Book: Человек на все рынки: из Лас-Вегаса на Уолл-стрит. Как я обыграл дилера и рынок



Человек на все рынки: из Лас-Вегаса на Уолл-стрит. Как я обыграл дилера и рынок

Эдвард Торп

Человек на все рынки: из Лас-Вегаса на Уолл-стрит

Как я обыграл дилера и рынок

Edward O. Thorp

A MAN FOR ALL MARKETS

From Las Vegas to Wall Street, How I Beat the Dealer and the Market


Предисловие Нассима Николаса Талеба


© 2017 by Edward O. Thorp

© Прокофьев Д. А., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2017

КоЛибри®

* * *

Моя жизнь всегда была приключением, пронизывающим науку, математику, азартные игры и Уолл-стрит.

Эдвард Торп

Вот это биография! Придумать, как выигрывать в блэкджек при помощи подсчета карт? Сделано. Найти формулу для оценки финансовых опционов, но использовать ее для заработка, а не для получения Нобелевской премии? Есть. Эта книга – захватывающая история того, как гений и упорство одного-единственного человека позволили решить множество задач в самых разных областях.

Пол Уилмотт,основатель журнала Wilmott

История Торпа преподносит нам важные уроки по принципам работы рынков и логике инвестирования.

Wall Street Journal

Поразительная книга поистине легендарного автора… Эдвард О. Торп совершил революцию в Вегасе и на Уолл-стрит, превращая математику в волшебство. Уроки его жизни составили увлекательнейшую историю, восхитительную, как колода, полная тузов. Я в восторге!

Бен Мезрич,писатель, сценарист

Невероятно захватывающая история жизненного пути легендарного Эдварда Торпа, полного непредсказуемых и порой опасных препятствий, ожидающих всякого, кто осмелится посягнуть на незыблемое положение богатых корпоративных противников.

Николас Колон,управляющий директор Alea Consulting Group

Из достижений Эдварда Торпа:

• основал фонд Princeton Newport Partners (1969–1988, средний доход 19,1 % в год) и фонд Ridgeline (1994–2002, средний доход 21 % при волатильности 7 %);


• создал первый портативный компьютер;


• разработал систему для торговли варрантами и конвертируемыми ценными бумагами, такими как опционы, облигации и привилегированные акции;


• первым смоделировал ценообразование на рынке опционов, на несколько лет обогнав Блэка и Шолза с их знаменитой формулой;


• был первым трейдером, использующим стратегии конвертируемого и статистического арбитража;


• первым распознал в схеме Бернарда Мэдоффа признаки мошенничества.

Посвящается Вивиан, нашим детям и их семьям:

Рон, Брайану и Эве; Карен, Ричу, Клэр, Кристоферу и

Эдварду; Джеффу, Лизе, Кайли и Томасу


Вступление

Я приглашаю вас принять участие в моей одиссее по мирам науки, азартных игр и рынков ценных бумаг. Вы узнаете, как мне удалось преодолеть всевозможные опасности и добиться успеха в Лас-Вегасе, на Уолл-стрит и в моей собственной жизни. В этом путешествии вы встретитесь с интересными людьми, от считающих карты игроков в блэкджек до специалистов по инвестициям, от кинозвезд до нобелевских лауреатов. Вы познакомитесь с опционами и другими производными финансовыми инструментами, а также с хедж-фондами, и узнаете, как простая инвестиционная стратегия позволяет в долговременной перспективе обыграть всех, даже самых опытных, инвесторов.

Моя жизнь началась во время Великой депрессии 1930-х годов. Моя семья, как и миллионы других, проводила дни в постоянной борьбе за выживание. Хотя у нас не было полезных связей и я учился в обычных государственных школах, мне удалось найти способ переломить эту ситуацию: я научился думать.

Некоторые облекают свои мысли в слова, другие используют числа, а кое-кто оперирует визуальными образами. Я тоже использую все эти способы, но помимо этого я мыслю моделями. Модель есть упрощенный вариант реальности, что-то вроде карты, которая показывает, как проехать из одной части города в другую, или представления газа в виде роя мельчайших упругих шариков, непрестанно сталкивающихся друг с другом.

Я узнал, что простые устройства – шестерни, рычаги и блоки – подчиняются неким основным правилам, которые можно узнать из опытов, и если вам это удастся, вы сможете предсказывать на основе таких правил, что должно случиться в новых ситуациях. Самым удивительным для меня было волшебство детекторного приемника – древнего, примитивного радио, которое можно собрать из проволоки, кристалла минерального вещества и наушников. Я внезапно услышал голоса, говорящие на расстоянии в сотни и тысячи миль от меня, пронесенные сквозь эфир каким-то таинственным образом. Идея о том, что нечто, чего я даже не вижу, следует правилам, которые можно открыть силой мысли, – и что результаты таких открытий можно использовать для изменения мира, – вдохновляла меня с самых ранних лет.

Обстоятельства сложились так, что основную часть своего образования я получил самостоятельно, и это привело к тому, что я стал мыслить нестандартно. Во-первых, я не соглашался с общепринятыми мнениями – например, что «обыграть казино невозможно», – а предпочитал проверять их справедливость самостоятельно. Во-вторых, с тех пор, когда я придумывал новые эксперименты для проверки теорий, я приобрел привычку брать результаты чисто умозрительных рассуждений – например, формулу для оценки варрантов – и применять их с выгодой для себя. В-третьих, когда я ставил перед собой достойную цель, я составлял реалистичный план и упорно следовал ему, пока не добивался успеха. В-четвертых, я старался быть последовательно рациональным, не только в такой узкой области, как наука, но и во взаимодействии со всеми аспектами окружающего мира. Кроме того, я узнал, как важно бывает воздерживаться от суждений до тех пор, пока не появится возможность принять решение, основанное на фактах.

Я надеюсь, что моя история и эта книга помогут вам взглянуть по-новому на азартные игры, инвестиции, риски, управление финансами, обогащение и жизнь.

Предисловие

Воспоминания Эда Торпа читаются как триллер. В них замешаны потайные носимые компьютеры, от которых не отказался бы и Джеймс Бонд, зловещие персонажи, великие ученые и попытки отравления (не говоря уже о диверсии против машины Эда, после которой он должен был «попасть в аварию» посреди пустыни). Эта книга рисует портрет аккуратного, серьезного, организованного человека, посвятившего себя поискам жизни, знаний, финансовой безопасности и, не в последнюю очередь, удовольствий. Кроме того, Торп известен своей интеллектуальной щедростью, готовностью поделиться своими идеями (как в печати, так и в разговоре) с первым встречным – чертой, которую всегда хочется, но редко удается встретить в ученом. При этом он еще и скромен – возможно, он заслуживает звания единственного на Земле скромного трейдера – так что, если не читать между строк, можно даже не осознать, что на самом деле достижения Торпа неизмеримо существеннее, чем он рассказывает. С чем это связано?

С их простотой. С их абсолютной простотой.

Именно простота и ясность его достижений и идей делает их столь незаметными в мире чистой науки и столь полезными на практике. Я не пытаюсь дать здесь толкование или краткое изложение этой книги; Торп – как и следовало ожидать – пишет прямо, ясно и увлекательно. Я хочу показать со своей точки зрения, точки зрения трейдера и практикующего финансового математика, значение этой работы и ее место в контексте сообщества трейдеров-исследователей и специалистов по рискам в целом, к которому принадлежу и я сам.

Вот этот контекст. Эд Торп стал первым современным математиком, сумевшим успешно применить численные методы в области оценки рисков – и, несомненно, первым математиком, добившимся при этом финансового успеха. Впоследствии возникла целая когорта таких финансовых математиков – «квантов» (специалистов по биржевому анализу), в которую входят, например, молодые гении из отделения прикладной математики Университета штата Нью-Йорк в Стоуни-Брук, – но Торп остается их старейшиной.

Главный и наиболее колоритный из его предшественников, Джироламо (по другим сведениям, Джеронимо) Кардано, эрудит и математик XVI века, написавший своего рода первый вариант книги «Обыграй дилера», был гэмблером, лудоманом. Его игра была, мягко говоря, не особенно успешной – не в последнюю очередь потому, что игроки с патологической зависимостью плохо оценивают риски. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на роскошь Монте-Карло, Лас-Вегаса и Биаррица, созданных именно за счет их маниакальной страсти. Написанная Кардано «Книга об играх случая» (Liber de ludo aleae), сыграла важную роль в последующем развитии теории вероятностей, но, в отличие от книги Торпа, служила источником вдохновения не столько для игроков, сколько для математиков. Еще один математик, бежавший в Лондон французский протестант Абрахам де Муавр, завсегдатай игорных притонов и автор труда «Доктрина случайностей, или Способ вычисления вероятностей событий в игре» (The Doctrine of Chances: or, A Method for Calculating the Probabilities of Events in Play, 1718), также с трудом сводил концы с концами. Легко насчитать еще с полдюжины математиков, игравших в азартные игры, в том числе таких великих, как Ферма и Гюйгенс, которые либо не интересовались их практической стороной, либо так и не смогли ею овладеть. До Эда Торпа любовь математиков к случайности оставалась по большей части безответной.

Метод Торпа сводится к следующему: он сразу берет быка за рога, определяя явное преимущество (то есть факторы, которые делают игру выгодной для него в долговременной перспективе). Это преимущество должно быть явным и несложным. Например, по результатам расчетов импульса рулеточного колеса, которые он произвел при помощи первого носимого компьютера (причем его «сообщником» был не кто иной, как великий Клод Шеннон, отец теории информации), он оценил среднее преимущество на ставку как приблизительно равное 40 %. Но это как раз легче всего. Гораздо труднее удержать это преимущество, превратить его в доллары на банковском счете, обеды в ресторанах, интересные путешествия, рождественские подарки для родных и друзей. В конечном счете оказывается, что важнее всего правильно дозировать размеры ставок – делать их не слишком маленькими, но и не слишком большими. В этом отношении Эд проделал большую самостоятельную работу еще до появления теоретических уточнений, внесенных третьим участником Информационного Трио – Джоном Келли, создателем знаменитого критерия Келли, формулы для определения размеров ставок. Сейчас мы вспоминаем об этом критерии именно потому, что Эд Торп обеспечил возможность его практического применения.

Прежде чем мы перейдем к обсуждению дозирования ставок, скажем еще несколько слов о простоте. С точки зрения академического ученого, работу которого оценивают его же коллеги, исход, при котором гора после долгих трудов рождает мышь, – далеко не лучший вариант. С этим не согласится ни управляющий отделением банка, ни консультант по налогообложению, но ученым больше нравится, когда мышь рождает гору; их работа должна казаться сложной. Чем запутаннее, тем лучше; простота не увеличивает цитируемости, индекса Хирша или других модных на данный момент метрик, обеспечивающих почтение университетского начальства. Администрация понимает эти показатели, но не суть научной работы. Отказаться от такого «усложнения ради усложнения» удается разве что величайшим из математиков и физиков (хотя, насколько мне известно, даже им становится все труднее и труднее сделать это в современных условиях финансирования и классификации научных исследований).

Эд тоже начинал свою карьеру в чистой науке, но он предпочитал узнавать все на собственном практическом опыте, в игре со своими собственными ставками. Для практического применения важно, чтобы гора рождала самую простую из возможных стратегий, причем с ничтожными побочными эффектами, с минимальным риском возникновения неочевидных осложнений. Гениальность Эда проявилась в придуманных им чрезвычайно простых правилах для игры в блэкджек. Результаты его сложных исследований свелись не к замысловатым комбинаторным приемам и требующему предельного напряжения памяти подсчету карт (для которого надо обладать феноменальными умственными способностями), а к весьма простым правилам. Сядьте за стол для блэкджека. Ведите счет. Начните с нуля. Отнимайте по единице при каждом использовании сильной карты, прибавляйте по единице при выходе каждой слабой карты, не изменяйте счета при появлении других карт. Последовательно увеличивать и уменьшать ставку – ставить больше при положительном результате счета и меньше при отрицательном – нетрудно, и любой человек, способностей которого хватает, чтобы завязать шнурки или найти казино на карте, легко может научиться использовать такую стратегию. Даже определять преимущество при игре в рулетку при помощи носимого компьютера было предельно просто – настолько просто, что это можно было делать, балансируя на мяче в спортивном зале. Сложно было изготовить саму конструкцию и протянуть провода.

Попутно Эд к тому же открыл формулу, известную теперь под названием системы оценки опционов Блэка – Шоулза, еще до Блэка и Шоулза. В том, что эта формула не называется его именем (я лично называю ее формулой Башелье – Торпа), видно влияние пропаганды, действующей в сфере экономики. Вывод Торпа был слишком прост: в то время никто не осознавал, что он может быть столь действенным.

Управление капиталом имеет первостепенное значение для тех, кто учится на своих собственных прибылях и убытках. Получение «преимущества» и выживание – разные вещи. Первое невозможно без второго. Как сказал Уоррен Баффетт: «Чтобы добиться успеха, сначала нужно выжить».

При этом между вами и вашими прибылями и убытками существуют диалектические отношения: вы начинаете с малых ставок (некоторой доли исходного капитала), а ограничение рисков – дозирование ставок – также ограничивает и возможности достижения преимущества. Это процесс проб и ошибок, на каждом этапе которого вам приходится заново оценивать и допустимый уровень риска, и предполагаемые шансы на успех.

Как показали недавно Оле Питерс и Мюррей Гелл-Манн, финансовые теоретики не поняли, что использование в качестве руководящего принципа стремления избежать разорения вносит в стратегию азартных игр или инвестирования радикальные отличия от того, что описано в научной литературе. Как мы уже видели, администрация и коллеги ценят теоретиков, которые не упрощают жизнь, а усложняют ее. Они изобрели совершенно бесполезную вещь под названием «теория полезности» (десятки тысяч статей, все еще ожидающих своего читателя). Кроме того, они выдвинули идею о том, что коллективное поведение цен в будущем можно предсказать с бесконечно высокой точностью – говоря о корреляциях, которые могут быть выявлены сейчас и никогда не изменятся в будущем. Точнее говоря, чтобы применить методы составления инвестиционных портфелей, предлагаемые современной финансовой теорией, необходимо знать совместное распределение вероятностей всех активов на все будущее время, плюс функцию полезности капитала на все моменты будущего. И без ошибок! – я показал, что погрешности в оценке приводят к взрывному распаду этой системы. Мы можем считать, что нам повезло, если мы знаем, что у нас завтра будет на обед, – как же мы можем прогнозировать динамику такой системы до скончания времен?

Метод Келли – Торпа не требует ни совместного распределения, ни функции полезности. На практике, чтобы избежать разорения, требуется лишь знать динамически корректируемое (от одной ставки к другой) отношение ожидаемого дохода к прибыли в наихудшем случае. Вот и все.

Экономисты отвергли идеи Торпа и Келли, несмотря на их практическую привлекательность, потому что экономисты любят общие теории стоимости активов, мировой динамики и т. п. Говорят, что знаменитый патриарх современной экономики Пол Самуэльсон считал Торпа своим личным врагом. Ни один из результатов трудов этих экономистов не выживет: стратегии, позволяющие выжить, кое-чем отличаются от способности производить впечатление на коллег.

Поэтому сегодняшний мир разделен на две группы, использующие радикально разные методы. Первый из них – это метод экономистов, которые то и дело разоряются или богатеют на комиссионных за управление капиталами, а не на непосредственных биржевых спекуляциях. Взять хотя бы пример фонда Long-Term Capital Management, в котором были собраны самые сливки финансистов и экономистов: его грандиозный крах в 1998 году привел к потерям, во много раз превышавшим их самые пессимистические прогнозы.

Второй – метод специалистов по теории информации, одним из провозвестников которого был Эд, – используют сами трейдеры и ученые, играющие на бирже. Каждый игрок на бирже, которому удается выжить, прямо или косвенно использует этот второй метод, и доказательства этого дают Рей Далио, Пол Тюдор-Джонс, фирма Renaissance Technologies и даже компания Goldman Sachs! Я говорю «каждый», потому что, как продемонстрировали Питерс и Гелл-Манн, те, кто этого не делает, рано или поздно приходят к краху.



Именно благодаря этому второму методу, если вы, например, получите 82 000 долларов в наследство от дядюшки Морри, то можете быть уверены, что на свете существует стратегия, позволяющая удвоить это наследство, ни разу не обанкротившись.


Лично меня Торп научил еще одной важной вещи. Многие удачливые биржевики, добившись первого в жизни крупного успеха, оказываются вовлечены в крупномасштабные организации с множеством кабинетов, утренними совещаниями, перерывами на кофе, корпоративными интригами. Они продолжают наращивать капиталы, в то же время теряя способность управлять собственной жизнью. Эд не таков. После того, как ему пришлось расстаться с партнерами и закрыть свою фирму (по причинам, не имевшим к нему самому никакого отношения), он не стал основывать новый мегафонд. Он ограничил свое участие в управлении средствами других (многие, оказавшись в такой ситуации, нашли бы себе уютное местечко в другой фирме и использовали бы свою репутацию для привлечения чудовищных объемов внешних средств, чтобы обеспечить себе высокие комиссионные). Но такая сдержанность требует развитой интуиции, высокого уровня самопознания. Быть независимым гораздо спокойнее, но быть независимым, участвуя в деятельности крупной организации с могущественными клиентами, невозможно. Разбираться в хитросплетениях вероятностей и так достаточно непросто; не следует добавлять к этой сложности еще и переменчивость человеческих настроений. Подлинный успех состоит в том, чтобы выйти из суетливой гонки и настроить свою деятельность так, чтобы она приносила душевное спокойствие. Торп, несомненно, усвоил этот урок. Самой беспокойной из его работ была должность главы математического факультета Калифорнийского университета в Ирвайне. По нему видно, что он действительно управляет своей жизнью. Именно поэтому, когда я увидел его во второй раз, в 2016 году, он выглядел моложе, чем при нашей первой встрече в 2005-м.

Чао,Нассим Николас Талеб

1

Любовь к учению

Самое раннее из сохранившихся у меня воспоминаний – как мы с родителями стоим на открытом крыльце с изношенными и грязными деревянными ступеньками. Дело происходит в Чикаго, мрачным декабрьским днем 1934 года; мне два года и четыре месяца. Я мерзну, несмотря на то, что на мне мои единственные зимние штаны и куртка с капюшоном. На фоне заснеженной земли выступают облетевшие черные деревья. Женщина в доме говорит моим родителям: «Нет, семьям с детьми мы не сдаем». Родители расстроены, мы уходим. Я сделал что-то не то? В чем я виноват? Эта картинка самого мрачного периода Великой депрессии навсегда сохранилась в моей памяти.

Следующее мое воспоминание относится к возрасту двух с половиной лет: меня привели к нашему любимому семейному врачу, доктору Дейли. Встревоженные родители объяснили ему, что я еще не сказал ни единого слова[1]. Что со мной такое? Доктор улыбнулся и попросил меня показать на мячик, лежавший у него на столе. Я показал; тогда он попросил меня взять карандаш. Когда я сделал это и выполнил еще несколько заданий, он сказал: «Не беспокойтесь, он заговорит, когда будет готов». Родители вернулись домой в некотором недоумении.

После этого борьба за мою речь разгорелась с новой силой. Когда мне было года три, мама с двумя подругами, Шарлоттой и Эстель, взяли меня в знаменитый тогда чикагский универмаг Montgomery Ward. Мы сидели на скамейке возле лифта, когда из него вышли две женщины и мужчина. Шарлотта, постоянно пытавшаяся заставить меня заговорить, спросила: «Куда они идут?» Я ответил ясно и четко: «Мужчина идет за покупками, а женщины – в туалет пописать». Шарлотта и Эстель густо покраснели. Я был еще слишком мал и не знал, о чем не принято упоминать вслух: я заметил их смущение, но не понимал, чем оно вызвано. Меня также удивило то, какую сенсацию произвел мой внезапный переход от молчания к разговору.

Начиная с этого момента я заговорил, по большей части полными предложениями[2], к восторгу своих родителей и их друзей. Они то и дело засыпали меня вопросами, на которые я часто давал неожиданные ответы. Отец решил выяснить, чему еще я могу научиться.

Оукли Гленн Торп, мой отец, родился в Айове в 1898 году, вторым из трех детей. У него был брат, старше его на два года, и сестра, на два года младше. Отцу было шесть, когда его родители разошлись. Его папа забрал его и брата и переехал в штат Вашингтон. Мать с сестрой остались в Айове. В 1915 году мой дед умер от гриппа – это случилось за три года до великой пандемии испанки[3], от которой в 1918–1919 годах во всем мире умерло от двадцати до сорока миллионов человек. До 1917 года братья жили у своего дяди. Затем мой восемнадцатилетний отец отправился во Францию в составе американского экспедиционного корпуса, сражавшегося в Первой мировой войне. Он попал в пехоту, участвовал в окопной войне, дослужился от рядового до сержанта и был награжден за героизм в сражениях при Шато-Тьерри и в лесу Белло, а также в битвах на Марне: Бронзовой звездой, Серебряной звездой и двумя медалями «Пурпурное сердце». Я помню, как в детстве я сидел у него на коленях в дождливую погоду, разглядывая шрамы от осколков на его груди и следы от ран на пальцах.

После увольнения из армии по окончании войны отец поступил в колледж A&M штата Оклахома. Проучившись полтора года, он вынужден был бросить учебу за недостатком средств, но сохранил страсть и уважение к образованию, которые внушил и мне вместе с невысказанной надеждой на то, что я сумею добиться большего. Чувствуя это и надеясь, что это стремление сблизит нас, я был рад всем его попыткам научить меня чему-нибудь.

Как только я начал говорить, отец познакомил меня с числами. Я легко научился считать, сперва до ста, а потом и до тысячи. Затем я узнал, что любое число можно увеличить до следующего, прибавив к нему единицу, – значит, если только узнать, как называются числа, считать можно было до бесконечности. Вскоре я научился считать до миллиона. Взрослым, по-видимому, казалось, что это очень большое число, и как-то утром я решил сосчитать до него. Я знал, что рано или поздно я до него доберусь, но понятия не имел, сколько времени это займет. Для начала я взял каталог торговой фирмы Sears: он был размером с телефонную книгу большого города, и в нем, как мне казалось, было больше всего предметов, которые можно было сосчитать. Страницы каталога были заполнены изображениями товаров, помеченными буквами A, B, C и так далее: насколько я помню, это были черные буквы в белых кружках. Я начал считать буквы в кружках, страницу за страницей, с самого начала каталога. Через несколько часов я заснул, дойдя до чего-то вроде 32 576. Мама рассказывала, что, когда я проснулся, я тут же продолжил считать: «32 577…»

Приблизительно в это время в моем характере проявилась тенденция не принимать ничего на веру, не проверив самостоятельно. Последствия не заставили себя ждать. Когда мне было три года, мама запретила мне прикасаться к горячей плите, чтобы не обжечься. Сначала я поднес к плите палец и почувствовал исходящее от нее тепло, а потом прижал к ней руку. Обжегся. И никогда больше не повторял этого опыта.

В другой раз мне сказали, что, если слегка сжать сырое яйцо, оно может треснуть. Мне стало интересно, что значит «слегка». Я стал медленно сжимать яйцо, пока на нем не появилась трещина, затем взял другое и попытался сжать его так, чтобы остановиться перед самым возникновением трещины и установить, где находится этот предел. Мне с самого начала нравилось учиться на опыте, самостоятельно исследуя устройство окружавшего меня мира.


Научив меня считать, отец взялся за освоение следующего навыка – чтения. Мы начали с самых простых детских книжек про Дика и Джейн. Пару дней я был совершенно растерян и дезориентирован, но потом понял, что группы букв обозначают слова, которые мы произносим. Я прочитал все наши упрощенные книжки для начинающих за несколько недель и начал накапливать словарный запас. Мне стало интересно. Печатные слова встречались повсюду, и я понял, что, если соображу, как они произносятся, смогу узнать их и понять, что они означают. Фонетика давалась мне легко, и я быстро научился читать слова вслух. Следующим этапом был обратный процесс – правописание, позволяющее назвать буквы услышанного слова. К пяти годам я уже читал на уровне десятилетнего и заглатывал все тексты, которые попадались мне под руку.

Жизнь нашей семьи в это время также изменилась – у меня родился брат. Моему отцу повезло: в самый разгар Великой депрессии у него была работа, но теперь, чтобы содержать семью, ему приходилось работать еще больше. Мама была полностью занята заботами о новорожденном; ей пришлось заниматься им еще больше, когда в возрасте шести месяцев он заболел воспалением легких и чуть не умер. В результате я оставался практически без присмотра и мог полностью посвятить себя исследованию бесконечных миров, реальных и воображаемых, которые находил в книгах, полученных от отца.

За следующие несколько лет я прочитал, в частности, «Путешествия Гулливера», «Остров сокровищ» и книгу о приключениях Стэнли и Ливингстона в Африке. Меня восхитил невероятно сдержанный вопрос, который Стэнли задает, когда после восьми месяцев изматывающих и полных опасностей поисков он наконец достигает своей цели – находит, насколько ему известно, единственного европейца на всю Центральную Африку: «Вы, я полагаю, доктор Ливингстон?» Я обсуждал великолепие водопада Виктория на реке Замбези с отцом, который уверял меня (совершенно справедливо), что тот неизмеримо превосходит наш собственный Ниагарский водопад.

Моей любимой книгой были «Путешествия Гулливера» – маленькие лилипуты, великаны из Бробдингнега, говорящие лошади и, наконец, таинственная Лапута, летающий остров, удерживаемый в воздухе силами магнетизма. Я был в восторге от ярких образов, созданных этой книгой в моем воображении, и фантастических идей, побуждавших меня выдумывать другие, еще не описанные чудеса. Но исторические аллюзии и политические выпады Свифта в то время в основном проходили мимо меня, несмотря на объяснения моего отца.

Из рассказов Томаса Мэлори о короле Артуре и рыцарях Круглого стола я узнавал о героях и злодеях, о романтической любви, справедливости и возмездии. Я восхищался героями, необыкновенные способности и находчивость которых позволяли им совершать великие подвиги. Замкнутый и задумчивый, я, наверное, проецировал эти подвиги в свое собственное будущее, мечтая о том, как буду преодолевать интеллектуальные затруднения силой своего ума, а не побеждать противников физической силой. Книги помогли мне усвоить и сохранить в течение всей жизни принципы честной игры, равных возможностей для всех участников и такого же обращения с другими людьми, которого я хотел бы в отношении себя самого.

Все эти слова и приключения по большей части оставались у меня в голове; мне было практически не с кем поговорить о них, не считая усталого отца, иногда после работы или на выходных. В некоторых случаях это порождало необычное произношение отдельных слов. Например, я думал, что слово misled[4] (произносится «мис-лед») читается как «майзлд», и даже многие годы спустя, когда я встречал это слово в тексте, мне требовалось задержаться на мгновение, чтобы мысленно поправить свое произношение.

Когда я читал или просто задумывался, я полностью сосредоточивался на этом занятии – настолько, что совершенно отрешался от окружающего мира. Когда мама звала меня, я не отвечал. Думая, что я намеренно игнорирую ее, она переходила на крик, а потом приближалась вплотную ко мне, рассерженная и раскрасневшаяся. Только когда она появлялась в моем поле зрения, я возвращался в реальность и мог ответить ей. Ей было нелегко понять, движет ли ее сыном упрямство и невоспитанность или же он действительно не замечает того, что происходит вокруг него.

Хотя мы жили в бедности, родители ценили книги, и время от времени удавалось их покупать. Отец выбирал непростые тексты. В результате в возрасте пяти-семи лет я носил с собой взрослые книги, так что встречные не всегда верили, что я действительно знаю, что в них написано. Один такой человек подверг меня неожиданному испытанию, которое вполне могло закончиться конфузом.

Дело в том, что мои родители подружились с семейством Кестер, жившим на ферме в окрестности города Крит, Иллинойс, километрах в семидесяти от нашего дома. Каждое лето начиная с 1937 года, в котором мне исполнилось пять, они приглашали нас к себе на пару недель. Это было особое время, которого я с нетерпением ждал весь год. Для городского мальчишки, выросшего на окраине Чикаго, было чистым наслаждением следить за водомерками, скользящими по поверхности медленного, извилистого ручья, играть в прятки в зарослях кукурузы, ловить бабочек и потом показывать их, пришпиленных рядами к картонкам, и гулять по полям, рощам тополей и фруктовым садам. Старший сын Кестеров Марвин, которому было двадцать с чем-то, носил меня на плечах. Моя мама вместе с женской половиной хозяйской семьи, красивой сестрой Марвина по имени Эдна-Мэй, их матерью и их теткой Майей, консервировала фрукты и овощи в огромных количествах. В подвале нашего городского дома отец устроил специальные стеллажи для закатанных стеклянных банок с кукурузой, персиками и абрикосами, которые мы привозили с фермы.

Там же стояли целые шеренги банок с фруктовым желе, вареньями и консервированными фруктами, залитые сверху слоем парафина. Этого изобилия нам хватало на большую часть года.

Отец помогал Марвину и его отцу, старику Кестеру, с работами на ферме, иногда я увязывался за ними. Как-то солнечным днем, на второе лето, в которое мы проводили свои две недели в Крите, отец взял меня с собой в местный магазин. Мне скоро должно было исполниться шесть; я был высоким и худым, с копной кудрявых каштановых волос, с легким загаром, в слишком коротких штанах, из которых вылезали голые лодыжки; на ногах у меня были кеды с истрепанными шнурками. В руках у меня была «История Англии для юных» Чарльза Диккенса.

Разговорившийся с моим отцом незнакомец взял у меня книгу, написанную для десятиклассников, пролистал ее и сказал отцу: «Этот парень не может читать такую книжку». Отец гордо ответил: «Он ее уже прочел. Попробуйте спросить его что-нибудь».

Мужчина ухмыльнулся и сказал: «Ну, ладно, парень, назови-ка всех королей и королев Англии по порядку и скажи, в какие годы они правили». У отца вытянулось лицо, но для меня это задание было всего лишь очередным поводом заглянуть себе в голову и найти информацию, которая там уже была.

Так я и сделал и начал: «Альфред Великий правил с 871 по 899 год; Эдуард Старший правил с 899 по 924 год» – и так далее. Когда я закончил перечень приблизительно из пятидесяти правителей, сказав: «Виктория начала править в 1837 году, а когда закончила, в книге не сказано», наш собеседник давно уже не ухмылялся. Он молча вернул мне книгу. Глаза отца сияли.

Мой отец был человек невеселый и одинокий; он не был склонен выражать свои чувства и редко прикасался к нам, но я его любил. Я чувствовал, что незнакомец хотел использовать меня, чтобы унизить его, и понимал, что я помешал этому. Каждый раз, когда я вспоминаю, как счастлив был отец в тот раз, его счастье отзывается во мне с ничуть не меньшей силой.

Моя необыкновенная способность к удержанию информации сохранилась до девяти- или десятилетнего возраста, в котором она превратилась в обычную память, очень цепкую, когда дело касается того, что меня интересует, и ничем особо не выдающуюся в других случаях. Я до сих пор помню некоторые факты из своего детства – например, наш телефонный номер (Лакаванна 1123) и чикагский адрес (7600 W, 3600 N; Норт-Ориол-авеню, дом 3627), а также семизначную численность населения Чикаго (3 376 438 человек), приведенную в старом зеленом «Атласе и географическом справочнике» за 1930 год издательства Rand McNally. Он и сейчас стоит у меня на полке.

Между тремя и пятью годами я научился складывать, вычитать, умножать и делить числа любой величины. Кроме того, я выучил американскую систему названий степеней тысячи – миллион, биллион, триллион и так далее, до дециллиона[5]. Я обнаружил, что могу быстро складывать в столбик числа, которые вижу или слышу. Однажды, когда мне было лет пять или шесть, я был с мамой в бакалейной лавке по соседству с нами и слышал, как хозяин лавки называл цены товаров, которые набрал покупатель, одновременно складывая их на счетной машинке. Когда он назвал итоговую сумму, я сказал, что результат неправильный, и назвал свой. Хозяин магазина добродушно рассмеялся, еще раз сложил числа и увидел, что я был прав. К моему восторгу, он выдал мне в награду мороженое. После этого раза я заходил в лавку, когда только мог, и проверял вычисления. В тех редких случаях, когда наши результаты не сходились, я обычно оказывался прав и получал свое мороженое.



Отец научил меня вычислять квадратные корни. Я ухитрялся высчитывать их и на бумаге, и в уме. Потом я научился находить и кубические корни.

До возникновения письменности и книг знания, накопленные человечеством, запоминались рассказчиками и передавались из поколения в поколение. Когда необходимость в этом искусстве отпала, оно пришло в упадок. Точно так же в наше время повсеместное распространение компьютеров и калькуляторов привело к почти полному исчезновению навыков умственных вычислений. Однако любой человек, освоивший хотя бы арифметику в размерах курса начальной школы, может легко и непринужденно вычислять в уме.

Это искусство, особенно в том, что касается быстрых приблизительных вычислений, остается полезным для оценки количественных утверждений, с которыми мы постоянно сталкиваемся. Например, однажды утром по дороге на работу я слушаю деловые новости, и репортер говорит: «Промышленный индекс Доу – Джонса (DJIA) упал на 9 пунктов до 11 075 в связи с опасениями, что дальнейший рост процентных ставок окажет подавляющее влияние на перегретую экономику». Я мысленно оцениваю характерное изменение (равное одному стандартному отклонению[6]) значения DJIA по сравнению с уровнем закрытия предыдущих торгов в течение часа после открытия новых – оно равно 0,6 %, или приблизительно 66 пунктам. Вероятность изменения, о котором говорит репортер, «по меньшей мере» на девять пунктов, что меньше одной седьмой этой величины, составляет около 90 %, то есть на самом деле, в противоположность сказанному по радио, рынок ведет себя очень спокойно и не демонстрирует почти никакой панической реакции на новости[7]. Беспокоиться не о чем. Простой математический расчет позволил мне отличить необоснованные слухи от действительности.

В другой раз один весьма известный и уважаемый менеджер фондов взаимного кредитования сообщил, что с тех пор, как Уоррен Баффетт приобрел компанию Berkshire Hathaway, ежегодный прирост его состояния по сложным процентам после уплаты налогов составлял 23–24 %. Затем он сказал: «Сохранить такой уровень прибыли в течение следующих десяти лет будет невозможно – иначе он приобрел бы весь мир». Быстрая оценка в уме[8] результата роста 1 доллара в течение десяти лет при сложных процентах на уровне 24 % дает чуть больше 8 долларов (результат, полученный на калькуляторе, равен 8,59). Если учесть, что на тот момент рыночная капитализация компании Berkshire составляла около 100 миллиардов долларов, такая скорость роста позволяет довести ее приблизительно до 859 миллиардов. Это гораздо меньше моей грубой оценки нынешней суммарной рыночной стоимости всего мира – около 400 триллионов долларов. Идея рыночной стоимости мира напоминает мне об объявлении, которое я видел однажды на двери одного кабинета физического факультета Калифорнийского университета в Ирвайне. Оно гласило: «Люди Земли, говорит Бог. Вы должны освободить планету в течение тридцати суток. Я нашел на нее покупателя».

Когда мне исполнилось пять, я начал ходить в подготовительный класс начальной школы имени Девера в северо-западной части Чикаго. Меня сразу поразило, насколько легкими были все задания, которые нам давали. Однажды учительница выдала нам по листу бумаги и попросила перерисовать контур лошади с картинки, которую она нам дала. Я нанес на картинку точки, измерил расстояния между ними при помощи линейки. Затем я перенес точки на свой лист, измеряя линейкой расстояние между точками и прикидывая углы на глаз. После этого я соединил точки, стараясь как можно точнее воспроизвести плавный криволинейный контур. В результате у меня получилась довольно точная копия исходного рисунка.

Этому научил меня отец, который также показал мне, как можно использовать тот же метод для увеличения или уменьшения рисунков. Например, чтобы нарисовать вдвое увеличенную картинку, нужно просто перерисовать ее, увеличивая расстояния между всеми точками в два раза и сохраняя углы неизменными. Чтобы увеличить рисунок в три раза, нужно увеличить в три раза все расстояния, и так далее. Я подозвал других ребят, показал им, что я делаю и как это сделать, и они принялись за работу. Мы сдали учительнице не вольные наброски, которых она ожидала, а копии, выполненные по моему методу, – что ее вовсе не обрадовало.

Несколько дней спустя учительнице понадобилось ненадолго отлучиться из класса. Она сказала нам поиграть самим с огромными (для нас) полыми деревянными кубами высотой сантиметров по тридцать. Мне показалось, что было бы здорово построить из них гигантскую стену; я организовал остальных ребят, и мы быстро собрали из этих кубов большое уступчатое сооружение. К сожалению, эта моя постройка полностью заблокировала заднюю дверь класса – а именно через нее попыталась вернуться в класс учительница.

Чаша терпения переполнилась еще через несколько дней. Я сидел на одном из бывших в классе детских стульчиков, предназначенных для пятилеток, и обнаружил, что одна из двух стоек его спинки была сломана. Из сиденья выступал вверх острый занозистый обломок, отщепившийся от стойки, а спинка очень ненадежно держалась на единственной оставшейся целой распорке. Очевидно, в таком виде стул был опасен, и с ним нужно было что-то сделать. Я нашел маленькую пилу и потихоньку отпилил обе стойки вровень с сиденьем стула, аккуратно превратив его в прекрасную табуретку. После этого учительница отправила меня в кабинет директора, и моих родителей вызвали в школу для серьезного разговора.

Директор побеседовал со мной и немедленно посоветовал перевести меня в первый класс. Когда я провел в новом классе несколько дней, стало ясно, что и его программа была для меня слишком простой. Что же делать? Родители снова пришли в школу. Директор предложил перевести меня еще раз, теперь уже во второй класс. Но по возрасту я еле-еле подходил для подготовительного: я был в среднем года на полтора младше своих товарищей-первоклассников. Родители считали, что, пропустив еще один класс, я окажусь в условиях, чрезвычайно неблагоприятных с точки зрения социального, эмоционального и физического развития. Вспоминая двенадцать лет школы, в которые я всегда был одним из самых маленьких и неизменно самым младшим в каждом своем классе, я думаю, что они были правы.

Поскольку мы с трудом сводили концы с концами на ту зарплату, которую получал отец в период Депрессии, об обучении в частной школе с более передовой учебной программой не могло быть и речи. Нам вообще повезло, что он сумел устроиться охранником в Сберегательный банк и финансовый трест Харриса. Возможно, в этом сыграли свою роль его боевые награды, полученные в Первую мировую войну.

Депрессия пронизывала все стороны нашей жизни. Чтобы прожить на заработки отца – 25 долларов в неделю, – мы никогда не выбрасывали еду и носили одежду до тех пор, пока она не разваливалась. Я бережно хранил, например, пишущую машинку «Смит-Корона», которую отец выиграл в писательском конкурсе, или военный бинокль, который он привез с войны. Оба эти предмета в конце концов стали частью моего немногочисленного имущества, которое сопровождало меня повсюду следующие тридцать лет. В течение всей жизни я встречал людей, переживших Депрессию и сохранивших маниакальную, зачастую иррациональную бережливость и бессмысленное с экономической точки зрения стремление к накоплению запасов.

Денег было мало, и даже мелочью никто не пренебрегал. Увидев на улице истекавших по том работников Управления общественных работ (Works Progress Administration, WPA, крупнейшей организации по обеспечению полезной занятости безработных, созданной в 1935 году президентским указом в рамках «Нового курса» президента Рузвельта), я занял пять центов и купил пакетик Kool-Aid[9]. Я приготовил из него шесть стаканов напитка и продал их по центу. Продолжая это дело, я убедился, что даже несколько центов достаются тяжелым трудом. Однако следующей зимой, когда отец дал мне гривенник за уборку снега с тротуара перед нашим домом, я открыл для себя настоящую золотую жилу. Я договорился на тех же условиях с нашими соседями и вернулся домой после изматывающего дня уборки снега, мокрый от пота, но разбогатевший на целую пару долларов – почти половину того, что зарабатывал за день отец. Вскоре моему примеру последовали многие из соседских детей, и моя золотая жила иссякла, а я получил первый урок того, как конкуренция может снизить доходность.

Когда мне было восемь лет, отец подарил мне на Рождество шахматы. Один его приятель сделал доску из куска войлока, на который наклеил клетки из светлого и темного дерева. Эту доску можно было складывать и даже скручивать в рулон. Фигуры были из классического набора Стаунтона, который с тех пор стал моим любимым, – черные шахматы цвета черного дерева против белых цвета сосновой древесины. После того, как отец научил меня основам игры, со мной решил сыграть наш сосед, живший через дорогу, некто Смитл по прозвищу Смитти. Я часто бывал у него в гостях, так как у них в доме был бильярдный стол, и незадолго до этого мне разрешили играть на нем. Смитти легко выиграл у меня первые две партии в шахматы, но затем обыгрывать меня стало труднее. Еще несколько партий спустя выиграл я. После этого Смитти ни разу не смог меня победить, и, сыграв еще несколько партий, в которых мое преимущество становилось все сильнее, он просто отказался играть со мной. В тот же вечер отец сказал мне, что мне нельзя больше играть на его бильярде.

– Но почему? – спросил я.

– Потому что он боится, что ты прорвешь кием сукно.

– Не может быть! Я играю там уже давно, и он видел, что я всегда очень осторожен.

– Знаю, но так он решил.

Такое обращение огорчило и возмутило меня. В моем книжном мире способности, упорный труд и находчивость вознаграждались. Смитти должен был радоваться моим успехам, а если он сам хотел добиться большего, ему следовало тренироваться и учиться, а не наказывать меня.

Прежде чем наступило следующее Рождество, эта миниатюрная шахматная война сменилась настоящей: Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну.

Последней предвоенной весной 1941 года я заболел корью. По широко распространенному тогда мнению, яркий свет мог повредить моему зрению, и меня держали в комнате с задернутыми шторами. Читать было нельзя, и я очень скучал, пока не нашел географический атлас, случайно оставленный в комнате. Следующие две недели я изучал карты и читал описания всех стран. В результате я получил множество сведений по географии и научился разбираться в картах с легкостью, которая верно служила мне всю жизнь. Затем я стал следить по атласу за сражениями, которые происходили в мире. Меня заинтересовала военная стратегия противоборствующих сторон. Как они разворачивают свои силы? Почему? Чего стремятся достичь? Используя информацию, полученную из ежедневных сводок боевых действий, которые передавались по радио и печатались в газетах, я шаг за шагом заштриховывал на картах все расширявшиеся с пугающей скоростью территории, подпадавшие под управление стран Оси. Я продолжал это занятие в течение всей войны, стирая штриховку по мере того, как союзники возвращали себе территории.

Тем летом, когда мы гадали, вступят ли в войну Соединенные Штаты, как мы того ожидали, к нам в гости приехал мамин брат Эдвард. Он был старшим механиком на торговом судне, классический красавец-брюнет в морской форме, с усиками и легким испанским акцентом – все это придавало ему вид и повадки этакого Кларка Гейбла латинского разлива. Родители и учителя считали, что я провожу слишком много времени в своем внутреннем мире (боюсь, что грешу этим до сих пор) и что мне было бы полезно научиться делать что-то своими руками. Хотя вначале я сопротивлялся, дядя Эд все-таки заманил меня в мир авиамоделирования, и мы с ним провели несколько чудесных недель за строительством собственного воздушного флота.

В коробках с наборами для сборки моделей было множество хрупких планок из бальсового дерева и листы, из которых нужно было аккуратно вырезать по контурам части самолетов. Мы прикрепляли большой чертеж клейкой лентой к листу картона и склеивали бальсовые детали, предварительно выложив их на чертеж и закрепив на нем булавками. Собрав крылья, верхнюю, нижнюю и боковые стенки фюзеляжа, а также хвостовую часть, мы собирали из них полный каркас самолета, который обклеивали затем папиросной бумагой. Я помню всепроникающий ацетоновый запах сохнущего клея, напоминающий то, как пахнут средства для снятия лака с ногтей. Мои первые самолеты с винтовыми двигателями, приводимыми в действие скрученной резинкой, летали плохо. Они получались слишком тяжелыми, потому что я использовал чересчур много клея, боясь, что иначе конструкция может развалиться. Когда я научился наносить клей более рационально, мне удалось добиться нескольких вполне приличных полетов. Обучение сборке моделей и использованию инструментов стало важным элементом подготовки к проведению научных экспериментов, которыми я занимался впоследствии несколько лет, а знакомство с самолетами помогло мне разбираться в подробностях великих воздушных сражений Второй мировой войны. Мне было жаль расставаться с дядей Эдом, и меня беспокоило то, что могло с ним случиться, если начнется война.

Позднее, тем же летом 1941 года, предшествовавшим бомбардировке Перл-Харбора, родители купили за восемьсот долларов свою первую машину, новый «форд»-седан. Мы проехали по «главной дороге Америки», легендарному шоссе № 66, от Чикаго до Калифорнии. Там мы заехали к нашим филиппинским друзьям, обосновавшимся в живописном поселении художников в городе Лагуна-Бич. Каждый год они присылали нам по почте коробку засахаренных апельсинов, которую мы с братом с нетерпением ждали. Теперь мы увидели целые сады апельсиновых деревьев.

Потом великая мировая война, уже поглотившая Европу и Азию, докатилась и до Соединенных Штатов. Поздним утром воскресенья 7 декабря 1941 года мы украшали рождественскую елку. По радио играла какая-то музыка, внезапно сменившаяся официально звучащим голосом: «Мы прерываем нашу программу для специального сообщения. Японская авиация только что бомбила Перл-Харбор». Меня охватила дрожь. В мире произошло эпохальное изменение, касающееся всех нас.

– Президент вскоре выступит с обращением к стране. Оставайтесь на нашей волне.

На следующее утро (по калифорнийскому времени) Франклин Делано Рузвельт обратился к стране и предложил конгрессу объявить войну. Его слова – «день, навсегда отмеченный позором» – наэлектризовали меня, как и миллионы других слушателей. На следующий день, когда у нас в школе была перемена, меня удивило, что остальные ребята играли и веселились как ни в чем не бывало. Казалось, они не имели никакого представления о том, что должно было случиться. Поскольку я внимательно следил за ходом войны, я остался в стороне от них, молчаливый и задумчивый.

Острее всего нас беспокоила судьба маминых родных, оставшихся на Филиппинских островах. Мамин отец уехал в свое время из Германии и работал бухгалтером в компании Рокфеллера на Филиппинах. Там он познакомился с моей бабушкой и женился на ней. Они застряли в Маниле вместе с шестью мамиными братьями и сестрами и их детьми, когда, всего через десять часов после нападения на Перл-Харбор, японцы вторглись на острова. Больше мы не получали от них никаких вестей. Мама была старшей из пяти сестер и трех братьев, экстравертом, душой любой компании, свободно говорила по-английски и по-испански. Кроме того, она была умопомрачительно красива: это можно видеть на ее фотографии на фоне Тихого океана, которую я нашел много десятилетий спустя. Там ей лет сорок, на ней сплошной черный купальник, гармонирующий с черными волосами и подчеркивающий ее фигуру кинозвезды: 49 кг при росте 158 см. Ее родители, а также братья и сестры, кроме дяди Эда, жили в Маниле, столице Филиппин. Три с лишним года мы ничего не знали об их судьбах, пока, ближе к концу войны на Тихом океане, острова не были наконец освобождены. Тем временем я, девятилетний, следил за подробностями битвы за Батаан, рассказами об ужасах Батаанского марша смерти и героическим сопротивлением острова-крепости Коррехидор в Манильском заливе.

Для этого у меня был живой проводник – мой отец. Когда он служил в филиппинской полиции, созданной Соединенными Штатами, они были расквартированы на Коррехидоре, и он точно предсказал, что Коррехидор может пасть только после истощения запасов живой силы, оружия, боеприпасов и продовольствия. Эта осада стала повторением в XX веке битвы за Аламо[10]. Когда отец бросил оклахомский колледж, чтобы зарабатывать себе на жизнь, он отправился на Северо-Западное тихоокеанское побережье США и работал там лесорубом, вступив в организацию Индустриальных рабочих мира (ИРМ)[11]. Жестокое преследование членов этой организации заставило отца перебраться в Манилу, где его военные заслуги помогли поступить на службу в полицию. Именно там он встретил мою мать и женился на ней. К счастью, в 1931 году они перебрались в Чикаго, так что мы с братом родились в Америке, и наша семья провела всю войну в безопасности – в отличие от многих маминых родных, которые, как мы узнали впоследствии, попали в японские концлагеря.

Война изменила жизнь самым радикальным образом. Устойчиво продолжавшаяся все двенадцать лет Великой депрессии широкомасштабная безработица, уровень которой доходил до 25 %, была внезапно устранена крупнейшей в истории государственной программой занятости – Второй мировой войной. Миллионы здоровых молодых мужчин отправились на фронт. Их матери, жены, сестры и дочери покинули свои дома и хлынули на заводы, чтобы строить самолеты, танки и корабли. «Арсенал демократии» в конце концов достиг такого уровня производства, при котором корабли строились быстрее, чем немецкие подводные лодки успевали их топить, а самолеты поднимались в небо в невиданных ранее количествах, на которые никак не рассчитывали страны Оси. Для поддержки наших войск и союзников были введены ограничения на продажу бензина, мяса, сливочного масла, сахара, резины и многих других товаров. По ночам устраивали затемнение. Патрули противовоздушной обороны обходили жилые кварталы и сиренами предупреждали о возможной опасности налетов. Над особо важными объектами, например нефтеперегонными заводами, для защиты от налетов вражеской авиации были установлены аэростаты воздушного заграждения – привязанные к земле дирижабли.

Благодаря нашей предыдущей поездке в Южную Калифорнию нашей семье было легче переехать туда после вступления Соединенных Штатов в войну: родители надеялись найти себе работу в бурно разраставшейся военной промышленности. Те несколько недель, которые мы провели у друзей в Лагуна-Бич, я гулял по берегу моря, смотрел на работавших там художников, исследовал приливные водоемы и морских обитателей, любовался на груды раковин морских ушек (ставших теперь охраняемым видом), возвышавшиеся перед многими прибрежными домиками.

Вскоре родители купили дом в маленьком городке Ломита, расположенном у основания полуострова Палос Вердес. Мама работала во вторую смену (с четырех вечера до полуночи) клепальщицей на авиастроительном заводе Douglas Aircraft. Она трудилась так ловко и усердно, что коллеги прозвали ее «клепальщица Джози» по аналогии с девушкой в косынке со знаменитых пропагандистских плакатов Второй мировой войны[12]. Тем временем отец работал в ночную смену охранником на судоверфи Тодда в близлежащем городе Сан-Педро. Поэтому большую часть дня родители были на работе или отсыпались и редко видели нас или друг друга. Нам с братом приходилось расти самостоятельно. По утрам мы сами подавали себе завтрак – молоко с хлопьями. Я делал бутерброды с арахисовым маслом и виноградным джемом, которые мы брали с собой в школу в пакетах из коричневой бумаги.

Меня зачислили в шестой класс школы на Ориндж-стрит. Поскольку я был на полтора года младше своих одноклассников, да еще и пропустил первую половину учебного года, я должен был остаться в шестом классе и на следующий год. Учебная программа в моей новой школе отставала от чикагской по меньшей мере на два года. Перспектива нескольких лет такой скуки была ужасной, и я взбунтовался. Родители поговорили с директором школы, и в результате этого разговора однажды после уроков мне предложили написать экзаменационную работу. Я не знал, зачем это нужно, и воспринял задание как игру: ответив на большинство из 130 вопросов, я посмотрел на последний раздел, состоявший из двадцати вопросов с ответами «да» и «нет», и попросту провел линию через все ответы «да», чтобы побыстрее освободиться. Когда впоследствии я узнал, что результаты этого экзамена должны были определить, могу ли я не оставаться в шестом классе на второй год, я был очень расстроен. Однако после того, как работа была проверена, эта проблема разрешилась. Хотя в моем случае можно было бы использовать обычную проверку уровня знаний, которая показала бы, нахожусь ли я на уровне седьмого класса, в конце концов выяснилось, что, как ни странно, вместо этого мне предложили пройти «Калифорнийский тест на умственную зрелость», определявший коэффициент интеллекта IQ. Несколько лет спустя я узнал, почему мне разрешили перейти в седьмой класс. Я набрал в этом тесте самую высокую оценку, которую там когда-либо видели. По статистике, средняя школа, в которую я поступил, могла рассчитывать на ученика такого уровня не чаще одного раза в сто лет.

Хотя мои калифорнийские одноклассники отставали по учебе, они были крупнее и гораздо спортивнее, чем их сверстники в Чикаго. Поскольку я был мельче, худее и умнее их, казалось, что мне предстоят непростые времена. К счастью, я подружился с «вожаком» класса, которому помогал делать домашние задания. Он был самым крупным и сильным мальчиком, а также лучшим спортсменом. Благодаря его защите я смог закончить шестой класс в полной безопасности. Много десятилетий спустя я с особенным чувством смотрел вышедший в 1980 году фильм «Мой телохранитель» (My Bodyguard).

Осенью 1943 года я пошел в седьмой класс соседней с нами средней школы имени Нарбонна. На протяжении следующих шести лет мне предстояла нелегкая борьба за существование в качестве «белой вороны» в школе, в которой физическое развитие ценилось несравнимо выше, чем умственное. К счастью, мои результаты привлекли внимание одаренного и целеустремленного учителя английского языка Джека Чессона, который стал моим ментором и во многом заменил мне родителей. Джеку было тогда двадцать семь лет; у него были волнистые каштановые волосы, и он был красив классической красотой греческого бога. У него всегда были наготове теплая улыбка и доброе слово, способное повысить самооценку любого, кого встречал. Он изучал английскую литературу и психологию в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и был одним из учителей-идеалистов нового типа: хотел, чтобы его ученики не только добились успеха, но и трудились на благо общества, в то же время уважая достижения прошлого. Он был первым из моих замечательных учителей и на всю жизнь остался моим другом.

Поскольку лишних денег у нас не было, родители советовали мне копить, чтобы когда-нибудь я смог учиться в университете. Поэтому осенью 1943 года, когда мне было одиннадцать, я подрядился развозить газеты. Каждое утро я вставал между половиной третьего и тремя часами и ехал на своем подержанном велосипеде (в то время у велосипедов была всего одна передача) за три километра от дома, в некий переулок на задах торговой улицы. Мы с моим одноклассником, который и рассказал мне об этой работе, и несколькими другими ребятами разваливались на кучах упаковочной проволоки, оставшейся от предыдущих пачек газет, и болтали. Когда грузовик из редакции газеты Los Angeles Examiner наконец подъезжал к нам и вываливал дюжину пачек, в каждой из которых было по сотне экземпляров газеты, все мы брали по пачке, сворачивали каждую газету по отдельности, чтобы ее было удобнее бросать, и засовывали их в холщовые седельные сумки, свисавшие по обе стороны велосипедного багажника над задним колесом.

По правилам военного затемнения уличные фонари не горели, и на улице стояла совершеннейшая темнота, нарушаемая только фарами случайной ранней машины. Поскольку мы находились у основания полуострова Палос Вердес, всего в нескольких километрах от океана, приходившая с моря облачность часто, особенно зимой, скрывала луну и звезды, усиливая темноту и даже, как мне казалось, приглушая голоса окружающей природы. Я плыл по улицам, как одинокий призрак, разбрасывая газеты со своего велосипеда, и слышал только негромкое воркование голубей. С тех пор негромкие голоса голубей в темноте раннего утра всегда пробуждали во мне воспоминания о тех временах, когда я развозил газеты.

Поскольку спать приходилось приблизительно пять часов в сутки, я все время чувствовал усталость. Однажды утром, когда я катился вниз с крутого десятиметрового холма ближе к концу своего маршрута, я задремал. Проснулся я от боли и обнаружил, что лежу на лужайке перед домом, вокруг меня разбросаны газеты, велосипед погнулся, а почтовый ящик валяется рядом на траве: его стойка из толстого деревянного бруса сломалась от удара моего велосипеда. Я собрал газеты и как-то сумел привести велосипед в рабочее состояние. Несмотря на боль и синяки, я закончил развозку и отправился в школу.

Приблизительно в полукилометре от нашего заднего двора находился аэродром Ломита, маленький городской аэропорт, преобразованный в военную базу. Над нашими деревьями регулярно пролетали заходившие на посадку двухмоторные истребители-бомбардировщики Локхид П-38 «Лайтнинг». Поскольку в каждой пачке газет, которую я получал, была пара запасных экземпляров – в результате неудачного броска газета могла оказаться на крыше или в луже, – я стал заезжать на базу и продавать там свои лишние газеты по паре центов за штуку. Вскоре солдаты начали приглашать меня в свою столовую на завтрак. Пока они читали газеты, которые я им продавал, я набивал свой тощий живот бесконечной ветчиной, яичницей, тостами и оладьями. Солдаты часто возвращали мне прочитанные газеты, чтобы я смог еще раз продать их. Однако возможность торговать газетами на военной базе была слишком хороша для этого мира. Однажды утром, несколько недель спустя, командир базы вызвал меня в свой кабинет и объяснил с грустью и сочувствием, что по правилам безопасности военного времени вход на базу отныне будет для меня закрыт. Так я, к большому своему сожалению, разом лишился и сытных горячих завтраков, и дружбы с солдатами, и дополнительного приработка.

Этой военной базе, ставшей впоследствии аэропортом города Торранс, было присвоено имя Луи Замперини[13], выжившего в японском плену. Он вырос в нескольких километрах от нашего дома. Герой ставшей бестселлером книги «Несломленный» (Unbroken) Лауры Хилленбранд, прославившийся на беговой дорожке сперва в составе команды школы Торранса, а потом и в олимпийской сборной, ушел на войну бомбардиром тяжелого бомбардировщика Б-24 всего за пару месяцев до того, как наша семья переехала в соседнюю Ломиту.

На каждом из маршрутов развозки газет было около сотни остановок, а получали мы за эту работу по 25 долларов в месяц (чтобы оценить эту сумму в деньгах 2014 года, ее нужно умножить на двенадцать). Для одиннадцатилетнего мальчика это были огромные деньги. Однако на руки мы обычно получали меньше, так как оплату нужно было собирать по клиентам, и любые недостачи вычитались непосредственно из нашего заработка. Поскольку подписка стоила что-то около 1,25 или 1,50 доллара в месяц, причем всегда находились любители дармовщины, переезжавшие, не заплатив того, что они были должны, или вовсе отказывавшиеся платить, а другие клиенты выплачивали только часть из-за недоставленных газет, мы часто получали гораздо меньше оговоренной суммы. Мы собирали деньги после уроков, в конце дня или ранним вечером, и в те дома, в которых никого не оказывалось или не было денег, часто приходилось заезжать по нескольку раз. Большую часть своего заработка я отдавал маме, которая покупала для меня на почте сберегательные марки. Когда в моей книжке накапливалось таких марок на 18,75, ее можно было обменять на облигации военного займа, стоимость которых за несколько лет возрастала до 25 долларов. Стопка моих облигаций становилась все толще, и обучение в университете казалось все реальнее. Но потом начальник, отвечавший за доставку газет в нашем районе, начал постепенно урезать нашу зарплату, оставляя себе все больше денег.

Когда мы нанимались на эту работу, предполагалось, что, если мы будем работать хорошо, мы будем получать полную зарплату и, может быть, даже заслужим небольшое повышение. Теперь же начальник забирал часть наших денег просто потому, что это сходило ему с рук. Это было нечестно, но что могли поделать мы, простые школьники? Разве рыцари Круглого стола короля Артура смирились бы с таким положением вещей? Конечно нет! И мы стали действовать.

Мы с друзьями, работавшими на газету Examiner, забастовали. Наш начальник, вечно потный, тучный мужчина лет пятидесяти, с редеющими волосами, в измятой одежде, вынужден был сам доставлять газеты по десяти маршрутам на своем старом черном «кадиллаке». Через несколько месяцев его машина окончательно сломалась, доставка газет прекратилась, и его уволили. Тем временем я договорился об устройстве на такую же работу для газеты Los Angeles Daily News. В отличие от Los Angeles Examiner, это была вечерняя газета, так что я смог наконец компенсировать многолетний недостаток сна. Прекрасным летним днем 14 августа 1945 года я как раз развозил газеты, когда люди вдруг стали выбегать из своих домов с громкими радостными криками. Вторая мировая война закончилась. В этот день мне исполнилось тринадцать лет, но праздновали только окончание войны.

2

Игры в науку

В 1940-х годах не предполагалось, что выпускники средней школы Нарбонна будут получать высшее образование. Учебная программа вполне отражала такое положение дел. В седьмом и восьмом классах, хотя я стремился осваивать научные дисциплины, мне пришлось ходить на практические занятия, в том числе по столярному делу, работе по металлу, черчению, машинописи, типографскому делу и электротехнике.

Меня интересовали радиотехника и электроника – этот интерес возник на пару лет раньше, когда я познакомился с простейшим детекторным приемником. Он состоял из куска галенита, блестящего черного кристалла, работавшего в качестве детектора, в определенную точку которого нужно было упереть тонкую проволочку (так называемый «кошачий ус»), и проволочной катушки. Кроме того, там были наушники, проволочная антенна и переменный конденсатор для настройки на разные станции. Когда все это собиралось вместе, происходило чудо: в наушниках можно было услышать голоса, пришедшие из эфира!

Механика – все эти колесики, шкивы, маятники и шестеренки – была делом обыденным. Механическое устройство можно было рассмотреть, потрогать, увидеть, как оно работает. Но радио таило в себе целый новый мир невидимых волн, пересекающих пространство. В их существовании можно было убедиться на опыте, принцип их действия удавалось постичь при помощи логики.

Поэтому неудивительно, что из всех обязательных занятий такого рода меня больше всего заинтересовала электротехника – на этих уроках каждый из нас должен был собрать маленький, но работающий электромотор. Все любили толстого добродушного учителя мистера Карвера, которого другие учителя прозвали Кроликом. Я подозреваю, что Джек Чессон поговорил с ним обо мне, потому что он откуда-то узнал о моем интересе к электронике и рассказал о мире любительского радио. В это время уже существовала всемирная сеть самодеятельных радиолюбителей, которые покупали или собирали свои собственные передатчики и приемники и общались ночи напролет – голосом или морзянкой. Это был своего рода первый интернет. Такая система позволяла общаться с людьми по всему миру, расходуя при этом меньше электроэнергии, чем обычная лампочка. Я спросил мистера Карвера, как можно стать участником этой сети. Он ответил, что для этого нужно всего лишь сдать экзамен, который, правда, в то время был довольно сложным.

Тогдашний экзамен начинался с нескольких письменных вопросов по теории радиодела. Потом нужно было сдать тест на владение азбукой Морзе. Это испытание, которое с тех пор сделали менее трудным, было серьезным препятствием для большинства кандидатов, и мистер Карвер предупредил меня, что достижение мастерства требует долгих и утомительных тренировок. Нужно было научиться копировать код и передавать его при помощи телеграфного ключа без ошибок со скоростью тринадцати групп в минуту. «Группой» назывался набор из пяти любых символов, то есть речь шла о скорости на уровне шестидесяти пяти символов в минуту или чуть более одного символа в секунду. Я поразмыслил об этом и купил подержанный «тикерный аппарат», заплатив за него огромную по тем временам сумму – 15 долларов, мой почти трехнедельный доход от развозки газет. Устройство было похоже на широкую черную обувную коробку. Под запирающейся крышкой находились две катушки. К аппарату прилагался набор рулонов бледно-желтой бумажной ленты, в которой были проделаны прорези – короткие, соответствовавшие «точкам», и длинные, соответствовавшие «тире». Глядя на них и подставляя кодовые обозначения букв, ленту можно было «читать». Она перематывалась с одной бобины на другую, как в старых катушечных или более новых кассетных магнитофонах. Чтобы привести аппарат в действие, нужно было завести его при помощи заводной ручки. Система была простая, низкотехнологичная и эффективная. Когда очередная прорезь в ленте доходила до подпружиненного контакта, цепь замыкалась на время, пропорциональное длине этой прорези. Длинные прорези выдавали тире, короткие – точки. Аппарат был подсоединен к другому простому устройству – звуковому генератору, способному вырабатывать звук постоянной частоты (например, ноту до первой октавы). По мере перемотки ленты контакт, находящийся в коробке, то включал, то выключал генератор, и он выдавал звуки, соответствовавшие точкам и тире.

Эта машина была прекрасным учебным пособием, так как скорость перемотки ленты можно было регулировать от самой малой, на уровне одной группы в минуту, до высоких скоростей порядка двадцати пяти групп в минуту. Я планировал начать с распознавания каждой ленты на малой скорости, а потом постепенно увеличивать скорость, заново осваивая все ленты. Чтобы стимулировать наше обучение и дать нам образец для подражания, мистер Карвер показал нам графики обучения военных радистов во время Второй мировой войны. Они были по меньшей мере на несколько лет старше нас, и их обучение проходило в ускоренном темпе в связи со срочными требованиями военного времени. Ученикам предыдущих лет было трудно добиться соответствия этому стандарту. То же происходило и в моем классе, но моя система тренировок себя оправдала. Я начертил график, на котором откладывал длительность тренировок и достигнутую скорость, и выяснил, что моя методика позволяла обучаться в четыре раза быстрее армейских радистов.

На всякий случай я довел свою скорость кодирования до двадцати одной группы в минуту. У нас были материалы для подготовки к теоретической части экзамена, выпущенные Американской радиорелейной лигой[14]. Когда мне показалось, что я готов, я записался на экзамен и одним летним утром, в субботу, поехал на автобусе в административное здание в центре Лос-Анджелеса, за тридцать километров от дома. Я был двенадцатилетним мальчишкой во фланелевой рубашке и потертых джинсах, так что, когда я присоединился к другим кандидатам – приблизительно пяти десяткам взрослых, – я нервничал. Мы вошли в комнату с голыми окрашенными стенами и сели на жесткие стулья у длинных столов. Два часа мы работали под пристальным наблюдением экзаменаторов в полной, как в библиотеке, тишине, которую прерывал только писк морзянки во время проведения практической части экзамена. Когда я возвращался на автобусе домой и ел принесенный с собой завтрак, мне казалось, что я, наверное, сдал экзамен, но поскольку не знал, насколько строго его оценивают, то не мог знать этого наверняка.

Несколько следующих недель я с нетерпением проверял почту, пока наконец, через несколько дней после окончания войны, не получил официальное письмо с результатами экзамена. Я стал радиооператором-любителем с позывным W6VVM. Я был одним из самых молодых официально признанных радиолюбителей: возрастной рекорд на тот момент составлял одиннадцать лет и сколько-то месяцев. В то время в Соединенных Штатах было около двухсот тысяч радистов-любителей, и сравнимое количество было зарегистрировано в остальном мире. Мысль о том, что я могу общаться по этой сети с людьми, которые могут находиться в любой точке мира, приводила меня в восторг.

