Book: Твоя случайная жертва и бонус



Твоя случайная жертва и бонус

Твоя случайная жертва

Ульяна Соболева


АННОТАЦИЯ:


Когда-то я влюбилась с первого взгляда, а он надругался надо мной, и ему это сошло с рук. Сейчас мне почти тридцать, и моего тела ни разу не касался мужчина… кроме той страшной ночи. Но мне это и не нужно. Ведь у меня есть дочка от неизвестного донора, и я была самой счастливой, пока в мой дом не пришла беда, и он не сгорел дотла, а малышка получила тяжелые ожоги. Я решила попробовать найти отца ребенка… и попросить о помощи. Но вначале я пришла к самому чудовищу.


ГЛАВА 1


Три широкие, белоснежные, мраморные ступени, словно сделанные из льда, отражали потолок и стены, и меня саму, пока я поднималась в офис холдинговой компании «Сириус. Рэд. Альянс», выйдя из лифта. Я впервые оказалась в таком огромном и шикарном здании, впервые меня пригласили на собеседование в такую огромную и серьезную фирму. Сжимая в руках папку с эскизами для рекламы, я нервно кусала губы. На диванчиках в холле расположилось пять человек. Скорее всего, конкуренция здесь бешеная, и передо мной сюда пришли на собеседование куча народа. Включая вот этих. Выберут какого-то молодого, очкастого айтишника, вроде парня с косичкой на бороде и татушкой на шее, а не меня – блондинку со «смазливой физиономией» и с отсутствием «глубины», как мне сказали на прошлом собеседовании. Но самым главным аргументом был цвет моих волос.

«А почему вы удивлены, что вас не взяли. Вы девушка, да еще и блондинка».

В просторном, таком же белоснежном холле со светло-серыми диванами меня встретила миловидная девушка с очень длинными ногами, в брендовой шикарной одежде и лицом с обложки журнала. Она походила на робота — идеальная, красивая и неживая.

– Добрый день. Добро пожаловать в «Сириус. Рэд. Альянс». Вам назначена встреча?

– Да. У меня собеседование с Виктором Георгиевичем. Я от Людмилы Павловны.

– Эммм… мне это ни о чем не говорит, – ее обложечное лицо растянулось в улыбке, и припухшие губы обнажили совершенно белые зубы. Подведенные черным глаза в данном процессе не участвовали и оставались холодными и равнодушными, как у робота, – но вы садитесь и обождите. Виктор Георгиевич скоро освободится и пригласит вас в порядке очереди.

Я села на широкий, мягкий диван, посмотрела на телевизор, висящий под потолком, и взяла журнал с полочки стеллажа. Сидела я там очень долго, начала болеть спина и ягодицы. Я прошлась несколько раз по холлу, поглядывая на «робота», но та была занята какими-то звонками и металлическим голосом сообщала кому-то время встречи.

Неожиданно в холл ворвался мужчина низенького роста с блестящей лысиной и круглым брюшком. Его клиновидная борода подрагивала, когда он бросился к стойке, за которой восседала девушка-робот, и нервно рявкнул так, что та подпрыгнула на месте.

– Лера! Иван Данилович поднимается. Убери всех из холла. Быстро! Он не в духе! Все собеседования переноси. Возьми номера телефонов, эскизы, и пусть едут домой. Сейчас не до этого. В темпе, Лера, в темпееее!

– Да-да, Виктор Георгиевич, я все сделаю.

В эту секунду я поняла, что собеседования мне ждать придется еще сотню лет. Робот с миловидной улыбкой сказала, что меня наберут, и встреча состоится в другой день. Что я могу оставить свои эскизы, она передаст их Виктору Георгиевичу. Где-то слева открылись двери лифта, лицо Лерочки тут же оживилось и даже глаза заблестели. Она вся вдруг затрепетала, обратилась в слух и зрение, у нее дрогнул острый подбородок и нижняя губа. Я тоже обернулась и… мне стало не по себе. В холл вошел высокий худощавый мужчина, в черном элегантном костюме, со светлыми волосами, зачесанными назад. Его хищный профиль четко выделился на фоне белых стен. Уверенной походкой он прошел через холл, а за ним целая свита пронеслась шлейфом. И вместе они скрылись за двустворчатыми серыми дверьми кабинета. А мне показалось, что мое сердце колотится где-то в горле… и я еще не поняла почему, не осознала окончательно. Только руки похолодели и ноги. Как будто я его уже где-то видела…

– О. Мой. Бог! Что же это такое делается!

Я перевела взгляд на Лерочку, а та, прикрыв рот руками, смотрела на экран телевизора, в этот момент она окончательно выглядела живым человеком:

– Дом горит… взорвался из-за утечки газа… какой ужас!

Я перестала дышать и чувствовать себя живой. Это был мой дом. И в нем осталась моя шестилетняя дочь.


***


– Ксения Романовна, – я резко приоткрыла глаза и тут же подскочила на кушетке, увидев Дмитрия Сергеевича — врача Вари. Сон пропал мгновенно, испарился. Осталось только ощущение насыпанного в глаза песка и дикое волнение внутри.

– Операция прошла успешно – ваша дочь будет жить.

От облегчения чуть не закричала, но встретившись взглядом с доктором, поняла, что радоваться рано.

– Идемте ко мне в кабинет, поговорим.

На ватных ногах пошла следом за хирургом, оперировавшим Варю. Из ниоткуда появилась медсестра.

– Ксения Романовна, может, обезболивающего?

Я отрицательно качнула головой.

– Нет, я потерплю. Все нормально.

– Давайте хотя бы сменим повязку, – медсестра бросила взгляд на мою обожжённую руку.

– Я потом сама сменю. Спасибо за беспокойство.

Мне еще предстояло оплатить саму операцию, пребывание в больнице и расходы по лекарствам. Конечно, цены никто не озвучивал, и все условно бесплатно, но я знала, что надо искать деньги даже несмотря на то, что Дмитрий Сергеевич хороший знакомый брата лучшего друга моего покойного отца.

И я не знала, чем заплачу… все сгорело. Абсолютно все. Мои сбережения, вещи, электротовары. На счету пару тысяч и золотые сережки, и колечко с маленькими бриллиантами – подарок отца матери на свадьбу. Они стали моими, когда мне исполнилось шестнадцать. Наверное, мне придется их продать. О том, что буду делать дальше, я еще не думала. Никто не думал, что так выйдет и что из-за утечки газа взорвется здание жилого дома, пострадает столько людей.

Нам пытались говорить о помощи государства и местных властей, но мне было не до этого. Я думала только о дочери. Молилась, чтоб она выжила, а все остальное не имело никакого значения.

Мы вошли в кабинет врача, и я присела на стул, и Дмитрий Сергеевич сел напротив меня, устало снял шапочку и положил на стол. Опустил маску с лица.

– Ожоги очень серьезные, но жизненно важные органы не пострадали. Малышка сейчас введена в искусственную кому и набирается сил. Ей предстоит еще не одна операция по пересадке кожи и не один месяц на восстановление. Вам потребуются силы и…и финансы.

Я вскинула голову и стиснула пальцы в кулаки.

– Знаю, что все очень сложно, что сейчас у вас нет возможности платить. Я вас торопить не стану, Василий просил, чтоб я сделал все возможное, и я обязательно сделаю. А вы пока, – он не знал, что именно добавить, что я пока... а я пока еще не осознала до конца, что у меня нет дома и нет абсолютно ничего, кроме сумочки, с которой я ушла устраиваться на работу, документов и проездного, – вы пока поезжайте до… поезжайте отдохните и наберитесь сил. Примите успокоительное, посоветуйтесь с адвокатом, возможно, вам положена компенсация… хотя эти сволочи не выплатят ее в ближайшее время.

Меньше всего меня сейчас волновал именно этот вопрос.

– Когда Варя откроет глаза? Когда я смогу ее увидеть?

– Думаю, завтра вас ненадолго впустят в реанимацию. Я проведу вас. Сегодня ей нужен полный покой.

Он замялся, не зная, что еще сказать. А я почувствовала себя бедной родственницей, которая навязала своего ребенка незнакомому человеку, да еще и не может оплатить его услуги. Когда я ехала в скорой вместе с дочерью в неотложку, врачи говорили, что она не выживет, что с такими ожогами ее не спасут и что мне надо молиться. Я набрала Андрея Васильевича… последний раз мы говорили с ним, когда умер папа. Еще несколько раз он звонил мне на домашний, но я никому не отвечала. Когда сказала, что случилось, он тут же попросил обождать его звонка.

За Варенькой приехала частная скорая и увезла ее в ожоговый центр, где работал хороший знакомый семьи Шороховых. На сотовом было около десяти пропущенных звонков от Андрея Васильевича.

– Какая у вас группа крови?

– Вторая положительная.

– Плохо… Нам нужно делать малышке переливание, и нужна четвертая отрицательная. Что насчет отца ребенка? Скорей всего, такая кровь у него.

– Но… у Вари нет отца.

– Я понимаю… У многих на сегодняшний день нет отца, но биологические отцы есть всегда, и к ним можно обратиться за помощью. Ей понадобится донор и, возможно, не только крови. Если покупать, то… сами понимаете, какие нужны будут деньги. Лучше попытаться найти отца девочки и …

– У Вари нет отца. Я зачала ее методом искусственного оплодотворения от неизвестного донора.

Густые брови доктора слегка приподнялись. Он в недоумении посмотрел на меня. Да, я знаю, что молодая, симпатичная и могла найти себе парня… я все знаю. Это вы ни черта обо мне не знаете! Не знаете, что от одной мысли о мужских руках на моем теле меня начинает лихорадить и бросать в холодный пот.

– Ясно… что ж, тогда это лишние расходы и поиски нужного донора. Мы подумаем об этом чуть позже. Будем решать проблемы по мере их возникновения.

– Позвольте мне остаться с ней… я посплю на скамейке, я готова на что угодно – мыть бесплатно полы, выносить судно, пожалуйста…

– Только давайте без истерики, Ксения, – врач строго на меня посмотрел, – от кого, но от вас я ее не ожидал. Возьмите себя в руки. С ребёнком все будет хорошо. Да, надо время, да, нужны операции, средства, но никто не опускает руки, и вы не опускайте. Мне жаль, что вы попали в такую ситуацию. Но здесь свои правила, и позволить вам остаться я не могу, даже ради Андрея Васильевича.

– Но она такая маленькая… ей всего шесть. Она придет в себя, испугается…

– До «придёт в себя» еще есть время. Поезжайте отдохните.

Сказал, как отрезал, и подал мне стакан с водой. Я судорожно сделала несколько глотков, и мне показалось, что в горло набилась зола и пепел. Вспомнила, как пыталась ворваться в горящее здание, как чуть не сошла с ума от отчаяния, как молила Бога, чтоб он сжег меня, а не Варю, и заорала от облегчения, когда ее вынесли из здания, и врачи сказали, что она жива.

***


Когда я вышла из кабинета, мне хотелось закричать, заорать от бессилия, от ощущения полной безнадежности и понимания, что я, как загнанное в угол животное, не знаю, что мне теперь делать и куда бежать.

Зазвонил мой сотовый, и я нажала на кнопку, даже не глядя кто это.

– Ксюхааа, черт! Наконец-то! Боже! Где ты! Я увидела в новостях! Где Варя?

– Женькаааа, Женяяяя. Ты приехала?

– Нет. Не приехала. Ты плачешь? О Господи… скажи, что у вас все хорошо. Скажи, я прошу тебя.

– Не хорошо. Варя пострадала в пожаре. Светлана Аркадьевна сгорела, трое соседей с этажа мертвы. Варя чудом осталась жива… но она в тяжелом состоянии. Только что сделали первую операцию… Женяяя, там все сгорело. Все. Ничего не осталось. Даже ниточки.

– О Боже! Что я могу для вас сделать? Я переведу денег. Сама приеду скоро. Постараюсь все закончить побыстрее. Ты поезжай ко мне, у соседки возьми ключи от квартиры — она там мои фиалки поливает, я позвоню, предупрежу, чтоб она дала тебе. Не стесняйся, пользуйся там всем, вещи, деньги в тумбочке в письменном столе. Там немного, но на пару дней хватит.

Она быстро тараторила мне в ухо, а я, как отходила от онемения, я начинала понимать масштабы произошедшего, и меня начинало трясти, как в лихорадке. У нас с Варей ничего нет. Мы остались ни с чем… Но самое страшное – я могла потерять саму Варю. Смысл моей жизни, единственное, что у меня осталось на этом свете.

– Донор нужен для Вари. С четвертой отрицательной… Ума не приложу, за что браться и где искать. Голова не работает.

– Ксень… а может, отца ее поискать? Я бы могла свою Соньку попросить. Она ж знает все, и картотека у нее под рукой.

– Не надо… Не хочу знать, кто это.

– Не в данной ситуации! Не важно кто он, его всегда можно заставить или уломать помочь твоей дочери. Она сейчас самое важное.

– А если он алкаш какой-то или наркоман?

– Ну наркоманы донорами не становятся.

– Прошло почти семь лет. Все могло измениться.

– Ты ищешь причины не искать. Почему?

– Потому что ВАРЯ – МОЯ! Потому что так задумано изначально, что я ей и отец, и мать. Не хочу, чтоб какой-то… чтоб знал о ней.

– Ладно… ладно, ты успокойся, поезжай ко мне, отдохни. Я постараюсь побыстрее приехать, и мы подумаем, что делать дальше. Насчет работы ты съездила?

– Да… но не доехала. Светлана Аркадьевна…, – я вспомнила, что пожилая соседка, сидевшая с Варей, сгорела, и мне стало не по себе, слова застряли в горле, – а ведь ее больше нет. Она сидела с Варей… и Вари могло больше не быть! Женяяя, Вари могло не быть, понимаешь?

– Тшшш…тшшш, моя хорошая, понимаю. Возьми такси и поезжай. Тебе надо поспать, хотя бы час. Давай. Мы поговорим обо все утром.


ГЛАВА 2

Он снова напился… Обещал, что не будет, обещал, что мы все начнем сначала, и обманул меня. Я ждала его до одиннадцати вечера, пока не поняла, что отец не придет. Точнее, не хотела понимать, отказывалась, хотела верить, что он сможет начать другую жизнь после смерти мамы. Что вот сейчас все изменится… или, нет, вот сегодня, когда он так искренне плакал и клялся перед портретом мамы, что это последний глоток водки. Врал ей, себе и мне.

И ничего не менялось. Точнее, менялось, но ненадолго, до очередного запоя. А ведь он был совсем другим, когда не пил. У него была искренняя широкая улыбка, не было мешков под глазами и одутловатости на лице. Я бы дала ему меньше лет, даже невзирая на седину в волосах. Иногда мне снилось, что мама еще живая, и они вдвоем такие молодые и красивые держатся за руки. Смеются, оборачиваясь ко мне, счастливые. Потом я вспоминала их именно такими. Потом, когда не стало и папы…

Смерть мамы его сломала, просто убила… Ей ведь не было еще и сорока, столько планов, идей, фантазий. Мы мечтали, что поедем в Европу после ее дня рождения… Они деньги собрали. Но не поехали. Все эти сбережения на похороны пошли и на памятник. Маму сбила машина. Вот так просто, она стояла на остановке, а какая-то пьяная двадцатилетняя тварь на полной скорости вылетела с дороги на своем джипе и уничтожила десять человек. Мама оказалась среди них. У нее не было никаких шансов выжить, она скончалась на месте. Папа запил после суда, после того, как мрази, которая напилась или нанюхалась наркотиков, дали всего четыре года из-за якобы смягчающих обстоятельств и принятия антидепрессантов. А на самом деле отсидит пару лет и выйдет условно-досрочно. Ее отчим, крутой олигарх, купил ей такую роскошь – не сидеть пятнадцать лет за убийство десяти человек, а отделаться легким испугом. И все молчали… точнее, многие молчали, деньги затыкают рты даже скорбящим, а большие деньги затыкают рты всем. Отцу только не смогли заткнуть. Он не взял. Ни копейки. Но что его голос против всех остальных. Он траекторию машины высчитал до мельчайших подробностей, скорость, тормозной путь, восстановил аварию по секундам, видел вину молодой гадины, а доказать не мог. Его это убило. У меня не стало не только матери, но и отца. Фактически он существовал, но его не стало.

Мне исполнилось восемнадцать. Я все еще верила в чудеса, занималась музыкой, рисовала эскизы одежды. Мечтала стать модельером. В университет поступить не смогла. Хотела на художника-архитектора. Всего лишь один экзамен. Рисунок. Я, когда увидела, что там кувшин с яблоком – обрадовалась. Ведь умела рисовать портреты, картины, пусть и самоучка, и в художественную не ходила. Когда пришла списки смотреть, кто поступил – меня там не оказалось. Не поступила я. Проревела весь день, стыдно было домой идти к отцу с матерью. Такой простой экзамен провалить… Они все были уверены, что я поступлю. Мама испекла пирог, ждала меня с хорошими новостями. А потом оказалось, что за поступление надо было сто долларов отдать. У нас таких денег не было. Тем более долларов.

С учебой не сложилось. Пришлось искать, где подработать, а я умела только петь, играть на фортепиано и рисовать. Милка, моя бывшая одноклассница, которая всегда была пронырливой, как ее папа, имеющий свой бизнес, накануне моего дня рождения сказала, что найдем мне работу, с моей смазливой физиономией, голосом и светлыми волосами я себе найду кучу работы.

Она имела в виду одно, а я – совсем другое. Но на провокационную съемку она меня таки притащила. У Милки всегда были какие-то гламурные знакомые из богемы. На этот раз знакомому фотографу была нужна модель. Сама она, естественно, фотографироваться не стала. Я позировала в трусиках и в лифчике, получила небольшую сумму денег, а через неделю мои фотки украсили обложку местной газетенки. Отец надавал мне пощечин и напился вдрызг.

– Шлюхой решила стать? Продавать себя решила? В следующий раз в порно снимешься? Мать бы… мать перевернётся в гробу… Да ну тебя… ты.. ты…



Он ничего больше не сказал, пошел на кухню, достал бутылку, стакан, соленый огурец и напился так, что упал под стол и пролежал там до самого утра, а я плакала у себя в комнате и рвала на клочки проклятую газету.

ЕГО я встретила у нее дома. Милка жила в центре города в новостройке. У них была шикарная трехкомнатная квартира с двумя балконами, с окнами прямо в городской парк. Весной там цвели деревья, и от красоты и запахов захватывало дух. Не сравнить с нашей облезлой хрущевкой, где я вечно боролась с тараканами, заклеивала дырки в линолеуме и таскала пьяного отца на себе из коридора в комнату, подтирая после него вонючие лужицы на полу.

– Сдай его в богадельню, или в вытрезвитель пусть скорая отвезет.

Милка, сморщив нос, стояла у меня однажды в коридоре и всем своим видом показывала, насколько ей мерзко находиться в моей квартире. Наверное, в тот момент я ее возненавидела за это брезгливое выражение лица. Друзьям можно многое простить, пока они принимают нас такими, какие мы есть, пока нам при них нечего стыдиться, но едва стоит появиться стыду – дружбе приходит конец. Она не терпит лицемерия. И если откровенность заставляет краснеть и стыдиться себя, то дружба давно завонялась, как гнилое мясо, а может, ее никогда и не было.

– Он мой отец! Ясно? Никакой богадельни и вытрезвителя! Ты б своих отдала?

– Конечно. За границей везде так делают или берут им няньку. Фу! Как ты это терпишь?!

– ОН! МОЙ! ОТЕЦ!

С тех пор Милочка ко мне домой не ходила. Обычно звала меня к себе.

Ее отец был каким-то начальником. Я особо никогда не вникала, кто и чем занимается. Мне это было неинтересно. Он обычно вежливо с нами здоровался и закрывался в своем кабинете. Мать Милки вечно была занята масками и массажами, йогой, диетами и к нам почти не выходила. А в тот день Милка притащила меня к ним на обед. Я не отказывалась, так как была вечно голодной. Дома у нас в холодильнике валялся только лук и черный хлеб. Иногда стояла бутылка самой дешевой водки и мешочек солёных огурцов. От голода меня шатало, и пару раз я почти теряла сознание.

Мы ели на кухне, а ее отец и его гость обедали в просторной зале.

ЕГО я увидела на балконе. Он курил и, чуть сощурившись, смотрел куда-то вдаль с балкона Милки. А меня потрясла его внешность. Нет, в нем не было ничего особенного, ничего такого, что можно назвать красотой в привычном смысле этого слова… Он не был похож на актера или певца. Но тем не менее привлекал взгляд, и оторваться было невозможно. Светловолосый, очень высокий, худощавый, с прямым островатым носом, широкими скулами, великоватым ртом с тонкими губами. На его смуглом лице сильно выделялись яркие бирюзовые глаза… Они словно жили своей жизнью. Он посмотрел на меня, и все… Этого было достаточно, чтоб к моим щекам прилила краска, чтобы они стали пунцового цвета, и мне захотелось одновременно и сбежать, и никогда не двигаться с места, чтобы он смотрел на меня вечно. Я никогда не была обделена вниманием мальчиков… но еще никогда сама ни на кого не засматривалась. Это случилось впервые в тот день. Меня ударило током и трясло потом весь вечер от простреливающих разрядов бешеного притяжения. Да, многие не верят в любовь с первого взгляда… и я не верила. Пока не увидела его.

Когда вышел с балкона и прошел мимо меня, я замерла, как вкопанная, с тарелкой в руках.

– Как странно, а почему вы не ужинаете с нами? – гость вдруг обернулся и взглянул мне в глаза, – Алексей Владимирович, отчего ваша дочь и ее подружка не сидят с нами за одним столом?

Подмигнул мне, и я ощутила, как дух захватило.

– Ну дык зачем им с нами сидеть, у нас свои разговоры, а у них свои.

Показалось круглое, трехподбородочное лицо Алексея Владимировича. Он зыркнул то на меня, то на Милку.

– Ну как скажете. Хотя женское общество всегда украшает любую беседу и любой стол.

Они удалились в залу, Милку позвала мать, а я долго смотрела вслед светловолосому идеалу, а потом взгляд упал на рояль. Как странно – Милка никогда не занималась музыкой, и у нее есть рояль, а я играю только в музыкальной школе и иногда у Милки, но у меня никогда не было фортепиано.

Подняла крышку и тронула пальцем подставку для нот. Пальцы сами нашли клавиши, и тихо заиграла музыка, вступление к «Евгению Онегину». Только в голове стоял образ не Евгения, а незнакомца с пронзительными бирюзовыми глазами.

– Потрясающе играешь, малышка, – голос зазвучал у самого уха, и я вздрогнула, но не обернулась, увидела отражение в крышке рояля и задержала дыхание.

– Играй, я посмотрю, как твои пальчики двигаются по клавишам. Мила, ты не рассказывала, что у тебя есть такая талантливая подруга.

От волнения я сбивалась, но продолжала играть. От него пахло умопомрачительным парфюмом, сигаретами, выпивкой и… и чем-то недостижимым. Роскошью, другой жизнью, деньгами и властью. От него пахло мужчиной и… любовью. Я считала, что если у нее есть запах, то он именно такой.

– Ооо, она очень талантливая.

– И красивая.

Снова задержала дыхание и посмотрела на него в отражение. Какой же он… какой же он необыкновенный. Таких не бывает на самом деле. Таких только в рекламе показывают или в журналах, которые лежат в комнате матери Милки.

– Да. Она даже снялась на обложку газеты.

– Серьезно?

– Милааа! Нет! Не смей!

Но подружка уже несла номер газеты с моей полуголой фигурой на обложке. Она сунула журнал в руки гостю отца, и тот тихо присвистнул.

– Само совершенство. Вы рождены стать королевой красоты.

Накрыл мою руку своей, и от этого прикосновения я полетела в пропасть так быстро, что в ушах засвистело.

– Кто? Ксенька? Та куда ей. Матери нет, а отец алкаш. Модели образованными быть должны, а она даже в универ не поступила.

Я ее даже не слышала… я только на него смотрела, открыв рот. Каждое слово от него, как феерическая инъекция самого сумасшедшего наркотика, меня вело от комплиментов, внимания, мужской близости. Весь вечер гость провел с нами, а я впервые не хотела сбежать от Милки домой. Я не учла только одного – он так же нравился и ей. Когда я пошла в туалет, Милка ждала меня снаружи и с шипением втащила обратно.

– Не заигрывай! Он мой, ясно?

– Я… я и не думала.

– Думала. Еще как думала. Я вижу, как глаза горят. Так вот запомни – таким, как он, такие, как ты, не нужны. Лучше домой иди, Ксеня. Пора тебе уже за папочкой лужи подтереть!

Я оттолкнула ее, впечатав в стену. Бросилась к двери, но в коридоре меня поймал гость.

– Куда?

– Домой!

Пробормотала я и стянула лёгкое пальто с вешалки.

– Я отвезу, – глаза блестят в темноте, как у хищника, а мне нравится этот блеск, я ощущаю эту волну сумасшествия, ворох бабочек в животе, дрожь во всем теле. Наверное, вот так влюбляются с первого взгляда.

В машину Гостя я садилась под взглядом Милки, полным ненависти, презрения и зависти. А ведь завидовать должна была я…Тому, что она осталась, а я… я не должна была вообще выжить после этой прогулки с чудищем… Потому что люди на такое зверство не способны. То, что он со мной сделал… человек сделать не мог.


ГЛАВА 3


Земля забилась мне в рот, в уши, за пазуху и мешала дышать. Хрустящая, безвкусная и вызывающая позывы тошноты. Не знаю, как я оттуда выбралась и теперь пыталась откашляться, выплюнуть комья грязи. Мне не было страшно, мне не было больно. Я ничего не ощущала. Только понимала, что надо куда-то ползти, чтобы выбраться, а потом бежать. Ведь чудовище может быть где-то рядом.

Я все вспомню потом, позже, уже в больнице. Потом мне будет страшно, больно и холодно. А сейчас я встала на подкашивающиеся ноги и босиком, шатаясь, шла к дороге. Я помнила, что она была где-то недалеко и слышала звуки проезжающих машин. В голове шумело. Я много выпила. Вкус алкоголя и чего-то соленого оставался на языке и во рту вместе с хрустом песка или земли. Я отчего-то плохо видела. Все расплывалось, и казалось, что я смотрю на мир сквозь узкие щелочки.

Упала уже у самой дороги и… перед глазами вспыхнул яркий свет. Это была проезжающая мимо машина, которая не остановилась. Я так и не знаю, кто подобрал меня на той автостраде, где нечеловек выбросил меня после того, как поразвлекался. Пришла в себя уже в больнице. Встать не смогла, было очень больно. Я покрутила головой и увидела медсестру.

– Ооо, спящая красавица пришла в себя. Борис Маркович, прынцесса с дороги очнулась. Давайте я ей обезболивающее уколю.

– Подожди.

Передо мной появился врач, склонился ко мне и посмотрел в глаза, оттягивая нижние веки.

– Да, пришла в себя. Тебя родители не учили, что смешивать наркоту и алкоголь – это чревато?

Я хотела ему ответить, что не пью и не принимаю наркотики, но не смогла.

– И кончать с собой таким способом тоже чревато. Можно выжить, например. Ты б вЕнки порезала или повесилась. Че уж там.

Я не понимала, о чем он говорит. Смотрела ему в лицо, слышала, но ничего не понимала. Кто хотел покончить с собой? Я? Да я трусиха ужасная, я бы никогда не причинила себе вред… Тогда.

Он отошел от моей постели, и я услышала женский голос.

– Думаешь, она сама это сделала?

– Меньше думать надо. Нож там и нашли, девка пьяная, наркотой накачанная, трахалась, видать, потом ее хахаль бросил, а она решила с собой покончить.

– А синяки? А разорванная одежда? Ты ж дежурил ночью и все видел. Он же ее…

– МОЛЧАТЬ! Никто и ничего не видел. Я принял пациентку с ножевым ранением в живот, без следов насилия на теле, с алкоголем и наркотиками в крови. Это все, о чем тебе надо думать, Света!

– Какой же ты…

– Человек. Я че-ло-ве-к! Жить хочу, есть хочу, телек смотреть, разговаривать. И ты хочешь. Так вот запомни все, что я тебе сказал, и повторишь потом, когда надо будет.

– Тебе угр…

– Просто скажи правду. Ту, что я тебе озвучил.

Когда он ушел, Света подошла к постели и, склонившись ко мне, тихо сказала.

– Бедная малышка… не дадут они нам правду сказать, и ублюдок не получит по заслугам. Мразь… выйдет сухим из воды. Давай хоть обезболю тебя.

Она вколола мне что-то, и я уснула. А когда проснулась, очень громко кричала. Мой собственный крик меня разбудил. Только я не помнила, что именно мне снилось.


***


– Меня изнасиловал мужчина, потом ударил ножом в живот.

Следователь оставался совершенно безучастным и что-то записывал в блокнот.

– Какой мужчина? Как его зовут?

– Я не помню, как его зовут. Он был в гостях у Авчинниковой Милы. Мы с ней учились вместе.

– Вы это уже говорили в прошлый раз. А мы, в свою очередь, опросили и Милу, и ее мать, и ее отца – никаких гостей, кроме вас, у них в тот день не было. Но они сказали, что вы пили шампанское, а потом поехали куда-то праздновать, где тоже намеревались выпить.

– Поехала я не праздновать, а домой! С их гостем! Он предложил меня подвезти. Мы поссорились из-за него с Милой, и я поехала. Он высокий такой, светловолосый. На вид очень серьезный, очень властный, такой… чистый, аккуратный… Красивый. Глаза у него бирюзовые.

В отчаянии смотрела на следователя, а он на меня взглядом полным жалости и какого-то презрения.

Я еще не понимала, что нет никакой справедливости, что никто не станет мне помогать, что Милка будет врать мне в глаза, и что ее отец запретит ей со мной общаться, а мать назовет шалавой, получившей по заслугам. Все они скажут, что я больная на голову идиотка, и никакого гостя у них в тот вечер не было.

– Лучше расскажите, зачем вы ударили себя ножом, Ксения.

– Я? Себя?

– Да. Вы. Себя. Мы были на том месте, о котором вы говорите, и нашли там нож. На нем только ваши отпечатки пальцев. Там нет никаких следов борьбы….

– Он сделал это в своей машине. Не там.

– Что сделал?

– Изнасиловал меня.

Краска прилила к щекам, когда на лице следователя появилось насмешливое выражение.

– В заключении из больницы не указано, что вы подверглись сексуальному насилию.

– А синяки? Я, по-вашему, сама себе их поставила? И руку сама себе сломала? Он убить меня хотел! В землю закопал! В яму! Вы это понимаете?

Следователь пожал плечами и вздернул одну бровь.

– Там не было никакой ямы, вы упали в небольшой ров, и вас, видать, припорошило землей, когда вы поскользнулись. Ваш отец алкоголик, может, он вас ударил?

– При чем здесь мой отец? Вы ведь полицейский, вы должны найти того ублюдка, который это сделал со мной. Почему вы делаете из меня идиотку?

От обиды мне хотелось кричать, слезы пекли в горле, но я не плакала. Не хотела при нем. При этом циничном ублюдке, который пытался убедить меня в том, что я психопатка.

– Ксения, когда погибла ваша мама, какие антидепрессанты вы принимали? И как давно вы начали употреблять наркотики? Кто вам их поставлял? У вас в крови обнаружены следы кокаина. Это ведь недешевое развлечение… У вас появился богатый любовник-барыга? Вы понимаете, что, если начнется расследование, вас могут посадить за распространение наркотиков.

Я резко встала с кресла, чувствуя, как натянулся шов и как потемнело в глазах от слабости.

– Да пошел ты! Продажная тварь! Они тебе заплатили! Тебе и врачам и…. я все понимаю. Как там сказал Борис Маркович – жить и кушать все хотят. Только знаешь…, – я оперлась на стол и склонилась вперед, – у тебя есть дети или будут, когда-нибудь вспомни обо мне… вспомни, как выгораживал здесь чудовище, и бойся, чтоб твои дети не встретились с таким однажды.

– Покажитесь психиатру. Я вам искренне рекомендую записаться на прием и возобновить принятие препаратов. В следующий раз, если надумаете мне угрожать, я вас посажу в следственный изолятор… а возможно, найду у вас пакетик белого порошка. Пошла вон отсюда!

Я хлопнула дверью кабинета, в котором он меня допрашивал, и закрыла лицо руками, меня трясло и подкидывало от понимания, что ничего и никому я не докажу. Я не знаю ни как зовут моего палача, не знаю сколько ему лет. Ничего о нем не знаю. Даже лицо его размазано возникает перед глазами.

Помню только, что я это лицо сильно расцарапала, до мяса, тогда он и ударил меня, а потом выкрутил мне руку… Одного только не знаю – зачем и за что? Я бы ему и так. Может, не сразу, не в этот день. Но ему не надо было… он совсем иного хотел. Моей боли, крови, страданий и смерти.

Вспомнилось, как медсестра Света ко мне пришла в палату, позвала с ней на лестнице покурить.

– Я мазки взяла и на всякий случай проверила тебя… на беременность. Чисто все. Ни болезней, ни беременности.

Я ничего ей не сказала тогда. К окну отошла.

– На УЗИ тебя отведу, чтоб посмотрели – нет ли каких повреждений внутри.

– А если есть, что напишете в заключении?

– Ничего не напишем. Так просто, чтоб ты знала, и помочь, если что…

Я к ней обернулась и зло спросила:

– Совесть мучит, да? Стыдно? Не надо мне ваших УЗИ, помощи, бесед этих. Идите купите себе шмотки или губы силиконом накачайте. Вам же заплатили, чтоб вы молчали!

***

Иду совершенно без денег по тротуару, дождь моросит, а я полусогнутая, потому что шов еще не дает разогнуться. И внутри совершенно ничего нет. Пусто там. Как будто все удалили на операционном столе.

– Ксень…

Навстречу из ниоткуда Милка появилась. Вид, как у побитой собаки, глаза припухшие, бледная.

– Ксень. Я поговорить пришла.

– Иди к черту. Ты уже поговорила.

– Я сегодня за границу уезжаю.

– Скатертью дорога.

– Родители тоже скоро уедут.

– И им того же.

– Ксень. Просто забудь и живи дальше. Не ищи его… он страшный человек. Он монстр, он чудовище. Он на все способен. Ты ничего не докажешь. Просто смирись и забудь, если сможешь. И меня прости… не могла я сказать. Никто не мог. Прости, Ксень… прости меня.

Я ее не простила. Никого из них. И отца не простила. Я в тот день стала другим человеком. Когда дверь ключом своим открыла, крикнула:

– Па… ты дома?

Прошла на кухню и застыла на пороге, холодея от ужаса и невыносимой боли во всем теле особенно там, где ребра. Я так и не смогла поднять голову… я только смотрела на его ноги. Как они раскачиваются то ли от сквозняка, то ли… не знаю почему.

На столе записка.

«Прости, это я во всем виноват».

***

И снова проснулась от собственного крика.

На стене тикают Женькины часы, в комнате мягко разливается свет от ночника. Я протянула руку и посмотрела время на своем сотовом. Как всегда, ровно три часа ночи. Легла обратно на подушку и закрыла глаза. А потом так же резко открыла. Я вдруг поняла, на кого был похож тот мужчина в белом офисе…


Меня впустили к Варе, как и обещали, уже на следующий день. И я поняла, что никогда в своей жизни не испытывала большей боли, чем в ту секунду, когда увидела ее всю в трубках, бинтах, повязках. Такую маленькую, хрупкую под голубой больничной простыней.

Я бросилась к ней, наклоняясь и целуя тонкие пальчики, выглядывающие из-под бинтов, посмотрела на белое личико, чувствуя, как сжимается все внутри. Врач шел следом за мной, вместе с двумя медсестрами.

– Больше всего пострадала нижняя часть тела. Правая рука и плечо. Как только будет возможно, будет проведена еще одна операция. Мама уже в ближайшее время внесет первую оплату по медикаментам. Верно, Ксения?



Он протянул мне бумагу.

– А эти деньги вы должны найти в ближайшую неделю.

О боже! Триста тысяч рублей. Где я возьму их за неделю?

– Да-да, конечно. В самое ближайшее время. – ответила я едва слышно.

– Что слышно с вашим донором? Есть продвижения?

– Пока нет.

– Очень плохо! Надо делать переливание уже сегодня. Ее состояние может ухудшиться. Поторопитесь либо с деньгами, либо с донором.

Надо было утром зайти в ломбард и продать серьги с кольцом. А я вскочила и понеслась в больницу. Совсем забыла.

– Пока все без изменений. И пусть вас это радует. Ее состояние стабильно тяжелое. Кровь возьмите и мочу на анализ, Ирина. Показатели мне записать и принести перед пересменкой. Глаз не спускать. Симонюшина, головой отвечаешь за пациентку! И чтоб без фокусов!

Доктор вышел из палаты, а я склонилась над дочкой, всматриваясь в прозрачное белое личико. Спит моя зайка. Даже представить страшно, какую боль она бы терпела, если бы не этот сон. Боль, которую я сама терпеть не могла, и меня трясло от невыплаканных слез, от ощущения, что это мое тело обгорело и моя кожа слазит струпьями до мяса.

– Ну вот еще одну притащил. Да уж. Я вчера всю ночь с девчонкой ее дежурила, глаз не сомкнула, а он «без фокусов». Никаких фокусов, всего лишь благодарность. И ту выпрашивать надо. – пробубнила одна из медсестер.

Я мельком глянула на ее худое лицо с длинным острым носом, не совсем понимая, что она имеет ввиду.

– Ирааа! – шикнула на нее вторая.

– А что Ира? Мне никто за это доплачивать не станет. У меня в реанимации по шесть-восемь человек на палату. В пятой мальчишка при смерти, сопли его мамаше подтираю, пока она молится без толку у его постели и работать мешает. Мне при ней катетеры менять, горшки выносить, простынею всех накрывать. Сидит там вторые сутки.

– Ира! Иди в четвертую. Я сама тут. Давай. Иди.

Вторая медсестра подтолкнула остроносую к двери, тыкая ей пачку сигарет в руку.

– На вот. Покури. Расслабься. Кофе попей. Скоро пересменка.

– Вот именно. Даже на сигареты никто не дает. Спекулируют тут больными своими… а у других людей тоже проблемы есть и кушать хочется.

– Иди уже!

Я обернулась к остроносой.

– Мне вам трусы свои отдать? Или грязный лифчик? Хотите, я вам свою сгоревшую квартиру отпишу? Или шкафы с золой? А долги? Хотите немножко долгов?

Та губы поджала и зло на меня посмотрела.

– Хамка. Мы тут для нее стараемся, а она хамит. Учить таких надо уму разуму! А не подтирать за их де…

Наверное, я так на нее посмотрела, что она осеклась, не договорила. Хлопнула дверью, а я к лобику Вари губами прижалась. Прости меня, маленькая, это я виновата, если б не уехала в тот день, может, все бы обошлось. Ничего, мама что-то придумает. Обязательно придумает.

– Вы на нее внимание не обращайте. Она… ну вот такой характер.

– Врачи вроде милосердные должны быть… или это не про наше государство?

Я поправила простыню, прикрывая ручки Вари, стараясь не смотреть на пропитанные сукровицей повязки. Но от одного взгляда на них в горле заклокотало рыдание. Сердце не просто сжалось, а словно разорвалось на кусочки. Я бы отдала ей свою кожу, свои кости, мясо, что угодно.

– На одном милосердии далеко не уедешь, к сожалению.

– Я понимаю.

– Но вы не думайте об этом… я слышала, что у вас случилось. Это ужасно… я вам очень сочувствую. Несколько суток будет мое дежурство, и я присмотрю за Варей. Просто так. Не волнуйтесь. У меня дочке столько же лет. Викой зовут. Такая же светленькая, как ваша.

Да, я их понимала и при других условиях непременно заплатила бы, дала б на шоколадку, как говорится, но сегодня у меня не было не то что шоколадки, у меня и двух копеек не было. За эти годы я много смогла добиться. Я отучилась на дизайнера во многих направлениях, освоила видео и графические редакторы. Выполняла заказы, как частных лиц, так и компаний. Создавала сайты, рекламу, логотипы. Я и моя дочь ни в чем не нуждались. Я купила квартиру, я накопила денег на донора… И в итоге… в итоге осталась ни с чем. Но это не имеет никакого значения в сравнении с тем, что я могла потерять свою дочь. Когда-то… когда мама была жива, а отец не пил и работал, он говорил, что не в деньгах счастье и совершенно не в их количестве. Счастье только в людях, что тебя окружают, счастье в их жизни и в их благополучии, а остальное все наживное. Помню, у мамы украли кошелек со всей зарплатой, и она пришла домой в слезах… Вечером, они думали, что я сплю, а я стояла за стеклянной дверью кухни и видела, как отец усадил маму себе на колени, поглаживая по светлым волосам, и тихо сказал:

– София, скажи Богу спасибо за то, что взял деньгами. Представь… а ведь тебя могли убить, а не просто отобрать сумку.

– Да…да, ты прав.

Я снова нежно поцеловала Варины щечки. Какие они прохладные и… словно неживые. НЕТ! Я не буду так думать. Она будет жить!

О Боже, спасибо, что взял все остальное, а мне ее оставил. Я буду бороться за тебя, Варя, слышишь? Доченька, я буду бороться за твою жизнь.

Я вышла из реанимации и остановилась в холле, выдохнула, чувствуя, как глаза наполняются слезами, а сердце то замирает, то бьется с новой силой. Потом решительно достала сотовый. Набрала номер и затаила дыхание:

– Здравствуйте, вы попали в центральный офис компании «Сириус. Рэд. Альянс», чем могу помочь?

– Здравствуйте. Меня зовут Ксения Филатова. Я была у вас вчера на собеседовании, вы обещали перезвонить.

– Да, вам перезвонят, как только появится свободная вакансия.

– Как появится? У вас ведь была вакансия!

– Уже неактуально!

Только не это. Господи, пожалуйста, только не это.

– Мне надо поговорить с вашим начальником!

– С каким начальником? – она хохотнула.

– С…Иваном Даниловичем.

– К нему только по записи.

– Тогда запишите меня.

Несколько секунд тишины.

– Через неделю двенадцатого числа вас устроит?

– Почему так долго?

– Вас записать на встречу?

– Да! Запишите…

– Лерочка, Иван Данилович спрашивает, что там насчет мест в «Рояле Блэк»?

Ее кто-то отвлек, и последних моих слов она, кажется, не слышала, мило говорила с каким-то парнем, а я отключила звонок. Через неделю слишком поздно. Мне деньги нужны немедленно. И я их получу!

***


Я распахнула шкафы Женьки и шумно выдохнула – вот это гардероб. У меня отродясь такого не было. Точнее, не так, я бы в жизни такое не надела. Потому что… потому что я никогда не пыталась соблазнить мужчину. Я носила волосы чуть ниже плеч и собирала их в хвост на затылке, не красилась, не покупала юбки и платья. Только штаны, бесформенные кофты, куртки, футболки. На ногах кроссовки или мокасины, зимние ботинки. Все неброское, не цветное. Больше всего меня пугал блеск в мужских глазах. Мне не нужно было, чтоб меня хотели, со мной флиртовали или заигрывали. Я долгое время носила брекеты, хотя они мне особо не были нужны, намеренно уродуя свою внешность.

Но сегодня я должна впервые одеться иначе… впервые привлекать, а не отталкивать. И я совершенно не умела этого делать. Спасало лишь то, что я дизайнер, я умела подбирать цвета, стили, одежду, мебель, да что угодно. Это был мой природный талант. И вещи в шкафу Женьки восхищали красотой и шиком, отвращая одновременно своей броскостью.

На экране ноутбука Иван Данилович Волин давал интервью на независимом канале насчет обвинений холдинговой компании в неправомерных действиях и махинациях. Владельцу Альянса грозил судебный иск. Уже неделю в новостях обсуждали этот громкий скандал после того, как «Сириус. Рэд. Альянс» поглотил несколько предприятий, по слухам принадлежавших мэру города. Я туда не смотрела, только слышала его голос. Такой низкий, уверенный, с нотками с нажимом, очень властный, заставляющий собеседника глотать слова и путаться в вопросах.

Я выбрала черное платье с кружевными вставками на животе и по бокам пышной юбки, которая переливалась и взмывала воланами над ногами при каждом шаге, обнажая колени. Распустила волосы, как тогда… в ту проклятую самую жуткую ночь в моей жизни.

– Потрясающе играешь, малышка.

Тронула губы алой помадой, мазнула слегка тушью по ресницам. Мама говорила мне, что я не должна ярко краситься, с моими чертами лица это лишь все испортит. И мои очень большие серые «блюдца» не нуждаются в косметике. Посмотрела через зеркало на ноутбук – камера взяла лицо Волина крупным планом и встретилась взглядом с кристальными светло-бирюзовыми глазами. Слегка вздрогнула.

– Играй, я посмотрю, как твои пальчики двигаются по клавишам.

Взбила волосы руками, чувствуя, как бешено бьется мое сердце.

– Само совершенство. Вы рождены стать королевой красоты.

Надела туфли на высоком каблуке, чуть пошатнулась, но ноги помнили, как в них ходить. Такое не забывается. Я долго носила мамины туфли на шпильке… до…

Открыла ящик стола, взяла Женькины деньги и вызвала такси.

– В ночной клуб «Роял Блэк».

Пока ехала в машине, руки судорожно сжимали черную лаковую сумочку. Нет, я не нервничала, я смертельно боялась того, что затеяла. Но… это был мой шанс спасти мою дочь, и я не собиралась его упускать.

Машина остановилась у высокого блестящего здания с круглой плоской крышей в форме рояля. Я вышла из такси и в нерешительности выдохнула, а потом все же шагнула по ступенькам вверх.

– Вы по приглашению?

– Да! Я забыла пригласительный, но господин Волин может подтвердить, что я его гость.

Меня пропустили, не требуя подтверждения, и я, с дико бьющимся сердцем, прошла в полутёмную залу, посредине которой стоял огромный рояль, который и был сценой, на крышке «музыкального инструмента» танцевали полуголые стриптизерши в черно-белых лаковых костюмах, и играла музыка из знаменитого фильма Тарантино «От заката до рассвета». Я обвела залу взглядом и стиснула челюсти, когда увидала Волина, сидевшего на верхнем ярусе за прозрачным стеклянным столом. Он был один. Смотрел на сцену отсутствующим взглядом своих невероятных глаз, от которых по всему телу шли мурашки… Я решительно направилась наверх, собираясь нарушить его одиночество. И сама была близка к обмороку, мои ноги и руки заледенели, особенно кончики пальцев. Поднялась и прошла к его столику.

Иван не сразу меня заметил, а когда все же обратил внимание, отмахнулся и презрительно скривился. А мне захотелось закричать от страха и от ощущения, что я только что шагнула в бездну.

– Я не заказывал приват. Уходи.

– Я хочу, чтоб вы взяли меня на работу.

Повернулся ко мне, подперев подбородок длинными аристократическими пальцами с массивными кольцами на безымянном и мизинце. Я его не просто заинтересовала, а даже развеселила, на тонких и в то же время чувственных губах появилась ухмылка, а в глазах блеснула заинтересованность.

– Как вы нашли меня здесь, и кто вас впустил?

– Я хочу работать в вашей компании, и мне нужен аванс в размере трехсот тысяч рублей. Для начала.

Его брови поползли вверх, и он закинул ногу за ногу. Я тяжело дышала, и мне каждую секунду хотелось сбежать, сорваться прочь и нестись с закрытыми глазами подальше от него, подальше от этого места.

– Да вы что? Взять ВАС на работу и дать аванс? – засмеялся, запрокинув голову, отхлебнул воду из прозрачного бокала и поставил его обратно на стол. – И по какой причине я должен это сделать?

Сердце уже не просто билось в горле, оно колотилось со всей силы о ребра, и казалось, я слышу, как они трещат и как рвутся натянутые до предела нервные окончания.

– Одиннадцать лет назад вы меня изнасиловали, порезали и закопали в яму… Как вы думаете, данный факт принесет славу вашей компании? А может, заинтересует власти, готовые вас сожрать за махинации? Как вам такая причина? Подходит?

Чудовище перестало улыбаться, и теперь от его тяжелого взгляда мне захотелось громко и пронзительно закричать. Бездна разверзлась, и языки пламени лизнули мои ноги.


ГЛАВА 4


Это был блеф… Я понимала, что ничем и никак не докажу сказанное мной только что. И риск равносилен самоубийству, но у меня не было никаких других вариантов. Смотрю ему в глаза, кусая губы и ожидая ответа, а он не торопится отвечать. Склонил голову набок и внимательно меня рассматривает, подперев подбородок. Так рассматривают диковинное животное или насекомое.

Сногсшибательный подонок в идеальном костюме без единого пятнышка и белой рубашке, которая из-за флуоресцентного освещения отливала сверкающей голубизной, как и его глаза. Удивительные, прозрачные глаза, холодные, цинично спокойные и в то же время поблескивающие издевательским интересом. Я плохо помню его лицо, но хорошо помню глаза и эту высокомерную манеру общения. Все это тогда вскружило мне голову… А сейчас вызывало ужас и дрожь во всем теле. Я, как мотылек, кружащий у огня, прекрасно знала, что прилетела сюда умереть.

– Не напомнишь мне имя? – спросил так обыденно просто, словно я сказала ему не об изнасиловании, а о свидании, после которого он забыл очередную назойливую любовницу.

– Вы не спрашивали у меня имя.

– Странно, обычно спрашиваю и даже запоминаю. Имя – это своего рода трофей.

Я не понимала, что он имеет в виду, а точнее, я поняла, и мой разум отказывался это принять – ублюдок только что признался, что я не единственная его жертва. Он вдруг встал с дивана, и я внутренне подобралась, напряглась, лихорадочно выискивая на столе что-то, чем я могла бы обороняться. Но кроме графина с водой и бокала ничего там не увидела.

