пометку на полях рукописи: «Предупредить Полена, что я покупаю земли и замок».

Исторические заметки

Шел снег. Многие мои друзья, не сговариваясь между собой, подсказали мне это название. Это лейтмотив известной поэмы Виктора Гюго «Искупление», которая в книге «Возмездие» воскрешает в памяти отступление из России. Вот его начало:

Шел снег. Он нес с собой разгром и пораженье.

Впервые голову склонил орел сражений.

За императором брели его войска,

А позади была горящая Москва.

Шел снег. Обрушила зима свои лавины.

За белизной равнин вновь белые равнины.

Знамена брошены. От инея бела,

Как стадо армия великая брела.

Ни флангов не было, ни центра — все смешалось.

Одно прибежище для раненых осталось —

Под брюхом мертвых лошадей. И по утрам

Горнисты на посту, прижав свой горн к губам,

Не поднимали бивуак; они в молчанье

Стояли: превратил мороз их в изваянья.

Шел снег. И, падая, нес ядра и картечь;

И, пережившие так много битв и сеч,

Вдруг чувствовали страх седые гренадеры.

Шел снег, все время шел! На снежные просторы

Обрушивался вихрь, и не было вокруг

Ни хлеба, ни жилья — лишь безысходность мук.

Не люди смертные с живой душой и телом —

Немые призраки брели в тумане белом,

Процессия теней под черным небом шла.

Пустыня страшная, где царствовала мгла,

Безмолвной мстительницей им в глаза глядела,

И падал, падал снег. Свое он делал дело:

Для этой армии он белый саван ткал…

Перевод М. Кудинова

На кого был похож Наполеон? Мы слишком мало знаем об этом, поскольку портретная живопись вводит нас в заблуждение. Одни лишь испанцы оставили до жестокости реалистичные портреты своих правителей: вырождающиеся принцы с уродливой внешностью, дегенеративные принцессы с припухшими глазами и длинными носами на картинах Веласкеса и Гойи. Наша портретная живопись была лощеной и льстивой. Это относится к картинам Жерара и Детайя, на которых мы видим моложавого императора — худощавого и бодрого, хотя Верещагин в ту же пору пишет его полным и одутловатым. Единственный пример правдивой живописи мы находим в официальном портрете Людовика XIV: Риге запечатлел лицо постаревшего монарха, а ученики художника дописали все остальное, соединив лицо старика с телом молодого человека. От этого картина стала выглядеть несколько странно. Пойдите в Лувр и взгляните на нее. Это Наполеон? Вопрос остается без правдивого ответа. Облик императора зависит от того, как к нему относится автор.

Остановитесь лучше в Лондонском музее восковых фигур на Мерлибон Роуд перед масками, которые прямо-таки озадачивают своим реализмом. Во времена Французской революции мадам Тюссо отправлялась по утрам на кладбища, где закапывали обезглавленных накануне жертв гильотины. Она отмывала отрубленные головы от крови и опилок, наносила на лица раствор из окиси свинца и льняного масла, а потом делала гипсовый слепок, который служил ей формой для восковых масок. Марат, Филипп Равенство, Эбер, Демулен, Дантон — тайком, а то и при соучастии палачей, она сделала их посмертные маски, которые не заменит никакая картина: они уже не позировали, они спали с застывшим от жестокой смерти лицом. Будто загипнотизированный стоял я у входа в комнату Ужасов перед восковой головой Робеспьера. Террор подходил к концу: чувствуется, что мадам Тюссо уже не торопилась. В итоге портрет получился очень точным, говорят, самым достоверным в ее коллекции. Так вот, эта восковая голова Робеспьера несколько отличается от привычных его портретов. Перед нами менее сосредоточенное лицо, не слишком выпуклый лоб, не такие уж тонкие губы и даже некоторое подобие усмешки на них.

Когда Марсель Брион описывал жизнь Лоренцо Великолепного, он не стал доверяться художникам. Гоззоли изобразил белокурого ангела с вьющимися волосами, похожего на гермафродита, Гирландайо — боксера, Вазари — плута. Бриону попадается посмертная маска: это настоящий Лоренцо, ему сорок три года, и в его морщинах видна целая жизнь: кривой нос, квадратное лицо, щетинистые усы, широкий, почти безгубый рот, но за внешней грубостью просматривалось необычайное спокойствие.