Тем временем американские войска освободили выживших маминых родственников из японского концлагеря на Филиппинах. Моя бабушка, самый младший из маминых братьев и две их сестры переехали к нам с Филиппин вместе со своими семьями. Они рассказали нам, что японцы обезглавили тетю Нону и ее мужа прямо на глазах их детей, а мой дед умер мучительной смертью от рака предстательной железы в лагере всего за неделю до освобождения. Дядя Сэм, который до войны учился на начальных курсах медицинского института, рассказал, что он ничего не мог сделать, чтобы облегчить страдания деда, потому что у них не было ни лекарств, ни возможности сделать операцию[15].

Чтобы разместить всех в нашем доме, отец в свободное от своей ночной работы время перестроил чердак, устроив там две спальни и добавив лестницу. В одной из этих комнат жили мы с моим братом Джеймсом (Джимми), другую отдали Сэму. Появление в доме десяти новых жильцов в дополнение к нашей семье из четырех человек усложнило нашу жизнь не только с точки зрения нехватки места и дополнительных расходов на их содержание. Одна из моих теток, ее муж и трехлетний сын заболели в японском лагере туберкулезом. Чтобы не заразить остальных, они ели из отдельной посуды, и любая ошибка в выборе столового прибора могла дорого нам обойтись. Разумеется, мы все дышали одним и тем же воздухом, так что мы все равно могли заразиться от их кашля и чихания. Несколько десятилетий спустя при первом же рентгене моих легких в них обнаружился небольшой очаг поражения, который, однако, оставался устойчивым. Врач считал, что он мог возникнуть в результате моих контактов с туберкулезными больными.

Вторая поселившаяся у нас тетка приехала с супругом и тремя детьми. Ее муж, солдафон с фашистскими замашками, требовал от жены и детей беспрекословного выполнения всех его приказов. Возможно, именно это, а также все то, что эта семья перенесла во время японской оккупации, превратило их старшего сына в настоящего, по моему мнению, социопата. Он сказал моему брату, что хочет меня убить. Ни тогда, ни позже я не имел никакого понятия о том, чем это было вызвано. Хотя Фрэнк – назовем его так – был старше и крупнее меня, в случае столкновения с ним я не собирался отступать. В качестве меры предосторожности я налил в бутылку с пульверизатором концентрированного нашатырного спирта – это было самое безобидное средство из моего арсенала химического оружия. После того, как их семья переехала, мы никогда больше не встречались, но другие родственники рассказали мне, что впоследствии он воевал в Корее. Говорили, что ему так понравилось убивать, что он остался там на второй срок. Еще один двоюродный брат, который несколько лет спустя видел Фрэнка с семилетним сыном, был неприятно поражен тем, как он командовал мальчиком в военной манере.

После смерти Фрэнка в 2012 году в некрологе говорилось, что он стал широко известным мастером и преподавателем боевых искусств.

Видя, что Вторая мировая война сделала с моими родственниками и как Первая в сочетании с Великой депрессией ограничила возможности моего отца, я твердо решил добиться лучшей судьбы для себя и детей, которые, как я надеялся, у меня когда-нибудь будут.

Несмотря на все ужасы, перенесенные моими родственниками, мне ни тогда, ни позже не приходило в голову винить в этом или преследовать американцев японского происхождения. Я узнал о том, как правительство США обращалось с ними, только после того, как они были интернированы в специальные лагеря, их земли и дома были экспроприированы и проданы властями, а их дети исчезли из моей школы. Нам с моими близкими друзьями Диком Клером и Джимом Хартом, а также другим ученикам и учителям, рассказал о несправедливом обращении с американцами японского происхождения Джек Чессон. После войны, когда некоторые из интернированных учеников вернулись в школу, Джек поведал мне об одном из них: в тесте на IQ парень получил 71, попав в нижние 3 % шкалы. Но Чессон, у которого был диплом по психологии, считал, что этот ученик необычайно умен, а его низкий результат связан с плохим знанием английского. Не мог бы я позаниматься с ним на больших переменах? Конечно. В следующем полугодии он снова сдал тест и на этот раз получил 140, что соответствует категории «чрезвычайно одаренных», верхнему 1 % шкалы, и значительно превышает уровень, требуемый для вступления в общество «Менса» (организацию для людей с высоким коэффициентом интеллекта).


Мой интерес к науке стремительно развивался: я тратил часть денег, заработанных на развозке газет, на радиодетали для сборки любительского радиооборудования, на химикаты, которые я покупал в местной аптеке или заказывал по почте, и на линзы, которые я использовал для сооружения дешевого телескопа из картонных трубок.

В ноябре 1946 года, когда я учился во втором классе старшей школы, я увидел объявление о распродаже военных запасов метеозондов компании Edmund, которая занималась производством оборудования для научных исследований. Еще с тех пор, когда я собирал модели самолетов, я вынашивал планы создания своей собственной летающей машины. Одна из моих идей состояла в строительстве маленького самолета – миниатюрного, компактного, но способного поднять меня в воздух. Я также думал о сооружении небольшого дирижабля, одноместного вертолета или, как вариант, летающей платформы. Я собирался делать уменьшенные в масштабе модели этих летательных аппаратов – это позволило бы упростить и удешевить их изготовление, а также разрешить некоторые практические проблемы. Все это лежало за пределами моих финансовых возможностей, однако полет на воздушных шарах был мне по карману. Я тщательно продумал все шаги, необходимые для достижения успеха.

Воодушевленный идеей плавного полета в небеса, я заказал десять шаров диаметром по два с половиной метра, что обошлось мне в 29,95 доллара – что-то около 360 долларов в нынешних деньгах. Самостоятельное изучение химии позволило мне выяснить, что каждый шар диаметром два с половиной метра, наполненный водородом, может поднять шесть с небольшим килограммов груза. Поскольку я весил 43 килограмма, восьми таких шаров должно было быть достаточно, чтобы поднять меня самого, обвязку и балласт: суммарная грузоподъемность составила бы около 50 килограммов. Поскольку я не знал, как купить требуемый водород по доступной для меня цене, я решил использовать нашу домашнюю газовую плиту. Она работала на природном газе, основной компонент которого – метан, подъемная способность которого составляет чуть меньше половины подъемной способности водорода. Если бы мои первые испытания прошли успешно, я всегда мог купить еще несколько шаров. Я воображал, как плавно поднимаюсь над нашим домом, привязанный к шестнадцати воздушным шарам, как передо мной открывается сначала панорама нашего района, а затем и раскинувшиеся на много километров во все стороны виды Южной Калифорнии. В качестве балласта я собирался взять с собой мешки с песком. Тогда я мог бы подниматься выше, просто высыпая часть песка для уменьшения веса, причем можно было не опасаться покалечить кого-нибудь внизу. Для снижения или приземления я планировал использовать для каждого шара самодельную систему клапанов, которая позволяла выпускать из них нужное количество газа.

После казавшегося бесконечным ожидания (на самом деле оно продолжалось всего пару недель) я получил свои шары и взялся за дело. Одним тихим субботним днем, когда родных не было дома, я присоединил газовый шланг от плиты к шару и надул его до метра с небольшим в диаметре – это был максимальный размер, при котором я мог протиснуть шар сквозь кухонную дверь, чтобы вынести его из дома. Как я и рассчитывал, шар был способен поднять около половины килограмма. Я вышел в открытое поле и отпустил шар, привязанный к прочной бечевке от воздушного змея; он поднялся на высоту около пятисот метров. Все шло по плану, и я с восторгом наблюдал, как маленький самолет с местного аэродрома обогнул мой шар на бреющем полете. Минут через сорок пять самолет вернулся, подлетел к моему шару – и шар внезапно лопнул. По-видимому, самолет сбил его, но я не понимал, как и почему он это сделал.

Это заставило меня задуматься. Я представил себя привязанным к грозди шаров размером по два с половиной метра – идеальная мишень для окрестных ребят с пневматическими винтовками. Я решил, что эта затея была слишком опасной. Однако объявление о продаже шаров, которое я тогда нашел, видимо, принесло их продавцам потрясающий успех: не протяжении многих лет оно не раз попадалось мне на глаза, и даже пятьдесят четыре года спустя его заголовок практически не изменился: «Профессиональные метеозонды»[16]. Почти через сорок лет после моего эксперимента Ларри Уолтерс[17] привязал к своему шезлонгу гроздь полутораметровых шаров, наполненных гелием, и поднялся на несколько тысяч метров[18].

Я был разочарован и не знал, что делать с остальными шарами. Первая идея появилась у меня однажды, когда отец принес домой осветительные ракеты со списанных спасательных шлюпок. Они были в металлических футлярах, похожих на артиллерийские гильзы, и при помощи специального пистолета их можно было запускать высоко в небо. Пока ракета медленно опускалась на своем парашюте, ее ослепительный факел освещал большое пространство. Как-то вечером я приделал к одной из этих ракет самодельный медленно горящий запальный шнур[19]. Потом я подвесил ракету с запалом к одному из своих огромных воздушных шаров и вышел на тихий перекресток рядом с нашим домом. Я поджег фитиль и отпустил шар, привязанный к веревке длиной в несколько сотен метров, в полет. Другой конец троса я обвязал свободной петлей вокруг телефонного столба, так что по мере подъема шара петля поднялась вверх по столбу, и шар оказался привязан к его верхушке, где его невозможно было достать. После этого я отошел приблизительно на квартал и стал ждать. Через несколько минут небо залил ослепительно яркий свет. Собралась толпа, к телефонному столбу съехались полицейские машины. Еще несколько минут спустя небесный свет погас. Полиция уехала, толпа разошлась, все стало как раньше. После этого второй запал пережег веревку, и зонд, вещественное доказательство моей проделки, улетел в небо, в неизвестном мне направлении.

Розыгрыши и эксперименты были частью моего метода изучения наук. Поняв какую-то теорию, я проверял ее на самостоятельно придуманных опытах, многие из которых доставили мне массу удовольствия. Я учился самостоятельно разбираться в различных вопросах, не ограничивая себя тем, чего требовали учителя, родители или школьная программа. Я восхищался возможностями чистой мысли в сочетании с логикой и предсказуемостью науки. Мне нравилось представить себе какую-нибудь идею, а потом реализовать ее на практике.

Я установил в нашей с братом спальне на чердаке, на месте, оставшемся свободным от наших кроватей, любительскую радиостанцию двухметрового диапазона с поворачивающейся направленной антенной. В дальнем конце узкой комнаты для стирки, примыкавшей к гаражу, я устроил лабораторное пространство. Именно там я занимался многими из своих химических исследований, которые не всегда заканчивались успешно. Например, прочитав, что газообразный водород горит в воздухе бледно-голубым пламенем, я решил увидеть это собственными глазами. Чтобы получить водород, я налил соляной кислоты в стеклянную пробирку с кусками металлического цинка и заткнул ее резиновой пробкой, сквозь которую проходила трубка для отвода газа наружу. Я надеялся, что водорода получится достаточно, чтобы «вытолкнуть» из системы весь воздух, прежде чем я попытаюсь поджечь водород, выходящий из трубки. Иначе все взорвется. Я надел защитные очки и защитную одежду и как раз пытался зажечь водород, когда в комнату ворвался мой брат. Мне было уже не остановить движения руки с зажженной спичкой, я крикнул: «ЛОЖИСЬ!», брат бросился на пол, и мой аппарат взорвался. После этого я нарисовал на полу белую полосу, отмечающую границу моей запретной зоны, метра два в ширину и метра четыре в длину, по краям которой стояли мои самодельные стеллажи с химикатами и лабораторной посудой. Частые испарения и взрывы способствовали тому, что мои родные с готовностью следовали таким ограничениям.

Меня живо интересовали и многие другие предметы. Например, в тринадцать лет я серьезно занимался исследованием взрывчатых веществ. Мои опыты начались за пару лет до того, когда я нашел в старой энциклопедии издательства Funk & Wagnalls рецепт пороха. Нужно было смешать нитрат калия (так называемую селитру), уголь и серу (которую нам посоветовали добавлять в корм нашей собаки, чтобы придать блеск ее шерсти). Когда я работал с очередной партией пороха, она случайно загорелась, и вся моя левая рука обгорела до хрупкой черно-серой корки. Отец замочил мою руку в холодном чае, и следующую неделю я носил на ней пропитанную чаем повязку. Это чудесное средство помогло: когда мы сняли бинты и счистили сгоревший слой кожи, я с восторгом увидел, что рука полностью зажила.

Я изготавливал в своей самодельной домашней лаборатории большое количество пороха, который использовал либо для запуска самодельных ракет, либо в качестве топлива для моделей ракетных автомобилей, которые я гонял по улице перед нашим домом. У этих машинок были корпуса из бальсового дерева, легкие колеса, купленные в магазине товаров для хобби, и «двигатели», сделанные из баллончика для углекислого газа (CO2), – такие баллончики до сих пор используют в сифонах для газированных напитков или в пневматических винтовках. Мои баллончики были из списанных военных запасов – отец приносил их домой со своей судоверфи. Но мои машинки ездили не на углекислом газе. Я просверливал пробку, расположенную на конце баллончика, и газ с шипением выходил из него. По мере расширения и охлаждения газа образовывался холодный белый порошок твердой углекислоты. Я засыпал в баллончик самодельный порох, вставлял фитиль и устанавливал свой новый супердвигатель в паз, преду смотренный в задней части машинки. Поскольку двигатели иногда взрывались, разлетаясь металлическими осколками, я надевал защитные очки и держался вместе с соседскими ребятами на почтительном расстоянии. Когда все получалось как надо, машинки ездили поразительно быстро. Только что она была здесь – и вдруг исчезла, а через секунду-другую оказалась за пару кварталов от нас. Заметив, что такие двигатели часто взрываются, я стал делать и испытывать их в увеличенном виде – настоящие бомбы из коротких отрезков стальных водопроводных труб, которые оставляли воронки в скалах близлежащего и не застроенного тогда полуострова Палос Вердес.

Следующим этапом было изготовление пироксилина, или нитроцеллюлозы. На его основе делают так называемый бездымный порох. Его рецепт также нашелся в энциклопедии: «Медленно добавьте одну часть холодной концентрированной серной кислоты к двум частям холодной концентрированной азотной кислоты. Когда смесь начнет нагреваться, охладите ее, затем продолжайте процесс». Затем я добавлял в полученную жидкость обычную медицинскую вату и снова охлаждал смесь, когда она начинала нагреваться. После этого я оставлял ее настаиваться в холодильнике, снабдив этикеткой: «Не трогать!». К этому времени мои родные уже знали, что такие предупреждения следует воспринимать всерьез, так что я мог быть уверен, что они будут держаться подальше от моих материалов. Через сутки я вынимал вату, промывал и высушивал ее. Растворив кусочек в ацетоне, я мог убедиться в том, что это уже не просто вата. Продолжая изготовление пироксилина на своей «фабрике» в холодильнике, я начал экспериментировать с ним. Пироксилин взрывается, но добиться этого не очень легко – обычно требуется детонатор. Поскольку детонатора у меня не было, я положил маленький клочок на тротуар и ударил по нему кувалдой. Раздался грохот, и кувалда, рукоятка которой по-прежнему оставалась в моей руке, отлетела вверх и назад, за мое плечо. На тротуаре появилась воронка величиной с ладонь. Проделав еще несколько воронок в мостовой, я стал использовать пироксилин в своих ракетах и сделанных из труб бомбах: его действие было более эффективно и предсказуемо, чем у пороха.

Наконец я решил, что готов заняться «настоящим делом» – нитроглицерином. Его рецепт и процедура изготовления[20] были теми же, что для пироксилина, лишь с одним, на первый взгляд незначительным, изменением: вместо ваты нужно было использовать обычный глицерин. В результате получался плававший сверху слой бледной, почти бесцветной жидкости, которую я собрал с большой осторожностью, зная, что нитроглицерин – сильное и опасное взрывчатое вещество, уже унесшее много жизней.

Однажды, тихим субботним днем, я собрался с духом, надел защитную маску и обмакнул в нитроглицерин кончик стеклянной трубки. Я считал, что такое малое количество – меньше капли – должно быть совершенно безопасным. Я стал нагревать его над пламенем газовой горелки, и внезапно раздался треск, гораздо более короткий и сильный, чем тот, что получался с моими предыдущими, более медленными взрывчатыми веществами. Вся моя рука покрылась мельчайшими осколками стекла, из бесчисленных ранок сочилась кровь. Следующие несколько дней я находил все новые осколки, которые извлекал при помощи иголки. После этого я налил нитроглицерина на тротуар и проделал в нем очередную воронку при помощи кувалды. Однако опасная неустойчивость нитроглицерина меня беспокоила, и я избавился от остальных запасов этого вещества.

Откуда у четырнадцатилетнего школьника могли взяться все эти мощные и опасные химикаты? От местного аптекаря, который продавал их мне частным образом с неплохой наценкой. Мои родители проводили много времени на работе, а когда они были дома, помогали десятку родственников, поселившихся с нами на правах беженцев, занимались домашним хозяйством или спали, обессиленные всеми этими заботами. Мы с братом были предоставлены самим себе. Когда меня никто не спрашивал, я особо не распространялся о своих экспериментах. Если бы родители осознавали масштабы моей деятельности, они, несомненно, положили бы ей конец.

К тому времени, когда я начал учить химию в одиннадцатом классе, я уже несколько лет экспериментировал. Школьный учебник по химии я прочитал от корки до корки – теория была мне интересна, а опыты служили источником развлечений. По вечерам, засыпая, я повторял про себя пройденный материал, и эта привычка оказалась чрезвычайно действенным средством, помогавшим мне и тогда, и позже понимать и прочно запоминать все, что я выучил. Учителю химии, невысокому, очкастому мистеру Стампу, было за пятьдесят. Он любил свой предмет и хотел, чтобы мы досконально его изучили. Более того, он всегда мечтал вырастить ученика, которой смог бы стать одним из пятнадцати победителей ежегодной олимпиады по химии Американского химического общества Южной Калифорнии для старших школ. Эта олимпиада, проводившаяся весной, представляла собой трехчасовой экзамен, на который обычно собирались около двухсот лучших по химии учеников из всех школ Южной Калифорнии. Однако, проработав около двадцати лет в нашей убогой с академической точки зрения школе для детей рабочих – в том году она заняла 31-е место среди тридцати двух школ региона Лос-Анджелеса по результатам единых экзаменов, – учитель потерял надежду на то, что его мечта когда-нибудь сможет осуществиться.

Среди приблизительно тридцати учеников, пришедших к нему в этом году, мистер Стамп увидел одного худого мальчика, младше остальных, с темными кудрявыми волосами, который вызывался отвечать на все вопросы. Химик уже слышал об этом ученике от других учителей – умных, которым он нравился, и бестолковых, которые его попросту боялись. Ну, ладно, этот мальчишка где-то узнал кое-что о химии и первые несколько недель мог отвечать на простые вопросы, однако мистер Стамп уже встречал учеников, которые хорошо начинали, но быстро теряли запал. Он предупредил нас о первой контрольной работе и подчеркнул, что она будет очень трудной. Когда мы получили проверенные работы, у других учеников было от нуля до тридцати трех баллов из ста возможных. Я получил девяносто девять. Вот теперь я его заинтересовал.

Я зашел к нему поговорить об олимпиаде по химии. У мистера Стампа хранились экзаменационные задания за последние двадцать лет. Я хотел взять их, чтобы подготовиться к олимпиаде. Стамп не очень хотел давать их мне и перечислил причины, по которым я оказывался в чрезвычайно невыгодном положении: я собирался участвовать в олимпиаде на первом году старшей школы, в то время как большинство остальных участников были учениками последнего года. В свое время я пропустил один класс, то есть на олимпиаде я, пятнадцатилетний, должен был соревноваться с семнадцати- и восемнадцатилетними соперниками. На подготовку у меня было всего пять месяцев. Кроме того, возможности нашей школы были невелики, и у меня не было товарищей, которые могли бы готовиться вместе со мной или стимулировать мой переход на следующий уровень. Лишь немногие из учеников нашей школы дерзали участвовать в олимпиаде, и никто из них никогда не попадал в число победителей. «Почему бы не подождать до следующего года?» – предложил мистер Стамп.

Но я упорствовал. Победители олимпиады обычно получали стипендию для обучения в любом колледже или университете Калифорнии на свой выбор, а я мечтал о жизни ученого. Меня приводили в восторг все те научные опыты, которые я ставил, и те знания, которые можно было из них получить. Если бы продолжение этих игр можно было превратить во взрослую карьеру, я был бы совершенно счастлив. Чтобы жить этой жизнью, надо было попасть в мир профессиональной науки, в котором существовали исследовательские лаборатории, такие эксперименты и проекты, которые мне нравились, и возможность работать вместе с другими похожими на меня людьми. Но образование, необходимое для получения ученой степени, было мне не по карману, а здесь представлялась возможность его получить.

После того как мистер Стамп поговорил с учителем английского Джеком Чессоном, я получил десять наборов заданий экзаменов прошлых лет, по которым мог бы понять их диапазон и сложность, а также оценить направление изменений от года к году. Материалы остальных десяти экзаменов мистер Стамп оставил себе, чтобы проверять по ним уровень моей подготовки.

Помимо школьного учебника химии, я изучил еще два пособия университетского уровня. Если какая-нибудь концепция была неясно изложена в одном из них, ее обычно можно было прояснить по другому. Благодаря моему опыту экспериментатора и тому, что читал раньше, наука легко раскрывала мне свои секреты. Каждый вечер я посвящал час теоретическим занятиям, а потом, засыпая, повторял в уме все, что касается периодической системы, валентностей, возможных химических реакций, закона Гей-Люссака, закона Шарля, числа Авогадро и так далее. Кроме того, я продолжал экспериментировать – и устраивать розыгрыши.

Один из самых замечательных фокусов зародился, когда я прочитал о красном анилиновом красителе. Он придает воде замечательный густо-кровавый цвет, причем на шесть миллионов граммов воды[21] требуется всего один грамм красителя! Я раздобыл для своих опытов двадцать граммов.

Как я уже говорил, моя домашняя лаборатория находилась в домашней прачечной, пристроенной к задней стенке гаража, который, в свою очередь, выходил на задний двор. В середине этого двора был изогнутый пруд размером приблизительно три на полтора метра и сантиметров тридцать глубиной, с золотыми рыбками. Получается, его объем был чуть меньше полутора кубометров. Поскольку один грамм красителя может окрасить шесть кубометров воды, для этого пруда хватило бы маленькой щепотки, около четверти грамма.

На всякий случай я высыпал в воду в четыре раза больше красителя, целый грамм, интенсивно перемешивая при этом воду, и пруд стал, к моему полному удовлетворению, кроваво-красным. Цвет был таким интенсивным, что водоросли совершенно исчезли из виду, за исключением тех, которые выходили на поверхность воды. Рыбки были видны, только когда они поднимались к поверхности за плавающим на ней кормом.

Я вернулся в лабораторию и продолжил свою работу. Через несколько минут я услышал мамин крик: она кричала и не могла остановиться. Она подумала, что кто-то – скорее всего я – лежит в пруду, истекая кровью. Успокоить ее удалось не скоро.

Я не хотел пугать маму, но этот случай навел меня на мысль. В двенадцати километрах от нас, в городе Лонг-Бич, был огромный общедоступный плавательный бассейн. Он входил в состав старого развлекательного центра Лонг-Бич-Пайк. Я, «военный сирота», росший более или менее сам по себе, пока мои родители трудились на оборонных заводах, много раз ездил туда на автобусе и плавал в бассейне.

Это был самый большой закрытый бассейн Южной Калифорнии – 36 метров в длину и 18 метров в ширину, со средней глубиной около полутора метров[22]. Таким образом, его объем составлял порядка тысячи кубометров. Оставшихся у меня девятнадцати граммов красного анилинового красителя хватило бы, чтобы окрасить в интенсивный цвет приблизительно одну восьмую этого объема. Но я все равно решил действовать. В помощь себе я взял одного своего худого, бледного, стеснительного одноклассника в очках с толстыми стеклами и с копной прямых белесых волос, который любил присутствовать при моих опытах. Я сделал конверт из вощеной бумаги, высыпал в него весь оставшийся краситель, запечатал свечным воском и прикрепил к нему две нитки. Если потянуть за нити в противоположные стороны, конверт должен был развернуться так, чтобы весь краситель вывалился наружу.

Одним прекрасным субботним утром мы сели в автобус, идущий в Лонг-Бич. Приехав на место, мы купили входные билеты, зашли в раздевалку, переоделись и вышли к бассейну; конверт с красителем был спрятан в моих плавках. В бассейне и вокруг него уже было около сотни купальщиков.

Я опустил конверт в воду, каждый из нас взялся за одну из ниток. Мы разошлись в разные концы бассейна и натянули свои нитки, но не настолько сильно, чтобы выпустить краситель. Мне вдруг захотелось, чтобы это сделал за нас какой-нибудь пловец. Вскоре такой пловец нашелся. Сам того не замечая, он дернул за нитку. Конверт раскрылся, и краситель высыпался в воду, образовав маленькое красное облачко «величиною в ладонь человеческую»[23].

Все было тихо. Мы бегом вернулись в раздевалку и переоделись. Мой «ассистент» запаниковал было, обнаружив, что на его плавках каким-то образом появилось красное пятно, – это была улика! Я заверил его, что беспокоиться не о чем, и мы поспешили на смотровую площадку, расположенную над бассейном.

К этому моменту густое красное облако достигло размеров баскетбольного мяча. В бассейне все еще было тихо. Затем другой пловец взболтал наше облако, и оно выросло приблизительно до метра в диаметре. Оно было кроваво-красного цвета, неправильной формы и все еще такое густое, что сквозь него ничего не было видно. Потом раздался первый вопль, тревожные крики и новые вопли. Какой-то герой нырнул прямо в облако, в результате чего оно взболталось и еще сильнее увеличилось в размерах.

В возникшей панике бассейн стремительно опустел. Всего за несколько минут в нем не осталось ни одного человека. Всем купальщикам выдали купоны на бесплатное посещение бассейна. Мы были настолько захвачены видом этой суеты, что так и не получили свои купоны. Пока работники бассейна исследовали багровое пятно, оно в конце концов разрослось настолько, что стало полупрозрачным. Тем временем кто-то вытащил из воды вощеную бумагу и нитки, озадаченно на них посмотрел и выбросил их как бессмысленный мусор.

С удовольствием проведя день в развлекательном центре, мы снова зашли посмотреть на бассейн со смотровой площадки. Примерно половина воды была окрашена в цвет клубничного лимонада. Некоторые пловцы вернулись в бассейн, и все было тихо – даже тише, чем обычно, так как желающих поплавать в красной воде нашлось немного.

На следующий день в городской газете Лонг-Бич появилась маленькая заметка: «Неизвестные шутники окрасили бассейн Лонг-Бич в красный цвет». Шестьдесят лет спустя мой зять, судья Ричард Гоул, разговаривал о местной истории с одним отставным судьей, который упомянул, что читал в то время об этом случае, не подозревая о нынешних связях Рича со «злоумышленником».

Я продолжал решать старые экзаменационные задания и, когда до олимпиады Американского химического общества оставалось десять недель, набирал уже 990 или более баллов из 1000. Я сказал мистеру Стампу, что готов попробовать задания других десяти лет, которые он мне не давал. Первые два из этих наборов я тоже решил более чем на 99 %, поэтому мы сразу перешли к заданиям предыдущего года – их я тоже выполнил не хуже. Я был готов.

В день олимпиады отец отвез меня за тридцать километров в колледж Эль-Камино, и я пошел вслед за толпой между одноэтажных, похожих на казармы зданий в экзаменационный зал. Нам сказали, что в этом году было впервые разрешено, но не обязательно использовать логарифмические линейки. В последний момент я купил себе игрушечную логарифмическую линейку за десять центов – мне казалось, что тратить на нее больше мне не по карману, – считая, что, если у меня останется время, я всегда смогу быстро оценить правильность своих расчетов.

Я отвечал на один вопрос за другим – все ответы я знал. Но потом нам раздали последнюю часть задания. В ней требовалось произвести гораздо больше вычислений, чем можно было сделать «вручную» в оставшееся время. Моя дешевая логарифмическая линейка была бесполезна. Окружающие стали доставать полноразмерные, качественно сделанные линейки. Этого я не ожидал. Логарифмическая линейка вовсе не была необязательным дополнением – без нее было невозможно победить. За описание правильного метода решения баллов не начисляли – только за численный результат, рассчитанный с указанной точностью, которая требовала применения логарифмической линейки. Я с ужасом понял, что, скорее всего, не смогу занять место, достаточно высокое для получения стипендии, которая была мне необходима, и разозлился на себя за то, что не подготовился, не обзавелся более дорогой, самой совершенной линейкой. Такое превращение олимпиады по химии в соревнование по арифметическим вычислениям с использованием логарифмической линейки казалось мне нечестным.

Как бы то ни было, я принялся считать вручную со всей доступной мне скоростью. В результате я смог сделать заданий на 873 балла из 1000 возможных на этом экзамене, поэтому мой результат не мог быть выше этого значения. Я знал, что победители обычно набирали от 925 до 935 баллов, так что надежды на первое место у меня не было.

Когда отец приехал за мной, я старался не расплакаться и почти не мог говорить. Когда я пришел в школу, мистер Стамп увидел мое мрачное настроение и догадался, что я, видимо, не слишком преуспел. Мы не стали говорить об олимпиаде. Я отнес этот случай на счет своего простодушия. Однако я пошел в магазин и купил самую лучшую логарифмическую линейку, какую мог себе позволить. Через пару недель после олимпиады мистер Стамп отозвал меня в сторону и сообщил мне результаты. Я набрал 869 баллов из 873 возможных на тех заданиях, которые я сделал. Победитель получил гораздо больше – 930 баллов, – но занявшие второе и третье места обогнали меня всего на несколько баллов; я занял четвертое место. Будь у меня хорошая логарифмическая линейка, я был бы на первом месте. Я был так уверен в успехе, что не заготовил никакого запасного плана, никакого другого способа получить недостающие деньги для обучения в университете. Несмотря на полученное подтверждение того, что мои способности действительно соответствуют моей оценке, я был безутешен.

Мистер Стамп, напротив, был в восторге. После двадцати беспросветных лет преподавания химии в одной из самых отсталых школ Лос-Анджелеса у него наконец-то появился победитель. Стыдясь своего неудачного результата, я попытался отказаться от участия в церемонии вручения наград, отговариваясь тем, что мне не на чем ехать в Лос-Анджелес, но мистер Стамп настоятельно предложил отвезти меня. На торжественном банкете победители выбирали в порядке занятых мест стипендии из списка различных колледжей и университетов. Как я и ожидал, обладатели первого и второго мест выбрали Калтех и Беркли[24]. Поскольку я считал, что эти два института были в то время лучшими в Калифорнии местами для занятий наукой, никакие другие меня не интересовали. Мне бы следовало заготовить запасной вариант, который я мог бы выбрать, когда до меня дошла очередь, но я слишком мало знал о других заведениях и не смог выбрать ничего. Победители олимпиады учились в тех же школах узкого элитарного круга, которые побеждали каждый год: Беверли-Хиллз, Фэйрфакс, Голливуд и так далее. Единственное, что слегка скрасило для меня этот вечер, – это удивление, вызванное упоминанием моей «никакой» средней школы Нарбонна. Но меня расстроило известие о том, что повторно участвовать в олимпиаде на следующий год мне будет нельзя.

Приблизительно в это же время меня заинтересовало измерение интеллекта, и я захотел узнать, какую оценку могут получить мои собственные способности. Как-то в субботу утром я поехал на автобусе за тридцать километров из Ломиты в Публичную библиотеку Лос-Анджелеса почитать и узнать что-нибудь интересное (приблизительно так же, как сейчас делают с сайтами Google или Wikipedia). Я нашел несколько тестов на определение IQ вместе с системами оценок и попытался оценить свой интеллект: каждую субботу я проходил один из девяти тестов и выставлял себе оценки.

Результаты меня порадовали, и мне захотелось узнать, сколько баллов я набрал за несколько лет до этого, когда сдавал экзамен, позволивший мне избежать повторения шестого класса, – я уже знал, что это тоже был тест на определение IQ. Поскольку школа отказалась предоставить мне эту информацию, я решил действовать своими силами. Я заметил, что L-образный металлический угольник, который я использовал дома для своих измерений, позволяет открыть любые запертые двери в здании школы. Как-то поздним вечером я подъехал к школе, спрятал велосипед в кустах и опасливо подошел к запертой входной двери. Просунув плоский угольник в щель между дверью и косяком, я подцепил им сзади изогнутый язычок замка и потянул на себя. Замок открылся, и я оказался в непривычно темных и пустынных коридорах школы. Пугаясь зловещих скрипов, раздававшихся где-то в здании, и рискуя столкнуться с ночным сторожем, я все же прокрался на цыпочках вверх по лестнице на второй этаж, к кабинету школьного психолога. Все попадавшиеся на моем пути замки легко открывались тем же способом, и вскоре я уже перебирал результаты тестов IQ, пройденных мной самим и моими одноклассниками, подсвечивая себе фонариком. Я потратил несколько часов на просмотр сотен таких тестов. Они по большей части подтверждали то, о чем я и сам уже догадывался, в том числе, что IQ той девочки, которую я считал самой талантливой и интересной в нашей школе, был равен 148.

В то время в средней школе Нарбонна было около восьмисот учеников с седьмого по двенадцатый класс. В ней также существовала система социальных классов, становившаяся более выраженной по мере перехода от младших классов к старшим. Около 20 % учеников составляли «сливки», которые занимали все должности в классах и в школьном самоуправлении и организовывали все танцы и выпускные вечера так, как им хотелось. В их число входило большинство лучших спортсменов, самые красивые девочки из клубов поддержки спортивных команд школы, а также ученики из наиболее состоятельных семей. Поскольку в близлежащих городах, Ломите и Харбор-Сити, жили в основном рабочие, «состоятельными» считались владельцы мелких предприятий и лавок. «Свои» могли себе позволить тратить деньги на совместные обеды в школьной столовой. Такие, как я, приносившие свои завтраки из дома в бумажных пакетах, были «чужими» и ели где придется. У «своих» были машины, которые они начинали водить с шестнадцати лет; многие из них ездили самостоятельно уже в десятом классе. Я должен был дорасти до возраста получения прав только в выпускном классе, но все равно у меня не было денег на покупку автомобиля. Наличие доступной машины было непременным условием для свиданий, участия в вечеринках на пляже и поездок на спортивные соревнования.

Мы с моей небольшой компанией «чужих» организовали шахматный клуб, и неизменно готовый помочь нам мистер Чессон нашел комнату, в которой мы могли играть на большой перемене. Кроме того, я организовал научный клуб, который привлек несколько учеников, интересовавшихся наукой. Часть перемен я проводил, играя в гандбол, бросая старые теннисные мячи в установленные во дворе баскетбольные щиты или играя в «собачку». Когда мяч оказывался у меня в руках и меня преследовала толпа старших ребят, поймать меня было трудно – отчасти потому, что мои ноги были хорошо натренированы постоянной ездой на велосипеде, а отчасти потому, что я боялся того, что со мной случится, если меня поймают.

Я считал всех, с кем имел дело, равными мне и заслуживающими того же уважительного отношения, которого я хотел бы для себя, если их поведение не предполагало иного. Однако многие из «своих» считали, что с ними и членами их клики все должны обращаться по-особому. С их привилегированной точки зрения, «чужих» следовало держать подальше, не обращая на них особого внимания.

Мой конфликт со «своими» начался в девятом классе, когда я получил по физкультуре годовую оценку «В»[25]. К своему удивлению, я выяснил, что оценки по этому предмету, не имеющему никакого отношения к наукам, учитываются при поступлении в институт. Дальнейшие исследования показали, что ученики, выбирающие такие виды спорта, как американский футбол или бег, автоматически получают «А» по физкультуре. При этом они исчерпывают квоту высших баллов по этому предмету, в результате чего остальные – в том числе и я – могут получить только «В» или «С», если не хуже. Я бегал довольно быстро для своего возраста, но отставал от одноклассников по физическому развитию просто потому, что был на полтора года младше. Успехи на беговой дорожке представлялись сомнительными, про американский футбол нечего было и думать. Что же делать?

По совету Джека Чессона я выбрал в качестве спортивной специализации теннис – таким образом я автоматически стал кандидатом в команду школы. Так называемым тренером был учитель истории: он ничего не знал о теннисе и мог только организовывать нас и следить за поведением. Никакого обучения не было – я учился на практике. Каким-то образом меня сначала взяли в запасной состав школьной команды, а потом, в предпоследнем и последнем классах старшей школы, перевели и в основную команду.

Один из лучших в школе футболистов, «свой» разумеется, высказал вслух то, что многие из «сливок» думали о такой наглости: «Теннис – это спорт для хлюпиков». Я пригласил этого героя сразиться со мной на корте после уроков. Он оказался сильнее, чем я предполагал, и вполне стабильно отбивал мячи, которые я ему посылал. Поэтому я начал гонять его по корту из стороны в сторону, и минут через двадцать он вышел из игры, совершенно обессилев.

Вскоре после этого, весной начального года старшей школы и уже после злополучной химической олимпиады, из того раздражения, которое я испытывал по отношению к «своим», у меня родился план, на который меня навели проходившие в острой борьбе президентские выборы 1948 года (в которых Трумэн соперничал с Дьюи и Уоллесом). Я завербовал около дюжины ребят, в том числе своих приятелей Дика Клера и Джима Харта, вместе с которыми мы создали «Комитет совершенствования учеников». Мы хотели превратить ученическое самоуправление в нечто большее, чем простая декорация, – действовать в интересах учеников и изменить организацию разнообразных мероприятий так, чтобы они были для всех учеников, не только для «своих». Мы планировали выставить своих кандидатов на все выборные должности самоуправления. Семья одного из членов нашего комитета, японца, владела фермой, на которой выращивали салат; там был однокомнатный домик, в котором мы собирались по вечерам и обсуждали организационные вопросы и стратегию своих действий.

Вечером накануне выборов мы вывесили над школой два огромных транспаранта, призывающих голосовать за «Комитет совершенствования учеников». Плакаты были подвешены в воздухе на моих метеозондах, зацепленных, в свою очередь, за недосягаемо высокие ветви деревьев, – мы использовали тот же прием с телефонным столбом, который так хорошо сработал, когда я запускал свою осветительную ракету. За ночь воздушные шары несколько сдвинуло ветром, и транспаранты немного провисли, но на следующий день их все еще вполне можно было прочитать.

Мы раздавали ученикам, входившим в аудиторию, чтобы послушать выступления кандидатов, листовки с разъяснениями нашей программы и образцы бюллетеней, показывающие, как нужно голосовать за наших кандидатов. За всю двадцатипятилетнюю историю школы, насколько кто-нибудь мог припомнить, это был первый случай организации учеников в политическую партию. «Свои» были захвачены врасплох и не успели ничего нам противопоставить. Некоторые их кандидаты сообразили, что за всей этой историей наверняка стоял я, и посвятили свои предвыборные речи личным нападкам на меня. Их клика всегда задавала тон в студенческом самоуправлении. Они считали это своим безусловным правом. Перемены означали, что я – смутьян, радикал, угроза существующему положению вещей. Хотя сам я не попал в ученический совет – мне не хватило всего нескольких голосов, – после подсчета оказалось, что мы захватили тринадцать из пятнадцати мест в нем. Мой друг Дик Клер был избран председателем ученического комитета.

Сорок шесть лет спустя, когда я заехал на пару часов на встречу выпускников нашей школы, мне показалось, что «свои» совершенно не изменились с тех далеких времен, разве что постарели и размякли. Старшие классы школы остались вершиной их жизни. Многие из них переженились между собою и так и прожили всю жизнь на том же месте. Для меня школа была всего лишь стартовой площадкой на пути к великим приключениям жизни.

Лето 1948 года, после моего первого года в школе Нарбонна, я провел на пляже и прочитал за это время по списку около шестидесяти великих романов, в основном из американской литературы – среди их авторов были Томас Вулф, Джон Стейнбек, Теодор Драйзер, Джон Дос Пассос, Аптон Синклер, Синклер Льюис, Эрнест Хемингуэй и Френсис Скотт Фитцджеральд. Были и иностранные писатели, например Достоевский и Стендаль. Список я получил от Джека Чессона; он же одолжил мне книги из своей личной библиотеки. Я проводил за чтением целые часы, прерываясь на купание в волнах и на размышления о том, кто я такой и что меня ждет впереди.

Это лето, три года спустя после окончания войны, было для меня особенно трудным. Мои родители подали на развод. В то время я думал, что его причиной были тяготы домашней жизни нескольких предыдущих лет. Во время войны родители работали в разные смены – вероятно, для того, чтобы по меньшей мере кто-то из них хотя бы символически был дома, даже если он в это время спал, – и постепенно отдалились друг от друга. Кроме того, в те три года, которые прошли, прежде чем наконец съехал последний из наших десяти постояльцев, в маленькой деревне, в которую превратился наш дом, то и дело вспыхивали конфликты.

Отец переехал в Лос-Анджелес. В выпускном классе школы я видел его только по воскресеньям. Он приезжал из Лос-Анджелеса за тридцать километров и оставлял машину приблизительно в квартале от дома, там, где я мог увидеть его из окна своей комнаты на втором этаже. Я выходил из дома и проводил с ним несколько часов: я учился водить машину, мы шли куда-нибудь обедать, разговаривали, занимались еще чем-нибудь. Тем временем, хотя я тогда этого не знал, мама готовилась продать наш дом после моего отъезда в университет. История с разводом оставалась непонятной, и никто из родителей ничего не объяснял. Все прояснилось лишь несколько лет спустя. У мамы был роман с мужем из той семьи, в которой мы останавливались, когда в первый раз приезжали в Калифорнию летом, предшествовавшим нападению на Перл-Харбор. Брат лишь недавно рассказал мне, что их связь началась именно тогда и что, когда отец в конце концов узнал о ней, это-то и привело к разводу.

К началу последнего учебного года я все еще не знал, где взять деньги, необходимые для обучения в университете. Стипендии, которую я рассчитывал выиграть в олимпиаде по химии, я не получил, а на финансовую поддержку семьи рассчитывать не приходилось. Я узнал, что Ассоциация учителей физики устраивает для учеников всех средних школ Южной Калифорнии конкурс, аналогичный той химической олимпиаде. Но я никогда особо не занимался физикой, а на подготовку оставалось всего несколько месяцев. Должность учителя физики в нашей школе занимал тренер по легкой атлетике: он только следил за поведением в классе, но ничего не знал по этому предмету. Я стал учиться самостоятельно. Старых экзаменационных заданий у меня не было, и оценить предстоящий экзамен я мог только по краткому печатному объявлению. Однако все те опыты по электричеству, механике, магнетизму и электронике, которые я проводил на протяжении многих лет, помогали мне разобраться с теорией. Разумеется, изучая эти предметы по своей методике, я выдумывал новые розыгрыши.

Когда я стал заниматься оптикой и астрономией, я заказал по почте несколько дешевых линз, которые продавала компания Edmund Scientific (та же, у которой я покупал воздушные шары), и построил телескоп-рефрактор. Помимо наблюдений за звездами я заметил, что из моего окна на втором этаже открывается прямой вид на вершину расположенного приблизительно в километре холма, на который часто по ночам приезжали парочки подростков. По счастливой случайности я в это же время купил старую двенадцативольтовую автомобильную фару, из которой вышел компактный, но мощный прожектор.

Мне сразу пришла в голову идея: установить прожектор на телескоп, чтобы можно было освещать то, на что он направлен. Я нацелил телескоп на «горку влюбленных» и дождался темноты. Когда на холме накопилось сразу несколько машин, остававшихся там некоторое время, я заглянул в окуляр телескопа и повернул выключатель. Бам! Машины оказались в пятне яркого света, и ошеломленные подростки, застигнутые в разнообразных переплетенных положениях, в панике разъехались. Чтобы меня не поймали, я включал свет всего на несколько секунд. Я повторил этот фокус еще пару раз и прекратил, когда осознал, какой шок должны были испытывать влюбленные парочки.


Наконец наступил день большого экзамена по физике, но по сравнению с химической олимпиадой он оказался разочаровывающе несложным. Я знал ответы на вопросы, позволявшие набрать около 860 из 1000 возможных баллов, и легко справился с вычислениями при помощи своей новой, роскошной логарифмической линейки. Однако два задания, стоившие в сумме около 140 баллов, касались материала, которого я не проходил. Неужели я опять был обречен занять четвертое место? «Что я могу с этим сделать?» – подумал я. За оставшееся время, опираясь на концепцию так называемого анализа размерностей[26], я вывел, как я надеялся, правильную формулу для решения одной из этих задач и начал решать вторую. Как и после олимпиады по химии, пятнадцать участников, набравших больше всего баллов, пригласили на банкет с вручением призов. Как и в прошлый раз, финалисты были в основном из нескольких лучших школ городской школьной системы Лос-Анджелеса. И вдруг, ко всеобщему удивлению, оказалось, что победитель конкурса учится… где-где? В средней школе Нарбонна? В каком-то деревенском ремесленном училище? Результаты распределились приблизительно так же, как на экзамене по химии, но на этот раз я набрал 931 балл и занял первое место. Обладатель второго места отставал от меня баллов на пятьдесят или шестьдесят. Я обошел всех самоуверенных привилегированных учеников и получил право выбирать первым из предложенного списка стипендий. Я колебался между Калтехом и Беркли. Калтех, который казался мне наилучшим выбором, полностью оплачивал расходы на обучение, но у меня не было 2000 долларов в год на оплату общежития и накладные расходы. Жилье в Пасадине было дорогим, и моих средств не хватало на то, чтобы поселиться где-нибудь поблизости от института. Калтех мне был попросту не по карману.

Стипендия, которую предлагал мне Калифорнийский университет в Беркли, составляла 300 долларов в год. Плату за мое обучение, еще 70 долларов в год, отдельно покрывал фонд для детей ветеранов Первой мировой войны. Кроме того, в Беркли имелось недорогое жилье с пансионом, расположенное рядом с университетом. Еще дешевле можно было устроиться в студенческом жилищном кооперативе: он предоставлял жилье с пансионом за 35 долларов в месяц и четыре часа общественных работ в неделю. Я выбрал Беркли, утешая себя тем, что там, по крайней мере, будет много девушек и я, возможно, смогу найти себе массу развлечений.

За несколько лет до этого мой интерес к радио и электронике привлек ко мне внимание нашего соседа мистера Ходжа, вышедшего на пенсию инженера-электротехника. Его по-калифорнийски просторный участок с субтропическим садом, пальмами, отделкой из лепнины и керамической плитки в испанском стиле и замысловатыми бассейнами с золотыми рыбками примыкал к нашему заднему двору. У меня был устроен шалаш на дереве, широкая платформа, которую я прибил к развилке толстой горизонтальной ветки на высоте восьми метров; заглядывая из него сквозь заросли бамбука, я видел таинственную башню. Это стройное коническое здание, покрытое зеленоватым кровельным материалом, некогда было ветряной мельницей. Однажды мистер Ходж пригласил меня внутрь: узкая винтовая лестница, расположенная в центре башни, поднималась на десяток метров. Шагая по ней, я встречал на каждом уровне все новые залежи радиотехнических сокровищ. Мистер Ходж поступил мудро: он позволил мне выбрать в подарок всего один предмет, который мог бы мне пригодиться, и я получил великолепно сделанный подстроечный конденсатор с воздушным диэлектриком. Эта деталь была важным элементом радиоприемников и передатчиков того времени. В ней был набор неподвижных металлических пластин и механизм, позволявший поворачивать другой набор пластин, увеличивая или уменьшая площадь их пересечения, в результате чего изменялась частота настройки радио. Вставив конденсатор в свой самодельный радиоприемник, я смог точно настраивать его на разные станции. Каждую неделю мистер Ходж подпитывал мою страсть очередным сокровищем из своих запасов. По мере того как росло мое мастерство в области радиотехники, а вместе с ним рос и интерес к ней, я начал размышлять о возможных, на мой взгляд, технологических чудесах будущего.

Одна из моих идей касалась возможности открывать и закрывать двери силой мысли. Для этого можно было бы использовать то обстоятельство, что мышление, как известно, порождает электрические явления внутри мозга и создает слабые, но вполне регистрируемые электрические токи в коже головы. Я собирался обрить себе голову и прикрепить к ней провода, по которым могли бы течь эти токи. Я считал, что смогу регулировать эти токи, изменяя свои мысли. Если направить их в портативный радиопередатчик, можно было бы формировать соответствующие сигналы и передавать их на приемник, установленный на двери; приемник, в свою очередь, приводил бы в действие электромоторы, которые бы открывали и закрывали дверь. В принципе, передавая таким образом информацию в форме, аналогичной точкам и тире азбуки Морзе (или, в более современном варианте, нулям и единицам двоичного кода), можно было бы осуществить передачу инструкций любой степени сложности. Я так и не построил такого аппарата, но сохранил идею портативного электронного устройства для беспроводного управления различными объектами.


Кроме того, мистер Ходж подарил мне подписку на журнал Science News-Letter (теперь он называется Science News[27]) и рассказал мне о ежегодном конкурсе научных талантов[28] компании Westinghouse (впоследствии эта программа спонсировалась компанией Intel, а еще позднее – компанией Regeneron). В моей школе никто, в том числе и из учителей, даже не слышал об этом конкурсе. В 1949 году, когда я учился в выпускном классе, я подал заявку на участие в восьмом ежегодном конкурсе – в числе более чем шестнадцати тысяч старшеклассников со всех концов Соединенных Штатов. Каждый из нас должен был сдать письменный экзамен по естественным наукам, и знания, которые я почерпнул из Science News-Letter, очень помогли в подготовке.

Кроме того, нужно было представить рекомендательные письма учителей и свою собственную работу на научную тему. Поскольку руководить моей работой было некому, я пошел в библиотеку и начал было сочинять научный обзор про бериллий. Он выходил очень нудным. Тогда я остановился и стал вспоминать о тех интересных вещах, которые придумал сам. Выбрав кое-что из их числа, я написал работу под названием «Некоторые оригинальные вычисления». В первой ее части я показал, как можно приблизительно определить положение планет в небе, считая их орбиты окружностями вместо более точных Кеплеровых эллипсов. Мое второе вычисление касалось простого способа определения коэффициента преломления стеклянной призмы (и, следовательно, скорости света в ней): нужно было просто двигать призму по столу до той точки, в которой ее нижняя сторона отражала ровно половину света и пропускала другую половину. Ответ можно было получить при помощи нескольких простых измерений линейкой и тригонометрических формул.

Мне казалось, что письменный экзамен я сдал хорошо, но очень важны были рекомендательные письма учителей и самостоятельная работа, а я совершенно не понимал, какие оценки я мог заслужить за них. За следующие несколько недель я не получил никаких известий, так что я решил, что никаких призов я не получу, – оставалось только убедиться в этом, когда будут объявлены победители.

Я практически выкинул конкурс талантов из головы, и тем большим было мое удивление, когда одним весенним утром я нашел на пороге нашего дома телеграмму. Не увидев, что она была адресована именно мне, я принес ее в дом. Мы никогда не получали телеграмм, и я вскрыл ее, думая, что в ней могут быть какие-то срочные новости.

Телеграмма была из компании Westinghouse. С удивлением и восторгом я прочитал: «Поздравляем вас, вы вошли в число сорока финалистов конкурса». Через несколько недель после этого я впервые отправился в путь на поезде вместе с двумя другими финалистами из Калифорнии: нам предоставили полностью оплаченную пятидневную поездку в Вашингтон, где мы встретились с другими участниками финала[29]. Нам организовали встречу с нобелевским лауреатом по физике Исидором Айзеком Раби и экскурсию на местный полутораметровый циклотрон. В циклотронный зал нельзя было входить, имея на себе что-либо, сделанное из намагничиваемых материалов: в ускорителе стоял настолько мощный электромагнит, что часы, пуговицы, пряжки отрывались и летели к нему, превращаясь в смертельно опасные снаряды.

Вечером была устроена открытая для публики выставка, на которой каждый из нас должен был представить какие-то аспекты своей научной работы. Эти экспонаты имели большое значение для распределения сорока денежных призов конкурса. Я выставил изготовленную своими руками маленькую радиостанцию с вращающейся антенной с дистанционным управлением. К сожалению, к выставочным стендам не было подведено электричество, и вместо работающей установки, которую я собирался показать, мне пришлось демонстрировать простой набор безжизненных предметов. Финалисты, занявшие первые десять мест, получили призы от 10 000 до 1000 долларов – размер приза зависел от оценки, поставленной судейской комиссией. Остальные тридцать участников финала получили по 100 долларов. Тем не менее всех нас активно зазывали к себе естественнонаучные факультеты ведущих университетов. Ключевым моментом программы стало посещение Овального кабинета Белого дома и встреча с президентом Гарри Трумэном. Я запомнил ощущение от его рукопожатия: оно было уверенным и сильным, а его рука напоминала на ощупь кожаное кресло, слегка присыпанное тальком.

Поскольку в моей школе никто, кроме меня, не проявлял большого интереса к физике, я изучал ее самостоятельно: сам ставил опыты, сам занимался своим образованием. Однако у меня были и другие интересы, которые разделяли мои друзья. Мы с Диком Клером и Джимом Хартом особенно сблизились, начиная с восьмого класса. Мы разговаривали о школьной политической жизни и обсуждали мировые проблемы – выборы, холодную войну, восстановление Западной Европы и расовую дискриминацию. Мы читали художественную литературу и размышляли о нравственности и этике. Джим был поэтом, писателем и талантливым карикатуристом, Дик – писателем и философом. Хотя в дальнейшем наши судьбы были очень разными, мы поддерживали связь друг с другом на протяжении всей жизни.

Единственной игрой, в которую я играл, были шахматы. В то время ни карты, ни азартные игры меня не интересовали, и никакого опыта в этой области у меня не было. Однако одна из физических идей, о которых я мимоходом думал в том году, касалась аналогии между катящимся по кругу шариком рулетки и планетой, движущейся по орбите. Поскольку положение планет может быть точно предсказано, я считал, что должна существовать и возможность предсказания результата вращения рулеточного колеса. Однажды я пришел на ужин к Джеку Чессону как раз после того, как они с женой вернулись из поездки в Лас-Вегас. Когда Джек сказал, что обыграть казино невозможно, я заявил со всей своей подростковой самоуверенностью, подкрепленной моей идеей о рулетке, что когда-нибудь я смогу это сделать. «Да брось, Эдди», – сказал Джек, и я оставил эту тему.

Однако эта идея осталась у меня в голове, ожидая своего часа.

3

Физика и математика

В августе 1949 года, как раз когда мне исполнялось семнадцать, я переехал в кампус Калифорнийского университета в Беркли. Родители развелись, мама продала наш дом, переехала и отправила моего двенадцатилетнего брата в военное училище. Следующие несколько лет я мало видел родителей, что повторяло опыт моего отца – он жил без родителей, сам по себе, начиная с шестнадцати лет. Он ушел в армию, я уехал в университет. Как и он, с этого момента я мог рассчитывать только на самого себя.

Я нашел себе комнату с пансионом всего в нескольких кварталах от университета. Незадолго до отъезда я узнал, что мама продала военные облигации, в которые я вкладывал свои заработки от развозки газет, и потратила эти деньги. Ее неожиданное предательство стало для меня ударом, который привел к нашему многолетнему отчуждению. Теперь было неясно, хватит ли мне денег на жизнь и учебу. В результате я жил на стипендии, доходы от временных работ и 40 долларов в месяц, которые получал на первом курсе от отца. В общей сложности я тратил на все – в том числе учебники, плату за обучение, еду, жилье и одежду – менее 100 долларов в месяц. По воскресеньям, когда в моем пансионе не было обедов, я ходил на церковные мероприятия, на которых поглощал в огромных количествах бесплатные пончики с какао.

Университет был переполнен ветеранами, вернувшимися с войны и пошедшими учиться по программе реадаптации военнослужащих[30]. Начальные курсы по научным дисциплинам, например физике и химии, читались сразу сотням студентов, но их вели лучшие преподаватели, и качество обучения оставалось на высоте. На лекциях по химии, которую я выбрал своим основным предметом, я был одним из полутора тысяч студентов. Нас разбили на четыре потока, в каждом из которых было почти четыре сотни человек. Курс читал известный профессор, и мы использовали написанный им учебник. Поскольку в это время он готовил новую редакцию своей книги, он объявил, что заплатит по 10 центов за каждую обнаруженную опечатку тому студенту, который сообщит о ней первым. Я взялся за дело и вскоре принес ему список из десяти ошибок – просто чтобы посмотреть, заплатит ли он мне. Он честно выдал мне мой доллар. Это меня воодушевило, и в следующий раз я явился с перечнем семидесяти пяти новых ошибок. За них я получил еще 7,50, но профессор явно был не рад. Когда через несколько дней я вернулся к нему с несколькими сотнями исправлений, он объяснил, что имел в виду настоящие ошибки, а не просто опечатки. Не обращая внимания на мои возражения, он отверг весь мой список. Такое одностороннее изменение условий сделки задним числом, с которым я впоследствии неоднократно сталкивался на Уолл-стрит, совершаемое только потому, что тот, кому оно выгодно, рассчитывает, что оно может сойти ему с рук, резко противоречило моим принципам честной игры. Я перестал сообщать ему о своих исправлениях.

Ближе к концу семестра мне недоставало до максимума всего одного балла из сотен, начислявшихся за письменные экзамены и лабораторные работы, так что я был на первом месте среди студентов своего курса. Это было своего рода вознаграждением за неудачу на химической олимпиаде, в которой я участвовал школьником. В итоговую оценку входили баллы за еженедельные работы, в которых мы должны были провести химический анализ образца неизвестного вещества. Услыхав, что некоторые студенты иногда портят работу других, тайно подменяя им эти образцы, я взял за правило сохранять часть каждого из своих образцов, чтобы можно было доказать, что я правильно проанализировал именно то, что у меня было, если такое когда-нибудь случится и со мной. И вот, когда я сдал результаты по последнему в этом семестре образцу, их объявили неправильными. Я знал, что не ошибся, и попросил проверить ту часть образца, которую я сохранил. Решение по моему случаю было оставлено на усмотрение ассистента, который вел лабораторные занятия, а он не стал ничего делать. В результате потери этих баллов в конце семестра я оказался не на первом месте, а на четвертом. Я был в ярости и не стал записываться на химию на следующий семестр, а взял основным предметом физику. В результате я не проходил органическую химию, науку об углеродных соединениях, которые лежат в основе всех живых организмов. Она совершенно необходима для изучения биологии.

Это поспешное решение, которое привело к смене моего основного предмета, изменило и всю мою дальнейшую жизнь. Оглядываясь назад, можно сказать, что это было к лучшему, так как мои интересы и мое будущее были связаны с физикой и математикой. Несколько десятилетий спустя, когда я изучал идеи о продлении жизни и сохранении здоровья, и мне понадобились знания по органической химии, я выучил ее по мере необходимости.

В конце этого учебного года я перешел в УКЛА[31], хотя этот университет и уступал тогда Беркли по уровню преподавания математики и физики. В Беркли у меня так и не появилось близких друзей, и мне было там неуютно и одиноко, а в Южной Калифорнии все было мне знакомо. Там я мог рассчитывать на эмоциональную поддержку моего учителя Джека Чессона, почти заменившего мне родителей, и двух лучших друзей, моих одноклассников Дика Клера и Джима Харта; с ними я чувствовал себя на своем месте. К тому же жилищные условия на севере были ужасны. Во втором семестре я жил в студенческом кооперативном общежитии. Это было гораздо дешевле, чем все прочие варианты жилья с пансионом. Насколько я помню, общежитие называлось Клойн-Корт. Поскольку я был там новичком, меня поселили в худшей комнате, пятиместной, с несколькими входами. Все время, днем и ночью, кто-нибудь приходил и уходил. Работать там было невозможно. Спать тоже.

Важнее всего было то, что моя стипендия на обучение в Калифорнийском университете действовала и в УКЛА. Оказавшись там, я поселился в доме Университетской кооперативной жилищной ассоциации – еще одном независимом студенческом общежитии. Ассоциация была частью общеамериканского кооперативного движения и, как и кооператив в Беркли, представляла собой ООН в миниатюре – там были студенты со всего света. Мое отделение, которому принадлежали тогда два здания, Робисон-холл и Лэндфер-хауз, было основано во время Великой депрессии несколькими студентами, объединившимися для учебы в УКЛА. К моменту моего приезда в ассоциации состояло уже 150 человек.

Одной из первых, с кем я познакомился этой осенью 1950 года, была Вивиан Синетар. Это была стройная, красивая блондинка, учившаяся на отделении английской литературы. Но замечательнее всего было то, что она была очень умна. Она тоже перешла в УКЛА на втором курсе, из Городского колледжа Лос-Анджелеса. Мы познакомились в студенческой группе, которая выступала за равное отношение к людям всех религиозных верований, этнических групп и политических воззрений. Мы оба любили писать и вызвались издавать газету этой группы.

Одно из проявлений несправедливости по отношению к студентам состояло в том, что ни один парикмахер этого района не соглашался стричь наших чернокожих друзей. Курс истории Гражданской войны на старших курсах УКЛА читал пожилой профессор, утверждавший, что рабовладельческое общество Южных штатов было счастливой системой всеобщего благосостояния, заботившейся об обездоленных чернокожих. Мы с Вивиан раздали сотни экземпляров листовки, изобличающей такое, по нашему мнению, отвратительное искажение истории. Разъяренный профессор посвятил защите своих взглядов целую лекцию, в которой он обличал трусливо скрывающих свои имена авторов листовки. Однако ее авторы не видели смысла в саморазоблачении, которое могло кончиться отчислением из университета.

По вечерам, работая над газетой, мы с Вивиан разговаривали обо всем на свете и выяснили, как много у нас было общего. Мы оба первыми в своих семьях должны были получить высшее образование. Общим для нас было и стремление к справедливости и честности. В ее случае оно отчасти было связано с тем, что ее родители были иммигрантами из венгерских евреев; они сами и их родственники столетиями подвергались гонениям в Европе. Во время Второй мировой войны многие из ее родственников погибли в концлагерях, а в Америке ее семья продолжала сталкиваться с антисемитизмом. Но справедливость была очень важна и для самой Вивиан. Она была старшей из трех детей; ее сестра родилась через год с небольшим после нее, а брат – еще через два года. Сестра всегда агрессивно настаивала на своем и получала все что могла – как казалось Вивиан, гораздо больше, чем ей причиталось по справедливости. Их мать, отчасти из нежелания ввязываться в споры с сестрой, а отчасти из восхищения ее целеустремленностью, всегда уговаривала Вивиан, что она, как старшая сестра, должна уступать. Это тоже внесло свой вклад в ее глубокую убежденность в том, что каждый заслуживает равных возможностей, которую разделял и я.

Осторожное и придирчивое отношение Вивиан к молодым людям, с которыми она встречалась, выводило из себя ее мать и сестру, стремившихся выдать ее замуж. Как-то вечером, когда я зашел за нею, чтобы пойти работать над газетой, они отвели ее в сторону и спросили: «А этот чем тебе не подходит?» Она, кажется, ответила: «Слишком молод» – и была права. Когда мы познакомились, мне было всего восемнадцать, а ей – почти двадцать один. Она выглядела гораздо взрослее своего возраста, а я – наоборот, и ни один из нас не видел в другом кандидата на романтические отношения. Вивиан занималась литературой, и я, хотя изучал физику, выбрал некоторые из предметов ее программы в качестве факультативов. Мы стали близкими друзьями. В следующие несколько лет у нас обоих были романы с другими людьми, а я постепенно взрослел.

В университете повсюду были красивые студентки, и для меня открылся целый мир привлекательных женщин. После того как я провел почти год, встречаясь с множеством разных девушек, я как-то раз попал на вечеринку, на которой мое внимание привлекла потрясающая красотка, стоявшая в другом конце комнаты. Александра – назовем ее так, – высокая брюнетка с фигурой фотомодели, была классической красавицей с высокими скулами и большими карими глазами; ее лицо было обрамлено волосами, подстриженными под Клеопатру. Мы сразу понравились друг другу и стали постоянной парой на следующие два года. Она изучала театральное искусство и однажды в одном из спектаклей, в которых она участвовала, устроила меня играть роль с одной-единственной репликой. Большую часть пьесы я стоял по стойке «смирно» в костюме римского легионера и думал, что театральная жизнь мне не подходит.

Моя научная карьера чуть было не закончилась на третьем курсе. Я часто возвращался со свиданий с Александрой только к двум часам ночи и подолгу работал, чтобы заработать себе на жизнь. Поэтому я часто бывал усталым и раздражительным, особенно к восьми утра, когда начинались лекции по физике.

Наш преподаватель, хотя и был сыном знаменитого физика, сам был посредственностью. Поскольку он не был уверен в себе и боялся вопросов, которые могли задавать ему студенты, он просто переписывал свои лекции с карточек на доску, повернувшись спиной к аудитории, чтобы исключить всякое общение с нею. Мы копировали информацию в свои тетради. Он работал по этой методике долгие годы, и содержание его курса редко менялось. Мне такая система казалась глупой. Разве нельзя было просто раздавать конспекты лекций, чтобы мы могли прочитать их заранее и приходить на лекции со своими вопросами? Разумеется, он просто боялся, что кто-то задаст ему вопрос, на который у него не найдется ответа.

Мне было скучно, и я стал читать на лекциях Daily Bruin, ежедневную студенческую газету УКЛА. Тем самым я задел его чувство собственного достоинства, а этого, как я понял впоследствии, ни в коем случае нельзя делать в отношениях с людьми, если вы не хотите завести себе врагов на всю жизнь. Мое поведение задело его настолько, что он время от времени прерывал свое переписывание и, когда ему казалось, что я совершенно поглощен своим чтением, внезапно задавал мне вопросы. Я давал правильный ответ и возвращался к своей газете.

Однажды утром наступила развязка. Накануне я поздно вернулся со свидания с Александрой и провел всю ночь до утра за несложной, но объемной домашней работой, которую надо было сдать к началу учебного дня. Я сбежал вниз по ступенькам аудитории, чтобы сдать свою работу, и как раз, когда я протянул ее преподавателю, часы начали бить восемь. Он взглянул на меня и сказал: «Не-а». Я швырнул работу на стол и крикнул: «Что значит “не-а”?» После этого, прямо на глазах у ошарашенных студентов, я сказал ему все, что я думаю о его преподавании. Я сел на свое место, все успокоились, и лекция пошла как обычно. Задним числом я понимаю, что меня всегда раздражали те, кого я считал мелочными, негибкими посредственностями. Впоследствии я понял, что вступать с ними в прямое столкновение глупо. Позже я научился по возможности избегать их или, если это было невозможно, справляться с ними хитростью.

Через неделю меня вызвали к декану. Он сказал мне, что администрация рассматривает несколько вариантов наказания за мое неуважительное поведение, в том числе и отчисление из университета. Это привело бы не только к окончанию моей научной карьеры, но и, поскольку дело происходило в 1951 году, во время войны в Корее, к отмене моей призывной категории 1S, которая давала студентам отсрочку от призыва. Если бы меня отчислили, я получил бы категорию 1А – первую в очереди на призыв. С нею я почти неизбежно оказался бы в армии всего через несколько недель. Надо сказать, что к призывной комиссии, ближайшей к УКЛА, в основном были приписаны студенты с отсрочками по категории 1S. Те немногие, у кого была категория 1А, призывались раньше прочих и уже ушли в армию. Теперь на войну отправлялись и студенты с категорией 1S. Каждую неделю я недосчитывался еще нескольких своих однокурсников. К счастью, я был приписан к призывной комиссии по месту жительства отца, в той части Лос-Анджелеса, в которой было много призывников категории 1А и очень мало студентов. Поэтому, имея категорию 1S, я должен был быть призван в числе самых последних. Все это означало, что категория 1S должна была позволить мне продолжать учебу, пока я числился студентом УКЛА.

Решение о моем дисциплинарном взыскании было передано на усмотрение замдекана. К этому времени я полностью осознал все последствия своей неосмотрительности и грубости. Я встретился с замдекана, который оказался на удивление понимающим, и мы договорились о компромиссе. Я должен был лично извиниться перед преподавателем. До конца учебного года мне давался испытательный срок. Мое поведение должно было быть безупречным. Я не должен был участвовать в качестве кандидата в выборах на какие-либо должности в студенческих организациях. Последнее требование меня удивило, но впоследствии я узнал, что декана беспокоили политически независимые и активные студенты. Это была эпоха маккартизма и присяг в благонадежности, и декан стремился ограничить возможные проблемы, которые студенческое самоуправление могло создать для администрации.

К тому моменту, когда я пришел в кабинет профессора со своими извинениями, я уже понимал, что поступил глупо и невежливо, и искренне сказал ему, что мой поступок был недопустимым и что я сожалею о своем поведении. Однако оставалась неразрешенной более серьезная проблема – то, что я сказал о его преподавании. Мои слова уязвили его чувство собственного достоинства. Если бы я не отрекся от них достаточно убедительным для него образом, он никогда не простил бы меня. Мои собственные принципы и чувство самоуважения не позволяли мне унижаться и лгать, сколь бы высоки ни были ставки для меня лично. Нужно было найти другой способ. Я сказал, что понял, что его методы преподавания уникальны, и что студентам, даже если они и не в состоянии это осознать и оценить, редко удается встретить преподавателя его уровня. Это утверждение было правдой, но понять его можно было по-разному. Он выбрал именно то толкование, на которое я рассчитывал. Когда я уходил из его кабинета, профессор сиял, моя карьера была спасена, а я стал более вежливым и в какой-то мере более взрослым человеком.

На этом, третьем курсе мои оценки снизились, и, хотя на следующий год, когда я учился на последнем курсе, они снова улучшились, запись об испытательном сроке по-прежнему оставалась в моем личном деле. Поэтому то, что меня выбрали в члены общества Фи-Бета-Каппа[32], стало для меня неожиданностью. Нужно признать, что я легко отделался. Ничего этого не случилось бы, если бы я своевременно задал себе два вопроса: «Чего ты хочешь добиться этим поступком?» и «К чему, по-твоему, он приведет?» Жаль, что тогда они не пришли в голову. Ответы мне бы не понравились. В будущем эти два вопроса стали для меня важными ориентирами.

Родители Александры были евреями из верхнего слоя среднего класса; у них была прибыльная компания по производству пластмасс. Когда я приходил к ним, они относились ко мне благосклонно и вежливо, но не собирались выдавать свою дочь за нищего безбожного студента с неясными перспективами. На последнем курсе, за несколько месяцев до окончания нашей с Александрой учебы, когда я все еще был слишком молод, незрел и не способен предложить какой-либо девушке надежное, стабильное будущее, мы расстались в слезах. Я был так подавлен этим, что даже не пошел на церемонию вручения дипломов. Мне не с кем было поделиться своим горем. Вивиан, которая была не близко, но знакома с Александрой, была на праздновании ее диплома. Меня туда не пригласили. Мои друзья получили свои документы и разъехались.

Чтобы отметить получение диплома, я устроил себе полуторамесячные каникулы. Мы с приятелем взяли мой старый дешевый седан и поехали на Манхэттен. В пути мы спали в машине, а в Нью-Йорке была квартира, которую предоставили мне на те четыре недели, которые мы там провели. Мы обходились малым, в основном тратя деньги на бензин и еду.

В самом начале нашего путешествия на другой конец страны мы заехали в Лас-Вегас. Приехали туда около полуночи и искали место, где могли бы переночевать в машине, не привлекая внимания полиции. Найдя обширный и, по-видимому, безлюдный парк, мы остановились в нем около туалетов. Поскольку нам нужно было принять душ, мы разделись, набрали воды из крана для поливочного шланга и обтерлись водой в свете автомобильных фар. Тут мы услышали голоса – множество голосов. В парке было полно бездомных, в том числе целых семей, причем, как мы узнали на следующее утро, многие из них потеряли все свои деньги в азартных играх. К счастью для них, летние ночи были теплыми. На следующий день перед отъездом мы рискнули поболтаться у бассейна в одном из казино на Стрипе[33] и встретили там компанию из трех девушек. Они дали нам пятаков для игровых автоматов, к которым я подходил с некоторой опаской: мне еще не было двадцати одного и по закону я не имел права играть в азартные игры. Очень скоро я выиграл небольшой джекпот. Зазвенели звонки, замигали лампочки, и в лоток автомата высыпалось несколько долларов пятицентовыми монетами. Мы потратили этот дар судьбы на еду и напитки для всех пятерых.

Я был в Лас-Вегасе впервые, и он произвел на меня противоречивое, но яркое впечатление. Стрип, с его блеском и роскошью, обещавший быстрое богатство, которое можно было получить без труда, резко контрастировал с бездомными, толпящимися в парке, жертвами оборотной стороны этой мечты. Это воспоминание осталось со мной надолго: безвкусно роскошная игровая площадка, на которой простаков побуждают играть в игры, в которых, как я знал из математики, они в массе своей неизбежно проигрывают. Выигравшие становятся материалом для рекламы, затягивающей в игру все новых простаков, а гораздо более многочисленные игроки, ставя слишком много или слишком часто, в конце концов доходят до бедности или даже полного разорения. В то время я не знал, что когда-нибудь смогу дать некоторым из них возможность повернуть эту ситуацию в их пользу.

Путешествовавший со мной приятель был одним из группы тяжелоатлетов, вместе с которыми я стал тренироваться за год до того. Однажды вечером, проходя мимо котельной, находившейся в подвале на задворках общежития, я услышал металлический лязг. Заинтригованный, я заглянул в подвал и увидел трех мускулистых студентов, поднимавших гири. Когда я сказал им, что, по-моему, это занятие требует много труда и не обещает никакой определенной выгоды, они предложили поспорить со мной на молочный коктейль, что, если я буду тренироваться вместе с одним из них по часу три раза в неделю в течение года, я удвою свою силу. Хотя я не был 44-килограммовым слабаком из знаменитой рекламы Чарльза Атласа[34], я принял это пари. К концу года, как раз перед поездкой в Нью-Йорк, вес, который я мог поднять, увеличился более чем в два раза, и я с радостью отдал свой проигрыш. С этого начался мой интерес к физкультуре и здоровому образу жизни, который я сохранил на всю жизнь.

Вернувшись из путешествия, я снова взялся за работу и учебу. На первом курсе магистратуры, в 1953/54 учебном году, я подал заявку на стипендию для изучения физики в Колумбийском университете[35] и получил ее. Мне нужно было только собрать достаточно денег для жизни в Нью-Йорке. Этого мне сделать не удалось, и я вынужден был отказаться от стипендии и остаться в УКЛА. Как-то раз на следующий год, когда я писал свою диссертацию, одним воскресным днем в перерыве между учебой я пил чай с несколькими другими студентами в столовой общежития. Кто-то, съездивший перед этим в Лас-Вегас, рассказывал, что обыграть казино невозможно. Все присутствующие были с этим согласны. Таково же было и общее мнение всего мира, основанное на горьком опыте многих поколений игроков.

Система мартингала, или удвоения ставок, – это одна из многочисленных систем, разработанных игроками в надежде на выигрыш. Она часто использовалась в игре в рулетку в случаях, в которых выигрыш равен ставке игрока, например, для ставок на «красное» и «черное». В стандартном американском рулеточном колесе[36] есть восемнадцать красных чисел, восемнадцать черных чисел и два зеленых числа[37] – всего тридцать восемь ячеек. При выплате, равной размеру ставки, для каждых тридцати восьми розыгрышей можно ожидать, что ставка на красное или на черное выиграет в среднем восемнадцать раз и проиграет двадцать раз, что дает суммарный проигрыш в две ставки. Система мартингала пытается преодолеть невыгодность этого положения следующим образом. Предположим, что мы начинаем игру со ставки 1 доллар, например, на красное. После каждого проигрыша следует ставить – по-прежнему на красное – ставку, вдвое большую предыдущей. Рано или поздно наша ставка выиграет – красное обязательно когда-нибудь выпадет, – и этот выигрыш компенсирует все предыдущие проигрыши и принесет 1 доллар прибыли. После этого следует снова сделать ставку 1 доллар и повторить всю процедуру сначала; каждый выигрыш приносит игроку прибыль 1 доллар. Проблема заключается в том, что после большого числа таких удвоений игрок должен делать слишком большие ставки, которые могут превышать имеющиеся у него средства или предельный размер ставки, разрешенный в этом казино.

Бесконечное число разных последовательностей исходов азартной игры не позволяло проверить работоспособность той или иной системы ставок методом проб и ошибок. Математический анализ каждой из таких систем также казался в то время делом безнадежным, так как все время появлялись новые системы, требующие проверки. Одним из величайших достижений математики стало создание единой теоремы, доказывающей, что ни одна из таких систем не может быть успешной[38]. Эта теорема доказывала, исходя из достаточно общих предположений, что никакой метод варьирования размеров ставок не может преодолеть преимущества казино.

Припомнив возникшие у меня еще в школе идеи о предсказании физического поведения рулетки, я стал уверять прочих участников этого чаепития, что рулетку можно обыграть, несмотря на все математические доказательства обратного. Опираясь на те физические принципы, с которыми я познакомился за последние шесть лет, я объяснял, что трение постепенно замедляет катящийся по кругу шарик до тех пор, пока воздействие силы тяжести не оказывается достаточным, чтобы направить его по нисходящей спирали к центру колеса. Я утверждал, что можно вывести уравнение, которое будет предсказывать положение шарика в этом процессе. Хотя скатывающийся шарик попадает на центральный ротор, который вращается в противоположном направлении, можно использовать другое уравнение, определяющее положение ротора. Предсказательную способность таких уравнений ограничивают случайные, непредсказуемые отклонения от правильной траектории, которые математики и физики называют «шумом». Здравый смысл подсказывал, что уровень такого шума должен быть слишком высок для правильного предсказания. Я в этом сомневался и решил выяснить, как обстоит дело.

К счастью, в то время я еще не знал, что один из величайших математиков предыдущего столетия, Анри Пуанкаре, «доказал» невозможность физического предсказания поведения рулетки. Его доказательство было рациональным и предполагало наличие лишь умеренного и правдоподобного элемента случайности в предсказании места остановки шарика.

К этому моменту я уже завершил учебную программу аспирантуры по физике и сдал письменные экзамены. Последний этап работы, моя диссертация (самостоятельное научное исследование) по строению оболочек атомных ядер, над которой я работал под руководством доцента Стивена Московски, был завершен наполовину. Мне оставалось только дописать эту работу и защитить ее, но для этого мне нужно было изучить математику в гораздо большем объеме – она требовалась для выполнения сложных вычислений по квантовой механике. В то время обязательный курс математики для студентов-физиков в УКЛА был очень ограничен, и мои знания в этой области были весьма поверхностными. Работа с квантовой механикой требовала глубокого знания высшей математики, и я выяснил, что для моих исследований мне нужно было изучить такое количество материала, что с тем же успехом можно было получить кандидатскую степень по математике. Мне показалось, что я смогу защититься по математике за то же время, если не быстрее, чем по физике. Эта возможность выглядела особенно соблазнительно с учетом того, что учившиеся тогда в УКЛА аспиранты-физики часто тратили на свои диссертации лет по десять, а то и больше.

Аспирантура по физике занимала все мое время, и я постепенно перестал общаться с Вивиан, как и с большинством других своих друзей. Однажды Вивиан прислала мне рождественскую открытку с запиской: «Не пропадай». Я позвонил Вивиан, и через несколько недель мы отправились на первое свидание: мы пошли в один маленький кинотеатр в Голливуде на фильм «Река» Жана Ренуара. Несмотря на восторженные рецензии, фильм показался нам скучным и бесконечно затянутым. Когда мы выходили из кино, казалось, что свидание может быть провальным. Но потом, сидя за легким ужином, мы разговорились и снова ощутили дружеские чувства – и нечто новое. К этому моменту мы оба накопили достаточно опыта романтических отношений с другими людьми, чтобы понять, как хорошо мы подходим друг другу. Как в одном из романов Джейн Остин, которые так любила Вивиан, мы наконец поняли, что хотим быть вместе. Мне повезло, что, несмотря на давление родных, стремившихся выдать ее замуж, у Вивиан все еще никого не было, потому что она хотела найти именно того, кто ей нужен, и не соглашалась ни на кого другого.

У нас было много общего. Мы оба обожали читать и ходить на спектакли, фильмы и концерты. При том, что мы оба очень хотели детей, мы также считали правильными одни и те же принципы их воспитания. Мы собирались дать им такое образование, какого они захотят, учить их думать самостоятельно, а не полагаться на мнения специалистов и авторитетов, и поддерживать их собственный выбор жизненного призвания. Мы оба были в определенной мере интровертами (меня это касалось в большей степени) и собирались провести свою жизнь в мире науки, среди умных, образованных людей, занимаясь преподаванием, исследованиями и много путешествуя. В такой жизни нельзя было рассчитывать на большие заработки, но нам должно было хватить. Для нас было важнее то, как мы проводим свое время, а также те люди, родственники, друзья и коллеги, с которыми мы его проводим.

Хотя у нас было много общих интересов, были и различия, которые обогащали мир каждого из нас. Вивиан больше увлекали литература, люди, психология, искусство и театр, чем математика и естественные науки. Однако она обладала ясным и логичным мышлением, присущим ученым, и была способна применить его к людям и обществу. Мой вклад состоял в рациональном, научно обоснованном понимании мира природы, а она помогала мне лучше понять мир людей. Я рассказывал ей о вещах, она мне – о людях.

Родители Вивиан, Эл и Адель Синетар, познакомились в 1920-х годах в Нью-Йорке. Как и другим еврейским иммигрантам, оказавшимся в Америке без денег и не имевшим хорошего образования, им пришлось упорно трудиться, чтобы создать несколько успешных предприятий и подняться до уровня обеспеченной жизни среднего класса. Кроме того, они десятилетиями помогали добиться успеха многочисленным родственникам, также переезжавшим в Соединенные Штаты, в том числе приблизительно десятку братьев и сестер с обеих сторон и их рано или поздно рождавшимся детям. Вивиан, первая из всей своей многочисленной родни получившая университетский диплом, теперь снова оказалась в роли первооткрывателя: она первой вышла замуж за человека, не принадлежавшего к иудаизму. К счастью, я нравился обоим ее родителям.

Эл и Адель всегда были мне рады, но, возможно, дело окончательно решилось в мою пользу за одним из ужинов в их доме. Адель была известна своими кулинарными талантами и всегда подавала огромные порции борща со сметаной, куриного паприкаша, голубцов, картофельных латкес (также со сметаной) и так далее. Прожив многие годы в студенческом общежитии, в котором лучшим из блюд считалась конина, покрытая синими жилами и обладавшая подозрительно сладковатым вкусом, а лучшим десертом – консервированные персики, я всегда был голоден. Адель всегда предлагала мне, так же как и всем, кто оказывался за ее столом, взять добавки. Разрываясь между боязнью показаться невоспитанным и искушениями этого гастрономического рая, я часто соглашался. И вот однажды, когда ужин был закончен, Адель выставила на стол большое блюдо с чем-то, чего я еще никогда не видел, – это были блинчики с сыром. Я съел те два блинчика, которые мне положили, и стал ждать. Разумеется, мне предложили еще два. И еще. И еще. В конце концов я съел… двадцать, чем почти что исчерпал семейные запасы еды.

В июне того года я получил степень магистра физики и вскоре после этого сделал Вивиан предложение. Вивиан согласилась, и ее родители готовы были принять зятя, которому, учитывая размеры зарплат ученых, было суждено навечно остаться бедным. Однако свадьба должна была быть проведена по правилам иудаизма – иначе это шокировало бы всех родственников. Мы не возражали, но одна проблема все равно оставалась неразрешенной: где найти раввина, который согласился бы нас обвенчать? Наконец мы нашли того, кто был нам нужен, – молодого реформистского раввина по имени Уильям Креймер. Пятью годами раньше он занимал должность капеллана сената США. Впоследствии, в 1960 году, он проводил церемонию венчания чернокожего артиста Сэмми Дэвиса-младшего и шведской актрисы Мэй Бритт. Их свадьба имела такой острый политический резонанс, что сам Джон Фитцджеральд Кеннеди просил их (причем безуспешно) подождать и провести ее после выборов. Этот брак привел в ярость консерваторов всей Америки.

За несколько лет до этого Дэвис попал в автомобильную аварию и потерял один глаз. Позднее он перешел в иудаизм. Как-то раз, когда они вместе играли в гольф, Джек Бенни спросил у Сэмми: «Какое у тебя преимущество?» Дэвис ответил своей знаменитой репликой: «Это у меня-то преимущества?! Да я одноглазый черный еврей!»

Когда, поколение спустя, раввин Креймер проводил свадьбы обеих моих дочерей, на первой из них он сказал: «Я люблю постоянных клиентов, но попрошу вас не ждать следующего раза тридцать четыре года».

Последовавший после этого свадебный банкет шел хорошо, пока один из моих любимых школьных учителей, которого я пригласил на свадьбу, не начал громко повторять: «Я всегда знал, что он женится на “землячке”!» (он использовал слово «landsman», которое означает на идиш еврея, происходящего из той же области). К счастью, родственники старшего поколения притворились глухими, и дальше все пошло как нужно.

Мне еще повезло, что мои свойственники не видели, с каким имуществом я вступил в брак. Вся моя поношенная одежда умещалась в один чемодан со сломанным замком. Годы совместной стирки придали ее цветам общий характерно сероватый цвет с легкими оттенками фиолетового, бежевого и желтого. За пару лет до того мы с соседом по общежитию купили в складчину за 40 долларов твидовый пиджак, который по очереди надевали на свидания. Сосед преподнес мне свою половину пиджака в качестве свадебного подарка. Что у меня было, так это бесчисленные коробки книг и самодельные книжные стеллажи. В качестве полок в них использовались доски, положенные на бетонные блоки, – такова была стандартная конструкция, использовавшаяся студентами того времени.

После нашей свадьбы в январе 1956 года я начал изучать математику. Вивиан поддерживала меня в этом рискованном предприятии: я собирался пропустить курсы высшей математики, которые позволили бы мне заложить основу знаний, и прямо приступить к работе на уровне аспирантуры по принципу «либо пан, либо пропал», заполняя пробелы в знаниях по мере возможности. Когда наступило лето, несмотря на то, что Вивиан зарабатывала нам на жизнь, нам были остро необходимы дополнительные средства, которые я мог добыть за три месяца работы на полную ставку. Мой приятель по общежитию, студент инженерного факультета Том Скотт рассказал мне, что компания National Cash Register (NCR) ищет сотрудников. Я заполнил анкету, прошел собеседование, и мне предложили работу за 95 долларов в неделю! Чтобы получить эквивалент этой суммы в ценах 2016 года, ее нужно умножить на восемь. Речь шла о преподавании высших разделов современной алгебры сотрудникам компании по учебнику, который я должен был выбрать сам. Книга, которую я выбрал, «Обзор современной алгебры» Биркгофа и Маклейна[39], была настоящей легендой в области преподавания математики. Каждый день я изучал новую для себя часть материала и на следующий же день излагал ее своим ученикам.

Однажды нас с Вивиан пригласили на вечеринку в доме одной из приятельниц Тома Скотта по NCR. Там мы познакомились с ее другом, Ричардом Фейнманом, который сидел в какой-то нише и играл на барабанах бонго. В тот момент ему было тридцать восемь лет, он преподавал в Калтехе и уже считался одним из самых блестящих физиков в мире. Впоследствии Фейнман получил Нобелевскую премию, а еще позднее привлек к себе внимание всей страны, когда объяснил общественности причину катастрофы «Челленджера», в которой погибло семь астронавтов, при помощи модели, сделанной из стакана воды со льдом и резинового кольца[40].

Я слышал историю о Фейнмане и рулетке в Лас-Вегасе: увидев, как некто ставит по 5 долларов на красное или на черное, Фейнман сказал ему, что игра против казино всегда проигрышна и что он, Фейнман, готов сыграть роль казино. Они стали ходить вдвоем от одного колеса к другому, и игрок ставил против Фейнмана, говоря «красное» или «черное» до запуска колеса. Если он проигрывал, он платил Фейнману, в противном случае Фейнман платил игроку. Получилось так, что, даже несмотря на преимущество казино, игроку везло настолько, что его выигрыш дошел до 80 долларов, – после чего Фейнман вышел из игры. Хотя он выступал в роли казино и в конце концов неизбежно выиграл бы, он не хотел рисковать. Фейнман изображал в этой истории казино с игровым капиталом всего 80 долларов, которое легко могла разорить полоса везения любого игрока. Если предположить, что эта история правдива, выходит, что даже один из величайших физиков мира мог не понимать, что для покрытия связанного с игрой риска требуется гораздо больший игровой капитал (так называемый «банкролл»). Понимание баланса между риском и прибылью и правильное обращение с ним – это основная, но плохо осознаваемая задача, которая встает перед всеми игроками и инвесторами.

Если кто-нибудь на свете и знал о возможности физического предсказания поведения рулетки, это должен был быть Ричард Фейнман. Я спросил его: «Существует ли хоть какая-нибудь возможность выигрыша в рулетку?» Когда он сказал, что такой возможности не существует, я почувствовал облегчение и воодушевление. Это означало, что никто еще не придумал того, что казалось мне возможным. Вдохновленный этим, я начал серию опытов.

Однажды вечером, вскоре после нашей свадьбы, родители Вивиан пришли к нам на ужин, а меня не было. После непродолжительных поисков меня обнаружили в нашей спальне со странным V-образным деревянным желобом. Один конец желоба был поднят над полом, и я запускал из отмеченной точки на его верхнем конце стеклянные шарики, которые скатывались по желобу и катились по полу, после чего я отмечал место остановки каждого из них. Я объяснил, что ставил опыты по предсказанию результатов игры в рулетку. Но какое отношение это сооружение имело к рулетке? Представим себе круговую дорожку, по которой шарик катится по рулеточному колесу, «развернутую» в прямую линию и согнутую в виде желоба. Поднимем один конец и пустим шарик катиться с некоторой известной высоты. Эта высота определяет начальную энергию шарика, только в этой модели шарик получает ее не от бросающей его руки, а от силы тяжести. Шарик катится по полу и в конце концов останавливается под действием трения – точно так же, как рулеточный шарик замедляется при движении по своей круговой дорожке. Я пытался выяснить, насколько точно можно предсказать место остановки шарика.

Результаты этого, весьма приблизительного, эксперимента показались мне многообещающими, но мои свойственники не разделяли моего энтузиазма. Они-то надеялись, что их дочь приведет им в дом «нашего зятя-доктора» или «нашего зятя-адвоката». «А это что такое?» – недоумевали они.

Приблизительно через год после этого один из старших студентов[41], которых я учил, человек состоятельный, зная о моих интересах, подарил мне новое рулеточное колесо, точнее, уменьшенную в два раза его модель. С помощью Вивиан я стал снимать на кинопленку движение шарика вместе с секундомером, проградуированным до сотых долей секунды, чтобы точно определять момент съемки каждого кадра[42]. Предсказания были достаточно точными, но колесо и шарик содержали множество дефектов. Если – как я предполагал – такие дефекты отсутствовали в рулетках, используемых в казино, я мог рассчитывать на выигрыш. Вивиан проявляла замечательное терпение по отношению к моим опытам с рулеткой, особенно с учетом того, что они занимали время, которое я мог бы использовать для завершения своей диссертации и получения полноценной работы. Однако для меня это была очередная игра в науку – такая же, как в детстве. Я находил в ней уют – так же, как другие находят его в книгах или фильмах. Моим мотивом точно не была надежда заработать кучу денег. Меня вдохновляла возможность сделать что-то, считавшееся невозможным, устроить очередной розыгрыш – удовольствие от удавшейся проделки.

Продолжая свои опыты с рулеткой в свободное время, я сосредоточился на своей диссертации по математике. Мне повезло выбрать научным руководителем Ангуса Тейлора, который был и выдающимся математиком, и талантливым преподавателем. Он был соавтором учебника по математическому анализу, известного среди математиков под названием «Шервуд и Тейлор»[43]. Эта книга пользовалась широкой популярностью начиная с первого издания 1942 года. Я познакомился с Тейлором еще студентом, когда слушал его курс по высшим разделам матанализа, а потом работал у него ассистентом (проверял студенческие работы). Лекции этого шотландца с блеском в глазах и открытой, прямой манерой в общении были образцом ясности изложения, причем ему удавалось найти оптимальное соотношение между теорией, практическими примерами и задачами.

Когда я устраивался на должность ассистента математического факультета, я попросил у трех своих преподавателей рекомендательные письма. Несколько дней спустя я взял свое дело у секретаря факультета, чтобы проверить в нем какие-то подробности, и обнаружил, что эти отзывы случайно оставили в папке. Два из них были полны самых неумеренных похвал, но письмо Тейлора было более сдержанным. Он отмечал, что я не сразу достиг в своей работе удовлетворяющего его уровня, и добавлял, что я отличаюсь живостью ума, но иногда страдаю недостатком точности. Как я сказал Вивиан, после этого я начал беспокоиться, что могу не получить этой работы.

На собеседовании с главой факультета я спросил, как обстоят мои дела, и он сказал мне, что, хотя два из моих рекомендательных писем были превосходны, как и моя профессиональная подготовка, только третье из них, письмо профессора Тейлора, устранило все сомнения относительно того, стоит ли брать меня на должность ассистента. Мне стало дурно. Профессор Тейлор, продолжал он, почти – или даже совсем – никому и никогда не давал столь положительных отзывов. Это напомнило мне моего отца, человека доброго, но тоже скупого на похвалу. Когда я получал на экзамене девяносто девять баллов, он спрашивал: «А почему не сто?» Работать под руководством Тейлора было наслаждением, и я закончил свою диссертацию раньше срока. Однако уже шла весна 1958 года: в этом году было уже слишком поздно подавать заявления на работу научного сотрудника.

Математический факультет оставил меня преподавать еще на один год, в течение которого я искал работу. Именно поэтому получилось так, что рождественские каникулы УКЛА этого года мы с Вивиан провели в Лас-Вегасе. Там я осмотрел несколько рулеточных колес и выяснил, что, по крайней мере, насколько можно было видеть на расстоянии, они были в ухоженном состоянии, более-менее ровными и лишенными каких-либо очевидных дефектов. Колеса, которые я видел в этих казино, более чем когда-либо укрепили мою уверенность в возможности предсказания их поведения. Я считал, что мне нужно было только раздобыть настоящее колесо правильного размера и кое-какое качественное лабораторное оборудование.

4

Лас-Вегас

Мы с Вивиан решили провести часть рождественских каникул в Лас-Вегасе, потому что, стремясь привлечь побольше игроков, Лас-Вегас превратился в отличное место для недорогого отпуска. Я, двадцатишестилетний преподаватель УКЛА с кандидатской степенью по математике, зарабатывал слишком мало, чтобы небрежно относиться к деньгам. Кроме того, я считал – и считаю до сих пор, после пятидесяти лет работы финансистом, – что самый надежный способ разбогатеть состоит в том, чтобы играть только в те игры и участвовать только в тех инвестициях, в которых у меня есть преимущество. Поскольку я не знал ни одного случая, в котором игроку удалось бы обыграть казино, игра в Лас-Вегасе не входила в мои ближайшие планы.

Когда я увидел Лас-Вегас в 1958 году, я не мог представить себе нынешней сияющей ленты многоэтажных отелей, беспорядочно теснящих друг друга, перед которыми в любое время дня и ночи ползет многополосная транспортная пробка. Теперь легендарные казино – Sands, Flamingo, Dunes, Riviera и Tropicana – исчезли, принадлежавшие мафии жульнические предприятия уступили место акционерным компаниям с многомиллиардными капиталами. В то время по сторонам длинного, прямого, не забитого толпами шоссе стояло всего около дюжины одноэтажных гостинично-игровых комплексов, разделенных сотнями метров песка с клубками перекати-поля.

Как раз перед нашим отъездом мой коллега профессор Роберт Зоргенфрей рассказал мне о недавно появившейся стратегии игры в блэкджек[44], позволявшей игроку, как утверждалось, свести преимущество казино до уровня меньшего, чем в любой другой азартной игре. Следующей по выгодности игрой была баккара, в которой преимущество заведения составляет всего 1,06 %, а затем шла игра в крэпс, для некоторых ставок в которой оно было равно 1,41 %. Новое значение – 0,62 % – было настолько близко к равенству шансов, что я собирался рискнуть несколькими долларами просто развлечения ради. Эта стратегия, разработанная четырьмя математиками во время их военной службы, охватывала несколько сотен возможных решений, с которыми может столкнуться игрок. Я выписал основные ее положения на карточку, которая помещалась в мою ладонь. Весь мой предыдущий опыт игры в казино сводился к тому случаю, в котором я разыграл несколько монет в игровом автомате.

После того как мы устроились в гостинице, мы отправились в казино. Пробравшись среди посетителей бара, курильщиков и игровых автоматов, я нашел два ряда столов для блэкджека, разделенных проходом, или «ямой», в которой можно было найти запасы фишек и карт, а также официанток, предлагавших клиентам-«простакам» алкогольную нирвану. За всем этим пристально следил инспектор зала. Дело было в середине дня, и за немногими работающими столами было полно игроков. Когда мне удалось найти себе место, я выложил весь свой банкролл, стопку из десяти долларовых монет, на зеленое сукно стола рядом со своим «боксом» – местом, предназначенным для моих ставок. Так как казино имело, хоть и небольшое, преимущество, я не рассчитывал выиграть, но, поскольку я собирался изготовить устройство для предсказания игры в рулетку, а до этого я никогда не играл в азартные игры, было самое время набраться опыта. Я не знал практически ничего ни о казино, ни об их истории, ни о принципах работы. Я был подобен человеку, просмотревшему кулинарные рецепты, но никогда не заходившему на кухню.

Игра, в которую я собирался играть – блэкджек, или «двадцать одно», – почти точно соответствует старинной испанской игре в «двадцать одно», упоминавшейся в рассказе Сервантеса еще в 1601 году. В середине XVIII века, в разгар охватившей тогда Европу моды на азартные игры, французы называли ее «vingt-et-un». Впоследствии, уже в XX веке, когда эта игра появилась в игорных заведениях США, в ней иногда предлагались премии за определенные комбинации карт. В частности, если первыми двумя картами игрока были туз пик и один из двух черных валетов[45], игрок получал выплату из расчета десять к одному. Хотя это правило вскоре отменили, название игры прижилось, а кроме того, блэкджеком называют теперь любое сочетание из двух карт стоимостью 21 очко – то есть состоящее из туза и любой десятиочковой карты.

Игра начинается с того, что игроки выкладывают свои ставки в расположенные перед ними «боксы»; затем дилер раздает по две карты каждому из игроков и самому себе. Первая из карт дилера сдается в открытую, лицевой стороной вверх, и видна всем участникам, а вторая кладется под нее вверх рубашкой. Затем дилер спрашивает каждого участника по очереди, как он хочет разыгрывать свою «руку» (то есть сданные ему карты), начиная с игрока, сидящего слева от дилера.

Цель как игрока, так и дилера состоит в том, чтобы набрать на картах сумму, как можно более близкую к 21 очку, но не превышающую этого значения. Превышение называется перебором и означает немедленный проигрыш. Тузы стоят по 1 очку или 11 очков на усмотрение игрока. Десятки, валеты, дамы и короли стоят по 10 очков и называются десятиочковыми картами, или попросту десятками. Стоимость остальных карт, двоек, троек и так далее, до девяток включительно, равна их номиналу. Как правило, дилер обязан прикупать карты, пока не наберет 17 или более очков, после чего он должен прекратить прикупать, или «остановиться». Игрок может остановиться в любой момент. Преимущество дилера состоит в том, что игрок первым рискует получить перебор: в этом случае он немедленно теряет свою ставку, даже если дилер впоследствии тоже наберет больше 21, хотя, по сути дела, в этом случае получается ничья. Поскольку игрок проигрывает, когда и он, и дилер перебирают, у игрока, следующего стратегии дилера, вероятность победить приблизительно на 6 % меньше, чем у дилера.

И вместе с тем дилер играет по жестким правилам, которые не распространяются на игрока, что дает игроку большую свободу выбора. Такая гибкость в выборе вариантов розыгрыша карт может влиять на исход игры самым замечательным образом. В частности, еще до принятия решения о прикупе или остановке игрок, получивший с раздачи две карты одинакового достоинства, например пару девяток (9, 9), может разделить такую пару на две новые руки, добавив вторую ставку, равную исходной, и получив к каждой из карт разделенной пары еще по одной карте. После этого он разыгрывает эти две руки по очереди. Разделять пары следует не всегда. Например, разделение пары восьмерок обычно бывает выгодно, а разделение пары десяток – обычно нет. Кроме того, игрок может перевернуть свои первые две карты лицевой стороной вверх и увеличить свою ставку в два раза, после чего он получает еще одну – и только одну – карту. Этот прием называется удвоением ставки. В отличие от дилера, игрок также может прикупать или остановиться на любой сумме, меньшей или равной 21.

Когда я сел за стол, находившиеся за ним игроки сильно проигрывали. Меня беспокоило, смогу ли я сверяться с карточкой стратегии, которая была у меня в руке. Не выгонят ли меня? Не запретят ли мне пользоваться карточкой? Вместо этого меня подняли на смех. Когда я задерживал игру, сверяясь со своей карточкой, дилер покровительственно давал мне «полезные» советы по розыгрышу моей руки и всячески демонстрировал собравшимся, что ему приходится иметь дело с сельским олухом. Посмеиваясь над моими необычными ставками, зрители недоумевали, кому может прийти в голову разделять пару ничтожных восьмерок, удваивая тем самым сумму вероятного проигрыша, когда открытая карта дилера – мощный туз. Какой дурак будет останавливаться на жалких 12 против открытой у дилера слабой четверки? Всем было ясно, что мои десять долларов скоро окажутся в кармане дилера. Или нет?

Я играл неспешно и обдуманно, и мне удавалось сохранить свои фишки. Потом случилось нечто странное. Мне раздали туза и двойку. Поскольку туза можно считать за 1 очко или за 11 очков, моя сумма была равна 3 или 13. Затем я прикупил двойку, потом – тройку. Теперь у меня на руках были Т, 2, 2 и 3, а сумма была равна 8 или 18. Открытая карта дилера была девяткой; его закрытая карта могла быть или не быть десяткой, дававшей ему сумму 19 очков, но в любом случае моя рука с 18 очками уже была очень неплохой. Только полный идиот продолжил бы в такой ситуации прикупать, рискуя разрушить такую хорошую руку. Однако согласно стратегии следовало прикупить еще одну карту. Так я и сделал. Мне пришла шестерка, что вызвало в публике веселье и несколько удовлетворенных возгласов. Теперь я должен был считать своего туза за 1 очко, и моя сумма была равна 14! «Так ему и надо», – сказал один из зрителей. Шестой картой пришел туз, и моя сумма выросла до 15. «Переберешь, и по заслугам», – пробормотал еще один непрошеный советчик. И я прикупил седьмую карту. Это была шестерка! Теперь у меня на руках были Т, 2, 2, 3, 6, Т и 6 – семь карт с суммой 21 очко. Такое случается очень редко.

Когда кратковременный шок прошел, некоторые зрители сказали, что мне причитается премия 25 долларов. Дилер сказал, что нет, ее выплачивают только в нескольких заведениях в Рино. Я не знал о такой премии. Но мне показалось, что было бы забавно создать впечатление, что я пожертвовал своими восемнадцатью, предвидя 21 на семи картах. «И как знать, может быть, они мне еще и заплатят». Мне конечно же ничего не заплатили. Но веселье и снисходительное отношение некоторых зрителей сменились почтительностью, вниманием и даже некоторой опаской[46].

Еще минут через пятнадцать я проиграл в общей сложности восемь с половиной долларов из своих десяти и вышел из игры. Но с этого момента, к ужасу Вивиан, я «подсел» на блэкджек – хотя и не в обычном смысле этого слова. В этот день я ощутил окружавшую столы для блэкджека атмосферу невежества и предрассудков, и она убедила меня в том, что даже хорошие игроки понятия не имеют о той математике, которая лежит в основе этой игры. Я вернулся домой, полный решимости найти способ выигрывать в ней.

Если бы я знал больше об истории азартных игр и об усилиях, которые веками тратились на их математический анализ, я, может быть, и не взялся бы за блэкджек. Всякому, кто видел блеск Лас-Вегас-Стрип и бум отрасли азартных игр, благодаря которому лотереи и казино распространились на большинство штатов, очевидно, что огромное количество людей теряет в азартных играх громадное количество денег – десятки миллиардов долларов в год. Более того, математики доказали, что в большинстве азартных игр, предлагаемых в казино, преимущество заведения не может уменьшить никакая система варьирования ставок. Многие поколения игроков занимались поисками невозможного. Игроки плохо осознают неизбежность проигрыша в долговременном масштабе, так как каждый из них играет сравнительно короткое время, что позволяет некоторым из игроков оставаться в выигрыше благодаря чистому везению.

Это справедливо для любой игры, в которой преимущество сторон поддается вычислению, а размеры выплат не зависят от ставок, сделанных в предыдущих розыгрышах или другими игроками. Примерами таких игр могут служить орлянка, крэпс, кено, рулетка или «денежное колесо» – при условии, что у игрока нет устройства, предсказывающего, например, результат вращения колеса. Скачки и фондовый рынок отличаются от таких игр, поскольку вычисление вероятностей невозможно, а ставки других игроков могут повлиять на размер выплаты.

Вера в неизбежность выигрыша казино в долговременном масштабе подкреплялась соображениями «здравого смысла»: если бы в блэкджек можно было выигрывать, казино либо изменили бы правила, либо вообще отказались бы от этой игры. Ничего этого пока что не происходило. Но, убедившись на своих опытах в возможности предсказания рулетки, я не собирался принимать на веру и эти утверждения относительно блэкджека. Я решил проверить самостоятельно, может ли игрок систематически выигрывать.

5

Покорение блэкджека

В блэкджеке меня привлекали не деньги. Хотя нам и не помешали бы несколько лишних долларов, мы с Вивиан были готовы к обычной жизни ученых с небольшими доходами. Меня занимала возможность найти способ выигрывать силой мысли, не выходя из собственной комнаты. Мне также было любопытно исследовать мир азартных игр, о котором я тогда ничего не знал.

Вернувшись из Лас-Вегаса, я отправился в библиотеку УКЛА, в тот ее отдел, где хранились исследовательские статьи по математике и статистике. Я нашел том, в котором была статья[47] о стратегии, по которой я играл в казино, и стал читать ее, не отходя от полки. Как всякий математик, я слышал, что создание выигрышной системы, по общему мнению, невозможно, но я не знал, почему это так. Я знал, что начало теории вероятностей положила написанная более четырехсот лет назад книга об азартных играх. Предпринимавшиеся в последующие столетия попытки найти выигрышную систему стимулировали развитие этой теории и в конце концов привели к доказательству того, что создание выигрышной системы для игр, в которые играют в казино, в большинстве случаев невозможно. Теперь мне на помощь пришла привычка все проверять самостоятельно.

Просматривая уравнения, я внезапно понял, как можно выиграть в этой игре и как доказать такую возможность. Я начал с того, что стратегия, которую я использовал в казино, предполагала, что в игре с равной вероятностью может быть сдана любая карта. В этом варианте она уменьшала преимущество казино до всего лишь 0,62 %, самого низкого значения, которое можно найти в какой-либо из азартных игр. Но я осознал, что по ходу игры шансы на выигрыш должны изменяться в зависимости от того, какие карты еще остались в колоде: уровень преимущества должен колебаться, иногда в пользу казино, а иногда – и в пользу игрока. Игрок, отслеживающий появление карт, мог бы изменять размеры своих ставок в соответствии с такими колебаниями. Общая картина, возникшая у меня в голове на основе идей, почерпнутых в одном из курсов высшей математики[48], позволяла предположить, что преимущество игрока во многих случаях может быть значительным. Более того – и это тоже была новая идея, – я понял, как игрок может обобщать и использовать эту информацию в реальной игре за столом казино.

Я решил начать с определения оптимальной стратегии для игры с использованием знания уже вышедших карт. В таком случае я мог бы ставить больше, когда шансы были благоприятны для меня, и меньше в других ситуациях. Хотя казино выигрывало бы большее число мелких ставок, я смог бы выигрывать большинство крупных. При достаточном увеличении ставок в благоприятных ситуациях я мог бы выйти вперед и остаться в выигрыше.

Я вернулся домой из библиотеки УКЛА и стал обдумывать свои дальнейшие действия. Почти сразу же я написал Роджеру Болдуину, одному из четырех авторов статьи о блэкджеке, и попросил его прислать мне подробности их вычислений, объяснив, что хочу заняться углубленным анализом игры. Через несколько недель он великодушно прислал мне все расчеты – две большие коробки лабораторных журналов, заполненных тысячами страниц вычислений, которые авторы статьи выполнили на настольных калькуляторах, пока служили в армии. Весной 1959 года, урывками находя время, не занятое преподавательской работой и исследованиями на математическом факультете УКЛА, я изучил эти материалы до мельчайших подробностей. Со все возрастающим возбуждением я старался как можно быстрее разделаться с огромным объемом расчетов, отделявшим меня от создания выигрышной системы.

Стратегия Болдуина была оптимальной для игры, в которой ничего не известно об уже разыгранных картах. Анализ, представленный в статье, был выполнен для игры в одну колоду, потому что в то время это был единственный вариант игры, используемый в Неваде. Группа Болдуина также доказала, что рекомендации ведущих специалистов по азартным играм были неправильными и приводили к необоснованному увеличению преимущества казино на 2 %.

Таблица стратегии для блэкджека должна подсказывать игроку правильные действия в каждом из случаев, соответствующих одной из десяти возможных открытых карт дилера и одному из пятидесяти пяти возможных вариантов пар карт, сданных игроку. Чтобы найти наилучший вариант розыгрыша карт игроком в этих 550 разных ситуациях, нужно рассчитать все возможные варианты раздачи следующих карт, а также результаты игры и размеры выплаты для каждого из них. Могут существовать тысячи, даже миллионы разных вариантов розыгрыша каждой руки. Объем вычислений для всех 550 возможных ситуаций – и это если рассматривать только случай игры в одну полную колоду – огромен. Если игроку приходит пара, таблица стратегии должна подсказать ему, стоит ли разделять эту пару. После этого нужно решить, удваивать ли ставку: если игрок это делает, размер ставки увеличивается в два раза, а игрок получает в дополнение к двум первым картам руки еще одну, и только одну, карту. Наконец, нужно принять последнее решение – продолжать прикупать карты или «остановиться». Я собирался, определив выигрышную стратегию, изложить все эти мириады решений в форме маленькой наглядной карточки, такой же, какую я сделал себе для стратегии Болдуина. Это позволило бы получить визуальное представление о схемах игры и значительно облегчило бы запоминание оптимальных действий в каждом из 550 возможных случаев.

Вычисления, произведенные группой Болдуина для полной колоды, были приблизительными, так как на проведение точных расчетов на настольных калькуляторах не хватило бы и всей жизни. Работа, за которую я взялся в 1959 году, была гораздо более масштабной, так как мне нужно было вывести стратегию для всех миллионов вариантов частично разыгранной колоды[49]. Чтобы оценить масштабы этой задачи, предположим, что дилер начинает раздачу со «сноса» одной карты – именно такова была в то время обычная практика. Это означает, что он берет верхнюю карту колоды и перекладывает ее вниз, перевернув ее лицевой стороной вверх, чтобы знать впоследствии, что эту карту не следует разыгрывать. В игре остается пятьдесят одна карта. Поскольку снесенная карта может иметь одно из десяти возможных значений – туз, 2… 9 или 10, – мы получаем десять разных случаев, которые нужно проанализировать. Что, если, как это часто случается, нам удалось увидеть снесенную карту и мы хотим использовать знание о том, что она вышла из игры? Можно применить к каждому из этих десяти случаев анализ Болдуина и составить для каждого из них по таблице стратегии для всех 550 возможных игровых ситуаций. Тогда мы получим одиннадцать таблиц: одну для полной колоды и по одной для каждого варианта с одной недостающей картой.

Теперь предположим, что нам известны две недостающие карты, а в игре остается всего пятьдесят карт. Каково число возможных колод по пятьдесят карт? Поскольку существует сорок пять вариантов составления пар из карт разного значения – (Т, 2), (Т, 3)… (Т, 10); (2, 3), (2, 4)… (2, 10); и так далее – и десять вариантов составления пар одинаковых карт – (Т, Т), (2, 2)… (10, 10), – это число равно пятидесяти пяти. Это порождает еще пятьдесят пять расчетов и пятьдесят пять таблиц стратегии, составление каждой из которых при помощи настольного калькулятора, по методу группы Болдуина, может занять двенадцать человеко-лет. Продолжая в том же духе, можно составить таблицы стратегии для всех таких неполных колод. Для колоды из пятидесяти двух карт существует около тридцати трех миллионов вариантов таких частично разыгранных колод, что дает в конечном счете гигантскую[50] библиотеку из тридцати трех миллионов таблиц стратегии.

Столкнувшись с перспективой четырехсот миллионов человеко-лет вычислений, результатом которых стал бы вагон стратегических таблиц, десятикилометровая картотека, я попытался упростить задачу. Я предположил, что выбор стратегии и преимущество игрока при частично использованной колоде должны в основном зависеть от содержания в колоде – или, что то же, процентной доли – карт каждого типа, а не от их абсолютного количества.

Так оно и оказалось, а это означало, что, например, ситуация, в которой среди сорока еще не разыгранных карт имеется 12 десяток, аналогична случаю 9 десяток из тридцати оставшихся карт или 6 десяток из двадцати карт, поскольку во всех этих случаях содержание десяток одинаково и равно 3/10, то есть 30 %. Таким образом, при подсчете карт важно учитывать не число оставшихся карт, а это соотношение.

Я начал с рассмотрения того, как изменяются стратегия и преимущество игрока при изменении содержания карт каждого типа. Я собирался изъять из колоды все четыре туза, провести вычисления и посмотреть, что получится. Потом то же можно было повторить, изъяв из колоды только четыре двойки, потом только четыре тройки и так далее.

Я начал эту работу в весеннем семестре 1959 года. В течение года после защиты диссертации в июне 1958-го я преподавал в УКЛА. Так получилось потому, что я защитил диссертацию раньше, чем мы с моим научным руководителем Ангусом Тейлором могли ожидать. В результате я не искал преподавательской работы, считая, что она понадобится мне еще через год. Профессор Тейлор временно устроил меня в УКЛА, а затем помог в поиске работы на следующий год. Из полученных предложений меня больше всего привлекали должность преподавателя математики в Массачусетском институте технологий (МИТ), учрежденная в память Кларенса Мура, и работа в корпорации General Electric (GE) в городе Скенектади, Нью-Йорк. В GE я должен был, используя свое физическое образование, рассчитывать параметры орбит для космических проектов. Казалось, что эта работа может довольно долго оставаться интересной, но я не думал, что она даст мне достаточно свободы в научной деятельности, чтобы заниматься тем, что меня интересует. Рассчитывая найти такую свободу в качестве университетского преподавателя, я выбрал для первого этапа МИТ.

Мы переехали в МИТ в июне 1959 года. Для переезда я купил за 800 долларов на полицейском аукционе черный седан «понтиак» и поехал на нем через всю страну со взятым напрокат двухколесным грузовым прицепом. Он был набит нашими пожитками. Наш первый ребенок должен был родиться через два месяца, поэтому Вивиан осталась с родителями в Лос-Анджелесе, а я отправился в Кембридж, Массачусетс, готовить нашу квартиру и заниматься математическими исследованиями, на которые был выделен кратковременный грант. Поскольку по условиям этого гранта я должен был работать в МИТ до середины августа, а роды ожидались всего на несколько дней позже, я очень беспокоился, что могу не успеть вернуться. Этим летом мы с Вивиан созванивались почти каждый день. К счастью, результаты всех ее медицинских осмотров были превосходными.

Двум японским математикам, которые находились в УКЛА в командировке, нужно было попасть в Нью-Йорк. Я был рад взять их с собой при условии, что часть пути они будут вести машину. Однако где-то посреди штата Огайо, на пустынном шоссе, я был резко пробужден от глубокого сна около часа утра визгом тормозов и резкими рывками машины. Мы остановились всего в нескольких сантиметрах от большой бело-коричневой коровы, переходившей дорогу неспешным зигзагом. Поскольку тормоза были только на автомобиле, а тяжело груженный прицеп увеличивал нашу массу вдвое, в два раза увеличился и наш тормозной путь. Перед отъездом я тщательно объяснил все это своим спутникам, но, по-видимому, без особого успеха. Остаток пути я сам вел машину, преодолевая усталость.


Когда я добрался до Кембриджа, мне было о чем подумать. Я никогда до этого не был в районе Бостона и никого там не знал. Постоянные сотрудники и преподаватели института по большей части разъехались на лето, но факультет снял для нас прекрасное жилище – первый этаж величественного трехэтажного частного дома в Кембридже. Поскольку заранее я его не видел, я был приятно поражен размерами жилья и любезностью квартирной хозяйки, вдовы-ирландки, которая жила там с двумя младшими из своих пяти сыновей.

Днем я занимался математическими исследованиями по своей работе, но после ужина проходил по почти безлюдным зданиям института в вычислительный зал. Каждую ночь с восьми часов и почти до рассвета я работал там на калькуляторах фирмы Monroe. Это были шумные электромеханические устройства размером приблизительно с большую пишущую машинку. Они умели складывать, вычитать, умножать и делить – приблизительно так же, как самые дешевые из современных карманных цифровых калькуляторов. Кондиционера там не было, и я работал голым по пояс; мои пальцы летали над щелкающей клавиатурой, и влажная ночь летнего Кембриджа оглашалась жужжанием и ворчанием калькулятора.

Как-то утром, часов около трех, я вышел на улицу и не нашел там своей машины, которую я оставил на обычном месте. Когда я вернулся в здание, чтобы вызвать полицию, дружелюбный студент-полуночник сказал мне, что, возможно, как раз полиция и виновата в исчезновении машины. Я позвонил в полицейский участок и выяснил, что мою машину отвезли на штрафную стоянку. Когда я заметил, что она была припаркована в разрешенном месте, полицейский дежурный объяснил, что, поскольку они видели ее каждую ночь в одном и том же месте, они решили, что машина брошена. Я поспешил в дежурный суд в центре города, где судья, к которому я обратился, наорал на меня и пригрозил оштрафовать меня на 100 долларов, если я скажу еще хоть слово. Дружественный студент, который отвез меня в суд, объяснил, что у полиции есть взаимовыгодные отношения со штрафной стоянкой и что, если я буду настаивать на своей невиновности, штраф за арест моей машины может быстро вырасти. На следующее утро я выкупил свою машину со штрафной стоянки, заплатив что-то около сотни долларов. Эта сумма соответствовала моей недельной зарплате. Добро пожаловать в Бостон! К счастью, мой новый город был при этом очень красив и богат по части науки, образования, культуры и искусства.

Шли недели, и гора моих вычислений росла и росла. Однако, хотя я использовал некоторые упрощенные методы для увеличения своей производительности, продвигался я очень медленно. Выполнение всех этих расчетов вручную грозило занять сотни, если не тысячи, лет. И тут я узнал, что в МИТ есть компьютер IBM 704 и что я, как член преподавательского состава, имею право им пользоваться. Я научился программировать на языке FORTRAN, который использовала эта машина, по книге, которую я взял в вычислительном центре.

В августе 1959 года я полетел в Лос-Анджелес: это было за четыре дня до рождения нашего первого ребенка. Мы знали, что у нас будет девочка, и несколько недель мучительно пытались выбрать ей имя. Мы перебрали множество вариантов, которые нравились одному из нас, но ни один из них не казался подходящим нам обоим. Тогда мы призвали на помощь брата Вивиан: он изучал в УКЛА риторику и обладал очень хорошим чувством языка; впоследствии он стал выдающимся юристом. Он придумал имя «Рон» (Raun), созвучное многим приятным словам, например «dawn» или «fawn»[51]. Никто из нас не встречал раньше этого имени, но оно нам очень понравилось, на нем мы и остановились.

Месяц спустя я вернулся в МИТ вместе с Вивиан и нашей новорожденной дочкой и приступил к преподавательской и исследовательской работе. В то время, как и сейчас, математический факультет МИТ был одним из лучших в мире, и от его молодых преподавателей ожидали многого. В каждом семестре я вел два курса, так что я тратил шесть часов в неделю собственно на занятия, от двенадцати до пятнадцати часов на подготовку к лекциям, еще несколько часов на встречи со студентами, приходившими в мой кабинет за помощью, плюс время на составление и проверку домашних заданий и экзаменационных работ. Мы также должны были вести собственную исследовательскую работу и публиковать ее результаты в научных журналах. Статья, отправленная в такой журнал, принималась к публикации только после проверки специалистами в соответствующей области, имена которых автору статьи были неизвестны, – так называемыми рецензентами. Часто приходили отказы. Все те, кто намеревался преуспеть в научной иерархии, жили по принципу «публикация или смерть». Несмотря на все это, я продолжал работать над своей программой «произвольных подмножеств» в блэкджеке для компьютера IBM 704, поочередно испытывая и исправляя один модуль программного кода (или «подпрограмму») за другим.

704-я машина была одним из первых централизованных электронных компьютеров-мэйнфреймов, одной из серии все более мощных моделей, которые разрабатывала компания IBM. В то время пользователь вводил свои инструкции при помощи перфокарт размером приблизительно с однодолларовую купюру. На перфокарте было восемьдесят колонок, в каждой из которых содержалось по десять продолговатых вертикальных ячеек. Я вставлял каждую карту в кнопочный перфоратор и печатал как на пишущей машинке. Каждый раз, когда я нажимал на клавишу, машина пробивала отверстия в одной из вертикальных колонок и переходила к следующей. Расположение отверстий соответствовало кодированному представлению буквы, цифры или другого символа, изображенного на нажатой клавише.

Я оставлял пачки перфокарт, перевязанные резиновой лентой, в специальном лотке в вычислительном центре. Их забирали оттуда и вводили в машину IBM 704, которая считывала с них мои инструкции. Результатов нужно было ждать несколько дней, так как компьютер МИТ использовали еще три десятка университетов Новой Англии (в том числе Амхерст, Бостонский колледж и Брандейский университет).

По мере того как я осваивал этот странный новый язык, работа шла все быстрее. Я разбил свою компьютерную программу на несколько разделов, или подпрограмм, каждую из которых я испытывал по отдельности, исправлял и проверял на соответствие другим частям программы. Наконец, в начале 1960 года, я собрал их в единое целое и запустил всю программу сразу. Первые результаты показывали, что преимущество казино при оптимальной игре игрока, но без учета ранее разыгранных карт составляет 0,21 %[52]. То есть игра дает всем практически равные шансы. Влияние подсчета карт, способное дать игроку преимущество, может быть совсем малым! Однако, поскольку выполнить все необходимые вычисления за имеющееся время не могла даже такая машина, как IBM 704, я сделал некоторые части расчетов приблизительными. Я знал, что такие упрощения приводят к результатам, несколько худшим точных. Это означало, что преимущество игрока в реальной игре должно быть даже большим, чем можно было заключить по результатам моих вычислений.

По мере увеличения производительности компьютеров я постепенно избавлялся от этих приближений в вычислениях. Двадцать лет спустя, к 1980 году, наконец появились компьютеры, мощность которых позволила показать, что точное значение преимущества при игре в одну колоду по правилам блэкджека, изложенным в книге «Обыграй дилера» (Beat The Dealer)[53], которую я написал после выполнения тех расчетов, составляет +0,13 % в пользу игрока. Игроки, использовавшие мою стратегию, все время имели небольшое преимущество перед казино, даже если они не отслеживали разыгрываемые карты. Но главное достоинство моей методики состояло в том, что я мог проанализировать игру не только для полной колоды, но и для любого набора карт. Я мог изучить то влияние, которое изъятие определенных карт из колоды оказывает на игру.

Теперь я заставил компьютер исследовать ранее неизвестное: проанализировать игру в отсутствие всех четырех тузов. Сравнив результаты с данными, уже полученными для полной колоды, я мог бы увидеть, как тузы влияют на игру. Через несколько дней ожидания я забрал из выходного лотка свою довольно толстую пачку перфокарт (мне вдруг пришло в голову, что я пытался исследовать карточную игру при помощи карт). Компьютер проделал вычисления, требовавшие тысячи человеко-лет, всего за десять минут машинного времени. Я смотрел на результаты с большим волнением: они должны были либо подтвердить мою правоту, либо сокрушить все мои надежды. Получалось, что исчезновение тузов приводит к преимуществу казино в размере 2,72 %: преимущество игрока уменьшалось на 2,51 % по сравнению с 0,21 %-м преимуществом, которое казино имело в общем случае. Хотя это означало большое увеличение преимущества казино, на самом деле это был превосходный результат.

Он давал убедительное доказательство правильности того озарения, которое пришло ко мне в библиотеке УКЛА, – что в этой игре можно выиграть, а точнее, что по мере розыгрыша карт происходят большие изменения преимущества, как в пользу казино, так и в пользу игроков. Математические результаты также показывали, что если удаление определенного набора карт из колоды изменяет шансы на выигрыш в одну сторону, то добавление в колоду равного числа таких же карт должно привести к равному по величине изменению этих шансов в другую сторону. Это означало, что колода, «богатая», а не «бедная» тузами, должна давать игроку большое преимущество. Так, при увеличении содержания тузов в колоде в два раза, – например, когда все четыре туза присутствуют в числе двадцати шести оставшихся карт (половины колоды)[54], – преимущество игрока должно увеличиться приблизительно на 2,51 %, и в сочетании с исходным преимуществом заведения 0,21 % игрок должен получить чистое преимущество около 2,30 %.

Каждые два или три дня я возвращался в вычислительный центр и забирал результаты очередного расчета, выполнение каждого из которых вручную заняло бы тысячу человеко-лет. Теперь я знал, что происходит при удалении из колоды четырех карт любого одного типа[55]. Наиболее невыгодным для игрока было изъятие тузов, за ними следовали десятки, удаление которых увеличивало преимущество заведения на 1,94 %. Однако изъятие «мелких» карт – двоек, троек, четверок, пятерок и шестерок – приносило игроку огромную выгоду. Наибольший эффект давало удаление пятерок: в этом случае исходное преимущество казино, равное 0,12 %, превращалось в гигантское преимущество игрока, составлявшее 3,29 %.

Теперь я мог разработать множество разнообразных выигрышных стратегий на основе отслеживания разыгранных карт. Анализ, который я провел в МИТ на IBM 704, дал базовые результаты, легшие в основу системы подсчета пятерок, большей части системы подсчета десяток и концепции стратегии, которую я назвал абсолютной. В ней каждой карте присваивается некоторое число очков, пропорциональное тому воздействию, которое эта карта оказывает на игру: туз имеет значение –9, двойка – +5 и так далее, вплоть до десятки, которая считается за –7. Хотя вести такой подсчет в уме практически невозможно, оказалось, что многие более простые системы также могут быть вполне эффективными. Одно из наиболее удачных компромиссных решений, сочетающих в себе действенность и простоту использования, заключается в следующем: появляющимся в игре мелким картам (от двойки до шестерки) присваивается значение +1, картам среднего достоинства (семеркам, восьмеркам и девяткам) – 0, а –1 – крупным картам (от десятки до туза). Из результатов моего компьютерного анализа кто угодно мог вывести все подробности почти всех используемых сейчас систем подсчета карт в блэкджеке.

Интуитивно эти результаты казались вполне логичными. Например, когда у дилера на руке 16, он обязан прикупать. Если он прикупает крупную карту, которая дает ему сумму, превышающую 21, он проигрывает, а если он получает мелкую карту, он остается в игре. Пятерка дает ему 21, наилучший из возможных вариантов. Поэтому дилеру выгодно, чтобы колода была богата мелкими картами и бедна крупными. И в то же время при высоком содержании в колоде тузов и десяток увеличивается и количество сочетаний из двух карт, дающих 21 очко, или блэкджеков. Как игрок, так и дилер получают блэкджек приблизительно в 4,5 % случаев, но игрок получает за него выплату, равную полуторному размеру сделанной ставки, а дилер выигрывает только ставку игрока, то есть игрок получает большую выгоду.

Принцип отслеживания пятерок позволяет создать очень простую выигрышную систему. Предположим, что игрок делает меньшие ставки при наличии в колоде оставшихся пятерок и более крупные в их отсутствие. Вероятность выхода из игры всех пятерок возрастает по мере уменьшения числа карт в колоде. Когда в колоде остается двадцать шесть карт, такая ситуация возникает приблизительно в 5 % случаев, а когда остается всего 13 карт, – в 30 % случаев. В таких условиях игрок получает преимущество 3,29 %, и если он делает очень крупные ставки, то в долговременном масштабе он должен оставаться в выигрыше.

Для реальной игры в казино я разработал гораздо более действенную выигрышную стратегию, основанную на колебаниях содержания в колоде десятиочковых карт. Хотя мои расчеты показывали, что каждая отдельная десятка влияет на состояние игры слабее, чем пятерка, следует учесть, что десяток в колоде содержится в четыре раза больше. Колебания «богатства десятками» получаются более сильными и дают игроку большее количество более благоприятных возможностей.

Когда летом 1960 года мы всей семьей ехали из Бостона в Калифорнию, мне, хоть и не без труда, удалось убедить Вивиан заехать в Лас-Вегас, чтобы испытать на практике стратегию подсчета десяток. Мы сели играть в блэкджек в одном из казино в центре города, на Фримонт-стрит. У меня был банкролл 200 долларов[56] (что соответствует 1600 долларам в ценах 2016 года) и карточка размером с ладонь с изложением моей новой стратегии. Я надеялся не пользоваться карточкой, чтобы не привлекать к себе внимания. Эта карточка была совсем не похожа на все предыдущие варианты. Она не только подсказывала мне, как разыгрывать все возможные руки при всех возможных открытых картах дилера, но и показывала, сколько следует ставить и как принимаемые в игре решения изменяются в зависимости от изменений содержания десяток. Поскольку в полной колоде содержится 16 десяток и 36 прочих карт, я начал счет со значений «36, 16», что соответствует отношению числа прочих карт к числу десяток, равному 36: 16 = 2,25.

Мы с Вивиан сели за стол вместе – она ставила по 25 центов, просто чтобы оставаться рядом со мной. По ходу игры я отслеживал использованные десятки и прочие карты и уменьшал число остающихся в колоде. Каждый раз, когда мне нужно было сделать ставку или принять решение в игре, я пересчитывал отношение, используя последние на этот момент числа. Отношение, меньшее 2,25, означает, что колода богата десятками; при отношении, равном 2,0, игрок имеет преимущество около 1 %. При отношениях, равных или меньших 2,0, то есть при уровнях преимущества, равных или больших 1 %, я ставил от 2 до 10 долларов, в зависимости от величины преимущества. В прочих случаях мои ставки были по 1 доллару.

Вивиан с тревогой наблюдала за тем, как я постепенно проиграл 32 доллара. Тут мой дилер сказал недружелюбным тоном: «Сходили бы вы за деньгами – они вам сейчас понадобятся». Почуяв неладное, Вивиан сказала: «Пойдем отсюда». Хотя я и проиграл, я был удовлетворен, потому что продемонстрировал, что могу играть по системе подсчета десяток с обычной скоростью игры в казино, не подглядывая в свою карточку. Проигрыш 32 доллара вполне вписывался в диапазон возможных исходов, предсказанный моей теорией, так что у меня не возникло причин усомниться в правильности моих результатов. Так как больше в этот день я не мог узнать ничего нового, я ушел, лишившись денег, но, как я наделся, приобретя знания.

Мои друзья-математики в МИТ были поражены, когда осенью я рассказал им о своем открытии. Некоторые считали, что мне следует как можно скорее опубликовать свои результаты, прежде чем кто-нибудь повторит мое открытие или украдет мою идею, чтобы выдать ее за свою. Меня не нужно было долго уговаривать, так как однажды я уже обжегся на этом. Когда я еще был в УКЛА, мой научный руководитель Ангус Тейлор посоветовал мне послать часть моей математической работы[57] одному известному калифорнийскому математику и попросить его дать комментарий. Никакого ответа я не получил. Но одиннадцать месяцев спустя мы с Тейлором слушали выступление этого светила на заседании южнокалифорнийского отделения Американского математического общества. Темой выступления было мое открытие, представленное во всех подробностях как часть его собственной работы; тот же материал вскоре должен был появиться в статье, опубликованной под его именем в известном математическом журнале. Мы оба были ошеломлены. Тейлор, ставший впоследствии вице-президентом по научным вопросам всей системы калифорнийских университетов, был порядочным и опытным ученым, на которого я ориентировался в своей работе; однако и он не знал, что с этим делать. В результате мы ничего не стали делать.

Кроме того, в науке часто бывают «правильные» моменты для некоторого открытия, когда несколько исследователей совершают его независимо друг от друга приблизительно в одно и то же время. Хорошо известны примеры открытия дифференциального исчисления Ньютоном и Лейбницем или теории эволюции Дарвином и Уоллесом. За пять лет до того, как я выполнил свою работу по блэкджеку, сделать это было бы гораздо труднее. А пять лет спустя, с учетом роста производительности и доступности компьютеров, осуществить такое исследование, несомненно, было бы намного легче.

Еще одна причина поторопиться с публикацией была связана с тем хорошо известным обстоятельством, что задачу, как правило, гораздо легче решить, если известно, что она решаема. Поэтому уже само распространение слухов о моих результатах означало, что кто-нибудь другой попытается повторить мою работу, причем скорее рано, чем поздно. Это явление иллюстрирует один фантастический рассказ, который я читал студентом. У одного профессора в Кембриджском университете набирается группа самых талантливых в истории студентов-физиков. Он разбивает двадцать студентов на четыре команды и задает им самые сложные задачи. Поскольку студенты знают, что профессору известны их решения, они упорно работают над ними, пока не ответят на все вопросы. Наконец, чтобы поставить их в тупик, он идет на обман: он говорит им, что русские открыли способ преодоления гравитации, и они должны продемонстрировать, как именно это можно сделать. Через неделю две из четырех команд студентов приносят ему решение этой задачи.

Чтобы защитить свою работу по блэкджеку, я выбрал журнал Proceedings of the National Academy of Sciences, так как в нем статьи публиковались быстрее, чем в любом другом известном мне издании, – в течение всего двух или трех месяцев. К тому же это был чрезвычайно престижный журнал. Поскольку для публикации в нем требовалось, чтобы моя работа была прислана членом Академии и сопровождалась его рекомендацией, я решил обратиться к единственному работавшему в МИТ математику – члену Академии, Клоду Шеннону. Шеннон прославился созданием теории информации, которая является ключевым элементом современной информатики, систем связи и многих других областей.

Секретарю факультета, хоть и не без труда, удалось уговорить Шеннона назначить мне короткую встречу в полдень[58]. Однако она предупредила меня, что Шеннон готов уделить мне всего несколько минут, и мне не следует рассчитывать на большее, так как он не готов тратить свое время на темы и людей, которые ему не интересны. В некотором трепете от такой удачи, я пришел в кабинет Шеннона и обнаружил там худощавого человека среднего роста и телосложения, с несколько заостренными чертами лица. Я вкратце изложил ему историю своих отношений с блэкджеком и показал статью, которую я хотел напечатать.

Шеннон подробно допросил меня по всем пунктам, пытаясь не только понять, как именно я анализировал игру, но и найти возможные ошибки. Мои несколько минут превратились в полтора часа оживленной беседы, во время которой мы еще и пообедали в столовой МИТ. В заключение он сказал, что я, по-видимому, совершил значительное открытие в этой области и что дальнейшие исследования должны по большей части сводиться к уточнению деталей и истолкованию результатов. Он попросил меня изменить заглавие статьи – назвать ее «Благоприятная стратегия игры в “двадцать одно”», а не «Выигрышная стратегия для блэкджека», – так как такое, более уравновешенное, название будет более приемлемым для академической публикации. Поскольку место для публикаций в журнале было ограничено и каждый из членов Академии мог представить лишь определенное число страниц в год, я неохотно согласился с сокращениями, предложенными Шенноном. Мы договорились, что я немедленно пришлю ему конечную редакцию своей статьи для пересылки в Академию[59].

Когда мы вернулись к нему в кабинет, он спросил: «А другими азартными играми вы не занимаетесь?» Поколебавшись мгновение, я решил открыть ему свой великий секрет и объяснил, что рулетка предсказуема и я собираюсь построить миниатюрный компьютер, предсказывающий ее поведение, который можно будет носить, спрятав под одеждой. По мере того как я рассказывал о том, что мне уже удалось сделать, мы начали оживленно обмениваться идеями. Несколько часов спустя, когда кембриджское небо уже начинало темнеть, мы наконец разошлись в возбуждении от планов совместной работы, которая позволит нам победить эту игру.

Тем временем я собирался представить свою систему игры в блэкджек на ежегодной конференции Американского математического общества в Вашингтоне. Я отправил аннотацию своего доклада под названием «Формула Фортуны: игра в блэкджек» для включения в брошюру с программой конференции[60], где она должна была появиться среди множества аннотаций других, по большей части технических и сложных для понимания, докладов.

Когда отборочная комиссия получила мою аннотацию, она почти единодушно собиралась отвергнуть ее. Я узнал об этом впоследствии от Джона Селфриджа, знакомого мне по УКЛА специалиста по теории чисел, который был членом этой комиссии. Одно время он был обладателем мирового рекорда в качестве первооткрывателя самого большого простого числа (простым называют положительное целое число, которое делится только само на себя и на единицу; первые несколько простых чисел – 2, 3, 5, 7, 11, 13…). К счастью, Селфридж убедил их в том, что я – серьезный математик и что если я утверждаю, что что-то истинно, то так оно, скорее всего, и есть.

Почему же комиссия собиралась отвергнуть мой доклад? Профессиональные математики регулярно сталкиваются с людьми, утверждающими, что им удалось решить какую-либо знаменитую задачу. Такие решения чаще всего оказываются произведениями сумасшедших или дилетантов, не знающих о результатах, уже полученных в математике, или же содержат простейшие ошибки в доказательствах. Так называемые решения часто касаются задач, давно и основательно признанных неразрешимыми, как, например, поиски способа трисекции (разделения на три равные части) произвольного угла при помощи циркуля и линейки. В курсе планиметрии изучается простой способ бисекции (разделения на две равные части) угла таким образом. Но небольшое изменение задачи, переход от деления на две части к делению на три, превращает простую задачу в неразрешимую.

Сходным образом обстояло дело и с азартными играми, так как математики уже доказали невозможность создания выигрышной системы для большинства стандартных азартных игр, и, очевидно, если бы игорные заведения можно было обыграть, они изменили бы правила игры или разорились бы. Неудивительно, что члены комиссии склонялись к тому, чтобы отвергнуть мой доклад. Как это ни забавно, тот довод, на который они опирались, – то, что математики, по-видимому, доказали невозможность создания выигрышных систем для стандартных игр, – сильнее всего побуждал меня продемонстрировать, что создание таких систем возможно.

За два вечера до отъезда на конференцию мне неожиданно позвонил Дик Стюарт из газеты Boston Globe с вопросами о моем предстоящем выступлении. Газета даже прислала ко мне фотографа. Я разъяснил по телефону идеи, лежащие в основе моей системы. На следующее утро статья Стюарта появилась на первой странице газеты[61] вместе с моей фотографией. За несколько часов новостные агентства распространили эту статью и еще несколько иллюстраций по десяткам газет всей страны[62]. Когда я уезжал в аэропорт, Вивиан устало записывала сотни поступавших непрерывным потоком телефонограмм. Наша маленькая дочь Рон вскоре стала плакать при каждом звонке телефона.

6

Час ягненка

Я прилетел в Вашингтон с его свинцовым зимним небом и первыми шквалами начинавшейся сильнейшей снежной бури. Город все еще был переполнен приехавшими на инаугурацию нового президента США – Джона Ф. Кеннеди.

Конференция Американского математического общества проводилась в старом отеле Willard. Я ожидал встретить там всего около пяти десятков ученых, но обнаружил зал, набитый под завязку оживленной толпой в несколько сотен человек. Среди математиков то и дело попадались персонажи другого типа, в темных очках, с сигарами и огромными безвкусными перстнями на мизинцах, а также репортеры с фотоаппаратами и блокнотами. Мое выступление было составлено в обычном для математических конференций сухом, деловом стиле. Сначала я объяснял, как можно выиграть при помощи подсчета пятерок, затем упомянул, что подсчет десяток работает еще лучше, и наконец упомянул все огромное разнообразие систем подсчета карт, которые можно создать на основе моей методики. Мой сжатый, специализированный доклад не охладил энтузиазма публики. Закончив его, я положил на стол жалкие пять десятков экземпляров своего выступления. Толпа набросилась на них, как стая хищников на свежее мясо.

Уступая просьбам публики, организаторы устроили после моего доклада пресс-конференцию, после которой я дал интервью одному из крупных телеканалов и нескольким радиопередачам. Ученые и технические специалисты, как правило, понимали описанную мной выигрышную стратегию и верили в мою правоту, в отличие от представителей казино и некоторых из журналистов. Газета Washington Post напечатала язвительную редакционную статью о приезжем математике, утверждавшем, что у него есть система, позволяющая выигрывать в азартные игры. Это напоминало им анекдот про объявление: «Пришлите нам 1 доллар и получите безотказное средство борьбы с сорняками». Отправивший доллар получал в ответ следующую инструкцию: «Возьмитесь за стебель и тяните изо всех сил». Один из представителей казино саркастически заявил, что его заведение само отправляет в аэропорт такси за системными игроками (с тех пор прошло больше пятидесяти лет, а я все еще не дождался этого такси). Другой рассказал, что я прислал ему список подробных вопросов о правилах игры в блэкджек в его казино. Он утверждал, что я даже не знал правил игры. Действительно, за пару лет до этого, когда я начинал свои вычисления, я разослал такой вопросник в двадцать шесть невадских казино. Я хотел выяснить, насколько правила игры различались в разных заведениях, и, в особенности, выяснить, существуют ли казино с более благоприятными, чем обычно, правилами. Тринадцать из двадцати шести игорных домов были настолько любезны, что ответили на вопросы невежественного исследователя.

После моего доклада у меня взял интервью молодой репортер из Washington Post по имени Том Вулф. Газета напечатала его статью[63] под заголовком «Математик утверждает, что игорный дом можно обыграть в блэкджек – и еще как!» Он проявлял скорее любознательность, чем скептицизм, сочувственно, но настойчиво добиваясь ответов на свои вопросы. Впоследствии Вулф стал одним из известнейших американских писателей.

К этому моменту вашингтонские аэропорты были завалены снегом, поэтому я вернулся в Бостон на поезде. В пути у меня было достаточно времени подумать о том, как мои исследования в области математической теории игр могут изменить мою жизнь. Коротко говоря, жизнь – это смесь случайностей и решений. Случайности можно считать картами, которые сдают нам в жизни. Решения определяют, как мы их разыгрываем. Я решил заняться блэкджеком. В результате этого случайность открыла передо мной новые, неожиданные возможности.

Начиная с моей первой сентябрьской встречи с Клодом Шенноном, мы работали над своим рулеточным проектом по двадцать часов в неделю. Параллельно с этим я преподавал, занимался исследованиями в области чистой математики, ходил на мероприятия, проводившиеся на факультете, писал свою работу по блэкджеку и привыкал к новой для себя роли отца. Однажды за ужином, после очередного сеанса работы над рулеткой в доме Шеннона, Клод спросил меня, думаю ли я, что в моей жизни будет что-либо лучше этого времени. Я думал приблизительно то же, что, как мне казалось, думал и он сам: что признание, аплодисменты и почести, хотя они и очень приятны и придают жизни дополнительный вкус, нельзя считать самоцелью. Тогда, как и сейчас, я считал, что важно то, что ты делаешь, и то, как ты это делаешь, то, как ты проводишь свое время, и то, с кем ты его проводишь.

Тем временем новостное агентство АР распространило статью Тома Вулфа по всей стране, что вызвало поток писем и телефонных звонков, захлестнувший математический факультет МИТ. Секретариат был загружен работой на несколько недель, что выводило всех вокруг из терпения. Я решил, что будет разумнее не отвечать на некоторые из полученных писем. Например, один из корреспондентов прислал мне тщательно проработанное двадцатистраничное «доказательство» того, что он является реинкарнацией Понсе де Леона[64]. Хотя я не ответил на его письмо, он прислал мне еще одно пространное описание «связей» между ним, мной и Понсе де Леоном, из которого следовало, что я сыграл ключевую роль в его истории. Он утверждал, что я просто обязан принять участие в его судьбе!

Другой персонаж предлагал стать моим телохранителем, уверяя, что, когда я обыграю казино, мне непременно понадобится охрана. Когда я не ответил ему, он прислал мне рассерженное письмо, в котором описывал свой военный опыт и мастерство в обращении с огнестрельным оружием. Он утверждал, что может «посадить вам пулю между глаз с 25 метров» из автоматического пистолета калибром 11 мм, и предлагал работать на меня бесплатно, за одну лишь возможность находиться рядом со мной и научиться чему получится. Наконец от него пришло последнее письмо, в котором он предупреждал меня, что, когда я наконец пойму, что мне нужна защита, раскаиваться будет поздно – он мне помогать не станет. Он был разочарован тем, что я «оказался таким же, как и все остальные» – те, кому он уже предлагал свои услуги.

Больше всего было писем с просьбами прислать экземпляры моей статьи и подробные инструкции, «что надо делать». Действуя в духе свободного распространения научной информации, я сделал и разослал за счет математического факультета МИТ сотни копий своего доклада, но в конце концов все-таки сдался.

До своего выступления на конференции я не предполагал, что оно вызовет такой шум и приобретет такую известность. Я ожидал, что ученые посмотрят на мою работу, удивятся ее результатам и в конце концов признают их правильность. Однако вместо спокойного, неторопливого обсуждения, нормального для научной среды, я оказался осажден незнакомцами, каждый из которых чего-то от меня хотел. Такая «слава» мне была не нужна.

Предложения о финансировании испытаний моей системы в казино поступали в диапазоне от нескольких тысяч до ста тысяч долларов. Мне пришлось решать, стоит ли проверять работоспособность моей научной теории на практике, за игорными столами. В конце концов я решил отправиться в Неваду, отчасти для того, чтобы заткнуть рот любителям распространенных и довольно раздражающих издевок над учеными: «Если вы такие умные, почему же вы такие бедные?» Мне казалось, что я должен представить своим читателям доказательства того, что моя система действительно работает, несмотря на все презрительные усмешки казино, считавших мои утверждения смехотворными. Это было делом чести и моего личного самоуважения. Последней каплей стало высказывание одного администратора казино, выступавшего по телевидению. Он сказал: «Когда ягненка ведут на бойню, он в принципе может убить мясника. Но мы всегда ставим на мясника».

Наиболее привлекательное предложение поступило от двух нью-йоркских мультимиллионеров; когда я впоследствии описывал эту историю, я назвал их «мистер X и мистер Y». После многочисленных звонков мистера X и моих колебаний относительно того, могу ли я рисковать капиталом, предоставленным малознакомыми людьми, в месте, о котором я мало что знаю, я наконец согласился встретиться с ним.

Стоял холодный февральский вечер, и из нашей кембриджской квартиры было видно серо-стальное небо, обрамленное резко прорисованными голыми деревьями. Стены и крылечки высоких деревянных домов на нашей улице были покрыты въевшейся в поры угольной пылью; корка сажи покрывала свежевыпавший снег. К четырем часам начало темнеть, а наш гость запаздывал. Наконец к дому подъехал темно-синий «кадиллак», в котором сидели две симпатичные блондинки – одну из них было видно через переднее окно с пассажирской стороны, другая вышла из-за руля. «Кто это? – подумал я. – И где же мистер X?» Сидевшая на пассажирском месте блондинка открыла заднюю дверь, и из машины вылез невысокий седой мужчина в длинном черном кашемировом пальто. Они позвонили в нашу дверь, и мы поняли, что это, видимо, и есть мистер X. Он представился: Эммануэль Киммель, по прозвищу Мэнни; ему было тогда около шестидесяти пяти лет. Он сказал, что он состоятельный бизнесмен из города Мейплвуд, Нью-Джерси, с большим опытом азартных игр. Двух блондинок в норковых шубах он представил нам как своих племянниц. Я ему поверил, хотя по выражению лица Вивиан я видел, что у нее другое мнение на этот счет.

Пару часов Киммель играл со мной в блэкджек – он выполнял роль дилера – и расспрашивал меня об исследованиях. Рядом с нами Вивиан, с которой была и полуторагодовалая дочь, разговаривала с «племянницами». В какой-то момент младшая из них начала было наивно и откровенно рассказывать что-то о себе, но вторая прошептала: «Ну-ка тихо!»

После нашей беседы Мэнни был готов начать подготовку к поездке в Неваду. Мы договорились отправиться туда, как только у меня будет свободное время, – то есть во время недельных апрельских каникул в МИТ. Когда они уходили, он вытащил из кармана пальто запутанный клубок жемчужных бус, вытянул из него одну нитку жемчуга[65] и подарил ее Вивиан. Этот жемчуг так и остался в нашей семье, и сейчас, по прошествии более чем пятидесяти лет, его носит Рон.

Вивиан поддерживала мою идею испытаний в казино, но в то же время беспокоилась. С одной стороны, хотя математические детали моей работы были ей, как и почти всем остальным, непонятны, она знала, что я обычно не высказываю утверждений, которых не могу обосновать, особенно если дело касается математики и точных наук. Хотя до сих пор у меня не было ничего, кроме вычислений и логических рассуждений, она верила, что в честной игре я смогу выиграть. С другой стороны, эта игра должна была проходить в реальном мире, а не среди символов и уравнений. Можно ли ожидать от казино честной игры, или же следует опасаться шулерства или попыток вывести меня из строя, например, при помощи наркотиков или насилия? Что это за так называемые «племянницы»? – она же ясно видела, что с ними не все чисто. Я должен был погрузиться в мир легкой наживы и доступных женщин – как знать, какие еще опасности могут меня там подстерегать? А мои спонсоры? Достаточно ли они компетентны, чтобы защитить меня от любых нечестных действий казино? Выдержат ли они те временные потери, с которыми мы неизбежно должны столкнуться в начале игры?

На мой взгляд, после того как вся страна услышала мои заявления, отступление казалось бы согласием с теми, кто объявлял мои расчеты полной чушью. Я был уверен в своей правоте и ни в коем случае не хотел позволить своим родным, друзьям и коллегам усомниться в ней. Хотя до сих пор Голиаф, которому я бросал вызов, неизменно побеждал, я знал кое-что, чего не знал никто другой: этот великан был близорук, неуклюж, нерасторопен и попросту глуп и наш поединок должен был проходить по моим, а не его, правилам. Я окончательно решился на это предприятие, когда убедился, что Вивиан, несмотря на все свои опасения и заботы о моей безопасности, верит в мой успех.

В ходе подготовки к нашей экспедиции я каждую среду летал из Бостона в Нью-Йорк: в этот день у меня не было никакой преподавательской работы. Я приезжал в пентхауз Мэнни на Манхэттене; там я играл по своей системе подсчета десяток, а он раздавал карты. Хотя у меня было в запасе несколько методик подсчета карт, Киммель уцепился за подсчет десяток и слышать не хотел ни о чем другом. В тот момент это вполне меня устраивало, так как я уже составил таблицы стратегии для подсчета десяток, но еще не сделал этого для других систем. Стратегия подсчета десяток требует увеличения ставок, когда оставшаяся в игре часть колоды оказывается богата тузами и десятками. Через пару часов дворецкий Мэнни подавал нам обед, а мы продолжали игру. В конце каждого такого сеанса Киммель выдавал мне 100 или 150 долларов на покрытие накладных расходов и почему-то палку салями. На обратном пути по всему самолету распространялся характерный запах колбасы.

На некоторые из наших встреч приходил мистер Y, деловой партнер Киммеля, который также внес свои средства в обеспечение нашего предприятия. Иногда за нашей игрой наблюдала и одна из племянниц. Мистером Y был Эдди Хенд, состоятельный бизнесмен из сельской части штата Нью-Йорк. Это был темноволосый мужчина, слегка за сорок, среднего роста. Его речь была забавной смесью ворчливых жалоб и шуток. Шли недели, кучка фишек на моей стороне стола росла все выше, и вместе с ней рос энтузиазм Мэнни. После полудюжины таких сеансов игры мы были готовы к приключениям в Неваде.

Мы могли использовать в своей игре в казино два основных подхода. Один из них, который я буду называть «рискованным», предполагает, что всякий раз, когда преимущество игрока превышает некоторое небольшое значение, скажем, 1 %, следует делать максимальную ставку, разрешенную в этом казино. Это метод в среднем приносит максимальную прибыль за минимальное время, но колебания размеров капитала игрока могут быть очень сильными, и необходимо иметь солидный запас средств, который позволил бы продолжать игру несмотря на большие проигрыши. Киммель и Хенд сказали, что выделят на обеспечение нашей игры 100 000 долларов и, если потребуется, могут вложить еще больше. Как видно из таблицы поправок на инфляцию, приведенной в Приложении А, эта сумма соответствует 800 000 в долларах 2016 года.

Я был против использования рискованного подхода, потому что слишком многое в мире азартных игр оставалось для меня неизвестным. Кроме того, я понятия не имел, как поведут себя мои спонсоры, если я уйду в минус, скажем, на 50 000 долларов и, чтобы продолжать игру, буду вынужден каждую минуту ставить суммы, превышающие мою месячную зарплату. Смогут ли Киммель и Хенд выдержать проигрыш такого размера и не отказаться от наших планов? Если предположить, что они в этом случае могут пойти на попятный, это означало бы, что банкролл, имеющийся в нашем распоряжении, на самом деле составляет всего 50 000 долларов. Но поскольку я не мог этого знать заранее, следовало с самого начала делать более осторожные ставки. К тому же, с моей точки зрения, целью этой поездки было не заработать кучу денег для спонсоров, а испытать мою систему. Для этого я предпочел бы получать гарантированный умеренный выигрыш, а не пытаться добиться возможной крупной победы с более значительным риском проигрыша. Я собирался играть осторожно, ставя вдвое больше минимальной ставки при преимуществе 1 %, вчетверо больше минимума при преимуществе 2 % и в десять раз больше минимальной ставки при преимуществе 5 % и более. Я подсчитал, что если я буду делать ставки от 50 до 500 долларов (таков был в то время размер максимальной ставки, разрешенной в большинстве казино), то мне, по всей вероятности, должно хватить банкролла 10 000 долларов.

Мэнни неохотно согласился со мной. Одним холодным апрельским днем во время весенних каникул в МИТ мы встретились в нью-йоркском аэропорту. Проболтав около часа, сели в самолет. В полночь мы подлетели к Рино: на фоне царившей за бортом самолета адской тьмы возникла ослепительно яркая полоска света. Когда мы заходили на посадку, я впервые увидел этот город, выглядевший как кроваво-красный неоновый паук, распластавшийся по земле. Я с некоторой тревогой размышлял о том, что может случиться со мной на следующей неделе. Мой полет в неизвестность беспокоил Вивиан больше, чем меня самого: она просила меня звонить ей каждый день. Такая связь с нею, а через нее и со всем привычным для меня миром, вселяла в меня уверенность. В то время междугородние звонки стоили дорого. Чтобы сэкономить, я должен был звонить каждый день за счет вызываемого абонента – сам факт звонка служил сигналом того, что у меня все в порядке – и просить к телефону «Эдварда _. Торпа». Мы разработали код, в котором инициал второго имени обозначал размер нашего выигрыша в тысячах долларов; если же речь шла о проигрыше, я должен был называть его перед именем Эдвард. Код был очень простым: буква А обозначала сумму до 1000 долларов, В – от 1000 до 2000, С – от 2000 до 3000 и так далее, вплоть до буквы Z, которая соответствовала суммам от 25 000 до 26 000 долларов. Услышав имя вызываемого абонента, Вивиан должна была вежливо ответить оператору, что мистер Торп «сейчас в отъезде».

Проспав несколько часов, мы встретились за завтраком в ресторане нашей гостиницы. Усталый, с воспаленными глазами, я подкрепился яйцами бенедиктин с апельсиновым соком и огромным количеством черного кофе, после чего мы втроем направились к игорным столам. В нашем первом казино, расположенном за городом, я начал с мелких ставок, от 1 до 10 долларов, планируя увеличивать их по мере того, как я буду осваиваться с уровнем риска в игре. В конце концов я собирался дойти до ставок размером от 50 до 500 долларов. Хотя перед нашей поездкой я настоял на использовании банкролла всего 10 000 долларов, я знал, что Мэнни предпочитает ставить в десять раз больше – по 500 долларов в ситуациях с преимуществом игрока 1 % – и использовать банкролл 100 000 долларов. Однако я настаивал на разминке со ставками от 1 до 10 долларов. Я старательно объяснял Мэнни, что мне нужно дойти до крупных ставок в своем собственном темпе, но он не мог спокойно ждать, пока я до них доберусь. Он нервничал все больше и больше, и его бледное лицо приобрело в конце концов ярко-красный цвет, особенно резко контрастировавший с его седой шевелюрой. Впоследствии я узнал, что он обычно выигрывал или проигрывал в казино в США и на Кубе (до коммунистического переворота) десятки тысяч долларов.

Приблизительно за час игры я выиграл несколько долларов, но потом заведение закрылось – была Страстная пятница. Мы вернулись в центр Рино и выбрали там казино с очень благоприятными правилами игры. Колоду в нем раздавали до последней карты, а игроку разрешалось удваивать ставку при любой руке и разделять любые пары. Когда первая карта дилера, которая всегда сдается в открытую, – туз, в некоторых казино, в том числе и в этом, игрок имеет право «взять страховку» на тот случай, если вторая карта дилера окажется десяткой или «картинкой» (что дает дилеру «натуральный блэкджек» – 21 очко на двух картах). При этом игрок делает дополнительную ставку, равную половине исходной. Если у дилера действительно оказывается блэкджек, игрок получает по страховочной ставке удвоенную выплату.

После обильного ужина и некоторого отдыха я продолжил игру: по пятнадцать – двадцать минут кряду с перерывами в несколько минут. Когда я возобновлял игру, я всегда выбирал стол, за которым было меньше всего игроков. Я играл медленно, то и дело задумываясь и внимательно рассматривая бывшие в игре карты. Работники казино считали, что я играю по одной из многочисленных ошибочных систем, которые предлагают схемы изменения размеров ставок, чтобы попытаться как-то компенсировать преимущество заведения. Подобных систем существует бесконечное множество. Ни одна из них не работает. Казино рады таким игрокам, встречающимся весьма часто, до тех пор, пока они проигрывают. Что бы я ни делал, варьируя свои ставки в диапазоне от 1 до 10 долларов, я постепенно проигрывал все больше и больше, пока мой проигрыш не дошел до 100 долларов. К этому моменту прошло уже восемь часов, в течение которых Мэнни поочередно испытывал беспокойство, отвращение, возбуждение и наконец почти утратил веру в меня, свое секретное оружие.

Было три часа утра, и за последние два часа в зале почти не осталось игроков. Мне наконец удалось найти стол, за которым не было никого, кроме меня. Новый дилер вела себя недружелюбно, да и я уже чувствовал усталость и раздражение. Мы с нею обменялись несколькими резкими репликами, и она начала сдавать так быстро, как только могла. Я был раздосадован и, считая, что я уже накопил достаточно опыта, чтобы увеличить ставки, перешел в диапазон от 2 до 20 долларов. По случайному совпадению состав колоды стал более благоприятным, и я выиграл следующие несколько розыгрышей, вернул свой проигрыш и даже несколько вышел вперед. Поскольку я был совершенно изможден, я вышел из игры и пошел спать. Было пять часов утра, но дело было даже не в этом. В казино нет часов и, как правило, нет окон, так что игроки не замечают смены дня и ночи. Может быть, лучшим временным ориентиром в безотрадном суточном цикле этого оторванного от реальности мира служат массовые перемещения посетителей, число которых возрастает и спадает подобно морским приливам и отливам.

Я проснулся около полудня, все еще чувствуя усталость, и позвонил Вивиан. В соответствии с нашим кодом я спросил Эдварда А. Торпа, что означало «все в порядке, мы в выигрыше, но не больше тысячи долларов». То облегчение, которое прозвучало в голосе моей жены, когда она сказала оператору, что мистер Торп не может подойти к телефону, придало мне сил.

После завтрака мы с Мэнни снова вернулись в то же загородное казино. Теперь я ставил от 10 до 100 долларов и за несколько минут выиграл две или три сотни. Тут мой эмоциональный спонсор решил, что он тоже хочет вступить в игру, причем я должен был считать за нас обоих. За следующие два часа мы набрали 650 долларов выигрыша, и заведение начало постоянно тасовать колоду: вся колода перетасовывалась после каждых нескольких туров игры. Поскольку благоприятные ситуации чаще возникают ближе к концу колоды, такая ранняя перетасовка значительно уменьшала уровень наших выигрышей. Мы решили пойти в другое место.

Моя игра становилась все более быстрой и уверенной, и через непродолжительное время по скорости сравнялась с игрой дилеров. Кроме того, мне становилось все легче увеличивать ставки. В следующем заведении, в которое мы зашли, я ставил от 25 до 250 долларов, а через час игры перешел в диапазон от 50 до 500. По моим расчетам, таковы были максимальные ставки, которые можно было безопасно использовать при банкролле 10 000 долларов. Такой образ действий – играть только на том уровне, на котором я не ощущал беспокойства, и не переходить к более крупным ставкам, пока я не буду к этому готов, – давал мне возможность спокойно и точно применять мою систему. Этот урок, полученный за столами для блэкджека, оказался неоценимо полезным и в дальнейшем, когда я стал заниматься инвестициями и размеры ставок становились все больше и больше.

Эдди Хенд прилетел в субботу вечером, и мы втроем отправились в знаменитый Harold’s Club в центре Рино.

Его владелец, Гарольд Смит-старший, начинал в 1930-х годах с почти разорившегося клуба для игры в бинго, который он сумел превратить в самое знаменитое казино Соединенных Штатов. Помимо установки на американских шоссе двух с половиной тысяч рекламных плакатов и славы, которую обеспечивало особенно высококлассное обслуживание отправлявшихся на войну военнослужащих, именно в заведении Смита впервые появились женщины-дилеры, круглосуточный режим работы и система обслуживания клиентов, ориентированная на обычных игроков[66]. Эта стратегия оказалась чрезвычайно прибыльной, причем клуб Смита также привлекал и крупных игроков. Еще двадцатью годами раньше, когда наша семья ехала из Чикаго в Калифорнию – мне было тогда десять лет, – меня заинтриговали стоявшие вдоль дороги щиты с объявлением: «HAROLD’S CLUB В РИНО – ИЛИ ПРОИГРЫШ!» И вот я наконец добрался до него.

Мы с Мэнни и Эдди оказались на первом этаже клуба, светлого и просторного по сравнению с обычными игорными заведениями. Пройдя мимо игровых автоматов, я сел играть со ставками от 25 до 250 долларов; Мэнни и Эдди внимательно следили за игрой. Затем мои спонсоры спросили, нельзя ли организовать для нас игру со ставками до 500 долларов, в которой нам не мешали бы посторонние игроки с их мелкими ставками. Тогда инспектор зала пригласил нас наверх, в особую зону казино, предназначенную для крупных игроков. Там я получил в свое распоряжение персонального дилера и один из трех игровых столов. О лучших условиях для игры нельзя было и мечтать. Однако минут через пятнадцать, когда я выиграл всего каких-то 500 долларов, из боковой двери появился владелец казино Гарольд Смит-старший в сопровождении своего сына Гарольда-младшего; они подошли к столу и встали за спиной нашего дилера. Теперь я предполагаю, что они знали, кто такие Мэнни и Эдди, и, учитывая их склонность к крупной игре, подозревали, что они могли задумать какой-то план, который может дорого обойтись казино. Последовал обмен ничего не значащими любезностями и шутками, но они ясно дали нам понять, что колода будет перетасовываться так часто, как это потребуется, чтобы помешать мне выигрывать.

Владельцы казино велели нашему дилеру перетасовывать колоду за 12–15 карт до ее окончания. Я продолжал выигрывать. Тогда тасовать стали на середине колоды. В конце концов карты перетасовывались после розыгрыша всего двух раздач. Я выжал из игры еще 80 долларов, и мы ушли.

В следующем заведении максимальная ставка составляла всего 300 долларов, но правила игры были превосходными. Игрокам разрешалось брать страховку, разделять любые пары и удваивать ставки при любой комбинации карт. Тем не менее карты мне приходили плохие, я стабильно проигрывал и через четыре часа, оказавшись в проигрыше на 1700 долларов, был сильно обескуражен. Разумеется, я знал, что, точно так же, как казино может проигрывать на коротком отрезке, несмотря на свое преимущество в игре, игрок, считающий карты, может оказаться в проигрыше, и такая полоса невезения может продолжаться часами и даже днями. Не желая сдаваться, я решил дождаться, когда колода снова станет благоприятной для меня, – всего один последний раз.

Такое случилось через несколько минут: колода дала мне преимущество 5 %. Я сделал максимальную ставку, 300 долларов, потратив на нее все оставшиеся у меня фишки. Размышляя о том, выйти ли мне из игры или купить еще фишек, если я проиграю эту ставку, я посмотрел в свои карты и обнаружил, что мне сдали пару восьмерок. Пару восьмерок обязательно нужно разделять. Почему? Потому что 16 – чрезвычайно невыгодная сумма. Если к ней прикупать, велика опасность перебора, а если на ней остановиться, дилер с высокой вероятностью выиграет, набрав 17 или больше. Но, разделив такую пару, игрок получает две руки с восьмерками, вполне приемлемыми в качестве первой из двух карт. Я достал из бумажника три стодолларовые купюры и бросил их на вторую восьмерку. К одной из двух восьмерок пришла второй картой тройка. На этой руке следовало удвоить ставку, и я добавил к ней еще 300 долларов и получил от дилера еще одну карту. Теперь на столе лежало 900 долларов – самая крупная ставка из всех, какие мне случалось делать до сих пор.

Дилер, открытой картой которого была шестерка, перевернул свою вторую карту, десятку, и сразу после этого перебрал. Таким образом, я выиграл на обеих руках и получил 900 долларов, а мой проигрыш уменьшился до 800. Эта колода и дальше оставалась благоприятной, а следующая также быстро пришла в выгодное для меня состояние. Всего за несколько минут я отыграл свои проигрыши и вышел вперед на 255 долларов. На этом мы закончили игру этого вечера.

Система десяток во второй раз продемонстрировала смесь умеренно тяжелых проигрышей с совершенно ослепительно яркими «полосами везения». Впоследствии я узнал, что такое поведение типично для случайных последовательностей выгодных ситуаций[67]. Оно снова и снова встречалось мне в жизни – как в азартных играх, так и в мире финансовых инвестиций[68].

На следующий день мы снова посетили загородное казино. Прежде чем начать играть, я позвонил Вивиан. Когда я вернулся, друзья сказали мне, что казино запретило нам играть, но будет радо оплатить наш обед. Я спросил администратора зала, что это значит. Он объяснил, очень вежливо и дружелюбно, что сотрудники казино видели, как я играл накануне, и были озадачены тем, что я неизменно оставался в выигрыше, и сумма росла слишком быстро для тех небольших ставок, которые я делал. По словам администратора, они решили, что я использую какую-то систему подсчета карт.

Позднее я прочитал где-то, что казино Невады имели право изгонять игроков без объяснения причин, потому что – как бы невероятно это ни звучало – они считались частными клубами, а не общедоступными заведениями, и могли отказать в доступе кому угодно. В некоторых игорных домах одним из критериев допуска игроков был цвет их кожи.

На другой день мы поехали в город Стейтлайн на южной оконечности озера Тахо. Этот город вплотную прилегает к границе Невады с Калифорнией. За этим рубежом, на калифорнийской стороне, все выглядело нормально – мотели, закусочные и жилые кварталы. Зато со стороны Невады, в которой азартные игры были разрешены законом, город представлял собой плотную кучу казино и отелей, построенных как можно ближе к Калифорнии, чтобы еще более эффективно заманивать туристов в Неваду.

Около шести часов вечера мы пробрались сквозь весь этот блеск и столпотворение и оказались в огромной, ярко освещенной фабрике азартных игр. Казино было переполнено. Я с трудом смог найти себе место за столами для блэкджека.

Я выложил на стол фишки на 2000 долларов, причем Мэнни, бывший уже не в состоянии просто наблюдать за игрой, стал играть рядом со мной, а я решал, как ему следует действовать, и пытался по возможности регулировать размеры его ставок. Ничего хорошего из этого не выходило, так как он не знал моей стратегии и, разыгрывая карты привычным для себя образом, терял преимущество. Я не мог поправлять его непосредственно во время игры так, чтобы наши действия не были слишком заметны. При этом я должен был не только разыгрывать свои собственные карты и пытаться потихоньку давать ему советы, но и вести счет карт и определять, сколько каждому из нас следует ставить. Мэнни, который и в обычных обстоятельствах был чересчур возбудим и не умел слушать, не обращал внимания на мои рекомендации, разыгрывал карты неправильно и ставил больше, чем позволял наш банкролл 10 000 долларов. Вскоре я выиграл 1300 долларов. Мэнни, ставивший по рискованной методике, выиграл 2000. Тут сочащийся любезностью инспектор зала пригласил нас на ужин и представление. От представления мы отказались, но согласились на филе-миньон и шампанское. Однако всего несколько часов спустя судьба выставила нам свой счет. Во сколько нам обошлось это пиршество? В 11 000 долларов упущенной прибыли.

После ужина мы прогулялись к новому сияющему многоэтажному зданию одного из крупнейших казино, Harvey’s Wagon Wheel[69]. Оно выросло из однокомнатной бревенчатой хижины, которую оптовый торговец мясом из Сакраменто по имени Харви Гроссман и его жена Лливеллин построили в 1944 году с невадской стороны границы с Калифорнией. Название казино напоминало о тележном колесе, которое они прибили над дверью. Теперь же на этом участке возвышалось первое на южном берегу озера высотное здание, в котором располагались казино и двенадцатиэтажный отель на 197 номеров. Я купил в кассе фишек на 2000 долларов и сел за свободный стол. Вскоре мне стали досаждать игроки, ставящие по одному доллару, которые то и дело приходили и уходили, замедляли игру и прятали свои карты так, что их было трудно считать.

Я ставил от 50 до 500 долларов и демонстративно возвращался к своей минимальной ставке по 1 доллару, как только за столом появлялся еще один игрок. Через несколько минут инспектор зала «понял намек» и спросил меня, не хочу ли я сыграть за отдельным столом. Я ответил, что я буду вне себя от счастья. Он объяснил, что обычно клуб считает, что игра за отдельным столом производит нежелательное впечатление на других посетителей, но добавил с легкой улыбкой, что можно было бы организовать игру с минимальной ставкой 25 долларов – устроит ли меня такой вариант? Меня такой вариант вполне устраивал, и на столе появилось соответствующее объявление, после чего все клиенты, кроме меня, из-за стола исчезли. Вокруг собралась небольшая толпа. Зрители вели себя тихо, предвкушая неизбежный забой такого же, как они, довольно упитанного в финансовом отношении ягненка.

После того как я выиграл несколько сотен долларов, Мэнни снова присоединился к игре. После прошлого раза он обещал больше так не делать. Он снова не слушал моих советов; я делал все, что мог, чтобы спасти положение. Я вел счет картам и управлял розыгрышем рук за нас обоих. Я пытался делать это незаметно, а Мэнни следил за мной недостаточно внимательно, но у него хватало соображения следовать моему примеру, когда я увеличивал или уменьшал ставку. Поскольку это важнее, чем то, как именно разыгрываются карты, он сохранял свое преимущество. За тридцать минут мы опустошили лоток с фишками нашего стола – так сказать, «сорвали банк» в блэкджеке. Инспектор зала больше не улыбался – он явно был напуган.

Среди сотрудников казино началась паника. Девушка, бывшая нашим дилером, жалобно взывала к своему вышестоящему приятелю, привлеченному шумом: «На помощь! Ну, пожалуйста. Помоги мне». Пока лоток заново наполняли фишками, толпа зевак увеличилась. Зрители начали подбадривать Давида, сражающегося с Голиафом-казино.

Два часа спустя мы снова сорвали банк. В огромной куче фишек, лежавшей перед нами, было более 17 000 долларов прибыли. Я выиграл около 6000, а Мэнни, снова делавший неразумно завышенные ставки, – 11 000. Навалилась усталость. Сказались последствия нашего обильного ужина, увеличенная нагрузка управления игрой Мэнни в дополнение к моей собственной, а также напряжение последних нескольких дней. Мне становилось все труднее правильно считать карты, и я видел, что мой напарник тоже не в лучшей форме. Я настоял на прекращении игры и отправился к кассе. Карманы, набитые фишками, были похожи на седельные сумки. Мое богатство не осталось незамеченным. По пути я с удивлением заметил трех или четырех красивых девушек, вертевшихся около меня с ласковыми улыбками.

Получив свои деньги, я снова пробрался к игровым столам и с ужасом увидел, что Мэнни, поверивший в свою удачу, не прекратил играть и теряет тысячу за тысячей. Для меня блэкджек был игрой математики, а не везения. Везение, как и невезение, бывает случайным, непредсказуемым и недолгим. В долгосрочном масштабе оно вообще не имеет значения. Мэнни так не думал. Когда я попытался сдвинуть его с места, он возбужденно воскликнул: «Я… отсюда… не… уйду!» Чтобы оторвать его от игры, мне потребовалось около сорока пяти минут, за которые он потерял все те 11 000 долларов, которые выиграл раньше. Тем не менее, когда этим вечером мы вернулись в гостиницу с моим выигрышем, суммарная прибыль от нашей поездки составляла 13 000 долларов. Вивиан знала из моих ежедневных звонков, что мы с каждым днем выигрываем все больше и больше. Звонок этого дня был лучшим из всех: я торжественно попросил к телефону мистера Эдварда М. Торпа («в выигрыше от двенадцати до тринадцати тысяч долларов»). Когда Вивиан сказала оператору, что меня нет дома, в ее голосе слышались облегчение и восторг.

В последний день мы вернулись в тот клуб, в котором я тренировался в самом начале. Я выложил на стол тысячу долларов фишками и начал выигрывать. Слух о моей игре прошел по казино, и через несколько минут на сцене появился его владелец. Он бросился в панике давать инструкции дилеру и инспектору зала. Каждый раз, как я изменял величину ставки, дилер перетасовывала колоду. Когда я изменял число рук, на которых я играл (к этому моменту я мог обслуживать от одной до восьми рук, играя при этом быстрее, чем лучшие из дилеров могли раздавать), дилер перетасовывала колоду. Дилер, против которой я играл последние игры своей тренировки, стояла сзади и снова и снова повторяла почтительным тоном, как сильно выросло мое мастерство с того вечера. Наконец я случайно почесал нос – и дилер перетасовала колоду! Невероятно! Я спросил ее, собирается ли она тасовать каждый раз, когда я почешу нос. Она сказала, что собирается. Почесав нос еще несколько раз, я убедился, что она не шутила. Я спросил, заставит ли ее тасовать любое мое необычное действие. Она снова отвечала утвердительно.

На этот момент я играл всего лишь с равными с заведением шансами[70], так как постоянные перетасовки и раздача из полной колоды в каждом следующем туре игры уничтожили все мое преимущество. Я попросил крупных фишек – по 50 или 100 долларов – так как у меня были одни двадцатки. Владелец клуба вышел вперед и сказал, что заведение не продаст их нам. Затем он велел принести новую колоду. Дилер аккуратно разложил ее на столе, сначала вверх рубашкой, а потом – лицевой стороной. Я спросил, зачем они раскладывали ее рубашкой вверх. Хотя такие проверки колоды широко практикуются в казино, рубашки карт редко так пристально рассматривают по целых две минуты, как это делали здесь. Хотя я ношу очки, по словам дилера, они считали, что я обладаю необычайно острым зрением и могу различать мельчайшие дефекты на рубашках карт. Именно это, как они полагали, позволяло мне предвидеть, какие карты будут розданы следующими. Я только усмехнулся, но перепуганный владелец казино заменил колоду еще четыре раза за следующие пять минут.

Поскольку замена колоды никак не влияла на мою игру, они оставили эту затею. Перешептываясь между собой, они выдвинули новую теорию. Я спросил, в чем, по их мнению, заключается мой секрет. Дилер утверждала, что я запоминаю все разыгрываемые карты и, следовательно, в каждый момент точно знаю, какие именно карты еще не вышли из игры. Надо сказать, что, как известно специалистам по мнемотехникам (методам тренировки памяти), можно достаточно легко научиться запоминать карты части или даже всей колоды в том порядке, в котором они раздаются. Однако я достаточно хорошо знаком с используемым для этого методом, чтобы понимать, что такую информацию, даже если ее запомнить, нельзя использовать с той скоростью, которая необходима для игры в блэкджек. Поэтому я решил поймать дилера на слове и, довольно неосмотрительно, заявил, что никто на свете не сможет, проследив за быстрой раздачей тридцати восьми карт из колоды, сказать мне, сколько в ней осталось карт каждого типа.

В ответ она сказала, что стоящий рядом с нею инспектор зала вполне на это способен. Я заявил, что готов тут же на месте заплатить 5 долларов за демонстрацию. Оба потупили взгляды и ничего мне не ответили. Я предложил 50 долларов. Они хранили стыдливое молчание. Эдди Хенд, наблюдавший за всем этим с самого начала, увеличил награду до 500 долларов. Ответа не последовало. Мы ушли оттуда в негодовании.

Поскольку весенние каникулы в МИТ заканчивались, наша поездка тоже подошла к концу. За тридцать человеко-часов игры со ставками от средних до крупных мы превратили десять тысяч долларов в двадцать одну тысячу. Мы ни разу не уменьшали свой исходный капитал более, чем на 1300 долларов (не считая накладных расходов). Эксперимент прошел успешно, и моя система работала за игорными столами в точном соответствии с предсказаниями теории, на которой она была основана. Я был удовлетворен. Если мне предстояли новые путешествия с игрой в блэкджек, их можно было отложить до времени, свободного от моей научной работы и семейных обязанностей. Я не планировал новых поездок с Мэнни и Эдди, но и не исключал такой возможности.

Во время полета обратно в Бостон я вспоминал того представителя казино, который, услышав мое заявление о том, что я могу выиграть в блэкджек, презрительно ответил: «Когда ягненка ведут на бойню, он в принципе может убить мясника. Но мы всегда ставим на мясника».

Ягненок дождался своего часа.


Приблизительно тридцать лет спустя писательница и автор журналистских расследований Конни Брук, которая брала у меня интервью для своей книги «Мастер игры» (Master of the Game), рассказала мне о прошлом Мэнни Киммеля. В ее книге рассказывается о том, как Стив Росс «взял похоронную контору своего отца и одну парковочную компанию и превратил их в крупнейшую в мире корпорацию средств массовой информации и развлечений – компанию Time Warner». Эта парковочная компания называлась Kinney Service Corporation; она была основана в 1945 году с тайным участием Эммануэля Киммеля. Утверждается, что Киммель сделал свое состояние в 1920–1930-х годах на контрабанде алкоголя и нелегальных лотереях в сотрудничестве с Эбнером Цвиллманом по кличке «Длинный» (о нем рассказывается в книге Марка Стюарта «Гангстер № 2»[71]), «крестным отцом» Нью-Джерси, который считался в 1935 году вторым по могуществу боссом организованной преступности в США. Теперь, когда я все это знаю, я рад, что решил тогда играть с банкроллом 10 000 долларов в расчете на умеренную, но почти гарантированную прибыль, а не со 100 000 долларов банкролла и риском серьезного проигрыша неизвестных размеров[72]. Это также заставляет меня задуматься о том, как наивен я был в прошлом и насколько мудрее была в этих вопросах моя жена Вивиан.

Друг Мэнни Эдди Хенд также давал Конни Брук материалы для ее книги. Во времена нашей поездки его компания занималась «всеми перевозками легковых и грузовых автомобилей для компании Chrysler». Он жил в Буффало, Нью-Йорк, и был закален в борьбе с профсоюзом водителей грузовиков. Несколько лет спустя он продал свою компанию корпорации Ryder Industries. Когда я работал на фондовом рынке, я узнал, что он получил при этом купоны Ryder, стоившие на тот день, когда я проверял их цену, 47 миллионов долларов. Однажды, когда мы с ним и Киммелем летели из Рино в Лас-Вегас, Эдди Хенд, читавший колонку светской хроники в журнале Time, вдруг загрустил. В журнале сообщалось о грядущем замужестве двух дам, с которыми у него некогда были романтические отношения. Одной из них была наследница чилийской медной империи, а второй – теннисистка Гертруда Моран по прозвищу «Красотка Гасси», которая шокировала Уимблдон, явившись на игру в кружевных трусиках.

По сведениям Брук, Мэнни Киммель умер во Флориде в 1982 году в возрасте восьмидесяти шести лет, оставив после себя молодую вдову по имени Айви, старшую из двух «племянниц», которая была у нас в гостях в Бостоне тем давним, мрачным зимним вечером вместе со своей младшей сестрой[73] и Мэнни. Мэнни рассказал мне, что познакомился с нею в ювелирном магазине, в котором она работала. Они поженились после смерти его жены. В 2005 году мы с Вивиан участвовали в часовой телепередаче о моих отношениях с блэкджеком на канале History Channel. Айви, также появившаяся в этой программе, все еще хранила мое письмо 1964 года, в котором я рассказывал Мэнни о своих новых открытиях относительно игры в баккара. Когда я в последний раз разговаривал с Эдди Хендом, он процветал в фешенебельном поселении Монтесито в Южной Калифорнии. Впоследствии он переехал на юг Франции.

Но пока что мне предстояло получить от блэкджека еще несколько уроков, касавшихся как вложения денег, так и общего устройства мира.

7

Подсчет карт для всех желающих

Вернувшись в Массачусетский институт технологий, я некоторое время привлекал к себе всеобщее внимание в столовой, еженедельно разменивая там очередную стодолларовую купюру из своих карточных выигрышей. С учетом того, насколько наши деньги обесценились с 1961 года, эффект был почти такой же, как если бы сегодня я стал расплачиваться купюрами по 1000 долларов.

Мой двухлетний рабочий контракт с МИТ должен был закончиться 30 июня, всего через три месяца. Глава факультета, У. Т. Мартин («Тед»), уговаривал остаться в МИТ на третий год, подчеркивая, как высоко меня ценит профессор Шеннон. Существовала вероятность, что вскоре или некоторое время спустя я смогу получить постоянную работу. Мне было непросто решить, стоит ли пытаться воспользоваться этой возможностью. Государственные проекты, осуществлявшиеся в МИТ во время Второй мировой войны, превратили этот институт из обычного технического училища в крупнейшее научное учреждение, один из величайших математических центров в мире[74]. Просто выйдя в коридор, я мог поговорить там с такими людьми, как гениальный профессор Норберт Винер (основоположник кибернетики) и будущий лауреат Абелевской премии Изадор Зингер. Преподавательская программа имени Кларенса Мура, в которой участвовал и я, привлекала в МИТ молодых ученых, в том числе Джона Нэша, получившего впоследствии Нобелевскую премию по экономике, и будущего лауреата медали Филдса Пола Коэна. Нобелевская премия по математике не присуждается, но премии Филдса и Абеля имеют сравнимый с ней статус. Коэн ушел из МИТ за несколько дней до моего приезда: я успел увидеть, как с двери его кабинета снимали табличку с его именем.

В конце концов я решил уйти из МИТ[75]. С точки зрения карьеры в науке я был, как мне казалось, достаточно одарен, чтобы состязаться с лучшими из лучших, но ощущал недостаток математического образования. Кроме того, я не проводил совместных исследований под руководством более высокопоставленных ученых и не сотрудничал с коллегами по своей области, а такая работа часто бывала ключевым элементом успешного продвижения в науке. Вместо этого я тратил большую часть своего времени на работу над блэкджеком и на совместную с Шенноном разработку компьютера для предсказания рулетки. Однако эта работа не относилась ни к какой из областей научных исследований. Ее нельзя было назвать настоящим математическим исследованием, у нее не было ни собственного названия, ни аудитории среди ученых. Для моей научной карьеры она была бесполезна. По иронии судьбы, тридцать лет спустя МИТ стал мировым лидером в области развития систем, которые стали известны как носимые компьютеры, и схема истории их развития, опубликованная в интернете лабораторией Media Lab этого института, называет нас с Шенноном создателями первого из них[76].

В это время Университет штата Нью-Мексико искал сильных молодых преподавателей и выделил средства на прием талантливых аспирантов. Университет только что получил от Национального научного фонда 5 миллионов долларов гранта для инновационных центров, учрежденного после запуска первого спутника. Эти деньги, которые составили бы сейчас более 40 миллионов, предназначались для финансирования четырехлетней программы для молодых ученых. Мне предложили более высокую зарплату, 9000 долларов в год, – МИТ и Университет штата Вашингтон предлагали по 6600 – и должность доцента с постоянным контрактом. Мне полагалось шесть часов в неделю преподавательской нагрузки, сводившейся к чтению студентам магистратуры курсов по моему выбору. Эта работа давала мне желанную возможность расширения математического кругозора, совершенствования моего собственного образования в процессе преподавания, продолжения исследовательской работы, руководства диссертационными работами и сотрудничества с моими студентами.

Работа в Нью-Мексико казалась мне оптимальным выбором с точки зрения продолжения научной карьеры, хотя коллеги считали такой переезд в тогдашнее математическое захолустье неоправданно рискованной аферой. Важнее всего было то, что в Нью-Мексико Вивиан и маленькая Рон оказались бы в гораздо лучшем климате и гораздо ближе к нашим родным.

В то же время, когда я принимал это решение, я согласился написать книгу о блэкджеке. Эта идея возникла после того, как я рассказал нескольким друзьям об успешных испытаниях своей системы в казино. Слухи, разошедшиеся по МИТ, сделали все остальное. Йель Альтман, представитель научного издательства Blaisdell (бывшего тогда филиалом Random House), встретился со мной и предложил написать книгу. Я дал ему заголовки десяти глав из плана, который я уже начал составлять, и он принял их с большим энтузиазмом.

Рабочее название книги было «Формула Фортуны: выигрышная стратегия для игры в блэкджек». Потом издательский дом Random House отобрал этот проект у Blaisdell, несмотря на активные возражения главы издательства. Теперь книгу собирались издать сразу в формате, предназначенном для широкой непрофессиональной аудитории, и ее название предложили изменить на «Обыграй дилера». Она должна была выйти в ноябре 1962 года, что давало мне время применить мою стратегию в казино Невады до публикации. Я предполагал, что после этого мне будет непросто появляться там для игры в блэкджек.

Следующие несколько месяцев я писал свою книгу. В этом, 1961 году мы с Вивиан взяли Рон и провели лето в Лос-Анджелесе. Время проходило в неистовой суете: я писал, продолжал свои математические исследования, еще раз съездил в Неваду поиграть в блэкджек, готовился к запланированному на осень переезду в Университет Нью-Мексико и проводил по двадцать часов в сутки за совместной с Клодом Шенноном работой над рулеткой. Кроме того, вскоре мы ожидали рождения нашего второго ребенка, Карен. Оглядываясь назад, я не понимаю, как мы с Вивиан все это выдержали.

В августе я поехал из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас играть в блэкджек по приглашению человека по прозвищу Юнец. В это время я писал свою книгу и хотел узнать побольше о тактиках, которые казино могут использовать, чтобы не дать моим читателям выигрывать. Юнец (также известный под прозвищем Сынок), учившийся на юридическом факультете Гарварда, связался со мной, когда я еще был в МИТ. Он начал играть в блэкджек в казино сразу, как только ему исполнился двадцать один год, и применял так называемую методику эндшпиля, разработанную и применявшуюся несколькими игроками раннего периода[77]. Ее идея сводится к игре в одну колоду, которую раздают до самого конца. Хотя игроки той эпохи, использовавшие несовершенные стратегии, обычно проигрывали, иногда ближе к концу такой колоды она становилась чрезвычайно богата тузами и десятками. Умелые игроки могли в такой ситуации делать большие ставки со значительной выгодой для себя. Для того чтобы удержаться в игре, несмотря на сильные колебания капитала, им нужны были огромные банкроллы. Хотя казино могли получить крупный выигрыш, они также могли и крупно проиграть, и поэтому таких игроков не любили. Например, Юнец так часто сталкивался с запретами на игру, шулерством и чрезмерно частыми перетасовками карт, что однажды он обратился к одному голливудскому гримеру, который замаскировал его под китайца. В таком виде, с волосами, выкрашенными в черный цвет и тщательно подправленными бритвой, чтобы визуально изменить форму лица, он стал играть в блэкджек в одном из заведений Лас-Вегаса. Под его китайским костюмом была надета специальная объемистая оболочка, делавшая его совершенно другим на вид человеком. Но тут инспектор зала показал на него пальцем, рассмеялся и воскликнул: «Вы только посмотрите, Юнец оделся китайцем!»

Вивиан помогала мне тренироваться перед этой поездкой: она раздавала карты на высокой скорости, окуривала меня клубами сигаретного дыма и отвлекала замысловатыми разговорами. Тем временем я старался следить за появляющимися картами, вычислять величину преимущества в процентах и рассчитывать размеры ставок, а потом разыгрывать сданные мне карты в соответствии с разными стратегиями в зависимости от результатов подсчета. Важно было обучаться постепенно, вводя каждое следующее препятствие только после того, как я начинал чувствовать себя спокойно и уверенно при преодолении всех предыдущих. То, что когда-то казалось пугающе сложным, наконец стало удаваться мне без труда.

Юнец выставил в обеспечение моей игры скромный банкролл 2500 долларов, что соответствует нынешним 20 000. Он бродил по Вегасу вслед за мной, высматривая одним глазом возможное шулерство, а другим следя за своим капиталом. Пока я играл в казино Sands, инспектор зала, знавший Юнца, предупредил своих друзей, что тот вернулся в город. Администраторы казино видели, что, где ни появлялся Юнец, я всегда играл неподалеку. Заметив его, дилеры начинали чаще перетасовывать карты и больше жульничать. Шулерство дилеров встречалось настолько часто, что я опасался, что в будущем не смогу играть самостоятельно, не имея рядом специалиста, который мог бы замечать его и предупреждать меня об опасности. Выиграв скромную сумму, я вернулся в Лос-Анджелес. В следующем месяце – это был сентябрь 1961 года – мы с Вивиан и Рон переехали в город Лас-Крусес, Нью-Мексико, и я приступил к своей работе в университете штата.

Хотя Юнец рассказывал мне, что шулерство представляет собой серьезную проблему и вполне может стать причиной моего проигрыша там, где я мог бы рассчитывать на победу, он не показал мне, как именно оно работает и как его заметить. Однако я писал в это время книгу, которая могла привлечь к карточным столам тысячи игроков, рассчитывающих на выигрыш. Если бесчестные дилеры начнут обирать их, получится настоящая бойня. Мне необходимо было понять, как работают шулерские приемы, и рассказать о них читателям, чтобы они смогли обнаруживать шулеров и избегать их. Это и послужило причиной моей следующей поездки в Неваду.

Эта возможность возникла из моей переписки с Расселом Т. Барнхартом, фокусником и исследователем азартных игр, который связался со мной после моего выступления в Вашингтоне в январе 1961 года. Мы познакомились, когда я еще работал в МИТ, и встретились в его квартире вблизи Колумбийского университета, чтобы побеседовать об азартных играх и фокусах. Чтобы развлечь меня, Рассел пригласил еще одного гостя – это был семнадцатилетний вундеркинд Перси Диаконис. Около часа Перси показывал мне поразительные карточные фокусы, после чего Рассел предложил поговорить о будущем Перси. Следует ли ему выбрать карьеру профессора математики или стать профессиональным фокусником? Что бы я ему посоветовал?

Я рассказал о величии жизни в мире разума, о возможности сколь угодно долго размышлять об интересных задачах, о стимулирующем ум общении с коллегами и учениками, о широком выборе предметов для изучения, о массе времени, которое можно использовать на свое усмотрение, на летние путешествия или на исследования. Не знаю, повлиял ли на Диакониса наш разговор, но впоследствии он стал профессором математики в Гарварде и получил стипендию «для гениев» Фонда Макартуров. Он занимался теорией тасовки карт, и сообщения о полученных им результатах – он доказал, что семь тщательных перетасовок обеспечивают достаточно случайное для практических целей расположение карт в любой колоде[78], – широко разошлись в популярной печати.

Когда после поездки с Юнцом я рассказал Расселу о своих затруднениях, связанных с мошенничеством в казино, он предложил мне взять в очередную карточную экспедицию его самого и его друга Микки Макдугалла. Микки идеально подходил для такого предприятия – он был фокусником и известным специалистом по расследованиям в области карточных игр. Его книга «Карты предвещают опасность» (Danger in the Cards) описывает приключения, которые он пережил, расследуя мошенничества в частных игра[79]. На протяжении нескольких лет он также работал специальным консультантом Совета штата Невада по надзору за азартными играми. В результате его деятельности совет оштрафовал несколько мелких казино за жульничество. Рассел разрешил проблему банкролла, собрав 10 000 долларов с нескольких анонимных спонсоров; весь выигрыш – за вычетом наших накладных расходов – предполагалось разделить с ними.

Мы встретились в Лас-Вегасе в январе 1962-го, во время зимних каникул в Университете Нью-Мексико. Рассел был нервным тридцатипятилетним холостяком, а Микки – жизнерадостным экстравертом лет шестидесяти.

Наш план был таков: мы выбирали казино, я находил себе место за столами для блэкджека и играл с умеренными ставками, пока не получал от Микки подтверждающий сигнал. После этого я увеличивал масштаб своих ставок и играл в течение часа, но мог выйти из игры раньше, если Микки или Рассел сообщали мне о шулерстве. Остановка через каждый час игры позволяла мне сделать перерыв, во время которого мы переходили в другое казино. Сменяя казино после каждого сеанса игры и варьируя смены, в которые мы возвращались в те же заведения, мы могли ограничить то время, которое каждый работник казино мог наблюдать за нами. Чтобы привлекать к себе еще меньше внимания, я прекращал играть, прежде чем мои выигрыши слишком сильно возрастали. Я также останавливался после каждого умеренного проигрыша, чтобы ограничить воздействие тех случаев шулерства, которые могли остаться незамеченными. Математическая теория говорит, что такие прерывания не имеют значения, так как суммарное время моей игры можно считать одной длинной последовательностью туров. Разбиение этой последовательности на отдельные сеансы, проходящие в разное время и в разных заведениях, не может повлиять ни на мое преимущество, ни на конечный выигрыш, на который я могу рассчитывать в долговременной перспективе. Этот принцип справедлив как для азартных игр, так и для инвестиций.

Когда Микки и Рассел сигнализировали, что против меня играет шулер, я заканчивал игру и мы отходили в сторону, где они объясняли мне, как выполняется использованный против меня шулерский прием. Микки демонстрировал его, сперва в замедленном темпе, а потом на скорости, используемой в казино. Когда я обучался распознавать его или, что бывало чаще, догадываться о нем по тому, что в покере называют «сигналами», мы возвращались к тому же дилеру и возобновляли игру, ненадолго и с мелкими ставками, чтобы я мог научиться еще лучше обнаруживать шулерство в реальной игре.

Я наблюдал выполнение шулерских приемов с большим искусством в казино одного отеля на Стрипе, которое стало моим любимым. В этой поездке мы уже закончили несколько сеансов с выигрышем, доведя суммарное количество моих побед до пятнадцати, и ни одного в проигрыше. Когда я начинал шестнадцатый сеанс, инспектор зала подошел к нам и спросил, как у нас дела. Микки ответил: «То вверх, то вниз, как на лифте». Двадцать минут спустя какой-то человек стремительно вбежал в отель, подошел к нашему столу и занял место дилера. Мне это показалось подозрительным. Я снизил свои ставки до минимума, проиграл пару раздач и получил от Микки сигнал к отступлению. Когда мы вернулись в свой номер, Микки продемонстрировал мне практически необнаружимую технику подглядывания и сдачи второй карты, которую использовал этот человек.

Этот широко распространенный прием состоит в подглядывании для определения достоинства верхней карты, то есть той карты, которая должна быть сдана следующей. Затем, если эта карта благоприятна для игрока, дилер сдает не ее, а следующую за ней, которая, вероятно, будет хуже. Если же дилер сдает самому себе, он берет верхнюю карту, если видит, что она ему выгодна, и вторую карту, если это не так. Дилер, использующий этот прием, с большой вероятностью может обыграть игрока. Умелый шулер или фокусник может проделать этот трюк так искусно, что увидеть его невозможно, даже если знать о нем заранее и пристально следить за раздачей с близкого расстояния. Также практически невозможно доказать, что этот прием был использован. Шулерство было настолько распространено тогда в Лас-Вегасе, что я потратил на изучение многочисленных его разновидностей столько же времени, сколько и на саму игру. Куда бы мы ни пришли, рано или поздно в игре с нами начинали мошенничать, запрещали играть или же дилер начинал перетасовывать колоду после каждого тура игры.

Напоследок мы полетели на пару дней в район озера Тахо и Рино и там встретились с представителем Совета штата Невада по контролю за азартными играми, с которым работал Микки. Когда он попросил нас рассказать о наших приключениях, мы два часа перечисляли ему случаи сдачи вторых карт, «заряженных» колод, изъятых из колоды или крапленых карт и так далее.

Мы назвали несколько десятков казино и описали дилеров и их методы. Разумеется, степень уверенности наших обвинений колебалась от «совершенно точно» до «судя по косвенным признакам, но очень похоже». Хотя чиновник Совета по надзору за азартными играми неоднократно призывал нас высказывать свои догадки и предположения, мы ясно давали понять, какие из наших заявлений содержали факты, а какие – только гипотезы. У меня возникло неприятное ощущение: казалось, что нас подталкивают к неосмотрительным высказываниям и преувеличениям. В тот момент я не был уверен, чем это вызвано, естественным раздражением моей свойственной ученым привычкой к осторожности и точности формулировок или попытками чиновника получить основания для дискредитации наших показаний, выставлявших в крайне неприглядном свете саму его организацию.

Выслушав наш марафонский отчет о повсеместном и беззастенчивом шулерстве, знакомый Микки сотрудник совета заявил, что хочет обсудить с ним дополнительную работу в качестве консультанта, и предложил мне тем временем сходить поиграть в блэкджек. Рассел по каким-то причинам не мог меня сопровождать. Когда я высказал нежелание играть без защиты от шулерства, знакомый Микки поручил меня заботам одного из агентов своего надзорного совета. Микки понравилась эта идея: до этого он говорил мне, что все работники совета известны дилерам и при их появлении шулерство прекращается до тех пор, пока они не уйдут.

Я начал с отеля Riverside в центре Рино (много лет спустя пристройка с казино, в котором я играл, была снесена, к моей тихой радости), играя с осторожными ставками от 5 до 50 долларов. В зале было довольно свободно, и я сидел в середине пустого стола. Через минуту мой «защитник», делавший вид, что он со мной не знаком, подошел к столу и тоже сел играть. Наш дилер, молодая, сильно веснушчатая женщина в блузке с глубоким вырезом, выиграла у нас обоих первые несколько ставок. На следующей раздаче я получил «трудную» руку – (10, 6); у дилера была открыта девятка или десятка. Я попросил карту, и, к моему удивлению, предназначавшаяся мне карта выдвинулась из колоды и застряла в этом положении, вибрируя: ее край был зажат между верхней картой и остальной частью колоды. Дилер застыла и густо покраснела от щек до декольте. Инспектор зала, наблюдавший за игрой от стола, стоявшего слева от меня, прямо спросил, хочу ли я взять верхнюю карту или вторую! Мне было видно, что вторая карта – это «картинка», и, прикупив ее, я получу перебор – как и было запланировано. Тогда я сказал, так громко и отчетливо, чтобы агент надзорного совета точно услышал меня, даже если бы он был глух и слеп: «Со второй я переберу – возьму лучше верхнюю». Карта оказалась восьмеркой, так что я все равно получил перебор. Я обналичил свои фишки и ушел.