Он был высоким, выше меня где-то на полторы головы. Этого я тоже не помнила. И сейчас, тяжело дыша, смотрела, как грациозно он двигается, приближаясь ко мне. Гибкий, спортивный, подтянутый и очень худощавый. Хищник на охоте. Притом жертва сама пришла к нему в лапы.

Подошел ко мне очень близко, остановился напротив.

– Кто-то собирает отрезанные пальцы, кто-то уши, а я имена. У меня дома есть маленькие надгробия, я подписываю их и любуюсь каждый день своей коллекцией могил.

От страха меня начало тошнить, и вся кровь отхлынула от лица. А он вдруг расхохотался и обошел меня сзади.

– Шуткааа. Какой маньяк станет хранить дома надгробия? Тем более такой известный человек, как я. – провел пальцем по моей щеке, и я вся сжалась, превращаясь в напряженный комок нервов. – Я храню их в другом месте. Ха-ха-ха. И это тоже шутка.

Обвел овал моего лица и тронул кончик носа.

– Какой интересный и забавный шантаж. Я встречал многие его разновидности, но этот впервые. Какой идиоткой надо быть, чтоб прийти к зверю, который чуть тебя не сожрал, и предложить окончить трапезу, при этом угрожая навести на его след охотников. После ужина, разумеется… Вы сделали мой вечер.

Я хотела что-то сказать, но он приложил палец к моим губам.

– Тссс. Я разве разрешал разговаривать? Мое логово – мои правила. Ведь малышка не хочет, чтоб ее съели прямо сейчас?

Обошёл меня со всех сторон, не торопясь, словно танцуя. Он так красиво двигался, что это одновременно пугало и восхищало.

– Одиннадцать лет назад, – остановился сзади, – надо же, и только сейчас соизволила прийти? И какими доказательствами располагает малышка? Чем таким ты можешь напугать зверя, чтобы он решил не обглодать твои косточки прямо здесь?

Я ждала этот вопрос. Не про кости, а про доказательства. У меня их не было. Ни одного, кроме Милки. И я знала, где можно ее найти. Правда, совершенно не была уверена, что она согласится мне помогать.

– Свидетель, – едва дыша ответила я.

– Как ты боишься. Это отчаянная смелость или поразительная глупость, да, решиться на такое безумие?

Тронул мои волосы, и я вздрогнула.

– Лунный цвет, – задумчиво произнес он, – это краска или свои?

Я не ответила, меня колотило мелкой дрожью от того, что он был так близко.

– Я спросил, это краска?

– Свои.

Ухмыльнулся, опустил взгляд к моей шее, к декольте, ниже к животу. Господи! Только не это. Пусть я ему не понравлюсь. Я не красивая, мне уже почти тридцать, у меня так и не выросла грудь. Пусть не смотрит на меня так! Пожалуйстаааа!

– Готов поспорить, что одиннадцать лет назад ты была лишь жалким подобием себя самой сейчас. Я, кажется, понимаю, почему так ужасно с тобой поступил. Так что насчет свидетеля?

Снова посмотрел на меня. Красивые глаза. Они украшали его лицо настолько, что, пожалуй, он мог сам казаться красивым. Если бы не этот прожжённый цинизм, если бы не это жутковатое выражение лица с чуть безумным взглядом. Он напоминал мне гестаповца из фильмов про войну. Холодная красота, ледяная жестокость и способность к изощренному зверству. Я мысленно представила его в форме, она бы смотрелась на нем идеально.

– Я могу его купить. Я всех могу купить, и ты останешься ни с чем. Если вообще останешься.

Стало страшно от этого спокойного голоса, спокойного тона. Он совершенно не нервничал, не боялся, тогда как мне было не просто страшно, а до дикости страшно. Иван вдруг взял меня за руку. Я попыталась ее высвободить, но он сплел свои пальцы с моими.

– Что такое? Я вроде трогал тебя не только за руки, а и за все остальные места. Сильно и больно трогал? Скорей всего – дааа, – усмехнулся и сдавил мои пальцы. – Сейчас больно не будет. Пока.

И отодвинулся назад, рассматривая меня с разных ракурсов, наклоняя голову то к одному плечу, то к другому. Делая это оскорбительно демонстративно.

– Кем ты хотела у меня работать? Секретаршей?

– Ди…дизайнером.

– Да уж. Для секретаря ты слишком заикаешься от страха. Наверное, все же не такая ты и дура. Понимаешь, что если я тебе откажу, то живой ты отсюда не выйдешь.

Он вдруг освободил мою руку и вернулся в свое кресло, заставляя меня выдохнуть от облегчения. Моя спина так взмокла, что кружево прилипло к ней. Казалось, что чем больше между нами расстояние, тем ровнее бьется мое сердце, хотя оно продолжало разрываться на части от паники. Но уже поздно идти на попятную.

Пришла официантка в короткой пышной балетной пачке и черной жилетке, прикрывающей только грудь. Она поставила перед Волиным оливки, мелко нарезанный лимон и бокал с темно-коричневым напитком.

Чудовище отправил оливу в рот и откинулся на спинку дивана.

– Я возьму тебя на работу и дам денег.

Но я не ощутила триумфа, я знала, что сейчас последует пресловутое «но», которое мне не понравится… а возможно, повергнет меня в шок.

– С одним условием, – положил оливу на кончик языка, повертел им и отправил в рот. – Я буду иметь право насиловать тебя, когда захочу, как захочу и где захочу.

Обернулся ко мне, отсалютовал бокалом и сделал глоток. Как обычно в его манере – медленно. Дернулся кадык, и на крепкой шее выделилась вена.

У меня потемнело перед глазами, и мне захотелось схватиться за воздух.

– В свою очередь я пообещаю, что не стану тебя закапывать… если ты сама меня об этом не попросишь. – он говорил со мной, как с больным ребенком, и это пугало еще больше, чем если бы он хамил или кричал на меня.

– Мне…мне надо..

БЕЖАТЬ ОТСЮДА!

– Подумать? Нет, малышка, думать надо было, когда ты решила шантажировать Ивана Волина. А сейчас у тебя есть только один вариант – соглашаться. Так как второго я тебе не давал. И… как тебя зовут?

Я двинулась назад, натыкаясь спиной на перегородку между вип-кабинками. Надо уходить, бежать отсюда. Это была ужасная затея, я сошла с ума, если подумала, что смогу чего-то добиться от этого жуткого человека.

– Куда это ты собралась?

Его спокойствие заставляло меня паниковать. Я почему-то вспоминала статьи о маньяках и психах. Они непременно кажутся вам нормальными и даже спокойными. Волин напоминал мне Ганнибала Лектера из Молчания ягнят. И я даже не ягненок, я некто проще и намного безобиднее. Меня так легко разделать на кусочки.

– Я…я хочу уйти. – и это самое правильное, что можно сделать. Уйти. Сбежать и потом подумать, как выбраться из всего этого… Но потом приходит осознание, что не выберусь – Варюша намертво держит меня в этом городе.

– Неужели? То есть пришла, заявила мне, что я насильник, убийца и должен тебе денег за молчание, и вдруг решила просто уйти?

Да, я хотела уйти, потому что от страха перестала соображать. Мне стало душно в этой стеклянной кабинке, в его присутствии, которое давило мне на мозги.

– Поздно, малышка. Ты наступила на мою паутину и уже не распутаешься, пока я тебя не съем. И я спросил твое имя. Обычно я дважды не спрашиваю. ОТВЕЧАЙ!

Нет, не закричал, а сказал с нажимом, но так, что мне это надавило на виски.

– Ксения.

– Ксенияяяя, Ксеня, Ксюша, – это звучало издевательски, то, как он перекручивал мое имя по-разному. Нет, не ласково, а именно издевательски, мне не хотелось, чтоб он меня так называл, – думаю, как лучше написать на надгробии. Как бы тебе понравилось?

– Я хочу уйти. Моя подруга знает, куда я пошла. Если я не вернусь…

Жалкая попытка, но я должна была попробовать.

– Если ты не вернешься, то никто это не свяжет со мной. – он взял свой смартфон и набрал чей-то номер, – Герман, ты видел, ко мне поднялась девушка? Отлично. Позаботься о том, чтоб ты был единственный, кто ее запомнил. Камеры, официантка… водитель такси, или на чем она приехала? И еще… я хочу знать о ней все. У тебя десять минут.

У меня похолодело внутри, я не верила, что это происходит на самом деле, что я не вижу очередной кошмар, а это чудовище закрывает меня в своей ловушке.

– Вот и все. Я решил за тебя проблему выбора. Так что? Неужели несправедливая сделка? Триста тысяч, работа, а взамен всего лишь то, что я уже юзал однажды. Кстати, ты была девственницей или до меня там уже побывали? Чтоб понимать степень морального и физического ущерба. Может, я могу заплатить тебе двести девяносто, – он засмеялся собственной шутке, а мне захотелось вцепиться ему в лицо ногтями.

– Вы меня порезали… степень ущерба намного выше.

– Порезал… как интересно. Обычно я не порчу своих жертв. Может, ты меня сильно разозлила? Сними платье, я хочу посмотреть шрамы. Мне ж надо знать, за что платить. Кто знает, если проникнусь и накину десятку.

– Идите к черту! – процедила сквозь зубы, понимая, что подонок просто издевается надо мной. Он снова встал с кресла… и я дернулась назад, к выходу и тут же натолкнулась на кого-то, обернулась и в ужасе распахнула широко глаза – позади меня стоял огромный, словно скала, мужчина, сложив руки замком внизу под животом. Я невольно шагнула обратно внутрь кабинки.

Волин подошел ко мне не спеша, поигрывая оливой во рту, то зажимая ее зубами, то играя с ней языком. Он улыбался, но не глазами. И изучал меня. Улыбка украшала его лицо. Сексуальная, порочная и… даже притягательная. Если бы я не знала, чем это может закончиться, я бы клюнула на нее снова. Расслаблен, небрежен. Иван уверен, что жертва никуда не денется. Съел маслину, и я замечаю, что наблюдаю за движением сильных, квадратных челюстей и дерганием кадыка при глотке. Даже это меня пугало. Он приблизился вплотную, обошел меня и остановился сзади.

Откинул мои волосы на плечо, и я зажмурилась, готовая заорать так пронзительно, что здесь все оглохнут.

– Кричать бесполезно, малышка. Это же вип. Сюда приходят к богатым дядям девочки, чтобы их трахали. Иногда трахали очень громко.

И словно в ответ на его слова музыка заиграла в самой кабинке так громко, что я перестала слышать что-либо кроме аккордов и собственного сердцебиения. Ощутила, как его пальцы прошлись по линии змейки на боку. От страха меня колотило и лихорадило, я закрыла глаза. Слезы обожгли веки.

– Не надо, пожалуйста. Мне просто очень нужны деньги. Я не хотела вам угрожать…

– Нееет, ты хотела. Именно за этим ты сюда и пришла. Угрожать мне и вымогать. Но за каждый поступок нужно отвечать. У всего есть свои последствия.

Шепчет сзади, и я боюсь этого шепота намного больше громкого крика. Тогда… одиннадцать лет назад он не вызывал таких эмоций. И не только потому что я знаю, на что это чудище способно, а потому что каждое его слово, движение было наполнено каким-то магнетизмом, парализующим жертву. Надо успокоиться, я должна вспомнить, как меня учили на психотерапевтических занятиях, вспомнить, как надо вести себя с потенциальным насильником и агрессором, как успокоить саму себя и не выглядеть жертвой. Но ни один урок я сейчас не помнила, все вылетело из головы кроме паники. Он дернул змейку у меня на боку, и я закричала, в ту же секунду Волин развернул меня лицом к себе.

– Что такое? Страшно? А идти ко мне страшно не было? Что ты там себе думала, когда ехала в «Рояль»? Или все эти одиннадцать лет? Ждала удобного момента? Или тебя кто-то ко мне послал? Именно сейчас?

– Ничего не думала… забыть пыталась весь кошмар, лицо ваше, запах, глаза, руки липкие, жуткие.

Его глаза сузились, и взгляд, казалось, режет меня лезвиями.

– Но забыть не получилось? Вместо моих рук, глаз, волос начали мелькать доллары, а запах мутировал в аромат банкнот, не так ли?

– Нееет…нет! Не так!

– А как?

Я чуть ли не рыдала от страха и от того, что его руки сжимали мои плечи так сильно, что там точно останутся отпечатки его пальцев… синяки на моей коже. Как раньше. Божеее! Я хочу отсюда выйти! У него зазвонил сотовый, и я увидела, как злобно сверкнули его глаза. Потому что помешали. Потому что вошел в раж и получал удовольствие от моего страха. Он его заводил, я это видела.

– Да!

Собеседник что-то ему говорил, а Иван смотрел на меня. Взгляд менялся, сухой и страшный блеск потух, и появилось какое-то странное выражение, которое я не могла понять. Светлые брови нахмурились, и он поджал губы, словно сильно задумавшись, но не прекращая прожигать меня своими ужасного цвета глазами.

И я вдруг поняла, что этот человек может одним взглядом заставить другого человека встать на колени.

– Ясно. – отключил звонок, и пальцы разжались. Я всхлипнула и обхватила себя руками. Волин поправил пиджак, одернув вниз, потянул галстук, ослабив узел.

– Значит так. Сейчас тебя отвезет домой мой водитель. Завтра ты выйдешь на работу к десяти утра. Все остальные условия я озвучу тебе позже.

Кивнул Скале.

– Уведи ее и проследи, чтоб ее доставили домой. Доложишь мне.

Потом снова посмотрел на меня.

– Не вздумай прятаться и играть со мной в какие-то свои игры. Потому что я очень их люблю и всегда выигрываю. Не надо бежать, не заставляй хищника пуститься по твоему следу, потому что найду и… бууу, – я вздрогнула и судорожно сглотнула, а он рассмеялся своим страшным маньячным смехом. – Мы ведь уже играем ты разве не поняла?


Я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Кажется, я только что побывала в аду, и мне удалось выйти оттуда целой и невредимой. На этот раз. Только что теперь? Сбежать не выйдет. И не потому что я его испугалась, хотя боялась смертельно, а потому что Варю я не смогу увезти в таком состоянии.

И чего я добилась? Обессиленно сползла по стенке и села на ковер, закрыла лицо руками, ладони холодные и пальцы мелко подрагивают. Денег я не получила, а оживший кошмар — да. Словно сама спрыгнула в кипящее жерло вулкана и лечу, глядя широко распахнутыми глазами на беснующуюся стихию, на то, как она бурлит, пузырится, и из нее выскакивают языки пламени, чтобы облизать мое тело до костей.

Мне надо отказаться от работы, придумать что-то. Вырваться из этой ловушки, в которую сама же себя и засунула. Если переехать? Попросить Женьку помочь… Но вместо этого я просто разрыдалась ей в трубку после того, как рассказала о своем визите к Волину.

– Ты ненормальная, да? Ты что наделала? Зачееем? Ты хоть понимаешь, кто это? Понимаешь, к кому полезла? Почему мне ничего не сказала… Ты уверена, что узнала его, уверена, что это он?

– Да…нет…точнее, я уверена. Я помню черты лица, помню глаза. Понимаешь, цвет этот помню. Его не спутать. Ты видела его глаза?

Встала и пошатываясь пошла на кухню. В горле так пересохло, что было трудно разговаривать.

– Да! Я, черт возьми, видела его глаза. Глаза одного из самых желанных и крутых мужиков в городе, да и, пожалуй, в стране тоже. Видела и потом трусы выжимала. Черт! Я поверить не могу, что он тебя…

– Думаешь, я лгу? – голос сорвался, и я дрожащей рукой схватила стакан, налила себе воды.

– Нет. Я не думаю, что ты лжешь. Я просто не могу поверить, что мужчина, которому готова отдаться любая, именно любая женщина, станет насиловать восемнадцатилетнюю девочку. Бабы от него без ума. Он их как перчатки меняет. Ты бы хоть почитала о нем. Волин… Я в шоке! Иван Волин! В Форбсе он входит в десятку самых богатых людей. И не только… этот подонок влиятелен, как сам сатана! Я не удивлюсь, если последний ему денег должен.

– И тем не менее он это сделал! Понимаешь? Он сделал это со мной одиннадцать лет назад! И деньги помогли ему выкрутиться и выставить меня дурой! Лгуньей и сумасшедшей! – хрипло сказала я и сделала глоток воды. – И… сегодня он даже не отрицал. Понимаешь? Он ничего не отрицал… Он…он предложил мне заплатить за то, чтоб делать это со мной снова. О, Господи! Сказал, что если сбегу, найдет и…

– Кошмар. Как? Как ты могла к нему поехать и ничего мне не сказать? Ты понимаешь, сколько власти у этого человека? Понимаешь, что он вне закона? И тут не только деньги. Это связи, это такие знакомые, которых боятся даже спецслужбы. Он же тебя размажет и не заметит.

– Я… я думала попросить у тебя денег и снять другую квартиру.

Женька нервно расхохоталась.

– Ты дура. Боже, Ксенька, ты такая дура. Это ж надо было так вляпаться. Наехать на Волина! Шантажировать его! Так, – она закурила, я услышала, как щелкнула зажигалкой, – давай без паники. Во-первых, попробуй с ним спокойно поговорить. Скажи, что могла ошибиться, что говорила все в состоянии аффекта и берешь свои слова обратно. Просто тебе сказали об операции дочери и… В общем, дави на жалость. Мужики, они такие. Они готовы принять женские выходки…

– Женя! Стоп! Ты себя слышишь? Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю? Он не просто мужик — он маньяк! Он убить меня хотел одиннадцать лет назад. Он меня ножом резал и в яму закопал!

На том конце провода стало тихо. Наверное, только сейчас она поняла меня. Или осознала, что именно я ей говорю.

– Ксень… я не знаю, что с этим делать. Дай мне подумать. Ты пока ничего не предпринимай. Я поговорю с Сонькой, она пробьет для тебя, кто был донором тогда. Думаю, она нам откроет имя. Она мне кое-что должна. Давай пока о Варе подумаем. Ааа… а деньги он дал?

– Кто?

– Волин.

– Нет. Сказал утром на работу выйти. А мне днем к Варе надо… Деньги надо привезти. Что мне делать, Жень? Где взять?

– У меня тысяч сто есть в банке. Черт, говорила я тебе, что деньги надо на счету хранить, а не дома в шкатулке.

– Тогда надо было налог платить. Ты ж знаешь почему… Если б я сама могла предположить… Мы ж собирали на поездку в Дисней Лэнд и на машину.

– Знаю. Знал бы где упадешь, соломки постелил бы. Тебе не звонили насчет помощи какой-то? Ты никуда не обращалась? Может, фонды какие-то?

– Женяяя, времени нет по фондам ходить. Нет его у Вари. И ждать чего-то тоже нет времени. И… никто не звонил.

– Твари! Какие же твари! Даже в новостях больше ничего о жертвах не показывают. Виноватых ищут якобы.

– Да мне все равно, кто там виноват. Мне о дочери думать надо и… я боюсь. Я теперь так боюсь. Он…он сказал, что поиграет со мной, что уже играет… Он ненормальный, Жень. Ты бы видела его. Он… такой жуткий.

– Да уж… Но это не помешало тебе прийти в лапы к зверю. Навертела ты. Давай так, может, тебе лучше съехать от меня. Перебраться куда-то, где искать не станет. Подожди, я перезвоню тебе.

Она отключилась. А я налила себе еще воды и подошла к ноутбуку, стоящему на журнальном столике. Подняла крышку и придвинула стул. Пальцы сами открыли поисковик и вбили имя «Иван Волин».

Стало тесно в комнате, едва только увидела его на экране. Лицо крупным планом. Его глаза, которые так тянули к себе и в тоже время так пугали. Очень светлые, яркие и ближе к зрачку намного темнее, от чего эти самые зрачки казались расширенными и большими, напоминающими глаза хищника в момент возбуждения и охоты. Его нельзя назвать красивым, но на лице эта печать порока. Чего-то до сумасшествия страшного и греховного, чего-то жуткого и в тоже время завораживающего. Внушающего ужас и трепет. Я могла поверить, что женщины сходят от него с ума… рядом с ним так легко почувствовать себя убогой, незаметной и ничего из себя не представляющей молью. Молью, которую можно насиловать, убить и закопать.

Один его взгляд заставлял застыть и внутренне подобраться. Он словно обещал все муки ада и в тоже время какое-то дикое и страшное удовольствие, после которого непременно наступит мучительная смерть. Самоуверенный, ироничный, пронизывающий насквозь. Глаза чуть прищурены, и в уголках спряталась та самая пошлая усмешка, как и в уголках его губ. Их можно было бы назвать некрасивыми, но это было невозможно, так как они манили изгибом, пугали чем-то жутковато притягательным. Я попыталась вспомнить его лицо наяву, но видела лишь глаза. И… я помнила фамилию. Отец Милки ее назвал несколько раз. Так что никакой ошибки быть не могло. Это он. Только моложе на одиннадцать лет. Может, сейчас он научился заметать следы… Вспомнились его слова о надгробиях, и стало не по себе. Передернуло все тело.

«Ну что ты ломаешься, маленькая. Давай, я сказал! Раздвинь ноги, сука! Не корчь из себя целку!»

Голос словно сквозь вату. Безликий. Страшный. Как в микрофон.

Я закрыла страницу с его лицом. Бегло прочла несколько светских сплетен о его романах с известными актрисами, телеведущими, моделями. И везде эти горящие женские взгляды, полуоткрытые рты, румянец. Не надо быть психологом, чтобы заметить, насколько они увлечены им. Женя права. Женщины без ума от этого психопата. Видно, что они с Волиным не ради денег. Расставания, новые романы, покончившая с собой любовница. Грязные расставания с истерическими постами брошенных пассий в соцсетях. И новые снимки Волина уже с другой. На яхте, в клубе, на природе.

Все это могло быть лишь прикрытием. Много лет назад он совершил преступление сам, а сейчас такому, как он, не составит труда покупать себе девочек и издеваться над ними.

Зазвонил сотовый, и я взяла трубку.

– Ксень, я нашла для тебя квартиру. Там не так уютно, как у меня, но вряд ли он тебя там найдет. Это квартира одной моей знакомой. Она уехала в Эмираты к очередному арабскому шейху в кавычках, а квартиру так и не смогла сдать. Много хочет для этого района. В общем, я с ней договорилась. Я сброшу адрес, и дуй туда прямо сейчас.

– Спасибооо, Женя, как же я благодарна тебе. Чтоб я делала без тебя?

– Не знаю. Может, не научилась бы у меня искать на свою задницу неприятности. Так, все. Меньше слов. Вызывай такси и бегом туда. А я подумаю, как избавить тебя от Волина, и поищем отца Вари. Кто знает, а вдруг он миллионер.

Она хихикнула, разряжая обстановку.

– Все. Давай. Мы разберемся. Я уже через день приехать должна.

– Можно я ноут твой возьму?

– Бери. Это мой запасной. Папки по работе только не трогай.

Через час я уже располагалась в уютной однокомнатной квартире на окраине города и надеялась, что мы, и правда, что-то придумаем. Я буквально провалилась в сон. Отключилась, как будто из меня выпотрошили все батарейки. Мне даже сны не снились.

Проснулась от настойчивого звонка в дверь. Он был монотонным и очень пронзительным и заливался соловьиной мерзкой трелью. Я не сразу поняла, где нахожусь, потом встала и, завернувшись в плед, поплелась открывать. Когда посмотрела в глазок, меня прошибло ледяным потом, и я закрыла рот руками, чтобы не заорать. Там стоял тот самый лысый Скала с зонтом в руках. Он снова позвонил, а потом громко начал стучать в дверь. Так громко, что сотрясалась вся квартира.

– Я вызову полицию! – как-то неуверенно сказала и почувствовала, как начинаю задыхаться.

– Я сейчас вынесу дверь! – спокойно ответил ублюдок.

– Убирайтесь!

Где-то в комнате зудел мой мобильный. Я пошла на звук, переступая босыми ватными ногами по холодному полу. Нашла сотовый в сумочке и, увидев незнакомый номер, закусила губу. Потом все же нажала на кнопку вызова.

– Первый уровень я прошел, а ты проиграла, и я придумаю, как ты будешь расплачиваться за проигрыш.

Голос прозвучал где-то совсем рядом, словно он находился со мной в одной комнате. Я отключила звонок и начала набирать номер полиции, но у меня не выходило. Автоответчик сообщил, что моя сим-карта заблокирована на любой исходящий звонок, даже на экстренные. Я не знаю, как такое могло быть. Снова и снова набирала полицию, как заведенная, пока не увидела на экране входящий звонок. Ответила и сдавила сотовый в обеих руках.

– Она заблокирована. Ты никуда не позвонишь и никуда не выйдешь. У тебя есть всего два хода. Первый – это сделать так, как мы договаривались, и выйти на работу, которую ты так хотела получить, а второй – сидеть там, пока не надумаешь выполнить первый. Разве тебе не надо поехать к дочери, Ксенияяя? Или к ней могу наведаться я.

Сдавила сотовый еще сильнее, чувствуя, как становится тяжело дышать и пульсирует кровь в висках, как сдавливает затылок болью.

– Я выйду.

– Умница. Это правильное решение. И не говори, что я не дал тебе право выбора.


ГЛАВА 5


Я швырнула сотовый на тумбу и закрыла глаза, медленно выдыхая, чтобы успокоиться. В дверь продолжали стучать.

– Перестаньте шуметь. Я одеваюсь!

Процедила и сама ударила кулаком с другой стороны. Надо не думать о страхе, не зацикливаться на нем. Иначе я сойду с ума, так и не доехав туда. Ведь никто не сможет причинить мне зло прямо там… в высотке, где находится столько людей. Он не посмеет! В дверь снова постучали.

– Хватит! Я сказала, хватит! Иначе полицию вызовут соседи!

– Вам передали одежду, – спокойно ответили за дверью, и в эту секунду я поняла, что на мне вчерашнее вечернее платье и ничего больше у меня нет.

И не только потому что я бежала сломя голову от чудовища, а потому что все мои вещи сгорели. У меня даже трусов с лифчиком нет, носков и, черт возьми, прокладок. На глаза навернулись слезы бессильной ярости.

– Убирайтесь! Просто убирайтесь отсюда!

– Вам велено переодеться, иначе вас не впустят в здание, и Иван Данилович расстроится.

Почему-то слово «расстроится» прозвучало намного устрашающе, чем если бы он сказал «разозлится» или «придет в ярость». Стало еще холоднее, и даже зубы застучали – они не просто знали, где я, а следили за мной до самого дома. Я даже представила себе, что вся квартира утыкана уже камерами и жучками. И пусть не впускают. Пусть он катится к черту! Пусть сгорит вместе со своим зданием, пусть взорвется и разлетится на ошметки. Как взорвался мой дом. Я ничего не хочу. Я просто хочу спасти свою девочку, хочу унять ее боль, хочу, чтобы она вернулась ко мне здоровой. Это все, чего я хочу.

– Вам не стоит опаздывать. Иван Данилович очень не любит, когда опаздывают.

– И что он сделает? Убьет меня?

Мне зловеще не ответили. Щелкнула замком и приоткрыла дверь через цепочку. Скала подал мне пакет, я протащила его через щель и тут же шваркнула дверью перед его носом. Вытряхнула содержимое на пол. Ожидала, что увижу там какое-то пошлое одеяние… даже не знаю, что именно ожидала, да что угодно, но не аккуратный деловой костюм светло-голубого цвета из немнущейся ткани, следом за которым на пол выпали картонная упаковка и еще один бумажный пакет.

В дверь опять постучали.

– ЧТО?

– Обувь. Вам придется открыть – это в дырку не пролезет.


***

Одевалась я перед зеркалом, и меня по-прежнему трясло от понимания, что чудовище знает и мой размер одежды, размер обуви и даже любимый цвет. За сутки. Всего лишь. В картонной упаковке я увидела чулки. И отдельно в бумажном пакете набор нижнего белья. Черное кружево. Скорее строго и элегантно, чем пошло и вычурно. И размер в точку.

Я смотрела на себя в этом костюме и злилась. Красивый. Дорогой. И как влитой сидит на мне… даже идет мне. Меньше всего я хотела нравиться подонку. Меньше всего хотела возбудить его пошлую фантазию. Чтобы у него и мысли не возникло, что я хочу его соблазнить. А я ощущала, что нравлюсь ему… как и тогда, много лет назад. Ощущала каждой клеткой своего тела. Женщины это знают безошибочно.

Только Волину наверняка нравятся все особи женского пола, невзирая на цвет волос, глаз, фигуру. Мы все для него добыча или жертвы. Он открывает сезон охоты и начинает идти по следу, расставляя ловушки. Я была уверена, что он всегда побеждает. И от этой уверенности становилось еще страшнее.

Затянула волосы в хвост на затылке, пригладила челку за уши и пошла к двери… Потом вспомнила про туфли и чулки. Тихо выругалась. Я никогда не носила чулки. Они были олицетворением чего-то грязного, пошлого и сексуального. Меньше всего в своей жизни я хотела думать о сексе или вызывать эти мысли в ком-то. Особенно в этом недочеловеке.

Обула туфли на босую ногу… Наверняка, я натру мозоли, и черт с ними. Эти чулки не надену. Я вышла из квартиры и прошла мимо Скалы, он двинулся следом, передвигаясь, как платяной шкаф на маленьких ножках, не вписываясь в повороты. Скорее всего, я могла бы от него сбежать… Но последние слова чудовища о моей дочери отбивали охоту даже пробовать. И он знал об этом. Я была уверена, что подонок все просчитал.

Ехать в офис страшно не было. Там много людей. Он не сможет. А потом вихрь мыслей, что я не знаю, что он сможет, а что нет. Я ни черта о нем не знаю, кроме того, что этот человек способен на насилие и убийство. И шрам на моем животе прекрасное напоминание… на всю жизнь.

В здание я вошла в сопровождении Скалы, и проклятые замшевые туфли уже успели натереть мне пятки. Но я старалась об этом не думать. Поднялась в лифте наверх, снова прошлась по белоснежным ступеням, запоминая сколько их там и какой они высоты, потому что боль в ногах начинала затмевать все остальные эмоции, и не думать не получилось.

– Вы к кому? Вам назначено? – громко провизжала Лера или Вера. У меня плохая память на имена.

– Назначено, – грубо ответила я и подумала о том, что она бы не хотела знать, как именно ее босс назначает свидания.

– Подождите! Я должна спросить!

Она выскочила мне навстречу. Цокая высоченными каблуками и преграждая дорогу. Из-за двери показалось лицо Виктора Георгиевича.

– Никого не впускать!

Лерочка сжала силиконовые губы и уставилась на меня.

– Ожидайте.

– А можно, я вообще уйду?

– В смысле?

Она не поняла, ее разум, не отягощенный интеллектом, не смог переварить мое заявление.

– Спросите у вашего босса – можно ли мне уйти. Я к нему в гости не напрашивалась.

Теперь ее глаза округлились еще больше. Она явно не могла понять, что именно я от нее хочу, в ее жесткий диск информацию о том, что кто-то может не хотеть встречи с их прекрасным чудовищем, не внесли. И кажется, у нее начался сбой системы.

– Я… я спрошу. Как ваше имя?

– Ксения Филатова. Спросите сейчас, пожалуйста, я тороплюсь.

Лерочка вернулась за стойку и набрала на коммутаторе какой-то номер.

– Иван Данилович, здесь какая-то Ксения Филатова просит отменить ее встречу. Что мне делать? В журнале ее нет. Как… отме… что? Да! Да, конечно! Я сейчас проведу.

Секретарша с нескрываемым презрительным интересом осмотрела меня с ног до головы, и я в ответ смерила ее таким же пристальным взглядом. За дверью оказался не кабинет, а еще один коридор. Такой же белоснежный, как и сама лестница, в навесных потолках отражался пол, а в мраморном полу — потолок. Словно два молочных зеркала. На стенах висят не картины, а рамы с выложенными узорами из морских ракушек на бирюзовом фоне. Она открыла пластиковой картой стеклянные двери и впустила меня внутрь просторного помещения.

Белая кожаная мебель, квадратные вставки черного цвета в полу, в виде шахматной доски. Черный письменный стол и белые стулья. На огромных окнах от пола до потолка черные вертикальные жалюзи, открывающие вид на город с высоты птичьего полета. Прошлась по кабинету, рассматривая абстрактные картины такие же черно-белые, как и весь интерьер, постояла у окна, чувствуя, как мурашки ужаса бегут по коже – я всегда очень сильно боялась высоты. А окна во всю величину стен создавали иллюзию, что я стою на краю пропасти.

Странный кабинет. Вполне в стиле этого психопата.

Интересно, люди, которые его окружают понимают, что работают у маньяка?

Внезапно раздался стук, и я, подпрыгнув на месте, резко обернулась и тут же с облегчением выдохнула – огромные старинные настенные часы монотонно отсчитывали десять часов утра. Странный контраст с ультрасовременным интерьером, но они только украшали и не портили общей картины. Мне, как дизайнеру, это понравилось. Впрочем, как и мелкие фигурки, в виде шахмат, расставленные на полках. У чудовища прекрасный вкус.

Я подошла к столу, на котором стоял открытый ноутбук, и шумно втянула в себя воздух. Один из ящиков был открыт, и внутри лежал пистолет. Вот так просто. Бери и стреляй. Как завороженная, я протянула руку и коснулась холодного металла.

Если я возьму его… и убью подонка здесь и сейчас, моей дочери никто и ничто не будет угрожать. Это были совершенно неконтролируемые мысли и обжигающее желание причинить ему боль. Я ведь мечтала об этом… убить того, кто со мной это сделал. Выстрелить ему в лицо и смотреть, как его мозги расползутся по стенке. Я взяла пистолет и приподняла руку, целясь в кого-то невидимого перед собой и представляя лицо Волина…

– Для начала его нужно снять с предохранителя…

Голос прозвучал сзади у самого уха, и я чуть не закричала, когда мужская рука обхватила меня за талию и сильно сжала.

Я отчаянно пыталась вспомнить технику самозащиты, слова, да что угодно, лишь бы вырываться из этих жутких объятий, но вместо этого моя рука дрогнула, и я хотела опустить ее вниз, но Волин подхватил меня под локоть, продолжая удерживать пистолет направленным в стену.

– Ну зачем так рано заканчивать такую интересную игру? – кончиками пальцев прошелся от локтя к запястью, вкрадчиво, даже нежно. – Если взяла оружие, давай найдем ему применение. Ты разбираешься в оружии?

– Нет.

– Это револьвер. Раритетный. Но он в великолепном состоянии и превосходно стреляет.

Я ощутила едкий выброс адреналина в кровь. Страх сковал все тело, мешая думать и двигаться.

– Я не пришла играть.

– Неужели?

Шепчет над моим ухом сзади, все так же сжимает меня под ребрами и заставляет застыть, как закутанная в паутине, как будто меня опутало прозрачно-белесыми нитями его жуткого обаяния, которое пугало намного сильнее, чем если бы он бил меня или кричал.

– А мне кажется, мы начали играть уже очень давно. Намного раньше, чем ты рискнула заявиться ко мне с обвинениями. Это ментальная связь. Ты ведь столько лет думала обо мне, вспоминала. Мммм… тебе говорили, что твоя кожа пахнет ванильным молоком? Так пахнут маленькие девочки, а не взрослые лицемерные сучки, – я поняла, что ощущение щекотки вызывает кончик его носа и скула, которой он едва касается моего затылка, я дернулась, но он сдавил меня сильнее горячими руками. Не больно, но весьма ощутимо. – А ты думала, револьверы нарочно валяются где попало, чтоб их взяли и пристрелили их хозяина? – его голос был вкрадчивым и на удивление мягким, он продолжал плести паутину, и я даже не могла в ней барахтаться, только слушать и отсчитывать удары собственного сердца. – Смогла бы убить меня, Ксения? Отвечай! Смогла бы?

– Да, – выдавила едва слышно, и он вдруг резко развернул меня к себе лицом. Он был одет совсем иначе, чем в оба прошлых раза, когда я его видела. Сейчас на нем была тонкая бирюзовая спортивная рубашка с расстегнутым воротом и джинсовые штаны. На сильной шее змеился тонкий кожаный шнурок с подвеской в виде паука. Мерзкое насекомое из белой стали касается лапами его загорелой груди и словно ползет вверх. Рукава рубашки закатаны до локтей, и мне видно, какие сильные у него руки, видно, как выступают вены паутиной жгутов под золотистой кожей, а пальцы вблизи уже не кажутся ровными и музыкальными. Они неровные, со сбитыми когда-то костяшками, нервные, длинные. Он сто процентов занимается спортом или занимался раньше очень серьезно. Наконец-то я решилась посмотреть в лицо Ивана и занервничала еще сильнее. Его внешность обескураживала. Заставляла зацепиться взглядом, приковывала внимание. Светлые волосы Волина, зачесанные назад, блестели и казались очень мягкими на ощупь. Гладко выбритые широкие скулы и тяжелый подбородок, острый ровный нос, сжатые губы и… глаза. Сумасшедший цвет, выбивающий из равновесия, заставляющий забыться. Бирюза океана, обманчиво спокойного и плескающегося под солнцем. Стихия, которая в миг поглотит свою жертву и закрутит в смертельном водовороте. Изучает меня, ловит каждую эмоцию, считывает их с каким-то маниакальным наслаждением. Бирюзовая рубашка, контрастировала с загорелым телом и этими невероятными глазами… психопата, который мог в любую секунду слететь с катушек.

Но он, как самый настоящий паук, завораживал, фиксируя жертву в каком-то жутком оцепенении. Я улавливала запах парфюма свежий и пронзительный, смешанный с запахом кофе. Мне казалось, что он должен пахнуть иначе, должен пахнуть кровью и смертью. Но Волин пах мужчиной… И я не понимала – нравится ли мне этот запах или вызывает такой же ужас, как и все, что с ним связано.

Словно заставляя на какие-то доли секунд забывать, что я имею дело с жестоким и очень опасным человеком. Он усмехался легкой улыбкой, приподняв уголок губ и светлую бровь. Тень от жалюзи падала на его лицо, и меня трясло мелкой дрожью от этой ужасной близости и от осознания, что это все происходит наяву. Я не могла контролировать свое дыхание, и оно стало прерывистым и хаотичным.

– Значит, могла бы?

Перехватил мои руки обеими руками и направил дуло пистолета себе в грудь.

– Куда бы ты выстрелила, Ксеня? В грудь? В живот? – опустил мои руки ниже. – Или в голову? А может, в спину? В спину интереснее всего… и главное, безопаснее. Хочешь, я повернусь к тебе спиной?

Вдавил пистолет в свое тело, и я от страха вся сжалась, превращаясь в оголенный комок нервов. Мне хотелось сбежать, и мои бедра непроизвольно напряглись. Если бы я могла сейчас рвануть к двери, я бы так и сделала. Но я не смогла бы даже вырваться, он сжимал мои руки с такой силой, что я понимала, Волин скорее сломает их, чем разожмет пальцы. Нечеловеческий магнетизм и невидимая мощь, которую ощущаешь на ментальном уровне. Мрачная и холодная сила. Страшный и опасный зверь, способный вытворить что угодно.

– Не надо… пожалуйста. Отпустите меня…

– Зачем?

Дьявольская улыбка кривила его губы и отражалась в глазах.

– Отнять у нас обоих такую прекрасную возможность поиграть?

– Я не хочу играть.

– А я хочу. Давай. Сними его с предохранителя.

Но сделал это сам, и я услышала щелчок.

– Это старая игра, и ты, наверное, о ней слышала много раз. Русская рулетка. В барабане всего лишь один патрон. И у тебя есть прекрасная возможность меня убить прямо здесь и сейчас.

Я сдавила челюсти так, что мне показалось, мои зубы раскрошатся. Он действительно ненормальный.

– И нет, тебе за это ничего не будет. Мой человек обставит все как самоубийство, и на твой счет капнет триста тысяч. Я уже распорядился. Давай. Это твой шанс избежать иных условий сделки.

Отпустил мои руки и расстегнул еще одну пуговицу на рубашке. Я увидела, что на его коже остался след от дула револьвера.

Тяжело дыша, я смотрела в его сумасшедшие глаза и понимала, что этот маньяк не шутит. Он и в самом деле предлагает мне играть в его идиотскую игру. Его самого трясет от удовольствия и азарта.

– Ну. Давай. Всего лишь нажми на курок.

Отблеск вожделения сверкнул в его взгляде, и губы приоткрылись в предвкушении или вот-вот сорвущемся стоне. Красивый, почти божественно красивый в этот момент и настолько же страшный. Как чокнутый фанатик. Я стояла, не двигаясь, ощущая напряжение во всем теле.

– Не выстрелишь – выстрелю я. Это ведь игра, и у нее есть правила. А я честный игрок и дал тебе право первого выстрела. Ты ведь хотела бы отомстить?

Хотела бы. Самая дикая мечта – это сделать то, о чем он говорит – застрелить ублюдка.

– О даааа, я вижу этот блеск, появившийся в твоих глазах. Представила себе… что? Дырку у меня в голове? Деньги на счету? Что возбудило тебя больше? Или и то, и другое? Твои трусики мокрые? Ты пульсируешь? Готова кончить от мысли о моей смерти?

Протянул руку и убрал прядь волос с моего лица.

– Хватит тянуть… Стреляй… Ну же… Жми на этот проклятый курок!

Шепчет, срываясь на последнем слове на рычание и наклоняется ко мне, снова упираясь грудью в дуло. И я начинаю дрожать от желания сделать то, что он говорит. Надавить на спусковой крючок и разорвать подонку грудь.

– Дааааа, маленькая. Да. Оно живет в каждом. Это первобытное желание причинить боль, ощутить свою власть над более слабым, особенно когда у тебя есть преимущество. Ощутить себя всесильным и смертоносным. Теперь ты понимаешь… в каждом из нас… Мы все способны убивать.

Он шептал страстно и увлечённо, заставляя меня чуть ли не рыдать от всплеска желания выстрелить и ужаса от этого желания.

– Нет! Я не убийца, как вы! – вскрикнула я и опустила револьвер, а он тут же выхватил его из моих рук и, схватив меня за хвост на затылке, потянул назад.

– Дура… какая же ты дура, Ксения! – и я тут же пожалела, что не выстрелила, потому что Волин приставил револьвер к моему подбородку. – Ааа, уже пожалела? Поздно! Теперь мой ход!

Металл обжег кожу, когда дуло поползло вниз по моей шее, между ключицами, и он поддел первую пуговицу жакета, дернув так, что та расстегнулась. Я всхлипнула, а он усмехнулся и посмотрел мне в глаза.

– У тебя был шанс, но ты им не воспользовалась. Моя очерееедь… ммм…играть.

Поддел еще одну пуговицу, умело заставляя ее выскользнуть из широкой петли, пока не расстегнул их все. Мои нервы, натянутые до предела, болели так, словно их трогали лезвием. Стало страшно, и зубы стукнули друг о друга, а тело свело судорогой.

– Какая нежная. Ваниль и молоко.

Дуло пистолета ласкало мою кожу, заставляя меня сжиматься от холода и в то же время от жара, разливающегося по телу, и от страха, заставляющего мурашки разбегаться в разные стороны.

Смертельно медленно Волин поддел лифчик, нажимом сдернул вниз, обнажая мою грудь и продолжая удерживать мои волосы в кулаке. Я хотела закричать, но он отрицательно качнул головой и тронул дулом напряженный от холода и страха сосок.

– Не стоит… только навредишь себе.

– Пожалуйстаааа… не надо…

– Что? – облизал губы и посмотрел застывшим взглядом на мою грудь. – Что не надо?


ГЛАВА 6

Алекс смял пальцами пластиковый стакан и сунул в пакет для мусора, закурил, снова всматриваясь в её окна – темно, жалюзи закрыты. Хотя, он бы не пропустил, несколько часов здесь торчит, с того момента как позвонил в колледж и узнал, что Ксения задержалась на работе допоздна. Последнее время он словно вернулся на работу патрульным, патрулировать её окна.

Тихо потрескивала рация, иногда он слышал короткие сообщения. Дождь моросил по лобовому стеклу, и дворники размазывали капли, равномерно и монотонно поскрипывая резиной.

Увидел её мгновенно, даже отреагировал раньше, чем понял, что это Кэт идёт в светлом жакете, с зонтиком и портфелем под рукой. Скорее всего, зашла в супермаркет. Алекс даже знал, что она купила – пакет молока, бисквитные печенья и кофе с сигаретами. Заславский вышел из машины и пошёл ей на встречу, приподнимая воротник куртки и щелчком отбрасывая окурок на мокрый асфальт. Ксения не видела его, она явно о чем–то задумалась, шла медленно, несколько раз остановилась и что–то рассматривала в руке. Алекс даже знал, что сейчас она забавно хмурит брови, как всегда, когда о чём–то напряжённо размышляет.

– Ксю! – позвал по–русски.

Она подняла голову, и он резко выдохнул, когда увидел на её лице лёгкое недоумение и даже раздражение, которое она тут же спрятала за фальшивой улыбкой. Дьявол её дери, когда–то она улыбалась ему искренне, бросалась на шею и целовала в губы, обволакивая его запахом шампуня и карамельного блеска для губ. Какого хера всё изменилось? Что он сделал такого, чтобы она с ним вот так? Вот именно, что ничего не сделал. НИЧЕГО, чтобы удержать её и доказать, насколько любил.

– Привет, Алекс, – поправила прядь светлых волос за ухо и посмотрела на него, слегка нахмурив тонкие брови. Всегда поражался, насколько она красивая, иногда Алексу казалось, что Кэт не настоящая, а фарфоровая, такая хрупкая, что едва коснувшись можно сломать. На её щеке блестели капли дождя, и ему невыносимо захотелось их вытереть большим пальцем. Сунул руки в карман и сжал их там в кулаки.

– Я звонил тебе вчера целый вечер и оставил сообщение. Ты слушала?

– Нет, – она отвела взгляд, и Алекс почувствовал приступ ярости, который тут же перешёл в саднящую неприятную боль разочарования, – мне кажется, мы уже давно всё обсудили. Прости, я сегодня сильно устала и хочу домой.

– Я по делу, Кэт, – прищурился, когда увидел на её лице облегчение, – поднимемся к тебе?

– Нет, давай поговорим здесь.

– Как скажешь, может в машине тогда?

Алекс с трудом сдерживался, чтобы не схватить Кэт за плечи не тряхнуть хорошенько. Можно подумать, если она пригласит его в дом, он станет её домогаться.

– Давай в машине, – согласилась Кэт и сунула что–то в карман жакета. Алекс открыл дверцу полицейского авто перед ней и Ксения грациозно села на переднее сидение. Он судорожно сглотнул, увидев её тонкие лодыжки, затянутые в чёрный капрон,обошёл вокруг машины и сел рядом. Слегка приоткрыл окна, впуская свежий воздух.

– Я насчёт Аниты, Кэт. Пару вопросов.

Удивлённо посмотрела, слегка приподняв одну бровь.

– Аниты?

– Да. Она же была твоей пациенткой, верно?

– Верно. Я думала, полиция больше не интересуется этим делом.

Алекс смотрел на женщину, с которой прожил вместе больше трёх лет, и ему казалось, что он совершенно её не знал. Особенно сейчас, когда её зелёные глаза лихорадочно блестели, и она старалась на него не смотреть. Ксения хочет побыстрее от него избавиться, скорее всего она даже слушает его краем уха, а думает о чем–то другом… или о ком–то. Хотя, если бы был другой, то Заславский бы уже знал об этом.

– Да, дело почти закрыто. Ты уже наверняка слышала о втором самоубийстве, о Вере Бероевой?

Кэт повернула голову и наконец–то Алекс увидел в её глазах искру интереса.

– Да, она так же училась в нашем колледже, но она не была моей пациенткой. А при чем здесь Анита?

Алекс закурил ещё одну сигарету, он не знал говорить ли ему сейчас об этом Ксения, о своих сомнениях. Раньше они часто обсуждали вместе те дела, которые он вёл и иногда мнение Кэт ему очень помогало. Возможно, эта привычка до сих пор осталась.

– Вера порезала вены итальянским стилетом, Кэт. Эти два самоубийства очень похожи.

На секунду Алекс увидел, как румянец отхлынул от её щёк и Кэт медленно забрала у него сигарету, затянулась сама, так же медленно вернула ему обратно. Бросил взгляд на её тонкие пальцы и заметил, что она сняла кольцо, которое он подарил ей на последнюю годовщину. Ещё один удар под дых.

– Ты думаешь…они были как–то связаны между собой? – спросила она и на бледном лице появилась тень беспокойства. Алекс мог поклясться, что он видит гораздо меньше эмоций, чем Ксения испытывает на самом деле.

– Не знаю. Я у тебя хотел спросить. Упоминала ли Анита о чем–то таком, что могло бы их связать? Например, о дружбе с кем–то похожим на Веру? Что–то странное. Особые увлечения, сайты, игры онлайн, знакомства?

– Алекс, Анита и так была странной, очень странной. Всё что она упоминала и говорила выходит за привычные рамки нашего с тобой понимания.

Он задумался, глядя как капли стекают по стеклу. Слишком всё просто и в то же время запутанно до невыносимости. У них есть подсказка – два одинаковых, словно скопированных самоубийства, и в тот же момент ничего такого, за что можно зацепиться. Так не бывает.

– Алекс…что происходит? Ты ведь не просто так спрашиваешь? Тебя что–то настораживает, да?

– Да. Я пока не совсем понимаю, что именно, Кэт, но мне кажется… всё неправильно. Всё, что мы видим, неправильно. Я вторые сутки думаю об этом. Скажи, Кэт, эти порезы на её руках, они были и раньше. Ты их видела?