Можно ли составить себе представление о Наполеоне через его посмертную маску? Вряд ли. Когда он скончался на острове Святой Елены, доктор Бартон не смог найти в Джеймстауне гипса, необходимого для изготовления слепка. На одном из островков к юго-западу от Святой Елены можно было найти кристаллы гипса, и он посылает за ними баркас. Доктор обжигает их, перемалывает, получает серый вяжущий порошок и везет его в Лонгвуд. Накануне ночью были предприняты попытки использовать свечной воск, а оттиск получить с помощью папиросной бумаги, размоченной в известковом молоке. Ничего не вышло. К утру возвращается Бартон. С момента смерти Наполеона прошло сорок часов. На изменяющемся лице начинают проступать кости. В конце концов, слепок все же удалось сделать, но в некоторых местах уже начала отходить кожа, и от дальнейших попыток пришлось отказаться.


Когда Наполеон стоял в Москве, моему прапрадеду Антуану Рамбо было тринадцать лет. Что он думал о кампании? Да и думал ли он вообще что-либо о ней? Какие разговоры велись в его лионской семье? Узнают ли когда-нибудь потомки, о чем мы мечтали, как мы жили, любили ли мы хоры цистерцианских церквей, ирисы и утку по-пекински? Узнают ли про наши трудности, радости и печали? От всего этого сохранятся лишь отдельные свидетельства и пыль. Что говорит бедренная кость о Меровинге? Какие представления вызывают у нас осколки чашки для бритья? Какая жизнь была в пещерах по вечерам после охоты на туров? Ученый задается вопросом, предлагает решение, которое тут же оспаривается другим ученым.

Довольно! Нам никогда не проникнуть в мысли наших предков, мы и так с большим трудом познаем их внешний облик. Поль Моран знал это: «Те, кто придет после, будут счастливы представить нас такими, какими мы никогда не были». На одной из мемориальных досок колледжа патафизики[16] написано: «Лишь воображаемое привлекает массы людей к свекольным полям Ватерлоо». То есть, воображаемое зависит не от знаний, а от вымысла и художественной литературы. Мушкетеры? Это раз и навсегда Дюма. Джунгли — это Конрад. Полая игла Этретата принадлежит Морису Леблану, дорога на Трувиль — Флоберу. Лондонский туман, кэбы — это Конан Дойль; кстати, Шерлоку Холмсу по-прежнему посылают письма на Бэйкер Стрит, 221b — ныне непривлекательный скучный кирпичный дом. История не относится к точным наукам, она часто отступает от изучаемого объекта, поэтому ее следует оставить мечтателям, которые, руководствуясь интуицией, переписывают ее заново.

Вернемся к Наполеону. Объективных историков не бывает. Наполеон готовит свою легенду, начиная с грабительской войны в Италии, развязанной, чтобы пополнить казну Директории. Он держит под контролем свой образ, формирует его, окружив себя публицистами, рисовальщиками, живописцами. На Аркольском мосту он никогда не был — на подступах к нему он свалился в ров. На известной картине мы видим, как он со знаменем в руках ведет за собой пехотинцев Массены. В действительности их вел Ожеро. Когда парижане приходили посмотреть на «Коронацию Наполеона» Давида, они забавлялись: «Посмотри, как молодо выглядит императрица», — и прыскали со смеху. Что касается матери Наполеона, которая фигурирует на картине на подобающем ей месте, то на церемонии она не присутствовала, ибо дулась на сына из-за того, что тот не присвоил ей титул. Отделив официальную историю от фактов, Наполеон положил начало системе современной пропаганды.

Однако картины, рисунки и наброски существуют и представляют нам жизнь людей. Мне они принесли исключительную пользу в путешествии во времени и напомнили детство, когда, еще не умея читать, я погружался в тяжелые тома «Истории Франции в иллюстрациях», изданные Ляруссом в 1910 году. В них художники-ремесленники с фотографической точностью воссоздавали «Разграбление галло-римской виллы» или «Отлучение от церкви Роберта Благочестивого». В просмотренных мною альбомах самые правдивые зарисовки чаще всего принадлежат очевидцам событий:

• Campagne de Russie (1812) vue par Albrecht Adam et Christian Wilhelm von Faber du Faur, Tradition Magazine, hors serie n°3, disponible 25, rue Bargue, 75015, Paris. Croquis pris sur le vif. Зарисовки с натуры.

