Book: Остров кошмаров. Топоры и стрелы



Остров кошмаров. Топоры и стрелы

Александр Александрович Бушков

Остров кошмаров

Топоры и пилы

…и отправился на поле, и услышал, и увидел он при лунном свете, что вышли на поле хищные грабители и лихие воры и грабят и убивают благородных рыцарей, срывают богатые пряжки, и браслеты, и добрые кольца, и драгоценные камни во множестве. А кто еще не вовсе испустил дух, они того добивают, ради богатых доспехов и украшений.

Томас Мэлори. «Смерть Артура»

© Бушков А.А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Умное слово от автора

Эта книга, первая из задуманного трехтомника, – вовсе не история Англии. Таковых написано превеликое множество, в том числе у нас в России. Так что в этом плане автор совершенно ничего нового не внес бы, не имея доступа к английским архивам и по незнанию староанглийского, которого подавляющее большинство современных англичан сами не знают, не мог бы читать старинные хроники и прочие рукописи, даже попади они к нему в руки.

Задача в другом. Эта книга – история того, как Англия стала крупнейшим в мире империалистическим хищником, колонизатором. Как превратилась из просто Англии в Великую Британию, как именуется и сегодня, как и нам ее следует именовать. Слово «Великобритания» – лингвистический уродец. Англичане называют свою страну именно «Великая Британия» – «Great Britain».

Кроме того, подробно и вдумчиво будут рассмотрены те весьма неприглядные новшества и предприятия, авторами, изобретателями которых стали как раз англичане. К примеру, именно они первыми не только в Европе, но и в мире придумали концлагеря. И пример этот, как далее убедится читатель, далеко не единственный. Подобных, с позволения сказать, патентов британцы за свою историю взяли немало. Разумеется, чисто в переносном смысле – писаных патентов на изобретение той или иной гнусности им никто не выдавал, да и брать их британцы не стали бы, чтобы не портить имидж. Однако от фактов не убежишь.

Вполне возможно, что после прочтения этой книги найдется человек, кто обвинит автора в пристрастности и этаком литературном шулерстве. Он скажет, что история любой европейской страны, в том числе и нашей, полна грязи и крови. Так что, мол, легко надергать из нее именно неприглядных фактов, опуская все положительное, представить любую страну монстром.

И все же… Как выражался Шельменко-денщик, герой одноименной оперетты царских времен и недурной советской кинокомедии, снятой по ее мотивам: оно все так, да только чуточку не так.

Вот именно. Очень уж во многом Англия держит сомнительное первенство, оставила другие страны далеко позади. Наверное, нет ни одной европейской монархии, в истории которой не значились бы коронованные особы, убитые, а то и казненные по приговору суда.

Если рассмотреть темпы цареубийств, то первенство тут, увы, держит Россия. У нас за неполных сорок лет были убиты три законных императора. А вот по количеству убитых и казненных королей лидирует как раз Англия, что я буду последовательно доказывать с фактами и именами в руках, благо дело нехитрое. Вполне возможно, многих это удивит, а то и ошеломит, но в третьем томе мы увидим, что последнее убийство британского короля случилось относительно недавно, в 1936 г. Именно так, никаких опечаток.

Многие европейские страны имели колонии, причем немаленькие. Положа руку на сердце, надо признать, что среднеазиатские военные кампании русской армии в XIX в. тоже можно поименовать колониальными захватами. Хотя у них была своя специфика, но они во многом отличались от колониальной практики других стран Европы.

Зверствовали в своих колониях не одни англичане. Можно вспомнить, как уже в начале двадцатого века бельгийцы в захваченном ими Конго в массовом порядке отрубали руки тем, кто не выполнил норму по добыче каучука, введенную колонизаторами. Однако именно англичане не просто создали самую обширную в мире колониальную империю, над которой и в самом деле, согласно поговорке, сочиненной ими, никогда не заходило солнце. Они как раз и стали первыми в Европе колонизаторами. О захвате ими Ирландии подробно будет рассказано далее.

Мы не знаем и никогда уже не узнаем, кто первым в Европе придумал грабить купцов на дорогах, совершать кражи со взломом, подделывать документы на право собственности, чеканить фальшивую монету. Первые два изобретения относятся вовсе уж к седой древности, к бесписьменным временам. С уверенностью можно сказать одно: всякий раз изобретатель был не один, их примерно в одно и то же время появлялось несколько, в разных концах Европы. Зная человеческую природу, другого вывода и не сделаешь.

Однако совершенно точно известно, кто первым в Европе придумал дефолт, дутые акционерные общества наподобие МММ и массовый выпуск ничем не обеспеченных бумажных денег. Англичане. Все это происходило уже во времена развитой письменности, а последние два случая отстоят от нашего времени всего-то на двести-триста лет. Так что писаных хроник, материалов судебных процессов, мемуаров и газетных статей сохранилось предостаточно.

До определенного времени история Англии была, если можно так выразиться, классической, стандартной. Там происходило то же самое, что и в других европейских странах. Те же войны, вооруженные распри знатных магнатов, кровавое подавление мятежей и убийства королей. Этот период истории Англии я в дальнейшем буду называть традиционным.

Однако с определенного времени история Англии становится, можно сказать, оригинальной, самобытной, теряет всякие признаки традиционности. Англия идет своим путем, а вся остальная Европа плетется в хвосте, завистливо пытаясь повторить ее достижения. Иногда это удается, но чаще всего – нет. Очень уж часто тот, кто начинает какое-то дело первым, так потом и лидирует со значительным отрывом.

Момент, когда Англия как раз и сделала первые шаги на пути к превращению в крупнейшего в мире империалистического хищника, можно определить совершенно точно, без всяких гаданий и построения версий. Все происходило не так уж давно, началось неполных пятьсот лет назад, когда имелась уже не просто письменность, а книгопечатание. Так что свидетельств у нас достаточно, и они вовсе не притянуты за уши. Прекрасно известны конкретные люди и точные даты.

Можно было бы с этого исторического периода и начать. Но я, пожалуй, начну с 1066 г., с завоевания нормандцами Англии, по моему глубокому убеждению, и заложившего основы того, что впоследствии будет именоваться британским империализмом. Этот самый термин без малейшего смущения употребляли сами английские строители империи на костях и крови, вроде печально знаменитого Сесиля Родса.

Добавлю, что первый в европейской истории дефолт случился в традиционные времена, в XIV в. Разгром католической церкви, произошедший в первой половине XVI в., впоследствии сыграл очень большую роль в формировании менталитета англичан, в методах освоения ими колоний, в изрядной степени отличавшихся от подобной практики других держав.

О том, что происходило до 1066 г., я расскажу кратенько, на паре страничек. Без этого тоже не обойтись. Традиционный период английской истории излагать подробно не буду еще и потому, что порой ничего особенно интересного и не происходило. Расскажу лишь о самых любопытных событиях – войнах, междоусобицах и мятежах, а также их причинах, цареубийствах и трагикомических исторических курьезах, которые я всегда особенно любил.

Я ни с какой стороны не англофоб, поэтому не буду вытаскивать за ушко да на солнышко кое-какие полузабытые преступления, даже наоборот, попытаюсь реабилитировать видных персонажей английской истории, несправедливо оклеветанных на века посредством того, что именуется черной легендой. В том числе двух королей. В чем буду нисколько не оригинален, лишь повторю то, что на протяжении не одного столетия писали и говорили английские борцы с черными легендами. К оригинальности я не стремился изначально, она тут совершенно ни к чему.

Одно немаловажное уточнение. Если скрупулезно все подсчитать, то получится, что примерно девяносто процентов информации, легшей в основу этой книги, почерпнуто как раз из английских источников. Объективности ради. Причем речь идет не о каких-то диссидентах либо инакомыслящих. В работе были использованы труды вполне благонамеренных английских авторов, в том числе видных историков, порой допускавшихся к личным архивам королевского семейства. Даже в книгах суперблагонамеренных историков, склонных не ниспровергать, а, наоборот, возвеличивать «наше славное прошлое», можно отыскать немало любопытных фактов, работающих как раз на мою концепцию.

Ну что поделать. Есть события и имена, мимо которых добросовестный историк просто не может пройти. А я тут как тут со своим золотопромывочным лотком. Совершенно тот же принцип. Если трудолюбиво промыть изрядное количество земли, то в лотке заблестит золотой песок или даже мелкие самородки.

Так в нашем случае и произошло. Все английские авторы скрупулезно перечислены в библиографии. Отечественные почти не уступают им числом, но в том-то мой здоровый цинизм и заключается, что из них я брал чисто третьестепенные детали, какие-то уточнения. Так что главная благодарность – английским авторам и нескольким польским, без которых эта книга просто не появилась бы на свет. Говорю это совершенно искренне, без тени иронии. Что бы я делал без Чарльза Диккенса, Уинстона Черчилля, Чарльза Поулсена и пары десятков других английских авторов? Печально сосал бы лапу в нетопленой берлоге.

И напоследок – немного о заголовках, точнее, подзаголовках каждого тома. В какой-то момент я решил, что они непременно должны быть, коли уж книг предполагается целых три. Очень быстро отпала идея, не мудрствуя лукаво, озаглавить книги попросту: «Остров кошмаров‐1… 2… 3». Очень уж этот прием затрепан и в литературе, и в кинематографе. В конце концов, великие обходились без этого. Можете вы себе представить «Войну и мир‐2», «Римские каникулы‐2»? То-то и оно. Я никоим образом не причисляю себя к великим, стараюсь заимствовать у них что-то хорошее и полезное. Имею полное право, как любой другой.

Поразмыслив, я отыскал выход, не лишенный, смею думать, некоторого изящества. Снабдил каждый том названием, выражающим уровень военной техники описываемого времени. Поскольку война всегда занимала изрядную часть времени и сил всей Европы, была делом прямо-таки житейским, затягивалась порой не то что на годы – на долгие десятилетия: Семилетняя война, Тридцатилетняя, Столетняя…

Даже Швейцария, эталон и символ нейтралитета, в этом отношении не без греха. Во-первых, сама-то она означенный нейтралитет держала сотни лет, но вот ее отдельные граждане все это время в немалом количестве воевали за деньги в армиях многих европейских государств. Во-вторых, и Швейцария относительно недавно пережила свою гражданскую войну, пусть вялотекущую и не такую уж кровавую. В 1848–1849 годах тамошние протестантские кантоны сцепились с католическими.

Одним словом, читатель держит сейчас в руках «Топоры и стрелы». За этой книгой последуют «Пушки и мушкеты», «Истребители и танки». Строго говоря, пушки и первые примитивные ружья появились уже во времена, описываемые в первой книге, но не будем формалистами. Других удачных названий я не отыскал, пусть так и остается.

Итак, очень-очень старая и нисколечко не добрая Англия…



Из глубины времен

Англичане с давних пор любят именовать Европу континентом, к которому они как бы и не имеют отношения, живут на острове. Однако так обстояло не всегда. В давние-предавние времена Британские острова были частью континента, широкий перешеек их соединял с нынешней Голландией. А вот Скандинавия, наоборот, была как раз большим островом. Да и климат был другим. В Британии водились тигры, львы, антилопы, мамонты и даже гиппопотамы.

Тогда, в каменном веке, на будущем острове уже обитало какое-то коренное население – пещерные люди. «Коренное население» – вообще-то понятие зыбкое, неопределенное. Не зря говорится, что коренной житель – это просто предпоследний завоеватель. В любом уголке земного шара волны переселенцев регулярно сменяли друг друга. Кто-то, конечно, был самым первым, но кто именно, уже не доискаться.

О первобытных людях нам известно крайне мало. Археологи находят их орудия труда и войны, но по причине отсутствия тогда письменности неизвестно, как звучало бы хотя бы одно слово на их языке, какие имена они носили. Мы знаем одно: еще до того, как море отделило Британию от континента, там появились новые жители, люди практически современного облика, стоявшие на довольно высокой ступени развития. Они использовали вполне совершенные каменные орудия, костяные иглы для шитья и даже одомашнили животных.

А потом надвинулось море. Ушел под воду и перешеек, соединявший Британию с Европой, а вот Скандинавия, наоборот, с континентом соединилась. Случилось это примерно девять тысяч лет назад. Но этот факт не избавил очередных «коренных» жителей острова от появления новых переселенцев, к тому времени уже умевших делать лодки.

Из-за отсутствия в доисторические времена письменности в распоряжении историков имеются только археологические находки. Они не способны ничего рассказать о людях, сделавших и использовавших эти вещи, об их языке, о том, как они звались.

Так и останется неизвестным, кто же четыре с лишним тысячи лет назад начал на нынешней Солсберийской равнине строить Стоунхендж (по-английски «висячий камень»), грандиозное сооружение из громадных каменных блоков, служившее храмом и обсерваторией. Возле Стоунхенджа найдены орудия труда древних людей, однако с определением их возраста есть проблемы. Ведь любимое и главное оружие археологов – радиоуглеродный анализ – применимо только к органике. Вполне возможно, что орудия эти принадлежат более позднему времени. Интересно, что Стоунхендж, начатый постройкой примерно в 3100 году до Р. Х., перестраивался и совершенствовался на протяжении тысячи трехсот лет (!), пока не принял свой нынешний облик.

Здесь-то и кроется главная загадка. Геологи доказали, что камни Стоунхенджа не местного происхождения. Они доставлены из карьеров, расположенных километрах в двухстах от Солсбери. На то, чтобы добыть их, перевезти на плотах, сложить в гигантское сооружение, требовалось огромное количество людей и, что еще важнее, какой-то мощный побудительный стимул, заставивший их строить и перестраивать в течение тысячи трехсот лет.

Одному племени, даже нескольким, такие труды не под силу. Да и этой мощной побудительной идеи им вроде бы «не по чину» было выработать. Подобная стройка, растянувшаяся во времени, по плечу только хорошо организованной силе, то есть государству, и неслабому. Однако государствам в те времена категорически не полагалось существовать – по крайней мере, так считают историки.

Тот факт, что существует грандиозная, непознаваемая загадка, люди поняли еще в очень давние времена. В попытках дать ему объяснение родилась легенда о волшебнике Мерлине, строителе Стоунхенджа. Он то ли взглядом, то ли заклинаниями умел двигать камни, даже такие громадные.

Мышление людей двадцатого века явно не особенно и отличалось от мышления их далеких предков. Поэтому родилась новая легенда, в соответствии с духом времени приписавшая постройку Стоунхенджа уже инопланетянам. После безусловно долгого космического путешествия эти ребята почему-то не нашли для себя другого занятая, кроме как громоздить огромные камни для примитивных астрономических наблюдений. А ведь для этого у них наверняка имелась хорошая аппаратура.

Так что Стоунхендж, безусловно, построен землянами. Но нам неизвестно, какими именно, что за идея и организационная сила объединили их аж на тысячу триста лет.

Благодаря тому, что со временем в Древнем Египте и у его ближайших соседей появилась письменность, немало информации о тогдашней жизни и народах дошло до наших дней. Но вот познаний об обитателях Британских островов это не прибавило ни нам, ни насельникам Ближнего Востока. Британия располагалась слишком далеко. Туризма тогда не существовало, а особой надобности в торговых плаваниях, как и в шпионаже, как-то еще не было.

Когда письменность распространилась и на Древнюю Грецию, знаний о Британии не прибавилось, скорее уж наоборот. К легендам, передававшимся устно, добавились письменные, только и всего.

Среди великого множества легенд и красивых сказок, оказавшихся запечатленными в письменном виде, есть и такая. В незапамятные времена – излюбленный сказочниками оборот речи – дочь некоего египетского фараона, предусмотрительно не названного по имени, зачем-то отправилась искать счастья аж в Британию, хотя преспокойно могла бы обосноваться гораздо ближе, коли уж ей так хотелось основать собственное царство. Недалеко от Египта обитало множество племен, стоявших на низком уровне развития, которые относительно легко удалось бы покорить. В Британии ей не повезло. Ее отряд был разбит местными жителями. В сражении погибла она сама.

Легенда красивая, вот только абсолютно не подтвержденная археологическими раскопками. Конечно, очень и очень многие следы человеческой деятельности не обнаружены до сих пор, наверняка включая и целые города, но история все равно чересчур уж баснословная.

Есть и другая сказочка, гораздо более обширная и проработанная куда лучше. Речь в ней идет о Бруте, потомке знаменитого троянца Энея, покинувшего родные места после падения города. Этот Брут со своими сподвижниками на трехстах с лишним кораблях за год добрался из Италии до большого острова, победил и загнал в глухие места великанов, обитавших там. Обычные люди в тех местах не жили.

Пришельцы постепенно освоили весь остров. В честь своего предводителя Брута они назвали его Британией – почему в таком случае не Брутанией? – а себя – бриттами. Почему не бруттами? Эти самые люди и построили красивый город Новая Троя, впоследствии именовавшийся Лондоном.

В двенадцатом столетии от Рождества Христова эту любопытную историю освятил своим авторитетом выдающийся писатель Гальфрид Монмутский, включивший ее в свой знаменитый труд «История королей Британии». Надо полагать, тогдашним англичанам лестно было вести свою историю от легендарных троянцев.

Впрочем, подобные басни известны у многих народов. Дальше всех в этом отношении пошли японцы. Они, чтобы не мелочиться, довольно долго именовали себя не кем-нибудь, а прямыми потомками богини Аматерасу.

В общем, как выражался герой одной старой комедии, «Я вам не что-либо где, а где-либо как».

К превеликому сожалению, эту романтическую легенду напрочь опровергает археология. В случае если бы потомки Брута столетиями обитали в Британии, после них должно было остаться превеликое множество самых разных предметов – украшений, зданий, орудий труда и войны, надписей на камне и тому подобного, выполненных, естественно, в древнегреческом и троянском стиле. Однако ничего подобного археологи не нашли.

Знатный литератор двенадцатого столетия Гальфрид Монмутский историю эту не сам придумал. Он заимствовал ее у античных, конкретнее, древнегреческих авторов. Вот только нет никакой гарантии подлинности их трудов.

Еще в раннее Средневековье, когда жил и работал Гальфрид, античные рукописи, равно как и собственные европейские старинные документы, подделывались в великом множестве. Благо палеография, наука о старинных рукописях, еще не появилась, и определить подлинность таковых было попросту невозможно. Иногда причины были, так сказать, экономические. Люди, заинтересованные в этом, подделывали документы, дававшие им право на дворянское звание, какие-то земли и привилегии. Иногда фальсифицировались географические и исторические труды, пьесы древнегреческих драматургов. Потом персоны, сделавшие это, с шумом и помпой становились «открывателями древнего культурного наследия».

Примеров такого рода предостаточно. Порой подделки оставались неразоблаченными лет двести. Согласно теории вероятности, есть подозрения, что некоторые фальсификации являются таковыми и сегодня.

Вот интересная история, пусть и не имеющая отношения к Европе, в той ее части, что касается не приобретателя, а творца фальшивок. Но привести ее для иллюстрации стоит, очень уж она любопытная.

В Китае с давних времен существовала мощная индустрия подделок. Там изготовлялось все, что стоило хороших денег, – старинный фарфор, древние монеты и уж тем более рукописи, на которые приходилось тратить гораздо меньше трудов. Промысел расцвел особенно пышно, когда появились европейские покупатели.

Жил-поживал еще до Второй мировой войны оборотистый китайский антиквар, как раз и наладивший прямо-таки конвейерный метод производства древних манускриптов. Лепил он их в одиночку, прямо-таки на коленке, в задней комнате своей лавчонки. Но качество продукции, производимой им, было настолько высоким, что в конце концов его постоянным покупателем стал не какой-нибудь богатый дилетант, а весьма солидное ученое заведение – Британский музей. Сотрудники этого почтенного учреждения так ничего и не заподозрили, хотя среди них было немало серьезных ученых.

Однако надо сказать, что ученые мужи обмишурились не первый раз. Достаточно вспомнить истории пилтдаунского человека и «Песен Оссиана».

Выгоды коллективного труда понимали не только граждане СССР. Антиквар приобщил к своему доходному бизнесу и сыновей, когда они выросли. Теперь в этой лавочке он работал не один.

Когда в 1949 г. войска Мао Цзэдуна вошли в Пекин и начали наступление на юг, семейство сбежало на Тайвань. Оно нисколечко не потеряло от вынужденной эмиграции, продолжало ударно трудиться и там. Благо Британский музей по-прежнему закупал творения их блудливых ручонок прямо-таки на корню. Даже наоборот, доходы антиквара намного возросли. Он резко задрал цены на свою продукцию, проходившую теперь под брендом «уникальные рукописи, с риском для жизни вывезенные нелегально из красного Китая».

Так оно и шло долгие годы. В конце концов деятельность процветающей семейной фирмы прекратилась, так сказать, по чисто техническим причинам. Антиквар состарился и умер, срок подошел. О судьбе его сыновей у меня сведений нет, но вряд ли они окончили дни в пошлой бедности. Очень уж приличные деньги выдоила эта семейка из Британского музея, а бережливость китайцев общеизвестна.

Гром грянул только в самом конце двадцатого века, когда наконец нашелся кто-то, подвергший весь пакет древнекитайских уникумов вдумчивому исследованию. Скандал получился знатный. Оказалось, что папаша с детками впарили Британскому музею ни много ни мало – более шестисот старинных рукописей собственной работы. Нельзя исключать, что иные из фальшивок так и остались неразоблаченными. Такое вполне возможно.

Дело даже не в существовании настоящей индустрии подделок, а в общем состоянии умов древнегреческой ученой мысли. У греков было немало серьезных историков и географов. Они освоили Средиземное и Черное моря, но к северному побережью Европы никто не плавал, не видя в том надобности. А потому в реальное существование Британии греки долго не верили, искренне считали ее сказочным, легендарным островом, выдуманным книжниками, наподобие Атлантиды, ирландского Хай Бризейла или Авалона у самих англичан.

В свое время грек Пифей из Массилии (нынешний Марсель) проплыл вдоль северного побережья Британии и Скандинавии, достиг даже Северного Ледовитого океана и написал книгу о своем путешествии. Сама она не сохранилась, известна лишь по обширным цитатам в трудах других авторов.

В том, что на сей раз мы имеем дело не с подделкой, а с добросовестным отчетом о реальном плавании, убеждает крайне серьезный аргумент. У Пифея подробно и точно описана шуга, густое ледяное крошево, появляющееся в Северном Ледовитом океане незадолго перед тем, как встанут сплошные льды. Труды античных авторов с обширными цитатами из Пифея стали известны в Европе до того, как европейцы сами стали плавать в Северном Ледовитом океане и своими глазами увидели шугу. Так что древний грек Пифей несомненно побывал в приполярных областях, которые добросовестно описал, как и Британию.

Однако греки и ему не поверили, отмахнулись. Они считали, что мореходы горазды на всевозможные выдумки, и по-прежнему полагали острова чем-то легендарным.

Юмор в том, что в то самое время, когда греческие книжники насмехались над побасенками Пифея, люди гораздо более практичные, финикийские купцы, давно и регулярно плавали в Британию за оловом и свинцом. Эти металлы добывали и плавили тогдашние тамошние жители, не такие уж, выходит, и дикари, если умели бить шахты и добывать руду.

Об этом долго никто не знал. Финикийцы были большими мастерами в соблюдении коммерческой тайны, свои торговые маршруты держали в строгом секрете. Чтобы отпугнуть возможных конкурентов, они распускали о дальних краях страшные россказни. Дескать, там обитают исключительно жуткие чудовища и свирепые людоеды, так что любой, кто туда сунется, живым не вернется.

Надо сказать, что работали эти страшилки идеально. Так что греки, даже самые ученые, продолжали считать Британию красивой сказкой.

Время шло. Ослабевшую Грецию завоевал усилившийся Рим. К нему по наследству перешли взгляды греческих ученых на Британию как на мифологическую землю. Положение решительным образом изменилось только в 55 г. до Р. Х., когда в Ла-Манше появился военный флот Юлия Цезаря.

Тогдашний Рим кое в чем играл роль нынешних США. Штаты старательно насаждают демократию по всему миру, делают это посредством бомбежек, артобстрелов, морской пехоты и проплаченных майданщиков. Эталоном они полагают исключительно себя самих.

Точно так же Древний Рим только себя, любимого, считал центром культуры и цивилизации. Вокруг него, согласно этой теории, ласкающей самолюбие, располагались исключительно племена дикарей, варваров, которых ради их же блага следовало завоевать, приобщить к цивилизации и культуре. Чем римляне и занимались долго и старательно.

Беглое знакомство с древней историей, в том числе и с трудами римских авторов, убеждает, что дело обстояло, мягко скажем, не совсем так. Есть все основания полагать, что древняя Галлия (нынешняя Франция), которую Цезарю пришлось долго завоевывать, была не скопищем полудиких племен, а самым настоящим государством, откуда римляне как раз и позаимствовали многие новинки. Деревянные бочки вместо огромных глиняных сосудов, океанские парусные корабли вместо своих гребных суденышек, несколько типов повозок, жатку, которую толкали перед собой быки, разные виды оружия и доспехов, даже стиль ювелирных украшений.

Сам Цезарь пишет, что у галлов были большие города, укрепленные так, что римлянам удавалось их взять лишь после долгих трудов, с применением осадной техники, самой современной на тот момент. У них имелась своя письменность, созданная на основе греческого алфавита. Вот только ни строчки из написанного галлами до нас не дошло. Все их библиотеки старательно уничтожил сам Цезарь. Историю, как известно, пишут победители, а от побежденных сплошь и рядом не остается никаких документов и книг.

Но это так, к слову. Главное в другом. Юлий Цезарь, завоевавший Галлию и прочно там обосновавшийся, уже прекрасно знал, что Британия – никакая не сказка, а самая доподлинная реальность. О чем он и упомянул в книге «Записки о галльской войне». Британия получила свое название не в честь мифического Брута, верить в существование которого нет никаких оснований, а по имени своих тогдашних обитателей, кельтского племени бриттов, когда-то переселившихся туда как раз из Галлии. Бритты не раз посылали на помощь своим родственникам-галлам, сражавшимся с римлянами, военные отряды. Какая уж там мифология. Суровая реальность.

Плыть до Британии было недалеко. Расстояние от одного берега Ла-Манша до другого в самом широком месте составляет лишь тридцать два километра. Вот Цезарь и решил заодно завоевать и Британию, чтобы два раза не ездить.

Кампания не задалась с самого начала. Шторма в Ла-Манше не редки. Цезарь угодил в такую именно бурю и лишился всей своей конницы. По одним источникам, корабли, везущие ее, отнесло штормом назад в Галлию, по другим – они вообще потонули все до одного. Так что, когда Цезарь высадился в Британии, у него было только двенадцать тысяч пехоты, маловато для покорения столь немаленького острова, как Британия. К тому же драться бритты умели и любили. Они вовсе не собирались поднимать руки перед первым попавшимся завоевателем, вынырнувшим неведомо откуда, как чертик из коробочки.



Состоялись три больших сражения. Одно из них Цезарь проиграл, два выиграл, но при этом понес такие потери, что наверняка вспомнил греческого царя Пирра. Тот в свое время нанес римлянам сокрушительное поражение, но подсчитал потери и произнес фразу, вошедшую в большую историю, ставшую крылатой: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска». С тех пор во многие языки вошли слова «пиррова победа», то есть такая, в которой победитель теряет гораздо больше, чем побежденный.

Именно в таком положении оказался и Цезарь. Так что когда бритты по дикости своей отправили к нему послов с предложением почетного мира, он моментально согласился и уплыл восвояси вместе со всем своим изрядно поредевшим воинством.

Цезарь был человеком упрямым и злопамятным. В следующем году он снова приплыл в Британию с войском и опять одержал пиррову победу. Очередные переговоры, почетный мир… Чтобы хоть как-то сохранить лицо, Цезарь добился от бриттов обещания платить Риму дань. Однако, как известно, обещать – еще не значит жениться. Бритты так и не заплатили ни единого ломаного гроша.

Они явно руководствовались тем же принципом, который гораздо позже взял на вооружение Ходжа Насреддин, за приличные деньги согласившийся обучить в течение двадцати лет эмирского ишака грамоте. Ход его мыслей был предельно прост. За двадцать лет обязательно кто-нибудь умрет – либо эмир, либо ишак, либо сам Ходжа. Примерно так рассуждали и бритты. Рим далеко, и мало ли как может обернуться это дело.

Последующие события показали, что они рассчитали совершенно правильно. Римлянам было попросту не до Британии. Они по горло увязли в собственных проблемах. Продолжались гражданские войны, охватившие всю империю, власть менялась, победители старательно резали побежденных, те стремились к реваншу.

Цезарь был цинично зарезан прямо в сенате. По сравнению с этим кулачные бои в японском и украинском парламентах предстают и вовсе детской игрой. Подумаешь, несколько фонарей под глазами, порванные пиджаки, сорванные галстуки. Попробуйте повторить римский рекорд – убийство в парламенте главы государства.

Одним словом, какое уж завоевание Британии, тут бы с домашними хлопотами разобраться. Восемьдесят восемь лет бритты жили вольными казаками, не отстегивали ни копейки никакой «крыше».

Дальнейшее коловращение жизни

В период полной независимости бритты создали даже свое государство с собственным царем. Правда, слабенькое, едва-едва сформировавшееся и полное старых противоречий. До этого бритты жили примерно тридцатью племенами, частенько воевавшими меж собой в самых разных комбинациях.

Тем временем и в Римской империи произошли существенные изменения – гражданские войны прекратились, императорская власть усилилась. Теперь можно было вспомнить и о Британии, все эти годы остававшейся для Рима этакой костью в горле. Очень не любили римляне, когда им успешно сопротивлялись всякие дикари, согласно более поздней русской поговорке, жившие в лесу и молившиеся колесу.

В 43 г. от Р. Х. в Британии высадилось уже сорокатысячное римское войско. Часть тамошних племен по каким-то своим соображениям перешла на их сторону, но большинство бриттов забыло прежние распри, выступило единым фронтом. Началась кровавая война, продолжавшаяся ни много ни мало девятнадцать лет. Бритты пару раз вышибали римлян со своего острова. Но в таких случаях римляне напоминали то ли детскую игрушку «ванька-встанька», то ли ту самую знаменитую улитку со склона японской горы Фудзи. Она, конечно, ползет медленно, но в конце концов достигает вершины.

Римляне упрямо возвращались на остров, продвигались все дальше и дальше, как та улитка. Они возводили укрепления и закладывали новые города: Лондиний, впоследствии Лондон, Камулодин, будущий Рочестер, и Веруламий (Сент-Олбанс).

На стороне римлян было отточенное военное искусство. Бритты, в свою очередь, широко использовали супероружие того времени – боевые колесницы, позволявшие им предпринимать атаки двух видов.

Один заключался в том, что колесницы в немалом количестве подлетали к римским боевым порядкам на безопасное расстояние, при котором легионеры, стоявшие в безукоризненном строю, не могли достать их мечами и метательными копьями. На каждой колеснице размещались два-три лучника. Они осыпали противника ливнем стрел, наносили ему немалый урон в живой силе, потом улетали на полном галопе, и в прорыв бросались пешие воины бриттов.

При другом варианте атаки колесницы доставляли вплотную к римскому строю спецназ того времени, отборных воинов, тут же бросавшихся в схватку. Если бритты чувствовали, что им не одолеть противника, то прыгали на колесницы, и те опять-таки галопом уносились с поля боя.

Ответить на это римлянам было нечем. Боевых колесниц у них не было, как и собственных лучников. В отличие от большинства других народов Ойкумены римляне практически не использовали лук ни на войне, ни на охоте, ни даже в качестве детской игрушки, что не перестает меня удивлять.

Однако так уж повелось с древних времен до наших дней. Какие бы технические новинки ни применялись, а войны выигрывает всегда пехота. Вот тут у римлян было несомненное преимущество: отлично вышколенные легионы, профессиональные солдаты против войска, состоявшего большей частью из племенного ополчения, то есть «рядовых необученных», взятых на войну от сохи, шахтерской кирки и гончарного круга, вооруженных абы как.

Так что через девятнадцать лет римляне все же покорили Англию полностью. Именно Англию. На западе и на севере они обломали зубы.

На западе успешно оборонялся и в конце концов отбился Уэльс, в том числе и благодаря географическим условиям. Почти всю территорию Уэльса занимают горы. В такой местности римляне воевать не умели совершенно. Да и никто тогда не мог этого делать как следует.

На севере римлянам яростно сопротивлялись предки нынешних шотландцев, кельты-скотты. Они дрались за каждый клочок земли и без колебаний убивали своих жен и детей, если тем угрожала опасность попасть в плен.

Отвлечемся на пару маленьких лингвистических загадок. Шотландия и сегодня по-английски именуется «Scot Land» – Земля Скоттов, Скотия. Так вот, во‐первых, совершенно непонятно, как «Скотланд» превратился в русском языке в «Шотландию». Это название употребляется только в России. Во-вторых, так же непонятно, почему у нас слово «скотт» стали писать с двойным «т» вместо одного, как у англичан. Крепко подозреваю, что это в свое время было сделано благозвучия ради. Очень уж разное значение имеет «скот» с одним «т» в английском и русском. У англичан оно обозначает конкретную национальность, у нас – разнообразную домашнюю животину, вдобавок служит оскорблением.

Римляне со всем усердием воевали со скоттами семь лет, но на сей раз боевая выучка легионов позволила им захватить лишь несколько клочков земли, не более. В конце концов римляне, как это ни было для них унизительно, махнули рукой и отступились, пробормотав сквозь зубы что-то вроде: мол, не больно-то и хотелось.

Зато скотты стали совершать регулярные дружественные визиты на юг, после которых все мало-мальски ценное, включая скот через одну «т», улетучивалось, а то, что нельзя было утащить с собой, горело и рушилось. Эти вот экскурсии приняли такой размах, что стали для римлян серьезнейшей проблемой. Отступать на юг и переселять туда население было бессмысленно. Скотты просто-напросто заняли бы опустевшие земли и продолжали бы прежние забавы. Следовало что-то придумать.

Римляне это сделали. Исторически сложившаяся граница между Англией и Шотландией – она существует и сегодня, но исключительно в виде пунктира на географических картах – тянется от моря и до моря сто двадцать два километра. На всем ее протяжении римляне стали строить уменьшенное подобие Великой Китайской стены. Сначала это был просто высокий земляной вал. Потом по его гребню возвели капитальную каменную стену с шестнадцатью крепостями, устроенными на ней. Мало того, через каждую римскую милю (1481 м) располагались солидные башни, рассчитанные на гарнизон в пятьдесят человек. Между каждыми двумя такими башнями стояли еще по две сторожевые, рассчитанные на три-четыре караульщика. Пограничную службу там постоянно несли несколько десятков тысяч (!) легионеров.

Это сооружение получило название Вал Адриана в честь императора, скончавшегося в 138 г. н. э. Обошлось оно в астрономическую сумму, но овчинка выделки стоила – ущерб от набегов скоттов был гораздо больше. И набеги прекратились. Вал Адриана оказался скоттам не по зубам. Они были народом сугубо сухопутным, и кораблей, позволявших устраивать набеги с моря, у них не имелось. За всю свою независимую историю Шотландия так и не обзавелась собственным флотом.

Под римским владычеством бритты пребывали около четырехсот лет. Ради пущей исторической точности нужно отметить, что жили они довольно неплохо. Такова уж была специфика римского владычества, ничуть не похожая на более позднюю колонизаторскую политику самих англичан. Император Каракалла, человек весьма неглупый, понимал, что не следует полагаться только на оружие. Он особым указом даровал бриттам одинаковые с римлянами права. Они должны были выполнять набор нехитрых правил – вовремя платить налоги, не бунтовать, сотрудничать с администрацией. При их соблюдении им жилось спокойно и безопасно.

Тем более что оборону Англии целиком взяли на себя римские легионы, и бритты на несколько столетий забыли, что такое война и воинская повинность. Римляне ни у кого не отнимали ни земли, ни имущества и собственные законы соблюдали строго. Так что жаловаться на жизнь у бриттов, в общем-то, не было причин. Каких-либо серьезных бунтов против римлян за эти почти четыреста лет в римских источниках попросту не зафиксировано. Короче говоря, это была не колонизация, а нечто гораздо более мягкое – включение на равных правах в состав империи.

К тому же в означенной империи Британия была далеким захолустьем. А там всегда и живется куда вольнее, и дышится гораздо легче, чем в местах, расположенных ближе к столице империи.

Как напишет потом Иосиф Бродский:

Если выпало в Империи родиться,

лучше жить в глухой провинции у моря.

В точности то же самое демонстрирует нам пример нашего собственного Отечества. На Русском Севере и за Уралом жилось вольнее и дышалось легче, чем в самой России.

В общем, если будете в Англии и у вас найдется время, обязательно съездите к шотландской границе и посетите в Кэрворане Римский военный музей, а в Ньюкасле-на-Тайне – Античный музей местного университета, где выставлена большая масштабная модель Вала Адриана.

Никак нельзя отрицать, что римляне много сделали для Британии. Они построили обширную сеть великолепных дорог, которыми потом англичане пользовались до восемнадцатого (!) века. Познакомили бриттов с передовыми технологиями обработки земли. Завезли в Британию вишневые деревья. Основали первое в Британии лечебное учреждение с горячими минеральными источниками. Позже на этом месте встанет самый знаменитый курорт Великой Британии Бат, блестяще описанный Чарльзом Диккенсом в романе «Посмертные записки Пиквикского клуба».

Римляне часто женились на женщинах бриттов, особенно солдаты, вынужденные годами торчать в провинциальных гарнизонах. Так что за столетия на острове появилось изрядное число полукровок. В Британии обосновалось немало переселенцев из других областей империи, но свободных земель для них хватало, интересы бриттов не были ущемлены и здесь.

Вот кстати. Очень легко определить, какие именно нынешние английские города берут начало от римских военных укреплений. Названия этих городов всегда оканчиваются на «честер» – Ворчестер, Глочестер, Чичестер, Винчестер, Манчестер. Происходит это слово от латинского caster, как раз и означающего «укрепление».

Итак, на сытую и безопасную жизнь было отведено без малого четыреста лет. Потом все изменилось к худшему. Одряхлевшая Римская империя подвергалась бесконечным атакам германских племен. Ее легионы изрядно подрастеряли прежнее военное мастерство. Теперь они в значительной части состояли уже не из урожденных римских граждан, а из тех самых германских и галльских варваров. Великая держава стремительно клонилась к упадку.

Тогдашний император Гонорий понял, что в этих условиях, особенно рассуждая с точки зрения большой стратегии, уже нет смысла и далее удерживать Британию. Часть легионеров – почему только часть, а не все, я объясню чуть позже – и чиновников стала грузиться на подошедшие корабли. Римляне уходили из Британии навсегда.

Точной и подробной информации на сей счет нет. В то смутное время никто не вел исторических хроник, да и собственный писатель у бриттов был тогда один-единственный, но некоторые скудные сведения позволяют думать, что изрядное число переселенцев, легионеров и «гражданских» римлян, женатых на тамошних женщинах, так в Британии и осталось. Это были уже не сами переселенцы, а их внуки-правнуки. Несколько поколений людей, родившихся уже здесь, с полным на то основанием считали родиной Британию.

Насколько это известно, бритты таких людей не обижали. Они давно потеряли прежнюю воинственность, в значительной степени избавились от дикости, были далеко не прежними, учитывая изрядное число тех самых полукровок, о которых я уже упоминал. Бритты ограничились тем, что ухватили за шиворот нескольких императорских чиновников, не успевших сесть на корабли, и торжественно зачитали им манифест собственного сочинения. Они уже неплохо умели читать и писать, вот и объявили себя вольным народом. С уходом римлян это становилось ясно и без всяких деклараций, но так, надо полагать, было красивее. Бритты не просто становились вольными, но еще и зачитали представителям бывшей федеральной власти манифест об этом.

Потом они отпустили чиновников, ни разу не заехав им по шее, и те радостно побежали на корабли. Я же говорю, к тому времени бритты изрядно цивилизовались.

Лично мне эти представители вольного народа с их дурацким манифестом очень даже напоминают наших перестроечных интеллигентов, отчего-то вообразивших, будто с отстранением от власти КПСС, провозглашением независимой России и приходом капитализма настанет рай на земле и персонально им в карманы неведомо откуда прольется ливень долларовых бумажек. Таких персонажей я в перестройку немало наблюдал лично, и практически все они вскорости резко обнищали.

Бритты, пребывавшие в эйфории, восстановили государство, совсем недолго существовавшее перед приходом римлян, отыскали себе нового царя, надо думать, из особенно богатых, из тамошней племенной знати. С уверенностью можно сказать, что они стали ждать приход рая на земле. По их твердому мнению, это должно было произойти в самое ближайшее время.

Увы, увы… И пары лет не прошло, как вместо райской жизни наступил сущий кошмар. Шотландцы обнаружили, что на валах, замыкавших границу, а также вблизи них нет ни единого римского легионера, прослышали, что оккупанты ушли, радостно проломили стену во многих местах и хлынули с дружественными визитами. В небо снова потянулись дымы пожарищ. На западе их примеру последовали валлийцы, жители Уэльса, во множестве спустившиеся с горных склонов с пустыми мешками.

К этим двум старым напастям добавилась третья, новая. Еще в последние десятилетия римской власти на Британию устраивали набеги морские пираты из германских племен англов, саксов и ютов, обитавших на территории нынешних Дании, Голландии и Северной Германии. Получив отпор от легионеров, они немного присмирели, но прослышали об уходе римлян и хлынули в Британию, словно зерно из распоротого мешка.

В общем, оказалось, что вольность сама по себе не стоит ни черта. Положение усугублялось тем, что за столетия римского владычества бритты попросту разучились воевать, привыкли, что их защищают легионы. Кое-какое количество солдат, хорошо обученных военному делу, у них имелось. В последнее время римляне в массовом порядке привлекли к службе в легионах бриттов, чтобы не тратить лишние деньги на перевозку легионеров из метрополии. Однако их было мало, чтобы противостоять всем трем напастям сразу.

Бритты пребывали в совершеннейшем отчаянии, наконец-то прозрели и отправили в Рим слезное послание, резко отличавшееся от пафосного манифеста о провозглашении независимой России… тьфу ты, черт! Конечно же, Британии! Извините, ошибся, очень уж все похоже.

Послание это сохранилось и известно под двумя названиями: «Горестное стенание бриттов» и «Этию, трижды консулу, стоны британцев». Это действительно были форменные стенания: «Варвары гонят нас к морю (т. е. к англам, саксам и ютам. – А. Б.), море гонит нас к варварам; меж этими двумя способами смерти мы либо будем перебиты, либо утонем. Но помощи нет. Между тем страшный голод вынуждает многих сдаться грабителям».

Император Гонорий отписал бриттам в ответ чистую правду. Мол, помочь ничем не могу. Мне надо как-то справиться с собственными проблемами. Обойдитесь уж как-нибудь своими силами, В общем, «денег нет, но вы держитесь».

Царь бриттов Вортигерн судорожно метался в поисках выхода из критической ситуации. В 443 г. он совершил самую крупную ошибку в своей жизни, имевшую самые печальные последствия и для него лично, и для бриттов: позвал на помощь двух вождей из германского племени англов, Хенгиста и Хорсу. Собственно говоря, это были не столько вожди, сколько предводители многочисленных и сильных дружин, за хорошую плату нанимавшихся послужить хоть самому черту. Тогдашний аналог белых наемников нашего времени в Африке.

Хенгист и Хорса усмотрели возможность неплохо заработать и быстренько приплыли в Британию. Они были крутыми профессионалами войны и в два счета весьма качественно накидали и шотландцам, и валлийцам. После этого вожди, согласно письменному договору с царем, должны были уплыть домой, однако не уплыли.

Вортигерн по уши влюбился в красавицу дочь Хенгиста Ровену (Ронуэн), которую папенька зачем-то взял с собой в военный поход. Настолько, что, «любовной жаждою томим», попросил у отца руки дочки.

Хенгист моментально согласился, а потом, невинно помаргивая, вежливо поинтересовался, дескать, ничего, если мы с Хорсой не поплывем домой, а немножко тут поживем? Очень уж у вас в Британии беспокойно, куда ни глянь, разбойники рыщут, страшно оставлять доченьку одну, без родительской заботы.

Вортигерн, ошалевший от спермотоксикоза, тут же согласился. Он пожаловал Хенгиста и Хорсу землями в своих владениях, мало того, разрешил им приглашать на постоянное место жительства их соплеменников-германцев. Впрочем, возможно, что дело тут было не в одном спермотоксикозе. Видимо, Вортигерн, как и многие другие персонажи, облеченные властью, безосновательно полагал себя хитроумным политиком и решил, что присутствие дружин Хенгиста и Хорсы поможет ему успешно бороться и с шотландцами, и с валлийцами, и с морскими пиратами. Он считал, что два матерых волка будут ходить перед ним на цыпочках и послушно исполнять его приказы. Что называется, связался черт с младенцем.

Свадьбу закатили пышную. Впервые прочитав об этой истории, я утвердился во мнении, что Хенгист расставил классическую «медовую ловушку». А потом мне довелось прочитать парочку книг британских историков, придерживающихся того же мнения.

Прошло какое-то время. Наш влюбленный пингвин осмотрелся по сторонам уже мало-мальски трезво и обнаружил, что дела складываются как-то неправильно. Германцев прибыло очень уж много, Хенгист и Хорса под шумок прибирали к рукам все новые и новые земли. Вортигерн самым жестоким образом рассорился с Хенгистом. Тесть и зять схватились в кровопролитной войне. Продолжалась она недолго. Дружины Хенгиста и Хорсы быстренько разбили вдребезги и пополам хлипкое войско Вортигерна, а его самого убили. Как Хенгист утешил внезапно овдовевшую дочку и нуждалась ли она в этом, в точности неизвестно.

После этого в страну хлынула целая волна англов, саксов и ютов. Они под руководством Хенгиста и Хорсы принялись методично захватывать Британию. Этого уже были не римляне. Задачу перед собой они поставили совершенно другую, решили полностью очистить Британию от бриттов, заселить эти земли германцами и принялись старательно претворять эти планы в жизнь. Бриттов массами сгоняли с земли, из деревень и городов. Тех, кто пробовал сопротивляться или не хотел уходить, преспокойно убивали.

Две тысячи лет спустя потомки англов, саксов и ютов со свастикой на знаменах и на рукавах будут лелеять в точности такие же планы. Они захотят согнать со своих земель куда-нибудь подальше одни народы, например, славян, крымских татар и прибалтов, и заселить эти территории германскими колонистами. Другие народы – евреи и цыгане – вообще подлежали уничтожению до последнего человека. Явно показали себя гены предков. Хорошо, что планы эти ценой большой крови не осуществились, история Хенгиста и Хорсы не повторилась.

Через пару-тройку десятилетий все то, что задумали Хенгист и Хорса, было претворено в жизнь. Уцелевшие бритты все до единого перебрались в Уэльс и Шотландию, где в конце концов слились с местными жителями – благо были им родственники, такие же кельты – и перестали существовать как народ.

Обитатели же Шотландии и Уэльса и на сей раз отбились. Они продолжали наносить дружественные визиты теперь уже германцам, которые в исторически короткие сроки основали на территории Британии семь своих королевств. Их называют еще «саксонским Семицарствием». Именно так – саксонским.

Как-то так получилось, что первую скрипку стали играть именно саксы. Англы отошли на второй план, юты – вообще на третий, им досталось только одно королевство из семи. Память об англах еще сохранилась в слове «англосаксы», которым со времени стали называть себя англичане. Что же до ютов, то они погрузились в полное забвение. Имя этого племени звучит теперь только в названии Ютландского полуострова, на котором расположена современная Дания. Впрочем, многие уже и не помнят, в честь кого полуостров назван. Англы и юты очень быстро ассимилировались с саксами, которые и остались на исторической арене.

История семи саксонских королевств, в общем, стандартна. Она мало чем отличается от современной ей европейской. Те же самые междоусобные войны, заговоры и интриги, череда загадочных смертей молодых принцев, имевших все права на престол, но явно стоявших кому-то поперек дороги. Ничего интересного. Сплошная банальщина.

Через неполных четыреста лет одно из семи королевств, Уэссекс, усилилось настолько, что подчинило себе остальные шесть. Вернее сказать, силой были присоединены только пять. Шестое, Нортумбрия (будущая область Нортумберленд), само попросилось под могучую руку Уэссекса. Этой самой Нортумбрии выпало несчастье граничить с Шотландией. Нужно что-нибудь объяснять?! В 828 г. уэссекский правитель Эгберт стал королем всего Семицарствия, именовавшегося теперь Англия.

К тому времени она уже была христианской. Первая волна христианизации прошла еще при римлянах, но тогдашние христиане-бритты, как и в самом Риме, подверглись нешуточным притеснениям. А потом на остров вторглись германцы-язычники, не питавшие к христианству ни малейшей любви.

В 597 г. в южную Англию, в королевство Кент, основанное еще Хенгистом и Хорсой, приплыли миссионеры, посланные римским папой Григорием Первым. Их возглавлял Августин, настоятель одного из римских монастырей.

Кентскому королю Этельреду приглянулись и визитеры, и их учение, и он совершенно добровольно принял христианство. Примеру короля, разумеется, последовали его подданные. Подобное не раз случалось в европейской истории. За несколько десятилетий христианство распространилось по всей Англии.

Поскольку расходилось оно из столицы Кента Кентербери, папа Григорий в ознаменовании заслуг Августина пожаловал ему сан архиепископа Кентерберийского. Августин стал первым в истории Англии человеком, занявшим этот пост. Официальным главой нынешней англиканской церкви считается королева, однако, согласно неписаной табели о рангах, архиепископ Кентерберийский считается старшим среди равных по званию. Формальных законов на сей счет нет, но есть старинная традиция, а таковые в Англии очень любят и уважают.

С долей прискорбия – грех смеяться над чужими бедами – нужно обязательно упомянуть, что ни принятие христианства, ни объединение семи королевств в одно нисколько не улучшили жизнь англичан в чисто бытовом плане. Скорее уж наоборот. Настала очередь и потомкам захватчиков-германцев испытать на своей шкуре все сомнительные прелести дружественных визитов морских разбойников-скандинавов.

В Скандинавии давненько уже, образно выражаясь, взорвался перегретый котел. Ее жители пустились в разбой не из одной только страсти к наживе. На то были и другие, весьма веские причины.

Земли в Скандинавии были самыми скудными в Европе, а потому там имелось гораздо меньше возможностей зарабатывать на жизнь честным трудом, землепашеством и скотоводством. Земли больше не становилось, а население согласно известному библейскому завету увлеченно плодилось и размножалось.

Вообще-то скандинавы, все поголовно, были язычниками и о библейским заветах не имели ни малейшего представления. Им, как и нам с вами, что греха таить, нравился сам процесс. В конце концов критическая масса, образно говоря, лишних людей достигла всех мыслимых пределов.

Человек – создание живучее, одержимое могучей тягой к жизни. Если он вдруг оказывается в крайне стесненных обстоятельствах, то ему как-то не свойственно смирнехонько ложиться под забор и безропотно помирать с голоду. Нет уж, выжить человек старается любой ценой и какими угодно средствами.

Помянутые лишние люди быстро отыскали выход из положения. Они построили превеликое множество быстроходных кораблей-драккаров, вооружились как следует и пустились по морям грабить ближайших соседей, в том числе и Англию. Как ни старались валлийцы и шотландцы, но на острове оставалось еще немало добра, с точки зрения скандинавов, бесхозного. Англичане, конечно, печалились и материли судьбу, но кто ж им виноват, если их собственные предки вели себя точно так же, а теперь это ударило бумерангом по ним самим.

Впоследствии этих морских бродяг стали называть в Европе викингами, а на Руси – варягами. Народ был отмороженный на всю голову. От него долгие столетия никому житья не было, хоть волком вой. Англичане же не вдавались в этнографические тонкости. Они именовали весь этот сброд по-своему – датчанами.

Очень быстро среди датчан нашлись светлые головы, сообразившие, что гораздо выгоднее будет не ходить в набеги с непредсказуемыми заранее последствиями. Надо бы захватить побольше земель и вдумчиво эксплуатировать их население. Сказано – сделано.

Чуть ли не двести лет датчане принимали самое активное участие в политической жизни Англии. Выражалось оно в том, что они захватывали на острове обширные территории и устраивались там на ПМЖ. Эти земли в официальных договорах с английскими королями, стиснувшими зубы, по недостатку сил вынужденными смириться с этакими вот новшествами, назывались областями датского права.

В конце концов эти ребята решили не мелочиться. Сын датского короля Кнуд захватил всю Англию и правил ею семнадцать лет, пока не умер в преклонных годах. Фигура была значительная, без дураков. Почти все эти годы Кнуд, называемый еще Кнут и Кануд, иногда со скромным добавлением Великий, оставался королем Дании, несколько лет был еще и правителем Норвегии, владел частью Швеции. Так что в европейской политике он играл большую роль. Благо вся она в те времена сводилась к незатейливому тезису: у кого войско сильнее, тот и прав.

Как часто случалось, сыновья Кнуда оказались полной противоположностью отцу, умом, энергией и умением править государством похвастать никак не могли. Тут можно припомнить строчку из стихотворения Тараса Шевченко, «славных прадедов великих правнуки поганы». Но быть королями оба отпрыска Кнуда, Гарольд и Хардекнуд, страшно хотели.

Какое-то время они форменным образом трясли друг друга за грудки, каждый жаждал единоличной власти. Но потом у них хватило ума разделить Англию примерно пополам – то ли по-братски, то ли по справедливости, то ли как карта легла. Хардекнуд получил английский юг, а Гарольд – север с Лондоном.

Через два года после раздела Хардекнуд имел неосторожность надолго задержаться на исторической родине, в Дании, и шустрый братишка Гарольд захватил его королевство. На то, чтобы должным образом ответить братцу, у Хардекнуда не хватало сил. Он печально сидел в Дании и бормотал в адрес Гарольда разные нехорошие датские слова.

Однако печалился он всего два года. Гарольд, не совершивший ровным счетом ничего примечательного в качестве короля, умер, как говорят, своей смертью, что для европейских венценосцев раннего Средневековья в общем-то было нешуточным достижением. Престол в те времена безусловно был зоной повышенного риска.

Обрадованный Хардекнуд срочно приплыл в Англию и так энергично плюхнулся на трон, что только звон пошел. Правил он два года, ничем, как и Гарольд, себя не проявил, если не считать жесточайшего подавления мятежей подданных, несколько раз поднимавшихся бунтовать из-за того, что Хардекнуд их душил непомерными налогами.

Умер Хардекнуд отнюдь не королевской смертью. Убей его кто-нибудь, кончина была бы куда более кошерной. С королями, правившими в разных уголках Европы, такое приключалось частенько. Нет, произошло далеко не так почтенно. Лютого алкоголика Хардекнуда после очередного долгого запоя грохнул то ли инфаркт, то ли инсульт, отчего он скоропостижно и скончался. Единственное, что этот тип заработал, – сомнительную славу первого и последнего английского короля, помершего от запоя.

Детей не было ни у него, ни у Гарольда, так что претендентов на трон не оказалось. Воодушевленные англичане с воплями «Вся власть саксам!» поднялись в едином порыве, наконец-то вышибли датчан с острова к чертовой матери и решили восстановить свою собственную монархию.

Однако более-менее легитимного короля у них не имелось. Таны – самые знатные и богатые саксонские вельможи, обладавшие немалыми земельными владениями, – выбрать его из своей среды не рискнули. Они совершенно справедливо предполагали, что в этом случае появится слишком много обиженных персон, рассуждающих довольно логично: «Почему он, а не я? Чем он лучше?»

Эти самые таны стали озираться по сторонам в поисках хорошего еврейского мальчика… Тьфу ты, черт, снова меня занесло! Конечно же, в поисках сакса королевских кровей, который в качестве венценосца устроил бы всех их.

Долго искать и озираться не пришлось. Подходящий кандидат обитал буквально под боком, в Нормандии, за Ла-Маншем, практически в двух шагах. Это был сорокалетний знатный сакс Эдуард. С легитимностью у него обстояло наилучшим образом – младший брат короля Эдмунда Железнобокого, законный сын короля Этельреда Неразумного. За что того припечатали таким прозвищем, я пока не выяснил, но мне стало любопытно, так что обязательно докопаюсь. В те времена прозвища, как и теперь, без веской причины не давали.

С воцарением Кануда Эдуард бежал в Нормандию, где был человеком не чужим. Его матушка Эмма как раз и была дочерью герцога Нормандского. Этот поступок, без всякого сомнения, был благоразумным. Датчане наверняка без затей зарезали бы Эдуарда как реального претендента на трон. Нормандцы же его по-родственному приютили, и он прожил там восемнадцать лет в уюте и комфорте.

В Нормандию срочно поплыли гонцы, предложившие Эдуарду королевский трон. Он, как, наверное, и мы с вами на его месте, ломаться не стал, незамедлительно отплыл в Англию, короновался и правил довольно жестко двадцать два года. Человек был неглупый и волевой, у такого особенно не забалуешь.

Довольно быстро он заработал прозвище Эдуард Исповедник – за то, что был крайне религиозен, часто ездил на богомолье к святым местам, щедро жертвовал на церкви и монастыри, за свой счет построил знаменитое Вестминстерское аббатство, ставшее местом погребения английских королей и прочих знаменитых людей. Все бы ничего, но Эдуард довел религиозное рвение до некоторого абсурда, отказался от интимных отношений с законной женой. Церковь от мужа и жены никогда этого не требовала, сурово осуждала лишь блуд на стороне.

Современники Эдуарда из числа циников, каковых хватало во все времена, уже тогда шептались, что дело тут не в религиозном рвении, а в некоторых интимных склонностях короля, предосудительных для доброго христианина. Ну, вы поняли. Как там обстояло в точности, мы уже никогда не узнаем. Не исключено, что злые языки могли и приврать. Многие жители Англии Эдуарда крепенько недолюбливали.

В конце концов в 1051 г. он лишил законную супругу Эдит всех ее владений и упрятал в монастырь. После чего по закону король мог жениться вторично – человек, ушедший в монастырь, для мира становился все равно что мертвым, – но делать этого не стал.

Причины этого поступка были не религиозными, а самыми что ни на есть политическими. Англичане недолюбливали Эдуарда в первую очередь за то, что при нем у них воцарилось самое настоящее нормандское засилье, о котором подробнее я скажу чуть позже.

В конце концов в городе Дувре вспыхнул серьезный мятеж. Знатный нормандец Юстас Булонский, женатый на сестре короля Эдуарда, убил кого-то из горожан. Это и послужило поводом. Давняя ненависть англичан к нормандцам полыхнула мятежом. Юстас едва ноги унес от разъяренной толпы. Эдуард собрался примерно покарать бунтовщиков, но на их стороне выступил знатный тан граф Годвин, самый могущественный и влиятельный человек в Англии после короля, отец той самой Эдит.

Имела место недолгая, но серьезная заварушка. Партию выиграл Эдуард. Я уже говорил, что при всех своих религиозных заморочках недостатком решимости и властности он не страдал. Годвину, трем его сыновьям и многим их сторонникам пришлось бежать из Англии. Через год король выписал им всем амнистию и позволил вернуться.

Когда Эдуард в 1066-м умер своей смертью, наступил нешуточный политический кризис. Наследника у короля не имелось, ни законного, ни даже внебрачного из-за его жизни в суровом воздержании.

Возможно, тому были и другие причины. Некоторые английские историки, в том числе и профессор Лондонского университета Кристофер Брук, чьей интереснейшей книгой о саксонских и нормандских королях Англии я пользовался в числе других источников, считают, что королева Эдит просто-напросто была бесплодной, не способной к деторождению.

Однако против этой версии имеются возражения. Окажись именно так, будь король всерьез озабочен появлением на свет наследника, у него было пятнадцать лет, чтобы жениться во второй раз, чего он так и не сделал. Вполне возможно, что причина и в самом деле состояла в целомудрии, вызванном излишним религиозным рвением.

Как бы там ни обстояло, главное – наследника не было. Королевский трон в который раз остался бесхозным, а это непорядок. Чтобы решить, как жить дальше и обустроить Англию, собрался уитенагемот – государственный совет из танов. Они довольно быстро выбрали нового короля, Гарольда, графа Уэссекского. Между прочим, сына Годвина, так что без мягкого, ненавязчивого влияния папеньки тут явно не обошлось. При этом в сторонку бесцеремонно отодвинули молодого человека, имевшего гораздо больше прав на престол, Эдгара Этлинга, племянника Эдуарда, тоже, как и Исповедник, сына короля Эдуарда Железнобокого, только от другой жены. Сплошные Эдуарды, а? Как в Нормандии, куда ни глянь – одни Вильгельмы.

Этлинг с удовольствием стал бы королем, но получилось как в анекдоте – съесть-то он съест, но кто ж ему даст? Прав у Этлинга было выше головы, а вот сильных сторонников не нашлось, так что тягаться с Годвином ему не стоило. К тому же тогдашний английский закон о престолонаследии не был четко прописан и допускал разные толкования. Так что новым королем Англии стал Гарольд под номером два.

А по другую сторону Ла-Манша хищно и пытливо приглядывался к белым скалам английского Дувра герцог Нормандии Вильгельм (Гийом), энергичный, умный и решительный человек всего-то тридцати лет от роду, которому в Нормандии жилось очень и очень неуютно.

Бастард! Бастард!

Вильгельм, единственный ребенок у отца, тоже Вильгельма, стал герцогом нормандским в семь лет. Вильгельм-старший, отправляясь в Палестину, в паломничество к Гробу Господню, официально провозгласил сына своим наследником. Надо признать, что он поступил крайне предусмотрительно. На обратном пути его убили где-то в Европе. Кто и почему, я выяснять не стал, для нашего повествования такие подробности несущественны.

Естественно, от семилетнего ребенка ничего не зависело. Всем рулили взрослые дядьки, всякие бароны, плотно обступившие герцогское кресло. Другие персоны, столь же богатые и родовитые, но не допущенные к власти, были этим крайне недовольны. Эти группировки то сходились в честном бою в чистом поле, то подсылали друг к другу убийц с кинжалами и ядом. Самые решительные открыто говорили, что не мешало бы распространить эту практику и на малолетнего Вильгельма. А чего он тут?.. Зачем вообще существует на белом свете?

Каким-то чудом Вильгельм уцелел, достиг совершеннолетия, подыскал надежных сподвижников и навел в Нормандии некоторый порядок. Должно быть, причина в крепкой наследственности.

Нормандия обязана своим возникновением тем самым викингам, ставшим помянутыми баронами и вообще дворянами. Они четко делились на три категории. Одни так и провели жизнь в пошлом грабеже, правда, попутно открыли Америку задолго до Колумба и какое-то время там обитали. А некий Порт, должно быть спьяну, основал в Англии город, известный и сегодня как Портсмут. Так что порой от викингов этой категории была некоторая польза, хотя и очень редко.

Другие выглядели гораздо более прилично и где-то даже респектабельно. Они занимались вполне честным бизнесом, за хорошие деньги нанимались к любому, кто мог себе это позволить, добросовестно отрабатывали свое жалованье. Чаще всего эти головорезы отправлялись к византийским императорам и русским князьям, хотя и в других странах отметились, проводили там какие-то разовые операции или же поступали на постоянную службу.

Третьи, должно быть, вдумчиво изучили опыт англов, саксов, ютов и датчан. Они основали в Европе два государства, Сицилийское королевство и герцогство Нормандское, где стали правящей элитой, а самые авторитетные старшие пацаны заделались королями и герцогами. Эти династии в Сицилии правили достаточно долго, а в Нормандии и того дольше. Само название «Нормандия» произошло от слова «норманн», или «норсеман» – «северный человек».

Так что Вильгельм происходил отнюдь не от интеллигентских хлюпиков, иначе не смог бы взять власть в змеюшнике, именуемом Нормандией. Впрочем, повсюду, от Атлантики до Урала, куда ни глянь, имел место быть в точности такой же серпентарий. Феодальная раздробленность – именно так ученые-историки именуют данный период. Говоря проще, это означало, что повсюду, даже там, где на бумаге существовало единое государство, в реальности было скопище полунезависимых феодальных владений. Их хозяева отнюдь не были склонны ломать шапку перед королями, императором или великим князем всея Руси, не без некоторых оснований полагали, что сами они ничуть не хуже, а то и получше, и в случае вполне в состоянии занять престол. Порой именно так и происходило.

Чтобы в полной мере понять тогдашние политические расклады, совершим путешествие по Европе с востока на запад. Экскурсия будет интересная.

И Киевская Русь, и Польша одно время были едиными, довольно сильными государствами. Однако киевский князь Ярослав Мудрый и польский король Болеслав Третий, не сговариваясь, почти в одно и то же время поступили одинаково, разделили свои владения меж сыновьями. Последствия этого понятны. На месте единого государства возникла кучка маленьких, тут же починявшихся грызться меж собой.

Когда речь шла о власти, о любом, самом близком родстве люди как-то забывали. Без всяких моральных терзаний схватывались друг с другом родные братья. Дяди резали племянников, и наоборот. Сыновья воевали с отцами. Коронованные мужья без зазрения совести душили жен, а те иной раз свергали своих законных супругов. Все едино. Где бы ни происходило дело, на Руси, в Англии или в других местах, картина наблюдалась чертовски схожая. Феодализьм-с…

На севере, в Новгороде, тоже не было особых свобод. До сих пор сохранилась красивая легенда о новгородском вече. Якобы все совершеннолетнее мужское население города сходилось на площади и самым демократическим образом обсуждало важнейшие вопросы, принимало по ним судьбоносные решения.

Вздор, конечно. Подобная толпа электората идеально подходит для митингов, но руководить чем бы то ни было решительно неспособна. А потому – кто б ее слушал? При вдумчивом знакомстве с историей Новгорода быстро обнаруживаешь, что в реале там всем заправляли триста олигархов-бояр, именовавшихся «золотыми поясами». Ну а вече, далеко не такое многочисленное, как гласит легенда, было не более чем проплаченным майданом, где кучки крикунов поддерживали одобрительными воплями те или иные решения разных боярских группировок, меж которыми мира никогда не было.

Чехия и Венгрия, в ту пору самостоятельные королевства? Да то же самое. Магнаты снисходительно терпели королей, бдительно следили, чтобы те не вздумали слишком усилиться. Бунтовать против королевской власти по всей Европе было прямо-таки почетной привилегией баронов, лордов, герцогов и русских князей. Королей на Руси не водилось, но принцип действовал тот же.

Германия и некоторые территории, прилегающие к ней, были объединены в Священную Римскую империю. Звучало красиво и пышно, но в реальности у императора было лишь самую чуточку больше прав, чем у негра в южных штатах США лет сто назад. В реальности эта империя состояла из трехсот с лишним полунезависимых владений, которые вам с ходу не перечислит и самый дотошный историк.

Италия. Скопище феодальных владений и независимых республик, где всем рулила торгово-финансовая олигархия.

Испания. Четыре королевства со столь же милыми порядками. В Арагоне при вступлении на престол нового короля гранды, тамошние магнаты, торжественно зачитывали ему этакий манифест давно установленной формы. Если отвлечься от литературных красивостей и употреблять самые простые, довольно вульгарные обороты, то все сводилось к нехитрому ультиматуму: «Если ты, стервец, вздумаешь своевольничать и что-то из себя строить – голову оторвем!» Арагонские короли прекрасно понимали, что такое вполне может случиться, и держались соответственно.

И, наконец, Франция – поскольку именно там на бумаге вассалами королей числились нормандцы.

Реальная власть короля распространялась лишь на невеликую область вокруг Парижа, именовавшуюся Иль-де-Франс, то есть Французский остров, составлявшую примерно двадцатую часть территории современной Франции. Да и там венценосец чувствовал себя не особенно комфортно. Некий нахальный барон цинично возвел укрепленный замок чуть ли не у самых парижских ворот и весело грабил на дорогах все, что по ним двигалось. Король взирал на это с бессильной злобой, но поделать ничего не мог. Регулярной армии у него не было, а наемники стоили дорого, и деньги на них в казне не всегда и находились. Сундуки иных магнатов были набиты куда полнее королевских.

Все остальные провинции и области, сегодня выглядящие исконной и неотъемлемой частью Франции, в рассматриваемые нами времена были практически независимыми. Герцогства Бургундское, Нормандское и Лотарингское, графства Анжу (с Шампанью), Тулузское, Артуа и немало других подобных. Гасконь, Пикардия, Лангедок, Овернь, Прованс – список длиннейший. Наварра, потом разделенная между Испанией и Францией, вообще была совершенно независимым королевством.

Вся эта публика воевала то друг с другом, то с королем, не заморачивалась ни писаными законами, ни вассальной присягой. Порой в отдельно взятых Артуа или Провансе буйные рыцари поднимали мятеж против своих правителей. Ситуацию прекрасно характеризует польская поговорка приблизительно тех времен: «Шляхтич в своем огороде всегда равен воеводе».

В точности так обстояли дела и в Нормандии. У тамошнего правителя имелся опасный внешний супостат, герцог Анжуйский, чьи войска регулярно вторгались в Нормандию, чтобы изменить границы в свою пользу. Хотя нормандцы, потомки викингов, обосновавшихся там не так уж и давно, тоже не были ангелочками и часто отправлялись в походы на соседей. Ну а врагом внутренним, как уже говорилось, были бароны, готовые при любой промашке или оплошности Вильгельма его свергнуть.

Самое занятное, что у них, в отличие от братьев по классу из других стран, имелись на то кое-какие юридические основания. Вильгельм был незаконным сыном герцога от Герлевы, по другим источникам – Арлетты, дочки простого кожевенных дел мастера. Есть красивая легенда, явно сложенная романтиками. Этот кожевник был такой бедный, что юная красавица за полным отсутствием прислуги сама ходила стирать белье на речку. Там ее увидел герцог, проезжавший по берегу, и с ходу воспылал.

Есть и другая версия – что герцог познакомился с девушкой на танцах. Однако это позволяет предположить, что они проходили явно не в деревенской корчме, а в каком-то ином, куда более респектабельном месте. Иначе откуда там взялся герцог? И как в это самое респектабельное место попала дочка бедного ремесленника?

Все, что нам известно, позволяет предположить, что помянутый кожевник был не таким уж простым и далеко не бедным.

Вскоре после рождения Вильгельма Герлева-Арлетта обвенчалась не с кем-нибудь, а с нормандским бароном Герленом де Контевилем. Этот спесивый субъект ни за что не взял бы в законные супруги кого попало. А ее отец Вильгельм Кожевник, как его звали, впоследствии стал главным управляющим герцога Вильгельма. Я не выяснял толком, старшего или младшего, но все равно ясно: ох, непростой был кожевник.

Незаконный отпрыск по-французски именовался «бастард». В русском языке для этого есть далеко не столь красивое слово «выб…док». Несколько столетий пройдет, прежде чем носители этого звания начнут гордиться им, а не стыдиться его. Один из сподвижников Жанны д’Арк, незаконный потомок некоего французского короля, свои письма подписывал без малейшего смущения: «Дюнуа, бастард Орлеанского дома».

Но до такого положения дел оставались еще долгие века. Во времена Вильгельма, согласно что светским, что церковным порядкам, незаконнорожденный сын не имел права наследовать после отца что бы то ни было. Правда, не вполне понятно, касалось ли это, как в данном случае, герцогства Нормандского. Тамошние законы были прописаны не так уж и четко, их можно было трактовать и так, и этак, как только что поступил английский уитенагемот.

Поэтому кое-какое юридическое обоснование у баронов имелось, особенно если толковать закон не так, а именно этак.

Любой из них мог презрительно бросить, покручивая усы:

– Я-то по-любому законный сын у батюшки с матушкой. А этот приблудыш кто?!

И крыть Вильгельму было решительно нечем. Нам с вами, в те веселые времена не жившим – и слава богу, по-моему, – трудно представить, насколько происхождение отравляло Вильгельму жизнь. Тем более что ему о нем постоянно напоминали не одни только чванливые бароны.

Когда он осаждал французский город Алансон, его жители вывесили на стенах свежесодранные шкуры животных и принялись издевательски вопить:

– Шкуры для кожевника! Шкуры для кожевника!

Разъяренный Вильгельм в конце концов взял Алансон и распорядился содрать кожу с нескольких знатных горожан, но особого морального удовлетворения так и не получил.

Дошло до того, что над герцогом принялись в открытую издеваться самые что ни на есть простолюдины.

Как-то, когда он ехал с дружинниками, кучка таких вот субъектов принялась орать с обочины:

– Бастард! Бастард!

Вильгельм рявкнул, и его дружинники, парни незатейливые, быстренько порубили крикунов в капусту. Однако герцог прекрасно понимал, что это не отдельные эксцессы, а выражение общего настроения умов. Чертовски неуютно ему жилось в Нормандии при таком отношении как знати, так и черного народа.

А совсем рядом, только пролив переплыть, лежала Англия, богатое королевство, где на престол только что сел Гарольд, не особенно и легитимный правитель.

Каких-то крепких прав на английский трон у Вильгельма не имелось. Однако если нельзя, но очень хочется, то можно. Если изучить генеалогию Вильгельма с лупой, то можно отыскать в ней королевский след. Матерью Вильгельма была Матильда, дочь графа Фландрского. Он, в свою очередь, был потомком саксонского короля Альфреда. Чем не обоснование? Тем более что у Гарольда текла в жилах лишь крохотная капелька саксонской королевской крови. При его избрании таны упирали главным образом на то, что королевой Англии была его сестра.

Именно так позже прорвутся к русскому трону Романовы, упирая исключительно на то, что девица из их семейства, Анастасия Кошкина-Юрьева-Захарьина, была первой женой Ивана Грозного. И ведь сработало! Романовы стали царями, хотя в наличии имелось много представителей гораздо более знатных родов, Рюриковичи и Гедиминовичи, потомки владетельных князей, правивших в те времена, когда предки Романовых неизвестно каким коровам хвосты крутили. Вплоть до самого обрушения российской монархии многочисленные Рюриковичи и Гедиминовичи будут поглядывать на Романовых с хорошо скрытой презрительной спесью. Мол, худородны-с.

Словом, идея у Вильгельма родилась и сформировалась. Конечно, замысел силой захватить английский трон был изрядной авантюрой с непредсказуемым финалом, но рискнуть стоило. Кто не играет, тот не выигрывает. Очень уж неуютно Вильгельму жилось в Нормандии, и он прекрасно понимал, что до конца жизни не избавится от унизительного клейма «бастард». Значит, и будущее его законных сыновей в Нормандии под большим вопросом.

Бастард и корона

Никак нельзя сказать, что Англия была для Нормандии «терра инкогнита», неизвестной землей. Трудами Эдуарда Исповедника меж двумя странами установились тесные отношения, правда, несколько односторонние. Сам нормандец по матери, Эдуард, прожив в Нормандии восемнадцать лет, по другим источникам – все двадцать пять, стал изрядным «нормандофилом». Вступив на престол, он принялся насаждать в Англии нормандский язык и культуру. Именно у нормандцев он перенял обычай скреплять важнейшие документы большой государственной печатью, той самой, которой герой классического романа «Принц и нищий» простодушно колол орехи. До этого саксонские короли обходились только подписью, но ведь подделать ее гораздо легче, чем печать.

Эдуард очень быстро присмотрелся к саксонским танам, с которыми давненько уже не общался, и решил, что целиком полагаться только на них не следует. Народ спесивый, независимый, себе на уме. Как многие правители до и после него, Эдуард пришел к нехитрому выводу. Гораздо практичнее и выгоднее окружить себя людьми, которые всем на свете будут обязаны исключительно ему. Вот эти-то люди как раз и будут верными и преданными, потому что им просто некуда больше деться. Все свои сладкие пряники они смогут получить только от короля.

Поэтому Эдуард вызвал из Нормандии немалое число тамошних благородных донов, в основном своих старых добрых знакомых, и назначил их на важнейшие, ключевые государственные посты. Он невежливо отодвинул танов в сторонку, поставил своих людей на важнейшие церковные должности. Архиепископом Кентерберийским тоже стал нормандец.

Одним словом, «нормандские» стали играть в Англии ту же роль, что и «питерские» в нашем богоспасаемом Отечестве.

Нельзя исключать, что в Англии тогда появился анекдот, аналогичный нашему:

– Сами мы из Нормандии…

– Ой, вот только угрожать с ходу не надо!

В общем, к моменту смерти Эдуарда в Англии жило немало знатных нормандцев. Король не без оснований полагал, что может на них рассчитывать. Чтобы не выглядеть вульгарным агрессором и примитивным узурпатором, нужно было подыскать какое-то идейное, что ли, обеспечение.

Вильгельм его нашел. Вскоре после воцарения Гарольда он объявил во всеуслышание, что Исповедник вообще-то завещал английский трон именно ему. Поэтому решительно непонятно, при чем тут Гарольд.

Можно повторить вслед за героем известной кинокомедии:

– Красиво, слушай, да!

Действительно, красиво. Одна беда: не имелось ни единого свидетеля, ни хотя бы пары строчек, начертанных рукой Эдуарда: «Завещаю доброму другу моему Вильгельму…». Только слова самого Вильгельма, уверявшего, что все так и было. Вслух своих сомнений никто не высказывал, зная крутой нрав герцога и помня историю с крикунами, но отношение к сенсации было сдержанным, молчаливым.

Тогда Вильгельм взорвал вторую информационную бомбу. На сей раз он заявил, что означенный Гарольд, будучи в Нормандии, дал клятву именно ему помочь добиться английской короны.

История чрезвычайно мутная. Вроде бы свидетели клятвы на сей раз имелись. Однако книжка под названием «Хроника правления», повествующая об этом, была написана гораздо позже, уже после воцарения Вильгельма в Англии. Надо учитывать, что авторами ее были нормандцы, работавшие под чутким руководством некоего Одо, сводного брата Вильгельма, епископа Байе. А к истории, написанной победителями, всегда нужно относиться с известной осторожностью.

Есть смутные упоминания, что некоторые приближенные Гарольда сам факт клятвы признавали, но в подробности упорно не хотели углубляться. Сам Гарольд так никак и не прокомментировал заявление Вильгельма. Вообще-то даже если клятва была, то давал ее Гарольд явно под принуждением. Он тогда был фактически пленником Вильгельма, полностью находился в его руках и мог получить тонкий намек, мол, в случае отказа живым из дворца тебе не выйти. Иногда в таких условиях люди клянутся чем угодно и в чем угодно. Короче говоря, история крайне темная. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, как там на самом деле обстояло.

Итак, Вильгельм убедил всех соратников в своей правоте и стал снаряжать корабли. Тут-то на небе и появилась великолепная комета, волосяная звезда, как их называли в то время. Позже она старательно, в меру умения была изображена на знаменитом гобелене из Байе, рисовавшем подготовку к походу. Некоторые чудаки, повернутые на НЛО, объявили ее инопланетным звездолетом, но астрономы давным-давно доказали, что это была комета Галлея, периодически приближающаяся к Земле.

Суеверные люди в то время, да и позже, комет не на шутку боялись, считали их недобрыми вестниками эпидемий, войн и прочих несчастий. Может быть, испугался и Вильгельм. Кое-какие последующие события покажут, что он был человеком суеверным, однако в грязь лицом не ударил, моментально сообразил, как использовать комету в целях агитации и пропаганды.

Герцог напомнил широкой общественности, что такие волосяные звезды не обязательно предвещают одни несчастья. Ведь именно комета появилась на небе после рождения Иисуса. Она указывала путь трем царям-волхвам, направлявшимся к нему с дарами. Вильгельм заявил, что это небесное знамение предвещает нормандцам полную и решительную победу. Известное впечатление на слушателей это оказало. А вот Гарольд почему-то не додумался использовать этот факт для агитации в свою пользу.

Нормандцы отплыли, благословясь. Занятная деталь. Именно во время этой экспедиции был изобретен сорокаградусный алкогольный напиток, известный нам сегодня как коньяк. До этого Европа крепких напитков не знала, только вино. Ни Вильгельм, ни его люди чарку мимо рта не проносили и стремились взять с собой побольше винных бочек. Однако места на кораблях было мало. В чью-то умную – я говорю это без малейшей иронии – голову пришла гениальная идея. Посредством перегонного куба, заимствованного у арабов, можно извлечь из вина воду, после чего оно значительно уменьшится в объеме. Ну а в Англии можно будет разбавить его до прежней крепости.

Так и было сделано. Однако в Англии какой-то человек, к великому сожалению оставшийся в истории неизвестным, оказался, должно быть, экспериментатором по натуре. Он употребил чарочку неразбавленного эликсира, обнаружил, что это хорошо, и оповестил о своем открытии камрадов. Те, разумеется, тут же последовали его примеру. Даже если это и легенда, то мне она нравится. В конце концов, мало ли такого, что люди считают историческими событиями, но это на самом деле не более чем легенда. Однако она удержалась в исторических трудах и школьных учебниках.

Гарольд о предстоящем дружественном визите знал заранее. Разведка существовала уже в те времена, а подготовка к вторжению была чересчур масштабной, чтобы надеяться удержать ее в тайне. Давал клятву Гарольд или нет, но уступать трон он не собирался, отправил в Ла-Манш свой военный флот, чтобы перехватить Вильгельма еще в проливе. Если бы это удалось, то еще неизвестно, как развернулась бы последующая история Англии. Нормандцы могли и проиграть морской бой, а Вильгельм – не выйти из него живым.

Однако таково уж было Гарольдово невезение, что флот попал в сильную бурю и перестал существовать как боевая единица. Много кораблей затонуло, другие получили повреждения, не позволявшие без долгого и серьезного ремонта вновь выйти в море.

Тогда Гарольд форсированным маршем повел свою армию к берегу, чтобы застичь нормандцев еще за высадкой. Но он опоздал. Визитеры успели высадиться и двинулись в глубину острова.

14 октября противники, располагавшие примерно равными силами, встретились возле городка Гастингс, у огромного холма Сенлак. Поэтому одни историки до сих пор именуют сражение битвой при Гастингсе, а другие – при Сенлаке. Саксы закрепились на вершине холма и оказались в лучшем положении. Нормандцам пришлось атаковать их снизу вверх, по склону. Несколько нападений саксы успешно отбили, а потом так насели на один из флангов противника, что нормандцы начали неорганизованное отступление со всей возможной скоростью. Проще говоря, побежали.

Вот тут Вильгельм и пустил в ход то, что на Руси именовали засадным полком. Он заранее спрятал в близлежащем лесу всю свою конницу, увидел, что один его фланг разбит и бежит, велел атаковать. Всадники помчались на врага. Их было мало, всего несколько десятков, но у Гарольда конницы вообще не имелось.

В свое время Эдуард Исповедник оказался перед выбором: заводить сильную конницу, либо пустить эти деньги на военный флот, который перехватывал бы датчан, продолжавших набеги, еще в море. Он выбрал корабли, доставшиеся в наследство Гарольду.

А тогдашний всадник в длинной кольчуге, таком же плаще и стальном шлеме был прямо-таки аналогом современного танка. Человек пять таких конников могли разогнать добрую сотню пехотинцев, в особенности если те были без доспехов.

Кольчужников у Гарольда было мало, только таны и их дружинники. Большая часть его войска состояла из крестьян, мобилизованных по окрестностям, которым никто и не подумал выдавать кольчуги и шлемы. Доспех тогда стоил очень дорого. В чем мужики ходили дома, в том и оказались на бранном поле.

Конники Вильгельма таранным ударом врезались в боевые порядки Гарольда, принялись направо и налево рубить саксов, одетых лишь в кафтаны. Нормандцы увидели такие изменения в ходе сражения, остановились, повернули назад и вновь кинулись в бой. Саксы были разгромлены, среди убитых оказался и сам Гарольд.

А теперь признаюсь: я привел лишь одно описание битвы при Гастингсе. Взявшись за работу, я обнаружил, что их три, причем каждое рисует картину, абсолютно не похожую на две другие. Авторы книг – отнюдь не шарлатаны-недоучки. Это два профессиональных английских историка и сэр Уинстон Черчилль, написавший капитальный труд «История Британии». Все они пользовались разными старинными источниками. Не исключено, что версий даже более. Я остановился на той, которая мне понравилась больше других. У всех, кому она не приглянется, есть из чего выбирать.

В том-то и пикантность, что письменные источники раннего Средневековья сплошь и рядом дают не одну историю событий, а несколько, изрядно отличающихся друг от друга. Численность войска Вильгельма колеблется в них от четырнадцати тысяч до аж шестидесяти, что крайне сомнительно. Указано и разное число кораблей, от примерно шестисот до трех тысяч, что опять-таки маловероятно.

Одни источники заверяют, что мать Вильгельма быстро выскочила замуж за нормандского барона. Авторы других убеждены в том, что ничего подобного никогда не было. Эта женщина всю оставшуюся жизнь провела поблизости от отца своего ребенка. Их роман продолжался. Отец Вильгельма иной раз именуется Вильгельмом, но чаще все-таки Робертом.

Однако нас с вами это удивлять не должно. В русских летописях раннего Средневековья царит тот же самый разнобой. Три таких источника, признанных учеными подлинными, дают совершенно разные версии происхождения княгини Ольги. Существуют две даты смерти князя Олега Вещего, того самого, принявшего смерть от коня своего, отстоящие друг от друга на десять лет. Указаны два разных места его погребения. Это не единственный пример. Тут мне приходится лишний раз напомнить уважаемым читателям нехитрую истину. Чем глубже мы опускаемся в бездну времен, тем меньше у нас достоверной информации, тем больше версий и легенд, противоречащих друг другу.

Однако давайте вернемся к Вильгельму. Он, не теряя времени, двинулся от Гастингса на север. Очень быстро ему начали без боя сдаваться не только маленькие, но и крупные города – Дувр, Кентербери, Винчестер и, наконец, Лондон. Вполне вероятно, что горожане так поступали, узнав о смерти Гарольда. Какой смысл воевать за мертвого короля, у которого не осталось наследников?

Наверняка по той же самой причине в Лондон, где Вильгельм провозгласил себя королем, приехали некоторые таны. Как писал в одном из романов, пусть и о другой истории, Александр Дюма: «Наемники увидели, что тот, кто им платил, был мертв, а значит, больше платить не будет, и кинулись врассыпную». Приносить Вильгельму вассальную присягу отправились и высшие церковные иерархи.

Впереди всех, задрав рясу, прямо-таки заячьим скоком несся Стиганд, архиепископ Кентерберийский. У него имелись крайне веские причины моментально перекинуться к Вильгельму, сама жизнь заставляла. Стиганд был абсолютно нелегитимным, самопровозглашенным иерархом. Папа не назначал его на эту должность. Он едва ли не силой оружия сместил с хлебного места своего законного предшественника, того самого нормандца, ставленника Эдуарда, и занял его сам.

В Риме на Стиганда очень рассердились за этакое самоуправство, но достать его в Британии, на тогдашнем краю света, было крайне затруднительно. Три римских папы, быстро сменивших друг друга на престоле, один за другим предавали Стиганда анафеме. Этим дело и ограничилось. Цинику Стиганду от этих анафем наверняка было ни жарко ни холодно, но все же он прекрасно понимал, что является нелегитимным и надеялся с помощью Вильгельма это поправить. Так впоследствии и случилось.

Архиепископ Йоркский Элдред, не желая отставать от других и жаждая сохранить за собой свое место, объявил, что готов в сжатые сроки произвести коронацию Вильгельма в Вестминстерском аббатстве. Так вскоре и было сделано.

Жизнь удалась. Нормандский бастард, тихо зверевший от издевательских насмешек, несущихся со всех сторон, стал английским королем и основателем новой династии.

Произошло это в первую очередь из-за выжидательной, пассивной позиции танов и высших церковных иерархов, переметнувшихся на сторону Вильгельма. Никакого общенародного восстания, возглавленного саксонской элитой, так и не произошло. Хотя у него, в особенности окажись оно поддержано церковью, имелись бы реальные шансы на успех. Нормандцев все же было относительно мало, и с всенародным сопротивлением они вряд ли справились бы.

Один серьезный мятеж все же произошел через два года после коронации Вильгельма. Его главой стал уже знакомый читателю Эдгар Этлинг. Впрочем, чисто номинальным. Реально всем этим делом заправляли два энергичных графа – Эдвин и Моркар. Эдгара, которого иные английские историки прямо называют ничтожеством, они использовали исключительно в качестве живого знамени. Как ни крути, а права на престол у него были серьезные, куда там Вильгельму. Не особенно полагаясь на собственные силы, графы решили позвать на помощь шотландцев, валлийцев и датчан, но прежде чем они успели это сделать, Вильгельм обрушился на них и разбил.

Что случилось с графами, мне лень было выяснять, а вот Эдгар успел сбежать в Шотландию, где и окончил дни в комфорте и уюте. Женой шотландского короля Малькольма была его родная сестра, так что в эмиграции Эдгар безусловно не сухую корочку грыз и не на соломе спал.

А вскоре грянуло еще одно серьезное возмущение, на сей раз носившее характер не открытого боя, а классической партизанской войны. Возглавил ее сын богатого тана Хериуорд, он же Геревард, есть и другие варианты написания этого имени. После смерти его отца хозяйственные нормандцы прибрали к рукам земли и все прочее имущество этой семьи. Обозлившийся Хериуорд решил мстить. Он собрал к себе таких же обиженных людей. Они засели в Болотном краю, на территории нынешнего графства Кембриджшир, на маленьких островках посреди обширных непроходимых топей, куда можно было добраться только по нескольким надежным тропам, со стороны незаметным. Эти партизаны устраивали налеты на нормандцев, после чего скрывались на болотах, непроходимых для незнающего человека.

Занятно, что один из эпизодов борьбы с партизанами стал первой и, думаю, единственной в истории Англии магической войной.

Воевать с партизанами никто тогда не умел. Благодаря тактике, выбранной им, Хериуорд наносил нормандцам большие потери, а сам нес минимальные. В конце концов среди суеверных нормандцев, не обученных тактике ведения антипартизанской войны, до появления которой оставались долгие столетия, пополз слух, что Хериуорд – сильный колдун. Свои победы он одерживает исключительно при помощи магии.

Судя по всему, этим слухам поверил Вильгельм и решил ответить адекватно. С отрядом, выступившим против Хериуорда, он отправил старую колдунью, прихваченную с собой из Нормандии. Этой бабуле предстояло нейтрализовать магические заклинания Хериуорда и дать ему по темечку своими. В общем, натуральная магическая война. Отчего-то колдунью – быть может, для почета? – нормандцы везли на деревянной башенке, поставленной в повозку.

Лично я отношусь к подобным старухам с изрядной долей осторожности. Толком неизвестно, была ли эта бабушка – божий одуванчик колдуньей или шарлатанкой. Но один факт не подлежит ни малейшему сомнению. Предсказывать будущее, в том числе и свое собственное, она безусловно не умела, иначе ни за что не отправилась бы в эту вылазку. Саксы окружили отряд и перебили всех до единого нормандцев, а колдунью сожгли вместе с башенкой. На том магическая война и закончилась.

Утихли и серьезные мятежи. Саксы присмирели. Возможно, все дело было в отсутствии людей, способных стать предводителями. Все по Высоцкому: «Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков». Недовольство ограничивалось страшной матерной руганью в адрес завоевателей да ненавидящими взглядами.

Время от времени из лесной чащобы прилетала стрела в спину неосторожному нормандцу, неосмотрительно решившему в одиночку прогуляться по глухомани. Кое-где по лесам сидели мелкие шайки, состоявшие из людей, которым захватчики не оставили ни кола, ни двора, ни гроша. Историки считают, что главарь одной из таких шаек и послужил прообразом легендарного Робин Гуда.

Уж простите за пошлый анекдот, приведенный для оживления повествования, которое кому-то может показаться скучноватым.

Жила-была девушка по имени Робин Гуд. У богатых брала, бедным давала.

Реальный прототип Робин Гуда наверняка был не столь благороден, как вольный стрелок, ставший героем неисчислимого множества преданий и баллад, а впоследствии, с изобретением кинематографа, еще и фильмов. Если он и делился забранными у богачей богатствами с окрестными крестьянами, то наверняка только с теми, кто с ним сотрудничал. Именно так и поступает любой толковый атаман разбойничьей шайки, которому просто необходимы верные люди среди местного населения. Они и спрячут при необходимости, и хабар купят, и вовремя предупредят об облаве, намеченной властями.

Правда, в 1075 г. состоялся крупный мятеж, охвативший всю восточную Англию, но на сей раз саксы были абсолютно ни при чем. Бунт подняли земляки Вильгельма, нормандские бароны и рыцари, прибывшие с ним и осевшие в Англии. Причины этой замятни были отнюдь не идейными. Во-первых, благородные доны считали, что их обделили при распределении материальных благ, конфискованных у саксов. Во-вторых, они были злы на Вильгельма за то, что он запретил маленькие частные войнушки, которыми бароны увлеченно занимались сперва в Нормандии, а теперь и в Англии.

При подавлении этого мятежа Вильгельм со здоровым цинизмом, свойственным всякому хорошему политику, использовал в первую очередь саксов, крайне обрадованных возможностью безнаказанно резать ненавистных нормандцев. Тут уж они постарались от всей души.

Позже нешуточные хлопоты Вильгельму доставил его сводный братец Одо, сохранивший за собой пост епископа Байе в Нормандии, но приплывший в Англию и обосновавшийся там. Король относился к нему со всем расположением, сделал его графом Кентским, назначил вице-королем и поручил сбор налогов.

Вот с налогов-то и началось. В те времена повсюду уже существовала тайная полиция, пусть так и не называвшаяся. Через какое-то время агенты Вильгельма притащили шефу ворох ошеломляющего компромата на сэра вице-короля. Оказалось, что Одо безбожно завышает размеры налогов, установленные Вильгельмом, и разницу гребет в свою пользу, вдобавок вопреки указам короля конфискует самочинно земли у крупных церквей и монастырей и за хорошие денежки продает их всем желающим. Кроме того, он буквально мешками выгребает церковные ценности.

Агенты докопались и до побудительных мотивов. О личном обогащении речь не шла. Честолюбивый Одо вознамерился стать папой римским. Он знал, что нынешний понтифик плох и вряд ли долго протянет, копил денежки, чтобы подкупить побольше кардиналов-выборщиков и вообще римскую знать, наладить с ней хорошие отношения. Одо уже купил в Риме роскошный дворец, деньги и ценности, присвоенные в Англии, погрузил на корабли и собирался вскоре отплыть в Италию. Такие вот дела. Лютая коррупция под самым носом короля.

Однажды Одо осматривал свой флот. При нем были рыцари и прочие полезные люди самого разного рода, из которых он успел навербовать себе свиту. Тут на причал крайне эффектно прискакал Вильгельм с дружинниками и с ходу закатил суровую речь. Король старательно перечислил все добытые агентурой сведения о прегрешениях Одо, не оправдавшего доверия, оказанного ему, и путавшего свою личную шерсть с государственной.

Потом король велел взять коррупционера. Одо тут же принялся орать, что его, епископа, можно арестовать только с разрешения папы римского.

Вильгельм с тем же здоровым цинизмом ответил, мол, боже упаси, епископа я не трогаю, чай не нехристь какой. Я арестовываю гражданского чиновника, вице-короля и главу налоговой службы. Тут уж крыть было нечем.

Дружинники Вильгельма подчистую выгребли из трюмов деньги и ценности и увезли в казну. Король не стал доводить борьбу с коррупцией до абсурда и возвращать церковные ценности хозяевам. Где в такой куче разыщешь какие-то конкретные предметы?

Одо без суда и следствия был отправлен в тюрьму, где просидел четыре года. Потом Вильгельм скрепя сердце его выпустил, вернул титул графа Кентского, но к государственным делам, не говоря уж о сборе налогов, больше не допускал.

Признаться, тут мы забежали вперед. Вернемся во времена, последовавшие за коронацией Вильгельма.

Можно сказать, что он себя показал крепким хозяйственником, однако несколько, если можно так выразиться, однобоким. Король очень быстро начал масштабное раскулачивание танов и просто богатых землевладельцев. Сначала его люди отбирали землю и прочее имущество у тех зажиточных саксонцев, которые сражались за Гарольда при Гастингсе, а если они там погибли, то у их наследников. Потом у тех, кто туда ехал, но к битве не успел, и у всех остальных. Точной статистики нормандцы, конечно, не вели, с чего бы вдруг, но по подсчетам историков выходит, что своих обширных угодий лишились самое малое девяносто процентов танов.

Награбленное добро король делил между своими нормандцами по справедливости. Баронам доставалось побольше, простым рыцарям – поменьше. Они расхватывали все это с визгом и алчным урчаньем. Нашелся один-единственный человек, отказавшийся от награбленного и сказавший Вильгельму, дескать, я приплыл в Англию не ради наживы, а чтобы верой и правдой служить своему господину. Хронисты были так ошеломлены, что немедленно внесли его имя в свои записи: рыцарь Гилберт.

Стремясь оптимизировать сбор налогов, Вильгельм придумал нечто новое, прежде неизвестное. По его приказу Англия была разделена на семь частей, по ним рассыпалось превеликое множество грамотеев с походными чернильницами и пергаментом. Впервые в европейской истории была проведена практически поголовная перепись населения и составлен, выражаясь современным языком, кадастр земель и недвижимости, учитывавший самые крохотные участки и самые маленькие строения. Теперь Вильгельм знал точно, с кого и с чего драть налоги.

Результаты были сведены в два огромных тома, написанных на латыни. Названия на них не стояло, но в обиходе их называли Книга Страшного суда. То ли потому, что люди были обязаны отвечать на вопросы переписчиков со всей искренностью, как на библейском Страшном суде, то ли оттого, что Книга в некоторых смыслах стала для населения Англии подобием такового.

Вильгельм ввел новые налоги, а старые увеличил. Он сделал на этом поприще столько, что, будь он святым, нынешним налоговикам следовало бы избрать его своим покровителем.

Кое-что Вильгельм сотворил исключительно для души, для себя, любимого. В жизни у него была одна, но пламенная страсть – охота. Кстати, как и у Эдуарда Исповедника, несмотря на всю его набожность. Разница в том, что Эдуард охотился в лесах, которые оставались общедоступными. Вильгельм же объявил заповедными, королевскими ни много ни мало шестьдесят восемь лесов, где отныне имел право охотиться только он. Посторонним личностям, убившим в этих лесах оленя или кабана, палачи выкалывали глаза.

Тем не менее Вильгельму этого показалось мало. Он велел насадить еще один лес, шестьдесят девятый. Огромная территория в нынешнем графстве Гемпшир была зачищена от жителей. Несколько тысяч крестьян и горожан с семьями лишились своих домов и вынуждены были убираться куда глаза глядят. Их жилища были снесены. На освободившейся территории люди, знающие в этом толк, высадили несчитаное множество взрослых дубов, привезенных из других мест. Большинство из них прижились. Лес так и назвали – Новый королевский.

Вероятнее всего, среди изгнанников и родилось мрачное пророчество, гласившее, что Новый лес отомстит Вильгельму и его потомкам за беззаконие, учиненное королем. Насчет самого Вильгельма эти прорицатели промахнулись, а что до его потомков, то зловещее предсказание довольно скоро сбылось дважды, о чем речь пойдет чуть погодя.

Каким бы странным это ни показалось читателю, но Вильгельма все же нельзя мазать одной черной краской. Да, представьте себе. По собственному разумению он принял законы, облегчавшие жизнь самых бесправных слоев населения – бедных горожан и крестьян, прикрепленных к земле, не имевших права покидать ее, при продаже вместе с ней переходивших к новому владельцу.

Кое-что Вильгельм сделал и для рабов, а таковых в Англии насчитывалось немало. Это ведь была не нормандская, а старая саксонская придумка. Кельтские Шотландия, Уэльс и Ирландия рабства не знали совершенно. Надежнейший исторический источник, Книга Страшного суда, сохранившаяся до нашего времени, определяет их число в девять процентов от всего населения, составлявшего два с половиной миллиона. Рабами открыто и официально, как овцами и горшками, торговали на нескольких невольничьих ярмарках, самая крупная из которых располагалась в Бристоле.

Отменить рабство вовсе Вильгельм не стремился, но запретил торговлю людьми. Он издал указ, по которому любой раб, «год и один день проживший в городе, окруженном стенами», при условии безупречного поведения получал свободу. По сравнению с прежними временами это был большой шаг вперед.

Смерть Вильгельму Завоевателю выпала какая-то нелепая для крупного государственного деятеля и полководца. На склоне лет он из-за чего-то поссорился с французским королем и осадил Мант, принадлежавший ему. В конце концов войско Вильгельма взяло город штурмом и по доброму обычаю того времени запалило его с четырех концов.

Король со свитой ехал верхом по улице. Его конь наступил на горящую головню и от боли взвился на дыбы. Вильгельму было тогда под шестьдесят, глубокая старость по тем временам. К тому же за последние годы он изрядно растолстел, так что прежнюю сноровку в верховой езде потерял. Король сильно ударился животом о деревянную, окованную железом луку седла и как мешок повалился на землю.

Диагноз так и останется неизвестным. Тогдашние лекари представление не имели о том, что находится у человека внутри. Анатомией никто не занимался, полостные операции врачи стали делать лишь во второй половине XIX в., когда появился наркоз. Ясность в этот вопрос могли бы внести солдаты, которым довелось наблюдать немало трупов, в том числе с вывороченными внутренностями, либо палачи, сведущие в анатомии. Согласно милым английским законам того времени и нескольких последующих столетий казнь за государственную измену включала в себя вырывание у живого преступника внутренностей и сожжение их перед его глазами. Но этих специалистов никто не спрашивал.

Однако не нужно быть врачом, чтобы догадаться, что Вильгельм серьезно повредил какие-то внутренние органы. Лекари пользовали его разными зельями, которые в данном случае помогли ему как мертвому припарки.

Вильгельм пролежал в постели полтора месяца, потом умер в ясном сознании. Если верить хронистам, перед смертью он произнес длиннейшую цветистую речь, посвященную в основном религии. Но не стоит считать, что так оно и произошло на самом деле. Нам известно, что тогдашние историки в большинстве своем были учеными монахами. Они обожали в своих трудах вкладывать в уста умирающих королей длиннейшие благочестивые речи, служившие к вящей славе христианства, сочиненные ими самими. В реальности же венценосные особы, покидающие этот мир, вряд ли были способны на такое. Они сосредоточивались на вещах чисто мирских, в первую очередь на завещании. У них было что оставить потомкам, как вы понимаете.

Так что предсмертная речь короля, изложенная в хрониках, безусловно правдива в той ее части, что касается завещания. Вильгельм разделил свои владения между сыновьями, сделал большие пожертвования церквям и монастырям, а напоследок распорядился выпустить из тюрем всех государственных преступников, чем безусловно и положил начало будущим амнистиям, приуроченным к торжественным дням.

Под амнистию попал и Одо. Правда, Вильгельм прозорливо предсказал, что этот персонаж в будущем еще причинит немало неприятностей.

Едва Вильгельм испустил последний вздох, из монастыря в Руане, где он лежал, уехали лекари, священники и рыцари. Им нужно было устраивать свою жизнь при внезапной смене монарха. Лакеи, оставшиеся без всякого присмотра, весело бросились грабить все ценное, что имелось в монастыре, в том числе и драгоценности, надетые на покойника. Тело его было бесцеремонно сброшено на пол, где и пролежало много часов, прежде чем кто-то вернулся и занялся похоронами.

Они прошли не так уж и гладко. Сначала, когда началось траурное богослужение, где-то поблизости вспыхнул пожар, и все присутствующие побежали из церкви, боясь, что огонь перекинется на нее. Церемония происходила в нормандском городе Кане, в церкви Святого Стефана, построенной по повелению Вильгельма. В ней его и собирались похоронить.

С пожаром справились, все вернулись, и траурная служба продолжалась. Вторично ее прервал некий горожанин по имени Аскелин. Протолкавшись вперед, этот тип закричал, что запрещает хоронить короля именно здесь, на что имеет полное право, потому что он тут хозяин. Место, намеченное для строительства церкви, прежде занимали земельный участок и дом, принадлежавшие его отцу Артуру, попросту согнанному с этого места без всякой компенсации. Аскелин настаивал на том, что с юридической точки зрения он остается владельцем земли, на которой стоит церковь.

Самое интересное состоит в том, что его не зарезали тут же, а внимательно выслушали, хотя он был простым небогатым горожанином. Он быстренько получил компенсацию, шестьдесят шиллингов, вполне приличную по тем временам сумму. Тогдашний шиллинг был увесистой серебряной денежкой, не то что теперь, когда это мелкая монетка, всего-то около пяти рублей по современному курсу. Только после этого короля удалось похоронить.

На этом кончается мой подробный рассказ о том, как возникло новое, уже английское королевство, та самая страна, которая впоследствии и стала Великой Британией. Саксонцы в ней быстро смешались с нормандцами. За несколько последующих столетий там сформировались свой язык и национальная культура. Да и религия была чуточку другой, имела местный, специфический оттенок.

Я уже говорил, что пишу историю не Англии, а того, как она стала крупневшей в мире империалистической гиеной. А потому по почти пятистам годам английской истории, последовавшим за смертью Вильгельма, пронесусь лишь быстрым аллюром, выбирая те ее эпизоды, которые считаю особо интересными или важными для главной темы. В конце концов, книга моя, и я вправе писать ее так, как мне больше нравится.

А посему – в путь.

Рыжий, Коротыш и Грамотей

Итак, Вильгельм Завоеватель лег в землю. Его долгое, противоречивое и весьма непростое царствование лучше всего описал один из современных ему хронистов.

Цитирую по сэру Уинстону, не целиком:

«Он был очень строгим и жестоким человечком, и никто не осмеливался делать что-либо вопреки ему. Он сажал на цепь тех эрлов, которые поступали против его воли. Он изгонял епископов из их епархий и аббатов из их аббатств; он бросал танов в тюрьму и не пощадил даже своего брата, которого звали Одо… Помимо прочего, он обеспечил стране безопасность. Честный человек мог путешествовать по всему королевству с полной пазухой золота и не бояться; никто не смел ударить другого, какое бы зло тот ему ни причинил. И если какой-нибудь мужчина вступал в связь с женщиной против ее воли, его сразу оскопляли (лично я такую практику только одобряю. – А. Б.). Он управлял всей Англией, и благодаря его умению все узнавать в стране не было ни клочка земли, хозяин которого оставался бы неизвестным ему. Без сомнения, в его время народ много угнетали и было много несправедливостей».

Детей у Вильгельма было десять – отнюдь не редкость и в те, и в последующие времена, в отличие от наших, где и двое-то уже становятся редкостью. Шесть дочерей и, соответственно, четыре сына.

О дочерях нам известно крайне мало. Собственно, в доступных исторических трудах, если обойтись без глубоких поисков, упоминается лишь одна – Адела, вышедшая замуж за Стефана, правителя французского графства Блуа, в то время практически независимого государства. Касаемо остальных нет и этого. Вряд ли все пять умерли в младенчестве. Скорее всего, вышли замуж за людей безусловно знатных и прожили скучную, ничем не примечательную жизнь жен и матерей, не совершили ничего, что заслуживало бы размещения на скрижалях истории. Порицать именно такой образ жизни у меня нет ни малейших оснований.

Надо сказать, что в те времена женщины отнюдь не играли какую-то приниженную роль в обществе. Весьма даже наоборот. Правда, все зависело от происхождения, так уж обстановка сложилась. Женщины неблагородных сословий тянули лямку согласно немецкому присловью, появившемуся позже: «Киндер, кюхе, кирхе» – «Дети, кухня, церковь». А вот во владениях многих знатных дам царил натуральный матриархат.

Вскоре после смерти Вильгельма Завоевателя начались крестовые походы, длившиеся почти двести лет. Мужчины не одного поколения во множестве отправлялись воевать в Палестину, где пребывали долгими годами, многие гибли в боях или от какой-то заразы. Женщинам, оставшимся без мужа на много лет либо овдовевшим, частенько приходилось брать в свои руки бразды правления. Многие из них с большим удовольствием начинали распоряжаться хозяйством. А оно порой было весьма немаленьким – несколько замков и поместий, а то и обширные феодальные владения вроде баронств, герцогств и графств. Такие женщины, совершенно равноправные с мужчинами, занимали порой видное положение в обществе благодаря собственным заслугам, а не титулам или землям мужа. Вот так и сложилось, что европейские, в том числе и английские, дворянки имели гораздо больше прав и свобод, чем русские до восемнадцатого столетия.

Судя по тому, что ни об одной из дочерей Вильгельма в связи с чем-то подобным в исторических источниках не упоминается, они никогда не играли самостоятельной роли. Даже имена их забыты.

Другое дело – сыновья. Их было четверо. Перечисляю по старшинству: Вильгельм, Роберт, Генрих и Ричард. Трое из них отметились в истории, точнее говоря, изрядно в ней наследили.

Ричард совсем юным погиб на охоте. Его запорол рогами раненый олень, весьма опасное животное, особенно если его разозлить, ничуть не похожее на улыбчивого персонажа мультфильмов. Впрочем, в хрониках и здесь царит разнобой. Некоторые источники называют Ричарда племянником Вильгельма Завоевателя, сыном его брата Робера Нормандского, уверяют, что в него стрелял из лука убийца, бесследно скрывшийся. Как водится, и те, и другие источники – совершенно подлинные.

Как бы там ни обстояло, кем бы Ричард ни был, погиб он именно в том самом Новом лесу, согласно знакомому уже нам поверью, считавшемуся роковым для всего нового королевского рода. Многие англичане верили, что лес проклят изгнанниками из этих мест, владевшими каким-то колдовством. Мол, ночами там в непогоду, в грозе и буре летают злые духи. Проклятие сбылось, причем и не в последний раз.

Ричард по молодости лет не успел заработать прозвище. А вот у трех его старших братьев с этим сложилось. Вильгельм Рыжий – из-за цвета волос. Роберт Коротыш – то ли из-за маленького роста, то ли из-за коротких ног. Прозвища, в общем, довольно скучные. В Европе того времени было не протолкнуться от Лысых, Хромых, Злых и Красивых. Иногда, для разнообразия, встречались то Благочестивый, то Птицелов. Ну вот любил обладатель этого прозвища охотиться на птичек.

«Погоняло» Генриха было гораздо более интересным и редким – Грамотей. Получил его принц за то, что хорошо умел писать и читать, а этим мог похвастаться далеко не каждый король, принц или герцог. Мало того, Генрих регулярно заглядывал во всякие ученые книги, что для его европейских коллег опять-таки было явлением уникальным.

Вильгельм и Генрих в выступлениях против отца как-то не замечены – в отличие от Роберта. Тот знал, что отец собирается оставить ему после своей смерти Нормандию, и начал требовать ее в управление уже сейчас. Вильгельм отказал, справедливо предполагая, что чрезмерно усилившийся сыночек может доставить ему серьезные хлопоты.

Тогда Роберт отправился в Нормандию и в сговоре с некоторыми местными баронами и французским королем попытался взять там власть. Самолично явившийся туда с войском Вильгельм сыночка из герцогства вышиб и осадил в замке Жеберуа, расположенном на восточной границе Нормандии.

Осажденные устроили вылазку. Роберт столкнулся с отцом, сшиб его с коня и едва не убил. Спас короля англичанин, некий Токиг из Уоллингфорда, судя по имени, как раз сакс, а не нормандец. Он отбил атаку Роберта и отдал королю свою лошадь. Сынок с честнейшими глазами уверял потом, что в горячке боя попросту не узнал отца.

Как оно было на самом деле, один Господь Бог ведает. Возможно, и вправду не узнал. Или совсем наоборот. В конце концов, от власти над Нормандией его отделял один-единственный удар меча.

По складу характера Вильгельм во многом напоминал Сталина, был весьма жесток, но не злобен и не мстителен. Он поверил непочтительному сыночку или изобразил это и отпустил его с миром. Тот на какое-то время унялся.

По завещанию отца Вильгельму-младшему досталась Англия, Роберту – Нормандия, а младшенькому Генриху – всего-то пять тысяч фунтов стерлингов серебром. Для тех времен сумма очень даже приличная, но безусловно мизерная по сравнению с тем, что обломилось двум старшим. Все обстояло почти так же, как в одной из самых известных сказок Шарля Перро. При дележе наследства старшему брату досталась мельница, среднему – осел, а младшенькому – только кот, тогда еще сапог не носивший, щеголявший босиком.

Вильгельм поспешил в Англию, где и короновался. Начало его царствования оказалось бурным. Часть нормандских баронов заперлась в своих замках и отказалась присягать новому королю. Как вскоре стало известно, они хотели видеть королем не Вильгельма, а Роберта.

К ним быстренько примкнул Одо, только что амнистированный. Должно быть, за годы заключения он соскучился по активной политической жизни, собрал кое-какие силы и захватил замок Рочестер.

При подавлении бунта Вильгельм применил тот же метод, что когда-то его отец. Он натравил на мятежных нормандцев коренных англичан, которым пообещал много хорошего, в том числе заявил, что разрешит всем и каждому охотиться в заповедных королевских лесах. Англичане вновь с превеликой охотой ухватились за приятную возможность безнаказанно резать нормандцев. Они быстро утихомирили баронов, вышибли Одо из Рочестера. Он бежал в Нормандию, в свое епископство, и никогда больше в Англию не возвращался, опасаясь, что в следующий раз отправкой на зону не отделается.

Почувствовав себя на троне более-менее уверенно, Вильгельм решил захватить и Нормандию. Роберт Коротыш, сидевший там, своей судьбой в общем и целом был доволен и на большее не претендовал. История повторилась, только с обратным знаком. Теперь Вильгельм вторгся с войском в Нормандию. Началась долгая, кровопролитная война, брательнички наседали друг на друга как разъяренные псы.

Потом в это дело вмешались могущественные бароны Вильгельма, которым война надоела. Они помирили братьев. Те облобызались и заключили письменный договор, в котором обязывались не воевать друг против друга. Англию с Нормандией должен был получить тот из них, кто переживет другого.

За чаркой-другой эти владетельные особы очень быстро договорились вместе пойти войной на младшего брата, Генриха Грамотея. На деньги, полученные в наследство, он купил у Роберта имения в Нормандии и жил там мирно, не вмешивался в большую политику. Однако именно такое вот поведение и делало его крайне подозрительным в глазах братьев. В тихом омуте, известно, черти водятся, сегодня он сидит тихо, а завтра, чего доброго, что-нибудь такое задумает.

Любящие братцы захватили имения Генриха, совершенно не готового к нападению с их стороны. Потом они осадили его в замке, стоявшем на горе Святого Михаила в Нормандии, однако великодушно позволили бежать. После этого Генрих долгие годы скитался по Европе и, кажется, был весьма стеснен в средствах. Частенько именно такова бывает участь грамотеев, даже если они принцы. Однако забывать о нем мы не будем.

Вильгельм вернулся в Англию. Ни одного из своих обещаний, данных подданным, он не выполнил, должно быть, считал себя полным хозяином своего слова. Хотел – давал, хотел – брал обратно. Англичане возмущались по углам и в пивных, но открыто выступать против короля опасались.

Вот кстати. Никто не спорит, нормандцы изрядно притесняли и грабили саксов. Но жалобы этих бедолаг на иноземное засилье выглядят как-то где-то и смешными. Саксы немного подзабыли, что их собственные предки несколько столетий назад нагрянули в эти земли, не то что ограбили, а начисто выгнали с них кельтов.

За двенадцать лет своего правления Вильгельм не сделал ровным счетом ничего хорошего или хотя бы значительного. Он увлеченно предавался главным образом набиванию своих сундуков, увеличил налоги и ввел дополнительные, забирал себе большую часть церковных доходов, на места умерших епископов и аббатов долго не назначал новых людей, чтобы пользоваться их доходами с их земель. Дошло до того, что король вынудил уехать в Нормандию архиепископа Кентерберийского Ансельма, а его земли прибрал к рукам. Над церковниками можно было измываться вовсе уж безнаказанно. Уж они-то никак не могли взять в руки оружие – религия запрещала – и поднять мятеж.

В общем, репутация Рыжего – благолепия ради его прозвище было переведено на латынь, и он звался теперь Вильгельм Руфус – упала ниже плинтуса как в главах современников, так и английских историков и писателей более позднего времени. Они его крыли чуть ли не матом. Чарльз Диккенс: «Был лукав, себялюбив, жаден и подл». Стаббс (1873): «Отталкивающее воплощение эгоизма в своей самой омерзительной форме, враг Бога и человека». Пул (1951): «Был с точки зрения морали, вероятно, самым худшим королем, который занимал трон Англии». Впрочем, у Руфуса есть и защитники, например, профессор Борлоу.

В конце концов римский папа Урбан собрался было за все художества отлучить Вильгельма от церкви, но его отговорил тот самый архиепископ Кентерберийский Ансельм, изгнанный королем из Англии. Большой и доброй души был человек, не зря его потом произвели в святые.

На тринадцатом году царствования – не самое приятное число – Рыжий отправился поохотиться в Новый лес.

Вот кстати. Я только что откопал еще один источник, автор которого считает, что принцев Ричардов, погибших в Новом лесу, было два. Один, сын Завоевателя, убит оленем. Второй, сын герцога Нормандского – стрелой, прилетевшей из чащобы. Эта версия объясняет все противоречия. Появляется все больше оснований считать Новый лес роковым местом для рода Вильгельма Завоевателя.

Ходили слухи, что жуткий призрак, повстречавшийся нормандцам в лесу, предсказал, что здесь вскоре короля постигнет кара небесная. Невозможно установить, возникли эти слухи после смерти короля или раньше.

Охотиться всем скопом и многолюдством тогда было не принято. Люди делали это небольшими группами либо парами. Вот и Вильгельм утром отправился в лес в сопровождении всего одного человека, нормандского рыцаря Уолтера Тиррела, по другим источникам – дю Пуа. Больше венценосца никто живым не видел. Тиррел тоже куда-то запропастился.

В сумерках этого угольщик, тащивший свою тележку, наткнулся в лесу на мертвого короля со стрелой в груди. Чтобы не мучиться в темноте, он привез тело к себе в хижину, а утром доставил его в Винчестерский собор, где король и был похоронен. Интересно, что та самая башня, под которой покоилось его тело, через год ни с того ни с сего обрушилась.

Так вот и родилась детективная загадка, которая так и останется неразгаданной. Кто?..

Тиррел обнаружился аж во Франции. Он попросил убежище у тамошнего короля и в ответ на все расспросы твердил одно и то же. Дескать, из чащобы вдруг вылетела стрела, наповал уложившая короля. Ну а я бежал, испугавшись, что в убийстве обвинят именно меня, так как других свидетелей этой беды не было.

Вообще-то могло быть и так. Слишком многие англичане ненавидели Рыжего. Кстати, едва сев на трон, он распорядился вновь отправить за решетку всех государственных преступников, которых его отец, умирая, распорядился выпустить.

Ни один из тогдашних хронистов не обвиняет Тиррела в убийстве. На сей счет возникли самые противоречивые версии. Одни утверждали, что стрелял в короля вовсе не Тиррел. Другие считали, что Вильгельм споткнулся и упал на собственную стрелу, что сомнительно. Третьи считают, что Рыжий сам пустил стрелу. Она срикошетила от дерева и ударила его в грудь с такой силой, что убила. Это еще более сомнительно, явно написано кем-то, кто был знаком с луком только вприглядку и не знал, что стрелы подобным образом, с такой силой не рикошетят. Четвертые были убеждены в том, что стрелял-то Тиррел, но в короля угодил чисто случайно. Он целил в оленя, стоя лицом к заходящему солнцу, вот и попал в Рыжего, нисколько того не желая.

Позже дело еще больше запуталось. Француз, настоятель аббатства Святого Дени Сугерий в своем труде уверял, что собственными ушами слышал, как Тиррел на смертном одре клялся, что его вообще не было рядом с королем. Он охотился в другой части леса. Об этом же писал Иоанн Солсберийский в «Житии св. Ансельма».

В двадцатом веке появилась вовсе уж экзотическая версия. Жила в Англии ученая дама, доктор Маргарет Мюррей, большая сторонница пресловутой теории заговоров, да еще и со своим специфическим уклоном. Никто не спорит, что всевозможных заговоров в истории человечества было полным-полно. Однако сия теория пытается объяснить этаким вот манером едва ли не все на свете, даже то, что легко находит другое, куда более приземленное объяснение.

Есть люди, которые считают, что за кулисами всех без исключения мало-мальски заметных исторических событий стоят вездесущие и всемогущие масоны. В конце концов, существует и общество, члены которого искренне полагают Землю плоской и пытаются уверить в этом других людей.

Вот так и доктор Мюррей едва ли не все на свете считает результатом деятельности тайных обществ колдунов и ведьм, а также сатанистов. Печальный, прямо-таки катастрофический недостаток фактов миссис Маргарет возмещает плетением хитроумных умозаключений. В частности, она полагает, что смерть многих королей как в Англии, так и в континентальной Европе была не естественной. Налицо, дескать, ритуальные убийства, человеческие жертвоприношения. До России ее пытливый ум, слава богу, так и не добрался. Точно так же и Вильгельм Рыжий, по мнению Мюррей, состоял членом тайного общества колдунов и ведьм. Он погиб от рук своих сподвижников по сатанинскому учению. Британские историки всегда над ней довольно благодушно подсмеивались. Все-таки дама…

Одним словом, король умер. Все там будем. Согласно старому договору между двумя старшими братьями, английский трон в случае смерти Вильгельма получал Роберт. Вот только он сейчас пребывал довольно далеко от острова – в Палестине.

По природной живости характера этот человек не мог усидеть на месте, когда начались крестовые походы. Он передал Вильгельму на пять лет в полное управление Нормандию, разумеется, не бесплатно. Деньги на это Рыжий получил, заставив монастыри продать серебряную утварь и другие ценности. Потом Роберт набрал себе целое войско и отправился воевать с нехристями.

Учитывая немаленькие расстояния и неспешный конский шаг, Роберт был все равно что на Луне. А вот Генрих Грамотей, незадолго до того вернувшийся в Англию, участвовал в роковой для Рыжего охоте.

Грамотей и любитель ученой книжной премудрости – вовсе не обязательно непрактичный растяпа. Едва узнав о смерти брата, Генрих поскакал в Винчестер и быстренько завладел королевской казной, хранившейся именно там. Казначей поначалу не отдавал ключи, но на подмогу Генриху пришли несколько могущественных баронов. Поглаживая рукояти мечей, они в два счета объяснили главному финансисту ситуацию.

Судя по всему, Грамотей за короткое время успел приобрести на острове немало сильных и влиятельных сторонников среди баронов и церковных иерархов, для которых Рыжий давненько уж был сущим наказаньем Божьим. Уже на третий день после смерти брата он, не заморачиваясь трауром, короновался в Вестминстерском аббатстве. Генрих велел распустить слух, что Роберт не собирается возвращаться в Англию, потому что стал главой одного из нескольких государств, созданных крестоносцами в Палестине. Они были крохотные, но титулы их хозяев, в том числе королевский, признавал римский папа.

Первым делом Генрих провел операцию «Чистые руки». Он рассадил по тюрьмам людей из ближайшего окружения Рыжего, его помощников по ограблению страны, что вызвало всенародный взрыв восторга.

Первым в Тауэр отправился Робер, любимчик покойного Вильгельма, единственный за всю историю Англии королевский фаворит неблагородного происхождения. Он получил прозвище Фламбард – «поджигатель». По иронии судьбы этот фрукт был одним из строителей Тауэра и стал первым, кому удалось оттуда бежать. Содержали его не в сыром подвале, отвели несколько комнат с камином и кабинетом. Грамотей вообще-то садистом не был. Да и Робер вдобавок ко всему являлся епископом Даргемским. Его сделал таковым Рыжий, совершенно законным образом. С духовным сановником следовало обходиться помягче.

Сухую корочку Поджигатель не грыз. Он держал прислугу, священников, обильную еду и роскошные вина заказывал за свой счет, что его отнюдь не обременяло. Робер был одним из богатейших людей Англии, греб деньги для короля, но явно не забывал и себя. Его сторожили нормандские рыцари, ребята весьма простые, любившие выпить и повеселиться, особенно пожрать. Фламбард приручил их, забаловал роскошными обедами и лучшими винами, как-то устроил очередной шикарный банкет и напоил всех в лежку. Времена стояли патриархальные, и решеток на окнах камер класса люкс не было даже в Тауэре, главной королевской темнице.

По веревке, переданной ему с воли в кувшине с вином, беглец спустился с двадцатиметровой высоты. Его уже поджидали друзья с лодкой. Они и переправили Фламбарда в Нормандию.

Некоторые историки уверены, что за убийством Вильгельма стоял как раз Генрих. Очень уж подозрительно, по их мнению, выглядит та быстрота, с которой он взял власть. Как по мановению волшебной палочки в Винчестере появились бароны и епископы, сильные и влиятельные сторонники Генриха. Да и та спешка, с которой была проведена коронация, не имела прецедентов в истории Англии.

Однако как бы там ни обстояло дело, за полным отсутствием точной информации доказать ничего невозможно. Опровергнуть, впрочем, тоже. Если и был заговор, то нам о нем никогда не станет известно, аминь.

Вскоре Генрих вернул из Нормандии архиепископа Кентерберийского Ансельма и восстановил его в прежней должности, чем укрепил свои позиции среди церковных иерархов, крепко уважавших этого человека. Ну а народу он пообещал много хорошего. Дворянам – что не станет чинить им ни малейших обид, хотя впоследствии не раз от этого своего слова отступал. Простому народу – что восстановит законы Эдуарда Исповедника с усовершенствованиями, внесенными Вильгельмом Завоевателем. Вот это Грамотей выполнил в точности, правда, преследуя скорее не удовлетворение народных чаяний, а собственную выгоду. Судебная система, основанная на старых саксонских законах, стала противовесом феодальным судам, где заправляли нормандские бароны.

В конце концов Роберт Коротыш все же добрался до Нормандии, узнал об английских новостях и пришел в ярость. Его подзуживал Поджигатель. Роберт возопил на всю Европу, что законный король Англии он, а не зловредный узурпатор Генрих. Европа к этому отнеслась как-то вяло. Мало ли в ее истории бывало узурпаторов? Ну а сам Генрих эти жалобы проигнорировал вовсе.

Состоялся очередной фестиваль братской любви, которой всегда отличались сыновья Вильгельма Завоевателя. Роберт принялся собирать войска. Генрих тоже. Агитацию он повел очень тонко, объяснял англичанам, что готовится второй набег нормандцев на добрую старую Англию, который на сей раз хорошо было бы отбить. Король держался деликатно, напоминал своим подданным, что сам-то он по происхождению нормандец, таки да, но родился все-таки здесь, на острове, и в свое время сам потерпел немало от Вильгельма Рыжего и Роберта Коротыша. Короче говоря, я свой в доску, совсем не то что Роберт. Тутошние мы.

Такая агитация имела успех. На стороне Генриха оказалась почти вся Англия, в том числе и многие нормандские бароны. Но некоторые из них, как это всегда водилось при любых заварушках, где можно было выбирать между двумя претендентами, примкнули к Роберту. На его же сторону по каким-то своим причинам встали и английские моряки. Они и увели в Нормандию практически весь военный флот, в те времена, когда пушек еще не было, ничем от гражданского, собственно говоря, и не отличавшийся. Роберт погрузил войска на корабли, поплыл в Англию и высадился там.

Генрих со своими сторонниками двинулся ему навстречу.

Кровопролитие предотвратил архиепископ Ансельм. Он выступил посредником и как-то сумел помирить братьев.

Роберт со всем своим воинством уплыл в Нормандию, согласился отказаться от претензий на английский престол в обмен на солидную ежегодную пенсию. Кроме этого Генрих обязался не преследовать английских сторонников Роберта.

Он нарушил это соглашение, принялся рассаживать по тюрьмам людей, поддерживавших Роберта, а пенсию ему платить не собирался.

Узнав об этом, Роберт поступил крайне неосмотрительно. Он приехал в Англию без войска, лишь с маленькой свитой. Генрих был само радушие и устроил в честь брата роскошный банкет. Однако его придворные, надо полагать, доходчиво объяснили Роберту, что у него душа к телу не гвоздями приколочена. Чуточку перефразируя Дюма, войти в королевский дворец довольно просто, а вот выйти из него живым гораздо труднее.

В том, что дело обстояло именно так, меня убеждает дальнейшее поведение Роберта. Он добровольно и с песней отказался от пенсии, тему своих репрессированных соратников больше не поднимал, при первой возможности тихонько вернулся в Нормандию, где принялся собирать войско.

Однако Генрих его опередил, высадился с сильной армией в Нормандии. Особенно его осуждать у меня язык не поворачивается. В конце концов, не он первым начал. До того Роберт на него нападал дважды, один раз в компании Рыжего, второй – единолично.

Генрих разбил Роберта, взял в плен, отвез в Англию и упрятал в один из своих замков. Режим его содержания был предельно комфортным – с роскошными обедами, лучшими винами и верховыми прогулками, понятное дело, под конвоем. Однако Роберт прекрасно понимал, что заключение будет пожизненным. Или же оно продлится до смерти Генриха, каковая неизвестно когда и последует. Грамотей пребывал в расцвете лет и был крепок здоровьем.

Как-то Роберт попытался бежать, ускакал от своих вертухаев, но сбился с дороги. Конь увяз в трясине, и преследователи быстро догнали его.

Узнав об этом, Грамотей поступил в точности так, как средневековые русские князья обходились с соперниками, тоже близкими родственниками, кстати сказать. Он велел ослепить родного брата. Палач выжег Роберту глаза раскаленным железом. После этого он прожил еще долго, отчаянно цеплялся за жизнь и умер восьмидесяти лет от роду. Для той эпохи долголетие просто поразительное.

Такая вот братская любовь. Ужасаться этому особенно не следует. Тогда все так делали. Как говорил дон Румата по другому поводу: не воротите нос, ваши собственные предки были не лучше.

Генрих Грамотей установил английский рекорд, просидев на троне тридцать пять лет. Побить его удалось лишь через четыреста с лишним лет Елизавете Первой, царствовавшей сорок пять годков. Никак нельзя сказать, что его правление отмечено какими-то выдающимися свершениями, но при нем не было ни серьезных провалов, ни особенной тирании.

Англичане относились к Генриху с симпатией еще и оттого, что он женился на принцессе Мод, дочери шотландского короля Малькольма и родной сестре Эдгара Этлинга, не раз упоминавшегося на этих страницах. В ее жилах текла кровь древних саксонских королей, так что дети Генриха были наполовину саксами.

Женитьба эта изрядно рассердила как раз нормандских баронов, считавших, что королю следовало бы выбрать дочь одного из них, а не связываться с аборигенкой. Некоторые из них по привычке, совершенно буднично подняли мятеж. Генрих по сложившейся уже практике напустил на них англичан, и те быстренько разъяснили баронам, что бунтовать нехорошо.

В общем, царствование выдалось спокойным и благополучным. Именно при Генрихе началось сближение саксов и нормандцев, в конце концов слившихся в единый английский народ. Между собой роднились в первую очередь не бароны и уцелевшая саксонская знать, а простые люди. В Англию со времен Вильгельма Первого нахлынуло немало нормандских переселенцев, уже не завоевателей, а простого народа, искавшего за проливом лучшей доли. Главным образом это были городские ремесленники, хотя хватало и свободных крестьян.

Генрих усилил «федеральный центр», расставил на местах королевских чиновников, отрезавших часть власти у баронов. В своих владениях феодалы по-прежнему могли судить почти любого мирянина, будь он зависимым или свободным. Однако в королевских судах графств и округов, бывших вне их юрисдикции, действовала система старых саксонских законов. Так что хронисты отзывались о Генрихе хорошо: «Добрый он был человек, и очень его чтили. В его времена никто не смел причинить вред другому». Вместо прежнего прозвища Генрих получил другое, Лев Правосудия, чем, должно быть, гордился. Этот не самый худший король много лет просидел на престоле.

Кровавое танго

Наследников мужского пола у Генриха не оказалось. Один его сын умер во младенчестве, другой юношей утонул при кораблекрушении. Была только дочь Матильда. Во Франции того времени в том, что касалось престолонаследия, жестко действовал так называемый Салический закон, бравший начало еще от франков. Любители книг Мориса Дрюона должны помнить, что он сводился к чеканной формуле: «Негоже лилиям прясть». То есть женщины занимать французский престол не могли ни при какой погоде, даже если наследников мужского пола не оставалось.

Вообще-то у франков этот закон изначально касался исключительно земельных участков. Однако потом один из французских королей, желая избежать лишней конкуренции, велел своим законникам доказать, что он распространяется и на трон. В конце концов, разве королевство не является земельным участком? Персоны, получившие этот недвусмысленный заказ, конечно же, в два счета выполнили его. Сомневавшиеся типы помалкивали по глухим углам. Король был нрава не голубиного. Женщины во Франции оказались навсегда отодвинуты от трона.

Подобного закона в Англии не было. Не имелось и другого, разрешавшего возводить женщин на тамошний трон. Но уже в те времена был известен принцип «что не запрещено, то разрешено». Опираясь на него, Генрих назначил наследницей Матильду и потребовал у баронов ей присягнуть. Те нехотя повиновались королю, косясь на суровых ребят с луками выше человеческого роста, расположившихся поблизости и наловчившихся пускать самое малое по шесть стрел в минуту.

Матильда овдовела совсем молодой. Как тогда было в обычае, ее еще восьмилетней обручили с императором Священной Римской империи, а там и выдали за него замуж. Он умер. Трон был не наследственным. Нового правителя выбирала знать. Так она и поступила и в данном случае. Молодая вдова, как говаривали современники Пушкина, оказалась без места и была вынуждена вернуться к отцу. Правда, согласно законам того времени, титул императрицы остался за ней, но это приносило женщине лишь моральное удовлетворение, прибавляло немного почета.

Порой с этими титулами, которые носили люди, не имевшие реальной власти над данными территориями, дело обстояло самым забавным образом. Пару столетий из рук в руки переходило, а порой продавалось и покупалось почетное звание короля Иерусалимского. Это государство, как и несколько других, совершенно крохотных, основанных крестоносцами в Палестине, давным-давно прибрали к рукам и аннулировали сарацины, но титул остался, за него соперничали вельможи. Гораздо престижнее было зваться королем Иерусалимским, чем простым герцогом, каких в Европе пруд пруди. Отменен он был позже, когда стал вовсе уж смешным анахронизмом.

Точно такая же история приключилась после взятия турками в 1453 г. Константинополя и падения Византийской империи. Титул императора сохранился и таким же образом пошел по рукам. Оборотистый принц, родной брат Зои Палеолог, вышедшей замуж за великого князя всея Руси и ставшей бабушкой Иоанна Грозного, ухитрился загнать его сразу двум европейским вельможам. Как уж там они меж собой разобрались, я не стал выяснять.

Итак, Генрих еще за несколько лет до своей смерти назначил наследницей престола Матильду. Вообще-то он еще признал официально своими около двадцати незаконнорожденных детей, но ни один из них права на трон не имел. Двадцатичетырехлетнюю Матильду, или Мод, как звали ее англичане, отец выдал за Жоффруа, сына графа Анжуйского. Сам муж никоим образом не мог занять трон и никаких «специальных званий» не получил, но его дети были бы законными наследниками английского престола. Пышный, но не дававший ни малейших прав титул для супруга правящей королевы, принц-консорт, англичане придумали гораздо позже.

Благодаря Жоффруа через тридцать с лишним лет династия нормандского дома стала именоваться иначе – Плантагенеты. «Плантагенет» («planta genesta») на латыни – веточка дрока, называемого еще ракитником. Именно ими Жоффруа любил украшать свою шляпу, а в военное время и шлем. Вот кто-то из знатоков латыни и дал ему прозвище, позже неведомыми путями ставшее официальным именованием королевской династии.

Впрочем, пути не такие уж неведомые. Система геральдики тогда еще не устоялась и допускала разные вольности. Сын Жоффруа и Мод сделал своим неофициальным гербом как раз веточку дрока, отсюда и пошло название новой династии.

Генрих, Лев Правосудия, умер в Нормандии, где жила тогда с сыном и Матильда. А в Англии обнаружился другой претендент на престол – двоюродный брат Матильды Стефан Блуаский, внук Вильгельма Завоевателя, сын его дочери Аделы. Она ведь, собственно говоря, и осталась в истории исключительно потому, что была матерью этого Стефана. Прыткий молодой человек подсуетился, за хорошие деньги подыскал надежного свидетеля, поклявшегося, что в его присутствии король пообещал передать трон именно Стефану, заручился поддержкой влиятельных баронов, церковных иерархов и быстренько короновался.

Узнав об этом, Матильда, женщина умная, властная и энергичная, поскребла по сусекам, набрала солдат и высадилась в Англии. Войска двоюродных брата и сестрички приняли ожесточенно колошматить друг друга. Бароны, церковники и рыцари, как водится, раскололись на два лагеря. Кровавая заварушка затянулась аж на восемнадцать лет. Первые шесть она велась самым активным образом, а потом превратилась в этакий вялотекущий конфликт.

Война шла с переменным успехом. Сперва Матильда взяла Стефана в плен и не рискнула приказать, чтобы его потихонечку придушили, потом ей пришлось бежать в Нормандию… Благородные доны за это время по несколько раз перебегали из лагеря в лагерь, чем им никто не тыкал в нос – дело житейское. Больше всего страдало мирное население. Города и деревни грабили и жгли то те, то эти. Обе стороны широко использовали фламандских наемников, которые с превеликим удовольствием разбойничали в чужой стране.

Невзгоды усугублялись тем, что многие бароны не примкнули ни к той, ни к другой стороне. Им и так было хорошо. Пользуясь всеобщей смутой, они превратили свои замки в настоящие разбойничьи гнезда.

Лучше пусть об этом расскажет современник событий, ученый монах из Питерборо, автор «Англосаксонской хроники»: «Каждый могущественный человек строил себе замок и держал его против короля, а когда замок был построен, его наполняли дьяволами и людьми зла. Они захватывали тех, у кого, по их мнению, была какая-то собственность, и бросали их в тюрьму, требуя за них золото и серебро, и предавали их неописуемым пыткам. Селян и селянок они ни за что ни про что гноили в подземельях, жгли огнем и удушали дымом, подвешивали за пальцы рук или за пятки, морили голодом, давили в тесных ящиках, утыканных изнутри острыми камнями, умерщвляли всевозможными зверскими способами».

Он же далее: «И длилось это девятнадцать зим, пока Стефан был королем, и становилось все хуже. Они накладывали все новую дань на деревни, а когда несчастным нечего было отдавать, они грабили деревни и предавали их огню, так что можно было ехать целый день и не встретить ни одного человека и ни одной деревни, где возделывали бы землю… никто не работал на земле. Несчастные люди страдали от голода, некоторые просили подаяние у тех, кто был когда-то богат, другие бежали. Там, где люди пахали и сеяли, земля не давала урожая, потому что эти злодеяния погубили ее, и люди говорили, что Бог и его святые спят».

Его коллега, такой же ученый монах, только из Винчестера, писал: «У некоторых любовь к своей земле обернулась отвращением и горечью, и они предпочли уйти в далекие области. Другие, надеясь на защиту, строили мазанки вокруг церквей и проводили свою жизнь в страхе и муке. Некоторые из-за недостатка пищи ели собак и лошадей, другие утоляли голод немытыми и сырыми травами и кореньями. Во всех графствах часть населения вымерла от голода, другая, с женами и детьми, обрекла себя на добровольное изгнание. Можно было встретить деревни с некогда славными названиями, стоящие пустыми, потому что люди, старые и молодые, мужчины и женщины, покинули их. Вы могли видеть поля, наливающиеся урожаем, но земледельцы уже погибли от голода».

Эти ужасы охватили далеко не всю Англию, в основном центральную и южную, в других районах жилось поспокойнее. Но все равно тогдашняя Англия не была тем местом, где людям хотелось бы поселиться.

Самое примечательное тут состоит в том, что в этой, в принципе, вполне рядовой феодальной войнушке впервые в европейской истории одну из враждующих сторон возглавляла женщина. Равноправие знатных дам, о котором я писал, достигло высшей точки. Это был апогей торжествующего феминизма. Узнай об этом современные западные сторонницы этого движения, они возрадовались бы. Но по отзывам тех людей, которые с ними общались, бабы эти горластые, однако невежественные в истории, как, впрочем, и в других науках.

Нечто подобное повторилось в европейской истории лишь четыреста с лишним лет спустя. Жанну д’Арк я не считаю, потому что она воевала не из личной корысти. Тогда вдовствующая королева Мария Медичи собрала войско и стала воевать с сыном, молодым королем Людовиком Тринадцатым. Вообще-то это был не спор из-за трона, но тем не менее. В общем, англичане и тут оказались впереди планеты всей. Таковы уж они есть. Когда речь идет о каком-то добром деле, их не дозовешься, а вот первыми изобрести какую-нибудь подлость, это запросто, с полным нашим удовольствием.

Ситуация самым решительным образом изменилась, когда в игру вступил подросший сын Матильды, девятнадцатилетний Генрих Плантагенет. Несмотря на молодость, он проявил нешуточный ум, волю и решимость, к тому времени правителем был отнюдь не декоративным. После смерти отца, Жоффруа, первого Плантагенета, Генрих стал герцогом Нормандии, графом Анжу, куда тогда входила Гасконь и еще несколько провинций, Турени и Мана. Когда он женился на герцогине Аквитанской, получил и это владение. Ему пришлось принести французскому королю Людовику вассальную присягу, но этот человек был весьма непрост, владел доброй половиной нынешней Франции.

Еще не достигнув двадцати лет, он начал с того, что, мастерски командуя войсками, разгромил баронов Нормандии и Анжу, взбунтовавшихся против него. Потом Генрих высадился в Англии, в сражениях под Малмсбери и Уоллингфордом начисто разбил Стефана и готов был воевать дальше. Сил и средств у него хватало, за спиной были мощные французские тылы, откуда он мог щедро черпать людей и деньги.

Стефан, человек слабохарактерный, не блиставший особенными способностями ни в военных делах, ни в интригах, запросил мира. После долгих переговоров двоюродные дядя и племянник заключили джентльменское соглашение. Генрих признал Стефана королем Англии и принес ему вассальную присягу. За это тот объявил его своим приемным сыном и единственным наследником английского престола.

Всего через год Стефан умер. Генрих был провозглашен королем. На несколько столетий случай с Матильдой так и останется примером эмансипации, достигшей высшей точки. Потом и в Англии начнется то, что в России называли бабьим царством применительно к своим монархиням. Но это произойдет гораздо позже. Мы с этим периодом познакомимся подробно, поскольку он как раз и касается главной темы нашего повествования.

Крест и корона

Генрих Второй Плантагенет, как и его отец, сидел на английском престоле тридцать пять лет, и это были далеко не худшие годы в истории Англии. Генрих начал с того, что отобрал множество замков у тех самых баронов-разбойников и заставил их вернуть королевские владения, захваченные ими под шумок. Что ему популярности в народе только прибавило.

Молодой король читал по-латыни, говорил по-французски, понимал по-итальянски и по-провансальски. А вот английского, то есть саксонского, языка он не знал. Собственно, ему негде было и научиться, Генрих до двадцати лет жил в Нормандии. Однако на его авторитет у подданных это нисколько не повлияло.

Надо заметить, что пройдет еще довольно много времени, прежде чем из смеси саксонского и нормандского возникнет новый язык, английский. Первым из тамошних королей на нем станет говорить в XVI в. Генрих Восьмой.

Чтобы навести в стране порядок, Генрих объявил недействительными все дарственные на земли и недвижимость, которые щедро раздавали и Стефан, и Матильда, чтобы привлечь сторонников. Они часто выписывали эти документы на одни и те же земли. Без аннулирования таковых Англии грозили новые серьезные междоусобицы знати. Государь укрепил вертикаль власти, королевские суды, выносившие решения по саксонским законам, сделал еще много толкового.

Вот только так уж сложилось, что самым известным эпизодом его царствования стала долгая и ожесточенная ссора короля с главой английской церкви, архиепископом Кентерберийским Томасом (Фомой) Бекетом. Закончилась она для этого иерарха самым печальным образом.

Происхождение этого человека крайне интересно. Биография его отца как две капли воды напоминает приключенческий роман, который лично я писать не стал бы, счел бы столь лихо закрученный сюжет явным перехлестом. Но, как ни удивительно, так оно и было. Жизнь порой своей неожиданностью превосходит любой приключенческий роман.

Богатый лондонский купец Гилберт Бекет, нормандец родом, отправился по торговым делам в Палестину, где попал в лапы к сарацинам и стал рабом некоего богача вместе со своим слугой. Красавица дочь хозяина влюбилась в Бекета без памяти и заявила, что если им удастся вместе бежать, то она примет христианство и выйдет за него замуж. Бекет с удовольствием закрутил с ней роман и воспользовался ее помощью, но в итоге бежал лишь со слугой, оставил девушку дома.

После этого она коварного изменщика не разлюбила, совсем наоборот. Барышня прихватила с собой свои драгоценности, удрала из дома и нашла подходящий корабль. Кто-то на небесах ей здорово ворожил. Красавица приплыла на остров целой и невредимой, зная по-английски лишь два слова: «Лондон» и «Гилберт». Первое из них помогло ей добраться из порта в столицу королевства.

Теперь девушке предстояло отыскать там Гилберта.

Для этого она избрала метод, который казался ей самым надежным, в своем причудливом, роскошном иноземном наряде бродила по лондонским улицам и звала:

– Гилберт! Гилберт!

И ведь сработало! Лондон в те времена был городком небольшим. В конце концов она добралась до улицы, на которой жил ее любимый. Там ее увидел и узнал тот самый слуга, который был вместе с Бекетом в плену.

Он вбежал к хозяину, себя не помня от изумления, и принялся кричать:

– Там наша бывшая сарацинская госпожа! Она идет по улице, окруженная толпой любопытных, и громко повторяет твое имя!

Гилберт отправился посмотреть. За сим последовала немая сцена. Кончилось все классическим хеппи-эндом. Девушка перешла в христианство, Гилберт с ней обвенчался, они жили долго и счастливо. Должно же быть в жизни хоть что-то хорошее и романтическое!

Единственный их сын Томас оказался человеком незаурядным. Он участвовал в нескольких сражениях во Франции, потом получил отличное по тем временам образование в Лондоне, Париже и Болонье, привлек внимание тогдашнего архиепископа Кентерберийского, уговорившего Бекета принять сан священника и взявшего многообещающего молодого человека к себе. Потом Томас оказался уже на государственной службе, стал фаворитом и другом короля, дослужился до поста лорда-канцлера – это нечто вроде премьер-министра – и хранителя большой государственной печати.

Король как-то отправил его в Париж. Постоянных представительств при чужих дворах тогда еще не было. Знатные персоны становились послами от случая к случаю. Такое назначение считалось крайне почетным.

Хотел бы я посмотреть на въезд посланника Бекета в Париж. Впечатляющее было зрелище. Современники оставили его подробное описание. Впереди шли двести пятьдесят мальчиков-певчих. За ними следовали псари с гончими. Следом ехали восемь фур, запряженных пятерками лошадей, при каждой из которых был свой форейтор. Они везли добрый английский эль, чтобы потчевать парижан. Еще четыре повозки были набиты золотой и серебряной посудой посланника и его роскошными нарядами, две – одеждой его многочисленных слуг. Двенадцать скакунов с мартышками в седлах! Воины со щитами, ведущие под уздцы боевых коней в роскошной сбруе. Верховые сокольничьи с благородными охотничьими птицами. Толпа рыцарей, дворян и священников. И наконец – сам посланник в одежде, усыпанной алмазами.

Да, вот это зрелище! Будь у меня машина времени, я прежде всего туда и отправился бы.

Бекет имел все основания быть довольным. Жизнь удалась. Он купался в роскоши, пил-ел на золоте-серебре, держал при своей персоне свиту в сорок рыцарей, неисчислимое множество слуг, великолепных лошадей, собачьи своры и соколов. Томас стал еще и воспитателем старшего сына короля, тоже Генриха, коронованного еще при жизни отца, но никогда не правившего.

Английская церковь постоянно богатела за счет щедрых даров баронов, рыцарей и купцов, озабоченных на склоне лет, каким будет их посмертное бытие. Она понемногу превратилась в самого крупного землевладельца королевства и обладателя капиталов, не уступавших государственной казне. Это была реальная сила, с которой следовало считаться.

К тому же папский престол пестовал так называемое григорианское движение, получившее название от римского понтифика Григория Седьмого. Его сторонники выступали против какого бы то ни было вмешательства мирян в духовные дела. В Англии, да и в других странах, первосвященник только утверждал архиепископов и епископов, а выдвигали кандидатуры короли. Папа планировал это право у них отобрать. С его точки зрения, они были всего-навсего мирянами. Им, как и всем остальным истинным христианам, следовало во всем повиноваться церковным иерархам.

Иными словами, духовная власть становилась над светской. Генриху, как и любому другому королю, эта идея крайне не понравилась. К тому же английская церковь, как меланхолично признают британские историки, за девятнадцать лет лихолетья, безвластия, войн и смут изрядно разложилась. Ее служители оказались замешанными во многих тяжких преступлениях, от бродяжничества и воровства до грабежей и убийств.

Король собирался не только противостоять григорианству, но и привести к общему знаменателю изрядно разболтавшихся церковников, и в самом деле нуждавшихся в твердой руке. На посту главы церкви ему понадобился верный и преданный человек, который стал бы его надежным союзником по проведению в жизнь нового курса. Самодержец сразу же подумал о Бекете, который как-то при нем заявил епископам, что духовная рать должна быть так же покорна монарху, как и светская.

Придворные, изучившие характер Бекета лучше короля, пытались Генриха отговорить. Но он не стал никого слушать, сделал Томаса архиепископом Кентерберийским.

Не зря говорят, чужая душа – потемки. Судя по событиям, последовавшим за этим, Бекет оказался себе на уме. Вместо того чтобы следовать за самодержцем в его реформах, он повел дело к тому, чтобы поставить собственную власть выше королевской. Что-то в этом роде впоследствии попытался на Руси проделать с царем Алексеем Михайловичем патриарх Никон.

Говоря современным языком, Бекет, став архиепископом, кардинально изменил свой имидж. Свиту и слуг он распустил по домам, от роскошных яств и тонких вин отказался, стал есть черствый хлеб, запивал его водой, расхаживал в грязной дерюге на голое тело, поселился в маленькой тесной келье, каждый день собственноручно омывал ноги тринадцати беднякам. Его рубаха кишела вшами. В те веселые времена жуткая нечистоплотность считалась признаком святости. Одним словом, Томас усиленно разыгрывал из себя библейского отшельника-великомученика.

Однако целей, поставленных перед собой, он не достиг. Люди, окружающие его, и духовные, и светские, прекрасно помнили Бекета как любителя роскоши, ценителя хорошей кухни, кутилу и жизнелюбца. Они плохо верили в то, что все это было искренним религиозным рвением, и больше посмеивались за спиной у архиепископа, чем смотрели на него уважительно.

Бекет заявил, что корона должна вернуть церкви абсолютно все земли, принадлежавшие ей когда-то. Это бы еще ничего, но лично для себя Бекет потребовал весь город Рочестер с королевским замком, до того никогда церкви не принадлежавший. Между бывшими друзьями пробежала черная кошка.

Потом он обрушился на нескольких баронов, решивших самостоятельно выбрать себе домашних или приходских священников, и предал их анафеме. Наказание по тем временам было страшное. Человек, подвергшийся ему, оказывался вне церкви и ее таинств, окружающие от него шарахались как от зачумленного.

Король попросил его простить баронов и снять с них анафему. Бекет категорически отказал и пробил решение, по которому церковь имела право не подчиняться законам, установленным светской властью, если они хоть в одной букве расходились с ее уставами. Тут уж отношения архиепископа с королем испортились окончательно. Бекет твердо продолжал курс на конфронтацию.

Король созвал в городе Кларендоне совет из светских и духовных лиц, принявший так называемые Кларендонские уложения. По ним все лица духовного звания, являвшиеся землевладельцами, должны были приносить вассальную присягу королю. А святые отцы, совершившие уголовное преступление, что в те времена было не редкостью, должны были представать не перед церковным судом, как прежде, а перед светским.

Бекет эти уложения не принял и вскоре продемонстрировал свою позицию на практике. Некий священник из Вустершира совершил умышленное убийство. Архиепископ спрятал его в своей тюрьме и светскому суду не выдавал.

Большой королевский совет, собравшийся в городе Нортгемптоне, объявил Бекета государственным изменником. В те времена, да и позже, наказание за такое злодейство, в чем бы оно ни заключалось, было весьма жутким. Палачи тащили преступника к месту казни на волокуше, в которую была запряжена лошадь, и вздергивали на виселицу, но так, чтобы он не задохнулся до смерти. Потом они снимали беднягу, вырывали внутренности, сжигали их перед его глазами и только потом отрубали ему голову. Английские законы всегда были очень гуманными.

Бекет не стал дожидаться и проверять, пугает его король или же собирается подвергнуть неласковой процедуре по всем правилам. В тот же вечер он переоделся в монашескую рясу и пустился в бега. Архиепископ добрался до Фландрии, а оттуда отправился в Париж.

Французский король Людовик Седьмой пребывал в крайне натянутых отношениях с Генрихом и отдал в распоряжение «политэмигранта» целое аббатство. Папа римский, узнав обо всем, такое решение одобрил. Мнение о Генрихе у него было самое плохое.

Вскоре Бекет, читая проповедь в одном из французских соборов, громогласно предал анафеме всех персон, подписавших Кларендонское уложение, и мирян, и церковных иерархов. Он довольно прозрачно намекнул, что проделает то же самое и с королем, после чего отбыл в Рим, где принялся интриговать против Генриха.

Помирить противников постарался французский король Людовик, решивший наладить хорошие отношения с Англией. Эти страны успели к тому времени повоевать между собой. Он и Генрих договорились дружить и поженить детей.

Через шесть лет, прошедших с момента бегства, Бекет вернулся в Англию и кое-как договорился с королем о разграничении полномочий. Наступил зыбкий, непрочный мир.

Нарушил его сам Бекет. По Англии ползли упорные слухи о том, что папа римский намерен по наущению архиепископа не только отлучить Генриха от церкви, но и наложить на Англию интердикт.

Надо сказать, что этот самый интердикт – вещь суровая. В случае его объявления священники по всей стране переставали совершать богослужения, венчать, отпевать умерших, исповедовать и давать отпущение грехов, завешивали колокола черным крепом, и они больше не звонили. Государство, подвергшееся интердикту, и его народ полностью выпадали из религиозной жизни, что приводило людей в ужас. Несколько раз папы использовали его в качестве безотказного оружия. Короли этих стран, в чем-то пошедшие против понтифика, всегда вынуждены были смириться.

Генрих принял эту угрозу всерьез и сделал все, что в этих условиях смог. Он короновал сына, Генриха-младшего, на которого никакой интердикт не распространялся. В случае если бы самодержец лишился трона, законный преемник у него имелся.

Коронации в Англии всегда проводил архиепископ Кентерберийский, но король, уже не полагавшийся на Бекета решительно ни в чем, поручил руководить церемонией архиепископу Йоркскому. Бекет разозлился не на шутку, усмотрел в этом серьезное ущемление своих прав. Он уговорил папу приостановить полномочия архиепископа Йоркского, а всех епископов, участвовавших в коронации, своей волей отлучил от церкви, на что имел полное право.

Под горячую руку отлучение досталось и мирянам, недоброжелателю Бекета, лихому рыцарю Ранульфу де Броку и еще нескольким дворянам. Де Брок при свидетелях обещал самолично зарезать Томаса, но ограничился словесными угрозами.

Бекет видел, что его дела идут не лучшим образом, и сделал несколько отчаянных попыток завоевать себе сторонников. Все они провалились. Дворянство было настроено к архиепископу крайне недоброжелательно, прежде всего из-за отлучений и анафем, обрушенных на них.

По той же причине весьма настороженно держались архиепископы и епископы. Бекет стал абсолютно непредсказуемым. Было решительно невозможно предугадать, на кого в очередной раз обрушится дубина отлучения и анафемы. У иерархов имелись все основания полагать, что она может проломить голову любого из них.

Простой народ как-то не спешил хватать вилы и топоры и бунтовать против короля. Бекет устраивал обеды для лондонских нищих, те ели и пили с удовольствием, но поднимать мятеж тоже не спешили. «Безденежным донам не хотелось драться, им хотелось выпить и закусить».

Отлученные епископы отправились в Нормандию, где тогда находился Генрих, и стали ему жаловаться на свою горькую участь.

Король, считавший войну между ним и Бекетом оконченной, пришел в ярость и произнес на публике гневную тираду:

– Как! Человек, который ел мой хлеб, смеет идти против меня! Тот, кого я осыпал милостями, смеет оскорблять короля и весь его род! Тот, кто когда-то прибыл ко двору на хромой кобыле с плащом вместо седла, сидит теперь на архиепископском престоле, и никому до этого дела нет? Малодушные бездельники! Каких же трусов я взрастил при своем дворе, что им и в голову не приходит исполнить долг по отношению к своему государю! Неужели никто так и не избавит меня от этого худородного попишки?

Эти самые трусы смущенно опускали глаза, переминались с ноги на ногу. Они были детьми своего времени и отлучения с анафемой крайне опасались.

Однако нашлись четверо решительных рыцарей, принявших королевские слова как руководство к действию. История прилежно сохранила нам их имена: Уильям Траси, Гуго де Морвиль, Ричард Бритон и Реджинальд Фиц-Урс. Приставка «Фиц» к фамилии давалась незаконным королевским отпрыскам и переходила по наследству к их потомкам, так что этот сэр Реджинальд был не простых кровей.

Рыцари тихонько выскользнули из дворца, обговорили все, отплыли в Англию, а там направились прямо к тому самому Ранульфу де Броку. У него было имение совсем рядом с Кентербери, где пребывал Бекет. Де Брок с превеликой охотой дал им двенадцать вооруженных вассалов на тот случай, если они встретят вооруженное сопротивление со стороны епископских слуг, которого так и не случилось. Сам же он с ними, однако, не поехал.

Судя по всему, поначалу рыцари хотели покончить дело миром. Они оставили все свое оружие в поместье де Брока и не грубо, но настойчиво потребовали от архиепископа снять отлучение и анафему со всех персон, им подвергшихся. Бекет категорически отказал им. Он не выбирал выражений, кричал, что и их в два счета отлучит за то, что осмелились лезть в дела церковной власти, которая выше любой мирской. Судя по всему, инстинкт самосохранения у него отключился напрочь.

Рыцари поехали к де Броку, надели доспехи и прикрепили мечи к поясам. Они вернулись в Кентербери и еще раз попытались договориться, предложили Бекету добровольно покинуть страну либо поехать с ними в Лондон и предстать там перед судом. В ответ он вновь принялся кричать, что отлучит их от церкви, что ни один светский суд не смеет рассматривать это дело. Рыцарям стало окончательно ясно – нет, не договорились.

Первый удар мечом архиепископу нанес Фиц-Урс. Потом подключились остальные.

Шум после этого поднялся страшный. Как бы ни относился король к Бекету, но убивать главу церкви у алтаря было уже чересчур. Что бы ни думал про себя Генрих, он был вынужден нарядить следствие. Четверо рыцарей защищались довольно неубедительно, в стиле малого ребенка. Мама, я не трогал банку с вареньем, она сама упала и разбилась. Они довольно невнятно твердили, что все получилось как-то само собой. Дескать, разгорелась жаркая ссора, мы себя не помнили, и как-то так вышло, что архиепископ натолкнулся на наши мечи. Словно в анекдоте, где некий незадачливый персонаж поскальзывался на апельсиновой корке и ухитрился упасть на нож семнадцать раз подряд. Или в другом, где полицейский в южном штате США осматривает тело негра с шестью пулевыми ранениями, качает головой и бормочет: «Какое страшное самоубийство!»

Четверо рыцарей отделались, в общем, пустяками. Король на них лишь «посердился», как писали в подобных случаях русские летописцы о своих царях, и отправил в ссылку, в поместья, принадлежащие им.

Правда, папа римский реагировал жестче. Он отлучил всех четверых от церкви и предал их анафеме, но снял наказание несколько позже, после того как все эти рыцари приняли участие в очередном крестовом походе. Бекета понтифик объявил святым мучеником за веру.

Убийство Бекета пошло королю Генриху только во вред. По острову тут же пошли разговоры о том, что рыцари это сделали по его прямому приказу. В знак скорби и покаяния король босиком, в простой одежде отправился в паломничество в Кентербери, где в соборе был похоронен Бекет, и провел в молитвах над могилой всю ночь до утра.

Это погребение считалось чудотворным, к нему триста лет тянулись вереницы паломников. Они-то и стали героями поэмы знаменитого Джеффри Чосера «Кентерберийские рассказы».

Последние годы жизни Генриха были серьезно омрачены. В полном соответствии с принципом «корона родни не знает» противниками короля выступили его собственные сыновья, Ричард с Иоанном, оба будущие короли Англии, и Жоффруа. Это по-нормандски, в Англии его звали Готфрид. Любящие и почтительные отпрыски воевали с родным отцом не по-детски, все было очень серьезно.

Генрих-младший, будучи уже коронован, попросил у отца часть его владений в реальное управление. Тот отказал, посчитав, что всему свое время. Пусть уж старшенький дождется его смерти, а потом и будет править.

Разобиженный Генрих-младший отправился во Францию, где к нему присоединились братья. Его тесть король Людовик из соображений высокой политики стал помогать мятежным принцам собирать войско. К сыновьям попыталась присоединиться их мать Алиенора Аквитанская – дружная была семейка! – но Генрих-старший излишне прыткую супругу вовремя перехватил. Она шестнадцать лет, до самой его смерти провела в крепости города Руан, не в камере, но без права выходить за ворота.

Принцы в конце концов собрали войско и отправились воевать батьку. Удача оказалась не на их стороне. Генрих разбил их, всех взял в плен, но быстро простил. Все-таки родная кровь. Иоанна он даже назначил правителем Ирландии, только что завоеванной.

Жоффруа-Готфрид через три года погиб на турнире. Иоанн сидел в Ирландии смирнехонько. Ричард при поддержке тестя еще несколько лет устраивал заварушки, но успеха не имел. В конце концов Генрих узнал, что и Иоанн, которого он полагал преданным и любящим сыном, тайно переметнулся на сторону Ричарда. Это и стало последним ударом. Генрих Грамотей, он же Лев Правосудия, выглядевший в пятьдесят шесть лет глубоким стариком, умер во французском городе Шинон и был похоронен в аббатстве Фонтевро.

Мне неизвестно, сохранилась ли его могила. Во времена Французской революции осатаневшие бунтовщики крушили все, имевшее отношение к презренной монархии, и громили церкви.

Кстати, посмертная судьба этого короля напоминает то, что случилось с его отцом. Дворцовые лакеи сорвали с покойника драгоценности и одежду и надолго оставили тело голым на полу.

Королем Англии стал Ричард, а еще через десять лет – Иоанн. История обошлась с ними своеобразно. Одного она без особых на то оснований возвеличила, другого выставила жутким монстром.

Но давайте по порядку.

…Да надежды злые

Названием главы, если кто-то не догадался или не знал, послужили слова из песни Булата Окуджавы: «Только топот мерный, флейты голос нервный, да надежды злые».

Надежд хватало и злых – относительно Иоанна, и благостных – касаемо Ричарда. Эти люди в исторической традиции выглядят прямо-таки антиподами. Ричард – олицетворение чести, отваги и благородства, Иоанн – вместилище всех пороков, какие только есть на земле. Правда, объективности ради стоит отметить, что ему не приписывали ни людоедства, ни сексуальных извращений. Чего не было, того не было. Однако…

Отечественный автор нескольких талантливых, интереснейших книг о тех или иных событиях европейской истории С. Э. Цветков к Иоанну безжалостен: «Иоанн стал худшим королем Анжуйского дома. Все свойственные его представителям дурные наследственные черты – эгоистичность, необузданная похотливость, жестокость и тирания, бесстыдство, циничное равнодушие к чести и истине сплелись в Иоанне в один мерзкий клубок пороков».

Сурово, что тут скажешь.

Не менее крут и приговор Чарльза Диккенса, считавшего, что другого такого же подлого труса и негодяя не сыскать было в те времена во всей Англии. Уинстон Черчилль писал: «Зверя, в натуре которого сочетались бы противоречивые качества, присущие Иоанну, не существует в природе».

Все они, в общем, основывались на мнении современных Иоанну средневековых хронистов, выносивших приговоры наподобие такого: «Сам ад, как он ни грязен, покраснел бы от присутствия Иоанна». Подобный накал страстей на пустом месте не рождается, и объяснения ему будут даны позже.

Зато Ричард!.. Это ведь совсем другое дело. Благороднейший король-рыцарь стал героем не одного исторического романа, а впоследствии и многочисленных фильмов, где его играли самые знаменитые актеры, например Шон Коннери. Вальтер Скотт в романе «Айвенго» с искренней симпатией изобразил этакого идеального монарха, пекущегося о благе своего возлюбленного народа. По Скотту, Ричард под чужой личиной приезжает в Англию и восстанавливает там справедливость. Он дружески общается с саксами, ведет их на приступ замка, в котором угнездился злой нормандский барон, как будто сам Ричард не нормандец.

Исторической достоверности в этом повествовании, где Иоанн, он же принц Джон, конечно же, выведен монстром, нет ни на грош. Хотя бы потому, что Ричард по-саксонски не знал ни словечка и ни за что не смог бы болтать с саксами так непринужденно, как это описывает Скотт. Ричард вырос при дворе своей матери в Аквитании, получил неплохое образование, хорошо знал латынь, сочинял стихи на французском и провансальском. Тогдашний кодекс поведения рыцаря требовал и этого умения, но вот саксонским не владел совершенно.

За десять лет, прошедших после коронации, он был в Англии лишь дважды, и то недолго, мимоходом, проездом. Пример среди тамошних английских королей уникальный. Англия для него всегда была краем чужим, непонятным и нелюбимым.

После коронации Ричард совершил поступок крайне экстравагантный, если можно так выразиться. Он репрессировал всех, кто когда-то участвовал вместе с ним в войне против короля Генриха. Диккенс, крепко недолюбливавший Иоанна, но и к Ричарду относившийся довольно прохладно, писал не без иронии: «Ричард с самого отрочества был бунтарем, однако, сделавшись монархом, против которого бунтовали другие, он вдруг понял, что бунтарство – это страшный грех, и в приступе благочестивого негодования покарал всех своих главных союзников в борьбе против отца».

Коронация Ричарда в 1189 г. ознаменовалась еврейскими погромами. Кровь текла рекой. В крупных городах евреи погибали многими сотнями, в том числе старики, женщины и дети, не имевшие никакого отношения к ростовщикам, из-за жадности которых все это вроде бы и началось. Уцелевшие евреи остались в Англии, что, как мы увидим позже, с их стороны было крайне неосмотрительно.

Ричард во главе крестоносного войска отправился в Палестину, где несколько лет воевал с неверными. Он делал это с нешуточной отвагой, за которую получил почетное прозвище Львиное Сердце.

«На хозяйстве» все это время оставался его брат Иоанн, в ту пору еще не Безземельный, как его прозвали позже. Ричард был слишком далеко, а английский трон – совсем близко. Однажды Иоанн нашел соратников и попытался его захватить. Позднейшие историки с этаким детским простодушием соревнуются друг с другом, не жалеют черной краски для описания такого поступка Иоанна. Мол, гнуснейшее на свете предательство, неслыханное вероломство и так далее. Однако если смотреть на эти события с некоторым житейским цинизмом, то мы не найдем в них ничего нового или слишком уж подлого, чересчур коварного. Дело совершенно житейское, подобных примеров братской любви предостаточно в истории любого народа. В конце концов, сам Ричард несколько раз пытался свергнуть собственного отца.

Еще до этого он имел неосторожность попасть в плен к своему старому врагу, эрцгерцогу Австрийскому, с которым насмерть рассорился в Палестине. Тот оказался человеком деловым, меньше всего озабоченным примитивной местью, и предложил англичанам своего короля выкупить. В уплату он потребовал сто пятьдесят тысяч марок, примерно два годовых бюджета королевства. Тогдашняя марка была своеобразной денежной единицей, вес серебряных монет, составлявших ее, равнялся в разное время 200–250 граммам. Даже если взять минимум, получится триста килограммов серебра. Неслабо.

Деньги собрал Иоанн, ввел для этого дополнительные налоги. До назначенной суммы не хватало тысяч двадцать, но герцог удовольствовался тем, что было; рассудил, что иначе может и вообще ничего не получить.

Повышение существующих налогов и введение новых всегда и везде вызывают матерные комментарии, а то и мятежи электората. Англия исключением не стала. Бунтов, правда, не случилось, но ненависть к Иоанну возросла. В глазах народа именно он был виновником новых поборов, а вот Ричард, ради которого с людей и драли три шкуры, по-прежнему представал благородным рыцарем, героем песен и баллад.

Совершенно непонятно, почему Ричард предстал уже перед современниками крайне романтической фигурой, славнейшим рыцарем и героем. Никаких таких особых заслуг за ним не числится. Конечно, воевал он храбро, взял несколько крепостей, но подобными подвигами тогда многие могли похвастать.

Его бурную биографию можно истолковать и иначе. Всю жизнь Ричард носился по Европе, вдали от Англии, как дворняжка с консервной банкой на хвосте, ввязывался во всевозможные военные авантюры, в том числе те, которые его прямо не касались.

Известный французский историк Жан Флори однажды поставил вопрос ребром: кто такой Ричард, мудрый правитель или бездумный искатель приключений? Сам он на него так и не ответил, искусно лавировал между двумя полярными точками зрения. Однако без особого насилия над реальной историей можно выбрать второй вариант. Ровным счетом никаких примеров мудрого правления этого короля в источниках отыскать невозможно. Как я уже говорил, Ричард в Англии практически не жил, в государственных делах не участвовал, ему это явно было абсолютно не интересно. Ну разве что вводил новые налоги, но такие мероприятия под мудрое правление ни за что не подверстаешь.

Конец его оказался неожиданным и преждевременным. Некий Видомар, виконт Лиможский, нашел на своей земле немаленькую кубышку, набитую старинными монетами и, будучи вассалом Ричарда, отослал ему половину. А тот потребовал все. Виконта задавила жаба, и он отказался. Ричард осадил его замок. Кто-то из защитников – хроники приводят разные имена – пустил в него стрелу со стены. Рана оказалась легкой, от таких люди обычно не умирают, но то ли она была инфицирована, то ли стрела отравлена. Началось заражение крови, и Ричард через несколько дней умер.

Справедливости ради нужно уточнить, что есть и другая версия событий, по которой Ричард не просто хотел захапать денежки – довольно вульгарное для столь крупной и романтической фигуры желание, – а усмирял взбунтовавшегося вассала. Даже если и так, то все равно смерть ему выпала какая-то нескладная, в глуши, возле небольшого замка, в мелкой стычке по сравнению с прежними битвами.

«Если бы он не родился принцем, то, глядишь, стал бы неплохим парнем и ушел бы на тот свет, не пролив столько крови человеческой, за которую нужно отвечать перед Богом». Это Диккенс. «И святые давно упокоили его мятежную и, прямо скажем, не очень чистую душу». А это Стругацкие, по другому поводу, но очень уж подходит.

И это все о нем. Перейдем к Иоанну

Безусловно, за этим человеком числится немало пороков, грехов, а то и прямых преступлений. Вот только на фоне длинного ряда английских королей и королев он ничуть не выглядит неким зловещим и монструозным исключением, остается в пределах некоей средней нормы. Другие особы такого ранга крови своих подданных пролили значительно больше.

Блуд? Имел место быть, женщин Иоанн никогда вниманием не обходил. Ну и что? За его отцом Генрихом Первым числится одно натуральное изнасилование и два десятка внебрачных детей, однако ему это очень редко ставят в строку. Не слышно особенных попреков и в адрес Генриха Восьмого, казнившего двух из шести своих законных жен. Борцы за нравственность почти не вспоминают о веселом короле Карле Втором, прозванном Старина Роули, по имени жеребца из его конюшни за прямо-таки фантастический кобеляж.

Даже откровенные недоброжелатели Иоанна позднейшего времени не изображают его одной лишь черной краской. «Он часто бывал рассудительным, всегда проявлял незаурядные способности, а иногда даже щедрость. Он обладал оригинальным и пытливым складом ума и до конца жизни ценил свою библиотеку… Был одарен глубокой сообразительностью, терпением и изобретательностью», – Черчилль. «Этот заочный обитатель ада обнаруживал живой ум, проницательность, любезность в обращении. Злейшие его враги признавали, что он усердно занимался делами управления. Иоанн обладал даром добиваться дружбы мужчин и любви женщин… он был отличным полководцем, а по широте политических комбинаций превосходил всех современных ему государственных деятелей», – Цветков.

Одним словом, уж никак не монстр. Современные английские историки все чаще, пусть и достаточно осторожно, пишут, что не мешало бы пересмотреть устоявшуюся точку зрения на Иоанна, наконец-то отнестись к нему объективно, отступить от черной легенды о коварнейшем и подлейшем чудовище, собравшем в себе все мыслимые пороки. «Не так все это было. Совсем не так». Это Сталин, конечно, по другому поводу.

Чем Иоанн выделяется среди предшественников и преемников, так это прямо-таки фантастической невезучестью, которая и после смерти сыграла с ним злую шутку.

В чем причины того, что родилась черная легенда? При ближайшем рассмотрении оказывается, что они лежат на поверхности.

Во-первых, натянутые отношения с церковью. Иоанн неоднократно покушался на ее земли и ценности. Так поступали многие венценосные особы и в Англии, и в континентальной Европе, и на Руси, но, как говорится в одном старом анекдоте, «никто мне не попался, а ты попался». Снова роковую роль сыграла невезучесть Иоанна.

Как я уже отмечал, составлением хроник занимались в основном монахи, не питавшие никакой любви к монарху, не раз запускавшему руку в церковные закрома. Вот они и постарались изобразить сущее исчадие ада из человека, бившего их по самому больному месту – по кошельку. Никак нельзя пройти мимо того печального факта, что церковь, как католическая, так и православная, чересчур уж порой увлекалась сугубо мирскими благами.

К слову, русские летописцы тоже частенько руководствовались не исторической правдой, а мотивами насквозь меркантильными. Если князь одаривал их щедро, то удостаивался самых лестных отзывов и изображался чуть ли не ангелом земным. Если скряжничал, они могли и подпортить ему имидж либо не упоминать о нем вовсе, как будто его и не было. Во времена Возрождения иные ученые книжники, получив хорошие денежки, сочиняли для заказчика, какого-нибудь владетельного синьора, такую историю его рода и владений, что соседние властители ежились от зависти. И наоборот, скупцам никакого внимания они не уделяли. Черный пиар придуман не сегодня, а многие столетия назад. Хорошие имиджмейкеры появились не вчера и даже не позавчера.

Во-вторых, сказались натянутые отношения с баронами. Иоанн с ними враждовал долго и упорно, пытался, как многие его коллеги, привести их к общему знаменателю, но это ему так и не удалось. В своем идеологическом разврате он дошел до того, что вздумал взимать с баронов налоги, словно с каких-то мужиков, а вот такого они ни одному королю не прощали.

Иоанн получил прозвище Безземельный, как обычно, родившееся не на пустом месте. Он потерял Нормандию, захваченную французским королем.

Случилось так, что именно Иоанн Безземельный подписал весьма известный и примечательный документ, так называемую Magna Charta, или Великую хартию вольностей. По мнению иных прекраснодушных интеллигентов, особенно отечественных либералов, документ этот возвестил в Англии сущую зарю свободы и демократии, поднял на высочайший уровень права человека. Он послужил примером для многих стран, в первую очередь, разумеется, для варварской, тиранической России, где столетиями правили исключительно кнут и топор, а о правах человека никто не имел ни малейшего понятия, не то что в цивилизованных и передовых европейских странах, в особенности в Великой Британии. Вдобавок именно там впервые в европейской истории появился – содрогнемся в оргазме! – парламент, какого дикая Россия не знала до двадцатого века.

Чушь собачья, конечно. С английским парламентом мы ближе познакомимся чуть попозже, а пока посмотрим, как обстояло дело с правами человека и всевозможными свободами, которые якобы были гарантированы этим документом всем и каждому. Тут, наверное, стоит напомнить своим уважаемым читателям, что красивое латинское слово «хартия» означает всего-навсего «грамота».

Иоанн в очередной раз поссорился с баронами из-за тех самых налогов, которые собирался с них взимать. Платить они решительно не хотели и взбунтовались. Агитацию, надо сказать, эти люди вели довольно искусно, представляли дело так, будто хотят облегчить налоговый гнет не только для себя, любимых, но для всего многострадального английского народа, чьими горестями прониклись настолько, что кушать не могут.

Эти их заявления имели успех. Ничто так не нравится электорату, как лозунги насчет снижения налогов, а то и отмены иных. На сторону баронов перешли и горожане, и церковь, которой тоже не хотелось платить налоги со своих немаленьких владений. Чтобы не выглядеть вульгарными бунтовщиками, бароны назвали себя и своих сторонников Воинством Господа и Его Святой Церкви. Так оно было гораздо красивше и несло могучий идеологический заряд.

В конце концов белоленточное… тьфу ты, черт! – баронское движение набрало силу. А с королем остались всего семь самых преданных рыцарей, с которыми он и сидел, весь из себя печальный, в каком-то домишке в Лондоне и прекрасно понимал, что сопротивление бесполезно. 15 июня 1215 г. – крайне почитаемая в британской истории дата – король и бароны встретились на живописном лугу Раннимид, на берегу Темзы, неподалеку от Виндзора. Там Иоанн и подписал Великую хартию вольностей.

Почитатели старинных британских свобод, долженствующих служить примером для нас, сирых и лапотных, саму Великую хартию никогда не читали. Я не встречал ни одного либерального интеллигента, который бы ее читал, хотя найти текст на русском языке особого труда не составляет.

Сей исторический документ во первых своих строках содержит то, что, чуточку перефразируя Оруэлла, можно изложить очень просто: «Все люди равны, но бароны равнее других». За баронами признаются немалые права и привилегии, и уж никаких там налогов! В случае, если король нарушит это соглашение, сто самых знатных и богатых баронов имеют законное право объявить ему войну, разумеется, в рамках борьбы за свободу, права человека и демократию.

Далее в этом документе речь идет о нешуточных привилегиях церкви не как религиозного института или духовного пастыря, а как земельного собственника и владельца немаленькой недвижимости. Вслед за этим говорится о привилегиях горожан, точнее, узкой прослойки городских олигархов, богатейших купцов и глав ремесленных цехов.

И только в конце имеется параграф, гласящий, что ни один свободный человек не может быть заключен в тюрьму и лишен своего имущества иначе как по приговору суда. Позже было добавлено: «состоящего из двенадцати человек его сословия».

Именно этот параграф приводит в экстаз наших либералов. Что поделать, интеллигенция такого рода обычно историческими знаниями не отягощена.

Хитрость тут прячется в словах «свободный человек», которые такие вот наши либералы обычно проскакивают с разгону, не задумываясь о тех средневековых реалиях, которые за ними кроются. Меж тем суровая реальность такова. Если не считать благородное сословие, то людей, подпадающих под определение «свободный человек», то есть не связанный никакими вассальными или крепостными обязательствами, в Англии было очень мало.

Благодаря скрупулезности Вильгельма Завоевателя мы можем точно определить их число, пользуясь Книгой Страшного суда. Горожан в тогдашней Англии было всего пять процентов, и некоторые из них, связанные теми или иными обязательствами, под понятие «свободный человек» опять-таки не подпадали. Свободных крестьян – двенадцать процентов. Конечно, между составлением Книги и подписанием Хартии прошло тридцать лет, но цифры за этот период изменились ненамного. Прирост населения в то время был невелик. Вот и выходит, что свободы, гарантированные Хартией, при самых оптимистических подсчетах охватывают процентов двадцать населения. Выглядят они довольно куцыми, не для всех, а для немногих.

Вдобавок довольно быстро манифест вольностей и прав человека оказался совершенно забытым. Именно так дело и обстояло. Как надежнейшего свидетеля я вновь привлеку Уинстона Черчилля. Согласитесь, во всем, что касается английской истории, ему с горы виднее. О Хартии сэр Уинстон писал отнюдь не восторженно. Точнее, не восторженно вовсе. Итак…

«По форме Хартия напоминает правовой договор и состоит из 61 пункта, каждый из которых посвящен либо различным вопросам управления и феодальным обычаям, либо содержит тщательно разработанные условия выполнения тех или иных обязательств. В нем совершенно отсутствует какое-либо заявление о принципах демократического управления или правах человека. Это не декларация конституционной доктрины, а практическое пособие по исправлению текущих злоупотреблений в феодальной системе… само упоминающееся в Хартии понятие «свободный человек» не имело еще современного значения, и сомнительно, что под ним понимался даже слой богатейших купцов, не говоря уже о крестьянах или беднейших классах, составлявших основную часть народа. Со стороны короля в документе содержалось обещание хорошего управления в будущем, но оно ограничивалось соблюдением обычных привилегий и интересов баронов как класса… Вилланам в том, что касается их защиты, уделено столько же внимания, сколь и ценному движимому имуществу, закрепленному за поместьем, а не свободным гражданам королевства… В Хартии нет никакого упоминания ни о парламенте, ни о представительстве кого-либо, кроме баронов. Великие лозунги будущего не нашли здесь себе места. По сути, Хартия – это удовлетворение феодальных жалоб. Недовольный правящий класс добился этого от противостоящего ему короля».

И далее: «В следующие сто лет ее переиздавали 398 раз, поначалу с несколькими значительными изменениями, но с сохранением важнейших положений. Затем до XVII в. о Хартии мало кто слышал. Через двести с лишним лет парламентская оппозиция, пытавшаяся противостоять поползновениям Стюартов на свободу подданных, отыскала ее и сделала своим лозунгом, объединившим страну в борьбе против угнетения. Так была создана славная легенда о «Хартии свобод англичанина».

Вот так. Сэр Уинстон, должно быть, второпях, допустил арифметическую ошибку. Такое с каждым случается. Не двести, а триста с лишним лет прошло, прежде чем о Хартии наконец вспомнили и отыскали в каком-то пыльном углу, где ее не успели сожрать архивные мыши.

Наших либералов это может поразить, и они не поверят, но факт остается фактом. Было время, когда права человека наилучшим образом соблюдались именно в России. В той самой якобы тиранической и деспотической России, будто бы изрядно отстававшей от всей Европы в том, что касалось прав и свобод. Наоборот, Россия показывала пример всей остальной Европе, где с правами человека дело обстояло довольно уныло.

Иван Грозный, долго и успешно боровшийся с феодальной вольницей в лице князей и бояр, создал практически на пустом месте стройную систему вертикали власти. В том числе на местах. Это был институт так называемых губных старост, выполнявших как раз функции присяжных. За воеводой, управлявшим той или иной областью, по-прежнему сохранялось право арестовать кого угодно. Однако теперь он был обязан представить этого человека губным старостам, а уж они решали, отправить его за решетку или отпустить за отсутствием достаточных оснований для ареста. Если воевода этого порядка не соблюдал, то губные старосты имели право на него жаловаться непосредственно царю. Они часто и охотно так и делали, а грозный царь, будьте уверены, в рамках борьбы с тогдашней олигархией реагировал быстро и жестко. Губных старост, кстати, выбирало все население области посредством самых что ни на есть демократических процедур. До окончания сроков своих полномочий они были несменяемы, и у администрации в лице воеводы не было ни малейших рычагов воздействия на них.

Если это не демократия и не соблюдение прав человека, то какого рожна вам еще надо? Только через сто лет подобная практика была внедрена в Англии с изданием закона, названного «Habeas corpus», «Билль о правах». Но в сознании многих людей Англия по сию пору остается светочем демократии, а Россия – олицетворением деспотизма.

Вернемся к королю Иоанну Безземельному. Можно догадаться, что он, едва переведя дух и поднакопив силенок, собрался вновь воевать с баронами и Хартию аннулировать. Благо отношения с римским папой теперь были распрекрасные. В свое время понтифик круто поссорился с Иоанном. 23 мая 1208 г. он наложил на Англию интердикт. Конфликт возник, когда они заспорили из-за того, кто из них имеет право ставить архиепископа Кентерберийского. Но потом Иоанн первенство папы признал, стал выплачивать солидную сумму ежегодно в качестве дара, и первосвященник сменил гнев на милость.

Чем закончилось бы это предприятие, судить трудно. Однако вновь заявила о себе фантастическая невезучесть Иоанна. Его обоз, перевозивший сокровища короны, в том числе ее саму и казну, угодил на побережье в зыбучие пески, столь красочно описанные Уилки Коллинзом в «Лунном камне» и Вальтером Скоттом в романе «Ламмермурская невеста». Начался прилив, и пески поглотили все – людей, лошадей, повозки, сундуки с сокровищами и деньгами. Вряд ли археологи когда-нибудь найдут их. Вести раскопки в зыбучих песках нисколько не легче, чем делать это в Антарктиде или на Луне.

Иоанн в одночасье остался без гроша в кармане, лишился даже короны. Он остановился на ночлег в Суинстидском аббатстве, расположенном неподалеку, где и слег, а через несколько дней умер. Некоторые историки предполагают, что он был отставлен, но они остаются в меньшинстве.

Век был бурный, буйный век

События последующих ста с лишним лет я буду рассматривать бегло. Тогда, в общем-то, не происходило ничего выдающегося, имеющего решающее значение для главной темы нашего повествования. Все то же самое, господа. Войны с внешним супостатом, баронские междоусобицы, интриги. Я кратенько опишу самые важные и интересные события того времени.

Очень многие считают, что после Вильгельма Завоевателя Англия не знала масштабных вражеских вторжений. Это не есть правильно. В 1216 г., еще до смерти Иоанна Безземельного, в Англии высадилось французское войско. Правда, это была не агрессия. Французы были приглашены в Англию. Совершенно так же, как через неполных четыреста лет, во времена русской Смуты, польско-литовские войска вовсе не брали Москву штурмом. Их туда впустили вполне себе русские бояре, поставившие на польско-литовского королевича Владислава. Нормальный феодализм.

Точно так же обстояло дело и в Англии – очередная художественная самодеятельность баронов, враждовавших с Иоанном. Понятия «нация» и «Отечество» тогда еще нигде в Европе не сложились. Чистейшей воды феодализьм… Бароны отправили делегацию в Париж и непринужденно предложили английскую корону сыну короля Филиппа Второго принцу Людовику. На это по тогдашним английским законам они не имели никакого права, но когда это бароны заморачивались законами? Французы нисколечко не ломались, даже наоборот, и Людовик с войском поплыл в Англию.

Поначалу ему везло. Он при поддержке баронов захватил несколько крупных городов, в том числе и Лондон. Однако очень быстро ситуация переменилась самым решительным образом. Составилась другая сильная баронская партия, во главе которой встал граф Пембрук, влиятельный магнат, государственный деятель, талантливый военачальник, носивший титул главного маршала Англии, пользовавшийся в стране огромным авторитетом.

Он и ускорил коронацию старшего сына покойного Иоанна, десятилетнего мальчика, ставшего королем Генрихом Третьим. Организаторы этого дела обошлись, если можно так выразиться, подручными средствами. Королевская корона пропала где-то в зыбучих песках, заказывать новую не было времени. Отыскали подходящий по размеру золотой обруч, им и короновали. В конце концов, важна не регалия, а принцип.

Пембрук двинулся на французов. К тому времени многие английские бароны уже покинули принца Людовика. Среди них широко распространился слух о том, что если он займет английский трон, то церемониться с баронами, помогавшими ему, не будет, отберет у них все земли, а их самих в лучшем случае разгонит. Они уже совершили государственную измену, предали своего короля, значит, могли обойтись точно так же и с чужеземным. Очень уж ненадежная публика.

Так и осталось неизвестным, то ли эти слухи искусно распускали люди Пембрука, то ли Людовик и в самом деле собирался баронов раскулачить и раздать их земли французам, на которых мог полагаться гораздо больше, как когда-то Вильгельм Завоеватель на своих нормандцев. Ведь услуга, которая уже оказана, ничего не стоит. Как бы там ни обстояло дело, однако бароны перепуганными зайцами наперегонки прыснули от Людовика.

А потом ему крайне не повезло в городе Линкольне. Сам-то он сдался, но вот гарнизон замка запер ворота и стал сопротивляться, причем очень успешно. Тут вновь показала себя эмансипация, характерная для дам благородных сословий. Обороной замка командовала вдова его владельца Николь де Камвиль.

Тут подоспел Пембрук. Его пехота начисто разгромила французскую конницу, застрявшую в городе с узкими кривыми улочками, где действовать ей было крайне затруднительно, как впоследствии и танкам в городе. Эту битву англичане бог весть почему окрестили Линкольнской ярмаркой. Решительно непонятно, в чем тут сходство.

Поражение было сокрушительное. Кто не погиб, попал в плен. Правда, французским рыцарям по обычаю того времени удалось потом освободиться за крупный выкуп. О судьбе рядовых воинов сведений нет. Не исключено, что англичане попросту перерезали их. Такое обращение с пленными из простонародья, не способными заплатить хороший выкуп, было тогда в порядке вещей.

Граф де ла Перш, командовавший французским войском, не пожелал сдаваться в плен вслед за своими рыцарями, заявил, что будет драться до последнего и в конце концов был убит. Ну что ж, по крайней мере, человек сумел умереть красиво.

Людовик, сидевший в Лондоне, понял, что дальше воевать не в состоянии. Большую часть войска он потерял в Линкольне, а английских баронов с их вассалами при нем осталось не так уж много. Почти все они уже, отпихивая друг друга локтями, присягнули малолетнему королю и покаялись за бунт. Мол, прости, государь, бес попутал. Так что Людовик быстренько подписал мир и отказался от всяких претензий на английскую корону.

Пикантный факт. Он остался совершенно без денег, и, чтобы вернуться домой со всем оставшимся воинством, занял у лондонской городской казны. Вроде бы потом отдал. После этого масштабных иноземных вторжений в Англию и в самом деле не случалось.

Первые три года при малолетнем короле всеми английскими делами руководил граф Пембрук, глава совета знати и церковных иерархов, избранный протектором, то есть правителем королевства. Он показал себя с самой лучшей стороны, много сделал для того, чтобы исправить перегибы времен Иоанна Безземельного, смягчил некоторые самые жестокие законы, в частности заменил смертную казнь за убийство оленя в королевском лесу тюремным заключением.

Однако он был уже стар. После его смерти новые советники короля оказались ему не под стать.

Ничего особо примечательного Генрих Третий не совершил. Он воевал за пределами страны и со своими баронами, очень долго и с переменным успехом. Однажды мятежники даже взяли в плен и Генриха, и его молодого сына Эдуарда. Правда, тому удалось бежать. Потом он нагрянул с войском и освободил отца.

При нем продолжались попытки полного покорения Ирландии, успеха не имевшие. Пожалуй, стоит сказать об этом несколько слов.

Ирландия во многом была не похожа ни на Англию, ни на другие европейские страны. Прежде всего стоит сказать о том, что там вообще не было городов, построенных ее жителями. Дублин, Уотерфорд и Лимерик были возведены нормандцами после вторжения в Англию и служили им исключительно крепостями, куда ирландцы не допускались.

Сельское хозяйство носило тот же характер, что впоследствии в США. Никаких деревень, только вольно разбросанные фермы.

Первые монеты там стали чеканиться только в конце X в. Тогдашний ирландский король позаимствовал эту идею у норманнов, но еще долго, как и на Руси, торговля там была меновой, а «валютой» служил скот. Даже в XVI в., уже при английском владычестве, в Ирландии оставались в ходу не монеты, а слиточки золота и серебра.

Большим своеобразием отличалась и ирландская церковь. Монастырей там хватало, в том числе и крупных, но каждый из них был совершенно независимым. Какой бы то ни было церковной структуры не имелось, как и иерархии. Функции епископов выполняли аббаты крупных монастырей, рукополагавшие новых священников. Но у тех не было приходов, они, собственно, были кем-то вроде странствующих проповедников, репутация которых держалась исключительно на личном авторитете. Роль приходских священников выполняли отшельники, которых в Ирландии было гораздо больше, чем в других странах.

Случилось так оттого, что ирландцы стали христианами лет на двести раньше саксов. Они приняли крещение от святого Патрика, никоим образом не связанного с римскими папами. Ведь он жил во времена, когда таковых попросту еще не существовало. Поэтому ирландцы впоследствии отказались подчиняться Риму, довольно логично заявили, что при святых Патрике и Колумбане, никаких пап не было. А потому папы сами по себе, а ирландцы сами по себе. Они категорически не желали, подобно другим странам, платить Риму налог, так называемую Петрову дань. Легко догадаться, что папам это весьма не нравилось.

Вдобавок в 1154–1159 гг. на папском троне сидел Адриан Четвертый, в миру – Николас Брейкпир, первый и пока единственный англичанин среди римских пап. Он, разумеется, охотно благословил Генриха Второго на покорение к вящей славе Божией Ирландии и, соответственно, приведение ее церкви под папскую руку.

В Ирландии тогда наличествовало пять королевств: Десмонд, Томонд, Коннахт, Ольстер и Лейнстер. В каждом из них правил свой король, именовавшийся риаг. Они собирались на совет и выбирали одного, старшего, главного короля, называвшегося ард-риаг. Реальной власти этот человек не имел, был чем-то вроде главного арбитра в многочисленных спорах. Но такое звание считалось крайне почетным, и короли за него частенько дрались между собой.

Такое положение дел характерно не для одной страны и не только для христианского средневекового мира. Например, даже сегодня нечто подобное происходит в Малайзии. Султаны тамошних провинций собираются и выбирают одного из них главным. Это опять-таки чисто почетное звание. Правда, поскольку времена нынче не средневековые, султаны всегда улаживают дело миром и никогда меж собой не дерутся.

Тут как нельзя более кстати подвернулся отличный предлог, он же удобный случай. Риаг Лейнстера Дермод Макмуррох похитил жену своего друга, племенного вождя, и спрятал ее на острове в болотах. Для тогдашней Ирландии и не только – дело житейское. Разобиженный соломенный вдовец пожаловался ард-риагу. Тот нагрянул с войском, изрядно Макмурроха потрепал и выгнал его из Лейнстера. Тот отправился за справедливостью в Англию, попросил короля о помощи, в случае возвращения своих владений обещал принести ему вассальную присягу.

У Генриха не нашлось под рукой войска, да и с деньгами обстояло не ахти, но упускать столь удобный случай не годилось. Король чуть помозговал и выдал Макмурроху этакие открытые листы, жалованные грамоты на предъявителя, позволявшие любому англичанину поступать к нему на службу и воевать под его знаменами. Макмуррох отправился искать подходящих сорвиголов.

Поиски надолго не затянулись. Прослышав о грамотах, к Макмурроху явился граф Ричард де Клер, живший тогда в Бристоле. В те времена он был совсем молодым и бедным, несмотря на высокий титул, и отчаянно жаждал выбиться в люди. Однако Ричард уже успел повоевать и получил прозвище Тугой Лук. Он быстренько заключил с Макмуррохом джентльменское соглашение. В случае успеха тот обещал отдать ему в жены свою дочь Еву.

К Тугому Луку присоединились еще два таких же бедных как церковные мыши, но отчаянных молодых рыцаря, Роберт Фиц-Стефан и Морис Фиц-Джеральд. Не знаю, где и как они раздобыли денег, но нашли их, набрали отряд таких же, как сами, ловцов удачи и отплыли в Ирландию. Там к ним присоединились сторонники Макмурроха, связанные с ним родственно-клановыми отношениями. Ирландские родо-племенные объединения назывались не кланами, как в Шотландии, а иначе, но суть была та же.

Заправлял всем Тугой Лук. Воинов у него было гораздо меньше, чем у противников Макмурроха, нагрянувших незамедлительно, но вот вооружение оказалось куда лучшим, чем у патриархальных ирландцев. Да и опыта в военном деле ему уже хватало. Город Уотерфорд он взял с минимальными потерями, а вот неприятелей положил три тысячи. Таким же был и итог нескольких других сражений.

Летописцы прилежно запечатлели вот какой факт. После одной из битв англичане в соответствии с незатейливыми нравами того времени отрубили триста вражеских голов и принесли их Макмурроху. Тот долго перебирал эти сувениры, нашел голову своего особенного ненавистника, впился в нее зубами и откусил нос и губы. Да уж, папаша Макмуррох был персонажем не сентиментальным.

В конце концов «реваншисты» отвоевали весь Лейнстер. Еще до того Тугой Лук женился на Еве. Это произошло в заваленном трупами, только что взятом Уотерфорде. Диккенс не без иронии констатирует: «Жуткая то была свадьба в компании мертвецов, хотя совершенно в духе невестиного папаши». Да уж, действительно. Надо полагать, и Ева была девушка с характером, вся в папеньку.

Едва они отвоевали Лейнстер, Макмуррох умер то ли от радости, то ли оттого, что срок подошел. Тугой Лук стал риагом Лейнстера. Согласитесь, неплохая карьера для бедного провинциального рыцаря, пусть и носящего графский титул.

Правда, сидеть на престоле ему пришлось недолго. Король Генрих очень даже неодобрительно отнесся к тому, что у него под боком объявился другой человек с этим же званием, к тому же из его собственных подданных. Он приплыл в Ирландию и напомнил Тугому Луку о том, что Лейнстер не так давно принес ему вассальную присягу. Дескать, это значит, что ты теперь мой вассал. Генрих чисто по-дружески посоветовал Ричарду уволиться с должности по собственному желанию.

Тугой Лук подчинился, прекрасно понимая, что его невеликое королевство в случае конфликта с Англией продержится совсем недолго. Надо сказать, что в накладе он не остался. Взамен утраченного трона Генрих пожаловал ему обширные имения в Англии.


Остальные ирландские риаги быстренько присмотрелись к английскому войску, высадившемуся в Лейнстере, трезво оценили собственные силы, точнее сказать, несомненную слабость. Они съехались в Дублин и принесли Генриху вассальную присягу. Он назначил правителем Ирландии своего сына Иоанна, того самого, который потом станет Безземельным. С тех пор этот титул носили все английские короли, но он долго был чисто номинальным. Прошло не одно столетие, прежде чем они стали реальными хозяевами Ирландии.

Именно в царствование Генриха Третьего произошло событие, важнейшее для будущего страны – был созван первый парламент. Либералы отечественного розлива поминают об этом с восторженными придыханиями. Как же, ведь именно Англия дала миру пример парламентской демократии!

Я уже вспоминал тут присказку героя старинной комедии: «Оно все так, да только чуточки не так». Первый в Европе парламент и в самом деле появился в Англии. Да вот только о всеобщих выборах очень долго и речи не шло. Англичане были допущены к ним только в ХХ столетии. Поначалу они об этим и не мечтали.

Так же обстояло дело и во Франции. Тамошний парламент, возникший на сто с лишним лет позже английского, вовсе не был местом, где заседали всенародно избранные депутаты. Таковым он стал только после Великой французской революции, а до того был учреждением, более всего схожим по функциям с нашим Верховным судом, рассматривал новые законы, внесенные королем, проводил, говоря современным языком, юридическую экспертизу, чаще всего одобрял их, иногда, правда, и отклонял.

Отношения короля и парламента частенько бывали отнюдь не безоблачными. В первой половине XVII в. они обострились настолько, что парламент поднял парижан на мятеж против короля и его всесильного первого министра кардинала Мазарини. Королевской семье и кардиналу пришлось бежать из Парижа, а потом его самым форменным образом завоевывать.

Этим событиям частично посвящен роман Александра Дюма «Двадцать лет спустя». Несмотря на страсть к романтической трактовке скучноватой истории, весьма свойственной этому писателю, он довольно точно передает суть тогдашних событий.

Кстати, должности членов парламента самым законным образом открыто и официально продавались и покупались словно домик в деревне или породистая лошадь. Причем продавцов всегда было мало, а вот покупатели прямо-таки выстраивались в очередь. Понять их легко. Особых материальных выгод должность не приносила, но обладала одним бесценным достоинством. Точно так же, как нынешний депутат Государственной думы, член парламента обладал иммунитетом от всех видов судебного преследования. Его невозможно было достать ни посредством писаных законов, ни королевским велением. Так что народ толкался в очереди за полной неприкосновенностью. Нам с вами сие знакомо.

Точно так же и английский парламент довольно долго был не собранием депутатов, избранных народом, а чисто совещательным органом при короле, члены которого им же и назначались. На создание этого совета Генрих пошел отнюдь не добровольно и не от хорошей жизни. Настал момент, когда крайне обострились его отношения с баронами. Произошло это по двум причинам.

Первая – самое натуральное иноземное засилье, жутко злившее не только баронов, но и все слои общества. Генрих женился на принцессе Элеоноре Прованской. В те времена Прованс был независимым королевством, пусть и небольшим. После этого он призвал в Англию множество ее знатных земляков, вошедших в большую силу. Король раздавал им поместья и замки, назначал на придворные должности, ставил епископами и архиепископами.

Романтики считают, что он так поступал из любви к молодой очаровательной супруге. Прагматики же смотрят на это иначе. Они с большими на то основаниями полагают, что король попросту хотел окружить трон людьми, всем хорошим в жизни обязанными лично ему и никому больше. Эдуард Исповедник использовал для того нормандцев, а Генрих Грамотей – саксов, как уцелевшую знать, так и простых людей. Он регулярно спускал этих гончих псов на мятежных баронов.

Король оказался весьма неосмотрителен. Он несколько раз заявил публично, что английские бароны практически во всем уступают провансальским. Это понятно. Чужеземцы, щедро одаренные его милостями, служили ему исправно, чрезмерными амбициями не страдали и никогда не бунтовали. Однако спесивые английские бароны отреагировали на такие слова своего сюзерена весьма нервно.

Вторая существенная причина – дела финансовые. Ведь за кулисами большинства исторических событий кроется не романтика а-ля Дюма, а скучная экономика. В один прекрасный момент папа римский предложил Генриху престол Сицилийского королевства, который тот хотел заполучить не для себя, а для своего младшего сына Эдмунда.

Тут, правда, имелось крайне существенное препятствие. Этот престол еще нужно было завоевать. После того как пресеклась нормандская сицилийская королевская династия, его, как порой бывало, занял один из богатейших тамошних магнатов. Папа считал его насквозь нелегитимным, но новоявленного короля это ничуть не смущало, и добром он от трона отказываться не собирался.

Даже имея в кармане нотариально заверенное папское разрешение занять сицилийский трон, субъекта, сидевшего на нем, пришлось бы сгонять военной силой. Ну а любая война требовала, требует и требовать будет немалых денег. Чтобы собрать войско, Генрих обложил своеобразным подоходным налогом своих подданных, обязал их заплатить треть годового дохода. Причем это касалось не только неблагородных сословий, но и духовенства, и баронов.

Все они разъярились не на шутку. Эти люди почему-то ой как не любили, когда венценосец покушался на их карман. Они быстро создали мощную оппозицию, поддержанную всем народом. Когда это людям нравились новые налоги, да еще в тридцать процентов, как этот вот, сицилийский?

Вдобавок в Англии три года подряд был неурожай. Подобные климатические неурядицы позже стоили не только престола, но и самой жизни русскому царю Борису Годунову.

Генрих остался сидеть на троне живым и здоровым. Однако его многочисленные противники громогласно заявляли, что подобным нововведением он безбожно нарушает некоторые статьи Великой хартии вольностей, о которой в то время все еще хорошо помнили. У них получалось, что добрые англичане вовсе не бунтуют, а защищают конституционные свободы от королевского произвола и беззакония. Ну, в общем-то, дело примерно так и обстояло.

Столкнувшись со столь сильным сопротивлением, король вынужден был созвать в Оксфорде совет баронов. О настроениях, царивших среди них, и ходе заседаний лучше всего скажет название, которое этот совет получил и вошел под ним в историю – Бешеный. Безусловно, скуки там не было.

Очень быстро Бешеный совет постановил: создать новое, прежде не существовавшее учреждение, с которым король обязан советоваться касательно важнейших государственных дел, в особенности во всем, что касается налогов. Произошло это в пасхальные дни 1258 г. Так вот и появился в Англии парламент.

Никакими выборами и прочей демократией, повторяю, там и не пахло. Парламент состоял из двенадцати человек. Половину назначал король, другую – бароны. Перед очередной сессией самодержец отправлял на места стандартные письма примерно следующего содержания: «Дорогой сэр! С чувством глубокого удовлетворения извещаю, что избрал Вас членом парламента. Для исполнения каковых обязанностей повелеваю Вам прибыть тогда-то и туда-то». Подобных посланий в английских архивах сохранилось превеликое множество.

Однако уже в октябре 1259 г. произошли события, которые с некоторой иронией, но все же серьезно можно охарактеризовать как демократию на марше. Парламент, собравшийся в Вестминстере, отнюдь не стал выразителем чисто баронских интересов. Так уж сложилось, что часть его членов, тоже феодалов, выступила против баронского всевластия. Должно быть, эти люди больше думали о государственных интересах, чем о классовой солидарности.

Парламент принял так называемые Оксфордские провизии, где говорилось, что в состав его должны входить не только бароны, но и два-три представителя средних людей, то есть нетитулованного рыцарства. Одновременно была легонько ущемлена и власть короля. В документе провозглашалось, что отныне он не может назначать шерифов графств. Теперь их будут избирать рыцари, проживающие на этих землях.

Наверное, тут стоит сказать, что английский и американский шерифы сходны только по названию. Американский шериф – начальник полиции, причем выборный, как мэр, сенатор или конгрессмен. Английский шериф был в те времена фигурой гораздо более влиятельной и крупной. Он обладал большими административными и судебными полномочиями, руководил сбором налогов.

Так что тот факт, что парламент решил избирать шерифов, как ни крути, был ослаблением королевской власти и хоть каким-то проявлением демократии. Я говорю это без малейшей иронии.

Потом, не в первый и не в последний раз в истории Англии, началась война между королем и баронами. Главой партии, выступавшей против короля, стал один из самых богатых и влиятельных вельмож Англии Симон де Монфор, шестой граф Лестер.

Именно он, причем помимо своего желания, и стал тем человеком, который укрепил и развил английский парламентаризм. История на такие шуточки горазда. С чисто военной точки зрения де Монфор одержал убедительную победу. Он разбил войско короля в битве под городом Льюис, а Генриха и наследного принца Эдуарда взял в плен.

Однако в игру, кроме баронов, вступили и другие силы, причем неслабые. В рамках всеобщей заварушки и отсутствия твердой власти горожане принялись бунтовать против богатейших купцов и глав ремесленных цехов, обладавших немалой властью, тогдашних олигархов. Крестьяне же массами поднимались против баронов и лордов. На словах они уверяли, что выступают только против сторонников короля, а на деле желали обрести как можно больше вольности, потому и ощеривались на всех крупных землевладельцев, невзирая на их политическую позицию. Политика их интересовала мало, а вот земельные отношения – гораздо больше.

Потом товарищ Сталин очень верно заметит, что крестьянин всегда и везде рассматривает абсолютно все на свете с точки зрения того, как это отразится на его землице, ухудшит его положение или улучшит.

Королевство могло обрушиться в вовсе уж неуправляемый хаос, где все воюют против всех. Де Монфор, человек умный, это прекрасно понимал и скрепя сердце вынужден был согласиться на некоторое усиление демократии. Он созвал два парламента. Второй, собравшийся в январе 1265 г. уже состоял не только из баронов, назначенных сверху. Туда во исполнение Оксфордских провизий были приглашены по два рыцаря от каждого графства и по два представителя от многих, хотя и не всех крупных городов.

Правда, крестьяне, составлявшие большинство населения страны, оказались от выборов отстранены, без различия на свободных и крепостных. А вот делегаты от рыцарей и дворян были выборными. Опять-таки куцая, урезанная, но все же демократия, шаг вперед по сравнению со старыми временами.

Горы, мечи, парламент

Хотел бы я побывать на торжествах в Лондоне по случаю коронации нового короля Эдуарда, прозванного Долгоногим. Для угощения почтеннейшей публики, собравшейся поглазеть на эту церемонию, были зажарены четыреста быков, столько же баранов, четыреста пятьдесят свиней, восемнадцать диких кабанов и двадцать тысяч разнообразных птиц. Добавьте к этому триста окороков! Городские фонтаны вместо воды били красным и белым вином. В толпу летели пригоршни золотых и серебряных монет. Прониклись, господа мои?

Свое царствование Эдуард начал с крайне интересной финансовой реформы. В прежние времена англичане, желающие получить разменную монету, поступали весьма незатейливо. Они просто-напросто разрезали серебряный пенни на половинки и четвертушки. Половинка становилась полупенсом, а четвертушка – фартингом.

Эдуард эту практику решительно запретил, а потом ввел кое-какие серьезные новшества в области налоговой политики. Нуждаясь в деньгах на очередную войну – за время своего царствования он провел несколько крупных кампаний, – король по примеру своего отца немного пощипал баронов и, несмотря на протесты папы римского, обложил налогом духовенство. Церковники платить отказались.

Тогда-то самодержец и произнес фразу, попавшую в хроники:

– Отлично! Тогда пусть не требуют у короля защиты, и пусть их грабит всякий, кто пожелает!

Желающих пограбить нашлось бы очень много, от баронов до крестьян. Церковники, устрашенные такой перспективой, дрогнули и стали платить как миленькие. Позже Эдуард провел закон, который так и был назван: «Статут о церковниках», ограничивший приобретение попами и монахами новых земель.

Ради дополнительной прибыли он ввел новую, повышенную пошлину на вывоз шерсти, которую недовольные торговцы прозвали злым налогом. Король попросту конфисковал у купцов все запасы шерсти и кож, закупленные ими, и туманно пообещал, что обязательно заплатит, но не сейчас, а как-нибудь потом, когда деньги будут. Он так этого и не сделал.

Внешняя политика в те незатейливые времена сводилась главным образом к войнам. Полководцем Эдуард был неплохим, мастерства набрался еще в молодости, участвуя в крестовых походах.

Начал он с Уэльса, пограничные конфликты с которым тянулись долгими десятилетиями и даже столетиями. Как сплошь и рядом бывает, здесь нет ни правого, ни виноватого, ни агрессора, ни жертвы. Все хороши. Обитатели приграничных областей с той и с другой стороны частенько устраивали друг на друга чисто грабительские набеги, лишенные малейшей идеологической подоплеки. При удаче они отхватывали у соседей куски суверенной территории. Тут уж кто сильнее, тот и прав.

Сильнее оказался Эдуард. Сначала он потерпел чувствительное поражение, а потом нанес контрудар. В ходе этой заварухи погиб валлийский правитель Ллуэллин Великий, отказавшийся признать себя вассалом английской короны. Его подданные остались без сильного предводителя и талантливого полководца, не нашли ему должной замены, ослабили сопротивление, и Эдуард занял весь Уэльс.

По английской практике он разделил страну на двенадцать графств. Титул принца Уэльского, который носил Ллуэллин, перешел к новорожденному сыну короля, тоже Эдуарду, появившемуся на свет в валлийском замке Карнарвон. Судя по всему, супруга государя Элеонора Кастильская отнюдь не была оранжерейным цветочком. Далеко не всякая жена, будучи на последних месяцах беременности, рискнет сопровождать мужа в военном походе.

На этот счет есть интересное предание, документально, в общем, не подтвержденное, но красивое. Валлийские вельможи, собравшиеся для принесения вассальной присяги английскому королю, якобы заявили, что готовы подчиниться ему, но просят назначить им такого правителя-наместника, который родился бы в Уэльсе, по-английски не говорил и не имел на совести ни одного бесчестного поступка. Скорее всего, каждый из них втихомолку надеялся, что выбор Эдуарда падет именно на него.

Король согласился эту просьбу исполнить, попросил вельмож зайти чуть попозже. Когда они в указанный день и час собрались, он предъявил им новорожденного малютку, своего сына, и с милой улыбкой проговорил, что это и есть самый подходящий кандидат. Он, мол, отвечает всем вашим условиям. Родился в Уэльсе, по-английски не знает ни слова, за душой у него нет ни одного дурного поступка. Так что просьба ваша выполнена в точности.

Это, конечно, легенда, но с тех пор и до настоящего времени наследник престола Англии, а позже – Великой Британии носит титул принца Уэльского.

Потом настала очередь Шотландии. Тем более что ситуация сложилась крайне благоприятная для Эдуарда. Шотландский король Александр Третий упал с коня и от полученных травм скончался, не оставив наследников мужского пола. Корона перешла к восьмилетней принцессе Маргарите. Она была дочерью норвежского короля Эрика, внучкой Александра и жила у отца.

Поначалу Эдуард собирался объединить два королевства миром, обручив, а потом женив сына на маленькой Маргарите. Однако во время плавания из Норвегии в Шотландию девочка заболела и умерла в море, когда корабль еще не достиг шотландских берегов.

Началось форменное безвластие. Претендентов на престол в Шотландии объявилось аж тринадцать. Кое-какими правами обладали только двое вельмож: Роберт Брюс и Джон Бальоль, состоявшие в родстве с шотландским королевским домом, и, кстати, нормандские бароны. Всем остальным просто-напросто очень хотелось сесть на трон, и не более того.

В качестве нейтрального арбитра шотландцы пригласили короля Эдуарда. Одиннадцать претендентов, не имевших за душой ничего, кроме пылкого желания получить корону, он сразу отправил в пешее эротическое путешествие. В финал вышли Роберт Брюс и Джон Бальоль.

Эдуарду пришлось изрядно поломать голову – оба финалиста обладали примерно равными правами, соглашались признать себя вассалами английской короны, вообще мало чем друг от друга отличались.

В конце концов Эдуард выбрал Бальоля, может быть, попросту подбросил монетку, но никому об этом не сказал. Он был настолько уверен в успехе этого предприятия, что велел разломать начетверо большую государственную печать Шотландии и положить ее в английское казнохранилище. С тех пор этот венценосец несколько самонадеянно считал, что Шотландия у него в кармане. Он частенько вызывал короля Джона и заставлял его оправдываться перед английским парламентом, когда туда поступали жалобы на шотландское правосудие.

И все же Джон Бальоль, человек слабохарактерный и особенными задатками государственного мужа не наделенный, карманным королем так и не стал. Сам он, очень похоже, предпочел бы так и жить в роли покорного вассала, но шотландская знать вовсе не собиралась становиться английскоподданными, начала на него давить, требовала проявить характер и прозрачно намекала на то, что короли так же смертны, как и обычные люди. Волей-неволей Бальоль подчинился ей и начал демонстрировать независимость. Он перестал ездить в Англию с отчетами, вдобавок попросил папу римского освободить его от вассальной присяги английскому королю.

Разозленный Эдуард вторгся в Шотландию, где ему сопутствовала удача. Англичане увезли корону и скипетр шотландских королей, а также знаменитый Сконский камень – здоровенную глыбу, на которой, как на троне, по какой-то древней традиции восседали шотландские короли во время коронования. Этим было положено начало многосотлетней привычке англосаксов уволакивать из захваченных стран исторические и культурные ценности. Эти грабители набивали не карманы, а трюмы кораблей, волокли чужое добро десятками неподъемных ящиков.

Джон Бальоль, взятый в плен, был определен на жительство в Тауэр, причем вовсе не в сырую каморку с решетками на окнах. Ему дали свиту, лошадей и собак, разрешили совершать прогулки в радиусе двадцати миль от Тауэра. Через полгода его взял на поруки папа римский. Бальоль был отправлен в Нормандию, получил там имение, в котором и провел шесть лет, до самой смерти. Он наверняка втихомолку радовался тому обстоятельству, что избавился от опасных сложностей жизни. Королевский трон – сплошь и рядом местечко весьма небезопасное.

Однако покорить Шотландию Эдуарду так и не удалось. Там нашлись сильные предводители, а чуть позже шотландцы короновали Роберта Брюса, внука, по другим источникам, сына того самого человека, который баллотировался в короли. Он нанес англичанам несколько серьезных поражений и независимость Шотландии отстоял надолго.

Потом у Эдуарда случился серьезный конфликт с Францией. Как порой бывает, началось все с пустяка. Английские и нормандские моряки повздорили в одном из французских портов, кому первому набирать в бочки пресную воду. Нормандия тогда уже принадлежала французскому королю. По доброму матросскому обычаю они схватились за ножи, и один из нормандцев был зарезан насмерть. Нормандцы в отместку напали на английское торговое судно и вздернули его хозяина на рее.

Началась самая настоящая война, только частная. Англичан поддержали фламандские и ирландские моряки, нормандцев – французские и генуэзские. Бравые мореходы шести национальностей принялись брать друг друга на абордаж и в море, и в портах. Все шло не по-детски. Дошло до того, что восемьдесят английских кораблей напали на нормандскую флотилию и потопили едва ли не все корабли, входившие в ее состав.

Взбешенный французский король Филипп Четвертый потребовал, чтобы Эдуард приехал в Париж и ответил за кровавые шалости своих подданных. Как владелец земель во Франции Эдуард числился его вассалом. Тот отказался, объявил, что больше не считает себя зависимым от воли Филиппа, собрал отборное войско и высадился во Франции.

Однако настоящей войны не случилось. Сначала пришли известия об очередном поражении в Шотландии. Эдуард заключил перемирие на два года и поспешил на свой туманный остров. Потом в эту историю вмешался папа римский и сцепившихся было венценосцев разнял.

Они покончили дело миром, провозгласили союз навеки. Подобных соглашений в истории бывало множество, и всей вечности хватало ненадолго.

Вдовый Эдуард женился на сестре короля Филиппа Маргарите. Тогда никто и не подозревал, что эта веселая свадьба через неполных сорок лет станет причиной самой длинной войны в истории человечества.

Тут обязательно нужно упомянуть о Винчестерских статусах, сыгравших весьма важную роль в английской истории. Так назывались три закона, принятых Эдуардом в течение пятнадцати лет. Первый регулировал судопроизводство и взаимоотношения между королем и знатью. Он категорически запрещал кому бы то ни было распространять слухи о том, что в верхах есть какие-то разногласия, а также болтать, что народ недоволен своим правителем.

Совершенно по-советски! «Клевета на существующий строй». Это понятие вошло в Уголовный кодекс при Брежневе.

Второй статус усиливал роль королевских судов в противовес баронским и в немалой степени защищал интересы как рыцарей, так и свободных крестьян, фригольдеров. Третий был полностью посвящен купле-продаже земельной собственности – и дворянами, и крестьянами. Эти статусы оказались настолько привлекательными для простого народа, что через девяносто лет именно их требовали оставить в качестве единственного закона королевства участники одного из самых крупных в истории Англии крестьянских бунтов. Подробнее речь об этом пойдет позже.

А главное состояло в том, что дальнейшее развитие получил парламент, новый, созванный королем в ноябре 1295 г. У английских историков XIX в. он получил название Образцового. Графам было отведено в нем 7 мест, баронам, архиепископам и епископам – 41. Широко были представлены и священники рангом ниже. От каждого графства снова были выбраны по два рыцаря, по два депутата – от городов, не только больших, но и изрядного числа малых. Конечно, их снова выбирали не все горожане, а только самые зажиточные и влиятельные. Крестьян на этот праздник жизни вновь не позвали.

Именно тогда и сложилась та самая форма английского парламента, которая с небольшими изменениями существует и сегодня. Он состоял из двух палат.

Депутаты нижней из них, палаты общин, выбирались на дворянских собраниях графств, а в городах – полноправными членами ремесленных цехов, какими были далеко не все горожане. В выборах могли участвовать и свободные крестьяне, но только те, годовой доход которых превышал сорок шиллингов. Это сумма по тем временам весьма солидная. Поэтому большинство выборщиков составляли не крестьяне, а мелкие землевладельцы, звавшиеся в Англии джентри.

Членов верхней, палаты лордов, назначал сам король, и звались они, да и сейчас зовутся, пэрами. Сначала место пэра было наследственным, но потом стало только пожизненным. Так дело обстоит и сегодня.

Парламент имел право разрешить королю вводить новые налоги, но мог и запретить. Хотя у королей были и иные источники доходов, не требовавшие согласования с парламентом.

Словом, несмотря на отсутствие всеобщего избирательного права, которое англичане получили, напоминаю, только в двадцатом столетии, парламент все же несколько ограничивал королевскую власть. Да, нужно признать, что в других странах такого долго еще не было.

А теперь мы надолго задержимся в первой половине XIV в., подробно познакомимся с судьбой незадачливого короля Эдуарда Второго, свергнутого с престола собственной женой, рассмотрим еще один пример эмансипации того времени.

Землекоп, волчица и золото

Так уж получилось, что репутация иных королей после их смерти крайне пострадала в результате усилий не историков, а в первую очередь литераторов, чьими усилиями как раз и распространились всевозможные черные легенды, сплошь и рядом не имевшие ничего общего с жизнью и деятельностью реальных монархов.

Самый яркий пример в отечественной истории – граф Карамзин, автор многотомной «Истории государства Российского». Хотя он и носил официальный титул историографа, но историком, строго говоря, не был. В его времена уже существовала такая штука, как высшее историческое образование, а у Карамзина его не было. Он закончил лишь частное учебное заведение некого немца, аналогичное более поздним гимназиям. И только. Нигде не служил – ни по исторической части, ни по какой-либо еще. Получил огромное наследство и занялся сочинением исторических трудов, больше напоминающих романтическую беллетристику, перенасыщенную эмоциями автора, его симпатиями и антипатиями.

Именно Карамзин создал «черную легенду» об Иване Грозном, приписал ему неслыханные зверства и неисчислимое множество жертв. Это так повлияло на умы образованной публики, что в 1862 г., когда в Новгороде торжественно открывался памятник «Тысячелетие России», изображения Ивана Грозного там не оказалось. А спустя некоторое время появился замечательный историко-приключенческий роман А. К. Толстого «Князь Серебряный», написанный на основе трудов Карамзина, и закрепил черную легенду среди читающей публики на много лет вперед.

Между тем историки давным-давно доказали, что количество жертв Ивана Грозного увеличено безбожно, во много раз. Они пишут, что в число тех людей, которые якобы погибли при знаменитом новгородском погроме, включены многие тысячи народа, умершего от эпидемий чумы и других болезней, свирепствовавших в то время на Новгородчине и Псковщине. Не случайно уже в 1913 г. одна из тогдашних энциклопедий меланхолически констатировала, что труды Карамзина «почти утратили ныне всякое значение». Но роман Толстого живет, и часто о Грозном люди судят по нему одному.

В Англии подобную роль сыграла опять-таки высокая литература. Шекспир, бессмертный бард, как его часто именуют в Англии, приложил руку к созданию не одной черной легенды. Именно он добавил темной краски к посмертному образу Иоанна Безземельного, написав сущий триллер об убиении им племянника. В лучших традициях жанра, которому суждено было расцвести лишь через несколько сотен лет, Иоанн, зловеще хохоча, приказывает одному из приближенных выжечь юноше глаза каленым железом, а когда тот в ужасе отказывается, самолично убивает бедного парня.

Ну что тут скажешь? Историки не сомневаются в том, что молодой племянник Иоанна Артур, имевший гораздо больше прав на трон, чем его дядя, и в самом деле был убит по приказу короля. Но сам Иоанн в крови рук не пачкал. За душой у него немало грехов, однако лично он в убийстве Артура участия не принимал. Чего не было, того не было. Однако исторические работы, как правило, издаются очень малыми тиражами, а пьесы Шекспира неизмеримо превосходят их по популярности.

Другая трагедия, написанная этим великим автором, стала основой для создания черной легенды о короле Ричарде Третьем, ставшем в глазах потомков невероятным чудовищем, гением зла и коварства, прямо-таки исчадием ада. Подробно эту историю мы рассмотрим позже, а сейчас вплотную займемся Эдуардом Вторым.

Точно так же не повезло и ему. Очень многим его история знакома исключительно по роману Мориса Дрюона из серии «Проклятые короли». Книга опять-таки интереснейшая и бесспорно талантливая. Это-то и сыграло зловещую роль в формировании у ее читателей негативного взгляда на Эдуарда.

Изложено все крайне романтично, в лучших традициях Дюма. Эдуард Второй предстает перед нами как личность жалкая, безвольная, прямо-таки никчемная, не способная не только управлять королевством, но и, пожалуй, держать скобяную лавку. Вдобавок он еще и записной гомосексуалист. Огромную власть при нем имели его любовники-фавориты, сначала Пирс Гавестон, потом Хьюг Диспенсер, что вызвало возмущение всей Англии. Дошло до того, что супруга Эдуарда, французская принцесса Изабелла, вместе с малолетним сыном укрылась в Англии.

Вновь налицо романтика чистейшей воды. Любовником Изабеллы стал один из богатейших вельмож Англии Роджер Мортимер, посаженный королем в крепость как участник очередного заговора, но сбежавший оттуда на континент. Некоторые историки считают, что роман между королевой и Мортимером начался еще в Англии, и именно она помогла возлюбленному бежать. Они обратились за помощью к владетелю независимого княжества Геннегау Филиппу. Дело облегчалось тем, что юные принц Эдуард и дочь князя Филиппа влюбились друг в друга, так что мать и отец решили их поженить. Филипп и помог войсками будущему тестю.

Далее все в строгом соответствии с исторической правдой. Изабелла и Мортимер высадились в Англии, где к ним тут же присоединились отряды родных братьев Эдуарда, графов Кентского и Норфолкского, а там и немногочисленная королевская армия.

Оставшись без всякой поддержки, король вынужден был сдаться. Канцлер барон Хью ле Диспенсер и его отец, игравшие большую роль в делах королевства, были казнены по всем правилам, какие предписывал закон о государственной измене. Самого короля победители перевозили из крепости в крепость, и наконец в замке Беркли он умер.

Вероятнее всего, Эдуард был убит. Многие современники нисколечко не сомневались в этом. Ходили разговоры, что ночью из замка донеслись душераздирающие вопли. Когда окрестные жители пришли туда справиться о короле, им показали его тело без единой раны. Однако тогда же родился упорный слух, подробно описанный Дрюоном. Дескать, палачи выжгли внутренности короля раскаленным железным прутом, не оставив никаких следов.

Писатель присовокупил к этому версию, опять-таки вполне уместную в приключенческом романе. Якобы королева отправила тюремщикам письмо, написанное крайне хитро, без единой запятой. «Эдуарда убить не смейте бояться». Мол, понимайте как хотите. Однако это не более чем фантазия романиста. Знаки препинания в то время были совершенно неизвестны. Они появились лишь пару столетий спустя.

Но есть сведения, что Эдуард не был убит, а с помощью друзей бежал из Беркли. Он не надеялся вернуть себе корону, уплыл сначала в Ирландию, а потом в Италию, где и закончил дни в небольшом монастыре, в глуши. Эта легенда основывается на письме, присланном Эдуарду Третьему итальянским священником Мануэле де Фиески. Оно признано историками подлинным, что только запутывает дело.

Де Фиески – человек информированный и известный, отнюдь не простой приходской попик. Происходил он из знатной и влиятельной генуэзской семьи, мало того, был дальним родственником английского королевского дома, занимал несколько видных церковных должностей, в том числе и в Англии, был хорошо знаком с Эдуардом Вторым, дни свои закончил епископом в Северной Италии.

Именно в его епархии находился городок Чечина, где якобы и нашел прибежище Эдуард. Там, в церкви Сант-Альберто ди Бутрио, имеется пустой каменный саркофаг средневековой работы, который давняя традиция и считала могилой короля Эдуарда. Позже, в довольно близкие нам времена, на нем даже была укреплена табличка с надписью: «Первая гробница Эдуарда Второго, короля Англии. Кости его были перевезены по указанию Эдуарда Третьего в Англию и перезахоронены в гробнице в Глостере».

История крайне загадочная, и ответ на нее мы вряд ли когда-нибудь получим.

Вернемся в Англию, во времена, последовавшие непосредственно за смертью или все же бегством Эдуарда Второго. Мать женила-таки юного Эдуарда на столь же юной графине Филиппе. Он еще не достиг совершеннолетия, поэтому страной управляли Изабелла и регентский совет, в общем-то, являвшийся чисто декорацией, как и она сама.

На самом-то деле всем распоряжался Мортимер, ночной император, как это называлось в России в восемнадцатом веке. Он сосредоточил в своих руках необъятную власть, присвоил немало поместий, дошел даже до того, что добился казни дяди юного короля графа Кентского на плахе, должно быть, горько пожалевшего о том, что помог Изабелле и Мортимеру захватить власть.

В Англии появились письма Эдуарда Второго, якобы живущего в Италии. Он лишал прав на престол сына, оказавшегося среди его врагов, и передавал трон брату Кенту. Есть предположения, не доказанные, но и не опровергнутые, что эти письма распространяли как раз люди Мортимера. Вот он и добился казни Кента по обвинению в государственной измене.

Полное впечатление, что у Мортимера начисто отключился инстинкт самосохранения. Он творил что хотел, совершенно не думая, что рядом подрастает и вот-вот войдет в совершеннолетие молодой король, которому крайне не нравится, что его не допускают к правлению государством. Вдобавок его матушка практически открыто делает амур с Мортимером.

Ему было на кого опереться. Баронам категорически не нравилось, что какой-то выскочка, не более чем один из них, забрал такую власть. Церковные иерархи тоже относились к Мортимеру без всякой любви. Он в спеси своей как-то не особенно и старался завязать с ними хорошие отношения.

Добром такая ситуация кончиться никак не могла. Октябрьской ночью 1330 г. молодой король во главе вооруженного отряда ворвался потайным ходом в замок Ноттингем и арестовал Мортимера прямо в опочивальне королевы, несмотря на все ее мольбы пощадить любезного друга.

Тут уж на Мортимере, вульгарно говоря, его противники оттоптались по полной. Все было по закону. Всемогущий фаворит не был зарезан в темном уголке, хотя примеров столь радикального решения проблемы в истории хватает. Один из приближенных короля, лорд Монтегю, заявил прямо, имея в виду Мортимера: «Будет лучше, если они съедят собаку, чем позволят собаке съесть их».

Так что Мортимера судил парламент. Ради пущей благопристойности речь о его отношениях с Изабеллой не шла вообще. Для начала ему было предъявлено обвинение в том, что именно он в свое время поселил раздор между Эдуардом Вторым и Изабеллой: «Вышеупомянутый Роджер лживо и злонамеренно сеял раздор меж отцом нашего государя короля и супругой его королевой, заставляя ее верить, что ежели она явится к мужу, тот заколет ее кинжалом либо убьет ее иным каким-либо способом».

Потом парламентарии обвинили Мортимера в убийстве Эдуарда Второго и беззаконной казни графа Кентского. Остальные его грехи были уже классом пониже. Он дерзко присвоил себе верховную власть и игнорировал регентский совет, напал на некоего барона и захватил его поместья, осмеливался оспаривать приказы короля, подсылал к нему шпионов, расширил свои земли за счет тех, которые прежде принадлежали короне, замышлял умерщвление друзей государя, присваивал деньги, которые должны были поступить в королевскую казну.

Всего этого вполне хватит и на три смертных приговора. Тем более что все до единого обвинения классом пониже были чистейшей правдой. Денежками, проплывшими мимо казны, Мортимер честно делился с Изабеллой, но эту щекотливую тему судьи поднимать не стали. Они не позволили обвиняемому выступить в свою защиту, довольно логично напомнили ему о том, что он сам точно так же обошелся с Кентом.

На воловьей шкуре, привязанной к двум лошадям, Мортимер был доставлен в Тайберн, пригородное местечко, где уже почти шестьсот лет производились публичные казни. Как писал один из тогдашних хронистов, «и тою же мерой, что он отмерял другим, отмерили ему самому».

Изабелла двадцать восемь лет провела в заточении, не в сырой камере, а в одном из отдаленных замков, со всем комфортом, возможным по тем временам. Но за его ворота она так никогда и не вышла. Молодой король был человеком решительным.

В Англии Изабеллу прозвали Французской Волчицей. Примечательно, что ее могила в церкви Серых Братьев в Ньюгейте не сохранилась. После Великого пожара 1666 г. на том месте было построено новое здание. Английские хронисты крайне неодобрительно отзывались о ней еще при жизни: «Эта ведьма», «Эта сварливая карга». Они сравнивали ее с Иезавелью, самой знаменитой из библейских развратниц. Современник Шекспира, выдающийся английский драматург Кристофер Марло в своей пьесе «Трагедия об Эдуарде Втором» назвал Изабеллу противоестественной королевой. Эпитет «Французская Волчица» вообще-то был пущен в оборот Шекспиром применительно к совсем другой королеве, но в XVIII в. поэт Томас Грей применил его к Изабелле, и он как-то прижился.

Историки XIX в. тоже никакой любви к Изабелле не питали. «Ни одна королева Англии не оставила такого темного следа в анналах царственных женщин, как Изабелла». Дескать, она стала «единственным примером королевы Англии, открыто и бесстыдно презревшей обязанности высокого призвания, ставшей на сторону предателей и иноземных смутьянов против своего супруга и короля и запятнавшей свое имя рядом преступлений – изменой, предательством, убийством и цареубийством».

Та же тенденция, за редчайшими исключениями, сохранилась и в веке двадцатом. Одни авторы называли ее злонравной женщиной, отъявленной интриганкой, другие – одной из красивейших, но развратных женщин своего времени, третьи и вовсе Изабеллой Безумной.

Вот только роман Дрюона известен гораздо шире, чем сухие исторические труды, не способные сравняться с ним по тиражу.

Между тем если вдумчиво исследовать черную легенду, сочиненную об Эдуарде, то можно выдвинуть и другую версию всего того, что произошло в стародавние времена. Тогда окажется, что все разговоры о пресловутом гомосексуализме короля основаны главным образом на слухах и сплетнях. Такое и в наше время не редкость. Многие факты могут получить совсем другое объяснение. При ближайшем рассмотрении Эдуард окажется не столь уж и скверным типом.

Вслух бароны этого не высказывали, разве что в своем узком кругу, но их не просто раздражали, даже бесили некоторые привычки короля. В первую очередь его досуг. Гламурными занятиями для всякого приличного короля считались война, рыцарские турниры и охота. Охоту Эдуард вообще-то любил, но рыцарские турниры терпеть не мог и никогда в них не участвовал. Да и к войне не проявлял особенной тяги.

Его отец, умирая, завещал ему довести до конца покорение Шотландии. Эдуард этого делать не стал. Он потерпел от шотландцев парочку серьезных поражений, предпочел заключить мирный договор и более с ними не воевал, чем опять-таки не на шутку взбесил баронов. Кое-какие их высказывания все же попали на страницы хроник: «Возымей он привычку к оружию, то превзошел бы доблестью Ричарда Львиное Сердце». «Если бы только он уделял военному делу столько же внимания, сколько деревенским забавам, то высоко поднял бы славу Англии и его имя гордо звучало бы по всей стране».

Иными словами, если бы Эдуард не вылезал с турниров и воевал бы как можно больше, то наверняка просидел бы на троне до глубокой старости при обожании баронов. Его беда в том, что королем, с точки зрения благородных лордов, он был каким-то неправильным, постоянно ронял свое высокое звание, увлекался «деревенскими забавами».

Эдуард любил копать канавы в своих поместьях, крыть соломой дома, подрезать живые изгороди, править повозкой вместо кучера, грести на лодке, плавать. Во время этих забав он не то чтобы фамильярно, но все же довольно дружески общался со всевозможными простолюдинами, грубыми и ничтожными людьми, по мнению баронов. Это был первый английский король, который позволял себе запросто разговаривать с конюхами, возчиками, землекопами, лодочниками, матросами. Вельмож это бесило не на шутку.

Что до женщин, то точно известно, что Эдуард их отнюдь не избегал, особенно в молодости. Даже автор так называемой «Хроники из Мо», явно враждебно к нему настроенный, написавший, что король «находил особое удовлетворение в грехе содомском», в другом месте сообщает, что в юности принц «увлекался общением со шлюхами». Например, он заплатил два шиллинга некой Мод Веселушке, судя по прозвищу, явной проститутке, за то, что она плясала перед ним. Как видим, такие вот приватные танцы, весьма модные нынче, отнюдь не являются изобретением нашего времени.

Есть и сведения о том, что Эдуард официально признал своего незаконного сына Адама, может быть, родившегося еще до восшествия отца на трон.

Словом, с точки зрения сексопатологии – я специально консультировался по этому поводу – изменение ориентации на сто восемьдесят градусов выглядит не вполне убедительно. Подобные сплетни, не имеющие ничего общего с реальностью, недоброжелатели распускали о своих врагах с давних времен. То же самое имеет место быть и в наше время.

К тому же, по мнению баронов, и культурный досуг Эдуарда настоящему королю приличествовал мало. Он дружил с художниками, фиглярами, шутами, певцами, хористами, жонглерами и актерами, смотрел пьесы, содержал при дворе генуэзских музыкантов, сам играл на тогдашней разновидности скрипки, собрал немалую библиотеку. Аристократия того времени театральные и музыкальные представления игнорировала, считала их вульгарным и презренным зрелищем. Исключение из этого правила порой делалось разве что для менестрелей. Так что и с этой стороны Эдуард снискал стойкую нелюбовь баронов, категорически не одобрявших простонародные забавы, на их взгляд, совершенно неуместные для короля.

Крайнее неудовольствие баронов в адрес фаворитов Эдуарда, получивших немаленькую власть в королевстве, может иметь другое объяснение, вполне жизненное в понятиях того времени. Принято было, чтобы вокруг короля стояли и занимали важнейшие государственные должности исключительно высокородные господа. Эдуард и эту традицию поломал.

Первый его фаворит, Пирс Гавестон, вообще был инородцем, мигрантом, не англичанином, а гасконцем. Именно он нес корону к алтарю Вестминстерского аббатства при восшествии Эдуарда на престол. Это была величайшая честь, и сей факт опять-таки привел баронов в неописуемую ярость. Некий знатный граф распалился настолько, что едва не набросился на Гавестона с кулаками. Вельможи его удержали, чтобы не портил церемонию, но злобу затаили, в конце концов выступили всем скопом и добились казни Гавестона.

Второй фаворит, Хьюг Диспенсер и его отец Хьюг-старший, опять-таки игравшие немалую роль в управлении государством, были, конечно, не пролетариями от сохи, но знатностью рода уступали очень многим персонам. Их возвышение вызывало только злость знати к очередным выскочкам, отодвинувшим от трона потомков старинных родов. Хотя некоторые хроники того времени изображают Диспенсера-старшего деятельным администратором, способным политиком и искусным дипломатом. По мнению одного из летописцев, Диспенсер был «одним из наиболее способных людей своего времени как по здравости суждений, как и по честности». Однако сословная ярость и зависть пылали непрестанно.

Ситуация усугублялась тем, что на стороне баронов очень быстро оказалась и очаровательная королева Изабелла. Это произошло по схожим причинам. Прекрасной француженке, одержимой сословной спесью не менее баронов, страшно хотелось занять при дворе видное положение, играть важную роль в делах королевства. А этого-то как раз Эдуард и не собирался ей позволять. Молода была, всего тринадцать лет.

Вообще-то ее можно считать ребенком только по меркам нашего времени. Тогда дело обстояло совершенно иначе. Как давно установили историки, долгие столетия Европа просто-напросто не знала понятия «подросток». Человек считался ребенком, а с определенного времени, обычно с двенадцати лет, автоматически становился взрослым. Даже в XVII в. родители преспокойно и часто выдавали замуж своих дочерей, достигших этого возраста. Так поступали и простые крестьяне, и титулованные дворяне.

Все же Изабелла казалась мужу слишком юной, чтобы допускать ее к серьезным государственным делам. Из-за чего она и стала, если можно так выразиться, идейной единомышленницей баронов. Между супругами возникло и росло отчуждение, впоследствии вылившееся в вооруженную схватку.

Кстати, последующие события показывают, что Французская Волчица и в самом деле не обладала ни малейшими талантами в государственных делах. Сначала она играла роль живого знамени при мятежных баронах, а потом была не более чем марионеткой Мортимера.

Теперь немного о мистике. В рассказе об истории Англии без нее не обойтись.

Если конкретнее, речь пойдет о привидениях. Давно признано, что в Англии их намного больше, нежели в любой другой европейской стране. Сами англичане к этому обстоятельству до сих пор относятся крайне серьезно. Они издают солидные энциклопедии и путеводители по замкам и домам, где обитают самые известные привидения. Многочисленные группы охотников за этими потусторонними существами достаточно серьезно, с помощью разнообразной сложной аппаратуры изучают дома, в которых таковые обитают. Иногда появление призраков объясняется самым что ни на есть прозаическим образом. Это розыгрыш, мистификация либо чисто бытовые моменты. В одном случае оказалось, что источником странных звуков был не призрак, а новенький, установленный недавно котел отопления. Соседи об этом не знали и посчитали эти шумы проделками некоего духа.

Англия очень богата и на призраки различных исторических личностей, в том числе коронованных особ. Исключением не стала и Французская Волчица. Говорят, что в развалинах церкви Серых Братьев можно увидеть ее призрак с крайне злым лицом и прижатым к груди сердцем, конечно же, когда-то принадлежащим Эдуарду Второму. Вариант – Роджеру Мортимера.

Ее пронзительный хохот и безумные вопли можно услышать грозовыми ночами в замке Райзинг, расположенном в графстве Норфолк, где она и провела последние двадцать восемь лет своей жизни. Этот призрак можно встретить и в подземных потайных ходах, сохранившихся до сих пор под Ноттингемским замком, тем самым, где Мортимер и был схвачен в спальне Изабеллы. Теперь королева тщетно ищет своего любовника.

При вдумчивом изучении вопроса окажется, что и история князя Геннегау, еще именуемого графом Эно, решившего подмогнуть войском будущему зятю, с романтикой имеет мало общего. Дело даже не в том, что он горячо одобрил брак дочери с наследником английского престола. Гораздо более важную роль тут сыграло кое-что другое.

За кулисами этих событий, как не раз случалось и прежде, и после, скромненько стояли господа банкиры. Они никогда не испытывали желания светиться на публике, вовсе даже наоборот, но очень часто как раз и служили мотором самых серьезных предприятий. Вот только рассказывать об этом финансисты не любили и уж тем более мемуаров не писали даже тогда, когда мода на них распространилась широко.

Самое время рассказать о деятельности иностранных банкиров в Англии и об их влиянии на очень многие события. История длинная, но, могу заверить читателя, крайне интересная. Именно из-за того, что банкиры влияли на очень многое и объявлялись на заднем плане там, где простодушный человек или книжник, увлеченный высокими материями, и подумать не могли об их присутствии.

Во времена саксонских королевств ростовщиков в Англии не имелось. Банкиров впервые в английской истории «импортировал», попросту говоря привез с собой, Вильгельм Завоеватель. Он сделал это не из какой-либо любви к ним, сплошь иудеям, а из соображений насквозь практических. Вильгельм стремился к тому, чтобы бароны, вообще все феодалы, вносили налоги и подати в королевскую казну не натурой, а именно что деньгами.

Евреи к тому времени уже поднакопили немалый опыт в банковских делах. Именно они придумали заемные письма. Надо сказать, что это изобретение оказалось весьма полезным. Деньги в те времена были только металлические, весили немало. При совершении какой-то крупной сделки человеку пришлось бы взваливать на спину увесистый мешок звонкой монеты и порой ехать с ним через всю Европу или плыть на немаленькие расстояния. На дорогах – разбойники во множестве, на морях – чертова уйма пиратов.

Заемные письма эту проблему снимали. Можно было где-нибудь в Париже отправиться к финансисту, отдать ему деньги и получить взамен клочок пергамента, который легко спрятать в одежде, а по прибытии на место получить у другого человека денежки сполна, за исключением небольшого процента, удержанного за услуги.

Тут нужно добавить, что приоритет изобретения заемных писем у евреев оспаривали и генуэзцы, и рыцари-тамплиеры, но полной ясности в этом вопросе нет.

Словом, евреи Завоевателю понадобились как узкие специалисты. Своих, доморощенных мастеров этого дела в наличии у него не имелось. Точно так семьсот лет спустя, усовершенствуя сбор налогов, прусский король Фридрих Великий позовет французов, лучших специалистов в Европе того времени по сдиранию… простите, сбору налогов.

Позже евреи освоили не только сбор налогов, но и другие операции. Они давали деньги в долг под залог движимого и недвижимого имущества, в первую очередь баронам. Их положение в Англии было довольно специфическим. Крепостными крестьянами никого не удивишь, но английские короли первыми и, кажется, единственными в Европе завели у себя… крепостных банкиров. Именно так! Они ввели принцип, по которому сами эти евреи, все их деньги и прочее имущество становились собственностью короля. Генрих Первый включил в законы новую статью: «Да будет известно, что все евреи должны находиться во всем государстве под защитой и покровительством короля. Никто из них не может без разрешения короля переходить к какому-либо богатому владетелю, ибо евреи со всем их имуществом принадлежат королю, так что, если бы кто захватил их самих или их деньги, король, если сможет и захочет, будет требовать возвращения их как своей собственности».

В то же время евреи стали неподсудными местным судам. Их дела теперь рассматривали исключительно королевские чиновники. Как легко догадаться, ни малейшей симпатией к евреям эти законы не были продиктованы. Король заботился в первую очередь о своих собственных деньгах. Когда должник возвращал ростовщику деньги с уплатой процентов, король, в свою очередь, получал с них свой немаленький куш. Обычно доход по кредиту составлял тогда 40–43 процента, а в случаях, если залог был небольшим – 80–120. Так что король был кровно заинтересован в том, чтобы процент оставался как можно более высоким. Какая уж тут исконно еврейская алчность, если государь получал десять процентов от всех сумм, возвращавшихся ростовщикам.

Этим налогом дело не ограничивалось. Когда возникала нужда в звонкой монете, английские короли непринужденно изымали у евреев немаленькие суммы. Дескать, мне срочно деньги нужны, а в казне как раз нехватка. Впрочем, они точно так же поступали и с церковниками, и с добрыми христианами-мирянами, так что тут не было никакого антисемитизма.

Генрих Второй, собираясь в очередной крестовый поход, для оплаты расходов потребовал от всех своих подданных-христиан пожертвовать на это богоугодное дело десятую часть имущества, а от евреев – четвертую. Чуть позже он пустил в ход довольно оригинальный метод пополнения казны, опять-таки лишенный всякой религиозной подоплеки. Был издан закон, по которому после смерти ростовщика, не важно, иудея или христианина, собственностью короля становились и его деньги, и невыкупленные заклады, в первую очередь земли.

Еще позже он арестовал самых богатых и видных членов еврейской общины и отправил их в ссылку в Нормандию. Там они и жили, пока соплеменники не выкупили их за кругленькую сумму в 5000 марок, то есть примерно за тонну серебра. Немало соборов и монастырей в те времена было построено на еврейские пожертвования. Но я почему-то сомневаюсь в том, что ростовщики отдавали эти деньги добровольно, с песней.

В эти вот дела внес свои реформаторские новшества и Ричард Львиное Сердце, опять-таки заботясь о собственном кармане. Во многих местах тогда часто случались мелкие еврейские погромы, сплошь и рядом вызванные не ненавистью к христопродавцам, а желанием избавиться от долгов. Погромщики первым делом не физиономии расквашивали и сундуки грабили, а уничтожали свои долговые расписки. Этим они били по карману не только ростовщиков, но и короля, получавшего, как мы помним, свой процент с каждой сделки. Чтобы этому воспрепятствовать, король и создал так называемое еврейское казначейство, где хранились дубликаты всех документов. Ну а напасть на него неисправным должникам было не так-то просто. Это означало бы мятеж против королевской власти.

Римский папа Иннокентий Третий, всерьез озабоченный соблюдением церковных догматов, обратился к английским королям с посланием, где требовал запретить евреям взимать с должников проценты. И христианство, и ислам считают грехом давать деньги в рост. Английские короли это послание проигнорировали. Грех грехом, а прибыль прибылью.

Король Иоанн Безземельный иногда применял крайне оригинальные методы воздействия на банкиров. Однажды он потребовал от английских церковников и евреев беспроцентный и безвозвратный кредит на какие-то текущие государственные нужды. Некий Авраам из Бристоля платить отказался. Тогда король приказал бросить его в темницу и выдергивать каждый день по зубу. Потеряв семь зубов, финансист сдался и выложил 10 000 марок, то есть две тонны серебра.

В 1218 г. архиепископ Кентерберийский Стефан Лэнгтон ввел для всех английских евреев отличительный знак на одежду. До желтой звезды он тогда еще не додумался. В те времена символом иудеев была не она, а два вздыбленных льва. Знак представлял собой шерстяную белую полосу длиной в четыре пальца и шириной в два.

Генрих Третий ограничил местожительство евреев только двадцатью шестью городами. Опять-таки, как говорится, ничего личного. Ростовщики заключали не так уж и много кредитных сделок с горожанами. В основном они работали с баронами, высшими церковниками и мелкими дворянами, в городах не жившими.

Там обитали главным образом другие ростовщики, сначала фламандские, потом высланные всем скопом из страны за несговорчивость в финансовых делах, а потом итальянские. Их-то король и стриг.

Финансисты прекрасно понимали, что этакая политика английских королей кончится полным и всеобщим еврейским разорением. Они дважды, в 1254- и 1255 гг., слезно просили государя отпустить их всех из страны подобру-поздорову. Он отказал, не собирался лишаться курицы, которая несет золотые яйца.

К тому времени, не заморачиваясь разницей в вере, к кредитным операциям подключились самые крупные и богатые бароны. Они становились тайными компаньонами евреев, вкладывали в дело собственные капиталы и получали часть земель, конфискованных за долги. В середине XIII в. рядовые дворяне подали королю слезную жалобу. Они прямо-таки умоляли его вырвать их из долговой кабалы крупных вельмож. Король вместе с ними повздыхал, посокрушался над их горькой участью, но никаких конкретных мер не принял хотя бы потому, что против баронов был слаб.

Так что когда разразилась та самая смута, война баронов с королем, у нее была своя специфика. Те самые небогатые дворяне на словах выступали на стороне государя. На деле же они ограничивались тем, что нападали на поместья магнатов и старательно уничтожали все долговые записи, какие только попадались им под руку. Подобное поведение всегда было свойственно мятежникам-крестьянам, но впервые в истории и, кажется, последний раз тоже, так себя вели бунтовщики благородного сословия.

А цифры, имеющиеся в распоряжении историков, впечатляют. Согласно подсчетам, сделанным давным-давно, только в 1245–1273 гг. королевская казна выкачала у евреев многие тонны серебра.

Чтобы содрать с них очередной чрезвычайный налог, Генрих Третий однажды созвал даже еврейский парламент. Да, представьте себе. Естественно, снова и речи не было о выборных депутатах и тому подобной демократической чуши. По приказу короля сотня с лишним депутатов просто-напросто назначила сборщиков налогов, которым и предстояло собрать деньги, затребованные венценосцем, под страхом тюремного заключения, конфискации имущества и ссылки в Ирландию.

В 1274 г. король Эдуард Первый сделал, казалось бы, значительные послабления евреям, вроде бы позволившие им превратиться из ростовщиков в самых обычных граждан, занятых земледелием, ремеслами и торговлей. Государь запретил иудеям давать деньги в долг, разрешил арендовать землю на десять лет, заниматься торговлей и ремеслами. Вот только окончилось все форменным пшиком. Ни фермером, ни ремесленником нельзя стать в одночасье, особенно не имея многолетних традиций и навыков. Да и провести закон в жизнь оказалось нереально. Те люди, которые владели землей, вовсе не торопились продавать ее евреям. Вся торговля находилась в руках купеческих гильдий, которых ничуть не радовало появление нового соперника. Точно так же не собирались допускать конкуренции и цеха, державшие монополию на ремесла, игравшие тогда примерно ту же роль, что и сегодняшние американские профсоюзы.

Часть евреев все же продолжала заниматься ростовщичеством, но уже с помощью всевозможных махинаций, к которым закон относился крайне неодобрительно. Другие, чтобы не умереть с голоду, уходили в откровенный криминал. Они занялись, в частности, обрезыванием монет. Тогдашние монеты гурта не имели, форму носили далекую от идеально круглой. Осторожненько обрезая с их краев золотую или серебряную стружку, можно было худо-бедно прожить, хотя по закону это считалось уголовным преступлением. Некоторые евреи – видимо, переполненные пессимизмом или же самые пассионарные – занялись грабежами на дорогах.

Наша буйная и невежественная интеллигенция обожает приклеивать ярлык антисемитизма по поводу и без такового. Поэтому спешу предупредить. Все, что было здесь рассказано о деятельности евреев в Англии, я почерпнул из источника авторитетного и с антисемитизмом не связанного ни при какой погоде. Это Еврейская энциклопедия, изданная еще до революции. Так что озабоченных персон прошу не беспокоиться.

Золото: перезагрузка

К тому времени на английском финансовом рынке действовали три крупных игрока. О евреях мы уже узнали достаточно. Однако у них было одно очень уязвимое место. Несмотря на мастерство в обращении с деньгами и широко известную национальную спайку, они почему-то так и не создали организацию, то есть банк. Каждый из них действовал сам по себе, употребляя современные термины, был индивидуальным предпринимателем без образования юридического лица. Не так уж и трудно догадаться, что раскулачивать их поодиночке было гораздо легче, чем наезжать на крупные, солидные банки. Хотя, как мы увидим позже, и это вошло в практику.

Вторым крупным игроком, действовавшим не только в Англии, но и по всей Европе, стал военно-монашеский орден тамплиеров, или храмовников. «Тампль» по-французски «храм».

Начиналось все очень благородно. Несколько французских рыцарей создали этот орден в Палестине, чтобы бороться с неверными и охранять паломников, идущих к Гробу Господню. Они открыли больницы и странноприимные дома – нечто вроде бесплатных гостиниц, лечили людей, давали им приют, не требуя платы. Довольно долго эти люди были исключительно воинами за веру, монахами, лекарями, ремесленниками, благотворителями.

Благодаря всему этому они приобрели в христианском мире очень высокую репутацию. Многие жертвовали им и деньги, и земли. Тамплиеры сосредоточили в своих руках прямо-таки несметные богатства. Они имели крупные земельные владения практически во всех странах Европы, десятки мощных замков, сундуки с золотом в подвалах, собственное войско, суд, полицию. Орден подчинялся непосредственно римскому папе, стоял вне юрисдикции правителей европейских государств.

Землями, замками и деньгами в разных странах Европы владели и другие военно-духовные и чисто духовные ордена – меченосцы, бенедиктинцы и прочие. Но как-то так получилось, что именно тамплиеры стали банкирами, причем крупнейшими в Европе. С некоторых пор они больше думали о золоте, чем о служении Господу и своим ближним. Возникла мощнейшая банковская корпорация, обслуживавшая всех, у кого были деньги, или тех, кому они требовались, сильная еще и оттого, что располагала большим, хорошо обученным войском. Это как если бы сегодня крупные банки имели свой спецназ, ничуть не хуже армейского.

Практически все основные банковские операции, которые в ходу и сегодня, были введены в широкий оборот как раз тамплиерами. Евреи придумали именные заемные письма, этим и ограничились. Тамплиеры изобрели чеки на предъявителя, аккредитивы, ввели в обиход само понятие «текущий счет».

Многие короли, церковные иерархи, знатные господа, богатые купцы просто держали на хранении у тамплиеров деньги и ценности. Замок с высокими стенами, могучими башнями и сильным гарнизоном – самое надежное для этого место. Тамплиеры получали с этого некоторый процент, но основные капиталы зарабатывали, давая деньги взаймы, непременно под заклад. Размах впечатляет. Случалось, что французские короли отдавали им в залог целые города.

Да что там города. Во время Третьего крестового похода Ричард Львиное Сердце, постоянно нуждавшийся в деньгах, то ли продал, то ли заложил тамплиерам ни много ни мало остров Кипр, отвоеванный им у Византии. За кругленькую сумму в сто тысяч безантов, то есть тридцать килограммов золота. Для тамплиеров это были не такие уж и большие деньги. Только во второй половине XIII в. их чистая прибыль составила 54 миллиона безантов – около двух тонн золота. По сегодняшним ценам на этот благородный металл выходит 600 миллионов долларов. Налогов, кстати, тамплиеры не платили никогда и никому.

Да, некоторые короли отдавали на хранение тамплиерам свои сокровища, мол, у них надежнее. Но гораздо чаще драгоценности становились обеспечением кредита. Иоанн Безземельный дошел до того, что заложил английским тамплиерам большую королевскую печать, а позже и свою корону на десять лет. Это не считая прочего добра. Примерно так же пришлось поступить и французскому королю Филиппу Красивому.

Деятельность и печальный конец ордена сопровождались многими интересными загадками, которым так и суждено остаться неразгаданными. Известно, что тамплиеры располагали немаленьким морским флотом, базировавшимся в знаменитом городе Ла-Рошель. Оттуда и туда постоянно тянулись большие обозы под сильной охраной. Что они возили, мы не знаем. Куда плавали корабли тамплиеров, нам опять-таки решительно неизвестно. Некоторые вполне серьезные историки полагают даже, что они задолго до Колумба открыли Америку, заложили там рудники и привезли оттуда немало серебра. Они утверждают, что такого количества этого металла, какое было в распоряжении тамплиеров, скудные европейские рудники дать просто-напросто не могли при самой стахановской работе. Эта красивая гипотеза не подтверждена и не опровергнута.

Позже выдвинулась и третья сила – итальянцы. Точнее говоря, флорентийцы. Флоренция была столицей герцогства Тосканского. Почему-то именно они выдвинулись на первое место среди всех прочих итальянских финансистов.

Как и тамплиеры, флорентийцы были уже не индивидуальными предпринимателями, подобно евреям. Они создали сильные банковские дома. Само слово «банк» произошло от итальянского «banca». В переводе это означает «стол». Поначалу, во времена довольно патриархальные, финансовые операции проводились незатейливо. Меняла ставил на улице этот самый стол, раскладывал на нем деньги и обслуживал клиентов в точности так, как любой другой розничный торговец.

Кстати, отсюда же ведет происхождение и словечко «банкротство». Стол менялы, уличенного в каком-нибудь жульничестве, люди, имеющие такое право, опрокидывали и принародно разбивали. Называлось это «banco rotto» – «опрокидывание стола».

Сеть итальянских, в первую очередь флорентийских, банков распространилась на всю Европу. Сами флорентийцы именовали ее золотой. Одними займами под залог дело тут не ограничивалось. Во многих государствах банкиры в обмен на кредиты, выданные властителям, получали право на сбор податей.

А потом они стали и финансовыми агентами римских пап. Ситуация создалась довольно щекотливая. С одной стороны, считалось, что дача денег в долг под проценты противна Божьим законам, а потому крайне греховна. С другой – настал момент, когда стало ясно, что без ростовщиков и банкиров экономика просто не может функционировать. В свою очередь, банкир не может существовать без взимания процентов.

Монастыри, церкви и епископства должны были регулярно платить Риму десятину. Вот только справиться с ее сбором папская администрация своими силами попросту не могла, будучи относительно слабой и малочисленной. Церковные иерархи в большинстве своем были плательщиками крайне неисправными. Десятину они не отправляли долгими месяцами, прокручивали на местах совершенно так, как это было у нас в лихие девяностые, а то и нахально присваивали часть. Бухгалтерская отчетность тогда была не на высоте.

Вот папа и передал сбор церковной десятины флорентийцам, естественно, бравшим за труды определенный процент. В некоторых отношениях это было даже удобно. Деньги теперь не надо было везти на повозках под охраной, как прежде. Финансисты занялись тем, что теперь называется банковскими проводками. Получив деньги где-нибудь в Германии или Франции, они отправляли в Рим не звонкую монету, а тот же листок пергамента, вексель, по которому папская курия – орган управления римской церковью – получала свои деньги до грошика. Действительно удобно.

Впрочем, банкиры не забывали и о душе. Один из крупнейших банков, Барди, завел у себя специальный счет Господа Бога, на который ежегодно перечислялось от пяти до семи тысяч флоринов. Денежки эти шли папским чиновникам и духовным лицам, а те служили мессы, в которых просили Господа простить банкирам невольный грех ростовщичества. Так что спасение души гарантировалось.

В конце концов папа римский официально разрешил банкирам взимать проценты, правда, не более десяти, но на местах это сплошь и рядом нарушалось постоянно. В Англии, как уже упоминалось, ставка составляла 43 процента, а иногда – от 80 до 120. В разных городах Германии – от 21 до 43, а то и 100–200. Рекорд побил город Линцау – 216 процентов годовых.

Дошло до того, что порой римские папы форменным образом играли роль крыши для крупнейших флорентийских банкиров Барди и Перуджи. Когда некий барон отказался возвращать Барди долг, тот добился, чтобы неисправный должник был отлучен от церкви. Такое удовольствие обошлось Барди всего-то в 140 флоринов, преподнесенных в виде подарка от чистой души одному из папских секретарей.

А чуть позже случилось и кое-что почище. Папа отлучил от церкви уже не одного человека, а весь орден иерусалимских госпитальеров. Они заняли у Барди 133 тысячи флоринов, а возвращать долг не хотели, должно быть, согласно классикам, ссылались «на вздорные обстоятельства». С такой поддержкой за спиной флорентийцы могли вести дела на самую широкую ногу.

Естественно, оставить без внимания Англию они не могли, с определенного момента стали просачиваться и туда. Во всю силу флорентийцы пока что не развернулись, поскольку не были монополистами, но серьезную конкуренцию евреям и тамплиерам составили.

Дальнейший ход событий напоминал английскую детскую песенку о десяти негритятах или знаменитый некогда зонг Бертольда Брехта о ворчунах. Персонажей, действующих на финансовом рынке, становилось все меньше и меньше.

Сначала досталось евреям. С подачи папы римского английские власти стали прижимать их по «идеологической» линии как врагов христианской веры. Мало того что они читали Талмуд в своих синагогах и заставляли слуг-христиан работать по воскресеньям и церковным праздникам. Несколько монахов по каким-то своим причинам перешли в иудаизм. Вот ведь какой ужас! Вдобавок в колодце, расположенном во дворе еврейского дома, был найден мертвый христианский мальчик. Иудеи с ходу схлопотали обвинения в ритуальном убийстве. Кажется, это был первый такой случай в истории Европы. Не удивлюсь, если окажется, что и здесь англичане были первооткрывателями очередной гнусности.

Притеснения евреев растянулись на долгие годы. Сначала им было запрещено приобретать землю, в том числе и полученную в заклад. Потом власти принялись закрывать синагоги и отлучили от церкви всех христиан, ведущих с евреями какие-то дела. Вслед за этим они запретили евреям состоять на государственной службе, держать христианскую прислугу и показываться на улицах в день Пасхи, а христианам – пользоваться услугами еврейских врачей.

Логическим концом всего этого стало изгнание в 1290 г. всех евреев из Англии. Остров покинули шестнадцать тысяч человек, которые взяли с собой только то, что смогли унести. Все прочее их имущество было конфисковано.

Естественно, ни о каком возврате долгов кем бы то ни было речь не шла. Все эти деньги достались королю, как и большинство конфискованных домов. Англия надолго стала «юденфрай», по нацистской терминологии – «территория, свободная от евреев».

Неизвестно, какую роль в изгнании конкурентов сыграли тамплиеры и флорентийцы. Банкирские тайны всегда хранились гораздо строже военных, и никаких документов на сей счет не оставалось. Но есть сильное подозрение, что без них не обошлось. С тех самых пор как появился финансовый рынок, сражения между его участниками-конкурентами не прекращались, хотя и оставались невидимыми для всего остального мира.

В общем, внешне все выглядело весьма благолепно. Мол, мы изгнали врагов веры Христовой, душивших добрых англичан непомерным процентом. Но эту идиллическую картину портила одна маленькая деталь. Ростовщики никуда не делись. Только вот теперь это были истинные христиане, тамплиеры и флорентийцы, дравшие с братьев по вере такой же процент и абсолютно свободные от всех ограничений, налагавшихся в свое время на евреев. Хрен редьки не слаще.

Безусловно, и тамплиеры, и флорентийцы радовались исчезновению конкурентов. Вот только продолжалось это не так уж и долго.

Сначала, лет через тридцать, под раздачу попали тамплиеры, считавшие себя вечными и несокрушимыми. Очень уж много им задолжал французский король Филипп Красивый. Он не видел возможности расплатиться и пришел к выводу, что эту проблему можно решить гораздо проще.

В один день по секретным приказам короля были арестованы практически все французские тамплиеры во главе с великим магистром ордена Жаком де Моле. Никакого произвола не было. Их судили самым демократическим образом, по тогдашним законам, выдвинули целый букет обвинений, самых жутких по тем временам: сатанизм, поклонение языческому идолу Бафомету, осквернение христианских святынь во время принятия в орден новичков, связи с всевозможными еретическими движениями, мужеложество. Тамплиеры во всем признались, Да оно и не удивительно, если учесть, как долго и старательно их пытали.

Великий магистр и еще пятьдесят высших сановников ордена были сожжены на кострах. Европейские короли услышали о французских новостях и быстренько разгромили все их «филиалы». Тогдашний папа римский на сей раз за тамплиеров не вступился. Он и сам был им немало должен.

Правда, везде присутствовала своя специфика. Власти Англии тамплиеров не истребляли физически, часть заключили в монастыри пожизненно, остальные бежали в Шотландию. В Испании тамплиеры судебному преследованию не подвергались. Там был создан орден Христа. В Германии тамплиеры перешли в Тевтонский орден.

Король Филипп Красивый пережил страшное разочарование. Он хотел не только аннулировать свои немаленькие долги, но и завладеть сокровищами тамплиеров. Однако, выражаясь современным языком, последовал крупный облом. Не было никаких сомнений в том, что в подземельях замков тамплиеров хранились прямо-таки несметные богатства. Но люди короля, явившиеся в орденские замки со множеством пустых мешков, не нашли и мелкой монетки. Сокровища исчезли.

Вроде бы за несколько дней до ареста тамплиеров из Парижа выехал целый обоз, груженный сеном и соломой. Он будто бы направился в Ла-Рошель. Не исключено, что сокровища как раз и были укрыты в этих телегах. В какой бы тайне король ни держал предстоящее раскулачивание, тамплиеры все же о нем проведали заранее и вывезли свое добро. Никаких концов найти не удалось.

То же самое произошло и в Англии. Тамплиеры были осуждены и разосланы по монастырям, но их богатства точно так же таинственно исчезли. Королю не досталось ни гроша.

Та же картина в Испании. Только в Германии, где ликвидация ордена прошла вполне мирно, без судов, казней и заточений за решетку, деньги удалось найти и вернуть должникам.

Пропавшие сокровища тамплиеров стали одной из самых любопытных исторических загадок. Всякие люди старательно искали их на протяжении всех последующих семисот лет. Они чуть ли не по камешку разбирали замки тамплиеров в нескольких странах, рыскали даже там, где отделений ордена никогда не было – в Шотландии, в Польше, почему-то на далеком острове Борнхольм, в церквах и домах, когда-то принадлежавших тамплиерам, в лесах и полях. Не нашли ни гроша. Бесполезно.

В попытках хоть как-то это объяснить выдвигались самые экстравагантные гипотезы. Некоторые умники считали, что свои несметные сокровища тамплиеры вывезли из Ла-Рошели на кораблях в Америку. Появилась даже версия, что часть сокровищ попала на Русь. Именно эти богатства послужили основой возвышения Московского княжества.

Как частенько бывает с экстравагантными гипотезами, ни в том, ни в другом случае реальных доказательств так и не нашлось. Персоны, настроенные мистически, утверждали, что сокровища никогда не будут найдены. Тамплиеры, будто владевшие загадочными магическими практиками, наложили на свои клады надежнейшие заклятья. Как бы там ни обстояло дело, но за семьсот лет из богатств тамплиеров, действительно несметных, никто не нашел и ломаного гроша.

Однако вернемся в Англию. Разгром ордена тамплиеров произошел в 1307 г., когда на престол только что вступил молодой король Эдуард Второй.

Финансовый рынок Англии сразу приобрел спартанскую простоту. Ферзя, то есть тамплиеров, власть смахнула с шахматной доски. На ней остались, строго говоря, пешки. Флорентийцев в Англии было еще не так много, и они в основном, как некогда евреи, работали каждый сам от себя. В деньгах король нуждался отчаянно – и для борьбы с мятежными баронами, и для подготовки войны с Шотландией, и для прочих государственных потребностей. А в казне посвистывал ветерок.

В 1311 г. король получил от римского папы Иоанна Двадцать Второго письмо примерно следующего содержания: «Эдди, я слышал, что с деньгами у тебя полный абзац, да? Если так, то у меня тут есть под рукой дельные ребята, которые могут помочь. Крайне рекомендую».

Папская рекомендация значила немало, и Эдуард очень быстро пригласил дельных ребят в Англию. Вот теперь на остров зашли корпорации – крупнейшие флорентийские банки Барди и Перуджи и несколько других, не столь мощных, аффилированных с ними. Эти милостивцы с превеликой готовностью, без всякого залога одолжили королю немаленькие деньги на достройку Вестминстерского аббатства. Потом дали еще, уже на шотландскую военную кампанию.

Эту единственную за все свое царствование войну с внешним противником Эдуард с треском проиграл. Не полководец он был, не полководец. По условиям мирного договора королю пришлось выплатить шотландцам большую контрибуцию.

После этого он еще не раз получал деньги по первому требованию, исключительно под честное королевское слово.

Однако бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а среди банкиров никогда не водилось бескорыстных благодетелей. Да, никаких залогов флорентийцы не требовали, но крайне дипломатичными методами добились для себя привилегий, о которых тщетно мечтали многие иностранные коммерсанты. Сперва это было монопольное право скупать овечью шерсть по всему королевству. Затем – снятие запрета на проживание иностранцев в Англии. Исключительно для себя! А там как-то так получилось, что король поручил им взимать от его имени некоторые виды налогов. Та самая золотая сеть надежно опутала и Англию.

Но через несколько лет по неизвестным до сих пор причинам сердечное согласие между Эдуардом и флорентийцами приказало долго жить. Король отчего-то перестал устраивать банкиров в качестве делового партнера. Тогда именно Барди и Перуджи выступили спонсорами королевы Изабеллы и ее любовника Мортимера. Как раз на их денежки граф Геннегау-Эно и снарядил войско. Какая уж тут романтика. Одна суровая проза жизни, где во главе угла стоит звонкая монета.

Вероятнее всего, банкиры рассуждали просто. Новый король Эдуард Третий еще не вошел в совершеннолетие, королева Изабелла особым умом не блещет, Роджер Мортимер золото любит весьма трепетно. Получается та самая мутная водичка, в которой, согласно старой присказке, очень удобно ловить рыбку, большую и маленькую.

Впоследствии они горько пожалеют о том, что собственными руками и на свои кровные денежки возвели на трон Эдуарда Третьего. Но не будем забегать вперед.

После того как Эдуард Третий упрятал матушку под замок, казнил заигравшегося Мортимера и полностью взял бразды правления в свои руки, какое-то время дела у флорентийцев шли просто великолепно. Они процветали так, что лучше и не надо. Деньги королю требовались постоянно – на войны с Францией и Шотландией, на тогдашние стройки века и прочие государственные надобности.

Король периодически просил новые кредиты, банкиры исправно давали их. Никаких залогов они опять-таки не требовали, но Эдуарду приходилось идти на новые и новые уступки. Банкиры получили монопольное право не только на скупку овечьей шерсти, но и на вывоз ее из Англии. Они форменным образом превратили страну в сырьевой придаток Европы.

Их бизнес-план был не таким уж замысловатым. Банкиры продавали шерсть во Фландрию, тамошние мастера, в то время лучшие в Европе, вырабатывали из нее сукно, для богатеев – высшего класса, для людей с тощим кошельком – погрубее. Потом флорентийцы везли его куда хотели, в том числе и в Англию, где продавали, как легко догадаться, гораздо дороже, чем стоила шерсть. Классический сырьевой придаток, ага.

Чуть позже флорентийцы решили снизить накладные расходы, перевезли в Англию часть фламандских суконщиков и других ремесленников. Этим они изрядно ущемили интересы и уменьшили доходы английских ремесленных цехов, крайне недовольных тем обстоятельством, что им были навязаны сильные конкуренты. Но с королем не поспоришь. Потом эта ситуация кончится большой кровью.

Одним словом, какое-то время флорентийские банкиры катались как сыр в масле, самонадеянно полагали себя хозяевами жизни и считали, что так будет всегда. Однако у серьезных невзгод есть привычка подкрадываться бесшумно, на мягких лапках.

В какой-то момент Эдуард Третий, человек весьма неглупый, сел и всерьез задумался о том, как жить дальше. Точнее, как ему разобраться с финансами. Не нужно было быть великим математиком, чтобы рассчитать, что возвратить долги нет никакой возможности.

Они к тому времени составили астрономическую сумму в миллион четыреста тысяч золотых флоринов, а по другим источникам и вовсе миллион семьсот. Уже в наши дни экономисты подсчитали: чтобы расплатиться, Англии потребовалось бы несколько столетий. Причем вышеприведенная сумма – это только государственный долг, то есть долг короля. В те времена эти понятия не разделялись. Сколько были должны итальянским банкирам физические лица, по примеру государя занимавшие часто и много, так никто никогда и не подсчитал, но и там речь идет о суммах громадных.

Король не впал в отчаяние и не запил. Я же говорю без всякой иронии – большого государственного ума был человек. Он впервые в европейской истории изобрел дефолт. Самого термина тогда еще не существовало, ему предстояло появиться лишь через много столетий, но суть была именно такова. В один день, прекрасный для Эдуарда и черный для флорентийцев, король официально объявил, что казна пуста. В обозримом будущем физически невозможно выплатить банкирам хотя бы малую часть долга. Он бы со всей душой, но денег нет ни гроша.

Удар был страшный. Не исключено, что флорентийцы, будь у них такая возможность, поменяли бы короля на троне, как проделали это с отцом Эдуарда. Но вот возможности-то как раз и не было, потому что не осталось денег. Все сожрали английские займы. Не существовало суда, в который можно было бы обратиться, чтобы вернуть свои денежки законным образом. В те времена короли стояли выше таких пошлостей, как суды. Какое-то влияние на короля мог оказать разве что парламент, но он этого делать не собирался. Среди парламентариев хватало должников.

По всей Англии среди заинтересованных лиц воцарилось сущее ликование. Осознание того, что немаленькие долги можно не возвращать, радует человека во все времена и в каких угодно странах. Англичане рассудили, в общем, вполне логично. Мол, если сам король отказывается возвращать долги, то что же нам лезть поперек батьки в пекло? Они радостно вывернули перед банкирами пустые карманы. Это я образно. В средневековой одежде карманов не было. Деньги и разные необходимые мелочи люди носили в кошелях на поясе.

В довершение всего тогдашний папа римский на сей раз в защиту флорентийских банкиров не выступил. Он и сам был им немало должен, так что издали наблюдал за событиями с несомненным злорадством.

Флорентийцам ласково улыбнулась толстая полярная лисичка. Крах был полный. Перуджи умер от сердечного приступа прямо у себя в кабинете. Обанкротились и его банки, и Варди, и более тридцати других, калибром помельче.

А поскольку они распространяли свою деятельность на всю Европу, то в ней оно и громыхнуло. Пресловутая золотая сеть разлетелась на мелкие кусочки.

Известно, что дурной пример заразителен. Изобретение Эдуарда Третьего, дефолт, было быстро оценено по достоинству и принято как руководство к действию и в других странах. Вскоре дефолт объявили папская курия, неаполитанский король и несколько других государств. Такого финансового кризиса Европа еще не знала. Во многих странах разорилось превеликое множество вкладчиков, доверивших свои денежки банкам Барди и Перуджи, казавшимся надежными как скала. Итальянский хронист, современник событий Паоло Виллани, писал: «Для Флоренции и всего христианского мира потери от разорения Барди и Перуджи были еще тяжелее, чем от всех войн прошлого. Все, кто имел деньги во Флоренции, их лишились, а за пределами республики повсеместно воцарились голод и страх».

Еще в течение примерно двадцати лет в целом десятке европейских государств продолжались серьезные беспорядки, вызванные крахом золотой сети. Это были междоусобицы, мятежи простонародья, порча монеты.

Со временем, конечно, все устаканилось. На флорентийцах белый свет клином не сошелся, они были не единственными банкирами в Европе, а попросту самыми крупными. Хватало и других. Довольно быстро хлебное место с удовольствием заняли их давние соперники и конкуренты, жители Ломбардии, другого итальянского государства. Именно они изобрели заведение, до сих пор известное под их именем – ломбард.

Все, в общем, пошло по накатанной колее. Впереди всех двигались ломбардцы. Они заняли позиции, утраченные флорентийцами. Ну а через пару-тройку сотен лет во многих странах крепко встали на ноги свои банкиры, и итальянцы перестали играть главную роль в этом деле.

Ссориться с банкирами бывает порой крайне опасно. Иные короли и президенты более поздних времен, ввязавшись в это рискованное предприятие, расстались не только с должностью, но и с жизнью. Однако такая беда приключалась лишь в том случае, если банкиры располагали изрядными капиталами и нешуточным влиянием. Разорившиеся финансисты ни малейшей угрозы не представляли. Поэтому Эдуард Третий, в противоположность своему неудачливому отцу, благополучно просидел на троне до преклонных лет и умер своей смертью.

В истории он остался не только как изобретатель дефолта. Этот самый король еще и поставил очередной английский рекорд, который, наверное, никогда не будет побит. Он развязал самую длинную в истории человечества войну. Мы привыкли называть ее Столетней, но это не вполне правильно. Точнее говоря, неправильно вовсе.

Лилия и лев

О Столетней войне писали очень многие серьезные историки. Они изобразили ее так подробно, что мне нет смысла им следовать. Ничего нового я внести не смогу. Но и обойтись без упоминания о ней в данной книге невозможно. Очень уж большую роль она сыграла в истории Англии. Поэтому я, пусть кратенько, о ней все же расскажу и, по своему обыкновению, извлеку на свет божий несколько безусловно интересных, но основательно забытых эпизодов.

Начнем с того, что эта война длилась сто семнадцать лет. Почему же она осталась в истории под названием Столетней? Рискну предположить, что так красивее, гламурнее, можно сказать. Стосемнадцатилетняя война – звучит как-то не особенно и авантажно. Семилетняя война, Тридцатилетняя, Столетняя… В самом деле гораздо изящнее.

Во второй половине прошлого столетия в СССР работал замечательный художник Виктор Чижиков, автор множества юмористических рисунков, иллюстратор детских книг, создатель знаменитого медведя, талисмана московских Олимпийских игр 1980 г. Люди моего поколения, да и чуть более молодые должны его прекрасно помнить. В свое время он выпустил серию из ста юмористических рисунков на темы мировой истории, в том числе и русской. Одна из картинок была такова: закончилась самая длинная в истории человечества война. Из кустов торчат ноги павших, повсюду валяется сломанное оружие.

Англичанин и француз гордо демонстрируют мирный договор, и кто-то из них говорит:

– Можно было и раньше кончить, да уж больно круглое число получилось.

Это, конечно, шутка юмориста, но определенная доля истины тут есть. Как ни крути, довольно нескладно выглядит стосемнадцатилетняя война.

Считается, что ее главной причиной послужил династический вопрос. В 1328 г. внезапно умер, не оставив наследников, французский король Карл Четвертый Красивый. С его смертью прервалась династия Капетингов, правившая Францией, точнее сказать, ее кусочком, в течение почти трехсот пятидесяти лет.

Как не раз бывало в истории, трон оказался осиротевшим и бесхозным. Однако такое положение сохранялось недолго. Иначе и быть не могло. Едва ли не моментально возникло немалое число претендентов на корону. У некоторых из них права были очень серьезные, у других – довольно зыбкие.

Король Эдуард Третий практически сразу принял участие в кастинге. Он написал французским пэрам, что самым законным претендентом на трон считает как раз себя и полагает, что его аргументы достаточно веские. Он как-никак сын тамошней принцессы, внук короля. Одним словом, готовьте коронацию, господа. Я могу незамедлительно прибыть в Париж.

Пэры послали ответ примерно следующего содержания: «Месье, ваше величество, генеалогии никто не оспаривает. Однако будь вы внуком нашего светлой памяти короля по мужской линии, это могло бы стать темой для дискуссий. Но вы ведь потомок по женской линии, а в ля белль Франс давно уже действует правило, известное в просторечии как «Негоже лилиям прясть». Так что извините, но мы вынуждены на совершенно законных основаниях вашу кандидатуру отклонить. У нас и свои найдутся».

Эдуард рассвирепел. Мол, не хотите отдать трон добром? Сам возьму! Он собрал войско, высадился во Франции и решительно двинулся к Парижу.

Вот только некоторые западные историки, в том числе довольно именитые, считают, что династический вопрос – тема вторичная, а на первом месте стояла проблема вассальной присяги. Дело тут в следующем. Английские монархи, пожалуй, были единственными европейскими королями, пребывавшими в достаточно пикантной ситуации. С одной стороны, они пользовались всеми правами, какие только могли в то время себе обеспечить. С другой – владели обширными землями во Франции и, согласно тогдашним четко разработанным правилам, были в то же время и вассалами королей этой страны, должны были приносить им присягу по всем правилам. Английским государям это, разумеется, не нравилось, но какое-то время им приходилось соблюдать такое правило.

Первым сложившуюся практику поломал Эдуард Третий. Он должен был принести вассальную присягу французскому королю в качестве герцога Гиени, но категорически отказался это делать. Карл Четвертый не стал размениваться на пошлую перебранку и резкие дипломатические ноты. Он попросту занял Гиень своими войсками и с самым невинным видом заявил, что никакого произвола или агрессии не учиняет, попросту ставит на место непокорного вассала, в чем, согласно тем самым правилам, был, в общем-то, совершенно прав. Вскоре Карл умер, и вот тут-то Эдуард вспомнил, мол, годдэм, я же родной внук французского короля!

Как бы там ни было, война началась. Разумеется, она не продолжалась непрерывно. Нет такого государства, которое выдержало бы постоянные военные действия на протяжении не то что ста лет, а хотя бы четырех-пяти. Как было со всеми европейскими войнами, в том числе и с двумя мировыми, Столетняя состояла из нескольких крупных кампаний, разделенных долгими годами, а то и десятилетиями. Она приняла этакий вялотекущий характер, так что заканчивать ее пришлось даже не внукам тех людей, которые все это развязали, а их правнукам.

Проходила она в обстановке всеобщего энтузиазма, охватившего в основном благородных господ обеих враждующих сторон, кинувшихся воевать массами, рядами и колоннами. Дело отнюдь не в романтической традиции, согласно которой война считалась самым приличествующим благородному дону занятием. На первом месте стоял материальный стимул.

Только в девятнадцатом веке, да и то не сразу, утвердились правила, по которым грабежи мирного населения и всевозможное мародерство стали считаться недопустимыми. До того любая война служила в первую очередь источником хорошей добычи. Что ты сумел ухватить первым и удержать, то и твое.

Кроме того, неплохим источником дохода служили пленные, разумеется, благородного звания. Победители сплошь и рядом не заморачивались гуманизмом, простолюдинов резали всех до одного. Убивать же рыцаря, взятого в плен, считалось прямо-таки неприличным делом, да и чертовски непрактичным. За свободу с него можно было взять хороший выкуп. А уж когда в плен попадал король – а такое в европейской истории случалось несколько раз, – выкуп представлял собой и вовсе уж астрономическую сумму. Да и вояки простого звания себя не обделяли, пихали за пазуху во взятых городах и селениях все, что представляло хоть какую-то ценность. Опять же вино и бабы.

Игроков в этой партии моментально объявилось превеликое множество, по самым разным побуждениям. К англичанам сразу же примкнули бургундцы. В то время герцогство Бургундское было самым крупным и серьезным противником французских королей. За них же выступила и Гасконь из застарелой нелюбви к французам. Напоминаю, тогда это были две разные нации, говорившие на своих языках. Усмотрев перспективы хорошего заработка, к обеим сторонам повалили отряды наемников – фламандских, немецких, швейцарских.

Попадались и откровенные экзоты. На помощь англичанам пришел с армией король Кастилии Педро Жестокий. Не корысти ради, а токмо из дружеского расположения к английскому принцу Эдуарду, незадолго до того пособившему ему восстановиться на кастильском престоле, откуда Педро согнали подданные за многочисленные нехорошие художества. Прозвище свое он получил ох как не зря.

Одним словом, скучно никому не было. В таких случаях каждый верит, что убивают всегда других, а уж он-то уцелеет и вернется домой с богатой добычей. Всем было весело. Кроме простого народа. Но вот его-то мнение, как это было во все времена, никого не интересовало совершенно. Народу оставалось лишь право поставлять солдат и платить дополнительные военные налоги.

Города и села с одинаковым энтузиазмом грабили как чужие, так и свои. Они выгребали все ценное, уводили домашнюю скотину на жаркое и затаскивали женщин в амбары. Принцип «война все спишет» являл себя во всей красе.

Впрочем, среди простолюдинов тоже нашлось немало лихих ребят. Они решили, что браво шагать с копьем или боевым топором, грабить все, что подвернется под руку, – занятие куда более достойное, чем тащиться за плугом или горбатиться в ремесленной мастерской.

Хорошее представление о том времени дают романы Марка Твена «Личные воспоминания о Жанне д’Арк сьера Луи де Конта, ее пажа и секретаря» и Конан Дойля – «Белый отряд» и «Сэр Найджел». Тут надо сказать, что Марк Твен держался ближе к суровой реальности, а Конан Дойль был куда более романтичен.

Я уже говорил, что по причине огромного количества предшественников подробно излагать ход войны не буду. Перейду к обещанным интересным, но основательно забытым эпизодам.

Шпионаж существовал с начала времен, вероятнее всего, им занимались еще первобытные люди. В ходе Столетней войны разведка и контрразведка еще не оформились в особые учреждения, но получили самое широкое развитие.

Патриархальные все же стояли времена. Однажды в разведывательной операции за рубежом лично участвовал не кто иной, как король Эдуард Третий. Он нацепил на себя одежду скромного торговца шерстью и в сопровождении всего нескольких столь же замаскированных спутников тайно посетил Фландрию. Как это очень часто случается с секретными миссиями, сведений о поездке короля, точнее сказать, о ее целях, практически нет. По косвенным данным можно судить, что он выполнял сразу несколько задач: выслеживал мятежных баронов, бежавших туда, вел переговоры с фламандцами, привлекая их на свою сторону, собирал сведения, как мы сказали бы сегодня, о военно-промышленном потенциале противника. Единственный случай в европейской истории, когда в чужую страну отправился с разведывательной миссией, переодетым, сам король. Что ж, в изрядной храбрости Эдуарду никак нельзя отказать.

Теперь о женщинах на Столетней войне. Деву-воительницу Жанну д’Арк знают все, хотя бы по кинобоевику с Миллой Йовович в главной роли. Однако даже мало кто из знатоков средневековой истории помнит, что и у англичан была своя женщина-воин, уступавшая Жанне д’Арк по размаху, но дравшаяся не хуже иных мужчин, причем не только на суше, но, в отличие от Жанны, и на море.

Речь идет о бретонской графине де Монфор. Имя ее, как я ни копался в источниках, мне установить так и не удалось. Ее муж, обладавший некоторой толикой королевской крови, стал всерьез претендовать на бесхозный французский трон. Однако французы его разбили, посадили в тюрьму в Париже и осадили крепость Аннебон, принадлежащую ему.

Остававшаяся там графиня, женщина энергичная и решительная, подняла своих вассалов на сопротивление и успешно отбила несколько приступов. Потом, надев латы и вооружившись мечом, она сделала вылазку во главе конного отряда, ворвалась во французский лагерь, перебила немало народу, сожгла шатры, навела на неприятеля страшный переполох и благополучно вернулась в крепость.

Вполне возможно, что ей, несмотря на всю отвагу, в конце концов пришлось бы сдаться. Ведь продовольствие в крепости подходило к концу. Но на подмогу приплыли английские рыцари и сняли осаду.

Не успокоившись на этом, графиня отправилась к английскому королю и попросила у него военные корабли. Он их дал, должно быть, уже прослышал о ее боевой репутации. Командуя этими кораблями, графиня разгромила французский флот в морском сражении близ острова Гернси, став единственной в европейской истории женщиной-«адмиралом». В Средневековье было несколько женщин, командовавших пиратскими кораблями, но это совсем другое дело.

Упомяну и еще об одной детали Столетней войны. В противоположность тому же расхожему мнению, будто на протяжении тысячи лет на английскую землю не ступала нога иноземного захватчика, французы, иногда в компании с испанцами, не раз нападали на английское побережье. Однажды они углубились на территорию острова миль на десять, ограбили и разорили несколько городов, сжигали все подряд, в том числе и церкви, убивали направо и налево, угоняли на корабли девушек. Справедливости ради нужно отметить, что англичане вели себя с французами точно так же.

Английские рыцари проявили себя не лучшим образом, так и не организовали должного отпора нападающим. Эти спесивые благородные господа отнюдь не горели желанием выступать в защиту каких-то там низкорожденных горожан, пока вторжения не затрагивали непосредственно их владений. Впоследствии рыцарям это аукнется.

Некий сэр Джон Арундел все же собрал отряд из четырех сотен копейщиков и отстоял город Хэмптон, но только после того, как горожане ему заплатили приличную сумму. То есть он повел себя как заправский рэкетир, причем в собственной стране, со своими земляками.

Впрочем, и друг с другом благородные господа порой поступали точно так же. Когда французы подступили к замку герцога Ланкастерского, стоявшему почти на побережье, в графстве Сассекс, поблизости располагался с большим воинским отрядом другой вельможа, герцог Уолсингем. Однако он палец о палец не ударил, чтобы прогнать французов. У них с Ланкастером была какая-то старая вражда. Феодализм во всей его красе.

Итоги?.. Английские короли потеряли абсолютно все земли, какими владели во Франции. К власти в этой стране на двести пятьдесят лет пришла династия Валуа. Жанну д’Арк, как раз и сделавшую принца Карла королем, он вместо благодарности предал. Англичане взяли ее в плен и сожгли на костре.

Впрочем, сожгли ли, точно неизвестно до сих пор. Это отдельная увлекательная загадка истории, но главной темы нашего повествования она не касается.

Немало народу с обеих сторон и в самом деле изрядно на войне обогатилось. Но гораздо больше людей, от благородных до простолюдинов, вместо военной добычи заработали лишь три аршина сырой земли. Самыми пострадавшими оказались французские крестьяне. Их на протяжении ста с лишним лет грабили, жгли и убивали все, кому не лень.

Именно этот многолетний террор и стал причиной самого крупного крестьянского восстания в истории Франции, получившего у историков название «Жакерия». «Жак», «Жак-простак» – презрительные клички, данные крестьянам французскими феодалами. Угольки этого восстания не погасли. Они несколько столетий тлели под пеплом и вспыхнули пожаром до неба в 1789 году.

Есть и еще одна сторона Столетней войны, которой историки не всегда уделяют должное внимание. Это проблема людей, вернувшихся домой.

Давно известно, что война калечит души даже тех, кто вернулся с целыми руками-ногами и в орденах. Такое уж у нее поганое обыкновение. К сожалению, мне пришлось об этом судить не по чьим-то мемуарам, а на примере собственного отца. Он воевал с декабря сорок первого до 9 мая сорок пятого с перерывами на госпитали, а потом прошел еще и японскую кампанию. Война его покалечила душевно и сломала всю его жизнь. Избавьте уж меня от подробностей.

Война сплошь и рядом пусть не калечит, но меняет людей так или иначе. Должен уточнить без всякой веселости либо тени хвастовства, что в этом мне пришлось убедиться уже на собственном опыте.

Сложилось так, что весной 2000 г. мне несколько дней пришлось провести в Чечне. Не на боевых, конечно. Кто бы меня туда пустил. Но обстановка была такова, что ни тыла, ни фронта, собственно, и не существовало. Пулю в спину в Грозном можно было средь бела дня получить из-за любого угла, а налететь на мину – на любом метре дороги. Вертолет, на котором наша группа прилетела в Ханкалу, через несколько лет был сбит «Стингером» там же, над этим самым городом.

Вот о минах и речь. Я благополучно вернулся домой и вновь сел за руль любимой машины. Я тогда ездил по городу плотно, постоянно и через пару дней вдруг осознал, что теперь делаю это совсем не так, как прежде.

Причина отыскалась в тот же день. Я обмозговал все и понял, что постоянно держусь в крайнем левом ряду, старательно избегаю правого, точнее сказать, боюсь проезжать под кронами деревьев, растущих на обочине.

Я моментально уразумел, что к чему. Тогда в Чечне боевики очень часто не зарывали подрывные заряды в землю, а прятали их в ветвях деревьев, нависавших над дорогой. В качестве взрывателя они опускали вниз тонюсенький проводок, незаметный водителю. Стоило ему коснуться кабины – и взрыв. Чаще всего подрывались новички, привыкшие на гражданке держаться правой стороны. Шоферы опытные катили посередине дороги и оставались живы. Вот так.

Сам я за рулем машины в Чечне не сидел, разве что не удержался от соблазна с полчасика покататься за рычагами танка. А вы бы на моем месте отказались, если мужик? Но как-то так получилось, что за эти несколько дней в мое подсознание без всяких инструктажей оказалось вбито нехитрое правило. Под деревьями ездить нельзя! Избавился я от этого бзика где-то через неделю.

Другой пример. Знакомый спецназовец – с ним мы и были в Чечне – как-то за бутылочкой прямо-таки пылал гневом. Он зашел в бильярдный клуб покатать шары и увидел там нескольких чеченцев. Как человек, воевавший не первый год, он моментально определил: вот у этого – зажившее пулевое ранение, у этого – осколочное, третий тоже явно поцарапан не кошкой. Несомненные боевики. И никто их не берет, не крутит руки, не укладывает мордой в пол! Что за порядки в тылу?!

Война меняет сознание человека на самый разный манер. Проблема людей, вернувшихся домой, в том и заключается, что они становятся в чем-то совершенно другими, совсем не теми, какими были прежде, на гражданке. Наверняка в России не состоялось бы гражданской войны, не пройди миллионы людей фронты Первой мировой. Они вдоволь насмотрелись там смерти и крови и стали, прямо скажем, пренебрежительно относиться к чужой жизни, да сплошь и рядом к своей тоже.

В Австрии люди, прошедшие Первую мировую, стали главной ударной силой в самой натуральной гражданской войне, случившейся в 1918 г. не между приверженцами различных партий, а между городскими и сельскохозяйственными районами. С окончанием войны закрылось множество крупных заводов, главным образом военных. Многие тысячи людей оказались без работы и малейших перспектив ее получить, без гроша в кармане и куска хлеба.

Промышленные районы группировались вокруг Вены, а окружали их сельскохозяйственные, где хрюкали свиньи, гомонила птица, было много колбасы, сала и хлеба. Выбор у горожан оказался нехитрый: сидеть, сложив руки, и смотреть, как их жены и дети умирают с голоду, либо…

Оружия с фронта, в точности как в России, люди домой привезли порядочно, да и на заводах имелись немаленькие невостребованные запасы. Профсоюзы под давлением снизу быстро сформировали вооруженные рабочие дружины, и те двинулись на село отбирать продовольствие. Нет, не ради какой-то идеологии, а исключительно для того, чтобы не дать семьям умереть с голоду. На селе хватало своих окопников, и оружия они тоже понавезли немало. Несколько месяцев в стране продолжались самые настоящие военные действия, потом их удалось как-то остановить.

В Германии люди, прошедшие фронт, стали костяком штурмовых отрядов всех трех главных партий. Таковые подразделения были не только у нацистов и коммунистов, но и у социал-демократов, которых отчего-то принято считать белыми и пушистыми. Фронтовики самым активным образом участвовали в вооруженных мятежах, путчах и всевозможных заварушках, сотрясавших Германию с 1918-го по 1933 год.

В Венгрии фронтовики опять-таки стали главной движущей силой тамошней революции. Они вдобавок еще и убили премьер-министра графа Тису. Потом самые левые из них провозгласили советскую республику и организовали венгерскую ЧК.

В США после обеих мировых войн чернокожие фронтовики оказывались в первых рядах самых активных борцов за равные права. На войне они были полноценными людьми, ничем не хуже белых. Некоторые женились на европейских женщинах и привезли их с собой. Вернувшись домой, они вновь оказались существами второго сорта, не имевшими даже права показаться на улице под руку с белой женой-европейкой. Но прежнюю покорность война из них выбила.

То, что имело место быть в Англии, как нельзя лучше укладывалось в эту тенденцию. Во Франции в качестве лучников и пехотинцев воевало немалое число простолюдинов, главным образом крестьян. Эти люди вернулись домой уже другими. Война изрядно изменила их сознание. Они и прежде не смотрели на лордов и дворян как на неких существ высшего порядка, но определенное почтение к ним все же испытывали. А вот теперь от него мало что осталось.

Благородные рыцари?.. Во Франции крестьянин-йомен расстреливал из лука этих рыцарей в красивых доспехах, с павлиньими перьями на шлемах как куропаток, вышибал из седла дюжинами.

Дворяне?.. Во Франции крестьянин этих дворян крошил боевым топором и убедился в том, что кровь у них того же цвета, что и у него. Умирают они так же легко, если ударить верно.

Благородные лорды, владельцы поместий? Во Франции крестьянин порой такие поместья жег и грабил, а жену и дочек хозяина, случалось, укладывал под забором.

Какое уж тут почтение? Все эти господа – точно такие же люди. Они совершенно так же чешут в затылке и ходят до ветру. Вообще непонятно, по какому такому праву одни перебиваются с хлеба на воду, а другие жрут поросят и кутаются в меха.

В святой Библии о таком праве ничего не написано. Недавно в деревню заходил бродячий попик, он это растолковал совершенно точно. А ведь ему, слуге Божьему, умеющему читать и писать, виднее.

К тому же человек, прошедший военную службу, во все времена сплошь и рядом оказывался неплохим организатором, привыкшим принимать решения самостоятельно, действовать быстро и дерзко.

Одним словом, именно люди, прошедшие Столетнюю войну, и разожгли в 1381 г. крестьянский мятеж, крупнейший за всю историю Англии.

За короля и общины!

Возглавил это восстание Уот Тайлер. Этот человек был не крестьянином, а ремесленником, что явствует из самой его фамилии. «Тайлер» по-английски – «кровельщик», «черепичник». В этом нет ничего удивительного. Во многих странах крестьянские бунты возглавляли люди, не имеющие никакого отношения к этому сословию.

Это можно сказать не только о крестьянах. Чего стоит одна пролетарская Октябрьская революция. В ее большевистском руководстве пролетарий имелся один-единственный, и тот бывший, Шляпников. Остальные в подавляющем большинстве были дворянами либо интеллигентами из разночинцев.

Горючего материала в Англии имелось предостаточно, и поводы для бунта наличествовали очень серьезные. Тут уж не обойтись без более-менее подробного рассказа об английском крестьянстве того времени, да и не только о нем.

Прямое, откровенное рабство ко второй половине четырнадцатого века уже сошло на нет. В Англии жили совершенно свободные крестьяне-фригольдеры, владевшие собственными участками, но их было не так уж и много, меньше пятнадцати процентов всего населения страны. Большинство составляли вилланы, то есть крепостные. Их нельзя было покупать и продавать, они владели кое-какой собственностью, но не землей, в некоторых случаях могли отстаивать свои права в суде. Однако эти люди, как вогнанный в стену гвоздь, были намертво прикреплены к земле и не имели права покидать своего хозяина, лорда или крупного сквайра.

В этом отношении их русские собратья находились в лучшем положении. Раз в году, в так называемый Юрьев день, они могли выбирать себе нового хозяина и переходить к нему со всем своим движимым имуществом, но только в том случае, если полностью рассчитались по долгам со старым.

У вилланов такой возможности не было. При покупке поместья новым хозяином они автоматически переходили в его собственность точно так же, как сараи и амбары.

Господа выделяли им земельные участки для личного пользования, но за них нужно было вносить арендную плату. В прежние времена она в основном была натуральной. Наличествовала, конечно, и барщина – всевозможные работы на хозяина, как светского феодала, так и духовного. Монастыри и церкви были крупными землевладельцами, их вилланы жили и работали по тем же правилам, что и все прочие.

Всевозможных повинностей было много. Например, вилланы не могли сами молоть зерно и печь хлеб. Они были вынуждены идти на мельницу и в пекарню сеньора и платить за это. Когда виллан выдавал дочь замуж, ему приходилось платить господину очередную подать.

Пикантная деталь: если невеста оказывалась не девственницей, то ее папаша вынужден был отдать хозяину еще и выкуп «за утрату целомудрия». Вам, уважаемые читатели, надобно знать, что по тогдашним законам девственность крестьянок считалась собственностью их сеньоров точно так же, как земля и амбары. Какая у них там была система проверки, мне, увы, неизвестно, что открывает немалый простор для фантазий, уж согласитесь. Гусары, молчать!..

Была еще масса других повинностей, перечислять которые будет слишком долго. Сказать можно одно. Жилось вилланам нелегко, хозяева обдирали их как липку.

Особенно тяжким их положение стало в описываемые времена, когда английские сеньоры, подобно своим братьям по классу в других странах, пришли к выводу, что гораздо выгоднее брать плату не натурой или барщиной, а деньгами. Кое-какая наличность у вилланов водилась. Они имели право продавать излишки своей сельскохозяйственной продукции.

Здесь обязательно нужно отметить, что в то время находились уже и «справные хозяева», которые зарабатывали достаточно, чтобы приобрести собственную землю. Такие персонажи переходили в другую категорию – йоменов. Но и йомены тоже несли немало повинностей.

В любой деревне часть вилланов составляли люди безземельные, вынужденные наниматься батраками к сеньору или к односельчанам позажиточнее. Этим бедолагам, как легко догадаться, приходилось хуже всех. Они существовали исключительно на жалованье, недостаточное для мало-мальски сытой жизни.

В деревнях покрупнее работали и свои ремесленники – кузнецы, кровельщики, столяры, плотники и прочие. Таким ремесленником был и Уот Тайлер. Они тоже числились прикрепленными к поместью, самовольно уйти в другие места не могли и несли часть тех же повинностей, что и землепашцы. Например, после смерти виллана его наследник, не важно, землероб или ремесленник, должен был уплатить сеньору сперва компенсацию скотом или имуществом, а потом и налог на право наследования.

Обязательно нужно отметить, что при всем при том вилланы были неплохо организованы. Они не были каждый сам по себе, а объединялись в общины, во многом напоминавшие те, которые после отмены крепостного права появились в России. К этому их толкала сама жизнь.

В отличие от ремесленника и городского мастерового благосостояние крестьянина всегда зависит от случая, то есть в первую очередь от погоды. Нынешний год выдался урожайным, а следующий может оказаться вовсе даже наоборот. Община помогала своим членам выживать в случае неурожаев, заботилась о вдовах, стариках и сиротах, лишившихся кормильцев, а потому вилланы держались за нее обеими руками.

Кроме того, община распоряжалась угодьями, принадлежавшими как бы всем вместе – пастбищами, сенокосными лугами, рыбными ловлями. Слабенький, но все же противовес произволу сеньоров. Поэтому лорды и сквайры стремились ее уничтожить, что им через неполных двести лет и удалось, но об этом в свое время будет отдельный разговор.

Наступление на общины пока что шло, образно говоря, ползучее. Как читатель помнит, с определенного времени Англия стала экспортером шерсти, и в самом деле лучшей в Европе. Он ширился, соответственно, земля становилась все дороже. Сеньоры принялись при любой возможности отжимать общинные земли. По тогдашним законам договоры аренды составлялись надолго, переходили от поколения к поколению, но повсюду, не только в России, известно: закон – что дышло.

Все это вилланам благополучия отнюдь не прибавляло, очень даже наоборот. Довольно долго они практиковали лишь пассивный протест – массами бежали из деревень в города. Пойманных неудачников ожидали клеймение и тюрьма, но правоохранительные органы тогда пребывали в зачаточном состоянии и ловили далеко не всех. Достаточно было прожить в «городе, окруженном стенами», один год и один день, чтобы стать свободным как ветер, вольным человеком. Таких людей города, ревниво относившиеся к своим привилегиям, уже никогда не выдавали.

Другие бежали в леса. По ним, многочисленным, обширным и дремучим, гуляло превеликое множество шаек, возглавляемых всяческими робингудами. Сами себя они предпочитали именовать зелеными стрелками. Согласитесь, такое название звучит не в пример благороднее, чем просто лесной разбойник.

Народ туда стекался самый разный. Это были беглые вилланы, уголовники, укрывавшиеся от наказания, профессиональные браконьеры, солдаты, отвоевавшие во Франции и не нашедшие себе места в мирной жизни, просто любители воли, каких хватало во все века во всех странах.

Там было немало и людей благородного сословия – мелких землевладельцев, джентри, небогатых сквайров и даже самых настоящих. Они, как правило, теряли свои земли из-за произвола по-настоящему сильных и богатых соседей, на которых управу в суде далеко не всегда и найдешь.

Чем жили эти личности? Браконьерством и грабежами, понятно. Благородные рыцари, оказавшиеся в зеленых стрелках, не усматривали в этом ничего позорного для себя. Согласно незатейливым нравам той веселой эпохи позорным для благородного дона было как раз занятие ремеслами или торговлей. А вот разбой на дорогах считался для рыцаря вполне приличным, что ли, занятием.

Конечно, власти искали и ловили их, но при тогдашней слабости силовых структур это было делом нелегким. Этот факт хорошо иллюстрируют баллады и легенды о Робин Гуде. В борьбе с властями всегда выигрывают зеленые стрелки, а терпит поражение ноттингемский шериф. Это не начальник полиции, как в США, а крупный администратор, заведовавший сбором налогов, судебными делами и многим другим, в том числе ловлей разбойников.

Вообще, как показывает не такая уж давняя история, опыт Второй мировой и послевоенная борьба с партизанами в колониях, крайне трудно успешно воевать с людьми, засевшими в дремучих лесах, даже располагая танками, авиацией и автоматическим оружием.

Второй серьезной причиной восстания Уота Тайлера послужило нововведение властей, очередной налог. Новый. Историками давно подмечено, что по всей Европе народец, покряхтывая и матерясь, еще кое-как терпел старые, привычные налоги, но яростно бунтовал именно против новых, каких отцы и деды не знали.

Вялотекущая Столетняя война высасывала из казны деньги не хуже пылесоса. Испытанное средство – займы у итальянских банкиров – помогало плохо. Ломбардцы хорошо помнили о печальной участи флорентийцев, своих предшественников, не торопились так уж широко распахивать кошелек перед королем. Что тому оставалось делать? Самое простое для власти – вводить новые налоги.

Так они и сделали, придумали неслыханный доселе поголовный налог, именовавшийся впоследствии на Руси подушной податью. Платить его должны были все жители королевства, независимо от пола и сословия, достигшие пятнадцати лет, от последнего виллана до титулованного вельможи. С богатых людей и духовенства король брал больше, с простолюдинов – меньше.

Как легко догадаться, сословия оказались в неравном положении. Для какого-нибудь герцога или епископа внести пять-шесть фунтов стерлингов было сущим пустячком, а вот шиллинг, берущийся с простолюдинов, являлся для них серьезными деньгами.

К тому же этот налог за четыре года вводился трижды. Дело с финансами у короля обстояло так скверно, что пришлось заложить банкирам драгоценные камни из короны.

В отличие от многих других инициаторов финансовых новшеств автор поголовного налога известен точно. Это сэр Ричард Гелз, занимавший высокий пост королевского казначея. Его идею моментально подхватил лорд-канцлер, нечто вроде первого министра, архиепископ Саймон Седбери, а провел ее через парламент всесильный дядя юного короля Ричарда Второго Джон Гентский, герцог Ланкастерский.

Имена авторов идеи довольно быстро стали повсеместно известны. Англичане относились к ним примерно так, как россияне к Чубайсу, даже еще хуже. Попыток повесить Чубайса на воротах как-то все же не отмечено, зато из трех инициаторов данного налога двое лишились голов, а третий уцелел исключительно потому, что пребывал очень далеко от Лондона, на шотландской границе.

Но не будем забегать вперед. Кстати, чтобы дать читателю некоторое представление о величине налога, докладываю. Шиллинг тогда составлял почти недельную зарплату среднего мастерового и гораздо более значительную часть годового дохода обычного виллана.

К тому же третий по счету налог 1380 г. по предложению Саймона Седбери был сделан прогрессивным. Семьи, в которых насчитывалось более двух десятков домочадцев, а для Средневековья такое не редкость, платили уже не по шиллингу с головы, а больше. В том числе и нетрудоспособные старики, за которых приходилось раскошеливаться работающим людям.

По всем графствам кроме тех, что королевской власти не подчинялись вообще – были и такие, о них поговорим позже, – разъехались чиновники, без особых затей именовавшиеся сборщиками. Они разъезжали по деревням без охраны, их единственным оружием были чернильница и список жителей.

Нет, поначалу их не убивали и даже не били. Вилланы вновь выбрали тактику пассивного сопротивления. Они целыми семьями, а порой и небольшими деревнями бежали в болота и в леса, благо таковых на острове имелось предостаточно. Безоружному сборщику, пребывавшему в единственном числе, оставалось бессильно материться им вслед.

Руководители сотен – так назывались районы, охватывавшие определенное количество деревень – с самым невинным видом пожимали плечами и объясняли сборщикам, мол, у нас нет ни законного права, ни возможностей ловить беглецов, что положению дел полностью соответствовало. К тому же сохранились сведения, что порой сборщиков элементарно подкупали, чтобы они занизили в своих бумагах число жителей, подлежащих налогообложению. Сборщики были из мелких чиновников, жалованье получали грошовое и продавались столь же охотно, как гулящие девки.

Амбициозные планы знатной троицы с треском провалились. Конфуз получился нешуточный. Вместо ста тысяч фунтов, которые планировал собрать лорд-канцлер, в казну поступило всего-то двадцать две.

Власти ощетинились и оскалились. Чтобы собрать недоимки, был разработан гораздо более жесткий план – дать сборщикам в сопровождение чиновников, мировых судей и вооруженную стражу. Всех глав семейств заставить поклясться на Библии в том, что о численности своих домочадцев они заявили чистую правду. Ввести для неплательщиков и беглецов суровые наказания, вплоть до тюремного заключения. Вдобавок назначить сборщиками уже не мелкоту, а чиновников повыше.

Автор этого плана опять же известен точно. Это королевский парламентский пристав Джон Легге. Он тоже довольно скоро расстался со своей умной головой.

Власти принялись незамедлительно претворять эту идею в жизнь. Тут-то и полыхнуло.

30 мая 1381 г. в город Брентвуд, что в графстве Эссекс, собирать налоги прибыла персона не самая маленькая – верховный судья Суда королевской скамьи – это примерный аналог нашего Верховного суда – сэр Роберт Блекнап. Он потребовал прислать в город представителей трех ближайших деревень, которые должны были принести с собой всю сумму недоимки.

Вместо нескольких старшин и сотских в город пришли человек сто. Многие были вооружены луками и дубинами, которые не прятали под одеждой, а демонстративно держали на виду. Денег они не принесли ни гроша, вообще не собирались ни платить, ни каяться. Эти люди пришли бунтовать, к чему незамедлительно и приступили.

Сначала они всерьез собирались убить сборника налогов комиссара – ну да, именно так называлась его должность – Бемптона. Однако ему повезло, под рукой у него оказалась лошадь, и он сумел унести ноги под градом камней. Тогда вилланы взялись за благородного сэра Роберта. Солдат с ним было немного, их легко одолели числом, обезоружили, надавали по шее и пинками выставили из города. А вот чиновникам, сопровождавшим судью, пришлось гораздо хуже. Вилланы перебили их всех поголовно. Самого судью они обступили со всех сторон и заставили поклясться на Библии в том, что он больше никогда не будет заниматься столь поганым ремеслом, как сбор налогов, и не станет поощрять к тому других. Он должен был пообещать в дальнейшем стать честным советчиком во всех мужицких делах.

Судья так и сделал. Чтобы спасти свою шкуру, он, пожалуй, пообещал бы и луну с неба достать. Явно не великой храбрости был человек и отнюдь не горел желанием отдать жизнь за короля. Потом он по требованию мужиков сообщил им имена всех городских присяжных, составивших для него списки злостных неплательщиков. Вилланы тут же перебили их всех до одного, а дома разрушили.

Судья, как легко догадаться, мужицким честным советчиком становиться не собирался. Охраны к нему крестьяне не приставили, всецело положились на клятву, данную на Библии, и сэр Томас, не будь дурак, ночью пробрался в конюшню и ускакал в Лондон.

Дела развернулись совсем серьезно. Заполыхали усадьбы лордов, самых ненавистных крестьянам, монастыри, аббаты которых особо притесняли своих вилланов. В считаные дни восстание лесным пожаром распространилось по графствам Эссекс и Кент.

Зачинщиками восстания повсюду выступали бывшие солдаты. Очень скоро его возглавил Уот Тайлер. Этот безусловно незаурядный человек сумел превратить бунтующие толпы в сильное, хорошо организованное войско с жесткой дисциплиной и авторитетными командирами.

Люди всегда любили красивые легенды, выглядящие гораздо предпочтительнее скучной прозы жизни. Вот и о Тайлере была сложена такая сказка, которую потом охотно подхватил в своей «Истории Англии для юных» Чарльз Диккенс, всегда в глубине души остававшийся большим романтиком.

По легенде, когда все началось, Тайлер мирно крыл крышу в своем родном городке, больше напоминавшем большую деревню. В его дом в это время заявился очередной сборщик налогов и, несмотря на присутствие жены Тайлера, подступил с самыми охальными намерениями к его четырнадцатилетней дочке.

Мать и дочь подняли крик. Тайлер услышал его, бросился им на помощь и, разумеется, убил нахала до смерти. Потом он схватил то ли дубину, то ли топор, выскочил на улицу и стал призывать земляков к бунту. Они охотно откликнулись. И понеслось!..

Больше всего это напоминает старый голливудский блокбастер «Спартак», где известное восстание гладиаторов показано как чисто стихийная вспышка ярости. Владелец школы гладиаторов, всем известный злыдень, хотел увезти и продать рабыню, подругу Спартака. Тот сгоряча прикончил первого же вертухая, попавшегося ему под руку. Тут-то гром и грянул.

В реальности же восстание Уота Тайлера было отнюдь не стихийной вспышкой народного гнева, а результатом многолетней идеологической пропаганды. Оно стало не только крупнейшим крестьянским мятежом в истории Англии, но и единственным народным восстанием, имевшим обширную, четко проработанную идейную программу, составленную отнюдь не неграмотными вилланами.

Давайте об этом по порядку. Во второй половине XIV в. решительную борьбу за реформу церкви начал профессор богословия Оксфордского университета Джон Уиклиф. Человек глубоко религиозный, он считал, что церковь должна отказаться от всяких претензий на светскую власть и мирские блага, сосредоточиться исключительно на духовном окормлении народа. Никаких земельных владений она иметь не может, обязана передать их мирянам, жить исключительно за счет церковной десятины.

С подобными идеями тогда выступали не только жители Англии. Почти в то же самое время и в Русской православной церкви шла борьба между нестяжателями и иосифлянами. Первые точно так же выступали за то, что церкви следует отказаться от всех мирских богатств, вторые, как нетрудно догадаться, стояли за существующее положение дел. Нестяжатели в конце концов потерпели поражение, были разогнаны по дальним монастырям, и никаких реформ в русской церкви не произошло. Зато в католической через сто с лишним лет последователи Уиклифа начали процесс, известный нам как Реформация.

Позже Уиклиф пошел еще дальше. Он поставил серьезнейший вопрос: имеет ли церковь хоть малейшее значение в деле спасения христианских душ? По Уиклифу получалось, что никакого. Он считал, что загробную судьбу каждого верующего Господь предопределил заранее, в самом начале мира. Позже именно на основе таких утверждений возникнет протестантизм. Правда, нужно отметить, что эти идеи Уиклиф не сам придумал, а почерпнул из работ одного из отцов церкви, о чем подробнее позже.

Далее Уиклиф делал выводы, вполне логично вытекающие из его теории. Коли уж судьба каждого человека предопределена Господом заранее, то совершенно бессмысленно надеяться на церковные покаяния, исповеди, отпущения грехов, заупокойные службы. Священники, в принципе, и не нужны вовсе.

С точки зрения церковных догматов ересь была жуткая. Где-нибудь на континенте Уиклифа, чего доброго, быстренько свели бы на костер. Однако английская церковь по причине отдаленности от Рима всегда чуточку бравировала своей независимостью. Поэтому когда в 1377 г. из Рима потребовали, чтобы профессор публично отрекся от своих еретических взглядов, на его защиту дружно поднялись и Оксфордский университет, и лондонские церковные власти. Вовсе не оттого, что разделяли взгляды Уиклифа, а из принципа, чтобы римский папа не подумал, будто он тут может кого-нибудь съесть. «С Дону выдачи нет», короче говоря.

К тому же церковников втихомолку подзуживал сам король Эдуард Третий, тоже стремившийся к максимальной независимости от Рима. Он демонстративно приятельствовал с королем Людвигом Баварским, отлученным папой римским от церкви.

Короче говоря, для Уиклифа все обошлось, он не был даже на шиллинг оштрафован. А его идеи подхватили и принялись разносить по всей Англии так называемые лолларды. От фламандского слова Lollard – «бормочущий псалмы». Это были бродячие монахи и проповедники-священники, не имевшие своих приходов. На Руси такие персонажи именовались безместными попами.

Самым видным их представителем стал Джон Болл. Когда-то он был священником в церкви Святой Марии, расположенной в графстве Йорк, но за свои проповеди сподобился сначала отстранения от служения, а потом и вовсе отлучения от церкви. Этот факт Болла как-то нисколечко не взволновал. Он около двадцати лет странствовал с проповедями по всей стране.

Болл и прочая нищая братия пошли гораздо дальше Уиклифа. Они заявляли, что земли следует отобрать не только у церкви, но и у лордов, богатых сквайров. Надо отдать их народу, чтобы не стало ни богатых, ни бедных, а дворянство как таковое вообще прекратило существовать.

Библию Болл знал прекрасно и постоянно напоминал своим слушателям о том, что во времена праотца Адама и его потомков никакого дворянства не было вообще. Свои нынешние земли эти благородные господа захватили силой, а потом сочинили в свою пользу многочисленные законы, не божеские, а человеческие. Стало быть, одни люди всегда могут изменить то, что когда-то написали другие.

Суть его проповедей тогда же записал некий дворянин-книжник: «Люди добрые, плохие дела творятся в нашей Англии, и не исправятся они до тех пор, пока все не станет общим достоянием, и не будет ни вилланов, ни господ, пока мы все не объединимся, а знать не перестанет быть большими господами, чем все мы. Следует нам обратиться к королю, ибо млад он, и показать ему, в какой нужде и бесправии обретается его народ, и рассказать ему, что мы хотим видеть вместо этого».

Этакий вот средневековый большевизм. Тот же ученый дворянин меланхолически констатировал: «Слова такие снискали ему любовь многих из простого народа». Еще бы! Как иначе мог реагировать простой народ на слова о том, что дворян вообще быть не должно, а их земли, заодно и церковные, следует разделить по справедливости между бедным людом? Только одобрительными криками. Аплодисментов тогда люди еще не знали, иначе Боллу и его коллегам они непременно устраивали бы бурные овации.

Болл еще писал довольно неплохие стихи. Некоторые считают, что именно он сочинил знаменитое двустишие, ставшее потом прямо-таки гимном восставших:

Адам пахал, а Ева пряла нити паутин.

А кто же был над ними господин?

Или вот так:

В цене сейчас гордыня.

За мудрость – алчность ныне,

Распутству, грязи нет конца.

Коварство – доблесть подлеца.

Находит зависть оправданье,

А лень встречает почитанье.

Так отличи ж врага от друга,

Вскричи: «Довольно, будет вам!»

Твори добро и сей свободу —

Так говорю своим друзьям.

Среди неграмотного средневекового люда поэзия была весьма популярна. Она оказывала большое воздействие на англичан. Впрочем, как и прозаические послания Болла: «Если бы Богу были угодны вилланы, он бы с самого начала определил, кому быть рабом, а кому – господином».

За решетку Болла власти отправляли трижды, но всякий раз, стиснув зубы, вынуждены были отпускать его, учитывая невероятную популярность в народе. Когда вспыхнуло восстание Тайлера, он в четвертый раз сидел в тюрьме, находившейся в Кентербери.

Как мы видим, стихийному якобы восстанию предшествовало лет двадцать самой активной теологической работы нищей братии. Так что крестьяне получили неплохую идейную подготовку. То, что происходило тогда в Англии, ничем не напоминало бунт, «бессмысленный и беспощадный».

Мало того, есть сведения, что задолго до восстания в стране уже существовало нечто вроде подпольной организации, в которую входил и Уот Тайлер. Восстание тщательно готовилось. Это ясно хотя бы из того, что мятежные толпы в нескольких графствах как-то очень уж быстро объединились в армию, спаянную строгой дисциплиной и порядком. Задолго до событий в Эссексе заговорщики оживленно общались и друг с другом, и с нищей братией, для которой мятеж вовсе не стал неожиданностью. Переписки они по причине неграмотности не вели, но сведения о том, что эти люди задолго до восстания сносились друг с другом, в судебных документах того времени сохранились.

Правда, у восставших с самого начала было чертовски уязвимое место. Именно это обстоятельство впоследствии и привело их к поражению. Вспомните слова Джона Болла: «Следует нам обратиться к королю, ибо млад он, и показать ему, в какой нужде и бесправии обретается его народ, и рассказать ему, что мы хотим видеть вместо этого».

Да, вот так дело и обстояло. У нас на Руси люди по этому поводу говорили: «Царь хороший, а бояре плохие». Очень многие повстанцы – но далеко не все, как мы вскоре убедимся – с детским простодушием верили, что пресветлый король, совсем юноша, всего-то четырнадцати лет, просто-напросто не представляет, как тяжко живется его народу. Беда в том, что он окружен дурными советниками, которые ради своей выгоды скрывают от него истинное положение дел. Этих негодяев следует как можно скорее от короля убрать, да что там, попросту перебить, обстоятельно объяснить ему все. Тогда его величество прозреет, в несказанной доброте своей удовлетворит все народные чаяния и примет новые, правильные законы, после чего жизнь настанет прямо-таки райская. На знаменах повстанцев так и было написано: «За короля и общины».

Что вы хотите – дети своего времени. Подобные представления о хорошем царе и плохих боярах были очень долго распространены во многих странах. В России они среди простого народа сохранялись и в начале XX века. В точности так, как мятежники Тайлера, русские простолюдины 9 января 1905 г. двинулись к Зимнему дворцу с царскими портретами, иконами и хоругвями, чтобы рассказать царю правду, которую от него скрывают зловредные баре. Но народ был встречен ружейными залпами.

Зато насчет лордов, сквайров и церковных сеньоров восставшие ни малейших иллюзий не питали. Повсюду, где они проходили, как пучок соломы пылали поместья и аббатства. Во всем этом была строгая система, ничего общего не имевшая с анархией. Повстанцы первым делом старательно сжигали бумаги – долговые записи, акты феодальных привилегий, документы о налогах и повинностях. Расчет был точный. Все эти документы велись не по единой системе, в каждом графстве, а то и поместье она была своя, так что восстановить потом все то, что сгорело, оказалось крайне трудно.

Все это вовсе не носило, пользуясь терминами позднейшего времени, ярко выраженного классового характера. Противостояния вилланы – дворяне не было. Все оказалось гораздо сложнее. Кого-то из светских и церковных сеньоров крестьяне убивали на месте. Слишком уж те их допекли. Некоторых лордов и аббатов, в особых притеснениях не замеченных, они всего-навсего заставляли поклясться на Библии в том, что они и дальше будут обходиться со своими крестьянами по справедливости. Правда, бумаги мужики жгли и у них.

Грабежей не было. Повстанцы выполняли строжайший приказ Уота Тайлера. Правда, это не касалось винных погребов. Однако тут уж не только Тайлер, но и любой другой человек на его месте был бы бессилен.

Более того, к восставшим совершенно добровольно присоединялись мелкие сквайры, дворяне-джентри и обедневшие рыцари. Все они тоже немало натерпелись от богатых лордов и наконец-то увидели прекрасную возможность посчитаться с ними за все обиды. Повстанцы охотно принимали их в свои ряды. Многие из них были людьми с немалым военным опытом.

В одном из графств первым поднял мятеж не виллан, а как раз дворянин, мелкий землевладелец. Он очень быстро организовал немаленький отряд, состоявший из вилланов, прошелся по окрестным богатым поместьям, оставляя за собой одни головешки, потом присоединился к войску Тайлера, целеустремленно идущему на Лондон, чтобы разделаться с дурными советчиками и пожаловаться на свои беды юному королю.

Это действительно было уже настоящее войско численностью примерно в сто пятьдесят тысяч человек. Властям просто-напросто было нечего противопоставить этой армии. Кое-какие войска у них имелись, но часть их под командованием Джона Ланкастера стояла на шотландской границе, другие подавляли очередное восстание валлийцев в Уэльсе, а остальные уплыли в Испанию на очередную войнушку. Если поскрести по сусекам, то у короля отыскалось бы всего пятьсот-шестьсот даже не солдат – стражников. Армия Тайлера втоптала бы их в землю, толком и не заметив. Что и происходило с небольшими отрядами то ли неумеренно храбрых, то ли особенно тупых рыцарей, рискнувших выйти навстречу мужицкой рати.

Что интересно, крестьяне и при этом не рубили головы всем подряд благородным донам, убивали только тех, кто дрался насмерть. Противников, бросивших оружие, они не трогали как сдавшихся в честном бою. Среди восставших была широко распространена такая точка зрения: если вилланы этих рыцарей имеют к ним какие-то претензии, то пусть сами и разбираются. Правда, известен случай, когда крестьяне в рамках черного юмора заставили нескольких пленных благородных господ себе прислуживать – резать мясо, подавать плащи, в общем, делать все, что положено слугам. Господа старались со всем усердием.

Беднота тех городов, в которые приходили восставшие, встречала их со всем дружелюбием, снабжала продовольствием. Грабежей не было. Крестьяне лишь старательно изничтожали чиновников и судейских. Среди таковых на свою беду оказался и главный судья королевства сэр Джон Кавендиш.

По дороге на Лондон повстанцы освободили Джона Болла, сидевшего за решеткой в городе Мейдстоуне. Неистовый поп с большим воодушевлением принялся за прежние проповеди:

– Дела в Англии не могут идти хорошо, покуда все у нас не станет общим, когда не будет ни вассалов, ни лордов, когда лорды будут не господами, а такими же, как мы. Разве все мы не происходим от одних и тех не родителей, Адама и Евы? – говорил он.

Потом повстанцы направились в Кентербери, рассчитывая взять его штурмом и отыскать там архиепископа Саймона Седбери, ненавистного всем. Но воевать не пришлось. Горожане сами открыли ворота и вышли навстречу крестьянам с подарками и приветствиями.

Седбери в Кентербери не оказалось. Мужикам пришлось ограничиться разгромом его дворца и торжественным сожжением всех бумаг, в первую очередь крестьянских долговых обязательств и актов о привилегиях, полагавшихся архиепископу как светскому феодалу.

Мэр и члены магистрата, органа городского самоуправления, в парадных одеждах принесли на Библии присягу на верность королю Ричарду и общинам, поклялись верой и правдой защищать и поддерживать новый порядок. Ну да, попробовали бы они отказаться!..

Впереди лежал Лондон.

Мятежники изрядно потрудились в его окрестностях. Прежде всего они подожгли тюрьмы Маршалси и Кингз-бэнг, предварительно выпустив оттуда всех заключенных. Правда, это не означало никакой такой всеобщей амнистии. Повстанцы тщательно профильтровали арестантов, уголовникам отрубили головы, а на все четыре стороны отпустили тех, кто, по их мнению, сидел совершенно безвинно – за неуплату налогов, нарушение тогдашнего трудового законодательства, какие-то конфликты с сеньорами.

Потом повстанцы спалили дотла дворец Ламбет, принадлежавший Седбери, и аббатство Роберта Гелза. Как и многие государственные деятели того времени, он был еще и епископом. В завершение мужики по каким-то своим причинам, скорее всего по настоянию нищей братии, подожгли бордели, занимавшие целый квартал в Бэнксайде. Тружениц этих заведений они, правда, не тронули. Девицы попросту разбежались и попрятались, где уж смогли, в ожидании лучших времен.

В Лондоне царили разброд и замешательство. Тамошние олигархи, не питавшие к мятежникам ни малейшей симпатии, попытались было собрать народное ополчение и поставить его на стены. Однако низы этот призыв проигнорировали. В этом их втихомолку поддержали и многие члены самоуправления, усмотревшие в союзе с мятежниками отличную возможность расширить городские вольности.

Мэр Лондона Уильям Уолворс, не дворянин, крупный рыботорговец и главный акционер бэнксайдских борделей, приказал закрыть все городские ворота, поднять мосты. Потом он отправил к Тайлеру олдермена, то есть члена городского магистрата, Джона Горна с ультиматумом, в котором требовал немедленно уйти от Лондона. У мужика явно зашкалило нездоровое самомнение. Он ведь должен был учитывать, что у него самого имелась под рукой лишь кучка городских стражников, а у Тайлера – десятки тысяч человек.

Джон Горн побеседовал с Тайлером с глазу на глаз, ультиматум добросовестно передал, но тут же добавил от себя, что тот может наплевать на него с высокого дерева. Дескать, большинство лондонцев на стороне мятежников. Они со дня на день скоро откроют им ворота.

Так вскорости и произошло. Войско Тайлера вступило в город, соблюдая строжайший порядок.

На другой день, 13 июня, пришелся один из важнейших праздников католической церкви – День тела Христова. Мятежники собрались на площади у главного лондонского собора Сент-Мартин-ле-Гран, украшенного знаменами и вымпелами. Джон Болл отслужил торжественную мессу, а потом перешел к делам мирским, произнес проповедь, которую некоторые историки считают первым в Европе призывом к полному и всеобщему равенству. Он заявил, что жизнь народа не улучшится, пока все не станет общим, изложил конкретную программу действий на ближайшее время: казнить архиепископа Седбери и прочих дурных советчиков, а также истребить судейских, «подобно тому, как поле очищают от сорняков».

Эта программа была принята повстанцами с большим воодушевлением, и они тут же принялись претворять ее в жизнь. Тайлер отправил несколько отрядов, возглавляемых надежными людьми, по конкретным адресам с определенными заданиями. Прежде всего повстанцы заняли тогдашний судейский центр Темпл и главную юридическую корпорацию Линнольнз-инн, где старательно сожгли все бумаги и документы.

Однако «очистить поле от сорняков» по плану Джона Болла им не удалось. Чиновники и судейские уже, конечно же, прослышали о том, как мятежники повсюду поступили с их братией, и попрятались по углам так надежно, что никого из них за те девять дней, что Тайлер был хозяином Лондона, так и не удалось отыскать.

Потом повстанцы разгромили еще две лондонские тюрьмы, Флит и Маршалси, предварительно точно так же тщательно рассортировав заключенных. Уголовников они перебили, безвинно пострадавших отпустили на свободу.

Окажись в это время в Лондоне Джон Ланкастер, ненавистный всем, ему без церемоний оторвали бы голову, не глядя на то, что он – родной дядя короля. Однако Ланкастер, как уже говорилось, на свое счастье, пребывал у шотландской границы. Мятежники отыгрались на его лондонском дворце Савой, одном из самых роскошных не только в Англии, но и во всей Европе. Герцог всегда любил пожить красиво. Кроме огромного архива там хранились несметные богатства, награбленные Ланкастером во Франции: золотая и серебряная посуда, немало драгоценных камней, роскошная мебель и одежда, гобелены, богато украшенные рыцарские доспехи и целая коллекция дорогих восточных ковров, большая редкость по тем временам.

Тайлер строжайшим образом предупредил своих людей о том, что разгром дворца – это акт правосудия по отношению к ненавистнику народа, а потому он повесит любого, кто попытается присвоить хотя бы мелкую безделушку. Мятежники и лондонские простолюдины, примкнувшие к ним и тоже не питавшие к Ланкастеру ни малейшей любви, приказ выполнили в точности. Все ценное, что было в замке, они разломали, порезали и разбили. Драгоценные камни растолкли в мелкую пыль в ступках, специально принесенных с собой.

Нашелся экземпляр, который украдкой спрятал за пазуху то ли серебряный кубок, то ли несколько дорогих вещиц. Повстанцы без церемоний прикончили его. Неизвестно, повесили они этого поганца, утопили в Темзе или бросили в огонь, но все источники сходятся в одном. Такой урод был один-единственный.

Строгий приказ Тайлера все ломать и громить был нарушен, когда мятежники, разносившие дворец вдребезги, добрались-таки до винного погреба. Ну, кто-кто, а уж русский человек отнесется к этому с полным пониманием. Трагикомическая деталь. Когда дворец в конце концов запылал, несколько повстанцев, упившихся до бесчувствия, так в подвалах и остались. Товарищи забыли про них.

Король все это время оставался в неприступном Тауэре, в компании мэра Уолворса и всех трех авторов закона о поголовном налоге, чьей крови мятежники жаждали в первую очередь: архиепископа Седбери, казначея Гелза и парламентского пристава, по совместительству тоже епископа Легге. Сложа руки они там не сидели. Шла оживленная дискуссия по вопросу о том, можно ли хоть что-то сделать в этакой вот заковыристой ситуации.

Мэр Уолворс, в чем-то простой как две копейки, кричал, что нужно драться, обещал за несколько дней собрать войско, с которым можно будет дать бой мятежникам прямо в Лондоне. Лорд Солсбери, человек с солидным военным опытом, оказался и умнее и хитрее. Он доказывал, что на нескольких сотнях лондонских улочек, узких и кривых – предприятие крайне сомнительное, говорил, что к мятежникам непременно примкнут столичные небогатые ремесленники, подмастерья, вообще все городские низы. Гораздо выгоднее будет вступить с Тайлером в переговоры, затянуть их, торжественно пообещать удовлетворить любые требования. После этого повстанцам рано или поздно самим надоест торчать в Лондоне. Они, ублаготворенные щедрыми обещаниями, сами начнут потихонечку расходиться по домам. Вот тогда-то с ними и можно будет покончить.

Именно его предложение юный король и принял. Назавтра он выехал из Тауэра во главе блестящей кавалькады придворных и двинулся на встречу с мятежниками, собравшимися на огромном пустыре Мейл-Энд. Одни современники событий пишут, что их там было шестьдесят тысяч, другие – все сто.

Произошло примерно то, чего и следовало ожидать. Повстанцы почтительно сдергивали шапки перед юным Ричардом Вторым, а вот придворных осыпали угрозами и оскорблениями. Они никого не тронули, но обстановка была такая, что оба брата короля запаниковали и на полдороге ускакали куда-то за город.

При виде Ричарда многотысячная толпа повалилась на коленки с криками «За короля и общины!». К нему, остававшемуся в седле, подошли трое руководителей восстания: Уот Тайлер, Джон Болл и Иоанн (Джек) Строу, по одним источникам – виллан, по другим – безместный поп. Прежде всего они не попросили, а именно потребовали от короля разрешения лишить жизни любого, кого они считают государственным изменником и врагом народа. Потом главари ему вручили петицию, сохранившуюся до нашего времени.

Примечательный был документ, составленный с помощью нищей братии, хорошо разбиравшейся в законах.

«Все отданные в исключительное пользование сеньорам леса и воды должны стать общим достоянием, чтобы как богатый, так и бедный мог по всему королевству во всех реках и прудах свободно ловить рыбу, охотиться за зверями во всех лесах и гонять зайцев во всех полях. В королевстве не должно быть никакого закона, кроме Винчестерского. Впредь суды не могут объявлять кого бы то ни было вне закона. Находящиеся в распоряжении монахов, настоятелей приходов, викариев и других церковных людей имущества должны быть отняты у них, за исключением того, что необходимо для их содержания, и разделены между прихожанами. В Англии должен быть лишь один епископ (эту роль, по некоторым сведениям, мятежники отводили Джону Боллу. – А. Б.) и один прелат, и все земли и держания епископов и прелатов должны быть взяты у них и разделены между общинами. Права сеньоров должны быть упразднены и установлено равенство всех, кроме короля. В Англии не должно быть вилланов и вилланства, но все должны быть свободны и равны. Весь народ должен быть освобожден от ига ныне существующей крепостной зависимости, и ни один человек не должен служить другому. Всем участникам восстания объявляется полное прощение за любые совершенные ими проступки, и они не должны подвергнуться никаким преследованиям».

Можно только представить, что творилось в душах у придворных и самого короля, слушавших чтение этой петиции. Полное претворение ее в жизнь означало бы, что богатые лорды-землевладельцы перестают существовать как класс, а церковь – как институт.

Однако король, несмотря на молодость, прошел школу хороших манер и показал себя неплохим дипломатом. Он с непроницаемым лицом выслушал петицию, пообещал удовлетворить все без исключения требования, указанные в ней, выдать каждому графству вольные хартии, которые будут иметь силу закона. Потом Ричард вручил Тайлеру знамя с королевскими вензелями, тем самым предоставляя ему полную свободу действий, медленно, под приветственные крики объехал ряды повстанцев и покинул пустырь.

Ликование мятежников не поддавалось описанию. Вот оно, свершилось! Стоило королю пообщаться с народом без дурных советников, как он моментально проникся нуждами простых людей и удовлетворил все их требования! Да здравствует король! Солнышко наше ясное!

В Тауэр Ричард не вернулся, а поехал в так называемую Королевскую гардеробную, хорошо укрепленное здание, стоявшее в центре Лондона, где хранилась большая часть его дорогой одежды и драгоценной посуды. Тауэр, где по-прежнему тряслись от страха авторы закона о налогах, он оставил с распахнутыми воротами. Гарнизон крепости, вероятнее всего, получил приказ не сопротивляться.

Король должен был прекрасно понимать, что бросает троицу налоговиков на верную смерть, но, должно быть, рассуждал об этом со здоровым житейским цинизмом. В конце концов, новых придворных можно набрать сколько угодно. Только свистни, и набежит несметное количество. А мятеж, грозящий основам существующей системы, нужно погасить любой ценой.

Тайлер немедленно поскакал в Тауэр во главе тщательно отобранного отряда и под королевским знаменем вошел туда беспрепятственно. Его люди без всяких церемоний потащили Седбери, Гелза и Лэгга на ближний Тауэрский холм и отрубили им головы на бревне, валявшемся там. Заодно были казнены еще несколько знатных людей и богатых купцов, близких к Ланкастеру.

Один из современных английских историков бесстрастно комментирует это событие, говорит, что мятежники поступили даже гуманно. Официальная казнь за государственную измену, как мы уже знаем, состояла в том, что палачи подвешивали осужденного, но не давали ему умереть, потом вынимали из петли, потрошили, сжигали внутренности перед его глазами и в заключение четвертовали. По сравнению с этим простое лишение головы и в самом деле выглядит немалой милостью.

Обещания, данные мятежникам, король принялся выполнять незамедлительно. Вокруг собора Святого Павла и на улице Чипсайд были поставлены тридцать столов. Чиновники, сидевшие за ними, принялись выписывать вольные хартии. Они сохранились.

«Мы, Ричард, милостью Божьей король Англии и Франции и правитель Ирландии, приветствуем всех наших судебных исполнителей и иных верных слуг, кому будет предъявлена настоящая хартия. Да будет вам известно, что своей особой милостью мы отпускаем на волю всех наших вассалов, подданных и прочих в графстве Хертфордшир и настоящей хартией освобождаем каждого из них от крепостной зависимости. Мы также даруем полное прощение вышеозначенным вассалам и подданным за все преступления, акты измены, нарушения закона и грабежи, совершенные ими в любых формах, всеми вместе или каждым из них в отдельности. Мы также отменяем все приговоры и постановления, принятые против них за таковые нарушения. Тем самым мы даруем им всем и каждому из них в отдельности наше полное королевское расположение, в подтверждение чего и даем сию хартию. Засвидетельствовано лично мною в Лондоне 15 июня в четвертый год моего правления».

Есть и другой вариант: «…чтобы эти его подданные свободно покупали и продавали во всех городах, местечках, торговых селах и в других местах его королевства Англии и чтобы ни один акр земли, который теперь держат на вилланском праве за службу, впредь не держали иначе как за деньги, и притом не более чем за четыре пенса, а где раньше держали его за меньшую плату, там он и впредь не возвышался бы в цене».

И Луну с неба!..

Хартии тут же заверялись королевскими печатями и вручались представителям мятежников при всеобщем ликовании. Им казалось, что теперь больше совершенно нечего желать. Райская жизнь, о которой они столько мечтали, не за горами.

Полным хозяином Лондона Тайлер оставался еще девять дней. Даже те хронисты, которые крайне враждебно относились к нему лично и к мятежникам вообще, отмечали, что он был человеком незаурядным и глубоко порядочным. Его люди вели себя в Лондоне идеально, не устраивали погромов и грабежей, хотя в домах богатых горожан было чем поживиться.

Погромы и массовая резня все же произошли, но к ним мятежники не имели ни малейшего отношения. Главы ремесленных цехов и богатые купцы усмотрели великолепную возможность разделаться под шумок с конкурентами-иностранцами. Фламандцы-ткачи очень успешно соперничали с членами лондонских швейной и ткацкой гильдий. Неплохо шло дело и у искусных итальянских оружейников. Олигархи собрали мастеров и подмастерьев, выставили винца, провели разъяснительную работу. Многим мастерам, тоже недовольным конкурентами, она и не требовалась, а подмастерья увидели неплохую возможность пограбить.

Добрые жители Лондона начали убивать фламандцев и на улицах, и в домах, которые они старательно грабили. Чтобы ненароком не досталось кому-то из коренных, кто-то из этих милых ребят придумал безошибочный метод проверки. Одеждой и внешностью фламандцы от англичан нисколько не отличались, но они совершенно по-разному произносили слова «сыр» и «хлеб». Англичане говорили «чииз» и «брэд», фламандцы – «кавзе» и «броуд». Так что отличить своих от чужих оказалось крайне легко.

Любопытно, что человечек, который это придумал, несомненно, хорошо знал Библию. Именно там в Книге Судей описывается, как во время войны двух народов один из их врагов определял именно по произношению. Они вместо «ш» говорили «с». «И перехватили Галаадитяне переправу чрез Иордан от Ефремлян, и когда кто из уцелевших Ефремлян говорил: «позвольте мне переправиться», то жители Галаадские говорили ему: не Ефремлянин ли ты? Он говорил: нет. Они говорили ему «скажи: шибболет», а он говорил: «сибболет», и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв его, закололи у переправы чрез Иордан. И пало в то время из Ефремлян сорок две тысячи».

То же самое происходило и с итальянскими оружейниками. Кроме того, было убито немало ломбардских банкиров, а их дома оказались разграблены. Причем лондонцы прежде всего не ценности тащили, а старательно жгли долговые расписки и все деловые документы. Так что это была не импровизация, а хорошо продуманная акция, устроенная то ли конкурирующими английскими банкирами, которые к тому времени уже завелись, то ли недобросовестными должниками, то ли всеми вместе.

Резня продолжалась несколько дней в обстановке совершеннейшей безнаказанности. Королевские чиновники и стражники прятались по углам, а мятежники Тайлера в это дело не вмешивались. Они ровным счетом ничего в нем не понимали и потому решили: пусть горожане сами разбираются со своими делами. Всего было убито 160 фламандцев, а сколько погибло итальянцев, по-моему, точно так и не подсчитано.

Обязательно нужно отметить, что мятеж не ограничился графствами Эссекс и Кент. Просто-напросто именно их жители и составили основу войска Тайлера, вступившего в Лондон. Пожар полыхал повсюду. Не обо всех бунтах сохранились документы, но достоверно известно, что королевские приказы об их подавлении были разосланы во все до единого графства. Это значит, что пламя охватило все королевство.

Как частенько случается при подобных смутах, охватывающих всю страну, в восстании участвовали не одни только крестьяне, ремесленники и городская беднота.

Уж нам-то сие прекрасно известно. Например, за Емельяна Пугачева кроме казаков и крестьян воевали немецкие колонисты и ссыльные поляки. Присягу самозваному императору совершенно добровольно принесло немалое число священников.

А вот рабочих у него как раз оказалось гораздо меньше, чем потом пытались представить советские историки, старательно рисовавшие трогательное единение трудового крестьянства и пролетариата. Дело в том, что пугачевцы захватывали заводы исключительно для того, чтобы их разграбить и разрушить. Рабочих это категорически не устраивало, а потому они на многих заводах ожесточенно отбивались от бунтовщиков. Ни о какой такой классовой солидарности в то время и слыхом не слыхивали.

Нечто похожее мы наблюдаем и в Англии. В городе Сент-Олбанс, графство Хертфорд, зачинщиком мятежа стал богатый и именитый человек по фамилии Уоллингфолд. Значительную часть бунтовщиков составили как раз горожане. В графстве Саффолк один из двух крупных мятежных отрядов возглавил церковник, нет, не странствующий проповедник, а приходский священник. К нему примкнули несколько мелких землевладельцев-эсквайров и даже викарий церкви Всех Святых в Седбери.

Интересно, что один из вожаков саффолкского мятежа решил, очевидно, не мелочиться и провозгласил себя королем. Точных сведений о его участи у меня нет, но по головке за такое дело его безусловно не погладили.

В Норфолке восстание поднял городской ремесленник, красильщик Листер. Он тоже провозгласил себя королем, но не Англии, а общинников, держался чуточку скромнее. Мятежниками всего графства командовал благородный рыцарь Роджер Бэкон де Бэконторп.

Повстанцев Кембриджского графства возглавлял ремесленник, седельный мастер Симфорд.

Восстание в Йорке замутили сами власти, мэр и бейлифы, то есть городские и сельские чиновники. То немногое, что нам известно об этом восстании, чертовски похоже на классический рэкет. Горожане под руководством администрации посадили в тюрьму пятерых самых зажиточных жителей Йорка, угрожали поубивать к чертовой матери, вынудили их заплатить приличные суммы денег и написать обязательства, что никаких претензий те иметь по этому поводу не будут.

Кстати, занятный факт. После того как с мятежниками по всей Англии стали расправляться самым жестоким образом, Йорк оказался единственным местом, где никто не пострадал. Городские власти попросту купили всем амнистию за тысячу фунтов, определенно решили, что от повешенных пользы мало, так что выгоднее взять деньгами. Оборотистыми ребятами были жители Йорка, что уж там.

В городе Беверли мятеж опять-таки больше всего походил на вульгарный грабеж. Четырнадцать весьма небедных купцов и владельцев ремесленных мастерских собрали кое-каких подельников, ограбили городскую казну, выгребли деньги и векселя на приличную сумму. Процесс, как говорится, вышел из-под контроля. Насмотревшись на шалости местных олигархов, горожане попроще и победнее собрались в немаленькую толпу и в точности по «йоркскому методу» вышибли из городских богатеев немалые денежки.

В Сомерсетшире мятеж возглавил приходский священник Фромптон. О том, что там творилось, известно крайне мало, но это было явно что-то серьезное. Когда после кровавого подавления последних очагов восстания многим его участникам вышла королевская амнистия, жители одного из городов Сомерсетшира, Бридмуотера, под нее не попали.

Йорк и Беверли – отнюдь не какое-то исключение. Во время крупных смут, происходящих не только в Англии, некоторые личности под шумок устраивали свои делишки, не имевшие ничего общего с нуждами крестьян или ремесленников.

Можно опять обратиться к тому же пугачевскому бунту. Офицеры секретной комиссии, созданной для расследования этих событий, испытали нешуточный шок, когда узнали, что некоторые помещики во главе вооруженной челяди под шумок налетали на поместья соседей. Они грабили все подчистую, хозяев вешали на воротах, а потом с честнейшими глазами сваливали все на злыдней-пугачевцев.

Интересно, что никому из них за это ничего не было. В восемнадцатом столетии, еще до пугачевского мятежа, в совершенно мирное время, иные провинциальные помещики мало чем отличались от средневековых европейских баронов. Они устраивали самые настоящие частные войнушки с грабежами и поджогами усадеб, убитыми и ранеными. Особенно хороши в этом отношении были отставные офицеры, гулявшие вовсе не по-детски. Матушка Екатерина на это смотрела сквозь пальцы. Пусть забавляются, лишь бы заговоров не устраивали.

Самый яркий пример такой частной войнушки – события в Кембридже. Вообще-то в этом графстве полыхал совершенно «правильный» мятеж. Бунтовщики, среди вожаков которых снова оказался приходский священник, громили богатые поместья, увлеченно охотились на чиновников и судейских. Под раздачу попал и орден госпитальеров, обладавший обширными земельными владениями и прочим имуществом. Но кембриджцы в это не вмешивались, были увлечены своими проблемами.

Между городом и одноименным университетом давненько уже существовали споры и тяжбы чисто экономического порядка. Университет был не только цитаделью ученых знаний, но и феодальным сеньором, обладавшим и землями, и привилегиями, на почве чего он не раз судился и тягался с городом. Поднакопилось и немало конфликтов чисто бытового плана. Тогдашние студенты, в том числе и богословы, выпить любили ничуть не меньше нынешних и частенько буянили в городских кабаках. Если добавить, что они, подобно рыцарям, имели право носить меч, каковой привилегии горожане были лишены, то становится ясно, что особой скуки в Кембридже не было.

Позволю себе юмористическое отступление, к вопросу о почитании англичанами старинных традиций. Уже в наше время, не так давно, студент, явившийся на экзамены, на полном серьезе потребовал от преподавателей выставить ему предварительно внушительную баклагу пива, ссылаясь при этом на один из средневековых законов. Те отправились в университетский архив, порылись в нем и принялись смущенно чесать в затылках. Оказывается, и в самом деле был когда-то такой закон, до сих пор официально не отмененный, следовательно, действующий.

Однако пива этот хитрец так и не получил. Один из преподавателей оказался ничуть не менее изворотливым. Он извлек на свет божий другой закон, тоже средневековый и не отмененный, по которому всякий студент обязан был являться на экзамены при мече, в противном случае подвергался штрафу.

Крыть студенту было нечем. Поскольку он заявился на экзамен без меча, преподаватели с превеликим удовольствием оштрафовали его. Правда, по меркам нашего времени средневековый немаленький штраф представлял собой сущие копейки. Пива они ему не дали и заставили сдавать экзамены как миленького. Какую оценку он получил, я не знаю, но экзаменаторы наверняка изо всех сил старались завалить этого оригинала.

Так вот, горожане усмотрели в текущих событиях великолепную возможность свести старые счеты, отправились в университет немаленькой толпой, с мэром и бейлифами во главе. Программа была выдвинута незатейливая: разрушить дом университетского педеля – это нечто вроде современного ректора – Вигмора, а ему самому отрубить голову. Потом перевешать всех студентов, каких удастся поймать. А дальше видно будет.

Обезглавить и перевешать добрым горожанам никого не удалось. Педель и студенты заранее прослышали о злодейском выпаде, готовящемся против высшего учебного заведения, и разбежались кто куда. Жители Кембриджа смогли выполнить только первую часть своей программы. Дом педеля они разрушили, предварительно вынеся оттуда все мало-мальски ценное.

Потом горожане двинулись к зданию коллегии, то есть тогдашнего ректората. Они старательно искали студентов и там, но не нашли ни одного и с досады изрядно поколотили университетских служителей, попавшихся им под руку. Здание, как это ни удивительно, кембриджцы не разрушили и не сожгли, но выбили там все окна и двери, поломали все, что смогли, унесли имущества на тысячу фунтов стерлингов и документы о правах и привилегиях университета.

Коллегию они громили до утра, а с рассветом отправились к дому канцлера университета, что-то вроде нынешнего проректора. К великой радости горожан, он оказался дома. Ему был предъявлен ультиматум. Мол, мы тебя и всю ученую верхушку университета истребим лютой смертью, а само заведение и весь «академгородок» сожжем дочиста. Либо ты отдашь нам все документы насчет прав и привилегий, откажешься от всех бывших и будущих исков к горожанам и уплатишь к Рождеству три тысячи фунтов. В дальнейшем же университет будет во всем подчиняться городу.

Канцлер явно не горел желанием войти в историю как мученик науки, документы отдал все до единого. Горожане их порезали на кусочки и торжественно сожгли на костре.

Сохранилось предание, что когда от них остался один пепел, некая старуха Маргарита развеяла его по ветру с напутствием: «Пусть так исчезнет и мудрость ученых!» Эта бабуля явно не питала уважения к высшему образованию и ученой премудрости вообще.

После чего бунт пошел вразнос. Останавливаться уже никому не хотелось, коли уж дела пошли так весело. Добрые кембриджцы разграбили несколько домов своих состоятельных земляков, ворвались в две церкви и уперли оттуда пару ящиков с утварью из дорогих металлов и книгами, которые тогда писались и разрисовывались от руки и стоили очень дорого. Все это добро они тут же продали какому-то богатому человеку, а денежки – есть у меня такое подозрение – сообща пропили.

Затем, опять-таки под предводительством мэра – лихие все-таки мэры были в старину, совсем не то что нынешние! – кембриджцы навестили Бернуэлльский монастырь, расположенный за городом. Они много чего там сломали, оттяпали в городскую собственность монастырский луг и рыбные садки на реке, а для верности заставили приора, настоятеля монастыря, подписать обязательство: если он потом вздумает возмещать убытки через суд, то выплатит две тысячи фунтов.

После этого кембриджский мятеж как-то тихонечко самоликвидировался, что очень скоро вышло горожанам боком. Власти восстановили все права и привилегии университета и монастыря. Немало народу во главе с мэром оказалось на скамье подсудимых. Историки об этом ничего не пишут, но я подозреваю, что студенты потом неслабо оттянулись на тамошних жителях.

В то же самое время полыхал мятеж на острове Или. Там повстанцы кроме всего прочего отрубили голову мировому судье графства и сожгли архив местного епископа. Среди их вожаков оказались богатый купец и приходский священник.

Зато в графстве Нортгемптон дело обстояло с точностью до наоборот. В городе Питерборо мятежники хотели разрушить местное аббатство, однако молодой епископ Генри Спенсер собрал отряд рыцарей, надел доспехи, сел на коня и разгромил их. Очень похоже, что воевать ему понравилось. Не дожидаясь распоряжений сверху, он отправился в Кембридж и задал там перца погромщикам Бернуэлльского монастыря, а потом прошелся походом еще по трем графствам. Этот вояка не забывал о том, что является служителем церкви. Всех, кого присуждал к смертной казни, он исповедовал и отпускал им грехи. Одним словом, вульгарно выражаясь, епископ навел в целых пяти графствах такого шороху, что, заслышав о его приближении, бунтовщики заранее разбегались.

Однако давайте вернемся в Лондон, где Уот Тайлер в пригороде Смитфилд поехал на новую встречу с королем. Живым он оттуда не вернулся. Этот наивный человек определенно питал какие-то иллюзии насчет верности королевского слова, а потому взял с собой лишь одного оруженосца и оказался посреди двух сотен хорошо вооруженных всадников в кольчугах под одеждой.

Судя по всему, со стороны спутников короля это была не импровизация, а заранее спланированная акция. Они вытолкнули вперед какого-то мелкого персонажа. Тот с деланым вниманием присмотрелся к Тайлеру и громко заявил, что этого типа прекрасно знает как первого вора и грабителя во всем Кенте.

Организаторы этой провокации явно не удосужились проработать мелкие детали. Тайлер жил не в Кенте, где бывал лишь пару раз, а в Эссексе.

На предводителя повстанцев посыпались насмешки и издевательства. Он пришел в ярость, выхватил кинжал и бросился за обидчиком. Этого-то от него и добивались. Обнажить в присутствии короля оружие не смел никто. Это считалось одним из тягчайших преступлений. Человек, виновный в этом, подлежал смерти на месте, без суда и следствия.

К Тайлеру подскакал мэр Лондона Уильям Уолворт и объявил, что арестовывает его. Тот сгоряча ударил мэра кинжалом в живот, но лезвие лишь скользнуло по кольчуге, поддетой под одежду. Мэр в свою очередь выхватил из ножен тесак и нанес Тайлеру два страшных удара в шею и в голову. Несколько рыцарей из королевской свиты тут же добили крестьянского вожака мечами.

Неподалеку стояли несколько тысяч мятежников. Узнав о смерти своего предводителя, они пришли в ярость и схватились за оружие. Двести всадников королевской свиты против них ни за что не выстояли бы. В толпе хватало лучников, отвоевавших во Франции, а тогдашние стрелы кольчуги пробивали легко.

Положение спас юный король, которому никак нельзя отказать в нешуточном личном мужестве. Он в одиночку, без свиты и охраны подскакал к мятежникам. Конечно же, молодой человек рисковал жизнью. Достаточно было одной-единственной метко пущенной стрелы. Однако вера народа в хорошего короля ничуть не ослабла.

Не теряя времени, Ричард произнес короткую речь. Дескать, Тайлера по собственному разумению убил злодей-одиночка, но его непременно изловят и покарают. А на место Тайлера встану я сам, отец народа, предводитель общин. Не зря же на ваших знаменах написано «За короля и общины».

Еще неизвестно, как обернулись бы события, окажись в Смитфилде другие вожаки мятежа, как мы вскоре увидим, особенного трепета перед королем не испытывавшие и не склонные относиться к нему с умилением. Но как-то так получилось, что все они остались в Лондоне. Так что мятежники прокричали королю здравицу и разошлись.

Вернувшись в Лондон, Ричард тут же начал действовать. Первым делом он произвел в рыцари Уильяма Уолворта и еще нескольких человек из городской верхушки и пожаловал им земли, «дабы могли должным образом поддерживать свое звание». Потом, не теряя времени, распорядился написать указ, который тут же огласили глашатаи, разъезжавшие по улицам. Всякий, кто не принадлежит к лондонским уроженцам и не прожил в столице год, должен немедленно оставить пределы города под страхом быть признанным изменником и лишиться головы.

Это подействовало. А больше всего то, что все вольные хартии уже были у мятежников на руках. Им казалось, что они добились всего, чего хотели, и делать в столице более совершенно нечего. Повстанцы стали массами покидать город. Вернувшись домой, они принялись размахивать этими хартиями и во многих местах устроили серьезные заварушки. С ними ушел и Джон Болл.

Мятежников в Лондоне осталась всего горсточка. Противники восстания уже начали там и сям убивать их на улицах, но почему-то даже тогда город не покинули лидеры мятежников Иоанн Строу, Джон Кэркби, купец Алан Тредер и некий Джон Стерлинг, которого очень многие знали как человека, самолично отрубившего голову архиепископу Седбери. Лично мне их поведение решительно непонятно.

А из Лондона во все стороны уже мчались гонцы с коротким королевским приказом: «Довожу до сведения господ дворян, поместных сеньоров, джентри и сквайров: чтобы все, кто любит короля и дорожит его честью, конны и оружны спешили в столицу». Впрочем, и без приказа в Лондон уже съезжались окрестные дворяне, услышавшие о смерти Тайлера и уходе мятежников.

В одном из исторических романов есть примечательная сцена. Беседуют меж собой несколько мятежных вожаков и горожан, уже понявших, что все рухнуло и король их предал.

Один, еще не растерявший каких-то иллюзий, недоуменно восклицает:

– Но ведь его величество клялся мужикам, что будет им как отец и брат!

Другой, гораздо более умудренный житейским опытом, цедит сквозь зубы:

– Разные бывают отцы и братья, разные.

Смерть Тайлера настолько приободрила струхнувших было благородных донов, что в Лондон за каких-то три дня собралось сорок тысяч вооруженных всадников. С такой силой король уже мог уверенно смотреть в будущее.

По всей Англии еще продолжались волнения, но рыцари не дожидались указаний сверху, легко разбивали мятежные отряды, теперь разобщенные и лишившиеся своих ярких лидеров. Иоанн Строу, Кэркби, Тредер, Стерлинг и несколько лондонских олдерменов, активно выступавших на стороне мятежников, были схвачены. Их судили по всем тогдашним законам, показания подробно записывали. Эти материалы сохранились.

Из прелюбопытнейших показаний Иоанна Строу недвусмысленно явствует, что, в отличие от рядовых повстанцев, их вожаки, скорее всего, и сам Тайлер, отнюдь не испытывали благоговейного трепета перед королем. Они считали его игрушкой в руках дурных советчиков и планы насчет венценосной особы имели самые радикальные. Судите сами.

Из показаний Иоанна Строу. «Нашей целью было предать смерти всех рыцарей, оруженосцев и остальных дворян, потому что неразумно оставлять в живых лису, если ты думаешь уберечь курятник. Самого короля мы думали заманить хитростью и возить с собой с места на место, воздавая ему на первое время царские почести. Так мы поступили бы ради того, что много еще есть в стране темного народу, который верит в то, что все, что делается именем короля, основано на правде и справедливости. Собрав именем короля бесчисленное множество бедного люда, мы намеревались предать смерти всех сеньоров, духовных землевладельцев, епископов, монахов и, кроме того, настоятелей приходских церквей. В живых мы бы оставили только нищенствующих монахов, так как их вполне достаточно для совершения треб и таинств. Иначе мы не могли бы и поступить, потому что дворяне и клирики, собравшись с силами, снова напали бы на нас и ввергли бы в еще худшее рабство. Уничтожив таким образом врагов королевства, мы обратились бы к другим. Мы бы учредили цеховой совет в ремесленных цехах, куда избирали бы не богатых содержателей мастерских, а учеников и подмастерьев, потому что эти лучше всего разберутся в нуждах своего ремесла. Богачей, составивших себе состояние на поте и крови бедных тружеников, мы предали бы по усмотрению их подмастерьев и учеников смерти или изгнанию. Уничтожив всех врагов королевства, мы убили бы затем и самого короля».

Как видим, тут нет ни следа умильного заблуждения «царь хороший, а бояре плохие». Налицо четко разработанная программа, по которой следовало извести под корень тех персонажей, которых большевики потом назвали эксплуататорами трудового народа.

Мне иногда интересно было подумать, а что случилось бы, если повстанцам все же удалось бы претворить эту программу в жизнь? Как ни прикидывай, а в тот момент для этого имелись все шансы. Что тогда произошло бы в Англии?

Боюсь, ничего хорошего. Тот, кто любит роман «Трудно быть богом», наверняка помнит, к каким выводам в схожей ситуации пришел дон Румата. Очень быстро колесо истории закрутится в обратную сторону. Бывшие вожди крестьянских мятежников станут новыми графами и баронами.

Впрочем, у этого колеса истории попросту не хватило бы времени даже на то, чтобы сделать хотя бы один оборот в обратную сторону.

Давайте представим себе, что в Англии истреблены все дворяне, священники, богатые купцы и хозяева ремесленных мастерских. Конечно, повстанцам не удалось бы перерезать их всех до единого. Кого-то не было в стране, кто-то обязательно успел бы сбежать: в Шотландию, в Уэльс, в Ирландию, на континент, к черту на рога. Мятежники прикончили не всех, но значительную часть, подавляющее большинство. Остались только вольные крестьяне, небогатые горожане и ремесленники да нищая братия. Что тогда?

Над ответом, думается мне, не стоит долго ломать голову. Он лежит на поверхности. Очень быстро в страну, оказавшуюся по сути дела беззащитной перед внешним врагом, оставшуюся без централизованного управления – ведь государственный аппарат тоже уничтожен! – вторглись бы соседи. Они ни за что не упустили бы такой случай. Это были бы шотландцы, валлийцы, возможно, ирландцы и непременно французы.

Сильного и организованного сопротивления они, безусловно, не встретили бы. Каждый город, любая сельская община защищались бы поодиночке. Внешние враги очень быстро разодрали бы страну на куски. Каждый из них отхватил бы столько, сколько ему удалось. Именно так чуть позже произошло с Наваррским королевством, сильно ослабевшим и в конце концов разделенным меж Францией и Испанией.

Этот печальный итог для Англии можно предсказывать смело, со стопроцентной точностью. Ничего иного просто не могло произойти в Европе, где испокон веков на всякое ослабевшее государство набрасывались соседи и отрывали себе то, что могли захватить. Несколько незаурядных людей – Уот Тайлер, Джон Болл, Иоанн Строу и их ближайшие сподвижники – так и ушли в небытие, не узнав, к чему мог привести их успех.

В Лондоне прямо на улицах шли массовые казни тех горожан, которые участвовали в резне иностранцев. Им отрубали головы, вздергивали на дыбу, четвертовали. Популизма тут не было ни малейшего. Король, несомненно, был разъярен всерьез. Налоги с иностранных ремесленников приносили ему немалый доход, и еще больше выгоды обеспечивали ломбардские банкиры.

Надо сказать, что король по просьбам друзей тех людей, которые погибли при погромах, разрешил им казнить преступников вместе с палачами и наделил тем же правом вдов. Наверняка некоторые из них этим правом воспользовались. Женщины Средневековья отнюдь не были оранжерейными цветочками и к жестокостям привыкли сызмальства.

Другое дело, что на плаху и на дыбу отправились рядовые погромщики, а богатеи, науськавшие их на конкурентов, скромно остались в сторонке. Цеховые олигархи и банкиры были не такими дураками, чтобы светиться на людях, самолично участвовать в резне и грабежах.

А по Англии уже разъезжали королевские глашатаи, оглашавшие на площадях и перекрестках больших дорог новый указ его величества: «Все держатели (т. е. арендаторы. – А. Б.), как вилланы, так и свободные, чтобы без противоречия, ропота и сопротивления исполняли своим господам все лежащие на них и их землях повинности, как натуральные, так и денежные, какие они исполняли перед восстанием, не уменьшая их и не заявляя притязаний ни на какие вольности и привилегии, какими они пользовались до восстания, под страхом конфискации всего, что король может у них конфисковать».

Ослушников король предписывал отправлять в тюрьмы. Он заявил, что определит им наказание.

Этот указ фактически аннулировал все вольные хартии. Чтобы не осталось никаких недомолвок, буквально через два дня появился второй, окончательно расставивший все по своим местам, разрушивший любые иллюзии и мечты народа о вольности.

«Божьей милостью его величество, Ричард Второй, король Англии, Франции и Ирландии, повелел довести до всеобщего сведения, что слух, распространенный восставшими, будто они действовали по его королевской воле и повелению, совершенно ложен. Все вольные хартии, выданные повстанцам, признаются отныне недействительными, так как они вышли из королевской курии без зрелого размышления и наносят великий ущерб королю и его короне, а также грозят конечным разорением как ему, прелатам, знати и магнатам, так и святой английской церкви и приведут к погибели королевство. Все, у кого имеются вольные хартии на руках, немедля, под страхом конфискации имущества, должны представить их королю и его совету для уничтожения».

Депутация эссекских вилланов каким-то чудом прорвалась к королю и пожаловалась на явную несправедливость. Эти люди довольно смиренно, но недвусмысленно напомнили его величеству, что нарушать честное королевское как-то и не вполне хорошо. Теперь Ричард чувствовал за спиной немалую силу, уже не играл в отца народа и в тонкой дипломатии больше не видел нужды.

Он сказал как отрезал:

– Рабами вы были, рабами и останетесь!

Чуть позже это выражение, «ваше рабское состояние», попало и в официальные документы, исходившие от короля. Разные бывают отцы и братья, разные.

По всей Англии разъезжали карательные отряды, один из них возглавил сам король. Джон Болл был схвачен в Сент-Олбансе, где он пытался организовать сопротивление, и предан смерти в точном соответствии с процедурой казни за государственную измену. Пощады он не просил и ни в чем не каялся. Не тот был мужик.

Начался натуральный террор, сплошь и рядом без всякой пародии на суд. Достаточно было любому доносчику ткнуть в кого-то пальцем и заявить, что он был с мужиками, как ему без всяких разбирательств отрубали голову.

Очевидец событий, каноник из Листера, писал в своей хронике: «И вот по королевскому повелению был послан судья Роберт Трезильян для следствия над восставшими против мира и для наказания их. Разъезжая повсюду, он никому не давал пощады и произвел великое кровопролитие. Ибо над всеми, кто был обвинен перед ним в вышесказанном деле, справедливо ли или из неприязни, он немедленно произносил смертный приговор. Одних он приказывал обезглавливать, других просто вешать, иных велел волочить через весь город, затем обезглавить, четвертовать и вешать в четырех концах города, у иных же приказывал выпускать внутренности и сжигать их на глазах у них, пока они были еще живы, а затем четвертовать их и вешать в четырех частях города, воздавая каждому по заслугам его».

Трезильян, главный судья королевства, печально прославился как самый жестокий палач. Остальные усмирители, впрочем, мало в чем ему уступали. Самый яркий пример – некогда богатая и зажиточная деревня Поверелл. После того как туда нагрянул очередной карательный отряд, из пятисот жителей в живых остались только четыре семейства.

Виселицы стояли повсюду. Когда король узнал, что родственники жертв потихоньку снимают с них покойников и хоронят их, он приказал приковывать тела казненных к виселицам железными цепями. Это распоряжение было отменено только через год.

По подсчетам известного английского историка XIX в. Д. Грина, всего было казнено около семи тысяч человек. Для тогдашней Англии с населением примерно в два с половиной миллиона человек это немало. В ноябре 1381 г. Ричард объявил амнистию почти всем участникам восстания, но вовсе не по благородству души, а оттого, что в королевстве катастрофически не хватало рабочих рук. Это произошло еще и из-за эпидемии чумы, прокатившейся по Англии чуть раньше, в середине столетия. Казнить народ и дальше было просто-напросто экономически невыгодно.

Джон Уиклиф репрессии избежал. Очень многие из его прежних доброжелателей, в том числе герцог Ланкастер, от него отвернулись, когда выяснилось, что труды этого человека послужили идейной основой восстания, но этим дело и ограничилось. В 1382 г. церковь осудила его как еретика, но и тут обошлось без последствий. Папа Урбан Шестой приказал Уиклифу явиться в Рим на церковный суд, откуда тот наверняка не вернулся бы живым, но знаменитый проповедник это решение проигнорировал.

Он прожил после восстания еще три года, и власти не решились его тронуть, опасаясь нового серьезного мятежа. Уиклиф был крайне популярен во всех слоях общества. Какое-то время сторонником его идей был даже один из дядей короля, но от этого открестился, когда резко поменялась политическая конъюнктура.

Правда, злопамятные церковные иерархи не оставили Уиклифа в покое и после смерти. В 1428 г. некий «возмущенный народ» выкопал его останки из могилы и сжег, а пепел бросил в реку Свифт.

Лолларды на двадцать лет ушли в подполье. Это уже была не только нищая братия. К ним примкнуло большое количество мирян, причем не только ремесленников, мастеровых и крестьян, но и дворян, порой весьма знатных. Власти охотились на них со всем усердием, особенно церковные. Его последователи развивали идеи Уиклифа, проповедовали, что в делах веры людям следует руководствоваться исключительно Священным Писанием. С его помощью любой человек может спасти душу без всякого посредничества священнослужителей, которые, в общем, и не нужны.

Проповедями в укромных местах лолларды не ограничивались. Они еще и перевели Библию с латинского на английский язык, что в те времена тоже считалось ересью и категорически запрещалось. Некоторые историки считают, что эту работу начал сам Уиклиф.

В 1395 г. почтенные господа, члены парламента, направляющиеся на очередное заседание, обнаружили воззвание лоллардов, прибитое к парадной двери Вестминстер-Холла, дворцового здания, где работал этот орган власти. После этого репрессии еще более усилились.

Именно лолларды первыми в Англии стали подвергаться новому для этой страны виду казни – сожжению на костре. Так власти поступили со священниками Соутри и Уайтом, портным Бредли и кожевником Клейдоном. Хуже всего пришлось Бредли. Когда он стал кричать от боли, должностные лица велели палачам притушить костер и принялись уговаривать его публично отречься от своих убеждений, обещая взамен и жизнь, и свободу, и деньги. В ответ Бредли то ли отказался в высокопарных выражениях, то ли попросту покрыл мучителей ядреным английским матом. Второй вариант куда более правдоподобен. Человеку, обожженному огнем, как-то не до высоких слов. Костер подожгли вновь и больше уже не тушили.

В 1414 г. ситуация взорвалась серьезным восстанием. Это был первый в истории Англии, но не континента, мятеж, вызванный исключительно идейными причинами. Точнее сказать, религиозными, но это, в принципе, одно и то же. Во главе его оказался человек весьма родовитый и известный всей Англии, сэр Джон Олдкастл, крупный землевладелец, участник войн во Франции, член палаты лордов и личный друг короля Генриха Пятого. Он был искренним, убежденным сторонником учения Уиклифа и лоллардов.

Власти нашли у Олдкастла трактаты лоллардов, обвинили его в пособничестве ереси и отдали под церковный суд. Тот признал лорда виновным, но предложил полное прощение в обмен на публичное отречение от своих убеждений, что дало бы церковникам великолепную возможность использовать этот факт в своей агитации. Олдкастл гордо отказался.

Казнить лорда, словно какого-то простолюдина, было как-то неудобно, и Олдкастл угодил в Тауэр. Друзья устроили ему побег. Скрываясь у единомышленников, он разработал довольно авантюрный, но все же имевший некоторые шансы на успех план, решил занять Лондон, захватить короля и все его семейство, провести реформу церкви, все земли и прочие богатства у нее конфисковать и передать мирянам, поделив по справедливости.

Эти соображения незамедлительно стали претворяться в жизнь. По всей Англии распространялись послания с призывом к мятежу, и в конце концов к Лондону подошла огромная толпа народа, состоявшая из ремесленников, мастеровых и вилланов. Впрочем, к ним примкнуло немало мелких землевладельцев и рыцарей. Олдкастл планировал занять столицу с помощью лондонских единомышленников из городских низов, да и не только их.

В общем, не такая уж и авантюра. Однако король заранее узнал о планах восставших и нанес удар первым. Сначала он велел запереть все лондонские ворота и бросить в тюрьмы всех подозрительных личностей. Потом на людей, собравшихся под городом, набросился сильный отряд всадников, закованных в железо. Он быстро, без малейших потерь для себя рассеял неорганизованную, вооруженную чем попало толпу, многих убил и переранил. Мятежники, оставшиеся в живых и не попавшие в плен, бежали, в том числе и сэр Олдкастл.

Власти объявили его вне закона и назначили за поимку большую награду. С помощью многочисленных друзей он скрывался целых три года, потом все же был выслежен и захвачен тяжело раненным. Лорд Олдкастл был повешен на том самом пустыре под Лондоном, где три года назад собирались мятежники. Чтобы и следа от него не осталось, тело его было сожжено, а пепел развеян по ветру.

После того как лолларды лишились всех своих ярких лидеров и сильных вождей, это движение быстро пошло на убыль. Совсем оно не исчезло, но ограничилось очень узким кругом ремесленников – кузнецов, плотников и ткачей. Угроза для церкви исчезла, и масштабная охота на лоллардов прекратилась.

Однако искорки этого учения слабо тлели по укромным углам. Через пару столетий они вспыхнули могучим пожаром, покончившим с прежней английской церковью.

Алая роза, белая роза, черная легенда

Столетие, прошедшее после смерти Джона Уиклифа – точнее сказать, без малого сто один год, но круглая цифра, как и в случае со Столетней войной, выглядит намного красивее, – так и подмывает назвать Злосчастным веком. На то есть веские основания. Судите сами.

На семерых королей, правивших в течение этого столетия, обрушилось больше бед и невзгод, чем на всех их предшественников за предыдущие триста лет. Трое были свергнуты и убиты в темнице. Четвертый погиб в бою с войском очередного претендента на трон, вдобавок после смерти был невероятно оклеветан. Пятый, кстати, свергнувший первого, молился в церкви и скоропостижно скончался то ли от инфаркта, то ли от инсульта. Тогда, да и очень долго впоследствии их именовали попросту ударом. Шестой во время военного похода подхватил на чужбине какую-то заразу, видимо, дизентерию, и там же умер довольно молодым. Только один из этих семи королей мирно умер в своей постели, правда, не от старости, а от болезни, довольно-таки преждевременно. Так что и его судьба не выглядит особенно счастливой.

За это время одна за другой пресеклись три династии – Плантагенеты, Ланкастеры, Йорки, и на престоле оказалась новая – Тюдоры. На протяжении всего столетия Англию сотрясали гражданские войны, одна из которых затянулась на тридцать лет. Как будто всего этого мало, произошло еще кое-что, совершенно уникальное для Европы. Королевский трон дважды пустовал не считаные дни или недели, а долгие годы. Вообще-то нельзя сказать, что он был совершенно свободен, номинальный король имелся, но это ни на что не влияло. Чем не Злосчастный век?

Поневоле начинаешь думать, а не было ли там какого-нибудь проклятия, наложенного, скажем, кем-то из мятежников Уота Тайлера, казненных во времена кровавого террора, развязанного против них? Вдруг какой-нибудь странствующий монах или просто деревенский кузнец что-то такое знал? Никаких документальных свидетельств об этом нет, но казненных было около семи тысяч, а хронисты донесли до нас предсмертные речи лишь двух-трех. Что-то важное, произнесенное в глухой провинции, могло быть проигнорировано окружающими и осталось неизвестным широким массам из-за отсутствия поблизости ученого книжника.

Я никак не могу назвать себя особенно суеверным человеком и уж тем более мистиком. Более того, к всевозможным проклятьям и широко известным пророчествам – ладно, к большинству таковых – я отношусь крайне скептически. Потому как давно обнаружил одну любопытную штуку. При скрупулезном изучении сплошь и рядом оказывается, что многие истории о знаменитых вещунах и вещуньях являют собой прямую фальсификацию, красивую выдумку, сочиненную спустя годы после смерти данных особ.

Именно так обстояло дело со знаменитой французской гадалкой мадам Ленорман, по заверениям людей, писавших о ней, не предсказавшей разве что высадку американцев на Луне. С писателем Казоттом, предвидевшим кровавый террор Французской революции. С русским монахом Авелем, заранее знавшим судьбы российских самодержцев, от матушки Екатерины до Николая Второго. Всякий раз мы имеем дело с позднейшими выдумками. Причем если Ленорман и Казотт существовали в действительности, то никаких реальных следов монаха Авеля в исторических документах мне обнаружить так и не удалось. Впрочем, об этой троице я подробно писал в одной из предыдущих книг. К тому же они не имеют никакого отношения к нашей главной теме.

Точно так же обстоит дело и с многочисленными предсказаниями о грядущем конце света. В старые времена некоторые из них вызвали нешуточную панику по всей Европе, но ни одно, как видите, так и не сбылось. Самый яркий пример, не успевший еще изгладиться из нашей памяти – история с пророчеством майя, якобы предвещавшим апокалипсис в 2012 г. Шумиха была поднята превеликая, немало авторов сенсационных статей и целых книг заработали приличные денежки, Голливуд снял недурственный блокбастер с отличными спецэффектами. Однако конца света не случилось. Поживем еще, судя по всему.

И все же не стоит безоговорочно отметать с порога все до одной истории с проклятиями и предсказаниями. Некоторым из них так и не нашлось рационалистического, материалистического объяснения, и на теорию вероятности этот факт не свалишь. Что было предсказано, то и произошло. Кто был проклят, тот и кончил плохо. А иногда и его потомки.

Например, никак не выглядит сочиненным задним числом знаменитое проклятие тамплиеров. О нем упоминают современники событий. 18 марта 1314 г. великий магистр ордена тамплиеров Жак де Моле был сожжен на костре. По любопытному совпадению именно в этот день через пять с половиной столетий была провозглашена кровавая Парижская коммуна. Из разгоравшегося пламени он крикнул, что проклинает трех своих главных обидчиков: римского папу Климента, французского короля Филиппа Красивого и епископа Гийома де Ногарэ, руководившего операцией по захвату замков тамплиеров. Магистр обещал, что встретится с ними на том свете, на суде Божьем, причем очень скоро, «не пройдет и года». Он успел сказать еще, что судьба всех наследников Филиппа будет весьма незавидной.

Как к этому ни относись, а все сбылось. Буквально через две недели скончался папа Климент. Считается, что виноваты в этом его придворные врачи. К захворавшему папе они применили метод лечения, считавшийся тогда передовым, напоили его порошком из растолченных алмазов, размешанным в микстуре. Легко представить, что произошло с кишечником понтифика.

Еще через несколько месяцев железного короля Филиппа, которому было всего сорок шесть лет, на охоте хватил удар, от которого он уже не оправился и последовал за папой Климентом. Вскоре умер и Ногарэ по неизвестной до сих пор причине. В течение следующих четырнадцати лет преждевременно скончались три сына железного короля и его внук. Династия Капетингов, правившая Францией триста с лишним лет, пресеклась и сменилась другой, Валуа.

Одним словом, темное это дело – пророчества и предсказания. Очень похоже на то, что иногда они имеют свойство сбываться.

Мне снова предстоит длинный рассказ о войнах и мятежах, казнях и интригах, предательстве и клевете. Чтобы ненадолго отвлечься от грязи и крови, расскажу о совершенно мирной и крайне любопытной загадке, связанной со второй половиной Злосчастного века, с географией и мореплаванием.

Так уж случилось, что в Англии, из-за ее островного положения не затронутой большими войнами, сохранилось гораздо больше исторических документов, чем где бы то ни было в континентальной Европе. Что-то, безусловно, погибло во времена чисто английских междоусобиц и мятежей. Есть все основания подозревать, например, что мятежники Тайлера, в большинстве своем читать не умевшие, под горячую руку спалили вместе с книгами повинностей и судейскими бумагами немало и других, бесценных для историков документов. Даже монахи, владевшие книжной премудростью, не проводили сортировку, когда жгли архивы поместий и юридических корпораций в Лондоне. Тем не менее Англии в этом плане повезло гораздо больше, чем другим европейским странам.

Огромный ущерб понесли немецкие архивы. Сначала в ходе Тридцатилетней войны, опустошительной для Германии, а потом свою страшную роль сыграли англо-американские бомбардировки Второй мировой. Эскадрильи в сотни, а то и тысячи самолетов уделяли очень мало внимания военным объектам и оружейным заводам, зато порой выжигали дочиста не самые маленькие города.

Во Франции много исторических документов было целенаправленно уничтожено сначала во времена резолюции, а потом и Парижской коммуны. В те времена очередная банда радикалов уничтожила немало памятников архитектуры, в том числе и те, где располагались архивы.

В России они понесли нешуточный ущерб в результате княжеских междоусобиц, когда враждующие стороны жгли и грабили как города противника, так и монастыри. Потом свой вклад внесло Смутное время. В восемнадцатом столетии многое погибло исключительно из-за варварского отношения чиновников к архивам. Старинные документы грудами сваливались куда-нибудь в подвалы, где гибли от сырости, непогоды и мышеядия. В результате современные историки, например, не располагают абсолютно никакими сведениями о некоторых годах царствования Ивана Грозного. Нам совершенно неизвестно, чем в это время занимался Иван Васильевич и что вообще происходило в стране.

Так вот, в Англии, в частности в портовом городе Бристоле, сохранилось немало документов о чисто бытовой, прозаической деятельности тамошних моряков. Это таможенные декларации, отчеты о плаваниях, списки груза и продовольствия, взятого на борт. Лет сорок назад профессор Фобс Тейлор изучил множество этих бумаг и подметил в них любопытные несуразности. Согласно декларациям, многие капитаны плавали с торговыми целями в Ирландию, но тратили на это необычно много времени.

Один из многочисленных примеров – некий капитан Морис Таргат. По его отчету выходит, что он сплавал в Ирландию и обратно за 115 дней. Как ни учитывай всевозможные шторма и штили, этого времени хватило бы на то, чтобы совершить такое плавание трижды.

Так куда же плавали бравые моряки? Профессор Тейлор вполне серьезно предполагал, что в Америку, за несколько десятилетий до Колумба. Там можно было разжиться немалыми ценностями. Вряд ли практичные моряки и купцы, открывшие «грибные и рыбные места», горели желанием поделиться своими секретами с ученым миром. Традиция засекречивать прибыльные торговые маршруты берет начало в глубокой древности, еще от финикийцев.

Другая не менее любопытная загадка связана с происхождением названия «Америка». Традиционно принято считать, что оно произошло от имени известного итальянского ученого, картографа Америго Веспуччи. Вот только этот уникальный в истории географии пример выглядит крайне сомнительно. В первую очередь именно из-за своей уникальности.

Не счесть случаев, когда новооткрытые земли капитаны называли в честь своих императоров, королей и царей. Русские моряки окрестили Антарктиду, открытую ими, Землей Александра Первого, и это название какое-то время продержалось на географических картах. Нередко какое-то время оставались там и имена государственных деятелей, иногда по их реальным нешуточным заслугам – архипелаг Бисмарка, в другой раз исключительно в силу подхалимажа, по причине высокого положения, занимаемого этими деятелями.

Некоторое время Гавайские острова назывались Сандвичевыми. Лорд Сандвич, имя которого они носили, был личностью совершенно бесцветной. Он остался в истории исключительно благодаря тому, что изобрел, так сказать, блюдо, которое в английском языке до сих пор называется «сандвич», хотя в других странах, в том числе и в нашей, давно прижилось другое, немецкое название – «бутерброд». Лорд был заядлым картежником, по-современному говоря, натуральным игроманом, за зеленым сукном просиживал долгими часами, а кушать-то хотел. Вот для пущего удобства он и придумал вкладывать меж двумя ломтями хлеба кусок мяса. Идея понравилась другим картежникам, они ее подхватили. Потом она пошла в народ, и повара ее творчески развили, стали делать сандвичи уже не только с мясом.

Вот только Сандвич был еще и первым лордом адмиралтейства, то есть морским министром. Великий мореплаватель капитан Кук, открывший эти острова, самую чуточку сподхалимничал. Знаменитостям это качество тоже свойственно.

Достаточно примеров, когда какие-то места получали названия в честь самих капитанов. Проливы – Магелланов, Берингов, Лаперуза, заливы – Гудзонов. Особенно много на картах островов, окрещенных по именам мореплавателей, открывших их. Классический пример – Тасмания.

На этом фоне история с Америго Веспуччи выглядит довольно странно. Картограф-то он, конечно, был весьма известный, но сам в Новый Свет плавал лишь однажды, в 1499 г., на корабле испанца Алонсо де Охеды. Эти земли были уже открыты и нанесены на карты.

Предположим, карта Веспуччи была лучше всех, но это еще не основание называть в его честь огромный континент. Гораздо логичнее было бы ожидать, что он будет назван, допустим, Землей Фердинанда и Изабеллы, по имени монархов, отправивших Колумба в плавание. Или, чем черт не шутит, Колумбией.

Тот же профессор Тейлор выдвинул другую версию, которая лично мне кажется гораздо более убедительной. В конце пятнадцатого столетия, уже после Колумба, за океан трижды плавал капитан Джон Кабот – точнее, итальянец на английской службе Джованни Кабото. Его экспедиции финансировали как раз бристольские негоцианты, а самую большую сумму вложил в это дело купец и таможенный старшина, человек в городе не последний, по имени Ричард и по фамилии Америк!

Мог ли Кабот назвать земли, обследованные им, именем своего главного спонсора? Вполне. А потом это название как-то незаметно прижилось на картах. Примеры тому были.

Тем более что в распоряжении историков есть «Хроника всего света», написанная поляком Мартином Бельским и впервые изданная в 1551 г. Там черным по белому: «Амъерикус (Веспуччи. – А. Б.) прозван именем от великого острова Америка». Значит, бытовала в старину и такая версия. Бельский наверняка не сам ее придумал, сослался на расхожее мнение. Вот это уже гораздо ближе к реальности. Есть немало примеров, когда путешественники получали прозвища в честь тех земель, которые изучали: Муравьев-Амурский, Лоуренс Аравийский.

А теперь вернемся в Англию. В Злосчастный век, как я уже говорил, гражданские войны приняли качественно иной характер. Прежде все было проще. Король ходил войной на строптивых баронов, либо они – на него. Единственное исключение – история Стефана и Матильды, когда за трон дрались два претендента, имевших на него приблизительно равные права.

Все гражданские войны Злосчастного века носили уже именно этот характер – борьбы претендентов на трон. Этому крайне благоприятствовали специфические английские условия. Именно там, а не в континентальной Европе, количество претендентов на трон, в той или иной степени законных, на квадратный метр прямо-таки зашкаливало. В результате многочисленных браков между членами трех владетельных домов – Английского, Нормандского и Анжуйского – к определенному моменту насчитывалось несколько десятков человек с той или иной долей королевских кровей в жилах. Причем не каких-нибудь бастардов, а вполне себе законных близких и дальних родственников, всяческих принцев, королевских братьев и сестер, дядюшек и тетушек. Любой из них теоретически мог претендовать на трон в случае пресечения правящей династии или слабости очередного монарха. Иные так и поступали и порой добивались успеха.

Кроме того, подобных претендентов, если сами они оказывались вдруг вялыми и нерешительными, всегда мог использовать в своих интересах какой-нибудь сильный и энергичный лорд. Таковым был, например, знаменитый граф Уорвик, по заслугам прозванный Делателем королей. Он не одного монарха как возвел на трон, так и сбросил с него.

Итак, после победы над Уотом Тайлером Ричард Второй еще долго был лишен реальной власти. Всем заправлял его родной дядя герцог Глостер, а против него активнейшим образом интриговал другой королевский дядюшка, герцог Ланкастер, каковой сам втихомолку метил на престол. Еще во времена, когда Тайлер занял Лондон, агенты Ланкастера шныряли возле вожаков мятежников и зондировали почву. Не хотят ли те сменить короля Ричарда на другого, куда более достойного? Это у них не выгорело. Обломались и другие наполеоновские планы Ланкастера.

А вот Глостер набрал такую силу, что однажды пробил через парламент решение предать суду и казнить нескольких фаворитов и министров Ричарда. Этот вельможа к тому времени располагал войском в сорок тысяч человек, поэтому депутаты и судьи особенно и не роптали. Дружная была семейка, аж слеза умиления прошибает.

Между прочим, одного из помянутых фаворитов мне нисколечко не жалко. Это был тот самый коронный судья Роберт Трезильян, который залил кровью мятежников не одно графство.

Однако Глостер вскоре прежнего положения лишился. Набрав силу, Ричард решил освободиться из-под опеки дядюшки. Хронисты эту историю описали подробно.

На заседании так называемого Великого совета король с самым простецким видом спросил:

– Дядюшка, а который мне год?

Герцог, ничего не подозревая, ответил:

– Двадцать второй.

– Да неужто? – вскричал король. – Ну, тогда я со своими делами и сам управлюсь! Благодарствуйте за прошлые услуги, милый дядюшка, и вам спасибо, любезные милорды, но больше я в вас не нуждаюсь.

Вокруг здания в немалом количестве стояли и позвякивали оружием королевские солдаты.

Не в силах сопротивляться, Глостер уехал в свое поместье и восемь лет сидел там тихо как мышка. Держись он так и дальше, остался бы жив, но его сгубили длинный язык и скука по большой политике.

В то время как раз умерла супруга Ричарда, королева Анна. Король решил жениться на французской принцессе Изабелле. С политической точки зрения решение было весьма неглупое, оно потом обеспечило мир между Англией и Францией на четверть века. Но в Англии новым браком короля были недовольны многие, как простые люди, так и знатные. Патриотизм взыграл, изволите ли видеть. По мнению этих персон, королю следовало бы жениться на своей, на англичанке, а не искать невесту в чужих землях, тем более у чертовых лягушатников, неоднократно англичанами битых.

Вот тут в душе у дядюшки Глостера и ожила прежняя страсть к большой политике. Он заявился в Лондон и принялся ораторствовать на тамошних майданах. Мол, Изабелку – геть!

Вот только времена стояли не прежние. Племянник без церемоний велел дядюшку арестовать и для пущей надежности посадить не в английскую тюрьму, а отправить за Ла-Манш, в город Кале, тогда еще принадлежавший англичанам. В этом Ричарду самым деятельным образом помогал его двоюродный брат Генрих Болингброк, сын герцога Ланкастера. Я же говорю, дружная была семейка, душа радуется, на нее глядючи.

Тут как нельзя более кстати вынырнул какой-то мелкий судья, который принялся всех уверять, что именно ему Глостер в тюрьме признался, что всячески злоумышлял против короля. Ричард сокрушенно схватился за голову. Дескать, да кому же в этом мире можно верить, коли уж родной дядюшка!.. Судья, служитель Фемиды, врать не будет!

Специально обученные люди быстренько состряпали дело о государственной измене, по которому туго пришлось двум графам, самым сильным сторонникам Глостера. Одному отрубили голову, второго изгнали из Англии. Имения Глостера перешли в казну, называя вещи своими именами – в руки короля, а ему самому грозил суд по тому же делу. Однако гонец, посланный за ним, вернулся с ответом: «Предписание сие невыполнимо, ибо герцог Глостер скончался в заключении».

Такое вот печальное совпадение. Или же нечто иное. Мало кто верил, что герцог умер своей смертью, но темой для всеобщих дискуссий это событие не стало. Было озвучено мнение, что король к ним отнесется крайне неодобрительно. Кое-где по углам, за бутылочкой англичане вяло дискутировали о чисто технических деталях. Мол, а как оно было? Палачи удавили герцога веревкой или задушили меж двумя перинками, как говорил слуга коменданта крепости, человек, безусловно, информированный? Особенного народного ропота не случилось. Глостер, в общем, уже мало кого интересовал. Людям своих житейских забот хватало.

Король Ричард видел, что дела идут гладко, жизнь удалась, и совсем распоясался. Выражение не мое, а Чарльза Диккенса. Основным его занятием стали турниры и пиры. За стол якобы усаживалось до десяти тысяч человек. Это, конечно, преувеличение, но пиры, безусловно, были многолюдными. Для пущего гламура Ричард возжелал, чтобы все его слуги, вплоть до самых мелких, были разодеты в пух и прах, что, понятно, требовало приличных денег.

Король добывал их способами незатейливыми и порой весьма дурно пахнувшими. Постоянно повышал налоги. Как-то под надуманным предлогом обвинил в разнообразных нарушениях закона сразу семнадцать графств и с каждого содрал крупные штрафы. Провел через парламент, ставший прямо-таки ручным, решение, по которому в его карман отныне шли все торговые пошлины на вывоз шерсти. Англия экспортировала ее много, так что суммы были весьма внушительными. Одним словом, грабастал так, что просто удивительно, почему ему при тогдашнем обычае давать королям клички, не всегда и лестные, подданные не назвали его, скажем, Ричард Хапуга. Он такого вполне заслуживал, что уж там. И прецеденты случались.

Наш родной князь, Юрий Долгорукий, кстати говоря, получил прозвище вовсе не за особенную длину рук, а за то, что при малейшей возможности подгребал к себе земли ослабевших соседей. Тогда все так делали.

В конце концов Ричард заигрался, присвоил себе имения умершего герцога Ланкастера до последней сотки. Законным наследником был сын, тот самый Генрих Болингброк, немало сделавший для Ричарда. В благодарность тот отправил его в изгнание во Францию на десять лет.

Узнав, что его форменным образом раскулачили, Генрих остервенел, как и мы бы с вами, наверное, на его месте. У него оставались кое-какие деньги и сторонники. Он стал собирать войско, готовился повторить подвиг Французской Волчицы и Роджера Мортимера. Это было уже совсем серьезно.

К тому времени в Англии простой народ продолжал в массе своей оставаться в плену прежнего наивного заблуждения. Мол, царь хороший, а бояре плохие. Если бы Ричарду не мешали очередные дурные советчики, он давно облегчил бы нам жизнь. На эту легенду работало и то, что после кровавого подавления восстания Тайлера ненавистный поголовный налог был все же отменен, чтобы не доводить людей до крайности и новых бунтов. Но вилланы считали это проявлением заботы доброго короля о простом народе.

Однако постоянное повышение других налогов настроило против короля городских ремесленников, купцов, мелких дворян, а умаление роли парламента – дворян покрупнее, к тому же насторожившихся после раскулачивания Болингброка. Мол, сегодня его, а завтра кого? Уж если король так поступает со своими близкими родственниками, то тех людей, которые ему ни с какого боку не родня, он и вовсе ограбит в два счета.

Одним словом, если использовать современные термины, рейтинг Ричарда упал ниже плинтуса. Это особенно опасно, когда имеется сильный соперник.

Когда Ричард отправился в Ирландию подавлять очередное восстание, Болингброк усмотрел подходящий для себя случай и высадился в Англии со своим воинством. Не исключено, что его планы не простирались очень уж далеко, и он намеревался только потребовать назад свои поместья. Такой поступок был бы вполне обычным для средневекового знатного лорда.

Однако очень быстро оказалось, что Ричард всем осточертел. Города встречали Болингброка восторженно. Отряд королевских войск, высланный против него, постоял-постоял и тихонечко отступил. Несколько могущественных лордов явились на подмогу со своими дружинами. Тут уже можно было замахнуться на что-то посерьезнее.

Болингброк занял Лондон, где первым делом повесил четырех министров Ричарда. Такие популистские меры имели большой успех не только в те времена. Электорату и теперь очень нравится, когда кто-то прилюдно вешает министров.

Ричард услышал о таких вот новостях политической жизни, вернулся в Англию так быстро, как только мог, и оказался в одиночестве. Войско, приплывшее с ним из Ирландии, быстро разбежалось. Валлийцы поначалу собирались было за него драться, но чуть подумали и разошлись по домам. Два родных брата Ричарда, Эксетер и Суррей, поехали выяснить, что, собственно, Болингброку нужно от жизни. Эксетер угодил за решетку, а Суррей верно оценил расстановку сил и быстренько переметнулся. В знак преданности он убрал со своего герба оленя, эмблему Ричарда, и заменил его розой, символом Болингброка.

Оставшись без всякой поддержки, Ричард сдался одному из сподвижников Генриха и поторопился официальным образом отречься от престола. Видимо, он полагал, что после этого победитель оставит его в живых и содержать за решеткой будет с комфортом.

В августе 1399 г. Болингброк короновался под именем Генриха Четвертого и тут же назначил принцем Уэльским, то бишь наследником престола, своего сына, чем заложил мину под прежние порядки. Безусловно, кое-какие права на трон он в силу происхождения имел. Но согласно старинному наследственному праву гораздо больше таковых было у Эдмунда Мортимера, графа Марча, к тому же официально признанного бездетным Ричардом наследником престола.

Генрих отправил графа за решетку. Сделать это оказалось тем более просто, что Мортимеру было всего восемь лет, и взрослыми влиятельными сторонниками он попросту не располагал. Все увидели, что старинное наследственное право больше не действует. Его заменил другой принцип – кто смел, тот и съел. Отсюда берут начало войны за престол Злосчастного века.

Уже через несколько месяцев Ричард отдал богу душу. Тюремщики с честнейшими глазами уверяли, что обнаружили утром бывшего короля мертвым, но люди не верили им уже тогда. Живой Ричард представлял для Генриха смертельную опасность. Он стал бы знаменем для всех, кто попробовал бы восстановить его на престоле, чтобы получить за это немало сладких пряников.

Такая попытка произошла еще при живом Ричарде, буквально в первые месяцы царствования Генриха. Составился заговор, во главе которого стоял близкий родственник Генриха из Йоркского дома. Я же говорю, дружная семейка. Заговорщики планировали пригласить новоявленного короля в Оксфорд на рыцарский турнир, да там и зарезать. Согласно хроникам, главу заговорщиков выдал Генриху собственный отец. А потому мне нисколько не верится, что Ричард умер естественной смертью, от тоски, по Марку Твену: «Здесь разорвалось сердце несчастного узника». Ему просто не полагалось оставаться в живых.

Тело Ричарда, выставленное на всеобщее обозрение, видимых повреждений не имело. Мало ли способов отправить человека на тот свет, не оставляя следов?

Стоит заметить, что простонародье, как это порой случалось не только в Англии, в смерть Ричарда не очень-то поверило. Долго ходили слухи, что убит был кто-то другой, похожий на него. Добрый король-батюшка с помощью верных друзей бежал и скитается теперь по стране переодетым.

В подобных случаях частенько как из-под земли выскакивают самозванцы, иногда в немалом количестве. У нас в России государей императоров Петров Федоровичей объявилось не менее сорока, и это еще по неполным подсчетам. В Англии фальшивого Ричарда не нашлось, и Генрих Четвертый просидел на престоле почти четырнадцать лет.

Личностью он оказался совершенно бесцветной, и его правление ровным счетом ничем не примечательно. Происходило все то, что случалось уже не раз: войны с мятежными баронами и шотландцами, подавление очередного восстания валлийцев, на сей раз под предводительством деятельного вождя охватившее весь Уэльс. Знаменит сей король одним, и то с необходимой приставкой «печально». Именно при Генрихе Четвертом в 1401 г. был принят статут «De Heretico Comburendo», что в переводе с латинского означает «О сожжении еретиков».

Этот статут был в первую очередь направлен против лоллардов. Других еретиков в тогдашней Англии просто не было. В нем говорилось, что всякий человек, упорствовавший в ереси, подлежал наказанию, неизвестному прежде в королевстве – сожжению на костре. Приговор выносил исключительно церковный суд. Обвиняемый не мог подавать апелляцию светским властям. Порой певцы прав и свобод любят подчеркивать, что в Англии не было инквизиции. Да, не было – как организованной структуры. Ее функции выполняла церковь, вооруженная этим статутом.

Упомяну и о другом событии, если можно так выразиться, с обратным знаком. Впервые в истории Англии высокопоставленный церковный иерарх был предан светскому суду и приговорен к смерти. Речь идет о Ричарде Скроупе, архиепископе Йоркском. Когда против короля выступили мятежные лорды – некоторые из них помогли ему раньше занять престол, – Скроуп неосмотрительно к ним примкнул. Он явно рассчитывал на то, что в случае чего по традиции будет подвергнут суду церковному, а эта каста своих не выдавала, что бы они ни наворотили.

Однако король поступил по-другому. Он явно желал указать церковным иерархам их место в новой системе отношений.

Между прочим, Скроуп вместе с архиепископом Кентерберийским участвовал в коронации Генриха. Но чего стоит услуга, которая уже оказана?

Именно Генрих Четвертый и был тем самым королем, которого хватил удар во время молитвы в Вестминстерском аббатстве, перед гробницей святого Эдуарда Исповедника. Он свалился, был перенесен в трапезную, там через пару часов и скончался, не приходя в сознание.

Чарльз Диккенс, относившийся к нему без малейшего респекта, прокомментировал это с присущим ему юмором: «Существовало предсказание, что Генрих умрет в Иерусалиме, каковой, вестимо, не есть Вестминстер. Но поскольку трапезная аббатства издавна называлась Иерусалимской палатой, народ говорил, что это один черт, и был вполне удовлетворен свершившимся».

Новым королем под имением Генриха Пятого стал законный сын покойного, официальный наследник престола. Все вроде как произошло по закону, однако по новому, отменившему старинное правило наследования. Так что теперь для каждого обладателя доли королевской крови теоретически существовала возможность занять престол, если сложатся подходящие обстоятельства и отыщется достаточное количество солдат.

Со смертью бездетного Ричарда Второго династия Плантагенетов пресеклась. Остались ее дальние родственники, но они уже не играли никакой роли, влиятельной силы не составляли. На шахматной доске прочно утвердились два ферзя – роды Ланкастеров и Йорков. Их представители имели примерно равные права на трон. Оба семейства происходили по прямой линии от младших сыновей короля, совершенно законных, никаких бастардов. Ни один из них не собирался добровольно отойти в сторонку и уступить сопернику. Такое просто-напросто не в человеческой природе.

Пока что на троне довольно прочно утвердились Ланкастеры. Однако Йорки, как кошка за мышкой, зорко следили за родственничками и готовы были вступить в игру при первом удобном случае.

Внутри страны Генрих Пятый не совершил ничего достойного внимания, но заслуженно прославился как полководец. Еще будучи принцем Уэльским, он командовал армией, подавившей тот самый мятеж Глендовера, охвативший весь Уэльс. Потом довольно быстро разбил мятежных лордов Перси. Это многочисленное знатное семейство обитало на границе с Шотландией. Благодаря тамошней вольной жизни, не стесненной никакими законами, оно в грош не ставило королевскую власть.

Чуть позже я подробно расскажу об этой очень интересной области Англии и отморозках, обитавших там.

Потом Генрих провел три крупные военных кампании во Франции в рамках бесконечной как песня табунщика Столетней войны. Такое впечатление, что противники порой вели ее исключительно по привычке. Деды воевали, отцы воевали, традиция, однако.

Именно Генрих блестяще выиграл одно из самых знаменитых сражений Столетней войны – битву при Азенкуре, состоявшуюся 25 октября 1415 г. Итог впечатляющий: десятитысячная английская армия самым форменным образом расколошматила двадцатитысячное французское войско. Главную роль в этом сыграли как раз простолюдины. Английские лучники из крестьян буквально выкосили ливнем стрел блестящую французскую рыцарскую конницу. Английские потери составили 1600 человек, французские – 5000.

Сделаю филологическое отступление для эрудитов. В последнее время появилось несколько публикаций, авторы которых пишут «Азенкур» как «Аженкур», уверяя, что по правилам французской грамматики так правильнее. Истине это никоим образом не соответствует. Французы всегда писали «Азенкур» через «з». Деревня Аженкур во Франции существовала с незапамятных времен, но располагалась далеко от Азенкура и к событиям Столетней войны никогда никакого отношения не имела.

Чуть позже союзник Генриха, герцог Бургундский, взял Париж и передал его англичанам. Это был пик английских успехов во Франции.

Чувствуя себя победителем – к чему у него были, надо признать, все основания, – Генрих выставил французскому королю Карлу Шестому пакет серьезных требований. Он заявил, что тот должен признать законным наследником французского престола именно его, а не дофина Карла, отдать Англии герцогство Нормандское, только что занятое Генрихом. Наконец, на сладкое, французская принцесса Екатерина должна была стать женой Генриха и получить в приданое два миллиона золотых крон.

Карл все это подписал без особых дискуссий. Задачу Генриху облегчило то, что Карл, в чем не сомневается ни один историк, был сумасшедшим на всю голову. В редкие периоды просветления, или ремиссии, как выражаются психиатры, он не становился ни умнее, ни деятельнее. Называя вещи своими именами, скажу, что Генрих просто-напросто загнал слабоумного дурачка в угол и помахал у него под носом кулаком в латной перчатке. Такова обыкновенная дипломатическая практика, без особых изменений сохранившаяся до наших дней.

Неизвестно, как сложилась бы судьба Франции, осталась бы она вообще самостоятельным государством, проживи Генрих еще хотя бы лет десять. Ему было всего тридцать четыре года.

Конечно, продолжительность жизни была тогда гораздо меньше. В романах XIII в. можно прочесть пассажи вроде: «Вошел человек с совершенно седыми волосами и бородой, старик пятидесяти лет». Нынешние пятидесятилетние дядьки, прочитав такое, искренне похохочут. Иные из них тут же натянут джинсы и футболочку, сядут за руль и покатят на свидание с двадцатилетней студенткой.

Автор этих строк, написав сие, специально сходил к зеркалу и лишний раз удовлетворенно убедился, что в его шестьдесят три седины в волосах и бороде не более половины.

И все же для тех времен тридцать четыре года – относительная молодость. Но Генрих подхватил какуюто заразу, скорее всего, дизентерию, в ту войну наносившую особенный урон обеим враждующим сторонам, и вскоре умер.

Вскоре произошло событие, поначалу не оцененное по достоинству заинтересованными лицами. Вдова Генриха Екатерина, женщина исключительно красивая и молодая – всего двадцать один год, – отнюдь не собиралась уходить в монастырь и хоронить себя в четырех стенах. Наоборот, она намеревалась отдать должное радостям жизни и недвусмысленно дала понять вельможам, окружающим ее, что хочет замуж – здесь, в Англии, и не за иностранца.

Ситуация возникла щекотливая и доселе невиданная. Любой потенциальный муж при таких условиях был бы вассалом королевы, а таких браков прежде не случалось.

Парламент срочно собрался на внеочередное заседание и чуть ли не год ломал голову насчет того, какой по этому поводу сочинить закон. В конце концов он был принят, причем достаточно жесткий. Во-первых, вдовствующая королева имела право вновь выйти замуж только с согласия правящего короля, которому должно быть не менее четырнадцати лет. Сыну Екатерины, провозглашенному государем Генрихом Шестым, шел лишь седьмой годочек. Во-вторых, по происхождению супруг Екатерины не должен был ей уступать, то есть быть человеком королевской крови, иначе брак не допускался как «оскорбительный для королевской короны». В-третьих, даже если кандидат полностью соответствовал второму пункту, после венчания все его владения полагалось конфисковать в казну.

Суров был закон не по-детски, но так и остался пустой бумажкой. Что-что, а уж подобные пустяковины не в состоянии остановить влюбленную женщину. Екатерина отмахнулась от знатных ухажеров, круживших вокруг нее, влюбилась по уши в молодого валлийского дворянина по имени Оуэн Тюдор и вскоре с ним обвенчалась. Брак считался тайным, но о нем знали буквально все. Тем более что от второго мужа Екатерина родила четверых детей, а уж такое дело в секрете не удержать. Парламент это как-то проглотил, мало того, новым указом признал детей Екатерины полноправными членами королевского семейства, крайне многочисленного к тому времени.

И Ланкастеры, и Йорки с высоты могущества и происхождения отнеслись к новоявленным родственничкам благодушно, даже откровенно пренебрежительно. Никакой сильной партии за молодыми Тюдорами не стояло, они были сами по себе. А потому их оставили в покое. Пусть живут как хотят, мало ли в Англии людей с королевской кровью, ровным счетом ничего собой не представляющих.

Кто бы мог подумать, что через полсотни лет именно Тюдор станет и основателем новой династии, и могильщиком Ланкастеров и Йорков, кого в переносном, а кого и в самом прямом смысле.

Смело можно сказать, что Генрих Шестой был самым невезучим из всех английских королей. В этом убеждает даже беглое знакомство с его биографией. Как выражались Стругацкие о другом герое, «за что бы он ни брался, все проваливалось».

Он стал единственным из английских королей, кто был по всем правилам коронован и французской короной, но именно при нем Англия лишилась практически всех владений во Франции. Невзгоды пошли чередой. Сначала умер герцог Бедфорд, лучший английский полководец того времени. Потом пришлось сдать Париж французам. Появилась Орлеанская дева, Жанна д’Арк, нанесла англичанам ряд чувствительных поражений, вынудила их оставить некоторые области и стратегически важные города. С Англией порвал ее многолетний и сильный союзник – герцог Бургундский. Англичане потеряли Нормандию.

Наконец,15 апреля 1450 г. они потерпели сокрушительное поражение в полузабытой, но решающей в истории Столетней войны битве под Форминьи. После чего Англия из всех владений на континенте сохранила только город Кале еще на сто восемь лет. Потом французы и его отняли.

В 1450 г. в Англии полыхнуло очередное крупное восстание, вызванное в том числе и постоянным повышением налогов из-за военных расходов. Мятежники снова ненадолго стали хозяевами Лондона.

Предводителем восстания стал некий Джек Кэд, личность, во многом так и оставшаяся загадочной. Достоверно известно, что он воевал во Франции, не исключено, что получил хорошее образование. Не зря один из его врагов, лорд Сэквилл, сказал потом: «Каково бы ни было происхождение Кэда, его познания дают ему полное право называться джентльменом».

Образование играло тогда огромную роль в жизни человека и давало ему нешуточные права. К примеру, было время, когда от наказания за любое уголовное, но не политическое преступление автоматически освобождался всякий англичанин, имевший право быть рукоположенным в священники, то есть умевший читать и писать, даже при отсутствии у него духовного образования. Легко представить, сколько всего наворотили образованные люди, надежно защищенные от уголовного суда.

Не зря со временем закон был изменен. Теперь этой привилегией можно было воспользоваться один-единственный раз. Чтобы избежать рецидивов, каждому грамотею, попавшемуся на какой-то уголовной статье, ставилось на палец особое клеймо. Судьи предупреждали его о том, что в следующий раз он уже не отвертится от наказания и получит по всей строгости.

Происхождение Кэда так и осталось неизвестным. Сам он упрямо твердил, что зовут его Джон Мортимер. Была такая весьма знатная англо-шотландская фамилия. Так этот человек и подписывался, когда возникала такая необходимость.

Некоторые историки считают, что именно претензии Кэда на знатное происхождение обеспечили ему поддержку многих рыцарей и мелкопоместных дворян графства Кент, в чьих руках было управление на местах. Случилась вещь, для восстаний уникальная. Жители многих деревень примкнули к мятежникам Кэда не в результате агитации, а потому, что получили приказ это сделать от властей графства. Высказывается предположение, что за спиной Кэда стояли сообщники, так и оставшиеся неизвестными, располагавшие и военными специалистами, и значительными суммами. Неподалеку от Лондона, в Блэкхите, мятежники построили самый настоящий укрепленный лагерь по всем правилам тогдашней фортификации, со рвами и оборонительными сооружениями. Для такого дела одного энтузиазма мало. Необходимы и опытные люди, и деньги.

Мятежники разбили отряд королевских войск, посланный против них. После этого они через посредников передали королю «Перечень жалоб и требований народа Кента», состоящий из полутора десятков пунктов.

На сей раз там не было ничего о правах и вольностях вилланов. Чистейшей воды финансы и экономика. Мол, короля окружают продажные фавориты, которые без зазрения совести грабят государственную казну и покрывают свое воровство непосильными налогами, накладываемыми на народ. Защитить свои права в суде можно только с помощью взяток и обмана. Приближенные короля не платят долгов, сделанных ими во время поездок по стране. Честные люди несправедливо обвиняются в измене, чтобы знатные бароны и дворцовая челядь могли на законном основании присвоить их земли и собственность. Народ стонет от произвола слуг короля, алчущих безгранично увеличить свое богатство. Система налогообложения несправедлива и разорительна для народа.

Особых славословий в адрес короля как отца и заступника народа на сей раз не было. Правда, вновь всплыл вопрос о дурных советчиках, которых король должен был удалить и заменить лояльными лордами.

Как всегда и случается, восстание стало раскручиваться уже без малейшей агитации со стороны мятежников. Люди собирались в отряды и приходили в лагерь Кэда. Другие ограничивались тем, что на свой манер наводили справедливость на местах. Так в Уилтшире взбунтовавшиеся вилланы вытащили из церкви и убили епископа Солсберийского, жестоко их притеснявшего.

После получения известий о разгроме королевского отряда и убийстве его командира сэра Стаффорда среди знати, пребывавшей в Лондоне, началась настоящая паника. Воспоминания о мятеже Уота Тайлера еще не успели изгладиться из памяти этих людей. Тем более что лондонские низы, как и в прошлый раз, откровенно сочувствовали мятежникам. Столичные олигархи, тогдашние промышленные тузы, категорически выступили против плана дать мятежникам бой в городе. Они опасались, что понесут немалые убытки, а их мастерские окажутся сожжены и разрушены.

Король со свитой и всеми войсками, остававшимися при нем, деликатно выражаясь, отошел на заранее подготовленные оборонительные позиции, в хорошо укрепленный замок Кенильворт. Многие бароны, состоявшие при нем, разъехались по своим неприступным замкам.

Перед воинством Кэда распахнулись городские ворота. Он вступил в столицу, но свой штаб устроил и основную часть войска разместил не там. Руководитель восстания, видимо, решил, что в случае чего воевать на кривых и перепутанных лондонских улочках будет крайне трудно. Поэтому главные силы Кэд оставил в пригороде Саутворк, откуда можно было контролировать основные подходы к Лондону.

Повстанцы тут же по примеру Тайлера начали искать главных народных обидчиков, по каким-то причинам не сбежавших вместе с королем и оставшихся в Лондоне. В число таковых входили баснословно богатый купец Маллас, имевший какое-то отношение к сбору налогов, главный шериф Кент Кроумер и лорд-казначей Сэй-энд-Сел. Как позже напишет о другом персонаже в мушкетерской трилогии Александр Дюма, «он был министром финансов, а министров финансов никогда не любят».

Маллас ухитрился где-то спрятаться так надежно, что бунтовщики его не нашли и со злости разгромили и разграбили роскошный особняк, принадлежавший ему. Кроумера повстанцы изловили, судили всем народом и лишили головы. Сэй-энд-Сел прятался в Тауэре. Комендант лорд Скейлс наплевал на классовую солидарность и выдал его мятежникам в обмен на обещание Кэда не штурмовать крепость.

В отношении лорда-канцлера, персоны значительной, повстанцы решили все же соблюсти юридические формальности и отвели его к мировым судьям. Завязался долгий юридический спор. Лорд ссылался на Великую хартию вольностей, где было написано, что обвиняемого должны судить двенадцать присяжных его сословия. А поскольку он пэр, то требует суда пэров и никакого другого не признает.

Ну откуда же было взять в Лондоне пэров, если они все до единого сбежали вместе с королем? Узнав, что юридическому диспуту конца не видно, толпа, собравшаяся у здания суда, потеряла терпение, отволокла лорда-канцлера в пригород Смитфилд, где при Тайлере окончил счеты с жизнью его тогдашний предшественник, и уже без всякого суда обезглавила.

Этим все казни и ограничились. Кроме особняка Малласа ни один дом в Лондоне не пострадал.

Возможно, именно оттого, что мятежники вели себя мирно, городская верхушка решила, не дожидаясь указаний короля, немного повоевать. Кое-какие силы у нее для этого имелись. Это были сильный гарнизон Тауэра под командованием лорда Скейлса, рота лучников, только что вернувшаяся из Франции, еще несколько мелких подразделений и вооруженная челядь городских олигархов. Они вполне могли захватить мост через Темзу, после чего отряды Кэда в силу тамошней географии оказались бы заперты в Саутворке. А там, смотришь, и король подоспеет на подмогу.

С наступлением сумерек началось. Впервые в истории Англии на ее территории грохотали пушки и стелился клубами пороховой дым.

Пушки, военную новинку того времени, Скейлс привез из Тауэра. Это самое «вундерваффе» было еще крайне примитивным: железная труба на массивной подставке-колоде вместе колес, прицельной точности никакой, ядра каменные. Особого ущерба в живой силе мятежники не понесли, разве что самые невезучие из них угодили под летящие каменюки, но психологический эффект был нешуточный.

В рядах повстанцев какое-то время царила жуткая паника. Впрочем, она быстро прекратилась, и началась привычная драка холодным оружием. Внезапная атака особого успеха не принесла. Один конец моста лондонцы захватили, другой остался в руках мятежников. Они контролировали проход и проезд в столицу.

Городские власти начали переговоры. С их стороны дело вели несколько высокопоставленных церковных иерархов. Они изучили перечень жалоб и требований, пообещали всячески посодействовать в удовлетворении их королем, а взамен потребовали, чтобы мятежники разошлись по домам и разоружились.

Кэд был не так прост. Он согласился распустить своих людей только в том случае, если каждый из них получит письменную амнистию, составленную и подписанную по всем правилам.

Ему были вручены две такие хартии, одна лично для него, другая для всех его людей. Однако Кэд обратил внимание, что на них не было королевской печати, а значит, законность этих грамот в любой момент можно было опровергнуть. Поэтому он вполне резонно потребовал и для себя, и для каждого повстанца отдельного документа, подписанного королем и засвидетельствованного парламентом. Церковники ответили, что на созыв парламента уйдет несколько месяцев, что, в общем-то, было чистой правдой. Они мягонько намекнули Кэду, что король собирает огромную армию, так что разговор потом будет другой.

Дальнейший ход событий объяснению поддается плохо. Коли уж Кэд являлся образованным человеком, то должен был хорошо знать, какая судьба постигла в свое время обладателей вольных хартий, скрепленных по всем правилам королевскими печатями. Тем не менее – быть может, в нем еще сохранялась вера в доброго короля – не только принял хартии без печатей, но и передал церковникам поименный список всех мятежников. Они обещали ему, что со временем для каждого из них выпишут персональный документ. Кэд как-то не подумал, что своими руками передает властям имена всех государственных изменников. Долго искать никого не придется. Можно будет брать по спискам.

Уже на следующий день он издал приказ о роспуске своей армии. Большинство мятежников тут же разошлись по домам в самом радостном настроении. Они наивно полагали, что добились своего.

Кэд со своим штабом и небольшим отрядом зачем-то остался в Саутворке. Там он очень быстро ознакомился с королевским посланием, гласившим, что хартия прощения, выданная вождю бунтовщиков, его вовсе и не касается. Она, видите ли, выписана на имя благородного дворянина, а он – обыкновенный простолюдин по имени Джек Кэд. Простенько и изящно, но подло, конечно.

В этом послании еще объявлялось, что король дарует прощение исключительно людям благородным: дворянам, рыцарям, джентри и мелким сквайрам. Вилланы и мастеровые там не упоминались вовсе.

Вот тут уж никаких неясностей не осталось. Кэд со своим отрядом ушел из Лондона, но потратил целый день на безуспешный штурм замка Куинсборо, расположенного в городе Рочестер. Это было совершенно нелепо. В попытках найти рациональное объяснение данного факта, кто-то из историков выдвинул версию, что Кэд оставил владельцу замка на хранение казну мятежников, а тот, не будь дурак, узнав о происходящем, отказался ее возвращать.

Вскоре вышел очередной указ короля, которым Кэд объявлялся вне закона. За его голову была обещана награда в тысячу марок серебром и по пять за каждого рядового мятежника. После этого отряд разошелся, и каждый бунтовщик стал спасаться поодиночке. Спустя некоторое время одинокого, обтрепавшегося и голодного Кэда выследил и убил оруженосец из Сассекса по имени Александр Иден, долго охотившийся за наградой. Тело Кэда было разрублено на части и разослано по четырем городам.

В отличие от восстания Уота Тайлера, на сей раз не последовало сколько-нибудь массовой резни. Дело не в душевном благородстве короля или его тяге к милосердию, а в том, что в стране тогда бушевала очередная серьезная заварушка с подачи Ланкастеров и Йорков. У короля хватало других забот. Он думал только об одном – как бы усидеть на троне. Поэтому четвертованы были только два мятежника, а повешены – двадцать шесть. Никакого сравнения с кровавой жатвой, последовавшей после убийства Тайлера.

Осталась любопытная версия, которой придерживаются некоторые историки. За Кэдом якобы стоял герцог Йоркский, стремившийся перехватить трон у Генриха Шестого. Точных доказательств нет, но в этой версии не имеется и ничего необычного. По крайней мере, она объясняет, откуда у мятежников взялись специалисты по военной фортификации и немаленькие деньги.

Мне остается добавить, что Генрих Шестой поставил печальный рекорд для английских королей. Он оказался единственным, кто лишался престола дважды. Его свергли, посадили в темницу, восстановили, потом вновь скинули, уже окончательно. Этот самодержец, как и некоторые его предшественники, очень быстро умер в заключении. Конечно же, тюремщики снова с честными глазами уверяли, что от тоски по утраченному престолу, от разбитого сердца.

Люди плохо верили им уже тогда, а современные историки не сомневаются в том, что Генрих был убит. В те времена свергнутые короли, представлявшие нешуточную опасность для преемников, как-то не заживались в темнице. Уже в 1910 г. по распоряжению тогдашнего английского короля Эдуарда Седьмого была проведена эксгумация останков Генриха. Некоторых костей скелета не хватало, вдобавок на остатках волос сохранились следы крови.

Со смертью Генриха династия Ланкастеров пресеклась, на троне оказался представитель Йорков. Но еще задолго до этого в Англии началась гражданская война между Ланкастерами и Йорками, получившая в истории название Война роз. Эмблемой Ланкастеров была алая роза, Йорков – белая. Она потрясала страну в течение тридцати с лишним лет.

Собственно говоря, называть эту войну гражданской будет не вполне правильно. Таковая, где бы она ни полыхала, всегда происходит от того, что население страны раскалывается на два непримиримых лагеря.

Война роз кое в чем значительно отличалась от этого стандарта. Большая часть населения ни к одной из сторон не примыкала, предпочитала заниматься своими обычными делами. Между собой воевали исключительно отряды Ланкастеров и Йорков. При этом было совершенно не принято нападать на чьи-то поместья и замки только потому, что их владелец принадлежал к лагерю противника.

Кроме того, во время войны благородные господа то и дело перебегали из одного лагеря в другой, некоторые не по одному разу. К этому тогда все относились совершенно спокойно, как к делу для господ вполне житейскому. Те персоны, от которых очередной благородный лорд уходил, вовсе не клеймили его предателем, а те, к кому он примыкал, принимали его без вопросов. Все так поступают.

На этом основании некоторые умники делают вывод, что Война роз была чисто дворянской, абсолютно не затронувшей всю остальную Англию. А вот это уже истине нисколько не соответствует. Немалый ущерб понесли люди посторонние, крестьяне и горожане. Многие из них, подвернувшиеся под горячую руку, расстались не только со всем своим добром, но и с жизнью.

Все дело в специфике тогдашних войн, общей для всей Европы. Во-первых, если враждующие стороны находили место, подходящее для очередной битвы, то никто не выяснял, дикая ли это пустошь или крестьянские поля, на которых растет хлеб. Потом противники дрались, вытаптывали посевы, ненароком поджигали деревни и городки только потому, что они оказывались в зоне боевых действий. Мнением тамошних жителей, понятно, никто не интересовался.

Во-вторых, интендантства тогда не существовало и в зародыше, так что войска жили исключительно самоснабжением. В полном соответствии с незатейливыми нравами той эпохи вояки не только беззастенчиво уводили у крестьян скот для солдатского котла, но и выгребали вообще все съестное. Платить за него считалось прямо-таки дурным тоном и настоящим извращением. Солдаты прекрасно знали, что война все спишет, сгребали за пазуху любое добро, которое туда помещалось, и напропалую охальничали с женским полом, пренебрегали такими пустяками, как доброе согласие дамы. Так что мирному населению сплошь и рядом жилось крайне уныло.

В ходе Войны роз какое-то время на английском троне официально восседал Генрих Шестой, но соотечественники его либо привычно свергали, либо полностью игнорировали по причине совершеннейшей слабости. Сидит, да и пусть себе. Кому он мешает?

Несколько раз Генрих собирал кое-какое войско и пытался все же вступить в игру, но постоянно терпел поражения. Мало того, в ходе очередной проигранной битвы, состоявшейся 14 апреля 1471 г. у селения Барнет, расположенного в нескольких милях севернее Лондона, погиб единственный наследник Генриха, принц Уэльский Эдуард.

Престол перешел к Йоркской династии, которую никак нельзя назвать особенно везучей. Все ее представители продержались на троне всего-то четырнадцать лет. Первый из них, Эдуард Четвертый, какое-то время правил в качестве самопровозглашенного короля и коронован был значительно позже. Только один из них умер своей смертью, второй был свергнут еще маленьким, не успев короноваться и умер в Тауэре, третий убит в бою с очередным претендентом.

Но давайте по порядку. Царствование Эдуарда Четвертого после его коронации оказалось, в общем-то, довольно благополучным, особенно на фоне тех его предшественников и последователей, которым не повезло значительно больше. Баронских мятежей почти не случилось. Причина тут чисто техническая. За время Войны роз было форменным образом выбито подавляющее большинство старого, родовитого дворянства. Точных данных на сей счет нет, но, как предполагают исследователи, от трех четвертей до девяноста процентов. Так что нынешние английские дворянские роды, в том числе титулованные, в большинстве своем берут начало во временах, наступивших уже после Войны роз.

Теперь, в противоположность прежним годам, уже не было ярких, сильных, решительных вельмож, способных поднять серьезный мятеж, а те, которые еще оставались в живых, сидели смирно. Против короля активно интриговал разве что его сводный брат герцог Кларенс, но оказался в Тауэре, откуда по старой доброй традиции живым не вышел. Потом была сочинена не лишенная романтики легенда о том, что его утопили в бочке с мальвазией, отличным и дорогим вином. Историки эту легенду отвергают и предполагают, что возникла она оттого, что Кларенс был известен всей Англии как запойный пьяница, вот народная молва ему и смерть подобрала соответственную.

Эдуард провел во Франции успешную военную кампанию. Территориальных приобретений он не добился, но, словно заправский рэкетир, выбил из французского короля солидную ежегодную субсидию, называя вещи своими именами – дань.

К слову сказать, деньги на эту кампанию король собрал довольно оригинальным способом. В повышении налогов его изрядно ограничивал парламент, в те времена отнюдь не карманный. Эдуард отправил своих посланцев в дома самых богатых жителей Лондона. Эти люди вели себя крайне вежливо, объясняли хозяевам, что король страшно нуждается в деньгах, а потому просит своих верных подданных помочь, одолжить ему некоторую сумму, причем весьма солидную.

Лондонские олигархи прекрасно понимали, что это не просьба, а приказ. Денежек, отданных взаймы, они никогда больше не увидят. Так оно и оказалось. Однако ссориться с королем никому не хотелось, и богатеи, кряхтя, развязывали кошельки. На поход во Францию этого хватило.

Однако Эдуард внес немаленький вклад в английскую культуру, Этот большой любитель книжной словесности покровительствовал и помогал деньгами английскому первопечатнику Уильяму Кэкстону. За четырнадцать лет работы тот издал книги девяноста девяти названий, а вскоре в Англии появились и другие типографии. Число книг резко увеличилось. По сравнению с рукописными они стали стоить гораздо дешевле.

Эдуард заботился и о развитии экономики, немало сделал для торговли и ремесел. Именно при нем в Англии началось производство шелка, прежде ввозившегося из-за границы. Эдуард создал и то, что на Руси именовалось ямской гоньбой, то есть сеть почтовых станций, где всегда были наготове свежие лошади. Тут мы опередили англичан чуть ли не на триста лет. В первую очередь эти станции обслуживали королевских курьеров, развозивших по стране важные бумаги. Меняя лошадей, они преодолевали миль сто в сутки – неслыханная по тем временам скорость.

После смерти Эдуарда королем под тем же именем и шестым номером стал его двенадцатилетний сын. Ввиду малолетства нового государя регентом по завещанию покойного короля был назначен его дядя, герцог Ричард Глостер из Йоркского дома. Официально короноваться мальчонка не успел. Буквально через три месяца он вместе с младшим братом оказался в Тауэре, после чего никто живыми принцев не видел.

На трон под именем Ричарда Третьего взошел герцог Глостер. Это произошло отнюдь не в результате переворота, мятежа, вооруженного выступления, как можно подумать, зная английскую историю. Все было совершенно законно. Парламент на специальном заседании признал юного Эдуарда и его брата незаконнорожденными. Выяснилось, что еще до женитьбы на Элизабет, их матери, Эдуард Пятый уже был обручен с графиней Элеонорой Батлер, а по некоторым сведениям и женат на ней. Это обстоятельство делало его второй брак незаконным, а обоих сыновей – бастардами. Вдобавок Элизабет королевской кровью похвастать не могла. До брака с королем она уже была замужем и имела двух детей.

Парламенту были предъявлены и доказательства, и свидетели незаконности второго королевского брака. После чего был принят официальный акт, который объявлял двух юных принцев незаконными сыновьями Эдуарда Пятого, а королем Англии провозглашал Ричарда.

Этот человек правил Англией неполных три года и, как мы увидим позже, оказался не самым худшим королем. Но частенько случается, что правителя, каким бы хорошим и законным он ни был, одолевает нахрапистый претендент, пусть даже его права на власть являются и вовсе ничтожными. Именно это с Ричардом и произошло.

Об английской короне всерьез возмечтал Генрих Тюдор, обосновавшийся во Франции, подальше от английских политических сложностей. Они и в самом деле сплошь и рядом были крайне опасны и для здоровья, и для самой жизни.

Сравнивать их права на престол просто смешно. Ричард был братом короля Эдуарда Четвертого и правнуком Эдмунда, сына Эдуарда Третьего Плантагенета. Родословная Генриха будет пожиже. Его бабушка – французская принцесса. Отец Генриха, правда, был женат на Маргарет Бофорт, имевшей отношение к Ланкастерскому дому. Однако ее дед Джон Бофорт был незаконным сыном одного из Ланкастеров. Отец его признал много позже рождения, что по законам того времени оставляло Джона бастардом.

Одним словом, прав на английский трон у Генриха Тюдора не было совсем. Вообще-то в жилах у него текла четверть французской королевской крови, но французы это как-то проигнорировали, у них своих претендентов на трон хватало, к тому же Генрих подпадал под закон «Негоже лилиям прясть». Так что во Франции ему ничегошеньки не светило.

А вот в Англии кое-какие перспективы замаячили. Как у всякого короля, у Ричарда хватало врагов и недоброжелателей. Они стали стекаться во Францию к Генриху, ничуть не собираясь копаться в генеалогии и под микроскопом изучать его права на трон. Тут действовали другие соображения. Есть вожак и шанс на победу, а законы – дело десятое. Хотя родная сестра Генриха, герцогиня Бургундская, считала права своего братца на трон ничтожными, о чем говорила ему в лицо.

Генрих ухитрился собрать кое-какое войско и отплыл в Англию. Он стал третьим и последним в истории Англии претендентом, пересекшим Ла-Манш и свергнувшим короля, сидевшего на троне.

Ричард выступил ему навстречу. Противники сошлись у города Босуорт в графстве Лейстер 22 августа 1485 г. Соотношение сил давало Ричарду все шансы на победу. У него было примерно тринадцать тысяч солдат, а у Генриха – не более шести. Однако битва была Ричардом проиграна в результате предательства, что в истории не раз случалось.

В обеих армиях имелись пушки, так что сражению предшествовала короткая артподготовка. Человеческих жертв ввиду примитивности тогдашних орудий не было, разве что грохот перепугал немало лошадей.

Потом противники сошлись. Значительную часть войска Ричарда составляли отряды крупных феодалов, герцога Нортумберленда и лорда Стенли. Когда началась ожесточенная сеча, Нортумберленд не двинулся с места. Так же поступил и Стенли. Приближенные стали уговаривать Ричарда бежать, запереться в Лондоне и организовать сопротивление, но король, человек гордый и смелый, категорически отказался. Он решил выиграть бой, убив Генриха. В Средневековье любая армия, потерявшая предводителя, тут же разбегалась. Это считалось вполне приемлемым для рыцарской чести, во всех других случаях категорически не допускавшей отступления: «Если знамя падет, каждый вправе искать спасения в бегстве».

Ричард бросился в атаку во главе всего только восьмидесяти рыцарей. Ему удалось зарубить секирой знаменосца, и знамя Тюдора рухнуло. Но добраться до самого Генриха он уже не смог, был окружен многочисленным противником. Под ним убили коня. Легенда гласит, что именно тогда Ричард прокричал знаменитое «Полкоролевства за коня!». Но верится в это плохо. Во время жаркой битвы не до красивых исторических фраз.

Вдобавок в тыл главным силам Ричарда ударил лорд Стенли. Мотив предательства лежит на поверхности. Этот тип был женат на матери Генриха и явно рассчитывал получить от пасынка больше сладких пряников, чем от Ричарда.

Нортумберленд изменил по той же причине.

Ричард, дравшийся пешим, был убит. Торжествующие победители изрядно истыкали его тело мечом и кинжалами, что категорически противоречило правилам рыцарской чести, голым бросили поперек лошадиной шеи и отвезли в Лестер, где на два дня выставили в местном аббатстве напоказ народу, чтобы никаких сомнений в смерти короля ни у кого не осталось. Только на третьи сутки Генрих разрешил монахам похоронить его без каких бы то ни было церемоний, полагавшихся покойному монарху, только со скромной заупокойной молитвой. Через несколько лет он все же смилостивился настолько, что приказал поставить над могилой памятник, хотя и довольно скромный.

Могила не сохранилась. Аббатство было разрушено полсотни лет спустя, когда по всему королевству шли погромы церквей и монастырей. Останки Ричарда задевались неведомо куда.

С его смертью окончательно пресеклась династия Плантагенетов, о судьбе которой в свое время делал предсказание Ричард Львиное Сердце: «От дьявола мы произошли, и к дьяволу уйдем». Правда, лично я крепко сомневаюсь в том, что к дьяволу отправились все Плантагенеты, и уж вовсе не верю, что такая участь постигла Ричарда Третьего.

Согласно легенде, после битвы золотую «походную» корону Ричарда нашел в кустах ежевики тот же лорд Стенли и торжественно возложил ее на голову пасынка.

Генрих занял Лондон и очень быстро был коронован по всем правилам. Если ты располагаешь сильным войском, то такое провернуть нетрудно. Сопротивления он не встретил. Во-первых, во времена Войны роз погибло, как я уже говорил, немалое число самых ярких и сильных личностей. Во-вторых, что гораздо более существенно, не было живого знамени, вокруг которого могли бы сплотиться враги Генриха. Единственный сын и наследник Ричарда Третьего умер еще ребенком. Скончалась и его супруга, королева Анна.

Первым делом Генрих с ловкостью профессионального шулера выкинул грязный и подлый фокус. Он издал указ, в котором первым днем своего правления назвал двадцать первое августа, то есть день, предшествовавший битве при Босуорте. Отсюда проистекало, что всякий человек, дравшийся против Генриха при Босуорте, становился государственным изменником, подлежавшим смертной казни. С несколькими лордами такая беда и приключилась, а их владения Генрих непринужденно забрал себе. Дескать, у меня целее будет.

Поскольку ни одно доброе дело не остается безнаказанным, на плаху отправился и отчим короля, тот самый лорд Стенли, который, собственно, и обеспечил Генриху победу при Босуорте. Вероятнее всего, венценосец рассудил не без резона, что мерзавец, предавший одного короля, при благоприятных для себя обстоятельствах может предать и другого. Поместья Стенли тоже отошли к королю.

Вслед за тем Генрих велел написать и широко огласить перед подданными всех сословий особый билль о прегрешениях и злодеяниях покойного Ричарда. Все, что ставилось тому в вину, было притянуто за уши и ни малейших доказательств не имело. Но историю, напомню, пишут победители, и смельчака, рискнувшего выступить в защиту памяти Ричарда, не нашлось. Новый король не обвинял его разве что в переходе улицы на красный свет, но исключительно потому, что светофоров тогда еще не было. Иначе, есть у меня подозрения, прозвучало бы и это.

Репрессии, правда, коснулись лишь некоторых вельмож. Рядовым солдатам Генрих великодушно объявил амнистию, явно опасаясь очередного народного возмущения. Не так уж прочно он пока еще сидел на троне.

Чтобы утвердиться на этом месте, король созвал парламент и потребовал признать за ним корону не только по праву завоевания, но и по праву наследования. Так цинично он и написал в послании парламенту: «…как по справедливому наследованию титула, так и согласно несомненному решению Господню, проявившемуся в том, что мне была дарована победа на поле боя над моим врагом».

Парламент был – покорнее некуда. Некоторые пэры, заседавшие в палате лордов, только что получили этот титул от Генриха, так что были крупно ему обязаны. А все остальные уже наблюдали крутой нрав нового короля и имели все основания полагать, что любой из них может быть обвинен в государственной измене. О парламентской неприкосновенности англичане тогда и не слышали, а расскажи им кто – они не поверили бы в этакий разврат. Пользуясь цирковыми терминами, вполне можно было бы написать: «Сегодня и ежедневно – на манеже король Генрих с труппой дрессированных парламентариев!»

И тем не менее даже этот, с позволения сказать, парламент не решился признать за Генрихом право наследования. Получилось бы чересчур уж вопиющее нарушение старинных законов. Все прекрасно понимали, что ни о каком справедливом наследовании титула и речи не идет. Так что парламентский акт был составлен довольно уклончиво: «…во имя богатства, процветания и безопасности нашего королевства Англии, и особенно для умиротворения подданных того же (королевства. – А. Б.), дабы избегать всякой неопределенности и сомнений, да будет предписано, установлено и принято властью этого действующего Парламента: что наследование корон королевств Англии и Франции, со всеми королевскими прерогативами и титулами к ним прилагающимися, а также всех прочих сеньорий, принадлежащих королю за морем, со всем, что к ним по зрелом размышлении следует или относится – существует, остается и пребывает в благороднейшей персоне нашего нынешнего верховного господина, короля Генриха Седьмого, и в наследниках от его плоти, законно появившихся, и так будет продолжаться Божьей милостью бессрочно, и никак иначе».

Одним словом, парламент просто констатировал факт, и не более того. Вдобавок в этом акте воцарение Генриха прямо именовалось Завоеванием – с большой буквы. Некоторые авторы считали, что таким документом парламент в меру своих сил все же выразил неудовольствие Генрихом в той форме, на которую оказался способен.

Вскоре Генрих женился на Елизавете Йоркской, родной сестре «принцев из Тауэра», явно в расчете на то, что уж в его-то детях будет королевская кровь, какой не хватало ему самому. Согласно тому же акту о незаконности рождения Елизавета признавалась столь же неполноправной королевской дочерью, как и ее братья – сыновьями. Чтобы поправить положение, Генрих протащил через парламент новое постановление, отменявшее акт о незаконном происхождении. Было объявлено, что всякий человек, у кого есть на руках копия этого документа, обязан немедленно сдать ее властям под страхом тюремного заключения. Это было выполнено столь скрупулезно, что акт до историков не дошел даже в изложении. Его главный инициатор, епископ Стиллингтон, оказался за решеткой, где вскоре и умер.

В дальнейшем Генрих устроил форменную резню членов Ланкастерского и Йоркского домов, а также представителей других знатных семей. Он методично уничтожал всех людей, в которых текла королевская кровь. Ведь это значило, они были опасными соперниками Генриха, хотя никто из них так ни разу и не предпринял ни малейших попыток завладеть престолом, подослать убийц или всыпать яд в бокал. Чаще всего все обстояло по закону. Носители королевской крови один за другим обвинялись в государственной измене и отправлялись на плаху. Хотя кое-кто из них был попросту убит в тюрьме без суда.

А вы, мои уважаемые читатели, возмущаетесь «басманным правосудием». По крайней мере, Басманный суд никого не приговаривал к смертной казни.

Для пущей надежности был казнен даже незаконный сын Ричарда, бастард Джон, не имевший ровным счетом никаких прав на престол. Различия между мужчинами и женщинами не делались. Уже позже, при Генрихе VIII, среди прочих на плаху угодила и семидесятилетняя старуха графиня Солсбери, на свое несчастье обладавшая некоторой долей королевской крови, не такой уж большой, но превышавшей капелюшечку Генриха.

Между прочим, эта старуха, нрава, должно быть, отнюдь не голубиного, оказала палачам все сопротивление, на какое только была способна. Сначала она долго бегала по узкому пространству между эшафотом и толпой зевак, так что не скоро была поймана. Ее тащили на эшафот и удерживали на плахе силой. Она отчаянно уворачивалась, так что заплечных дел мастеру удалось отрубить ей голову только с одиннадцатого удара. С характером была бабушка.

Несколько человек, правда, в этой резне уцелели, но дело завершил сын Генриха, носивший то же имя и следующий, восьмой номер. Он окончательно зачистил Англию от всех, кто мог претендовать на трон.

Генрих Седьмой, конечно, сволочь первостатейная, но резня, устроенная им и завершенная сыном, определенные позитивные результаты все же имела. Никогда больше за последующие столетия – за одним-единственным исключением – в Англии не появлялись претенденты на трон, пытавшиеся его завоевать военной силой как обладатели королевской крови. Таких персон попросту не осталось.

У трона пару раз случались, как бы это выразиться, серьезные инциденты, но уже совершенно другого плана. Двое королей впоследствии лишились престола, а один из них еще и головы, но это уже никак не было связано с деятельностью соперников-претендентов. Причины были иными.

Самое интересное, что эта резня вовсе не скрывалась. В одном школьном учебнике по истории Англии, изданном во второй половины двадцатого века, с этаким простодушным цинизмом говорится: «Тюдоры в своей внутренней политике сознательно и целенаправленно стремились избавить себя от соперников, особенно из рода Йорков, которые были еще живы к моменту коронации Генриха Седьмого. И они преуспели в этом, хотя кое-какая работа досталась и на долю Генриха Восьмого».

Лет через двадцать после смерти Ричарда стала формироваться черная легенда о нем, оказавшаяся крайне живучей. В точности как подобная история об Иване Грозном. Роль английского Карамзина сыграл человек незауряднейший – Томас Мор, по основной профессии юрист, окончивший Оксфордский университет. Крайне разносторонний ученый-книжник. Он интересовался античностью, древнегреческой литературой и философией, музыкой, историей, математикой, астрономией, зоологией. Вдобавок написал по-латыни первый не только в английской, но и в европейской литературе фантастический роман «Утопия», напечатанный в 1516 г. Полное название этого произведения по тогдашнему обыкновению было длиннейшим: «Золотая книга, столь же полезная, как и забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия». В этом романе Томас Мор излагал свои мысли об идеальном общественном устройстве, которое могло гарантировать счастье всем без исключения.

Самое занятное, что Мор форменным образом предсказал некоторые практики уже советского периода. В его Утопии в деревнях никто постоянно не жил, но часть горожан регулярно туда переселялась на два года, чтобы заниматься сельским хозяйством. Это весьма напоминает один из идиотских прожектов Хрущева – чтобы колхозники жили в многоэтажках без всяких приусадебных участков, а на поля ездили бы точно так же, как рабочие на завод. Если урожай в Утопии случался особенно богатым, то на помощь сельчанам выезжали бригады горожан. Вот вам привычные советские командировки на картошку.

Многие называют Томаса Мора первым великим гуманистом Англии. Вряд ли имеет смысл спорить с этим определением, но вот труды Мора по созданию черной легенды о Ричарде Третьем вызывают у меня лишь печальное отторжение. В своей «Истории Ричарда Третьего» Мор изобразил не человека, а прямо-таки чудовище – горбатого злодея, стоявшего за всеми политическими убийствами и казнями своей эпохи.

По Мору выходит, что именно Ричард подговорил короля Эдуарда казнить герцога Кларенса, чему нет ни малейших исторических подтверждений. Он отравил свою жену, как считают историки, умершую от туберкулеза, который тогдашние медики совершенно не умели лечить.

Но главное, под пером Мора Ричард предстал как законченный палач, как раз и отдавший приказ убить в Тауэре двух малолетних принцев. Эта история была изложена в духе классического черного триллера. Ричард, для которого эти мальчишки представляли смертельную опасность как претенденты на его трон, послал в Тауэр своего ближайшего сподвижника, некоего сэра Джона Тиррела. Тот с помощью еще трех негодяев задушил детей подушками, а трупы закопал где-то под лестницей там же, в Тауэре, в чем сам чистосердечно признался.

Позже, в конце XVI в., появилась пьеса Уильяма Шекспира «Ричард Третий», в которой бессмертный бард, следуя версии Мора, еще более очернил этот образ вселенского злодея. Шекспировский Ричард опять-таки предстает перед нами жутким монстром, который не просто льет кровь направо и налево, но еще и упивается этими злодеяниями. Он произносит длиннейшие монологи, в которых превозносит до небес собственное коварство, интриги и преступления.

Как выразился герой одного романа о журналисте, написавшем разгромную статью о гениальном ученом, «это особенно вредно, потому что талантливо». Эти слова можно применить и к Шекспиру, озабоченному не показом исторической правды, а эффектными сценами, изображающими чудовище всех времен и народов. Были у него и другие побуждения.

Во всем нужно знать меру, и в искусстве тоже. Гитлер, конечно же, величайший преступник всех времен и народов, но нелепо выглядела бы пьеса, в которой фюрер в кругу своих ближайших подельников сатанински хохочет и кричит:

– Я самый плохой! Я самый злой! Я самый агрессивный! Я буду воевать с кем захочу! Я перережу всех евреев! Я загоню всех славян за Урал! Всех недочеловеков истреблю! Весь мир завоюю!

Это был бы уже перебор.

Между тем именно в таком ключе был изображен шекспировский Ричард, творивший злодейства ради них самих и увенчавший свою карьеру палача и тирана убийством юных племянников. Этот человек не имел ничего общего с горбатым демоном, вышедшим из-под пера Шекспира, заляпанным кровью с головы до ног.

Тут стоит упомянуть один немаловажный нюанс. Томас Мор был одним из честнейших и порядочных людей своего времени, что доказал и жизнью, и смертью, когда пошел на плаху, но не отрекся от собственных убеждений. Вот он никогда в жизни не взялся бы за политический заказ, «Историю Ричарда Третьего» написал исключительно по велению души.

А вот Уильям наш Шекспир, бесспорный талант и даже гений, оказался кое в чем полной противоположностью Мору. Некоторые его пьесы, в том числе и «Ричард Третий», как раз и есть чистейшей воды политический заказ, точнее, недвусмысленные попытки угодить королеве Елизавете Тюдор. Представителей этой династии Шекспир всячески возвеличивает, приписывает им невероятные достоинства и неслыханное благородство, а вот Ричарда Третьего в соответствии с политической ситуацией того времени поливает грязью.

Упрекать великого драматурга за это не стоит. Он был сыном своего времени и жил по его законам. В ту эпоху очень многие писатели и поэты, настоящие таланты, не какие-нибудь графоманы, издавали свои труды, снабдив их обширным хвалебным, да что там, льстивым предисловием, посвящением кому-то из знатных вельмож. Согласно сложившейся практике этот господин за такой почет отстегивал им неплохие денежки. Гонораров в те времена творческим людям не платили, а жить на что-то нужно было.

Актерам во времена Шекспира тоже жилось нелегко. Чтобы получить право играть, завести театр, следовало «приписаться» к какому-нибудь знатному вельможе, официально наименоваться, скажем, труппой герцога Камберленда и, подобно лакеям, носить ливреи цветов этого вельможи. Только в этом случае они получали кое-какое положение в обществе, крайне невысокое, впрочем. Ну а добиться титула «труппа его величества» было и вовсе подарком судьбы. Кстати, Англия стала первой европейской страной, в которой в 1560 г. была введена предварительная цензура пьес.

Актеры, не имевшие покровителя и поручителя в лице знатной особы или города, объявлялись бродягами, а отношение к таковым тогда было далеко не самое весьма гуманное, вплоть до клеймения, тюрьмы, а то и виселицы. Так что писать «правильно» Шекспира заставляла сама жизнь, весьма нелегкая, и не нам его упрекать. Но как бы там ни было, талант Шекспира сыграл огромную роль в создании черной легенды о Ричарде Третьем.

Но если присмотреться к реальности…

Начнем с того, что Ричард за неполных три года царствования и даже раньше, когда был регентом при малолетнем короле, сделал немало полезного для всех без исключения сословий. Прежде всего стоит сказать, что он покончил с неприглядной практикой, сохранившейся со времен Войны роз. Тогда, после очередного поворота в пользу той или иной стороны, происходили массовые конфискации земель у проигравших персон. Эти мероприятия не имели под собой никакой законной основы, просто кому-то, обладавшему на тот момент силой, эти земли приглянулись.

Это касалось не только непосредственных участников конфликта. Начался форменный разгул, как сказали бы мы сегодня, рейдерства. Было придумано и пущено в ход множество трюков и противозаконных уверток, позволявших при известной ловкости отжать поместья и у знатных лордов, и у мелких сквайров.

Ричард провел через парламент несколько актов, позволивших эти безобразия прекратить. Он установил систему, при которой всякий человек, какого бы он ни был сословия, пусть самого простого, мог получить в суде, в том числе и в самом высшем, надежную защиту своих прав. Этот король провел реформу судов, в том числе и присяжных. Мировые судьи получили право освобождать людей, арестованных, под залог. Теперь до вынесения обвинительного приговора запрещалось изымать имущество лиц, задержанных по подозрению в совершении тяжкого преступления, что широко практиковалось прежде.

Ричард отменил и процедуру, красиво именовавшуюся «беневоленции», а на деле представлявшую собой откровенное вымогательство. Суть ее сводилась к тому, что короли вежливо просили подданных совершенно добровольно выдать им немалые займы, которые никогда и никому не возвращал. Ричард провел несколько законов, работавших на поддержку английской торговли. Он заботился об образовании, выделял университетам немалые деньги и первым среди европейских королей ввел стипендии неимущим студентам.

Разумеется, его противники твердили, что все это король делает, выражаясь современным языком, в поисках дешевой популярности. Этот расхожий штамп частенько использовался и против государственных деятелей более позднего времени, например Л. П. Берии, ставшем жертвой очередной черной легенды. Очень распространенный прием.

Что до казней, то их во времена Ричарда случилось на удивление мало. Если тогда кто-то и лишался головы, то всегда за какую-то конкретную вину, чаще всего – за участие в очередном баронском мятеже. Но достоверно известно, что многие вожди таких мятежей при Ричарде отделывались легким испугом и подпадали под амнистию. Это в обстоятельствах, при которых какой-нибудь другой король сносил головы направо и налево, не особенно и разбираясь в степени вины того или иного человека.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что когда автор хроники города Йорка узнал о гибели Ричарда под Босуортом, он написал с нескрываемым сожалением: «В сей несчастливый день наш добрый король Ричард был побежден в бою и убит, отчего наступило в городе великое горевание». Очень похоже, что горожане Ричарда любили и вовсе не видели в нем кровавого тирана и притеснителя. Между прочим, это написано во времена торжества Генриха Тюдора, когда выражать симпатии Ричарду стало крайне опасно.

Томасу Мору в год смерти Ричарда было всего пять лет. Сам он очевидцем тех времен не был, при написании «Истории Ричарда Третьего» полагался главным образом на рассказы своего учителя, архиепископа Кентерберийского Джона Мортона. Вот тот-то как раз был не просто очевидцем событий, но и их активным участником. По неким своим причинам он, еще будучи епископом, стал, пожалуй, самым злейшим врагом Ричарда, влезал во все заговоры и интриги против него. За это, в отличие от незадачливого лорда Стенли, Мортон был вознагражден щедро, стал главой английской церкви.

Давно подмечено, что самые ядовитые сплетни и слухи о Ричарде, в том числе и тот, который объявлял его убийцей принцев, распространялись из тех мест, где после очередного неудачного заговора отсиживался Мортон. В отличие от Ричарда, его в Англии очень не любили. Так называемая «Лондонская хроника» отозвалась на его смерть без тени симпатии: «В наше время нет ни одного человека, который бы хотел сравниться с ним, ибо прожил он свою жизнь, вызвав к себе великое презрение и великую ненависть народа». Кстати, и на континенте слухи о том, что в смерти принцев виноват Ричард, стали распространяться только после того, как туда в конце концов бежал Мортон.

Надо сказать, что книга Мора не лишена существенных недостатков, которые ее несколько обесценивают. Он не единожды допускал преизрядные ляпы в отношении довольно заметных фигур времен царствования Ричарда. Так, комендантом Тауэра был не Роберт Брекенбери, как отчего-то полагал Мор, а сэр Джон Говард.

Короче говоря, еще четыреста лет назад, вскоре после того как династия Тюдоров пресеклась и их можно было больше не опасаться, стала довольно широко распространяться версия, что убийца принцев из Тауэра – не Ричард, а Генрих. Прямых доказательств в пользу той или иной версии нет, только косвенные. Но их массив гораздо чаще свидетельствует в пользу невиновности Ричарда и, соответственно, виновности Генриха.

Начнем с того, что Ричард вовсе не был горбатым. Столь существенную деталь, уникальную для английских королей, непременно отметили бы хронисты, но они этого не сделали, в том числе и те, которые относились к Ричарду скверно. Легенда о горбе возникла только через полсотни лет после смерти Ричарда. На самом деле у него в силу какого-то физического недостатка одно плечо было чуть выше другого, да и только, что видно на портрете.

Шекспир сделал злодея горбатым в полном соответствии с законами тогдашней драматургии. Отрицательному герою в те времена прямо-таки полагалось иметь самую что ни на есть отвратительную внешность, так что горб в эти каноны вписывался как нельзя лучше.

Авторитет Шекспира был велик. Поэтому горбатый Ричард появился на страницах книг и в фильмах. В отличном романе Роберта Стивенсона «Черная стрела» этот король Ричард так и изображен: жестокий горбун, вешающий людей направо и налево. Устами автора он выражается о себе так: «Я – единственный урод во всей армии, все остальные сложены хорошо».

И детективные романы, и жизнь учат нас простой вещи. Если убийство произошло не в состоянии аффекта, не в случайной пьяной драке, а, как гласит закон, «с заранее обдуманным намерением», то всегда должен быть мотив. Хулители Ричарда полагают, что таковой лежал на поверхности. Юные принцы, даже лишенные парламентским актом прав на корону, представляли для него смертельную опасность как возможные соперники.

Но ведь дело обстояло вовсе не так. Прежде всего надо сказать, что устранение принцев никаких проблем Ричарда не решало. Оставалось еще не менее двадцати человек королевской крови примерно с теми же правами на престол, каким обладали принцы. Ричард никогда никого из них пальцем не тронул. Зато Генрих их методично вырезал, а тех, кого по каким-то причинам не успел, извел его сынок. Равным образом и живые принцы представляли для Генриха нешуточную угрозу.

Если Ричард действительно был убийцей этих детей, то крайне странным выглядит поведение вдовствующей королевы, матери принцев Елизаветы Вудвилл. Весь последний год жизни Ричарда она получала от него солидную пенсию, регулярно бывала на дворцовых приемах, вообще поддерживала с Ричардом самые дружелюбные отношения вплоть до его смерти. Либо Елизавета была бездушной стервой, способной ради собственного благополучия улыбаться убийце своих детей и принимать от него деньги. Либо она совершенно точно знала, что Ричард в смерти ее сыновей совершенно не виноват. К тому же нельзя исключать, что принцы все-таки пережили Ричарда.

Вам, уважаемые читатели, угодно знать, как поступил с Елизаветой Вудвилл Генрих Седьмой? Извольте. Через полтора года после своей коронации он конфисковал все ее земли, а саму эту женщину насильно заточил в монастырь, где она и провела остаток жизни. Некоторых ее родственников этот тип казнил. Они тоже на свою беду обладали кое-какими правами на трон.

Самое поразительное во всей этой истории то, что в длиннющем манифесте о злодеяниях Ричарда, доведенном до всеобщего сведения вскоре после коронации Генриха, о его приказе убить принцев не упоминается вообще! Ни словечком. Отчего-то Генрих так и не использовал против Ричарда сей убойный козырь ни тогда, когда только собирался захватить престол, ни позже.

Сэр Джон Тиррел и в самом деле признался в том, что по приказу Ричарда задушил обоих принцев и укрыл их тела за каменной кладкой под лестницей в Белой башне Тауэра. Но и с этим все обстоит крайне туманно. Во-первых, письменного признания Тиррела не существует. Во всяком случае никто его не видел. Во-вторых, оно было сделано много лет спустя, в 1502 г., когда Тиррел оказался под следствием по совершенно другому делу, за которое и был казнен.

Первый письменный источник, сообщающий о признании Тиррела, появился только после его смерти. Этот текст принадлежит перу Полидора Вергилия, занимавшего хлебную должность придворного историографа Генриха. Читателю предоставляется самому судить, выполнял человек на такой должности политические заказы своего короля или, руководствуясь честностью и высоким душевным благородством, писал не то, что государю требовалось? Вопрос, конечно, интересный.

Крайне любопытна судьба трагедии Шекспира «Ричард Третий». В отличие от многих других его пьес, эту, после того как сошли с исторической арены Тюдоры, попросту перестали ставить. Шекспироведы откровенно удивляются такому факту, но объяснить его не могут. Только в самом конце XVII в. пьеса вернулась на театральные подмостки, но не целиком, а в виде этакого отрывочка. Актер и драматург Колли Сиббер составил нарезку из кусочков «Ричарда Третьего» и еще четырех шекспировских пьес, включил туда и сцены собственного сочинения. Представления не имею, каковы были художественные достоинства компиляции Сиббера, но на сцене ее играли ни много ни мало последующие сто пятьдесят лет. В полном, классическом, шекспировском варианте ее поставил только в 1845 г. режиссер Сэмюел Фелпс. Шекспир к тому времени давно уже почитался как великий драматург, но зрители отчего-то приняли пьесу крайне холодно. Еще сорок с лишним лет в ходу была только компиляция Сиббера. «Ричард Третий» вернулся на сцену только в 1886 г. и с тех пор уже не покидал ее.

Очень загадочна и судьба останков юных принцев. Генрих Седьмой, согласно канонической версии, прекрасно знал из показаний Тиррела точное место погребения – под лестницей в Белой башне. Однако он не сделал никаких попыток их отыскать и похоронить с честью ради улучшения своего имиджа.

Гораздо позже, уже при короле Карле Втором Стюарте, чисто случайно при очередном ремонте в Тауэре рабочие нашли под лестницей ящик с двумя детскими скелетами и обрывками бархатных тканей. По распоряжению Карла они были торжественно захоронены в Вестминстерском аббатстве, традиционном месте погребения английских королей.

В 1933 г. с разрешения короля Георга Пятого ученые вскрыли гробницу. Они пришли к выводу, что скелеты принадлежат двум подросткам, вероятно, мальчикам, по возрасту примерно соответствующим принцам. Причину смерти определить не удалось.

В недавние времена шли разговоры о том, что надо бы сделать генетический анализ, но этого так и не было сделано.

Попытки реабилитировать добрую память Ричарда начались вскоре после пресечения династии Тюдоров. В этом принимали участие не мелкие недоучки, а довольно солидные историки и писатели. Уже в 1617 г. вышла книга У. Корнуоллиса «Панегирик Ричарду Третьему», отвергавшая версию о Ричарде как об убийце племянников. Еще черед два года появилась «История Ричарда Третьего» Джорджа Бака, потомка одного из придворных Ричарда. Основываясь на большом количестве рукописей из архива Тауэра, он изрядно критиковал книгу Мора, обнаружил в ней те несообразности, о которых я говорил выше. Оказалось еще, что двое из трех злодеев, якобы задушивших принцев по приказу Тиррела, существуют исключительно на страницах книги Томаса Мора, а вот в исторической реальности не прослеживаются совершенно.

В том же ключе была написана книга Фрэнсиса Бэкона «История Генриха Седьмого», увидевшая свет в 1622 г. К сожалению, изрядная часть документов, на которые автор опирался, до нашего времени не дошла.

У. Уинстенли в книге «Английские знаменитости», изданной в 1684 г., назвал обвинения в адрес Ричарда клеветой на этого достойного государя.

В восемнадцатом столетии известный писатель, основоположник английского готического романа Гораций Уолпол свою книгу так и назвал: «Исторические сомнения в отношении жизни и характера Ричарда Третьего». Он считал, что версия о Ричарде-убийце «создана предвзятостью и вымыслами. Многие из преступлений, приписываемых Ричарду, кажутся неправдоподобными и, что еще важнее, противоречащими его интересам».

Биографии Ричарда, идущие вразрез с общепринятой точкой зрения, выходили и в XIX в. (Мэркхем), и в XX (Н. Халстед и К. Лэмб). Однако общепринятую точку зрения, как много раз случалось на протяжении человеческой истории, опровергнуть крайне трудно. По этой причине иные авторы вынуждены были проделывать прямо-таки чудеса словесной эквилибристики. Тэннер в «Истории конституционной Англии» написал примерно следующее: парламент Ричарда Третьего был самым либеральным и прогрессивным из всех известных. Очень жаль, что преступления этого короля вошли в противоречие с его очевидным стремлением ко всеобщему благоденствию.

А были ли преступления?

Видный английский историк и шекспировед сэр Джон Джулиус Норвич изрек прямо-таки восхитительную тираду: «Скорее всего, он отравил свою супругу и почти наверняка женился бы на племяннице, если бы не опасался негативной реакции общества». До кучи этот автор обвинил Ричарда не только в гибели принцев в Тауэре, но и в подстрекательстве к убийству Генриха Шестого и герцога Кларенса, хотя никаких исторических подтверждений этому нет. Ричард якобы самолично лишил жизни сына Генриха Шестого принца Уэльского, на самом деле погибшего в сражении.

«Скорее всего» – аргумент, конечно, сильный, чего уж там. Во времена угара перестройки, когда люди частенько принимали на веру любой шизофренический вздор, примерно звучали обвинения Сталина в организации убийства Кирова. В пользу таковых выдвигался один-единственный железный аргумент: больше некому.

Сразу вспоминается Элиза Дулитл, героиня знаменитой пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион». У ее тетки сначала украли шляпку, а спустя некоторое время ее кто-то убил. «Кто шляпку спер, тот и тетку пришил», – заявила барышня по этому поводу.

Наверное, тут нужно добавить, что в Англии уже лет семьдесят существует «Общество Ричарда Третьего», стремящееся восстановить доброе имя короля, ставшего жертвой черной легенды. Своей цели оно добивается самыми мирными средствами – публикацией статей и чтением лекций – и насчитывает около двух с половиной тысяч членов, среди которых есть и профессиональные историки.

Случилось так, что в 1980 г. деятельность этого общества стала предметом дискуссий в британском парламенте. Тогда там рассматривался любопытный закон, по которому можно подать в суд, если в кино, телепередачах и печатных изданиях образ человека, умершего на момент предъявления иска, был представлен ложным, клеветническим образом. Парламентариям было известно, что общество намерено воспользоваться этим законом, чтобы подать иск, и не один, о восстановлении доброго имени Ричарда Третьего, что вызвало бы длинные и запутанные судебные разбирательства. После долгого обсуждения парламент внес в закон изменение, неофициально названное поправкой Ричарда Третьего: подобные иски принимались только в отношении лиц, «умерших сравнительно недавно».

Именно это общество дважды в течение десятилетия добивалось от Вестминстерского аббатства, чтобы оно обратилось с ходатайством к королеве о позволении еще раз вскрыть гробницу и обследовать скелеты тех детей, которые могли быть принцами из Тауэра. Тогдашние методы исследований уже позволяли безошибочно определить и возраст, и пол. В аббатстве это предложение обсуждалось долго, мнения разделились, но в конце концов ходатайство подано не было.

После этого поражения члены Общества немного утешились, когда в 1984 г. на британском телевидении вышла программа «Процесс Ричарда Третьего». Историки и ученые других специальностей, участвовавшие в ней, откровенно склонялись к мнению, что Ричард в убийстве племянников невиновен. Со всей определенностью они не высказались. Ученые порой бывают большими дипломатами. Широко известна и уклончивость британцев в тех случаях, когда нужно дать четкий неоднозначный ответ.

– Как здоровье вашей супруги, сэр?

– Боюсь, сэр, она умерла.

Вердикт прозвучал так: «Скорее нет, чем да».

Ладно, хватит о Ричарде Третьем. Давайте поговорим о Генрихе Седьмом.

В первые годы своего царствования он старался налогов не повышать. Нет, вовсе не из благородства души. Откуда оно у Генриха?!

Этот король попросту опасался новых народных мятежей и отыгрывался на иностранных купцах. Сначала он повысил ввозные пошлины на все без исключения товары, что, в общем-то, не сам придумал. Однако потом Генрих ввел оригинальное нововведение уже собственного изобретения. Если в течение определенного срока иностранные товары оказывались непроданными, то их конфисковали в казну. Владельцы этого добра могли выкупить его по полной стоимости, но их денежки опять-таки шли королю. Легко догадаться, какой была в таких условиях купеческая прибыль, точнее, полное ее отсутствие.

Жаловаться было некуда. Постоянных посольств тогда не существовало, не говоря уж о торговых атташе, а функции министра внешней торговли в те патриархальные времена исполнял сам король.

Потом Генрих предпринял кое-какие шаги по развитию парламентской демократии. Заключались они исключительно в смене вывески. Прежде нижняя палата парламента представляла общины, именуемые бедными и покорными. Генрих повелел называть их высокомудрыми, высокочтимыми, достойными и осмотрительными. Тем эксперименты с демократией и завершились. Как-то так незаметно оказалось, что парламент стал занимать в управлении государством примерно такое же место, как Общество попечения о бездомных животных, если бы оно тогда существовало.

При Генрихе Седьмом страной стал управлять постоянно действующий Тайный совет, членов которого назначал исключительно король. Пять его членов составили так называемую Звездную палату, то есть высший королевский суд. Его прозвали так потому, что заседали эти люди в палате Вестминстерского дворца, потолок которой был расписан звездами. К смертной казни Звездная палата никого приговорить не могла – демократия на марше! – а вот к тюремному заключению или конфискации имущества, это пожалуйста.

Именно Генрих Седьмой первым из английских королей создал сильный отряд телохранителей. Его предшественники как-то обходились без такового. Он восстановил уничтоженную было Ричардом практику добровольных дарений королю крупных сумм. Под это дело было даже подведено вполне понятное теоретическое обоснование. Если у кого-то много денег и он спокойно тратит их на личные нужды, то уж тем более может добровольно, с песней поделиться со своим любимым королем. И вы знаете, людям приходилось это делать. В народе эта теория получила название «вилы Мортона», потому что ее придумал наш старый знакомый, тот самый епископ, в прошлом юрист.

Когда Генрих все же ввел новые налоги на войну с Шотландией, он получил восстание в Корнуолле. С ним в конце концов король справился, но трудов это потребовало немалых.

Кстати, очень легко определить среди нынешних жителей Корнуолла потомков древних бриттов, коренного населения полуострова. Их фамилии чаще всего начинаются с Тре-, Пол- или Пен-. Все эти слова являются кельтскими и означают соответственно «деревня», «заводь» и «вершина холма». «Пен» имеет еще значение «голова».

Именно при Генрихе Седьмом впервые в европейской истории появились самозванцы, выдававшие себя за принцев крови, сразу двое. История интересная, но я касаться ее не буду. Намерен написать отдельную книгу о самозванцах, не тех, которые, в общем, широко известны, а о полузабытых. Смею думать, чтение будет интереснейшее.

И наконец, именно при Генрихе изменилось титулование английских королей. Прежде к ним обращались «ваша милость», теперь – «ваше величество».

А вот теперь пора, наверное, сказать самое главное. Генрих Седьмой, сам по себе не особенно и примечательная личность, стал, без всяких преувеличений, этапной фигурой в истории Англии, последним, если можно так выразиться, стандартным королем.

Его преемник самым решительным образом изменил историю английской церкви, да и самой страны. Именно он повернул королевство на тот путь, продвижение по которому через двести лет превратило его в империю, над которой никогда не заходило солнце.

В истории Англии четко прослеживаются три этапа на пути к Великой Британии. Первый из них как раз и пришелся на правление Генриха Восьмого.

Король Синяя Борода

Герцог Синяя Борода, герой старинной французской сказки, известен всем. Пересказывать эту жутковатую историю я не буду, вы и без меня ее прекрасно знаете, лишь замечу что на английском престоле оказался человек, весьма похожий на него.

Король Генрих Восьмой носил прозвища Мирный Гарри и Толстый Хэл. Было у него и еще несколько кличек того же порядка. Все за невероятную тучность, в чем легко убедиться по прижизненным портретам этого человека.

Он и в самом деле весьма напоминает герцога Синюю Бороду, хотя, в отличие от него, был самым настоящим гуманистом и казнил всего двух своих жен из шести. Для английских королей такое число законных супруг является рекордом, который вряд ли когда-нибудь будет побит.

Ближе всех к нему в этом отношении стоял наш Иван Грозный со своими четырьмя женами. Еще две, а то и три, которых ему приписывают, не более чем продукт баснословия. Нужно подчеркнуть еще, что Иван Васильевич, в отличие от Генриха, ни одной своей жены не казнил. Тут уж ничего не поделаешь. Русь всегда отставала от цивилизованной Европы и в этом отношении.

А потому хронологию я откровенно нарушу. Сначала расскажу о шести супружницах Генриха, а уж потом обо всем, что он в Англии наворотил. Другого подходящего слова как-то и не подберешь.

Первая жена, испанская принцесса Екатерина Арагонская, досталась Генриху как бы в наследство. Чтобы скрепить союз между Англией и Испанией, эту тринадцатилетнюю девчонку выдали за старшего брата Генриха, принца Уэльского Артура. Однако через четыре месяца после венчания Артур внезапно скончался. Юная особа осталась в унылой роли вдовствующей королевы, которой никогда не стать правящей.

Но через семь лет молодой король Генрих Восьмой решил сам на ней жениться. Очень уж заманчивая оказалась партия. Испания тогда была единственной европейской сверхдержавой. Помимо собственно испанских земель в ее состав входили еще и Фландрия – нынешние Бельгия и Голландия, – большая часть Италии, Тунис. Но главное – заморские американские владения, откуда золото и серебро поступали буквально тоннами. Ну а Англия того времени – бедноватое захолустье, никак не более того.

Имелись, правда, серьезные препятствия. По церковным законам того времени жениться на вдове родного брата запрещалось категорически. Согласно библейской Книге Левит: «Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они».

Однако Генрих приложил все силы и наверняка немалое количество денег. Он учитывал нравы тогдашних римских кардиналов и в конце концов добился своего.

Супруги прожили вместе восемнадцать лет, и все бы ничего, но вот наследника у короля не было. Родилась только дочь – Мария.

Вряд ли нам с вами стоит строго судить Генриха за то, что он стал подумывать о новой женитьбе. К тому же государь давно был влюблен в красавицу Анну Болейн, младшую сестру своей многолетней любовницы Марии, от которой он имел двух незаконных детей.

Вот только Анна оказалась особой крайне практичной и любовницей стать отказалась наотрез – только женой. Все англичане знали, что Генрих менял своих фавориток как перчатки. Умненькой красотке вовсе не хотелось быть брошенной, когда королевская страсть пройдет.

По законам того времени, разрешение на развод королю мог дать только папа римский. Однако Климент Седьмой делать этого не собирался вовсе. Дело тут было уже не в церковных догматах, а в большой политике. Екатерина была любимой тетушкой испанского короля Карла Пятого, к тому времени ставшего еще и императором Священной Римской империи.

Теперешние отношения между папами и императорами уже были бесконечно далеки от прежней почтительной патриархальности. Это в 1077 г. германский император Генрих Четвертый, в лохмотьях и босой, долго простоял на снегу перед папским замком Каносса, вымаливая прощение у папы Григория Седьмого. В XVI в. дело уже обстояло с точностью до наоборот. Совсем недавно, в 1527 г., императорские войска вторглись в Рим и устроили там жуткую резню с грабежами. Папа отсиделся в неприступном замке Святого Ангела, но вынужден был заплатить выкуп в четыреста тысяч дукатов золотом. Существовала опасность, что император в отместку за любимую тетушку повторит дружественный визит в Рим, еще не оправившийся от прошлого разгрома.

Словом, папа отказал категорически. Тогда Генрих, кстати, получивший неплохое богословское образование, придумал нестандартный ход. Он объявил, что Англия отныне выходит из подчинения Ватикану. В стране создается новая церковь, англиканская, главой которой скромный, богобоязненный государь назначает себя. Согласно наспех написанным уставам, получалась прелюбопытнейшая штуковина. Отныне разрешение королю что на брак, что на развод давал руководитель новой церкви. То есть кто?..

Как вы понимаете, уважаемые читатели, дальше все было совсем легко. Глава церкви без малейшей бюрократии выдал королю разрешение на развод.

Карла Пятого Генрих в то время не особенно и опасался. Император как раз увяз в тяжелой и затяжной войне со своим главным европейским соперником, французским королем Франциском Первым Длинноносым, и ему было не до Англии. Так что Екатерина без всяких церемоний была заточена в замок, расположенный в глуши, где прожила еще три года. Ну а счастливый Генрих повел-таки красавицу Анну под венец.

Однако снова получилось не слава богу. Анна подарила мужу здоровенькую девочку Елизавету, а вот два сына опять-таки родились мертвыми. Трудно сказать, что творилось в голове у Генриха. Вдобавок ко всему он к тому времени долго и безуспешно осаждал очередную симпатию – фрейлину королевы Джейн Сеймур.

Но эта особа тоже оказалась весьма неглупой и применила практически ту же самую тактику, что и Анна Болейн. Все драгоценные подарки короля она отсылала назад, в лучших традициях мелодрамы падала пред ним ниц и с надрывом в голосе восклицала: «Ваше величество, у меня нет никакого иного сокровища, кроме моей незапятнанной девичьей чести. Если вы желаете преподнести мне какой-нибудь подарок, то сделайте это тогда, когда Бог позволит мне выйти замуж за достойного человека». Другими словами, я вам, ваше величество, не потаскушка какая-нибудь. Только после свадьбы!..

Генрих, отнюдь не дурак, намек понял прекрасно и повел себя чуточку неадекватно. Анна еще не успела оправиться после выкидыша, как король публично обвинил ее в том, что она женила его на себе с помощью колдовства. Он сгоряча приписал ей чуть ли не сотню любовников, потом, правда, понял, что малость перехватил, и сократил это число раз в десять.

Анна угодила в Тауэр. Вскоре суд под председательством архиепископа Кентерберийского развел ее с королем, а потом еще и обвинил в государственной измене. Таковая состояла как в колдовстве, так и в многочисленных любовниках, пусть и мнимых. В число таковых суд зачем-то включил и родного брата королевы.

Наверное, стоит сказать, что в те времена в Англии понятие «государственная измена» трактовалось очень широко, и под него подверстывались самые разные преступления. Известен случай, когда некоего дворянина казнили за «государственную измену мужеложества».

Были казнены и Анна, и все ее любовники, проходившие по этому делу. Палачи еще вели смертницу к плахе, а Генрих уже торжественно праздновал помолвку с Джейн Сеймур, на которой и женился через одиннадцать дней после казни своей второй законной супруги. Многим такая спешка не нравилась, но пришлось прикусить языки. Плах в Англии хватало.

А вот третью жену Генрих осторожности ради решил не короновать, пока она не родит ему наследника.

Ну что тут скажешь! Прямо злой рок какой-то. Джейн Сеймур забеременела через восемь месяцев после свадьбы и родила вполне здорового мальчика, будущего короля Эдуарда Шестого, но через три недели умерла от родильной горячки, как тогда выражались.

Акушерское дело в те времена стояло не на высоте, врачи мыли руки не до родов, а после таковых. А уж о том, что инструменты – а они у лекарей уже имелись – следует стерилизовать, никто и не задумывался. Так что смертность среди рожениц от инфекций, занесенных грязными руками, просто зашкаливала.

Как ни удивительно, такое положение дел сохранялось до второй половины девятнадцатого (!) века. Потом только австрийский доктор Земмельвейс убедил коллег в том, что руки следует мыть до операции, а инструменты надо стерилизовать. Это вот новшество привилось далеко не сразу. Поначалу ученое сообщество яростно ему сопротивлялось. А вы говорите, Средневековье, сплошная темнота.

На сей раз Генрих решил поискать новую супругу на континенте. Однако дело с этим долго не ладилось. Потенциальные невесты, если можно так выразиться, с визгом разбегались, едва прослышав о столь завидном женихе. О трагической участи Анны Болейн знала вся Европа. Вдобавок повсюду ходили слухи о том, что Екатерина Арагонская была отравлена. Джейн Сеймур будто бы постигла та же самая участь. Или же она умерла от того, что Генрих велел врачам сосредоточить все усилия на ребенке. Вот они и забыли о ней на целых три дня.

Одним словом, приличной партией, как говаривали в старину, Генрих как-то не считался. Шведская принцесса Кристина, в ту пору вдовствующая герцогиня Миланская, женщина безусловно остроумная, так ему и написала. Дескать, будь у меня две головы, я еще предоставила бы одну в распоряжение вашего величества, а вот рисковать одной-единственной как-то не хочется.

В конце концов нашлась одна смелая особа – Анна, дочь герцога Клевского. Герцогство это было малюсенькое, но в тогдашней европейской политике какое-то время играло довольно большую роль.

Дальше началась сплошная комедия, иначе все это не назовешь. Портрет отважной невесты, присланный Генриху, ему понравился, а вот оригинал – категорически наоборот. Самые мягкие эпитеты, какие Генрих в ее адрес употребил, были таковы: «мосластая верзила», «кляча из Франции». Вообще есть версия, что помянутый портрет Ганс Гольбейн написал не с оригинала, а с другой работы, выполненной куда более слабым мастером.

Как бы там ни было, но жениться королю пришлось. Герцог Клевский был еще нужен Генриху Восьмому как участник некоей политической комбинации, о которой вряд ли есть смысл здесь рассказывать. Дела давно минувших дней.

А вот интересная легенда, родившаяся тогда же.

Якобы на корабле, когда Анна плыла в Англию, она простодушно спросила одну из придворных дам, прибывших к ней оттуда:

– Если я не понравлюсь королю, он меня убьет?

Может, это и не легенда вовсе.

Знающие люди говорили еще, будто после первой брачной ночи Генрих пожаловался своему фавориту Томасу Кромвелю на то, что у него ничего не получилось – не смог себя превозмочь.

К тому же в это время… Ага, вы правильно догадались. Генрих уже не первый месяц крутил очередной роман с юной красоткой Екатериной Говард, фрейлиной королевы. К тому же политическая комбинация, для которой требовался герцог Клевский, уже отыграла свое.

Так что брак короля с Анной Клевской продержался всего полгода. Как ни удивительным кому-то это может показаться, но развод пошел Анне на пользу. Ей не только не отрубили голову, но даже не заперли в уединенном замке, как когда-то Екатерину Арагонскую. К ней явились двое вежливых придворных и предложили вполне приличные условия развода. Анна остается в Англии, получает титул возлюбленной сестры короля Генриха, один из его замков в личное владение, большое денежное содержание и штат придворных, кроме того, статус самой важной дамы королевства после следующей жены государя и двух его дочерей от прежних браков.

Анна согласилась, не раздумывая. Мало ли что могло прийти Генриху в голову в случае ее строптивости.

Все эти условия были выполнены. Анна провела в Англии еще семнадцать лет и даже пережила Генриха на десять годков.

Ну а Генрих с превеликой пышностью праздновал свадьбу с Екатериной Говард.

Но вот если не везет, то с этим уже ничего не поделаешь, как ни старайся. Пятый брак Генриха не продержался и двух лет. В это время на свет божий помаленьку стали выплывать новости одна пикантнее другой.

Оказалось, что еще в двенадцать лет красотка Екатерина стала любовницей своего учителя музыки. Правда, этот осторожный человек применял методы, позволившие его юной ученице сохранить девственность. Ну, мы с вами люди взрослые, что нам друг другу объяснять.

Когда девушка подросла, за музыкантом последовали другие аманты, не столь деликатные в методах. И наконец, уже после замужества с королем красотка завела сразу трех любовников. Вспоминая библейское изречение, как-то не особенно и тянет бросаться в нее камнями. Генрих был на тридцать лет старше этой особы и к тому времени представлял собой совершеннейшую развалину. Он чудовищно растолстел, набрал аж сто сорок килограммов, был покрыт вонючими язвами, которые лекарям приходилось вскрывать и чистить чуть ли не ежедневно, уже почти не ходил своими ногами, а передвигался в особом кресле. Если ты в таком состоянии женишься на красавице неполных двадцати лет, живой и темпераментной, то можешь ожидать чего угодно.

Кто-то явно заложил изменницу. Имя этого доброхота в точности неизвестно. В источниках называются разные личности.

Было проведено тайное следствие. На этот раз ни о каких ложных обвинениях, как это приключилось когда-то с Анной Болейн, и речи быть не могло, на чем сходятся многочисленные историки. Да, все было на самом деле. Досье получилось такое, что его долго никто не осмеливался предъявить королю. Наконец вельможи с превеликими трудами уговорили архиепископа Кентерберийского Кранмера сделать это.

Король был в трансе. Он плакал даже на заседании Тайного совета, решавшего участь королевы, кричал, что «судьба не даровала ему счастливой семейной жизни, а все его женщины либо изменяют, либо умирают, либо просто отвратительны». Генрих расклеился настолько, что написал примерно то же самое французскому королю Франциску Первому, с которым никогда и не был особенно близок. Этот венценосец, сам известный енот-потаскун, кстати, тоже не раз увенчанный рогами, ответил коллеге сочувственным письмом, упирая на то, что все бабы стервы.

Ну а дальше дело пошло по накатанной. Все любовники Екатерины были казнены самым зверским образом, а ей самой палач отрубил голову в Тауэре. На эшафоте она во всем призналась. В те времена люди на плахе не врали.

Через год с лишним Генрих женился в шестой раз, наконец-то в последний.

Мотивы этого поступка – изрядная загадка. Мне плохо верится в то, что Генрих рассчитывал заполучить еще одного наследника мужского пола. Он был совсем плох, едва ли не гнил заживо, почти не мог ходить, и по дворцу его носили на носилках. Нездоровая тучность, те самые сто сорок килограммов в первую очередь свидетельствуют о серьезном нарушении обмена веществ, а этот недуг крайне вредно влияет на потенцию.

Хотя версия есть. Быть может, Генрих прекрасно понимал, что одной ногой уже стоит в могиле и попросту не хотел оставаться перед лицом смерти в полном одиночестве? Не считать же близкими людьми фаворитов, всегда и везде служивших венценосным особам отнюдь не из любви к ним, хотя редчайшие исключения из общего правила имеются. Идея не столь уж неправдоподобная.

Последней избранницей короля Генриха Восьмого стала Екатерина Парр, леди Латимер. Это была уже не юная красотка, а женщина тридцати с лишним лет. Возраст по тому времени весьма солидный. Она успела дважды побывать замужем и овдоветь.

Интересная была женщина. Все, что о ней известно, вызывает чисто человеческую симпатию. Четырнадцати лет от роду она была выдана замуж за лорда Боро, по меркам того времени древнего старика, аж шестидесяти трех лет. Этот брак, к удивлению многих, оказался счастливым! В связях на стороне Екатерина замечена не была. Зато она сумела наладить хорошие, добрые отношения с детьми мужа от первого брака, которые были вдвое старше своей юной мачехи. Молодая женщина создала уютный, спокойный семейный очаг для всех – и себя, и мужа, и его детей.

После смерти лорда Боро она вышла замуж, попала ко двору уже в качестве леди Латимер и вновь ни в чем предосудительном замечена не была.

Овдовев вторично, Екатерина получила предложение от Генриха и поначалу не на шутку испугалась. Она прекрасно знала – кто же в Англии не ведал об этом? – о бурных перипетиях семейной жизни короля. Но Генрих ее как-то уговорил. Не исключено, что он взял ее чисто на жалость. Мол, я человек старый, больной, уставший от жизни. Ни одной родной души рядом!.. Очень похоже на то, что Екатерина Парр была из тех женщин, с которыми лучше всего прокатывает именно эта тактика.

Они обвенчались. И получилось так, что шестая законная жена как раз и скрасила последние два с половиной года жизни Генриха, дала ему то, чего у него, нет сомнений, в жизни никогда не было, то есть незатейливый домашний уют. Помимо прочего она стала регулярно устраивать семейные посиделки, собирать у короля его детей от трех жен – сына и двух дочерей. До того все трое жили как-то наособицу, каждый сам по себе. С отцом более-менее часто общался только Эдуард, имевший свои покои во дворце.

Только вот жилось ей нелегко. Дело в том, что она была сторонницей протестантизма, к тому времени уже проникшего в Англию. О сложностях тогдашней религиозной жизни я подробнее расскажу в следующей главе, а пока скажу одно: исповедовать протестантизм в Англии было смертельно опасно.

Влиятельные враги королевы из числа придворных упирали именно на религию Екатерины, буквально засыпали Генриха самыми идиотскими доносами. Король им верил.

Причины тут были чисто медицинские. Один из его приступов описан в придворных хрониках очень подробно. Современные врачи не сомневаются в том, что это был классический инсульт с тромбом в одном из сосудов головного мозга. При этом люди и сегодня чаще всего умирают либо превращаются в самый что ни на есть натуральный овощ. Однако Генрих как-то выкарабкался из этой передряги. Душа его гвоздями была прибита к телу.

Так вот, у людей, перенесших инсульт, очень часто развиваются повышенная мнительность, подозрительность, раздражительность. Несколько раз Генрих даже отдавал приказ об аресте Екатерины и заключении ее в Тауэр, но ей как-то удавалось привести грозного супруга в разум. Он ограничивался тем, что не допускал ее к себе пару недель, а то и месяцев. Пока как-то обходилось, но однажды могло и не обойтись. Неизвестно, чем все кончилось бы, но за Генрихом пришла старуха с косой.

Екатерина пережила его лишь на год с небольшим. Спустя месяц после смерти короля она вышла замуж за генерал-адмирала Томаса Сеймура и умерла от родильной горячки, не щадившей в те времена ни крестьянок, ни королев.

Трещат пожарища…

Ну вот, а теперь можно поговорить о том, как Генрих Восьмой громил английскую церковь. Именно громил, другого более благозвучного слова не подберешь, как ни старайся.

Глубоко ошибется тот человек, который подумает, будто отказ папы римского разрешить королю развод и заставил Генриха освободить английскую церковь от власти понтифика. Это был всего лишь повод. Причины такого вот категорического решения крылись совсем в другом. Они не имели никакого отношения к религии. Да и автором этой идеи был не Генрих. Он всего-навсего воспользовался чужими наработками. Король внимательно отслеживал ситуацию в Европе, а там в то время творился если не ад кромешный, то нечто к нему крайне близкое.

Почти по всему континенту гремела и грохотала так называемая Реформация – движение за очищение церкви, которая, что греха таить, чересчур уж погрязла в мирских пороках. Высокопоставленные иерархи по сути дела вели жизнь светских феодалов – бархат и парча, блеск драгоценностей, соколиные охоты, пиры, балы «и кавалькады в чаще». Как у Марины Цветаевой, да.

Нижестоящие духовные лица не отставали от них. Тут и винцо, и девушки не самого тяжелого поведения, и прочие «излишества нехорошие разные». Иные женские монастыри, называя вещи своими именами, превратились в публичные дома. Папский указ о запрещении монахам держать в кельях обезьян появился явно не на пустом месте.

Разумеется, всех поголовно духовных лиц очернять нельзя. Среди них хватало и тех, кто во всем этом не участвовал, стремился к высокой духовности, бескорыстному служению Господу, оказывал помощь страждущим и больным. Но критическая масса, если так ее можно назвать, накопилась.

К слову сказать, примерно в то же время в православной церкви происходила похожая история. Сохранилось немало посланий Ивана Грозного, где он укоряет церковных иерархов во многих грехах: небрежении в молитвах, пьянстве, общении с непотребными девками и даже подделке завещаний, по которым те или иные земли отходили не законным наследникам, а монастырям. Некий архимандрит именно за это был бит плетьми «прежестоко». В конце концов Иван Васильевич созвал так называемый Стоглавый собор, где предъявил духовенству многочисленные и вполне обоснованные претензии. Царь намеревался даже отобрать у церкви ее земли, добиться, чтобы ее служители больше времени уделяли не мирскому, а духовному, но она была еще в такой силе, что даже грозному самодержцу пришлось отступить.

Разница была только в том, что у нас среди духовенства не нашлось достаточно крупной фигуры, чтобы начать Реформацию по-русски. А вот в Германии такой человек обнаружился.

Я уточню: встретились человек и время. А оно было примечательное. Народилась и помаленьку крепла буржуазия. Совсем отказываться от религии она не собиралась, но жаждала новой, подешевле. Соответственно, церковь должна была обходиться без огромных поместий, помпезных соборов, блеска золота и прочих излишеств.

А римская церковь стоила слишком дорого. Особенно в Германии, где светская власть была крайне слабой, зато духовная хозяйничала как в своей вотчине. Так что не случайно полыхнуло именно там.

Человека, буквально взорвавшего католический мир, звали Мартин Лютер. Личность безусловно незаурядная, сын простого рудокопа, постригся в монахи, стал доктором богословия в Виттенберге. Именно к двери одной из тамошних церквей он и прикрепил, а не прибил, вопреки расхожей легенде, документ, получивший название «95 тезисов». Это был открытый вызов Риму, по мнению Лютера, бывавшего там, рассаднику пороков и соблазнов, давно потерявшему прежнее благочестие, полученное когда-то от апостола Петра.

Не стану углубляться в богословские дебри. Вряд ли читателю это будет интересно, да и мне самому тоже. Поэтому учение Лютера изложу очень кратко.

Он считал, что церковная жизнь должна руководствоваться исключительно Священным Писанием, то есть только тем, о чем там сказано. Церкви, конечно, следует оставить, поскольку в Библии они упомянуты, разве что почистить их от лишней роскоши. А вот монастыри не нужны совершенно. В Библии о них нет ни единого слова. То же самое с иерархией духовных лиц. Библия не знает ни пап, ни епископов, ни кардиналов, ни прочего аппарата.

По этому поводу Лютер писал: «Как только христианин выходит из крестильной купели, он становится священником и может считаться принявшим любой духовный сан вплоть до епископского и папского… В случае если христианин, подобным образом избранный священником, в дальнейшем лишается этого звания из-за допущенных злоупотреблений, то он просто становится тем, кем был раньше; стоит верующим низложить его, как он возвращается в крестьянское или бюргерское сословие, из которого вышел, и больше ничем не отличается от прочих крестьян и бюргеров, на собственном примере убедившись, что священник остается священником лишь до тех пор, пока его считает таковым община».

Легко представить, с какими чувствами такие вот заявления читали епископы с кардиналами и сам папа.

А Лютер на этом не останавливался, шел дальше. По его глубокому убеждению, человек мог обрести спасение души не в результате строгого выполнения церковных обрядов и принятия таинств типа причастия, большей частью платных, а исключительно благодаря вере в Бога и праведной жизни. Для справки скажу, что именно совершение обрядов и таинств составляло примерно девять десятых всей церковной деятельности. В общем, в том мире, какой хотел построить Лютер, католической церкви просто-напросто нечего было бы делать. Там она стала бы не нужна, что, как легко догадаться, ее нисколько не радовало.

Оратором Лютер был хорошим, проповедником – ярким. Число его сторонников росло как снежный ком. И все бы хорошо, да что-то нехорошо.

Судя по тому, что нам известно о Лютере – а сведений о нем до нас дошло много, – сам он был бескорыстным идеалистом, мечтавшим о духовном возрождении реформированной церкви. Вот только с давних пор повелось, что идеи бескорыстных мечтателей, подобных Мартину Лютеру, первыми берут на вооружение как раз циники, озабоченные в первую очередь не духовным совершенствованием, а собственным благосостоянием. Сказал же кто-то, что революцию начинают идеалисты, а пользуются ее плодами подонки. Как-то так.

Циники такого рода в Германии появились очень быстро. Мелкие тамошние короли, владетельные князья и особенно рыцари, бедные как церковные мыши, тут же сделали насквозь практический вывод. Если по Священному Писанию ни монастырей, ни церковной роскоши не полагается, то избавление попов и монахов от мирского добра будет, конечно же, благим делом, угодным Господу нашему. Естественно, все это надо прибрать в свою пользу.

И началось!.. Как писал один из тогдашних книжников, «повсюду, куда ни бросишь взгляд, только и видишь, как народные толпы, чиновники и дворня грабят церкви, занимают монастыри, изгоняют монахов и присваивают себе их добро. Сподвижник Лютера Меланхтон жаловался: «Князья обирают церковь до нитки».

Дело в том, что упомянутые князья грабили до нитки всех, и католиков, и лютеран.

Лютер печалился по этому поводу: «Сам дьявол побуждает городских магистратов и сельских бургграфов к грабежам и воровству церковного имущества и его использованию в преступных целях… Прежде короли и князья жертвовали на нужды Церкви, способствуя ее обогащению, теперь они только грабят храмы, так что скоро от них останутся голые стены».

Дело, конечно, не в корысти Лютера, никогда в таковой не замеченного. Просто-напросто он как-то не подумал о том, что церковь, создаваемая им, все же должна иметь какой-то минимум «хозяйства». Но расходившиеся борцы с опиумом для народа ему и этого не собирались оставлять.

Вдобавок ко всему церковное имущество весело дербанили и свои люди. Великий магистр Тевтонского ордена Альбрехт Бранденбург вдруг объявил на всю Европу, что в связи с изменившимися историческими условиями орден он распускает, а на его месте создает вполне светское герцогство Бранденбургское, как легко догадаться, во главе с собой, любимым. Идеологическое обоснование он выдвинул железное. Дескать, орден в свое время создавался исключительно для борьбы с язычниками, а нынче в Европе таковых совершенно не осталось. Так какой смысл содержать никому не нужное учреждение, когда на этом месте можно построить что-то хорошее? Согласитесь, подыскать аргументы против этого как-то трудновато. В самом деле ни одного язычника вокруг, как в телескоп ни высматривай.

Германский император осерчал и самопровозглашенного герцога низложил, а папа римский отлучил его от церкви, но это осталось сотрясением воздуха. Альбрехт срочно принес вассальную присягу польскому королю и теперь мог ничего не бояться. Это в XVIII в. Польшу били все, кому не лень, не называя своих фамилий, а в описываемые времена она была самым сильным в военном отношении государством Восточной Европы, и с ней следовало считаться.

Впоследствии из этого Бранденбургского герцогства и возникло Прусское королевство.

Узнав о столь великолепном гешефте, провернутом коллегой, магистр Ливонского ордена Кетлер решил не отставать. С помощью тех же аргументов – ребята, ну где вы видите хоть одного язычника? – он объявил бывший орден светским Курляндским герцогством, точно так же шмыгнул за широкую спину польского короля и показывал оттуда язык всем критиканам.

Видя такое дело, епископ Эзельский попросту продал как мешок картошки датскому королю остров Эзель и земли в Прибалтике. После этого он уехал в родную Вестфалию, где уже правили бал лютеране, быстренько перешел в протестантство, женился, купил неплохое поместье и зажил паном.

Его сосед, епископ Ревельский, точно так же продал свои владения тем же датчанам. Правда, на сей раз их денежки пропали. Как-то так исторически сложилось, что жители Ревеля и прилегающих к нему земель питали гораздо больше симпатий к шведам, в подданство к каковым тут же и перешли. Датчане, как любой на их месте, кричали, что за эти земли они заплатили честно, но шведы быстренько высадили в Ревеле своих солдат и заявили, что ни про какие деньги знать не знают. Бывший епископ был уже далеко, так что спросить оказалось не с кого.

Примеру этих достойных духовных отцов последовали несколько их коллег уже в Германии. Кто-то продал свое епископство, кто-то просто ссыпал в мешок казну, дорогую церковную утварь, нанял лихого ямщика и умчался подальше от тех мест.

Точно так же рядовые священники с монахами набивали карманы казенными денежками и пускались в бега. Они прекрасно понимали, что в этакой неразберихе ловить их никто не будет. Те, кто полегкомысленнее, тратили денежки на девиц с пониженной социальной ответственностью, те, кто основательно смотрел на жизнь, женились и заводили хозяйство.

Некий бывший священник Михаэль Крамер прославился тем, что завел себе трех жен. Причем законными были сразу все! Дело в том, что венчание лютеране отменили. Достаточно было гражданского брака, который мог заключить любой нотариус. Немалое число таковых специалистов тогда уже шныряло по Европе.

А тут еще и новая напасть. Давно известно, что многие политические или религиозные движения обладают способностью делиться словно амебы, охваченные сексуальной горячкой. Протестанты рассыпались на множество сект. У каждой из них были свои авторитеты, ничуть не хуже Лютера. Это, граждане, песня! Цвинглианцы, баптисты, анабаптисты, методисты, индепенденты, квакеры, пресвитериане, эрастианцы, конгрегационалисты, искатели, адамиты, антиномиане, коммонеры, ковенантеры… Каково? А ведь я далеко не всех перечислил. Даже лютеранская церковь в конце концов разделилась на «старолютеран» и «новолютеран».

Часть владетельных особ соблазну грабить церкви и монастыри не поддалась, осталась на стороне Рима, и началась религиозная война. Она как-то ненароком затянулась на полвека, из Германии понемногу переместилась в другие страны. Забегая вперед, скажу, что протестанты в конце концов взяли власть в Швейцарии, в скандинавских государствах, во Фландрии, в Шотландии. Германия четко разделилась на две части. На севере держались сторонники лютеранства, на юге – католичества, особенно в Баварии.

Возможно, все дело в национальных различиях. Северогерманцы – потомки англов, саксов, ютов и прочих германских племен. Баварцы – по-моему, кельты. Хотя, с другой стороны… Самые упертые католики – тут я сужу по личному общению – исландцы-кельты. А самые упертые протестанты – кельты-шотландцы.

Как будто всего этого было мало, лидер анабаптистов, священник Томас Мюнцер, собрал немалую крестьянскую армию и наворотил изрядное количество славных дел. «Анабаптисты» в переводе с древнегреческого означает «перекрещенцы». Их главная фишка заключалась в том, что человека следует крестить не в младенчестве, а в сознательном возрасте, чтобы он хорошо осознавал суть происходящего.

Но к этой их главной доктрине война никакого отношения не имела. Мюнцер воевал за собственную программу, которую меня так и тянет назвать помесью анархизма и большевизма. Очень простая была программа. Никакой власти не должно быть вообще, а вольные граждане должны жить самоуправляющимися общинами, где все имущество – общее. Собирался ли Мюнцер распространить это и на женщин, я пока не выяснил.

Ну а крестьяне рассуждали со своей, довольно практичной точки зрения. Если пришел конец поборам и привилегиям церковников, то стоит ли сохранять прежние поборы и привилегии светских сеньоров? И вообще, подати следует платить исключительно зерном, а не скотом, как прежде. Ведь в Священном Писании про скот ничего не сказано.

Все это кончилось тем, что рыцари окружили их, посекли мечами, потоптали копытами коней. Мюнцеру отрубили голову.

Вот такого джинна выпустил из бутылки Мартин Лютер. Сам он, конечно же, ничего подобного не хотел, но кто бы его с определенного момента спрашивал? Как говорил по другому поводу один из героев братьев Стругацких: «Вот так оно и получается, дружок. Стараешься, как лучше, а получается хуже».

Вот такое милое зрелище являла собой континентальная Европа, когда Генрих Восьмой решил немного погромить свою церковь. Как по-вашему, трудно ему было это проделать в этаких условиях? Да легче легкого. Так что несогласие папы на развод – лишь предлог. Все было куда циничнее и проще.

Да, знаете, что тут самое занятное? За десять лет до реформы своей церкви Генрих написал по-латыни книгу против Лютера и его учения. Ему немного помогал Томас Мор, уже известный вам, уважаемые читатели, но основная часть написана самим Генрихом, за что он получил от папы римского титул ревнителя католической веры. Знал бы понтифик, что этот ревнитель с католической верой устроит через десять лет, заранее подослал бы к нему отравителя.

Итак, в который уж раз за кулисами событий маячила, стараясь стать как можно незаметнее, старушка Экономика. У нее и сейчас есть такое обыкновение. Очень уж любит она притворяться, будто ее тут вовсе нет и она совершенно ни при чем. Иногда такое и прокатывает.

Объективности ради стоит упомянуть еще и вот о чем. Хотя Генрих Восьмой и оставил по себе сквернейшую память, был он вовсе не тупым тираном, а личностью довольно незаурядной. С книгой его видели чаще, чем с бутылкой. Он неплохо играл в любительских спектаклях, знал несколько иностранных языков, сочинял музыку, пописывал стихи. Некоторые английские историки именно ему приписывают авторство знаменитой баллады «Зеленые рукава».

И наконец, Генрих Восьмой – единственный английский король, написавший книгу, пусть и с некоторой помощью. Причем не абы какую, а богословский трактат.

Вот только с экономикой у него как-то не вытанцовывалось. Хромала английская экономика на обе ноженьки. Казна, как частенько в Англии случалось, была пуста. Все деньги его величество благополучно угрохал на очередную войну с Францией.

Генрих выбрал далеко не самый лучший способ выхода из такого положения, известный с давних пор и всегда приносивший одни убытки. Он распорядился портить монету, добавлять к золоту и серебру изрядное количество неблагородных металлов. Я могу ошибаться, но, по-моему, это первый в Англии случай, когда фальшивые деньги стало чеканить государство, а не уголовные элементы.

Нашлепано такого добра было столько, что в Англии это дело даже прозвали великой порчей. Содержание серебра в монетах то и дело снижалось. В 1541 г. оно еще составляло 93 процента, а на десять лет позже – уже только тридцать три…

Естественно, инфляция, пусть этого слова тогда и не знали. Конечно же, цены резко полезли вверх и за несколько лет увеличились в два-три раза. Это при том, что жалованье и доходы многих категорий населения остались прежними.

Торговля в стране, образно выражаясь, получила инфаркт вместе с инсультом. Резко сократилось производство главного предмета английского импорта – шерстяных тканей. Упал курс векселей английских купцов в Антверпене, тогдашней финансовой столице Европы. В конце концов англичане стали просто отказываться принимать в уплату новодельные бляшки, пользовались любой возможностью раздобыть старую, полновесную монету. Ничего веселого, одним словом.

Но если оглянуться по сторонам, то можно увидеть кое-что интересное. Английской церкви принадлежала треть всех сельскохозяйственных земель королевства. Хватало у нее и всякого другого богатства. Это были недвижимость самого разного рода, деньги, золотые и серебряные сосуды, многочисленные дорогущие предметы, пожертвованные благочестивыми мирянами. В православии издавна было принято украшать драгоценностями особо почитаемые иконы, а в католичестве – не только их, но еще и статуи святых.

Комментарии нужны или все ясно и так? Несговорчивость римского папы – это для романов Дюма.

Не было ни спешки, ни произвола. Все нужные документы проводились через парламент. Правда, любой из членов палаты лордов знал, что в случае особенного неудовольствия короля он запросто может лишиться головы. Закон о государственной измене, он, знаете ли, как дышло, под него очень многое можно подверстать. А все члены палаты общин назначены либо королем, либо Тайным советом, то есть опять-таки тем же самым Генрихом Восьмым.

Но все это было за сценой, а на ней изображалось сплошное благолепие, старейшая в Европе парламентская демократия. Старушка Экономика по своей всегдашней привычке скромненько таилась за кулисами, где далеко не каждый знал ее в лицо. Уборщица со шваброй и ведром. Таких тут полно.

Все шло неспешно.

Операцией руководил Томас Кромвель. Да-да, из тех самых, предок Оливера Кромвеля. Сначала парламент послушно принял так называемый акт о супрематии, то есть верховенстве, со средневековой цветистостью утверждавший: «Король должен быть считаем, принимаем и признаваем за единственного главу английской церкви на земле и должен, вместе с императорской короной страны, пользоваться также титулом и положением такового».

Крайне интересно упоминание об императорской, не королевской короне. Оно так и осталось на бумаге, императором Генрих себя никогда не провозглашал. Согласно строгим правилам того времени ему такое было не по чину. Эти правила не осмелился нарушить даже такой самодур, как он. Создалась чуточку парадоксальная ситуация. Даже когда Великая Британия стала империей, ее монархи скромненько именовали себя королями либо королевами. Почему так случилось, лично я догадаться не могу.

Следующим актом церковные суды, прежде независимые от светских, были подчинены королю. Заодно появилась и система, по которой Генрих Восьмой король фактически назначал епископов.

Теперь церковь окончательно должна была понять, кто в доме хозяин. Необходимая юридическая база отныне имелась. Кромвель, в точности как позже члены советского месткома – люди постарше помнят, что это была за шарашка, – озаботился моральным обликом английских церковников. Он послал по монастырям двух королевских комиссаров. Они обследовали ситуацию на местах и составили так называемую «Черную книгу», предназначенную для парламента.

Результаты ревизии оказались не самыми веселыми. У комиссаров вышло, что только треть монахов, в том числе большинства крупных обителей, ведет «правильную и праведную жизнь». Остальные погрязли во всевозможных пороках, среди которых вино, женщины и азартные игры были самыми безобидными. Нерадостная получалась картина, в самом неприглядном свете выставлявшая английское монашество.

«Черная книга» произвела впечатление. Опять-таки в точности как на заседании советского месткома, члены палаты общин дружно орали: «Позор!», «Долой их!» и требовали закрыть эти рассадники порока прямо сейчас, немедленно.

Однако тут есть одна серьезная неувязочка. Монастырей в Англии, Уэльсе и Ирландии насчитывалось около шестисот, по другим данным – даже примерно восемьсот. Крайне сомнительно, чтобы за считаные недели два человека успели объехать их все и собрать достаточное количество убедительного компромата. А потому видный английский историк XIX в. Д. Р. Грин, автор классического труда «История Англии и английского народа», так и писал в свое время: «Характер ревизоров, беглый характер их отчета и последовавшие за его выслушиванием долгие прения заставляют думать, что обвинения были сильно преувеличены».

Наверняка так оно и было. Королевские комиссары прекрасно понимали, что от них требует глава церкви. Ему нужна была, вульгарно выражаясь, залепуха, выдержанная в правильном идеологическом ключе. Но состряпали они ее все же, надо думать, недостаточно убедительно, если даже карманный парламент начал долгую дискуссию по этому поводу.

После долгих прений депутаты достигли компромисса. Они решили, что упраздняются монастыри с ежегодным доходом менее двух сотен фунтов, а крупные пока остаются.

Но очень скоро власти взялись и за них. По всей стране разъехались королевские комиссары с военными отрядами. Аж легонькая оторопь пробирает! Оказывается, что за несколько сотен лет до большевиков комиссары грабили церкви и рушили монастыри. Прав был библейский пророк Екклезиаст, когда писал: «Бывает нечто, о чем говорят: смотри, вот это новое; но это было уже в веках, бывших прежде нас».

Это был именно грабеж. Комиссары попросту выгоняли монахов за ворота и дружески советовали им идти куда глаза глядят. Сопротивлявшихся били, а иногда и убивали. В одном из графств трех монахов-цистерианцев, протестовавших против закрытия своего монастыря, не просто убили. У одного из них отрубили руки и в качестве наглядной агитации приколотили к воротам.

Никто не спорит, часть монахов и в самом деле погрязла во всевозможных пороках, наплевала на духовное ради мирского. Но нельзя забывать и о том, что монастыри раздавали милостыню нищим, содержали больницы, бесплатные гостиницы и школы, занимались всевозможной благотворительностью по отношению к жителям ближайших сел и деревень. Так что вреда от закрытия монастырей безусловно было больше, чем пользы.

Вдобавок огромный, поистине невосполнимый урон понесла английская культура. Солдатня, приехавшая вместе с комиссарами, выгребала из обителей только то, что казалось ей ценным, в первую очередь золото, серебро, деньги, какие-то вещи. Все остальное она рушила и жгла. В самом прямом смысле. По всей стране пылали уникальные библиотеки, собиравшиеся монахами сотни лет, гибли старинные витражи и мозаики, иконы древнего письма, церковная скульптура. Исчезали сами здания, которые сегодня были бы историческими памятниками.

Опять-таки лакировка действительности выдумана не вчера и не в Советском Союзе. Видный английский историк Дж. М. Тревельян (1876–1962) писал совершенно в стиле советских пропагандистов: «Огромная масса монахов и нищенствующей братии признала эти перемены, которые для многих не были неприятными, создавая им более свободную личную жизнь и более благоприятные возможности для жизни в миру».

Комментировать такое мне не хочется. Противно, я в советские времена начитался немало подобного, вышедшего из-под пера отечественных умельцев агитпропа. Про селян, которые с песнями, под бодрыми транспарантами стройными колоннами шагали записываться в колхозы. И тому подобное. Кто тогда жил, тот помнит.

Лишь один-единственный вопрос возникает после прочтения пассажа Тревельяна. А хотела ли эта «огромная масса» свободной личной жизни, тем более в миру? Особенно те люди, которые были пожилыми и дряхлыми? Каково им было на старости лет брести в совершеннейшую неизвестность?

Правда, в другом месте Тревельян скупо признает: «Гибель множества монастырских библиотек с их невосполнимыми рукописями явилась большим бедствием для науки и литературы». Спасибо ему и на том.

Угольные месторождения в Дареме и Нортумберленде, принадлежащие церкви и приносившие ей большой доход, тоже стали добычей короля. Тут уж не выдержал даже благонамеренный Тревельян: «Этот источник потенциального богатства страны, который начиная с эпохи Стюартов и в последующие века увеличивался в огромном масштабе, перешел в частные руки джентльменов, и их потомки благодаря углю сделались родоначальниками многих влиятельных и некоторых знатных фамилий». Ну что поделать, не знал человек слова «прихватизация».

Комиссары не постеснялись разграбить даже гробницу самого почитаемого в Англии святого, Томаса Бекета. Они и там ой как неплохо поживились теми приношениями и дарами, которые сотни лет приносили в Вестминстерское аббатство паломники. Только золота и серебра вывезли двадцать четыре повозки, а изделий с драгоценными камнями набралось два громадных сундука, который еле тащили по восемь человек каждый.

Уж не знаю, чья это была светлая идея, так и не выяснил, но покойного святого не только ограбили дочиста, но решили еще и судить. Да, вы не ослышались. Именно судить. За некие оскорбления, нанесенные Бекетом 370 лет назад королю Генриху Второму.

Вообще-то в этом не было ни самодурства, ни чего-то экстравагантного, из ряда вон выходящего. В Средневековье подобные мероприятия были в большом ходу. В те времена судили не только мертвых людей, но и неразумных созданий.

Во Франции, например, притянули к суду мышей, опустошавших поля местных крестьян. Без тени юмора, на полном серьезе, по всем канонам тогдашней юриспруденции, поскольку все должно быть по закону. Мышам благородно предоставили официального защитника, и он проявил нешуточное ораторское искусство, защищая своих хвостатых подопечных. В конце концов после долгого заседания мыши были приговорены к изгнанию за пределы округи, но у меня есть сильное подозрение, что этому решению они не подчинились, вообще о нем не узнали.

Точно так же, по всем правилам, с обвинителем и защитником в другой раз судили свинью, съевшую младенца. Ее приговорили к смертной казни, и самый настоящий палач отрубил ей голову на самом настоящем эшафоте. Боюсь, хавронья так и не поняла, что ее не вульгарно режут на колбасу и окорока, а приводят в исполнение приговор законного суда.

Чем все кончилось с Бекетом? Как тогда полагалось, ему послали повестку с приказанием явиться в суд в течение тридцати дней. Интересно, как ее вручали? На гробницу, должно быть, положили, ничего другого мне как-то и в голову не приходит.

Можно легко догадаться, что по истечении срока Бекет в суд не явился. Судили его заочно, все по тому же растяжимому как жевательная резинка закону о государственной измене и без малейшей улыбки приговорили к смерти. Поскольку проделать обычную процедуру казни было бы затруднительно, полуистлевшие кости палачи попросту сожгли, а пепел – развеяли по ветру.

Разные источники по-своему оценивают общую стоимость награбленного, но суммы у всех получаются огромные. Называлась даже цифра в полтора миллиона фунтов стерлингов. Для сравнения скажу, что годовое жалованье наемного работника на ферме тогда составляло пять фунтов, фунт стоила корова.

Абсолютно все конфискованное имущество досталось королю как главе церкви. Генрих поступил по справедливости. Часть земель, недвижимости и ценностей он продал, небольшую долю раздарил тем, к кому особенно благоволил, а все остальное отправил в этакий «госрезерв», для потомков. Я же говорю, очень даже неглупый был человек.

Что до суда над Бекетом. Лично я думаю, что это не самодурство и не глупость. Такой процесс мог состояться исключительно с разрешения Генриха Восьмого. Вот и думается мне, что таким вот образом король послал, как модно нынче говорить, месседж своим высшим церковным иерархам. Многие из них в глубине души разрыв с Римом не одобряли. Мол, если я так поступил с самым уважаемым святым Англии, то уж с вами-то, пехота, в случае чего церемониться и вовсе не буду.

В то время уже имелось два весьма печальных подтверждения такого решительного настроения короля. Бывший лорд-канцлер Томас Мор и епископ Рочестерский Джон Фишпер были казнены как раз за то, что отказались признать Генриха Восьмого главой английской церкви. Но государь всегда считал, что лучше пересолить, чем недосолить.

Собственно говоря, вся реформация Генриха Восьмого свелась к тотальному разграблению и уничтожению монастырей. Церквам и храмам повезло значительно больше. Власти отрезали у них немало землицы и выгребли изрядное количество ценностей, но и оставили много: золотую и серебряную утварь, роскошные облачения для богослужения и многое другое.

Причины этого, думается мне, лежат на поверхности. Генрих, хорошо знакомый с лютеранством, вовсе не собирался превращать свои церкви в некое подобие протестантских.

Лютеранские церкви сохранили кое-какой мизер, доставшийся им в наследство от католиков. В каждой из них имелся алтарь, сработанный грубее и проще католических, распятие, несколько церковных сосудов, Евангелие – и только.

Генрих наверняка хотел самовластно править красивой, богатой церковью. А потому догматы англиканской церкви почти не расходились с католическими, сохранялась пышность всех церемоний, вся прежняя иерархия. Разве что богослужение велось теперь на английском языке вместо латыни.

Все это говорит о том, что Генрих хотел быть в своих владениях уменьшенной копией папы римского, и протестантский аскетизм его нисколечко не прельщал. На идейные основы он, в отличие от Лютера, и не думал покушаться. Правда, король вычистил из парламента всех духовных лиц, так, на всякий случай, чтобы они какой-нибудь фракции не сколотили.

А что же народ? Нет, он отнюдь не безмолвствовал, подобно персонажам известной трагедии Пушкина. Очень многих англичан злили и раздражали столь резкие и непонятные подмены в жизни. Буквально вчера людей отправляли на костры как еретиков за прегрешения против римско-католической веры, а сегодня начали сжигать уже за реальные или мнимые еретические выступления против церкви англиканской. Мало кто вообще понимал, что это за зверь такой – англиканская церковь.

К тому же у всех перед глазами был недавний разгром монастырей, выполнявших ряд полезных общественных функций. Там раздавали милостыню, давали приют путникам, в критических ситуациях помогали беднейшим крестьянам и горожанам, предоставляли им работу в своих владениях. Очень многие обездоленные, увечные, самые беззащитные люди прекрасно понимали, что им остается уходить в бродяги, нищие, а то и воры-разбойники. Тревельяна они не читали и потому не могли должным образом оценить разгром монастырей как прогрессивное событие.

К тому же по стране стали широко распространяться слухи о том, что монастырями дело не кончится. Власти скоро закроют и все приходские церкви.

3 октября 1536 г. началось так называемое Благодатное паломничество. Поначалу это и в самом деле было мирное паломничество. Толпы безоружных людей шли в Лондон, чтобы передать королю петицию. Кроме простолюдинов там было и немало благородных особ. Петицию королю передал влиятельный дворянин граф Шресбери, хорошо знавший нрав Генриха Восьмого и прибывший в столицу под охраной большого отряда своих воинов.

Паломники требовали вернуть английскую церковь в прежнее состояние, восстановить упраздненные католические праздники, прекратить религиозные преследования, провести парламентские реформы. Были там и чисто экономические требования, но о них речь пойдет в следующей главе.

Генрих петицию не принял, назвал паломников вероломными бунтовщиками и предателями и велел им немедленно разойтись по домам.

Таков уж был авторитет короля, помазанника Божьего, что паломники подчинились. Однако, уходя из Лондона, они столкнулись с новыми толпами, шедшими в столицу практически с теми же претензиями. Вдобавок лорд Дарси с отрядом дворян, сочувствующих паломникам, только что занял город Йорк.

Все повторилось. На переговоры с королем пришел стряпчий из Йорка Роберт Аске. Генрих повторил то же самое, что говорил в прошлый раз. Однако теперь паломники из Лондона не ушли. Они заявили, что хотят всего-навсего помочь королю избавиться от злонамеренных советников. Старая идея, в которую многие до сих пор верили: царь хороший, бояре плохие.

Генрих с превеликим удовольствием пустил бы в ход военную силу, да вот беда – солдат у него было примерно в четыре раза меньше, чем паломников, среди которых к тому же оказалось немало дворян и рыцарей с военным опытом. Оставался испытанный способ – затягивать переговоры, а тем временем лихорадочно собирать войска, откуда только можно.

Тянуть до бесконечности не удалось. Паломники видели, что обещанного созыва парламента нет и в помине. Поэтому самые радикальные из них перешли к активным действиям. Они атаковали и осадили крупные города – Халл, Скарборо и Карлайл.

Генрих, успевший собрать новые силы, только этого и ждал. Его войска стали громить разрозненные повстанческие отряды по отдельности, один за другим. Аске казнили в Йорке, лорду Дарси отрубили голову в Лондоне. Крестьян вешали на воротах их ферм, монахов, участвовавших в движении, – на колокольнях. И все вернулось на круги своя.

К этому времени в Англии уже стал распространяться и протестантизм самых разных толков – от вполне умеренных до радикальных. Как мы видели, дошло до того, что сторонницей протестантизма оказалась даже королева Екатерина Парр. При дворе образовались англиканская, католическая и протестантская партии, как легко догадаться, занявшиеся взаимной грызней и интригами. Именно в результате одной из таких интриг и лишился головы главный грабитель монастырей Томас Кромвель.

Католиков власти в общем не трогали, если только они по всей форме приносили присягу, согласно которой признавали Генриха главой церкви. А вот протестантов хватали при любой попытке пропагандировать свои взгляды, а то и просто за принадлежность к этой религии. Такие случаи известны. Католиков обычно вешали, протестантов – сжигали. Впрочем, иногда палачи применяли «творческий метод». Католика и протестанта они связывали спина к спине и в таком виде отправляли на костер. Невеселые стояли времена.

Хуже всего было то, что в Англию стали просачиваться деятели самой радикальной и жутковатой протестантской секты – кальвинисты. Сейчас очень много говорится и пишется о протестантской этике и идеологии, не самых человеколюбивых теориях. Но при этом как-то упускается из виду, что и то, и другое – чистейшей воды кальвинизм.

Жан Кальвин – швейцарский богослов, на волне европейской Реформации самым натуральным образом захвативший власть в стране. Энциклопедия XIX в. именует его духовным диктатором с полным на то основанием. Кальвин установил режим самого настоящего террора. Человек запросто мог лишиться головы, скажем, за идеологически невыдержанные стихи. Знаменитый врач Сервет был сожжен на костре за «неправильное» сочинение. Одним словом, средство от любого инакомыслия было одно – казнь. Кальвинисты резвились так, что любая инквизиция отдыхает.

Именно Кальвин и разработал подробнейше то, что мы сейчас не вполне правильно называем протестантской этикой, по моему личному убеждению, одно из самых человеконенавистнических учений на свете, уступающее разве что нацизму. Потрясающая антихристианская гнусь.

В чем суть кальвинизма? В дальнейшем я буду вместо «протестантской этики» употреблять именно этот термин. Согласно одному из основных догматов и католической, и православной церкви, Бог дает человеку свободу воли, а уж на что тот ее употребит, зависит исключительно от него самого. Каждый из нас сам решает, спасет ли он свою душу добрыми делами или погубит злыми. Судьба человека не предопределена заранее. Можно появиться на свет в захолустной деревушке у бедных родителей и стать виднейшим ученым, прославленным генералом или папой римским. Все зависит от самого человека.

Кальвин же учил прямо противоположному. По его теории выходит, что жизненный путь каждого человека предопределен Богом еще до его рождения. Стал кто-то богатым купцом, значит, Бог его любит и именно такую судьбу ему выбрал. Другой живет в убогой хижине, ходит в лохмотьях, значит, Господь был им недоволен и определил ему такую участь еще до его рождения.

Согласно людоедской логике кальвинизма отсюда вытекало, что любой бедняк, нищий, неудачник – словно бы и не человек вовсе. Унтерменш, как скажут гораздо позже ребятки в черных мундирах от Хуго Босса. Обращаться с ним можно как угодно: платить гроши за тяжелый труд, презирать, даже продавать в рабство. Ну а какое еще может быть отношение к недочеловеку, отвергнутому Богом?

Эти черные вороны, кальвинисты, тоже появились в Англии при Генрихе Восьмом. Поначалу они сидели тихо и незаметно как мышки, прекрасно знали, что с ними сделают власти за пропаганду их идей.

Генрих Восьмой отложился от Рима, но к протестантам любого толка относился точно так же, как и там. Своей инквизиции король, правда, не завел, но справлялся и без нее, посредством церковных судов, подчиненных ему.

Но пройдет сто лет, и кальвинисты уже под другим именем – пуритане – возьмут реванш, да еще и какой!.. В конце концов именно кальвинизм станет той идейной основой, на которой вырастет Британская империя.

Как овцы съели людей

Собираясь целиком посвятить эту главу экономике, я долго раздумывал, включать ли сюда рассказ о знаменитом лондонском бунте 1517 г., и в конце концов решил сделать это. Как-никак он тоже имеет отношение к экономике, правда, на сей раз выразившей себя в крайне уродливой форме.

К этому времени в Лондоне обитало множество иностранцев. Самыми искусными ткачами, как и двести лет назад, были фламандцы, оружейниками – итальянцы. Хватало в столице и ганзейских торговцев, привозивших канаты и кожи, лес и гвозди, деготь и воск. После женитьбы принца Артура на Екатерине Арагонской в Лондоне появились и испанские ремесленники.

Весной 1517 г. на лондонских улицах стали кучковаться молодые подмастерья-ремесленники, самые что ни на есть натуральные местные, образно говоря. Девушки и пиво их не интересовали. Они вели серьезные дискуссии о том, как жить дальше. Тема была одна: эти чертовы понаехавшие, из-за которых честному лондонцу хоть ложись и с голоду помирай. По мнению подмастерьев, понаехавшие слишком уж легко зарабатывали на жизнь, хотя ткачество и оружейное дело всегда были одними из самых трудных ремесел.

Вполне логично было бы предположить, что гнев их в первую очередь будет направлен на ганзейских торговцев. «Понаехали! Рынки все захватили! Цены ломят!» Но нет, мишенью этих ребят в первую очередь стали такие же ремесленники, как и они сами, иностранцы-конкуренты, гребущие деньги лопатой, в то время как местные перебиваются с хлеба на квас.

Почему-то никому не приходил в голову самый простой и суливший немалые выгоды выход: самим повысить мастерство, работать искуснее, а значит, зарабатывать больше. Речь шла о другом: иностранцы отнимают у нас работу. Говоря современным языком, это была толпа самых обыкновенных гопников, не способных похвастать мастерством в своем ремесле, но жить желавших красиво.

В отличие от погрома, устроенного во времена Уота Тайлера олигархами ремесленных цехов своим конкурентам, здесь никакого внешнего руководства не прослеживается. Чистая самодеятельность толпы. Как показывает опыт, в таких случаях людям надоедает перетирать одно и то же, и они расходятся. Либо у них объявляется совершенно случайный вожак на несколько часов, горлопан и баламут.

Такой тип сыскался. Это был некто Ланкольн. Программу он выдвинул незатейливую: чтобы все как сыр в масле катались. Понаехавших нужно прогнать из Лондона к чертовой матери, а неправедно нажитые богатства отнять и поделить.

Такие соображения всех устраивали. Особенно их вторая часть. И началось.

Той же ночью по городу носились сотни подмастерьев с горящими факелами. Они грабили лавки и дома иностранцев, потом поджигали их. Убийств, впрочем, приключилось мало. Хапать чужое добро было гораздо интереснее.

Власти реагировали на это жестко. В город были введены войска. Они быстро навели порядок незатейливыми методами, привычными для той эпохи, ловили погромщиков и вешали на чем придется. Способ был незатейливый, но чертовски эффективный. С погромом солдаты покончили очень быстро.

Такие вот случались грустные казусы с экономической подоплекой.

А теперь исключительно о настоящей экономике.

У англичан вновь нашлась своя собственная специфика. На сей раз это было овцеводство.

Практически по всей континентальной Европе аристократия была земельной. То есть доход она получала с полей, обрабатываемых зависимыми крестьянами. Это занятие считалось единственным, достойным дворянина. Не считая королевской службы, военной или духовной карьеры. Все остальное, какую бы выгоду оно ни могло принести, было для благородного человека позорным и категорически осуждалось братьями по классу.

В Англии же очень рано стала складываться совершенно другая система, которую можно назвать аристократией кошелька. Здесь действовал абсолютно иной принцип, которым руководствовались и люди знатные. Заниматься нужно тем, что приносит выгоду, а все разговоры о дворянской чести оставим континенту.

Возможно, свою роль сыграло еще и то, что большинство настоящей, старой аристократии было выбито во времена Войны роз и на смену ей пришли дворяне скороспелые. Может быть. Не знаю.

Я уже упоминал, как вполне себе благородные господа занимались добычей угля. Однако на первое место все же вышло овцеводство.

Когда-то Англия вывозила на ткацкие мануфактуры Фландрии полуфабрикат, то есть шерсть, но потом прогресс себя показал. В стране появились свои мануфактуры.

Что любопытно, застрельщиками и здесь оказались итальянцы, на сей раз венецианцы. Немаленькая группа их, в основном мастера-суконщики, в свое время переселилась в Англию на постоянное жительство. Они использовали королевство в качестве «запасного аэродрома». Жизнь в тогдашней Венеции была далеко не сахар: постоянные войны с турками и главными конкурентами генуэзцами, народные бунты, другие напасти. Вот и нашлись люди, решившие поискать счастья в относительно безопасных местах.

Сначала они перепродавали английскую шерсть во Фландрию. Потом кто-то понял, что готовое сукно и другие шерстяные ткани – гораздо более дорогой товар, и завел свои мануфактуры. Англичане воспользовались их опытом и открыли свои предприятия, точно такие же. Шерсть, как уже говорилось, стала главным экспортным товаром Англии.

Но тут возникли свои специфические сложности. Для овечьих стад нужны обширные пастбища. А места, как нельзя лучше для них подходящие, были заняты крестьянскими наделами. Между тем деловым людям уже стало ясно, что разведение овец в несколько раз выгоднее, чем производство какой бы то ни было сельскохозяйственной продукции. Какой отсюда следует вывод? Нет, в самом деле?

Положение крупных землевладельцев облегчалось тем, что подавляющее большинство английских крестьян были не собственниками своих наделов, а арендаторами. Правда, кое-где сохранились еще и общинные земли как пережиток старых времен.

Люди, имевшие такую возможность, принялись сгонять крестьян с земли, используя все возможные способы, в том числе прорехи в законодательстве, отказы возобновлять арендные договора или вовсе уж запредельное повышение арендной платы. В общем, они всегда что-нибудь придумывали. Процесс этот, получивший название огораживания, начался еще на рубеже XV–XVI веков, а во времена Генриха Восьмого получил особенное развитие. Уничтожались не только отдельные фермы, но и целые деревни.

Власти по этому поводу проявили редкостное лицемерие. Был издан специальный парламентский билль против огораживателей, грозивший им крупными штрафами, но он так и остался на бумаге. Никого никогда не оштрафовали даже на пенни. Чересчур уж крупные фигуры были задействованы в игре, крайне выгодной для одной стороны и разорительной для другой.

Испанский дипломат писал в одном из донесений своему правительству: «Прибыль действует на англичан как запах кормежки на обитателей зверинца».

Позже, в начале XVIII в., Даниэль Дефо напишет: «Предки многих крупных семей, которые теперь считаются в западных графствах дворянами, вышли из купцов и были вознесены наверх поистине благородным делом – производством мануфактуры».

Благородные лорды от купцов не отставали.

Огораживание – пожалуй, самая черная страница в истории царствования Генриха Восьмого. В первую очередь оттого, что при разгроме монастырей все же погибло неизмеримо меньше людей, чем в результате огораживаний. Десятки тысяч крестьян – это вовсе не преувеличение, скорее уж преуменьшение – в одночасье стали бездомными бродягами, с семьями и скудными пожитками уходили в никуда. По подсчетам историков, эта беда затронула десятую часть населения Англии. Люди толпами бродили по дорогам в бесплодных поисках работы. А где ее крестьянину найти, если повсюду творится то же самое? Все они занимались попрошайничеством, а иные от безнадежности и воровством.

«Овцы съели людей», – с горечью написал как-то Томас Мор.

От тех времен остались печальные строчки поэта, имя которого осталось неизвестным, возможно, к его же благу:

Там, где когда-то было вдоволь смеха,

Пастух уныло бродит до рассвета.

Вот это времена!

Там, где когда-то весело встречали Рождество,

Найдешь помет овечий, и больше ничего.

Вот это времена!

Те люди, которым удалось найти работу на тех же мануфактурах, могли считать себя счастливчиками. Правда, рабочий день составлял часов двенадцать, а платили там сущие гроши, чтобы человек только не умер с голоду. Хозяева мануфактур прекрасно понимали, что их работники будут терпеть и тяжелый труд от зари до зари, и мизерную плату. Вздумай кто-то протестовать или качать права, его моментально выкинули бы за ворота, где стояла толпа голодных людей, готовых занять это место.

До появления профсоюзов и забастовок оставались долгие столетия. Да и когда эти профсоюзы возникли, поначалу они мало чем помогли английским рабочим. Об этом будет подробно рассказано в третьем томе.

Рецепт для решения этой нешуточной проблемы власти отыскали быстро, причем весьма людоедский. Были приняты новые законы о бродяжничестве, а в юриспруденцию срочно введено понятие «здоровые попрошайки», как раз и относившееся к крестьянам, согнанным с земли. Карательная машина заработала на полных оборотах.

Этих вот «здоровых попрошаек», отловленных на дорогах королевскими разъездами, палачи били кнутами, клеймили раскаленным железом, отрезали уши, иногда и отрубали руки, а в случае рецидива вешали. Впрочем, иногда их казнили сразу, не утруждая себя возней с кнутами и клеймами. О том, что происходило с семьями этих людей, женщинами, детьми и стариками, лучше не думать.

Согласно подсчетам историков, в царствование Генриха Восьмого было казнено примерно семьдесят две тысячи человек. Количество людей, умерших от голода, вряд ли может быть установлено.

Прежде Англия не знала ничего подобного. Случались, конечно, кровавые подавления народных восстаний, порой с массовым террором, но число жертв обычно не превышало нескольких сотен, в крайнем случае – тысяч человек. Теперь размах был совершенно другой, и политика проводилась иная. Государство методично и целеустремленно уничтожало десятки тысяч лишних людей, которым не находилось места в новой жизни. В английской, да, пожалуй, и в европейской истории такое случилось в первый раз, но не в последний. Особенно в тех случаях, когда речь вновь заходит об Англии.

А Генрих тем временем задумал новый тотальный грабеж. Дело в том, что вся выручка, полученная от разгрома монастырей, оказалась потраченной на очередные войны с Францией и Шотландией, на строительство военных кораблей. Казна вновь была пуста до донышка.

Король нацелился на многочисленные часовни, стоявшие по всей стране. Они были явлением довольно специфическим. Многие из них принадлежали не церкви, а городским гильдиям и цехам. Священники, приписанные к ним, кроме чтения заупокойных молитв по усопшим занимались еще и чисто светскими делами. Они содержали школы, следили за сохранностью мостов и причалов в приморских городах и там, где было развито речное судоходство. Понятно, что у них были немаленькие денежные фонды, да и земли у многих имелись. Так что ожидаемая добыча была бы гораздо меньше той, которую король награбил у монастырей, но все же довольно солидной.

Генрих собрался было отдать очередной приказ своим комиссарам, уже привыкшим к веселому ремеслу, но, по выражению Тревельяна, «смерть забрала его туда, где короли не могут больше грабить».

А ведь в английской истории существовала интересная альтернатива Генриху! Престол должен был занять его старший брат Артур, а Генрих с детства готовился к духовной карьере. Разумеется, и речи не шло о том, чтобы сделать младшего принца простым священником. Его прочили на пост архиепископа Кентерберийского. Однако Артур в шестнадцать лет неожиданно умер, как полагают, от туберкулеза. И на троне оказался Генрих.

Конечно, невозможно совершенно точно предсказать, как развивалась бы история Англии, окажись на троне Артур. Однако я позволю себе сделать некоторые прикидки. Вероятнее всего, никакой Реформации не произошло бы, и Англия осталась бы в среде влияния Рима. Вряд ли там появились бы протестанты, идеологи которых сыграли огромную роль в создании Британской империи.

Англия могла остаться европейским захолустьем, поставщиком шерсти и сукна на континент. Протестантизм мог и не утвердиться в Шотландии. Этому соединенными усилиями могли помешать католические Англия, Испания и Франция. В реальности французские войска однажды высаживались в Шотландии с этой именно целью, но потерпели поражение.

Место Англии в качестве великой морской державы, пожалуй что, могла занять Голландия. В свое время самая эта страна располагала флотом, не уступавшим английскому, и колониями в Северной Америке. Мы сейчас уже как-то подзабыли о том, что Нью-Йорк – это бывший голландский Новый Амстердам. Только после серии войн, в основном морских сражений, Голландия пришла в некоторый упадок, и на первое место выдвинулась Англия.

Ну а какой при таком повороте событий была бы история Европы, я судить не берусь. Чересчур уж головоломный вопрос. Ясно только, что совершенно другой, какой-то иной.

Но туберкулез не щадил ни крестьян, ни принцев.

Тени в ночи

К концу книги я порядком подустал от крови, интриг и зверств – читатель, думается, тоже – и решил ее закончить несколько неожиданным образом. Мне хочется рассказать вам о призраках исторических лиц, упомянутых на этих страницах. Не зря же Англия невероятно богата привидениями. Полагаю, это будет интересно.

Сначала упомяну о двух могилах. Одна из них – грустный курьез, на которые история, причем не только английская, весьма богата. Другая – совершеннейшая загадка, которая никогда не будет разгадана.

Грустный исторический курьез – это могила короля Иоанна Безземельного. Так уж вышло, что этот субъект, моральный облик и нравственность которого были намного ниже плинтуса, завещал похоронить себя между гробницами двух весьма почитаемых вустерских святых – Освальда и Вульфстона. Так и было сделано.

Но это еще не все. В хаосе Реформации могилы обоих святых оказались разрушены, их прах исчез неведомо куда. А вот могила Иоанна, человечка, которого, как написал один английский писатель, едва ли кто в Англии помянет добрым словом, сохранилась прекрасно.

Ее и сегодня можно увидеть в Вустерском соборе. Будете в этом городе, зайдите туда. Человечишка, конечно, был препоганый, но стоит полюбоваться реальным портретом на крышке – прекрасной средневековой работы, выполненной тогда же, в 1216 г.

Теперь о могиле-загадке.

В 1839 г. при раскопках в Ромсийском аббатстве, расположенном в графстве Гемпшир, под полом бокового придела, неподалеку от кельи аббатисы был обнаружен свинцовый гроб, в каких простых людей никогда не хоронили, только знатных. Историки без труда определили, что он принадлежит к эпохе саксонских королей.

Так вот, гроб был пуст. Правда, не совсем. В нем лежал деревянный ларец с длинным локоном женских волос золотисто-каштанового цвета.

Вот вам и тайна, которая никогда уже не будет разгадана.

Теперь о призраках.

Что любопытно, в Англии частенько объявляются привидения римских воинов, в отличие от саксов и норманнов, которые там как-то не замечены. В замке Боуз – графство Дарем, – стоящем на месте римского форта, призраки легионеров встречаются частенько. Когда римляне покидали Англию, на прощание, чтобы не возвращаться домой с пустыми руками, они решили разграбить окрестные деревни, что, конечно, и сделали.

Вот только тамошние мужики, потерявшие свое добро, поняли, что наступает безвластие, и отвечать им за это не придется. Они напали на римское укрепление и перебили грабителей почти поголовно. По крайней мере, так рассказывают те люди, которые сейчас живут в тех местах.

Привидения легионеров в Англии появляются не так уж и редко. В 1953 г. сантехник Мартендейл спустился по служебным надобностям в подвал дома, где когда-то жил казначей Йоркского собора, и увидел, как от стены к стене промаршировали верхние половины тел легионеров – 16 пеших и один конный. Потом люди говорили, что дом стоит на месте старой римской дороги, когда-то находившейся ниже уровня пола в подвале. Потому и видны были лишь верхние половины тел. Сантехник же клялся, что ни о какой такой римской дороге в жизни не слышал.

Иногда в Кентерберийском соборе люди видят призрак лорд-канцлера и архиепископа Кентерберийского Саймона Седбери, когда-то обезглавленного мятежниками Уота Тайлера. Чаще всего привидение, кстати, с головой на плечах, бродит возле собственной могилы.

По числу знаменитых привидений ни одно место в Англии не сравнится с Тауэром. В этом нет ровным счетом ничего удивительного, учитывая, сколько знаменитостей было там казнено или умерло в клетках. Архиепископ Томас Бекет был убит не здесь, а в Кентерберийском соборе, но именно в Тауэре его призрак появлялся довольно часто. Он перестал приходить туда лишь после того, как Генрих Третий, внук короля, по наущению которого был убит Бекет, построил в Тауэре часовню.

Люди говорят, что в годовщину своей смерти король Генрих Шестой, бледный и печальный, появляется в башне Уэйкфилд, в своей камере, где он и был лишен жизни. В Тауэре люди иногда видят и двух бесследно исчезнувших малолетних принцев. Случается, что там появляются привидения Томаса Мора и епископа Фигра, казненных Генрихом Восьмым, а также призрак графини Солсбери.

В подземельях Ноттингемского замка, как уверяют очевидцы, иногда появляется дух Роджера Мортимера. По замку Райзинг, где умерла его любовница королева Изабелла, иногда бродит ее призрак. Ночами в пустых комнатах раздаются истерические рыдания. В полнолуние на стене замка появляется белый волк и воет на луну. И как тут не вспомнить прозвище Изабеллы – Французская Волчица.

Говорят еще, что жертва вышеупомянутой парочки, король Эдуард Второй, в годовщину своей смерти разражается пронзительными криками в замке Беркли, где был убит. А в Скарборо, графство Йоркшир, люди иногда видят призрак фаворита короля Пирса Гавестона, тоже казненного.

Не раз в тех или иных местах возникали привидения пяти из шести жен Генриха Восьмого. Анна Болейн чаще всего появляется в Тауэре, в так называемом доме королевы, где она содержалась до казни. Все, кто ее видел, уверяют, что королева держала в руке свою отрубленную голову в чепце. А в XIX в. офицер из охраны Тауэра видел ночью в часовне целую процессию придворных в костюмах тюдоровской эпохи. Во главе ее шла обезглавленная королева.

Анну Болейн видели и в поместье Бликлинг, графство Суффолк, где она какое-то время жила. Эта женщина ехала в карете, запряженной четверкой лошадей. Голов не было ни у кого, ни у нее, ни у кучера, ни у коней.

Бликлинг впоследствии был передан Национальному фонду. Есть в Англии такая благотворительная организация, сохраняющая старинные здания и реставрирующая их на доходы от экскурсантов и частные пожертвования. В 1946 г. один из администраторов встретил вечером в коридоре даму в сером шерстяном платье с белым кружевным воротником. Поначалу он принял ее за живого человека и вежливо осведомился, может ли чем-нибудь ей помочь. Дама ответила: «Того, что я ищу, давно уже нет», и исчезла. Была ли это Анна Болейн, администратор определить не смог. Во всяком случае, голова у нее была на плечах.

А в 1985 г., в очередную годовщину казни Анны, смотритель Бликлинга был разбужен громкими шагами в собственной спальне. Он решил, что это его жена возвращается из ванной, но когда включил свет, оказалось, что она мирно спит рядом с ним, а больше в комнате никого нет.

В Виндзорском замке люди иногда видят по ночам призрак самого Генриха Восьмого. Он мучительно стонет, блуждает по коридорам, а потом в испуге шарахается от Анны Болейн, вышедшей ему навстречу, на сей раз с головой на плечах.

Юную Екатерину Говард люди иногда видят в так называемой Длинной галерее бывшего королевского замка Хемптон Корт в пригороде Лондона. Она с жалобным криком