– Да, – Ксения достала сигарету из пачки, и Алекс чиркнул зажигалкой, давая ей подкурить, – видела. Она говорила, что ей их наносит кто–то другой.

Алекс быстро посмотрел на Кэт.

– Что значит, кто–то другой? Кто? – внутри тут же вспыхнул фанатичный интерес, предвкушение.

– Она считала, что некий любовник приходит к ней по ночам и режет её итальянским стилетом. Но это не так, Алекс, она наносила их сама. Намеренно не задевая вену, такие лёгкие царапины, скорее, чтобы оставить следы, чем причинить себе вред. Я бы не удивилась, если бы узнала, что она их выкладывала в интернет…фото этих порезов.

Заславский сунул руку за пазуху и достал снимки мёртвых девушек, выбрал тот, где крупным планом было снято порезанное запястье Аниты.

– Посмотри.

Ксения взяла снимок, и её рука дрогнула, Алекс увидел, как она судорожно глотнула. Из–за бледности веснушки на сливочных скулах стали чуть ярче.

– Это совсем другой порез, – наконец–то услышал он её севший голос, – совсем другой.

– Ты, как её психолог, считаешь, она могла нанести его себе сама?

Ксения вскинула голову, несколько секунд смотрела Алексу в глаза.

– Я вообще не считала, что Ани может себя убить. Да, она была подвержена депрессиям, но она хотела жить, а эти… эти порезы нанёс человек, который не просто хотел уйти из жизни, а хотел сделать это очень быстро. Алекс…

Ему показалось, что в глазах Ксения блеснули слезы.

– Неужели я не поняла этого, когда говорила с ней? Неужели я не почувствовала этой опасности? Но как? Все тесты, беседы…я…

Алекс забрал снимок и спрятал в пакет, потом привлёк Ксения к себе, но она высвободилась из его объятий очень быстро, даже грубо.

– Мне пора.

– Ксю, – позвал по–русски и увидел снова… мать её, как она напряглась.

– Не начинай, – подняла обе руки вверх, – не нужно, не сейчас.

– А когда? – вырвалось у него, – Когда, Кать? Я как идиот жду уже четыре месяца, когда да?

Кэт полоснула его яростным взглядом, можно подумать, что его вопрос подействовал на неё, как красная тряпка.

– Алекс, никогда. Об этом я тоже уже говорила. Всё, я ухожу. Если будут ещё вопросы, вызывай к себе повесткой.

Резко распахнула дверцу и вышла из машины. Алекс увидел на сиденьи чёрный картонный прямоугольник, схватил его и выскочил за ней.

– Кэт!

Она ускорила шаги, не оборачиваясь.

– Кэт! – хотел отдать визитку, но так и не отдал. Почему-то сунул обратно в карман.

Рваный бордовый знак бесконечности переплетался с именем: Иван Лукас Волин.

– Баааай! Все! Не иди за мной!


Вернувшись в машину Алекс яростно ударил руками по рулю, ещё раз и ещё. Чееерт! Твою мать, а!? Но почему? Почему вот так?! Он же бл***ь скучает по ней, он …Твою мать!

Алекс яростно ударил руками по рулю, ещё раз и ещё. Чееерт! Твою мать, а! Но почему? Почему вот так? Он же, бл***ь, скучает по ней, он …Твою мать!

Долго смотрел ей вслед, пока светлый силуэт не скрылся за дверьми подъезда. Имя с визитки крутилось в голове, пульсировало назойливо и монотонно. Он его слышал, несомненно слышал. Две секунды и его фотографическая идеальная память копа с многолетним стажем тут же выдала информацию. Алекс повернул ключ в зажигании, и машина с рёвом сорвалась с места. Иван Лукас Волин упоминался совсем недавно в связи арестом Аниты Серовой за попытку незаконного проникновение в поместье итальянского бизнесмена.

***


Каждая глубокая затяжка слегка першила в горле и обволакивала лёгкие терпким привкусом горечи.

Иван смотрел, как красиво отливает алебастром женское тело на черных шёлковых простынях. Ему нравилось сочетание чёрного, красного и белого. Иногда только чёрного и белого. У него была слабость к молочной коже, именно сливочно–молочной. Не светлой, как мел или розовой. Такой цвет кожи бывает только у европеек, чаще всего у русских, украинок.

Посмотрел на женщину в черно–бордовых кружевах и снова затянулся сигаретой, глядя на неё сверху вниз, полностью одетый, в элегантную тёмную рубашку с распахнутым воротом и брюки с безупречными «стрелками», расставив длинные ноги, сложив руки за спиной и слегка прищурившись. Красные блики освещали его смуглое лицо без единой эмоции.

Она красивая. В его постель редко попадают те, кто не достойны украшать глянцевые модные журналы. Иван любит только самое лучшее. Ее тонкие лодыжки в чёрном капроне плавно переходят в сильные икры, стройные бедра. Она то сводит, то разводит ноги, открывая его взгляду тонкое кружево, под которым просвечивает её влажная плоть. Иван ещё не прикасался, но он был уверен, что не просто влажная, а мокрая. Её тело подрагивает, он видит, как женщина нетерпеливо закусывает алые губы, как вертит головой, пытаясь избавится от повязки на глазах, грудь судорожно вздымается и опускается и Иван знает, как болезненно напряжены её соски в ожидании прикосновений.

Медленно затягивается сигаретой и выпускает дым в полумраке гостиничного номера, окутанного красным тусклым освещением. Он наклоняется, проводит рукой по женской ноге, подбираясь к бедру, надавливает на живот, скользит по рёбрам, но так и не доходит до груди. Слышит вздох разочарования.

Женщина молчит, она и будет молчать, пока он не разрешит ей заговорить, а он не разрешит, потому что ему не нужна её болтовня. Ему больше нравится смотреть на возбуждённое до предела, изнывающее, наэлектризованное тело, на тонкие кисти рук, в которые впивается туго затянутая верёвка, на жилку, пульсирующую сбоку под скулой, на пальцы рук, которые то сжимаются, то разжимаются в ожидании. Он знает, как сильно она хочет его прикосновений, боли и наслаждения, которые он может ей подарить, но сегодня она этого не получит. Скорее всего, не только сегодня, а уже никогда. Это их последняя встреча, и она об этом знает, последняя, потому что его больше не возбуждают ни её покорность, ни её запах, ни её крики наслаждения и вопли боли, даже слезы, которые прямо сейчас текут по щёкам, а раньше он любил их слизывать. Его возбуждал солено–горький вкус её страданий, но ведь с губ срывались стоны удовольствия. Ему нравилось это сочетание, впрочем, как и ей… да и далеко не только ей. Хотя, Иван мог играть с ними в любую игру, если ему самому этого хотелось.

В этот вечер он испытывал удовольствие иного рода, от её эмоций. Ей больно, потому что она не сможет без его прикосновений, а ему на это плевать. Завтра, когда они встретятся в обычной обстановке, она опустит взгляд, покорно ожидая новой встречи, а он даже не заметит этого, потому что ему уже не интересно.

Оргии, извращения, наркота, бешеный секс всё осточертело. Он пресытился до такой степени, что больше уже ничего не будоражило, каждая игра заканчивалась предсказуемо просто, каждая женщина в его постели была похожа на предыдущую. Все на одно лицо.

Годы, проведённые в Аргентине, изменили его, именно там он превратился в неуправляемого, кровожадного ублюдка. Он упивался властью, возможностями, деньгами, шлюхами и кокаином. Соскочить оказалось не просто, а он и не собирался соскакивать. Быть безжалостным монстром гораздо лучше, чем валяться в канаве с ножом в спине или чувствовать, как плоть живьём пожирают черви под слоем земли, где тебя закопали более успешные конкуренты.

Для Иван давно перестали существовать моральные принципы. Плевать, кто встал на пути: друзья, враги, знакомые - всех в жернова и в порошок, если мешают ему лично. Его боялись до суеверной дрожи и липкого пота. Он прекрасно знал об этом и получал удовольствие сродни сексуальному удовлетворению. После смерти отца он возглавил бизнес и уже через месяц никто не смел посмотреть ему в глаза, чтобы при этом не почувствовать тошнотворные спазмы ужаса или позывы к трусливому мочеиспусканию.

Еще несколько минут смотрел на женщину, потом достал из–за пояса стилет и провёл кончиком лезвия по её шее. Спускаясь всё ниже, царапая стоящий торчком сосок, слыша её жалобный стон, полный мольбы о продолжении. Потом резко разрезал веревку.

– Трахни себя сама.

Прошептал ей на ухо и вышел из номера, когда хлопнула дверь он услышал сдавленные рыдания, он знал, что она сделает так, как он сказал, будет размазывать слезы по лицу и ласкать себя дрожащими пальцами,думая о нём. Она будет делать это не только сегодня, а ещё долгое время после того, как он забудет, как её зовут. Кстати, а как её и правда зовут?

Ступая по коридору, по направлению к лифту он достал сотовый и набрал чей–то номер.

– Ну что? Узнал? Значит, плохо ищешь. Я хочу знать о ней всё. Как ты сказал? Сбрось мне её номер.

Нажал на кнопку вызова лифта и вошёл в кабинку, когда он спустился в холл отеля, сотовый пикнул смской. Иван вышел на улицу и направил пульт сигнализации на свой BugattiVeyron, удерживая смартфон между ухом и плечом.

– Ола ола, крошка, не ожидала, да? Так когда начнём играть в грязные игры? – усмехнулся, усаживаясь за руль и включая музыку, прикуривая сигарету, – для начала я приглашу тебя в «Доминос».


***


Я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. Несколько секунд постояла и, сняв жакет, скинула туфли, поставила раскрытый зонтик в прихожей, пошла в кабинет, взяла в руки тетрадь и села в кресло. Несколько минут я листала страницы. Искала. Сама не знаю, что. Точнее, нечто, что уже беспокоило изнутри, но я всё ещё не могла определить, что именно. Пока не остановилась на пятнадцатой странице.

«Я хотела подарить ему всё, что он попросит, а он не просил, просто брал. Требовательно, властно. Я хотела покоряться ему, я могла часами стоять на коленях и ждать, пока он разрешит мне поднять голову и посмотреть на него. Просто посмотреть. На него можно любоваться бесконечно. Да, я хотела подарить ему бесконечность во всем. Я могла бы бесконечно любить его, позволять делать с собой, что угодно, лишь бы знать, что ему хорошо.

Бесконечность…как бы я хотела стать для него бесконечностью, только знала, что этого никогда не будет и что я скоротечна в его жизни как вспышка молнии. Если бы он попросил меня умереть, я бы умерла для него. Это страшно…так зависеть. Жутко терять себя саму, растворяясь в мужчине, для которого ты просто игра… когда–нибудь эта игра меня убьет. Я знаю. Может, в этом и будет моя бесконечность? Вчера я выполнила его просьбу, и этот знак принадлежности нарисован на моём теле».

Несколько минут я смотрела на эту запись, датированную июлем месяцем этого года, захлопнула дневник, открыла ноутбук.

«– Ведь всё имеет конец, а я хочу, чтобы длилось бесконечно.

– Что именно не должно заканчиваться для тебя, Вера?

– То, что составляет смысл жизни».


Я бросилась к сотовому, полистала список контактов и набрала номер Юлии.

– Добрый вечер, простите, если поздно.

На том конце провода мне не особо были рады, и проклятое чувство вины снова сковырнуло мозг.

– Я не задержу вас надолго. В последние дни Анита делала себе татуировку, что-нибудь, какой-то знак, символ, рисунок на коже? Сделала? И что это за знак?

Я снова посмотрела на визитку и шумно выдохнула, услышав ответ Юлии Серовой.

– Спасибо… Нет, просто поинтересовалась. Мы можем снова встретиться? Я могу к вам приехать? Да, я понимаю. Может завтра, после обеда? Спасибо, я обязательно вам перезвоню перед приездом.

Я заварила себе крепкий кофе и снова уселась перед ноутбуком. Только ближе к полуночи внезапно вспомнила, что Ли мне так и не позвонила.


ГЛАВА 7


Миссис Бероев казалось, что все они живут в какой–то параллельной реальности. Где она по–прежнему встаёт в шесть утра, чтобы проводить мужа на работу, собирает младших детей в школу и едет на метро в гостиницу, чтобы принять смену, а Вера…она осталась ночевать у Розы и вот–вот позвонит домой, чтобы попросить миссис Бероев встретить дочь на остановке, ведь Вера так не любит ходить одна поздно вечером. Она с детства боится темноты.

Только Вера уже больше не позвонит, не будет смеяться по утрам над мультфильмами про Губку Боба вместе с братьями, не сядет вечером за уроки с Тимом и Томом, а самой Элизе Бероев остаётся только сидеть и раскачиваться на диване вот уже вторые сутки, с тех пор как полицейский Алекс Заславский на чистом русском…да, на её родном языке, на том, который так часто звучит в стенах их дома, сообщил ей самую жуткое известие, сделал явью самый дикий кошмар любой матери…Сказал, что её девочка мертва. Сказал, что она порезала себе вены, потому что решила уйти из жизни. Её Вера! Веселая, смешная, любящая Вера, которая кормила бродячих котов, покупая им корм на карманные деньги и держала в аквариуме трех тропических черепашек, взяла итальянский стилет и перерезала себе вены. Их гордость, отличница, красавица умерла…и что самое страшное – по своей воле.

Элизе казалось, что всё это не происходит на самом деле, скоро она проснётся и поднимется в спальню старшей дочери, чтобы разбудить её в школу. Она подойдет к постели, склонится, рассматривая совсем ещё детское личико, поправит светлый локон, за ушко и шепнет: « Мармеладка, уже утро».

Сегодня утром Элиза так и сделала, встала с дивана, на котором задремала перед рассветом, наглотавшись снотворного, поднялась по лестнице в комнату дочери, толкнула дверь и долго смотрела на аккуратно застеленную постель, на целую коллекцию мишек Тедди, на книги, аккуратно стоящие на полках, на письменный стол, заваленный учебниками, и внутри поднимался дикий вопль, Элиза хотела громко заорать, чтобы все же проснуться, но, как и в любом кошмаре, её рот только приоткрывался в немом крике, а звука не получалось.

Тони её не трогал, они словно боялись сказать друг другу слово, как будто молчание делало всё происходящее нереальным. Элиза слышала, как муж разбудил сыновей и, накормив завтраком, отвёз к своей матери, а потом отправился прямиком на упаковочную фабрику, где работает уже больше восемнадцати лет. Он мог бы остаться с женой, но не остался, а ей было всё равно. Даже если он сейчас исчезнет из её жизни их дочь всё равно не вернуть.

Она слышала вопросы сыновей о Вере, муж пока скрывал правду, а миссис Бероев стояла в дверях спальни мёртвой дочери и смотрела на окно, занавешенное светло–розовыми шторами. На стекле оставались потеки от дождя, а ветер швырял ветки деревьев в стекло. Этот жуткий равномерно–монотонный стук сводил с ума. Завтра им нужно забрать тело Веры из морга и после полудня состоится церемония захоронения. Её девочку закопают у дороги, там, где лежат все самоубийцы, грешники. Лиза закрыла глаза и впилась пальцами в косяк двери. На бледном, как полотно лице, застыла гримаса боли. Ее дочь не могла так с ними поступить, не могла все это с собой сделать, не могла вот так уйти, даже не оставив записки, не объяснив им с Тони «ПОЧЕМУ?», что они сделали не так? В чем их вина? Неужели в том, что так и не смогли переехать в хороший район, купить дорогую машину, жить как многие одноклассники Веры? Или это из–за Эрика? Из–за проклятого ублюдка, который увозил её девочку по вечерам на своем мотоцикле, а потом перестал приезжать и Элиза тихо радовалась, что все это закончилось и надеялась, что сдавленные рыдания, доносящиеся из комнаты дочери тоже скоро прекратятся. Они прекратились. Навсегда.

Настойчиво звонили в дверь, а она не могла пошевелиться, смотрела на плюшевые игрушки и лихорадочно вспоминала, когда и где была куплена каждая из них, кто подарил, кто принёс.

Самый любимый мишка Веры, Спарки, сидел на подушке и смотрел в полумрак комнаты круглыми черными глазами, в которых отражалось окно и светло–розовые шторы.

«Мама, Спарки не хочет, чтобы ты шла сегодня на работу в ночную смену. Спарки будет страшно одному ночью. Не уходи. Мам, ты видишь КАК он на тебя смотрит? Спарки хочет чтобы мы смотрели телевизор и ели блинчики с вареньем….Мама…мама…мама….»

В дверь продолжали звонить.

– Миссис Бероев! – женский голос доносился сквозь монотонное гудение в голове и несмолкающий голос дочери, – миссис Бероев – это Ксения Логинов, мы говорили с вами вчера!

***

Она открыла мне дверь не сразу, и я тут же поняла, что она под действием транквилизаторов.

Глаза Элизы были затуманены и смотрела она сквозь меня.

– Я школьный психолог Веры, Элиза. Помните, я вчера вечером звонила и вы разрешили мне приехать?

Она не разрешала, только отвечале «да» на каждый мой вопрос. Женщина посторонилась, поправляя выцветший свитер на плече. Ее светлые волосы, собранные в небрежный хвост на затылке, казались такими же тусклыми, как и взгляд светло–голубых глаз.

– Да, конечно, помню.

Я прошла за ней в небольшую залу. Миссис Бероев слегка полноватая, в старенькой, но чистой одежде напоминала мне мою собственную мать. Элиза указала мне на кресло, и я села, повесив сумочку на спинку, позади себя.

– Хотите чаю?

Я попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась. Странно улыбаться в доме, где завтра собрались хоронить ребенка.

– Кофе, если можно.

– Мы не пьем кофе, миссис Логинов, только чай.

– Мисс... Мисс Логинов. Тогда чай. Крепкий. Без сахара.

Элиза вышла на кухню, а я снова осмотрелась по сторонам. Довольно скромно, впрочем, мы с мамой жили намного скромнее, если не сказать ужаснее, видно, что здесь считают каждую копейку. Реалии жизни иммигрантов, которые так и не нашли себя заграницей. Когда профессор или академик мог работать сторожем на складе, а учительница музыки мыть виллы или, как миссис Бероев, работать старшей горничной в трехзвездочном отеле за копейки, выкладывая все деньги за учебу детей, чтобы те все же смогли себя найти в отличие от их родителей.

– Ваш чай, очень горячий, осторожно.

Элиза поставила на стол чашку и подвинула ко мне вазочку с ореховым печеньем. Нескролько минут мы молчали, а потом она спросила:

– Вера часто к вам приходила?

– Нет. Не часто. Один раз в начале года. Ей не нужна была помощь психолога.

Миссис Бероев кивнула. Поправила за уши светлые пряди и посмотрела на меня.

– Почему она это сделала?

Господи, этот вопрос начинает меня преследовать, скоро я буду слышать его в своих ночных кошмарах.

– Я не знаю, и мне очень жаль. Очень. Я пытаюсь в этом разобраться. Элиза, Вера последнее время ничего вам не рассказывала? Новые знакомые, подруги, странное поведение?

Элиза отрицательно качнула головой.

– Ничего такого. Она очень хорошая девочка, правильная. Никогда не уходила ночью на дискотеки, не курила. Не употребляла наркотики.

Многие матери так считают, дети умеют очень сильно удивлять.

– У нее был мальчик? Знаете, в её возрасте девочки уже засматриваются на противоположный пол.

– Вы об Эрике, да? Об этом ублюдке, который сбивал её с толку, курил под нашими окнами и свистел, вызывая ее на свидание. Я не пускала! Я даже плеснула на него один раз помои. Нет, моя девочка с такими уродами не встречается! Она бы не стала, она скромная и...

Элиза закрыла лицо руками, я тихо выдохнула, понимая, что задела то самое болезненное, то самое, что так мучит саму миссис Бероев.

– Значит, вы не разрешали им встречаться? – тихо спросила я.

Женщина резко вскинула голову.

– Считаете, это я виновата, да? Я виновата в том, что она это сделала?

– Нет, я так не считаю.

– Считаете, – она посмотрела на меня с какой–то отчаянной ненавистью, – я не хотела, чтобы моя дочь стала такой как они, эти грязные шлюшки, которые красят лица в четырнадцать лет и спят с кем попало...Вера ходила со мной в церковь, она...

Я слушала этот монолог, не перебивая. Я даже знала, что именно она кричала своей дочери, когда та шла на свидание с Эриком Хэйндли. Примерно то же самое кричала и моя собственная мать.

– Элиза, я уверена, что вы ни в чем не виноваты. Иногда подростки, они настолько замкнуты в себе, что мы даже понятия не имеем, насколько им по–настоящему страшно и одиноко.

Она меня словно не слышала.

– Моя девочка, в отличие от этих шлюшек, по вечерам ходила по домам и собирала пожертвования для местной католической церкви. Когда другие вертели задницами на вечеринках, Вера ездила на уроки музыки. Она ценила, что я вкалываю по двенадцать часов, чтобы она могла заниматься с частным учителем. Вы понимаете? Она не могла...не могла так.

– Понимаю, конечно.

Я протянула руку и сжала ее запястье.

– Ваш муж скоро вернется?

– Не знаю. – Элиза отвернулась, – он, возможно, останется в ночную.

– Можно мне посмотреть комнату Веры? Это помогло бы мне понять, почему она это сделала. Я обещаю ничего не трогать.

Элиза несколько секунд смотрела на меня, а потом кивнула:

– Да, можно. Конечно.


Когда мы зашли в комнату Веры, я отметила огромный контраст со спальней Аниты.

Ничего общего, все настолько разное, настолько... небо и земля.

На стенах висели портреты Веры, на них она была похожа на куклу. Идеальную красивую куколку, пример для подражания. На всех фото девушка одета в юбку до колен, закрытые кофточки, ее волосы собраны или в хвост, или заплетены в косу. Вещи не яркие в сиренево–розовых тонах, как шторы на окнах её спальни и покрывало на аккуратно застеленной постели.

– Элиза, вы не знаете, Вера вела дневник?

Я посмотрела на женщину и увидела, как та нахмурилась.

– Думаю, что вела. В интернете. Она часто что–то там писала по вечерам, но если я заходила, она тут же закрывала крышку ноутбука.

– Вы знаете, о чём она могла там писать?

Элиза пожала плечами.

– Я не знаю, никогда не проверяла.

– Я могу взять ноутбук на несколько дней? Может, мне удасться что–то прочесть.

Кажется, она задумалась, а потом, тяжело вздохнув, ответила.

– Да, возьмите. Там всё равно поставлены пароли, не думаю, что вы что–то найдете.

«Если не проверяла, то откуда знаешь про пароли?»


Внизу зазвонил телефон и Элиза, извинившись, вышла из спальни. Когда за ней со скрипом закрылась дверь, я подошла к окну и, раздвинув шторы, посмотрела вниз. Дождь лил как из ведра. Я опустила взгляд на подоконник и увидела на нем следы. Странные царапины. Потрогала оконную раму. Изнутри казалось, что ручка отломана, окно не должно было открываться.

Я вернулась к письменному столу и долго смотрела на монитор открытого ноутбука, потом тронула мышку и экран засветился.

Вернулась Миссис Бероев.

– Из похоронного бюро звонили, уточнили время панихиды.

Она снова несколько минут смотрела на меня, а потом вдруг спросила:

– Разве может человек, который верит в Бога, совершить самый страшный из грехов?

А потом сама себе ответила:

– Может, если его искушает дьявол. Помогите мне, Ксю....я хочу знать почему она это сделала.


***


Давно я этого этим не занималась...еще с колледжа. Что ж, придется вспомнить, как взламывать аккаунты. У хороших девочек иногда имеются плохие способности. Я смотрела на закрытый блог Веры Бероевой и одновременно сбивала пепел с тлеющей сигареты в полную пепельницу. Блог с черно–бордовым фоном совсем не соответствовал образу на портретах. Вверху надпись кроваво–красными буквами: « Lasciate ogni speranza voi ch'entrate»*1.

Я знала, откуда цитата, без проблем прочла на латыни.

«Какой же пароль ты выбрала...?»

Я взломала аккаунт через десять минут, и еще через пять уже читала первые записи Веры.

Спустя час, смотрела на экран не моргая, особенно на фотографии где этот ангелочек, с длинными белыми волосами позирует сама себе в зеркале почти голая, в черных чулках и с красной помадой на пухлых капризных губах. Снимки с вечеринок, где Вера в вызывающей одежде курит сигарету и призывно улыбается тому, кто её фотографирует. Хорошая примерная девочка...оказывается вовсе не примерная.


«Свяжи меня, поставь на колени, я хочу любить тебя ртом бесконечно, мой Дьявол... бесконечно»

Я пролистала еще несколько записей. Пока не дошла до самых последних.

«Да. Я сделаю это... я сделаю то, что он просит, там, где он просит. Все для него сделаю…»

А внизу еще один снимок, на котором видно плоский девичий живот с сережкой в пупке, тонкие пальцы, отодвигающие кружево красных трусков и черный символ бесконечности на слегка воспаленной коже в паху.

Я судорожно сглотнула и вспомнила о том, что мне сказала Юлия, сестра Аниты, когда я была у нее сегодня утром, перед визитом к Элизе.

В самом углу монитора мигал оранжевый цветок программы мгновенных сообщений.

Я кликнула на него два раза. У меня снова запросило пароль. Я несколько секунд смотрела на баннер, потом ввела слово «бесконечность» и передо мной развернулся список контактов.

Дотлевшая сигарета обожгла пальцы, и я чертыхнулась, затушила горящий фильтр в пепельнице.

Не так уж много контактов, странные «ники» пользователей, аватарки с готической тематикой. Я клацала на каждый из них, сама не зная, что ищу. В основном имена женские. Беседы самые обычные, то о чем могут болтать школьницы по вечерам, когда не спится. Я хотела закрыть программу и вдруг заметила одно непрочитанное сообщение от пользователя «Смерть».

– Я так и не получил твои фото, ты обманула меня, а я ненавижу ложь.

Я вздрогнула. Несколько секунд смотрела на монитор и на аватарку пользователя, где был изображен темный силуэт в капюшоне, вместо лица чернота. Все сообщения с этим пользователем были удалены. Я зашла в настройки программы и нашла историю сообщений. Нажала кнопку «восстановить последние».


Morte 00:15:32

– Какая музыка тебе нравится?

Lacrima 00:15:34

– А тебе?

Morte 00:15:46:

– Потяжелее

Lacrima 00:16:

– Что именно?

Morte 00:23:


– Сброшу – послушаешь.

Lacrima 00:24:

– Давай. Почему ты назвался «Смертью» сегодня?

Morte 00:26:

– Я и есть Смерть.

Lacrima 00:26:

– Смеешься, да?

Morte 00:31:

– Ты сделала татушку, как я просил?

Lacrima 00:32:23:

– Нет.

Morte 00:32:34:

– Врешь!

Lacrima 00:32:37:

– Не вру.

Morte 00:32:47:

– Врешь. Сделала. Там внизу, где я сказал.

Lacrima 00:32:51:

– ДА! Сделала.

Morte 00:33:04:

– Я проверю. Музыку слушаешь?

Lacrima 00:35:56:

– Ммммм… слушаю.

Morte 00:38:13:

– Откинься на спинку стула и закрой глаза. Чувствуешь меня?

Lacrima 00:39:23:

– Я хочу чувствовать тебя по-настоящему.

Morte 00:40:12:

– Соскучилась?

Lacrima 00:40:21:

– Да. Безумно.

Morte 00:40:31:

– Возьми стилет.

Lacrima 00:41:10:

– Я не хочу сейчас.

Morte 00:41:19:

– Хочешь. Ещё как хочешь. Возьми, я сказал. Взяла?

Lacrima 00:42:10:

– Да.

Morte 00:43:45:

– Положи на стол, так близко, чтоб, когда я скажу, ты достала до него. Теперь сними трусики и дотронься до себя. Сейчас…

Lacrima 00:44:57:

– Когда я увижу тебя снова?

Morte:

– Скоро.

Lacrima 00:45:41:

– Когда? Я не могу больше ждать.

Morte 00:45:55:

– Возьми стилет…

Lacrima 00:50:23:

– Когда? Пожалуйста…

Morte 00:50:34:

– Ты готова умереть ради меня?

Lacrima 00:50:45:

– Ради тебя я готова на всё, ты же знаешь.

Morte 00:50:55:

– Режь…

Lacrima 00:51:32:

– Пожалуйста. Мне больно.

Morte 00:52:45:

– Даааа, больно. Ты плачешь. Тебе это нравится. Режь и двигай пальцами быстрее, маленькая русская сучка. Тебе нравится быть моей маленькой сучкой?

Lacrima 00:52:56:

– Даааа.

Morte 00:53:49:

– Быстрее…

Lacrima 01:05:12:

– Я люблю тебя…

Morte 01:06:32:

– Жду фото.

Lacrima 01:08:34:

– Когда ты позовешь меня к себе снова?

Morte 01:08:38:

– Фото вышлешь на электронный ящик. Сейчас!


Я в оцепенении смотрела на переписку. Значит, кто-то и правда заставлял их это делать? Почему ИХ? Почему я провела сразу же эти параллели?

Потому что обе девочки в дневниках пишут, как под копирку. Кто-то общался с ними через интернет. Я несколько раз перечитала диалог и так и не поняла, кто скрывается за прозвищем «Смерть». Вера не называла его настоящим именем и, тем не менее, чувствуется, что она его знала и в реальной жизни. Этим кем-то мог быть Эрик? Мог, вполне, но с трудом верилось, что семнадцатилетний мальчишка был способен настолько психологически давить на девчонку. Хотя не я ли всегда говорила, что дети способны сильно удивлять, а их жестокость самая страшная и неуправляемая.

Я должна встретиться с Эриком, потому что если это он, то могут быть еще жертвы игр со стилетом. Только почему стилет? И почему и «Смерть», и «Слеза» написаны по-итальянски?

Покоя не давал знак бесконечности. Это слово фигурировало везде, так же оно было на визитке Иван Волин. Анита утверждала, что это он заставляет ее резать себя. Какая связь между Иван, Анитой, Верой и Эриком? Если она вообще есть.

Я могу спросить об этом самого Иван, разве нет?


***


Я смотрела на свой сотовый около получаса, потом взяла его в руки. Поискала визитку в сумочке и не нашла. Черт. Куда я ее дела? Ладно, придется звонить в его офис. Долго шли длинные гудки и, кажется, за это время у меня над верхней губой выступи капельки пота. Я уже готова была отключить звонок, как вдруг услышала именно его голос, а не секретаря:

– Вам завтра не нужно рано вставать?

От удивления я пролила на себя кофе и тихо выругалась, услышала смех и по телу прошла дрожь.

– Вас учили здороваться, мистер Волин?

– Всему, что знаю, я учился сам, Ксения.

– Правила хорошего тона явно не входили в ваш самоучитель.

Снова его смех и мое тело покрывается табуном мурашек.

– Правила хорошего тона? Понятие не имею что это такое. Вы не ответили на мой вопрос.

– Я обязана на него отвечать?

Подкурила еще одну сигарету и повернулась вместе с креслом к окну.

– Да. Вы мне позвонили, а, значит, я имею право задавать вопросы. Почему набрали номер офиса, а не мой личный?

Пальцы сильнее сжали сотовый. Я не ответила.

– Так вам не нужно завтра рано вставать, Ксения?

За окном сверкнула молния.

– Нужно, мистер Волин. Я всегда рано встаю.

– Работа?

– Нет. Привычка.

– Тогда зачем вы мне звоните, если вам завтра рано вставать?

От его наглости кровь бросилась мне в лицо.

– Разговор по телефону не означает, что меня ждет бессонная ночь.

– Вы позвонили просто поболтать?

Вопрос прозвучал издевательски. Позвонить человеку, к которому не могут пробраться журналисты, чтобы просто поболтать.

– Нет.

– Тогда с какой целью вы набрали мой номер, Ксения, в полдесятого вечера?

– Вовсе не затем, за чем вы подумали, – выпалила я, уже жалея, что поддалась идиотскому порыву задать ему интересующие меня вопросы.

– Откуда вы знаете, о чем я думаю?

– Уверена, что ваши мысли далеко не невинны.

Он расхохотался.

– Вы правы. Так зачем вы позвонили, Ксения?

– Хочу задать вам несколько вопросов.

– Грязные игры по телефону?

Я выдохнула и сильно затянулась сигаретой. Он пытается выбить у меня почву из-под ног, шокирует меня, ставит в тупик, озадачивает каждым вопросом и ответом. Это верная тактика, когда нужно полностью подавить собеседника и отобрать ведущую роль в разговоре, поставить в неловкое положение тем самым начиная манипулировать.

– Нет, я бы хотела встретиться.

– Это теперь так называется? Встретиться, чтобы позадавать вопросы? Мне не нужен психилог, мисс Логинов, но я зачем-то понадобился вам, верно?

Господи, как же сложно с ним говорить, каждое слово он искажает и вносит в него совершенно иной смысл. Я посмотрела на экран ноутбука, где с фото мне улыбалась Вера Бероева.

– Я хочу поговорить с вами об Аните Серовой. Вы знали такую?

Несколько секунд молчания.

– Нет. Понятия не имею, кто это. Ваша пациентка, Ксения?

– Да, моя пациентка. Мы можем поговорить? Не по телефону, естественно.

Снова молчание, и мне кажется, я слышу, как стучит мое сердце.

– Да. Завтра. Я пришлю за вами водителя.

– Я сама доберусь, мистер Волин, не стоит беспокоиться. Во сколько я могу приехать? Желательно в первой половине дня.

– Боитесь остаться со мной наедине вечером?

– А я должна вас бояться?

– Возможно, – не задумываясь ответил он и я почувствовала, как сердце пропустило один удар.

– Я вышла из того возраста, когда нужно бояться мужчин.

– Неужели у страха есть возраст, доктор Ксения? Приезжайте после двух часов дня. Адрес вы знаете.

Я поежилась от мысли, что нужно ехать к нему домой.

– Мы не можем встретиться в вашем офисе?

– А говорили, что не боитесь мужчин. Хорошо, приезжайте в офис, позвоните, когда припаркуетесь, за вами спустятся и проведут вас.

Он отключился, и я вдруг поняла, что все время нашего разговора не дышала.


ГЛАВА 8


Я припарковала машину на «–3» и, подумав, все же не позвонила Волин, поднялась в лифте на тридцать первый этаж и прошла в дамскую комнату. Около двадцати минут я просто рассматривала себя в зеркале. Еще никогда в своей жизни я так долго не думала над тем, что мне надеть. Не потому что я хотела ему понравиться, а наоборот, продумать каждую деталь, чтобы ни одна из них не послужила намеком, иначе он решит, что я пытаюсь его соблазнить. А я пытаюсь? Нет, всячески это отрицаю, что уже само по себе неестественно, все признаки «болезни» налицо.

Я чувствовала, что нравлюсь ему, и мне это ужасно льстило, вопреки всем моим жизненным принципам никогда не влезать в отношения с самоуверенными альфа-самцами. Таким, как Волин, нравятся все женщины, нет критериев, нет определенного вкуса, скорей всего каждая является очередной жертвой, которую или легко покорить или нелегко, только результат останется неизменным и в его пользу.

Все же я оделась так, как того требовала цель этой встречи: в элегантную белую блузку, серую юбку до колен и жакет с шарфиком, собрала волосы на затылке в узел и заколола шпильками.

Я выглядела так, как должна выглядеть психолог на сеансе с пациентом.

Сейчас, глядя в зеркало, я решила, что нанесла слишком много косметики, достала влажные салфетки и стерла с губ помаду. Вот так намного лучше. Если я буду выглядеть, как обычно на работе, то и вести себя буду соответственно.

Я подошла к секретарше, дождалась, когда та положит трубку и обратит на меня внимание.

– Я к мистеру Иван Лукасу Волин.

– Вам назначено? Он сейчас на важной встрече.

Секретарша скептически осмотрела меня с ног до головы, и я в ответ так же пристально смотрела на нее, она первая отвела взгляд.

– Да, мне назначено.

Девушка нажала кнопку на коммутаторе.

– Мистер Волин к вам посетительница, – посмотрела на меня, я бы сказала, с нескрываемым интересом.

– Ксения Логинов, – подсказала я.

– Некая Ксения Логинов. Хорошо, я скажу, чтоб подождала. Провести? Хорошо, мистер Волин.

Она встала с кресла и одернула пиджак на талии.

– Мистер Волин будет через минут пятнадцать, он просил обождать его в кабинете. Хотите что-нибудь? Кофе?

– Нет.

Секретарша провела меня по узкому коридору, застеленному темно-карминовым ковролином, на стенах висели странные картины, под стеклом засушенные цветы, притом одни и те же – вереск. Мы подошли к кабинету, она набрала код на маленьком щитке возле массивной дубовой двери, щелкнул замок, девушка пропустила меня вперед, затем зашла следом за мной, раздвинула жалюзи, включила кондиционер и вышла.

Я прошлась по кабинету, всматриваясь в такие же точно картины, как в коридоре.

Экстравагантно и загадочно, вместо живописи повесить гербарии.

Странно, ни одного портрета или фотографии, совершенно пустой кабинет и очень строгая мебель, ультрасовременная, без какой–либо вычурности. Черные кожаные кресла, диван, застекленный шкаф с графином и шестью стаканами. На письменном столе несколько шариковых ручек и карандаши. Стены выкрашены в светло–серый цвет с белыми разводами.

Если рассуждать, как психолог и исходить из того, что убранство дома или кабинета это штрих в портрете пациента, то я охарактеризовала бы Волин, как аскета, очень сдержанного, без эмоционального. А ведь это не так. Значит дизайн продуман именно для того, чтобы у его посетителей, партнеров и собеседников складывалось о нем ошибочное мнение. Очень интересный ход, мистер Волин, вы начинаете играть, еще до того, как успеваете сказать первое слово.

Я села в кресло и достала блокнот, в котором записала все вопросы к Волин, чтобы идти по намеченному плану и не запнуться в середине.

Минут через десять я заскучала, снова прошлась по кабинету, подошла к столу со стороны кресла хозяина кабинета. Вот и фото, первое и единственное. Я протянула руку и взяла снимок, спрятанный под зеркально чистое стекло с тоненькой серебристой рамкой.

На фотографии я видела самого Иван и паренька лет пятнадцати. Поднесла к глазам. Мне показалось, что мальчика я видела, несомненно видела и даже более того, кажется, его знаю. Я нахмурилась, всматриваясь в лицо подростка – такие же черные волосы, как у Иван, а вот глаза карие и кожа немного темнее. Паренек довольно интересный, запоминающийся. Сережка в ухе, слегка вызывающий взгляд, длинные волосы, собранные в хвост на затылке. Я определенно его видела, снова посмотрела на стол и заметила в пластмассовой подставке стилет, он лежал ребром, в лезвии отражались солнечные блики, а инструктированная ручка привлекала внимание двумя черными овальными камнями, прижатыми к друг другу, образуя восьмерку. Похоже на антиквариат.

Я невольно протянула руку к стилету.

– Это мой младший брат – Чико.

Я вздрогнула, как всегда он напугал меня, появился эффектно и неожиданно. Как черт из табакерки.

Волин выглядел иначе, чем на той вечеринке и даже не как в тот вечер, когда подвез меня с работы. Сейчас на нем был белый тонкий трикотажный свитер на голое тело и джинсы. Я видела все ту же цепочку у него на шее, под круглым вырезом, рукава закатаны до локтей. Очень крепкие руки для бизнесмена, отметила я, жгуты вен, сильные пальцы, скорее всего, он занимался или занимается спортом. Теперь я посмотрела на его лицо и поняла, что очень сильно нервничаю. Волосы Волин казались влажными и мягкими, словно он только что прошелся по улице под дождем, на скулах легкая щетина, а глаза чуть прищурены, и он пристально меня изучает. Я снова поразилась этому невероятно светлому цвету глаз, такой бывает всего у десяти процентов населения земли. Я даже где-то читала, что это мутация генов. В сочетании со смуглой кожей этот контраст был сногсшибательным и белый свитер настолько выгодно подчеркивал бронзовый загар, что мне захотелось уже в который раз зажмуриться.

Иван очень высокий, на полторы головы выше меня и потрясающе красивый, как с обложки глянцевых журналов. Я уловила запах его парфюма и сигарет, тело мгновенно отреагировало предательской дрожью. Иногда запах творит с нами нечто невообразимое, заставляет инстинкты просто вопить от насыщенности полученных эндорфинов или наоборот - запах может вызвать едкое отвращение. То, как пах для меня Волин, наверное, напоминало самый утонченный соблазн на уровне подсознания.

– Он почти на вас не похож, – выдавила я из себя.

– Чико – мой сводный брат, младше меня на двадцать лет. Он похож на свою мать.

Я аккуратно поставила портрет на стол и отошла от Волин на несколько шагов назад. Чем дальше он от меня, тем увереннее я себя чувствую.

– Присаживайтесь, Ксения. Селеста придложила вам кофе?

– Нет... То есть, я отказалась.

Он усмехнулся, и мне опять захотелось зажмуриться, а потом его взгляд потяжелел.

– Почему отказались?

Какая резкая перемена, даже тон голоса немного ниже, и это заставляет сердце биться чуть медленней, чем обычно. Я вдруг поняла, что этот человек может поставить взглядом на колени, если захочет, и он прекрасно знает об этом.

– Мне не хотелось кофе.

– А сейчас вам хочется?

От его вопроса по телу пошли мурашки, медленно, вдоль позвоночника до самого копчика. Эти слова были невероятно сексуальны, особенно именно таким тоном. Совершенно невинный вопрос произнесен так, что в нем слышен совсем иной подтекст.

Иван – очень тяжелый тип собеседника, кажется, что он говорит слишком открыто, обескураживая прямотой, а на самом деле ни одно слово не сказано просто так. Он играет в свою игру, охотник и жертва, ждет, когда что-либо выбьет почву из-под ног собеседника и тогда он вас безжалостно сожрет. Хищник хочет, чтобы вы побежали, и он пустится по вашему следу, безошибочно точно, отыскивая вас по запаху страха и адреналина.

– Нет.

Волин усмехнулся и сел напротив меня, откинулся на спинку кресла. Я снова подумала о том, что мне хочется запустить пальцы в его волосы и ощутить какие они на ощупь.

– Итак, судя по тому как вы одеты, у нас и правда строго деловая встреча, определенно вы умеете удивлять.

– Почему? Я ведь сказала об этом заранее.

Иван улыбался, хотя его глаза в этом не участвовали. Он словно изучал меня, и я в который раз отметила, насколько сексуальная у него улыбка, умопомрачительная, настолько притягательная, что хочется смотреть снова и снова. Его небрежная поза, полная расслабленность хищника, который слишком уверен, что жертве никуда не деться, заставляла меня то и дело смотреть на вырез его свитера, на мышцы торса, под тонким трикотажем, на длинные ноги, вытянутые на ковер. Бросила взгляд на туфли – начищены до зеркального блеска, ни капли грязи. Значит, он не ходил по улице под дождем, тогда почему у него влажные волосы? Принял душ перед моим приходом? Прямо здесь? В офисе?

– Потому что женщины часто говорят совсем не то, что думают.

Взгляд медленно заскользил по моей шее к вырезу блузки и снова поднялся к моему лицу. Я, кажется, начинала понимать, почему женщины сходят по нему с ума – он намеренно заставляет их чувствовать сексуальный подтекст в каждом взгляде, в каждом слове, превращая любую беседу во флирт, своеобразную охоту на живца.

Приманка он сам.

– Не нужно обобщать, мистер Волин, всегда есть исключения из правил. Я хотела поговорить с вами о своей пациентке, Аните Серовой. Вы ее знали?

Он пожал плечами, и я увидела, как напряглись мышцы на сильных руках, натянув ткань свитера.

– А должен был? У меня плохая память на имена.

«А что ты запоминаешь, Волин? Тела? Родинки, татуировки?»

– В принципе должны были, эту девушку недавно арестовали за незаконную попытку проникновения к вам в дом.

Я посмотрела в блокнот и зачеркнула первый вопрос.

– Припоминаю, но смутно, ко мне в дом часто пытаются незаконно проникнуть хорошенькие женщины.

– Анита не женщина, она подросток, ей было всего шестнадцать.

– Было?

– Да, было. Анита покончила с собой несколько недель назад.

Иван скиптически приподнял одну бровь.

– Печально, примите мои соболезнования.

Ни одного лишнего телодвижения, ни одной эмоции, ничего. Легкое сожаление и всё. У него железная выдержка, а возможно он и в самом деле её не помнит, или не знает.

– Я пытаюсь в этом разобраться, мистер Волин.

– А при чем здесь я?

– Анита упоминала вас в записях в своем дневнике.

– Думаю, вы бы удивились, если бы узнали, какое количество женщин упоминают меня в своих дневниках.

Подался вперед и взял в руки стилет, перевернул его острием вниз, потом обратно. Движения отточены до автоматизма, видно, что это привычное для него развлечение во время беседы.

– Нет, не удивилась бы, – парировала я, – только вряд ли эти женщины пишут о том, что вы резали их кожу стилетом и лили воск на их тело или я ошибаюсь?

Стилет перестал крутиться в его пальцах.

– Все, что вы перечислили, это самые невинные вещи, которые можно вспомнить, побывав в моей постели, мисс Ксения Логинов.

Я покраснела от кончиков ногтей до кончиков волос.

– У вас были проблемы с законом за связи с несовершеннолетними?

Он снова откинулся на спинку кресла:

– Вы психолог или следователь? А может, мы на исповеди?

– Отчего же? Я задаю эти вопросы с целью понять, почему моя пациентка добровольно ушла из жизни...

– А вы не смогли этого предотвратить? Мучают угрызения совести? Думаете, что вы сделали не так? Ищите виновных, доктор? Я подхожу на эту роль, не так ли? На роль виновного.

Я резко выдохнула от этой режущей прямоты. Браво, мистер Волин, вы тут же попытались нащупать моё слабое место, нанести удар, чтобы убедиться в своей правоте и попали в цель.

– Не знаю, на какую роль вы подходите, просто пытаюсь понять, какое отношение может иметь к шестнадцатилетнему ребенку взрослый мужчина. В какие бы игры вы не играли в постели, я надеюсь, ваши партнерши достигли совершеннолетия!

– Я не знал эту девочку, я никогда ее не видел, и я понятия не имею, какого дьявола она писала обо мне в своем дневнике. Вы удовлетворены?

Нет, я не была удовлетворена, я увидела, что он злится, только не могла, понять почему.

– Что вас больше всего шокировало в ее дневнике? Упоминание моего имени или перечисление того, что она хотела, чтобы я с ней сделал?

В этот момент он схватил меня за руку, я не ожидала, и кожу словно обожгло от прикосновения его пальцев. Я судорожно сглотнула.

– Отпустите.

– Вы боитесь прикосновений?

Да, его прикосновений я боялась, потому что они вызывали во мне совсем не те чувства, что должны были. Не вызывали отвращения, отторжения, а наоборот – первобытное странное желание еще больших касаний, сильных, властных, порабощающих.

– Мы снова обсуждаем мои страхи, мистер Волин?

– А чего вы боитесь, Ксения? Что пугает маленького доктора- психолога?

В нем меня пугало все, а особенно реакция собственного тела только на звук его голоса.

– Отпустите мою руку и давайте продолжим беседу, если вы не против?

– Против! Ответьте на вопрос, и я отпущу.

Я несколько секунд смотрела ему в глаза, его явно забавляла эта ситуация, где вопросы теперь задавал именно он.

– Равнодушие. Больше всего меня пугает именно равнодушие.

– Как сильно бьется ваш пульс, можно подумать вы и правда меня боитесь, или возбуждены.

Я невольно облизала пересохшие губы и увидела, как он внимательно проследил за кончиком моего языка, светло-голубые радужки потемнели, он слегка надавил большим пальцем на мое запястье и, сминая кожу, провел им по тыльной стороне ладони.

– Какие холодные руки. Так вы боитесь или я вас возбуждаю?

Он не просто меня возбуждал, я превратилась в сгусток оголенных вибрирующих нервов, в моих мыслях я уже стонала под ним на этом столе, глядя в эти обжигающие глаза. Я почувствовала, как напряглись соски под кружевным лифчиком, и как влажно стало между ног. Боже... если Я так на него реагирую, то как может отреагировать подросток, совершенно не знающий толк в таких утонченных играх на чувственность. Я не хотела, чтобы он отпускал мою руку, и в тот же момент появилось непреодолимое желание убежать.

– Ни то, ни другое, мистер Волин, я просто не люблю, когда меня трогают чужие люди. Мне это неприятно.

– Готов поклясться, что сейчас вам это приятно, более того - вы просто мечтаете, чтобы я трогал вас везде, кошка?

– Что? – мои глаза округлились, и я резко отняла руку, – как вы меня назвали?

Он засмеялся, сложил руки на груди:

– Я назвал вас кошкой. Вы такая же дикая, так же противитесь ласке, даже если про себя урчите от удовольствия.

Я почувствовала вспышку злости, нет, даже ярость. Он намеренно выводил меня из себя, намеренно ставил в неловкое положение, или же... он настолько умен и хитер, что умело увел разговор в нужное ему русло.

– Я не кошка, и вы понятия не имеете, что может заставить меня испытывать удовольствие, – выпалила я.

– А мне кажется, я прекрасно знаю, что именно, – Волин резко подался вперед, гипнотизируя меня взглядом.

– Вы слишком самоуверенны.

Я встала с кресла, а он остался сидеть.

– Я думаю, наш разговор окончен. Если у меня возникнут еще вопросы, я вам позвоню. До свидания, мистер Волин.

Я развернулась и пошла к двери. Внезапно он оказался позади меня, и его рука легла на круглую ручку, отрезая мне пути к отступлению, я услышала его голос прямо над своим ухом.

– В следующий раз придумайте причину для встречи со мной поубедительнее.

– Следующего раза не будет! – ответила я. – Дайте мне выйти.