Когда мой защитник вышел из казино вслед за мной, я сказал: «Вы когда-нибудь видели такую вторую карту?» Он ответил: «Вторую? Какую вторую?» Этот агент сидел всего в метре от дилера. Он все видел, но делал вид, что не видел ничего. Поняв, что на самом деле он пошел со мной, чтобы указывать на меня работникам казино, я отошел якобы в туалет и сбежал от него, отправившись играть в другое казино. Игра шла хорошо, и вокруг собралась небольшая толпа, как вдруг моего дилера – и только его – заменили на другого. Оглядевшись, я увидел в толпе моего непрошеного сопровождающего. После этого я играл с ним в такие прятки еще два с половиной часа.

На следующее утро пора было возвращаться по домам. Нам троим с трудом удалось выбраться из Рино. Местный аэропорт был закрыт из-за сильного снегопада, но был самолет, улетавший с расположенной поблизости военной авиабазы, взлетная полоса которой еще была открыта. Мы успели на него и узнали потом, что этот самолет оказался последним на ближайшие одиннадцать суток. Также впоследствии я выяснил, что нашими спонсорами были Уильям Рикенбекер[80], один из двух приемных сыновей знаменитого летчика-аса Эдди Рикенбекера (первым проехавшего на автомобиле со скоростью более мили в минуту и прозванного «Быстрый Эдди») и несколько сотрудников журнала National Review.

В этой поездке я понял, что хорошая игра, даже в сопровождении специалистов, способных предупредить меня о шулерстве, больше не позволяет мне выигрывать крупные суммы в открытую. При следующих посещениях казино мне придется изменять внешность, не выделяться и вообще стараться не привлекать к себе внимания. Микки Макдугалл сообщил Совету по надзору за азартными играми, что за восемь дней наблюдения за моей игрой он видел в невадских казино больше случаев шулерства, чем за все пять лет своей предыдущей работы по заказам совета[81]. После того, как он подал свой обличающий отчет, совет никогда больше не прибегал к его услугам. Рассел Барнхарт всерьез заинтересовался азартными играми и впоследствии написал несколько книг на эту тему.

Я начинал осознавать, что у Лас-Вегаса имеется пугающая изнанка. Такое положение складывалось на протяжении нескольких лет. В 1947 году члены организованных преступных группировок застрелили в Южной Калифорнии такого же гангстера Багси Сигела – как утверждается, потому что им не нравилось, как он управляет казино Tropicana. В 1960 году клуб El Rancho Vegas загадочным образом сгорел дотла всего через две недели после того, как из него насильно выдворили одного известного бандита. Когда я играл там в начале 1960-х годов, миллионы долларов наличными изымались из бухгалтерий казино безо всякой отчетности. Такие скрытые доходы, избегавшие обложения налогами, шли на финансирование преступных предприятий по всей стране.

Вскоре после того, как я играл там, по мере появления в казино многочисленных игроков, считающих карты, их арестовывали по выдуманным обвинениям, отбирали у них деньги, а некоторых и избивали в служебных помещениях. Банда работников одного казино на Стрипе в свободное от работы время грабила пьяных. 1970-е годы были не столь ужасны, но, как Николас Пиледжи показал в своей документальной книге «Казино» – впоследствии по ней был снят одноименный фильм, – они тоже были довольно неприятным временем.

С тех пор Невада преобразилась самым радикальным образом: из Диснейленда для мафии, о котором мечтал бандит Багси Сигел, она превратилась в общедоступный развлекательный центр, управляемый корпорациями. Лас-Вегас хранит память о старых временах в музее организованной преступности, открытом для всех желающих. Сейчас, по общему мнению профессиональных специалистов по блэкджеку, шулерство, по-видимому, редко встречается в старых и крупных игровых центрах, таких как Невада и Атлантик-Сити. Однако игроку следует проявлять осторожность в более мелких, хуже управляемых и более удаленных казино, как в США, так и за границей.

Книга «Обыграй дилера» вышла в свет в ноябре 1962 года. Она быстро получила благоприятные рецензии и стала хорошо и устойчиво продаваться с периодическими всплесками популярности, возникавшими после небольших публикаций о ней[82]. Читатели восприняли ее с интересом и энтузиазмом. Я считал, что книга могла бы добиться по-настоящему масштабного успеха, если бы нашлась возможность рассказать о ней более широкой аудитории.

Ральф Крауч, председатель математического факультета Университета штата Нью-Мексико, был знаком с научным редактором журнала Life и предложил ему напечатать статью о моей книге. Поскольку математическая система выигрыша в блэкджек представляла интерес как для математиков, так и для широкой публики, журнал с энтузиазмом согласился. Однако популярность этой темы не зависела от времени, поэтому никаких сроков такой публикации не определили. Тем временем Дэвид Шерман из журнала Sports Illustrated, также издававшегося концерном Time Life, получил разрешение на публикацию материала до выхода статьи в Life.

Шло время, и игроки в блэкджек столкнулись с усилением мер противодействия, принимаемых невадскими казино. Администрация клубов наблюдала за нами через системы полупрозрачных зеркал, установленных над столами. Наши лица проверяли по альбомам с фотографиями нежелательных личностей. С честными счетчиками карт обращались как с жуликами и преступниками. Когда одно из казино замечало нежелательного игрока, о нем сообщалось и другим заведениям.

В число мер противодействия входила перетасовка карт после розыгрыша половины колоды или даже раньше. Эта практика не только уменьшает шансы считающего игрока на возникновение ситуаций, благоприятных для крупных ставок, но и дорого обходится самому казино, так как замедляет игру, уменьшает скорость обирания обычных игроков и снижает прибыль заведения. Если уподобить казино фабрике для переработки игроков, можно сказать, что увеличение временных затрат на перетасовку снижает эффективность использования ее производственных мощностей.

В то же время шулерство не только увеличивает скорость получения прибыли, но и позволяет получать доход, который без него был бы упущен. Я наблюдал такую ситуацию однажды вечером, около 10 часов, когда зашел в зал переполненного казино в одном из отелей на Стрипе. На сцене выступали Луи Прима, знаменитый музыкант той эпохи, и его солистка Джиа Майоне, незадолго до этого ставшая его женой. Стоявшие рядом столы для блэкджека были забиты, и толпа игроков ждала своей очереди. Я пришел играть в блэкджек и, осматривая все столы в поисках свободного места, заметил, что играющие за каждым из них проигрывают с потрясающей скоростью. Все дилеры были в очках одного и того же желто-оранжевого оттенка, которые позволяли им увидеть метки, нанесенные на рубашки карт. Если верхняя карта колоды была выгодна для игрока, дилер сдавал не ее, а следующую, «вторую» карту. Поскольку это позволяло быстрее выводить игроков из игры, а освобожденные ими места немедленно заполнялись, прибыль была невероятно высокой. В результате многие из тех, кто не стал бы слишком долго ждать своей очереди и ушел бы со своими деньгами в другое место, оставили их именно в этом казино.

Игроков, которых подозревали в использовании подсчета карт, часто попросту не допускали до игры в блэкджек. Утверждается, что такие запреты разрешены невадскими законами. Ирония заключается в том, что под запретом оказывались многие ни в чем не повинные игроки, не считавшие карт, а также те, кто пытался считать, но делал это некомпетентно. Чтобы обойти эти запреты, я экспериментировал с изменением внешности, используя в том числе контактные линзы, бороду и резкие изменения своего гардероба и поведения за игровым столом. Эти меры позволили мне получить дополнительное игровое время. Однажды, когда я вернулся из поездки замаскированным таким образом, дети не узнали меня. Напуганные видом бородатого незнакомца, они расплакались. Хотя Рон было в то время пять лет, а Карен – три, они помнят эту историю до сих пор. Однако их брата Джеффа, которому был тогда всего год, мой камуфляж совершенно не смутил.

Одну из таких маскировок я испытал в Рино. Перед этим я договорился через общего знакомого с одной семейной парой, что они будут присматривать за мной в казино в обмен на удовольствие наблюдать мою игру. До этого мы никогда не встречались, и они не знали, как я выгляжу. Когда я представился им за ужином, они увидели бородатого типа в гавайской рубахе с яркими узорами, джинсах и темных очках на пол-лица. Потом мы отправились в казино при одном из больших отелей и я сел играть за стол с высокой предельной ставкой на втором этаже, где было поспокойнее. Я выбрал лучшее для подсчета карт место за столом, так называемую «третью базу» – крайнее место слева, если смотреть со стороны игроков.

На этом месте я играл последним и, следовательно, к моменту розыгрыша моей руки успевал увидеть большее количество карт. Я вытащил пачку купюр и купил груду фишек. Увидев деньги, дилер, привлекательная молодая женщина, заинтересовалась мной. Мы с нею поболтали, казино предложило нам выпивку – которую я принял, но не чтобы расслабиться самому, а чтобы расслабились остальные, – и она сказала мне, что ее смена заканчивается в два часа ночи: может быть, потом мы «куда-нибудь сходим»? Тем временем я стабильно выигрывал, и это привлекло внимание инспектора зала. В конце концов он решил, что я считаю карты, после чего передо мной прошла целая процессия представителей администрации, решивших понаблюдать за моей игрой. К часу ночи им это надоело, и, к удивлению и огорчению моего дилера, мне запретили продолжать игру. Слухи обо мне, очевидно, разошлись и по другим заведениям. На следующий день меня в том же наряде выгнали еще из нескольких казино.

Вечером я решил подвергнуть свою маскировку решающему испытанию. Перед тем как пойти на ужин со своими спутниками, я сбрил бороду, сменил очки на контактные линзы и причесался по-другому. Мое преображение завершили спортивный пиджак с галстуком в непринужденном вечернем стиле. Когда я постучал к ним в номер, мои спутники открыли дверь и, не узнав меня, спросили, что мне угодно. Их удивление привело меня в полный восторг.

После ужина я вернулся в то же казино и занял то же место, что накануне. Когда я вынул из кармана несколько фишек и выложил их на стол, та же девушка-дилер взглянула на меня. На этот раз я не размахивал купюрами, а на пальце у меня было обручальное кольцо – я был ей неинтересен. Когда официантка подошла предложить мне выпить, я попросил молока еле слышным хриплым шепотом. Я снова стал выигрывать, и некоторое время все было в порядке.

Потом, как и в прошлый раз, инспектор зала подошел к столу и стал наблюдать. За ним последовала та же, что и накануне, процессия администраторов. Однако их интересовал не я, а мой сосед по столу, оказавшийся шулером, – так уж мне не повезло. Сделав ставку и получив свои две карты, он добавлял к ставке фишки, если ему казалось, что он должен выиграть, и убирал со стола часть ставки, если он так не думал. Примерно в течение часа его неоднократно одергивали, но он не прекращал мошенничать и не уходил. В конце концов его вывели из казино. Я продолжал спокойно играть, и моя груда фишек постепенно росла. На следующий день я преспокойно играл в тех же самых заведениях, из которых бородатого меня изгнали всего лишь днем раньше.

Становилось ясно, что игра в блэкджек не сводится лишь к подсчету карт и сохранению спокойствия при колебаниях своего капитала. Стол с зеленым сукном был сценой, а я – актером на этой сцене. Считающий карты игрок, желающий получить возможность продолжать игру, должен научиться убедительно входить в образ человека, безопасного для казино. Способов добиться этого существует такое же множество, как способов сыграть на сцене какого-нибудь персонажа. Вы можете превратиться в пьяного техасского ковбоя или в перевозбужденную тайваньскую даму, которой не терпится сделать следующую ставку. Можно изображать нервного бухгалтера Скромнягу из провинции, уже проигравшегося в соседнем заведении. Или же стать мисс Красоткой, которая привлекает всеобщее внимание к самой себе, а не к своим ставкам и розыгрышам.

Подробная статья Дейва Шермана под заголовком «Прощай, блэкджек!» (It’s Bye! Bye! Blackjack[83]) вышла в январском номере Sports Illustrated за 1964 год – и весь тираж книги «Обыграй дилера» тут же был распродан. Два месяца спустя журнал Life опубликовал материал на девять страниц[84], и книга попала в список бестселлеров газеты New York Times.

Такая известность имела как ожидаемые, так и неожиданные последствия. Мне было приятно наблюдать молчаливую гордость отца, увидевшего осуществление части связанных со мной надежд. Кроме того, с нами связалась его младшая сестра, о которой он ничего не слышал с 1904 года – она исчезла из его жизни вместе с матерью после развода их родителей. Статья в Life позволила сестре найти его через меня, и отец договорился, что приедет к ней в Айову, где она жила теперь вместе со своими пятерыми детьми и многочисленными внуками. Они расстались, когда отцу было шесть лет, а ей четыре, и отец всю жизнь мечтал снова найти ее. Однако они так и не встретились. Незадолго до запланированной поездки отец умер от инфаркта[85].

Прочитав эти статьи, в Лас-Вегас ринулись тысячи считающих игроков и тех, кто только надеялся научиться считать карты. Ассоциация курортных отелей Невады собралась на чрезвычайное совещание. Вот как описывал это заседание двадцать девять лет спустя Вик Викри, много лет проработавший администратором казино:

– Откуда мне, черт возьми, знать, как он это делает? У него, наверное, как его там, математический ум, или фотографическая память, или что-то в этом роде.

Так говорил Сесил Симмонс, директор казино в отеле Desert Inn, в телефонном разговоре с Карлом Коэном, администратором казино Sands. Дело было в середине 1960-х годов, и они рассуждали о книге, которой было суждено оказать самое сильное влияние на казино Лас-Вегаса и их подход к игре в «двадцать одно», или блэкджек.

– Я знаю только, – ревел Симмонс, – что он написал книгу, по которой кто угодно может научиться постоянно выигрывать в блэкджек! Говорю тебе, этот ученый сукин сын нас разорил… с блэкджеком для нас покончено…

Эта книга была главной темой разговоров между боссами казино, когда бы и где бы они ни встречались в 1960-х годах…

Для решения этой проблемы было созвано специальное совещание…

Мы… собрались в гостинице Desert Inn. Я до сих пор не знаю, почему ребятам с Восточного побережья казалось, что мы должны действовать в такой тайне… Я напомнил им, что это собрание кое-чем отличается от их совещания в штате Нью-Йорк, в Аппалачах, на которое несколько лет назад ворвались агенты ФБР.

…Они были похожи на актеров, только что ушедших со съемок какого-нибудь гангстерского фильма с Джорджем Рафтом. Все заговорили одновременно, перебивая друг друга, и каждый выкрикивал свое решение этой проблемы.

Гарри Жесткий Кулак предложил простейший выход:

– Ноги кое-кому переломать…

– Нет, Кулак, нет! – почти кричал председатель собрания. – У нас у всех теперь легальный бизнес, мы должны думать как добропорядочные бизнесмены.

…В конце концов все сошлись на том, что необходимо ввести некоторое количество новых правил… чтобы помешать этим счетчикам карт[86].

Первого апреля 1964 года – в День дурака – Ассоциация объявила о результатах: впервые в истории официальные правила игры в блэкджек были изменены. Были введены ограничения на разделение пар и удвоение ставок, а также перетасовка всей колоды после каждой пары раздач.

Редакционная статья, вышедшая в газете Las Vegas Sun 3 апреля 1964 года в рамках организованной пропагандистской кампании, уверяла нас, что «Всякий, кто достаточно часто бывал в Неваде, знает, что [казино только рады] системным игрокам». «Эдвард О. Торп… очевидно, совершенно не знаком с миром азартных игр. Ни одна из изобретенных до сих пор систем не смогла преодолеть… то преимущество, которое заведение получает в любой азартной игре». И заключительный удар: «“Может быть, д-р Торп и силен в математике, но по части игры он остается новичком”, – сказал Эдвард А. Ольсен, председатель Совета по надзору за азартными играми». Джин Эванс из Harrah’s Club выступал в менее агрессивном тоне, объясняя, что «…клуб полагает, что перетасовка в каждом туре игры дает игрокам лучшие шансы, так как все тузы и “картинки” остаются в игре на каждой раздаче».

Я сказал прессе, что эти изменения должны сильно повредить игорному бизнесу и что умелые считающие игроки все равно будут выигрывать. Как рассказывал Вик Викри, «Наши постоянные игроки в “двадцать одно”, даже и не пытавшиеся считать карты… взбунтовались настолько, что число играющих стало падать с угрожающей быстротой. [Несколько недель спустя] у нас не осталось другого выбора: нам пришлось вернуть старые правила, более выгодные для игроков». Хозяева казино поняли то, что упорно отрицали их пропагандисты. Всего за несколько недель издевательский тон уступил место заголовкам вроде: «Казино Вегаса сдаются и изменяют правила – игроки оказались слишком умными»[87] и «Как Волшебник страны Вероятностей обыграл Лас-Вегас»[88].

Математическая идея, возникшая в моей голове, породила систему, позволяющую победить эту игру. В насмешку надо мной чудовище игорного бизнеса рассказало, что само посылает такси за такими дураками. Я рассчитывал на честную игру и думал использовать свое тайное оружие – свой разум – в спортивном состязании. Вместо этого я столкнулся с запретами на игру, шулерством и предательством служащего Совета по надзору за азартными играми, стал персоной нон грата за большинством карточных столов. При виде паники, в которую впало это чудовище, я с удовлетворением чувствовал себя отомщенным. Приятно было сознавать, что я сумел изменить окружающий мир одной лишь силой математической мысли.

Я не вышел из игры – вместо этого моя книга «Обыграй дилера» отправила в бой целую армию. Великая война между казино и игроками в блэкджек продолжилась и ведется даже сейчас, более полувека спустя после изобретения подсчета карт.

8

Игроки против казино

После выхода моей книги за невадские карточные столы хлынули легионы игроков в блэкджек. Кто угодно мог взять с собой умещающиеся в ладони карточки со сводкой стратегии, прилагавшиеся к книге, и, найдя место с достаточно хорошими правилами игры, играть на равных с казино, даже не считая карты. Кроме того, были игроки, считающие карты, и те, кто хотел этому научиться. Многим это удавалось, некоторые даже стали зарабатывать себе на жизнь игрой в блэкджек, но большинство столкнулось с непреодолимыми препятствиями: успешное освоение мастерства в подсчете карт требовало труда и настойчивости, сдержанности и внутренней дисциплины, не говоря уже о правильном складе характера.

Тем не менее сам тот факт, что в блэкджек можно выиграть, привел к росту популярности этой игры. За несколько следующих десятилетий блэкджек стал самой распространенной азартной игрой, вытеснив с первого места крэпс. Однако казино оказались в патовой ситуации. Следует ли им смириться с выигрышами того меньшинства, которое составляют действительно считающие карты игроки, в обмен на огромный рост прибыли, получаемой от игроков, не умеющих или не желающих считать карты? Или же лучше задавить считающих игроков мерами противодействия, даже если это приведет к замедлению бума, который переживал блэкджек?

Когда казино попытались изменить правила игры и потеряли на этом больше, чем приобрели, они вернулись к старым правилам. После этого они ввели в употребление ящики для раздачи карт, так называемые «шузы», позволяющие использовать четыре, шесть или даже восемь колод сразу. Считалось, что эта мера затруднит подсчет карт. Однако тем, кто использовал систему повышения/понижения[89], это не доставило больших затруднений. Дело в том, что правильная игра для каждой конкретной руки практически не зависит от числа колод, а система повышения/понижения уже учитывает число неиспользованных карт независимо от того, идет ли игра в одну или в несколько колод. Хорошие игроки, еще более совершенствовавшиеся на практике, продолжали выигрывать.

Наиболее широко используемый фотоальбом с портретами нежелательных игроков был составлен для казино частным детективным агентством Griffin Investigations, Inc., которое основали в 1967 году Беверли и Роберт Гриффины. Обычный набор преступников, шулеров и нарушителей общественного порядка быстро вырос за счет добавления все большего и большего числа счетчиков карт. Их выгоняли, как только замечали, и разные казино передавали друг другу их описания. Однако дилеры и инспекторы часто не могли понять, кто считает карты, а кто нет. Не считавшим карты игрокам, случайно возбудившим такие подозрения, к их огромному удивлению, вдруг запрещали играть. Игроков обманывали и избивали. В конце концов два из наиболее успешных счетчиков карт выиграли судебные тяжбы против агентства Гриффинов, и в 2005 году оно объявило о своем банкротстве. Одним из этих двоих был Джеймс Грожан, член Зала славы блэкджека.

Счетчики карт образовали неформальные сети и разработали новые, усовершенствованные методики. В книге «Обыграй дилера» впервые появилась идея командной игры. Предположим, что несколько игроков, скажем, пятеро, у каждого из которых имеется банкролл 10 000 долларов, играют поодиночке, выигрывая на уровне 1 %, то есть 100 долларов, в час. Тогда все пятеро вместе в среднем выигрывают в час 500 долларов. Если они объединят свои средства в один общий банкролл[90] 50 000 долларов, то один из них может ставить в игре в пять раз больше, чем при наличии только его собственных 10 000, сохраняя тот же уровень риска. Соответственно, и выигрывать он может в пять раз больше, а именно 1 % от 50 000, то есть 500, а не 100 долларов, в час. Остальные четыре игрока также могут играть параллельно с ним, как правило, за другими столами или в других казино, причем каждый из них может рассчитывать на банкролл 50 000 долларов. Таким образом, когда играют все члены группы, их суммарная почасовая прибыль составляет 2500, а не 500 долларов, как было бы, если бы они не объединили свои капиталы.

Следующий шаг был очевиден. Блэкджеком занялись предприниматели: они нанимали и тренировали игроков и предоставляли им банкролл; полученная прибыль делилась между игроками и финансирующей стороной. Известны, например, команда Томми Хайленда и знаменитая группа МИТ, описанная в книге «Удар по казино» (Bringing Down the House), по мотивам которой в 2008 году был снят фильм «Двадцать одно» (21). Первым команды по блэкджеку стал создавать Аль Франческо, и эта идея получила широкую известность благодаря одному из его игроков, Кену Юстону (1935–1987). Книги Юстона «Блэкджек на миллион долларов» (Million Dollar Blackjack) и «Крупный игрок» (The Big Player) вдохновили других на создание команд по блэкджеку и заставили казино еще более усилить борьбу с ними. Кен Юстон был одним из самых колоритных персонажей в истории блэкджека. Он был на четверть азиатского происхождения – его дед был японцем – и при рождении ему дали имя Кеннет Сензо Усуи. Он начал свою карьеру в торговле ценными бумагами и стал самым молодым в истории вице-президентом Тихоокеанской фондовой биржи[91]. Однако потом он увлекся блэкджеком и оставил ценные бумаги, став вместо этого профессиональным игроком.

Считающие игроки стремятся ставить как можно меньше, пока преимущество остается на стороне казино, и делать крупные ставки, когда карты им благоприятствуют. В идеале игрок, банкролл которого позволяет делать ставки по 1000 долларов при благоприятном составе колоды, ставит по минимуму, установленному для этого стола, скажем, по 5 долларов, во всех остальных случаях. Такой широкий разброс ставок – в соотношении 200:1 – служит сигналом тревоги для работников казино. В то же время ставки по тысяче с меньшим разбросом, например 4:1, вынуждают ставить по 250 долларов при неблагоприятной колоде. Это уменьшает суммарную прибыль.

Решение проблемы состоит в использовании так называемого «крупного игрока». Команда размещает несколько своих игроков по разным столам, за которыми они отслеживают состояние колод, ставя по минимуму. Когда колода становится выгодной, они дают сигнал крупному игроку, который якобы случайным образом слоняется от стола к столу, делая время от времени крупные ставки. Поскольку до этого он не сидел за этим столом, нельзя предположить, что он считал карты. Крупный игрок может изображать нетрезвого богатого транжиру, часто в сопровождении прекрасной спутницы.

Тем временем сообщество игроков в блэкджек[92] исследовало и развивало возможные методики подсчета карт. Они были основаны непосредственно на моих исходных вычислениях, определяющих эффект удаления из колоды тех или иных карт. В системах подсчета каждой карте ставится в соответствие некоторое число очков, отражающее эффект выхода этой карты из игры. Чем точнее это число соответствует реальному эффекту каждой карты, тем точнее оценка текущего преимущества игрока, которую дает способ подсчета.

Чтобы проиллюстрировать эту основополагающую идею, я описал стратегию, которую назвал абсолютной. В ней каждой карте присваивалось целочисленное значение, пропорциональное ее влиянию на вероятность выигрыша. Числа, приведенные в таблице 1, взяты из книги «Обыграй дилера» в редакции 1962 года. Во второй строке[93] показаны изменения преимущества игрока, вызванные удалением одной карты. В третьей строке для каждой карты дано соответствующее число очков в абсолютной стратегии, полученное умножением на 13 и округлением до ближайшего целого[94]. Оно дает хорошее приближение к точному подсчету очков. Поскольку все значения в очках получаются разными, я предполагал, что эта система будет использоваться не людьми, а компьютерами. С одной стороны, я лишь хотел проиллюстрировать основополагающий принцип разработки систем подсчета очков: чем точнее число очков отражает влияние соответствующей карты, тем более действенной получается система. С другой стороны, чем больше система содержит разных значений в очках, тем труднее вести подсчет по ней на практике[95].


Таблица 1. Эффект удаления из колоды одной карты и абсолютная стратегия (подсчета очков)

Человек на все рынки: из Лас-Вегаса на Уолл-стрит. Как я обыграл дилера и рынок

Возможно, наилучший компромисс между точностью и простотой использования обеспечивает система повышения/понижения, или полного подсчета очков, которая появилась в переработанном издании книги «Обыграй дилера» в 1966 году. Эта система, до сих пор применяемая лучшими из профессионалов, представляет собой простейший из возможных вариантов подсчета очков: для всех карт в нем используются только значения –1, 0 или 1. Подсчет начинается с 0. При каждом использовании «мелкой» карты – от двойки до шестерки включительно – к нему прибавляют +1. Промежуточные карты, семерки, восьмерки и девятки, имеют нулевое значение, и их появление в игре не изменяет счета. Крупные карты – тузы и карты стоимостью в десять очков – добавляют по –1, то есть каждое появление такой карты уменьшает счет на единицу.

Допустим, игрок, использующий систему повышения/ понижения, видит в первом туре игры следующие карты: Т, 5, 6, 9, 2, 3. Тогда счет, начатый с нуля, получает значение –1 + 1 + 1 + 0 + 1 + 1 = + 3. В игре в одну колоду – и с достаточно благоприятными правилами – такой счет означает, что в следующем туре игры игрок имеет преимущество. По мере раздачи карт счет очков колеблется вокруг нуля. Положительный счет означает, что ситуация благоприятна для игрока, отрицательный дает преимущество казино. Влияние любого конкретного значения счета возрастает тем больше, чем меньше карт остается в колоде. Хороший игрок может оценить его «на глаз», просто посмотрев, сколько карт уже отправлено в снос[96].

Трудно ли следить за суммой очков? Можно провести стандартное испытание: перетасовать колоду, выложить из нее от одной до трех карт лицевой стороной вниз, а затем провести подсчет для остальных карт. После этого игрок объявляет получившийся у него результат, открывает выложенные вначале карты и проверяет свой счет. Предположим, например, что при одной отложенной втемную карте счет для остальной колоды получился равным нулю. Тогда, поскольку суммарный счет всей колоды должен быть нулевым (как вы уже, наверное, заметили, в каждой колоде из пятидесяти двух карт содержится двадцать карт с положительными очками и двадцать карт с отрицательными), отложенная карта должна стоить 0 очков, то есть быть семеркой, восьмеркой или девяткой. Иногда это может привести к неожиданным последствиям.

Как-то вечером я играл в Пуэрто-Рико вместе с Генри Морганом, известным в 1950-х и 1960-х годах телеведущим. Приблизительно в течение последнего часа я проигрывал. Шуз на две колоды подходил к концу, и у моего дилера была открыта десятка. Поскольку предельная ставка в этом казино была равна всего 50 долларам, я занимал своими ставками все семь мест на столе, чтобы держать в игре побольше денег и не допускать к своему столу других игроков. Я использовал вариант системы подсчета очков[97], в котором появление в игре карты от двойки до семерки считается за + 1 очко, восьмерки – за 0, а девятки, десятки или туза – за – 1. Во время этой раздачи колода закончилась, и счет был равен нулю. Поэтому последняя еще не появившаяся в игре карта, то есть закрытая карта дилера, должна была быть «нулевой». Значит, у дилера была восьмерка, и сумма его руки была равна 18. Колоду перетасовали, чтобы закончить розыгрыш семи моих рук. Поскольку на нескольких из них у меня были жесткие 17 и только я точно знал, что они проиграют, если я ничего не сделаю, я прикупил к ним. Это чрезвычайно плохой ход, если только игрок не знает закрытую карту дилера и не уверен, что иначе он гарантированно проиграет. К сожалению, на всех этих руках я получил перебор.

Дилер пренебрежительно посмотрел на меня и сказал с усмешкой: «Так вы считаете карты, амиго. Ну, вы небось даже знаете, какая карта у меня тут лежит?[98]» Это вызвало ухмылки нескольких других дилеров. Я ответил: «Ну что же, у вас там лежит восьмерка». Дилер рассмеялся и подозвал нескольких своих коллег и инспектора зала. Он презрительно объяснил им, что этот вот американский «специалист» говорит, что его закрытая карта – восьмерка. Последовал быстрый обмен нелестными для меня репликами на испанском.

Я к тому времени уже устал и готов был прервать игру. За последний час я несколько раз ошибался в счете. Вполне могло быть так, что я ошибался (вероятно, это было бы даже выгоднее для меня). Тут дилер перевернул свою карту. Это была восьмерка. На нас обрушился новый шквал испанских восклицаний.

Так трудно ли считать карты? Чем больше я тренировался, тем лучше становились мои результаты. Поскольку я выяснил, что если я смогу сосчитать целую колоду за 20–25 секунд, этого будет достаточно, чтобы держать темп любой игры, в которой я могу оказаться, я просто проверял, что все еще соответствую этому стандарту каждый раз, когда шел играть. Один из членов Зала славы блэкджека поразил в свое время профессионалов, сосчитав две колоды за тридцать три секунды. Однако самый потрясающий результат я видел на третьей Всемирной конференции по защите игр в отеле Paris в Лас-Вегасе. Гвоздем программы одного из вечеров было соревнование счетчиков карт. Для того чтобы уложиться в минимальное время, важнее всего было правильно выбрать технику перекладывания карт. Победитель, которого определили среди десятков участвовавших в соревновании работников разных казино, показал лучшее время, какое я когда-либо встречал, – 8,8 секунды.

Казино начали использовать для борьбы со счетчиками технические средства. Видеокамеры и специальные наблюдатели стали следить за игрой через полупрозрачные зеркала, установленные над столами. Сейчас используются автоматизированные системы со встроенными программами распознавания лиц. Микросхемы радиочастотной идентификации отслеживают ставки игроков; компьютеры могут восстанавливать порядок розыгрыша карт и туров игры, чтобы выявлять типичное игровое поведение счетчиков. Машины для непрерывной перетасовки карт полностью устранили проблему замедления игры, но зато казино вынуждены платить поставщикам таких машин.

Тем временем считающие карты игроки разрабатывали новые выигрышные методики. Одна из них была основана на том обстоятельстве, что игроки и дилер обычно получают с раздачи по две карты, причем первая из карт дилера выкладывается в открытую, лицевой стороной вверх, а вторая кладется рубашкой вверх под первую. Если открытой картой дилера оказывается туз или десятиочковая карта (К, Д, В или 10), то дилер проверяет свою закрытую карту, чтобы узнать, нет ли у него блэкджека. Если это так, он открывает вторую карту, и этот тур игры сразу заканчивается. Блэкджек дилера побеждает все остальные руки за исключением другого блэкджека. Когда дилер проверяет закрытую карту, он обычно отгибает вверх угол двух своих карт. Поэтому через некоторое время тузы и десятки становятся слегка изогнутыми. Если дилер действует недостаточно аккуратно или колоду заменяют недостаточно часто, опытный игрок может заметить такие изгибы еще до сдачи этих карт: тогда он знает, в каком месте колоды лежат тузы и десятки, что дает ему огромное преимущество.

Ту же жилу разрабатывали так называемые «шпионы» – сообщники игроков, занимавшие такие места, с которых они могли подсмотреть закрытую карту дилера, недостаточно аккуратно проверявшего ее. Если у дилера не оказывается блэкджека, розыгрыш продолжается, и игрок, шпион которого сообщил ему условными знаками, что за карта лежит у дилера закрытой, также получает большое преимущество. Чтобы помешать игрокам использовать шпионов и изогнутые карты, в некоторых казино дилер сдает себе вторую карту только после того, как все игроки закончат розыгрыш своих рук. Тогда вторая карта дилера может сдаваться в открытую.

В 1970-х годах несколько человек разработали потайные компьютеры для игры в блэкджек[99]. В ответ игорный бизнес заставил законодателей Невады принять в 1985 году закон, который запретил устройства, помогающие игрокам рассчитывать вероятности. Однако изобретательные игроки не сдавались. При недостаточно тщательной перетасовке одной или сразу нескольких колод расположение карт может оказаться не вполне случайным. В плохо перетасованной колоде могут образоваться предсказуемые последовательности карт, которые игрок может использовать с выгодой для себя.

Эта идея была естественным развитием моих давних мыслей о неслучайной перетасовке, появившихся у меня еще в 1961 и 1962 годах. Я понял тогда, что то, как именно тасуется колода, может сильно влиять на вероятности во многих играх. Я решил подойти к этой задаче с двух сторон: разработать математическую модель, приблизительно соответствующую реальной перетасовке, и провести эмпирические исследования реальной перетасовки.

В качестве первого простого приближения к решению этой задачи я разработал способ обнаружения в одной колоде для блэкджека тузов. Чтобы понять, как он работает, перетасуем колоду и разложим ее лицевой стороной вверх. Предположим, мы хотим отследить положение туза пик: заметим, какая карта лежит непосредственно перед ним. Пусть это король червей (КЧ). Мы будем тасовать колоду и смотреть, что происходит с этими двумя картами. Чтобы было легче отслеживать их перемещения, перевернем туза пик и предшествующую ему карту так, чтобы в колоде, повернутой рубашкой вверх, они лежали вверх лицевой стороной. Снимем колоду и перетасуем ее один раз. Между тузом пик и той картой, которая была перед ним, – мы считаем, что это король червей, – может оказаться одна или несколько других карт, разделяющих их. Однако, если в этот момент начать играть с этой колодой в блэкджек, мы будем знать, что, как только появился король червей, вскоре за ним, вероятно, должен появиться и туз пик. При следующих сдвигах и перетасовках между нашими двумя картами может оказаться еще больше других. Иногда, поскольку колоду снимают после каждой перетасовки, порядок их расположения может смениться на обратный, туз пик будет появляться первым, и возможность предсказывать его появление исчезнет. Однако если колоду тасуют недостаточно тщательно, игрок часто может определить, когда вероятность появления соответствующего туза превышает среднюю. Применение этого метода ко всем четырем тузам дает игроку значительное преимущество[100].

Из методики обнаружения тузов возникла идея отслеживания положения определенных групп карт после перетасовки. В казино обычно используются стандартные процедуры перетасовки, которые можно проанализировать. Игроки научились – во многих случаях при помощи компьютеров – отслеживать перемещения по колоде наборов карт, богатых тузами и десятками. Иногда это позволяет получить немалое преимущество. Кроме того, такая методика обеспечивает эффективную маскировку, поскольку игроки, следящие за перетасовками, часто могут обнаружить преимущество к началу первой же раздачи и делать крупные ставки, не увидев ни одной открытой карты. Также бывает, что они могут увеличивать ставки при неблагоприятном счете, зная, что среди следующих раздаваемых карт должно быть больше, чем обычно, тузов и десяток.

В 1997 году мы с Вивиан поехали в город Сент-Джордж, Юта: я участвовал в тамошнем ежегодном марафоне. По пути и туда, и обратно мы проезжали через Лас-Вегас. Мой друг Питер Гриффин (не имеющий никакого отношения ни к детективному агентству Griffi n, ни к его основателям), автор знаменитой книги «Теория блэкджека» (The Theory of Blackjack), договорился с Джо Вилкоксом, бывшим тогда управляющим казино отеля Treasure Island, что мы сможем бесплатно («за счет заведения») пожить в его отеле. Джо согласился при условии, что я не буду играть в блэкджек ни в одном из казино, принадлежавших Стиву Винну. Джо оказался весьма радушным хозяином: и жилье, и еда, и развлечения были великолепны. Он упомянул, что казино терпят значительные убытки из-за игроков, отслеживающих перетасовки, и сказал, что, по-видимому, никто не придумал способа перетасовки, который обеспечивал бы достаточно надежную защиту от них. Я понаблюдал за работой дилеров в казино Treasure Island и двух других клубах, понял, что именно они делают неправильно, и, применив несложные математические методы, разработал новый способ перетасовки, исключавший отслеживание карт. Однако я никому об этом не рассказал.

Игроки и казино сталкивались не только в игровых залах и за их кулисами, но и в судах. Невадские казино имеют право не допускать игроков к игре, а заведения в штате Нью-Джерси этого делать не могут. Игорные дома обоих штатов всегда могут защитить себя, изменив правила игры в свою пользу или начав тасовать карты с любой выгодной для них частотой. Что касается вопроса о том, является ли подсчет карт шулерством, законы штата Невада[101] ясно определяют шулерство как «изменение некоторых из критериев, которые определяют: а) результат игры или б) величину или частоту выплат в игре». Такие правила, очевидно, не запрещают игроку использовать его собственный мозг для улучшения игры. Шулерством в соответствии с пунктом а) является, например, использование крапленых карт, а в соответствии с пунктом б) – добавление или изъятие фишек после того, как игрок в блэкджек посмотрел свои карты.

По ходу развития этой войны между казино и счетчиками изменился и сам Лас-Вегас. Ранняя эпоха казино, работавших под управлением организованной преступности, была описана в бестселлере 1964 года «Джунгли зеленого сукна» (The Green Felt Jungle). Бандитское правление закончилось в эпоху корпоративных преобразований 1980-х, последующего расцвета многомиллиардных игорных корпораций и продолжающегося до сих пор всемирного распространения игорного бизнеса. Лучшие из игроков процветают и сегодня, но возможности выигрыша становятся все более ограниченными, и новичкам теперь гораздо труднее добиться успеха[102].

Каждый год профессиональные игроки обмениваются своими историями на проводимом в Неваде закрытом мероприятии, известном под названием «Бал блэкджека»[103]. На этот бал, который ведет профессиональный счетчик карт Макс Рубин, а спонсирует казино Barona, расположенное в сотнях миль от места его проведения, в Южной Калифорнии, съезжаются многие из бывших и нынешних лучших игроков мира. В число почетных гостей входят и члены Зала славы блэкджека. Кроме того, их портреты висят в картинной галерее отеля Barona, в котором они могут жить бесплатно, но не имеют права играть. Barona получает от бала немалую выгоду, так как все специалисты, участвующие в нем, должны поклясться никогда не играть в блэкджек в этом заведении. Это одно из самых выгодных в истории вложений средств казино.

В 2013 году мы с моими детьми, Рон, Карен и Джеффом, общались на балу с такими тайными героями истории блэкджека, как Джеймс Грожан, выпускник математического факультета Гарварда, который разрабатывал и применял новые методы «адвантивной игры». Мы поговорили с членами группы Holy Rollers, христианской команды молодых счетчиков карт, поставивших себе задачу, достойную Робин Гуда: они отбирают деньги у «плохих» казино и отдают их «хорошей» церкви, не забывая и о самих себе. Чистые профессиональные доходы почти половины из 102 участников бала превышали миллион долларов. Остальные были их родными, супругами и близкими. Один из рекордсменов, Блэр Халл, превратил свое состояние, заработанное на руководстве командой игроков в блэкджек, в несколько сотен миллионов долларов, играя на Чикагской фондовой бирже. Билл Бентер использовал свои карточные выигрыши для начального финансирования и дальнейшего развития международного предприятия для игры на скачках стоимостью в миллиарды долларов. Рядом со мной сел жизнерадостный тайванец, на значке участника которого вместо имени было написано: «Блэкджек-путешественник». У него была с собой целая сумка книг о его приключениях, написанных им для китайских читателей. Шесть лет он играл в шестидесяти четырех странах мира и заработал в общей сложности чуть менее семи миллионов. Самым увлекательным из его рассказов была история про год, который он прожил в Москве, убегая от грабителей, когда он забирал из казино свои выигрыши.

На следующий день я обедал на Стрипе с Джоном Чангом, звездой команды МИТ, изображенной в фильме «Двадцать одно»[104], и его другом, также специалистом по блэкджеку. Потом мы втроем зашли в соседнее казино и спросили, можно ли нам сфотографироваться на фоне стола для блэкджека. Нельзя! Тогда мы сели за стол с диапазоном ставок от 100 до 10 000 долларов и благоприятными правилами игры. Чанг с приятелем достали по пачке 100-долларовых купюр, отсчитали по 5 тысяч и купили фишек. «Наш банк у нас в карманах», – сказали они. Нашим дилером была дружелюбная немолодая женщина из Восточной Европы. Она понятия не имела, кто оказался у нее за столом, и приняла некоторые нестандартные ходы Джона за ошибки новичка. Когда она советовала ему, как следует играть, он вежливо благодарил ее и обещал, что постарается исправиться. Двадцать минут спустя казино потеряло несколько тысяч долларов, а мы уговорили одного из его сотрудников сфотографировать нас на входе в клуб.

Может ли обычный игрок по-прежнему побеждать в этой игре? Я считаю, что может, хотя и с некоторыми оговорками. Во многих заведениях правила игры изменились настолько, что обыграть их стало сложно. Например, ни в коем случае не следует играть за столом, за которым выплата за блэкджек, комбинацию из двух карт, дающую 21 очко, составляет не обычные 3:2, а меньше, например, 6:5 или 1:1. Сейчас существуют службы и информационные источники, которые оценивают условия игры[105] в разных местах и подсказывают, какие из них остаются достаточно выгодными.

В 2008 году, когда я выступал с программным докладом на Всемирной конференции по защите игр в Лас-Вегасе, меня спросили, предвидел ли я масштабы и длительность влияния книги «Обыграй дилера» на игорный бизнес, когда я ее писал. Я ответил, что в 1962 году я не знал, сколько просуществует это влияние, – пять или пятьдесят лет, но теперь мы знаем, что оно не исчезло и по сей день.

9

Компьютер, предсказывающий рулетку

Рулетка в ее современном виде, по-видимому, впервые появилась в Париже в 1796 году. Она стала любимой игрой с высокими ставками для богачей и аристократов, в XIX веке превратилась в святыню Монте-Карло и была прославлена в литературе и музыке. Высокие ставки, окружающая эту игру атмосфера роскоши и чрезвычайно сильные колебания везения, иногда благоприятные, но чаще наоборот, привели к возникновению множества систем, при помощи которых игроки пытались преодолеть преимущество казино. Системы эти были слишком сложны для анализа, но имели некоторые черты, внушавшие надежду на выигрыш.

Наиболее популярной была система «лабушер», она же система вычеркивания. Она используется для ставок с равной выплатой, на которых игрок получает или теряет сумму, равную своей ставке. В рулетке такие ставки делаются, например, на красное и черное: каждая такая ставка выигрывает в восемнадцати случаях из тридцати восьми. Чтобы играть по системе «лабушер», нужно выписать некоторую последовательность чисел, например: 3, 5 и 7. Эти числа дают в сумме 15 – это та сумма, которую игрок собирается выиграть. Первая ставка равна сумме первого и последнего чисел последовательности: 3 + 7 = 10. Если эта ставка выигрывает, игрок вычеркивает первое и последнее числа; остается только число 5. Вторая ставка делается равной 5, и если она тоже выигрывает, то игрок достигает своей цели. Если первая ставка проигрывает, к последовательности добавляется ее величина, равная в данном случае 10. Получается 3, 5, 7, 10, и следующая ставка должна быть равна 3 + 10, то есть 13. При каждом проигрыше к последовательности добавляется одно новое число, а при каждом выигрыше из нее вычеркиваются два числа. Таким образом, для достижения поставленной цели необходимо выиграть чуть более, чем в трети случаев. Казалось бы, где тут может быть подвох? Игроки, пытавшиеся использовать стратегии, подобные системе «лабушер», не могли понять, почему им никак не удается одержать победу.

Однако было доказано с использованием математической теории вероятностей, что если все числа на рулетке выпадают с равными шансами и в случайном порядке, то никакая система ставок не может быть успешной. Несмотря на это, надежда снова возродилась на короткое время в конце XIX века, когда великий статистик Карл Пирсон (1857–1936) обнаружил, что в результатах игры в рулетку, которые публиковались ежедневно в одной из французских газет, можно было выявить закономерности, пригодные для практического использования[106]. Эта загадка разрешилась, когда выяснилось, что люди, отвечавшие за регистрацию результатов, предпочитали не проводить долгие часы в наблюдениях за рулеточными колесами, а попросту выдумывать эти числа. Статистические закономерности, обнаруженные Пирсоном, отражали лишь неспособность репортеров придумать действительно случайные числа.

Если системы изменения ставок не работают, как насчет дефектов колес, благодаря которым некоторые числа в долговременном масштабе выпадают чаще, чем другие? В 1947 году Альберт Хиббс (1924–2003) и Рой Уолдорф (1924–2004), два старшекурсника Чикагского университета, нашли в Рино рулеточное колесо, на котором, как им казалось, чаще обычного выпадало число 9. Начав со ставки 200 долларов, они заработали на нем 12 тысяч. На следующий год они нашли в клубе Palace в Лас-Вегасе еще одно колесо, на котором выиграли 30 000 долларов. После этого они взяли год академического отпуска и отправились на Карибы[107], после чего каждый из них сделал блестящую карьеру в науке. В частности, Хиббс стал директором по космическим исследованиям в Лаборатории реактивного движения Калтеха, а Уолфорд занимался медицинскими исследованиями в УКЛА и доказал, что ограничение калорийности рациона мышей может увеличить максимальную продолжительность их жизни более чем в два раза. Как писал впоследствии Хиббс[108], «Я хотел покорить космическое пространство, а мой сосед по комнате, Рой Уолдорф, решил победить смерть».

Когда Фейнман сказал мне, что выиграть в рулетку невозможно, он, вероятно, знал о дефектных колесах: годом раньше Хиббс писал в Калтехе диссертацию по физике под его научным руководством. В любом случае, в крупных казино дефектные колеса, скорее всего, отходили в прошлое[109] по мере того, как игорные заведения начинали все больше и больше заботиться о состоянии своего оборудования.

Именно в такой ситуации в сентябре 1960 года мы с Клодом Шенноном взялись за разработку компьютера, позволяющего выигрывать в рулетку. Насколько нам было известно, никто, кроме нас, не верил в возможность физического предсказания результатов этой игры.

Поскольку шел последний год моего двухлетнего контракта в МИТ, нам нужно было закончить эту работу за девять месяцев. Мы проводили в деревянном трехэтажном доме Шеннона по двадцать часов в неделю. Этот дом, построенный в 1858 году, находился на одном из озер Мистик-Лейкс, в нескольких километрах от Кембриджа. Его подвал был настоящим раем для изобретателя: в нем было собрано электронного, электрического и механического оборудования тысяч на сто долларов. Там можно было найти тысячи механических и электрических деталей – электромоторов, транзисторов, переключателей, шкивов, шестеренок, конденсаторов, трансформаторов и т. д. и т. п. Поскольку я провел немалую часть своего детства за разработкой и проведением опытов в области электроники, физики и химии, совместная работа с этим идеальным изобретателем была для меня настоящим счастьем.

У одной компании из Рино мы приобрели за 1500 долларов списанное и отремонтированное стандартное рулеточное колесо. Мы позаимствовали в лабораториях МИТ стробоскоп и большие часы, секундная стрелка которых совершала один оборот в секунду: они заменили секундомер, который я использовал в своих ранних опытах. Циферблат был проградуирован в сотых долях секунды, что позволяло нам еще точнее измерять время. Мы расположились в бильярдной, надежно установив колесо на старом массивном столе со столешницей из каменной плиты.

У нас было самое обычное, тщательно изготовленное колесо, элегантная конструкция и изящное оформление которого так усиливают привлекательность этой игры. По верху его большой неподвижной части, статора, проходила кольцевая дорожка, по которой крупье в начале каждого тура игры запускает маленький белый шарик. Шарик катится по кругу, постепенно замедляясь, пока наконец не начинает спускаться по наклонной конической внутренней поверхности статора. Затем он попадает на круглую центральную часть колеса, или ротор, с пронумерованными ячейками. Крупье предварительно раскручивает ротор в направлении, противоположном тому, в котором катится шарик.

Сложность анализа движения шарика связана с тем, что оно состоит из нескольких разных стадий. Мы действовали в соответствии с моим исходным планом: разделить движение шарика и ротора на несколько этапов и исследовать каждый из них по отдельности.

Мы начали с попытки предсказать, когда и в какой точке катящийся по кругу шарик покинет внешнюю дорожку. Для этого мы измеряли время, за которое шарик совершает один полный оборот. Когда это время было малым, шарик катился быстро и мог преодолеть большее расстояние. Большее время означало, что шарик перемещается медленнее и вскоре должен будет сойти с дорожки.

Чтобы измерить скорость шарика, мы нажимали на микровыключатель, когда шарик проходил отмеченную на статоре точку отсчета. Выключатель запускал часы. Когда шарик проходил ту же точку во второй раз, мы снова нажимали на выключатель, и часы останавливались, показывая, за какое время шарик совершил один полный оборот.

Одновременно с запуском и остановкой часов выключатель приводил в действие стробоскоп, выдававший очень короткие световые вспышки – как на дискотеке. Чтобы получать «моментальные снимки» шарика при каждом нажатии выключателя, мы приглушили освещение в комнате. Так мы могли увидеть, на каком расстоянии перед точкой отсчета или после нее находился шарик. Это показывало нам, насколько велико было отклонение при нажатии выключателя. Таким образом, мы могли вносить поправки в измеренное часами время обращения шарика и получать более точные данные. Кроме того, мы получали численную оценку величины ошибки нажатия выключателя и непосредственные визуальные данные. В результате нам удалось постепенно увеличить точность наших измерений. Потренировавшись, мы уменьшили погрешность с 0,03 до 0,01 секунды. Впоследствии мы смогли сохранить точность на этом уровне и при использовании скрытого оборудования во время игры в казино – для этого пришлось научиться нажимать на выключатель, спрятанный в ботинке, большим пальцем ноги.

Мы установили, что можем предсказать с высокой точностью, в какой момент и в какой точке шарик замедлится настолько, что скатится с круговой дорожки. Хорошо. Дальше нужно было определить, сколько времени занимает движение шарика по спиральной траектории, по которой он спускается по конической внутренней поверхности статора к вращающемуся ротору, и какое расстояние он проходит за это время. У большинства рулеточных колес в этой области сделаны ребра, или дефлекторы (обычно их бывает восемь), о которые шарик многократно ударяется. Это увеличивает случайность движения шарика. В зависимости от того, как именно шарик наталкивается на эти дефлекторы, его траектория может становиться длиннее или короче. Мы выяснили, что неопределенность, которую их наличие вносит в наши предсказания, была слишком мала, чтобы уничтожить наше преимущество. Зато дефлекторы позволяли выбрать удобные точки отсчета для хронометража движения шарика и ротора.

Наконец, попав на движущийся ротор, шарик начинает перескакивать из одной нумерованной ячейки в другую, что вносит в наше предсказание еще один неопределенный фактор.

Суммарная погрешность предсказания складывалась из нескольких факторов, в число которых входили неточность наших измерений времени, скачки шарика на разделителях (ребрах) ячеек ротора, отклонения шарика при столкновении с металлическими дефлекторами при спиралевидном движении вниз по статору и возможный наклон колеса. Если предположить, что суммарная ошибка имеет приблизительно нормальное распределение (то есть распределение Гаусса с его кривой в форме колокола), нам нужно было, чтобы стандартное отклонение (мера неопределенности) погрешности предсказания от точного результата составляло не более шестнадцати ячеек (0,42 полного оборота) – только в этом случае мы могли получить преимущество. Мы добились более точной оценки – всего в десять ячеек, то есть 0,26 оборота. Это позволяло нам получить для ставки на предсказанное число огромное преимущество 44 %. Поставив же еще и на две пары чисел, расположенные по обе стороны от предсказанного, то есть всего на пять чисел, мы могли уменьшить риск, сохраняя при этом преимущество 43 %.

Применение физики для выигрыша в рулетку напоминает о странной игре в русскую рулетку. В ней невозможно выиграть, но физика может помочь игроку остаться в живых. Это название, по-видимому, впервые появилось в рассказе Жоржа Сурдеса, опубликованном в 1937 году:

Слыхали ли вы о русской рулетке? […] Когда русская армия воевала в Румынии, году этак в 1917-м, какой-нибудь офицер вдруг доставал свой револьвер, вставлял в барабан один патрон, раскручивал барабан, захлопывал его и, поднеся револьвер к своей голове, нажимал на спусковой крючок.

Крутящийся барабан револьвера напоминает вращающийся ротор рулетки. Если в барабане есть шесть ячеек, лишь одна из которых заряжена, вероятность выстрела, казалось бы, должна быть равна одной шестой. Однако если держать исправный, хорошо смазанный револьвер параллельно земле, то в результате воздействия силы тяжести на массу патрона барабан будет стремиться остановиться в таком положении, в котором ячейка с патроном будет находиться внизу, – если, конечно, барабан останавливается самопроизвольно. Если барабан фиксируют затем в этом положении, шансы игрока изменяются в его (женщины слишком умны, чтобы играть в такие игры) пользу[110]. По словам моей младшей дочери, проработавшей более двух десятков лет помощником окружного прокурора, современным криминалистам это известно.


Работать с Шенноном, обладавшим настоящей сокровищницей увлекательной информации и изобретательных идей, было наслаждением. Когда мы говорили о необходимости держать наши разработки в тайне, он упомянул, что теоретики социальных связей, изучающие распространение слухов и разглашение секретов, утверждают, что если взять случайным образом двух жителей, например, Соединенных Штатов, то обычно оказывается, что между ними существует цепочка из трех или менее знакомых – так называемые «три уровня разделения». Эту теорию легко проверить при знакомстве с ранее неизвестным вам человеком: нужно спросить его, кого он знает из знаменитостей. Скорее всего, кто-нибудь из знаменитостей, с которыми знаком он, знает кого-нибудь из знаменитостей, с которыми знакомы вы. Такая цепочка содержит следующие связи: 1) между вами и знакомой вам знаменитостью, 2) между вашим знаменитым знакомым и знаменитым знакомым вашего собеседника и 3) между этой знаменитостью и вашим собеседником. Участие в цепочке двух знаменитостей добавляет в нее два уровня разделения.

По своей привычке, оставшейся у меня на всю жизнь, я неоднократно проверял это утверждение, часто получая при этом самые удивительные результаты. Однажды, когда я ехал на поезде из Нью-Йорка в Принстон, Нью-Джерси, я заметил, что сидевшая рядом со мной хорошо одетая немолодая дама располагающей внешности явно о чем-то беспокоится. Она не понимала ни по-английски, ни по-французски, ни по-испански, но, когда я заговорил с нею на своем несовершенном немецком, объяснила мне, что не знает, где ей выходить в Филадельфии. После того, как я помог ей разобраться с этим, я узнал, что она работает в экономическом ведомстве в Будапеште и едет на какое-то совещание. Я решил сыграть с ней в игру «уровней разделения».

– Не знаете ли вы в Будапеште кого-нибудь по фамилии Синетар? – спросил я.

– Конечно, знаю. Это очень известная семья, – отвечала она. – Есть такой кинопродюсер Миклош Синетар, а еще есть инженер и психолог.

– Тогда они должны быть родственниками моей жены, – сказал я.

Я – Вивиан – Синетар из Будапешта – моя спутница-экономист. Два уровня разделения. До сих пор мне ни разу не приходилось встречать незнакомого человека, от которого меня отделяло бы более трех уровней.

Эта концепция проникла в популярную культуру после появления в 1990 году пьесы Джона Гуэйра «Шесть уровней разделения» (Six Degrees of Separation). Однако понятие уровней разделения было известно математикам еще в 1969 году под названием «числа Эрдёша». Оно описывает связи одних математиков с другими через отношения соавторства с чрезвычайно плодовитым и много путешествовавшим венгерским математиком Палом Эрдёшем. Если вы написали статью в соавторстве с Эрдёшем, ваше число Эрдёша равно 1. Если оно не равно 1, но вы были соавтором кого-либо из соавторов Эрдёша, ваше число Эрдёша равно 2, и так далее.

То, что незнакомых между собой людей связывают столь короткие цепочки, объясняет большую скорость и дальность распространения слухов. Если у вас появится хорошая идея относительно инвестирования денег, вы, наверное, захотите сохранить ее в тайне. В 1998 году в научном разделе газеты New York Times появилась статья, утверждавшая, что математики открыли, как социальные связи «делают большой мир маленьким» по аналогии с известной идеей знакомства со знаменитостями, причем авторство концепции шести уровней разделения приписывалось одному социологу, работавшему над нею в 1967 году[111]. Однако Клод Шеннон знал об этой идее еще в 1960-м.

Он обожал создавать замысловатые устройства. Один из таких приборов переворачивал монету заданное число раз так, чтобы она приземлялась орлом или решкой по выбору Шеннона. Кроме того, он провел между своей мастерской («комнатой для игрушек») и кухней тросик. Когда Клод тянул за него, установленный на кухне механический палец, к которому был прикреплен другой конец тросика, беззвучно сгибался, призывая жену Шеннона Бетти.

В перерывах между нашими занятиями Клод научил меня жонглировать тремя шарами: он сам делал это, катаясь на одноколесном велосипеде. Он также ходил по стальной проволоке, натянутой между двумя пнями, и предлагал мне научиться ходить по ней, удерживая равновесие при помощи балансира. Он мог одновременно выполнять любые два трюка из этих трех: жонглировать тремя шарами, ездить на моноцикле и балансировать на проволоке, и хотел научиться делать все три сразу. Однажды я увидел у него два больших куска пенопласта, которые, кажется, можно было надевать на ноги как снегоступы. Клод сказал, что это «водоступы», позволяющие ему «ходить по водам» – в данном случае, по расположенному перед его домом озеру Мистик. Соседи, увидевшие, как Клод ходит по поверхности озера, были поражены. Я тоже попробовал ходить в этих водоступах, но мне оказалось слишком трудно удерживать равновесие.

Мы с ним так хорошо сработались, потому что с самого детства наука была для нас обоих игрой. Работа руками, создание новых вещей увлекали нас так же, как и неограниченная любознательность.

На колесе американской рулетки тридцать восемь ячеек, в которые может попасть шарик. Тридцать шесть из них имеют номера от 1 до 36, причем все они красные или черные, по восемнадцать ячеек каждого цвета. Две зеленые ячейки с числами 0 и 00 (зеро и двойное зеро) расположены на роторе одна напротив другой и, таким образом, разбивают остальные тридцать шесть на две группы по восемнадцать ячеек. Ставка, сделанная на одно число, выигрывает в пропорции 35:1, то есть игрок получает обратно свою ставку и прибыль, превышающую ее в тридцать пять раз. Если бы на колесе не было ячеек 0 и 00, игра была бы равной, так как при ставках 1 доллар игрок в среднем выигрывал бы 35 долларов один раз из тридцати шести и проигрывал бы по 1 доллару остальные тридцать пять раз. В сумме выигрыш был бы равен проигрышу. Однако при наличии 0 и 00 игрок, не имеющий возможности предсказывать результаты, в среднем выигрывает 35 долларов один раз из тридцати восьми и теряет по 1 доллару остальные тридцать семь раз, что дает в сумме по тридцати восьми ставкам проигрыш 2 доллара. Таким образом, преимущество казино по ставкам на одно число составляет 2:38, то есть 5,26 %. Рулетка европейского типа более благоприятна для игрока, так как на ней имеется всего одно зеро.

Шеннон посоветовал мне взять размеры ставок для игр с преимуществом из статьи Джона Келли, опубликованной в 1956 году[112]. Я переработал этот материал в руководство по определению размеров ставок для рулетки и блэкджека, а позднее и для других игр с преимуществом, а также для спортивных пари и фондового рынка[113]. В применении к рулетке из стратегии Келли следовало, что имеет смысл поступиться некоторой частью ожидаемой прибыли ради существенного уменьшения риска проигрыша, ставя не на одно число, а сразу на несколько (соседних) чисел.

В начале игры крупье раскручивает ротор. Наш рулеточный компьютер замерял время одного оборота ротора, после чего наш прибор знал его будущее положение вплоть до момента, когда крупье подтолкнет его в следующий раз. После этого компьютер выдавал повторяющуюся последовательность из восьми цифровых гудков, повышая их тон – до, ре, ми и так далее. Их можно уподобить гамме, играемой на фортепьяно: до третьей октавы, ре, ми… и до следующей октавы, после чего последовательность повторяется. Мы измеряли время обращения шарика, когда ему оставалось прокатиться еще три или четыре круга. Чем ближе к концу кругового движения мы производили измерения, тем выше была точность предсказания, а три оборота оставляли достаточно времени, чтобы сделать ставки. Выключатель хронометража компьютера нажимался, когда шарик впервые проходил на колесе точку отсчета. В этот момент звуковая последовательность ускорялась. Когда выключатель хронометража отмечал следующее прохождение шарика через точку отсчета после одного полного оборота, подача звуковых сигналов прекращалась. Тон последнего прозвучавшего сигнала определял, на какую группу чисел следовало ставить. Если тот, кто производил хронометраж, неправильно оценивал оставшееся число оборотов шарика, звуковые сигналы не отключались и мы не делали ставок – разве что для маскировки. Передача предсказания происходила одновременно с последним вводом данных. Время, затрачиваемое на вычисления, было равно нулю!

Мы с Клодом занимались этой работой, когда я поехал в Неваду на испытания своей системы для блэкджека в компании Мэнни и Эдди. Это позволило мне осмотреть рулеточные колеса и убедиться в том, что они ведут себя так же, как наш опытный образец. Я увидел, что многие колеса имели наклон, что, как мы уже выяснили к тому моменту, могло еще более повысить точность наших предсказаний, так как при таком наклоне шарик может скатываться лишь с некоторых ограниченных участков дорожки. Я сообщил Клоду, что в казино весьма распространены колеса с наклоном на полфишки или даже на целую фишку. Дело в том, что, экспериментируя в своей лаборатории, мы подкладывали под одну из трех ножек рулетки монету толщиной в половину фишки из казино (таким образом наклоняя колесо «на полфишки») и обнаружили, что такой наклон дает неплохую добавку к нашему преимуществу.

После нескольких месяцев экспериментов с широким спектром разнообразных конструкций мы наконец пришли к окончательному варианту нашей системы. Мы разделили оборудование на две части, так что для его использования требовалась команда из двух человек. Один из нас надевал компьютер размером с сигаретную пачку, в котором было двенадцать транзисторов. Ввод данных производился при помощи выключателей, спрятанных в ботинках оператора; нажимать на выключатели нужно было большими пальцами ног. Компьютер передавал свои предсказания по радиоканалу. Мы приспособили для этого недорогую и широко доступную аппаратуру, обычно используемую для радиоуправления моделями самолетов. Второй член команды, игрок, надевал на себя радиоприемник, который выдавал ему звуковые сигналы, высота тона которых подсказывала, на какую группу чисел ему следует ставить. Сообщники должны были делать вид, что они друг с другом не знакомы.

Игрок, делавший ставки, слышал звуковые сигналы через миниатюрный динамик, вставленный в его ухо и соединенный очень тонкими проводами с радиоприемником, спрятанным под одеждой. Чтобы провода были незаметными, мы приклеили их прозрачным театральным лаком и закрасили под цвет кожи и волос игрока. Эти хрупкие медные провода толщиной с человеческий волос постоянно обрывались. Клод предложил использовать вместо меди сверхтонкую стальную проволоку. Проведя час на телефоне, мы обнаружили в городе Вустер, Массачусетс, одного поставщика, у которого нашлось то, что нам было нужно.

Весь апрель и май 1961 года мы лихорадочно трудились над завершением своего компьютера, потому что в следующем месяце я должен был уехать из МИТ в Лос-Анджелес вместе с Вивиан и нашей дочерью Рон, которой тогда еще не исполнилось двух лет, а осенью перебраться в Университет Нью-Мексико. Поскольку к моменту нашего отъезда работа была еще не вполне закончена, пару недель спустя я вернулся из Лос-Анджелеса в Бостон ночным рейсом и около 7 часов солнечного воскресного утра появился на крыльце загородного дома Шеннонов. Я прожил там почти три недели, и все это время мы с Клодом яростно работали над последними стадиями своего проекта. Наконец, закончив настройку и испытания, мы были готовы. К концу июня 1961 года у нас был носимый компьютер в рабочем состоянии.

Вернувшись в Лос-Анджелес, я сказал Вивиан, что рулеточный компьютер готов и мы с Клодом хотим его испытать. В августе мы с Вивиан встретились с Бетти и Клодом в Лас-Вегасе. Разместившись вместе с нашим оборудованием в соседних гостиничных номерах, мы пошли искать подходящие рулеточные колеса. Наша машина позволяла выигрывать на всех рулетках, которые мы видели, так что мы выбрали для игры на следующий день стол в одном казино, атмосфера которого нам понравилась. После этого мы отправились ужинать и обсуждать планы на завтра.

На следующее утро мы смонтировали на себе проводку. Клод надел компьютер и радиопередатчик и должен был нажимать большими пальцами ног на выключатели, спрятанные в его ботинках. На мне был радиоприемник, от которого по моей шее поднимались новые стальные провода, шедшие к динамику, спрятанному в правом ухе. Когда я был готов отправляться в казино, Клод склонил голову в сторону и спросил меня с озорной улыбкой: «Что задает тебе ритм?»

Его шутливый вопрос намекал на те странные ритмичные звуки (собственно говоря, музыкальные ноты), которые он должен был отправлять со своего компьютера мне в ухо во время игры за рулеточным столом. Но когда я вспоминаю свое прошлое и вижу себя, опутанного проводами нашего оборудования, я останавливаю время на этом моменте и мне кажется, что в этом вопросе был и другой, более глубокий смысл.

Именно в этот момент своей жизни я мог выбрать один из двух очень разных вариантов своего будущего. С одной стороны, я мог окончательно превратиться в профессионального игрока и зарабатывать миллионы долларов в год. Чередуя игру в блэкджек и рулетку, я мог бы тратить часть своих выигрышей, играя маскировки ради в другие игры, в которых казино имеют небольшое преимущество, например в крэпс или баккара.

С другой стороны, я мог выбрать продолжение жизни в науке. Мой выбор зависел от моего характера, точнее, от того, что именно задавало ритм моего существования. Как сказал Гераклит: «Характер человека – это его судьба». Потом я снова включаю ход времени и вижу, как мы направляемся к рулеточным столам.

Мы вчетвером пришли в казино. Вивиан и Бетти Шеннон стали прогуливаться по нему, болтая друг с другом, а мы с Клодом делали вид, что не знакомы ни с ними, ни друг с другом. Мои спутники, не имевшие моего опыта посещений казино, нервничали, но, к счастью, не показывали этого. Клод встал возле рулеточного колеса и занялся хронометражем шарика и ротора. Чтобы замаскировать свои действия, он записывал выигравшие в каждом туре числа и выглядел совершенно как очередной обреченный на проигрыш системный игрок. Тем временем я занял место на дальнем конце стола, на некотором расстоянии от Клода и колеса.

Клод дождался, пока крупье подтолкнул ротор, чтобы его вращение не останавливалось. Когда зеленая ячейка зеро проходила через точку отсчета, в качестве которой Клод выбрал одно из отклоняющих шарик ребер на статоре, он нажал большим пальцем ноги на беззвучный ртутный выключатель, спрятанный в его ботинке. Есть контакт! Если бы он не был беззвучным, его можно было бы назвать щелчком. Когда зеленое зеро снова прошло точку отсчета, последовал второй щелчок. Прошедшее между двумя нажатиями время было длительностью оборота. После второго щелчка в моем ухе зазвучала музыкальная гамма из восьми нот – до, ре, ми и так далее, – повторяющаяся при каждом обороте ротора. Теперь компьютеру была известна не только скорость вращения ротора, но и его положение относительно статора. Хотя ротор установлен на опоре с драгоценными камнями, обладающей чрезвычайно малым трением, его вращение все же постепенно замедляется. Наш компьютер учитывал и этот эффект. Клод должен был заново производить хронометраж ротора раз в несколько минут, то есть каждый раз, когда крупье подталкивал его, чтобы скомпенсировать постепенную потерю скорости.

Я был готов делать ставки. Крупье запустил шарик. Пока он катился по дорожке, расположенной наверху статора, Клод мысленно отмечал каждое прохождение шариком точки отсчета. Когда ему казалось, что до скатывания шарика осталось больше трех, но меньше четырех оборотов, он нажимал пальцем другой ноги на кнопку во втором ботинке. И наконец, когда шарик завершал следующий круг, Клод нажимал на нее еще раз. Щелк! Звук выключался. По последней услышанной ноте я мог определить, на какую группу чисел мне следует ставить. Поскольку мы лишь испытывали систему, я ставил десятицентовые фишки. Через несколько оборотов компьютер совершал очередное чудо: моя ставка выигрывала, и несколько фишек превращались в целую кучу. В каждом туре игры я ставил на пять чисел, расположенных на роторе рядом друг с другом. Такие ставки распространены в Европе, где их называют французским словом voisinage, то есть «соседи» или «окружение».

Мы разделили все числа на колесе на восемь таких пятерок, причем 0 и 00 входили в них дважды, так как в наших группах получалось сорок чисел, а на колесе их было только тридцать восемь. Эти группы чисел мы назвали «октантами». Игрок, ставящий по 1 доллару на каждое из пяти чисел, в среднем выигрывает приблизительно пять раз из тридцати восьми и теряет все пять ставок в остальных случаях. Суммарный уровень его проигрыша составляет 2 доллара из каждых 38, что соответствует преимуществу казино в 5,3 %. Однако благодаря использованию нашего компьютера наши ставки на пять чисел выигрывали в одной пятой всех случаев, что давало нам преимущество 44 %.

Правда, возникали и затруднения. В разгар одной из выигрышных игр я заметил, что сидящая рядом со мной дама смотрит на меня с ужасом. Я понял, что мне нужно уходить, хотя и не знал, почему, и поспешил в туалет. Там я взглянул в зеркало и увидел, что динамик торчит из моего уха, как какое-то странное насекомое. Другая, более серьезная проблема не позволила нам в этой поездке перейти к крупным ставкам, хотя мы часто превращали маленькие кучки десятицентовых фишек в большие груды. Она была связана с проводами, соединенными со вставленным в ухо динамиком. Они были стальными, но такими тонкими, что часто рвались, что приводило к долгим перерывам в игре: нам нужно было вернуться в номер и заново выполнить всю долгую процедуру ремонта и восстановления моей проводки.

Но когда система работала, она работала успешно. Мы знали, что проблему с проводкой можно устранить, если использовать более толстые провода и отпустить волосы так, чтобы они прикрывали и уши, и проводку, проходящую вдоль шеи. У нас также возникла идея «подключить» наших жен, которые могли бы скрыть оборудование под своими длинными по тогдашней моде волосами, но они были не в восторге от такой перспективы.

Когда я делал свои ставки, никто из наблюдателей понятия не имел о том, что делаем мы с Клодом. Никто также не заподозрил, что мы четверо имеем какое-то отношение друг к другу. Тем не менее я понимал, что если казино узнают о нашей деятельности, им не составит труда нас остановить. Достаточно было бы объявлять «Ставки больше не принимаются» до запуска шарика, а не ждать, пока он почти закончит свое обращение по верхней дорожке, как это было принято. Чтобы избежать разоблачения и введения подобных мер, нам потребовалось бы устраивать представления, отвлекающие внимание от наших выигрышей. По своему опыту игры в блэкджек я уже знал, каких усилий это могло потребовать. Ни я, ни Вивиан, ни Клод и Бетти не хотели заниматься необходимыми для этого репетициями, переодеваниями, гримированием и прочими уловками, а известность, которую я приобрел благодаря блэкджеку, делала меня слишком заметной фигурой, чтобы долго оставаться неузнанным. Никто из нас не готов был тратить на это долгое время, которого неизбежно потребовала бы такая маскировка. Поэтому мы отложили проект в сторону, хотя и не без некоторых колебаний. Я всегда считал, что это было правильное решение.

Созданная в МИТ лаборатория Media Lab называет наше устройство первым из так называемых носимых компьютеров[114], то есть компьютеров, функции которых связаны с их ношением на теле. В конце 1961 года я сделал второй носимый компьютер, вариант предыдущего для предсказания игры в «денежное колесо» (или «Колесо Фортуны»). Как и в рулеточном компьютере, для ввода информации в нем использовался выключатель, приводимый в действие пальцем ноги, а для вывода – динамик; этот компьютер содержал всего один однопереходный транзистор, и для его использования был нужен всего один человек[115]. Устройство было размером со спичечный коробок и хорошо работало в казино, но сама игра была недостаточно активной, чтобы можно было скрыть необычайные результаты розыгрыша моих ставок. Несколько раз, когда я делал ставки с выплатой 40:1 при уже вращающемся колесе, крупье подталкивал колесо еще раз.

Наконец, в 1966 году, когда стало очевидно, что мы не будем использовать рулеточную систему, я публично объявил о ней[116]. Впоследствии я опубликовал и подробное ее описание[117]. Когда мне позвонил один математик из УКСК[118], я объяснил ему нашу методику. Именно в УКСК группа физиков, описанная в книге «Эвдемонический пирог» (The Eudaemonic Pie), построила в следующем десятилетии собственный рулеточный компьютер, в котором были использованы более совершенные технологии. Как и мы, они установили, что преимущество равно 44 %, и, как и нас, их преследовали затруднения с оборудованием[119]. Впоследствии группы, использующие рулеточные компьютеры, выиграли, по слухам, весьма крупные суммы.

Мы с Шенноном также обсуждали возможность создания носимого компьютера для игры в блэкджек. Такой компьютер мог бы, используя написанную мной программу для анализа блэкджека, считать карты и вести оптимальную игру, причем уровень выигрыша мог превышать результаты лучших из счетчиков-людей чуть ли не вдвое. Это был один из первых случаев, а может быть, и самый первый случай, игры, в которой компьютер мог обыграть любого человека. Это позднее компьютеры научились побеждать лучших игроков в шашки, шахматы, го и викторину «Jeopardy!». Впоследствии были изобретены и даже выпущены в продажу другие носимые компьютеры для блэкджека. В то время невадские законы – в частности, о шулерстве – не запрещали их использовать. Однако, поскольку потайные компьютеры все более и более сокращали доходы казино от блэкджека и рулетки, 30 мая 1985 года в Неваде был в срочном порядке принят закон о таких устройствах[120]. Он запрещал использовать или даже иметь устройства для предсказания результатов игры, анализа вероятности возникновения определенных игровых ситуаций, анализа стратегии ставок или ходов в игре или отслеживания отыгранных карт. Закон предусматривал наказания в виде штрафов и тюремного заключения. Чрезвычайно общие формулировки этого закона, по-видимому, даже запрещали использовать карточки с изложением стратегии, включенные во все экземпляры книги «Обыграй дилера». Когда в 2009 году один предприниматель написал ставшее популярным приложение для iPhone, которое считало карты и выдавало игроку рекомендации по игре в блэкджек, казино напомнили игрокам, что его использование за карточным столом противозаконно.

Мы с Клодом переписывались с перерывами в течение нескольких лет. Сначала общение в основном касалась рулетки, но постепенно становилось все яснее, что мы не собираемся продолжать эту работу. Насколько я помню, в последний раз я писал ему в конце 1965 или начале 1966 года: я вспомнил наш разговор о фондовом рынке, завязавшийся, когда я увидел написанное на его доске число 211, то есть 2048. Это та величина, в которую превращается 1 доллар в результате одиннадцати последовательных удвоений – Шеннон рассматривал ее в качестве цели инвестиционной операции. В письме я сообщил ему, что нашел необычный способ инвестиций в небольшую нишу фондового рынка; я считал, что могу получать 30 % годовых. Со временем я мог превзойти уровень 211. Клод никак не отреагировал на это высокомерное заявление. А оно было именно высокомерным: на практике оказалось, что норма прибыли была ближе к 20 %.

В последний раз мы виделись в 1968 году на математической конференции в Сан-Франциско. Его последние обращенные ко мне слова были довольно горькими: «Надо бы снова встретиться, пока мы еще не в могиле».

После смерти Клода в 2001 году Бетти отдала многие из его бумаг и самодельных устройств в музей МИТ. В их числе был и рулеточный компьютер. Весной 2008 года этот экспонат был предоставлен компьютерному музею Хайнца Никсдорфа в немецком городе Падерборн. За первые восемь недель его увидели тридцать пять тысяч человек.

Когда Клод подошел к рулеточному колесу в Лас-Вегасе в августе 1961 года, он использовал устройство, которого до того момента не видел никто на свете, не считая нас четверых. Это был первый в мире носимый компьютер. С моей точки зрения, носимый компьютер – это именно то, о чем говорит это название: компьютер, функции которого требуют, чтобы его носил на себе человек. Хотя наше устройство не оказало большого влияния на дальнейшее развитие техники, сейчас носимые компьютеры – например, такие, как мои часы Apple Watch, – используются повсюду.

После блэкджека и рулетки меня стал занимать следующий вопрос: можно ли победить другие игры, в которые играют в казино?

10

Преимущество в других азартных играх

В сентябре 1961 года, через месяц после испытаний нашего рулеточного компьютера в Лас-Вегасе, мы с Вивиан и Рон переехали в город Лас-Крусес в Нью-Мексико, и я приступил к работе на математическом факультете Университета штата Нью-Мексико (НМСУ). Лас-Крусес, бывший тогда городком с тридцатью семью тысячами населения, располагался посреди пустыни, на высоте тысячи с небольшим метров над уровнем моря, вблизи основного источника воды в этом штате – реки Рио-Гранде. Города были широко разбросаны по пустыне, и ближайшим крупным населенным пунктом был техасский город Эль-Пасо, расположенный километрах в семидесяти к югу. НМСУ был вторым по значению университетом штата после Университета Нью-Мексико в Альбукерке, который находился в трехстах с лишним километров к северу. Я приехал в то время, когда он находился в процессе преобразования из сельскохозяйственного училища в настоящий университет. К востоку от кампуса находилась «гора А» – высокий холм, на вершине которого была установлена гигантская буква «А» в честь местной футбольной команды под названием Aggies. Кое-кто утверждал, что, когда футболисты наконец выучат первую букву алфавита, ее должны сменить на букву «В».

Мы провели в Нью-Мексико четыре памятных года. Там родилась наша младшая дочь Карен, а наш сын Джефф родился в соседнем Эль-Пасо. Километрах в тридцати от нас были полигон и национальный парк White Sands («Белые пески»): там можно было в какой-то мере укрыться от летней жары, так как белый гипсовый песок хорошо отражает солнечные лучи.

Интерес к астрономии, оставшийся у меня с детства, возродился, и я с удовольствием рассматривал темное небо Нью-Мексико через небольшой телескоп. Самым захватывающим моментом моих астрономических занятий стал обед с жившим в Лас-Крусесе коллегой по НМСУ профессором Клайдом Томбо (1906–1997), который прославился на весь мир в 1930 году. Работая тогда в обсерватории Лоуэлла в Флагстаффе, Аризона, он открыл планету Плутон (которую не так давно разжаловали в «карликовые планеты»). Мой студент Уильям Уолден, или попросту Билл, работавший в Лос-Аламосе, устроил так, что я смог провести там полдня в компании одного из величайших математиков XX века Станислава Улама (1909–1984). Улам, работавший в Манхэттенском проекте над созданием атомной бомбы, впоследствии предложил и некоторые ключевые идеи для разработки водородной бомбы – так называемый принцип термоядерного оружия Теллера – Улама[121].

Пока я преподавал на старших курсах НМСУ и занимался там математическими исследованиями, я думал о том, можно ли использовать все то, что я узнал до этого, для победы в других азартных играх. Одной из игр, которые я заметил в своих связанных с блэкджеком поездках в Неваду, была баккара. Именно в эту игру играет Джеймс Бонд в романе «Казино “Рояль”» Яна Флеминга и в захватывающем начале первого из снятых по этой книге одноименных фильмов[122]. Давно известная в Европе, где в нее играют с высокими, а иногда и неограниченными, ставками, эта популярная в Старом Свете игра появилась в нескольких казино Лас-Вегаса в слегка измененном виде. Поскольку в баккара есть некоторые черты, сходные с блэкджеком, применение к этой игре моих методов казалось естественным. К счастью, в моем проекте с радостью согласился участвовать Билл Уолден, специалист по информатике, интересовавшийся прикладной математикой. В 1962 году мы приступили к анализу баккара, пытаясь выяснить, насколько успешным может быть использование моих методик подсчета карт.

Игра в баккара по невадским правилам идет в восемь колод, то есть 416 карт. Карты имеют те же численные значения, что и в блэкджеке, но учитывается только последняя цифра. Таким образом, стоимость туза – 1, стоимость карт с двойки по девятку совпадает с их номиналом, а десятки, валеты, дамы и короли стоят не по 10, а по 0 очков. В начале игры колоды тасуют, после чего в стопку, ближе к ее концу, вставляют лицевой стороной вверх пустую разделительную карту. Затем все 416 карт помещают в деревянный ящик для раздачи, называемый шузом. Открывают первую карту и сносят равное ее значению число следующих за ней карт. Если первая карта – десятка или «картинка», сносят десять карт.

За столом используемого в казино типа имеется двенадцать мест, которые занимают разнообразные игроки и «зазывалы» (работники заведения, которые делают ставки и притворяются обычными игроками, чтобы заманить за стол других клиентов). Игроку предлагаются два основных вида ставок: «на Банк» и «на Игрока[123]».

После того как игроки сделают свои ставки, крупье раздает по две карты рубашкой вверх на поле, выделенное на столе для ставки банка, и на поле, выделенное для ставки игрока. После этого крупье переворачивает розданные карты лицевой стороной вверх. Как и в случае отдельных карт, учитывается только последняя цифра их суммы. Например, две девятки стоимостью 9 + 9 = 18 считаются за 8 очков. Если сумма первых двух карт руки равна 8 или 9, что называют натуральной восьмеркой или девяткой, выигрыш и проигрыш по всем ставкам определяется сразу же, без дальнейшей раздачи карт. Если ни на руке Игрока, ни на руке Банка не оказывается натуральной восьмерки или девятки, крупье сдает или не сдает обе руки, начиная с Игрока: еще по одной карте в соответствии с определенным набором правил[124]. Рука с большей суммой выигрывает. В случае ничьей ставки возвращаются участникам игры.

В связи со сходными чертами этих игр наш анализ баккара следовал тем же принципам, которые я использовал при изучении блэкджека. Для начала мы впервые рассчитали точные значения преимущества казино для обоих видов ставок[125], на Банк и на Игрока, в невадском варианте баккара. Для ставок на Банк оно составляло 1,058 %, а в случае исключения ничьих – 1,169 %. Для ставок на Игрока – 1,235 %, или 1,365 % без учета ничьих. Эти результаты были получены в предположении, что игрок не отслеживает использованные в игре карты. Преимущество казино для двух типов ставок, на Банк и на Игрока, получилось разным из-за разницы в применяемых для них правилах прикупа, а также потому, что в случае выигрыша ставки на Банк игрок должен отдать 5 % в доход казино.

А если игрок считает карты?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы с Биллом Уолденом доказали придуманную нами Основную теорему подсчета карт[126]. Она утверждает в строгих математических терминах, что преимущество, получаемое от подсчета, возрастает по мере увеличения числа открытых в игре карт. Это означает, что самые благоприятные ситуации возникают ближе к концу. Однако мы выяснили, что даже в этом случае такие ситуации возникают редко и остаются не очень выгодными.

Малое число выгодных ситуаций в баккара связано с тем, что эффект удаления одной карты приблизительно в девять раз слабее, чем в блэкджеке[127]. Соответственно, меньше и влияние выхода карт на преимущество заведения[128]. Кроме того, выше и исходное преимущество заведения, которое нужно преодолеть, – оно превышает 1 %.

Однако в дополнение к основным ставкам на Банк и на Игрока в баккара предлагаются еще четыре дополнительные ставки – на натуральную девятку Банка, на натуральную девятку Игрока, на натуральную восьмерку Банка и на натуральную восьмерку Игрока. Ставка на натуральную девятку Банка выигрывает, если сумма первых двух карт Банка равна 9; выплата по такой ставке составляет 9:1, то есть по ставке 1 доллар выплачивают 9 долларов прибыли. Такова же и выплата по трем остальным дополнительным ставкам.

Для игрока, не считающего карт, эти ставки чрезвычайно рискованны: преимущество заведения для обеих ставок на натуральные девятки равно 5,10 %, а для ставок на натуральные восьмерки – 5,47 %. Однако мы обнаружили, что, хотя счетчик не может выиграть по обычным ставкам на Банк или на Игрока, с такими дополнительными ставками это возможно! Я предположил, что преимущество для дополнительных ставок должно сильно колебаться с выходом карт из игры, и наши вычисления это подтвердили. После использования приблизительно одной трети шуза начинают возникать благоприятные ситуации, и положение продолжает улучшаться по мере дальнейшего розыгрыша карт.

Мы разработали применимую на практике систему подсчета карт, основанную на том факте, что значительно повышенное содержание девяток в остающихся картах увеличивает вероятность выигрыша ставок на натуральную девятку Игрока. То же касается и колоды, богатой восьмерками, и ставок на натуральную восьмерку Игрока.

Для проведения испытаний в казино я привлек главу математического факультета Ральфа Крауча. Мы стали тренироваться считать карты в восьми колодах. Нужно было вести подсчет неоткрытых карт, а также числа остающихся среди них восьмерок и девяток. Считать было труднее, чем в блэкджеке, потому что в восьми колодах содержится 416 карт, в том числе тридцать две девятки и тридцать две восьмерки – и мы пытались отследить изменения всех трех чисел одновременно.

Ральф не был похож ни на одного из известных мне деканов математических факультетов. Это был румяный человек среднего роста, энергичный и разговорчивый, ярко выраженный экстраверт. Есть такой старый анекдот: «Как отличить математика-интроверта от математика-экстраверта? – Когда математик-интроверт разговаривает с кем-нибудь, он смотрит на свои ботинки. А экстраверт смотрит на ботинки собеседника». Ральф был душой компании и активно участвовал в организации факультетских вечеринок с обильным употреблением «пунша Лас-Крусес», для приготовления которого в огромную чашу выливалось литров восемь или больше рома «Бакарди» с добавлением охлажденного апельсинового сока, ананасового сока и лимонада. Мы с Вивиан по возможности избегали этих сборищ, а если и появлялись на них, то только из вежливости и на короткое время. Много лет спустя, когда мои дочери случайно нашли рецепт этого пунша – в основном состоящего из рома, – они удивлялись, как кто-то вообще мог оставаться на ногах.

Меня часто спрашивают, что нужно, чтобы стать успешным счетчиком карт. Как я считаю, абстрактного понимания принципов недостаточно. Нужно быстро соображать, быть достаточно дисциплинированным, чтобы следовать системе, и обладать подходящим складом характера – в том числе способностью не отвлекаться ни на что, не имеющее отношение к происходящему здесь и сейчас, и сосредоточиваться на картах, окружающих людях и обстановке, в которой идет игра. Еще лучше – разработать себе образ, или «личину», которая позволила бы выглядеть игроком знакомого игорному дому типа.

Мне казалось, что Ральф и его приятель по гольфу Кей Хейфен, главный бухгалтер нашего университета, идеально подойдут команде, которую я собирал для игры в баккара. Кей был человеком ненавязчивым, уравновешенным и невозмутимым. Я провел несколько тренировок, на которых они оба научились хорошо считать карты. Наши жены тоже поехали с нами, и Вивиан, не участвовавшая в моих поездках на игру в блэкджек, была рада, что наконец сможет сама наблюдать за моей безопасностью. В свободное от игры время мы собирались развлекаться в городе все вшестером.

Мы поехали в Лас-Вегас на весенних студенческих каникулах 1963 года. Прибыли в отель Dunes незадолго до девяти вечера, времени начала игры в баккара, и делали вид, что не знакомы друг с другом. Зал для игры в баккара был отделен от остальной части казино бархатными шнурами. По оба конца величественного подковообразного стола стояло по шесть стульев. Когда я сел за стол, за ним уже было несколько женщин-зазывал. Несмотря на ту известность, которую я приобрел в связи с блэкджеком, работники казино меня не замечали. По крайней мере, поначалу.

Когда мы начали, за ограждением собралась толпа желающих посмотреть на игру, ставки в которой могли быть весьма высокими. Основные ставки были разрешены в диапазоне от 5 до 200 долларов, а дополнительные – от 5 до 100 долларов. В деньгах 2016 года им соответствуют суммы, приблизительно в десять раз большие.

Вдруг кто-то воскликнул: «Это тот парень, который написал книжку!» Наблюдавший за игрой в баккара менеджер казино выпучил глаза и бросился к ближайшему телефону. Одна из наших жен, подслушавшая его разговор, видела, как озабоченность сменилась на его лице уверенностью, а затем и весельем. Выиграть в блэкджек – одно дело; баккара – это совсем другая игра. Наша шпионка услышала: «Ха-ха! Пусть себе играет!» И мы стали играть.

Наш первый вечер прошел вполне приятно. Так как при только что перетасованной колоде из 416 карт преимущество по всем ставкам было на стороне казино, я начал с минимальных ставок, по 5 долларов, на Банк, продолжая считать число остающихся восьмерок, девяток и всех карт и ожидая возникновения выгодных ситуаций. Я выбрал размер наших крупных ставок так, чтобы выигрывать по 100 долларов в час, надеясь, что такой небольшой выигрыш позволит нам избежать изгнания из казино.

Каждый шуз разыгрывали минут за сорок пять. После розыгрыша двух шузов я сделал перерыв, чтобы отдохнуть, а Ральф и Кей стали играть дальше. Они распределили работу между собой: Ральф следил за ставками на натуральные восьмерки, а Кей считал девятки и ставил на них. Так действовать было легче, так как каждому из них нужно было отслеживать не три, а только два разных числа карт. По окончании шуза они ушли отдыхать, а я отыграл еще два. Эту же схему мы использовали и дальше. К моменту окончания игры, закрывшейся, как обычно, в три часа утра, мы были в выигрыше на 500 или 600 долларов – что приблизительно соответствовало нашим ожиданиям.

На следующий вечер, когда я сел за стол, чтобы начать игру, я почувствовал, что атмосфера изменилась. Персонал казино вел себя холодно и недружелюбно – а зазывалы делали нечто странное. Предыдущим вечером в начале игры за столом кроме меня была еще пара игроков и с полдюжины женщин-зазывал, распределенных по двенадцати местам. Вскоре другие игроки, привлеченные этой обманчивой активностью, стали подтягиваться к столу и вступать в игру. Когда все места оказывались заняты, одна из зазывал вставала и оставляла свободным одно-единственное место, что максимально увеличивало его привлекательность для игроков: «Осталось всего одно место – занимайте его скорее!» Как только его занимал игрок, освобождалось место другой зазывалы. И такой танец приходящих и уходящих зазывал, в котором незанятым неизменно оказывалось одно, и только одно, место, продолжался весь вечер. Но теперь, на второй день, зазывалы, сидевшие по обе стороны от меня, оставались на своих местах и пристально наблюдали. У меня в это время першило в горле, и я часто разражался резким кашлем. Наши скрывавшиеся среди зрителей жены очень веселились, глядя, как приставленные ко мне зазывалы, боясь заразиться, взбунтовались и остались на своем посту только после приказа своего начальства.

Пока мы продолжали выигрывать, вокруг разыгрывались драмы других игроков. Вивиан заметила одну азиатскую даму с высветленными волосами, длинными ярко-розовыми ногтями, густым макияжем и большим количеством драгоценных украшений. Она ставила в каждом туре по максимальной ставке 2000 долларов и проигрывала. Ей принадлежала сеть супермаркетов, и за пару часов игры она лишилась одного из них. Баккара привлекает крупных игроков. К 1995 году эта игра приносила невадским казино всего лишь в два раза меньше прибыли, чем блэкджек, хотя число столов было в пятьдесят раз меньше[129]. Стол для баккара приносил в двадцать пять раз больше дохода, чем стол для блэкджека.

Игра снова закрылась около трех часов ночи. После того, как мы подсчитали свои выигрыши, Ральф и Кей пошли в бар выпить. Там они увидели инспектора зала и еще пару сотрудников казино с шузом и восемью колодами, с которыми мы играли в баккара. Что-то бормоча, они тщательно осматривали каждую карту, пытаясь найти изгибы, вздутия, метки или любые другие знаки, которые позволили бы объяснить, как мы выигрываем.

В начале третьего вечера все работники зала относились ко мне с неприкрытой враждебностью. Они демонстративно следили за каждым моим движением. Чтобы еще более запутать их, я стал часто трогать большим пальцем свое ухо, изображая шулера, который помечает карты «мазками» – почти невидимым похожим на вазелин веществом, которое легко заметить при помощи специальных очков. Я надеялся, что они потратят еще одну ночь на изучение каждой карты в поисках несуществующего крапа. В первые два вечера мне постоянно предлагали выпивку, но я предпочел кофе с сахаром и сливками. В третий вечер шла война, и мне ничего не предлагали. Мы снова выиграли.

Когда я сел играть на четвертый вечер, атмосфера снова изменилась, причем самым радикальным образом. Инспектор зала и его подручные радостно улыбались. Казалось, они были рады меня видеть. Они сами предложили мне «кофе с сахаром и сливками, все как вы любите». Я дошел уже до середины первого шуза и выигрывал, ни о чем не беспокоясь и попивая свой кофе, как вдруг я перестал что-либо соображать. Я не мог продолжать считать карты. Это меня поразило, поскольку до того я всегда сохранял способность играть, несмотря на шум, дым, разговоры, напряжение игры на высокой скорости, эмоциональный эффект проигрышей и выигрышей и воздействие алкогольных напитков. Произошло что-то неожиданное. Я собрал свои фишки и встал из-за стола; Ральф и Кей вступили в игру в начале следующего шуза.

Наши жены увидели, что мои зрачки сильно расширены. Белламия Хейфен, работавшая медсестрой, сказала, что часто видела такое у поступавших к ним в больницу людей, находившихся под воздействием наркотиков. Мне хотелось упасть и заснуть, но Вивиан, Изобель Кроуч и Белламия накачали меня черным кофе и выгуливали несколько часов, пока действие наркотиков не начало выветриваться. Ральф с Кеем продолжали играть до конца четвертого вечера. Мы опять выиграли.

После пространного обсуждения этих событий с моими спутниками я все-таки вернулся за стол к началу игры пятого вечера. Инспектор, уже не улыбаясь, снова предложил мне кофе с сахаром и сливками. «Нет, – сказал я, – спасибо. Принесите мне лучше стакан воды». Остальные члены нашей команды беззвучно застонали. Воды пришлось ждать подозрительно долго, и, когда ее наконец принесли, я подозревал, что в нее что-то подмешано. Чтобы это проверить, я осторожно взял на язык всего одну каплю. Брр! Вкус был такой, как будто в стакан высыпали целую коробку соды. Но даже и этой единственной капли оказалось достаточно, чтобы снова вывести меня из строя. Интересно было бы знать, что сделал бы со мной целый глоток.

Я вышел с отупевшей головой и расширенными зрачками и заново повторил всю процедуру с черным кофе и прогулками. Тем временем Ральфа и Кея попросили уйти и не возвращаться – то же касалось и всех их друзей.

В Лас-Вегасе было еще одно место, в котором можно было играть в баккара с дополнительными ставками, – казино Sands. Потратив день на отдых и развлечения, я пришел туда с нашим банкроллом и сел за стол. Я поднял наш целевой уровень выигрыша со 100 до 1000 долларов в час, так как считал, что обо мне уже должны были сообщить из казино Dunes и меня все равно вскоре выгонят. Через два с половиной часа игры я был в выигрыше на 2500 долларов. Затем к моему столу подошел Карл Коэн, совладелец казино, ответственный за его работу. В свое время Карл приструнил за скандал, устроенный в казино, самого Фрэнка Синатру. Когда Синатра начал протестовать, Коэн вообще запретил ему вход в заведение, хотя Синатра тоже был его миноритарным акционером. И вот теперь именно Коэн сказал мне, что я больше не могу играть в его казино. «Почему?» – спросил я. «Просто так, – ответил он. – Мы просто не хотим, чтобы вы тут играли». Рядом с ним был самый крупный охранник, какого я когда-либо видел. Спорить было бесполезно. Я ушел.

За эти шесть вечеров мы доказали, что наша система работает за карточными столами. Мы подтвердили справедливость своих теоретических расчетов и продемонстрировали еще одно приложение системы Келли к игровым ставкам и инвестированию. Но у нашей поездки было еще одно, довольно пугающее, послесловие.

На следующее утро мы вшестером сели в машину и поехали из Лас-Вегаса в Лас-Крусес. Когда мы спускались по горной дороге на севере Аризоны, я был за рулем. Мы ехали со скоростью больше ста километров в час, как вдруг педаль газа застряла. Дорога круто шла под уклон, дроссельная заслонка была широко открыта, и тормоза были не в состоянии удержать машину. Мы разогнались до ста тридцати, и вписываться в повороты дороги становилось все труднее. Времени на размышления практически не оставалось. Нажимая изо всех сил на педаль тормоза, я одновременно включил стояночный тормоз, понизил передачу, чтобы двигатель помогал замедлять машину, и выключил зажигание. В конце концов мне удалось остановиться на каком-то съезде с дороги. К нам подъехал какой-то сердобольный человек, разбиравшийся в машинах. Он открыл капот, чтобы посмотреть, почему застряла педаль, и нашел деталь, отвинтившуюся от длинного резьбового штока. Такое он видел впервые и не мог понять, как это могло произойти. Он установил ее на место, и мы поехали дальше, живые, успокоенные и отрезвленные.

Мы доказали, что наша система работает в реальной игре не хуже, чем в теории. В результате казино Dunes и Sands исключили из игры ставки на натуральные восьмерки и девятки.

Пока я работал в Университете штата Нью-Мексико, я вкладывал доходы от авторских отчислений за свою книгу и выигрышей в азартные игры в акции. Но я ничего не знал о рынке, и к тому же мне не везло. Результаты были плохими. Я хотел добиться большего. Инвестиции были связаны с неопределенностями нового для меня типа, но я надеялся, что теория вероятностей поможет мне выбирать правильные ходы.

Окончательное решение было принято, когда я понял, что на свете существует казино, гораздо большее, чем все заведения Невады вместе взятые. Могут ли мои методы выигрыша в азартных играх дать мне преимущество на величайшей в мире игровой арене, на Уолл-стрит? Как всегда, любопытство заставило меня решить это выяснить. Я начал самостоятельно изучать финансовые рынки, освещая свой путь необычным фонарем – теми знаниями, которые я приобрел в азартных играх.

11

Уолл-Стрит, величайшее казино в мире

Азартные игры – это упрощенный вариант инвестирования. Заметное сходство между ними навело меня на мысль о возможности более успешной, чем в среднем, игры на рынке по аналогии с возможностью систематического выигрыша в некоторых из азартных игр. И та, и другая область поддаются анализу при помощи математики, статистики и компьютеров. В обоих случаях требуется управление капиталами, выбор правильного соотношения между риском и прибылью. Слишком крупные ставки могут привести к разорению[130], даже если для каждой из них по отдельности у вас имеется преимущество. Когда в 1998 году эту ошибку совершили нобелевские лауреаты, управлявшие гигантским хедж-фондом Long-Term Capital Management, это чуть не привело к дестабилизации всей финансовой системы США. И вместе с тем, играя чересчур осторожно и делая слишком мелкие ставки, вы оставляете свои деньги на столе. Психологический склад, позволяющий добиться успеха в инвестировании, также сходен с тем, который обеспечивает возможность победы в игре. Многие успешные инвесторы и играют так же успешно.

Смакуя интеллектуально сложную и интересную задачу исследования рынков, я провел лето 1964 года за самостоятельным повышением собственного образования в этой области. Я постоянно оказывался в большом книжном магазине Martindale в Беверли-Хиллз. Я читал классические работы о фондовом рынке – «Анализ ценных бумаг» (Security Analysis) Грэма и Додда, книгу Эдвардса и Маги по техническому анализу (Technical Analysis of Stock Trends), а также десятки других книг и журналов, от фундаментальных до технических, от теоретических до практических, от простых до самых глубокомысленных. Многое из того, что я читал, было бесполезным шлаком, но я, подобно киту, который отфильтровывает из огромной массы морской воды микроскопический планктон, извлек из него материал, послуживший основой для моих знаний. Как и в случае игр в казино, я снова был поражен и вдохновлен тем, как мало было известно столь многим. И, как и в случае блэкджека, мое первое вложение в эту область было проигрышным, но внесло свой вклад в мое образование.

За пару лет до того, когда я еще ничего не знал об инвестициях, я услышал об одной компании, акции которой якобы продавались по бросовой цене. Компания называлась Electric Autolite и производила, в частности, автомобильные аккумуляторы для Ford Motor Company. В статье, опубликованной в экономическом разделе моей газеты, говорилось, что компанию ждет великое будущее: технологические инновации, крупные новые контракты и резкое увеличение продаж. Надо сказать, что и сорок лет спустя прогнозы на будущее производителей аккумуляторов оставались точно такими же.

Поскольку у меня наконец появились кое-какие капиталы, полученные от игры в блэкджек и продаж книги, я решил, что было бы неплохо увеличить их за счет инвестиций, пока я буду заниматься семьей и научной карьерой. Я купил сто акций этой компании по 40 долларов и следующие два года наблюдал, как их цена постепенно падала до 20 долларов за акцию. Таким образом, я потерял половину из вложенных в них 4000. Я понятия не имел, когда их следовало продавать. Чтобы не остаться в убытке, я решил подождать, пока рынок не вернется к исходной цене, по которой я покупал эти акции. Именно так поступает проигрывающий игрок, который продолжает играть в надежде отыграться. Ждать мне пришлось четыре года, но в конце концов я вернул себе свои 4000 долларов. Через пятьдесят лет после этого целые легионы биржевых инвесторов повторили мой опыт: чтобы избежать убытков после покупки акций по пиковой цене 10 марта 2000 года[131], им пришлось ждать пятнадцать лет[132].

Много лет спустя, когда мы с Вивиан ехали домой с обеда и разговаривали о моих акциях Electric Autolite, я спросил ее:

– В чем я ошибся?

То, что она ответила, почти точно совпадало с моими собственными мыслями:

– Первая твоя ошибка: ты купил вещь, в которой ничего не понимал. С тем же успехом можно было наугад ткнуть пальцем в список акций. Если бы ты вложился в паевой фонд с низкими процентами [беспроцентных фондов тогда еще не было[133]], ты получил бы ту же ожидаемую прибыль с меньшим ожидаемым риском.

Я думал, что из рассказов о компании Electric Autolite следовало, что вложение в нее должно было быть чрезвычайно выгодным. Эта идея была неправильной. Как я узнал впоследствии, истории, советы и рекомендации относительно выбора акций в большинстве случаев совершенно бесполезны.

Затем Вивиан назвала мою вторую ошибку: я планировал избавиться от этих акций не раньше, чем смогу вернуть свои деньги. Я ориентировался на цену, которая имела историческое значение для меня и ни для кого больше, – на цену, по которой я их купил. Теоретики, занимающиеся поведенческими аспектами финансирования, которые в последние десятилетия начали анализировать психологические ошибки мышления, упорно преследующие большинство инвесторов, называют это привязкой (вы привязываетесь к некоторой цене, имеющей значение лично для вас, но не для рынка). Поскольку я никак не мог предсказать изменение цены, моя стратегия изъятия капитала была ничем не лучше и не хуже любой другой. Как и в первом случае, моя ошибка заключалась в том, что я пытался выбрать момент для продажи, опираясь на незначащий критерий, ту цену, которую я заплатил, вместо того чтобы сосредоточиться на фундаментальных экономических аспектах – например, выяснить, не выгоднее ли было бы получить оборотные средства или вложиться в другие акции.

Привязка вносит в инвестиционное мышление малозаметные, но устойчивые искажения. Например, мой бывший сосед мистер Дэвис (назовем его так) увидел, что рыночная цена его дома выросла с приблизительно 2 миллионов, которые он за него заплатил в середине 1980-х, до приблизительно 3,5 миллиона – это произошло на пике цен на жилье класса люкс в 1988–1989 годах. Вскоре после этого он решил, что дом нужно продать, и нацелился на цену 3,5 миллиона долларов. На протяжении следующих десяти лет, пока цена дома снижалась приблизительно до тех же 2 миллионов, он упорно пытался продать его по той смехотворной цене, к которой у него возникла привязка. Наконец в 2000 году фондовый рынок снова поднялся, цены на дорогие дома выросли под воздействием пузыря доткомов, и ему удалось выручить 3,25 миллиона. Как это часто случается, ошибка привязки привела к тому, что, хотя он в конце концов и дождался своей цены, он получил значительно меньше денег, чем мог бы заработать, если бы действовал иначе.

Мы с мистером Дэвисом время от времени бегали вместе, ведя при этом разговоры о его любимых предметах – финансах и инвестициях. Следуя моей рекомендации, он вступил в инвестиционное товарищество, которое размещало средства в других товариществах, так называемых хедж-фондах, которые, по его мнению, должны были использовать деньги для выгодных инвестиций. Ожидаемая ставка его доходов после уплаты налога на прибыль составляла около 10 % в год, причем стоимость капиталовложений была значительно более устойчивой, чем в жилой недвижимости или на фондовом рынке[134]. Я советовал ему продать дом по текущей рыночной цене сразу же после пика 1988–1989 годов. Он получил бы около 3,3 миллиона и, как собирался, переехал бы в дом стоимостью в миллион долларов. За вычетом расходов и налогов он получил бы 1,6 миллиона дополнительных средств для инвестиций. Если бы он вложил эти деньги в хедж-фонд, в который он к тому времени уже вступил по моей рекомендации, средства росли бы на 10 % в год в течение одиннадцати лет и превратились бы в 4,565 миллиона. С учетом миллиона, вложенного в новый дом, рыночная цена которого уменьшилась бы, к 2000 году мистер Дэвис имел бы не 3,25, а 5,565 миллиона долларов.

Я то и дело замечал ошибки привязки не только в действиях покупателей и продавцов недвижимости, но и в повседневной жизни. Однажды я ехал домой в плотном потоке машин, и меня подрезал внедорожник: я мог либо уступить ему место, либо «настоять на своем», рискуя столкновением с ним. Такое случается по нескольку раз в день, так что я не видел необходимости ввязываться в эту историю только из опасения небольшой задержки. Внедорожник занял «мое» место (вот вам и привязка: я привязался к абстрактному движущемуся участку пространства, имевшему для меня уникальное историческое значение, и я позволяю ему определять мое поведение за рулем). Мы были в очереди из приблизительно семидесяти машин на печально известный, самый медленный левый поворот в городе Ньюпорт-Бич. В принципе дорога была двухполосной, но на ней шел ремонт, оставивший для проезда только одну полосу, и сложная последовательность переключения светофоров пропускала за каждый двухминутный цикл всего лишь десятка два машин. Вдруг, когда мы наконец доберемся до светофора, этот противный внедорожник последним проедет на желтый? Раз уж это место было «моим», имею ли я моральное право проехать на красный, несмотря на возможность аварии? Ведь иначе этот жулик выиграет две минуты, которые потеряю я. Это искушение может показаться вам глупым – и кажется глупым мне самому, когда я излагаю его на бумаге, но в жизни поведение такого типа встречается постоянно.

Осознав неразумность привязки по опыту своих инвестиций, я понял, что она так же бессмысленна и на дороге. Превращение в более рационального инвестора сделало меня и более рациональным водителем!

В следующее мое приключение на фондовом рынке меня вовлекли два «специалиста» по долговременным страховым инвестициям. Они утверждали, что разбогатели на инвестициях в компании страхования жизни. По их данным, выходило, что индекс ААА агентства A. M. Best для средней цены таких компаний непрерывно рос в течение последних двадцати четырех лет, и у них были убедительные аргументы в пользу того, что эта тенденция сохранится и в дальнейшем. Разумеется, поразительная полоса везения, которую они обнаружили, закончилась сразу после того, как я вложил свои деньги, и мы все остались в убытке.

Урок: не имея веских подтверждений, не следует рассчитывать на инерцию рынка – то есть на то, что долговременный рост или падение цен сохранится и в будущем.

Размышления об инерции заставили меня задуматься о том, что можно отыскать возможность предсказывать будущие цены на основании прошлых. Чтобы проверить это предположение, я обратился к диаграммам, то есть к методикам предсказания будущих изменений цен на акции (или товары) по закономерностям, которые можно обнаружить в графиках их прошлого поведения. С ними меня познакомил Норман, канадец, живший в Лас-Крусесе в то время, когда я преподавал в Университете Нью-Мексико. Я провел несколько месяцев за изучением его данных и прогнозов, но так и не смог найти в них ничего ценного. Вивиан сказала мне с самого начала:

«Это будет бесполезная трата времени. Норман занимается этим много лет и, судя по всему, с трудом сводит концы с концами. Посмотри на его изношенные ботинки и потертую одежду. А судя по качеству старых и немодных нарядов его жены, когда-то они знали лучшие времена».

Однако я еще не закончил расплачиваться с мистером Рынком[135] за вводный курс по ошибкам в инвестировании. Мистер Рынок – это знаменитый аллегорический персонаж, которого придумал Бенджамин Грэм, чтобы проиллюстрировать чрезмерные колебания рынка вверх и вниз относительно основополагающей коммерческой стоимости котирующихся ценных бумаг. В некоторые дни мистер Рынок бывает возбужден, и цены взлетают вверх. В другие дни мистер Рынок подавлен, и акции можно купить по цене гораздо меньше того, что Грэм называет их «внутренней стоимостью». В начале 1960-х годов спрос на серебро превышал предложение, и я ожидал резкого роста цен. Ожидалось, что стоимость серебра, выплавляемого из находящихся в обращении монет, в конце концов превысит их номинальную стоимость настолько, что разница сможет покрыть расходы и принести прибыль. Билл Рикенбекер, который был одним из спонсоров моей поездки для игры в блэкджек с Микки Макдугаллом и Расселом Барнхартом, запасся к тому времени американскими серебряными долларами и держал их в банковском сейфе в ожидании этого момента.

Дальнейший рост цены на серебро должен был несколько замедлиться по мере его поступления из расплавленных монет. Кроме того, из огромного количества ювелирных изделий, имевшегося в Индии, потенциально можно было извлечь еще около 5 миллиардов унций серебра[136]. Но после того, как спрос покрыл бы эти новые источники предложения, цена должна была подскочить еще выше. Когда цена на серебро перевалила за 1,29 доллара за унцию, стоимость металла в американских долларовых монетах, содержавших 90 % серебра, превысила их стоимость как платежного средства. Монеты стали придерживать и переплавлять на серебро. После того, как американское правительство запретило их переплавку, люди начали копить монеты, а также покупать и продавать их через дилеров мешками по 27 килограммов.

Будучи уверен в правильности этого экономического анализа спроса и предложения, я открыл в одном швейцарском банке счет для покупки серебра. В этом мне с энтузиазмом помогли местные посредники, получившие комиссию за улаживание формальностей. Они рекомендовали открыть счет под залог 33 1/3 %. Это означало, что из каждого доллара, необходимого для оплаты приобретаемого мною серебра, я должен был положить на счет только 33 1/3 цента. Остальное по договоренности с посредниками мне любезно одалживал мой швейцарский банк. Разумеется, при займе на покупку серебра в количестве, втрое превышающем имевшиеся у меня средства, посредники получали утроенные комиссионные, а банк ничего не имел против получения процентов по займу и ежемесячной платы за хранение моих средств.

Цена на серебро росла в соответствии с предсказаниями, и мои посредники посоветовали использовать прибыль вместе с дополнительными банковскими кредитами для дополнительных его покупок. Когда цена дошла до 2,40 доллара за унцию, на моем счете было гораздо больше серебра, чем вначале, и я получил со всех своих покупок большую прибыль. Однако, поскольку я реинвестировал свою прибыль при росте цены, 1,60 из 2,40 доллара за унцию я должен был отдать банку на погашение кредита. Эта ситуация была аналогична покупке дома с начальной выплатой одной трети его цены. Затем цена на серебро упала. Когда это случилось, некоторые стали продавать его, чтобы зафиксировать свою прибыль. Это привело к еще большему снижению цены, продолжавшемуся до тех пор, пока кредиторы других игроков, занимавших в еще больших масштабах, чем я, не стали ликвидировать их кредиты, грозившие уйти в минус, – то есть стоимости их обеспечения могло не хватить на покрытие задолженности. Продажи этих долгов еще более снизили цену, что привело к дальнейшим продажам кредитов, и в результате серебро стремительно упало до уровня, чуть меньшего 1,60 доллара. Этого как раз хватило, чтобы вывести меня из игры, после чего цена снова стала расти. Урок, который я извлек из этой истории, состоял в том, что, хотя мой экономический анализ был правильным, я неверно оценил риск, связанный с чрезмерной задолженностью. Потери нескольких тысяч долларов было достаточно, чтобы правильное управление рисками стало важной для меня темой на следующие пять с лишним десятков лет. В 2008 году оказалось, что почти вся мировая финансовая система не усвоила этого урока и залезла в непомерно крупные долги.

Кроме того, потеря вложений в серебро научила меня тому, что, если интересы продавцов и посредников отличаются от интересов клиента, клиенту следует действовать очень осторожно. Хорошо известная в экономике проблема посредничества состоит в том, что интересы агентов или менеджеров могут не совпадать с интересами поручителей или собственников. Акционеры компаний, ограбленных своекорыстными менеджерами и советами директоров, убедились в этом на собственном горьком опыте.

Получив от мистера Рынка все эти уроки, можно было поверить в правоту исследователей, утверждавших, что любое преимущество на рынках бывает лишь ограниченным, небольшим и преходящим и быстро используется самыми умными или самыми информированными из инвесторов. Мне в очередной раз предлагалось принять на веру общее мнение, и я в очередной раз решил проверить его на собственном опыте.

В июне 1965 года я начал второй летний курс самообразования в области экономики, финансов и рынков. Я только что получил по почте заказанную ранее брошюру о варрантах на покупку обыкновенных акций и, устроившись в шезлонге, стал с интересом выяснять, как работают эти ценные бумаги. Это чтение открыло мне глаза.

В брошюре объяснялось, что варрант на покупку обыкновенных акций – это выпускаемая компанией ценная бумага, которая предоставляет ее владельцу право на покупку акций этой компании по оговоренной цене – так называемой цене исполнения варранта – не позднее указанной в варранте даты окончания срока его действия. Например, владелец варранта компании Sperry Rand, выпущенного в 1964 году, имел право приобрести одну обыкновенную акцию этой компании за 28 долларов до 15 сентября 1967 года. Если в этот день акции торговались по более высокой цене, одну акцию можно было приобрести в обмен на такой варрант и 28 долларов. Другими словами, стоимость варранта была равна той величине, на которую цена акции превышала 28 долларов. Однако, если цена акции упала ниже 28 долларов, такую акцию дешевле купить без использования варранта, и в этом случае варрант становится бесполезным.

Подобно лотерейному билету, варрант всегда сохраняет некоторую ценность вплоть до истечения срока своего действия, даже при чрезвычайно низкой цене соответствующих акций, если только сохраняются хоть какие-то шансы на то, что цена акций превысит цену исполнения варранта. Чем больше времени остается до конца срока действия и чем выше цена акций, тем выше вероятная ценность варранта. Между ценами этих двух ценных бумаг существует простое соотношение, не зависящее от сложных пертурбаций финансового баланса и коммерческой деятельности выпустившей их компании. Пока я размышлял об этом, у меня в голове возникло пока еще приблизительное представление о правилах, связывающих цену варранта с ценой акции. Поскольку стоимость обеих этих ценных бумаг обычно изменяется в одном и том же направлении, это навело меня на важную мысль о «хеджировании», которое позволило бы использовать эту связь между ними для извлечения выгоды из ошибок установки цены варранта, в то же время уменьшая риск этой операции.

Чтобы создать «хедж», возьмем две ценные бумаги, стоимость которых обычно изменяется в одну и ту же сторону (например, варрант и обыкновенную акцию, которую можно купить с его использованием), но соотношение цен между которыми установлено неправильно. Приобретем относительно недооцененную ценную бумагу и продадим относительно переоцененную ценную бумагу без покрытия – так называемая «короткая продажа». Если соотношения цен двух частей такой позиции выбрано правильно, то даже в случае флуктуаций цен прибыль одной стороны будет приблизительно компенсировать – «хеджировать» – потери другой. Если искажение соотношения цен двух ценных бумаг исчезнет, как этого следует ожидать, мы закрываем позиции по обеим и получаем свою прибыль.

Через несколько дней после того, как мне пришла идея хеджирования варрантов против обыкновенных акций, мы собрали свои пожитки и переехали из Университета штата Нью-Мексико в Южную Калифорнию. Я стал одним из первых преподавателей математического факультета нового филиала Университета Калифорнии в городе Ирвайне (УКИ, University of California, Irvine). За те четыре года, что мы прожили в Лас-Крусесе, я значительно расширил мои познания в математике, руководил диссертациями нескольких талантливых аспирантов и опубликовал в математических журналах несколько статей с результатами моих исследований. Однако мы хотели жить в Южной Калифорнии, там, где наши дети могли бы встречаться со своими бабушками и дедушками, а также с нашими братьями, сестрами и их семьями, а мы были бы поближе к старым друзьям. Мне также нравилось то, что в УКИ целенаправленно делался упор на сотрудничество преподавателей и студентов, работающих в разных областях.

В сентябре 1965-го, в первый же день на моей новой работе в УКИ, директор отделения информатики и вычислительной техники Джулиан Фельдман спросил меня, над чем я работаю. Когда я рассказал ему о своих идеях относительно теории оценки и хеджирования варрантов, он сказал, что другой новый преподаватель, профессор Шин Кассуф, защитил диссертацию как раз на эту тему[137]. Фельдман познакомил нас, и я выяснил, что Кассуф открыл те же принципы в 1962 году и с тех пор уже занимался короткой продажей переоцененных варрантов и их хеджированием, удвоив свой исходный капитал 100 000 долларов всего за три года.

Я понял, что, работая вместе, мы сможем быстрее, чем поодиночке, разработать и теорию, и практические методы хеджингового инвестирования. Я предложил устроить еженедельные совещания, на которых мы приблизительно определяли разумные цены варрантов, находя при этом довольно много таких, которые были существенно завышены. Чтобы получить прибыль, нужно было продавать их без покрытия. Продажа ценных бумаг без покрытия («короткая продажа») заключается в следующем: нужное их количество одалживают у владельца через биржевого брокера, продают на рынке и сохраняют выручку от этой продажи. Впоследствии те же ценные бумаги приобретают по той цене, которая установится к этому моменту, чтобы выполнить договорные обязательства и вернуть долг. Если цена, по которой производится эта позднейшая покупка, оказывается ниже цены предыдущей продажи, операция приносит прибыль. Если выше – убыток.

Короткая продажа переоцененных варрантов в среднем была прибыльной, но рискованной. То же справедливо и в отношении покупки акций. Однако риски этих двух операций, как правило, компенсировали друг друга при хеджировании варрантов покупкой соответствующих им обыкновенных акций. Моделирование нашей оптимизированной методики на исторических данных давало прибыль 25 % в год с низким риском, даже для периода великого биржевого краха 1929 года и после него. Работая над теорией, мы с Кассуфом одновременно занимались хеджированными инвестициями в варранты, также зарабатывая на них по 25 % в год.

Мы изложили свою методику инвестирования и представили реальные результаты своих хеджированных сделок в книге «Обыграй рынок» (Beat the Market)[138], законченной в 1966 году и вышедшей в 1967-м в издательстве Random House. В этой книге мы расширили свой подход на гораздо более объемную сферу конвертируемых облигаций. Как и в случае блэкджека, я стремился поделиться нашими открытиями с широкой общественностью по нескольким причинам. В их числе была уверенность в том, что рано или поздно те же открытия сделает кто-нибудь еще, что результаты научных исследований должны быть общественным достоянием и что в будущем мне еще придут в голову и другие идеи.

Наши взгляды на то, как именно следует организовывать наши хеджированные инвестиции, несколько различались, и, закончив подготовку книги, мы с Кассуфом завершили и свое сотрудничество. Будучи экономистом, Шин считал, что разбирается в работе компаний достаточно хорошо для того, чтобы отойти от нейтрального хеджирования. Нейтральное хеджирование обеспечивает сбалансированную защиту от убытков при росте и падении рынка. Однако Шин был готов изменять соотношение долгой и короткой частей хеджирования для более эффективного использования роста или падения цены на лежащие в его основы акции в зависимости от того, какой из этих вариантов поведения предсказывал его анализ. Я же, имея печальный опыт оценки стоимости акций и мало что зная об анализе работы компаний, стремился использовать хеджирование для максимальной защиты от изменения цен на акции, в какую бы сторону они ни были направлены. Я продолжил работу над теорией и свои собственные инвестиции.

В 1967 году мне удалось добиться крупного теоретического достижения. Используя принцип «бритвы Оккама» – согласно которому при наличии нескольких объяснений прежде всего следует выбрать наиболее простое из них – и некоторые правдоподобные рассуждения, я получил формулу для определения «справедливой» цены варранта. Эта формула позволяла мне находить неправильно оцененные варранты и определять, насколько именно ошибочна их цена. В том же году я начал применять формулу в торговле и хеджировании с внебиржевыми варрантами, опционами и, несколько позже, конвертируемыми облигациями. Опцион на покупку акций – это ценная бумага, аналогичная варранту с той только разницей, что варранты, в отличие от опционов, обычно выпускаются той же компанией. Конвертируемые облигации сходны с обычными, но обладают одной дополнительной особенностью: владелец такой облигации может, если захочет, обменять ее на определенное число акций выпускающей ее компании.

Обладание формулой вселило в меня еще большую уверенность и принесло мне еще большую прибыль. В сочетании с тем обстоятельством, что мой скромный капитал не позволял воспользоваться многими из имевшихся возможностей для инвестирования, это привело меня к следующему шагу. Я занялся управлением хеджинговыми портфелями для друзей и знакомых.

12

Бридж с Баффеттом

По мере того как по университету постепенно расходились слухи о моей инвесторской деятельности, друзья и коллеги стали просить меня брать на себя управление их деньгами. Я взял несколько клиентов с минимальным взносом 25 000 долларов и стал инвестировать эти деньги в соответствии с методикой хеджирования варрантов, описанной в книге «Обыграй рынок». Среди моих клиентов были Ральф Уолдо Джерард, декан магистратуры УКИ, и его жена, прозванная за свои пышные седые волосы Фрости[139]. Ральф, автор выдающихся исследований в медицине и биологии[140], был членом престижной Национальной академии наук. Он был учтив, любознателен и широко эрудирован, любил обсуждать грандиозные идеи – не только со мной, но и с одним из своих родственников, великим теоретиком и философом рынка Бенджамином Грэмом. Книга «Анализ ценных бумаг», написанная Грэмом и Доддом и впервые опубликованная в 1934 году, была основополагающим трудом по базовому анализу обыкновенных акций[141]. Она выдержала несколько переизданий с переработками и дополнениями. Через Грэма Джерард познакомился с Уорреном Баффеттом и был в числе первых инвесторов одной из его инвестиционных структур, товарищества Buffett Partnership, Ltd.

Уоррен, ставший величайшим из учеников Грэма и, по мнению некоторых, самым успешным инвестором в истории, основал свое первое инвестиционное товарищество, Buffett Associates, Ltd., в 1956 году в возрасте 25 лет. Он располагал тогда капиталом 100 100 долларов. Как он сам со смехом рассказывал мне, 100 долларов были его собственным взносом[142]. Создав после этого еще десяток товариществ, он объединил их в начале 1962 года в Buffett Partnership, Ltd. На протяжении двенадцати лет, с 1956 по 1968 год, фонды, которыми управлял Баффетт, приносили в общей сложности по 29,5 % прибыли – до вычета его комиссионных, которые составляли четверть от прибыли, превышающей 6 %. У него не было ни одного убыточного года, хотя в течение четырех из этих лет акции как крупных, так и мелких компаний падали. После вычета комиссионных Баффетта вклад Джерардов приносил 24 % в год – больше, чем основная масса вложений инвесторов в фондовый рынок: для вложений в акции мелких компаний средняя величина составляла 19 % в год, а для инвестиций в акции крупных компаний – 10 %. Каждый доллар, потраченный вкладчиками Баффетта, превратился в 16,29 доллара (до вычета налогов). Каждый из собственных долларов Уоррена, из прироста которых не вычитались его комиссионные, вырос до 28,80.

Зачем же Джерарды собирались забрать свои деньги у 38-летнего Баффетта, который занимался инвестициями с самого детства и у которого они получали чистых 24 % в год, и отдать их 36-летнему Торпу, который инвестировал на протяжении всего нескольких лет и от которого можно было ожидать, судя по прошлым результатам, не более 20 % годовых? Дело было в том, что после всплеска цен на акции в 1967 году, когда акционеры крупных компаний в среднем получали по 38 % за двухлетний период, а акции мелких компаний взлетели до умопомрачительного уровня 150 %[143], Уоррен Баффетт сказал, что находить недооцененные компании стало слишком трудно. Следующие год или два он собирался ликвидировать свое товарищество. Его инвесторам предлагалось забрать свою долю чистыми деньгами или поступить как сам Баффетт – целиком или частично вложить свой акционерный капитал в две компании, принадлежавшие товариществу. Одной из этих компаний было маленькое, преследуемое экономическими трудностями текстильное предприятие Berkshire Hathaway. Сам Баффетт владел на этот момент двадцатью пятью из ста миллионов, составлявших капитал товарищества. Эта сумма образовалась из его комиссионных и прибыли, полученной в результате их реинвестирования в товарищество.

Джерарды решили забрать свою долю оборотными средствами и искали новое место для их вложения. Ральфу понравился аналитический подход, изложенный в книге «Обыграй рынок» и других моих работах, и он хотел не только проверить меня сам, но и, как я понял впоследствии, узнать мнение великого инвестора, с которым он так выгодно сотрудничал. В результате летом 1968 года Джерарды пригласили нас с Вивиан к себе домой на ужин с Уорреном и Сюзи Баффетт.

Из дома Джерардов в районе Харбор-Вью-Хиллс города Ньюпорт-Бич открывался вид на Ньюпортскую бухту, Тихий океан и закатное солнце, постепенно исчезающее на западе, за островом Каталина. Когда мы сели за стол, жена Ральфа Фрости попросила каждого из присутствующих рассказать о себе. Сюзи Баффетт сказала, что хочет стать певицей в ночных клубах и что Уоррен помогает ей в этом. Она также рассказала о своей работе в благотворительных организациях – например, об участии в кампании против дискриминации в жилищных вопросах (Fair Housing) и о деятельности в Национальной ассоциации христиан и иудеев (National Conference of Christians and Jews).

Уоррен, говоривший очень быстро и с характерным для Небраски носовым выговором, сыпал анекдотами, историями и афоризмами. Он любил играть в бридж и обладал природной склонностью к логике, математике и числам. По ходу этого вечера я узнал, что он работает над поиском и покупкой акций недооцененных компаний. Он ожидал, что через несколько лет каждая из таких инвестиций даст прибыль, существенно превышающую уровень рынка, определенным по таким показателям, как промышленный индекс Доу – Джонса (DJIA) или индекс 500 компаний агентства Standard & Poor’s (S&P 500). Как и его наставник Бен Грэм, Уоррен также вкладывал средства в хеджирование варрантов и конвертируемых облигаций, а также в арбитраж слияний. Именно в этой области у нас с ним были общие интересы, и именно с этой точки зрения – хотя тогда я об этом не знал – Баффетт хотел проверить, подхожу ли я на роль его преемника в деле управления инвестициями Джерардов.

Когда мы разговаривали о сложных процентах, Уоррен привел один из своих любимых примеров их замечательной силы. Если бы манхэттенские индейцы могли инвестировать 24 доллара – стоимость тех безделушек, за которые в 1626 году они отдали Манхэттен Петеру Минюи[144], – под 8 % чистой прибыли, то сейчас они могли бы снова выкупить весь остров со всем, что на нем было построено[145]. Уоррен сказал, что его спросили, как он находит для своего товарищества столько миллионеров. «Я ответил, что сам их выращиваю», – со смехом сказал он мне.

Потом Уоррен спросил, знаю ли я об игральных костях с необычной нумерацией граней. Он услыхал о них незадолго до того и в последующие годы часто использовал эту тему, чтобы ставить в тупик своих умных знакомых. На гранях этих костей, как и у обычных, нанесены цифры от одного до шести, но, в отличие от обычных костей, некоторые из этих цифр могут быть одинаковыми. Собственно говоря, на каждой из тех костей, о которых спрашивал меня Уоррен, было всего по две или три разных цифры.

Эти кости используют в следующей игре: сначала вы выбираете «лучшую» из трех костей, а затем я выбираю «вторую по качеству» из оставшихся двух. Мы бросаем кости, и тот, у кого выпало большее число, выигрывает. В среднем я могу обыграть вас, несмотря на то, что вы выбрали лучшую кость. Неожиданным почти для всех является то обстоятельство, что «лучшей» кости не существует. Обозначим три кости буквами А, В и С. Если А побеждает В, а В побеждает С, то, казалось бы, раз А лучше, чем В, а В лучше, чем С, кость А должна быть значительно лучше, чем С. На самом деле С побеждает А.

Это приводит многих в недоумение, так как они ожидают, что в этой системе должно действовать правило, которое математики называют свойством транзитивности: если А лучше В, а В лучше С, то А лучше С. Например, если заменить слово «лучше» на «длиннее», «тяжелее», «старше», «больше» или «крупнее», то это правило прекрасно работает. Однако некоторые отношения не обладают этим свойством. Например, оно не будет действовать в случае подстановки слов «знакомо с» или «видит». И такие кости также не обладают свойством транзитивности, если заменить для них слово «лучше» на «в среднем побеждает». Поэтому их называют нетранзитивными костями. Простой пример нетранзитивности можно найти в детской игре «камень-ножницы-бумага». Камень побеждает (ломает) ножницы, ножницы побеждают (режут) бумагу, а бумага побеждает (оборачивает) камень.

В качестве другого примера нетранзитивного отношения, имеющего большое практическое значение, можно привести предпочтения избирателей. Часто бывает так, что большинство избирателей предпочитает кандидата А кандидату В, кандидата В кандидату С и кандидата С кандидату А. Кто же победит в таких выборах с нетранзитивными предпочтениями избирателей? Ответ зависит от того, как устроена процедура выборов. Математик и экономист Кеннет Эрроу получил Нобелевскую премию по экономике, доказав, что не существует такой процедуры голосования, которая обеспечивала бы выбор кандидата, обладающего всеми интуитивно желательными качествами. В статье на эту тему, опубликованной в журнале Discover[146], утверждалось, что при использовании более «разумной» избирательной системы, основанной на сравнении всех основных кандидатов от Демократической и Республиканской партий с точки зрения предпочтений избирателей, республиканским кандидатом, а затем и президентом, в 2000 году стал бы не Джордж Буш-младший, а Джон Маккейн.

Но тем вечером в Ньюпорт-Бич мы бросали кости. Я успешно прошел задуманное Уорреном испытание, когда сказал ему, что для трех его костей – A = (3, 3, 3, 3, 3, 3), B = (6, 5, 2, 2, 2, 2) и C = (4, 4, 4, 4, 1, 1) – можно вычислить, что кость А побеждает кость В в двух третях случаев, кость В побеждает кость С в пяти девятых случаев, а кость С побеждает кость А в двух третях случаев. Существуют и другие наборы нетранзитивных костей. Иногда развлечения ради я размечал таким образом три игральные кости и предлагал другому участнику игры выбрать кость первым. Испытав все три кости и проиграв все три раза, человек обычно остается в недоумении[147].

Уоррен пригласил меня и Джерардов как-нибудь вечером поиграть с ним в бридж в его доме в Эмералд-Бей. У этого закрытого жилого комплекса для очень богатых, расположенного на северном краю калифорнийского города Лагуна-Бич, есть роскошный собственный пляж, с которого открываются великолепные виды на океан. По ходу нашей беседы с Уорреном я все яснее понимал сходства и различия наших с ним взглядов на инвестиции. Он оценивал компании с целью частичной или даже полной их покупки по такой низкой цене, чтобы у него был «запас прочности», достаточный для компенсации заранее неизвестных и непредвиденных обстоятельств. По его мнению, такие возможности возникают время от времени, когда инвесторы слишком пессимистично оценивают перспективы конкретной компании или состояние фондового рынка в целом: «Нужно быть осторожным, когда другие агрессивны, и агрессивным, когда другие осторожны». Его целью было превышение общих показателей рынка в долгосрочном масштабе, и он в основном оценивал свой успех по тому, как его результаты соотносились с результатами рынка.

Я же, напротив, не оценивал стоимость разных компаний. Вместо этого я сравнивал разные ценные бумаги одной и той же компании в надежде найти относительные несоответствия цен, на основе которых я мог бы создать хеджинговую позицию для «долгой продажи» относительно недооцененных и «короткой продажи» относительно переоцененных ценных бумаг: это давало возможность поддерживать положительный оборот независимо от подъемов и падений рынка. Уоррена не беспокоили периоды существенных колебаний рыночных цен длительностью в несколько месяцев или даже лет, потому что он верил, что в конце концов рынок должен вернуться к сильному росту, а систематическое превышение рыночных показателей в периоды колебаний позволит ему увеличивать свое состояние со скоростью, большей общей скорости роста рынка. Его цель заключалась в накоплении максимального количества денег. Меня же занимало применение математики для решения некоторых интересных задач, которые я сперва нашел в мире азартных игр, а потом – в мире инвестиций. Получение прибыли подтверждало справедливость моих теорий, доказывало их практическую работоспособность. Уоррен начал инвестировать еще в детстве, занимался этим всю жизнь и добился высочайшего уровня мастерства в этом деле. Мои открытия не противоречили выбранному мною жизненному пути математика и, как мне казалось, давались мне значительно легче, причем у меня оставалось достаточно времени и сил для счастливой семейной жизни и продолжения карьеры в науке.

Дом Уоррена в Эмералд-Бей попал в заголовки новостей позднее, во время победной предвыборной кампании Арнольда Шварценеггера («Терминатора»), баллотировавшегося в 2003 году в губернаторы Калифорнии. Сначала Баффетт поддерживал Арнольда и был его экономическим консультантом. Одним из ключевых вопросов кампании были пути сокращения бюджетного дефицита штата. Эта проблема была в значительной степени связана с законом о сокращении налогов, принятым калифорнийскими избирателями в 1978 году, – так называемым «законопроектом № 13». Он уменьшал налог на недвижимость до 1 % оценочной стоимости и запрещал ее увеличение более чем на 2 % в год. С учетом головокружительного роста цен на недвижимость в Калифорнии налоги на дома, не выставлявшиеся на продажу, со временем упали до ничтожных долей 1 % от их текущей стоимости, что привело к сильному уменьшению базы налогообложения и росту бюджетного дефицита. Переоценка стоимости жилья по текущей рыночной цене производилась только при его перепродаже. Поэтому величина налогов на объекты недвижимости сравнимого уровня могла чрезвычайно сильно колебаться в зависимости от того, когда они в последний раз переходили от одного владельца к другому. Это порождало значительный разброс величины налогов, уплачиваемых разными домовладельцами. Кроме того, резкое уменьшение суммарного налогообложения жилой недвижимости в соответствии с 13-м законопроектом вызвало уменьшение ежегодных расходов на домовладение, что, в свою очередь, подстегнуло чрезмерный рост цен на недвижимость в Калифорнии.

Предприятия оказались в еще более выгодном положении, чем индивидуальные домовладельцы. Они создавали компании для владения недвижимостью. Вместо того чтобы продавать тот или иной объект недвижимости, продавали владевшую им компанию. Поскольку «собственник» оставался тем же, эта схема позволяла сохранить прежнюю, низкую, оценочную стоимость недвижимости, которой владела компания, не увеличивая налогообложения на основе новой, более высокой и более реалистичной продажной цены. Средств, потерянных на этом штатом, хватило бы для покрытия бюджетного дефицита Калифорнии с 1978 года по настоящее время, что устранило бы потребность в сокращении бюджета образовательных учреждений и правоохранительных органов – разумеется, если бы политики, получив в результате бездефицитный бюджет, смогли воздержаться от введения новых бессмысленных и разорительных статей расхода.

Баффетт, знавший о пагубном влиянии этого закона на экономику штата, публично призвал Шварценеггера перейти к справедливому и равному налогообложению недвижимости. Он подчеркнул, что благодаря 13-му законопроекту налог на недвижимость, который он платил за свой дом в Эмералд-Бей, купленный им в 1960-х годах и стоивший теперь несколько миллионов долларов, был значительно меньше, чем налог на его же дом в Омахе, оценочная стоимость которого составляла на тот момент всего 700 000. Будущий губернатор, считавший, что согласие с этой рекомендацией может стоить ему голосов избирателей, заявил: «Я сказал Уоррену, что, если он еще раз упомянет 13-й законопроект, ему придется сделать пятьсот приседаний». После этого Уоррен без особого шума перестал консультировать Шварценеггера.

Впоследствии, когда я вспоминал о Баффетте, о его любимой игре – бридже – и о нетранзитивных костях, я думал о том, не сходны ли системы торговли в бридже с этими костями. Может ли быть так, что какую бы систему торговли мы ни использовали, всегда найдется другая, побеждающая ее, – что идеальной системы просто не существует? Если это так, то изобретатели новых, «усовершенствованных», систем торговли могут вечно гоняться за собственным хвостом: их системы будут каждый раз проигрывать еще более новым системам, а те, в свою очередь, могут проигрывать старым, уже списанным со счета системам.

Можно ли найти ответ на этот вопрос? Возможно, это случится, когда компьютеры научатся играть в бридж и торговаться на уровне лучших профессионалов. Как это сделать? Нужно, чтобы компьютер разыграл большое число партий, используя одну систему торговли против другой и отслеживая получаемые ими результаты.

Представим себе, что окажется, что ни одна из систем торговли не является лучшей. Тогда оптимальная стратегия игры в бридж будет следующей: узнать у противников, какую систему торговли они используют, – по правилам они обязаны предоставить эту информацию, – и выбрать систему, наиболее действенную именно против нее. Если же противники требуют, чтобы наша сторона выбрала систему торговли первой, возникает патовая ситуация, для разрешения которой можно определить очередность выбора системы жребием или использовать какой-либо метод случайного назначения системы торговли.

Бридж относится к категории игр, которые математики называют играми с неполной информацией. Торговля, предшествующая розыгрышу карт, дает некоторую информацию о том, какие карты находятся на руках у игроков, образующих две противоборствующие пары. Во время розыгрыша карт игроки используют информацию, полученную во время торговли и из карт, уже появившихся в игре, для построения гипотез о том, у кого находятся те или иные из оставшихся карт. Фондовый рынок – это тоже игра с неполной информацией, сходная с бриджем использованием обманных приемов. Как и в бридже, успех на фондовом рынке возрастает с ростом объема информации, скорости ее получения и правильности ее использования. Поэтому неудивительно, что Баффетт, которого называют величайшим инвестором в истории, так любит бридж.


Ум и методы Баффетта, а также его достижения в области инвестирования произвели на меня такое впечатление, что я сказал Вивиан, что он, по-моему, рано или поздно станет самым богатым человеком в Америке. Баффетт необычайно хорошо умел оценивать недооцененные компании, что позволяло ему наращивать свой капитал гораздо быстрее, чем это делали обычные инвесторы. При этом, даже когда его капиталы выросли до огромных размеров, он по-прежнему в основном полагался на свои собственные таланты. Кроме того, Уоррен сознавал силу сложных процентов и явно собирался использовать ее длительное время.

Мое пророчество исполнилось, хотя и всего на несколько месяцев, в 1993 году, когда он стал богатейшим человеком в мире; затем его обошел Билл Гейтс, а потом и еще несколько владельцев доткомов. Баффетт вернулся на первое место в мире в 2007 году, но в 2008-м снова уступил Гейтсу, с которым он играл в бридж. К тому времени возможность общения с Баффеттом стала дорогостоящим товаром. На чрезвычайно оживленных торгах на сайте eBay один азиатский инвестор предложил 2 миллиона долларов, которые должны были пойти на благотворительность, за право пообедать с ним.

Ральф Джерард передал мне копии писем Баффетта к вкладчикам и устав его товарищества, изложенный всего на двух страницах. Из этих документов мне стало ясно, что оптимальным решением будет объединение инвестирования для меня самого и моих доверителей в единое инвестиционное товарищество. Уоррен в конце концов поступил точно так же.


В то время я имел в управлении в общей сложности около 400 000 долларов. При годовой прибыли 25 % это приносило 100 000 долларов совокупного дохода. Мои комиссионные были установлены на уровне 20 % от прибыли, что давало мне порядка 20 000 в год – приблизительно столько же, сколько приносила моя профессорская зарплата. Объединение капиталов моих клиентов позволило бы управлять большими средствами ценою меньших усилий. Каждую из операций хеджирования варрантов нужно было бы организовать и провести всего один раз, а не повторять для каждого из клиентов по отдельности.

Когда я обдумывал дальнейшие шаги, мне позвонил из Нью-Йорка молодой брокер Джей Риган. Он прочитал «Обыграй рынок» и сказал мне, что хотел бы заняться инвестициями, используя мой подход к хеджированию конвертируемых облигаций в рамках инвестиционного товарищества. Я подумал, что, если он сможет заниматься деловыми вопросами управления хедж-фондом, у меня будет возможность сосредоточиться на выборе объектов инвестиций и дальнейших исследованиях рынка, и назначил ему встречу на один из дней 1969 года в моем кабинете на математическом факультете УКИ.

Риган был на десять лет моложе меня – ему исполнилось тогда двадцать семь лет, – среднего роста, веснушчатый, с редеющими рыжими волосами, был весьма общителен, что важно для организатора деловых предприятий. Он окончил философский факультет Дартмутского колледжа и быстро усвоил те принципы, на которых основывались мои исследовательские методы.

Наше сотрудничество казалось очень естественным. Хотя я генерировал большинство идей, он приносил с Уолл-стрит рекомендации и информацию об открывавшихся возможностях. Я проводил вычисления и составлял заказы, которые он размещал через разных брокеров. В его обязанности также входила работа с налогами, бухгалтерией и официальной документацией, от которой я хотел избавиться, чтобы сосредоточиться на исследованиях и новых разработках.

В тот же день мы ударили по рукам и договорились о совместном создании нового инвестиционного товарищества, основанного на принципах, изложенных в книге «Обыграй рынок», и совместного же управления им. Ньюпорт-Бич должен был поставлять идеи и вкладчиков, а Нью-Йорк заниматься делопроизводством и биржевой торговлей. Мы обсудили размеры необходимого нам начального капитала и поставили себе цель 5 миллионов долларов. Получая по 20 % прибыли в год за вычетом расходов и взимая пропорциональные результатам ежегодные комиссионные 20 % от нее, мы должны были зарабатывать на двоих 4 % от 5 миллионов, то есть 200 000 долларов в год. Это было больше, чем давала моя зарплата профессора математики вместе с доходами, которые я получал от управления капиталами моей маленькой группы клиентов.

Наше предприятие было примером так называемого хедж-фонда. В Соединенных Штатах хедж-фонд – это попросту частное товарищество с ограниченной ответственностью, управляемое одним или несколькими основными партнерами (каждый из которых в случае неблагоприятного хода дел рискует потерять все свои собственные капиталы) и группой вкладчиков, или партнеров с ограниченной ответственностью, которые могут потерять только средства, вложенные в фонд. Вкладчики, как правило, играют пассивную роль и не принимают активного участия в управлении товариществом и в его инвестиционной деятельности. В то время для таких товариществ действовали очень мягкие правила, если только в них участвовало не более 99 партнеров и они не предлагали свои услуги посторонним. Хедж-фонды, действующие за границей, называемые офшорами, также могут быть организованы по схеме корпораций или трестов.

Хотя хедж-фонды были тогда немногочисленны, сама концепция была не новой. Джером Ньюман и Бенджамин Грэм, учитель Баффетта, создали такой фонд еще в 1936 году[148]. При наличии умелых менеджеров, интересы которых более или менее совпадают с интересами вкладчиков, поскольку они получают долю прибыли, вкладчики могут рассчитывать на значительно более высокие доходы. Название «хедж-фонд», видимо, появилось в 1949 году, когда журналист Альфред Уинслоу Джонс основал такое товарищество, вдохновившись информацией, полученной во время работы над статьей об инвестициях. В дополнение к покупке тех акций, которые казались ему дешевыми, он пытался ограничить, или «хеджировать»[149], риски посредством короткой продажи тех акций, которые он считал необоснованно дорогими. Короткие продажи приносят прибыль, если цена акций падает, и убытки, если она растет. Это позволяет инвестору извлекать прибыль из падения рынка; фонд, подобный созданному Джонсом, потенциально может получать более стабильный доход. Хотя вначале идея Джонса не привлекла большого внимания, в 1966 году в журнале Fortune появилась статья Кэрол Лумис под заголовком «Джонс, которого никому не догнать» (The Jones Nobody Keeps Up With)[150]. В ней утверждалось, что за предыдущие десять лет[151] фонд Джонса обошел все остальные хедж-фонды – их было тогда несколько сотен, – так что потенциал такого подхода стал очевиден многим.

Я знал, что найти вкладчиков будет нелегко. Если 1967-й и 1968 годы были периодом лихорадочного роста рынков и немногих уже существовавших хедж-фондов[152], то в 1969-м наступил значительный спад. Акции крупных предприятий упали в среднем на 9 %, а бумаги мелких компаний рухнули на целых 25 %. Большинство хедж-фондов понесло серьезные убытки и закрывалось[153]. Хотя мы объясняли, что наша стратегия была уравновешена относительно изменений рынка и хеджирование обеспечивало защиту основного капитала, мы использовали новые для того времени идеи, и это пугало. В конце концов мы смогли привлечь средства четырнадцати вкладчиков плюс свои собственные, все взносы были по 50 000 долларов или больше. В числе наших первых партнеров были и инвесторы, с которыми я до этого работал индивидуально; Риган посетил суд, взял там списки вкладчиков, зарегистрированных другими хедж-фондами, и обзвонил их, что принесло нам дополнительные вклады. Я летал в Нью-Йорк, встречался там с кандидатами, объяснял им наши методы и старался произвести на них впечатление своими книгами и научной работой. К концу октября нам удалось заручиться обещаниями всего на 1,4 миллиона долларов, но мы тем не менее решили приступить к работе. Мы надеялись, что капитал увеличится за счет прибыли и привлечет впоследствии более крупные средства уже имеющихся и новых инвесторов. Компания Convertible Hedge Associates (переименованная позднее в Princeton Newport Partners) открылась на обоих побережьях в понедельник 3 ноября 1969 года. В бюллетене Wall Street Letter[154] появилась заметка о начале нашей деятельности, в которой упоминалось, что оно происходит на фоне характерного для этого года широкомасштабного спада рынка и закрытия нескольких хедж-фондов.

ДЕНЬГИ НА МАРШЕ. Несмотря на исчезновение некоторых хедж-фондов, последовавшее в этом году за снижением показателей, по-прежнему возникают новые инвестиционные товарищества. Одно из самых недавних называется Convertible Hedge Associates, его основными партнерами стали Эд Торп и Джей Риган. Торп известен тем, что разработал компьютерную систему для выигрыша за столами для блэкджека в Лас-Вегасе, в результате чего казино вынуждены были изменить правила игры, и написал книгу «Обыграй дилера». Затем он применил свои вычислительные таланты к управлению капиталами и выпустил новую книгу под названием «Обыграй рынок». Риган работал в компаниях Butcher & Sherrerd, Kidder, Peabody and White и Weld. В число вкладчиков товарищества входят Дик Саломон, председатель правления компании Lanvin-Charles of the Ritz, Чарли Эванс (основатель модного дома Evan-Picone) и Боб Эванс (Paramount Pictures), а также президент Reynolds Foods Ltd Дон Коури.

За первые два месяца работы мы получили 4 % прибыли, то есть 56 000 долларов. Индекс S&P 500 за те же два месяца упал на 5 %. Моя доля комиссии основных партнеров, 5600 долларов, была больше, чем мой доход от работы в университете за тот же период.

Было ясно, что я стою на распутье. Я мог использовать свои математические умения для разработки стратегий хеджирования и, возможно, разбогатеть. Или же я мог остаться в мире науки, продолжая борьбу за продвижение по карьерной лестнице и ученые звания. Мне нравились университетские исследования и преподавание, и я решил продолжать заниматься ими, пока у меня была такая возможность. Лучшие из моих идей относительно применения численных методов к сфере финансов использовались в интересах наших вкладчиков и не публиковались. Со временем они были заново открыты другими и стали известны под их именами.

Видимо, Баффетт дал супругам Джерард благоприятный отчет обо мне: они вступили в наше товарищество, и их доверительный фонд продолжал инвестировать в нас вплоть до смерти Ральфа и, впоследствии, Фрости. Общение с Баффеттом дважды оказало существенное влияние на мою жизнь: оно помогло мне прийти к созданию собственного хедж-фонда, а позднее позволило сделать чрезвычайно выгодное вложение средств в преобразованную им компанию, Berkshire Hathaway.

13

Товарищество

В 1969 году, когда мы основали компанию Princeton Newport Partners, ее концепция была революционной. Мы специализировались на хеджировании конвертируемых ценных бумаг – варрантов, опционов, конвертируемых облигаций и привилегированных акций, а также других, новых типов производных финансовых инструментов по мере их появления на рынках. Хотя само по себе хеджирование рисков не было новой идеей, мы довели его до предела, которого никто до нас не пробовал достичь[155]. Прежде всего мы составляли «хедж» – пакет, в который входили акции и конвертируемые ценные бумаги одной и той же компании, чтобы минимизировать риск проигрыша при падении или росте курса акций. Мы разработали методики хеджирования, обеспечивающие дополнительную защиту нашего портфеля в случае изменений процентных ставок, перепадов общего состояния рынка и тех катастрофических убытков, которые иногда могут быть вызваны неожиданными и чрезвычайно сильными изменениями цен и стабильности. Для всего этого мы использовали математические формулы, экономические модели и компьютерные расчеты. Такой метод работы с почти исключительной опорой на численные методы был уникальным: мы стали одними из первых представителей новой породы инвесторов, которых впоследствии стали называть «квантами» и которым было суждено принести на Уолл-стрит радикальные перемены.

Я с самого начала понимал, как наш капитал может вырасти. Но когда я рассказывал о своих планах друзьям и коллегам, чуть ли не единственным человеком, который понимал меня, несмотря на все то, чего я уже добился в области азартных игр, была Вивиан. Хотя она не была ни ученым, ни математиком, у нее было два качества, присущих лучшим из них: она задавала правильные вопросы и ухватывала суть. Она провела со мной многие часы за киносъемками вращения рулеточных шариков, помогая мне построить машину, предсказывающую выпадающие на рулетке числа. Она раздала тысячи туров блэкджека, помогая мне тренироваться в подсчете карт. Она же помогала мне редактировать мои книги по азартным играм и фондовым рынкам и вести переговоры при заключении контрактов.

Исходно я планировал, что компания Princeton Newport Partners, первые два года просуществовавшая под названием Convertible Hedge Associates, будет заниматься поиском пар тесно связанных ценных бумаг, цены на которые плохо соответствуют друг другу, и их использованием для формирования инвестиций с пониженным риском. Для формирования таких хеджей мы покупали сравнительно недооцененные финансовые инструменты, ограничивая риски, связанные с возможностью неблагоприятных изменений их цены, путем короткой продажи сравнительно переоцененных бумаг. Поскольку цены на финансовые инструменты, составляющие такую пару, обычно изменяются согласованно друг с другом, я ожидал, что такое сочетание позволит снизить риск, в то же время принося дополнительную прибыль. Для выявления таких ситуаций я использовал математические методы, которые разработал для оценки реалистичного соотношения между ценой варрантов, опционов или конвертируемых облигаций и ценой обыкновенных акций той же компании.

Игра на проанализированном таким образом хедже была подобна блэкджеку при наличии преимущества у игрока. Как и в блэкджеке, я мог оценить предполагаемую прибыль, представить возможный риск и решить, какую часть капитала следует поставить на карту. Но вместо банкролла 100 000 долларов у меня было теперь 1,4 миллиона, а вместо игорного дома с предельной ставкой 500 долларов я играл на Уолл-стрит – казино без ограничения ставок. Вначале мы ставили на каждый хедж от 50 до 100 тысяч долларов.

В середине каждого дня, после закрытия биржи в Нью-Йорке, нанятые мною студенты УКИ отправлялись в офисы двух брокерских фирм, с которыми я торговал, на поиски возможных сделок. Они собирали данные о ценах на момент закрытия на сотни разных варрантов, конвертируемых облигаций, конвертируемых привилегированных акций и соответствующих им обыкновенных акций. По привилегированной акции обычно выплачивается постоянный дивиденд; по обыкновенной акции дивиденд может выплачиваться или не выплачиваться, а если он все же выплачивается, его размеры могут изменяться со временем. Дивиденды по привилегированным акциям выплачиваются до того, как производятся любые выплаты по обыкновенным акциям, – потому они и называются привилегированными. Как правило, при фиксированном размере дивиденда привилегированная акция подобна облигации, но связана с более высоким риском, поскольку выплаты по дивидендам и распределение долей активов компании в случае ее ликвидации производятся только после соответствующих выплат по облигациям. Так называемая конвертируемая привилегированная акция – это ценная бумага, которую можно обменять на установленное число обыкновенных акций. Таким образом, конвертируемая привилегированная акция сходна с конвертируемой облигацией, но менее надежна, так как выплата по ней может быть произведена, только если на это останутся средства после выплаты процентов держателям облигаций. В то время эти финансовые инструменты открывали перед нами целый ряд возможностей для инвестирования.


Вначале, в 1969 году, я управлял компанией из дома, и по самому этому дому было видно, насколько сильно уже изменилось наше положение. Восемью годами раньше, когда мы приехали в Университет Нью-Мексико, мы сняли одноэтажный дом площадью сто квадратных метров с четырьмя маленькими спальнями – вскоре все они оказались заняты. Наша вторая дочь, Карен, родилась через несколько месяцев после переезда, а на следующий год у нас появился сын, Джефф. Вскоре после этого выигрыши в азартные игры и авторские гонорары за книги позволили мне не только оплатить образование в области фондовых рынков, но и купить наш первый дом. Когда пару лет спустя мы перебрались в УКИ, мы нашли в Ньюпорт-Бич больший и лучший двухэтажный дом, в котором и началась работа тихоокеанского отделения Princeton Newport Partners.

Мы с Вивиан наняли подрядчика, чтобы пристроить наружную лестницу и большое помещение на верхнем этаже, предназначенное под контору. В этой новой комнате данные наносились на математические графики моего изобретения. Эти построения, на которых были видны выгодные ситуации, позволяли мне быстро разрабатывать подходящие сделки. Для каждой компании составлялся отдельный график, на который наносились в виде цветных точек цены на конвертируемые финансовые инструменты и соответствующие им акции. На графиках были заранее нарисованы кривые, рассчитанные компьютером по моей формуле «справедливой цены» конвертируемых инструментов. Прелесть этой системы была в том, что построения позволяли мне сразу заметить появление возможностей для выгодной сделки. Если точка, изображающая данные, оказывалась выше кривой, это означало, что данная ценная бумага переоценена и ее можно использовать в хедже: короткая продажа конвертируемого инструмента с покупкой акций. Если точка находилась вблизи кривой, значит, цена была справедливой, и следовало ликвидировать имеющуюся позицию и не заводить новой. Точка, расположенная ниже кривой, призывала покупать конвертируемые бумаги с одновременной короткой продажей акций. Расстояние от точки до кривой показывало, какую именно прибыль можно получить в данном случае. Если мы считали, что ее размеры соответствуют нашим планам, на следующий день мы пытались осуществить такую сделку. Наклон кривой вблизи точки на моем графике давал величину коэффициента хеджирования, то есть число обыкновенных акций, которые следует использовать на каждую конвертируемую облигацию, привилегированную акцию, варрант или опцион.

Вытерпев несколько месяцев такой постоянной кипучей и шумной деловой суеты в нашем доме, Вивиан заставила меня снять офисное помещение. Переехав на второй этаж маленького делового центра, я купил несколько компьютеров и нанял новых работников. Для работы по каждому хеджу я составлял отдельную таблицу. В этих таблицах были указаны цены на акции и соответствующие им цены на конвертируемые инструменты, необходимые для получения запланированной прибыли. Таблицы не только иллюстрировали новые хеджи, которые мы хотели создать, но и показывали, как следует корректировать уже существующие позиции, требовавшие изменения коэффициента хеджирования (в рамках так называемого динамического хеджирования) из-за изменения цены акций, или готовые к закрытию после достижения наших целей.

Наши компьютеры потребляли так много электроэнергии, что в офисе всегда было жарко. Мы держали окна открытыми, а вентиляторы включенными даже в самые прохладные периоды калифорнийской зимы. Домовладелец не брал со съемщиков плату за коммунальные услуги, а оплачивал их сам из арендной платы. Когда я обратил внимание на эту постоянную жару, я подсчитал, что стоимость используемой нами электроэнергии превышала нашу арендную плату. То есть нам еще и приплачивали за это помещение.

Каждый день после закрытия биржи я звонил в Нью-Йорк Джею Ригану и давал ему инструкции по торговле на следующий день. Он сообщал мне результаты наших сделок за этот день еще раньше, и к этому моменту у меня уже были обновленные данные по нашим позициям. На следующий день он проводил сделки в соответствии с моими рекомендациями, сообщал мне об их результатах, и вся процедура повторялась заново. Чтобы держать в курсе наших вкладчиков и потенциальных новых партнеров, мы периодически выпускали новые редакции нашего «Меморандума по конфиденциальным частным инвестициям», в котором разъяснялись, в частности, методы работы и цели нашего товарищества, структура комиссионных и возможные риски. В нем также были приведены упрощенные схематические описания нескольких из проведенных нами инвестиционных операций, но без математических формул, графиков и расчетов.

Одна из таких сделок, казалось, сошла прямо со страниц книги «Обыграй рынок». В 1970 году компания American Telephone and Telegraph (AT&T) продала варранты на покупку тридцати одного миллиона обыкновенных акций по 12,50 доллара за акцию. Выручка компании составила около 387,5 миллиона, что в то время было абсолютным рекордом для варранта. Хотя в тот момент отклонение цены не было достаточно большим, по истории поведения цен на варранты можно было предположить, что такое может произойти до истечения срока действия варрантов в 1975 году. Когда так и случилось, мы вложили в эту сделку значительную часть чистой стоимости товарищества.


В этой сделке, как и в тысячах других, мы руководствовались формулой, впервые появившейся в 1900 году в диссертации французского математика Луи Башелье. Башелье использовал математику для создания теории изменения цен на опционы на Парижской фондовой бирже. Его научный руководитель, всемирно известный математик Анри Пуанкаре, не оценил усилий Башелье, который в результате провел всю свою жизнь в безвестности, преподавая в провинции[156]. Тем временем двадцатишестилетний швейцарский патентный поверенный Альберт Эйнштейн опубликовал за один только 1905 год, ставший его «годом чудес», несколько статей, которым суждено было преобразовать физику[157]. В одной из них были заложены основы теории относительности, которая внесла революционные изменения в теорию гравитации и стала точкой отсчета ядерной эпохи. Вторая статья, о корпускулярной природе света, легла в основу квантовой теории. Однако к моей истории имеет отношение еще одна из появившихся тогда работ Эйнштейна.

В этой статье Эйнштейн предложил объяснение загадочного открытия, сделанного в 1827 году ботаником Робертом Броуном. Броун наблюдал в свой микроскоп частицы пыльцы, взвешенные в воде. Когда он освещал их, оказывалось, что мельчайшие точки отраженного света находятся в непрерывном и беспорядочном случайном движении. Эйнштейн понял, что это движение вызвано соударениями с частицами пыльцы молекул окружающей их жидкости. Он выписал уравнения, дающие правильные предсказания статистических характеристик случайного движения частиц. До этого времени никто никогда не видел ни молекул, ни атомов (молекулы представляют собой группы атомов, связанных между собою электрическими силами), и само их существование казалось небесспорным. Здесь наконец появилось неоспоримое доказательство реальности молекул и атомов. Статья Эйнштейна стала одной из самых цитируемых работ в истории физики.

Хотя Эйнштейн об этом не знал, его уравнения, описывающие броуновское движение частиц пыльцы, по существу, совпадали с теми уравнениями, которые Башелье за пять лет до того использовал в своей диссертации для описания явления совершенно другого рода – непрекращающегося, беспорядочного изменения цен на фондовом рынке. Башелье применял эти уравнения для определения «справедливой» цены опционов на акции. В отличие от работы Эйнштейна, труды Башелье оставались практически никому не известными до 1950-х годов, когда Леонард Сэвидж перевел их на английский и заинтересовал выкладками Башелье будущего нобелевского лауреата 1970 года Пола Самуэльсона. Статья Башелье была опубликована в 1964 году в сборнике «Случайный характер цен на фондовом рынке» (The Random Character of Stock Market Prices), вышедшем в издательстве MIT Press под редакцией Пола Кутнера. Это собрание статей о приложении научного анализа к финансовой сфере, бывшее частью начального этапа моего финансового самообразования, оказало большое влияние как на меня, так и на многих других.

Башелье предположил, что изменения цен на акции следуют нормальному или Гауссову распределению, график которого имеет форму колокола. Эта гипотеза плохо соответствовала реальному поведению цен, особенно на периодах длительностью более нескольких дней. К 1960-м годам ученые развили работу Башелье, используя более точное описание изменений биржевых цен[158]. Тем не менее даже эти обновленные формулы для вычисления справедливых цен на опционы, также применимые и к варрантам, нельзя было использовать в торговой практике: в них входили две величины, которые невозможно было оценить с достаточной точностью по имеющимся данным. Одной из них была скорость роста акций между нынешним моментом и датой окончания срока действия варранта. Второй величиной был коэффициент переоценки (дисконта), применяемый для получения современной стоимости варранта из размера негарантированной выплаты по нему на момент истечения срока его действия.

Этот дисконтный коэффициент, или уценка, учитывает то обстоятельство, что инвесторы обычно оценивают негарантированную выплату ниже, чем если бы они были в ней уверены. Например, если подбрасывать правильную монету – то есть, по определению, такую монету, которая с равной вероятностью ложится орлом и решкой, – то инвестор, который получает по 2 доллара каждый раз, когда выпадает орел, и не получает ничего, если выпадает решка, имеет среднюю, но негарантированную прибыль 1 доллар. Это значение определяют путем умножения размера выплаты на число возможных вариантов ее получения (в данном случае равное единице) и деления на суммарное число возможных исходов, равное здесь двум. Как правило, инвесторы предпочитают гарантированно получить один доллар. При наличии двух возможностей инвестиций с одинаковой ожидаемой прибылью обычно выбирают тот вариант, который связан с меньшим риском. То обстоятельство, что я родился во время Великой депрессии, и мои первые опыты в области инвестирования заставили меня сделать уменьшение рисков центральным элементом моей инвестиционной методики.

В 1967 году я сделал еще один шаг в оценке стоимости варрантов. Основываясь на правдоподобных и интуитивно понятных рассуждениях, я предположил, что в существующей формуле для оценки варрантов и неизвестную скорость роста, и дисконтный коэффициент можно заменить так называемой безрисковой процентной ставкой[159], а именно ставкой, по которой определяется выплата по векселям Казначейства США, срок погашения которых совпадает с окончанием срока действия варранта[160]. Тогда непригодная к использованию формула с неизвестными величинами превращалась в простой и практичный торговый инструмент. Я начал применять его[161] для управления своими инвестициями и средствами инвесторов в 1967 году. Результаты были великолепны. Хотя я в то время об этом не знал, в 1969 году Фишер Блэк и Майрон Шоулз, основываясь отчасти на материале книги «Обыграй рынок»[162], вывели строгое доказательство точно такой же формулы[163] и опубликовали его в 1972 и 1973 годах. Этим они положили начало развитию и широкому распространению во всем мире финансов так называемых производных финансовых инструментов. В 1997 году Майрон Шоулз и Роберт Мертон получили за свой вклад в эту работу Нобелевскую премию по экономике. Нобелевский комитет также признал вклад Фишера Блэка (1938–1995). По общему мнению, он был бы включен в число лауреатов, если бы не умер двумя годами раньше от рака горла.

Компания Princeton Newport Partners процветала в основном благодаря использованию этой формулы. За первые два месяца нашей работы, ноябрь и декабрь 1969 года, наши вкладчики получили 3,2 % прибыли, а индекс S&P 500 упал на 4,8 %: наше преимущество составило 8 %. В 1970 году мы были в плюсе на 13,0 %, а S&P 500 – на 3,7 %. В 1971 году мы получили 26,7 %, то есть прибыль наших вкладчиков была почти на 13 % выше, чем в среднем по рынку (13,9 %). В 1972 году индекс S&P наконец обогнал нас: он составил 18,5 %, а мы получили 12 %. Значит ли это, что мы потерпели поражение? Нет. Этот результат показал, что мы работаем именно так, как и планировали, обеспечивая стабильную прибыль как в благоприятные, так и в неблагоприятные периоды. Хеджирование защищало нас от потерь, но за эту защиту приходилось платить частью прибыли в условиях сильного роста рынка. Колебания нашей прибыли в разные годы были в основном связаны с количеством и качеством хеджированных инвестиций, а не с колебаниями рынка. Первое серьезное испытание встретилось нам при широкомасштабном снижении рынка в 1973–1974 годах. Этот спад был отчасти вызван нефтяным эмбарго, установленным арабскими странами. В результате цена на нефть достигла рекордного значения, которое, с учетом инфляции, оставалось непревзойденным вплоть до 2008 года, когда цена за баррель поднялась до пикового уровня 140 долларов.

В 1973 году индекс S&P упал на 15,2 %, а мы получили 6,5 % прибыли: наши вкладчики обогнали рынок более чем на 20 %. Еще хуже пришлось биржевым инвесторам в 1974 году. Индекс S&P рухнул на 27,1 %, а наши вкладчики получили 9,0 % прибыли: разрыв составил более 36 % в нашу пользу. В течение этих двух лет каждая тысяча долларов вкладчиков PNP выросла до 1160, а каждая тысяча, вложенная инвесторами в компании из списка S&P 500, уменьшилась до 618 долларов. Более того, на протяжении первых шести лет работы PNP компания каждый месяц увеличивала свой капитал за исключением одного месяца 1974 года, в котором он уменьшился на 1 %. Между пиковым уровнем 11 января 1973 года и нижней точкой, достигнутой 3 октября 1974-го, фондовый рынок рухнул на 48,2 %. Это было наибольшее падение со времен Великой депрессии. Даже Уоррен Баффетт сказал тогда, что его партнерам повезло, что он вовремя закрыл свое товарищество[164].

Наши вкладчики увеличивали свои вложения, потенциальные новые партнеры узнавали о нас из разговоров. Капитал товарищества вырос с исходных 1,4 до 7,4 миллиона долларов, и комиссионные основных партнеров увеличивались пропорционально. Поскольку по Закону об инвестиционных компаниях число партнеров не могло превышать девяноста девяти, для достижения общего капитала 100 миллионов долларов средний взнос каждого вкладчика должен был быть равен одному миллиону. Поэтому мы хотели привлечь частных лиц и инвестиционные организации с крупными капиталами, исходный вклад которых в PNP был бы значительной для нас величины, но составлял бы небольшую часть их собственного суммарного состояния. Кроме того, состоятельные инвесторы нравились нам тем, что они обычно обладают большими знаниями и опытом, лучше способны оценить риски участия в товариществе и пользуются услугами собственных консультантов. Чтобы увеличить приток капитала через все сокращающееся число вакантных мест для новых вкладчиков, мы подняли размер минимального вступительного вклада с исходных 50 тысяч долларов сперва до 100 тысяч, затем до 250 тысяч, до миллиона и, наконец, до 10 миллионов долларов. Мы принимали новых партнеров только после тщательной проверки их истории. Такую проверку обычно было нетрудно произвести, так как о профессиональной деятельности многих из них имелась общедоступная информация, а некоторых других мы знали лично.

Мы внесли изменения в наши комиссионные, определяемые из расчета 20 % годовой прибыли, введя так называемое правило «нового уровня прилива». Оно означало, что в случае убыточного года мы переносили убытки на следующий год и вычитали их из будущей прибыли до выплаты следующих комиссионных. Это помогало обеспечить соответствие наших собственных экономических интересов интересам вкладчиков. На практике, однако, у нас не было ни одного убыточного года, и даже ни одного убыточного квартала, и такие расчеты так ни разу и не использовались.

Офисы PNP на Манхэттене и в Ньюпорт-Бич расширялись по мере того, как мы нанимали все новых работников. Я находил талантливых сотрудников в близлежащем Университете Калифорнии в Ирвайне, в котором я все еще работал профессором математического факультета. Мне пришлось научиться выбирать работников и руководить ими. Постепенно осваивая эту науку, я пришел к тому стилю управления, который впоследствии получил название «бродячего руководства». Вместо того чтобы устраивать бесконечные совещания, столь ненавистные мне в жизни научных учреждений, я говорил напрямую с каждым сотрудником и просил их общаться с коллегами таким же образом.

Я разъяснял им наши общие планы и направления работы и говорил, чего именно я хочу от каждого конкретного человека, корректируя их роли и задачи в соответствии с получаемой от них информацией. Для того чтобы эта система работала, нужны были люди, способные продолжать работу без постоянного мелочного надзора, так как времени на руководство было мало. Поскольку многое из того, чем мы занимались, изобреталось прямо на ходу, а наши методы инвестирования были новаторскими, сотрудников необходимо было обучать необычным навыкам. Я выбирал умных молодых людей, только что закончивших университет, потому что у них не было укоренившихся привычек, полученных на прошлых работах. Обучать молодого спортсмена, только что начавшего заниматься спортом, всегда легче, чем переучивать уже усвоившего неправильное.

В небольшой организации особенно важно, чтобы все сотрудники хорошо работали вместе. Поскольку я не мог оценить по одному собеседованию, сможет ли новый работник ужиться в нашем коллективе, я говорил всем, что первые шесть месяцев работы считаются испытательным сроком – как для них, так и для нас. Где-то на протяжении этого периода, если обе стороны были на это согласны, новый сотрудник получал постоянную работу.

По мере приобретения опыта я корректировал правила работы. Например, когда моя секретарша стала регулярно брать больничный раз в две недели по пятницам, я втайне от нее расспросил об этом ее подруг по работе. Мне сказали, что у нее есть постоянная запись к парикмахеру, а кроме того, она улаживает скопившиеся за полмесяца личные дела. Она использовала выделенные ей на год больничные дни, так как они пропадали, если их не использовали. В такой системе те, кто использовал свои больничные, получал больше оплаченных выходных, чем те, кто этого не делал. Я устранил этот пример того, что экономисты называют «ложным стимулом», предоставив каждому работнику единый фонд оплаченных выходных, который накапливался в зависимости от числа отработанных часов и покрывал праздники, отпуска, отгулы и больничные. Сотрудники могли использовать эти дни по своему усмотрению, если только это не мешало исполнению их основных обязанностей.

Чтобы привлечь и удержать качественные кадры, я платил зарплаты и премии, значительно превышавшие средний рыночный уровень. На самом деле это обходилось мне дешевле, потому что и производительность моих работников была существенно выше средней. Высокий уровень вознаграждения ограничивал текучесть кадров, что позволяло экономить время и деньги, требовавшиеся для обучения моей уникальной инвестиционной методике. В то же время это удерживало людей, занимавших более высокие должности, от ухода и открытия собственных предприятий.

Расширялись и инвестиционные возможности; в частности, они заметно выросли в апреле 1974 года с открытием Чикагской биржи опционов (Chicago Board Options Exchange, CBOE), созданной и управляемой почтенной Чикагской торговой палатой. До этого опционы торговались только вне бирж: желающим купить или продать их приходилось нанимать брокеров, которые от имени нанимателя искали вторую сторону для такой сделки. Эта система работала неэффективно, а брокеры брали со своих клиентов высокие комиссионные[165]. На Чикагской бирже опционов предлагался широкий спектр опционов на стандартных условиях; покупки и продажи производились в биржевом зале аналогично торговле акциями на Нью-Йоркской фондовой бирже. Стоимость таких сделок для покупателей и продавцов резко упала, а объемы торговли стремительно выросли.

Готовясь к этому событию, я написал для нашего компьютера Hewlett-Packard 9830A программу, основанную на моей формуле 1967 года, для расчета теоретической справедливой цены таких опционов. У этого компьютера, великолепно сделанного устройства размером с большой словарь, был графопостроитель того типа, который прославил компанию Hewlett-Packard. Он позволял представлять результаты вычислений в виде графиков, начерченных цветными чернилами. Теоретические «правильные» цены каждого опциона были представлены в виде кривых. Каждая точка на одной из таких кривых представляла возможную цену акции и соответствующую ей правильную цену опциона. Нанеся на график разноцветные точки, представляющие реальные рыночные цены акций и опционов, мы могли сравнить их положение с положением кривой. Если точка была выше теоретической кривой, значит, опцион был переоценен и попадал в кандидаты на короткую продажу с одновременной покупкой соответствующих акций для хеджирования риска. По расстоянию между точкой и кривой можно было оценить, насколько цена отличается от правильной. Точно так же точка, лежащая ниже кривой, сигнализировала о том, что опцион недооценен, и показывала, насколько занижена его цена. Такой опцион можно было использовать в хедже обратного типа, с покупкой опционов и короткой продажей акций. По углу наклона теоретической кривой в каждой точке автоматически определялось соотношение количеств акций и опционов, необходимое для хеджирования, которое обеспечивало минимальный риск.

Теоретическая кривая зависимости правильных цен на опционы от всех возможных цен на акции рассчитывалась компьютером по моей формуле. В ней учитывались такие данные, как волатильность акций (мера ежедневных изменений курса акций за последнее время в процентах), процентные ставки Казначейства США и размеры дивидендов, выплачиваемых по акциям в течение срока действия опциона.

За пару месяцев до открытия Чикагской биржи опционов я уже был готов к торговле с использованием формулы оценки опционов, которой, как я считал, не было ни у кого другого. Товарищество Princeton Newport ожидало огромной прибыли. Неожиданно я получил от незнакомого мне человека по имени Фишер Блэк письмо с препринтом статьи. Он писал, что является поклонником моей работы и что они с Майроном Шоулзом, взяв из книги «Обыграй рынок» ключевую идею так называемого «дельта-хеджирования», развили ее на шаг дальше и разработали формулу для оценки опционов. Я просмотрел статью и увидел, что формула совпадала с той, что использовал я. Хорошие новости заключались в том, что их строгое доказательство подтверждало правильность формулы, которую я открыл интуитивно. Плохие новости состояли в том, что теперь эта формула становилась общедоступной. Ее мог использовать кто угодно. К счастью, до этого дошло не сразу. На момент открытия Чикагской биржи опционов ее, по-видимому, использовали только мы[166]. Впечатление было такое, что мы пришли на биржу, вооруженные огнестрельным оружием против луков и стрел.

Чтобы использовать расхождения в ценах как можно быстрее, пока этим же не занялись другие и пока сами расхождения не уменьшились, мы попросили биржу разрешить нашим трейдерам использовать программируемые портативные калькуляторы. В нашей просьбе было отказано. Биржа не хотела давать новичкам преимущество перед ветеранами торговли. Тогда мы предложили чуть менее удобный вариант: переговоры с находящимися в торговом зале трейдерами при помощи портативных раций. Этого нам тоже не разрешили. Все это несколько напоминало попытки борьбы с подсчетом карт в Лас-Вегасе. Тогда мы стали выдавать своим трейдерам распечатанные таблицы с данными стратегии торговли по постоянно увеличивающемуся списку опционов. Мы распечатывали их предыдущей ночью на своих высокоскоростных принтерах и отправляли курьерской почтой в наши отделения в Принстоне и Чикаго. Получалось немногим хуже, чем с использованием калькуляторов.

Поскольку такие таблицы нужны были для обоих отделений компании и для трейдеров, разбросанных по всей бирже, мы печатали их в пяти экземплярах. Мы использовали сложенные гармошкой бумажные ленты, перекладывая страницы листами копирки, и наши принтеры производства Printronix Corporation каждую ночь работали без остановки. Инструкции по хеджированию и заданные цены для всех ситуаций, которые могли возникнуть в следующие несколько дней, занимали сотни страниц. На каждую таблицу уходила стопка страниц формата А3 толщиной в несколько сантиметров. Многие подробности этой деятельности были описаны в статье, опубликованной в 1974 году на первой странице газеты The Wall Street Journal[167]. Позднее, когда трейдеры старой закалки освоились с новыми технологиями, использование портативных калькуляторов, запрограммированных на оценку опционов, было наконец разрешено и вошло в число основных инструментов торговли.

Пока я был полностью занят работой в университете и товариществе, Вивиан взяла на себя большую часть забот по воспитанию наших троих, тогда еще малолетних, детей. Тем не менее она нашла время поучаствовать в кампании за переизбрание местного конгрессмена, деятельность которого ей нравилась. Когда она организовала агитационный пункт в районе Корона-дель-Мар, партийные политиканы безуспешно пытались ей помешать. Она собирала деньги на предвыборную кампанию, привлекала к ней добровольцев, которых сама же и находила, и организовала широкомасштабную кампанию телефонной агитации. В результате, когда конгрессмен был избран на следующий срок, два партийных деятеля приписали всю эту работу себе и продвинулись по карьерной лестнице. Однако Вивиан интересовали результаты, а не личная выгода и признание. За все пятьдесят пять с половиной лет нашего брака я не припомню ни одного случая, когда бы она хвасталась. Ближе всего она бывала к похвальбе, когда я восхищался тем, как гармонично были подобраны цвета ее одежды или обстановки нашего дома, которая казалась произведением профессионального дизайнера. Взглянув на меня, она небрежно отвечала: «У меня просто хорошее чувство цвета».

Так же тихо и незаметно она организовала и провела крупномасштабную телефонную кампанию, внесшую вклад в избрание первого в Калифорнии чернокожего должностного лица на уровне правительства штата. Ей также удавалось влиять на людей и в индивидуальном общении. Как-то она познакомилась с одной дамой, которая жаловалась на «всех этих евреев». Несколько родных Вивиан погибли во время Второй мировой войны в нацистских концлагерях. Когда она рассказывала нам о встрече с этой женщиной, мы ожидали услышать, что она разорвала ее в клочья. Ничего подобного: Вивиан объяснила, что в этом случае та ничему не научилась бы, а она просто нажила бы себе врага. Вивиан стала терпеливо просвещать эту, в сущности незлую, даму, и они подружились на всю жизнь.

Проницательность Вивиан помогала мне оценивать людей, с которыми я пересекался в мире инвестиций; у многих из них, казалось, не было никаких нравственных ориентиров. Люди живо интересовали ее. Привычка собирать мелкие детали того, что люди рассказывали ей о себе, и составлять из них цельную картину их жизни, которую она затем анализировала и проверяла на непротиворечивость, стала ее второй натурой. Поэтому моя жена научилась почти безошибочно оценивать характеры, мотивы и вероятное будущее поведение людей. Она то и дело поражала меня, применяя это умение к моим знакомым по бизнесу и работе, которых я ей представлял.

Она делала это так легко и обходилась столь малым количеством информации, что я не всегда мог ей поверить. Тем не менее она снова и снова оказывалась права – хотя, если я не следовал ее советам, ее правота становилась правотой Кассандры.

Познакомившись с одним человеком, она сказала:

– Ему нельзя доверять. Это человек жадный и неискренний.

– Откуда ты знаешь? – спросил я. Она ответила:

– Его жадность видна по тому, как он водит машину. Неискренность проявляется, когда он улыбается. В его глазах нет улыбки – в них видна насмешка. А у его жены глаза печальные, причем без видимой причины. Дома она видит его не таким, каким он выглядит на людях.

Несколько лет спустя этот «друг» – назовем его Гленом – руководил хедж-фондом, в который мы вкладывали средства. На одной из инвестиций его фонд потерял 2 миллиона долларов, отчасти в результате мошенничества. Когда адвокатам в конце концов удалось вернуть один из потерянных миллионов, Глен распределил эти деньги среди своих тогдашних партнеров, большинство из которых не входило в число партнеров прежних, которые и пострадали от этой сделки. Поскольку он рассчитывал на получение экономической выгоды от своих нынешних, а не прежних, партнеров, такая несправедливость была ему на руку. Когда я высказал ему свое недовольство, он стал утверждать, что не смог найти около двадцати прежних вкладчиков. У меня был их список, и я сказал ему, что располагаю информацией о всех партнерах, кроме троих, но и их можно найти через общих знакомых. Тогда он заявил, что платить не будет и что по условиям нашего сотрудничества каждый из партнеров должен обращаться в арбитражный суд по отдельности. Речь шла о суммах порядка 50 000 долларов на каждого из вкладчиков, и он понимал, что ради этих денег не имело смысла нанимать адвокатов, тратить личное время и подвергаться всем неудобствам и нервотрепке такой тяжбы. Я предложил ему провести общий арбитраж для всей группы сразу, но он отказался. Вместо этого он лукаво предложил нам завести несколько арбитражных дел на пробу: мол, если он проиграет их все, он, может быть, и передумает. Когда я спросил работавшего с ним юриста, как он может мириться с таким бесчестным поведением, он ответил: «Адвокатам этику не преподают».

В эпоху процветания Princeton Newport Partners я познакомился со многими интересными людьми. Как ни странно, моя встреча с Полом Ньюманом была связана не с нашей успешной инвестиционной деятельностью, а с одной уловкой по части налогообложения. Налоговый кодекс отставал от жизни в том, что касалось котируемых опционов, и в течение нескольких лет, пока в закон не были внесены соответствующие изменения, существовала возможность значительно уменьшить размеры федеральных и калифорнийских налоговых выплат при помощи транзакций определенного рода. Для разговора об этом меня и пригласили на обед с Полом Ньюманом и его адвокатом на съемочную площадку фильма «Ад в поднебесье» (The Towering Inferno) на студии 20th Century Fox в Лос-Анджелесе.

Студия находилась рядом со средней школой Беверли-Хиллз, единственной школой в Южной Калифорнии, на территории которой есть своя нефтяная скважина. Пол был одет в синие джинсы с рубашкой и пиджаком, причем дело было задолго до того, как такой костюм вошел в моду. Я вспоминаю, как в 1940-х годах я почти все время носил чистые, но сильно выцветшие джинсы Levi’s, потому что ни на что другое у нас не было денег, и как пятьдесят лет спустя меня поражали модники, переплачивавшие за специально истертые и разодранные джинсы, приведенные в гораздо худшее состояние, чем те штаны, в которых я ходил в школу.

На меня произвели впечатление замечательные синие глаза Ньюмана, еще более яркие в жизни, чем на экране. При встрече с новыми людьми он вел себя сдержанно и даже стеснительно. Он оглядел меня с ног до головы и спросил: «Пива хотите?» «Давайте», – ответил я, и он заметно расслабился, решив, что я вполне нормальный человек. За обедом, пока я ел рекомендованный им особенный сэндвич, Пол расспрашивал меня о моей системе подсчета карт в блэкджеке и о том, сколько я мог бы зарабатывать, если бы занимался только игрой. По моим оценкам, если использовать маскировку и играть в одиночку, а не управлять командой игроков, выходило около 300 000 долларов в год. «Почему же вы этого не делаете?» – спросил он. Я сказал, что рассчитываю получить больше от управления хедж-фондом[168]. Поскольку сам он зарабатывал в год по шесть миллионов долларов, облагаемых налогами, – что и привело к нашей встрече, – такой ответ был ему понятен. Однако никаких последствий наша беседа не имела. Адвокат Пола считал методы сокращения его налогов, которые я предлагал, разумными, но слишком новаторскими, и предполагал, что они могут вызвать противодействие. Он посоветовал Полу, который был видным деятелем Демократической партии, не рисковать возможным столкновением с налоговой службой республиканской администрации.

Эта встреча с Голливудом была не единственной. В число наших первых вкладчиков входили Роберт Эванс и его брат Чарльз. Боб оставался сравнительно малоизвестным актером и продюсером до 1966 года, в котором конгломерат Gulf and Western купил студию Paramount и назначил Эванса главным продюсером. Через несколько лет Эванс вернул студии ее былую славу, поставив несколько хитов, в том числе «Странную парочку» (The Odd Couple), «Ребенка Розмари» (Rosemary’s Baby), «Историю любви» (Love Story), «Китайский квартал» (Chinatown) и «Крестного отца» (The Godfather). Персонаж Дастина Хоффмана в фильме «Хвост виляет собакой» (Wag the Dog) 1997 года точно воспроизводил внешний вид, привычки и манеры Эванса.

Однажды, году в 1971 или 1972-м, я приехал на виллу Боба в Беверли-Хиллз, чтобы попытаться объяснить ему, какими сделками занимается наше товарищество. Пока они с Чарльзом плескались в бассейне, не снимая темных очков и шляп, я сидел на бортике и разъяснял им основные идеи, на которых базируется хеджирование конвертируемых ценных бумаг. В то время Роберт был женат третьим (из семи) браком на актрисе Эли Макгроу. Я, конечно, надеялся, что она будет там и захочет расспросить меня о тонкостях фондового рынка, но она была в отъезде. В 1970 году Эли получила номинацию на «Оскар» за свою роль в фильме «История любви», и даже двадцать лет спустя, когда ей было пятьдесят два года, журнал People включил ее в список пятидесяти самых красивых людей мира.

Сценарист Чарльз А. Кауфман (1904–1991), автор сценария фильма «Фрейд», выдвинутого на «Оскар» в 1963 году, тоже стал нашим вкладчиком и регулярно направлял к нам своих знакомых, что, возможно, косвенным образом привело к нам и других потенциальных партнеров. Бухгалтер Кауфмана, работавший в Лос-Анджелесе, также обслуживал несколько крупных казино Лас-Вегаса. Однажды Кауфманы позвали на ужин нас с Вивиан и этого бухгалтера с женой. Предполагалось, что там я смогу ответить на вопросы о торговых стратегиях нашего товарищества и о методах работы нашей бухгалтерии. Когда разговор зашел о блэкджеке и я сказал, что знаю о практикуемых в казино шулерстве, сокрытии доходов и двойном учете, бухгалтер изобразил неверие и удивление. Его красивая и не стеснявшаяся в выражениях жена, бывшая танцовщица, заявила, что не верит ни одному моему слову: они-то знают, что на самом деле все совсем не так. Возможно, этот бухгалтер имел более серьезные связи, чем могло показаться, так как вскоре после этого ужина возможностью вступления в наше товарищество стали интересоваться такие знаменитые в то время влиятельные в Лас-Вегасе деятели, как «Мо» Далитц (1899–1989) и Белдон Кетлман (1914–1988). Мы с Джеем Риганом быстро и единодушно решили, что у нас нет ни одного свободного места.

Одна из моих историй[169], вызвавшая особенно энергичную отповедь бухгалтера, началась летом 1962 года, когда ко мне обратился специальный агент Казначейства США. Казначейство расследовало возможные случаи уклонения от налогов в игорном бизнесе Невады, предполагая, что некоторые казино утаивали крупные суммы, не указывая их в налоговых декларациях. «Джон», входивший в состав группы тайных агентов, был похож на актера Майка Коннорса, известного в основном по двум телесериалам того времени, «Мэнникс» (Mannix) и «Канатоходец» (Tightrope), а также по нескольким фильмам. Мы регулярно встречались за обедом в ресторане Hamburger Hamlet в районе Вествуд-Виллидж, примыкавшем к кампусу УКЛА. Джон приходил туда, замаскированный под того персонажа, которого он изображал, чтобы обмануть казино, в широкополом стетсоне и ковбойской одежде. У него были документы на имя состоятельного техасца С. Кэша Андерсона (Казначейство было не лишено чувства юмора: слово «кэш» означает «деньги, наличность»). Ездил он на новом красном «кадиллаке» с опущенной белой крышей.

В Лас-Вегасе он играл в блэкджек по-крупному, что позволило ему попасть в те помещения, где сотрудники казино считали деньги, принесенные со столов для блэкджека в опечатанных ящиках. Он докладывал, что видел два комплекта бухгалтерских книг и соответствующих счетных машин: одни использовались для учета подлинных доходов, а вторые – для меньших сумм, о которых сообщалось в официальной отчетности. Джон обратился ко мне от имени своего агентства за советами по улучшению игры в блэкджек с высокими ставками, которое позволило бы агентам сэкономить средства Казначейства, когда они изображали неумелых и расточительных игроков.

Процветание товарищества привело к повышению и нашего с Вивиан благосостояния. В начале нашей деятельности, в 1969 году, я составил прогноз скорости роста моего капитала и капитала Ригана. Выписав на большом листе желтой бумаги реалистичные оценки уровня доходности нашей компании, скорости роста чистой стоимости активов товарищества и размеров наших налогов, я предсказал, что к 1975 году мы должны стать миллионерами. Копию этого прогноза я отослал Ригану.

И действительно, в 1975 году мы оба были миллионерами, и деньги преображали жизнь наших семей. Мы с Вивиан еще больше расширили свой дом и внесли в него другие усовершенствования. В 1964 году я купил у одного из своих студентов в Лас-Крусесе подержанный красный «фольксваген». Десять лет спустя, в 1975-м, я ездил на новом красном «порше» модели 911S. Недорогой и практичный гардероб Вивиан уступал место сшитым по авторским моделям костюмам с модными сумочками и туфлями. Если раньше наш отпуск сводился к экономичным поездкам на профессиональные конференции, то теперь мы стали ездить в круизы и останавливаться в дорогих заграничных отелях.

Мы жили теперь на более широкую ногу, чем могло себе позволить большинство наших друзей из числа университетских преподавателей. Это помимо нашей воли несколько отдалило нас от тех умных, интересных и образованных людей, с которыми мы ощущали наибольшее сродство. Вместе с тем у нас было пока что сравнительно мало друзей из числа представителей состоятельного делового сообщества округа Ориндж, так как наши деловые партнеры были по большей части разбросаны по всей стране. Как говорила Вивиан: «Мы тут ни рыба ни мясо».

Изменение направления моей математической работы также способствовало моему отдалению от коллег по математическому факультету УКИ. Как обычно бывает в университетах, их исследования были в основном сосредоточены на области чистой математики. Грубо говоря, они занимались развитием абстрактной математики, теории ради теории.

Моя диссертация также была посвящена вопросам чистой математики, и я продолжал заниматься ими следующие пятнадцать лет. Но, когда я анализировал азартные игры, меня не в меньшей степени интересовала прикладная математика, применение математических теорий к решению задач реальной жизни. Финансовый мир предлагал мне и компании Princeton Newport Partners бесконечно широкий выбор таких головоломок, решение которых приносило и удовольствие, и прибыль. Я снова становился прикладным математиком, и с точки зрения факультета чистой математики я действительно был ни рыбой ни мясом.

В это же время математический факультет переживал серьезные трудности. Финансирование, как из исследовательских грантов, так и из бюджетных средств, которое штат Калифорния выделял на поддержку университетов, сократилось. Это привело к яростной борьбе за оставшиеся средства между различными фракциями факультета. Для разрешения этих внутренних конфликтов на должность главы факультета был приглашен человек со стороны. Через три бурных года его вынудили уйти. Отчаявшись найти другую кандидатуру, приемлемую для всех противоборствующих сторон, администрация университета добилась моего неосмотрительного согласия временно стать главой факультета.

Трудность этой работы превзошла мои самые худшие ожидания. Я выяснил, что один из доцентов вообще перестал появляться на лекциях и проводил все свое время либо у подруги, жившей в шестистах километрах к северу в районе залива Сан-Франциско, либо в казино в Рино и на озере Тахо. Он считал карты и даже обращался ко мне с вопросами по блэкджеку! Другой доцент наговаривал по служебному телефону на 2000 долларов в месяц – телефонные переговоры всех остальных двадцати пяти преподавателей обходились факультету всего в две сотни. Когда я предъявил ему претензии по этому поводу, он заявил, что эти разговоры необходимы для его математических исследований. Из просмотра счетов выяснилось, что чуть ли не все эти расходы вызваны звонками на два нью-йоркских номера. Я позвонил по обоим и поговорил с его матерью и с магазином грампластинок. После разоблачения доцент разозлился на меня, но совершенно не стыдился своего поведения.

Тем временем один из профессоров украл в отделе кадров факультета конфиденциальные документы из личного дела другого профессора. Когда я узнал об этом и потребовал вернуть документы, он отказался. Оказалось, что среди них был чрезвычайно неприглядный отзыв, который он написал о своем враге. Он опасался: что, если я, глава факультета, узнаю об его поступке, я предам его гласности. Когда я попросил администрацию университета наказать этих неисправимых нарушителей, никаких действий не последовало. Я был ошарашен и чувствовал, что зашел в тупик.

Один из недостатков крупных бюрократических систем состоит в том, что многие из их участников предпочитают не отстаивать свои принципы, если это может привести к конфликту. Я попросил своего близкого друга, которому я в свое время помог устроиться на факультет, стать моим заместителем и помочь мне. Хотя теперь он был профессором с постоянным контрактом, он отказался, сказав: «Мне еще жить в одной клетке с этими обезьянами». Я мог его понять. И в то же время меня в этой клетке ничто не держало. У меня была PNP. Я подумал: «Зачем мне стараться все это починить, если меня никто не поддерживает?» Я работал на математическом факультете по собственному выбору, а не из необходимости. Пора было двигаться дальше.

Сначала я перешел на факультет управления УКИ, в магистратуре которого с удовольствием преподавал финансовую математику. Но и там я обнаружил ту же фракционную борьбу, то же подсиживание, что и на математическом факультете. Там были те же бесконечные совещания, те же мелочные склоки из-за привилегий, те же сотрудники, не выполнявшие своей работы, с которыми ничего нельзя было поделать, и тот же лозунг: «Публикация или смерть». Я решил, что мне пора уходить из университетской науки. И тем не менее это решение далось мне не так уж легко. Многие говорили мне, что постоянная работа профессора в Университете Калифорнии была мечтой всей их жизни. Я тоже когда-то мечтал о ней. Хотя я нанимал на работу студентов и бывших преподавателей Университета Калифорнии в Ирвайне в течение многих лет, только один из преподавателей, у которого к тому же не было постоянного контракта, решил рискнуть остаться в моей компании. Остальным такая перспектива казалась слишком пугающей. Конечно, некоторые из них впоследствии пожалели об этом.

Я постепенно сокращал объем своей преподавательской работы и в конце концов уволился с должности профессора УКИ в 1982 году. Я любил преподавание и исследования – и отказывался от работы, которой когда-то собирался с радостью заниматься всю жизнь, с чувством утраты. Однако оказалось, что этот шаг был сделан в верном направлении. Я забрал с собой то, что мне нравилось. Я сохранил друзей и продолжал участвовать в исследованиях. Поскольку теперь я мог заниматься тем, чем мне хотелось, – сбылась мечта моего детства! – я по-прежнему рассказывал о своей работе на конференциях и публиковал статьи в журналах по математике, финансам и азартным играм.

Теперь я еще в большей степени сосредоточился на конкуренции с многочисленными математиками, физиками и специалистами по финансовой математике, которые хлынули на Уолл-стрит из академической науки.

14

Буревестники численной революции

Когда Блэк и Шоулз опубликовали свою формулу, точно совпадавшую с той, которую уже использовал я, стало ясно, что для сохранения преимущества PNP в торговле мне нужно разработать собственные инструменты оценки варрантов, опционов, конвертируемых облигаций и других производных финансовых инструментов и сделать это так быстро, чтобы опередить будущие легионы ученых, которые вот-вот начнут публиковать свои результаты в надежде на продвижение в научной иерархии. Хотя самые важные результаты мне приходилось хранить в тайне, чтобы не нанести ущерба нашим вкладчикам, я мог предать гласности менее существенные идеи, которые, по моим оценкам, вскоре должны были открыть и другие исследователи.

Еще до появления работы Блэка и Шоулза я развил базовую формулу, обобщив ее на случаи, в которых брокер придерживает прибыль от короткой продажи (с выгодой для себя, так как он может использовать эти деньги) вплоть до закрытия этой сделки. После появления их публикации я представил эти результаты в своем докладе[170] на венской конференции Международного статистического института. Я также распространил свою модель на акции, приносящие дивиденды, так как я торговал опционами на покупку и варрантами многих акций этого типа. Затем Чикагская биржа опционов объявила, что в следующем, 1974 году на ней начнется торговля опционами на продажу. Как и опционы на покупку, которыми мы уже торговали, это были опционы американского, а не европейского типа. Исполнение европейских опционов возможно только в течение короткого платежного периода непосредственно перед окончанием срока их действия, а американские допускают исполнение в любой момент своего существования.

Если базовый актив не приносит дивидендов, то формула Блэка – Шоулза, созданная для европейских опционов на покупку, применима и к американским опционам на покупку, которые и торговались на Чикагской бирже опционов. Формулу для европейских опционов на продажу можно вывести на основе формулы для европейских опционов на покупку. Однако математика американских опционов на продажу отличается от той, что действует для европейских, и общая формула для них так – до сих пор – и не была найдена. Я понял, что, используя мой еще не опубликованный «интегральный метод», можно получить на компьютере численную оценку стоимости таких опционов – приближение к решению этой еще не решенной «задачи об американских опционах на продажу» с любой требуемой точностью. Я набросал схему решения за один плодотворный час осенью 1973 года, а мои сотрудники написали на ее основе компьютерную программу, дающую точно вычисленные результаты. Мой интегральный метод обладал и еще одним преимуществом по сравнению с подходом Блэка – Шоулза. Если последний был основан на одной конкретной модели биржевых цен[171], обладавшей ограниченной точностью, то моя методика позволяла оценивать опционы в широком спектре предполагаемых распределений цен на акции.

В мае 1974 года я встретился с Фишером Блэком за ужином в Чикаго, куда приехал по его приглашению, чтобы выступить с докладом на проходившей два раза в год конференции Центра исследований цен финансовых инструментов (Center for Research in Security Prices, CRSP) Чикагского университета. Фишер, которому было тогда за тридцать, был высок и подтянут, с зачесанными назад черными волосами и «серьезными» очками. О какой бы связанной с финансами теме ни заходил разговор, он целиком сосредоточивался на ней и говорил внятно, кратко и логично. Эти же черты были присущи и его заметкам, компактным и чрезвычайно легко читаемым. Впоследствии он стал одним из самых изобретательных и влиятельных деятелей как теоретической, так и прикладной финансовой математики[172]. Поскольку методика расчетов цен на американские опционы на продажу далась мне так легко, я привез ее с собой, чтобы показать Фишеру и узнать, как решили эту задачу он и другие. Я положил свое решение на стол между нами, но, прежде чем я успел заговорить, Фишер начал рассказывать о своем подходе и о связанных с ним затруднениях, которые он так пока и не смог преодолеть. Ранее я рассматривал его подход, и мне казалось, что он должен работать, но, поскольку мой интегральный метод оказался таким простым, я использовал именно его. Если уж Фишер Блэк не знал ответа, то его точно не знал и никто другой. Поскольку сохранение нашего конкурентного преимущества было в интересах моих вкладчиков, я незаметно убрал свое решение обратно в портфель. В 1977 году в научных журналах наконец были опубликованы два других численных метода расчетов цен на американские опционы на продажу[173].

Как и в случае метода оценки американских опционов, мы с моими сотрудниками и дальше решали задачи оценки так называемых производных ценных бумаг до того, как ученые находили и опубликовывали такие решения. В течение всего периода с 1967 года до закрытия PNP в конце 1988-го это давало нам существенные преимущества в торговле все расширяющимся спектром новых финансовых инструментов.

Некоторые из наших сделок было легко разъяснить вкладчикам, не прибегая к теории. Одна из них касалась варрантов, выпущенных компанией Mary Carter Paint. Эта компания, созданная в 1958 году в качестве преемника фирмы, основанной в 1908-м, сначала приобретала другие лакокрасочные предприятия, а затем занялась созданием курортов и казино на Багамах. Сменив название на Resorts International, компания избавилась от лакокрасочного производства и от старого имени. В 1972 году она выпустила варранты, продававшиеся по 27 центов при цене за акцию 8 долларов. Варранты были такими дешевыми, потому что от них не было никакой пользы, пока курс акций компании не превысит 40 долларов. Как бы не так! Поскольку наша модель утверждала, что реальная стоимость варрантов составляла 4 доллара за акцию, мы скупили их по этой невероятно выгодной цене, по 27 центов за штуку, столько, сколько смогли найти. В результате у нас получилось 10 800 варрантов, которые с учетом комиссионных обошлись нам в 3200 долларов. Чтобы хеджировать риски потерь, мы провели короткую продажу восьмисот обыкновенных акций компании по 8 долларов. Когда впоследствии акции упали до 1,50, мы снова выкупили акции, использованные в короткой продаже, и получили около 5000 долларов прибыли. Теперь наш заработок состоял из «бесплатно» доставшихся нам варрантов и приблизительно 1800 долларов оборотных средств. Курс варрантов упал почти до нуля, но, поскольку их цена оставалась ниже предсказанной моделью, я решил, что их следует отложить в сторону и больше о них не думать.

Прошло шесть богатых событиями лет. Затем, в 1978 году, к нам стали обращаться желающие купить наши варранты. Выпустившая их компания приобрела недвижимость в городе Атлантик-Сити, Нью-Джерси, а потом совместно с другими успешно провела лоббистскую кампанию за принятие закона, разрешающего работу в этом штате казино с азартными играми, но только на территории Атлантик-Сити. 26 мая 1978 года компания Resorts открыла первое в США казино, расположенное за пределами Невады. Поскольку компания получила разрешение раньше других, у нее не было конкурентов, и вплоть до открытия других казино в конце 1979 года прибыль лилась на нее непрерывным потоком. Теперь акции стоили по 15 долларов, что превышало предыдущую минимальную цену в десять раз, а варранты – от 3 до 4, но согласно модели их реальная стоимость составляла около 7–8 долларов. Поэтому вместо того, чтобы продать их и получить 30 или 40 тысяч долларов прибыли, я купил еще варрантов и провел короткую продажу акций, чтобы хеджировать риск. Когда курс акций превысил 100 долларов, мы по-прежнему занимались покупкой варрантов и короткой продажей акций. В конце концов мы продали варранты, как купленные по 27 центов, так и остальные, более чем по 100 долларов за штуку. Итоговая прибыль превысила миллион долларов[174]. В то же самое время из игорного бума в Атлантик-Сити с его временно дружелюбной атмосферой и разумными правилами игры в блэкджек извлекала прибыль команда игроков, использовавшая мои методы игры. Ирония заключалась в том, что пока они выкачивали миллионы долларов из столов для блэкджека в казино Resorts, я зарабатывал на ценных бумагах компании Resorts совсем в другом месте.

За три года и десять месяцев между началом работы в 1973 году и октябрем 1976 года вкладчики PNP заработали 48,9 %. С точки зрения обычных инвесторов фондовый рынок в этот период постоянно трясло и раскачивало. За первые два года индекс S&P упал на 38 %, а между 1975 годом и октябрем 1976-го вырос на 61 %, что дало суммарный прирост всего 1 %. Тем временем товарищество Princeton Newport получало прибыль в каждом квартале.

Общеизвестно, что для компенсации потерь периоды роста рынка должны быть более интенсивными, чем периоды его спада[175]. Если взять предельный случай, между пиком роста, наступившем в августе 1929 года, и минимумом июня 1932 года, итоговые месячные значения[176] индекса S&P 500 упали на 83,4 %. Каждый инвестированный доллар превратился в 16,6 цента. Чтобы эти 16,6 цента снова стали целым долларом, потребовалось, чтобы индекс увеличился в 6,02 раза, то есть вырос на 602 %. Ждать этого пришлось целых восемнадцать лет, до конца ноября 1950 года. Средняя скорость роста в течение этого долгого восстановительного периода составляла 10,2 %, что приблизительно соответствует долговременному историческому среднему уровню.

В 1970-х годах диапазон и сложность наших инвестиционных операций увеличивались. Компании стали выпускать целые семейства ценных бумаг, в которые входили конвертируемые облигации и привилегированные акции, варранты и опционы на продажу и покупку. Большая часть стоимости этих ценных бумаг, называемых производными, зависит от стоимости основных активов. В последующие десятилетия число и разнообразие их типов, а также общее количество таких ценных бумаг, сильно возросло. Так называемые финансовые инженеры изобретали все новые их виды, стремясь к возможному уменьшению рисков и несомненному увеличению доходов. Я использовал свою методику для оценки этих и всех последующих производных финансовых инструментов. Это позволяло Princeton Newport Partners оценивать конвертируемые облигации точнее, чем это делали все остальные. Хеджирование с использованием производных инструментов было ключевым источником прибыли PNP на протяжении всех девятнадцати лет существования товарищества. Такое хеджирование также стало центральным элементом стратегии многих позднейших хедж-фондов, например Citadel, Stark и Elliott, каждый из которых в конце концов управлял миллиардами долларов.


Современные конвертируемые облигации иногда используют сложные правила и условия. Однако идея, лежащая в их основе, очень проста. Рассмотрим гипотетические 6 %-е облигации компании XYZ с погашением в 2020 году. Каждая из этих облигаций была впервые продана 1 июля 2005 года приблизительно за 1000 долларов и должна быть выкуплена выпустившей ее компанией 1 июля 2020 года по цене, точно равной 1000 долларов, «нарицательной стоимости» облигации. Компания обещает выплачивать по облигации по 6 % нарицательной стоимости в год в течение всего срока ее действия. Каждый год производят две полугодовые выплаты по 3 %, то есть 1 января и 1 июля зарегистрированные владельцы облигаций получают по 30 долларов. Все это очень похоже на правила использования стандартной простой облигации. Однако у конвертируемой облигации есть еще одна особенность. В любой момент до погашения облигации 1 июля 2020 года ее владелец может по своему желанию обменять ее на двадцать обыкновенных акций компании XYZ. Таким образом, такая облигация сочетает в себе черты обычной облигации и опциона. Рыночную цену такой облигации можно представить себе в виде суммы двух слагаемых. Первое из них – это стоимость сравнимой облигации без возможности конвертации, которая колеблется в зависимости от процентной ставки и финансового состояния компании. Это слагаемое определяет нижний предел цены облигации.

Второе слагаемое – стоимость возможности конвертации. В нашем примере, если курс акций компании равен 50 долларам, то облигацию можно обменять на 20 акций общей стоимостью 1000 долларов. Это равно стоимости облигации при погашении, так что в таком случае возможность конвертации не приносит никакой выгоды. Однако если в какой-то момент курс акций поднимется до 75 долларов, то 20 акций будут стоить 1500. Тогда облигация, которую можно немедленно обменять на такое количество акций, должна торговаться на рынке по цене, не меньшей этой суммы.

Зачем компаниям выпускать такие облигации? Затем, что дополнительная возможность конвертации, благодаря которой покупатель получает своего рода лотерейный билет, выигрыш по которому зависит от будущего компании, позволяет последней уменьшить проценты, которые компания должна выплачивать по облигациям, чтобы их продать.

Товарищество PNP разрабатывало на основе наших методов оценки опционов модели для оценки конвертируемых облигаций, а также других производных финансовых инструментов. Риски каждого из наших хеджей по отдельности были невысоки. Из двух сотен хеджей, за которыми я проследил в начале 1970-х годов, 80 % принесли прибыль, 10 % дали приблизительно ничейный результат, а еще 10 % были убыточными. Размеры убытков были в среднем гораздо меньше, чем размеры прибылей.


Для получения еще более стабильных доходов мы хеджировали общие риски всего набора наших хеджей путем нейтрализации влияния изменений процентных ставок (по всему спектру качества и сроков[177] погашения ценных бумаг) на наш портфель. Мы также предусмотрели защиту портфеля от внезапных крупномасштабных скачков всех рыночных цен и уровня волатильности рынка. Начиная с 1980-х годов современные инвестиционные банки и хедж-фонды начали широко применять некоторые из таких методик. Они также стали использовать отвергнутую нами концепцию стоимостной меры риска, обозначаемую VaR (от английского Value at Risk). Она дает оценку ущерба для портфеля в случае возникновения худших ситуаций из, скажем, 95 % возможных вариантов будущего, причем 5 % крайних случаев, «хвостов» распределения, из рассмотрения исключают. В соответствии с этой оценкой принимают меры для уменьшения всех неприемлемо высоких рисков. Недостаток использования VaR без принятия других мер состоит в том, что эта величина не вполне учитывает худшие 5 % возможных исходов. Однако именно такие ситуации, наихудшие из возможных, могут привести к разорению. Верно и то, что предельно большие изменения цен на финансовые инструменты могут значительно превышать ожидаемые величины, которые можно получить из используемого обычно гауссова, или нормального распределения. Когда 19 октября 1987 года индекс S&P 500 упал на 23 %, один из ведущих теоретиков в области финансовой математики заявил, что вероятность такого события оставалась бы пренебрежимо малой, даже если бы торговля на рынке шла каждый день в течение всех тринадцати миллиардов лет существования Вселенной.

Еще одно из используемых сейчас средств состоит в «нагрузочных испытаниях» портфеля путем моделирования влияния на него крупнейших катастроф прошлого. В 2008 году один хедж-фонд с многомиллиардным капиталом, возглавляемый одним из ведущих «квантов», смоделировал десятидневные периоды после краха 1987 года, первой войны в Персидском заливе, урагана «Катрина», кризиса компании Long-Term Capital в 1998 году, спада технологического рынка в 2000–2002 годах, войны в Ираке и т. п. Все эти данные были применены к портфелю фонда по состоянию на 2008 год и показали, что перечисленные события приведут к потере не более чем 500 миллионов долларов из 13 миллиардов портфеля фонда, то есть риск потерь не превышал 4 %. Однако на самом деле в нижней точке своего падения в 2009 году этот фонд потерял более 50 % и оказался на грани разорения; потери удалось вернуть только в 2012 году. Крах кредитной системы 2008 года принципиально отличался от худших кризисов прошлого, которые использовались в таких испытаниях на прочность, и то, как близки к гибели были подобные организации, говорит о степени неадекватности подхода, основанного исключительно на воспроизведении прошлых ситуаций.

Наш подход был более комплексным. Мы анализировали и учитывали края распределения рисков и рассматривали предельные случаи, например: «Что случится, если рынок упадет на 25 % за один день?» Более десяти лет спустя именно это и случилось, и такое падение почти никак не отразилось на нашем портфеле. Когда диапазон и объемы наших торговых операций выросли, мы сменили основного брокера, выбрав компанию Goldman Sachs. Во время переговоров с ее представителями я, в частности, спросил: «Что случится с нашими активами, если нью-йоркское отделение Goldman Sachs будет уничтожено взрывом атомной бомбы, провезенной террористами в гавань Нью-Йорка?» Они ответили: «У нас есть копии всей документации, которые мы храним внутри Железной горы в Колорадо».

На Уолл-стрит существуют риски еще одного типа, от которых не могут защитить ни компьютеры, ни формулы. Я имею в виду опасность обмана и мошенничества. Игра с шулерами в казино 1960-х годов позволила мне приобрести ценный опыт, подготовивший меня к гораздо более крупномасштабным проявлениям бесчестности, с которыми мне пришлось столкнуться в мире инвестиций. Финансовая периодика ежедневно сообщает о все новых видах надувательства.

Когда уровень инфляции достиг двузначных чисел, а цены на сырьевые ресурсы резко выросли, произошел настоящий бум в торговле драгоценными металлами и опционами на их покупку и продажу. Вернувшись в офис, я сравнил цены, предлагаемые корпорацией XYZ, с «правильными» ценами, определенными моделью, которую мы использовали в PNP, когда продавали большой пакет таких опционов одному крупному торговцу.

Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что корпорация XYZ предлагает мне опционы по цене, составляющей меньше половины моей предполагаемой прибыли! Мой знакомый продавец достал мне финансовые отчеты этой компании, и, изучив их, я выяснил, что когда корпорация XYZ продавала опционы, она учитывала выручку как прибыль, но не откладывала средств на оплату опционов при их погашении покупателем. Поскольку на каждый проданный опцион следовало бы резервировать средства, превышающие выручку от его продажи более чем в два раза, правильная финансовая отчетность показывала бы, что чистые размеры активов компании уходят все дальше и дальше в минус при продаже каждого опциона.

Очевидно, им приходилось продавать все больше и больше опционов, чтобы обеспечить рост оборотных средств, который позволил бы расплачиваться с ранними «инвесторами», решившими погасить свои опционы. Классическая пирамида Понци, которая не могла привести ни к чему хорошему. Что же делать?

Я решил поставить один маленький, но поучительный опыт. Изучив скудную имеющуюся информацию по объемам продаж, непогашенным опционам и выплатам при раннем погашении, я прикинул, что эта компания должна просуществовать еще по меньшей мере восемь месяцев. Как оказалось впоследствии, она просуществовала десять. Купив шестимесячных опционов на 4000 долларов, я удвоил вложенные деньги за четыре месяца, а затем погасил опционы. Несколько месяцев спустя офис компании внезапно опустел, ее администрация исчезла, и было начато очередное следствие по делу о мошенничестве.


Вскоре после этого инвестиционные методы PNP подверглись следующему серьезному испытанию. С 1979 по 1982 год ситуация на рынках испытывала сильнейшие искажения. Доход по краткосрочным векселям Казначейства США достиг двузначных чисел и составлял в 1981 году почти 15 %. Фиксированные процентные ставки по ипотечным кредитам достигли пикового значения, превышавшего 18 % годовых. Уровень инфляции был не сильно ниже. Такой беспрецедентно высокий уровень цен открыл перед нами новые возможности получения прибыли. Одна из них была связана с рынком фьючерсов на золото.

В какой-то момент золото с поставкой через два месяца торговалось по 400 долларов за унцию, а 14-месячные фьючерсы на золото – по 500 долларов за унцию. Наш метод сводился к покупке золота по 400 долларов и его продаже по 500. Если через два месяца нам поставляли золото, за которое мы заплатили по 400 долларов, мы могли сохранить его в течение года, потратив небольшую сумму на его хранение, а затем поставить его покупателю по 500 долларов, получив таким образом 25 % прибыли за двенадцать месяцев. В такой операции существовали некоторые риски, которые мы полностью хеджировали, но также и несколько возможностей «всплесков» – сценариев, в которых мы могли бы получить более высокую (зачастую гораздо более высокую) прибыль. Подобные же операции мы проводили с серебром и медью, и все они проходили по плану с одним только маленьким исключением. После того, как нам поставили купленную нами медь, часть ее была украдена со склада, на котором хранил ее наш брокер. Страховая компания этого склада возместила наши убытки, но с небольшой задержкой.

По мере дальнейшего развития эпохи высоких процентных ставок кредитно-сберегательные компании начали нести значительные убытки. Вот с чем это было связано. Кредитно-сберегательные учреждения занимали средства своих вкладчиков на короткие сроки и одалживали их в виде долгосрочных ипотечных кредитов с фиксированной процентной ставкой. Резкий рост ставок краткосрочных кредитов привел к быстрому увеличению стоимости этих средств для кредитно-сберегательных учреждений, а их доходы от уже существующих ипотечных кредитов, предоставленных ранее домовладельцам под значительно меньшие проценты, не росли. Это несоответствие между процентными ставками получаемых краткосрочных и предоставляемых долгосрочных кредитов привело к разорению многих кредитно-сберегательных компаний 1980-х годов. Финансовая помощь, предоставленная им государством, обошлась налогоплательщикам в несколько сот миллиардов долларов[178].

Возможность краха кредитно-сберегательных учреждений можно было предсказать и предотвратить путем введения соответствующих правил, но этого сделано не было. То же относится и к более поздним крупномасштабным финансовым кризисам.

Тем временем товарищество Princeton Newport Partners включало в сферу своей деятельности все новые и новые типы инвестиций.

15

Взлет…

К 1 ноября 1979 года, за десять лет работы Princeton Newport Partners, среднегодовая доходность индекса S&P 500 с учетом дивидендов составляла 4,6 %, а акций мелких компаний – 8,5 %, причем волатильность в обоих случаях была много выше, чем у Princeton Newport. Наш рост за это десятилетие составил 409 % при среднегодовой прибыли 17,7 % до или 14,1 % после вычета комиссионных. Наши исходные 1,4 миллиона долларов превратились в 28,6 миллиона. К концу 1979 года у нас были большие планы на 1980-й: мы собирались применить свои знания и опыт в новых областях инвестирования. Мне это должно было принести новые интересные задачи в сфере финансовой математики. С точки зрения компании это могло привести к увеличению количества средств, которые мы могли инвестировать, и еще большей доходности инвестиций.

Наш первый проект я назвал «Показатели». Его целью было изучение финансовых характеристик, или показателей, компаний, и попытка выяснения возможности их использования для предсказания доходности акций. Прототипом этого предприятия была инвестиционная фирма Value Line, запустившая в 1965 году программу классификации акций по категориям от I (наилучшей) до V (наихудшей) по таким параметрам, как сообщения о неожиданных прибылях, отношение рыночной цены акции к чистой прибыли и величина инерции акций. О «положительной инерции» акций говорят, если их курс в последнее время имеет сильную тенденцию к росту, а об отрицательном – если к снижению.

Проект возглавил доктор Джером Бэзел, талантливый и красноречивый молодой экономист, с которым я познакомился, когда мы оба преподавали финансовые дисциплины в учебном заведении, которое называется сейчас коммерческим училищем имени Пола Мераджа при Калифорнийском университете в Ирвайне[179]. Еще одним ключевым участником этого проекта – и практически всех остальных и в то время, и позже – стал Стивен Мидзусава. Мы со Стивом познакомились в 1972 году; тогда они с еще одним студентом УКИ хотели провести под моим руководством исследование одного из аспектов подсчета карт в блэкджеке в качестве дополнительной летней работы. Трудились они превосходно, и, когда в 1973 году мне понадобился человек, разбирающийся в компьютерах, Стив согласился взять эту работу на себя. Поскольку у него были дипломы и по информатике, и по физике, Стив не только отвечал за работу наших вычислительных систем, но и занимался значительной частью связанных с расчетами исследований. Он стал одним из основных партнеров Princeton Newport Partners и моим близким другом.

В основе проекта лежали две огромные базы данных по ценным бумагам и вычислительные мощности, достаточные для их обработки. И то, и другое стало доступно лишь незадолго до того. Центр исследования биржевых цен (CRSP) Чикагского университета выпустил в продажу исторические данные по ежедневным значениям курсов акций, датам и суммам всех выплаченных денежных дивидендов и другую информацию. Финансовые отчеты и данные по доходам прошлых лет можно было найти в таблицах Compustat. Для некоторых из десятков параметров, которые мы систематически анализировали, обнаружилась сильная корреляция с предыдущими результатами. Среди этих индексов были показатель доходности[180] (отношение годовой прибыли к цене акции), доходность по дивидендам, отношение балансовой стоимости к цене, инерция, доля коротких продаж (число акций компании, занятых на данный момент в коротких продажах), неожиданная доходность (информация о доходности, существенно и неожиданно отличающаяся от оценки большинства аналитиков), покупки и продажи сотрудниками, директорами и крупными акционерами самой компании, а также отношение объема продаж компании к ее рыночной цене. Мы изучали каждый из этих параметров по отдельности, а потом придумывали, как их можно использовать совместно. Для тех случаев, когда тенденции прошлого сохранялись по мере дальнейшего развития курсов, мы создали торговую систему MIDAS (Multiple Indicator Diversifi ed Asset System – Система диверсифицированных активов с множественными показателями), которую использовали для управления отдельным хедж-фондом для длинных и коротких операций (длинных покупок «хороших» акций с одновременной короткой продажей «плохих»). Преимущество системы MIDAS состояло в том, что она охватывала сразу весь рынок стоимостью в несколько триллионов долларов, позволяя инвестировать чрезвычайно крупные суммы.

Те же идеи независимо возникли у двух профессоров экономики, Брюса Джейкобса и Кеннета Леви. Я узнал об этом осенью 1986 года, когда они представили свою работу в финансовой программе Калифорнийского университета в Беркли. Наша система успешно работала до конца 1988 года, когда мы закрыли ее вместе с самой компанией Princeton Newport Partners. Джейкобс и Леви управляли при помощи этой методики несколькими миллиардами долларов[181].

К 1985 году в обоих отделениях нашей компании, в Ньюпорт-Бич в Калифорнии и в Принстоне в Нью-Джерси, работало уже человек по сорок. Я руководил отделением в Ньюпорт-Бич, а Джей Риган – отделением в Принстоне. Мы торговали на рынках всего мира. Поскольку лондонское время опережает нью-йоркское на пять часовых поясов, наши трейдеры приходили на работу рано, корректировали наши позиции на другом берегу Атлантики и были готовы к работе на Нью-Йоркской бирже к моменту ее открытия в 9:30 утра[182]. Одновременно с нею открывались многочисленные американские рынки опционов – Чикагская биржа, AMEX, Тихоокеанская биржа, Филадельфия. В Ньюпорт-Бич, который отстает от Принстона на три часовых пояса, работа начиналась в 6 утра, когда мы вводили в компьютеры самые свежие данные по ценам, чтобы рассчитать новые рекомендации по торговле для своего отделения на атлантическом побережье. Кроме того, азиатские рынки работали в то время, когда большинство населения США спит. Особенно важной была торговля варрантами и конвертируемыми инструментами в Токио. Телефонные переговоры между Ньюпортом и Принстоном начинались около 6 утра, продолжались, не теряя интенсивности, почти весь день и наконец затихали где-то к началу вечера.

Мы распространяли свою деятельность на все новые типы сделок, некоторые из которых никто не проводил до нас[183]. Одной из таких сделок была уникальная крупномасштабная транзакция, которую предложила нам в конце 1983 года компания Goldman Sachs. Она была связана с постановлением правительства о дроблении монополии компании American Telephone and Telegraph (AT&T). Ее должны были разделить с образованием новой компании, также называющейся AT&T, и семи «компаний-сестер», которые должны были стать новыми региональными операторами телефонной связи. По условиям сделки каждые десять акций старой AT&T обменивались на пакет, в который входили десять акций новой AT&T и по одной акции каждой из семи «сестер». Суммарная цена этих новых ценных бумаг «в условной консигнации» (то есть для сделок, в которых заключить договор о покупке или продаже можно было «сейчас», но оплата такой покупки или получение денег в случае продажи производились только после выпуска акций) превышала цену акций старой компании AT&T в достаточной мере, чтобы торговля ими могла быть выгодной.

Компания Princeton Newport купила пять миллионов акций старой AT&T приблизительно по 66 долларов за акцию – всего на 330 миллионов. Бо льшую часть этой суммы мы оплатили путем так называемого условного финансирования: наш брокер предоставил нам целевой кредит для этой конкретной сделки, который мы должны были вернуть из прибыли после закрытия позиции. Тем временем, чтобы ограничить риск владения акциями старой AT&T, мы одновременно организовали короткую продажу новых акций, которые мы должны были получить в обмен на старые. В этот пакет акций в условной консигнации входили пять миллионов акций новой AT&T и по пятьсот тысяч акций каждой из семи вновь образованных сестринских компаний. Мы провели эти сделки через Goldman Sachs в два приема, причем каждая из компаний брала на себя по половине двух последовательных блоков стоимостью около 330 миллионов долларов каждый. У меня на столе стоит позолоченная памятная табличка, сувенир, увековечивший блок, проданный 1 декабря 1983 года, – на тот момент это была крупнейшая сумма, переданная в рамках одной сделки за всю историю Нью-Йоркской фондовой биржи. За два с половиной месяца проведения сделки по AT&T товарищество PNP получило 1,6 миллиона долларов чистой прибыли после вычета всех расходов.

Тем временем целая армия исследователей, пошедших по нашим стопам, быстро развивала теорию производных финансовых инструментов и совершала на Уолл-стрит революцию в области финансовой математики. Они помогали управлять инвестициями в хедж-фондах, инвестиционных банках и других компаниях. Поскольку их мотивация была отчасти связана с продающей стороной рынка – теми участниками торгов, которые находят и продают новые товары, – эти «кванты» изобретали все новые виды производных финансовых инструментов, а продавцы продвигали их на рынке. Такие новые товары породили серию все более тяжелых кризисов, подорвавших мировую финансовую систему. Первый из этих кризисов стал неожиданностью почти для всех.

В пятницу 16 октября 1987 года промышленный индекс Доу – Джонса, отражающий состояние рынка, упал приблизительно на 4 %. Поскольку обычное суточное изменение рынка в среднем составляет около 1 %, такое падение было заметным, но еще не катастрофическим. Однако рынок имел некоторую тенденцию к снижению и становился более волатильным.

Утром следующего понедельника падение рынка продолжалось. К тому моменту, когда я уехал на обеденный перерыв, который обычно проводил с Вивиан, снижение составило 7 %, то есть более половины двух рекордных уровней падения на 13 и 12 %, зарегистрированных 28 и 29 октября 1929 года и ставших отправной точкой Великой депрессии. Снижение рынка продолжалось, и мои сотрудники позвонили мне в ресторан и с тревогой сообщили, что индекс Доу – Джонса упал на четыреста пунктов, то есть на 18 %. Такого падения за один день не случалось никогда ранее, и рынок охватила широкомасштабная паника. Вивиан спросила, не нужно ли мне прервать обед и срочно вернуться на работу. И PNP, и лично мы могли понести серьезные убытки. Я сказал ей, что в этот день уже ничего не смогу сделать на рынках. Наши инвестиции либо были в безопасности, надежно защищенные хеджированием, – я предполагал, что так оно и есть, – либо нет. «Что ты собираешься делать?» – спросила она. Я ответил, что прежде всего нам следует успокоиться и доесть свой обед. Потом я собирался ненадолго заехать на работу, вернуться домой и обдумать сложившееся положение.

Когда я вернулся в свой кабинет, рынок уже закрылся, упав на 508 пунктов, или 23 %. Этот день был худшим в истории, причем с большим отрывом. Фондовый рынок США «потерял» четверть своей стоимости. Страна потеряла за один день 5 % чистой стоимости своих активов, и ударная волна от этого падения прокатилась по рынкам всего мира. На биржах воцарился ужас. С точки зрения большинства теоретиков, это событие было максимально близко к невозможному. Как будто солнце вдруг погасло или Земля внезапно прекратила вращаться. Теоретики описывали поведение курсов акций при помощи распределения вероятностей с таинственным названием «логнормального». Такой подход давал хорошее описание исторических изменений курсов, от малых до довольно крупных, но очень сильно недооценивал вероятность чрезвычайно крупных изменений. Логнормальное распределение использовалось для создания моделей, подобных формуле Блэка – Шоулза для оценки опционов. Мы знали о такой ограниченности теоретической модели поведения биржевых курсов. Когда мы разрабатывали свою систему показателей, нам удалось найти гораздо более точное описание исторических данных по курсам акций[184], особенно для относительно редких случаев больших изменений их курсов. Поэтому, хотя гигантское падение и было для меня неожиданным, я был поражен гораздо меньше, чем большинство окружающих.

Хотя этот однодневный крах не был вызван никаким внешним событием, когда я обдумывал происшедшее тем вечером, я задавался следующими вопросами: «Почему это произошло? Продолжится ли это бедствие на следующий день? Какую выгоду можно извлечь из этого хаоса?» По моему мнению, причиной катастрофы был недавно появившийся финансовый инструмент, называющийся «портфельным страхованием». Если бы я обратил больше внимания на то широчайшее распространение, которое получило его использование, я мог бы предвидеть эту катастрофу. Эту инвестиционную методику в основном изобрела и продавала фирма финансовых математиков Leland, O’Brien and Rubinstein. Предположим, что некая компания желает защитить свою пенсионную программу и схему распределения прибыли, основанные на крупном портфеле ценных бумаг, от резких падений рынка. Такая компания запускает – своими силами или с привлечением специалистов по портфельному страхованию – программу по обмену акций на векселя Государственного казначейства США в случае снижения рынка. Эта процедура проводится в несколько этапов: при каждом снижении, скажем, на пару процентов, часть портфеля акций продают, а на вырученные средства покупают векселя. Если после этого рынок снова начинает расти, производят обратную операцию, пока наконец портфель снова не оказывается состоящим только из исходных ценных бумаг.

К моменту краха по этой методике было застраховано ценных бумаг на сумму около 60 миллиардов долларов, причем большая часть соответствующих операций производилась компьютерами. После пятничного падения рынка на 4 % программы разместили заявки на продажу акций и покупку векселей казначейства, которые должны были быть выполнены при открытии рынка в понедельник утром. В понедельник, с началом торгов, эти сделки вызвали дальнейшее падение курсов акций, что, в свою очередь, вынудило программы портфельного страхования запустить новые продажи. Поскольку цены продолжали падать, инвесторы запаниковали и бросились продавать, что только усилило начинающийся потоп. Этот замкнутый круг просуществовал весь день, все ближе и ближе подводя рынок к катастрофической развязке. Портфельное страхование было придумано для защиты инвесторов от крупных снижений рынка. Ирония этой истории заключалась в том, что лекарство превратилось в причину болезни.

Чтобы понять то, что я сделал после этого, нужна некоторая дополнительная информация. Постоянная продажа акций программами портфельного страхования при снижениях рынка с их обратным выкупом при подъемах оказывается делом довольно дорогостоящим с учетом комиссии, которую выплачивают брокерам, осуществляющим эти сделки, и влиянием продаж и покупок на рыночную цену акций[185].

Хотя финансовые организации, использующие портфельное страхование, платили комиссионные по более низким ставкам, чем мелкие инвесторы, они добивались еще большего сокращения расходов на биржевую торговлю благодаря использованию не самих основных активов, а контрактов на покупку (или продажу) корзин акций, входящих в индекс S&P 500, в некоторый, заранее определенный будущий момент. Эти так называемые фьючерсные контракты продавались и покупались на бирже так же, как контракты на будущую поставку других активов, в том числе облигаций, валюты, металлов, нефти и газа, а также сельскохозяйственной продукции – например, кукурузы, пшеницы или свинины. Для таких контрактов были установлены стандартные суммы и сроки поставки – например, поставка ста тройских унций золота в течение определенного периода сентября 2017 года. Биржа играет роль посредника между покупателем и продавцом, причем обе стороны сделки должны предоставить бирже залог, гарантирующий соблюдение ими условий контракта. Величина такого залога, называемого задатком или обеспечением, составляет малую долю суммы сделки. Поскольку фьючерсные контракты можно обменять на тот основной актив, по которому они заключаются, изменения их цен обычно достаточно точно соответствуют друг другу. Вся эта система создавала прекрасные возможности для возникновения катастрофы.

К октябрю 1987 года фьючерсные контракты по индексу S&P 500 торговались уже на протяжении нескольких лет. Они были популярным средством быстрого и дешевого увеличения присутствия на рынке (при помощи «длинных» сделок, то есть покупки) или его сокращения (путем «коротких» сделок, то есть их продажи без покрытия). В обычной ситуации цены на эти фьючерсные контракты были очень близки к ценам на сами акции индекса S&P 500. Это было связано с тем, что достаточно большие отклонения позволяли арбитражерам извлекать прибыль из практически безрисковых хеджей путем покупки более дешевого из элементов этой пары (состоящей из индексных акций и индексных фьючерсов) и одновременной короткой продажи более дорогого из них. Как правило, этого соображения было достаточно для сохранения малой разницы между их курсами. Мы получали прибыль таким образом начиная с самого первого дня появления таких фьючерсов на Чикагской товарной бирже (Chicago Mercantile Exchange) в 1982 году.

За ночь я тщательно обдумал ситуацию и решил, что произошедшее в понедельник обрушение цен, вероятно, было вызвано порочным кругом массированной продажи акций портфельными страхователями. На следующее утро курс индексных фьючерсов S&P составлял от 185 до 190, а сами соответствующие акции из индекса S&P можно было купить по 220. Такой разрыв в ценах – от 30 до 35 пунктов – был совершенно неслыханным, так как подобные нам арбитражеры обычно поддерживали между двумя этими курсами разницу, не превышающую одного-двух пунктов. Однако финансовые организации продавали огромные количества фьючерсов, а падение самого индекса было гораздо меньшим, так как перепуганные арбитражеры не решались использовать эту тенденцию. Обычно, когда цена на индексные фьючерсы оказывается достаточно низкой по сравнению с самим индексом, арбитражеры используют короткую продажу корзины акций, курс которых точно соответствует индексу, и формируют защитную позицию путем покупки более дешевых индексных фьючерсов. Затем, при выравнивании цен на фьючерсы и на основные активы из такой корзины, которое происходит к моменту исполнения фьючерсных контрактов, арбитражер закрывает этот хедж и получает прибыль, соответствующую исходной разнице курсов. Но во вторник 20 октября 1987 года короткая продажа многих акций стала затруднительной или попросту невозможной. Это было связано с «правилом повышения».

Это правило появилось в Законе о торговле ценными бумагами (Securities Exchange Act) 1934 года (правило 10а-1). В соответствии с ним транзакции короткой продажи, кроме некоторых исключительных случаев, разрешалось производить только по ценам, превышающим последнюю предыдущую цену (то есть «с повышением»). Таким образом предполагалось исключить намеренное занижение цен на акции торговцами, осуществляющими короткие продажи. Видя в беспрецедентном разрыве между ценами на фьючерсы и индексом огромный потенциал для получения прибыли, я хотел организовать короткую продажу акций и купить индексные фьючерсы, что позволило бы мне зафиксировать этот аномально большой разрыв. Индексные акции продавались на 15 %, то есть 30 пунктов, дороже, чем фьючерсы. Арбитраж потенциально мог принести через несколько дней прибыль 15 %. Однако, поскольку стремительное падение цен продолжалось, акций с повышением курса было мало. Что же делать?

Я нашел решение. Я позвонил нашему главному трейдеру, который, будучи миноритарным основным партнером нашей компании, неплохо зарабатывал на своей доле наших комиссионных, и дал ему следующие инструкции: купить индексных фьючерсов на 5 миллионов долларов по текущей рыночной цене (около 190) и разместить на рынке заявки на короткую продажу индексных акций разных компаний, которые торговались тогда по 220, но не на 5 миллионов, – что было бы оптимальным количеством для надежного хеджирования фьючерсов, – а на 10 миллионов долларов. Я решил использовать в два раза больше акций, предполагая, что в связи с недостаточным повышением на самом деле будет произведено лишь около половины коротких продаж, и это позволит мне получить достаточное хеджирование. Если короткие продажи пройдут для существенно большего или меньшего объема акций, хедж будет менее эффективным, но предполагаемая прибыль 15 % должна дать нам достаточную защиту от возможных убытков.

Я подробно объяснил свои нестандартные рассуждения, из которых следовало, что такая операция позволяла нам получить легкую и неожиданную прибыль. Однако события этого дня выходили за рамки того, что наш трейдер когда-либо испытывал или мог себе представить. Казалось, что ужас совершенно парализовал его. Он отказался проводить эти сделки. Я сказал ему, что он может провести их для PNP, причем немедленно, либо сделать то же лично для меня. Если он выберет второй вариант, я впоследствии расскажу всем остальным вкладчикам, что, если бы не он, полученная мною прибыль могла бы принадлежать не только мне, но и всему товариществу.

Вот как я рассуждал. Если в связи с правилом повышения сработает лишь около половины коротких продаж, мы получим нормальное хеджирование и заработаем около 750 000 долларов. Если не пройдет ни одна из продаж (что крайне маловероятно), мы купим фьючерсы с огромной скидкой: такая покупка может оказаться убыточной, только если индекс упадет еще более чем на 13 %. Другой предельный случай, в котором сработали бы все короткие продажи, был почти исключен, особенно в условиях паники на рынке. Но даже если бы все заявки на короткую продажу оказались выполнены, мы понесли бы убытки только в случае подъема рынка более чем на 14 %. Чтобы защититься от такой возможности, я сказал своему главному трейдеру, что после успешного размещения приблизительно половины заявок на короткую продажу все остальные следует отменить. Когда он наконец выполнил мои требования и завершил первый круг этих операций, я запустил вторую партию такого же размера. В итоге мы получили около половины своих коротких продаж, что приблизительно соответствовало оптимальному хеджированию. Покупка фьючерсов на сумму около 9 миллионов долларов и короткая продажа акций приблизительно на 10 миллионов принесли нам миллион прибыли. Если бы мой трейдер не потратил столько рабочего времени, не решаясь действовать, мы могли бы провести еще несколько таких операций и получить еще несколько миллионов.

К концу октября наш месячный результат был нулевым (приблизительно с равными суммарными прибылями и убытками), в то время как индекс S&P упал на 22 %. За пятимесячный период с августа по декабрь того года падение этого индекса также составило 22 %, а товарищество Princeton Newport Partners получило 9 % прибыли[186].

За первое десятилетие своей работы, с 1969 по 1979 год, компания PNP из товарищества с капиталом 1,4 миллиона долларов превратилась, быть может, в первую среди фирм, работающих на Уолл-стрит, по уровню использования математики, аналитики и компьютерных вычислений. За следующие восемь лет и два месяца, с 1 ноября 1979 года по 1 января 1988-го, наш базовый капитал вырос с 28,6 до 273 миллионов, а суммарная стоимость наших инвестиционных позиций составляла миллиард долларов. Капитал товарищества до вычета комиссионных увеличивался на 22,8 % в год, а средства вкладчиков росли со скоростью 18,2 % в год. При этом среднегодовой рост компаний индекса S&P 500 был равен 11,5 %, а акций мелких компаний – 17,3 %. Как видно из отраслевой статистики[187], мы работали с гораздо меньшим риском, чем любые из этих компаний. У нас не было ни одного убыточного года и даже ни одного убыточного квартала[188].

Мы ввели в обращение необычайно эффективные инвестиционные инструменты, которые могли увеличить наш базовый капитал до нескольких миллиардов.

В их число входили:

1. Новейшие компьютеризированные аналитические модели и системы для торговли конвертируемыми финансовыми инструментами, варрантами и опционами. Благодаря их использованию наша компания уже успела стать крупнейшим игроком японского рынка варрантов.

2. Статистический арбитраж, то есть компьютеризированная аналитическая модель и система торговли обыкновенными акциями с использованием информации, поступавшей в режиме реального времени с биржевого телетайпа в наш вычислительный центр стоимостью 2 миллиона долларов. В нем работала автоматическая электронная система, формировавшая заявки и пересылавшая их на биржу. Одна эта комнатушка площадью шесть с половиной квадратных метров ежедневно проводила сделки с участием от одного до двух миллионов акций, что составляло в то время 1 или 2 % ежедневного объема торговли Нью-Йоркской фондовой биржи.

3. Группа специалистов по процентным ставкам, пришедшая к нам из инвестиционного банка Salomon Brothers. Всего за восемнадцать месяцев своей работы они выручили для этой фирмы 50 миллионов долларов.

4. MIDAS – эта основанная на показателях система прогнозирования курсов акций открыла перед нами двери в другие области управления капиталами.

5. OSM Partners – «фонд хедж-фондов», занимавшийся инвестициями в другие хедж-фонды.

Однако всему этому было суждено закончиться.

16

…и падение

В середине дня в четверг 17 декабря 1987 года около пятидесяти вооруженных мужчин и женщин поднялись на лифтах на третий этаж и ворвались в офис нашего отделения в Принстоне, Нью-Джерси. Это были сотрудники налоговой службы, ФБР и почтовой администрации. Наших сотрудников отпустили из здания, предварительно обыскав. Вернуться на работу им не разрешили. Представители властей изъяли несколько сотен коробок книг и других записей, в том числе адресных картотек. Они переворошили содержимое мусорных корзин и исследовали пространство над потолком. Обыск продолжался до раннего утра следующего дня.

Он был частью кампании, которую Рудольф Джулиани, федеральный прокурор по Южному округу Нью-Йорка, вел против действительных и предполагаемых преступников с Уолл-стрит. Как рассказал впоследствии нашему адвокату один из работников прокуратуры, на самом деле атака на принстонский офис нашей компании была нужна Джулиани, чтобы получить информацию, которая помогла бы ему обосновать обвинения против Майкла Милкена из компании Drexel Burnham и Роберта Фримена из Goldman Sachs. Мой партнер Джей Риган хорошо знал обоих и часто с ними общался. Фримен с Риганом даже были в Дартмуте соседями по общежитию. Джулиани считал, что Риган поможет ему против них. Риган отказался сотрудничать со следствием.

Обвинение основывалось на вещественных доказательствах, полученных в результате обыска, и показаниях бывшего сотрудника компании, обиженного на нее. Ирония заключается в том, что, когда принстонское отделение рассматривало кандидатуру этого человека на должность трейдера, его отправили в Ньюпорт-Бич, чтобы узнать наше мнение о нем. Мы настоятельно рекомендовали не брать его на работу. Однако по сложившейся в компании традиции каждое отделение самостоятельно принимало окончательные решения в той области деятельности, за которую оно отвечало. Принстонское отделение наняло его. Пяти главным руководителям отделения были предъявлены обвинения по шестидесяти четырем эпизодам махинаций с ценными бумагами, сокрытия владения акциями, уклонения от налогов, мошенничества с использованием почты и мошенничества с использованием электронных средств связи. Они предстали перед судом. В число обвиняемых помимо Джея Ригана входили наш главный трейдер, главный трейдер по конвертируемым финансовым инструментам, главный финансовый администратор и его ассистент, а также трейдер по конвертируемым финансовым инструментам компании Drexel Burnham.

Ни я, ни кто-либо еще приблизительно из сорока партнеров и наемных работников отделения в Ньюпорт-Бич ничего не знали о тех действиях, в которых обвинялись сотрудники принстонского отделения. Мы не были замешаны и не обвинялись ни в каких нарушениях ни в этом, ни в каких других делах. Области деятельности, функции и типы корпоративной культуры двух отделений нашей компании, расположенных более чем в трех тысячах километров друг от друга, были совершенно разными.

Ключевой уликой обвинения стало несколько разговоров, обнаруженных в трех старых аудиозаписях из операционного зала, которые были сделаны много лет назад, а потом затеряны и забыты. Сделаны они были потому, что запись всех телефонных переговоров в операционном зале была частью стандартной деловой практики как нашего принстонского отделения, так и всех других фирм, работавших на Уолл-стрит. Это делалось в основном для того, чтобы можно было быстро разрешать возникающие с контрагентами споры о торговых заявках и их исполнении. С учетом того, что наш оборот составлял шестнадцать миллиардов акций в год, возникновение ошибок было неизбежным. Одна из таких сделок, часть гигантского хеджа по японским варрантам, который мы проводили через некую фирму (я буду называть ее Enco), была основана на информации об условиях варранта, которую мы получили от этой фирмы. По словам наших трейдеров, представители Enco несколько раз заверяли нас в точности этой информации. На самом деле это было не так. Записи, оставшиеся на этих пленках, как раз и доказывали нашу правоту.

Вызванная этой дезинформацией ошибка в количестве ценных бумаг, которые мы использовали для хеджирования, обошлась нам в 2 миллиона долларов. Обычно такие пленки записывались непрерывно; на каждую из них умещались разговоры за последние четыре дня, и новые записи делались поверх старых. Но в данном случае наши трейдеры отложили пленку, касавшуюся спорной сделки, до разрешения спора. Затем, поскольку компания Enco отказалась признать свою ошибку, наши трейдеры, готовясь к арбитражному или судебному разрешению спора, провели и записали еще две беседы, в которых представители Enco снова заявили, что исходная информация, которую они предоставили нам, соответствовала действительности. Поэтому еще две пленки, на которых в общей сложности были записаны переговоры за восемь дней, были сохранены для использования в качестве вещественных доказательств. После этого мы продемонстрировали руководству Enco, что факты не соответствуют информации, полученной от их сотрудников, и потребовали компенсации. Обычно допустивший ошибку брокер выплачивает такую компенсацию другой стороне сделки. Компания Enco ответила отказом и заявила, что, если мы обратимся в суд, она перестанет работать с нами. Мы понимали, что все четыре крупные японские брокерские фирмы, которые контролировали рынок японских варрантов и конвертируемых облигаций, последуют ее примеру. Поскольку эта область вносила существенный вклад в наши прибыли, мы смирились с потерей двух миллионов. Хотя после этого все три пленки должны были вернуться в обращение и использоваться для новых записей, как это обычно делалось в нашей практике, они затерялись в каком-то столе и пролежали в нем пару лет, пока государственные службы не конфисковали их среди сотен коробок документов и других материалов, изъятых во время обыска 1987 года.

Впервые в истории обвинение использовало Закон о рэкетирских и коррумпированных организациях – РИКО (Racketeer Infl uenced and Corrupt Organizations Act, RICO), предназначенный для борьбы с организованной преступностью, против обвиняемых, работавших в сфере торговли ценными бумагами. Это дело стало исторической вехой. Обвиняемые внесли залог на общую сумму 20 миллионов долларов.

Чтобы еще более усилить давление на них, прокуратура начала связываться с нашими вкладчиками и организовывать получение повесток для их вызова в Нью-Йорк и дачи показаний (о чем?) перед расширенной коллегией присяжных. Поскольку участие вкладчиков в работе компании было пассивным и они никак не вовлекались в ее операции, такие повестки ничем не могли помочь обвинению, которое Джулиани выдвигал против Ригана и прочих. Они могли только обеспокоить и разозлить самих вкладчиков, возможно, настолько, чтобы они вышли из товарищества.

Одна из наших вкладчиц возвращалась как-то из магазина в свой загородный дом в Северной Калифорнии с полной машиной продуктов. По ее рассказу, дело было солнечным августовским днем, и в сухом пустынном воздухе стоял сосновый аромат, напоминающий о незабываемой летней атмосфере озера Тахо. Доставая сумки из машины, она заметила, что на другой стороне улицы припаркован помятый седан с проступающими сквозь краску пятнами ржавчины. Такая машина была явно неуместной в этом районе, и, когда двое неряшливого вида мужчин вылезли из нее и направились к нашей вкладчице, та забеспокоилась. Мужчины привезли ей повестку федерального прокурора, согласно которой она должна была приехать в Нью-Йорк и дать показания по делу Princeton Newport на заседании расширенной коллегии присяжных.

Эта дама, высокая, собранная и элегантная, в прошлом принадлежавшая к художественной среде, вращалась в светских кругах Сан-Франциско. Для начала она попросила мужчин помочь ей занести в дом покупки. Они разговорились, и она сказала, что ничего толком не знает о деле Princeton Newport, но будет рада помочь. Она всегда готова лишний раз съездить в Нью-Йорк. Они ведь поселят ее в ее любимом отеле и будут доставать ей билеты в театры и бронировать места в ресторанах, правда? Кроме того, ей понадобится информация о том, какие выставки идут сейчас в музеях – Метрополитене, Гуггенхайме и Уитни, – и, кстати, не могли бы они заодно найти ей программу концертов в Карнеги-Холле?

Ошарашенные распространители повесток поспешно ретировались, и с тех пор она не имела от мистера Джулиани никаких известий.

Не все наши инвесторы вели себя столь же решительно, но ни один из более чем девяноста вкладчиков нашей компании не сдался. Никто из них не забрал своего вклада. Джулиани признал, что его действия были блефом, тем, что в итоге ни один из вкладчиков не был вызван для дачи показаний. И тем не менее мы ожидали, что он развалит наше предприятие, если только Риган не поможет ему добиться осуждения Милкена и Фримена.

Вкладчиков беспокоила возможность конфискации принадлежавших им активов товарищества по закону РИКО, а также сомнения в некоторых из руководителей принстонского отделения компании, порожденные этим расследованием. Меня также тревожили эти соображения, а также то обстоятельство, что принстонский офис не особенно охотно делился со мной информацией о деле. Например, когда государственные службы сделали расшифровку записей переговоров в операционном зале и предоставили ее обвиняемым, я попросил их показать ее мне. Несколько недель я получал только отговорки и обещания. Тем временем юристы товарищества PNP, не принадлежавшие к группе адвокатов защиты, также получили экземпляр этой расшифровки. Они сразу выслали мне его копию по моей просьбе. Адвокат одного из обвиняемых, узнав об этом, пришел в ярость и потребовал увольнения юристов PNP. Когда я прочитал эту пачку документов толщиной сантиметров тридцать, я понял, почему меня пытались не допустить до них. В них черным по белому были изложены разговоры, обнародование которых могло доставить их участникам массу неприятностей.

Судебные издержки для обвиняемых оценивались в 10–20 миллионов долларов. Невозможно было предсказать, сколько будет тянуться это разбирательство и чем оно закончится. В случае признания обвиняемых виновными судебные издержки должны были быть отнесены на их собственный счет, а в случае установления их невиновности их должно было оплачивать товарищество. Чтобы как-то разрешить эту ситуацию, я договорился о предварительной равной выплате обвиняемым по 2,5 миллиона долларов. Эта сумма должна была целиком и полностью покрыть обязанности товарищества по оплате их судебных издержек. Помимо этой выплаты товарищество было обременено еще и своими собственными, весьма значительными, юридическими расходами.

Прибыль PNP в течение этого непростого года оказалась на невысоком уровне – 4 %. Ее уменьшение было вызвано не только тратой миллионов на судебные издержки, но и тем, что принстонское отделение, занятое собственной защитой, не могло уделять нормальной работе компании достаточного времени. К концу 1988 года я не видел для PNP никаких достойных перспектив. Я заявил о своем уходе. Вкладчики последовали моему примеру, и товарищество постепенно завершило свою работу.

Рудольф Джулиани ушел с поста федерального прокурора в начале 1989 года и в том же году баллотировался – безуспешно – в мэры Нью-Йорка. Его кампания опиралась на славу, которую он получил за несколько лет уголовного преследования сперва мафии, а затем – деятелей Уолл-стрит. Четыре года спустя он снова выставил свою кандидатуру на должность мэра, победил на выборах и оставался мэром два срока.

В апреле 1989 года обвиняемые были признаны виновными по нескольким эпизодам и приговорены к трехмесячному тюремному заключению и штрафам. Эти приговоры с использованием закона РИКО стали последней соломинкой, переломившей боевой дух Милкена и Фримена. Оба признали себя виновными и заключили сделки со следствием. Однако они, возможно, поторопились. Через два месяца после вынесения приговоров по делу PNP, в которые входили и эпизоды рэкетирства, подпадавшие под закон РИКО, Министерство юстиции США уже во второй раз предприняло «шаги по обузданию тактики обвинений в рэкетирстве, вызвавшей резкие споры во время рассмотрения дел о коррупции на Уолл-стрит, расследовавшихся бывшим федеральным прокурором по Манхэттенскому округу Рудольфом Джулиани». Обвиняемые по делу PNP подали апелляцию, и апелляционный суд Второго округа отменил приговоры по обвинениям в рэкетирстве и уклонении от налогов. Однако он подтвердил приговоры всех шестерых обвиняемых по обвинению в преступном сговоре и двоих из них – по обвинению в махинациях с ценными бумагами. В январе 1992 года прокуратура, достигшая своей настоящей цели – осуждения Милкена и Фримена, – отказалась и от остальных обвинений в адрес четырех из пяти обвиняемых из PNP и от связанного с ним обвинения в отношении трейдера из компании Drexel. Главный трейдер принстонского отделения и сотрудник Drexel все еще оставались приговорены к штрафам и трем месяцам тюрьмы по оставшимся статьям. В сентябре 1992 судья федерального суда отменил и эту часть приговора.

Дело PNP казалось простым эпизодом борьбы федеральной прокуратуры с нарушителями правил торговли ценными бумагами. Чтобы понять его истинные причины, нужно вернуться к 1970-м годам. Тогда компании первого эшелона без особого напряжения получали на Уолл-стрит и в банковском сообществе необходимые им деньги, а менее солидные компании вели напряженную борьбу за выживание. Молодой изобретательный финансист Майкл Милкен, работавший в одной из старых и неповоротливых фирм на Уолл-стрит, Drexel Burnham Lambert, увидел, что их финансирование открывает новые возможности, и создал механизм для финансирования таких компаний. Группа Милкена гарантировала выпуски ненадежных, но высокодоходных – так называемых «бросовых» – облигаций, некоторые из которых были конвертируемыми или продавались в комплекте с варрантами на покупку акций. Высокая доходность давала дополнительную компенсацию, необходимую инвесторам для снижения предполагаемого риска непогашения облигаций. Потребность в такой услуге была огромной, что позволило группе Милкена стать самой мощной финансовой организацией в истории Уолл-стрит.

Такие нововведения разозлили старый истеблишмент корпоративной Америки. Солидные компании оказались буквально парализованы, как олени в свете автомобильных фар, перед волной насильственных поглощений, начатых ордой энергичных предпринимателей, которые опирались на, казалось, неисчерпаемые запасы оборотных средств, создаваемые компанией Drexel. Многие из старых фирм оказались уязвимыми, потому что их администраторы и чиновники не слишком заботились о качестве инвестирования средств своих акционеров. Их акции были дешевы в связи с низкой доходностью активов. Группа, осуществлявшая поглощение, могла провести реструктуризацию, повысить уровень доходности и значительно увеличить ценность такой компании. Поскольку потенциал этих компаний был высок, от их потенциальных новых собственников можно было получить гораздо больше текущей рыночной цены.

Старое положение дел вполне устраивало администраторов и директоров крупных американских корпораций. В их распоряжении были охотничьи домики и персональные самолеты, они жертвовали на благотворительность ради расширения собственного влияния и достижения своих личных целей, а также назначали себе щедрые зарплаты, пенсии, премии, которые выплачивались наличными, акциями или опционами, и «золотые парашюты»[189]. Они сами определяли размеры всех этих выплат, производившихся из средств компании, а разрозненные и неорганизованные акционеры, не задумываясь, утверждали такие расходы. Экономисты называют такое несовпадение интересов администрации, или агентов, и акционеров, то есть настоящих собственников компании, проблемой принципала-агента. Она существует и до сих пор; например, руководители компаний по-прежнему выделяют сами себе огромные пакеты опционов на их акции. По оценкам, к 2000 году их стоимость достигла 14 % совокупной стоимости американских корпораций. В 2008 году жадность и некомпетентность вождей американских корпораций способствовали возникновению одного из величайших в истории финансовых кризисов. Для спасения экономики США от гибели федеральному правительству потребовалось провести крупномасштабный выкуп проблемных активов на средства налогоплательщиков.

Опирающиеся на средства Drexel неофиты выбивали из седла наиболее уязвимых руководителей корпораций. Нужно было что-то с этим делать. От правительства можно было ожидать сочувствия: руководство корпораций зарабатывало больше всех и образовывало наиболее могущественную и влиятельную в политическом отношении группу в стране. Хотя их представители на Уолл-стрит понесли некоторые потери, можно было предположить – и, как впоследствии выяснилось, справедливо, – что после уничтожения Drexel останется множество весьма привлекательных деловых активов, которые смогут захватить все остальные.

Финансистам старого истеблишмента повезло: следствие нашло в деятельности группы Милкена и ее многочисленных союзников, сотрудников и клиентов большое количество нарушений законов об обращении ценных бумаг[190]. Однако трудно сказать, насколько серьезными были эти отклонения по сравнению с непрекращающимися нарушениями, всегда существовавшими и существующими до сих пор повсеместно в области бизнеса и финансов. Лишь немногих из этих многочисленных нарушителей удается поймать, а обвинения, которые им предъявляют, часто касаются лишь ничтожной доли их преступлений. В деле Drexel ситуация была совершенно иной: государственные службы старались выявить как можно большее число нарушений. В качестве аналогии можно представить себе человека, которого три раза в течение одного и того же года поймали на вождении автомобиля в нетрезвом виде. Его сосед тоже садится за руль пьяным, но ни разу не попадался. Кто из них больший преступник? А теперь предположим, что первый человек совершил это нарушение всего три раза и каждый раз попадался, а его сосед делал это сотни раз и не попался ни разу. Как такое может быть? А что, если эти люди – деловые конкуренты, причем начальник полиции, то есть руководитель дорожного инспектора, получает от непойманного водителя крупные пожертвования для своей избирательной кампании? Так кто же тут больший преступник?

Рудольф Джулиани, сыгравший в этой истории роль государственного палача, мог только мечтать о подобной ситуации. Он имел большие политические амбиции и знал, что один из федеральных прокуроров прошлого, Томас Дьюи, боровшийся в 1930-х годах с бутлегерами, успешно использовал эту борьбу для получения должности губернатора штата Нью-Йорк, а в 1948 году чуть было не стал президентом Соединенных Штатов. Дело о нарушениях правил оборота ценных бумаг и торговле с использованием конфиденциальной информации было идеальным с точки зрения его карьерных перспектив.

Какой могла бы быть стоимость PNP двадцать пять лет спустя, в 2015 году? Откуда же мне знать? Интересный пример дает компания Citadel Investment Group, рыночно-нейтральный хедж-фонд, организованный по образу и подобию Princeton Newport. Бывший менеджер хедж-фондов Фрэнк Мейер основал ее в Чикаго в 1990 году, когда он познакомился с молодым гением финансовой математики Кеном Гриффином[191], который занимался торговлей опционами и конвертируемыми облигациями прямо из своего студенческого общежития в Гарварде. Я встретился с Фрэнком и Кеном и рассказал им в общих чертах об устройстве и основных коммерческих подразделениях PNP, а также передал им несколько коробок документации, подробно описывающей правила и условия старых, но еще не погашенных варрантов и конвертируемых облигаций. Ценность этой информации состояла в том, что ее нигде нельзя было найти.

Компания Citadel, чья деятельность в 1990 году (когда я стал ее первым вкладчиком[192]) началась со скромного капитала в несколько миллионов долларов и единственного сотрудника, Гриффина, за двадцать пять лет превратилась в целый набор компаний, управляющий капиталом 20 миллиардов долларов. В ней работает более тысячи сотрудников, а ее вкладчики получают около 20 % чистой среднегодовой прибыли. В 2015 году состояние Кена оценивалось в 5,6 миллиарда долларов[193].

После закрытия Princeton Newport Partners я размышлял об утверждении, что важнее всего в жизни то, как мы проводим свое время. Когда Ж. Пол Гетти был самым богатым человеком в мире и явно не был этим удовлетворен, он сказал, что счастливее всего он был в шестнадцать лет, когда катался на волнах у побережья Малибу в Калифорнии[194]. Вот что писал в 2000 году журнал Los Angeles Times Magazine о свежеиспеченном мультимиллиардере Генри Николасе III, основателе компании Broadcom Corporation[195]: «На часах половина второго ночи. Ему только что исполнилось 40 – он встретил этот момент за своим рабочим столом, в тускло освещенном кабинете. Он не видел жены и детей, “тех, ради кого я живу”, уже несколько дней. “В нашем последнем разговоре [Стейси] сказала, что скучает по старым временам, когда я работал в TRW и мы жили в обычной квартире. Она сказала мне, что хотела бы вернуться в ту жизнь”. Но в ту жизнь им не вернуться, потому что он не может бросить свое дело». Впоследствии они развелись.

Сначала я думал, что могу продолжить свою работу самостоятельно, в новом товариществе, подобном PNP. Но если бы я пошел по этому пути, мне пришлось бы заниматься не только интересной частью работы, но и тем, что мне не нравилось. Я передумал и постепенно свернул работу отделения PNP в Ньюпорт-Бич. Для некоторых из ключевых сотрудников компании я нашел хорошую работу в области торговли ценными бумагами – например, в гигантском хедж-фонде D. E. Shaw[196], в компании Barra, занимавшейся финансовым инжинирингом, или в инвестиционной группе, управлявшей многомиллиардной программой пенсионного обеспечения и участия в прибылях в компании Weyerhaeuser. Потом я позвонил Фишеру Блэку, перешедшему к тому времени в Goldman Sachs, так как я слышал, что он собирается создать компьютерную аналитическую систему для торговли варрантами и, в особенности, конвертируемыми облигациями[197]. Поскольку наша новейшая, испытанная на практике система была теперь выставлена на продажу, он прилетел к нам и провел два дня вместе со мной и Стивом, изучая принципы ее работы. Он подробно записывал всю информацию, но в конце концов сказал, что преобразование нашего кода для его использования на их компьютерах обойдется слишком дорого.

17

Период адаптации

Однажды Джозеф Хеллер и Курт Воннегут были на вечеринке у одного миллиардера. Воннегут спросил Хеллера, что он думает о том обстоятельстве, что хозяин этого дома, вероятно, зарабатывает в день больше, чем «Уловка-22» принесла Хеллеру за все время, прошедшее с момента ее написания. Хеллер сказал, что у него есть кое-что, чего никогда не может быть у богатого человека. Когда озадаченный Воннегут поинтересовался, что же это такое, Хеллер ответил: «Я знаю, когда мне достаточно»[198].

Денег, оставшихся после закрытия Princeton Newport Partners, хватило бы нам с Вивиан до конца нашей жизни. Хотя мы оба тяжело переживали гибель PNP, а закрывшееся для нас будущее могло принести нам миллиарды, мы получили возможность уделять время тому, что нам больше всего нравилось, – проводить время друг с другом и со своими любимыми родными и друзьями, путешествовать и заниматься другими интересными нам вещами. Вдохновляясь словами песни «Enjoy Yourself»[199], мы с Вивиан собирались максимально использовать то, чего нам всегда так не хватало, – время, которое мы могли проводить вместе. Успех на Уолл-стрит измерялся количеством денег. С нашей точки зрения, успех определялся удовольствием от жизни.

В это же время я случайно обнаружил величайшее из финансовых мошенничеств. В четверг 11 декабря 2008 года я получил известия, которых ожидал более семнадцати лет. Мой сын Джефф позвонил из Нью-Йорка и сообщил, что Берни Мейдофф признал себя виновным в обманном присвоении 50 миллиардов долларов, принадлежавших вкладчикам крупнейшей в истории схемы Понци. «Ты предсказывал это еще в… 1991 году!» – сказал Джефф.

Одним теплым весенним утром 1991 года, в понедельник, я приехал в нью-йоркское отделение одной известной международной консалтинговой компании. Ее инвестиционная комиссия привлекла меня в качестве независимого эксперта для проверки их инвестиций в хедж-фонды. Я провел несколько дней за изучением прошлых показателей, коммерческих структур, истории персонала компании и посещением ее предприятий. Один из менеджеров, с которыми я проводил собеседования, был настолько недоверчивым, что отказался даже сказать мне, на каких персональных компьютерах они работали. Когда мне нужно было выйти в туалет, он отправился со мной, чтобы я не мог потихоньку получить по дороге какой-нибудь важной информации.

Я одобрил инвестиционный портфель компании за одним исключением. В информации, полученной от компании Bernard Madoff Investment, что-то не сходилось. Мои клиенты регулярно получали в течение двух лет ежемесячную прибыль от одного до двух с лишним процентов. Более того, они знали других инвесторов Мейдоффа, которые получали ежемесячную прибыль уже более десяти лет.

Мейдофф утверждал, что применяет ценовую стратегию «раздельного удара»: он покупал акции, продавал опционы на продажу по более высокой цене и пускал вырученные средства на оплату более дешевых опционов на покупку.

Я объяснил, что согласно финансовой теории, долговременное влияние множественных правильно оцененных опционов с нулевой суммарной прибылью на доходы с портфеля ценных бумаг также должно быть нулевым. Поэтому следовало бы ожидать, что доходы с клиентского портфеля в долговременном масштабе должны быть приблизительно такими же, как доходы с этих ценных бумаг. Прибыль, о которой сообщал Мейдофф, была неправдоподобно высокой. Кроме того, в те месяцы, в которые курс акций падал, такая стратегия должна приносить убытки, – но Мейдофф не регистрировал никаких убытков. Проверив финансовые отчеты, которые он предоставлял клиенту, я обнаружил, что убыточные с точки зрения этой стратегии месяцы волшебным образом превращались в прибыльные благодаря коротким продажам индексных фьючерсов S&P. Точно так же «сглаживались» результаты месяцев, в которых должна была получаться излишне большая прибыль.

Заподозрив мошенничество, я попросил своего клиента организовать для меня посещение офиса Мейдоффа, расположенного на семнадцатом этаже знаменитого небоскреба Липстик-билдинг на Третьей авеню Манхэттена. Сам Берни на этой неделе был в Европе – как мы теперь знаем, скорее всего, в поисках дополнительных средств. Его брат Питер, руководитель службы нормативно-правового соответствия и вычислительного центра, заявил, что меня в помещение компании не пустят.

Я спросил своего клиента, кто занимается ведением бухгалтерии и ежегодными аудитами фонда Мейдоффа. Мне сказали, что все это поручено конторе, состоящей из одного человека, бывшего другом и соседом Берни еще с 1960-х годов. Лишь укрепившись в своих подозрениях, я спросил, когда мой клиент получает подтверждения сделок. Оказалось, что они приходят по почте, целыми пачками, раз в одну-две недели и значительно позже предполагаемых дат самих сделок. Тогда я предложил, а клиент согласился поручить моей фирме провести подробный анализ индивидуальных транзакций, который позволил бы подтвердить или опровергнуть мои сомнения в их подлинности. Проанализировав около 160 отдельных сделок с опционами, мы обн