• Napoléon, 1812, la campagne de Russie, un volume de la collection composée par Tranié et Carmignani, chez Pygmalion (octobre 1997). Замечательное собрание портретов, около пятисот иллюстраций.

Далее следуют свидетельства участников эпопеи. Их чрезвычайно много, поэтому приходится лавировать, чтобы передать картину, сцену, деталь. Я старался не обращать внимания на суждения, оставляя лишь колорит. Если Кастеллан приводит ежедневные описания погоды, Бюссе в подробностях рисует палаты Кремля, Али — причуды императора, если Ларрей в «Мемуарах военной хирургии» комментирует последствия сильных морозов, стоит ли сомневаться в их правдивости?


Работы, с которыми я ознакомился в военно-историческом архиве в Венсене, помечены библиотечным шифром для открытого доступа, которому предшествует буква V как Венсен (Vincennes).

I. Свидетели кампании и отступления

• Ségur, Histoire de Napoléon et de la Grande Armée pendant l’année 1812, Turin, 1831, chez les frères Reycent et Cie, librairie du Roi. Самое известное произведение, которое можно дополнить первой главой другой его работы: Ségur, Du Rhin à Fontainebleau, озаглавленной «Souvenirs personnels de 1812». Гурго оспаривает изложенное Сегуром и посвящяет этому целую книгу: Examen critique de I’ouvrage de Monsieur le Comte Ph. de Ségur, Paris, Bossange Frères (1825). Он также оставил нам Napoléon et la Grande Armée en Russie, V. 72794 à 98.

• Caulaincourt, Mémoires, trois volumes chez Pion (1933). Обстоятельная и ценная работа, в которой представлена масса подробностей, особенно касающихся бегства императора в санях. Автор сопровождал Наполеона и сохранил в памяти беседы с ним. В этой связи, когда это было возможно, императору приписаны фразы, которые донесли до нас его приближенные.

• Fain, Manuscrit de 1812, chez Delaulay, Paris, 2 volumes (1827). Вопреки его воле барон Фен, секретарь императора, стал действующим лицом романа. С ним я обращался по своему усмотрению.

• Méneval, Mémoires, V.9851 à 53. Другой секретарь, более образный по сравнению с первым, но который, к сожалению, заболел в Москве.

• Constant, Mémoires intimes de Napoléon Ier, Mercure de France (1967). Важные откровения первого камердинера, но в описаниях отступления он часто использует книгу Сегюра. См. пояснительные записки Мориса Пернеля (Maurice Pemelle) из Академии истории. Marbot, Mémoires, tome II, Mercure de France (1983). Жаль, что он не вошел в Москву.

• Lejeune, Mémoires, tome II, «En prison et en guerre», Firmin-Didot (1896).

• Roustan, Souvenirs du premier mamelouk de Napoléon, V. 5931.

• Louis Etienne Saint-Denis, Souvenirs du mamelouk Ali, Payot (1926), réédite récemment. Этот мамелюк, бывший клерк нотариуса, предлагает нам другое описание, более живое и забавное по сравнению с книгой его коллеги Рустама.

• Fezensac, Journal de la campagne de Russie, par un lieutenant général. V. 42037.

• Bonneval, Mémoires anecdotiques, Pion (1900).

• Bausset, Mémoires anecdotiques sur lintérieur du palais et sur quelques événements de l’Empire, Paris, Baudoin frères, tome 2 (1827).

• Henrich Roos, 1812, Souvenirs d’un médecin de la Grande Armée, Perrin (1913).

• Miot-Putigny, Putigny grognard de I’Empire, Gallimard (1950).

• Rapp, Mémoires, V. 73242 à 45.

• Macdonald, Souvenirs, V. 42739.

• Castellane, Journal, V. 9074.

• Bourgogne, Mémoires au sergent Bourgogne, Hachette (1978). Некоторые считают, что автор многое выдумал, но сделал это талантливо.

• Peyrusse, Lettres inédites, Perrin (1894).

• Wilhelm von Bade, Mémoires du margrave de Bade, Paris, Fontemoing (1912).

• Bourgoing, Souvenirs militaires, Pion (1897).

• Emouf, Souvenirs, V. 43103.

• Jean Jacoby, Napoléon en Russie, Mercure de France (1938). Témoignages.

• Roy, Les Franpais en Russie, Marne (1863). Idem que le precedent.

• Labaume, Relation circonstanciée de la campagne de Russie, V. 72785. Объемная и довольно скучная работа.

• Faber du Faur, Campagne de Russie, V. 1260.

• Stendhal, Îåuvres intimes, tome I, La Pléiade (1981). Анри Бейль был свидетелем пожара в Москве, но до начала отступления выехал в Смоленск, затем в Данциг. В книге приведены некоторые из его высказываний.

• Издательство La Vouivre, 11 rue Saint-Martin, 75004, Paris, публикует солидное собрание сочинений об Империи, из которых.

— Jean Bréaut des Marlots, Lettre d’un capitaine de cuirassiers sur la campagne de Russie et Pierre-Paul Denniée, Itinéraire de l’Empereur Napoléon pendant la campagne de 1812.

— Alexandre Bellot de Kergorre, Journal d’un commissaire des guerres (1806–1821).

— Florent Guibert, Souvenirs d’un sous-lieutenant d’infanterie légère (1805–1815) et François René Cailloux, dit Pouget, Souvå nirs de guerre (1790–1831).

— Bulletins de la Grande Armée, campagne de Russie.

— Два тома реляций сэра Роберта Вилсона, английскою эмиссара при царе. Он свидетельствует, помимо прочего, о жестоком обращении крестьян с пленниками, и считает, что не все его союзники были джентльменами.

Другое издательство также публикует малоизвестные работы того времени: Teisseidre, 102 rue du Cherche-Midi, 75006, Paris J’ai retenu:

— Louis Gardier, Journal de la campagne de Russie en 1812.

— Bismark et Jacquemont, Mémoires et carnets sur la campagne de Russie.

— Général comte Zaluski, Les chevau-légers polonais de la Garde (1812–1814).

— Pelet, Bonnet, Evert, Carnets et journal sur la campagne de Russie.

• Parmi les recueils, n’oublions pas Mémoires d’Empire, sous la direction d’Alain Pigeard, Quatuor (1997), tirage limité à trois cents exemplaires.


II. О России и русских

• Schnitzler, La Russie en 1812, V. 35845.

• Birkov, Le Mouvement partisan de la guerre patriotique, 1812, V. 18508.

• E.Dupré de Saint Maure, L’Hermite en Russie, наблюдения о нравах и обычаях русских в начале XIX-го века, Turin, 1829, в 11 томах.

• Godechot, Napoléon, Albin Michel (1969). В данной работе приводятся два важных документа: рассказ французского аббата из Москвы и текст Ростопчина, в котором он оправдывается по поводу приказа поджечь Москву.

• Vassili Verestchagen, Napoléon Ier en Russie, Paris, Nilsson (1897). Увлекательные свидетельства москвичей и русских пленных.

• Grand, Un officier prisonnier des Russes, V. 35845.

• Désiré Fuzellier, Journal de captivité en Russie, éditions du Griot, Boulogne, avec une préface riche en informations de son descendant, un historien.

• По поводу обстановки в оккупированной Москве: Lettres interceptées par les Russes, La Sabretache (1913) V. 59077.


III. Об армии

• Alain Pigeard, L’Armée napoléonienne, Curandera (1993).

• Baldet, Vie quotidienne dans les armées de Napoléon, Hachette, V. 17162.

• Ferdinand Bac, Le retour de la Grande Armée, 1812, Hachette (1939).

• Lucas Dubreton, Soldats de Napoléon, V. 61835.

• Boutourlin, Histoire militaire de la campagne de Russie, V. 72807-2.

• «Les Sous-Officiers de la Révolution et de l’Empire», un article de Gilbert Bolinier publié dans le 2e numéro de la Revue historique des armées en 1986.

• R.Brice, Les Femmes et les armées de la Révolution et de l’Empire, V. 4354.

• «De Borodino à Moscou», article de Marc-André Fabre publié dans la Revue historique des armées en 1960.

• Masson, Cavaliers de Napoléon, N. 24811.

• Chardigny, Les Maréchaux de Napoléon, Flammarion (1946).

• Damamme, Les Soldats de la Grande Armée, Perrin (1998).


IV. Жизнь, нравы, мода

• Прежде всего, обе Vie quotidienne au temps de Napoléon publiées par Hachette à des époques différentes: celle de Robiquet en 1944 et celle de Tulard en 1988.

• Histoire et dictionnaire du Consulat et de l’Empire, par Fierro, Palluel-Guillard et Tulard, «Bouquins», Robert Laffont (1995).

• Toujours chez «Bouquins», en 1998, dans la série «Les Français par eux mêmes», Le Consulat et l’Empire d’Alfred Fierro.

• Philippe Séguy, Histoire des modes sous l’Empire, Taillandier (1988).

• D’Alméras, La Vie parisienne sous le Consulat et l’Empire, Albin Michel (sans date).

• Bertaut, La Vie à Paris sous le I Empire, Calmann-Lévy (1949).


V. О Наполеоне

• Correspondance de Napoléon I, publiée par ordre de lempereur Napoléon III, tome XXIV, Imprimerie impériale (1868). Речь идет об избранных письмах, с которыми можно свободно ознакомиться в зале архивов форта Венсен.

Stendhal, Vie de Napoléon, Payot (1969); nouvelle édition plus complète chez Stock (1998).

• Bainville, Napoléon, Fayard (1931).

• Ludwig, Napoléon, Payot (1929).

• Savant, Tel fut Napoléon, Fasquelle (1953), texte repris dans un album très illustré chez Henri Veyrier en 1974. Представлен полностью негативный взгляд на Наполеона, что делает работу порой предвзятой и ошибочной.

• G. Lenotre, Napoléon, cmquis de l’épopée et En suivant l’Empereur, deux recueils d’articles vifs et documentes réédites chez Grasset dans «Les Cahiers rouges». A lire, notamment: «Се qu’on trouve au fond de la Bérésina».

• Boulder, Napoléon, Grasset (1942).

• Mauguin, Napoléon et la superstition, anecdotes et curiosités, Carrère, Rodez, 1942.

• Bertaut, Napoléon ignoré, Sfelt (1951).

• Brice, Le Secret de Napoléon, Payot (1936).

• Frugier, Napoléon, essai médico-psychologique, Albatros (1985).

• Taine, Les Origines de la France contemporaine, Hachette, 1907; tome 11.

• Toute l’histoire de Napoleon, vol. 8, «Napoléon et les médecins».

В этой работе мною найден состав яда, который Наполеон носил под жилетом.


VI. О Карле XII

По поводу русской кампании шведского короля Карла XII я просмотрел книги, которые читал Наполеон, в частности, сочинения Вольтера, изданные Oeuvres complètes, publiée à Paris chez Baudouin frères, en 1825:

• Tome XXX, Histoire de Charles XII.

• Tome XXXL, Histoire de Russie, première partie.

Примечания

1

Вольтижер (фр. voltigeur) — солдат французской армии (1804–1871), отличавшийся особой ловкостью и одинаково годный как в пехоту, так и в конницу (Прим ред.)

2

прохвосты, олухи (ит.). (Прим. пер.)

3

настоящий кретин (ит.). (Прим. пер.)

4

«Секретный брак» (ит.) — опера Д. Симарозы. (Прим. пер.)

5

сумка на перевязи через плечо у кавалеристов для пистолетных или ружейных патронов. (Прим. ред.)

6

Пьер Жан Жорж Кабанис (1757–1808) врач. (Прим. ред.)

7

Маркиз де Кондорсе (1743–1794) — знаменитый писатель и политический деятель. (Прим. ред.)

8

Корвизар Жан Николя (1755–1821) — французский терапевт, член Парижской АН (1811), с 1807 г. лейб-медик Наполеона I. (Прим. ред.)

9

Смотри! Смотри! Ворота! (исп.). (Прим пер.)

10

В древнем Риме жрец, толковавший мнимую волю богов по крику и полету птиц. (Прим. ред.)

11

старинная французская мера длины, приблизительно 2 м. (Прим пер.)

12

По свидетельствам очевидцев, все понтонеры генерала Эбле, наводившие мосты через Березину и работавшие в воде, позже умерли от переохлаждения. (Прим. ред.)

13

По приказу генерала Эбле французский офицер Серюрье поджег мосты 29 ноября в 9.00 утра. (Прим. ред.)

14

Участники контрреволюционных восстаний в защиту королевской власти и католической церкви в Бретани и Нормандии во время Великой французской революции и вплоть до 1803 г. (Прим. ред.)

15

Открывай! (нем.). (Прим. пер.)

16

«патафизика» — придуманная французским писателем-юмористом А. Жарри заумная наука. (Прим. ред.)


home | my bookshelf | | Шел снег |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу