Book: Собака Баскервилей (сборник) (перевод Толок Игорь)



Собака Баскервилей (сборник) (перевод Толок Игорь)

Артур Конан Дойл

Собака Баскервилей (сборник)

© М. Брыных, А. Красюк, составление, 2014

© DepositPhotos.com / Elnur, penywise, penywise, exmatrix3, daboost, meginn, обложка, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод, 2014

* * *

Западня славы

Есть в этом мире вещи, которые не обсуждаются: Земля вращается вокруг Солнца, в Ирландии не водятся змеи, а лучший сыщик всех времен – мистер Шерлок Холмс.

Удивительно, но его создатель, сэр Артур Конан Дойл, имел все основания расценивать всемирную славу своего героя как личную трагедию.

По одной из распространенных легенд, однажды Чарли Чаплин решил тайком поучаствовать в конкурсе собственных двойников и даже не сумел пробиться в финал. В известном смысле жизнь Дойла после создания Шерлока Холмса превратилась в сплошной «казус Чаплина»: что бы он ни писал, ему постоянно приходилось состязаться с массовым успехом «шерлокианы» – и претерпевать поражение за поражением. Ни один из его героев не сумел составить конкуренцию обитателю квартиры по Бейкер-стрит, 221-b, с которым публика неизменно отождествляла самого Дойла.

Писатель создал семь «серьезных» исторических романов, написал два десятка фантастических и приключенческих книг, регулярно выступал в роли публициста и драматурга, публиковал сборники стихов, посвятил немалую часть жизни исследованию и пропаганде идей спиритизма, но читатели на протяжении всей его творческой карьеры жаждали только одного: новых историй о приключениях Шерлока Холмса.

Большим ударом по самолюбию Дойла был и тот факт, что литературные критики разделяли общее мнение: отмечая большие заслуги сэра Артура в жанре «легкого чтива», его не считали выдающимся мастером – в отличие, скажем, от популярного драматурга Бернарда Шоу или фантаста Герберта Уэллса.

Дойл до конца своих дней не мог примириться с этим. Наиболее дерзкая попытка навсегда разделаться с мистером Холмсом, отправив его вместе с профессором Мориарти на дно Рейхенбахского водопада, закончилась (к нашей с вами радости) неудачей: под давлением разгневанных поклонников писатель вынужден был «воскресить» Шерлока.

Весь корпус сочинений о приключениях знаменитого детектива – это четыре повести и шесть десятков рассказов. К сожалению, далеко не все из этих произведений заслуживают сегодня большого внимания: иногда Дойл проявлял в своих рассказах удивительную небрежность, а некоторые вещи приходится признать и вовсе неудачными (например, в повести «Долина ужаса» автор явно злоупотребляет уже использованными ранее идеями и мотивами).

Несмотря на то что «шерлокиана» изучена вдоль и поперек и попыток собрать в одном томе лучшие детективные сочинения Дойла – не сосчитать, было решено не полагаться на предшествующие издания, а представить вашему вниманию наиболее примечательные случаи по версии… самого Шерлока Холмса.

Публика традиционно пребывает во власти «штатного комментатора» деяний великого сыщика и его летописца доктора Ватсона, но Шерлок и сам не прочь вспомнить о своих удачах и даже промахах и подчас даже подсказывает Ватсону, какие из случаев в его практике были бы интересны читателю.

«О, это кое-что действительно интересное», – умиляется Холмс, предваряя свой рассказ об одной из прелюбопытных головоломок былых лет (еще до знакомства с Ватсоном) – «Обряде Масгрейвов». В этом расследовании, по мнению Холмса, есть «определенные детали, которые выделяют ее среди криминальных дел Англии, да, пожалуй, и любой другой страны».

Не менее удивительна трагическая история «Приключение пляшущих человечков» («Похоже, это очень интересное и необычное дело», – заключает Холмс, едва ознакомившись с клочком бумаги, испещренным «явно детскими рисунками»).

Эти два рассказа – одни из лучших в «шерлокиане». Дедуктивный метод здесь показан во всей красе – иным путем решить подобные логические ребусы было бы невозможно. Любопытно, что обе истории отсылают читателя к новелле Эдгара По «Золотой жук» (не лишним будет упомянуть, что литературный дебют Дойла – рассказ «Тайна Сэсасской долины» – был написан им под влиянием творчества По).

О тайне судна «Глория Скотт» Холмс в минуты относительного затишья упоминает с некоторой ностальгией. Ведь это – его первое дело. Будущий гений криминалистики в то время еще учился в колледже и прилежно посещал церковь.

Вспоминая о своем пребывании на полуострове Корнуолл («Дьяволова нога»), Холмс утверждает, что это было самое странное из его дел.

Что же касается «Эбби-Грейндж», то Холмс предваряет свое рассказ об этом случае признанием заслуг своего биографа Ватсона: «…ваше умение выбирать все-таки компенсирует многое из того, что мне не нравится в ваших рассказах». И немного позже констатирует: «Одно из самых интересных дел в вашей коллекции».

С большим скепсисом выслушав от доктора Мортимера семейное предание о собаке Баскервилей, уже на следующий день Холмс приходит к следующему заключению: «…это, пожалуй, самое запутанное из всех пяти сотен серьезных дел, которые мне приходилось расследовать за свою карьеру». И не зря доктор Ватсон, отправившись с сэром Генри в Девоншир, напоминает читателю эти слова Холмса: повесть «Собака Баскервилей» – безусловная вершина творчества Дойла и одно из лучших произведений, когда-либо созданных в детективном жанре.

В предлагаемой вашему вниманию подборке «лучших расследований по версии Холмса» есть одно исключение – рассказ «Приключение норвудского подрядчика». Несмотря на остроумный сюжет о мнимом убийстве, эта вещь целиком построена на чудовищном недосмотре.

Факты говорят, что произошло убийство. Сгорел штабель сухих досок, и в золе обнаружены обуглившиеся кости. Тем не менее Холмс убедительно доказывает, что жертва – это и есть настоящий преступник. Но кто же тогда погиб в огне? Размышляя об этом, великий сыщик приходит к крайне странному выводу: «Все же мне кажется, что пары кроликов вполне должно было хватить». И это говорит эксперт, легко отличающий пепел разных сортов табака, грязь на Риджент-стрит от грязи на Пикадилли, боргес на шпонах «Таймс» от слепого шрифта дешевых вечерних листков?!

Вера в непогрешимость Шерлока Холмса столь велика, что ему позволена любая оплошность. Да и отличить кроличьи кости от человеческих многим по силам, а вот разоблачить злодея, против которого бессильна сама Фемида, – увы. И потому на Бейкер-стрит до сих пор приходят просьбы о помощи и всем нам хочется верить, что Шерлок все еще раскуривает свою глиняную трубку, сидя у камина и размышляя о характере человека, прямо сейчас стучащегося в его дверь.

Обряд Масгрейвов

В моем друге Шерлоке Холмсе меня часто поражало то, что во всем, что касается мыслительных процессов, не сыскать более методичного и склонного к точности человека, но, даже при определенной склонности к строгости, если не сказать чопорности, в одежде, в повседневной жизни это был неряшливейший из людей, которые своими привычками когда-либо отравляли жизнь соседям по квартире. Я не хочу сказать, что сам в этом отношении безупречен. Служба в Афганистане в далеко не идеальных условиях наложилась на мою врожденную склонность к богемному образу жизни, превратив меня в еще более неаккуратного человека, чем можно было бы ожидать от медика. Но всему есть предел, поэтому, когда я вижу человека, который хранит сигары в ведерке для угля, табак держит в персидской туфле, а неотвеченные письма просто прикалывает перочинным ножом прямо посередине деревянной каминной полки, моя самооценка значительно возрастает. Кроме того, мне всегда казалось, что упражнения в стрельбе должны проводиться исключительно под открытым небом, поэтому, когда Холмс, пребывая в трудноопределимом расположении духа, которое находило на него довольно часто, усаживался в кресло с револьвером и сотней патронов фирмы «Боксер» и начинал палить в противоположную стену, украшая ее патриотическим «V. R.»[1], у меня возникало ощущение, что вряд ли это может улучшить воздух или внешний вид нашей комнаты.

Наши апартаменты были битком набиты химикатами и всевозможными вещами, найденными на месте преступления, причем они имели обыкновение расползаться по всей квартире и порой их можно было обнаружить в самых непредсказуемых местах, например в сахарнице, а то и в еще менее приспособленном для этого месте. Однако моей главной головной болью были бумаги Холмса. Он панически боялся уничтожать документы, особенно имеющие отношение к делам, в которых ему самому приходилось когда-то участвовать. И при этом лишь раз в год или даже в два он находил в себе силы разгрести и упорядочить их.

Как я уже упоминал где-то в этих беспорядочных записках, всплески необузданной энергии, сопровождавшие расследования, с которыми больше всего ассоциируется имя Шерлока Холмса, чередовались с периодами вялости и полнейшей бездеятельности, когда мой друг просто лежал на диване с книжками или скрипкой, почти не шевелясь, и двигался лишь для того, чтобы подойти к обеденному столу и вернуться обратно. И так месяц за месяцем бумаги его накапливались, кипы рукописей в углах вырастали до потолка, но сжечь их нельзя было ни при каких условиях и никто не имел права перекладывать их, кроме самого хозяина.

Однажды зимним вечером, когда мы сидели у камина, я, видя, что Холмс отложил в сторону тетрадь, в которую выписывал цитаты из прочитанных книг, предложил ему потратить следующие два часа на то, чтобы сделать нашу комнату еще более уютной. Отрицать, что это давно уже пора было сделать, он не мог, поэтому с довольно кислой физиономией направился в свою спальню, откуда через какое-то время вернулся, волоча за собой большой жестяной ящик. Холмс поставил его посреди комнаты, уселся перед ним на табурет и откинул крышку. Я увидел, что ящик уже на треть заполнен бумагами, перевязанными красными ленточками в отдельные стопки.

– Здесь полно записей, Ватсон! – сказал мой друг, хитро поглядывая на меня. – Мне кажется, если бы вы знали, какие интересные дела здесь хранятся, вы бы попросили меня не складывать сюда новые, а наоборот, вытащить кое-что из старого.

– Неужели это записи о ваших ранних делах? – спросил я. – А я-то думал, что никаких документов с тех времен не сохранилось.

– Да, да, дружище, все это дела, которыми я занимался еще до того, как у меня появился личный биограф. – Он любовно доставал и рассматривал пачки бумаг. – Не все они закончились успехом, Ватсон, – сказал Холмс, – но есть среди них весьма и весьма любопытные. Вот это записи о тарлтонских убийствах, это – о Вамберри, виноторговце, это вот – дело русской старухи, это – чрезвычайно интересное дело об алюминиевом костыле, а это – полный отчет о расследовании дела косолапого Риколетти и его ужасной жены. А вот это… о, это кое-что действительно интересное.

Холмс запустил руку на самое дно ящика и вытащил оттуда маленькую деревянную коробочку со сдвижной крышкой, наподобие той, в которой дети хранят игрушки. Он открыл ее и показал мне ее содержимое. В коробочке лежала измятая бумажка, старинный медный ключ, деревянный колышек с намотанной на него бечевкой и три ржавых железных кружочка.

– Ну, дружище, что вы на это скажете? – видя мое удивление, улыбнулся Холмс.

– Любопытный набор.

– Очень любопытный, но история, которая объединяет эти предметы, покажется вам еще более интересной.

– Так значит, они имеют историю?

– Более того, они сами являются историей.

– Что вы хотите этим сказать?

Шерлок Холмс выложил непонятные предметы один за другим на краешек стола. Потом пересел в кресло и с довольным видом стал их рассматривать.

– Эти предметы, – сказал он, – все, что осталось у меня от дела об обряде Масгрейвов.

Он не раз упоминал это дело раньше, но вскользь, не вдаваясь в подробности.

– Я был бы вам очень признателен, если бы вы рассказали мне об этом деле.

– А как же уборка?! – насмешливо воскликнул мой друг. – Ватсон, вы с вашей страстью к чистоте этого не перенесете. Но я буду рад, если история эта попадет в ваши анналы, поскольку есть в ней определенные детали, которые выделяют ее среди криминальных дел Англии, да, пожалуй, и любой другой страны. Рассказ о моих скромных достижениях будет не полон, если не упомянуть об этом исключительном деле.

Возможно, вы помните историю о «Глории Скотт» и о бедном судье, разговор с которым впервые заставил меня задуматься о карьере сыщика. Сейчас же я достаточно известен, и простые люди и официальные лица обращаются именно ко мне, когда заходят в тупик. Даже тогда, когда мы с вами только познакомились, во времена, которые вы описали в своем «Этюде в багровых тонах», мое положение было уже достаточно прочным, хотя и не очень-то прибыльным. Но вы представить себе не можете, как тяжело мне было поначалу и как долго пришлось ждать признания.

Когда я только приехал в Лондон, я снимал комнаты на Монтегю-стрит, прямо за углом Британского музея, и там проводил свое свободное время, – а его у меня было хоть отбавляй, – изучая научные дисциплины, которые могли пригодиться в моей работе. Время от времени мне в руки попадали дела. В основном ко мне обращались по рекомендации моих старых товарищей по университету, ведь в последние годы учебы я и мои методы сделались главным предметом разговоров среди студентов. И вот третьим из этих дел и было дело об обряде семейства Масгрейвов. Интерес, вызванный этой историей, а также последствия, которые она имела, и привели меня к тому положению, в котором я оказался сейчас.

Мы с Реджинальдом Масгрейвом учились в одном университете и даже были немного знакомы. Студенты старших курсов его недолюбливали, но мне кажется, что то, что казалось высокомерием, на самом деле являлось лишь попыткой скрыть врожденную робость. По виду это был стопроцентный аристократ: нос с горбинкой, большие глаза, худоба, вальяжные, но изысканные манеры. Он был потомком одного из древнейших родов королевства, хоть и младшей его ветви. Где-то в шестнадцатом веке она отделилась от Масгрейвов, живущих на севере, и обосновалась в Западном Сассексе, в поместье Херлстоун, которое, возможно, является самым старым обитаемым замком графства. Моему знакомому передалось что-то от этого старинного здания. Каждый раз, когда я видел бледное напряженное лицо Реджинальда Масгрейва и его горделивую осанку, мне в голову приходили мысли о серых аркадах, стрельчатых окнах со стойками и благородных средневековых развалинах. Пару раз нам случалось беседовать, и, насколько я помню, Масгрейва очень интересовали мои методы наблюдения и построения умозаключений.

Четыре года я о нем ничего не слышал, пока однажды утром он не вошел в мою комнату на Монтегю-стрит. Масгрейв мало изменился, на нем был модный костюм (он всегда одевался, как денди), и вел себя Реджинальд по обыкновению сдержанно и благородно.

«Как ваши дела, Масгрейв?» – спросил я после того, как мы сердечно пожали друг другу руки. – «Вы, возможно, слышали о смерти моего бедного отца, – вздохнул Масгрейв. – Он скончался два года назад, и управление поместьем Херлстоун, естественно, легло на мои плечи. К тому же я депутат от своего округа, так что жизнь у меня довольно напряженная. А вы, Холмс, я вижу, нашли применение своим способностям, которые так удивляли меня еще в университете». – «Да, – сказал я. – Я зарабатываю на жизнь головой». – «Рад слышать это, поскольку именно сейчас мне очень нужна ваша помощь. В Херлстоуне произошли весьма странные события, и полиция не в силах разобраться, что к чему. Все это действительно загадка».

Можете представить себе мое состояние, когда я услышал это, Ватсон. Ведь это был тот самый шанс применить свои аналитические способности, которого я ждал все эти месяцы вынужденного бездействия. В глубине души я верил в то, что смогу добиться успеха там, где другие потерпели неудачу. Теперь у меня появлялась возможность проверить свои силы.

«Расскажите же скорее, что произошло!» – вскричал я.

Реджинальд Масгрейв сел напротив меня и закурил предложенную мною сигарету.

«Хочу вам сказать, – начал он, – что, хоть я и холостяк, в Херлстоуне мне приходится держать большой штат слуг, потому что здание это старое и в приличном виде поддерживать его нелегко. К тому же у меня есть заповедник, и в сезон охоты на фазанов ко мне съезжается много людей, им тоже нужны слуги. Всего в доме живут восемь горничных, повар, дворецкий, два лакея и мальчик-слуга. Для сада и конюшен, разумеется, я держу отдельный штат.

Из всех слуг дольше всех в доме живет Брантон, дворецкий. Когда мой отец взял его к себе на работу, Брантон был молодым безработным школьным учителем. Он оказался человеком энергичным и волевым, поэтому вскоре сделался незаменимым в нашем доме. Это рослый, привлекательный мужчина с красивым лбом. Хоть он служит у нас уже двадцать лет, вряд ли ему больше сорока. При его способностях и удивительных талантах (Брантон знает несколько иностранных языков и умеет играть чуть ли не на всех существующих музыкальных инструментах) даже как-то удивительно, что он так долго довольствуется таким скромным местом. Думаю, просто у нас ему хорошо живется и он слишком ленив, чтобы что-то менять. На нашего дворецкого обращают внимание все наши гости.



Однако при всех достоинствах есть у Брантона один недостаток. Он падок на женщин, а, как вы понимаете, в нашей провинции играть роль донжуана такому мужчине нетрудно. Пока он был женат, все было хорошо, но с тех пор, как его жена умерла, неприятностям нашим нет конца. Несколько месяцев назад у нас появилась надежда, что дворецкий наконец остепенится, потому что он обручился с Рейчел Хоуллс, нашей второй горничной. Да только очень скоро он ее бросил и стал встречаться с Джанет Трегеллис, дочерью старшего егеря. Надо сказать, что Рейчел девушка замечательная, только, как все валлийцы, очень уж впечатлительная. У нее случилась нервная лихорадка, и теперь она ходит по дому (по крайней мере, ходила до вчерашнего дня) как в воду опущенная, на нее больно смотреть. Это была первая неприятность, происшедшая в Херлстоуне, но следующая неприятность заставила нас забыть об этом, тем более что ей предшествовал отвратительный скандал и увольнение дворецкого Брантона.

Вот как все было. Я уже упоминал, что Брантон очень умен, ум его и погубил. Дело в том, что у него появилась привычка совать нос в дела, которые не имеют к нему ни малейшего отношения. Я ни о чем таком даже не догадывался, и лишь чистая случайность открыла мне глаза на то, как далеко завела его эта пагубная страсть.

Как я уже говорил, наш дом очень старый. На прошлой неделе, если точнее, в четверг вечером, я по глупости решил после ужина выпить чашечку крепкого черного кофе и в результате всю ночь не мог заснуть. Я ворочался в постели до двух часов утра. Потом, поняв, что заснуть все равно не удастся, встал и зажег свечу, думая продолжить чтение одного интересного романа, за который взялся не так давно. Но книга лежала в биллиардной, поэтому я накинул халат и вышел из комнаты.

Чтобы попасть в биллиардную, нужно спуститься по лестнице и пересечь коридор, ведущий к библиотеке и комнате, где хранятся охотничьи ружья. Представьте себе мое удивление, когда я, выйдя в коридор, заметил свет, идущий из-за приоткрытой двери в библиотеку. Я сам потушил там лампу и закрыл дверь, перед тем как ложиться спать. Естественно, первым делом я подумал о грабителях. У нас в Херлстоуне на стенах в коридорах висит много старинного оружия. Я снял со стены боевой топор, поставил на пол свечку, бесшумно подкрался к двери в библиотеку и осторожно заглянул внутрь.

В библиотеке был дворецкий Брантон. Он сидел в кресле с какой-то напоминающей карту бумагой на коленях, в глубокой задумчивости подперев голову рукой. Меня это так удивило, что какое-то время я просто стоял у двери и молча смотрел на него. В мерцающем неярком свете горящей на краешке стола тонкой свечки я увидел, что он полностью одет. Неожиданно дворецкий встал и подошел к бюро у стены, открыл его и выдвинул один из ящиков. Достал оттуда какую-то бумагу, вернулся с ней на свое место, положил на стол рядом со свечкой и принялся внимательнейшим образом изучать. Меня так возмутило это самоуверенное спокойствие, с которым он исследовал наши семейные бумаги, что я не выдержал и сделал шаг вперед. Брантон оторвался от бумаги и поднял глаза. Увидев, что я стою у двери, он вскочил и сунул за пазуху похожую на карту бумагу, которую рассматривал вначале. Лицо его от страха сделалось белым как мел.

– Итак, Брантон, – сказал я тогда, – вот, значит, как вы отвечаете на оказанное вам доверие. С завтрашнего дня вы уволены.

С видом человека, жизнь которого рухнула в одну секунду, дворецкий поклонился и молча прошел мимо меня в коридор. На столе все еще горела свечка, и я подошел посмотреть, что за бумагу взял Брантон из бюро. К своему удивлению я увидел, что это не какой-нибудь важный документ, а обычное описание ритуала, именуемого «Обряд Масгрейвов». Вернее даже, только список вопросов и ответов. Это наша старинная семейная традиция, которая соблюдается на протяжении веков. Каждый Масгрейв, достигнув совершеннолетия, должен выполнить этот церемониал. Полагаю, что все это интересно только для членов семьи… ну, может быть, еще для историков, знаете, как наш герб или девиз. Никакого практического применения все это не имеет».

«Потом нужно будет все-таки вернуться к этому документу», – сказал я. – «Если вы считаете, что это так уж необходимо… – пожал плечами Масгрейв. – Я пока дорасскажу. Брантон, уходя, оставил на столе ключ, которым открывал бюро. Я взял ключ, направился к бюро, снова запер его и повернулся, собираясь уходить, но с удивлением снова увидел дворецкого, который стоял у двери.

– Мистер Масгрейв, – взмолился он хриплым от волнения голосом, – я не вынесу позора. Я всегда гордился местом, которое занимаю. Бесчестье убьет меня. Если вы доведете меня до отчаяния, моя смерть будет на вашей совести, сэр… Я не шучу… Если после того, что случилось, вы не можете оставить меня в доме, умоляю, позвольте мне хотя бы уйти достойно. Дайте мне месяц, чтобы я мог сделать вид, будто увольняюсь по собственной воле. Я бы об этом не просил, мистер Масгрейв, но мне стыдно перед людьми, которых я знаю.

– Вы не заслуживаете снисхождения, Брантон, – сказал я на это. – Поведение ваше просто возмутительно. Только потому, что вы так долго жили с нашей семьей под одной крышей, я не стану выгонять вас с позором. Но месяца я вам не дам. У вас есть неделя, и говорите своим знакомым что хотите.

– Всего одна неделя, сэр?! – в отчаянии вскричал он. – Дайте хотя бы две!

– Неделя, – строго повторил я. – И считайте, что еще хорошо отделались.

Он повернулся и совершенно раздавленный, низко опустив голову, медленно побрел прочь. Я же задул свечку и вернулся в свою комнату.

Следующие два дня Брантон самым прилежным образом выполнял свои обязанности. Я никому ничего не рассказывал о том, что произошло, мне даже было немного интересно узнать, как он объяснит свое неожиданное увольнение. Но на третий день утром он не явился ко мне за указаниями. Выходя из столовой, я встретился с Рейчел Хоуллс, горничной. Я уже говорил, что она только недавно оправилась от удара и выглядела такой бледной и изможденной, что я даже сделал ей замечание за то, что она взялась за работу.

– Вам еще рано вставать, – сказал я ей. – Возвращайтесь в постель. Приступите к работе, когда наберетесь сил.

Она посмотрела на меня таким взглядом, что у меня появилось подозрение, что болезнь все-таки затронула ее мозг.

– У меня достаточно сил, мистер Масгрейв, – сказала Рейчел.

– Это может сказать только доктор, – возразил я. – Я пока освобождаю вас от работы. Когда спуститесь вниз, передайте, что я хочу видеть Брантона.

– Дворецкого нет, – сказала она.

– Что значит нет? Куда он ушел?

– Его просто нет. Ни в его комнате, нигде. Никто не видел его! Нет его! Нет!

Она прислонилась к стене и стала истерично хохотать, я же, напуганный этим внезапным приступом, бросился к колокольчику, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Когда девушку уводили в ее комнату, она продолжала то смеяться, то плакать. Я расспросил других слуг о Брантоне и выяснил, что его действительно никто не видел. Он как сквозь землю провалился. Никто не видел дворецкого после того, как вчера вечером он ушел в свою комнату. Постель его была нетронута. Трудно понять, как ему удалось выйти из дома, поскольку все окна и двери утром были заперты изнутри. Вся одежда, часы и даже деньги остались в его комнате. Не хватало только черного костюма, в котором Брантон обычно выходил на работу, и тапок. Ботинки были на месте. Куда мог дворецкий Брантон отправиться на ночь глядя, что с ним случилось?

Разумеется, мы обыскали весь дом, от подвала до чердака. Брантона нигде не было. Как я уже говорил, дом наш очень старый и местами напоминает настоящий лабиринт, особенно в старом крыле, где сейчас никто не живет, но мы осмотрели все, каждую комнату и подвальное помещение, и не обнаружили ни единого следа дворецкого. Мне казалось просто невероятным, что он мог уйти, оставив все свое имущество, но куда же он делся? Я обратился в местное отделение полиции, но и они не смогли мне помочь. За день до этого у нас прошел дождь, мы осмотрели всю землю и все дороги вокруг дома – зря старались! Вот так обстояли дела, когда от этой загадки нас отвлекло еще одно происшествие.

Два дня приступ болезни не отпускал Рейчел Хоуллс. Она то бредила, то металась по кровати и страшно кричала, пришлось даже нанять сиделку, которая следила бы за ней по ночам. Вечером третьего дня после исчезновения Брантона сиделка, видя, что ее пациентка мирно спит, и сама решила вздремнуть в кресле. Проснувшись рано утром, она увидела, что кровать пуста, окно в комнате распахнуто и больной нигде не видно. Меня тут же разбудили, и я с двумя лакеями взялся за поиски пропавшей девушки. Установить, куда она направилась, было несложно. Прямо под окном на земле были отчетливо видны ее следы. Они вели к пруду, где обрывались рядом с посыпанной гравием дорожкой к воротам. Пруд у нас глубокий, до дна футов восемь, так что можете себе представить наши чувства, когда мы увидели, что следы бедной обезумевшей девушки обрываются на его берегу.

Естественно, мы тут же взялись за багры и стали обшаривать дно, думая обнаружить тело Рейчел. Трупа мы не нашли, но сделали другую неожиданную находку. Со дна мы подняли холщовый мешок с какими-то старыми, ржавыми, потерявшими цвет железками и несколькими тусклыми осколками не то гальки, не то стекла. Больше на дне пруда нам ничего найти не удалось. Несмотря на то что весь вчерашний день мы продолжали заниматься поисками, никаких следов ни Рейчел Хоуллс, ни Ричарда Брантона так и не удалось обнаружить и нам по-прежнему ничего не известно об их судьбе. Вся полиция графства уже сбилась с ног, последняя надежда на вас».

Думаю, вы представляете себе, Ватсон, как жадно я вслушивался в его рассказ, пытаясь в уме сопоставить эти удивительные события и найти некую нить, которая соединила бы их в последовательную цепочку. Исчез дворецкий. Исчезла горничная. Горничная сначала любила дворецкого, потом возненавидела. Она – валлийка, следовательно, обладает характером вспыльчивым и страстным. Девушка выбросила в пруд мешок с непонятным содержимым. Все эти факты необходимо было принять во внимание, хотя ни один из них не мог объяснить главного. Где находится отправная точка этих последовательных событий? Ответ на этот вопрос нужно было искать в первую очередь.

«Масгрейв, мне необходимо увидеть документ, – сказал я, – который настолько заинтересовал вашего дворецкого, что он решил во что бы то ни стало изучить его, даже несмотря на риск потерять место». – «Знаете, этот наш семейный ритуал – полная бессмыслица, – заявил Масгрейв. – Его помнят только потому, что он такой старый. У меня с собой копия этого документа. Если уж вам так хочется, пожалуйста, читайте».

И он вручил мне вот эту бумагу, которую вы сейчас видите перед собой, Ватсон. Здесь записаны вопросы и ответы, которые обязан был произнести каждый достигший совершеннолетия мужчина из рода Масгрейвов. Я зачитаю вам эти странные вопросы и ответы в том порядке, в котором они указаны:

«– Чьим это было?

– Того, кого уж нет.

– Чьим это будет?

– Того, кто придет.

– Где было солнце?

– Над дубом.

– Где была тень?

– Под вязом.

– Сколько до него шагов?

– Десять и десять на север, пять и пять на восток, два и два на юг, один и один на запад, потом вниз.

– Что отдадим мы за это?

– Все, что наше.

– За что мы отдадим это?

– За веру».

«Подлинник документа не датирован, но судя по тому, как написаны слова, это середина семнадцатого века, – заметил Масгрейв. – Боюсь только, что вам это не поможет раскрыть тайну». – «По крайней мере, – сказал я, – у нас появляется еще одна загадка, и она поинтереснее, чем первая. Вполне может быть, что, разгадав одну из них, мы получим ответ и на вторую. Надеюсь, вы не обидитесь на меня, Масгрейв, если я скажу, что дворецкий ваш, похоже, человек необыкновенно умный, более того, он оказался догадливее десяти поколений своих хозяев». – «Я не совсем вас понимаю, – удивился Масгрейв. – Ведь эта бумажка не имеет совершенно никакого смысла». – «А я наоборот считаю, что смысл ее очевиден. Брантон, похоже, придерживался того же мнения. Скорее всего, он уже не первый раз держал ее в руках, когда вы застали его в библиотеке». – «Может быть. Мы ведь особо ее и не прятали». – «Я считаю, что той ночью он просто решил освежить в памяти ее содержание. Если я правильно понял, у Брантона была какая-то карта, которую он сунул за пазуху при вашем появлении». – «Да, верно. Но какое это имеет отношение к этой старинной белиберде и к нашим семейным традициям?» – «Не думаю, что выяснить это будет так уж сложно, – сказал я. – Если вы не против, мы ближайшим поездом отправимся в Сассекс и приступим к более тщательному изучению этого дела на месте».

Вечер еще не наступил, а мы уже оказались в Херлстоуне. Вам, может быть, приходилось видеть изображение или читать описание этого знаменитого старинного замка, поэтому я ограничусь лишь упоминанием, что здание построено в форме буквы «L». Короткое крыло – это старая часть, к которой постепенно пристраивали все новые и новые помещения, образовавшие впоследствии второе, более длинное, крыло. В самой середине старого крыла имеется низкая дверь с тяжелой притолокой. Прямо над ней высечена дата «1607», но ученые сходятся на том, что балки и каменная кладка на самом деле значительно старше. Эта часть здания имеет такие толстые стены и настолько узкие окна, что в прошлом веке владельцы поместья решили наконец достроить новое крыло и переселиться туда. С тех пор старое крыло если и используют, то исключительно как место хранения хозяйственных принадлежностей и погреб. Здание окружено изумительным парком с красивыми старыми деревьями. Пруд, о котором упоминал мой клиент, находится рядом с аллеей, ярдах в двухстах от здания.

Я был твердо убежден, Ватсон, что имею дело не с тремя, а с одной загадкой и что, если мне удастся понять смысл обряда Масгрейвов, я получу ключ к тайне исчезновения дворецкого Брантона и горничной Хоуллс. На это я и направил все свои силы. Почему дворецкому не давал покоя этот старинный документ? Очевидно, Брантон увидел в нем что-то такое, что просмотрели все эти поколения сквайров, и собирался извлечь из него какую-то выгоду для себя. Что же это было? И как это повлияло на его судьбу?

У меня не вызывало сомнений, что цифры в документе указывают на определенное место, о нем же говорится и в остальной части этого манускрипта. Так что, если найти это место, мы, возможно, узнаем и о том, что за тайну Масгрейвы посчитали необходимым сохранить для потомков таким удивительным способом. Для начала нам были указаны две отправные точки: дуб и вяз. С дубом все было понятно: прямо перед домом, слева от аллеи, там растет огромный старинный дуб, одно из самых величественных деревьев, которые мне когда-либо приходилось видеть.

«Наверняка этот дуб уже рос здесь, когда записывался ваш ритуал», – сказал я, когда мы проезжали мимо дерева. – «Очень может быть, что он стоял здесь еще во времена Нормандского завоевания, – ответил Масгрейв. – У него двадцать три фута в обхвате». – «А старые вязы у вас есть?» – спросил я. – «Вон там когда-то рос один, но десять лет назад в него ударила молния и мы его спилили». – «Место, где он раньше стоял, еще видно?» – «Разумеется». – «А другие вязы у вас есть?» – «Нет, но зато много буков». – «Я бы хотел осмотреть место, где рос вяз».

Ехали мы в двуколке, и мой клиент, не доезжая до дома, свернул и подвез меня к проплешине на лужайке, где раньше стоял вяз. Она находилась почти точно посередине между дубом и домом. Похоже, мое расследование шло по верному пути.

«Высоту этого вяза, я полагаю, установить не удастся?» – спросил я. – «Я могу вам назвать ее хоть сейчас. Шестьдесят четыре фута». – «Откуда вы знаете?» – удивился я. – «Мой домашний учитель считал, что изучение тригонометрии сводится исключительно к измерениям высоты. Я с детства знаю высоту всех деревьев и зданий на территории поместья».

Какая неожиданная удача! Необходимая информация шла мне в руки быстрее, чем я мог надеяться.

«Скажите, – спросил тогда я его, – а ваш дворецкий когда-нибудь задавал вам такой же вопрос?»

Реджинальд Масгрейв удивленно взглянул на меня.

«Когда вы спросили, я вспомнил, что действительно задавал, – ответил он. – Несколько месяцев назад Брантон спросил меня, какой высоты было это дерево. Он сказал, что они поспорили об этом с конюхом, и просил рассудить их».

Это была отличная новость, Ватсон, потому что она подтвердила, что я нахожусь на верном пути. Я посмотрел на солнце – оно уже клонилось к закату. Я высчитал, что менее чем через час оно будет находиться точно над кроной старого дуба. Одно из условий обряда будет выполнено. Тень от вяза, очевидно, служила продолжением тени от дуба, иначе ориентиром служил бы ствол. Таким образом, мне оставалось узнать, куда падала тень от верхушки вяза, когда солнце находилось точно над дубом.



– Холмс, наверное, это было трудно установить, раз вяза уже не было.

– По крайней мере, я считал, что раз это смог сделать Брантон, я тоже с этим справлюсь. К тому же на самом деле это оказалось не так уж сложно. Я сходил с Масгрейвом в его кабинет, выстругал колышек и прикрепил к нему длинную бечевку с узлом на каждом ярде. Потом я взял два трехфутовых удилища и вернулся вместе со своим клиентом к тому месту, где раньше рос вяз. Солнце как раз коснулось верхушки дуба. Я связал вместе удилища, получив примерно шесть футов, измерил длину их тени (получилось девять футов) и отметил ее направление.

Расчеты были несложные. Если палка длиной шесть футов давала тень длиной девять футов, то дерево высотой шестьдесят четыре фута дало бы тень длиной девяносто шесть футов. Направление тени, естественно, совпадало. Я отмерил получившееся расстояние и почти уперся в стену дома. На этом месте я вогнал в землю колышек. Восторгу моему не было предела, Ватсон, когда в двух дюймах от моей отметки я увидел коническое углубление в земле. Я понял, что это был знак, сделанный до меня Брантоном, значит, пока что наши с ним догадки совпадали.

С этой точки я начал отсчет шагов, сверяя направление движения со своим карманным компасом. Десять шагов каждой ногой я прошел параллельно стене. Это место я тоже отметил колышком. Потом, внимательно наблюдая за стрелкой компаса, я сделал пять шагов на восток, потом два шага на юг и оказался прямо перед старой дверью. Теперь нужно было сделать два шага на запад, а это означало, что мне придется войти в облицованный каменными плитами коридор. Это и было место, указанное в документе.

Никогда еще я не испытывал столь горького разочарования, Ватсон. Мне даже показалось, что я вообще неправильно истолковал смысл обряда. Лучи солнца проникали в коридор через открытую дверь, поэтому мне прекрасно было видно, что старые, истершиеся серые каменные плиты на полу были плотно пригнаны друг к другу и намертво зацементированы. Их явно никто не сдвигал с места со времени постройки здания. Никаких следов работы Брантона видно не было. Я постучал по плитам, но звук был такой же, как и в любом другом месте коридора. Никаких углублений или пустот под ними не было. Но к счастью, Масгрейв, который начал понимать смысл моих действий и теперь находился в таком же возбуждении, как и я, вынул из кармана документ, чтобы проверить мои расчеты.

«“Потом вниз”! – закричал он. – Вы забыли про “потом вниз”».

Я-то думал, что нужно будет копать, но, конечно же, сразу понял, что ошибался.

«Здесь внизу есть подвал?» – спросил я. – «Да, такой же старый, как и само здание. Вот эта дверь ведет туда».

Мы спустились по винтовой лестнице, мой спутник чиркнул спичкой и зажег фонарь, стоявший на бочке в углу. Нам сразу же стало понятно, что это именно то место и что до нас здесь недавно уже кто-то побывал.

Подвал использовали для хранения дров, но поленья, которыми раньше, похоже, был завален весь пол, теперь были разложены по углам, и в самой середине подвала открывалось свободное пространство. В этом месте к одной из больших тяжелых каменных плит посередине было приделано ржавое железное кольцо. К нему кто-то привязал шерстяной шарф в мелкую черно-белую клетку.

«Смотрите! – вскричал мой клиент. – Это шарф Брантона. Точно, это он, я сам видел его на дворецком. Что этот негодяй тут делал?»

По моему предложению из местного участка привели двух полицейских. Только после этого я взялся за шарф и попытался поднять каменную плиту, но смог лишь немного сдвинуть ее. Пришлось прибегнуть к помощи одного из констеблей, чтобы приподнять и перенести плиту в сторону. Под ней открылась темная дыра. Все мы сгрудились над ней, а Масгрейв, присев, опустил внутрь фонарь.

Под нами была небольшая квадратная камера размером четыре на четыре фута и глубиной футов семь. У одной из стен стоял низкий и широкий, окованный медью деревянный сундук. Крышка его была откинута в сторону, в замочной скважине торчал этот замечательный старинный ключ. На сундуке лежал толстый слой пыли, стенки его изъели черви, а внутри была сизая плесень. На дне сундука мы обнаружили несколько вот таких железных кружочков, старинных монет. Больше в нем ничего не было.

Однако в тот миг мы не обратили внимания на сундук, потому что наши взгляды были прикованы к тому, что находилось рядом с ним. Это было тело мужчины в черном костюме. Мужчина сидел на корточках, свесив голову через стенку сундука и раскинув руки, как бы обнимая его. Из-за позы, в которой он сидел, лицо его налилось кровью, распухло и посинело до такой степени, что никто не мог понять, кто это. Только после того как мужчину приподняли, по росту, одежде и волосам мой клиент смог с уверенностью сказать, что это пропавший дворецкий. Умер он несколько дней назад, но на теле не было ни ран, ни кровоподтеков, которые смогли бы объяснить причину его страшной смерти. Когда тело вынесли из подвала, мы поняли, что почти не приблизились к решению главной задачи.

Признаюсь, Ватсон, в ту минуту я был несколько разочарован ходом своего расследования. Я ведь рассчитывал, что все станет понятно, когда я обнаружу место, на которое указывал обряд. Но даже когда я сделал это, для меня по-прежнему оставалось загадкой, какую тайну предки моего клиента оберегали с такой тщательностью. Да, благодаря мне выяснилась судьба Брантона, но теперь предстояло разобраться, каким образом постигла его эта участь и какую роль сыграла в этом пропавшая девушка. Я уселся на стоявший в углу бочонок и еще раз все обдумал.

Вы знаете, что я делаю в подобных случаях, Ватсон. Я ставлю себя на место этого человека, пытаюсь понять уровень его умственного развития и представляю себе, как я сам поступил бы в подобных обстоятельствах. В данном случае дело упрощалось тем, что Брантон обладал незаурядным умом, поэтому мне не было надобности, выражаясь языком науки, высчитывать погрешности. Он знал, что где-то спрятано нечто ценное. Вычислил место. Обнаружил, что камень, закрывающий проход, слишком тяжел и его не удастся сдвинуть без посторонней помощи. Каким должен быть его следующий шаг? Пригласить кого-то со стороны он не мог, это было слишком опасно. Если у него и имелся на примете человек, которому он доверял, чтобы провести его в дом, нужно было открыть наружные двери, а это могли заметить. Было бы намного проще подыскать помощника в доме. Но к кому обратиться? С Рейчел Хоуллс его связывали доверительные отношения. Мужчины редко осознают, что если относиться к женщине пренебрежительно, в конце концов можно потерять ее любовь навсегда. Брантон попытался бы помириться с Хоуллс, чтобы воспользоваться ее помощью. Вместе они пришли бы ночью в подвал, и их сил хватило бы, чтобы сдвинуть каменную плиту. Пока я совершенно четко представлял, как должны были развиваться события.

Однако даже если их было двое, все равно поднять тяжелую плиту им было сложно. Для нас с дюжим констеблем это оказалось непростым делом. Как же они облегчили себе задачу? Возможно, так же, как это сделал бы я сам. Я встал и начал внимательно осматривать валяющиеся вокруг поленья. Почти сразу я увидел то, что искал. Одно из поленьев, примерно три фута в длину, на конце имело четкий след. Рядом с ним лежало еще несколько расплющенных кусков бревен. Несомненно, дворецкий и горничная, приподнимая каменную плиту, засовывали в образовавшуюся щель поленья, пока наконец щель не стала достаточно широкой, чтобы в нее мог протиснуться человек. Потом они закрепили плиту в этом положении, вставив одно полено вертикально. Глубокая вмятина должна была остаться на нижней стороне полена, поскольку камень всем своим весом навалился на него и прижал к плите. Пока все указывало на то, что мои предположения верны.

Теперь мне предстояло понять, как развивались трагические события той ночи. Было очевидно, что в щель мог протиснуться только один человек, и это наверняка был Брантон. Девушка, скорее всего, осталась ждать наверху. Брантон открыл сундук, передал то, что нашел внутри, наверх (такой вывод напрашивался, поскольку сундук был пуст), а потом… что же произошло потом?

Быть может, жажда мести, тлеющая огоньком в душе этой страстной наследницы кельтов, вдруг вспыхнула ярким пламенем, когда девушка увидела, что мужчина, который, возможно, причинил ей намного больше горя, чем мы догадываемся, находится в ее руках? Или полено, удерживавшее камень приподнятым, случайно соскользнуло, из-за чего плита захлопнулась, похоронив Брантона в этом каменном мешке? Можно ли винить девушку в том, что она никому не рассказала о судьбе дворецкого? Или же подпорка была выбита быстрым ударом и ловушка с грохотом захлопнулась? Как бы там ни было, я очень живо представлял себе такую картину: девушка, прижимая к груди сокровища, стремительно поднимается по винтовой лестнице, из подвала, возможно, доносятся приглушенные крики ее неверного жениха, который был обречен на смерть от удушья в каменном склепе, и его отчаянные удары о каменную плиту над головой.

Вполне вероятно, что именно этим объясняется удивительная бледность Рейчел на следующее утро, нервозность и приступы истерического смеха. Но что же было в сундуке? Что она с этим сделала? Разумеется, это были старые железки и камешки, которые мой друг выудил со дна пруда. Рейчел при первой же возможности избавилась от последней улики, указывающей на ее участие в преступлении (а точнее, просто выбросила в воду).

Я двадцать минут просидел неподвижно, обдумывая положение вещей. Все еще бледный как полотно Масгрейв все это время стоял рядом со мной с фонарем в руках и заглядывал в черное отверстие.

«Это монеты эпохи Карла Первого. – Он протянул мне несколько железных кружочков, найденных в сундуке. – Видите, мы совершенно верно высчитали время, когда был придуман обряд». – «А ведь, пожалуй, мы обнаружим еще кое-что, связанное с именем Карла Первого! – радостно воскликнул я, поскольку мне в голову вдруг пришло вероятное истолкование первых двух вопросов обряда. – Позвольте взглянуть на содержимое мешка, который вы вытащили из пруда».

Мы поднялись наверх, в кабинет Масгрейва, и он разложил передо мной железки и камешки. Я мог понять, почему они не показались ему чем-то ценным, поскольку металл почернел, а камни потускнели и потеряли цвет. Я потер один из этих камешков о рукав, и он засиял, как искра, у меня на ладони. Металлические предметы имели вид двойного кольца, но были погнуты и перекручены.

«Вы, конечно, помните, что роялисты оставались в Англии даже после смерти короля, – сказал я. – Когда им все-таки пришлось бежать из страны, они, наверное, оставили какую-то часть накопленных богатств здесь, чтобы, дождавшись более спокойных времен, вернуться и воспользоваться ими». – «Мой предок, сэр Ральф Масгрейв, сам был видным кавалером и правой рукой Карла Второго во время его странствий». – «В самом деле?! – воскликнул я. – Что ж, это дает нам последнее, недостающее звено. Должен вас поздравить, вы (правда, при несколько трагических обстоятельствах) стали обладателем весьма ценных фамильных реликвий. Впрочем, с исторической точки зрения они имеют даже большее значение». – «О чем вы?» – изумленно уставился на меня Масгрейв. – «Этот предмет – ни больше ни меньше, старинная корона королей Англии». – «Корона?!» – «Именно. Вспомните, что говорится в обряде: “Чьим это было?” – “Того, кого уж нет”. Имеется в виду казнь Карла Первого. “Чьим это будет?” – “Того, кто придет”. Эти слова относятся уже к Карлу Второму, чье возвращение в Англию ожидалось. Думаю, что этот погнутый и бесформенный венец когда-то украшал головы английских королей династии Стюартов». – «Как же он попал в мой пруд?» – «А вот чтобы ответить на этот вопрос, мне понадобится время». – И я принялся пересказывать ему длинную цепочку догадок, предположений и доказательств, которые привели меня к истине. Сгустились сумерки, и луна уже ярко светила в небе, когда мой рассказ был закончен.

«Почему же корона не попала к Карлу, когда он вернулся в Англию?» – спросил Масгрейв, пряча реликвии обратно в холщовый мешок. – «А это вопрос, на который мы, возможно, никогда не получим ответа. Может быть, Масгрейв, который хранил эту тайну, к тому времени умер, успев передать своему сыну ключ, но по какому-то недоразумению не разъяснив его значение. С того дня ключ этот передавался от отца к сыну, пока наконец не попал в руки человека, который сумел разгадать его тайну и поплатился за это жизнью».

Такова история обряда Масгрейвов, Ватсон. Корону они по-прежнему хранят у себя в Херлстоуне… Хотя Масгрейвам пришлось долго отстаивать на это право и заплатить немалые деньги, прежде чем им это разрешили. Думаю, если вам когда-нибудь захочется взглянуть на корону и вы сошлетесь на меня, они ее вам с радостью покажут. Судьба девушки неизвестна. Скорее всего, она покинула Англию и увезла воспоминания о совершенном преступлении с собой в заморские края.

Приключение с пляшущими человечками

Вот уже несколько часов Холмс сидел, скрючившись над химическим сосудом, в котором бурлила какая-то исключительно зловонная жидкость. Голова его была низко опущена, и с моего места он казался похожим на странную худую птицу со светло-серым оперением и черным хохолком.

– Стало быть, Ватсон, – вдруг заговорил он, – вы не намерены вкладывать сбережения в южноафриканские ценные бумаги?

От неожиданности я вздрогнул. Хоть я давно уже привык к необычным способностям Холмса, это внезапное вторжение в мои самые сокровенные мысли было для меня совершенно необъяснимым.

– Черт возьми, как вы догадались? – изумленно воскликнул я.

Он повернулся на стуле с дымящейся пробиркой в руке и устремил на меня свои лукавые глубоко посаженные глаза.

– Признайтесь, Ватсон, вы очень удивлены, – усмехнулся он.

– Я просто поражен!

– Надо бы взять у вас расписку в этом.

– Это еще зачем?

– Затем, что уже через пять минут вы будете удивляться тому, насколько это просто.

– Я отказываюсь в это верить.

– Видите ли, дорогой Ватсон, – он поставил пробирку на стойку и с видом профессора перед аудиторией принялся поучать меня, – построить последовательность выводов, каждый из которых в отдельности достаточно прост и опирается на предыдущий, не так уж сложно. Если после этого отбросить все промежуточные звенья и преподнести собеседнику лишь отправную точку и конечный результат, можно произвести порой необоснованно сильное впечатление. В вашем случае было достаточно просто, взглянув на складку между указательным и большим пальцами вашей левой руки, понять, что вы не намерены вкладывать свои скромные сбережения в золотые прииски.

– Что-то я не вижу связи.

– И это неудивительно, но я сейчас покажу вам, что связь есть, и очень тесная. Вот недостающие звенья простейшей цепочки. Первое: когда вы вчера вернулись из клуба, между указательным и большим пальцами вашей левой руки были следы мела. Второе: это место вы натираете мелом, когда играете в бильярд, чтобы придать устойчивость кию. Третье: в бильярд вы играете только с Терстоуном. Четвертое: четыре недели назад вы рассказывали мне, что Терстоун собирается приобрести кое-какие южноафриканские ценные бумаги, которые поступят в продажу через месяц, и предложил вам вступить в долю. Пятое: ваша чековая книжка заперта в выдвижном ящике моего письменного стола, и ключа вы у меня не просили. И шестое: вы не намерены вкладывать свои деньги в это предприятие.

– Поразительно, до чего просто!

– Вот именно! – Он, похоже, слегка обиделся. – Любая задача кажется до смешного простой, когда тебе объясняют ее решение. А вот вам задачка без объяснений. Посмотрим, друг мой, что вы на это скажете.

Он бросил на стол лист бумаги и снова повернулся к своим колбам и пробиркам.

Я с удивлением воззрился на нелепые иероглифы, изображенные на бумаге.

– Холмс, но это же явно детские рисунки, – воскликнул я.

– Это вы так считаете.

– Что же еще это может быть?

– Как раз это мистер Хилтон Кьюбитт из Ридлинг-Торп-Мэнор в Норфолке очень хотел бы узнать. Эта головоломка пришла с первой почтой, сам он собирался приехать следующим поездом. Я слышу, в дверь звонят. Думаю, это как раз он.

На лестнице послышались тяжелые шаги, и в следующий миг в комнату вошел высокий чисто выбритый мужчина, ясные глаза и здоровый румянец которого указывали на то, что на туманной Бейкер-стрит он лишь гость. Вместе с его появлением в нашей гостиной как будто повеяло чистым и бодрящим восточным ветром. Пожав руки нам обоим, он уже хотел сесть, но тут его взгляд натолкнулся на лежащую на столе бумагу со странными значками, которую я только что рассматривал.

– Ну что, мистер Холмс, вы что-нибудь поняли? – воскликнул он. – Я слышал, что вы любите всякие необычные задачки, и, сдается мне, это как раз одна из таких. Я специально послал эту бумажку заранее, чтобы у вас было время изучить ее.

– Действительно, весьма любопытный документ, – кивнул Холмс. – С первого взгляда кажется, что это обычный детский рисунок. Нарисованные в ряд танцующие фигурки. Почему вы ему придаете такое значение?

– Это не я, мистер Холмс, это Илси, моя жена, придает. Бумажка эта напугала ее до полусмерти. Сама она ничего не говорит, но я же вижу, как она боится. Поэтому-то я и решил выяснить, что все это значит.

Холмс взял бумажку и поднял так, чтобы на нее падал солнечный свет. Это была вырванная из тетради страничка. На ней карандашом были нарисованы вот такие значки:


Собака Баскервилей (сборник) (перевод Толок Игорь)

Какое-то время Холмс рассматривал эти фигурки, потом, аккуратно сложив листок, спрятал его в свою карманную записную книжку.

– Похоже, это очень интересное и необычное дело, – сказал он. – В письме вы сообщили кое-какие подробности, но я был бы вам очень признателен, если бы вы повторили все для моего друга доктора Ватсона.

– Ну, вообще-то рассказчик я так себе, – смущенно проговорил наш посетитель, то сжимая, то разжимая большие сильные руки. – Если вам что-нибудь будет непонятно, спрашивайте. Начать нужно с того, что в прошлом году я женился, но мне бы хотелось, чтобы вы знали – хоть я человек небогатый, мои предки прожили в Ридлинг-Торпе пять веков, и в графстве Норфолк мой род самый известный. В прошлом году я приехал в Лондон на праздники и решил остановиться в гостинице на Рассел-сквер, в которой жил Паркер, викарий нашего прихода. Там я повстречался с молодой американкой… Ее фамилия была Патрик… Илси Патрик. Мы подружились, и когда через месяц я должен был уезжать, понял, что влюбился в нее по уши. Надо сказать, она отвечала мне взаимностью, поэтому мы сыграли небольшую свадьбу, и в Норфолк я вернулся уже не один, а с женой. Вам, мистер Холмс, наверное, покажется странным, что представитель старинного рода может просто так взять и жениться на женщине, ничего не зная ни о ее прошлом, ни о ее семье, но, поверьте, если бы вы ее хоть раз увидели, вы бы меня поняли.

Она очень хотела этой свадьбы, моя Илси, но не настаивала на ней. «Я за свою жизнь была знакома с разными людьми, – говорила она. – Но я хочу забыть их всех. Мне не хочется вспоминать прошлое, потому что мне это больно. Нет-нет, Хилтон, я не из тех женщин, которым есть чего стыдиться, но если вы возьмете меня в жены, вам придется довериться мне и позволить держать в тайне все, что было со мной до того, как я стану принадлежать вам. Если это условие кажется вам неприемлемым, что ж, тогда возвращайтесь в Норфолк, а я останусь здесь и буду дальше жить в одиночестве». Это было сказано за день до свадьбы. Я ответил, что готов взять ее на этих условиях, пообещал никогда не расспрашивать ее о прошлом и с тех пор ни разу не нарушил своего слова.

Вот уже год как мы женаты и все это время были счастливы. Но около месяца назад я заметил первые признаки надвигающейся беды. В один прекрасный день моя жена получила письмо из Америки. Я понял, что оно из Америки, потому что увидел на конверте американскую марку. Так вот, взяв в руки письмо, она страшно побледнела, а прочитав его, бросила в камин. После этого она ни разу не вспоминала его, и я тоже, ведь слово есть слово, да только с тех пор она утратила покой. Я постоянно вижу в ее глазах страх, как будто каждую секунду она ждет чего-то нехорошего. Ей было бы намного легче, если бы она доверилась мне, ведь я самый близкий ей человек… Но пока она сама не заговорит об этом, мне остается молчать и ждать. Мистер Холмс, она очень хороший человек, я ей безгранично доверяю и уверен, что, если какая-то беда и случилась с ней в прошлом, то не по ее вине. Я всего лишь простой норфолкский сквайр, но во всей Англии не найти другого человека, который так бы дорожил честью своего рода, как я. Она это прекрасно знает и знала еще до того, как вышла за меня замуж. Она бы ни за что не бросила на нее тень… В этом я уверен.

Теперь я перейду к самой удивительной части моего рассказа. Где-то неделю назад… в прошлый вторник это было… на одном из подоконников я обнаружил нарисованных мелом пляшущих человечков, таких же, как на этой бумажке. Я подумал, что это дело рук мальчишки, который помогает нашему конюху, но он клянется, что не делал этого. Как бы то ни было, они появились там ночью. Я этих человечков стер и жене о них рассказал только потом. К моему удивлению, она очень серьезно отнеслась к этому и попросила, если я еще увижу где-нибудь такие картинки, показать их ей. Неделю все было тихо, но вчера утром на солнечных часах в саду я обнаружил эту вот бумажку. Я показал ее Илси, но лучше бы я этого не делал, потому что, увидев эти каракули, она лишилась чувств и с тех пор ходит точно в воду опущенная. В ее глазах я все время вижу страх. Тогда-то я и послал вам, мистер Холмс, письмо с этими картинками. В полицию ведь с таким не сунешься, засмеют, но я надеюсь, что вы мне поможете. Я человек небогатый, но если моей любимой жене грозит беда, я все отдам, лишь бы уберечь ее.

Хороший он был человек, этот истинный представитель старой доброй Англии, простой, открытый и благородный, с честными голубыми глазами и широким приветливым лицом. Любовь и преданность жене словно озаряли его черты внутренним светом. Очень внимательно выслушав его рассказ, Холмс на какое-то время задумался.

– Не кажется ли вам, мистер Кьюбитт, – наконец заговорил он, – что лучше всего вам было бы напрямик обратиться к своей супруге и все же попросить ее поделиться с вами своей тайной.

Хилтон Кьюбитт покачал своей большой головой.

– Нет, мистер Холмс. Как говорится, дал слово – держи. Если Илси захочет мне что-нибудь рассказать, расскажет сама, и я не стану у нее ничего выпытывать. Но я имею право попытаться самостоятельно во всем разобраться… И я это сделаю.

– Что ж, в таком случае я буду рад помочь вам. Во-первых, вы не слышали, чтобы где-нибудь в вашей округе появились незнакомые люди?

– Нет.

– Насколько я понимаю, вы живете в очень небольшой деревне, и любое новое лицо вызвало бы разговоры, верно?

– Конечно, если бы где-то рядом появился кто-то незнакомый, я бы об этом узнал, но неподалеку от нас есть пляжи, и тамошние фермеры сдают жилье приезжим.

– В этих рисунках явно заключен какой-то смысл. Если это послание составлено на основе случайного подбора, может оказаться, что расшифровать его нам не удастся, если же они систематизированы, я не сомневаюсь, что мы доберемся до сути. Однако по такой короткой надписи я ничего не могу определить, и то, что вы нам рассказали, не дает никаких зацепок. Я считаю, вам лучше всего вернуться в Норфолк, быть настороже, а если появятся новые пляшущие человечки, скопировать их как можно более точно и прислать мне. Эх, как жаль, что мы не имеем репродукции того первого послания, которое было написано мелом на подоконнике! Осторожно расспросите соседей, не встречались ли им в ваших краях незнакомцы. Когда появятся новости, снова приезжайте ко мне. Вот и все, что я могу вам посоветовать, мистер Хилтон Кьюбитт. Если произойдет что-нибудь непредвиденное, я сразу же сам приеду к вам в Норфолк.

Этот разговор произвел на Шерлока Холмса сильное впечатление. В течение нескольких последующих дней я не раз замечал, как он доставал из своей записной книжки этот листок и подолгу в задумчивости рассматривал изображенные на ней странные человеческие фигурки. Однако впервые он заговорил об этой истории лишь недели через две или около того. Я собирался уходить по каким-то своим делам, когда он остановил меня.

– Ватсон, не могли бы вы задержаться?

– Зачем?

– Сегодня утром я получил сообщение от Хилтона Кьюбитта… Вы помните Хилтона Кьюбитта с пляшущими человечками? Сегодня в час двадцать он должен прибыть на Ливерпуль-стрит. С минуты на минуту он будет здесь. Из его телеграммы я понял, что произошло нечто важное, о чем он хочет сообщить.

Долго нам ждать не пришлось, потому что наш норфолкский сквайр времени не тратил и прямо с вокзала на кебе приехал к нам. Выглядел он подавленным и взволнованным, под глазами были круги, лоб избороздили морщины.

– Меня эта история очень беспокоит, мистер Холмс, – сказал он, устало опускаясь в кресло. – Знать, что вокруг тебя крутятся какие-то непонятные люди, которые явно что-то замышляют, – чувство само по себе неприятное, но видеть, как это постепенно убивает жену и не иметь возможности вмешаться, – это просто невыносимо. Она просто тает… просто тает на глазах.

– Она по-прежнему молчит?

– Да, мистер Холмс. Хотя были минуты, когда она очень хотела мне все рассказать, я готов в этом поклясться, но бедная девочка так и не смогла решиться. Я пытался помочь ей, но, наверное, что-то не то сделал и только сбил ее. Она заводила разговор о моих предках, о том, как нас уважают в графстве, и о том, как мы должны гордиться, что ничем не запятнали свою честь. Я-то чувствовал, что все это неспроста, но как-то так получалось, что каждый раз разговор обрывался на середине.

– Но вы сами что-нибудь выяснили?

– Много чего, мистер Холмс. Во-первых, я привез вам несколько порций новых пляшущих человечков, но главное – я видел этого парня.

– Что, вы видели человека, который их рисует?

– Да, я видел, как он это делает. Но я расскажу все по порядку. Когда я вернулся домой после встречи с вами, первое, что я увидел на следующее утро, – это новых человечков. Они были нарисованы мелом на черной деревянной двери сарая, где я храню разные инструменты. Он стоит у газона прямехонько перед окнами на фасаде. Я тщательно перерисовал все. Вот, пожалуйста.

Он достал лист бумаги, развернул его и положил на стол. Вот что на нем было изображено:


Собака Баскервилей (сборник) (перевод Толок Игорь)

– Превосходно! – воскликнул Холмс. – Превосходно! Продолжайте, прошу вас.

– Перерисовав все это на бумагу, я значки стер, но через два дня утром снова увидел человечков. Вот копия.


Собака Баскервилей (сборник) (перевод Толок Игорь)

Холмс довольно потер руки и усмехнулся.

– Материал накапливается, – сказал он.

– Через три дня на солнечных часах в саду я нашел записку, придавленную камнем. Вот она. Как видите, фигурки точно такие же, как на последней надписи мелом. После этого я решил устроить засаду. Достал свой револьвер и засел у себя в кабинете, окно которого выходит на газон и сад. Часа в два ночи, когда я сидел у окна в полной темноте, только луна светила за окном, я услышал у себя за спиной шаги. Я обернулся и увидел жену в накинутом халате. Она пришла спросить, почему я не ложусь. Ну, я ей честно признался, что хочу выяснить, кому это вздумалось так шутить с нами. Илси сказала, что это просто глупости, на которые мне не стоит обращать внимания.

«Если это тебя так раздражает, Хилтон, мы можем уехать куда-нибудь вдвоем. Забудем про все», – предложила она мне.

«Что ж, это значит, из-за чьих-то дурацких шуток убегать из дому? – сказал тогда я. – Да над нами же все графство смеяться будет».

«Ну хорошо, ложись спать, утром все обсудим», – ответила она.

И когда она произносила эти слова, я заметил, что ее лицо, казавшееся в лунном свете совсем белым, побледнело еще сильнее, а пальцы сжались у меня на плече. В тени сарая что-то двигалось. Я разглядел темную скрюченную фигуру, человек прокрался из-за угла к двери и присел на корточки. Схватив револьвер, я ринулся к выходу, но жена вдруг обхватила меня обеими руками, да так сильно, что я остановился. Я попытался ее от себя отцепить, но она только сильнее сжимала объятия. Когда мне наконец удалось освободиться и я вышел во двор, там уже никого не было. Но этот человек оставил очередное послание: на двери красовался точно такой же набор человечков, который я до этого видел уже два раза. Вот они, на этой бумажке. Больше никаких его следов я не нашел, хоть и облазил весь двор. Но самое удивительное то, что он наверняка все это время был где-то рядом, потому что, когда я утром снова осмотрел дверь, оказалось, что внизу под последней надписью он пририсовал еще один ряд.

– Вы его скопировали?

– Да. Он очень короткий, но я все срисовал на бумажку, вот она.

Он достал очередной лист, и вот какой танец был изображен на ней:


Собака Баскервилей (сборник) (перевод Толок Игорь)

– Скажите, – по глазам Холмса было видно, что он очень взволнован, – эта надпись была больше похожа на приписку к предыдущей или выглядела как отдельная строка?

– Первый рисунок был на одной панели двери, а этот – на другой.

– Превосходно! Для нас этот рисунок самый важный. Это вселяет в меня надежду. Мистер Хилтон Кьюбитт, что же было дальше?

– Да в общем-то ничего, мистер Холмс. Я сильно рассердился на жену за то, что она не дала мне поймать этого трусливого негодяя. Она сказала, что испугалась за меня, но, знаете, мне на секунду подумалось, что на самом деле это она за него испугалась. Я не сомневаюсь, что Илси знает, кто этот человек и что означают эти странные рисунки. Но, мистер Холмс, у жены был такой взгляд и такой голос, что я все же решил, будто она и впрямь боялась, как бы чего не случилось со мной. Вот и все, теперь я очень жду от вас совета, что же мне делать дальше. Мне бы, честно говоря, больше всего хотелось взять с полдюжины своих парней, рассадить их в кустах, и когда этот малый опять к нам сунется, так его приветить, чтобы он навсегда забыл дорогу к моему дому.

– Боюсь, что не такое простое это дело, чтобы можно было решить его подобными действиями, – сказал Холмс. – Как долго вы можете пробыть в Лондоне?

– Я сегодня же должен вернуться домой. Ни за что не оставлю жену одну на ночь. Видите ли, когда я уезжал, она очень волновалась и умоляла меня вернуться.

– Да, конечно. Если бы вы могли задержаться на день-два, я, возможно, поехал бы вместе с вами. А так – оставьте мне эти бумаги, и я думаю, что в скором времени я вас навещу и мы сможем уладить ваше дело.

Пока наш посетитель не ушел, Шерлок Холмс сохранял профессиональное спокойствие, хотя я, прекрасно зная его, конечно же, видел, как сильно он взволнован, но, как только за широкой спиной Хилтона Кьюбитта закрылась дверь, Холмс тут же бросился к столу, разложил перед собой листы с пляшущими человечками и погрузился в сложнейшие вычисления. Работа продолжалась два часа, он исписывал страницу за страницей цифрами и буквами, рисовал человечков и был так поглощен этой кропотливой работой, что о моем присутствии даже не вспоминал. Иногда он, довольный результатом, начинал что-то напевать или насвистывать, иногда надолго погружался в тяжелые раздумья и в такие минуты сидел, уставившись невидящим взглядом в одну точку, сосредоточенно сдвинув брови. Наконец он, довольный результатом, вскочил со стула и принялся взволнованно расхаживать по комнате, потирая руки. Потом на телеграфном бланке написал длинную телеграмму.

– Если ответ на это будет таким, как я ожидаю, – сказал он, – у вас, Ватсон, появится возможность добавить в свою коллекцию преинтересный случай. Надеюсь, завтра же мы сможем отправиться в Норфолк и раскрыть нашему другу глаза на причину его мучений.

Признаться, я сгорал от любопытства, но мне было хорошо известно, что Холмс любил сам решать, когда и как давать пояснения, поэтому решил не задавать вопросов, пока он сам не посчитает нужным все рассказать.

Однако ответ на его телеграмму задерживался, и два последующих дня прошли в нетерпеливом ожидании. Холмс настороженно прислушивался к каждому звонку в дверь. Вечером второго дня пришло письмо от Хилтона Кьюбитта. В Ридлинг-Торпе все было спокойно, за исключением того, что утром на подставке солнечных часов появилась новая длинная надпись. Копию ее он вложил в конверт. Вот ее репродукция:


Собака Баскервилей (сборник) (перевод Толок Игорь)

На несколько минут Холмс склонился над этим причудливым рисунком и вдруг с удивленно-взволнованным возгласом поднял голову. В глазах его читалась тревога.

– Мы позволили этому делу зайти слишком далеко! – сказал он. – Мы еще успеваем на поезд в Норт-Уолшем?

Я заглянул в расписание. Последний поезд только что ушел.

– Значит, мы позавтракаем пораньше и поедем первым утренним поездом, – объявил Холмс. – Наше присутствие там необходимо. А! Вот наконец и каблограмма, которой я ждал. Одну секунду, миссис Хадсон, может быть, понадобится дать ответ… Нет, все так, как я и предполагал. Это послание доказывает, что нам нужно как можно скорее объяснить Хилтону Кьюбитту, что происходит. Наш простодушный норфолкский сквайр угодил в сложную и опасную паутину.

Будущее подтвердило слова Холмса. Подходя к страшному концу этой истории, которая вначале показалась мне забавной и несерьезной, я снова ощущаю то смятение и ужас, которые мне тогда довелось пережить. Как бы мне ни хотелось сообщить читателям, что все закончилось благополучно, но я, являясь лишь хроникером, обязан придерживаться истины и не имею права ни приукрасить, ни обойти вниманием трагическую развязку событий, которые на несколько дней всколыхнули всю Англию и заставили ее говорить о Ридлинг-Торп-Мэноре.

Едва мы сошли с поезда в Норт-Уолшеме и упомянули название поместья, как к нам поспешил начальник станции.

– Вы, наверное, следователи из Лондона? – взволнованно спросил он.

По лицу Холмса скользнула тень.

– Я спрашиваю, потому что инспектор Мартин из Норвича только что приехал. Или вы врачи? Она еще жива… По крайней мере пока. Может быть, вы еще успеете спасти ее… для виселицы.

Холмс побледнел.

– Да, мы направляемся в Ридлинг-Торп-Мэнор, – сказал он, – но о том, что там произошло, нам ничего не известно.

– Такой ужас! – запричитал начальник станции. – Они оба застрелены, и мистер Хилтон Кьюбитт, и его жена. Сначала она выстрелила в него, потом в себя… Так слуги говорят. Он мертв, она при смерти. Боже, Боже! Один из старейших родов Норфолка! Все их так уважали.

Не теряя ни секунды, Холмс бросился к экипажу и все долгие семь миль пути не проронил ни слова. Не часто мне приходилось видеть его в таком подавленном состоянии. В поезде, пока мы ехали из Лондона, он не находил себе места и с тревогой просматривал утренние газеты, но теперь, поняв, что его самые худшие опасения оправдались, погрузился в задумчивую печаль. В экипаже он откинулся на спинку сиденья и смотрел перед собой в одну точку, не замечая ничего вокруг. А тут было на что посмотреть, потому что мы проезжали места не менее живописные, чем в любом другом уголке нашей родины. По редким коттеджам можно было судить о жизни современного населения этого края, но густо рассыпанные по зеленым равнинам величественные старинные церкви с огромными квадратными башнями указывали на славную историю и былое процветание некогда великого королевства Восточная Англия. Наконец, когда за зеленью полей норфолкских прибрежных равнин лиловой лентой блеснула гладь Немецкого моря, извозчик указал хлыстом на два старинных кирпичных, переложенных деревянными балками фронтона, которые возвышались над небольшой рощицей.

– Ридлинг-Торп-Мэнор, – сказал он.

Когда мы подъехали к зданию, я увидел портик, газон, приспособленный для игры в теннис, черный сарай чуть в стороне и солнечные часы на каменной ножке, с которыми была связана эта странная история. Ненамного опередив нас, у дома остановился высокий двухместный экипаж, из которого выпрыгнул юркий человечек с блестящими усами. Он представился инспектором Мартином из Норфолкского отделения полиции и был немало удивлен, услышав имя моего спутника.

– Мистер Холмс? Но позвольте, преступление было совершено только сегодня утром в три часа. Как же вы могли узнать о нем в Лондоне и добраться сюда одновременно со мной?

– Я предвидел это преступление и ехал, чтобы предотвратить его.

– Значит, в вашем распоряжении должны иметься важные улики, о которых нам пока не известно, ведь соседи в один голос говорят, что эта пара жила очень дружно.

– Из улик у меня есть только пляшущие человечки, – сказал Холмс. – Я все объясню позже. Ну а пока, раз уж трагедии избежать не удалось, мне бы очень хотелось пустить все свои знания на то, чтобы свершилось правосудие. Мы можем провести расследование вместе или вы предпочитаете, чтобы я действовал независимо?

– Для меня большая честь работать с вами, мистер Холмс, – прочувствованно воскликнул инспектор.

– В таком случае я бы хотел без дальнейших проволочек приступить к изучению улик и осмотреть место преступления.

Инспектор Мартин благоразумно предоставил моему другу полную свободу действий, сам же решил ограничиться внимательным наблюдением за его работой. Из комнаты миссис Хилтон Кьюбитт только что спустился местный врач, старик с совершенно седыми волосами, и сообщил, что рана ее очень серьезная, но не смертельная, пуля прошла через лобную долю мозга, поэтому она, скорее всего, придет в сознание не скоро. На вопрос, стреляла ли миссис Кьюбитт сама в себя или выстрел был произведен кем-то другим, доктор не мог дать однозначного ответа, лишь одно мог сказать с уверенностью: пуля была выпущена с очень близкого расстояния. В комнате найден один револьвер с двумя пустыми гнездами в барабане. Мистер Хилтон Кьюбитт получил ранение в сердце и скончался мгновенно. В равной степени можно было предположить, что либо он сначала выстрелил в жену, а потом в себя, либо убийцей была она, поскольку револьвер лежал на полу между ними на равном расстоянии от обоих.

– Тело мистера Кьюбитта уже унесли? – спросил Холмс.

– Мы все оставили как есть, только леди отнесли в ее комнату. Нельзя же было оставлять ее умирать на полу.

– Вы давно здесь находитесь, доктор?

– С четырех часов.

– Здесь кто-нибудь еще есть?

– Да, констебль.

– Так вы ничего не трогали?

– Ничего.

– Вы поступили весьма осмотрительно. А кто вас вызвал?

– Горничная Сондерс.

– Это она подняла тревогу?

– Она и миссис Кинг, кухарка.

– Где они сейчас?

– В кухне, наверное.

– Тогда лучше немедленно поговорить с ними.

Старый зал с облицованными дубом стенами и высокими окнами был превращен в следственное помещение. Холмс сидел в большом старинном кресле, и на его осунувшемся лице из-под решительно сведенных бровей холодно сверкали глаза. В них я увидел неумолимую готовность посвятить свою жизнь решению этой загадки, с тем чтобы клиент, которого он не сумел спасти, был отмщен. В этом же зале собралась и вся колоритная компания: щеголеватый инспектор Мартин, старый седовласый сельский врач, ваш покорный слуга и невозмутимый деревенский полицейский.

Обе женщины дали четкие и ясные показания. Разбудил их звук выстрела, через минуту после которого последовал еще один. Спальни женщин находятся по соседству, и миссис Кинг, вскочив с кровати, побежала к миссис Сондерс. Вместе они спустились по лестнице и увидели, что дверь в кабинет открыта и внутри на столе горит свеча. Хозяин их лежал на полу лицом вниз в середине комнаты. Он был мертв. У окна корчилась его жена, она полулежала, прислонясь головой к стене. Из страшной раны на голове хлестала кровь. Она тяжело дышала, но сказать ничего не могла. В коридоре, как и в кабинете, было полно дыма и стоял резкий запах пороха. Окно совершенно точно было закрыто и заперто изнутри. Обе женщины в этом не сомневались. Они сразу же послали за врачом и констеблем. Потом с помощью конюха и его помощника они перенесли хозяйку в ее комнату. Вечером хозяйка и хозяин собирались ложиться спать. Когда их нашли, она была в платье, он – в халате, накинутом поверх ночной сорочки. В кабинете ничего не трогали. Между мужем и женой ссор никогда не замечалось, наоборот, все знали, что они очень преданы друг другу.

Таковы были основные пункты показаний служанок. Отвечая инспектору Мартину, они сообщили, что все двери были заперты изнутри и выйти из дома не мог никто. Отвечая Холмсу, они обе вспомнили, что почувствовали запах пороха сразу, как только вышли из своих спален.

– На это обстоятельство я обращаю ваше особое внимание, – сказал Холмс своему коллеге. – А теперь, я думаю, мы можем приступить к тщательному осмотру помещения.

Кабинет оказался небольшой комнатой, три стены которой были заняты книжными полками, рядом с выходящим в сад окном со скользящей рамой стоял письменный стол. Первым, на что мы обратили внимание, было могучее тело несчастного сквайра, распростертое на полу. Судя по тому, как сидела на нем одежда, он примчался в свой кабинет прямо из постели. Стреляли в него спереди. Пуля прошла через сердце, но осталась внутри. Наверняка смерть наступила мгновенно и была безболезненной. Ни на одежде, ни на руках убитого следов пороха не было. По словам сельского врача, у леди следы пороха имелись на голове, но не на руках.

– Отсутствие следов пороха не говорит ни о чем, но их наличие может сказать очень многое, – пояснил Холмс. – Если только порох из плохо вставленного патрона случайно не высыплется, можно стрелять много раз и на руке не останется никаких следов. Думаю, теперь тело мистера Кьюбитта можно унести. Доктор, вы, я полагаю, не нашли пулю, которой была ранена леди?

– Для этого потребуется серьезная операция. Но в револьвере осталось четыре патрона, значит, сделано было два выстрела. Раз ранено два человека, нам, стало быть, известна судьба каждой из пуль.

– Так кажется на первый взгляд, – сказал Холмс. – Но может быть, вам известна и судьба пули, которая пробила окно?

Он резко развернулся и длинным худым пальцем указал на небольшое круглое отверстие в раме нижней створки окна примерно в дюйме над подоконником.

– Господи! – удивился инспектор. – Как вы это заметили?

– Я знал, что искать.

– Удивительно! – воскликнул сельский врач. – Конечно же, вы правы, сэр. Значит, произведено три выстрела, а раз так, в комнате должен был присутствовать кто-то третий. Но кто это мог быть, и как ему удалось уйти?

– Вот этим вопросом мы сейчас и займемся, – сказал Холмс. – Инспектор Мартин, вы помните, когда служанки сказали, что почувствовали запах пороха, как только вышли из своих комнат, я отметил это как чрезвычайно важное обстоятельство?

– Да, сэр, но, признаюсь, я не совсем понял, почему.

– Это говорит о том, что в то время, когда стреляли, окно и дверь кабинета были открыты. Только благодаря сквозняку дым мог так быстро распространиться по дому. Однако и дверь, и окно были открыты очень недолго.

– Почему вы так решили?

– Потому что края свечки остались почти ровными. Пламя колыхалось совсем недолго.

– Поразительно! – искренне изумился инспектор. – Просто поразительно!

– Убедившись, что во время трагедии окно было открыто, я предположил, что в деле участвовал и третий персонаж, который стоял за открытым окном и стрелял в комнату. Любой выстрел в его сторону мог попасть в раму. Я ее осмотрел и, разумеется, увидел пулевое отверстие.

– Но как объяснить то, что окно было закрыто и даже заперто?

– Его инстинктивно закрыла женщина. Постойте-ка, а это что такое?

Внимание Холмса привлекла к себе дамская сумочка, которая стояла на столе, – небольшая аккуратная сумочка из крокодиловой кожи с серебряной застежкой. Холмс раскрыл ее и перевернул, чтобы высыпать содержимое. На стол выпали двадцать пятидесятифунтовых банкнот, стянутых каучуковой нитью. Больше в сумочке не было ничего.

– Это надо сохранить до суда, – сказал Холмс, передавая деньги инспектору. – Теперь крайне важно найти третью пулю, которая, судя по тому, как она расщепила древесину, прошла через раму со стороны комнаты. Я бы хотел еще задать пару вопросов миссис Кинг, кухарке. Миссис Кинг, вы сказали, что проснулись от громкого выстрела. Этим вы хотите сказать, что он был громче, чем последующий?

– Не знаю, сэр, ведь я, когда услышала его, спала. Но он действительно показался мне очень громким.

– А может быть, это два выстрела прозвучали почти одновременно?

– Не могу сказать, сэр.

– Я думаю, что так и было. Инспектор Мартин, мне кажется, в этой комнате ничего нового мы уже не найдем. Давайте проверим, не порадует ли нас свежими уликами сад.

Под самым окном кабинета располагалась цветочная клумба. Мы направились к ней, и удивлению нашему не было предела, когда оказалось, что все цветы на ней вытоптаны, а земля усеяна многочисленными следами ног. Это были большие, явно мужские отпечатки, причем подошвы обуви, которые оставили их, были странной вытянутой формы, с очень длинными носками. Холмс азартно бросился в траву и принялся рыскать по клумбе, как охотничья собака в поисках раненой птицы. Наконец, удовлетворенно вскрикнув, он поднял с земли небольшой медный цилиндр.

– Я так и думал, – сказал он, – его револьвер оснащен выбрасывателем. Вот вам и третья гильза. Инспектор Мартин, мне кажется, наше дело близится к завершению.

На лице провинциального инспектора отразилось истинное восхищение тем, как быстро и мастерски мой друг проводит расследование. Если поначалу он и старался вести себя с Холмсом на равных, то теперь, преисполнившись уважения, готов был беспрекословно выполнять любые его указания.

– У вас уже есть подозреваемый? – спросил он.

– Об этом я скажу позже. В этом деле кое-что мне еще не понятно. Если не возражаете, я бы хотел сначала закончить работу, а уж потом предоставить вам полный и окончательный результат.

– Как пожелаете, мистер Холмс. Только бы это помогло найти преступника.

– Я не собираюсь ничего скрывать, просто сейчас нет времени на сложные и пространные объяснения. У меня в руках все нити. Даже если леди так и не придет в сознание, мы сможем восстановить события прошлой ночи и добиться торжества правосудия. Во-первых, мне нужно знать, есть ли где-нибудь гостиница или постоялый двор с названием «Элридж».

Слуг опросили, но никто из них о таком заведении не слышал. Лишь помощник конюха вспомнил, что в нескольких милях в сторону Ист-Ростона живет фермер по фамилии Элридж.

– Его ферма находится в стороне от других?

– Да, сэр, очень далеко.

– Возможно, там еще не слышали о том, что произошло здесь ночью?

– Может быть, сэр.

Ненадолго задумавшись, Холмс улыбнулся.

– Седлай коня, мой мальчик, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты отвез записку на ферму Элриджа.

Он достал из кармана бумажки с пляшущими человечками, разложил их перед собой на столе, какое-то время над ними поколдовал и наконец передал помощнику конюха записку с указанием передать ее лично в руки адресату и ни в коем случае не отвечать ни на какие вопросы, если его о чем-то будут спрашивать. Я случайно заметил краешек записки, на которой странным, неровным, очень не похожим на обычную четкую руку Холмса почерком было написано: «Мистеру Абу Слени, ферма Элридж, Ист-Рэстон, Норфолк».

– Мне кажется, инспектор, – заметил Холмс, – вам лучше вызвать телеграммой подкрепление, потому что, если я не ошибся в расчетах, сегодня вам придется везти в тюрьму чрезвычайно опасного преступника. Мальчик, который повезет мою записку, может по дороге отправить и вашу телеграмму. Ватсон, если днем есть поезд на Лондон, вернемся сегодня же – у меня остался незаконченным интереснейший химический анализ, а это дело идет к завершению.

Когда мальчик с запиской отправился исполнять поручение, Шерлок Холмс дал указания слугам: если в дом явится кто-нибудь посторонний и будет просить о встрече с миссис Хилтон Кьюбитт, о ее состоянии ничего гостю не рассказывать, а сразу вести его в гостиную. Он был очень серьезен и потребовал, чтобы его указания были исполнены в точности. Наконец он отправился в гостиную, объявив, что дальнейшее развитие событий от нас теперь не зависит, все могут заниматься своими делами, потому что нам остается лишь ждать. Престарелый врач отправился к своим пациентам, с Холмсом остались я и инспектор.

– Я думаю, что могу помочь вам провести свободное время интересно и с пользой для дела, – сказал Холмс, пододвигая к письменному столу стул и раскладывая перед нами разнообразные бумажки, на которых были запечатлены танцы странных человечков. – Но вначале, Ватсон, я бы хотел извиниться перед вами за то, что позволил вашему врожденному любопытству терзать вас так долго. Для вас же, инспектор, все это дело будет хорошей наукой на будущее. Во-первых, я должен рассказать вам о тех любопытных обстоятельствах, которые мы обсуждали с мистером Хилтоном Кьюбиттом на Бейкер-стрит, – и он вкратце поведал инспектору факты, уже известные читателю. – И вот передо мной лежат эти удивительные рисунки, которые могли бы показаться забавными, если бы они не стали предвестниками такой ужасной трагедии. Я довольно хорошо разбираюсь в шифрах и даже написал небольшую монографию на эту тему, в которой проанализировал сто шестьдесят различных видов тайнописи, но, должен признаться, этот шифр был для меня совершенно новым. Автор этой системы наверняка ставил перед собой цель создать такой шифр, чтобы человек непосвященный, увидев эти якобы детские рисунки, даже не подумал, что перед ним тайное послание.

Однако, поняв, что эти значки передают буквы, и применив к ним обычные для всех видов шифров правила, разгадать шифр оказалось довольно просто. Правда, первое послание, которое попало мне в руки, было настолько коротким, что мне сразу стало понятно: каких-то однозначных выводов на его основании сделать не удастся. Но тут мне в голову пришла удачная догадка. Приняв за рабочую версию, что каждый значок передает отдельную букву, я предположил, что имею дело с письмом, а письма обычно начинают с обращения. Зная, что имя той, кому, очевидно, предназначалось послание, Илси, я сопоставил эти четыре буквы с первыми четырьмя человечками и увидел, что действительно, как и буквы в имени, первые три фигурки разные, а четвертая совпадает с первой. Правда, четвертый человечек держал в руке флажок, но по тому, как располагались флажки в зашифрованном тексте, можно было предположить, что этот знак служит для того, чтобы разбивать предложения на слова.

Обратив внимание, что последнее в этом послании слово большей частью состоит из тех же значков, что и первое, я подставил соответствующие буквы и вот что получил: «СЛ??И». Что бы это могло быть? Что угодно. Если для того, чтобы попытаться расшифровать весь текст, пробовать подставлять наугад остальные буквы алфавита в разных комбинациях, это занятие может оказаться бесконечным. Поэтому мне оставалось только ждать нового материала. На следующую встречу со мной мистер Хилтон Кьюбитт привез три новых коротких предложения, последнее из которых, поскольку в нем не было флажков, состояло из одного слова. Из рассказа мистера Кьюбитта мне было известно, что предпоследняя надпись появлялась в разных местах трижды. Напрашивалась мысль, что это либо вопрос, либо какая-то настойчивая просьба. Это подтверждалось еще и тем, что самое последнее и самое короткое послание было написано самой леди, то есть, скорее всего, это был ее ответ. Итак, рассматривая третье послание, я увидел, что во втором после обращения «ИЛСИ» слове третий и седьмой значки соответствуют букве «И». Может быть, неизвестный составитель шифровок так настойчиво приглашал миссис Кьюбит на встречу? Если это так, то за комбинацией «??И???И» вполне могло скрываться слово «ПРИХОДИ». Эту мысль нужно было проверить, и, подставив предположительно известные мне буквы в однословный ответ леди, я получил следующую комбинацию: «?И?О?Д?». И тут меня осенило. Конечно же, это был решительный ответ: «НИКОГДА». Я понял, что нахожусь на правильном пути.

Теперь в моем распоряжении было уже столько букв, что я вернулся к первому посланию. Расшифровать третье слово было очень просто. Я увидел сочетание «?Д?С?», и ничего другого, кроме как «ЗДЕСЬ», мне в голову не пришло. Получив букву «Е», я смог окончательно прочитать последнее слово первой надписи – «СЛЕНИ». Очевидно, это фамилия. Перед ней стояло слово из двух букв, оба значка мне пока еще известны не были. Перепробовав различные комбинации из оставшихся еще не раскрытыми букв, сложить предлог или какое-нибудь уместное по смыслу существительное я не смог. Оставались местоимения «ТЫ» и «ВЫ», но я был больше склонен думать, что перед фамилией стоит имя. Опять же, методом перебора еще не раскрытых букв я вышел на имя «АБ». Это очень распространенная в Америке краткая форма имени Абрахам, так что все сошлось. Итак, в первом послании осталось под вопросом лишь второе слово, состоящее из одной буквы. Разумеется, это могло быть только слово «Я». Таким образом, первый танец человечков превратился в предложение: «Илси, я здесь. Аб Слени».

Первое предложение дало мне важные буквы «Я» и «Д». Подставив их к уже известному мне началу третьего послания, я получил: «ИЛСИ ПРИХОДИ Я?Д?». Последнее слово здесь, конечно же, «ЖДУ», других вариантов нет.

Став счастливым обладателем букв «Ж» и «У», я без труда смог расправиться и со вторым посланием. Имея «Я ЖИ?У У ЭЛРИДЖА», я, разумеется, прочитал: «Я живу у Элриджа», посчитав, что «У Элриджа» – это название какой-нибудь гостиницы или постоялого двора.

Мы с инспектором Мартином, затаив дыхание, слушали рассказ моего друга о том, как он справился со столь сложной задачей.

– И что же вы сделали потом, сэр? – спросил инспектор.

– То, что Аб Слени – американец, подтверждает не только его имя, но и письмо из Америки, которое стало началом всех бед. К тому же у меня были основания подозревать, что это дело имеет криминальную подоплеку. И намеки леди на свое прошлое, и ее нежелание довериться мужу указывали на это. Поэтому я телеграфировал своему другу мистеру Вилсону Хагриву из Нью-Йоркского бюро полиции, который не раз обращался ко мне за помощью как к знатоку лондонского преступного мира. Я спросил, известно ли ему имя Аб Слени. Вот что он мне ответил: «Самый опасный бандит в Чикаго». В тот же вечер, когда я получил его ответ, Хилтон Кьюбитт прислал мне последнее послание от Слени. Подстановка известных мне букв дала следующий результат: «ИЛСИ ГО?ОВЬСЯ К С?ЕР?И». Добавление «Т» и «М» завершило текст, который не оставлял сомнения в том, что этот негодяй решил перейти от уговоров к угрозам, а, насколько я знаю чикагских бандитов, слов на ветер они не бросают. Я сразу же отправился со своим другом и коллегой доктором Ватсоном в Норфолк, но, к сожалению, худшее уже произошло.

– Для меня огромная честь работать рядом с вами, – от всей души признался инспектор, – но позвольте мне говорить прямо. Вы действуете самостоятельно и не отвечаете ни перед кем. Я же отвечаю перед своим начальством. Если этот Аб Слени с фермы Элриджа действительно убийца, и если он сбежит, пока я сижу здесь, у меня будут большие неприятности.

– Не волнуйтесь, он не сбежит.

– Откуда вы знаете?

– Сбежать – значит признать вину.

– Тогда давайте поедем туда и арестуем его.

– Я жду его здесь с минуты на минуту.

– С чего вы взяли, что он приедет?

– Потому что я его пригласил.

– Как! Это невероятно, мистер Холмс! Неужели вы думаете, что ваше приглашение заставит его приехать? Да ведь это, наоборот, вызовет у него подозрение. Теперь он точно сбежит.

– Это зависит от того, как составить приглашение, – ответил Холмс. – Если я не ошибаюсь, вот и он.

На дороге показался человек, который широким шагом приближался к дому. Это был высокий складный мужчина, облаченный в серый фланелевый костюм. Из-под широкополой шляпы хищно выглядывал большой крючковатый нос, смуглое лицо поросло черной щетиной. Американец шел уверенно, нагловато помахивая тростью, словно он был здесь хозяином, и очень скоро мы услышали громкий требовательный звонок.

– Думаю, джентльмены, – понизив голос, сказал Холмс, – нам лучше занять места у двери. Когда имеешь дело с таким человеком, нужно быть готовым ко всему. Приготовьте наручники, инспектор. Разговаривать с ним буду я.

Следующая минута напряженного ожидания показалась нам очень долгой, это была одна из тех минут, которые не забываются до конца жизни. Потом дверь распахнулась, и в гостиную вошел тот, кого мы ждали. В тот же миг Холмс приставил к его голове пистолет, а инспектор Мартин защелкнул на его запястьях наручники. Сделано это было так молниеносно и умело, что мужчина опомниться не успел, как оказался в неволе. Но потом, обведя нас горящими темными глазами, горько усмехнулся.

– Что ж, господа, на этот раз ваша взяла. Признаю, ловко сработали. Однако я пришел сюда по приглашению миссис Хилтон Кьюбитт. Только не говорите, что она в этом участвует! Не говорите, что она специально заманила меня в ловушку.

– Миссис Хилтон Кьюбитт тяжело ранена и находится между жизнью и смертью.

Мужчина горестно вскрикнул. Этот хриплый крик, наверное, был слышен по всему дому.

– Вы с ума сошли! – разъярился он. – Это он ранен, а не она. Разве мог я поднять руку на малышку Илси? Да, я угрожал ей – Господи, прости меня грешного, – но я бы не позволил и волосу упасть с ее прекрасной головки. Возьмите свои слова обратно… Слышите? Я не верю вам!

– Ее обнаружили раненой рядом с убитым мужем.

Застонав, он опустился на диван и уткнул лицо в ладони, сведенные наручниками. Пять минут он просидел молча, потом поднял голову и заговорил ровным голосом человека, смирившегося со страшной действительностью.

– Мне от вас нечего скрывать, господа, – сказал он. – Если я и застрелил того человека, то лишь потому, что он стрелял в меня первым, стало быть, это не убийство. Но если вы думаете, что это я ранил Илси, то вы не знаете ни меня, ни ее. Поверьте, я любил ее так, как не любил еще никто и никогда. И я имел на нее право, потому что несколько лет назад мы с ней обручились. Почему этот англичанин встал между нами? Кто он такой? Поверьте, я говорю правду, я имел право требовать, чтобы она вернулась ко мне.

– Она порвала с вами отношения, как только узнала, что вы за человек, – сурово сказал Холмс. – Она сбежала из Америки, чтобы никогда больше не видеть вас, и в Англии вышла замуж за достойного мужчину. Вы же ее выследили и начали преследовать, сделав ее жизнь невыносимой, намереваясь таким образом заставить женщину бросить мужа и сбежать с вами, хотя знали, как она вас ненавидит и боится. В результате погиб благородный человек, а его жена пыталась покончить с собой. Таково ваше участие в этом деле, мистер Аб Слени, и за это вам придется отвечать перед законом.

– Если Илси умрет, мне все равно, что будет со мной, – горько произнес американец. Потом раскрыл одну из ладоней, посмотрел на скомканную записку, которую сжимал все это время, и к нему как будто снова вернулись силы. – Послушайте-ка, мистер, а вы часом не пытаетесь меня запугать? – засомневался он. – Если леди так сильно ранена, как вы говорите, кто же тогда написал это?

Он бросил на стол смятый листочек.

– Это написал я, для того чтобы заманить вас сюда.

– Вы? Вы не могли этого написать, потому что никто в мире, кроме членов нашей шайки, не знает тайны пляшущих человечков.

– То, что было придумано одним человеком, всегда может быть постигнуто другим, – веско произнес Холмс. – Мистер Слени, вот приближается кеб, на котором вас отвезут в Норвич, но у вас еще есть время попытаться хоть как-то смягчить беду, которую вы натворили. Знаете ли вы, что миссис Хилтон Кьюбитт навлекла на себя подозрение в убийстве мужа и что только мое присутствие и известные мне сведения спасли ее от предъявления обвинения? Самое меньшее, что вы теперь можете для нее сделать, это заявить во всеуслышание, что она никоим образом, ни напрямую, ни косвенно, не виновна в этой трагедии.

– Ну, разумеется! – воскликнул американец. – И вообще, я думаю, что в моем положении самое лучшее теперь – говорить только правду.

– Я обязан предупредить, что это будет использовано против вас, – вскинулся инспектор, вспомнив о том, что удивительное британское уголовное право велит заботиться о соблюдении прав даже самых отъявленных преступников.

– И все-таки я рискну, – пожал плечами Слени. – Господа, во-первых, я хочу поставить вас в известность, что я знал эту леди еще по Чикаго, еще с тех пор, как она была ребенком. Нас в шайке было семеро, и отец Илси был у нас главным. Светлая голова был этот Патрик. Это он придумал шифр, который любой, кто не знал ключа, принял бы за обычные детские рисунки. Потом Илси как-то проведала о том, чем мы занимаемся. У нее были кое-какие собственные честные доходы, поэтому она собрала вещички и, даже не попрощавшись ни с кем из нас, уехала в Лондон. Она была обручена со мной, и я уверен, вышла бы за меня, если бы я занимался чем-то другим, да, видно, не захотела иметь ничего общего с человеком моей профессии. Узнать, где она, я смог только после ее свадьбы с этим англичанином. Я написал ей, но ответа так и не получил. Тогда я приехал сюда и, поскольку понял, что писать письма без толку, решил оставлять свои послания там, где она их наверняка увидит.

В общем, прожил я здесь месяц. Обитал на ферме, где у меня была отдельная комната. По ночам я мог выходить и возвращаться, когда мне вздумается, и все было шито-крыто. Я, как мог, старался убедить Илси вернуться. Послания мои она читала, я это знал, потому что однажды написала ответ, но потом на меня нашло. Я не мог больше терпеть и стал угрожать ей. Тогда она прислала мне письмо, в котором умоляла меня уехать, и написала, что, если имя ее мужа окажется втянутым в какой-нибудь скандал, она этого не перенесет. Еще она написала, что ночью, в три часа, когда муж ее будет спать, она спустится вниз и поговорит со мной через раскрытое окно, если я пообещаю после этого уехать и навсегда оставить ее в покое. Она сдержала слово, пришла и даже принесла с собой деньги – откупиться от меня хотела. Но это так разозлило меня, что я схватил ее за руку и попытался вытащить через окно на улицу. И тут прибежал ее муж с револьвером в руке. Я выпустил Илси, она опустилась на пол, и мы оказались с ним лицом к лицу. Но я тоже пришел не с пустыми карманами, я достал свой револьвер, только стрелять я не собирался, хотел пугнуть его, чтобы он убрался. Но тут он пальнул в меня, слава Богу, промазал, ну и я почти сразу выстрелил в ответ. Он упал, я бросился бежать через сад и по дороге услышал, как у меня за спиной закрылось окно. Все это истинная правда, господа, каждое слово. Больше мне ничего не было известно до тех пор, пока на ферму не прискакал этот паренек с запиской, из-за которой я и явился сюда и, как последний фраер, угодил прямо вам в руки.

Пока американец излагал свою историю, полицейский кеб подъехал к дому. Из него вышли двое полицейских в форме. Инспектор Мартин встал и положил руку на плечо арестованного.

– Нам пора.

– А могу я сначала с ней увидеться?

– Нет, она без сознания. Мистер Шерлок Холмс, я бы очень хотел надеяться, что, если когда-нибудь мне снова попадется серьезное дело, вы не откажетесь мне помочь.

Стоя у окна, мы провожали взглядом удаляющийся кеб. Когда он исчез вдали, я повернулся, и мое внимание привлек скомканный листок бумаги на столе, записка, с помощью которой Холмс заманил в ловушку опасного преступника.

– Ну что, Ватсон, – улыбнулся мой друг, – возьметесь ее прочитать?

В послании не было слов, оно состояло из единственного ряда пляшущих человечков:


Собака Баскервилей (сборник) (перевод Толок Игорь)

– Воспользовавшись кодом, – сказал Холмс, – вы узнаете, что здесь написано всего лишь «Приходи немедленно». Я не сомневался, что от этого приглашения он не сможет отказаться, поскольку ему не могло прийти в голову, что оно могло быть написано не леди, а кем-то другим. Что ж, дорогой Ватсон, мы наконец заставили пляшущих человечков потрудиться во имя добра, после того как они так долго служили злу. И я думаю, что выполнил свое обещание порадовать вас необычным делом. Наш поезд отходит в три сорок, и я думаю, что на Бейкер-стрит мы вернемся как раз к обеду.

И последнее. Американец Аб Слени на зимней выездной сессии суда в Норфолке был приговорен к смерти, но суд, приняв во внимание смягчающие обстоятельства и тот факт, что первый выстрел был произведен Хилтоном Кьюбиттом, изменил приговор на каторжные работы. О судьбе миссис Хилтон Кьюбитт мне известно лишь то, что она полностью выздоровела и до сих пор остается вдовой, посвятив свою жизнь заботам о нуждающихся и управлению поместьем своего покойного мужа.

«Глория Скотт»

– Ватсон, я держу в руках бумаги, на которые, мне кажется, вам стоит взглянуть, – произнес мой друг Шерлок Холмс однажды зимним вечером, когда мы с ним удобно устроились в креслах перед пылающим камином. – Это документы по удивительному делу «Глории Скотт». Прочитав вот это письмо, например, мировой судья Тревор от ужаса получил сердечный удар и умер, не приходя в сознание.

Выдвинув ящик стола, Холмс достал свернутое в трубочку письмо, развязал стягивающую его ленточку и передал письмо мне. Это была короткая записка, нацарапанная на небольшом истрепанном, пожелтевшем от времени листке.

«Игра удалась. Партия закончена, – говорилось в ней. – Старый гусь Хадсон получил указания, рассказал про улов все. От лис спасайте фазанов и свою не забудьте жизнь».

Прочитав сие загадочное послание, я поднял глаза на Холмса и увидел, что он тихо посмеивается, наблюдая за мной.

– Кажется, вы несколько удивлены, – сказал он.

– Не понимаю. Такая записка, по-моему, могла бы скорее рассмешить, чем испугать.

– Вполне вероятно. Однако факт остается фактом. Полный сил, крепкий пожилой мужчина, прочитав ее, рухнул как подкошенный.

– Довольно интересно, – сказал я. – Но почему вы решили, что мне именно сейчас стоит обратить внимание на это дело?

– Потому что это было мое первое дело.

Прежде я много раз пытался выведать у своего друга, что именно заставило его задуматься о карьере частного сыщика, но мне все никак не удавалось вызвать его на откровенность. Холмс поудобнее устроился в кресле, разложил на коленях документы, потом закурил трубку и какое-то время молча перелистывал бумаги.

– Я никогда не рассказывал вам про Виктора Тревора? – наконец заговорил он. – Это единственный друг, которым я обзавелся за два года учебы в университете. Я, знаете ли, никогда не был компанейским человеком и всегда предпочитал проводить время у себя в комнате, тренируя мозг. Со своими сверстниками я почти не общался. Помимо фехтования и бокса, спорт меня не привлекал, исследования, которыми я занимался, никого другого не интересовали, поэтому у нас просто не было точек соприкосновения. Тревор был единственным человеком, с которым я свел знакомство, и то исключительно благодаря случайности: как-то раз, когда я шел в церковь, его бультерьер вцепился мне в лодыжку.

Конечно, это не лучший способ заводить друзей, но весьма действенный. После этого я десять дней провалялся в постели, а Тревор навещал меня в больнице. Первый раз, когда он пришел, мы разговаривали не больше минуты, но постепенно его визиты стали продолжительнее, и к концу семестра мы были уже настоящими друзьями. Это был общительный молодой человек, полный сил и энергии, можно сказать, моя противоположность. Однако было у нас и много общего, и спустя какое-то время я выяснил, что у Тревора, как и у меня, совсем нет друзей. Летом он пригласил меня погостить в доме своего отца, который жил в Норфолке, в городке Донниторп. Я решил, что вполне могу позволить себе потратить месяц каникул, и принял предложение.

Тревор-старший, землевладелец, мировой судья, был, очевидно, человеком состоятельным и уважаемым. Донниторп – это даже не городок, а скорее небольшая деревушка, расположенная к северу от Лангмера в местности под названием Бродз. Дом Тревора оказался большим старомодным кирпичным (но с дубовыми балками) зданием, с широкими пристройками. К нему вела красивая аллея. Вокруг Донниторпа полно озер, поэтому там прекрасная охота на уток и рыбалка. Можно еще упомянуть небольшую, но с умом подобранную библиотеку, скорее всего оставшуюся в наследство от предыдущего хозяина дома, и вполне сносную еду. В общем, отдых в таком дивном месте не доставил бы истинного наслаждения лишь очень привередливому человеку.

Тревор-старший был вдовцом, а мой друг – его единственным сыном. Я слышал, у судьи была и дочь, но она умерла от дифтерии во время поездки в Бирмингем. Отец Виктора весьма заинтересовал меня. Это был человек малообразованный, но обладал удивительной, я бы даже сказал, грубой силой и недюжинным интеллектом. Книг он почти не читал, зато объездил полсвета и много повидал на своем веку. К тому же у него была отменная память. С виду это был дородный, крепкий пожилой мужчина с копной седеющих волос, сильно загорелым обветренным лицом и пронзительными голубыми глазами. Но жители деревни знали судью как доброго, отзывчивого человека, к тому же он был известен тем, что всегда выносил самые мягкие приговоры.

Однажды вечером вскоре после моего приезда мы, поужинав, засиделись за портвейном, когда Тревор-младший заговорил о моей привычке наблюдать и делать выводы, которую я к тому времени уже оформил в определенную систему, хотя еще не догадывался, какую роль она сыграет в моей жизни. Старик явно решил, что его сын сильно преувеличивал, когда описывал мои способности.

«Ну-ка, мистер Холмс, – добродушно посмеиваясь, обратился ко мне судья, – попробуйте что-нибудь рассказать обо мне, я ведь идеальный объект для ваших наблюдений». – «Боюсь, мне не удастся поразить вас, – ответил я ему. – Пожалуй, я могу сказать, что в течение последних двенадцати месяцев вы опасались нападения».

Улыбка сошла с губ старика, он недоуменно уставился на меня.

«Да, это правда, – сказал он. – Знаешь, Виктор, – он повернулся к сыну, – когда мы засадили ту банду грабителей, они поклялись перерезать нас всех. На сэра Эдварда Холли и в самом деле напали. С тех пор я действительно веду себя осторожно, хотя понятия не имею, каким образом вы об этом догадались». – «У вас замечательная трость, – взялся объяснять я. – По надписи на ней я понял, что она у вас не больше года. Однако вы просверлили в ней отверстие и залили его свинцом, чтобы превратить трость в грозное оружие. Сомневаюсь, что вы стали бы это делать, если бы не опасались серьезно за свою жизнь». – «Что-нибудь еще?» – Тревор-старший снова заулыбался. – «В молодости вы много занимались боксом». – «Тоже верно. Как вы узнали? У меня что, нос криво сидит?» – «Нет, – сказал я. – Об этом мне рассказали ваши уши, а точнее особые уплотнения и другие деформации, характерные для боксеров». – «Что-нибудь еще?» – «Мозоли у вас на руках указывают на то, что вы часто держали в руках лопату». – «Все свое состояние я заработал на золотых приисках». – «Вы бывали в Новой Зеландии». – «Опять в точку». – «И в Японии». – «Совершенно верно». – «Когда-то вас связывали тесные отношения с человеком, инициалы которого Д. А., но потом вы постарались полностью вычеркнуть его из своей памяти».

Мистер Тревор медленно поднялся, как-то дико глядя на меня большими голубыми глазами, и вдруг повалился на стол лицом прямо в ореховую скорлупу, разбросанную по скатерти.

Можете себе представить, Ватсон, наше с Виктором изумление. Слава Богу, без сознания судья пробыл недолго. Когда мы расстегнули его рубашку, побрызгали на лицо водой, старик пару раз глубоко вдохнул и пришел в себя.

«Ну, ребята, – сказал он, пытаясь улыбнуться, – надеюсь, я не сильно вас напугал. С виду-то я еще ничего, крепкий, но сердчишко у меня, знаете, пошаливает. Не понимаю, мистер Холмс, как вы проделали этот фокус, но теперь я вижу, что любые полицейские ищейки по сравнению с вами просто сосунки. У вас настоящий дар, уж поверьте человеку, который кое-что повидал в своей жизни».

Вот эти-то слова, вместе с несколько преувеличенной оценкой моих качеств, которой он закончил свою речь, поверите ли, Ватсон, и заставили меня в первый раз задуматься над тем, что мое безобидное хобби может стать способом зарабатывать на жизнь. Тогда, правда, я был слишком взволнован внезапным приступом хозяина дома, чтобы о чем-то таком задумываться.

«Надеюсь, это не мои слова так подействовали на вас?» – спросил я. – «Ну, вообще-то вы затронули довольно больную для меня тему. Могу я узнать, как вы об этом догадались и что еще вам обо мне известно?» – Говорил мистер Тревор как бы шутя, но было видно, что где-то в глубине его глаз затаился страх. – «Да тут нет ничего особенного, – сказал я. – Просто, когда мы рыбачили, вы закатили рукава, снимая рыбу с крючка, и я заметил у сгиба локтя татуировку “Д. А.” Буквы были плохо видны, но все же их можно было различить. Пятно на коже вокруг них говорило о том, что когда-то вы хотели выжечь эти знаки. Естественно, напрашивался вывод, что в свое время эти инициалы были вам очень дороги, но потом вы сделали все, чтобы забыть о них». – «Ну и глаза у вас! – воскликнул судья с облегчением. – Все правильно. Но давайте больше не будем об этом. Из всех призраков прошлого призраки бывших возлюбленных самые неприятные. Идем в биллиардную. Выкурим по сигаре».

С того дня мистер Тревор стал относиться ко мне с некоторой опаской. На это обратил внимание даже его сын. «Ты так ошарашил старика, – говорил Виктор, – что теперь он уж и не знает, какие его секреты еще тебе известны». Я уверен, что судья не хотел показывать этого, но моя осведомленность не давала ему покоя. Наконец, не желая больше причинять неудобства гостеприимным хозяевам, я решил уехать. Но за день до моего отъезда произошло одно событие, как впоследствии выяснилось, довольно важное.

Мы втроем сидели в шезлонгах на лужайке перед домом, наслаждаясь вечерним солнцем и прекрасным видом на озера, когда подошла служанка и сообщила, что к мистеру Тревору пришел человек.

«Как его зовут?» – спросил судья. – «Он не назвал своего имени, сэр». – «Что же ему нужно?» – «Он сказал, что вы его знаете и он хочет переброситься с вами парой слов». – «Ведите его прямо сюда».

Через минуту показался маленький сухонький человечек с заискивающим взглядом и шаркающей походкой направился к нам. У него было худое лицо, грубое, покрытое въевшимся намертво загаром; словно приклеенная улыбка обнажала ряд кривых желтых зубов; морщинистые руки он держал полусжатыми, что характерно для моряков. Его куртка была распахнута, на рукаве красовалось пятно смолы. Общую картину дополняли рубашка в красно-черную клетку, штаны из грубой хлопчатобумажной ткани и изношенные чуть ли не до дыр башмаки.

Увидев его, мистер Тревор издал звук, похожий на икоту, вскочил из шезлонга и бросился в дом. Но через секунду вышел, и когда он проходил мимо меня, я почувствовал сильный запах бренди.

«Итак, любезный, – сказал судья, – чем я могу вам помочь?»

Моряк какое-то время смотрел на него, прищурившись и продолжая улыбаться, потом сказал: «Не узнаете меня?» – «Черт меня побери! Хадсон!» – удивленно воскликнул мистер Тревор. – «Он самый, – кивнул моряк. – Прошло уж тридцать лет, как мы последний раз виделись. Теперь у вас большой дом, а я все еще питаюсь солониной из бочки». – «О, так вы узнáете, что я не забыл былые времена! – вскричал мистер Тревор, подошел к гостю и что-то шепнул ему на ухо. – Идите на кухню, – громко сказал он. – Вас накормят и напоят. Не сомневаюсь, что я смогу устроить вас у себя». – «Благодарю вас, сэр, – сказал мужчина и по-морскому отдал честь. – Я только недавно на берегу, два года болтался в море на трампе. Пора и отдохнуть. Сначала я думал наведаться к мистеру Беддосу, потом вспомнил о вас». – «Как! – воскликнул Тревор. – Вы знаете, где живет мистер Беддос?» – «Уж поверьте, сэр, я знаю, где живут все мои старые друзья», – зловеще улыбнулся моряк и, ссутулившись, пошел следом за служанкой на кухню.

Мистер Тревор пробормотал что-то невразумительное насчет того, что когда-то, направляясь на прииски, познакомился с этим типом на корабле, и ушел в дом.

Через час, войдя в столовую, мы увидели, что судья лежит мертвецки пьяный на диване. Все это произвело на меня крайне неприятное впечатление, поэтому я был рад, что решил побыстрее уехать из Донниторпа. К тому же мне показалось, что моему другу было стыдно за отца, который так странно себя ведет.

Все это произошло в течение первого месяца каникул. Я вернулся в Лондон и семь недель не выходил из дому, занимаясь опытами по органической химии. Когда на дворе уже стояла глубокая осень, я получил телеграмму от своего друга, в которой он просил меня приехать в Донниторп, потому что ему очень нужна была моя помощь и совет. Разумеется, я тут же отложил все свои дела и снова отправился на север.

Виктор встретил меня на станции в пролетке, и я с первого взгляда определил, что последние два месяца ему было нелегко. Он похудел, вид у него был измученный, от былой беззаботности и веселости не осталось и следа.

«Старик умирает», – вместо приветствия сказал он. – «Не может быть! – воскликнул я. – Что случилось?» – «Апоплексический удар. Нервное потрясение. Он на волосок от смерти. Не знаю, застанем ли мы его живым».

Вы понимаете, Ватсон, как потрясен я был этим неожиданным известием.

«Что было причиной удара?» – «В этом-то все и дело. Садитесь, поговорим по дороге. Помните человека, который явился к нам перед вашим отъездом?» – «Конечно».

– «Знаете, кого мы в тот день пустили к себе в дом?» – «Понятия не имею». – «Самого дьявола, Холмс!» – воскликнул Виктор.

Я с недоумением уставился на него.

«Да. Это сущий дьявол. С того дня у нас не было ни одной спокойной минуты. Отец не поднимал головы. И теперь жизнь его разбита, сердце вот-вот не выдержит, и все это из-за проклятого Хадсона». – «Что их связывает?» – «Вот это-то я и хотел бы узнать. Милый, добродушный старик… Что общего может быть у него с этим чудовищем? Но я так рад, что вы приехали, Холмс. Я верю в вашу рассудительность и благоразумие и надеюсь на ваш совет».

Мы ехали по гладкой белой проселочной дорожке, впереди широко раскинулись знаменитые озера Бродз, поблескивающие в бордовых лучах заходящего солнца. По левую руку от нас уже показались высокие трубы и флагшток дома сквайра.

«Отец назначил Хадсона садовником, – сказал Виктор. – Но через некоторое время это перестало удовлетворять нашего гостя, и он сделался дворецким. Потом Хадсон стал вести себя так, словно весь дом принадлежит ему: ходил куда вздумается, делал все, что хотел. Не было и дня, чтобы служанки не пожаловались на его пьяные выходки или грубую речь. Папа увеличил прислуге жалованье, чтобы хоть как-то компенсировать неудобства. Этот тип брал лодку, лучшее ружье отца и отправлялся на охоту. И все это с таким довольным, хитрым и наглым выражением лица, что я бы давно уже показал ему, где раки зимуют, если бы не его возраст. Говорю вам, Холмс, все это время я еле сдерживал себя, но сейчас уже думаю, что было бы намного лучше, если бы я хоть раз не сдержался.

В общем, дела у нас шли все хуже и хуже. Это животное, Хадсон, наглел с каждой минутой, но однажды, когда он нагрубил отцу в моем присутствии, я взял наглеца за плечо и попросил выйти из комнаты. Хадсон ушел, но при этом смерил меня таким кровожадным взглядом, что его мысли стали понятны без слов. Не знаю, что потом произошло между ним и отцом, но на следующий день мой бедный отец подошел ко мне и попросил извиниться перед Хадсоном. Я, как вы понимаете, отказался и спросил, почему он позволяет этому ничтожеству так нагло вести себя с ним и со слугами.

«Ох, мальчик мой, – сказал отец, – тебе легко так говорить, но если бы ты знал, в каком положении я нахожусь… Ты все узнаешь, Виктор. Будь что будет, когда-нибудь я тебе все расскажу. Но пока ты же не хочешь, чтобы твоему отцу стало хуже, верно?»

Он тогда очень расчувствовался, заперся на весь день у себя в кабинете, и в окно я видел, что он все время что-то торопливо пишет.

В тот вечер произошло событие, которое меня очень обрадовало. Хадсон сказал, что собирается покинуть нас. Мы засиделись в столовой после ужина. Он вошел и хриплым пьяным голосом заявил о своем намерении.

«Ваш Норфолк мне уже осточертел, – сказал Хадсон. – Поеду теперь в Хэмпшир к мистеру Беддосу. Бьюсь об заклад, он будет так же рад меня видеть, как и вы». – «Надеюсь, Хадсон, вам у нас понравилось?» – сказал мой отец таким заискивающим тоном, что кровь закипела у меня в жилах. – «Извинений я так и не получил». – Хадсон мрачно посмотрел в мою сторону. – «Виктор, – тут же повернулся ко мне отец. – Признай, что ты обошелся с этим достойным господином очень невежливо». – «Ну уж нет, – сказал я. – Наоборот, я считаю, что мы и так слишком долго терпели выходки этого господина». – «Вот как, значит, – прорычал Хадсон. – Что ж, прекрасно. Мы еще к этому вернемся».

Втянув голову в плечи, он вышел из комнаты и через полчаса уехал, отец же после этого весь вечер не находил себе места. Эта нервозность не прошла у него и на следующий день, и после. По вечерам, подходя к его кабинету, я слышал, как он нервно ходит там из угла в угол. Но когда отец наконец стал успокаиваться, его хватил удар.

«Как же это произошло?» – взволнованно спросил я. – «Случилось что-то странное. Вчера вечером отец получил письмо, на конверте стояла печать Фордингема. Прочитав его, отец схватился за голову и начал бегать по комнате кругами, как сумасшедший. Когда я наконец усадил его на диван, глаза у него закатились, рот перекосился, в общем, у него случился удар. Сразу же приехал доктор Фордем. Вместе мы перенесли отца в кровать, но ему становилось все хуже. Он уже не приходил в сознание. Вот в каком состоянии я его оставил. Боюсь, что мы можем не застать его в живых». – «Тревор, вы меня пугаете! – вскричал я. – Что же в этом письме могло так поразить его?» – «Ничего. Это и есть самое странное. В конверте была самая обычная, но какая-то странная записка. О Боже! Этого я и боялся!»

Пока Виктор рассказывал, мы свернули на аллею и увидели, что все шторы в доме задернуты. Лицо моего друга страдальчески перекосилось. Мы бросились к двери. Навстречу нам вышел человек в черном костюме.

«Когда это произошло, доктор?» – спросил Тревор. – «Почти сразу после того, как вы уехали». – «Он пришел в сознание?» – «На какую-то секунду, перед самым концом». – «Мне он что-нибудь передал?» – «Сказал только, что бумаги в потайном отделении японского шкафчика».

Мой друг пошел наверх, к смертному одру отца, я же остался в кабинете, снова и снова обдумывая все происшедшее. Никогда в жизни я не был так подавлен. Какие тайны скрывало прошлое судьи Тревора, боксера, путешественника, старателя? Каким образом он оказался во власти этого моряка с недобрым лицом? Почему при упоминании о полустертой татуировке на руке он лишился чувств, а прочитав письмо из Фордингема, умер от ужаса? Потом я вспомнил, что Фордингем находится в Хэмпшире, а этот мистер Беддос, о котором несколько раз упоминалось в разговорах и к которому направился моряк (возможно, чтобы шантажировать), тоже живет в Хэмпшире. Получалось, что роковое письмо могло быть послано либо моряком Хадсоном (может быть, в этом письме он сообщал Тревору, что раскрыл какую-то его неблаговидную тайну, которая, судя по всему, существовала и была причиной волнения старого судьи), либо мистером Беддосом, предупреждавшим бывшего сообщника об опасности. С этим все понятно. Но письмо… Как письмо может быть одновременно обычным и странным, как описал его сын Тревора? Наверное, Виктор просто неправильно понял его содержание. Если это так, то вполне возможно, что послание представляло собой один из тех хитрых шифров, когда написано одно, а подразумевается что-то совершенно другое. Нужно было взглянуть на письмо. Я не сомневался, что, если в нем содержится некий скрытый смысл, я сумею его расшифровать. Еще час я в полутемном кабинете обдумывал эту загадку, пока мои размышления не прервало появление заплаканной служанки с лампой. За ней появился и мой друг, Тревор-младший, бледный, но собранный. В руках он сжимал вот эти самые бумаги, которые сейчас лежат у меня на коленях. Он уселся напротив меня, отодвинул лампу на край стола и положил передо мной короткое послание, написанное, как вы видите, на листе серой бумаги. «Игра удалась. Партия закончена. Старый гусь Хадсон получил указания, рассказал про улов все. От лис спасайте фазанов и свою не забудьте жизнь».

Полагаю, когда я первый раз прочитал послание, вид у меня был такой же удивленный, как у вас пару минут назад. Потом я еще раз перечитал письмо, но уже внимательнее. Для меня было очевидно, что я не ошибся. Наверняка в этой странной комбинации слов скрывался некий смысл. Или, может быть, значение имели лишь отдельные слова, например, «игра» или «фазаны»? Значение таким словам может быть приписано любое, поэтому выяснить его невозможно. Но все-таки я больше склонялся к первому варианту. Присутствие слова «Хадсон» указывало на то, что я не ошибся в своем предположении относительно темы письма и его автором был скорее Беддос, чем моряк. Я попробовал прочитать письмо в обратном порядке, но получившееся «жизнь забудьте не свою» не внесло ясности. Тогда я попробовал читать через слово, но комбинации слов «игра партия» или «старый Хадсон указания про» явно не имели смысла.

И тут до меня дошло. Читать нужно не каждое второе, а каждое третье слово. Если начинать с первого, получается осмысленное предложение, которое вполне могло послужить причиной удара.

Это было краткое и совершенно четкое послание. Предостережение. Получившиеся предложения я сразу же прочитал своему другу вслух. «Игра закончена. Хадсон рассказал все. Спасайте свою жизнь».

Виктор Тревор закрыл лицо дрожащими руками.

«Ну вот и все, – сказал он. – Это даже хуже, чем смерть. Это бесчестие. Но что означают все эти “уловы” и “фазаны”?» – «К содержанию послания они не имеют никакого отношения, зато могут здорово помочь нам выяснить, кто является автором этой записки. Видите, он начал с того, что написал «Игра… закончена… Хадсон… рассказал» и так далее. Потом ему осталось лишь добавить посторонние слова в промежутки. Вполне естественно, что он вставил первые слова, которые пришли в голову, а поскольку среди них оказалось столько слов, имеющих отношение к охоте, можно почти с уверенностью сказать, что он либо заядлый охотник, либо занимается разведением животных. Вы что-нибудь знаете об этом Беддосе?» – «Теперь, когда вы об этом заговорили, я кое-что вспомнил, – ответил Виктор. – Беддос каждую осень приглашал моего бедного отца к себе поохотиться». – «Значит, можно не сомневаться, что письмо написал он, – сказал я. – Теперь осталось выяснить, что за тайна связывает с моряком Хадсоном двух состоятельных и уважаемых джентльменов». – «Увы, Холмс, боюсь, что их связывает общий грех и позор! – воскликнул мой друг. – Но от вас у меня секретов нет. Вот записи отца, он сделал их, когда понял, что Хадсон предаст его. Я нашел их в японском шкафчике, как он и сказал врачу. Прошу вас, прочитайте их сами, у меня для этого не осталось ни сил, ни мужества».

Ватсон, перед вами именно те бумаги, которые после этих слов вручил мне Виктор. Я прочитаю их вам вслух так же, как той ночью прочитал их Виктору Тревору в старом кабинете. Как видите, на первой странице стоит название: «Некоторые подробности плавания барка “Глория Скотт”, вышедшего из Фалмута 8 октября 1855 года и потерпевшего крушение 6 ноября под 15°20´ северной широты и 25°14´ западной долготы». Документ составлен в форме письма, вот что в нем говорится:

«Дорогой сынок, сейчас, когда на старости лет надо мной начинают сгущаться тучи бесчестия и позора, я честно и откровенно могу написать, что сердце мое гложет не возможное суровое наказание, не страх потерять свое положение в обществе или пасть в глазах всех тех, кто меня знает… Для меня страшнее всего то, что тебе будет стыдно за меня. Ведь ты, сынок, всегда любил и, надеюсь, уважал своего отца. Однако если беда, которой я так опасаюсь, все-таки постучится в наши двери, я хочу, чтобы ты от меня узнал, как глубока моя вина. Но если все образуется и гром не грянет (да будет на то воля Божья), то, если каким-то образом случится так, что бумаги эти не будут уничтожены и попадут тебе в руки, заклинаю тебя всем святым, памятью твоей матери и нашей взаимной любовью, брось их в огонь и не вспоминай о них больше никогда.

Если же ты решил прочитать следующие строки, значит, правосудие все же настигло твоего отца и меня больше нет рядом с тобой, или, что более вероятно (тебе ведь известно, какое слабое у меня сердце), уста мои навеки запечатала смерть. В любом случае, время таиться прошло, каждое написанное здесь слово – истинная правда, в этом я клянусь.

Мальчик мой, знай, что фамилия моя не Тревор. Раньше меня звали Джеймс Армитедж, и теперь ты понимаешь, почему несколько недель назад меня так поразили слова твоего университетского друга, ведь мне показалось, что он каким-то образом проник в мою тайну. Меня звали Армитедж, когда я устроился на работу в один лондонский банк, и под этой фамилией меня судили и приговорили к ссылке. Не думай обо мне слишком плохо, сынок. Просто у меня был, что называется, долг чести, и, чтобы его погасить, я решил воспользоваться чужими деньгами, так как точно знал, что в скором времени, до того, как пропажу кто-либо заметит, я смогу вернуть их. Но мне ужасно не повезло. Деньги, которыми я рассчитывал покрыть недостачу, так и не попали ко мне в руки, а в банк скоро нагрянула неожиданная проверка. Конечно, это не такое уж страшное преступление, но в Англии тридцать лет назад судьи были намного строже, чем сейчас. Поэтому свой двадцать третий день рождения я встречал, сидя на цепи вместе с тридцатью семью такими же каторжниками, на борту двухпалубного барка “Глория Скотт”, державшего курс на Австралию.

В 1855 году Крымская война была в разгаре, поэтому старые каторжные суда часто использовали на Черном море, а заключенных правительство вынуждено было перевозить на кораблях поменьше и не приспособленных для подобных целей. На «Глории Скотт» когда-то возили чай из Китая, это было старое неповоротливое судно водоизмещением пятьсот тонн, с широкой кормой, и по скорости оно не могло сравниться с современными быстроходными клиперами. Кроме тридцати восьми заключенных на нем плыли двадцать шесть членов экипажа, восемнадцать солдат, капитан, три помощника капитана, доктор, капеллан и четверо надзирателей. Почти сто душ находилось на борту “Глории Скотт”, когда она подняла паруса в Фалмуте.

Перегородки между помещениями, в которых содержались заключенные, были не толстые дубовые, как обычно на каторжных судах, а тонкие и непрочные. Меня посадили рядом с кормой. Соседом моим оказался один человек, которого я приметил, когда нас вели по причалу. Это был молодой парень, еще безусый, с длинным тонким носом и квадратной челюстью. Держался он развязно, заходил на каторжное судно так, словно отправлялся в морской круиз, но самое главное, он был необычайно высокого роста. Не думаю, что кто-то из нас доставал ему до плеча. Наверняка он был не ниже шести с половиной футов. Среди унылых, изможденных физиономий странно было видеть его энергичное лицо и уверенный взгляд. Для меня это было все равно что разглядеть далекий свет в окнах дома во время пурги. Поэтому-то я так обрадовался, когда оказалось, что нас поместили рядом. Еще больше я обрадовался, когда однажды ночью услышал его голос и понял, что он сумел проделать отверстие в перегородке, которая разделяла нас.

– Здорово, приятель! – прошептал он. – Тебя как зовут, ты за что здесь?

Я ответил и в свою очередь спросил, кто он.

– Меня зовут Джек Прендергаст, – сказал он. – И Богом клянусь, ты не пожалеешь, что познакомился со мной.

Я вспомнил его имя, потому что незадолго до моего ареста дело Прендергаста гремело по всей Англии. Этот очень одаренный молодой человек из приличной семьи был удивительно порочен, все таланты свои он направлял на изобретение разнообразных схем мошенничества и афер. Ему удавалось обманным путем залазить в кошельки самых богатых лондонских купцов.

– Ха! Ты наверняка обо мне слышал, – гордо сказал он.

– Да уж, о твоем деле много говорили.

– Тогда, может быть, ты помнишь, из-за чего разгорелся сыр-бор?

– Из-за чего?

– Всего я умыкнул почти четверть миллиона, да?

– Да, так писали в газетах.

– Но денег так и не нашли, помнишь?

– Да.

– Хорошо, и как ты думаешь, где сейчас эти денежки?

– Понятия не имею, – сказал я.

– У меня! – Он чуть не сорвался на крик. – Господи боже, да у меня больше фунтов, чем у тебя волос на голове. А если у тебя есть деньги, сынок, и ты умеешь с ними обращаться, ты можешь добиться всего, чего пожелаешь. А как ты думаешь, такой человек, как я, станет сидеть сложа руки в этом вонючем, изъеденном жуками, полном крыс старом китайском гробу? Нет, дружище, такой человек в состоянии позаботиться и о себе, и о своих друзьях. Уж можешь не сомневаться. Держись за него, приятель, и он тебя вытащит.

Такая у него была манера выражаться. Сначала я подумал, что эти слова не значат ничего конкретного, но потом Прендергаст, всячески проверив меня и заставив дать клятву молчать, рассказал, что у него действительно есть план подкупить команду. Двенадцать заключенных договорились об этом еще на суше. Прендергаст был вожаком, именно его деньги должны были решить все.

– Есть у меня один друг, – сказал он, – превосходный парень, надежный как кольт. Он сейчас на судне. Как ты думаешь, кто это? Это капеллан! Он явился на корабль в черной сутане, все документы у него в полном порядке, а денег при нем столько, что можно купить все это корыто с потрохами. Весь экипаж уже его. Он купил всю команду оптом еще до того, как они нанялись на эту посудину. Кроме того, он заплатил двум надзирателям и Мееру, второму помощнику капитана. Он бы и самого капитана купил в придачу, если бы посчитал, что в этом есть необходимость.

– И что нам нужно будет делать? – спросил я.

– А ты не понимаешь? – сказал Прендергаст. – Пустим кровь солдатам.

– Но они же вооружены!

– Мы тоже, сынок. У нас для каждого найдется по паре пистолетов, так что, если, имея на своей стороне команду, мы не сможем захватить это суденышко, всем нам место не на каторге, а в пансионе для девочек. Сегодня поговори с соседом с левой стороны, узнай, можно ли ему доверять.

Я сделал то, что он просил, и выяснил, что мой второй сосед – парень, так же, как и я, попавшийся на подлоге. Звали его Эванс. Потом он, правда, тоже сменил имя, и сейчас это очень богатый человек, живет на юге Англии. Долго уговаривать его присоединиться к заговору не пришлось, потому что, как ни крути, это был наш единственный шанс на спасение. Еще до того, как мы пересекли залив, из тридцати восьми заключенных остались только двое, кто не был посвящен в тайну. Один оказался слабоумным, поэтому мы решили, что лучше с ним не связываться, второй болел желтухой, поэтому для наших целей был непригоден.

С самого начала стало ясно, что ничто не сможет помешать нам завладеть судном. Команда состояла из отъявленных головорезов, специально подобранных для этой работенки. Мнимый капеллан, который не расставался с большой черной сумкой, якобы набитой богословскими книжками, так часто наведывался к заключенным, что уже на третий день у каждого под койкой имелись напильник, фунт пороху, пара пистолетов и двадцать зарядов к ним. Двое охранников были в сговоре с Прендергастом, второй помощник капитана был его правой рукой. Таким образом, капитан, двое его помощников, два надзирателя, лейтенант Мартин, восемнадцать солдат и доктор – вот и все, кто нам противостоял. Даже несмотря на то, что силы были явно не равны, мы все же решили не пренебрегать осторожностью и начать бунт ночью. Однако все произошло раньше, чем мы ожидали, и вот как это было.

Однажды вечером, на третью неделю плавания, доктор спустился к камерам, чтобы осмотреть одного заключенного. Случайно положив руку на его койку, доктор нащупал пистолеты. Если бы он повел себя тихо и не подал вида, что что-то заметил, весь наш план мог сорваться. Но доктор был нервным парнем. Он вскрикнул и так побледнел, что заключенный сразу понял, что происходит, вскочил, повалил его на койку, связал и сунул в рот кляп. Потом он открыл дверь на палубу и все мы разом побежали наверх. Двое охранников были застрелены, капрал, прибежавший на шум, тоже. У каюты стояли двое солдат, но их мушкеты, похоже, не были заряжены, потому что стрелять по нам они даже не пытались. Их тоже застрелили, пока они прилаживали штыки. Потом мы бросились к каюте капитана, но, как только подбежали к двери, внутри раздался выстрел. Выломав дверь, мы увидели капитана. Он лежал на столе, и мозги его были разбрызганы по карте Атлантики. Рядом, держа дымящийся пистолет на локте, стоял капеллан. Обоих помощников капитана захватила команда. Похоже, дело было сделано.

Каюта капитана находилась рядом с кают-компанией, мы набились туда, стали рассаживаться на диваны. Стоял страшный шум, потому что все возбужденно кричали, упиваясь ощущением свободы. Вдоль стен стояли рундуки. Вилсон, лжекапеллан, вытащил один из них на середину и раскрыл. Оказалось, что внутри хранятся бутылки с хересом. Мы стали отбивать бутылкам горлышки, выливать их содержимое в кружки и отправлять его в рот, как вдруг, совершенно неожиданно, прямо у нас над головами громыхнул мушкетный залп. В комнате стало так дымно, что никто ничего не мог разглядеть. Когда дым рассеялся, я увидел, что Вилсон и еще восемь человек лежат вповалку на полу. Стол был весь залит кровью вперемешку с хересом. Даже сейчас, когда я вспоминаю эту картину, мне становится дурно. При виде того, что сталось с нашими друзьями, нас охватила такая паника, что, как мне кажется, все уже готовы были сдаться, если бы не Прендергаст. Он заревел как бык и бросился к двери, остатки его отряда устремились за ним. Мы выбежали на палубу. На корме стояли десять солдат во главе с лейтенантом. Люки в кают-компанию были приоткрыты, через них они и выстрелили в нас. Прежде чем солдаты успели перезарядить свои мушкеты, мы набросились на них. Отбивались они отчаянно, но у нас было численное превосходство, и уже через пять минут все было кончено. Боже мой! Видело ли море когда-нибудь такую бойню?! Прендергаст, как разъяренный демон, подымал солдат словно маленьких детей и швырял за борт, не обращая внимания на то, жив человек или уже убит. Был там один сержант, который, несмотря на страшную рану, держался на воде удивительно долго, пока кто-то из жалости не прострелил ему голову. Когда драка была закончена, на борту из наших врагов оставались только надзиратели, помощники капитана и доктор.

Ссора началась из-за них. Среди нас было много таких, кто рад был вновь обрести свободу, но был против резни. Одно дело драться с солдатами, которые противостоят тебе с мушкетами в руках, и совсем другое – стоять и наблюдать, как на твоих глазах хладнокровно убивают безоружных людей. Восемь из нас, пять заключенных и трое моряков, отказались в этом участвовать, но Прендергаста и тех, кто был с ним, это не заставило передумать. Он говорил, что наш единственный шанс на спасение – довести дело до конца. Свидетелей оставлять в живых он не собирался. Дошло до того, что мы чуть было не разделили судьбу пленных. Но наконец он сказал, что все, кто хочет, могут брать лодку и убираться. Мы с радостью приняли его предложение, потому что не могли больше смотреть на эту кровавую вакханалию. Нам выдали матросские робы, бочку воды и два бочонка поменьше – один с солониной, второй с печеньем – и компас. Прендергаст швырнул в лодку карту и сказал, что тому, кто нас подберет, нужно будет сказать, что мы – матросы с судна, которое пошло ко дну на 15° северной широты и 25° западной долготы. Потом он перерезал фалинь и оттолкнул лодку.

Теперь, мой дорогой сын, я подхожу к самой удивительной части своего рассказа. Матросы еще на рассвете свернули фок, но после того, как мы отплыли, парус снова развернули. С северо-востока дул легкий ветер, поэтому корабль начал медленно отдаляться от нас. Наша лодка качалась на длинных гладких волнах, мы с Эвансом, как самые образованные среди нашей команды, возились с картой, пытаясь вычислить наше положение и понять, к какому берегу нам лучше плыть. Принять решение было нелегко, потому что острова Зеленого Мыса находились от нас примерно в пятистах милях на север, а побережье Африки – примерно в семистах на восток. Поскольку ветер дул северный, мы решили плыть к Сьерра-Леоне. “Глория Скотт” к тому времени уже отплыла так далеко, что лишь ее мачты были видны у нас по правому борту. Мы молча провожали ее взглядом, как вдруг огромное облако черного дыма взвилось над судном, словно на горизонте в одно мгновение выросло гигантское дерево. Через несколько секунд нас накрыло оглушительным грохотом. Когда облако рассеялось, от «Глории Скотт» не осталось и следа. Мы тут же развернули лодку и налегли на весла, чтобы как можно скорее добраться до того места, где над водой все еще клубилась голубоватая дымка, указывающая на место страшной катастрофы.

Плыть пришлось довольно долго. Сначала нам показалось, что мы опоздали и спасать уже некого. Лишь по покачивающимся на волнах бесчисленным ящикам, обломкам мачт да кускам деревянного корпуса можно было определить, где затонуло судно. Потеряв надежду найти выживших, мы развернули лодку, но тут до наших ушей долетел крик. Вдалеке, распластавшись на каком-то обломке, лежал человек и взывал о помощи. Подняв его, мы узнали в нем молодого матроса по фамилии Хадсон, но он был так обожжен и измучен, что рассказать о том, что произошло с судном, смог только утром следующего дня.

Из его рассказа мы поняли, что Прендергаст со своей бандой отправил на тот свет пятерых оставшихся пленных. Двоих надзирателей застрелили и выбросили за борт, такая же участь постигла и третьего помощника капитана. Потом Прендергаст спустился в межпалубный отсек и собственными руками перерезал горло несчастному доктору. Остался только первый помощник капитана. Этот человек оказался не робкого десятка. Увидев приближающегося каторжника с окровавленным ножом в руке, он сбросил путы, которые ему удалось каким-то образом ослабить, побежал по палубе и закрылся в заднем трюме. Дюжина заключенных с пистолетами наготове кинулась за ним вдогонку, но, взломав дверь, они увидели, что помощник капитана сидит за открытой пороховой бочкой, которых на судне были десятки, со спичечным коробком в руках. Помощник капитана крикнул им, что, если они сделают еще хоть шаг, он взорвет весь корабль, и в следующую секунду прогремел взрыв. Сам Хадсон считал, что порох взорвался не от спички, а от неточного выстрела кого-то из каторжников. Какова бы ни была причина, это был конец «Глории Скотт» и банды головорезов, которые захватили ее.

Вот, мальчик мой, короткий пересказ той страшной истории, участником которой мне пришлось стать. На следующий день нас подобрал бриг «Отчаянный», направляющийся в Австралию. Капитан брига легко поверил в нашу историю о том, что мы спаслись с затонувшего пассажирского корабля. Адмиралтейство внесло транспортное судно «Глория Скотт» в реестр пропавших без вести кораблей, и никто не узнал, какая судьба постигла его на самом деле. Мы без проблем доплыли на «Отчаянном» до Австралии, капитан высадил нас в Сиднее. Там мы с Эвансом сменили имена, отправились на прииски и легко затерялись среди разношерстной компании старателей, которые съезжались туда со всего мира. Нет нужды подробно описывать нашу последующую жизнь. Мы разбогатели, путешествовали и вернулись в Англию богатыми колонистами. Купили себе землю. Более двадцати лет мы жили спокойной, полезной для общества жизнью и надеялись, что прошлое забыто навсегда. Представь, что почувствовал я, узнав в явившемся к нам моряке того самого человека, которого мы спасли после взрыва на «Глории Скотт». Каким-то образом он выследил нас и решил, что, боясь огласки, мы обеспечим ему безбедную жизнь. Теперь ты знаешь, почему я не хотел с ним ссориться и, надеюсь, понимаешь причины страха, терзающего меня теперь, когда Хадсон отправился шантажировать вторую жертву».

Внизу очень неразборчивым почерком было приписано:

«В шифрованном послании Беддос сообщает, что Х. все рассказал. Господь милосердный, смилуйся над нами!»


Вот какой рассказ прочитал я в ту ночь Тревору-младшему, и мне кажется, Ватсон, что, учитывая обстоятельства, история эта произвела на него огромное впечатление. Бедняга был так потрясен открывшейся ему правдой, что вскоре уехал в Северную Индию на чайную плантацию и там, как я слышал, преуспевает. Что же касается моряка и Беддоса, с того дня, когда было написано роковое письмо с предупреждением, о них ничего не было слышно. Оба исчезли, как сквозь землю провалились. В полицию никаких заявлений не поступало, следовательно, Беддос принял угрозу за свершившийся факт. В полиции посчитали, что Хадсон, получив от Беддоса то, что ему было нужно, пустился в бега, но лично я считаю, что на самом деле все призошло с точностью наоборот. Наиболее вероятным мне кажется то, что это Беддос, доведенный до отчаяния и уверенный, что старый моряк уже донес обо всем в полицию, отомстил ему и бежал из страны, прихватив с собой все деньги, которые у него были под рукой. Вот такая история, доктор. Если вы считаете, что факты эти могут пригодиться для вашей коллекции, я с радостью предоставляю их в ваше распоряжение.

Дьяволова нога

Пополняя время от времени записи о своей многолетней и близкой дружбе с мистером Шерлоком Холмсом интересными воспоминаниями и рассказами о новых любопытных происшествиях, я постоянно сталкиваюсь с трудностями, связанными с его отвращением к собственной славе. Его замкнутому и циничному характеру всегда претили известность и почитание, и, заканчивая очередное успешное дело, он был рад отдать свои лавры какому-нибудь недалекому полицейскому инспектору, чтобы потом с едкой усмешкой слушать хор поздравлений в его адрес. Лишь подобное поведение моего друга, а никак не недостаток интересного материала явилось причиной того, что в последние годы так мало моих рассказов было представлено публике. Участие в некоторых его приключениях я всегда считал для себя честью, обязывающей быть осмотрительным и сдержанным.

Поэтому я был порядком удивлен, когда в прошлый вторник получил от Холмса телеграмму (он никогда не писал писем, если можно обойтись телеграммой) следующего содержания: «Расскажите им о “Корнуоллском ужасе”, самом странном из моих дел».

Я не представляю, какой зигзаг памяти заставил вспомнить его это дело или какая причуда вызвала у него желание посоветовать мне рассказать о нем, но, опасаясь следующей телеграммы, на этот раз с запретом, я спешу разыскать в своих записях подробности этой истории и изложить ее своим читателям.

Итак, было это весной тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Постоянная напряженная, требующая полной отдачи сил работа, усугубленная, возможно, легкомысленным отношением моего друга к собственному здоровью, ослабила его железный организм. В марте того года доктор Мур Эйгар с Харли-стрит (о том, при каких драматических обстоятельствах произошло его знакомство с Холмсом, я, возможно, когда-нибудь еще напишу) в категоричной форме потребовал от знаменитого частного сыщика отложить все свои дела и целиком предаться отдыху, если он не хочет довести себя до полного упадка сил. К состоянию своего здоровья мой друг не проявлял ни малейшего интереса, поскольку главным для него всегда была работа мысли, но в конце концов угроза того, что он может навсегда лишиться возможности заниматься своей работой, заставила его пойти навстречу требованиям врача, и он дал себя уговорить полностью сменить обстановку и климат. Таким образом, в самом начале весны того года мы с ним оказались в небольшом коттедже недалеко от бухты Полду на крайней оконечности полуострова Корнуолл.

Это было удивительное место, которое как нельзя лучше подходило мрачному настроению моего пациента. Из окон нашего маленького домика с выбеленными стенами, стоявшего на вершине высокого поросшего травой холма, открывался вид на зловещий полукруг залива Маунтс, этой издавна известной ловушки для парусников, с его черными каменными утесами и омываемыми волнами рифами, на которых простилось с жизнью неисчислимое множество моряков. Когда дует северный ветер, он остается спокоен и безмятежен, маня в свои коварные объятия гонимые бушующим штормом суда, ищущие отдыха и защиты. Но потом следует неожиданная смена ветра, с юго-запада налетает бешеный шквал, якорь срывается, судно налетает на скалы, последняя битва посреди пенящихся бурунов… Опытные моряки держатся подальше от этого адского места.

Земля, окружающая нас, была так же угрюма, как море. Это край холмистых верещатников, серовато-коричневых и пустынных, редкие башни церквей указывали на месторасположение деревушек, которые стоят здесь испокон веков. Земли эти хранят множество напоминаний о той древней расе, которая некогда населяла эти районы и исчезла, оставив после себя причудливые следы в виде странных каменных сооружений, курганов, хранящих в себе обожженные людские кости, и странных земляных укреплений, воссоздающих в памяти суровую доисторическую жизнь. Загадочность этих живописных мест, в которых витал дух давно забытых народов, пришлась по душе моему другу, и он много времени проводил в одиноких прогулках и раздумьях на лоне природы. Древний корнский язык также привлек к себе его внимание, и я помню, у него появилась идея, что он близок к халдейскому языку и имеет корни в том наречии, на котором разговаривали финикийские торговцы оловом, заплывавшие в эти края. Он заказал себе целую библиотечку книг по филологии и уже собирался засесть за изучение этого вопроса, когда неожиданно, к моему искреннему сожалению и его нескрываемой радости, мы даже в этой дикой местности оказались втянутыми в историю более волнующую, более захватывающую и бесконечно более загадочную, чем любое из тех дел, которые заставляли нас покидать Лондон. Наша простая и безмятежная жизнь и благотворный для здоровья покой были безжалостно нарушены, и мы с головой окунулись в череду событий, которые всколыхнули не только Корнуолл, но и весь запад Англии. Многие из моих читателей, несомненно, помнят о «Корнуоллском ужасе», хотя лондонской печати достигли лишь весьма искаженные рассказы о том, что на самом деле произошло. Теперь, спустя тринадцать лет после тех событий, я изложу читателю истинные невероятные подробности того дела.

Я уже говорил, что башни церквей указывали на разбросанные по этой части Корнуолла редкие деревушки. Ближайшим к нам поселением был Тридэнник-Воллес, небольшая деревушка, в которой коттеджи пары сотен его обитателей лепились к старинной поросшей мхом церкви. Приходской священник, мистер Раундхэй, был археологом-любителем, поэтому Холмс свел с ним знакомство. Этот средних лет мужчина, полный и добродушный, собрал довольно богатую коллекцию местных преданий и обычаев. Однажды он пригласил нас к себе на чай, и там мы познакомились с мистером Мортимером Тридженнисом, одиноким джентльменом, который немного пополнял скудные доходы священника, снимая в его большом обветшалом доме комнаты. Поскольку священник был одинок, он был рад этому соседству, хотя не имел почти ничего общего со своим постояльцем, сухощавым брюнетом в очках, до того сутулым, что производил впечатление горбуна. Помню, когда мы пришли, священник удивил нас своей словоохотливостью, а жилец его, напротив, все то недолгое время, пока мы пробыли у них в гостях, сидел молча со скорбным лицом, его отсутствующий взгляд говорил о том, что он полностью погружен в какие-то свои мысли.

Во вторник, шестнадцатого марта, после обеда, когда мы с Холмсом курили, собираясь, как обычно, пойти на прогулку, эти двое ворвались в нашу маленькую гостиную.

– Мистер Холмс, – срывающимся от волнения голосом затараторил приходской священник, – ночью произошло нечто ужасное. Неимоверное! Мы можем только возблагодарить судьбу за то, что вы оказались в это время в наших краях, потому что во всей Англии вы единственный человек, который может нам помочь!

Не думаю, что взгляд, который я в ту секунду бросил на него, показался нашему нежданному гостю дружелюбным, но Холмс вынул изо рта трубку и подался вперед, как старая гончая, услышавшая крики охотников. Он махнул рукой в сторону дивана, и наши взволнованные гости сели. Мистер Мортимер Тридженнис держался спокойнее, чем его спутник, но по тому, как дрожали его худые руки и блестели карие глаза, было видно, что он охвачен тем же чувством.

– Я расскажу или вы? – спросил он у священника.

– Не знаю, с чем вы ко мне пришли, – сказал Холмс, – но поскольку, похоже, вы первый с этим столкнулись, а священник узнал об этом от вас, думаю, будет лучше, если вы расскажете, что произошло.

Я окинул взглядом растрепанного священнослужителя и его аккуратно одетого спутника и улыбнулся, видя, какое удивление вызвала у них простейшая дедукция Холмса.

– Пожалуй, я вначале все же скажу пару слов, – предложил приходской священник, – а потом вы сами решите, что лучше, послушать рассказ мистера Тридженниса или сразу же отправиться на место этого загадочного происшествия. Я хочу пояснить, что он провел вчерашний вечер в компании двух своих братьев, Оуэна и Джорджа, и сестры Брэнды в их особняке Тридэнник-Ворта, это недалеко от старого каменного креста на торфяном болоте, и ушел от них в начале одиннадцатого. Когда он уходил, они продолжали играть в карты, сидя в гостиной за круглым столом, и были в прекрасном настроении и полном здравии. Встает мистер Тридженнис рано, и сегодня утром, еще до завтрака, он вышел погулять и, направившись в ту сторону, встретил на дороге пролетку доктора Ричардса, который сказал ему, что его только что вызвали по какому-то чрезвычайному делу в Тридэнник-Ворта. Разумеется, мистер Мортимер Тридженнис поехал туда с ним. То, что он увидел, приехав в Тридэнник-Ворта, иначе как кошмаром не назовешь. Два его брата и сестра сидели за тем же самым столом в гостиной, карты все еще были разложены перед ними, но свечи сгорели полностью. Сестра сидела на своем месте мертвая, а братья с двух сторон от нее хохотали, кричали и пели. Разум совершенно покинул их. У всех троих – и у мертвой женщины, и у двух обезумевших мужчин – на лицах застыло выражение неописуемого ужаса, такое жуткое, что на них страшно было смотреть. Больше в доме никого не было, кроме старой экономки миссис Портер, которая утверждает, что всю ночь крепко спала и ничего не слышала. Ничего не украдено, все находится на своих местах, и совершенно непонятно, что могло напугать их до такой степени, что женщина от страха умерла, а двое здоровых мужчин лишились рассудка. Вот вкратце что произошло, мистер Холмс, и если вы сможете разобраться в этом, мы будем вам очень благодарны.

До сих пор я еще надеялся, что мне удастся каким-то образом вернуть своего друга в то состояние покоя, ради которого мы с ним сюда и приехали, но одного взгляда на его сосредоточенное лицо и сошедшиеся над переносицей брови мне было достаточно, чтобы понять, насколько тщетны мои надежды. Какое-то время он сидел молча, обдумывая загадочное происшествие, которое столь неожиданно вторглось в наше мирное существование.

– Я займусь этим, – наконец сказал он. – На первый взгляд дело кажется очень необычным, даже исключительным. Вы сами были там, мистер Раундхэй?

– Нет, мистер Холмс. Мистер Тридженнис, вернувшись, рассказал мне о том, что случилось, и мы с ним сразу же бросились за советом к вам.

– Как далеко отсюда находится место, где произошла эта поразительная трагедия?

– Примерно в миле.

– Тогда пойдем туда пешком. Но прежде, чем мы направимся туда, я хочу задать несколько вопросов вам, мистер Мортимер Тридженнис.

Наш второй гость до сих пор еще не произнес ни слова, но я заметил, что, хоть и выглядел он спокойнее священника, внутренне был взволнован намного сильнее своего спутника. Он сидел, крепко сцепив тонкие пальцы, и не сводил с Холмса беспокойного взгляда, худое лицо его было бледным как полотно. Когда он слушал рассказ о том ужасном несчастье, которое постигло его семью, его бескровные губы дрожали, а темные глаза мерцали так, словно он опять оказался в той жуткой гостиной.

– Спрашивайте, мистер Холмс, – с готовностью воскликнул он. – Мне тяжело об этом говорить, но я отвечу на любые ваши вопросы.

– Расскажите мне про вчерашний вечер.

– Как уже сказал священник, я там поужинал, потом мой старший брат Джордж предложил сыграть партию в вист. Начали мы часов в девять, а в начале одиннадцатого я встал из-за стола, чтобы идти домой. Когда я уходил, настроение у всех было прекрасное.

– Кто выпустил вас?

– Миссис Портер уже легла спать, поэтому я сам закрыл за собой дверь. Окно комнаты, в которой они сидели, было закрыто, но штора не опущена. Сегодня утром и дверь и окно выглядели точно так же, как тогда, и вообще нет никаких причин думать, что в доме побывал кто-то посторонний. Но они сидели там, в этой гостиной, совершенно безумные, а Брэнда умерла от ужаса. Голова ее свесилась с кресла… Эта комната будет стоять у меня перед глазами до самой смерти.

– Все это выглядит действительно очень и очень необычно, – сказал Холмс. – Вы, наверное, вряд ли сами можете как-то объяснить случившееся?

– Это дьявольщина, мистер Холмс. Дьявольщина! – не сдержавшись, перешел на крик Мортимер Тридженнис. – Что-то потустороннее! В ту комнату проникло нечто такое, что лишило их разума. Разве кто-то из людей способен на это?

– Я боюсь, что, если в этом преступлении замешаны потусторонние силы, – сказал Холмс, – то раскрыть его мне, разумеется, будет не под силу. И все же, прежде чем принимать подобную версию, мы должны рассмотреть все обычные объяснения. Что касается вас, мистер Тридженнис, насколько я понимаю, вы каким-то образом были отдалены от своей семьи, раз они жили отдельно, а вы снимаете комнату в другом доме?

– Верно, мистер Холмс, хотя это дело далекого прошлого и с ним давно покончено. Семья наша занималась добычей олова в Редруте, но мы выгодно продали свое предприятие крупной компании, и вырученных денег нам хватило, чтобы навсегда отойти от дел. Я не стану скрывать, что из-за раздела денег произошла ссора, и какое-то время мы не общались. Но затем обиды забылись, и у нас сложились прекрасные дружеские отношения.

– Вернемся к тому вечеру, который вы провели вместе. Вам на память не приходит ничего такого, что могло бы иметь хоть какое-то отношение к трагедии? Хорошенько подумайте, мистер Тридженнис, любая мелочь может оказаться полезной.

– Нет, ничего необычного я не заметил, сэр.

– Родственники ваши вели себя, как обычно?

– Да, и настроение у всех было отменное.

– Они никогда не нервничали? Плохих предчувствий у них не было?

– Никогда.

– Значит, ничего такого, что могло бы помочь мне, вы добавить не можете?

Мортимер Тридженнис на минуту задумался.

– Ну вот разве что, – наконец заговорил он, – за столом я сидел спиной к окну, а мой брат Джордж (мы с ним были партнерами по картам) – лицом. И один раз мне показалось, что он как-то особенно внимательно смотрит мне за спину. Я обернулся. Штора была поднята, а окно закрыто. Кроме кустов, во дворе ничего видно не было, но мне на миг показалось, что я заметил в них какое-то движение. Я даже не смог определить, что это, человек или животное, мне просто показалось, что там что-то шевельнулось. Когда я спросил брата, что он там увидел, тот ответил, что у него тоже возникло ощущение, будто там что-то есть. Это все, что я могу добавить.

– И вы не стали проверять, что это было?

– Нет, мы не придали этому значения.

– Значит, когда вы их покидали, у вас не появилось никакого предчувствия беды?

– Ни малейшего.

– Расскажите подробнее, как вы узнали о случившемся так рано утром.

– Я всегда встаю рано и почти каждый день перед завтраком выхожу на прогулку. Сегодня утром не успел я выйти из дому, как меня догнал доктор на своей пролетке. Он сказал, что старая миссис Портер прислала к нему мальчика со срочной запиской. Я сел рядом с ним, и мы поехали дальше вместе. Когда приехали, заглянули в эту жуткую комнату. Свечи и камин погасли, наверное, за несколько часов до этого. Они просидели там всю ночь до утра. Доктор сказал, что Брэнда умерла шесть часов назад. Никаких следов насилия не было. Она просто лежала на ручке своего кресла с этим страшным лицом. Джордж и Оуэн что-то распевали и издавали какие-то нечленораздельные звуки, как две огромные обезьяны. О, это было ужасно! Я не мог на это смотреть, доктор тоже побледнел как мел. Он даже сам рухнул в кресло, еще немного – и нам бы и его пришлось приводить в чувство.

– Очень, очень любопытно! – воскликнул Холмс, встал и взял шляпу. – Думаю, теперь будет лучше без дальнейшего промедления отправиться в Тридэнник-Ворта. Признаюсь, я редко сталкивался с делами, которые при первом рассмотрении представлялись бы такими загадочными.


Наши дальнейшие действия тем утром мало чем помогли расследованию. Однако с самого начала они были отмечены происшествием, которое произвело на меня самое тягостное впечатление. Направляясь к месту трагедии по узкой и извилистой проселочной дорожке, мы услышали грохот едущей нам навстречу кареты и отошли в сторону, чтобы пропустить ее. Когда она проезжала мимо, я мельком заметил искаженное жуткой гримасой лицо, которое, скалясь во весь рот, смотрело на нас через закрытое окно. Эти широко раскрытые глаза и блестящие зубы проплыли мимо, как страшное видение.

– Это братья! – вскричал Мортимер Тридженнис, побледневший как смерть. – Их везут в Хелстон.

Мы провели взглядами удаляющуюся черную карету и продолжили путь к зловещему дому, в котором они встретили свою странную судьбу.

Это было просторное светлое здание, скорее вилла, чем коттедж, с довольно большим садом, который, благодаря корнуоллскому благодатному воздуху, уже был полон цветов. В этот сад и выходило окно гостиной, и именно в него, по словам Мортимера Тридженниса, должно было войти то зло, которое вселило в его братьев такой ужас, что они в один миг лишились рассудка. Холмс какое-то время молча, задумчиво походил между клумбами и по дорожке, ведущей к двери, и лишь после этого мы поднялись на крыльцо. Я помню, он был так поглощен своими мыслями, что споткнулся о лейку, да так, что ее содержимое выплеснулось прямо нам на ноги и залило садовую дорожку. В доме нас встретила пожилая экономка миссис Портер, которая со своей юной помощницей обслуживала семью. На все вопросы Холмса она отвечала с готовностью. Ночью она не слышала ничего. В последнее время хозяева все были в прекрасном настроении, более того, она даже не помнит, чтобы они когда-либо раньше были столь веселы и довольны. Зайдя утром в гостиную и увидев эту компанию за круглым столом, она лишилась чувств. Придя в себя, она первым делом открыла окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух, после чего выбежала на дорогу, где встретила сельского мальчишку и послала его за врачом. Леди лежит у себя в спальне, если мы хотим ее увидеть. Четверо сильных мужчин с трудом усадили двух братьев в карету психиатрической больницы. Она в этом доме и на день не останется и сегодня же уезжает к своей семье в Сент-Айвс.

Мы поднялись наверх и осмотрели тело. Мисс Брэнда Тридженнис была очень красивой девушкой, хоть и приближалась уже к среднему возрасту. Ее смуглое мягко очерченное лицо было прекрасно даже в смерти, единственное, что омрачало его, был отпечаток страха, последнего чувства, которое она испытала в жизни. Из ее комнаты мы спустились в гостиную, где случилась эта странная трагедия. В камине чернела свежая зола, на столе стояли четыре свечных огарка и лежали беспорядочно разбросанные карты. Кресла были отодвинуты к стенам, но все остальное с ночи осталось нетронутым. Холмс легкими шагами быстро обошел комнату, посидел по очереди во всех креслах, потом придвинул их к столу и расставил в том же порядке, в котором они стояли накануне вечером. Он проверил, какую часть сада было видно, осмотрел пол, потолок и камин, но я ни разу не заметил, чтобы вспыхнули его глаза или сжались губы, подсказав мне, что он увидел проблеск света в этой кромешной темноте.

– Зачем зажигали камин? – наконец спросил он. – Весной по вечерам здесь всегда топят?

Мортимер Тридженнис объяснил, что вчера вечером было холодно и сыро, поэтому, когда он пришел, решено было разжечь огонь.

– Что вы теперь собираетесь делать, мистер Холмс? – спросил он.

Мой друг улыбнулся и положил ладонь мне на руку.

– Знаете, Ватсон, я, пожалуй, возобновлю свою вредную привычку отравлять себя табаком, которую вы так часто и совершенно справедливо порицали, – сказал он. – С вашего разрешения, джентльмены, мы теперь вернемся в наш коттедж, поскольку, мне кажется, здесь ничего нового мы уже не найдем. Я обдумаю факты, мистер Тридженнис, и если у меня появятся какие-нибудь соображения, я обязательно свяжусь с вами и со священником. Ну а пока всего доброго.

Когда мы вернулись в наш Полду-коттедж, Холмс надолго погрузился в глубокое молчание. Он сидел в своем кресле, окутанный густыми сизыми клубами табачного дыма, которые почти скрывали его осунувшееся сухое лицо. Черные брови его были сведены и низко нависали над глазами, лоб прорéзала морщина, взгляд казался отсутствующим. Наконец он отложил трубку и порывисто встал.

– Нет, так не пойдет, Ватсон! – рассмеявшись, сказал он. – Давайте лучше походим по скалам, поищем кремневые наконечники стрел. По-моему, их найти проще, чем подобрать ключи к этому делу. Заставлять мозг работать, не имея достаточного материала, – все равно что заводить мотор вхолостую, от этого он может разлететься на части. Морской воздух, солнце и терпение, Ватсон. Все остальное добавится…


– Теперь давайте спокойно определим нашу позицию, – продолжил он, когда мы вышли на природу. – Сначала четко установим, что нам известно, чтобы, когда появятся новые факты, иметь возможность расставить их по местам. Во-первых, хочу сказать, что никто, разумеется, не верит во вмешательство дьявола в людские дела. Начнем с того, что выбросим эту мысль из головы. Хорошо. Итак, три человека стали жертвами чьих-то осознанных или неосознанных действий. Это наша незыблемая основа. Когда это случилось? Очевидно, если верить рассказу мистера Мортимера Тридженниса, сразу после того, как он покинул гостиную. Это очень важно. Полагаю, между этими событиями прошло всего несколько минут. Карты остались на столе. Время было позднее, спать они обычно ложились раньше, и все же они остались сидеть на своих местах и даже не отодвигали от стола кресла. Я повторяю, трагедия произошла сразу после того, как он покинул этот дом, и не позже одиннадцати часов ночи.

Наш следующий очевидный шаг – выяснить по мере возможности, куда направился Мортимер Тридженнис после того, как вышел из комнаты. Это несложно, и, похоже, ничего подозрительного в его действиях нет. Хорошо зная мои методы, вы, думаю, раскусили мою довольно неуклюжую уловку с лейкой, при помощи которой я получил прекрасный четкий отпечаток его ноги. Сырой песок подходит для этих целей как нельзя лучше. Вчера вечером, как вы помните, тоже было сыро, поэтому вовсе несложно, имея образец следа, получить его отпечатки и проследить передвижения. Похоже, он торопливой походкой направился в сторону дома священника.

Значит, если Мортимер Тридженнис ушел, а кто-то посторонний все же оказал воздействие на игроков в карты, как мы можем узнать, что это за человек и каким образом ему удалось внушить им такой ужас? Миссис Портер вне подозрений. Очевидно, это совершенно безобидный человек. Есть ли улики, указывающие на то, что кто-то подкрался к окну, выходящему в сад, и каким-то образом сумел произвести такое впечатление, что люди лишились разума? Единственная зацепка – слова самого Мортимера Тридженниса, утверждающего, что его брат заметил в саду какое-то движение. Само по себе это довольно интересно, особенно если учесть, что все это случилось ненастной темной ночью. Любому, кто хотел привлечь к себе внимание этих людей, пришлось бы вплотную подойти к окну, чтобы его увидели. Прямо под этим окном находится цветочная клумба шириной три фута, но следов ног на ней нет. Поэтому трудно представить, как человеку, находящемуся снаружи, удалось произвести такое ужасающее впечатление на собравшихся в гостиной. К тому же, если это и было сделано, мотивы такого странного и продуманного преступления нам пока тоже не ясны. Вам понятны наши трудности, Ватсон?

– Даже слишком, – убежденно воскликнул я.

– И все же они не столь непреодолимы, – сказал Холмс. – Нам пока просто не хватает материала. Я думаю, что в ваших обширных архивах, Ватсон, вы найдете несколько не менее загадочных дел. Пока у нас не появится больше достоверных фактов, давайте лучше посвятим остаток дня поискам неолитического человека.

Я, может быть, уже рассказывал об удивительной способности моего друга переключать мысли, но никогда это не удивляло меня больше, чем в тот весенний день в Корнуолле, когда он два часа подряд говорил о кельтах, наконечниках для стрел и глиняных черепках так, будто и нет вовсе никакой жуткой загадки, ожидающей решения. Вернувшись в коттедж, мы обнаружили, что нас дожидается посетитель, который вскоре вновь вернул нас к насущному делу. Ни Холмсу, ни мне не нужно было его представлять. Богатырская фигура, грубые черты худого лица, глубокие морщины, пронзительные глаза, ястребиный нос, седеющие волосы, которые почти касались нашего потолка, борода, золотистая по краям и белая у губ с никотиновым пятном от вечной сигары, – эти приметы были одинаково хорошо известны и в Лондоне, и в Африке. Такой внешностью обладал лишь один человек – легендарный доктор Леон Стерндейл, выдающийся исследователь и знаменитый охотник на львов.

Мы слышали, что он жил тогда где-то неподалеку и пару раз даже замечали его высокую фигуру среди холмов. Но сам он к нам не подходил, а мы и подумать не могли потревожить его покой, зная, что именно любовь к уединению заставляет его проводить большую часть времени между своими экспедициями в небольшом бунгало, затерянном посреди леса Бьючем-эраэнс. Там, в окружении книг и карт, он вел совершенно уединенную жизнь, сам вел свое нехитрое хозяйство и почти не обращал внимания на дела своих соседей. Поэтому мне было вдвойне удивительно, когда он взволнованным голосом поинтересовался у Холмса, как продвигается расследование этого странного дела.

– Полиция графства в тупике, – сказал он. – Но может быть, ваш богатый опыт подсказал вам какое-либо приемлемое объяснение? Я обращаюсь к вам лишь по той причине, что я довольно часто наведываюсь в эти места и успел хорошо познакомиться с этой семьей. Более того, моя мать – корнуоллка, и по ее линии я прихожусь им двоюродным братом. То, что с ними случилось, меня, конечно же, потрясло. Могу сказать вам, что я как раз собрался в Африку, но когда сегодня утром страшная весть настигла меня в Плимуте, я сразу же вернулся, чтобы помочь следствию.

Холмс удивленно поднял брови.

– Вы из-за этого не сели на пароход?

– Поплыву на следующем.

– Надо же! Вот это настоящая дружба.

– Говорю же вам, они мои родственники.

– Да-да… Двоюродные братья по материнской линии. А что же ваш багаж? Остался на борту?

– Да, кое-что. Но большая часть – в гостинице.

– Понятно. Но дело это не могло так быстро попасть в плимутские утренние газеты.

– Верно, сэр, но мне сообщили об этом телеграммой.

– Могу я спросить, кто?

Тень скользнула по худому лицу исследователя.

– Вы очень любопытны, мистер Холмс.

– Того требует моя работа.

С видимым усилием доктор Стерндейл сдержал свое недовольство.

– У меня нет причин это скрывать, – сказал он. – Я получил телеграмму от мистера Раундхэя, приходского священника.

– Благодарю вас, – кивнул Холмс. – В ответ на ваш вопрос могу сказать, что пока еще я не до конца определился с этим делом, но не сомневаюсь, что найду решение. Говорить больше было бы преждевременно.

– Может быть, вы уже кого-то подозреваете?

– На этот вопрос я не могу вам ответить.

– Что ж, выходит, я зря потратил время, и дольше оставаться здесь мне не имеет смысла.

Знаменитый доктор вышел из нашего коттеджа в очень плохом настроении, через пять минут за ним последовал и Холмс. Вернулся он только вечером. По его усталому лицу и по тому, как медленно он вошел, я понял, что расследование так и не сдвинулось с мертвой точки. Прочитав телеграмму, которая дожидалась его на столе, он швырнул ее в камин.

– Из плимутского отеля, Ватсон, – пояснил он. – Название мне дал священник. Я послал туда запрос, чтобы убедиться, что доктор Леон Стерндейл говорил правду. Похоже, он действительно провел вчерашнюю ночь там и позволил части своего багажа уплыть в Африку без него, чтобы вернуться и принять участие в расследовании. Что вы об этом думаете, Ватсон?

– Это дело его очень сильно интересует.

– Сильно интересует… Да. Есть тут какая-то ниточка, за которую можно ухватиться и распутать весь клубок. Но ничего, Ватсон, я уверен, что-нибудь еще обязательно всплывет. Когда это произойдет, наши затруднения останутся позади.

В ту минуту я и не представлял, как скоро слова Холмса воплотятся в жизнь и какими странными и зловещими окажутся новые обстоятельства, которые пустили расследование в совершенно новое русло. Утром, бреясь у окна в своей комнате, я услышал стук копыт и, выглянув в окно, увидел, что по дороге мчится двуколка. Она остановилась у нашей калитки, из нее выпрыгнул наш знакомый приходской священник и бросился через сад к дому. Холмс уже оделся, и мы вместе поспешили вниз навстречу ему.

Гость наш был так взволнован, что с трудом выговаривал слова. Задыхаясь и переходя на крик, он изложил нам суть нового трагического происшествия.

– Мы в руках дьявола, мистер Холмс! Мой несчастный приход в руках дьявола! – кричал он. – Сам сатана промышляет здесь! Бог оставил нас! – Он был так возбужден, что даже пританцовывал. Все это выглядело бы даже смешно, если бы не его пепельно-серое лицо и расширившиеся от ужаса глаза. Наконец он собрался и одним духом выпалил страшную новость:

– Этой ночью умер мистер Мортимер Тридженнис. Симптомы точно такие же, как у остальных членов его семьи.

Холмс взволнованно встрепенулся.

– Ваша двуколка выдержит нас троих?

– Да.

– Ватсон, потом позавтракаем. Мистер Раундхэй, мы в вашем распоряжении. Скорее… Скорее! Нужно успеть, пока там ничего не тронуто.

Квартирант снимал в доме священника две обособленные угловые комнаты, расположенные одна над другой. Нижняя, большая, была гостиной, а верхняя служила спальней. Окна их выходили на поле для крокета, которое начиналось прямо от стен дома. Мы оказались на месте раньше врача и полиции, и поэтому все здесь оставалось на своих местах. Позвольте мне подробно описать то, что мы увидели тем туманным мартовским утром в доме приходского священника. На меня увиденное произвело такое впечатление, которое не сотрется из моей памяти до конца дней. В комнате было ужасно, просто невыносимо душно. Служанке, которая первой вошла туда, пришлось раскрыть окно, иначе здесь просто невозможно было бы находиться. Частично это объяснялось тем, что на столе посреди комнаты стояла зажженная лампа, которая горела ярким ровным светом и сильно чадила. Мертвец сидел за столом в очках, поднятых на лоб, откинувшись на спинку кресла, жидкая борода его стояла торчком, а тощее смуглое лицо повернуто к окну и искажено той жуткой гримасой неимоверного ужаса, которую мы уже видели у его мертвой сестры. Конечности его застыли, как будто сведенные судорогой, пальцы скрючены, словно смерть свою он встретил в миг наивысшего страха. Одет мистер Мортимер Тридженнис был полностью, хотя некоторая неряшливость указывала на то, что одевался он в спешке. Мы уже знали, что ночью он спал у себя в спальне и трагический конец наступил рано утром. Всякому, кто увидел бы, какая неожиданная перемена произошла с обычно флегматичным Холмсом, как только он переступил порог этой роковой комнаты, стало бы понятно, какая бешеная энергия охватила его. Он весь загорелся, глаза его вспыхнули, лицо застыло, руки задрожали от внутреннего напряжения. Он выскочил на улицу, влез в комнату через окно, быстро и методично осмотрел ее, поднялся наверх в спальню. В эти минуты он больше всего был похож на гончую, выгнавшую лисицу из норы. В спальне он осмотрелся, бросился к окну и открыл его, что, похоже, еще сильнее возбудило его, поскольку, выглянув в него, он восторженно и заинтересованно вскрикнул. Потом мой друг сбежал в нижнюю комнату, вылез через раскрытое окно, бросился на газон, вскочил, влез обратно. И все это с энергией охотника, настигающего добычу. Самой обычной конструкции лампу он тщательнейшим образом обследовал, измерил ее резервуар, осмотрел через лупу абажур, закрывавший верх стекла, соскоблил с него немного копоти в конверт, который засунул в бумажник. Ни врач, ни полиция еще не появились. Холмс жестом поманил за собой священника, и мы втроем вышли на газон перед домом.

– Рад сообщить, что мои поиски оказались не бесполезными, – сказал он. – Я не могу задерживаться здесь, чтобы обсуждать это дело с полицией, но буду очень вам обязан, мистер Раундхэй, если вы от моего имени засвидетельствуете почтение инспектору и посоветуете ему обратить особое внимание на окно спальни и на лампу в гостиной. Оба этих предмета и сами по себе очень важны, а вместе они могут оказаться решающими для всего дела. Если инспектору понадобятся дополнительные указания, я с удовольствием приму его в своем коттедже. Теперь пойдемте, Ватсон, у нас есть еще дела.

Возможно, местной полиции пришлось не по нраву вмешательство частного сыщика, а может, у них были основания считать, что они сами справятся с этим делом, так или иначе, в следующие два дня к нам никто не обращался. Холмс курил и о чем-то размышлял, но большую часть времени проводил в долгих одиноких прогулках, из которых возвращался под вечер. Когда я спрашивал, куда он ходил, мой друг отказывался отвечать. Один эксперимент Холмса помог понять мне, в каком направлении движутся его мысли. Он купил лампу, точно такую же, как та, что горела в комнате Мортимера Тридженниса в утро его смерти, наполнил ее таким же маслом, которое использовалось в доме священника, и точно вычислил время, за которое оно выгорело. Другой его эксперимент был более неприятным, и я думаю, что воспоминания о нем будут преследовать меня до самой смерти.

– Вы, конечно, обратили внимание, Ватсон, – заметил как-то он, – что в описаниях места происшествия, которые мы слышали, было нечто общее. Я имею в виду воздействие воздуха в комнатах на тех, кто входил туда первым. Помните, как Мортимер Тридженнис, рассказывая о своем последнем визите в дом братьев, отметил, что врачу, когда тот вошел в гостиную, стало плохо и он почти упал в кресло?.. Не помните? Но я это помню прекрасно. Однако вы не могли забыть, что и миссис Портер, экономка, говорила, что лишилась чувств, войдя в комнату, и, придя в себя, первым делом открыла окно. Во втором случае… когда погиб Мортимер Тридженнис, вы не могли не обратить внимание на ужасную духоту в его комнате, когда мы туда прибыли, хотя служанка открыла окно еще до нашего приезда. Кстати, я узнавал, служанке стало так плохо, что ей после этого пришлось лечь в постель. Согласитесь, Ватсон, это наводит на подозрения. В каждом случае есть указания на ядовитый воздух. Кроме того, в обоих случаях в комнате что-то горело: в первом – камин, во втором – лампа. Огонь в камине был нужен, чтобы согреться, но лампу зажгли (как показывает сравнение объема израсходованного масла), когда на улице уже давно было светло. Что это значит? Наверняка то, что есть определенная связь между тремя вещами: горение, душная атмосфера и, наконец, помешательство или смерть этих несчастных людей. Не правда ли, это очевидно?

– Как будто да.

– По крайней мере, мы можем принять это за рабочую версию. Итак, вполне вероятно, что в обоих случаях было сожжено какое-то вещество, которое, наполнив воздух в помещении своими испарениями, произвело этот странный токсический эффект. Прекрасно. В первом случае (отравление семьи Тридженнисов) это вещество поместили в камин. Окно там было закрыто, но огонь унес какую-то часть ядовитых испарений в дымоход. То есть воздействие на людей оказалось слабее, чем во втором случае, где все испарения остались в помещении. Последствия подтверждают это, поскольку в первом случае умерла только женщина, организм которой более чувствительный, в то время как мужчины впали в такое временное или постоянное состояние, которое, очевидно, является первой стадией отравления этим веществом. Во втором случае результат был достигнут полностью. Так что факты вполне подтверждают версию об отравлении путем сжигания некоего вещества.

Подозревая нечто подобное, я, разумеется, осматривал комнату Мортимера Тридженниса с мыслью найти остатки этого вещества. Самое очевидное место, где его следовало искать, – конечно же, абажур лампы. Там я и нашел большое количество пушистого пепла и коричневатый порошок по краям, который не успел сгореть. Я, как вы видели, половину его взял в качестве образца и поместил в конверт.

– А почему половину, Холмс?

– Не буду же я, Ватсон мешать официальному расследованию. Я оставил им все улики, которые обнаружил. Яд остался на абажуре, и если у них хватило ума, они нашли его. Итак, Ватсон, давайте теперь зажжем нашу лампу… Окно все же откроем, чтобы избежать преждевременной смерти двух достойных членов общества. Вы садитесь в кресло у окна, если, конечно, как человек в здравом уме, не хотите отказаться от участия в этом деле. Не хотите? Я знал, что вы именно так ответите, дорогой Ватсон. Это кресло я поставлю напротив вашего, чтобы мы с вами оказались на одинаковом расстоянии от яда и видели друг друга. Дверь оставим приоткрытой. Теперь мы оба можем следить друг за другом и имеем возможность прекратить эксперимент, если проявятся угрожающие симптомы. Вам все понятно? Хорошо, тогда я беру наш порошок… вернее, то, что от него осталось, из конверта и кладу его на горящую лампу. Вот так. Теперь, Ватсон, давайте сядем и будем ждать развития событий.

Долго ждать не пришлось. Едва я сел в кресло, как сразу почувствовал тяжелый мускусный запах, едва уловимый, но вызывающий тошноту. Как только я вдохнул его, разум мой и воображение перестали быть подвластными мне. Перед глазами у меня возникло густое черное облако, и мозг мой подсказал, что в этом облаке, пока невидимом, но готовом в любой миг вырваться навстречу моим помутившимся чувствам, скрывается нечто невыразимо ужасное, все самое чудовищное и злое, что только существует на свете. Неясные очертания стали проступать в этом темном облаке, оно зашевелилось, и каждое подрагивание его казалось угрозой, каждая мелькнувшая в нем тень казалась предвестником появления того жуткого кошмара, который скрывается внутри и одна мысль о котором грозила вырвать из моего тела душу. Леденящий ужас охватил меня. Я почувствовал, что волосы зашевелились у меня на голове и глаза полезли из орбит, рот раскрылся, а язык пересох и словно превратился в терку. В голове у меня творилось такое, что я понял: сейчас что-то там щелкнет и после этого пути назад уже не будет. Я попытался закричать, но вместо своего голоса услышал лишь какое-то хриплое карканье, которое, казалось, исходило не из моего горла, а откуда-то издалека. В тот же миг в последней попытке спастись я, переборов поглощающее меня отчаяние, взглянул на Холмса. Я увидел лицо, белое, застывшее, перекошенное от ужаса, точно такое, какое было у тех мертвецов. И именно это страшное видение на мгновение вернуло мне рассудок и силу. Я поднялся с кресла, обхватил Холмса, мы вместе ринулись к двери и уже через секунду рухнули рядом на траву во дворе, видя только проблеск солнечного света, который в ту секунду прорезал адское облако кошмара, которое окружало нас. Постепенно оно начало рассеиваться и мысли наши стали проясняться, как пейзаж после тумана, пока здравый разум не вернулся к нам. Мы сидели на траве, терли липкие от пота лбы и косились друг на друга, боясь заметить последние следы того страшного переживания, через которое прошли.

– Честное слово, Ватсон, – неровным голосом наконец заговорил Холмс, – я должен и поблагодарить вас, и просить у вас прощения! Это был неоправданно жестокий эксперимент даже по отношению к самому себе. Я не имел права втягивать вас в это. Простите меня.

– Вы же знаете, – с чувством ответил я, потому что никогда раньше не замечал за своим другом такой душевности, – что для меня нет большей радости и чести, чем помогать вам.

Тут к нему вернулись легкая ирония и цинизм, с которыми он обычно обращался ко всем, кто его окружал.

– Доводить себя до сумасшествия было бы излишним, мой дорогой Ватсон, – сказал он. – Любой нормальный человек скажет, что мы и без того достаточно безумны, раз подвергли себя подобному испытанию. Должен признаться, я не ожидал, что воздействие будет таким быстрым и сильным. – Он бросился в дом, вышел, неся горящую лампу в вытянутой руке, и швырнул ее в заросли ежевики. – Нужно немного подождать, пока комната проветрится. Полагаю, Ватсон, у вас не должно остаться ни тени сомнений относительно того, как произошли эти трагедии.

– Ни единой!

– Но какова цель? Это нам по-прежнему неизвестно. Давайте пойдем в беседку и поговорим об этом там. Мне кажется, эта гадость до сих пор сидит у меня в горле. Я думаю, нам нужно признать, что все улики указывают на то, что виновником первой трагедии был Мортимер Тридженнис, хотя во втором случае он сам стал жертвой. Нельзя забывать о ссоре, расколовшей семью и закончившейся примирением. Насколько серьезной была ссора или насколько призрачным примирение, мы можем только гадать. Когда я думаю о Мортимере Тридженнисе, вспоминаю его лисье лицо, маленькие, внимательные глаза-бусинки за стеклами очков, мне он не кажется человеком, способным искренне прощать обиды. Кроме того, мысль о том, что кто-то якобы ходил по саду, которая на время отвлекла наше внимание от истинных причин трагедии, исходила именно от него. У него была причина вводить нас в заблуждение. Наконец, если это не он, уходя, бросил в камин это вещество, то кто мог это сделать? Трагедия произошла сразу же после его ухода. Если бы кто-то входил в ту комнату после него, семья наверняка встала бы из-за стола. Более того, в тихом Корнуолле не принято ходить в гости после десяти часов вечера. Все сводится к тому, что мы можем с уверенностью назвать Мортимера Тридженниса преступником.

– Значит, его смерть была самоубийством?

– Ну, на первый взгляд эта версия кажется довольно правдоподобной, Ватсон. Человек, который обрек собственную семью на подобную судьбу, вполне мог почувствовать такие укоры совести, которые внушили бы ему решение расстаться с жизнью таким же способом. Однако существует один неоспоримый факт, который говорит против этого. К счастью, в Англии есть человек, который знает, что на самом деле произошло, и я устроил так, что сегодня мы с ним встретимся и услышим рассказ обо всем из его уст. Ага! Вот и он, несколько раньше, чем я ожидал. Доктор Леон Стерндейл, идите сюда. Видите ли, мы проводили у себя один химический опыт, и пока наша маленькая комната не совсем подходит для того, чтобы принимать в ней такого уважаемого гостя.

Я услышал, как стукнула калитка, и на садовой дорожке возникла величественная фигура выдающегося исследователя Африки. Он с некоторым удивлением на лице свернул к старой беседке, в которой сидели мы.

– Вы просили меня зайти к вам, мистер Холмс. Я получил вашу записку примерно час назад и пришел, хотя и не знаю, есть ли у меня причины подчиняться вашим указаниям.

– Возможно, прежде чем мы расстанемся, нам удастся прояснить ситуацию, – сказал Холмс. – Я очень признателен вам за то, что вы приняли мое приглашение. Уж простите за столь неформальный прием под открытым небом, но мы с моим другом Ватсоном сделали важное дополнение к тому, что газеты прозвали «Корнуоллским ужасом», и хотим пока побыть на свежем воздухе. К тому же, поскольку обсуждать мы будем вопросы, касающиеся вас лично, будет лучше, если разговор наш пройдет в том месте, где можно не бояться посторонних ушей.

Исследователь вынул изо рта сигару и испытующе посмотрел на моего друга.

– Сэр, я не знаю, какие вопросы, касающиеся меня лично, мы с вами можем обсуждать, – сказал он.

– Убийство Мортимера Тридженниса, – спокойно ответил Холмс.

Тут мне очень захотелось, чтобы под рукой у меня было какое-нибудь оружие, ибо и без того свирепое лицо Стерндейла налилось кровью, глаза вспыхнули огнем и на лбу его проступили узловатые темные вены, когда он, стиснув кулаки, прыгнул к моему другу. Однако в следующую секунду он взял себя в руки и гигантским усилием воли снова принял спокойный вид. Но ледяное спокойствие его показалось мне еще более страшным, чем пылкий гнев.

– Я так долго жил среди дикарей, где не существует никаких законов, – сказал он, – что привык быть законом самому себе. Вам, мистер Холмс, лучше не забывать об этом, потому что мне не хотелось бы, чтобы вы пострадали от моих рук.

– И мне бы не хотелось, чтобы вы пострадали от моих рук, доктор Стерндейл. И доказательством служит тот факт, что, несмотря на известные мне обстоятельства, я обратился к вам, а не в полицию.

Стерндейл, шумно вздохнув, сел, возможно, впервые в своей полной приключений жизни испытав страх. В том, как держал себя Холмс, чувствовалась такая холодная уверенность в своих силах, которой невозможно было противостоять. Наш гость в нерешительности помолчал, его огромные руки то сжимались, то разжимались от волнения.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил наконец он. – Если вы решили пустить мне пыль в глаза, то вы не с тем связались. Хватит ходить вокруг да около. Что это значит?

– Я сейчас объясню, – ответил Холмс. – И делаю я это, потому что надеюсь, что откровенность вызовет ответную откровенность. Мои последующие действия будут полностью зависеть от того, что вы скажете в свою защиту.

– В защиту?

– Да, сэр.

– От чего же мне защищаться?

– От обвинения в убийстве Мортимера Тридженниса.

Стерндейл вытер платком лоб.

– Послушайте, это уж слишком, – сказал он. – Неужели вся ваша слава держится на подобном позерстве?

– Позвольте заметить, – строго произнес Холмс, – что сейчас принимаете позу вы, доктор Леон Стерндейл, а вовсе не я. В подтверждение своих слов я приведу вам несколько фактов, на которых основаны мои выводы. О вашем возвращении из Плимута, когда вы позволили части своего багажа отправиться без вас в Африку, я ничего не скажу, кроме того, что благодаря этому я понял, что вы – один из факторов, который нужно принять во внимание, расследуя это дело.

– Я вернулся…

– Я уже слышал ваше объяснение и считаю его неубедительным и неправдоподобным. Не будем на этом задерживаться. Вы пришли ко мне, чтобы узнать, кого я подозреваю. После того как я отказался отвечать на этот вопрос, вы отправились к дому священника, какое-то время постояли рядом с ним, а потом вернулись в свой коттедж.

– Откуда вам это известно?

– Я следил за вами.

– Но я никого не видел.

– Я знаю. Так и должно быть, когда слежу я. Той ночью у себя в коттедже вы не спали и составили некий план, к выполнению которого приступили с самого утра. Как только рассвело, вы вышли из дому, подошли к груде красноватых камешков, которые лежат у вашей калитки, и набили ими карман. – При этих словах Стерндейл вздрогнул и изумленно уставился на Холмса. – Затем вы быстрым шагом прошли милю, которая отделяет вас от дома священника. Могу заметить, что вы были в тех же теннисных туфлях с ребристой подошвой, которые и сейчас на вас. У дома священника вы прошли через сад, перелезли через живую изгородь и оказались под окнами снимавшего там комнаты Тридженниса. Было уже светло, но в доме все еще спали. Вы достали несколько камешков из кармана и бросили в верхнее окно.

Стерндейл вскочил.

– Вы сущий дьявол! – вскричал он.

Холмс улыбнулся этому комплименту.

– Вам пришлось бросить две, возможно, три пригоршни, прежде чем квартирант подошел к окну и вы знаком пригласили его спуститься. Он торопливо оделся и вышел в свою гостиную. Вы попали в дом через окно. Разговор ваш не был долгим. Во время него вы расхаживали по комнате, потом выбрались из дома и закрыли за собой окно. Постояли какое-то время на газоне, куря сигару и наблюдая за тем, что происходило в комнате. Наконец, когда Тридженнис умер, ушли к себе той же дорогой. А теперь, доктор Стерндейл, ответьте мне на вопрос, как вы объясните такое поведение, какие у вас были причины поступить подобным образом? Если начнете изворачиваться или юлить, я вам обещаю, что передам это дело в другие руки.

Лицо нашего гостя сделалось пепельно-серым, пока он слушал своего обвинителя. Теперь же он уткнул лицо в ладони и просидел так несколько минут. Потом неожиданно быстрым движением он достал из нагрудного кармана фотографию и бросил на дощатый столик, за которым мы сидели.

– Вот мои причины, – сказал он.

Это был портрет очень красивой женщины. Холмс склонился над карточкой.

– Брэнда Тридженнис, – сказал он.

– Да, Брэнда Тридженнис, – повторил наш гость. – Много лет я любил ее. Много лет она любила меня. Это и есть та интересующая всех причина моего корнуоллского затворничества. Благодаря этому я имел возможность находиться рядом с единственным человеком, который был дорог мне. Я не мог жениться на ней, потому что у меня есть жена, которая давным-давно ушла от меня, но с которой нелепые английские законы не позволяют мне развестись. Брэнда ждала годы. Я ждал годы. И вот чего мы дождались!

Его могучее тело содрогнулось, когда он громко всхлипнул. Потом Стерндейл схватил себя за горло под пестрой бородой, с усилием заставил себя успокоиться и продолжил:

– Священник все знал. Мы доверились ему. Он подтвердит вам, что она была ангелом, спустившимся на землю. Вот почему он послал мне телеграмму, и я вернулся. Какое мне дело до моего багажа или до Африки, если я узнал, что мою любимую постигла такая участь! Вот вам ответ на ваш вопрос, мистер Холмс.

– Продолжайте, – коротко отозвался мой друг.

Доктор Стерндейл достал из кармана бумажный пакет и положил его на стол. На конверте было написано: «Radix pedis diabolic», под этими словами стоял красный значок яда. Он придвинул конверт ко мне.

– По-моему, вы врач, сэр. Вам знаком этот препарат?

– «Корень дьяволовой ноги»! Нет, никогда о таком не слышал.

– Но это не говорит о том, что у вас плохие познания в медицине, – сказал он, – потому что, насколько я знаю, во всей Европе есть еще лишь один образец этого вещества, он хранится в лаборатории в Буде. До сих пор он не известен в фармакопее, и в литературе по токсикологии о нем не пишут. Сам по себе корень имеет форму ноги, наполовину человеческой, наполовину козлиной, отсюда и такое странное название, которое дал ему открывший его миссионер-ботаник. В некоторых районах Западной Африки колдуны-знахари используют его как церемониальный яд, рецепт приготовления которого они хранят в тайне. Этот образец я раздобыл при очень необычных обстоятельствах в месте под названием Убанги.

С этими словами он раскрыл конверт и показал нам его содержимое: щепотку красновато-коричневого порошка, похожего на нюхательный табак.

– Дальше, сэр, – приказал Холмс.

– Я расскажу вам, как все было, мистер Холмс, потому что вам уже и так известно столько, что в моих интересах, чтобы вы узнали все. Я уже объяснил, в каких отношениях я состоял с семьей Тридженнисов. Ради сестры я завел дружбу и с братьями. Они когда-то поссорились из-за денег, из-за чего этот человек, Мортимер, стал жить отдельно от остальных. Но говорили, что дело это уже давным-давно уладилось, в конце концов я познакомился и с ним. Это был хитрый, скрытный и лицемерный человек. У меня не раз возникали подозрения на его счет, но повода вступать в открытую вражду не было.

Пару недель назад он заглянул в мой коттедж, и я показал ему кое-что из своих африканских редкостей. Среди прочего и этот порошок. Разумеется, я рассказал ему о его странных свойствах, о том, что он стимулирует те участки мозга, которые отвечают за чувства и страх, и о том, что те несчастные дикари, которым шаман их племени давал этот ядовитый порошок, либо сходили с ума, либо умирали. Кроме того, я еще сказал, что вся европейская наука не смогла бы обнаружить действие порошка. Как ему удалось заполучить его, я не знаю, потому что в своей комнате я не оставлял его одного ни на секунду. Должно быть, он улучил минуту, когда я открывал шкафы или наклонялся над коробками, и взял какое-то количество порошка дьяволовой ноги. Хорошо помню, как он начал меня расспрашивать о количестве порошка и времени, необходимом для того, чтобы он начал действовать, но я тогда и представить себе не мог, почему его это так заинтересовало.

О том случае я вскоре забыл и вспомнил лишь тогда, когда в Плимуте меня догнала телеграмма священника. Этот негодяй, Мортимер, надеялся, что к тому времени я буду уже в море, а потом еще несколько лет проведу в Африке. Но я сразу вернулся. Мне не нужно было знать всех подробностей дела, чтобы понять, что кто-то использовал мой яд. К вам я пришел на всякий случай, удостовериться, что других версий нет. Но их и не могло быть. Я не сомневался, что убийцей был Мортимер Тридженнис и что преступление это он совершил из-за денег, наверное, надеясь, что, если остальные члены семьи будут признаны сумасшедшими, он окажется единственным владельцем всего их имущества. Он пустил в ход порошок дьяволовой ноги, чем лишил рассудка двух братьев и убил сестру Брэнду, единственного человека, которого я когда-либо любил и который когда-либо любил меня. Это преступление. Каким должно было быть его наказание?

Мне что, следовало обратиться к закону? Разве у меня были доказательства? Я совершенно уверен в том, что он виновен, но смог бы я заставить поверить в такую фантастическую историю сельских присяжных? Не знаю, но я должен был что-то сделать. Сердце мое требовало мести. Я вам уже говорил, мистер Холмс, что провел большую часть своей жизни там, где нет законов, и в конце концов сам стал устанавливать себе законы. Так произошло и сейчас. Я решил, что судьба, на которую он обрек других, должна постичь и его самого. Если бы не это, я убил бы его своими собственными руками. Во всей Англии нет сейчас человека, который ценил бы свою жизнь меньше, чем я ценю свою.

Теперь вы знаете все. Остальное вам и так известно. Как вы и говорили, я действительно после бессонной ночи вышел чуть свет из коттеджа. Подумав о том, что Мортимера трудно будет разбудить, я взял немного гравия из той кучи, которую вы упоминали, чтобы бросить несколько камешков в его окно. Он спустился и впустил меня в дом через окно своей гостиной. Я предъявил ему обвинение и сказал, что пришел к нему и как судья, и как палач. Этот мерзавец скрючился в кресле от ужаса, когда увидел мой револьвер. Я зажег лампу, насыпал в нее порошок, сам вылез через окно, закрыл его за собой и встал рядом с ним с револьвером в руке, готовый исполнить свое обещание пристрелить его, если он попытается выйти из комнаты. Через пять минут он умер. Боже мой, как он умирал! Но сердце мое было тверже кремня, потому что муки его были не страшнее тех, которые до него испытала моя любимая. Вот мой рассказ, мистер Холмс. Возможно, если вы когда-нибудь любили женщину, вы бы на моем месте поступили так же. Как бы то ни было, я в ваших руках. Теперь решайте мою судьбу. Как я уже сказал, никто в этом мире не боится смерти меньше, чем я.

Холмс какое-то время сидел молча.

– Что вы собирались делать дальше? – наконец спросил он.

– Я собирался навсегда уехать в Центральную Африку. Моя работа там закончена лишь наполовину.

– Поезжайте и доведите ее до конца, – сказал Холмс. – Я не чувствую себя вправе задерживать вас.

Доктор Стерндейл поднялся во весь свой гигантский рост, поклонился и вышел из беседки. Холмс закурил трубку и передал мне свой кисет.

– Немного неядовитого аромата нам не повредит, – сказал он. – Думаю, вы согласитесь, Ватсон, что это не то дело, куда нам нужно вмешаться. Расследование наше было независимым, поэтому и действия будут такими же. Вы не считаете этого человека преступником?

– Конечно же, нет.

– Я никогда не любил, Ватсон, но если бы это случилось и женщину, которую я бы любил, постигла такая участь, я бы, наверное, поступил так же, как наш не признающий законов охотник на львов. Кто знает? Что ж, Ватсон, вы достаточно умны, и мне не требуется объяснять и без того очевидное. Конечно же, гравий на подоконнике стал для меня отправной точкой. Ничего подобного в саду священника не было, он явно был принесен из другого места. Только после того, как мое внимание привлек к себе доктор Стерндейл и его коттедж, я нашел подобный материал. Лампа, горящая днем, и остатки порошка на ней стали лишь случайным удачным дополнением к тому, что и без того уже было достаточно ясно. Ну, а теперь, мой дорогой Ватсон, я думаю, мы можем выбросить это дело из головы и с новыми силами вернуться к изучению халдейских корней, которые, вне всякого сомнения, прослеживаются в корнийской ветви великой кельтской группы.

Приключение норвудского подрядчика

– С точки зрения криминалиста, – сказал мистер Шерлок Холмс, – после смерти незабвенного профессора Мориарти Лондон превратился в очень скучное место.

– Думаю, не многие добропорядочные лондонцы согласятся с вами, – возразил я.

– Да-да, разумеется, нельзя думать только о себе, – улыбнулся он, отодвигаясь на стуле от обеденного стола. – Конечно, общество в выигрыше, все довольны, страдает только старый, оставшийся без работы сыщик-консультант. Во времена этого гения преступного мира достаточно было открыть утреннюю газету, и перед тобой открывались безграничные возможности. Часто это был всего лишь намек, Ватсон, едва заметный след, но и этого мне было достаточно, чтобы ощутить присутствие великого злодейского мозга; так мельчайшее подрагивание края паутины указывает на то, что в ее центре притаился мерзкий паук. Бессмысленные кражи, беспричинное насилие, никому не выгодные убийства – для человека, знающего подоплеку, все это сливалось в единую целостную картину. Криминалисту, изучающему высшие слои преступного мира, ни одна из европейских столиц не предоставляла таких возможностей, как Лондон. Но сейчас… – Он тяжко вздохнул и с комичным видом покачал головой, словно осуждая такое положение вещей, хотя сам же положил столько сил, чтобы добиться этого.

В то время, о котором я пишу, Холмс уже несколько месяцев как вернулся, а я по его просьбе переехал в нашу старую штаб-квартиру на Бейкер-стрит, продав свою небольшую кенсингтонскую практику молодому врачу по фамилии Вернер, который, почти не торгуясь, заплатил самую высокую назначенную мной цену, чем несказанно меня удивил. Объяснение этому я получил лишь спустя несколько лет, когда узнал, что Вернер был дальним родственником Холмса и деньги на покупку в действительности предоставил мой друг.

Впрочем, те несколько месяцев, которые мы прожили рядом, не были такими уж бессодержательными, поскольку, просматривая свои записи за тот период, я нахожу отчеты о нескольких делах. Среди них дело о бумагах бывшего президента Мурильо и ужасное происшествие с голландским пароходом «Фрисланд», которое чуть не стоило нам обоим жизни. Но холодная, гордая натура Холмса всегда противилась любым формам славы, поэтому он строжайше запретил мне писать о себе, о своих методах или успехах. Запрет этот, как я уже упоминал, был снят только недавно.

Подняв себе настроение притворным возмущением, Шерлок Холмс удобно расположился в кресле, собираясь почитать утреннюю газету, как вдруг дом огласился громогласным звонком и частой дробью глухих ударов, как будто кто-то изо всех сил начал колотить во входную дверь кулаками. После того как дверь открыли, кто-то ворвался в прихожую, с лестницы донеслись торопливые шаги, и в следующий миг в нашу комнату ворвался бледный, всклокоченный молодой человек с безумным взглядом и трясущимися руками. Он посмотрел сначала на меня, потом на Холмса, но, видя наше удивление, должно быть, понял, что за столь бесцеремонное вторжение не мешало бы и извиниться.

– Прошу прощения, мистер Холмс, – воскликнул он. – Не осуждайте меня! Я на грани безумия. Мистер Холмс, я – несчастный Джон Гектор Макфарлейн.

Он произнес это с таким видом, словно одного имени его было достаточно, чтобы мы сразу поняли, что его привело к нам и почему он в таком возбужденном состоянии, однако по оставшемуся непроницаемым лицу своего друга я понял, что ему это имя сказало не больше, чем мне.

– Возьмите сигарету, мистер Макфарлейн, – сказал он, подталкивая к нему портсигар. – С вашими симптомами мой друг доктор Ватсон наверняка прописал бы вам сильнодействующее успокоительное. Последние несколько дней стоит необычайно теплая погода, вы не находите? Итак, если вы немного успокоились, я буду рад, если вы сядете вон в то кресло и медленно и связно расскажете нам, кто вы и что вам нужно. Имя свое вы произнесли так, словно мне оно должно быть знакомо, но уверяю вас, кроме тех очевидных фактов, что вы холостяк, адвокат, масон и страдаете астмой, мне ровным счетом ничего о вас неизвестно.

Я хорошо знал метод своего друга, поэтому мне было несложно понять, как он пришел к своим выводам. Некоторая неряшливость в одежде, пачка юридических документов, торчащая из кармана, брелок на часах и сиплое дыхание – все было очевидно. Однако наш клиент от неожиданности окаменел.

– Да, все, что вы сказали, – правда, – заговорил он, когда к нему вернулся дар речи. – К тому же сейчас я самый несчастный человек в Лондоне. Ради всего святого, не оставьте меня в беде, мистер Холмс! Если меня придут арестовывать до того, как я закончу рассказ, сделайте так, чтобы они дали мне время дорассказать вам всю правду. В тюрьме мне будет легче, если я буду знать, что вы занимаетесь моим делом.

– Вас должны арестовать? – изумился Холмс. – О, это просто замеча… Весьма интересно. И по какому же обвинению?

– По обвинению в убийстве мистера Джонаса Олдейкра из Лоуэр-Норвуда.

На выразительном лице моего друга отразилось сочувствие, боюсь, не лишенное некоторого удовлетворения.

– Надо же! – воскликнул он. – А я буквально только что за завтраком жаловался своему другу доктору Ватсону, что из газет пропали сообщения о громких делах.

Наш посетитель протянул дрожащую руку и взял «Дейли телеграф», которая все еще лежала на коленях Холмса.

– Если бы вы заглянули сюда, сэр, вы бы сразу поняли, почему я к вам пришел. Я чувствую себя так, словно все вокруг говорят только обо мне и о моей беде. – Он развернул газету и показал нам первую страницу. – Видите? С вашего позволения, мистер Холмс, я прочту: «Загадочное происшествие в Лоуэр-Норвуде», «Исчезновение известного подрядчика», «Не исключается убийство и требование выкупа», «Улики, которые выведут следователей на след преступника». И как назло, все эти улики указывают на меня, мистер Холмс! За мной следят с Лондон-бриджа, я не сомневаюсь, они только ждут ордера, чтобы арестовать меня. Моя мать этого не переживет… не переживет! – При этих словах он закрыл лицо руками и стал раскачиваться вперед-назад.

Я с любопытством рассматривал этого человека, которого подозревали в совершении такого страшного преступления, как убийство. Он был светловолос, испуганные голубые глаза, чисто выбритое усталое лицо с безвольным чувственным ртом делали его по-особенному привлекательным. Лет ему, пожалуй, было около двадцати семи, одет он был вполне прилично и держался с определенным достоинством. Из кармана легкого летнего пальто торчала пачка подписанных документов, которые свидетельствовали о его профессии.

– Нужно с умом распорядиться временем, которое у нас осталось, – сказал Холмс. – Ватсон, не могли бы вы прочитать вслух эту статью?

Под броским заголовком, который огласил наш клиент, шла следующая примечательная статья:

«Вчера около полуночи в Лоуэр-Норвуде случилось происшествие, за которым, как полагают, может скрываться серьезное преступление. Мистер Джонас Олдейкр уже много лет занимается строительством в этом пригороде Лондона, поэтому хорошо известен его обитателям. Ему пятьдесят два года, он холостяк и живет на вилле Дип-Дин-хаус в районе Сайденхема на улице с тем же названием. Мистера Олдейкра знают как человека неординарного, имеющего странные привычки, нелюдимого и ведущего уединенный образ жизни. Вот уже несколько лет он практически не занимается делом, которое, по утверждению его соседей, принесло ему немалое состояние. Однако на заднем дворе его дома еще сохранился склад древесины. Той ночью, примерно в двенадцать часов, в районную пожарную часть поступил сигнал о возгорании одного из штабелей с досками и был назван адрес мистера Олдейкра. Пожарные прибыли на место незамедлительно, но к этому времени сухая древесина полыхала уже с такой силой, что потушить пожар было невозможно, и штабель сгорел дотла. Поначалу казалось, что происшествие это носило случайный характер, но вновь открывшиеся обстоятельства указали на то, что здесь, возможно, произошло серьезное преступление. Первым, что вызвало недоумение занятых тушением пожара, было отсутствие хозяина склада. Было решено обследовать дом. Оказалось, что мистер Олдейкр исчез. Обследовавшие его комнату увидели нерасстеленную с вечера кровать, распахнутый настежь сейф и разбросанные по полу важные бумаги. Следы крови по всей комнате и на рукоятке тяжелой дубовой трости дали основание полагать, что здесь произошла драка, имевшая самые трагические последствия для хозяина дома. Известно, что вчера поздно вечером к мистеру Джонасу Олдейкру приходил посетитель. Трость, найденная в спальне, помогла установить личность этого господина: им оказался некто Джон Гектор Макфарлейн, молодой лондонский адвокат, младший компаньон “Грэм-энд-Макфарлейн”, юридической конторы, находящейся в Восточно-центральном районе Лондона по адресу Грешембилдингз, 426. Полиция утверждает, что располагает уликами, убедительно доказывающими то, что у этого человека был повод для подобного преступления. Можно не сомневаться, что в скором времени нас ждет громкое продолжение этого дела.

ДОПОЛНЕНИЕ: Буквально только что нам стало известно, что мистер Джон Гектор Макфарлейн, похоже, уже арестован по обвинению в убийстве мистера Джонаса Олдейкра. По крайней мере, мы точно знаем, что ордер на его арест уже выписан. Кроме того, становятся известны все новые ужасающие подробности ночного происшествия в Норвуде. Помимо следов борьбы в комнате несчастного подрядчика, обнаружилось, что стеклянная дверь его спальни (которая расположена на первом этаже) была открыта и от нее к складу древесины ведет след, указывающий на то, что туда оттащили какой-то тяжелый предмет. Наконец, в золе были обнаружены обгоревшие останки тела. Полиция предполагает, что имеет дело с беспрецедентным по своей жестокости преступлением. Убийца сначала тростью забил свою жертву насмерть в ее же спальне, потом, перерыв бумаги, оттащил тело на склад древесины и поджег штабель, чтобы замести следы. Расследование преступления отдано в опытные руки инспектора Лестрейда из Скотленд-Ярда, который взялся за дело со свойственной ему энергией и проницательностью».

Пока я читал этот жуткий рассказ, Шерлок Холмс сидел с закрытыми глазами, соединив перед собой кончики пальцев.

– Это дело не лишено интереса, – в своей обычной неторопливой манере сказал он. – Позвольте сначала узнать, мистер Макфарлейн, почему вы все еще находитесь на свободе, если у полиции достаточно улик, чтобы вас арестовать?

– Я живу в Торрингтон-лодж, это в Блэкхите, с родителями, мистер Холмс. Но вчера, поскольку у меня была запланирована поздняя деловая встреча с мистером Джонасом Олдейкром, я остановился в гостинице в Норвуде. Туда я и вернулся после того, как повидался с ним. О том, что случилось, я узнал только тогда, когда сел в поезд, чтобы вернуться домой, и случайно наткнулся на статью, которую вам только что прочитали. Я сразу понял опасность своего положения и решил тот час обратиться к вам. Понятно, что, куда бы я ни поехал, хоть в свою контору в Сити, хоть домой, – меня все равно арестуют. От самого вокзала Лондон-бридж за мной шел какой-то человек, и я не сомневаюсь, что… Боже мой, что это?

Громко звякнул звонок, и почти сразу на лестнице раздались тяжелые шаги. В следующую секунду в дверях возник наш старый знакомый Лестрейд. За его спиной маячили двое полицейских в форме.

– Мистер Джон Гектор Макфарлейн? – обратился Лестрейд к молодому человеку.

Лицо нашего невезучего клиента сделалось бледным как полотно. Он медленно встал.

– Вы арестованы за убийство мистера Джонаса Олдейкра из Лоуэр-Норвуда.

Макфарлейн посмотрел на нас глазами, полными отчаяния, и, совершенно сраженный, рухнул на стул.

– Одну минуту, Лестрейд, – сказал Холмс. – Полчаса для вас роли не сыграют, а этот джентльмен как раз собирался рассказать о том, что произошло этой ночью. Это могло бы помочь нам разобраться, что к чему.

– Что тут разбираться, и так все ясно, – решительно произнес Лестрейд.

– И тем не менее, если позволите, я все же хотел бы выслушать его.

– Что ж, мистер Холмс, мне, конечно, трудно вам отказать, – смилостивился инспектор, – вы ведь нам пару раз помогали, так что Скотленд-Ярд, так сказать, перед вами в долгу. Но оставить арестованного с вами наедине я не имею права, поэтому должен сразу предупредить, что все, что он скажет, может быть использовано против него.

– А большего мне и не надо, – очнулся наш клиент. – Все, чего я прошу, – выслушайте меня и поверьте, что все это истинная правда.

Лестрейд посмотрел на часы.

– Даю вам тридцать минут, – сказал он.

– Сначала я должен объяснить, – торопливо заговорил Макфарлейн, – что мистера Джонаса Олдейкра я не знал. Лишь имя его было мне знакомо, и то потому, что когда-то, много лет назад, мои родители его знали, хотя с тех пор их дороги давно разошлись. Когда вчера около трех часов он появился у меня в кабинете в Сохо, я сильно удивился. И удивление мое возросло еще больше, когда он объяснил причину своего визита. В руках он держал несколько исписанных листков, вырванных из записной книжки – вот они – их он и положил передо мной на стол.

«Это мое завещание, – сказал он. – Я бы хотел, чтобы вы, мистер Макфарлейн, оформили его как полагается. Пока вы будете это делать, я посижу у вас».

Я взялся его переписывать, и вообразите себе мое удивление, когда я увидел, что с определенными оговорками он завещал все свое имущество мне. Это был невысокий странноватый человек, энергичный, с треугольным лицом и совершенно белыми ресницами. Когда я посмотрел на него, я увидел, что он не сводит с меня своих внимательных серых глаз. У меня, честно говоря, голова пошла кругом, когда я прочитал условия завещания, но мистер Олдейкр объяснил мне, что он холостяк, что родственников у него, похоже, нет, а в юности он был знаком с моими родителями, а также слышал, что я весьма достойный молодой человек, и поэтому решил, что его деньги попадут в достойные руки. Конечно же, в ответ я смог только пролепетать какие-то слова благодарности, после чего завещание было подписано и заверено моим клерком. Вот оно, на голубой бумаге, а эти листки, как я уже объяснял, – черновик. После того как все было закончено, мистер Джонас Олдейкр сказал, что дома у него имеется множество документов (договоры аренды, документы о передаче прав собственности, закладные, ценные бумаги и так далее), с которыми мне обязательно нужно ознакомиться. Он сказал, что не сможет успокоиться, пока все это дело не будет доведено до конца, и попросил меня приехать к нему в Норвуд в тот же вечер с завещанием, чтобы все закончить. «И запомните, мой мальчик, – ни слова родителям, – добавил он в конце. – Пусть это будет для них небольшим сюрпризом». Для него, видимо, это было очень важно, потому что он заставил меня дать слово, что я не проболтаюсь. Вы, наверное, понимаете, мистер Холмс, что я в ту минуту готов был сделать все, что бы он ни попросил. Ведь в моих глазах он был благодетелем, и единственным моим желанием было угодить ему. Поэтому я послал домой телеграмму, в которой сообщил родителям, что меня задерживают на работе дела и я не знаю, как поздно вернусь. Мистер Олдейкр к тому же пригласил меня к себе на ужин, но сказал, что лучше приехать в девять, потому что сам будет дома не раньше. Правда, я не сразу нашел его дом, поэтому добрался туда на полчаса позже назначенного времени. Когда я вошел…

– Одну минуту! – перебил его Холмс. – Кто открыл вам дверь?

– Женщина средних лет. Наверное, его экономка.

– Надо полагать, она спросила, кто вы?

– Разумеется, – сказал Макфарлейн.

– Продолжайте.

Молодой человек вытер вспотевший лоб и продолжил рассказ:

– Эта женщина провела меня в гостиную, на столе там уже стоял скромный ужин. Когда мы поужинали, мистер Джонас Олдейкр повел меня в свою спальню, где у него был сейф, он его открыл и вытащил целый ворох разных документов, которые мы вместе стали просматривать. Закончили мы где-то между одиннадцатью и двенадцатью. Он сказал, что не хочет беспокоить экономку, поэтому вывел меня через стеклянную дверь в спальне, которая, кстати, все это время была открыта.

– Скажите, а штора в комнате не была опущена? – спросил Холмс.

– Точно не помню, по-моему, была опущена наполовину. Да, вспомнил, он поднял ее, когда раскрывал передо мной дверь. Я тогда еще не мог найти свою трость, но он сказал: «Не переживайте, надеюсь, мы теперь будем с вами часто видеться, так что трость вашу я найду и вы заберете ее, когда приедете в следующий раз». Когда я уходил, сейф оставался открытым, а бумаги были разложены по стопкам на столе. Ехать домой в Блэкхит было уже слишком поздно, поэтому на ночь я снял номер в «Анерли Армз» и о мистере Олдейкре больше ничего не слышал до тех пор, пока сегодня утром не прочитал в газете о том, что случилось ночью.

– Что-нибудь еще хотите спросить, мистер Холмс? – поинтересовался Лестрейд, брови которого за время рассказа пару раз удивленно взлетали вверх.

– Пока я не побываю в Блэкхите, вопросов у меня нет.

– Вы хотели сказать, в Норвуде, – поправил его Лестрейд.

– Ах да, именно это я и хотел сказать, – загадочно улыбнулся Холмс, но инспектор хорошо знал, хотя ни за что бы в этом не признался, что острый как бритва ум моего друга мог проникать в глубины, ему, Лестрейду, недоступные, поэтому, внимательно посмотрев на него, сказал:

– Я бы хотел переброситься с вами парой слов, мистер Холмс. Мистер Макфарлейн, за дверью стоят два моих констебля, внизу ждет экипаж.

Молодой человек с жалким видом поднялся и, бросив на нас последний, умоляющий, взгляд, вышел из комнаты. Полицейские увели его вниз, но Лестрейд остался.

Холмс тем временем взял черновики завещания и принялся внимательно их рассматривать.

– Довольно любопытный документ, вы не находите, Лестрейд? – Он бросил их на стол перед инспектором.

Сыщик просмотрел бумаги и удивленно сказал:

– Я тут могу прочитать только несколько первых строчек, вот эти предложения на середине второй страницы и еще парочку в самом конце. Тут почерк почти идеальный. Все остальное написано так, что почти ничего не понятно. В трех местах я вообще ничего разобрать не могу.

– И как вы это объясните? – спросил Холмс.

– А вы?

– Это было написано в поезде. На остановках почерк обычный, во время движения – плохой, а когда вагон переезжает стрелки – вовсе неразборчивый. Опытный эксперт сразу бы указал, что тот, кто писал завещание, ехал в пригородном поезде, поскольку стрелки на железной дороге располагаются так часто только вблизи больших городов. Если предположить, что составление завещания заняло всю дорогу, можно сделать вывод, что это был экспресс, который останавливался только один раз, между Норвудом и Лондон-бриджем.

Лестрейд рассмеялся.

– Извините, Холмс, но, хоть убейте меня, я не понимаю, какое отношение все эти ваши премудрости могут иметь к делу?

– Это подтверждает рассказ молодого человека хотя бы в той степени, что Джонас Олдейкр вчера приезжал к нему с завещанием. Довольно странно, что человек готовит такой важный документ кое-как, в спешке, вы не находите? Это наводит на одну мысль: он не думал, что завещание будет иметь большое значение, поскольку был уверен, что оно не вступит в силу.

– И в то же время тем самым он подписал себе смертный приговор, – заметил Лестрейд.

– Вы так считаете?

– А вы нет?

– Такую возможность нельзя исключать, но мне еще не все ясно.

– Не все ясно? Да что же тут может быть не ясно? Один юноша вдруг узнает, что, если определенный человек умрет, к нему перейдет состояние. Что же он делает? Он никому ничего не рассказывает, под каким-то предлогом в тот же вечер приезжает к своему клиенту, дожидается, пока единственный посторонний человек в доме ляжет спать, и убивает своего благодетеля в его же спальне. После этого он сжигает его тело и отправляется в ближайшую гостиницу. Пятна крови в комнате и на трости очень мелкие, поэтому вполне вероятно, что он, не заметив их, решает, что никаких следов совершенного им преступления не останется, если избавиться от тела. Следов, которые каким-то образом могли навести полицию на него. Разве это не очевидно?

– Дорогой Лестрейд, мне это кажется чересчур очевидным, – сказал Холмс. – При всех ваших достоинствах вам не хватает лишь воображения. Попробуйте представить себя на месте этого молодого человека. Вы стали бы в тот же день, когда узнали о завещании, совершать подобное преступление? Вам бы не показалось, что связь между этими двумя событиями будет очевидной? Кроме того, неужели вы бы решились убить своего клиента у него же дома, зная, что вас там видела его экономка? И наконец, стали бы вы тратить столько сил, чтобы избавиться от тела, если оставили в комнате жертвы собственную трость, которая неминуемо приведет к вам следователей?

– Что касается трости, мистер Холмс, вам лучше меня известно, что преступники, совершая свои гнусные дела, часто очень волнуются и делают такие ошибки, которых спокойный человек никогда бы не допустил. Да он мог, в конце концов, просто побояться вернуться в ту комнату. У вас есть другая версия, которая объяснила бы все эти факты?

– У меня есть как минимум шесть таких версий, – сказал Холмс. – Вот, например, очень простая и даже вероятная версия. Это вам от меня бесплатный подарок. Старший из мужчин достает из сейфа и показывает юноше важные документы. Какой-нибудь проходящий мимо бродяга случайно видит это (вспомните, штора на открытой стеклянной двери была опущена лишь наполовину). Потом адвокат уходит, и появляется бродяга. Он хватает первый попавшийся под руку подходящий предмет, которым оказывается трость, убивает Олдейкра, сжигает тело и уходит.

– Зачем бродяге нужно сжигать труп?

– А зачем это нужно было делать Макфарлейну?

– Чтобы скрыть какие-нибудь улики.

– Может быть, бродяга рассчитывал скрыть сам факт убийства.

– А почему тогда этот бродяга ничего не взял?

– Потому что понял, что бумаги эти продать не удастся.

Лестрейд покачал головой, но, как мне показалось, уже не так уверенно, как раньше.

– Что ж, мистер Шерлок Холмс, можете искать своего бродягу. А мы тем временем займемся нашим подозреваемым. Время покажет, кто из нас прав. Но заметьте, мистер Холмс, насколько нам известно, ни одна бумажка из сейфа не пропала и задержанный – единственный, кому не имело смысла их брать, поскольку он является законным наследником и получил бы их в любом случае.

Эти слова, похоже, поразили моего друга.

– Я вовсе не отрицаю, что улики говорят в пользу вашей версии, – сказал он. – Я лишь хочу сказать, что возможны и другие объяснения. Вы правильно сказали, будущее рассудит нас. До свидания, Лестрейд. Думаю, в течение дня я заеду в Норвуд, посмотрю, как у вас продвигаются дела.

Когда детектив ушел, мой друг встал и принялся собираться с видом человека, которого ожидает приятная работа.

– Сначала, как я уже говорил, съезжу в Блэкхит, – сказал он, натягивая сюртук.

– А почему не в Норвуд?

– Потому что в этом деле соединились два последовательных и весьма интересных события. Полиция совершает ошибку, уделяя основное внимание второму из них на том основании, что именно оно является уголовным преступлением. Мне же кажется очевидным, что логично начинать расследование с первого пункта, а именно с поспешного написания странного завещания, которое стало полной неожиданностью для наследника. Разберемся с этим – понять, что случилось потом, будет намного проще. Нет-нет, дружище, я не думаю, что вы можете мне чем-то помочь. Опасности никакой нет, иначе я бы без вас и шагу из дому не сделал. Думаю, к тому времени, когда мы с вами вечером снова увидимся, я уже смогу чем-то помочь этому бедному юноше, который обратился ко мне за защитой.

Вернулся Холмс поздно, и с первого взгляда на его изможденное и озабоченное лицо я понял, что надежды, с которыми он уходил утром, не оправдались. Примерно час он водил смычком по струнам скрипки, успокаивая нервы, потом отложил инструмент и приступил к подробному рассказу о том, что произошло.

– Все очень плохо, Ватсон… Хуже быть просто не может. Перед Лестрейдом я хорохорился, но теперь в глубине души начинаю подозревать, что он был прав, а мы ошибаемся. Чутье подсказывает мне одно, а все факты указывают на другое, и я боюсь, что британские судьи еще не настолько умны, чтобы поставить мои теории выше Лестрейдовых фактов.

– Вы ездили в Блэкхит?

– Да, Ватсон, я съездил туда и в результате очень быстро узнал, что незабвенной памяти Олдейкр был настоящим мерзавцем. Отца нашего клиента я не застал, он уехал разыскивать сына, но дома была мать, маленькая голубоглазая старушка с копной седых волос. Она не находит себе места от страха и возмущения. Конечно же, она не допускает и мысли, что ее сын виновен, но и известие о смерти Олдейкра ее не удивило и не расстроило. Напротив, она говорит о нем с такой злостью, что невольно усиливает позицию полиции, поскольку, если бы сын услышал, как мать отзывается об этом человеке, это невольно предрасположило бы его к ненависти и насилию. «Это была злобная и хитрая обезьяна, а не человек, – сказала она, – и он всегда таким был, даже в юности».

«Вы уже тогда были с ним знакомы?» – спросил у нее я.

«Да, я хорошо его знала. Он даже одно время ухаживал за мной. Слава Богу, что у меня хватило ума бросить его и выйти замуж за другого, лучшего, хоть и не такого богатого, человека. Я была помолвлена с ним, мистер Холмс, когда мне рассказали ужасную историю о том, как он однажды запустил кошку в птичник. Эта жестокость меня так поразила, что я больше не захотела иметь с ним дела. – Она порылась в бюро и вытащила оттуда изрезанную ножом фотографию молодой женщины. – На фотографии – я, – сказала она. – В день моей свадьбы он прислал ее мне с проклятиями. Можете представить, в каком он был состоянии, когда это делал».

«Что ж, – сказал я, – по крайней мере, он вас простил, раз оставил вашему сыну все свое имущество».

«Ни моему сыну, ни мне не нужно ничего от Джонаса Олдейкра, ни от живого, ни от мертвого! – вскричала она. – Есть Бог на небесах, мистер Холмс! Покарав этого злодея, он не допустит, чтобы теперь мой мальчик пострадал за грех, которого не совершал».

Я попытался выудить из нее еще что-нибудь, но то, что я услышал, только подтверждает версию Лестрейда. Ни одной зацепки, которая могла бы хоть как-то помочь мне, наш разговор не дал. После этого я отправился в Норвуд.

Дип-Дин-хаус, дом Олдейкра, – это большая современная вилла из красного кирпича. Она стоит в глубине сада, перед фасадом – газон с кустами лавра. Сзади с правой стороны расположен тот самый склад древесины, на котором ночью был пожар. У себя в записной книжке я набросал план. Взгляните. Вот здесь слева – стеклянная дверь в комнату Олдейкра. С дороги в нее можно заглянуть, и это пока единственное, что подтверждает мою теорию. Лестрейда, между прочим, там не было, работой полиции руководил его старший констебль. Они весь день копались в золе, оставшейся от сгоревшего штабеля, и, помимо обуглившихся костей, нашли еще кое-что весьма ценное: несколько обгоревших железных кружочков. Изучив их, я выяснил, что это пуговицы от брюк. На одной из них мне даже удалось прочитать фамилию Хаймс, так звали портного Олдейкра. После этого я очень внимательно осмотрел газон, надеясь найти какие-нибудь следы, но сейчас сушь стоит такая, что земля стала твердой как камень. Я увидел только то, что какое-то тело или большой мешок волоком оттащили за дом через невысокие кусты, которые служат живой изгородью и идут вдоль склада. Все это, естественно, подтверждает официальную версию. Целый час я по такой жаре ползал по тому газону, а результата никакого.

Потерпев неудачу во дворе, я пошел в дом и стал осматривать спальню. Следов крови почти не было, я обнаружил лишь крошечные пятнышки, но они, несомненно, появились там недавно. Трость к тому времени уже увезли, но на ней пятна крови тоже были небольшие. В том, что трость принадлежала нашему клиенту, сомневаться не приходится, потому что он этого не отрицает. На ковре в комнате я увидел следы обоих мужчин, посторонних там не было, что опять-таки доказывало правоту Лестрейда. Как видите, он зарабатывал все новые и новые очки, а мой счет оставался неизменным.

Лишь один раз у меня появился проблеск надежды, да и тот погас. Я изучил документы из сейфа, большая часть которых лежала на столе. Бумаги были запечатаны в конверты, два или три из них были вскрыты полицией. Насколько я мог судить, ничего особо ценного там не было, да и банковская книжка мистера Олдейкра указывала на то, что он был не таким уж богатым, каким его считали соседи. Однако у меня сложилось такое впечатление, что чего-то не хватает. В бумагах я несколько раз наткнулся на упоминание других документов, возможно, более ценных, которых так и не нашел. Их отсутствие, разумеется, если мы сможем это доказать, обернет главный аргумент Лестрейда против него же. Зачем кому-то красть бумаги, которые все равно в скором времени должны перейти в его руки?

Наконец, обшарив там все до последнего закоулочка, но так и не напав на след, я решил попытать счастья с экономкой. Ее зовут миссис Лексингтон, она невысокого роста, темноволосая, молчаливая и никогда не смотрит прямо в глаза, все время косится в сторону, только иногда бросает на собеседника быстрый подозрительный взгляд. Я убежден, ей есть что рассказать, но она закрылась в себе, как устрица в раковине, и мне так и не удалось ничего у нее выпытать. Да, она впустила в дом мистера Макфарлейна в девять тридцать. Да, она жалеет, что рука у нее не отсохла, перед тем как она это сделала. В половине одиннадцатого она легла спать. Комната ее находится в другом конце дома, и того, что происходило в спальне мистера Олдейкра, она не слышала. Мистер Макфарлейн оставил шляпу и, насколько она помнит, трость в передней. Разбудили ее крики о пожаре. Ее бедного хозяина наверняка убили. Были ли у него враги? У каждого человека есть враги, но мистер Олдейкр мало с кем виделся, а если и встречался с посторонними людьми, то только по делу. Я показал ей пуговицы, и она подтвердила, что это пуговицы с той одежды, которая была на нем прошлым вечером. Сложенные доски были очень сухими, потому что дождя нет уже целый месяц. Они вспыхнули, как порох, и когда она увидела огонь, в нем уже ничего нельзя было различить. Она, как и пожарные, почувствовала запах горелого мяса. О бумагах мистера Олдейкра ей ничего не известно, равно как и о его личной жизни.

Вот так, дорогой Ватсон, я потерпел неудачу. И все же… И все же! – Он упрямо сжал кулаки. – Я точно знаю, что на самом деле все было не так. Я это нутром чую. Экономке что-то известно, только я пока не понимаю что. По ее глазам видно, что она знает что-то важное, но хочет это скрыть. Впрочем, что толку говорить об этом? Если какой-нибудь счастливый случай не поможет нам, я боюсь, что дело о норвудском исчезновении не войдет в хронику наших успехов, которая рано или поздно, я в этом не сомневаюсь, будет явлена вами терпеливой публике.

– Мне кажется, что по лицу этого молодого человека видно, что он просто не мог совершить такое ужасное преступление!

– Не скажите, дорогой Ватсон. Помните того ужасного убийцу, Берта Стивенса, который в восемьдесят седьмом обращался к нам за помощью? По виду это был милейший выпускник воскресной школы.

– Что правда, то правда.

– Если мы не сможем придумать другой версии, наш клиент обречен. Все в этом деле указывает на него, и чем дальше, тем больше. Да, кстати, изучая те документы, я обнаружил кое-что интересное. Думаю, начать новое расследование нужно будет именно с этого пункта. Просматривая банковскую книжку, я обратил внимание, что в течение последнего года Олдейкр выписал несколько крупных чеков на имя некоего мистера Корнелиуса, в результате чего лишился большей части своего состояния. Признаться, мне очень интересно узнать, кто такой этот мистер Корнелиус, с которым удалившийся от дел подрядчик заключал столь серьезные сделки. Может ли он иметь какое-либо отношение к делу? Возможно, это брокер, но расписок, соответствующих тем суммам, мы не нашли. Не имея других зацепок, мне теперь придется обратиться в банк, чтобы выяснить, кто обналичивал эти чеки. Увы, мой дорогой друг, я боюсь, что это ничего не даст, расследование наше бесславно закончится тем, что Лестрейд повесит нашего клиента, что для Скотленд-Ярда, несомненно, будет триумфом.

Не знаю, спал ли в ту ночь Шерлок Холмс, но, спустившись утром к завтраку, я застал его бледным и измученным, с темными кругами вокруг глаз, которые, впрочем, только подчеркивали их блеск. Ковер вокруг кресла, в котором он сидел, был усыпан сигаретными окурками и ранними выпусками утренних газет, на столе лежала вскрытая телеграмма.

– Что вы на это скажете, Ватсон? – Он взял конверт и бросил его мне.

Телеграмма была из Норвуда, вот что в ней говорилось: «Найдена новая важная улика. Вина Макфарлейна полностью доказана. Советую отказаться от дела. ЛЕСТРЕЙД».

– Звучит серьезно, – сказал я.

– Лестрейд уже трубит победу, – невесело улыбнулся Холмс. – Но отказываться от дела еще рано. В конце концов, новая важная улика – палка о двух концах, и вполне может оказаться, что она будет иметь вовсе не то значение, на которое он рассчитывает. Завтракайте, Ватсон, потом мы с вами съездим на место, посмотрим, что к чему. Я чувствую, что сегодня мне может понадобиться ваша моральная поддержка.

Сам мой друг не ел ничего: в минуты наивысшего напряжения он отказывал себе в еде. Я даже был свидетелем случаев, когда железная сила воли доводила его до голодных обмороков. «Я сейчас не могу позволить себе тратить энергию и нервную силу на пищеварение», – говорил он, когда я как врач пытался доказать ему, что это крайне вредно для организма. Поэтому я вовсе не удивился, когда тем утром он не притронулся к еде. Прибыв в Норвуд, мы увидели толпу зевак, окруживших Дип-Дин-хаус, который оказался самой обычной пригородной виллой, какой я ее и представлял. За калиткой нас встретил Лестрейд, который прямо-таки светился от удовольствия, предвкушая разгром Шерлока Холмса.

– Ну что, мистер Холмс, доказали, что мы ошибаемся? Нашли своего бродягу? – весело воскликнул он.

– Я еще не пришел к окончательному выводу, – невозмутимо ответил мой друг.

– А мы уже пришли и теперь имеем основания утверждать, что не ошиблись. Так что придется вам согласиться, что на этот раз мы вас обошли, мистер Холмс.

– Судя по вашему виду, произошло что-то необычное, – сказал Холмс.

Лестрейд громко рассмеялся.

– Вам, я вижу, тоже не нравится признавать поражение. Но что делать, все люди рано или поздно ошибаются, правда, доктор Ватсон? Прошу за мной, джентльмены. Думаю, сейчас я окончательно докажу вам, что это преступление совершил Джон Макфарлейн.

Он провел нас по коридору к темной прихожей.

– Сюда юный Макфарлейн должен был вернуться за шляпой после того, как расправился с Олдейкром, – объяснил инспектор и, многозначительно понизив голос, добавил: – А теперь взгляните сюда.

Он театральным жестом зажег спичку и поднес ее к стене. На белой штукатурке красовалось пятно крови. Присмотревшись, я увидел, что это было не просто пятно, это был отчетливый отпечаток большого пальца.

– Рассмотрите его хорошенько, мистер Холмс. Посмотрите в лупу.

– Я это и делаю.

– Вы ведь знаете, что в природе не существует двух одинаковых пальцев?

– Да, что-то такое я слышал.

– Тогда сравните этот отпечаток с восковым слепком с большого пальца правой руки Макфарлейна, который был изготовлен сегодня по моему указанию.

Когда он приложил восковый квадратик к стене рядом с пятном крови, безо всякой лупы стало понятно, что оба отпечатка были оставлены одним и тем же пальцем. Я понял, что теперь-то судьба нашего несчастного клиента решена.

– Уже все ясно, – сказал Лестрейд.

– Да, все ясно, – непроизвольно отозвался я.

– Действительно, теперь ясно все, – повторил Холмс.

Что-то в его голосе меня насторожило, и я повернулся к нему. Удивительная перемена произошла с его лицом. Теперь оно буквально сияло от радости, глаза сверкали, как звезды, и мне показалось, что он с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Вот так так! Вот так так! – наконец сказал он и покачал головой. – Кто бы мог подумать! Надо же, какой обманчивой бывает внешность. С виду ведь такой приятный молодой человек. Это хороший урок нам всем: не полагаться только на свое суждение, не так ли, Лестрейд?

– Да, кое у кого из нас есть склонность к излишней самоуверенности, – согласно закивал Лестрейд. Подобная дерзость с его стороны, разумеется, не могла не вызвать негодования, но мы были не в том положении, чтобы возмущаться.

– Просто поразительно, что молодого человека угораздило приложить к стене палец, когда он снимал с крючка шляпу! Хотя, с другой стороны, это ведь вполне естественное движение. – Внешне Холмс оставался совершенно спокоен, но нельзя было не заметить, что все тело его от волнения напряглось, как пружина. – Да, Лестрейд, а кто сделал это замечательное открытие?

– Экономка, миссис Лексингтон. Она указала на него дежурившему ночью констеблю.

– А где находился констебль?

– Охранял комнату, в которой было совершено преступление. Следил, чтобы все оставалось на своих местах.

– Почему же полиция не заметила этого отпечатка вчера?

– Ну, у нас не было причин обращать особое внимание на прихожую. К тому же, как видите, отпечаток этот расположен не на самом видном месте.

– Да-да, конечно. Я полагаю, у вас нет сомнений, что этот след был здесь и вчера?

Лестрейд посмотрел на Холмса, как на сумасшедшего. Признаться, я сам недоумевал, что могло так развеселить Холмса, а его последний вопрос удивил меня особенно.

– А вы что же, думаете, что Макфарлейн посреди ночи выбрался из кутузки и съездил сюда, чтобы добавить лишнюю улику против самого себя? – промолвил Лестрейд. – Я готов держать пари, что любой эксперт подтвердит, что это его палец.

– Конечно, это его палец, я в этом не сомневаюсь.

– Ну, вот что. С меня довольно, – вспылил инспектор. – Я человек практичный, мистер Холмс, и делаю выводы на основании улик. Если вам больше нечего добавить, я иду в гостиную писать отчет.

К Холмсу вернулось его обычное самообладание, хотя я все еще замечал веселые искорки у него в глазах.

– Действительно, для нас это настоящий удар, правда, Ватсон? – сказал он. – И все же благодаря этому отпечатку у нашего клиента появилась надежда на спасение.

– О, как я рад это слышать! – искренне обрадовался я. – Я уж думал, что все кончено.

– Нет, я в этом далеко не уверен, дорогой мой Ватсон. Дело в том, что эта улика, которой наш друг придает такое большое значение, имеет серьезный изъян.

– В самом деле? Что же это?

– Всего лишь то, что я знаю, что этого отпечатка там не было, когда я вчера осматривал прихожую. А теперь, Ватсон, давайте выйдем на солнце и немного прогуляемся.

С проблеском надежды в сердце и полным сумбуром в голове я вышел следом за Холмсом в сад. Холмс по очереди очень внимательно обследовал все стороны здания, потом вернулся в дом и обошел все комнаты, от подвала до чердака. В большинстве из них мы увидели лишь голые стены без мебели, но тем не менее Холмс тщательно осмотрел их все. Наконец в коридоре на верхнем этаже, в который выходили двери трех нежилых спален, его снова охватил приступ веселья.

– Кое в чем это дело действительно уникально, Ватсон, – сказал он. – По-моему, настало время раскрыть свои карты нашему другу Лестрейду. Он над нами посмеивался, так что теперь пришла наша очередь, если, конечно, я правильно себе представляю суть этого дела. Да, да, по-моему, я уже вижу, как это можно будет сделать.

Инспектор Скотленд-Ярда все еще писал в гостиной, когда Холмс прервал его.

– Отчет составляете? – спросил он.

– Как видите.

– Не кажется ли вам, что делать окончательные выводы рановато? Меня не покидает чувство, что мы еще не все знаем.

Лестрейд слишком хорошо знал моего друга, чтобы не придать значения его словам. Он отложил перо и внимательно на него посмотрел.

– Что вы имеете в виду, мистер Холмс?

– Всего лишь то, что есть один важный свидетель, с которым вы еще не встречались.

– И вы можете его предъявить?

– Думаю, да.

– Так сделайте это.

– Постараюсь. Сколько у вас констеблей?

– Под рукой трое.

– Превосходно! – потер руки Холмс. – Скажите, они все рослые крепкие мужчины с сильными голосами?

– Разумеется, но я не понимаю, какое отношение к этому могут иметь их голоса.

– Я думаю, что смогу помочь вам понять это и еще кое-что, – сказал Холмс. – Будьте добры, позовите своих людей, и мы приступим к делу.

Через пять минут трое полицейских собрались в передней.

– В сарае во дворе большая копна соломы, – сказал им Холмс. – Я попрошу вас принести две охапки, думаю, это очень поможет вызвать свидетеля, который нам так нужен. Большое спасибо. Ватсон, у вас ведь, если не ошибаюсь, в кармане спички? Итак, мистер Лестрейд, прошу всех следовать за мной наверх.

Как я уже говорил, на верхнем этаже был широкий коридор, который шел вдоль трех пустых спален. Шерлок Холмс провел нас в его конец, где расставил улыбающихся констеблей и недоумевающего Лестрейда в определенном порядке. Инспектор неотрывно смотрел на моего друга, и на лице его появлялось то выражение затаенной надежды, то саркастическая улыбка. Сам Холмс больше всего был похож на фокусника во время представления.

– Попросите одного из констеблей принести ведро воды. Положите солому на пол, вот сюда, подальше от стен. Ну вот, по-моему, теперь все готово.

Лицо Лестрейда начало понемногу багроветь.

– Не знаю, что за игру вы затеяли, мистер Шерлок Холмс, – раздраженно произнес он, – но если уж вам что-то известно, почему бы не сказать об этом прямо? К чему весь этот балаган?

– Уверяю вас, дорогой Лестрейд, для всего, что я делаю, у меня имеются веские причины. Если помните, вы сами несколько часов назад над нами подшучивали, так что теперь позвольте мне отплатить вам той же монетой. Ватсон, будьте добры, откройте вон то окно. А теперь подожгите кучу соломы с краю.

Сухая солома вмиг вспыхнула, и сквозняк потянул в глубь коридора серое клубящееся облако дыма.

– А теперь проверим, сможем ли мы вызвать нашего свидетеля. Давайте все вместе закричим «Пожар!». На счет три. Итак, раз, два, три…

– Пожар! – закричали мы все.

– Спасибо. Давайте еще раз.

– Пожар!

– И еще разок, джентльмены, все вместе.

– Пожар! – наш крик, наверное, было слышно по всему Норвуду.

Не успел он смолкнуть, как произошло нечто удивительное. На казавшейся совершенно гладкой стене в конце коридора вдруг раскрылась дверь, и из нее, как кролик из норы, выскочил маленький сухонький человечек.

– Превосходно, – спокойно произнес Холмс. – Ватсон, в ведре вода, заливайте огонь. Достаточно. Лестрейд, позвольте представить вам главного свидетеля, мистера Джонаса Олдейкра.

Детектив изумленно глядел на неожиданно появившегося человека, который, моргая от яркого света, льющегося в коридор через окна, переводил взгляд с нас на тлеющую кучу соломы. У него было отталкивающее лицо: хитрое и злое, из-под очень светлых, почти белых ресниц смотрели светло-серые водянистые глаза.

– Как это понимать? – наконец обрел дар речи Лестрейд. – Что вы там все это время делали?

Олдейкр, взглянув на пунцовое от гнева лицо инспектора, невольно поежился и нервно хохотнул.

– Я ничего плохого не сделал.

– Ничего плохого?! Да вы чуть не отправили на виселицу невинного человека. И его бы повесили, если бы не вот этот джентльмен, – он кивнул на Холмса.

Презренное создание начало жалобно хныкать.

– Поверьте, сэр, это была просто шутка.

– Ах, шутка! Ну, уж теперь вам не скоро захочется смеяться, это я вам обещаю. Отведите его в гостиную и ждите, пока я спущусь. Мистер Холмс, – продолжил он, когда констебли увели хозяина дома, – при своих людях я не мог говорить, но в присутствии доктора Ватсона скажу, что это самая удивительная вещь из всего, что вы когда-либо делали, хотя как вам это удалось – для меня настоящая загадка. Ведь вы не только спасли жизнь невинного человека, вы еще и предотвратили страшный скандал, который навсегда разрушил бы мою репутацию в полиции.

Холмс улыбнулся и хлопнул Лестрейда по плечу.

– Но теперь вместо скандала ваша репутация взлетит вверх. Просто внесите кое-какие изменения в тот отчет, который вы писали, и все поймут, что инспектор Лестрейд – птица стреляная и провести его не так-то просто.

– И вы не хотите, чтобы упоминалось ваше имя?

– Не хочу. Работа сама по себе лучшая награда для меня. И кроме того, может быть, когда-нибудь и я получу свою долю славы, когда разрешу своему верному биографу взяться за перо. Что скажете, Ватсон? Ну ладно, давайте теперь посмотрим, где эта крыса пряталась.

Оштукатуренная фанерная доска с искусно замаскированной дверкой отгораживала от конца коридора каморку длиной в шесть футов, в которую свет проникал сквозь длинные узкие щели под самым потолком. Внутри мы увидели кое-какую мебель, запас еды и воды, книги и бумаги.

– Вот что значит быть строителем, – сказал Холмс, когда мы вошли в комнатку. – Он смог сам устроить себе убежище, не прибегая к помощи посторонних… Кроме, конечно, своей дорогой экономки, с которой я вам тоже советую незамедлительно поговорить, Лестрейд.

– Непременно. Но как вы узнали о тайнике, мистер Холмс?

– Я был уверен, что Олдейкр прячется где-то в доме. Когда я прошел по этому коридору и заметил, что он на шесть футов короче такого же коридора на нижнем этаже, мне все стало ясно. Конечно же, мы могли сами вломиться сюда и взять его, но я решил, что, услышав о пожаре, он не сможет сохранять спокойствие, и мне захотелось, чтобы он сам выдал себя, кроме того, мне нужно было как-то поквитаться с вами, Лестрейд, за то, что утром вы нас подняли на смех.

– Что ж, сэр, теперь мы квиты. Но как вы, черт возьми, вообще догадались, что он в доме?

– Отпечаток пальца на стене, Лестрейд. Вы сказали, что он решает все, и он действительно решил все, однако совсем в другом смысле. Я знал, что вчера его там не было. Я очень большое внимание уделяю мелочам, что, конечно, вам известно. Прихожую я тоже осматривал и был совершенно уверен, что отпечатка на стене не было. Следовательно, он появился там ночью.

– Но как?

– Очень просто. Когда запечатывались конверты, Джонас Олдейкр попросил Макфарлейна заверить одну из печатей оттиском пальца на мягком воске. Это было сделано так быстро и выглядело настолько естественно, что, думаю, сам Макфарлейн об этом даже не вспомнит. Вполне может быть, что молодой человек просто случайно приложил свой палец к еще не застывшему воску, а Олдейкр только потом догадался, как это можно использовать. Когда он коротал время в своей клетке, его вдруг осенило, что отпечаток пальца Макфарлейна станет окончательным доказательством его вины. Ему не составило труда сделать слепок с восковой печати, ткнуть себя булавкой и выдавить на него каплю крови, после чего под покровом ночи нанести отпечаток на стену в передней. Он либо сам это сделал, либо попросил экономку. Готов поспорить, что среди документов, которые он забрал с собой, вы обнаружите конверт с отпечатком большого пальца на восковой печати.

– Просто поразительно! – сказал Лестрейд. – Поразительно и на удивление просто… Теперь, когда вы все объяснили. Но зачем ему понадобилась эта мистификация, мистер Холмс?

Забавно было наблюдать, как детектив, вначале такой заносчивый, вдруг стал походить на ребенка, который задает вопросы учителю.

– Ну, я думаю, это не так уж сложно объяснить. Джентльмен, который сейчас ждет нас внизу, – весьма коварная, злобная и злопамятная личность. Вы знаете, что он когда-то ухаживал за матерью Макфарлейна и был отвергнут? Не знаете. А я вам говорил, что сначала нужно было ехать в Блэкхит, а уж потом в Норвуд. Он посчитал себя обиженным, и с тех пор эта душевная рана терзала его злобное сердце. Всю жизнь он мечтал о том, чтобы отомстить, но подходящего случая не представлялось. В последние год или два дела у него не заладились (я подозреваю, из-за тайных спекуляций), у него появились долги. Решив обмануть кредиторов, он стал выписывать чеки на большие суммы некоему мистеру Корнелиусу. Я почти уверен, что за этим именем скрывается он сам. С чеками этими я еще не разбирался, но, думаю, они были обналичены в каком-нибудь маленьком городке, куда Олдейкр время от времени наведывался под этим именем. Он планировал исчезнуть и с этими деньгами начать новую жизнь под вымышленным именем там, где его никто не знает.

– Надо признать, звучит вполне правдоподобно.

Своим исчезновением он рассчитывал избавиться от кредиторов и в то же время отомстить своей бывшей возлюбленной, для чего и понадобилось обставить все так, чтобы сложилось впечатление, будто его убил ее единственный сын. Коварная и удивительно жестокая месть! Все было задумано и исполнено идеально. Завещание как очевидный мотив для преступления; тайная встреча, о которой не было сказано даже родителям; похищение трости; кровь; обгоревшие останки какого-нибудь животного и пуговицы в золе. Он сплел такую сеть, из которой, как мне казалось всего пару часов назад, Макфарлейну было не выбраться. Но ему не хватило качества, отличающего настоящего гения, – понимания того, когда следует поставить точку. Он захотел улучшить то, что уже было идеально, потуже затянуть петлю на шее своей несчастной жертвы и тем самым испортил все. Давайте спустимся вниз, Лестрейд. Я бы хотел задать ему пару вопросов.

Он сидел в своей гостиной, между двумя возвышающимися над ним полицейскими.

– Это была просто шутка, сэр, обычная шутка, ничего более, – беспрерывно повторял он. – Поверьте, сэр, я спрятался только для того, чтобы узнать, что случится, если я вдруг исчезну. Вы же не думаете, что я допустил бы, чтобы с этим молодым человеком, мистером Макфарлейном, случилось что-то плохое.

– Это решит суд, – строго сказал Лестрейд. – Но если мы не сумеем доказать попытку преднамеренного убийства, мы все равно задержим вас по обвинению в заговоре.

– А ваши кредиторы наложат арест на банковский счет мистера Корнелиуса, – добавил Холмс.

Человечек вздрогнул и обратил на моего друга пылающий ненавистью взгляд.

– Ну что ж, спасибо за доброту, – прошипел он. – Надеюсь, у меня еще будет возможность вас отблагодарить.

Холмс снисходительно улыбнулся.

– Я думаю, что ближайшие несколько лет у вас на это не будет времени, – сказал он. – Да, кстати, а что вы положили в штабель рядом со своими старыми штанами? Мертвую собаку? Кролика? Что? Ах, не хотите говорить! Ну что же вы, это так некрасиво! Ну-ну. Все же мне кажется, что пары кроликов вполне должно было хватить и на кровь, и на обгоревшие останки в золе. Если когда-нибудь решите написать об этом деле, Ватсон, можете назвать кроликов.

Эбби-Грейндж

Одним холодным зимним утром тысяча восемьсот девяносто седьмого года, когда было еще совсем темно, я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Это был Холмс. Свеча, которую он держал в руке, склонившись надо мной, озаряла его взволнованное лицо. Едва раскрыв глаза, я понял: что-то произошло.

– Вставайте, Ватсон, вставайте! – тревожным тоном говорил он. – Нельзя терять ни секунды! Ничего не спрашивайте! Одевайтесь и едем!

Через десять минут мы уже тряслись в кебе по безлюдным лондонским улицам в сторону вокзала Чаринг-Кросс. Вялый зимний рассвет едва начал рассеивать мглу, за окошком в молочно-белом затхлом лондонском тумане размытым серым пятном промелькнула фигура какого-то спешившего на работу мастерового. Холмс молча поежился и поднял воротник своего плотного пальто.

Я с удовольствием последовал его примеру, поскольку воздух был просто ледяной и из дома мы вышли не позавтракав.

Только после того, как мы выпили горячего чаю на вокзале и заняли места в идущем в Кент поезде, мы почувствовали, что достаточно согрелись, он – для того, чтобы рассказывать, я – для того, чтобы слушать. Холмс достал из кармана записку и прочитал вслух:

«Эбби-Грейндж, Маршем, Кент.

3 часа 30 минут.

Дорогой мистер Холмс,

Я был бы Вам бесконечно благодарен, если бы Вы нашли возможным немедленно выехать, чтобы помочь мне с крайне необычным делом. Этот случай как раз по вашей части. Леди я выпускаю, но прослежу, чтобы все здесь осталось так, как есть, и никто ни к чему не прикасался. Прошу Вас, не теряйте ни минуты, потому что сэра Юстеса оставить здесь будет трудно.

Искренне Ваш,

Стэнли Хопкинс».

– Хопкинс обращался ко мне семь раз, и во всех случаях его вызовы имели под собой серьезное основание, – сказал Холмс. – По-моему, каждое из этих дел попало в ваши записки, а я должен признать, что ваше умение выбирать все-таки компенсирует многое из того, что мне не нравится в ваших рассказах. Ваша неискоренимая привычка смотреть на все с точки зрения занимательности, забывая о научности, загубила хорошее начинание, которое могло бы вылиться в прекрасное практическое пособие. Вы оставляете без внимания тончайшую, требующую филигранного мастерства работу в угоду броским подробностям, которые могут возбудить интерес читателя, но ничему его не научат.

– Почему бы вам самому в таком случае не взяться за перо? – с чувством легкой обиды спросил я.

– Возьмусь, дорогой Ватсон. Обязательно возьмусь. Сейчас я, как вы знаете, довольно занят, но годы старости я планирую посвятить составлению учебника, в котором была бы собрана вся премудрость сыщицкой науки. Дело, за которое мы возьмемся сейчас, должно быть, связано с убийством.

– Так вы думаете, что этот сэр Юстес был убит?

– Полагаю, что да. Почерк Хопкинса указывает на сильное волнение, а он не относится к легко возбудимым людям. Да, судя по всему, мы имеем дело с насилием и тело оставили для того, чтобы мы его осмотрели. Из-за какого-нибудь самоубийства он не стал бы меня вызывать. Что касается леди, наверное, когда случилась трагедия, ее заперли в другой комнате. Нам с вами, Ватсон, предстоит окунуться в жизнь высшего общества: дорогая бумага, монограмма «Ю. Б.», родовой герб, пышный титул. Думаю, Хопкинс не подведет и на этот раз и утро будет достаточно интересным. Преступление было совершено сегодня ночью до двенадцати часов.

– Как вы могли это узнать?

– Просмотрел расписание поездов и подсчитал время. Сначала нужно было вызвать местную полицию, той – связаться со Скотленд-Ярдом, туда должен был выехать Хопкинс и, в свою очередь, вызвать меня. Все это продолжалось бы целую ночь. Впрочем, вот и Чизилхерст, скоро мы все будем знать точно.

Проехав пару миль по узким проселочным дорогам, мы оказались у ворот парка, которые открыл нам старик привратник с бледным как мел взволнованным лицом, которое свидетельствовало о том, что здесь произошло какое-то страшное несчастье. Аллея шла через прекрасный парк между старыми вязами и упиралась в невысокий, но очень вытянутый в длину дом, фасад которого был украшен колоннами в стиле Палладио. Средняя часть здания была явно очень старой, ее стены были сплошь увиты плющом, но большие окна указывали на то, что в архитектуру дома были внесены современные изменения. Одно из окон, похоже, было пробито в стене совсем недавно. Подтянутый, по-юношески стройный инспектор Стэнли Хопкинс с встревоженным лицом встречал нас в дверях.

– Я очень рад, что вы приехали, мистер Холмс. И вы тоже, доктор Ватсон! Правда, если бы можно было вернуть время назад, я бы теперь не стал вас беспокоить, поскольку леди, когда пришла в себя, рассказала, что произошло, настолько подробно, что нам уже, по сути, и делать-то нечего. Помните луишемскую банду взломщиков?

– Вы имеете в виду троих Рэндаллов?

– Да, отец и два сына. Это их работа. Я в этом не сомневаюсь. Две недели назад они поработали в Сиденгаме. Их видели, и свидетели могут их описать. Конечно, странно, что они пошли на новое дело в том же районе, да еще так скоро, но это точно они. И на этот раз дело пахнет виселицей.

– Так, значит, сэр Юстес мертв?

– Да, ему проломили голову его же собственной кочергой.

– Сэр Юстес Брэкенстолл, как сказал кучер?

– Совершенно верно… Один из самых богатых людей в Кенте. Леди Брэкенстолл сейчас в гостиной. Бедная женщина, представляю, что ей пришлось пережить! Когда я ее увидел, она была ни жива ни мертва от страха. Лучше будет, если вы сначала поговорите с ней, пусть она сама вам расскажет, что здесь случилось, а потом мы вместе осмотрим столовую.

Леди Брэкенстолл оказалась женщиной необыкновенной. Изящная гибкая фигура, плавные женственные движения, золотистые волосы и голубые глаза, изумительной красоты лицо, которое, должно быть, дышало здоровьем до того, как недавняя трагедия оставила на нем след в виде впалых щек и покрасневших век. Было заметно, что пострадала она не только морально, но и физически, поскольку над одним глазом расползался и набухал ужасного вида фиолетовый кровоподтек, который ее горничная, высокая строгого вида женщина, усердно смачивала раствором уксуса. Когда мы вошли, леди лежала на кушетке, но быстрый внимательный взгляд, которым она встретила нас, и настороженное выражение прекрасного лица указывали на то, что ни самообладания, ни мужества она не лишилась. Леди была в легком пеньюаре, синем с серебром, но на спинке кушетки рядом с ней лежало черное, отделанное блестками нарядное платье.

– Ведь я уже все рассказала вам, мистер Хопкинс, – устало произнесла она. – Вы не могли бы сами повторить? Ну хорошо, если вы считаете, что это необходимо, я расскажу этим джентльменам, что произошло. Они уже были в столовой?

– Я подумал, что лучше будет, если они сначала выслушают вас, ваша светлость.

– А нельзя ли как-нибудь побыстрее покончить с этим? Мне страшно думать, что он все еще лежит там. – Тут она вся задрожала и закрыла лицо руками. И от этого движения рукава ее пеньюара соскользнули с предплечий, обнажив руки до локтя. Холмс удивленно воскликнул:

– У вас и здесь травмы, мадам! Что это?

Два ярких пятна багровели на белоснежной руке. Она поспешно прикрыла их.

– Ничего. Это не связано с тем ужасом, который произошел ночью. Если вы с другом готовы слушать, я вам расскажу все, что мне известно.

Я – жена сэра Юстеса Брэкенстолла. Мы поженились около года назад. Я думаю, мне нет смысла скрывать, что наш брак оказался неудачным. Боюсь, наши соседи все равно вам об этом расскажут, даже если бы я попыталась это отрицать. Возможно, в этом есть и часть моей вины. Я росла и воспитывалась в более свободном и не таком консервативном духе Южной Австралии, и вся эта английская жизнь, с ее чопорностью и строгим соблюдением правил, не для меня. Но главная причина заключается совсем в другом, и об этом знают все. Сэр Юстес был алкоголиком. Находиться рядом с таким человеком даже один час уже неприятно. Представьте себе, каково чувствительной и жизнерадостной женщине быть привязанной к нему день и ночь! Я считаю святотатством, настоящим преступлением запрещать разводиться в подобных случаях. Ваши чудовищные законы погубят эту страну… Господь не допустит, чтобы подобное зло продолжалось вечно. – На какой-то миг она даже приподнялась, щеки ее вспыхнули, глаза сверкнули из-под страшной шишки на лбу. Однако строгая горничная мягкой, но сильной рукой уложила ее обратно на подушку, и благородный порыв ярости обернулся горьким рыданием. Через время она продолжила.

– Я расскажу, что произошло ночью. Вы, возможно, знаете, что в этом доме все слуги спят в новом крыле. В центральной части дома живем мы, наверху – наша спальня, в глубине – кухня. Над моей комнатой находится комната Терезы, моей горничной. Больше здесь никого нет, и никакие звуки отсюда в дальнем крыле не слышны. Грабителям это, очевидно, было хорошо известно, иначе они бы вели себя по-другому.

Сэр Юстес лег спать примерно в половине одиннадцатого. К этому времени все слуги уже ушли к себе. Осталась только моя горничная. Она была у себя в комнате наверху, ждала, когда я позову ее. Я просидела с книжкой в этой комнате до начала двенадцатого. Прежде чем пойти наверх, я прошлась по комнатам проверить, все ли в порядке. Я всегда это делала сама, потому что, как я уже сказала, на сэра Юстеса не всегда можно было положиться. Я зашла в кухню, чулан дворецкого, оружейную, бильярдную, гостиную и в столовую. Подойдя к стеклянной двери, которая занавешена плотной портьерой, я вдруг ощутила дуновение ветра и поняла, что дверь открыта. Я отдернула портьеру и оказалась лицом к лицу с мужчиной, немолодым, широкоплечим, который, видимо, только что проник в комнату. Эта дверь выходит на газон перед домом. У меня в руке была свеча из спальни, и в ее свете я рассмотрела за первым мужчиной еще двоих. Я отступила назад, но этот человек тут же схватил меня, сначала за руку, потом за горло. Я хотела закричать, но он изо всех сил ударил меня кулаком в лоб и повалил на пол. Должно быть, на несколько минут я потеряла сознание, потому что, когда открыла глаза, увидела, что они отрезали шнурок от звонка и накрепко привязали меня к дубовому стулу, который стоит в торце обеденного стола. Я была привязана так крепко, что не могла пошевелиться, к тому же рот у меня был завязан платком, поэтому я не могла издать ни звука. Как раз в эту секунду в комнату вошел мой несчастный муж. Он был в ночной рубашке и брюках и, должно быть, услышал какие-то подозрительные звуки, потому что держал в руке свою любимую тяжелую трость из терносливы. Он ринулся к одному из грабителей, но мужчина постарше схватил из камина кочергу, и когда муж пробегал мимо него, со страшной силой ударил его по голове. Муж упал как подкошенный. Он не издал ни звука и больше не шевелился. Тут я снова лишилась чувств, но, наверное, опять всего на несколько секунд, потому что, придя в себя, увидела, что они вытащили из буфета все серебро и взяли бутылку вина, которая стояла там же. В руках они держали бокалы. Я ведь уже говорила, что один из них был старше, а двое моложе, да? У старшего была борода, а двое младших были совсем молодыми, безусыми. Наверное, это был отец с сыновьями. Они о чем-то пошептались, потом подошли ко мне проверить, надежно ли я связана, и наконец ушли, закрыв за собой дверь. Четверть часа я потратила на то, чтобы как-то освободить рот от платка. Мои крики услышала горничная, она прибежала, отвязала меня, потом подняла слуг, и мы вызвали местную полицию, которая сразу же связалась с Лондоном. Вот все, что я могу вам рассказать, джентльмены. Надеюсь, мне больше не придется снова повторять этот тяжелый для меня рассказ.

– У вас есть вопросы, мистер Холмс? – спросил Хопкинс.

– Нет-нет, я не хочу отнимать время и испытывать терпение леди Брэкенстолл, – сказал Холмс. – Но прежде, чем заняться осмотром столовой, я хотел бы послушать вас, – перевел он взгляд на горничную.

– Я видела этих людей еще до того, как они вошли в дом, – сказала она. – Я сидела у окна в своей комнате и заметила у сторожки привратника трех мужчин, но тогда я ничего такого не подумала. Крики хозяйки я услышала через час или даже больше. Я побежала вниз и увидела ее, бедную овечку, привязанную так, как она говорит, и его на полу в луже крови. Другая женщина могла бы от такого лишиться рассудка. Представьте себе, каково это – сидеть привязанной к стулу и видеть тело убитого мужа на полу, его кровь и мозги у себя на платье! Но мисс Мэри Фрейзер из Аделаиды всегда была храброй девочкой, и леди Брэкенстолл из Эбби-Грейндж осталась такой же. Джентльмены, вы уже достаточно долго с ней разговариваете, сейчас старая Тереза отведет ее в спальню. Ей так нужно отдохнуть.

С материнской нежностью она обняла свою хозяйку и вывела из комнаты.

– Она с ней всю жизнь, – сказал Хопкинс. – Нянчила ее, когда та была еще совсем маленькой, полтора года назад вместе с ней переехала из Австралии в Англию. Тереза Райт ее зовут, сейчас таких слуг уже не сыщешь. Прошу сюда, мистер Холмс.

На лице Холмса разлилось безразличие. Я знал, что вместе с тайной для него растаяла и привлекательность этого дела. Да, оставалось еще арестовать преступников, но заниматься розыском заурядных грабителей великому сыщику было неинтересно. Какой-нибудь выдающийся хирург, светило медицины, выяснив, что его вызвали лечить обычную корь, наверное, тоже испытал бы раздражение, подобное тому, которое я увидел в глазах своего друга. Однако картина, представшая перед ним в столовой Эбби-Грейндж, оказалась в достаточной степени необычной, чтобы привлечь его внимание и вернуть угасший интерес.

Это был просторный зал, обшитый дубовыми панелями, с высоким потолком, украшенным резным дубом, с настоящей коллекцией оленьих голов и древнего оружия на стенах. Стеклянная дверь, которую упоминала леди, находилась в дальнем от входа углу зала. Три окна по правую руку наполняли столовую холодным зимним светом. Слева бросался в глаза огромный глубокий камин с массивной нависающей дубовой полкой. Рядом с ним стоял тяжелый дубовый стул с подлокотниками и поперечинами между ножками. На нем лежал темно-красный шнурок, пропущенный через резьбу на спинке стула, его концы были привязаны к распоркам внизу. Когда освобождали леди, шнурок с нее стянули, но узлы, которыми он крепился к стулу, остались не развязанными. Все эти детали мы заметили позже, потому что наше внимание в первую же секунду приковало другое – труп на тигровой шкуре, раскинутой перед камином.

Это было тело высокого, хорошо сложенного мужчины примерно сорока лет. Лежал он на спине, и сквозь небольшую черную бородку поблескивали белые зубы, обнажившиеся в какой-то странной злой улыбке. Руки его были вскинуты над головой, и поперек них лежала увесистая трость из терносливы. Смуглое мужественное лицо с горбатым носом было искажено гримасой лютой ненависти, было в этом выражении что-то дьявольское. Несомненно, он лежал в кровати, когда поднялась тревога, потому что был лишь в длинной красиво расшитой ночной рубашке, а из брюк торчали голые ступни. На голове его была ужасающая рана, все в комнате свидетельствовало о той нечеловеческой силе, с которой был нанесен смертельный удар. Рядом с телом валялась тяжелая кочерга, согнутая о голову несчастного сэра Юстеса Брэкенстолла. Холмс тщательно осмотрел и саму кочергу, и жуткие повреждения, нанесенные ею.

– Должно быть, этот старший Рэндалл – очень сильный человек, – заметил он.

– Да, – подтвердил Хопкинс. – Настоящий громила. У меня есть его описание.

– Я думаю, трудностей с его поимкой у вас не возникнет.

– Никаких. Мы его уже давно ищем. Раньше мы подозревали, что он сбежал в Америку, но теперь, когда мы точно знаем, что эта банда все еще здесь, им от нас не уйти. Во все порты уже разосланы телеграммы, к вечеру выйдет сообщение о награде за их поимку. Меня поражает вот что: как они могли пойти на такое безумство, зная, что леди их видела и по ее описанию мы точно поймем, кто это сделал?

– Совершенно верно. Они не должны были оставлять такого опасного свидетеля.

– А что, если они не заметили, что она уже пришла в себя? – предположил я.

– Возможно. Они решили, что она без сознания, поэтому и не убили. А что вам известно об этом бедняге, Хопкинс? Сдается мне, я слышал о нем какие-то нехорошие рассказы.

– Вообще он был обычным, приятным в общении человеком, но когда напивался, превращался в настоящего зверя. Хотя лучше сказать не напивался, а выпивал, потому что на самом деле он не так уж часто действительно сильно пил. Правда, если такое случалось, в него как будто вселялся дьявол, и в такие дни от него можно было ожидать чего угодно. Я даже слышал, что, несмотря на деньги и титул, он пару раз чуть было не угодил к нам. Один раз он облил собаку керосином и поджег (кстати, это была собака ее светлости). Больших трудов стоило замять этот случай. Еще он как-то швырнул в горничную, эту самую Терезу Райт, графин, тоже шуму было немало. Скажу вам честно, разумеется, это между нами, я считаю, что в этом доме без него будет легче дышать. Что это вас так заинтересовало?

Холмс, опустившись на колени, сосредоточенно рассматривал узлы на красном шнурке, которым леди была привязана к стулу. Потом он внимательнейшим образом изучил его оборванный конец.

– Когда шнур отрывали, в кухне должен был громко зазвонить звонок, – заметил он.

– Этого никто не услышал. Кухня находится в глубине дома.

– Откуда преступник мог знать, что этого никто не услышит? Почему не побоялся дергать за шнурок с такой силой?

– Вот именно, мистер Холмс, вот именно! Вы задаете те же вопросы, которые я сам себе много раз повторял. Нет никакого сомнения, что этот негодяй прекрасно знал и расположение комнат, и заведенные в доме порядки. Очевидно, ему было хорошо известно, что все слуги в такое еще сравнительно раннее время уже разошлись по своим комнатам и легли спать, и, следовательно, никто не услышал бы звонок на кухне. Напрашивается вывод, что среди слуг у него есть сообщник. Другого объяснения нет. Хотя в доме всего восемь слуг и все как будто надежные.

– Все это так, – усомнился Холмс, – но один подозреваемый все-таки есть. Вернее, подозреваемая – та, в кого хозяин швырял графин. Хотя, с другой стороны, это означало бы предательство хозяйки, которой эта женщина, кажется, очень предана. Впрочем, это не так уж и важно. Когда возьмете Рэндалла, легко выясните, кто ему помогал. Все, что я вижу в этой комнате, подтверждает рассказ леди (если ему требуется подтверждение). – Он подошел к стеклянной двери и открыл ее. – Здесь следов нет, да на такой твердой земле их и не могло остаться. А вот эти свечи на камине горели.

– Да, как раз при их свете налетчики и работали. Еще у них была свеча, с которой пришла леди, разумеется.

– И что они взяли?

– Да, в общем-то, не много… С полдюжины серебряных столовых приборов из буфета. Леди Брэкенстолл полагает, что смерть сэра Юстеса их так напугала, что они не стали обшаривать весь дом, как, должно быть, планировали изначально.

– Не сомневаюсь, что так и было. Хотя они не отказали себе в удовольствии выпить вина.

– Наверное, хотели успокоить нервы.

– Пожалуй. К этим трем бокалам на буфете, я надеюсь, никто не прикасался?

– Никто, и бутылка стоит там, где они ее оставили.

– Посмотрим. Ну-ка, ну-ка… А это что такое?!

Три бокала стояли рядышком, все со следами вина, в одном был заметен и осадок. Бутылка стояла тут же сбоку, она была пуста на треть, рядом с ней лежала длинная пропитанная вином пробка. Вид бутылки и пыль на ее боках указывали на то, что убийцы побаловали себя не обычным вином.

Холмс переменился в лице. Безразличие словно рукой сняло, и я снова увидел живой блеск в его проницательных глубоко посаженных глазах. Он поднял пробку и стал ее пристально рассматривать.

– Как они ее вытащили? – спросил он.

Хопкинс показал на выдвинутый ящик буфета, в котором лежало столовое белье и большой штопор.

– Леди Брэкенстолл упоминала о штопоре?

– Нет. Но вы же помните, она была без сознания, когда бутылку открывали.

– Совершенно верно. Между прочим, бутылку открывали не этим штопором, а карманным, возможно, из складного ножа длиной не больше полутора дюймов. Взгляните на верх пробки, ее три раза протыкали штопором, прежде чем смогли вытащить. К тому же штопор ни разу не пробил ее насквозь. Если бы пробку вытаскивали из горлышка бутылки этим длинным штопором, ее, во-первых, пробили бы насквозь, а во-вторых, сделали бы это с первого раза. Когда поймаете этого парня, ищите у него нож с набором складных инструментов.

– Поразительно! – восхитился Хопкинс.

– Но эти бокалы, признаюсь, ставят меня в тупик. Леди Брэкенстолл говорит, что видела, как мужчины пили, разве не так?

– Да, это она хорошо запомнила.

– Ну, в таком случае и говорить не о чем. И все же, Хопкинс, вы должны признать, что это очень необычные бокалы. Как, вы не видите в них ничего необычного? Ну что ж, ладно, тогда не задумывайтесь об этом. Наверное, дело просто в том, что человек, обладающий особыми познаниями и особыми способностями, вроде меня, всегда ищет сложное объяснение там, где можно обойтись простым. То, что меня насторожило в этих бокалах, наверное, получилось как-то случайно. Ну, Хопкинс, до свидания. Я не вижу, чем могу быть вам полезен, вы, похоже, справитесь и без меня. Поймаете Рэндалла – дайте мне знать. Если всплывет что-нибудь, тоже сообщите. Не сомневаюсь, что скоро смогу поздравить вас с успешным завершением дела. Идемте, Ватсон, дома, пожалуй, мы проведем время с большей пользой.

По пути на станцию я не мог не заметить, что Холмс чем-то сильно озадачен. Он то и дело пытался отбросить сомнения и начинал разговаривать беззаботным голосом, словно с этим делом было покончено, но постепенно опять уходил в себя, и его нахмуренные брови и отсутствующий взгляд указывали на то, что в мыслях он снова возвращался в большую столовую поместья Эбби-Грейндж, в которой разыгралась эта ночная трагедия. Наконец, поддавшись внезапному порыву, когда поезд тронулся и стал медленно набирать ход, он выпрыгнул из вагона на платформу и потянул за собой меня.

– Простите меня, дорогой друг, – сказал он после того, как последние вагоны нашего поезда скрылись за поворотом. – Может быть, я делаю вас жертвой своих причуд, но я просто не могу оставить это дело в таком состоянии. Я чувствую, что здесь что-то не так. Чувствую! Все неправильно… Все неправильно! Я готов поклясться, что все на самом деле было не так. Хотя к рассказу леди не придерешься, горничная его подтверждает полностью, да и улики соответствуют. Что я могу этому противопоставить? Три бокала? Но если бы я мог начать работу над этим делом с чистого листа, если бы осмотрел там все внимательнее, так, как сделал бы это, если бы не выслушал предварительно этот рассказ, в котором все уже было разложено по полочкам, который забил мне мозги… Может, тогда бы я нашел там какую-нибудь зацепку, которая дала бы новую версию… Решено. Я должен туда вернуться. Ватсон, до чизелхерстского поезда время еще есть. Садитесь на скамейку и позвольте мне изложить вам свои соображения по этому делу. Но сначала я хочу, чтобы вы выбросили из головы мысль о том, что все сказанное леди и ее горничной обязательно должно быть правдой. Личное обаяние леди ни в коем случае не должно влиять на наши суждения.

Несомненно, в ее рассказе есть определенные моменты, которые, если обдумать их на трезвую голову, кажутся подозрительными. Эта банда наделала шуму в Сиденгаме всего две недели назад. В газетах, разумеется, сообщали об этом и давали описание грабителей, что пришлось бы весьма кстати тому, кто решил бы придумать некую историю с псевдоограблением. В действительности, грабители, удачно проведя одно дело, обычно ложатся на дно, чтобы спокойно насладиться добычей, а не совершают очередной дерзкий налет. К тому же ограбления почти никогда не происходят в столь раннее время; преступник не стал бы бить леди, чтобы она не закричала, поскольку это достаточно верный способ добиться обратного результата; трое грабителей вряд ли стали бы убивать человека, с которым могли и так справиться; кроме того, почему они удовлетворились столь скромной добычей, если могли взять намного больше? И наконец, для таких людей крайне необычно оставлять недопитым вино. Вас это все не удивляет, Ватсон?

– Если собрать все эти несообразности вместе, то да, удивляет. Но каждая из них в отдельности вполне объяснима. Мне самым подозрительным кажется то, что леди привязали к стулу.

– Не знаю, Ватсон, я не вижу тут ничего подозрительного, поскольку для того, чтобы не дать ей поднять тревогу, им нужно было либо убить ее, либо связать и закрыть рот. Но как бы то ни было, согласитесь, в рассказе леди не все так уж гладко. А теперь главное. Бокалы.

– Чем они вас так удивили?

– Вы можете представить себе, как они выглядели?

– Да, вполне.

– Нас уверяют, что из них пили трое. Вам это не кажется сомнительным?

– А что тут такого? Ведь в каждом бокале осталось вино.

– Совершенно верно, но только в одном из бокалов остался осадок. Вы должны были это заметить. О чем это вам говорит?

– Осадок, скорее всего, попал в тот бокал, который наполняли последним.

– Вы ошибаетесь. Бутылка осталась почти полной, поэтому совершенно невообразимо, чтобы два бокала были чистыми, а в третьем оказался густой осадок. Этому есть лишь два возможных объяснения. Первое: перед тем, как наполнять третий бокал, бутылку с вином сильно потрясли. Но это кажется маловероятным. Нет, нет, этот вариант исключается.

– Так как же вы это объясняете?

– Наполнены были лишь два бокала, в третий бокал слили остатки из первых двух, чтобы создать ложную видимость того, что пили три человека. Это объясняет, почему осадок был только в одном бокале, не так ли? Да, я уверен, что так все и было. Но если верить подобному объяснению этой небольшой загадки, то все это дело тут же превращается из самого заурядного в необычайно интересное, поскольку это означает, что леди Брэкенстолл и ее горничная намеренно солгали, что ни одному их слову нельзя верить, что у них есть очень веская причина покрывать преступника и что мы должны провести самостоятельное расследование, не рассчитывая на какую-либо помощь с их стороны. Вот какая задача стоит перед нами, Ватсон, и вот чизелхерстский поезд.

Обитатели Эбби-Грейндж были изрядно удивлены нашим возвращением, и Шерлок Холмс, узнав, что Стэнли Хопкинс уже уехал отчитываться перед начальством, завладел столовой, запер дверь изнутри и на два часа ушел с головой в дотошное и кропотливое исследование места преступления, занятие, являвшееся прочным фундаментом для несокрушимого здания его блестящих выводов. Сидя в углу, подобно пытливому студенту, который не сводит глаз с профессора, излагающего премудрости науки, я наблюдал за этим воистину удивительным осмотром. Стеклянная дверь, портьера, ковер, стул, шнурок – все было тщательно изучено и должным образом обдумано. Тело несчастного баронета уже убрали, но все прочее осталось точно в таком виде, в каком было утром. Холмс, немало меня удивив, влез на массивную каминную полку. Высоко над его головой висело несколько дюймов оборванного красного шнурка, который все еще был привязан к проволоке, соединяющей его со звонком на кухне. Он долго всматривался в этот обрывок, потом, чтобы подобраться к нему поближе, встал коленом на приделанную к стене деревянную полку и в результате почти смог до него дотянуться, но тут его внимание привлекла сама полка. Наконец, он спрыгнул на пол и удовлетворенно хмыкнул.

– Все в порядке, Ватсон, – сказал он. – Дело сдвинулось с мертвой точки… Одно из самых интересных дел в нашей коллекции. Больше всего меня удивляет, каким тупицей я был. Ведь я чуть не совершил самую непростительную ошибку в своей жизни! Но ничего, цепочка уже почти составлена. Осталось найти пару недостающих звеньев.

– Вы уже знаете, как найти убийц?

– Убийцу, Ватсон. Убийцу. Преступник был один, но это удивительная личность. Сильный, как лев, – от его удара погнулась даже кочерга. Шесть футов три дюйма ростом, проворный, как белка, с ловкими пальцами и очень неглупый, ибо эта хитроумная история с ограблением – его выдумка. Да, Ватсон, все это – дело рук одного, но очень необычного человека. И все же кое-чего он не предусмотрел. Шнурок от звонка – вот та единственная и неопровержимая улика, которая позволит распутать все дело.

– А в чем же заключается эта улика?

– Ватсон, если вы решите рывком сорвать веревку, в каком месте она порвется? Разумеется, в том месте, которым крепится к проволоке. Почему шнурок мог оборваться не там, а тремя дюймами ниже, как в нашем случае?

– Потому что в этом месте он перетерся?

– Вот именно! На одном конце шнура, которым была привязана к стулу леди, видны следы потертости. Этому человеку хватило ума подделать потертость при помощи ножа. Но конец обрывка, оставшегося на стене, не перетерт. Отсюда этого не видно, но встаньте на каминную полку – и вы убедитесь, что шнур аккуратно отрезан. Это дает нам возможность восстановить события этой ночи. Ему нужна была веревка. Сорвать ее он не мог, потому что боялся поднять тревогу. Что же он сделал? Влез на каминную полку, но дотянуться до узла не смог. Тогда он оперся о полку на стене коленом (на пыли остался отпечаток) и ножом отрезал шнурок как можно выше. Я не смог достать до этого места. Не хватило по меньшей мере трех дюймов, из чего я заключаю, что он как минимум на три дюйма выше меня. Посмотрите на это пятно на сиденье дубового стула. Что это?

– Кровь.

– Несомненно, это кровь. И одно это доказывает, что весь рассказ леди – ложь. Если она сидела на этом стуле, когда было совершено убийство, каким образом туда могла попасть кровь? Нет. Ее привязали к стулу после того, как был убит ее муж. Я готов биться об заклад, что на ее черном платье сохранился отпечаток, соответствующий этому пятну. Это уже не Ватерлоо, Ватсон, это Маренго, ибо начали мы с поражения, а заканчиваем победой. Теперь я хотел бы поговорить с доброй няней Терезой. Но пока, если мы хотим получить от нее интересующие нас сведения, нужно вести себя осторожно.

Эта строгая австралийка была интересной личностью. Молчаливая, настороженная, грубоватая. Прошло немало времени, прежде чем Холмсу приятным обхождением и убедительным заверением в своей искренности удалось заставить ее немного расслабиться и перейти на дружелюбный тон. Она не скрывала своей неприязни к покойному хозяину.

– Да, сэр, то, что он бросил в меня графин, – истинная правда. Он позволил себе назвать хозяйку нехорошим словом, и я заявила ему, что, если бы здесь был ее брат, он бы пожалел о своем поведении. Вот тогда-то он и швырнул его. Я была согласна снести еще дюжину графинов, лишь бы он оставил мою птичку в покое. Он все время над ней издевался, но она слишком горда, чтобы жаловаться. О том, что он творил, она даже мне не все рассказывала. Я и не видела тех ссадин у нее на руке, которые вы заметили сегодня утром. Но я-то знаю, что это следы от шляпной булавки. Изверг, кровопийца! Прости меня, Господи, за то, что я так говорю о мертвом, но если на земле и был настоящий злодей, так это он. О, когда он с ней только познакомился, это был сущий ангел. И случилось это всего-то полтора года назад, правда, нам кажется, что с тех пор прошло уже полжизни. Она тогда только приехала в Лондон. Да, она тогда в первый раз уехала из дома. Он прельстил ее своим титулом, деньгами, фальшивыми джентльменскими манерами. Она совершила ошибку, но уже сполна расплатилась за нее. В каком месяце мы с ним познакомились? Я же говорю, сразу, как только приехали, а приехали мы в июне. Значит, в июле. Поженились они в прошлом году в январе. Да, она сейчас спустилась в гостиную и, я думаю, не откажется поговорить с вами. Только не мучайте ее расспросами, ведь она такой ужас перенесла.

Леди Брэкенстолл сидела на той же кушетке, что и утром, но выглядела посвежевшей. Горничная, которая пришла с нами, снова принялась накладывать примочки на лоб своей хозяйки.

– Я надеюсь, вы вернулись не для того, чтобы снова меня допрашивать? – спросила леди.

– Нет-нет, – учтиво произнес Холмс. – Я вовсе не намерен подвергать вас подобному испытанию, леди Брэкенстолл. Наоборот, я хочу помочь вам, ведь мне известно, что вам пришлось пережить. Если вы отнесетесь ко мне как к другу и доверитесь мне, не сомневайтесь, я оправдаю ваше доверие, и вам же от этого будет лучше.

– Что вы имеете в виду? Что я должна сделать?

– Рассказать правду.

– Мистер Холмс!

– Нет-нет, леди Брэкенстолл, это бессмысленно. Вы, возможно, слышали кое-что о моих способностях. Я совершенно уверен, что история, рассказанная вами, – не более чем вымысел.

И леди, и горничная разом побледнели и со страхом посмотрели на Холмса.

– Какая дерзость! – воскликнула Тереза. – Вы что же, хотите сказать, что хозяйка солгала?

Холмс поднялся со стула.

– Вам нечего мне сказать?

– Я вам уже все рассказала.

– Подумайте хорошенько, леди Брэкенстолл. Не будет ли лучше поговорить откровенно?

На миг прекрасное лицо леди подернулось тенью сомнения, но потом какая-то мысль заставила ее решительно сжать губы.

– Все, что мне известно, я рассказала.

Холмс взял шляпу и пожал плечами.

– Очень жаль, – сказал он, и, не произнеся больше ни слова, мы вышли из комнаты и из дома.

В парке был пруд, и мой друг направился к нему. Вода в нем замерзла, во льду была лишь прорублена небольшая полынья для одинокого лебедя. Холмс окинул взглядом эту живописную картину и направился к сторожке у ворот. Там он написал короткую записку для Стэнли Хопкинса и вручил ее привратнику с просьбой передать инспектору.

– Не уверен, что сработает, но нам нужно как-то объяснить нашему другу Хопкинсу свое возвращение, – сказал он. – Пока что я не собираюсь посвящать его в свои планы. Ну а сейчас нам, пожалуй, предстоит отправиться в контору пароходной линии Аделаида – Саутгемптон, которая находится, если не ошибаюсь, в самом конце Пэлл-Мэлл. Есть еще одна линия, соединяющая Южную Австралию с Англией, но сначала проверим большую.

Визитная карточка Холмса, переданная управляющему конторой, возымела мгновенное действие, и вскоре Холмс уже знал все, что хотел. В июне девяносто пятого только один из их пароходов прибыл в Саутгемптон – «Гибралтар», крупнейшее и лучшее судно. Согласно списку пассажиров, на его борту находились и мисс Фрейзер из Аделаиды, и ее горничная. Сейчас судно плыло в Австралию где-то к югу от Суэцкого канала. Экипаж судна был тот же, что и в девяносто пятом, за одним исключением: первый помощник капитана мистер Джек Кроукер был назначен капитаном на их новое судно, «Басс Рок», которое через два дня выйдет из Саутгемптона. Живет он в Сиденгаме, но как раз сегодня утром должен приехать в контору для получения указаний, так что, если мы хотим, то можем подождать его.

Нет, мистер Холмс не имел намерения встречаться с ним, но хотел бы ознакомиться с его послужным списком и побольше узнать о том, что это за человек.

Послужной список оказался блестящим, похоже, что лучшего офицера не было во всем флоте. Что же касается его личных качеств, на борту своего судна мистер Кроукер – преданный своему делу работник, но на берегу это отчаянный сорвиголова, вспыльчивый, несдержанный, однако при этом честный, открытый и добрый.

Вот основные сведения, с которыми Холмс покинул контору пароходной линии Аделаида – Саутгемптон. Взяв кеб, мы отправились в Скотленд-Ярд, но перед полицейским управлением Холмс не вышел. Он несколько минут сидел в экипаже, задумчиво нахмурив брови, потом дал команду ехать на Чаринг-Кросс к ближайшему телеграфу. Там он отправил какую-то телеграмму, после чего мы наконец вернулись на Бейкер-стрит.

– Я не смог этого сделать, Ватсон, – сказал он, когда мы вошли в нашу гостиную. – Если ордер будет выписан, ничто его уже не спасет. Один или два раза за всю свою карьеру я чувствовал, что, изобличив преступника, принесу большее зло, чем он своим преступлением. Однако я научился быть осторожным. Я скорее пойду на компромисс с английскими законами, чем со своей совестью. Но прежде чем начинать действовать, нужно еще кое-что выяснить.

Ближе к вечеру к нам зашел инспектор Стэнли Хопкинс. Он был взволнован.

– Мистер Холмс, по-моему, вы просто волшебник. Честное слово, порой мне кажется, что вы наделены нечеловеческими способностями. Но как, скажите Бога ради, вы могли узнать, что украденное серебро окажется на дне пруда?

– Я этого не знал.

– Но вы же посоветовали мне искать там.

– Значит, вы нашли его?

– Ну конечно! Нашел.

– Я очень рад, что смог помочь вам.

– Да, но только ваша помощь все запутала. Что это за грабители, которые крадут серебро и выбрасывают его в ближайший пруд?

– Действительно, весьма странное поведение. Просто мне пришла в голову мысль, что, если серебро было украдено для отвода глаз, если на самом деле преступники преследовали совсем другие цели, то, естественно, они бы захотели избавиться от него как можно быстрее.

– А почему у вас возникла такая мысль?

– Я просто предположил, что это возможно. Выйдя через стеклянную дверь, прямо перед собой грабители увидели замерзший пруд с небольшим отверстием во льду. Если нужно что-нибудь спрятать, лучшего места не придумаешь.

– Ах вот оно что… спрятать! – воскликнул Хопкинс. – Да-да, теперь я понимаю. Было еще светло, на дорогах – полно людей, они побоялись, что кто-нибудь их увидит с серебром, поэтому спрятали его в пруду. Наверное, хотели потом, когда шум уляжется, вернуться за ним. Замечательно, мистер Холмс. Это объяснение намного лучше, чем ваша идея с грабежом для отвода глаз.

– Действительно. У вас появилась прекрасная версия. Согласен, мои идеи были довольно безумными, но вы должны признать, что именно благодаря им вы нашли серебро.

– Да, сэр, это верно. Без вас мы бы ничего не нашли, только вот…

– Что только?

– Банду Рэндалла сегодня утром арестовали в Нью-Йорке.

– Как! Да, Хопкинс, это несколько противоречит вашей версии о том, что они совершили убийство в Кенте прошлой ночью.

– Да какое там противоречит, мистер Холмс! Рухнула вся версия. Правда, кроме Рэндаллов, есть и другие банды из трех человек. К тому же это может быть какая-то новая банда, о которой полиции еще ничего не известно.

– Вот именно. Это очень даже вероятно. Вы что, уже уходите?

– Да, мистер Холмс. Я не успокоюсь, пока не разберусь с этим делом. Вы ничем не поможете?

– Я вам уже дал одну зацепку.

– Какую же?

– Предположение о том, что это было ненастоящее ограбление.

– Но какой в этом смысл, мистер Холмс? Кому это надо?

– На эти вопросы еще нужно искать ответы. Но я указал вам путь. Может быть, вам удастся что-нибудь найти. Вы точно не хотите остаться на обед? Ну что же, тогда до свидания. Если что-нибудь прояснится, дайте нам знать.

Вновь Холмс заговорил об этом деле только после того, как с обедом было покончено и со стола убрали. Он закурил трубку и вытянул ноги в домашних тапочках к огню, весело подпрыгивающему в камине. Неожиданно он посмотрел на часы.

– Я жду новостей, Ватсон.

– Когда?

– Сейчас… В ближайшие минуты. Вы, должно быть, считаете, что я не очень красиво обошелся со Стэнли Хопкинсом, не так ли?

– Я верю в ваш здравый смысл.

– Хороший ответ, Ватсон. Воспринимайте это так: я не представляю официальные власти; он представляет. Я имею право на собственное мнение; он – нет. Он обязан действовать только в открытую, иначе изменит служебному долгу. В сомнительном случае я не могу подвергнуть его такому испытанию, поэтому и решил не раскрывать перед ним свои карты до тех пор, пока сам не определюсь.

– Когда же это наступит?

– Сейчас. Настало время для последней сцены этой любопытной маленькой драмы.

С лестницы послышался шум, и дверь нашей комнаты распахнулась, чтобы принять прекраснейшего представителя сильной половины человечества из всех, кто когда-либо переступал ее порог. Это был очень высокий голубоглазый молодой человек с усами золотистого цвета. Кожа его была опалена тропическим солнцем, а пружинистая походка указывала на то, что ловкости в его могучем и прекрасном теле не меньше, чем силы. Он закрыл за собой дверь и скрестил на груди руки, глубоко дыша и, очевидно, пытаясь справиться с каким-то сильным чувством.

– Садитесь, капитан Кроукер. Вы получили мою телеграмму?

Наш гость уселся в кресло и вопросительно посмотрел сначала на Холмса, потом на меня, потом опять на Холмса.

– Я получил вашу телеграмму и приехал в указанное вами время. Мне рассказали, что вы заходили в контору и интересовались мною. Я понимаю, деваться мне некуда. Давайте говорить начистоту. Что вы собираетесь со мной делать? Арестуете? Ну, говорите же! Нечего тут рассиживаться и играть со мной, как кошка с мышью.

– Угостите его сигарой, – сказал Холмс. – Успокойтесь, капитан Кроукер. Я бы не стал курить с вами у себя дома, если бы считал вас обычным преступником, можете поверить мне на слово. Если вы будете со мной откровенны, мы вместе сможем что-нибудь придумать, но если вздумаете юлить, я передам вас в руки полиции.

– Чего вы от меня хотите?

– Услышать правдивый рассказ о том, что произошло минувшей ночью в Эбби-Грейндж. Правдивый рассказ, прошу заметить. Правдивый и полный. Вы не должны ничего добавлять или скрывать. Мне уже столько известно, что, если вы сделаете хоть один шаг в сторону от истины, я свистну из окна в полицейский свисток, и дело навсегда уйдет из моих рук.

Моряк на какое-то время задумался.

– Была не была! – громко сказал он, ударив себя по колену сильным загорелым кулаком. – Я верю, вы – порядочный человек и слово свое сдержите. Я расскажу все. Но сначала я вот что хочу сказать: я не жалею о том, что сделал, и ответственность меня не страшит. Если бы это было нужно, я бы сделал то же самое еще раз и был бы горд. Этот зверь заслужил смерти. Если бы у него было девять жизней, как у кошки, я прикончил бы его девять раз. Но леди, Мэри… Мэри Фрейзер – я не хочу называть ее этим проклятым именем! Я ведь жизнь свою готов отдать за одну ее счастливую улыбку, но сам же, своими собственными руками, втянул ее в эту беду! Одна мысль об этом выворачивает мне душу наизнанку. Но… но… что мне оставалось делать? Выслушайте мой рассказ, джентльмены, и скажите, мог ли я поступить иначе.

Для начала нужно немного вернуться в прошлое. Вы, похоже, и так все знаете, потому вам должно быть известно, что познакомился я с ней в море. Она была пассажиркой, а я – первым помощником капитана на «Гибралтаре». С первого же взгляда на нее я позабыл обо всех остальных женщинах в этом мире. С каждым днем того плавания я любил ее все больше и больше. Сколько раз с тех пор я во время ночного дежурства падал на колени и целовал палубу, на которую ступали ее милые ножки! Но между нами совсем ничего не было. Она относилась ко мне, как к любому другому мужчине. Однако я не жаловался. Ведь это я любил ее, а для нее я был всего лишь преданным другом. Когда мы расстались, она была совершенно свободной женщиной, но я потерял свободу навсегда.

Вернувшись из очередного плавания, я узнал, что она вышла замуж. Что ж, если она кого-то полюбила, почему бы ей не выйти замуж за этого мужчину? Титул, деньги – она была создана для них. Такой прекрасный бриллиант, как она, нуждался в роскошной оправе. И я не стал горевать, я ведь не эгоист. Наоборот, я радовался, что судьба ее сложилась так удачно и что она не выскочила за какого-нибудь матроса-бедняка. Вот как сильно я любил Мэри Фрейзер.

Я не думал уже, что когда-нибудь увижу ее снова. Но во время последнего плавания меня повысили, и поскольку новое судно еще не было готово, мне пришлось со своей командой пару месяцев дожидаться на берегу в Сиденгаме. И вот как-то раз на сельской дороге я случайно повстречался с Терезой Райт, ее старой горничной. Она рассказала мне о ней, о нем, обо всем. Поверьте, джентльмены, я чуть было не лишился рассудка. Этот пьяный пес смел поднимать руку на женщину, чьи туфли не был достоин лизать. Я встретился с Терезой еще раз. Потом встретился с самой Мэри… потом встретился с ней снова. Во время этой встречи она сказала, что мы больше не можем видеться. Но на днях я получил известие, что судно наконец готово к спуску на воду, и решил перед плаванием увидеть ее еще хотя бы один раз. Я знал, что Тереза не откажется мне помочь, потому что она всем сердцем любила свою хозяйку и ненавидела этого подонка почти так же сильно, как я. Она рассказала мне, как обычно проходил день в их доме. Мэри имела привычку вечером сидеть в своей маленькой комнате на первом этаже с книжкой. Прошлой ночью я подкрался к ее окну и тихонько поскреб стекло. Сперва она не хотела меня пускать, но в глубине души я чувствовал, что она все же любит меня и не захочет, чтобы я всю ночь мерз у ее окна. Она шепнула, чтобы я обошел дом вокруг и подошел к стеклянной двери. Я так и сделал и обнаружил, что дверь была открыта и я мог попасть в столовую. И снова я услышал из ее уст такие слова, от которых моя кровь вскипела, я готов был разорвать этого гнусного негодяя, издевавшегося над женщиной, которую я любил больше всех на свете. И вот, джентльмены, когда я стоял с ней у той двери (Бог свидетель, просто стоял рядом), он, как сумасшедший, ворвался в комнату, накинулся на нее, обзывая самыми страшными для женщины словами, и ударил по лицу своей палкой. Тогда я подскочил к камину и схватил кочергу. Это была честная драка. Посмотрите на мою руку – он первый нанес удар… Когда настала моя очередь бить, я проломил его башку, как гнилую тыкву. Думаете, я испугался или пожалел? Нет. На карту были поставлены две жизни: его и моя. Но, что в тысячу раз важнее, от меня теперь зависела и ее жизнь. Разве мог я после этого оставить ее во власти безумца? Я убил его. Вы скажете, я поступил неправильно? Тогда ответьте мне на вопрос, джентльмены, а что бы вы сделали на моем месте?

Когда он ее ударил, она закричала, и на крик из своей комнаты наверху прибежала старая Тереза. На буфете стояла бутылка вина, я открыл ее и влил несколько капель Мэри между губ, потому что от потрясения она была едва жива. Потом я и сам выпил. Тереза была совершенно спокойна, вместе с ней мы и придумали, как отвести от себя подозрение. Мы должны были представить все так, будто в дом пробрались грабители. Пока я залезал на камин и отрезал шнурок звонка, она втолковывала наш план хозяйке. Потом я привязал ее к стулу, растрепал конец веревки ножом, чтобы все выглядело натурально и полиции не пришло в голову думать над тем, зачем грабителям понадобилось лезть на камин и срезать ее. Потом я взял несколько серебряных блюд и тарелок (грабители же должны были что-то унести) и ушел, попросив женщин поднять тревогу через пятнадцать минут. Серебро я выбросил в пруд, а сам отправился в Сиденгам, радуясь, что впервые в жизни провел ночь не зря. Вот мой рассказ, мистер Холмс. Каждое слово в нем – чистая правда, хоть моя откровенность и может отправить меня на виселицу.

Какое-то время Холмс молча курил. Потом встал, подошел к нашему гостю и крепко пожал ему руку.

– Вот что я думаю, – сказал он. – Я знаю: все, что вы рассказали, – правда, поскольку почти все это мне уже было известно. Дотянуться с полки до шнурка мог только акробат или моряк, и только моряк мог такими узлами привязать веревку к стулу. Леди единственный раз в жизни общалась с моряками – во время плавания из Австралии в Англию. И подозреваемый должен был принадлежать к ее кругу, потому что иначе она не стала бы его так усердно выгораживать, выдавая себя, показывая, что любит его. Как видите, найти вас было достаточно легко, стоило только напасть на нужный след.

– Я думал, наша хитрость окажется не по зубам полиции.

– Так и есть, и, насколько я могу судить, они никогда не доберутся до правды. Теперь послушайте внимательно, капитан Кроукер. Дело это очень серьезное, хоть я и понимаю, что вы действовали в чрезвычайных обстоятельствах. Не знаю, можно ли считать ваши действия допустимой мерой самообороны, такие вопросы пусть решает британский суд. Тем не менее я вам настолько сочувствую, что, если вы в течение двадцати четырех часов захотите исчезнуть из этого города, я обещаю, что никто не станет вам препятствовать.

– А что потом? Обо всем станет известно полиции?

– Разумеется, все станет известно полиции.

Лицо моряка вспыхнуло.

– Как вы можете предлагать мне это? Я достаточно хорошо знаю законы, чтобы понимать, что Мэри посчитают соучастницей. Неужели вы полагаете, что я оставлю ее расхлебывать кашу, а сам спрячусь в кусты? Нет уж, сэр, я сам за все отвечу, только умоляю вас, найдите способ спасти мою бедную Мэри от суда.

Холмс снова протянул моряку руку.

– Я проверял вас, и вы с честью прошли проверку. Что ж, я беру на себя огромную ответственность, но я дал Хопкинсу ключ, и если он не сумеет им воспользоваться, я ему больше не помощник. Знаете что, капитан Кроукер, сейчас мы сами проведем над вами суд. Вы – обвиняемый, Ватсон, вы – английский суд присяжных (и я не знаю другого человека, который больше подходил бы для этой роли), а я буду судьей. Итак, уважаемый присяжный, вы выслушали показания. Признаете ли вы подсудимого виновным?

– Подсудимый не виновен, милорд, – торжественно произнес я.

– Vox populi – vox Dei[2]. Вы свободны, капитан Кроукер. Если вы не нарушите закон еще раз, мы с вами больше не встретимся. Возвращайтесь к леди через год, и пусть ее и ваше будущее подтвердит, что сегодня мы приняли правильное решение.

Собака Баскервилей

Глава I

Мистер Шерлок Холмс

Мистер Шерлок Холмс, нечасто встававший рано, кроме тех случаев, когда вовсе не ложился, сидел за столом в нашей общей гостиной и завтракал. Я в это время стоял у него за спиной на коврике у камина, рассматривая трость, которую вчера вечером забыл наш посетитель. Такие добротные массивные деревянные палки с набалдашником называют «адвокатскими». Прямо под ручкой ее опоясывало серебряное кольцо шириной почти в дюйм. «Джеймсу Мортимеру, M. R. C. S.[3], от друзей по C. C. H.» было выгравировано на нем, ниже стояла дата: «1884». Эта трость была из разряда тех, с какими в прежние времена нередко ходили домашние врачи или юристы – солидная, крепкая, внушающая уважение.

– Что вы о ней скажете, Ватсон?

Холмс сидел ко мне спиной, я же, рассматривая трость, не произнес ни слова, поэтому удивился:

– Как вы догадались, что я делаю? У вас что, и на затылке глаза имеются?

– Нет, просто на столе передо мной стоит хорошо начищенный серебряный кофейник, – сказал он. – Но все-таки что вы скажете о трости нашего посетителя? Поскольку вчера он, к сожалению, нас так и не дождался и мы не имеем представления о том, зачем он к нам приходил, давайте попробуем использовать эту вещь, чтобы кое-что выяснить о личности ее хозяина.

– Думаю, – начал я, стараясь по мере сил следовать методу моего друга, – что доктор Мортимер – весьма успешный медик, немолодой, уважаемый в обществе, раз те, кто его знают, преподносят ему такие подарки в знак уважения.

– Прекрасно! – воскликнул Холмс. – Просто замечательно!

– К тому же мне кажется, что он, вероятнее всего, сельский врач и часто ходит к пациентам пешком.

– Почему вы так думаете?

– Потому что его довольно приличная трость так оббита, что я просто не могу себе представить ее в руках городского врача. Тяжелый металлический наконечник стесан, это свидетельствует о том, что хозяин трости часто ею пользуется.

– Очень тонко подмечено! – похвалил меня Холмс.

– К тому же в надписи «От друзей по С. С. Н.» буква «Н» – это, скорее всего, местный охотничий клуб, членам которого этому человеку, возможно, приходилось оказывать медицинскую помощь и которые в ответ решили сделать ему небольшой подарок[4]. Ну а «С. С.» – это аббревиатура названия клуба.

– Ватсон, вы превзошли самого себя! – сказал Холмс, откидываясь на спинку стула и закуривая сигарету. – Должен сказать, что в своих рассказах о моих скромных достижениях вы постоянно преуменьшаете собственные способности. Очень может быть, что вы не источник, а проводник света. Есть такие люди, которые, не обладая каким-либо особым талантом, умеют стимулировать его в других. Должен признаться, друг мой, что я многим вам обязан.

Никогда еще он так обо мне не отзывался, и, честно говоря, мне было чертовски приятно услышать из его уст такие слова, поскольку раньше меня всегда обижало, что Холмс как будто даже не замечает, с каким восхищением я к нему отношусь и как изо всех сил стараюсь донести до общественности всю правду о его методе. К тому же я почувствовал гордость за то, что уже настолько овладел системой моего друга, что смог умело применить ее и добиться его похвалы. Взяв у меня из рук палку, Холмс несколько минут осматривал ее. Потом с заинтересованным видом отложил сигарету, подошел с тростью в руках к окну и еще раз осмотрел ее, но уже через увеличительное стекло.

– Интересно, но слишком просто, – сказал он, усаживаясь в свой любимый угол дивана. – На палке действительно есть пара-тройка отметин. Они дают основание для некоторых выводов.

– Неужели я что-нибудь упустил? – важно спросил я. – Надеюсь, что-то не очень существенное?

– Боюсь, дорогой Ватсон, что большинство ваших выводов ошибочны. Говоря, что вы стимулируете меня, я, признаюсь, имел в виду, что на правильный путь меня чаще выводят ваши ошибки. Нельзя сказать, что вы во всем неправы относительно этой трости. Безусловно, ее хозяин – сельский врач. И он действительно очень много ходит пешком.

– Так значит, я не ошибся.

– В этом – да.

– Выходит, я все определил верно?

– Нет, нет, мой дорогой Ватсон, далеко не все. Я бы предположил, что подарок от друзей доктор, вероятнее всего, получил в больнице, а не в охотничьем клубе. А когда вначале аббревиатуры стоят буквы «С. С.», сами собой напрашиваются слова Чаринг-кросс[5].

– Возможно, вы и правы.

– Скорее всего, так и есть. Если мы примем за рабочую версию именно это предположение, у нас появится новая база для воссоздания образа нашего посетителя.

– Хорошо, если предположить, что «С. С. Н.» – это действительно Чарингкросская больница, что еще нам это дает?

– А у вас не возникает никаких предположений? Вы же знаете мои методы. Примените их!

– Ну, я могу разве что добавить, что до того как переехать в деревню, этот человек имел практику в городе.

– Думаю, можно пойти немного дальше. Вот смотрите. Почему ему сделали такой подарок? В каком случае его друзья могли объединиться, чтобы вручить ему подобный предмет в знак уважения? Разумеется, когда доктор Мортимер увольнялся из больницы, чтобы начать собственную практику. Нам известно, что ему был сделан подарок, это раз. Мы предполагаем, что из города он перебрался в сельскую местность, это два. Неужели не напрашивается вывод, что подарок был сделан именно в связи с этой переменой в его жизни?

– Звучит правдоподобно.

– Теперь, как вы сами можете догадаться, он не мог быть штатным сотрудником больницы, поскольку, чтобы занимать такое место, необходимо иметь солидную практику в Лондоне. Такой человек не стал бы переезжать в деревню. Так кто же он? Если Мортимер работал в больнице, но в то же время не состоял в штате, значит, он мог быть только скромным медиком, живущим при больнице, это должность чуть выше экстерна. К тому же из больницы он ушел пять лет назад, на это указывает дата на трости. Так что, мой дорогой Ватсон, ваш солидный, преклонных лет медик исчезает, и ему на смену приходит молодой человек, которому еще нет тридцати, общительный, нечестолюбивый, рассеянный. К тому же у него есть собака, которую он очень любит. Я бы сказал, что она побольше терьера, но меньше мастифа.

Шерлок Холмс откинулся на спинку дивана и стал пускать в потолок небольшие колеблющиеся колечки табачного дыма, я же, глядя на него, недоверчиво рассмеялся.

– Что касается последнего, тут я вас проверить, конечно, никак не могу, – сказал я. – Но вот уточнить возраст и место работы этого Мортимера совсем несложно.

На книжной полке, отведенной под медицинскую литературу, я нашел медицинский справочник и открыл его на букве «М». Там значилось несколько Мортимеров, но лишь один из них мог быть нашим вчерашним посетителем. Данные о нем я прочел вслух.

«Мортимер Джеймс, M. R. C. S., 1882, Гримпен, Дартмур, графство Девон. В 1882–1884 хирург при Чарингкросской больнице. Награжден премией Джексона в области сравнительной патологии за статью «Болезнь. Возврат к прошлому или?..» Член-корреспондент Шведского патологоанатомического общества. Автор научных работ «Некоторые необычные проявления атавизма» («Ланцет», 1882), «Совершенствуемся ли мы?» («Психологический журнал», март 1883). Медицинский инспектор приходов Гримпен, Торсли и Хай-бэрроу».

– Видите, Ватсон, ни слова об охотничьем клубе, – сказал Холмс и расплылся в улыбке. – Но Мортимер действительно сельский врач, как вы довольно проницательно заметили. Мне кажется, что и мои выводы подтвердились. Что же касается эпитетов, если я правильно помню, я назвал его общительным, нечестолюбивым и рассеянным. Тут уж я основывался исключительно на своем знании людей. Только общительные люди получают подарки от бывших коллег, только нечестолюбивые могут пожертвовать карьерой в Лондоне ради работы в деревне, и только очень рассеянный человек, прождав целый час, может оставить свою трость, а не визитную карточку.

– А собака?

– О, эта собака любит носить в зубах трость своего хозяина. Поскольку трость довольно тяжела, собака хватает ее посередине. Здесь четко видны следы зубов. Я считаю, что челюсть у пса, судя по этим отметинам, слишком велика для терьера, а у мастифов челюсть несколько шире. Скорее всего, это… Господи, ну конечно же, спаниель с вьющейся шерстью.

Рассуждая, Холмс поднялся с дивана и стал ходить по комнате, пока не остановился у окна. В его последних словах чувствовалась такая уверенность, что я даже несколько опешил.

– Но друг мой, как вы про шерсть-то узнали?

– Очень просто. Я сейчас вижу эту собаку прямо на пороге нашего дома. А вот и ее хозяин звонит. Прошу вас, Ватсон, не уходите к себе. Он ваш коллега, и ваше присутствие может мне понадобиться. Сейчас наступает драматический момент, когда на лестнице раздаются шаги и ты не знаешь, с какой вестью этот человек вторгнется в твою жизнь, с доброй или, наоборот, с дурной. Что могло привести доктора Джеймса Мортимера, ученого, к Шерлоку Холмсу, специалисту по раскрытию преступлений? Войдите!

Внешность человека, появившегося в дверях, удивила меня, поскольку я ожидал увидеть типичного сельского врача. Но это оказался очень высокий и худой мужчина с предлинным носом, торчавшим подобно клюву между близко посаженными проницательными серыми глазами, ярко поблескивавшими из-за очков в золотой оправе. Одет доктор был прилично, но как-то неряшливо. На нем был запыленный сюртук и довольно поношенные брюки. Несмотря на молодость, он уже имел привычку горбиться и вытягивать шею при ходьбе. В общем Мортимер оставлял впечатление добряка. Войдя в нашу гостиную, он заметил трость, которую Холмс все еще держал в руках, и тут же с радостным криком бросился к ней.

– Я так рад, – сказал доктор. – А я все не мог вспомнить, где оставил ее, здесь или в пароходстве. Для меня было бы настоящей трагедией потерять ее.

– Конечно, ведь это подарок, – сказал Холмс.

– Да.

– От коллег по Чарингкросской больнице?

– Да, у меня там есть пара добрых знакомых, они преподнесли трость мне на свадьбу.

– М-да. Как нехорошо, – покачал головой Холмс.

Доктор Мортимер удивленно захлопал глазами.

– Почему нехорошо?

– Просто получается, что мы ошиблись кое в каких выводах. Так значит, на свадьбу, говорите?

– Ну да, на свадьбу, я женился, и мне пришлось оставить больницу, а вместе с ней и надежды на должность консультанта. Нужно было обзаводиться собственным домом.

– Что ж, в конце концов, мы были не так уж далеки от истины, – несколько взбодрился Холмс. – Итак, доктор Джеймс Мортимер…

– Мистер, сэр. Просто мистер. Я всего лишь скромный член Королевского хирургического общества.

– И очевидно, человек тонкого ума.

– Ну что вы, в науке я дилетант, мистер Холмс, так сказать, собиратель ракушек на берегу великого неизведанного океана. Я ведь не ошибся, я разговариваю с мистером Шерлоком Холмсом, а не…

– Да. Вот мой друг доктор Ватсон.

– Рад познакомиться с вами, сэр. Я много слышал о вас, ведь ваше имя упоминается рядом с именем вашего товарища. А знаете, я слежу за вашими успехами, мистер Шерлок Холмс. Мне давно хотелось с вами встретиться. Я никак не ожидал, что у вас такой вытянутый череп и столь ярко выраженные надбровные дуги. Вы позволите мне пощупать ваш теменной шов? Слепок с вашего черепа, сэр, пока не доступен оригинал, стал бы украшением любого антропологического музея. Поймите меня правильно, мне бы очень хотелось заполучить для исследования ваш череп.

Шерлок Холмс взмахом руки предложил нашему посетителю сесть в кресло.

– Вы, я вижу, так же преданы своему делу, как я своему. По вашему указательному пальцу я вижу, что вы сами себе делаете сигареты. Не стесняйтесь, курите.

Мортимер достал листок бумаги, табак и удивительно проворно скрутил сигарету. Длинные беспокойные пальцы доктора постоянно шевелились, как усики насекомого.

Холмс стоял молча, но весь вид его говорил о том, что наш необычный посетитель его очень заинтересовал.

– Сэр, – наконец сказал Холмс, – я не думаю, что вы удостоили меня визитом вчера и сегодня лишь ради того, чтобы взглянуть на мой череп.

– Конечно же, нет, сэр, хотя, признаюсь, я страшно рад, что мне представилась такая возможность. Я обратился к вам, мистер Холмс, потому что понимаю, что сам я человек непрактичный, а мне совершенно неожиданно пришлось столкнуться с чрезвычайно серьезной и необычной задачей. Вы же, как второй по величине специалист в Европе…

– Интересно! А могу я узнать, кто имеет честь называться первым? – слегка обиженным тоном перебил его Холмс.

– С научной точки зрения работа месье Бертильона[6] вызывает особенное уважение.

– В таком случае почему бы вам не обратиться к нему?

– Сэр, я говорю исключительно о научном подходе. Всем известно, что как практик вы не знаете себе равных. Надеюсь, сэр, я не…

– Так, немного, – сдержанно сказал Холмс. – Доктор Мортимер, мне кажется, будет лучше, если вы без дальнейших церемоний подробно и четко расскажете о деле, в котором вам необходима моя помощь.

Глава II

Проклятие Баскервилей

– У меня в кармане лежит один манускрипт, – сказал доктор Джеймс Мортимер.

– Я заметил его, когда вы вошли, – сказал Холмс.

– Это довольно древняя рукопись.

– Начало восемнадцатого века. Если, конечно, это не подделка, – кивнул Холмс.

– Откуда вам это известно, сэр?

– Пока вы говорили, ее краешек, всего лишь дюйм или два, все время торчал у вас из кармана. Этого было достаточно, чтобы без труда датировать ваш документ с точностью до десятилетия. Вам не приходилось читать мою небольшую монографию по этому вопросу? Я бы отнес манускрипт к 1730 году.

– Точнее, 1742. – Доктор Мортимер достал старинный сверток бумаги из нагрудного кармана. – Этот фамильный документ был передан мне на хранение сэром Чарльзом Баскервилем, чья внезапная и трагическая смерть пять месяцев назад взбудоражила весь Девоншир. Смею сказать, что я был не только лечащим врачом, но и другом покойного. Это был человек умный, проницательный, практичный и, так же как и я, совершенно несуеверный. Однако он относился к этому документу очень серьезно: сэр Чарльз видел в нем предсказание своей смерти, и можно сказать, что не ошибся.

Холмс протянул руку и, получив манускрипт, разложил его у себя на колене.

– Ватсон, видите эти длинные и короткие «S»? Это один из пунктов, по которым я смог определить дату.

Я посмотрел через его плечо на желтую бумагу с выцветшими письменами. Наверху было написано: «Баскервиль-холл», а чуть ниже стояли крупные, несколько неровные цифры: «1742».

– Это смахивает на пересказ какой-то легенды.

– Так и есть. Это изложение фамильного предания рода Баскервилей.

– Если я правильно понимаю, вы хотите поговорить со мной о чем-то более насущном?

– Более чем. О самом что ни на есть насущном, неотложном вопросе, требующем решения в течение двадцати четырех часов. Но записанный здесь рассказ не длинный и имеет самое прямое отношение к делу, поэтому, если позволите, я вам его прочитаю.

Холмс откинулся на спинку стула, соединил перед собой кончики пальцев и закрыл глаза с видом человека, которому приходится мириться с неизбежным. Доктор Мортимер повернул манускрипт к свету и высоким скрипучим голосом стал читать этот любопытный рассказ из старинной жизни.

«Разное рассказывают о том, откуда взялась собака Баскервилей, но я, прямой потомок Хьюго Баскервиля, услышал этот рассказ от отца своего, а тот – от своего отца, и посему записываю его с верою в то, что все это действительно происходило. И хочу, чтобы вы, сыны мои, знали, что правосудию дано не только карать, но и прощать грехи наши, и нет такой вины, которую нельзя было бы искупить молитвой и покаянием. Пусть повесть эта научит вас не страшиться плодов прошлого, но быть благоразумными в будущем, дабы ужасные беды, выпавшие на долю нашего рода, с Божией милостию никогда боле не повторились.

Доподлинно известно, что во времена Великого восстания[7] (описание коего, сочиненное ученейшим лордом Кларендоном, я искренне советую вам изучить) поместье Баскервиль принадлежало Хьюго Баскервилю, человеку грубому, несдержанному нравом и злому. Соседи бы молча терпели его выходки, понимая, что в столь суровых местах святыми не становятся, если бы не его распутство и склонность к жестоким шуткам, о которых по всему западному побережью ходили легенды. Случилось так, что Хьюго полюбил (если его темную страсть можно назвать таким прекрасным словом) дочь йомена, который владел землями по соседству с поместьем Баскервилей. Но молодая девица, известная своей скромностью и добродетелью, благоразумно избегала этого человека, страшась одного имени его. И вот однажды, на Михайлов день, Хьюго вместе со своими дружками, такими же негодяями, числом пять или шесть, пробрался на соседскую ферму, когда отца и братьев прекрасной девицы не было дома (о чем им было доподлинно известно), и выкрал ее. Привезя несчастную в Холл, они заперли ее в верхних покоях, а сами как обычно сели бражничать до утра. Бедная пленница чуть не сошла с ума, слушая пьяные крики, пение и ужасные проклятия, доносившиеся снизу, поскольку говорят, что Хьюго Баскервиль, напившись, ругался так страшно, что казалось, его проклятия могут испепелить человека, чьи уста извергли их. Наконец, не выдержав кошмара, девица сделала то, на что не решились бы и самые отчаянные из храбрецов. По плющу, который увивал (и продолжает увивать в наши дни) южную стену, она спустилась с верхнего этажа на землю и бросилась через болото к отчему дому. Ферма ее отца находилась в трех лигах от Баскервиль-холла.

Случилось так, что спустя какое-то время Хьюго оставил собутыльников, чтобы отнести еду и питье (а может быть, влекомый и другими, низменными, побуждениями) своей пленнице, но обнаружил, что птичка упорхнула из клетки. И тогда в него вселился дьявол, ибо Хьюго бросился вниз в пиршественный зал, вскочил на большой стол, расшвыривая ногами бутыли и подносы, и перед всей шальной компанией поклялся в ту же ночь отдать тело и душу силам зла, если сумеет догнать сбежавшую девчонку. Гуляки, пораженные его неистовством, притихли от ужаса. Кто-то из них, самый бессердечный (или же выпивший больше остальных), вскричал, что нужно спустить на беглянку собак. В тот же миг Хьюго выбежал из дома, крикнув слугам седлать лошадь и выпускать свору. Бросив псам платок девицы, Баскервиль черной тенью в лунном свете поскакал во весь опор на болота.

Тем временем сотрапезники его некоторое время продолжали сидеть в пиршественном зале, не в силах уразуметь всего, что сталось за столь короткое время, но вскоре в головах у них прояснилось. Взбудораженные тем, что должно было случиться на болотах, они всполошились, в зале началась суматоха. Кто-то требовал пистолеты, кто-то – коней, кто-то – еще вина. Наконец в обезумевшие головы вернулось некое подобие здравого смысла, и они всей гурьбой, а было их тринадцать человек, выбежали на улицу, вскочили в седла и бросились в погоню. Луна ярко освещала тропу, по которой должна была пробежать девица, если хотела вернуться домой.

Проскакав по болотам милю или две, всадники повстречали ночного пастуха и спросили, не видел ли он собак, идущих по следу. Те, кто пересказывают эту историю, говорят, что пастух тот был так напуган, что едва мог говорить, однако в конце концов ответил, что действительно видел обезумевшую от страха девицу, преследуемую сворой собак. “Но это не все, – добавил он. – Еще мимо меня на своей черной кобыле проскакал Хьюго Баскервиль, а за ним, совершенно бесшумно, неслось адское отродье, внешне похожее на огромного пса. Боже упаси меня встретиться с ним еще раз на этих холмах!”

Пьяные сквайры обругали пастуха и поскакали дальше. Но вскоре они похолодели от ужаса, ибо впереди послышался стук копыт, и им навстречу выскочила, вся в белой пене, вороная кобыла Баскервиля. Ее поводья волочились по земле, а в седле никого не было. Гуляки сбились в кучу, поскольку большой страх овладел ими, но все же продолжили погоню, хотя каждый, окажись он здесь один, с радостью повернул бы своего коня. Медленно углубляясь в болота таким манером, они наконец наткнулись на собак. Чистокровные гончие, известные своим бесстрашным нравом, жалобно скулили у спуска в глубокую лощину, или балку, как мы ее называем. Некоторые из них, поджав хвосты и жалобно визжа, отбегали в сторону, другие, щетиня шерсть на загривках, заглядывали в узкий овраг.

Преследователи в страхе остановились. К этому времени хмельного задора у них уже поубавилось. Никто не решался ехать дальше, нашлись лишь трое смельчаков (а может быть, они просто выпили больше остальных), которые все же спустились в темную балку. За узким проходом открывалось широкое, совершенно пустое пространство, на котором с незапамятных времен стоят два огромных камня, установленных здесь давно забытыми народами. Ярок был лунный свет, и трое всадников видели ложбину как на ладони. Там, прямо посередине, лежала бездыханная девица, не вынесшая ужаса и усталости. Рядом лежало тело Хьюго Баскервиля. Но тут трое протрезвевших гуляк увидели такое, от чего волосы зашевелились у них на головах. Над Хьюго, вцепившись зубами ему в горло, стояло отвратительное существо – огромный черный зверь, очертаниями сходный с собакой, только намного больше любого пса, которого когда-либо доводилось лицезреть любому смертному. Вырвав горло из шеи Хьюго Баскервиля, чудовище повернуло к всадникам окровавленную пасть, над которой дьявольским огнем сверкали глаза. Гуляки, возопив от страха, развернули коней и поскакали во весь опор через болота, спасая свою жизнь. Один из них, как говорят, той же ночью скончался, не вынеся ужаса увиденного, двое других до конца дней своих так и не оправились от пережитого потрясения.

Таково, сыны мои, предание о первой встрече с собакой, которая с тех пор неотступно преследует наш род. Я же записываю эту историю лишь потому, что то, о чем знаешь, не так страшит, как недомолвки и домыслы. Да, многие из рода нашего встретили смерть внезапную, кровавую и загадочную, но на бесконечную доброту Провидения уповаем мы и надеемся, что, как сказано в Священном Писании, покарав три или четыре колена, Господь смилостивится над невинными. Сим препровождаю вас, сыны мои, в руки Провидения оного и предостерегаю: не выходите на болото в ночные часы, когда мир погружается во власть темных сил.

(Писано Хьюго Баскервилем сынам Роджеру и Джону с указанием не рассказывать о прочитанном сестре их Элизабет)».

Дочитав до конца сие сочинение, доктор Мортимер поднял очки на лоб и посмотрел на Шерлока Холмса. Тот зевнул и бросил в камин недокуренную сигарету.

– И что? – сказал он.

– По-вашему, это неинтересно?

– Все это может заинтересовать лишь собирателя старинных легенд.

Доктор Мортимер выхватил из кармана сложенную газету.

– Хорошо, мистер Холмс, тогда я прочитаю вам кое-что посвежее. Это «Девон каунти кроникл» за 14 мая этого года. Здесь есть небольшая заметка о смерти сэра Чарльза Баскервиля, случившейся несколькими днями ранее.

Мой друг немного подался вперед и стал внимательно слушать нашего посетителя, который, водрузив очки на прежнее место, стал читать:


– «Недавняя скоропостижная смерть сэра Чарльза Баскервиля, предполагаемого кандидата от либеральной партии Среднего Девоншира на предстоящих выборах, стала ударом для всего графства. Несмотря на то что сэр Чарльз прожил в Баскервиль-холле сравнительно недолго, его искренняя доброта и удивительная щедрость успели завоевать сердца всех, кому довелось с ним встречаться. В наши дни, когда традиционные семейные ценности забываются и миром правит всеобщее стремление к наживе, приятно было видеть, как потомок древнего рода, переживающего не лучшие времена, не только сумел своими собственными руками заработать состояние, но и возвратился в родные края, чтобы вернуть былое величие своей фамилии. Как известно, сэр Чарльз заработал огромные дивиденды на южноафриканских биржевых спекуляциях. Оказавшись мудрее тех дельцов, которые продолжают вкладывать прибыль в дальнейшие операции до тех пор, пока колесо Фортуны не начинает крутиться в обратную сторону, он вернулся со своими капиталами в Англию. Всего два года назад сэр Чарльз обосновался в Баскервиль-холле. Ни для кого не секрет, какими грандиозными были его планы относительно реконструкции и усовершенствования своего родового гнезда, однако все они оказались перечеркнуты его смертью. Не имея собственных детей, сэр Чарльз часто выказывал желание еще при жизни отдать все свои сбережения на нужды округи, поэтому многие девонширцы имеют личный повод оплакивать его безвременную кончину. Наша газета неоднократно писала о его щедрых пожертвованиях обществам, занимающимся благотворительностью, как на местном уровне, так и в масштабах всего графства.

Следует отметить, что дознание пока не выявило всех обстоятельств этого трагического события, но, по крайней мере, уже можно с уверенностью сказать, что слухи, которыми обросла смерть сэра Чарльза, абсолютно беспочвенны. Нет никаких оснований подозревать в происшедшем злой умысел или считать, что эта смерть носила неестественный характер. Сэр Чарльз был вдовцом и отличался несколько своеобразным характером. Он был весьма богат, но, несмотря на это, вел довольно скромный образ жизни. В Баскервиль-холле он держал лишь двух слуг – супружескую пару по фамилии Бэрримор. Муж исполнял обязанности дворецкого, а жена – экономки. В своих свидетельских показаниях, которые подтверждаются друзьями покойного, слуги утверждают, что в последнее время здоровье сэра Чарльза ухудшилось, у него начались проблемы с сердцем, что выражалось в изменении цвета лица, одышке и острых приступах депрессии. Доктор Джеймс Мортимер, личный друг и лечащий врач покойного, также заявил, что здоровье его пациента оставляло желать лучшего.

Все обстоятельства смерти сэра Чарльза Баскервиля можно уложить в несколько строк. Покойный имел привычку по вечерам перед сном прогуливаться по знаменитой Тисовой аллее Баскервиль-холла. Бэрриморы утверждают, что эти прогулки превратились для него в своеобразный ритуал. Четвертого мая сэр Чарльз объявил, что собирается на следующий день уехать в Лондон, и отдал приказание Бэрримору приготовить в дорогу все необходимые вещи. В тот вечер сэр Чарльз не стал изменять своим привычкам и вышел прогуляться, закурив, как обычно, сигару. Он не вернулся через положенное время. В двенадцать часов дворецкий, заметив открытую входную дверь, начал беспокоиться. Он зажег фонарь и отправился на поиски хозяина. В тот день было довольно сыро, поэтому отпечатки ног сэра Чарльза были отчетливо видны на аллее. Недалеко от дома аллея проходит у калитки, которая ведет на болота. Судя по следам, сэр Чарльз простоял там какое-то время, после чего двинулся дальше по аллее. В конце аллеи его тело и было найдено. Бэрримор в своих показаниях обращает внимание на одну странность: если до калитки его хозяин шел обычным шагом, то после, судя по следам, передвигался на цыпочках. В то же самое время на болоте находился и некто Мерфи, цыган, продавец лошадей, но, по его же утверждению, он был «пьян в дугу». Мерфи утверждает, что слышал какие-то крики, но не берется определить, с какой стороны они доносились. На теле покойного не было обнаружено следов насилия, и хоть доктор Мортимер, также осматривавший тело, отмечает, что лицо сэра Чарльза было совершенно неестественным образом искажено (настолько, что поначалу доктор даже отказывался верить, что перед ним действительно его друг и пациент), эксперты утверждают, что такая реакция иногда наступает в результате диспноэ или смерти от сердечной недостаточности. Вскрытие показало, что у покойного был застарелый порок сердца, поэтому коронерское жюри[8] вынесло вердикт о смерти, наступившей естественным путем. Оно и к лучшему, поскольку чрезвычайно важно, чтобы наследник сэра Чарльза как можно скорее приехал в Холл и продолжил доброе дело, прерванное трагической случайностью. Если бы сухое медицинское заключение не положило конец слухам романтического толка, которые поползли по Девонширу в связи с этим делом, возможно, было бы не так просто найти для Баскервиль-холла нового хозяина. Очевидно, ближайшим родственником, который теперь станет владельцем родового поместья, является сэр Генри Баскервиль (если он еще жив), сын младшего брата сэра Чарльза. В последний раз какие-либо сведения о молодом человеке приходили из Америки. В настоящий момент предпринимаются попытки разыскать его и уведомить о том, что он унаследовал немалое состояние».


Доктор Мортимер сложил газету и сунул ее обратно в карман.

– Это было официальное изложение фактов, связанных со смертью сэра Чарльза Баскервиля.

– Должен признаться, – сказал Шерлок Холмс, – я благодарен вам за то, что вы обратили мое внимание на это дело, которое не лишено определенного интереса. Разумеется, я в начале мая просматривал газеты, но как раз тогда был полностью поглощен небольшим делом о ватиканских камеях. Я так увлекся помощью Папе, что пропустил несколько чрезвычайно интересных дел в Англии. Так вы говорите, в статье изложены все факты?

– Да.

– В таком случае я готов выслушать подробности частного характера, – сказал Холмс и с видом строгого, но справедливого судьи откинулся на спинку стула, сомкнув перед собой кончики пальцев.

– Я вам расскажу то, – доктор Мортимер нервно дернул головой, – о чем еще никому не рассказывал. Я скрыл эти факты от коронерского жюри, потому что человек науки, во всеуслышание потакающий расхожим суевериям, рискует нанести урон своей репутации. К тому же вокруг Баскервиль-холла и так сложилась дурная слава, и если еще подлить масла в огонь, то, как написано в газете, поместье действительно может остаться без хозяина. По этим двум причинам я и решил, что не имею права рассказывать все, о чем мне известно. Да если бы я и рассказал, все равно это не принесло бы никакой практической пользы. Но от вас мне незачем что-либо утаивать.

Наши места заселены довольно негусто, и те, кто живет по соседству, хорошо знают друг друга. Я тоже очень часто бывал у сэра Чарльза Баскервиля. За исключением мистера Френкленда из Лафтер-холла и мистера Стэплтона, натуралиста, на многие мили вокруг нет образованных людей. Сэр Чарльз вел уединенный образ жизни, и я с ним познакомился только благодаря его болезни. Оказалось, что нас интересовали одни и те же вопросы науки, поэтому мы сдружились. Из Южной Африки сэр Чарльз привез массу интереснейших научных сведений, и немало прекрасных вечеров мы провели вместе, сравнивая анатомию бушменов и готтентотов.

В последние месяцы мне стало совершенно очевидно, что нервы сэра Чарльза напряжены до предела. Легенду, которую я прочитал вам, он принимал очень близко к сердцу, настолько близко, что, имея привычку гулять по вечерам во дворе поместья, сэр Чарльз ни за что на свете не пошел бы ночью на болота. Может, это и покажется вам странным, мистер Шерлок Холмс, но он был убежден, что над родом Баскервилей действительно висит страшное проклятие, и многие известные ему примеры из жизни предков лишь усиливали его страхи. Сэра Чарльза постоянно преследовало ощущение чьего-то присутствия, и он не раз спрашивал меня, не приходилось ли мне во время ночных поездок к больным видеть на болотах каких-либо странных существ или слышать собачий лай. О лае он спрашивал особенно часто, и каждый раз его голос дрожал от волнения.

Я хорошо помню, как приехал к сэру Чарльзу как-то раз вечером за три недели до трагического события. Он стоял в дверях, когда я спустился со своей двуколки и направился к нему. Но подойдя к сэру Чарльзу, я заметил, что он смотрит не на меня, а на что-то у меня за спиной, причем на лице его было выражение крайнего ужаса. Я быстро обернулся и успел заметить, как вдалеке дорогу, по которой я только что проехал, перебежало какое-то существо. Я принял его за рослого черного теленка. Сэр Чарльз был так напуган и возбужден, что мне пришлось сходить на то место, чтобы попытаться найти это животное. Но оно как сквозь землю провалилось. Это происшествие произвело на сэра Чарльза очень тяжелое впечатление. Я провел с ним весь вечер, и именно тогда он, чтобы объяснить свой испуг, вручил мне этот древний манускрипт и убедил оставить его у себя. Я рассказываю вам об этом, потому что считаю, что теперь, после того, что с ним случилось, это происшествие приобретает новое значение. Хотя тогда оно не показалось мне чем-то особенным и я посчитал, что страхи сэра Чарльза совершенно беспочвенны.

По моему совету сэр Чарльз собирался ехать в Лондон. При его больном сердце жизнь в постоянном страхе, какой бы химерической ни была причина, сильно сказывалась на здоровье сэра Чарльза. Я считал, что, проведя несколько месяцев в городской суете, он вернется совершенно другим человеком. Мистер Стэплтон, наш общий знакомый, который тоже очень волновался за его здоровье, придерживался того же мнения. Ужасная беда настигла сэра Чарльза в последнюю минуту.

В ночь, когда он умер, Бэрримор, дворецкий, обнаружив тело, тут же послал ко мне Перкинса – это конюх в Баскервиль-холле. Когда Перкинс прискакал, я все еще работал, поэтому много времени на сборы у меня не ушло и на месте происшествия я оказался через час. Именно я установил все факты, о которых упоминалось в газете. Я прошел по следам на Тисовой аллее, увидел место у калитки, где сэр Чарльз простоял какое-то время, как будто ожидая чего-то. Это я обратил внимание на то, как изменился характер следов, это я заметил, что на мягком гравии не было ничьих других следов, кроме Бэрримора, и наконец, я внимательно осмотрел тело, к которому до моего приезда никто не прикасался. Сэр Чарльз лежал лицом вниз, раскинув руки, вцепившись пальцами в землю. Его лицо было сведено такой судорогой, что вначале я даже не мог с уверенностью сказать, он ли это. Никаких ран на трупе не было. Но Бэрримор допустил одну неточность, когда давал показания. Он сказал, что рядом с телом не было никаких следов. В отличие от него я обнаружил там следы… Они были не рядом с телом, а чуть поодаль, но это были свежие отчетливые отпечатки.

– Отпечатки ног?

– Да, отпечатки ног.

– Мужских или женских?

Доктор Мортимер посмотрел на нас каким-то странным взглядом и тихо, почти шепотом, произнес:

– Мистер Холмс, это были следы огромной собаки!

Глава III

Задача

Признаюсь, после этих слов мороз пробежал у меня по коже. По голосу доктора было слышно, что он и сам очень разволновался, пересказывая нам события той ночи. Холмс возбужденно подался вперед, и в глазах у него вспыхнули сухие, яркие искорки – верный признак того, что услышанное его очень заинтересовало.

– Вы их видели?

– Так же отчетливо, как вас сейчас.

– И не упомянули об этом на следствии?

– А какой смысл?

– Почему никто другой их не заметил?

– Следы были ярдах в двадцати от тела, и никто просто не обратил на них внимания. Я бы и сам их не заметил, если бы не знал о легенде.

– На болоте много овчарок?

– Конечно, но это были следы не овчарки.

– Вы говорите, следы были крупные?

– Огромные.

– И к телу они не приближались?

– Нет.

– А какая в ту ночь была погода?

– Было сыро.

– Но дождя не было?

– Нет.

– Вы можете описать аллею?

– Да. Это дорожка примерно восьми футов в ширину, обсаженная тисом. Высота кустов двенадцать футов, и растут они так густо, что пробраться через них невозможно.

– Между кустами и дорожкой есть что-нибудь?

– Да, пóлосы травы по обеим сторонам, шириной шесть футов.

– Насколько я понимаю, в определенном месте заросли тиса прерываются калиткой?

– Да, это выход на болота.

– Других проходов нет?

– Ни одного.

– То есть чтобы попасть на Тисовую аллею, нужно либо выйти из дома, либо пройти через калитку?

– В конце дорожки есть беседка, можно пройти через нее.

– А теперь скажите, доктор Мортимер, это очень важно… Следы, которые вы заметили, были на дорожке или на траве?

– На траве следов бы не осталось.

– Они были с той же стороны, что и калитка?

– Да, с той же стороны, что и калитка.

– Чрезвычайно интересно. Еще одно. Калитка была закрыта?

– Заперта на висячий замок.

– Какова высота калитки?

– Около четырех футов.

– То есть через нее несложно перелезть.

– Да.

– А что было обнаружено возле калитки?

– Ничего особенного.

– Как, неужели никто не догадался осмотреть это место?

– Я сам осмотрел там все.

– И ничего не заметили?

– Заметил. Сэр Чарльз простоял там пять-десять минут.

– Как вы это определили?

– Пепел дважды упал с его сигары.

– Превосходно! Ватсон, нам повезло со свидетелем! Но были ли там какие-то следы?

– На гравии на этом пятачке было много следов самого сэра Чарльза, но других отпечатков я не увидел.

Шерлок Холмс нетерпеливо хлопнул себя по колену.

– Эх, если бы я был там! – воскликнул он. – Судя по всему, это чрезвычайно интересное дело, к тому же дающее самые широкие возможности для применения научного метода. К сожалению, вся информация, которую содержала на себе эта посыпанная гравием дорога, давно уже смыта дождем и растоптана башмаками любопытных прохожих. Ох, доктор Мортимер, доктор Мортимер, если бы вы сразу обратились ко мне! Это непростительная ошибка с вашей стороны.

– Чтобы обратиться к вам, мистер Холмс, мне бы пришлось придать огласке факты, а я уже объяснял, почему не хочу этого делать. К тому же… к тому же…

– Что?

– Существуют такие области, в которых бессильны даже самые проницательные и опытные сыщики.

– Вы хотите сказать, что в этом деле замешана мистика?

– Я этого не говорил.

– Не говорили, но думаете.

– После всего этого, мистер Холмс, мне стало известно о некоторых подробностях, которые не вписываются в рамки обычного.

– Например?

– Я узнал, что до того, как произошло несчастье, несколько человек видели на болотах какое-то существо, похожее на демона, преследующего род Баскервилей. Оно не может быть ни одним из известных науке животных. Все, кто его видел, в один голос утверждают, что это огромное, призрачное создание, светящееся в темноте. При виде него человек поневоле испытывает ужас. Я устроил перекрестный допрос свидетелей. Среди них были один селянин, весьма трезвых взглядов на жизнь, кузнец и фермер, который держит хозяйство на болотах. Все они слово в слово повторяют описание адского пса из легенды. Могу вас уверить, что во всей округе царит страх, никто не решается выходить ночью на болото.

– А сами-то вы, как человек, связанный с наукой, верите, что здесь замешаны сверхъестественные силы?

– Я уже и не знаю, во что верить.

Холмс пожал плечами.

– Что ж, – сказал он, – в таком случае я объявляю, что берусь за это дело. Я по мере сил борюсь со злом, но бросить вызов самому прародителю зла было бы, конечно, несколько самонадеянно. Однако вы ведь согласитесь, что следы на земле вполне материальны?

– Пес из легенды тоже был достаточно материален, чтобы вырвать у человека горло, но все же имел дьявольскую природу.

– Я вижу, вера в сверхъестественное крепко засела у вас в голове. Но скажите-ка, доктор Мортимер, если вы так воспринимаете это дело, почему вы обратились ко мне? Вы утверждаете, что смерть сэра Чарльза не поддается расследованию, и тут же просите меня сделать это.

– Об этом я вас не просил.

– В таком случае чем же я могу быть вам полезен?

– Посоветуйте, как мне поступить с сэром Генри Баскервилем, который приезжает на вокзал Ватерлоо… – доктор Мортимер посмотрел на часы, – ровно через час с четвертью.

– Это наследник?

– Да. После смерти сэра Чарльза мы навели справки. Оказалось, что его наследник занимается фермерством в Канаде. По дошедшим до нас сведениям, это весьма достойный молодой человек. Я говорю не как врач, а как доверенное лицо и душеприказчик сэра Чарльза.

– Если я правильно понял, других наследников нет?

– Ни одного. Кроме сэра Генри мы смогли проследить судьбу лишь еще одного родственника, Роджера Баскервиля. Это младший из трех братьев – сэр Чарльз был старшим. Средний брат умер совсем молодым, но успел оставить сына – этого самого Генри. Роджер считался паршивой овцой в их семействе. От своих предков он унаследовал упрямый и деспотичный характер и, как мне рассказывали, был как две капли воды похож на Хьюго Баскервиля, чей портрет хранится в семье. В Англии Роджер не ужился, сбежал в Центральную Америку, где и умер в 1876 году от желтой лихорадки. Генри – последний из Баскервилей. Через час пять минут мне нужно встретить его на вокзале Ватерлоо. Я получил телеграмму о том, что сегодня утром он прибыл в Саутгемптон. Итак, мистер Холмс, что же вы посоветуете?

– Почему бы ему не отправиться в дом, где жили его предки?

– Вам это кажется естественным, не правда ли? Но ведь все Баскервили, которые жили там, плохо кончили… Я почти уверен, что если бы сэр Чарльз перед смертью успел поговорить со мной на эту тему, он бы не разрешил мне привозить последнего представителя старинного рода и наследника огромного состояния в эту обитель смерти. Хотя, с другой стороны, нельзя отрицать, что приезд сэра Генри – единственная надежда на процветание всей нашей округи. Если Баскервиль-холл опустеет, все труды сэра Чарльза пойдут насмарку. Я очень боюсь, что могу оказаться под властью собственных интересов, поэтому-то и обращаюсь к вам за советом.

Холмс ненадолго задумался.

– Проще говоря, – сказал он, – вы считаете, что вмешательство темных сил делает Дартмур небезопасным для Баскервиля, верно?

– Могу ответить лишь более длинной словесной конструкцией: существуют определенные доказательства, свидетельствующие о том, что, возможно, это действительно так.

– Вот именно. Но согласитесь, если ваша сверхъестественная теория верна, темным силам так же легко причинить зло молодому человеку в Лондоне, как и в Девоншире. Ведь как-то нелепо было бы представлять себе дьявола, власть которого ограничивается какой-нибудь приходской ризницей.

– Если бы вам, мистер Холмс, пришлось самому столкнуться с подобными вещами, вы бы не рассуждали об этом так легкомысленно. Насколько я понимаю, вы полагаете, что молодому человеку находиться в Девоншире ничуть не опаснее, чем в Лондоне. Он приезжает через пятьдесят минут. Что мне делать?

– Возьмите кеб и вместе со своим спаниелем, который сейчас царапает когтями мою дверь, отправляйтесь на Ватерлоо встречать сэра Генри Баскервиля.

– А потом?

– Потом ничего ему не рассказывайте до тех пор, пока я не решу, что делать дальше.

– И сколько вам на это понадобится времени?

– Сутки. Завтра в десять часов, доктор Мортимер, я буду чрезвычайно рад снова видеть вас у себя, и мне бы очень помогло, если бы вы захватили с собой сэра Генри Баскервиля.

– Хорошо, мистер Холмс. – Мортимер записал на манжете напоминание о встрече и торопливо направился к лестнице, рассеянно посматривая по сторонам. Однако прежде чем он спустился, его остановил оклик Шерлока Холмса.

– Еще один вопрос, доктор Мортимер. Вы говорите, что несколько человек видели этого призрака на болотах до смерти сэра Чарльза Баскервиля?

– Да, трое.

– А после его кто-нибудь видел?

– Я не слышал об этом.

– Благодарю вас. Всего доброго.

Холмс уселся в кресло с удовлетворенным видом, возникавшим у него на лице всякий раз, когда ему приходилось сталкиваться с каким-нибудь необычным и интересным делом.

– Ухóдите, Ватсон?

– Да, если я вам не нужен.

– Нет-нет, мой дорогой друг, я ведь обращаюсь к вам за помощью, только когда дело доходит до непосредственных действий. Этот случай просто великолепен, даже в какой-то степени уникален. Когда будете проходить мимо магазина Брэдли, не могли бы вы попросить его прислать мне фунт самого крепкого табака? Благодарю вас. Было бы просто замечательно, если бы вы также нашли возможность не возвращаться до вечера. Потом мне было бы весьма любопытно сравнить ваши выводы по поводу этого интереснейшего дела со своими.

Я знал, как много значили для моего друга уединение и спокойствие, когда ему необходимо было сконцентрировать умственную энергию, чтобы обдумать мельчайшие детали показаний, придумать параллельные версии, все это сопоставить, взвесить и решить, что считать важным, а что – несущественным. Поэтому я провел весь день в клубе и на Бейкер-стрит вернулся только вечером. Было уже девять часов, когда я снова открыл дверь нашей гостиной.

Сначала мне показалось, что у нас был пожар – в комнате стоял такой густой дым, что свет лампы, стоящей на столе, был почти неразличим. К счастью, когда я вошел, мои страхи рассеялись, потому что в нос мне ударил такой резкий запах крепкого табака, что я даже закашлялся. Сквозь густую пелену я увидел Холмса, он сидел в своем любимом кресле с черной глиняной трубкой в зубах. Вокруг него были разбросаны несколько рулонов бумаги.

– Простудились, Ватсон? – спросил он.

– Нет. Это дым…

– Да, в комнате, должно быть, действительно довольно дымно, раз вы обратили на это внимание.

– Довольно дымно? Да здесь дышать нечем!

– Так откройте окно! Вы, я вижу, весь день провели в клубе.

– Господи, Холмс!

– Я прав?

– Да, но как…

Он рассмеялся, видя мое удивление.

– Ватсон, у вас такая естественная реакция, что мне доставляет удовольствие пробовать на вас свои скромные силы. Подумайте сами, джентльмен уходит из дому в дождливый день, когда все улицы в лужах и грязи, и возвращается вечером в совершенно чистой одежде, даже на шляпе и туфлях нет ни одного пятнышка. Следовательно, он провел весь день в каком-то одном месте. Закадычных друзей у него нет. Значит, где он был? Разве это не очевидно?

– Должен признать, достаточно очевидно.

– Мир полон очевидных истин, которых никто не замечает. А где, по-вашему, был я?

– Гм, наверное, тоже не выходили из комнаты.

– Наоборот, Ватсон. Я побывал в Девоншире.

– Мысленно?

– Разумеется. Мое тело оставалось в этом кресле и, как я погляжу, успело за время моего отсутствия выпить две большие кружки кофе и выкурить огромное количество табака. Когда вы ушли, я попросил принести мне из магазина Стамфорда военно-геодезическую карту этого района болот, и мой дух витал над этим местом весь день. Я позволил себе надеяться, что не заблужусь там.

– Карта, наверное, подробная.

– Очень, – он развернул один из рулонов и положил себе на колени. – Вот район, который нас интересует. Баскервиль-холл посередине.

– А вокруг него что, лес?

– Думаю, это Тисовая аллея, хотя название здесь не указано. Она проходит по этой линии, справа от нее, как видите, болото. Вот это небольшое скопление домов – деревушка Гримпен, где находится штаб-квартира нашего друга, доктора Мортимера. В радиусе пяти миль почти нет других домов. Вот Лафтер-холл, который упоминался в разговоре, а в этом доме, возможно, живет натуралист… Стэплтон, если я правильно запомнил его фамилию. Вот две фермы: Хай-тор и Фоулмайр. В четырнадцати милях отсюда – главное здание Принстаунской тюрьмы. Между этими разрозненными пунктами и вокруг них сплошное безжизненное торфяное болото. Вот, выходит, на какой сцене разыгралась трагедия, ко второму акту которой мы с вами можем иметь непосредственное отношение.

– Дикие места.

– Да, декорации подходящие. Если дьявол и впрямь вознамерился вмешаться в дела людей…

– Что же, и вы верите в сверхъестественное объяснение?

– Дьявол может иметь подручных из плоти и крови, разве не так? Для начала нам предстоит решить два вопроса. Первый – было ли вообще совершено преступление, и второй – что именно было совершено и как. Конечно же, если опасения доктора Мортимера верны и мы действительно имеем дело с силами, выходящими за пределы обычных законов природы, наше расследование не будет иметь смысла. Но прежде чем принять эту версию, мы обязаны проверить все остальные варианты. Если не возражаете, давайте закроем окно. Знаете, я считаю, что спертый воздух помогает концентрации мысли. Конечно, я не призываю лезть в сундук всякий раз, когда нужно хорошенько подумать, хотя именно такой логический вывод и напрашивается из моего тезиса. Ну а вы что, думали над этим делом?

– Да, я весь день думал.

– И к каким выводам пришли?

– Чрезвычайно запутанная история.

– Да, дело действительно из ряда вон выходящее. Хотя у нас есть некоторые отправные точки. Изменение характера следов, например. Вы можете это объяснить?

– Мортимер сказал, что сэр Чарльз часть пути по аллее прошел на цыпочках.

– Он всего лишь повторил то, что какой-то болван сказал во время следствия. Зачем Баскервилю могло понадобиться идти по аллее на цыпочках?

– Тогда как вы это объясняете?

– Сэр Чарльз бежал, Ватсон. Бежал сломя голову, спасая жизнь. Потом его сердце не выдержало, и он упал на землю лицом вниз.

– Отчего же он бежал?

– В этом-то и вопрос. Кое-что указывает на то, что он был напуган до полусмерти еще до того, как побежал.

– Что именно?

– Я склонен думать, что то, что его так напугало, приблизилось к нему со стороны болота. Если это действительно так, а это вероятнее всего, только человек, охваченный смертельным ужасом, мог бежать не к дому, а от него. Если принять во внимание показания цыгана, сэр Чарльз бежал с криками о помощи в том направлении, где помощи можно было ожидать меньше всего. Но опять же, кого он дожидался в ту ночь? И почему ждал на Тисовой аллее, а не в доме?

– Вы считаете, он кого-то ждал?

– Это же был немолодой человек, к тому же больной. Конечно, вполне возможно, что он просто вышел прогуляться перед сном, но на улице ведь было сыро и неприятно. Стал бы сэр Чарльз стоять на одном месте пять-десять минут, как по пеплу сигары определил доктор Мортимер, который, как оказалось, наделен более практическим складом ума, чем я предполагал?

– Но Баскервиль имел привычку выходить по вечерам.

– Не думаю, что он каждый вечер проводил у калитки столько времени. Наоборот, судя по рассказу, сэр Чарльз старался держаться подальше от болота. В ту ночь он кого-то ждал. На следующий день он должен был ехать в Лондон. Дело начинает вырисовываться, Ватсон. Появляется ясность. Вы не передадите мне скрипку? Давайте отложим дальнейшие размышления по этому делу до завтрашнего утра, когда будем иметь удовольствие встретиться с доктором Мортимером и сэром Генри Баскервилем.

Глава IV

Сэр Генри Баскервиль

На следующее утро мы встали рано. Позавтракав, мы с Холмсом, который уселся в халате в свое любимое кресло, стали дожидаться встречи. Наши клиенты не опоздали ни на секунду: как только часы пробили десять, в комнату вошел доктор Мортимер в сопровождении молодого баронета. Наследник рода Баскервилей оказался невысоким мужчиной лет тридцати, очень крепкого телосложения, с внимательными темными глазами. На грубо очерченном нагловатом лице его выделялись густые черные брови. Одет он был в рыжий твидовый костюм и, судя по характерному загару, привык проводить время на открытом воздухе, хотя спокойный взгляд и уверенная осанка выдавали в нем джентльмена.

– Сэр Генри Баскервиль, – представил его доктор Мортимер.

– Да, здравствуйте, джентльмены, – сказал сэр Генри. – И знаете, мистер Шерлок Холмс, если бы мой друг не пригласил меня к вам сегодня утром, я бы сам пришел. Я так понимаю, вы всякие загадки разгадываете, и утром передо мной как раз возникла одна задачка, которую сам я не возьмусь решать.

– Прошу вас, сэр Генри, присаживайтесь. Вы хотите сказать, что после прибытия в Лондон с вами произошло что-то необычное?

– В общем-то, ничего важного, мистер Холмс. Наверное, чья-то глупая шутка. Сегодня утром я получил вот это письмо, если его можно назвать письмом.

Он бросил на стол конверт, и мы все склонились над ним. Обычный серый конверт, адрес написан неровными печатными буквами: «Сэру Генри Баскервилю, гостиница “Нортумберленд”», в углу почтовый штемпель «Чаринг-кросс» и дата отправления – вчерашнее число.

– Кому было известно, что вы остановитесь в гостинице «Нортумберленд»? – спросил Холмс, впившись взглядом в нашего гостя.

– Это не могло быть известно никому, потому что мы с доктором Мортимером решили снять номер там, только когда встретились на вокзале.

– Значит, вы, доктор, остановились там и решили поселить гостя рядом с собой?

– Нет, я остановился у друга, – ответил доктор Мортимер. – Никто заранее не планировал ехать именно в эту гостиницу.

– Хм! Кого-то, видимо, очень интересуют ваши передвижения. – Из конверта Холмс извлек лист бумаги (половина обычной страницы, сложенная вчетверо) и развернул его на столе. На листе красовалось одно-единственное предложение, составленное из вырезанных из газет слов, приклеенных рядом в середине страницы: «Если вам дороги жизнь и рассудок, держитесь подальше от болот». Причем слово «болот» было написано от руки.

– Так что, мистер Холмс, – сказал сэр Генри Баскервиль, – может быть, вы мне объясните, что это за чертовщина и кого это так интересуют мои дела?

– Что вы скажете, доктор Мортимер? Согласитесь, здесь нет ничего сверхъестественного.

– Да, но, возможно, письмо было составлено кем-то, кто считает, что это дело имеет сверхъестественную природу.

– Какое дело?! – воскликнул сэр Генри. – Сдается мне, джентльмены, вам известно о моих делах гораздо больше, чем мне.

– Сэр Генри, я обещаю, что вы все узнаете еще до того, как выйдете из этой комнаты, – сказал Шерлок Холмс. – А пока, с вашего позволения, мы изучим этот интереснейший документ, который, скорее всего, был составлен и отослан вчера вечером. Ватсон, у вас есть вчерашняя «Таймс»?

– Да, там в углу лежит.

– Можно вас попросить… Будьте добры, откройте страницу с передовицей.

Я вручил Холмсу газету, и он быстро пробежал глазами по колонкам текста.

– Статья посвящена свободе торговли. Разрешите зачитать небольшой отрывок: «Может показаться, что отечественная торговля или та или иная отрасль индустрии будут только в выигрыше от повышения пошлины на ввоз импортных товаров, но рассудок подсказывает нам, что если подобный законопроект будет принят, в конечном итоге это приведет лишь к тому, что рыночная стоимость произведенных у нас и идущих на экспорт товаров упадет, денежные вливания в экономику страны уменьшатся, а в результате жизнь и благосостояние граждан только ухудшатся. Так и хочется сказать нашим уважаемым парламентариям: держитесь подальше от этого законопроекта! Как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад!» Что скажете, Ватсон? – Холмс прямо-таки засветился от удовольствия, даже радостно потер руки. – Весьма здравое рассуждение, не правда ли?

Доктор Мортимер не без профессионального интереса воззрился на Холмса, а сэр Генри Баскервиль, широко распахнув свои черные глаза, удивленно посмотрел на меня.

– Я мало что смыслю в экономике и всяких таких штуках, – проговорил он, – но мне кажется, мы немного отходим от темы.

– Наоборот, эта статья имеет самое непосредственное отношение к нашей теме, сэр Генри. Вот Ватсон знает о моих методах больше, чем вы, но, боюсь, он тоже не совсем понял всю важность этого абзаца.

– Должен признаться, не вижу никакой связи.

– Тем не менее, мой дорогой Ватсон, связь есть и самая непосредственная. Письмо, полученное вами сегодня, составлено из слов, которые упоминаются в этой статье. «Вам», «жизнь», «дорогá», «рассудок», «держитесь подальше от». Разве вы этого не заметили?

– Разрази меня гром, ну конечно же! Ну вы даете, мистер Холмс! – изумился сэр Генри.

– Чтобы развеять последние сомнения, обратите внимание на слова «держитесь подальше от», они вырезаны все вместе из одной строки.

– Да… действительно!

– Да уж, мистер Холмс, это превосходит все мои ожидания, – ошеломленно сказал доктор Мортимер, глядя на моего друга. – Конечно, всякому ясно, что слова были вырезаны из газеты, но чтобы вот так запросто определить из какой, да еще и указать на саму статью!.. Воистину, это просто поразительно. Как вам это удалось?

– Скажите, доктор, вы можете отличить череп негра от черепа эскимоса?

– Разумеется.

– А как?

– О, это моя излюбленная тема. Отличия совершенно очевидны. Надбровные дуги, овал лица, форма верхней челюсти…

– А это моя излюбленная тема, и для меня легкий и свободный боргес[9] «Таймс» так же отличается от слепого шрифта какой-нибудь дешевой вечерки, как для вас череп негра отличается от черепа эскимоса. Умение различать шрифты относится к азам криминалистической науки, хотя, признаюсь, когда-то, во времена ранней юности, я один раз перепутал «Лидс меркьюри» и «Вестерн морнинг ньюс». Но передовицу «Таймс» ни с чем нельзя спутать. Для меня было совершенно очевидно, что слова взяты именно оттуда. И поскольку это было сделано вчера, вероятнее всего, слова эти следовало искать во вчерашнем номере.

– То есть вы хотите сказать, – вставил сэр Генри Баскервиль, – что кто-то вырезал из газеты ножницами…

– Маникюрными ножницами, – уточнил Холмс. – Видите, тому, кто составлял письмо, пришлось сделать два надреза, чтобы вырезать «держитесь подальше от», следовательно, у ножниц были очень короткие лезвия.

– Да-да. Значит, кто-то вырезал маникюрными ножницами слова и наклеил их…

– Столярным клеем…

– …столярным клеем на лист бумаги. Но хотелось бы знать, почему слово «болот» написано от руки?

– Потому что ему не удалось найти этого слова в газете. Все остальные слова простые, их почти наверняка можно отыскать в любом номере газеты. Слово «болот» встречается не так часто.

– Действительно, похоже на правду. А еще что-нибудь вы можете определить по этому письму, мистер Холмс?

– Кое-что еще добавить можно, хотя составитель послания сделал все, чтобы не оставить никаких зацепок. Адрес, как видите, написан не очень ровными печатными буквами. Но поскольку «Таймс» – газета, которую читают люди образованные, можно сделать вывод, что послание составлено образованным человеком, который хочет выдать себя за необразованного. Тот факт, что он изменил почерк, говорит о том, что либо вам знаком его почерк, либо есть вероятность, что вы столкнетесь с ним в будущем. К тому же видите, слова наклеены неровно, некоторые – намного выше остальных. Слово «жизнь», например, совсем в сторону съехало. Это может указывать либо на неаккуратность автора, либо на то, что работа делалась в спешке или большом волнении. Я больше склоняюсь ко второму варианту, поскольку нельзя предположить, что в таком важном деле человек опустился бы до подобной неаккуратности. Если предположить, что он действительно спешил, возникает другой интересный вопрос: почему же он так спешил, ведь любое письмо, отправленное до наступления утра, попало бы в руки сэра Генри прежде, чем он ушел бы из гостиницы? Может быть, составитель послания боялся, что ему помешают? Если да, то кто?

– Об этом мы можем только гадать, – сказал доктор Мортимер.

– Лучше сказать, мы можем сопоставить все возможные варианты ответов, чтобы выбрать наиболее вероятный. Это научное применение фантазии, хотя любые догадки тоже строятся не на пустом месте. Несомненно, вы посчитаете это догадкой, но я почти уверен, что адрес на конверте был написан в гостиничном номере.

– Об этом-то как вы могли узнать?

– Если внимательно присмотреться, видно, что автору неудобно было писать этим пером и этими чернилами. Пока он писал короткий адрес, перо успело три раза высохнуть, два раза «поплыть», причем в одном слове. Следовательно, чернильница была почти пуста. Свои перо и чернильницу редко доводят до подобного состояния, ну а такое сочетание – просто редкий случай. Когда под рукой нет ничего другого, приходится пользоваться гостиничными принадлежностями. И я почти уверен, что если бы мы смогли обследовать содержимое урн всех гостиниц в Чаринг-кроссе, мы бы нашли там изрезанную страницу «Таймс», что вывело бы нас прямо на отправителя сего послания. Секундочку, секундочку! А это что такое?

Шерлок Холмс поднес лист бумаги, на котором были наклеены слова, прямо к глазам.

– Что?

– Нет, ничего. – Он бросил лист на стол. – Обычная бумага, даже без водяных знаков. Похоже, мы уже выудили из этого письма все, что можно было. Теперь скажите, сэр Генри, с вами в Лондоне больше не происходило ничего необычного?

– Как будто нет, мистер Холмс. Ничего такого.

– Вы не заметили, чтобы за вами кто-то наблюдал или следил?

– Такое впечатление, будто я попал на страницы какого-то бульварного романа, – обиделся наш гость. – С чего бы это кому-то пришло в голову следить за мной?

– Сейчас мы вам все объясним. Но вам точно нечего добавить?

– Это зависит от того, что вы считаете заслуживающим внимания.

– Все, что хоть как-то выходит за рамки обычной, повседневной жизни.

Сэр Генри заулыбался.

– Я пока еще мало что знаю о жизни в Англии, я-то почти всю жизнь прожил в Штатах и Канаде, но, надеюсь, потерянные башмаки не вписываются у вас в рамки обычной, повседневной жизни.

– У вас пропали башмаки?

– Один башмак.

– Дорогой сэр Генри, – воскликнул тут доктор Мортимер, – да вы просто сами куда-то засунули его! Вернетесь в гостиницу – отыщется ваша пропажа. Зачем отвлекать внимание мистера Холмса такими пустяками?

– Но он же сам попросил рассказать про любые мелочи.

– Совершенно верно, – сказал Холмс, – какими бы несущественными или глупыми они ни казались. Так вы говорите, у вас пропал башмак?

– Ну, в общем, да, я не могу найти его. Вчера вечером я выставил свои башмаки за дверь, а сегодня утром там остался только один. От парня, который их чистит, я никаких объяснений не добился. Хуже всего то, что я и купил-то их только вчера на Стрэнде[10]. Представляете, я их даже ни разу не надел.

– Если вы ни разу их не надевали, зачем же вы выставили их за дверь?

– Вы понимаете, они были песочного цвета и к тому же нелакированные. Поэтому я их и выставил.

– Выходит, вы, прибыв вчера в Лондон, первым делом пошли покупать себе обувь?

– Да, я прошелся по магазинам. Доктор Мортимер не отходил от меня ни на шаг. Знаете, раз уж меня там будут принимать за важную персону, мне и одеваться придется соответствующим образом. Может быть, конечно, у себя на Западе я слишком привык вести себя по-простому… Надо же, отдать за ботинки шесть долларов и даже ни разу не успеть их надеть!

– Не думаю, что кому-то нужен один ботинок, – сказал Шерлок Холмс. – Я согласен с доктором Мортимером, скоро ваш пропавший башмак отыщется.

– Ну ладно, джентльмены, – решительно сменил тему баронет. – Я уже, похоже, достаточно понарассказал. Теперь пора и вам выполнить свое обещание. Я хочу знать, что меня ожидает.

– Весьма обоснованное желание, – согласно кивнул Холмс. – Доктор Мортимер, мне кажется, лучше всего будет, если вы изложите сэру Генри суть дела в тех же словах, что и нам вчера утром.

Наш ученый друг извлек из кармана свои бумаги и повторил вчерашний рассказ. Сэр Генри Баскервиль слушал его с необыкновенным вниманием, время от времени удивленно вскрикивая.

– Что ж, похоже, наследство мне досталось вместе с родовым проклятием, – невесело сказал он, дослушав до конца длинный рассказ. – Конечно, легенды о собаке мне рассказывали еще с детских лет, в нашей семье это была любимая тема, но раньше я никогда не относился к этому серьезно. Однако теперь, когда умер дядя… У меня ум за разум заходит, я пока ничего не могу понять. Вы, я вижу, тоже еще не решили, кому поручить это дело, полиции или Церкви.

– Именно.

– А тут еще это письмо из гостиницы. Тоже, видно, не случайное совпадение.

– Да, похоже, о том, что творится на болотах, кому-то известно намного больше, чем нам, – кивнул доктор Мортимер.

– Кроме того, – вставил Холмс, – этот человек не желает вам зла, раз предостерегает от опасности.

– Или наоборот, хочет отпугнуть меня для достижения каких-то своих целей.

– Конечно, может быть и так. Знаете, доктор Мортимер, я вам очень признателен за столь необычное дело, в котором существует несколько совершенно равноправных и интересных вариантов решения. Однако сейчас нам необходимо подумать, разумно ли вам, сэр Генри, ехать в Баскервиль-холл.

– А почему нет?

– Там может быть небезопасно.

– Кого же мне бояться, чудовища из семейного предания или человека?

– Это нам и предстоит выяснить.

– Что бы это ни было, я уже твердо решил. Ни дьявол, ни человек не заставит меня отказаться от намерения поселиться в доме своих предков. Это мое последнее слово. – Лицо сэра Генри вспыхнуло, черные брови решительно сошлись на переносице. Мы увидели, что суровый нрав, которым отличались предки Баскервиля, в полной мере передался и последнему представителю этого древнего рода. – А пока, – продолжил баронет, – мне нужно время, чтобы обдумать все, что вы мне тут рассказали. Все это слишком сложно, чтобы взять и вот так сходу во всем разобраться. Я бы хотел часок побыть один. Мистер Холмс, уже половина двенадцатого, я, пожалуй, пойду к себе в гостиницу. Надеюсь, вы с вашим другом, доктором Ватсоном, присоединитесь к нам за обедом в два часа? Тогда я смогу вам лучше описать свои чувства.

– Вам это удобно, Ватсон?

– Вполне.

– В таком случае ждите нас. Вызвать вам кеб?

– Не стоит, я с удовольствием пройдусь пешком, наш разговор меня взволновал.

– Я с удовольствием прогуляюсь с вами, – сказал Мортимер.

– Решено, значит, встречаемся в два часа. Au revoir[11] и всего доброго!

Как только наши посетители спустились по лестнице и за ними захлопнулась дверь, Холмс из ленивого мечтателя превратился в человека действия.

– Ваша шляпа и туфли, Ватсон, скорее! Нельзя терять ни секунды! – Он бросился в свою комнату. Чтобы переодеться из халата в сюртук, ему понадобилось лишь несколько мгновений.

Мы вместе промчались по лестнице вниз и выскочили на улицу. Доктор Мортимер и Баскервиль успели отойти ярдов на двести, но еще не скрылись из виду. Они шли по направлению к Оксфорд-стрит.

– Мне догнать их и остановить?

– Ни в коем случае, дорогой Ватсон. Меня совершенно устраивает ваша компания, если, конечно, вы согласны терпеть меня. Наши друзья поступили мудро, решив пройтись. Сейчас замечательное утро для прогулок.

Холмс ускорил шаг, и вскоре расстояние между нами и нашими посетителями сократилось вдвое. Продолжая держаться в ста футах, мы проследовали за ними на Оксфорд-стрит, а оттуда – на Риджент-стрит. Один раз наши друзья остановились у витрины одного из магазинов, Холмс сделал то же самое, но через секунду я услышал, как он негромко и удовлетворенно вскрикнул. Проследив за его взглядом, я понял, что он смотрел на двухколесный экипаж, стоявший на противоположной стороне улицы. Человек, сидевший в нем, велел кучеру снова трогать, и одноколка медленно покатилась.

– Это он, Ватсон! Скорее! Попытаемся хотя бы рассмотреть его.

В боковом окне кеба я успел заметить кустистую черную бороду и устремленные на нас пронзительные глаза, но в следующую секунду створка окна захлопнулась, пассажир что-то крикнул извозчику, кеб рванулся с места и понесся по Риджент-стрит. Холмс хищно оглянулся по сторонам, но рядом свободного кеба не оказалось. Тогда мой друг рванулся прямо в гущу уличного движения и бросился в погоню, но время было упущено, да и кеб уже скрылся из виду.

– Ну надо же! – расстроенно воскликнул Холмс, пробившись через нескончаемый поток движущегося транспорта обратно на тротуар. – Вот ведь не повезло! Да и я хорош! Эх, Ватсон, Ватсон, если вы искренний человек, то должны и про это упомянуть в своих записках.

– Кто это был?

– Понятия не имею.

– Тайный соглядатай?

– У нас есть все основания подозревать, что за Баскервилем следят с той секунды, как он сошел с поезда в Лондоне. Иначе как бы им удалось так быстро узнать о гостинице «Нортумберленд»? Если за ним установили слежку в первый же день, наверняка будут следить и во второй. Возможно, вы заметили, что, пока доктор Мортимер читал легенду, я дважды подходил к окну.

– Да, я обратил на это внимание.

– Я надеялся увидеть на улице каких-нибудь праздношатающихся личностей. Никого, правда, так и не заметил. Мы имеем дело с умным человеком, Ватсон. И хоть я пока не решил, как к нему относиться, как к союзнику или как к противнику, надо признать, что действует он с прямо-таки дьявольской ловкостью. Когда наши друзья вышли на улицу, я бросился за ними, потому что надеялся заметить их невидимого преследователя. Но он оказался настолько хитер, что не стал доверять своим ногам, а нанял кеб, чтобы иметь возможность не только следить за ними, но и при необходимости скрыться. Кроме того, это давало ему возможность не упустить сэра Генри и Мортимера, если бы они тоже решили взять кеб. В его плане есть только один минус.

– Его видел кебмен.

– Именно.

– Как жаль, что мы не посмотрели на номер!

– Дорогой Ватсон, я, конечно, показал себя сейчас не с самой лучшей стороны, но неужели вы думаете, что я мог не запомнить номер кеба? Две тысячи семьсот четыре. Только по моей вине нам это мало что даст.

– Холмс, перестаньте себя корить. Ведь вы сделали все, что могли.

– Заметив кеб, мне нужно было тут же отвернуться и пойти в другую сторону. Так у меня появилась бы возможность взять другой кеб и проследить за нашим незнакомцем с безопасного расстояния. Или, что было бы еще лучше, отправиться к гостинице «Нортумберленд» и ждать там. Когда он довел бы Баскервиля до гостиницы, мы бы воспользовались его же методом и узнали, где обитает он. К сожалению, я так увлекся, что допустил одну непростительную оплошность, которой этот человек тут же воспользовался. В результате мы не только упустили его, но и выдали себя с головой. Удивительно, как он успел так быстро среагировать?

Беседуя, мы медленно шли по Риджент-стрит, хотя доктор Мортимер и его спутник уже давно затерялись в толпе.

– Нет смысла следовать за ними, – сказал Холмс. – Тень оторвалась и уже не вернется. Давайте разберемся, какие у нас на руках карты, и решим, как правильнее сыграть. Вы рассмотрели лицо человека в кебе?

– Успел заметить только бороду.

– Я тоже… Поэтому борода, скорее всего, фальшивая. Умному человеку в таком тонком деле борода может понадобиться только для одного – для маскировки. Давайте зайдем, Ватсон.

Холмс завернул в одно из посыльных агентств. Управляющий встретил нас на удивление радушно.

– А, Вилсон, вижу, вы не забыли то небольшое дело, в котором я вам помог, – сказал Шерлок Холмс.

– Что вы, сэр, как можно! Вы же спасли не только мое имя, но, может, даже и жизнь.

– Дружище, вы преувеличиваете. Вилсон, мне помнится, у вас служил один весьма расторопный мальчишка, Картрайт его фамилия, он еще немного помогал в расследовании.

– Да, сэр, он и сейчас у меня работает.

– Не могли бы вы его позвать? Спасибо. И разменяйте мне, пожалуйста, пять фунтов мелочью.

Картрайт оказался пареньком лет четырнадцати с открытым лицом и внимательным взглядом. Он встал перед нами, с благоговением взирая на знаменитого сыщика.

– Дайте, пожалуйста, указатель гостиниц, – попросил Холмс. – Благодарю вас! Картрайт, вот названия двадцати трех гостиниц. Все они находятся в непосредственной близости к Чаринг-кросс. Видите?

– Да, сэр.

– Вы по очереди обойдете их.

– Да, сэр.

– В каждой гостинице первым делом дадите швейцару по одному шиллингу. Вот вам двадцать три шиллинга.

– Да, сэр.

– Швейцарам будете говорить, что вам нужно осмотреть вчерашние урны для бумаг. Объясните это тем, что одна важная телеграмма была доставлена не по назначению и вам поручено ее найти. Все понятно?

– Да, сэр.

– На самом деле вы будете искать разворот «Таймс» с несколькими строчками, вырезанными ножницами. Вот этот номер. Вот эта страница. Запомнили? Узнаете нужную газету?

– Да, сэр.

– Швейцары наверняка позовут портье, им вы тоже дадите по шиллингу. Вот вам еще двадцать три шиллинга. Наверное, в двадцати случаях из двадцати трех окажется, что вчерашний мусор уже выбросили или сожгли. В остальных трех вам покажут кучу бумаг. Интересующая нас страница «Таймс» может оказаться среди них. Конечно, шансы невелики, но будем надеяться на везение. Вот вам еще десять шиллингов на всякий случай. Вечером телеграфируйте мне на Бейкер-стрит о результатах. Ну что же, Ватсон, теперь нам остается только справиться о кебе номер две тысячи семьсот четыре. Но до обеда с Баскервилем у нас еще есть время, чтобы зайти в одну из картинных галерей на Бонд-стрит.

Глава V

Три оборванные нити

Шерлок Холмс обладал воистину удивительной способностью полностью переключать мысли с одной темы на другую. В течение следующих двух часов загадочное дело было забыто и мой друг погрузился в созерцание картин современных бельгийских художников. По дороге из галереи до гостиницы «Нортумберленд» он говорил только об искусстве, о котором, впрочем, имел самые зачаточные представления.

– Сэр Генри Баскервиль ожидает вас наверху, – сообщил нам администратор, когда мы вошли в гостиницу. – Он попросил сразу же провести вас к нему, как только вы придете.

– Вы не возражаете, если я загляну в ваш журнал? – спросил Холмс.

– Конечно, прошу вас.

По записям в журнале выходило, что после Баскервиля в гостинице поселились еще двое. Первый – Теофил Джонсон из Ньюкасла, вместе с семьей, вторая – миссис Олдмор со служанкой из Хай-лодж, Элтон.

– Я, похоже, знаю этого Джонсона, – обратился Холмс к портье. – Это адвокат, седой такой и слегка прихрамывает, верно?

– Нет, сэр, этот мистер Джонсон – владелец угольной шахты, очень энергичный человек, не старше вас.

– Вы уверены, что он не адвокат?

– Абсолютно, сэр. Он уже много лет останавливается в нашей гостинице, весь персонал его очень хорошо знает.

– Ладно, а миссис Олдмор? Мне и ее имя кажется знакомым. Простите меня за любопытство, но вы же знаете, как часто, вспоминая одного друга, наталкиваешься на другого.

– Сэр, миссис Олдмор – инвалид. Ее муж когда-то был мэром Глостера. Она тоже наш постоянный клиент.

– Спасибо. Боюсь, что с ней я не знаком.

– Благодаря этим расспросам мы добыли очень важные сведения, – шепотом пояснил мне Холмс, когда мы отправились наверх. – Теперь мы точно знаем, что люди, которые следят за нашим другом, не остановились в этой гостинице. То есть, несмотря на такое внимание к его особе, они очень заинтересованы в том, чтобы сэр Генри их не видел. Этот факт говорит о многом.

– О чем же он говорит?

– Это означает, что… О дружище, что с вами?

Поднявшись по лестнице, мы лицом к лицу столкнулись с самим сэром Генри Баскервилем. Он сжимал в руке старый пыльный башмак и был прямо-таки взбешен. От гнева баронет даже не мог четко произносить слова. Когда ему удалось взять себя в руки, он заговорил с явным западным акцентом, которого мы утром у него не заметили.

– В этом отеле меня, похоже, за дурачка держат! – негодовал сэр Генри. – Они у меня еще поймут, что связались не с тем человеком! Черт возьми, если этот парень не найдет мой башмак, я устрою им неприятности! У меня тоже есть чувство юмора, мистер Холмс, но это уже переходит все границы.

– Вы до сих пор не нашли башмак?

– Да, сэр, но не сомневайтесь, уж я-то его найду!

– Но вы же говорили, что это был новый светло-коричневый башмак.

– Так и есть. А теперь вот старый черный.

– Как? Не хотите же вы сказать, что…

– Вот именно! Это я и хочу сказать. Всего у меня было три пары башмаков: новые светло-коричневые, старые черные и вот эти лакированные, которые сейчас на мне. Вчера у меня стянули светло-коричневый башмак, а сегодня черный! Дошло до вас? Что ты глаза вылупил, говори, нашли?

Рядом с нами появился взволнованный коридорный, немец.

– Нет, сэр! Я уже у всех спросил, но никто его не видел.

– Значит так, или вы до вечера найдете мой башмак, или я иду к управляющему и сообщаю ему, что съезжаю из этого отеля.

– Башмак найдется, сэр… Обещаю, если вы немного потерпите, мы его обязательно отыщем.

– Ну, смотрите! Я не допущу, чтобы в вашем воровском притоне у меня еще что-нибудь пропало. Мистер Холмс, вы, конечно, извините, что я беспокою вас по таким пустякам…

– Я не считаю, что это такой уж пустяк.

– Вы думаете, это серьезно?

– Вы-то сами как объясняете то, что с вами произошло?

– Я не задумывался… Ничего более странного и загадочного со мной еще не случалось.

– Скорее загадочного.

– А сами вы можете все это как-то объяснить?

– Пока еще я не готов сказать, что разобрался во всем. Ваш случай очень непростой, сэр Генри. Учитывая смерть вашего дяди, это, пожалуй, самое запутанное из всех пяти сотен серьезных дел, которые мне приходилось расследовать за свою карьеру. К счастью, у меня в руках есть несколько нитей, и одна из них, вероятнее всего, приведет нас к истине. Конечно, может статься, что, ухватившись за неверную нить, мы потеряем время, но рано или поздно мы обязательно доберемся до правды.

Затем последовал приятный легкий обед, за время которого о деле, объединившем нас, не было сказано ни слова. Только в гостиной, куда мы переместились впоследствии, Холмс справился у Баскервиля о его дальнейших планах.

– Я собираюсь ехать в Баскервиль-холл.

– И когда?

– В конце недели.

– В общем, – сказал Холмс, – я считаю, что вы приняли весьма разумное решение. У меня есть убедительные доказательства того, что в Лондоне за вами следят. В этом огромном городе с несколькими миллионами жителей трудно определить, кто эти люди и каковы их цели. Если они намерены причинить вам зло, мы бессильны помешать им. Доктор Мортимер, вы не заметили, что сегодня утром, когда вы вышли из моего дома, за вами следили?

– Следили? Кто? – изумился доктор Мортимер.

– К сожалению, этого-то я и не могу вам сказать. Есть ли среди ваших соседей или знакомых в Дартмуре кто-нибудь с черной густой бородой?

– Нет… хотя постойте… Ну да, есть. Бэрримор, дворецкий сэра Чарльза. У него густая черная борода.

– Ха! Где сейчас Бэрримор?

– В Холле, следит за хозяйством.

– Нам необходимо проверить, действительно ли он там или находится сейчас в Лондоне.

– Как же вы собираетесь это сделать?

– Дайте мне телеграфный бланк. «Все ли готово к приезду сэра Генри?» Этого будет достаточно. Адрес: «Баскервиль-холл, мистеру Бэрримору». Где у вас ближайший телеграф? В Гримпене. Прекрасно. Мы пошлем еще одну телеграмму начальнику телеграфа с указанием вручить первую телеграмму мистеру Бэрримору лично в руки или, если его не окажется на месте, вернуть ее сэру Генри Баскервилю в гостиницу «Нортумберленд». Таким образом, уже этим вечером мы будем знать, находится Бэрримор на своем рабочем месте в Девоншире или нет.

– Да, ловко придумано, – согласился Баскервиль. – Кстати, доктор Мортимер, а что вообще за человек этот Бэрримор?

– Это сын предыдущего дворецкого, который уже умер. Четыре поколения его предков служили в Холле. Насколько мне известно, Бэрримор и его жена – вполне уважаемые в нашей округе люди.

– Да, но в то же время пока в Баскервиль-холле нет хозяина, они живут одни в прекрасном доме, при этом ничего не делая, – задумчиво сказал сэр Генри.

– Верно.

– Скажите, Бэрримору и его супруге что-нибудь положено по завещанию сэра Чарльза? – спросил Холмс.

– По пятьсот фунтов каждому.

– Вот как! И они об этом знали?

– Да, сэр Чарльз любил говорить о том, как будет выполняться его последняя воля.

– Чрезвычайно интересно.

– Надеюсь, – смутился доктор Мортимер, – вы не станете подозревать каждого, кому сэр Чарльз что-то оставил в наследство. Мне он тоже завещал тысячу фунтов.

– В самом деле? А кому еще?

– Небольшие суммы были завещаны многим людям и благотворительным организациям. Но основной капитал полностью перешел сэру Генри.

– Какова же общая сумма?

– Семьсот сорок тысяч фунтов.

Холмс удивленно вскинул брови.

– Я и не подозревал, что в этом деле замешана такая огромная сумма! – воскликнул он.

– Все знали, что сэр Чарльз богат, но об истинном размере его состояния стало известно, только когда мы получили возможность изучить его ценные бумаги. Общая стоимость его имущества – почти миллион.

– Черт побери, да при такой ставке кто угодно пойдет на риск! Еще один вопрос, доктор Мортимер. Если предположить, что что-нибудь случится с нашим другом, – прошу меня простить, сэр Генри, – кому перейдет имущество?

– Поскольку Роджер Баскервиль, младший брат сэра Чарльза, умер холостяком, все перейдет семейству Десмондов, это дальние родственники Баскервилей. Старый Джеймс Десмонд живет в Вестморленде, он священник.

– Благодарю вас. Это очень важно. Вам приходилось когда-нибудь встречаться с мистером Джеймсом Десмондом?

– Да, он как-то приезжал к сэру Чарльзу. По виду это благообразный старец. Помню, он даже отказался от денег, которые ему предлагал сэр Чарльз, хотя тот очень настаивал.

– И этот скромный человек унаследовал бы имущество сэра Чарльза?

– Да, потому что по степени родства он – ближайший родственник. Кроме того, к нему перешли бы и деньги сэра Чарльза, если, конечно, они не были бы отписаны кому-нибудь другому их нынешним владельцем, сэром Генри, который имеет полное право распоряжаться ими по своему усмотрению.

– А вы, сэр Генри, уже составили завещание?

– Нет, мистер Холмс. У меня пока не было времени, я ведь только вчера узнал, что к чему. В любом случае, насколько я понимаю, деньги переходят к наследнику вместе с титулом и имуществом. Это идея моего бедного дядюшки. Как же новому владельцу поместья возрождать былую славу рода Баскервилей, если у него не будет достаточно денег на содержание родового гнезда? Дом, земля и доллары должны быть неразлучны.

– Совершенно верно. Что ж, сэр Генри, я полностью поддерживаю вас в решении как можно скорее ехать в Девоншир. Но есть одно условие, которое вы обязательно должны выполнить. Вам ни в коем случае нельзя ехать одному.

– Но доктор Мортимер возвращается вместе со мной.

– У доктора Мортимера есть пациенты, к тому же его дом находится в нескольких милях от Баскервиль-холла. При всем желании он не сможет помочь вам, если что-нибудь случится. Нет, сэр Генри, вы должны ехать с надежным человеком, который всегда будет находиться рядом с вами.

– А вы сами не могли бы поехать, мистер Холмс?

– Если дело зайдет слишком далеко, я, конечно, найду возможность вырваться, но вы же понимаете, что при том количестве клиентов, которые обращаются ко мне за консультацией, я не могу себе позволить уехать из Лондона на неопределенное время. Сейчас, например, одному из самых известных имен Англии угрожает шантажист, и только я могу предотвратить ужасный скандал. Видите, я просто не имею права ехать с вами в Дартмур.

– Тогда кого же вы посоветуете?

Холмс положил руку мне на плечо.

– Если мой друг не будет против, лучшего спутника в трудную минуту, чем Ватсон, вам не найти. Уж кому, как не мне, это знать.

Это предложение свалилось на меня как снег на голову. Я не успел и глазом моргнуть, а Баскервиль уже тряс мою руку.

– Доктор Ватсон, я вам так благодарен! – обрадовался он. – Конечно же, ведь об этом деле вам известно не меньше, чем мне самому. Если вы отправитесь в Баскервиль-холл и поживете там какое-то время со мной, поверьте, уж я этого не забуду!

Меня всегда тянуло к приключениям, и, честно говоря, мне было очень приятно слышать слова Холмса и видеть столь искреннюю радость баронета. Поэтому я согласился.

– Я с удовольствием поеду с вами, – сказал я. – Все равно мне сейчас нечем заняться.

– А мне вы будете посылать подробные отчеты, – сказал Холмс. – Когда наступит развязка, а это непременно случится, я дам вам указания, как поступить. К субботе успеете собраться, сэр Генри?

– Если это устроит доктора Ватсона.

– Разумеется.

– Тогда, если от меня не поступит других указаний, встречаемся в субботу в десять тридцать на вокзале Паддингтон.

Мы уже поднялись, чтобы уходить, как вдруг Баскервиль, радостно вскрикнув, нырнул в угол комнаты и извлек из-под шкафа светло-коричневый башмак.

– Смотрите-ка! – воскликнул он. – Мой пропавший башмак!

– Если бы все наши трудности решались так же просто, – обронил Холмс.

– Подождите, как же так? – растерялся доктор Мортимер. – Я утром сам осматривал эту комнату.

– И я тоже, – произнес Баскервиль. – Каждый дюйм.

– Я уверен, что тогда этого башмака здесь не было.

– Выходит, это коридорный сунул его туда, пока мы обедали.

Немца тут же пригласили в номер, но он клялся, что ничего об этом не знает. Расспросы остальных служащих гостиницы также ничего не дали. Пришлось это происшествие причислить к списку тех необъяснимых явлений, которые постоянно происходили вокруг нас. Даже если не брать во внимание загадочную смерть сэра Чарльза, в течение каких-то двух дней мы стали свидетелями целого ряда таинственных происшествий: письмо, составленное из вырезанных из газеты слов, чернобородый соглядатай в двухколесном экипаже, исчезновение сначала нового светло-коричневого ботинка, а затем старого черного.

Пока мы возвращались в кебе домой на Бейкер-стрит, Холмс не произнес ни слова. Видя его сдвинутые брови и сосредоточенное выражение лица, я понимал, что в ту минуту его разум напряженно пытался составить некую схему, в которую уложились бы все эти странные и на первый взгляд никак не связанные между собой события. Остаток дня до самого вечера Холмс молчал, курил и думал.

Перед самым ужином принесли две телеграммы. В первой говорилось: «Только что пришло подтверждение, что Бэрримор в Холле. БАСКЕРВИЛЬ».

«Обошел все двадцать три гостиницы, к сожалению, изрезанной страницы «Таймс» не обнаружил. КАРТРАЙТ», – сообщалось во второй.

– Две нити оборвались, Ватсон. Нет более увлекательного дела, чем то, в котором все складывается против тебя. Придется потрудиться, чтобы выйти на новый след.

– Остался кебмен, который возил чернобородого…

– Да-да. Я уже послал телеграфный запрос в их агентство, мне должны сообщить его имя и адрес. Не удивлюсь, если это пришел ответ.

Звонок в дверь принес нечто большее, чем простой ответ на запрос, поскольку в следующую секунду порог гостиной перешагнул грубоватого вида мужчина, очевидно, кебмен собственной персоной.

– Начальник сказал мне, что по этому адресу какой-то господин интересуется номером две тысячи семьсот четыре, – громко заговорил он. – Я уже семь лет вожу людей, и до сих пор на меня не было ни одной жалобы. Я специально сам пришел, чтобы узнать, что вы имеете против меня.

– Что вы, уважаемый, я против вас совершенно ничего не имею! – воскликнул Холмс. – Наоборот, я готов заплатить вам полсоверена, если вы четко ответите на мои вопросы.

– Что ж, сегодня, похоже, мне везет, – усмехнулся кебмен. – Что вы хотите узнать, сэр?

– Во-первых, ваше имя и адрес, на тот случай, если мне понадобится снова вас найти.

– Джон Клейтон, третий дом на Тарпи-стрит в Бароу. Работаю на кебе из «Шипли-ярд», это рядом с вокзалом Ватерлоо.

Шерлок Холмс записал сведения.

– А теперь, Клейтон, расскажите про пассажира, сегодня в десять утра наблюдавшего за этим домом, а потом следившего за двумя джентльменами, которые отсюда вышли и пошли по Риджент-стрит.

Извозчик несколько удивился и смутился.

– Что ж мне вам рассказывать, коли вы и так все знаете не хуже моего, – сказал он. – Вообще-то тот джентльмен сказал, что он сыщик, и велел никому про него не рассказывать.

– Друг мой, это очень серьезное дело, и у вас могут быть очень большие неприятности, если вы попытаетесь что-либо утаить от меня. Говорите, пассажир назвался сыщиком?

– Да.

– Когда он вам об этом сказал?

– Когда вылезал из моего экипажа.

– Он сказал что-нибудь еще?

– Он назвал свое имя.

Холмс бросил на меня довольный взгляд.

– Назвал имя! Весьма опрометчиво с его стороны. И как же его зовут?

– Его зовут Шерлок Холмс, – сказал кебмен.

Никогда еще я не видел своего друга таким удивленным. Ответ Джона Клейтона прямо-таки сразил Холмса наповал, но уже через пару секунд он от души рассмеялся.

– Превосходно, Ватсон… Это настоящий талант, – отдышавшись, сказал он. – Чувствую, этот противник не уступает мне ни в быстроте, ни в сообразительности. Должен признать, этот раунд за ним. Так вы говорите, его зовут Шерлок Холмс?

– Да сэр, это имя назвал тот джентльмен.

– Просто замечательно! Расскажите, где вы взяли этого пассажира и что было потом.

– В половине десятого тот господин остановил меня на Трафальгарской площади. Сказал, что он сыщик, и пообещал две гинеи, если я буду целый день делать то, что он велит, и не стану задавать вопросов. Я, само собой, с радостью согласился. Сначала я привез его к гостинице «Нортумберленд». Там мы дождались, пока из нее выйдут два джентльмена и возьмут кеб. Потом – поехали за ними и остановились где-то неподалеку отсюда.

– Рядом с этим домом? – уточнил Холмс.

– Точно я не скажу, но мой пассажир, должно быть, знает лучше. В общем, остановились мы где-то тут и прождали полтора часа. Потом мимо нас прошли те же двое джентльменов. Они проследовали по Бейкер-стрит, потом вышли на…

– Это я знаю, – перебил его Холмс.

– Мы проехали три четверти мили по Риджент-стрит, затем пассажир захлопнул окно и велел мне гнать как можно скорее на вокзал Ватерлоо. Я хлестнул свою кобылу, и мы домчали туда меньше чем за десять минут. Там он заплатил, как и обещал, две гинеи и пошел себе на вокзал. Только, когда выходил, обернулся и сказал: «Тебе, может быть, интересно узнать, что сегодня ты возил самого Шерлока Холмса». Так я и узнал, как его зовут.

– Понятно. И больше вы его не видели?

– Нет.

– Не могли бы вы описать мистера Шерлока Холмса?

Кебмен почесал макушку.

– Не так-то просто будет описать этого джентльмена. Я бы дал ему лет сорок, росту он был среднего, дюйма на два-три ниже вас, сэр, одет прилично, и борода у него была такая черная, стриженная квадратом. Лицо бледное. Больше я, пожалуй, ничего не скажу.

– Цвет глаз заметили?

– Нет, не приметил.

– Это все?

– Да, сэр, больше мне сказать нечего.

– Что ж, вот ваши полсоверена. Если еще что-нибудь вспомните, полýчите столько же. Всего доброго.

– До свидания, сэр. И спасибо!

Джон Клейтон, довольно посмеиваясь, удалился, а Шерлок Холмс повернулся ко мне и с грустным вздохом пожал плечами.

– Вот и третья ниточка оборвалась. Мы вернулись к тому, с чего начали. Ну и хитрый мерзавец, а! Он знал наш адрес, знал, что сэр Генри Баскервиль обращался ко мне. Вычислил меня на Риджент-стрит, догадался, что я запомню номер кеба и найду извозчика, и даже передал мне через него это наглое послание! Да, Ватсон, у нас действительно достойный противник. В Лондоне я ему проиграл, надеюсь, вам в Девоншире повезет больше. Но кое-что меня очень беспокоит.

– Что именно?

– То, что я отправляю вас туда одного. Это скверное дело, Ватсон. Скверное и опасное. И чем больше я о нем думаю, тем меньше оно мне нравится. Да, друг мой, вы можете смеяться, но поверьте, я буду очень рад, когда снова увижу вас здесь, на Бейкер-стрит целым и невредимым.

Глава VI

Баскервиль-холл

В назначенный день мы, как и договаривались, встретились с сэром Генри Баскервилем и доктором Мортимером. По дороге на вокзал мистер Шерлок Холмс снабжал меня последними указаниями и советами.

– Я не хочу, чтобы мои теории и подозрения как-то повлияли на ваши выводы, Ватсон, поэтому сейчас не буду ничего говорить, – напутствовал меня он. – Мне нужно, чтобы вы просто сообщали мне факты, и как можно более подробно. Выводы предоставьте делать мне.

– Факты какого рода вас интересуют?

– Все, что прямо или косвенно может быть связано с этим делом, и в первую очередь – отношения молодого Баскервиля с соседями и любые новости относительно смерти сэра Чарльза. Я за эти дни сам пытался навести кое-какие справки, но, боюсь, результаты оказались неутешительными. Единственное, что удалось установить наверняка, это то, что мистер Джеймс Десмонд, следующий наследник – это действительно заслуживающий уважения старик, который не может иметь отношения к нашему делу. Я думаю, мы можем смело его исключить. В нашем поле зрения остаются только люди, которые будут непосредственно окружать сэра Генри Баскервиля на болотах.

– Может, стоит начать с того, чтобы избавиться от этих Бэрриморов?

– Ни в коем случае. Это было бы непростительной ошибкой. Если эта супружеская пара невиновна, было бы жестоко и несправедливо увольнять их, но если же все это – их рук дело, так мы потеряем всякую возможность уличить их в преступлении. Нет, нет, пусть они пока останутся в списке подозреваемых. В Холле, если я не ошибаюсь, есть еще конюх. Потом двое соседей-фермеров. Наш друг доктор Мортимер (в его честности я ни на секунду не сомневаюсь) и его жена, о которой нам ничего неизвестно. Не забудем про натуралиста, Стэплтона, и его сестру, судя по рассказам, красивую молодую леди. К тому же есть еще некий мистер Френкленд, роль которого в этом деле нам также непонятна. Остаются еще пара-тройка соседей. Вот люди, на которых вам нужно сосредоточить внимание.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– У вас есть оружие?

– Да, я подумал, что стоит захватить его с собой.

– Правильно. Держите ваш револьвер при себе днем и ночью и никогда не теряйте бдительности.

Наши друзья уже успели забронировать места в вагоне первого класса и теперь дожидались нас на платформе.

– Нет, у нас ничего нового, – в ответ на вопрос Шерлока Холмса покачал головой доктор Мортимер. – Но я совершенно уверен в том, что в течение последних двух дней за нами никто не следил. Выходя на улицу, мы всегда очень внимательно смотрели по сторонам. Если бы за нами кто-нибудь наблюдал, мы бы это обязательно заметили.

– То есть вы все время провели вместе?

– Да, кроме вчерашнего вечера. Приезжая в Лондон, я всегда посвящаю один день любимому занятию. Вчера я сходил в музей Хирургического колледжа.

– А я погулял в парке, посмотрел на людей, – вставил Баскервиль. – Все было тихо-мирно.

– Все равно это было очень неосмотрительно с вашей стороны, – мрачно покачал головой Холмс. – Я очень прошу вас больше не ходить гулять в одиночку, иначе может произойти что-то ужасное. Вы нашли второй башмак?

– Нет, сэр, видно, его уже не сыскать.

– Гм. Очень интересно. Ну что ж, до свидания, – добавил Холмс, когда поезд тронулся и стал медленно набирать скорость. – Сэр Генри, не забывайте предостережение из легенды, которую читал нам доктор Мортимер, и не выходите на болото в ночные часы, когда мир погружается во власть темных сил.

Когда мы отъехали уже довольно далеко, я обернулся и увидел высокую мрачную фигуру Холмса, который неподвижно стоял на платформе, провожая взглядом поезд.

Недолгое время поездки я употребил на приятные занятия: поближе познакомился с попутчиками и поиграл со спаниелем доктора Мортимера. Очень скоро коричневая земля за окном приобрела красноватый оттенок, гранит сменился кирпичом, и все чаще и чаще стали попадаться рыжие коровы, которые паслись на хорошо ухоженных полях. Густая сочная трава и пышные заросли культурных растений говорили о том, что климат в этих местах более благоприятный, чем у нас, хоть и более сырой. Молодой Баскервиль почти все время смотрел в окно и то и дело радостно вскрикивал, когда узнавал знакомые с детства детали пейзажа.

– Знаете, доктор Ватсон, с тех пор, как я покинул родину, мне пришлось объездить полмира, – расчувствовался он, – но более красивых мест я не встречал.

– Нет такого девонширца, который не восхищался бы своими родными местами, – заметил я.

– Тут дело не только в природе, но и в наследственных особенностях людей, которые населяют эти места, – сказал доктор Мортимер. – Посмотрите, к примеру, на нашего друга, сэра Генри. Его череп имеет шарообразную форму, что характерно для кельтов. Следовательно, склонность к яркому проявлению чувств и оседлость у него в крови. У несчастного сэра Чарльза череп был очень необычного строения, наполовину гэльский, наполовину иберийский. Но вы ведь уехали из Баскервиль-холла еще в детстве, не так ли, сэр Генри?

– Когда умер отец, я был уже подростком, но самого Холла я ни разу не видел, потому что жили мы в небольшом коттедже на южном берегу. Сразу после смерти отца я уехал к другу в Америку. Поверьте, для меня все это так же незнакомо, как для доктора Ватсона. Мне очень хочется поскорее увидеть торфяные болота, я просто сгораю от нетерпения.

– В самом деле? В таком случае можете считать, что ваше желание исполнилось, потому что мы как раз проезжаем болота, – сказал доктор Мортимер и показал на окно вагона.

Невдалеке, за изрезанным на зеленые квадраты полем и приземистым леском, показался серый, унылый холм со странной ухабистой вершиной, которая издалека казалась какой-то расплывчатой, напоминая один из тех фантастических пейзажей, которые иногда видятся во сне. Баскервиль долго всматривался в даль, и по его беспокойному лицу я понял, как много для него значила первая встреча с землей, которая так долго принадлежала его предкам и для которой они столько сделали. Сэр Генри был одет в твидовый костюм, сидел в купе самого обычного железнодорожного вагона и даже разговаривал с американским акцентом. Но все равно в ту минуту, взглянув на это смуглое выразительное лицо, я как никогда почувствовал, что передо мной – потомок древнейшего благородного рода, такой же горячий и властный, как и все его предки. В густых бровях, тонких чувствительных ноздрях и больших темных глазах читались гордость, отвага и сила. Если на этих болотах нам суждено попасть в переделку, по крайней мере, можно быть уверенным, что этот человек не подведет и не оставит в беде.

С поезда мы сошли на небольшом полустанке на перегоне. Чуть поодаль, за низеньким белым забором, стояла линейка, запряженная двумя коренастыми лошаденками. Наш приезд, по-видимому, был большим событием, поскольку станционный смотритель с грузчиками тут же бросились к нам, завладели багажом и, невзирая на протесты, понесли чемоданы и сумки к экипажу. Это было обычное, милое деревенское местечко, но меня удивило, что у ворот, опираясь на короткие винтовки, стояли двое солдат в темной форме, которые внимательно смотрели на нас. Извозчик, невысокий, мужиковатого вида парень с грубыми чертами лица, отвесил сэру Генри поклон, и уже через пару минут мы выехали на широкую белую дорогу.

С обеих сторон не было ничего, кроме густо поросших сочной зеленой травой лугов да редких невысоких домиков с остроконечными крышами, но за этой мирной, залитой солнцем пасторальной картинкой на фоне начинающего багроветь неба темнели изрезанные зловещие холмы торфяных болот. Линейка свернула на уходящую в сторону холмов боковую дорогу. Скорее, это была даже не дорога, а две колеи, за века выбитые в земле колесами, – глубокие, поросшие густым мхом, с выступающими жирными корнями листовика. Заросли бронзовых папоротников и крапчатой ежевики мерцали в лучах вечернего солнца. Мы, по-прежнему поднимаясь в гору, миновали узкий каменный мост над небольшой, но шумной речкой, которая, бурля и пенясь, несла свои воды вдоль серых булыжных берегов. И дорога, и поток, извиваясь, уходили в долину, заросшую невысокими дубами и елями.

Стоило нам заехать за очередной поворот, как сэр Генри тут же восторженно вскрикивал, начинал крутить головой по сторонам и задавать бесчисленное количество вопросов. Ему все вокруг представлялось живописным и прекрасным, мне же здешние места показались дикими и навевающими тоску. Когда мы проезжали под деревьями, желтые листья, кружась, сыпались нам на головы и падали на раскисшую дорогу. Грохот колес казался совершенно неуместным в окружающем нас царстве гниющих растений, этих жалких даров, которыми, как мне показалось, природа приветствовала возвращение наследника Баскервилей.

– Смотрите! – неожиданно воскликнул доктор Мортимер. – А это что такое?

За очередным поворотом нашим глазам открылся крутой, поросший вереском холм. На его вершине четко вырисовывалась мрачная неподвижная фигура вооруженного всадника, похожего на конную статую на пьедестале. Через руку у него была перекинута винтовка, и он явно наблюдал за дорогой, по которой ехали мы.

– Что это, Перкинс? – обратился доктор Мортимер к извозчику.

Наш возница повернулся и посмотрел на фигуру на холме.

– Из Принстаунской тюрьмы сбежал каторжник, сэр. Он уже третий день прячется где-то на болотах, поэтому на всех дорогах и станциях расставили часовых. Только пока его никто не видел. Фермерам это очень не нравится.

– Но им же, наверное, обещано фунтов пять вознаграждения за информацию о нем?

– Да, но кому охота за пять фунтов рисковать жизнью? Он ведь не воришка какой. Этому молодцу человеку горло перерезать, что вам плюнуть.

– Кто же это?

– Сэлден, ноттингхиллский убийца, слыхали, может?

Я прекрасно помнил это имя, поскольку Холмс в свое время очень интересовался его делом, ведь тот совершал убийства с неимоверной жестокостью. Смертный приговор до сих пор не был приведен в исполнение лишь потому, что зверства Сэлдена были настолько ужасны, что у судей возникло сомнение в его психическом здоровье. Мы выехали на гору, и нашему взору открылся бескрайний простор, весь в грудах камней и невысоких холмах. Это и были торфяные болота. Неожиданно на нас налетел холодный ветер, отчего стало еще неуютнее. Где-то там, в этих оврагах, в какой-нибудь норе, как дикий зверь, прячется жестокий убийца. Его сердце клокочет от ненависти ко всему роду человеческому, отвергшему его. Все это, вместе с пронизывающим ветром и темнеющим небом, сложилось в такую невеселую картину, что даже Баскервиль притих и поплотнее закутался в пальто.

Плодородная местность осталась внизу позади нас. Обернувшись, мы увидели, как косые лучи предзакатного солнца раскрашивали в золото и багрянец лес, выступавший на равнину тупым углом, и коричневую свежевспаханную землю. Лежащая перед нами дорога уходила вдаль и терялась между бурыми и грязно-желтыми буграми, утыканными гигантскими валунами. По пути нам попались несколько домов, полностью выложенных из камня. Их грубые стены не увивал даже плющ.

Неожиданно дорога вывела нас на край низины в форме огромной чаши, которая была усеяна редкими дубами и елями причудливой формы. По-видимому, это сильный ветер, постоянно дующий в этой естественной воронке, изогнул и перекрутил стволы деревьев. За ними вздымались две высокие узкие башни. Извозчик указал на них хлыстом.

– Баскервиль-холл, – сказал он.

Новый владелец поместья поднялся с сиденья и устремил взволнованный взор на дом своих предков.

Через несколько минут мы подъехали к воротам сторожки с замысловатой кованой решеткой и двумя обветшалыми от непогоды столбами по обеим сторонам. Эти старые столбы были сплошь покрыты пятнами лишая, сверху на них красовались кабаньи головы – родовой символ Баскервилей. От самóй сторожки почти ничего не осталось – лишь беспорядочная груда черных гранитных блоков да голые ребра стропил. Но рядом с ней находилось новое, правда, достроенное только до половины здание – первое материальное воплощение южноамериканских барышей сэра Чарльза.

Миновав ворота, мы снова оказались под сенью деревьев. Туннель, образованный плотно смыкающимися над головами ветками, казался неприветливым и мрачным. Посмотрев на длинную темную аллею, на фоне которой, напоминая потустороннее видение, мерцал большой дом, Баскервиль поежился.

– Это здесь произошло? – тихо спросил он.

– Нет, нет, Тисовая аллея с другой стороны.

Молодой наследник мрачно осмотрелся.

– Неудивительно, что дядя предчувствовал тут беду, – сказал он. – Живя в таком месте, как это, любой начнет хандрить. Но ничего, я повешу здесь электрические лампы, и через полгода вы это место не узнаете. А дверь у меня будет освещать «Сван и Эдисон»[12] в тысячу свечей.

Проехав по аллее, мы оказались на широком газоне, за которым нашему взору открылся дом. Несмотря на то что уже порядком стемнело, я смог различить массивное центральное строение с портиком. Весь фасад был увит плющом. Сплошная темно-зеленая вуаль имела проплешины лишь в тех местах, где поблескивали стрельчатые окна. Это здание служило основой для двух древних башен, стены которых были испещрены амбразурами и бойницами. Справа и слева к ним примыкали два крыла из черного гранита явно более современной постройки. В невысоких окнах со средниками горел неяркий свет, над покатыми островерхими крышами из одной из труб поднимался одинокий черный столб дыма.

– Добро пожаловать, сэр Генри! Приветствую вас в Баскервиль-холле!

Из тени портика вышел высокий мужчина и открыл дверцу линейки. Следом за ним появилась женщина. Она тоже подошла к экипажу и стала помогать разгружать наш багаж.

– Сэр Генри, вы не будете против, если я вас оставлю и сразу поеду домой? – спросил Мортимер. – Меня жена ждет.

– Как, даже не останетесь поужинать?

– Нет, я должен ехать. У меня уж, наверное, и работы накопилось немало. Я бы остался показать вам дом, но Бэрримор сделает это лучше меня. До свидания. И помните, что в любое время, хоть днем, хоть ночью, вы можете смело обращаться ко мне, если я вам понадоблюсь.

Доктор Мортимер укатил, и мы с сэром Генри вошли в холл. Тяжелая дверь гулко захлопнулась за нами. Зал, в котором мы оказались, был красив – просторный, с высоким потолком и огромными, почерневшими от времени дубовыми стропилами. В большом старинном камине за высокой чугунной решеткой уютно потрескивал огонь. Мы с сэром Генри так продрогли за время длительной поездки, что первым делом подошли к камину, чтобы согреться. Лишь после этого, внимательнее осмотревшись, мы заметили высокое узкое окно со старым, потускневшим от времени стеклом, дубовую обшивку, оленьи головы и фамильные гербы на стенах. Центральная лампа горела неярко, поэтому все было погружено в полумрак и производило довольно гнетущее впечатление.

– Все именно так, как я себе и представлял, – сказал сэр Генри. – Типичное родовое гнездо. Подумать только, именно здесь мои предки прожили пять веков. У меня от волнения поджилки трясутся, когда я об этом думаю.

Я заметил, что смуглое лицо сэра Генри озарилось мальчишеским восторгом, когда он обводил глазами холл. Огонь в камине ярко освещал Баскервиля, но длинные тени расползались по стенам и сгущались над его головой черным балдахином.

Вернулся Бэрримор, который разносил вещи по нашим комнатам. Подойдя к нам, он замер с видом хорошо вышколенного слуги, ожидающего распоряжений. Это был мужчина примечательной внешности – высокий, красивый, с окладистой черной бородой и бледным благообразным лицом.

– Прикажете подавать ужин, сэр?

– А что, все уже готово?

– Будет готово через несколько минут, сэр. Горячая вода у вас в комнатах. Сэр Генри, мы с женой будем счастливы остаться с вами на первых порах, ведь при новых обстоятельствах дому, очевидно, понадобится больший штат слуг.

– При каких еще новых обстоятельствах?

– Я имел в виду, что сэр Чарльз вел очень уединенный образ жизни и мы сами справлялись с его нуждами. Вас же, естественно, такая замкнутая жизнь не устроит, поэтому вы захотите произвести определенные изменения в домашнем укладе.

– Вы хотите сказать, что собираетесь вместе с женой получить расчет?

– Только когда это будет удобно вам, сэр.

– Но ведь несколько поколений наших предков прожили в этом доме бок о бок, не так ли? Я не думаю, что мне стоит начинать жизнь здесь с нарушения старых семейных традиций.

Мне показалось, что на невозмутимом бледном лице дворецкого промелькнуло некое подобие волнения.

– И я так считаю, сэр. И моя жена тоже. Но по правде говоря, сэр, мы с ней были очень привязаны к сэру Чарльзу и его смерть нас так потрясла, что нам теперь очень тяжело оставаться в этих стенах. Боюсь, мы с ней уже никогда не сможем чувствовать себя в Баскервиль-холле так же спокойно, как раньше.

– Так чем же вы думаете заняться?

– Я уже твердо решил, сэр, что лучше всего будет посвятить себя какой-нибудь предпринимательской деятельности. Благо щедрость сэра Чарльза открывает нам к этому дорогу. Но сейчас, сэр, позвольте, я покажу вам ваши комнаты.

Высоко под потолком старого холла проходила галерея с балюстрадой. К галерее вела лестница из двух пролетов. С нее начинались два длинных, проходящих по всему зданию коридора, в которые выходили двери всех спален. Моя спальня находилась в том же крыле, что и спальня Баскервиля, и наши двери были почти рядом. Эти комнаты не казались такими старыми, как большой зал. Яркие обои и множество свечей помогли мне избавиться от тягостного ощущения, оставшегося в душе после первого знакомства с Баскервиль-холлом.

За холлом был расположен обеденный зал, темное, мрачное помещение вытянутой формы с возвышением, отделяющим места для членов семьи от мест для прислуги, и крытым балконом для менестрелей. Потемневший от дыма потолок от стены до стены пересекали черные балки. Возможно, когда в старину здесь проходили шумные и яркие пиры и на стенах горели батареи факелов, зал не производил такого гнетущего впечатления, но сейчас, когда единственным освещенным местом был лишь небольшой кружок тусклого света от лампы, двое джентльменов в черных костюмах поневоле разговаривали вполголоса. Из полумрака с развешенных на стене портретов за нами молчаливо наблюдала длинная вереница предков Баскервиля в самых разнообразных одеждах, от рыцарских лат елизаветинских времен до щегольских костюмов эпохи Регентства. Под их взглядами мы чувствовали себя неуютно, поэтому разговаривали мало, и я был рад, покончив с едой, перейти в оформленную в более современном стиле биллиардную, где мы с сэром Генри закурили сигареты.

– М-да, – протянул Баскервиль, – не самое уютное место. Наверное, к этому можно привыкнуть, но сейчас мне кажется, что в эту обстановку я немного не вписываюсь. Ничего удивительного в том, что у дяди было не все в порядке с нервами, если он жил в таком доме один. Если вы не против, давайте сегодня ляжем спать пораньше. Надеюсь, завтра с утра здешняя обстановка не покажется нам такой мрачной.

Перед тем как лечь спать я раздвинул шторы. Окно моей спальни выходило на газон перед портиком. За ним начинались два ряда деревьев, покачивавших ветвями и заунывно стонавших в порывах усиливающегося ветра. По небу быстро плыли тяжелые облака. На секунду из-за них проглянул полумесяц, озарив призрачным светом далекую гряду скал и длинную линию хмурых болот. Убедившись, что последнее на сегодня впечатление от Баскервиль-холла не противоречит общему настроению этого места, я задернул штору и лег.

Однако оказалось, что это впечатление не было последним. Несмотря на ощущение усталости, я ворочался с одного бока на другой, но сон все не приходил. В доме царила мертвая тишина, лишь каждую четверть часа где-то вдалеке били часы. Но вдруг, когда я уже начал забываться, до моего уха донесся звук, совершенно отчетливый, который ни с чем нельзя было спутать. Женский плач. Приглушенные горестные рыдания женщины, доведенной до крайнего отчаяния. Я приподнялся в кровати и вслушался. Звук не мог доноситься откуда-то издалека, плакали явно в доме. С полчаса я неподвижно просидел в кровати, напрягая до предела слух, но ничего, кроме боя часов и шороха плюща за окном, больше не услышал.

Глава VII

Стэплтоны из Меррипит-хауса

Свежесть наступившего утра стерла тоскливое и мрачное настроение, навеянное на нас Баскервиль-холлом при первом знакомстве. Когда мы с сэром Генри садились завтракать, зал был наполнен солнечным светом, который попадал сюда через высокие многостворчатые витражные окна с изображением фамильных гербов, отчего все вокруг было в разноцветных размытых пятнах. В золотистых лучах темная обшивка стен сверкала, как начищенная бронза, и трудно было поверить, что это самое место вчера вечером произвело на нас такое гнетущее впечатление.

– Мне кажется, не дом, а мы сами виноваты в том, что место это показалось нам таким неуютным! – сказал баронет. – Мы устали с дороги, замерзли. Но теперь, когда мы отдохнули, набрались сил, все воспринимается по-другому.

– Нет, дело не только в разыгравшемся воображении, – возразил я. – Вот вы, например, не слышали ночью плач, женский?

– Надо же! Слышал. Я почти заснул, когда мне показалось, что кто-то плачет. Я подождал какое-то время, но больше ничего не услышал и поэтому решил, что мне это приснилось.

– А я слышал его совершенно отчетливо. Уверен, это был именно женский плач.

– Так давайте это выясним прямо сейчас.

Вызвав звонком Бэрримора, баронет спросил, может ли он объяснить то, что мы слышали ночью. Мне показалось, что бледное лицо дворецкого стало еще бледнее, когда он услышал вопрос.

– В доме только две женщины, сэр Генри, – ответил Бэрримор. – Посудомойка, но она спит в другом крыле, и моя жена, но я знаю совершенно точно, что она не плакала.

Это была неправда. После завтрака я случайно встретил миссис Бэрримор в коридоре. Солнце ярко осветило отрешенное лицо этой высокой статной женщины со строго сжатыми губами. Я четко рассмотрел красные глаза и припухшие веки. Выходит, это она рыдала ночью, и ее муж не мог не знать об этом. И все же, несмотря на опасность быть уличенным во лжи, он сказал неправду. Почему? И что заставило его жену так горько плакать? Что-то таинственное и мрачное было в этом красивом бородаче с бледным лицом. Ведь именно он обнаружил тело сэра Чарльза, и обстоятельства смерти старика известны исключительно с его слов. В конце концов, мог ли Бэрримор быть тем загадочным человеком в кебе, которого мы видели на Риджент-стрит? Борода как будто похожа. Правда, кебмен говорил, что его пассажир был несколько ниже ростом, но он вполне мог ошибаться. Как же выяснить истину? Пожалуй, в первую очередь стоит обратиться к начальнику гримпенского телеграфа и убедиться, что телеграмма, посланная нами Бэрримору, была действительно вручена ему лично в руки. По крайней мере, будет о чем сообщить Шерлоку Холмсу.

После завтрака сэр Генри занялся изучением бумаг своего дяди, так что я получил возможность спокойно прогуляться в Гримпен. Пройдя мили четыре вдоль болот, я наконец вышел к небольшой унылой деревеньке с приземистыми невзрачными домишками, среди которых выделялись лишь два крупных здания. Одно из них оказалось постоялым двором, а второе – домом доктора Мортимера. Начальник телеграфа, который совмещал свои непосредственные обязанности с продажей бакалейных товаров, хорошо помнил нашу телеграмму.

– Разумеется, сэр, – ответил он на мой вопрос. – Телеграмма была доставлена мистеру Бэрримору в соответствии с указаниями.

– Кто доставил ее?

– Мой сын. Джеймс, ты же на прошлой неделе отнес в Холл телеграмму для мистера Бэрримора?

– Да, папа, отнес.

– И отдал ему лично? – уточнил я.

– Ну, он тогда был где-то на чердаке, и я не мог отдать ему телеграмму лично в руки. Но я отдал телеграмму миссис Бэрримор, и она сказала, что сразу передаст ее мужу.

– Ты видел самого мистера Бэрримора?

– Нет, сэр, я же говорю, он был где-то на чердаке.

– Если ты его не видел, откуда же ты знаешь, что он был на чердаке?

– Но жена-то должна была знать, где ее муж, – начал терять терпение начальник телеграфа. – Он что, не получил телеграмму? Если произошла какая-то ошибка, жаловаться должен сам мистер Бэрримор.

Продолжать допытываться не имело смысла, но и так было понятно, что, несмотря на хитрость с телеграммой, у нас по-прежнему не было доказательств того, что Бэрримор не был в интересующее нас время в Лондоне. Предположим, что это все-таки он, человек, последний видевший сэра Чарльза живым, зачем-то решил проследить за вернувшимся в Англию наследником. Что тогда? Действовал ли Бэрримор в интересах других или же сам что-то задумал? Какая ему выгода от преследования представителей рода Баскервилей? Я подумал о странном предостережении, составленном из вырезанных из передовицы «Таймс» слов. Его ли рук это дело или кто-то другой затеял непонятную игру? Единственная выгода, которой добился бы дворецкий, отпугнув от Баскервиль-холла его истинных владельцев, – в распоряжении Бэрриморов действительно оказался бы большой, хорошо обустроенный дом, на это указал сам сэр Генри. Но совершенно очевидно, что подобное объяснение не соответствовало глубине и хитрости интриг, которые невидимой паутиной плелись вокруг молодого баронета. Даже Холмс говорил, что за всю свою карьеру сыщика ему еще не приходилось сталкиваться с делом подобной сложности. Возвращаясь по серой пустынной дороге в Баскервиль-холл, я молился о том, чтобы мой друг побыстрее освободился от удерживающих его в Лондоне дел, приехал сюда и снял с моих плеч тяжкий груз ответственности.

Внезапно мои мысли были прерваны звуком торопливых шагов у меня за спиной. Кто-то бежал за мной следом и выкрикивал мое имя. Я повернулся, ожидая увидеть доктора Мортимера, но, к моему удивлению, оказалось, что меня преследует незнакомец. Это был худой, чисто выбритый мужчина тридцати-сорока лет, невысокого роста, со строгим лицом, соломенными волосами и выступающим подбородком. Одет незнакомец был в серый костюм, одной рукой придерживал соломенную шляпу. В свободной руке мужчина сжимал зеленый сачок для ловли бабочек, а на плече у него болталась оловянная коробочка для образцов растений.

– Простите за фамильярность, доктор Ватсон, – сказал он, утирая со лба пот, когда подошел к тому месту, где я остановился. – Мы тут люди простые, не дожидаемся официальных представлений. Наш общий друг доктор Мортимер, может быть, упоминал мое имя. Я – Стэплтон из Меррипит-хауса.

– Вы могли бы и не называть своей фамилии, – сказал я. – Я же вижу у вас сачок и коробку, и мне известно, что мистер Стэплтон – натуралист. Но как вы узнали, кто я?

– Я был в гостях у Мортимера, и он показал мне на вас в окно своего кабинета, когда вы проходили мимо. Нам с вами по пути, вот я и решил догнать вас и представиться. Надеюсь, сэр Генри хорошо добрался?

– Да, с ним все в порядке, спасибо.

– Мы все тут боялись, что после трагической смерти сэра Чарльза новый баронет откажется жить здесь. Конечно, нельзя ожидать, что богатый человек согласится похоронить себя в таком Богом забытом месте, но мне не нужно вам объяснять, насколько это важно для нашей округи. Надеюсь, сэр Генри не принимает близко к сердцу всю эту суеверную болтовню?

– Не думаю.

– Вам, конечно, известна эта легенда об адской собаке, которая якобы преследует их род?

– Да, я слышал о ней.

– Просто удивительно, насколько здешние крестьяне легковерны! Тут любой готов побожиться, что собственными глазами видел подобное существо на болотах, – улыбнулся натуралист, но по выражению его глаз я понял, что на самом деле он относится к этим слухам несколько серьезнее, чем хочет показать. – Знаете, эта легенда произвела на сэра Чарльза очень большое впечатление, я не сомневаюсь, что именно это и привело его к гибели.

– Но как?

– Нервы у него были настолько расшатаны, что при виде любой собаки его слабое сердце могло не выдержать. Думаю, он действительно что-то такое увидел в ту ночь на Тисовой аллее. Я предполагал, что нечто подобное рано или поздно случится, ведь я хорошо знал старика, и про его больное сердце мне было известно.

– Откуда вы про это узнали?

– Мой друг доктор Мортимер рассказал мне.

– Так вы считаете, что какая-то собака погналась за сэром Чарльзом и в результате он умер от испуга?

– А у вас есть другое объяснение?

– Я еще не сделал окончательных выводов.

– А мистер Шерлок Холмс?

На миг у меня от неожиданности перехватило дыхание, но при взгляде на безмятежное лицо и спокойные глаза попутчика я понял, что он вовсе не собирался застать меня врасплох своим вопросом.

– Зачем делать вид, что мы о вас ничего не знаем, доктор Ватсон? – сказал Стэплтон. – Рассказы о знаменитом сыщике дошли и до наших мест. А там, где знают Шерлока Холмса, естественно, знают и его помощника. Когда Мортимер назвал мне ваше имя, он не стал отрицать, что вы – тот самый Ватсон. А раз сюда приехали вы, следовательно, этим делом заинтересовался сам Шерлок Холмс, и мне, разумеется, любопытно узнать его мнение.

– Боюсь, я не могу дать вам ответ на этот вопрос.

– А могу ли я узнать, не собирается ли он сам к нам приехать?

– Мистер Холмс пока не может вырваться из столицы. У него много других дел.

– Какая жалость! Он развеял бы наши сомнения. Если я могу оказаться чем-то полезен в вашем, доктор Ватсон, расследовании, можете рассчитывать на мое полное содействие. Если бы вы хотя бы намекнули мне на то, кого подозреваете или с какой стороны намерены взяться за расследование этого дела, может статься, я прямо сейчас мог бы помочь вам советом или объяснением.

– Уверяю вас, я здесь просто гощу у своего друга, сэра Генри, и мне не требуется никакая помощь.

– Ну что же! – развел руками Стэплтон. – Вы совершенно правы, нужно быть осторожным и осмотрительным. Я позволил себе излишнее любопытство, за что и получил от вас щелчок по носу. Обещаю, что больше не буду касаться этой темы.

Мы дошли до того места, где от дороги ответвлялась и терялась где-то в болотах поросшая травой тропинка. Справа от нас возвышался крутой, заваленный огромными каменными глыбами холм, который в стародавние времена служил каменоломней. С нашей стороны холм казался похожим на огромное черное лицо с заросшими папоротником и ежевикой глазницами и ртом. Из-за возвышения вдали в небо поднимался серый столб дыма.

– Тут не так уж далеко от Меррипит-хауса, – натуралист кивнул в сторону тропинки. – Если бы вы согласились потратить часок, я с удовольствием представил бы вас своей сестре.

Моей первой мыслью было отказаться, ведь я должен был находиться рядом с сэром Генри. Но тут я вспомнил гору бумаг и счетов на его письменном столе. С документами я помочь ему никак не мог, так что, памятуя указание Холмса изучить всех соседей, чьи дома находятся на болотах, я принял приглашение Стэплтона, и мы вместе свернули на тропинку.

– Эти болота – просто удивительное место, – говорил он, обводя взглядом многочисленные кочки, длинные, покрытые травой холмы, рваные гранитные верхушки которых придавали им сходство с морскими волнами причудливой формы. – От них никогда не устаешь. Вы даже не можете себе представить, сколько удивительных тайн хранят они в себе. Болота занимают такие огромные пространства и настолько пустынны и загадочны, что дух захватывает.

– И вы, значит, изучили их вдоль и поперек?

– Я живу здесь только два года, и местные жители до сих пор называют меня новичком. Мы с сестрой приехали в эти края вскоре после того, как здесь обосновался сэр Чарльз. Но я уже успел изучить тут каждый дюйм. Не думаю, что найдется много людей, которые знают эти болота лучше меня.

– А что, трудно их изучать?

– Чрезвычайно. Видите, например, вон то широкое пространство на севере, с холмами странной формы? Не кажется ли оно вам чем-нибудь примечательным?

– Отличное место для верховой езды.

– Правильно, с первого взгляда так и думаешь, но уже нескольким людям эта иллюзия стоила жизни. Видите яркие зеленые пятна, густо разбросанные по нему?

– Да, наверное, там более плодородная земля.

Стэплтон рассмеялся.

– Это большая Гримпенская трясина, – сказал он. – Один неосторожный шаг означает верную смерть для любого человека или животного, которое попадет туда. Вчера я видел, как в трясину провалился пони, он так и не смог выбраться. Его голова долго торчала на поверхности, но постепенно трясина засосала его. Даже в сухое время ходить здесь опасно, но нынешней осенью шли такие дожди, что это место сделалось по-настоящему ужасным. Однако я все равно пробирался в самое сердце трясины и возвращался оттуда живым. Боже мой, смотрите, там еще один несчастный пони!

В зарослях зеленой осоки извивалось и судорожно дергалось что-то коричневое. Потом вверх поднялась голова на длинной шее, и бедное животное издало ужасающий вопль, эхом прокатившийся по болоту. От этого предсмертного крика у меня волосы встали дыбом, но у моего проводника нервы, похоже, были покрепче.

– Ну вот и все! – сказал он. – Очередная жертва трясины. Вторая за два дня. И наверняка не последняя, в сухую погоду пони всегда ходят здесь. О том, что их обычная тропа превратилась в смертельную ловушку, они узнаю́т лишь тогда, когда уже не могут из нее выбраться. Да, гиблое место эта Гримпенская трясина.

– Вы говорите, что можете пробраться туда?

– Да, там есть две-три тропы, по которым ловкий человек при желании может пройти. Я сам их обнаружил.

– Но зачем вам понадобилось забираться в такое жуткое место?

– А вот посмотрите туда. Видите два холма вдалеке? Это настоящие острова, отрезанные от внешнего мира непроходимым болотом, которое образовалось вокруг них за многие годы. Тот, кому посчастливится дойти до холмов, найдет там редчайшие виды растений и бабочек.

– Когда-нибудь я обязательно попробую добраться до них.

Стэплтон удивленно посмотрел на меня.

– Бога ради, выбросьте это из головы! – воскликнул он. – Ваша смерть будет на моей совести. У вас нет ни единого шанса вернуться оттуда живым. Я сам хожу туда только потому, что знаю, по каким местам ориентироваться, а вы…

– Тише! – прервал я его. – Вы слышите? Что это?

Глухой, протяжный, неимоверно печальный звук разнесся по болоту. Казалось, он заполнил все вокруг, но определить место, из которого доносился звук, было совершенно невозможно. Тоскливый замогильный вой сначала превратился в зычный рев, а потом снова перешел в душераздирающий заунывный стон. Стэплтон, прищурившись, посмотрел на меня.

– Странное место это болото, – тихо произнес он.

– Что это за звук?

– Крестьяне утверждают, что так воет собака Баскервилей, когда ищет новую жертву. Я уже пару раз слышал этот звук, но чтобы так громко…

Чувствуя, как холодеет сердце, я огляделся по сторонам. Вокруг сплошная холмистая равнина в зеленых пятнах осоки. И на всем бескрайнем пространстве никакого движения, лишь заволновались и громко закаркали два ворона, сидящие на вершине холма.

– Вы же образованный человек. Неужели вы верите в эти россказни? – собравшись с духом, заговорил я. – У вас есть какое-нибудь объяснение этих странных звуков?

– Болота иногда издают необычные звуки. То ли ил оседает, то ли вода поднимается, то ли что-нибудь еще.

– Нет, нет, это был голос живого существа.

– Может быть. Вы когда-нибудь слышали, как кричит выпь?

– Нет, никогда не приходилось.

– Это очень редкая птица… Она уже почти вымерла… на территории Англии, но на здешних болотах всякое может быть. Да, я не удивлюсь, если окажется, что мы с вами сейчас слышали крик последней живой выпи.

– Никогда в жизни не слышал ничего более удивительного и непонятного!

– Здесь вообще странные места. Вот, к примеру, взгляните на этот холм. Что это, по-вашему, такое?

Стэплтон указал на крутой склон холма, усеянный остатками серых кольцеобразных каменных строений. Их было по меньшей мере штук двадцать.

– Не знаю. Овчарни?

– Нет, это жилища наших славных предков. Когда-то болота были густо заселены первобытными людьми, и, поскольку с тех пор здесь практически никто не жил, теперь мы с вами имеем возможность увидеть их дома в том виде, в каком они их оставили. Это своего рода вигвамы, только без крыш. Если вам любопытно, мы можем даже зайти внутрь, там можно полюбоваться на очаги и лежанки.

– Прямо настоящий город! И когда здесь жили эти люди?

– Неизвестно. Еще никто не датировал поселения неолитического человека.

– А чем они занимались?

– Пасли животных на этих холмах, учились добывать олово, когда каменные топоры начали вытесняться бронзовыми мечами. А взгляните-ка вон на то большое углубление на противоположном холме. Это тоже сделано их руками. Да, доктор Ватсон, на этих болотах можно найти поистине удивительные вещи. О, прошу прощения. По-моему, это циклопидес.

Через тропинку перелетала какая-то крохотная букашка, то ли мотылек, то ли мушка, и Стэплтон с неожиданным проворством и легкостью помчался за ней вдогонку. К моему ужасу насекомое полетело прямиком к трясине, но страстный натуралист и не подумал остановиться. Он стал углубляться в болото, перепрыгивая с кочки на кочку и размахивая зеленым сачком. Из-за серого костюма и прыжков Стэплтон сам был похож на огромное насекомое. Я наблюдал за зигзагообразными передвижениями своего попутчика, одновременно и восхищаясь его необычайной ловкостью, и с замиранием сердца ожидая, что он в любой момент поскользнется на какой-нибудь кочке. Вдруг у меня за спиной раздались шаги. Повернувшись, я увидел, что ко мне по тропинке приближается женщина. Она двигалась с той стороны, где, судя по поднимающемуся дыму, находился Меррипит-хаус. Но из-за того, что тропинка шла под уклон, я смог заметить женщину лишь тогда, когда она оказалась совсем рядом.

Я сразу понял, что это мисс Стэплтон, о которой мне уже приходилось слышать. Вряд ли в этих местах было много дам. К тому же я вспомнил, что кто-то при мне упоминал о ее красоте. И правда, женщина, приближающаяся ко мне, была настоящей красавицей, причем красота ее была самого необычного свойства. Мисс Стэплтон совершенно не походила на своего брата. Можно даже сказать, она была полной его противоположностью, ибо Стэплтон имел неброскую внешность, светлые волосы и серые глаза, а сестра его была жгучей брюнеткой (я и предположить не мог, что у англичанки могут быть такие черные волосы), стройной, высокой. Ее гордое, прекрасное лицо имело такие идеальные черты, что могло бы показаться холодным, если бы не чувственный рот и изумительные черные страстные глаза. Можно добавить, что у этой удивительной красавицы была идеальная фигура, и одета мисс Стэплтон была в элегантное платье. Как странно было видеть это создание здесь, на тропинке, в окружении болот и безжизненных холмов! Когда я повернулся, она посмотрела на брата и, ускорив шаг, подошла ко мне. Я учтиво приподнял шляпу и собрался объяснить ей, что происходит, но мисс Стэплтон заговорила первой, и мои мысли направились совершенно в другое русло.

– Уезжайте! – промолвила она. – Уезжайте отсюда немедленно. Возвращайтесь в Лондон.

Я молча уставился на нее, от неожиданности потеряв дар речи. Она сверкнула глазами и даже нетерпеливо топнула ногой.

– Но почему я должен уезжать?

– Я не могу вам объяснить, – тихо, но взволнованно сказала мисс Стэплтон. Мне показалось, что она немного шепелявит. – Но ради всего святого, делайте то, что я вам говорю. Уезжайте и никогда больше не появляйтесь на болотах.

– Но я ведь только что приехал!

– О боже! – воскликнула она. – Неужели вы не понимаете, что я говорю серьезно?! Уезжайте в Лондон! Сегодня же. Во что бы то ни стало покиньте это место! Тише, брат идет. Ни слова о том, что я говорила. Вы не могли бы сорвать для меня вон ту орхидею? Вон она, выглядывает между ветками хвоща. На наших болотах орхидей очень много, хотя, конечно, вы немного опоздали и не увидите эти места во всей красе.

К нам подошел Стэплтон, запыхавшийся и раскрасневшийся после погони.

– Привет, Берилл! – сказал он, и мне показалось, что в его голосе не было радости.

– Джек, ты весь взмок.

– Да, я погнался за циклопидесом. Редкое насекомое, поздней осенью оно вообще практически не встречается. Как жаль, что я упустил его! – Любитель энтомологии говорил спокойно, но его маленькие белесые глазки так и бегали с девушки на меня. – Вижу, вы уже познакомились.

– Да. Я рассказывала сэру Генри, что он приехал слишком поздно, чтобы успеть полюбоваться красотами болота.

– А кто, по-твоему, перед тобой?

– Я полагаю, сэр Генри Баскервиль.

– Нет, нет, что вы! – воскликнул я. – Я всего лишь его друг. Меня зовут доктор Ватсон.

На выразительном лице девушки мелькнуло выражение досады.

– Значит, мы говорили, не понимая друг друга, – сказала она.

– У вас было не так уж много времени на разговоры, – заметил Стэплтон, все так же вопросительно глядя на сестру.

– Я разговаривала с доктором Ватсоном, предполагая, что он собирается здесь жить, а оказывается, он всего лишь гость в наших местах, – пояснила она. – Ему, очевидно, все равно, когда здесь цветут орхидеи. Но вы же не откажетесь заглянуть к нам в Меррипит-хаус?

Пара минут ходьбы, и мы вышли к неказистому, унылого вида дому. Когда-то, в более благодатные времена, это, скорее всего, была ферма какого-нибудь скотовода, но теперь, после определенной реконструкции, здание было превращено в жилой дом. Вокруг него в изобилии росли орхидеи, но деревья, как и везде на болоте, были чахлыми и невысокими. В общем, это место можно было охарактеризовать как неприветливое и безрадостное. Нас встретил сухой бесцветный старик слуга в старом, таком же выцветшем, как он сам, костюме. Всем своим видом старик очень подходил этому дому. Впрочем, внутри дома оказалось на удивление просторно и уютно. В обстановке комнат угадывался вкус леди. Посмотрев в окно, за которым до самого горизонта тянулись бескрайние болота, усеянные каменистыми холмами, я невольно задался вопросом: что могло заставить этого в высшей степени образованного мужчину и столь прекрасную женщину поселиться в подобном месте?

– Странное мы выбрали место, не так ли? – раздался у меня за спиной голос Стэплтона, как будто прочитавшего мои мысли. – Тем не менее мы здесь счастливы, правда, Берилл?

– Вполне счастливы, – откликнулась она, но особенной уверенности в ее словах не было.

– Знаете, когда-то у меня была школа, – сказал Стэплтон. – На севере страны. Для человека с таким характером, как у меня, работа эта кажется однообразной и малоинтересной, но вот жить рядом с молодыми, растущими людьми, что-то вкладывать в них, видеть, как твои мысли и убеждения оседают в их умах, – вот это мне было действительно дорого. К сожалению, судьба отвернулась от нас. В школе началась эпидемия, и трое мальчиков умерли. После этого дела у меня стали идти все хуже и хуже и бóльшая часть моего капитала была безвозвратно потеряна. Но все же, если бы не разлука с моими дорогими мальчишками, я был бы счастлив, что все обернулось именно так. При моей любви к ботанике и зоологии здесь непочатый край работы. И моя сестра любит природу не меньше, чем я. Когда вы любовались болотом за окном, доктор Ватсон, мне показалось, что вас занимает этот вопрос.

– Не скрою, мне действительно подумалось, что жизнь здесь может показаться несколько скучной… не столько вам, сколько вашей сестре.

– Ну что вы, я здесь совсем не скучаю, – поспешила возразить мисс Стэплтон.

– У нас много книг, есть чем заняться, к тому же рядом с нами живут интересные люди. Например, доктор Мортимер, весьма образованный в своей области человек. Несчастный сэр Чарльз также был прекрасным собеседником. Мы были с ним близко знакомы, и я не могу вам передать, каким ударом для меня стала его смерть. Как вы думаете, уместно ли будет мне сегодня вечером зайти к вам, чтобы познакомиться с сэром Генри?

– Я уверен, что он будет очень рад.

– Тогда, может быть, вы как-нибудь дадите ему знать о моем предложении? В меру своих сил нам бы хотелось хоть как-то помочь сэру Генри освоиться в наших краях и привыкнуть к здешним порядкам. Доктор Ватсон, вы не хотели бы подняться наверх и посмотреть мою коллекцию чешуекрылых? Я считаю, что мое собрание самое полное во всей юго-западной Англии. Вы как раз успеете ознакомиться с ним, пока готовится обед.

Но мне не терпелось вернуться на свой пост рядом с сэром Генри. Уныние, навеянное болотом, смерть несчастного пони, странный звук, напомнивший о мрачной легенде, связанной с родовым проклятием Баскервилей, – все это никак не улучшало настроения. К тому же к этим более-менее смутным ощущениям добавилось совершенно конкретное и однозначное предостережение мисс Стэплтон, причем преподнесенное в такой искренней форме, что у меня не возникло никаких сомнений в том, что оно основывалось на веских и не предвещающих ничего хорошего предпосылках. Не поддавшись на уговоры остаться на обед, я отправился в обратный путь по той же поросшей травой тропинке, по которой мы пришли.

Однако оказалось, что, по-видимому, существовал какой-то более короткий путь, потому что, к своему несказáнному удивлению, не дойдя до большой дороги, я снова увидел мисс Стэплтон. Она сидела на большом камне, держась рукой за левый бок и тяжело дыша. Лицо ее раскраснелось от быстрой ходьбы, отчего казалось еще красивее.

– Я бежала всю дорогу, чтобы перехватить вас, доктор Ватсон, – сказала она. – Не успела даже шляпу надеть. Но я не буду долго разговаривать, иначе брат меня хватится. Я хочу извиниться перед вами за эту глупую ошибку. Прошу вас, забудьте мои слова, они не имеют к вам никакого отношения.

– Но я не могу забыть их, мисс Стэплтон, – сказал я. – Сэр Генри – мой друг, и мне небезразлично его благополучие. Скажите, почему вы так настаивали, чтобы сэр Генри вернулся в Лондон?

– Так, женские причуды. Доктор Ватсон, если бы вы знали меня получше, вы бы понимали, что я не всегда могу объяснить причины своих слов или действий.

– Что вы, я же видел, как вы были взволнованы. Я помню ваш взгляд. Прошу вас, будьте со мной откровенны, мисс Стэплтон. Я и так, с тех пор, как приехал сюда, уже шарахаюсь от собственной тени. Жизнь здесь чем-то напоминает Гримпенскую трясину с зелеными провалами, в которых без проводника можно запросто увязнуть и пойти на дно. Объясните, что вы хотели сказать, и я обещаю, что передам все сэру Генри.

Мисс Стэплтон посмотрела на меня в нерешительности, но голос ее снова сделался твердым, когда она ответила мне:

– Вы придаете этому слишком большое значение, доктор Ватсон. Нас с братом сильно потрясла смерть сэра Чарльза, ведь мы его очень хорошо знали, можно сказать, дружили с ним. Он больше всего любил гулять по тропинке, ведущей через болото к нашему дому. Знаете, сэра Чарльза ужасно тревожило это проклятие, которое висит над их родом, и когда случилась эта трагедия, я, естественно, сразу же подумала, что его страх не был безосновательным. Поэтому я и разволновалась, когда сюда приехал еще один представитель их семейства. Мне показалось, что его нужно предупредить об опасности, которая ему угрожает. Вот и все!

– Но в чем же заключается опасность?

– Вам ведь известна история про собаку.

– Я не верю в эти глупости.

– А я верю. Если вы имеете какое-то влияние на сэра Генри, увезите его из этого места, которое принесло его родственникам только смерть. Ведь мир так огромен! Зачем жить именно там, где тебе угрожает опасность?

– Именно потому, что здесь небезопасно. Таков уж характер у сэра Генри. Боюсь, если вы не поделитесь со мной еще какой-нибудь информацией, мне будет трудно заставить его уехать.

– Ничего более определенного я не могу вам рассказать, потому что ничего более определенного мне не известно.

– Разрешите задать вам еще один вопрос, мисс Стэплтон. Если, приняв меня за сэра Генри и заговорив со мной, вы ничего особенного не имели в виду, почему же вы не хотели, чтобы наш разговор услышал ваш брат? Ведь вы не сказали ничего такого, что могло бы вызвать подозрения у него или у кого-нибудь другого.

– Брату очень не хочется, чтобы Баскервиль-холл пустовал, он считает, что это может в худшую сторону изменить жизнь простых людей нашей округи. Он бы очень рассердился, если бы узнал, что я пыталась сделать так, чтобы сэр Генри уехал. Но хватит вопросов, я сделала то, что должна была сделать, и больше ничего говорить не буду. Мне нужно домой, потому что если брат заметит, что меня долго нет, он начнет подозревать, что я встречалась с вами. Всего доброго!

Она повернулась и через пару минут скрылась из виду среди каменистых холмов. Я же, ощущая смутный страх, продолжил путь в Баскервиль-холл.

Глава VIII

Первый отчет доктора Ватсона

С этого момента обо всем, что происходило в дальнейшем, я буду рассказывать, опираясь на свои письма Шерлоку Холмсу, которые сейчас лежат передо мной на письменном столе. Одной страницы не хватает, но в остальном они сохранены в том самом виде, в котором были написаны, и по точности передачи подозрений и чувств, испытываемых мною в те дни, письма намного превосходят мою память, несмотря на то что из нее до сих пор не выветрились трагические события, участником которых мне довелось быть.


Баскервиль-холл, 13 октября

Дорогой Холмс, мои предыдущие письма и телеграммы держали вас в курсе всего, что происходило в этом Богом забытом уголке мира. Чем дольше живешь на болоте, тем глубже тебе в душу въедается его настроение, его дух, его безбрежность, как и его мрачная притягательность. Выходя на его просторы, не обнаружишь никаких признаков современной Англии, вместо этого видишь повсюду самые разнообразные следы жизни и деятельности первобытных людей. Болота просто усеяны домами и захоронениями этого давным-давно забытого народа, циклопическими монолитами, которые до сих пор стоят там, где когда-то были расположены капища. Когда видишь на склоне какого-нибудь холма сооруженные из больших серых каменных плит дома с низкими узкими проемами в стенах, начинает казаться, что из своего времени ты угодил в глубокое прошлое и что сейчас из какой-нибудь постройки выползет одетый в шкуру волосатый человек и начнет целиться в тебя стрелой с кремневым наконечником. Тобой овладевает чувство, что ты вторгся на территорию первобытных людей, в их время. Но самое странное то, что они так густо населяли эти совершенно не пригодные для жизни места. Я, конечно, не знаток истории, но мне представляется, что это была раса миролюбивых существ, ставших изгнанниками. По каким-то причинам им пришлось поселиться в местах, которых все остальные народы избегали.

Однако все это не имеет отношения к миссии, с которой вы отправили меня сюда, и вам, с вашим исключительно практическим умом, вероятно, покажется абсолютно неинтересным. Я ведь до сих пор помню, насколько безразлично было вам, вращается ли Солнце вокруг Земли, или Земля вокруг Солнца. Поэтому я вновь обращаюсь к фактам, имеющим отношение к сэру Генри Баскервилю.

Если в течение нескольких последних дней вы не получали моих отчетов, то исключительно по той простой причине, что до сегодняшнего дня не происходило ничего важного, о чем можно было бы писать. Однако потом случилось нечто удивительное, но об этом чуть позже. Сначала я хочу ознакомить вас с некоторыми фактами, имеющими значение для всего дела.

Во-первых, это беглый каторжник, скрывающийся на болотах, о котором я до сих пор почти не писал. К огромной радости местных фермеров, живущих здесь, появились основания считать, что он убрался из этих мест. Прошло уже две недели с того дня, когда он сбежал из тюрьмы, но до сих пор его никто не видел и не слышал. Совершенно невозможно предположить, что он мог бы выжить на болоте в течение такого времени. Естественно, Сэлдену ничего не стоило спрятаться так, чтобы его никто не нашел (любой из древних каменных домов мог бы послужить ему убежищем), но дело в том, что беглецу нечего было бы есть, если бы он, конечно, не стал убивать овец, пасущихся там. Поэтому мы и считаем, что он покинул эти места, отчего всем здешним обитателям стало только спокойнее на душе.

Мы, четверо здоровых мужчин, живущих в Баскервиль-холле, вполне можем постоять за себя, но, признаюсь, я начинаю испытывать волнение, когда думаю о Стэплтонах. Они ведь живут в нескольких милях от ближайших соседей, поэтому не могут рассчитывать ни на чью помощь. Стэплтоны – это сестра и брат (далеко не силач), живущие под одной крышей со служанкой и престарелым дворецким. Они бы оказались совершенно беспомощными, если бы в их дом проник такой отчаянный головорез, как ноттингхиллский убийца. Мы с сэром Генри очень за них переживаем, поэтому решили отправить к Стэплтонам конюха, Перкинса, чтобы он оставался у них на ночь, но Стэплтоны категорически от этого отказались.

Видите ли, дело в том, что наш друг, баронет, начинает испытывать особый интерес к нашим добрым соседям. И это неудивительно, поскольку такому энергичному человеку, как он, трудно долго оставаться в бездействии в подобном месте, а мисс Стэплтон – очаровательная, очень красивая леди. В ней есть что-то необычное, наводящее на мысль о жарких тропиках и экзотических странах, чего никоим образом нельзя сказать о ее холодном, бесстрастном брате. Хотя и в нем чувствуется некий потаенный огонь. Стэплтон несомненно имеет на сестру очень большое влияние, поскольку я не раз замечал, как она, говоря о чем-то, то и дело косилась на него, как будто ожидая одобрения своим словам. Но мне кажется, что брат очень добр с ней. Судя по всему, он вообще не злой человек, хотя холодный блеск глаз и тонкие, плотно сжатые губы говорят о том, что этот человек, возможно, наделен довольно жестким характером. Вам бы он показался весьма любопытным субъектом для изучения.

В первый же день Стэплтон зашел в Баскервиль-холл и уже на следующее утро отвел нас с сэром Генри на то самое место, где происходили события, изложенные в легенде о свирепом Хьюго. Нам пришлось пройти несколько миль по болотам, и в конце концов мы вышли на такое унылое, если не сказать зловещее, место, которое поневоле навеяло нам мрачные мысли. Стэплтон привел нас в небольшой туннель между высокими, изрезанными скалами, который выходил на открытый луг, поросший кое-где белой пушицей. Прямо в середине этого места из земли торчали два огромных камня. Ветер так выщербил и заострил их верхушки, что они стали похожи на гниющие клыки какого-то чудовищного гигантского зверя. Камни делали и без того невеселый пейзаж еще более неприветливым. Наша экскурсия чрезвычайно увлекла сэра Генри, он даже несколько раз спросил Стэплтона, верит ли тот в возможность вмешательства потусторонних сил в дела человека. Причем говорил баронет как бы шутя, но все равно было видно, что его эта тема очень волнует. Стэплтон отвечал осторожно и, казалось, чего-то не договаривал, не желая тревожить сэра Генри. Натуралист рассказал о нескольких подобных случаях, когда другие семьи пострадали от неких сверхъестественных проявлений, и у нас сложилось впечатление, что в этом вопросе он разделяет мнение простых обывателей.

На обратном пути мы зашли пообедать в Меррипит-хаус, и там сэр Генри был представлен мисс Стэплтон. С первого же взгляда в нем проснулось сильное чувство к этой красавице, и я буду глубоко не прав, если скажу, что влечение это не было взаимным. Когда мы возвращались пешком домой, сэр Генри все время только о ней и говорил. И с тех пор не было ни одного дня, чтобы мы не встречались с этими людьми. Сегодня они ужинают у нас, и мы собираемся сходить к ним в гости на следующей неделе. Можно было бы предположить, что союз сэра Генри и мисс Стэплтон должен радовать Стэплтона, но я не раз подмечал, какие гневные взгляды он бросает на сестру, когда сэр Генри оказывает ей какие-либо знаки внимания. Несомненно, Стэплтон очень привязан к ней и без нее ему будет очень одиноко, однако препятствовать столь блестящему браку было бы с его стороны проявлением исключительного эгоизма и жестокости по отношению к сестре. Как бы то ни было, я уверен, что он не хочет, чтобы чувство баронета переросло в любовь. Несколько раз я был свидетелем того, как Стэплтон старался не допустить, чтобы его сестра и сэр Генри остались тет-а-тет. Кстати, мне будет намного сложнее выполнять ваше указание не позволять сэру Генри выходить одному из дома, если ко всему добавится еще и любовь. Боюсь, что наши с баронетом отношения могут испортиться, если я буду неукоснительно следовать вашим инструкциям.

Недавно (а точнее, в четверг) у нас обедал доктор Мортимер. У него было отличное настроение, потому что, проводя раскопки в кургане в Лонг-даун, он обнаружил череп первобытного человека. Никогда не видел, чтобы кто-то был настолько увлечен любимым делом! Чуть позже пришли Стэплтоны, и доктор по просьбе сэра Генри повел нас всех на Тисовую аллею, чтобы показать, как все происходило в ту роковую ночь. Эта аллея представляет собой длинную дорожку, зажатую между двумя рядами плотных кустов, плоско подстриженных сверху. Живую изгородь отделяет от дорожки лишь узкая полоса травы. В конце аллеи стоит старая, полуразрушенная беседка. Где-то на середине пути есть калитка, ведущая на болота, около которой старый джентльмен оставил пепел сигары. Это белая деревянная дверь со щеколдой. За ней – большое болото. Я вспомнил, что вы думали об этом деле, и попытался представить себе, как все здесь могло происходить. Стоя у калитки, сэр Чарльз заметил что-то, приближающееся со стороны болота, нечто, напугавшее его до такой степени, что он, не помня себя от ужаса, бросился бежать. Потом его сердце не выдержало, и он упал замертво. Бежал он по длинному темному туннелю. Что же его так напугало? Пастушья собака? Или огромный черный призрачный пес, молча несущийся по его следу? Замешан ли в этом деле человек? Известно ли Бэрримору, который внимателен и осторожен, больше, чем он говорит? Все так загадочно и непонятно, но я чувствую, что за всем этим стоит чей-то злой умысел.

Хочу рассказать еще об одном соседе, с которым я познакомился после того, как последний раз писал вам. Это мистер Френкленд из Лафтер-холла, который живет в четырех милях к югу от нас. Это пожилой седовласый и желчный господин с красным лицом. Его страсть – судебные тяжбы, на них он уже извел целое состояние. Судится он со всеми просто потому, что это доставляет ему удовольствие. Причем ему совершенно все равно, кем быть, истцом или ответчиком. Он может поставить на дороге к церкви ворота, запереть их на замок и отказываться пропускать прихожан. А может собственноручно поломать чью-нибудь калитку и утверждать, что на этом месте испокон веков проходила дорога, да еще и подать в суд на хозяина калитки за незаконный захват территории. Мистер Френкленд досконально знает старые поместные и коммунальные законы и иногда применяет свои знания в пользу фернвортсов, а иногда против, так что сельчане то буквально носят старого сутягу на руках по улицам, то сжигают его чучело, в зависимости от его последних «достижений». Говорят, что сейчас он участвует одновременно чуть ли не в семи судебных разбирательствах, на что, скорее всего, уйдет остаток его состояния, так что в скором времени старый овод лишится жала и станет безобиден. Во всем, что не касается судебных дел, это вполне нормальный и добрый человек, я упоминаю о нем лишь потому, что вы просили меня детально докладывать обо всех, кто окружает нас. Сейчас мистер Френкленд занят кое-чем довольно необычным. Дело в том, что он увлекается астрономией и у него есть отличный телескоп. Мистер Френкленд каждый день поднимается с ним на крышу своего дома и с утра до ночи осматривает окрестные болота в надежде увидеть беглого каторжника. Было бы хорошо, если бы этот старик направил всю свою энергию в это русло, но ходят слухи, что он собирается обвинить доктора Мортимера во вскрытии могилы без согласия ближайших родственников за то, что тот раскопал череп неолитического человека в кургане в Лонг-даун. Надо сказать, что благодаря Френкленду жизнь здесь не кажется такой уж скучной, он придает ей некоторый комический оттенок, а нам это очень нужно.

Теперь, когда вы получили последние сведения о беглом каторжнике, Стэплтонах, докторе Мортимере и Френкленде из Лафтер-холла, я позволю себе перейти к самому важному, к Бэрриморам и, в частности, к описанию неожиданных событий, которыми завершился вчерашний день.

Во-первых, по поводу телеграммы, которую вы послали из Лондона, чтобы проверить, где находился Бэрримор. Я уже писал, что разговор с начальником телеграфа показал, что ваш трюк не сработал и у нас нет твердых доказательств ни того, что Бэрримор в тот день был дома, ни того, что его дома не было и, следовательно, он мог находиться в Лондоне. Я обмолвился сэру Генри об этом обстоятельстве, и он в своей характерной импульсивной манере тут же вызвал Бэрримора и спросил его напрямую, лично ли он получил телеграмму. Бэрримор ответил, что лично.

– Мальчик-посыльный отдал ее вам в руки? – уточнил сэр Генри.

Этот вопрос, похоже, удивил Бэрримора. Он на какое-то время задумался.

– Нет, – сказал он. – Я в тот момент был на чердаке. Мне принесла ее жена.

– А ответ вы сами написали?

– Нет. Я сказал жене, что отвечать, и она ушла вниз записывать.

Вечером Бэрримор сам вернулся к этому вопросу.

– Я не совсем понял цель ваших расспросов сегодня утром, сэр Генри, – сказал он. – Надеюсь, они вызваны не тем, что я в чем-то не оправдал вашего доверия?

Сэру Генри пришлось убеждать дворецкого, что он ни в чем не провинился. В подтверждение своих слов баронет даже подарил слуге бóльшую часть своего старого гардероба (из Лондона привезли оставшиеся вещи сэра Генри).

Меня все больше интересует миссис Бэрримор. Это солидная, очень почтенная дама, впрочем, весьма ограниченная, склонная к пуританскому образу жизни. Трудно себе представить более сдержанного человека, чем она, хотя, как я уже писал, в первую же ночь я слышал, как она плакала, да и после этого не раз замечал на ее лице следы слез. Какое-то горе снедает ее. Иногда я думаю: а что, если это чувство вины заставляет ее рыдать по ночам? Но в другой раз я начинаю подозревать в Бэрриморе домашнего тирана. Мне всегда казалось, что в этом человеке есть что-то необычное и подозрительное, и события прошлой ночи обострили мои подозрения до предела.

Хотя, может быть, на самом деле все это не стоит и выеденного яйца. Вы знаете, что я сплю довольно чутко, а поскольку в этом доме на меня возложены обязанности защитника, я вообще стал просыпаться от каждого шороха. Прошлой ночью, примерно в два часа меня разбудили крадущиеся шаги за дверью моей спальни. Я встал, осторожно приоткрыл дверь и выглянул. Первое, что я увидел, – длинная черная движущаяся тень. Ее отбрасывал человек со свечой в руке, который пробирался по коридору. Он шел так медленно и осторожно, будто от того, сумеет ли он остаться незамеченным, зависела его жизнь.

Из моих предыдущих писем вы уже знаете, что коридор делится на две части балконом, который опоясывает весь холл. Я дождался, пока человек скрылся из виду, и пошел следом за ним. Когда я дошел до балкона и выглянул из-за угла, человек был уже в конце дальнего коридора. Потом по приглушенному мерцанию света я понял, что он вошел в одну из комнат. Надо сказать, что в комнатах в том крыле никто не живет, так что в них даже нет мебели, и неудивительно, что все это показалось мне еще более загадочным. Свет сделался неподвижным и ровным, словно человек замер на месте. Я бесшумно прокрался по коридору и осторожно заглянул в комнату.

У окна, поднеся к стеклу свечу, стоял Бэрримор. Его лицо было повернуто ко мне в профиль, и мне было видно, что он очень внимательно вглядывается в ночную тьму за окном, как будто хочет рассмотреть что-то на болоте. Так он простоял несколько минут, потом недовольно вздохнул и нетерпеливым движением загасил свечу. Я тут же ретировался в свою комнату и очень скоро снова услышал осторожные шаги, на этот раз в противоположном направлении.

Через какое-то время, когда я уже начал дремать, мне послышалось, что где-то в дверном замке повернулся ключ, но я не мог определить, откуда доносился звук. Пока что я не могу даже предположить, что все это значит, но в этом мрачном доме явно кипит какая-то тайная жизнь, и рано или поздно мы обязательно во всем разберемся. Я не стану излагать вам свои предположения, поскольку вы просили сообщать вам одни лишь факты. Сегодня утром я имел продолжительную беседу с сэром Генри, и на основании моих ночных наблюдений мы с ним составили определенный план действий, о котором я пока ничего писать не стану. Думаю, мое следующее письмо будет особенно интересным.

Глава IX

Свет на болоте

(Второй отчет доктора Ватсона)

Баскервиль-холл, 15 октября

Дорогой Холмс! Если вначале мои отчеты были недостаточно частыми, то лишь потому, что мне по большому счету не о чем было писать. Но согласитесь, я начинаю наверстывать упущенное, поскольку события теперь следуют одно за другим. Прошлое письмо я закончил на верхней ноте – описанием Бэрримора со свечой у окна, теперь же у меня накопился целый ворох новостей, которые, несомненно, удивят вас. Я никак не мог предположить, что дальнейшие события будут разворачиваться именно таким образом. Можно сказать, что за последние сорок восемь часов многое прояснилось, но в то же время некоторым образом и усложнилось. Впрочем, лучше я изложу все по порядку, а вы уж судите сами.

На следующее утро после ночных приключений, перед завтраком я сходил в ту комнату, где побывал Бэрримор, и тщательно все там осмотрел. Окно, выходящее на запад, в которое он так внимательно вглядывался, имеет одну особенность, отличающую его от всех остальных окон дома: из него лучше всего просматривается болото. Пространство между двумя деревьями, растущими перед окном, позволяет прекрасно видеть болото, в то время как из всех остальных окон его практически не видно. Отсюда следует вывод, что Бэрримор, поскольку только это окно подходит для данной цели, пытался увидеть что-то или кого-то на болоте. Ночь была очень темной, поэтому я не понимаю, как он надеялся что-то там рассмотреть. Мне в голову пришла неожиданная мысль: а что, если здесь замешана некая любовная интрига? Это объяснило бы и желание Бэрримора остаться незамеченным, и беспокойство его жены. Дворецкий Баскервилей – мужчина видный, он вполне мог бы покорить сердце какой-нибудь сельской девушки, так что эта теория показалась мне заслуживающей внимания. Щелчок замка, который я услышал, вернувшись в свою комнату, возможно, означает то, что Бэрримор вышел из дома, чтобы отправиться на тайное свидание. Так я рассуждал утром. Я считаю, что должен описать вам направление, в котором развиваются мои подозрения, какими бы ошибочными они ни оказались в конце, когда все прояснится.

Не знаю, что на самом деле стоит за поведением Бэрримора, но я почувствовал, что не вправе брать на себя ответственность и замалчивать происшедшее, посему рассказал обо всем, что видел, баронету в его кабинете после завтрака. Мой рассказ удивил сэра Генри меньше, чем я ожидал.

– Я уже знаю, что Бэрримор по ночам ходит по дому, и собирался с ним об этом поговорить, – сказал он. – Два или три раза я слышал его шаги в коридоре, и именно в то время, про которое вы рассказываете.

– Тогда, может быть, дворецкий ходит к тому окну каждую ночь? – предположил я.

– Вполне возможно. В таком случае мы могли бы проследить за ним и выяснить, зачем ему это нужно. Интересно, а как поступил бы ваш друг Шерлок Холмс на нашем месте?

– Думаю, он бы сделал именно то, что предлагаете вы, – сказал я. – Наверное, он незаметно проследил бы за Бэрримором, чтобы увидеть, что он делает в той комнате.

– Тогда давайте и мы так поступим.

– Но ведь дворецкий наверняка услышит нас.

– Нет, у него слух не очень-то, и все равно мы ведь обязаны что-то предпринять. Мы могли бы сегодня ночью вместе закрыться в моей спальне и дождаться, пока он пройдет по коридору мимо двери, – сэр Генри довольно потер руки: он явно был рад этому приключению, так ему наскучила однообразная жизнь на болоте.

Баронет уже успел связаться с архитектором, который готовил планы для сэра Чарльза, и с подрядчиком из Лондона, так что скоро здесь можно ожидать больших перемен. В Баскервиль-холле уже побывали оформители и мебельщики из Плимута. Наш друг явно разошелся не на шутку и собирается не щадить денег и сил на то, чтобы восстановить былое величие своего рода. Когда дом будет отреставрирован и обставлен новой мебелью, сэру Генри останется только привести в него хозяйку. Между нами, могу сказать, что за этим дело не станет, если, конечно, леди будет не против, ибо мне редко приходилось видеть, чтобы мужчина был так увлечен женщиной, как сэр Генри увлечен нашей прекрасной соседкой, мисс Стэплтон. Он просто теряет голову! Однако их отношения развиваются не так гладко, как можно было бы ожидать в данных обстоятельствах. Сегодня, например, произошло одно совершенно неожиданное событие, которое оставило нашего друга в недоумении и в то же время очень разозлило его.

После описанного мною разговора о Бэрриморе сэр Генри надел шляпу и собрался уходить. Разумеется, я тоже засобирался.

– Ватсон, вы пойдете со мной? – спросил он, как-то странно глядя на меня.

– Это зависит от того, идете ли вы на болото, – ответил я.

– Да, я собираюсь прогуляться к болоту.

– Что ж, вы знаете, какие мне даны указания. Простите, что мне приходится вторгаться в вашу личную жизнь, но вы сами слышали, как Холмс настаивал, чтобы я не отпускал вас одного, и особенно на болото.

Сэр Генри положил мне на плечо руку.

– Дружище, – улыбнулся он, – каким бы умным ни был Холмс, он не мог предугадать всего, что случится со мной здесь. Вы меня понимаете? Я же знаю, что вы не хотели бы оказаться в роли третьего лишнего. Я должен идти один.

Попав в столь неловкое положение, я несколько растерялся. Пока я решал, что сказать или сделать, сэр Генри схватил трость и вышел из комнаты.

Однако, собравшись с мыслями, я подумал, что никогда не простил бы себе, если бы позволил ему самому пойти на болото. В голову мне полезли мысли о том, с каким лицом я явлюсь к вам, если по моей вине случится какое-либо несчастье. Поверьте, у меня даже вспыхнули щеки от стыда. Я подумал, что еще не поздно догнать сэра Генри, поэтому тут же направился в сторону Меррипит-хауса.

Я чуть ли не бежал, но сэра Генри нигде не было видно, пока я не дошел до того места, где дорога раздваивается. Там, чтобы убедиться, что я не ошибся с выбором пути, я решил осмотреться, для чего взобрался на холм, тот самый, с каменоломней. И тут же увидел сэра Генри. Он стоял на дороге где-то в четверти мили от меня рядом с женщиной, которая могла быть только мисс Стэплтон. Было видно, что они встретились не случайно. Они медленно пошли по дороге, разговаривая, я даже заметил, что леди делает быстрые короткие движения руками, как будто в подтверждение своих слов, а сэр Генри очень внимательно слушает; пару раз баронет энергично покачал головой, явно не соглашаясь с ней. Я замер на вершине холма, не в силах решить, как мне поступить дальше. Направиться к ним и нарушить их тет-а-тет было бы дурным тоном, но, с другой стороны, я ведь обязан был не выпускать баронета из виду ни на секунду. Мне меньше всего хотелось выступать в роли шпиона, но другого выхода у меня не было, поэтому я решил остаться на своем месте и наблюдать за ними со стороны, а после признаться во всем сэру Генри. Да, если бы он вдруг оказался в опасности, я находился слишком далеко, чтобы успеть помочь, но, думаю, вы согласитесь, что это была очень непростая ситуация и у меня не было выбора.

Сэр Генри и леди остановились, увлеченные разговором, и тут я внезапно заметил, что не я один наблюдал за ними. Сначала мое внимание привлек кусок зеленой сетки, развевающийся на ветру. Присмотревшись, я увидел, что сетка привязана к концу длинной палки, которую несет за спиной человек, пробирающийся через болото. Я понял, что палка эта – сачок, а человек – Стэплтон. Он был намного ближе к ним, чем я, и продолжал двигаться в их направлении. В эту секунду сэр Генри обнял мисс Стэплтон за талию и привлек к себе. Мне показалось, что она попыталась отстраниться и отвернула от него лицо. Он наклонил к ней голову, а она, как бы защищаясь, подняла руку. Но уже через мгновение они буквально отпрыгнули друг от друга и отвернулись в разные стороны. Причиной этому стало появление Стэплтона. Он несся прямо к ним, и длинный сачок смешно раскачивался у него за спиной. Подбежав к влюбленным, он принялся что-то кричать и яростно размахивать руками от возбуждения. О чем там говорили, я могу только гадать, но мне показалось, что сэр Генри стал извиняться перед Стэплтоном, а тот извинений не принимал, отчего Баскервиль сам начал закипать. Леди все это время молча стояла рядом. Наконец Стэплтон повернулся и решительно направился к сестре. Она робко посмотрела на сэра Генри, после чего шагнула навстречу брату, и они вместе пошли прочь. Натуралист снова раздраженно замахал руками, очевидно, отчитывая и сестру. Баронет постоял с минуту и побрел обратно, понурив голову – само воплощение уныния.

Не знаю, что все это значило, но я почувствовал себя очень неловко, потому что стал невольным свидетелем сцены, явно не предназначенной для посторонних глаз. Поэтому я поспешно спустился с холма и встретился с баронетом на дороге. Его щеки горели от злости, но брови сошлись к переносице, как у человека, изо всех сил старающегося понять, что нужно делать.

– Здравствуйте, Ватсон! Откуда вы взялись? – удивился он, увидев меня. – Вы что же, все равно пошли за мной?

Я все ему объяснил: и то, как посчитал для себя невозможным остаться дома, и то, как последовал за ним, и то, как наблюдал за всем, что только что произошло. Сэр Генри гневно сверкнул на меня глазами, но моя обезоруживающая искренность смягчила его, и, дослушав меня до конца, он рассмеялся, впрочем, довольно невесело.

– Я-то думал, что посреди этой прерии могу рассчитывать на уединение, – сказал он. – Но разрази меня гром, похоже, вся округа собралась понаблюдать, как я признаюсь женщине в любви… Да, не самое удачное признание получилось!.. Так где, говорите, вы прятались?

– На этом холме.

– В задних рядах, значит. А ее братец был поближе к сцене. Вы видели, как он к нам вышел?

– Видел.

– Вам никогда не казалось, что он просто сумасшедший?

– Нет, такая мысль мне в голову не приходила.

– И неудивительно. Знаете, я до сегодняшнего дня тоже считал его вполне нормальным, но теперь начинаю понимать, что либо на него, либо на меня придется надеть смирительную рубашку. Чем я ему не нравлюсь, в самом деле? Ватсон, вы вот уже несколько недель живете рядом со мной. Скажите прямо, что-то со мной не так? Может быть, я даю повод думать, что не смогу стать хорошим мужем женщине, которую люблю?

– Ну что вы!

– Я не думаю, что Стэплтону не нравится мое положение в обществе. Выходит, дело во мне самом? Нет, правда, почему он на меня так взъелся? Я ведь в жизни никого не обидел, ни мужчины, ни женщины. А он не разрешает мне даже близко к ней подходить.

– Это он так сказал?

– Да, и еще много чего он мне там наговорил. Поверьте, Ватсон, я знаю ее только несколько недель, но в первый же день понял, что она создана для меня и что… Клянусь вам, она была счастлива, когда мы были рядом. Блеск в глазах женщины значит больше, чем любые слова. Но он никогда не оставлял нас одних. Только сегодня у нас появился шанс недолго побыть наедине. Мисс Стэплтон с радостью согласилась на встречу, но когда мы встретились, заговорила совсем не о чувствах. Да и мне не позволила. Она все повторяла, как здесь опасно и что, пока я не уеду отсюда, она не будет счастлива. Я сказал ей, что, как только я увидел ее в первый раз, мне тут же расхотелось отсюда уезжать, и что, если она действительно хочет, чтобы я отсюда уехал, единственный способ добиться этого – отправиться со мной. Но она не успела ответить, потому что тут прибежал ее братец, весь белый от злости, и наорал на меня. Что я себе позволяю с леди? Как смею я преследовать ее, если ей это неприятно? Не думаю ли я, что мне все позволено, потому что я баронет? Знаете, если бы он не был ее братом, я нашел бы, что ему ответить. А так я лишь сказал, что мне нечего стыдиться своих чувств по отношению к его сестре и что, надеюсь, она окажет мне честь и согласится стать моей женой. После этого Стэплтон окончательно вышел из себя. Тогда и я начал заводиться и заговорил с ним так, как, наверное, не следовало бы, тем более, что мисс Стэплтон стояла рядом. Все закончилось тем, что он ушел, прихватив сестру, как вы видели, а я остался. Честное слово, я ничего не понимаю. Ватсон, прошу вас, объясните, что все это значит, я буду вам очень благодарен!

Я, конечно, попробовал дать какое-то объяснение, но, откровенно говоря, сам мало что понимал в этой ситуации. Титул нашего друга, его богатство, возраст, характер, да и внешность – все, казалось бы, говорит в его пользу. Единственный минус, который приходит мне в голову, – это проклятие, висящее над его родом. Удивительно, что чувства сэра Генри к леди так яростно отвергаются, причем саму леди как будто никто и не спрашивает. Да и то, почему она мирится с этим, для меня тоже остается загадкой. Как бы то ни было, наши домыслы были развеяны, когда вечером нам нанес визит сам Стэплтон. Он извинился за свою несдержанность и имел долгий разговор с сэром Генри в его кабинете, в результате которого дружеские отношения были восстановлены, для подтверждения чего Стэплтон пригласил нас в следующую пятницу на обед к себе в Меррипит-хаус.

– Я все равно продолжаю считать его невменяемым, – сказал мне сэр Генри, когда Стэплтон удалился. – До сих пор помню его глаза, когда он мчался ко мне сегодня утром! Но должен признать, я еще никогда не слышал такого вежливого извинения.

– Он как-то объяснил свое поведение?

– Стэплтон сказал, что сестра для него все. Звучит вполне правдоподобно, к тому же я рад, что он ценит ее по заслугам. Они всю жизнь прожили вместе, и, по словам натуралиста, он – очень одинокий человек. Кроме сестры у него никого нет, поэтому его очень пугает мысль о том, что он может лишиться ее. Еще Стэплтон сказал, что до сих пор не понимал, какие чувства я питаю к ней, но теперь, когда он это увидел и понял, что может лишиться ее, это стало для него таким потрясением, что он на время перестал отдавать отчет своим поступкам и словам. Он извинился за то, что произошло утром, и сказал, что понимает, насколько с его стороны глупо и эгоистично считать, что такая прекрасная женщина, как его сестра, обязана всю жизнь провести рядом с ним. Но если уж отдавать ее в чужие руки, то лучше такому соседу, как я, чем кому-то другому. Однако для него это по-прежнему удар, и ему нужно какое-то время, чтобы прийти в себя и смириться с этим. Он не станет возражать против нашего брака, если я дам слово в течение трех месяцев не торопить события и не требовать от его сестры знаков любви. Я пообещал, так что пока все подвешено в воздухе.

Итак, одна из наших маленьких тайн прояснилась. И это радует, поскольку в том болоте, в котором мы барахтаемся, обрести ясность хоть в чем-нибудь – уже большое достижение. Теперь мы знаем, почему Стэплтон смотрел волком на поклонника своей сестры… даже если поклонником этим был такой завидный жених, как сэр Генри.

Далее я обращусь к другой нити, которую нащупал в этом клубке загадок. Я имею в виду рыдания посреди ночи, заплаканное лицо миссис Бэрримор и тайные ночные прогулки дворецкого к выходящему на запад зарешеченному окну. Поздравьте меня, дорогой Холмс, скажите, что ваш помощник не разочаровал вас и вы не жалеете о том, что поверили в мои силы и послали сюда вашего покорного слугу, ибо все обозначенные выше вопросы были разрешены за одну ночь.

Я сказал «за одну ночь», но на самом деле правильнее было бы сказать «за две ночи», поскольку первая ночь не принесла никаких результатов. Мы с сэром Генри просидели в его спальне до трех часов утра, но так ничего и не услышали, если не считать боя часов. Ночное бдение оказалось в высшей степени скучным, все закончилось тем, что мы с баронетом уснули, сидя в креслах. К счастью, мы не потеряли боевого запала и решили сделать вторую попытку. Следующей ночью мы приглушили свет лампы, закурили сигареты и снова принялись ждать. Удивительно, как медленно тянулось время, но нас поддерживал азарт, заставляющий охотника часами наблюдать за ловушкой, в которую может угодить дичь. Один удар. Два. Мы уже готовы были отказаться от дальнейшего ожидания, как вдруг встрепенулись, и наши чувства напряглись до предела: в коридоре скрипнула половица.

Кто-то крадучись шел мимо двери. Когда шаги стихли, баронет очень осторожно открыл дверь, и мы пустились в бесшумную погоню. Человек со свечой в руке уже завернул за угол, поэтому в коридоре царила кромешная тьма. Ступая очень осторожно, мы крались по длинному проходу, пока не достигли противоположного крыла. Заглянув за угол, мы успели увидеть в конце коридора высокого чернобородого мужчину, который, втянув голову в плечи, шел на цыпочках. Потом он вошел в ту самую комнату, что и в прошлый раз, и свет, отбрасываемый его свечой, обрисовал прямоугольник двери. Мы устремились к этому лучу, но шли с предельной осторожностью, пробуя ногой каждую половицу, прежде чем ступить на нее. Мы догадались заранее разуться, но старые доски все равно поскрипывали у нас под ногами. Иногда казалось, что Бэрримор не мог не услышать эти звуки. Но к счастью, дворецкий туговат на ухо, к тому же он был поглощен своим делом. Дойдя наконец до нужной комнаты, мы заглянули в дверной проем и увидели, что Бэрримор сгорбившись стоит у окна со свечой в руке и куда-то внимательно всматривается, причем его бледное лицо было почти прижато к стеклу, в точности так, как в прошлый раз.

Плана дальнейших действий у нас не было, но баронет из тех людей, которые не тратят много времени на раздумья. Он просто распахнул дверь и вошел в комнату. В ту же секунду Бэрримор отскочил от окна и замер, глядя на нас, парализованный страхом. Лишь черные горящие глаза на побелевшем лице бегали из стороны в сторону.

– Что вы здесь делаете, Бэрримор?

– Ничего, сэр. – Смятение дворецкого было столь велико, что свеча у него в руке ходила ходуном, отчего тени прыгали по всей комнате. – Я проверял окно. Я всегда проверяю, заперты ли окна на ночь.

– Даже на втором этаже?

– Да, сэр, я поверяю все окна.

– Послушайте, Бэрримор, – строго сказал сэр Генри, – мы не отступимся, пока не добьемся от вас правды, так что лучше выкладывайте все начистоту сразу. Ну же! Всю правду! Что вы делали у окна?

Бедняга беспомощно посмотрел на нас и заломил руки, как человек, доведенный до отчаяния.

– Я не сделал ничего плохого, сэр. Просто поднес к окну свечку.

– А зачем вы поднесли к окну свечку?

– Не спрашивайте меня, сэр Генри… Не спрашивайте! Я клянусь вам, что это не моя тайна, я не могу вам рассказать. Если бы дело касалось только меня, я бы не стал ничего скрывать.

Вдруг мне в голову пришла неожиданная мысль. Я взял из руки дворецкого свечу.

– Должно быть, он подавал сигнал, – сказал я. – Давайте посмотрим, будет ли ответ.

Я поднес свечу к окну, как это делал Бэрримор, и стал всматриваться в ночь. Луна как раз зашла за тучу, поэтому на улице было очень темно, но постепенно я стал различать темную массу деревьев и более светлое пятно болот за ними. И тут я радостно вскрикнул, потому что ночную мглу прорезал крохотный желтый огонек. Эта сияющая точка находилась в самой середине черного квадрата окна.

– Смотрите! – воскликнул я.

– Нет, нет, сэр, это просто… просто горит что-то, – заговорил дворецкий. – Уверяю вас, сэр…

– Уберите свечу от окна, Ватсон! – закричал баронет. – Видите, и там погасло! Каков негодяй! Вы и сейчас будете отрицать, что это сигнал? Рассказывайте все немедленно! Кто ваш сообщник? Что вы тут затеваете?

Лицо дворецкого сделалось отрешенно спокойным.

– Это мое дело, а не ваше. Я ничего не скажу.

– В таком случае вы уволены.

– Хорошо, сэр, как скажете.

– Вы покинете мой дом с позором. Черт возьми, как вам не стыдно? Ваши предки прожили с моими под одной крышей более ста лет, а вы что-то замышляете против меня!

– Нет, нет, сэр, не против вас! – раздался женский голос, и в дверях появилась миссис Бэрримор, еще более бледная и напуганная, чем ее муж. Эта дородная женщина в ночной рубашке и шали могла бы показаться смешной, если бы не выражение крайнего волнения у нее на лице.

– Нам придется уйти, Элиза. Все кончено. Можешь собирать вещи, – обратился к супруге Бэрримор.

– О Джон, Джон, это все из-за меня! Это я во всем виновата, сэр Генри… Он делает это по моей просьбе.

– В таком случае рассказывайте вы! Что все это значит?

– На болотах голодает мой брат. Мы не можем допустить, чтобы он умер перед нашей дверью. Мы светим в окно, когда еда для него готова, а он светит в ответ, чтобы показать, куда ее принести.

– Так ваш брат – это…

– Беглый преступник, сэр… Сэлден, каторжник.

– Это правда, сэр, – сказал Бэрримор. – Я же говорил, что это не моя тайна и что я не могу ничего рассказать. Теперь вам известно все, и, как видите, если что-то и замышляется, то не против вас.

Таким образом получили объяснение ночные прогулки по коридору и свет в окне. Мы с сэром Генри смотрели на миссис Бэрримор в полном изумлении. Неужели эта солидная, почтенная дама является родственницей одного из самых знаменитых преступников Англии?

– Да, сэр, моя девичья фамилия – Сэлден, и он – мой младший брат. Знаете, когда он был маленький, мы его постоянно баловали, и когда подрос, ничего ему не запрещали. Поэтому он и стал думать, что весь мир создан для него и он может творить все, что ему хочется. Потом мой брат связался с дурной компанией, и в него словно демон вселился! Он разбил сердце матери и втоптал наше имя в грязь. От преступления к преступлению он опускался все ниже и ниже и только благодаря милости Господа сумел избежать виселицы. Но для меня, сэр, он всегда оставался кудрявым мальчиком, которого я воспитывала, с которым играла, как любая старшая сестра с младшим братом. Поэтому он и сбежал из тюрьмы, сэр. Он же знал, что я живу здесь и не смогу не помочь ему. Когда однажды ночью он явился сюда, грязный и голодный, и за ним по пятам гнались охранники, что нам оставалось делать? Конечно же, мы впустили его в дом, накормили, стали заботиться о нем, но потом приехали вы, сэр, и брат решил, что ему будет безопаснее жить на болотах, пока не утихнет шум и все не уляжется. Вот он до сих пор там и прячется. Раз в две ночи мы светим свечой в окно, чтобы проверить, не ушел ли он, и если видим ответный сигнал, мой муж несет ему хлеб и мясо. Мы надеемся, что он скоро уйдет, но пока он там, мы не можем бросить его. Христом-богом клянусь, это истинная правда. Если вы считаете, что мы в чем-то виноваты, вините не мужа, вините меня, ведь он старается ради меня.

Эти слова были произнесены так искренне, что их правдивость почти не вызывала сомнения.

– Это правда, Бэрримор?

– Да, сэр, истинная правда, все до последнего слова.

– Что ж, я не могу винить вас за то, что вы помогаете жене. Забудьте, что я говорил. Отправляйтесь в свою комнату, оба, мы обсудим это дело завтра утром.

Когда слуги вышли из комнаты, мы снова подошли к окну. Сэр Генри распахнул створки, и нам в лицо ударил прохладный ночной воздух. Вдалеке по-прежнему горела одинокая желтая точка.

– Странно, что он не боится подавать сигналы.

– Очевидно, огонь можно расположить так, что он виден только с этого места.

– Да, пожалуй. Как вы думаете, это далеко от нас?

– Похоже, где-то за скалой с расселиной.

– Значит, не больше двух-трех миль.

– А может даже меньше.

– В любом случае это недалеко, раз Бэрримор носит туда еду. И выходит, там, рядом со свечкой, сейчас находится этот каторжник. Черт возьми, Ватсон, я должен поймать его!

Та же мысль пришла в голову и мне. И с нашей стороны здесь не было ничего подлого, ведь, во-первых, мы не воспользовались доверием Бэрриморов, поскольку они не хотели раскрывать свою тайну, мы их заставили все рассказать, и, во-вторых, человек, который прятался на болоте, представлял настоящую опасность для общества. Этот отъявленный негодяй не заслуживал ни жалости, ни прощения. Мы бы выполнили свой долг, если бы смогли отправить Сэлдена туда, где он уже никому не смог бы навредить. Если мы не воспользуемся подвернувшимся случаем схватить его, могут пострадать другие люди. Например, наши соседи, Стэплтоны, совершенно беззащитны, и он запросто может напасть на них в любую минуту. Очевидно, об этом подумал и сэр Генри, поэтому и рвался в бой.

– Я пойду с вами, – твердо сказал я.

– Тогда берите револьвер и обувайтесь. Чем раньше мы выйдем, тем лучше, ведь этот парень может потушить у себя огонь и залечь в какую-нибудь дыру так, что мы его не найдем.

Уже через пять минут мы вышли из дома и побежали по темной, обсаженной кустами аллее под тоскливые стоны осеннего ветра и тихий шорох опадающих листьев. В ночном воздухе стоял густой запах сырости и разложения. То и дело выглядывала луна, но лишь на секунды, потому что все небо было в тяжелых тучах, и когда мы вышли к болоту, начал срываться дождь. Преступник все еще подавал условный сигнал.

– А вы вооружились? – спросил я.

– У меня охотничий хлыст.

– Говорят, это отчаянный малый, так что брать его нужно быстро, чтобы он не успел понять что к чему и не начал сопротивляться.

– А интересно, Ватсон, – на ходу бросил баронет, – что бы на это сказал Холмс? Как насчет ночных часов, когда мир оказывается во власти темных сил?

И словно в ответ на его слова над погруженными во мрак болотами разнесся тот самый странный звук, который я уже однажды слышал, стоя у большой Гримпенской трясины. Ветер донес до нас сначала долгий густой рев, потом нарастающий вой и в конце печальный стон, который постепенно смолк. Потом звук повторился еще раз, и еще. Казалось, что этот ужасный, пронзительный, дикий, зловещий звук уже доносится отовсюду. Баронет вцепился мне в руку, его лицо покрылось смертельной бледностью.

– Господи, что это такое, Ватсон?

– Не знаю. Такой звук издают болота. Я его однажды уже слышал.

Наконец рев прекратился, над болотами повисла тишина. Не решаясь двинуться с места, мы вслушивались в ночь, но больше никаких звуков не было.

– Ватсон, – слабым голосом проговорил баронет, – это была собака.

Кровь застыла у меня в жилах, ибо по тому, как задрожал голос моего спутника, я понял, что его охватил жуткий страх.

– Что они говорят про этот звук? – непонятно спросил он.

– Кто?

– Фермеры, живущие на болотах.

– А! Но это же невежественные люди. Какая разница, что они там говорят.

– Скажите, Ватсон, что они говорят?

Я заколебался, но так и не придумал, как уйти от ответа на прямой вопрос.

– Они считают, что так воет собака Баскервилей.

Сэр Генри застонал и на время замолчал.

– Так значит, все-таки собака, – наконец снова заговорил он. – Но ведь звук шел откуда-то издалека, с расстояния в несколько миль, наверное.

– Трудно сказать, откуда он шел.

– Мы его услышали, когда начал дуть ветер. А дул он, кажется, со стороны Гримпенской трясины, не так ли?

– Да, похоже на то.

– Точно, оттуда. Скажите, Ватсон, а вы-то сами что думаете? Это была собака? Я не ребенок, можете говорить мне правду.

– Когда я услышал этот звук в первый раз, со мной был Стэплтон. Он сказал, что это может быть крик какой-то редкой птицы.

– Нет, нет, это был вой собаки. Боже мой, неужели все эти легенды – правда? Неужели мне действительно угрожают потусторонние силы? Ватсон, ну вы-то не верите в это?

– Нет! Конечно, нет.

– Одно дело шутить об этом в Лондоне и совсем другое – стоять вот тут ночью посреди болота и слушать такое. А мой дядя! Ведь рядом с его телом были собачьи следы. Все сходится. Я не считаю себя трусом, Ватсон, но от этого звука у меня чуть сердце не остановилось. Попробуйте мою руку!

Его рука оказалась холодной, как кусок мрамора.

– Завтра вам станет лучше.

– Не думаю, что смогу забыть этот вой. Как вы считаете, что нам теперь делать?

– Может, вернемся?

– Ну уж нет, черт побери! Мы пришли сюда, чтобы поймать мерзавца, так давайте же сделаем это. Мы будем охотиться на каторжника, а адская собака на нас. Идемте! Проверим, все ли демоны на болотах не спят.

Итак, мы медленно двинулись дальше. Вокруг высились черные силуэты холмов, а впереди по-прежнему горел маленький спокойный огонек. Нет задачи сложнее, чем темной ночью пытаться определить расстояние до источника света. Иногда казалось, что обманчивый огонек находится где-то далеко-далеко, у самого горизонта, а иногда – что он совсем рядом, буквально в нескольких ярдах от нас. Но в конце концов мы увидели то место, откуда шел свет, и поняли, что находимся уже близко к цели. В груде камней в небольшой выемке горела свеча. Она была установлена так, чтобы камни не только защищали ее от ветра, но и закрывали со всех сторон, кроме той, где находился Баскервиль-холл. На наше счастье рядом с этим местом лежал огромный мраморный валун. Пригибаясь, мы подошли к его краю и осторожно выглянули. Как-то странно было видеть здесь, посреди бескрайнего и безжизненного болота, горящую свечку, этот яркий неподвижный язычок пламени, со всех сторон окруженный камнем.

– Что будем делать? – прошептал сэр Генри.

– Ждем здесь. Он должен быть где-то рядом. Попробуем его рассмотреть, – так же тихо ответил я, и не успели мои уста сомкнуться, как мы увидели его. На вершине каменного нагромождения, в одной из пустот которого горела свечка, показалось жуткое желтое лицо, больше похожее на морду скалящегося зверя. Грязное, обросшее грубой щетиной, завешенное спутанными волосами, такое лицо вполне могло бы принадлежать одному из первобытных дикарей, которые когда-то населяли эти холмы. Свет, идущий от свечи снизу, отражался в его маленьких хитрых глазках, которыми Сэлден быстро водил из стороны в сторону, всматриваясь в темноту, как дикий зверь, почувствовавший приближение охотников.

Его явно что-то насторожило. То ли у них с Бэрримором был какой-то условный сигнал, о котором дворецкий нарочно умолчал, то ли каторжник почуял, что что-то неладно, но на этом злобном лице явно читался страх. В любое мгновение Сэлден мог сбить свечку и раствориться в темноте, поэтому я не стал мешкать и ринулся к нему. Сэр Генри последовал за мной. Каторжник выкрикнул какое-то ругательство и швырнул в нас камень, который разлетелся на осколки от удара о прикрывавший нас валун. Я успел рассмотреть плотную коренастую фигуру Сэлдена, когда он вскочил и бросился наутек. К счастью, в это же мгновение из-за туч вынырнула луна. Мы вскарабкались на холм и увидели, как по противоположному склону бежит человек, перепрыгивая через камни с легкостью горного козла.

Мы с сэром Генри – оба неплохие бегуны, но очень скоро стало понятно, что нам не догнать каторжника. Мы еще долго наблюдали, как он отдалялся от нас, постепенно превращаясь в точку, лавирующую между камней на склоне очередного утеса, залитого светом луны. Надо сказать, что бежали мы долго, пока не выдохлись, но расстояние между нами и Сэлденом не сокращалось, а наоборот увеличивалось. Наконец, осознав бесполезность дальнейшего преследования, мы остановились и в изнеможении опустились на камни, наблюдая, как крошечная фигура исчезает из виду.

И именно в тот миг случилось самое удивительное и необъяснимое. Мы встали с камней и развернулись, чтобы пойти домой, решив не продолжать безнадежную погоню. Луна справа от нас низко висела над землей, и как раз на ее серебряный диск приходилась острая верхушка одного из гранитных утесов. На ней, подобно статуе из черного дерева на фоне сияющего круга, неподвижно стоял человек. Не подумайте, что это было видение, нет, уверяю вас, я увидел эту фигуру совершенно отчетливо. Насколько я мог разобрать, это был высокий худой мужчина, который стоял, скрестив на груди руки и немного расставив ноги. Его голова была слегка наклонена, словно он осматривал расстилавшиеся вокруг бескрайние торфяники и гранитные утесы. Он походил на воплотившийся в человеческое обличье дух этого ужасного места. Несомненно, это был не каторжник, тот скрылся совсем в другом месте. К тому же этот мужчина был намного выше. Вскрикнув от удивления, я хотел указать на фигуру баронету, но в ту секунду, когда я отвернулся, чтобы дернуть сэра Генри за руку, фигура исчезла. Теперь лишь вершина гранитной скалы врезáлась в белый круг луны. От молчаливой неподвижной фигуры не осталось и следа.

У меня возникла идея сходить к этому утесу, но он был достаточно далеко, да и баронет все еще не успокоился после того жуткого звука, который напомнил ему о фамильной легенде, он явно отказался бы от этой затеи. Сэр Генри не видел человека на вершине утеса и, следовательно, не испытал того волнения, которым наполнили меня присутствие незнакомца и его горделивая поза.

– Наверняка это был постовой, – сказал баронет. – С тех пор как из тюрьмы сбежал наш приятель, все болота ими кишат.

Что ж, возможно, он и прав, но мне бы хотелось найти этому хоть какие-нибудь доказательства. Сегодня нужно будет связаться с Принстаунской тюрьмой и сообщить им, где следует искать беглеца. Жаль, конечно, что нам не удалось поймать Сэлдена самостоятельно, сдать его властям и ощутить себя триумфаторами.

Вот какие приключения мы пережили прошлой ночью, и вы, Холмс, должны признать, что мой отчет получился весьма увлекательным. Бóльшую его часть вы, несомненно, сочтете не имеющей отношения к делу, но я все же решил, что будет лучше, если я стану излагать все факты, а вы уж сами решайте, какие из них будут вам полезны для построения выводов, а какие нет. То, что дело уже сдвинулось с мертвой точки, очевидно. Что касается Бэрриморов, мы выяснили, почему они себя так вели, и это порядком прояснило ситуацию. Но болото, с его тайнами и странными обитателями, по-прежнему хранит свои секреты. Может быть, в следующем письме мне будет что рассказать, хотя, конечно, было бы лучше всего, если бы вы смогли сами вырваться к нам. В любом случае, ждите от меня вестей в течение ближайших нескольких дней.

Глава X

Выдержки из дневника доктора Ватсона

До сих пор мой рассказ основывался на отчетах, которые я составлял для Шерлока Холмса. Однако теперь мое повествование дошло до той точки, когда мне приходится отказаться от этого метода и вновь довериться воспоминаниям и записям в дневнике, который я тогда вел. Несколько отрывков из последнего подведут меня к тем событиям, которые врезались мне в память в мельчайших подробностях. Итак, я начну с утра, последовавшего за нашей неудачной ночной погоней и остальными удивительными происшествиями на болоте.

16 октября. Пасмурный день, все затянуто туманом, моросит дождь. Белесая дымка висит над домом, расступаясь время от времени, чтобы явить взору тоскливые болота, поблескивающие серебром на склонах холмов и далеких мокрых валунах, где от них отражается солнечный свет. Тоскливо не только снаружи, но и внутри дома. Баронет впал в хандру после бурного всплеска эмоций ночью. Я и сам чувствую тяжесть на сердце. Ощущение надвигающейся опасности, неясной и оттого еще более страшной, становится просто невыносимым.

И стоит ли удивляться, что мною овладели подобные чувства? Достаточно вспомнить длинную цепочку загадочных происшествий, которые указывают на то, что мы находимся во власти неких злых сил. Во-первых, смерть предыдущего хозяина Холла, которая произошла в точном и жутком соответствии с древней фамильной легендой. Потом непрекращающиеся рассказы селян о странном существе на болотах. Я лично дважды слышал звук, напоминающий далекий вой собаки. Но я не могу поверить, просто не может быть, чтобы все это действительно не имело объяснения с точки зрения законов природы! Невозможно себе представить пса-призрака, который оставляет отпечатки лап на земле или оглашает воем болота. Стэплтон или Мортимер могут поддаться этим суевериям, но если я и наделен каким-то качеством в изрядной мере, так это здравомыслием, поэтому ничто не сможет заставить меня поверить в подобные вещи. Поверить означает опуститься до уровня этих несчастных крестьян, которым не достаточно просто страшной собаки, им обязательно нужно приписать ей еще и адский огонь, извергаемый из пасти и глаз. Холмс не стал бы даже слушать подобные сказки, а я – его представитель. Однако с фактами не поспоришь. Два раза я сам слышал странный вой на болоте. Можно предположить, что там действительно обитает некая крупная собака. Это, безусловно, объяснило бы все, но где это животное прячется? Чем питается? Откуда оно взялось? Почему до сих пор никто не видел его днем? Надо признать, что рациональное объяснение оставляет не меньше вопросов, чем мистическое. Но не стоит забывать и о прямом человеческом вмешательстве в это дело: господин в кебе, которого мы видели в Лондоне, письмо с предостережением сэру Генри. Уж это наверняка относится к реальному миру, хотя за всем этим вполне может стоять как коварный враг, так и друг, пытающийся защитить. Где же этот друг или враг находится сейчас? Остался ли он в Лондоне или последовал за нами? Может быть, это… может быть, тот незнакомец, которого я увидел на вершине утеса?

Да, действительно, я видел его лишь краем глаза, но все же кое в чем я уверен наверняка. Раньше я этого человека здесь не встречал, хотя я уже знаком со всеми соседями. Он намного выше Стэплтона и намного тоньше Френкленда. Это мог бы быть Бэрримор, но когда мы уходили, он оставался в доме, и я готов поклясться, что дворецкий не пошел бы за нами. Выходит, этот незнакомец следит за нами так же, как следил в Лондоне. Значит, мы так и не отделались от него. Если бы только он попал мне в руки, все наши вопросы наконец были бы решены! Это та цель, на достижение которой я теперь должен направить все свои силы.

Первым моим побуждением было рассказать сэру Генри о своих планах. Вторым (и более мудрым) стало желание держать ухо востро и как можно меньше болтать с кем бы то ни было. Сейчас баронет молчалив и ходит по дому с потерянным видом. Тот звук на болоте произвел на него глубокое впечатление. Не стану тревожить его и без того расшатанные нервы. Но тем не менее я намерен предпринять определенные шаги, чтобы добиться своих целей.

Сегодня утром после завтрака случилось небольшое происшествие. Бэрримор попросил у сэра Генри разрешения поговорить с ним наедине, и они ненадолго уединились в кабинете. Я остался в биллиардной, но до моих ушей несколько раз долетал звук голосов, почти срывающихся на крик. Я прекрасно понимал, о чем идет спор. Через какое-то время баронет распахнул дверь и позвал меня.

– Бэрримор, видите ли, недоволен, – сказал он. – Он заявляет, что мы не имели права преследовать его шурина, поскольку Бэрримор добровольно посвятил нас в его тайну.

Дворецкий был очень бледен, но держался уверенно.

– Я, возможно, погорячился, сэр, – сказал он. – В таком случае прошу меня простить. Но я очень удивился, когда утром услышал, как вы, джентльмены, вернулись домой, и узнал, что вы хотели поймать Сэлдена. Ему и так приходится нелегко, а я, выходит, подложил ему свинью.

– Если бы вы все рассказали нам добровольно, это было бы совсем другое дело, – заметил на это баронет. – Вы же, вернее даже, ваша жена, заговорили, только когда мы нажали на вас хорошенько и вам уже не было смысла отпираться.

– Я не думал, что вы решите этим воспользоваться, сэр Генри… действительно не думал.

– Этот человек опасен для окружающих. По болоту разбросаны одинокие дома, а вашему родственничку человека зарезать – раз плюнуть. Достаточно один раз увидеть его лицо, чтобы это понять. Вот дом мистера Стэплтона, например. Его же и защитить-то некому! Никто не будет чувствовать себя в безопасности, пока этот субъект расхаживает на свободе.

– Я голову даю на отсечение, что Сэлден не собирается соваться в чужие дома, сэр. В этой стране он больше никого не тронет. Уверяю вас, сэр Генри, через несколько дней все будет готово и он уедет в Южную Америку. Ради всего святого, сэр, не рассказывайте полиции, что Сэлден все еще прячется на болоте. Они ведь уже даже перестали его там искать. Он просто отсидится там, пока прибудет корабль. Если вы расскажете о нем, у нас с женой тоже будут неприятности. Умоляю, сэр, не сообщайте полиции.

– Что вы на это скажете, Ватсон?

Я пожал плечами.

– Если Сэлден уберется из страны, налогоплательщики вздохнут спокойно.

– А вы не считаете, что он может еще что-нибудь натворить, прежде чем навсегда уедет отсюда?

– Он не пойдет на такую глупость, сэр. Мы обеспечиваем его всем необходимым. Сэлден же выдаст себя, если совершит преступление.

– Это точно, – сказал сэр Генри. – Что ж, Бэрримор…

– Благослови вас Господь, сэр. Я вам очень благодарен! Если бы его схватили, моя бедная жена не перенесла бы этого.

– Выходит, мы укрываем преступника, а, Ватсон? Но после всего услышанного я, пожалуй, не могу поступить иначе. Решено, Бэрримор. Вы можете идти.

Благодарно закивав головой, дворецкий попятился к двери, но внезапно остановился и, подумав секунду, шагнул назад.

– Сэр, вы были так добры к нам, я чувствую, что должен как-то отплатить вам. Мне кое-что известно, сэр Генри. Может быть, стоило рассказать об этом раньше, но только я узнал обо всем уже после допроса. Об этом я не рассказывал еще ни одной живой душе. Это имеет отношение к смерти несчастного сэра Чарльза.

Мы с баронетом вскочили на ноги.

– Вам известно, как он умер?

– Нет, сэр, это мне неизвестно.

– Тогда что же?

– Я знаю, зачем он ходил к калитке в такое время, сэр. Он встречался там с женщиной.

– С женщиной? Он?

– Да, сэр.

– А имя ее вы знаете?

– Нет, сэр, ее имени я вам назвать не могу, но я знаю ее инициалы. Это Л. Л.

– Откуда вам это известно, Бэрримор?

– Видите ли, сэр Генри, утром в день смерти ваш дядя получил письмо. Он всегда получал много писем, потому что славился своей отзывчивостью. Люди, попавшие в беду, часто обращались к нему за помощью. Но в то утро совершенно случайно вышло так, что сэр Чарльз получил всего одно письмо, поэтому я и обратил на него внимание. Письмо это пришло из Кум-трейси, и написано оно было женской рукой.

– А дальше?

– А дальше я забыл о нем, сэр, и никогда бы не вспомнил, если бы не моя жена. Пару недель назад она убирала в кабинете сэра Чарльза… после его смерти там никто ничего не трогал… и в глубине камина увидела пепел, оставшийся от сожженного письма. Оно сгорело почти полностью, сохранился лишь маленький кусочек, нижний край страницы, на котором еще можно было разобрать буквы. Там было написано: «Прошу вас как джентльмена, умоляю, сожгите это письмо и будьте у калитки в десять часов». И внизу инициалы: «Л. Л.»

– Вы сохранили этот обрывок?

– Нет, сэр, как только мы прикоснулись к нему, он рассыпался.

– Сэр Чарльз получал другие письма, написанные тем же почерком?

– Видите ли, сэр, я особо не следил за его перепиской. Я бы и на это письмо не обратил внимания, если бы в тот день сэру Чарльзу пришли еще какие-нибудь письма.

– И кто такая Л. Л., вы не знаете?

– Нет, сэр. Об этом мне известно не больше вашего. Но я полагаю, что если бы мы выяснили, кто эта леди, мы бы больше узнали и о смерти сэра Чарльза.

– Не знаю, Бэрримор, как вы могли утаить такую важную информацию.

– Понимаете, сэр, сразу после этого у нас самих начались неприятности. И опять же, мы с женой очень любили сэра Чарльза, ведь он столько для нас сделал. Расскажи мы об этом, нашему несчастному хозяину это никак бы не помогло, к тому же когда в деле замешана леди, нужно быть особенно осторожным. Даже лучшие из нас…

– Вы посчитали, что это может навредить репутации сэра Чарльза?

– Как вам сказать, сэр. Я подумал, что лучше от этого не станет. Но когда вы проявили к нам такую доброту, я почувствовал, что с моей стороны нечестно будет не рассказать вам всего, что мне известно об этом деле.

– Что ж, прекрасно, Бэрримор. Вы можете идти.

Когда дворецкий ушел, сэр Генри повернулся ко мне.

– Ну, Ватсон, что вы думаете об этих новых обстоятельствах?

– По-моему, легче не стало.

– И мне так кажется. Но если бы нам удалось разыскать эту Л. Л., все стало бы ясно. Как по-вашему, что же нам теперь делать?

– Нужно как можно скорее написать обо всем Холмсу. Ведь это зацепка, которую он давно ищет. Я почти уверен, что теперь Холмс сам приедет сюда.

Я направился прямиком в свою комнату и тут же по памяти записал утренний разговор для очередного отчета Холмсу. Для меня было очевидно, что в последнее время мой друг был очень занят, потому что те редкие письма, которые я получал с Бейкер-стрит, были краткими, мои отчеты в них не комментировались, и вообще они почти не касались цели моей поездки сюда. Нет никакого сомнения, что дело о шантаже, которое Холмс сейчас расследует, отнимает у него все время и силы. Хотя я уверен, что последняя новость наверняка пробудит в нем интерес и он уделит внимание и делу о собаке Баскервилей. Жаль, что он сейчас далеко.

17 октября. Сегодня весь день идет дождь, капли шуршат по плющу, с карнизов струйками стекает вода. Я подумал о каторжнике, который сейчас прячется на холодном болоте, где нет защиты ни от ветра, ни от дождя. Несчастный! Каковы бы ни были его прегрешения, он уже достаточно настрадался. Но потом я подумал о том втором… Лицо в кебе, силуэт на фоне луны. Неужели и этот неуловимый преследователь, этот человек тьмы тоже сейчас страдает от безумств погоды?

Вечером я надел непромокаемый плащ и пошел на болото. Я долго шел по раскисшей тропинке, погруженный в мрачные мысли, в лицо мне хлестал дождь, и ветер свистел в ушах. Не приведи Господь в такую погоду забрести кому-нибудь в большую трясину, ибо даже обычно плотная земля на холмах уже превратилась в вязкую кашу. Я дошел до черного утеса, на котором видел темный силуэт, взобрался по крутому склону и окинул взором безрадостный пейзаж. Тяжелые капли барабанили по красновато-коричневой слякоти, низко над землей плыли густые мрачные тучи. Они цеплялись за верхушки уродливых холмов и оставляли на них серые клубящиеся шапки. В далекой ложбине слева от меня над деревьями вздымались две тонкие башни Баскервиль-холла. Это было единственное, что указывало на присутствие человека в этих местах, если не считать доисторических развалин, усеивавших склоны холмов. Никаких следов незнакомца, замеченного мной на этом месте две ночи назад, я не увидел.

По дороге обратно я встретился с доктором Мортимером, который ехал на своих дрожках со стороны фермы Фоулмайр. Мортимер был очень внимателен к нам, не проходило и дня, чтобы он не навещал нас в Баскервиль-холле. Я не смог отказаться от его предложения подвезти меня домой, забрался в дрожки, и мы покатили по размытой дороге. Заметив, что доктор сильно взволнован, я поинтересовался, в чем дело, и он рассказал, что у него пропала собака. Спаниель убежал на болото и не вернулся. Я, конечно, как мог пытался утешить Мортимера, но мне вспомнился пони в Гримпенской трясине… Не думаю, что доктор когда-нибудь снова увидит своего маленького любимца.

– Кстати, Мортимер, – сказал я, трясясь вместе с ним по ухабистой дороге, – вы, наверное, знаете почти всех, кто живет в округе?

– Да, пожалуй.

– Вы не могли бы сказать, известна ли вам женщина, чьи имя и фамилия начинались бы с букв Л. Л.

Он задумался на несколько минут.

– Нет, – сказал доктор, – ни среди фермеров, ни среди местных дворян, пожалуй, нет никого с такими инициалами. Разве что это кто-нибудь из цыган или работников на фермах, чьих имен я не знаю. Хотя постойте… – добавил он, помолчав. – Лора Лайонс… у нее инициалы Л. Л., но она живет в Кум-трейси.

– А кто это?

– Дочь Френкленда.

– Что? Того самого старого чудака Френкленда?

– Совершенно верно. Она вышла замуж за художника по фамилии Лайонс, который приезжал сюда на этюды, но он оказался негодяем и бросил ее. Однако если судить по тому, что я слышал, в этом нельзя винить его одного. Папаша Лоры отрекся от нее, потому что она вышла замуж без его согласия, хотя, наверное, были и другие причины. В общем, этой женщине довелось хлебнуть горя.

– На что же она живет?

– Думаю, старый Френкленд все же выделяет ей какие-то гроши, но не более того, потому что ему самому сейчас нелегко. Что бы там про нее ни говорили, нельзя было дать пропасть несчастной женщине. Нашлись люди, которые помогли найти Лоре работу, чтобы она хоть как-то сводила концы с концами. Стэплтон помогал ей, да и сам сэр Чарльз не остался в стороне. Я тоже немного помог. Теперь Лора зарабатывает печатанием на машинке.

Мортимер поинтересовался, почему я спрашиваю о ней, но я сумел удовлетворить его любопытство, особенно не вдаваясь в подробности, потому что не считал нужным посвящать в наши дела посторонних. Завтра утром я наведаюсь в Кум-трейси, и если мне удастся поговорить с этой Лорой Лайонс, на одну из загадок в длинной череде тайн, возможно, будет пролит свет. Похоже, я приобретаю мудрость змия, поскольку, когда расспросы Мортимера стали уж слишком настойчивыми, я как бы случайно спросил его, что он думает о черепе Френкленда, и потом всю оставшуюся часть пути слушал его лекцию по краниологии[13]. Годы, прожитые бок о бок с Шерлоком Холмсом, не прошли для меня даром.

В этот унылый, пасмурный день произошло лишь еще одно событие, достойное внимания. А именно разговор с Бэрримором, после которого я и пишу эти строки. Дворецкий дал мне в руки еще один козырь, который я смогу использовать, когда для этого наступит подходящее время.

Мортимер остался у нас на ужин, после которого засел с баронетом за экарте[14]. Когда дворецкий принес мне кофе в библиотеку, я решил воспользоваться случаем и задал ему несколько вопросов.

– Ну что, – сказал я, – как там ваш дорогой родственничек? Еще прячется на болотах или уже убрался?

– Не знаю, сэр. Я очень надеюсь, что Сэлден уже уехал, потому что нам от него сплошные неприятности! Я не слышал о нем с тех пор, как последний раз отнес ему еду, а это было три дня назад.

– А его самого вы тогда видели?

– Нет, сэр, но когда я на следующий день сходил на то место, еды уже не было.

– Значит, он все еще там?

– Возможно, сэр, если только ее не забрал тот второй.

Я уставился на Бэрримора, не донеся чашку с кофе до рта.

– Вам известно, что там прячется еще один человек?

– Да, сэр, на болоте скрывается еще один человек.

– Вы его видели?

– Нет, сэр.

– Откуда же вам про него известно?

– Сэлден рассказал мне о нем, сэр, примерно неделю назад. Этот человек тоже там прячется, но это не каторжник, насколько я могу судить. Мне это не нравится, доктор Ватсон… Честное слово, сэр, очень не нравится. – Лицо дворецкого вдруг стало серьезным.

– Послушайте, Бэрримор! Меня в этом деле интересует исключительно благополучие вашего хозяина. Я приехал сюда лишь для того, чтобы помогать ему. Говорите прямо, что вам не нравится.

Бэрримор помедлил с ответом, как будто был уже и не рад, что позволил себе это проявление чувств, или не знал, как точнее выразиться.

– Да все это, сэр! – наконец воскликнул он, махнув в сторону выходящего на болото окна, которое заливал дождь. – Там замышляется что-то недоброе, какое-то страшное злодейство, я готов поклясться в этом! Сэр, я был бы очень счастлив, если бы сэр Генри уехал отсюда обратно в Лондон!

– Но что же вас так пугает?

– Смерть сэра Чарльза! Что бы там ни говорил коронер, это была не обычная смерть. А звуки на болоте по ночам?! Никто не решается ходить туда после захода солнца. А этот второй, который прячется там, следит и выжидает?! Чего он ждет? Что все это значит? Ничего хорошего ни для кого по фамилии Баскервиль. Я с радостью уеду подальше отсюда, когда в Холл прибудут новые слуги.

– А этот второй, – вернулся я к интересующей меня теме, – о нем вам что-нибудь известно? Что Сэлден о нем рассказывал? Он узнал, где этот человек прячется и чем занимается?

– Сэлден видел его всего пару раз. Незнакомец очень осторожен, он почти не показывается. Сначала Сэлден подумал, что это полицейский, но потом понял, что нет, у этого человека какие-то свои дела на болоте. Судя по виду, это джентльмен, но чем он занимается, Сэлден не смог определить.

– А Сэлден сказал, где он живет?

– В старых хижинах на холмах… В этих каменных сооружениях, в которых жили древние люди.

– А где же он берет еду?

– Сэлден видел, что на незнакомца работает какой-то парень, который приносит ему еду и все остальное. Думаю, если ему что-то нужно, он ходит в Кум-трейси.

– Замечательно, Бэрримор. Мы как-нибудь еще поговорим на эту тему.

Когда дворецкий удалился, я подошел к черному окну и посмотрел сквозь мутное стекло на медленно ползущие тучи и колышущиеся на ветру верхушки деревьев. Из окна теплого дома ночь кажется ужасной, что же говорить о том, каково сейчас в старых каменных хижинах! Какую ненависть должен испытывать человек, чтобы оставаться в подобном месте в подобное время? Какую благородную цель должен преследовать он, чтобы подвергнуть себя такому испытанию? Там, в одной из каменных хижин, затерянных среди болот, находится ответ к той задаче, которую мне никак не удается решить. Клянусь, что не пройдет и дня, как я сделаю все, что в моих силах, чтобы разгадать эту загадку.

Глава XI

Человек на вершине утеса

Отрывки из моего дневника, из которых была составлена предыдущая глава, подводят мое повествование к 18 октября, дню, когда эти удивительные события стали стремительно развиваться, приближаясь к своему ужасному финалу. Все, что происходило в течение нескольких следующих дней, навсегда врезалось мне в память, так что я могу описывать их, не обращаясь к заметкам, сделанным в то время. Итак, я начну с утра, наступившего вслед за тем днем, когда мною были сделаны два важных открытия: во-первых, сэр Чарльз Баскервиль получил письмо от миссис Лоры Лайонс из Кум-трейси, в котором она просила его о встрече в том самом месте и в то самое время, когда он умер, и, во-вторых, скрывающийся на болоте человек живет в одной из каменных хижин на холме. Располагая такими фактами, я решил, что, если мне не удастся пролить свет на эти тайны, придется винить в этом только самого себя за нехватку смелости или сообразительности.

Вчера вечером мне не представилась возможность поведать о том, что я узнал про миссис Лайонс, баронету, поскольку он просидел с доктором Мортимером за карточным столом до самого позднего вечера. Но за завтраком я все рассказал сэру Генри и спросил, не хочет ли он отправиться со мной в Кум-трейси. Поначалу он загорелся этой идеей, но потом мы все же решили, что если я пойду один, от этого будет намного больше проку. Чем более формальным будет наш визит, тем меньше информации мы добудем. Так что я оставил сэра Генри (не без некоторых угрызений совести) и отправился в путь.

Приехав в Кум-трейси, я велел Перкинсу остановиться и разузнать, где живет леди, с которой я собирался побеседовать. Найти ее дом оказалось несложно, она жила в самом центре деревни. Когда я вошел, служанка без лишних церемоний провела меня в обставленную со вкусом гостиную, и мне навстречу из-за стола, на котором стояла пишущая машинка фирмы «Ремингтон», с очаровательной улыбкой поднялась леди. Однако радость ее несколько поутихла, когда она увидела, что ее отрывает от работы незнакомец. Леди снова села за машинку и спросила меня о цели визита.

Первое, что бросилось мне в глаза при встрече с миссис Лайонс, – ее удивительная красота. Глаза и волосы у нее были одинакового каштаново-коричневого цвета, а щеки, несмотря на изрядное количество веснушек, сияли восхитительным румянцем оттенка самых нежных лепестков чайной розы, какой бывает только у шатенок. Повторюсь еще раз, поначалу я был восхищен. Однако, присмотревшись, я заметил, что в лице миссис Лайонс был какой-то скрытый изъян, грубоватое выражение или, может быть, жесткость взгляда, вялость губ, отчего идеальная красота как-то смазывалась, терялась. Конечно же, все это я понял потом. В ту минуту я думал лишь о том, что нахожусь в обществе очень красивой женщины, которая хочет знать, что мне от нее нужно. Только тогда я осознал всю деликатность вопроса, с которым пожаловал к ней.

– Я имею честь быть знакомым с вашим отцом, – сказал я.

Это был не самый удачный способ представиться, и леди сразу дала мне это понять.

– Между мной и отцом нет ничего общего, – холодно произнесла миссис Лайонс. – Я ничего ему не должна, и мне нет дела до его друзей. Я настолько дорога своему отцу, что если бы не покойный сэр Чарльз Баскервиль и другие добрые люди, я бы умерла с голоду, а он бы и пальцем не пошевелил.

– Я пришел как раз чтобы поговорить о покойном сэре Чарльзе Баскервиле.

Щеки леди вспыхнули.

– Что же вы хотите узнать о нем от меня? – спросила она и нервно забарабанила пальцами по клавишам машинки.

– Вы ведь знали его, не так ли?

– Я уже говорила, что многим ему обязана. Если сейчас я могу сама о себе позаботиться, то лишь благодаря тому, что он не остался равнодушен к моему положению.

– Вы переписывались?

Темные глаза леди яростно сверкнули.

– А какова цель этого допроса? – холодно спросила она.

– Цель – не допустить скандала. Лучше уж я поговорю с вами, чем дело будет представлено на суд общественности.

Миссис Лайонс побледнела и замолчала, как будто собираясь с мыслями. Наконец, бросив на меня вызывающий взгляд, она заговорила, но голос у нее был какой-то безразличный.

– Что ж, я отвечу на ваши вопросы. Что вы хотите знать?

– Вы переписывались с сэром Чарльзом?

– Разумеется, я пару раз писала ему. Мне же нужно было поблагодарить его за помощь и понимание.

– Вы можете точно назвать даты, когда эти письма были посланы?

– Нет.

– Вы когда-нибудь с ним встречались?

– Да, раз или два, когда он приезжал в Кум-трейси. Сэр Чарльз был скромным человеком и предпочитал не афишировать свои добрые дела.

– Вы говорите, что он помогал вам, но неужели двух встреч и пары писем ему было достаточно, чтобы понять, что вам нужна помощь?

Мой вопрос ее ничуть не смутил.

– Нескольким джентльменам было известно о моей печальной судьбе, и они объединились, чтобы помочь мне. Один из них – мистер Стэплтон, сосед и близкий друг сэра Чарльза. Он проявил особую заботу обо мне, и сэр Чарльз узнал о моих трудностях через него.

Мне уже было известно, что сэр Чарльз Баскервиль видел в Стэплтоне единомышленника, через которого можно было оказывать помощь людям, не прибегая к огласке своего имени, поэтому объяснение леди показалось мне вполне правдоподобным.

– Вы когда-нибудь в своих письмах просили сэра Чарльза о встрече? – продолжил я.

Лицо миссис Лайонс снова сердито вспыхнуло.

– Что за бестактность, сэр!

– Извините, мадам, но я вынужден повторить вопрос.

– Хорошо, я отвечу. Разумеется, нет.

– И даже в тот день, когда сэр Чарльз умер?

Краска тут же сошла с ее лица, оно сделалось смертельно бледным. По движению пересохших губ я скорее увидел, чем услышал отрицательный ответ.

– Вас наверняка подводит память, – сказал я. – Я ведь могу даже процитировать небольшой отрывок из вашего письма. «Прошу вас как джентльмена, умоляю, сожгите это письмо и будьте у калитки в десять часов».

Мне показалось, что сейчас она потеряет сознание, но неимоверным усилием воли миссис Лайонс взяла себя в руки.

– Значит, нет на этом свете джентльменов! – еле слышно прошептала она.

– Вы несправедливы к сэру Чарльзу. Письмо он сжег. Но бывает так, что письмо удается прочитать даже после того, как оно было сожжено. Вы не станете спорить, что это вы написали его?

– Да, это я написала, – отчаянно и быстро вдруг заговорила миссис Лайонс, вкладывая в стремительный поток слов всю душу. – Я написала! Почему я должна это отрицать? Мне нечего стыдиться. Да, я хотела, чтобы он помог мне, я думала, что если мне удастся с ним поговорить, то я смогу рассчитывать на его помощь, поэтому и просила о встрече.

– Но почему в такое время?

– Потому что я узнала, что на следующий день сэр Чарльз уезжал в Лондон и мог пробыть там несколько месяцев. Были причины, по которым я не могла прийти раньше.

– Зачем же было назначать ему свидание в саду вместо того, чтобы просто прийти к нему домой и поговорить?

– Неужели вы считаете, что женщина может пойти в дом к холостому мужчине в такое время?

– Так что же случилось, когда вы пришли в сад?

– Я не пошла на эту встречу.

– Миссис Лайонс!

– Клянусь всем святым, я не пошла. По определенным причинам я не смогла явиться на встречу.

– Что же это за причины?

– Это мое личное дело, и на этот вопрос я не буду отвечать.

– Значит, вы признаете, что назначили сэру Чарльзу встречу именно в то время и в том месте, где он умер, но отрицаете, что пришли на свидание?

– Да.

Я задавал ей еще множество вопросов, но дальше этой точки так и не продвинулся.

– Миссис Лайонс. – Я поднялся с кресла, давая понять, что этот долгий и безрезультатный разговор завершен. – Вы не только берете на себя очень большую ответственность, но и ставите себя в крайне неудобное положение, отказываясь сообщить все, что вам известно. Если мне придется обратиться за помощью в полицию, вы поймете, насколько скомпрометировали себя. Раз вы ни в чем не виноваты, почему вы с самого начала отрицали, что написали сэру Чарльзу в тот день?

– Потому что посчитала, что это может быть неправильно истолковано. Я не хотела оказаться в центре скандала.

– А почему вы так настаивали, чтобы сэр Чарльз сжег письмо?

– Если вы читали это письмо, вам должно быть все понятно.

– Я не говорил, что читал его.

– Но вы процитировали отрывок из него.

– Я процитировал постскриптум. Письмо, как я уже говорил, было сожжено, прочитать удалось только то, что было в конце. Я спрашиваю еще раз, почему вы так просили сэра Чарльза сжечь письмо, которое он получил в день смерти?

– Это слишком личное.

– Тем более стоит рассказать, чтобы избежать публичной огласки.

– Хорошо, расскажу. Если вам хоть что-нибудь известно обо мне, вы должны знать, что я по глупости вышла замуж, о чем потом сильно пожалела.

– Да, это мне известно.

– Жизнь с мужчиной, которого я ненавидела, превратилась в сплошной ад. Закон на его стороне, и теперь я каждый день просыпаюсь с мыслью о том, что он может заставить меня снова жить с ним. Я написала сэру Чарльзу, потому что узнала, что у меня появилась возможность снова обрести свободу, но для этого нужно было пойти на определенные расходы. Для меня это было все… спокойствие, счастье, самоуважение – все. Зная о благородстве сэра Чарльза, я решила, что, услышав рассказ из моих уст, он согласится помочь мне.

– Почему же вы не пошли на встречу?

– Потому что я успела получить помощь из другого источника.

– Отчего же вы не написали сэру Чарльзу и не объяснили ему ситуацию?

– Я бы написала, если бы на следующее утро не узнала из газеты о его смерти.

Все сходилось в рассказе этой женщины. Мне оставалось только проверить, действительно ли она начала дело о разводе в то время или примерно в то время, когда случилась трагедия.

Вряд ли миссис Лайонс осмелилась бы утверждать, что не побывала в Баскервиль-холле, если бы на самом деле была там, ведь чтобы добраться туда, ей понадобилась бы двуколка, и обратно в Кум-трейси она вернулась бы только под утро. Ее бы обязательно кто-нибудь заметил. Выходит, вероятнее всего, Лора Лайонс действительно говорит если не всю правду, то по крайней мере часть правды.

Из дома миссис Лайонс я вышел сбитый с толку и подавленный. Снова я наткнулся на глухую стену, казалось, преграждавшую каждую тропинку, по которой я намеревался выйти к решению задачи. Но чем больше я вспоминал лицо леди и то, как она себя вела, тем сильнее чувствовал, что мне было рассказано не все. Почему миссис Лайонс так побледнела? Почему каждое признание мне приходилось вырывать из нее? Почему, когда произошла трагедия, Лора Лайонс ничего никому не рассказала? Наверняка все это объясняется не так просто, как она преподнесла. Что ж, пока что двигаться дальше в этом направлении не представлялось возможным. Мне необходимо было вновь взяться за ту ниточку, конец которой находился где-то среди древних каменных хижин на болоте.

И это направление было самым неопределенным. Я это понял, когда ехал домой, рассматривая по дороге разбросанные по холмам бесчисленные следы, оставленные древними обитателями этих мест. Бэрримор указал лишь на то, что таинственный человек живет в одной из покинутых хижин, а на болотах их многие сотни. Мне оставалось надеяться на собственное чутье. Раз я видел незнакомца стоящим на вершине черного утеса, значит, оттуда я и начну поиски. Я буду заглядывать в каждую хижину на болоте, пока не найду нужную. Если этот человек окажется в ней, я заставлю его признаться, хоть и под дулом револьвера, если понадобится, кто он такой и зачем так долго преследует нас. На запруженной людьми Риджент-стрит этот господин смог ускользнуть, но здесь, посреди пустынных болот, ему это вряд ли удастся. С другой стороны, если я найду его логово, а его самого там не окажется, я должен буду остаться там, как бы долго мне ни пришлось ждать возвращения незнакомца. Холмс упустил его в Лондоне. Я уверен, что мой наставник наконец оценит меня по заслугам, если мне удастся сделать то, в чем он сам потерпел фиаско.

После постоянных неудач, преследовавших нас во время расследования, фортуна наконец-то улыбнулась мне. И добрым вестником оказался не кто иной, как мистер Френкленд. Краснолицый старик с седыми бакенбардами стоял у ворот своего сада. Вдоль сада шла дорога, по которой я ехал.

– День добрый, доктор Ватсон, – неожиданно весело выкрикнул Френкленд. Непривычно было видеть его в таком приподнятом настроении. – Дайте лошадям отдохнуть. Заходите ко мне, выпьем вина, заодно поздравите меня.

Зная о том, как он поступил с собственной дочерью, я не испытывал к этому человеку совершено никакой симпатии, но мне нужно было отправить Перкинса вместе с лошадьми домой, и это был подходящий повод. Я вышел из линейки, отпустил Перкинса, велев передать сэру Генри, что буду к обеду, и вместе с Френклендом вошел в дом.

– Сегодня у меня большой день, сэр… Настоящий праздник, – радостно приговаривал старик. – Я закончил сразу два дела. Они у меня узнáют, что такое закон и что есть человек, который не боится добиваться своего через суд! Я отстоял право ходить по дороге через парк старого Мидлтона, представляете, прямо у его дома, всего в сотне ярдов от его дверей. Как вам такое? Мы покажем этим толстосумам, будь они неладны, как не считаться с мнением простых людей! А еще теперь закроют лес, который фернвортсы превратили в место для пикников. Эти людишки, похоже, считают, что права собственности уже не существует и они могут со своими бумажными салфетками и бутылками собираться, где им вздумается. Оба дела уже закрыты, доктор Ватсон, и оба решены в мою пользу. У меня не было такой удачи с того дня, когда я засудил за посягательство на чужую территорию сэра Джона Морланда, который охотился на своем собственном поле.

– Как же вам это удалось?

– Загляните в судебные архивы. «Френкленд против Морланда», дело слушалось в самом Суде королевской скамьи[15]… Поверьте, вы не пожалеете о потраченном времени. Это дело стоило мне двести фунтов, однако я его выиграл.

– Но ваши затраты потом, конечно, окупились?

– Нет, сэр, нет. Я горжусь тем, что не преследую личной выгоды. Я действую исключительно из чувства общественного долга. Не сомневаюсь, что фернвортсы сегодня опять будут жечь мое чучело. Когда они прошлый раз это делали, я обращался в полицию, чтобы они прекратили эти отвратительные бесчинства, но в нашем графстве, сэр, полиция работает безобразно, и защита, на которую я имею полное право рассчитывать, мне так и не была предоставлена. Но ничего, дело «Френкленд против власти» еще наделает много шума. Я говорил им, что они пожалеют, что так отнеслись ко мне, так оно и вышло.

– А что произошло? – спросил я.

Старик напустил на себя важный вид.

– Мне стало известно о том, что они очень хотят узнать, только я ни слова не скажу этим мерзавцам.

До сих пор я смотрел по сторонам, стараясь придумать повод поскорее прекратить этот пустой разговор и распрощаться со стариком, но теперь стал слушать внимательнее. Я уже достаточно наслушался этого чудака, чтобы понимать, что как только я покажу, что меня заинтересовали его слова, он тут же прекратит откровенничать.

– Какое-нибудь очередное дело о вторжении на чужую территорию? – как можно более безразличным тоном спросил я.

– Ха-ха! Нет, мальчик мой, на этот раз кое-что поважнее! Речь идет о каторжнике, который прячется на болоте.

Я обомлел.

– Не хотите же вы сказать, что вам известно, где он скрывается? – спросил я.

– Может быть, я и не знаю точно, где он скрывается, но я мог бы помочь полиции его сцапать. Вам не приходила в голову такая мысль: чтобы поймать его, достаточно узнать, где он берет еду.

Как ни странно, слова старика действительно имели смысл.

– Несомненно, – согласился я. – Но откуда вы знаете, что каторжник до сих пор сидит на болоте, а не сбежал уж давно куда-нибудь?

– Знаю, знаю. Я своими собственными глазами видел посыльного, который носит ему еду.

Я с ужасом в сердце подумал про Бэрримора. Наблюдательность этого старого бездельника может сломать дворецкому жизнь. Однако после следующих слов Френкленда я облегченно вздохнул.

– Вы удивитесь, но еду ему носит ребенок. Я каждый день наблюдаю за ним в телескоп с крыши. Мальчик ходит одной и той же дорогой в одно и то же время. К кому, по-вашему, ему ходить, как не к каторжнику?

Вот так удача! Я просто не мог поверить своему везению. Однако по-прежнему изо всех сил делал вид, что меня эта тема мало интересует. Надо же, ребенок! Бэрримор тоже говорил, что незнакомца снабжает мальчик. Вот кого, значит, Френкленд выследил, а вовсе не каторжника. Если удастся вытянуть из старика все, что ему известно, мне не придется тратить время и силы на обследование каждой хижины на болоте в поисках таинственного наблюдателя. Самым верным способом разговорить Френкленда было продолжать изображать недоверчивость и равнодушие.

– Я думаю, это, скорее всего, сын какого-нибудь пастуха, который носит отцу ужин на болото.

Первое же проявление несогласия привело старого упрямца в бешенство. Его глаза вспыхнули, а седые бакенбарды вздыбились, как шерсть на спине дикой кошки.

– Ну конечно, сэр! – с издевкой произнес он и ткнул пальцем в сторону окна, за которым простиралось бескрайнее болото. – Видите вон тот черный утес? А холм, чуть пониже, за ним видите? Тот, на котором растут колючие кусты. Это самое каменистое место на всем болоте. Неужели какому-нибудь пастуху могло прийти в голову останавливаться там на ночлег? Ваше предположение, сэр, полнейшая глупость.

Я с кротким видом ответил, что сказал так, потому что не знал всех фактов. Моя покорность пришлась старику по душе, поэтому он снова настроился на откровенный лад.

– Не сомневайтесь, сэр, я никогда ничего не говорю просто так. Я много раз сам видел, как мальчишка с узелком в руках ходит к этому холму. Раз, а то и два в день я… Подождите-ка, доктор Ватсон. Если меня не подводит зрение, на холме и сейчас происходит какое-то движение.

До указанного места было несколько миль, но я отчетливо увидел, как по серо-зеленому склону движется черная точка.

– Идемте, сэр, идемте! – воскликнул Френкленд и бросился по лестнице наверх. – Увидите собственными глазами и сами решите.

Телескоп, довольно внушительного вида аппарат на треноге, стоял на плоской покрытой свинцом крыше. Френкленд прильнул к нему глазом и издал радостный крик:

– Быстрее, доктор Ватсон, смотрите, пока он не перешел через холм!

И действительно, по крутому склону холма с трудом пробирался мальчишка с небольшим узелком на плече. Когда он поднялся на вершину, я совершенно отчетливо рассмотрел на фоне холодного голубого неба его нескладную фигурку, одетую в какие-то старые обноски. Он воровато посмотрел по сторонам, словно проверял, нет ли за ним слежки, и скрылся.

– Ну, что скажете? Прав я или нет?

– Действительно, мальчик. И он явно прячется.

– А почему он прячется, легко догадаться любому твердолобому констеблю. Но только от меня они не дождутся ни слова, и я прошу вас, доктор Ватсон, тоже помалкивать. Ни слова! Вы меня понимаете?

– Конечно, как скажете.

– При таком безобразном отношении ко мне… Я просто уверен, что, когда откроются все факты в деле «Френкленд против власти», по стране прокатится волна негодования. Я ни за что на свете не стану помогать полиции. Им ведь все равно, кого эти негодяи жгут на своих сборищах, мое чучело или меня самого! Как, неужели вы уходите? Помогите хотя бы осушить графинчик в честь такого великого события!

Однако мне удалось отвертеться от его предложения и убедить назойливого старика отказаться от мысли проводить меня домой. Пока он наблюдал за мной, я шел по дороге, а потом свернул и побежал через болото к каменистому холму, за которым исчез мальчишка. Удивительно, как все складывалось в мою пользу. И если мне не удастся использовать на все сто процентов шанс, который подбрасывает судьба, то это произойдет не потому, что мне не хватит заряда энергии или настойчивости.

Солнце уже начинало садиться, когда я достиг вершины холма, поэтому все неровности земли подо мной отбрасывали длинные тени и с одной стороны казались золотисто-зелеными, а с другой – темно-серыми. Далекий горизонт утопал в густой дымке, из которой торчали верхушки гор Белливер и Виксен-тор. Но нигде, куда ни посмотри, не было заметно ни малейшего движения, стояла полная тишина. Лишь большая одинокая птица, то ли чайка, то ли кроншнеп, медленно проплывала по синему небу. Было такое ощущение, что между небесным куполом наверху и огромной пустыней внизу мы с птицей – единственные существа на всем белом свете. От чувства одиночества и унылого вида вокруг на душе у меня сделалось ужасно тоскливо, а когда я подумал о загадке, которую мне предстояло разгадать в ближайшие минуты, у меня пошел мороз по коже. Мальчишки нигде не было видно, но внизу в ложбине между двумя холмами я заметил каменные хижины. Они были расположены по кругу. В середине круга находилась единственная постройка, которая сохранила какое-то подобие крыши и поэтому могла служить убежищем от непогоды. Как только мой взор упал на нее, сердце учащенно забилось у меня в груди. Наверняка именно здесь прячется тот, кого я ищу. Наконец я видел перед собой его тайное убежище… Еще несколько шагов, и я узнаю все.

Приближаясь к хижине с такой осторожностью, с какой Стэплтон подкрадывался бы с сачком к какой-нибудь редкой бабочке, я с удовлетворением заметил признаки того, что это место действительно обитаемо. Между булыжников просматривалась протоптанная тропинка, ведущая к двери, вернее, к полуразвалившемуся проему в каменной стене. Внутри хижины было тихо. Незнакомец мог быть там, но мог и находиться в это время где-то на болоте, занимаясь своими грязными делишками. Нервы мои напряглись до предела. Бросив в сторону недокуренную сигарету, я сжал рукоятку револьвера, стремительно шагнул к двери и заглянул внутрь. В хижине никого не было.

Однако в ней было множество доказательств того, что я шел по верному следу. Определенно, тот, кого я искал, жил именно здесь. Несколько полотенец, завернутых в непромокаемую ткань, лежали на большой каменной плите, на которой когда-то видели сны первобытные люди. С другой стороны находился грубый очаг с остатками костра. Рядом с ним лежала кое-какая кухонная утварь, стояло наполовину наполненное ведро с водой. Куча пустых жестянок указывала на то, что здесь живут уже довольно давно. Когда глаза привыкли к темноте, в углу я разглядел даже кружку и неполную бутылку спиртного. Прямо посередине хижины стоял плоский камень, выполнявший функции стола, а на нем лежал небольшой узелок… несомненно, тот самый, который я видел через объектив телескопа на плече у мальчишки. В узелке оказалась буханка хлеба и три жестяные банки, одна с языком, две другие – с персиками. Когда я, внимательно изучив содержимое узелка, поставил его обратно, у меня замерло сердце, потому что на каменном столе я заметил листок бумаги, на котором было что-то нацарапано карандашом. Я поднял его, и вот что я прочитал:

«Доктор Ватсон поехал в Кум-трейси».

Целую минуту я простоял с листком бумаги в руках, пытаясь понять смысл этой короткой записки. Выходит, это за мной, а не за сэром Генри, следил таинственный человек! И следил не сам, а подсылал своего сообщника (может быть, даже того самого мальчишку), и я видел перед собой один из его докладов. Вполне вероятно, что незнакомцу был известен каждый мой шаг, с тех пор как я приехал на болото. Ведь не зря меня не покидало чувство, что мы постоянно находились во власти некой силы; вокруг нас как будто плелась тонкая, но упругая паутина, невидимая до тех пор, пока вдруг не начинаешь понимать, что выбраться из нее уже не удастся.

Если я нашел один отчет, значит, где-то здесь могли быть и другие. Я стал осматривать хижину, надеясь найти их, но не обнаружил ни бумаг, ни чего-либо такого, что указывало бы на личность или намерения обитателя этого уединенного места. Единственное, что я мог о нем сказать, это то, что он – человек спартанского склада и его мало заботят бытовые удобства. Вспомнив недавний проливной дождь, я посмотрел на дыры, зияющие в каменной крыше. Какую же надо иметь перед собой цель, чтобы добровольно оставаться в таком неуютном месте! Кто же он? Враг, пылающий ненавистью, или, может быть, ангел-хранитель? Я дал себе слово, что не выйду из хижины, пока не найду ответ на этот вопрос.

Солнце уже почти село, и весь запад переливался багрянцем и золотом. Свет отражался в далеких рыжеватых лужах, выступающих на поверхности большой Гримпенской трясины. Были видны две башни Баскервиль-холла и размытые клубы дыма над тем местом, где располагалась деревушка Гримпен. Где-то между ними, за холмом, находился дом Стэплтонов. В золотистых лучах вечернего солнца все вокруг казалось тихим и спокойным, но я, обводя взглядом окрестности, испытывал совсем другие чувства. Моя душа трепетала от волнения и ожидания встречи с незнакомцем, которая с каждой секундой становилась все ближе и ближе. Мои нервы были натянуты как струны, но я, преисполнившись намерения довести дело до конца, выбрал внутри хижины место потемнее и принялся терпеливо дожидаться появления ее обитателя.

Наконец я услышал его. Вдалеке послышался отчетливый хруст – камень попал ему под каблук, потом еще и еще один. Шаги приближались. Я вжался в самый темный угол и стиснул рукоять пистолета в кармане, намереваясь не обнаруживать себя, пока сам не увижу незнакомца. Вдруг стало тихо, видимо, он остановился. Но через какое-то время шаги послышались снова. На дверной проем легла тень.

– Сегодня чудесный вечер, дорогой Ватсон, – услышал я хорошо знакомый голос. – Право же, вам стоит выйти, здесь намного приятнее, чем внутри.

Глава XII

Смерть на болоте

На миг я остолбенел, не в силах поверить своим ушам. Потом чувства и способность говорить вернулись ко мне, когда я почти физически ощутил, как у меня с души свалилась неимоверная тяжесть. Этот холодный, хрипловатый, ироничный голос мог принадлежать только одному человеку на свете.

– Холмс! – закричал я. – Холмс!

– Выходите уж, – сказал он. – И прошу вас, поаккуратнее с револьвером.

Я, пригнувшись, прошел под грубой каменной перемычкой двери и увидел его. Шерлок Холмс сидел на камне и с интересом всматривался в мое, очевидно, все еще перекошенное от удивления лицо. Он похудел, одежда на нем была довольно потертой, но чистой. В целом вид он имел опрятный и живой. Серые глаза на обветренном, бронзовом от долгого пребывания на солнце лице смотрели живо и лукаво, а твидовый костюм и матерчатая шапочка делали моего друга похожим на обычного туриста. Меня особенно удивили его идеально выбритый подбородок и белоснежная рубашка. Можно подумать, в последнее время Холмс жил не на болоте, практически под открытым небом, а в Лондоне на Бейкер-стрит. Даже в таких условиях он остался верен своей поистине кошачьей любви к чистоплотности.

– Господи, Холмс, я так рад вас видеть! – взволнованно воскликнул я, обнимая его.

– Похоже, скорее удивлены.

– Должен признаться, это правда.

– Могу вас уверить, что не вы один испытали это чувство. Я и не думал, что вы обнаружили мое временное пристанище, и уж совсем не ожидал, что вы окажетесь внутри. Я понял это только, когда до двери оставалось двадцать шагов.

– Должно быть, вы узнали меня по следам?

– Нет, Ватсон. Боюсь, что я не могу отличить ваши следы от всех остальных следов в мире. Если вы действительно захотите провести меня, смените табачный магазин. Найдя окурок, на котором написано «Брэдли, Оксфорд-стрит», я понял, что мой друг доктор Ватсон где-то неподалеку. Вы бросили сигарету рядом с тропинкой, несомненно, в тот миг, когда решились ворваться в пустую хижину.

– Именно так и было.

– Я так и думал… Зная вашу настойчивость, я был уверен, что вы сидите в засаде с оружием в руках и поджидаете возвращения обитателя хижины. Так вы действительно считали, что я – преступник?

– Я не знал, кто вы, но собирался это выяснить, чего бы это ни стоило.

– Превосходно, Ватсон! Как же вы нашли меня? Наверное, заметили, гоняясь за каторжником ночью, когда я неосторожно позволил луне светить себе в спину?

– Да, я видел вас.

– И несомненно, обошли все хижины, пока не нашли эту.

– Нет. Ваш мальчишка был замечен, он и вывел меня к вам.

– А, старый джентльмен с телескопом. Заметив первый раз свет, отражающийся от линз, я не мог понять, что это. – Холмс поднялся и заглянул в хижину. – Ха! Вижу, Картрайт кое-что принес. А это что за записка? Так вы побывали в Кум-трейси?

– Да.

– Встречались с миссис Лорой Лайонс?

– Верно.

– Весьма похвально! Очевидно, наши расследования движутся в одном направлении. Когда мы объединим усилия, думаю, все в этом деле станет окончательно понятным.

– Знаете, я ведь действительно ужасно рад, что вы здесь. Эта ответственность, эта тайна… Нервы у меня уже не выдерживают. Но как, черт возьми, вы здесь оказались? Чем занимались? Я-то думал, Холмс бьется над делом о вымогательстве.

– Я и хотел, чтобы вы именно так думали.

– Так что же, вы прибегаете к моей помощи, не доверяя мне?! – не без обиды вскричал я. – По-моему, я заслужил большего, Холмс.

– Дорогой друг, в этом деле, как и во множестве других, вы оказали мне неоценимую помощь. Прошу меня простить, если моя небольшая уловка обидела вас. По правде говоря, это было сделано во многом ради вас. Мысли о вашей безопасности заставили меня приехать сюда и взяться за дело самому. Если бы я жил с вами и сэром Генри, не сомневаюсь, наши мнения совпадали бы полностью, и более того, это заставило бы наших и без того очень осторожных противников держать ухо востро. А так я имел возможность передвигаться совершенно свободно (чего не мог бы себе позволить, живи я в Холле) и при этом оставаться невидимой силой, готовой вмешаться в развитие событий в ключевой момент.

– Но мне-то вы могли открыться!

– Нам бы это не помогло, скорее наоборот. Вы бы захотели рассказать мне что-нибудь или по доброте душевной стали бы меня жалеть и решили как-то помочь мне, а это лишний риск, обо мне могли узнать и другие. Я привез с собой Картрайта (помните того мальчугана из посыльного агентства?), который снабжает меня всем необходимым. Краюха хлеба, чистый воротничок. Что еще нужно мужчине? К тому же Картрайт – это лишняя пара зорких глаз и весьма быстрых ног. И то и другое для меня очень важно.

– Так значит, все мои отчеты были написаны попусту! – Мой голос дрогнул, когда я вспомнил, сколько души и усердия вкладывал в их сочинение.

Холмс извлек из кармана пачку бумаг, перемотанных нитью.

– Вот ваши отчеты, дружище. Могу вас уверить, все они были прочитаны, и очень внимательно. Мне удалось все организовать так, что ко мне в руки они попадали с опозданием лишь в один день. Надо сказать, я восхищен тем, какое рвение и недюжинный ум вы проявили в этом удивительно сложном деле.

Я продолжал сердиться на Холмса за то, что он все это время, оказывается, водил меня за нос, но его теплые слова растопили мое сердце, и к тому же он ведь действительно был прав, когда говорил, что для дела было лучше, чтобы я не знал о присутствии своего друга на болоте.

– Ну вот, другое дело, – сказал он, видя, как просветлело мое лицо. – А теперь расскажите, что вы узнали от Лоры Лайонс… Не трудно было догадаться, что целью вашей поездки была встреча с ней, я ведь и сам уже понял, что в Кум-трейси она единственная, кто может быть полезен в нашем деле. Знаете, если бы вы не съездили к ней сегодня, я бы, скорее всего, завтра сам к ней наведался.

Солнце уже село, и на болота опустилась ночь. Воздух сделался холодным. Мы, чтобы согреться, зашли в хижину. И там почти в полной темноте Холмс выслушал мой рассказ о разговоре с леди. Услышанное так его заинтересовало, что он даже попросил меня повторить отдельные места.

– Это очень важно, – сказал мой друг, когда я закончил. – Теперь все звенья цепочки в этом чрезвычайно непростом деле соединились. Вам, возможно, известно, что леди состоит в близких отношениях со Стэплтоном?

– Со Стэплтоном? Нет.

– В этом можно не сомневаться. Они встречаются, переписываются, в общем, между ними полное согласие. И это дает нам в руки хороший козырь. Если бы с его помощью мне удалось как-то обезопасить его жену…

– Жену?

– Ватсон, теперь настала моя очередь делиться информацией. Женщина, которая выдает себя за мисс Стэплтон, на самом деле его жена.

– Господи Боже мой, Холмс! Вы в этом уверены? Как же он допустил, чтобы сэр Генри влюбился в нее?

– Любовь сэра Генри не может причинить вред никому, кроме самого сэра Генри. Стэплтон позаботился, чтобы между его женой и баронетом ничего не было, вы сами об этом писали. Повторяю, эта леди – жена натуралиста, а не сестра.

– Но зачем ему понадобилась эта чудовищная ложь?

– Потому что он просчитал, что миссис Стэплтон будет намного полезнее ему в качестве свободной женщины.

Все, что мне подсказывала интуиция, все мои смутные подозрения разом обрели форму и сконцентрировались на натуралисте. Этот спокойный бесцветный человек, в соломенной шляпе и с сачком в руках, вдруг стал казаться мне кем-то ужасным… существом, наделенным дьявольским терпением и коварством, с лицом добряка и сердцем безжалостного убийцы.

– Выходит, это он – наш враг… Стэплтон следил за нами в Лондоне?

– Других вариантов решения этой задачи я не вижу.

– А как же письмо с предостережением?.. Наверняка это миссис Стэплтон его послала!

– Совершенно верно.

Мрак, так долго окружавший меня, сгустился и стал приобретать форму чудовищного злодеяния, наполовину увиденного, наполовину угаданного мною.

– И все-таки, Холмс, вы уверены в этом? Как вы узнали, что эта женщина – его жена?

– Очень просто. Помните свою первую встречу со Стэплтоном? Он тогда так увлекся разговором с вами, что рассказал кусочек своей настоящей биографии. Не побоюсь предположить, что потом он не раз пожалел о своей оплошности. У него действительно когда-то была своя школа на севере Англии, а проследить судьбу владельца школы проще всего. Существуют преподавательские агентства, через которые можно навести справки о любом человеке, который когда-либо имел отношение к этой профессии. Проведя небольшое расследование, я узнал, что на самом деле была такая школа, которая по некоторым, весьма печальным, обстоятельствам прогорела, а человек, который владел ею (имя у него тогда было другое), скрылся вместе с женой. Все приметы совпадали. Когда мне стало известно, что сбежавший владелец школы увлекался энтомологией, последние сомнения отпали.

Итак, мрак рассеялся, но многое еще оставалось в тени.

– Если эта женщина в действительности его жена, как же объяснить связь Стэплтона с Лорой Лайонс? – спросил я.

– Это один из тех вопросов, на которые пролил свет ваш рассказ. Ваш разговор с этой женщиной во многом прояснил ситуацию. Мне, например, не было известно о готовящемся разводе. Полагаю, что в данных обстоятельствах, считая Стэплтона холостым мужчиной, миссис Лайонс надеялась стать его супругой.

– Мы расскажем ей правду?

– Расскажем. И Лора Лайонс еще может оказаться нам весьма полезной. Теперь мы просто обязаны встретиться с ней. Вот завтра и наведаемся в Кум-трейси… вдвоем. Ватсон, а вам не кажется, что вы слишком надолго оставили своего подопечного одного? Вам необходимо находиться в Баскервиль-холле.

Последние лучи заката погасли на западе, и на фиолетовом небе робко заблестели первые звезды.

– Последний вопрос, Холмс, – сказал я, поднимаясь. – Нам с вами ведь нечего скрывать друг от друга. Зачем Стэплтону это нужно? Что у него на уме?

Голос Холмса сделался серьезным.

– Убийство, Ватсон… Хорошо спланированное, хладнокровное убийство. О подробностях не спрашивайте. Я уже расставил вокруг Стэплтона свои сети, хотя он расставил вокруг сэра Генри свои. Учитывая вашу помощь, можно считать, что натуралист почти у меня в руках. Нужно бояться только одного: того, что он нанесет удар первым. Еще день, максимум два, и дело будет закрыто. Но до тех пор вам необходимо заботиться о сэре Генри, как заботливая мать заботится о хвором ребенке. Сегодня ваше отсутствие в Баскервиль-холле, конечно, оправдало себя, но я бы хотел, чтобы вы больше не оставляли своего подопечного одного. Тише!

Тишину, царившую на болоте, пронзил крик, долгий, истошный крик ужаса и боли. От этого страшного звука кровь застыла у меня в жилах.

– Боже мой, – выдохнул я, – что это?

Холмс вскочил на ноги, бросился к двери хижины и замер, вытянув шею и вслушиваясь в темноту.

– Тихо! – прошептал он. – Тихо!

Кричали где-то далеко, в погруженной во мрак долине, но крик был такой силы, что мы слышали его совершенно отчетливо. В следующую секунду вопль повторился, но уже ближе, громче и отчаяннее.

– Где это? – зашептал Холмс, и по его голосу я понял, что даже он, человек со стальными нервами, был потрясен этими звуками. – Где это кричат, Ватсон?

– По-моему, там, – я ткнул пальцем в темноту.

– Нет, там!

Снова болота огласились истошным криком, но теперь он прозвучал еще громче и ближе. На этот раз к нему примешивался новый звук – глухое, невнятное урчание, мелодичное, но зловещее, то усиливающееся, то затихающее, как рокот прибоя.

– Это собака! – вскричал Холмс. – Скорее, Ватсон, скорее! Никогда себе не прощу, если мы опоздаем!

Он бросился бежать, не разбирая дороги, по болоту, я следовал за ним по пятам. Но тут прямо перед нами, где-то среди холмов раздался последний отчаянный крик, а за ним глухой стук, как будто что-то тяжелое упало с высоты. Мы остановились и прислушались. Сгустившуюся тишину безветренной ночи не нарушил более ни единый звук.

Я заметил, что Холмс жестом отчаявшегося человека схватил себя за голову. Он даже притопнул ногой.

– Он опередил нас, Ватсон. Мы опоздали.

– Нет. Нет! Не может быть!

– Какой же я дурак, зачем я медлил? А вы, Ватсон! Видите, к чему привело то, что вы оставили сэра Генри одного! Если случилось худшее, клянусь Богом, Стэплтон за это ответит!

Мы снова помчались сквозь тьму, натыкаясь на кочки, пробираясь через заросли утесника, взбираясь на холмы и несясь по склонам вниз, в том направлении, откуда доносились эти жуткие звуки. Оказываясь на вершине очередного пригорка, Холмс торопливо озирался вокруг, но ночь на болоте была темной, никакого движения вокруг заметно не было.

– Вы что-нибудь видите?

– Ничего.

– Тихо! Что это?

До нас донесся едва слышный стон. Еще один! Слева от нас. С той стороны цепочка скалистых холмов обрывалась отвесным утесом, дно которого было усеяно большими острыми камнями. На них бесформенной грудой темнел какой-то предмет. Когда мы подошли ближе, расплывчатые контуры обрели форму. Это был человек. Он лежал ничком, широко раскинув руки и ноги, причем шея его была так искривлена, что голова оказалась под ним и теперь почти прижималась ухом к грудной клетке. Плечи были приподняты, спина прогнулась, как при кувырке. Его поза была такой причудливой, что я даже не сразу сообразил, что последний звук, который мы только что услышали, был его предсмертным криком. Темная фигура, над которой мы склонились, больше не шевелилась и не издавала ни звука. Холмс взялся за плечо человека, но тут же в ужасе отдернул руку. Дрожащими руками мой друг зажег спичку, и в мерцающем свете я увидел пятна на его пальцах и страшную черную лужу, медленно расплывающуюся из-под раскроенного черепа трупа. Но это не все. Мы увидели то, от чего волосы на головах наших встали дыбом, и мы в ужасе попятились от тела… Это был сэр Генри Баскервиль!

Невозможно было не узнать этот рыжий твидовый костюм, который был на сэре Генри в тот самый день, когда мы впервые принимали его у себя на Бейкер-стрит. Не успели мы как следует его рассмотреть, как спичка погасла, так же как в наших сердцах угасла последняя надежда. Холмс застонал, лицо его сделалось белее мела.

– Господи! Какой ужас! Никогда себе этого не прощу! – воскликнул я, сжимая кулаки. – Как я мог оставить его одного?

– Ватсон, я виноват больше, чем вы. Из-за моей дотошности и желания красиво завершить дело погиб клиент. Такого удара я не испытывал за всю свою карьеру. Но откуда же я мог знать… как я мог догадаться… что он все-таки решит пойти на болота, несмотря на все мои предупреждения? Что мы услышим его крики (господи, эти крики!) и не успеем ему помочь?! И где собака, это исчадие ада, которая погубила его? Она, может быть, и сейчас прячется где-то здесь, среди скал. А Стэплтон, где он? Он должен ответить за все.

И он ответит. Это я обещаю. И дядя, и племянник были убиты… Первый умер от ужаса, когда увидел собаку, которую считал порождением злых сил, второй погиб, пытаясь убежать от нее. Теперь нам придется доказывать, что и эта смерть связана с собакой. Ведь даже то, что мы только что слышали, не является доказательством, что она существует, ведь сэр Генри умер в результате падения. Черт побери! Клянусь, каким бы хитрым ни был этот негодяй, я выведу его на чистую воду, не пройдет и дня!

Мы постояли над изувеченным телом, потрясенные этим неожиданным и непоправимым несчастьем, которое привело все наши долгие и упорные усилия к такому жалкому финалу. Потом, когда взошла луна, мы взобрались на вершину утеса, с которого упал наш несчастный друг, и с этого возвышения всмотрелись в призрачную, покрытую серебристо-серым туманом даль. Вдалеке, в нескольких милях от нас по направлению к Гримпенской трясине, неподвижно желтел одинокий огонек. Источником света могли быть только окна уединенного обиталища Стэплтонов.

С моих уст сорвалось страшное ругательство, и я погрозил кулаком недосягаемому врагу.

– Давайте схватим его прямо сейчас!

– Дело еще не закончено. Этот мерзавец очень хитер и всегда настороже. Важно не то, что нам известно, а то, что мы сможем доказать. Единственный неверный шаг, и преступник ускользнет от правосудия.

– Что же нам делать?

– Завтра нам предстоит много работы. А сегодня остается только позаботиться о теле нашего несчастного товарища.

Мы вместе спустились по крутому склону и подошли к телу, отчетливой черной тенью распластавшемуся на посеребренных луной камнях. При виде неестественно искривленной спины и свернутой шеи мурашки пробежали у меня по коже, а глаза наполнились слезами.

– Холмс, нужно сходить за помощью. Мы не сможем нести его на руках до самого Холла. Господи, что вы делаете?

Издав крик, Шерлок Холмс склонился над телом. Потом неожиданно вскочил, рассмеялся и, пританцовывая, схватил и затряс мою руку. И это мой вечно серьезный и сдержанный друг! Воистину, я еще многого о нем не знал.

– Борода! Борода! У него борода!

– Борода?

– Это не баронет… Это… Это же мой сосед, каторжник!

Когда мы поспешно перевернули тело, косматая борода задралась в сторону холодной яркой луны. Я сразу узнал этот низкий лоб и ввалившиеся звериные глаза. Да, это было то самое лицо, которое глядело на меня с камня, освещенное свечой… лицо каторжника Сэлдена.

В ту же секунду мне стало ясно все. Я вспомнил, как баронет говорил мне, что отдал свои старые вещи Бэрримору. Бэрримор передал их Сэлдену. Ботинки, сорочка, шляпа – все это когда-то принадлежало сэру Генри. Конечно, от того, что это оказался не сэр Генри, трагедия не стала менее ужасной, но по крайней мере по законам нашей страны этот человек заслуживал смерти. Срывающимся от радости и облегчения голосом я рассказал Холмсу, как обстояло дело.

– Что ж, – сказал он, – одежда и стала причиной смерти этого несчастного. Мне совершенно ясно, что собаку чем-то приучили к запаху сэра Генри (скорее всего, башмаком, который пропал в гостинице) и сегодня натравили на этого человека. Однако меня очень интересует один вопрос: каким образом Сэлден в темноте узнал, что собака идет по его следу?

– Очевидно, услышал.

– Нет, звуки, издаваемые собакой, не могли настолько испугать такого человека, как этот каторжник, чтобы он стал в ужасе звать на помощь, рискуя быть снова схваченным. Судя по тому, сколько раз он кричал, Сэлден еще долго убегал от собаки после того, как увидел ее.

– А мне еще больше не понятно то, почему эта собака, если предположить, что наши выводы верны…

– Я ничего не предполагаю.

– Я хочу сказать, почему собаку выпустили именно сегодня ночью? Не думаю, что ее выпускают на болото каждую ночь. Стэплтон не стал бы ее выпускать, если бы не был абсолютно уверен, что сэр Генри будет здесь.

– Все-таки мой вопрос существеннее, поскольку ответ на ваш вопрос мы, скорее всего, уже очень скоро получим, а мой может навсегда остаться загадкой. Ну ладно. Надо подумать, что делать с телом. Нельзя оставлять его здесь лисам и воронью.

– Давайте отнесем его в одну из хижин и свяжемся с полицией.

– Согласен. Наверняка мы с вами вдвоем сможем отнести его туда. Постойте-ка, что это? Ба, да это же Стэплтон, собственной персоной! Кто бы мог подумать! Ни слова о том, что нам все известно, Ватсон… Он не должен знать, что мы его подозреваем, иначе все мои планы пойдут прахом.

Со стороны болот к нам приближался человек, я заметил красный огонек сигары. Постепенно свет луны обрисовал подтянутую фигуру натуралиста. Он явно торопился, но, увидев нас, замер на месте; однако ненадолго, уже через секунду Стэплтон продолжил путь.

– Доктор Ватсон? Это вы? Никак не ожидал встретить вас на болоте в такое время. Боже мой, а это что такое? Тут что-то случилось? Нет… Только не говорите, что это наш друг сэр Генри!

Стэплтон обошел нас и склонился над телом. Я услышал, как он изумленно вздохнул, сигара выпала из его пальцев.

– Кто… кто это? – запинаясь, спросил Стэплтон.

– Это Сэлден. Заключенный, сбежавший из Принстауна.

Стэплтон повернул к нам побледневшее лицо, но сумел больше ничем не проявить охватившее его удивление и разочарование. Пристально глядя на меня и на Холмса, он сказал:

– Надо же! Какой ужас! Как же он погиб?

– Похоже, упал с утеса на камни и сломал шею. Мы с другом шли через болото, когда услышали крик.

– Я тоже услышал крик. Поэтому и поспешил сюда. Я подумал, это сэр Генри.

– Почему же именно сэр Генри? – не удержавшись, спросил я.

– Потому что я пригласил его в гости. Но он не пришел, и, естественно, услышав крики на болоте, я подумал, что это баронет. Кстати… – Стэплтон снова перевел взгляд на Холмса. – Вы кроме криков ничего не слышали?

– Нет, – сказал Холмс. – А вы?

– Тоже ничего.

– Почему же спрашиваете?

– О, ну вам же известно, что крестьяне рассказывают о собаке-призраке. Говорят, по ночам на болоте можно даже услышать ее голос. Мне стало интересно, не было ли каких-нибудь похожих звуков.

– Нет, ничего такого мы не слышали, – сказал я.

– И как вы объясняете смерть этого бедняги?

– Не сомневаюсь, что от постоянного страха и возбуждения у него просто сдали нервы. В припадке безумия он выбежал на болото, сорвался с обрыва и свернул шею.

– Что ж, звучит вполне правдоподобно, – сказал Стэплтон и вздохнул, как показалось мне, с облегчением. – А что вы думаете, мистер Шерлок Холмс?

Мой друг слегка поклонился.

– Вы проницательны, – сказал он.

– С того дня, когда приехал доктор Ватсон, мы ожидали увидеть в наших краях и вас. Удивительно, вы приехали как раз тогда, когда случилась очередная трагедия.

– Да, действительно. Я полностью согласен с объяснением своего друга. Придется завтра возвращаться в Лондон с неприятным осадком на душе.

– Вы что, завтра уезжаете?

– Да, собираюсь.

– Но я надеюсь, вы смогли разобраться в том, что у нас здесь происходит?

Холмс пожал плечами.

– К сожалению, не всегда все получается так, как хотелось бы. Для того чтобы начать расследование, нужны факты, а не легенды или слухи. Я не стал браться за это дело.

Мой друг говорил спокойно и как бы равнодушно, но Стэплтон выслушал его очень внимательно. Потом натуралист повернулся ко мне.

– Я бы предложил отнести этого беднягу к себе домой, но не хочу напугать сестру. Давайте накроем ему чем-нибудь лицо и оставим здесь до утра.

Так мы и сделали. Отвергнув предложение Стэплтона остаться на ночь у него, мы направились в Баскервиль-холл, предоставив натуралисту возможность вернуться домой в одиночестве. Обернувшись, мы увидели, как по широкому раздолью болота медленно бредет одинокая фигура. А за ее спиной на острых серых камнях темной бесформенной грудой остался лежать человек, принявший такую страшную смерть.

Глава XIII

Охота началась

– Развязка уже близко, – говорил Холмс, когда мы вместе шли через болото. – У этого парня просто поразительная выдержка! Как он взял себя в руки, обнаружив, что жертвой его плана стал не тот человек, на которого он рассчитывал! Любой другой преступник в такую секунду наверняка смутился бы. Я еще в Лондоне вам говорил, Ватсон, и повторю снова, что нам до сих пор не приходилось вступать в противоборство с более достойным соперником.

– Только плохо, что он вас увидел.

– Поначалу я тоже так подумал. Но это все равно рано или поздно случилось бы.

– Как, по-вашему, повлияет на его планы то, что он узнал о вашем приезде?

– Возможно, Стэплтон станет действовать осторожнее или наоборот решит пойти на какие-нибудь отчаянные шаги. Как и большинство умных преступников, он, скорее всего, слишком уверен в собственной хитрости и думает, что сумел обвести нас вокруг пальца.

– А почему бы не арестовать его сразу?

– Дорогой Ватсон, у вас слишком деятельная натура. Вас всегда тянет на решительные поступки. Хорошо, давайте предположим, что сегодня же ночью мы его арестовали. Что нам это дает? Мы ведь ничего не можем доказать. В этом и состоит его дьявольская хитрость! Если бы сообщником Стэплтона был человек, мы бы могли насобирать достаточное количество улик, но даже если мы приведем в суд его огромную собаку, это не поможет нам накинуть петлю на шею ее хозяина.

– Но ведь преступление совершено.

– Отнюдь. Все, что у нас есть, это предположения и догадки. Нас со смехом выгонят из зала суда, если мы явимся туда с подобными заявлениями и доказательствами.

– Но смерть сэра Чарльза!

– На его теле не было обнаружено ни единой отметины. Нам с вами известно, что он умер от страха, и мы знаем, что его напугало, но как убедить в этом двенадцать присяжных? Где следы собаки? Где отпечатки ее зубов? Конечно, мы знаем, что мертвое тело собака не станет кусать, а сэр Чарльз умер еще до того, как это чудище приблизилось к нему. Но ведь это все нужно будет доказать, а мы этого сделать не сможем.

– Хорошо. А сегодняшняя ночь?

– С сегодняшней ночью ситуация не лучше. Опять же между смертью человека и собакой нет прямой связи. Мы с вами даже не видели эту собаку. Да, мы ее слышали, но доказать, что она шла по следу погибшего, невозможно. И мотивы отсутствуют. Нет, дорогой друг, нужно смириться с тем, что на данный момент мы бессильны. И именно поэтому нужно пойти на любой риск, чтобы вывести преступника на чистую воду.

– Что же вы предлагаете делать?

– Я надеюсь на то, что Лора Лайонс окажется очень полезной для нас, когда узнает, как в действительности обстоят дела. У меня есть и другие планы. Думаю, наш противник тоже возлагает на завтрашний день большие надежды, но надеюсь, что победу все-таки будем праздновать мы.

Больше мне ничего не удалось из него выудить. До самого Баскервиль-холла Холмс шел молча, занятый своими мыслями.

– Зайдете?

– Да, я не вижу причин продолжать скрываться. Но напоследок еще кое-что, Ватсон. Не рассказывайте сэру Генри ничего о собаке. Пусть он думает, что Сэлден погиб так, как это представил Стэплтон. Так баронету будет проще справиться с суровым испытанием, которое ждет его завтра. Если я правильно помню из вашего отчета, он приглашен к этим людям на обед?

– Да, и я вместе с ним.

– Вам придется сделать так, чтобы он пошел туда один. Это будет несложно. Что ж, мы с вами не обедали, но, думаю, нагуляли хороший аппетит к ужину.

При виде Шерлока Холмса сэр Генри больше обрадовался, чем удивился, потому что уже несколько дней ждал его приезда из Лондона в связи с недавними событиями. Его больше поразило то, что мой друг прибыл налегке и отказался объяснять полное отсутствие багажа. Скоро, за поздним ужином, мы рассказали баронету о происшествии на болоте в той форме, которая была выгодна нам. Но сначала мне пришлось взять на себя неприятную обязанность сообщить печальную новость Бэрриморам. Узнав о смерти шурина, дворецкий с видимым облегчением вздохнул, но жена его, закрыв лицо передником, горько разрыдалась. Для всего мира этот человек был воплощением зла, наполовину зверем, наполовину демоном, но для нее он всегда оставался маленьким упрямым мальчиком, которого она в детстве водила за руку. Воистину ужасен должен быть тот мужчина, после смерти которого не прольет слез ни одна женщина.

– После того как ушел Ватсон, я весь день просидел дома, – сказал баронет. – Думаю, я заслужил похвалу, потому что сдержал свое обещание. Если бы я не дал слово, что не буду выходить один из дому, я мог бы провести этот вечер куда как интереснее. Я получил записку от Стэплтона, он приглашал меня к себе.

– Не сомневаюсь, что вечер был бы намного интереснее, – сухо произнес Холмс. – Кстати, к вашему сведению, найдя человека со сломанной шеей, мы оплакивали вас.

Глаза сэра Генри удивленно округлились.

– Это еще почему?

– На несчастном была ваша одежда. Боюсь, у вашего слуги, который передал ему эти вещи, могут возникнуть неприятности с полицией.

– Вряд ли. Мое имя там нигде не указано, насколько я знаю.

– Что ж, значит, ему повезло… Вам всем повезло, потому что в глазах закона все вы – сообщники преступника. И вообще, я, как сознательный детектив, должен был бы арестовать всю вашу компанию. Письма Ватсона стали бы главными уликами…

– Ну а как же мое дело? – сменил тему баронет. – Вы хоть немного продвинулись? Мы с Ватсоном понимаем не больше, чем в тот день, когда приехали сюда.

– Я полагаю, что уже очень скоро смогу вам все объяснить. Дело оказалось чрезвычайно запутанным. Кое-что мне до сих пор не понятно, но расследование идет своим чередом.

– Нам тут пришлось кое с чем столкнуться… Ватсон, конечно, уже сообщил вам об этом… На болотах мы слышали собаку. Я готов поклясться, это не пустые разговоры. На Западе мне приходилось иметь дело с собаками, и уж кого-кого, а собаку я могу отличить по звуку. Если бы вы сумели надеть на нее намордник и посадить на цепь, клянусь, я бы стал считать вас величайшим сыщиком всех времен.

– Уверен, что смогу надеть на нее намордник и посадить на цепь, если вы поможете мне.

– Я сделаю все, что скажете.

– Очень хорошо. И я попрошу вас выполнять мои указания, не задавая вопросов.

– Как вам угодно.

– Если вы согласны, я думаю, что наша небольшая задача скоро будет решена. Не сомневаюсь, что…

Холмс вдруг замолчал и уставился на что-то у меня над головой. Его лицо было ярко освещено, и в ту секунду оно сделалось таким напряженным и неподвижным, что могло бы сойти за лик каменной статуи – воплощение настороженности и сосредоточенности.

– Что с вами? – одновременно вскричали мы с сэром Генри.

Когда Холмс опустил глаза, я увидел, что он пытается побороть в себе какое-то чувство. Лицо его сохраняло спокойствие, но взгляд горел.

– Простите ценителя искусства за временное изумление, – сказал он, махнув рукой в сторону серии портретов, висевших на противоположной стене. – Ватсон утверждает, что я ничего не смыслю в искусстве, но это не так, просто у нас разные вкусы. Изумительные портреты.

– Я рад, что вам они нравятся, – сэр Генри озадаченно посмотрел на моего друга. – Только сам я мало что смыслю в этих вещах. Лошадь или бычка я бы оценил, но картину – нет. Я и не знал, что у вас хватает времени еще и на искусство.

– Хорошую картину видно сразу. А сейчас я именно такие картины и вижу. Готов поспорить, что вон та леди в голубых шелках написана Кнеллером, а сей упитанный джентльмен в парике – скорее всего работы Рейнольдса. Это фамильные портреты, я полагаю?

– Да, это все мои предки.

– Вы знаете их имена?

– Да, Бэрримор меня натаскивал, так что я их всех запомнил.

– Кто этот господин с телескопом?

– Это контр-адмирал Баскервиль. Он служил в Вест-Индии у Родни. Мужчина в синем камзоле со свитком – сэр Виллиам Баскервиль. Этот был председателем комитета путей и средств[16] палаты общин при Питте.

– А этот кавалер прямо напротив меня? В черном бархатном костюме с кружевами?

– О, этот вам будет особенно интересен. Это причина всех наших несчастий, тот самый Хьюго, из-за которого и появилась собака Баскервилей. Уж этого-то не забудешь.

Я с любопытством и не без удивления посмотрел на портрет.

– Подумать только! – сказал Холмс. – С виду обычный скромный человек. Вот только в глазах дьявольский блеск. Я представлял его себе более крепким и колоритным.

– Тем не менее сомневаться не приходится, потому что сзади на холсте написано его имя и год, 1647.

Больше этой темы не касались, но старинный портрет, казалось, приковал к себе внимание Холмса: мой друг то и дело бросал взгляд на картину. Только позже, когда сэр Генри ушел к себе, я смог понять ход мыслей Шерлока Холмса. Он взял в руки большой подсвечник и подвел меня к картинам на дальней стене банкетного зала.

– Вы ничего не замечаете?

Я посмотрел на строгое вытянутое лицо в обрамлении широкополой шляпы с плюмажем, длинных завитых локонов и белого кружевного воротника. Оно не было злым, лицо скорее можно было назвать чопорным, суровым, даже мрачным. Тонкие губы были крепко сжаты, глаза выражали холодную беспощадную уверенность.

– Вам он никого не напоминает?

– У сэра Генри похожая форма челюсти.

– Возможно, мне это просто кажется, но вот взгляните. – Холмс встал на стул и, переложив подсвечник в левую руку, правую изогнул и приложил к портрету так, что шляпа и длинные волосы оказались прикрыты.

– Боже правый! – вырвалось у меня.

Со старинного портрета на меня смотрело лицо Стэплтона.

– Ха, теперь видите? Мои глаза натренированы обращать внимание на лица, а не на детали, их окружающие. Хороший сыщик обязан уметь распознать лицо в гриме.

– Поразительно! Просто одно лицо!

– Да, интересный пример того, как прошлое оживает в наши дни, и в физическом, и в духовном смысле. Оказывается, изучение фамильных портретов может заставить поверить в переселение душ. Выходит, он тоже Баскервиль… Теперь это очевидно.

– И метит в наследники.

– Несомненно. Эта случайно увиденная картина дала нам последнее недостающее звено. Теперь он наш, Ватсон, теперь он наш. И я уверен, что уже сегодня Стэплтон будет беспомощно трепыхаться в наших сетях, как его любимые бабочки у него в сачке. Булавка, кусочек пробкового дерева, табличка с подписью – и можно добавлять его в нашу коллекцию на Бейкер-стрит!

Мой друг захохотал и отвернулся от картины. Мне редко приходилось слышать смех Холмса, но каждый раз он сулил беду какому-нибудь злодею.

На следующее утро я проснулся довольно рано, но Холмс встал еще раньше. Одеваясь, я увидел в окно, как он подходит к дому.

– Да, нам сегодня предстоит насыщенный день, – сказал он, потирая руки в предвкушении. – Сети уже расставлены, рыбалка вот-вот начнется. До вечера мы уже будем знать, угодила ли наша жирная длинномордая щука в ловушку или прошла мимо сети.

– Вы что, уже побывали на болоте?

– Я ходил в Гримпен, чтобы послать телеграмму в Принстаун о смерти Сэлдена. Думаю, могу пообещать вам, что никого из вас не станут беспокоить по этому делу. Кроме того, я встретился с верным Картрайтом, который наверняка стал бы дежурить у моей хижины, как собака у могилы хозяина, если бы я не заверил его, что со мной все в порядке и мне ничего не угрожает.

– Чем теперь займемся?

– Поговорим с сэром Генри. А вот и он!

– Доброе утро, Холмс, – поздоровался баронет. – Вы похожи на генерала с начальником штаба перед предстоящей битвой.

– А так и есть. Ватсон как раз просил меня дать указания.

– В таком случае я тоже к нему присоединяюсь.

– Прекрасно. Вы, насколько я понимаю, сегодня приглашены на обед к Стэплтонам.

– Да, и, надеюсь, вы тоже пойдете? Это весьма гостеприимные люди, они будут очень рады познакомиться с вами.

– Боюсь, что не смогу составить вам компанию. Нам с Ватсоном нужно срочно ехать в Лондон.

– Как в Лондон?

– Да, при сложившихся обстоятельствах от нас будет больше пользы, если мы будем находиться в Лондоне.

Лицо баронета заметно вытянулось.

– Но я надеялся, что вы останетесь со мной, пока все не выяснится. Я же один тут в Холле или на болоте совсем с ума сойду.

– Дорогой мой, вы должны полностью довериться мне и в точности выполнять мои указания. Друзьям своим вы скажете, что мы очень хотели пойти с вами, но срочное дело потребовало нашего отъезда в город. Мы очень надеемся вернуться в Девоншир как можно скорее. Не забудете им это передать?

– Если вы настаиваете.

– Уверяю вас, это необходимо сделать.

По тому, как насупился баронет, я понял, что он очень обиделся на нас. И неудивительно, ведь что он мог подумать? Только то, что мы просто-напросто бросаем его, даже не объясняя причин.

– И когда вы намерены уезжать? – холодно спросил сэр Генри.

– Сразу после завтрака. Сначала мы съездим в Кум-трейси, и Ватсон оставит здесь свои вещи, чтобы вы не сомневались, что мы вернемся. Ватсон, вы пошлете Стэплтону записку, в которой напишете, что очень сожалеете, но не сможете прийти на обед.

– А нельзя ли мне поехать в Лондон с вами? – нерешительно спросил баронет. – Почему я должен оставаться здесь один?

– Считайте, что здесь находится ваш пост. Вы обещали, что будете исполнять мои указания, и сейчас я говорю, что вам нужно остаться.

– Ладно, я останусь.

– И еще одно! Я хочу, чтобы вы доехали до Меррипит-хауса на своей двуколке, потом отослали кучера домой, сказав, что собираетесь вернуться пешком.

– Вы хотите, чтобы я пошел через болото пешком?!

– Да.

– Но вы же сами тысячу раз запрещали мне это делать.

– На этот раз вам бояться нечего. Если бы я не был полностью уверен в вашей смелости и выдержке, я бы не стал предлагать вам этого, но очень важно, чтобы вы поступили именно так.

– Ну ладно, я сделаю это.

– И если вам дорога жизнь, не сворачивайте с тропинки, которая ведет от Меррипит-хауса до гримпенской дороги.

– Как скажете.

– Отлично. После завтрака мне бы хотелось побыстрее уехать, чтобы к вечеру быть в Лондоне.

Признаться, его программа действий меня порядком удивила, хоть я и помнил, как прошлой ночью при встрече со Стэплтоном Холмс упомянул, что на следующий день собирается уезжать. Однако мне не приходило в голову, что он и меня возьмет с собой. К тому же я никак не мог понять, почему нам нужно было уезжать именно тогда, когда, как он сам говорил, наступил решающий момент. Как бы то ни было, мне не оставалось ничего другого, как только подчиняться указаниям моего друга, поэтому мы попрощались с удрученным сэром Генри и уже через пару часов подъехали к железнодорожной платформе в Кум-трейси, где вышли из двуколки и отослали ее обратно в Баскервиль-холл. На платформе нас дожидался мальчик.

– Будут какие-нибудь приказания, сэр?

– На этом поезде поедете в Лондон, Картрайт. Как только будете на месте, тут же пошлите сэру Генри Баскервилю телеграмму от моего имени с просьбой, если он найдет записную книжку, которую я потерял, переслать ее мне на Бейкер-стрит заказной почтой.

– Да, сэр.

– И узнайте на станции, нет ли для меня сообщений.

Мальчик вернулся с телеграммой, которую Холмс, пробежав глазами, вручил мне. В ней говорилось: «Телеграмму получил. Выезжаю с неподписанным ордером. Прибуду в пять сорок. ЛЕСТРЕЙД».

– Это ответ на мое утреннее послание. Лестрейд – лучший среди профессионалов, и я думаю, нам может понадобиться его помощь. Ну ладно, Ватсон, у нас есть время, и разумнее всего будет потратить его на визит к вашей знакомой, миссис Лоре Лайонс.

Я начал понимать комбинацию, которую задумал Холмс. Он собирается через сэра Генри убедить Стэплтонов, что мы действительно уехали, с тем чтобы иметь возможность, когда будет нужно, неожиданно появиться. Если сэр Генри в разговоре со Стэплтонами еще и упомянет телеграмму из Лондона, у них пропадут последние сомнения. Наконец расставленные сети начали сужаться вокруг длинномордой щуки.

Миссис Лору Лайонс мы застали в ее кабинете, и Шерлок Холмс без лишних слов сразу приступил к интересующему нас вопросу, чем немало ее озадачил.

– Я расследую обстоятельства смерти сэра Чарльза Баскервиля, – сказал он. – Мой друг доктор Ватсон сообщил мне, что вы рассказали ему в связи с этим делом, а также то, что вы решили утаить.

– Что же я утаила? – вызывающе вздернула голову миссис Лайонс.

– Вы признались, что назначили свидание сэру Чарльзу у калитки в десять часов. Мы знаем, что умер он именно в этом месте и в это время. Вы утаили связь между этими событиями.

– Между ними нет никакой связи.

– Если это так, то такое совпадение можно причислить к разряду поразительных. Однако я уверен, что мы все же сумеем установить между ними связь. Миссис Лайонс, я буду с вами предельно откровенен. Мы считаем, что сэр Чарльз был убит, и улики указывают не только на вашего друга мистера Стэплтона, но и на его жену.

Леди вскочила.

– Жену! – воскликнула она.

– Да, нам это известно наверняка. Женщина, которая выдает себя за его сестру, на самом деле приходится Стэплтону женой.

Миссис Лайонс опустилась на стул. Ее пальцы впились в подлокотники с такой силой, что у нее побелели ногти.

– Жена! – повторила она. – Жена! Но этого не может быть! Он не женат.

Шерлок Холмс лишь пожал плечами.

– Докажите! Вы можете это доказать? Если у вас есть доказательства… – Огонь в глазах леди был красноречивее любых слов.

– Я догадывался, что наш разговор повернется таким образом, поэтому подготовился, – сказал Холмс, доставая из кармана несколько бумаг. – Вот фотография семейной пары, сделанная в Йорке несколько лет назад. На обороте надпись: «Мистер и миссис Ванделер», хотя, я думаю, вы без труда узнаете и его, и ее, если, конечно, вам приходилось встречаться с этой женщиной. Вот составленные заслуживающими доверия свидетелями описания мистера и миссис Ванделер, которые в то время являлись владельцами частной школы Святого Оливера. Прочитайте, у вас отпадут всякие сомнения.

Едва взглянув на бумаги, Лора Лайонс перевела взгляд на нас. В ее глазах сквозило