– Будет, – его дыхание обжигало затылок и у меня пересохло в горле, – будет, и вы прекрасно это знаете. Хотите, я подожду, пока вы снова позвоните или сэкономим наше время, и я это сделаю сам? Например, завтра приглашу вас куда-нибудь?

Я резко обернулась:

– Сделайте одолжение, мистер Волин, избавьте меня от вашей самоуверенной наглости. Со мной это не работает.

Голубые глаза вспыхнули любопытством, и он облокотился о косяк двери прямо над моей головой.

– А что работает, Ксения?

Он вдруг убрал прядь волос с моего лица, а я замерла, осознавая, настолько он сейчас близок ко мне.

– Ничего из привычных для вас методов.

– Хотите сказать, что, как психолог, видите меня насквозь?

– Вот именно, – нагло ответила я и хотела открыть дверь, но он вдруг схватил меня пятерней за горло и жадно впился в мой рот губами, от неожиданности я задохнулась, но его напор был настолько яростным, что у меня потемнело перед глазами и подогнулись колени. Он не целовал, а просто взял мой рот, самым наглым образом, самым невероятным и властным. Это было настолько развратно и порочно, что мне показалось, у меня завибрировал каждый нерв на теле от первобытного возбуждения. Словно это не поцелуй, а голый, пошлый секс, когда тебя берут прямо в одежде. Его язык переплетался с моим, а губы мяли, отбирали, порабощали, трахали мой рот. Я даже не обратила внимания, как он выдернул шпильки из моих волос и локоны упали мне на лицо. Я понимала, что вопреки всему отвечаю на поцелуй, отвечаю с диким голодом, с безумием, которое потекло по венам, словно мне впрыснули дозу героина, против моей воли, и кайф уже овладел всем телом. Запретный, порочный, грязный кайф. Пальцы на моей шее переместились к скулам, удерживая, не давая оторваться, другой рукой, он зарылся в мои волосы на затылке. Я задыхалась, меня трясло как в лихорадке, а каждое влажное касание губ заставляло взвиться от возбуждения, примерно так можно чувствовать себя в преддверии оргазма, но это только поцелуй, но какой... меня никогда так не целовали. Господи, мне сейчас казалось, что до этой секунды меня вообще не целовали. С моих губ невольно сорвался стон и в тот же момент Иван резко выпустил меня.

Мой пульс просто зашкаливал, а сердце билось так сильно, что стало больно в груди. Иван улыбался, но улыбка тронула только его чувственные, влажные губы, а глаза наоборот казались непроницаемыми и очень темными.

– Это вы тоже предвидели? Вашу реакцию? А, доктор?

Я распахнула дверь и бросилась вон из кабинета, пролетая мимо секретарши, лихорадочно поправляя волосы, одергивая жакет. Он всего лишь поцеловал, а у меня было такое чувство, что меня отымели, жестко, сильно, до синяков и ...самое ужасное – мне это понравилось.


***


– Мы нашли четыре похожих случая. Не в нашем районе. Четыре, Ферни. Достаточно для того, чтобы получать разрешение на расследование. Стэф связалась с начальником округа и через час все подробности тех самоубийств лягут на мой стол.

Алекс смотрел на экран компьютера и автоматически прокручивал страницу вниз вверх.

– Смотри, Ольга Мински, семнадцать лет, выпускница, покончила с собой в общественном месте, недалеко от рынка рано утром полгода назад. Неблагополучная семья, девочка посещала заведения сатанинской тематики. Никто не удивился, что она закончила так плачевно. Обрати внимание оружие самоубийства – стилет. Теперь дальше, четыре месяца назад Кристина Шульц, пятнадцать лет, то же самое – неблагополучная семья, мама–одиночка, алкоголичка, девочка покончила с собой на улице, недалеко от набережной в предрассветное время, оружие самоубийства – стилет. Никто и не подумал связать эти самоубийства вместе. Они произошли в разных районах, а так как не было открыто дело, то сведения потерялись в архивах. Три месяца назад Елена Попович, шестнадцать лет, увлекалась готикой, посещала тематические вечеринки, не употребляла наркотики. Она покончила с собой на Городской площади у фонтана, перерезала вены чем? Стилетом, Ферни, стилетом!!! И Ксения Спаркс из многодетной семьи, покончила с собой тем же методом. Затем мы имеем Аниту Серову и Веру Бероеву. Всех их связывает несколько вещей – они русские, блондинки, примерно одного возраста, оружие самоубийства.

Ферни смотрел на экран компьютера, на то, как быстро Алекс открывал страницы, как лихорадочно говорил, у него даже пальцы подрагивали, а в пепельнице дымились несколько окурков.

– Только Вера Бероева немного не вписалась в общую картину – она хорошая девочка из хорошей семьи, пусть с маленьким достатком, но все же. Он прокололся, понимаешь? Он почему–то здесь прокололся. Если бы Вера и Анита не учились в одной школе и не жили в одном районе, мы бы даже не узнали об этом, не стали бы сравнивать. ОН почему-то убил с интервалом меньше месяца, сорвался или почуял опасность.

– УБИЛ? То есть ты уже считаешь, что это убийства? Вспомни об уликах, вспомни про то, что нет ни единого свидетеля, никаких следов насилия. Ничего! На стилете только их отпечатки пальцев, только этих девочек.

Ферни сам достал сигарету и закурил.

– Я не уверен, но я думаю, нужно начинать расследование. Если он не убивал их, то точно заставлял это делать, что тоже расценивается как преступление. Но нет...я уверен, что убивал...уверен.

– И каким образом, Ал? Как он убивал? Их собственными руками? Ты придумал очередного серийного маньяка, Алекс?

В этот момент Алекс вскочил с кресла, и оно с грохотом упало на пол.

– Стэф! Офицер Стэф! Идите сюда!

Молодая женщина в полицейской форме зашла в кабинет.

– Сядьте вот здесь. Да, вот так.

Алекс поднял кресло и усадил лейтенанта Теппер, развернул спиной к себе.

– Раслабься, так словно ты спишь, не сопротивляйся.

Алекс обхватил Стэфани сзади и взялся пальцами за ее запястья.

– Вот как он это делал. Да! Ферни! Ты гений! Он делал это их руками! Он был вынужден рассекать ткань, а не резать, одним движением. Рубить. Делать резкий удар, вот почему раны настолько глубокие.

– Но они должны были сопротивляться!

– Нет, он накачивал их какой-то дрянью.

– Свидетельство экспертизы...

– Плевать, проверь снотворные и наркотические препараты. Пересмотрим снова заключение экспертизы. Поднимай патологоанатома на ноги. Не отдавать тело Веры родителям, пока идет следствие.

– Ты никогда этого не докажешь.

– Докажу. Уверен, что как только получу все доки по предыдущим жертвам будут еще зацепки.

Алекс повернулся к Фернандо.

– Мы должны получить разрешение на расследование, уверен, мы найдем еще не мало сюрпризов. Весь расчет был на то, что мы изначально даже не обратим внимания, не свяжем их вместе. Только с Верой прокололся, что–то заставило убить её раньше, что–то заставило дать сбой в его отлаженном механизме.

– Стэф, тереби округ, пусть высылают документы раньше, Ферни погнали к Беркли, за разрешением.

– Он сейчас на выезде, перестрелка в южном секторе.

– Едем туда, нужно идти по горячим следам. Стэф, собери мне всё, что сможешь, на Иван Лукаса Волин.

– Есть, сэр.

– Ты у меня умница, Стэф, давай, за работу.

Алекс потрепал лейтенанта Теппер по голове и, схватив куртку, быстро пошел к выходу. Стэф усмехнулась и посмотрела на Ферни, слегка задрав кудрявую голову.

– Он в ударе, да? Снова в форме?

– Он всегда в форме, фанатик хренов! Не мог подождать со своими выводами до понедельника. Прощай уик-энд на природе! Черт бы его побрал.

– Хочешь пончик?

Стэфани протянула Фернандо булку, присыпанную сахарной пудрой.

– Хочу, – Ферни откусил кусок пончика и посмотрев на Стэф, пробормотал с полным ртом, – напиши рецепт для Линды, она давно просила, а я все забывал. Эй! Заславский, подожди, я с тобой!


ГЛАВА 9


Всю дорогу я вела машину, как по инерции. По инерции закурила, по инерции включила музыку и по инерции приоткрыла окно. Несмотря на вечернюю прохладу, мне было жарко. А ещё я была возбуждена. Да, я была так возбуждена как никогда в своей жизни и ни с кем. Волин ментально меня отымел, точнее он подвел меня к той грани, когда каждый мой нерв оголился и завибрировал от желания покориться ему. Мысленно я уже отдалась Иван прямо в его кабинете. На этом чертовом зеркально-чистом письменном столе, рядом с портретом и итальянским стилетом. Я не заметила, как навязчиво тереблю первую пуговицу блузки, тереблю так, что почти оторвала ее с мясом. Я напряжена до такой степени, что кажется, немедленно взорвусь, стоит лишь прикоснуться. Чеерт, сколько времени у меня не было секса? Давно. Очень давно. Пару ночей с Алексом уже после расставания и всё. Последний раз четыре месяца назад, когда мать не отвечала на телефонные звонки и меня трясло от ужаса, особенно после того как я узнала, что ее новый любовник картежник и любитель кокаина. Я подняла Алекса среди ночи, и он разыскивал мою непутевую мамашу по своим каналам в Чикаго. Нашел, естественно, и получил от меня вознаграждение в виде неплохого утреннего секса. После чего я выпроводила его и снова не отвечала на звонки и избегала встреч. Только с Алексом я не испытывала и десятой доли этого ненормального возбуждения, когда только от звука голоса Волин, хочется свести ноги вместе, чтобы унять пульсацию между ними. Я въехала на парковку и припарковала машину на своем месте. Откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

«Вы боитесь прикосновений?»


Я не заметила, как моя рука скользнула за вырез блузки к краешку кружевного бюстгальтера, поглаживая горящую кожу. Я жаждала прикосновений, именно его прикосновений, мне почему–то казалось, что Иван касается так, что от каждого скольжения его пальцев по коже я буду сходить с ума, покрываться мурашками, задыхаться от наслаждения и корчится поджариваясь на медленном огне.

«Как сильно бьется ваш пульс, можно подумать, вы и правда меня боитесь, или возбуждены».


И то и другое вместе. Да, он пугал меня, но вместе с этим я никогда в жизни не чувствовала ничего подобного. Примитивная похоть, алчное неконтролируемое желание дикого совокупления. Все на грани инстинктов. Остро. Жадно. Невозможно.

Поднесла руку к губам и провела по ним подушечками пальцев, они горели. Настолько горячие, что мне казалось, их обожгло кипятком.

«Все, что вы перечислили, это самые невинные вещи, которые можно вспомнить побывав в моей постели, мисс Ксения Логинов».


Я выдохнула и повернула ключи в зажигании. Музыка смолкла. А что можно вспомнить, побывав в его постели? Что такого, чего не происходит в постели с другими? Это признание в склонности к насилию? Или он все же в Теме? Что Волин хотел этим сказать?

Все тело покрылось испариной, мелкими бусинками пота, я бы никогда не призналась никому, что мне ужасно хочется узнать, какие воспоминания будут у меня самой после секса с Иван Волин. Как психолог я бы охарактеризовала это как возбуждение после долгого воздержания, а как женщина я знала, что хочу именно этого мужчину несмотря на то, что совершенно его не знаю. Меня это пугало. Перед глазами проносились картинки, где я, со связанными руками, лежу перед ним, распятая, а он льет воск на мое тело и смотрит своими ледяными синими глазами. С губ сорвался стон, и я вдруг обнаружила себя откинутой на спинку сидения, ласкающей одной рукой свою грудь, а другой себя между ног. Это наваждение.


Я ворвалась в собственную квартиру и прислонилась спиной к двери. Мне все еще было нечем дышать. Сбросила жакет на кресло, сдернула шарф с шеи и на ходу сняла туфли. Я подошла к ноутбуку Веры и открыла крышку, выдохнула и начала листать файлы. Нужно успокоиться. Начать думать о другом.

Я снова зашла на блог Веры и пролистала фотографии. Я внимательно смотрела каждый снимок.

Как разительно отличалась та Верочка на портрете в анкете и эта. Там я видела красивую белокурую куколку, а здесь взрослую девушку, почти женщину с призывным блеском в глазах, с соблазнительным телом. Девушку не просто знающую, что такое секс, а излучающую этот секс каждой порой на теле. Каждым аксуссуаром одежды. Первый раз я не присмотрелась, а сейчас отчетливо видела на запястьях Веры кожаные браслеты с двумя железными кольцами на каждом из них. На шее девушки своеобразный ошейник и если присмотреться там, где волосы чуть приподняты за ухо можно увидеть такие же кольца, как и на браслетах. Я нахмурилась, воображение тут же нарисовало протянутую через эти кольца цепь. Это тематическая вечеринка. Только как Верочка, отличница, примерная девочка смогла туда попасть? Обычно на эти вечеринки приходят по приглашению, там строгий фейс–контроль и селекция. Как шестнадцатилетний подросток мог оказаться в таком месте? Или это просто одежда, стиль?

Но что–то подсказывало мне – нет, это не стиль, это костюм, дресс-код подобного заведения.

Я присмотрелась к одному из снимков рядом с Верой на столике лежала маска и купюра, свернутая в трубочку. А вот и наркотики. Скорей всего кокаин. Я сохранила снимок на компьютер и увеличила его. В объектив попал кусок барной стойки, в зеркале, за рядом подвешенных хрустальных бокалов, отражалась надпись, скорей всего название заведения. Я выписала по одной букве и прочла «Danger Grounds».

Поиск в Гугле ничего не дал. Ни одного заведения с подобным названием.

Возможно, я что–то найду в истории браузера, если она сохранилась. Да, она сохранилась.

Форумы, социальные сети, блоги, несколько сайтов о сериалах. Я уже почти было закрыла страницу как вдруг открылся сайт с предупреждением об ограничении по возрасту. Сайт с названием «Danger Grounds». Бинго, Матрешка!

Я подтвердила, что мне больше восемнадцати и попала на главную страницу. В шапке сайта красовалось лого «Боль может стать наслаждением, если ты готов принять её и впустить в себя».

Сайт тематических знакомств. Я раздумывала несколько секунд, а потом зарегистрировалась на сайте, поставила несколько своих фотографий, ввела возраст, пол, немного данных. Задержалась на «нике» пользователя, а потом написала «White cat» и нажала на регистрацию.

Прямо на главной странице красовалось объявление. Очень яркое, провокационное: две маски, наручники, ошейник и ярко–алая надпись: «Каждую неделю, только для наших пользователей вход на опасную территорию. Воплоти свои самые грязные фантазии в реальность. Полная анонимность гарантирована» и приписка мелкими буквами: «отправьте заявку на участие администрации сайта, заявка будет рассмотрена и мы дадим вам ответ можете ли вы войти на нашу территорию или нет... Если вам повезло, вы получите наше приглашение. Мы не даем разъяснений, по поводу отказа. Возможно, вы слишком мало времени зарегестрированы на нашем сайте или...вы просто нам не подходите. Найдите и в этом свое удовольствие. С уважением к вам Администрация Опасной Территории».

Посмотрела на программу мгновенных сообщений и вздрогнула, вспомнился странный, пугающий диалог.

Незнаю почему, но я вдруг скопировала ник Morte и ввела его в поиске участников сайта.

Вуаля. Да. Он числится в пользователях. Значит, вот где они познакомились. Я зашла на его страничку. Полное отсутствие информации, только аватарка мужчины в капюшоне, ник «Смерть» и несколько данных, скорей всего ненастоящих. Дата регистрации на сайте 13.11.2008. Статус «Мастер». Над аватаркой пользователя горит точка «онлайн».

В стоке «о себе» написано по–итальянски – «Dica che ama. Le presenterò il piacere infernale. Prometto. Dolce dolore illimitato»*. Яоткрылаонлайнпереводчикиперевелафразу.

«Скажи, что любишь. Я подарю тебе адское наслаждение. Обещаю. Безграничную сладкую боль».


Я нажала на личную переписку и вбила текст.

«Я скажу тебе что люблю, когда ты дашь мне, то, что обещал».


Отправила. Должна быть реакция. Обязательно. Его заинтригует. Я прождала около получаса, обновляя личные сообщения, но ответ не приходил, хоть я и видела, что мое сообщение прочитано.

Зазвонил сотовый и я вздрогнула, потянулась к кейсу, нажала на кнопку вызова.

– Да, я вас слушаю.

На том конце молчали. Ни единого звука. Глубокая, глухая тишина. Я выудила пачку сигарет, придерживая аппарат между плечом и ухом. Достала зажигалку.

– Простите, но я вас не слышу. Вы могли бы перезвонить? – отключилась, но сотовый зазвонил опять.

И снова тишина. Дурацкая шутка, совсем не смешно. Наверное, это мать, решила услышать мой голос и теперь молчит, не решаясь сказать ни слова.

– Мам! Это ты? Могла бы и не молчать, я не съем тебя, особенно по телефону. Тебе нужны деньги?

Что–то щелкнуло там...вдалеке, я услышала приглушенную музыку и какой–то странный звук. Я даже не могла объяснить, что это, как жужжание очень тихое жужжание.

– Я отключаюсь, если вам нужно поговорить перезвоните еще раз, если вы просто хотели услышать мой голос, то я сброшу вас на автоответчик.

Я выключила звонок, и в этот момент раздался характерный звук полученного сообщения. Обернулась. Он ответил. Я медленно подошла и нажала «прочесть»:

– Я всегда выполняю обещания, Кошка. Только захочешь ли ты пойти до конца? Ведь назад дороги не будет.


***


– Ал! Твою мать! Ты, гребаный сукин сын! Как? Твою мать как ты это понял?

Заславский развешивал фотографии убитых девушек на доске за письменным столом.

– Он накачивал их бета–блокаторами, они впадали в полную прострацию, в состояние похожее на кому. Это была убойная доза, она бы убила их и без этих порезов. Только умирали они раньше.

– Ты хочешь сказать, что он привозил их в общественные места уже в бессознательном состоянии?

Фернандо смотрел как Алекс прикрепил кнопками последний снимок и поморщился, глядя на фотографию Веры, самой юной из жертв.

– Он привозил их, резал вены, а потом аккуратно укладывал на скамейку. Для него это было сродни ритуалу или он бросал нам вызов, а мы ничего не замечали.

– Сукин сын!

– Еще какой сукин сын. Он неплохо знаком с фармацевтикой или же принимает этот препарат.

Фернандо сел на краешек стола.

– Они исчезали на несколько дней. Следовательно, он где–то держал их. Думаешь насиловал?

– Скорее всего, да. Бета–блокаторы погружают человека в состояние близкое к коме, замедляет сердцебиение, сильно понижает артериальное давление, но жертва скорей всего чувствовала, что с ней делают, только не могла дать отпор, не могла даже кричать. Вот почему мы не нашли следов сопротивления. Но все они имели сексуальный контакт за сутки или двое перед смертью.

– Твою ж мать! То есть этот маньяк уже полгода убивает девчонок, а мы ни слухом, ни духом!

Алекс резко повернул голову к Ферни.

– Вот именно, и он будет убивать еще. Ублюдок всех обвел вокруг пальца, не проводилось вскрытие, причины смерти были ясны, ни у кого не возникло сомнений. Мне нужен психологический портрет преступника. Я должен понимать, какого хера он хочет нам сказать, а эта тварь таки хочет. Заново допросить родителей, друзей, учителей. Всех, с кем дружили, трахались, держались за ручку, ненавидели, ругались.

– Мы приступим завтра с утра. Разрешение подписано?

– Да! Главное, чтоб не просочилось в прессу!

– Просочится! И ты прекрасно об этом знаешь.

– У нас есть фора в несколько часов, а в лучшем случае и дней. За это время мы можем что–то нарыть.

Алекс подошел к снимкам и снова пристально осмотрел каждый из них. Потом вдруг сорвал два снимка и поднес к лицу.

– Твою мать. Ферни, посмотри.

Фернандо подошел к напарнику и посмотрел на снимки.

– Что?

– Смотри внимательно. У них в паху тату или рисунок...скорее всего, тату. Видишь? Немедленно отдай снимки на увеличение, я хочу знать, что там!

– Будет сделано!

Алекс задумчиво сел в кресло и откинулся на спинку, положил снимки на стол. Потом вдруг сунул руку в карман и поднес к фотографиям маленькую черную визитку.

– Будь я проклят, если это не восьмерка! Посмотри! Видишь закругление?

– Вижу.

Заславский провел острием шариковой ручки по закруглениям на визитке, а потом снова взял снимок Анны в руки.

– Это не обязательно восьмерка, Ферни, – тихо сказал он, – это может быть знак бесконечности, как на визитке. Когда будете допрашивать знакомых и родственников остальных четырех девушек, заострите внимание на тату. Я уверен, что оно было и у них.

Алекс нажал кнопку на коммутаторе:

– Стеф! По Волин что–то есть?

– Нет, сэр, чисто. Никакой связи ни с одной из девушек.

– Уверена? Проблемы с несовершеннолетними? Завления в полицию?

– Нет, ничего из того, что ты перечислил. Связи нет. Он не безупречен, но он по другой части, в любом случае адвокаты в два счета вытаскивали Волин из дерьма.

– Ищи. Серова пыталась проникнуть к нему в дом и была задержана всего два месяца назад! Пусть с ним поговорят об этом. Что по списками учеников?

– Мы еще не всех допросили, но у многих алиби и притом железное.

Алекс несколько секунд постукивал зажигалкой по столешнице.

– Он был близок к ним. Они ему доверяли! Они его знали. Он не ловил их на улице.

Алекс достал сотовый из кармана и набрал до боли знакомый номер. Он уже знал, что она не ответит, и поэтому оставил сообщение.

«Кэт, позвони мне. Это были убийства. Слышишь? Убийства. Мне нужна твоя помощь!»


ГЛАВА 10


Эрик Хэндли смотрел, как по спирали обогревателя медленно ползёт ночная бабочка. Свет неоновой лампы освещал светло-коричневые крылышки в разводах. Нежная и мерзкая одновременно, вызывает чувство гадливости и в то же время завораживает. Откуда она взялась непонятно, окна его спальни открывали очень редко, он не разрешал. Ему нравился царящий в ней мрак, без единого луча солнечного света, раздражали даже яркие фонари под окнами, так он говорил тетке Луизе и отцу. Зачем им знать о тайнике между оконными рамами и том, что там лежит.

Чернокожая Нэнси, которая помогала матери по дому, с тех пор, как та заболела, знала неписаные правила этого дома – Эрика не беспокоить, в его комнате убирать только один раз в неделю и при этом ничего не трогать, и не открывать окна. Нэнси его недолюбливала, а самому Эрику было плевать, что эта толстозадая, бесполезная курица о нем думает. Однажды он застал ее у себя, когда та брызгала углы его спальни какой–то дрянью и что–то бормотала себе под нос. Она считала, что Эрик поклоняется дьяволу и что рано или поздно этот дьявол утащит Хэндли-младшего в преисподнюю. Идиотка не понимала, что Эрику её суеверный страх только льстит, и он при каждом удобном случае готов шокировать ее новыми выходками и смотреть как та быстро осеняет себя крестным знамением при взгляде на постеры в его спальне и аксессуары в виде черепов.

Он слышал, как она говорила это его тетке Луизе, забивала ей голову всяким дерьмом, а та накручивала отца, когда приезжала из Лос– Анжелеса раз в три месяца.

Эрик давно бы выжил эту суку, но она, как пиявка, присосалась к их семье и не собиралась уходить, отец считал ее чуть ли не родственницей. Эрик мог бы предположить, что тот ее трахает, но маловероятно, что эту губатую и жирную уродину вообще можно считать женщиной. Если бы она лучше присматривала за матерью, то та была бы еще жива, а эта тварь видите ли уехала к своей родне в Бруклин.

Бабочка дернула крылышками и снова привлекла внимание Эрика, тот медленно взял со стола стакан, допил воду и накрыл бабочку стаканом. Теперь он видел, как она беспокойно летает внутри, а потом садится на стекло и шевелит тонкими лапками. Внутри проснулось ощущения омерзения. Возникло желание оторвать эти лапки по одной.

Хэндли достал сотовый и посмотрел на дисплей, снова нажал кнопку вызова, пошли длинные гудки и опять автоответчик. Эрик яростно швырнул аппарат на стол и откинулся на спинку стула, нервно постукивая ногой. Сегодня его вызывали в участок.

Этот гребаный русский коп сверлил его своими темными глазками и пытался вывести на откровенность. Пусть выкусит. Ничего они не докажут, у них на него ничего нет. Он им так и заявил – пусть беседуют с его отцом, тетушкой и адвокатом, если есть, что предъявить. Эрик смеялся им в лицо, сплевывал на пол и даже нагло закурил, не спрашивая разрешения. А потом этот сукин сын Заславский, отобрал сигарету и, придавив Эрика к стене, тихо прошипел ему в лицо, что Веру Бероеву убили и у копов есть все основания думать, что это сделал Хэндли-младший. В тот момент и началась паника, она зарождалась где-то далеко в подкорке мозга и расползалась липкими щупальцами по телу.

Fuck, ему нужна доза, немедленно, хоть немного, и этот проклятый ублюдок Чико не отвечает, а что если и его допрашивали копы и он…. С этого момента Эрика трясло, как в лихорадке. Он прокручивал в голове слова гребаного полицейского и трясти начинало еще больше:

«Ты, урод, если мне будет нужно, я докажу, что ты отмороженный торчок, я сделаю так, что у тебя в доме найдут целую партию героина, но ты заговоришь! Ты заговоришь, понял? Где ты был в ночь со среды на четверг? Где был, я спрашиваю?»

Потом явился отец, и Эрика отпустили, но чувство страха осталось. Паршивое, вонючее ощущение, что теперь он сидит под стаканом, как эта сама бабочка.

Экран ноутбука мерцал в полумраке. Все стёрто, все уничтожено, ни одной фотографии, ни одного файла. Пакетик кокса смыт в унитазе. Эрик Хэндли чист, ни к чему не подкопаешься. За наркоту его не возьмут, он осторожен, даже очень. Снова набрал номер и ему опять не ответили, внутри закипала ярость. Эрик наклонился и нажал кнопку на обогревателе. Спирали постепенно начали нагреваться, приобретая светло–оранжевый оттенок. Бабочка под стаканом металась, билась крыльями. Гадкая тварь пытается выжить, не сдохнуть, но ведь она обречена и скорей всего знает об этом. Эрик наклонился вперёд, наблюдая, как насекомое инстинктивно поднимается вверх и жмётся ко дну стакана. Через несколько минут сопротивления, она упала на раскалённую спираль и задымилась. Чуть позже от неё осталось темно коричневое пятно, которое завтра смоет Нэнси, когда будет вытирать пыль у него в комнате. Была бабочка, и нет ее, никто не узнает, что она вообще существовала. А когда убивают человека... остаются следы… обязательно где–то остаются.


Иногда по ночам Эрик слышит, как скрипят половицы в доме, точно так, как они скрипели под коляской матери, когда та выезжала на кухню за стаканом молока. Она старалась это делать тихо, а Эрик не спал. Ему было страшно. Он боялся, что ночью мать умрет, а утром Нэнси найдет её бездыханное тело.

Ей стало плохо днём, а не ночью… днём. Она хотела спуститься на лифте вниз, а вместо этого надавила не ту кнопку, и инвалидная коляска скатилась вместе с ней по лестнице. Врачи сказали, что она умерла ещё до падения, от кровоизлияния в мозг. Эрик был в школе, он не мог этого видеть…но почему–то очень часто в кошмарах ему виделись эти бешено вращающиеся колеса инвалидной коляски, неестественно вывернутые руки, светлые волосы и коричневые глаза, которые, не мигая, смотрят куда–то в сторону. Мертвые глаза.

В ноутбуке что–то пикнуло и Эрик увидел, что пришло сообщение. Нажал «прочесть».

– Меня завтра вызывают в участок, надеюсь, ты не сболтнул лишнего.

– Твою мать! Где тебя носило? У них ничего нет на нас. Ноль.

– Уверен?

– Да, я все уничтожил, а ты?

– Только что. Давай встретимся.

– Завтра на нашем месте. У тебя есть?

– Нет. Я завязал с этим дерьмом и тебе советую, особенно сейчас.

– Думаешь, кто–то знает?

– Не паникуй. Потом поговорим.


***

Я смотрела на Алекса, на то, как он быстро выпускал дым после каждой затяжки. Смотрела, отмечая помятый воротник рубашки, синяки под глазами и полную пепельницу окурков. Кажется, эту ночь он провёл в участке. Наверняка голодный, знала бы - принесла б из дома бутерброд.

Вспомнились ночи, когда я ждала его, а он просто засыпал в своём кресле и забывал позвонить, что задержится, и вся жалось испарялась, значит его устраивает такая жизнь, это его личный кайф. Я смотрела на снимки жертв и чувствовала, как по спине стекает холодный пот, а в горле першит. Ведь в этом есть и моя вина. Анита говорила мне о том, что кто–то заставляет ее это делать, говорила и не раз… Неужели Волин связан со всем этим? Неужели в своих дневниках Анита писала именно о нем?

Алекс взглянул на меня и нахмурился.

– Ты слышала, что я сказал?

Я вздрогнула и тяжело вздохнула.

– Прости, задумалась. Это слишком ужасно, чтобы сразу поверить.

– В этом нет твоей вины.

Я набрала в легкие побольше воздуха, довольно непросто скрывать свои эмоции от человека, с которым прожил вместе не один день.

– Я могла рассказать тебе о записях в ее дневнике.

Алекс устало усмехнулся, где–то внутри снова шевельнулась мерзкая жалость.

– И что? Я коп, а не психиатр, Кэт. Записи в дневнике для меня на том этапе ничего бы не значили, кроме гормонального подросткового бреда.

– Твоя версия насчет убийств подтвердилась? – спросила слегка дрогнувшим голосом.

– Да. К сожалению, и сукин сын до сих пор на свободе. Он станет убивать снова. Мне нужна твоя помощь, Кэт.

Я вопросительно приподняла одну бровь.

– Мне нужен психологический портрет преступника, я скину тебе весь материал. Кроме того, пройдись по анкетам учеников вашей школы, перечитай, может заметишь что–то подозрительное. Это делал кто–то очень близкий к ним, они ему доверяли.

Я кивнула и потянулась за сигаретами, Алекс тут же поднес зажигалку…я ее узнала, та самая, что я подарила ему на четырнадцатое февраля.

– У вас есть подозреваемые?

– Есть.

Он не скажет, а если и скажет, то половину. Алекс всегда оставался скрытным в том, что касалось работы. Я почувствовала, как начинаю злиться.

– Ты хочешь, чтобы я тебе помогла, но тем не менее скрываешь от меня, что вам известно?

– Пока нет доказательств я не могу кого–то обвинять, вот почему мне нужна твоя помощь.

Естественно, только поэтому, а вовсе не потому что он хочет снова приблизиться настолько, чтобы иметь возможность трахать меня в промежутках между трупами, убийцами и нескончаемыми телефонными звонками.

– Мне пора, Алекс, сбрось всю информацию, я посмотрю, чем смогу помочь.

Я встала с кресла, поправила жакет.

– Что ты думаешь по поводу Хэндли?

– Директора? – я удивленно посмотрела на Заславского.

– Нет, о его сыне. Они же учились с Верой в одном классе и у них был роман. Что ты думаешь по его поводу?

– Ничего, – я пожала плечами, – он агрессивен, жесток, плохо учится, проблемный подросток, да ты и сам знаешь. Стоп…ты думаешь, это мог быть Эрик?

Алекс встал вместе со мной, накинул куртку. Пойдет провожать. Только его мне и не хватало сейчас, разговор о подозреваемых плавно перетечет в извечное «давай поедем к тебе». Хотя последние дни я находилась в диком напряжении и возбуждении, но кто угодно, только не Алекс…

– Я думаю на кого угодно, но он очень подходит на роль подозреваемого. Наркотики, драки, отсутствие алиби.

– Не знаю…Эрик, конечно, не золото, но я не думаю, что он способен на убийство. Я часто беседовала с ним, наши сеансы ему помогали, и он…он становился лучше. С ним можно было работать.

– А ты думаешь, что глядя на человека можно определить, на что он способен? Вот так, стоя напротив, разговаривая, ты можешь дать гарантию, что через минуту он не всадит тебе нож в сердце? Или в спину…?

Алекс прищурился, и я поняла, что он имел в виду. Пошла к двери, резко распахнула ее, услышала шаги у себя за спиной.

– Я знаю, где у вас здесь выход. Не нужно провожать. Если найду что–то интересное – позвоню.

Он вдруг схватил меня за руку, но я выдернула ее и вышла, хлопнув дверью. Нет ничего хуже назойливости мужчин, с которыми вы расстались. Особенно если вы продолжаете хорошо к ним относится, жалеть их, они выжрут вам мозг, они снова и снова будут пробуждать в вас чувство вины.

Я уже давно ничего не чувствовала к Алексу, кроме привязанности, ничего, кроме хорошего отношения и воспоминаний меня с ним не связывало, но он упорно продолжал быть в моей жизни, как заноза в заднице, а я…я позволяла ему быть этой занозой. Как говорит Ли, что от бывших нужно переезжать в другой город и менять все номера телефонов, не то они, как серийные маньяки, вечно будут идти по твоему следу. Впрочем, с возможностями и связями Заславского другой город мне поможет, а значит остается надеяться, что рано или поздно он все же оставит меня в покое.

Я завела машину, включила музыку и обогрев, подула на заледеневшие ладони. Черт, как же сейчас не хватает Ли, а она уехала в командировку сразу после того вечера в доме Волин. Я с трудом удержалась, чтобы не набрать ее, вовремя вспомнила, что у нас разница во времени.

Зазвонил мой сотовый, прямо у меня в руках, номер не определился, я несколько секунд смотрела на дисплей, но все же ответила.

– Садитесь к незнакомцам в машины, отвечаете на звонки анонимам, у вас напрочь отсутствует чувство самосохранения, Кошка.

От звука ЕГО голоса тело мгновенно наэлектризовалось, и я невольно тронула губы.

– Вспоминаете о том, как я целовал вас, Ксения? Дотрагиваетесь до своих губ кончиками пальцев и раздумываете позвонить мне или нет?

Я посмотрела по сторонам – он что следит за мной? Но возле участка сновали машины и прохожие с раскрытыми зонтами.

– С чего вы взяли, что я вообще о вас думала? – я подкурила сигарету и откинулась на спинку сидения, – Я даже не знаю где дела вашу визитку.

Несколько секунд тишины, а потом тихий смех.

– Вы не умеете лгать, Ксения, а точнее у вас это плохо получается. Хорошо вы лжете только самой себе.

– Вы решили стать моим психиатром, мистер Волин?

– Иван!

– Чего вы хотите? Зачем преследуете меня? Это ваша стратегия?

– А вы хотите опять сказать, что это не работает?

– Вот именно.

– Что вы делаете сегодня вечером?

– Я занята, – ответила, а сердце пропустило один удар, внутри противный томный голос шептал: «Дура, Матрешка, жалкая идиотка, он дважды не предложит…ты же хочешь, ты же до безумия хочешь».

– А завтра?

– Завтра, послезавтра и всегда.

– Чем же вы так заняты, Ксения? Вы не замужем, у вас нет любовника, и вы до дрожи хотели, чтобы я отымел вас прямо в моем кабинете и не говорите, что это не так, от вас пахло как от возбужденной самки.

Кровь мгновенно прилила к щекам, а дыхание участилось, я инстинктивно свела вместе колени, пытаясь побороть мгновенную пульсацию между ног.

– Не льстите себе, мистер Волин. Для того чтобы я возбудилась не достаточно поцелуя.

– А чего достаточно, Кэт? Расскажете мне, что вас возбуждает? Вас когда–нибудь связывали, доктор? Так чтобы вы лежали голая, беспомощная под жадным взглядом мужчины, который полностью контролирует каждое ваше движение?

– Нет! Меня не связывали! Не испытываю ни малейшего желания быть связанной. Давайте прекратим этот разговор, мистер Волин. Мне кажется не давала повода и…

Он засмеялся, а потом вдруг резко сказал:

– Черта с два не давали! Вы целовали меня как оголодавшая самка, у которой не было секса годами. Когда? Время. Я жду.

– Никогда.

– Готов поспорить, что мы встретимся очень скоро, Ксения, но вы сами мне позвоните. В следующий раз.

Он отключил звонок.

Господи, почему я так реагирую на него? Это какое-то наваждение. Глаза непроизвольно прикрылись, и я закусила губу. Все тело вибрировало, скручивало низ живота, вспотели ладони. Я в который раз нервно обрыла свою сумочку в поисках визитки, чтобы выкинуть её в окно и не нашла. Испугалась. Черт, где я могла ее деть? Может в другой сумочке?

Медленно выдохнула, взъерошила волосы, обхватила лицо ладонями, и в этот момент кто-то постучал в окно моей машины.

Господи, почему я так реагирую на него? Это какое–то наваждение. Глаза непроизвольно прикрылись, и я закусила губу. Все тело вибрировало, скручивало низ живота, вспотели ладони. Я нервно обрыла свою сумочку в поисках визитки, чтобы выкинуть её в окно и не нашла. Испугалась. Черт, где я могла ее деть? Наверное, в кармане того жакета.

Медленно выдохнула, взъерошила волосы, обхватила лицо ладонями, и в этот момент кто–то постучал в окно моей машины.


ГЛАВА 11


Я вздрогнула и приоткрыла окно.

– Проблемы?

Резко выдохнула и затушила окурок в пепельнице.

– Нет, Алекс, никаких проблем. Просто задумалась. Кажется, парковка здесь разрешена.

Он прищурился...эту привычку я знала, в такие моменты он изучает собеседника, пытается рассмотреть, как через увеличительное стекло. Бросил взгляд на сотовый в моей руке и снова посмотрел в глаза.

– У тебя глаза...можно подумать, ты возбуждена. Давно не видел у тебя таких глаз. С тех пор, как...

Снова посмотрел на сотовый, и я была готова поклясться, что он невыносимо хочет его забрать и посмотреть, с кем я говорила. Только его ревности мне сейчас и не хватало. Для полной картины.

– Я просто устала, Алекс. Столько всего навалилось в последние дни. Есть от чего чувствовать перевозбуждение, поверь, это ты привык среди трупов и убийств, а я нет. Я больше с живыми как–то.

Сейчас он меня раздражал, мешал мне. Мне нужно было побыть одной, я действительно чувствовала, что по коже после разговора с Иван все еще бегут мурашки.

- Я спросить хотел...

Я медленно выдохнула, чтобы не начать злиться.

- Спрашивай.

Он облокотился на окно, сунул руку во внутренний карман куртки.

– Откуда ты его знаешь?

Я на секунду задохнулась. Визитка. Та самая, которую я искала несколько дней.

– Откуда она у тебя?

Хотела забрать, но Алекс отвел руку.

– Я спросил, откуда ты его знаешь?

В ярости откинулась на спинку сидения и сложила руки на груди.

– Иди к черту, Алекс, просто иди к черту!

Я снялась с «ручника», намереваясь выжать педаль газа.

– У тебя нет никакого права рыться в моих вещах и следить за мной. Понял? Никакого права!

Он перехватил мою руку у руля.

– Ты забыла это в моей машине. Я не рылся в твоих вещах и не следил за тобой. Да что с тобой, Кэт? Какого черта с тобой происходит?

Я резко посмотрела ему в лицо и внезапно мне стало стыдно, там, в его глазах, я увидела гнев и разочарование.

– Этот знак, как на визитке, у девочек такие же татуировки на теле. Я просто хотел спросить, знаешь ли ты, какая связь может быть между этим? Анита была задержана за попытку проникновения в дом Волин два месяца назад. А теперь у тебя эта визитка. Вот и все, твою мать, все. Я не следил за тобой!

Швырнул мне визитку на колени и ушел. Я взяла глянцевый прямоугольник в руки, потом сунула его в сумочку. Сорвалась с места.


Дома я сбросила туфли и, не переодеваясь, пошла на кухню, заварила крепкий кофе. Я не собиралась рано ложиться. Я хотела перечитать дневник Аниты. Вот тот самый момент о вторжении в дом Иван. Кроме того, Алекс (при упоминании его имени я болезненно поморщилась) просил ему помочь и мне предстояло перебрать сотни анкет.

Я зашла в кабинет, ступая уставшими после каблуков ступнями по мягкому ковру, села в кресло и включила ноутбук. Зашла к себе на мейл. Заславский прислал несколько файлов, но меня привлекло совсем другое письмо.


Несколько секунд рассматривала яркую картинку с двумя масками. Я нахмурилась, разве с момента регистрации не прошли всего лишь сутки?

Вверху стояла приписка, что приглашение нужно распечатать, а далее шли правила.

Я даже судорожно сглотнула, когда начала их читать. В них было сказано, что я должна приехать в магазин с одноименным названием, показать приглашение, мне помогут выбрать одежду и я должна следовать строго рекомендациям продавца. Если не пройду дресс–код, то это не их проблемы, а деньги, потраченные на костюм, мне никто не вернет.

Приглашение подписано ником Администратора, и когда я его прочла, то чуть не выронила чашку с кофе. Это был он. Смерть. Я медленно поставила чашку на столик и несколько секунд не могла прийти в себя. Зашла на сайт. В чате меня уже ждало сообщение от него: «Ну что, Кошка, как видишь, я выполняю свои обещания, выполнишь ли ты свои?»

Я не ответила, развернулась вместе со стулом от стола и лихорадочно думала. Значит, он встречался с ними в реальности. Это не была только онлайн–переписка. Это гораздо больше, чем невинные интернет–игры. Я кусала губы и думала, потом резко развернулась обратно, сохранила картинку с приглашением и нажала «распечатать». Зашуршал принтер рядом с письменным столом.

Что может со мной случится в зале, полной народа? Что он может мне сделать?

Но внутри вдруг зазвучали слова Алекса «Он будет убивать снова. Скоро. Обязательно будет».

Я медленно выдохнула и открыла файлы, которые прислал Заславский.


***


У него в комнате всегда пахло сладким запахом ванили. Этот запах казался ему невинным. Он будоражил его, держал в тонусе. Ванилью пахло даже его постельное белье. Его костюм, галстук, бумаги на столе.

Потому что так пахла она. Пахла с тех пор, как он впервые поднес её светлую прядь к лицу и понюхал. Кажется, именно в тот момент этот запах въелся ему в мозги. Маленькая русская сучка источала аромат сладостей, тех самых, которые его мать пекла по воскресеньям и заставляла относить их в церковь к заутренней. Он раскладывал рогалики, присыпанные ванилью, на серебряном подносе и повторял молитвы, а на самом деле мечтал, что когда–нибудь он спалит эту церковь вместе со священником, чья седая шевелюра вспыхнет как факел, когда он обольет ее бензином.


Он любил ее… он сходил по ней с ума, дышал ею, жил каждым взмахом ее ресниц, нежным изгибом лебединой шеи и запахом ее светлых волос. Нет, она не была красавицей, она просто была невероятной. Он подсел на нее, как на наркотическое вещество, без всякой надежды на ремиссию. Чувствовал интуитивно, что его затягивает в ее бездну, а пути назад не видел. Он отдавал ей всего себя, а она брала жадно, алчно, возвращая взамен свое прекрасное тело, от которого у него мутился рассудок. Каждая ямочка, изгиб, выпуклость и впадинка, каждая родинка заставляла его дрожать от любви к ней. Ему не верилось, что она принадлежит ему. С ней хотелось состариться и умереть, и он дико боялся, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Нет, она не давала повода, просто у него постоянно было чувство, что она, как птица, станет однажды на подоконник, взмахнет руками–крыльями и улетит на свободу, а он останется совершенно один подыхать от тоски по ней. В такие моменты он крепко прижимал ее к себе и жадно целовал такое любимое лицо, волосы, руки. Шептал как сильно любит ее и насколько счастлив, что теперь они вместе.

Он смотрел на нее и чувствовал, как растворяется, теряет самого себя, исчезает. Её светлые волосы закрутились от влаги в непослушные кольца, обрамляя нежное лицо, а глаза.. он никогда раньше не видел таких глаз. Она все же его заметила и после долгих лет, когда он маструрбировал под одеялом, вспоминая ее груди под синей школьной футболкой, она сама отдалась ему. Эта невероятная фантазия исполнилась. Ему, очкастому ботанику, с кучерявыми волосами, худому и нескладному заучке с подростковыми прыщами на щеках, ему.. да, да, да, именно ему. Тогда он был таким, это сейчас он совершенно другой.

Он каждый день смотрел в календарь, считал секунды рядом с ней. Завтра…послезавтра…неделя…Она все еще с ним. Он любил ее рисовать, такую разную: то нежную, то дикую, любил смотреть, как она улыбается и как в ее глазах появляется блеск, как она шепчет сладкие непристойности и распахивает халатик, под которым сверкает ее молочно–белая кожа. Он становился перед ней на колени и погружался в ее обволакивающий запах зноя и страсти, слыша ее тихие стоны и чувствуя, как тонкие пальцы перебирают его волосы.

А потом она просто исчезла, так же внезапно, как и появилась в его жизни. Однажды утром ее не оказалось рядом. Проклятье, если бы он понимал, в какое безумие погружается, он бы предпочел пустить себе пулю в лоб. Иногда лучше жить в неведении, потому что некоторые вещи могут превратить тебя в сумасшедшего.

Наверное, то же самое чувствуют слепые, когда вдруг прозревают и мир вокруг оказывается настолько уродлив, что им хочется ослепнуть снова, но картинка уже отпечаталась в голове и вам никогда ее не забыть. Вы прокручиваете ее снова и снова, словно отматывая кинопленку назад в надежде, что следующий кадр будет другим. Только кадры не менялись. Она просто поиграла с ним. Приласкала как несчастного щенка. Эта сука касалась его щеки и просила прощения за то, что сломала ему жизнь, а сама смеялась над ним.

Только недолго, потом смеялся он. Смеялся истерически и беззвучно, когда смотрел, как из её распоротых запястий стекает кровь на пушистый ковер, смотрел в её глаза и видел там дикий ужас. Да, она не могла даже закричать. По ее щекам текли слезы, а ему хотелось их слизать, чтобы запомнить их вкус.

Потом он плакал на ее похоронах, смотрел, как её хоронят у обочины и внутри разливалась ядовитая желчная радость. Да, сука, тебе самое место у дороги, как и шлюхам, одной из которых ты являлась. Ты, как проститутка, будешь вечно у обочины, и на твою могилу будут мочиться бомжи и бродячие псы.

Насыщение было таким сладким, что он пребывал в эйфории несколько лет, пока не начал тосковать о ней, тосковать невыносимо. Он видел ее во сне, в лицах прохожих на улице, он видел и жаждал ее снова и снова.

Она возвращалась и мучила его, эта сука с телом невинной девочки, душой грязной твари. Он должен очистить эту душу. Найти её и очистить, только перед этим он будет трахать это тело, которое она подарила ему, а потом отобрала.

И он находил ее. Всю жизнь посвятил этим поискам. Теперь он точно знал, где искать, он всегда близок к ней, всегда там, где и она. Только спустя время она возвращалась, чтобы сводить его с ума. Грязная, порочная тварь. Юная и невинная, она мечтала о том, чтобы отсосать ему, стоя на коленях, а потом снова уйти к кому–то лучше. Только теперь от него никто не уйдет, а она об этом не знает, смотрит на него доверчивыми глазами, ест с руки...Он любил забирать ее последний взгляд, вот тот самый момент, когда в нем отображался дикий ужас. "Да, сука, теперь бойся, теперь моли о помощи и лежи беззащитная. Всем нас***ть на тебя. Людям плевать, что ты здесь истекаешь кровью, как и тебе было наплевать, когда я умывался кровавыми слезами".

А теперь он нашел её снова. В седьмой раз...Им его не остановить, они слишком тупы для этого.


***


Я куталась в тонкий плащ, чувствуя, как ветер пробирает до костей, а под этим плащом на мне тонкая мягкая кожаная одежда, состоящая из корсета, короткой мини–юбки, чулков в сеточку и высоких сапог. Адреналин течет по венам и мне страшно. Я никогда не ожидала, что способна на эту авантюру. Но я хотела увидеть этот мир изнутри, мир, в котором вращались мои пациентки, а я даже не подозревала об этом.

Таксист остановился в темном районе, неподалеку от вывески, которая совершенно не соответствовала названию заведения. Я несколько раз перепроверила адрес, потом протянула таксисту деньги и вышла из машины, поплотнее запахивая плащ.

Меня впустили сразу, стоило только показать приглашение, а вот внутри царила совсем иная атмосфера. Зала оформлена в черно–красных тонах, кожаные диваны, круглые столы, на некоторых из них извиваются полуголые танцовщицы в масках, как и участники вечеринки. Я отметила, что все девушки одеты почти одинаково. Кто–то забрал у меня плащ и официант подошел с подносом, на котором красовались высокие тонкие бокалы.

Я взяла один из них и нервно отпила почти половину. Мне нужно расслабиться, всматриваться в толпу. Возможно, кто–то еще из учеников школы посещает это место.

Я села на высокий стул и достала сигареты, подкурила, снова обвела залу взглядом. Опустошила бокал и посмотрела на бармена. Тот умело орудовал с коктейлями.

– Даже не думал, что домашние кошки могут гулять в таких диких местах.

От неожиданности я вздрогнула, мне просто показалось, что я лечу в пропасть, очень быстро, так быстро, что у меня захватывает дух и дрожит каждый нерв на теле. Я медленно повернулась и встретилась взглядом с Иван Волин. Его лицо скрывала маска, только вот эту нереальную голубизну его глаз я узнала бы издалека.

– Профессиональный эксперимент или тайный образ жизни?

– Что вы здесь делаете? – собственный голос прозвучал глухо, как чужой.

– Я хозяин этого заведения, Ксения.

Забавно. Нет, чертовски забавно. Я еду на идиотскую вечеринку, где меня никто не знает, и встречаю его здесь. Совпадение? Я не верю в случайности.

– Мило, – отвечаю и снова обвожу заведение взглядом.

– Так что вы здесь делаете?

На секунду я растерялась, даже перестала соображать.

– Эксперимент.

Он засмеялся, и мне захотелось зажмуриться.

– Это после моего рассказа о воске, связанных телах и узорах на коже итальянским стилетом? Я пробудил в вас нездоровый интерес, Ксения?

Я затушила сигарету в пепельнице.

– Считайте, как хотите, я на ваш вопрос ответила.

В этот момент он вдруг неожиданно схватил меня за кольцо на кожаном ошейнике.

– Все эксперименты закончились, когда ты оделась как нижняя и переступила порог этого помещения. С этого момента ты – игрушка. Ты – чья–то прихоть и забава. Нужно внимательно читать правила игры, прежде чем начинать играть.

Я задохнулась и вцепилась ему в запястье.

– Бред. Я читала правила.

– Нет, моя дорогая кошечка, не те правила, что написаны на твоем приглашении, а читать между строк и понимать, куда и зачем ты пришла.

Он так же резко выпустил меня, как и схватил.

– Ну что? Поэкспериментируем? Налей текилы, – кивнул бармену и снова засмеялся, – испугались?

Да, я испугалась, черт его раздери. Официант подвинул рюмку с текилой, и я жадно осушила ее до дна, горло обожгло.

– Вы даже спиртное берете из рук незнакомцев, ай-я-яй, кошка, у вас нет инстинкта самосохранения.

Он навис надо мной, опираясь на барную стойку с обеих сторон от меня, и я задохнулась от такой близости.

– От вас чудесно пахнет, мисс Логинов, пахнет искушением. Вы знаете, как пахнет соблазн?


Звук музыки, его запах, его взгляд, наглый, голодный, циничный – и мне кажется, я лечу в пропасть. Очень быстро, неумолимо. Мне страшно и одновременно захватывает дух. Сейчас мне казалось, что передо мной Дьявол, который знает, как меня искушать, пытать, разрывать на части мое сознание, проникая под кожу наркотическим зельем дикого притяжения. Весь мир резко сократился, он стал ничтожно маленьким и сконцентрировался во взгляде светло–голубых глаз. Этот взгляд манипулировал мною, он взрывал все мои представления об отношениях между мужчиной и женщиной, о сексе...нет, о жадном, бесконтрольном, животном совокуплении. Потому что Иван я хотела именно так – дико, неудержимо и, чертова текила сжигала во мне все остатки разума. Он имел меня даже взглядом, там, в этих дьявольских глазах, я уже давно стояла перед ним на коленях. Дрожащая, обнаженная, в предвкушении того, что он собирался дать и взять...о, мне хотелось отдать ему всё. Унизительно всё.

И я знала, что Волин окунет меня в свой Ад чувственных, запрещенных, сладко–терпких удовольствий. Я увязну там, пойду ко дну, начну захлебываться пагубной зависимостью именно от этого взгляда. Ещё даже не от прикосновений.

Почувствовала его пальцы на своем запястье и меня пронизало током, опустила взгляд на его руку и этот контраст смуглой кожи и моей молочно–белой отозвался выстрелом внизу живота, влагой между ног, болезненно напряженными сосками и пересохшими губами.

Медленно подняла глаза и встретилась с взглядом под прорезями черной маски Дьявола. Увидела, как чувственные, невыносимо сексуальные губы дрогнули в триумфальной улыбке, и мое сердце замерло...это как понимать, что тебя приговорили, ты сам желаешь отдаться в руки палача и ...он об этом знает.


ГЛАВА 12

– Я здесь не для таких экспериментов, – отставила бокал в сторону и посмотрела на этого дьявола во плоти.

Он усмехнулся, едва уловимо и снисходительно, краешком чувственных губ от этой улыбки завибрировал каждый нерв, и я почувствовала слабость во всем теле. Он словно уличал меня во лжи. Как будто я намеренно пришла сюда ради него, и он знал об этом.

– А для каких?

Я сглотнула, рассматривая его руку и сильные пальцы, которые гладили ножку бокала. Ничего более эротичного я в своей жизни не видела. Следила взглядом как большой и указательный палец крутят хрусталь и у меня свело скулы, а в горле резко пересохло. Воспаленный мозг тут же выдал запретно–пошлую картинку – эти пальцы вот так же крутят мой напряженный до боли сосок. Боже! Мне плохо рядом с ним. Я теряю контроль.

Слишком красив, порочен, развращен до мозга костей и сексуален до невозможности. На нем не было пиджака, галстука. Он скорее был одет, как у себя дома, небрежно, но с каким–то утонченным вкусом. Тонкая черная рубашка с закатанными до локтей рукавами, с расстегнутым воротом, обнажившим его смуглую грудь и темную поросль на выпуклых мышцах под ключицами. На шее цепочка из белого золота и она ярко контрастирует с темной кожей. Мне стало нечем дышать, и все тело обдало жаром. Я никогда в своей жизни не видела более красиво мужчину, чем Иван.

– Это имеет значение? – сдавленно спросила я.

– Если спросил – значит имеет, – звук его голоса заставил меня вздрогнуть и отвести от него взгляд

Верно, он не был похож на человека, который хоть что–то в этой жизни делает или говорит просто так. Всё с подтекстом, с тройным смыслом. В каждой реплике скрыт соблазн и меня обволакивает всё больше и больше.

– Любопытство и не более того, – солгала я, и он нахмурился, светло–голубые глаза (Божеее эти глаза! На фоне смуглой кожи - нереальная красота), они потемнели.

– В таком случае, надеюсь, что к утру вы будете полностью удовлетворены, – даже эта фраза прозвучала двусмысленно.

Повернулся к бармену.

– Для этой женщины – все напитки за счет заведения.

Тот коротко кивнул и продолжил протирать рюмки бумажным полотенцем, невозмутимо разглядывая стекло на свету. Иван встал и, не попрощавшись, ушел. У меня отвисла челюсть. Я не ожидала такой бесцеремонности. Такого открытого пренебрежения. Я мгновенно стала ему неинтересна или появились дела поважнее. Впрочем, чего я хотела? О боже! Его! Всего! Сегодня! Сейчас!

Через минуту я уже потеряла Волин из вида, в огромной зале, где извивались полуобнаженные и обнаженные тела. На каком–то автопилоте я осушила свой бокал залпом и даже не заметила, как его наполнили снова. Меня все еще трясло. Казалось, что в присутствии этого мужчины я теряю рассудок. Превращаюсь в похотливое животное. Только сейчас заметила, как свела вместе колени именно по той причине, что между ног всё мучительно пульсировало, а трусики промокли на сквозь.

Я снова осмотрела толпу и увидела девушку. Меня привлекли длинные, светлые волосы. Она двигалась в такт музыке, извиваясь всем телом в соблазнительной одежде очень похожей на мою собственную. Мужчины тянут к ней жадные руки хватают ее, трогают, а она смеется, затягиваясь дымом от сигареты, и выпускает тонкие струйки в потолок. Я резко выдохнула, продолжая за ней наблюдать, и вдруг по моей коже прошел ледяной холод ужаса – девушка обернулась. Это Анита. Я вскочила с барной стойки и опрокинула бокал, он вдребезги разбился. Инстинктивно наклонилась поднять осколки, порезалась и сунула палец в рот, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Светлые волосы мелькнули вдалеке, и я пошла за ней. Расталкивая танцующих, чувствуя, как по пути меня хватают, пытаются удержать, лапают. Но я шла вперед, в полумрак коридора, который скрывался за темно–бордовой портьерой.

Теперь музыка доносилась не так явно и только сейчас я поняла, что спиртное ударило мне в голову. Приложила руку ко лбу, потом к виску. Руки ледяные, а мне жарко.

Вдалеке снова замаячили светлые волосы, их обладательница скрылась за поворотом. Я увидела указатель, ведущий в туалет. Быстрым шагом пошла следом. Меня знобило. Зуб на зуб не попадал. Я толкнула дверь уборной, прошлась, цокая каблуками по черному кафелю, отворяя двери кабинок, пнула носком сапога последнюю, затаив дыхание и увидела, как девчонка, стоя на коленях перед толчком, занюхивает с его крышки полоски кокаина. Она вскинула голову и зашипела:

– Какого хера тебе надо? Занято!

Это не Анита. Похожа. Тот же типаж, но точно не она. Я тихо извинилась и попятилась назад.

Резко выдохнула и хлопнула дверцей, выскочила наружу и прислонилась к стене, тяжело дыша. Господи…у меня галлюцинации, я схожу с ума. Чуть пошатываясь, пошла в сторону залы. Нужно уезжать отсюда и отдохнуть. Поспать. Вернулась к барной стойке. Руки беспощадно тряслись, и я залпом выпила текилу. Поморщилась и сунула в рот лимон. Выдохнула, подкуривая сигарету, и думая о том, как заказать отсюда такси. Непроизвольно поискала в толпе хозяина заведения и замерла. Иван как раз вышел из–за портьеры, ведущей в коридор. Несколько секунд лениво всматривался в толпу, а потом направился к одной из женщин и, схватив за светлые волосы, развернул к себе. Красивую, высокую блондинку с идеальной фигурой, длинными ногами, осиной талией, затянутую в кожаный корсет. Иван смотрел ей в глаза и, удерживая за ошейник сзади, заставил запрокинуть голову, костяшками пальцев заскользил по ее обнаженной коже чуть выше декольте, потом ниже, цепляя торчащий сквозь материю, напряженный сосок блондинки массивной печаткой на среднем пальце. Внутри меня все перевернулось, я судорожно сглотнула и, поерзав на стуле, к своему ужасу поняла, что дико завидую ей. Завидую настолько сильно, что готова её убить. Кажется, я пьяна.

Проследила за его длинными пальцами, которые сминали сочное тело, поднялись к шее, сжали так, что та распахнула глаза и посмотрела на него безумным взглядом. Нет, в них не было страха, она хотела его. Жадно, невыносимо…Как и я. Он разжал ладонь и погладил ее подбородок, а потом проник двумя пальцами к ней в рот, быстро двигая ими внутри за полными, ярко красными губами.


Иван все еще держал ее сзади за ошейник, обездвиживая. Женщина в исступлении закатывая глаза, и я тихо застонала от разочарования и от болезненной пульсации между ног. В этот момент он посмотрел прямо мне в глаза с диким триумфом, слегка прищурившись, продолжая иметь рот блондинки пальцами. Он пронизывал меня насквозь, проникая под кожу, впиваясь в меня тонкими лезвиями своего дикого обаяния, развратной сексуальности, первобытной похоти в её обнаженной и самой примитивной красоте. Я не могла двигаться, меня парализовало, ни одного вздоха, только сердце бьется где–то в горле. Я немедленно захотела почувствовать его пальцы у себя во рту. Исступленно сосать их, кусать подушечки его пальцев и тереться о него всем своим изголодавшимся телом. Я тряслась от возбуждения и какого–то полного бессилия. Эти эмоции смертельно опасны. Ничего хорошего из этого не выйдет, мне нужно убираться, немедленно, пока я не увязла, пока этот опасный и порочный тип не завладел мною, молей душой и телом и не поработил меня. Да, он самый настоящий Дьявол.

Я тряхнула головой и пошла к выходу, но меня не выпустили. Лысый охранник сказал, что там вход в заведение, а выход на другом конце залы. Мне хотелось выматерится, но я прикусила язык. Совсем не улыбалась перспектива продираться через эту толпу снова, но выбора не осталось, а меня все еще трясло от увиденного.


В тот же самый коридор я выбралась не сразу, продираясь сквозь потные тела, стараясь не смотреть на лица в масках, не искать взглядом Иван. Выбралась за портьеру и остановилась перевести дыхание, прижалась лбом к холодной стене. В этот момент кто–то впечатал меня животом в стену, прижимаясь ко мне всем телом. ЕГО запах ударил в ноздри, и я закрыла глаза, еле сдерживая стон.

– Бегство тебе не поможет…уже поздно бежать, – прошептал над самым моим ухом, сильно сжимая за талию.

– Ты дрожишь…такая хрупкая маленькая и трусливая психолог, которая боится собственных желаний. Таких горячих, влажных, порочных желаний.

Я сглотнула, чувствуя, как тело отказывается повиноваться, как плывет мой взгляд, как вибрирует каждый мускул, сведенный судорогой нетерпения. Иван вдруг резко развернул меня к себе и схватил за горло, глядя мне в глаза. Слегка исподлобья. Безумным, голодным взглядом, от которого я задрожала еще сильнее, а он словно изучал мое лицо, реакцию. Он собирался напасть и растерзать добычу самым примитивным способом…но перед этим поиграть с ней. Непременно поиграть. Одной рукой удерживая меня за горло, он склонился к моим губам, а его широкая ладонь легла мне на грудь, и он провел по моему соску большим пальцем. Я дернулась в его руках, но Волин удержал, сжимая пальцы на шее сильнее.

– Тссс, маленькая кошка…как часто ты думала обо мне? – теперь он перекатывал твердый, как камушек, сосок двумя пальцами и жарко выдыхал мне в рот, не целуя, лишь дразня горячим дыханием. Дьявол…он искушает так нагло, так в открытую, а у меня уже нет сил сопротивляться. Полная капитуляция.

Постоянно…каждую секунду. Так много, что это пугает. Но я не ответила на его вопрос.

– Ты представляла, что я буду делать с тобой, когда ты окажешься в моей власти? – сильно вдавил в себя, так что я почувствовала животом его эрекцию. – Так что я делал с тобой в твоих мыслях? Целовал?

С этими словами он провел языком по моим губам, заставив их разомкнуться.

– Вот так?

Нет…не так. Подумала я и с унизительной мольбой посмотрела ему в глаза. Внезапно он жадно набросился на мой рот, проник в него языком, лаская, насилуя, терзая, кусая мои губы, засасывая их своими губами. Казалось, он не целует, а пожирает, клеймит, истязает.

Меня ломало от этого поцелуя, ломало от жажды большего. Пусть даст больше. Всё. Я хочу всё. Здесь. В его руках.

С всхлипом ответила на поцелуй, цепляясь в ворот его рубашки, задыхаясь от страсти. Иван хрипло застонал, когда мой язык сплелся с его, и пульсация между ног стала невыносимой. Если он не притронется ко мне, я умру. Я просто умру здесь и сейчас. Боже, я никогда в своей жизни никого так дико не хотела. В этот момент я готова была раздвинуть ноги и умолять его взять меня. В этом коридоре, у этой стены. Чувствуя безошибочным чутьем опытного любовника, что я на грани, и я готова сдаться, он усилил атаку, рука, сжимающая горло, легла мне на затылок, и Иван углубил поцелуй. Теперь мы целовались, словно дикие звери, дорвавшиеся друг до друга. С безумным исступлением. Не поцелуи, а укусы, и от них пронизывает похлеще, чем от самого секса.

Его вторая ладонь заскользила по моему телу вниз, задирая юбку, касаясь чувствительной кожи над резинкой чулок, Иван раздвинул мне ноги коленом и уже через секунду я задохнулась, его пальца проникли вовнутрь, раздвигая, растягивая меня, с легкостью скользя во влажном лоне, вонзаясь очень глубоко, ритмично м сильно, а потом вышли наружу и снова ворвались резко и даже болезненно. Я зарычала, запрокидывая голову, закатывая глаза, чувствуя, как он оттягивает мою нижнюю губу зубами, удерживая, не давая вырваться от поцелуя, и снова набрасывается на мой рот, сильно сжимая затылок.

Теперь его язык вторил движениям пальцев внутри моего тела. Он брал меня ими, как членом. Быстро, умело, и я сходила с ума, плавилась, я насаживалась на эти пальцы и извивалась, терлась о его руку. Мне было больно от беспощадно грубых толчков и дико хорошо. Оргазм приближался неумолимо и мощно. Без предварительных волн удовольствия, он просто несся по моим веном, и когда пальцы Иван выскользнули из моего лона и сильно сжали клитор, меня разорвало на части. Я закричала ему в губы. Сильно сжимаясь, чувствуя новые быстрые и глубокие проникновения. Меня сотрясало долго и мучительно прекрасно, до слез и до ломоты во всем теле. Я даже не замечала, что все это время цепляюсь за его рубашку. Беспомощная, какая–то слабая, покорная…Моя нога обвила его бедро, корсет сполз с одной груди, и раскрытая ладонь натирала мой сосок, губы жадно пили мои стоны, всхлипывания, прерывистое, тяжелое дыхание. Оргазм начал утихать, а меня продолжало трясти в его руках. Его пальцы все еще в моем лоне, которое продолжает слегка сжиматься вокруг них, а он забирает эти последние спазмы, как коллекционер, не желающий пропустить ни одно мгновение. Конечно, ведь это всё его трофей. Я – извивающаяся у стены, пригвожденная как бабочка в альбоме коллекционера. Я глотала воздух открытым ртом и меня шатало, в этот момент Иван разжал руки и, глядя мне в глаза, облизал свои пальцы, а потом хрипло сказал:

– Это самая ничтожная часть из всего, что я могу с тобой сделать, доктор Логинов. И это самая ничтожная часть из того, что ТЫ хочешь, чтоб я с тобой сделал.

Он развернулся и ушел вглубь залы, оставив меня одну задыхаться там у стены, поправлять корсет, одергивать юбку и чуть пошатываясь идти к выходу, чувствуя, как моя плоть все еще саднит после того как внутри побывали его наглые и умелые пальцы.

Мне повезло, с черного хода стояло несколько такси, я поймала одно из них и юркнула на заднее сидение. Только отъехав от клуба, я перестала дрожать. Господи, он отымел меня прямо там, в коридоре, как шлюху. Просто оттрахал пальцами, а потом развернулся и ушел. Даже не взяв. Слишком много чести? Или это способ унизить и показать мне, насколько я слаба перед ним, как и другие женщины, которых рядом с этим дьяволом настолько много, что, наверное, для него мы все на одно лицо. Внутри стало пусто и больно. А что теперь?

Он позвонит? Приедет? Есть ли у этого продолжение? Я жадно и наивно хотела, чтобы оно было. Иван Волин потек по моим венам, как яд. Он вызвал мгновенную зависимость. Боже, я никогда в жизни не кончала так быстро и так мощно. Я на крючке. Сижу по самое мясо. Его добыча. Поймалась.


***


Утром, когда я с трудом разомкнула тяжелые веки, чувствуя, как начинается тяжелое похмелье после текилы, то первым делом, что я увидела по телевизору, морщась от головной боли и запивая аспирин стаканом минеральной воды – это репортаж новостей. В кадре карета скорой помощи и санитары выносят на носилках накрытый белой простыней труп, ткань насквозь пропиталась кровью, а внизу бегущая строка.

"Сегодня утром в центральном парке найдена мертвая школьница. Несовершеннолетняя Елена Скворцова. Единственная дочь в семье русских эмигрантов......". В квадратике улыбающееся личико той самой девушки, которая, стоя на коленях в туалете, вдыхала кокаиновые дорожки...В клубе Иван Волин. Следующим кадром крупным планом показана свисающая из–под простыни синеватая рука с длинным, бордовым порезом на запястье. Я выронила стакан и тот разлетелся в вдребезги.


ГЛАВА 13


Участок напоминал пчелиный улей. Трещали рации, телефоны, мобильники. Привычный шум утра понедельника. Шум. Как сильно он иногда бесит, просачивается сквозь поры в сознание и заставляет мозг закипеть от раздражения. А в его кабинете тишина. Притом гробовая. Фэрни и Стеф молча ждут, когда он скажет хоть что–то, а он молчит, нервно трет подбородок и смотрит в одну точку.

– Здесь что–то не так. Какой–то сбой, – наконец–то доносится его севший от бесчисленного количества сигарет и кофе, голос.

– Что именно?

– Когда будут заключения экспертизы?

– Берн сказал максимум через час.

– Долго, мать его. Долго!

Алекс ударил кулаком по столу и все вздрогнули. Заславский посмотрел на Ферни.

– Короткий промежуток и все как–то не так…Не так.

– Что не так? – спросила Стеф и отпила горячий черный кофе из пластикового стакана, обожглась и поморщилась.

– Все не так. Он убил ее в другом месте и принес в парк. А раньше он убивал прямо там. Это была его личная фишка. Кроме того, он сделал это быстро, а не продержал несколько дней где–то в своем убежище ублюдка–садиста–долбанного психопата.

– Думаешь появился подражатель?

Алекс посмотрел на Ферни.

– Не знаю. Или он изменил правила игры, учуяв, что мы все знаем. После того как усилены патрули во всех парках, на трасах, ведущих к ним. Пресса пока молчит?

– Уже не молчат. В утренних новостях сообщили. Дальше скрывать нет возможности. Так что там с «или»?

– Или это не он.

Алекс встал с кресла.

– Маньяки, они не меняют свой ритуал. Почти никогда. У нас все сходится, кроме места убийства. Кстати, ты отследил ее передвижения в этот день?

– Да. Она не была в школе, но провела почти все утро у себя в комнате. Потом выходила купить сигареты. Снова оставалась дома. Её мать это подтвердила. Ближе к обеду она повздорила с отцом и ушла. Около четырех вечера её видели в районе большого старого кинотеатра.

– Там сходка нариков. Она взяла дозу. Нашел барыгу?

– Да, вычислили его сразу – это Старки. Он, конечно, все отрицал, но я его прищучил, и он сознался, что продал ей пакетик дряни. Кокаин, между прочим. Сказал, что она плотно на нем сидела.

– Ого! – офицер присвистнул.

– Вот именно. Ого.

– И где семнадцатилетняя школьница нашла бабки на это дерьмо?

– Понятия не имею, карманные собирала, – усмехнулся Ферни.

– Вот именно. Смешно, – Ферни тут же перестал смеяться, – что там с ее соседями, друзьями, мальчиками? Что–то выяснили?

– Всё чисто. Железное алиби у всех.

– У всех? – Алекс с недоверием вздернул бровь и посмотрел на наарника, – разве ее отец не прогуливался ночью по побережью, где его никто не видел и не может подтвердить, что он находился именно там? Кстати, всего в нескольких километрах от центрального парка. На машине пять минут, если я не ошибаюсь.

Ферни сильно затянулся сигаретой и выпустил густой дым в потолок, с лампочкой в белом плафоне, которая раскачивалась от сквозняка.

– Он сказал, что видел там влюбленную парочку и деда с собакой.

– И естественно мы ни за что не найдем их сейчас. Где он? Его задержали?

– Пока нет.

– Почему?

– Нет приказа, нет ордера на арест.

– Ордер дадут. Можно его брать, а потом разберемся.

– Заславский, мать твою, ты бы видел, как он рыдал…на опознании. Как тряслись его руки и …

– Ферни, я хренею от тебя! Ты сколько лет в полиции работаешь? Лили Салимова задушила своих маленьких двоих детей, потому что они мешали ей трахаться с любовником и постоянно ныли, а потом рыдала над каждым трупиком крокодильими слезами, а до этого рассказывала, что их похитили и настаивала на этой версии еще несколько дней, уже после того, как мы точно знали, что она убийца. Десятки полицейских и отряд волонтеров искали ее детей в тот момент, когда их тела разлагались в подвале дома ее тетушки, куда она привезла их на своем пикапе в дешевых полиэтиленовых мешках для мусора. Ты мне говоришь сейчас о слезах? Маленькую сучку наркоманку убил ее же папаша, который не в ладах с алкоголем и периодически поколачивал затюканную толстуху жену. Разве не правдоподобно, а? Я спрашиваю – не правдоподобно?

Алекс опрокинул стул и взъерошил волосы.

– Еще как правдоподобно…только это не он. Это наш мистер Бесконечность. Одного не пойму, почему так быстро…почему все же не привычным способом? Что он хотел нам этим сказать, а Ферни?

Напарник невозмутимо допил кофе и смял пальцами пластиковый стакан.

– Не знаю, я не психиатр.

Алекс нахмурился и его брови сошлись на переносице.

– Мы топчемся на месте чертовую тучу времени. А он продолжает убивать. Что там дальше с ее передвижениями?

– Мы потеряли след после покупки дозы у Старки. Больше ее никто не видел. Уличные камеры зафиксировали, как она входила в сквер за кинотеатром, но так и не вышла. Мы просмотрели запись начиная с четырех часов вечера и до восьми утра следующего дня. В это время она уже была мертва.

– Что там с другой стороны? Парковка, верно?

– Именно. А там камеры разбиты, и никто их не чинил. Муниципалитет говорит, что это трата времени и денег – нарики все равно их ломают.

– Логично. Очень, мать их, логично. Бюрократы хреновы, им бы на улицу, да поискать иголку в стоге сена я бы посмотрел, как все было бы логично. Можно предположить, что она там села к кому–то в машину.

– Скорей всего так и было.

Затрещал телефон на столе, и Алекс сдернул трубку:

– Заславский у телефона, – рявкнул он удерживая зубами очередную сигарету.

– Шеф!

– Берн! Какая честь! Звонишь лично?

– Да, я кое–что нашел. Тебе это будет интересно. Приезжай.

– Что именно?

– Послание.

– Какое на хрен послание?

– Самое настоящее. Давай отдирай свою задницу от кресла и тащи её в морг.

– А ты был бы рад, если бы мою задницу привезли к тебе на каталке, да, Берн?

– Я бы не отказался препарировать твой череп, Заславский. Поковыряться в светло–розовых мозгах и понять каким местом ты чувствуешь этих больных ублюдков жопой или все же головой.

– Значит в жопе ты тоже покопался бы.

– Только в случае если бы ты предварительно сделал клизму. Я ужасно не люблю кофе, а ты жрешь один кофеин и никотин.

– Да пошел ты к черту!

– Я уже там, наблюдаю со стороны за его гостями.

– Давай. Скоро буду, Берн. При всей твоей нелюбви к кофе, сделай одолжение – поставь чайник.

Заславский положил трубку и повернулся к Ферни. Глаза копа блестели.

– Началось. Я ждал этого. Дааа! Сукин сын сменил тактику. Проклятый ублюдок решил пообщаться. Что там по препаратам? Вы составили списки,тех кто принимает бета–блокаторы на постоянной основе.

– Довольно внушительный список, Алекс.

– Пробили по картотеке?

– Стеф занимается этим.

– Я нашла нескольких, подходящих нам по месту проживания, но ничего интересного. Там чисто. Круг расширяется, нужно проверять большее количество. Не только по городу, а по округу, штату и это займет время. Кроме того, он может быть врачом, фармацевтом. Черт, Ал, вариантов море. Отработать каждый нереально.

Алекс потянул носом, затем накинул куртку.

– Я в морг. Стеф, ты со мной, а ты Ферни все же арестуй отца девчонки.

– Но…

– Арестуй, я сказал. Подержим его пару дней. Хочу, чтоб мистер Бесконечность немного расслабился.

– Это незаконно.

Заславский расхохотался.

– Неужели? А я думал на основании полного отсутствия алиби вполне законно. Поехали, Стеф.

В его руках зазвонил мобильный и когда Алекс посмотрел на дисплей, то от удивления приподнял одну бровь. Тут же ответил, удерживая аппарат между плечом и ухом находу застегнул куртку.

– Да, Кэт. Привет.

– Та девушка…убитая сегодня. Я видела ее ночью.

Алекс на секунду остановился.

– Что значит видела? Где?

– Ты там один?

– Нет, я со Стеф, сажусь в машину. Берн меня вызвал в морг.

– Тогда заскочи ко мне после.

– Ты уверенна, что видела именно эту девушку?

– Уверенна, Ал.

– Хорошо, я заеду. Часа через два. Ты будешь дома?

– Да. Я буду дома.


***

На старом арабском кладбище было очень тихо, даже вороны не каркали. Покосившиеся плиты освещали несколько фонарей у дороги, ветер гонял сухую листву и доносился только этот ломкий шелест. Только Чико не верил призраков и не боялся мертвецов. В этой жизни он дико боялся только Иван. Так же сильно, как и любил. Этого чокнутого, помешанного на власти и чужой боли сукиного сына, отмороженного и законченного садиста, боялся до дрожи в коленях, до желания помочится в штаны, когда тот смотрел на него своими ледяными голубыми глазами и, казалось, видел в Чико жалкое насекомое, которое нужно раздавить.

А он, Чезаре–Альдо Фернандес, не признанный своим родным отцом, носивший фамилию матери, которую проклятый старик называл не иначе как «итальянская шлюха», он не хотел, чтоб на него смотрели, как на насекомое. Чезаре мечтал, чтобы брат любил его, чтобы стал ближе к нему. Мечта – быть достойным Иван. Стать таким, как и он. Крутым. С яйцами. Сильным. Вместо этого Чико вляпался в полное дерьмо и уже не мог из него выбраться. Увяз так сильно и дороги оттуда нет.

Если Иван узнает – он лично его убьет. Распнет. У брата нет сантиментов ни к кому.

А мать, той на все пофиг, она или в психушках, или в наркоцентрах. Залечивает свои гребанные травмы после брака с Волин, который ни во что ее не ставил. Чико не помнил отца. Да и как помнить, если он только родился, когда тот погиб, а точнее его убили какие–то вонючие ублюдки. Мать рассказывала не много. Чаще истерически орала, что он, Чезаре, отродье, которое не признал даже собственный отец. Что старик любил русскую сучку, мать Иван, а на Кьяре женился из–за объединения с семьей Фернандес и Волин. Ради денег.

Иван пытался вытащить Кьяру из наркоты, из болота. Оплачивал ей реабилитационные центры, лучших наркологов и психиатров – всё бесполезно. Эта долбаная сука скатывалась все ниже и ниже. Чезаре ее ненавидел и в тоже время рыдал, когда видел ее мучения, ломки, слышал дикие истерики. Мать выгибалась дугой, орала, изо рта шла пена, ее трясло. Иван скручивал ей руки и вкалывал успокоительное. День изо дня продолжался этот ад. Иногда у матери были минуты просветления, она обнимала Чико, гладила по волосам. Называла своим маленьким зайчиком. Клялась, что все бросит, и они снова станут счастливыми. Но наркотики заменили ей всё, даже собственного сына. После последней передозировки героином она попала в больницу и больше не вышла оттуда. Иван оформил опекунство. Это заняло время. Братья и сестры Кьяры мешали брату это сделать, и Чико все еще не знал, почему. Во время судебных разбирательств, которые длились два года, Бьянка, родная сестра Кьяры, забрала Чезаре к себе в Милан. Дед к тому времени умер от болезни Паркинсона. Отец Кьяры. Оставил ей приличное состояние, наследником которого являлся Чезаре. Тогда и начался ад для маленького Чико. Муж Бьянки оказался конченым садистом. Он избивал мальчика, морил голодом и запирал его в кладовке. Таким образом пытаясь перевоспитать и выбить из него дьявольское воспитание Волин. Ведь все семейство, и Иван в том числе – дьяволы. Хосе был сумасшедшим, а тетка молчала и замазывала синяки на худом тельце Чико своей пудрой, чтобы в школе не увидели побои. Иван приезжал к нему раз в месяц и Чико боялся рассказать брату, каким кошмаром стала его жизнь, чтобы тот не счел его трусом. Ведь Иван настоящий мужчина, а настоящие мужчины никогда не жалуются. Пока однажды Иван не увидел Чико без рубашки – спину мальчика покрывали рубцы от ударов плетью. В тот день Чезаре убедился, что Иван и правда дьявол. Брат вошел в комнату Хосе и через секунду оттуда донеслись дикие крики. Чико толкнул дверь и от увиденного его вырвало на пол, перехватило дыхание, а каждый волосок на теле встал дыбом. Брат срезал с Хосе куски кожи итальянским стилетом. Он вырезал у него на груди знак похожий на восьмерку. Символ клана Волин. Вся комната была залита кровью, а дикие крики Хосе походили на сиплые хрипы животного на бойне. Хосе вырывался, плакал, стонал, но перед ним был беспощадный палач. Он изрезал его всего, короткими мелкими порезами, он превратил лицо Хосе в месиво, в кровавую кашу. Живого места не оставил. Чико видел перед собой уже не человека. Иван превратился в зверя. В тот же день тетка Кьяра подписала все бумаги, пока ее мужа «после нападения бандитов» откачивали в реанимации. Уже спустя время Чико узнал, что Хосе был педофилом и насиловал мальчиков, Иван нашел на него компромат и именно поэтому вышел сухим из воды. Наследство Чезаре дожидалось своего часа, а точнее пока парню исполнится двадцать один год. Больше Чико ничего не слышал о своих родственниках, знал только, что Хосе остался инвалидом онпожизненно будет мочиться, и гадить под себя.

Иван заменил Чико отца. Стал для него всем и в тоже время был далек и недосягаем. Он заботился о младшем брате, но всё равно близко к себе не подпускал, а Чезаре любил его до фанатизма, до какой–то религиозной одержимости.

Старший брат был для него кумиром. После возвращения из Милана Чико долго мочился в постель и орал по ночам от мучавших его кошмаров. Ему снилось, что окровавленный Хосе убивает Иван и режет его на куски, тогда мальчик бежал в спальню брата и, свернувшись калачиком, спал у него в ногах. Иван не прогонял, но и ласки от него тоже не дождешься. Он просто заботился о ребенке. Иногда наказывал. Беспощадно. Но чаще баловал. У Чико было всё. Он ни в чём не нуждался. Но все больше хотел доказать Иван, что он уже взрослый и может сам зарабатывать. Чико хотел войти в дело. В то самое дело, которым занимался Иван. Попасть в его мир.

Чезаре влез в это дерьмо именно поэтому, захотел стать самостоятельным, крутым. Они увязли с Эриком по самые яйца, когда пошли на сомнительную авантюру, ради денег, которые Чико мог просто попросить у Иван. Но это же надо попросить, а ему хотелось самому…всё самому.

Паренек нервно поправил воротник куртки и поежился от холода. Где носит этого ублюдка? Копы сидят у них на хвосте, а этот идиот шляется где–то. Хрустнула ветка и Чезаре вскинул голову, увидел оглядывающегося по сторонам Эрика и усмехнулся. Тоже зассал. Притом конкретно.

Чико вышел из–за надгробия и Хэйндли дернулся от страха. Чезаре расхохотался.

– Ну ты и урод. Ты б еще в могилу залез, придурок.

– Да ладно тебе. Надо живых боятся, а не мертвых. Ну что? Все уничтожил?

– Да. Стер все файлы. Надо драть оттуда ноги, Чико. Творится нездоровая херня. Понимаешь? Нездоровая! Вначале я думал это совпадения…думал. Бля, Чико, если кто–то узнает, а? Если!

– Заткнись, мать твою! Никто не узнает. Мы были всегда в масках. Всё анонимно. Они нас не видели.

– Но Вера, – Эрик болезненно поморщился, – я не хотел, Чико.

– Я знаю. Она сама влезла туда. Это не твоя вина. Просто уходим. Мы не настолько увязли, чтоб нельзя было соскочить, и прекрати панику, – хотя Чико блефовал. Они да, увязли, да так накрепко, что теперь только рубить захлестнувшуюся веревку на шее. Осторожно не получится.

– Прекратить панику? После того, как…

– Заткнись! – Зарычал Чико, – Не разводи сопли. Никто не узнает. Никто нас не видел в лицо.

– Но мы!

– Не только мы.

– Я не думал, что их всех…

– Я тоже не думал. Все, кончаем с этим дерьмом, и никто ничего не узнает. Не заходи на сайт, не отвечай на письма ЕМУ. Нас нет и никогда не было. Какое–то время не будем встречаться пока всё не уляжется. Понял. Не ссы.

– Если отец узнает – он убьет меня, Чико!

– А Иван мне отрежет яйца, так что мы в равном положении. Давай, утри сопли. Будем на связи. Пиши мне на другой аккаунт. Тот я удалил.

– Мы им денег должны, чтобы выйти, – заныл Эрик, – отец не даст. Как я соскочу? Они найдут нас.

Чико спрятал руки в карманы куртки и посмотрел на друга бледного и противного в своей унизительной трусости.


– Хватит ныть! Я найду бабки, понял? Больше не отвечай ему. Смени номер. Скажи отцу украли сотовый и пусть купит новую симку.

– Он мне не поверит, Чико! А если они узнают? Если что–то найдут. Если…

Эрик безумным взглядом посмотрел на друга и в его светлых глазах застыла паника.

– Бл***ь Эрик, достал! Когда ты их трахал, то об этом не думал…Когда вместе со всеми дрочил на них и кончал. Если…если. Не если! Все! Давай. Вали домой. Пересиди и не высовывайся. Я найду деньги.

Он найдет. Есть некоторые сбережения, но для этого нужно съездить в одно место и кое с кем поговорить. Если получится вообще вытянуть из нее хоть одно внятное слово. С матерью. Когда–то она говорила, что может не зависеть от Иван и от гребанного завещания деда, что у нее есть свои сбережения, которые она копила за годы жизни с Волин, опасаясь, что тот рано или поздно выкинет ее на улицу.


ГЛАВА 14


Я грела руки о свою любимую кружку с Микки Маусом, наполненную крепким черным чаем, и читала уже отпечатанный психологический портрет убийцы.Как ни странно, меня это отвлекало. Я погружалась в работу довольно новую для меня.

«Ему скорее всего от тридцати пяти до пятидесяти пяти лет. Интеллектуальный уровень этого типа может достигать ста сорока пяти пунктов IQ. То есть, если верить ученым – он скорей всего гений.

Он очень хорошо контролирует себя, невероятно выдержан, он очень педантичен. Следит за своим внешним видом, за жильем и машиной, у него, наверняка аккуратно подстрижены ногти, идеально выглажена рубашка и на ней нет не то, что пятнышка – нет морщинки. Социопат, но вряд ли об этом догадываются окружающие. Он ловко это скрывает. Может быть очень обаятелен, производить благоприятное впечатление на собеседников, знакомых, сослуживцев, вызывать к себе уважение. Обычно, окружающие такого серийного убийцу люди, сильно удивляются, узнав о том, что этот человек совершал преступления. Он имеет нормальные отношения с противоположным полом, нередко характеризуется друзьями и знакомыми как хороший семьянин и отец, любящий животных и даже религиозный. Персонализирует жертву, предпочитает действовать с помощью хитрости, а не насилия. Имеет определенный образ жертвы, особенность во внешности, в одежде. Он заранее планирует преступление, продумывает все детали, такие, как место убийства, орудие убийства, действия, с помощью которых может скрыть улики и так далее. Часто связывает жертву, угрожая, покоряет ее себе. Убивает не сразу, сначала воплощает в жизнь все свои садистские и сексуальные фантазии, причем жертва может умереть во время пыток. Предпринимает меры по устранению улик, которые могут изобличать его в совершении преступления. Способен даже придать телу определенную позу, как некий знак, если он хочет что–либо сказать этим убийством. Может возвращаться на место убийства. Может вступать в контакты с полицией, сотрудничать. На допросах сосредоточен, продумывает линию защиты. Может испытывать искренне уважение к компетентному и умному следователю, нередко «играть» с ним. Совершенствуется в течение всего периода совершения убийств, становясь все менее доступным для поимки».


Я смотрела на напечатанный текст и внутренне не понимала – я дала такую характеристику, потому что пытаюсь выгородить Волин, или я действительно так думаю? Но нет…все же, рассматривая жуткие фото, читая ход расследования и пометки Алекса, я приходила к тому, что не могу ошибаться. Или ошибаюсь?

Это ведь может быть игрой, и я исхожу из статистики. Из опыта даже не работы, а учебы. Я не понимала себя. Мне хочется обвинить Иван? Или наоборот, я желаю, чтобы он был непричастен к этим убийствам?

Выдохнула и затушила сигарету в пепельнице. Похмелье сняло как рукой. Я не могла себе места с утра найти. Я все время вспоминала как Иван вышел из того коридора после меня. Ведь он мог убить её там в туалете? Мог. Такой, как он, способен на все.

Иван хищник, он выбирает жертву, наверняка следит за ней, охотится, испытывает наслаждение от мучений. Испытывает ли? О да! Несомненно! Если он и есть убийца. Впрочем, я не сомневалась, что Волин кайфует от любой причиняемой им боли, даже если он и не причастен к преступлениям. То, что он сотворил со мной в этом клубе, заставляло дрожать и вздрагивать от одной мысли об этом, краснеть, задыхаться, сводить ноги вместе. Я никогда в жизни не чувствовала подобного возбуждения. Создавалось впечатление, словно я попала под гипноз, его влияние. Он ловко манипулировал мной с первой же встречи. Иван вел меня к тем эмоциям, которые я сейчас испытывала, но я ни за что не отказалась бы ни от одной из них.

Волин, словно воплощение того, чего я бы никогда в жизни себе не позволила. Я знала, что он за тип. С первой секунды, как увидела его. Такие, как он, уничтожают, ломают, выжигают, калечат…нет, не физически. Изнутри. Превращают женщину в тряпку, в жалкое подобие, рабыню, тень его самого, готовую ползать на коленях и унизительно молить о ласке. Я уверена, что победителей в его игре никогда не бывает, кроме него самого, естественно. Он трахает вам мозги, имеет их изощренно и болезненно. Выкручивает вашу волю, гордость, самолюбие наизнанку. Меня это пугало. Я всегда боялась зависимости. Да, именно зависимости, когда без присутствия человека в твоей жизни тебя ломает, и ты просто погибаешь, бьешься в ежедневной агонии боли и просто мечтаешь о смерти. Самое страшное, что моя ломка уже начиналась. Она подкрадывалась издалека. Пока только легкая, едва ощутимая. Я ждала его звонка…Ведь он должен позвонить после того что было…Или нет? Или игра закончилась, так и не начавшись, и я больше не интересна? От этого становилось очень пусто внутри. А вот и разочарование.

Вспомнилось умное изречение: «чем меньше очаровываешься, тем меньше разочаровываешься».

Еще раз бросила взгляд на монитор ноутбука и поверила почту. Ничего. Ни одного письма. Словно все вымерли, набрала уже в который раз номер Ли, но та снова не отвечала. Я почувствовала легкую тревогу. Так надолго она никогда не пропадала. Конечно отпуск и все дела, но чтоб не отвечать и даже не писать. Я зашла на ее страничку в фейсбуке. Последний раз она была там до вечеринки у Иван. Позвонила ее начальнику, но тот отмахнулся от меня, сказал, что Ли в отпуске и раньше восемнадцатого октября этот ублюдок бить тревогу не будет.

Но ведь она поехала с каким–то типом кататься и просто не вернулась. Я попрошу Алекса ее поискать. Он поможет. Найду эту гадину и больше не буду с ней никогда в жизни разговаривать.

Я бросила взгляд на ярлык сайта, и рука дернулась к мышке чтобы зайти, но я тут же передумала. Зазвонил мой мобильный. Ответила, отпивая ледяную воду из стакана, рука дрогнула.

– Я хочу тебя. Сегодня.

Дыхание не просто участилось, а я открыла рот и не могла продышаться. По телу пошла не просто дрожь, а мгновенная лихорадка голода. Болезненного, дикого, извращенного голода. Мои трусики промокли, и влага отпечаталась на внутренней стороне бедер. Соски затвердели, до боли, так что я почувствовала ими тонкую материю шелкового халата.

– Я заеду за тобой в девять вечера.

И не дожидаясь моего ответа, отключился. Я должна была перезвонить и проорать ему, что он наглый и самоуверенный ублюдок, должна была бежать из квартиры и продинамить его…но вместо этого я соскочила со стула и бросилась в ванную, умывалась холодной водой и понимала, что я хочу,чтобы он приехал, хочу с такой силой, что моё сердце готово остановиться от радости. Идиотической, дурацкой, наивной радости. Подняла лицо и посмотрела в зеркало…шли секунды, минуты и вдруг отчетливо осознала – я попалась. Мне не соскочить с этого крючка потому что я не хочу соскакивать. Я хочу Иван Волин.


***


Алекс смотрел, как Берн, высоченный крупный мужчина с седыми вьющимися волосами, небрежно собранными в маленький хвостик на мощном затылке, склонился над трупом девушки. Его светло–зелёный, похожий на больничный, халат был забрызган кровью, и Берн скорее напоминает мясника, чем патологоанатома. И этот мясник, выкрутив одно веко у трупа наверх, что–то осторожно доставал оттуда пинцетом. Алекс склонился, чтобы лучше рассмотреть. Его давно не пугали мертвецы. Он к ним привык, как привыкают к шумным офисам, столярным станкам, запчастям автомобилей, да не важно, к чему. Труп уже давно не воспринимался, как нечто пугающее, внушающее брезгливость или отторжение. Он мысленно разделял их для себя на несколько видов: первые – это ошметки, там вообще не на что смотреть, вторые – это полуразложившиеся продукты гниения, третьи – в плохом состоянии, когда труп поступал после аварии или другой неестественной смерти и четвертые – уснувшие. Последняя категория иногда даже завораживала тихой и какой–то возвышенной красотой спокойствия. Сейчас он смотрел на тело этой девушки и она, явно, относилась в последней категории. Видимо и самому маньяку нравилось, что они спокойные и красивые, когда умирают. Он не наносил повреждений на их тела, не уродовал. Но он их трахал. Аккуратненько, не оставляя следов. Они у него мирно лежали и не сопротивлялись. Гребаный эстет. Лучше бы он бесновался, тогда было бы больше зацепок.

Стеф прокашлялась и оба мужчины резко обернулись.

– Поплохело? – съязвил Берн

– Нет, кофе поперхнулась, – ответила Стеф и демонстративно достав с кармана вафлю, развернула бумажку и откусила. Хруст разнесся по всему помещению.

– Крутая у тебя помощница, Ал.

Берн наконец–то извлек то, что уже несколько минут аккуратно пытался выудить из–под голубоватого, тонкого, как пергамент, века. Онпротянул ладонь Алексу и на узловатом указательном пальце, обтянутом латексной перчаткой, виднелась маленькая буква «t». Скорее всего вырезанная из книги или газеты. Берн посмотрел в напряженное лицо копа и черные глазки дока сузились.

– Сукин сын задает тебе ребус. Что? Заработали шестеренки, Ал? Это не все. Смотри сюда.

Берн наклонился к столу и показал Алексу маленькую баночку с раствором на дне которой виднелась другая буква – «i». Заславский смачно выругался матом.

– Это я извлек из–под века Веры Бероевой.

– Ты понимаешь, что это значит? В каком мы дерьме? Притом все!

– Это значит, Ал, что в других трупах девушек тоже могли быть послания, а мы о них даже не знали. Скорей всего это какое–то слово. Оно вырезано из очень старой книги. Видишь? – Берн схватил увеличительное стекло, – Завитушки, потертости. Сейчас нет таких шрифтов. Это печаталось именно на машинке и притом довольно старой модели. Мы отправим материал в лабораторию и через несколько часов будем иметь намного больше информации. Возможно, вплоть до года издания. Если это раритетная книга, то тебе чертовски повезло.

Алекс нервно провел ладонью по лицу, стирая ледяные капли пота. Он посмотрел на Берна и его брови сошлись на переносице:

– Берн…я никогда раньше не видел ничего похожего на это гребаное дерьмо! Ничего такого по извращенски–умного–долбаного–киношного бреда! В нашем городе не случалось подобной дряни за все годы моей работы копом! Как ты не заметил этого раньше?

Берн открыл стеклянный шкафчик и протянул Алексу бутылку водки, тот глотнул побольше обжигающей жидкости прямо из горлышка, так что дернулся кадык на горле, и занюхал рукавом куртки. Бросил взгляд на Стеф, но она сделала вид, что ничего не видит, а рассматривает букву в банке.

– С этой девчонкой все немного иначе, понимаешь? – продолжил док, – Например, Вера пробыла у него, как минимум, несколько дней. Эту букву он засунул ей под веко, когда она была еще жива. Засунул аккуратно, не повредив глазное яблоко. А здесь он торопился и задел глаз. Не сильно, но задел. Белок был поцарапан кончиком очень острого предмета и это не пинцет, на ресницах засохли капельки крови, поэтому я заметил. Более того, этот труп уже не поступил ко мне с пометкой «суицид». Кстати, могу тебя порадовать – мы установили название препарата, которым ублюдок их пичкал. В этом случае он не успел выветрится из крови жертвы.

Алекса трясло, как в лихорадке.

– Скажи, откуда берутся такие больные уроды, а?

– Хер его знает, Ал. Из преисподней, – Берн хрипло, надтреснуто засмеялся. Он накинул простыню на лицо мертвой девушки.

Алекс достал мобильный и заорал в трубку:

– Мне нужно разрешение на эксгумацию тела Аниты Серовой. Срочно. Плевать как вы это сделаете. Достать сегодня же. Появились новые улики. Берн, буква сохраниться если, тело пролежало под землей более двух недель?

– В гробу?

– А в чем же еще?

– Ал, например, иудеи хоронят своих мертвецов в белых саванах и без гроба, это уменьшает твои шансы что–то найти, точнее мои…вы ведь притащите тело ко мне.

– Нет, она была христианкой.

– Не знаю, Ал. Не могу гарантировать. Сырость, дожди. Могло сгнить вместе с веком, раскиснуть.

– Твою ж мать! Стеф, поехали. Мне нужно это долбаное разрешение прямо сейчас.

– Еще потребуется подпись её семьи, – сказала Стеф, ловко попав пластиковым стаканом в мусорку. Бросила взгляд на Берна, который многозначительно смотрел на ее пышную грудь и пошла к выкрашенным в белый цвет дверям.


***


Отец Елены Скворцовой, Грегори, был мужчиной невысокого роста, с круглыми залысинами, жидкими коричневыми волосами, очень загнанным взглядом светлых глаз непонятного серо–зеленого цвета. Он нервно сжимал ладони и разжимал. Казалось он не мылся и не брился уже несколько дней. От него исходил стойкий запах пота, древесины, дешевого табака. Его рубашка в блеклую клетку, а–ля кантри, была помятой и совершенно не свежей. Алекс бросил взгляд на его руки. Легкие порезы, заусеницы, грязь под ногтями. Он столяр или ремонтник, а может мебельщик. Работает по двенадцать часов в сутки, зарабатывает копейки, пьет по выходным водку и ездит на рыбалку с такими же неудачниками, как и он сам. Подобные ему не убивают. Точнее, не так. Убивают, но это бытовые убийства – нож в живот, сковородкой по голове, задушить или забить ногами. Грубо, быстро, жестоко. На всю хрень со знаками, итальянским стилетом и прочим гениальным, мать его, дерьмом у столяра Грегори ума не хватило бы и терпения.

– Почему вы поругались с дочерью, Грег?

Тот вскинул на Алекса, помутневшие от слез глаза, и пробормотал что–то невнятное.

– Я задал вам вопрос – почему вы поругались с дочерью? Настолько, что она тут же ушла из дома.

Тот выдохнул и снова сжал дрожащие руки.

– Леночка, она..такая трудная девочка, понимаете? Мы все ради нее со Светкой, а она.

– Неблагодарная дрянь, да? Поэтому вы её убили?

Он вскочил со стула но, не понимающий ни слова по–русски, Ферни тут же усадил его обратно.

– Я любил мою дочь, ясно?! Я любил ее! Может я не самый примерный отец, может я…черт, может я что–то недопонял или недодал. А когда? У меня работа сутки–трое. Я сам себя в зеркале не вижу. Но я любил. Я старался. А она! Она катилась по наклонной. Я видел и хотел уберечь…да что там говорить…не уберег.

Он обхватил голову дрожащими руками, и Алекс нервно выдохнул. Да, не виноват он. Тут невооруженным глазом видно. Истерика у человека и горе. Настоящее, неподдельное. Они его уже часа два допрашивают, а он не меняется, не теряется в ответах, хоть и отвечает сбивчиво и невнятно. Заславский кивнул Ферни и тот принес стакан воды. Грегори выпил и немного успокоился.

– Вы сказали, что когда гуляли по побережью вы видели влюбленную парочку, старика с собакой. А еще кого–то видели?

Алекс сел на край стола и проверил электронную почту, в ожидании последнего заключения и разрешения на эксгумацию.

– Нет. Никого. Это были ранние часы перед рассветом,– он словно задумался, а потом вдруг сказал, – да, там был бегун. Мужчина в куртке с капюшоном и синими штанами с белыми тройными лампасами. Он как раз бежал в мою сторону со стороны парка.

Алекс вдруг резко подался вперед.

– Синими с белыми лампасами?

– Да, именно. Я еще удивился. Сейчас такие не носят. А у него фигура как у юноши и эти штаны…как в годы моей молодости.

Алекс обернулся к Ферни.

– Открой показания свидетеля по делу Веры Бероев. Ирэн…как её там.

Снова посмотрел на Грегори:

– Мы подержим вас здесь. Это не арест. Просто нам нужно, чтобы убийца вашей дочери немного расслабился решив, что мы нашли виновного и пока что будем разбираться. Согласны нам помочь?

Тот быстро закивал головой и по его щекам потекли слезы.

– Только Свете скажите…она там одна. Сама не своя. Сами понимаете…Господи! За что нам это всё?

Алекс бросил взгляд на Стеф и слегка кивнул. Через минуту она уже увела Грегори из кабинета.

– Ну что там? Ферни?

– В показаниях Ирэн фигурирует бегун. Молодой парень в синих штанах с тройными лампасами.

– Это он! Я нутром чую, что это он!

Алекс ударил кулаком по столу с такой силой, что пластмассовая подставка для ручек и канцелярских скрепок перевернулась и те, с металлическим цоканьем, покатились по полу.


ГЛАВА 15


Он сам не знал, в какой момент из нормального ребенка превратился в животное, которое жаждало крови, боли и агонии. Возможно, в тот момент, когда лично застрелил пса на дороге, или в момент, когда понял, что мать умерла, и её тело выносили у него на глазах из комнаты, накрытое белой простынею, а отец смотрел стеклянным взглядом на эти самые носилки. Иван казалось, что это он умер, а не мама. Ведь с её смертью это действительно произошло. Не стало ребенка, который радовался детству, учил русский язык и смеялся, бегая по комнатам этого мертвого дома, который теперь давил на него своими стенами. Иван превратился в дикого звереныша, из которого вырос матерый хищник.

Он ненавидел сучку, которая заняла место матери. Красивую брюнетистую самку с торчащей грудью и задницей, как в порно-журналах. Товар. Она выглядела, как товар с хорошей рекламой. Как только эта ведьма появилась в их доме, Иван почувствовал отравляющую жгучую ненависть. Она пожирала каждую клетку его тела, каждый нерв, взрывала ему мозг. Смотрел на нее и понимал, насколько все это омерзительно. Ему было двадцать два, когда он вернулся из Аргентины, и Киаре столько же, она цепко ухватилась за свое место длинными острыми ноготками, которые Иван хотелось повыдирать с мясом. А ее место было в штанах Франко, которого та держала за яйца так крепко, что старик не видел ничего, кроме ее фотомодельных стандартов. Даже их свадьба походила на дешевый голливудский фарс. Светящийся, как новогодний шар, отец и рядом с ним дешевка, безвкусица, ширпотреб.

Иван тогда вывернуло наизнанку. Он посмотрел на женщиину, потом бросил взгляд на отца – располневшего, с круглым брюшком, старательно старавшегося выглядеть моложе, и ему захотелось истерически смеяться. Видимо, на старости лет отец начал верить в чудеса. Это взбесило с первой же секунды. Иван почувствовал ее власть над Волин старшим, а она почувствовала это презрение кожей, какой–то гребанной интуицией, или своей округлой бразильской задницей. Иван не знал, что она там плела его отцу, но эта чертовая тварь явно вознамерилась избавиться от опасности в лице Иван, и как можно быстрее. И просчиталась. Она, видимо, не понимала, насколько он опасен на самом деле. Иван никогда не станет добычей – он откроет охоту сам. Интересную охоту, смертельную. Именно тогда у него впервые появилось желание получить эту женщину любой ценой. Не важно, как, но заставить ее раздвинуть ноги. Оттрахать как последнюю сучку, и избавиться от нее. Раскрыть отцу глаза. Самоуверенному Франко Волин, которого когда–то боялся, от страха мочился в штаны, и трясся как бездомная собачонка, которую сейчас побьют палками.

«Ты ничтожество, тупое русское ничтожество, как и твоя мать. Она была тупая сучка и ты такой же. Толку от тебя никакого. Ты как заноза в заднице, ничему не учишься, зря деньги на тебя трачу и время».

И так изо дня в день, из года в год, пока Иван не уехал учиться, а когда вернулся – то увидел, как бережно и нежно Франко носится с этой дрянью. И захотелось показать, КТО на самом деле ничтожество. Это был вызов на уровне подсознания, на уровне самых низменных инстинктов. Извечное соперничество.

К тому моменту Иван хоть и был молод, но успел повидать столько грязи, разврата и всякого дерьма, что никому и не снилось. Он влезал во все, во что мог влезть и вляпаться подросток в его возрасте. В клане его боялись даже тогда, когда ему было шестнадцать. В тот период своей жизни он совершенно обезумел. Погрузился в мир алкоголя, драк, женщин, азартных игр, наркоты. Да, он имел женщин уже в шестнадцать. Не они его, а он их. Жизнь за границей с полными карманами отцовских денег давала любые возможности. Кокаин изменял реальность до неузнаваемости, раскрашивал во все цвета радуги. Он стал ненормальным, совершенно невменяемым ублюдком, с которым не мог справиться никто. Бои без правил, поножовщины. Он дрался как дьявол. Его не волновал исход боя. Из тех, кому наплевать на боль и собственные чувства, и уж точно – на чувства других. Он мог забить соперников на ринге почти до смерти. И ему это приносило наслаждение. В шестнадцать его впервые посадили. До этого адвокаты отца отмазывали Волин от колонии.

Он подрался на улице. Их было человек десять. Но уже тогда, в шестнадцать, Иван больше походил на зверя, чем на человека. В нем была эта странная несвойственная людям выносливость. Нет, не жажда жизни, а, скорее, наоборот, он просто не боялся смерти. Ему нравилось играть с ней в прятки. И он играл. Всегда. Его забавляло, и он смеялся, когда они его били, а он давал сдачи. С такой силой, что ломались носы, ребра, ноги и руки. Каждый его удар был точным и отправлял противника в нокаут. Последние двое набросились на Иван с ножами. Одного Волин обезоружил, а другого заколол его же собственным ножом. Всадил прямо в сердце и хладнокровно провернул в ране несколько раз.

Его осудили, приговорили к двум годам колонии для несовершеннолетних. А ему было наплевать. Он харкнул в лицо адвокату отца, который сказал, что Франко поручил ему сократить срок, а не отмазать Иван полностью. Ненависть всколыхнулась с такой силой, что Волин младший лучше бы отбыл весь срок, чем попросил отца вытащить его оттуда. Другие законы и другая жизнь. Он отсидел всего два года, и когда вышел, уже точно знал, чего хочет от этой жизни и что непременно получит. Отец как раз поздравил его с возвращением на свободу и сообщил о женитьбе. Аргентина стала неинтересна. Он хотел Нью Йорк. Власть. Безоговорочную, полную.

И снова алкоголь, оргии, кокс, женщины, бесконечные потные тела разного цвета, возраста и калибра. Он трахал их пачками. Сам или с дружками. Быстро, на одну ночь, или роман на неделю, но не больше. Ему нравилось все новое. А еще ему нравилось причинять им боль. И он умел сделать так, чтобы они ее хотели. Умоляли. Ползали на коленях и сами протягивали ему поводок. В этом и был его личный кайф. Подчинение. Беспрекословное. И самое интересное – добровольное. Впервые он попробовал это со шлюхой. Ему хотелось чего–то особенного, необычного, и первый сеанс больше походил на карикатуру, но он взорвался, когда по ее щекам текли слезы, а по коже аккуратно скатывался в шарики черный воск в то время, как его член таранил ее круглую попку, погружаясь в узкое отверстие, а пальцы сжимали ее горло.

Он пил ее боль, дышал ею, она впитывалась ему в поры и кормила внутреннего зверя порцией крови и адреналина. Нет, это не был обычный садизм, Иван никогда не интересовало насилие. Ему нравилась психологическая ломка, когда он владел не только телом, но и разумом. Когда они хотели его мозгами прежде всего. С этим не сравнится даже оргазм.

Киару он получил через месяц после своего возвращения. Он трахал ее, где придется, и она надсадно стонала под ним и выла его имя искусанными губами. Потом прятала синяки от Франко и умоляла Иван о новых встречах. А ему нравилась эта власть, он упивался ею и какой–то своеобразной местью отцу. Иногда доходило до того, что Киара стояла на коленях с его членом во рту и усиленно работала над ним, а Иван в этот момент выслушивал от Франко по телефону, какое он дерьмо и ничтожество, неспособное закончить учебу и стать человеком. Под эти уничижительные тирады Иван кончал ей в рот или на лицо, а потом темным, тяжелым взглядом смотрел, как отец целует ее в губы после возвращения из поездки и внутри разливался черный триумф, радость. Это была месть. Сладкая расплата за одинокое детство, мертвую мать и извечные унижения. Потом ему надоело, появилось собственное дело, и Киара отошла на второй план. Иногда он звонил ей, и она прибегала к нему в отель или отдавалась прямо в машине, но все реже и реже. Ему стало невкусно. Для себя он прошел этот квест, и его отец ветвистыми рогами подпирал крышу империи Волин. Иван снова уехал в Аргентину. Вернувшись, обнаружил мачеху беременной и оставил в покое. Та несколько раз устраивала истерики, преследовала его, заглядывала в глаза, умоляла о встречах, а он остыл. Ему уже хотелось чего–то нового. Киара принялась его шантажировать. Слать письма с угрозами, встречаться с ним при каждом удобном случае, умоляя снова вернуться к прежним отношениям, в ее постель, а он смотрел на ее живот и чувствовал отвращение к себе, к отцу, к ней. Как можно жить с мужем и трахаться с его сыном иногда с промежутком в пару часов? Нет, Иван не ревновал. Ему было пофиг. Скорее, бесило, что именно эта тварь заняла место матери. Его святой нежной матери. Белокурой, похожей на ангела красавицы. Он иногда часами мог рассматривать ее фотографии и любоваться ею. А Киара была недостойна такой чести, чуть позже эта идиотка все растрепала отцу. Выложила, как на духу. Отчаянная психопатка, которая решила, что таким образом получит Волин младшего в свое личное пользование или, наоборот, избавится от него.

Ей удалось именно второе. Иван не знал, как она все вывернула, но эта дрянь выставила его виноватым, чуть ли не насильником, и отец выгнал Иван из дома.

Сидя в дешевом мотеле и нюхая кокаин, Иван ждал, когда Киара приедет к нему на встречу. Она позвонила тут же, как только Франко выставил сына из дома без гроша в кармане. Приползла умолять в очередной раз, и тогда ему захотелось ее убить. Это желание было настолько непреодолимым, что он с трудом сдержался, чтобы не всадить в эту гадину стилет по самую рукоятку. Удержало только одно – она сказала то, от чего рука Волин опустилась сама по себе.

Перед самыми родами отца убили. Родился Альдо. Спустя несколько месяцев Киара подсела на наркотики.

Иван не вмешивался, пока эта идиотка не начала исчезать из дома и тратить на дозу огромные деньги, пока не сплавила Чико своей итальянской семейке в Милане. Он за всю свою жизнь прекрасно видел и понимал, насколько все боятся Франко. Перед ним дрожали до фанатического страха. Иван еще с детства был под впечатлением от этой внутренней мощи, когда человек одним взглядом закрывает рты и ставит на колени. В окружении отца в его присутствии отводили взгляд. Иван хотел большего. Намного большего, и он это получил. Спустя время.

Он начал изучать бизнес отца. Скрупулезно, шаг за шагом вникая во все детали. У отца была целая империя, и Иван знал, что рано или поздно станет ее владельцем. Это время пришло, и сейчас приходилось выгрызать авторитет. От врагов он избавлялся еще более безжалостней, чем сам Франко. Никакой пощады, никакого совета. Приговор приводился в исполнение моментально. Конкуренты тряслись от суеверного ужаса, когда находили под дверью отрезанные пальцы, уши, глаза своих родственников. Все мгновенно становились сговорчивыми. Иван расширил бизнес отца, он скупал мелкие предприятия, заводы, фабрики. Постепенно заполняя криминальные доходы законными. Потом он купил новый дом. Точнее его построили для него. Работали лучшие архитекторы, дизайнеры. Иван любил только самое –самое. Никакой половинчатости, экономии. На себе он не привык экономить.

Иван понял, что все держится на страхе. В этом гребанном мире правит только паника и ужас. Заставив человека бояться, можно добиться всего, начиная с преданности и верности, заканчивая выгодными сделками. Он не гнушался ничем, шел по головам, по трупам. Пер, как танк, напролом.

Из всех, кто его окружал, Иван любил только Чико. Это была странная привязанность, со стороны походившая на заботу отца о своем детеныше. После того, как привез мальчика из Милана и раздробил кости проклятому родственнику Киары, Иван не отпускал Чико от себя не на шаг.

Иван готов был драть за него на части и драл. Не волновало никто и ничто. Все знали: нельзя сказать плохого слова о Волин младшем, иначе ты труп.

Иван знал, что Альдо его боится, а, может, и ненавидит за эту опеку, а ему было все равно. Плевать. Будет так, как решил Иван. Даже от Киары, прогнившей наркоманки, он не избавлялся из–за Альдо. Знал по себе, что значит похоронить мать.

***


Я открыла дверь и впустила Алекса в квартиру, пока наливала нам кофе, он стоял на кухне, прислонившись плечом к косяку двери.

– Так что ты делала там, Ксю?

Я налила кипяток в чашки и вскинула голову.

– Какая разница, что я там делала? Я позвала тебя, чтобы рассказать об этой девочке. Я видела ее там.

Алекс прищурился.

– С каких пор ты ходишь на тематические вечеринки, Кэт? Это твое новое увлечение? Или я чего–то не знаю о тебе?

Ты ни черта обо мне не знаешь, знал бы – то давно понял, что я ничего не расскажу.

– Мы будем копаться в моих новых увлечениях, или ты все же выслушаешь меня, может, задашь вопросы по жертве?

Алекс подошел ко мне и вытер тряпкой разлитый кипяток, напоминая мне всем своим видом, насколько хорошо он ориентируется в моем доме.

– А ты нервничаешь. Почему?

Потому что уже семь, а я хочу в душ, хочу накраситься, хочу переодеться и сделать то, о чем мечтаю вот уже несколько недель, как одержимая.

– Я не спала сегодня ночью, и я выпила вчера лишнего. Алекс, ты или задавай вопросы по делу, или уходи. У меня планы на вечер.

Алекс стиснул челюсти, а потом все же спросил:

– Эта девочка, ты сказала, она нюхала кокс в туалете, и там ты видела ее в последний раз. В котором часу это было?

Я задумалась. Домой попала в шесть утра. Значит, ее я видела где–то в полпятого.

– В четыре тридцать приблизительно.

– Это совпадает со временем смерти, которое поставил Берн. Ксю, кто после тебя заходил в туалет? Кого еще ты там видела?

Мне вспомнился Волин, прислонившийся к косяку двери, и по телу снова пошли мурашки от одного образа.

– Никто. Я никого не видела, – захотелось прикусить себе язык за вранье. Вот это что сейчас? Я выгораживаю его? Намеренно не говорю Алексу о своих подозрениях… – Вы получили разрешение на эксгумацию?

– Да. Завтра с утра вскроем могилы. Владелец этого клуба, Ксю, Иван Волин. Тот самый, чью визитку ты обронила у меня в машине. Ты с ним знакома?

– Нет, – ответила я и поставила чашки на круглый эмалированный столик. Села на стул, поджав под себя ноги. Пристальный взгляд Алекса заставил отпить кипяток. Обожгла язык и поморщилась


– А ведь ты врешь мне, – сказал Заславский и отпил свой кофе, – не знаю, почему, но врешь. Вы знакомы. На той вечеринке, где ты была вместе с Ли. Вы не могли не познакомиться, ведь это было в его доме.

Я медленно поставила чашку.

– Ты все же следишь за мной, Алекс. Ты все же считаешь, что имеешь на это право. Там было около пяти тысяч гостей, почему ты решил, что я могла познакомиться с хозяином лично? Зачем ты лезешь в мою жизнь?

– Не в твою жизнь. Иван Волин – один из главных подозреваемых, Кэт.

Я продолжила пить чай, только сильнее сжала чашку.

– Мы нарыли на него достаточно информации. У Иван Волин уголовное прошлое. Отсидка за умышленное убийство по малолетке, множественные аресты, наркотики. Нелегальный вывоз оружия, живой товар, наркотики.

Я усмехнулась и посмотрела Алексу в глаза.

– Вы это доказали? Вы можете предъявить хоть одно обвинение и посадить Волин за решетку?

– Не можем. У него обширные связи, лучшие адвокаты. Нам бы хоть одну зацепку, и я бы его прищучил.

Я поставила чашку на стол.

– Вот когда сможете, тогда и выдвинешь обвинения, Алекс.

Заславский покрутил чашку в руке и поставил рядом с моей.

– Я скучаю по тебе, Ксю. Каждый день скучаю. Каждую секунду.

Я резко встала из–за стола. Начинается. Точнее, никогда не кончается.

– Мы это уже обсудили столько раз, что каждый последующий вызывает у меня приступ тошноты, Алекс. Тебе пора. И мне тоже.

Я прошла мимо него, но тот схватил меня за локоть и дернул к себе.

– Хватит, Кэт. Ты наказала меня. Я сдаюсь. Что я должен сделать? Оставить работу? Бросить к твоим ногам значок, стать на колени и просить выйти за меня? Чего ты хочешь? Скажи, я сделаю.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, а потом я тихо сказала:

– Нет, Алекс. Я этого не хочу. Уже не хочу. Когда–то хотела, когда–то мне это было нужно. Посмотри на себя, Заславский. Кого ты пытаешься обмануть? Меня? Себя? Ты сдохнешь без этой работы, ты ею живешь, дышишь. А я не готова и не хочу выходить замуж и жить с твоей работой…ты зачахнешь без нее. Мы уже это проходили. Когда тебя отстранили на месяц, ты чуть не спился, Алекс. Если ты бросишь работу, то рано или поздно возненавидишь меня за это.

Его пальцы медленно разжались.

– Смирись. Я больше не люблю тебя, да и не любила, Ал. Если бы любила – я бы приняла твой выбор. Просто на том этапе жизни мы были нужны друг другу. А теперь наши пути разошлись. Мы всегда останемся близкими, но мы не станем любовниками больше никогда. Я не хочу тебя. Во мне нет бабочек, нет мурашек, нет страсти, Алекс. Ничего нет.

Он несколько раз кивнул, потом провел большим пальцем по моей щеке.

– Ты права…Веснушка. Ты права…только и тебя я тоже люблю. И что делать с этим, я не знаю, Ксю.

Он подхватил пальцем ключи от машины и вышел из кухни, а я, тяжело вздохнув, посмотрела на часы.

А вот и бабочки…вихрь. Тысячи бабочек внизу живота от одной мысли о нем.


ГЛАВА 16


– Я буду через полчаса. Наденьте то, что вам принесут.

Иван отключился, а я так и осталась смотреть на свое отражение в зеркало с сотовым в руках, не понимая, что это означает, пока в дверь не позвонили. На негнущихся ногах вышла в прихожую, словно по инерции, натянуто улыбнулась посыльному, расписалась. По привычке сунула руку за чаевыми, но паренек отрицательно качнул головой и, пританцовывая, пошел к лифту. Я закрыла дверь, сжимая коробки в дрожащих руках. Отнесла в гостинную и поставила на стол. Несколько секунд сидела напротив и смотрела на них, гипнотизируя, потом все же открыла первую, отложила крышку, и у меня перехватило дыхание. Медленно достала тонкое кружево с плотной подкладкой. Явно ручная работа. Приложила платье к себе и судорожно сглотнула. У вас бывает ощущение что вы, дотронувшись до вещи, точно знаете, что она стоит целое состояние? У меня было именно такое ощущение, хотя на коробке не было ни бирок, ни ценников, ничего. Но я могла с уверенностью сказать, что такая вещь мне не по карману. Более того, наверное, мне на нее не хватит и годичной зарплаты. Я достала тонкий полиэтиленовый пакет с нижним бельем. На дне коробки лежала записка, когда прочла ее, стало жарко.

«Здесь есть все необходимое, даже если вы посчитаете, что чего–то не хватает. Вы или наденете только это и спуститесь ко мне, или будем считать, что я ничего вам не предлагал и вы меня не знаете…И еще – оставьте волосы распущенными».

Вначале я не поняла, почему он так написал, и лишь потом до меня дошел смысл его слов. Потому что в коробке кроме платья, чулок, туфель на шпильке и кружевных подвязок ничего больше не было. Я прижала ладони к пылающим щекам.

Это был вызов. Мне оставалось принять его, или…проиграть игру, так и не начав играть.

Не понимала, как я решилась…как я вообще могла даже вообразить, что способна на такое. Но, тем не менее, я видела саму себя в прозрачном платье на голое тело, подкладка скрывала лишь грудь и бедра, а мои живот, спина, ноги – все просвечивало сквозь тонкое кружево, усыпанное очень мелкими камнями. Не блестками, а именно камнями, размером с булавочную головку. Черные чулки обтягивали ноги, а подвязка непривычно натирала кожу. От одного осознания, что на мне больше ничего нет все тело начинало дрожать и покрываться мурашками. Я чувствовала себя голой. И не важно, что на мне надето это шикарное платье…я–то знала, что под ним ничего нет. Расчесала волосы и оставила их распущенными. Щеки пылали и мне казалось, я сгорю.

Спустилась вниз, судорожно сжимая сумочку холодными пальцами, поправляя непослушные пряди волос за ухо, его машину заметила сразу и сердце забилось в тысячу раз быстрее. Так бывает, когда видишь опасность, точнее, знаешь, что то, что ты сейчас делаешь – это авантюра, это чистейшей воды безумие, это прыжок с трамплина в воду, и никто не даст ни одной гарантии, что ты выплывешь на поверхность и не утонешь…В Иван Волин нет дна. Он бездонный. Даже для меня.

Он вышел из машины, и я перестала дышать. Иван двигался грациозно, как хищник или танцор. Настоящий тигр, рядом с которым кошка, как он меня называл, вовсе не охотник, а, скорее, добыча.

Да, за всю свою жизнь я не видела никого красивее этого мужчины. Не видела, чтобы в человеке сочеталось всё до такой степени, что при взгляде на него пересыхает в горле и хочется тихо молиться «Господи….так не бывает. Такие не смотрят на ТАКИХ, как я…» Он осмотрел меня всю, с ног до головы, сканируя, отмечая каждую деталь, и меня трясло как на экзамене. Словно мне сейчас выносили оценку, и от нее зависело окончание этого вечера. Иван приоткрыл дверцу и галантно, кивком головы пригласил меня во внутрь.

Медленно выдохнула. О Боже, еще никогда меня так не лихорадило в присутствии мужчины.

Послышался раскат грома, и Иван посмотрел на меня, его взгляд был похлеще удара молнии. В голове тут же возникли бесстыдные картинки – я возле стенки, извивающаяся в его руках, кусающая губы до крови, стонущая, умоляющая не прекращать, не останавливаться.

Взгляд Волин просачивался под кожу. Под одежду. Растекался по венам, как героин или текила. Он опьянял меня, и я уже была под кайфом только от его присутствия. Господи, только бы он этого не понял, но в подкорке, в подсознании, как профессионал, я прекрасно понимала – он знает об этом. Даже больше – он наслаждается этим, как хищник, который поймал добычу и уже начал отрывать от нее первые куски кровавого лакомства.

Прежде чем я влезла на сидение, Иван вдруг резко привлек к себе и спросил, удерживая за подбородок:

– Сейчас, когда Вы сядете в эту машину, Вы сожжете все мосты. Больше не будет так, как было вчера или неделю назад. Вы понимаете?

– Да, – ответила я и судорожно сглотнула.

– Страшно, доктор? Боитесь меня?

– Возможно.

– Правильно... бойтесь. Меня возбуждает запах страха.

А потом вдруг схватил за руку, чуть повыше локтя, и меня ударило током, словно прикоснулся не к коже, а к оголенным нервам:

– Ты можешь вернуться домой. Прямо сейчас. Это будет твой выбор, Кошка. Я дам тебе фору единственный раз.

Вопросительно приподнял одну бровь. На секунду возникло желание сбежать. Притом бежать сломя голову, не оглядываясь. Бежать далеко, так далеко, чтобы он никогда не нашел…а потом плакать, забившись в угол, от осознания, насколько я жалкая.

Но я решительно села на переднее сидение и выдохнула только когда взревел двигатель и, скрипя покришками, машина сорвалась с места.

– Куда мы едем?

– Это имеет значение? – он усмехнулся и мне захотелось зажмуриться. –Сегодня я задаю вопросы, а Вы на них отвечаете.

По коже пошли мурашки. Никто и никогда не позволял себе разговаривать со мной так, словно я его собственность. Иван Волин позволял себе все и самое мерзкое, что я даже не могла ему это запретить.

– Месть?

Засмеялся и протянул мне сигарету, я взяла, покрутила в пальцах, раздумывая.

– Не волнуйтесь. Для того, чтобы Вы умоляли меня Вас трахнуть, мне не нужны наркотики.

От этих слов на спине выступили капельки пота, а дыхание участилось. Наглый, самоуверенный негодяй…Но, черт меня раздери, если я не почувствовала, как от этих слов скрутило в узел все внутренности, а мои бедра увлажнились от дикого возбуждения.

Сунула сигарету в рот и подкурила от чиркнувшей зажигалки, заметив, как дрожат мои руки.

– Расскажите о себе, Ксения. Давно живете в Нью–Йорке?

Мне казалось, что все ответы он давно знает, но тем не менее я ответила:

– Несколько лет. Переехала.

– Почему отказались от профессии фотомодели? Или копаться в комплексах и психических расстройствах интереснее, чем позировать перед камерой?

Я поперхнулась дымом.

– Откуда…

Волин рассмеялся.

– В отличии от вас, Ксения, я действительно не катаюсь в машине с незнакомцами. Прежде чем женщина приблизится ко мне, я знаю о ней все.

– И что же вы обо мне знаете?

Резко повернул голову:

– Вопросы задаю я.

Нервно усмехнулась и затянулась сигаретой.

– Зачем вам задавать вопросы, если вы все обо мне знаете?

– Хочу понять, лгут ли маленькие доктора или всегда говорят правду, – невозмутимо ответил он.

Машина свернула на центральную улицу.

– Мы едем ужинать с моими партнерами по бизнесу. Иногда я совмещаю приятное с полезным, Ксения. Мне нужно ваше мнение об этом человеке. Профессиональное мнение. Я решил предложить вам работу. Ну как? Согласны мне помочь, доктор?

От неожиданности и разочарования я чуть не выронила сигарету. Внутри поднималась волна ярости. То есть вся эта идиотская прелюдия. Эти шмотки, сексуальные заигрывания…Только для того, чтобы я помогла ему разобраться в каком–то долбанном партнере по бизнесу?

Иван даже не смотрел на меня, а я чувствовала, как вся дрожу от разочарования. Иван припарковал машину у шикарного, полностью стеклянного здания. Вышел из авто, подал мне руку, и когда я вложила пальцы в его ладонь, у меня закружилась голова.

– Разочарованы? – он усмехнулся, но улыбка коснулась только его губ, не глаз. В этот момент мне реально хотелось вцепиться ему в глаза, но я заставила себя успокоиться.

– Почему? Я люблю свою работу и иногда согласна поработать даже внеурочно.

Иван сильно сжал мои пальцы.

– Сколько вам платят в час, Ксения? Я удвою ставку.

От обиды запершило в горле, какая я идиотка. Навоображала себе черт знает что…Дура. Жалкая. Но я сглотнула и спокойно ответила:

– Идемте. Ваш партнер, видно, заждался.

Иван рассмеялся.

– Вам когда-нибудь говорили, что когда вы злитесь, вы невероятно красивы? Говорили, насколько вы сексуальны, когда ваши глаза сверкают и подрагивают губы?

– Мне много чего говорили мужчины, заинтересованные во мне как в личном, так и в профессиональном плане, мистер Волин.


***

Его партнером по бизнесу оказался некий Луиджи де Переу. Староватый, но подтянутый тип с прилизанными седыми волосами. Он был со своей женой, как и несколько его компаньонов в сопровождении холенных, идеальных до безобразия женщин. Иван представил меня как свою знакомую. Через несколько минут я все же взяла себя в руки, наблюдая за Луиджи чисто профессионально, запоминая любые детали и интонацию в голосе. Иван Волин получит мое мнение, а потом я пошлю его к черту.

– Ксения, вам нравятся морепродукты? Господин Переу – владелец целой сети французских ресторанов. И этого тоже.

Я повернулась к Иван.

– Я не ем морепродукты, Иван. Предпочитаю бифштекс.

– Вот и я говорю господину Луиджи, что сеть французских ресторанов никак не может меня заинтересовать, а он всячески пытается меня убедить, что это выгодное вложение.

Они говорили по–французски, и я не понимала ни слова. Скорее, чувствовала себя идиоткой, хоть Иван и переводил мне некоторые вопросы Луиджи и его компаньонов, помогая вливаться в беседу.

Для меня лично приготовили бифштекс. Поставили передо мной вместе с бокалом вина. Иван заказал себе почти непрожаренный. И я смотрела, как он нарезает ломтиками мясо, и мне ужасно хотелось встать и выйти отсюда. Размазывать слезы, сидя в такси по дороге домой, понимая, какая я наивная, если решила, что такой мужчина, как Волин, мог заинтересоваться мной как женщиной.

Чтобы хоть чем–то занять себя, я и сама принялась нарезать мясо. Очень акуратно, маленькими кубиками, как вдруг почувствовала, что рука Волин легла мне на колено. Я замерла, а он сжал пальцы, продолжая беседовать с Луиджи. Я судорожно сглотнула.

Наглые пальцы поднялись еще выше, погладили кожу над резинкой чулок. Я быстро посмотрела на Иван, но тот невозмутимо беседовал с французами, словно не замечая меня. Кровь бросилась в лицо.

– Ты сама начала эту игру, я лишь беру то, что ты предложила, но беру так, как нравится мне, кошка, и у тебя нет выбора. Ты его уже сделала. Продолжай резать бифштекс.

Он скользнул пальцами выше и коснулся моей влажной плоти, я вздрогнула и сжала колени. Но уже поздно бояться и делать шаг назад. Я отдала ему контроль, по собственной воле, когда согласилась сесть в его машину. Внутри пульсирует дикая первобытная похоть вместе с паническим страхом. Дьявольский коктейль. Сидеть в чертовом аквариуме, резать дрожащими руками мясо и чувствовать, как учащается дыхание и пересыхает в горле.

– Расслабься, – прозвучало немного зловеще. Снова посмотрела на него. Иван как раз в этот момент что–то спросил у француза и рассмеялся. По моему телу прошла волна дрожи и я сжалась сильнее, стиснула колени, ограничивая его движения. Совершенно напрасно и бесполезно. Волин властно раздвинул мне ноги.

– Поздно отступать, – отпил вино, цепляя кусок мяса и отправляя его в рот.

И я сдалась, закрыла глаза, принимая неизбежное. Казалось, он знает все секреты женского тела... моего тела. Повернулся вдруг ко мне и совершенно спокойно сказал, глядя мне в глаза:

– Очень влажная…я бы вылизал тебя всю, медленно... так медленно... – сказал по–русски.

Мне показалось, что я сейчас разорвусь на кусочки только от этих слов. Я дрожала от звука его голоса, мужские пальцы порхали у самого входа в лоно, не проникая, дразня, окончательно лишая силы воли. Я изнывала, сдерживая стоны, рвущиеся из пересохшего горла. Не замечая, как хаотично продолжаю резать мясо в тарелке.

Мужские пальцы чуть сильнее надавили на горящий узелок плоти, пульсирующий, готовый в любую секунду взорваться.

Я сжала его запястье…О Боже. На грани. Здесь. В зале, переполненном людьми. Балансирую, словно на острие ножа. Он обжигал, проникал под кожу, заставлял вздрагивать от неконтролируемого возбуждения. Словно удары по оголенным нервам. Я задыхалась, прижимая его руку сильнее, раздвигая ноги, теряя всякий стыд. Я слышала его дьявольский смех, предназначенный не мне, но все же мне… напряжение граничило с болью. Пальцы скользнули вовнутрь, наполняя до упора, и я закусила губу. Он работал рукой уверенно, ритмично, глибокими, очень резкими толчками, не жалея, намеренно надавливая на клитор и продолжая беседовать с французами, а я теряла контроль. От напряжения над губой выступили капельки пота.

– Прекратите…– собственный голос звучал как чужой, – или я закричу.

Деланно улыбнулась французу и впилась ногтями в запястье Волин. Он вдруг медленно убрал пальцы я быстро подняла на него взгляд и увидела, как демонстративно их облизал.

– Я только что сказал Луиджи, что в его ресторане так готовят, что пальчики оближешь и что, возможно, я сделаю вложение в его бизнес.

Потом усмехнулся:

– Дамская комната вон там, Ксения, – снова повернулся к Луиджи и подкурил сигарету, – а внизу куча таксистов. Завтра можете прислать мне счет за внеурочные.

Я встала на негнущихся ногах. Мне срочно надо было уйти отсюда. Немедленно. А еще мне хотелось всадить в Иван Волин вилку или нож. Глубоко всадить, по самую рукоятку. От неудовлетворенного желания тряслись руки и колени. Я вышла на улицу и сильный порыв ветра обжег мои горящие щеки холодом. Наглый сукин сын. Сволочь. Да что он…что он возомнил о себе?! Я поймала такси и села на заднее сидение, чувствуя, как по щекам текут слезы обиды и унижения. Никто и никогда не обращался со мной так. Я уже забыла, что значит плакать от жалости к себе, от едкого чувства, что тебя опустили так низко. К черту это дело, к черту этого дьявола. Пусть играет в эти игры с кем–то другим.

Такси затормозило у моего дома. Я выскочила, ничего не замечая, цокая каблуками по мокрому асфальту, побежала к подъезду. Проклятые фонари мигали, видимо, от приближающегося урагана, уже накрапывал дождь. Мне вдруг показалось, что следом кто–то идет, я ускорила шаг, вытирая потекшую тушь. Распахнула двери, улавливая чьи–то шаги. Пошла к лифту, дрожащими пальцами нажала кнопку вызова.

Двери бесшумно открылись и так же тихо закрылись, когда я вошла во внутрь. Посмотрела на себя в зеркало и меня затошнило от жалости к себе. Медленно выдохнула. Вот и закончилось приключение, так и не начавшись. И я не понимала ровным счетом ничего из поведения Волин. Ни как женщина, ни как психолог. Я, черт возьми, вообще ни черта не понимала, кроме того, что потеряла от него голову. Что мое тело все еще дрожит от возбуждения, несмотря на обиду и разочарование. Лифт остановился на моем этаже и дверцы распахнулись. Я ступила на кавролин, отыскивая в сумочке ключи. Подошла к своей квартире. Повернула ключ в замке. Мигнул свет, резко распахнулась дверь с лестничной площадки и я, резко обернувшись, увидела Волин. Он тяжело дышал и смотрел мне в глаза. От неожиданности ключ выпал из рук. Я попятилась назад, чувствуя, как снова предательски дрожат колени:

– Что…Вы здесь делаете?

Он молчал, облокотившись о дверь, в нескольких шагах от меня.

– Шел за тобой…

– Зачем? Чего Вы еще хотите?

Внезапно я словно ощутила все, что меня окружало. Его, себя, раскаленный воздух. Иван откинул влажные волосы назад и сунул руки в карманы, пронизывая меня своими мистическими глазами, заставляя начать задыхаться. Он осматривал меня с ног до головы, я чувствовала, как наэлектризовывается все мое тело, как наливается грудь и напрягаются соски. Глаза Иван блеснули голодом. Мне стало невыносимо жарко. Он оттолкнулся от стены ладонями и двинулся ко мне, все мое существо отреагировало так резко, так внезапно, словно на угрозу, на опасность. Волин приблизился ко мне вплотную. Такой красивый, дикий, опасный, и до безумия желанный, как нечто недосягаемое, непонятное. Адреналин в чистом виде. Ходячий секс. Соблазн и порок.

– Сбежала от себя? – спросил тихо, наклонив голову, провел щекой по моей щеке, втягивая мой запах и мне захотелось закатить глаза от наслаждения. – Хочешь сопротивляться? Сопротивляйся! Давай! Кричи! Зови на помощь, Ксения!

Обвел пальцем контур моих губ. Медленно, мучительно медленно, заставив меня тихо застонать, почувствовать, как плывет мой взгляд, как он становится тяжелым, а внутри нарастает цунами, ураган. Это невыносимое, мучительное возбуждение. Я хотела не просто поцелуев, я уже жаждала всего, даже голодных укусов. Чего угодно. Только чувствовать его. Немедленно. Иван обхватил мое лицо ладонью.

– Я так хочу твой рот, кошка… я хочу его по–разному. Нежно и медленно, быстро и жестко. Я хочу его брать, понимаешь? Брать разным способами, как и все твое тело. Посмотри на меня. Ты понимаешь?

Я слабо кивнула и перевела взгляд на его губы, чувствуя, как задыхаюсь. А как я хотела его рот. До изнеможения. До боли. Иван прижался губами к моим губам, и когда его язык коснулся моего язика, мне захотелось зарыдать. Мне казалось, что в меня вошли везде. Что он уже во мне. Поцелуй Волин – это уже секс. В чистом виде. Сумасшедшая схватка, проникновение, захват и порабощение. Его поцелуи противозаконные, потому что превращают меня в рабу, пробуждают мгновенную зависимость.

Иван толкнул дверь квартиры, и мы ввалились во внутрь. Я ударилась о трельяж, но даже не заметила, потому что целовала его как голодное животное. Иван оторвался от моих губ, а я попятилась назад, натолкнулась на журнальный стол и застыла, видя, как он расстегивает пуговицы рубашки. ОН САМО СОВЕРШЕНСТВО, и я чувствую, как возбуждение зашкаливает с утроенной силой. Безупречен... идеален в своей мощи, рельефности и упругости. Огромный самец, которого я жажду каждой клеточкой своего изголодавшегося по мужчине тела.

У меня кружилась голова и мне было нечем дышать. Я хотела его. Как безумная. Мне уже было наплевать, сколькие его хотят, скольких хотел он. Я жаждала Иван Волин. Жаждала его во мне.

Его жаркое дыхание жгло мою кожу на шее, собрав мои волосы в хвост на затылке, его губы почти касались моих губ, и я трепетала от предвкушения его поцелуя, но он не целовал, медлил, светло–голубые глаза плавили мою волю, и я растекалась в его объятиях жидким золотом, завел мои руки наверх, над головой, лишая возможности сопротивляться. Другой рукой сдернул верх платья, обнажая набухшую грудь, и сжал мой напряженный до боли сосок, перекатывая между большим и указательным пальцем. Мои глаза закрылись в изнеможении, возбуждение никуда не делось, оно нарастало снова.

– Стань на колени, – смотрел мне в глаза, и я видела в его зрачках безумие, пламя ада. Я согласна сгореть дотла. Иван надавил мне на плечи, и я упала вниз, к его ногам. Трепеща от предвкушения. Неужели это все скрывалось глубоко во мне? И я могу испытывать удовольствие, подчиняясь? Еще какое удовольствие, несравнимое ни с чем ранее. Он расстегнул ремень, потянул вниз змейку на штанах, продолжая одной рукой сжимать мои волосы. От предвкушения облизала пересохшие губы, я чувствовала его запах, и жадно вдыхала его аромат. Еще и еще... Впитать, запомнить... навсегда.

О боже... ОН огромен. Сладкая судорога страха и первобытного желания почувствовать эту мощь ослепила яркой вспышкой. Потянул к себе, и я послушно разомкнула губы. Никогда не думала, что получу от этого удовольствие. Все прежние запреты, сомнения и стыд исчезли, рассыпались на осколки, когда я услышала его первый стон, подаренный мне. Когда почувствовала, как он управляет мною, задавая темп, заставляя задыхаться и судорожно хватать его за бедра, за полы рубашки, и уже не увернуться, не спрятаться, не сбежать. Я в его власти. Под жестким натиском мужских рук и твердого, горячего члена у меня во рту, глубоко, до самого горла, не жалея.

Вдруг Иван резко поднял меня на ноги и посмотрел в глаза. Я видела в них свое падение и его безумие. Теперь я понимаю, что значит быть разорванной на части неистовым зверем. И я хочу быть его добычей. Когда он резко задрал подол моего платья и приподняв за талию усадил на стол, мне показалось, я сошла с ума от страсти, я потеряла всякий стыд, притягивала его к себе за ворот рубашки, за волосы. Я хотела всего одновременно. Всего. Губы, руки, его член. Все, что можно было получить, я нестерпимо хотела. Иван накрыл ладонью мою плоть и погрузил в меня сразу два пальца, я хрипло закричала, закатывая глаза, выгибая спину и запрокидывая голову.

Боже, он точно знал, что мне это нравится, сунув пальцы еще глубже, он стал ласкать меня, а я извивалась и стонала как безумная, как совершенно озверевшая от голода именно по его рукам. Мое тело помнило, что он может делать этими пальцами и помнило, как я уже сокращалась вокруг них в оргазме.

Иван опустился на колени, а мне хотелось выть от разочарования, умолять прекратить пытать меня. Он раздвинул мне ноги и, удерживая за лодыжки, развел еще шире. Его руки сжимали как железные тиски. Я вся буду в синяках… и пусть. Боже! Я согласна вся покрыться синяками. Я попыталась свести колени, но он грубо раздвинул их плечами. От первых прикосновений его языка я закричала в примитивном, первобытном наслаждения. Это было какое–то дикое безумие. Его язык ласкал, терзал, сводил с ума, как не смогли бы никакие пальцы и даже член. Мое тело билось под острыми прикосновениями, под безумно обжигающими поцелуями. Это невыносимая, чувственная боль, когда все сосредоточилось на этих ощущениях, я тряслась, полностью обессиленная, покорная, сломленная и распятая на этом столике. Внутри меня поднимался новый дикий крик, я чувствовала, как взвивается волна наслаждения, но не накрывает. Он не дает накрыть…он полностью контролирует меня.

– Господи! – всхлипнула я. – Пожалуйста!

Иван так глубоко проник в меня языком, что я выгнулась и распахнула глаза в изумлении, а потом просто захлебнулась в мощном оргазме, сжимаясь мышцами лона вокруг его жадных, умелых пальцев, под ударами языка и поцелуями, слыша собственный вопль удовольствия. Наслаждение было острым, жгучим и опустошающим.

Я все еще сотрясалась после сумасшедшего экстаза, когда он поднялся и сорвал меня со столика, удерживая сильной рукой за талию.

Иван обрушился на мои губы с дикой жадностью, проталкивая язык мне в рот. Я застонала и сжала его член дрожащими пальцами, чувствуя, как сбивается и его дыхание, как яростно он кусает меня за губу, и во рту появляется солоноватый привкус моей крови. Его руки уже не ласкали, они неистово вжимались в мое тело, до хруста в костях. Он резко развернул меня лицом к стене, одним быстрым движением задирая платье на талию, почувствовала, как он раздвинул мои ноги коленом. От нетерпения призывно прогнула спину. Его ладонь легла мне на затылок. Я снова истекала влагой, когда его член начал медленно погружаться в меня, закусила губу, чтобы не закричать. Он такой большой... с трудом поместился во мне, но я хотела его всего, глубже, жестче, до боли. И он словно чувствовал меня, намотал мои волосы на руку и притянул к себе, заставляя прогнуться еще сильнее и принять его целиком. Задохнулась от наполненности, ломая ногти о стену. Каждый толчок подводил все выше и выше за грань безумия, он набрал дикий темп, заставляя извиваться, сходить с ума. Я слышала его рычание, свои сдавленные крики и наше дыхание. Дерзкие пальцы скользнули по моему животу вниз, туда, где соединились тела, умело сжали клитор, и я почувствовала, как судорожно сокращались мышцы моего лона вокруг его раскаленного члена. Чувствовала, как плавлюсь в неистовом оргазме, теряя саму себя, отдавая ему полный контроль над моим телом и разумом. И это только начало... Я знала, что буду растерзана на кусочки и, возможно, уже никогда не стану целой... без него. Но это будет потом... а сейчас я принадлежала ему. В его власти, готовая на все.


ГЛАВА 17


Они провели на кладбище почти весь день. Шел мерзкий, колючий дождь, падал за воротник, обжигал лицо, как иголками, а копы раскапывали могилу шестнадцатилетней Аниты Серовой. Щелкали фотокамеры, Ферни заполнял протокол, укрывшись от дождя под деревом. Каркали вороны, заполняя гнетущую тишину и вызывая неприятную дрожь. Родственники девочки, которых допустили на эксгумацию, одинокими фигурами стояли в стороне и, застыв, смотрели, как достают небольшой гроб, как с него соскальзывают сгнившие венки и комья земли осыпаются в разные стороны. Алекс понимал, какого это – снова бередить раны, корчиться от горя, переживать заново то, с чем пытались смириться все это время. Слезы уже выплаканы, осталось опустошение.

Когда гроб погрузили в машину, кто–то схватил Алекса за рукав. Он резко обернулся и увидел бледное, осунувшееся лицо с заплаканными, усталыми серыми глазами. Отметил, что женщина наверняка не спала несколько суток, принимала транквилизаторы. Зрачки сужены, под глазами синяки, размером с блюдца. К этому он не мог привыкнуть. К человеческому горю от потери. Мертвым все равно, они ушли так далеко, где им уже не больно, они обрели свой покой, пусть и таким ужасным способом, а живые…живые должны отпустить и иногда это становится невозможным. Мертвые убивают живых тоской, болью, мучительным и обреченным «никогда».

– Завтра должны были установить памятник, – пробормотала женщина едва слышно, – он был готов еще вчера….но мы ждали Эда. Понимаете? Такой красивый памятник, с плачущим ангелом, и крылья выкрашены в золотой цвет. А теперь…когда? Вы понимаете?

Она постоянно спрашивала, понимает ли он. Да, он понимал. Они попрощались с ней, они собрали себя по кусочкам, а сейчас вдруг обнаружили себя там же…в том самом проклятом аду, снова. Им все так же не куда прийти, негде горевать и оплакивать…Нет завершенности. Нет точки. После которой можно что–то начать заново. Только точка не всегда означает облегчение. Точка иногда это реально конец и дикое опустошение.

– Простите, – отвел взгляд и сглотнул. Невыносимо смотреть в эти глаза, полные отчаяния и упрека ему, – простите, это действительно было необходимо. Извините. Мы сообщим вам о ходе следствия и новых подробностях, как только они появятся. Мы будем держать вас в курсе. Я обещаю, что это не займет много времени.

Она несколько секунд смотрела на него не моргая, а потом вдруг закричала:

– Найдите его! Того, кто это сделал с ней! Найдите этого проклятого ублюдка! Найдите его! Вы меня слышите?

Снова вцепилась в куртку Заславского тонкими пальцами. Сопровождавший ее высокий мужчина тут же подбежал, схватил за плечи, оттаскивая в сторону, стараясь обнять, а она яростно сопротивлялась и кричала:

– Найдите его! Она будет и вам сниться! Будет когда–нибудь. Все они будут вам сниться!

Алекс тяжело вздохнул. Нет. Они ему уже давно не снятся. Они мешают жить, есть, спать, заниматься сексом, отдыхать, но не снятся. Когда–то снились. Когда–то он помнил их имена, помнил номера папок, помнил подробности еще несколько месяцев спустя после закрытия дел, а сейчас они ему не снятся.

Тело повезли к Берну. И уже спустя час Алекс смотрел на новое послание, точнее, на полусгнивший кусочек бумаги с буквой «n», и чувствовал, как снова пульсирует в затылке. Берн сказал, что девочка убита тем же способом, что и две другие. Больше подробностей Алекс получит вечером, так как здесь много работы. Материал не свежий. Многие называли трупы материалом…и это больше его не ужасало. Но если вдуматься, этот материал смеялся, улыбался, мечтал о будущем, заплетал косички и ел корнфлекс с молоком по утрам… А теперь это просто материал, потому что какая–то сволочь вообразила себя Богом или Дьяволом и решила оборвать жизнь. Посмела. Проклятье. Алекс должен найти этого подонка и заставить ответить за все.


Так же пришли ответы из лаборатории с примерной датой издания книги, из которой были вырезаны буквы. Издание 1885 г. На языке оригинала. Да, им повезло, таких книг оказалось всего три по всему штату в центральных библиотеках. Они уже выслали запрос на предоставлении информации о тех, кто брал читать книги за последние три месяца и запросили сами экземпляры для экспертизы. И пусть круг сужался до трех томов, Алекс прекрасно понимал, что может ничего не найти. Книги могли быть куплены и с аукциона, могли быть прочитаны в читальном зале кем угодно, даже уборщиком или уборщицей, чье имя не вошло в список. От этих мыслей болели виски и пульсировал затылок.

Алекс разложил буквы в ряд, поправляя кончиком пинцета. Заславский менял их местами и между его густых бровей пролегла глубокая морщина.

– Гребаные ребусы.

После похмелья дико болела голова, отдавала пульсацией в затылке. Да, он вчера напился как свинья, до полной отключки. Мог бы – напился бы до комы. Потому что лишь вчера Алекс понял, что это конец. Ни тогда, когда она его выставила с вещами, ни тогда, когда посылала и мягко, и грубо, а именно вчера. Он увидел в ее глазах нечто такое, чего не было раньше – он увидел в них дружеское участие. Не ненависть, не раздражение, а именно полное безразличие. Отсутствие всякого интереса к нему, ожидание, что он уйдет. А еще опытным взглядом копа он отмечал, что в ней произошли перемены…он нюхом чуял другого мужчину. За версту.

Это даже не ревность, это полный проигрыш и осознание, что Кэт не вернется к нему никогда. Борьба окончена, и он проиграл.

Дверь кабинета приоткрылась и показалась кудрявая голова Ферни.

– Разгадываешь?

– Да, – Алекс откинулся на спинку кресла, – разгадываю.

– Мы получили списки за три последних месяца.

– Сколько?

– Всего шесть человек.

Ферни зашел в кабинет и придвинул стул к столу.

– Как думаешь, что это за слово?

– Не знаю, мать его! Не знаю. Я не учил гребаный итальянский. Этих треклятых букв может быть пятнадцать, десять. Да сколько угодно. Это может быть не одно слово, а предложение. И кто знает, каким образом он пришлет нам следующую букву и когда.

– Что с книгами? Когда будут у нас?

– Уже в дороге. Срочная доставка.

– Стеф пусть сразу несет ко мне.

– Думаешь, мы найдем ответы в книгах?

Алекс достал сигарету и с раздражением швырнул пустой пластиковый стакан в урну.

– Не знаю. Какая–то заумная дрянь, интересующая долбанных маньяков.

Ферни рассмеялся и подался вперед, опираясь руками о столешницу.

– Божественная комедия? Ну почему? Очень интересное произведение. Можно пофилосовствовать, разобраться во всех кругах Ада. Классика всех времен и народов.

– Ты читал? – Алекс снова посмотрел на буквы и поменял их местами, постукивая пинцетом по столу.

– Когда–то давно увлекался сатанизмом, роком и литературой соответствующей тематики. Попалась и данная книга.

– Именно тогда ты нашлепал пирсинг на теле и свои татуировки с черепами?


Ферни приподнял рукав водолазки. От запястья до локтя тянулась татуировка змеи, обвивающая три черепа, повторяющая замысловатые петли на руке.

– Ты про это? Да. Именно тогда. Кстати, помогало, когда я был желторотым новобранцем, меня швыряли из одного дерьма в другое и называли агентом под прикрытием.

– И сколько этих кругов? – Алекс поднес букву к глазам и поджал губы.

– Иван Алигьери утверждает, что десять.

Заславский вдруг резко подался вперед.

– Кто считает?

– Автор. Иван Алигьери.

– Меня преследует это проклятое имя.

Положил букву на столешницу и затянулся сигаретой.

– У Кэт кто–то появился.

– Поэтому ты вчера надрался, как свинья?

Алекс усмехнулся и нервно поправил волосы.

– Что там с Волин? Есть что–нибудь?

– Пока ничего. Мы пробили его передвижения за последнее время.

Ферни сложил руки на груди и отвел взгляд.

– Почему я не видел отчет? Ты выслал его мне? Когда вы проверили?

– Вчера вечером вели за ним наблюдение. Ничего особенного, Ал. Все в его стиле. Нам не на чем строить обвинение и задерживать его для допроса.

– Перешли мне отчет, Ферни. Может, я найду за что зацепиться. Я чувствую, что у него рыло в пушку. Интуитивно чувствую. Что там с незаконным ношением оружия или его закрытым клубом? После обыска есть что–то?

– Все чисто. Все документы и разрешения в порядке. К нему даже пожарные не докопаются и налоговая. Все идеально. Разве что натравить на него полицию нравов.

Ферни расхохотался, а Алекс нахмурился.

– Надо будет – натравлю. Нужна зацепка.

На стуле затарахтела рация.

– Перекресток пятой и шестой авеню. Заброшенная стройка. Труп женщины подвешен над потолком.

Копы переглянулись, и Ферни быстро откатил рукав на место.

– Твою мать!

– Поехали. Наш район.

– Они плодятся методом деления, эти уроды?

Алекс подхватил куртку и выскочил из кабинета. Фернандес за ним.


Заславский вышел из машины, поправляя воротник куртки и поеживаясь от холода.

Почему места преступления так похожи? Всегда вызывают одинаковые эмоции. Щемящее чувство какой–то давящей тоски и депрессии. Он привык, но эмоции повторялись как дежавю, каждый раз. Это скручивание желудка перед тем, как он увидит жертву. Это ожидание очередного лика смерти. Опергруппа уже окружила участок, оттесняя репортеров. В свете фонарей поблескивала желтая лента с черными полосками с надписью «вход воспрещен».

– Что у нас здесь? – спросил Заславский, доставая пачку сигарет.

Из недостроенного здания, пошатываясь, вышел один из полицейских, его вдруг скрутило пополам, и он вырвал на мокрый, блестящий асфальт. Алекс вспомнил свое первое дело…тогда его беспощадно рвало в туалете гостиницы, где они обнаружили зарезанного постояльца. После этого он видел вещи намного страшнее того преступления, но первый труп никто не забывает и свои эмоции тоже.

– Не для слабонервных, да? – Ферни поднырнул под ленту, догоняя Алекса и затягиваясь сигаретой.

– Эксперты здесь? – спросил Заславский.

– Будут с минуты на минуту.

– Что с трупом? Все так плохо?

– Просто дрянь, Алекс! Извращенная дрянь в стиле «Молчания ягнят». Идем. Сам увидишь.

Заславский направился к зданию, отшвырнул окурок щелчком покрасневших от холода пальцев. Внутри валялись пустые картонные коробки, пластиковые ящики, битые бутылки и куча всякого хлама. Не иначе, как пристанище бомжей или наркоманов. Они прошли вглубь здания, освещая путь фонариками. Мимо пробежали несколько крыс, попискивая и издавая противное пошкрябывание по картонным ящикам. От сквозняка доносилось завывание в трубах и пустых комнатах недостроенной больницы.

– Осторожно, Заславский, тут крови, как на скотобойне. Свети наверх.

Заславский поднял фонарь.

– Бл***ь! Твою ж мать!

Вырвалось по–русски. Тело женщины висело на двух ржавых крюках, торчащих из арматуры. Их заостренные концы торчали из глазниц жертвы, кровь залила ее лицо и, стекая ручейками, обвивалась вокруг ног и капала на пол. Тело раскачивалось на ветру, как тряпичная кукла. Растрепанные длинные черные волосы то окутывали тело как саван, то снова развевались, взметнувшись к потолку. Поза трупа была неестественной – руки и ноги зафиксированы, как у Венеры на пресловутой картине. Скорее всего, леской или прозрачными нитками. Тело полностью обнажено и покрыто рваными ранами и порезами. Заславский несколько минут рассматривал труп.

– Проверили местность? Что–то нашли? – спросил он, продолжая смотреть. Постепенно внутренне успокаиваясь, усмиряя содержимое желудка и собственные нервы.

– Нашли ее вещи и документы.

– Значит, не бомжиха, – Алекс повернулся к Эштону – начальнику опергруппы, – что думаешь?

– Не знаю. Думаю, что когда ее там подвесили, она была еще жива. Видишь, сколько кровищи? Сукин сын притащил ее волоком, связанную. От стоянки ведет след прямо сюда. Потом он раздел ее аккуратно, там, у стены. Там же, видимо, ваял свое произведение искусства. Укладывал в позу, связывал руки и ноги. Но подвесить так высоко? Сопротивляющуюся, живую?

Заславский подошел к стене и посветил на нее фонарем. Потом на бетонный пол и снова на потолок. Прищурился, ощупал стену и выступы на ней, опустил фонарь и посмотрел на Эштона:

– Он к этому готовился. Там наверху балка. Он мог поднять жертву с помощью веревки до нужной высоты. Потом залез по выступам на стене и сам по этой балке подобрался к ней. Насадил на крюки, отвязал веревку и тем же способом спустился.

– Долбанный альпинист.

– Возможно, как раз имел специальное оснащение и физическую подготовку. В любом случае, он силен.

К ним подбежал молодой офицер:

– Проверили по докам – они принадлежат некой Анне Лизе Грассо.

Алекс резко повернулся к копу:

– Кому?

– Анне Лизе Грассо.

Заславский закрыл глаза и медленно выдохнул. Ему показалось, что стены вокруг слегка завращались, и он сам реально ощутил приступ тошноты.

– А вот и эксы приехали. Освободите местность. Давайте, расчистите территорию, будем снимать это произведение искусства.

Ему срочно нужно было выйти на воздух. В горле застрял ком, и сердце колотилось о ребра, а по спине потекли ручьи ледяного пота.

– Ты ее знал, Ал? Что с тобой? Мать твою!

Заславский вышел на улицу и дрожащими пальцами достал сигарету из пачки, сел на бетонный блок и, щурясь, посмотрел на прожекторы, направленные к входу в здание.

– Это Ли. Подруга Кэт.

– Пиарщица?

– Она самая….

Алекс перевел взгляд на Фэрни и судорожно сглотнул.

– Я спал с ней. Последние несколько недель. Недавно она позвонила мне. Сказала, что приедет и не приехала, а я даже не перезвонил.

– Кэт знала?

– Нет.

Алекс шумно втянул воздух и сплюнул на землю.

– Но я хотел, чтоб узнала. Это Ли не хотела. Шифровалась.

– Теперь точно узнает, Ал…И не только она, мать твою.

Но Алекс сейчас думал не об этом, а том, как он скажет об этом Кэт.

***

Он смотрел издалека на суетящуюся толпу и пил минералку из зеленой прозрачной пластиковой бутылки. В наушниках играла классика. Шопен. Мама всегда говорила, что умные люди слушают только классику, а не позорное завывание бездарей. А еще мама учила его не сорить и не следить. Убирать за собой. Сейчас она была бы им очень недовольна. Старая сука орала бы на него и говорила, что он тупое дерьмо, которое только и умеет разводить вокруг себя грязь. Это подарок, мама. На твой день рождения. Нет. Он не тупое дерьмо, он то как раз все хорошо придумал. Итальянская сучка слишком много видела и за это лишилась глаз. Она была порочной дрянью, которая никогда бы не очистилась. Грязной–грязной порочной дрянью, которая спала с кем попало. Писала ему, а сама трахалась с копом. Шлюшкой. Вот кем она была. Больше она не будет ни с кем трахаться, ни видеть, ни слышать, ни разговаривать. Он отрезал ей уши, язык и выколол глаза.

Когда привез ее к себе, связанную, с заклеенным скотчем ртом, она что–то мычала, отвратительно ныла и скулила. Он не любил, когда они шумят, вколол ей лекарство и ждал, что она замолчит. Замолчала. Они все замолкают. Он любит эти моменты, когда они все видят, слышат, понимают и ничего не могут сделать. Смотрят на него, как на Бога, с ужасом и пониманием своей ничтожности. Жалкие, как насекомые под ногами. Им страшно. Они не знают, что он с ними сделает, а он знает. Он это знает еще до того, как они попались.

Он не хотел ее убивать. Она ему не нравилась. У него на нее не стоял. Не в его вкусе. Но она сама виновата. Совала свой нос, куда не надо, и лгала. Он ненавидит ложь. Он пытался отыметь эту тварь, и не смог. Зато он кончил, когда она подыхала, подвешенная к потолку, и дергалась, как мерзкий червяк. Он спустил прямо в штаны. Только проклятый бомж все испортил, заорал как резаный. Откуда он только взялся? Еще одно грязное отродье испортило развлечение. Если бы у него было время, он бы уничтожил всех этих недолюдей, всю грязь. Чтоб было чисто везде.

Он мог бы любоваться грешной Венерой еще несколько часов и запоминать все детали, любовно фотографировать в своей памяти, чтобы потом перебирать эти воспоминания. И да, он развел грязь, чтобы показать, какая она была испачканная. Не то, что его ангелочек…проклятый, долбанный ангелочек с белыми кудрями, невинным взглядом и полными губами. Ангелочков нельзя убивать грязно, их нужно любить…как он любит ЕЕ. До сих пор, несмотря на все зло, что она ему причинила, он ее любит и ищет. Она даже не знает, как сильно он одержим ею, потому что эта лживая тварь любить не умеет. Она его обманула. Обещала и бросила. Променяла на другого. Ведь она понимает, как была не права? Понимает. Он помогает ей понять и покончить с этим самой. Искупить свою вину и попасть в рай. Его ангелочек всегда попадает в рай. Она должна благодарить его за то, что он дает ей такую возможность. Она, мать ее, должна его благодарить бесконечно. Интересно, они догадаются, что это тоже он, или нет? Эти тупые людишки, которые привыкли мыслить стандартно и загонять всех под одну планку? Им хватит ума? С их психологами, экспертами, аналитиками. Под какие рамки они подгонят его? Только что он нарушил их логическую цепочку и теорию повторения. Впрочем, он оставил им подсказку, как и всегда. И будет смотреть со стороны: найдут они ее или нет?


ГЛАВА 18


Я никогда раньше так не рассматривала мужское тело. Мне это даже в голову не приходило.

Из–за плотных штор пробивались слабые лучи света, и они бросали блики на золотистую кожу Иван. Какой необычный цвет, именно тот, когда нет красноватости загара, а именно идеальная эластичная поверхность кожи, под которой застыла жидкая ртуть. Внутри то поднималась волна восторга, то замирало сердце от осознания, что все может закончиться именно сейчас и именно здесь. Мы уснули на полу. Абсолютно голые. Не осталось сил дойти до постели. Я никогда не подозревала, что внутри меня живет развратное существо, какое–то голодное животное, изнывающее от похоти, но, тем не менее, это действительно так. Иван разбудил эту спящую чувственность, и она ураганом вырвалась наружу.

Сейчас, наблюдая за ним, я продолжала чувствовать все тоже возбуждение, что и накануне вечером. Словно голод усилился во стократ, и я даже понимала почему. Теперь он осознанный. Я знаю, что он может мне дать, знаю, что может заставить испытать и внутри снова скручивалась невидимая пружина.

Не удержалась и провела ладонью по его груди. Под пальцами сталь, но она кажется очень горячей на ощупь, твердой и горячей. От него восхитительно пахнет парфюмом, табаком и его кожей…от него пахнет сексом. Звериной похотью и вдыхая, я ощущаю, как она переходит мне, как бежит под кожей. Он трахал меня ночью по–разному иногда яростно иногда нежно. Размеренно, одинаковыми, глубокими толчками. При этом все время смотрел в глаза, словно, для него жизненно важно было видеть мой взгляд. Обычно мужчины смотрят на грудь и даже туда, где их член входит и выходит из женского тела, а он именно в глаза, и это заводило меня, это заставляло извиваться под ним и тоже смотреть, словно мы трахаемся даже взглядами, словно в глубине моих зрачков самое развратное порно, какое только можно увидеть. И в такой момент ты не безлика, ты не просто тело, которое имеют и смотрят, как колышется грудь в такт толчкам, а смотрят именно на тебя, в тебя. И я уже не могу назвать это просто похотью…Иван берет и мою душу, он проникает в меня везде…и когда я кончала, я кончала душой, а не телом. Под властное:

– Смотри на меня…Смотри…

Светло–серый сплав стали его радужек завораживал глубиной и насыщенностью. Краска бросилась в лицо, когда поняла, что Иван не спит, а наблюдает, как я его рассматриваю.

– Соответствую книжке по анатомии, а, доктор? Или вы нашли патологии?

– Я психолог, а не хирург или патологоанатом. – усмехнулась и начертила кончиками пальцев у него на груди квадрат, потом треугольник.

Он перевел взгляд на мою шею, потом на голую грудь и провел кончиком пальца по соску. Медленно. Очень медленно.

– И как? Ты уже поставила мне диагноз?

Мое дыхание участилось, я смотрела на его палец с аккуратно подстриженным ногтем, на то как он описывал круги вокруг возбужденного соска. Внизу живота появилось болезненное ощущение пульсации, нарастающее с каждым круговым движением.

– Нет.

– Нет?

Пальцы сильно сжали сосок и меня прострелило электрическим током, глаза невольно закатились и между ног стало влажно и горячо. Это какое–то безумие. Наваждение. Я не хочу настолько пагубно от него зависеть. Я не хочу стать одной из женщин Иван Волин. Одной из повернутых на нем женщин.

Поздно, Кэт, ты уже ею стала.

– Не считаешь меня чокнутым садистом Ксения?

Резко опрокинул навзничь и навис надо мной.

– Не считаю, – выдохнула и посмотрела на его губы. От одной мысли, что он вытворял этим ртом со мной сегодня ночью, я поплыла.

– А кем считаешь? А? Какие выводы для себя сделала маленькая доктор- психиатр?

Я попыталась приподняться, но он вдруг схватил меня за горло и вдавил в пол. Радужки потемнели, стали цвета грозового неба.

– Не думаешь, что я опасен, Кошка? Не чувствуешь угрозу?

Я смотрела в его расширенные зрачки и по телу прокатилась волна нервной дрожи.

Пальцы сжали горло сильнее. Стало трудно дышать.

– Вот сейчас я чувствую, как учащается твой пульс…страх и возбуждение одновременно. Это вкусно…очень вкусно.

Впилась в его руку пальцами и сжала запястье, одновременно чувствуя, что могу позволить ему все.

– Если надавить сильнее и подержать несколько секунд, у тебя перед глазами пойдут разноцветные точки от нехватки кислорода, если продолжать давить, ты начнешь задыхаться и трепыхаться в моих руках, как пойманная в сети рыбка или бабочка под сачком коллекционера. Тебе нравятся бабочки, Кэт?

Я дернулась, чувствуя, как напряглось все тело и постепенно становится страшно, что он действительно сожмет пальцы. Резко раздвинул мне ноги и провел ладонью по промежности.

– Мокрая…горячая кошка. Течешь и боишься. Ты знала, что такое возможно? Для тебя… Знала? Стать чьей–то игрушкой…а? Ты бы хотела, чтоб я поиграл в тебя, Кэт?

Проник в меня пальцем и сильнее сжал горло, я невольно подалась навстречу бедрами и приоткрыла рот, хватая воздух. О Боже! Это не может происходить со мной. Я не такая. Я нормальная, я….

– Контроль, Ксения… Он полностью у меня в ладони. Я решу, когда тебе можно дышать, а когда нет.

Наклонился к моему уху и обвел мочку кончиком языка. Каждое касание – разряд электричества.

– А еще я могу решить, что дышать тебе больше не обязательно.

Добавил еще один палец и сделал первый толчок внутри моего тела, потом еще один и еще, по нарастающей. Быстро вовнутрь и медленно наружу, давая прочувствовать костяшки пальцев и ребристость кольца. От одной мысли об этом я судорожно сжалась.

– Маленькая сучка…чувствуешь, как течешь мне на руку. Тебе нравится? Движения быстрее и быстрее, а у меня закатываются глаза и дрожит все тело. Перед глазами действительно разноцветные точки и первые спазмы оргазма издалека. Пульсация нарастает.

– Готова отдать мне контроль? Готова, Ксения?

Прекратил движение пальцев, и я разочарованно застонала, на глаза навернулись слезы.

– Да!

– Нет! Не готова. Еще рано кончать.

Прошептал на ухо и сильно прикусил мочку.

– Не готова, доктор…Ты испугалась. Ты мне не доверяешь.

Он гладил мои голые ноги очень медленно, не разжимая руки на шее, а я растворялась в его взгляде. Какая–то часть меня анализировала происходящее, прикидывала, опасен ли он на самом деле, почему это доставляет ему удовольствие, зачем ему эта власть? Зачем мое согласие? А другая часть меня изнывала от желания покориться, от унизительного наслаждения быть в его власти и отдать контроль. Приник к моим губам, проталкивая язык глубже, лаская небо, сплетая с моим языком и снова оторвался.

– Доверься, Кошка…скажи да… Или скажи прекратить прямо сейчас.

Он продолжал ласкать мою плоть, порхая, не надавливая, создавая мучительное желание тереться о его пальцы.

– Да! – потянулась к его губам и вскрикнула, когда его пальцы снова проникли в меня.

– Доверяешь?

– Да!

– Хочешь быть моей шлюхой? Моей игрушкой?

Распахнула глаза, а он сильнее сжал горло и, выскользнув пальцами, медленно ласкал клитор. Мои глаза закатились, снова судороги наслаждения и он останавливается.

– Хочешь? Давай! Давай, говори! Ты же хочешь это сказать.

И снова эта безумная тягучая ласка, а перед глазами пятна, круги, тело дрожит в лихорадке и мне кажется, если он еще раз остановится, я разрыдаюсь.

– Хочу… – Я это сказала?

– Да! Вот так! Тебе нравится?

– О Господи!

– Скажи, что любишь.

Встретилась с ним взглядом и там…вдалеке… в глубине какая–то странная мольба. Какая–то отчаянная жажда услышать. Осколок слабости, прозрачный, маленький, но он больно режет своего хозяина. Я не ответила…а он больше не спросил. Перевернул на живот и резко вошел в меня, заставляя закричать, хватая ртом воздух…


***


Алекс въехал на знакомую парковку и поставил машину. Закурил неизвестно какую по счету сигарету. У него дрожали руки, сильно, так что он несколько раз обжегся и выматерился по–русски. Влажная от пота рубашка липла к спине и от ветра пронизывало костей. Проклятая осень. Лучше зима, чем этот чертов ветер и влажность. Приподнял воротник и посмотрел на окна Ксения – приглушенный свет. Значит она дома. Дьявол, еще никогда в жизни ему не было так страшно, как сейчас.

Нет, он не боялся Кэт, он боялся ее слез и отчаяния, он морально готовился к тому, что новость о смерти Ли подкосит ее. И еще глубже проворачивалась монотонная мысль, как проскакивающая отвертка на поломанной шляпке винта. Крутишь, а он не вытаскивается – Кэт не простит его связи с Ли и того, что они оба ей об этом не рассказали. Она не поймет. Ей будет больно. И самое паршивое больно не от его измены, а от их вранья.

Алекс поднялся на лифте на ее этаж и подошел к двери. Несколько раз подносил пальцы к звонку, не решаясь позвонить.

«– Я не хочу, чтоб Матрешка знала об этом. Пообещай мне, Ал!

– А что в этом такого, Ли? Мы оба свободны. Мы имеем на это право и…

– Твою мать! Алекс! Ты специально, да? Ты со мной специально? Чтоб она ревновала тебя.

– Ли!

– Какой же ты подонок! Сукин сын! А я…идиотка! Убирайся из моего дома! Убирайся к дьяволу, Заславский!»

Решительно протянул руку и позвонил. Ксения открыла не сразу, а когда наконец–то дверь распахнулась, Алекс с удивлением увидел, что Кэт лишь слегка ее приоткрыла. На ней шелковый, хорошо знакомый ему, коротенький халат и она прячется за дверью. Глаза блестит, а щеки раскраснелись, грудь быстро вздымается, словно она была на пробежке…или…

– Привет, – хрипло сказал и откашлялся.

– Привет, Ал. Ты мог и позвонить.

Напряжена. Сильно. В мозг раскаленной спицей – она не одна.

– Я звонил. У тебя выключен телефон.

Выдохнула и, сглотнув, посмотрела ему в глаза:

– А тебе не приходило в голову, что он выключен, потому что я занята, Алекс? Или потому что не хочу, чтоб мне звонили?

На секунду его ослепила ярость. Неконтролируемая волна злости, она потопила все сомнения и желание быть деликатным.

– Сегодня ночью нашли труп Ли, Ксения.

Её глаза широко распахнулись и острый подбородок дрогнул. Алексу показалось что на лице Кэт даже веснушки побледнели.

– Что? – беззвучно…по–русски, дрожащими губами.

– Ли убита, Кать. Мы нашли ее ночью. Она мертва. Я могу войти?

Медленно открыла дверь, а сама прислонилась к стене, тяжело дыша.

– Кошка?

Заславскому показалось, что его ошпарило кипятком – из комнаты вышел Иван Волин. Он остановился, глядя то на копа, то на Ксения, и как раз застегивая последнюю пуговицу рубашки. Заславскому стало нечем дышать перед глазами уже мелькали картинки как Кэт отдаётся проклятому итальянцу на своей постели.

Дыши, Алекс. Глубже дыши, бл**ь! Мать твою! Значит все же «или» было как раз правильным вариантом.

– Добрый вечер, – процедил сквозь зубы, Волин лишь кивнул и вдруг метнулся к Кэт, которая медленно сползла по стене на пол, подхватил на руки.

– Принесите воды, – рявкнул Заславскому и тот, как робот, на негнущихся ногах пошел на кухню.

Значит Волин…Как больно, мать их. Охренеть, как же больно. Сколько времени она не отвечала – больше суток. Все это время она была с ним, и они трахались, как животные в этой квартире. В той квартире, где Алекс прожил с ней два долбаных года! Вернулся со стаканом воды, стараясь подавить желание достать пушку и всадить в Волин эдак всю обойму, четко промеж глаз. Итальянец стоял рядом с Ксения, точнее отгораживая девушку от Алекса собой. Высокомерный, уверенный в собственном превосходстве ублюдок.

– Чем обязаны столь позднему визиту, мистер…эмммм…?

– Заславский, – подсказал Алекс.

Снисходительный кивок головы. Как же Алекс не любил этих баловней судьбы с заносчивым взглядом короля вселенной. Протянул стакан и тот передал его Ксения.

– Ли убили сегодня ночью и мне нужно чтобы мисс Логинов опознала тело.

– Как? Кто её…– голос Ксения сорвался, она попыталась поднести стакан к губам, но ее так лихорадило, что Волин отобрал у нее стакан и сам поднес к ее губам. Алекс стиснул челюсти. Как он с ней… По–хозяйски и она позволяет, мать ее, а с ним всегда притворялась самостоятельной, эмансипированной.

– Пока не знаем кто. Но мы ищем и мне нужна твоя помощь.

– Я хочу знать, – очень тихо, еле слышно, – расскажи мне, Саш.

По–русски. Волин чуть прищурился и посмотрел на Заславского. Словно понял, о чем она попросила. Сукин сын знает русский? Ах да, конечно, его мать… Как он забыл.

– Кто–то издевался над ней несколько суток, потом еще живую притащил на заброшенную стройку и подвесил на крюках под потолком. Она умирала очень долго.

Ксения всхлипнула и закрыла лицо руками.

– О Господи!

– Твою мать! – Глаза Волин сверкнули яростью, – Можно было опустить подробности!

– Ксения врач, кроме того она все равно увидит тело.

– Я не звонила ей несколько дней… я не искала ее. Я…О Господи. Господи! Лииии. Почему?

Итальянец привлек девушку рывком к себе, сильно прижал, зарывшись пятерней в волосы.

– Тссс, девочка, тсссс….тихо.

Добавил что–то по–итальянски, поглаживая по спине.

Алекса передернуло, он резко выдохнул.

– Кэт, нам нужно твое подтверждение. Чтоб ты забрала ее вещи, подписала бумаги. Кроме тебя у нее никого не было.

– Дайте нам пару минут. Можете подождать? Мы выйдем или приедем в участок.

Заславский заставил себя успокоиться. Это стоило ему прокушенной губы и сжатых до хруста пальцев, он почувствовал, как сломал зажигалку в кармане.

– Я обожду внизу.

Выскочил из квартиры и его скрутило пополам. Так и стоял у лифта, сжав переносицу двумя пальцами. От глаз не укрылось ничего, ни пальцы Кэт, которыми та судорожно впилась в плечи любовника, ни ее взгляды на него, ни то, как по–хозяйски тот привлек ее к себе. Его Кэт!

Нет, блядь! Она никогда не была его. Была б его, то сейчас бы Алекс ее утешал, а не это проклятый итальяшка. Алекс свое профукал пока дневал и ночевал на работе, пока трахал Ли, пока забывал позвонить Кэт, пока…Дьявол…пока просто не понимал, как сильно он ее любит. Почему, мать ее, он это понял только тогда, когда она его выставила за дверь?

***

Ксения долго смотрела на труп, ее подбородок дрожал, а рука то тянулась к лицу Ли, то снова плетью падала вдоль тела. Волин поддерживал ее за плечи, а девушка просто молча смотрела на мертвую подругу и не шевелилась.

Подписала бумаги дрожащей рукой и судорожно сжала сумочку Ли, глядя на Алекса расширенными глазами с отчаянным немым вопросом. Точнее вопросами, а у него пока не было ответов. Ни одного. Ни единой зацепки.

Провел Кэт в кабинет, попросив Волин обождать снаружи.

Она села на кресло, на самый краешек, дрожит, постоянно сминает сумочку пальцами, не глядя на Заславского. До боли хочется прижать ее к себе и не может. Все. Не имеет право. Да и перед глазами длинные пальцы Волин, перебирающие белые пряди волос.

– Когда ты последний раз говорила с ней?

– Давно. В день, когда она уехала. В отпуск. Так сказал ее начальник. Алекс, что за ублюдок мог такое сделать? Кто? За что?

В глазах дикое недоумение, шок.

– Не знаю…У нее были враги?

– Нет. Ли такая дружелюбная, смешная, такая…

Ксения закрыла лицо руками.

– Подумай, Кать, может кто–то из бывших, новый бойфренд. Она ничего тебе не рассказывала?

– Переписывалась с одним типом в интернете. И все. У нее никого не было. Она бы сказала. Ли всегда мне все говорила. Всегда. Боже мой!

«Она всегда мне все рассказывала». Не все. Далеко не все.

– Посмотри на ее вещи. Ты их узнаешь? Они все принадлежат ей?

Алекс разложил на столе вещи и документы, выпотрошил косметичку. Ксения поднялась с кресла и долго смотрела на предметы.

– Да. Это все ее. Вроде как.

Тронула водительские права и отняла руку.

– Ты в состоянии посмотреть фотографии тела? Профессионально, как психолог. Может возникнут какие–то мысли.

Кэт кивнула, и Алекс протянул ей папку с фотографиями.

– О Божее! Боже!

Ксения зажмурилась и всхлипнула. Выронила фото. Алекс собрал их с пола и присел возле девушки.

– Давай потом. Ты успокоишься и потом посмотришь. Заедешь ко мне завтра. Поезжай домой. Я обещаю, что мы его найдем. Поймаем ублюдка и посадим.

Она быстро кивала и сильнее сжимала сумочку, так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Алекс сжал ее руки, но она их высвободила, а он сцепил пальцы, чтобы не схватить ее руки снова. В какой момент он потерял право прикасаться к ней? И даже не понял этого.

– Кать… ты с ним…давно?

Она резко вскинула голову.

– Господи, Алекс! Это то, что волнует тебя сейчас? Ли мертва! Какой–то урод подвесил ее как скот на скотобойне на крюки, мучал, издевался над ней. А тебя волнует с кем я сплю?

Вскочила с кресла и вылетела из кабинета. Заславский силой ударил кулаком в стену.

Да, его это волнует. Его волнует все, что касается ее.


ГЛАВА 19


Иван отвез меня домой. Я хотела побыть одна, а он и не просил остаться. Ушел, как только за мной закрылась дверь квартиры. Я хотела окликнуть и не стала. Мы слишком чужие, чтобы я просила его побыть со мной…Одна ночь секса ничего не значит…Для него. А для меня? Я пока не могла об этом думать. И не хотела. Я достаточно взрослая, чтобы смотреть на этот мир без розовых очков и понимать, что сказок не бывает, а белые принцы чаще всего оказываются либо идиотами, либо копами, либо Иван Волин…который скорее Дьявол, чем принц.

Мне хотелось разрыдаться, а я не могла. Внутри образовалась пустота. Она ныла и болела, словно от меня что–то отрезали. Я бросилась на диван, прижимая к себе сумочку Ли, и пролежала так несколько часов. Без движения, глядя в одну точку.

Воспоминания имеют свойство проноситься перед глазами со скоростью звука, при этом каждое мгновение кажется вечностью. Передо мной пронеслись все годы дружбы с Ли. Все моменты, где мы смеялись вместе, плакали, поддерживали друг друга. А теперь Ли больше нет. Ее нет! Никто не скажет мне «привет, Матрешка», никто не назовет меня глупой дурочкой, никто не приедет посреди ночи, чтобы вместе напиться до полуобморока. Насколько обычным кажется чье–то присутствие рядом, насколько понятным и само собой разумеющимся. А потом, когда вдруг понимаешь, что этого больше нет… вдруг начинаешь осознавать.ю насколько драгоценным было каждое мгновение. Любимые и близкие могут исчезнуть в любой момент… совершенно нелепо, неожиданно и НАВСЕГДА.

Я поднялась с дивана и всхлипнув, открыла золотистую сумочку, высыпала содержимое на диван. Долго смотрела на ее вещи, на помаду, на маленькую коробочку духов, на цепочку с сердечками, на лак для ногтей и пилочку. Потом на ключи от квартиры.

Решение было мгновенным. Схватила ключи, встала с дивана и, набросив плащ, вышла из квартиры.


***


Как давно я не была здесь. На мебели слой пыли… но все оставлено, словно Ли никуда не уезжала. По комнате разбросаны вещи, постель расстелена. Здесь уже побывали копы. Я словно мысленно увидела, как щелкают фотокамеры, как они снуют по квартире Ли в перчатках, трогают ее вещи, открывают ящики. Стало не по себе. Вот так, когда тебя больше нет, все что тебя окружало и было тебе дорого, уже не имеет значения. Кто–то может собрать в коробки все, что ты считал своим, и вынести на мусорную свалку. То, что было тебе дорого, мгновенно обесценивается в обычный хлам, и от него пытаются быстрее избавиться. Возникло болезненное желание собрать все вещи Ли и увезти к себе. Не позволить им трогать. Я зашла в ее спальню и села на краешек кровати. В прошлом году, когда я поругалась с Алексом в очередной раз, я спала на этой кровати вместе с Ли и она рассказывала мне страшные истории, хватала меня за ноги, мы визжали и пили до утра водку, выкурили кучу сигарет. Теперь я сижу на ее кровати, а ее больше нет. Какой–то гребаный ублюдок убил ее, выколол ей глаза, насиловал, бил. Он забрал у меня Ли!


Я достала сотовый и нашла сообщения от нее. Всего пару недель назад…Пару долбаных недель, когда это было так естественно получать смски от Ли.

«Матрешка! Я обижусь и внесу тебя в черный список где только можно, я не приду на твой день рождения, я не буду будить тебя по понедельникам и вообще, я перестану называть тебя матрешкой. Ты больше не прочтешь ни одного моего статуса в фейсбуке. И не узнаешь о моем новом бойфренде. Невероятно сексуальном бойфренде».

Сквозь слезы улыбка…и пальцы гладят дисплей. Вот и все, что осталось. Сообщение есть, а человека уже нет.

Последнее пришло каким–то странным. Словно его начали писать, но оно не дошло. Ли отправила его с сотового телефона, который сейчас точно у копов…или…его вообще не нашли.

Размазывая слезы, встала с постели и подошла к ее компьютеру.


***


Заславский грузно сел в кресло и закурил *надцатую сигарету за последние пару часов.

Пепельница походила на ощетинившегося ежа с бежевыми иголками, которые местами вывались за железные бортики.

У него раскалывалась голова, точнее она просто взрывалась от мыслей, хотелось подойти к крану, открутить холодную воду и подставить под нее пылающий затылок.

Все, что они успели за это время – пробить знакомых Ли. Но ее не было в городе больше нескольких недель и это усложняло задачу. Притом очень сильно.

Вернулся Ферни с двумя чашками кофе, такой же мрачный, с покрасневшими глазами. Они не спали более суток. Оба.

– Что там с уликами с места преступления? – спросил Алекс перевернув сигарету горящим концом вверх и постукивая ею по столешнице, рядом с пластиковым пакетом, через который просвечивала черно–бордовая ламинированная визитка Иван Волин.

– Там столько хлама, что даже бычки могут быть уликами. Сукин сын выбрал такое место, где хорошо наследили еще до него. Ищи теперь иголку в стоге сена.

– Говорят, если сено сжечь и провести магнитом – иголку можно легко найти, – пробормотал Алекс.

«А иногда она колет тебе глаза, а ты как идиот, думаешь, что их щипет от собственной вины, но на самом деле ты просто слепец».

– Пусть проверяют все, каждый окурок, каждую соринку! Все! Мне плевать сколько человек этим будут заняты.

Зазвонил телефон и Заславский сорвал трубку.

– Да!

– Мы получили распечатку звонков и сообщений жертвы. Переслала вам.

Алекс повернулся к компьютеру, пошевелил мышкой, на экране появился документ с номерами телефонов. Пробежался взглядом и застыл. Взял в руки визитку и снова посмотрел на экран.

– Твою ж мать! Он звонил ей, мать его! Звонил несколько раз и накануне перед ее исчезновением тоже звонил.

– Кто? – Ферни поставил стакан с кофе на стол и облокотился о стену, сложив руки на груди.

– Волин. Он звонил Ли.

– И визитку нашли в ее сумочке, – добавил Ферни.

Заславский вскинул голову и посмотрел на друга.

– Нам пора побеседовать с мистером Волин, нужно прищучить этого сукина сына и задать пару вопросов. И пусть молится хоть дьяволу, чтобы у него оказалось алиби на это время.

– Даже если у него не будет алиби оно найдется с помощью его адвокатов.

– Посмотрим.

Снова зазвонил телефон.

– Твою мать, у президента спокойнее, чем в этом гребаном участке. Да! Заславский слушает! А почему не на сотовый? Точно…прости. Батарейка сдохла. Что там у тебя? Что? Я выезжаю.

Заславский побледнел и перевел взгляд на Ферни.

– У нее в волосах…на голове…вырезан знак бесконечности. Прямо за ухом.

– Тянет на ордер, Ал.

– Да! Бл**ь! Тянет на ордер!

Оба замерли, глядя друг на друга.

– Твою ж мать!

– Что?

– У девочек…Тату.

– Ты ж не думаешь?

– Не знаю. Что с ее компьютером. Проверяли переписку?

– Нет. Он все еще в квартире.

– Отправь туда Стефани с ребятами пусть везут сюда. Давай! Поехали. Кажется, у Волин начались серьёзные неприятности.


***

– Смотри... Очень неровные края. Он был в ярости, когда делал это. Он злился.

– Что–то еще есть?

– Нет. Пока ничего. Осмотрели тело. Он надругался над ней, но не обычным способом, он ее не трахал сам. Он именно глумился и издевался…

– В смысле?

– Он насиловал ее каким–то предметом, мы еще ждем ответов из лаборатории, но я подозреваю, что это нож или тесак.

– Чокнутый сукин сын. Гребаный извращенец. Они что плодятся пачками, размножаются делением? То ни одного, то сразу два?

Берн поправил очки кончиком пальца.

– Сезон маньяков открыт. Деньги к деньгам, неприятности к неприятностям и маньяки к маньякам.

Алекс склонился над телом, рассматривая ранку. Смотрел несколько секунд. Точь–в–точь как на визитке. И вдруг нахмурился.

– Посвети сюда.

– Куда?

– Посвети, мать твою. Вот сюда. В ухо.

– Нахрена?

– Дай пинцет.

Берн пожал плечами и протянул пинцет. Алекс наклонился к трупу и осторожно ввел края пинцета в ушную раковину. Несколько секунд что–то пытался ухватить и наконец извлек белый квадрат. Берн судорожно сглотнул.

– Твою мать!!!!

– Он пустой! В лабораторию, немедленно. Сейчас! Сверить на идентичность с предыдущими!

– Да, Ал! Черт! Как я не заметил. Я все осматривал.

– Он знал, что выколет ей глаза, – пробормотал Алекс, – гребаный ублюдок знал об этом заранее, он вырезал знак и протолкал через рану бумажку прямо в ухо.

– Как ты заметил?

– Не знаю…мне показалось, что там что–то есть. Я бы никогда не связал это с девочками. Совершенно другой почерк. Возможно, он злился…Да..Он был в ярости.

Алекс посмотрел на Берна.

– Ты сказал, он не совершал с ней половой акт?

– Нет.

– Он устроил нам спектакль…Он считал ее грязной и убил ее грязно. Ищите в ее крови препарат. Он должен был использовать тот же препарат. Ферни, поехали.


***


Я чувствовала, как внутри все скручивается в узел. Как пульсирует пульс в висках.

Иногда ты считаешь, что знаешь человека, знаешь, как себя саму, а оказывается, это было лишь иллюзией и тебе показывали только то, что считали нужным показать.

Дрожащими руками достала сигарету и сунула в рот, руки ходили ходуном, и зажигалка зажглась только с десятого раза. Я снова посмотрела на монитор и перечитала, чувствуя, как немеет затылок:


«Почему некоторые получают все, а кто–то ничего? Я старалась, я всегда старалась быть лучше, чем она. Я добилась большего, чем она. А они выбирают ее. Всегда выбирают ее. Почему? Что со мной не так? Или сучки- блондинки нынче в моде? Я ярче и красивее. Почему Алекс думает только о ней? После тех двух ночей, что мы провели вместе, он вернулся снова к ней. Неужели он не видит, что она никого не любит, кроме себя? Эгоистичная сука, которая даже собственной матери не звонит. Если бы у меня была мать… Как же я ее ненавижу».


Мне казалось, что у меня в легких что–то застряло и я не могла вздохнуть. Только открывала и закрывала рот. Пролистала ниже.


«И что теперь? Вот что теперь? Я сделала все, чтобы они расстались, а он как собака, как преданный пес бегает за ней и заглядывает в глаза. Ночью трахает меня, а днем звонит ей и скулит в трубку. Твари. Мне иногда хочется, чтобы они оба сдохли. И он, и она».


Тыльной стороной ладони по мокрому лбу и еще одна сигарета, пепел падает мне на колени, а я ничего не чувствую.


«Вчера вернулась из Сиэтла. Похоронила ее мать. Она называла меня доченькой раньше. Она целовала мне руки. Не ей, а мне. Потому что Кэт сука, которая жалеет и любит только себя. Весь мир должен вращаться возле нее. А перед смертью опять звала ее. Эту дрянь.

Я уверена, что гребанная русская матрешка даже не заметит, что ее матери не стало. Не почувствует».

Я вскочила с кресла, опрокинув его на пол и всхлипнула, меня шатало, я отступила от компьютера на несколько шагов и не чувствовала, как по щекам Ксются слезы.

Меня тошнило, тянуло вырвать прямо здесь, на пол. Стоять и исторгать все содержимое желудка вместе с теми годами, когда я считала Ли своей подругой, своей сестрой, частью меня самой.

– Ма…ма…

В коридоре послышался шорох. Словно кто–то повернул ручку двери. Я замерла. Зажала рот обеими руками. Скрипнула дверь, и я попятилась к ванной. Зацепила каблуком кабель от компьютера и тот упал с грохотом на пол.

Я смотрела на полоску света в открытой двери и как медленно движется в направлении меня чья–то тень. Вжалась в стену, схватив с прикроватного столика ножницы, зажала в кулак.

Когда тень шагнула в комнату, я закричала, зажмурилась. Чьи–то руки сжали меня, а я размахивала ножницами и орала, как ненормальная. У меня началась истерика, неконтролируемая паника. Почувствовала, как мне выкрутили руку, услышала как лязгнули ножницы об пол, а потом меня сильно тряхнули.

– Ксения! Открой глаза! Кошка, это я. Всего лишь я!

Открыла глаза и всхлипнула, на меня смотрел Иван Волин, и я порезала ему щеку ножницами. По его щеке стекала струйка крови.

Через секунду я уже рыдала у него на груди, всхлипывая, сотрясаясь всем телом.

– Тихо, девочка. Тихо, маленькая. Все хорошо. Это я. Всего лишь я. Не смог оставить одну. Сидел внизу пока не увидел, как ты уехала…поехал за тобой. Тшшш… Все хорошо. Теперь все будет хорошо.

У него совершенно другой голос, такой …низкий, тихий. А руки, они сжимают меня сильно, властно, защищая и жалея одновременно. Я прижалась к Иван всем телом. Меня все еще трясло, но внутри разливалась волна тепла. Словно в защищенном месте, словно рядом с ним не может произойти ничего плохого.

Я подняла заплаканное лицо и посмотрела ему в глаза.

– Она ненавидела меня! Все это время она меня ненавидела….

– Кто? Ли?

– Да! Она меня презирала…Писала в своем дневнике, как ненавидит… И моя мама…она мертва …о Господи….Иван!

Он снова прижал меня к себе, до хруста в костях, очень сильно, так что стало нечем дышать. Потом поднял на руки и вынес из квартиры.


***

Я нежилась в его объятиях, убаюканная звуком его голоса. Он что–то говорил мне по–итальянски, перебирая мои волосы, вытирая слезы с моих щек, укачивая, как ребенка. Я не сразу поняла, что Иван привез меня к себе, а когда поняла, то ничего не хотела спрашивать, я хотела, чтобы он был рядом. Вчера было много сказано в порыве страсти. И я говорила, и он говорил. Возможно, все это не настоящее, только всплеск похоти. Но почему тогда мне так хорошо в его руках, почему именно сейчас, когда внутри выжженная пустыня боли и разочарования, я ищу именно его руки? И именно в них я чувствую себя уверенно, чувствую маленькой и расслабленной?

Эти руки вчера ночью перекрывали мне кислород и эти руки оставили на моем теле синяки и ссадины… но именно эти руки подхватили меня, когда я падала.

Как же мне не хотелось стать одной из многочисленных побед Иван Волин, не хотелось волочиться за ним, как все эти женщины, которые роились вокруг него, словно течные сучки возле кобеля.

И сейчас он сидел в кресле, потягивал коньяк, а я разместилась у него на коленях, склонив голову ему на плечо, и чувствовала, как засыпаю. Как проваливаюсь в сон и мне хорошо…мне спокойно рядом с ним, как не было спокойно ни с одним мужчиной до него.

Мой мир сегодня перевернулся с ног на голову. И все, что я знала раньше, все, во что верила, вдруг стало совсем иным, вдруг показало свою уродливую изнанку. Мужчина, с которым я прожила несколько лет, изменял мне с лучшей подругой, а лучшая подруга, которую я обожала, ненавидела меня лютой ненавистью и желала мне смерти. Желала отобрать у меня то, что я имею.

Иногда те, кого ты знаешь долгие годы, оказываются совершенными незнакомцами. Враги очень часто слишком близко, так близко, что ты не видишь, как они спрятали за спиной нож, который готовы вонзить тебе в сердце, потому что в их глазах плескается любовь и живое участие, а на губах улыбка прячет оскал монстра.

– Боль проходит, Кэт. Это первые дни она очень острая, потом она станет похожа на вату. Иногда ты будешь чувствовать, что смотришь на мир сквозь нее, а иногда она будет исчезать.

– Почему ты поехал за мной?

Улыбнулся уголком рта и поправил мои волосы за ухо.

– Хотел знать, куда ты собралась.

– Ты всегда следишь за своими женщинами?

– У меня нет женщин, Кошка. И если мне нужно за кем–то следить, то всегда найдется человек, готовый сделать это за меня.

– Тогда почему ради меня сделал исключение?

Он смотрел мне в глаза очень долго.

– Потому что хочу знать о тебе все.

– Зачем?

– Ты задаешь много вопросов. Мы не у тебя на сеансе.

– Я тоже хочу знать о тебе все.

Нахмурился, а потом усмехнулся.

– Если ты узнаешь обо мне все, то ты будешь мечтать об этом забыть, как о страшном сне.

– А разве тебя можно забыть?

Иван взял меня за подбородок и провел большим пальцем по моей скуле.

– Нет, пока я тебе не разрешу.

Наклонился и прижался губами к моим губам…

– Мистер Волин, вас спрашивает офицер Заславский. – я не слышала, как вошел его секретарь и резко подняла голову, но Иван прижал меня к себе сильнее, не выпуская из объятий.

– Что ему нужно?

– У него ордер на ваш арест.

ГЛАВА 20


Иван оторвет ему голову. Возьмет обеими руками и повернет до хруста в шейных позвонках. Чико казалось, что он весь пропах липким, вонючим потом, и что от него за версту несет страхом, а Иван, как хищник, учует этот запах и все поймет.

Но он молодец, он соскочил с этого дерьма. Сам. И Эрика вытащил.

Бросил конверт с деньгами в камере хранения, как было указано в сообщении, и теперь можно вздохнуть спокойно. Ужасно хотелось нюхнуть кокса и забыться, но он завязал с этой дрянью.

Вернулся домой, тихо прошмыгнул к себе в комнату, заперся изнутри. Иван, скорее всего, уехал. Может, все обойдется, и брат ничего не узнает.

Последний раз, когда Иван разозлился, Чико чуть не наделал в штаны от страха. Это был один из самых страшных и диких приступов ярости, которые Чико наблюдал за последнее время. Иван страшен в гневе. Неуправляем.

Барыга слил Альдо, рассказал, что тот покупает кокс и перепродает его девочкам. Иван разнес полдома, пока добрался до Чико, он крушил все вокруг, взбесился, как дьявол. Звенели стекла и трещали перегородки стен. Сгреб Чико за шиворот и прорычал в лицо:

– Еще раз, щенок, увижу тебя с наркотой – я лично вколю тебе героин в вену, а потом оставлю подыхать от ломки на псарне, в клетке, как бешеную тварь, которой стала твоя мать. А после того, как ты обоссышься под себя и будешь пускать пену изо рта, я лично пущу тебе пулю в лоб и буду смотреть, как твои мозги разукрасят кафель. Ты понял?

Альдо быстро кивал головой и чувствовал, как разрывается мочевой пузырь от позывов. Когда–то у него были с этим проблемы… после того, как «погостил» у своего дяди в Италии. Никогда он еще не видел Иван таким злым. На него. Видел с другими, но не по отношению к себе. Иван ни разу не ударил Чико и не поднял на него руку.

– Понял, я спрашиваю?

– Да!

– Еще раз, сука, увижу или узнаю….

Чико хорошо запомнил урок. Навечно. Больше всего в этой жизни он боялся Иван, но также безгранично любил его. Там, под слоем жестокости и дикости, скрывалось то, чего никто кроме Чико не видел.

Словно на нем маска изо льда, высокомерия и циничности, отражающая весь этот мир в целом, который и самому Чико казался враждебным. Вокруг волки, хищники, которые желают отодрать жирный кусок мяса и им плевать от кого. Нет никакой дружбы, преданности. Все это сказки. Иван всегда говорил никому не верить. Никому, кроме него. И они прятались под этими масками от всего мира. Иногда Чико ужасно хотелось сорвать с брата эту самую личину, заглянуть под нее, почувствовать, что там под ней. Но он понимал, что если это сделать, то он станет уязвимым. А Чико этого не хотел. Уязвимым людям легко причинить боль.

Он знал это по себе и не желал такого для брата. Потому что Иван заботился о Чико и любил его. Да, своеобразно, да жестоко, но любил, и это он его вырастил, он нянчился с ним все детство, юность и мог перегрызть глотку каждому, кто не так посмотрел на Альдо. И перегрызал. Всегда закрывал собой и защищал. Чико чувствовал эту спину. Может быть, потом, наедине оторвет ему голову, но при посторонних закроет собой.

Кто–то прислал сообщение и Чико открыл программу, на секунду замер, а потом покрылся смертельной бледностью.

«Запомни, сученыш, в нашей игре нет бывших игроков. Ты или продолжаешь играть, или эти красочные картинки распространятся по всей сети. Как думаешь, скоро ли ты сдохнешь после того, как твой брат и копы увидят вот это?»

И на весь экран сцена грязного совокупления в подвале. Сцена, где Чико трахает одну из убитых девчонок вместе с другими парнями одновременно. Его собственное лицо, с закатившимися от порочного кайфа глазами крупным планом, как и руки, которые впились в волосы девушки, пока он толкался членом в ее рот, а другой парень брал ее сзади. На спине у девушки дорожки кокаина и Эрик нюхает порошок прямо с нее, свернув двадцатидолларовую купюру в трубочку.

Иван никогда не поверит, что Чико не при делах и что не нюхал. Он всегда говорил, что те, кто рядом с тобой отражают тебя самого.

«Всегда следи за своим окружением, Чико. Ты можешь хоть сто раз быть крутым, с железными яйцами, но если рядом с тобой презренный лох, то и ты автоматически становишься лохом. Если рядом с тобой мразь, то и ты мразь. Если рядом с тобой сильные личности, то и ты сильная личность. Запомни это на всю жизнь и окружай себя правильными людьми».

Чико захлопнул крышку ноутбука и стиснул челюсти. Он тоже с яйцами. Он все расскажет Иван сам, и, если тот открутит ему башку – значит, так Чико и надо. Заслужил. Но трусом он больше не будет. Трусов можно держать на поводке, трусами легко управлять, а братом Иван Волин управлять никто не посмеет.

«Никогда не показывай людям свой страх, Чико. Никогда. Как только они поймут, что ты боишься – ты на крючке, потому что страх – это самое мощное оружие. Это валюта, Чико. Дороже золота. С его помощью можно управлять людьми гораздо проще, чем деньгами. Потому что за деньги не купишь жизнь, Чико. И семью не купишь. Есть вещи, которые не продаются, но их можно легко потерять. Боишься – убей того, кто внушает страх. Убей, иначе станешь рабом.

Бесстрашие – это свобода, а Волин никогда не были чьими–то марионетками. Лучше сдохнуть».


***

– Так в котором часу вы вернулись со встречи, мистер Волин?

– В семь часов вечера.

Алекс смотрел на Волин и думал о том, что ему давно не доводилось допрашивать настолько сложных типов. И сложность начиналась уже с того, что тот отказался сесть, стоял, подпирая стену плечом, засунув руки в карманы, чем уже создавал дискомфорт. Алекс сидел за своим столом и соответственно смотрел на Волин снизу–вверх. То есть проклятый сукин сын поставил его моментально в идиотское положение. Если встанет – значит стоит в его присутствии, что уже само по себе унижение, а сидя получалось, что Иван возвышается над ним и это уже создавало иллюзорное психологическое неравенство. Пришлось продолжать сидеть, стиснув зубы и стараясь не смотреть на собеседника, но все же улавливая его триумф. Он знает, что делает. В совершенстве владеет психологическим давлением на оппонента.

Алекс дотошно изучил досье на Волин и скандальная репутация этого типа словно брошенный вызов – «Я хозяин этой жизни, а вы все плебеи, потому что только можете мечтать жить так, как живу я. Без правил. Трахая кого хочу, как хочу и когда хочу. Беру от жизни все, что хочу. Давайте, попробуйте составить мне конкуренцию».

И в то же время этого прожжённого плейбоя окружал ореол тайны, которую так любят женщины. Они падали к его ногам пачками, штабелями. Выстилая ему дорожку из голых тел начиная с Сицилии и заканчивая Лас–Вегасом. Мрачная красота Волин действительно завораживала. Если бы он снимался в кино, то мог бы сделать не плохую карьеру на своей внешности, но Алекс прекрасно понимал, что далеко не смазливостью и не большим членом Волин проложил путь наверх. Это опасный тип, умный, хитрый, продуманный. Он подхватил империю своего отца и вознес ее до небес и ни разу этот сукин сын не попался, хотя у Алекса имелось тысячи нераскрытых дел, к которым семейка Волин приложила руку, а точнее кинжал, пистолет, снайперскую винтовку.

– Когда вы последний раз виделись с Анной Лизой?

– На приеме около месяца назад.

– До этого вы сказали, что говорили с ней недавно.

– Говорил и виделся - это две разные вещи, мистер Заславский. Мы говорили по телефону. Я звонил Ли.

– Зачем?

Волин усмехнулся.

– Навести справки.

– О ком?

– О докторе Логинов.

Их взгляды скрестились, и Алекс увидел на дне зрачков собеседника легкий триумф. Значит, он сам не умеет скрывать свои эмоции, и для Волин Заславский предсказуем, как прогноз синоптиков на ближайшие полчаса

– Вы спали с Анной Лизой? – давай, потеряй равновесие.

Волин этот вопрос совершенно не смутил.

– Нет. Она была не в моем вкусе.

– А я думал, что вы всеядны.

– Это имеет отношение к ее убийству? С кем я сплю и кого предпочитаю?

Сделал паузу и добавил:

- Но, если вам настолько интересно, я удовлетворю ваше любопытство – последнее время я предпочитал блондинок. Маленьких, хрупких, с веснушками на переносице.

Заславский сжал карандаш и тот сломался. Удар достиг цели.

– Поэтому вы их убивали?

– Я не убиваю женщин, я их трахаю. Иногда жестко. Но им нравится. Правда, иногда они все же кричат «я умираю», но при этом очень часто дышат.

– Может, это вы считаете, что им нравится, мистер Волин. Иногда желаемое легко выдать за действительное. Вы применяли к ним насилие? Связывали? Били? Что значит жёстко в вашем понимании?

Никакой реакции, ни злости, ни ярости, только в уголках рта все та же высокомерная улыбка, словно этот тип знает то, что Заславскому не дано.

– Мистер Заславский, а вам никогда не приходило в голову, что женщинам может нравится, когда их связывают, бьют плеткой? Не приходило в голову, что они могут приползти к вам на коленях и принести в зубах хлыст, умоляя отодрать их по голой заднице?

Заславский нервно дернул головой. Перед глазами появилась картинка, где Кэтин стоит обнаженная, на коленях и этот чертов итальянец заносит над ней руку с хлыстом.

– Вы в полном дерьме, Волин. И вы прекрасно об этом знаете, потому что нет ни одного человека, кто подтвердил бы, что вы были сами на побережье и дышали воздухом после семи часов вечера. У вас нет алиби, Волин.

– Так же, как и у вас нет доказательств, что я убил, мистер Заславский. И мы с вами оба знаем, что через два часа я выйду отсюда, а вы останетесь ни с чем, ну или с иском, который подготовят для вас мои адвокаты.

– Ну почему вы решили, что у меня нет доказательств?

– А они есть?

Волин усмехнулся, и Алекс готов был поклясться, что ублюдку весело. Именно весело.

– Достаточно для того, чтобы выдвинуть обвинение и начать расследование.

– Так выдвигайте и начинайте.

И вдруг он склонился к столу, облокотившись на вытянутые руки.

– Вы ведь не только поэтому меня сюда вызвали? Личные цели? Интересы? Вмешиваете в работу собственные неудачи, мистер Заславский? Хотите знать с кем я сплю и когда, а на самом деле просто интересуетесь лишь одной. Но вы боитесь задать эти вопросы ей, а вам так хочется в этом покопаться, узнать правду, не так ли? Понять сравнивает ли она нас, и кто лучше? Понять, чем я лучше вас.

Так вот – я лучше. И дело не в сексе. Знаете, почему? Потому что я никогда бы не унизился настолько, чтобы ковыряться в грязном спальном белье своей бывшей любовницы. Потому что я себя ни с кем не сравниваю, и я отпускаю женщин, а не иду по их следу, как натасканная, лишь на одни и те же трусы, ищейка. Не стою под их окнами, не роюсь в их телефонных звонках, урнах под домом и переписке. Так кто из нас маньяк, Заславский, вы или я?

Алекс вскочил с кресла, и они встретились взглядами. Еще никогда Заславский не выходил из себя настолько, чтобы хотелось вмазать задержанному. А сейчас у него чесались кулаки.

– Я запру тебя в карцер, сейчас! И ничто и никто мне не помешает! Найду причину и запру!

Волин расхохотался и у Алекса перед глазами пошли красные круги:

– Не запрете. Вы даже не можете позволить себе съездить мне по физиономии потому что боитесь. Не меня, а вашего начальства, трясетесь за рабочее место.

Страх, в любом его проявлении делает вас рабом и плебеем, а я свободен. В отличии от вас. И это бесит не так ли?

Волин подталкивал Заславского к бездне, нарочно к самому краю, чтобы тот рухнул во тьму тех, демонов, которые его пожирали. Сорвался. И он, черт возьми, уже готов был сделать этот шаг за грань, но закусив щеку, сдержался. Словно на шахматной доске, зажатый в углу король, которому вот–вот поставят мат, и он мечется с клетки на клетку в неизбежности проигрыша.

– Ваша бывшая любовница рассказывала, что вы ее избивали. Показывала прессе синяки на теле. Разве это не насилие, мистер Волин?

– Какая из них?

– То есть вы не отрицаете этот факт? Вы били ваших любовниц и издевались над ними?

– Я спросил какая из них?

– Эльвира Карц.

– А она не рассказывала прессе, что посещает свингерские клубы и вечеринки в стиле БДСМ, где ее не только бьют, но и трахают одновременно человек десять? Не рассказывала, что она кончает, когда ее душат и одновременно вгоняют в нее три члена сразу? Так вы поинтересуйтесь.

Заславский резко выдохнул, понимая, что ступил на зыбкую территорию, где Волин явно чувствует себя, как рыба в воде.

– Мне, как нормальному мужчине, не интересны такие подробности, мистер Волин. Мне интересно били ли вы её? Какие методы насилия применяли?

На теле Анны Лизы найдены синяки и ссадины…

– А что в вашем понимании нормальность? Разве нормального мужчину не возбуждает групповой секс, порно, мастурбация? Или вы это относите к извращениям? Кроме того, по роду вашей профессии вас должно интересовать все. Насчет Анны Лизы снимите побои и сверьте ДНК или что вы там сверяете, мистер Заславский?

Алекс нервно закурил и посмотрел на Волин, тот оставался совершенно хладнокровным, но Алекс мог поклясться, что там, под слоем льда течет раскаленная ртуть. Он чувствовал этот жар. Волин просто очень хорошо держит себя в руках в отличии от него самого.

Зашел Ферни и Заславский медленно сел в кресло. Ублюдок, проклятый высокомерный и самоуверенный ублюдок. Только что отымел его по полной программе и довольно жестко.

– Здесь адвокат мистера Волин, желает тебя видеть, Ал.

Через час Алекс наблюдал как Волин садится в черный мерседес и уезжает в сопровождении одного из самых крутых адвокатов штата. Ничего, мразь, я тебя поймаю. Я посажу тебя надолго.


***


Ксения держала в руках чашку с кофе и смотрела в окно, когда Алекс прикрыл дверь кабинета, она даже не обернулась к нему. Заславский подошел ближе и почувствовав, как от нее пахнет, прикрыл глаза. Он дьявольски соскучился по её запаху.

– Ты как?

– Никак. Зачем я здесь? Или меня ты тоже задержишь? Иван уже отпустили?

Ал выдохнул и сел на краешек стола, протянул ей сигарету и поднес зажигалку.

Кэт подурила, зазвонил её сотовый, и она быстро полезла в сумочку. Достала смартфон и когда посмотрела на дисплей, Алекс готов был поклясться, что выражение её лица изменилось, даже щеки раскраснелись.

– Да. Я еще здесь, – прикрыла аппарат и посмотрела на Алекса, – хорошо, я позвоню. Да, – улыбается, даже сквозь слезы, нервно поправляет прядь волос за ухо, – я хочу. Очень.

Алекс поморщился. Интересно, когда он сам ей звонил она вот так улыбалась? Вот этой загадочной улыбкой влюбленной женщины. Внезапно в глаза бросились пятна на ее шее. Заславский подался вперед. Твою ж мать! Это следы пальцев?!

– О Боже, Кэт, он что бил тебя?

Она резко повернулась к Заславскому и ее глаза гневно сверкнули:

– Кто?

– Волин? Что это за следы у тебя на шее?

Ксения наконец–то посмотрела на него, и Заславский мог поклясться, что на ее чувственных губах снова заиграла эта проклятая улыбка…словно, она о чем–то вспомнила.

– Нет, Алекс. Он меня не бил.

– Ты упала. Да! Конечно! Ты шла по коридору, упала, ударилась об угол. Господи, Кэт! Ты что не понимаешь, он опасен?! Иван Волин обвиняемый в семи убийствах. Семь мертвых девушек возможно дело его рук! Он чертов извращенец!

– Это ты сделал такие выводы? – снова металлический блеск в равнодушных глазах и Алекс вдруг понимает какими жестокими могут быть женщины, которые разлюбили, в каких безразличных сук они могут превратится, когда вы ей больше не интересны. – Мы уже разобрались с тем, что в ночь убийства Ли Иван был у меня.

Да, у сукиного сына было алиби, потому что он сутки трахал Кэт в ее квартире и это крутое, мать его, алиби, которое не опровергнет ни один прокурор.

– Это не точно, Ксения. Не точно. Он приехал к тебе в десять часов вечера. А мы нашли тело в одиннадцать. Эксперты установили, что остановка сердца наступила между десятью и одиннадцатью часами. У Волин могло быть достаточно времени, чтобы покинуть место преступления и даже переодеться.

– Это предположения. И любой, даже самый паршивый адвокат, разнесет эти домыслы в пух и прах. Ты думаешь, что он убил мою подругу, нанизал ее на крючья, потом переоделся и приехал встретиться со мной на приеме с иностранцами? Думаешь, это возможно?

– Что угодно возможно, Ксения, кому как ни тебе знать, что люди способны и не такое.

– Верно, Алекс. Кому, как не мне знать, на что способны близкие люди!

Когда теряешь женщину, она тут же становится для тебя другой. Какой–то непостижимо красивой, загадочной, обворожительной…именно тем, что больше недоступна тебе, именно тем, что ты больше не можешь и не имеешь право назвать ее своей. Но самое страшное - ты понимаешь, что начинаешь ее ненавидеть. И Заславский чувствовал этот всплеск ненависти. Едкое желание схватить ее и трясти, пока не оторвется ее голова с этой хрупкой шеи на которой проклятый итальянец оставил свои автографы.

– Ты отлично знаешь, как можно быть циничной сволочью и, трахая одну женщину, приезжать после к другой и при ней разговаривать с той по телефону!

Заславский судорожно сглотнул. Твою ж мать! Она знает… Но где–то в глубине души появилось чувство триумфа, потому что он хотел сделать ей больно именно сейчас. Очень больно….Но это, все же не та боль…Это не ревность.

– Откуда?

– С компьютера Ли. Там ее дневник, где она пишет, как вы трахались за моей спиной пока мы жили вместе, как она похоронила мою мать втайне от меня. Как ненавидела меня! Об этом ты тоже знал?

– Стоп! Что значит за твоей спиной? У нас был секс после того, как мы с тобой расстались! И что за бред насчет матери? Твоя мать жива. Я говорил с ней по телефону…лично два дня назад.

Ксения изменилась в лице… Ее подбородок дрогнул. Заславскому показалось, что она даже вдруг стала меньше, худее, словно прозрачнее.

– Как?...Но там…написано! О Господи, Алекс!

Заславский несколько секунд смотрел на Кэт, а потом вытащил мобильник.

– Ферни, срочно тащи ноутбук Ли в лабораторию. Кто–то взломал его и писал от ее имени. Проверьте все ай-пи адреса. Давай! Работай! Я скоро присоединюсь к тебе!

Повернулся к Кэт, которая обхватила себя двумя руками и мелко дрожала.

– Там…там было написано, что мама… что она умерла и Ли похоронила ее. Было написано, что Ли меня ненавидит, что она желает мне смерти, потому что… Боже, Алекс… У тебя есть номер мамы?

Заславский протянул Ксения сотовый, чувствуя, как по спине стекают липкие струйки пота. Если Ксения прочла все это в компьютере Ли, следовательно, тот, кто написал, не только смог взломать ноутбук, но и прекрасно знал, КТО это прочтет и когда!

– Мама! Это я, – вздрогнул, услышав, как Кэт заговорила по–русски, по ее щекам текли слезы и Заславский знал, что это первый разговор за очень много лет, и это первый разговор, в котором Кэт назвала Елену матерью, – Мамочка…мам…это Ксю…мам, где ты? Я хочу к тебе приехать. Ма–маааа!

Заславский сжал переносицу пальцами. Ему казалось его голова разорвется от мыслей.


ГЛАВА 21


Благотворительный прием проходил в огромном белоснежном трехэтажном здании мэрии, его со всех сторон окружили полицейские машины, телевидение, журналисты. Сумасшедшая толпа людей со смартфонами снимает само здание и огромную круглую сцену, выстроенную снаружи с громадными экранами, на которых видно прямую трансляцию. На благотворительном аукционе собрались певцы, актеры, политики. Я даже подумать не могла, что Но Нейм, с которым я так запросто общаюсь в мессенджере, может быть организатором и спонсором такого крупномасштабного мероприятия. Кто он? Актер? Политик? Бизнесмен? Зачем такому человеку понадобилось быть донором? Он ведь совершенно не нуждается в деньгах. Может быть, что-то личное? Эти тайны, окружающие моего друга, привлекали меня к нему еще сильнее. Мне хотелось его разгадать, мне хотелось узнать, что за человек этот Но Нейм. Никогда еще мужчина настолько не волновал меня, Волин не в счет. Волин получает меня только силой. Никогда бы я не позволила ему себя коснуться добровольно. Он жестокое чудовище, которое любит только себя самого. Уверена, что этот подонок никогда бы не занимался благотворительностью, не помогал детям и животным. Только себе любимому. Моя неприязнь к Волину, как к человеку, росла пропорционально восхищению Но Неймом.

К зданию мэрии я приехала на такси с большим опозданием. Мне нужно было создать иллюзию, что я нахожусь в больнице. Я долго сидела с Варей и с Лешей, а потом сбежала оттуда с заднего хода, стащив медицинский халат и маску. К Лешиной бабушке я так и не дозвонилась, а поехать к ней пока не получалось. По моей просьбе врач сменил дежурящую у Леши медсестру, и теперь я была более или менее спокойна, что к мальчику хорошо относятся. Сегодня он даже мне улыбнулся. Говорить ему пока тяжело, и мы договорились, что через несколько дней вместе с бабушкой принесем ему альбом и фломастеры, он сможет нам рисовать. Я попросила Скалу съездить по адресу, который мне дал врач, и узнать, что с бабушкой мальчика. А пока все мои мысли были заняты встречей с Но Неймом.

Я протиснулась сквозь толпу к первым рядам, отыскивая репортеров независимой газеты «Луч», где раньше работала Женька. Она договорилась, что они проведут меня к самой сцене. Увидела парня с камерой и полусолнцем на куртке с желтыми буквами на всю спину с хвостиком вьющихся волос, виднеющихся под бейсболкой. Кажется, Женя сказала, что его зовут Валера.

– Простите, вы Валера?

Опустил камеру и посмотрел на меня, чуть прищурив большие карие глаза, спрятанные под очками.

– Я. А ты Ксения?

Кивнула, а он протянул мне руку для пожатия.

– Женька предупредила, что ты придешь. На, держи куртку, без нее охрана не пропустит к сцене.

Вытащил из рюкзака такую же куртку, как у него, и протянул мне. Хорошо, что я не вырядилась в платье, как хотела изначально, а надела джинсы с футболкой. Натянула на себя куртку, в которую поместились бы еще две меня. Валера усмехнулся и надел мне на голову бейсболку.

– У нас договоренность с безопасниками и администрацией. Нам можно стоять там и там, – он показал мне на левый угол у сцены и место посередине, – остальное куплено конкурентами, так сказать. Ты Женькина родственница?

– Ну да, – подтвердила я и подумала о том, что посередине я точно всех увижу. Но там будет толкучка. Лучше стоять слева. Свободнее, даже ближе. Видно, кто выходит из-за кулис.

– Красивая. Телефончик дашь?

– Неа.

– Ясно. Она так и сказала. О, смотри, Сорокин вышел. Сейчас скажет о следующем участнике. Все, я снимаю. Сорян!

Он замолчал, и я выдохнула с облегчением. От волнения и предвкушения меня потряхивало. От этой авантюры зависело настолько много, что казалось, на кону вся моя жизнь и жизнь Вари. А ведь Но Нейм успел стать для меня намного большим, чем просто собеседник по смскам и виртуальный друг. Еще никогда я не была ни с кем настолько близка, как с ним, настолько раскрыта, откровенна. Мне казалось, что никто не поймет меня лучше, чем он, никто не почувствует мою боль, мой страх.

Я так много рассказала ему о себе за это время. О смерти отца и матери, обо всем… и о насильнике. О том, как годами не могла спать, как не могла встречаться с мужчинами. Он вытаскивал из меня эти рассказы о себе, при этом не спрашивая ни о чем, не надавливая и не заставляя. Каким-то чудесным образом мне хотелось ему говорить о своих страхах, о боли, о смерти. Может, потому что я его не видела или потому что понимала – ему от меня ничего не нужно. Только я изнутри, только то, что живет во мне самой. Но Нейм ни разу не намекнул на личную встречу и не нарушил мое пространство… И то, что я собиралась сделать сегодня – это нарушить его пространство. И я не знала, как это воспримет человек, который, как и я, жил, на вершине башни… Но, в отличие от меня, он не был маленькой испуганной Рапунцель, он был способен сжечь каждого, кто посягнул на его территорию и покой. Но я его не боялась.

Мы почти никогда не говорили о Варе. Он только спросил, кто ее отец, и я увела разговор на другую тему, чтобы не лгать. Мне ужасно не хотелось лгать именно ему. Казалось, что это единственный человек, которому можно говорить правду. Но Нейм больше к этому вопросу не возвращался.

Самым страшным во всем этом были мои сомнения в том – нужно ли ему все это в реальности. Я прочла много статей о виртуальной переписке и близости людей через экран ноутбуков, планшетов и смартфонов. Насколько все это может быть несерьезно… Человек может казаться кем-то одним, а на самом деле это всего лишь очередная маска или актерская игра. И оппонента всецело устраивает вот эта связь без обязательств, от которой он в любой момент может уйти, закрыв аккаунт.

И… еще я не была уверена, что Но Нейм на самом деле отец Вари. Это мог быть просто человек с таким же «ник неймом» и аватаркой, не более. На сцену выходили певцы и певицы, киноактеры, давали интервью политики. Каждый из них озвучивал сумму, которую жертвовал в фонд «Дети будут жить», основатель которого пока что оставался в тени, и его имя не оглашалось, и бросал чек в стеклянный ящик в виде земного шара.

После выступления Филлипа Кирсанова и Анны Пугаевой зал аплодировал стоя, зрители утирали слезы, а я, с замиранием сердца, ожидала, когда объявят таинственного организатора благотворительного вечера.

Снова на сцену вышел Сорокин, он вел за руки мальчика и девочку.

– А сейчас перед вами выступят наши юные звезды. Как тебя зовут?

– Дима, – тихо сказал мальчик.

– А тебя?

– Рита. – бойко ответила девочка и улыбнулась. Ее лицо показали крупным планом на всех экранах.

– Дима и Рита еще в прошлом году нуждались в сложнейших операциях и лечении, которые было невозможно провести на территории нашей страны. Благодаря фонду «Дети будут жить» им провели срочные операции в Германии и в США, где дети продолжили получать уход и новейшие препараты для восстановления, но уже в этом году фонд вложил огромные средства в строительство медицинского детского центра, в котором следующей весной будут проводить такие же операции, как и за границей. Фонд так же гарантирует, что лечение смогут получать и дети из малоимущих семей, и сироты.

Пока он говорил, маленькие мальчик и девочка танцевали «ча-ча-ча» под восторженную поддержку зрителей.

– Учредитель фонда, главный директор, спонсор, Бог, можно сказать, в течение нескольких лет поставил на ноги более двух тысяч детей со сложными, даже смертельными диагнозами. Огромные средства были вложены в детскую психиатрию и реабилитационные центры для детей, пострадавших от домашнего насилия по всей стране. Благодаря аукционам и спонсируемым концертам…

Я осмотрелась по сторонам, заглянула в сотовый. Вздрогнула, пришла смс от Волина. Как он некстати всегда. Не даст и пару часов свободы.

– Ты там ночевать собралась?

– Да. Хочу остаться с Варей на ночь.

– Ты мне не лжешь?

– Не лгу. Ты можешь проверить…

Сблефовала и насторожилась, стало как-то не по себе. А ведь я, и правда, именно ему лгу постоянно. Но мне не стыдно. Ему тоже не стыдно покупать людей и шантажировать. Никогда не прощу ему мою Рапунцель, которую пришлось отдать только потому, что это чудовище ненавидит все живое вокруг.

– Хорошо. Спокойной ночи, Ксения. Думай обо мне.

– Я лучше буду думать о своей дочери.

– А я о тебе. Последнее время это случается довольно часто.

– Вы решили мне исповедаться?

– Просто сказал.

– А я жду, когда вам все это надоест и наконец-то закончится.

– Настолько меня ненавидишь?

Я ему не ответила. Детки дотанцевали, и Сорокин продолжил свою речь. А я выключила смартфон и сунула в карман.

– Долгое время учредитель фонда оставался нам неизвестным. И это, наверное, правильно. Добрые дела должны делаться очень тихо. Но пришло время узнать – кто именно создал для детей возможность жить дальше. Сегодня на счет фонда была перечислена очередная крупная сумма денег, благодаря которой около десяти детей смогут получить срочное лечение уже в ближайшее время. Итак, встречайте…

Я внутренне напряглась, сжала сотовый дрожащими пальцами и устремила взгляд за кулисы.

Еще никогда в жизни я не чувствовала такого оцепенения, словно мне нанесли сильный удар по голове, и в ней раздался оглушительный взрыв. Настолько сильный, что на какие-то мгновения заложило уши и стало нечем дышать. Я смотрела как из-за занавеси вышел мужчина в темно-синем костюме и бодрым шагом с легкой улыбкой последовал к сцене. А я смотрела на него и не могла пошевелиться, я онемела и, если бы хотела закричать, я бы не смогла.

Он вышел на сцену и поднял на руки девочку и мальчика, а те обняли его за шею и протянули листики с рисунками. Диктор что-то говорил, а меня шатало… меня просто штормило так, что мне казалось, я сейчас упаду в обморок.

– Иван Данилович Волин. Аплодисменты, дамы и господа, аплодисменты этому человеку. Человеку с большой буквы…

И у меня перед глазами пляшут буквы из смс от Но Нейма и от Волина. Картинки… кусочки, обрывки, складывающиеся в один огромный пазл, где из всех этих осколков собрано лицо, которое я привыкла ненавидеть. Это же лицо сейчас крупным планом показывали на всех экранах. Невыносимые бирюзовые глаза разъедали меня до костей… и мне казалось, что все это неправда. Мне кажется.

Люди прыгали и кричали, кто-то сбил с моей головы бейсболку, и я увидела, как Волин обернулся, скользнул взглядом по зрителям. Он улыбался. Впервые я видела его искренне улыбающимся, и впервые его глаза искрятся, горят… он явно доволен. Пока не заметил меня. Улыбка пропала, и светлые брови сошлись на переносице… Нееет… это не может быть ОН… не может… Он ведь ЗЛО! А зло не способно на все это… не способно!

«Совы не то, чем кажутся»


ГЛАВА 22


Я продиралась сквозь толпу куда-то вперед, куда-то подальше, на воздух. Мне надо было его вдохнуть полной грудью, мне надо было заорать, бежать куда-то. От переполняющих эмоций, от дикого шока. И от страха… Он знал обо мне ВСЕ.

А я? А я идиотка! Я полная дура, я… такая дура! Как я сразу не поняла? Это же было столь очевидно. Его словечки, его манера говорить. Все его.

– Вы должны пройти с нами.

Безопасники схватили меня под руки с обеих сторон.

– В чем дело? Я из газеты, и мне нужно срочно уйти. Я себя плохо чувствую.

Но меня даже не слушали, подхватили и поволокли куда-то в сторону здания, но с другой стороны. Я перестала сопротивляться сразу же, потому что знала, кому это нужно. Знала, кто отдал им приказ остановить меня, но я больше не боялась. Меня переполнял гнев, ненависть и отчаяние.

Мы вошли в здание с черного хода и поднялись по ступенькам на второй этаж в актовый зал. Меня впихнули туда и закрыли дверь.

И я так и остановилась, глядя, как Волин сидит за фортепиано и играет. «Полет Шмеля». Вначале очень медленно, как будто искажая само произведение, растягивая его. Развернулась к двери, попыталась открыть, но она оказалась запертой. Волин даже не оборачивался ко мне, он играл все быстрее и быстрее, набирая скорость. Пальцы, растопыренные до невозможности, обрушивались на клавиши, давили, порхали. Прямая спина напряжена, как и все его худощавое тело, волосы упали ему на лоб, и игра напоминает, скорее, брань, напоминает какой-то животный всплеск ярости.

Тяжело дыша, иду к нему, сзади, ощущая, как и меня саму рвет на части от этой бешеной волны злости, от понимания, что он в очередной раз игрался со мной. Жестоко, отвратительно, мерзко. Подошла вплотную к фортепиано и со всех сил опустила крышку, но он успел удержать и тут же второй рукой схватил меня за шею, приподнял и со всей силы усадил на клавиатуру. Раздался рев ужасающего аккорда.

– Ублюдок! Грязный, проклятый лгун! Ненавижу!

– Лицемерная сучка! – процедил мне в лицо. – Что такое? Не понравилось, когда тебе лгут?

Тяжело дыша, смотрю ему в глаза и понимаю, что моя ненависть достигла тех размеров, когда полностью поглотила мой страх.

– Никакого договора с тобой! Подавись своими деньгами! Засунь их себе в задницу!

– Конечно… почему бы и нет, когда твоя дочь почти вылечилась!

– Я все верну. До копейки.

– Жизни не хватит.

– Я придумаю, как это сделать.

– Что продашь на этот раз? Снова себя? Подыскать покупателя?

Замахнулась, чтобы ударить его по лицу, но он перехватил мою руку.

– А я ведь предупреждал тебя, что совы не те, кем кажутся, и что Но Нейм далеко не принц.

– Ты играл мне спектакль! Ты… какое же ты ничтожество!

– Оооо, зато какой прогресс, и ты со мной уже на «ты». Оказывается, чтоб стать к тебе ближе, совсем не обязательно было трахать твое тело.

– Конечно. Ведь ты успешно трахал мой мозг! Как же ты мне мерзок! Что ты сделал с Рапунцель?

– Сожрал! – и оскалился так, что я отпрянула назад.

– Ты способен на что угодно!

– Верно! На что угодно! – выкрутил мою руку за спину и притянул меня к себе. – Не боишься? Что и тебя сожру?

– Устала бояться. Хватит! Все! Игра закончилась, и мне ни черта от тебя больше не надо. Обращусь в фонды, выйду на улицу за милостыней, только не к тебе!

– Давай! Вперед! Иди на улицу и в фонды! Идиотка!

И разжал пальцы, отпустил мою руку. Бирюзовые глаза впились в мои, пронизывая, заставляя всю содрогаться от ярости и необъяснимого чувства, которому я не знаю названия, но от него разрывает изнутри, от него хочется орать и впиться ему в лицо... и в то же время… чееерт, мне хочется, чтобы эти губы меня поцеловали прямо сейчас. И вспышкой ярости на него и на себя за это желание. Что со мной не так… что он сделал со мной не так?

– А теперь о тебе! Твой макет… с какого сайта ты скачала его, Ксения? Где есть предел твоей наглой лжи?

Развернул к себе, опять удерживая, отталкивая назад к фортепиано, и впервые теряя контроль. Никогда раньше я не видела его таким. Как будто спала какая-то маска. Как будто он вдруг ожил и из ледяного чудовища стал человеком.

– Какого сайта? Я над ним работала неделями!

– Неужели? Твое произведение искусства можно взять на каждой пиратке.

– Бред! Я… я все делала сама!

– Смотрю на тебя и думаю… это психологическая травма делает человека настолько прогнившей лицемеркой и аферисткой или такими рождаются?

– Задай этот вопрос себе! Ты же любитель поиграть с человеческими душами и телами! Тебе нравится ощутить свою власть, заставить чувствовать страх, похоть, ненависть… и все против воли.

– Так ли против воли?

Пошло прищелкнул языком.

– Все против воли. Если бы ты знал, насколько я тебя ненавижу, ты бы не задавал мне этот вопрос.

Впилась взглядом в его глаза, и на секунду показалось, что он дрогнул, как будто от резкого укола, от резкой боли. Но лишь на мгновение. Вряд ли такому человеку свойственно ее испытывать.

– Я знаю, как ты меня ненавидишь. Ты была откровенна с Но Неймом. Как же ты любила обсудить свое зло… с ним.

– И ты с наслаждением насмехался надо мной… Я тебя презираю за это.

Лицо дернулось, и глаза сощурились, а челюсти сжались до желваков, я даже услышала, как они хрустят, а пальцы давят мое запястье.

– А вот это было уже честно, – тихо сказал он.

– Более чем. Дай мне уйти. Игры окончены. Если захочешь меня уничтожить, мой адрес не изменился. Только не забудь так же убить маленькую обожжённую девочку. Вряд ли твои поклонники, твои восторженные фанаты знают, что ты чудовище на самом деле, – отшатнулась от него, – а… эти дети… их матери тебе тоже платили? Ты их трахал, прежде чем дать их детям денег?… Об этом заговорят на вечере или это останется за кулисами?

Замахнулся, но вместо удара обеими руками изо всех сил обрушил на пианино бешеный аккорд и еще один, и еще, удерживая меня между собой и инструментом, между своими руками, глядя мне в глаза, и от каждого удара пальцев волосы падают ему на лицо, а оно все больше искажается, как от сильной боли, бледнеет, заостряются черты, и он весь дрожит, как от чудовищного напряжения.

И это «Летняя гроза» Вивальди. Играет, не глядя, только мне в глаза. Сильно, быстро, яростно. Ни одного слова. Челюсти сжаты, брови сошлись на переносице, и цвет глаз насыщенно сумасшедший. Если бы музыкой можно было убить, я бы сейчас валялась мертвая внизу у его ног. Не отпускает, и я не могу пошевелиться, завороженная… я понимаю, что это игра гения, мало кто так может сыграть… и в то же время моя злость созвучна этой музыке. И… мне хочется дослушать. До конца. До последнего аккорда. И бежать от него так далеко, как смогу.

Ударил по клавишам последний раз. Его лицо в миллиметрах от моего.

– Давай иди. Пока не передумал.

Опустил руки и отшатнулся назад, выпуская меня. Пошла быстрым шагом, снимая на ходу куртку, сбрасывая ее на пол, размазывая слезы по щекам. Вот они и лопнули, все надежды, как мыльные пузыри. И я не знаю, боялась ли я, была ли разочарована тем, что Но Нейм и Волин – это один и тот же человек. От чего мне сейчас так больно и разрывает изнутри?

Остановилась на улице, пытаясь отдышаться. Зазвонил сотовый, посмотрела на дисплей – незнакомый номер. Кажется, звонок из Англии. Ответила… и слегка вздрогнула, услышав женский, приглушенный голос.

– Привет… это я. Узнала меня?

– Узнала. Мил… это ты?

Возникла пауза. Долгая. Мне казалось, даже бесконечно долгая. Мне даже показалось, что она плачет.

– Ксень… мне осталось недолго. Я в хосписе. Может, не доживу до завтра. Я получала твои мейлы, получала сообщения. Но тогда не могла ответить… Но я хотела сказать… хотела, чтоб ты знала. Это не Иван. Прости… я не могла раньше… не могла.

– Что? Что ты сказала?

Но ее голос оборвался и послышался треск. Я потрясла сотовый, посмотрела на полоски индикатора качества связи – все в норме.

– Милаааа, что ты сказала? Милааа! Откуда ты знаешь об Иване?! Мила!

Первые капли дождя ударили по лицу, укололи шею. Полезла в карман, а там наличка, которую Волин дал мне на расходы в больнице. Сжала купюры, глядя, как быстро покрывается мокрыми пятнами асфальт.

Тяжело вздохнув, вызвала такси. Никуда не хотелось ехать. Только к дочери. Сесть возле ее постели и… ни о чем не думать. Прижаться лицом к ее ручке и просто молчать. Иначе меня просто взорвет ото всех этих мыслей, хаотично бьющихся у меня в голове и сводящих меня с ума.

Я уснула у ее постели прямо на стуле, запрокинув голову назад. Меня разбудил Дмитрий Сергеевич. Он вошел в палату Вари рано утром вместе с медсестрой. И у меня все внутри похолодело от ужасного предчувствия.

Волин! Он наверняка позвонил сюда и… Варю выгонят. Переведут в бесплатное отделение, он отказался платить или потребовал вернуть внесенную сумму. После моей выходки… Вот и все. Я испортила… я подвергла опасности Варю.

Что мне делать? Броситься в ноги врачу? Что делать?

– Ксения Романовна, сегодня утром…

«Сегодня утром были приостановлены все выплаты» – звучит у меня наперед, его же голосом в голове.

– Сегодня утром на счет клиники была переведена большая сумма денег. Ее хватит полностью на все курсы лечения и на реабилитацию для Варвары и Алексея.

– Что? – переспросила я, не веря, что на самом деле это слышу.

– Все лечение оплачено. Даже с запасом. И показатели у вашей дочери прекрасные. Думаю, скоро вы сможете обнять ее и даже услышать ее голос.

Заторможено кивнула, выходя из палаты, обхватывая голову обеими руками, надавливая на виски. Это невозможно… что вообще происходит? И почему так тоскливо и больно внутри. Хочется плакать и… где-то там, вдалеке, играет Лунная соната. Спустилась вниз по ступеням. Долго стояла под дождем. И не чувствовала, как промокаю насквозь.

«– Почему ты решила, что мне неинтересна твоя реальная жизнь?

– А тебе интересно?

– Мне интересно все, что касается тебя, Рапунцель.

– Правда?

– Правда. Иначе я не написывал бы тебе каждый день.

– Несколько раз в день.

– Именно.

– Ты не говоришь мне своего имени.

– Называй меня любым, которое тебе нравится.»


Вызвала такси, села в машину… Я сама не знала, куда еду.


«– Вот адрес, Рапунцель. Через час пусть твой водитель везет.

– Спасибо. Огромное спасибо.

– Черт… не знаю, зачем согласился. Отказать тебе не смог. Как обычно».


Сказала адрес на автомате. Когда такси остановилось у дома, оплатила, вышла и медленно пошла вперед, толкнула входную дверь. Прошла мимо удивленного Пса, который даже меня не остановил, обхватив свои плечи в тонкой футболке, сбросив мокасины на белоснежный ковер. Ноги промокли, и от мокрых носков на лестнице остались следы.

«– Хорошо. Спокойной ночи, Ксения. Думай обо мне.

– Я лучше буду думать о своей дочери.

– А я о тебе. Последнее время это случается довольно часто.

– Вы решили мне исповедаться?»


И я слышу, как сверху доносится музыка. Вальс «До-диез-минор» Шопен. Подошла к дверям залы, тихо открыла. Увидела его там… в белой рубашке с закатанными рукавами. Сверху на крышке стоит графин с темно-оранжевой жидкостью, в пепельнице тлеет сигара. А он играет и играет, и волосы почти полностью закрыли ему глаза. И каждый аккорд отдается болью внутри, тоска нарастает, как и то чувство. Разрывающее меня изнутри. Оно ведь неправильное. Его не должно было возникнуть никогда. Только не к нему.

Подошла сзади и положила руки ему на плечи. Замер на секунду. Длинные пальцы в воздухе и снова опустились на клавиши, а я зарылась руками в его мягкие волосы и услышала, как он тихо и мучительно застонал. Словно в изнеможении. Поднырнула под его рукой и села к нему на колени, лицом к лицу, обнимая за шею… а он не прекращает играть, как сумасшедший, как заведенный.

Обхватила его гладкие скулы обеими ладонями и сама прижалась губами к его губам. Отпрянул назад на доли секунд, в удивлении, глядя на меня с болезненным неверием, и вдруг неожиданно со всей бешеной алчностью набросился на мой рот, прижимая меня к себе обеими руками, и во внезапно возникшей тишине я слышу его прерывистое дыхание и сумасшедшее биение своего сердца.


ЭПИЛОГ


Проснулась, как от толчка, приподнялась на руках, но Ивана не оказалось рядом. Только наши вещи, разбросанные по полу. И кровь бросилась в лицо от понимания, что всю эту ночь я отдавалась ему по доброй воле и…. как же безумно хотелось делать это снова и снова.

А в голове голос Милы «Это не Иван» и ощущение радости, разливающейся по всему телу. Конечно, не он… он не мог. Как и я не могла полюбить насильника и садиста.

И вдруг не поверила своим ушам. Послышалось мяуканье и урчание. Вглядываясь в полумрак, тихо рассмеялась. Рапунцель вошла в приоткрытую дверь, потерлась о косяк и, мягко пробежав по полу, запрыгнула на стол.

Встала с кушетки, набросив на себя рубашку Волина, и улыбаясь пошла к ней.

Сожрал, значит?

Мой сумасшедший гений, который так ненавидит ложь и все же лжет сам… но как же сладко осознавать, что он солгал. Подхватила котенка под пушистое пузико и увидела, что один из ящиков слегка приоткрыт, потираясь о мордочку Рапунцель, я еще немного приоткрыла ящик… и улыбка тут же застыла как маска, а сердце судорожно сжалось с такой силой, что казалось, я сейчас сойду с ума. На дне ящика рядом с пистолетом поблескивали цепочки с кулончиками, сережки, браслеты, и среди них я видела свой… с кулончиком в виде лилии. Тот самый, в котором меня… Мамин. Протянула руку и коснулась его ледяными пальцами, мгновенно падая вниз на остроконечные зубья правды, которые разорвали меня изнутри. Цепочка разорвана…

– Ксения!

И болью пронизывает все тело, протыкает, как ржавыми гвоздями, так, чтоб кровь хлынула из всех ран. Схватила пистолет и резко обернулась к нему, и в той же руке с моих пальцев свисает цепочка. И на его проклятом лице ни капли удивления, никакого шока. Я вижу краем глаза, как котенок спрыгивает со стола и бежит к нему, чтобы тереться о его ноги, и Волин медленно поднимает ее, целует в мордочку.

– Как быстро нашла. Совсем неинтересно.


БОНУС


Склонил голову на бок и почесал кошечку за ушами. Ее урчание разрывало тишину и било по мозгам. И мне казалось, я сейчас заору, я совсем обезумела… а ведь это действительно был он…

– Я ведь обещал тебе, Ксения, что помогу уничтожить твое зло.

Пистолет в руке дрогнул, но я сжала его двумя и направляла то в голову, то в грудь Волина. Он сделал шаг ко мне, и я процедила:

– Не подходи! Оставайся, где стоишь!

– Иначе выстрелишь?

– Даже не сомневайся.

– Да, я помню – в глаза.

Усмехнулся с какой-то горечью, поцеловал Рапунцель в розовый нос и поставил на пол. Сделал несколько шагов в моем направлении.

– Стой! Не приближайся!

Но он меня даже не слышал. Подошел к столу, откинул крышку ноутбука, поискал мышкой какую-то папку, открыл ее и сделал несколько шагов назад.

– Подойди, посмотри.

– Зачем?

– Посмотри. Убить зло можно всегда, тем более я тебе обещал, что мы его уничтожим.

Я, удерживая его под прицелом, приблизилась к столу и тут же чуть не задохнулась от ужаса – на весь экран вырезка из газеты. На ней мертвая девушка с распоротым животом.

– Я… я не хочу видеть то, что ты совершил… Не хочу! Мне не нужны твои трофеи с гробами!

А у самой слезы на глазах и трясет всю, я не могу сдержать истерику и тщетно пытаюсь взять себя в руки.

– Внимательно смотри.

Рапунцель опять запрыгивает к нему на колени и трется о его лицо, обнимает лапами за шею. А ведь они далеко не вчера познакомились… Кошка явно его знает.

– Я не хочу!

– Смотри!

– К черту! Я больше не выполняю твои извращенские задания! Я просто пристрелю тебя! Вышибу тебе мозги! – рыдая и снова удерживая пистолет обеими руками.

– Подвинься. Я прочту вслух.

– НЕТ!

– Вчера, 21 августа 1975 года была найдена мертвой Лидия Казаченко, молодая пианистка и восходящая звезда…

Я продолжала держать его на прицеле, еще не понимая, в чем подвох. Зачем он читает это вслух.

– Прокрути вниз.

Отрицательно качнула головой.

– Крути.

Протянула руку и уже сама посмотрела на экран. Еще одна девушка лежит навзничь в траве, ее лицо закрыто длинными светлыми волосами, и белое платье пропитано кровью на животе, она вся испачкана землей.

– Ужасная находка рыбаков в поселке Н****, мертвую девушку нашла собака. 11 апреля 1968 год.

Слезы Ксются все сильнее и сильнее, я задыхаюсь и почти не вижу его лицо, оно расплывается, и мне кажется, я сейчас упаду на пол, навзничь.

– Листай дальше… Пока ты листаешь, я расскажу тебе одну историю. Ведь даже зло имеет право на последнее слово, верно? Листай, Ксения. Время идет и его очень жаль. Листай, пока я не передумал.

Повернулась пошатываясь к столу, глядя на экран затуманенным взглядом… Листать было больно… мой мозг уже понимал, что здесь что-то происходит, но он был настолько взбудоражен, что я все еще не могла сообразить и трезво мыслить… Одно я понимала точно – Волин не мог быть убийцей всех этих девушек. Он тогда еще не родился.

Я ошиблась и он мне этого не простит. Так и закончился наш роман и я уехала к дочери в больницу. Она выписалась и мы больше никогда не видели Волина.


КОНЕЦ КНИГИ

Харьков

Июль 2019

ХЭ бывают разными. Автор предупреждала.


home | my bookshelf | | Твоя случайная жертва и бонус |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу