Book: Огонь и Ветер



Огонь и Ветер

Рина Море

Огонь и Ветер

Свобода – ее огонь, ветер – ее драгоценность

Иллюстрации и леттеринг Алены Коробановой


© Рина Море, 2019

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019


Изображение на обложке использовано с разрешения Rekha Garton / Trevillion Images

Употребление алкогольной и табачной продукции вредно для вашего здоровья.

Пролог

Лето на излете. Яблоки в нашем саду алые, как кровь, и сладкие, как мед. Ветер, рожденный в далекой северной Палье, срывает с веток тяжелые плоды, роняет к моим ногам. «Лучше на голову бабушке», – прошу шепотом. Я знаю все ветра по именам. Этот, ледяной, ураганный, пока летел, напился южного солнца, ослаб, притворился легким дуновением, но я еще слышу вкус вечных горных ледников в его запахе.

Приходит вечер. Поют сверчки. Маленький городок по ту сторону речки замолкает, зажигает огни. Едва слышно барахтается бывший северный ветер в уставшей от летнего зноя, сухой и шершавой, но все еще темно-зеленой листве. Ленивая тишина опускается на долину, с небосвода подмигивают звезды, желая волшебных снов. А где-то далеко-далеко, в столице нашей великой Империи, с приходом вечера и осени жизнь только начинается.

Наступает Сезон. Как много я о нем слышала. Сколько читала романов и знала песен. Какой заветной грезой он был для девушек моего возраста.

Сезон – это сказочно-пышные балы, великолепные приемы, театральные премьеры. Заветное и романтическое время, когда знатные девушки, достигшие возраста вступления в брак, едут со всех земель нашей великой Империи в столицу, чтобы быть представленными ко двору, впервые блистать на балах, разбивать сердца, выбирать женихов.

Сезон! Сколько драм, комедий и трагедий посвящено ему, сколько волнующих подробностей мне с горящими глазами рассказывала мама. Сколько сплетен и предостережений нашептывала она же. Сезон – главное событие в жизни девушки.

Я не хочу, чтобы несколько, пусть даже самых великолепных, балов стали самым значительным событием в моей жизни. И замуж не хочу. У женихов нашей Империи принято требовать у девушки в приданое нечто большее, чем деньги. Ее магию.

– Сибрэйль уже год как совершеннолетняя! Год! Необходимо в ближайшие месяцы найти ей мужа! А ведь она еще даже не представлена ко двору! О чем ты вообще думаешь, Ольвия?! Хотя что это я, разве ты умеешь думать, – желчно выговаривает бабушка маме.

Совершеннолетие. Должно быть, это радостный праздник. Ты становишься взрослой. Перед тобой открывается целый новый мир. Представление ко двору. Возможность видеть императора. Платья, балы, кавалеры, выставки, театры, все прелести светской жизни. Слуги становятся почтительней, мама больше не прячет «неприличные» книги, а, наоборот, подкладывает поближе. Кошелек набит монетками на булавки. Совершеннолетие. Знаете, что означает для меня это слово? Это мой эшафот.

Палач ждет. Топор наточен и ослепительно сверкает в лучах солнца Всеобщего Благополучия. В прорезях маски – глаза палача. Они всевидящие. Почти. Они меня еще не заметили, но это дело времени. Палач-общество никуда не торопится. Он подождет еще неделю, месяц, год, быть может. А потом его руки в железных перчатках Справедливости выволокут меня из моего убежища и бросят на эшафот.

Ночами я плачу. Беззвучно кричу, кусая подушку. Днем стараюсь казаться беззаботной. Мы с мамой делаем вид, что все как обычно. На запретные темы не разговариваем. И временами кажется, будто никакой угрозы и не существует. Но сегодня приехала бабушка. Это еще не конец, но смертельная угроза. Надо сражаться.

– У нас совсем нет денег.

– Ну, раз у вас совсем нет денег, на платье я тебе одолжу! – цедит бабушка сквозь зубы.

Мама свекровь боится, я терпеть не могу. Сложно представить более неприятную личность. Земляные – они все такие. Бабушка огромная. Когда она гордо несет свое безразмерное отечное тело, половицы душераздирающе скрипят. Щеки двумя оплывшими хомячьими карманами свисают на грудь ниже шести подбородков. С размаху, со злобой бабуля бросается в кресло. Грохот, отчаянный вопль – кресло сломано!

Хохочу. Нагло, прямо ей в глаза. Мама залепляет мне пощечину. Обидно до слез. Я должна уважать ту, которая приехала сломать мою жизнь? Спасибо, мам.

– Мама, мы должны ее обидеть. Тогда она уедет сама, – шепчу, когда бабушка с охами и причитаньями поднята и водружена на кушетку, которая, впрочем, тоже подозрительно прогнулась.

– Это я попросила ее приехать, – ледяным голосом отвечает мать. – Ты должна в ближайшие месяцы выйти замуж. Так надо. Тянуть больше некуда.

И отворачивается. А я, потрясенная ее предательством, выбегаю прочь с террасы под безграничное черное, усыпанное звездными блестками небо. «Спаси меня, брат», – шепчу в ночь. Но ветер молчит. Я рождена жить среди гор – на этой теплой и скучной равнине так тяжело докричаться до неба!

Наш родовой замок врос в скалы. Отец брал меня за руку, мы подходили к краю обрыва и прыгали вниз. У торчащих из океана острых обломков скал нас подхватывал ветер, и мы поднимались высоковысоко, так, что наш замок, и долина, и города внизу становились крошечными, с ладонь, и мы оба кричали от восторга, отец даже громче, чем я. Это самое счастливое воспоминание из моего детства. А самое ужасное – бабушка. В глубине души я всегда знала, что роль моего палача сыграет именно она.

Я из народа саган. Мне девятнадцать. Мое имя Сибрэйль, что в переводе значит «душа ветра». У меня хотят отобрать мою душу.

Глава 1

Вот и все. Это случилось. Сегодня ночью мы приехали в столицу. Я стою у окна своей комнаты и пытаюсь разглядеть город, который называют самым прекрасным на земле, но за стеклом тьма, ветки деревьев и глухая стена. Дом бабушки на самой окраине столицы.

Меня привезли сюда, чтобы выдать замуж. Через пару месяцев, а то и раньше меня лишат магии. Хочется плакать, кричать, умолять маму уехать отсюда и биться головой о стену. Но кто надо мной сжалится? Мама меня предала. Я так умоляла ее помочь мне, продумывала разные планы спасения – например, уехать из страны, выдав себя за обычных людей, прогнать бабушку, сильно ее оскорбив. Торжественно поклялась памятью папы опозорить весь наш род, если меня все-таки притащат ко двору. Я даже в глаза назвала бабушку свиньей. За это мама впервые в жизни меня ударила. В конце концов я спряталась и тем самым задержала наш отъезд на целых три часа.

Только не раскисать, только не слезы! Впереди очень много испытаний. На послезавтра назначено мое представление ко двору. Бабушка говорит, у нее есть на примете один холостяк. А мне нельзя замуж. И без мужа тоже никак.

Я из народа саган. Мы смертные дети стихий. Природа одарила нас поровну – мужчин и женщин, – каждому при рождении вручив одно сокровище, одну магию – одну стихию. Но мужчины оказались более жадными, чем женщины, и придумали способ обхитрить природу. Брачный ритуал отнимет у меня ветер.

Говорят, женщина не способна справиться со своей магией. Говорят, вошедшая в силу стихийница – это катастрофа. Говорят, женщине со стихией почти невозможно выносить ребенка. Я не знаю, насколько это верно. В пять лет на девочку надевают зачарованный браслет-эскринас, что значит «замкнутая дверь», призванный сдерживать ее магию. Мама говорит, я так кричала, что отец сдернул с меня эту дрянь и переделал. Браслет по-прежнему ограждал меня от магии, но теперь я могла снимать его по своему желанию в любой момент.

Мне едва исполнилось восемь, когда отец не вернулся из плавания. Он был капитаном. Наш замок отошел кузену отца, а мы переехали на мамину родину, далеко вглубь материка, где нет ни моря, ни скал и даже холмы встречаются редко. Сняли маленький домик, распустили почти всех слуг и стали жить очень уединенно. Отец не любил считать копейки, поэтому делать это пришлось нам.

Мама очень тосковала и в конце концов заболела. Она лежала в кровати, съежившаяся, жалкая, вмиг постаревшая на десяток лет, а я ревела у двери в ее комнату. Уже тогда я знала: мы, саганы, никогда не болеем, не старимся и живем очень долго по сравнению с людьми, потому что у нас есть стихия. Без стихии мы как они. Муж или сын обычно делятся с женщиной силой, у мамы не было ни того, ни другого. И я решила попробовать. Маминой стихией была вода, а моей – ветер, но ведь получилось!

Не в первый раз я сняла тогда браслет. И не в последний. Мама всегда была против, но ее так легко уговорить. Если я выйду замуж, мою силу отберут, мама быстро постареет и умрет. Я видела, какими страшными бывают человеческие старики. Если я выйду замуж.

Я уже была влюблена. До боли, до слез. В ветер. Тем, кто носит браслет, наверное, легче. Они хоть и чувствуют связь со стихией, но не такую острую. Пусть я больше не летала днем, но ночью, выскользнув из тела, моя душа мчалась над спящей землей, танцевала под звездами, свободная и всемогущая. Порой я тихим котенком ластилась к земле, заглядывала в окна – в витражные стекла богатых и в лачуги бедняков, ловила обрывки чьей-то страсти и чьих-то дрязг. Видела такое, что, будь я в человеческом облике, ни за что бы не стала смотреть, но духом ветра я становлюсь другой и принимаю все иначе. Щелкала по носу запозднившихся пьянчуг, касалась разгоряченных тел влюбленных, остужала горячий лоб больного, шелестела, смеясь, в щекочущей листве.

А иногда летела на север, к отцовскому замку, где кружила, крича, с безнадежной тоской вызывая его душу, а потом бросалась в океан, яростными ударами волн разбивала кулаки о скалы. Старый смотритель маяка что-то чувствовал – он часто бодрствовал ночами с книгой у зажженной масляной лампы.

– Здравствуй, – всегда говорил он мне. – Что нового в большом мире?

Я отвечала как могла – запахами с цветущих полей альмила, ворохом желтой листвы в окно, стуженым зимним холодом. Потом смотритель заболел, но по-прежнему оставался одинок. Почти не вставал со своей узкой, неудобной кровати. Я старалась утешить его боль – пела, приносила цветы к кровати, гладила седые кудри. Мне казалось, мое общество давало ему хоть какое-то облегчение.

– Здравствуй. Наконец-то я могу тебя видеть, – еле слышно, сухими губами сказал он в ночь, когда умер.

Я пыталась уговорить его лететь со мной. Начиналась весна. Поля альмила были изумительно прекрасны. Но он только грустно качал головой. Он таял, как обрывок светящегося тумана. На кровати остался лежать худой старик с широко раскрытыми застывшими глазами, из которых медленно уходил цвет.

Больше я на маяк не заглядывала. Зато по-прежнему любила море. Дурачилась с водными. Моряки меня узнавали. Они народ чуткий, и многие – ветренники. Иногда меня заносило за море, к бескрайним песчаным просторам, по которым брели караваны уставших людей, и дальше – к замкам и лачугам, похожим на наши и в то же время совсем другим, и дальше, к знойным и влажным лесам, полным престранных животных, а в глубине тех лесов, затянутые паутиной и лианами, дремали в безвестности заброшенные дворцы каких-то позабытых королевств.

Я была на лугах Гриарда, играла с гривами единорогов, я поднималась к самому небу, барахталась в облаках и качала на руках каждую из семи лун. Ае – обжигающе-горячая, Лум – твердая, колючая, Юта – нежная, теплая, с длинным шлейфом – ароматом атмосферы. Кто не был там, где бывала я, тому не понять, чего меня хотят лишить.

Девятнадцать – это очень много. Зрелая, вошедшая в силу стихия сражается с браслетом. Жить становится больно. Так мама рассказывала. Были, говорят, случаи, когда девушки даже с ума сходили. Но я-то браслет расстегнуть могу в любой момент, спасибо папе! Сбежать бы. Назваться человеком, затеряться среди людей. В нашей Империи не выйдет – саган сагана всегда узнает, но за морем, где пески, караваны и бело-желтый, как из воска, ажурный дворец… Мама надо мной смеялась, а когда поняла, что я всерьез, – испугалась.

Я не боли и безумия боюсь, а правосудия. Только мужчинам-саганам, смертным любовникам Богини, дозволено венчать себя стихией. Среди земных дев у Нее не может быть соперницы, или велик и неукротим будет ее гнев. Только на одну ночь в своей взрослой жизни сагана имеет право снять браслет и получить власть над стихией. В ночь, когда девушка становится женщиной. Считается, что тогда Богиня снисходит в тело девы, благословляя ее любовника.

Верую ли я? Гораздо важнее, что веруют другие. Если кто-нибудь узнает, как много раз снимала я браслет… Меня привезут в Ильтсар, горный храм под открытым небом, с заломленными за спиной руками выведут на центральную площадь, где в канавках между серых камней засохшая кровь, которую никогда не смывают. Палач особым изогнутым клинком вскроет мою грудь, чтобы душа-стихия легко и без препятствий воспарила в небо. Так делают, и когда девушка, не найдя жениха, сходит с ума – другого средства избавить сагану от мучений нет. Но это бывает очень редко – обычно всегда находится герой, решившийся спасти бедняжку браком.

Брак. Иного пути у саганы нет.



Глава 2

За последние годы я так хорошо научилась не думать о будущем, что была почти счастлива, проснувшись на рассвете, – сегодня я увижу столицу! Один день можно побыть беззаботной девочкой, которая пойдет гулять по самому прекрасному в мире городу и выбирать платье для бала. Когда тебе девятнадцать и впереди первое в твоей взрослой жизни путешествие и первый бал, очень хочется быть просто счастливой! А с завтрашнего дня, я дала себе зарок, начну готовиться к побегу. Месяц у меня есть, может, даже больше. Из нашего дома убежать за море было бы легче, и даже маму можно заставить смириться с моим решением. С другой стороны, море и порт, в который приходят корабли со всего мира, совсем близко. А еще я умею летать – отец научил, – хоть десять лет уже не пробовала.

– Доброе утро, бабушка. Мне очень понравилась комната, которую вы для меня приготовили. Спасибо!

Я буду послушной и милой девочкой, чтобы меня до последнего ни в чем не заподозрили. Я попытаюсь завоевать расположение этой глубоко неприятной мне женщины. Если есть великая цель, легче улыбаться даже самым ненавистным мне людям.

– Надень свое лучшее выходное платье, – угрюмо цедит толстуха, колышутся ее свисающие щеки. – Иди переодевайся, что смотришь? Я пошлю горничную, чтобы привела в порядок твои волосы.

– Зачем? – продолжаю улыбаться. – Мы сейчас куда-то едем?

Бабушка с трудом поднимается с огромного дубового, окованного железом кресла – да, такое даже под ее весом не сломается! Нависает надо мной:

– Жених твой придет!

Сердце ухает в пятки.

– Как? Уже? Но ведь…

– А чего ждать? И так засиделась. Можно подумать, бесприданницу с испоганенной человеческой кровью родословной все ждут. В очередь женихи выстроились и ждут – в первый же день выбирай кого хочешь, и свадьба через неделю.

– Но меня даже ко двору не представили.

– Вот завтра пусть и представит тебя как свою невесту. Он служит при дворе камердинером.

– Слугой, которому дарована великая честь открывать перед монаршей особой двери и подавать рубашки?

Мой папа был капитаном, воином. Он презирал придворных служак, и я у него этому научилась тоже. Владыке половины мира ты приносишь рубашки или моей сварливой толстой бабушке, большое жалованье за это получаешь или скудное – ты все равно слуга, посвятивший жизнь подношению рубашек. Ты жалок. Детям стихии положено быть воинами, первооткрывателями, творцами, а не подавальщиками рубашек!

Выйти замуж и отдать свою стихию ничтожеству? Лучше пойти на любой риск и сбежать. Пусть меня казнят в храме Ильтсар и моя стихия вольной птицей умчится в небо, но не окажется в липких ладошках раба!

– Я не выйду замуж за мужчину, которого вижу впервые в жизни, – мой голос звучит твердо.

– Да кто тебя спрашивать будет?! – фыркает бабушка.

– По закону вы не имеете права меня заставить.

– Деточка, – она вздыхает, – пойми, пожалуйста, наконец: у тебя нет приданого. Совсем. У тебя нет связей и влиятельных родственников. Твоя бабушка по материнской линии была человеком. Ты на четверть человек – это ужасно! Ты. Никому. Не. Нужна. Счастье, что нашелся мужчина, готовый взять тебя замуж. Я два месяца по всем знакомым такого искала! Твоя мать ведь об этом не подумала. Она ни на что не способна. Да без меня ты умрешь! – она уже кричала, выпучив на меня маленькие коричневые глазки.

Я чуть не расхохоталась ей в лицо. И чуть не плюнула в него же. Ваш сын, мой отец, позаботился обо мне прежде вас, бабуля. Я не такая, как вы и другие женщины-саганы, мне не нужен мужчина, чтобы не сойти с ума. Я свободна!

– Я лучше умру, чем выйду замуж за кого попало! – кричу в ответ, топая ногой.

Бабушка неожиданно успокоилась, усмехнулась даже:

– Будешь умирать – посмотрим, как ты запоешь. Дура молодая, думает, ее тут принц ждет. Ничего, съездишь послезавтра на бал, посмотришь, как тебя все женихи десятой дорогой обходят, – быстро присмиреешь. Марш переодеваться немедленно! И попробуй мне при госте норов свой показывать. Выпорю – до свадьбы сидеть не сможешь.

Хлопнув дверью, бегу в свою комнату. Ненавижу. Она заботится обо мне, как умеет, я это понимаю, но все равно ее ненавижу. Если вам хотят сделать «как лучше» против вашей воли, это отвратительно. Нет ничего хуже, чем злоба, замаскированная под доброту. Я же никому не причиняю вреда, почему меня просто нельзя оставить в покое? Надо придумать план действий. Выдать меня замуж против моего согласия они все же не могут. Буду тянуть время.

Мы приехали вчера поздно ночью, дорожный сундук с моими вещами еще не разобрали. Роюсь в платьях. Их у меня немного, и все не подходят для светского выхода. Мы с мамой никуда не выезжали, взрослой я никогда не танцевала на балах, не присутствовала на светских приемах. В детстве, я помню, когда приезжал папа, он любил устраивать веселые праздники, меня всегда наряжали и выводили к гостям.

Выбрала белое платье с короткими рукавами, отороченное узкой полоской кружева по краю выреза. Оно совсем простое, зато новое, не потрепанное и не застиранное. Покружилась перед зеркалом.

Я знаю, что меня нельзя назвать красавицей, но я себе нравлюсь. Моя внешность – это отражение моей стихии. Стройность, исключительно тонкая кость, отсутствие пышных женственных форм, невысокий рост – все предназначено для полета. Кожа светлая и тонкая до прозрачности, видны все жилки. Волосы черные, тонкие, недлинные – никогда не удавалось отрастить их ниже лопаток. Зато они легко разлетаются на ветру и так ярко блестят на солнце! Лицо бледное, глаза черные, как ночное небо, ресницы длинные. Вот ресницами могу гордиться, другими частями тела женихов, видимо, и вправду не привлечь. И почему меня это совсем не огорчает?

Бабушкину горничную, толстую и мрачную копию своей госпожи, только человеческой расы и несколько меньших размеров, мои волосы довели до слез. Она, наверное, час возилась с моей прической. Пыталась завить волосы в локоны, но кудряшки почти сразу распрямлялись, намертво, казалось бы, закрепленные шпильки падали на пол. От липкой дряни, которой горничная хотела полить мою голову, чтобы прическа держалась, мне удалось отбиться. Вконец отчаявшись, служанка расплакалась и убежала. Тут же постучался слуга от бабушки, сказал, что меня ждут. Я слегка пригладила волосы и смело пошла навстречу судьбе. Может, этот бабушкин избранник испугается уродства невесты и сбежит?

Увидев жениха, я поняла, что этого сагана не испугать ничем. После того что ему доводится каждое утро лицезреть в зеркале. Он среднего роста, толстоват, как и все земляные. Голову уже проела плешь, кожа на лице неровная, угреватая. Немолод. Сильные саганы до самой смерти кажутся юными, у этого, видимо, связь со стихией очень слаба.

Мама с высокой прической, в своем лучшем бледно-бирюзовом платье, которое я любила с детства, сидит рядом с бабушкой. Лицо бледное, испуганное, смотрит на потенциального зятя чуть ли не со слезами. Не бойся, мам, твоя дочь не даст себя в обиду.

– Знакомьтесь, моя внучка, л’лэарди Сибрэйль Верана, – цедит бабушка, не отрывая взгляда от меня. Прической, видимо, любуется. – Сибрэйль, это л’лэард Карташ Нисим, камердинер Его Императорского Величества!

Приседаю в реверансе, с непривычки довольно неуклюже, не уверена, что все выполнила верно.

– Очень, очень приятно, – с энтузиазмом восклицает камердинер. Подскочил, толстые пальцы схватили мою руку, блинообразные губы смачно прижались к запястью, оставив мокрый след.

Как и подобает благопристойной девице, молча и чинно сажусь на край дивана рядом с мамой. Незаметно вытираю обслюнявленную руку о юбку.

Говорит бабушка. Вначале о погоде, потом начинает рассуждать о важности придворной службы. О счастье каждый день находиться так близко к Его Императорскому Величеству. Камердинер краснеет от удовольствия, приосанивается. Но, слушая бабушку, он смотрит прямо на меня, буквально пожирает глазами.

Я не очень знакома со столичными нравами, но, мне кажется, в любом обществе в упор рассматривать женщину просто неприлично.

В просторной гостиной темно и душно, лучики солнца едва пробиваются между тяжелыми бархатными портьерами. В доме бабушки все надежно, основательно – большая грубая мебель, которую невозможно сдвинуть с места, высокие кресла, низкие потолки. Плешивый толстый человечек в коричневом костюме бесстыдно разглядывает меня, поглаживая взглядом от кончиков туфель до лица. Если бы я хоть на минуту отчаялась, поверила всерьез, что должна буду принадлежать человечку в коричневом, вручить ему свое тело, сердце и ветер, рожать от него детей и выполнять его капризы, наверное, у меня была бы истерика, обморок или стошнило бы.

Но я же ветер, а ветер невозможно удержать. И я улыбаюсь им в лицо. Человечек радуется, бабушка тоже – они не подозревают, что я над ними смеюсь. Над их мечтами и надеждами, над их растерянностью, когда я отсюда улечу. Ах, если б они знали, что я о них думаю. Но я смотрю на них с улыбкой, и они благодушно улыбаются в ответ.

– Ты молодец. Понравилась. Дело, считай, решено, – довольно говорит бабушка, после того как камердинер откланивается.

– Мама, я не совсем уверена, что это подходящий жених для Сибрэ, – тихо мямлит мама, робко опуская глаза, чтобы не встретиться со свекровью взглядом.

– Да?! А какой, по-твоему, подходящий?! – Бабушкин голос гремит на весь дом, заставляя маму вжаться в кресло. – Кто еще ее захочет?

– Если бы не твоя кровь! Если бы ты не была получеловеком, то, может, ее и согласился бы кто Другой взять даже без приданого. Если бы не твоя грязная кровь…

Бабушка завелась, и ее невозможно остановить.

– Она никому не нужна, ты слышишь?! Ишь ты, неподходящий! Да он единственный! И то только потому, что его прабабка тоже была человеком. Только поэтому. Ты знаешь, каких трудов мне стоило его найти? – Бабушка разошлась не на шутку. – Как я старалась, и ради кого?! Ради тех, кто долгие годы не вспоминал о моем существовании, даже со светлым днем ни разу не поздравили письмом! Ради этой хамки, которую выпороть бы до крови, и тебя, полукровки, которую сын привел в дом против моей воли! Да я б и пальцем о палец не ударила, если б не честь семьи, – девку из рода Верана ни один саган замуж не захотел, это ж будет смех на весь мир! Неподходящий! Императорский камердинер для грязной полукровки – неподходящий! Ах ты дрянь неблагодарная! Еще раз такое услышу – вышвырну из моего дома! Обеих! – Бабушка наконец охрипла и закашлялась.

У мамы на глазах слезы.

– Простите, – лепечет она и, закрыв лицо руками, выбегает из комнаты, а я смотрю ей вслед со смесью жалости и жгучего гнева.

Бабушка поворачивается ко мне и снова начинает орать, уже хрипло, но я не слышу ее оскорблений.

Во мне будто что-то сломалось. Меня назвали никому не нужной грязной полукровкой, которую надо выпороть до крови. Меня хотят выдать замуж за отвратительного человека, который даже маме не понравился, а мама в ответ просто расплакалась и убежала.

Пытаюсь успокоить бабушку:

– Послушайте меня, пожалуйста. Мы вам очень благодарны, и я и мама, но… Давайте подождем? Впереди аудиенция у Императора, несколько балов. Вдруг повезет, и мною все-таки заинтересуется кто-то чистокровный? Вы сами сказали, я ему понравилась, значит, он не убежит, если немного потянуть время.

– Смешная. Заинтересуется ею чистокровный. Ага, как же, жди. Ты себя хоть в зеркале-то видела? – Она брюзжала уже негромко, без прежней злости.

Мне нужно выиграть время, а огорчаться на оскорбления того, кого уважаешь меньше земляного червя, – да пусть хоть захлебнется ругательствами в мой адрес.

Выйдя от бабушки, я пошла в комнату к маме. Мне многое нужно было ей сказать. Мама печально сидела у окошка, подперев щеку рукой. Глаза у нее были красные, заплаканные. Я встала напротив и начала перечислять свои вопросы, загибая пальцы.

Во-первых. Зачем мы приехали в столицу? Ведь мы столько разговаривали с мамой о моей стихии. Что я не хочу замуж, не могу. Что моя стихия совсем не опасна – я же действительно на четверть человек, стихия у меня слабее, чем у чистокровной саганы. Мы ведь даже рассуждали с ней когда-то, что можно уехать из Империи далеко-далеко за море, выбирали страну.

Во-вторых… Хорошо, пусть она твердо решила меня выдать замуж. Но зачем ей для этого свекровь? Приглашение на императорскую аудиенцию у нас есть, публичные балы открыты для всех саган, в столице осталось немало папиных друзей, с которыми легко можно возобновить знакомство. Например, мама много лет переписывается со своей кузиной л’лэарди Таннам. Узнав, что мы приезжаем в столицу, нас тут же пригласили в гости, пообещали познакомить с «приятными молодыми людьми». А жить мы могли бы в одной из гостиниц верхнего города. Так зачем мама терпит оскорбления бабушки?

Я считала, что мои вопросы разумны и обоснованны, что я заставлю маму задуматься, что мы договоримся, может, даже уехать вместе из Империи. От бабушки точно съедем. Мама добрая, очень добрая, она меня любила и баловала, очень редко ругала, тихо и укоризненно объясняла, что я не права, хотя все равно хорошая девочка. Но сейчас, выслушав меня, она встала со стула, залепила мне пощечину и начала кричать.

Она ругалась бессвязно, всхлипывая, топая ногами и бросая свирепые взгляды в мою сторону. Но суть ее высказываний… Оказывается, все это время мама со мной страдала. Мучилась! Я ее чуть до сумасшествия не довела. Упрямая, как осел, ей потому и пришлось позвать бабушку, в одиночку она бы со мной не справилась, я над ней издеваюсь! У л’лэарди Таннам обе дочери замужем. Они блистают при дворе, одна она в этой глуши невесть сколько лет. Из-за меня! И из-за отца. Он никогда не думал о будущем, это из-за него все, не научи он меня снимать браслет, все было бы хорошо! Была бы я как все девушки, хорошая, послушная! А так я сумасшедшая, сумасшедшая, меня стихия с ума сводит! Это надо же – отказываться от замужества только потому, что со стихией не хочется расставаться! Не зря мудрые саганы в древности завели обычай надевать на девушку браслет! Я пытаюсь нарушить, попрать все обычаи предков!

И жениха бабуля хорошего нашла. Придворного, при самом Императоре! Да даже если плохого – хоть кого-то! Вошедшая в силу стихийница – это же катастрофа! Я скоро непременно сотворю что-то страшное! Такое страшное! Я уже сумасшедшая!

Все саганы испокон веков отдают стихию мужу. Значит, так надо! Значит, так правильно! Все саганы так делают!

– Чем ты лучше их? – закричала она мне в лицо, подскакивая и тряся меня за плечи. – Почему ты решила, что можешь жить иначе, чем они? Да кто ты такая?

Каждое ее слово было как удар кинжалом. Я вырвалась и убежала в свою комнату, заперлась там. Разбила об стену кувшин с водой, разодрала на кусочки два носовых платка, стараясь кричать и реветь беззвучно.

До сих пор я верила, что мама – мой союзник против всего враждебного мира. Пусть слабый, но верный. Мы же столько раз говорили, мама соглашалась со мной, что невозможность для женщины овладеть стихией – это предрассудок, и неплохо было бы попробовать. Мне казалось, она меня понимает. Выходит, она мне врала. Значит, она все это время считала, что мое стремление любой ценой сохранить стихию – сумасшествие.

Я лишилась последнего друга. Я одна против всего мира. Нет ни единого сагана или человека, кто бы мне посочувствовал. «Чем ты лучше других? Почему ты решила, что можешь жить иначе, чем они?» Женщины-саганы скажут: «Мы пожертвовали своей стихией, с какой бы стати тебе миновать эту участь?» Мужчины-саганы скажут: «Ты женщина, отдать магию нам – твой долг». А люди скажут: «У нас и не было никогда стихии, почему у тебя должна быть?»

– Чем ты лучше других? – шипела я своему отражению в зеркале.

Но, с другой стороны, почему я должна отдавать бесценное сокровище, дарованное мне природой, в руки ничтожного плешивого камердинера? Чем он лучше меня? Тем, что он мужчина? Ненавижу! Мужской род. Женщин, неспособных защитить своих дочерей. Всех. Весь мир. Они все мои враги. Никто меня не пощадит.

– Нет друзей… – прошептала я себе в зеркале. – Нет союзников… Каждый встреченный – твой враг.

Улыбайся, чтобы они об этом не догадались.

Я пошла открывать дверь, в которую уже давно кто-то колотил.

* * *

Бабушка привезла свою портниху, мадам Брису. Худая, вертлявая человечка с ни на миг не закрывающимся ртом сходу осыпала меня, бабушку и маму градом комплиментов и разложила на кушетке с десяток кружевных платьев. Незамужней сагане дозволено одеваться весьма вольно, в такие вот полупрозрачные наряды, замужние дамы, напротив, носят очень строгие, закрытые платья. Таков обычай, покуситься на честь саганы, защищенной браслетом-эскринас, – равносильно тому, чтобы лишиться собственной стихии.

Я плохо разбираюсь в кружеве, но даже на мой неискушенный взгляд предложенные портнихой платья были весьма низкого качества. Единственное, которое мне приглянулось, – серебристое, очень тонкого кружева – стоило столько, что мама ахнула, бабушка решительно буркнула: «Нет, ишь ты», и я смирилась.



– Я доверюсь вашему вкусу, бабушка, со стороны всегда лучше видно.

Она выбрала широкое, грубое платье с какими-то чудовищными розовыми цветами, украшавшими вырез. Очень обидно, конечно, в таком убожестве впервые появиться при дворе пред очами императора, ну да что ж. Зато недорого. Все равно, я не жениха искать туда еду, и недолго в нашем высшем обществе мне кружить. Я уже все решила – убегу, даже если это будет стоить мне жизни. Какая разница? Примерила, покрутилась перед зеркалом, ужасаясь про себя, улыбнулась и поднялась к себе в комнату.

На сердце каменная тяжесть – с такой не летают. Иногда я слышу музыку. Она будто пронизывает все мироздание и каждую клеточку моего тела. Тогда приходит легкость, тогда я могу пробежать по канату над пропастью или шагнуть со скалы. Мне нужна музыка, чтобы решиться на побег, а мне подсунули это проклятое платье, в котором я весь бал буду ощущать себя чучелом, стесняться, слышать смешки за спиной – какое уж тут настроение, какая музыка!

Мама заглянула через десять минут.

– Сибрэ, я подумала… Мне кажется, платье, выбранное л’лэарди Верана, смотрится немного… ужасно смотрится. Я подумала, представление ко двору бывает раз в жизни.

И она развернула серебристое кружево.

– Спасибо, мама.

Наверное, она ожидала моего восторга. Ее взгляд потускнел.

– Ты рада?

– Да, я очень тебе благодарна, мама.

– Обиделась, – правильно поняла мать. Отложила платье, подошла ко мне, попыталась обнять. – Сибрэ… Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Я хону, чтобы у тебя все было хорошо. Очень волнуюсь, поэтому говорю злые слова. Ты ведь понимаешь, что если кто-то узнает…

Она оглянулась и продолжила уже шепотом:

– Если кто-то узнает, что ты снимала браслет, ты в смертельной опасности, это же незаконно. За это же казнят. Я очень много расспрашивала, читала. Я возобновлю все свои знакомства. Мы попытаемся найти для тебя кого-нибудь помоложе, чем л’лэард Нисим.

– А если нет, мам? – спросила я. – А если не найдем? Ты заставишь меня выйти замуж за этого плешивого, старого, мерзкого.

– Не надо! Не надо так о нем говорить. Он уважаемый человек. Доченька, красота не главное в мужчине. Я, пока л’лэарди Верана не сказала, думала, нам жениха легче будет найти. Но она права, ты полукровка. А он очень добродушный, это по нему видно. Он совсем неплохой.

– Даже если меня от него тошнит, а, мам?

– А иначе тебя ждет плаха! – отрезала она с непривычной жесткостью.

– Нет, если ты поможешь мне сбежать.

Моя тихая, робкая мама сжала кулаки, на бледных щеках выступил румянец:

– Куда сбежать? Ты в своем уме?

– Что значит в своем уме? Мы свободные саганы, мы можем в любой момент уехать куда захотим. В этом даже нет ничего незаконного. Меня так легко спасти, почему ты этого не хочешь, мама?

– Легко? – она прижала руки к сердцу. – Ехать куда-то, плыть… Куда? Чужая страна. Чужие люди, язык. Мы ведь совсем бедны, а л’лэард Нисим богат, кстати. О Богиня, какая ты глупая. Что тебя ждет там? Стихия сводит тебя с ума. Все женщины со стихией – сумасшедшие. Твой отец, в этом он виноват. Научил тебя снимать браслет, потому что ты плакала. Он никогда не думал о будущем. Обе дочери л’лэарди Тайнам уже вышли замуж. Мы будем жить в столице. Балы, приемы, театры… Л’лэард Нисим очень добрый. Мы ни в чем не будем нуждаться. У тебя появятся детки.

Да упаси меня Богиня продолжить род плешивых коричневых червячков!

– Доченька, представь, спустя годик ты уже будешь нянчить собственного сыночка или дочку. И будешь думать, какой глупой была. Крошечные пальчики, неуверенные ножки, я так любила носить тебя на руках.

Я поморщилась. Фу, как приторно. Если у меня когда-нибудь будет ребенок, я перегрызу горло каждому, кто осмелится тявкнуть на него «грязная полукровка». Но если материнство так необратимо повреждает мозг, что стихия кажется глупостью, я выбираю никогда не стать матерью.

– Когда повзрослеешь, ты все поймешь. Ты будешь мне благодарна.

Если повзрослеть – это решить, что общество плешивого камердинера с его слюнявыми мерзкими поцелуями намного дороже полета, то упаси меня Богиня от такой взрослости!

Разумеется, ничего из того, что подумала, я не сказала. Обняла маму, растянула губы в искусственной улыбке.

– Мама, ты права. Извини. Я все сделаю, как ты скажешь. Только дай мне время, пожалуйста. Не вынуждай выходить замуж за камердинера прямо сейчас. Дай мне хотя бы месяц.

– Ой, я написала л’лэарди Лираму. Мы получили еще одно приглашение. Нас ждет много вечеров, много выходов. Даже два месяца, три. – Мама неуверенно улыбнулась в ответ. Чувствовала мою фальшь.

Все-таки она хорошо меня знает. С нею надо быть особенно осторожной. Комок в горле, хочется плакать. Даже для собственной матери я – сумасшедшая и почти преступница. Конечно, они никогда не знали, что такое стихия. И маме еще в раннем детстве закрыли источник ее природной магии, с чего я взяла, что она поймет меня? Конечно, для бескрылой курицы полет – это, наверное, настоящее сумасшествие. Променять на него уютный насест и регулярный корм – да Богиня упаси!

Мам, ты ведь даже неверующая. Твоя мама была человеком, а у людей другая религия. Она учила тебя молиться Единому. Две причины мешают тебе помочь мне сбежать. Первая – нежелание понять, как важна для меня стихия. А вторая – трусость. Трусость помешала тебе поставить на место свекровь. Если бабушка на тебя надавит, ты забудешь свои обещания и станешь требовать от меня согласия на свадьбу с камердинером немедленно.

Если выживешь после удара в спину от самого близкого человека, во всем мире не останется ничего, что может испугать. Сделай мне больно еще раз, мама. Чтобы мне стало плевать на тебя, чтобы меня уже ничто не удерживало в Империи.

Глава 3

Вот и настал мой второй вечер в столице. Мне все еще не удалось увидеть город: весь день кипела работа – подготовка к балу. Я почти пожалела о покупке серебристого платья. Оно оказалось настолько тонким, что не скрывало вообще ничего. Кружево плотно обхватывало фигуру, лишь слегка расширяясь от бедер к щиколоткам. На груди плетение становилось плотнее, но ткань все равно просвечивала. Нижняя юбка из полупрозрачного шелка, на тончайших застежках тоже не особенно скрывала ноги. Я ощущала себя нагой, беззащитной и до безобразия неприличной, но бабушка только фыркнула:

– Да тебе и показать-то нечего!

Мне купили серебристые туфельки на тонком каблучке, бабушка морщилась, утверждая, что «эта дрянь порвется за один вечер», ну и пусть. У меня легкая походка, один вечер, думаю, туфельки выдержат.

Мама торжественно принесла свое сокровище – длинную нить молочного жемчуга. Половина нашего состояния в банке, а половина – вот в этом папином подарке. Он привез ожерелье из какой-то далекой страны после первой в их семейной жизни разлуки. Единственная драгоценность, которую мама так и не решилась продать.

Глажу сияющие бусины. Жемчуг прекрасен в раковине, в пене морской воды. Он живой там. А сейчас, когда я касаюсь гладкой холодной поверхности, мои пальцы чувствуют сухость и невидимые глазу трещины. Вынутый из раковины, жемчуг умирает, как сломанная роза, только медленно. Это не мое украшение, нет.

– А ты? – спрашиваю у мамы. – Ведь тебе, вдове Верана, неприлично явиться совсем без драгоценностей. А я девушка, меня украсит стихия. Помнишь, на мое совершеннолетие ты подарила мне перстень, серебряный, с аквамарином? Вот его надену.

Повздыхав о моей капризности и нашей бедности, мама соглашается. Сегодня я увижу Императора! В темных душных комнатах бабушкиного дома будто вспыхнуло новое солнце. Сегодня я увижу Императора!

О побеге буду думать завтра. Все-таки волноваться о двух таких важных событиях одновременно очень тяжело – этого я не вынесу. И сегодня я хочу быть красивой! Не для того чтобы найти жениха, но чтобы выглядеть достойной самого красивого города в мире, императора и этого дня. Поэтому сегодня я позволила горничной сделать с моими волосами все, даже полить их той липкой, с неприятным запахом дрянью, чтобы они смирно лежали локонами. Мама и бабушка говорят, что аккуратно уложенные, намертво склеенные кудряшки – это красиво, значит, так тому и быть.

Удивленная моей смиренностью и вежливостью бабушка внезапно растрогалась:

– В первый раз ко двору! В первый раз! – и пустилась в воспоминания о своем первом выезде.

В тот далекий год наш император только-только взошел на престол. Бабушка с восторгом описывала, как впервые увидела представителей великой династии огня. От них будто исходит внутренний свет, их аура могущества настолько сильна, что сложно долго находиться рядом. Не зря именно огненные стали правителями нашей страны. В каждом огненном течет императорская кровь, и детей этой стихии очень мало среди нас. Из шести императорских сыновей только один взял наследный огонь, и именно ему быть нашим следующим правителем, хоть он и младший из братьев.

Расчувствовавшись, бабушка объявила:

– Тебе нужны серьги! Обязательно!

С необыкновенною торжественностью она пригласила нас с мамой в свой будуар. Замялась. Попросила выйти:

– Сюрприз!

Когда мы вошли снова, на огромном, грубо сколоченном письменном столе сияли, искрились, горели, наверное, сотни драгоценных камней. Зачем бабушке эта тонкая, будто из паутины, диадема, усыпанная звездами желтых бриллиантов? Как же смешно она будет смотреться на огромной, складчатой, землисто-серой, как у бегемота, бабушкиной голове! Эти браслеты с молочно-фиолетовыми, неземными лидами на камеях даже не сомкнутся на бабушкином запястье. Ей подойдет только ожерелье с невероятно огромными изумрудами на толстенной золотой цепи. Более тонкую шею такое, наверное, просто сломает.

Здесь были и миниатюрные, очень тонкой ювелирной работы украшения – заколка с бабочкой, при малейшем, неощутимом даже для меня движении ветра ее острые искристые крылышки делали взмах, ослепляя всех огнем тысячи крохотных драгоценных камешков, – и тут же лежали абсолютно безвкусные, очень грубо склепанные перстни, браслеты. Но даже в самой нелепой, безыскусной оправе сияли камни – огромные, безупречные в своей чистоте и огранке. И рядом, на бархатных подушках в распахнутых шкатулках, сверкали кристаллы: ограненные алмазы, друза изумрудов, продолговатый рубин со звездой внутри и еще какие-то – их было множество, глаза разбегались и слепли.

Оказывается, я люблю драгоценности. А уж как любит их бабушка! С какой бережной нежностью касаются ее толстые пальцы хрупких золотых кружев, как баюкает она в ладони фиолетовый аметист, со страстной пытливостью влюбленной щурясь в его глубину. Как дрожит от гордости ее голос, когда она рассказывает, с какими трудностями ей доводилось добывать эти сокровища, уводить из-под носа другой знатной л’лэарди, выкраивать деньги в семейном бюджете, какими ухищрениями выпрашивать покупку у ныне покойного супруга.

– Выбирай любые серьги! На свой вкус! – щедро предложили мне.

Под бабушкиным драконьим взглядом я даже не решаюсь прикоснуться к украшениям. Две холодные голубые капли притянули мой взгляд, осторожно указываю на них.

– Э-эти? – тянет бабушка.

Два огромных, ярко-голубых каплевидных бриллианта, один чуть больше и круглее другого, окруженные созвездиями более мелких черных и прозрачных алмазов. Лицо бабушки слегка кривится, губы поджимаются.

– Эти слишком дорогие.

– Как скажете, бабушка, – вздыхаю не без сожаления. – Выберу другие.

Но она уже решилась. С тяжким вздохом кивает головой:

– Бери. Но если ты их потеряешь, я… Они столько стоят. Я продам тебя в рабство!

– Хорошо, но только каким-нибудь чужеземным купцам, едущим за море, – легко соглашаюсь. Даже не верится, что я действительно сейчас надену это искрящееся чудо, но бабушка уже вкладывает одну серьгу, неожиданно очень тяжелую, в мою ладонь, поворачивает мою голову.

– У тебя что, уши не проколоты?

Она сама приносит огромную иглу. Усадив меня на стул, огромными грубыми ручищами оттягивает мочку уха. Я в панике, но ведь это всего лишь маленькая ранка! Если я собираюсь в одиночку бежать за море, в чужую страну, меня ждут испытания куда хуже. Нельзя быть малодушной, надо приучать себя к боли. Это оказалось чудовищно больно, терпеть, как прокалывают второе ухо, еще невыносимее, чем первое. Бабушка-палач собственноручно вдела серьги, они оттянули и без того горящие мочки так, что полились слезы потоком. И мне терпеть это весь вечер? Вот она, цена придворной жизни! Боль.

Но музыка уже звучит во мне. Я приняла жгущую тяжесть драгоценностей и беззащитность кружевного платья, хрупкость туфелек и щекотное чувство от локонов, касающихся плеч, все свои страхи и робость. Все это одеянья танцовщицы, каждая грустная мысль и каждая неловкость – браслеты, звенящие на моих запястьях, ночь – мое покрывало. Жизнь – танец, музыка звучит.

Бабушка в темном вдовьем платье с широченной юбкой, с волнами оборок – некрасивый, огромный и хищный подземный цветок. Моя хрупкая мама в голубом сияющем шелке, с тонкой сетью морщинок вокруг больших синих глаз похожа на грустную сказочную принцессу, рано состарившуюся от потерь. А кто же я? Девушка в кружевном мареве, почти невесомая, почти несуществующая, с бледной до прозрачности кожей и темными глазами, которые тонут в ослепительном блеске сережек.

Я просто ветер. Даже странно, что у меня это можно забрать. Ведь что тогда у меня останется, если в этом вся я?

Мы садимся в карету и наконец-то покидаем бабушкин дом. Ездовые ящеры летят по темным улицам. Высовываю нос в окно. Ветер мне жалуется – в городе душно! В городе сложно летать! Дворы и переулки разбивают его на множество мелких сквозняков, напитывают запахами. Я пытаюсь поймать привкус моря, но слышу только ваниль из пекарни с душком ящерного навоза. Я спрашиваю ветер о дворце, и мне в лицо бросают цветочно-винный аромат, насыщенный донельзя, с отчетливым дыханием огня – мимолетнее призрака.

Вспыхивают фонари. Мы наконец-то выехали в центр. Жадно приникаю к окошку. Черные ящеры проносят мимо нас позолоченную карету. Светло, как днем! Справа, слева, впереди и позади экипажи, и роскошные, и более скромные, темные. Рычание ящеров, крики кучеров и прохожих, а на Другой стороне улицы удивительные здания. Крылатые каменные мужчины держат на себе башню, уносящуюся в бесконечную, недостижимую высь. Я даже представить не могла, что дома могут быть такими высокими. Я хочу стоять там, на крыше, я могу туда долететь!

Богиня, я действительно в столице, и это действительно чудо!

– Сладости, кому сладости! Печеный аламарис! Арафьян для дам! – Какой-то торговец с огромным ярким коробом не побоялся выскочить на проезжую часть улицы, бежит, лавирует среди экипажей.

Девушка-цветочница с корзиной маленьких роз нерешительно топчется на обочине. Мы мчимся мимо, в то же мгновение ее сбивает движением шеи огромный зеленый ящер, несущий на спине беседку. Я слышу ее отчаянный крик, мне жаль девушку, но мы уже уносимся в потоке экипажей дальше, к свету. На высоченном каменном пьедестале огромный стеклянный столб, в котором плещется пламя, освещая всю улицу, а на вершине – фигура мужчины в длинной мантии с короной на голове. Императорский столб! Я читала! Каждый император в день восшествия на престол возводит новый столб и заполняет его огнем, который потом живет и светит два-три поколения после него, медленно угасая. Но этот такой яркий, такой живой, пламя бушует внутри, бьется о стекло волнами… Наверное, это столб нынешнего императора или предыдущего!

Здания становятся ниже, зато витрины ослепляют. Картонные и глиняные големы, одетые в платья, танцуют в лавках готовой одежды и в салонах модисток. Хотела бы я выбирать платье в одном из таких! Витрина ювелирной лавки сверкает коллекцией ничуть не хуже бабушкиной. В кондитерской из засахаренных фруктов и других сладостей выложен горный пейзаж с цветущими лугами. Мои глаза не успевают ухватить всего, а мы уже несемся мимо огромных, высоких и тощих деревьев в скудной одежде из листьев, вперемежку с фонарями выстроившихся вдоль дороги. В глубине парка мелькают дамы в яркой одежде, мы вылетаем на мост, проносимся над разливом обросшей островками широченной реки, ныряем под головокружительно высокую арку и вновь оказываемся в каком-то лесу или парке с редкими фонарями и булыжной мостовой. Карета резко останавливается.

– Выходим! – командует бабушка.

Лакей распахивает дверцу, помогая нам спуститься. Я стою за мамой и бабушкой перед большой мраморной лестницей, которая уходит ввысь, поддерживаемая двумя башнями, к огромной, сияющей теплым золотым светом арке. Императорский дворец темной глыбой нависает над нами. Он выстроен прямо на прибережной скале, врос в гору многочисленными башнями. Небо прокалывает острый шпиль, на вершине которого застыло каменное изваяние Богини. Она обнимает чашу с неугасимым огнем, знаком власти императорской семьи.

Мы поднимаемся по длинной лестнице, впереди и позади нас дамы в пышных платьях с длинными шлейфами, мужчины в однотонных темных костюмах. «Тише, не морозь меня, братец», – шепчу ветру, ежась, но, кажется, дрожу я не от холода. Горло сжато волнением, сердце бешено колотится. Ветер и сам робеет. Здесь, на вершине, где он должен свистеть и неистовствовать во всю мощь, он едва дышит, чуть касается локонов на висках у дам, перебирая кружево на их декольте. Приносит мне, как сувенир, то один запах, то другой – ягодный парфюм, роза, кожа и сталь.

– Л’лэарди Патанота Верана! – выкрикивает лакей имя бабушки. Мои коленки начинают подгибаться.

– Л’лэарди Сибрэйль Верана! – слышу свое имя после маминого.

На миг наша троица застывает в проеме золотой арки. Желтый мрамор огромной залы, золото огней, водопады желтых лилий, пестрая толпа колышется, как море. Хорошо, что с нами бабушка. Она шагает вперед со свирепой бычьей уверенностью, и мы с мамой шаг в шаг тянемся за ней по образованному толпой коридору до подножия ступеней.

– Иди! – еле слышно приказывает мне бабушка, подталкивая в спину, и я иду. Так волнуюсь, что смотрю только себе под ноги, судорожно вспоминаю все, что читала и слышала о представлении императору. Мама и бабушка ведь мне ничего не рассказали! Я в суматохе даже не подумала спросить, а они и не объяснили, как себя вести, когда я предстану пред очами Императора!

Поднимаю глаза. На высоком, сияющем золотом и драгоценными камнями троне, увенчанный короной, сидит худой, сморщенный старик в алых одеждах. Он даже не задержал на мне взгляда. А справа стоит мужчина в простом темном мундире. Светлые волосы аккуратно зачесаны назад, равнодушное лицо, выправка военного. Ни единого украшения не искрилось на нем, ни одного знака отличия на костюме. Но именно перед ним я склонилась в самом низком, самом почтительном реверансе из всех, на которые только была способна.

Медленно выпрямляюсь, не отрывая взгляда от правильных, хоть и несколько грубоватых черт мужчины. Огненные глаза в обрамлении светлых ресниц слегка сузились. Желтые зрачки указали мне влево и вниз. Послушно перевожу взгляд. Старый император недовольно жует губами. Делает мне жест рукой подойти – видимо, уже не в первый раз. Повинуюсь. Опираясь на руку огненноглазого, правитель поднимается, делает шаг вперед. Худые руки невесомо берут меня за плечи, запах старости щекочет нос одновременно с коротким касанием сухих губ ко лбу. Наконец-то я вспомнила: мама рассказывала, правда, давно, и я читала в каких-то романах: юноши при первом представлении императору встают на одно колено и целуют ему руку, девушек же Император целует сам.

Должно быть, его величеству эта традиция изрядно досаждает – встань навстречу каждой девице, сойди с трона, кряхтя и пошатываясь, потом залезай на него обратно, в его-то возрасте. А девиц несколько десятков, и некоторые еще и нерасторопные, как я. Хотя я такая, наверное, одна.

– Наше Величество приветствует вас при дворе, л’лэарди Верана, – сухой и хриплый голос.

Вновь делаю реверанс, пячусь назад – к Его Величеству, кажется, нельзя поворачиваться спиной, отступаю по ступенькам, прячусь за очередной поднимающейся дебютанткой и опрометью бросаюсь к маме и бабушке.

– Тише, не беги так! Медленно надо было отступать, спиной! Ужас! Опозорила нас!

– Я предупреждала, – говорю, запыхавшись так, словно бежала от дома до столицы. Мы смешиваемся в толпе, я сжимаю мамину руку.

– Что дальше? – спрашиваю у бабушки.

– Женихи дальше! – рычит она тихо, почти шепотом. – Ждут! Ты теперь не только самая нищая и полу человечка, так ты еще и самая… самая… Реверансы даже делать не умеешь!

– Я сделала!

– Не так! Чего ты там стояла, вытаращилась? Заснула? Их Величество ее подзывают уже, не выдержали, а она стоит, глазами хлопает! Позор!

– Мама, перестаньте. Она впервые при дворе. Никогда никуда не выезжала. Испугалась.

– Дикая она у тебя. Л’лэард Трагад, л’лэарди Трагад! – бабушка прерывает злобное шипение, раскланиваясь с двумя пожилыми саганами.

– Я никого не узнаю, – шепчет мама, вглядываясь в лица.

А я рассматриваю одежду. Как я и опасалась, мой наряд выглядит слишком откровенным. У других дев-саган под платьем на груди поддето еще кружево. Но почему мне никто ничего не подсказал, ни мама, ни бабушка? Ладно, смущаться уже поздно. Остается вслед за бабушкой мелкими шажками протискиваться сквозь толпу, рассматривая гостей. И кто сказал, что императорский бал – такое уж веселое и увлекательное занятие? Чего все так ждут возможности поглазеть на других парадно разодетых саган?

Впрочем, кто действительно блеснул нарядом и манерами во время представления императору под взглядами высшего общества, а потом ушел здороваться, сплетничать с многочисленными знакомыми и посмеиваться над неуклюжестью некоторых дебютанток, – тому, наверное, и впрямь весело.

А я рассматривала тронный зал. Стрельчатые своды смыкались на головокружительной высоте, под потолком я смогла бы расправить ветряные крылья во всю ширь, смогла бы свободно кружить, планировать, делать кульбиты, и собравшиеся внизу казались бы мне мелкими букашками. На толстенных, в две-три мои руки, цепях, что удержали бы и великана, низко свисают люстры с пирамидами свечей, их тысяча, а может, десятки тысяч.

– Ах, внучка… – щебечет с бабушкой л’лэарди Трагад, пожилая, маленькая, улыбчивая водяная в темно-синем атласе. Ее лицо мне смутно знакомо. – Сколько же их у вас? Я помню ваших старшеньких. Их выходы всегда были безупречны, – замялась, посмотрев на меня.

– Я своих девушек с детства к этому дню готовила, – говорит бабушка, важно и понимающе кивая головой. – Они все получили прекрасное воспитание. А Сибрэйль, к сожалению, выросла в провинции, практически без воспитания, без образования.

Мама не знает, куда деть глаза. На ее скулах два алых пятна, пальцы нервно комкают шелк верхней юбки.

– Позвольте, бабушка, – говорю громко и бесцеремонно. – Воспитание мое действительно оставляет желать лучшего – моей доброй маме не под силу было справиться с такой джинкой, как я. Но вы меня не экзаменовали, чтобы утверждать насчет моего дурного образования. Хоть и в провинции, но мама нанимала для меня хороших учителей.

Мама испуганно дергает меня за руку. Бабушка слушает мою тираду с выражением мученически-терпеливого негодования. Л’лэарди Трагад приветливо улыбается.

– Вы меня, наверное, не помните, – говорит она мне, – но мы с вами уже встречались. Вам было лет пять или шесть. Когда мы по-соседски заходили к вам в гости, вы с моим внуком умудрялись перевернуть вверх дном весь замок. Велан старше на два года, но вы все равно верховодили и постоянно его шпыняли. Я еще думала тогда: экая джинка должна из этого дитя вырасти.

– Я вас вспомнила! – воскликнула я. – Вы та дама с самыми красивыми шляпками!

Водяная ужалила мужа острым локотком:

– Слышал, дорогой? Даже у ребенка хватило вкуса признать мои шляпки произведением искусства! Не будем слишком строги к Сибрэйль. Первый раз при дворе – немудрено растеряться, – ободряюще добавила она, обращаясь к бабушке. – Я из своего первого императорского приема почти ничего не запомнила, так волновалась. Единственное, что помню, как у меня сломался каблук и пришлось уехать очень рано. Хорошо, что это случилось не в момент представления Его Величеству.

– А я совсем не волновалась, – гордо обронила бабушка. – Я была уверена, что смогу держаться достойно, – так и вышло! Все были в восторге от меня.

Я тем временем рассматривала молчаливого мужа л’лэарди Трагад. В нашей провинции живет так мало саган, что я почти забыла, как выглядит воплощенная стихия. Сагана-мужчину невозможно спутать с человеком. В простых темных костюмах, почти без украшений, л’лэарды стояли рядом с дамами, сверкающими драгоценностями, украшенными перьями и шелками всех цветов радуги. Но, несмотря на это, женщины казались блеклыми и серыми, как курочки рядом с золотым фазаном. Тьма в зрачках л’лэарда Трагада притягивала головокружительным провалом в подземные ущелья, в бездну океанских вод. Каждый жест его кряжистой фигуры был исполнен невероятной силы, даже от низкого, резкого голоса исходила мощь. Он – земля, по лику, по впадинам которой плыли моря, и каждый его шаг, казалось, способен вызвать землетрясение.

Тем временем распахиваются двери другой залы, и поток придворных устремляется туда, увлекая и нас. Потолки здесь ниже, но люстры столь же огромны. Вместо одной стены – стекло, за которым алое солнце медленно погружается в пучину моря, черными росчерками на красном покачиваются мачты кораблей. Стеклянную стену от зала отделяет двойной ряд колонн: проходя мимо, касаюсь их скользкой поверхности. Холодное золото в узоре мельчайших рисунков, ювелирное чудо. Боевые сцены, влюбленные, дворцы и кузницы, саганы и люди, исторические персонажи и герои легенд, отлитые в цветном золоте, тонкая вязь незнакомых букв – тех времен, когда у каждой стихии был свой язык.

Стены тоже покрыты золотом, от его блеска до боли режет глаза. Мне все больше кажется, что я во сне. Я столько слышала об этом месте, столько читала о нем романов, поэм, что теперь никак не могу поверить в его существование.

«И тогда царь-демон смотрит в окно, и трусливое солнце, багровея от стыда, прячет голову в волны морские, не решаясь затмевать своим сиянием огонь Императора. Ночь приходит на смену дню, и пламя испепеляющее воцаряется на земле вместо света согревающего, и радуются приближенные демоны, пируя и танцуя».

Ринка Десмей – заговорщик, бунтовщик, человек, за голову которого император обещал награду в три мерки золота. Великий поэт, ненавидевший нашу расу, чьи стихи до сих пор передаются саганами из уст в уста, печатаются в сборниках. Папа особенно любил, я помню, одно его стихотворение про море, часто цитировал.

Толпа отошла к стенам, заиграла музыка. Церемониймейстер объявил первый танец. Я увидела огненноглазого, того самого, что стоял по правую руку от императора, ведущим в центр залы деву-сагану в пене розовых кружев.

– По правилам, императорский бал должен открывать лично Его Величество, – шепотом сказала мама мне на ухо. – Но, поскольку император очень стар, эту обязанность выполняет наследный принц. Дева, должно быть, принцесса Данаяль.

Скованная браслетом-эскринас, стихия дев гораздо менее заметна и тусклее, чем у мужчин-саган, но все же они несравненно ярче замужних дам, по которым иногда трудно даже определить, под какой стихией они были рождены. Юная принцесса не шла, а плыла, струилась по паркету, гибкая и текучая, ее точеное лицо, изменчивое, как и у всех водяных, то озарялось легкой улыбкой, окрашивалось бледным румянцем, то вдруг обдавало ледяной стужей, но широко распахнутые темно-синие глаза оставались равнодушными льдинками.

Что же сказать о Его Величестве? Я слышала об ауре, исходящей от детей огня; но я всегда думала, что сила и могущество должны вызывать уважение, а не страх. Он кружил в танце быстрыми, рваными движениями, лицо его оставалось сосредоточенно-серьезным, а мне все время казалось, что мягкий изгиб его полных губ вот-вот развернется оскалом, а из глазниц обнажившегося черепа польются потоки губительного для всего живого огня. Следом за принцем в центр выходили все новые и новые пары танцующих. Музыка звала, заигрывала. Легкая, искристая музыка – тот же ветер, тонкие-тонкие его эманации, стрелы, бьющие в цель сквозь любые стены.

Наступил короткий перерыв между танцами. Часть гостей, в основном пожилые, ушла в анфиладу со множеством балконов, где для них уже были расставлены столики для игры в синман, диванчики и кресла для отдыха. Лакеи в алых ливреях скользили по залу, держа подносы с напитками и угощениями. Бабушка догнала одного, остановила и начала деловито освобождать поднос от груза засахаренных фруктов, тарталеток и крохотных пирожных. Мама озиралась по сторонам. Две дамы, проходя мимо, приветственно наклонили головы, мама ответила на приветствие, радостно встрепенулась, шагнула было к ним, но дамы уже уходили прочь, не оборачиваясь.

– Все знакомства растеряла. Надо хоть одного знакомого найти. Хоть кому-то тебя представить, – бормотала она в отчаянии, комкая кружевной платочек.

– Ищи, ищи, – хмыкнула бабушка, усмехаясь набитым ртом. – Они и здороваться-то с тобой не хотят, а уж своих сыновей к твоей дочке и на десять шагов не подпустят.

Снова закружились пары. Его Высочество на сей раз не танцевал. Я оглядела зал и не увидела ни одной девы, которая бы не танцевала: все незамужние саганы были в центре зала, в объятиях кавалеров. Видимо, бабушка права, мне действительно не под силу самостоятельно привлечь внимание какого-нибудь холостого сагана.

Почему меня это нисколько не огорчает?

– Ах, вот вы где! – к нам протолкалась л’лэарди Трагад. – Я вас ищу, ищу. А это мой старшенький внук. Велан, ты помнишь л’лэарди Верану и малышку Сибрэйль? Тебе тогда было восемь.

Невысокий юноша, хрупкий и изящный, как девушка, почтительно склонился, целуя мамину руку, столь же почтительно поклонился мне, но уголки его губ предательски дрожали, сдерживая улыбку. Светлые до белизны, даже на вид удивительно шелковистые волосы падали на лоб, в ярко-голубых глазах посверкивало что-то вроде насмешки. Ветренник. Я не смогла сдержаться, расплылась в улыбке до ушей – да, мы не виделись десять лет, он саган из высшего общества, видевший мою неловкость перед императором. Посмеивается, зараза. Он, о ужас, потенциальный жених! А мне вдруг показалось, что это братец-ветер, который столько лет был моим преданнейшим Другом и знал все обо мне, предстал наконец во плоти.

– Л’лэарди Верана, вы позволите пригласить вас на следующий танец?

– Разумеется, л’лэард Трагад, – приседаю в книксене.

– Велан служит в императорском военном флоте, – с гордостью говорит л’лэарди Трагад. – Он очень хорошо проявил себя в последней стычке с анманцами, и в будущем году ему должны пожаловать собственный корабль.

– Вы участвовали в настоящем морском бою?! – спрашиваю восхищенно.

– Ну не то чтобы это был такой уж бой, – отвечает он уклончиво и лукаво. – Бабушка, как всегда, преувеличивает. Так, маленькая стычка, взяли на абордаж две анманские лодочки.

– Лодочки? Ничего себе! – фыркаю. – Ну, если для вас эта здоровенная черно-красная махина, что в два раза больше имперских крейсеров, – лодочка, то корабль Белого корсара, наверное, и вовсе хлипкий плотик из тростника!

Он даже рот приоткрыл:

– Вы разбираетесь в кораблях?

– Мой отец был моряком! – гордо отвечаю.

Я была маленькой, когда он не вернулся, и многое из того, что он рассказывал, не смогла запомнить. Но как мне не знать, чем отличается анманский корабль от нашего крейсера, если я своими ладонями гладила деревянную обшивку их бортов, копошилась в снастях, дула в паруса, взлохмачивала светлую шевелюру какого-то морячка – уж не твою ли, братец-ветренник? – и выбивала заряженный револьвер из вражеской руки!

– Я восхищен, – поклонился вроде бы уважительно, но в голосе отчетливо слышится лукавство. Не поймешь, когда он серьезен, когда посмеивается. – Так неожиданно и приятно встретить среди этого сборища сухопутных обитателей сагану, которая не путает триселя и стаксели!

Ага, значит, все-таки издевается, пытается меня уличить в невежестве.

– А зачем девушке знать, чем отличаются друг от друга паруса, если ей все равно никогда не стоять на носу корабля, не ловить настроение ветра, высчитывая правильный маневр? – хотела спросить шутливо, а получилось обиженно и зло.

Ветренник засмеялся:

– Так и представляю вас переодетой в мальчишку-юнгу… или нет, в боцмана, с приклеенной бородой, зычно орущего в рупор: «За работу, негодяи, сожри вас кракен!»

Л’лэарди Трагад шутливо хлопнула внука по плечу сложенным веером:

– Ваши шутки слишком грубы, молодой человек!

– Нет, я серьезно! Когда я вспоминал вас, мне всегда почему-то казалось, что наша встреча состоится где-то в далекой стране или среди моря… хм, допустим, на борту пиратского корабля, где вы будете капитаншей. Помните, когда вам было шесть, вы угнали лодку в открытое море?

– Мы, господин моряк, это преступное деяние совершили вместе!

– Протестую, вы меня заставили! Угрозами и побитием веслом! И тут я встречаю вас среди шумного бала, в томной светской толпе, в драгоценностях вместо черной повязки на глазу.

– Ну знаете ли, господин моряк, даже пираты любят увольнительные! Я все-таки высокородная сагана, и какими бы неправедными делами я ни занималась, мне положено раз в году поскучать на светском рауте, увидеть нашего лучезарного правителя. А черную повязку я ношу только на борту фрегата.

– Сибрэ, что ты такое говоришь! – возмущается мама.

– Вот как? Тогда я, к моему величайшему сожалению, как представитель закона, вынужден вас арестовать, – в синих глазах ветренника прыгают джинки.

Смеюсь:

– Вы ничего не докажете. Мало ли что болтают легкомысленные девушки.

– Молодые люди, ваш танец – музыка уже играет! В мое время молодежь предпочитала действовать, а сейчас все только болтают! Даже на балу они разговаривают о танцах, вместо того чтобы танцевать! – возмущалась л’лэарди Трагад.

– Но, бабушка, что поделать, если я впервые встретил девушку, с которой разговаривать интереснее, чем танцевать? – возразил Велан. Скорее всего, так он попытался сделать мне комплимент, но я предпочла принять его как оскорбление.

– Вы намекаете, что я плохо танцую?

– Л’лэарди Верана, как вы могли такое подумать? – возмутился ветренник, протягивая мне руку.

На самом деле я не знаю, умею ли я танцевать. Люблю – это правда. Но умею ли? На протяжении полугода меня учил один провинциальный преподаватель из местного девичьего пансиона. Потом я так возненавидела даже упоминание о Сезоне, что самолично рассчитала учителя. И с тех пор танцевала только для себя, не задумываясь о правильности па. Но сомневаться поздно, моя рука лежит в узкой прохладной ладони ветренника. Мы выходим в круг танцующих, музыка плывет, кружится вместе с нами, подхватывает меня на руки, и я решаю не обращать внимания на тех, для кого мой танец недостаточно искусен. Какое мне до них дело? Я буду навеки проклята и вне закона, если они узнают, что я когда-либо снимала браслет-эскринас, не говоря уж о намерении бежать, мне не по пути с этим миром кукольно-декоративных женщин и властно-жадных мужчин.

Мой партнер красив, как ветер. Он держит меня, но только кончиками пальцев, он подхватывает меня, но всегда в последний момент. Но разве птицы боятся упасть? И я смеюсь в ответ на его улыбку, и я слышу только скрипичный стон и грохот барабанов, а не скучные наставления бывшего учителя танцев, и серебро музыки в моих венах вместо крови.

И музыка неожиданно умолкает, внезапная тишина бьется в мое сердце, как река, на пути которой поставили дамбу. Я отдаю ветреннику реверанс и совершенно искреннее «спасибо», ищу глазами маму. Стоя у колонны, она улыбается мне, рядом бабушка все еще жует что-то.

Но стоило мне подойти, из-за бабушкиной спины вынырнул кое-кто, коварно прятавшийся там. Жених-камердинер!

– Л’лэарди Верана, чрезвычайно рад вас видеть, чрезвычайно.

Вынуждена протянуть ему руку для поцелуя. Прижимается своими толстыми губами, умудряясь обслюнявить кожу даже сквозь перчатку, держит мою руку неприлично долго. Приходится отнимать силой.

– Л’лэарди Верана, позвольте пригласить вас на следующий танец, – улыбается так, будто уверен, что его приглашение – большая радость для меня. Портить свой первый и, скорее всего, единственный императорский бал танцем с тобою, слюнявый коричневый господин? Ага, размечтался!

– К сожалению, мой следующий танец занят.

Он замешкался на минуту, дернулся лицом, будто от неприятного удивления.

– Тогда следующий после этого?

– К сожалению, у меня расписан весь бал, простите, – приседаю в реверансе, вижу страшное лицо бабушки и принимаю решение удалиться. Не хватало еще, чтобы мне портили мой первый бал нотациями! И обществом этого, коричневого! На следующий-то меня наверняка никто не пригласит, а он будет ошиваться рядом, злорадствовать и предлагать свою кандидатуру! Пойду лучше погуляю по замку – когда еще доведется?

Ветренник увязался за мной. Думаю, его общество – главная причина, почему бабушка с мамой не бросились меня догонять, как я того опасалась. Но он тоже не удержался сказать гадость:

– Вы рассчитываете, что я займу все ваши танцы?

– При чем тут вы? Вы что, единственный кандидат?

– А что, есть другие? – нагло ухмыляется.

– Представьте себе!

– Почему же я их не вижу?

Я остановилась:

– Да что вы ко мне привязались? Л’лэарди Тра-гад попросила вас составить мне общество? Так вы с честью справились с этой нелегкой задачей, можете быть свободны! Не тревожьтесь так, я не собираюсь ангажировать вас на весь вечер.

– Не кричите так, здесь это не принято, – спокойно отвечает ветренник. – Смотрите, на нас уже оглядываются. Вы ужасно невоспитанны, вы об этом знаете?

– Я невоспитанна? Да как вы можете такое говорить?! После вашего хамства мне очень хочется взять у лакея бокал вина и вылить вам на голову, но я мужественно сдерживаюсь – разве я не образец воспитанности?!

– Что из сказанного мною показалось вам хамством, л’лэарди Верана?

Поняв, что он может так спорить до бесконечности, получая какое-то удовольствие от моей злости, я просто перестала с ним разговаривать и направилась к выходу из зала.

Анфилада комнат вокруг скалы была украшена живыми цветами, даже не представляю, откуда организаторы бала взяли столько. Первую комнату, со столиками для игры в синман, уже целиком занятыми, украсили водопадами огромных белых калл. Женская уборная, с бьющими прямо из стен в мраморные чаши фонтанчиками воды, утопала в букетах белых, розовых, бежевых роз. Когда я вышла из нее, опять натолкнулась на ветренника. Он хотел что-то сказать, но я проскользнула мимо него и быстро пошла дальше. Балкон с орхидеями, далеко отодвинутый от скалы, нависал над самым морем, плетеный цветочный ковер свешивался с его перил далеко вниз. Я рискованно свесилась над перилами, глядя вниз, и тут же почувствовала, как меня подхватили за талию.

– Надеюсь, вы не собираетесь покончить жизнь самоубийством, л’лэарди Верана? Здесь очень высоко.

– Так держите меня крепче! – фыркнула я беззаботно, вытаскивая один цветок из плетения и бросая вниз. Мне понравилось, как он летит, мерцая в свете огромных дворцовых окон, мягко ложится на сверкающую огнями воду и несется на волнах куда-то в закатное море, к покачивающимся вдали кораблям. Я вытащила следующую орхидею и так же уронила ее вниз.

– Варварство, л’лэарди Верана, ах какое варварство… Вы знаете, сколько трудились над этим покрывалом декораторы дворца? – Ветренник все еще держал меня за талию.

– Какая разница? Сорванные цветы долго не живут. – Мной овладел злой дух свободы и разрушения. Я дергала за стебли, надеясь найти ключевые узелки, ослабляла плетение. Провозилась минут пятнадцать, все это время Велан тщетно пытался увести меня с места преступления.

– Да отстаньте вы наконец! Вы слишком навязчивы, молодой человек! Эти цветы несчастны, я хочу дать им свободу. Ветер и море унесут их далекодалеко, и перед смертью они хотя бы увидят берега дальних волшебных стран. И умрут свободными.

Плетение наконец-то поддалось с одной стороны. Цветы начали по одному, а потом все гуще падать в воду. Не всем везло – некоторые выбрасывало на мель, на скалы, но большая часть падала в воду и бледной стайкой плыла вдаль.

Я поймала себя на мысли, что хорошо бы сейчас сбросить навеки надоевший браслет-эскринас, распахнуть руки навстречу ветру и шагнуть в пустоту под балконом. Высота кружила голову. Отец учил меня летать, и, хоть это и было давным-давно, я все же верила, что смогу. Упругий ночной ветер подхватит меня, и я, купаясь в лунном свете, упиваясь невероятной свободой, полечу к неведомым берегам. Позади останется и бабушка, и коричневый камердинер, и пышные, душные залы этого дворца.

Балкон был почти пуст, только в дальней нише о чем-то увлеченно болтали две дамы. Если бы не парень, обнимавший меня за талию, я бы, пожалуй, не удержалась. Но он хоть и ветренник, а все-таки мужчина и мой враг.

– Вы не чувствуете себя свободной? – спросил Велан внезапно.

Я даже задохнулась от негодования:

– Разве сагана в нашем мире когда-нибудь бывает свободна? Свобода дарована только мужчинам! Стихия дарована мужчинам, хотя природа одарила нас поровну! Власть выбирать свою судьбу, ходить в плавание, исследовать дальние страны, летать – только мужчинам!

Я замолчала, тут же пожалев о сказанном. Он был слишком близким, слишком ветренником, и я забылась.

– Богиня, сколько горечи в твоих словах, – спустя минуту сказал он растерянно.

– Забудь. Я должна была родиться мальчишкой, но природа ошиблась. Что ж, придется смириться со своей участью, – резко сказала я, отстраняя его руки, и пошла к выходу. Я боялась смотреть ему в глаза. Слишком раскрылась, слишком. Как я могла быть такой неосторожной… Он расскажет о моих словах л’лэарди Трагад, та в свою очередь моей бабушке… Да и вообще, никогда не думала про себя, что я так болтлива. Если я не изменюсь, меня раскроют еще до побега.

Велан поймал меня за плечо.

– Я могу пригласить тебя на свой корабль? «Крылатая» – один из самых красивых кораблей военного флота. Тебе должно понравиться.

– Возможно. Если мама разрешит, – сказала я, а про себя подумала, что вряд ли. Боюсь я с ним теперь встречаться. Он внимательный, а я проговорилась неосторожно, и еще он хорошо чувствует мою стихию. Вдруг он сможет догадаться, что я снимала браслет?

Я снова вернулась в бальный зал и теперь не знала, что мне делать. Идти в общество бабушки и камердинера не хотелось до тошноты. К сожалению, мама сама меня нашла, схватила за руку, поволокла за колонну.

– Ну что? Вы были вместе? Он сказал тебе что-то определенное? – шепотом.

– Кто сказал? Что?! – удивляюсь.

– Внук л’лэарди Трагад, Велан. Очень красивый мальчик, очень хороший, – бормочет мама мне на ухо. – Если он сделает тебе предложение… Это будет такое счастье.

Я вспомнила его язвительные замечания, небрежный тон, изумление моей откровенностью и усмехнулась про себя. Но разочаровывать маму не стала, мягко сказала:

– Не торопи события, мам. Мы едва знакомы, еще слишком рано говорить о чем-либо. Но он был очень любезен.

– Л’лэарди Верана? – прозвучал очень низкий, резкий голос совсем рядом с нами.

Мы с мамой отшатнулись друг от друга, присели в нижайших реверансах. С нами изволил говорить лично Их Наследное Высочество. Я даже не осмеливалась поднять на него глаза, остановилась взглядом где-то на уровне пуговиц его темного мундира. Передо мною оказалась широкая угловатая ладонь.

– Л’лэарди Верана, я могу пригласить вас на танец?

Я даже не нашла слов, чтобы ответить. От неожиданности на языке вертелись только те, что приличной сагане знать вообще-то не положено. Просто молча вложила свою руку в его, изумившись, какая она горячая. Он стремительно шагнул из-за колонны в почтительно расступающуюся толпу, а я побежала следом мелкими шажочками, путаясь в длинных полах платья.

Рано мы уволили учителя танцев! А за несколько дней до бала следовало загнать маму с бабушкой в угол и подробно расспросить обо всех тонкостях этикета, особенно касающихся общения с членами монаршей семьи!

Ой, мамочки, за что ж мне такое испытание.

– Простите, Ваше Высочество, – наконец решилась пролепетать. – Я должна честно признаться, что ужасно танцую. У меня было мало практики. Поэтому я не думаю, что нам стоит… Я могу наступить вам на ноги, а причинение Вашему Высочеству вреда – это, между прочим, государственное преступление.

Принц резко остановился. Я налетела на него плечом.

– Очень неумелая отговорка, л’лэарди Верана.

– Я вовсе не отговариваюсь! Это приглашение – большая честь для меня, но я сочла своим долгом честно предупредить Ваше Высочество о своих танцевальных талантах.

– Я о них уже осведомлен, поскольку был свидетелем вашего предыдущего танца. Вынужден признать, что он был несколько… э-э-э… свободен для благородной девы, но о неумении речи не идет. Если бы вы были не сатаной, а обычной человечкой, я бы немедленно распорядился предоставить вам место танцовщицы в придворном театре.

– Ваше Высочество, вероятно, смеется надо мной.

– Отнюдь. Я с удовольствием ангажировал бы вас на приватный танец.

– Так я же не отказываю вам. Просто…

– Вы не отказываете мне? – с усмешкой в голосе. Я неуютно передернула плечами. Вокруг нас с принцем образовалось пустое пространство, гости почтительно расступились, делая вид, будто заняты чем-то, однако напряженно прислушивались и косили глазами.

– Ну что ж, я воспользуюсь вашим любезным согласием. – Он повел меня дальше, к танцующим, а я не могла избавиться от чувства, будто ляпнула что-то не то.

Что значит «воспользуюсь вашим согласием»? Он и так им пользуется, ну то есть мы уже танцуем. Или он подразумевал под «приватным танцем» что-то другое? И почему мой танец «слишком свободен для благородной саганы?»

Руки у него были горячие, я чувствовала, как под кожей пульсирует живой огонь. Музыка текла неторопливая, почти жалобная, пары кружились медленно, я переступала маленькими шажками – боялась сделать лишнее движение. Однажды в своем сне-полете я очутилась у самого жерла начавшего извержение вулкана. Это было красиво, но так страшно, что я сбежала, обожженная, хотя, казалось бы, что может причинить вред бесплотному духу ветра? Так вот, в объятиях Его Высочества мне казалось, будто я танцую на краю того самого вулкана, двигаться надо очень осторожно, а то вот-вот поскользнусь и упаду прямиком в поток раскаленной лавы.

– Л’лэарди Верана, вы еще ни разу не посмотрели мне в глаза. И кажется, задерживаете дыхание. Вы меня боитесь?

Действительно, мои глаза цепко держались за спасительную точку – серебряную пуговицу его мундира на груди. Заставила себя посмотреть ему в лицо. Он слегка улыбнулся. Сухие, бледные, шершавые даже на вид губы, резкие носогубные складки, выпирающие скулы, хищный нос. Очень смуглая кожа, очень светлые, рыжие глаза будто озаряют светом все лицо. Заглядевшись в это пламя, я вдруг подумала, что не такой уж он и страшный.

– Я впервые при дворе, Ваше Высочество, плохо знаю этикет и все время боюсь совершить какую-нибудь неловкость. Простите.

– В таком случае сегодня я побуду вашим проводником в придворном мире.

– Это огромная честь для меня, Ваше Высочество.

Танец, к моему облегчению, уже закончился – мы присоединились к танцующим в последний момент, успели сделать едва ли два круга по залу. Я присела в глубочайшем реверансе и собралась удрать. Даже сделала вид, что не заметила протянутой руки принца. Сделала два шага в толпу, и тут мне на плечо легла тяжелая рука.

– Л’лэарди Верана, я же сказал, что собираюсь быть вашим сопровождающим. Куда вы так торопитесь?

– Простите, Ваше Высочество. Я не смею принимать от вас такую жертву, это слишком большая честь для меня.

Он нахмурился, морщины у рта залегли резче, глаза сверкнули ослепительно:

– Вы все время подчеркиваете, насколько мое общество вам неприятно, л’лэарди Верана. Надеюсь, вы осознаете, насколько ваше поведение оскорбительно и недопустимо.

Развернулся и ушел. Я осталась стоять в растерянности посреди зала, кусая губы. Опять опозорилась, в который раз за этот день, да что ж это такое! Еще и умудрилась вызвать на себя гнев Его Высочества, а про наследника, между прочим, говорят, что он чрезвычайно суров и не прощает обид. Я не хотела, правда, просто в его присутствии чувствовала себя настолько скованно, тяжко, что спешила сбежать и не думала, как это выглядит со стороны. На глаза наворачивались злые слезы.

Нет, светский мир – это не мое, решительно не мое! Ну и ладно. Наверное, я его больше никогда не увижу. Эта мысль держала меня весь вечер. Моя реальная жизнь – она где-то там, за морем, а это чей-то чужой праздник, чужой мир, в который мне повезло заглянуть одним глазком, мимолетно.

Ведь если отнестись к моему светскому дебюту серьезнее, так и свихнуться недолго: перед императором опозорилась, наследника престола обидела, хитрому ветреннику, внуку бабушкиной старой подруги, чуть не проболталась о плане побега.

* * *

– Мам, я очень устала. Мам, у меня болит голова и ноги. Мам, поехали домой!

– Сибрэ, ты как ребенок. Перестань канючить. Это твой лучший шанс. После того как тебя пригласил Его Высочество, тобой заинтересовались многие кавалеры. Зачем ты отказала сыну л’лэарда Кравди?

Я неопределенно пожала плечами. Невысокий сухощавый ветренник, сероглазый, как зимнее небо, не был мне неприятен, в отличие от коричневого камердинера, но все впечатления, которые я могла получить от бала, кажется, собраны, и не сказала бы, что они отличались приятностью. Чувствовала себя все более неуютно, искала глазами Его оскорбленное Высочество.

– По слухам, правитель чувствует себя все хуже и хочет передать трон сыну. Но требует, чтобы он перед этим женился, – шептала мама возбужденно, комкая в пальцах кружевной платок. – Все говорят, скоро будет объявлен Императорский отбор невест. Все настороже. Его Высочество, кроме сестры, танцевал только с л’лэарди Адарима. И с тобой. Я могу поклясться, ты будешь в числе его невест! Ты должна остаться и закрепить произведенное впечатление.

Я не удержалась от усмешки. Мам, если я закреплю произведенное на принца впечатление, меня и в тюрьму посадить могут за оскорбление Его Блистательного Высочества.

Как ни странно, на сей раз бабушка была со мной солидарна:

– Скорее, надо постараться не разрушить его, каким-то чудом произведенное. С твоей Сибрэ это просто. Уходим!

Она небрежно кивнула опять подбежавшему к нам камердинеру (он все это время крутился неподалеку) и величественно двинулась к выходу из зала. Мама была не согласна, сразу заметно погрустнела, кончики губ жалобно опустились, как у ребенка, которого отрывают от захватывающей игры и отправляют спать, но возражать бабушке она никогда не смела.

Выйдя под открытое небо, я почувствовала облегчение, даже головокружение от внезапной свободы, к нашему экипажу шла вприпрыжку, но никто мне не сделал замечания. Бабушка казалась довольной, как сытый удав, мама вскоре тоже посветлела лицом. Усевшись в карету, неторопливо расправив на сиденье складки платья, бабушка покачала головой:

– Это ничего не значит. Всего один танец. Если они узнают, что в Сибрэйль течет человеческая кровь, она может не пройти даже первый тур отбора. Это ничего не значит, не радуйся так, Ольвия. – И тут же: – Завтра я с тебя три шкуры спущу, но научу держать себя в обществе! Дикая. Ольвия, почему она у тебя такая дикая? Она должна войти в число невест! Любая, которая там побывала, будет приковывать внимание. Эта молодежь так тщеславна. И шансы найти хорошую партию значительно выросли. Но л’лэарда Нисима отваживать тоже не стоит. Мало ли.

Я улыбалась, поворачивая головой из стороны в сторону по подушке сиденья. Ну уж императорское сватовство мне точно не грозит!

Глава 4

Приехав домой, я никак не могла успокоиться, бегала по комнате. О том, чтобы уснуть, и речи не шло. Меня разрывало изнутри, я не выдержала и, наплевав на осторожность, сняла браслет. Но стало только хуже: я задыхалась в этой маленькой комнатке с тяжелым потолком, умирала, словно запертый в тесной пещерке ветер. Хотелось разбить окно, вылететь на волю – сейчас это было вопросом жизни и смерти, но я не могла позволить себе такую неосторожность – это тоже было вопросом жизни и смерти.

А потом случилось странное. Я почти каждую ночь летала во сне, спала всегда с расстегнутым браслетом. А сейчас, в изнеможении присев на пол возле туалетного столика, закрыв глаза, почувствовала, будто отделяюсь от своего тела. Будто одна я осталась сидеть на полу, хорошо ощущая свои настоящие руки, ноги, сжимающие браслет пальцы… Но и та, другая я была реальна. Холод пола. Подоконник под босыми ступнями. Мощным рывком распахиваю окно, оттолкнувшись от подоконника, лечу в небо, ныряю в тяжелые, мокрые облака и падаю вниз – на город, сверкающий огнями ярче, чем усыпанное звездами небо. Блистает громада императорского дворца. Там все еще бал, хотя цепочка экипажей уже тянется прочь.

Я влетаю через балкон, на котором повисла одна, единственная из оставшихся, орхидея. Схватила ее и опасливо затаилась в нише. В этом состоянии все виделось по-иному: стены, декорации – смутно, а мужчины-саганы – до нестерпимости ярко. Совсем не похожие на своих человекообразных, хрупких, как фарфоровые куклы, с пустотой внутри женщин, они на этом плане бытия утратили всю похожесть на людей. До краев налитые буйством природы демоны, они поворачивали ко мне бездонные водовороты очей, и я вдруг поняла, что они могут меня заметить. Невесомое дуновение коснулось моих ног, я услышала подсказку ветра. Надо тоже притвориться безобидным дуновеньем сквозняка, надо подняться высоко-высоко под своды залы, и тогда они меня, быть может, не увидят.

Мой братец ветренник Велан, уединившись на соседнем пустом балконе с хорошенькой саганой-водяной в розовом платье, задушевно шептал ей что-то на ушко. Я прислушалась – слова восхищения. Благодарность за доставленное ее обществом удовольствие. Просьбу подарить алую розу, украшавшую ее декольте.

И я выбила розу из руки этой девы и бросила ему в лицо орхидею. Девушка недоуменно сказала «ой!», а ветренник начал озираться, и вид при этом у него был чрезвычайно удивленный. Я выпрыгнула в окно. Полетала над дворцом. Странно, когда я стояла у перил балкона, то жаждала улететь из этих разукрашенных зал, от этих саган далеко-далеко, умирала от желания пробежаться по лунной дорожке, а теперь, когда превратилась в ветер, почему-то мне захотелось в общество, и аромат духов манил меня больше морского соленого воздуха.

В левой, тихой половине дворца горело окно, единственное во мраке. Мужчина с огненными глазами задумчиво смотрел в ночь. Он был как солнце во тьме, солнце, скрытое ширмой плоти, и за его спиной ощущалось еще одно существо, горькое, как пепел, существо, которое я про себя назвала «вампир».

– Вы все сгорите; рассыплетесь во прах; и день, и ночь забудут вас; будто и не было вас; думаешь, власть твоя пылает на кончиках пальцев твоих, Огненный владыка? Это душа твоя сгорает, бессмертная птица, брошенная на костер обыкновенному огню, который презираемые тобой людишки зажигают дешевым кресалом! Она сгорит; смеющийся, ты вспомнишь меня в час своей тьмы, – выкрикивал в глубине комнаты кто-то дребезжащим старческим голосом.

– Он был безумец и кликуша, ваш любимый поэт, батюшка, – спокойно отозвался огненноглазый. – Не стоит воспринимать его слова настолько всерьез.

– Я ослеп! – закричал старый Император. – С каждым днем мое зрение падает! Тьма сгущается!

Раньше она боялась одного моего взгляда! Никогда не было тьмы вокруг меня. Яркий огонь пылал внутри меня до того мига, как ты был зачат. Я все отдал, чтобы она тебя выносила. Я мог бы прожить еще пятьдесят лет! Сто, если бы не ты! И наследник бы родился, родился! За сто лет!

– Это вряд ли. Огонь всегда убивает мать, если император ее не защищает, – голос огненноглазого оставался тих и безмятежен. – И это не так много силы требует. Тебя ослабило что-то другое, или ты сам к тому времени был очень слаб. Ты был стар, когда взошел на трон. Внук Анкриса родился за два года до меня, они бы тебя уже свергли, если б не я.

– А ты взойдешь двадцатилетним! Двадцатилетним! Я отдал тебе все. Я не вижу тебя, но я чувствую твое тепло. Это мой огонь! – Дрожащие серые руки со скрюченными пальцами тянулись к принцу, словно мечтая вцепиться в горло. – Зачем ты меня запираешь? Приставляешь охрану?

– Для вашей же безопасности, батюшка.

– Я пока еще император! Я выйду на площадь. Соберу народ, л’лэардов. Укажу на тебя, скажу гвардейцам: держите его! Он предатель! Вот что я сделаю! Я не отдам тебе трон!

Принц вдруг резко захлопнул окно, опустил шторы, и больше я ничего не смогла услышать.

Очнулась на полу у кровати. Ветер из открытого окна раздувал шторы, в доме царила тишина. Все спали. Я медленно поднялась, прошлась по комнате. Очень странные ощущения в теле. Будто это оно сейчас летало. Будто помнит, как летать. Приходилось делать усилие, чтобы ноги шагали по полу, а не над ним. Ночной ветер лизал мое лицо, как пес. Заигравшись с ним, я не сразу поняла, что под ступнями больше нет твердой опоры. Мои босые ноги зависли в полуметре над полом, и на несколько минут я забыла, как это – ходить по земле, зачем людям непременно эта земля. А потом чего-то испугалась, запаниковала, потянулась вниз – и вдруг вернувшаяся тяжесть тела бросила меня на пол, я больно ушиблась коленками.

Утром этот фокус так и не удалось повторить, я даже начала сомневаться – не приснилось ли мне? Земная тяжесть давила на плечи, изумленный воздух все противился тому, чтобы держать мое тельце, убеждая меня в слабости своих прозрачных ладошек.

Спустившись к завтраку, я сразу уловила царившие в доме необычные волнение и суматоху.

– Сибрэ! – мама была очень небрежно причесана, один рукав домашнего платья опущен, второй закатан до плеча. – Сибрэ, император умер!


Полдень. Солнце слепит. Высокие, стройные гарты по обе стороны проспекта, будто отдавая владыке последнюю честь, с головокружительной высоты своих редких крон роняют под ноги похоронной процессии огненно-красные листья. Медленно переставляют тяжелые лапы два белых ящера, несущие на спинах башню с золотым гробом императора. В золотых чашах по углам гроба живой огонь, зажженный от костра, когда-то зажженного владыкой. Такие же золотые чаши несут саганы в белых одеждах, но огонь в них тусклый в лучах полуденного солнца.

Молчит ветер. Молчит солнце. Молчат люди, толпящиеся вдоль дороги. Белые ящеры будто плывут в живом, горячем сиянии полуденного солнца. Белокаменный храм Богини ждет их в конце проспекта с неизбежностью судьбы. В каменных глазницах ее крылатых ангелесс на вершинах колонн каменное же, мертвое безразличие. Ящеры опускаются ниц перед храмом. Жрецы в белом восходят на башню и поднимают над головами золотой гроб. Тишина взрывается грохотом барабанов. Жрецы в черном с длинными посохами мечутся перед толпой, замахиваются на самых медлительных – саганы и люди опускаются на колени. Опускаемся и мы с мамой и бабушкой.

Жрецы в черном пробиваются сквозь толпу к единственному не вставшему на колени – сгорбленному старику, опирающемуся на палку, лысому, седобородому. Увидев подбирающихся жрецов, он начал смеяться – громко, визгливо, перекрикивая торжественный барабанный ритм:

– Тиран умер! Да здравствует тиран!

Жреческий посох упал на его плечо, швыряя на колени, толпа испуганно попятилась, образовывая вокруг старика пустое пространство.

– Я дожил до ста, ты не переживешь свои двадцать! Убивай меня, не боюсь! Смерть демонам! За людей!

Он торопился, кричал из последних своих сил, его голос эхом разносился по площади. А жрец все опускал посох на его распластанное тело. К ним спешили другие жрецы. Когда безоблачные небеса раскроила молния, обугленное тело старика замолчало навек. Резкий запах паленой плоти заполнил вдруг всю площадь, весь проспект, я начала задыхаться, меня едва не стошнило.

Запоздало громыхнул гром. Жрецы уже внесли золотой гроб внутрь храма, следом за ними вошли шесть сыновей императора и восемь его дочерей, одетые в снежно-белые одежды. Жрецы в черном увели белых ящеров, благородные саганы выстроились в строгую очередь по титулам и степени родства с императорской семьей, чтобы в последний раз поклониться владыке. Солнце стояло в зените, жар и духота делали каждый вдох пыткой, обжигая легкие запахом смерти. Будто душа того, кто лежит в золотом гробу, накрыла площадь в последней отчаянной попытке вцепиться, остаться или удушить, сжечь этот мир за собою. Очередь тянулась бесконечно медленно, я думала, что это не кончится, что мы простоим тут всю свою жизнь и так и умрем в этой очереди.

Дом Богини – просто колонны и алтарь, в ее храмах не бывает крыш. Солнце палило тут так же безжалостно, как и на площади. Золотой гроб стоял в центре, на алтаре, за ним выстроились сыновья и дочери императора. Наследный принц стоял у самого изголовья гроба. В простой белой одежде, с непроницаемым лицом, руки сцеплены в замок, светлые волосы гладко зачесаны назад. Губы сжаты в одну линию, отсутствующий взгляд, прямая спина, безупречная выправка, не шелохнется даже.

Император. Я низко поклонилась ему, даже не взглянув на того, кто лежал в гробу, и последовала за мамой и бабушкой к выходу. Мы стояли в очереди одними из последних. На прощание допускали исключительно саган, не людей. Вскоре из храма вырвался мощный столб огня, ударил в небо. Земляных хоронили в земле, водяных – в море, пепел ветренников развеивали по ветру, ну а огненных сжигали, оставляя невесомый, невидимый глазу пепел.

Похороны владыки произвели на меня тяжелое впечатление. Весь следующий день я провалялась в кровати с жуткой головной болью, не вставая и не отзываясь даже на ругань бабушки, и еще много времени спустя мне чудился запах горящей человеческой плоти.

Через три дня после похорон назначили день коронации. Все говорили, что император должен срочно жениться, чтобы не оставлять Империю без наследника. И действительно, первый Бал невест был назначен на вечер после коронации. Нам принесли приглашение от императора. Я не удивилась. Это первый Бал невест, он ничего не значит. На него приглашают почти всех дев-саган подходящего возраста. На второй бал из сотни отберут десяток дев, возможно, чуть больше, и уже среди них Его Величество будет выбирать себе невесту. Но мама и бабушка так радовались, волновались, суетились с подготовкой, будто я уже была избрана в число этих десяти.

Глава 5

Моя беззубая мама в редких случаях, оказывается, способна постоять за себя. В приглашении на Бал невест четко обозначили: «Дева в сопровождении одного родственника-л’лэарда и одной л’лэарди». Подходящего л’лэарда у нас не было, но сопровождающий женского пола мог быть всего один. Разумеется, бабушка считала, что этим сопровождающим должна быть она, но мама тоже хотела ехать со мной, и вспыхнул скандал. В конце концов мама под градом воплей, оскорблений, унижений и громоподобного бабушкиного топанья ногами была вынуждена в слезах ретироваться в свою комнату, но ведь она хотя бы попыталась сразиться!

Потом она плакала и жаловалась мне. Я ее похвалила за бой, но сказала, что надо было держаться до конца. Она почему-то обиделась. Отчего каждый раз, когда я говорю ей, что надо действовать и не сдаваться, она на меня обижается?

Все дни до коронации бабушка не оставляла меня в покое. Читала бесконечные нотации о том, как подобает вести себя благородной сагане. Дважды заставила поехать к своим приятельницам на утренние визиты, дабы помочь мне «набраться лоска». Приятельницы ее были столь же стары и скучны, как она, беседы меж ними велись о модных шляпках, недобросовестной прислуге и рецептах яблочного пирога, изредка скатываясь на грязные сплетни о чьих-то женах и мужьях. Тогда их голоса становились ниже и тише, глаза покрывались масляной влагой, кончики губ подрагивали в сдерживаемых ухмылках, казалось, они сейчас начнут облизываться, поглощая очередную скабрезность. Потом дамы вдруг мрачнели, голоса их суровели. Ах, негодяйка! Как же так можно! И поделом ей! И расходились, счастливые осознанием своей безупречности и недостойности других саган, сытые тщательно прожеванной пошлостью.

Сплетни пересказывались не прямо, а намеками, впрочем, более чем прозрачными, понятными даже мне, хотя они, кажется, считали, что я пребываю в счастливом неведении. Так я узнала, что милая л’лэарди Трагад в молодости наставила развесистые рога своему земляному, что это был громкий скандал. В ответ муж на много лет лишил ее поддержки стихии, оттого она сейчас выглядит гораздо старше, чем другие саганы ее возраста, и очень больна. А еще говорили, что кроме шести принцев и восьми принцесс у покойного императора много бастардов. Все свое правление он мечтал о наследнике, но с огненной душой родился только один ребенок – девочка. Наследный принц – самый младший, и, говорят, его родила не вторая жена императора, которая к тому времени уже была стара и, к слову, всю жизнь младшенького ненавидела, а какая-то другая женщина. Говорили и о внуке огненной принцессы, л’лэарде Анкрисе, который на год старше наследника, и о муже принцессы, который всю жизнь мечтал посадить на трон сына и плел интриги. Это меня поразило. Что же, на всю огромную Империю, на весь народ саган – всего двое огненной стихии? Трое, если считать принцессу?

Грустные это были дни. Тревога так душила мое сердце, что я, даже сняв ночью браслет-эскринас, не могла летать. Мне снились кошмары. По каким-то подземным пещерам за мной гналась бабушка с топором в руках и маской палача на лице, но за поворотом меня поджидал мертвый император – тянул обугленные, отвратительно пахнущие паленой плотью руки, тянулся бездонным черным ртом к моим губам, чтобы выпить из меня ветер.

Днем я пыталась заниматься своим делом – подготовкой к побегу. У меня даже был составлен план: для начала изучить город и его окрестности вживую, во сне и на картах, разузнать расписание кораблей в порту, куда идут, как на них пробраться, где спрятаться. Обдумывала возможность переодеться мальчишкой и наняться юнгой на корабль к иностранным купцам, где нет наших стихийников. Еще следовало бы раздобыть деньги. Попробовать летать вживую и просто улететь – это было бы прекрасно, да только где мне тренироваться? Не в узенькой же комнатке? Я несколько раз пробовала, конечно, но с такой тяжестью на душе никому не взлететь. Как бы мне перестать бояться, научиться вольно дышать даже в бабушкином доме?

* * *

Этим утром в столицу ворвался воин-странник, северный ветер. Похолодало, небо заволокли сизые тучи, запахло свежестью. Здесь, на юге, ураган растерял значительную часть своих сил, но бесстрашно шел грудью на противника, неостановимым потоком катился по узким улочкам, победно завывал на площадях и даже разбитый на сотню мелких сквозняков не терял азарта. Как наемный убийца, подло, в спину и из-за угла жалил изнеженных горожан, поражая наиболее уязвимых насморком и приступами ревматизма. В отчаянной драке он одолел затхлый дух покойного императора, три дня сжимавшего город в объятьях смертельной жары. Едва проснувшись, я распахнула окно и вдохнула острый запах зимы как исцеление.

Мой былой союзник, младшенький братец-ветер стыдливо затих, спрятался, когда старший шагнул через подоконник, приветственно протягивая мне закованную в латную перчатку ладонь. Сразу же испарились уныние и терзавшая меня три дня тошнота. Холод далеких северных ледников доспехом лег на мое тело, новые крылья развернулись за спиной – огромные, мощные, перья их были острее и жестче стали. Быстро и радостно застучало сердце.

Этим утром я, пожалуй, открыла новую истину, новое понимание своей стихии. Раньше я, быть может, и чувствовала это, но никогда не осознавала разумом.

Всего несколько дней назад я летала. И в том странном сне. И наяву у открытого окна парила над полом невесомая. Но и невесомость бывает разная. Мне почти смешон стал тот мой полет – дурманящий, пьяный, неуправляемый, рожденный лихорадочным, каким-то болезненным вдохновением. Теперь я знала, ощущала – можно летать и по-другому. И пусть мои стальные крылья тяжелы, они поднимут меня в небо, когда захочу, никогда не уронят, не предадут в бою, если я не предам их, они пронесут сквозь любую бурю. Только – о Богиня! – как же они тяжелы, до чего ж холодна и безжалостна сталь! Они не простят мне ни малейшей слабости.

Бабушка куталась в шаль и злобно ворчала на ураган. Стены дома надежно защищали от его когтей, но мой брат-наставник смеялся над ней, поджидая у крыльца. Мы каждый день выезжали из дому, но всего лишь на соседние улицы, к ее приятельницам, а сегодня нам предстояло куда более увлекательное путешествие. Как же мне надоело это мрачное предместье с его высокими заборами, приземистыми особняками, далекое не только от моря, гор, но и от столичной жизни! Я уже неделю жила в столице, а видела город всего два раза и ничего толком не разглядела. Я бы уже давно сбежала из дома исследовать город, но нельзя злить бабушку. Надо изображать очень послушную девочку, даже трусливую, чтобы у нее не возникло и тени подозрения. Для этого я два дня ходила за ней по пятам и ныла, что смертельно стыжусь своей неловкости на балу, никогда в жизни больше не решусь предстать пред благородным обществом и огненными императорскими очами. Бабушка, я умираю от стыда и ужаса!

Я столько причитала, что стала раздражать даже саму себя, но бабушка отчего-то подобрела. И хотя по-прежнему крайне уничижительно отзывалась о моей внешности, светских талантах и воспитании, теперь она заверяла, что таких дур, как я, среди дев много, а истинно воспитанные, как другие ее внучки и она сама в молодости, – явление крайне редкое. Но, поскольку у нее огромный опыт, она даже меня научит, как изобразить из себя нечто приличное.

Сегодня утром мы отправляемся в город покупать мне платье на Бал невест! Ну и на коронацию, разумеется. На оба мероприятия требовалось явиться в черном – в знак скорби по ушедшему императору, и в алом – это цвет императорского дома. Мама нашла самое пышное из своих вдовьих платьев и, вздыхая, пришила к нему красные банты. Купить обновку себе она не смела – у нас весьма скромные сбережения, а бабушка сказала, что мне понадобится много, очень много разных нарядов. Украшения она, так уж и быть, одолжит собственные.

Поздним серым утром под приветственный свист ветра мы вышли из дома. Бабушкин кучер с помощью хлыста и криков впрягал в экипаж черного ездового ящера. Рептилия извивалась, скалила зубы на хозяев, норовила уползти в теплый сарай. Ящеры мучительно не любят холодов. На севере они и вовсе не живут, там ездят на грохках. Вся наша поездка сопровождалась щелчками кнута по хребту бедного животного.

Я жадно прилипла носом к окошку кареты, завидуя пассажирам открытых экипажей. Как же это, должно быть, здорово – ветер в лицо, все видно, и ты всем виден. Можно улыбаться случайным прохожим, уличным продавцам сдобы, раскланиваться с седоками в соседних экипажах.

Проехав длинную, мощенную брусчаткой улицу с красивыми домами, мы оказались на следующей, огромной. Наша карета замедлила темп перед потоком экипажей, верховых ящеров, грохков, прохожих. Далеко впереди виднелась площадь с высоченной скульптурой крылатого воина, что стоял на носу каменного корабля.

По обе стороны от проезжей части – широкие тротуары, мощенные разноцветным камнем, а за ними… витрины.

Как только мы выбрались из кареты, я застыла с открытым ртом. Мы стояли у мраморных ступеней дворца, самого настоящего дворца, с колоннами, стеклянными стенами, и там, за ними, в роскошных платьях, во фраках танцевали големы-манекены! Приезжие и горожане с детьми толпились у витрин, ахали, показывали пальцами. Я даже вдруг почувствовала превосходство перед ними – я, сагана, императорская невеста, захожу в этот дворец покупать платье, а они могут только разглядывать витрины. Баловницей судьбы себя ощутила.

Мы вошли в широко распахнутые двери, и я, как маленькая, ухватилась за мамину руку, боясь потеряться. За витриной не было видно, сколько здесь народу. Мужчины и женщины, саганы и люди, одни богато, как на праздник, разодетые, другие – в тусклом, сером, как вон та девушка в белом переднике горничной, зачарованно гладящая сверток ярко-алого шелка. Все они одновременно громко разговаривали, торговались, ссорились, и рокот этой толпы многократным эхом отдавался под высокими гулкими сводами.

– Тут часто крадут кошельки! Надо быть осторожней! – сказала бабушка. – Сибрэйль, ну что ты опять!

Я застыла перед самым настоящим водопадом: шелк, атлас, парча, сверкающие потоки золотого, багряного, лазурного, зеленого – все это падало с высоты, и мне нестерпимо хотелось броситься в эту гору роскоши, утонуть в шелке, наверняка холодном и нежном на ощупь, как вода.

Бабушка уверенно повела нас по широкой мраморной лестнице, на ступенях которой стояли продавщицы с ящиками носовых платков, перчаток, лент, кружев. Мне хотелось останавливаться у каждого прилавка и все это рассматривать, трогать – в нашем маленьком городке, в тесных магазинчиках с унылыми приказчиками за конторкой и стыдливо спрятанными в углах товарами, даже представить невозможно было, что такое изобилие существует в природе! Но я боялась потеряться в толпе, потому спешила за мамой и бабушкой. Бабушка вывела нас в маленький темный коридорчик, следом – в большую полукруглую комнату, отделанную зелеными обоями, заставленную множеством манекенов в платьях.

– Л’лэарди Верана, л’лэарди Верана! Добро пожаловать, добро пожаловать! – Маленькая человечка в зеленом платье бросилась нам навстречу. Пухленькая, подвижная, само воплощение элегантности – от кончиков зеленых туфелек до блестящих каштановых волос, уложенных на голове в кокетливую и затейливую розу, она с порога обдала нас приветливостью и ароматом фиалок. Я не могла не улыбнуться в ответ. Даже бабушка улыбнулась. У этой человечки был редкий талант – тепло относиться к людям: я не почувствовала в ее приветливости ни капли фальши. Через две минуты мы сидели в креслах и взахлеб рассказывали, какие платья нам нужны. Девушка в черном фартуке принесла нам чай. Я не вытерпела – вскочила, пошла разглядывать платья на манекенах. Дорогие. Вот это, из зеленой парчи, расшитое каменьями, похоже на то, что было на л’лэарди Трагад на балу.

– Оно чудесно, не так ли? Но слишком тяжелое для такой юной девушки, как вы. К тому же вы ветренница. Вам нужно что-то совсем легкое, воздушное. – Человечка, которую бабушка звала Доротеей, тут же оказалась рядом, – Но можно найти что-то более легкое и в то же время похожее. Что вам здесь нравится, какая деталь фасона?

– Я хочу платье, которое бы не слишком стесняло мои движения и к тому же шло мне.

– Со вторым пожеланием будет совсем легко, – засмеялась она. – С первым тоже не слишком сложно. Вопрос в другом.

Понизила голос, наклонилась совсем близко ко мне:

– Кем вы хотите быть?

– Кем я хочу быть? – переспросила я, недоумевая.

– Одежда – это нечто большее, чем просто защита от холода или показатель богатства. И даже больше, чем украшение, призванное утереть нос соперницам и привлечь внимание женихов. – Она говорила очень тихо, доверительно, будто передавала мне какой-то очень важный секрет. – Одежда – это язык, который все понимают, но мало у кого хватает способностей на нем говорить. Вы меня понимаете?

– Не совсем, если честно.

– Суть в том, что всего один лишний бант, или оборка, или даже немного другой оттенок ткани – и окружающие будут думать о вас уже совсем по-другому. Одна полоска кружева способна целиком изменить впечатление о вас. Каждая деталь, каждая пуговка важна, вот как! Так кем вы хотите быть?

Я задумалась. И вспомнила. Наверное, в моем лице что-то поменялось, потому что Доротея торопливо отступила от меня, глядя удивленно.

Я хочу быть свободной. Так что же я делаю в этой комнате, где даже эта милая женщина разговаривает со мной снисходительно, как с ребенком под неусыпным взором бабушки? Зачем выбираю платье на праздник, на котором не хочу присутствовать?

– Боюсь, у вас нет такого платья, – сказала я очень тихо. – Пожалуй, выберите для меня что-нибудь… как для девушки, которая очень хочет замуж.

– Сибрэйль участвует в Императорском отборе невест! – Бабушкин голос даже дрогнул от гордости. – Нам нужно нечто совершенно особенное!

Ее глаза горели. В этот миг она казалась счастливой и даже будто стала немного легче, стройнее. Маленькое кресло уже не скрипело под ней угрожающе, чай стыл, принесенные служанкой пряники так и лежали на блюдечке – она не обращала на угощение ни малейшего внимания.

– О! Так я, возможно, имею честь одевать будущую императрицу?! – Доротея всплеснула руками.

Я криво усмехнулась и отошла в сторонку, к маме. И дальше развернулась битва бегемота и змеи. Змеи – той самой подколодной, пригретой бегемотом на груди. Бабушке нравились громоздкие, неуклюжие, усыпанные рюшами, бантами, драгоценными камнями и вышивкой платья. Доротея ни разу ей не возразила. Она восхищалась бабушкиным вкусом, фигурой и знанием моды, но принесла два платья – одно черное кружевное, второе – алое шелковое, оба на первый взгляд весьма скромные, и в конце концов мы купили именно их. Я ушла из магазина, преисполненная восхищением и уважением к этой храброй человечке. Она отстояла мое право быть красивой на будущем приеме. Я бы, конечно, тоже сражалась, но так искусно я не умею, бой был бы кровавым.

* * *

Я уговорила маму погулять вместе по городу Бабушка, пребывая в благодушном настроении, согласилась нас отпустить и уехала домой в одиночестве. Я взяла маму за руку, как в детстве, и мы пошли мимо витрин к виднеющейся далеко впереди статуе крылатого воина. Мимо нас спешили прохожие, в основном человеческой расы. Я вертела головой им вслед, останавливалась у витрин, глазела на экипажи, мама смеялась:

– Сибрэ, ты как ребенок!

Ох, мама, хотелось бы мне быть ребенком, приехать в этот город на два-три года раньше, чтобы влюбиться в него, гулять по широким улицам, не страдая от колючки в сердце. Мама, ты знаешь, что сказал мне отец перед тем, как уйти в свое последнее плавание?

«Сибрэ, быть ветром – это хорошо, но ветер – очень опасная стихия. Если у тебя не будет ничего, кроме ветра, тебя развеет. Забудешь прошлое, потеряешь себя, пылинкой на ветру будешь, и чужие равнодушные люди будут на тебя дуть, управляя полетом. А если ты развеян, собрать себя по частям трудно, почти невозможно, да и не дадут тебе это сделать те, кому удобно, чтобы ты плясала под их дудку. Поэтому у тебя всегда должен быть стержень стальной. Ветер хорош во всех частях тела, кроме головы, а в голове должен быть огонь, или самоцвет, или дерево – что-то, чем ты дорожишь больше жизни, что бережешь, растишь, ради чего учишься летать, понимаешь? Какой-то нерушимый жизненный принцип, который будет управлять твоим полетом».

Я наконец-то вспомнила, папа. Спустя столько лет. В нашей тихой долине, в домике на краю крохотного провинциального городишки, не было ветра сильнее меня, некому было меня развеять, не было чужой воли, чтобы меня укротить, и будничный уклад нашей мирной жизни целиком подчинялся моим капризам. Возможно, поэтому я выросла… собою. Но был бы у меня тот стержень, о котором ты говорил, я бы уехала из Империи сразу же, как достигла совершеннолетия, или немного раньше. Уговорила бы маму или сбежала одна – неважно. Не ждала бы наступления рокового часа, спокойно бы все подготовила к побегу. О чем я только думала, чего ждала? Как могла жить почти беззаботно и счастливо, зная, что над моей головой нависает топор палача? Даже мама часто задумывалась, плакала. Прошло бы еще несколько лет, и все окружающие, даже не саганы, поняли бы, что с моей стихией что-то не так.

Я все еще слаба, но я постараюсь, папа. У меня есть мой принцип. Свобода – мой огонь, ветер – моя драгоценность, которую я никому не отдам. Дерево, которое я выращу, – дороги этого мира и мой личный путь, который я пройду, чтобы превратиться из слабой девчонки в могущественную стихийницу, не уступающую в силе даже императору.

Гарты с огромной высоты своих крон роняли мне под ноги красные листья, ветер гнал их вместе с пылью по широким тротуарам. Я вдыхала холодный воздух, терпко пахнущий осенью и морской бурей, как живительный эликсир силы. Девушка-цветочница на ступенях кондитерского магазина зябко куталась в шаль, уличные торговцы прятали прилавки от ветра, пожилой разносчик газет в поношенном пальто с заплатками догонял разлетевшиеся страницы, и даже голос шарманки в руках уличного музыканта, казалось, дребезжал от холода. Рычали, выли запряженные в экипажи ездовые ящеры, горестно приветствуя грядущую зиму. Я никогда не видела столько ящеров одновременно. В нашей провинции их мало, в основном мелкие, они бегают на задних ногах, помогая себе хвостом. У нас предпочитают грохков. Я их любила больше ящеров, потому что они похожи на единорогов, только у них два рога, и оба ветвистые. В столице я увидела новый вид ящеров – носильщики. Они все огромные – некоторые с целый дом. И какого же размера должны быть помещения, в которых их держат? На шипастых горбатых спинах они медленно несут палатки с саганами. Чешуя некоторых покрыта позолотой, серебром, инкрустирована драгоценными каменьями. Клыки такие огромные, что им под силу перекусить человека пополам, и клыки эти страшные, сверкающие ослепительной белизной, тоже с позолотой, с камнями, с вырезанными по кости узорами! Я и не представляла, как можно заставить таких огромных, опасных животных повиноваться человеку. Страшно даже, когда эта громадина плывет по улице – ей так же легко дотянуться до тебя гневной пастью на узкой шее и откусить голову, как сорвать яблоко с дерева.

* * *

Я увидела столицу хмурой и ветреной, холодной и равнодушной, но, пожалуй, не злой. Разлет гранитных мостов над многочисленными протоками дельты синеглазой Гаэтаны, широкие прямые улицы – такие длинные, что терялись у горизонта. По ним, казалось, идти можно бесконечно, и никогда они не прервутся, забредешь куда-то в другой город, на другой конец мира, а может, и вовсе за грань. Саганы, люди всех рас и народов – их так много, они мелькают впереди на тротуарах, теряются в домах, переулках, среди других прохожих так быстро, что вскоре перестаешь обращать внимание и на необыкновенную одежду, и на экзотическую внешность. Мне казалось, настоящие хозяева этого города – огромные гранитные статуи. Их много, на каждой площади, вдоль улиц – воины, моряки, крылатые ветренники, ангелессы Богини, – и в сером равнодушии их лиц я читала прощение. Да, этот город равнодушен и к беднякам, ежащимся от ветра, и к блеску экипажей знатнейших саган, к варварскому великолепию их хищных ящеров, к искусству дрожащего от холода уличного художника, упорно поджидающего желающих быть нарисованными в столь пасмурный день. И его равнодушие – бальзам на мою душу. Кто сказал, что лучше хоть какое-то чувство, чем невостребованность, и что забота близких всегда предпочтительнее одиночества? Ах, я бы блуждала в этом городе одна, чужая среди чужих. К сожалению, слишком много желающих позаботиться о моем счастье.

Мама собиралась экономить, но не удержалась, купила маленькую шкатулочку из ракушек, потом горсть жареных морских ягод трерфаров, соленых и резких на вкус, как слезы. Первые капли дождя упали с неба, и это стало поводом спрятаться в маленьком, но очень дорогом кафе. Мы сидели за высокими мраморными столиками. Несмотря на то, что еще был день, из-за хмурой погоды здесь горели масляные лампы, встроенные в чрезвычайно странные светильники – в виде разноцветных стеклянных крабов. На стенах в железных рамах развешаны картины, изображающие бушующее море, корабли в порту и подводный мир: рыбок, крабов, осьминогов. Мороженое в хрустальной вазочке, белое и зеленое, пронзенное какой-то морской водорослью и украшенное сверху черными блестящими ягодами, больше похожими на жемчуг, бело-синими цветочками, со съедобными, как сказала мама, лепестками – самое необычное в моей жизни лакомство. Мне казалось, мы попали во дворец, ничем не уступающий императорскому. Кафе было похоже на крохотный амфитеатр – всего шесть столиков на небольшом возвышении, а внизу девушки в белых платьях и поварских колпаках, кокетливо надетых набекрень, готовили сладости прямо у нас на глазах. Все столики были заняты: двое мужчин-саган, водяной и земной, дамы в богатых платьях, человеки.

Мама заговорила о женихах. Перебрала в памяти всех своих знакомых, раздумывая вслух, у кого из них неженатые сыновья. Любому сагану будет за честь взять в жены императорскую невесту. Странное дело!

Она должна была знать, как неприятна мне эта тема, она даже соглашалась со мною когда-то, что замужество, и в особенности зависимость от мужа, – не самая приятная вещь в жизни женщины, много жаловалась на отца, рассказывала печальные случаи неудачных браков знакомых саган и людей. Какой же радостью, предвкушением блестят ее глаза сейчас! Как она обращается ко мне, будто абсолютно уверена, что я разделяю ее матримониальные планы! А потом мимолетно роняет, как хорошо, что я становлюсь послушной, выкинула эту дурь из головы. Императорский бал превратил капризного ребенка в настоящую девушку.

Моя стихия – дурь! Впервые в жизни мне захотелось ударить мать. Вместо этого я попыталась сменить тему разговора:

– Первыми правителями нашей страны были ветренники. Это они построили столицу. Чувствуешь, сколько в ней свободы?

Она пропустила эту фразу мимо ушей, тогда я не выдержала. Тихо, чтобы за соседними столиками не услышали, близко к ее уху:

– Мама, ответь мне на вопрос. Ты называешь стихию дурью. Она совсем ничего не значит по сравнению с возможностью создать семью, например. Так?

– Да, – она настороженно кивнула.

– Так почему мужчины этой дурью так дорожат? Они намного тупее нас, женщин? Вряд ли, ведь именно они решают судьбу страны и нашу. Так почему? Зачем им эта дурь?

Мама замолчала, поджала губы. Радость стекала с ее лица, как выплеснутая из стакана вода. Подозвала девушку-официантку, расплатилась и пошла к выходу. Десять шагов мы прошли под проливным дождем молча. Потом она резко обернулась ко мне и сказала сквозь стиснутые зубы со злобой, как еще никогда со мной не говорила:

– Не смей! Еще раз. Никогда не хочу слышать о твоей проклятой стихии! Я тебя выпорю, поняла? И больше ни одной конфеты, ты сладкого у меня месяц не увидишь!

Я бы расхохоталась на такую угрозу, если бы мне не хотелось плакать. Но зарыдала мама:

– Тебя убьют! Если узнают, что ты браслет снимала. Если ты где-то в обществе такое ляпнешь. А ты скажешь, ты же не умеешь себя вести, совершенно.

Будь спокойна, мама, я и тебе больше этого не скажу.

Глава 6

Бабушка накричала на горничную за нерасторопность. Она любила орать на слуг. У большой и толстой, почти как бабушка, Имины от ее криков лицо краснело до самого лба и начинали дрожать руки. Она еле сдерживала слезы. При бабушке плакать боялась – та за слезы могла и побить, мол, нечего пытаться ее разжалобить, когда сама виновата. Оставалось жаловаться на жизнь повару, тоже толстому, но лет на десять ее моложе. Толстый повар слыл первым бабником на нашей улице, даже мне говорил комплименты. Кажется, Имина была в него влюблена, а она его раздражала – он отвечал ей отрывисто, старался спрятаться.

Как много ветер может узнать, гуляя по узким комнаткам старого темного дома! Но в тот день мои чувства были как-то особенно обострены, хотелось рыдать вместе с горничной. Даже мое собственное несчастье как-то отступило, показалось незначительным. Девятнадцать лет, внешность пусть не ослепительной красавицы, но не так уж и плоха, в женихах, пусть ненадолго, но сам император.

Для меня моя жизнь недостаточно хороша, а для кого-то – невозможная мечта. Приближающаяся старость, ревматизм, злобная хозяйка, от которой целиком зависит твой кусок хлеба и крыша над головой, и за всю жизнь ни одного романа, пусть даже мимолетного. Он, пухлощекий и красивый, порой роняет в твою сторону два ласковых словечка, ценных, как вода для жаждущего в пустыне, и так хочется надеяться. Три месяца отказывала себе в пирожных из кондитерской за углом, сшила новое платье – для него. Но он уже торопливо уходит, а за углом кокетничает с посудомойкой, юной и смешливой.

Имина причесывала меня для коронации, а мне хотелось оттолкнуть ее руки, вынырнуть из этого омута беспросветности. Что со мною, откуда мне знать о пирожных и новом платье горничной? Задыхаюсь от чужой боли, к счастью, прическа уже закреплена шпильками. Имина отходит в сторону, бабушка несет новые серьги – огненно-красные рубины в тяжелой, мрачной золотой оправе, торжественно вдевает в мои уши. Мне не нравится эта массивная вычурность, но сами камни чудесны, а тяжеловесная оправа смотрится на удивление гармонично в сочетании с моей длинной шеей и узкими плечами. Доротея выбрала для меня полупрозрачное черное платье из двух слоев кружева, подвязанное под грудью алой лентой. Высокая прическа создает впечатление, что мои волосы густы и роскошны, что неправда. Бабушка с мамой еще хотели накрасить мне губы и подвести черной краской глаза – еле отбилась. Зачем ветру краски? Он ветер, а не застывшая картинка на полотне придворного художника.

Всю дорогу думала об Имине. Надо будет поласковее с ней обращаться. И купить ей то пирожное. И у бабушки выпросить денег на карманные расходы, а если не выйдет, то у мамы, потому что нужно копить на побег.

Я, наверное, никогда не узнаю столицу до конца, и, даже когда улечу, она останется в моей памяти чужим, неизведанным местом. Думала, мы поедем в храм Богини, где прошла церемония прощания с императором, но ящер вез нас по каким-то незнакомым улицам, на сей раз довольно узким, тесно застроенным высокими домами в пять-шесть этажей. Из всех окон свешивались алые ленты. Мы проехали мимо длинного шествия, участники которого несли огромную медную тарелку с зажженным на ней костром. Из окон кареты я впервые увидела Центральный столичный рынок – гвалт здесь стоял неимоверный, в нос ударил запах выпечки, рыбы и чего-то неприятного, похожего на мокрую плесень. Торговали только уличной едой и выпивкой, музыканты выкрикивали верноподданнические гимны, кто-то подвыпивший противным голосом визжал, как свинья на скотобойне: «Да здравствует император!»

– Мы едем не в тот храм, где прощались с умершим? – спросила я бабушку.

Она вздохнула, ужасаясь моему невежеству. Тот храм Богини, оказывается, всенародный. Души мертвых принадлежит миру и всем, кто в нем живет. Каждый может войти и преклонить колени на том месте, где сожгли тело владыки, каждый там может обратиться к Богине и к душам стихий с просьбой. Огненный храм – совсем другое. Он для избранных. Он символ власти земной, покровительства, которое Богиня оказывает императорской семье, резиденция ее земных наместников. Он возвышается на холме, над Центральной площадью, как над миром. Только саганы, дети Богини, имеют право входить под его своды.

Мы увидели храм издалека. Его башни с витражными окнами, темные, с багровыми проблесками, похожи на взметнувшийся к небу костер. Он и впрямь возвышался над морем столпившихся на площади людей, громадный, но, казалось, почти невесомый, и даже в сумрачном свете солнца, едва пробивавшегося сквозь тучи, огромный рубин на его вершине пылал ослепительно ярко.

Экипажи останавливались чуть в стороне от площади. Бабушка быстро нашла глазами стайку одетых в белое девушек, подтолкнула меня:

– О, а вот и другие невесты! Л’лэарды Дилад, дочери четы Миренни.

– Л’лэарди Верана! – всплеснула руками в черных перчатках сагана средних лет. – А ведь вы говорили, что ваша внучка тоже невеста!

– Да, разумеется, позвольте вам представить, Сибрэйль Верана, моя внучка.

Дамы вежливо раскланялись, но позволили себе удивиться:

– Почему же она так странно одета? Ведь невесты непременно должны быть в белом!

– Что? – Бабушка изменилась в лице. Обвела взглядом дев-невест – действительно одетых в белое – и, как мне показалось, зашаталась, будто готовая упасть в обморок.

– Почему в белое? Ведь сказали же… траур…

– Так ведь белый – это цвет и невинности, и траура тоже. Где это видано, чтобы невесты были одеты в черное?

Не дослушав, бабушка отвернулась от усмехающейся дамы, схватила меня за руку и поволокла к карете. Она бежала тяжело, медленно, ловя ртом воздух, но с бегемотьей мощью сметая всех на своем пути. Заскочила в карету, заорала:

– Гони!

Свистнул кнут, наш черный ящер взвыл от боли, рванулся так, что чуть не опрокинул карету, бабушка упала на меня, придавив к стенке, я едва не задохнулась. Мама не успела за нами, я увидела ее в окошко, заламывающую руки.

Все экипажи ехали к месту коронации, все ящеры-носильщики шли туда же; с барабанами, факелами и лентами торжественно шагали по тротуарам жрецы стихийных орденов; толпы богатых горожан, бедняков и заезжих моряков текли к Огненному храму – и только наша карета неслась против движения, я спиною чувствовала сотни удивленных взглядов. Когда доехали, дом был пуст, все слуги тоже ушли в город праздновать коронацию. Оставшаяся в одиночестве Имина открыла нам дверь. Бабушка так громко ругалась, что охрипла. Я никогда не думала, что моя бабушка, этот заносчивый образец добропорядочной светской матроны, знает словечки из лексикона пьяных матросов.

Я поспешно переоделась в то белое платье, в котором была представлена ныне покойному императору, повязала под грудью алую ленту, сорванную с черного платья. Моя безупречная прическа безобразно растрепалась, но поправлять ее времени не было. Однако бабушка нашла выход – зашвырнула в карету Имину вместе с грудой гребней и шпилек:

– Приведи ее в порядок! Быстро!

Всю дорогу я просидела, скорчившись, на полу кареты, горничная беспощадно дергала мои волосы. Новая прическа была сооружена как раз к тому времени, когда мы подъехали к Огненному храму. Я потрясла головой – волосы были закреплены надежно, но так туго, что болела кожа.

И все-таки мы опоздали. Когда входили в храм, церемония уже началась. В распахнутых вратах храма стояли воины в сверкающих золоченых доспехах. Уставились на нас, колеблясь, но все же разомкнули копья, позволив нам пройти.

Все было алым: колонны и стены, стрельчатые своды, лица саган. Алым и темным, ибо солнце с утра закрывали плотные тучи. Его Императорское Величество стоял у алтаря в свите жрецов в багровых мантиях. Внизу были расставлены низкие скамейки, но саганы не сидели, а стояли вдоль них.

– Тебе в первый ряд, – шепнула бабушка и бросила меня, заторопилась, пробираясь в середину одного из задних рядов, где уже стояла мама. Все оглядывались на нас.

Я вдруг почувствовала, что не смогу пройти по узкому проходу мимо этих недоумевающих лиц, под торжественный грохот барабанов, отвлекая взгляды от алтаря, где начиналась главная церемония века. Велико было искушение просто сбежать. Но меня уже заметили, бегство привлечет еще больше внимания, будет выглядеть более странно и нелепо, чем опоздание. И я заставила себя сделать первый шаг и еще один. Под взглядами толпы чувствовала себя так, будто тысячи жуков-скарабеев не просто бегут по спине, а съедают кожу, подбираясь к внутренностям.

Девы-невесты стояли перед самым алтарным возвышением плотной стеной, я не знала, как среди них втиснуться, поэтому осталась стоять в центре, в проходе.

Пол, стены дрожали от грохота барабанов, грома труб. Низкая, рычащая, странная музыка. Если бы у огня был голос, он звучал бы именно так. Страшно! Словно наяву вижу – снова слышу потоки безжалостного огня, стою над жерлом готового выплеснуться вулкана. Люди обращаются к своим богам с помощью слов. Но наша Богиня предпочитает музыку. Слова слишком тихи, неубедительны, часто глупы; только сказанное музыкой истинно. Когда-то саганы пели, а не говорили; музыка была нашим первым языком.

И поднимаются жрецы в сером, и звучит другая музыка, я сжимаю ладони в кулак, до боли вонзая ногти в ладони, сдерживаю себя – это мой ветер, как непреодолимо хочется распахнуть крылья, лететь, петь!

И встают жрецы в синем, и третья мелодия вливается в песню, тонкая, шелковистая, журчащая.

Встают жрецы в черном – низкий подземный грохот разрывает уши, и слушать становится совсем невыносимо, кто-то пригибается к земле. Я вижу, как девы-невесты по соседству со мной закрывают руками уши, некоторые кричат. Усилием воли заставляю себя стоять прямо, с опущенными руками.

Жрец подает корону на красной бархатной подушке, император сам надевает ее себе на голову. Ослепительным живым огнем пылают вмурованные в корону камни – белые, багряные, желтые, синие, их свет вытягивается в иглы, вонзается в череп владыки, и я вижу, как ужас искажает его лицо, губы растягиваются в оскал, широко распахнутые глаза, кажется, вот-вот вылезут из орбит. Но он делает судорожный вдох, поджимает губы – и в один миг его лицо вновь становится спокойным, осанка безупречно-гордой, но по-прежнему руки сжаты в кулаки, судорожно подергивается правая щека, рыжие глаза горят безумием, и я понимаю, что императору все еще очень больно.

Смолкает музыка. Владыка поднимает руки, и в его ладонях появляется шар, похожий на большой мыльный пузырь, переливающийся всеми цветами радуги. Шар растет, становится огромным, размером едва ли не больше самого владыки. Абсолютную тишину прерывает пронесшийся по залу вздох. Император разводит руки, и шар, отрываясь от его ладоней, летит в открытое небо – над алтарем нет крыши. Несется к облакам, исчезает из глаз… и где-то далеко-далеко на невероятной высоте гремит взрыв такой силы, что по храму, по самой земле прокатывается дрожь.

Саганы опускаются на колени. Я не сразу соображаю опуститься тоже.

– Да здравствует император! – грохочущая лавина бьет по моим бедным ушам.

Саганы поднимаются. Владыка сходит с алтаря и в сопровождении жрецов идет к выходу из храма. Я стою прямо на пути торжественной процессии. Приходится шагнуть в сторону, сильно потеснив рядом стоящую деву, и все-таки на полшага вперед, чем стоят все остальные невесты. Чувствую, что заливаюсь краской. Моя проклятая невезучесть, и тут неловкость, и опять нарушение этикета, опять позор!

Император проходит мимо, задев меня краем алой, расшитой золотом мантии. На его смуглом, сухощавом теле воина золоченые, усыпанные рубинами парадные доспехи, на золотом поясе висит меч, тяжелая корона на гордо поднятой голове, но я замечаю, что правая щека все еще подергивается, глаза горят каким-то лихорадочным ярким огнем, взгляд прыгающий, и понимаю, что ему еще больно, возможно, так же, как и в тот первый миг, когда он надел Венец четырех стихий. И в этот самый миг моя непочтительная, полная презрения душонка вдруг проникается уважением к тому, кто несет на себе бремя императорской власти.

* * *

– Его Светлейшее Императорское Величество, Огненный Князь, Владыка земель Южных и Темных, Темного и Марузского океанов, герцог Дабели, король Гриарда и Вьюнга, наместник Богини на Юлиртаре, Авердан Шесто-о-ой!!!

– У-у-у!!!

Долгий путь кроваво-красных каменных ступеней ведет вниз – из храма на площадь, где ликует народ. Император останавливается на вершине, у самых врат. Его окружают жрецы в алом, многочисленные братья и сестры и девушки в белом. Я среди них. Его красная мантия бьется ветром о ступени, задевая стоящих рядом, в том числе и меня.

Император говорит. Его речь разносится над толпой подобно грому. Я верю ему. Верю, когда он говорит о величии и могуществе нашей страны – глядя на него, в это трудно не поверить. Верю, когда говорит о будущем процветании, когда клянется в верности и вечном служении стране, когда обещает защиту и справедливость каждому, здесь живущему.

Жрецы в алом выкрикивают имена. Многочисленные владетельные л’лэарды поднимаются по ступеням, опускаются на одно колено, клянясь в верности, каждый подносит распахнутую шкатулку, в которой драгоценный камень – яркий, пылающий, до краев наполненный одной из стихий.

Вслед за л’лэардами – люди. Седой наместник императора во Вьюнге, человеческая знать, главы столичных гильдий. Каждый несет какой-то дар.

Наместник из Вьюнга – охапку каких-то веток с длинными рыжеватыми листьями. Купеческая гильдия – разворот золотой парчи. Оружейники – усыпанный драгоценными камнями меч. Девушка в белом платье, как у невесты, но с передником и цветами в волосах, встав на колени, предлагает императору на белом полотне слепяще-белый хлеб. Она из гильдии пекарей, я позже узнаю, что это ремесло в столице в особом почете. Мясники подносят живого белого кролика. Смуглые послы из далекого Лиава от имени своего короля – драгоценное красное дерево, сложенное в форме корабля, мечи и ездового ящера в усыпанной драгоценными камнями сбруе – черного как смоль, прыткого, как огонь, с узкою мордой, коронованной высокими гребнями, узким и длинным телом, больше похожим на змеиное, – я таких никогда не видела. Градоправитель на бархатной подушке передает императору символический ключ от столицы, золотой, огромный.

Жрецы в красном вручают невестам корзинки, полные золотых монет. Одна за другой девы спускаются по ступеням в толпу, и я иду за ними. В первых рядах знать, дальше представители гильдий, им мы уже бросаем пригоршни монет. Ловят жадно, но перед нами расступаются.

Чем дальше мы уходим от храма, тем беднее выглядит толпа. Какой-то оборванец нагло запускает руку в корзинку девы, идущей впереди меня. Это сигнал. Нас плотно окружают, я понимаю, что лучше возвращаться обратно, бросаю полную пригоршню монет в толпу и разворачиваюсь, но тут какой-то лысый здоровяк вцепляется в ручку моей корзины. Краем глаза я вижу, что деву, шедшую впереди, повалили наземь. Я, крепко прижав корзину к себе обеими руками, бросаюсь к упавшей сагане.

Народ уже дерется над ее телом за корзину. Я бросаюсь в драку. Императорскую невесту бить решаются не все. Некоторые отступают, мне удается схватить за руку упавшую девушку, однако тут же толстая баба в цветастом переднике, дохнув на меня из гнилозубой пасти запахом тухлой рыбы, рвет мою корзину на себя – сыпятся монеты. Эта толстуха мне чем-то неуловимо напоминает бабушку, и я с огромным удовольствием ударяю ее по лицу. Она отшатывается, но вокруг меня руки, руки, руки, лица! Они воют и тянутся ко мне. Я выворачиваюсь, прячу корзину, пытаюсь добраться до упавшей – кажется, по ней уже кто-то прошелся, она так отчаянно кричит!

Нам все-таки пришли на выручку несколько мужчин, сагану подняли, увели прочь из толпы. Впрочем, без корзины с монетами она перестала быть интересной народу, их пропустили, а меня, казалось, вот-вот задушат! Даже сумасшедшая идея снять браслет-эскринас и защищаться ветром на какой-то миг перестала казаться мне невозможной, но тут подоспели жрецы в красном. Их тяжелые посохи обрушились на спины этих упырей, молодой черноглазый жрец схватил меня за руку, потащил за собой.

– Не надо было заходить так далеко в толпу! И надо было просто бросать монеты, они бы дрались за них, а не вокруг вас! В крайнем случае бросить в них корзиной! – прошипел он мне.

Я злобно вскинула на него глаза: а раньше нам не могли объяснить правила безопасности?! Я растерялась. Как он смеет читать нотации императорской невесте?! Вырвала у него руку, повернула обратно. Там, где упала сагана, сейчас образовался свободный пятачок, люди отступали от размахивающих посохами жрецов. На земле неподвижно лежал здоровяк, из его носа или из рта на землю стекала кровь, сливаясь в небольшую лужицу. Я торжественно вытряхнула оставшиеся золотые монеты ему на спину, швырнула корзинкой в толпу, надеясь попасть кому-то в лицо, и только после этого последовала за молодым жрецом.

* * *

Барабаны гулким эхом отдаются в моем сердце. Мы стоим на спинах ящеров-носильщиков, на помостах, увитых белыми цветами. Каждый ящер несет по четыре невесты. Сколько же их всего? Море. Белое чешуйчатое море залило все проспекты столицы. Девушки в белом на белых помостах бросают в толпу цветы. Я запускаю руку в свою корзинку – срезанные так небрежно, по самые бутоны, розы рассыпаются прямо в пальцах. Шелковые лепестки порваны, порублены и пахнут так, словно отчаянно кричат: «Жить!» Ветер сдувает их с моих ладоней, бросает белую нежность на черное полотно сюртуков каких-то рабочих, торговок, горничных и прочего люда, столпившегося у дороги.

– Да здравствует император! Да здравствует император! – повторяют тысячи, миллионы голосов. Вся столица. Весь мир.

Его красная мантия хлопает на ветру далеко-далеко впереди, мне приходится приподыматься на цыпочки, чтобы увидеть.

Братец-ветер рычит, рвет подолы платьев, неприлично обнажая щиколотки невест, треплет волосы. Каштаново-вишневый локон моей соседки то и дело касается моего плеча, но меня это не раздражает. Она высокая, статная, у нее золотые глаза, а кожа и тело, обтекаемое складками полупрозрачной ткани, как у надменных статуй из храма Богини. Она красива величественной мощью горной гряды, облитой золотом заката, опасной молчаливостью пустыни, ласковой женственностью лесной чащи в дни весеннего пробуждения – земляная! Все невесты красивы. Мы стихия, мы жизнь этой планеты, и кто-то в толпе выдыхает:

– Богини…

Я слышу голос каждого, бесчисленное множество голосов, чувствую каждый запах и мятную озоновую тяжесть свинцово-серых облаков в своих руках, будто я небо и воздушный океан над миром. А Солнце спряталось. Не шепчите, что в день коронации это плохая примета, как и буря, идущая с моря, и первая молния, что вскоре расколет небосвод, – Солнце спряталось, чтобы не затмевать огонь хозяина мира сего!

Грохочут барабаны, завывают трубы. Музыканты? Нет! Это ветра и ураганы, морские течения и подземные вихри лавы приветствуют императора смертных, как равного себе.

* * *

Я не знаю, как называлась та улица, на которой воздвигли новый Императорский столб. Вокруг каменного пьедестала заложили сквер, совсем недавно, судя по черной рыхлой земле и молодым деревцам. Если привстать на цыпочки, то между черепичных крыш, знамен, плюмажей, голов ящеров можно увидеть вдали море, пустынный берег, мачты. Дорога была слишком узка, ящеры почти задевали боками стены домов – к радости зевак, которые толпились на балконах, по пять-десять человек на каждом, тянули руки к снежной белизне чешуи, будто желая украсть серебро инкрустации. Некоторые взбирались на крыши – братец-ураган все пытался оторвать от трубы босоногого мальчишку, и так еле державшегося на скользкой черепице.

Наш ящер так далеко от императорского. Я завидовала даже тем, кто стоял на балконе: это было гораздо ближе.

– Дар Императора столице! Вечный свет!

– У-у-у!!!

Мне все-таки удалось его увидеть. Четыре ветренника шли по воздуху, неся на плечах золотой помост, на котором стоял Император. Его доспехи сверкали ослепительно, несмотря на тусклый солнечный свет. Под тяжелой короной я не могла узнать его лицо – оно вдруг показалось таким старым!

Ураган нахально толкал его в позолоченную грудь, будто мечтал уронить с помоста и опозорить перед толпой. Ветренники донесли владыку до края стеклянного столба. Приходилось задирать голову, так это было высоко. Он поднял сжатую в кулак правую руку, приветствуя толпу, и все ответили криками, замахали флагами, красными лентами. Неторопливо достал кинжал из ножен, искрящихся зелеными и алыми камнями. Чиркнул по левой ладони, поднес ее к стеклянному краю.

Первая капля крови, такая ничтожно-крохотная, но я все равно разглядела ее, медленно ползущую вниз по толстому стеклу гигантского столба, оставляющую бледный желтоватый след. Вторая, третья… Скудный красный дождь внезапно вспыхнул, меня на миг ослепило, толпа завопила с удвоенной громкостью, когда проморгалась от слез, – огонь! Весь столб доверху наполнился пламенем, оно выплескивалось за пределы, ветренники опасливо отшатнулись, унесли императора, а следом уже возносились еще четверо, несущих на плечах огромную статую. Лицо гранитного воина в доспехах отдаленно напоминало императорское. Статую водрузили на столб, как пробкой, заперев огонь.

Снова послышались крики толпы. Как они сами не глохнут? А саганы всегда молчат. Глиняные человечки и созданные из огня и камня, воды и ветра.

Траурный тусклый черный и траурный королевский белый. Крик торжества и торжественное молчание.

Люди и саганы. Никогда еще я так ясно не чувствовала различия между ними, как в этот день.

Глава 7

Его проклятая корона! Мне казалось, она вытягивает из него жизнь, хотя в книгах говорилось иное: императорская корона – артефакт, дающий власть над четырьмя стихиями. Но какое серое, какое старое было у императора лицо! А эта корона будто улыбалась, зубья как оскаленные железные клыки, глазки-камушки блестят мертво и жадно. Странные у меня мысли, верно?

Это оттого, что уже который час приходится стоять неподвижно, ждать. На площадях у подножия дворца идет военный парад. Вначале я даже наслаждалась зрелищем. Нас привели на широкий балкон, откуда все было прекрасно видно, вручили четырехцветные флажки и красные ленты, чтобы ими размахивать. Гремели марши, шли солдаты в четырехцветных мундирах, их движения поражали – они казались частью единого механизма, одновременно поднимавшего и опускавшего тысячи рук и ног, дрожала земля, и даже, чудилось, на скалах качался замок. Я увидела боевых ящеров, выведенных специально для войны, – рогатой головой, закованной в доспех, эти твари были способны снести врата любой крепости. Направь они свои лапы в сторону императорского замка – и замку было бы несдобровать. И как эти крохотные точки на их спинах, люди, умудряются ими управлять?

У стены эти неуклюжие создания, как цирковые львы, приподнимались на задние лапы, поджимая под себя передние и опираясь на толстый хвост, – момент, когда екает сердце. Высотой они почти с замок, голова на уровне нашего балкона! Я целиком поместилась бы в эту разинутую пасть! Треугольные зубы, желтые, с щербинками на блестящей поверхности, каждый зуб – с мою руку. Огромные бессмысленные глаза, в черном зрачке которых мы, невесты, отражались, как в зеркале.

За чудовищами следовала кавалерия, воины с гордой осанкой, шлемы увенчаны четырехцветным плюмажем, верхом на ящерах и грохках. К этому времени я смертельно устала, ноги затекли, я уже не могла восхищаться, а марш все гремел, войска один за другим давали присягу. Нависшие над столицей тучи, разрубленные молнией, потекли дождем и тем оборвали терпение собравшихся саган. Я услышала, как застонал брат-ураган, закованный в рабскую упряжь с Другими ветрами, прилетевшими с моря. Тучи расшвыряло за пару минут, наконец-то появилось солнце, все вмиг преобразилось, алмазами засияли успевшие упасть, повиснуть на перилах и широких листьях гватурии капли дождя.

С моря загремели пушки. Настало время военного флота. Одно за другим мимо нас проходили суда.

На некоторое время я даже забыла про усталость. Как они были красивы, эти белые птицы, несущие власть и мощь Империи во все уголки мира!

Другие невесты, напротив, окончательно приуныли, заскучали. Постороннему глазу, быть может, не кажется странным, что корабли плывут. Птицы созданы летать, а корабли – плавать, что же в этом удивительного? Только тот, кто догадывается, сколько усилий и слаженной работы команды нужно, чтобы заставить тяжелую деревянную громадину двигаться по воде, да еще и в нужном направлении, может в полной мере оценить красоту плывущего судна. Ах, как я хотела бы стоять там, на борту одного из этих странников!

Вот какой дар я прошу у Тебя, Богиня, вот какой дворец хотела бы называть своим домом. Впрочем, прости, я помню, что святотатствую перед Тобою.

Смотром флота парад и закончился. Мы, невесты, спустились в какой-то зал, где большинство уже ждали родственники. Я тщетно искала в толпе маму или бабушку. Пока бегала по залу, потеряла из виду всех. Зал стремительно пустел. Где мои? И что делать?!

Я была почти в панике. Куда дальше должны идти невесты? Подойти к кому-то и спросить не осмеливалась. Устала уже выглядеть глупо. Не стоило выпускать из виду других невест. Ну и ладно. В конце концов невест много, мое отсутствие вряд ли окажется замеченным. Но только как мне найти родных? Наверное, мама и бабушка, как и остальные саганы, присутствовали на параде, поэтому все еще должны быть во дворце.

Зал окончательно опустел, я пошла к выходу, куда, как мне казалось, двигались все… и, наверное, свернула все же не туда. Гулкая пустынная галерея. Пробежала ее всю, вернулась. Прижалась лбом к холодной мраморной стене. На миг стало обидно до слез. Эта тишина после грома, это одиночество, когда ты только что был частью праздника. Недавнее воодушевление схлынуло, воспоминания о нем стали смешны. Стихийница? Сагана, дочь высшей расы? Невеста владыки мира?

Растерянная девчонка, едва не плачущая оттого, что заблудилась в незнакомом месте и не может найти маму! Одна из сотни якобы невест, которую и в лицо-то никто не запомнил среди остальных, и уж наверняка полукровку не пригласят в число двенадцати избранных, и уже завтра мама будет рыдать, а разочарованная бабушка настаивать на браке с мерзким камердинером! Преступница, наконец, потому что не хочу отдавать самое дорогое, дарованное природой, своему драгоценному мужу.

Вот как отрезвляет тишина после грома. Впрочем, кого хотя бы раз в жизни не опьяняло тщеславие? Я простила себе и этот грех, и изумленное лицо какого-то пожилого придворного человеческой расы, от которого требовала объяснений, где найти всех. Даже заставила его проводить меня, хотя он говорил, что опаздывает. Ишь ты, человек смеет отказывать сагане!

Он вывел меня на крыльцо, к которому подъезжали экипажи. Многие саганы уже отбывали. Я сквозь зубы поблагодарила нелюбезного человека и бросилась в толпу. Возможно, мои где-то здесь. Я испытала ужас человека, оставившего дома одну росянку – мирную, укрощенную, высаженную в горшочек на подоконнике, – а по возвращении обнаружившего, что хищный цветок размножился десятикратно, расползся по всему дому и взял в заложники его маму!

Я даже не сразу увидела маму – худенькую, невысокую среди огромных женщин в широченных юбках, запятнанных красными бантами. Среди них были подросток, дева, дама – у всех лицо бабушки… Ну и собственно бабушка.

– Здравствуйте, – наконец осмелилась сказать я тихо, и семь разновозрастных лиц бабушки тотчас же обратились ко мне. Среди них было даже одно мужское бабушкино лицо. Мне захотелось извиниться: «Обозналась!» и немедленно сбежать, но ведь они окружили маму!

– Сибрэйль! Да я же тебя еще совсем малюткой помню!

И чудовища бросились меня душить.

Неожиданно, но спасла меня бабушка. Она потребовала отложить родственные восторги на более подходящее время, а сейчас необходимо ехать домой и переодеваться для первого Бала невест. В нашу карету, кроме меня, мамы и бабушки, влезли еще две л’лэарди, которых бабушка представила как свою дочь Кармиру и внучку Матаяну.

– Они приехали только сегодня. Едва успели на коронацию… Пропустить событие века – это было бы так обидно!

Я, зажатая мощным телом тетки в угол кареты, откинула голову на подушки и закрыла глаза. Новообретенные родственники болтали без умолку, к счастью, не требуя моего участия в разговоре. Как выяснилось, дочь бабушка намерена поселить в своем доме, а у мужа ее внучки есть в столице собственный особняк.

Они обсуждали, обсасывали каждый момент церемонии.

– А неправда оказалось, про корону-то! Говорили, только имеющий две стихии может надеть корону четырех стихий и выжить. Поэтому покойный Император и хотел женить поскорее наследника. Мы думали, что, пока он не женится, коронацию не проведут, думали, можно еще не спешить в столицу ехать.

– А я вам говорила! Я предупреждала! Могли ведь опоздать!

– А вы слышали, какой взрыв? Сразу же взял стихию в руки! Силен молодой лев! – восхищалась тетя Кармира. – Старый-то, говорят, вовсе угас, за последние годы и свечу взглядом зажечь не мог. Говорят, молодой император очень воинственен. Старик был осторожен, боязлив, но теперь-то мы поставим на место зазнавшихся анманцев!

От тети пахло какими-то сладко-пряными, удушливыми духами. Несмотря на сходство с бабушкой, ее можно было назвать даже красивой или по меньшей мере яркой. Огромные темные глаза, в темнокрасной помаде пухлый большой рот, короткая вуаль нисколько не скрывает лицо, а дразнит почти вульгарной игривостью, водопад блестящих черных кудрей падает на дерзкий вырез корсажа. Дочь, бабушкина внучка, в закрытом до шеи платье, с наглухо убранными под шляпу волосами, с усталым, уже покрытым морщинками у глаз и уголков рта лицом на ее фоне смотрелась удивительно тускло.

Дома я опустила лицо в умывальный таз с холодной водой и стояла так, пока мама меня испуганно не оттянула:

– Ты что, утопиться решила?

– Голова болит. Боюсь я, – призналась. – Я прекрасно понимаю, какая это огромная честь – присутствие на Балу невест в качестве одной из избранниц императора, и любопытно на все это посмотреть… Но я же опять что-нибудь не так сделаю, какую-нибудь глупость сотворю, нарушу этикет, и даже тебя рядом не будет, одна бабушка.

– Я приеду. Я буду тебя ждать у выхода, – пообещала мама. – Ничего ты не нарушишь, ты у меня умница. И самая красивая. Я всю дорогу тобой любовалась, пока возжигать столб ехали.

В доме опять не оказалось никого из слуг, кроме горничной Имины. Бабушка даже не сердилась, сказала, сама всех отпустила. День такой – все гуляют. На Забывчивом бульваре и на Центральном рынке выставили бесплатные бочки с пивом. Во всех храмах идут молебны. Народ празднует.

Мое платье вызвало у тети и кузины такое недоумение, что я даже засомневалась в собственном вкусе. «Такое простенькое? Такое незамысловатое… невзрачное?» Бабушка, свободная от чар Доротеи, присоединилась ко всеобщему негодованию, удивляясь, как могли мы даже под ее надзором эдакое купить. Но заменить платье было нечем, Имина деловито затянула шнуровку и в который раз за сегодняшний день переплела мою прическу.

Тетя и кузина завздыхали по другому поводу: «Эх, бледненькая. Может, хоть немного помады, румян? Эх, если бы время отбора невест пришлось на брачный возраст Матаяны. Тогда все могло бы быть. Даже… даже да… эх, что говорить. Эх, не повезло…» – намекая, что в нашей семье были гораздо более подходящие кандидатки на роль императорской невесты.

Ну а я себе нравилась в этом ярко-алом цвете. Тончайший шелк плотно обнимал мое тело, двигался со мной в такт, переливался всеми оттенками красного. В ушах покачивались тяжелые бабушкины рубины. Что бы они ни говорили, у меня красивая шея, длинная и тонкая.

На город медленно опускались сумерки. На центральных улицах все еще плыл шум раздольного народного гулянья, но уже более мягкий, усталый. Какой-то мальчишка бежал вприпрыжку с пряником в руке, красивая дама в черном схватила его за руку:

– Не убегай далеко! Смотри, в карете девушка в красном платье! Может, это императорская невеста?

И они оба глазели на нас, пока мы не проехали. Я тоже смотрела на них, выворачивая голову. Не знаю почему, но эта парочка меня задела. Должно быть, это не так и плохо – смотреть на великие события истории далеко-далеко со стороны. Гулять в вечер коронации по пышно украшенным улицам с пряником в руке, сплетничать об императоре, глазеть, как на диковинку, на его невест, быть беззаботным настолько, насколько это возможно только в детстве. Не знаю, как объяснить, просто я вдруг позавидовала мальчишке с пряником в руках, захотелось оказаться на его месте.

«Ты уже не ребенок, Сибрэ».

Это-то и страшно. Легко быть храбрым в детстве, читая книги о великих героях, придумывая свою судьбу. Но сможешь ли ты проявить храбрость, когда настанет час первого взрослого боя, когда на одной чаше весов будут лежать твои идеалы и убеждения, а на другой, возможно, жизнь?

Я не хочу быть смелой только в мечтах, а на самом деле такой же, как мама и другие саганы, не хочу повторять их судьбу. Струсить боюсь, оступиться, подумать вдруг: «А не так-то оно плохо, это замужество, все ведь отдают стихию и еще умудряются после этого быть счастливыми».

Как мне хочется запомнить этот бал красивым, станцевать еще один раз с Его Императорским Величеством, успеть немного узнать этот город. Увезти память об этом, как сокровище, в далекие страны и когда-нибудь вспомнить с улыбкой. Рассказать внукам, быть может, о городе, в который я никогда не вернусь. О тысяче других городов, в которых побываю. И о том, как мне удалось сохранить крылья, несмотря ни на что.

Я верю, что смогу.

* * *

Все так же, как в вечер моего первого бала. Темная громада замка выбравшимся из пучин океанских монстром распахивает навстречу огненную пасть, и дамы, подбирая шлейфы платьев, по одной растворяются в золотом сиянии. Где-то далеко внизу море, как довольный кот, пенной головой трется о подножия скал.

Бабушка крепко сжимает мою руку, ее губы поджаты. Она молчала почти всю поездку. Впервые я вижу, что она по-настоящему волнуется.

– Тебе хотя бы сегодня выдержать. Хотя бы в число двенадцати невест войти! За остальное я уже не говорю, это едва ли, – выпалила под конец дороги. – И-э-эх! Если б не человечья кровь твоей матери. Вот увидишь, она испортит тебе всю жизнь. Вспомнишь еще, что я говорила. Это ж надо было – жениться на полукровке! Конечно, принц с тобой танцевал. Ты должна пройти в число двенадцати. Но только если ты будешь себя вести не так, как обычно. Ничему не научила, столько лет в этой провинции… как деревенскую девку воспитывала. О чем только думала столько лет? Хотя чем там думать, человечка. Надо было мне вмешаться, надо было!

Как и в прошлый раз, наши имена громко объявили при входе в зал. Его Величества нигде не было видно, всех вошедших приветствовал горбоносый саган-земляной. Я потом вспомнила, что видела его несколько раз во время церемоний; кажется, он был одним из братьев императора; но сообразила я это гораздо позже, тогда же только подумала: «Ах, да Его Величества нигде нет» – и выдохнула, расслабилась до того, что даже забыла сделать реверанс.

Зато бабушка склонилась так, что даже пыхтела от усердия. Посмотрела на невозмутимо выпрямившуюся меня – и, кажется, сквозь румяна на ее щеках проступил самый настоящий румянец стыда. Уволокла меня в зал к другим саганам с таким испепеляющим выражением ярости на лице, что от нас все отшатывались.

К счастью, нас почти сразу же разлучили.

– Л’лэарды и л’лэарди! Я счастлив приветствовать вас здесь от имени Его Императорского Величества и выразить глубочайшую благодарность за то, что вы привезли своих дочерей, прекрасных, как цветы. Его Императорское Величество пожелал увидеть дев в непринужденной, так сказать, в стихийной обстановке, поэтому сейчас я провожу их в малый дворцовый парк. Для вас же, л’лэарды и л’лэарди, подготовлено небольшое угощение в белой гостиной. Его Императорское Величество выразил просьбу, чтобы вы подняли винные чаши в память о нашем великом отце. Девы, прошу проследовать за мною.

Невесты одна за другой отделялись от группы родителей в черном, выходили в центр залы, нестройной змейкой устремлялись в низенькую боковую дверь вслед за горбоносым. Все оттенки красного: пунцовый, терракотовый, карминный, алый, темно-розовый, коралловый, малиновый. Шелк, атлас, кисея, туман кружев. Охапка цветов, подумалось мне, где каждый не похож на другой. Но кто же среди них я? Неужто самый скромный цветок?

Наверное. Не это ли мне надобно для моих целей – быть незаметной? Вот только… У этих дев еще будет много встреч и праздников, а я, возможно, сегодня в последний раз вижу императора. Хочу еще один танец! Или хотя бы разговор, пару слов. Хочу как можно больше унести из этого города, когда улечу.

Лестницы, коридоры, анфилады, галереи. Мы шли и шли вслед за горбоносым, а я удивлялась – как эти придворные умудряются не заблудиться? Разве возможно запомнить бесчисленные переходы, лестницы, тупики?

Наконец отворилась какая-то дверь, пахнуло сквозняком и свежестью, я поняла – пришли! Я вышла последней. Притворила за собою утопленную глубоко в стене полукруглую деревянную дверку с бронзовой ручкой в виде львиной пасти. В сказках именно такие дверцы приводят героев в другой мир.

В глубине зеленых зарослей кто-то негромко трогал гитарные струны, и каждая нота медленно таяла в хрустально-звонком осеннем воздухе, пахнущем морской солью и поздними цветами. По красной стене замка на головокружительную высоту карабкались вьющиеся ветки гвартурии. На ее широких листьях бегали золотые блики – прямо над узким колодцем сада нависла лимонно-желтая Ае, подмигивала любопытным нахальным глазом.

Из глубины парка доносились негромкие голоса. Последний красный шлейф уже исчезал за поворотом дорожки. Я пошла следом и уткнулась в плотную стену дев. Пришлось немного поработать локтями.

К счастью, девы были куда благовоспитаннее меня и толкались в ответ легонько.

Его Императорское Величество возлежал на усыпанной подушками скамье у небольшого бассейна. По правую руку от него стоял горбоносый, внизу у скамьи сидел на подушках еще один земляной, высокий, пухлый, с добродушным лицом. Водяной в светлом костюме императорской кавалерии прятался в тени деревьев. Принцесса Данаяль восседала в роскошном кресле с высокой раззолоченной спинкой, скользила по невестам холодными глазами.

Он был одет совсем по-домашнему, но с императорской роскошью: свободные красные шаровары, небрежно расстегнутая сорочка, стекает на землю парчовый, расшитый золотыми нитями халат. Светло-русые волосы свободно рассыпаны по плечам, падают на лоб. Чело владыки нахмурено, цвет лица нездорово-серый, рыжие очи в красных прожилках. Луна-Ае прямо над ним, гладит призрачной рукою усталые черты, высвечивая каждую морщинку, кутает плечи владыки в золотое сияние, словно поджигая драгоценные нити его одеяний.

Девы подходят к нему по одной, приседают в реверансе, прижимаются губами к небрежно свисающей со скамьи руке. Жест этой руки в сверкании перстней – и дева отходит, уступая место другой. Горбоносый называет имена. И как он их все запомнил? Я узнала сагану-земляную, ту, с которой ехала на одном ящере во время шествия по городу. Удивительно, как изуродовала ее роскошь платья. Огромные, длиной до земли, рукава подчеркнули ширину плеч. Высокий воротник украл шею. Обилие кружев и оборок ее высокую статную фигуру увеличило втрое.

Но реверанс ее был безупречен. Только высочайшая знать, с детских лет безотлучно жившая при дворе, умеет кланяться с таким достоинством, будто оказывает своим поклоном огромную честь.

– Расскажи что-нибудь о себе.

Ее голос даже не дрогнул. Она рассказала о своих предках, поколениями верой и правдой служивших Империи, о том, что величайшая ее мечта – оказаться достойной их памяти и тоже чем-нибудь быть полезной стране и владыке.

– Речь, достойная императрицы, – уронил Его Величество, жестом отсылая земляную прочь.

Повисла пауза. Очередная дева почему-то не спешила поклониться императору. Постепенно все головы повернулись ко мне, и я поняла, что это я – та самая дева. Я просила о двух словах с императором на память? Я уже передумала. Для меня вполне достаточно смотреть на него издали. Я скромная. И как это им удается так спокойно, с безмятежным лицом, недрогнувшим голосом говорить с императором?!

Я подошла, склонилась. Мазнула губами по одному из его перстней. Горбоносый замешкался с именем, но я осознала затянувшуюся паузу, только когда император сам протянул:

– Сибрэйль Верана.

Приседаю еще раз, отхожу к другим девам.

– Я вам еще не дозволял удалиться.

– Простите, – возвращаюсь.

Он махнул на меня рукой, как на безнадежную. Приподнялся на локте:

– Девы, я рад приветствовать вас здесь. Именно ваше присутствие сделало этот вечер столь прекрасным.

– О-о-о… – как порыв ветра пронеслись по невестам вздохи, шуршание платьев, поклоны.

– Только без музыки! Тихо! – крикнул Его Величество, и музыкант в глубинах сада мгновенно оборвал мелодию.

На тропинке, по которой мы пришли, будто из лунного света соткалась фигура в белом. На серебряном подносе позвякивали бокалы. Лакей двигался столь легко и бесшумно, гладко выбритое лицо его было таким белым и неподвижным, что я невольно загляделась. Когда проходил мимо, я, вместо того чтобы взять бокал, как все другие девы, уставилась ему в лицо.

Зрачки не двигались. Совсем. Они были нарисованы. Я, конечно, знала о существовании големов. Даже видела их несколько раз издали. Манекены в витрине модного магазина были, очевидно, куклами. Неестественные пропорции тела и цвет кожи, ломаные механические движения, кукольные лица. А этот был похож на человека до дрожи. Он мягко и плавно двинулся прочь от меня, но за ним шел еще один «человек». И еще…

– Я прошу вас почтить этой чашей вина память о моем отце. – Император даже поднялся со своего ложа, не по-императорски взъерошенный.

Я растерянно оглянулась. Все держали в руках бокалы. Лакейские мантии големов белели в глубине сада, под кронами. Я бросилась за ними. Стоять с пустыми руками, когда все пьют за покойного императора, – это ведь прямое оскорбление. Успела, выхватила бокал с подноса. Разумеется, это опять привлекло взгляды. Просто какое-то проклятие. Именно в ту торжественную минуту, когда все должны были, пригубив вино, стоять молча и думать о покойном, я перевела все внимание на себя и сбила торжественность момента. Я бы разрыдалась или сбежала, если бы только это не привлекло еще большего внимания. Поэтому тщательно сделала вид, будто ничего не происходит, только щеки предательски пылали.

– Итог целой жизни невозможно оценить его современникам, – продолжил владыка после продолжительного молчания. – Только история судит правителей. И летописцы, быть может, больше смогут сказать о его правлении, чем мы с вами. Вас же я прошу помнить его… как сагана. Как вашего друга, дядю… отца.

Мне показалось, Его Величество обращался больше не к нам, невестам, а к родственникам.

– Память о нем навеки в наших сердцах, – отозвался горбоносый.

Все вновь пригубили вино, терпкое и горькое, как мои мысли. Слишком крепкое – почти сразу же голова закружилась.

– Что же, помня о прошлом, не стоит забывать о том, чтобы отдать должное настоящему. Л’лэарди! Мои братья приготовили для вас небольшое угощение.

Надеюсь, вам оно придется по вкусу, мне же будет приятно посмотреть на ваше удовольствие. Веселитесь!

Как по команде, новые големы с подносами шагнули из-за деревьев. Несмело забренчал музыкант.

– Тихо! Уймите это вытье! – крикнул владыка, вновь опускаясь на подушки.

Музыка оборвалась. Лакей-голем остановился перед мною. На его серебряном подносе – дюжина крохотных пирожных-клумб, на которых утопают в креме засахаренные цветы. Лицо и тело голема вырезано из неизвестного материала, гладкого, блестящего, цветом напоминающего человеческую кожу. Я не удержалась – быстро дотронулась пальцем до его скулы. Ноготь царапнул твердую, холодную поверхность. Он отдернул голову, будто живой, заспешил прочь. Но его место тут же занял другой, с горкой засахаренных фруктов, из которых, признаюсь, я узнала далеко не все. Во всяком случае, вкус того вязкого и тягучего синего, который попал на мой зуб, точно был незнаком.

А големы вели свой нескончаемый хоровод, и глаза мои разбегались. Стоило протянуть руку к чему-то, показавшемуся интересным или аппетитным, как взгляд немедленно цеплялся за что-то еще более привлекательное. Тут были конфеты всех форм и расцветок, красиво выложенные на тарелочки из золотой фольги причудливые пирожные и лакомства, вовсе мне незнакомые. Я схватила сверток листьев, пронзенный деревянной палочкой. Прокусила, изнутри посыпались черные ягоды. На вкус – ужас! Стоило больших усилий не закашляться. Язык и губы полностью онемели.

Очередной голем склонился в поклоне и никуда не хотел уходить, в таком же неуклюжем положении, с согнутой спиною и вытянутым вперед подносом преследуя пятившуюся меня. На подносе стоял корабль. Самый настоящий парусник, пусть и крохотный, но в точности похожий на фрегат «Гриардэ», который я видела сегодня на параде. Бережно касаюсь паутинных парусов, игольно-тонких мачт, поднимаю с подноса осторожно, боясь раздавить. Фрегат лежит на моей ладони, слегка заваливаясь на левый борт, паруса надуты, кажется, он вот-вот сорвется в плаванье… или в полет. Голем с подносом все кружит вокруг. Другие девы тоже с корабликами, что-то царапают на подносах. Я растерянно озираюсь.

– Нужно написать пожелание на листочке и засунуть его под палубу, – тихо сказали мне. – У нас в столице люди зовут их «кораблями счастья». Представляете, они даже дерутся за них.

– Спасибо, – пробормотала я. Ко мне обращалась та самая земляная, с которой мы ехали на одном ящере. – А где взять бумагу?

– У вас нет с собою? Я могу одолжить. – На мой поднос лег маленький розовый листочек. Острая палочка и тушь изначально лежали рядом с корабликом, я еще удивилась их предназначению.

– Примите мою благодарность. Вы очень добры.

«Хорошая ночь», – написала я, не придумав ничего лучше. Ночь ведь и вправду хороша? Стала сейчас. Я считала, моя неловкость настроит всех дев против меня, что со мной неохотно будут говорить и посмеиваться за спиной. Эта земляная, которая подошла первой и подсказала, что делать, обманула все мои тревожные ожидания. Я подумала, что мои оплошности не столь уж и трагичны, а все эти знатные девы не обязательно должны враждебно ко мне относиться.

– Вы разве никогда не запускали корабли? – спросила земляная, глядя, как я пытаюсь найти щель между палубами, чтобы просунуть туда бумажку.

– Нет, я и вовсе их впервые вижу. А еще я впервые при дворе, и мне многое здесь странно. Меня зовут Сибрэ. Сибрэйль из рода Верана, – сказала я, протягивая ей руку.

– Кахалитэ, дочь Минаги. Юмалита Виверх, – она кивнула на прислушивавшуюся к нашему разговору маленькую деву. Ветренница! Миниатюрная, вьющиеся смоляно-черные кудряшки, все время пританцовывает, кружатся пышные розовые юбки. Подняла на меня огромные бледно-бирюзовые глаза с каким-то детским любопытством, даже коснулась меня мимолетно рукой.

– А как их надо отпускать? – спрашиваю, покачивая в руках корабль.

– Подуть вот сюда. Это магия. Как это возможно – ни разу в жизни не пускать корабль? Мы на каждый праздник пускаем. Люди говорят, кто поймал такой корабль – поймал счастье.

Мне даже стало обидно. Мой отец моряк, в моем детстве мы жили совсем не бедно, а все же никто не подарил мне, ветреннице, такого корабля, ни разу.

Земляная раскрыла ладони, дунула в маленькое отверстие на корме корабля… и, о чудо, он полетел! Полетел по воздуху, поднимаясь все выше к сестрам-лунам и звездному блеску, и следом за ним взмывали все новые корабли, белые паруса таяли во тьме ночи. Невесты молча смотрели им вслед. Окончательно стемнело, всюду в саду зажигались фонари.

Мне жаль было отпускать мой, хотелось унести с собою, домой, но, в конце концов, он создан, чтобы лететь, пусть даже один-единственный раз. Я дунула, и он соскользнул с моих ладоней, накренился, на секунду мне показалось, что он просто воткнется носом в траву, но он тут же набрал высоту, проплыл над верхушками деревьев, поднялся над стеною замка и медленно исчез из виду – последним.

– Люди их подбирают, когда они падают? – спросила.

– Всегда. И даже дерутся за них, – подтвердила земляная.

– Раньше я думала, что родиться человеком – это ужасно, но сейчас мне все чаще кажется, что быть человеком не так уж и плохо.

– Ты бы хотела быть человеком?! – фыркнула удивленно кудряшка Юмалита. – Тогда что ты делаешь здесь?

– Нет, не хотела бы. Но в жизни людей тоже много чудес, и иногда мне даже кажется, жизнь им представляется гораздо более… таинственной, волшебной, что ли? Это как есть пирожное или весь день любоваться витриной с пирожными, не имея возможности их купить. Во втором случае пирожное гораздо более желанно и кажется более вкусным. Настоящим чудом. Мы владеем стихией и пируем в этом прекрасном дворце рядом с императором, а они только мечтают об этом. И кораблики для нас – только игрушка, а для них, наверное, – чудо… – пыталась я объяснить.

– Думаю, я понимаю, что вы хотите сказать, – кивнула земляная. – Моя нянюшка рассказывала мне, что у них из поколения в поколение передается такой корабль. Что он защищает их род от бед и дарит удачу. Когда ее маленький племянник случайно сломал мачту, это была настоящая трагедия. Поэтому я стараюсь почаще пускать кораблики. На каждый праздник.

– Пузырьки! Они раздают пузырьки! – закричала Юмалита, захлопала в ладоши.

Големы разносили хрустальные флакончики с мыльной водой и палочками для выдувания пузырей. Как это мило, право же.

– И живой жемчуг! – воскликнула земляная.

Я схватила с подноса большую плоскую ракушку. О живом жемчуге я слыхала и читала много, но никогда не видела. Он умирает в течение года. Только один месяц его можно носить в украшениях.

Размыкаю створки раковины. Моллюск лежит там – розовая бесформенная масса. Начинает судорожно подергиваться, через две секунды взрывается ослепительным сиянием и на глазах твердеет. Стекленеет. В его полупрозрачном теле все еще блистает застывший огонь – прожилками синего, красного, золотого.

Все произошло в считанные мгновения. Живое существо умерло на моих глазах. Любопытно, ему было больно? Я должна его пожалеть?

– Я умею гадать! Я умею! – закричала Юмалита и начала заглядывать в ладонь земляной. На ее крик к нам подошли еще несколько дев. Маленькая ветренница с забавной важностью рассматривала каждого застывшего моллюска на свет фонаря:

– Красный в форме молнии! Жди несчастья! Желтые звезды! Богатство!

Моя очередь подошла последней.

– Синие полосы, красные точки. Та-а-ак… Болезнь? Или грусть? Нет, желтый круг. Удача?

А големы несли подносы с бумажными белыми пирамидками, девы надрывали бумагу и изнутри вылетали большие разноцветные бабочки.

– Я думаю, император подготовил нам чудесное угощение! А вы? – подпрыгивала Юмалита. Земляная снисходительно ей улыбалась.

– А я ему руку поцеловала! Два раза вместо одного! – похвасталась Юмалита и посмотрела на нас с превосходством.

– Не болтай глупостей, – строго велела ей земляная. – Нельзя так говорить о Его Величестве. Но действительно, почему рядом с ним так долго сидит л’лэарди Эльяс? Она не так уж и умна, чтобы с ней было интересно долго беседовать!

– Ее зовут л’лэарди Эльяс?

На златовласку у ног императора злились все девы, собранные здесь, я думаю. А она была хороша, я никогда не видела таких красивых земляных – пышногрудая и крутобедрая, но без капли тяжеловесности, обычно присущей земляным, вкрадчиво-мягкая кошечка с шаловливым и нежным детским лицом, похожая на Луну-Ае.

Большинство дев собралось вокруг императорской скамьи, сохраняя, впрочем, почтительное расстояние, притихнув, все ловили каждое его слово, стоящие сзади приподнимались на цыпочки, тянули шеи – десятки длинных белых шей, голых плеч, подергивающихся, как крыло у птиц, лопаток в щедрых вырезах на спине, стая любопытных лебедей в алом оперении.

Среброволосая ветренница в рассыпающихся юбках всех оттенков красного танцевала по Другую сторону бассейна, прямо напротив владыки. Кружилась, распахнув руки, громко смеялась. Возможно, она надеялась привлечь внимание Его Величества, но выглядело это странно. В конце концов она наткнулась на водяную деву с белыми до земли волосами, с отрешенным лицом сидевшую на краю бассейна, и едва не улетела в воду. Взор Его Величества действительно порою скользил в сторону смеющейся, и несколько дев немедля этим воспользовались – двое начали прогуливаться под деревьями под ручку, одна села в красивой позе на краю бассейна так, чтобы быть освещенной фонарем, еще несколько стали воодушевленно пускать мыльные пузыри.

Кудряшка Юмалита тоже пританцовывала, но не демонстративно, стараясь попасться на глаза Его Величеству, а от избытка радости. Я тоже чувствовала легкую эйфорию, сад слегка плыл в радужном мареве мыльных пузырей. Кажется, то вино все же было слишком крепким.

Как они все удивительны, девы. Замужние л’лэарди никогда не бывают столь красивы, даже очень молодые, нет в них того внутреннего света и силы, присущих лишь саганам со стихией. И ведь никто из них, юных, беззаботных, светящихся, не сочтет потерю своей силы трагедией, все лебедушки скоро нарядятся в белое, молочное или кремово-белое свадебное платье… и их съедят.

Мне вдруг стало жаль их до слез, как жаль и этот вечер, который никогда не повторится, потому что юность не бывает дважды. Огромная тропическая бабочка шарахнулась от меня, задев бархатом крыла. Под подсвеченными золотом кронами застыли големы в белых, шитых серебром лакейских ливреях, мимо них полосками радуги проплывали стайки мыльных пузырей. Рядом с нами стояла ваза из какого-то розового камня, в которой рос куст маленьких роз. Девушка с красным бантом в темных волосах присела на край, как изящный мотылек. Она тоже ветренница. Она берет с пирожного губами янтарные капли – ягоды граги, как бабочка нектар. Это же сказка, мне не хватает напевного старческого голоса: «Давным-давно, в одной далекой стране…» Журчит фонтан, падающий из сложенных чашей ладошек мраморной ангелессы Богини. Наверное, это он – неприметный свидетель – спустя пару веков рассказал все это старому барду, который, в свою очередь, рассказал своему внуку, который поведал одному писателю. А я прочла все в книжке сказок, и сказка мне приснилась. Волшебный, таинственный сад на скалах у моря, девы-птицы и девыцветы, роскошь, какая бывает только в сказках, и владыка мира в парчовом халате, утомленный дневными заботами. А раз это сон, то что мне терять?

Я подошла к изголовью владыки. Удивленные лица обернулись ко мне, но я уже отодвинула золотом шитый ворот, нырнула пальцами под рубаху к горячей коже.

– Вы утомлены, Ваше Величество. Позвольте облегчить Вашу усталость? – спросила тихо, нажимая на каменно-твердые мышцы.

Он посмотрел на меня, запрокинув голову, молча и, как мне показалось, удивленно. Потом отвел взгляд, вернулся к прерванному разговору. Что ж, не возражает – значит, согласен.

У него смуглая кожа – темное золото с красным отблеском. Такая горячая, что можно обжечься. Атласно-гладкая на ощупь. Широченные плечи. Шея всегда напряжена. Неудивительно – слишком большую тяжесть этой шее приходится нести. Мощные мышцы сжаты – с трудом удается пробиться сквозь этот камень к нежным, уязвимым точкам. У меня слишком слабые руки. Но я смогу. Я хорошо чувствую чью-то боль. Девы-саганы это умеют. В какой-то книге, уж не помню где – сборнике сказок, наверное? – читала, что вошедшие в силу стихий ницы способны исцелять любую хворь. Нашим мужчинам это не дано. Мужская стихия – сражение, женская – созидание.

Его кожа и впрямь слишком, слишком горяча. Это уже почти больно. Как смотрят на меня другие девы! Принцесса Данаяль! Братья императора! Я не гляжу на них, но чувствую их удивление щекочущим, повисшим вокруг меня грозовым напряжением. Как будто я совершила нечто недозволенное, выходящее за рамки.

Возможно. Ведь я осмелилась без приказа подойти к Его Величеству. Заговорить первой, что немыслимо по правилам этикета. Дотронуться до него… Кажется, благородным л’лэарди и вовсе запрещено касаться чужого полуобнаженного мужчины… тем более публично. Ой. И как я на это решилась? А я просто не раздумывала ни секунды. Иногда со мной такое случается. Вдохновение, которое толкает на страшные вещи.

Что ж, Его Величество повел себя довольно благородно – промолчал на мою невероятную дерзость. Хотя, может, он просто не нашел слов от изумления? Но в любом случае, не думаю, что в дальнейшем он решит меня как-то покарать за то, что посягнула на его шею и плечи. В невесты мне – на четверть человеку – и так не грозит попасть, если смотреть правде в глаза. Девы расскажут о моем поступке своим родителям, и весь свет будет надо мною смеяться. Ну так я же собираюсь убежать. Что мне за дело, над кем смеются за морями-океанами бывшие сородичи?

Зато я дотронулась до императора. Волосы у него песчано-русые. А все-таки с легкой рыжинкой. Очень жесткие на ощупь. Ну что мне было уже терять?

Я погладила его щеку, коснулась виска. Целых две секунды мои ладони обнимали его беззащитную шею, слышали пульс его артерий. Потом стало невыносимо горячо. Его кожа будто горела изнутри. Пришлось отнять руки. Ладони болели, как обожженные.

Император не обращал на меня никакого внимания. Он слушал л’лэарди Эльяс. Бывают таланты, которым достаточно говорить о самых незначительных пустяках: о погоде, о потерянной перед самой поездкой, чем-то ценной ленточке отца, о двести лет хранившемся в шкатулке живом жемчуге, потускневшем через минуту после того, как его извлекли на свет, – и все будут слушать неотрывно, и больше того – всматриваться в рассказчика, как зачарованные.

Она невозмутимо щебетала, сидя у ног императора, будто болтала со старым приятелем, и мимика ее, подвижная, как у водяных, гипнотизировала своей игрой – она была и растерявшимся отцом, и жемчугом, проспавшим двести лет во тьме, дождем и солнцем.

– Ваше Величество, а вы слышали последнюю новость о доме Ароев? – заговорщицки понижая голос. Оглянулась на столпившихся вокруг дев, прикусила пухлую нижнюю губку:

– Л’лэарди, вам никто не говорил, что подслушивать нехорошо?

Некоторые из дев даже покраснели, но, как показалось мне, от негодования. Император слегка усмехнулся.

– Она уже императрицей себя вообразила? – отчетливо громкий шепот во внезапно рухнувшей тишине.

– Ваше Императорское Величество, позволите спросить? – сквозь толпу невест пробилась беловолосая водяная, склонилась в низком реверансе. Получив милостивый кивок, смело продолжила: – Когда мы объявим войну анманцам?

Повисла тишина.

– Мы заключили пакт о ненападении с империей Анман, – наконец сказал владыка.

– Но ведь они сами его нарушают! Они грабят наши торговые судна, убивают и захватывают в плен наших граждан. Разве вы не будете защищать ваших подданных?

– Ни одна капля крови моих подданных не останется неотмщенной, – резко и четко, будто оглашая приговор суда, отрезал император.

– Благодарю вас, Ваше Величество, – водяная быстро прижалась губами к его руке и поспешно отступила в толпу.

– В-ваше Императорское В-величество… – К скамье пробралась моя земляная. Язык у нее слегка заплетался. – П-позвольте выразить глубочайшее почтение и восхищение и… – кажется, она сама запуталась, что хотела сказать. Император отвернулся от нее к горбоносому.

– Пора второй нести… – негромко.

Горбоносый слегка поклонился в знак согласия. Как по неслышимой команде, новая процессия лакеев шагнула в круг света с бокалами на подносах.

– Я пью эту чашу за вас, девы! – провозгласил Его Величество.

Это вино крепкое до слез.

– До дна! – приказал император.

Я отдала пустой бокал голему. Голова кружилась. Прекрасная л’лэарди Эльяс с негромким вскриком выронила пустой бокал в траву, ее саму спас от падения вовремя подоспевший император. Ее тело выгнулось дугой, нежное лицо исказилось в ужасной гримасе, губы расползлись в оскале, как у дикого зверя, обнажив зубы и розовые десны… и в следующий миг она завыла.

То ли крик, то ли стон, исполненный мучения, ноги колотят по земле, отшвыривая юбки, неприлично, до самых колен, обнажившись, руки царапают землю, вцепилась в браслет-эскринас, пытается содрать.

– Лекаря! – заорал император.

Но вместо лекарей в конце аллеи показалась процессия в черных хламидах. Впереди важно выступал жрец в богато расшитых черными и красными каменьями одеждах. За ним следом молодые жрецы тащили нечто, скрытое под белым полотном. Перед императором установили треножник на львиных лапах, поддерживающий золотой обруч. Жрецы уронили в обруч то, что несли, сдернули покров – это оказался огромный хрустальный шар.

Его величество самолично прижал руку извивающейся в судорогах л’лэарди Эльяс к поверхности шара. Тот затрясся, загудел, заволокся непроглядной чернотою. Жрец в богатых одеждах застрочил что-то в маленькой книжице, макая золотое перо в протянутую молодым жрецом чернильницу.

Горбоносый выдергивал из толпы дев, отрывисто диктовал жрецу имена. Кудряшка Юмалита дрожала с головы до пят. Дева-водяная закатывала глаза, готовясь упасть в обморок. Я заметила, горбоносый выбирал первыми тех, кто вел себя странно, и затем передавал их лекарям. Но и он не всех углядел – где-то в толпе раздался крик, одна из невест растолкала других дев, бросилась бежать куда-то в сад, выдирая на себе волосы. Кажется, они что-то подмешали в вино. Даже мой послушный ветер недовольно и болезненно царапался, рвался в небо, не слыша моих обещаний дать ему свободу этой же ночью. Л’лэарди Эльяс унесли, но у меня в ушах все еще звенел ее крик. Никогда не забуду ее лицо в эти мгновения. Даже в сумраке сада было видно, как ее нежная фарфоровая кожа, будто трещинами, покрылась красными прожилками, вены вздулись, запульсировали на висках, на правой скуле расцвел синяк. Вот так я впервые увидела, как рвется на волю запечатанная в сосуде плоти стихия. Спасибо, папа, что избавил меня от этого.

Моя очередь, как обычно, подошла последней. По кивку горбоносого я прижала ладонь к холодной и скользкой поверхности шара. Он негромко дзенькнул, пошел трещинами, расплылся в очертаниях, я поспешила выдернуть руку – неприятное ощущение, будто затягивает внутрь и даже плотоядно надгрызает кожу. Шар остался лежать как ни в чем не бывало, целый и невредимый. Жрецы накинули покрывало. Его Величество и принцесса Данаяль удалились вместе со жрецами, горбоносый задержался ненадолго, чтобы объявить, что император вскоре вернется, а пока приготовил нам еще один подарок, – и тоже исчез с первыми залпами фейерверка.

Меня качало, в глазах все плыло. Я села на стянутую с императорского ложа подушку, прислонясь головой к скамье. Небо пылало. Чудилось, там где-то, на невероятной высоте, чудовищным взрывом оторвало от небесного свода звезды, и теперь мириады их падают на землю, на нас, но не долетают самую малость, сгорают в миллиметрах от лиц.

Не знаю, сколько это длилось. Небо потемнело, затихло, мои глаза стали слипаться, прийти в себя мне помог какой-то шум. Его Величество вернулся. Я поспешила вскочить на ноги, присоединиться к другим невестам.

Император говорил, что был рад нас всех здесь видеть, что мы прекрасны и что, несмотря на то, что вынужден будет сегодня со многими из нас расстаться, просит в память о нем хранить его подарок. Лакей-голем, встав на одно колено, держал поднос, заставленный маленькими бархатными коробочками. Горбоносый зачитывал имена из свитка, девы подходили к Его Величеству, император открывал коробочки, надевал на палец каждой из них перстень с рубином, целовал в щеку. Многие невесты – теперь уже бывшие – плакали. Кто откровенно, со всхлипами, кто изо всех сил старался сохранить достоинство, только глаза предательски блестели.

Мое имя все никак не называли, меня уже начал пробирать истеричный смех. Неужели оставят в невестах? Меня, самую неподходящую на роль императрицы из всех дев-саган Империи.

Четыре коробочки с перстнями на подносе осталось, а мое имя все никак не называют. Три. Одна коробочка. Последняя. Мое имя. Сердце будто рухнуло с огромной вершины. Дыхание перехватило. Неужели это… разочарование? Шагаю вперед. Склоняюсь в поклоне перед владыкой. Выпрямляюсь. Смуглая шея в расстегнутом вороте белой рубахи, твердый подбородок, вечно сощуренные рыжие глаза. Всегда невозмутимое, неподвижное лицо, ничего не прочтешь. Руки просят коснуться смуглой щеки. Или хоть краешка белой рубахи. А он даже не смотрит на меня. Переводит взор то на горбоносого, то на поднос с одним-единственным кольцом.

– Нет, – размыкает губы. Жестом отстраняет поднос. Второй взмах руки – для меня. «Иди».

Растерянно пячусь. Что это значит? А Его Величество в последний раз благодарит невест и удаляется. Его свита уходит за ним. Я считаю дев, оставшихся, как и я, без кольца. Их двенадцать. Я – тринадцатая. Он не отдал мне кольцо, как и прочим девам, которых выбрал для участия в дальнейшем отборе. Это значит, что я – все еще невеста? Радуйся! Ликуй, самолюбие! Но…

Мое неприличное поведение. Отчетливо названное горбоносым имя. Подготовленная для меня коробочка с кольцом. Невест ведь по правилам может остаться только определенное количество. А он даже не взглянул на меня, когда холодно обронил это свое «нет». Неужели он решил, что я недостойна даже носить кольцо бывшей невесты?

Глава 8

Нет ничего больнее поздравлений с победой от тех, кто еще не знает, что ты проиграла. Нет ничего мучительней объятий родных и их радостных улыбок и необходимости радоваться в ответ, когда на душе одна мысль. «А завтра вы будете плакать благодаря мне. Я вас всех опозорю. Весь род Верана…» Особенно тяжко видеть счастливое лицо мамы. Она будет страдать за меня сильней, чем я, а бабушка и вся родня съедят ее вместе со мной.

Будь ты неладен, император! Что уж я такого страшного совершила, что оказалась недостойна кольца – единственная из всех? А если ты решил оставить меня в числе невест, то что же и взглядом мимолетным избранницу не удостоил? Улыбка, одно ласковое слово – и душу мою не поедал бы сейчас ужас!

Завтра турнир в честь восшествия наследника на престол. И невесты, разумеется, должны присутствовать. В императорской ложе, как сказала бабушка. Когда я приду, они все удивятся невиданной наглости: «Ее ведь не только не избрали в число двенадцати претенденток, но даже не даровали право носить перстень императорской невесты». И выгонят меня с позором, на глазах у всех знатных саган и всей столицы, ведь на турнир придут тысячи зрителей!

Как меня будут гнать, я не могла даже вообразить, но от этого только страшнее. Громко ли, гневно, под улюлюканье и свист толпы? Император велит за такую наглость отстранить от двора и уехать из столицы? Или горбоносый с мученическим вздохом тихо подойдет, возьмет за руку, отведет к родственникам: «Его Императорское Величество сочли л’лэарди Верану недостойной носить звание его невесты…»

Я даже порыдала в подушку. Лица мамы и бабушки сменялись перед глазами, как в калейдоскопе: изумленные, растерянные, гневные, убитые горем, исполненные молчаливой ненависти ко мне. Даже коричневый камердинер привиделся, за которого бабушка пытается выдать меня замуж немедленно. Да в Хаос все! Какой джинки?! Император не отдал перстень – значит, невеста. Таков обычай.

Хотя откуда мне знать про обычаи? При дворе так много тонкостей. Тут говорят не словами, а намеками. Каждый жест императора весит, будто приказ, заверенный печатью. Он сказал вслух одно слово «нет», но откуда мне знать, что оно значило? А придворные наверняка поняли.

Это, наверное, самая страшная ночь в моей жизни. Я даже не смогла уснуть. Уснуть – значит приблизить час позора.

Горничная постучала на рассвете, едва на облаке у горизонта расплылась капля розовой акварели. Спросонья она даже не нагрела воду для тазика с умыванием, я вскрикнула от неожиданности, когда сунула туда руки. Умывалась кончиками пальцев, дрожа от озноба. Слуги суетились и все путали, бабушка, злая, как разбуженная среди зимы медведица, подгоняла всех гневными криками и затрещинами, даже ледяной шелк платья, в которое меня торопливо засовывали, пах тревогой.

Тетя Кармира, огромная, ленивая, сонно потягивающаяся кошка, пришла в мою комнату, как богиня спокойствия, обдала теплым шлейфом духов.

– Искорка ты моя, второй день в одном и том же платье? Безобразие. А где твоя шляпка? Что? С ума сойти, в этой ужасной кастрюле явиться на глаза императору? Зачем ты ее так туго причесываешь, оставь несколько локонов!

Она принесла несколько своих шляпок, погнала слуг в сад резать бабушкины розы, взялась за мое платье:

– Немножко подшить вот здесь и здесь. Никогда нельзя показываться в свете в одном и том же наряде дважды.

– Кармира, оставь! Мы опаздываем! – потрясала руками бабушка.

– Ах, мама, вечно вы суетитесь. Лучше явиться последними по времени, чем по внешнему виду.

Девица в зеркале была кокеткой, несколько манерной, охапки роз на ней хватило бы на дневную выручку цветочнице… и все ж она мне нравилась.

По-моему, тетя бабушке не родная дочь. У нее есть вкус.

Я покрутила головой. Мои родные негустые волосы пустили по бокам лица локонами, высокую же прическу соорудили по большей части за счет накладных прядей и закрепили на ней тетину воздушную шляпку, украшенную живыми белыми розами и кружевной лентой. Шелковую ленточку тетя повязала мне на шею вместо ожерелья, приколола к ней самую большую, мохнатую персиковую розу. Алое платье сузили на бедрах, оставив стекать ниже колен длинным хвостом, и под него тетя приколола еще один «хвост», отрез темно-красного шелка. Завершающий штрих – миниатюрный кинжал в позолоченных ножнах. Кармира сказала, что так модно среди знатных л’лэарди и это очень мило – приезжать на турнир вооруженной. Кинжал повесили на пояс, увили розочками и алой лентой. Тетя накинула мне на плечи собственную кружевную шаль:

– Утром, должно быть, в этом несколько прохладно, но ради красоты стоит потерпеть.

Мне было очень стыдно. Вот и еще одно доброе отношение я предам. Лучше бы она вместе с бабушкой шипела на меня гадости. Зато ее невзрачная дочь поглядывала с откровенной неприязнью, пыталась отвлечь Кармиру:

– Мам, зачем ты во все вмешиваешься? Мам, ты не видела, куда дели сундук с одеждой Тарвина? Мам, мы опоздаем из-за тебя!

Ну и хорошо. Если ты не умеешь жить, как нормальные саганы и вечно всех разочаровываешь, лучше иметь неприязненных родственников, чем любящих. Это уменьшит чувство вины.

* * *

Амфитеатр располагался за городом. Вырубленный в скалах, он был похож на гигантскую тарелку, одним боком зачерпывавшую морскую воду. Если встать на край этой «тарелки», от ее глубины даже у меня закружится голова. Внизу она уже пестрела разноцветными тканями, накинутыми на каменные скамьи, знаменами с гербами, треугольными флажками. Над амфитеатром возвышались двенадцать столбов, статуи на их вершинах едва не касаются головами облаков. Их огромные лица обращены вниз, в каменные глаза вставлены зрачки из драгоценных камней. Шесть ангелесс Богини, шесть воинов в доспехах. Я не могла представить, что статуи столицы рукотворны. Казалось, они стояли так вечно, еще до рождения первых саган, обращенные зачем-то в камень небожители, и останутся столь же безразличными созерцателями спустя миллионы лет, когда развеется сама память об Империи.

По другую сторону «тарелки» раскинулся целый город шатров, деревянных галерей, помостов, там уже сновало множество людей, ящеров, подъезжали все новые повозки. С нашей стороны к амфитеатру вели несколько подъездов. Один из них предназначался для экипажей вроде нашего, по краю нижней площади тянулись загоны для ящеров, видимо, соревновательных, еще на одной толпился небогатый люд, растекался по верхним скамьям амфитеатра – уже, впрочем, полностью занятых, мест всем желающим не хватало. Люди разворачивали заботливо принесенные с собой покрывала, усаживались на траву по краю «тарелки». Меж ними уже бегали с криками продавцы выпечки, пива и даже газет. Несмотря на ранний час, народу собралось тысяч десять, не меньше, и шум отсюда был слышен далеко в столице.

– Вот что я называю жизнью, – выдохнула мечтательно тетя Кармира. – Ах, почему турниры проводятся так редко?

– Потому что, проводись чаще, они бы разорили Империю, – пробормотал ее молчаливый муж себе в бороду.

– Вечно ты ворчишь. – Кармира шутливо щелкнула его по носу. – Знаешь, мы ведь познакомились на турнире, – обращаясь ко мне. – Ах, это ужасно романтичная история! Как-нибудь расскажу.

Мы прошли под огромной аркой и начали спускаться по широкой лестнице между скамьями. Тетя Кармира взяла на себя роль моего экскурсовода.

– Вон та огромная ложа, накрытая красным, видишь? Императорская. Тебе туда! А вот это – наш сектор. Мы земляные.

У каждой стихии была своя сторона амфитеатра. Наверху располагались платные сиденья для знатных и богатых представителей человеческой расы, а еще выше – бесплатные скамьи для простолюдинов.

– Сотни наших предков сидели на этих креслах! – заявила бабушка торжественно. Следовавшие за нею лакеи бросились расстилать покрывала. Надо сказать, кресла наших предков были не очень-то почетны – на самом верху, еще через один ряд за нами сидели люди.

– Видишь широкий проход внизу? Который разделяет ряды с креслами и так называемые высокие ряды, где можно установить балдахин, защищающий от солнца? Когда-то все саганы сидели только в высоких. Но потом нас стало намного больше, – просвещала меня тетя.

По самым нижним рядам двигался великан, ростом по меньшей мере как двое обычных мужчин. Непокрытая голова его, наполовину лысая, коричневая и блестящая, как огромный шар, наполовину густокурчавая, смешно кивала в такт каждому шагу; под его ногами дрожала земля.

– О, это Крорн. Старший в самом великом роду из наших, земляных. Испокон веков они берут в жены только чистокровных земляных. Говорят, это единственный род, никогда не знавший смешения с другими стихиями и сохранивший свою природу такой, какой она была, когда только появились саганы.

Тем временем наши слуги вставляли в специальные отверстия, высверленные в камне, древки щитов – натянутых на деревянную основу шестиугольных отрезов ткани, на которых были вышиты гербы – бабушкин и мужа тети Кармиры. Бабушкин – на бледно-желтой ткани, на нем – вставший на дыбы зверь вроде носорога, только с шипами вместо рога, тетин – на коричнево-черном полотне топор, срезающий заснеженную макушку горы. Бабушка деловито выкладывала из своей сумки припасы – фляги с водой и вином, печенье, конфеты, булочки. Я присела было на ближайшее из кресел, но меня тут же подняли:

– Ты не здесь сидишь! Тебе в императорскую ложу! Гляди, там уже твои соперницы!

Вот и настал роковой миг.


Протрубили герольды, вознеслись знамена, встали трибуны. Солнце ломало огненные копья о золотые доспехи своего смертного соперника, и осколки, разлетаясь, больно жгли глаза.

Мой император, ты всегда появляешься в моей жизни, как ослепительный рассвет после долгой и муторно-скучной ночи. Безудержная яркость твоего присутствия заставляет играть красками все серые предметы вокруг, люди и саганы громко приветствуют тебя, и невозможно не жаждать твоего света… Но рассвет этот для меня всегда – несмотря на красоту – жуток, как последняя заря осужденного на смерть.

Я стою под красным балдахином твоей ложи, как на лобном месте, и жду приговора. Император спешивается с ящера, поднимает правую руку, сжатую в кулак, салютуя, и трибуны взрываются криками. А он идет к нам. Огненный воин в золотых доспехах с развевающимся за плечами алым плащом. Все невесты затаили дыхание.

Мама с тетей отступили, как и родственники других невест. Нас тринадцать. Даже тетя сказала, что это странно. Двенадцать должно было быть. Все удивлены. Мне кажется, что удивляются они моему присутствию. Но вслух никто ничего не говорит. На его лице широкая улыбка. Императорская корона из тяжелых золотых пластин на рыжих в солнечном свете кудрях. На каждой пластине – руны, алхимические формулы единства стихий, их перетекания из одной в другую.

– Рад приветствовать вас, л’лэарди.

Я не справляюсь с волнением, наверное, даже заметно, что я дрожу. Жду его взгляда, как выстрела в упор. Огненные глаза касаются моего лица… и нет, он не перестает улыбаться. Вслед за Его Величеством мы заходим в темную ложу. Она слишком тесна, не рассчитана на такое количество присутствующих. Я поспешила забиться в кресло в самом последнем ряду, чтобы оставаться в тени. Сомнения все еще живут во мне. Почему нас тринадцать?

Здесь тепло, темно, удушливо пахнет духами. Арены не видно, зато можно любоваться макушкой императора и слушать в непосредственной близости его мощный голос, от которого дрожат опоры. После коронации его огонь был тусклым – сегодня, даже если закрыть глаза и уши, его присутствие оставалось невероятно зримым, реальным, стихия дышала прямо в лицо, грозя обжечь кожу.

Трибуны выкрикивали имена. Мне пришлось встать на ноги, чтобы хоть что-то разглядеть. Воины на ящерах гордо объезжали арену, каждый нес знамя со своим гербом.

– Знаете, я читала в одном романе, как человеческую девушку убили, она просто умерла от удушья, когда ее намеренно заперли в комнате, заполненной срезанными розами. Мне кажется, то же самое произойдет сейчас с нами, – томно сказала сидевшая рядом со мной незнакомая земляная, обращаясь к двум своим товаркам-водяным, и начала усиленно обмахиваться веером. Ее подружки захихикали, поглядывая на меня. Очень хотелось ответить что-то резкое. Мы сидели так тесно, что ее толстое, влажное голое плечо касалось моего, а запах парфюма был так громок и сладок, что за пять минут им можно было наесться, как пирожными, до тошноты.

– Прекрасная смерть. Своих врагов я бы убивала именно так, – говорю, глядя земляной в лицо, но негромко, чтобы в передних рядах не услышали. Нехорошо затевать ссору рядом с ушами императора.

– У вас есть враги, которых вы хотели бы убить, л’лэарди… э-э-э? – тянет земляная, мычанием и жестами подчеркивая, как отчаянно пытается вспомнить мое имя. Водяные опять хихикают.

– Л’лэарди Верана, – подсказываю. – Нет, ну что вы. Я очень добрая и хорошая девушка. Откуда у меня могут быть враги?

– А еще вы скромная, – поддакивает одна из водяных.

– Спасибо. Так приятно, когда даже незнакомые люди видят твои достоинства, – я даже всхлипнула от избытка чувств, прижала к уголку глаза платочек.

Рев труб отвлекает нас от дальнейшей перепалки. Начался первый бой.

Я впервые на турнире, и вынуждена признать – ничего в них не понимаю. Если копье треснуло о грудь соперника, который вполне себе бодро поскакал дальше, почему обладатель треснувшего копья победил, ведь он потерял оружие? Почему некоторые сражающиеся ограничиваются скрещиванием копий, а другие продолжают сражение на мечах? Но красиво. Ящеры мчат навстречу друг другу с яростным рыком, развеваются плюмажи на шлемах бойцов, кричат трибуны, воин летит наземь, и его втаптывают в песок ноги убегающего ящера. С трибун в победителя летят цветы и какие-то кружевные детали дамского туалета. Несколько раз награда, не долетев, плюхалась на балдахин нашей ложи, ощутимо его прогибая. Император то и дело вскакивал со своего сиденья. Он напряженно всматривался в происходящее на арене и руководил турниром, как опытный дирижер оркестром. Вот взмах его руки – и судьи отбирают у очередного победителя копье, внимательно оглядывают наконечник, отдают подбежавшему сагану-водяному.

– Магия! Наконечник был заколдован! – кричит стихийник, и трибуны начинают возмущаться, свистеть. Мошенничество! Позор!

– Я слышала, этот саган проиграл в карты все свое состояние, – говорит л’лэарди Эльяс, обращаясь к императору. – А теперь он решил поставить на кон честь. И… ее тоже проиграл.

Она сидит по правую руку от владыки, ее золотистосмуглые плечи обнимает пена золотых кружев, венок из золотых цветов с рубинами в сердцевине лежит на солнечно-рыжих волосах. Почти императрица.

– Кто это? – пронесся вздох, заставив меня подняться с места в попытке хоть что-то разглядеть.

На арену выехал воин без знамени и герба, с опущенным шлемом, у которого я даже стихию не смогла определить.

– Неужто человеческая раса родила нового Ринку Десмея? – вопросил горбоносый.

– Зачем упоминать здесь имя государственного преступника? – раздраженно осведомился император. – Тем более ты тоже должен догадаться, кто это.

Горбоносый умолк. Златовласка стала умолять Его Величество поделиться догадками, ибо «она умрет от любопытства». Император загадочно отмалчивался. Я вспомнила, что читала в романах: в некоторых случаях рыцарям дозволялось выходить на бой инкогнито и даже спрятать с помощью артефакта, подобного браслету-эскринас, свою стихию. Несколько раз под видом сагана на турнир удавалось пробраться человеку, но это строго каралось.

Мои глаза устали от блеска солнца на железных доспехах. Я тоже хочу, чтобы ты, неизвестный, оказался человеком. Легенда о поэте, воине и бунтаре человеческой расы бередит воображение многих. Покойный император запретил упоминать даже его имя – но стихов и романов о мятежнике сложили больше, чем о правителе. Я слышала тысячу песен, читала сотни раз о том турнире и знаю, почему все сидящие под балдахином затаили дыхание. Река времени повернулась вспять, легенда стала зримой явью. Воин без лица и знамени мчался в атаку.

«И ярость его сердца была столь велика, что ударила прежде копья, и ящер врага его попятился назад, и сам молодой саган отшатнулся, прежде чем быть сброшенным с седла».

Дико вопили трибуны. Юный водяной медленно поднимался с песка.

– Сними шлем! Сними шлем! Лицо! Лицо!

Сейчас он, коротко отсалютовав императору, откинет забрало. Бледное лицо с запавшими щеками тогда, в тот первый взгляд, покажется некрасивым. Ветер взъерошит, поднимет дыбом короткие пепельные волосы, взгляд холодных серо-синих глаз будет неприязненным, настороженным.

Таким он впервые появится в твоей жизни – на несколько часов раньше, чем ты в его.

– Человек! Как ты посмел…

Неужели случится невиданное: впервые за много веков человек не только бросил вызов сагану, но и победил его?

– Он сражался заколдованным копьем! – взвизгнет побежденный водяной.

Встанут трибуны. Судьи сорвутся с мест. И человек заговорит – громко, до хрипоты надрывая связки, но перекрывая рев толпы, с уверенностью и злостью:

– Клевета! Мое копье чисто! «Ты слишком слаб, ничтожный человек!» – я слышал это много раз! И я поставил жизнь на кон, а ты – всего лишь выигрыш в турнире. И ты бежал от моего удара! Пусть ты повелеваешь бурей, откуда знать тебе, саган, какие бури в человеческой душе, и пусть тебе покорно море, с чего ты взял, что бездны духа не глубже его волны! Ты укрощаешь взглядом зверя и лесной пожар. Так посмотри в мои глаза – вот я, и вся моя стихия – смелость духа!

– Копье чисто, – доложит судья. Побежденный человеком л’лэард – позор для всех саган, но этот судья не станет прикрывать позор поражения своей расы еще и позором бесчестной лжи. Хотя мог бы.

– Ты знаешь, какая кара положена пробравшемуся на турнир обманным путем? – спросит император. Он бы казнил этого человечишку с огромным удовольствием. Он бы без раздумий отдал такой приказ, если бы человек проиграл.

Но он победил. И трибуны, большую часть которых заполняют люди, кричат:

– Слава победителю!

– Ты достойно сражался, – скажет император. – И раз уж ты обвиняешь саган в трусости, своим приказом на этом турнире я дозволяю сражение людей и саган!

Немногие из воителей человеческой расы решатся вызвать на бой сагана, и все они лягут на арену покалеченными. Или мертвыми. Только Ринка Десмей выиграет еще одно сражение, из которого уйдет раненным в плечо.

Минуло несколько мгновений. Трибуны все так же требуют:

– Лицо!

Но прошлое и настоящее разминулись. Победитель уезжает с арены, так и не пожелав раскрыть инкогнито. Я протираю глаза. История Ринки Десмея почему-то больно щемит сердце.

– Но в любом случае он должен будет назвать себя по окончании турнира, – замечает кто-то из дев.

В один из кратких перерывов между сражениями лакей – не голем, живой человек – приносит холодные напитки и замороженный фруктовый лед в хрустальных стаканчиках. Это, пожалуй, лучшее, что произошло со мной за весь турнир. За исключением удовольствия лицезреть Его Величество, разумеется. Я хрустела льдом и раздумывала, что ведь одной из нас, из тринадцати сидящих в этом шатре, император действительно достанется в личную собственность. Вот это все – широченные плечи, огненные глаза, ослепительное сияние власти.

Стихия, разумеется, дороже. Но своего императора в списке ценностей я бы поставила на вторую строку. А его недоступность лично для меня еще удваивает притягательность этой «ценной вещи». И, честно, не могу сказать, в чем причина моей влюбленности, ведь это влюбленность,? То ли слава и власть владыки мира сего. То ли огненная стихия его, которая не может не завораживать при всей своей опасности. То ли он сам, этот саган со всегда бесстрастным лицом, чья воинская слава, несмотря на юность, уже гремела.

Я была счастлива, когда объявили двухчасовый перерыв. Хотела побежать искать маму, но горбоносый пригласил всех невест в поставленный специально для нас шатер «пообедать и прояснить некоторые церемониальные вопросы». Шатры были разбиты над амфитеатром, на противоположной стороне от города. Все присутствующие хлынули туда, трибуны в мгновение опустели. Чтобы императорских невест не затоптали, нас оберегали стражники, оттесняя спешащих людей и саган.

Наш шатер разбили вдалеке от большинства, почти на опушке леса. Некоторые знатные саганы тоже поставили собственные шатры, созвали туда родню и друзей, другие смешались с людскою толпой. Под деревянными навесами продавали еду, напитки, а еще цветы, флажки и все что угодно. Приехал бродячий цирк, выступали музыканты, на ходу сочинявшие песенки о сегодняшних победителях и проигравших. Пахло готовящимся на открытом огне мясом. Я не спешила нырять в прохладу шатра, все старалась высмотреть в толпе хоть кого-то из своих.

Император ушел от нас в соседний шатер, к братьям, сестрам и министрам. Кроме горбоносого, в нашем обществе осталась л’лэарди средних лет, тоже горбоносая земляная. Принцесса Тирана, одна из сестер Его Величества, как я узнала вскоре.

Обычная скучная сагана-бесстихийница. Ни капли огня, поэтому почтения к ней я не испытывала. Приняв заискивающие приветствия дев, она нудно и многословно объясняла программу будущих празднеств и нашу в них роль.

Оказывается, невесты обязаны принять участие в благотворительной ярмарке, принести туда какое-то собственноручное рукоделие, а после ярмарки должны выступить на благотворительном концерте.

* * *

Солнце ушло с горизонта, близкий лес бросал в лицо прохладу. Я при первой же возможности выбежала из шатра под открытое небо. Затекшим ногам хотелось пройтись по траве. Рядом с шатрами паслись несколько оседланных ящеров. Я узнала подаренного императору на коронации черного, змееобразного. Он косил на меня желтым глазом и что-то шипел себе под нос. Не удержалась, подошла ближе, опасливо дотронулась рукой до блестящей чешуи. Ящер зашипел громче, но не отпрянул, не бросился в атаку, и тогда я обнаглела и уже от души, двумя ладонями стала гладить скользкую, нагретую солнцем шею.

Тем временем другие девы тоже вышли из шатра.

– Простолюдины развлекают себя музыкой, – заметила беловолосая водяная, та, что вчера спрашивала императора о войне с анманцами. – Почему бы и нам не пригласить кого-нибудь из музыкантов?

– Я могу побыть бардом и сказителем одновременно, – засмеялась златовласка Эльяс, провела рукой по воображаемым струнам, заговорила громко, напевно:

В одном чудесном королевстве

в один прекрасный, ясный день

За сердце императора сражаться собрались

Двенадцать благородных саган-дев

И цвето-о-очница.

Раздались смешки. В кого шпилька метила, догадаться было нетрудно. Насмешка этой красивой, приближенной к императору саганы неожиданно больно задела. Что я ей сделала плохого?

– Очень жалею, что за императора нельзя сражаться в буквальном смысле, – вырвалось у меня. – И вызывать соперниц на дуэль!

– Вы мечтаете прибегнуть к грубой силе, потому что, боитесь, ваших женских чар будет недостаточно, чтобы завладеть сердцем императора мирным путем, л’лэарди… э-э-э… простите, забыла ваше имя… – Это водяная с белыми волосами, действительно изумительными: они колыхались у самых ее пят, спутанные золотой сетью с крупным жемчугом. Узкое востроносое личико неприятно, брезгливо улыбалось.

– Ничего, я ваше тоже не помню.

Опять смеются. Если л’лэарди Эльяс развлекает общество в качестве барда, то я тут шут, и неплохой – всем весело!

– Ничего я не боюсь. Не получится похитить сердце – украду императора целиком.

– Спасибо, что предупредили. Я прикажу усилить охрану Его Величества. – Горбоносый подошел неслышно. Еще один безымянный. О, сколько их в свите императора, тех, кому я могла бы сказать пренебрежительно и совершенно искренне: «О, вашего имени я тоже не помню!»

– Л’лэарди… Цветочница, так чего вы ждете? Сражение – значит сражение! – крикнула внезапно Эльяс.

Она успела оседлать одного из ящеров, белого, как молоко, с узкой маленькой мордочкой, и издевательски помахивала мне из седла рукой.

– Л’лэарди Эльяс! Немедленно слезьте! Это опасно! Ящер молодой и пугливый, он не приучен к женскому седлу! Л’лэарди Эльяс!

Златовласка с хохотом помчала прочь от шатров. Мне отступать было уже не к лицу после столь громких заявлений. Пока горбоносый и девы бежали за Эльяс, я кое-как, с пятой попытки запрыгнула на ящера, которого гладила. Зверь повернул голову и посмотрел на меня так, будто размышлял, с какой части тела меня начать жрать.

– Пошли! Ну! Поехали! – закричала я и дернула поводья изо всех сил.

Он рванул так, что я сползла по его спине вместе с седлом и только чудом не упала. Обнимала его обеими руками за шею, чувствуя, как жесткая чешуя врезается в кожу.

– Стоять! Стоять! – орали позади.

Да я бы и рада, только как?!

Ветер лупит в лицо совсем не как брат. В голове одна мысль – не упасть! Через пару минут мне удалось вернуться в сидячее положение. Платье неприлично задралось. Лучше и не представлять, как это выглядит со стороны. Краем глаз я все время видела слева златовласку, легкую, грациозную на своем белом ящере: счастливая улыбка, ветер швыряет локоны по розовым от скачки щечкам. Зависть моя черна, как чешуя моего ящера. А тем временем он забирает от леса вправо, туда, где шатры, костры и саганы; натягиваю поводья, рычу: «Стой!», бью кулаком по чешуе.

Он не останавливается – он плюхается на брюхо! С невероятной скоростью подползает к слуге, готовившему на костре мясо, выхватывает ощипанную тушку какой-то птицы прямо из рук человека – бедняга от неожиданности едва не грохнулся в костер – и шустро отползает.

Далеко позади хорошо знакомый мне громовой голос зовет:

– Ри-Кар-Хаа! Ри-Кар-Хаа!

Ящер вскакивает на ноги, я опять едва удерживаюсь, мы несемся обратно к императорским шатрам, добычу из пасти зверь при этом не выпускает.

Воитель в золотых доспехах стоит на нашем пути, и я в отчаянье натягиваю поводья до предела, чтобы остановить ящера, но он мчит, как спущенная с тетивы стрела, только в паре метров замедляет ход, и Император выхватывает поводья из моей руки.

Неуклюже сползаю с седла прямо в руки Его Величеству. Меня аккуратно ставят на ноги и поворачивают к подоспевшему горбоносому:

– Что здесь происходит?

– Л’лэарди Эльяс и Верана пожелали устроить небольшое состязание. Виноват, Ваше Величество.

– Признайте, Ваше Величество, в настоящем турнире у л’лэарди Цветочницы не было бы против меня шансов, – смеется Эльяс.

– При чем тут турнир? Мы не на турнире! Мы вот добыли для Его Величества угощенье! А что сделали вы?! – возмущаюсь.

Все смотрят на «угощенье». Тушка уже почти исчезла в широкой пасти, торчит только одна недообщипанная нога.

– Впервые вижу ездового ящера, который ест мясо, – задумчиво изрекает горбоносый.

– Вы украли его у л’лэарда Маласа! – восклицает златовласка. – Ваше Величество, какое наказание в нашей Империи положено благородным саганам, укравшим фазанью тушку?

Она хохочет так легко и заразительно, что даже я улыбаюсь в ответ. А потом внезапно падает на землю, и смех переходит в крик.


– Л’лэарди Эльяс двадцать три года. Говорят, ее родители отказывали всем претендентам на ее руку, чтобы дождаться этого отбора. Они с Его Величеством знакомы с детства, и многие считают, что именно она станет его избранницей. У бедняжки едва ли не каждый день случаются приступы. Лекари поят ее зельями и строго-настрого запрещают любые волнения, а из-за вас… – вполголоса выговаривает мне земляная Кахалитэ.

– Что из-за меня? Я не принуждала ее устраивать скачки и уж тем более не пыталась оскорбить!

– Вы очень странно себя ведете, – земляная поджала губы и отошла.

Это я-то странная! В обычае нашего народа искусственно делать женщин смертельно больными, и женщины считают это благом, а я странная!

Горбоносый собрал нас и повел обратно в душную ложу. Место л’лэарди Эльяс рядом с Императором пустовало молчаливой укоризной, его никто не решился занять. Я зализывала раны – в самом буквальном смысле. До локтей поцарапала руки о чешую ящера. Больно, так еще и кровь не останавливается. Хорошо, что на красной ткани платья кровь почти незаметна, но тетина кружевная шаль вся в пятнах. А она дорогая, наверное…

Когда воин-инкогнито выходил на бой, трибуны кричали как-то особенно громко. Третий бой Ринки Десмея на турнире, последний, был с земляным. И как тут не поверить в совпадение – объявляют о сражении воина-инкогнито с земляным!

Мне почему-то очень страшно. Все как тогда. Земляной – великан из знаменитого рода Крорн. Он выезжает на длинноногом зеленом ящере, огромном, как и его хозяин. Маленькие черные глазки земляного под массивными надбровными дугами – озерца настоящей Тьмы. Даже зеленый ящер его, кажется, дрожит от ненависти и, проезжая мимо, норовит цапнуть ящера человеческого воина. Вот они разъезжаются по противоположным сторонам арены, трубят герольды.

Копье земляного швыряет человека наземь, но на том сражение не заканчивается.

– Вставай и дерись!

Меч в руках земляного в три раза больше, чем у Ринки Десмея. Человек даже подойти близко не может. Он прыгает, изворачивается, уклоняется, он более гибкий, но земляной, несмотря на массивность, очень скор. Десмею удается продержаться несколько минут, трибуны затаили дыхание – неужели сейчас случится невиданное и человек возьмет кубок на турнире стихийников? Меч земляного с треском входит в щель между доспехов, вторым ударом саган выбивает из руки человека клинок, поднимает противника своей огромной рукою, легко, будто ребенок тряпичную куклу, швыряет оземь.

Острие меча у шеи неподвижно лежащего человека. Земляной смотрит на императора. Владыка молчит. Трибуны затаили дыхание. Земляной вскидывает клинок.

– Стойте!

Л’лэарди имеют право попросить милости для побежденного и взять его «под защиту».

– Стойте!

Ты бежишь по лестнице на арену, не слыша протестующих криков родителей за спиною. Белое как мел лицо, бескровные губы крепко сжаты. Он в сознании, серо-синие глаза широко открыты, но в них уже ледяной холод смертельной неизбежности. Когда твоя тень падает в его расширенные зрачки, лед вдруг трескается. Вы смотрите друг в друга. Тебе кажется, что за эти пять секунд прямого взгляда он сказал тебе тысячу слов. Тебе кажется, он успел рассказать о себе очень много, поэтому ты мучаешься ужасом, когда лекари неопределенно пожимают плечами. Хотя впервые он заговорит через несколько дней, когда очнется. И будет немногословен.

Пара мгновений. Герольды все еще трубят. Воин-инкогнито и земляной Крорн на зеленом ящере только собираются драться. Я кусаю кулаки. «Прошлого не вернешь», – шепчет ветер, просачиваясь в щель шатра. Безымянный воин скидывает Крорна с седла. Я ничего не понимаю в драках, но у великана нет шансов. Между его атаками безымянный успевает, слегка приподняв забрало, послать воздушные поцелуи дамам. Он не торопится, но земляной никак не успевает отразить его удар.

Замечаю, император даже пригнулся, следит жадно, как коршун за добычей, руки так вцепились в подлокотники, что видно, как напряглись мышцы и вздулись вены.

– За л’лэарди Эльяс! – кричит безымянный.

Он победил.

– Сними шлем! – кричат ему.

– Ваше Величество, он победитель, – тихо говорит горбоносый. – Согласно обычаю, он имеет право на бой с победителем прошлого турнира.

– Никто не имеет права вызывать на бой Императора.

– Он ловок, этот парень, но вы лучше. Народ обожает, когда вы выходите на арену.

– Разжалую я тебя за такие советы, – вполголоса обещает Его Величество.

– Я вызываю на бой победителя прошлого турнира! – кричит безымянный, швыряя перчатку в судью.

– Каков наглец, будто не знает, кто был победителем в прошлый раз, – хмыкает горбоносый.

– Вызвать на бой императора может только другой монарх, – мощный голос Его Величества без труда перекрывает гомон зрителей. – Покажи нам свое лицо, победитель!

Безымянный медленно стягивает шлем. Потом демонстративно сдирает с пальца и бросает на арену кольцо. В тот же миг стихия хлынула. Огонь.

* * *

Кажется, он ниже ростом и тоньше императора. На нем простой серый доспех, острое лицо украшено широкой улыбкой, волосы черные. Между владыкой и ним не так много общего, если всматриваться в детали. И все же они похожи.

– Ваше Величество отказывает мне в чести сразиться с ним? – он умеет накрывать весь огромный амфитеатр голосом не хуже императора. Глаза сияют, улыбка беззаботно лучезарная, будто и не дерзит владыке.

Толпа гудит. Это не крики, не шум разговоров – это тихий, угрожающий звук проваливающейся под ногами в адские бездны земли. Это твердая почва, прежде непоколебимо-устойчивая, дрожит под ногами императора. Мне становится не по себе. Тысячи, миллионы взглядов, что нес на себе, как мантию, владыка, обратились к другому, на тысячах уст ропот недовольства былым кумиром, и я впервые понимаю, вижу ее – ту, что называют пятой стихией. Души людские. Власть.

Император делает едва заметный жест, и гвардейцы-телохранители сходят со ступеней, выстраиваются в коридор, салютуя владыке. Его Величество неторопливо спускается к победителю. Телохранители-водяные уже и за спиной незнакомца-огненного. Тот по-прежнему улыбчив, но косит глазом в сторону воинов, как мне показалось, настороженно. Император не торопится. Гул толпы все ниже. Когда владыка останавливается в метре от безымянного, тишина такая, что скрежет вытягиваемого из ножен клинка почти оглушителен.

В руке императора меч. Огненный безоружен, отбросил клинок, еще когда раскланивался толпе.

Он невольно отступает от промелькнувшей у самого носа стали – неловко натыкается на стоящего на шаг позади гвардейца. Вздох толпы. Спокойный, с откровенной насмешкой голос владыки.

– Что ж ты бежишь от меня, храбрый племянник? Или ты считаешь, что твой император способен напасть на безоружного?!

Последние слова – уже гневный рык. Огненный воин гордо выпрямляется, но его улыбка уже не столь самоуверенна. Одно мгновение замешательства, один невольный шаг назад стоил ему народной благосклонности. Император не дает ему времени на оправдания: – Возьми этот меч, победитель! Он пригодится тебе… в более серьезном бою, чем сегодняшний.

* * *

Золотые венки, тонкие листья дрожат на ветру, как живые. Я роняю их на светлые кудри какого‑то юного, совсем мальчишки, сагана. Мне даже странно, что такое дитя – один из победителей турнира. Когда я касаюсь губами щеки, едва припорошенной волосками бородки, он краснеет, почти шепчет:

– Благодарю вас, л’лэарди. А вы позволите… Одну розу… На память.

Это из каких‑то наивных книжных романов, но я отчего‑то верю, что розу он и впрямь будет хранить долго. Первая победа, наверняка нежданная, первая попытка флирта, которая сейчас кажется почти дерзостью, да еще с императорской невестой! Срываю с шеи ленточку с приколотым цветком, привязываю на его запястье. Милый. Должно быть, скоро станет груб, как тот земляной, что с ухмылкой требует у смущенной невесты-водяной поцелуй в губы, ведь таков обычай и он заслужил.

Слуги несут кубки, полные монет, а я бормочу наизусть из Ринки Десмея: «Я целовал ее запах, не смея коснуться руки. Воровал для девы цветы, обнимал ее голоса звуки…»

Она поцеловала его первой. У него было худое, изможденное долгой болезнью лицо с запавшими щеками, он ходил, слегка прихрамывая, часто непроизвольно прижимая руку к животу. Огненная душа плохо уживается в глиняном теле. Ей хотелось влить в него немножко тех сил, что в избытке бушевали в ее венах, больно бушевали, норовили разорвать плоть. И откуда я все это знаю?

* * *

Я плелась за остальными невестами в некотором отдалении, надеясь высмотреть среди гуляющих маму. Беловолосая громко рассуждала:

– Сейчас мы идем смотреть на людей, как на цирковых обезьянок, а когда сядем за столы, они придут развлекаться, глядя, как мы едим.

– Боги и люди в замочную скважину

По сторонам космической двери,

Веками

Зрачок в зрачок. Шаг в лабиринт зеркальный.

Бессилье в силе отражается —

Сила в бессилии…

Я цитирую. Не удержалась. Что-то сегодня этот Ринка Десмей целый день за моею спиной маячит, как призрак. Все пять невест обернулись удивленно и неприязненно. Л’лэарди Эльяс первой нарушила неловкое молчание:

– Л’лэарди Верана, вы проиграли наше первое состязание, не желаете взять реванш?

– Что вы предлагаете?

Шагнула вплотную, дохнула в лицо:

– Спорим, что я стреляю лучше вас? На императора – спорим?

Не мое – проиграть не жалко.

– Спорим!

– Туда! – Она бросилась бежать. Волны золотого платья струились по ветру, золотые кудри блестели в алых лучах заката. Девушка-драгоценность. Люди расступались перед нею с поклонами, парень-стрелок и не думал возражать, когда она выхватила у него лук. Стрела упала во внутренний круг мишени, почти в центр. Раздались аплодисменты.

– Вот! Вот! – она обернулась к нам, торжествующая. Передала мне лук с насмешливой улыбкой.

Ого, нежные ручки великосветской л’лэарди, я едва натянула тетиву, стрела сорвалась слишком рано, бессильно смотрю, как она падает в траву, едва чиркнув по деревянному боку мишени. Кто-то засмеялся.

– Я выиграла! Я выиграла! Кто еще? Давай ты! – приставала радостная Эльяс к водяной.

Братец-ветер, как же так: пиратка и ветренница не умеет стрелять. На сей раз тяну тетиву медленно-медленно, когда острие стрелы уже смотрит в мишень, закрываю глаза, ловя щеками и костяшками пальцев направление ветра. Отпускаю руку, сердце колотится, вот-вот выпрыгнет. Это дело чести. Настоящая ветренница всегда попадает в цель. Стрела летит дивно медленно, я успеваю отчаяться и понадеяться, отчаяться и… удар.

Стрела дрожит в самом сердце мишени.

– Браво! – заорал кто-то звонко, захлопал.

Оборачиваюсь. Среди человеческих лиц братец ветренник. Велан.

Я хотела броситься к нему, но толпу уже властно раздвигали гвардейцы-водяные, освобождая дорогу солнцу нашей Империи. Златовласка шагнула вперед, выпрямилась гордо, сияя очами. Мы толпились позади, будто фрейлины за королевой, а император и видел ее одну. Подошел вплотную, нахмурил бровь:

– Л’лэарди Эльяс, вы опять поддаетесь на провокацию… легкомысленных особ? – Косой взгляд в мою сторону. – Я очень недоволен.

У меня запылали щеки.

Я легкомысленная особа, которая провоцирует. Сиятельной л’лэарди Эльяс неприлично находиться в моем обществе. И пусть бы так считали эти придворные пташки, пустышки бесстихийные, но таково мнение самого владыки!

Они удалялись в коридоре гвардейцев, Его Величество под руку со златовлаской и остальные невесты, а я не чувствовала в себе силы двинуться следом. Чужая. Лишняя. Общество мое неприятно. Так каких джинок меня оставили в числе невест?! Отдала лук тому парню, у которого Эльяс его отобрала, пробормотала «спасибо». Хотелось сбежать в лес, спрятаться ото всех. Но случайно заметила любопытный взгляд Велана, ветер забрался под шляпу, дернул за накладные локоны: «Ты свободна».

Свободные не удирают, как воры, в лесную чащу. Свободные плюют на недовольство даже императора, как Ринка Десмей, ходят где хотят и часто досаждают своим присутствием.

* * *

Людям выкатили бочки с вином и какие‑то бесплатные угощения, но для большинства оказалось самым интересным смотреть, как ужинает император. Едва протолкалась к поляне с шатрами. У самой лесной опушки на небольшом возвышении стоял императорский стол, за которым сидели Его Величество с невестами, а ниже за столами восседали братья и сестры императора, министры, еще дальше – знатные саганы. Один стул за императорским столом пустовал – оставили для меня, не позабыли. Правда, место самое дальнее от Его Величества. А л’лэарди Эльяс ожидаемо по правую руку владыки. Свободные всегда там, где хотят быть?

Подхожу к златовласке, нахально встаю между нею и императором.

– Это место сегодня мое, л’лэарди Эльяс, ведь вы проиграли спор.

– Что? – фыркает громко, изумленно.

– Я стреляю лучше вас. Вы ведь помните, на что мы спорили?

– Что? Вы промазали мимо мишени.

– Это был случайный выстрел, я даже не целилась. Когда целилась, я попала в центр мишени, а вы нет.

– Второй выстрел не в счет! – она показала мне кончик языка и гордо выпрямилась на стуле, всем своим видом демонстрируя, что уступать не собирается.

– Мы спорили на меткость, не на количество выстрелов, л’лэарди Эльяс. Поражение нужно принимать с достоинством. Уступите мне место.

– Где чье место, здесь решаю я. Мне кажется, вы забылись, л’лэарди Верана, – прозвучал голос императора.

Поворачиваюсь, приседаю в реверансе.

– Я прошу прощения, Ваше Величество, за мою дерзость, но… мне кажется… от долга чести сагана не можете избавить даже вы.

Он откинулся на спинку стула, на его обычно непроницаемом лице сейчас проступало откровенное удивление.

– Позвольте полюбопытствовать – на что вы спорили, л’лэарди Верана?

– На Ваше Величество, – призналась я. Наклонилась к монаршему уху, шепотом: – Надеюсь, это не считается государственным преступлением?

Златовласка внезапно вскочила.

– Прошу, л’лэарди Верана. Забирайте ваш выигрыш, – с какой-то ядовитой злобою.

Мне даже показалось, в уголке ее глаз мелькнули слезы. Показалось? Она с большим достоинством, улыбаясь, уселась в конце стола. Я поерзала на отвоеванном стуле, устраиваясь удобнее, одарила императора лучезарной улыбкой. В свободе не бояться Его Величество и щелкать по носу его любимиц определенно есть что-то пьянящее.

Лакеи в красных и желтых костюмах, цветах императорского дома, суетились между столами. Алое вино потекло в кубки. Император встал:

– Л’лэарды и л’лэарди! Я поднимаю этот кубок за храброго воителя Ямара Анкриса! Слава победителю! – загремел его голос.

– Благодарю, дядюшка! – отозвался с соседнего стола огненный воин.

Благословенная вечерняя прохлада пришла в долину, шум от голосов тысяч людей стихал, уже уставший, умиротворенный, как рокот прибоя. Звякают столовые приборы, в кубки из красного стекла, инкрустированные изумрудами, льются вина. В конце стола, там, где л’лэарди Эльяс, оживление, смешки, негромкий разговор, владыка то и дело поглядывает на златовласку.

Братец-ветер непочтительно встряхивает императорские светлые кудри, дергает плащ. Я любуюсь Его Величеством, уже не пряча взгляда. У него благородное лицо. Строгое и умное. Он кажется старше своих лет. Красивые руки с длинными пальцами, резкими, рельефными мышцами, как у статуй воинов над амфитеатром, запястья обнимают золоченые наручи, медово-красноватая кожа манит прикоснуться. И даже огненная аура уже не столь страшна.

Мой император, вы недовольны моим присутствием, возможно, даже оскорблены, но для меня каждый день рядом с вами – золотая бусина. Я соберу их на память, нанижу бережно на нить и увезу в дальние страны, как сокровище.

– Алэарди Верана, ваш отец погиб в стычке с анманским кораблем перед самым заключением Каприсского договора?

Я оказалась не готова, что он со мной заговорит, едва не подавилась.

– Да, Ваше Величество. Его предал собственный же помощник. Он тоже был ветренником. Иначе бы анманцам стихийника не одолеть. Папа был в море как… как дельфин! А анмацы – неуклюжие крысы.

– Саган предал своих же анманцам? Никогда о таком не слышал, – император нахмурился.

– Они убили всех стихийников, но людей, сдавшихся в плен, пощадили. Один матрос «Галланаты» смог вернуться домой, но его рассказам, разумеется, никто не поверил.

– А вы откуда о них знаете?

Я неопределенно пожала плечами, опуская взгляд в тарелку.

– Когда мы объявим им войну?! – беловолосая водяная с непривычной в рыбьем взгляде и холодном тоне страстью.

Император досадливо поморщился. Наверное, этот вопрос задавали ему часто. Саганы не простили его отцу Каприсского договора. Даже до нашей отдаленной провинции докатывались волны недовольства. За годы мира железная держава значительно окрепла, обогатилась и, говорят, еще усовершенствовала те таинственные механизмы, которые некогда так напугали покойного императора.

– Мы покажем людям их место, – наконец произнес Его Величество. – Когда придет время.

– Им есть что противопоставить магии саган. Они умеют ловить ветер, обуздывать силу огня. Много чего умеют, – решила я высказаться. – Надо разгадать секреты их мастерства и уже тогда… начинать войну.

Император промокнул губы салфеткой, усмехнулся:

– Видимо, мне пора увольнять министров – кто будет слушать этих стариков, если советы, как управлять государством, дают столь очаровательные девы!

У него был чрезвычайно едкий тон, но я все ж не смогла сдержаться. Высказать свои умные мысли по управлению государством не за вечерним чаепитием маме, учителю географии и семье торговцев тканями из дома по соседству, а лично императору – бесценно!

– Анманцы наши враги, а не вообще люди. Вы так сказали. Зачем всем людям указывать место? Саган мало, а людей в Империи много, это сила. Вот только у анманцев войска очень хорошо обучены, а у нас воинским мастерством владеют только саганы. Наши солдаты против анманцев – мишени, овощи для нарезки. Безоружные к тому же. Почему у нас запрещено носить огнестрельное оружие? Хотя бы солдатам разрешить. Наши солдаты надеются только на сагана: если стихия их не защищает, как только офицер убит, они тут же обращаются в бегство или сдаются в плен. Они трусливы, потому что их не учат воевать. Или наладить дружеские отношения с анманцами, по-настоящему дружеские, начать торговлю, заслать послов… Саганам это будет опасно, и никто им тайн не откроет, но люди… Они даже пленных людей никогда не убивали, хотя саган – всегда. Своей расе они доверятся.

Я говорила так долго, потому что мертвая тишина в паузах между моими фразами пугала. Кто-то под столом наступил мне на ногу, скашиваю глаз. Соседка, земляная, Кахалитэ, глядит на меня укоризненно.

Не выдержала водяная:

– Огнестрельное оружие людям? Чтобы они подняли бунт против саган?! В жизни не слышала такой чуши!

– Почему непременно бунт? Пусть народ – это стихия, но разве стихии можно бояться? Ею нужно управлять.

– Какая неслыханная чушь.

– Ну почему же чушь, – медленно проговорил император. – Л’лэарди Верана всего лишь высказала точку зрения, достаточно популярную среди некоторых уважаемых саган. Вероятнее всего, она также считает необходимым бороться за дарование людям равных прав с саганами. Мне чрезвычайно интересно, кто заразил юную деву подобными… идеями?

– Никто, Ваше Величество, это мои собственные убеждения. – Я с трудом выдерживала взгляд огненных глаз. Ружья в руках бунтовщиков, право же, не страшнее разгневанного взгляда владыки. – Вольнодумство в нашей Империи наказуемо, Ваше Величество?

– Вы все время спрашиваете меня о наказаниях, л’лэарди Верана. Почему?

– Да вот думаю, мне пора бежать из страны или можно повременить? – А ведь правду говорю. Но кому-то из девушек мой ответ показался смешным, захихикали.

– Можете повременить, – милостиво дозволил император.

– А если вдруг кто-то придумает, как разгадать секреты машин анманцев, какова будет награда? Ему дерзость могут простить? Преступление? – с корыстными целями интересуюсь.

Его Величество засмеялся:

– Расскажете, когда придумаете способ.

Э, нет, эти пути навсегда должны быть для вас закрыты. А впрочем, я не знаю, возможно ли в моих ночных полетах вызнать что-то у врагов.

Не пробовала. Хотя к анманцам летала, один корабль у них особенно любила. На нем частенько плавал анманский генерал – очень красивый и очень злой, с широкими скулами и прозрачно-синими глазами. Была б я пираткой морскою – взяла б генерала в плен. И сидел бы он в трюме моего корабля с императором по соседству, украшали бы оба собою скучные морские будни. И о чем только думает невинная провинциальная девица, избранная в число чистейших и благороднейших невест императорских?

Хорошо, что щедрая природа, даровав моему народу столь много талантов, поскупилась на дар чтения мыслей. А то бы мне бежать стало поздно… давно уже.

– Л’лэарди Верана, у вас шляпа сейчас упадет, – негромко сказала мне земляная Кахалитэ. Она сегодня отчего-то грустная, но в золотистом легком платье-тунике, которое идет ей гораздо больше вчерашних неуклюжих бархатных фижм.

Я схватилась за сползающую шляпку:

– Этого допустить никак нельзя, иначе вместе со шляпой отвалятся и накладные локоны! – и засмеялась.

Император не донес вилку до рта. Кахалитэ и беловолосая водяная выпучили глаза. Я думаю, они предпочли бы умереть, чем сказать такое. Мне нравится свободно смеяться над ними и не бояться смеяться над собой. Ветер в голове совсем разгулялся.

Император неожиданно решил сгладить наступившее неловкое молчание:

– Л’лэарди Верана, вы впервые на подобных турнирах? Вам понравилось?

– Сложно сказать. По правде говоря, я не слишком хорошо разбираюсь в сражениях. И самого интересного мне не довелось увидеть.

– Самого интересного?

– Как сражаетесь вы, Ваше Величество.

Он сощурился и смотрел на меня так долго, что я уже готовилась приносить глубочайшие извинения за глупую шутку. Но он обронил:

– Не печальтесь, вам вскоре представится случай это увидеть.

Глава 9

При первой же возможности я сбежала из-за императорского стола. Наелась и внимания к своей скромной персоне, и монаршего общества, и дерзости собственной. Вероятно, чтобы равнодушно переносить всеобщую неприязнь и настороженность, необходимо больше сил, чем у меня было; отравилась их неодобрением, рот еще улыбался, а в груди поднималась волна дурноты. Ветра бы мне свежего, чтоб сбросил с плеч чужие взгляды, как пыль.

И ветер явился, звонко окликнул меня в толпе, схватил за руки:

– Л’лэарди Верана, я так и знал, что вы умеете обращаться с оружием! Можно, я буду называть тебя Сибрэ?

– Разумеется, ведь мы старые знакомые!

– Так значит, ты предпочла мне императора! Мне понятен твой выбор, но все же я огорчен!

– У меня не было выбора, братец-ветренник, – призналась я шепотом. – Наш тиран-правитель принудил меня стать его невестой! Как может слабая девушка перечить владыке мира?

Велан хитро сощурился:

– Хочешь сказать, ты не мечтаешь стать императрицей?

– О нет, вовсе нет! Несмотря на то, что Его Величество благоволит мне гораздо больше, нежели другим невестам. – Тут я едва сдержала смешок. – Все же я надеюсь, что смогу потихоньку охладить его пылкие чувства.

– Охладить божественный огонь Повелителя? Л’лэарди Верана, Сибрэйль, ты говоришь кощунственные вещи! Но как ты планируешь это сделать?

– Я немного критиковала некоторые его правительственные решения, в частности, отношение к людям, косвенно упрекнула в трусости. Еще хотела уронить в его тарелку накладной локон, но не решилась. Но в следующий раз я попробую, непременно.

– Накладной локон? Зачем тебе накладной локон?! – страшным шепотом. – Ты что, лысая?!

– Нет, о нет! Но, к сожалению, волосы мои не столь густы, как о том свидетельствует моя прическа.

Прижимая руки к груди, Велан шепотом поклялся:

– Я спасу тебя! Я помогу тебе сбежать от тирана! Даже если ты лысая. А-а-а!.. Не надо меня бить! Я осознал! Я раскаялся! Убери кинжал!

Я запихнула декоративный тетушкин кинжал в увитые розочками и лентами ножны. Кажется, он даже не наточен. Ветренник тут же схватил меня за руку и потащил знакомить со своими друзьями. Впервые за этот вечер на меня смотрели с теплотой, с симпатией, и никто не хотел уязвить. Хоть я и затаила черную обиду на всех саган мужского полу за их традицию отнимать у женщин стихию, все ж их компания оказалась гораздо приятнее девичьей, словно гроза после мучительно жаркого дня. И Велан меня уговорил съездить посмотреть его корабль.

Вначале я отказалась, конечно, но Велан настаивал. И уговаривал, и кривлялся, говоря скрипучим старушечьим голосом: «Верно, внученька, от таких подозрительных молодых людей надо держаться подальше. Ишь ты, у него на уме, наверное, никакие не корабли, а коварное соблазнение», – а мне неприятно стало, что он считает, что я могу о нем так думать и вообще чего-то бояться. Он тоже был ветром, и это ощущение родства, несмотря на все доводы рассудка, не позволяло чувствовать к нему неприязни, хоть он мужчина-саган, и показывать трусость. Хотелось в его глазах быть отчаянным сорванцом, пираткой, способной на любую авантюру.

Да и на палубу настоящего морского фрегата моя нога ни разу не ступала наяву, хотя сколько раз мой дух завывал в парусах. Но вначале я все же нашла бабушку. Она возмутилась: «Неприлично же!», но, подумав, махнула рукой. Такие женихи, как Велан, на дороге не валяются, авось что и сладится, читалось на ее лице.

– Иди, я Ольвию сама предупрежу. Но смотри мне!

* * *

Весла хлюпают о черную воду. Я отправляюсь в приключение, кажется, первое настоящее в своей жизни, если не считать представления ко двору, но то была скорее тягостная обязанность. Море неспокойно, на мое нарядное платье летят брызги. Велан кричит:

– Эй вы, там!

С лодки борт корабля кажется огромным, нависает скалою.

– Рад приветствовать вас на «Крылатой», л’лэарди Верана, – в голосе ветренника неподдельная гордость.

Я здесь. Я впервые на борту корабля. Он едва ощутимо покачивается на волнах. Шершавое дерево бортов, промоченное, насквозь пропахшее солью. Мачты – целый лес, если запрокинуть голову, в них, как в древесных ветках, путаются звезды.

Мечта сбылась. То, что я столько раз себе представляла. Я на борту корабля. Вот она, моя настоящая жизнь! Та самая, о которой я столько мечтала в своей тихой, теплой долине, вдали от морей и больших дорог. Та самая, где все дороги вроде бы открыты, но ничто не защищает, и надо бороться, воевать, доказывать, что ты достойна мечты, этой свободы, прочитанных книг, произнесенных клятв.

Между мною и уплывающей лодочкой больше чем просто полоска моря. Между мною и лодочкой – вся пропасть между детством и взрослой жизнью. По спине бежит дрожь. Откуда-то, как приветствие, доносится музыка. Велан подхватывает меня под локоть, ведет по ступенькам.

– Сибрэ, это называется кают-компания. Господа, позвольте вам представить л’лэарди Сибрэйль Верану, невесту императора! Я привез к нам невесту императора!

К нам оборачиваются. Мужчины – примерно десяток, и люди, и саганы. Моряки в военных мундирах, сейчас небрежно смятых, расстегнутых, у кого-то выглядывает голая волосатая грудь. Женщины. Человеческие женщины, все вульгарно накрашены, голые плечи, смелые декольте, завитые локоны.

Милый ветренник привез меня на развеселую моряцкую вечеринку с участием падших женщин, и, судя по тому, как торжествующе дрогнул его голос на словах «невеста императора», был этой неловкой ситуации чрезвычайно рад и даже горд. А мне из столь щекотливого положения выбраться с достоинством, боюсь, будет непросто. Это взрослая жизнь, и за каждый неосторожный шаг ты будешь платить.

Приседаю в реверансе:

– Доброй ночи, господа. Приношу свои извинения за неурочное вторжение. Л’лэард Трагад не предупредил, что нынче на «Крылатой» будет столь многолюдно.

– Л’лэарди Верану настолько впечатлили мои рассказы о «Крылатой», что она захотела посетить ее лично!

– Кхм… кхм… Разумеется, мы очень рады приветствовать л’лэарди на борту нашего фрегата. Добро пожаловать. – Моряк-водяной, высокий, сухощавый, немолодой, вскочил, принялся застегивать рубашку, схватил пиджак, бросился к нам. Лицо его говорило отнюдь не о радости, на Велана он поглядывал довольно свирепо.

– Л’лэарди Верана, позвольте вам представить нашего капитана л’лэарда Левира Хлеза. – На недовольство водяного Велан нахально улыбался.

– Очень приятно, – вновь приседаю в реверансе.

Капитан с чрезвычайно элегантным, великосветским поклоном целует мою руку. Еще один саган-водяной любезно освобождает для меня целый диван, бесцеремонно спихнув с него чернокудрую человечку в красном платье. Велан отчего-то ухмыляется этому водяному в лицо очень злорадно:

– Я же говорил! Сибрэ, это л’лэард Ильрус.

– Очень приятно.

Водяной с серебристо-мерцающими рыбьими глазами долго мял мою руку, заглядывал в лицо:

– Рад, очень рад знакомству… Надо же, у Его Величества недурной вкус. Пожалуй, за общество такой красавицы двадцать кридов – совсем немного.

– Что, простите?

– Садитесь, л’лэарди. Вы позволите представить вам наших друзей? Надеюсь, вас не смущает, что они люди? У нас на корабле свои порядки, в море к некоторым условностям вроде разности происхождения начинаешь относиться проще.

Они называли мне имена своих сослуживцев человеческой расы. Каждый из представленных посчитал своим долгом поцеловать руку, заглянуть в лицо с каким-то жадным любопытством. Живая сагана, надо же! Я чувствовала себя загнанным в угол экзотическим зверьком.

Кают-компания была просторной, но низкий потолок давил, стеснял дыхание. Перед диваном на цепях раскачивалась большая яркая лампа, дальше тянулся длинный стол, окруженный привинченными к полу табуретками. Прямо за моей спиной торчит толстенная деревянная колонна. Тычу в нее пальцем:

– Это мачта?

– Бизань-мачта! – подтвердил ветренник. – А вон та дверь напротив – в мою каюту. Не желаете заглянуть?

Дверей, к слову, здесь было больше десятка, и ни одного окна.

– Тогда и в мою, – поспешил вставить водяной.

Моряки ухмылялись.

– Нет, спасибо, – я судорожно стискивала руки в замок, не зная, что говорить дальше.

– Ну как хотите, не смею настаивать, – водяной вздохнул с преувеличенной скорбью. – Хотя я, разумеется, предлагал с самыми благородными намерениями, показать изнутри, так сказать, наш аскетичный моряцкий быт. Надеюсь, вам мое предложение не показалось дурным или неприличным?

Он так подчеркивал это слово «дурным», с такими ужимками на лице, как будто хотел, чтобы я подумала именно про неприличное.

– Не хотите вина? Эй, дурень, что умолк? Играй для л’лэарди!

Музыкант послушно тронул струны. Водяной хотел сесть рядом со мной, но его тут же поднял за шиворот Велан.

– Дружище, вынужден тебя разочаровать – это мое место!

– Ну уж нет, я твердо намерен возместить причиненный мне денежный ущерб приятным обществом!

– Твои намерения вполне понятны, но, увы, вынужден отказать.

– Тише, господа, вам не кажется, что только я могу решать, чье общество мне приятнее? – я подвинулась на диване. – Садитесь, л’лэард Ильрус.

– Для вас я – просто Савен.

– Боюсь, мы еще недостаточно хорошо знакомы для столь фамильярного обращения. Но скажите, о каких деньгах вы все время намекаете Велану? Я сгораю от любопытства!

– Не каждое любопытство должно быть удовлетворено, л’лэарди Верана, – бросил ветренник, довольно зло.

– Ну отчего же не сказать, – ухмыльнулся водяной. – Видите ли, л’лэарди Верана, мы поспорили с л’лэардом Трагадом, что он привезет этим вечером сюда, на нашу холостяцкую вечеринку, одну из невест императора. По правде говоря, я не верил, что нашему другу-ветреннику, хоть он и мастак уговаривать дам, удастся найти столь смелую деву, которая отважится шагнуть на палубу корабля. Господа, я поднимаю этот бокал за прелестную л’лэарди Верану, которая решилась украсить своим присутствием наше грубое сборище!

– Господа, вы полагаете, этот спор был достоин чести сагана и офицера? – резко прозвучал голос капитана.

– Признаю, возможно, с точки зрения морали этот поступок был сомнителен – поспорить на невесту императора за двадцать кридов, – тут водяной не удержался от смешка. – Но только подумайте, не будь спора, мы бы лишились удовольствия лицезреть в нашей кают-компании столь очаровательное создание!

Он сидел слишком близко ко мне и дышал перегаром почти в лицо. Он был очень пьян.

– А вы опасный саган, Велан, – сказала я ветреннику. – Если вы так легко готовы проспорить друзей, что же вы можете сделать с врагами?

Велан дернул щекой. Он стоял напротив и смотрел на нас сквозь стекло стакана. А капитан скрывался в тени дверной арки, нависал над нами – руки скрещены на груди, взгляд осуждающий. Я чувствовала себя с каждой секундой все неуютнее. Это ужасное приключение пора было завершать.

– Благодарю вас, господа, за столь теплый прием. – Я встала. – Мне пора, родные будут волноваться. Приятного вечера! Л’лэард Трагад, вы проводите меня?

– Ах, нет, ну как же так! Вы не пробыли с нами и двух минут! Я против! – Водяной поднялся следом.

– Это просто невежливо, л’лэарди Верана – покидать общество так скоро, – угрюмо заявил Велан. – Я тоже настаиваю, чтобы вы остались.

Мне до помрачения в глазах захотелось швырнуть в голову ветренника что-нибудь тяжелое, но я заставила себя улыбнуться.

– Неужели вам скучно в нашем обществе? Не желаете послушать Лючию? Вы слышали, как она поет? Вы были в этом сезоне в опере?

– Ну, Лючия в опере известна совсем не пением, – заметил Велан и тут же шутливо получил веером по уху

– А может быть, вы нам споете?

– Я? – растерянно переспрашиваю.

– Спойте для нас, л’лэарди, – хрипло попросил один из офицеров-людей.

Я в общем-то брезгливости к человеческой расе не испытываю, но этот типчик уже успел усесться на диван третьим, плотно зажав меня между собой и водяным, и заглядывает мне то в лицо, то в вырез платья, дышит пьяной пастью, в которой половины зубов нет, а часть – золотые. И потом, от него дурно пахнет! Беспомощно смотрю на Велана в надежде на помощь, а он насмешливо:

– Споете, Сибрэ?

Я не придумала, как отказать. Мне казалось, они, будто коршуны, – и моряки, и эти полураздетые женщины, – жадно выжидают первой же моей неловкости, оплошности, чтобы вцепиться, сгрызть.

– Эй, ты, как там тебя! Играй! – Водяной махнул музыканту. Я прокашлялась. О чем петь? Что-то из того, что часто напевала дома. Что-то, что можно петь тихо и неуверенно.

Дни и недели, недели и месяцы,

горечь разлуки уже позади.

Вьюги все ближе, моря холоднее.

Кусают сквозь шаль, гонят с причала дожди.

Музыкант, вначале заигравший что-то бравурное, быстро приноровился, струны загрустили:

Запоздал, как всегда, но парус, что всех белее,

Я почти уже вижу вдали.

Вдруг в шепоте ветра слышу печальное:

«Я здесь давно. Не жди…»

Под конец голос мой окреп, зазвучал увереннее, громче. Кажется, все-таки не опозорилась. Главное – не смотреть на этих саган и людей, а слушать музыку, даже не ту мелодию, которую наигрывает музыкант, а шум прибоя внутри себя.

Мне аплодировали. Один из моряков даже рыдал. Хотя, по-моему, в том больше была заслуга вина, а не песни. Чернокудрая Лючия бархатным кошачьим голосом промурлыкала: «Браво! Браво!» – и похлопала веером по перчатке. Капитан подошел и торжественно поцеловал мою руку. Я уж готовилась было просить чернокудрую продолжить выступление вместо меня, но тут водяной поморщился и громко заявил:

– Как-то слишком грустно! Я не желаю грустить в такой прекрасный вечер. Л’лэарди Верана, спойте для нас что-нибудь более веселое!

Я едва удержалась, чтоб не сказать, куда ему нужно засунуть свою грусть и приказы. Сомнительно, чтобы этот корабль видел что-то более неуместное, чем деву-сагану, бормочущую неуверенным голоском песенки, будто в мамином салоне, в тесном обществе друзей семьи, – в кают-компании, среди морских офицеров и певичек, собравшихся отметить коронацию императора пьянкой и оргией! Странно сказать, мне даже совестно – порчу морякам весь праздник своим присутствием! И не знаю, как отсюда сбежать!

Впрочем, поздно. Я внезапно почувствовала злость. Глупо робеть, краснеть и всячески показывать, как неприятно тебе подобное общество, коль уж ты сама пришла сюда. Императора не смутилась – с моряками быть наглой, должно быть, еще менее страшно.

Не бойся громкости своего голоса, коль он уж должен прозвучать. Что-то любимое. Из Ринки Десмея, о пиратах. Еще мощнее, громче, до хрипоты, до разрыва связок! Смотри им в лицо. Загляни в глаза каждому, как будто обращаешься именно к нему. Лучше дерзость, чем страх.

Так тяжелы стальные корабли.

Но нету они не тонут! Нет – они умеют плыть!

Гром пушек или буря – это тоже о любви.

Но нет, только не штиль! Только не штиль!

Кажется, голос я все же сорвала. Когда умолкла, они как-то ошеломленно молчали. Один моряк уронил нож, с которого что-то ел, другой – блондинку с колен.

– Да у тебя удивительный голос, оказывается, Сибрэ, – сказал Велан. Мне показалось, даже искренне. Хотя в его искренность я уже не верила.

– Да, потрясающий! – подтвердил водяной. – Все верно! Все что угодно, только не штиль! Вы тоже так считаете, л’лэарди Верана?

Он поднялся с дивана и приблизился ко мне – я, пока пела, подошла к музыканту. Встал очень близко, обнял за талию. А с другой стороны ко мне зачем-то подобралась красавица Лючия, обвила полными белыми руками за плечи, удушая запахом духов. Я торопливо переложила ее руки с меня на водяного и отошла, пока они распутывались.

Он меня обнял! Какая невероятная наглость! Сажусь на пустующий табурет, чтоб никто не смог присесть рядом, но немедленно подходит ветренник, встает за спиной. Молчаливый капитан, за всем этим наблюдая, задает вопрос:

– Вы ведь пели про анманцев? Железные корабли.

– Да-да, – хватаюсь за предложенную тему. Голос у меня теперь хриплый, как у боцмана-пьяницы. – Велан рассказывал, что вы взяли на абордаж их корабль. Он впрямь целиком железный? И без парусов? Как же ему удается плыть?

– Мы бы тоже очень хотели знать ответ на этот вопрос, л’лэарди Верана. После шести лет безуспешных поисков нам наконец удалось взять след этого неуловимого пирата, но они, когда поняли, что проиграли… взорвали корабль. Как и прошлый пират. Погибли одиннадцать членов моего экипажа, еще несколько получили тяжелые ранения. Анманское правительство утверждает, что не имеет ни малейшего отношения к разбойникам, а корабль у них просто украли. Очень дорогой железный корабль. Третий уже, что характерно.

– Они взрывают себя вместе с кораблем, чтобы он не попал в наши руки? Себя, я слышала, пленные тоже убивают? Упрямство, достойное уважения. Вот уж действительно – бой до последнего!

– Вы, кажется, восхищаетесь анманцами, л’лэарди Верана?

– Этот враг достоин уважения. Но расскажите, как вам удалось их одолеть?

– Это было непросто, – признал капитан.

Я завалила его вопросами, отчасти радуясь, что нашлась тема для разговора, отчасти искренне. А чем их пушки отличаются от наших? А корабли медленнее наших? Тогда как им удавалось столько раз уйти от преследования?

Забавно, я боялась этих крупных, наглых, злых мужчин, а они пытались быть замеченными мною – и люди тоже. Каждый хотел вставить слово, иногда они довольно ядовито поддевали друг друга и даже порой перебивали капитана – ради меня, как будто восхищение такой маленькой, беспомощной девочки было важнее капитанского гнева! Когда я поняла, как их тщеславие сейчас зависит от меня, вдруг загорелась азартом. Старалась подбадривать и задавать вопросы каждому, кроме Велана. Сыпала морскими словечками – заметила, что их это удивляет, даже капитан высказался: «Никогда не слышал, чтобы женщина так уверенно обращалась с морскими терминами. Вы точно никогда раньше не плавали?» Я попыталась выразить, как восхищаюсь их непростым ремеслом… и завидую, да.

Под конец, улучив момент, спросила:

– Но, постоянно рискуя жизнью на море, сухопутные сражения вы, вероятно, презираете?

– Сражение везде сражение. Отчего такая мысль пришла вам в голову?

– Сегодня на турнире, где сражались все молодые саганы, я заметила не так уж много ветренников. Велана, к примеру, не было.

– Я был! – возмутился рыбоглазый водяной. – Как вы могли меня не заметить?

– Вас я заметила, – нагло вру.

– Турнир. Помнится, в дни моей юности я однажды свалил даже наследничка Крорнов, – не удержался от хвастовства капитан.

– Терпеть не могу ящеров, – пробормотал покрасневший Велан. – Да, признаюсь честно, я неважный наездник!

– Но ведь ящеры такие милые, – насмешливо удивляюсь я.

Водяной начал хохотать. Велан сгреб его за шиворот. Капитан рявкнул. Я поднялась.

– Господа, прошу прощения, но мне пора. Мои родные не простят мне опоздания.

– Я сам вас отвезу, – сказал капитан.

– Благодарю вас, но я не хочу доставлять вам лишних хлопот. Это обязанность Велана, коль он меня сюда привез.

– Нет, нет, нет, куда же вы! – водяной бросился наперерез.

– Позвольте вас на пару слов, л’лэарди Верана, – сказал капитан.

– Да, конечно.

Он вывел меня на палубу. Корабль качало. Волны хлестали по бортам. Тучи закрыли все звезды, очертания корабля и моря скорее угадывались, чем виднелись.

– Я бы не хотел обидеть вас. Примите мои замечания как совет друга. Я немного знал вашего отца, и, думаю, ему было бы крайне неприятно увидеть свою дочь в компании, подобной той, в которой увидел сегодня вас я. Незамужняя дева в обществе пьяных мужчин и женщин сомнительной славы, одна, без кого-либо из сопровождающих родственников. Вы хотя бы понимаете, чем это грозит вашей репутации?

Да.

Мои щеки обожгло стыдом.

– А я думаю, что не понимаете. Возможно, вы питаете некие надежды относительно л’лэарда Тра-гада, но я должен сказать вам откровенно, что такие надежды до вас питали уже многие девы… и все они остались разочарованы.

Капитан потупил взор.

– Велан, к сожалению, очень легкомыслен, склонен к азартным играм, отец отказывается его содержать. Он будет искать невесту побогаче, вы понимаете? А вы… невеста императора… Этим поступком вы роняете не только свою честь, но и его, понимаете?

Гнев Его Величества очень дорого может обойтись вам и вашей семье. Если о вашей сегодняшней прогулке узнают в свете… А о ней узнают: ни Велан, ни Савен не умеют держать язык за зубами. Хоть я, разумеется, поговорю с ними, но отнюдь не уверен, что это возымеет действие. Л’лэарди Верана, ради чего вы рискнули всем, что у вас есть?

– Корабль.

– Корабль?

– Я всю жизнь мечтала побывать на борту корабля. Мой папа столько рассказывал. И я столько читала, воображала. Мы с Веланом знакомы с детства, он мне почти как брат. Все мои родные его хорошо знают и доверяют ему. Он не сказал, что на борту будет… столь весело.

Тяжкий вздох в темноте.

– Мда… Эту мечту можно было осуществить с гораздо меньшими жертвами.

Он наверняка хотел мне добра. Больше, чем тот же Велан. Хороший и правильный саган… наверное. Но я ощутила только злость.

– Благодарю вас за заботу. Вы настоящий моряк и воин. Поверьте, я понимаю, насколько мое присутствие здесь было неуместно. Но вам не стоит беспокоиться обо мне. Я готова отвечать за свои поступки.

– Очень хорошо. Но, боюсь, вы не вполне понимаете, какие, казалось бы, мелкие ошибки иногда рушат жизнь. Стойте здесь. Я прикажу Велану ехать с нами, иначе они с Савеном, чего доброго, еще поубивают друг друга.

Я ждала, склонившись над бортом, чтобы соленые брызги волн летели мне в лицо. Велан появился на палубе далеко не сразу. Он кричал кому-то:

– Итак, завтра! На турнире! До смерти! Сам трус!

Глава 10

Паутиной мелких трещинок были покрыты великие статуи столицы, огненные вихри плавили каменные мышцы и доспехи, как глину. У статуи воина, что на входе в амфитеатр, оторвало голову. Она упала прямо на заросшую сорняками арену, уткнулась в пыль огромным лицом, некогда прекрасным, а сейчас оплавленным и страшным. А пыль клубилась туманом, заполняла чашу амфитеатра, как море заполняет подставленный кувшин. И ревели вулканы, сама твердь земная трескалась, будто глиняная миска. И тек песок, песок. Бесконечные, бескрайние пески заливали дворцы, города, удушали реки, укутывали зеленые леса. Я захватила пригоршню и удивилась – он же золотой, самого яркого, светлого золота! Целые реки, океаны сокровища. Моя рука жадно сжалась, но каждая песчинка дробилась на более мелкие, и еще более мелкие, еще… И уменьшенные до бесконечности, песчинки проскальзывали сквозь ладонь, за мгновение ставшую пустою.

– Что это за песок? Он так прекрасен, так невероятно ценен… Но почему он убивает все, к чему прикоснется? Леса, реки… Он стер с лица земли даже столицу Империи!

– Это время, – ответили мне.

Я обернулась.

– Давно не виделись, – сказала призрачной фигуре смотрителя моряка.

– Что нового в большом мире? – спросил он, как всегда. Грустно улыбнулся.

Он был моложе, чем в тот день, когда умер. Худое лицо, серые, цвета стали глаза, ямочка от улыбки только на одной щеке.

– Скажите… – я замялась. – Вас ведь… Ваше имя когда-то было, возможно, Ринка Десмей?

Он снова улыбнулся. У призраков нет слез, но я бы сказала, как это ни странно звучит, что он заплакал улыбкой.

– Как жаль, – сказал. – Как жаль, что я не могу тебя даже обнять. Я слышал каждый раз, как ты прилетала. Твои прикосновения к моей стариковской, сморщенной, седой щеке. Твой чудный голос в шуме ветра пел для меня те же песни, что и тогда. Я не знал, вернулась ли твоя душа в мир живых или приходит навестить меня из вечности.

– Из вечности? – переспрашиваю недоумевающе.

– Как жаль. – Он таял. Голос звучал еле слышно. – Виана. Так тебя называли когда-то. Виана. Песня.

А над миром кружили песчаные вихри, влекли меня все дальше от него. Я била крыльями, стараясь выбраться из воронки бури. «Раз это время, то, чтобы его укротить, нужны часы», – подумалось мне почему-то, и в тот же миг моя рука стиснула крохотные песочные часики в узорчатой серебряной оправе. Часы пили песок и увеличивались. Они не могли остановить его бег, но сжимали в узком горлышке, замедляли течение.

Буря зашипела зло, недовольно и выплюнула опасную меня вместе с часами. Небо стремительно светлело. Выглянуло солнце. Я приземлилась в густую, сочную зеленую траву. Стоял обычный яркий летний день, земля была жива и недвижна. В нескольких шагах от меня, в огромной свежевырытой яме, шумно копошились люди.

– Очень странно, коллеги, – сказал один из них, мужчина в грубой и грязной одежде рабочего. – Я готов поклясться, это не человеческий скелет. У нее кости тоньше, чем у ребенка. Как она вообще могла двигаться? А вы видели ее скулы? А форма черепа? А размер глазниц?

Я заглянула в яму. Несомненно, это была могила. Тело сожгли и развеяли, а кости, как и положено, сложили, украсили камнями и отдали земле. На ребрах умершей было драгоценное ожерелье из семнадцати камней, которые обозначали ее кровную принадлежность к императорской семье, – женское ожерелье. И воинский пояс, что странно, ибо такие пояса клали только в мужские могилы. И меч лежал по правую руку. И рубиновые браслеты на щиколотках и запястьях.

Второй скелет лежал чуть поодаль. У него и впрямь были по-птичьи тонкие кости. Тоже накрыт женским погребальным ожерельем, но куда более скромным. Камни говорили, что она была ветром, но взявшим исток из земляного рода. Я не могу передать чувство, охватившее меня при взгляде на эти останки. Немного больше того, что дано вынести смертному. Как-то так. А они трогали руки усопшей, тащили драгоценный браслет.

Я отвесила наглецу пощечину. Он отшатнулся и поднял на меня глаза. Это был не совсем человек. Полукровка. Саган. На тысячную долю крови, но саган. Но огонь был в его глазах. И ветер. И вода, и воздух. Все четыре стихии переплелись в этом жалком глиняном тельце, что невозможно, ибо и три стихии смогут разорвать на части даже мощное тело сагана.

Из глаз человечка на меня смотрела та самая Гармония Начал, легендарный философский камень, который столько лет искали наши мудрецы. Нет, он не знал, кто он. Не слышал огня, хотя тот горел в нем, не летал с ветром, хотя мог бы. Я оглянулась – все люди вокруг были такими же.

– Кто вы? Где я?

– Ой, – тревожно сказал человек, хватаясь за щеку. – Что это было?

– Кто вы такие? Где я?! – я уже кричала. Схватила этого человечка за шиворот, затрясла. Он отшатнулся, кинулся бежать из ямы.

– Дзын-н-нь… Дзын-н-нь…

Это падали последние золотые песчинки в часах. Я бросилась к скелетам, трогала ожерелья, старалась найти вокруг них еще что-то. Хоть намек, хоть какой-то ответ. С пальца тонкокостного скелета соскользнуло рубиновое кольцо. На шее той, что принадлежала к императорской семье, кроме ожерелья, висел медальон. На нем было что-то написано, но я успела прочесть только первое слово.

– Дзын-н-нь… – часы треснули.

– Сибрэйль, проснись! Сделайте же что-нибудь! С ней что-то случилось! Она почти не дышит! – слышу мамин голос.

* * *

Первое, что я сделала, даже не открывая глаз, – нашарила под одеялом браслет и застегнула на запястье. Мама, кажется, делает все, чтобы о моей тайне узнали. Она же должна помнить, что я сплю всегда с расстегнутым браслетом! Зачем она позвала бабушку и тетю Кармиру?

Едва успела защелкнуть застежку, как меня в четыре руки грубо вытряхнули из кровати. Они кружили над моим не до конца проснувшимся телом, как гарпии над трупом. Тащили в разные стороны, щипали, злобно клекотали.

– Он сделал тебе предложение? Он сделал?! – повторяла бабушка.

– Да пусть он провалится со своими предложениями! – возмущалась Кармира. – Я для чего всю ночь не спала, для этого мерзавца? Пусть даже не смеет приближаться! Мама, как вы могли отпустить ее с этим бессмысленным мальчишкой?! Сибрэ, ты слышишь? После того, что я для тебя сделала, ты просто обязана стать императрицей, или я никогда больше не буду с тобой разговаривать!

– Сибрэйль – императрица? Богиня, храни Империю!

– А что вы сделали?

– Как ты можешь такое спрашивать?!

– Сибрэ, мы с Кармирой и Доротеей всю ночь шили. Для тебя, – тихонько, но с гордостью шепнула мама. Как раз в этот момент горничная и Доротея внесли в комнату платье.

Да, оно должно произвести впечатление. Бледносиреневый тонкий шелк расшит живыми фиалками. Фиалки вместо кружев укутывают голые плечи, фиалки – синие, лиловые – рассыпаны по длинным узким рукавам, падают по невесомой юбке, столь тонкой, что сквозь нее просвечивают ноги. Бабушка вдела в мои уши серьги – прозрачные каплевидные бриллианты сверкали брызгами росы; застегнула на шее ожерелье – тонкую, искрящуюся полоску алмазов.

Горничная Имина вплела фиалки в прическу. Я попросила убрать наверх все волосы, не оставлять кокетливых локонов и не вплетать накладных прядей. К моему удивлению, меня послушались.

– Я назвала это платье – цветочный ветер! Ты не должна ходить – порхать! Лететь! Вот так! Вот так! – Тетя Кармира взмахивала руками, показывая как. – Этого платья достоин только император! Ты меня поняла? А когда ты выйдешь за него замуж, я буду твоей статс-дамой, ах! Как я славно все при дворе устрою, я ведь просто создана для этого!

На улице едва светало. Умытый в океане рассветный ветер носился вокруг, как радостный щенок. Все чудесно – я сегодня красивее, чем вчера в той огромной тетушкиной шляпе; я вновь увижу императора, а еще турнир стихий – это, должно быть, интереснее, чем сражения на ящерах! Мои родственники все меня этим утром любят, кажется, даже бабушка.

Жаль только, до вечера эти нежные лепестки увянут, о сыпятся, и платье тогда будет выглядеть печально. Жаль только, сколько бы вы для меня ни сделали, я все равно вас разочарую. Мам, как бы вам объяснить, что не надо для меня делать хорошее, совсем ничего не надо? Когда мы уже садились в карету, тетушкин муж, обычно крайне молчаливый, обронил:

– Невеста хороша, но стоило бы черную вуалетку взять. А то ведь всякое может быть, и без вуали неприлично будет.

Я не поняла, к чему он это сказал, но переспрашивать не стала.

– Все будет хорошо, – успокаивающе промурлыкала тетя Кармира. – Как можно не верить в нашего императора?

* * *

– Сибрэ, смотри, нам Велан рукой машет!

– А знаешь, вуалетка тебе пригодилась бы. Сибрэйль, я предупреждала, он тебе не пара!

– Уймись! – цыкнула на тетю бабушка. – Сибрэндь, иди в императорскую ложу одна. Может, он наедине захочет что-то важное сказать.

Тетя зарычала. Бабушка с одной стороны, муж с другой едва удерживали ее под руки. Мама поцеловала меня в щеку, ободряюще улыбнулась.

– Ты у меня самая красивая, – шепнула. – Иди же!

Какие они… Всерьез ведь спорят, кто для меня будет лучше, отгоняют неподходящих женихов. Велан посмеялся надо мной, а они думают, как бы с помолвкой не поспешить. Мне стыдно перед ними. Как же я их разочарую.

Ветренник поднимался навстречу, но тут откуда-то из толпы вынырнул наперерез вчерашний моряк-водяной, оба едва не толкались локтями.

– Сибрэ, у меня нет слов от восхищения! Светла и волшебна, как ночь за пять минут перед рассветом!

– Л’лэарди Верана, кому из нас вы пожелаете победы? – водяной, держа мою руку в своей, с широченной улыбкой.

– Победы? – растерянно переспрашиваю.

– На турнире. Мы с л’лэардом Ильрусом сразимся сегодня на турнире, – пояснил Велан. – Так за кого вы будете болеть?

– Ни за кого, – я улыбнулась. – Для меня важны победы только императора. Но неужели вы решились на бой, л’лэард Трагад? Должна признаться, я еще никогда в жизни не присутствовала на сражениях стихий. Вероятно, это менее опасно, чем турнир с ящерами?

У ветренника дернулась щека.

– Еще никто и никогда не мог обвинить меня в трусости, л’лэарди Верана. Мы с л’лэардом Ильрусом условились сражаться до смерти одного из нас.

– Как… до смерти? – Я решила, они меня разыгрывают. Но физиономии у обоих были самые серьезные. Я не знала, верить им или нет. – Вы не шутите? Вы действительно хотите…

– Не стоит беспокоиться, л’лэарди Верана, я пошутил. Мы просто немножко подеремся и разойдемся, – заверил Велан, лицо его и тон при этом были какими-то непривычно жесткими.

Водяной глянул на него косо, усмехнулся, но поспешил согласиться, и именно их переглядывания вдруг напугали меня. Я вспомнила, как ветренник кричал перед отплытием: «До смерти, сам трус!»

– Вы же друзья. Вы вместе воевали, прикрывали друг друга в бою, наверное. Как же вам можно драться?

– У любой дружбы есть свои границы, л’лэарди Верана, – холодно ответил ветренник.

– И все же… Если, предположим, только предположим, мы и в самом деле уговорились сражаться до смерти, кого бы вы предпочли увидеть живым, Сибрэйль? – допытывался водяной.

Я подумала, что если для одного из них сегодняшний день окажется последним, то это будет по моей вине, и вина останется со мной до конца дней. Не попади я на корабль, не было бы ссоры, и ведь я сознательно ее провоцировала!

– Дайте мне слово л’лэарда, что вы не будете драться до смерти.

– Такое невозможно обещать, л’лэарди Верана. В бою стихий всякое может произойти. Хоть и без умысла.

– Это глупость – рисковать жизнью, которая кому-нибудь, может быть, нужна.

– Ты девушка, Сибрэ, тебе не понять, почему мужчины любят рисковать. Простая еда для привыкших к специям кажется невыносимо пресной. Сегодня самый счастливый день в моей жизни! – заявил Велан. Бледно-голубые глаза его сверкали, зубы блестели в широченной, какой-то сумасшедшей улыбке.

Я хотела сказать ему, что он свихнулся, но, подумала, этот аргумент не прозвучит для него убедительно.

– Разве только опасность делает жизнь приятной? Если вы… если вы обещаете драться не насмерть, если оба останетесь живы… Победителю я подарю поцелуй!

Спали меня, Богиня, своим пламенем, что я только что сказала? Водяной даже засмеялся! Чувствую, что краснею, не знаю теперь, куда глаза деть!

Ветренник же неожиданно серьезен:

– Обещаете? На глазах у всех? И у императора?

– Да, – поздно отступать.

– Чрезвычайно интересное предложение, – ветренник опять целует мою руку.

– А сейчас прошу меня извинить, я должна идти, – вырываюсь, приседаю в реверансе и бегу по лестнице.

Творю одну глупость за другой и не знаю, как это прекратить! Может, они и драться не собирались вовсе. Ну и пусть, пусть я дура. Зато хоть совесть чиста будет.

– Л’лэарди Цветочница! О, вы сегодня торгуете фиалками? – звонко приветствует меня Эльяс. Она в простом, совсем простом белом льняном платье, украшенном только тонкой полоской кружев у выреза и вокруг недлинных рукавов, но в кружеве этом, желтоватом от времени, отчетливо блестят искорки драгоценных камней. И плывет по голым плечам шелковое золото волос, и опутывает душу неведомыми чарами медовое золото глаз. Император не мог быть не влюбленным в нее. Я вдруг даже платье свое, которым втайне любовалась, наслаждалась невесомыми прикосновениями шелка, ощутила жалким, некрасивым.

– Император сейчас явится! Быстрее! – Беловолосая водяная хочет зачем-то вручить мне ленту – шелковую, в красно-синюю полоску.

– Зачем? – спрашиваю.

– Приказ Его Императорского Величества! – категорическим тоном. – Он таким образом хочет выразить свое гостеприимство племяннику, л’лэарду Ямару Анкрису. Скорее же! Если он увидит, что вы не выполнили его приказ, будет недоволен!

Она сама завязала мне на руке ленту бантом. У нее у самой на руке был такой же бант, я заметила, что многие невесты держат эту ленточку в руках. Времени удивиться заботливости водяной у меня уже не оставалось – император приехал!

Поднимается по ступеням, идет к нам. Снова в золотых доспехах. Меч на правом бедре, алая мантия за спиною.

Кто там говорил, что огненная аура непереносима? Земляные тусклы, тяжелы и скучны, ветренники слишком легковесны, водяные – холодны и неискренни. Огненные – вот совершенство.

Склоняюсь в реверансе. Золотой нагрудник – в нескольких сантиметрах от моего лица. Его Величество стоит совсем рядом. Он улыбался, но сейчас его улыбка стремительно гаснет.

– Л’лэарди Верана, позвольте полюбопытствовать – что у вас на руке?

– Где? – вспоминаю про бант. – Эта ленточка?

Его лицо, как обычно, спокойно, невозмутимо, но глаза вдруг превращаются в узкие щелочки, из которых бьет пламя, смотреть больно, испуганно отступаю. Не знаю почему, но, кажется, он в ярости. Больше не сказал мне ни слова, идет к другим невестам. Говорит что-то очень тихо, на ушко, л’лэарди Эльяс. Смеется вместе с беловолосой водяной. Я почему-то застывшая, оглушенная, будто меня только что ударили. Краем сознания, машинально как-то отмечаю, что ни у одной из невест нет ленточки. Даже у водяной, на запястье которой она была совсем недавно повязана, как и на моем.

Когда все заходят в ложу и начинают рассаживаться, ловлю за рукав земляную Кахалитэ.

– Что значит эта ленточка? – шепчу ей на ухо.

Она вырывает рукав, но все же отвечает раздраженно:

– Цвета дома Анкрис. Разве вы не знали?

– Ага… А почему Его Величество разозлился?

– Что? Они же будут драться сегодня. Все говорят. Дайте мне пройти.

Она величественно усаживается на стул во втором ряду, я забиваюсь на свое место в уголке.

– Теперь фиалки. Она решительно намерена задушить нас своими цветами, – томно обмахиваясь веером, говорит соседка-земляная двум водяным.

Я дрожащими руками стаскиваю проклятый бант. Водяная завязала на славу, не вдруг и распутаешь. Я вспомнила! Вспомнила! Могла бы и раньше догадаться! Хоть я и не жила при дворе, но в стольких книгах читала об этом обычае.

Любой огненный имеет право на трон Империи. Любой огненный может бросить вызов императору. Но только в один день. В третий после коронации день, во время турнира стихийников. После этого дня любое нападение на императора будет считаться преступлением против государства и караться смертью. Но в этот день любой огненный, победивший императора, сможет занять трон законно.

Уже вчера Ямар Анкрис пытался вызвать императора на бой на ящерах. Сегодня он вряд ли упустит случай. Я кусала пальцы. Вот кто сегодня действительно будет драться насмерть – Его Величество! К глазам отчего-то подступали слезы. А я его в этот день, возможно, последний, так оскорбила, пусть и невольно! Буквально умереть пожелала вот этой проклятой ленточкой!

Я разодрала ее на нити, представляя, как вместо ткани под моими пальцами рвется горло водяной, и Эльяс тоже – это златовласка все придумала, я не сомневалась! Ненавижу! Отомщу, трижды отомщу за эту шутку, ветром клянусь!

Глава 11

Мгновение, когда оживают каменные изваяния вокруг амфитеатра, загораются драгоценные зрачки, из мраморных глазниц статуй на амфитеатр падают столбы света – синие, зеленые, алые, скрещиваются на арене. Чаша грехов, людских и саганьих, переполнилась, статуи ожили, боги явились лично, Армагеддон наступил – подумалось мне. Но нет. Лучи света никого не испепелят. Император спокойно стоит посреди арены, купаясь в разноцветных бликах. Соседка-земляная объясняет ойкнувшей водяной: – Защита магическая от стихий. Чтобы нас, зрителей, случайно не задело, когда сражаться будут.

В турнире стихийников, как и на вчерашнем, участвуют только молодые саганы, еще не обзаведшиеся женой и дополнительной стихией. Я читала, что бои на ящерах менее опасны. Теперь жалею, что выбрала свой уголок. Надо было отвоевать сиденье хоть во втором ряду. Меня раздирает любопытство. Сейчас они покажут все, на что способна стихия!

Но первый бой разочаровал. На арену вышел ветренник – юный, почти подросток, высокий, худой, нескладный, с угрюмым и нервным лицом. И против него земляной, которого я никогда прежде не видела, но тотчас же узнала. Эти золотые кудри, золотые очи, пухлые капризные губы, кошачья грация.

– Л’лэард Киран Эльяс, – выдохнула моя соседка, жадно вытягивая шею вперед.

Все девы с последнего ряда стояли на цыпочках, нависали над головами второго. Саганы вышли на бой обнаженные по пояс. Торс Кирана Эльяса, смуглозолотой в солнечных лучах, не уступал совершенством телам каменных воинов, хранивших амфитеатр.

Ветренник сражался с земляным, ветренник сражался с Эльяс. Я кусала пальцы. Как тут не проявить суеверие, не задать судьбе вопрос. Вначале ничего не происходило. Они стояли на расстоянии десятка шагов друг от друга, ветренник напряженно сжимал кулаки, земляной чуть пригнулся, выставил вперед голову, как бык, готовый к атаке. Потом я присмотрелась. Лицо земляного будто «сдувалось» назад. Оттянулись к вискам кончики глаз, рот стал широким, словно улыбался, щеки были настолько натянуты на скулах, что, казалось, кожа вот-вот лопнет.

– Киран! – вдруг закричала л’лэарди Эльяс. – Киран!

Ее вопль подхватили невесты, затем и другие зрители. Я прослушала, каким было имя ветренника, поэтому закричала просто:

– Ветер! Ветер!

Мой голос безнадежно тонул в их криках. Ни одного слова в поддержку не услышит юный ветренник в своем бою. Земля на арене в одно мгновение дрогнула, выгнувшись, как кошка, я поморгала, не веря глазам своим, а ветренник уже по пояс торчал в земле, хватался руками за песок и неумолимо все глубже втягивался прямо в арену. Вот уже по плечи. Вот уже песок сыпется в раскрытый в крике рот.

Император махнул рукой. Затрубили герольды. Земляной не отводил взгляда от противника. Ветреннику уже засыпало глаза.

– Довольно! Хватит!

Киран Эльяс наконец-то соизволил обернуться к зрителям. Раскланялся. К ветреннику уже бежали люди в мантиях лекарей. К ногам земляного падали цветы, кружево, Эльяс швырнула родственнику носовой платочек.

– Я ни секунды не сомневалась, что он победит, – вздыхала одна из моих соседок-водяных. – А представьте, каким он будет, когда женится и возьмет вторую стихию! Говорят, для земли нет ничего лучше, чем вода. Отец считает, что у меня очень сильная стихия, да я и сама это чувствую. Как, должно быть, это приятно – видеть, как он сражается твоею стихией!

Я смотрела на нее, как на умалишенную. Или как на… святую? Ведь, если разобраться, все эти девы искренне мечтают принести огромную жертву любимому мужчине. Одна я жадина.

* * *

Велан выходил на бой, едва ли не танцуя.

Никогда прежде не видела у него такого радостного, одухотворенного лица. В груди невольно защемило. Теперь я знала, до чего просто победить ветренника. Он послал воздушный поцелуй в сторону императорской ложи. Мне, я знала. Распахнул руки, будто обнимая мир. Я услышала, как запел ветер, я вдруг увидела его крылья. Они развернулись во всю ширь арены, лупили по радужной защите, вздымали тучи песка, а кончиками острых изломов почти соприкасались с облаками. Велан был хрупок и невысок ростом, но сейчас он казался намного крупнее своего противника.

Водяной смотрел не на трибуны, а в небо. Небо посылало ему слезы: крупные капли искрились на ладонях, стекали с пальцев на сухой грязный песок.

– Ну наконец-то мы увидим настоящую драку, а не войну в песочнице! – сказал император.

– Настоящая? Разве Киран сражался плохо? – не удержалась Эльяс.

– Немного чести победить неопытного мальчишку. Ему следовало выбрать в противники кого-нибудь более достойного, – отрезал Его Величество.

Златовласка покраснела, но промолчала.

Соперники торжественно и серьезно поклонились друг другу, стоя на расстоянии десяти шагов – намного ближе, чем прежние противники. Ветренник хлопал крыльями, водяной выжидательно приподнимал брови, усмехался. Они будто колебались, соревновались взглядами – кто ударит первым. Водяной все так же вопросительно поглядывал в небо, словно приглашал его в свои раскрытые ладони.

И небо упало. Сизая грозовая туча ударилась об арену, в мгновение ока заполнила все внутри радужной защитой, как вода заполняет бокал. Дерущиеся пропали из виду, туча шипела, пыхала горячим паром, текла испариной, умудряясь даже просочиться сквозь защиту – песок у подножия ложи стремительно намокал, превращаясь в болотце.

– Да они там сварятся! – соседка-водяная.

Тучу раскололо на части. Крылья Велана обратились в бешено вращающийся вихрь. Тучу рвало на сизые клочья, швыряло обратно в небо. Стремительно прояснялось. Пахло дождем. Водяной на краю арены, упершись широко расставленными ногами в землю, вцепился обеими руками в зеркально-прозрачный щит, который то и дело шел трещинами, самого водяного ветер заставлял гнуться в разные стороны, как тряпичную куклу. Удар, хрустальный звон щита, водяной лежит на арене ничком, и в тот же миг лужицы на песке начинают стремительно леденеть, трескаются, взлетают в воздух сотнями прозрачных клинков, ветер расшвыривает их по арене, но и кожа ветренника в мгновение ока покрывается ледяной корочкой, Велан размахивает руками, бегает по арене, но очевидно, что ему все труднее двигаться.

Водяной уже на ногах, меч изо льда в его руке. Велан с воплем бросается на противника – безоружный?! Нет, в его руке что-то… невидимое, но явно опасное, водяной отбивается уже двумя клинками. Они танцуют, крылатый улыбчивый Велан, чья кожа в трескающейся корочке льда кажется усыпанной алмазами, и змеино-гибкий, сосредоточенный водяной. Клянусь, ни один танец в бальных залах не сравнился бы по красоте и силе с этим! В те мгновения я забыла о страхе за Велана. Я, кажется, забывала дышать.

Кровь. Красное на алмазной крошке, красное на серой, змеисто-блестящей коже водяного. Оба уже ранены. Такие тонкие, небрежные полоски красного, что даже не страшно, будто росчерк алыми чернилами в быстрой руке каллиграфа.

Опрокинутый водяной катится по земле, торжествующий Велан вскидывает руки в победном жесте, машет орущей публике, но сзади на него уже кидается водяной. Два прозрачных клинка в его руках, которые он, впрочем, не спешит пускать в дело, ждет, пока ветренник обернется, но посылает впереди себя рой ледяных лезвий. Они пробивают тело ветренника, будто сгусток тумана, пылью разметав по арене, а позади водяного стоит второй Велан и хохочет. Водяной бросается на него с рычанием, мечи скрещиваются с кнутом ветренника – огромным, пульсирующим кнутом, свитым из многих мелких вихрей в единый канат, внутри с бешеной скоростью крутятся песчинки.

Меч выбит из руки водяного, кнут вокруг его горла и рук, удавом сжимает кольца.

– Л’лэард Трагад!

Велан победил. Я ликую.

* * *

Невесты обсуждают с императором, горбоносым и принцессой Данаяль подробности поединков. Они знают, как называется то или иное оружие, примененное стихийником, подмечают какие-то детали, мелочи, на которые я даже внимания не обратила. К стыду моему, эти девы, никогда не испытавшие вкус полноценного обладания стихией, не летавшие над облаками, не обнимавшие луну… они, кажется, разбираются в стихийных поединках намного лучше, чем я!

Я же с талантами других стихийников в основном по книгам знакомилась, и то по большому счету людьми написанными. А Велан! Наглый мальчишка всего на каких-то два года меня старше! Я и десятой доли того, что он вытворял на арене, не смогла бы повторить! А как гордилась своей связью со стихией, разговорами с ветром, тем, что взглядом могу перевернуть страницу в книжке на столе! Ничего я не знаю, ничего не умею, девятнадцать лет жизни прожиты зря.

Мы находились в императорском шатре, лакеи разносили напитки и фрукты. Златовласка рядом с Его Величеством, как всегда, но он нынче приветлив и разговорчив со всеми невестами. Кроме меня. Да я и сама стараюсь на глаза не попасться. Он считает, что я желаю ему погибнуть в сегодняшнем бою. Это невозможно. Надо каким-то образом набраться храбрости, подойти и хоть что-то сказать в свое оправдание.

– Ваше Императорское Величество, – кланяется запыхавшийся мальчишка в богатых одеждах.

Его звали из шатра, я нашла это удобным случаем. Сомневаться времени не было. Выбегаю следом:

– Ваше Величество! Я хотела извиниться.

Он даже не повернул голову в мою сторону Прошел мимо, слегка задев красным плащом, будто меня и не существовало.

– Ваше Величество, я только хочу сказать… – бормочу ему в спину.

Он идет с мальчишкой в соседний шатер. Эльяс бежит следом – и ее он не прогоняет. Берет под руку. Позади сдержанный смех.

– Император указал место выскочке, – беловолосая водяная.

Я замерла, будто загипнотизированная этим мерзким презрительным голосочком, ярость накрыла до звона в ушах, до мути перед глазами. Резко оборачиваюсь к водяной, она даже попятилась.

– Да, я выскочка! Зато вас уж точно никто выскочкой не назовет – вы идеально вышколенная служанка! Девы-невесты! – Я обращаюсь уже к окружившим нас девушкам: – А почему вас, собственно, невестами называют? Вы же фрейлины л’лэарди Эльяс, и вы прекрасно это знаете! А ты лакейша! – выплевываю в водяную. – Низкая лакейша, не брезгующая никакой подлостью, если хозяйка прикажет! Никто из вас не достоин быть императрицей, потому что все вы грязные и подлые!

– Она так кричит, это просто ужасно. Как рыночная торговка. Пойдемте отсюда, – сморщилась водяная, обходя меня по широкой дуге.

– Она же получеловечка? Как вообще среди невест Его Величества могла оказаться дева с грязной кровью? – возмутилась еще какая-то из дев.

* * *

– Сибрэйль, тебя обижают невесты?

– Нет, – буркнула я, не глядя на ветренника. – Это я всех обижаю. Не слышал разве?

– Слышал. Назвать л’лэарди Риннэн лакейшей – это было… м-м-м… впечатляюще!

– Хочешь сказать, она не заслужила сего гордого звания?

– Уж этого не знаю, тебе виднее. Но, боюсь, ее отец и другие родственники так не считают, а ведь ее семья – одна из самых влиятельных в Империи и присутствует на турнире в полном составе. Я сам видел, как ее отец тебя слушал. – Велан посмеивается, но качает головой осуждающе. – Я уж думал, он сейчас на тебя накинется, готовился закрывать тебя своей грудью.

Он выглядит очень потрепанным, будто постарел разом на десяток тяжелых лет. Буквально вся кожа на лице и руках в каких-то мелких ссадинах, синяках, шрамах, ожогах. Но глаза веселые.

– Как благородно с твоей стороны! Сейчас заплачу.

Я шла быстрым шагом, но Велан не отставал:

– Тебя все-таки обидели. Ты должна мне об этом рассказать. Во-первых, я знаю свет лучше тебя, во-вторых, я демонически изобретателен по части коварных планов, интриг, пасквилей. Так что – по рукам? Я буду твоим советчиком в этом мире злых и бесчестных лакеев! Но ты должна мне все откровенно рассказывать.

– Я не хочу.

– Почему?

Останавливаюсь. Мы уже в лесу, сквозь красноватые ажурные кроны на нас сыпется дождь из солнечных зайчиков. Мне сейчас неприятно даже общество солнечного света – я хочу тьмы!

– Велан, извини, я хочу побыть одна. Оставь меня, пожалуйста.

– Какое еще одиночество? В одиночестве грустить плохо, поверь моему опыту! Давай поплачем вместе. Я готов предоставить для слез свою расцарапанную волосатую грудь, даже разрешу тебе сморкаться в рубашку.

– Какую чушь ты несешь.

– Сибрэ, жизнь чудесна, ты прекрасна, хоть фиалки на твоем платье уже немножко увяли. Вчера мы плавали, хочешь, сегодня будем летать? Я хорошо летаю, я вынесу нас двоих. Мы будем летать над ночным городом, отдыхать на крышах и смеяться над бескрылыми людишками и саганами! Вот, ты уже улыбнулась! Так ты согласна?

– Нет уж, плавания с меня хватило – больше я с тобой никуда!

– Как? Тебе не понравилось? А мои сослуживцы от тебя в восторге.

– Особенно капитан.

– У него есть увлечение – читать нотации. Он тебе читал? Мы, грубые морские волки, на все его речи только смеемся, а юной прелестной деве мораль прочесть – когда б ему еще выпала такая удача? Но, Сибрэ, когда ты собираешься выполнять обещание?

– Какое обещание?

– Как это какое обещание? Ах, как вы непростительно легкомысленны и забывчивы, л’лэарди Верана! Я ведь заслужил, в честном бою завоевал ваш поцелуй! Публичный. Императору быть живым, возможно, недолго осталось, хочу успеть стать соперником и личным врагом Его Величества. А то когда еще такая возможность представится?

Императору недолго осталось. Как легко он это сказал. Захотелось его ударить.

– Вы правы – никогда! Я же легкомысленная девушка? Потеряла обещание, забыла, – со злой улыбкой развожу руками.

– Вы думаете, я позволю забыть вам такое обещание? – Его лицо изменилось мгновенно, из смеющегося стало серьезным, насупленным. Подошел ко мне вплотную.

– А вы напоминайте почаще, л’лэард Трагад. На тысячном разе у меня непременно возникнет желание вас поцеловать!

– Ты думаешь, надо мной можно смеяться? Или что я позволю смеяться над собой всем сослуживцам?

– Ах, так вот чего вы боитесь? Как бы над вами не посмеялись случайно? Бедняжка! Вдруг кто-то обронит о вас насмешливое словцо! А то, что это уронит мою честь, – это ничего, мелочи!

Мы в одиночестве, нас укрывает лес. Он стоит слишком близко, я отступаю, прижимаюсь спиной к стволу молоденького деревца. Каким злым может быть его лицо. Поворачиваюсь идти к опушке, туда, где многолюдно и не так страшно, – хватает мое запястье. Наклоняю голову, изо всех сил, до соленого привкуса на зубах кусаю его пальцы, он отдергивает руку, и я удираю.


Я окончательно утратила доверие к земле: она может внезапно раскрыться зубастой пастью провала, обратиться в засасывающее болото, взорваться острыми камнями, изойти ядовитым паром, прорасти червями и молодыми зелеными побегами-душителями. Вода, попав на кожу, прожигает плоть до кости не хуже кислоты. Ветер способен разодрать лицо, как бешеный зверь.

Ветренник сражался еще раз и ушел еще более потрепанным, однако же на своих ногах, в отличие от противника. Но все это не имело значения: все ждали главного. И миг, которого все ждали, настал. Черноволосый огненный на арене. Мне почему-то становится трудно дышать. Да, я боюсь, ужасно боюсь! Я за ветренника почти не волновалась!

Так и не успела извиниться перед Его Величеством за ту проклятую ленточку. Мои чувства, конечно, не значили для него ничего; но он обратил на меня внимание вчера, был добр, хотя я вела себя не безупречно, и, наконец, подобное оскорбление накануне боя, от собственной невесты пожелание поражения… Это почти предательство, он еще не проиграл, но уже увидел, как его предали.

– Я, огненный Ямар из рода Анкрис, называю тебя, Авердан, недостойным короны Империи и вызываю тебя на поединок! – прокричал огненный с восторгом и ненавистью, так громко, что у меня заложило уши, а сам он под конец охрип.

На трибунах стало очень тихо.

– Я, Авердан из рода Фартага, называю тебя щенком. И принимаю твой вызов во имя Империи!

Мой император поднимается с кресла. Алый плащ хлопает за его спиною, живым огнем пылают доспехи и браслеты на бронзовых плечах. Его голос и фигура исполнены такой невозмутимой мощи, такой уверенности, что в него невозможно не верить. Он похож на героя легенд, из тех времен, когда боги еще ходили по земле, а некоторые саганы были почти равны богам. Но я-то знаю, что, в отличие от тех героев, он живой, а значит, его тоже можно убить! Как это глупо – называть достойнейшим всего лишь более одаренного стихией или даже всего лишь более удачливого, ибо в бою равных слишком многое зависит от случая! Как это неправильно – отдавать власть всего лишь более безжалостному!

Красная мантия летит на кресло, император развязывает золотой доспех, снимает перстни с пальцев, браслеты с запястий. Разувается.

– Я люблю вас, – слышу шепот Эльяс.

Улыбается ей мимолетно и спускается по ступеням. Все молчат. Даже странно, что толпа из десяти или более тысяч людей и саган способна хранить столь гробовую тишину. Оба огненных стоят в десяти шагах друг от друга, босые и полуобнаженные. Взгляды скрещены, как шпаги, сам воздух над амфитеатром дрожит от напряжения. Так смотрят готовые вцепиться в горло сопернику дикие звери, и, когда жрец в белых одеждах шагает меж ними, оказывается на пересечении их взглядов, невольно вздрагиваешь – смертник!

Жрец с поклоном разворачивает белое полотно, на котором два меча, и торопливо убегает в конец арены. Прорываюсь сквозь строй невест, меня ругают и толкают локтями. Выбегаю из ложи на ступеньки. Я должна видеть.

– Выбирай, – говорит император отрывисто.

Его соперник хватает дальний от себя меч и быстро выпрямляется. Мне показалось, он опасается хоть на миг отвести глаза от императора. Его Величество неторопливо подбирает второй меч, задумчиво взвешивает в руке. И атакует. Первый. Не мечом – соперника опутывает сеть молний, грохот, треск, на арену теперь невозможно смотреть, слишком ярко! Из глаз текут слезы, щурюсь, пытаюсь смотреть сквозь пальцы.

Тонкие слепящие росчерки молний по рукам императора, разветвленные, как жилы, тянутся по лицу, шее, страшно горят глаза. Его соперник стоит на том же месте, не пошатнулся даже, в левой руке его, сложенной ковшиком, разгорается что-то странное, огонь, но серый, тусклый.

Император держит меч двумя руками, от ладоней его к устремленному к земле острию бежит струйка… огня? Темного, густого, вязкого, как кровь. Мгновение – меч императора уже летит к сопернику, а Его Величество ловит растянувшийся в ленту серый протуберанец.

Я успела увидеть, как император заслонился от серой ленты правой рукой, уже не опутанной молниями, как потемнело, посерело запястье, локоть. Меч он перекинул в левую. Как был отброшен его соперник, вдруг обратившийся телом в чистое пламя, как Император оказался окружен десятком огненных двойников врага.

Вся арена тонула в ревущем огне, плавился песок. Даже на трибуны веяло нестерпимым жаром. Кое-как можно было разглядеть два особенно ярких сгустка, мечущихся по арене, но они перемещались слишком быстро. Ничего не понять. Это битва невероятных энергий, вот что такое огненная стихия – просто свободная первородная сила. Звон мечей. Мне кажется, или огонь императора то более темный, густой, то вспыхивает оранжевым солнцем, а у его противника то и дело проскакивает непонятное серое.

Утихает огонь. Перед глазами плывут разноцветные пятна, сквозь них я вижу, как поднимается с колен император, а его соперник, напротив, падает наземь. Половина тела императора темно-серая, страшная… обугленная? Меч императора летит к упавшему, тот вдруг вскидывает руку, и в руке, кажется, прямо под кожей вдруг вспыхивает синяя точка, в лицо императору бросается нечто невидимое.

– Позор! Бесчестье! – кричит из нашей ложи горбоносый. – Он пронес на поединок камень силы!

Трибуны беснуются. Император откинут на противоположный конец арены. Огненный несется ему навстречу. Лицо владыки страшное, наполовину серое, мертвое, неподвижное, другая половина – звериный оскал. Рука его соперника, в которой он держит меч, – в холодном синем сиянии.

– Бесчестье! – Горбоносый пытается прорваться сквозь щит на арену.

Император с ревом бросается вперед. Скрежет столкнувшихся клинков. Они оба двигаются так стремительно, что я почти ничего не успеваю разглядеть. Кроме внезапной бурой полоски на животе императора, откуда ручьем – кровь.

Соперник Его Величества падает. И я не сразу понимаю, что его голова падает немного отдельно от тела, скатывается ему, уже лежащему, на плечо, обнажая красный срез, откуда щедро бьет кровь. Император оседает рядом, прижимая руку к ране на животе. Гаснет радуга вокруг арены. Кричит, воет какая-то сагана в роскошных красных одеждах, торопится вниз, но ее отталкивает с дороги мужчина с мечом в руке, вылетает на арену:

– Умри!

Кроме меча в руке его почти невидимый вихревой кнут, – как у ветренника? Император успевает вскочить, уклониться.

– Я тоже огненный! Я вызываю тебя на бой!

– Убить! – приказывает горбоносый и первым бросается на арену.

– Это против правил! – отвечает ему один из гвардейцев-водяных и остается стоять с товарищами.

Второй удар кнута швыряет императора наземь, но и сам нападающий валится ничком.

– Бесчестный выродок! Никогда Анкрис не сядет на трон Фартага! – Старик в сером плаще медленно и торжественно спускается по ступеням, в руке его посох с большим прозрачным камнем на верхушке. Камень снова вспыхивает, белый огонь бьет в лежащего сагана – лицо нападавшего стремительно обугливается, распадается.

– Тоже хочешь вызвать меня на поединок? – Император поднимается на ноги. Он похож на загнанного зверя.

Пришельца окружает гвардия во главе с горбоносым.

– Стар я для поединков и для короны, – усмехается старик. – Да вот на старости лет захотелось вернуться домой. Надеюсь, не прогонишь… племянник?


Из разговора невест я узнала, что напавший на императора огненный был мужем одной из его сестер и отцом Ямара Анкриса. То ли решил сражаться за трон до последнего, то ли хотел отомстить за сына. Бурно обсуждалось, насколько законным был его вызов. Ведь он не природный огненный, а всего лишь взявший стихию жены. Кроме того, по правилам, воин, только что сражавшийся, перед новым поединком имел право взять небольшой перерыв на «уединение и молитву» – на восстановление сил и перевязку ран на самом деле, ибо какая же честность в поединке, когда один ранен и истощен, а второй полон сил? А муж принцессы вообще сначала неожиданно напал и только потом прокричал свой вызов. Или одновременно с нападением? В общем, бесчестная семейка – Ямар пронес на поединок камень, налитый водной стихией.

Принцесса, рыжеволосая женщина в богатых красных одеждах, усыпанных рубинами, выла на арене над телами мужа и сына. Жрецы пытались ее увести, хотели забрать тела убитых, она дралась с отчаянием дикой кошки. Кусалась, царапалась, размахивала крохотным декоративным кинжалом.

Его Величество пожелал лично наградить победителей прежних состязаний, хотя горбоносый шепотом умолял «проявить благоразумие», главный придворный лекарь в отчаянье заламывал руки, жрецы уже притащили роскошные носилки под алым балдахином.

Он выглядел страшно. Эльяс, как увидела, забилась в припадке, как и еще одна дева-водяная, а кудряшка Юмалита просто упала в обморок. На плечи ему накинули плащ – так, чтобы он прикрывал и правую часть груди, но лицо оставалось на виду, правая половина – будто макет, неумело склеенный из серого картона, рваного серого картона, свисающего клочьями, обнажившего в прорехах кусочек белой кости. Правый глаз не открывается. Левая половина лица красная, отекшая. Шел он с трудом, хромал, правой рукой, очевидно, двигать не сможет. Весь остаток церемонии предпочел стоять, так и не сел в кресло, поэтому все, кто был с ним в ложе, тоже встали, как и саганы в других ложах.

Я смотрела на него и думала почему-то: «Вот оно, лицо победы». Но шрамы заживут, наверное. Так дедушка, мамин отец, когда-то говорил: «На молодых саганах все шрамы заживают». Мой император будет править много-много лет, слава его облетит весь мир, о делах будут слагать легенды. А пока он даже говорить может только шепотом. Горбоносый вместо него называет имена победителей. Когда назвали Велана, я наглейшим образом выхватила из рук беловолосой водяной награду и побежала вручать лично.

И да, я поцеловала ветренника на глазах у всей Империи – на какие-то две секунды мои губы коснулись его губ. Пускай и его тщеславие будет удовлетворено. Сегодня ведь хороший день. Но запомнила, когда горбоносый говорил хвалебные слова победителю, а я целовала Велана, за нашими спинами на арене рыдала женщина в красном, которую жрецы никак не могли увести.

Глава 12

Если проснуться на рассвете и никуда не бежать, ни о чем не думать, а просто, сидя на кровати, молча смотреть на медленно розовеющее небо – в секунду наивысшего молчания души сознание вдруг станет кристально чистым, и тебе откроется истина. Но никто не сказал, что это будет какое-то великое знание или что открывшаяся мне истина будет радовать. Чаще она оказывается болезненна, как удар кинжалом, и мерзка, как глоток воды из болота. Рассветная правда этого дня ранила меня прямо в сердце. Я просто увидела себя со стороны. Свои поступки, дрожащий от гнева голос, надменную душу, знания и умения. Эта истина мне не понравилась, но я выпила ее до дна.

Обычно говорят, что для больших достижений необходим покой, вера в себя и поддержка близких; а я скажу, ничто так не вдохновляет, как стыд и неприязнь к самому себе. Невыносимо мерзко оставаться тем, кто ты есть сейчас, потому исчезают все препятствия – некого жалеть, не за кого бояться, каждая секунда бездействия крайне неприятна. Единственная цель жжет, как рана, – выковать из себя что-то лучшее, нежели есть сейчас.

Ведь кто я есть сейчас? Сагана, которая самоуверенно решила сохранить стихию, утверждая, что дар летать для нее так же ценен, как сама жизнь, но летать так и не научилась. Ночью во снах – не в счет. У меня было достаточно свободы в нашей долине, где мы жили с мамой. Там много безлюдных мест, особенно ночами. И почему я не рисковала, не сбегала ночами из дома учиться летать?

Я та сагана, которая платила неприязнью родственникам за бескорыстное желание помочь, обеспечить будущее, подобрав для меня хорошую партию.

Вообще для кого из людей или саган я сделала хоть что-нибудь хорошее, самоотверженное? Зато сколько же врагов умудрилась я нажить за каких-то несколько дней при дворе! Удивительный талант! А ведь я когда-то считала себя сдержанной. И неглупой – ах, как легко меня провели с этой ленточкой! Взяв перо и бумагу, я расписала самые ненавистные свои качества, а затем обещания.

Я буду скромной и почтительной, незаметнее меня не будет среди невест. Не буду эгоисткой. Буду помогать людям и саганам, не буду никого ненавидеть, буду относиться уважительно к родным и придворным. Узнаю и научусь всему, что умеет ветренник. Продумаю план побега.

Перечитала. Что-то меня тревожило, что-то с этим списком было не так. Но некогда, нельзя терять ни секунды. Ибо до этого месяца у меня была целая жизнь, и я с полным основанием думала, что для побега время еще есть. Убедившись, что дверь заперта, и сняв браслет, я немедленно приступила к проверке своих способностей.


Мама отказалась спуститься к завтраку, сославшись на головную боль, а мне уже поздно было уходить. Я присела в реверансе и поздоровалась, тетя Кармира с мужем ответили отрывисто и зло, бабушка вообще промолчала. Больше со мной никто не обмолвился и словом, они обсуждали победу Его Величества, прошлое его дядюшки, единокровного брата прежнего императора, коварство Анкрисов. Буря разразилась вчера, когда мы приехали с турнира, меня даже побили. Бабушка не сдержала чувств. И маме заодно пощечину отвесила, когда та попыталась заступиться. Это из-за того, что я обозвала водяную «лакейшей». Своими ушами моей тирады родственники не слышали, а то бы меня побили, наверное, прямо у шатров, прилюдно, однако молва об этом разнеслась быстро, по дороге обрастая новыми подробностями. Муж тети Кармиры рвал на своей лысой голове последние волосы: «О горе нам, оскорбить столь влиятельный род!» Тетя холодно сказала, что разочарована, и чтобы в дальнейшем я ее о помощи не просила, мама плакала. Зато уж бабушка вдоволь поупражнялась в оскорблениях и угрозах, самая страшная из которых – «умрешь в муках старой девой!» Я дослушала, сказала, что сожалею о том, что им пришлось так разочароваться во мне. Поблагодарила бабушку за гостеприимство и попросила разрешения остаться в ее доме до завтра, ибо ночью мы новое жилье вряд ли найдем, а оставаться под одной крышей с такой «распущенной», как они выразились, девой столь почтенному семейству, совершенно очевидно, более одной ночи невозможно.

Таким образом, мы с мамой почти выбрались из-под бабушкиной опеки на свободу, но тут, к моему изумлению и ужасу, мама встала перед бабушкой на колени. Она плакала и умоляла не выгонять нас, простить меня, ибо я глупа и неопытна, но не зла. Хотела вынудить и меня встать рядом, но я сказала, что настоящие саганы встают на колени только перед императором и мама ведет себя недостойно; кроме того, я такая, какая есть, наверняка совершу еще много ошибок, поэтому будет честным отказаться от бабушкиного покровительства. Бабушка отчего-то прослезилась, сказала, что двум таким дурам без ее опеки в столице не прожить. Но если я еще хоть раз…

После завтрака я поднялась к маме. Она лежала в постели с мокрым полотенцем на голове, заплаканная и несчастная. Под ее усталым, осуждающим взглядом у меня защемило сердце.

– Не осуждай меня, мама.

Она смотрела на меня молча.

– Я ничего не знаю о дворе. Никого из саган не знаю по именам. Не знаю, как себя вести. Вечно попадаю во всякие глупые ловушки. Мне тяжело быть там, мама.

Она села на кровати.

– Чего же ты не знаешь о дворе, моя дорогая? Что нельзя кричать, оскорблять других девушек, плевать им в лицо? Неужели я об этом тебе никогда не говорила. Никогда, дорогая?

– Плевать в лицо? В каком смысле? Меня оскорбили, и я оскорбила в ответ, но я ни в кого не плевалась!

– Ты плюнула в лицо л’лэарди Риннэн.

– Ты что, мам! Нет! Клянусь, это неправда!

Мама ничего не ответила, но усмехнулась одним уголком рта – едко, зло, я еще не видела у нее такого выражения лица. К глазам подступили слезы – я никогда раньше ее не обманывала, всегда честно признавалась, когда была виновата, она сама говорила: «Сибрэ никогда не врет!», и вот теперь она так улыбается.

– Так, значит, я вру, мама? Те чужие саганы, которые видят во мне соперницу и ненавидят, говорят правду, а я вру? Я лживая? Я так часто тебе раньше врала? – Слезы прорвались и в голос.

– Ты ради стихии скажешь что угодно. В последнее время я тебе не доверяю. Ты сумасшедшая.

Невыносимо слышать такое от мамы, мое сердце разрывалось от боли. Но она была права. Я солгу. И хорошо, что так больно. Слезы мне сейчас нужны.

– Мама, ты меня ничему не научила, – повторяю, всхлипывая и задыхаясь. Мать смотрит молча, на лице у нее непривычное жестокое и холодное выражение. – Они смеялись над моим невежеством! Я ничего не знаю! Этикета! Геральдики! Законов поединков! Они обращались ко мне, и сам император тоже, обсуждали поединки, другие девы все термины знают, разбираются в особенностях поединков, в истории, а я ничего не могу сказать, ничего! У тебя хватило смелости вызвать бабушку, поехать в столицу, заставить меня участвовать во всем этом, что ж ты даже учителя не наняла, хоть каких-то учебников мне не купила! Я ничего не знаю, и я – виновата! Они смеются надо мной!

Зкрываю лицо руками, утыкаюсь лбом в стену, начинаю всхлипывать.

– У тебя были учителя! Кто виноват, что ты не училась!

– Я хорошо училась, ты это знаешь! Моими учителями были люди, которые учили людей, а о жизни саган вообще ничего не знали!

– А ты хочешь, чтобы я на наши жалкие гроши наняла тебе сагана? Знаешь, сколько их услуги стоят?! Вот у Лираму у дочери гувернантка-сагана, так они, при их-то деньгах, и то стенают!

– Ты могла бы купить мне учебники! Сказать, что мне необходимо учить! Но ты и сама этого не знала, ты никогда не была при дворе, а меня теперь попрекаешь. Я больше не могу так позориться! Ты обязана отвезти меня в какую-нибудь городскую библиотеку! Я должна выучить эту змееву геральдику и поединки! Ай!

Мать неожиданно подскочила, ударила по губам.

– Не ругайся! Ты и при императоре так выражалась? Так, да?

Ошеломленно прижимаю руку к лицу. Что-то у всех домашних входит в привычку бить меня. Мне это не нравится.

– Я вела себя очень тихо! А они смеялись! Это из-за тебя! Из-за того, что ты не научила меня, ничему не научила! Если бы не ты, надо мной бы не смеялись, – кричу, размазывая слезы по щекам. – Я больше не пойду туда, ничего не зная! Ты не позаботилась обо мне, мама! Я должна учиться! Отвези меня в библиотеку!

– Да можешь уже не учиться! Все равно из невест тебя выкинут завтра! Ты оскорбила л’лэарди Риннэн!

– Она не имеет влияния на императора. Я не должна быть такой необразованной. Это из-за тебя все!

Мать повалилась на кровать, лицом в подушку, застонала:

– Бедная голова моя. Бедная моя голова. За что мне это все, Богиня? Сколько бед, сколько горя в моей жизни. С рождения – полукровка. Муж умер. Столько лет прозябать в нищете, годами в этой проклятой провинции. И вот, когда появилась надежда… Дочь – сумасшедшая! За что караешь, Богиня?

Она тоже уже плакала. Сейчас я должна честно признаться в страшном. Глядя на ее рыдания, я не чувствовала ни капли жалости. Она часто плакала. В детстве меня это ужасно пугало, позже начало раздражать, но я всегда ее жалела. А сейчас сердце мое молчало, и только разум холодно рассуждал: если я не начну ее утешать, она быстро прекратит, но обидится и, пожалуй, тогда вовсе не захочет со мной разговаривать. Если буду успокаивать, рыдать начнет пуще прежнего, кидаться подушками, рвать зубами носовые платки и вспоминать всех, кто сделал ее жизнь несчастной: деда, ее отца, моего папу, прочую родню, а больше всех достанется, разумеется, мне. Но после истерики она обессилеет, размякнет, станет податлива. И я по здравом размышлении выбрала второй путь.

– Мамочка, не плачь, пожалуйста, я не могу видеть твоих слез!

Я вру, я опять вру, до чего же лживой может быть та, что всегда гордилась своей честностью! И я гладила маму по голове. И терпеливо сносила ее упреки. И утешала лживыми обещаниями. А когда она уже начала уставать от рыданий, наплела ей про особую милость ко мне императора, про коварство соперниц и влюбленность ветренника Велана.

Она начала улыбаться. Она согласилась отвезти меня в библиотеку.


Список обещаний остался лежать на столе в моей комнате. Не быть эгоисткой. Бытъ хорошей дочерью. И побег. А ведь это несовместимо. У мамы нет никого, кроме меня. Если я сбегу, ей будет очень больно, а бабушка съест ее заживо. Маме так хочется окунуться в суматоху столичной жизни. Ей хочется моей свадьбы, внуков – у всех ее бывших приятельниц дочери замужем, она им очень завидует. Если я сбегу, она будет самой одинокой сатаной в Империи.

Быть хорошей дочерью – значит смириться, выйти замуж за кого скажут. Совершенно ничего особенного, просто пожертвовать собственным счастьем ради счастья родных людей. Любой хороший саган или человек должен заботиться прежде всего о счастье своих близких и только потом уже о своем. Вот он, выбор. Первый серьезный выбор в моей жизни – мое счастье или мамино. Будто трогаю две ведущие к сердцу вены, ощупываю, которую оборвать будет легче. Я выбираю себя. Почти наяву ощущаю, как лопнуло что-то, как густо потекла кровь.

Это были совесть и право считать себя хорошей, честной, благородной.

* * *

Ноздри щекочет тысяча сухих пыльных запахов. К сожалению, ветер, знавший каждую книгу на вкус, шуршание и вес, ничего не может сказать об их содержании. Читальный зал Императорской публичной библиотеки огромен, тут, наверное, не менее сотни столов, разделенных узкими проходами. Свет льется из множества зарешеченных окон, выходящих на широкую и шумную улицу. Мама давно отложила взятый журнал: подперев рукою подбородок, она грустно смотрит на величаво плывущих за окнами ящеров. Тяжелое, красноватое, уходящее в закат солнце золотит ее светлые волосы, отчетливо высвечивая седые прядки.

– Мам, прости, я еще долго тут буду сидеть, а ты из-за меня мучаешься. На улице хорошая погода, если хочешь, можешь пойти погулять, узнаем, когда библиотека закрывается, и встретимся у входа.

Она поворачивает ко мне голову:

– А ты не испугаешься здесь одна?

– Даже если ты опоздаешь к закрытию, я подожду тебя на крылечке.

– Сбежать задумала?

– Что? – Я даже не сразу поняла, о чем она. – Сбежать? Мам, у меня с собою ни гроша, я даже не взяла из дома теплую шаль. Если я когда-нибудь соберусь бежать, я буду гораздо осмотрительнее, уж поверь мне!

Она уж и сама улыбнулась нелепости собственного предположения.

– Пожалуй, я действительно пройдусь. Я так давно не была в столице! Давай встретимся через час? Только, Сибрэ, умоляю тебя – не наделай глупостей!

Она поцеловала меня в щеку, обдав любимым лавандовым запахом, подхватила сумочку и пошла к выходу. Я выглядываю в окно, чтобы убедиться, что она точно ушла. Да, я опять притворяюсь и лгу.

В читальном зале пусто и тихо. Из посетителей, кроме меня, только какой-то господин в пенсне еле слышно переворачивает страницы, да дремлет за конторкой в конце зала молчаливый служащий. Когда наша повозка остановилась у огромного, серого прямоугольника библиотечного здания и я шагнула под тень гигантских пузатых колонн у входа, то испугалась вдруг так, что едва не сбежала. Я никогда раньше не бывала в настоящих библиотеках. Кто разрешил мне сюда войти? Меня разоблачат. Никто не даст мне книг о стихиях. Нас с мамой прогонят. Но мама уверенно шла вперед. К моему огромному облегчению, все работники библиотеки были человеческой расы.

Нас приветствовали почтительно, за небольшую плату вручили читательские билеты, помогли найти книги… не те. По геральдике, биографии великих воинов-саган, истории стихийных турниров. В чем-то и это могло быть мне полезным, я бегло перелистывала страницы, останавливаясь на описаниях поединков, на обучении молодых воинов. Но мне надо нечто другое – точнее, конкретнее. Описание техники применения стихии. Подробные описания тренировок. Я знала, что некоторые секреты владения магией передаются из поколения в поколение, от отца к сыну. Но есть ведь и колледжи для благородных мальчиков-саган. И высшие учебные заведения, например Императорская академия, где готовят саган-моряков, учат их управлять кораблями с помощью стихии. Значит, должны быть какие-то общеизвестные упражнения, методики.

Мама спустилась с крыльца, нерешительно посмотрела по сторонам, явно раздумывая, в какую сторону направиться. Я решительно встала и пошла к конторке библиотекаря требовать книги, по которым саган учат морскому делу. И еще какие-нибудь, написанные учеными, о сути стихий.


Искрятся пылинки в солнечном луче. Тихо отбивают секунды большие часы над дверью читального зала. Я задумчиво прикасаюсь щекой к ярко-красному, кожаному, приятно прохладному переплету записной книжки. Мама купила ее по пути в небольшой книжной лавке. Сюда я запишу мои знания, мое будущее могущество! Правда, пока я записываю только вопросы. Много вопросов, мало ответов. Сегодня я много прочла о стихийных турнирах, оружии, магии. Библиотекарь даже нашел для меня замечательную книгу о ветре. Среди прочего там было, к примеру, описание, как создать тот кнут, которым вооружился на турнире Велан:

«Возьми поток белый, возьми поток серый – будут они отражены зеркально. Когда два отражения сольются в единое, будут они как ножницы, как смыкающиеся челюсти ящеров. Круг ладони твоей – источник. Все, что далее, поток. Не думай о нем, не старайся подчинить его; ты владеешь только источником».

Теперь найти бы мне такую книгу, где объясняется, что такое белый источник, чем отличается от серого и как их «взять». Мне нужен учитель, который мог бы ответить хотя бы на часть вопросов. Очень нужен. Я записала название и автора – невозможно подробно изучить и запомнить все за несколько часов. Первая часть книги была посвящена рассуждениям о природе ветра и о тех, кто рожден с ветренной душой. Вторая – краткому описанию возможностей этой стихии. Как я поняла, книга посвящалась мужчинам-саганам, получившим стихию жены. Среди прочего автор упоминал о характере ветренниц: «Сколь прекрасна эта стихия, столь же легкомысленны и коварны дочери ее», далее шли советы по укрощению жены-ветренницы.

На обратном пути мама предложила заглянуть в книжный магазин.

– Я нашла его, пока гуляла, и подумала, что тебе гораздо лучше будет учиться дома. Давай поищем нужные учебники?

– Боюсь, это дорого.

– Да мы уже столько потратили, еще чуть-чуть ничего не изменит.

Все большие столичные магазины похожи на дворцы. Блестящие полы, высокие потолки, нарядные продавщицы, приказчики в аккуратных костюмах. На столике у входа груда визитных карточек с золотой монограммой: «Предъявителю сего – особый почет и выгодный торг». Я бродила меж полок, всматриваясь в книжные корешки. Впервые в жизни меня совсем не интересовали приключенческие романы и мистические истории.

Нужная книга нашлось в шкафу с детской литературой на самой верхней полке – «Наставления отрокам-саганам для овладения стихией». Я успела пролистать ее – тут были главы «Ветер», «Вода» и другие, отдельный раздел с упражнениями, рисунки, схемы. Но тут подошла мама, и пришлось спешно ставить книгу на место.

– Пойдем, мам. Здесь все слишком дорого. Пойдем, пойдем!

Ах, если бы в нашей провинции продавали такие книги!

* * *

Я росла балованным, оберегаемым от всех бед ребенком. Никогда раннее не сталкивалась с тем, что каждое мое движение, звук шагов по паркету, простое «Доброе утро» так тягостны всем, вызывают гримасы недовольства на лицах окружающих, что начинаешь ощущать вину уже за сам факт своего существования. Я постигала науку того, как становиться изгоем. Неприязнь к отдельному члену семьи или общества заразна, как простуда. Достаточно сказать, что даже прислуга – люди, низшая раса, – начали смелеть, грубить мне, сагане, л’лэарди. Мама, которая раньше всегда мною любовалась, говорила, что я хорошенькая, вдруг стала попрекать меня не только дурными манерами и невоспитанностью, но и внешностью, причем в точности повторяя слова бабушки: «Ты худая, как мальчишка, совсем не женственная. Разве эти твои две волосины возможно уложить в красивую прическу?»

А все потому, что я в этом доме стала вестником смерти, укравшим судьбу другой девы. Дочь Кармиры, Матаяну, обижал муж-водяной. Они и раньше не жили дружно, а в столице муженек загулял, даже притащил как-то раз в дом любовницу-человечку. Отказывался «кормить» жену стихией, отчего Матаяна выглядела намного старше своих ровесниц, говорил в лицо, что она глупая и некрасивая. Матаяна приезжала к нам в гости каждый день и жаловалась, жаловалась. Тетя Кармира с бабушкой сошлись на том, что она, бедняжка, родилась слишком рано.

Ах, если бы всего на несколько лет позже – и она бы, она была невестой императора вместо меня! Каждый вечер они сладостно предавались мечтам и обсуждали, какое бы платье она надела на тот или иной прием, как повела бы себя на турнире, о чем говорила бы с Его Величеством. После таких обсуждений рыдали все трое, а меня начинали ненавидеть с утроенной силой. Дровишек в костер подбрасывали бабушкины приятельницы-сплетницы. Л’лэарды Риннэн в негодовании и будут требовать исключить меня из невест! Тот известный л’лэард, эта почтенная л’лэарди, сама принцесса Данаяль – всем им было какое-то дело до меня, весь высший свет пребывал в негодовании!

Мама рыдала каждый день. Мне приходилось по два часа ее утешать и уговаривать, прежде чем она соглашалась отвезти меня в библиотеку. Очень больно было за нее. За себя – нет. Какое дело стреле, что она некрасива и сердцевина ее порочна, если стрела летит в цель? Какое дело до мнения окружающих, если занимаешься тем делом, для которого был создан?

* * *

Ночь – счастье. Распахнутые окна, по лопаткам бежит дрожь. Нормальные саганы управляют ветром с помощью рук, собирают в ладонях энергию, плетут невидимые сети, а я чувствую ветер лопатками, плечами, всем позвоночником, но только не кистями рук, которые всегда холодны и пригодны только для обыденных дел. Свобода щекочет нервы и радостно течет по спине, я дергаю плечом, и порыв ветра сметает за моей спиною бумаги со стола, отшвыривает сам стол, сдирает листья с верхушек деревьев, весь бабушкин сад пригибается к земле, скрипит испуганно. Свобода стремительно заполняет вены и кости. Какая разница, красиво ли мое тело, если оно столь хороший сосуд для ветра?

Если честно, летать я за эти три дня так и не научилась, даже чуточку приподняться над полом не удалось. Да почти ничего из намеченного не получилось. Но я тренировалась каждую свободную секунду и была полна веры. Узнала про свою стихию много ранее неведомого, подолгу просиживала в библиотеке. Мама уже смело оставляла меня в читальном зале одну и уходила гулять по городу. На второй день я выждала, чтобы она ушла достаточно далеко, и побежала в тот самый книжный магазин. У меня было накоплено немного карманных денег, кроме того, я вытащила у мамы один крид. Купила столь желанные «Наставления отрокам-саганам для овладения стихией», продавцам сказала, что в подарок племяннику. Прочла за одну ночь. Там излагались очень простые вещи, до многого я дошла своим умом уже давным-давно. Но и новое рассказывалось очень просто и понятно, и было много упражнений, рисунков, схем – тех заклятий, которые я однажды обязательно буду знать! Каким-то радостным обещанием веяло от этой книги.

Глава 13

В душную гостиную врывается ветер. Он кружит, пританцовывая, по паркету, смеется, шумит, сбрасывает небрежной рукой газету с журнального столика, разворачивает скрипучее кресло, но ни минуты не может усидеть на месте:

– Здесь слишком душно! Не прогуляться ли нам в саду?

Бабушки и Кармиры нет дома – уехали, должно быть, с обычными своими утренними визитами. Тетин муж, любитель поспать, спуститься к гостю не изволил, поэтому Велана встречаем мы с мамой.

– У меня болит голова, – виновато улыбается мама. – С вашего позволения, л’лэард Трагад, я уйду к себе. Ах, эта проклятая мигрень! Сибрэ, покажи нашему гостю бабушкин розарий. На него стоит взглянуть, уверяю вас.

– Охотно!

За эти несколько дней ветренник целиком оправился от полученных на турнире ранений. Только в ярком солнечном свете можно заметить на лице несколько тоненьких розовых шрамов.

– Знаете ли вы, л’лэарди Верана, какие страшные слухи ходят в столице о вашем суровом пиратском нраве? Л’лэарди Риннэн, да и другие невесты теперь боятся за свои жизни!

– Видимо, недостаточно боятся. Ни одна пока не отказалась быть невестой, – буркнула я угрюмо. Еще и ветренник пришел нотации читать!

– Нет, они не откажутся. Они попытаются вынудить тебя отказаться, – хмыкнул Велан. – Серьезно, Сибрэ, ты приобрела себе множество врагов. С чего все началось? За что ты так эту Риннэн, «лакейшей»?

Родственникам я про ленточку не рассказывала, когда они узнают, что я оскорбила не только невест, но и Его Величество, меня съедят заживо. Но от ветренника утаивать смысла не было. Он выслушал внимательно, присвистнул даже:

– Ничего себе! Л’лэарди Риннэн, л’лэарди Риннэн! Я почему-то думал, она такая чопорная, холодная, как рыба. Нет, все равно не понимаю. Бред какой-то. Зачем ты согласилась повязать эту ленту? Все знали, что Анкрис и император будут драться.

– Я не знала! И у Риннэн тоже была эта ленточка. Но она ее сняла до того, как император увидел.

– И он на тебя разозлился?

– Да не то слово.

– Это сложно, – признал ветренник. – Знаешь, у мамаши Риннэн есть возможности настроить против тебя всю столицу, она сейчас этим и занята. Подставу с лентой общество, конечно, осудит, это ведь подло. Если только поверит. Все знали, что будет поединок за трон, как можно было. Ладно, скажем, что она тайком повязала ленту на твою сумочку. У тебя ведь была сумочка?

– Нет.

– Э-э-э… Ладно, это несущественно. Главное – распустить слушок достаточно широко, чтобы он дошел до самого императора. Хороший план? Хороший план. Я тебя спас? Я тебя спас.

– Возможно, план неплох, – согласилась я. – Только неосуществимый. Я не умею запускать сплетни. У меня нет знакомых.

– О! Интриги – моя стихия! Я займусь этим. Но награда?

– Чего ты хочешь?

Он пожевал губы, попялился задумчиво в безоблачные небеса, стрельнул насмешливым взглядом:

– Поцелуй?

– Чего?!

– То, что было на турнире, неубедительно как-то получилось. Я считаю, тебе необходима практика. Готов побыть учителем!

Я не сопротивлялась, когда он положил руки мне на талию, притягивая к себе, наклонился так, что наши носы почти соприкоснулись. Велан невысок и выглядит очень хрупким, но он почти на голову выше меня, намного шире в плечах. Глаза такие светлые, такие голубые, что слепят, тонешь, как в холодной, божественной безмятежности осеннего неба. Он настолько больше знает и умеет, чем я, настолько опытнее. Нет больше моего друга детства. Взрослый, опасный мужчина с непонятными целями, чужая стихия.

В последний момент я отвернулась, избегая поцелуя, его губы скользнули по моей щеке. Шепчу ему в ухо:

– А ты дурак. Какая глупость, какое непростительное легкомыслие.

Слегка отстранился, нахмурился:

– Ты о чем?

– Моя родня не чает сбыть меня с рук, чтобы я позорила какой-нибудь другой род. А после этого скандала у них весьма немного шансов. И тут ты. Свидание наедине, поцелуи, вся эта близость, которая только между помолвленными уместна. И тут-то бабушка со свидетелями из кустов ка-ак высочит!

– А-а-а. А зачем бабушка? А! Жениться меня заставить?

– А зачем ты еще нужен?

– Ты хочешь за меня замуж?

Я как закричу:

– Бабушка, он согласен!

Ах, выражение его лица в этот торжественный миг! Я так смеялась, что чуть не свалилась в куст бабушкиных роз.

– Это… Это была глупая шутка! – Ветренник не сразу слова подобрал, аж заикался от возмущения, злой, раскрасневшийся.

– А вы бесчестный саган, л’лэард Трагад. И все-таки трус!

– Это я бесчестный?

– Соблазнять девушку, не имея серьезных намерений, – это разве благородный поступок?

– Я беден, как крыса на севшем на мель корабле. Мой отец оставил меня без наследства. Я плохая партия для невесты императора. – Краснота медленно сходила с его щек, Велан уже засверкал снежнозубой улыбкой. – Как я могу требовать у вас связать жизнь с нищим? Единственная жертва, которую я смею у вас вымаливать, – несколько поцелуев.

– Прикинуться нищим – хорошая отговорка, – оскалилась я. – Но знаешь, мертвым – оно надежнее. Надо было сказать, что тебя смертельно ранили на турнире, – какое-нибудь смертельное заклятие замедленного действия, пришел за предсмертным поцелуем. О, или тайная помолвка! Тоже хороший предлог. Связан обещанием с другой, которую давно уж не люблю, но долг чести! Запоминай отговорки на будущее.

– Я прошу прощения, если оскорбил вас – Лицо ветреника мгновенно стало серьезным, а тон холодным, жестким. – Напомните мне, будьте так добры, л’лэарди Верана, когда я давал вам какие-либо обещания, в неисполнении которых вы упрекаете меня сейчас. Меня, видимо, на турнире и впрямь слишком сильно били по голове – запамятовал!

– Благородные девы не остаются наедине с посторонними мужчинами и уж тем более не целуются с ними. Если вы просите деву допустить такую степень близости, она вправе думать, что вы, как честный саган, имеете серьезные намерения в ее отношении. А со мною вы позволяете себе такие вольности, но при этом как-то само собой подразумевается, что безо всяких намерений. Вы не стесняетесь говорить, что это просто мужские вольности, как по отношению к портовой девке, и я, разумеется, даже думать не могу, что у вас какое-то серьезное отношение ко мне.

– Сибрэ, послушай.

– Вы привезли меня на вечеринку к своим Друзьям, куда они привели женщин легкого поведения. Привезли на спор, на развлечение всем им, как одну из тех женщин. Как одну из шлюх. И с того дня я все думаю и никак понять не могу – какими же поступками я заслужила подобное мнение о себе?

Я отвернулась, сорвала розу с куста. Почувствовала на плечах его руки.

– Я всегда был самого высокого мнения о вас, л’лэарди Верана. Как я могу заслужить прощение?

– Мне не нужны ваши извинения и увиливания. Я просто хочу ответ на вопрос. Просто честный ответ. Ведь было в моем поведении что-то, что объяснило бы почему. Что-то недостойное саганы, приблизившее меня к тем женщинам на корабле. Что?

Смотрю ему в лицо. Он прячет глаза.

– Дело не в вас, л’лэарди Верана. Я поступил недостойно в отношении вас и прошу за это прощения.

– Но вы же не ведете себя так по отношению к другим саганам? Только ко мне? Л’лэард Тра-гад, вы меня неверно поняли. Я не требую ваших оправданий, я всего лишь хочу знать, что со мною не так.

Он тяжко вздохнул, развел руками.

– Сибрэ, я никогда не думал о тебе ничего плохого. Ты, может быть, излишне доверчива. Это серьезный недостаток, нельзя быть доверчивой при дворе. И слишком вспыльчива, ты совсем не умеешь сдерживать свои чувства. Ведешь себя как ребенок. Ты непохожа на взрослую л’лэарди. И да, если ты хочешь честности. Тебя невозможно не попытаться поцеловать. Даже под угрозой женитьбы. Я почему-то подумал… Если Богиня была когда-то юна и спускалась на землю в облике саганы, она должна была быть похожей на тебя.

– Болтунишка ты, Велан, и богохульник, – вздохнула я. – Веришь Богине? Ты религиозен?

– Ну спросила, – ветренник оценивающе прищурился на небо. – Знаешь, есть легенда о жившем в древности дерзком ветреннике Телуре, который сумел долететь до седьмого неба и украсть у Богини, пока она спала, ее платье-покрывало дани, чтобы полюбоваться на ее ослепительную наготу. Так вот, если бы я знал, как добраться до седьмого неба, я бы тоже попытался украсть.

Я невольно улыбнулась:

– Это богохульство вообще-то! Телур, кстати, плохо кончил – его превратили в птицу сапля, которая вечно смотрит в небо в бессильной тоске, но ее куцые крылышки, как ими не хлопай, слишком малы, чтобы поднять огромное тело. А перья у него всех цветов радуги, как одежда Богини. Ты не боишься Небесного гнева? Я слышала, моряки очень суеверны.

– Да, люди очень суеверны. Но саганам-то с чего бы? Мы не молим море о хорошей погоде и попутном ветре, мы требуем. Наша удача зависит только от наших умений. Сибрэ, дай руку, – Велан поймал мою ладонь в свои. – Я поступил нечестно по отношению к тебе, когда привез на корабль. Хотя, поверь, никто из моряков не сравнивал тебя с теми актрисами, и все были рады твоему присутствию. Но я виноват, это моя вина, не твоя, что ты оказалась в таком обществе. Чем я могу искупить?

– Женись на мне! – мгновенно отзываюсь. – Ой, как я люблю выражение твоего лица в такие моменты, оно незабываемо! Жаль, я неважный художник, а то бы запечатлела сие невероятное впечатление для потомков. Ладно, не пугайся. Расскажи, как ты создавал оружие на турнире. Это было невероятно, я тебе обзавидовалась. Научи меня. Сломаю к джинкам браслет-эскринас, сбегу бороздить океаны, наводя страх и ужас на мирные купеческие судна и злых анманцев. Это мое призвание, я чувствую.

* * *

Мы с ветренником просидели в саду до полудня. Он был невероятно мил, целовал руки, восхищался моей дивной красотой, я не знала, как это все прекратить, допрашивала про ветренное оружие. Только когда раздался стук колес и я заподозрила приближение бабушки, удалось его выгнать, причем через забор. Почему-то совсем не хотелось, чтобы они с бабушкой встретились.


– Мне даже неловко показываться с ней завтра на ярмарке. Никогда еще такого не было, чтобы мне стыдно было показаться в обществе, – горько сказала бабушка тете Кармире при нас с мамою.

Мама неожиданно прижала ладонь к губам и, схватив меня за руку, увела в соседнюю комнату.

– Богиня! Богиня! Завтра же ярмарка и концерт! Что делать? Что делать? О горе! Ярмарка! Концерт! Ничего не готово, совсем ничего! Я даже придумать не могу. У тебя ведь нет ни одного рукоделия. Ни единого. И моя вышивка еще не готова. Даже за ночь не успею. Да и всего одной вещи на ярмарку мало.

Итак, нам надо придумать что-то, что можно сделать быстро и много.

Глава 14

Городской императорский парк тонул в розовом тумане. Всего на одну ночь и один день зацвели персиковые и миндальные деревья. Горьковато-медовый весенний запах сводил с ума, а на аллеях уже шуршали, бросались под ноги сухие осенние листья. Большой старый персик уложил свои корявые ветки на крышу шатра, в котором мне предстояло торговать, основательно прогнув пурпурный шелк. Вокруг других прилавков тоже дрожали на ветру прозрачные навесы всех оттенков розового и красного. Из зеленых газонов выстреливали в небо тонкие острые струйки фонтанов, оседали сияющими каплями на траве, цветах.

Мы приехали одними из последних. У ворот парка уже столпилась гигантская очередь, хвост которой терялся в ближайших улочках. Покупателей до начала ярмарки внутрь не пускали, стражники, окружившие парк, копьями отбивали попытки отдельных сорвиголов перелезть через невысокую ажурную ограду. Стоило мне высунуться из окошка – тут же кричали: «Императорская невеста!», показывали пальцами, какой-то папаша поднял над толпой девочку: «Тебе видно?

Видно?» – кричал он. Когда въезжали в ворота, один болван в попытке проскочить в парк вместе с каретой едва не попал под лапы нашего ящера. Я знала, что вход на ярмарку свободный для саган и только по пригласительным билетам – для людей. Их разослали богатейшим купцам, чиновникам и военным человеческой расы, известным представителям искусства – художникам, актрисам. Бабушка рассказывала, что люди очень ценят такие приглашения, ведь для них это зачастую единственная возможность присутствовать в высшем свете, удостоиться пары слов от членов императорской семьи.

Все невесты уже собрались, все ждут принцессу Данаяль и других принцесс, которые тоже будут торговать на этой ярмарке. Что ж, самое время осмотреться.

Моя мама суетливо поправляет пурпурную скатерть на прилавке, банты на корзинках, раскладывает часть булочек на салфетки, чтобы наш прилавок не смотрелся совсем пусто – всего-то две корзинки! Этим булочкам, таким розовым, нежным, ароматным, грозила участь зачерстветь или быть съеденными мной, если открытие ярмарки затянется. Ни одна невеста, кроме меня, не выставила в качестве рукоделия еду. Больше всего привезли вышивки: подушечки, платочки, кошельки. Слева водяная, имени которой я, разумеется, не помню, бережно раскладывает салфеточки, ручные каминные экранчики, вышитые довольно искусно, насколько я могу разглядеть.

Справа от меня под розовым навесом кудряшка Юмалита в красном платье, с матерью, больше похожей на старшую сестру, – маленькой, черноволосой, говорливой. На прилавке акварельные рисунки: небрежные широкие мазки, сплошной туман и неопределенность. А что, так можно было? Я тоже так умею – кисточкой через весь лист, и пусть догадываются – это море, горы или небо.

Перед беловолосой водяной сверкает, искрится, горит на солнце целый прилавок, усыпанный бисером. Плетеные цветы, ящерки, вышитые бисером покрывала, небольшая сумочка. Я обещала думать о других невестах хорошо: так вот, я искренне подумала, что л’лэарди Риннэн – настоящая мастерица.

На водяной строгое платье, синее в белую полоску, которое старит ее, и без того строгую лицом и манерами, лет на десять, и жемчужные украшения, блеск которых мне всегда казался мертвенным. Она стояла рядом с Эльяс, перебирала ее вышивку:

– Закладки для книг? Расшитая записная книжка? Серьезно? Ты читаешь книги?

Златовласка беззаботно смеется.

Я чувствую себя немного неуютно – несмотря на раннее утро, все одеты роскошно, но вместе с тем достаточно строго, а я как, хм, легкомысленная цветочница. Или пастушка. На сей раз тетя Кармира не спешила мне на помощь с выбором наряда, горничная, мастерица причесок Имина, этим утром оказалась позарез занята одеванием бабушки и тети – ко мне ее не отпустили. Поэтому причесалась я сама как могла: заплела недлинную косу, вставила в нее бумажные цветы. Я любила когда-то их вырезать и клеить, теперь умения пригодились. Таким же бумажным букетиком украсила карман фартука – я повязала поверх платья маленький белый передник, я ведь пекарь! Платье я выбрала из старых, привезенных из дома, простое, летнее, из белого ситца, слегка приоткрывающее плечи, с тонкой полоской недорогого кружева по краю коротких рукавов. Да, должно быть, я выгляжу странно среди других дев, но странность – единственное, чем я отличаюсь от других невест, единственное мое преимущество. Вдруг Его Величество забавляют странности?

Стайка детей вдруг выпорхнула откуда-то из глубины парка: девочки в белых платьях, мальчики в темных сюртучках. Заиграла музыка, хор детских голосов запел:

– Гори вечно, наш император!

Из-за поворота аллеи показались стражники, за ними люди-носильщики в белом. Носилки с гербом императорской семьи бережно опустили наземь, с них торжественно сошла принцесса Данаяль в синих шелках. Холодно улыбнулась дамам – организаторам ярмарки, подбежавшим с приветствиями; вытянув из темных волос белую лилию, присела на корточки перед самым маленьким певцом, заправила цветок в петличку его сюртучка, чем вызвала гром аплодисментов.

Три другие принцессы гораздо старше и не столь хороши внешне, не столь заметны, проскользнули мимо моего и всеобщего внимания под сень шатров, и следом разочарованным вздохом пронесся слух: Его Величество велел открывать ярмарку без него, он будет позже или, быть может, вовсе не приедет!

Открывшиеся ворота парка напоминали сорванную дамбу. Людской поток, хлынувший по центральной аллее, показался мне серой и злой волной цунами, а в следующий миг площадь затопило. Навес над нами зашатался, угрожающее заскрипел, кто-то крикнул мне в ухо:

– Пирожки? Сколько стоят?

Я посмотрела беспомощно на маму, мама на меня.

– Две медяши!

Но покупатель уже сгинул. Мама сказала, что булочки очень хороши и за них следует просить больше. Человек в черном вместо булочки купил бумажный цветок, один из рассыпанных по прилавку для украшения. На аллее расположились конкуренты – это были не невесты и даже не принцессы, а вовсе люди, они тоже продавали еду и напитки. Хотя лимонад, кажется, наливали бесплатно. На другой стороне площади л’лэарди-организаторы разыгрывали благотворительную лотерею, каждый билет которой был выигрышным – какие-то рукодельные безделушки, не оправдывающие и части стоимости билета. А наши вкусные и дешевые булочки брали неохотно! Мама шепотом сообщила мне, что это печально. По завершении ярмарки все вырученные деньги необходимо будет сдать благотворительному комитету, организовавшему ярмарку, который потратит их на нужды бедняков. Другие невесты принесут много денег, а мы опозоримся.

С отчаянья начинаю приставать к покупателям – сунула в ладошку какой-то человеческой девочке бумажный цветок, бесплатно, и ее отец купил у нас булочку. Детей мало. Но некоторые взрослые тоже цветочки берут. Я научилась ловить среди толпящихся вокруг нас самые приветливые или заинтересованные взгляды, удерживать их улыбкой, когда подходили ближе, без смущения засовывать очередной цветок за пуговичку или за ухо, девушкам – в прическу. Тактика оказалась неожиданно верной, мы даже подняли цену. Хотя выпечку покупали не все «награжденные», а несколько человек подбежали сами, спросили жадно:

– Бесплатно? Бесплатно? – и, сцапав с прилавка, убегали довольные, будто эти бумажки хоть медяшу стоили. Какой-то усатый человек даже две розы схватил вместо одной.

Особенная радость, когда удается «оцветочить» сагана. Тогда я нагло заламываю двойную цену. Ибо, даже если мы продадим все булочки, сумма наберется небольшая.

– Л’лэарди, а вы всем цветы раздаете?

Откуда бы не высунулась ухмыляющаяся физиономия ветренника, я всегда ее рада видеть.

– Тебе не дам.

– Чего это?!

– Ты и так булочку купишь, – отвечаю честно. Цветов у меня осталось всего четыре, а выпечки – целая корзина.

– С чего такая уверенность? Я требую эту розу!

– Не хочешь булку – не мешай торговать!

– Сибрэ, как ты разговариваешь с л’лэардом Трагадом? – возмущается мама. – Немедленно извинись!

– Простите меня, л’лэард Трагад! – прижимаю руки к груди надрывно.

– Не прощу! – Велана толкала, оттаскивала в сторону толпа, он отбивался. – Я тут с хорошими новостями. Старался, бегал.

Я призывно помахала красной бумажной розой, и, когда он наклонился к самому прилавку, сгребла за шиворот:

– Хорошие новости?

– Сибрэйль, прекрати немедленно!

– Л’лэарди Верана, вы меня сейчас задушите.

– Хорошие новости?

– Сплетня, – прошипел он. – Целых полдня, всю ночь и все утро я трудился, я сражался, я болтал, болтал, болтал, не щадя языка своего, а вы…

Я убрала руку с горла ветренника и протянула ему булочку.

– Никакими словами невозможно выразить мою благодарность вам, л’лэард Трагад, поэтому примите эту пищу из моих рук, дабы подкрепить утерянные в неравной болтовне силы. С вас десять медяш.

– Сколько?!

Толпа начинает гудеть как-то по-особому, тревожно, и вдруг почти замолкает. Мама ахает, прижимая руку к губам:

– Сибрэ, он приехал! Его Величество приехал!

Сердце екнуло. Тщетно пытаюсь разглядеть поверх людских голов хоть что-то.

– Гори ве-е-ечно, наш императо-о-ор! – запоздало начинает петь детский хор на лужайке под деревьями.

Судя по движению толпы, он где-то близко, идет сюда. Улавливаю в общем гвалте низкий, мощный голос. Он совсем рядом. Нас вдруг окружают саганы в военных мундирах. Он здесь, у соседнего прилавка! Я задыхаюсь от волнения, коленки трясутся. Что? Булочки купить? Сколько стоит? Какая сдача? Ничего не соображаю, плохо понимаю, что от меня хотят.

– Сейчас. Сколько вам сдачи? – бормочет мама, расплачиваясь вместо меня. Покупатель вдруг сгибается в нижайшем поклоне и отшатывается, уступая подошедшему место у прилавка.

Простой темный мундир. Безупречная осанка. Бесстрастное лицо. Его Императорское Величество. Правая часть лица все еще изуродована глубокими шрамами, правый глаз красный, суженный, кажется прищуренным. И справа по шее тоже шрамы, убегают куда-то под воротник. И такие яркие, живые, рыжие омуты зрачков. Вам было больно? Вам все еще, наверно, больно? Но какое же счастье, что вы живы, мой император! Он уходит?

– Ваше Величество, когда я пекла эти булочки, я думала о вас! – запинаясь, произношу высоким, испуганным голосом.

Он обернулся. Наклонился ко мне! Шепотом:

– Так, значит, они отравлены?

– Нет, что вы! Бабушке в них плюнуть не удалось, я следила!

– Бабушке?

– Она где-то тут ходит, – показываю рукой куда-то в толпу.

Почему-то мне кажется, он опять собрался уходить.

– Ваше Величество! Ваше Величество! Я откажусь от своих политических убеждений, если вы купите булочку! Один крид – и вы приобретете верного подданного!

– Сибрэ, – мамин умоляющий шепот.

– Мне не нужна дешевая верность, – холодно уронил император. Отвернулся. Направился к следующему навесу. Смотрю в его спину, чувствуя, как к глазам подкатывают слезы.

И вдруг он оборачивается! Золотая монета летит на прилавок.

– Давайте вашу булочку.

– Она стоит два крида, – говорю. Будто кто-то проклятый дергает меня за язык.

Это ветер. Мама права – стихия делает меня сумасшедшей.

– Как так? Только что она стоила один. – Левый уголок его рта кривится в едва заметной усмешке.

– Вы же сами сказали, что дешевая верность вам не нужна.

Смотрит на меня. Молча. Долго. Ныряет рукою в кошель. Звон. Пригоршня золота. На красной ткани скатерти. Сколько их здесь, этих кридов? Двадцать? Больше?

– П-поздравляю вас, Ваше Величество, с приобретением самой д-дорогой булочки в мире, – бормочу я, дрожащими руками заворачивая выпечку в бумажную салфетку. Когда отдаю ему, наши пальцы на секунду соприкасаются.

– Благодарю.

Он откусил от моей булочки! Я видела! Когда шел от меня к шатру следующей невесты, попробовал мою булочку! Ест! Император ест из моих рук!

– И мне продайте. Одну.

Горбоносый, неизменный спутник Его Величества. Заплатил один крид.

– Я поклялся, что разделю с моим владыкой любой путь, куда бы он ни вел, – зачем-то начал объяснять. – Конечно, отравиться булочкой на ярмарке – самая нелепая смерть из всех возможных, историки будущего помрут со смеху.

Когда императорская свита удалилась следом за повелителем, я повернулась к маме. Она стояла неподвижно, бледна как смерть, прижимая ладонь ко рту, и, казалось, готовилась упасть в обморок.


– Уверена ли я, что хорошо сыграю? Уверена ли я?

Она откидывает голову назад и начинает хохотать. Ее красный рот широко открыт, мощные плечи трясутся, на туалетном столике дребезжат флаконы. Из растрепанных волос сыпятся шпильки.

Она счастлива и перепугана тем, что счастье могут отобрать.

– Если ты будешь ей аккомпанировать, это значит, что мы, Тепары, поддерживаем л’лэарди Верану. Мы ее разве поддерживаем?

– Милый, в конце концов она наша родственница!

– Да, но, боюсь, подобное родство не делает нам чести. Эта юная особа показала себя весьма не с лучшей стороны, и, я считаю, подобное поведение не может не быть наказано. Прости, Кармира, но мы не можем публично встать на сторону оскорбительницы дочери генерала Риннэна.

Красные губы трагически поджаты. Глаза прикрыты. Мохнатые ресницы так густо накрашены, что тушь даже слегка осыпается, как пыльца с крылышек мотылька. Шея гордо вытянута во всю длину, напряжена – комок в горле виден невооруженным глазом. Она хочет, она очень хочет сыграть на сцене в присутствии императора. Быть в центре тысячи взглядов – вот ее стихия. Она умоляюще смотрит на бабушку:

– Мама.

– Я не могу требовать у тебя подобной жертвы, Кармира. К сожалению, дочь моего младшего сына опозорила наш род.

– Но, мама, какие бы глупости она ни совершила, она наша родственница, мы не можем отказать ей в помощи!

Не сдерживаю усмешки. Вы любимы и уважаемы в этой семье, тетя Кармира. Я – презренный изгой. Так почему вам проще попросить у своих близких снисхождения ко мне, чем заявить, что концерт нужен вам, и просить их одобрения для себя?!

– Дорогая, я совершенно согласна с твоим мужем, ее поведение должно быть наказано! – восклицает бабушка.

Красные губы дрожат. Опускаются под невидимой тяжестью нагие плечи, щедро присыпанные розовой пудрой, сгибается вопреки плотному корсету спина. Она смотрит на мужа и мать. «Сыграть! В присутствии императора! И всех придворных! Как вы не понимаете?!» – кричат ее глаза то, что она не смеет сказать вслух.

Вы такая взрослая, тетя Кармира, и до сих пор не поняли то, что я уже знаю: никому, кроме вас самих, не нужно, никому не выгодно, чтобы вы были собой. Никому, ни мужу, ни матери. Они не отдадут вам это право добровольно. Надо драться.

– Не нужно мне аккомпанировать, – говорю. – Зачем мне, чтобы на сцене вместо меня взгляды были прикованы к другой женщине? Буду петь без музыки.

Я смеюсь ей в глаза. Тетя не сдерживается:

– Ах ты паршивка! Ты, – она гневно наставила на меня палец, запнулась, ища аргументы. – Ты хочешь снова нас опозорить?! Твой слабый писк никуда не годится! Твое пение спасет только моя игра! Мама, я буду играть, я не дам ей нас опозорить снова! И не смейте меня отговаривать! – топнула ногой.

А через два часа в одной из гримерных Большого театра тетя не могла сдержать рыданья.

Побежавшая по щекам тушь сделала ее образ театрально-трагическим. Впрочем, она мгновенно заставила себя умолкнуть, проглотила слезы, но была так ошеломлена, что даже не подумала привести лицо в порядок.

Я, напротив, осталась почти спокойна. Это должно было произойти. В конце каждой седьмицы три девы получают кольца бывших невест и покидают Его Величество, и так будет происходить, пока не останется всего одна. Император должен был назвать троих девушек на завтрашнем приеме во дворце, и я понимала, что, скорее всего, буду в их числе. Но Его Величество все-таки негодяй. Решил напоследок унизить, мол, даже один день мое присутствие ему терпеть неприятно. Публично продемонстрировал высочайшую неприязнь, чтобы придворные теперь уж точно не стеснялись тыкать в меня пальцем.

– Но почему такая немилость, за что? – бормотала мама, совершенно раздавленная. Она тоже готова была заплакать.

– Неужели он все-таки отравился той булкой? – не сдержалась я.

Горбоносый усмехнулся.

– Вы необычная девушка, л’лэарди Верана, признаюсь, мне будет не хватать того оживления и оригинальности, которые вы вносите в общество невест, поэтому примите мой совет. Я думаю, у вас еще есть шанс остаться в невестах.

– Каким образом? – жадно спросила мама.

– Его Величество однажды поразил танец л’лэарди Вераны. Если она станцует для него сегодня, возможно, он сменит гнев на милость.

– Но вы же сами запретили нам выступать. И мы репетировали вовсе не танец. По правде говоря, у Сибрэ были не лучшие учителя, – забормотала мама.

– Я не буду навязываться Его Величеству, если он не желает меня видеть, – резко сказала я.

– Его Императорское Величество огорчен и разгневан, но он, несомненно, сменит гнев на милость, если вы принесете свои извинения.

– Разумеется. Разумеется, – повторяла мама, заламывая руки.

– Пойдемте за мною, л’лэарди Верана. – Горбоносый галантно подставил мне согнутую в локте руку, кивнул маме: – К слову, родственникам приготовлены места в зале. Вскоре начнется представление. Вам лучше быть в зале, чтобы не пропустить выход дочери.

Я неуверенно последовала за горбоносым, подталкиваемая в спину мамиными молящими глазами. Он невозмутимо болтал:

– Полагаю, вы слышали о нашей восходящей звездочке – Дахале? Я думаю, артистка не откажется помочь л’лэарди подготовить номер.

Хмурюсь. Я слышала о какой-то артистке Дахале. Тетя Кармира и еще какие-то бабушкины знакомые присутствовали на выступлении танцовщицы и остались возмущены излишней вольностью и непристойностью танца. Итак, горбоносый увел меня от растерянной мамы и тети Кармиры в царство пудры, духов и битых молью театральных костюмов.

С первого взгляда танцовщица Дахале показалась лет на десять младше своего настоящего возраста – бойкая девчушка с треугольным лицом. Для начала мне предложили облачиться для выступления в концертное платье из полупрозрачного шелка с юбкой ненамного ниже колен. Я повторила, что, во-первых, не собираюсь навязывать свое присутствие Его Величеству, хотя буду чрезвычайно благодарна, если господин придворный устроит мне двухминутную аудиенцию либо же согласится передать Его Величеству мои глубочайшие сожаления относительно одного неприятного эпизода на турнире; а во-вторых, это ужасное платье я, разумеется, не надену.

– Это платье и танец и есть ваше извинение, л’лэарди Верана, – неожиданно ответил горбоносый. – Единственное извинение, которое Его Величество будет согласен принять.

– Но это же непристойно.

– Но ведь вы хотите заслужить прощение императора? – спрашивает горбоносый вкрадчиво.

– Несомненно.

– Что ж, тогда ради этого вам придется пожертвовать своими вкусами в нарядах и, возможно, гордостью.

С этими словами горбоносый вышел из комнаты, оставив меня в тягостных раздумьях. Что это – приказ императора, злая шутка придворного или что? И как мне поступить?


Топ-топ, топ-топ, топ-топ-топ. Это мои ноги выбивают ритм, простенький и глупенький, как жизнь, топ-топ. Последняя соломинка, чтобы случайно не начать думать, – топ-топ. Земляные топают громче всех, они угрожают, они пинком рождают землетрясения и смотрят угрюмо исподлобья, а еще прыгают на полусогнутых, как жабы. Водяные вытягиваются, гибкие, волны проходят по их телу, лица изменчивее морской глади, улыбка сменяет слезы скорее, чем поймешь, что было первым. Огонь совершенен, в огонь так долго смотрят, потому что никогда не успевают увидеть миг превращения щепки в искру. Воздушные не боятся упасть в прыжке: в воздухе легче, особенно когда ноги так болят.

Топ-топ. Когда ноги, бешено вбиваемые в сцену, вдруг запутаются, вдруг откажутся двигаться, я смогу рухнуть только на руки. Ах, я же хотела пройтись колесом. Я в детстве когда-то могла. Вспомнила – и смогла, потому что не думала.

Гораздо труднее потом подняться со сцены. А я и не поднимаюсь, сижу, вытянув дрожащие ноги, – что мне?

Даже аплодируют. Не ожидала. Кричу:

– Ваше Величество, вам понравился танец?

Он центр притяжения, самый яркий светильник этого огромного величественного зала, украшенного золотом и лиловым бархатом. Он все в том же простом черном мундире, в котором был на ярмарке. У него непроницаемое лицо. Но, мне кажется, он в ярости.

– Ваше Величество? Вы не можете решить?

Как четко и звонко разносится каждый звук под этими раззолоченными сводами! Император встает.

– Вы прекрасно танцуете, л’лэарди Верана. Мы благодарим вас за доставленное нам удовольствие.

– Значит, мне положена награда? Короли и владыки всегда награждали артистов! – кричу.

– Чего вы хотите?

Брови императора сдвинуты. Пахнет грозой. С трудом поднимаюсь на ноги. Нехорошо это – беседующий со мной император стоит, а я сижу. Звенят пришитые к моему наряду бубенцы. Найденные в театральной гардеробной красно-синие штаны и куртка шута оказались мне как раз впору. Любезная Дахале принесла короткий черный парик с густой челкой и помогла ярко раскрасить лицо: красные пятна румянца на выбеленном лице, жирно, черным подведенные глаза, бледная полоска делит пополам ярко-алые губы.

– Чего вы хотите, л’лэарди Верана?

– Хочу должность придворного шута.

Император помолчал, усмехаясь, – не от веселья, а, кажется, от абсурдности происходящего.

– Но разве это подходящее занятие для л’лэарди? Благородной сагане положено быть женой и матерью, а не объектом насмешек.

– Не знаю, – я пожала плечами, – по-моему, это самое лучшее занятие. Только шуты могут никакие роли не играть, а быть собой. Только шуты могут говорить правду в глаза, и это никто не сочтет неприличным. В конце концов только шуты могут смеяться даже над правителями.

Воцарилась оглушительная тишина. Я смотрела только на императора.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Я подумаю над подходящим для вас занятием.

Глава 15

Желтая Ae целует пятном света колючий бок своей хмурой сестры Лум, а красная, как конфетка-леденец, Юта на другой половине неба купается в черных облаках. Три луны высвечивают дорогу, по которой я бегу. По обе стороны моей тропы высокие, мне по плечо, травы, позади – столичные предместья и распахнутое окно, в которое я вылезла, впереди, в конце дороги, – море. Это все, что я знаю. Мне нельзя думать. Говорят, в царстве мертвых, если хочешь из него вернуться, ни за что нельзя оглядываться назад. Ну а в царстве безумия нельзя думать!

Я бегу, как летала в снах. В прыжке мои ноги едва задевают верхушки трав. Юбка хлопает на ветру. Вес тела уменьшается. Лунный свет тяжел и сладок, как вино. Ночные мотыльки ударяются в лицо, признавая за свою. Маленькие деревенские огоньки загораются среди скал. Сворачиваю с тропы, грудью пробиваясь сквозь травы. Кто знает, что за люди живут в стране безумия. Лучше подальше от огней. А травяное море бежит по скалам вверх. Обрыв.

Обожаю стоять на краю. Море неспокойно, рычит, бьет скалы. До полета один шаг.

Я вдруг это осознаю. До полета один шаг. До победы один шаг. Сейчас я сделаю невероятное. Сейчас я стану такой же сильной и могучей, как ветренник Велан. Это мысль. Я подумала, и тут же на краю сознания мелькнуло: «А вдруг не смогу?» Я уже стою на самом краешке обрыва, скользкая трава, мягкая глина под ногами, седая клокочущая пропасть внизу. И тут же я подумала, что, если не сумею расправить крылья, разобьюсь.

И это было поражение. Рой мыслей опутал меня рыбацкой сетью. Наверное, хорошо, что мысли настигли меня за миг до шага, а не в миг после. В стране безумия нельзя думать. Это смертельно опасно. Уверенность и спокойствие вытекали из меня, как вода из разбитого кувшина. Я смотрела вниз, качалась на ветру и уже знала точно – полететь не смогу. Не смогу. Сорвусь. Я хотела, я так хотела сделать этот шаг! На глаза наворачивались злые слезы. Там, где мысли, – там страх. Там, где страх, – нет полета.

Я проиграла.


Близится вечер. Прозрачно-серое небо медленно пропитывается тяжелой синевой, как тучи дождем. Я уже много часов смотрю в небо, лежа на пятачке травы в бабушкином саду. Мое недостижимое, запретное, молчаливое небо. Струсивший тебя недостоин. Я буду достойна или разобьюсь насмерть, прыгнув с того самого обрыва.

Слезы выплакала, отчаяние выкричала, на сердце спокойствие и усталость. Что горевать? Надо просто идти своей дорогой. Не столь уж многим знакома эта радость – найти именно свою, когда вокруг так много указателей и проводников, настаивающих на том, чтобы показать «самую правильную».

Ночью я долго сидела на том обрыве, прежде чем решилась идти домой. Ругалась, рвала с корнями траву, кричала, правда, беззвучно. И закрывала глаза, успокаиваясь. Звала послушный ветер, говорила себе: «Я смогу!» – и все яснее понимала, что крылья не расправятся, что слишком тяжело мое сомнение для полета, что безумия во мне мало. Да. Я слишком практична и слишком много рассуждаю для полета. Ну кто бы мог подумать? Даже смешно.

Домой прибежала уже под утро, едва не заблудилась. Боялась, что домашние уже хватились и ищут, или кто-нибудь из слуг заметит, как я лезу в окно. Вроде обошлось. Дома так и не ложилась спать, много думала. Каждый день, каждое событие приносит новое знание. Пазлы прочитанного и прочувствованного встают на свои места. Я начинаю понимать. Вот только хватит ли у меня времени, чтобы собрать всю картину?

Кое-какие советы из прочитанного, из той детской книжки и библиотечного важного трактата, до сей поры казались мне незначительными или даже вовсе глупыми – например, совет юным саганам, только учащимся владеть магией, как можно больше времени проводить в компании одностихийников и как можно меньше общаться с детьми иной стихии, даже если они родственники. Теперь я начинаю понимать. Слишком много вокруг земляных, да и мамина извечная водяная меланхолия – к чему мне, ветру?

Не будь рассеян, советовали в книге. Это низкое состояние, человеческое. Будь всегда сосредоточен на своей сути. Гори всегда, либо плыви всегда, либо лети. И в задумчивости, и в отдыхе, и в заботе. Научись находиться в стихийном состоянии постоянно, не утрачивай сосредоточенности ни на мгновение, и, когда сможешь быть стихией постоянно, ты станешь магом.

Я поняла, что такое «быть сосредоточенным, быть стихией». Только сегодня поняла, что значит «быть ветром». Тщательно обдумав те мгновения, когда удавалось взлететь или почувствовать утрату веса, – поняла, что это было так естественно, самопроизвольно, прямо-таки абсолютная противоположность волевому усилию. Желание, но исполняемое в обход какого-либо действия или мысли, желание без намерения. Безумие.

Я была ветром, когда танцевала для императора, когда бежала к морю. Но вспышки легкости случайны и бесследно рассеиваются, стоит только подумать: «Ура, получилось!» Как бы странно и опасно это ни звучало, я должна научиться безумию. Не мимолетно-истеричному, а естественному, плавному, постоянному. Как это непросто, особенно в моей семье. Есть угроза, что в сумасшедшем доме меня запрут прежде, чем я полечу. Впрочем, они даже не устроили скандал после вчерашнего выступления. По-моему, они хотели, но после этой выходки у них просто закончились слова и силы.

А я будто прозрела. Наконец-то стало понятно то, что пишут такими сложными словами в умных книжках, зачем ученые старцы так возмущаются воздухом, даже почему Велан бывает так жесток и небрежен. Тетя Кармира, к слову, много и охотно рассказывала сплетни про ветренника в ответ на робкие мамины замечания, что вот Велан, прекрасный юноша, кажется, заинтересован Сибрэ. Уже две саганы, говорила тетя, были уверены, что ветренник влюблен, их родня в это верила, весь свет… Дуэли, азартные игры, ссоры с отцом, злые шутки. Какой негодяй, чуть не плакала мама. А он просто ветренник.

А в доме суета.

– Сибрэ? Никто не видел Сибрэйль? – слышу тревожный голос мамы.

Ах да, пора собираться на бал. Горничная Имина заворачивает меня в самое нарядное платье из старых, привезенных с собой. Туманный серо-голубой газ – как обрывок хмурого неба.

– Надо было купить маску, маскарад же все-таки, – говорю маме растерянно.

– Я съездила в город, – отвечает она как-то робко, – и купила маски нам обеим. Вот. Как думаешь, они прилично будут смотреться?

Она выбрала две полумаски, синюю и белую, расшитые тонкими серебряными нитями. Взглянув на ее виноватое лицо и на поджатые бабушкины губы, я поняла, что, во-первых, эта мелочь для нашего бюджета достаточно дорога, а во-вторых, бабушке маски не по вкусу.

– Очень изящно, мама! Разве могут такие элегантные вещицы показаться кому-то неприличными? В высшем обществе редко бывают саганы с плохим вкусом!

– Большего неприличия, чем ты в высшем обществе, даже представить невозможно! – не выдержала бабушка.

– Зато у меня будет красивая маска, ля-ля-ля! Мам, ну правда же мне идет? – дразню домашнего бегемота. Говорят, это может быть опасно.

– Неблагодарная дрянь! – кричит бабушка вдруг и хлопает дверью.

– Сибрэ, нельзя так! Иди, извинись перед ней! – выговаривает мама.

– За что? Я всего лишь сказала, что мне нравится маска. Разве это повод обидеться?

– И вчера в театре ты тоже просто танцевала, – замечает тетя Кармира, крася губы. – Просто тан-це-ва-ла. Знаешь, детка, ты талантлива. Вчера было очевидно, что ты талантлива. Только с этими талантами тебе следовало родиться в семье каких-нибудь людишек-акробатов. Среди саган ты совсем не на своем месте. Людишка ты. Людишка.

Я хотела сказать ей, что она, конечно, больше меня сагана. Она, взрослая женщина, мать взрослых дочерей, не может выступить на концерте без разрешения мужа и матери. Она, которая благословлена природой устраивать землетрясения мановением руки и дыханием взращивать леса, боится ослушаться мужа и маму.

Но я, конечно, промолчала. Бегемота уже довела, не хватало еще с этой, кобылицей стреноженной, бодаться.

* * *

Мысль – это замершее время. Мгновение, невесомое, как крыло бабочки, воплощенное в слове, становится гранитом. Чувство же – непрерывное движение. Хочешь познать мир – думай. Хочешь понять – чувствуй. И познание и понимание только рождались во мне. Слепой учился видеть. Не находил названий пока еще смутным теням, мелькающим перед привыкшими к абсолютной темноте глазами. Мама, тетя, бабушка и другие женщины, в какой тьме блуждаете вы?

Вы пытаетесь все объяснить разумом, не доверяя чувству, нещадно унижая его, но разум ваш слаб и хрупок. Ибо недооцененное и презираемое, изгнанное из тронного зала во тьму подземелий чувство, наученное во избежание насмешек и оплеух ловко прятаться от разума, щедро расставляет в темных уголках вашей души ловушки, ставит разуму подножки и дает сотни ложных подсказок. И разум ваш все дни и ночи напролет занят выпутыванием из сетей чувства. Логика без отдыха, как рабыня, служит самообману, знания – материал для ловчей сети. Из-за вечной войны в душах голодовка, разум и чувство не растут без пищи, они слабы, неразвиты. Дайте уже собственный трон чувству, доверьте часть власти, позвольте ему выйти на яркий свет! Саганы-мужчины – они, я уверена, знают этот секрет. Иначе не смогли бы управлять стихией.

А ведь женщин с детства учат подавлять свои чувства. Любовь – мечта всех женщин. Но «в браке это не главное», наставляют дочерей мудрые мамы и бабушки. Впрочем, мужчины порой тоже так рассуждают, но им дозволено наслаждаться любовью вне брака, в объятиях смертных. Для саганы же супружеская измена – величайший грех и всеобщее презрение. Плотские проявления любви для женщины постыдны, для мужчины нет! Сражения! Война! Оружие! Все это не для наших рук. Мужскую храбрость и дерзость одобряют – в женщине хвалят смирение и скромность.

Амбиции! Честолюбие! Снова нет. И наука не для нас, и искусство. Девушка должна уметь вышивать и готовить. Все книжные герои, которыми я восхищалась в детстве, – путешественники, воины, поэты – были мужчинами. Чем же деве-подростку занять свой разум и чувства, если все под запретом: и война, и карьера, и плотские страсти? Наученному родителями разуму девы остается только подавлять возмущенное чувство, а обиженному чувству – исподтишка мстить разуму.

Мама, тетя, бабушка… Если бы кто-нибудь из вас позволил себе роскошь на день отдаться вашим желаниям! Бабушка, тебе бы вызвать кого-нибудь на дуэль. Тете – спеть, сыграть в откровенной и дерзкой театральной пьесе, в которой могут блистать только неуважаемые актрисы-людишки, поразить и эпатировать всю столицу, влюбить в себя мужчин, возможно, с кем-нибудь из них завести роман. Мама – тебе на один день жизни стать бы океаном, помолчать вместе с небом, обнять материки, поиграть с моряками и их хрупкими суденышками. Променяли бы вы жизнь воительницы, сердцеедки и владычицы морской на репутацию порядочной женщины?

Я не особенная – мне просто повезло. Мне забыли рассказать, что идти на поводу своих желаний стыдно. Я хочу быть хозяйкой ветра, я не хочу быть собственностью мужа. Ради этого я готова пренебречь святыми законами моего народа, причинить боль маме и уничтожить любого, кто станет на моем пути. И у меня нет другого оправдания, кроме «хочу».

Ужасный, мерзкий эгоизм. И знаете что? Я раскаюсь. Даже устыжусь. Если кто-нибудь сможет доказать мне, что мужчины-саганы пользуются стихией не в свое удовольствие, если они отнимают нашу стихию, изменяют женам, запрещают им играть на сцене не ради собственного «хочу», если они придумали законы, по которым жена полностью зависима от мужа не ради собственного удобства. Если, наконец, они облагают смертных податями и обязательствами, отнимают у них права не ради собственной комфортной и богатой жизни, а из каких-то высших соображений! Вот такие странные мысли занимали меня, пока наша карета дребезжала по мостовым на подъезде к императорскому дворцу.

Бал будет, я думаю, нескучным. Невест ожидает занимательная игра – найти императора среди сотен мужчин, одинаково одетых, в одинаковых масках, с запертой стихией. Муж тети Кармиры тихо, сдержанно матерится, натягивая на толстый палец кольцо-амулет. Что, даже один вечер с запертой стихией провести неприятно, негодяй? А я вот всю жизнь эскринас ношу.

На маску-голем тетин супруг тоже шипел. Я таких раньше никогда не видела, более подходящим названием было бы «голова-голем». Белый шар из папье-маше, слегка приплюснутый там, где полагалось быть лицу. Глаза, брови нарисованы, вместо носа уродливый клюв, рот раскрывается, когда хозяин маски разговаривает. Несмотря на то что глаза нарисованы на плотной основе и кажутся совершенно непрозрачными, изнутри все отлично видно и слышно – я успела примерить это уродство, пока никто не видел.

Лестница в скале от подъездной площадки для экипажей до золотой арки входа в императорский дворец уже стала мне привычна. Это будто какое-то сакральное место, будто портал в иной мир – дом богов? Небо близко, море внизу пенное, хищное, как зверь-охранник, ветер настороженно почтителен, говорит только шепотом, носит пеструю ливрею из обрывков женских духов – тяжелые пряные, нежные цветочные, кокетливые фруктовые. Мне кажется, ветер собирал эту коллекцию не один век. Сколько женщин, юных и старых, прошли здесь с бьющимся сердцем – только здесь, за золотой аркой, самый настоящий монарх из всех ныне правящих монархов, самые знатные саганы, самые значимые для мира решения, самые важные балы. Все только здесь – все, что кроме, уже провинция.

Мы снова приехали одними из последних. В золотом зале со стеклянной стеной толпилось около тысячи приглашенных саган – разноцветные женщины, мужчины-двойники в темных костюмах и одинаковых масках. Закат врывался в зал алыми бликами по золоту колонн, делая больно глазам. Я никак не могла понять, где прятались музыканты, казалось, это небо и море пели скрипично-флейтовыми голосами. Не знаю почему, у меня вдруг начали слезиться глаза. Эта музыка, эта невесомая солнечная меланхолия как пророчество. Золотые песчинки времени с тихим звоном оседали на блестящих мраморных полах. Кто придумал, кто построил бальный зал? Не застывшее ли время эти золотые стены? Резьба, украсившая драгоценную поверхность колонн: вот девушка танцует, воин, старуха, а вот повелитель на троне и коленопреклоненные подданные, тут девочка играет с котенком. Все они когда-то жили.

Толпа шумит, шуршит, здоровается с нами. Все станем золотой резьбой на стенах. И лебединый изгиб твоей шеи, Эльяс, и белые перышки маски, которые ничего не скрывают. Флейта знала все о Времени. Нет, мама, прости, не держи меня за руку. Каждая упавшая на пол секунда тут же становится мрамором, я не хочу навек остаться в этом мраморе – девочкой в углу зала с испуганным лицом. И ты, мама, неужели ты хочешь запечатлеться в вечности такой жалкой и испуганной? Но твой выбор я изменить не могу. Тем более что ничего плохого я не делаю. Другие девы тоже бойко приглашают мужчин. Тетя Кармира силком увела танцевать мужа.

– Разрешите вас пригласить, л’лэард Инкогнито?

Этот саган случайно показался похожим на Его Величество – ростом, наверное. Высок. Но шаги медленные, тяжкие, пару раз едва не наступил мне на ногу. Кожей чую – земляной! Как долго длится танец, как он скучен с таким партнером! Есть миг, когда пары разбегаются и девы кружатся в отдалении от своих кавалеров. Я «перепутала» и вернулась не к своему, а к быстрому, ловкому, тонконогому, как ветренник. Он был хорош как танцор, но я помню свой первый танец с Его Величеством. Никакого сравнения. Вторую пару я разбила уже вполне сознательно. Мужчина-маска был высок, строен, но не хрупок, двигался быстро. Два шага, и понимаю – не тот.

Третья пара. Я делаю что-то совсем недозволенное, против всех обычаев и приличий. Но демон-ветер хохочет в голове, радость по венам бежит невесомостью, ноги вот-вот от пола оторвутся, даже браслет-эскринас не удержит. Нахальство – пьянящая отрава. Веди меня, ветер, к Нему. Четвертая пара. Пятая.

– Вы очаровательны, л’лэарди, – шепчет мой новый партнер за миг до того, как я выскальзываю из его рук.

Когда мы ехали на бал, я подумала, что Его Величество должен едва заметно прихрамывать на правую ногу и вообще больше беречь правую сторону. Поэтому никому из своих партнеров я не забыла наступить на правую ногу. Но следующий избранник, на кого упал мой взгляд, совсем не хромал, легкая походка. И все же.

Он успел от меня ускользнуть! За миг до того, как я схватила его за руку, он отступил слегка в сторону и продолжил танец со своей девой. Одной из невест, кстати, черноволосой водяной в желтом платье. я не растерялась, подхватила ближайшего мужчину, оставив его деву моему брошенному кавалеру. Никто из танцующих мужчин не противился творимому мной произволу! Кроме одного-единственного.

Я бы запросто потеряла его в море одинаковых голов из папье-маше, поэтому следила только за водяной в желтом. Когда танец закончился, бросилась следом. К сожалению, на меня тут же выскочили мама и бабушка. Пришлось спасаться бегством и прятаться в толпе. Всего через несколько минут начался второй танец, чудом успела заметить, как «мою» маску от «желтой» водяной увела незнакомая дева в розовом платье.

– Л’лэарди Пиратка, вы не хотите пригласить меня на танец?

Маска-голем, оказывается, изменяет даже голос. Но я все равно узнала ветренника.

– Что, л’лэард Трагад, неужели на вас даже в маске никто из дев не позарился?

Ляпнула гадость, не подумав, и тут же устыдилась. Велан был моим единственным другом. Он такого не заслужил.

– Тебе нравится л’лэарди Риннэн?

– Что? Неужели ты ревнуешь?

– Нет, помочь тебе хочу – говорят, там огромное приданое. Ну и посмеяться над ней, если получится…

– Что ты задумала, злое существо?

– Злое? Велан, ты правда так думаешь? Думаешь, что я злая? – Как же непривычно и неприятно разговаривать с маской. И даже тон голоса непонятен. Маска все искажает, хрипит и шипит.

После минутной запинки он прохрипел:

– Я думаю, женщину украшает коварство. Коварство – это очаровательно. А злость вообще прекрасна. Ты, если злишься, не сдерживайся. Можешь меня укусить куда-нибудь, в губы, например. Я даже маску готов снять.

– Ни в коем случае! Нам надо найти л’лэарди Риннэн.


– Она тебя уже нашла. Она сейчас не танцует. Стоит рядом с л’лэарди Эльяс, и обе иногда поглядывают в твою сторону.

– А сейчас смотрят?

– Ну я же говорю.

– Слушай, я приглашу тебя танцевать, протяну руку, а ты демонстративно откажись.

Велан тяжко вздохнул:

– Что ты задумала?

– Спорим, хоть одна из них тобой заинтересуется и подойдет.

– И?

– И даже, возможно, пригласит на танец. Если Риннэн, поговори с нею об анманцах, если Эльяс – лучше помалкивай. За императора они, тебя, конечно, вряд ли примут, но…

– Ах, коварная! Моими руками – устранять соперниц?

– Все, давай. Отвергай меня. Долго болтаем, это подозрительно.

Велан неожиданно послушался. Скрестил руки на груди, отвернулся от меня и решительно зашагал прочь. Я осталась с жалостливо протянутой рукою смотреть ему вслед. Повернула голову так, чтобы стоящая позади Риннэн сумела разглядеть мой огорченный до слез профиль. Я и правда расстроилась. Об «устранить соперниц» даже не думала, честно. Просто решила, что Велану, возможно, будет забавно поучаствовать в маленьком розыгрыше, он ведь любит шутки. Кроме того, обе они богаты, знатны, красивы, кому из мужчин не было бы приятно внимание такой саганы? Мнение света мне безразлично, но в глазах Велана выглядеть корыстной интриганкой больно.

Второй танец тем временем тоже закончился. Отвергнувший меня мужчина вел к маменькам девушку в розовом платье. Я бросилась их догонять. Как только он отпустил ее руку и откланялся, тронула его за плечо.

– Вы и на этот раз меня не заметите?

– Нет, отчего же, – он хрипел, как все маски.

– Тогда я приглашаю вас не танцевать этот танец. Вместе со мною.

– А почему вы плачете?

– Разве? – Я быстро тронула глаза. Этот случай с Веланом сильно меня огорчил. – Мне немного грустно.

– Почему? – Маска взяла меня за руку.

– Мне иногда бывает грустно. Но сладкое меня утешает. – Я улыбнулась неожиданно пришедшей в голову мысли. – Могу попросить вас добыть для меня какое-нибудь угощение?

– Все, что будет угодно прекрасной л’лэарди, – мне показалось, сквозь бесцветный скрип маски пробилась ирония.

И он ушел искать лакея-голема, которые во множестве сновали по залу, разнося угощения. Не сомневаюсь, что вернется. Не из тех, кого легко украсть.


Големы бывают разные. Например, серебряное платье кудряшки Юмалиты состояло из тысяч крохотных шелковокрылых бабочек-големов. Я обратила внимание, потому что какая-то немолодая сагана рядом со мной указала веером и сказала, обращаясь к подружке: «Платье – просто предел мечтаний какой-нибудь провинциальной мещаночки-людишки. Фи, какая пошлость, это вышло из моды еще во времена моего детства!»

Бывают големы, сложенные из живых цветов. Какой магией это возможно создать? Велан принес мне зайца из фиалок. Заяц шевелил ушами, топтался лапками и каждым движением угрожал немедленно рассыпаться. Я не успела ничего сказать – ветренник бросил в меня зайца и убежал. Он прижимал к груди такого же, только больше, из белых роз. Понес Риннэн. А бывают големы съедобные. Я не всматривалась в то, что големы-лакеи разносили на своих подносах, пока моя маска не принесла мне пирожное – в песочной корзинке горку засахаренных фруктов, на вершине которых танцевал крохотный мармеладный… шут.

– А это разве съедобно? – испуганно спрашиваю.

– Вы что, никогда раньше не видели таких пирожных?

– Я не буду есть шута! Он живой! – Мне удалось пересадить человечка с корзинки на ладонь. У него широкая красная улыбка и маленькие черные, очень грустные глаза. Мне показалось, он смотрит на меня с мольбой.

– А-агр-р-р! – белая маска вдруг распахивает рот. Рот залит красной краской. Беззуб. Рот больше самой головы.

Рот захлопывается со щелчком. Шут на моей ладони все так же пляшет. Только у него больше нет головы. Синяя и красная нога притоптывают, вздымаются в хлопке разноцветные руки…

– Вы что, опять плачете? Из-за пирожного? – потрясенно спрашивает маска.

– Он был живой! А вы его съели! – Сама знаю, как это глупо. Но это был шут. Мой шут.

Маска снимает человечка с моей ладони и – заглатывает целиком.

– Да вы просто ребенок!

Отворачиваюсь. Мне не о чем говорить с саганом, который съел шута. Даже если под этой маской прячется действительно император.

– Стойте!

– Отпустите меня!

– Ну хотите, я принесу вам еще одного такого же?

– Мне нужен был этот! Оставьте меня!

– Как я могу искупить свою вину? – Покорная фраза, но какая усмешка в этом, даже обезличенном, голосе!

Я тоже умею смеяться.

– Хочу сегодня рискнуть жизнью. Вы составите мне компанию?

– Рискнуть жизнью? Это каким же образом?

– Хочу в Императорский заповедник. Без защиты. Без оружия. Без сопровождающего. Много о нем слышала, давно мечтаю там побывать. Вы составите мне компанию?

* * *

Сумерки. Желтая сухая трава царапает ноги, ломко шелестит под ветром. Она мне до пояса. Где-то на горизонте, на фоне розового неба четкий силуэт дикого ящера. Длинная шея чутко вытянута, зубчатая костяная корона венчает маленькую голову. Он неподвижен. Спокоен. Нас не замечает – смотрит куда-то в сторону океана.

И снова я вижу время. Песчаная река будто устроила в этом месте маленький стоячий залив. Я слышала, Императорский заповедник по площади равен целому маленькому королевству Ратвила. Ящер на горизонте ничего не знает о существовании Империи, о ярме, в которое двуногие впрягли наиболее покорных травоядных его собратьев, уничтожив хищников и слишком злых. Он все еще живет в мире тысячелетней давности.

С моих плеч будто падает тяжесть. Империи нет. Закона эскринас нет. А мы есть, ветер и огонь? Всегда были и будем. Танцевать над сухой степью, обнимать за шеи настороженных ящеров, растворяться в стрекоте сверчков и в отчаянии закатов.

– Десять тысяч лет назад саганы были свободны, – бормочу я своему спутнику, охваченная внезапным ужасом.

– А сейчас разве нет?

– Мы были свободны, – повторяю. Я вижу их, почти бесплотных, могущественных духов воды, огня, земли и ветра. Они намного сильнее нас нынешних. Они неразрывно связаны со своими стихиями. Нагие – зачем им одежды?

Неуязвимые – почти. Не знающие смрада городов и скованности стен, не ведающие преград, свободные. И мужчины, и женщины. Души мира.

– Зачем? За что мы продали наше настоящее могущество? – трясу своего спутника. – Вы видите, какими они были? Первые саганы? У людей хрупкие тела! Боятся холода, и зноя, и диких зверей! Люди не умеют летать, пространства для них огромны! Люди боятся молний, и града, и волн морских! Им нужны были дома и стены и общее войско, чтобы защититься от природы! А зачем мы, саганы, заперли себя в городах и в условностях? Цивилизация нас изуродовала! Какими сильными мы были! Зачем? Какая ошибка!

– Я не знаю, какими были первые саганы, – медленно говорит маска. – Легенды гласят, что дыхание их вызывало бурю, а смех – земную дрожь. Что детство нашей расы было временем безграничного счастья. Однако ж. Эти слабые люди, боящиеся молний и кутающиеся в шкуры животных, умели нас побеждать. Ухитрялись брать в плен и использовать. Ветренники были лучшими в разговорах и подслушивании – они выведали людские секреты и уболтали другие стихии объединиться, чтобы противостоять смертным.

– Это всего лишь легенда.

– Я думаю, это прозвучит почти оскорбительно, но я полагаю, что именно необходимость объединиться меж собою, каким-то образом найти для всех стихий один язык и сделала саган разумными. Есть основания думать, что до начала войн с людьми и всеобщего объединения мы были неразумны. Как звери или даже еще неразумнее. Просто сгустки стихийной силы. Вы меня понимаете?

– Люди были разумны, а мы – нет?

– В нашей расе много людской крови. Об этом излишне болтать в открытую, но это так. Мы были как джинки. Злые демоны. Собственно, джинки – младшая ветвь нашей расы, ныне почти вымершая.

– Я никогда о таком не слышала. Я ужасно необразованная, – говорю удрученно.

– О таких вещах не принято говорить громко. Факты, оскорбительные для нашей гордости. Да и мало кто дает себе труд задуматься. Однако глядите же! Ящер идет к нам. Это может быть опасным. Не хотите вернуться в замок?

– Я? Нет, разумеется. Но, если вы вдруг боитесь или ваша жизнь слишком ценна для Империи, вы можете вернуться.

– А вы хитрюга.

– Почему?

– Но зря стараетесь. Я не император.

– Ну и хорошо, – хлопаю его по плечу. – Значит, если нас захотят съесть, вы сможете пожертвовать собственной жизнью, спасая меня от зубов ящера. От императора подобной жертвы я бы не осмелилась требовать!

Ящер приближался к нам широкими шагами. На гигантской чешуйчатой морде вечно удивленное выражение. Глазищи – огромные, с мою ладонь. Пасть клыкастая, слюнявая и отвратительно пахнет!

Когда ветер донес запашок, я чуть не обратилась в бегство.

– А он, ну, этот, хищный или травоядный? – Все-таки страшно, когда на тебя несется махина с клыками размером с твой локоть.

– Он – император Заповедной страны. – Мой спутник слегка заслонил меня своей спиной, но уходить не спешил. Мне все сильнее хотелось ретироваться за надежные ворота, но разве возможно первой признаться в трусости, когда маска так спокойна?

– Почему император? Его все другие ящеры боятся? Или все уважают?

– А это разве не одно и то же?

– Нет. Я, например, боюсь, но не уважаю.

– А зря. Врагов необходимо уважать для собственной же безопасности. Это животное собирает дань со всех других хищных ящеров. Он слишком силен и огромен, чтобы угнаться за мелкими быстрыми травоядными, поэтому просто приходит на запах крови. Любая добыча в этих угодьях – его, другие хищники удирают, едва почуяв его приближение. Оставляя, разумеется, убитую еду. Но заповедник слишком мал, чтобы прокормить более чем одного владыку. Поэтому мы вынуждены строго следить за численностью этих ящеров. Вожак обычно сам убивает слишком резвых молодых самцов внутри семьи, но с теми, которые сбежали и сбились в собственную стаю, приходится разбираться нам.

– Ты меня узнаешь? – Маска шагает навстречу «императору».

Ящер замер, поджав под себя коротенькие передние лапы. Его светлые глаза с яркими черными точками зрачков показались мне осмысленными, даже разумными.

– Он что, ручной?

– Я бы так не сказал. Отойдите подальше, к воротам. – Медленными шагами идет вперед. Я, разумеется, не могу его бросить.

Ящер издал какое-то мычание и начал пятиться.

– Он вашей маски боится. Я тоже, кстати.

– Тихо. Он меня не узнал, может напасть.

Демон меня искусил. Гигантская голова лежала почти у самой земли, угрожающе полуоскаленная. Макушка у него была плоской, даже с выемкой. Удобной. Я подумала, что самое безопасное место при нападении ящера – на ящере. И вообще, риск – дело благородное. Летать боюсь, ящеров боюсь, как же мне стать ветром?

Это заняло две секунды. Если бы три, я бы успела подумать что-нибудь рассудительное и непременно попала бы ему прямо в зубы. Стою на голове рычащего дикого ящера. Мама! Взмах головы. Рычание. Е[рыжок. Щелчок хвоста.

– Бегите, он вас съест! – кричу маске. Но зверь в шоке, ему не до двуногого на земле. На нем никогда еще не ездили. Это лучшая карусель в моей жизни. Я даже пританцовываю, вбивая в голову ящеру крохотные бальные каблучки. Я победила ящера!

– Дура! – кричит маска.

– Я царь зверей! Он вас съест, бегите! – Мне правда страшно за маску. Сам дурак! Зачем бегает под ногами гиганта, о, чуть хвостом не задело! Кричит, машет руками, делает все, чтобы встревоженная тварь его съела! Я-то наверху, мне ничего не будет! Жаль, не видят меня Велан, который проболтался, что боится ездовых ящеров, Эльяс и Риннэн! Никто из них не смог бы так!

Ящер метнул голову к самой земле, пытаясь добраться до назойливого двуногого. Куда он кидается ему в зубы! Прыжок, рывок огромной головы, мужчина едва не срывается с носа хищника. Хватаю его за руку, но я нас двоих не удержу, мы сейчас оба свалимся. Падает на чешую ничком, подползает ко мене. Тоже плюхаюсь на чешую, так гораздо проще удерживать равновесие. Он садится рядом. Нам двоим тут очень тесно, наверное, поэтому он обнимает меня. Ящер временно притих, замер. Маска тяжело дышит.

– Держитесь крепче, сейчас этот зверь будет пытаться нас сбросить! – говорю ему. Глажу колючую чешую. Зрачки ящера вывернуты вверх, пытаются разглядеть собственную макушку. Провожу пальцем по тяжелому веку.

– Я все никак не мог понять, – хрипит маска, – то ли вы хитроумная кокетка, то ли простодушная девочка из провинции, которая не умеет держать себя в обществе. Теперь понял. Вы просто сумасшедшая. Когда мы вернемся, я найду для вас целителя.

– Не нужно мне угрожать. Безумие – самое дорогое, что у меня есть. Я отдам его только вместе с жизнью.

«Император заповедника» медленно покачивает головой и топает куда-то в глубь степи. Нас плавно покачивает, пока что сидеть достаточно комфортно.

– Вас, наверное, потеряли в детстве, а семья акробатов нашла и воспитывала, – хрипит мой спутник. – Я видел однажды танец циркачки на ездовом ящере.

– И чей вам больше понравился – мой или ее?

– Зачем вы это сделали?

– Этот вопрос столь же неприлично задавать л’лэарди, как и «сколько вам лет».

– Кстати, сколько вам лет?

Молчу. Маска устраивается удобнее, свешивает ноги.

– Почему из всех мужчин в зале вы выбрали меня?

– Вы показались мне похожим на Его Величество. Кстати, снимите маску. Раз вы не он, чего вам скрывать? Если вдруг нам не удастся сбежать, хочу хотя бы знать, с кем рядом мне суждено умереть.

– Приказ Его Величества гласит, что никто из приглашенных не должен снимать маску, пока не пробьет полночь. Я чту волю императора.

– А я – нет. Давайте я ее вам сниму. Так вы окажетесь ни в чем не виновны.

– Вы признаетесь, что не уважаете приказы императора? – наклонилась ко мне маска.

– Нет, – сообщаю с радостной улыбкой. Хорошо все-таки сидеть на голове ящера, бредущего в неведомую даль, дышать соленым ветром с побережья, пить глазами закат.

– С вашей стороны весьма рискованно делать такие заявления. А если я все же он?

– Ну и что? – пожимаю плечами.

– Императорский гнев вам тоже безразличен?

– Ну-у-у. А что он мне может сделать, ваш император? Велит казнить? Посадит в тюрьму за снятую маску? Самый оригинальный повод попасть в тюрьму. Весь мир будет хохотать. Этот случай войдет в историю. Или меня прогонят со двора? Так меня все равно прогонят.

– То есть вы считаете, что императору не под силу укоротить ваш острый язычок?

Смеюсь.

– Ну, раз вы ничего не боитесь, говорите дальше. Итак, на приказы Его Величества вам плевать. А еще?

– Что еще? – Когда сидишь на голове страшного ящера, чувствуешь необыкновенную легкость и свободу. Земля плывет далеко внизу, мы как на крыше четырехэтажного дома.

– Что вы думаете о самом императоре? Не робейте, говорите правду.

– Вы такие вопросы задаете, как будто вы и впрямь он.

– А если так? Что будете делать? – усмехается маска.

– Что, что… Свидетелей нет, ящер злой и зубастый.

– Так. Покушение на жизнь монарха. Вам совсем не совестно и не страшно? Почему вы опять смеетесь? Вопрос про совесть – он был смешной?

– Нудный вы, Ваше Величество, если это действительно вы.

– Так. Его Величество еще и нудный. Что будете делать, если окажется, что он слышал каждое ваше слово?

– Не знаю. Да что вы привязались с этими глупыми вопросами? Здорово же подойти к дикому, совсем дикому ящеру, самому крупному хищнику в мире, и чтобы он на тебя не напал? Делаешь шаг, второй – он не нападает. Ты все ближе. Смертельный риск, но он не нападает. Ты чувствуешь, что между вами какая-то связь, чувствуешь маленькую, хрупкую, ненадежную власть свою над этим красивым, могущественным и безжалостным существом. Пьянит так, что невозможно описать словами. Напиток богов. И хочется еще один глоток. Еще один шаг. Ближе. Твоя рука гладит чешую, а он не нападает. Вы сейчас тоже должны это чувствовать. Разве не здорово, что мы едем на самом страшном хищнике мира? А потом он может клацнуть зубами. Ам – и все.

Я умолкла. Маска тоже о чем-то думает. Ящер остановился и снова начал прыгать, трясти головой. Удержаться непросто.

– Нам надо слезть, – говорит маска.

– Улучить момент, когда наклонит голову поближе к земле, и спрыгнуть, а потом бежать очень быстро. Вы говорили, он неповоротливый. Мы должны успеть.

– М-да. Бежать. Держитесь лучше крепко, – маска ложится на чешую животом, выхватывает из ножен шпагу. Взмах, чавк – я не успела ничего сообразить, ящер издал звук, похожий на мычание, и стал валиться на бок.

– Прыгайте!

Прыгнул он сам, схватив меня в охапку, поволок прочь. Ящер лежал на боку, бил ногами и шеей. Летела пыль и трава. Только сейчас я осознала, насколько он огромный. Бабушкин дом был примерно с его туловище. Из затылка торчала крохотная рукоять шпаги.

– Вы что, его убили?!

– Думаю, да, не подходите! Он еще может встать.

– Одним ударом шпаги?

– У них на затылке есть одно место с прорехой в чешуе. Если бить под правильным углом, попадаешь в мозг. Мозги у них мелкие.

– Но зачем? – Меня вдруг бросило в дрожь. До сих пор все было не всерьез, даже опасность. Такой милый ящер, он мне нравился…

– У меня не было другого выхода.

– Мы могли бы просто сбежать!

– Не могли.

Я все-таки подбежала к ящеру. Гладила чешую. Он был красивый и мощный. Бессмертным сыном великой степи, где все дышало жизнью. Я была счастлива и напугана, он напуган и раздражен, мы оба полны азарта.

Неправда, что мы не могли убежать! Мы не люди, мы саганы! Несмотря на то, что на нем кольцо, скрывающее стихию, а на мне – браслет-эскринас, мы все равно намного сильнее, быстрее, выносливее людей! Убежали бы!

Да в крайнем случае он мог бы снять кольцо и пустить в ход стихию! К демонам маскировку!

– За все надо платить, л’лэарди Верана. Вы хотели прокатиться на диком ящере? Вам понравилась прогулка? Вот ее цена.

Маска опять усмехается сквозь прорези.

– Он же был императором степи. Вы убили заповедного зверя. Вы могли бы защитить нас стихией. Вы предпочли убить. Приказ важнее? Или просто нравится? Ощутить свою власть над жизнью и смертью? – сбивчиво высказывала я. – Вы могли применить стихию! Вы могли!

– Л’лэарди Верана, нам пора возвращаться. Пойдемте. Нас уже ждут.

– Меня никто не ждет. Идите. Я не знаю, кто вы, но это был подлый поступок!

Он силой схватил меня за руку, грубо поволок к горящему в ночи замку. Шел так быстро, что мне приходилось едва ли не бежать следом. Я вырывалась, даже несколько раз ударила его по руке, но безрезультатно. Остаток дороги мы преодолели в гробовом молчании.

Ворвались в замковые коридоры, когда часы били полночь. В золотом зале стоял невообразимый гвалт. Все присутствующие уже сняли маски, даже женщины. К нам заинтересованно поворачивали головы, как на единственных «неразоблаченных».

Мой спутник вначале снял перчатки, стянул с пальца скрывающее стихию кольцо и только потом стащил с себя голову из папье-маше.

* * *

– Как вы предсказуемы. Это даже печально.

Сказала негромко, но мы стояли совсем близко. Уверена, он слышал. Это уже последняя, смертельная ступень дерзости, опаснее, чем танцы на голове дикого ящера.

Постепенно шум смолкает, все взгляды в зале обращаются к нему. Я предпочла отступить подальше, прячась в толпе. Только у него такая гордая спина, такой поворот головы, такая уверенная стремительность движений. Просто удивительно, как другие невесты не нашли его прежде меня. Непременно нашли бы и отобрали, не укради я его рисковать драгоценной монаршей жизнью.

Заметила в толпе Велана, рядом с ним Риннэн прижимает к груди цветочного зайца. Физиономия у водяной до того грустная, что мне даже совестно стало. Ветренник зато радостен. Помахала ему фиалковым зайкой – не знаю, каким чудом, но это хрупкое творение уцелело во всех передрягах. Он заметил, начал пробиваться ко мне сквозь толпу, но тут раздался голос императора. Он приветствовал всех собравшихся, благодарил невест, скрашивающих своим присутствием полную забот и важных государственных дел монаршую жизнь, и называл имена тех, с кем «с прискорбием» вынужден был проститься. Я не единственный нарушитель приличий: одна из отвергнутых невест-земляных не смогла сдержать рыданий прямо перед императорскими очами, когда он надевал на ее палец кольцо бывшей невесты. Его Величество, тоже в нарушение всех правил этикета, обнял плачущую девушку, что-то шептал ей на ухо.

Второй он назвал мою любимицу, кудряшку Юмалиту. Потом еще одну ветренницу, потом одну из водяных. Четырех невест! А потом прозвучало пятое имя. Мое.

– Л’лэарди Сибрэйль Верана…

Ну и пусть. Он вовсе не тот благородный воитель, каким я его воображала. Ящера жалко до слез.

– Л’лэарди Верана, снимите маску. Маскарад уже давно окончен.

Легкая усмешка в голосе. Глаза сейчас холодные и темные, как угли отгоревшего костра. Протянул руку. Сам снял мою маску.

– Прощайте, Ваше Величество… – почти шепотом сказала я. Нет, конечно, не заплачу. Так, глаза немного слезятся, но это вряд ли заметно со стороны. Это ничего. Какой же путешественник без горечи покинет неизведанную, незнакомую страну? Я бы хотела узнать вас лучше, мой император. Что вы любите? Кого ненавидите? О чем думаете, проснувшись до рассвета? Я едва ли первую страницу вашей души перелистнула. Всегда обидно оставлять книгу недочитанной. Пусть даже правда о вас будет столь же горькой, как сегодняшняя…

– Л’лэарди Верана, боюсь, мне придется серьезно заняться вашим воспитанием. – Владыка говорил негромко, но голос его был подобен зловещему треску лесного пожара. – Вы непозволительно грубы, глупы, легкомысленны и давно уже перешли грань даже того, что было дозволено очаровательно ветреному ребенку из провинции.

Он ушел, окруженный свитой. Он не взглянул ни на одну из невест, которые толпились вокруг, и на лице Эльяс проступало мучительное разочарование. Он впервые напрочь забыл о златовласке.

Глава 16

Что такого в полете? Небо – просто синий простор. Облака – мокрый туман. Ты не знала, что небо можно потерять, пока его у тебя не отняли. Девушка бьется в путах. Ее обнаженное тело маленькое и жалкое. Тонкие до прозрачности руки пытаются поднять с земли камень как оружие – и тут же роняют. В небесах ее крылья обнимали полмира, а дыхание гнуло многовековые деревья. На земле она слабее трехлетнего ребенка.

Демоны пляшут вокруг, демоны бьют в барабаны. Лида демонов раскрашены белым и красным, тела их толсты, морщинисты, зловонны, зубы желты и гнилы. На шеях их, на смазанных жиром волосах и свисающих животах болтаются сушеные головы, лапы, хвосты мелких степных животных.

– Мы поймали демона! Мы поймали демона! – кричат демоны торжествующе. – Слава Маната! Слава Маната!

Девушка визжит от ужаса. В круг танцующих врываются новые демоны. Грубые лапы хватают прозрачные запястья девушки, зловонное дыхание касается лица.

– Славься, Маната!

Ветер, брат и любовник, в отчаянии рвущий облака, не выдерживает крика девушки, безжалостно распятой на земле. Он бросается вниз, хотя знает, что ритм барабанов – ловушка, клетка, не вырваться!

Я кричу. Я извиваюсь на пыльной земле. Я же ветренница! Маг! Я должна суметь победить этих людишек, мы же давно победили людей! Я Сибрэйль, ветренница из рода Верана… Жуткие человечьи морды тают. Вместо них я вижу склонившегося Ринку Десмея.

– Я не хочу уничтожать вашу расу. Меня оклеветали – и те, кто шел за мной, и императорские прихвостни. Все ложь. Я добиваюсь только, чтобы вы признали нас равными. Чтобы человеческая раса проснулась. Все мои песни – они о пробуждении. Не о войне!

Ветер бьет наотмашь по стенам рыбацкой хижины, и мое тело отзывается новой вспышкой боли. Ветер, что внутри, хочет на свободу. Любой ценой. Даже если придется разорвать плоть в клочья. Человек гладит мое лицо, разметанные по подушке волосы.

– Прости меня, Виана. Я не знал, что ваши девушки… Я найду способ снять этот проклятый браслет. У меня появилась новая идея, я сегодня должен встретиться с одним магом.

– Человеческая раса не рождает магов, одних шарлатанов, – шепчу я. – Да и что, если я не смогу справиться со стихией? Если я убью тебя?

Я чувствую свою обреченность. Браслет может снять только саган-жрец после сложного ритуала, да и не зря ж говорят, что женщина не способна совладать со стихией. Опять накатывает мутная волна боли. Смерть уже дышит в шею, щекочет лопатки острою косой. Однако я ни секунды не раскаиваюсь, что сбежала из отчего дома с этим человеком. Родители заставили бы меня выйти замуж, чтобы спасти жизнь. Брак – другого пути у саганы нет. Но сама мысль о том, чтобы принадлежать какому-либо мужчине, кроме Десмея, мне отвратительна. Настоящей любви плевать на любую практичность, настоящая любовь не останавливается перед страхом смерти.

Ветренники не терпят неволи. Такими нас создала Богиня, и пусть женщине грешно следовать собственной природе, но я истинная ветренница. Чем и горжусь.

Все это я шепчу склонившемуся надо мной мужчине.

– Я ненавижу вашу проклятую Империю! Площади столицы красные от твоей крови, – рычит вдруг Десмей. – Позови меня! Я услышу. Я приду даже из ниоткуда. Позови меня.

* * *

Невест осталось девять. Следующим утром мы собрались во дворце, в кабинете принцессы Варагад, немолодой уже саганы, внешне очень похожей на горбоносого. Здесь пахло книгами. На стенах висели гобелены с изображением битв. На многочисленных шкафчиках, комодах, столиках, причудливо изукрашенных резьбой и позолотой, среди книг гнездилось множество статуэток, птичьих чучел, засушенных букетов. Одна стена целиком была отведена выставке диковинных музыкальных инструментов. Среди привычных глазу струнных – причудливый золотой зигзаг. Или глиняная чаша с круглым отверстием сбоку – как на ней играть? Руки чесались, но дотрагиваться было боязно, пока не подошла принцесса и сама не вручила мне этот горшок.

– Дикари называют его гзам. Мой муж привез его с Калмистских островов. Там всегда лето.

Принцесса, вдова генерала Варагада, слыла одной из образованнейших женщин Империи. Заметив наш интерес, охотно, с видимой гордостью стала рассказывать о своей музыкальной коллекции, о том, как та или иная вещь попала к ней в руки, о странах, откуда они приплыли, показывала, как на них играть.

Эльяс и Риннэн стояли возле принцессы, иногда очень тихо переговариваясь, когда вдруг беловолосая водяная сказала едва слышно, но уже чуть громче, и как раз в тот момент, когда принцесса на миг умолкла, поглаживая очередную свою драгоценность:

– Почему скучно? Мне, например, очень интересно.

Л’лэарди Варагад услышала. Замерла на миг. Бросила косой взгляд на Эльяс. Златовласка порозовела щеками, но очаровательно улыбнулась, изображая невозмутимость. Принцесса усмехнулась тонкими губами и сказала другим, гораздо более сухим тоном:

– Действительно, я слишком увлеклась, а между тем нам необходимо обсудить много важных вопросов.

Она пригласила нас сесть и приказала лакею подать напитки. Эльяс бросала на Риннэн яростные взгляды. Я тоже готова была поклясться, что водяная допустила подобную оплошность неслучайно.

Как я поняла, принцесса взяла на себя роль в некотором роде организатора и церемониймейстера императорского отбора – роль, которую в прошлые века брала на себя мать-императрица. Л’лэарди Варагад предупредила, что желает познакомиться с нами поближе – златовласка на этих словах сощурилась на Риннэн еще злее; далее принцесса объяснила наши обязанности на будущую неделю: завтра тринадцатый, поминальный, день со дня смерти бывшего императора. Его Величество все еще скорбит и потому приказал отменить все связанные с коронацией и отбором невест празднования на целую неделю; горожанам и гостям столицы надлежало носить траурные шляпы, а невестам каждое утро посещать поминальные службы и ездить в сиротские приюты, больницы для бедных, нищие городские кварталы, целиком посвятив себя на это время делам милосердия.

Я еще ни разу не была в городских трущобах, человеческих больницах или приютах; мне даже подумалось, что грядущая неделя должна быть лучше предыдущей.

* * *

А потом к нам заглянул Его Величество. Лакей не возвестил о высочайшем присутствии, мы все оказались застигнуты врасплох, когда беззвучно отворилась дверь и Его Императорское Величество, как всегда, в простом черном мундире, вырос на пороге. Безмятежно улыбаясь поднявшемуся переполоху, пригласил нас всех на прогулку.

– Л’лэарди Верана, почему вы не приветствуете вашего императора? – Когда его взгляд упал на меня, тон голоса из веселого мгновенно стал холоден, колюч. Я поймала себя на том, что, засмотревшись, даже не встала с кресла.

– Простите, – бормочу, вскакивая, склоняюсь в самом низком реверансе. Пока идем в дворцовый парк – император с Эльяс и черноволосой водяной под руку впереди, остальные следом, – больно щиплю себя за руку. Это уже слишком! Уже слишком! Новое грубейшее нарушение всех правил этикета! Я не хотела, честно!

В дворцовом парке осень уже стала полноправной хозяйкой. Дорожки и пока зеленые газоны чисто выметены, но деревья неудержимо роняют все новую и новую позолоту. Я избегаю наступать на листья – они представляются мне кем-то вроде павших солдат летнего воинства. Ветер донимает сквозь тонкую шаль, суровый, будто вовсе и не брат. Осень словно пытается нашептать мне какую-то истину. Юность проходит. Цветы замерзают. Свой срок есть у всего.

У дев-саган срок быть юными и вольными короче, нежели мужской; но, может, так и положено природой?

Опять вспоминаю предутренний сон. Возлюбленная Ринки Десмея пожертвовала жизнью ради недолгой возможности быть вместе. Сумею ли я – разумеется, это только умозрительные рассуждения, – сумею ли я пожертвовать стихией, если встречу настоящую, великую любовь?

– Л’лэарди Сибрэйль Верана!

Встрепенулась, выныривая из задумчивости, спешу на зов Его Величества.

– Наблюдая за вами, я понял, что вы слишком избалованны и больны гордыней. Завтра – грустный день для Империи. Всем нам стоит склонить головы и умерить страсти в память об ушедшем. Вам, вероятно, в силу характера и скверного воспитания трудно проявлять почтительность и смирение. Я намерен преподать вам урок.

– Какой же, Ваше Величество? – шепчу.

Ах, как светло улыбалась Эльяс, слушая мое унижение!

– Завтра на весь день вы поступаете в распоряжение других невест. На завтра я своим императорским указом отнимаю у вас титул л’лэарди. Оденетесь не в белый траурный наряд, а в черный, как люди. Будете прислуживать моим невестам во время выпечки и раздачи поминального хлеба, во время поминального ужина и на протяжении всего дня, если кому-нибудь из них понадобится ваша помощь.

* * *

На тринадцатый день на рассвете пекут хлеб, чтобы днем раздать его друзьям, нищим и прохожим за покой и «сытость» души усопшего.

Небо едва посерело на востоке. Девы в белом под гулкими монастырскими сводами – тени-призраки. Хочется раствориться в полумраке вдали от всех, найти тихое место, свернуться в комочек, чтоб сохранить остатки тепла, и смежить веки. В этих бесконечных коридорах легко потеряться, в этом холоде можно уснуть надолго. Откроешь глаза, глядь – а на дворе другая эпоха.

Почему у этой Риннэн такой бодрый, дневной, командирский голос? У невыспавшихся голоса обязаны звучать с хриплым отчаяньем. Даже булочницы, которые приехали с нами, молчаливы, бесшумны, сбиваются в плотные группки, как стайки птиц, пытающихся согреться.

Они тоже в белом. Они всегда носят этот цвет, им дозволено скорбеть об императоре в белом. Даже им, в отличие от меня. У столичной гильдии булочниц всегда были особые привилегии. Давным-давно, в дни юности Богини, на землю у ворот дома пекаря упал ветренник, раненный молнией. В те времена люди и саганы жили в кровной, смертельной вражде. Люди с ликованием пленили бы раненого беспомощного стихийника, чтобы выпотрошить в своих страшных ритуалах; но первой упавшего ветренника увидела дочь пекаря, красивая белокурая девушка. Пожалев прекрасного юношу, она спрятала его от родителей, перевязала раны и накормила хлебом. То была первая человеческая еда, которую вкусил саган.

Выздоровев, ветренник, конечно, улетел за горы, за океаны, пить утренние росы с рук Богини, танцевать у подножия ее облачного трона, буянить над материками. Но несчастья и стихийные бедствия с тех пор обходили дом пекаря, а та человеческая дева прожила долгий век, но прогоняла всех сватов:

Ведь мой любимый каждое утро

Рассветным ветром целует меня в щеку,

Ведь ест с моих рук запах хлеба

И танцует со мной на лугу

По огромной монастырской кухне хозяевами разгуливают сквозняки. Стучу зубами, обняв себя за плечи. На золотом подносе под стеклянным колпаком трещат дрова. Это огонь императора. От него запалят печи. Булочницы рассыпались по кухне, вытесняя монахов. Они деловиты. Они знают, что делать, в отличие от невест. Поэтому быстрее согреются.

Их волосы скрыты белоснежными чепцами, лица в полутьме кажутся одухотворенными. Булочницей не так-то просто стать. Столичные аристократы капризны. Хлеб – священное блюдо, а значит, и выпекаться должен кем-то если не святым, то чистым. В булочницы брали юных, здоровых девушек с чистой кожей, прошедших специальный экзамен на опрятность. Обучение длилось два года.

Среди людской расы ходило поверье, что столичный хлеб обладает особыми, целебными, свойствами, ибо молодые красивые девушки отдают ему свое здоровье и силу.

Моя бабушка, мамина мама, которую я не успела увидеть – родилась слишком поздно для встречи, – не собиралась всю жизнь работать булочницей. Ее пугал пример наставницы, сухой, склочной и безумно одинокой старухи, главной радостью которой было высчитывать, сколько буханок хлеба она испекла за свою жизнь, и попрекать учениц этой гордой цифрой. Булочницы не имели права выходить замуж, а если они бывали замечены в свиданиях с мужчинами, их выгоняли из гильдии как «грязных». Но моя бабушка уже была тайно помолвлена с подмастерьем слесаря. Они хотели скопить денег перед свадьбой.

В пекарне, где работала бабушка, открыли небольшую кофейню, там подавали свежую сдобную выпечку. Пожилой саган-водяной частенько приходил, заказывал одну чашку кофе – горького, без сахара, и долго сидел, молча наблюдая за девушками, что работали за прозрачной стеной. Всегда оставлял щедрые чаевые, особенно бабушке. Однажды попросил ее посидеть рядом. Тем же вечером его и бабушку вместе увез из пекарни быстрый ящер. Связь человеческой девушки с саганом не считалась «грязной», в отличие от связи с мужчинами человеческой расы. Это дозволялось. Это часто бывало. Саганам нравились чистенькие булочницы.

Бабушка любила своего подмастерья, но саганам не отказывают. В конце жизни дед на ней даже женился.

* * *

Тесто готовили монахи и булочницы; невестам доверили только месить. Распоряжалась всем л’лэарди Варагад, она приехала позже нас вместе с принцессой Данаяль и еще двумя принцессами, не столь юными, незнакомыми. Мне запретила прикасаться к тесту. Я стояла с кувшином воды над медным тазом, пока принцессы и другие невесты ополаскивали руки.

Кахалитэ пыталась меня ободрить, странная земляная:

– Это тоже важная работа!

Эльяс смеялась, нынче она пребывала в чудесном настроении:

– А в роли цветочницы вы смотрелись милее, чем в роли горничной, л’лэарди-как-вас-там!

Риннэн поджимала губы, будто брезгуя пользоваться моими услугами. Сизоволосая водяная решила покапризничать:

– Куда вы льете? Мне на руки! Больше воды! Кошмар, лучше бы здесь стояла одна из булочниц!

Их осталось трое, водяных, беловолосая Риннэн, очень красивая, но молчаливая черноволосая и эта, сизая. Я, разумеется, ничего ей не ответила. Я твердо решила не скандалить и не привлекать ничьего внимания, особенно Его Величества. Пока идет отбор, меня не пытаются выдать замуж. Есть время говорить со стихией и готовиться к побегу. А это главное.

Вы будете всего лишь женами, возможно, даже нелюбимыми, но в любом случае послушными, думала я, глядя на злорадствующих. Какое унизительное слово для взрослого любого пола – «послушный!» Быть всю жизнь послушной – гораздо хуже, чем один день – слугой. А я буду магом. Я буду летать.

Женщины-саганы всегда стареют раньше мужчин. Когда на ваши лица лягут десятки морщин, у меня будет столь же гладкая кожа и легкая походка, как и сегодня. А пока смейтесь надо мною. В общем, мы злорадствовали как-то обоюдно. Но я все равно им немного завидовала. Я уже знала, как приятно погрузить руки в теплую вязкую массу будущего хлеба, оставляющую на ладонях сухость пшеничной муки и запах теста. В пекущей хлеб женщине есть что-то особенное. Понимаю, почему мужчины-саганы не только любят булочниц, но, в отличие от всяких актрисок и певичек, даже уважают. Даже изредка женятся, если вдовцы.

Монахи тем временем пели молитвы. Печально и заунывно – меня клонило в сон. Я эту ночь вообще не спала – ругалась с родней. Вначале они не верили, что мне действительно велено явиться на поминки в черном платье, думали, я так шучу над ними или вновь собираюсь эпатировать почтенную публику. Когда мне наконец удалось убедить их в монаршей немилости, ругались, плевались, мама плакала, бабушка больно щипала за руки, синяки остались:

– Вот тебе, дрянь бессовестная! Вот тебе!

Его Величество думает, что наказал меня, сделав служанкой? Ха! Тут тихо, спокойно, и невесты, по сравнению с моей семейкой, очень смирные. Тесто поставили подниматься, монахи торжественно растопили печь императорским огнем. Принцессы и невесты отмывали руки от теста. Воды не хватало, принцесса Данаяль приказала мне принести еще ведерко, но л’лэарди Варагад ее оборвала:

– Это обязанность монахов. Для благородной девушки оно слишком тяжелое.

Потом она сделала резкое замечание громко беседующим Эльяс и черноволосой водяной – новой подружке златовласки:

– Какое неприличие – смеяться над поминальным хлебом! Пусть у вас нет почтения к нашему горю, л’лэарди, но хотя бы чувство такта?

– Простите, Ваше Высочество, если мы случайно оскорбили ваши чувства неуместной эмоцией, – поклонилась Эльяс. – Я хотела этого менее всего на свете. Я глубоко скорблю об уходе Его Величества. Он был не только мудрым повелителем нашей великой Империи, но и добрым Другом моей семьи, и память о нем никогда не угаснет в наших сердцах.

– Довольно болтать. Болтать-то вы умеете складно, но слова ваши слишком легковесны, а поведение и близко не свидетельствует о каком-либо сожалении! – бросила Варагад сердито.

Девы умолкли. Монахи пели все тише, так, что стало слышно потрескивание угольков в печи. Некоторые невесты заскучали.

– Л’лэа… то есть, госпожа Верана, у меня развязался шнурок на ботинке. Завяжите, пожалуйста, – томно молвила сизоволосая водяная.

В мгновение ока все взгляды присутствующих саган обратились ко мне. Они смотрели как голодные крокодилы. Завязать шнурки. Это мне придется склониться перед сизоволосой. Нет, даже стать на колено, иначе как его завяжешь?

Перед сизоволосой, полногубой, презрительно усмехающейся. На колено. Я сделала вид, что не услышала. Взгляды жалили со всех сторон больнее ос. Трудно это – делать абсолютно невозмутимый вид, когда на тебя обращено столько внимания!

– Госпожа Верана, вы что, оглохли?

Молчу, вглядываясь в печь, в скачущие искорки.

– Л’лэарди Верана, невежливо молчать, когда к вам обращаются, – принцесса Варагад.

– Боюсь, я не смогу исполнить пожелание этой водяной.

– У «этой водяной» есть имя, – сказала Варагад еще холоднее. – Мне кажется, вы забылись, госпожа Верана. Говорить о присутствующей особе «эта» – недопустимая грубость. Его Величество велел вам прислуживать невестам, и вы обязаны выполнять его приказы.

– Что ж, пусть Его Величество покарает меня, если сочтет нужным.

Смотрю только в огонь. Даже монахи и булочницы, кажется, осуждают меня. Жар румянца предательски опаляет щеки. Мне стыдно? Я стыжусь, что выгляжу столь плохой в их глазах?

Да сгиньте вы во Тьме со своим мнением!

* * *

Его Величество прибыл, когда плоские, похожие на лепешки, поминальные хлеба уже вынимали из печей, накрывали белыми полотенцами. На шумные приветствия невест ответил коротко, отстраненно. Он был непривычно мрачен и, пожалуй, печален. Снежная белизна одежд странно контрастировала с ледяной темнотой глаз, со смуглым, все еще в шрамах, лицом. Сизоволосая дурочка-водяная выбрала самый неподходящий момент для жалобы:

– Ваше Императорское Величество, л’лэа… госпожа Верана ведет себя возмутительно дерзко, отказывается выполнять ваш приказ!

Долго смотрел на нее. Сказал, почти не размыкая губ:

– Я вас разве судьей назначил? Здесь только я могу судить. Не оскверняйте день скорби мелочными дрязгами, девы. Я буду оскорблен.

* * *

Это был день музыки и смертельной усталости. Пели монахи. Возносили огненную и поминальную молитвы Богине жрецы. Нашей Богине молятся без слов. Душою или музыкой. Военный оркестр играл марш, когда солдаты шли торжественным парадом. Одетые в траур уличные музыканты воспевали былые подвиги, мудрость и величие усопшего.

Мы выстаивали один молебен за другим. Раздавали хлеб и зерновую похлебку нищим. Принимали вместе с императором военный парад и послов иностранных государств, пришедших выразить скорбь. Я думала только о том, чтобы не упасть. Промозглый осенний ветер поддерживал меня за талию, дышал в лицо отрезвляющим холодом. Иди следом за белыми платьями и не думай о том, когда это все закончится.

За весь день ни разу не удалось даже присесть, не говоря уже о том, чтобы склевать хоть полбулки. Раздавая хлеб, я завидовала нищим, которые ели прямо у меня на глазах! И вечер не сулил отдыха. Мне предстояло прислуживать императору за столом во время поминального ужина! Так сказала л’лэарди Варагад.

Столовая дворца – небольшое темное помещение. Горит всего несколько канделябров. Два стола уже накрыты белой скатертью. Тот, что повыше, вероятно, для Его Величества, принцев и принцесс, невысокий – для невест и кого-то еще. Узкие стрельчатые окна императорской столовой обращены к городу. Столица пылает. Свечи в каждом окне, гирлянды фонарей, зажженные очаги. Хорошо людям, которые там, за окнами, – они могут отдохнуть после долгого сложного дня. Согреться под одеялом, вытянуть уставшие ножки.

Хотя самые суеверные не уснут этой ночью. Будут следить, только бы не догорели свечи, только бы не погас камин. Вся эта торжественная иллюминация – не столько из почтения к покойному, сколько из страха. Люди верят, что беспокойная душа повелителя в тринадцатый день бродит по миру, заглядывает в окна, желая утащить на тот свет как можно больше подданных. Чья свеча погаснет ночью, тот скоро умрет. Если свеча какого-то члена семьи догорает, нужно как можно быстрее зажечь новую, и непременно от огня догорающей. Огонь – оберег, защищающий даже от Огненного Владыки.

Ну вот, дверь отворяется. Отрываюсь от окна. Император садится во главе стола. Камердинер-водяной с поклоном подает ему таз для мытья рук, полотенце, расстилает на коленях салфетку. Невестам тоже прислуживают мужчины, но уже человеческой расы. Я единственная девушка. И, кстати, понятия не имею, что мне делать. Встаю за спинами невест, сцепив руки и стараясь не слишком мешать деловитым лакеям.

Поднимается император. Говорит что-то о мудрости и доброте своего отца, о благодарности. Я не вслушиваюсь.

– Л’лэарди Верана, – говорит мне на ухо его камердинер-водяной, подкравшись неслышно, – Его Величество желает, чтобы и вы разделили с ним чашу памяти. – И протягивает мне кубок с вином.

Надо же. Вероятно, я должна расценить это как большую милость? Минуту, пригубив вино, все стоят неподвижно и молчат. Потом император садится, следом опускаются на свои места остальные. Лакеи несут на подносах блюда. Не слышно ни звука, кроме позвякивания столовых приборов, никто не ведет застольных бесед.

Все блюда постные, простые. Хлеб, похлебка. Отличная еда, на мой голодный взгляд. Съедобные запахи издевательски щекочут ноздри. Увы-увы, печаль о покойном занимает меня куда меньше, чем урчащий живот. Стараюсь стоять подальше от невест, громче хлопать башмаками по полу, только бы заглушить позорный звук.

При перемене блюд догадалась выхватить у слуги поднос:

– Я донесу!

Пока шла по залу, ужасно боялась уронить что-нибудь из посуды. Большим счастьем было оказаться за дверью, вне взглядов придворных. Кухня располагалась прямо под столовой. На меня воззрились крайне недоуменно.

– Куда это поставить? – спрашиваю.

– Это та самая л’лэарди, – шепотом пояснил кто-то из слуг. – Та, которая прислуживает.

И меня тут же нагрузили новым подносом! Только с горшочками, уже доверху полными! Каким ужасом был наполнен мой переход по лестнице и особенно по столовой! Каждую секунду я была уверена, что уроню, что вот-вот раздастся ужасный грохот.

Поставить на стол – отдельная трудная задача. Как же его над головами невест аккуратно пронести, чтобы не расплескать ни капли? А потом – как их расставить на столе, эти горшочки? К счастью, какой-то бойкий слуга расставил за меня, выхватил опустевший поднос, унес.

– Л’лэа… Госпожа Верана, передайте мне черный соус, – потребовала вдруг сизоволосая водяная.

Пришлось обежать весь стол, прежде чем я увидела этот соус. Да, на редкость унизительную роль мне назначили. Несу к водяной, наклоняюсь, чтобы поставить на стол, внезапный удар под локоть – и все содержимое соусницы выплескивается на сидящую рядом черноволосою водяную.

Невеста визжит и вскакивает. Все взоры обращаются к нам. Соус течет по белоснежной скатерти, по бесценным старинным кружевам платья… Потеряв дар речи, смотрю на сизоволосую. Неужели можно быть настолько подлой?

– Какой кошмар! – томно произносит водяная и невозмутимо подносит к губам винный кубок.

– Л’лэарди Бараз, я видела, как вы толкнули л’лэарди Верану. Вам следовало бы извиниться, – вдруг громко и четко заявляет Кахалитэ.

Водяная поперхнулась вином.

– Пойдемте, я принесу вам салфетки, – тихо говорит нам с черноволосой один из слуг. – Не беспокойтесь. Сейчас все уберем.

Никогда больше не буду презирать людей-слуг. До чего ж у них трудная и нервная работа!

Интересно, каково это – прислуживать самому императору? Должно быть, ужасно страшно. Деву-сагану, быть может, и простят за оплошность, а вот каково простолюдину, нечаянно опрокинувшему соусницу на сагана?

– Прошу прощения. Я не нарочно, – говорю черноволосой.

Она чуть не плачет:

– Вы могли бы быть аккуратнее! Мое чудесное платье безнадежно испорчено! Как я в таком виде покажусь перед императором? Я не вернусь туда!

Я тоже не могла заставить себя вернуться. Села прямо на пол, прислонила гудящую голову к стене.

– Вы все время делаете что-то ужасное! Я думаю, вы это нарочно!

– Вы можете думать обо мне все что вам угодно. Мне не под силу вас переубедить. Платье ваше отстирается. Его Величество увидит вас завтра. Вы – всего лишь невинная пострадавшая. Если бы я не была главной участницей, со стороны за этим происшествием было бы забавно наблюдать.

– Очень забавно, когда на платье опрокидывают соусницу! Обхохочешься!

– Л’лэарди Риннэн и Эльяс меня терпеть не могут, причем не без причины. Но когда я лишилась императорского расположения и оказалась в уязвимом положении, они обе меня просто игнорировали, как и прежде. А вот Бараз, с которой мы никогда не враждовали, самая некрасивая и неинтересная из невест, – с большим азартом пыталась меня унизить. Это забавно, вы не находите?

Она постояла, подумала. Присела рядом на корточки, взяла меня за руку:

– А хотите, мы этой Бараз вместе соусницу на голову наденем? Когда Его Величество не будет присутствовать?

– Не могу отказаться от столь заманчивого предложения.

– Так мы подруги?

Мне ничего не оставалось, как пожать ей руку.

– А если мы подруги, вы поделитесь со мною секретом? Подруги должны доверять друг другу! Я никому не скажу!

– Каким же?

– Вначале обещайте!

– Обещаю, – со вздохом согласилась я. Мне было любопытно, что же она так жаждет узнать, что даже готова назвать парию подругой.

– Все видели, что в ночь маскарада вы вошли в зал с императором! Вы были с ним наедине? Вы его узнали? Что вы делали? – выпалила водяная на одном дыхании.

Ну что ж, я все ей рассказала. О Заповедной стране, о танце на голове ящера, о дерзком разговоре с загадочной маской. Губы водяной поджались, лицо приняло столь оскорбленное выражение, что я не выдержала и расхохоталась. Девушка обозвала меня бессовестной лгуньей и убежала к другим невестам, как только отворилась дверь столовой.

* * *

Ночь. Вверху горят звезды, внизу – столица. Подъездная площадка дворца. Тишина. Пустота. Только что уехала последняя карета с невестой. За мною экипаж так и не приехал. Я была так рада, когда двери столовой отворились, когда белая вереница невест пошла к лестнице. «Домой, домой, наконец-то отдых и одиночество!» – думала я, предвкушая, как опущусь на мягкое сиденье кареты, как будет проноситься в окошке ночной город, как приеду домой, обниму маму и рухну в постель.

Мой экипаж так и не приехал. Я даже разрыдалась. Потом придумала поспать где-нибудь, в кустах возле дворца спрятаться, сесть и пождать рассвета. Отговорил ночной холод, от которого у меня начали стучать зубы. Наконец догадалась пойти в замок искать слугу.

Темно. Пустынно. Тихо. Мои шаги гулко отдаются в коридорах. Кажется, я заблудилась. Мне бы найти тех добрых слуг, которые прислуживали невестам за ужином. Они еще должны быть на кухне. На память свою уже не надеюсь, решаю идти на запах. Ветренница я или кто? С кухни должно приятно пахнуть. Втягиваю носом воздух. Что-то уловила, кажется. Пошла на запах. От усталости споткнулась о ступеньку лестницы, решила сесть, передохнуть секунду, когда вдруг услышала голоса:

– Я не пьян, брат.

Его Величество!

– Так напейся. Мы сохраним Империю, мы приумножим ее богатства. А потом уступим место нашим сыновьям и внукам. Тут уж ничего не поделаешь. Это неизбежно, как смена сезонов года. Что толку грустить?

– Заткнись, я не нуждаюсь в утешениях.

Вот кого я желала встретить менее всего на свете! Второй, судя по голосу, горбоносый. Они спускаются сюда. Надо смываться.

– Ты слышал? Кто здесь? – Они ускорили шаги, я бросилась бежать.

– Ваше Величество, вы куда! Я сам его поймаю, остановитесь!

– Это она!

Откуда он знает? Я не хочу с ним встречаться, не хочу!

– Стоять! Приказ императора! – Меня больно хватают за руку.

– Что вы делаете во дворце, л’лэарди Верана? Почему до сих пор не уехали?

– Простите… – бормочу. Во дворце тысячи слуг и придворных, почему я первыми встретила их?! Проклятая моя «удача»! Я не попаду сегодня домой. Буду ночевать где-нибудь в темнице.

– Простите, Ваше Величество. Я жду свою карету. Сейчас уеду. Простите, – пытаясь отобрать свою руку.

– Ваша карета? И когда она должна прибыть?

– Вскоре! Мои родные думали, что ужин будет длиться дольше.

Чего-чего, но помощи я у них ни за что не попрошу! Лучше переночевать на улице. Возможно, мой экипаж и впрямь опоздал, сейчас ожидает на площадке перед дворцом, а я зря паникую?

– Куда уж позже? Уже за полночь, – хмурится император.

– По-моему, она врет, – горбоносый. – Правда, не совсем понятно, с какой целью.

– Я не лгу! Отпустите меня, Ваше Величество, пожалуйста. Я сожалею, что нечаянно потревожила вас своим появлением. Я этого не хотела.

– Куда вас отпустить?

– Домой.

– Разве я вас удерживал? Почему вы до сих пор еще здесь?

– Я же говорю – мои родные перепутали время или, возможно, экипаж просто запаздывает! Я зашла во дворец, потому что на улице достаточно холодно. И немного заблудилась.

– Почему у вас ничего не бывает просто и благополучно, как у других невест? Риньяст, прикажи заложить экипаж.

– Я не оставлю Ваше Величество наедине с нею. Это может быть опасно.

– Разумеется, девушка с такой дурною репутацией, как моя, может скомпрометировать своим обществом даже Ваше Величество!

В чем они меня подозревают?!

– Риньяст, выполняй приказ.

Для Риннэн или для Эльяс в императорской заботе не было бы ничего унизительного. Но не для меня. Получить помощь от того, кто одним приказом унизил тебя до простолюдинки, кто так ясно подчеркнул, что твое общество ему неприятно.

Практически навязать Его Величеству личную встречу, пусть и кратковременную.

Фу. Я чуть не плакала от досады. А пахнет от него и впрямь хорошо. Огнем. Похоже, на этот запах я и пришла.

– Вы дрожите. У вас ледяные руки. Вам холодно?

– Нет. Нет, ну что вы! Мне не холодно!

Он снял свой сюртук и набросил его мне на плечи! Это уже было слишком для моей гордости! Стягиваю с себя, пытаюсь вернуть обратно.

– Л’лэарди Верана, когда же вы наконец научитесь не лгать своему повелителю и выполнять его приказы? Я вас недостаточно наказал?

– Простите, Ваше Величество. Мне неловко принимать из ваших рук эту жертву.

Да я не то что лгать, я вас видеть не хочу. Вообще. Никогда в жизни. Он не знал моих мыслей. Он меня обнял.

– Чтобы согреть вас, я готов пожертвовать даже остатками своего тепла.

Все равно не прощу вам служанку и ящера, Ваше Величество. Да, знаю, что мое непрощение вас никак не заденет, оно важно только для меня. Я уже не мечтаю о вас. Теперь еще бы научиться даже не вспоминать.

Прибежал горбоносый.

– Я отдал все необходимые распоряжения. О-о!

– Идемте, – Его Величество галантно согнул руку в локте.

Идти с ним под руку крайне неудобно. Моя макушка не достает ему и до плеча, она немногим выше его локтя. Драгоценный сюртук то и дело съезжает с плеч, как крепко ты его ни сжимай. Карета уже стоит у входа. Возничий склоняется перед императором, распахивает дверцу для меня. Его Высочество лично помогает забраться внутрь и запрыгивает следом. Горбоносый остается внизу, дверной фонарь высвечивает его растерянное лицо с открытым ртом.

– Нехорошо незамужней л’лэарди ездить в одиночестве, да еще и ночью. Небезопасно, – поясняет Его Величество родственнику. Берет меня за талию и усаживает себе на колени.

Пытаюсь не дышать.

– В путь! – велит император возничему.

Горбоносый протестующе мычит. В последнее мгновение успевает заскочить внутрь, падает в сиденье напротив. Что-то очень тихо бормочет себе под нос. Улавливаю «недопустимо» и «безобразие».

«Я сплю, – пытаюсь себя успокоить. – Надо относиться к этому как ко сну. Сейчас мы доедем, и я освобожусь»

Он устроил подбородок на моей макушке. Мой нос утыкается в его голую шею. С ума сойти. А горбоносый все бормочет.

* * *

Возница грохочет в ворота. В окнах бабушкиного дома горят свечи, как и везде, но царит тишина. Наконец горничная Имина распахнула калитку. Я молча поклонилась императору. Я не знала, что говорить, как проститься с Его Величеством согласно этикету, будет ли невежливостью с моей стороны не пригласить его в дом или, наоборот, неслыханной дерзостью – пригласить?

– Доброй ночи, л’лэарди Верана.

– Доброй ночи, Ваше Величество.

Он почему-то казался мне кошмарно уставшим и даже больным.

– Вы разрешите прийти к вам сегодня во сне? – не удержалась я. Правда, сказала это очень тихо.

– Что?

Но я уже убегала за ворота. Меня встречала только мама.

– Почему ты так поздно?

– А почему вы не прислали за мной экипаж?

– Как не прислали? Я думала, свекровь распорядилась. Как же ты доехала? Расскажи, каким был день? Его Величество все еще гневается?

Она хотела меня обнять, но я убежала в свою спальню и закрыла дверь на замок.

* * *

Во сне я увидела императорскую спальню. Темные стены, красный балдахин над кроватью. Его Величество сидел на полу. Из-под подола белой рубахи выглядывали костлявые ступни. Ночные сорочки всегда как‑то нелепо смотрятся на мужчинах. Горела одна-единственная свеча. Его Величество молча и недвижно наблюдал за игрой огня.

Мне показалось, его глаза блестят влагой. По комнате волнами тьмы разливалась тоска. Спина и плечи императора дрожали от какого-то внутреннего напряжения. Я, невидимая, молча села рядом. Я принесла в комнату соленый кусочек морской бури, маленький – сколько смогла удержать.

Глава 17

– Л’лэарди Верана, как я вижу, вы с большим энтузиазмом приступили к выполнению обязанностей сестры милосердия.

Саган-водяной стоит за моей спиною. А я не услышала вовремя его шагов. Не обратила внимания на скрипнувшую дверь.

А у меня на руке, прикрытый длинным рукавом, браслет-эскринас. Расстегнутый. Попала. А ведь этот золотистый осенний денек обещал быть таким хорошим!

* * *

Утром я помирилась с мамой. Рассказала, как сам император провожал меня домой, правда, умолчала, что сидела у него на коленях. Мама так радовалась!

В полдень восемь императорских невест собрались вместе, чтобы вершить в столице добрые дела. Платья их были скромны и строги, лица серьезны и решительны. Восемь, потому что л’лэарди Эльяс осталась дома с очередным «стихийным приступом». Ее мать приехала к принцессе Варагад с извинениями.

– Бедное дитя. Это так ужасно. Но вы, мать, как вы могли столько лет спокойно смотреть на ее мучения? Вы уже давно должны были найти для нее жениха! – Варагад не удержалась от шпильки. Ох и невзлюбила она златовласку!

Мать Эльяс покраснела от гнева, но не посмела ответить. Потом невест стало семь.

– Вы вели себя недостойно, л’лэарди Бараз, – сказала Варагад сизоволосой водяной. – Грустный день памяти нашего отца вы опошлили мелкой подлостью. Его Величество разгневан. Он просил передать вам это.

Она протянула Бараз бархатную коробочку, в которой поблескивал рубиновый перстень бывшей невесты.

– Меня изгоняют из невест? – пролепетала водяная с таким растерянным и жалким лицом, что мне стало ее жаль. Император все-таки жесток. Мог бы ведь расстаться с ней на торжественном ужине, как с другими, зачем так унижать деву? А как подобная новость разгневает ее родителей!

Водяная безутешно рыдала и умоляла дать ей шанс. Дозволить хоть на минуту повидать императора! Она не хотела! Все произошло нечаянно! Другие невесты могут это подтвердить! Она извинится!

– Позовите целителя, – хладнокровно сказала Варагад слуге. – У л’лэарди нервный припадок, она нуждается в медицинской помощи!

– Но ведь до очередного отбора невест еще целая неделя! – не выдержала я. – Неужели Его Величество не пожалеет деву, не разрешит ей хотя бы попытаться показать себя с другой стороны? Вполне возможно, ее поступок был действительно случайностью, и было бы несправедливо…

– Его Величество не отдает поспешных приказов и не меняет своих решений по прихоти легкомысленных дев, – сверкнув глазами, прервала меня Варагад. – Но для л’лэарди Бараз действительно еще не поздно изменить мнение повелителя о себе в лучшую сторону. Например, она может вместе с невестами посвятить эту неделю благотворительной деятельности.

Риннэн, как дочь генерала, вызвалась поехать в приют солдат-инвалидов. Кахалитэ, оказывается, знала о бедняках и благотворительных комитетах столицы едва ли не более самой принцессы, впрочем, к восхищению последней.

– Я вижу, что интерес к благотворительности у вас глубокий и деятельный, в отличие от многих л’лэарди, для которых это всего лишь забава.

Ну а меня отправили ухаживать за больными. В больницу имени его основателя, императора Авердана Второго.

– Зрелище страданий и смерти должно усмирить вашу гордыню и легкомысленность. Возможно, вам удастся что-то переосмыслить.


Больница Авердана Второго ничем не напоминала построенную в нашем городке крохотную грязную лечебницу для бедняков, куда мы с мамой однажды приезжали раздавать милостыню. Это были четыре огромных, высоких здания, окружавшие вымощенный гранитными плитами внутренний дворик, в центре которого бил фонтан. Серые стены пропитаны своеобразным запахом – лекарств, страдания и надежды Гулкое эхо шагов вечно спешащих куда-то лекарей. Роскошь – гранит и мрамор, статуи, колонны, высокие потолки покрыты изумительной, бесценной росписью, изображающей сражающиеся стихии, Кольцо жизни, ангелесс Богини. И нищета – скорченные, слабые тела, несчастные лица, усталые глаза, сестринские фартуки и платья. Самый мрачный и величественный дворец, который я когда-либо видела.

Снаружи больница окружена большим ухоженным садом. Пока еще цветут розы. На одной из деревянных лавочек отдыхает молодой мужчина человеческой расы, очень худой, с запавшими щеками. По аллее, шурша палой листвой, неспешно идут две женщины в темных строгих платьях, белых передниках, волосы их аккуратно спрятаны под белыми платками.

Они помогли мне отыскать дорогу в кабинет руководителя больницы. Принцесса Варагад передала для него записку. Это был сухощавый, средних лет, чрезвычайно добродушный и любезный саган-водяной. Он принял меня как самого почетного гостя. Я даже растерялась от такого гостеприимства. Провел по всем зданиям больницы, показал оранжерею, где выращивались целебные растения, аптечное отделение, где лекарства готовили прямо на наших глазах, больничную библиотеку, музей, где в прозрачных бутылях лежали заспиртованные органы и даже – о ужас! – крохотные, нерожденные человеческие младенцы. Боюсь, их распластанные по стеклу восковые личики будут приходить ко мне в кошмарах.

Глава больницы, его звали л’лэард Карн, музеем особенно гордился. В одном из зданий расположилось хирургическое отделение. Я увидела больных с огромными грыжами, с кошмарной, гниющей опухолью на щеке, с отрезанными руками или ногами. В этом же здании располагалась мастерская, где создавали искусные протезы, на вид неотличимые от настоящих конечностей. Потом мы заглянули в операционную. Мужчине ампутировали ногу. Он был совершенно раздет, привязан к столу, кажется, без сознания. Фартуки хирургов мокры от крови, на столе, на полу лужи. Я подумала, потерявший столько крови бедолага точно не выживет, но мой сопровождающий сказал, что это еще не много. Врачи действуют аккуратно. Наконец отделенная ниже колена нога выскользнула из рук хирурга на пол, хлюпнула. Я поспешила оттуда выбежать. После увиденного то и дело хотелось потрогать то руку свою, то ногу – убедиться, что все на месте.

Вскорости л’лэард Карн извинился и убежал по каким-то своим делам, а я осталась бродить по палатам, разговаривать с больными. Надо было гостинцев с собой привезти или хоть мелких монет: некоторые, видимо, самые бедные, явно оживлялись, ждали, а когда я уходила, тихо, но крайне негодующе брюзжали в спину. Решено, завтра перед поездкой сюда хорошенько выпотрошу бабушкины кладовые!

Очень худая, желтого цвета женщина металась по кровати и кричала. Лекарь-человек, которого я позвала, развел руками – умирает. Пообещал принести снотворную микстуру. Я вернулась в палату, взяла ее за руку:

– Как вас зовут?

Маму лечить удавалось. Вдруг?

Незаметно расстегиваю браслет. Хорошо, что он спрятан под длинным рукавом. Гоню кровь вниз к подушечкам пальцев, чтобы они потеплели и покраснели, беру женщину за запястье. Сердце бьется, как воин. Оно мужественное и сильное. Легкие дышат. В животе – тьма, змея, истекающая отравой.

– Л’лэард и Верана, как я вижу, вы с большим энтузиазмом приступили к выполнению обязанностей сестры милосердия.

Л’лэард Кари стоит за моей спиной. К счастью, мне удалось подавить первый порыв – немедленно застегнуть браслет! Глубокий вдох. У незамужних саган стихия довольно яркая, заметная. Если я не начну сейчас суетиться, возможно, еще спасусь.

– К сожалению, л’лэард Карн, сестра милосердия из меня никудышная. Ухаживать за больными не умею, для утешений – плохо нахожу слова. Скажите, этой женщине можно помочь?

Несчастная женщина смотрит на нас, жадно приоткрыв рот.

– Разумеется. Л’лэарди Верана, сейчас в анатомическом доме проводится вскрытие, не хотите взглянуть? Идемте.

Он протянул мне руку, но я сделала вид, что не заметила. Сцепила руки в замок, будто бы в сильном волнении, левой ладонью прижимая правый рукав. Когда мы вышли в коридор, целитель вычитал негромким голосом:

– Мы никогда не говорим при больных о прогнозах. Зачем отнимать у несчастных надежду?

– Простите. – Я покраснела.

– Вам не за что извиняться, вы ведь совсем неопытны. Это я так, на будущее. Нет, к сожалению, этой пациентке жить вряд ли долго. Если только чудо.

– Но вы же целитель? Маг? Чудо неужели совсем невозможно?

Он нахмурился.

– Л’лэарди Верана, эти руки, – показал длинные, сухие ладони, – порой, по чести, без хвастовства, совершают невозможное. Но относительно чуда – это к Богине.

– Простите! Простите! Я вовсе не хотела вас задеть. Я не могу сомневаться в вашем таланте. Ведь ваше имя известно даже в глухой провинции, где я жила! Просто мне очень жаль эту женщину.

Его черты смягчились, он развел руками.

– Целительская магия – страшная штука, по правде говоря. Каждый исцеляемый больной пьет из тебя, как из чаши, неделями. Саганы не слишком уважают профессию людского врачевателя. Нас двое на всю эту огромную больницу. И несколько десятков во всей Империи. Мне приходится выбирать, кого спасать из неизлечимых обычными способами. Выбирать между многими желающими жить – одного. А цена – если б я сунулся на турнир стихийников, допустим, меня бы легко одолел даже десятилетний ребенок. Я почти ничего не могу, я пуст. Как только моя чаша наполняется, ее тут же выпивает кто-то.

Пока он говорил, я улучила момент, чтобы застегнуть эскринас, и почувствовала неимоверное облегчение.

– Неужели целительская магия отнимает столь много сил?

– Много? Неверное слово. Все отнимает! Впрочем, говорят, женщинам она давалась проще. В глубокой древности существовал орден жриц-целительниц, незамужних саган, отдававших свою стихию не мужу, но милосердию. Разумеется, нынче об этом говорить не принято, это сочтут страшной ересью.

Коридор плыл перед моими глазами. Хорошо, что целитель предложил опереться на его руку, когда мы спускались по лестнице. Держись, Сибрэ, если ты сейчас грохнешься в обморок, это может выглядеть крайне подозрительно. Вот в анатомическом доме, когда человек в заляпанном фартуке одним движением распорол мертвецу живот, вот тогда у меня появилась уважительная причина.

Глава 18

Женщина опять мечется на больничной кровати, повизгивая от боли. Ее зовут Полята. Ей недавно исполнилось тридцать, а выглядит гораздо старше моей мамы. У нее двое маленьких детишек, и когда боль в животе удается на время угомонить, она начинает стонать из-за них. Муж умер, а теткам и свекрови в общем-то плевать. Она диктует мне их адрес и умоляет непременно съездить.

– Вчера было так хорошо, когда вы посидели, я уж было думала у лекаря отпроситься, а оно снова.

– Сибрэйль!

На сей раз я успела застегнуть эскринас – я сидела настороженная и прислушивалась к шагам за дверью. Но откуда здесь ветренник? И Риннэн?

– Нам сказали, что вы здесь, Сибрэль. Вы ведь уже знакомы с л’лэарди Риннэн? Очень приятная встреча, не так ли? Мы с л’лэарди Риннэн столкнулись буквально у кровати одного покалеченного морячка. Вы знаете, она покровительствует людям нашей профессии. – Велан болтал без умолку, носился между кроватями, в синих глазах прыгали джинки.

– Вы знаете, мы решили прогуляться в порт – вдруг там тоже есть несчастные, нуждающиеся в нашей помощи. Вы, разумеется, составите нам компанию, Сибрэ?

– Это будет очень любезно с вашей стороны, – процедила водяная.

– К сожалению, вынуждена отказаться от столь любезного приглашения. У меня много работы.

– Нет, нет, нет. Не будь такой упрямой. Мы искали тебя по всей больнице. Л’лэарди Риннэн выразила желание познакомиться с тобою ближе – я заверил ее, что тогда она совершенно изменит свое мнение о тебе. Вы должны разобраться со всеми теми недоразумениями, которые между вами возникли. Не будь невежлива. Пойдем.

С языка рвалась какая-то грубость. Я невежливая? Да пусть эта Риннэн засунет свои желания. Велан намекающе подмигивал мне, усмехался, кривлялся. Он снова задумал какую-то гадость. Ладно, поучаствую. Люблю авантюры, вот еще одна неожиданная черта характера.

– С большим удовольствием составлю вам компанию, л’лэард Трагад.

От больницы имени Авердана до главного имперского морского порта, Татарского, минут двадцать прогулочным шагом. Велан болтал. Велан признавался морю в любви. Уверял, что ни одна другая стихия ему так не мила. Упрекал в холодности, переменчивости. Он говорил о стихии как о женщине, мы все понимали о ком. Риннэн краснела и всячески пыталась перевести тему, я чувствовала себя третьей лишней. Зачем он меня позвал? Им вдвоем было бы куда лучше. Он уговорил Риннэн оставить даже свою компаньонку, человечку лет двадцати пяти, в больнице, исполнять роль милосердной утешительницы вместо нас.

Порт оглушал. Запахами, звуками, суетой сотен рабочих. Мясорубка человеческих судеб, подумалось мне, пока мимо нас на корабль вели гремящих цепями каторжников. Тысячи кораблей со всех сторон мира приходят сюда, тысячи отчаливают, унося тех, кто взошел на борт, навсегда. Интересно, многие ли из покинувших самый красивый на свете город возвращаются? Или оседают на чужих берегах, теряются в морских пучинах, умирают от чужеземных лихорадок?

Мне уж точно дорога назад заказана, если уеду.

– Велан, а есть среди этих кораблей такие, на которых нет ветренников и водяных? Которыми управляют только люди?

– Сколько угодно! Все иноземные. Манитцы, а во-о-он ту галеру видишь? Урзаанцы.

– А почему бы им не нанять ветренника? Так ведь надежнее.

– Как ты это себе представляешь? Чтобы саган ходил в подчиненных у капитана человеческой расы?

«Вот и хорошо», – подумалось мне.

– Так ведь сагану, чтобы уехать, нужно императорское дозволение?

– Саганам – нет. Человекам нужно, за исключением моряков, купцам там всяким – специальная грамота. Иностранным человекам – их, заграничная, грамота…


– Л’лэарди, я обещал вам приключение?

– Нет. Какое еще приключение?

– Я говорил! Я говорил, что покажу вам самое красивое место в порту! Только для этого вам придется мне довериться. Вы готовы? Вы мне доверяете? – Он смотрел в глаза Риннэн.

– К чему вся эта загадочность? – спросила она настороженно.

Велан зло фыркнул, отвернулся.

– А к чему все эти расспросы? Все ведь просто. Либо доверяете, либо нет. Либо да, либо нет, – повторил с нажимом.

– У меня нет оснований относиться к вам с недоверием, л’лэард Трагад.

– Я придумал для вас сюрприз, а вы поджали губы и хмуритесь, будто я… нищий, попрошайничающий у вас золотую монетку! – бросил ветренник раздраженно.

И надменная водяная сказала примирительно:

– Я вам доверяю. Не обижайтесь. Вот вам моя рука в знак согласия.

Велан пожевал губами задумчиво, будто колеблясь, помедлил – рука девы несколько секунд унизительно подрагивала, протянутая, – и наконец прижался губами к запястью водяной.

Риннэн ростом выше него, холодна, степенна. Ей совсем не идет игривый розовый, кокетство оборок и бантиков. Ей бы строгие линии, темные оттенки, и тогда они с ветренником были бы, пожалуй, красивой парой. Водяная и ветренник – что может быть гармоничнее?

– Тогда закройте глаза, л’лэарди Риннэн, и пообещайте слушаться меня, хорошо?

Обнимая зажмурившуюся беловолосую за талию, он подмигнул мне. И развернул крылья. Над нами отгороженное портовыми складами возвышалось огромное строение. Насколько я понимаю, это был грузоподъемный механизм. Такие работали на берегу и сновали между кораблями на лодках, только они были гораздо меньше. А этот – стрелой уходил на немыслимую высоту в небо. И он был нерабочий. И отличался от них конструкцией, я даже не знаю, что можно поднять с помощью такого механизма.

На кончике стрелы, практически неразличимом глазом, сидела миниатюрная Риннэн, даже крик ее отсюда казался тихим.

– Только не сопротивляйся, – сказал мне ветренник, подхватывая на руки. – Надо успеть, пока она не свалилась…

Я закрыла глаза, чувствуя, как подступают слезы. Мы летели всего несколько секунд.

– Садись, – сказал Велан. – Только крепко держись за перекладины.

– Немедленно снимите меня отсюда! – восклицала Риннэн.

– Тише, тише, сокровище мое. Зачем же так кричать? Пока я рядом, вам не грозит опасность упасть и разбиться. Я вас держу. Наслаждайтесь прекрасным видом.

Он сел между нами, обнял водяную. Риннэн схватилась за него обеими руками, как утопающий за соломинку.

– Не знал, что вы так не любите мою стихию, – укоризненно сказал ей ветренник. – А я так надеялся, что вы сможете оценить восторг полета, красоту мира с заоблачной высоты. Я хотел показать вам мир таким, каким видим его мы, ветренники.

Я едва не плакала. Вот оно – чудо полета, но не мной сотворенное. Ну почему я не могу так? А мир с такой высоты и впрямь другой. Весь порт как на ладони. Видно всю гавань, крепость на скалах, окружившую бухту. А с другой стороны – город. Четыре больничных здания, запершие садик с фонтаном. Широкие прямые улицы, по-игрушечному мелкие экипажи, ездовые ящеры.

– Это любимая машинка Авердана Второго Строителя, – сказал ветренник, обращаясь уже ко мне, и похлопал по перекладине, – голем, созданный лично императором. Говорят, он был разумен и поныне хранит в себе частичку души владыки. С помощью этого голема полстолицы построено. В том числе и знаменитая Абаркада. А потом его поставили здесь, в порту, как памятник.

На такой высоте даже у меня начала кружиться голова. Ветер бил в лицо, будто желая сдуть в свободный полет, я до боли сжимала руки на перекладинах.

– Велан, как тебя учили летать? Как это было, когда ты в первый раз полетел?

– Каккак. Пнули с крыши Абаркады, сказали: «Лети»!

– Правда? Нет, правда? Может, и у меня так получится? Велан, подтолкнешь?

– Сядь, дуреха, я пошутил!

– Как ты меня назвал? – Еще и при Риннэн обзывается! Ах, негодяй!

– Ты же девушка. У тебя не получится летать.

Меня кружил злой азарт:

– Ты в этом так уверен? А если?

Конечно, я не столь смела или безумна, чтобы вот прямо сейчас расстегнуть браслет и прыгнуть, хоть искушение было! Вместо этого я решила потанцевать у ветренника на нервах. Вскочила, закружилась по перекладинам, побежала выше, к самому краю как лестница уходящей в небо стреле.

– Сибрэ! Я ловить тебя не буду, если грохнешься!

– А ты и не сможешь меня поймать! – Я кружилась, притоптывая и прищелкивая пальцами, как уличная танцовщица. Выдернула из волос гребень, позволив им упасть на лицо. Ах, как я люблю высоту, как мне нравится балансировать на самом краю.

– Остановись, сумасшедшая!

Велан встал за моей спиной, обхватил за талию. Он развернул свои громадные крылья.

– Л’лэард! Л’лэард! – отчаянно взывает Риннэн. Взмахи крыла сдувают ее со стрелы.

– А без крыльев ты боишься высоты? – Змейкой выскальзываю из объятия.

Ветренник хватает меня на руки и силой уводит на прежнее место, к Риннэн. Дева вцепляется в него, как утопающий в соломинку.

– Все хорошо. Я не позволю вам упасть, – шепчет на ухо беловолосой, поглаживая ее по спине.

– Л’лэард Трагад, пожалуйста, давайте вернемся на землю!

– Вы мне не доверяете. Вы считаете, что я могу позволить вам упасть. Это меня глубоко оскорбляет. – Как надменно и холодно может он говорить.

– Я вам доверяю, – возражает Риннэн, дрожа. Лицо ее бледнее мела.

– Если бы доверяли, наслаждались бы зрелищем и нашей высотой, а не кричали от ужаса! Ну разве мир с высоты птичьего полета не красивее, чем на земле? Вы холодны как лед. Ничто из того, что я говорю или делаю, не может вас тронуть.

– Да, действительно очень красиво. Но тут, наверху, так холодно! Такой пронизывающий ветер!

– У ветренников есть секрет, как не мерзнуть даже на самой большой высоте, даже в краю льдов. Эта тайна передается от отца к сыну, по наследству, но вам я могу рассказать, – шептал ей Велан.

– Какая тайна?

– Вы действительно хотите знать?

– Да, говорите быстрее, пока я не превратилась в ледышку!

– На самом деле все очень просто. Чтобы ветер не ранил, не надо его бояться. Не надо с ним сражаться. – Голос ветренника тих и мечтателен. Он умеет превращать обычные фразы в мелодию, поневоле заслушаешься. – Ветер нужно встречать, как друга. Не защищаться доспехами одежды, а распахнуться навстречу.

Он расстегивает пуговицы на высоком воротнике Риннэн.

– Вначале прикосновения ветра обжигают. Вам может показаться, что он опасен, нахален, но вы должны перебороть свой страх.

Мое положение становится все более неловким. Велан уже запустил руку под платье водяной. Риннэн, строжайший адепт приличий, даже не возражает, смотрит на ветренника как зачарованная.

– Л’лэард Трагад, не будете ли вы так любезны, перед тем как продолжить обучение л’лэарди Риннэн, вернуть меня на землю, ибо, боюсь, мое присутствие будет стеснять вас обоих.

– Ну что ты, Сибрэ, ты нам вовсе не мешаешь. – Он обнял меня второй рукой, придвинул поближе, потерся щекой о щеку…

– Л’лэард Трагад, я прошу вас немедленно снять меня отсюда! Я не могу более задерживаться, в моем сегодняшнем расписании еще посещение нескольких моряцких вдов, я очень занята. Снимите меня отсюда! – Риннэн торопливо застегивала пуговицы, голос ее дрожал от негодования.

– Нет.

– Нет?

– Расстаться с вами, боюсь, выше моих сил, л’лэарди Риннэн.

– Вы просто бесчестный негодяй! – звонко отчеканила Риннэн. – Не смейте думать, что подобное обращение сойдет вам с рук! Немедленно снимите меня отсюда!

– А то что? – Он наклонился к ней совсем близко, говорил, почти касаясь губами ее губ.

– Не смейте так со мной обращаться!

– А то что? Нажалуетесь отцу и братьям? Я готов драться за вас на дуэли. И заплатить жизнью, своей или чужой.

– Если вы не отпустите меня, я сама отсюда спрыгну. – Риннэн действительно опасно придвинулась к краю, наклонилась, но тут же была заключена ветренником в объятия.

– Я же говорил, что не позволю вам упасть.

– Велан, зачем ты пригласил меня сюда? Я должна радоваться за вас, или ревновать, или что? – мне окончательно надоело смотреть на их нежности.

– А вы ревнуете, л’лэарди Верана? Как, неужели вы питаете к нашему ветреннику столь нежные чувства? – Тут же расцвела змеиной улыбкой Риннэн.

– Нет, ну что вы. Велан честно признался мне, что ему необходимо жениться на богатой деве. Я порекомендовала ему вас!

– Что?

– Сибрэ, я рад, что ты одобряешь мой выбор, но, ради справедливости, жену я себе выбираю без чьих-либо указаний.

– Жену выбираете? Л’лэард Трагад, надеюсь, вы все же позволите мне, разумеется, не указание, а всего лишь просьбу. – Голос водяной нежен, как медленный яд.

– Да?

– Вы сказали мне, что вы друг нашей маленькой ветренницы. Я должна сказать вам, а возможно, вы сами это знаете, что, к сожалению, л’лэарди Верана своим поведением настолько скомпрометировала себя в свете, что даже Его Милостивейшее Величество был вынужден оградить других невест от нее. Не знаю, известно ли вам, но Его Величество запретил невестам называть ее «л’лэарди» и низвел ее до статуса служанки других л’лэарди. Вы понимаете? Я, честно признаюсь, не питаю к этой девушке каких-либо дружеских чувств и не понимаю, не могу понять ее поступков, но даже меня ужасает положение, в котором она оказалась, возможно, не из-за дурных наклонностей, а всего лишь по отсутствию подобающего л’лэарди воспитания, из-за жизни в деревне, среди людей, вдали от саган. Вы понимаете, к чему я клоню? О ней идет такая молва, что вряд ли найдется саган, который готов будет связать с ней свою судьбу. А ведь ее семья, насколько я знаю, к тому же не может предложить за нее достойного приданого, и внешность у л’лэарди Вераны также не настолько ослепительна, чтобы хоть как-то компенсировать перечисленные недостатки. Она в ужасном положении. Вы уверяли меня, что вы дружите с детства. Поэтому я считаю, что вы, как настоящий благородный саган, должны спасти ее женитьбой. Я же, в свою очередь, готова пожертвовать определенную сумму на приданое.

Велан разжал руки, осторожно отстранил Риннэн от себя, поднялся, прошелся по стреле. Сухо, раздраженно засмеялся.

– Честно говоря, л’лэарди Риннэн, сейчас вы меня поразили.

– Неужели? – Светлые глаза водяной зло сощурились.

– Вы позволите поцеловать вашу руку? – Присел перед Риннэн на корточки. Я уже просто молча наблюдала за происходящим. Водяная недоверчиво, но дозволила ветреннику взять ее руку.

– Я поражен, ибо, несомненно, л’лэарди Риннэн, вас ждет великое будущее. Будущее интриганки, заговорщицы, возможно, отравительницы – кто знает, сколько жизней возьмет эта рука?

– Что вы несете, л’лэард?!

– Я всего лишь выражаю вам свое восхищение. Браво, браво, ядовитая моя прелесть! Вот эта нежная белая ручка повязала на доверчивой сопернице ленточку с цветами дома Анкрис, чтобы вызвать гнев императора. Вот эта нежная ручка совершила злодеяние. И после этого вы в глаза насмехаетесь над преданной вами девой. Неужто вы хоть немножко не чувствуете угрызений совести?

– Объяснитесь, л’лэард. На что вы намекаете? – Риннэн даже хотела было встать, но побоялась высоты. Оставалось гордо выпрямиться и скрестить руки на груди.

– Разве я недостаточно прям? Что из сказанного мной похоже на намек?

– Л’лэард Трагад, после всего услышанного я не считаю возможным оставаться в вашем обществе. Будьте так добры, помогите мне спуститься отсюда, – голос водяной почти не дрожал, но лицо такое, будто она вот-вот расплачется.

– Нет.

– Нет?

– Вы останетесь здесь, пока не принесете л’лэарди Веране извинения.

– Велан! – вмешалась я.

– Это вы все подстроили! – обернулась ко мне Риннэн, страшно сверкая глазами. – Это вы! Теперь мне все понятно.

– Вы ошибаетесь, л’лэарди Риннэн. Мне вовсе не нужны ваши извинения. Велан, что за детские разборки ты тут устроил? Во-первых, я уверена, Риннэн подговорила Эльяс, во вторых, это ведь так весело – поиздеваться над глупой провинциалкой, которая даже не знает, что у императора есть соперник в праве на трон! Какая невероятная дурость! Я бы даже сама смеялась, не будь мне тогда настолько грустно. Все, прекращай этот балаган, верни нас на твердую землю, здесь холодно!

– Нет, – мрачно сказал Велан. Подошел к краю, стал смотреть куда-то вдаль. Я обняла себя за плечи. Не боюсь холода, но только когда эскринас расстегнут. На самом деле, когда стихия закрыта, каждое прикосновение ветра всегда немного больно, как царапина по коже…

Риннэн судорожно выкручивала правой рукой левый мизинец. Бедный палец уже должен был сломаться. Я уважала в этой деве способность в любых обстоятельствах держаться невозмутимо, но, похоже, испытания, которым подверг ее ветренник, надломили даже ее прекрасную светскую выдержку. Головокружительная высота, ненадежные узкие перекладины грузовой стрелы, зверский холод и вдобавок обвинения от сагана, к которому она, возможно, и не питает безумной влюбленности, но уж точно не равнодушна.

– Л’лэарди Верана. Я должна сказать, что л’лэард Трагад отчасти прав. Действительно, я должна просить прощения за тот поступок с ленточкой в честь Анкриса. Но в свое оправдание могу сказать, что я не думала, что наш розыгрыш удастся. Что вы примите все за правду. Я даже поспорила с несколькими девами, что вы легко нас разоблачите. Поэтому я смело предложила вам ленточку. Но, разумеется, этого делать не следовало. Приношу свои извинения.

– Сибрэйль, ты прощаешь л’лэарди Риннэн?

– Да! – А что мне еще оставалось сказать? – Хотя, по правде, в раскаяние не верю. Раскаяние – это если бы она подошла к Его Величеству, прояснила ситуацию и тем самым сняла бы с меня обвинение в предательстве. Но в тот день она с другими девами просто смеялась за моей спиною. Однако же обиды я не держу. Я ничего не знала о высшем свете – благодаря вам узнала, это был ценный урок. Я вас ни в чем не обвиняю, любая другая из невест на вашем месте поступила бы так же.

Губы Риннэн дрожали, плотно сжатые.

– Очень жаль, л’лэарди Верана. Я действительно сожалею о том случае, верите вы мне или нет.

– Раскаяние доказывают делом, а не словами, тут я с Сибрэ согласен. Вы готовы помочь ей оправдаться в глазах императора?

Водяная опустила голову и долго молчала.

– Да, – наконец сказала она тихо. – Да. Готова.

– Сибрэ, л’лэарди Риннэн первой шагнула навстречу; ты готова сделать ответный шаг?

– Я же сказала, что не держу на нее зла.

– Ну, тогда в знак примирения пожмите друг другу руки, обнимитесь.

Я была вынуждена взять руку водяной, хотя происходящее мне решительно не нравилось. Не хочу изображать дружбу и приязнь. Да и она не хочет. Не хочу выдавленных под принуждением извинений. Мы чуждые стихии во всех смыслах. Мы никогда не примиримся.

В последнюю секунду отодвигаюсь.

– Нет, стойте! Как же мы можем быть друзьями, если мы обе влюблены в одного мужчину, – киваю на Велана. – Это лицемерие! При всех своих недостатках я уважаю честность!

– Вот видите, – встрепенулась Риннэн. – Я сделала все что могла, л’лэард Трагад! Впрочем, я не намерена участвовать в борьбе за ваше сердце! Л’лэарди Верана, я охотно уступаю его вам, будьте спокойны!

– Сибрэ, ты же говорила, что отдала сердце императору!

– Тем более, соперницы сразу за двух мужчин! Какая, к джинкам, дружба! И не пытайтесь солгать относительно своих чувств к Велану – невлюбленную деву мужчина никогда не заманит в столь опасное положение!

– Зачем вам драться, я готов принадлежать вам обеим! – Велан шустро втиснулся между нами, обнял каждую, чмокнул в губы Риннэн, попытался меня и тут же получил пощечины и затрещины с обеих сторон.

– Осторожнее, л’лэарди, чуть меньше страсти!

– Я знаю, как нам примириться, – давайте скрепим наш союз кровью!

– Его?! – догадалась Риннэн.

– Задушим, сбросим, скажем, что упал и разбился!

– Ветренник?

– Чего только не бывает на свете!

– Но кто нас потом снимет отсюда?

– Это все, что вас смущает в предложении меня убить, л’лэарди Риннэн? – возмутился ветренник.

– Вы ведете себя недостойно, л’лэард Трагад, за ваши поступки вас следовало бы убить!

– Ой, что вы знаете о недостойном мужском поведении?! Недостойно – это иметь возможность поцеловать вас и не воспользоваться ею!

– Негодяй! Да как вы смеете!

Он держал водяную за руки, уткнувшись носом в ее полурасстегнутое декольте.

– Немедленно сними меня, почему я должна смотреть на ваши развлечения, извращенец, – кричала я с другой стороны и била его по спине, за что сама оказалась схвачена.

– Сравним на вкус вашу кожу, м-мм…

– Р-р-р!

– Негодяй!

– Нет, все же две – это слишком много. Простите, л’лэарди, я, кажется, переоценил свои силы, хватит меня бить!

– Мерзавец!

– Хотя держать в объятиях одновременно два столь восхитительных создания – это изумительно! Люблю назначать девам свидания неподалеку от облаков, – посмеиваясь, признался Велан. – На земле девы капризны и несговорчивы, но на высоте, ближе к небу и солнцу, они куда как горячей. Обнимают тебя так, будто ты смысл их жизни. Позволяют то, что никогда не позволили бы на земле.

– Какой ужас, – пробормотала Риннэн, закрывая лицо руками. – Никогда бы не подумала, что вы такой. Как я в вас ошибалась.

– Вечный кураж, вечная издевка. Да, он такой. Есть ли хоть что-то в этой жизни, над чем бы ты не смеялся, Велан?

– Ну-у, есть, наверное, только мы пока не встретились, я и это что-то.

– Какой ужас, – повторяла водяная.

– Вот видите, наконец-то у вас с Сибрэ хоть в чем-то есть согласие. Я официально признан негодяем. Как говорила одна моя знакомая, ничто так не разъединяет женщин, как любовь к мужчине, и ничто так не объединяет, как ненависть к нему же.

Он опять шепчет, почти уткнувшись ей в шею.

– Велан, ты сказал л’лэарди Риннэн, что не позволишь ей упасть. А мне?

– Что?

Я совсем-совсем не боюсь высоты. Сделать шаг в пустоту – легче легкого.

– Сибрэ, стой!

Отчаянный визг Риннэн.

Ветер, как дряхлая парусина, пытается удержать, но тут же рвется под ногами. Я так медленно падаю, что успеваю подумать это и разглядеть перепуганные лица рабочих на пирсе. Нет, он не успеет. Слишком медленно, слишком быстро. Земля рядом.

Меня подхватывают за талию, и мы медленно опускаемся на какой-то настил из полусгнивших деревянных досок. Твердая земля ощутимо покачивается и кружится под ногами.

– Сибрэ, ты…

У ветренника не хватает ни слов, ни воздуха. Хохочу как безумная.

– Вот видишь, видишь, насколько я тебе доверяю, – говорю ему, задыхаясь от смеха.


Крохотная кофейня неподалеку от порта кажется смутно знакомой. Всего несколько столиков. Стеклянные светильники-осьминоги зажжены даже днем. Вспоминаю, я сидела здесь с мамой. Всего пару недель назад. А кажется, целая жизнь прошла.

Тепло, а за окнами тучи роняют дождь, и ветер ворует у прохожих шляпы. Грею пальцы о чашку, молчу. Говорит Риннэн. После всего случившегося она не отказалась погреться с нами в кофейне. Она много говорит. Будто пытается изобразить всем своим видом: «Ничего особенного не случилось, так и было задумано». Рассказывает Велану о событиях на отборе, о том, как я была служанкой. С одной стороны, детально, с наслаждением, описывает каждую мою оплошность, с другой – пытается изобразить жалость или даже покровительство, назидает, как, по ее мнению, надо вести себя в подобных ситуациях. Кажется, она меня немного опасается. Ведь я была свидетельницей весьма щекотливой ситуации и способна расцветить слепяще-белую репутацию л’лэарди занимательнейшей сплетней. Хотя скорее ветренник проболтается сам.

– Его Величество очень добр. Представляете, когда он вошел в кабинет, все невесты встали, а л’лэарди Верана нет. Его отец, покойный император, издал указ, согласно которому все саганы, которые встретили императорский экипаж на дороге, обязаны выйти из своих карет и поклониться. Пожилая л’лэарди Валурия однажды замешкалась. Его Величество счел это оскорблением и выслал ее из столицы вместе с сыном и невесткой. Даже не могу представить, что бы он сделал с л’лэарди Вераной. Наш юный император очень добр. Но вам не следует злоупотреблять его добротой. Соблюдать этикет при дворе необходимо хотя бы ради собственной безопасности.

– Вы очаровательны в роли учительницы, – смеется Велан. Он вновь исключительно мил и галантен. Водяная ничего не отвечает, даже не поворачивает головы в его сторону, но ловит, ловит лесть, как целебный бальзам для раненой гордости.

Эта пара действительно похожа на строгую, но отчаявшуюся учительницу и нерадивого ученика. Ее длинные нервные пальцы в синем кружеве митенок мечутся, щиплют друг друга, уголки тонких губ печально опущены, несмотря на все старания казаться спокойной и уверенной.

Откуда я знала? Почему я все время спрашивала себя, будут ли они счастливы, почему так грустила, будто уже видела помолвочное кольцо на ее пальце? Вспоминая их двоих, сидящих в той кофейне, еще почти чужих друг другу, я всегда задаюсь этим вопросом. Были ли они счастливы?


– Твое платье до того невзрачное, что его могла бы носить даже служанка. Этот ужасный серый цвет! Его Величество может счесть оскорблением, что ты предстала перед ним в таком виде!

– Мам, а как еще я должна была одеться в больницу? Откуда мне было знать, что он пожелает назначить мне аудиенцию именно сегодня?

Карета грохочет по широким проспектам столицы. Мама приехала за мной в больницу, взволнованная, размахивая императорским приглашением. Его Величество не вовремя, чрезвычайно не вовремя. Сегодня уходит корабль Велана. Я рассчитывала увидеть его в последний раз! Обидно до слез.

Он попрощался вчера, когда Риннэн наконец уехала.

– Я вернусь зимой. Сибрэ, дождись меня.

– Я не знала, что ты уплываешь так скоро!

– Сегодня утром я просил твоей руки у твоей матери. Она согласилась быть моей сообщницей. Ты будешь меня ждать?

– Постой. Какая рука? Риннэн, по-моему, в тебя влюблена, она хорошая, богатая невеста, у тебя должно получиться!

– Не обижайся. Это несправедливо с твоей стороны. Ведь я очаровывал ее ради тебя!

– Ага! И целовал ради меня! – Я возмущалась, но в глубине души была поражена. И не знала, что ему ответить.

– Ты будешь меня ждать?

– Нет! – Солгать не смогла. – Но мы обязательно встретимся, Велан! Пусть и не в этом городе, пусть неизвестно где и когда, на далеких чужих берегах, но мы обязательно встретимся!

– Какие еще берега? И не вздумай очаровывать императора! Урони на него накладной локон, помнишь, ты хотела? Пусть думает, что ты лысая! Кстати, надо проверить, а то мало ли, жениться уже пообещал, а невеста-то – лысая. Ай, не надо меня бить! И вообще, никому не верь! Все придворные – интриганы и обманщики! Только мы, моряки, чисты душой! Дождись меня, поняла?

– Своеобразная у вас манера делать девушке предложение, л’лэард Трагад.

В каком-то безлюдном переулке он вытребовал у меня поцелуй, а я у него – полет. Хлестал дождь, мы сидели на скользкой крыше какого-то дома, прижавшись друг к Другу, как два мокрых, нахохлившихся воробья. Я рассказала ему о намерении сбежать из Империи, но он все принял за шутку.

Глава 19

Я попыталась уговорить маму съездить на причал – она пришла в ужас от моего предложения. Опоздать на аудиенцию к Его Величеству! «Это невозможно даже ради твоего замужества».

Император ждал меня в дворцовом парке. Маму он видеть не пожелал – ее задержали при входе. Он сидел, как старушка, на лавочке, в своем неизменном черном мундире. Я остановилась на почтительном расстоянии и присела в реверансе. Вот сегодня я точно-точно буду вести себя очень смирно и тихо, какие бы испытания мне ни уготовили. Тогда, быть может, меня быстро отпустят и я еще успею на причал.

– Рад вас видеть, л’лэарди Верана, – он встал, подошел, протянул мне руку.

– Благодарю вас, Ваше Величество.

– Вы выглядите не то испуганной, не то недовольной.

– Вовсе нет, Ваше Величество. – Я забыла, что при дворе принято все время улыбаться. Растягиваю губы в оскале.

– Вам нравится наш парк?

Зачем он меня позвал, если даже не может найти темы для разговора?

– Да, Ваше Величество, он прелестен.

Ну парк как парк. Чем-то напоминает тот заброшенный в нашем городке. Широкие аллеи, гранитные цветочные горшки, впереди – большой искусственный водоем, запертый в камне, со статуями и фонтаном в центре. Наш, правда, совсем обмелел, зарос грязью и осенью доверху засыпается листьями, а в этом вода хрустально чистая.

– Расскажите о себе, л’лэарди Верана.

– Я родилась в шестьсот двадцать первом году огненной эпохи, в поместье Верана-Тах на северном побережье.

– Я не об этом вас спрашивал.

– Простите мою непонятливость, Ваше Величество, что же вас интересует?

Он смотрел на серое туманное небо. У него безупречный профиль – высокие скулы, твердые губы, прямой ровный нос, большой лоб. Он мог бы служить моделью для всех великих статуй столицы.

– Не притворяйтесь, что вы не поняли. Кто вы? Чего вы хотите?

– Трон. Империю. Неограниченную власть! Править единолично! – Не знаю, как можно отвечать на такие вопросы серьезно.

– Единолично? – переспросил император после паузы. – И это все?

– Нет, конечно! – возмущаюсь. – Я мечтаю увидеть столицу. Я уже месяц живу в самом красивом городе мира и до сих пор не видела даже знаменитую Абаркаду. Мама и бабушка держат меня взаперти, никуда не выпускают.

– Но вы же видели мой двор. Что во столице может быть интереснее императорского двора? – Он слегка усмехнулся.

– Абаркада, говорят, красивее. Но сиятельнее императора во всем мире ничего не может быть, я согласна!

– Даже лесть из ваших уст звучит как оскорбление.

– Нет! Я верю, что вы будете лучшим из правителей Империи, и я благодарна судьбе за возможность увидеть вас так близко, – горячо сказала я, пытаясь скрыть слезы. Да что ж это, сегодня весь день плачу.

С императором тоже прощаюсь. Я уже знаю имя корабля, на котором покину Империю. Он прибудет в порт через неделю. На нем нет ветренников. Он всегда берет несколько пассажиров до Караги – туда корабли Империи ходят редко. Все это мне рассказали двое матросов и портовый служащий, которых я нашла в больнице.

– Ваше Величество, вы не хотите прогулку по столице Империи, которой будете править? Вам это неинтересно?

– А вы хотите, чтобы я выехал с вами в город? – Да!

– Зачем? – Ох, как он подозрителен и колюч.

Я ничего не скрыла:

– Видите ли, ветренники были первыми правителями Империи! Мы хотим вернуть по праву нам принадлежащее. В порту мы подготовили на вас покушение! Так вы едете? – Я даже подпрыгивала от волнения, заглядывала ему в глаза. Его Величество не знал, что и сказать.

– Вы полагаете это забавно?

Я пожала плечами.

Подумал. Рявкнул вдруг:

– Над покушением на государя – в темнице смеются!

На быстрый жест его руки откуда-то вынырнули двое саган охраны.


Абсолютная темнота. Я расстегнула эскринас и выпустила ветер. Помещение достаточно просторное, но ни единого окошка, ни самого крохотного зазора между плитами! Только наверху две тоненькие трубки вентиляции. Душно! Тонны камня давят на плечи. Ветер съежился, не смея шелохнуться, как и я. Стою возле стены неподалеку от входа, не решаюсь даже присесть на корточки. Кто бы знал, что моя случайная глупая шутка приведет к таким последствиям. Я же обещала вести себя примерно и не дерзить! Я же обещала! Не казнит же он меня за такую мелочь!

Помню, такую историю бабушка рассказала: когда отец нашего императора только начинал правление, а Ринка Десмей поднимал бунт, простолюдины любили распевать на улицах злобные стишки-памфлеты на правителя. Одна из юных принцесс, вернувшись с прогулки, в негодовании пересказала отцу, какие мерзкие стишата кто-то выкрикнул вслед ее карете. Пока она цитировала, один из придворных-саган слегка усмехнулся – возможно даже, что вовсе не стишку, а каким-то своим мыслям; но император заметил и велел придворного прилюдно высечь розгами. Не любят шуток владыки мира. Меня, конечно, не казнят. Но вот какое-нибудь жуткое унижение вроде публичной порки…

Заигралась. Переступила порог дозволенного. Хороший урок. Больше никогда.

Темнота ослепительна. Оказываются, я боюсь темноты. Слабые цветные пятна, мерцающие перед глазами, которые рождены не светом, я знаю, а воображением и привычкой глаз видеть, постепенно складываются в призрачную фигуру. Я будто наяву вижу глубокие морщины на смуглом лице смотрителя маяка. У него светлые, страшные, неживые глаза. Он стоит напротив меня. Я сейчас свихнусь.

Несомненно, рано или поздно дверь откроется. За мной придут, чтобы объявить приговор императора. Вряд ли он решит заточить меня здесь навечно. Но это будет нескоро. Через несколько часов, а может, на следующее утро. Я свихнусь за это время.

И кричать бесполезно. Стены толстенные. Это какая-то странная тюрьма, кажется заброшенной. Когда меня вели сюда, я не увидела ни стражи, ни заключенных. Только пыль и паутину.

Что-то щелкает внутри стены. Торопливо застегиваю эскринас. Слышу шорох отъезжающей плиты и слабое дуновение сквозняка, чьи-то шаги, но темно. Тот, кто пришел, не принес огня. Но от него пахнет огнем. Кто-то смотрит на меня из темноты. Я не чувствую огненной стихии, но отчетливо слышу ее запах. Тот, кто пришел, берет меня за руку и ведет за собой.


Мы вышли из дворца через какую-то дверку в стене, незамеченные, никому не интересные. Я не спрашивала ничего; я теперь вообще рот боялась открыть. Однако же все слишком странно. Поэтому я просто молча содрала с его пальца массивный перстень, в котором заподозрила амулет, скрывающий стихию; огонь полыхнул; император подлинный; отдаю перстень и замираю. Дышать тоже лучше потише.

Он надевает перстень обратно. На нем грубая темная куртка, широкие брюки, как у какого-нибудь рабочего, круглая черная шляпа с широкими полями, надвинутая до бровей, скрывает рыжину волос и частично лицо.

– Л’лэарди Верана, вы ведь просили прогулку?

– Следующая столичная достопримечательность будет городская тюрьма?

– Как вам угодно. Сейчас ограбим кого-нибудь, – он усмехается.

Странно, даже в столь грубой одежде, в этой нелепой шляпе, с молчащей стихией он притягивал к себе взгляды прохожих. Широченные плечи, безупречная осанка, завораживающая несуетливость в каждом движении. Его Величество!

Мы стояли в каком-то почти безлюдном переулке, заросшем по обочине дороги бурьяном. В просвете между облупленными, довольно бедными двухэтажными домишками открывалось море. Есть шанс удрать.

– Я не хочу в тюрьму.

– Вы любите шутить над императором, но не любите, когда император шутит над вами?

– Люблю. Слышите, как у меня зубы стучат? Это я смеюсь.

– Возможно, это была довольно жестокая шутка. – Зачем-то провел ладонью по моей щеке.

Ваше Величество, этот час в каменном мешке будет преследовать меня в кошмарах еще полжизни. И я до сих пор не знаю, что вы задумали.

– К чему этот маскарад?

– Чтобы нас не узнали во время прогулки, разумеется. Куда вы хотите пойти?

– Где корабли. В порт. А вы разве без охраны? Разве так можно?

– Никто не знает, где я. Кроме того, ваш император вполне способен охранять себя сам, – он многозначительно покрутил перстень и взял меня за руку: – Идемте?


Мой император, вам двадцать лет. У вас широкая улыбка и ослепительно-белые зубы, а загорелая кожа выдает привычку много времени проводить под открытым небом. Ваши ладони жесткие и грубые, как у всех, кто привык сжимать оружие.

Вам двадцать. Ах да, и еще один год. Вы подавляли восстание в Блиссе, вы давно стали правой рукой отца и подписывали от его имени указы, короли и князья всего мира шлют вам поклоны и дань.

Простите, я больше не могу вас бояться. Простите, почтения тоже не испытываю. Потому что мы идем, взявшись за руки, соприкасаясь плечами, по одной из бесконечно длинных улиц столицы, и вы, смеясь, признаетесь, что понятия не имеете, где мы находимся. И вы так просто, будто так и нужно, расспрашиваете прохожих, как пройти к Татарскому порту. И мы умудрились заблудиться, но я нашла дорогу. Вы купили у торговки на улице крендель с маком, разломали пополам и проглотили свою часть в один укус. Потому что небо ослепительно-голубое, желтый лист нашел прибежище на полях вашей шляпы, о чем вы даже не подозреваете, у вас красивые губы и теплые руки. Потому что вам двадцать лет, и только это важно.

Велан был самым светлым воспоминанием о столице, моим единственным другом. Мне нравилось с ним целоваться. Он сделал мне предложение. Он уходил в опасное плавание, мы расставались навсегда. Я ни на миг не забывала, что сегодня он уезжает, я так боялась не успеть его увидеть еще раз. Но меня держал за руку двадцатилетний император, и эта моя рука тряслась как осиновый лист. Отнюдь не от почтения к монарху. От радости и от жадного страха какой-нибудь неловкостью или глупостью потерять эту радость, это тепло в глазах.

Хотя бы один день – день разлуки – я не должна была влюбляться в другого мужчину. Ты бы не простил мне это предательство, Велан, если бы ты знал.

Но мне ведь все равно не суждено быть ни с ним, ни с тобой. Это все не имеет значения, главное, я успела тебя увидеть.

Тот день был – как солнце сквозь дождь. Ветренник ждал меня возле лодки. Оба матроса что-то ему выговаривали, торопили. У Велана было обиженное и злое лицо, как у мальчика, которому на именины забыли вручить подарок. И я не могла к нему подойти. Я пряталась в толпе. Рассказывала императору о кораблях. Ветренник чувствовал мой взгляд. То и дело оборачивался. Только бы не заметил. Если Его Величество поймет, что я притащила его в порт, дабы попрощаться с тайным возлюбленным… Е[усть бы он разгневался на меня одну, но ведь высочайшая немилость наверняка коснется и ветренника.

Велану начали орать уже с корабля, в рупор.

– Л’лэард Трагад, мать твою!

Наконец-то хлюпнули весла. Велан, уже сидя в лодке, все оглядывался. Доплыл. Поднимают якорь. Я прорвалась сквозь толпу провожающих и просто зевак к самой воде. Замахала вместе со всеми уплывающему кораблю.

Крохотная фигурка на корме. Велан. Неожиданно замахал в ответ. Заметил.

* * *

Белая птица таяла среди пены и облаков. Я улыбалась императору. Я не имею права плакать. Потом, дома. Ночью.

– Мне показалось, или вы чем-то опечалены, л’лэарди Верана?

Вашей проницательностью, мой император.

– Я всегда завидую путешественникам, Ваше Величество.

А крохотные паруса все еще видны. Что такое путешествие для моряка? Надоевшая работа? Радость? Минуты разлуки ложатся на сизую пену волн, превращаясь в часы и мили. Братец-ветер, мы обязательно встретимся, вот только через сколько лет?

И я не обняла его в последний раз из-за императора. Скучал владыка, видите ли, решил себя мною развлечь! А Велан до самого отплытия ждал на берегу ту, которую назвал своей невестой. Я вдруг ощутила жгучую обиду за ветренника. Развлечь вас, Ваше Величество? Вы инкогнито, в одежде простолюдина, без охраны и в моей полной власти. Я вас развлеку.


Бусы из маленьких неровных кусочков янтаря смотрелись на моем сером платье как драгоценности. Маленькая скромная роскошь горничной-человечки.

– Разве янтарь – камень, достойный императора? – спросила я Его Величество, когда он застегивал медный замочек, касаясь моей шеи.

– Чем же вас недостойно застывшее время? – спросил, качнув кулон с распластанным в сердцевине муравьишкой. Он сам привел меня в этот конец рынка, долго копался в разложенных украшениях и просто кусках янтаря, не обращая внимания на разглагольствования продавцов и их же возмущение, когда мы уходили к конкурентам.

– Все не то.

И выбрал самые простые бусы.

– У вас превосходный вкус, Ваше Величество. – Подарки надлежит принимать с благодарностью, даже мелочь. Но как же тяжело будет убедить внуков, что эти бусики – наследственная реликвия, ибо подарены лично императором.

А пока я в Империи – буду носить с гордостью. На все блистательные императорские приемы.

За рядами с янтарем бурлил рыбный рынок. Торговка лупила какого-то парня по лицу красивым огромным карасем и кричала: «Вор!» Рыбина, как диковинное магическое оружие, прыгала, извивалась в толстой руке, горя на солнце золотым и синим. Я засмотрелась; император потянул меня за руку: к прилавку с янтарем выступал большой толстый земляной, маленький слуга-человечек бежал перед ним и расталкивал толпу. Он и нас попытался оттолкнуть, но был аккуратно придержан за шиворот Его Величеством.

– Не правда ли, эти земляные – самые отвратительные из саган. Поглядите-ка на этого толстяка, – сказала я императору достаточно громко, чтобы земляной услышал.

И да, он услышал. Маленькие коричневые глазки оглядели меня с головы до пят. Стихийницу не узнал. Я же была очень скромно одета, да еще и накинула на голову шаль, постаравшись прикрыть часть лица, на случай если натолкнемся на кого-то из знакомых.

– Ты что-то сказала?

И голос у земляного противный, резкий, как у истерички. Двинулся ко мне. Император шагнул вперед, прикрывая меня плечом.

– Вам почудилось, л’лэард, – мило улыбаюсь.

– Каппс, она что-то сказала? Она что-то сказала? – осведомился толстяк у слуги.

– Она сказала, что вы ей не нравитесь, л’лэард. – На лице у слуги было выражение какого-то радостного предвкушения. Он едва ручки не потирал.

Я наблюдала за императором. Как он поступит? Раскроет инкогнито или попытается выкрутиться как-то по-другому?

– Правда, детка? Я тебе не нравлюсь?

Лапища земляного подцепила меня за подбородок и была тут же отброшена Его Величеством.

– Аккуратнее с руками, любезнейший, – глухо сказал император.

Народ поспешно расступался, образуя вокруг нас плотное кольцо. Базар зловеще притих. Толстяк с бешенством повернулся в сторону наглого, как он считал, человека:

– Что ты сказал?

– Что-то не больно ты похож на л’лэарда, любезнейший. Больше смахиваешь на переодетого человека.

Полминуты толстяк хлопал короткими ресничками, переваривая полученное оскорбление. Никогда в жизни не сталкивался он с подобной дерзостью.

Бугристое лицо серело, наливалось изнутри чернотою. В коричневых глазах открылась пропасть.

– Ты, кусок дерьма… – низкий, на грани слышимости, рык земляного.

Оскорбивший л’лэарда человек может быть убит. Закон не против. Свидетелей оскорбления – целый базар.

Земляной уже вскидывал перед собой руки, начиная медленно, с усилием сжимать ладони в кулаки, будто стискивая что-то невидимое, – я видела однажды этот жест на турнире стихийников, знала, что за ним последует, и в этот миг впервые по-настоящему испугалась; когда рука императора в неразличимо быстром движении полетела в лицо толстяку и саган взвыл, хватаясь за лицо, второй удар отшвырнул его в толпу, испуганно попятившуюся.

– Этот человек выдает себя за сагана! Держите мошенника! Зовите стражу! – приказал владыка со свойственной ему уверенностью, и кто-то действительно стал звать: «Стража! Стража!»

В упавшего сагана вцепились десятки рук, пытавшийся вмешаться и возражать слуга полетел на прилавок с янтарем, на него накинулся разъяренный купец, а Его Величество уже уводил меня со скандального места.


– Осторожнее, Ваше Величество, а то вы с вашим талантом убеждать толпу эдак нечаянно возглавите бунт против самого себя. Ах, какую тайну я теперь про вас знаю! Император в одежде простолюдина прилюдно клевещет на своего подданного! Отдает сагана на растерзание людишкам!

– Да кто вам поверит! – Его Величество не удержался от хохота. Совесть его явно не мучила. Мне тоже земляного почему-то ни капли не жаль. Но благородным поступок императора точно не назовешь. Выходка, достойная меня, или Велана, или даже бунтовщика Ринки Десмея, но уж никак не Огненного Князя!

– Не называйте меня «Величество», это сейчас несколько неуместно. И может привлечь излишнее внимание.

– Как же тогда мне к вам обращаться? – Я балансировала на парапете, наслаждаясь ветром, а император держал меня за руку, смотрел снизу вверх.

Русые пряди его волос, выбившиеся из-под нелепой шляпы, на ярком солнце кажутся медными, глаза – янтарно-красными.

– Вы можете называть меня по имени.

– Это великая милость. – Даже я знала, что «просто по имени» императора могут называть только ближайшие члены семьи, и только наедине. – А-вер-дан-Дан-н-н. Похоже на звон колокольчиков. О! Я буду называть вас Дан! В целях конспирации! И еще, давай на ты! А то мне, сагане, даже как-то неловко обращаться к какому-то человечику в потрепанной куртке и дурацкой шляпе на вы.

Чтобы смягчить наглость, спрыгиваю с парапета ему на руки, обнимаю за плечи. Тьма знает, каков цвет его глаз – карие, желтые, алые. Всякий раз меняется.

Смотрит не гневно даже – озадаченно. Удивленно. Это удивление льва, к которому подобралась наглая мышь, погрызла хвост, в ответ на рык немножко отскочила и тут же вернулась обратно – подергать за усы. И льву уже просто интересно, что будет дальше. Конечно, мышь потом все равно прихлопнут тяжелой лапой, ибо никому не дозволено дергать царя за хвост. Но еще пять минут, чтобы поглумиться, у мышки есть.

– Дан-н-н! Дан, ты не находишь, что я буду идеальной женой? Я прекрасно умею создавать проблемы, ты чудесно умеешь их решать. Ну кто еще из твоих невест может создать проблему, достойную императора? Самое большее – растратить всю казну на платья или там с фавориткой подраться. Ну признай, что я лучшая!

Он криво усмехнулся, обхватил мое лицо ладонями и поцеловал в губы. Вдох пряного огня. Я отпрянула, прижимая руку ко рту. Если бы это было вчера. Или завтра. Но в день, когда я в последний раз видела Велана. Отомщу, Ваше Величество.

По набережной прогуливалось множество людей, позади нас торговали печеными лумскими орехами, нанизанными на деревянные палочки. Пытаясь скрыть замешательство, я бросилась к продавцу, нашаривая в кармане мелочь.

– Две штуки. Дан-н-н! Это вкусно!

– Каждый раз, – тихо сказал он, – каждый раз, когда я отворяю вам дверь, вы заходите в дом мой в грязной уличной обуви. Почему?

– Простите, Ваше Величество…

Он почти усовестил меня. Но ненадолго.

– На ссылку я уже наговорила?

Молчит.

– На каторгу? Ой, ужас. Но раз мне нечего терять, я требую Абаркаду. Пойдемте смотреть на Абаркаду!


Я видела это здание вблизи несколько раз, мельком, из кареты. И много раз любовалась ее тающим в облаках шпилем с разных концов столицы. Крышу держали каменные воины, иной раз в облачную погоду они стояли по колено в тумане. Оказывается, каждый желающий за полкрида мог подняться на самую вершину, на площадь к этим воинам. Вытекая из центрального входа, хвост очереди вился по ступенькам и терялся в ближайшей улочке.

– Мы простоим тут до вечера, и во дворце поднимется паника, – вздохнула я, завистливо провожая взглядом карету, откуда выплыла сагана и величаво прошла сквозь расступающуюся толпу. Саганы, разумеется, в очереди не стояли. – Тяжко быть человеком, Ваше Величество?

– Откуда вы знаете, что мне раньше не доводилось бывать в этой роли? – ответил резко.

Тронул за плечо мужчину, стоявшего перед нами:

– Эй, любезнейший, ты не слыхал, трос починили?

– Какой еще трос?

– По которому подъемник с людьми наверх подымают. У меня приятель здесь работает, сказал, вчера один трос порвался, поднимали на оставшемся. Но это же опасно! Ты не слыхал, починили?

* * *

Гостей от высоты оберегали стеклянные стены, невидимые снизу, но каменным воителям они доходили едва ли до колен. Ветер свободно носился под крышей, сбивал людей с ног. Столица лежала у ног, а за дворцами, за домами простирались холмы, поля, тронутые медной позолотою леса.

– Я никогда раньше здесь не был, – признался император.

– Вы никогда не были в самом великом здании вашей столицы?! – я не смогла сдержать удивленного возгласа.

– Не было нужды. С тех пор как резиденцию, казначейство и кабинет министров перенесли на побережье, Абаркада утратила свое основное значение…

– Это все ваши владения, – прошептала я. – Домики будто игрушечные, даже ваш дворец отсюда такой крохотный. Все в позолоте, и какое яркое сегодня солнце! И небо безоблачное! Это знак, что ваше правление будет золотым веком.

– Вы так думаете?

– Я уверена!

Кажется, император смягчился, да и в целом настроение у него хорошее сегодня, добрый. Самовольно беру его за руку.

– Я думала, что императоры привыкли к свите и прислуге, но после сегодняшних приключений мне стало казаться, что вы частенько прогуливаетесь по столице инкогнито…

Глянул косо.

– По столице впервые.

– А где?

Смотрел на столицу, хмурился, тер рукой подбородок.

– Я был человеком, – сказал наконец, – матросом. На анманском корабле.


Я, конечно, ушам своим не поверила. Его Величество захотел меня обнять. Каждый раз, когда он так близко, я замираю, съеживаюсь, как человек, решившийся сунуть руку в костер. С Веланом все было гораздо проще – болтать, обниматься, дышать одним ветром.

Начал рассказывать – тихо, почти шепотом.

– Перед вступлением на трон наследник должен посетить все отдаленные княжества Империи, все колонии. Такова традиция. Отец не хотел отпускать меня в плавание. Но традиции. Все ждали приезда наследника. Особенно, – тут император усмехнулся, – особенно ждали меня князья Блисса. Если вы, л’лэарди, учили географию, то должны знать, что Блисс – большой остров в Западном Океане, отделенный от материка всего лишь проливом, единственное наше владение в Карваде. Анманские судна там часто плавают. Поэтому отец боялся. Была снаряжена большая флотилия, и все думали, что я поплыву на флагманском корабле. Но следом вышло несколько купеческих кораблей, и меня тайно переправили на один из них. Я плыл в качестве секретаря-человека в свите купца-сагана. Разумеется, оба корабля были вооружены, вместе с нами было несколько саган охраны. Только они знали, кто я такой, перед людьми и офицерами корабля я играл роль человека.

Отец боялся только анманцев, князя, разумеется, никто не мог заподозрить в предательстве. Но, когда мы прибыли в порт Блисса, что-то показалось странным. Нас встречали радостно – сотни музыкантов, целые горы цветов, алые полотна. Но там, за этим, были какие-то постройки, впечатление, будто цветы и полотнища что-то скрывали. Порт пустынный, только корабли береговой охраны. Нет, князя мы не подозревали. Но брат дал знак, чтобы я пока оставался «секретарем». Что-то было не так. Он сам высадился на берег с большей частью саган.

Император резко отстранил меня, отвернулся. Казалось, ему вдруг стало трудно говорить.

– Грянула музыка. Упали цветы и полотнища. Открылись металлические щиты. Тысячи лет назад люди умели ловить стихию с помощью музыки, особенных ритмов. У каждой стихии – свой ритм. Предки анманцев сохранили это знание, больше того, они научились усиливать действие многократно. Человеческие шаманы умели ловить одну стихию, эти научились воздействовать на все разом. Музыка накрыла весь порт, она была везде, огромная клетка, чьи прутья проходили прямо сквозь тело. Я стоял на палубе и видел, как расстреливали моих саган. Из ружей. Я тогда впервые увидел ружья, проклятое изобретение! Никто ничего не мог сделать. Мои спутники, которые остались на корабле, тоже ничего не могли. Тоже бились в клетке. Капитан пытался отдавать приказы, но выход в море уже перекрывали корабли. Люди Империи – никудышные военные, они ничего не смогли сделать.

А на мне был перстень, амулет, скрывший стихию. Он и защитил меня от клетки. Частично. Стихия была скрыта, заперта, в таком состоянии музыка на нее почти не действовала. Я мог бы снять кольцо. Мог бы кинуться в драку. Но клетка и огонь ловила. Я понимал, что в любом случае проиграю. И я просто смотрел, как люди расстреливают саган…

Голос императора стал сиплым. Руки сжимались в кулаки.

– Никто из саган не выдал меня. А матросы и прислуга считали человеком. Меня взяли в плен вместе с людьми. Из людей никого не расстреливали, не избивали, просто согнали в кучу, вывезли с корабля. Нас даже не особенно охраняли, сбежать удалось легко. Я прятался на побережье в каких-то зарослях. Не знал, что делать. Музыка, эта проклятая музыка не смолкала. Ночью вышел в город. Все праздновали. Князь Блиссы, первый саган, предавший саган ради людей, провозгласил остров свободным государством. Конечно, они там все были крайне огорчены, что не схватили наследника, ведь ради этого все и затевалось.

В кабаках поили бесплатно. Анманские матросы гоготали, рассказывая, как расстреливали саган. Я присоединился к ним, пил с ними, слушал их, признался, что у саган был матросом и что ненавижу стихийников.

Тут император усмехнулся, вновь положил руку мне на плечо.

– Прямо там же, в кабаке, меня и приняли в команду. Я вместе с ними пел песни и клялся истребить народ демонов.

На следующий день, когда все были уже не столь пьяны, ко мне отнеслись с большим подозрением, но сагана во мне так никто и не заподозрил. Я так хотел попасть на тот корабль, потому что услышал, что он на следующий день уходит через пролив на Карвард, в один из портов Палакки. Я знаю, как устроен анманский корабль. Видел в подробностях. Мне удалось пробраться почти во все отсеки. Это машина, огромная паровая машина, работает совсем без магии. И тоже неплохо взрывается.

Когда мы подошли к побережью, я взорвал корабль. Как они горели… Никто не ушел. В последние минуты их жизни они поняли, кто я.

Его Величество улыбался, обнимая меня. Голос его звучал свирепо, но в то же время с мечтательными нотками.

– Что было дальше? – тихо спросила я, когда поняла, что больше он рассказывать не собирается.

Пожал плечами.

– Эту часть знают все. Пришел в наше посольство при дворе Ситапи Второго. Опасался, что они в сговоре с Блиссой или анманцами, но там никто ничего не знал. В порту стоял еще один анманский корабль, но я уже точно знал, в какой его части должна вспыхнуть одна маленькая искра.

– Вы забрались и на этот корабль?

– Нет, зачем? Я слышу огонь, где бы он ни был. Где-то взрываются звезды, я и их кострами согрет. Если нужно, я раздую искру, вспыхнувшую на Другом конце мира.

Король Ситапи боялся анманцев, но нам удалось напугать его сильнее. За один день и одну ночь я собрал всех саган королевства, и приезжих, и тех, кто был изгнанником, Ситапи отдал нам три корабля, две тысячи своих солдат. Эти чернокожие – отлично обученные вояки, в отличие от наших людей. Две сотни были вооружены ружьями. Еще одно судно забрали, купеческое, прибывшее из Империи. Саганы надели кольца-амулеты, заткнули уши. Эти ритмы – они не только звуки, но уши заткнуть частично помогает. Каким-то образом князя успели предупредить о нападении, но это его не спасло. Перетащить огромные резонаторы с одного побережья на другое они не успели, выслали навстречу два анманских корабля, тоже с музыкой. Хорошая была драка.

Л’лэарди Верана, вы хотите знать, что было дальше?

– Конечно!

– Я привез в Империю двух мастеров человеческой расы, родом из Палакки. Хотел вооружить нашу армию ружьями. Отец был категорически против. В конце концов мы с ним договорились, как мне тогда казалось, что хотя бы небольшое собственное производство огнестрельного оружия нам необходимо. Он согласился со мной. Но в последние годы ему были свойственны вспышки ярости. В один из дней он сжег мастерскую. Вместе с мастерами. С Грегом, с Мартом, с подмастерьями. Я считал своим долгом создать для империи механическое оружие более совершенное, чем у анманцев. Все время проводил в мастерской. У нас кое-что получалось. За день до этого я подарил Грегу небольшое владение в предместье столицы. Он с женой в Империю приехал, у него накануне сын родился. Если можно так сказать, он был моим другом.


Разумеется, я никому не рассказала о прогулке. Мама даже обиделась на мою молчаливость. Пришлось сказать, что император на долгое время был вынужден отлучиться из дворцового парка, таким образом мне удалось не солгать. Бусы тоже никому не показывала, спрятала под платьем. Зато, когда наконец закрылись двери спальни и погасли в доме огни, я бегала по комнате, я терлась о янтарь, как кошка, щекой, лбом, прижимала бусы к груди. Пусть мне сегодня приснится император!

В доме бабушки было принято рано отходить ко сну. Через полчаса после того, как все разошлись по комнатам, в ворота забарабанили. Внизу забегали слуги. Раздался гневный голос бабушки. Наконец позвали меня. Я даже испугалась. Что могло случиться?

В гостиной стоял саган-водяной, кажется, ранее я видела его несколько раз среди придворных.

– Л’лэарди Верана, Его Императорское Величество Огненный Князь передают вам пожелание добрых снов и просят принять этот подарок.

Водяной протянул мне небольшую шкатулку темного дерева, инкрустированную золотом, янтарем и еще каким-то зеленым камнем, кажется, тоже янтарем. Эта шкатулочка с императорским вензелем и символическим изображением Мирового Древа сама по себе была прелестна, но, когда я откинула крышку, ахнула даже бабушка. Внутри лежал кусок янтаря, размером примерно в половину моей ладони, вырезанный ювелиром в форме сердца, а в янтаре…

Бабочка в янтаре казалась живой. Распахнутые крылья, правые чуть изогнуты, будто под ветром, прозрачно-сине-зеленые, прорезанные черными полосками. Вставшие дыбом волосинки на ножках и брюшке. Вытянутые вперед усики. Огромная и яркая, она будто и в вязком золоте янтаря продолжала полет, только неразличимо-медленный.


Полночи я прорыдала. Не хочу уезжать из Империи, не хочу далеких диких человеческих стран, среди которых нет ни одной, равной нашей, не хочу дороги, на которой я не встречу тебя, мой император.

Можно быть скромной, можно осторожной и недоверчивой, но не могу же я быть совсем слепой.

Авердан, Дан-н-н думает обо мне. Возможно, даже не реже, чем об Эльяс. Конечно, Сибрэ-императрица – это не только смешно, но и страшно. А я бы на том берегу тоже не выдала вас анманцам, мой император. Я была бы счастлива сражаться за вас, беречь вас, отдать жизнь за вас. Не надо императорского титула, я согласна на должность шута. Только стихию оставьте.

Какие же холодные осенью ночи. Даже янтарь не греет. А бабушка, как всегда, экономит на дровах. Какие страшные дни меня ждут. Как же я боюсь – побега, того, что меня поймают, и путешествия тоже боюсь. Я ведь всего-навсего изнеженная девочка из знатной семьи, всю жизнь окруженная комфортом и слугами. Я ничего не умею – ни сражаться, ни болтать с простыми людьми на их языке. Ни даже суп приготовить.

Кто придумал, что у женщины не может быть стихии?! Кто первый отнял душу у своей жены? Кто ты, мерзавец?!

Глава 20

Все проходит, и даже бессмертные исчезают. Пепел лежит там, где был раньше костер, но на месте костра однажды родятся цветы. Эта история случилась в те незапамятные времена, когда первые дети мира были молоды и рождали новых, а человечество – всего лишь маленьким племенем в долине двух великих рек. Чудовища и боги были реальностью, а космические корабли – сказкой несбыточного будущего. Его звали Имнас, что в переводе с давно исчезнувшего языка значит «рассвет». Голубая кровь речных нимф смешивалась в его жилах с молодой и ненасытно-жадной алой. Он строил корабли, похожие на те бумажные, что человеческие дети пускают нынче в плаванье по лужам, только его кораблики из паутины, щепок и солнечного света плыли прямо к звездам и никогда не возвращались. Ничего удивительного – он был потомком первых детей Земли, он был правнук Солнца. Он так мог.

Речная нимфа, холодная и привязчивая, не считала года. Она любила неизменность. Человек, которого Имнас звал своим отцом, много лет спал в ее тинных объятиях, и в голубом хрустале воды его лицо продолжало оставаться молодым и прекрасным. Какая-то женщина каждую весну приходила на берег кричать и плакать.

– Проснись! – кричала она – Проснись!

Страшный шаман однажды привел с собой ветер, притворился огнем. Отвлечь нимфу успели ненадолго, шаман пожертвовал жизнью; но удалось украсть сына.

Мальчик молча сидел на площади в центре деревни, а люди толпились вокруг и дивились. Лицо его было белее горного льда, очи темнее ночного неба. Голубые ветки жил вились под кожей. Шелковые волосы, сизые, будто голубиное крыло, ниспадали до ног, укутывали голое тело. «Дождь! – шептали селяне воодушевленно. – Если сжечь Великую Кровь, пойдет дождь!»

И дождь шел. Крупными каплями слез мать-нимфа обнимала сына, маленькими снежинками жалила людей; однако вдали от своего водоема была бессильна. Уже тогда маленькое племя людей знало войну. На златогривом степном жеребце прискакал в деревню Вождь с алым плащом за спиною; селяне убегали от его воинов, оплакивая шамана. «Великая Кровь! Подарок Богов!» – радовался вождь, укутывая мальчика своим плащом.

Сидя на коне за спиною вождя, мальчик вдруг обернулся. «Твой янтарь еще не застыл, – шепнули бесцветные губы. – Лети сквозь стекло, бабочка». И видение распалось на блестящие капли воды.

Океан капель. Я захлебывалась, я тонула, отчаянно молотила руками и ногами, стараясь всплыть.

Не могу прокашляться. Потолок спальни. В горле действительно вода. Окно распахнуто настежь, оттуда потоком дождь, с моей подушки течет вода, волосы слиплись в сосульки. Я бросилась закрывать окно. Пол тоже мокрый. Где-то далеко-далеко за тучами, за дождем рождался алый рассвет. В комнате уже можно смутно различить мебель и даже рисунок на стенах.

А по оконному стеклу течет вода. Окна закрыты, но вода течет. С моей стороны окна. Заливает подоконник, капает на пол. И каждая капля живая. Не могу объяснить, как это. Но вода смотрела на меня.

Я не смогла даже закричать. Вода просачивалась сквозь стекло и заливала пол. Ударяясь в окно, капли звенели какие-то буквы, слова.

– Аста-а-анса чела-авека-ам. Ле-ети сква-азь стекла.

* * *

– Как мог дождь залить весь пол по щиколотку? – возмущалась бабушка. – Нет, я уже не надеюсь дожить до того момента, когда она найдет жениха и уедет с глаз моих. Я умру раньше.

Я не стала рассказывать им о рассветном госте – а это был именно гость. Вода. Даже маме не рассказала, хотя прибежала к ней в комнату, разбудила, обняла и долго стучала зубами, не в силах вымолвить ни слова. Сразу же после завтрака собралась и уехала в больницу. Как странно, что именно это место, где страдают и умирают, стало для меня убежищем, местом отдыха!

Правда, когда я поднималась по лестнице, знакомая сестра милосердия здорово меня напугала:

– Она умерла!

Я сразу поняла, что речь идет о Поляте, чуть не развернулась на полпути, чтобы убежать в парк и там рыдать. Впрочем, скорее всего, женщина сказала «умирает», а мне почему-то послышалось Другое. Разница все же существенная. Полята вновь стонала от боли, ее рвало в подставленный сестричкой таз, но она была жива.

– Ей рыбу принесли, – пояснила сестричка. – Она съела много жирной рыбы, хотя доктор запретил.

Я дождалась, пока она уйдет, прежде чем привычно расстегнуть под рукавом эскринас. Только в больнице я чувствую себя не мошенницей, решившейся украсть чужое, а той, которая владеет стихией по праву. Только у постели Поляты я чувствую себя полезной и сильной. За это, наверное, и привязалась к ней.

По сути, я и лечить-то не умею. Просто отдаю больной свои силы, а уж человеческий организм, более умный, чем я, что-то с этой силой делает.

Почти весь день просидела у Поляты. Думала о сне. Очень много странного. У меня есть сны, которые просто сны. А есть – где «почти наяву». И я точно знаю, что это не сны, я в своих ночных полетах видела много такого, о чем просто не могла знать. Например, задолго до приезда в столицу я полюбила летать в прекрасный город, в особенности мне нравилось одно здание. Абаркада. Я знала ее во всех подробностях задолго до того, как увидела наяву. Сном это не объяснишь.

Так вот, сегодня было путешествие. Не сон. И в ту ночь, когда я видела собственную могилу, разрытую тысячи лет спустя, – тоже не сон. Что же все это значит? Холодно, жутко… Но нить янтаря под платьем греет. И когда ближе к вечеру меня вновь пригласили на аудиенцию к Его Величеству, я не заподозрила ничего дурного.


Личный кабинет императора так мал, что в него едва поместились трое: я, Его Величество и горбоносый. Желтые стены, письменный стол, портрет какой-то женщины, в узком окне – желтая столица. Два кресла, меня попросили сесть, как ни странно, в более роскошное, чьи подлокотники и верхняя часть спинки представляли собой иглы хрусталя, сплетенные вместе серебряным кружевом. Горбоносый встал за спиною государя. Он держал в руках исписанные листы бумаги. Я улыбнулась императору, погладила янтарные бусы. Мне хотелось поблагодарить его за подарок, но выражение лица Авердана было столь мрачно, что я не смогла выдавить из себя ни звука.

Он кивнул горбоносому и отвернулся от меня, делая вид, что целиком поглощен чтением каких-то документов на столе. Брат императора прокашлялся.

– Л’лэарди Верана, Его Величество пожелал видеть вас, чтобы прояснить некое чрезвычайно важное обстоятельство, касающееся вашей и его чести.

Я тщетно пыталась поймать взгляд императора.

– Л’лэарди Верана, я очень прошу вас быть правдивой, ведь это очень важно и для вас, и для Его Величества. Вы готовы отвечать на мои вопросы?

– Да, разумеется.

– Вы обещаете отвечать честно?

– Да, – я нервно стиснула руки.

– Л’лэарди Верана, зачем вы приезжали на фрегат императорского флота «Крылатый» семнадцатого числа прошлой касады?

– Н-на фрегат «Крылатый»? – переспросила я. Так и знала, что мне это аукнется. Но кто проболтался?

– Вы были на этом корабле?

– Да.

Император поднял голову.

– С какой целью вы туда приезжали?

– Посмотреть на корабль. Я никогда в жизни раньше не была на настоящем корабле, а мой отец был моряком. Я всю жизнь мечтала.

– В чьем сопровождении вы прибыли на корабль?

Загоняю ногти в ладонь. Сказать, что с мамой? Мама меня не выдаст, но врать не умеет. Запугать ее легко. А у них, наверное, есть свидетель.

– Я прибыла туда, – говорю, осторожно подбирая слова, – по приглашению л’лэарда Ильруса.

Горбоносый пожевал губу, поднял брови:

– Вы уверены в этом, л’лэарди Верана? – В его голосе мне отчетливо послышалась издевка.

– Да.

Император откинулся на спинку кресла так, что его ножки заскрежетали по паркету. Горбоносый успокаивающе положил руку Авердану на плечо.

– Еще раз – вы уверены в этом, л’лэарди Верана?

– Разумеется.

Не хочу подставлять Велана. Если здесь прозвучит его имя, императорская немилость ветреннику обеспечена.

– Лживая ш-шутиха! – рыкнул, не выдержав, император. По его оговорке я поняла, что он хотел обозвать меня еще более резко, возможно, нецензурно, но в последний момент сдержался.

– Мне бы хотелось знать, почему меня об этом расспрашивают? – Иду в наступление. – Да, там была какая-то нетрезвая моряцкая вечеринка с участием певичек и, простите, падших женщин! Я об этом не знала! Я думала, мне просто покажут корабль, я потрогаю штурвал, увижу своими глазами кают-компанию, трюм и уплыву домой! А они меня заставили петь!

Я понимаю, что присутствие невесты императора в подобных сборищах недопустимо, и это ужасное пятно на моей репутации. Ужасно сожалею о том своем поступке. Но теперь я уже ничего не смогу с этим сделать!

– О том, что садились морякам на колени, тоже сожалеете? Или вас заставили? – Ледяной голос императора.

– Что? – Я вскочила. – Какая мерзость!

– Сядьте, л’лэарди Верана. Действительно, мерзость, – горбоносый, спокойно. – Вы садились морякам на колени?

– Нет!

– Обнимались с ними?

– Они были все пьяные и вонючие!

– Отвечайте на вопрос.

– Нет!

– Лжет, – процедил император. – Л’лэарди Верана, да будет вам известно, что вы сидите в кресле мастера Гукардта, и любая ваша ложь меняет цвет кристаллов.

Я сдернула руки с подлокотников. Вот демоны. Горбоносый покачал головой, будто досадуя на несдержанность Его Величества.

– Вы обнимались с кем-нибудь из присутствующих в тот вечер на корабле?

– С певичкой. Не помню, как ее зовут. Она мне аплодировала, а потом полезла обниматься. Пьяная была.

– Хорошо, – с явным сожалением вздохнул горбоносый, вынужденный принять мой ответ за правду. – И все же остается открытым вопрос, кто вас сопровождал на корабль. О л’лэарде Ильрусе вы солгали.

Я молчала, опустив голову.

– Его имя – л’лэард Трагад, не так ли?

Пусть бы я накликала беду на свою глупую голову, но так подставить своего единственного друга!

– Что вас связывает с этим саганом, л’лэарди?

– Детская дружба, – тут не лгу. – Когда-то в детстве мы вместе угнали лодку.

– А кроме дружбы? – продолжил допрос горбоносый.

Какой сложный вопрос.

– Он был единственный из всех саган, который не отвернулся от меня, когда поползли слухи о вашей немилости, и когда мать л’лэарди Риннэн старалась настроить против меня свет, он заступался. Я ему очень благодарна. Но в то неловкое положение на корабле поставил меня именно он. Потом он попытался примирить меня с л’лэарди Риннэн. Мы оба ветренники. Он мне как брат.

– Связывают ли вас с л’лэардом Трагадом какие-либо романтические либо интимные отношения?

Горбоносый был один из немногих земляных, мне симпатичных. До сего момента.

– Я люблю его как брата. Не знаю, настолько такое чувство интимно. Он познакомил меня с сатаной, которая станет его невестой.

Кристаллы под мои пальцами не помутнели. Перевожу дух.

– Правда, – негромко роняет горбоносый.

– А вы разочарованы? Так хочется обвинить меня в измене Его Величеству? Так я не просилась в невесты, он сам меня выбрал. Как же так? То его развлекает шутиха, то он недоволен, что шутиха не как праведная л’лэарди себя ведет! Очень достойно императора читать грязные доносы! Я бы никогда не попросилась к вам в невесты, да меня никто не спрашивал! Я не клялась в верности и ничего не обещала! И я больше не буду отвечать на ваши вопросы. Мои чувства – только мое дело.

– Придется, л’лэарди Верана, – горбоносый непробиваемо спокоен. – Вам придется ответить еще на несколько вопросов. У вас были романтические либо интимные отношения с кем-нибудь из саган либо мужчин человеческой расы? Отвечайте прямо. Только да или нет.

Я молчала, опустив голову. Велана, кажется, немного вывела из-под подозрений, теперь лучше совсем ничего не говорить.

– Л’лэарди Верана, своим молчанием вы сделаете хуже только себе.

Лишь бы не Велану.

– Поверьте, вам лучше сказать правду, даже если она кажется вам опасной. Его Величество уважает правдивость и смелость. Ваша честность может смягчить его сердце, а недомолвки и ложь вызовут гнев, который может быть чреват для вас страшными последствиями.

Правда хуже. Во-первых, его вопросы опять наведут подозрение на ветренника, во-вторых, вдруг он спросит нечто, касающееся стихии?

– Л’лэарди Верана?

– Выйди, – вдруг приказал ему император.

– Но…

– Выйди!

– Ваше Величество…

Император поднялся с кресла. Так глянул на горбоносого, что тот послушно шмыгнул за дверь. Мы остались наедине. Я тоже поспешила встать.

Он был в ярости. Суженные глаза пылали – больно смотреть.

– Все это время, – заговорил он, – я ждал хотя бы смущения, румянца стыда на ваших щеках. Нет. Вы так спокойны и уверены, защищая свое право на… отношения с моряками и другими мужчинами… так безмятежны, говоря о вечеринке с «падшими женщинами», будто в этом происшествии не было для вас ничего шокирующего. Удивительно.

– Я сожалею, Ваше Величество.

– А я ведь верил, что эта грязная история – выдумка, бред какого-то сумасшедшего. Готов был поклясться, поспорил с братом. Скажите, это ведь не единственная пикантная история в вашей жизни? Что было еще? Позабавьте вашего императора еще историей. Мне ведь все равно донесут.

– Даже если вы император, это еще не значит, что вы можете разговаривать с л’лэарди в таком тоне и так оскорблять.

– Вы не л’лэарди, – прошипел мне в лицо. – Вы дешевка для моряков!

Его лицо, шея, руки налились краснотой так, что, казалось, вот-вот полыхнет. Толкнул меня с силой, я ударилась затылком о стену, в голове зазвенело, две секунды ничего не соображала. Раскаленные ладони на моем бедре, уже под юбкой, стягивает трусики, я молотила кулаками по его плечам, кричала «отпустите!», рядом был письменный стол, случайно моя рука наткнулась на канцелярский нож, резанула ему по щеке и себе по запястью:

– Я убью вас или себя!

Он зарычал, перехватил мою руку, тут в кабинет вбежал горбоносый:

– Авердан, оставь ее, прошу тебя!

Пару секунд я думала, император меня просто придушит. Наконец он медленно отошел. Попытался стереть кровь с пальцев, но только размазал по ладони. Я не чувствовала боли от пореза, но крови было много – и весь рукав императору испачкала, и воротник, и себе платье.

Его Величество развернулся и хлопнул дверью.

– Вы арестуете меня? – спрашиваю у горбоносого.

– Его Величество не отдавал такого приказа.

– Ну тогда я пойду.

В коридоре завязала шаль так, чтобы скрыть испачканную часть платья. На минуту в безлюдном уголке расстегнула браслет, пустила ветер бежать по венам, запечатывать кровь. Уже смеркалось, но карету я отпустила. Мне было необходимо пройтись пешком.

Возможно, когда я приду домой, там меня уже будет ждать стража. За покушение на императора положена смертная казнь.

Глава 21

Ночь – время свободы. День – гробовая плита. День – время, когда приходится с приветливо-невозмутимым видом разговаривать с людьми, которым ты ненавистен, но которые не стесняются это показывать. Я понимаю, как тебе тяжело, мама.

– Прости меня, мама.

Она слабо улыбается. В последние дни она веселей – поверила в благосклонность ко мне императора.

– Ты не виновата. Твоя бабушка – плохой человек. Она меня ненавидела до проклятий. И тебя из-за меня не любит. Ты не видела, как она расстроилась, когда Его Величество прислал подарок. Ходила и все спрашивала: «За что? Не красавица, не умница. Ордена за наглость нынче дают!»

Сжимаю мамину руку. Я извинялась не за бабушку – за то, что еще только будет сегодня на ужине с императором.

Хотя в утренней бабушкиной выходке тоже есть моя вина. Я опоздала к завтраку минут на двадцать. Бабушка на меня набросилась за недисциплинированность, неуважение, сказала, что завтрак мне не положен, в конце закричала чуть ли не в истерике: «Уберите ее, я не могу ее видеть, у нее отвратительные глаза!» – и выбежала из столовой.

Догадываюсь, почему «не могу видеть» и «отвратительные глаза». Я всю ночь была ветром, я сотворила настоящую магию. Это не могло не отпечататься на моем облике.

Странная мы раса все же, саганы, – удивительно, как до сих пор не переубивали друг друга. Земляных на самом деле два вида. Те, которые в большей мере – плодородная сила земли, те, кто несет в себе каплю водной стихии. Как Эльяс, Кахалитэ. И есть истинные, дети первозданной земной мощи – воплощение недвижности, незыблемости, мертвого холодного молчания. Как Крорны. Как бабушка. Ветер в их видении – ошибка природы, неприятность, которой не должно быть. Когда они его замечают, конечно. По большей части для них эта стихия невидимая, даже как бы несуществующая, настолько чуждо их сознание воздуху.

Мой папа не особенно любил встречи с собственной матерью. Во время единственного ее приезда, который я помню, он был все время раздраженный, уставший и под конец даже заболел. А саганы-мужчины не болеют почти никогда.

Каково это было – день за днем видеть, как в твоем доме, на твоих коленях подрастает, набирается сил и характера воистину отвратительное, глубинно враждебное тебе существо – и это твой сын. Другой вопрос, зачем вообще земляной было выходить за воздушника и как они с дедушкой уживались.

Наверное, все-таки именно бабушку стоит поблагодарить за то, что я сохранила стихию. Думаю, папа испытал, каково это, когда твоя суть – это грех, который во что бы то ни стало надо из тебя выцарапать. Он не смог причинить такую же боль мне вопреки всем древним законам.

Мы с мамой подъезжаем ко дворцу.

– Какие они все красивые, – шепчет мама, сжимая мою руку.

Сегодня невесты особенно нарядны. У Эльяс необычная прическа – на ее голове целый город, ажурные башенки, золотые шпили. Риннэн плывет в серебряных шелках, белые волосы ее увиты бриллиантовой сетью, падают на спину, как драгоценный плащ, волочатся по паркету. Кахалитэ в нежно-зеленом, струящемся, увенчана изумрудной диадемой.

На нас с мамой все оборачиваются, никто не подходит, шепоток слышится за нашими спинами. Мама красива и нарядна, но лицо уж очень испуганное. Потому что я в сером будничном платье, которое могла бы надеть и горничная в рабочий день. Да, это оскорбление для Его Величества и всего общества – явиться на званый ужин в таком виде. Но падшая женщина не может появиться в общество в другом наряде. По статусу не положено.

Мама пыталась меня отговорить, я сказала ей, что этим вечером так и надо, она мне почему-то поверила, а вот теперь в ужасе. Но раз она рядом, я не могу держаться обособленно от тех, кому неприятно мое общество, – она не должна из-за меня стыдиться. Сегодня им придется меня потерпеть. Подошла к л’лэарди Риннэн, присела в книксене перед ее матерью, протянула руку ей: «Как я рада вас видеть», водяная от неожиданности позволила взять себя под локоть. Я начала говорить о тех больных, которых она тоже видела, ее мать вынуждена была заговорить с моею. Явился император. Посмотрел на меня – лицо опять налилось краснотой, правый глаз задергался.

Мой император, знаете ли вы, что для меня ваша немилость – тот яд, который лечит? Я не спала ни секунды этой ночью. Я позвала с моря пять ветров и всех заперла в своей комнате. Я вязала сквозняк за сквозняком тот самый кнут, которым Велан едва не убил соперника на стихийных играх. Сила в моих руках, вырвись она неосторожно, способна была в щепки разнести весь дом. Когда я на рассвете распускала связанное, кончик кнута снес вершину любимой бабушкиной яблони.

Мой император, будьте жестоки, прошу вас. Ничто не делает меня слабее и безвольней, чем ваша нежность.

– Почему вы так неприлично одеты? – Риннэн смирилась с моим присутствием.

– Его Величество немилостив ко мне. Я стараюсь как можно меньше привлекать его внимание.

– Поздняя осень. У л’лэарди Цветочницы увяли все розы и фиалки, ей больше нечем украсить себя! – это Эльяс.

Мама покраснела, ответила ей неожиданно резко:

– Сегодня последний вечер Недели Памяти Авердана Пятого. Моя дочь не решилась одеться ярко!

– Поздняя осень! Как поэтично! Вы угадали мое настроение! – говорю златовласке улыбаясь.

Все-таки она очаровательна.

– Говоря по правде, это безобразие, – вмешалась мать Риннэн. – Я не отрицаю скромности, но такой вид – это уж что-то выходящее за рамки. Я считаю, что это просто неприлично.

Мама покраснела, не зная, что ответить. Мне стало очень больно за нее.

– Вы любите старые легенды, л’лэарди Риннэн? Давным-давно, в незапамятные времена, к одному из человечьих князьков явился вождь маленького народа саган с предложением заключить торговый и военный союз. Тот князек был облачен в шелка, меха, украшен сотней бантов и побрякушек, а вождь Улар, предок Первой Императорской Династии, одевался в холщовую рубаху, штаны да изношенные сандалии. Князек посмеялся над вождем и велел его бросить в темницу, может, вы все-же помните эту легенду и чем все закончилось? С тех пор-то во всем мире считается дурным тоном смеяться над одеждою гостей, какой бы скромной она ни была.

– А вы вовсе не скромны, л’лэарди Верана, – усмехнулась старшая л’лэарди Риннэн. – Вы ведь не могли не понимать, что подобный выбор наряда привлечет к вам всеобщее внимание, не так ли? Насколько мне известно, вы отнюдь не скромница и любите привлекать внимание, будь то внимание общества или простых моряков.

Хм. Зря она проговорилась.

* * *

Когда Его Величеству приносят шкатулку с рубиновыми кольцами, все невесты перестают дышать, их родители тоже. Бледнеет даже самоуверенная Эльяс. Он называет три имени. Я пытаюсь понять, не ослышалась ли, ибо моего среди них нет. Он будто забыл о моем существовании. Весь ужин старательно избегал меня даже взглядом.

– Ваше Величество, а как же мое кольцо?

– Ваше кольцо, л’лэарди Верана?

– Я не могу быть более вашей невестой – боюсь, я недостаточно чиста для этого! Прошу Ваше Величество освободить меня от этого звания.

По гостиной шорохом ветра пронеслось «ах», все придворные замерли в жадном молчании. Никому не прощу поношение меня шлюхой. Даже императору. Не собираюсь молча глотать подобные оскорбления и продолжать улыбаться. Пусть накажет меня и за эту дерзость, если захочет.

– Л’лэарди Верана, я прошу прощения за сказанные вчера слова, – негромко. Сквозь зубы. Огненный взгляд приглушен толстым слоем пепла.

Император извинился. Этого я точно не ожидала. Слов не нашлось. Молча склонилась в поклоне настолько глубоком, насколько могла.

* * *

– Ты ничего мне не рассказываешь! Что все это значит? За что он извинялся? Я скоро сойду с ума! – причитала мама чуть ли не в слезах и трясла меня за плечи. – Почему ты мне ничего не рассказываешь, как другие девушки своим матерям?

Я угрюмо молчала. Я была очень недовольна – и собой, и Его Величеством.

* * *

Приехав домой, я уселась за письмо к Риннэн. «Мне нужен друг. Могу ли я писать вам откровенно?»


Они не смогут отказаться от моей откровенности, если им зачем-то были нужны хлопоты по донесению до императора моего поведения на корабле. Теперь я вспомнила, Велан мельком упомянул, что его друг и сослуживец водяной в каком-то там родстве с генералом Риннэном.

* * *

Семь ночных божеств, семь темных воплощений Богини взошли над горизонтом, и лес окрасился во все оттенки волшебства: желтые блики Ае, красные острые лучики Юты, серебро Лум. Три небесных лика из семи попали в чай и одна большая звезда. Я глотнула космического напитка. Чай был тот, который обычно заваривают перед охотой, семи ночных трав. Звякаю фарфором с золотым императорским вензелем о блюдечко, запрокидываю голову. Большая звезда подмигивает. Есть легенда, что звезды – это боги других миров. В детстве, когда я узнала, что Богиня не любит женщин-магов, ночами я стала высматривать среди звезд другое божество, более снисходительное. Но, может, сестры-луны примут меня под свое покровительство? Они вроде не против греха.

В лунном свете все изменчиво и зыбко. Мама кажется совсем юной. Собравшиеся вокруг саганы – теми таинственными бестелесными духами природы, которыми были когда-то их далекие предки. Звякает фарфор, фыркают ящеры, завязываются негромкие беседы. Император сидит на краю ковра, на котором разложена легкая закуска. На ковре и на его плече – две длинные полоски света. Это из двух зажженных окон деревянного охотничьего домика, спрятавшегося между деревьями.

Никто не торопится. Надо дождаться, пока за горизонтом истает последний красный луч. Богиня не покровительствует охотникам. Ей ненавистны муки невинных зверей. Но с тех пор как саганы приняли из рук человеческих и вкусили не только хлеб, но и мясо, мы стали грешны и больше не живем по Ее заветам, хоть и чтим Ее волю, и боимся гнева Ее. Поэтому, в отличие от людей, мы охотимся только ночью, дабы не показывать Ее солнечному лику жестокость, творимую нашими руками. Сестры-луны, Ее темные воплощения, охочи до кровавых забав. Жалость им неведома: пусть кипит кровь, рвется от бега сердце, купаются в бледном свете подлые заросли кустарника – спасение или западня; слабый шорох – смерть стоит за кустом или дуновение ветра? Пусть побеждает сильнейший!

– Вы дозволите, Ваше Величество? – решительно вмешалась в тишину мать одной из невест, подталкивая дочь в спину. Сегодня нас осталось шестеро, по двое в каждой стихии: Эльяс и Кахалитэ – земляные, Риннэн и черноволосая Мигдаль – водяные, а ветренница, кроме меня, – эта маленькая блондинка, которую я если и замечала, то завидовала способности быть всегда незаметной, почти невидимкой.

– С удовольствием, – ответил император.

И ветренница поднесла к губам флейту. Это была солнечная мелодия, одна из созданных для восхваления Богини. И никто ее не играл так, как эта дева. Это было легчайшее касание солнечным лучом обнаженного плеча, это золотой прогретый воздух лета, безмятежность ярко-голубого неба, детство, первое лето детства, полет пчелы.

Горизонт укрылся тьмой. Флейта замолчала. Я все это время подбиралась к ветреннице, как загипнотизированная, и нашла себя стоящей за ее спиной. К стыду своему, не помню даже ее имени. Она знает о ветре больше, чем я, несомненно. Она летала. Снимала браслет. Мне казалось, я ее разгадала. Чувствовала одновременно и восхищение – и ревность, да. К стихии. Я должна найти способ с ней поговорить.

Общество взорвалось аплодисментами.

– Это было прекрасно! – восклицала Эльяс.

Император поцеловал ветреннице руку в знак восхищения. Дева смутилась, казалось, ей не в радость всеобщее внимание. Пыталась спрятаться за спину матери.

Тем временем император поднялся с ковра.

– Пора, л’лэарды и л’лэарди!

Начиналась охота. Саганы взбирались на ящеров. Мы с мамой замешкались, не зная, что делать. Верховых ящеров у нас не было – приехали в карете, как и некоторые из присутствующих. Правда, в охотничьих костюмах. Зачем нам одежда именно для езды, я не знала, но тетя Кармира сказала, что на охоту все одеваются именно так, а она в этом куда опытнее нас. Необходимо сделать все, чтобы выглядеть безупречно в глазах Его Величества.

Императорское извинение легло на мои плечи тяжелым грузом – обязанностью не быть ни в чем виновной перед ним. В который раз я клялась себе быть тихоней и ни во что не впутываться. Строжайше соблюдать этикет. Оделась, как подобает императорской невесте и знатной сагане: модный синий шерстяной костюм для верховой езды, выбранный с помощью Доротеи, – наши сбережения стремительно таяли, опять пришлось залезть в банковский счет. Мама, несмотря на мои уговоры, не стала покупать себе обновку, весь день старательно штопала свой старый, давно уже не модный костюм.

Мой костюм состоял из короткого жакета, плотно облегающего талию, и очень широкой юбки, которую при ходьбе полагалось скреплять на боку специальной булавкой. Под жакет мама купила мне тонкую сорочку мужского покроя, шею я спрятала под тонким шелковым шарфом. Под ним – янтарные бусы, у мамы нашлись серебряные сережки с кусочками светлого янтаря. Вместо броши приколола букетик – желтые листья, оранжевая веточка рябины, голубенькие бумажные незабудки. Еще один осенний букет – на серую шляпу. Серые короткие перчатки завершали туалет. Пожалуй, теперь я выглядела уместно.

– Он не выгонит тебя, – сказала Кармира, оглядев меня с ног до головы. – Ты джинка. Мам! Что ты скажешь, если Сибрэйль станет императрицей?!

И она оглушительно захохотала.

– Упаси Богиня! – крикнула бабушка.

Я наблюдала за тетей и все никак не могла ее понять. В этот миг решилась задать самый интимный для сагана вопрос:

– Тетя, а ваша вторая стихия – огонь?

Она от неожиданности аж поперхнулась.

– Вторая стихия? Твоя, вероятно, бестактность!

Ну да. О второй стихии не принято говорить вслух. Считается, что тот, кто знает вторую стихию сагана, – знает о нем все. Вторая – она не про магию, не дает власти, не отражается во внешнем облике. Вторая – нечто про душу, неслышимая спутница первой. Тень, призрак, намек. Спасение от безумия первой, как утверждают некоторые ученые мужи.

Кармира, ну конечно. Богиня вулканов, землетрясений и прочих катастроф.

Моя вторая, кстати, – водная. И это нехорошо, говорил когда-то отец. Ветер летит, вода течет, и никакой стабильности, никакого постоянства. Пусти прочные корни, Сибрэ, зажги свой огонь.

* * *

К нашему с мамой счастью, некоторые саганы остались на полянке – в частности, принцесса Варагад, еще двое пожилых л’лэарди и – дядя императора, тот самый, спасший его когда-то на турнире. Старый огненный сидел на ковре, скрестив ноги, и пыхал ароматным дымом из деревянной изогнутой трубки, которую он держал во рту. Варагад по-семейному бранила его за «эту иноземную дикарскую привычку». Старик только усмехался.

– Ах, я столько с ними жил, что и сам уже дикарь!

Тем не менее одет он был роскошнее даже императора. Его величество облачился в самый простой охотничий костюм – серая куртка, плотные штаны, высокие сапоги, кинжал на боку в потертых кожаных ножнах; дядины одеяния расшиты были золотом, на каждом пальце – по перстню с самоцветом, рядом лежала трость с темным камнем в наконечнике. С этой тростью старик никогда не расставался.

– Л’лэарди Верана, почему вы не поехали со всеми? – вопросила л’лэарди Варагад, оглядев полянку острым взором.

– Я не умею ездить верхом, Ваше Высочество, – вздохнула я, завидуя уехавшим. Ах, как должно быть приятно мчаться на ящере по осеннему лесу вслед за Его Величеством. Ветер, скорость, лук в колчане за спиною. Белая вуаль, обернутая вокруг щегольской черной шляпы Эльяс, развевается за спиной, златовласка хохочет, златовласка точнее всех отпускает стрелы, и взгляд императора снова полон восхищения…

– Не умеете ездить верхом, вот как? Это удивительно для саганы в наше время.

– А я вот за столько лет тоже разучился, – хмыкнул огненный, не вынимая трубку изо рта. Похлопал по ковру рядом с собой:

– Садись, дитя. Будем ждать наших кровожадных охотников.

Я не стала перечить дяде императора, покорно присела на почтительном расстоянии от старика. Он зачем-то изогнул шею, заглядывая мне в лицо.

– Людишки бывают занятны, бывают. Но только среди саган начинаешь жить, дышать! Я уж и позабыл, какими бывают наши невесты. Разве этот трепет бури под тонкой кожей сравнится с глиною смертных, хоть какой прекрасный сосуд ты из нее ни вылепи? – Старик взял меня за руку. – Сколько ж лет я не видел таких дев, как ты? Век! Мать моя Богиня, век! У человеков за столько времени пять поколений сменяется.

– Да, много лет прошло, – сдержанно согласилась Варагад.

– Век назад мой брат, наследный принц, затеял первый свой отбор невест. И когда он кружился на балу с прекрасными девами, в тот вечер меня, его брата, сына того же отца, арестовали по подозрению в государственной измене. Хе! По закону император обязан биться за трон с каждым огненным, кто бросит вызов, но мой брат – не секрет, что всегда был трусоват. Я знал, что он сделает все, чтобы устранить меня до боя…

– Поэтому решили действовать первым? – язвительно уточнила Варагад.

– Ложь, все ложь, моя дорогая. Меня оклеветали, – спокойно ответил старик. – А императору Авердану Четвертому, моему отцу, было выгодно поверить лжи, ибо, конечно, он хотел трона для законного сына, а не для бастарда, рожденного смертной. Я бежал из тюрьмы с помощью друзей. За мной охотились много лет, выслеживали в дальних странах, потом устали. Но, говорят, Его Величество до смерти вздрагивал при одном упоминании моего имени, хе-хе.

Воцарилась неловкая тишина. Понятно, что огненный оскорбил покойного императора – такое должно караться. Две пожилые л’лэарди отошли подальше, принцесса Варагад сделала вид, что очень увлечена раскопками в своем дорожном несессере, я подумывала о том, чтобы отсесть. Это было бы прилично. Но отчего-то жаль старика.

И тут тишину разорвал испуганный женский визг. Варагад вскочила на ноги.

– Держу пари, кто-то свалился с ящера. Ни разу на моей памяти охота не обошлась без травм. Сомнительное удовольствие эта ваша охота. Я поеду. Приведи мне ящера! – кивнула молодому слуге-человеку. Подхватила свой несессер. Говорили, принцесса хорошо разбиралась во врачевании и всюду возила с собою дорожную аптечку.

– Пожалуй, я тоже съезжу, – сказал дядя императора, поднимаясь с ковра.

Они быстро исчезли на тропе, скрытые деревьями. На полянке остались две пожилые саганы и мы с мамой. В лесу опять кто-то закричал. Ветер был тревожен. Слабый, негромкий, но не ластился, как обычно, не играл – бил по лицу, раздраженно шипел в уши. Пахло как-то странно. Свежестью, грозой, тревогой.

– Я в кустики, – шепнула маме. Она упрямо пошла следом. Тоже чего-то боялась. Спрятавшись за дерево, я аккуратно расстегнула браслет. Вдохнула запах осеннего леса. Прелая листва. Грибы, горькие ягоды. Мелкий зверек с мокрой шерстью. Забился под куст. Напуган.

Дальше, дальше. Соленый, металлический привкус. Кровь? Спокойно. На охоте именно так и положено пахнуть. Другое. Существа, которые пахнут злостью.

Голоса.

– Сто-о-ой!

– Что происх…

– Ваш Величес…

– Они везде…

– Быстрее, Ваше Be…

Обрывки. Что ветер смог донести. На охоте, наверное, так и положено. Кричать «Быстрее, зверь уходит» и тому подобное.

– С ума сошла, немедленно застегни! – мама сжимает мое запястье, силой уводит обратно, к ковру.

– Мам, мне почему-то кажется, что-то не так. Там у них что-то случилось, на охоте. Дай послушать!

– Нет, я тебе говорю! Представь, что будет, если кто-нибудь заметит! Я с тобой умру.

Мы возвращались к поляне, как вдруг над нами кто-то злобно заклекотал. Я запрокинула голову. На нас с мамой падала огромная хищная птица. Когти в лунном свете сверкали, будто железные ножи. Глаза – стеклянные бусины. Изогнутый клюв.

– Богиня!

Не долетев до нас, птица взмыла, стремительно пронеслась над поляной, будто высматривая кого-то – и снова бросилась к нам с явным намерением вцепиться в лицо. Ее глазки-бусины. Ее перышки прозрачные. Ее странно быстрый полет. Не птица это была.

Дух ветра.

Джинка.

Ее когти. Мои глаза. Все произошло в секунду. Я поняла, куда она целится. Лес был в двух шагах, охотничий домик – бежать и бежать. Прыгнула в кусты. Лицом и руками по колючкам, съеживаясь, сворачиваясь в комочек под ненадежным покровом веток.

С сильным опозданием поняла, что слышала треск ниток на моей спине. Это коготь скользнул. Одно мгновение, всего одно разделили нас с птицей…

Отчаянно кричит мама. Выглядываю. Джинка снова падает с неба.

– Мерзкая тварь! – кричу ей, чтобы отвлечь от мамы, и бросаюсь веткой.

Хоть бы мама догадалась бежать к дому. Джинку пока интересую больше я, но мама торчит среди поляны и кричит: «На помощь!», как самая легкая добыча на свете. Щелкаю застежкой браслета. Что еще остается. Если «на помощь» прибегут саганы, мне конец. Если нет – возможно, тоже.

Воздух задрожал от злобного клекота. Теперь она бросилась ко мне, не ведая сомнений и не отвлекаясь на всяких визгуний. А я бросилась в чащу.

* * *

Понятия не имею, как победить джинку. Я воздух, она воздух – чего нам враждовать? Почему она хочет меня убить? Сверху раскидистые кроны, внизу кусты, под ними я, на четвереньках, цепляясь за все проклятой юбкой. Надо мной – она, клекочет, шуршит в листве. Не хочет на землю, продираясь сквозь ветки, и это мое спасение. Воздушные джинки, насколько мне известно, не любят тесноты, преград и близости к земле.

Ветер мой и не мой. Ее перья пахнут тучей, вьюгами, дождем. Я бы зарылась в них лицом, я бы дышала ими, как дышат счастьем. Почему она злая? Вихревой кнут, мне кажется, был бы неплохой защитой. Разрубил бы крылья, ободрал бы перья. Я бы не пожалела, если надо защищать жизнь. Но если кто из саганов все ж прибежит на помощь да увидит заклинание?

Пока я в относительной безопасности – решила просто тихо сидеть. Слушать, что в лесу происходит, пытаться с джинкой поговорить. От поляны пришлось отбежать довольно далеко вглубь леса – пока не встретились достаточно густые и защищенные заросли. Ух, как страшно, когда коготь в миллиметре от уха! Ветер выл за спиной, замедлял ее полет. Сейчас он так раскачивает деревья, что, кажется, вот-вот выдерет с корнем.

– Л’лэарды! Сегодня в качестве добычи у нас достойный зверь! Продолжаем охоту, л’лэарды! – далеко-далеко кричит император.

– Щиты!

– В круг!

– Не убивайте их! Золотом и магией награжу за живого!

– Ага, лучше пусть они нас убивают, – бормочет тихо кто-то несогласный с высочайшим повелением.

Вопрос, от которого прыгает сердце, хриплым голосом огня:

– Где Сибрэйль?

С другого конца леса:

– Моя дочь! На нее напал демон! Сибрэ, ау-у-у!!! Сделайте же что-нибудь!

– Л’лэарди, я прошу вас, идите в дом. Мы непременно разберемся.

Слава Богине, мама жива и невредима. И, кажется, недалеко отсюда. Значит, я отбежала на совсем малое расстояние.

Моя птичка-смерть куда-то сорвалась лететь. Успею добежать до поляны? Страшно. Рискну.

Бабахнуло взрывом. Не клекот уже – крик боли.

– Пшла!

Огонь. Неподалеку пахло огнем и чем-то противным, неведомым. И чье-то бормотание – непонятная считалочка. Когда я пробивалась сквозь заросли, спасая жизнь, мне вовсе не казалось невозможным здесь спрятаться. Но вот теперь даже не знаю, как выбраться. Кругом одни иглы, темно, ноги скользят на палой полусгнившей листве. И боюсь, что птица улетела недалеко.

Выбираюсь тихо-тихо. Будто тишина меня спасет. Иду на запах огня.

Крохотная полянка, надежно защищенная зарослями. Ярко освещенный лунами, дядя императора кружится, притаптывает ногами, что-то бормочет. В правой руке посох, в левой трубка дымящаяся, которой он то и дело затягивается. От одного запаха дыма у меня вдруг сильно закружилась голова.

Огненный как пьяный, ноги заплетаются, язык бормочет что-то невнятное. Рухнул на колени, рванул на себе рубаху – искры огня, как кровь, закапали на траву. Трясущимися руками снял рукоятку посоха, вынул изнутри сияющий камень, бросил в траву. Из кармана золотой куртки вытянул светлую полоску – браслет-эскринас? Защелкнул на запястье, упал на землю. А рядом вздымался столб огня, в пламенных своих ладонях баюкая камень. Мне показалось, огонь смотрел на меня. Мне показалось, это страшнее воздушной джинки и даже того, что меня сейчас не станет.

А потом дядя императора вдруг отчаянно закричал, замолотил ногами, нагнулся, схватился за сапог, хотел снять, потом пытался содрать эскринас, схватился за горло. Он задыхался. Уже не орал, а хрипел. Блеснули слезы на морщинистой щеке. Несколько минут я просто ошеломленно за всем наблюдала, потом догадалась подбежать. Огонь жадно жрал сухую траву, подбираясь к руке сагана. Я схватила за другую руку и за куртку. Сухонький и маленький, старик оказался неожиданно тяжел. Оттащила ближе к кустам. Огонь уже захватил почти всю полянку. Мокро, грязно, а он горит. Старик тяжелый, а вокруг зеленая стена. Не вытащу.

– Помоги… Жить…

– Что с вами? Надо погасить огонь!

Молчит. Догадалась потрогать шею – пульса вроде нет.

– На помощь! – ору.

Ветер пока защищает нас от огня.

– Кто-то там орет. Ветренник вроде. Или огонь? – Эхо разговора. Верховые ящеры близко.

Радуюсь, а потом понимаю, что мой эскринас не застегнут… А потом – что его на мне нет…

Верховые ящеры близко… Жизнь рушится в секунду. Я не сдамся. Значит, надо бежать уже сегодня. Здесь, сейчас. Без эскринаса – мой единственный выбор. А на руке у огненного…

Срываю браслет с руки мертвого. Пять секунд облегчения. Потом – страшные сомнения. Эскринас ли? А если застегну – снять потом смогу ли? Это папа для меня такой браслет создал, чтобы я расстегивала, когда захочу.

И опять по кустам, сквозь колючки, дальше, дальше, скатиться в овраг и опять в чащу, забиться под дерево, тише, ветер, храни мой запах и звук дыхания. Если ветренник не хочет, чтоб нашли, – его не найдут.

* * *

В ту ночь я прощалась с жизнью не помню сколько раз. И, в общем‑то, странно что выкарабкалась. Умоляла ветер скрыть мои запахи, звуки. На ту полянку добиралась обратно по запаху. Найти крохотный кружок сгоревшей травы в незнакомом лесу, ночью. Я не верила, что смогу.

На другом краю леса кипела драка, но часть л’лэардов охраняла женщин, едущих в укрытие – в охотничий домик. Я чуть не попалась. А потом мама, наверное, подняла переполох, потому что выехали искать уже меня. К тому времени нашла поляну со следами огня, потушенного, даже не была уверена, что та самая, пока не наткнулась на собственную брошь в виде букетика. Каждую травинку ощупывала – час, два? Мне казалось, вечность. Проклятая птица сидела на верхушке дерева и каждый раз пикировала на меня. Я понимала, что глаза мне запросто выклюют, вместе с мозгом, в любую секунду. Ну а что оставалось? Только искать. Отшвыривала эту тварь ветром, ныряла в кусты.

Запела вдруг флейта, и джинка наконец улетела. Я понимала, она очень быстро может вернуться. Жуткий треск – ломая кусты, на флейту шел разъяренный вепрь. Вепрь-джинка, земляной. От его копыт дрожала земля. Я залезла на дерево – к счастью, он на меня внимания не обратил. А то этой твари деревце рогом выкопать – пару взмахов головой.

На полянке не было. В зарослях искать еще бесполезнее. Меня саму уже искали. Один раз отсиделась, не дыша, пока мимо проехали. И я его все-таки нашла. Зацепился, повис на ветке, когда я выбиралась к агонизирующему огненному. Единственный мой гарант безопасности в этой Империи. Главная ценность.

Меня нашел какой-то ветренник. Оказывается, я шла по дороге в сторону, противоположную от домика. Подсадил на ящера: «Л’лэарди, вы всех перепугали». Я еще не верила, что жива и с эскринасом. Мама закричала, увидев меня, а потом смотрела, будто не узнавая.

– Мам, я ужасно выгляжу, – говорю ей. – Надо уезжать, пока меня не увидел Его Величество. Пойдем, пожалуйста.

– Слава Богине, – сказала мама. И тут же схватилась за сердце: – Кажется, я сейчас умру.

Пользуясь временной маминой беспомощностью, схватила ее за руку, утащила в темноту за охотничий домик – там притаились загоны для ящеров и стояла наша карета.

– Надо уезжать! Мам, пойдем! Присядь.

У нее и впрямь был, видимо, сердечный приступ, потому что все полчаса – пока я ее усаживала, нашла бабушкиного лакея, мы отъехали, я, расстегнув браслет, начала отдавать силы, – она молчала. А потом на меня обрушился шквал упреков и слез.

Жизнь продолжалась.

Глава 22

Я не хотела, чтобы император видел меня с таким лицом. От уха к уголку рта тянулась ярко-розовая царапина, похожая на зловещую ухмылку. Левое веко слегка припухло – по нему тоже неудачно прошлась колючка. И под глазом несколько царапин. Я надеялась, за день и ночь стихия все залечит, но следы веселой ночки только слегка побледнели. И это доводило до отчаянья – через пару часов надо появиться перед Его Величеством.

Мамина подруга л’лэарди Ластарада, которая приходилась родной тетей Мигдаль, черноволосой водяной-невесте, рассказала, что якобы Его Величество гневно отозвался о моем неучастии в охоте и самовольном решении покинуть лес. И что при дворе надо мной насмехаются как над трусихой, удравшей при первых признаках опасности.

Эльяс держалась героически. Стреляла из лука в джинок, хоть это и бесполезно, кричала: «Я хочу умереть за вас, Ваше Величество!», смеялась над опасностью. У нее даже припадка не было, хотя они обычно случаются у столь «перезревших» стихийниц при любом нервном напряжении. Все в восхищении, хотя другие невесты тоже держались достойно. Так вот, другие девы участвовали в сражении, но выглядеть будут наверняка безупречно. И я с расцарапанной от прыжков по кустам физиономией.

Замаскировать локонами? Та царапина, которая тянется у рта, все равно слишком заметна. Да и припухшее веко тоже не скрыть. А, еще на носу есть, маленькая такая, но самая красная. Уже решилась на толстенный слой белил и пудры, как вдруг меня осенила мысль. Лучший способ скрыть – отвлечь внимание чем-то более ярким.

– Ма-а-ам! У тебя есть черный шелк, или бархат, или хоть какая-нибудь ткань ненужная?

Больше всего украшаться любили водяные. Земляные тоже, но они просто цепляли на себя побольше драгоценностей. А водяные всегда славились утонченным, оригинальным вкусом. Принцесса Данаяль осыпала лицо и шею голубой сияющей пудрой. На скулы ее, а иногда и на обнаженные плечи, локти и кисти приклеивалась чешуя. Обыкновенно – из золотой фольги, но я видела однажды и настоящую, рыбную в тончайшей позолоте, и серебряную. В подражание Ее Высочеству многие л’лэарди-водяные при дворе носили на лице несколько чешуек. Риннэн часто клеила над губой три тонкие пластинки, покрытые розовым перламутром.

А тетя Кармира обожала бархатные мушки. А Эльяс красила веки и кожу вокруг глаз золотой пудрой… В общем, мне показалось, что ничего особенно эксцентричного я не делаю. Просто такая большая мушка на скуле. В виде маленькой бабочки из черной бумаги и красного атласа.

Глаза еще подвела тушью, чтобы не так заметна была асимметрия. Волосы гладко зачесала назад. Сережки мамины янтарные. Правый угол рта все равно продлен царапиной-усмешкой, но теперь это выглядит скорее вызывающе, чем жалко. А я и не хочу ходить с опущенной головой. Пусть весь свет видит, что я не считаю себя трусливой и виноватой.

Белое платье спрятала под черной пелериной. Оба цвета считаются траурными, но в сочетании – вполне себе повседневными. Дядя императора ведь погиб, официально уже объявили.

Мама как увидела:

– Немедленно умойся!!! – Не обычный ее нежный, слабый голосок, а рычание раненого зверя.

Я – бежать, спасая маскировку. Она – за мной. Тетя Кармира – за ней.

– Императорская невеста! Не тронь бабочку!

На шум выскочила бабушка.

– Вы посмотрите, л’лэарди… мама…

Бабушка посмотрела.

– Мерзость. Ты эти серьги у своей горничной отняла? Ха-ха-ха. А я тебе своих не дам. Гуляй как нищенка. Ха-ха-ха.


* * *

В здании Абаркады – помимо знаменитой на весь мир кофейни, государственной стихийной библиотеки, в которой хранились древнейшие магические фолианты, филиала Академии Четырех Стихий, исторических залов, где картины, гипсовые бюсты и старинное оружие безмолвно рассказывали прошлое Империи, помимо кабинета Авердана Второго Строителя, хранимого после его смерти в нетронутом виде, дабы любой из жителей Империи мог воочию взглянуть на место, где трудился великий созидатель, – помимо этого всего в Абаркаде находилась часть императорской сокровищницы, та часть, которую иногда открывали взглядам саган или вельможным гостям столицы. Тут хранились такие реликвии, как доспехи былых огненных императоров, оружие, написанные их рукою письма, указы, верховая упряжь для ящеров. В отдельном зале, охраняемом големами, – самый большой изумруд в мире, размером с человеческую голову, и золотые монеты, каждая больше моей ладони, с вычеканенными профилями правителей.

Нынче сокровищница пополнилась еще одной любопытной коллекцией. Для саган и знатных жителей столицы отворила двери выставка пойманных и плененных джинок.

Его Величество оказал честь стать первым посетителем. В сопровождении невест и придворных медленно вошел он в большой зал, увешанный полотнами со сценами сражений. Это был один из залов истории, повествующий о юности нашего государства, когда Империя еще не была империей, а саганам приходилось бороться за выживание и с народом людей, и с дальними родственниками – джинками, и с гигантами-ящерами, тогда вольно обитавшими по всем уголкам материка.

Вдоль стен были расставлены небольшие столики, на каждом из которых – бутылка тонкого стекла, запертая серебряной крышкой с восковой печатью. Седовласый жрец-чародей поведал, что печать эта – преграда, сквозь которую ни одна джинка никогда не вырвется на свободу, каким бы тонким ни казалось стекло для могучих детей изначальных стихий.

Бутылки даже разрешалось брать в руки. Я увидела вепряка-земляного, один его угрюмый глаз светил под самой крышкой, другой моргал на дне, к стеклу прильнула огромная бездонная пасть, не имевшая начала и конца. Стекло слегка дрожало изнутри. Вода притворилась водой, но, приглядевшись, я заметила крохотную, во много раз меньше моего ногтя, рыбешку, золотистой искоркой мелькавшую в бутылке.

Огня не было. Еще в одной «водной» бутылке старалась привлечь внимание красавица – то глазок синий покажет, то ушко розовое, на раковину похожее, или губки алые, или красную влажную глубину ракушки, – приглядевшись, что это была за «ракушка», я покраснела и поспешила отойти.

На следующем столике распласталась по стеклу птица, черные глазки-бусины – я их узнала. И с той секунды мне стало трудно дышать. Кажется, держа в руках эту дурацкую бутылку, я впервые поняла, что такое любовь.

Говорят, она благо, добро и все такое прочее. Нет, она вне этих понятий. Любовь не имеет ничего общего с долгом, добродетелью, порядочностью – ни с чем, что я прежде считала важным. Мне говорили, что я должна любить – говорили люди, саганы, книги, и я старалась любить все правильное. Но когда вдруг явилось истинное, вся эта правильность треснула по швам, расползлась на трухлявые нити. Сердце болело, билось о ребра, как моя птица о стекло. Я, как собственную, чувствовала ее жажду свободы, отчаянье, смертельную муку, боль – но ни за что на свете не отказалась бы от этой боли.

Позади стоял тот самый ветренник, который нашел меня в лесу.

– Какой ужас, не правда ли? – спрашиваю у него. – Это та самая птица, что едва не выклевала мне глаза! Страшно даже в руках держать!

Говорила нарочно громко. На меня многие обернулись. Среди придворных послышались смешки. Его Величество в сопровождении жреца тем временем переступил порог следующего зала, намереваясь, видимо, осмотреть всю коллекцию. Ветренник-придворный уверял, что джинки в бутылках совершенно безопасны. Как бы деликатно избавиться от его общества? Надеюсь, обратно будем возвращаться тою же дорогой. Исчезнуть бутылка должна в самый последний момент. Еще не знаю как. Бутылок с джинками семь штук всего – мало, заметят пропажу быстро. У входа и выхода из зала – по двое стражей, люди. Стоят ровно, смотрят прямо перед собой. Вроде не косоглазят. А на мне широкая плотная пелеринка, спадающая ниже пояса. Бутылки относительно небольшие…

* * *

– Л’лэарди Верана, вы окажете нам честь остаться с нами на чаепитие?

Вопрос, безупречно вежливый по форме, произнесен с издевательской интонацией.

– Если вы этого пожелаете, Ваше Величество, – приседаю в поклоне.

Это печально. Пропажу бутылки заметят скоро, если уже не заметили. Чем быстрее я покину Абаркаду, тем лучше.

Безмолвный швейцар распахнул тяжелые двери. Самая знаменитая кофейня в мире, расположенная немногим ниже смотровой площадки Абаркады, представляла собой большое помещение, разделенное на три части рядами мраморных колонн. Кроме нас, здесь не было ни единого посетителя – в честь визита Его Величества вход в башню закрыли для людей. Император направился к столику у окна, галантно отодвинул стул для Эльяс, пропуская ее к самому стеклу, за которым желтела столица, туманная этим утром. Сам сел рядом со златовлаской. Мне и черноволосой водяной Мигдаль достались места напротив. Риннэн, Кахалитэ и воздушницу-флейтистку император не пригласил.

С некоторым запозданием прибежал официант, долго вглядывался в Его Величество, будто не в силах поверить своим глазам. Узнал – едва не плюхнулся на колени.

– Ж-ж-жжду ваших рас-распо-поряжений…

Обращение «Его Величество» – забыл. Император невозмутимо попросил чайничек дорезы и «что из сладостей ваше заведение может предложить прекрасным девам».

– Я хочу золотую рыбку! – капризно надула губки Эльяс.

– Не уверен, что это есть в меню.

– Золотую рыбку, которая плавает в бутылочке со стихией!

– Как? Неужели вы хотите поджарить настоящую джинку? Не думал, что вы столь кровожадны! – шутливо ужаснулся император.

– Нет, я поставлю ее на столик у кровати в своей спальне. И буду любоваться! – Эльяс умоляюще сложила ладошки. – Помните, вы обещали мне награду за храбрость в сражении? Я хочу рыбку!

– Л’лэарди Эльяс, вам доставит удовольствие каждый раз перед сном созерцать мучение живого существа? – вдруг резко вмешалась черноволосая Мигдаль. Я почувствовала к ней уважение.

– Л’лэарди Ликава, вы обвиняете меня в бессердечии? Рыбка не может страдать, пока у нее не отняли воду, тем более в моей спальне ей наверняка будет уютнее, чем в этих холодных залах…

Я искренне восхищаюсь Эльяс. В том числе ее умению оставаться наивно-милой и добродетельной даже в жестокости.

– Л’лэарди Верана, почему вы сбежали с охоты?

Император, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди, смотрел на меня как судья.

– Я не умею ездить верхом, Ваше Величество.

– А это правда, что вы, когда появились джинки, спрятались в кусты и плакали? – Радостные колокольчики в голосе Эльяс.

– Я не плакала, хотя была очень огорчена тем, как выглядело мое платье после встречи с джинкой. Касательно кустов, л’лэарди Эльяс, это прекрасно – быть храброй, когда вас защищают мужчины-саганы, владеющие магией. Меня от джинки защитили только кусты. Не могла же я стоять и храбро ждать, пока она выклюет мне глаза.

– Вам ничего не грозило, – сказал император, пожимая плечами. – Они охотились только на саган-мужчин. Их держали в заточении до того, как выпустить в лес. Кто-то долго издевался над ними, нарочно приучая ненавидеть стихийников, и, вырвавшись из клетки, они поспешили мстить. Вы зря испугались.

Я промолчала, хотя многое стало понятным. Когда джинка прилетела, я как раз снимала браслет. Неприятный разговор оборвал хозяин заведения, с подносом лично выкатившийся к нам румяным счастливым колобком, а потом – горбоносый брат императора:

– Прошу прощения, я только на одну минуту отвлеку Ваше Величество от беседы с прекрасными девами. Подумал, что, возможно, некоторые новости предпочтительнее подавать к столу горячими. Одна из джинок пропала.

– Одна из бутылок с джинками? – Император даже поднялся из-за стола.

– Да, Ваше Величество.

– Надеюсь, тот, кто ее украл, сделал это, чтобы освободить хотя бы одно несчастное существо! – с вызовом сказала я. – Надеюсь, это была джинка воздуха!

– Я не сказал, что ее украли, – возразил горбоносый, – возможно, она просто утеряна. И да, вы угадали – пропала действительно птица.

– Л’лэарди Верана, снимите пелерину, – вдруг приказал император, сощурившись.

Я, опустив голову, медленно развязала ленты у горла, позволив накидке соскользнуть на спинку стула, поднялась, глядя в огненные глаза. Император резко отвернулся.

– Л’лэарди, к моему глубочайшему сожалению, государственные дела не дают мне возможности насладиться вашим обществом. – И вышел, гулко отбивая шаги по мраморному полу.

Я выскользнула следом. В холле перед воротами в сокровищницу пришлось сделать вид, что на ботинке развязался шнурок. Слишком много людей и саган сновало вокруг. Присела рядом с мраморным изваянием Авердана Третьего Весельчака. Бутылка благополучно лежала между стеной и постаментом статуи, незамеченная.

* * *

Осень. Ночи все холоднее, а я даже не взяла с собой шаль, убегая из дому. Выпустить джинку в бабушкином саду слишком опасно, а на морском берегу ночью безлюдно. Может, меня знобит от страха. Здесь нет ни кустов, ни деревьев, ни даже пещеры для укрытия, и не уверена, что смогу отбиться магией.

Ае, желтая покровительница воров и безумцев, подмигивает с небосвода сизым рваным веком облака. Выдыхаю, сдираю печать, выдергиваю пробку. Первую минуту ничего не происходит. Хотя бутылка вроде стала прозрачнее. И туман над горлышком, или мне почудилось? Клекот. Желтизна луны в желтизне круглых глаз. Она падает на меня! Успеваю только зажмуриться.

Ветер, поднятый крыльями, наотмашь бьет по лицу. Острый клюв касается века, щеки, слегка прикусывает кожу. Вытягиваю руку. Когти острые, шершавые, пятки, или как там это называется у птиц, мохнатые. Когти обхватывают мое запястье легко, с запасом. Она такая тяжелая, что руку, на которой сидит, приходится поддерживать левой. Засовываю нос под крыло. Перья пахнут небом, счастьем и грозой. Шелковистые. Она клювом пощипывает мое лицо, хрустит волосами.

– Улетай. Улетай на юг. Здесь много злых магов, – шепчу, уткнувшись в перья.

Когда она поднимается к небу, взмах ее крыльев едва не валит меня наземь. Гнутся деревья, ревет море. Начинается шторм. Дождь настигает меня, когда я уже подбегаю к дому.


Давно душа моя не была так легка и спокойна. Ленивое очарование ночи плыло над побережьем, убаюкивало столицу, море мурлыкало под моими ладонями, как огромный кот. Вахтовый офицер на борту имперского фрегата ловил лицом соленые брызги, склоняясь над бортом. Я взъерошила светлые волосы, положила голову на плечо. Я скучаю, мой друг.

Когда же огненный шар догнал фрегат и растекся по воде розовым светом, мне привиделся сон.

Глава 23

«…Вот поэтому Его Величество извинился передо мною. Я очень страдаю – тяжко принять извинение владыки. Если прощения просит тот, кто настолько могущественнее тебя, извинение превращается в милость. Тяжко принять милость от того, кто оскорбил тебя.

Вообще, что за отвратительная манера – извиняться?! Причинил боль – имей мужество принять ответный удар! Не обижай обиженного еще раз! Может, он уже время и силы потратил на подготовку мести – а тут на тебе, извинение! А если захотят простить – пусть это будет личный честный выбор, а не слова прощения, выдавленные прессом извинений!

Представляю, как вы читаете и морщитесь – что за скверную чепуху несет эта ветренница! Но я продолжу с надеждой, что вы все же не отложите письмо.

Давеча на репетиции мы с вами поспорили – вы сказали, что мне отлично подходит роль легкомысленной кокетки, и пьеса наша очень мудра и поучительна, я – что пьеса эта отвратительна, как и легенда, из которой она выросла, и оскорбляет весь женский род саган. Не верите? Я докажу, если вы доверите мне взять вас за руку и шагнуть сквозь ворота времени.

Вот распахиваются перед нами невообразимо высокие створки золотых ворот. Мы перешагиваем через высокий, полузасыпанный песком порог. Ноги наши беспомощно разъезжаются в зыбких дюнах, буря бьет по лицу, тщится разорвать сомкнутые руки… но это недолго. Выглядывает луна. Мы ошеломленно поднимаемся с колен, отфыркиваемся от насыпавшихся за шиворот и в нос песчинок-мгновений. Где мы?

Не так уж далеко, если сравнивать с вечностью. Всего на какие-то три-четыре тысячелетия назад в прошлом. Для мира мы еще не существуем, потому невидимы и свободно проходим сквозь стены. В убогой хижине прощаются двое. Один из них – вождь народа саган. Его зовут Имнас, а вовсе не Улар. Другая – огненная дева. Скоро рассвет. На заре ожидается битва. Саганы во главе с Имнасом против людей, которых ведет старший сын того, кто был Имнасу приемным отцом.

Оба знают, что это, быть может, их последняя ночь. Люди слабее, но у них есть страшное оружие – шаманья музыка, что ловит души стихийников, будто в клетку, и нет противоядия той музыке и заговорам, и никому из попавших в клетку не вырваться живым. Саганы предпочли бы избежать битвы, но им некуда больше отступать. Кроме того, они ненавидят род людской. Слишком много зла причинили им люди.

– Помнишь способ, о котором я тебе говорила? Способ защититься от проклятых шаманов? – шепчет дева.

– Мне не нравится этот способ. У сагана может быть только одна стихия, и не может быть сагана совсем без стихии. Мы победим! – отвечает Имнас, целуя деву.

– Но у нас же сейчас две стихии! Когда мы любим друг друга – две! – смеется дева, но смех этот очень грустен.

– И что с того?

– Я защищу тебя даже ценой собственной жизни, – улыбается огненная. – Живи. Живи и дай жизнь нашему народу. Ты победишь.

– Что?

Все так же грустно улыбаясь, она снимает с его запястья медный браслет с разноцветными камушками. Он очень похож на современный эскринас. Почти совсем не изменился.

– Ты разве ничего не чувствуешь? Моя стихия все еще с тобой. И останется с тобою навсегда.

Водяной несколько мгновений ошеломленно вслушивается во что-то внутри себя, потом вскакивает с набитого соломой тюфяка, хватает деву за руку.

– С ума сошла? Не бывает сагана без стихии! Ты же умрешь! Немедленно верни все обратно!

– Невозможно повернуть время вспять. Ты будешь жить. Шаманы не умеют ловить две стихии одновременно. Одна песня – силки для одной души. Ты будешь неуязвим, наш народ победит.

Больше я ничего не слышала. Мир заволокло туманом, и вот я снова здесь, в нашем суетном, лишенном истинного благородства веке. «Это был всего лишь сон», – скажете вы. Да, верно, сон. Но я верю снам. Они правдивее легенд, пересказанных зачастую грязными устами.

Скажите, разве не великую жертву принесла та дева? Скажите теперь, разве не оскорбительна эта пьеса, разве не мерзкая она выдумка? Женщина отдала магию во имя любви, стала слабой; те, кто принял этот дар и стал благодаря ему сильнее, спустя много веков говорят, что магия была отнята в наказание за бессердечность; а знаете, почему они так говорят? Чтобы не чувствовать себя должниками, чтобы не быть благодарными. Добровольный дар превратили в обязательную дань, тех, кто отдал самое ценное, обозвали глупыми и недостойными…

Вам все еще нравится эта пьеса, л’лэарди Риннэн?»


«…Но почему бы обеим историям не быть правдой: и легенде о легкомысленной возлюбленной вождя Улара, и огненной деве из вашего сна, подарившей душу вождю Имнасу? Пьеса «Улар и Тьина» вовсе не про стихию, а про то, что легкомыслие и тщеславие всегда наказуемы. Нам неведомо, насколько правдива легенда о них, но пьеса ведь не исторический трактат, и ее задача вовсе не рассказать нам о том, как все было на самом деле, а пробудить в наших душах некие чувства, заставить задуматься. Еще когда я училась в пансионе л’лэарди Кардал, я написала небольшое эссе по мотивам этой пьесы, от которого она пришла в восторг. Л’лэарди Кардал часто говорила, что у меня несомненный литературный талант. Разумеется, это преувеличение, но эссе действительно написано довольно убедительно. Я перепишу его для вас. Надеюсь, оно заставит вас по-другому взглянуть на пьесу «Улар и Тьина». К слову, не знаю, слышали ли вы когда-нибудь имя л’лэарди Кардал? Если выпадет такой случай, я вас непременно с нею познакомлю. В нашей губернии ее прозвали «ангелессой – покровительницей искусств». Она организовала благотворительный комитет для помощи семьям бедных художников и артистов человеческой расы. Это чрезвычайно утонченная, образованная л’лэарди.

Дорогая Сибрэйль, я не знаю, правда ли, что вы действительно видели сон, о котором рассказали мне, или придумали всю эту историю. Вы такая выдумщица! Но мне она понравилась. Прекрасная история о великой любви и самопожертвовании. Мне кажется, такая пьеса имела бы успех. Зимой мы часто устраиваем небольшие домашние представления. Я хочу рассказать о ней л’лэарду Тарквиду, он старый друг нашей семьи. Возможно, вы слышали его имя. Он самый модный в этом сезоне драматург. Даже Его Величество несколько раз присутствовал на его постановках.

Но, дорогой друг, я вовсе не хочу вас обидеть, однако должна сказать правду, ведь я терпеть не могу лицемерия, – совсем не вижу вас героиней вашего сна, той девой, отдавшей возлюбленному стихию. Зато вы чудесно играете роль Тьины. Она будто придумана для вас. Другие невесты возмущены, особенно Мигдаль, но я убеждена, что л’лэарди Варагад сделала верный выбор. Только ветренница может так заразительно смеяться над людьми, погубленными посевами, и даже над вождем».


«Но почему эта история о самопожертвовании, скажите, Лимия? Разве каждая из наших дев не совершает то же самопожертвование, и порою вовсе не ради великой любви, а, допустим, ради большого состояния, либо титула жениха, либо давнего уговора родителей молодых?

О снах. Чаще всего мне снится море. Иногда я вижу корабли. Под разными флагами. Многие из них мне незнакомы. Некоторые встречаю так часто, что начинаю узнавать моряков в лицо.

Один светловолосый ветренник кажется задумчивым и грустным. По-моему, он скучает о ком-то. Вероятно, он вспоминает один поцелуй, случайной свидетельницей которого стала ваша покорная слуга. Что мне передать ему, если вдруг случайно увидимся?

Ах да. Дорогой друг, чтобы вы не думали, что зоркость снов моих – обман, а история об Имнасе выдумка, – у вас очень красивый экранчик для камина в спальне. Вы сами вышивали эту картину бисером? В ночи, подсвеченный камином, он кажется ожившим окошком в лесную сказку.

А еще прошлой ночью вы не спали. Смотрели в своей спаленке на звезды. Мне хотелось поговорить с вами, но вы меня не услышали, только пробормотали: «Сквозняк!» – и захлопнули окно.

Вы еще не против получать мои письма? Я устала молчать. У меня никогда не было собеседника, которому я могла бы объяснить все, что чувствую, – и он бы понял. Мама всегда со мной соглашалась и всегда утешала, если это было мне нужно, но никогда не принимала моих слов всерьез.

Так, значит, вы утверждаете, что родители л’лэарди Эльяс иногда снимают с нее браслет-экринас, чтобы дать возможность дожить до императорского отбора невест, и в первый раз это произошло еще год назад? Это слишком серьезное обвинение, нужны доказательства. Хоть кто-то, люди, слуги. Я уверена, что доказательства возможно добыть.

Ах, да. Я еще и гадать умею. Гадаю маме – всегда сбывается. На обратной стороне письма я нарисовала крыло совы. Выберите три самых важных пера и разукрасьте их, а я расскажу вам, куда дует ветер вашей судьбы! Это не выдумка!»


«Признайтесь, вам кто-то рассказал про экранчик! Так легко вам меня не обмануть, я не столь наивна, как вы, кажется, думаете! Но если вдруг вы его встретите… Я вам не верю, но согласна подыграть – уж больно красиво у вас получается выдумывать. Так вот, если вы вдруг встретите одного белокурого ветренника, знакомого нам обеим, чье имя я не буду здесь называть, передайте ему, пожалуйста, что я о нем часто думаю! Я думаю о нем, когда смотрю на ночное небо, усыпанное звездами, ибо на те же самые звезды смотрит и он, сверяя путь корабля. Передайте ему, пусть почаще смотрит в небо.

Дорогая Сибрэйль, ах, кто сказал, что мы не жертвуем ничем ради мужчин! Порою мне тоже снится море, и я думаю, как прекрасно было бы слышать стихию без преград! Порой я жалею, что не родилась мужчиной! Но у меня нет выбора, а у огненной девы из вашего сна был!

У л’лэарди Эльяс много тайн. Слишком много для девы ее возраста и положения. Нет ничего отвратительнее сплетен, и я не хочу ничего рассказывать о ней из того, что знаю и чему была свидетельницей. Однако у меня становится тревожно на душе, когда я думаю о том, что такая особа, как она, может стать императрицей. Я никогда не выдам ее тайн, но, боюсь, меня до конца жизни будет мучить совесть из-за этого. Наш добрый, мудрый император никогда не узнает о мужчинах, в которых она была влюблена, какие вольности она дозволяла, никогда не узнает о свободолюбивом нраве и не подобающих деве высказываниях л’лэарди Эльяс. Мое сердце обливается кровью. Я не имею права выдавать ее тайн, но и совершаю преступление перед Его Величеством, когда молчу.

Мне кажется, самым лучшим выходом было бы посадить ее на трон, как вас тогда».


– Признайтесь, Лимия, первые мои письма читали ваша маменька или папенька, а последнее вы никому из них не показали, потому что в нем я упомянула Велана. А вы не хотите, чтобы об этом вашем увлечении стало известно родителям, не так ли?

– Я вас не понимаю, л’лэарди Верана.

После репетиции я увлекла Риннэн на прогулку в императорский парк.

– Я думала, вы умнее и мне с вами придется трудно. Но надо же! Погадать на сове! И вы на это соблазнились!

– Это была шутка, л’лэарди Верана, и я ее поддержала. Мне жаль, если вы подумали, что я верю в предсказательные способности вашей совы всерьез. И я совершенно не понимаю вашего грубого тона. Надеюсь, вы извинитесь, или нам придется прекратить нашу дружбу.

– Да дело ведь не в том, верите ли вы в сову, – вздохнула я. – Просто у меня мое письмо с вашей подписью. И все ваши письма. И что в этих письмах?

Вы признаетесь в любви к какому-то ветреннику, и что вы даже целовались с ним, вы – невеста императора. Это во-первых.

Во-вторых, признаетесь, что жалеете об отсутствии выбора: отдать стихию мужу или оставить себе. Это богохульство.

В-третьих, вы обвиняете л’лэарди Эльяс и ее родителей в страшном преступлении, не имея на то доказательств. Более того! Мне известно, что кто-то подкинул Его Величеству анонимное письмо, в котором рассказал о моем посещении моряцкой вечеринки. Нет, выслушайте меня, прошу вас. Друг Велана, водяной – родственник вашего батюшки. Есть основания полагать, что анонимное послание написано кем-то из вашей родни. Кто знает, возможно, в том же письме что-то говорилось и про Эльяс?

– Что вы хотите этим сказать, л’лэарди Верана?

– Ничего, ничего. Просто представлю лицо Его Величества, когда он увидит эти письма. Он был так разгневан на автора анонимок. Обещал сделать с ним что-то очень нехорошее. Как думаете, вас оставят в невестах? А что скажет вам ваша семья, узнав, что вы были столь неосторожны?

– Вы мне что, угрожаете? Какая невероятная низость! Я считала вас своим другом!

У Риннэн дрожали губы. Взгляд такой – вот-вот заплачет.

– То есть вы мне рассказывали всякие грязные истории про Эльяс, надеясь, что я при случае перескажу их Его Величеству; жаль только, что не в письменном виде; давали своим родителям читать мои письма; согласились на переписку со мною, только потому что хотели, чтобы я в письменном виде выболтала на себя какой-нибудь компромат, и потому задавали в ответных письмах тучу провокационных вопросов; ваша семья написала на меня анонимный донос, – это все было не низостью!

– Я больше не могу вас слушать! Какая мерзость! Умолкните!

– Могу и помолчать. Ваши письма скажут Его Величеству больше, чем любые мои слова.

– Чего вы хотите, л’лэарди Верана? Это месть? Вы прикинулись моим другом, чтобы отомстить?

Смеюсь ей в лицо.

– Дружбы вашей я никогда не просила, мне довольно было, чтобы вы отвечали на письма. Мне нужны деньги. Двадцать кридов – обязательно монетами, еще двадцать, если не сможете деньгами, можно дорогой вещью. Завтра. На бал. Или преподнесу Его Величеству подарочек. Скажу, поймала мерзкого анонимщика. К моим выходкам он привык.

Вовремя спустившейся в парк принцессе Варагад пришлось разнимать нашу драку. Риннэн кричала: «Змея!», я удирала от водяной, показывая ей язык и демонстративно вывернутые пустые карманы.

Глава 24

В маленький дворцовый сад осень будто еще не пришла. Ветер тих и по-летнему нежен, пахнет морем и все еще солнцем. Смеркается. Сотни фонариков подсвечивают ажурные кроны деревьев, маленькие огненные скорлупки плавают по воде бассейна. Сказочно. Эта сказка красива, немного печальна, и она обязательно была, будет – я ведь так четко ее вижу, будто наяву! Как поздним вечером владыка мира, утомленный государственными заботами, приходит в этот сад, устало опускается на шитые золотом подушки, слуги подносят кубок вина. Владыка задумчиво слушает отдаленный рокот волн за стенами, всматривается в усыпанное звездами небо. Ждет. И вот из-под облаков вниз падает сизая птица. Мощный клюв, острые когти, круглые хитрые глаза, перо хранит запахи других континентов. Взмах крыла – и вместо птицы за спиною владыки стоит дева. Она неслышно опускает ладони ему на плечи, массирует напряженную шею и тихо рассказывает, что творится за морями и океанами в чужедальних странах.

Это будет счастливый конец моей истории.

– Л’лэарди Верана, о чем вы грезите?! Идите сюда немедленно! Вы вообще слышали, что я только что говорила? Ах, за неделю совершенно невозможно подготовить что-нибудь достойное, да еще с такими бестолковыми исполнительницами!

Это л’лэарди Варагад, наш режиссер, нервным скрипучим голосом отдает последние распоряжения и причитает. Она постоянно мною недовольна. Не так танцую, не то говорю, платья у меня не те. Для выступления пришлось перешивать мое любимое, серо-голубое, пришивать рюши.

Можно подумать, я просила главную роль! Вообще предпочла бы тихо постоять в уголке сцены. Мне и так есть о чем волноваться, помимо выступления, и есть чем заняться, кроме зубрежки реплик. Честно говоря, переживаю, хотя повод такой пустяковый в сравнении с другими моими проблемами. Но в присутствии императора хочется быть безупречной. Мигдаль рассказала, что в их доме часто устраивались небольшие домашние представления. Это одно из любимейших развлечений столичной знати. Все невесты – более опытные актрисы, чем я. Эльяс, разумеется, играет Богиню, Ее земное воплощение.

– Л’лэарди Верана, сюда!

Нас загоняют за сцену. Прибыли первые гости. На представление приглашены родственники невест и узкий круг придворных. Ждем прибытия Его Величества.

Шум, переполох. Низкий голос, похожий на раскаты грома. Бешено скачет сердце. Никогда бы не подумала, что пробежаться по сцене и сказать пару реплик – это так страшно.

– Л’лэарди Верана, вы готовы?

Сцена освещена сотнями фонариков и заставлена горшками с растениями. На заднем плане – полотно с изображением зеленых холмов и долин, разделенных речкой. Занавес поднят!


Звенит десяток браслетов на моих запястьях. Стараюсь не думать о том, что Его Величество на меня смотрит, а сосредоточиться на этом звоне. Легкомысленная сагана танцует. Ветер ее крыльев гнет леса. Пришедший с севера град побивает людские посевы. Люди – десяток саган, одетых в заплатанную крестьянскую одежду, – плачут, взывая к небесам.

Легкомысленная сагана танцует. Вождь Улар и его брат ссорятся из-за сердца прекрасной девы. Брат Эльяс, Киран, в роли брата Улара. Самого вождя изображает молодой ветренник, чем-то напоминающий мне Велана. Смертельная дуэль. Пока вождь занят сердечными делами, люди, отчаявшись ждать милости от своих богов, собирают войско и нападают на селение саган. Эффектная драка – топоры и вилы против молний. Топоры и вилы почему-то побеждают. На лесной поляне поздно опомнившийся вождь плачет над телом брата: «Что я скажу матери?»

Льется кровь. Первый город саган разрушен, стихийники вынуждены бежать в лес. Мать Улара находит старшего сына над телом младшего и в отчаянии взывает к Богине, умоляя покарать деву, из-за которой произошло братоубийство.

Богиня снисходит в тело матери. Эльяс сбрасывает черную накидку и платок. Под ними – золотое платье и сверкающая корона на голове. Из-за кустов выходят прекрасные ангелессы в белом. Легкомысленная сагана танцует на пепелище прекрасного города.

– Мой дар тебе был жизнью, но в руке твоей стал смертью. И я говорю – слаба рука твоя, чтобы держать мою волю. И я говорю – отныне и ты, и дочери твои, и дочери твоих дочерей пусть отдают свою душу тому, кто способен защитить ее от порока!

Прозрачные крылья стрекозы за моей спиной трескаются, осыпаются на сцену мелкими блестками. Легкомысленная сагана должна раскаяться и устыдиться и, набрав горсть блесток, среди которых у горшка с деревцем заранее спрятали круглый сапфир, торжественно отдать камень, как символ стихии, вождю. Нет. Поднимаюсь с колен.

– Но в чем мой порок, милостивая Богиня? Разве я хотела битвы? Разве я начала кровопролитие? Душа моя – танец, ты сама создала меня такой! Я танцевала, потому что иначе не могу, мой танец предназначен лесам, полям и птицам, миру – зачем они хотели обладать им единолично? Разве моя вина, что красота будит в душах не добро, а жадность?

Эльяс растерялась. Прикусила губу, лихорадочно придумывая достойный ответ. Кто-то из зрителей истерично смеялся.

Занавес упал.

– Давай хотя бы браслеты снимем, – бормочет мама озабоченно. – Как неловко, они все переодеваются, одна ты будешь в сценическом костюме. Это я виновата. Это я во всем виновата. Я должна была это предусмотреть. Все предусмотреть. Я за свою юность один раз выехала ко двору. Нас с матерью никогда никуда не приглашали. Потом, когда замужем уже была, жила в поместье. Твой отец не любил столицу, я тоже. Я ничего не знаю. Конечно, как я могу тебя обвинять, если сама тебя ничему не научила.

Платье цвета чайной розы подчеркивает усталость ее лица. Мое выступление ее сокрушило. Она ведь знала эту пьесу. Сопровождала меня на репетиции, присутствовала, когда разрешали, – л’лэарди Варагад всегда старалась выгнать матерей и сестер невест.

– Все будет хорошо, – говорю ей, на секунду прижимаясь лбом к плечу. Хотя знаю, что хорошо не будет. Корабль, на котором я уплыву из империи, уже в порту.

Я могла бы быть хорошей дочерью. Выйти выгодно замуж. Она бы нянчила внуков, ездила на приемы. Если я сумею сбежать, она будет страшно одинока в этой стране. Будто мало несчастий выпало на ее долю: полукровка-бесприданница, ненавидимая родственниками. Короткое счастье с отцом – и снова потеря. Много лет очень тихой, скромной, если не сказать бедной, жизни в провинции, в уединении, без родных и почти без друзей. «Ты – мой смысл жизни», – сказала она, когда выздоравливала после гибели отца и долгой болезни.

И дочери не будет. Я ведь рискну. Днем раньше или позже – я это сделаю. Может, поймают, может, казнят. Все возможно.

Одно меня греет – набитый золотом кошелек в бисерной бальной сумочке. Двадцать кридов. Должно хватить на покупку места на корабле и еще кое-какие траты. Теперь мне не придется маму обворовывать. Мы много растратили на этом отборе невест, но все же у нас на счету сумма достаточная, чтобы прожить без голода до глубокой старости, если тратить очень экономно. Риннэн сказала мне, швыряя кошель: «Так вот цена вашей дружбы!» Да, милочка, родная мать уж точно мне ценнее избалованной генеральской дочки.


Мы с мамой похожи в том, что не любим шумных сборищ. Маленький тихий сад наполнился взглядами и разговорами, некуда прятаться, а с нами, после моего актерского дебю