Book: Босиком по траве



Босиком по траве

Э. Хармон

Босиком по траве

Copyright © 2012 by Amy Harmon

This edition published by arrangement with Amy Harmon and Dystel, Goderich & Bourret.


Опубликовано по согласованию с агентством Andrew Nurnberg Literary Agency


ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

* * *

Посвящается Шоне, потому что она первой прочитала и полюбила мою книгу и потому что она любит Леван


1. Прелюдия

С САМОГО РОЖДЕНИЯ Я ЖИЛА в штате Юта, в маленьком городке под названием Леван. Он находится в самом центре штата, и жители шутят, что наш город – пупок Юты[1]. Не самая благородная ассоциация, но больше ничего примечательного в Леване нет. Несколько поколений моих предков выросли на этой земле, начиная с первых переселенцев, прибывших сюда в конце 60-х годов XIX века и основавших деревушку под названием Малая Дания Семьи. Поселившиеся здесь были мормонами, искавшими себе новый дом, где их не потревожат, где можно будет спокойно растить детей и возносить хвалу Господу.

Большинство современных жителей города – потомки белокурых датчан. Предки моей семьи – Дженсенов – были в числе самых ранних переселенцев из Дании. Прошло больше века, но и мою голову украшают те же светлые волосы, что у прошлых поколений. Во всей семье одна только мама была не блондинкой, а шатенкой, но и на этот раз упрямые датские гены победили. Мне и трем моим братьям достались отцовские светлые волосы и небесно-голубые глаза, такие же, как у нашего прапрадеда, который, будучи совсем молодым, пересек бесконечные равнины и обосновался в Леване, где построил дом и новую жизнь.

Много лет назад Леван процветал – по крайней мере, так говорил мой отец. На Центральной улице стоял торговый дом «Шепардс» и ресторанчик с домашним мороженым, которое делали из ледяных брикетов. Летом их хранили в большой морозильной яме под слоем земли, соли и соломы. В городе была довольно большая начальная школа и здание мэрии. Потом построили новую автомагистраль в нескольких милях от нас. Леван и раньше не слишком привлекал посетителей, а теперь и вовсе лишился притока «свежей крови». К тому времени, когда я родилась, ресторанчик с мороженым давно закрылся, а чуть позже его участь постигла и торговый дом.

Начальная школа постепенно начала разваливаться и в итоге сузилась до одного кабинета: молодежь подросла, а занять покинутые ими парты оказалось некому. Дети постарше продолжали учебу в средней и старшей школе соседнего городка, Нефи, до которого нужно было полчаса добираться на автобусе. Когда я доросла до начальной школы, там оставалось два учителя: один вел занятия у детей с дошкольного возраста и до второго класса, а другой у всех остальных – от третьего класса и старше. Некоторые из жителей покинули город, но большинство семей, живших здесь десятилетиями, не спешили переезжать.

На Центральной улице остался только маленький универмаг с разноплановыми товарами: от молока до удобрений. Он носил гордое название «торговый комплекс». Понятия не имею почему: ни на какой комплекс этот магазинчик не был похож. Его владелец пристроил два помещения по бокам здания и сдавал их желающим открыть свой бизнес.

На одном конце открылась забегаловка с несколькими столиками, куда старики приходили пить кофе по утрам. Хозяйку этого заведения, миссис Джонсон, за глаза все называли Потная Полли. Кроме нее в забегаловке никто не работал: Полли была сама себе поваром, официантом и управляющим. Она готовила пышные домашние пончики и самую вкусную картошку фри на свете – все как следует прожарено! Лицо Полли всегда блестело, покрытое маслом и пóтом после многих часов, проведенных у плиты. За это ей и дали такое прозвище. Даже когда она, хорошенько отмывшись, приходила в церковь в воскресенье, ее лицо все равно сияло, и вовсе не потому, что на нее снизошел Святой Дух.

На другом конце моя тетя Луиза открыла парикмахерскую, куда почти все женское население Левана ходило за стрижками, окрашиванием и возможностью поболтать. Фамилия моей тетки – Баллу, с ударением на «у», поэтому она назвала свой салон «Баллу на углу», но все в городе говорили просто: «У Луизы».

Перед «комплексом» стояли бензоколонки и палатка с вывеской «Худышка», где дети моей тети каждое лето торговали гавайским мороженым, то есть сладким крошеным льдом. Боб, муж Луизы, работал дальнобойщиком и редко бывал дома. Пятерых детей нужно было чем-то занять, пока их мать орудовала ножницами. Луиза решила, что это хороший повод открыть семейное дело. Так и появилась палатка с мороженым. Боб построил простенький деревянный ларек, который вышел похожим на высокий узенький сарай, отсюда и название «Худышка». В универмаге продавались ледяные брикеты, так что за сырьем далеко ходить было не нужно. Луиза купила шейвер для изготовления ледяной крошки и небольшой запас сиропа в Нефи, а также трубочки, салфетки и одноразовые стаканчики двух размеров. Получилась довольно примитивная предпринимательская модель с незначительными вложениями. Ребенок, стоявший у прилавка, получал в награду от Луизы пять долларов и неограниченный доступ к собственному товару. Кузина Тара, моя ровесница, однажды так объелась льдом, что ее вырвало. Она до сих пор терпеть не может гавайское мороженое: ее тошнит от одного только запаха сиропа.

Еще на Центральной улице располагались кирпичное здание почты и бар под названием «У Пита» рядом с церковью – да-да, интересный выбор места. Вот вам и весь Леван. Все в городе знали, кто что умеет: кто кузнец, кто пекарь, кто делает подсвечники. Мой отец лучше всех мог подковать лошадь, Дженс Стивенсон был прекрасным механиком, Пол Аагард – плотником, и так далее. Кто-то отлично шил, готовил, мастерил украшения. Элена Росквист была акушеркой и несколько раз принимала роды, когда они начинались внезапно и уже не было времени ехать в больницу в Нефи. Люди зарабатывали своими умениями и без вывесок над дверью.

Иногда к нам перебирались и новые жители, решив, что отсюда не так уж и далеко ездить на работу в большие города. Не самое плохое место для тех, кто хочет обустроить семейное гнездо. В маленьких городках тебе всегда помогут с воспитанием детей. Все всех знают: не успеет ребенок похулиганить, как его родителям уже доложили. Весь Леван не больше квадратной мили, если не считать фермы за окраиной, но в детстве он казался мне целым миром.

Может, именно благодаря тесноте этого маленького мирка мне было проще справиться с первой потерей – ведь все вокруг обо мне заботились. А вот пережить вторую утрату, наоборот, оказалось сложнее, потому что это была общая боль. Жизнь, оборвавшаяся так рано, на самом пороге счастья, – огромное потрясение для мирного городка. Никто всерьез не верил, что я справлюсь с горем. Ботинок, потерявший свою пару, уже нельзя надеть. А как быть без обуви? Не бежать же по траве босиком?

Первой потерей, о которой я упомянула, стала моя мать. Мне не исполнилось еще и девяти, когда Джанель Дженсен, мать четверых детей, нежно любимая жена, пала жертвой рака груди. Я отчетливо помню, как страшно мне было, когда у мамы выпали все волосы. Ей пришлось носить розовую шапочку, чтобы прикрыть абсолютно лысую макушку. Мама смеялась, что купит себе светлый парик и наконец-то будет похожа на всю остальную семью. Но она этого так и не сделала. Не успела. Ей поставили диагноз вскоре после Рождества. Рак успел распространиться на легкие, опухоль оказалась неоперабельной. К четвертому июля мамы уже две недели как не было с нами. В городе началось празднование Дня независимости нашей страны, а я слушала радостный шум и ненавидела внезапно свалившуюся на меня собственную независимость. За окном затрещали фейерверки, и я заметила, как отец поджал губы и стиснул руки в кулаки.

Он взглянул на нас, угрюмых белокурых ребятишек, и попытался улыбнуться.

– Ну что, команда Джей? – Его голос дрогнул: мама обожала нас так называть. – Поедем в Нефи смотреть большой салют?

Моего отца зовут Джим. Мама считала, что их имена неспроста начинались с одной буквы: видимо, им суждено было быть вместе. Поэтому всем нам тоже дали имена на «джей». Не то чтобы это было очень оригинально. В Леване было полно семей с именами на одну букву: «кей», «би», «кью» и так далее. Любую букву назовите – обязательно кто-нибудь найдется. А некоторые давали детям тематические имена: например, Родео или Джуста Пастушка. Я не шучу.

Ну а у нас в семье все были на «джей»: Джим, Джанель, Джейкоб, Джаред, Джонни и Джози Джо Дженсен. Команда Джей. Плохо было только то, что, когда маме нужно было позвать кого-то из нас, ей приходилось перебрать всех, чтобы дойти до нужного имени. Я была совсем маленькой, однако почему-то до сих пор помню, как в последние недели жизни мама ни разу не назвала неправильное имя. Возможно, дело было в том, что отвлекавшие ее повседневные мелочи наконец растворились и она стала уделять больше внимания каждому слову, жесту, выражению лица.

В тот год мы так и не поехали смотреть салют. Я пошла с братьями на улицу, где соседи запускали бутылочные ракеты и вертушки, а отец всю ночь работал в сарае, пытаясь спрятаться от веселого гама, который казался насмешкой над его горем. Тяжелый труд стал его спасением от печали, а алкоголь помогал забыться, когда работать не было сил.

Мы держали кур, коров и лошадей, но доход от фермерства был небольшой, поэтому отец, чтобы обеспечить нас, работал на электростанции в Нефи. Фермой занимались в основном братья, а у меня там было совсем немного обязанностей. Поэтому после смерти матери я взяла на себя работу по дому и готовку. Джейкоб, Джаред и Джонни были старше меня на семь, шесть и пять лет соответственно. Мама всегда говорила, что я стала для них с отцом чудесным сюрпризом. Пока она была жива, я наслаждалась статусом младшенькой, которую все обожают. Но с уходом мамы все изменилось, и семье теперь не нужна была избалованная малышка.

Поначалу нам очень много помогали – мы просто не знали, что делать со всей этой помощью. Леван, по-моему, единственный в мире город, где никто не заказывает еду для поминок. Обычно прощание проходит в день накануне похорон, а потом еще одно – за час до панихиды. После похорон семья и друзья умершего возвращаются в церковь, где их уже ждет пышная трапеза, приготовленная женщинами Левана. Никто не говорит: «Я принесу пирог» или «С меня картошка». Еда просто появляется на столах: самые разные нарезки, салаты, гарниры, пирожные, печенье и пироги. Женщины нашего города умеют накрыть стол как никто другой. Помню, как после маминых похорон я шла мимо столов, уставленных блюдами, смотрела на всю эту красоту и понимала, что мне кусок в горло не полезет. Тогда я еще не знала, как можно утешаться едой.

Это изобилие продолжалось много дней. Каждый вечер на протяжении трех недель кто-нибудь приносил нам ужин. Нетти Йейтс, наша пожилая соседка, приходила почти каждый день, помогала разложить оставшуюся еду по контейнерам и заморозить. Съесть все мы просто не успевали, хотя в семье было трое растущих мальчишек. Но в конце концов эти постоянные поставки продуктов закончились: жители города переключились на другие трагедии.

Повар из моего отца был никудышный. После нескольких месяцев на хлопьях и бутербродах с арахисовой пастой я попросила тетю Луизу научить меня что-нибудь готовить. В ближайшую свободную субботу она пришла и показала мне все самое необходимое. Я заставила ее подробно объяснить, как кипятить воду («Держи под крышкой, пока не закипит, потом сними!»), жарить яичницу («Огонь должен быть слабый!») и котлеты для гамбургеров («Постоянно переворачивай, чтобы не осталось розовых участков!»). Я тщательно законспектировала все инструкции, каждый шаг. Еще я записала рецепт блинчиков («Перевернуть после появления «лунных кратеров»), спагетти (по словам Луизы, секрет был в том, чтобы добавить в соус немного тростникового сахара) и печенья с шоколадной крошкой (оно получится пышнее и мягче, если замешать тесто с жиром). Я совсем замучила свою бедную тетку, зато к концу дня у меня была целая стопка подробных инструкций, записанных моим корявым детским почерком. Я прикрепила эти листочки на холодильник.

Через месяц всем надоели блинчики и спагетти (от печенья с шоколадной крошкой мои братья никогда не откажутся), а Луиза сказала, что у нее взорвется мозг, если придется еще раз пройти через подобную экзекуцию, поэтому я стала обращаться к женщинам в церкви, прося разрешения прийти к ним и посмотреть, как они готовят ужин. Я делала так каждый раз, когда хотела узнать новый рецепт. Хозяйки всегда были добры ко мне и терпеливо объясняли каждый шаг, перечисляя ингредиенты, рассказывая, где их купить или как вырастить. Я даже зарисовывала банки и пачки с продуктами, чтобы не забыть, как они выглядят. Еще я сделала себе табличку с овощами, нарисовав вершки всех корнеплодов (моркови, редиса, картошки), чтобы знать, что нужно выкопать к ужину. В первые пару лет после смерти мамы у нас, правда, не было своего огорода, но Нетти Йейтс разрешала мне приходить за овощами к ней на участок. В конце концов она помогла мне посадить несколько грядок, которые с каждым годом расширялись. К началу старшей школы у меня был собственный большой огород, где я сажала, выращивала и собирала все, что нужно.

Я научилась стирать, отделяя светлые вещи от темных, заляпанные маслом рабочие штаны – от обычной повседневной одежды. Я прибиралась в доме, представляя себя Белоснежкой, которой нужно заботиться о неряшливых гномах. Еще я ездила на велосипеде забирать почту. В Леване не было почтовых ящиков, все письма доставляли в городское отделение. Там для каждой семьи стоял ящичек с замком. Отец оставлял для меня конверты, которые нужно отправить, а я наклеивала марки и отвозила письма на почту. К двенадцати годам я уже знала, как вести учет доходов и расходов, и отец оформил на меня счет в банке. С тех пор я могла сама оплачивать продукты и все, что нужно по хозяйству. Папа занимался фермой, а я – домом.

Только одну обязанность я очень не хотела брать на себя – заботу о курах. Ими всегда занималась мама: кормила, собирала яйца, чистила курятник. А я их до смерти боялась. Мама рассказывала, что, когда я была совсем маленькой, братьев попросили последить за мной, но они отвлеклись. Я забрела во двор, и одна особенно злобная рыжая несушка загнала меня в угол. Когда меня обнаружили, я стояла, застыв от ужаса. Я не плакала, но мама, подхватив меня на руки, заметила, что все мое тело будто онемело. Потом мне еще несколько недель снились кошмары.

К курам не так-то легко проникнуться теплыми чувствами. Это агрессивные, злые птицы, готовые в любую минуту кинуться в драку. Когда мне пришлось впервые самой собирать яйца, я чуть не начала задыхаться от ужаса. Но постепенно ежедневная победа над страхом заставила меня поверить в свои силы, и я начала гордиться тем, что ухаживаю за этими неприятными созданиями. Я дала каждой курице имя и разговаривала с ними, будто с непослушными детьми. Так, шаг за шагом осваивая новые умения, я обрела уверенность в себе и сумела достойно продолжить мамино дело.



2. Маэстро

МНЕ НРАВИЛОСЬ ИМЕТЬ цель в жизни, нравилось быть нужной. Я заметила, что забота об отце и братьях заставляет меня любить их еще сильнее, а любовь к ним помогает смириться с потерей. Я и раньше была серьезным ребенком, предпочитая уединение играм с ровесниками, а смерть матери лишь усилила эту черту. Чем более самостоятельной я становилась, тем сложнее мне было соответствовать своему возрасту. Я не залезала на колени к отцу, не требовала, чтобы меня обнимали и целовали, не закатывала истерик из-за недостатка внимания. Наверное, я вела себя как очень маленький взрослый. Одиночество меня не смущало. Наоборот, без груза чужого сочувствия становилось легче.

Временами, особенно в первый год после смерти мамы, тоска накрывала наш дом плотным одеялом, под которым трудно было дышать. Тяжесть нашего общего горя давила со всех сторон, поэтому я предпочитала грустить где-нибудь подальше от дома. Когда у меня выдавался перерыв, я садилась на свой синий велосипед и изо всех сил крутила педали. Примерно на расстоянии мили от дома, у Окраинного холма, находилось небольшое кладбище. Я садилась возле маминой могилы и молча плакала, пока не становилось легче дышать. Я брала с собой что-нибудь и читала, прислонившись к ее надгробию. Книги были моими друзьями. Я жадно поглощала все, что удавалось раздобыть, и искренне восхищалась любимыми персонажами. Аня из Зеленых мезонинов[2] стала моей лучшей подругой, Маленькая принцесса[3] и Хайди[4] – образцами для подражания, у которых я училась мужеству. Меня радовало, что у детей в этих книгах, несмотря на пережитые беды, все заканчивалось хорошо. Я начала понимать, что не бывает историй без трудностей, и мысль об этом утешала. Меня вдохновила жертва, которую принес главный герой в книге «Обезьянье лето» Уилсона Роулза. Прочитав его же роман «Где растет красный папоротник», я посадила на маминой могиле это растение в честь Дэна и Энн.

В один из таких дней, примерно через год после смерти мамы, я сидела на кладбище с книгой и вдруг увидела длинный белый кадиллак, который медленно двигался по проселочной дороге вдоль западной ограды кладбища. В Леване ни у кого не было белых кадиллаков, да и вообще никаких: ни белых, ни цветных. Я следила за приближением машины, забыв об открытой книге – «Лев, Колдунья и платяной шкаф»[5], – которую я читала уже в третий раз. Из-под колес поднимались клубы пыли. Кадиллак проехал мимо и, урча мотором, пополз на Окраинный холм, где располагались коттеджи Брокбэнков. Наверное, приехало новое семейство. Внезапно мне ужасно захотелось узнать, к какому дому направляется кадиллак. Я решила, что смогу незаметно проследить за ним. Если что, всегда успею спрятаться за зарослями полыни. Холм был крутой, поэтому, остановив велосипед на вершине, я поняла, что успела покрыться пóтом и пылью.

На Окраинном холме стояло три красивых коттеджа. Все они принадлежали богатому семейству Брокбэнков. Судя по всему, их сыновья, которые интересовались строительным и арендным бизнесом, вообразили, что холм будет отличным местом для отдыха, и возвели там внушительный архитектурный комплекс. Сами Брокбэнки со взрослыми детьми несколько раз приезжали пожить в одном из коттеджей, но уже несколько лет дома пустовали. Именно это семейство дало холму название «Окраинный», но в итоге он, похоже, оказался слишком… окраинным, потому что надолго туда никто не приезжал.

Гараж самого крупного из коттеджей был открыт. Внутри уже стоял белый кадиллак. Больше ничего интересного не было: ни коробок со скарбом, ни грузовика с мебелью, ни детских игрушек, разбросанных по дорожкам.

Я не осмелилась постучаться в дверь, а заглядывать в окна обитаемого дома означало для меня пойти против собственной осторожной натуры. Я повернулась было, чтобы уйти, как вдруг резкий шум заставил меня вздрогнуть, уронить велосипед и вскрикнуть от неожиданности. Потом до меня дошло, что в доме кто-то с большим воодушевлением играет на фортепиано. Музыка была мне незнакома, и никакого изящества в ней не было. Грохочущие, напряженные звуки напоминали музыкальное сопровождение какого-нибудь страшного фильма – например, такого, в котором маленькую девочку, забравшуюся на чужой участок, убивает сумасшедший хозяин дома. Всерьез перепугавшись, я подхватила велосипед, но обнаружила, что от удара с него свалилась цепь. Пришлось сесть на корточки, чтобы прицепить ее обратно на промасленные зубцы шестеренки. Со мной такое уже случалось, так что я знала, что делать.

Пока я возилась с цепью, музыка продолжала литься. Внезапно ее характер изменился. Она звучала все так же мощно, но теперь каждая нота была наполнена ликованием. Музыка переполнила мое сердце, и по щекам покатились слезы. Я в изумлении принялась утирать их, не думая о том, что размазываю грязь по лицу.

Музыка еще никогда не вызывала у меня слез. Да и плакала я не от грусти. Я чувствовала себя примерно так же, как в церкви, когда пела псалмы о Господе или Сыне Божьем. Только этой мелодии не нужно было слов, чтобы вызвать такие чувства. Я любила слова, но теперь с изумлением обнаружила, что музыка может говорить со мной на совсем ином языке. Я стояла и слушала, но, когда мелодия взмыла ввысь, явно приближаясь к финальным нотам, я подняла велосипед и поспешила прочь от коттеджа, крутя педали в такт музыке, звучавшей у меня в голове.

* * *

– Это доктор на пенсии и его жена, – сообщил мне отец, когда вечером за ужином я рассказала ему про белый кадиллак. – По фамилии Гримвальд или что-то в этом роде.

– Гримальди, – поправил Джейкоб, запихнув в рот ложку картофельного пюре. – Рейчел с мамой помогали прибирать коттедж к их приезду.

Рейчел была девушкой Джейкоба. Ее мама возглавляла женскую организацию в церкви, так что у нее всегда была куча хлопот. От нее можно было узнать самые свежие городские новости, хотя она никогда не злоупотребляла своим положением.

– Рейчел сказала, что жена дока уговаривала их взять деньги за уборку, – продолжил Джейкоб. – Они отказались – она продолжала настаивать. Но мама Рейчел только говорила, что они рады бескорыстно помочь. В итоге жена дока уступила, но предложила Рейчел приходить к ней убираться раз в неделю за небольшую плату. – Довольно рыгнув, братец откинулся на спинку стула.

– А с чего они вдруг переехали в Леван? – спросила я. – У них тут родственники?

К югу от нас в трех часах пути находился городок Сент-Джордж. Именно туда обычно ехали обеспеченные пенсионеры за летним солнышком и мягкой зимой.

– Рейчел говорит, старик пишет книгу, так что ему нужна тишина и покой, – будничным тоном объяснил Джейкоб. – Вроде как они старые друзья Брокбэнков, а Леван по описанию им как раз подходил.

Я подумала о грохочущей, страстной музыке, которую слышала в тот день. Тишина и покой, ничего не скажешь. Я решила, что упрошу Рейчел взять меня с собой, когда она пойдет убираться. Так мне и выпал шанс познакомиться с Соней Гримальди.

* * *

Рейчел, хорошенькая, миниатюрная и рыжеволосая, отличалась добродушием и трудолюбием и никогда не сидела без дела. Она сыпала словами вроде «чудесная штучка» и «прелесть»; сколько бы ни ела, все равно не набирала ни грамма лишнего веса, работала так же быстро, как болтала, и как будто совершенно не знала усталости. Я ее любила, хотя после дня в ее обществе мне неизменно хотелось забиться в укромный уголок и с головой погрузиться в книгу. Рейчел отлично дополняла моего старшего брата, который всегда медленно говорил и имел самый невозмутимый вид, поэтому мне было приятно, что однажды она, возможно, присоединится к семейству Дженсен и станет моей сестрой.

В следующую субботу Рейчел с радостью согласилась взять меня с собой к Гримальди, и я, в надежде, что неведомый пианист снова сядет за инструмент, с нетерпением ждала возможности еще раз послушать музыку. Когда мы вошли в дом, его обитателей нигде не было, но Рейчел это не остановило. Она сразу же принялась за работу. Я хотела помочь, но от меня только отмахнулись. «Нечего отбирать у меня хлеб», – в шутку сказала Рейчел. Тогда я на цыпочках прошла через кухню и прокралась в комнату, где, по моим расчетам, должно было стоять фортепиано. Оказалось, что это рояль – огромный, черный, блестящий, с высоко поднятой крышкой и длинной гладкой скамьей такого же цвета. Мне ужасно захотелось сесть за инструмент и пробежаться пальцами по клавиатуре, что я, собственно, и сделала. Опустившись на скамью, я осторожно коснулась блестящих белых клавиш и начала тихонько нажимать их по очереди, наслаждаясь чистыми звуками.

– Ты умеешь играть? – раздался голос у меня за спиной.

Мое сердце провалилось в пятки, и я замерла, так и не убрав руки с клавиатуры.

– Ты с таким благоговением касаешься клавиш. Я подумала, ты пианистка, – продолжил голос.

Сердце вернулось на место, громким стуком напоминая, что я все еще жива. Пришлось встать. Я обернулась с виноватым видом. У меня за спиной стояла похожая на птичку женщина чуть выше меня ростом. Ее седые волосы были убраны в высокую прическу, как у Джейн Сеймур в фильме «Где-то во времени». Длинный нос украшали черные очки в роговой оправе, а пурпурный комбинезон сочетался с такого же цвета камнями – гранатами, как я узнала позже, – в ушах, на руках и на шее.

– Меня зовут Джози, – выдавила я. – Джози Дженсен. Я пришла с Рейчел. Играть я не умею… но очень хотела бы.

Женщина с царственным видом проплыла мимо меня и опустилась на черную скамью, которую я только что освободила.

– Кто твой любимый композитор?

Очки сползли ближе к кончику носа, когда она наклонила голову, глядя на меня поверх оправы.

– Я не знаю ни одного, – стыдливо призналась я. – В основном я слышу музыку либо в церкви, либо по радио. Но я очень люблю гимны, которые играют на органе. – Недавние мысли о прическе Джейн Сеймур подали мне идею. – А еще помню музыку из одного фильма. Моя мама его обожала и каждый раз плакала в конце. Он называется «Где-то во времени». Знаете его? – Она не ответила, и я торопливо добавила: – Там все время играла такая песня…

– Ах да, – выдохнула женщина. – Это одно из произведений Рахманинова. Кажется, вот это?

Она начала играть романтическую мелодию – ту самую, которую я помнила. Я опустилась на ближайший стул, с замиранием сердца слушая эти волнующие ноты. Чувства переполняли мою душу, на глазах снова выступили слезы.

Доиграв, женщина повернулась ко мне и, должно быть, поняла по выражению моего лица, насколько меня тронула эта музыка.

– Сколько тебе лет, малышка? – тихо спросила она.

– Первого сентября, во вторник, мне будет десять, – смущенно ответила я.

Зная, что выгляжу старше своего возраста, я стеснялась его называть.

– Что ты чувствуешь, слушая музыку?

– Чувствую, что живу, – не думая, выпалила я и тут же покраснела.

Как ни странно, собеседницу мой ответ устроил.

– Хочешь научиться играть?

– Очень хочу! – восторженно воскликнула я. – Только надо спросить у папы… но он точно разрешит.

В это мгновение новая мысль остудила мой пыл.

– А сколько это стоит? – забеспокоилась я.

– За уроки я не прошу ничего, кроме твоего присутствия и обещания очень усердно заниматься. – Она строго пригрозила мне пальцем. – Если ребенок не хочет трудиться, мои занятия для него заканчиваются очень быстро.

– Я буду заниматься усерднее всех на свете! – искренне пообещала я.

– Школа уже началась?

– Да, мэм, на прошлой неделе.

– Тогда приходи в понедельник после школы, Джози.

Ее худые пальцы мягко пожали мне руку, скрепляя договор. Это был лучший подарок на день рождения.

Соня Гримальди тридцать лет преподавала музыку. Своего мужа Лео, которого также называли «док», она встретила в довольно зрелом возрасте, и общих детей они так и не завели, хотя у дока был сын от первого брака. В Леван их привела цепочка случайностей и странных совпадений. Док дружил со старшим Брокбэнком со школьной скамьи и после окончания медицинского университета стал личным врачом всего семейства. И Соне, и ее мужу уже перевалило за семьдесят, но оба были полны сил и надежд. Док всегда мечтал написать книгу, но раньше практическая медицина совсем не оставляла на это времени. Соня, в свою очередь, хотела воспользоваться возможностью наконец написать музыку. Коттедж на Окраинном холме показался им идеальным убежищем для писателей.

Несколько недель я прочесывала объявления в «Скряге»[6], пока не нашла человека, продающего пианино. Инструмент оказался старым и некрасивым, но у него был глубокий густой звук. Я взяла деньги, которые мне удалось накопить, продавая куриные яйца на фермерском рынке по выходным, и заплатила всю сумму. Отец немного поворчал, когда за вызов настройщика в Леван пришлось выложить целых семьдесят пять долларов, но деньги все же дал, предупредив, что теперь я обязана как следует заниматься.

С занятиями у меня проблем не было: я не могла оторваться от клавиш. Соня оказалась незаурядным учителем, а я – талантливой ученицей. Вместо уроков раз в неделю, как у большинства юных музыкантов, у меня были занятия каждый вечер. С базой я справилась очень быстро, на лету схватывая музыкальные термины и теорию. Уже через месяц я начала учить пьесы и песни для учеников среднего уровня. На время я даже отложила книги, забыв обо всем, кроме музыки. Каждую свободную минуту я посвящала занятиям. К счастью, отец и братья не так много времени проводили в доме, поэтому моя новая страсть редко кому-то мешала. Соня сказала, что я очень одаренная, хоть и не вундеркинд. Я любила музыку, играла вдумчиво и быстро усваивала то, чему меня учили.

Вскоре я узнала, что музыка, напугавшая меня в тот самый первый раз, когда я проследила за белым кадиллаком, – это произведение Вагнера. Моя учительница произносила это имя на немецкий лад. Мне этот композитор не очень нравился, но Соня говорила, что от его музыки у нее закипает кровь. Этот грохот помогал ей выпустить «внутреннего зверя». Она сказала об этом с улыбкой, и я улыбнулась в ответ. Я не видела в ней ничего зверского, но Соня заверила меня, что у каждого из нас глубоко внутри спрятан зверь.

Если Вагнер давал выход зверю, то Бетховен был голосом красоты. Девятая симфония стала для меня источником жизненной силы. Каждый день в конце занятия я просила Соню сыграть ее – и каждый раз уходила, полная надежды. Зверь был побежден.

* * *

Несправедливо, что десятилетней девочке без матери пришлось самой справляться с ранним взрослением, но так уж вышло. Вскоре после знакомства с Соней Гримальди у меня впервые начались месячные. Обнаружив кровь на нижнем белье, я решила, что смертельно больна, и в ужасе рассказала об этом своей учительнице. Она играла «Лунную сонату» Бетховена. Меланхоличная красота этой музыки вызвала у меня острый приступ жалости к себе.

– Мне кажется, я умираю, миссис Гримальди, – заплакала я.

И тогда эта сухонькая женщина, обняв меня, попросила объяснить, что случилось. Когда она наконец поняла, о чем речь, то вздохнула и отстранилась. У нее на глазах блестели слезы.

– Джози! Это не смерть, это новое рождение! – воскликнула Соня.

Я нахмурилась и непонимающе уставилась на нее.

– На самом деле я даже не удивлена. Ты во всем опережаешь свой возраст. Вот и этот новый жизненный этап у тебя начался раньше, чем у других девочек. Джози, женственность – удивительный дар! Сам Господь наградил нас ею. Это особая сила, и тебя она посетила первой из всех твоих сверстниц. Господь отметил тебя. Это нужно отпраздновать! – Она хлопнула в ладоши и поднялась, шурша подолом длинного красного кимоно.

И мы отпраздновали. Зажгли свечи, выпили игристого сидра из хрустальных кубков. Соня с чувством прочитала мне про царицу Эсфирь[7], чьи красота, благородство и смелость спасли целый народ. Эта женщина держала в своих руках судьбы целых стран. Еще Соня прочитала мне отрывок из Нового Завета о Деве Марии, которая была немногим старше меня, когда стала матерью Спасителя.

Через несколько дней Соня отвезла меня в город, купила мне новые трусики, бюстгальтеры красивых пастельных тонов и майки, которые я могла бы носить, пока в бюстгальтерах нет нужды. Мы обе сделали маникюр и накупили многолетний запас необходимых каждой женщине предметов гигиены. В тот день мне показалось, что мама снова рядом, и я решила, что это она помогла мне встретиться с Соней Гримальди. В конце концов, я ведь сидела на ее могиле, когда впервые увидела белый кадиллак, верно? Я уже не сомневалась, что Господь любит меня, и больше не проклинала свое раннее взросление.

* * *

Однажды ранней весной я пришла на урок и обнаружила, что Соня дремлет на диване, уронив книгу на грудь.

– Соня? – прошептала я.

Мне не хотелось будить ее, но в то же время страшно было уйти, не узнав, все ли в порядке. Ее вид меня испугал: такая маленькая, усталая и бледная, она напомнила мне маму перед смертью.



– Соня? – позвала я снова дрожащим голосом, коснувшись ее руки.

Сонно моргая, она открыла свои карие глаза, которые казались огромными под толстыми выпуклыми линзами роговых очков.

– Ой, Джози! Уже пора? Я прилегла почитать, но в последнее время глаза так быстро устают! Боюсь, придется мне отказаться от книг, – печально закончила она.

Сколько я ее знала, Соня Гримальди никогда раньше не поддавалась грусти. Я посмотрела на книгу у нее в руках.

– «Грозовой перевал», – произнесла я. – А давайте я почитаю вслух, чтобы вам не напрягать глаза? Я хорошо читаю.

Я сказала это с таким серьезным видом, что Соня заулыбалась и протянула мне роман.

– Ну ладно, почитай немного, а потом начнем урок.

«Грозовой перевал» мне ужасно не понравился. Каждый день я приходила на уроки музыки и полчаса читала для Сони, прежде чем сесть за инструмент. Через неделю таких чтений я в гневе отбросила эту гадкую книжку. Несмотря на юный возраст, я была чувствительной и вдумчивой натурой, а Соня объясняла мне незнакомые слова и выражения, так что я поняла большую часть прочитанного.

– Какие ужасные люди! Ненавижу их! Не могу больше это читать!

Я сама не ожидала, что так глупо разрыдаюсь. Всхлипывая, я попыталась справиться с собой.

– Да, верно, – тихо согласилась Соня. – В этой книге многовато уродливого для такой нежной души. Может, однажды ты взглянешь на все это иными глазами… а может, и нет. Хватит с нас Хитклиффа на сегодня. Ну-ка, живо за инструмент! – бодро велела она, и я смиренно последовала за ней, утирая слезы и радуясь, что больше мне не придется бродить по вересковым пустошам с привидениями.

На следующий день меня ждала новая книга. Я заметила фамилию автора – Бронте – и едва не поморщилась. Но Джейн Эйр оказалась совсем не похожа на Кэтрин Эрншо-Линтон[8]. Этот роман мне безумно понравился, и я попросила Соню позволить мне взять книгу домой. Она великодушно разрешила, но заставила меня дать обещание выписать все незнакомые слова и посмотреть их значение. Узнав, что у меня нет своего словаря, она дала мне словарь Вебстера 1828 года. По ее словам, это была вторая по важности книга на английском языке после Библии.

Я сдержала обещание и, читая до позднего вечера, записывала слова, значения которых не знала, прямо на стене, возле которой стояла кровать. На следующий день я открывала тяжелый словарь и смотрела значение всех выписанных слов. С каждой новой книгой моя Стена слов разрасталась, как и желание расширить свой словарный запас. Спустя много месяцев отец забрался на чердак, где была моя комната. Он редко поднимался туда – только если искал что-то. Я же в это время возилась с новым рецептом на кухне. Услышав, как отец громко зовет меня по имени, я уронила миску, в которой смешивала ингредиенты.

Я помчалась наверх, боясь, что с ним что-нибудь случилось, но обнаружила, что он стоит возле Стены слов и прожигает ее гневным взглядом.

– Джози Джо Дженсен! Это еще что такое? – Отец указал на стену рядом с кроватью, где теперь красовались ряды слов.

– Это моя Стена слов, пап, – робко объяснила я. Он грозно посмотрел на меня и скрестил руки на груди, и я решила, что лучше рассказать поподробнее.

– Понимаешь, когда я читаю по вечерам, мне не хочется прерываться, чтобы посмотреть незнакомые слова… поэтому я записываю их на стене, а утром ищу в словаре. Это очень познавательно! – заявила я, улыбнувшись и глядя на него с надеждой.

Отец покачал головой, но я заметила, что по его губам тоже скользнула улыбка. Он подошел поближе к стене и прочитал несколько слов.

– «Воспрещать»? – с сомнением произнес он. – Что-то я такого не слышал.

– Это то же самое, что «запрещать». Ты же не станешь воспрещать мне расширять словарный запас? – ухмыльнулась я, осмелев.

Отец расхохотался.

– Да уж, тебе воспретишь. – Он покачал головой и с нежностью посмотрел на меня. Его гнев словно улетучился. – Ладно, Джози Джо. Пиши свои слова. Но только тут, договорились? Не хочу, чтобы ты еще и кухню разукрасила, когда место закончится.

– Наверное, нужно писать помельче, – задумалась я, обеспокоенная конечностью отведенного мне пространства.

Отец, который уже спускался по узкой лесенке, снова рассмеялся.

3. Увертюра

СОНЯ, НАСКОЛЬКО МОГЛА, облегчила для меня тяготы взросления, но перемены в моем теле все равно привлекали внимание окружающих. К седьмому классу я окончательно созрела. Моя стройность никуда не делась, но я выделялась среди сверстниц высоким ростом, наличием груди и округлостью фигуры. Мои одноклассники в это время еще оставались детьми. Тара считала, что мне ужасно повезло, доставала меня крайне интимными вопросами и один раз даже попросила разрешения примерить мой бюстгальтер, чтобы «понять, каково это – быть женщиной».

Поскольку я была единственной девочкой в семье, мой гардероб не отличался большим разнообразием. Я донашивала за братьями футболки и потертые джинсы – а другого ничего и не было. Отцу просто в голову не приходило купить мне что-то новое, а меня это не слишком волновало, поэтому я не просила. Из того белья, которое купила мне Соня, я выросла за первый год и, если бы тетя Луиза не взяла на себя обязанность время от времени обеспечивать меня необходимыми вещами, не знаю, что бы я делала. Мальчишеская одежда кое-как маскировала особенности моей фигуры, но я все равно сутулилась, стараясь казаться меньше ростом и скрыть грудь. Меня одолевали застенчивость и неловкость.

В какой-то момент я начала слишком близко наклоняться к нотам, что мешало мне держать осанку за инструментом. Соня заметила это и отправила меня к окулисту. Разумеется, мне выписали очки для чтения и игры на фортепиано, но носить их приходилось постоянно, поскольку книги были со мной всегда. Я говорила мудреными словами и могла ни с того ни с сего выпалить какую-нибудь глубокую мысль. Полагаю, сверстники считали меня очень странной.

С седьмого класса начиналась средняя школа, и я была рада оставить позади начальную, надеясь затеряться среди взрослых ребят. Но оказалось, что меня ждала новая пытка. К средней школе относились классы с седьмого по девятый, к старшей – с десятого по двенадцатый, и все мы добирались на учебу в Нефи на одном автобусе. Я ненавидела эти поездки. Мой брат Джонни заканчивал школу, когда я перешла в седьмой класс. Отец почти каждый день разрешал ему брать Старину Брауна (наш древний фермерский пикап), потому что брат играл в нескольких школьных командах и после уроков часто оставался на тренировки. Иногда Джонни мог меня подвезти, но чаще всего он предпочитал взять с собой друзей, так что места для сестренки у него не оставалось. Автобус же ехал медленно, толпа школьников шумела, все толкались, иногда дрались, но больше всего я ненавидела искать свободное место.

Остановка возле моего дома была одной из последних по пути в школу, и каждое утро я с ужасом ждала момента, когда придется идти между сидений в поисках свободного. Мальчики из числа старших школьников обращали на меня излишне много внимания, младшие хихикали, а большинство девочек отчего-то смотрело враждебно. Тара, моя верная кузина, обычно старалась занять мне место, но провести всю поездку с ней для меня было чуть ли не хуже, чем самой искать свободное сиденье. В свои тринадцать она была ростом с девятилетнего ребенка, и в сравнении с ней я чувствовала себя еще более неловко. Тара к тому же громко разговаривала. В то время как я предпочла бы слиться с фоном, она неизменно привлекала к себе внимание.

Среди местных школьников был одиннадцатиклассник по имени Джоби Дженкинс, который тусовался в той же компании, что и мой брат Джонни. Он вечно паясничал и считал себя самым остроумным на всем свете. Я его не любила. Шутки у него были злые, всегда направленные против тех, кто послабее. Джоби вечно доставал младших школьников в автобусе. Мой отец насмешливо называл его умником, а по мне – так он был самым обычным задирой. И еще Джоби постоянно пялился на мою грудь, так что я просто терпеть его не могла. Мой брат, похоже, ничего не замечал, считал его прикольным парнем и не возражал против его общества. Спортом Джоби не занимался, поэтому он всегда ездил на автобусе, рассевшись на заднем сиденье и изрядно досаждая многим ребятам.

Однажды утром в начале осени я вошла в автобус, готовясь к ежедневной пытке. Тара воодушевленно помахала мне, указывая на наклейки с именами на каждом сиденье. Мистер Уокер, водитель автобуса, решил сам распределить места. Я с огромным облегчением принялась искать свое имя, мысленно благодаря судьбу за то, что мне больше не придется мучиться неизвестностью каждое утро. Шагая по проходу, я начала понимать, что младших школьников – как правило, более худеньких – намеренно разместили рядом со старшими, чтобы легче было сесть на сиденье по трое. Я почти дошла до конца автобуса, когда раздался знакомый голос, заставивший меня залиться краской.

– Джози Дженсен, иди к папочке! – нараспев произнес Джоби Дженкинс. Все вокруг расхохотались. – Эй, сыграем в ковбоев и индейцев? Не бойся, Джоз, я не дам Сэмми сделать тебя своей скво.

Я нашла свое место. Мое имя висело на спинке сиденья прямо через проход от Джоби. Тот развалился в кресле, выставив ноги в сторону. Его торчащие коленки и «рибоки» с развязанными шнурками мешали мне пройти на свое место. Он похлопал по пластиковому сиденью. Рядом с Джоби сидел Сэмюэль Йейтс.

Сэмюэль был внуком Дона и Нетти Йейтс, которые жили на нашей улице. Их сын Майкл, мормонский миссионер, двадцать с лишним лет назад служил в резервации индейцев навахо, а потом еще раз вернулся в Аризону по работе. В итоге он женился на девушке из навахо, и у них родился Сэмюэль. Через несколько лет после этого Майкл Йейтс погиб, упав с лошади. Подробностей я не помнила – все произошло, когда я была совсем маленькой, но в таких городках, как наш, жители рано или поздно узнают обо всем.

Про Сэмюэля я впервые услышала, когда несколько женщин, включая Нетти Йейтс, собрались у нас на кухне, чтобы заняться соленьями. После того как умерла моя мама, соседки каждый год приносили нам овощи со своих огородов и целый день закатывали их в банки, так что под конец все полки были уставлены плодами их трудов. В тот августовский день на кухне было жарко. Пахло тушеными помидорами. Соседки болтали, а я с нетерпением ждала окончания действа. Благодарность не позволяла мне уйти и заняться своими делами. От скуки я прислушалась к разговору. Нетти Йейтс как раз делилась своими опасениями:

– Мать с ним уже не справляется. Видите ли, она второй раз вышла замуж. Похоже, Сэмюэль не ладит с отчимом и его детьми. По-моему, там явно замешана выпивка. Этот новый муж, кажется, многовато пьет. В этом году Сэмюэль постоянно ввязывался в драки, и его выгнали из школы в резервации. Он переезжает к нам, но в нем так много злобы… Меня это беспокоит. – Нетти вздохнула и продолжила: – Надеюсь, его здесь не станут обижать. Майкл был бы рад. После его смерти мы готовы были забрать мальчика, но мать и слышать об этом не желала. Мы звали ее переехать к нам вместе с Сэмюэлем, но она решила вернуться в резервацию к своей матери. Я ее не осуждаю. Она выбрала место, где ей все знакомо. Так проще, особенно когда потеряла любимого и ищешь утешения. Но мы за все эти годы внука толком не видели. Дон надеется, что Сэмюэль будет помогать ему с овцами. Эти навахо знают толк в овцах. Сэмюэль с шести лет пас овец вместе с бабушкой. В любом случае, теперь он будет ходить в школу здесь. Ему остался год. Надеюсь, сможет получить аттестат. Ну, а там уже сам решит, что делать дальше. – Нетти закончила свой рассказ с тяжелым вздохом, продолжая ритмично нарезать помидоры в миску.

Сэмюэль поднял на меня взгляд, когда я попыталась пролезть мимо Джоби. Его темные глаза смотрели сурово, на губах не было и тени улыбки. Недовольно нахмуренные брови выделялись на фоне тепло-коричневой кожи. Черные волосы лоснились и доставали до плеч. Я ни разу не разговаривала с Сэмюэлем Йейтсом и не слышала, чтобы он разговаривал с кем-то еще. Его лицо излучало враждебность, уголки широкого рта были опущены. Сэмюэль отвел взгляд, а я попыталась сесть на место, не задев Джоби, но тот в последнюю секунду дернул меня, и я плюхнулась прямо к нему на колени.

– Джози! – воскликнул он в притворном изумлении. – Я же пошутил, когда сказал: «Иди к папочке»!

Все снова захохотали, а Джоби сделал вид, что пытается оттолкнуть меня, в то же время не давая мне высвободиться.

Он щекотал и тискал меня, и я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Кто-то из сидящих впереди, видимо, заметил выражение моего лица и крикнул:

– Ой-ой-ой, Джоби! Она же сейчас заревет!

– Упс! – Мой мучитель взглянул на меня. – Не плачь, Джози, я же просто шучу! Ну-ну, я поцелую, и все пройдет.

Джоби нелепо вытянул губы трубочкой и чмокнул меня в щеку.

– Прекрати, Джоби! – зашипела я, толкаясь локтями и стараясь вырваться из его объятий.

Внезапно он спихнул меня на Сэмюэля. Я стукнулась головой об окно, а лямки рюкзака сползли, стянув руки у меня за спиной. Я уткнулась лицом прямо в колени Сэмюэля и вскрикнула, когда тот резко поднял меня. Школьники вокруг взвыли от смеха.

Вдруг Сэмюэль вскинул правую руку и столкнул Джоби с сиденья. Тот с грохотом упал на пол в проходе и крякнул от неожиданности. Я не успела даже понять, что происходит, а Сэмюэль уже пересадил меня на место у окна, а сам поднялся, нависая над перепуганным Джоби. Всеобщий хохот сменился нервным шепотом, а потом и вовсе тишиной. Сидевшие вокруг ребята уставились на происходящее, разинув рты и широко раскрыв глаза. Мои щеки горели от унижения. У меня кружилась голова, я едва дышала. Сэмюэль посмотрел сверху вниз на моего обидчика, положив руки на спинки сидений по обе стороны от прохода. Джоби уставился на него, беззвучно шевеля губами, как будто никак не мог придумать, что именно сказать.

– Не плачь, Джоби! Я же просто шучу.

У Сэмюэля был мягкий, глубокий голос. Он произнес это с каменным лицом. Те школьники, которые недавно смеялись надо мной, теперь снова захохотали.

Автобус как раз подъехал к последней остановке, когда водитель заметил переполох в конце салона. За два месяца, что Сэмюэль провел в нашей школе, он ни разу не обратил ни на кого внимания и почти ни с кем не разговаривал, а из-за его высокого роста и угрожающего вида другие школьники предпочитали не лезть к нему. Теперь все, включая Джоби, ошеломленно уставились на него.

– В моем автобусе драться запрещено! – закричал мистер Уокер.

Нажав на тормоз, он тут же отстегнул ремень и побежал по проходу к тому месту, где стоял Сэмюэль. Тот, никак не реагируя на приближение водителя, медленно наклонился, протянул руку Джоби и помог ему встать. Потом он неторопливо повернулся, взглянул на бедного мистера Уокера с высоты своего роста и сорвал наклейку с именем Джоби с сиденья, которое теперь занимала я. Все взгляды тут же обратились на меня, и я вздрогнула, втянув голову в плечи.

– Джоби нужно новое место, – спокойно произнес Сэмюэль.

Он наклеил липкую полоску на лоб моего обидчика, не сводя взгляда с водителя. Мистер Уокер пребывал в растерянности, и даже Джоби в кои-то веки не знал, что сказать.

– А это не подходит? – спросил водитель, указывая на занятое мной место.

Я заметила, что мистер Уокер тоже заговорил тише, словно подстраиваясь под тон Сэмюэля.

– Нет, это – нет, – медленно проговорил тот. Он на мгновение задержал взгляд на лице водителя, а потом сел рядом со мной и уставился в окно. И ни слова больше.

Мистер Уокер молча переклеил мое имя туда, где я теперь сидела, и велел Джоби занять мое прежнее место. Понимая, что расстановка сил поменялась, тот сорвал наклейку со лба, налепил ее на чьи-то волосы и громко заржал. Потом отвесил кому-то еще подзатыльник, явно пытаясь сделать вид, что произошедшее его не задело. Если бы я не видела все своими глазами, ни за что бы не поверила, что кто-то осмелился столкнуть Джоби на пол и не получил за это пару ласковых и кулаком в нос. Но он сказал только:

– Вот черт, кажется, Сэмми меня недолюбливает!

Окружавшие его школьники нервно захихикали, а Джоби покосился на Сэмюэля. Но тот его словно не замечал, глядя в окно поверх моей головы.

* * *

Зима пришла рано, и в конце октября леванцы уже обували детишек в дутые сапоги, надевали на них шапки и пуховики, в которых каждое движение становилось неуклюжим. Первого сентября мне исполнилось тринадцать, и тетя Луиза купила мне новое зимнее пальто яркого фиолетово-голубого цвета. Ничего красивее у меня в жизни не было. Когда тетя принесла подарок, отец сказал, что нам от нее благотворительности не нужно. Луиза, будучи сестрой моей матери, распекла папу так, что мало не показалось. Напомнила ему, что я уже несколько лет хожу без нового пальто, а в прошлом году всю зиму носила старую джинсовую куртку Джонни, надевая под нее несколько фланелевых рубашек. Возмущенная Луиза заявила, что она больше этого не потерпит. Ее обвинения совсем выбили отца из колеи, и он посмотрел на меня так, будто впервые видит. Я погладила его по руке и попыталась утешить:

– Мне нравилась куртка Джонни, пап, иначе я бы ее не носила.

Уже позже я снова заметила, что отец смотрит на меня с какой-то затаенной тоской. Однажды я даже спросила, почему он грустит. Папа улыбнулся и покачал головой.

– Я не грущу, Джози Джо. Просто задумался о том, как быстро ты выросла. Мало тебе досталось детства. Совсем мало.

Он погладил меня по плечу и тут же ушел на задний двор, к загону с лошадьми и пастбищу.

В тот самый понедельник на земле лежал свежий слой воскресного снега – так мы называли снег, выпавший в воскресенье и еще не исхоженный с утра. По этому прекрасному белому одеялу я в старых теннисных кроссовках побрела к остановке. Сэмюэль Йейтс уже стоял там, поэтому в автобус забрался раньше меня. Он прошагал прямо к нашему сиденью и устроился у окна. Сэмюэль ходил без шапки. Он носил стеганую куртку, отороченную овчинкой, и мокасины. Я задумалась, не мерзнут ли у него ноги. Впрочем, мокасины по крайней мере выглядели сухими, чего нельзя было сказать о моих кроссовках, так что я быстро отбросила эту мысль.

Сэмюэль словно не замечал меня – да и всех остальных – с того самого дня, как столкнул Джо-би в проход. Третьего пассажира к нам так и не посадили. Наверное, мистер Уокер побаивался, что это может плохо закончиться, и решил, что лучшее – враг хорошего. Так что я всю неделю ездила в школу и обратно, сидя рядом с Сэмюэлем в полном молчании. Меня это вполне устраивало: c книгой я никогда не скучала. Недавно я взялась за романы Джейн Остин и как раз читала «Доводы рассудка».

Я была погружена в страдания бедняжки Энн, когда Сэмюэль вдруг заговорил:

– Ты много читаешь.

Эти слова, произнесенные негромко и отрывисто, прозвучали почти как обвинение.

– Да, – ответила я, не зная, что еще добавить.

– Почему?

– Нравится. А ты разве не читаешь?

– Я умею читать! – В его мягком голосе зазвенели гневные нотки, глаза сверкнули. – По-твоему, если я из навахо, это значит, что я тупой?

Краснея и заикаясь, смущенная тем, что меня совсем не так поняли, я возразила:

– Я не это имела в виду! И вовсе я так не думаю! Я хотела спросить, нравится ли тебе читать.

Он не ответил, уставившись в окно, и мне ничего не оставалось, кроме как вернуться к книге. Но слова путались у меня в голове, и я тупо уставилась в открытую страницу. Меня мучила мысль о том, что я обидела человека, который совсем недавно выручил меня. Я решила попытаться еще раз.

– Прости меня, Сэмюэль, – неловко проговорила я. – Я не хотела ранить твои чувства.

Он фыркнул и посмотрел на меня, приподняв бровь.

– Ранить мои чувства? Я тебе не маленькая девочка.

Его голос прозвучал слегка насмешливо. Сэмюэль взял книгу из моих рук и прочитал первый попавшийся ему на глаза абзац.

– «Я не могу долее слушать вас в молчании. Я должен вам отвечать доступными мне средствами. Вы надрываете мне душу. Я раздираем между отчаянием и надеждою. Не говорите же, что я опоздал, что драгоценнейшие чувства ваши навсегда для меня утрачены»[9].

Сэмюэль явно хотел продемонстрировать мне, что умеет читать не хуже других, но резко смолк, смущенный романтическим посланием капитана Уэнтуорта к Энн. Мы оба замерли, уставившись в книгу. Потом я, не выдержав, засмеялась. Сэмюэль нахмурился. Но через минуту он выдохнул, и уголки его губ дрогнули.

– Сколько тебе лет? – спросил он, слегка приподняв брови.

– Тринадцать, – сказала я, готовясь оправдываться. Я выглядела и ощущала себя старше, и это меня раздражало.

Глаза Сэмюэля широко раскрылись от удивления.

– Тринадцать? – Он не столько переспрашивал, сколько выражал глубокое сомнение. – Это ты, получается, в седьмом классе? – так же недоверчиво произнес Сэмюэль.

Я поправила очки на переносице и вздохнула.

– Так и есть.

Я забрала у него роман и приготовилась продолжить путь в молчании.

– А эта книга для тебя не слишком… взрослая? – не отставал Сэмюэль.

Он снова вырвал у меня «Доводы рассудка» и прочитал еще немного, на этот раз про себя.

– Я тут половину слов не понимаю. Как будто другой язык!

– Поэтому я читаю со словарем… только я его в школу не беру: слишком тяжелый. – Смутившись, я посмотрела в книгу. – В каком-то смысле язык действительно другой. Моя учительница, миссис Гримальди, считает, что наша речь постепенно приходит в упадок.

Сэмюэль изумленно уставился на меня.

– Но различия, конечно, не такие большие, как между навахо и английским, – продолжила я, пытаясь втянуть его в дальнейшую беседу.

Я с трудом верила, что он вообще говорит со мной, особенно теперь, когда узнал, что я жалкая семиклассница.

– Да, навахо совсем другой. – Невидимая дверца захлопнулась. Сэмюэль отвернулся к окну и больше ничего не сказал.

* * *

Только через несколько дней Сэмюэль снова заговорил со мной. В прошлый раз наша беседа довольно резко оборвалась, и я не решалась первой обратиться к нему.

– Я ненавижу читать.

Он сказал это, будто напрашиваясь на ссору, и бросил на меня гневный взгляд. Я, как обычно, сидела с книгой на коленях. Не зная, какого ответа от меня ждут, я повернулась к нему.

– Понятно, и?..

Он достал из рюкзака книгу и бросил ее мне на колени поверх «Гордости и предубеждения». Это был «Грозовой перевал». Я с трудом сдержала сочувственный стон. С тех пор как Соня позволила мне отложить этот роман, я так и не попыталась его дочитать. Мне было жаль тратить на него время. Мои дни были заняты учебой, уроками музыки, самостоятельными занятиями за фортепиано и работой по дому, в котором кроме меня жили двое мужчин – Джаред и Джейкоб к тому моменту практически съехали. Почитать мне удавалось только в автобусе, да еще перед сном, когда я добросовестно искала в словаре определения незнакомых слов. Я все равно успевала прочитать пару книг в неделю, но все-таки уже не глотала их пачками, как летом. «Грозовой перевал» точно не входил в список произведений, которые я планировала прочитать, – да, у меня был такой список.

– Я читала отрывки из этой книги, – осторожно призналась я, не понимая, зачем Сэмюэль бросил ее мне.

– Так и знал, что ты это скажешь, – усмехнулся он. – Похожа на ту, что ты читала недавно. Такая же непонятная.

– А зачем тогда ты ее взял? – не поняла я. Ведь не просто так он таскает с собой роман?

Сэмюэль помолчал. Я терпеливо ждала, опасаясь, что он заберет книгу и снова отвернется.

– Меня могут не аттестовать по английскому. У меня мисс Уитмер. Она обещала поставить «удовлетворительно», если я прочту эту книгу и напишу сочинение. Вот я и пытаюсь. Мне дали две недели.

Я посмотрела, в каком месте он загнул страницу, и поняла, что у него большие проблемы.

Мисс Уитмер была учителем старой закалки и проработала в школе двадцать пять лет. О ней ходили легенды. Иногда она приезжала в школу на харлее и носила армейские берцы. Мисс Уитмер устрашала суровостью, знала свой предмет и не прощала проступков. Моим старшим братьям она нравилась, но это не мешало им ныть насчет объемов домашнего задания. Джонни и вовсе едва справлялся.

– А мисс Уитмер не сказала, почему именно эта книга?

– По ее словам, дополнительных заданий она обычно не дает. Но я очень просил и обещал сделать все что угодно. Она всучила мне эту книгу и сказала: «Если осилишь, тогда поверю, что тебе это действительно нужно». Теперь я понял, почему у нее было такое выражение лица в тот момент, – мрачно закончил Сэмюэль.

– А почему тебе так это важно? – вырвалось у меня.

Он бросил на меня злобный взгляд.

– Я хочу закончить школу, – процедил Сэмюэль сквозь зубы. – Я обещал бабушке, – с неохотой признался он. – В мае я должен поступить на программу подготовки морпехов, поэтому мне нужен аттестат. Рекрутер сказал, что у тех, кто закончил школу, больше возможностей.

С минуту мы сидели молча. Сэмюэль, по своему обыкновению, уставился в окно, а я провела пальцем по обложке его книги, думая о том, как трудно, наверное, ему было подойти к мисс Уитмер и попросить об одолжении. Сэмюэль производил впечатление очень гордой натуры.

Он протянул руку, чтобы забрать роман, но я сжала книгу покрепче и не выпустила.

– Давай мы вместе ее прочитаем, – выпалила я, удивив нас обоих.

Сэмюэль посмотрел на меня с подозрением. Я пожала плечами:

– Говорю же, я читала некоторые отрывки. Неплохо бы дочитать. – От этой лжи я сама чуть не поморщилась. – Будем читать вдвоем. Мы каждый день не меньше часа проводим в автобусе. Я могу читать вслух, если ты не против.

Я сама не понимала, как осмелилась предложить такое. От волнения у меня взмокли волосы на затылке. Я очень надеялась, что не покрылась сыпью. Со мной такое бывало, когда я расстраивалась или нервничала.

– Ладно, читай. Я послушаю, – сухо произнес Сэмюэль.

– Прямо сейчас? – спросила я. Он только приподнял брови.

Я открыла книгу, сглотнула, справляясь с волнением, и начала с первой страницы.

4. Прогрессия

Я РЕШИЛА, ЧТО НАШЕМУ маленькому книжному клубу явно не хватает словаря Вебстера, и начала таскать гигантский том с собой в школу. Когда я вытащила словарь из набитой учебниками сумки, Сэмюэль только закатил глаза. Каждый раз, когда он, забывшись, восклицал: «Да что это значит?!», я кивком указывала на зеленую книгу, лежащую между нами. Сэмюэль вздыхал и принимался искать незнакомое слово, которое я диктовала ему по буквам. Иногда я и сама встречала непонятную фразу и тогда тоже просила его посмотреть в словаре. Впрочем, я подозревала, что если уж я не знала какое-то слово, то Сэмюэль и подавно.

Прошла неделя. Я читала каждое утро и вечер, а он молча слушал. Однажды я увлеклась развитием событий и забыла, что нужно читать вслух. Длинные смуглые пальцы Сэмюэля легли на страницу, которая приковала к себе мое внимание, и только тогда я осознала, что уже несколько секунд читаю про себя.

– Ой! – хихикнула я. – Прости.

Он протянул руку и забрал у меня книгу.

– Моя очередь, – недовольно заявил Сэмюэль. Он нашел место, на котором воображение сбило меня с толку. Зазвучал его глубокий баритон. Раньше читала только я, поэтому меня застало врасплох его внезапное желание перехватить эстафету.

Он отлично говорил по-английски, только ритм речи у него был непривычный, почти музыкальный, и тон ровный, без голосовых колебаний, которыми рассказчик обычно передает эмоции. Мое внимание, которое совсем недавно было сосредоточено на повествовании, теперь полностью переключилось на голос Сэмюэля.

– Джози? Ты посмотришь слово?

Я резко очнулась. Мне не хотелось признаваться, что я понятия не имею, какое слово искать в словаре.

– Как пишется? – уклончиво спросила я, стремясь скрыть свою невнимательность.

– Что с тобой сегодня? – произнес Сэмюэль. – Ты как будто где-то не здесь.

– Я слушала твой голос и заслушалась, – призналась я, проклиная румянец, который мгновенно выдавал мое смущение.

– Ничего ты не слушала. Ни слова не слышала из того, что я прочитал, – мягко упрекнул Сэмюэль.

– Я слушала голос, – настойчиво повторила я. Он непонимающе нахмурился.

Я попыталась объяснить, что его интонация не похожа на мою. Сэмюэль не ответил, и я забеспокоилась, что снова его обидела. Он остро реагировал на все, что подчеркивало его отличия от окружающих. Сэмюэль носил мокасины и не стриг волосы, словно хвастаясь своим происхождением, но злился, стоило кому-то обратить на это внимание. Однако сейчас он просто задумался, а потом заговорил, осторожно подбирая слова, будто пришел к какому-то новому для себя выводу:

– Язык навахо – один из самых сложных на свете. Он веками оставался без письменности. Если ты не выучил его с детства, овладеть им практически невозможно. У каждого слога свое особое значение. Есть четыре тона: высокий, низкий, восходящий и нисходящий. Если произнести слово с другим тоном, значение может полностью измениться. Например, слова «рот» и «лекарство» состоят из одних и тех же звуков, только тон разный. Вроде бы одинаковые слова… а на самом деле нет. Понимаешь? Поэтому, наверное, когда навахо говорят на английском, они произносят все слоги с одинаковой интонацией – у них же нет постоянного тона.

Он ненадолго замолк, словно размышляя о сказанном. А потом спросил с таким выражением, будто боялся ответа:

– По-твоему, я разговариваю странно?

Это проявление уязвимости заставило мое сердце сжаться. Я помотала головой.

– Разницы почти не слышно… Думаю, большинство людей не заметило бы. Просто у меня музыкальный слух, а ритм твоей речи напомнил мне музыку, вот и все.

Я улыбнулась, и Сэмюэль впервые ответил мне тем же.

* * *

После уроков на просторном поле между зданиями средней и старшей школы собралась большая толпа. Я не обратила особого внимания на взволнованные крики, доносившиеся с лужайки, и зевак, которые продолжали стекаться, чтобы узнать, что происходит. Но автобус еще не подошел, так что я нашла местечко неподалеку, положила рюкзак на жухлую траву и села сверху, чтобы пятая точка не замерзла и не промокла. За несколько дней оттепели ранний снег растаял, и между островками льда торчали пучки травы. Было промозгло. В устье каньона, где находилась школа, всегда дул сильный ветер. Погода в штате Юта ужасно непредсказуемая и непоследовательная. Фермеры жалуются, что здесь не знаешь, когда сеять зерновые: поздние заморозки вполне могут погубить урожай. Бывало, в июне идет снег, а в декабре его не дождешься.

Сейчас на дворе был ноябрь. Мать-природа подразнила нас снегом в октябре, но теперь погода стояла сухая и ясная. Ледяные ветра трепали осыпавшиеся деревья под лучами обманчивого ноябрьского солнца.

Лезть в толпу мне не хотелось, поэтому я, дрожа от холода, сидела и мечтала, чтобы автобус поскорее подошел. А вот Тара полезла в самую гущу, благодаря чему стала свидетельницей драки.

– Мистер Брекен идет! – разнесся над полем испуганный вопль.

Мистер Брекен, директор старшей школы, был весьма добродушным и приятным малым, однако все понимали, что, поймав драчунов, он исключит их без промедления. Толпа тут же кинулась врассыпную и устремилась к автобусной остановке – никому не хотелось подвергнуться допросу и получить выговор. Автобус как раз подошел, и школьники торопливо выстроились в очередь, толкаясь и споря, кто раньше встал. Я была недостаточно напористой, чтобы бороться с кем-нибудь за право первой пройти в дверь, и предпочитала подождать, пока очередь рассосется.

В этот момент Тара подскочила ко мне, придерживая лямки рюкзака, который болтался у нее за плечами.

– Боже мой! – принялась восклицать она, не успев даже добежать до меня. – Этот индеец подрался с тремя мальчишками. Джоби Дженкинс и пара его дружков обозвали новенького полукровкой, и он взбесился. Те двое пытались его удержать за руки, но он их всех раскидал! Одному он отколол кусок зуба, а Джоби разбил нос! Индеец, похоже, врезал первому прямо кулаком по зубам – у него вся рука была в крови!

Тара сыпала местоимениями с такой частотой, что я не совсем поняла, кто кому что разбил, но при упоминании «индейца» у меня внутри все сжалось. Это мог быть только Сэмюэль.

– А сейчас они где? – Я окинула взглядом поле, где только что стояла толпа, но не увидела там ни Сэмюэля, ни Джоби, ни даже мистера Брекена.

– Когда кто-то закричал, что идет директор, Джоби с дружками удрали к средней школе, а индеец поднял рюкзак и пошел вместе со всеми к автобусу. Не знаю, куда он делся. – Тара осмотрелась, подпрыгивая, чтобы увидеть что-нибудь поверх голов. – Сомневаюсь, что там действительно был мистер Брекен. Наверное, кто-то просто хотел прекратить драку.

– То есть ты сама директора не видела?

Я очень надеялась, что Сэмюэля не отчислят. Слухи о драках расползались быстро. Завтра об этом будут говорить в каждом коридоре. Но, если Сэмюэль не попадется сегодня, директор, возможно, не скоро узнает обо всем, и отчисления удастся избежать.

Пассажиры быстро заполнили автобус, и мы с Тарой тоже взобрались по ступенькам. Кузина продолжала болтать.

– Столько крови было! Этот индеец…

– Сэмюэль, – перебила я. – Его зовут Сэмюэль.

– Да какая разница! – нетерпеливо отмахнулась Тара.

Поднявшись в автобус, я сразу посмотрела в конец салона, где располагались наши места. Сэмюэль сидел там, уставившись в окно. Наверное, беспокоился о том, удастся ли благополучно уехать домой. Тара все еще щебетала, но я уже не слушала. Интересно, как же Сэмюэль проскочил мимо водителя? Я неровными шагами преодолела проход и плюхнулась на сиденье. Тяжелый рюкзак соскользнул на пол.

– Ты как? – выдохнула я.

У Сэмюэля на брюках были пятна крови, а потом я попыталась заглянуть ему в лицо и поняла, что у него разбита губа.

– Все в порядке, – выдавил он, не глядя на меня.

– Если не остановить кровь, все заметят, и ты попадешься, – не отставала я.

Сэмюэль раздраженно вздохнул и расстегнул джинсовую куртку одной рукой. Вторая, как выяснилось, была обернута краем футболки, из-под которой виднелся край подтянутого смуглого живота. Светло-голубой хлопок совсем пропитался кровью.

– Боже мой! – пискнула я, прямо как Тара. Что поделать, вырвалось. Похоже, он в кровь разбил костяшки пальцев. – Сейчас вернусь.

Я вскочила и зашагала по проходу. Автобус уже тронулся, и мистер Уокер рявкнул на меня. Но я, не обращая внимания, продолжила путь, держась за спинки сидений.

– Мистер Уокер, у мальчика, который сидит со мной, пошла кровь из носа. У вас есть аптечка или салфетки?

– А с чего это у него пошла кровь? – Водитель покосился на меня с подозрением.

– Не знаю. Просто полилась, – с непринужденным видом ответила я, опасаясь, что вру неубедительно.

Я этого совсем не умела. Карьера актрисы мне точно не светила. Мистер Уокер хмыкнул, но указал на жестяную коробку с красным крестом, которая висела на липучках над лобовым стеклом.

Я сняла аптечку и вернулась к Сэмюэлю. Он снова спрятал окровавленную руку под куртку, чтобы не привлекать внимания любопытных на соседних сиденьях. Если кто-то заметит кровь, водителю тут же сообщат и Сэмюэль может попрощаться с аттестатом.

Я села рядом, открыла аптечку, покопалась в ее содержимом и обнаружила несколько повязок подходящего размера и катушку белого лейкопластыря, антибактериальные салфетки, а также марлю. Я поставила рюкзак на сиденье у себя за спиной, а сама села на самый край и повернулась боком, заслоняя Сэмюэля от любопытных взглядов. Его рюкзак я приткнула поверх своего, и получилась небольшая стена. Разумеется, все это было бы бесполезно, если бы кто-то впереди или сзади решил привстать и посмотреть через спинку сиденья. Но я сделала все, что могла.

– Покажи руку, – тихо попросила я.

Сэмюэль размотал запачканный край футболки. Свежая кровь тут же выступила на костяшках и потекла по пальцам. Я поспешила зажать рану марлей, придавив посильнее, чтобы остановить кровотечение.

– Держи крепко! – велела я Сэмюэлю, а сама схватила несколько пластырей-бабочек.

Однажды я видела, как Джонни заклеивал ими разбитую на тренировке переносицу. Я сняла защитный слой и, когда Сэмюэль по моей команде убрал марлю, быстро стянула пластырем края раны, а потом налепила еще один. Теперь кровь лилась уже не так сильно. Я снова закрыла порез марлевой повязкой и попросила Сэмюэля подержать.

– Что случилось? – поинтересовалась я, приматывая марлю эластичным бинтом.

– Рожа Джоби Дженкинса просила кулака, – ответил Сэмюэль.

– Почему? – Я на секунду встретилась с ним взглядом.

– Достали эти шутки про полукровку. – Его красивые губы сжались в тонкую линию. – Почему некоторым людям не живется спокойно?

Я оторвала зубами кусок лейкопластыря и начала закреплять повязку. Получилось не очень аккуратно, но по крайней мере теперь Сэмюэль не рисковал залить всю свою одежду кровью.

– В смысле?

– Некоторые люди просто не в состоянии заткнуться. У Джоби рот не закрывается.

Сэмюэль уставился на свою замотанную бинтами кисть, а я тем временем стерла кровь с его пальцев. Я была с ним полностью согласна.

– Джоби всегда выискивает жертву среди тех, кто, по его мнению, слабее, – рассеянно ответила я, продолжая оттирать кровь.

– Если он считает меня слабым, зачем тогда дружков привел? – возмутился Сэмюэль, по-своему понимая мои слова. – Почему не захотел драться один на один?

– Слабым не в физическом смысле, – попыталась объяснить я. – Ты просто другой, поэтому уязвим. Остальные ребята тебя не знают, так что Джоби может просто наговорить гадостей и настроить всех против тебя. Ты же спихнул его с сиденья. Унизил. Думаю, он просто ждал подходящего момента, чтобы отомстить.

– Возможно. Я расквасил ему нос. Меня выгонят из школы. Все то же самое, что в резервации. Там меня тоже обзывали полукровкой, только для тех задир я был слишком белым.

В его голосе слышалась горечь. Уголки губ были опущены.

– А разве одноклассники в резервации не знали тебя с детства?

Он кивнул.

– Но почему тогда… В смысле, разве после стольких лет они обращали внимание на цвет твоей кожи?

– Большинство не обращали, – признал он с неохотой. – У меня были друзья, девушка. – Его взгляд скользнул по мне.

– Мне кажется, многие не так уж предвзяты, если позволить им узнать тебя поближе, – предположила я.

– Если они не знают или недолюбливают меня, это не мои проблемы, – гордо заявил Сэмюэль.

– Глупости какие, – фыркнула я.

Сэмюэль сверкнул глазами и сжал зубы.

– Меня, знаешь ли, тоже общительной не назовешь, – добавила я. – Мне больше нравится быть одной, но я же не жду, что все узнают и полюбят меня, если я намеренно держусь от всех в стороне. – Каменное лицо Сэмюэля не дрогнуло, и я на секунду умолкла, но потом продолжила: – Миссис Гримальди говорит: раз уж построил вокруг себя стену, не злись, если никто не захочет через нее лезть.

– Легко тебе говорить, – огрызнулся Сэмюэль, окинув гневным взглядом мои светлые волосы и голубые глаза.

– Да брось, Сэмюэль! – возразила я. – То, что я белая, не значит, что я не отличаюсь от большинства. И не притворяйся, что не заметил.

Он презрительно встряхнул головой и высвободил руку. Но я в любом случае уже закончила. Оставалось только собрать окровавленные салфетки и завернуть их во что-нибудь.

– И со многими ты разговаривал с тех пор, как приехал? – тихо спросила я. – Если не считать меня.

Сэмюэль промолчал, да я и не ждала ответа.

– Везде есть придурки. Джоби – просто отморозок и, пожалуй, заслужил получить по морде, – примирительно сказала я. – Но не надо думать, что с тобой не дружат исключительно из-за внешности. Мне, например, нравится, как ты выглядишь.

Мои щеки ярко покраснели. Я схватила аптечку и выскочила в проход, чтобы вернуть ее на место и заодно выкинуть окровавленные салфетки.

– Все в порядке? – спросил водитель, когда я закрепила жестяную коробочку на липучках.

– А?

– Кровь остановилась? – уточнил мистер Уокер.

– А, да. Я все сделала. Больше не течет, – промямлила я.

Когда я вернулась на место, Сэмюэль уже продел руку в рукав и застегнул куртку, чтобы спрятать окровавленную футболку. На коленях у него лежал «Грозовой перевал». Я села, и Сэмюэль без лишних слов приступил к чтению. Разговор явно был окончен. Мне оставалось лишь достать из рюкзака большой зеленый словарь.

* * *

– Что это вообще за имя – Хитклифф? – проворчал Сэмюэль, продираясь через очередную порцию текста.

Оставалось меньше пяти страниц. Книга далась нам нелегко.

– По-моему, имя еще ничего, в отличие от его характера, – честно призналась я. – По крайней мере, не скукота какая-нибудь типа Эд или Гарри. Романтическое имя.

– Но у него даже фамилии нет! Просто Хитклифф. Как Мадонна или Шер.

Я удивилась, что он вообще знает, кто такие Мадонна и Шер. Сэмюэль не был похож на человека, который слушает такую музыку. Впрочем, я понятия не имела, что он на самом деле слушает.

– По-моему, то, что у него нет фамилии, лишь подчеркивает его одиночество, – задумалась я. – Все вокруг носили длинные пафосные имена, а Хитклифф нет. Он просто цыганский мальчишка – без корней, без семьи, даже без фамилии.

– Да, наверное, – кивнул Сэмюэль. – Для навахо имя имеет большое значение. Каждому ребенку при рождении дают тайное имя на нашем языке. Его знают только родные, сам ребенок и Бог. Его нельзя никому говорить.

– Правда? – восхищенно спросила я. – А какое у тебя?

Сэмюэль бросил на меня недовольный взгляд.

– Его. Нельзя. Никому. Говорить, – насмешливо повторил он.

Я покраснела и опустила взгляд.

– А почему?

– Бабушка говорит, что, если скажешь, у тебя онемеют ноги… но мне кажется, это такой способ поддержания традиций, единства семьи или вроде того. Мама говорила, что это священное имя.

– Ого. Вот было бы здорово, если бы у меня тоже было тайное имя. Мне никогда особенно не нравилось быть Джози Джо. Звучит как-то глупо и по-детски, – тоскливо вздохнула я.

– А какое имя бы ты хотела? – вдруг спросил Сэмюэль с неподдельным интересом.

– Ну… Мама очень хотела, чтобы у нас у всех были имена на «джей». Наверное, таким образом она пыталась объединить нас, прямо как у вас в семьях. Может, лучше будет просто притвориться, что я Джозефина, а Джози – это сокращение. «Джозефина» звучит намного романтичнее.

– Договорились. Отныне я буду называть тебя леди Джозефина, – объявил Сэмюэль, едва заметно улыбнувшись.

– Нет. Лучше пусть это будет мое тайное имя, как у навахо, и знать его будем только мы с тобой, – заговорщическим тоном предложила я.

– Да ты же ни капли не похожа на навахо, – усмехнулся он.

– Ну а если, допустим, в младенчестве меня удочерила прекрасная женщина из навахо? Она бы дала мне тайное имя, несмотря на светлые волосы и голубые глаза?

Сэмюэль помолчал с минуту, внимательно глядя на меня.

– Честно говоря, не знаю, – признался он. – Никогда не слышал, чтобы навахо брали белых приемных детей. Белее меня, по-моему, в резервации никого не встретишь. – Сэмюэль помрачнел. – К счастью, принадлежность к клану у нас определяется по матери, и неважно, кем был отец.

– А ты вообще знал своего отца? – тихо спросила я.

Мне было бы неприятно, если бы он разозлился, однако я этого уже не боялась.

– Мне было шесть, когда он умер. Я помню его смутно. Он звал меня Сэм-Сэм, был высокий и какой-то очень спокойный. Я помню, как жил до его смерти и как все изменилось, когда мы уехали в резервацию. До этого я там никогда не жил. Все было не так, как в нашей привычной квартирке. Я знал язык навахо, потому что мама говорила со мной только на нем. И английский знал, так что в школе мне поначалу было проще. Мама никогда не упоминала отца после его смерти.

– Может, ей было грустно говорить о нем? – предположила я, думая о том, как мой собственный отец после маминой смерти долго не мог даже произнести ее имя.

– Возможно. Но скорее это была верность обычаям. Навахо верят, что, когда человек умирает, от его духа остается лишь плохое. Эта злая часть называется чúúдии. Говоря об умерших, ты призываешь чúúдии. Поэтому… мы почти не говорили о папе, хотя я знаю, что мама любила его и скучала. Когда я был совсем маленьким, она читала мне отрывки из Библии, которую он ей подарил. Наверное, для нее это был единственный способ почувствовать себя ближе к нему, не упоминая его имени. Когда мама вышла за папу, то приняла крещение. Но примерно через год после его смерти она отреклась от христианства. Гнев и горечь переполнили ее. Мама не умела жить одна вне резервации, поэтому вернулась и снова вышла замуж. Больше она уезжать не хочет.

– Не знаю, что бы я делала, если бы мне нельзя было говорить о маме, – прошептала я. – Это помогает мне помнить. Я говорю о ней – и чувствую, будто она где-то рядом.

– У тебя умерла мама? – Сэмюэль повысил голос в изумлении.

– Да. – Меня удивило, что он не знал. Я почему-то думала, что ему известно все то же, что и его бабушке с дедушкой. – Она умерла летом после моего второго класса. Мне было почти девять. – Я пожала плечами. – Наверное, мне повезло, что мама была со мной столько лет. Я многое о ней помню. Как от нее пахло, как она смеялась, прикрывая рот ладонью, как катала меня на качелях, приговаривая забавные считалочки.

– Что хорошего в том, что она была с тобой всего девять лет? Вовсе тебе не повезло. Она умерла, и у тебя больше нет мамы.

Лицо Сэмюэля выражало смятение. Поджав губы, он ждал моего ответа.

– Но все-таки она была со мной. Девять лет – не так уж мало. Мама любила меня, а я – ее. Вспомни Хитклиффа. У него-то не было ни мамы, ни папы.

– Да. Пожалуй, его поведение оправданно.

– Ну, оно объяснимо, особенно поначалу. Но не могу сказать, что это оправдывает его в моих глазах. Он все время злился и всех ненавидел. Когда я впервые читала эту книгу, я все ждала, когда же он изменится, разовьет положительные стороны характера… но этого так и не случилось. За это я его возненавидела. Я так хотела, чтобы он стал хотя бы чуточку лучше. Тогда он бы мог мне понравиться.

– Но его не любили из-за смуглой кожи, из-за того, что он выглядел не как все! – снова разозлился Сэмюэль.

– Может, до какого-то момента так и было – но только вначале. Ведь отец семьи, мистер Эрншо, очень даже любил его… больше, чем родных детей. Но Хитклифф просто не замечал. Кэтрин тоже его любила, и что? Что он сделал с этой любовью?

– Он уехал, поступил на службу, что-то в этом роде, разве нет? Добился чего-то в жизни, стал прилично одеваться и выглядеть! – Сэмюэль заступался за Хитклиффа, будто за себя самого.

– Но другим человеком-то он не стал! – пылко воскликнула я. – Мне хотелось, чтобы он вдохновлял меня! А в итоге мне просто было его жаль. Его жизнь была прожита зря.

– Да как он мог стать другим человеком?! – Сэмюэль сжал руки в кулаки, его лицо было напряжено.

– Сэмюэль, я имею в виду – измениться внутренне! Тем, кто любил его, было все равно, цыган он или нет! Как ты не понимаешь?

– Кэтрин любила его безо всяких внутренних изменений! – продолжил упираться он.

– И эта любовь обрекла их обоих на гибель! Они были несчастны, потому что так и не поняли, что такое истинная любовь!

– Что ж, леди Джозефина, расскажите мне, что такое истинная любовь, раз уж вы так мудры в свои тринадцать лет! – насмешливо бросил Сэмюэль, скрестив руки на груди.

Я залилась краской и начала свою тираду, наставив на него указательный палец:

– Истинная любовь долготерпит, милосердствует, истинная любовь не завидует, истинная любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит! – Я сделала паузу, чтобы вдохнуть, и напоследок ткнула Сэмюэля пальцем в грудь. – Первое послание к коринфянам, глава тринадцатая. Почитай, полезно.

С этими словами я схватила свой тяжелый зеленый словарь и набитый книжками рюкзак и поспешила вперед по проходу. Автобус еще не доехал до моей остановки, но мне хотелось выйти как можно скорее.

* * *

На следующее утро после этого бурного обсуждения Сэмюэль молчал почти всю дорогу. Я спросила, не хочет ли он дочитать последние пять страниц. Сэмюэль ответил, что уже дочитал, и больше ничего не добавил. Он уставился в окно, а я сидела, страдая от неловкости. Мне даже почитать было нечего. В итоге я достала учебник по математике и сделала задания на следующий урок. На обратном пути ситуация повторилась. К счастью, это была пятница.

В понедельник я зашла в автобус раньше Сэмюэля. Я не взяла с собой словарь – нужды в нем больше не было. Вскоре к сиденью подошел и Сэмюэль. Увидев меня, он сказал: «Подвинься». Я скользнула к окну, Сэмюэль сел рядом и снова молчал всю дорогу до Нефи. На этот раз я подготовилась и поспешила уткнуться в «Джейн Эйр». Этот роман всегда служил для меня утешением, в котором я так нуждалась сейчас, чувствуя себя отвергнутой.

После школы я вошла в автобус, обреченно готовясь к тому, что мне придется провести еще полчаса в молчании рядом с Сэмюэлем. Я скучала по совместному чтению и обсуждениям. Пожалуй, мне немного не хватало Сэмюэля.

Он уже сидел на месте и смотрел на меня, пока я шла по салону. Выражение его лица показалось мне странным. Его глаза светились каким-то непонятным торжеством. Я села, и Сэмюэль протянул мне тоненькую папку.

– Похоже, ты и впрямь кое-что понимаешь в истинной любви. По крайней мере, так считает мисс Уитмер, – заявил он.

Я быстро пробежала взглядом по титульному листу. Это было сочинение по «Грозовому перевалу». Заголовок гласил: «Истинная любовь или одержимость?» Рядом мисс Уитмер написала красной ручкой: «Блестяще!» Я торопливо открыла первую страницу и пробежалась по ней взглядом. Сэмюэль взял отрывок из Послания к коринфянам, подставив, как я, прилагательное «истинная» к слову «любовь», и написал эссе о разнице между любовью и одержимостью, приводя примеры из романа. Завершающее предложение было великолепным, и его Сэмюэль написал сам: «В то время как истинная любовь принесла бы им искупление, одержимость обрекла их на гибель».

Я издала торжествующий возглас, чем привлекла внимание сидевших поблизости школьников.

– Сэмюэль! Как здорово! Она что-нибудь сказала? – Я так широко улыбалась, что заболели щеки. Но я ничего не могла с собой поделать.

Моя радость оказалась заразительной, потому что Сэмюэль ответил мне улыбкой, на мгновение сверкнув зубами.

– Сказала. Ей так понравилось, что она обещала не просто аттестовать меня, но еще и поставить «хорошо».

Я снова радостно взвизгнула, вскинув в воздух руки, сжатые в кулаки. Теперь на меня обернулась добрая половина автобуса. Даже Тара замолкла на полуслове, глядя на меня ошалелыми глазами. Я спряталась за спинкой сиденья и хихикнула. Сэмюэль закатил глаза и покачал головой, но тоже не сдержал смеха.

– Леди Джозефина, вы нечто, – мягко произнес он, взяв меня за руку.

Его ладонь была большой и теплой, золотисто-коричневая кожа оттеняла мои бледные пальцы, такие маленькие в сравнении с его. Сердце у меня в груди затрепетало, будто птичка колибри. Секунда – и Сэмюэль осторожно выпустил мою руку.

* * *

Зима сковала долину. Темнело теперь рано. По снегу стало труднее добираться к дому Гримальди на холме, но я никогда не жаловалась. Даже когда Соня беспокоилась из-за погоды и темноты, я неизменно уверяла ее, что все в порядке. Моя учительница, похоже, видела, как сильно я боюсь пропустить урок, и никогда не предлагала отложить занятия до весны. Я перестала ездить на велосипеде в гору: на обледеневшей дороге шины скользили. Я просто добиралась до основания холма, а потом тащилась вверх пешком по сугробам вдоль дороги, чтобы не поскользнуться.

Соня начала учить меня дирижерскому искусству. Она включала запись оркестра, ставила передо мной ноты, и я дирижировала, размахивая руками в такт, указывая воображаемым инструментам, когда вступить, и подчеркивая акценты, как будто это зависело от меня.

В тот день я вышла с урока переполненная музыкой. Соня была в хорошем настроении, так что я спускалась с холма под звуки оркестра. На занятии она включила для меня «Болеро» Равеля, и я восторженно дирижировала. Это была удивительно настойчивая мелодия с повторяющимся рисунком. Она отлично подходила для дирижера-новичка, который только учится «вводить» инструменты, добавляя их по одному с каждой новой частью.

В такие моменты музыка казалась мне живой пульсирующей силой, заключенной внутри меня. Спускаясь по склону холма, я почти парила, едва касаясь земли ногами, раскинув руки и кружась. Я бежала быстро, смеясь от переполнявших меня чувств и дирижируя своим внутренним оркестром.

Увы, на самом деле я вовсе не парила и быстро начала спотыкаться. Тяжелые ботинки увязли в снегу, и я взмахнула руками, ловя равновесие. Туман музыкальной эйфории рассеялся. Я кубарем покатилась с холма и, преодолев таким образом две трети пути, упала в сугроб. Я так редко вела себя как ребенок, и вот жестокая ирония: стоило мне на минуту забыться детским восторгом, как я тут же за это поплатилась. Я была совсем одна. Нога мучительно ныла. Я всхлипнула, охваченная тошнотворным страхом, и поползла на четвереньках, словно пытаясь убежать от боли.

Книжки с нотами рассыпались по склону, отмечая траекторию моего падения. Бросить их в снегу я не могла. Я начала карабкаться вверх по холму и только тогда заметила, что потеряла перчатки и очки. Обычно меня спасали подошвы ботинок, и без опоры на них я постоянно сползала вниз. Я изо всех сил сдерживала слезы, ругая себя за глупое поведение и с трудом сгребая ближайшие книги. За те, что лежали дальше, оставалось только помолиться. О том, чтобы снова забраться на холм и дойти до дома Сони, не могло быть и речи. В итоге я скатилась по склону, прижимая к себе стопку нот и притормаживая здоровой ногой.

Добравшись до основания холма, я столкнулась с новой проблемой. Как мне попасть домой? Сесть на велосипед я не могла: на поврежденную ногу было невозможно наступить. С равновесием у меня всегда были проблемы, так что доскакать на одной ноге, толкая перед собой велосипед, я тоже не смогла бы. Поэтому я закинула сумку с книжками за спину и отправилась домой на четвереньках. На улице стремительно темнело, и я поняла, что дело плохо. Проползти две мили я просто не смогу. При мысли о том, что родные найдут мое окоченевшее тело на обочине, меня охватила острая жалость к себе. На глазах выступили слезы. Будет ли Сэмюэль скучать по мне? Вот бы увидеть его еще разок перед смертью! Может, он порежет себе руку, как делали индейцы команчи, когда у них кто-нибудь умирал. Шрамы на руках показывали, скольких близких потерял человек.

Я еще спросила у него, откуда он знает о традициях команчей, если сам из навахо. Сэмюэль ответил, что многие легенды и сказания известны не одному племени, а нескольким. Бабушка объяснила ему, что таким образом команчи хранят память об умерших, не называя их имен.

От этих невеселых размышлений меня отвлекло блеяние овцы, раздавшееся где-то слева от меня. Животное, похоже, разделяло мои чувства. Овца издала еще один печальный крик, и я наконец разглядела черный нос и ножки. Бедняга прижималась к низенькой живой изгороди из кустов можжевельника. Я поползла к ней в надежде погреться. Шерсть ведь теплая, правильно?

Овца моего энтузиазма не разделяла. На мое приближение животное отреагировало новым жалобным стоном, запрокинув голову и словно предупреждая, чтобы я не подходила. «НЕ-Е-Е-ЕТ!» – казалось, кричала овца. Я хихикнула и тут же всхлипнула. Происходящее поражало бессмысленностью и абсурдом. «НЕ-Е-Е-ЕТ!» – опять проблеяло животное.

Где-то вдалеке залаяла собака. Овца ответила на зов. Снова лай. Может, кто-нибудь ищет овцу. Я не слишком-то надеялась, что ищут меня. Отец и братья любили меня, но они вряд ли заметили бы мое отсутствие раньше, чем через несколько часов. Собака лаяла все ближе. Овца отвечала ей, и я с надеждой ждала своего лохматого спасителя. Мне было холодно и немного мокро, а руки болели почти так же сильно, как нога. Я нахохлилась, кутаясь в свое красивое фиолетово-голубое пальто, и принялась молиться.

Было уже темно, когда черно-белый пес подбежал к потерявшейся овце. Это был Гус, помесь колли, собака Дона Йейтса. Следом за ним, чуть отставая, шел Сэмюэль в черной лыжной шапке и стеганой куртке. Вместо мокасин на нем были шнурованные ботинки. Я радостно вскрикнула, и Сэмюэль в изумлении остановился.

– Джози?

– Сэмюэль! Я подвернула ногу и не могу добраться домой на велосипеде. Пыталась ползти, – пробормотала я, стуча зубами, – но без перчаток холодно, а до дома так далеко!

Сэмюэль опустился на корточки, стянул шапку с головы и надел ее на меня. Мне вдруг стало тепло. Я была так рада видеть своего внезапного спасителя, что слезы, которые я старалась сдержать, потекли у меня по щекам. Сэмюэль сжал мои руки в своих и принялся растирать.

– Что ты здесь забыла?

В его голосе слышался гнев, а пальцы, словно в подкрепление резких слов, еще сильнее стиснули мои руки. Слезы у меня полились ручьем.

– Я каждый вечер хожу на уроки фортепиано к миссис Гримальди. Она живет на Окраинном холме. – Я решила не рассказывать о том, как отвлеклась на музыку и скатилась со склона.

– А как вышло, что ты, полузамерзшая, ползешь на четвереньках? – рявкнул Сэмюэль, будто не веря своим глазам.

– Я поскользнулась, – с вызовом ответила я, высвобождая руки, чтобы утереть слезы с замерзших щек.

Сэмюэль снял перчатки и натянул их на меня. Потом встал, протянул мне руку и помог подняться.

– Если обопрешься на меня, сможешь идти?

Теперь его голос звучал уже не так резко. Я попыталась сделать шаг и тут же почувствовала острую боль в лодыжке, словно в нее вонзили ледоруб. Я рухнула к ногам Сэмюэля. К горлу подкатила тошнота, вызванная болью. Меня вырвало прямо на месте, так что я едва не запачкала ботинки своего спасителя. К счастью, пообедала я всего лишь яблоком и половинкой сэндвича, и было это несколько часов назад, так что приступ тошноты долго не продлился. Но то, что это произошло при свидетелях, было намного хуже любой боли. Я застонала от унижения, когда Сэмюэль присыпал остатки моего обеда снегом и снова сел на корточки рядом со мной. Он протянул мне пригоршню снега, чтобы прополоскать рот, что я и сделала. Руки у меня дрожали.

– Мне показалось, или ты говорила, что приехала на велосипеде? – мягко спросил Сэмюэль.

– Да. Он остался у подножия холма. – Мой голос задрожал, и я резко замолчала, не желая еще больше опозориться.

Сэмюэль встал и направился в ту сторону, откуда я приползла. Через несколько минут он снова возник рядом, только теперь с ним был мой велосипед.

– Я помогу тебе взобраться…

– Я не смогу крутить педали, Сэмюэль! – перебила я. Горло снова сжалось от подступивших слез.

– Я знаю, – спокойно отозвался он. – Но сиденье-то длинное. Я сяду сзади тебя и буду крутить педали.

Для меня велосипед был как раз, но если на него сядет почти двухметровый Сэмюэль… интересный получится вид. Сэмюэль заставил меня подняться, придерживая велосипед одной рукой. Потом подкатил его поближе ко мне, перекинул ногу через седло и помог мне сесть впереди.

– Можешь положить ноги перед собой?

Рама велосипеда образовывала удобный изгиб, куда можно было поставить ноги, если не крутишь педали. Сэмюэль помог мне поднять ушибленную ногу, а я подвинулась на самый краешек сиденья. Он взялся за руль, оттолкнулся, и велосипед, поскрипывая и покачиваясь, заскользил вперед. Переднее колесо опасно завихляло по гравию и снегу. Я крепко зажмурилась и сцепила зубы, сдерживая рвущийся наружу крик испуга. Сэмюэль проехал несколько метров, отталкиваясь от земли обеими ногами, пока мы не разогнались, и только тогда начал крутить педали.

– А как же овца? – вдруг воскликнула я, вспомнив о своем товарище по несчастью.

– Гус отведет ее домой. Такими темпами они доберутся раньше нас.

Я осторожно обернулась и выглянула из-за плеча Сэмюэля, стараясь не нарушить шаткое равновесие. И действительно, овца тащилась за нами по дороге. Гус подгонял ее, покусывая за задние ноги.

Я постаралась расслабиться, откинув голову на плечо Сэмюэля. Его руки и ноги придерживали меня с обеих сторон, не давая упасть. Браться за руль в таком положении мне было неудобно, поэтому я схватилась за руки Сэмюэля повыше локтя. В голову пришла дурацкая песенка про один велосипед на двоих. «На карету денег нет, свадьба будет без карет…»

Когда проселочная дорога наконец сменилась асфальтовой, Сэмюэль слегка расслабился. Ехать стало намного легче. Впрочем, я была уверена, что ему все еще неудобно сидеть. Странно, наверное, мы смотрелись на пустой дороге, освещенной луной. Как чудовище с восемью лапами и двумя головами. Я хихикнула, ненадолго забыв о пережитом унизительном приключении.

Сэмюэль в ответ тоже издал смешок, и я удивленно обернулась. Я еще никогда не слышала, чтобы он смеялся.

– Не дергайся! – воскликнул Сэмюэль, с трудом выправив велосипед: я забыла о том, что нужно двигаться осторожно.

– Прости! – пискнула я, вцепившись в его руки.

– Не дергайся, – твердым голосом повторил Сэмюэль.

Несколько минут мы молчали. Потом я подумала, что пора перейти к благодарностям.

– Ты спас меня, – сказала я. – Не знаю, что бы я делала, если бы не ты. Похоже, я обязана тебе жизнью. Папа и братья не скоро бы заметили, что меня нет. Они не слишком-то следят за тем, где я и что делаю.

– Не уверен, что хочу быть ответственным за твое спасение.

– Почему? Я тебе что, не нравлюсь? – Мой голос выдавал обиду.

Сэмюэль вздохнул.

– Я не это имел в виду. Очень даже нравишься. – Ему как будто неловко было это признавать. – Просто многие коренные народы Америки верят, что ты до конца жизни отвечаешь за того, кого однажды спас. Ты как бы становишься его хранителем.

Я не поняла, что в этом плохого. Мне даже понравилась эта мысль: Сэмюэль – мой ангел-хранитель!

– Пожалуй, я была бы рада, если бы ты меня оберегал, – призналась я. В темноте проще было говорить правду. Но я все равно напряглась, ожидая его ответа.

Ответа не последовало. Оставшуюся часть пути мы провели в молчании. Промелькнули соседские дома, и наконец Сэмюэль притормозил у нашего крыльца. Старина Браун – пикап, на котором ездил Джонни, – был кое-как припаркован перед домом, а папин рабочий грузовик стоял на подъездной дорожке. Сэмюэль помог мне спуститься, положил велосипед на землю и поднял меня на закорки. Я бы предпочла, чтобы он нес меня на руках, как невесту. Навалившись ему на спину, я чувствовала себя тяжелой и неуклюжей. Пришлось вцепиться в его плечи и задержать дыхание, пока он поднимался по ступенькам. На крыльце Сэмюэль выпустил меня и постучал.

– Это же мой дом! Просто заходи.

Я протянула руку и толкнула дверь. Нас встретили звуки телевизора – шел баскетбол, играл «Джаз» – и тепло натопленной печи. Сэмюэль снова подхватил меня, донес до дивана, усадил и быстро попятился, словно ему нельзя было ко мне прикасаться.

Отец, сидевший в кресле, ошалело уставился на нас и пришел в себя лишь через минуту. На тумбочке под телевизором стояли две пустые пивные банки, еще одна была у него в руке. Я едва удержалась от печального вздоха. От выпивки отец добрел. Некоторые становятся агрессивными, ругаются, а папа просто делался сонным и веселым. Он спасался от одиночества с помощью ежевечернего ритуала, состоявшего из «Будвайзера» и спорта по телевизору: футбола, баскетбола, бейсбола – не принципиально. Пока мама была жива, отец вообще не пил. Мы, мормоны, – не большие сторонники выпивки. По-хорошему, наша вера вообще запрещает пить, но мы не слишком-то следуем традициям. Возможно, именно поэтому отец редко бывает в церкви и не следит за тем, чтобы его дети посещали богослужения. Маме бы это точно не понравилось.

– Что случилось?

Папа говорил отчетливо. Вечер только начинался.

Я вкратце пересказала свои злоключения, упомянув встречу с овцой, Гусом и Сэмюэлем.

– Все, больше никаких уроков музыки! – прорычал отец. – Небезопасно это. Так и знал, что с тобой беда. Как раз собирался идти тебя искать.

– Нет, папа! – торопливо воскликнула я, тут же выпрямившись и спустив здоровую ногу на пол. – Я буду осторожнее! Я готовлю рождественскую программу! Уроки пропускать нельзя. И потом, Соня… в смысле миссис Гримальди… хочет, чтобы в ближайшие несколько недель я занималась в церкви. Она научит меня играть на органе.

Я не поверила, что отец заметил мое отсутствие, не говоря уж о том, чтобы отправиться на поиски. Но ему явно было стыдно, что я попала в беду, а он даже не знал об этом.

Сэмюэль пожал папе руку и спешно удалился. Ему якобы нужно было проверить, что Гус благополучно довел заблудшую овцу до дома.

5. Виртуоз

ЕДИНСТВЕННАЯ ЦЕРКОВЬ ЛЕВАНА была построена в 1904 году. Это красивое здание из светлого кирпича украшал высокий шпиль. Ступеньки крыльца вели к дубовым дверям. В Леване далеко не все посещали службы, но в церковь ходили все. На протяжении почти целого века она была местом сбора горожан. В ее стенах молились, под ее сводами заключали браки и провожали близких в последний путь. Свет проникал внутрь через узкие окна высотой в два этажа. Тяжелые дубовые скамьи от времени и благодаря тщательному уходу покрылись патиной.

Именно здесь, в этой чудесной церквушке, Соня научила меня играть на органе. На первый урок я пришла в джинсах, но она тут же отправила меня домой переодеваться в платье.

– Это место молитвы и преклонения перед Господом, – строго сказала моя учительница. – В церковь нельзя ходить в повседневной одежде!

Приближалось Рождество, и я должна была исполнить песню «О Святая ночь» во время ежегодной праздничной службы. На нее приходил весь город, даже те, кто обычно не посещал церковь. Для горожан это было главное духовное событие года. Хор исполнял рождественские гимны, а Соня аккомпанировала им на органе. Звенели колокола. Пастор Лоренс Мангельсон, обладавший глубоким ораторским голосом, зачитывал отрывок о Христе-младенце. Я обожала эту традицию. Меня переполняли мысли о том, что мой дебют в качестве пианистки состоится именно в этот важный день. На протяжении трех лет я ходила на занятия каждый день с понедельника по пятницу, но никогда не играла ни для кого, кроме дока, Сони и моей семьи.

Поначалу руководительница хора, жена Лоренса Мангельсона, не разрешила Соне пустить меня за инструмент во время праздничной службы. Она была доброй, но не верила, что игра тринадцатилетней девочки может соответствовать этому торжественному моменту. Соня привела меня домой к миссис Мангельсон и настояла на том, чтобы меня послушали.

Я блестяще исполнила сложную версию «Святой ночи» на фортепиано в ее маленькой гостиной, после чего добрая старушка попросила прощения за свой отказ, умоляя меня сыграть во время службы. Мистер Мангельсон сказал, что это будет лучшая рождественская служба за многие годы, и решил, что мое выступление должно стать сюрпризом для всех.

Сочельник в тот год выпал на воскресенье. Утром я сходила в церковь одна. Поскольку всех ждала еще и вечерняя, праздничная, служба, утреннюю сократили. Я посвятила Луизу и Тару в свою маленькую тайну, так что днем тетя пришла к нам домой и уложила мне волосы, превратив мои кудряшки в сияющие волны, а также нанесла легкий макияж на глаза, щеки и губы. Соня объяснила, что музыканты чаще всего играют в черном, но в моем возрасте уместнее будет одеться в белое. Она отправилась в Прово, крупный город на севере штата, примерно в часе езды от Левана, и нашла там простое, но изысканное платье из белого бархата с длинными рукавами. Когда я спустилась с чердака, вся напомаженная и одетая в обновку, в одной туфле на каблуке (вторая нога была в гипсе – последствие моего приключения на Окраинном холме), папино лицо смягчилось, а губы задрожали.

– Ты прямо как ангел, солнышко. Я бы тебя обнял, но боюсь помять наряд.

Ночь была холодной и ясной. Вдоль плохо расчищенных дорог тянулись глубокие сугробы. В лунном свете церковь вся сияла и манила огнями. Соня села за орган и сыграла великолепную прелюдию, тронув слушателей до слез еще до начала службы. Мы заняли свою скамью. С нами была и Рейчел, которая присоединилась к Джейкобу. Они были помолвлены, свадьбу назначили на весну. Сейчас у Джейкоба были каникулы, так что вся семья собралась дома. Все пришли в церковь чистенькие и нарядные, с уложенными волосами и в галстуках.

Началась музыкальная программа, и с приближением моего соло у меня внутри все сжалось. Я сидела с краю скамьи, чтобы не пришлось долго пробираться к проходу, который вел прямо к роялю. Крышка инструмента была открыта, а хористы окружали его со всех сторон. Под сводами разносился звучный голос Лоренса Мангельсона, который рассказывал об ангелах, возвестивших о рождении Царя. Я и заметить не успела, как подошла моя очередь. Я встала и на дрожащих ногах приблизилась к инструменту. По рядам пронесся удивленный шепот. Во время этой службы никогда не отступали от традиции, придерживаясь одного и того же текста и музыки. Всех удивило мое появление, ведь никто даже и не знал, что я умею играть.

Я села за фортепиано и закрыла глаза, мысленно молясь о том, чтобы моя нервная дрожь не коснулась рук. Колени пусть трясутся, выступление от этого не пострадает. Я мягко коснулась клавиш и начала играть, мгновенно проникаясь красотой звука, благоговением, которое излучала эта мелодия, великолепием музыкальных фраз. Я целиком окунулась в музыку и уже не замечала ничего вокруг. Лишь доиграв, я медленно вернулась с небес на землю. Я уверенно поднялась со скамьи, забыв свои страхи, и окинула взглядом притихшие ряды прихожан.

На папиных щеках блестели слезы, лица братьев светились от гордости. Тетя Луиза и Тара широко улыбались. Кузина даже помахала мне, но потом ее мама заметила это и заставила опустить руку. Соня прикладывала к глазам краешек кружевного платка, держа в руках очки.

Вдруг кто-то на заднем ряду захлопал. Во время службы у нас не принято аплодировать. Церковь – место молитвы. Проповедники заканчивают речи коротким «аминь», прихожане отвечают тем же. Когда кто-то поет или играет, не говорят даже этого. Хористы и музыканты понимают, как их оценили, по тому, насколько внимательно и тихо их слушали.

Многие ахнули от неожиданности, когда раздались аплодисменты. Я скользнула взглядом по дальним рядам, пытаясь понять, кто же совершил такую оплошность. Возле скамьи, где обычно сидели его бабушка и дедушка, стоял Сэмюэль, одетый в белую рубашку и черные брюки. Его волосы были собраны в аккуратный хвост. Он хлопал, не думая останавливаться, ни капли не смутившись, с серьезным выражением лица. Бабушка и дедушка Йейтс сидели там же, явно не зная, одернуть ли внука или поддержать его. Постепенно к нему присоединились и другие прихожане. Все вставали с мест, широко улыбаясь, и аплодисменты превратились в рев.

Я стояла, не двигаясь с места, не зная, что делать, пока ко мне не подошла Соня. Она попросила меня сыграть «Аве Мария» Шуберта. Я давно выучила это произведение наизусть, потому что обожала его. Исполнять его я не планировала, но долгие овации придали мне уверенности. Я села за инструмент и начала играть. Слушатели вновь заняли свои места. Когда я доиграла эту прекрасную, священную мелодию, никто уже не хлопал. Стояла оглушительная тишина. Прихожане смолкли, не скрывая слез.

Позже Соня сказала мне, что плакали все. Я все время смотрела на то место, где стоял Сэмюэль. Он встретился со мной взглядом и торжественно кивнул. Я склонилась в легком поклоне и отправилась на свое место, где меня уже ждал отец с распростертыми объятиями.

* * *

– Ты не говорила, что так хорошо играешь на пианино.

Мы с Сэмюэлем снова сидели в автобусе. Обогреватели работали на полную мощность. В салоне стоял запах промокших носков и резиновых сапог. Рождественские каникулы закончились. Две недели свободы остались позади, и школьники пребывали в унынии. Я не видела Сэмюэля с самого Рождества.

– Когда бы я об этом упомянула? – удивилась я. – Мы ни разу не говорили о музыке. А ты на чем-нибудь играешь?

– Нет. У нас есть народные песни, но не помню, чтобы кто-то играл на каком-нибудь инструменте. – Сэмюэль бросил на меня восхищенный взгляд. – Но ты… ты играешь так… Я никогда не слышал, чтобы так играли.

– Спасибо. – Его похвала доставила мне удовольствие. – И за аплодисменты спасибо, – мягко добавила я. – Это был лучший момент в моей жизни.

Я поняла, что, похоже, переборщила с драматизмом, и покраснела. Но я говорила правду. Со мной еще никогда такого не бывало. Музыка, овации, красота церкви на Рождество, мои близкие, которые пришли посмотреть на меня, послушать мою игру. Еще ни разу в жизни я не была в центре внимания. Теперь я поняла, зачем люди выступают. Изначально мне хотелось научиться играть просто из любви к музыке. Она приносила мне радость, вот и все. Но оказалось, что выступать тоже здорово. С каким серьезным выражением лица аплодировал мне Сэмюэль! Я знала, что никогда в жизни этого не забуду.

– В моей тоже. – Голос Сэмюэля прозвучал грубовато. Это признание явно далось ему нелегко. – Я никогда не слышал такой музыки.

– Ты же знал, что хлопать нельзя? – спросила я, смущенно улыбнувшись.

– Да. Но ничего не мог с собой поделать.

– Когда-нибудь я буду путешествовать по миру, играть прекрасную музыку, дарить людям счастье и слушать их аплодисменты, – мечтательно вздохнула я.

Мы помолчали, размышляя о моих радужных перспективах.

– Хочешь кое-что послушать? – вдруг спросила я, доставая кассетный плеер и наушники.

Это был рождественский подарок от Сони и дока. Остаток каникул я провела, делая копии моих любимых произведений из коллекции миссис Гримальди.

Я открыла свой Sony Walkman и посмотрела, что за кассета в нем стоит. «Бетховен», – гласила аккуратная надпись. Я нажала кнопку «воспроизвести», и тут же у меня в ушах зазвучала Девятая симфония. Я перемотала к началу и нацепила наушники на Сэмюэля. Мне нравилось слушать музыку громко. Невозможно по достоинству оценить классику – перепады высоты, отдельные ноты, трели, – если не включишь ее на полную мощность и не позволишь ей завладеть твоим вниманием. Я включила воспроизведение и стала ждать, затаив дыхание.

Не знаю, почему для меня это было так важно. Я как будто открыла Сэмюэлю что-то очень личное. Мне необходимо было, чтобы он оценил и полюбил эту музыку. Его мнение много значило для меня. Я не знала, что буду делать, если он отвергнет дорогую для меня музыку. Это ведь все равно что отвергнуть меня саму! Если бы Сэмюэль сказал: «Ничего так» или «М-м, любопытно», возможно, это даже повлияло бы на мое мнение о нем. Осознав это, я тут же пожалела о своем порыве и попыталась сдернуть с него наушники. Я поняла, что не хочу знать его мнение.

Но Сэмюэль накрыл мои руки своими и отодвинул от себя. В его взгляде мелькнула какая-то ярость. Я опустила руки на колени и печально отвернулась к окну, дожидаясь, пока он дослушает до конца. Время от времени я косилась на Сэмюэля. Он смотрел в пол, придерживая наушники руками. Вся его поза выражала непонятное для меня напряжение. Музыка играла довольно громко, и я услышала, когда ода «К радости» подошла к концу. Я нажала кнопку «стоп», и Сэмюэль снял наушники.

– Как это называется? – спросил он. В его голосе звенели благоговейные нотки.

– Это Девятая симфония Бетховена, известная одой «К радости».

Сэмюэль посмотрел на меня с интересом, будто хотел узнать побольше. – Бетховен впервые услышал оду Шиллера «К радости» за тридцать лет до того, как написал к ней музыку, которая вошла в его Девятую симфонию – последнюю. К моменту, когда он ее закончил, Бетховен страдал от глухоты и болезни. На эту симфонию у него ушло десять лет. Тему радости он менял более двухсот раз, пока не добился нужного результата. – Я умолкла, не зная, стоит ли продолжать.

– Он был глухим? – изумился Сэмюэль.

– Да. Соня рассказывала мне, что Бетховен дирижировал во время премьеры симфонии в Вене и не услышал оваций публики. Одна из вокалисток развернула его, чтобы он увидел, как слушатели кричат и аплодируют. Во время репетиций он ложился на пол, чтобы чувствовать вибрацию звука.

– А откуда он знал, как все звучит? В смысле, как можно написать музыку, ничего не слыша? – ошеломленно произнес Сэмюэль.

– Наверное, она была у него внутри, – задумалась я. – В голове, в сердце. Полагаю, он чувствовал музыку, так что ему необязательно было физически слышать ее. – Я помедлила. – По словам Сони, многие великие композиторы, в том числе Бетховен, говорили, что музыка, которую они пишут, витает в воздухе. Она уже существует, нужно просто ее услышать. Большинству это недоступно. Мы можем только радоваться, что люди вроде Бетховена слышат музыку и записывают ее для нас.

– А ты слышишь? – спросил Сэмюэль, внимательно вглядываясь в меня.

– Не слышу… но я знаю, что она есть. – Я никогда не говорила об этом и теперь с трудом подбирала слова. – Иногда мне кажется: если бы мне не нужно было смотреть, чтобы видеть, – ведь могу же я чувствовать, не осязая, – тогда я бы смогла услышать эту музыку. Любовь, радость, печаль – они неосязаемы, но я все равно их чувствую. Мои глаза видят невероятную красоту, но иногда я думаю: вдруг то, что я вижу… мешает мне заглянуть дальше? Как будто видимая красота – это яркая шторка, отвлекающая меня от того, что за ней. Если бы я знала, как отодвинуть эту шторку, я бы нашла музыку. – Я вскинула руки от досады. – Не могу объяснить.

Сэмюэль медленно кивнул:

– Я невольно закрыл глаза, когда ты играла в церкви. И другие делали то же самое. Может, именно поэтому: мы пытались услышать то, что прячут от нас глаза.

Он понял. Мое сердце переполнилось. Внезапно мне захотелось крепко обнять Сэмюэля.

– Музыка витает в воздухе, – продолжил размышлять он, глядя в никуда и наморщив лоб. – Как нúльч’и.

– Что? – не поняла я.

– Нúльч’и. На языке навахо это означает «ветер»… но не только. Это священная сущность, обладающая особой силой. Моя бабушка говорит, что нúльч’и – это Святой Дух Ветра. Все живое общается с помощью нúльч’и. Поэтому он, этот Дух, всегда находится возле ушей динэ’, людей, и нашептывает им, что делать и как отличить добро от зла. Если человек не слушает советов, Дух его покидает. Нúльч’и не хочет оставаться с такими людьми. – Взгляд Сэмюэля вновь обратился на меня. – Моя бабушка верит, что нúльч’и входит в младенца с первым вздохом и сопровождает его по жизни.

– Прямо как христианский Святой Дух. Я узнала про него в церкви. Он помогает нам правильно поступать, оберегает, предупреждает, направляет, но только если ты достоин его присутствия. Святой Дух говорит лишь правду. Учитель из воскресной школы рассказывал, что таким образом с нами разговаривает Господь.

– Может, то, что слышал Бетховен, – это нúльч’и, поющий музыку Бога.

– Наверное, ты прав.

Я перемотала кассету и растянула дужку наушников таким образом, что они налезли бы на голову великану. Потом пододвинулась поближе к Сэмюэлю и надела их на нас обоих одновременно – мне достался левый наушник, ему правый. Прижавшись друг к другу, мы слушали музыку Бога до самой школы.

* * *

Сэмюэль никогда не жаловался на мой музыкальный вкус. Наоборот, он им, кажется, наслаждался. Он хитрым образом перекрутил мои наушники динамиками наружу, так что теперь нам не приходилось прижиматься щека к щеке, чтобы слушать плеер. На самом деле меня и раньше все устраивало… но признаваться в этом я не собиралась. Сэмюэль, похоже, опасался, что нас неправильно поймут. Теперь каждый придерживал свой наушник рукой. После недели бесконечных повторов Бетховена я принесла кассету с Рахманиновым. Мы сосредоточенно слушали Прелюдию до-диез минор. Черные глаза Сэмюэля были широко раскрыты и сияли. Когда мелодия подошла к блестящему финалу, он повернулся ко мне и восхищенно произнес:

– Эта музыка словно придает мне могущества, и я чувствую, что способен на все… Как будто ничто не может меня остановить, пока у меня в ушах звучит музыка. Там есть такой короткий отрывок, когда мелодия становится триумфальной, нарастает, нарастает, прорывается, тянется ввысь, и потом три аккорда как будто говорят: «Я смог!» Это как Рокки[10], который вскидывает руки на вершине лестницы. Понимаешь? – Его голос звучал мягко и искренне. Сэмюэль смотрел на меня со смущенной улыбкой, будто стесняясь своего энтузиазма. – Такая мощная музыка… Я почти верю, что, если послушаю подольше, непременно стану СуперСэмом!

Я рассмеялась, радуясь, что он шутит. Обычно Сэмюэль был немногословен и редко снисходил до юмора.

– Прекрасно тебя понимаю! Помнишь, как я сломала ногу? – со стыдом призналась я. – Я немного увлеклась музыкой, звучавшей у меня в голове, и на минуту мне показалось, что я могу летать.

Сэмюэль покачал головой с полуулыбкой на лице.

– Наверное, надо сшить нам плащи, а это будет наша музыкальная тема. – Я гордо приосанилась. – СуперСэм и Бионическая Джози спешат на помощь! – пропела я.

Теперь уже Сэмюэль рассмеялся. Этот звук для меня был лучше любой музыки. Я улыбнулась. Уже давно я не была так счастлива.

Сэмюэль сидел молча и не спешил снова поднести динамик к уху. Я нажала кнопку «стоп» на плеере.

– Ты не могла бы записать мне копию этой кассеты? – натянуто произнес он.

Я не понимала, почему ему так трудно попросить о такой незначительной услуге. Ведь мы же друзья, это очевидно!

– Конечно. Не вопрос, – с радостью пообещала я.

Сэмюэль посмотрел на меня. В его глазах отражалось беспокойство. Новая тревога вытеснила счастье, вызванное музыкой.

– Помнишь, я тебе говорил, что хочу пойти в морпехи?

Я кивнула, ожидая продолжения.

– Мне страшно до жути.

Он яростно впился в меня взглядом, словно бросая вызов. Я промолчала.

– Морпех должен уметь плавать… А я за всю жизнь был в бассейне всего два раза. Я вырос в индейской резервации, Джози. Все лето пас овец, а не плавал. Я немного умею… по-собачьи. – Он замолк.

– А почему ты хочешь стать морпехом?

Мне действительно хотелось знать, почему Сэмюэль, не умея плавать, выбрал для себя такое будущее. С минуту он молчал. Когда Сэмюэль наконец заговорил, я сперва подумала, что он не так понял мой вопрос.

– Моя шимасани, бабушка с маминой стороны, говорила, что, когда я родился, она повесила мою пуповину на подставку для ружей, потому что знала, что я стану воином. Такая у навахо традиция.

Сэмюэль увидел, как широко раскрылись мои глаза, и на его лице промелькнула улыбка.

– У вас есть традиция вешать пуповины на подставку для ружей?! – выпалила я, не веря своим ушам.

– Нет, традиция в том, что пуповину не выкидывают, а кладут в место, которое станет важным для новорожденного, когда он вырастет. Можно закопать в загоне, если от ребенка ждут, что он поладит с лошадьми. Или в кукурузном поле, если он будет жить земледелием. Или под ткацким станком, если станет ткачом. По словам бабушки, она поняла, что мне трудно будет найти свое место в обоих мирах, поэтому мне необходим воинский дух. Сначала она закопала пуповину в своем хогане[11], чтобы я всегда знал, где мой дом. Но потом бабушка почувствовала, что это неправильно, и много дней молилась, чтобы выбрать новое место. Она решила, что хоган не всегда останется моим домом, откопала пуповину и повесила на подставку для ружей.

Заинтригованная этим рассказом, я поймала взгляд Сэмюэля. Он продолжил:

– Она считала, что я пойду по стопам деда.

– А кем был он?

– Мой дед-навахо был морским пехотинцем.

– Понятно. Значит, ты всегда считал, что станешь морпехом, потому что твоя бабушка предсказала тебе такую судьбу?

– Да, пожалуй, так. Я мечтал увидеть другие страны, найти свое место, стать частью того, что не имеет отношения к моему происхождению – и вообще к национальности. Если выдержишь двенадцать недель подготовки – все, ты один из морпехов, «гордых и немногочисленных». – Сэмюэль печально усмехнулся, процитировав известный девиз. – У меня нет ни родных братьев, ни сестер. Мама вышла замуж за человека, у которого уже было пятеро детей, так что у меня три сводные сестры и два брата, все старше меня. Я мало их знаю и не очень-то люблю. Когда мамы рядом нет, они зовут меня «белым пацаном». Мне надоело это, Джози. Я не хочу возвращаться в резервацию. Я горжусь своими корнями, но не вернусь. Не желаю всю жизнь пасти овец.

– Так значит… плавание. Это единственная проблема? – осторожно поинтересовалась я.

Он резко перевел на меня взгляд.

– Я бы сказал, это очень существенная проблема.

– В школе же есть бассейн, Сэмюэль. Ты не можешь научиться? Никто не может тебе показать, как плавать?

– А кто? – злобно возразил он. – Кто, Джози? И когда? Ты такой ребенок! Я езжу на этом автобусе по сорок минут в каждую сторону. Я не могу приехать пораньше или остаться после уроков. Прав у меня нет, так что, даже если Дон даст мне грузовик, я все равно ничего не могу.

– Ничего я не ребенок! – Он так внезапно на меня накинулся, что я тоже разозлилась. – Может, нужно просто попросить о помощи. Не упрямься! Уверена, в школе найдется кто-нибудь, кто захочет помочь, особенно если узнает, зачем тебе это!

– Никто не хочет мне помогать, и я лучше утоплюсь, чем стану просить! – Лицо Сэмюэля стало мрачным, руки сжались в кулаки. – Прости, что назвал тебя ребенком. Просто… забудь, ладно?

Остаток пути мы провели в молчании. Я сидела и думала о том, почему музыка натолкнула его на мысли о морской пехоте. Возможно, сейчас, когда Сэмюэль чувствовал себя таким бессильным, только Рахманинов и мог придать ему сил.

6. Экспромт

В СРЕДНЕЙ ШКОЛЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО было посещать физкультуру. Все лето перед седьмым классом я провела в страхе, готовясь к тому, что мне придется раздеться при других девочках. Я с ужасом воображала себе открытые душевые, где тощие одноклассницы тут же уставятся на мои формы. Мне снились кошмары о том, как я бегу через раздевалку голышом, пытаясь отыскать полотенце, а все стоят одетые и смотрят на меня. Все это сопровождалось кричащей музыкой Вагнера.

К счастью, ходить в душ было необязательно. Я принесла из дома огромное полотенце, держала его в шкафчике и переодевалась в физкультурную форму исключительно под ним. У меня были длинные ноги, поэтому мне нравилось бегать, но на этом мои атлетические достоинства заканчивались. Командные виды спорта мне не давались. Я была абсолютно бестолковой. Во время урока баскетбола я попыталась попасть в корзину, изо всех сил бросив мяч. Однако он срикошетил прямо мне в лицо, наградив меня разбитым носом и синяком. Вышибалы были еще хуже, прыжки через скакалку – форменное издевательство. Обычно я вызывалась собирать мячи или крутить скакалку для других, чтобы избежать участия в самом процессе. Меня постоянно ставили с двумя девочками, которые отставали в умственном развитии, – но не потому, что я могла их чему-то научить, а потому, что я была доброй. В баскетболе и вышибалах они бы запросто меня уделали, да и через скакалку прыгали лучше.

В тот день на физкультуре мы занимались калистеникой, которая, если по-простому, представляла собой обычную растяжку. Для тех, кто, как ваша покорная слуга, не отличался хорошей координацией, это было сравнительно безопасное занятие. Мисс Свенсон, наш тренер, привела ассистентку, чтобы та помогала нам во время занятия. Это была старшеклассница, чирлидерша по имени Марла Пейнтер. Очень красивая, с отличной растяжкой, разумеется. Она делала такие высокие махи, что, наверное, могла бы ударить себя коленом по голове. Марла как раз демонстрировала нам все три шпагата, когда я встала и подкралась к столу мисс Свенсон, которая проверяла письменные работы. Наверное, они были с уроков здорового образа жизни – на физкультуре я письменных заданий не видела.

– Мисс Свенсон? – смущенно позвала я.

Она меня недолюбливала. Ей не нравились неуклюжие растяпы, среди которых я была истинной королевой.

Мисс Свенсон закончила проверять очередную работу и только тогда подняла на меня исполненный раздражения взгляд.

– Да? – нетерпеливо произнесла она.

– У меня есть друг, которому нужно научиться плавать. М-м, нельзя ли ему сделать это в школе, желательно в учебное время? – торопливо закончила я, надеясь, что от меня не отмахнутся прямо с порога.

– А в каком он классе? – спросила тренер, снова переключая внимание на письменные работы.

– В выпускном. Мы живем по соседству в Леване, так что ему непросто сюда добираться. Он хочет стать морпехом после окончания школы, но ему нужно научиться плавать, – поспешно объяснила я.

У меня появилась надежда, но я пока не давала ей разгореться.

– А почему ты просишь за него? – подозрительно прищурилась мисс Свенсон.

– Он здесь новенький и немного стесняется… поэтому я обещала его бабушке, что все узнаю, – соврала я, краснея.

– М-м. Когда Марла закончит, пойдешь с ней в старшую школу. Я дам тебе записку. У вас ведь обед после этого урока?

Я радостно кивнула. У всех семиклассников был в это время большой перерыв.

– Спроси тренера Джудда или тренера Джесперсена. Может, они что-нибудь придумают. У меня брат морпех. Без плавания там никуда, – закончила она почти доброжелательно.

– Большое спасибо, мисс Свенсон.

Я дождалась, пока тренер напишет мне записку. Она даже поставила подпись, будто врач на справке.

Марла отвела меня в спортзал старшей школы, поймала какого-то парня, который направлялся в раздевалку, и попросила узнать, нет ли в кабинете тренера Джудда или Джесперсена. Потом она ускакала по своим делам и оставила меня одну дожидаться ответа возле мужской раздевалки. Я простояла там очень долго. Может, тренеров не было на месте, а может, тот парень отвлекся на что-нибудь. Я уже совсем отчаялась и готова была бросить свою затею, когда вдруг заметила человека, которого никак не хотела бы сейчас видеть.

– Джози… ты что здесь делаешь? – удивился Сэмюэль, который тоже никак не ожидал встретить меня там.

– Мисс Свенсон отправила меня поговорить с тренером Джуддом или тренером Джесперсеном. Со мной пришла Марла Пейнтер, но она убежала, а я не могу зайти туда!

Я почти проскулила эти слова, стыдясь своего позорного желания расплакаться. Не могла же я сказать Сэмюэлю, что пришла ради него.

– Подожди минутку, – любезно предложил он. – Я посмотрю, есть ли кто-нибудь в кабинете.

В этот момент тренер Джесперсен возник на пороге своего святилища в сопровождении посланника Марлы. Учитель был занят поеданием огромного сэндвича с тунцом и картошкой. Судя по всему, он просто не пожелал тратить время, отведенное для обеда, на разговоры со мной. Я облегченно выдохнула – и тут же содрогнулась от ужаса. Сейчас всем будет очень неловко – и мне, и Сэмюэлю. Я понимала, что он меня, возможно, никогда не простит, но не отказалась от своего плана. Парнишка, которого поймала Марла, отошел в сторону, и я затараторила:

– Тренер Джесперсен, Сэмюэль – мой сосед, – я указала на своего товарища, не смея взглянуть на него. – Он хочет стать морпехом после окончания школы. Только он плавать не умеет. Ему бы походить на занятия по плаванию в школе, чтобы кто-нибудь его научил. – Я говорила так быстро, что тренер Джесперсен прекратил жевать сэндвич и теперь напряженно вслушивался в мою болтовню. – Из-за сложностей с транспортом он не может приезжать заранее и оставаться после уроков, так что было бы здорово, если бы ему помогли в учебное время. – Мой голос звучал бодро, как у заводной куклы.

Я покосилась на Сэмюэля. Его лицо превратилось в холодную каменную маску. Я поняла, что он никогда больше не станет со мной разговаривать. Внутри у меня что-то надломилось.

– Я уверена, Сэмюэль сможет поговорить с куратором и немного изменить свое расписание, чтобы найти время.

Я сделала все, что могла, и затихла, ужасно нервничая.

– Хм, морпехом, говоришь? – Тренер снова принялся жевать. – Ладно, что-нибудь придумаем… Сэмюэль, верно? Ты по-английски-то говоришь?

Я поморщилась. Неудивительно, что тренер Джесперсен в этом усомнился. До сих пор говорила только я.

– Да, говорю, – резко ответил Сэмюэль.

В его голосе слышалась ярость. Он был зол на меня. Оставалось лишь надеяться, что тренер Джесперсен не заметит этого или хотя бы не поймет причину.

– Хорошо, хорошо! – Тот был слишком занят сэндвичем, чтобы заметить, что ониксовые глаза Сэмюэля мечут молнии. – Что ж, мы с тобой сходим к мистеру Уайтингу, куратору, а потом я познакомлю тебя с кем-нибудь из команды по плаванию. Думаю, Джастин МакФерсон сможет поработать с тобой на втором уроке. Он мой ассистент, но работы для него почти никогда нет. Нужно только освободить твое расписание на второй урок, и дело в шляпе.

Мне повезло, что тренер Джесперсен оказался таким услужливым, да еще и многого не замечал. Он приобнял Сэмюэля за плечи и повел с собой, задавая вопросы и слизывая с пальцев остатки тунца. Сэмюэль оглянулся и посмотрел на меня поверх мускулистой тренерской руки. Я закусила губу, чтобы не расплакаться от этого гневного взгляда. Потом Сэмюэль отвернулся, а я побежала прочь из спортзала.

* * *

В тот вечер я специально опоздала на автобус. Чтобы добраться домой, мне пришлось ждать почти до пяти вечера, когда у Джонни закончилась тренировка по борьбе. Я устала, проголодалась и была очень расстроена. Я успела сделать все домашние задания, даже написать отчет о прочитанной книге, который надо было сдавать только через две недели. Попыталась читать, но не смогла сосредоточиться. Если бы у меня с собой были ноты, я бы сходила в музыкальный зал и позанималась за фортепиано. Я позвонила Соне из школы и предупредила, что не приду на урок. Когда день подошел к концу, я забилась в машину Джонни и провела всю дорогу от Нефи до Левана, зажатая между братцем и другим таким же потным борцом. Я понимала, насколько проще было поехать на автобусе, но пока не готова была встретиться с Сэмюэлем.

На следующий день я притворилась больной. Отец не стал задавать лишних вопросов. Он вообще не усомнился в моей честности. Я никогда не пыталась откосить от школы, так что, когда я сказала, что плохо себя чувствую и не поеду в школу, папа просто пожал плечами, пощупал мой лоб и спросил, не остаться ли ему со мной.

«Нет уж, пожалуйста, не надо!» – подумала я. В таком случае мне пришлось бы притворяться весь день. Я сказала папе, что просто посплю и сидеть со мной не нужно. Уговаривать его не пришлось. В итоге я весь день играла на фортепиано, пока не заболели спина и шея, а пальцы не начали двигаться словно по собственной воле.

В три тридцать (может, в полчетвертого?) в дверь позвонили. Я сидела босиком за инструментом и играла «К Элизе», одетая в любимые старые джинсы и толстовку с гербом университета Биргама Янга, которую Джаред подарил мне на Рождество. Я пригладила волосы руками и пошла открывать дверь, ожидая увидеть Тару.

Но на пороге стоял Сэмюэль, спрятав руки в карманы, без шапки. Его черные шелковистые волосы развевались на январском ветру. Рюкзака не было, так что я сделала вывод, что Сэмюэль сперва зашел домой. Интересно, как он объяснил бабушке, зачем идет ко мне? Мое сердце стучало так гулко, что, наверное, даже Сэмюэль слышал.

– Можно с тобой поговорить?

В его голосе уже не было злобы, но губы были поджаты. Мне это ужасно не понравилось. Я отошла в сторону и открыла дверь, жестом приглашая его войти. Сэмюэль помедлил, но, видимо, решил, что на крыльце в такую погоду долго не просидишь. К тому же, если его дед или кто-нибудь еще проедет мимо, все может закончиться неловкими объяснениями. В маленьком городе все, что попадалось на глаза, становилось поводом для обсуждения. Если кто-нибудь увидит, что Сэмюэль сидит со мной на крыльце, поползут нехорошие слухи.

Он вошел в дом, и я закрыла дверь. Вместо того чтобы сесть, Сэмюэль остался стоять у двери, всем своим видом выдавая напряжение. Я вернулась на скамейку за фортепиано, подогнула одну ногу под себя и в ожидании уставилась на клавиатуру.

– Ты болеешь? – прямо спросил Сэмюэль.

– Нет, – едва слышно шепнула я.

– Почему тебя сегодня не было в школе? И куда ты пропала вчера после уроков? – Его тон ничего не выдавал.

Я попыталась заговорить, но в горле будто встал ком, и мне пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем я выдавила:

– Я боялась встретиться с тобой.

Сэмюэль, похоже, удивился, что я так сразу во всем призналась.

– А что бы я тебе сделал? – отрывисто произнес он.

– Дело не в том, что бы ты мне сделал, – печально ответила я. Ком в горле разрастался и душил меня. – А в том, как бы ты себя вел. Это невыносимо… знать, что ты на меня злишься. Ты так на меня посмотрел вчера, будто желал мне смерти, и я просто не могла видеть тебя, зная, что ты меня ненавидишь!

Я обхватила себя руками, пытаясь прогнать боль, переполнившую сердце.

– Я злился… но я бы никогда не стал тебя ненавидеть. – Голос Сэмюэля прозвучал мягко, и я почувствовала, что снова могу дышать. – Мне неприятно, что ты так поступила, но в глубине души я этому рад. Наверное, поэтому и злюсь так сильно. Меня бесит, что я тебе благодарен. Радоваться, что за меня кто-нибудь попросил, – это проявление слабости.

Он помолчал. Я поерзала на скамейке и повернулась лицом к нему. Сэмюэль бросил на меня гневный взгляд, сцепив зубы. Его глаза блестели.

– Больше так не делай, Джози. Я не хочу, чтобы ты со мной нянчилась. Я знаю, ты сделала это из лучших побуждений… но не отнимай у меня гордость.

– Разве гордость важнее дружбы? – печально вздохнула я.

– Да! – Сэмюэль сказал это резко и выразительно.

– Это такая чушь! – воскликнула я, широко взмахнув руками от досады.

– Джози! Ты еще такой ребенок! Ты не понимаешь, каким беспомощным, слабым и тупым я себя почувствовал, когда ты просто взяла и начала устраивать мою жизнь! Мне не нужна благотворительность! – Зарычав, Сэмюэль запустил пальцы в волосы и повернулся к двери.

– Я не ребенок! Уже много лет не ребенок… целую вечность! Я думаю не как ребенок, веду себя не как ребенок. Я даже внешне не похожа на ребенка, верно? Вот и не смей меня так называть! – Я с размаху ударила по клавишам, импровизируя шумную музыкальную фразу в духе Вагнера.

Теперь я понимала, о чем говорила мне Соня, рассуждая о внутреннем звере! Мне хотелось бросить что-нибудь об стену, разбить. Хотелось накричать на Сэмюэля. Какой он невыносимый! Упрямый баран, вот и все! Несколько минут я колотила по клавиатуре, не обращая внимания на Сэмюэля, который в изумлении застыл у двери.

Вдруг он возник рядом, сел на скамейку и накрыл мои руки своими, прекращая весь этот грохот.

– Прости, Джози, – тихо сказал Сэмюэль.

Я плакала. Слезы капали на клавиши, делая их скользкими. Мой зверь никуда не годился, в нем не было ярости. Просто маленький сопливый звереныш. Сэмюэль, похоже, не знал, что делать. Он сидел не двигаясь. Наконец его руки выпустили мои и коснулись лица, ласково утирая слезы.

– Сыграешь что-нибудь другое? – мягко попросил он. В его голосе слышалось раскаяние. – Сыграй для меня, пожалуйста.

Я стерла слезы с клавиатуры краем толстовки. Сэмюэль терпеливо ждал, пока я возьму себя в руки. Я все еще не отошла от обиды и досады и никак не могла его понять. Но долго злиться у меня никогда не получалось. Я тут же простила своего друга и согласилась.

– Ты знаешь, как я люблю оду «К радости», но сейчас мне не хочется ее играть. – Мой голос немного охрип от слез. Я подняла взгляд на Сэмюэля. – Ты когда-нибудь слышал моцартовский Концерт для фортепиано номер двадцать три ля-мажор?

– М-м, если и слышал, то не знал об этом.

Он печально улыбнулся, глядя на меня сверху вниз, и покачал головой, стирая последнюю слезу с моей щеки.

– Это мое любимое произведение… сегодня. – Я улыбнулась. – Они у меня меняются каждый день. Сегодня день Моцарта.

Сэмюэль сложил руки на коленях, а я начала играть, выводя веселую ритмичную мелодию, перескакивая с трели на трель, порхая от одного аккорда к другому, выжимая из мечтательного концерта всю его сладость до капли. Как я обожала эту музыку! Она исцеляла, наполняла радостью, утешала.

Последние фразы были такие мягкие и нежные, что Сэмюэль наклонился к инструменту, чтобы послушать, как тают эти чистые ноты. Наконец мои пальцы замерли, и я подняла взгляд. Сэмюэль смотрел на мои руки, лежащие на притихших клавишах.

– Сыграй еще, – тихо попросил он. – Ту песню, что ты играла на Рождество… вторую.

Я мгновенно согласилась. Его искренний восторг наполнял мое сердце радостью.

– У нее есть название? – с благоговением спросил Сэмюэль, когда я закончила.

– «Аве Мария», – ответила я с улыбкой. – Такая красивая, правда? Ее написал Франц Шуберт. Он умер всего в тридцать один, в полной нищете, не зная, что его музыкой будут восхищаться столетия спустя.

– А ты это откуда знаешь? – Сэмюэль поднял на меня вопросительный взгляд.

– Моя учительница музыки, миссис Гримальди, рассказывает мне про композиторов, когда я учу их произведения. Она говорит: чтобы стать великим композитором, надо любить великих композиторов, а как можно их полюбить, если ничего про них не знаешь?

– И кто твой любимый?

Я издала короткий смешок.

– Та же история, что с любимым произведением. Мои предпочтения меняются вместе с настроением. Миссис Гримальди говорит, что моя любовь к каждому композитору проявляется спорадически.

– Кажется, мне придется посмотреть это слово в словаре.

– Это значит «эпизодичный, непостоянный, случайный», – рассмеялась я. – Мне тоже пришлось посмотреть его в словаре. Но, думаю, миссис Гримальди имела в виду, что у меня переменчивые вкусы.

– И кто сегодня твой любимый композитор?

– В последнее время – Фредерик Шопен. Он меня просто обворожил!

– «Обворожил» – это значит, что ты в него влюблена?

Я хихикнула:

– Скорее очарована.

– И чем он тебя очаровал?

– Ну, он был очень красивым, – призналась я и тут же почувствовала себя дурочкой, когда Сэмюэль приподнял брови и ухмыльнулся. – Но в основном, конечно, тем, что писал для фортепиано… больше, чем кто-либо в истории. Я пианистка, так что… мне это приятно. Он прожил всего тридцать девять лет. Умер от туберкулеза. Еще у него был бурный роман с известной писательницей. Из-за того, что он на ней не женился, его терзало чувство вины. Шопен был уверен, что попадет в ад. Незадолго до смерти он разорвал отношения с ней, раскаявшись в грехах. Но это так романтично! Поистине трагическая фигура.

– Сыграй мне что-нибудь из Шопена, – потребовал Сэмюэль.

Я знала наизусть первую часть Ноктюрна до-минор, и мне нравились резкие переходы от высокого к низкому регистру, с которых начиналось произведение. Эта пьеса отличалась частыми переменами настроения. Моменты, когда она вдруг становилась сладкой и мелодичной, полной ностальгии и нежности, особенно трогали мою романтичную душу. Я еще не выучила сложный финальный пассаж, подводивший мелодию к триумфальному завершению, поэтому пришлось немного сымпровизировать.

– Могу понять, чем он тебя обворожил, – поддразнил меня Сэмюэль. Он сидел в расслабленной позе, на губах играла улыбка. – А теперь сыграй что-нибудь свое.

Я замерла.

– Я не композитор, Сэмюэль, – выдавила я.

– То есть ты ни разу ничего не сочиняла? Моцарту было… сколько там? Четыре или пять? Когда он начал придумывать эти… как ты их назвала?

– Менуэты, – подсказала я.

– А ты даже не пробовала сочинять? – продолжил выпытывать он.

– Совсем немного, – смущенно призналась я.

– Так сыграй мне что-нибудь.

Я сидела неподвижно, не поднимая рук.

– Джози… все, что мне известно о музыке, я узнал от тебя. Ты могла бы сыграть что-нибудь из Бетховена и выдать за свое – я бы ни о чем не догадался. Что бы ты ни сыграла, мне все покажется шедевром. Ты же это знаешь? – мягко продолжил уговаривать он.

Я кое над чем работала. Несколько месяцев назад одна мелодия прокралась в мое подсознание, и я никак не могла понять, откуда это. Она досаждала мне, пока я не показала ее Соне, подбирая ноты на фортепиано, украшая их на ходу, дополняя аккордами. Моя учительница выслушала молча, потом попросила сыграть снова. С каждым разом я добавляла что-то новое, усложняя мелодию, пока Соня не остановила меня, тронув за плечо. Когда я подняла взгляд, ее лицо светилось восторгом и почти религиозным благоговением.

– Это твое, Джози, – сказала она.

– О чем вы? – не поняла я.

– Я не знаю эту музыку. Ты нигде не могла ее услышать. Ты сама ее создала, – сияя, объявила Соня.

Сейчас, когда Сэмюэль сидел рядом и ждал, пока я поддамся на его уговоры, я подумала об этой мелодии. Эта музыка пришла ко мне после того, как мы поспорили о Хитклиффе и об истинной любви. Это небольшое сочинение неизменно напоминало мне о Сэмюэле.

Я занесла руки над клавиатурой, медленно выдохнула, впуская музыку в себя, и начала играть. В этой мелодии слышались тоскливые нотки, в которых я узнавала отражение собственного одиночества. Здесь не было мощных пассажей, но эта музыка трогала меня своей простотой и чистотой. Я ласково касалась клавиш, выманивая застенчивую мелодию из дальних уголков души. Мое творение было скромным, не сравнимым с гениальными произведениями юного Моцарта, но в этих звуках воплотились искренние чувства. Когда последняя нота растаяла в воздухе, а Сэмюэль все молчал, я с опаской подняла глаза на него.

– Как это называется? – прошептал он, поймав мой взгляд.

– Песня Сэмюэля, – шепотом ответила я в порыве храбрости.

Сэмюэль резко отвернулся, словно не в силах ничего сказать. Он встал и пошел к выходу, но задержался на пороге, опустив голову и коснувшись дверной ручки.

– Мне пора. – С этими словами он взглянул на меня, и выражение его глаз, его лица выдавало какую-то внутреннюю борьбу. – Твоя песня… это самый прекрасный подарок в моей жизни.

Голос Сэмюэля дрожал от переполнявших его эмоций. Сказав это, он открыл дверь и вышел в морозную тишину.

7. Диссонанс

В ПОСЛЕДНЮЮ НЕДЕЛЮ ФЕВРАЛЯ Сэмюэль не пришел в школу. В понедельник я решила, что он, наверное, приболел, но через несколько дней начала всерьез беспокоиться. К четвергу я совсем извелась, поэтому придумала план, как увидеться с ним. Во время консервирования овощей прошлым летом Нетти Йейтс поделилась со мной рецептом кабачкового кекса с шоколадной крошкой. Она измельчила несколько кабачков, уложила в герметичные пакеты и примотала к ним рецепт скотчем, приговаривая, что я в любой момент смогу «замесить тесто на скорую руку». Но я пока не добралась до таких кулинарных изысков, с трудом представляя себе сочетание кабачков и шоколада.

Теперь я была рада поводу увидеться с Нетти, надеясь, что смогу узнать что-нибудь про Сэмюэля. Я распаковала кабачки, изготовила пару кексов и нырнула в холодный февральский вечер, завернув горячее угощение в полотенце и прижимая его к себе.

Я постучала, и через несколько секунд дверь открыла сама миссис Йейтс. Она, похоже, была мне рада.

– Джози! – воскликнула Нетти. – Как здорово, что ты зашла! Ох, ну и холод на улице. Ты пешком?

– Тут же совсем близко, миссис Йейтс, – ответила я, стараясь не стучать зубами. – Я приготовила кабачковые кексы по вашему рецепту и подумала, что вы захотите попробовать. Может, что-нибудь посоветуете? – ловко соврала я.

– Какой подходящий день для теплого кабачкового кекса! С удовольствием попробую кусочек! Проходи на кухню. Куртку и ботинки можешь оставить в прихожей возле задней двери.

Я вручила ей кекс, закутанный в полотенце, будто младенец в одеяло, сняла пальто и разулась. Никаких признаков присутствия Сэмюэля я не обнаружила. Оставшись в чулках, я пошла на кухню, пытаясь не подать виду, что ищу кого-то. Снова выглянув в прихожую, я заметила, что на крючках нет куртки Сэмюэля. На заднем крыльце раздались шаги, и я повернулась, чтобы вернуться в теплую кухню. Дверь распахнулась, и в дом ввалился Дон Йейтс, раскрасневшийся с мороза, в натянутой низко на лоб ковбойской шляпе. Я шмыгнула обратно в кухню, не желая стоять и высматривать, идет ли следом Сэмюэль.

– Ух, холодина! Как у ведьмы за пазухой!

Дон захлопнул за собой дверь. Я услышала, как он снимает ботинки и расстегивает куртку. Сэмюэля с ним не было.

– Пришла Джози Дженсен, Дон! – крикнула Нетти. – Принесла кабачковый кекс. Заходи скорее, я отрежу тебе кусочек и налью кофе!

Дон, все еще закутанный в слои термоодежды и фланели, вошел в кухню, потирая ладони.

– Здравствуй, мисс Джози, – поприветствовал он, после чего направился к раковине, чтобы вымыть руки и лицо.

Нетти тем временем нарезала кекс и намазала его толстым слоем масла. Я села за стол, не зная, как бы мне выманить у стариков нужные сведения. Сэмюэля явно не было дома… если только он не лежал больной в своей комнате.

– Джози, кекс – просто загляденье! – воскликнула Нетти.

Я откусила кусочек и принялась медленно жевать, пытаясь выиграть время. И правда, вкусно получилось. Кто бы мог подумать, что кабачки отлично сочетаются с шоколадной крошкой? Они вообще не чувствовались, просто бисквит получился более сочным. На вкус кекс был как пирог со специями. На срезе виднелась шоколадная крошка. Я испытала прилив гордости за свое кулинарное искусство.

– Сегодня подморозит до минус десяти[12], – пробормотал Дон. – Я загнал лошадей в стойло, но все равно холодно им будет, беднягам. Ненавижу февраль… Самый мерзкий месяц в году, – едва слышно проворчал он.

– Да… миссис Йейтс… я заметила, что Сэмюэля не было в автобусе… Он заболел?

Что поделать, хитрость никогда не была моей сильной стороной.

– Ох, нет, здоров, слава богу! – объявила Нетти, прикрывая набитый рот. – Сэмюэль вернулся в резервацию.

Время остановилось. Я в ужасе уставилась на нее.

– Насовсем? – Мой голос надломился на высокой ноте. Я ошеломленно уставилась на свой недоеденный кусок кекса, теряясь в водовороте мыслей. – Он не вернется? – добавила я, немного справившись с собой, хотя мое сердце мучительно сжалось.

– Ну, мы не знаем наверняка, – осторожно произнесла Нетти, переглянувшись с Доном.

– Как это – не знаете? – Страх придал мне настойчивости.

– Ну… – Нетти всегда начинала с «ну», когда речь заходила о деликатных вопросах.

– Мама Сэмюэля вызвала его к себе, – без обиняков заявил Дон и вытер губы тыльной стороной руки, проверяя, не осталось ли крошек в усах.

– Но… – Я постаралась говорить бодро, чтобы не выдать свои чувства. – Разве у него не будет проблем с окончанием школы, если он сейчас уедет?

– Его мать говорит: ни к чему ему аттестат, если он просто будет пасти овец. Говорит, он нужен ей там. – Дон явно был недоволен таким развитием событий. – Сэмюэлю уже восемнадцать. По закону он взрослый. Никто не может принудить его ходить в школу.

– Но я думала, она сама хотела, чтобы он переехал сюда! – Мое лицо, наверное, выдавало охватившие меня злость и недоумение.

– Так и было! – Похоже, для Дона это тоже была больная тема, поэтому он повысил голос. – Но на прошлой неделе она поговорила с ним по телефону. Ей понравился его тон. Сказала, что он «излечился». – Дон поднял руки и согнул пальцы, изображая кавычки вокруг цитаты.

– Но… как же морская пехота? – Я уже с трудом держала себя в руках. Нельзя было показывать, насколько я расстроена. – Он столько сил потратил! Даже начал учиться плавать!

Нетти удивленно отложила кусок кекса.

– А ты откуда знаешь про морскую пехоту?

– Мы с Сэмюэлем сидим вместе в автобусе, миссис Йейтс, – призналась я. – Я иногда с ним разговаривала. Он так старался хорошо учиться! Не могу поверить, что он просто взял и бросил школу.

– Сэмюэля тянет в разные стороны, Джози. – Дон покачал головой и потер шею ладонью. – Думается мне, выбора ему никто не оставляет.

Нужно было уходить. Я готова была разрыдаться, но этого ни в коем случае нельзя было делать при Доне и Нетти. Я закусила щеку, чтобы боль отогнала накатившие чувства.

– Ладно, мне, пожалуй, пора. Папа скоро придет, с мороза нужно сразу накормить его чем-нибудь горячим.

Я попятилась в прихожую и схватила свои вещи, не позволяя себе как следует вдохнуть и не разжимая зубы. Затем натянула ботинки и торопливо застегнула пальто, пряча лохматые кудри под капюшоном. Дон привстал, судя по всему, готовясь проводить меня.

– Вы не беспокойтесь, мистер Йейтс, отсюда даже наше крыльцо видно. До дома два шага, я сама дойду.

– Ну, спасибо, что зашла, Джози.

Мое непоследовательное поведение явно озадачило Нетти. Думаю, ее удивил мой интерес к судьбе ее внука. Я забрала полотенце и повернулась к двери. Потом остановилась, разрываясь между опасениями насчет Сэмюэля и желанием сбежать, пока не разрыдалась.

– Если вам удастся поговорить с Сэмюэлем в ближайшее время, вы не могли бы передать, что я о нем спрашивала? И напомните ему про пуповину.

Нетти и Дон уставились на меня как на сумасшедшую.

– Просто скажите, ладно? Он поймет.

Я поспешила выскочить из дома Йейтсов на февральский мороз.

* * *

Прошла еще неделя. Наступил март, но Сэмюэль все не возвращался. Я больше не ходила к Дону и Нетти за новостями, опасаясь вызвать еще большие подозрения. Я начала записывать для Сэмюэля кассеты со всей музыкой, которую мы слушали, и собрала целую коллекцию величайших произведений моих любимых композиторов. Получилось целых десять кассет, на которых было все от Бетховена до Гершвина. Самые любимые композиции я собрала на одной кассете, которую подписала «Топ-10 от Джози». Среди них была и Прелюдия Рахманинова до-диез минор, которая так понравилась Сэмюэлю. Раньше она не входила в число моих любимых пьес, но теперь прочно заняла место среди них. На каждой кассете была наклейка, где перечислялись композиторы и названия произведений. Только я не знала, как теперь передать этот подарок.

Однажды утром, примерно через две недели после его отъезда, я зашла в автобус и увидела, что Сэмюэль как ни в чем не бывало сидит на нашем месте. Я промчалась по проходу и села рядом, схватив его за руку и крепко сжав ее.

– Ты вернулся! – прошептала я, стараясь не привлекать к себе внимания.

На самом деле мне хотелось смеяться и приплясывать от радости. Он повернулся ко мне, и я увидела, что по его левой щеке от глаза до подбородка тянется огромный синяк. Судя по желто-зеленой расцветке, появился он уже несколько дней назад.

– Ой, Сэмюэль, твое лицо! Что случилось?

Он позволил мне немного подержать его за руку, сжав мою в ответ, а потом осторожно высвободил пальцы и сложил руки на коленях, словно избегая искушения.

– Я буду жить здесь, пока не закончу школу. Кстати, теперь это будет сложнее, чем две недели назад. Придется просить помощи у учителей. Я пропустил контрольные и важные проекты по всем предметам. Придется прочитать «Отелло». – Сэмюэль поморщился и взглянул на меня. – Боюсь, мне опять потребуется твоя помощь. – Я закивала, выражая готовность, а он продолжил: – Когда я закончу школу, дедушка с бабушкой отвезут меня в Сан-Диего, в учебный лагерь морской пехоты. Думаю, в резервацию я в ближайшее время не вернусь. – Уголки его губ печально опустились.

Я протянула правую руку и мягко коснулась его разбитой скулы.

– Что случилось? – повторила я, надеясь, что он не отстранится.

– Подарочек от маминого мужа.

– Он тебя ударил? – ошеломленно прошептала я.

– Да. И я его. Не беспокойся, я ему без труда дал сдачи. Мне даже сдерживаться пришлось. Драться с пьяным в полную силу не очень честно.

Сэмюэль говорил спокойно, его лицо ничего не выдавало. Но я не поверила.

– Твоя мама разрешает ему бить тебя?

– Она его уже давно не контролирует. Мама тоже слишком много пьет, а отчима она боится. Но гораздо больше ее пугает мысль о том, что он уйдет. Особенно ей не хочется, чтобы это произошло из-за меня. Поэтому всем будет лучше, если я больше не вернусь.

– Но… я думала, твоя мама хотела, чтобы ты вернулся. Твои бабушка с дедушкой так сказали.

– Мама не хочет, чтобы я стал морпехом и погиб в какой-нибудь войне, которую развяжут белые люди. Она не понимает, почему я хочу уехать. Говорит, что зря вышла за моего отца, что я бросаю ее, потому что стыжусь своих корней. Так странно: мама хочет, чтобы я уехал, но в то же время не хочет меня отпускать.

Я почувствовала его беспомощность, но не знала, как утешить. Я не могла понять его отношений с матерью, как и всех сложностей, связанных со смешанным происхождением, вызывавшим у него непростые чувства.

– Почему ты решил вернуться? – Я была уверена, что мне бы не хватило смелости оставить родных.

– Я поговорил с бабушкой. Зимой овец держат в загоне поближе к дому, и она почти все время проводит у ткацкого станка. Изготавливает все эти чудесные коврики и одеяла. По ее словам, ткацкий дар она получила от Женщины-Паука. – Он посмотрел на меня с едва уловимой улыбкой. – Женщина-Паук никак не связана с СуперСэмом, Бионической Джози и им подобными. – Сэмюэль насмешливо изогнул брови, а потом снова перешел на серьезный тон. – Она из Священного народа – что-то вроде богов у навахо.

Моя бабушка никогда не училась в школе. Ее родители с подозрением относились к школам белых людей. Они спрятали ее в кукурузе, когда социальные работники пришли в резервацию навязывать образование. Тогда детей забирали в школы-интернаты. Там им не разрешали говорить на навахо. Родители испугались, что в школе их дочь перестанет быть собой. Они сказали, что овцы прокормят ее и дадут все необходимое.

Что самое интересное, они оказались правы. Моя бабушка ни от кого не зависит. Она заботится об овцах, а те кормят ее. Она умеет стричь шерсть, мыть, чесать и прясть. Из пряжи она делает коврики и одеяла на продажу. На навахо овец называют «то, чем мы живем». Бабушка говорит, что благодарна Женщине-Пауку за свой дар, также за овец, за хоган, за свою жизнь… но все-таки она жалеет, что не попала в школу.

Когда я был в резервации, она сказала, чтобы я хорошо учился, гордился своим наследием и не боялся себя. Сказала, что я навахо, но в то же время и сын своего отца. Нельзя поставить одно наследие над другим.

Сэмюэль умолк, и мы какое-то время сидели в тихой задумчивости.

– Я помогу тебе, Сэмюэль.

– Я знаю. И еще, Джози…

– М-м?

– Помнишь, я говорил тебе, что ты совсем не похожа на навахо?

Я рассмеялась, вспомнив, с каким презрением он заявил об этом.

– Ага, помню.

– Я кое-что понял, когда разговаривал с бабушкой. – Он сделал паузу и улыбнулся. – Ты напоминаешь мне ее. Забавно, правда?

Я задумалась над этим. Сэмюэль продолжил, видимо, не ожидая от меня ответа.

– Она спела мне песнь исцеления перед отъездом. Обычно все песнопения исполняют для стариков, но бабушка произнесла эти строки как молитву, а молитва – это для всех. Вот какие в ней слова:

Я иду, и за спиной у меня красота.

Я иду, и впереди меня красота.

Я иду, и под ногами у меня красота.

Я иду, и над головой у меня красота.

Вечно должен я идти среди красоты.

Ты всегда ходишь среди красоты, Джози. Ты повсюду ее ищешь. Мне кажется, в глубине души ты все-таки навахо. – Теперь уже Сэмюэль взял меня за руку.

– А можно мне тайное имя? – поддразнила я, хотя меня тронули его слова.

– Я подумаю об этом. – Губы Сэмюэля дрогнули, и по его лицу скользнула тень веселья. – Кстати, Нетти и Дон сказали, что ты заходила узнать про меня. Якобы ты вела себя очень странно и бормотала что-то про пуповину. – В его глазах заплясали искорки смеха.

Я хихикнула, зажимая себе рот свободной рукой. – Сэмюэль? – Он бросил на меня вопросительный взгляд. – Кажется, я придумала кодовое слово для музыки.

Сэмюэль наморщил лоб.

– Какое?

– Овцы.

– Почему?

– Потому что музыка – это то, чем я живу.

– Б’ээ иинаании ат’э?

– Ух ты. Так это произносится? Это даже лучше. Наполненные чувством глубокого умиротворения, мы начали слушать «Реквием» Моцарта.

8. Прерванная каденция

Я ПООБЕЩАЛА СЭМЮЭЛЮ ПОМОЧЬ с «Отелло», но эта пьеса далась тяжело и мне самой. Я была знакома с языком Шекспира, но мне неприятно было читать о ревности, расизме и предательстве. Я с нарастающим беспокойством и досадой следила за Отелло, который так легко попался на уловки Яго. Мне ужасно хотелось увидеть счастливый конец, но я понимала, что этого не будет.

Сэмюэль, похоже, неплохо справлялся с пьесой. Ему нравились сюжет и сложная шекспировская драматургия. Это было не слишком длинное произведение, и к концу недели мы дошли до второй сцены пятого акта. Сэмюэль внимательно читал, нигде не запинаясь и не останавливаясь, а я слушала его певучий голос. Это было бы даже приятно, если бы не рок, нависший над бедной Дездемоной. Я старалась терпеливо слушать и держать язык за зубами, но все равно то и дело перебивала Сэмюэля:

– Но она ни в чем не виновата! Почему он так легко поверил, что жена ему изменила? – Я была возмущена до глубины души.

Сэмюэль спокойно поднял взгляд на меня и ответил:

– Потому что проще всего поверить в худшее. Я в изумлении уставилась на него.

– Неправда! – выпалила я. – Не могу поверить, что ты говоришь такое! Разве ты не усомнился бы в виновности человека, которого любишь? – У меня в голове не укладывалось, как быстро Отелло поверил в ее предательство. – И почему он больше верил Яго, чем Дездемоне? Это просто невозможно, каким бы честным он его ни считал! И ведь Эмилия предупреждала Отелло, что его обманывают!

Сэмюэль вздохнул и предпринял еще одну попытку дочитать до конца сцены. Я снова встряла – ничего не могла с собой поделать. Меня переполняло возмущение. – Ведь он же назвал себя человеком, «любившим неразумно, но безмерно»! – в смятении воскликнула я. – Тут все как раз наоборот! Он любил разумно! Она заслуживала его любви, это был мудрый выбор! Вот только любил он недостаточно сильно! Если бы Отелло любил Дездемону сильнее, если бы доверял ей, Яго не смог бы их рассорить!

Мне снова захотелось окунуться в «Джейн Эйр», где добродетель и верность своим принципам в конце торжествовали. Джейн получила того, кого хотела, сохранив при этом достоинство. Дездемона тоже получила того, кого хотела. И он ее задушил.

Сэмюэль закрыл книгу, убрал ее в рюкзак и взглянул на меня с нежностью.

– Все, Джози, мы закончили. Тебе больше не придется это терпеть.

– Но… я пытаюсь понять… почему он убил ее? Свою жену, которую поклялся чтить, оберегать и защищать!

Эта пьеса меня просто уничтожила. В горле стоял ком. К тому же Сэмюэль отнесся к прочитанному с таким ужасающим спокойствием! Я порылась в сумке, достала плеер, натянула на голову наушники и нажала кнопку воспроизведения. Потом откинулась на спинку сиденья, зажмурилась и постаралась сосредоточиться на музыке. Звуки «Колыбельной» Шопена в ре-бемоль-мажоре полились из динамиков. Через несколько секунд я в отчаянии застонала. Очаровательная музыка словно подчеркивала весь ужас гибели невинной Дездемоны.

Сэмюэль снял с меня наушники, и мои веки открылись. Я уставилась на него с каменным лицом.

– Что такое? – пробормотала я.

– Ты слишком серьезно это воспринимаешь, – сказал он без обиняков.

Эти слова вновь распалили мою ярость.

– Отелло был таким гордым, таким талантливым! И при этом так легко обманулся! – пылко возмутилась я.

Сэмюэль задумался.

– Всего, что у него было в жизни, Отелло добивался с большим трудом. Наверное, он невольно ждал, что в любой момент корабль может дать течь. И тогда его первым бросят за борт, пусть даже судно принадлежит ему.

– То есть Отелло был легкой добычей для обманщиков? – пробормотала я. – Потому что за гордостью он прятал неуверенность?

– Неуверенность… прошлый опыт… тяжелую жизнь – кто знает? Гордость требовала свершить правосудие. Он слишком долго боролся, чтобы вынести предательство близких.

– Но в итоге его погубила гордость, а вовсе не Дездемона!

– Да, какая ирония!

Сэмюэль усмехнулся и легонько стукнул меня по подбородку. Потом он отдал мне наушники, вывернув динамик на своей стороне, чтобы послушать со мной Шопена. Я вгляделась в его строгие черты, в черные глаза, которые стали рассеянными, когда Сэмюэль приложил наушник к уху. Он был такой красивый, а музыка делала его лицо таким безмятежным! «Колыбельная» играла, а я с нарастающей тоской смотрела на него – на человека, который стал мне так дорог.

Автобус, пыхтя и вздрагивая, затормозил на остановке. Утром мы последними занимали свои места, ну а вечером первыми покидали салон, поскольку мистер Уокер возвращался по тому же маршруту. Сэмюэль выпустил свой динамик, протянул мне наушники и поднял мой рюкзак, чтобы я убрала плеер. Мы на нетвердых ногах поспешили вперед по покачивающемуся салону и спустились по крутым ступенькам на улицу, где светило мартовское солнце. Оно слепило, отражаясь от тающего снега, заставляя меня прищуриваться. Сэмюэль направился к своему дому, но я окликнула его. Он обернулся, приподняв брови и придерживая рюкзак на плече.

– Неужели любовь – это так сложно? – в отчаянии спросила я. – Неужели так трудно довериться кому-то? Я не понимаю. – В голове мелькнули строки Первого послания к коринфянам. – Может, Отелло и вовсе не любил Дездемону?

Сэмюэль посмотрел на меня с такой мудростью и пониманием, что я почувствовала себя ужасно наивной.

Он в несколько шагов преодолел расстояние между нами.

– Отелло любил Дездемону. С ума по ней сходил. Проблема была не в этом. Просто Отелло с самого начала боялся, что недостоин ее. Он «черный мавр», она «прекрасная Дездемона». – Сэмюэль говорил непринужденно, но в его глазах затаилась тоска. – Все это было слишком хорошо, слишком не похоже на правду, и он опасался, что долго это не продлится. Поэтому, когда кто-то заговорил о ее предательстве, ему было проще усомниться в ней, чем поверить, что она действительно его любит.

– Но она ведь любила!

Сэмюэль пожал плечами, словно отмахиваясь от моих слов, и отвернулся.

– Сэмюэль!

– Что, Джози?!

Другие ребята, вышедшие из автобуса вместе с нами, уже отошли на достаточное расстояние, но он как будто не желал продолжать разговор.

– Она его любила! – продолжила настаивать я, отчетливо произнося каждое слово.

Взгляд Сэмюэля остановился на моем лице. Я сжала зубы, гордо выдвинув подбородок, словно бросая вызов.

– Я тебе верю, Джози, – сказал он наконец, а потом повернулся и зашагал прочь.

Его походка была ровной и неторопливой. Мокасины беззвучно ступали по слежавшемуся снегу. Я испытала облегчение оттого, что мы друг друга поняли. Только через несколько лет, перечитав пьесу, я осознала, что говорили мы вовсе не об Отелло и Дездемоне.

* * *

Учебный год приближался к концу. Сэмюэль снова отдалился от меня, стал замкнутым, почти как в начале нашего знакомства. Он все время поддерживал контакт с рекрутером. Мыслями Сэмюэль был уже не здесь. Он с яростным упорством принялся осваивать плавание и вполне преуспел, хоть и не блистал. Бассейн его больше не пугал. По вечерам он начал бегать, чтобы как можно лучше подготовиться к тренировкам в лагере. Сэмюэль признался, что хочет получить максимум баллов за физическую подготовку. После возвращения из резервации он собрал все нужные медицинские справки. Ему пришлось сделать пару прививок и сдать необходимые анализы. В последний месяц учебы Сэмюэль стал вспыльчивым и мрачным. Он ждал окончания школы и нового этапа в своей жизни.

Я не могла понять, почему он так торопится уехать. Судя по его рассказам, лагерь был ужасным местом… И разве Сэмюэль не будет скучать по мне? Я с трудом представляла себе, как буду жить, не видя его каждый день, как буду слушать музыку без него, читать в одиночестве. Если Сэмюэль с каждым днем все больше нервничал и злился, то я, в свою очередь, все глубже погружалась в отчаяние. Мне хотелось подарить ему что-нибудь в честь окончания школы. Его фото поместили на доску почета, чем он, похоже, гордился. К тому же Сэмюэль стал новым любимчиком мисс Уитмер. Он так впечатлил учительницу, что она вручила ему награду за выдающиеся успехи в английском языке. Но все это его не успокаивало.

Однажды утром в автобусе я протянула наушники Сэмюэлю, но он лишь раздраженно оттолкнул мою руку. Я сдержала инстинктивное желание расплакаться от обиды. Соня говорила мне, что у женщин много разных чувств, но выход у них один. Когда мы злимся – мы плачем. Когда радуемся – плачем. Когда грустим – тоже плачем. Когда нам страшно – вы угадали, опять плачем.

– В чем дело, Сэмюэль? – спросила я после нескольких секунд напряженного молчания.

– Просто не хочу, вот и все, – коротко ответил он.

– Ладно. Но почему ты оттолкнул мою руку? Я тебя раздражаю?

– Да.

Сэмюэль вздернул подбородок, глядя на меня так, будто специально хотел обидеть и разозлить.

– Чем я тебя раздражаю? Что я такого сделала? Я снова с трудом удержалась от слез, которые позорно рвались из глаз, и произнесла каждое слово отчетливо, сосредоточившись на звуках вместо охвативших меня эмоций.

– Ты такая… – Его голос, обычно мягкий и ровный, теперь выдавал смесь досады и волнения. Сэмюэль почти никогда не переходил на повышенные тона, но сейчас, кажется, готов был это сделать. – Ты такая… спокойная, такая понимающая, порой просто наивная! Мне иногда хочется тебя встряхнуть!

Несколько секунд я сидела молча, ошеломленная его внезапными нападками.

– Я тебя раздражаю, потому что я спокойная… и понимающая? – Мой голос чуть не сорвался на писк. – Ты предпочел бы, чтобы я была истеричной и… какой? нетерпимой?

– Было бы здорово, если бы ты иногда о чем-нибудь задумывалась. – Спор, похоже, раззадорил Сэмюэля. Его лицо оживилось. – Ты живешь в своем радужном мирке и не понимаешь, каково это – не знать, где твое место! У меня нет места!

– А зачем, по-твоему, я создала свой радужный мирок? – парировала я. – Потому что только там у меня есть место! – Меня бесило, что он намеренно нарывался на ссору со мной. – Брось, Сэмюэль! Всем иногда кажется, что они не могут найти свое место, разве нет? Миссис Гримальди мне говорила, что даже Франц Шуберт, композитор, порой думал, что он чужой в этом мире! Он создавал изумительную, прекрасную музыку. Но, несмотря на свой невероятный дар, даже он порой чувствовал себя ненужным!

– Франц Шуберт? Тот, чью песню ты играла на Рождество, да?

– Да! – Я улыбнулась, точно гордый учеником учитель.

– Это вовсе не одно и то же, Джози. Мне кажется, у меня с Францем очень мало общего.

– Да уж, надеюсь, что так, – дерзко заявила я. – Бедный Франц Шуберт ничего не заработал своей музыкой, разорился и умер в абсолютной нищете от тифа всего в тридцать один год.

Сэмюэль вздохнул и покачал головой.

– На все-то у тебя найдется ответ. Вот и скажи, как мне быть, Джози? Мне все время звонит мать. По ночам, когда напьется так сильно, что может только плакать и ругаться. Бабушка и дедушка стараются не лезть в мои дела, но я знаю, что их это расстраивает – то, что она постоянно мне звонит. Говорит, я никогда не обрету хóжó в мире белых людей. Можешь себе представить? Она обращается к верованиям навахо, чтобы внушить мне чувство вины, хотя собственную жизнь превратила в полный дурдом.

Я поняла, что дурное настроение Сэмюэля не имело никакого отношения ко мне.

– А что такое хóжó? – осторожно поинтересовалась я.

– Хóжó – это основное понятие в религии навахо. По сути, это гармония. Гармония в душе, в жизни, гармония с Богом. Некоторые сравнивают хóжó с кармой – в том смысле, что все, сделанное тобой, возвращается к тебе же. Это равновесие между телом, разумом и духом.

– И что, ты обрел хóжó в резервации?

Я задержала дыхание, в который раз надеясь, что не переступила какую-нибудь незримую границу.

– Ха! – горько усмехнулся Сэмюэль. – Только рядом с бабушкой я немного приближался к равновесию. Когда слушаю ее, учусь у нее. Но нет… там у меня никогда не получалось найти хóжó.

– Похоже, твоя мама тоже его не нашла. Как она может читать тебе нотации о том, чего у нее самой нет? – Меня охватило возмущение.

– Моя мама потеряла хóжó после папиной смерти и с тех пор не нашла. Говорит, это потому, что она отвернулась от своего народа. Но мне кажется, когда мама говорит такое, она отворачивается от меня. Мне было шесть, когда он умер. Я помню свою семью. Мы жили счастливо. Мой отец был хорошим человеком! – Почувствовав, что потерял самообладание, Сэмюэль встряхнулся. – Бабушка Йейтс отдала мне отцовские дневники. Он вел их в старшей школе и когда работал миссионером в резервации. Когда он уезжал, то все запаковал, но дневники почему-то не забрал. Я еще не все прочитал, но то, что успел, вызывает уважение. Мне все больше хочется стать похожим на него! Я словно разрываюсь напополам. С матерью я больше видеться не желаю. Мне противно. Ты знаешь, что мой отец вообще не пил? Никогда! У него в дневнике есть запись: один его школьный приятель напился и изнасиловал девушку. По словам папы, тот парень никогда бы так не поступил в трезвом состоянии. Алкоголь сломал жизнь и девушке, и ему. Тогда отец и принял решение ни за что не прикасаться к выпивке. В резервации у всех проблемы с алкоголем. Мой отчим часто бьет маму. Это мерзко. Я пытался защитить ее, но она тут же набрасывалась на меня с упреками. Мама не всегда такой была. Я помню ее доброй и счастливой. Ей нет оправдания! Ее воспитала моя бабушка Яззи. Она – самая мудрая женщина на свете. Дедушка был намного старше и часто болел, поэтому многие обязанности легли на ее плечи. Но они любили дочь и воспитали ее как следует. Мама была их единственным ребенком. У бабушки было много выкидышей, и рождение дочери стало для них чудом. Они обучили ее всем обычаям и языку нашего народа. По-моему, она отворачивается от динэ’, когда прячется в бутылке.

– А что говорит бабушка Яззи?

– Я с ней это не обсуждал. Она почти не говорит по-английски. Ей есть откуда позвонить, но бабушка не любит пользоваться телефоном. При необходимости за нее звонит дочь, но, увы, большую часть времени моя мама пьяна, и в такие моменты бабушка предпочитает держаться от нее подальше. Бабушка живет на родной земле в хогане, а мама с мужем и детьми, которые иногда заезжают, – в выделенном племенем жилье.

– Но бабушка ведь говорила тебе, что ты должен научиться жить в обоих мирах? Для этого тебе и нужен дух воина. Может, тебе нужно искать хóжó не в одном из них, а в обоих сразу? – предположила я, стараясь утешить его.

Сэмюэль поднял на меня грустный, полный сомнения взгляд.

– Может, Бог моего отца даст ответы на мои вопросы. У меня есть папина Библия. Мать давным-давно отдала ее мне, еще до того, как вышла замуж во второй раз. Помнишь, я говорил, что она мне иногда читала. Когда мама вышла за моего папу, она верила в Бога. Не думаю, что попытка жить в двух мирах принесла ей равновесие.

– Но, Сэмюэль, ты же сам сказал, что она была счастлива до смерти твоего папы. Может, она потеряла равновесие, когда отвергла Бога. Твоя мама отказалась от обеих традиций. Она не принимает ни обычаи навахо, ни христианство и сторонится обоих миров. Да, она переехала в резервацию после смерти твоего отца. Но что с того? Жить в резервации – не значит быть навахо.

– Что? – Сэмюэль изумленно уставился на меня, приоткрыв рот. Его рука вцепилась в мою. – Что ты сейчас сказала? Повтори.

– Тебе необязательно жить в резервации, чтобы быть навахо, – пробормотала я в недоумении.

– Ты не так сказала. – Сэмюэль помотал головой. – Ты сказала: «Жить в резервации – не значит быть навахо».

– Ну да… и?

– Тогда что значит быть навахо? Ты ведь об этом? – Он не столько задавал вопрос, сколько утверждал.

– Да, пожалуй. В чем суть навахо, Сэмюэль? Что главное? То, где ты живешь, цвет кожи, мокасины, бирюзовая подвеска на шее? Что?

Похоже, я заставила его задуматься. Мне хотелось поскорее узнать ответ. У меня были датские корни, и я могла кое-что рассказать о своем происхождении. Но была ли я датчанкой? Я даже ни разу не ездила в Данию. Я не знала ни язык, ни традиции, ни обычаи моих предков. Для меня это был просто вопрос происхождения. Мне казалось, что принадлежность к навахо не сводится к тому, кем были предки.

Сэмюэль попытался ответить:

– Для навахо важно кровное родство…

– Есть, – объявила я, изображая галочку в воздухе.

Сэмюэль улыбнулся и покачал головой с притворным осуждением.

– Важно знание языка…

– Есть!

– Поддержание культуры народа.

– В каком смысле? Можно быть навахо, если не живешь в хогане?

– Некоторые приверженцы традиций скажут, что нет. Старики хатаалии, целители, осуждают молодых коллег, которые пытаются изменить или модернизировать обычаи. Но бабушка Яззи говорит, что культура – это когда ты передаешь детям традиции, предания, которые рассказывали с древних времен. Это возвращает нас к вопросу о языке. Если не обучить молодое поколение языку, мы потеряем культуру. Многие слова невозможно перевести на английский, не потеряв значение. А если оно исчезнет, можно неправильно понять, чему учит легенда. Так культура и перестает существовать.

– М-м, тогда ставлю тебе уверенную галочку, – рассудила я. – Ты учился у лучших. Что еще?

– Для навахо важно сохранение племенных территорий.

– Тут тебе придется объяснить поподробнее. – Я сосредоточенно наморщила лоб.

– Необязательно жить в резервации, чтобы оставаться навахо, но можешь себе представить, каково это – когда некуда вернуться?

– А разве Америка не принадлежит всем американцам? И неважно, леванец ты или навахо.

– Это не одно и то же.

– Почему?

– Ну, Америку не просто так называют плавильным котлом. Это значит, что люди из разных мест приезжают сюда и становятся одним народом. Само по себе это неплохо. Но дело в том, что родина навахо и есть американский континент. Нигде за океаном нет страны навахо, которая самим своим существованием помогает сохранить культуру, как, например, Италия, Ирландия или какая-нибудь африканская страна. Когда люди из Ирландии эмигрируют в Америку, их родина не перестает существовать и населяют ее ирландцы. Вот откуда приехали твои предки?

Я понимала, что ему нужна иллюстрация, и ответила, ожидая дальнейшего развития его мысли.

– Ну вот представь, что какая-нибудь соседняя страна захватывает Данию, превращает ее в национальный парк и говорит датчанам: «Забирайте свои деревянные ботинки и выметайтесь. Можете переехать в нашу страну, в конце концов, мы все скандинавы, у нас не хуже».

– По-моему, датчане деревянные ботинки не носили, – фыркнула я.

– Но ты же поняла, о чем я? Если у датчан отнять Данию, они перестанут быть датчанами. Станут просто скандинавами или типа того. Если забрать у людей землю, они перестают быть народом. Без племенных территорий навахо прекратят существование.

Я в восторге уставилась на него.

– Ты очень умный навахо, Сэмюэль! Ставлю тебе огромную галочку!

Он закатил глаза, но я почувствовала, что между нами снова установился мир. Сэмюэль вздохнул и протянул руку к моим наушникам.

– И что ты там слушаешь? – дружелюбно спросил он, и на жестком зеленом сиденье старого школьного автобуса вновь воцарилось хóжó.

9. Кода

КОГДА СЭМЮЭЛЬ ТОЛЬКО вернулся из резервации в марте, я отдала ему все кассеты, которые записала специально для него. Я аккуратно уложила их в коробку из-под обуви и даже сделала вкладыши для кассет, где были указаны композиторы и названия произведений. Сэмюэль сказал, что каждый вечер перед сном слушает новую композицию. Я тоже стала так делать, глядя из окна на его дом и думая о том, какого композитора Сэмюэль выбрал сегодня. Он должен был скоро уехать, и мне хотелось сделать ему подарок на выпускной. Что-нибудь, что напоминало бы Сэмюэлю обо мне.

В итоге идею мне подала Соня. Она записывала мою игру на уроке и включала мне послушать, чтобы я сама могла заметить ошибки: где моим пальцам не хватило быстроты, какие фразы я вывела недостаточно выразительно, где не попала в ритм. И вдруг я поняла, какому подарку Сэмюэль будет рад больше всего.

Всю следующую неделю я совершенствовала пьесу, написанную для него, добиваясь правильного звучания. Вечером перед последним учебным днем я попросила у Сони чистую кассету. Она согласилась, и тогда я объяснила, что хочу записать свое сочинение. Соня обрадовалась, широко открыла крышку рояля и поднесла поближе микрофон. Я сыграла свое творение, вкладывая в него все чувства, которые вызывало у меня близкое расставание.

Когда я закончила, то поймала озадаченный взгляд Сони. Она повернулась к магнитофону и нажала кнопку «стоп», а потом сказала:

– Милая, не знала бы я тебя лучше – решила бы, что ты влюбилась.

В ее голосе звенело веселье, но в то же время слышалось беспокойство. Она стояла ко мне спиной, чему я была очень рада, потому что почувствовала, как краснеет шея. Соня перемотала кассету и убрала в футляр.

– Я записала копию для себя, надеюсь, ты не против, – легко сменила тему она, и на протяжении нескольких лет мы с ней не говорили о любви.

К сожалению, я так и не рассказала Соне про Сэмюэля. Он остался моей тайной, которую я оберегала долгие годы, пока не стало слишком поздно: Соня уже не поняла бы моих откровений.

* * *

Сэмюэль не хотел идти на выпускной. Сказал, что в любом случае заслужил аттестат, и неважно, в какой обстановке ему его вручат. Но Нетти и Дон уговорили его пойти. Джонни тоже закончил школу в этом году, так что моя семья присутствовала на торжественной церемонии, которая прошла довольно скучно. Прозвучали стандартные речи с избитыми фразами об успехе и начале новой жизни. Было несколько слабеньких музыкальных номеров, а выпускники исполнили школьный гимн – честно говоря, довольно вяло. Цветами старшей школы Нефи были багровый и золотой. Мальчиков одели в красные мантии, а девочек – в золотые, которые, по правде говоря, были скорее горчичными, так что прекрасная половина смотрелась очень блекло.

Сэмюэль был высоким и по алфавиту шел одним из последних, поэтому стоял в заднем ряду. Багровая ткань отлично сочеталась с теплым оттенком его кожи, и я постоянно поглядывала на него тайком. Он воздержался от бурного проявления чувств: когда прозвучало его имя, спокойно принял аттестат и пожал руку директора Брекена. Сэмюэль уже получил свою долю славы на прошлой неделе, когда мисс Уитмер вручила ему награду «Ученик года» за успехи в английском. По ее словам, он так усердно совершенствовался весь год, что честно заслужил этот титул. Его одноклассникам было, наверное, все равно, но Сэмюэль рассказал мне о случившемся со сдержанной гордостью.

После вручения аттестатов родители кинулись делать фотографии своих чад, которые позировали с одноклассниками. Нетти и Дон увлеклись разговором, мой отец возился с фотоаппаратом. Я нашла Сэмюэля чуть в стороне от всех. Он успел снять шапочку и мантию и сдать их. На нем были все те же черные брюки и белая рубашка, в которых он ходил на рождественскую службу. Черные волосы были гладко причесаны. Я знала, что очень скоро его обреют по-военному. Рекрутер велел коротко подстричься перед отъездом в лагерь, но Сэмюэль пока не выполнил эту рекомендацию.

Дедушка с бабушкой должны были отправиться с ним в Сан-Диего уже на следующее утро. Дон и Нетти хотели сделать эту поездку туристической, поскольку оба почти никогда не выбирались из Левана. Решено было проехать по «зрелищному» маршруту. Сэмюэль должен был явиться в приемную лагеря в понедельник утром.

– Я бы хотела тебе кое-что подарить, – неловко призналась я, стараясь не привлекать к себе внимания, опасаясь, что нас подслушают. Но мне нужно было договориться о встрече. – Ты потом домой поедешь?

Школа всегда устраивала большой праздник после торжественной части выпускного, но я сомневалась, что Сэмюэль останется веселиться вместе со всеми.

– Нетти и Дон хотят сводить меня пообедать в «Микельсонс», но потом мы домой. – Он помедлил, глядя на меня. – У меня тоже есть кое-что для тебя. – Сэмюэль отвел взгляд, всем своим видом изображая отстраненность. – Знаешь двойное дерево?

Я кивнула. Это место я называла Сонной лощиной. Там было три огромных дерева, расположенных в форме треугольника. Они находились примерно в полумиле от дома Сэмюэля, недалеко от поворота к кладбищу и Окраинному холму. В самое высокое из трех деревьев попала молния, расколов его надвое до середины ствола. Как ни странно, оно не погибло, а просто превратилось в два дерева, растущих из одного ствола, наподобие сиамских близнецов. Верхние ветви окрепли и, слегка наклонившись, тянулись к соседним деревьям. Нижние, искореженные молнией, теперь росли в разные стороны, а не вверх, и напоминали протянутые руки. Осенью, когда листья осыпались, толстые корявые ветви становились похожими на скелеты с крючковатыми пальцами. Это пугающее впечатление и натолкнуло меня на мысли о Сонной лощине. Но весной, когда ветви покрывались листьями, три дерева образовывали отличное укрытие, уголок, заслоненный от пыльной дороги, проходившей рядом.

– Сможешь встретиться со мной там, скажем, часов в восемь?

Сэмюэль сказал это с долей смущения, но твердо, и я тут же согласилась. Солнце садилось почти в девять. С приближением лета дни становились длиннее, а до темноты я могла делать что угодно.

* * *

Я пришла первой и остановилась в тени деревьев, сжимая свои подарки. В последнюю минуту я решила отдать Сэмюэлю еще одно свое сокровище, с которым мне тяжело было расставаться, поскольку мне самой его подарили. Но я знала, что для Сэмюэля эта вещь будет особенно значимой.

Он подъехал к дереву верхом, держа что-то на руках. Спрыгнув с лошади, Сэмюэль зацепил повод за одну из веток. Кобыла тут же принялась жевать траву, а мой друг обошел ее, и я наконец разглядела у него на руках пушистый комок с чистой белой мордочкой. Влажный черный нос высунулся из-под ладони Сэмюэля. Я ахнула.

– Сэмюэль! Боже! – пискнула я, кинувшись к нему навстречу. У него на руках сидел толстенький щенок с белоснежной шерсткой, напоминавший полярного медвежонка. – Откуда ты его взял?

– Ханс Ларсен пообещал мне щенка, когда узнал, что его собака Баши ждет потомство. Мой дед и Ханс помогают друг другу с выпасом овец. Пару раз мне приходилось перегонять стадо Ларсена на другое пастбище.

– Это лабрадор? – спросила я, разглядывая прелестную мордочку щенка.

– Полукровка, – ответил Сэмюэль. – Но в его случае не так уж и заметно, правда? – Он произнес это шутливым тоном, и я решила не заострять внимание на «полукровке».

– А вторая половина кто?

Я погладила шелковистую шерстку и пощекотала собачку под подбородком.

– Ханс говорит, мама щенка – акбаш. Отсюда и имя – Баши.

– Акбаш? Никогда не слышала про такую породу.

– Это турецкие пастушьи собаки. Ханс уже много лет их держит, чтобы следить за овцами. Говорит, они не такие нервные, как обычные овчарки. Они, в общем-то, не для того, чтобы перегонять стадо, а для охраны. Очень спокойные, лежат себе вместе с овцами, и все. Ханс берет обычных овчарок, когда нужно перегнать стадо, а акбаши сторожат овец и живут вместе с ними. Мама этого щенка вообще уверена, что стадо принадлежит ей.

– Тогда откуда взялся лабрадор?

Сэмюэль передал мне теплый комок, и я прижалась щекой к спинке щенка.

– Ханс пригнал стадо поближе к дому во время январских метелей, и в это время белый лабрадор Стивенсона успел заглянуть в гости к Баши, чем весьма расстроил ее хозяина. Ханс планировал повязать собаку с другим породистым акбашем. Но лабрадор добрался до нее первым.

Я хихикнула, села на мягкую землю, поросшую молодой травой, подогнув ноги, и выпустила щенка, который принялся виться вокруг меня.

– По-моему, вылитый лабрадор… только очень уж белый!

Сэмюэль опустился на корточки рядом и протянул руку к собачке, гладя шелковистую шерсть.

– Акбаши совсем белые. Морда у них прямо как у лабрадора, только ноги длиннее, а еще хвост закручивается кверху. У этого малыша хвост папин. – Сэмюэль погладил щенка по пятой точке. – Он вырастет большим. Может, даже станет тяжелее тебя. Зато он сможет присматривать за тобой, пока меня нет. – Его голос был тихим и серьезным. – Ведь я спас тебе жизнь и теперь за тебя в ответе, ты же помнишь? – Сэмюэль улыбнулся, будто хотел немного разрядить обстановку.

– Так это мне?

Он усмехнулся.

– Ну, не могу же я его с собой взять, Джози.

– Боже мой, Сэмюэль! – снова ахнула я и посмотрела на очаровательного зверька новым взглядом.

Я никогда не думала о том, чтобы завести собаку. У меня и так были куры, лошади и разные тощие коты, которые время от времени появлялись у нас на заднем дворе. Но мысль о собаке внезапно показалась мне очень заманчивой. Я сгребла своего нового друга, обнимая его, будто младенца, и умиляясь его влажному носику, который ткнулся мне в щеку.

– Как думаешь, отец разрешит тебе оставить его?

Этот вопрос заставил меня задуматься, но в итоге я решила, что это пустяковая просьба. Отец согласится. Если я приведу щенка домой и скажу, что хочу его оставить, папа не станет возражать.

– Конечно, папа не будет против.

Мы немного помолчали, глядя на щенка, который бродил поблизости, обнюхивая все подряд.

– Как ты его назовешь? – спросил Сэмюэль, усевшись на траве поудобнее и вытянув ноги перед собой.

– М-м, – задумалась я. – Всем курам я даю имена в честь литературных персонажей. Может, Хитклифф? Это имя точно будет напоминать мне о тебе!

Я рассмеялась и покачала головой, вспоминая дни, что мы провели, читая «Грозовой перевал» в автобусе. Но потом я подумала о том, что Сэмюэль уезжает, и меня охватила меланхолия.

– Хитклифф – это толстый кот, любитель лазаньи, из мультфильма, который дедушка Дон смотрит по воскресеньям, – сказал Сэмюэль. – Нужно что-нибудь собачье… И потом, нам с тобой не очень-то понравился Хитклифф. – Его внимательный взгляд скользнул по моему лицу, и я увидела в глазах Сэмюэля отражение моей собственной меланхолии.

– Ты прав. Может, лучше назвать его Рочестер, в честь возлюбленного Джейн Эйр. А сокращенно – Честер. – Я немного подумала и тут же вслух отказалась от этой идеи. – Нет. – Я помотала головой. – Хочу назвать его в честь тебя. Но не Сэмюэль – это будет странно. – Я еще немного помолчала, уставившись в пространство. – Знаю! – Я перевела взгляд на Сэмюэля. – Яззи.

Его губы изогнулись в улыбке. Сэмюэль с нежностью посмотрел на меня.

– Яззи отлично подходит. Бабушке Яззи понравилось бы. Один хранитель назван в честь другого.

Новоиспеченный Яззи забрался ко мне на колени, улегся, подложил лапы под голову и мгновенно задремал.

– Я тебе тоже кое-что принесла.

Я взяла один из своих свертков – кассету, которую я упаковала в простую крафт-бумагу. Сэмюэль был не из тех, кому нужны ленточки и бантики.

Он сорвал обертку и повыше поднял кассету, чтобы рассмотреть ее в лучах заходящего солнца, которые едва проникали под кроны деревьев.

– «Песня Сэмюэля», – прочитал он. – Ты ее записала? – взволнованно произнес Сэмюэль, повысив голос. – Это ведь та самая мелодия, которую ты мне играла? Твоя песня?

– Нет, твоя, – смущенно произнесла я. Мне был приятен его энтузиазм.

– Моя песня, – повторил он почти шепотом.

– Держи. – Я протянула ему второй подарок. Сэмюэль сразу понял, что это. Он покачал головой и развернул огромный зеленый словарь, благодаря которому мы подружились. Сэмюэль провел рукой по обложке и, не глядя на меня, возразил:

– Это твое, Джози. Ты же не хочешь с ним расставаться. Ты обожаешь эту книгу.

– Я хочу, чтобы она была у тебя, – настояла я, наклонившись к нему, чтобы открыть первую страницу, где я написала:

«Моему другу Сэмюэлю, барду из навахо, человеку с сильным характером.

С любовью, Джози».

– Кому-кому? – Сэмюэль насмешливо приподнял брови.

– Барду. Посмотри в словаре! – велела я, рассмеявшись.

Сэмюэль тяжело вздохнул, изображая ленивого ученика, и пролистал страницы.

– Бард. Разновидность конского доспеха, – зачитал он.

– Что?! – воскликнула я, протягивая руки к книге.

Сэмюэль непринужденно расхохотался, отбросив на время свою вечную серьезность. Он отодвинул книгу подальше от меня.

– А, ты, наверное, про другое значение… Бард – это поэт, – объявил он и, вопросительно глядя, снова повернулся ко мне.

– Да, так и есть. Ты поэт из навахо. У тебя много прекрасных мыслей, и ты умеешь их выражать, – с важным видом произнесла я.

– Как хорошо у тебя получается, – тихо сказал Сэмюэль.

– Что получается?

– Заставлять меня чувствовать себя особенным, а вовсе не изгоем. Как будто я что-то значу.

– Но так и есть, Сэмюэль! – искренне воскликнула я.

– Вот опять ты это делаешь, – усмехнулся он. – Возьми, – вдруг добавил он, развязывая кожаный шнурок у себя на шее. – Ты отдала мне то, что принадлежало тебе. Я тоже хочу подарить тебе что-нибудь свое.

Бирюзовый кулон закачался на черном шнурке. Сэмюэль протянул украшение мне. Я никогда не видела его без этого кулона и тут же покачала головой. Я была не готова принять такой подарок.

– Приподними волосы, – велел мне Сэмюэль. Я послушалась и подобрала свои светлые кудри, наклонившись к нему. Его теплые руки осторожно завязали кончики кожаного шнурка. Потом Сэмюэль, неизменно соблюдавший приличия, отстранился. Бирюзовый камешек еще хранил тепло его кожи, и я почувствовала, как сильно мне не хочется отпускать моего друга. Я готова была умолять его не уезжать.

Мой голос надломился, когда я призналась:

– Как бы я хотела, чтобы ты остался. – Слезы выступили у меня на глазах. Я принялась яростно стирать мокрые дорожки со щек, пытаясь справиться с собой. Но слезы продолжали литься. – Ты самый лучший друг за всю мою жизнь.

– Если бы я остался, мы с тобой не смогли бы дружить дальше.

Его голос звучал спокойно. Сэмюэль держался на привычном расстоянии, но напряженная поза выдавала охватившие его чувства.

– Почему? – воскликнула я, утирая слезы. Этот прямолинейный ответ заставил меня на мгновение отвлечься от своего горя.

– Потому что у нас слишком большая разница в возрасте. Я вообще не должен встречаться здесь с тобой. Просто хотел попрощаться… Ведь для меня ты тоже самый лучший на свете друг, а лучшие друзья не уходят не попрощавшись.

Он встал и, наклонившись, протянул мне ладонь. Одной рукой я прижала к себе Яззи, а вторую вложила в предложенную мне руку. Сэмюэль помог мне подняться.

– Ты вернешься? – проговорила я, не желая верить, что мы расстаемся навсегда.

– Надеюсь, – ответил Сэмюэль со вздохом. – И тогда, возможно, все будет иначе.

Я уставилась на свои ноги, отчаянно пытаясь придумать повод задержать его, продлить прощание. Внезапно я почувствовала, что Сэмюэль стоит совсем близко, и подняла взгляд. Между нашими лицами оставалось всего несколько дюймов. В сумерках его глаза казались черными. Теплое дыхание касалось моих мокрых щек. Сэмюэль, глядя мне в глаза, осторожно приблизился – так сильно, что все стало размытым. Он слегка наклонил голову вправо, а я приподняла подбородок и потянулась за поцелуем, которому не суждено было случиться. Губы Сэмюэля скользнули выше и прижались к моему лбу. Я закрыла глаза и выдохнула. Несколько долгих секунд мы не двигались с места. Потом Сэмюэль отстранился. В руках он держал мои подарки – и мое сердце.

– Я никогда не забуду тебя, Джози.

Его голос прозвучал тихо, лицо ничего не выражало. Он отвернулся и вышел из-под тени деревьев. Лошадь поприветствовала его ржанием. Сэмюэль вскочил в седло, взял повод, пришпорил коня и поскакал прочь, превращаясь в черный силуэт на фоне фиолетовых сумерек. Я медленно пошла следом, прижимая к себе Яззи, который положил голову мне на плечо.

* * *

Когда я пришла домой, то сказала отцу правду про щенка. Объяснила, что он принадлежал внуку Йейтсов, который решил стать морским пехотинцем и отдал мне Яззи, поскольку не мог взять его с собой. Чистая, неприукрашенная правда, хотя некоторые могут возразить, что это была сильно сокращенная версия. Но моему отцу было все равно, откуда я взяла щенка.

– Я давно подумывал взять собаку, – сказал папа, умиляясь малышу так, как способен только старый ковбой. – Какой хороший мальчик! Да, хороший! Красавец!

Я никогда не могла понять, почему младенцы и щеночки заставляли всех сюсюкать, вытянув губы трубочкой. Оставив Яззи с папой, я поднялась в свою комнату, сняла кулон Сэмюэля и подняла повыше, рассматривая бирюзовый камешек, который слегка покачивался на шнурке. Отец не стал долго думать о том, откуда взялся щенок, но украшение он рано или поздно заметит. Сложив все вместе, папа может насторожиться. Даже в тринадцать мне хватало ума понять, что подумают о наших отношениях окружающие.

Я прижала кулон к щеке, закрыла глаза и вспомнила наш несостоявшийся поцелуй. На мгновение я пожалела о том, что Сэмюэль такой осторожный и благородный. Мне бы хотелось, чтобы он поцеловал меня по-настоящему. Чтобы мой первый поцелуй достался ему. Но через секунду мне стало стыдно за такие мысли. Если уж Джейн Эйр смогла из принципа уйти от мистера Рочестера и его поцелуев, несмотря на свои чувства, хотя их отношения никому не вредили и не мешали, то и я должна следовать ее примеру. Ведь именно так поступил сегодня Сэмюэль.

Я убрала кулон в шкатулку, которая стояла у меня на столе. В ней лежал браслет с серебряными сердечками, доставшийся мне от мамы, брошь с подсолнухом, которую подарила мне Тара на день рождения, зеленое колечко с надписью «Спаси и сохрани» из воскресной школы, а теперь и мое новое сокровище. Я крепко закрыла крышку и спустилась по лестнице, возвращаясь к своему пухленькому ангелу-хранителю.

10. Облигато

ПОНАЧАЛУ Я НЕ МОГЛА написать Сэмюэлю. У него еще не было адреса. Он обещал прислать мне письмо при первой возможности. Оно пришло только через две недели после его отъезда.

7 июня 1997 года

Милая Джози!

Первые несколько дней прошли как в тумане. Для начала нас посадили в автобус. Было уже довольно поздно, около часа ночи, и так темно, что из окна ничего не разглядеть. Нас отвезли на так называемое «зачисление». Когда мы остановились, в автобус зашел чувак в форме и начал кричать, чтобы мы выметались на улицу и строились по желтым отметкам на асфальте. Стоял туман, трудно было понять, где твоя отметка. А этот чувак постоянно кричал: «Живее!». Один парень вдруг заплакал ни с того ни с сего. Потом, правда, справился с собой, но, по-моему, все ему сочувствовали, кроме сержанта, который подскочил к нему и велел утереть сопли.

Нам разрешили сделать пятнадцатисекундный звонок, и я позвонил маме. Трубку никто не взял. Думаю, больше я звонить не стану. Я написал ей, чтобы знала, где я, но дальше дело за ней. Не знаю, ответит ли она. Бабушка Яззи ответила бы, но она не ждет писем, потому что не умеет ни читать, ни писать. Мы договорились, что я приеду к ней, когда нас отпустят на побывку через двенадцать недель.

В первую ночь мы вообще не спали. После того как мы все позвонили, нас усадили за парты и начали забрасывать информацией. Типа, что пол – это не пол, а «палуба», а дверь – «люк». Головной убор называют «прикрытием», а беговые кроссовки – «скороходами». Когда я закончу обучение, буду говорить на трех языках: английском, навахо и морпехском. Всем дали номер взвода, который пришлось записать на левой руке черным маркером. Мой – 4044, первый батальон. Потом у нас забрали все штатское: одежду, украшения, ножи, личные вещи, сигареты, еду, жвачку – все. Один парнишка попытался быстро затолкать в рот шоколадный батончик, чтобы не сдавать. Сержант заставил его выплюнуть все прямо на свои вещи.

Нам нельзя использовать слова «я», «меня», «мое». Когда мы хотим сказать что-то о себе, надо говорить: «Этот рекрут». Пока что все то и дело ошибаются. Я теперь рекрут Йейтс – без имени. Сержант объяснил, что в морской пехоте нет личностей, есть команда. Мы должны думать в первую очередь о своем подразделении. Четыре – ноль – четыре – четыре. Кстати, число четыре для навахо священно. Земли племени окружены четырьмя священными горами. Поэтому буду считать, что эта повторяющаяся четверка принесет мне удачу.

Нас тут же отвели на так называемую «черепную ампутацию». Сержант особенно веселился, когда подошла моя очередь стричься. У меня там были самые длинные волосы, но я знал, что их отрежут, – об этом предупреждал рекрутер. Нас побрили почти налысо, осталась только коротенькая щетина. Мне постоянно хочется провести ладонью по голове, но я боюсь привлечь к себе лишнее внимание. По-моему, чем меньше тебя тут замечают, тем лучше. Но да, тяжело было смотреть, как все мои волосы осыпаются на пол. Я вспомнил Самсона из папиной Библии. Он лишился силы, когда ему отрезали волосы.

Потом нам выдали снаряжение на тринадцать недель, которые мы проведем здесь. Дали даже салфетку, на которой напечатана схема винтовки М-16, чтобы мы ничего не перепутали, когда будем собирать ее после чистки. В итоге мы закончили в четыре утра, если не позднее, – я не знаю наверняка, нам не разрешили оставить наручные часы. Я не спал с прошлого утра, когда явился в приемную лагеря, и ужасно устал. Нас отвели в казармы. На койках – так тут называют кровати – лежали матрасы без белья. Тот же парень, что пытался затолкать сникерс в рот, сразу подошел к койке и лег. Сержант накинулся на него с криками: «По линии стройсь!» – это значит, что нужно встать вдоль белой полоски, чтобы мыски касались края. Нас научили ходить строем, а потом погнали в столовую. Там запрещено разговаривать, и мне это даже нравится, вот только сержант все время на нас орет. Подносы нужно держать под определеннымуглом, и чтобы большие пальцы были наружу. Столько всего нужно запомнить. Правда, если ошибешься, тебе об этом непременно сообщат. Нам дали десять минут, чтобы поесть, и снова погнали тренироваться.

Спать нас отпустили только в восемь вечера, а до этого учили маршировать, правильно поднимать ноги, стоять в шеренге и все в таком духе. Потом привели в казарму и показали, как морпех должен заправлять кровать. Посреди ночи сержант разбудил нас криками: «По линии стройсь!». Один парнишка продолжил спать. Сержант сдернул с него одеяло и заорал ему на ухо, так что бедняга скатился прямо на пол. Повезло еще, что койка была нижняя. Другой чувак в этот момент засмеялся, и сержант тут же переключился на него: «Дай мне час, рекрут, и обещаю: веселиться тебе живо перехочется!» Надевать форму нужно в определенном порядке, по одной вещи за раз. Когда нам говорят попить, нужно осушить фляжку и перевернуть над собой, чтобы доказать, что в ней не осталось воды.

Одна хорошая новость: я сдал физическую подготовку на триста – максимальный балл. Это значит, что я сделал сто подъемов туловища, двадцать чистых подтягиваний и пробежал три мили за семнадцать минут пятьдесят восемь секунд. Я много тренировался, чтобы быть лучшим. Только трудно понять, впечатлил ли я экзаменаторов или просто привлек к себе лишнее внимание. Наверное, время покажет. Один инструктор ухмыльнулся и сказал, мол, раз так, меня будут гонять больше остальных.

На четвертый день нас перевели в другую казарму и представили инструкторам, которые отныне прикреплены к нашему взводу. Штаб-сержант Медоуз – наш старший инструктор, еще есть сержант Блад и сержант Эджел. Сержант Блад постоянно горланит (я узнал это слово от тебя). Ни разу не слышал, чтобы он разговаривал спокойно. Он появляется из ниоткуда, кричит, опять куда-то бежит. Нам нельзя смотреть инструкторам в глаза, и это, пожалуй, к лучшему, а то быу меня голова закружилась, так быстро они перемещаются. Смотреть надо прямо перед собой. Мы постоянно орем: «Да, сэр!». Меня это бесит. В самих словах меня все устраивает, только вот драть глотку надоедает. Но сержант Блад однажды подскочил ко мне, брызгая слюной и крича, что не слышит меня. Как же хотелось оттолкнуть его!

Некоторых ребят уже довели до слез. Но я, что бы со мной ни делали, плакать не стану. Я бы перестал уважать себя после такого. Я не сдамся, буду везде лучшим и не позволю себе ныть, как эти парни. Это стыдно. Один парнишка расплакался, когда нас заставили кричать: «Убей, убей! Морская пехота!». Мы часто так делаем. Пацан просто испугался. Старший инструктор Медоуз отвел его в сторонку и долго с ним говорил. Не знаю, дотянет ли парень до конца лагеря. Это он пытался затолкать шоколадку в рот и лег на незаправленную кровать без разрешения. Его зовут рекрут Лакс, но некоторые уже стали называть его «рекрут Плакс».

Мой сосед по койке – белый здоровяк по имени Тайлер Янг. Он из Техаса, но разговаривает так, будто вообразил себя чернокожим. Настоящих чернокожих это раздражает. А мне он, в принципе, нравится – дружелюбный и все время улыбается. Говорит, правда, многовато, но то же я могу сказать о большинстве людей. Он меня спросил, не мексиканец ли я, на что я ответил, что нет. Другой чувак, как раз латинос, тут же влез и спросил, кто же я тогда. Я сказал, что рекрут. Сержант Блад услышал этот разговор, и ему, кажется, понравился мой ответ, но ребята теперь смотрят на меня с подозрением, как будто я что-то скрываю. Не то чтобы я стеснялся своего происхождения, просто надоело, что все сводится к этому. Здесь я не стану распространяться о своей этнической принадлежности.

Сержант Блад говорит, что я шепчу, а нужно кричать. Он подошел ко мне вплотную и рявкнул: «Что ты там шепчешь, рекрут?!». Сказал, мол, ты трус, раз боишься говорить громко. Но храбрость выражается не криком. Пусть за меня говорят дела. Я буду драться, бегать и стрелять лучше всех. Это я пообещать могу, но вот самым громкоголосым морпехом точно не стану. Так вот, за то, что я тихо говорил, инструктор Блад заставил меня сделать двадцать лишних отжиманий, сто приседаний, потом выпрыгивания и «альпиниста», так что под конец у меня ноги затряслись. Когда одного рекрута отводят в сторону и заставляют делатьупражнения в наказание, это называется «раскатать по шканцам». Кроме меня раскатывали только нытиков и тех, кто отстает или все запарывает. Не такого внимания я бы хотел к своей персоне.

Знаю, письмо вышло длинным, но мне нужно было кому-то рассказать, в каком сумасшедшем месте я оказался. Надеюсь, ты в порядке, играешь на пианино, сочиняешь что-нибудь новое. Учеба закончилась, так что у тебя теперь, наверное, намного больше времени на музыку и книги. Мне разрешили оставить словарь и папину Библию. Попытаюсь прочитать ее, пока я здесь. Можно будет смотреть в словаре незнакомые слова… которых примерно половина. Нам дают час свободного времени в день. Музыку слушать нельзя, так что придется держать Рахманинова в голове.

Надеюсь, ты мне напишешь.

Сэмюэль

Дорогой Сэмюэль!

Я была так рада твоему письму! Каждый день ходила на почту проверять и, когда оно пришло, готова была расплакаться. Что, собственно, и сделала. Ты же знаешь, какая я чувствительная. В вашем лагере я бы, наверное, не выжила. Терпеть не могу, когда на меня кричат. И потом, я такая неуклюжая. Я бы то и дело спотыкалась и путалась у всех под ногами. Кошмар! Хорошо, что Господь дал всем разные таланты. Мир не пережил бы такого морпеха, как я.

Я добавила небольшой бридж[13] в твою песню. Может, однажды мне удастся записать новую версию и отправить тебе. Я не совсем поняла, насовсем ли вам запретили слушать музыку. Видимо, придется подождать окончания твоей учебы. С тех пор как нас отпустили на каникулы, я не отхожу от инструмента. Соня начала заниматься со мной композицией, и я теперь должна записывать все на бумаге. До сих пор я только читала ноты с листа, но никогда их не писала. Такое ощущение, что я на школьном уроке, но я не против. Соня говорит, я могу стать профессиональным музыкантом и зарабатывать этим на жизнь. Например, играть с оркестром, может, даже ездить с гастролями в Европу. Вот было бы здорово, правда? Только не знаю, как бы я оставила отца.

Я подумала над тем, что ты сказал о Самсоне и остриженных волосах. Даже перечитала эту притчу. Мне кажется, сила Самсона была вовсе не в волосах. Я всегда думала: как же глупо он поступил, когда доверил свою тайну Далиле! Она оказалась недостойна этого доверия и использовала услышанное против него. А потом, когда я перечитала притчу, мне пришло в голову: Самсон ей не доверял! Он просто не думал, что действительно лишится силы, если отрежет волосы. Считал, что сила принадлежит ему самому, а не Господу, который наделил его этим даром не просто так, а с определенными условиями, как и говорили Самсону родители. Он не сдержал обещание, данное Богу. Длинные волосы были только символом этого обещания, а вовсе не источником силы. Раскрыв символ своей клятвы Далиле, Самсон отверг Господа и тем самым лишил себя источника силы. Говоря простым языком, совсем не длина волос определяет человека, Сэмюэль. Важны верность слову и твердость характера. Конечно, мне легко рассуждать. Я-то сижу в своей комнате и слушаю Моцарта. Но мне все же кажется, что я права.

Помнишь отрывок из «Джейн Эйр», который я тебе однажды зачитала? Джейн всегда была принципиальна и тверда, и это вызывает восхищение. Пожалуй, мы сами не знаем, какой у нас характер, пока не столкнемся с испытаниями. Думаю, в ближайшее время ты поймешь, что характер у тебя что надо. Я в тебя верю. Тебя очень смутит, если я скажу, что скучаю по тебе? Потому что это правда.

Я слушаю так много музыки, что нам бы хватило на двоих. Попытаюсь передать ее тебе телепатически. Вот было бы здорово – передавать мысли, как радиоволны! Думаю, должен быть какой-то способ.

Береги себя и будь счастлив.

Джози

1 июля 1997 года

Милая Джози!

Вчера нашему взводу выдавали почту, и я получил твое письмо. Я читал его медленно, по частям, смакуя каждую строчку. Бабушка Нетти постоянно шлет мне посылки, набитые добром, котороеу нас все равно изымают. Ей проще выражать свою любовь через еду, чем в письмах, хотя небольшую записку она все же приложила. Большое спасибо, что пишешь мне. Некоторые ребята показывают остальным полученные письма, особенно если они от девушек. И иногда эти девушки ведут себя совершенно недостойно. Ты и они – просто небо и земля. Они тебе в подметки не годятся. Здоровенный чернокожий парень из Лос-Анджелеса – зовут его Энтуон Карлтон – всем показывал какую-то грязную пошлость, и все смеялись. Я не захотел читать и отказался брать письмо, когда Тайлер передал его мне. Карлтон взбесился и начал кричать: «А ты типа весь такой беленький и правильный? Или тебе вообще девушки не нравятся?» Я ответил, что меня не интересует эта гадость. Думаю, я его раздражаю. Впрочем, это взаимно.

Тайлер вступился за меня, сказав, что я не белый, но Меркадо, латинос, возразил: «Ну, он ведь и не мексиканец, верно?» Все уставились на меня. Я продолжил чистить винтовку, и тогда Тайлер снова влез: «Да он просто зеленый!» Так называют себя морпехи. Раньше я думал, как было бы хорошо, если бы все люди были одного цвета. Но теперь я так не считаю, ведь тогда ты не была бы такой, какая есть: ни светлых золотистых волос, ни этих голубых глаз. Но здесь нас стремятся сделать одинаковыми… зелеными. Как ни странно, мне так проще. Я столько лет провел, стремясь сблизиться с наследием отца и боясь предать мамино. Но здесь совсем другая, новая культура.

Так и знал, что ты найдешь, как меня утешить насчет остриженных волос. Интересный взгляд на историю Самсона… Ты сама это придумала? Зная тебя, полагаю, что сама. Вчера в свободное время я нашел эту притчу и прочитал. Самсон был великим воином. Наверное, ты права. Его сила заключалась не в волосах. Пожалуй, для здешних ребят это был бы хороший урок. Самсон лишился всей своей невероятной силы, когда решил, что способен справиться один.

В лагере много внимания уделяют истории. Мы проводим на уроках по несколько часов. Все это очень интересно. Начинаешь гордиться своей историей, как будто сам стал частью чего-то важного. Мы заучиваем даты великих сражений – Инчхон, Белло Вуд, Сайпан (там был мой дед), Пелелиу, Окинава, Чосинское водохранилище и другие. Морская пехота США особенно хорошо себя показала в битве за Иводзиму во время Второй мировой.

Еще мы учим биографии Воинов, как называют их инструктора. Это морпехи, совершившие великие подвиги. Сегодня я узнал, что коренной американец по имени Джим Кроу был морпехом. Я уже слышал о нем раньше. У него интересная судьба. Еще нам велели выучить четырнадцать качеств лидера, в числе которых цельность, эрудиция, альтруизм, храбрость и другие (я подумал, тебе будет интересно – ты много рассуждаешь о характере), восемь принципов маскировки, шесть боевых дисциплин и так далее. Все это называется «теория», на знание которой нас постоянно проверяют.

Рассуждать и спорить обо всем нет никакой возможности. Однажды, когда нас гоняли по теории, я вспомнил о тебе и чуть не рассмеялся (за что здорово получил бы), подумав, как тебя возмутил бы такой подход. Ты так любишь все анализировать, стремишься во всем разобраться. Тебе бы не понравилось тупо заучивать все, что велено. А в остальном, по-моему, из тебя вышел бы отличный морской пехотинец. Ты сказала, что мир бы этого не пережил. Не смей даже думать так! Тело можно натренировать, даже если тебе это дается хуже, чем другим. Зато ты не эгоистка, ты верная и храбрая. У тебя есть все необходимые черты. Мир стал бы намного лучше, если бы в нем было больше таких людей, как ты.

На этой неделе мы начали работать с тренировочными палками. В длину они метр с небольшим, с плотными подушечками на концах. Рекруты надевают шлемы и защитные жилеты. Мы дрались с ребятами из 404-го и 4045-го взводов. Нас выстроили на дощатом помосте, и мы стали драться один на один. Нужно попасть в голову или в грудь, тогда считается, что тыубил врага. Кто первым нанесет два смертельных удара – тот победил. Когда подошла моя очередь, я побежал по настилу с криком, как учила бабушка, когда объясняла, как отгонять койотов от стада. Я попал противнику прямо в грудь и сшиб его с помоста. Инструктор Медоуз громко выразил свое одобрение, а сержант Блад сказал: «Это что такое? Индейский боевой клич?». Но ему, кажется, понравилось. По крайней мере, на этот раз он не стал придираться к громкости моего голоса. Кажется, мой леденящий душу вопль напугал противника гораздо больше, чем сам удар. Я начинаю понимать, зачем тут все орут. Наш взвод уступил сорок третьему, так что флаг достался им. Мне это показалось позорным. Да, надо отдать должное Карлтону. Типичный уличный громила, но драться умеет. Мне он, кстати, сказал то же самое, только без уличного громилы. Сегодня Карлтон почти вызвал у меня симпатию. Некоторые из здешних ребят ни разу в жизни не ввязывались в кулачную драку. А я всю жизнь дерусь. Кто бы мог подумать, что в лагере это даст мне преимущество. Но, так или иначе, поскольку мы проиграли, нас заставили делать дополнительные упражнения.

Я с тревогой ждал начала тренировок в бассейне. После нескольких занятий и инструктажа мы надели жилеты, шлемы, ранцы и ботинки, и во всем этом снаряжении нужно было прыгнуть в воду. Нам объяснили, как удержаться на плаву, но я все равно сразу почувствовал, как накатывает паника. Лицо оказалось под водой, но, если откинуться назад и запрокинуть голову, оно будет как раз над поверхностью. Нас заставили несколько раз переплыть бассейн, а потом мы должны были прыгнуть с вышки и проплыть пятнадцать метров. Все оказалось не так уж страшно. Но боюсь даже представить, какой это был бы кошмар, если бы я не умел плавать. Я показал не лучший результат, но особых нареканий не вызвал. А вот несколько парней вообще не умели плавать. Если бы не ты, я бы оказался в их числе.

У меня появилась кличка. Некоторые заметили, что в свободное время я читаю Библию. Так что теперь я Проповедник. По-моему, не очень подходит. Разве проповедник не должен говорить речи и учить всех праведной жизни? Впрочем, могло быть и хуже. Еще недавно зашел разговор о любимой музыке. Классическую никто не назвал. Меня это не удивило, а о своих предпочтениях я промолчал. Потом я разговаривал с Тайлером Янгом, и он поинтересовался, что я слушаю. Я рассказал про Бетховена. Тайлер спросил, есть ли у меня любимая песня. Я ответил, что особенно люблю «Арию на струне соль», или, если коротко, «G-стринг»[14], – это я зря! Он решил, что я говорю о женском белье, и стал называть меня Джи. «Проповедник» и то лучше. У Тайлера очень длинный язык, особенно когда он стремится всех насмешить. Я и глазом не успел моргнуть, а про «G-стринг» уже узнал весь взвод. Теперь я Проповедник Джи.

А вообще мне здесь неплохо. Вся суть лагеря в совершенствовании. Мне нравится эта идея – стать лучше, чем был раньше. Уже прошло четыре недели, и я уверен, что справлюсь. Кстати, как поживает Яззи? Я тоже по тебе скучаю.

Не меняйся.

Сэмюэль

Я написала Сэмюэлю еще несколько писем, стараясь вспомнить абсолютно все, что могло его заинтересовать. Я рассказала ему, что Яззи грызет все, до чего может добраться, и пугает кур. Если бы он не был таким очаровательным комочком лохматого меха, отец, возможно, решил бы от него избавиться. Большинство выходок щенка я держала в тайне, чтобы защитить его. Мне почти удалось приучить его к жизни в доме, но работы он мне добавлял. Приходилось ежедневно его вычесывать, чтобы его мех не валялся по всему дому, но Яззи того стоил. Я обожала его, и он отвечал мне тем же. Благодаря ему у меня на душе становилось немного светлее.

Если не считать Яззи, в моей жизни все шло без изменений, так что я с трудом придумывала, о чем еще написать. Не могла же я рассказать Сэмюэлю, что сегодня расплакалась, когда кормила кур и осознала, что мне еще как минимум пять лет придется собирать их дурацкие яйца, слушать кудахтанье и терпеть клевки от этих неблагодарных птиц. А Сэмюэль тем временем уедет воевать в какой-нибудь дальний уголок, превратится в настоящего мужчину, будет влюбляться в женщин. А мне, как назло, еще нет четырнадцати, и для него я слишком маленькая. Я часто сидела одна в своей комнате, мечтая о том, чтобы Сэмюэль вернулся осенью, снова сел рядом со мной в автобусе, одетый в форму, и мы бы держались за руки и слушали музыку эпохи романтизма.

Ловя себя на таких нелепых детских фантазиях, я чувствовала себя еще хуже. Я безумно по нему скучала и ужасно боялась, что мы больше никогда не увидимся. Порой я признавалась в этом в своих письмах – и тут же разрывала их на клочки, чтобы сочинить более уместное послание, в котором я рассуждала о музыке и рассказывала что-нибудь интересное и познавательное. Во время занятий с Соней я постоянно узнавала новые факты.

Свободное время я проводила с ней и доком, стараясь, однако, не слишком навязываться. Мои уроки становились все более разнообразными и теперь касались не только музыки. Иногда к нам присоединялся док. Время от времени он делал какие-нибудь ценные замечания, делился своим мнением и обширными знаниями. У него не было способностей к музыке, но он любил слушать мою игру и частенько засыпал под нее. Не знаю, что стало с его стремлением к писательству. Насколько я знаю, он так ничего и не написал, однако они с Соней полюбили Леван и остались. Сын дока был уже взрослым и жил то ли в Коннектикуте, то ли вообще где-то в другом полушарии, так что приезжал редко. Гримальди были эксцентричны, но не настолько, чтобы в нашем маленьком городке им стало тесно. Жителям Левана они, кажется, нравились, и потом, музыкальное образование Сони очень пригодилось для проведения служб. Док ходил в церковь, хотя и там засыпал под конец. А еще он сидел с курительной трубкой во рту, но, поскольку она всегда оставалась незажженной, прихожане к нему не придирались.

Я часто думала о том, что, если бы не Соня с доком, мой мозг неизбежно атрофировался бы от готовки, бесконечного кормления кур и легких школьных заданий. В обществе Гримальди мое тоскующее сердце успокаивалось, а ум оживал.

В то лето я ежедневно ходила на почту, но письма от Сэмюэля приходили нерегулярно. Очередное я получила через два месяца после его отъезда. Я примчалась домой, бросила счета в корзину: «Потом посмотрю!» – и побежала к себе в комнату. Я плюхнулась на кровать и разорвала конверт. Для начала я вдохнула запах страниц, закрыв глаза и представляя, как Сэмюэль писал эти строки. Я почувствовала, что ничем не лучше пресловутых фанаток, которые каждый раз плакали при виде Элвиса. Стряхнув с себя глупую сентиментальность, я развернула письмо. Оно было длинным. Страницы были исписаны твердым почерком Сэмюэля: четкие буквы с резким наклоном вперед. Я начала читать, жадно впитывая каждое слово.

31 июля 1997 года

Милая Джози!

Я даже во сне слышу, как сержанты кричат: «Развернуться, равнение направо! В колонну становись! Держать дистанцию, не торопиться!» Нас гоняют часами. Иногда мне кажется, что я даже во сне марширую. Кстати, Энтуон Карлтон сделал это в прямом смысле. Позапрошлой ночью Тайлер стоял на брандвахте[15] и вдруг увидел, как мимо него с закрытыми глазами шагает Карлтон. Тайлер не растерялся и крикнул: «Развернуться! Марш в койку, рекрут!» Это сработало. Здоровенный детина Карлтон промаршировал обратно и лег спать. Тайлер, конечно, всем растрепал – он не может иначе. Весь взвод смеялся. Карлтон разозлился, но другие чернокожие ребята сказали ему, чтобы расслабился. Им тоже показалось, что это очень смешно.

Парни постепенно осознаю́т, что, если не держаться вместе, пострадает весь взвод. Однажды командира нашего отделения Трэвиса Фитца – он из Юты, такой суровый рыжеволосый парень, – наказывали дополнительными упражнениями каждый раз, когда кто-то из нас поднимал руку, чтобы отогнать муху, или пропускал приказ. Его заставили расплачиваться за наши проступки. Для всех это стало уроком. Где-то посередине тренировки я попросил разрешения занять место Трэвиса. Мне было не по себе от того, что парня гоняют за всех нас. Сержант Блад ответил, что это долг командира – брать на себя ответственность за ошибки всей команды. Правда, в итоге он разрешил мне подменить Фитца, но главную мысль мы усвоили.

Последние недели мы провели на стрельбище. Меня научила стрелять бабушка. Когда мы выгоняли стадо на дальние пастбища, я отходил подальше от овец и тренировался. Бабушка называла такие часы «свободным временем»: когда овцы наедались, они дремали, и мы оставались на одном месте и просто следили за стадом. Когда бабушка была маленькой, ей приходилось отгонять койотов, стреляя из лука. Понимаю, звучит допотопно. Многие, наверное, даже не поверят в это. Бабушке впервые поручили стадо, когда ей было всего восемь. Если у нее гибло хоть одно животное, ее секли, потому что это означало потерю пищи и средств к существованию. Со мной она не была так сурова, но забота об овцах оставалась для нее очень важным делом. Я не раз видел, как бабушка галопом неслась на койота с громким криком, стреляя прямо из седла. Наверное, из нее тоже получился бы отличный морпех. Надо будет сказать ей об этом, когда мы увидимся. Вот она посмеется!

Благодаря ей у меня не было проблем со стрельбой. А некоторые из рекрутов ни разу не держали в руках пушку. Мне трудно такое представить. Даже у леванских мальчишек есть пневматические пистолеты и охотничьи ружья! До чего докатилась Америка! Наше поколение слишком мягкотелое. Боже, я начал рассуждать, как здешние сержанты. Ну, так вот, в контрольный день я набрал 280 очков, а это уже ближе к верхней отметке экспертной категории. Сержант Медоуз посоветовал мне пойти в снайперскую школу после того, как закончу боевую и пехотную подготовку. Я пока не знаю, что буду делать дальше. Раньше я планировал просто уйти в запас, но теперь думаю, что неплохо бы попасть в действующие войска.

Прошла половина срока обучения, и нас сфотографировали в синей парадной форме. Я чуть не прослезился. Так странно: когда на нас кричали, когда я валился с ног от боли и усталости, мне совсем не хотелось плакать. Но только я надел форму – и тут же к горлу подступил комок. Невероятно. Впервые в жизни я почувствовал, что нашел свое место.

Знаешь, рано или поздно я сдамся и прочитаю «Джейн Эйр». Но только не в лагере, так что не пытайся, пожалуйста, мне ее прислать. Иначе мне вечно будут это припоминать. Только представь: откроет мой инструктор посылку, а там «Джейн Эйр»! Меня до конца года будут раскатывать по шканцам.

Кажется, у меня ломка от нехватки Бетховена. Что ты со мной сделала? Попытайся все же научиться телепатии, ладно?

И не меняйся.

Сэмюэль

Я тут же уселась за стол и написала ответ.

Дорогой Сэмюэль!

Сегодня я слушала Джона Филипа Сузу[16] и представляла, как ты маршируешь в своей парадной синей форме. Пришлешь мне фотографию, когда закончишь обучение? Не терпится увидеть, как ты, весь такой серьезный, стоишь на фоне флага. Хотя ты ведь всегда серьезный, так что я, наверное, даже не замечу никаких перемен.

Я совсем не удивлена, что ты так хорошо справляешься. Люблю твои рассказы о бабушке. Я бы очень хотела однажды с ней познакомиться.

У меня такое ощущение, что ты бежишь вперед, а я тем временем не двигаюсь с места. От этого мне немного тревожно. Пожалуй, я даже завидую, что ты занят тем, о чем мечтал. Наверное, когда-нибудь и у меня будет такой шанс.

Сегодня я ходила помогать твоей бабушке Нетти в саду. Она упомянула, что ты прислал ей письмо, и рассказала все, что я и так знаю. Но я ей об этом, конечно, говорить не стала. Она тобой очень гордится и тоже ждет твою парадную фотографию. Даже показала мне, куда ее повесит: рядом с фотографией Дона в военной форме. Он, оказывается, служил в национальной гвардии. Ты, разумеется, понял, о каком снимке я говорю. А в коридоре я увидела еще одну фотографию, которую раньше не замечала.

Я часто у них бывала, но в основном в кухне или гостиной. А на том фото тебе года четыре, и ты стоишь с мамой и папой. Знаю, фотографии бывают обманчивы, но вы там выглядите счастливыми. По-моему, ты похож на обоих родителей. Твой отец был очень красивым мужчиной, и мама тоже очаровательная.

Иногда жизнь жестока. Порой я думаю о своей маме, о твоем папе – о близких, которых больше нет с нами. Хотелось бы мне лучше понимать Божий замысел. Пожалуй, из-за маминой смерти я выросла самостоятельной и умелой. Это горе сделало меня сильнее, может, даже лучше. Но я все равно по ней скучаю. И по тебе тоже.

С любовью, Джози

Следующее письмо от Сэмюэля пришло только после того, как он закончил подготовку в лагере. Я уже собиралась в восьмой класс. Судя по тону, он изменился, стал таким взрослым, сосредоточенным. Я вдруг почувствовала, как далек он от меня. Сэмюэль постепенно превращался в привлекательного мужчину, но в то же время мне было грустно терять того мальчишку, с которым я когда-то подружилась.

Больше всего меня обрадовала маленькая фотография, вложенная в письмо. У меня перехватило дыхание, а сердце одновременно сжалось от тоски и запело от счастья. Сэмюэль был такой красивый. Длинных волос больше не было. Его волевой подбородок и острые скулы теперь выделялись еще сильнее. Уши у него не торчали – таким уж он родился. Темные глаза серьезно смотрели на меня из-под черного козырька белой фуражки. Сжатые губы не улыбались. Темно-синяя форма с золотыми пуговицами выглядела шикарно. Сэмюэль стоял на фоне флага, и его взгляд как будто говорил: «Только сунься – не поздоровится!» Я хихикнула, но смешок застрял в горле. Всхлипнув, я упала на кровать и плакала, пока не заболела голова и не скрутило желудок.

В следующие месяцы письма приходили все реже. Я неизменно отвечала на них, если знала, куда отправлять ответ. Потом письма совсем прекратились. В следующий раз я увидела Сэмюэля только через два с половиной года.

11. Интермеццо

Декабрь 1999 года

НЕТТИ ЙЕЙТС ПРИНЕСЛА нам целую тарелку праздничных сладостей за два дня до Рождества. Снега почти не выпало, но на улице стоял холод. Я впустила Нетти, но вместе с ней в дом проник морозный воздух, и я поспешила запереть дверь, одновременно выражая свой восторг по поводу угощения.

– Пойдемте на кухню, Нетти! Я тоже кое-что для вас приготовила.

Я повела ее на кухню, где уже ждали два кабачковых кекса с шоколадной крошкой, завернутые в фольгу и перевязанные праздничными красными ленточками. Всего на столе было не меньше двадцати кексов. Рождество в маленьком городке – это настоящий стресс. Невозможно понять, когда остановиться в раздаче подарков. Почти все жители – твои соседи, и, если обойдешь кого-то вниманием, человек может обидеться. Та же история со свадьбами. Приходится распахнуть двери перед всем городом. Так можно не бояться, что забудешь кого-нибудь пригласить, тем самым развязав настоящую войну на несколько поколений.

Поскольку я была еще ребенком, мне многое прощали, но все же рисковать не хотелось.

– Кабачковый кекс? По моему рецепту? – заулыбалась Нетти, когда я вручила ей сверток.

– Да. Правда, я не стала указывать ваше авторство в открытках, – призналась я, улыбнувшись в ответ.

Эти кексы стали моим любимым блюдом после того, как я впервые воспользовалась рецептом, чтобы выманить у Нетти и Дона нужные сведения.

Миссис Йейтс рассмеялась, отодвинула стул и уселась за кухонный стол, на котором я упаковывала подарки. Моя гостья явно решила немного поболтать. Я прекрасно ее понимала: в такой холод никому не хочется покидать теплый дом.

– Так вот, – начала Нетти безо всякого вступления, – Сэмюэль пойдет со мной и Доном на рождественскую службу. Твоя игра ему всегда нравилась, это точно. Помнишь, как он тогда начал хлопать? – Она по-девчачьи хихикнула. – Так неловко было, я уж подумала, что нас вот-вот выставят из церкви, – закончила Нетти, фыркнув от смеха.

Мое сердце замерло несколько секунд назад, и я застыла на месте, будто примерзла к покрытому старым линолеумом полу, держа в руках очередную красную ленточку и ножницы. Сэмюэль? Здесь?! Видимо, я уставилась на Нетти таким ошалелым взглядом, что она прекратила смеяться и коснулась моей щеки.

– С тобой все хорошо, Джози? – обеспокоенно спросила она.

Я встряхнулась, выпрямилась и улыбнулась Нетти, глядя в ее испуганное морщинистое лицо.

– Я просто немного удивилась, – бодро ответила я. Мне удалось произнести это вполне обычным голосом, чем я была очень горда. – А почему он вернулся? Просто на праздники приехал?

От нахлынувших воспоминаний у меня в груди все сжалось. Я отчаянно скучала по Сэмюэлю.

– Ну… – вздохнула Нетти, успокоенная моим тоном. Она откинулась на спинку кресла и снова принялась помогать мне с упаковкой подарков. – Время от времени ему дают отпуск – что-то вроде каникул. Но до сих пор он был все время занят. На снайпера выучился, представляешь? – Нетти заговорщически понизила голос, будто готовилась сообщить мне самые свежие сплетни. При мысли о боевых навыках внука ее глаза широко раскрылись. – Он почти об этом не говорит, но Дон думает, что Сэмюэль уже выполнял какие-то опасные задания.

Неприкрытый энтузиазм Нетти вызвал у меня улыбку. Миссис Йейтс обожала триллеры Тома Клэнси в антураже холодной войны. Я живо представила, каких приключений она успела навоображать.

– Так вот, – продолжила Нетти, возвращаясь к будничному тону, – мы его несколько лет уговаривали приехать к нам, но он все отказывался. Мне кажется, он нас любит, только вот не знаю, остались ли у Сэмюэля хорошие воспоминания о Леване и о месяцах, проведенных здесь. Для него это было непростое время.

Рана в моем сердце, оставленная мыслями о нем, вдруг открылась и закровоточила. Нетти продолжала, не замечая моего состояния:

– Ну вот, он немного побудет у нас, а потом поедет на недельку в свою резервацию в Аризоне. Его бабушка Яззи уже совсем старенькая. Ей ведь было под сорок, когда она родила маму Сэмюэля. Наверное, ей теперь почти восемьдесят. Господи, как много! Сэмюэль говорит, она все еще держит овец… и ездит верхом, когда выгоняет стадо. Боже, даже вообразить трудно!

– А Сэмюэль уже приехал? – Я отвернулась и начала снимать посуду с сушилки, стараясь говорить непринужденно.

– Нет, ждем его завтра. Обязательно подойдем к тебе поздороваться после службы. Скажу честно, мне не терпится снова послушать твою игру, милая. Ты у нас просто местный Либераче.

Я невольно улыбнулась такому сравнению. Мне было далеко до колоритного Либераче, но Нетти говорила от сердца, и за это я была ей благодарна.

– Ну, мне пора, солнышко. Дон меня, наверное, уже ищет.

Я проводила ее до дверей, весело щебеча и широко улыбаясь, с трудом сдерживая панику, охватившую меня при мысли о встрече с Сэмюэлем. Закрыв за Нетти дверь, я прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Мне было шестнадцать. Сэмюэлю – двадцать один. Изменился ли он? Захочет ли со мной разговаривать? Смеется ли, вспоминая нашу детскую дружбу? Может, ему неловко от того, что он дружил с ребенком? Внезапно мне ужасно захотелось, чтобы мама была рядом. Я не знала, смогу ли сыграть на службе в таком состоянии, понимая, что меня слушает он. В животе все переворачивалось от волнения. Я заставила себя подняться и сесть за инструмент, твердо решив, что это должно быть мое лучшее выступление.

Следующее утро я провела в панике, лихорадочно роясь в шкафу с одеждой. Перемерив все, что там было, в самых разных сочетаниях, я сдалась и позвонила тете Луизе. Она лучше всех делала прически и макияж. В конце концов, именно этим она и зарабатывала. Но вот выносить ее присутствие, особенно в сопровождении всей родни, было непросто. Все семейство отличалось напористым характером и отсутствием деликатности. Я опасалась обращаться к Луизе и Таре за помощью, поскольку понимала: если дать им волю, они разойдутся так, что не остановишь. Внутренне содрогаясь, я набрала номер, зная, что Луиза будет рада помочь, но я об этом, возможно, пожалею. Трубку она взяла сразу же. По ту сторону слышался знакомый гвалт, и мне пришлось повысить голос. Я в нескольких словах описала свою проблему: сегодня вечером мне играть рождественскую программу, а надеть нечего, и еще нужна помощь с укладкой и макияжем. Зажмурившись и скрестив пальцы на удачу, я спросила, не сможет ли она сама прийти ко мне. Сейчас я бы просто не вынесла, если бы на меня начали пялиться кузины и кузены, да еще и дядя Боб.

– Я и сама не прочь сбежать из дома, – заявила Луиза. – Когда детям наконец надоест все это рождественское веселье? Мои носятся как угорелые. Я уже застрелиться готова.

Я услышала, как она прокричала какие-то указания Бобу, потом поставила пару ультиматумов старшим детям, а Таре велела «вытащить из шкафов все, что может подойти Джози».

– Буду в полчетвертого. Успеем вдоволь наиграться.

В голосе Луизы слышалась ухмылка, но от облегчения я даже не смогла как следует испугаться.

– Я люблю тебя, тетя Луиза. Что бы я без тебя делала? – с благодарностью выдохнула я.

– Ой, деточка, без меня у тебя были бы большие проблемы, – усмехнулась Луиза. – Тебе пора бы научиться заботиться о своей внешности. А то кто ж тебя заметит, если ты вечно одета в обноски Джонни? Фигура у тебя отличная, да и личико что надо, но ты все это прячешь за очками и книгами. Тебе же вроде прописали линзы? Чтобы, когда я приду, была уже в них…

– Спасибо, тетя Луиза! – бодро перебила я, понимая, что она вот-вот разразится длинной тирадой. – Увидимся в полчетвертого!

* * *

Когда Луиза вместе со мной спустилась с чердака и объявила, что мы готовы идти в церковь, отцу мой вид, кажется, не понравился. Впрочем, саму меня результат вполне устроил, так что я смущенно последовала за тетей на кухню, стараясь не смотреть папе в глаза.

– Луиза, ты что натворила, а? – проворчал отец. – Она же совсем маленькая, а ты ее так вырядила, будто ей двадцать пять!

Двадцать пять?! Ого! Я хихикнула, прикрывая рот ладошкой, и подумала, что не ошиблась, когда решила позвонить тете. Она принесла мне черное платье с V-образным вырезом и длинными рукавами. Оно выгодно подчеркивало мои формы, а подол шуршал вокруг ног, когда я делала шаг. От груди до бедер шел длинный ряд черных пуговок, да и по размеру платье было в самый раз. Я надела черные чулки и такого же цвета лодочки на высоком каблуке. Тетя Луиза приподняла мои кудри и закрепила шпильками, подкрасила ресницы и слегка подвела глаза, а губы и скулы оживила глубоким розовым оттенком. Я чувствовала себя весьма изысканной дамой и надеялась, что не испорчу впечатления, споткнувшись где-нибудь в проходе. Когда нужно будет играть, туфли точно придется снять. А то еще застрянут между педалями, и выступление будет испорчено.

– Она давно не ребенок, Джим! – Тетя Луиза скрестила руки на груди и упрямо вздернула подбородок. – Пора бы уже заметить, что твоя дочь практически выросла. Чтобы сразу же после Рождества выдал ей денег. У бедняжки пустой шкаф! Совсем пустой! Мы с ней поедем по магазинам, а старые футболки Джонни пора отправить на мусорку заодно с джинсами и задрипанными кроссовками, из которых она восемь лет не вылезает. Так и ходит с тех самых пор, как умерла моя сестра! Джози – красивая девушка, вот пусть так и выглядит! Ну, разве я не права, Джим?!

– Мне нравится, как выглядит Джози! – чуть ли не простонал отец.

Упоминание мамы обычно было для него ударом ниже пояса. Я начала потихоньку подталкивать спорщиков к выходу.

– Это потому, что ей так удобнее, а тебе спокойнее! Чего еще может пожелать папочка для дочки? А я говорю – нет! Только через мой труп! Хватит, надоело! – Луиза разошлась не на шутку. – Пора ей обратиться за советами к женщине! Я давно должна была за нее взяться!

Отец забрался в кабину грузовика, я села рядом, а Луиза ловко запрыгнула следом. Я покосилась на папу и одними губами произнесла: «Прости». В ответ он издал страдальческий стон и молча повез нас к церкви.

Пока мы выбирали, где припарковаться, все мои внутренности от нарастающего волнения завязались в тугой узел. Поскольку снега не было, поставить машину удалось довольно быстро. Обычно сугробы занимали всю обочину и даже края плохо почищенной дороги. Но на этот раз зима выдалась холодная и сухая, так что всем пикапам и крупным семейным минивэнам хватило места.

– К ночи пойдет снег. Вот увидите! – заявил отец, перебив Луизу, которая продолжала отчитывать его за мой недостаточно женственный внешний вид. – Если пойдет, меня вызовут на работу. Все по закону подлости. Меня вызовут, а у Дейзи непременно начнутся роды.

Папа очень беспокоился за свою кобылу, которая должна была ожеребиться буквально на днях. Его пессимизм мгновенно угомонил тетю Луизу, которая увидела, что к церкви подъехал ее муж с детьми.

– А вот и моя банда. Я побежала. Джози, не облизывай губы! И старайся не сутулиться, а то платье спереди соберется складками и между пуговицами будут зазоры. Ты же не хочешь, чтобы все разглядели, что у тебя под платьем?

С этими словами Луиза удалилась, продолжая что-то говорить на ходу. Мы с отцом хором вздохнули.

– Неприятная она женщина, – пробормотал папа. – Совсем не такая, как твоя мама. Они даже на дальних родственников не похожи, и уж тем более на родных сестер. – Он снова вздохнул, а потом добавил угрюмо и словно бы нехотя: – Ты очень красивая, Джози. Луиза права в одном: ты стала совсем взрослая. Скоро ты уедешь и бросишь своего старика. Это меня не радует.

– Не волнуйся, пап, я всегда буду о тебе заботиться.

Я широко улыбнулась, глядя на него снизу вверх, продела руку через его локоть, и мы вместе пошли к церкви.

Ряды быстро заполнялись. Я с трудом сдерживалась, чтобы не оглядываться в поисках Дона и Нетти. И Сэмюэля. Я очень хотела увидеть его – но в то же время ужасно этого боялась. Я смотрела прямо перед собой, пытаясь отыскать его периферическим зрением. Все всегда сидели на одних и тех же местах, так уж сложилось. Нами управляют привычки: некоторые семьи на протяжении нескольких поколений сидели на одном ряду. Если не знать наверняка, можно подумать, что места в церкви передаются по наследству. Судя по всему, Йейтсов пока не было на месте. Я выдохнула, охваченная одновременно облегчением и разочарованием.

Пришлось напомнить себе, что не следует высматривать Сэмюэля. Я уставилась на кафедру, куда уже вышел Лоренс Мангельсон, чтобы произнести вступительное слово. Когда подошло время садиться за инструмент, я ужасно разволновалась. Осторожно, боясь споткнуться, я поднялась к роялю, села на гладкую скамейку, сняла лодочки и выпрямилась. В это мгновение я не сдержалась. Мой взгляд скользнул по тому месту, где сидели Дон и Нетти. Сэмюэль был с ними, справа от бабушки, почти на самом краю скамьи. Я тут же отвела взгляд, пока не начала рассматривать детали. Он здесь.

Я выдохнула и начала играть. Мои руки сами знали, что делать. Я же будто смотрела на себя со стороны, однако ни разу не ошиблась, а потом меня, как обычно, подхватила музыка, и к концу мелодии я, смотревшая со стороны, и я, сидевшая за инструментом, снова воссоединились.

Когда вечер подошел к концу и голоса хористов стихли, допев последние ноты, прихожане столпились в проходе, поздравляя друг друга, обсуждая детей, коров и последние новости. Я стояла рядом с родными и ждала, повернувшись спиной к скамье, где сидел Сэмюэль. Я знала, что рано или поздно Нетти подойдет поздороваться. Вытерпев примерно десять минут вежливой болтовни и комплиментов, я наконец сообразила, что миссис Йейтс понятия не имеет, с каким мучительным нетерпением я жду ее с Сэмюэлем. Может, она и не вспомнит, что обещала подойти к нам. Что, если они уже ушли? Проклиная свою нерасторопность, я огляделась.

Очень скоро я увидела, что Нетти с Доном стоят ближе к выходу и болтают с Лоренсом Мангельсоном. Сэмюэля нигде не было. Я поймала взгляд Нетти, которая тут же помахала мне, подзывая к себе. Я направилась к ней, в то же время продолжая озираться. Вдруг кто-нибудь занял Сэмюэля разговором? Или, возможно, он вышел подышать свежим воздухом?

– Ох, Джози! Ты была великолепна! Твоя игра каждый раз трогает меня до слез. – Нетти обняла меня, а потом отстранилась и погладила по щеке. – Такая красота, правда, Дон?

Мистер Йейтс высказал более сдержанную похвалу, а потом и Лоренс Мангельсон присоединился к их комплиментам. Ни слова о Сэмюэле. Я нерешительно откашлялась.

– Мне показалось, с вами был Сэмюэль. Я думала, он подойдет поздороваться, – выпалила я и тут же попыталась принять скучающий вид, чтобы скрыть обуревавшие меня чувства.

Нетти только отмахнулась.

– Да, приходил, но после службы сразу сбежал. Он, наверное, с ног валится от усталости. Весь день за рулем, приехал в последний момент. Только успел заскочить в душ и пошел с нами в церковь. Думаю, ему не терпится добраться до тушеной говядины и печенья, которые ждут на плите.

«Тушеная говядина и печенье?!» – возмущенно подумала я. Неужели он не мог даже подойти поздороваться? Я опустила взгляд на свое черное шелковое платье и туфли на каблуках и почувствовала себя наивной дурочкой. Меня променяли на тушеную говядину и печенье.

Я пожелала счастливого Рождества Дону, Нетти и Лоренсу Мангельсону, вышла на улицу через деревянные двери и спустилась по ступенькам в ночную тишину. Мое дыхание вырывалось изо рта облачками пара, будто я в порыве отчаяния посылала в небо дымовые сигналы. Увы, единственный в округе индейский воин, который хоть немного разбирался в дымовых сигналах, похоже, не слишком-то стремился со мной пообщаться.

* * *

Мои братья со своими вторыми половинками – Джейкоб и Джаред были женаты, да и у Джонни с его девушкой все было серьезно, – всегда собирались у нас в канун Рождества после службы, чтобы обменяться подарками за ужином. Праздничное утро давно потеряло свое очарование, поскольку все мы выросли и уже не ждали игрушек и Санта-Клауса. В само Рождество мы с отцом планировали сходить в гости к Луизе.

За ужином мы перепробовали полдюжины закусок, съели огромный окорок с картофельным пюре и домашние булочки, а потом уселись возле елки и начали разворачивать подарки. Все были сыты, огонь в очаге наполнял комнату теплом, так что никто не торопился по домам, и мы долго сидели вместе, болтая о приятных мелочах. Я пока не спешила снимать черное платье и распускать волосы. В глубине моей души теплилась надежда, что Сэмюэль еще успеет увидеть меня вблизи, такую взрослую, изысканную и красивую. Я в напряжении сидела на краешке дивана, позволив себе только скинуть туфли для удобства. Братья, сбитые с толку моим видом, начали меня поддразнивать, но Рейчел тут же одернула их, а мне подмигнула.

– Иногда наряжаться так приятно, что потом обидно все снимать.

Я благодарно улыбнулась ей, а братья просто пожали плечами и продолжили болтать, больше не обращая на меня внимания.

Как и предсказывал отец, к ночи с неба посыпались крупные снежинки. С недовольными вздохами и стонами мои братья укутали своих дам и вышли из дома. Джонни оставался ночевать у Шейлы, чтобы отпраздновать Рождество с ее родителями на следующий день. Джейкоб и Рейчел в прошлом году купили небольшой домик в Нефи, а Джаред с Тоней жили в Прово в студенческой квартире, предоставленной Университетом Бригама Янга. Всем нужно было ехать на север по гряде, и никому не хотелось дожидаться, пока снегопад как следует засыплет дорогу.

Грядой называли отрезок старого двухполосного шоссе между Леваном и Нефи. Леванцы ездят по нему по сто раз каждую неделю: в школу и обратно, в супермаркет за покупками или в библиотеку за книгами, которые потом нужно будет сдать, когда в Леван приедет «букмобиль». К шестнадцати годам любой подросток успевает наездиться по гряде, хотя по закону его еще не должны пускать за руль. В городке, где живут преимущественно фермеры, по-другому никак. Мы рано учимся водить и ездим на всем подряд от тракторов до стареньких грузовиков. Я умела справляться с капризной механической коробкой передач уже в десять лет, причем умудрялась вести грузовик достаточно плавно, чтобы братья, бросавшие сено для коров из кузова, могли спокойно стоять на ногах. Гряда была прямой и узкой, а по ночам – совсем темной. Водители на дороге сильно разгонялись. Они ездили по этому маршруту постоянно, и знакомая обстановка усыпляла бдительность. Ко всему прочему, иногда с гор в поисках пастбищ спускались олени. Они перебегали дорогу, периодически устраивая аварии: машины сбивали животных или сами улетали в кювет в попытке избежать столкновения. Разумеется, после снегопада путь был еще опаснее. Каждый год кто-нибудь погибал на этом коротком отрезке шоссе между двумя маленькими городками.

Я вышла на крыльцо в своем красивом взрослом наряде, чтобы проводить братьев. В окнах Йейтсов еще горел свет, а перед домом стоял пикап, принадлежавший, судя по всему, Сэмюэлю. Какой я могла придумать предлог, чтобы зайти к соседям в одиннадцать вечера? Дрожа от холода, я стояла на своем крыльце, мысленно умоляя Сэмюэля выйти на улицу. Но в итоге свет в окнах погас и соседский дом погрузился в темноту. С трудом сдерживая слезы, я с грустью погасила фонарь на крыльце и скрылась за дверью.

* * *

Отец разбудил меня в пять утра, чтобы предупредить, что его вызвали на работу на станцию. Работник, который должен был дежурить по графику, вечером попал в аварию, и его срочно нужно было подменить на утреннюю смену. Я попросила отца быть осторожнее на дороге, перевернулась на другой бок и тут же начала снова засыпать. Я еще успела услышать, как отец прошептал, что вернется к праздничному ужину у Луизы, и велел мне покормить лошадей, когда встану.

Второй раз я проснулась в восемь и подумала, не поваляться ли мне в постели, жалея себя, такую несчастную и одинокую в рождественское утро. Но на самом деле мне даже нравилось быть в доме одной. Я решила, что съем целую тарелку остатков вчерашнего пиршества и включу на полную громкость «Мессию» Генделя. Я надела самые удобные синие джинсы, полосатые красно-зеленые рождественские носки и огромный дурацкий свитер с головой оленя, подаренный мне в прошлом году. Перед сном я достала шпильки из волос, но расставаться с макияжем мне было жаль, поэтому я легла, не смыв его. Утром я посмеялась, увидев себя в зеркало. Черные круги вокруг глаз делали меня похожей на енота. Эффект чудесного преображения явно успел выветриться. Я отмыла лицо, почистила зубы, пригладила непослушные кудри руками и решила, что этого достаточно. Я села за стол и нажала кнопку на новеньком дисковом проигрывателе, подаренном мне вчера, готовясь услышать торжественное вступление Генделя, но тут же вспомнила про лошадей.

– Вот черт! – воскликнула я прямо как отец.

Когда растешь на ферме, невозможно не нахвататься ругательств. Мы не матерились и не поминали имя Господа всуе, но «проклятье», «черт» и «вот дерьмо» прочно вошли в повседневный словарный запас любого коренного леванца. По правде говоря, их даже за ругательства никто не считал. На прошлой неделе Гордон Аагард упомянул конское дерьмо в проповеди, и никто даже глазом не моргнул.

Я натянула старые ботинки Джонни и поплелась к загону. Вокруг моих ног радостно вился Яззи, который обожал ходить в гости к лошадям. Возле загона отец выстроил навес. Джо и Бен поприветствовали меня тихим ржанием, тыкаясь в меня мордами, пока я вычищала навоз, скопившийся под навесом, и наполняла кормушки. Вода в корыте покрылась коркой льда. Я сломала ее лопатой, а потом выловила льдинки и выбросила.

Дейзи, папина кобыла, стояла отдельно ото всех лошадей, в сарае, где было теплее и суше. Со дня на день мы ждали рождения жеребенка. Я вошла в сарай, торопясь покончить с работой, но увидела, что Дейзи лежит на боку, тяжело дыша. Ее спина блестела от пота. На полу стойла было немного крови. Я уронила ведро с кормом и кинулась к лошади. Мне не раз доводилось видеть, как рождаются жеребята, и я сразу поняла, что Дейзи вот-вот должна стать мамой, а дома никого, кроме меня.

– Папа ведь знал, что так и будет, – вслух сказала я, поглаживая лошадиную морду. – И что же мне делать?

Я помчалась в дом и набрала номер электростанции. Обычно кто-нибудь сидел на телефоне и мог передать работникам срочные сообщения, но в Рождество персонал сократили до минимума. Трубку никто не взял. Автоответчик предложил мне перезвонить в рабочее время. Я зарычала от разочарования и сбросила звонок, после чего набрала номер Джейкоба и Рейчел. Веселый голос последней объявил мне, что их нет дома, и предложил оставить сообщение. Конечно же, они были дома, просто решили подольше поваляться в кровати в рождественское утро. Я в панике записала короткое сообщение, в котором требовала, чтобы Джейкоб живо оторвал свою задницу от матраса и приехал на ферму. Джонни ночевал у родителей Шейлы. Звонок по их номеру также не увенчался успехом, только на этот раз я оставила чуть более вежливое сообщение. Джаред был слишком далеко и все равно ничем не мог мне помочь, так что его я решила не трогать.

Я поспешила обратно в сарай, ну, а там мне оставалось лишь встревоженно расхаживать взад-вперед. Я ничего не могла разглядеть – ни копыт жеребенка, ни головы. Вдруг Дейзи издала стон, и между ее задних ног полилась жидкость.

– Мамочки! Я одна не справлюсь! – вскрикнула я, выскочила из сарая и побежала к дому Йейтсов, с трудом поднимая ноги в облепленных вязкой грязью ботинках. Дон точно знает, что делать.

Задыхаясь и хватая воздух ртом, я промчалась по подъездной дорожке до входной двери и принялась колотить в нее и звать мистера Йейтса. Мое внимание настолько захватила Дейзи и ее скорые роды, что я, не глядя, пробежала мимо пикапа, который заметила вчера вечером. Потом у меня за спиной раздался звук открывающейся двери. Я обернулась и увидела, как Сэмюэль вылезает из машины. Его красивое лицо выражало обеспокоенность. Да, очень красивое лицо. На мгновение я забыла о бедняжке Дейзи. Сэмюэль был в джинсах и куртке «Кархарт». Черную ковбойскую шляпу он надвинул почти до бровей. Одной ногой, обутой в ковбойский сапог, Сэмюэль стоял на земле. Он еще не успел вылезти из пикапа.

– Джози? Дедушки нет дома, они с бабушкой уехали к тете Табрине рано утром. Хотели посмотреть, как дети будут открывать подарки. Я как раз туда собирался… Дедушке что-нибудь передать?

Сэмюэль говорил так вежливо и сдержанно, что я уставилась на него в оцепенении. Может, несколько месяцев нашей дружбы мне просто приснились? Он смотрел на меня, приподняв бровь и ожидая ответа.

– Дейзи рожает. Отца вызвали на работу в пять утра, до братьев я не могу дозвониться, а сама понятия не имею, что делать. – Я поняла, что беспорядочно тараторю. Сэмюэль явно встревожился.

– Дейзи? – переспросил он, помедлив.

– Наша кобыла! – воскликнула я.

Сэмюэль отключил зажигание, выбрался из пикапа, захлопнул дверь и зашагал по направлению к моему дому. Я непонимающе смотрела ему вслед, пока не сообразила, что он решил выручить меня. Я кинулась за ним.

– Классный свитер, – сказал Сэмюэль, когда я догнала его.

Он произнес это, не глядя на меня. Мой взгляд скользнул вниз. Из-под расстегнутой куртки виднелись рога и сверкающий красный нос. Я едва сдержала стон. Где был Сэмюэль Йейтс вчера, когда я так хотела пообщаться с ним наедине и на близком расстоянии? У Бога явно блестящее чувство юмора, удрученно подумала я. Он ответил на мои молитвы, просто не сразу, а тогда, когда счел нужным. Ха-ха, очень смешно. И с чего мне именно в этот раз взбрело в голову продемонстрировать свое рождественское настроение? Почему я вообще не выбросила этот дурацкий свитер в компостную яму? Я вскинула руки и потрогала волосы. Мои кудряшки, как всегда, разлохматились.

– Спасибо, – выдавила я. Губы Сэмюэля дрогнули – хотя, возможно, мне показалось. – Ты когда-нибудь принимал роды у лошади? – взволнованно спросила я, когда мы обошли дом и направились к сараю.

– У овец много раз, у лошади – только один, – коротко ответил Сэмюэль. – По-моему, это всегда бывает примерно одинаково. Впрочем, сейчас увидим. Ты не пробовала связаться с ветеринаром?

– У нас он один на весь округ. Я позвонила ему на пейджер, но не знаю, перезвонит ли. Не могу же я ждать у телефона. И потом, папа говорит, что этот коновал задницу от головы не отличит.

Я резко замолчала, осознав, что немаленький словарный запас, которым я так гордилась, покинул меня в эту волнующую минуту. Я сцепила зубы и пообещала себе, что не скажу больше ни слова, пока не буду в состоянии следить за языком.

Сэмюэль не стал комментировать нелестное мнение моего отца о ветеринаре и вошел в сарай следом за мной. Дейзи лежала тихо, не шевелясь, если не считать тяжелого дыхания, раздувавшего ее бока. Сэмюэль быстро скинул куртку и как можно выше закатал рукава. Потом он встал на колени возле лошади и принялся гладить ее по голове правой рукой. После нескольких секунд массивное тело кобылы напряглось. Бока задрожали. Сэмюэль дождался, пока Дейзи снова немного расслабится, успокаивая ее ласковыми словами и поглаживаниями. Тем временем его левая рука скользнула между задних ног лошади, которые тут же напряглись. Она мотнула головой, но не стала сопротивляться, когда Сэмюэль просунул руку в утробу по самое плечо. Фу! Я была так рада, что Сэмюэль со мной. От облегчения у меня немного кружилась голова. Сосредоточенно пошарив внутри несколько секунд, он объявил:

– По-моему, я нащупал голову и передние ноги. Это хорошо. Значит, жеребенок лежит правильной стороной вперед. Ваша Дейзи сама справится. Если все идет своим чередом, мы мало что можем для нее сделать. Пойдем в дом. Я помою руки, а ты еще раз попробуешь связаться с отцом. Скоро все закончится.

Когда я пошла кормить лошадей, то не стала выключать Генделя. Оратория «Мессия» продолжала играть в пустой кухне. Когда мы вошли в заднюю дверь, на весь дом гремел хор «Аллилуйя». Мои ботинки были все в грязи, а мне не хотелось терять время, разуваясь и обуваясь, так что пройти через весь дом, чтобы выключить музыку, я не могла. Придется ей доиграть до конца. Я подбежала к телефону и еще раз набрала номер станции. Безрезультатно. Я повесила трубку с раздраженным вздохом.

– Отец будет в ярости, когда вернется.

– Ты ведь вчера играла эту музыку, да? – спросил Сэмюэль, который стоял возле раковины спиной ко мне.

Мое внимание вновь переключилось на музыку, играющую на кухне.

– А. М-м, да. Это хор «Аллилуйя» Генделя. В исполнении целого оркестра звучит очень круто, правда?

– Вчера все было великолепно и с одним роялем, – серьезно ответил Сэмюэль и повернулся ко мне, вытирая руки и заворачивая рукава.

От его слов меня накрыло волной удовольствия. Я с трудом подавила идиотскую улыбку, и мы отправились обратно в сарай.

Все было без изменений. Мы с Сэмюэлем сели на корточки возле кобылы. Она громко дышала и издавала слабые стоны с каждым приступом схваток, но в целом как будто не слишком страдала. Я помолилась про себя, прося о том, чтобы с Дейзи все было хорошо и роды прошли успешно.

Чем дольше мы оставались «на посту», тем заметнее становилось неловкое молчание. Я попыталась придумать тему для разговора. Сэмюэля тишина, судя по всему, не смущала.

– Гендель сочинил все три части оратории «Мессия», включая оркестровую обработку, всего за три недели с небольшим. Двести шестьдесят страниц нотного текста всего за двадцать четыре дня. Больше никому за всю историю музыки такое не удавалось. По его словам, во время работы его душа словно бы отделилась от тела. – Мне вдруг показалось, что мой рассказ напоминает речь экскурсовода. Сэмюэль даже не поднял головы, и я умолкла. Несколько долгих секунд мои слова оставались без ответа, и я с трудом удержалась от продолжения. Уж очень мне хотелось заполнить неловкую паузу. Когда через несколько минут раздался голос Сэмюэля, я вздрогнула.

– Почему все встали, когда ты начала играть?

– Встали? – удивилась я, поскольку ничего такого не заметила.

Сэмюэль взглянул на меня, приподняв бровь. Я покраснела и пожала плечами.

– Если честно, не знаю…

– Твоя учительница встала первой – миссис Гримальди, верно? А остальные просто повторили за ней.

Я хихикнула, вдруг осознав, что именно сделала Соня.

– Вообще-то есть такая традиция – слушать хор «Аллилуйя» стоя. Видишь ли, когда английский король впервые присутствовал на исполнении оратории, он так проникся хором «Аллилуйя», что решил встать. Ну, а когда король Англии встает, все остальные обязаны последовать его примеру. Полагаю, Соня решила, что леванцам тоже не следует пренебрегать традицией, которой уже двести пятьдесят лет.

– Ты правда не заметила, что все слушали тебя стоя? – Мягкий баритон Сэмюэля прозвучал недоверчиво.

Меня охватило желание как-то оправдаться, и я развела руками, будто отгоняя от себя его сомнения.

– Ну, ты же меня знаешь, Сэмюэль. Музыка всегда уносит меня в неведомые дали. К моменту, когда я вернулась с небес на землю, все, наверное, уже сели на свои места.

«Ты же меня знаешь», – продолжали звучать у меня в ушах мои собственные слова. Сэмюэль молча повернулся к лошади и погладил ее жилистую шею. Он вел себя так, будто мы едва знакомы. Я подумала о том, как часто мои мысли обращались к нему за прошедшие два с половиной года. В горле встал ком.

От грустных размышлений меня отвлекла долгая судорога, прокатившаяся по телу Дейзи. Между ее ног показался влажный нос жеребенка. Я ахнула. Сокращения прекратились, и нос детеныша снова скрылся.

– Еще разок, и все получится.

Ровный голос Сэмюэля успокаивал, но мое сердце все равно громко стучало в ожидании продолжения схваток. Сэмюэль поглаживал взмокшие от пота бока Дейзи, ласково подбадривая кобылу.

– Еще разок, давай, девочка. Почти получилось, – уговаривал он. – Давай, еще немного.

Через несколько секунд лошадь снова начала тужиться. Ее бока задрожали, и наружу показались нос и копытца, а следом большие уши и тоненькие ножки с узловатыми суставами. Сэмюэль высвободил новорожденного жеребенка и начал обтирать его соломой, очищая малыша от крови и слизи. Дейзи подняла голову и ткнулась носом в нескладного детеныша, заставляя его подняться на ноги и облизывая его шкуру.

– Вот молодец, Дейзи! Умница! – закричала я, хлопая в ладоши.

Я успела вскочить на ноги и вдруг заметила, что по щекам катятся слезы. Торопливо стерев их с лица, я опустилась на колени возле Дейзи и чмокнула ее в макушку между мокрых от пота ушей.

– У тебя получилось, Сэмюэль! – улыбнулась я. Под впечатлением от успешно принятых родов я забыла о своей обиде.

– Так ведь я ничего не сделал, это все Дейзи, – ответил он, но, судя по тону его голоса, Сэмюэль тоже был рад, что все прошло удачно.

Я уже перебирала в уме лошадиные имена с рождественской тематикой, когда вдалеке хлопнула дверь машины и раздались тяжелые шаги по гравию.

– Надеюсь, это папа! – воскликнула я и подбежала к двери.

Джейкоб с отцом припарковали грузовик за домом и уже срезали путь к сараю, когда я перехватила их с радостными вестями. Папа ужасно волновался и тут же кинулся внутрь. Я едва поспевала следом, пересказывая подробности утреннего чуда, объясняя, как мне помог Сэмюэль, который все еще сидел на корточках там же, где я его оставила. Увидев нас, он спокойно поднялся, вытер запачканные ладони о джинсы и протянул руку моему отцу.

– Поздравляю, сэр. Простите, руки грязные.

Папа от души пожал его ладонь, ничуть не заботясь о ее чистоте. Потом похлопал Сэмюэля по плечу и поблагодарил за помощь.

Несколько минут мужчины разговаривали, любуясь новорожденным, обсуждая всякие подробности, гладя смешные ушки и радуясь такому рождественскому сюрпризу.

– Ну, Джози, – произнес вдруг отец, повернувшись ко мне, – думаю, вы с Сэмюэлем заслужили право дать жеребенку имя. Что скажете?

Я выжидающе посмотрела на Сэмюэля, но тот только пожал плечами, наклонив голову в мою сторону.

– Давай, Джози.

– Георг Фридрих Гендель, – ляпнула я, не задумываясь.

Джейкоб с отцом протестующе застонали, а потом расхохотались.

– Это что за имя такое, Джози? – взвыл мой братец.

– Так звали композитора! – смущенно возразила я.

Зря я выпалила первое, что пришло в голову.

– Он написал произведение, которое Джози играла вчера на службе, – встрял Сэмюэль с улыбкой на лице.

– Я просто подумала, что нужно дать жеребенку рождественское имя, а хор Генделя «Аллилуйя» – это же практически синоним Рождества! – попыталась оправдаться я.

Отец с Джейкобом снова расхохотались, и я поморщилась. Папа вытер слезы, выступившие на глазах от смеха, и попытался взять себя в руки.

– Назовем его Гендель, – выдавил он. – Отличное имя, Джози.

Он погладил меня по плечу, посмеиваясь, и я почувствовала себя глупым десятилетним ребенком.

– Что ж, бабушка с дедушкой, наверное, уже беспокоятся, куда я пропал. – Сэмюэль снова протянул руку моему отцу. – Пора привести себя в порядок и ехать.

– Еще раз спасибо за помощь, – ответил папа. Сэмюэль вежливо кивнул мне и Джейкобу, повернулся и вышел из сарая.

Я пошла следом. Отец и брат не обратили на это внимания. Сэмюэль шагал быстро, и, когда я выскочила из двери сарая, уже отошел на достаточно большое расстояние. Он явно не хотел задерживаться. Неужели это все? Так и уйдет, попрощавшись одним лишь кивком? А завтра, наверное, уедет, ни на секунду не задумавшись обо мне. Меня вдруг охватили ярость и обида. Недолго думая, я наклонилась, схватила горсть снега, скомкала его и швырнула вслед Сэмюэлю.

Вообще-то я не спортсменка и мяч бросать не умею, но на этот раз я каким-то чудом умудрилась попасть точно в цель: снежок разбился прямо о затылок Сэмюэля. Тот изумленно обернулся, поднимая руку и отряхивая снег с коротких черных волос. Я слепила еще один «снаряд» и бросила в Сэмюэля, который успел увернуться. Однако у меня уже был готов следующий снежок, который попал ему прямо в грудь и размазался по рубашке, видневшейся под расстегнутой курткой. Немного снега насыпалось за ворот. Сэмюэль уставился на меня как на сумасшедшую, ведь я даже не смеялась.

– Джози! В чем дело? – ошеломленно проговорил он.

– В чем дело? – крикнула я. – Действительно, ответь мне, в чем дело! Почему ты так спешишь сбежать от меня?

Я отряхнула ладони и спрятала их под мышки, чтобы немного согреть. Пальцы ныли от холода, а глаза щипало от подступивших слез. Сэмюэль подошел ко мне и остановился прямо напротив.

– Я думала, мы друзья! – гневно выплюнула я. – Вчера ты даже поздороваться не подошел, а сегодня ведешь себя так, будто мы едва знакомы, и вот теперь уходишь, даже не спросив, как у меня дела. Прошло два года и семь месяцев с тех пор, как ты уехал, а я тебя каждый день вспоминала, писала письма десятками! – Я в замешательстве помотала головой. – Мы ведь дружили, Сэмюэль! Так хорошо дружили!

Он тяжело вздохнул и резко спрятал руки в карманы куртки, а потом, наклонив голову набок, внимательно посмотрел на меня с непонятным выражением лица. Мне показалось, что прошла целая жизнь, прежде чем Сэмюэль заговорил. Его голос звучал мягко.

– Прости, Джози. Ты права. Мы дружили. Очень хорошо дружили. – Он вздохнул и слегка отвернулся, пиная комья снега носком сапога. – Ты знаешь, сколько мне лет? – спросил Сэмюэль, снова обратив на меня серьезный взгляд.

– Двадцать один, – бросила я в ответ.

– Ага, а тебе?

Я молча ждала продолжения, уже понимая, что услышу.

– Тебе шестнадцать. Наше общение выглядит неуместно.

Я застонала от досады и вскинула руки. Моя физическая и интеллектуальная зрелость в сочетании с чувствительной натурой и интересом к классической английской литературе, казалось бы, делали меня идеальной кандидатурой на роль героини любовного романа. Однако, хотя я легко влюблялась в книжных героев типа мистера Рочестера и мистера Дарси, одноклассники меня совсем не интересовали. Они мне казались слишком маленькими, сама же я, обычно сдержанная и серьезная, производила впечатление недотроги и сноба. Соня всегда говорила, что моя душа намного старше тела. Изо дня в день я держалась особняком, заботилась об отце, читала книги, играла на фортепиано или проводила время в гостях у Гримальди. Когда я оказывалась в обществе одноклассников, то не отходила от кузины Тары, которая любила меня, несмотря на все странности. Но в такие моменты я всегда чувствовала себя не в своей тарелке. Когда Сэмюэль заявил, что я не могу дружить с ним, потому что слишком юна, мне захотелось закричать.

– Почему мой возраст мешает нам быть друзьями? Как это вообще связано? – произнесла я вслух. – Ты не можешь просто приехать три года спустя и сделать вид, будто мы не знакомы! Вчера… я так ждала встречи с тобой, возможности поговорить… а ты… ты просто ушел! Это жестоко, Сэмюэль. Может, ты и перерос нашу дружбу, но неужели нельзя было поздороваться, обменяться парой слов?

Сэмюэль с досадой потер лицо руками.

– Вчера ты выглядела совсем не на шестнадцать, – коротко ответил он.

– И какое отношение это имеет ко всему остальному? – ошарашенно возразила я.

– Я тоже ждал встречи с тобой, Джози. Но… когда увидел, как ты играла на службе, то понял, что мудрее будет держаться от тебя подальше. Я не должен испытывать к тебе таких чувств, – неохотно произнес он.

Мое сердце пропустило удар. Я уставилась на Сэмюэля, не зная, что ответить. Он смотрел на меня исподлобья, широко расставив ноги, все так же пряча руки в карманах. Его лицо приняло знакомое и дорогое для меня выражение. Я невольно рассмеялась и протянула руку, чтобы разгладить суровую складку у него на лбу. Но когда мои пальцы коснулись его лица, он дернулся, вскинул руку и схватил меня за запястье.

– Я не соврал, сказав, что никогда тебя не забуду, Джози. Но как раньше уже не будет. Наверное, ты права. Я вырос из нашей старой дружбы. – Его губы изогнулись в горькой усмешке. Он резко отпустил мою руку. – Пусть у тебя все будет хорошо, Джози. Я был очень рад увидеться.

Сэмюэль повернулся и без лишних слов зашагал прочь, не оглядываясь. Снег скрипел под его ногами.

Я смотрела ему вслед. Как ни странно, на этот раз было даже больнее, чем почти три года назад. У меня не осталось никаких надежд на будущее. Не будет писем, не будет утешительных иллюзий. Я потеряла Сэмюэля так же окончательно и бесповоротно, как когда-то маму. На следующее утро его пикап исчез. Я достала письма Сэмюэля из ящика стола, а из шкатулки – его фотографию и подаренный мне кулон. Все эти сокровища я сложила в старую коробку из-под обуви, поставила на самую верхнюю полку шкафа, затолкала поглубже и закрыла дверцу.

Я притворилась, будто тоже переросла свои чувства к нему. Однажды я уеду, стану известной пианисткой, буду путешествовать по всему свету и навсегда забуду о Сэмюэле. Однажды я уйду, оставив его позади.

12. Интерлюдия

Август 2000 года

ЗА НЕДЕЛЮ ДО ТОГО, как я пошла в одиннадцатый класс, все изменилось. Кейси Джудд так же, как и я, всю жизнь жил в Леване. Его семья – так же, как и моя, – поселилась здесь много поколений назад. Мы родились в один год с разницей в несколько дней в одной и той же больнице. Ходили в одну и ту же церковь, ездили на одном и том же автобусе, сидели на одних и тех же уроках. До девятого класса он носил брекеты и очки и был ниже меня ростом. Его вьющиеся волосы были вечно взлохмачены, а шнурки развязаны, и он вечно пытался занять мое место первой трубы в школьном ансамбле. Меня это немного раздражало, ведь я из раза в раз доказывала свое превосходство. Кейси просто мелькал где-то на заднем плане на протяжении всей моей жизни. Привычная деталь, на которую уже не обращаешь внимания, вроде дивана в гостиной или обоев на стене. Он был просто одним из множества мальчишек… до тех пор, пока я в него не влюбилась.

Отец Кейси работал тренером по американскому футболу в старшей школе в Нефи. Я играла на трубе в школьном ансамбле, так что приходилось ходить на матчи и поддерживать наших игроков. Тара обожала футболистов, но меня, если честно, не слишком-то увлекали рассказы о каждом из них, об их победах, позициях в игре и красивой форме.

Тара все обо всех знала, а я обычно слушала вполуха. Мне кажется, наша с ней дружба сложилась именно благодаря ее способности беспрерывно болтать, несмотря на отсутствие реакции с моей стороны. Мне, как правило, было нечего сказать, а Тара просто не умела молчать, так что ситуация устраивала нас обеих. Я не знаю других людей, которые упоминали бы о своей любви к сплетням на визитных карточках. Визитка Тары гласила: «Хотите узнать, кто, что, как и кому? Просто спросите Тару Баллу» (ударение на второй слог!). Наверное, ее болтовня помогала мне восполнить нехватку общения. Все мои братья уже закончили учебу, женились или просто съехали, и я осталась одна с отцом. Папа был почти таким же молчаливым, как я сама, так что девчачьей болтовни – как, впрочем, и любой другой – мне не перепадало. Тара была только рада заполнить этот пробел.

Учитывая мои музыкальные умения, игра в школьном ансамбле была для меня примитивной задачей. Я играла первые партии на трубе. Нормального оркестра в школе не было. Когда я пришла в ансамбль в седьмом классе, я хотела научиться играть на чем-нибудь более классическом, вроде кларнета, но Тара сказала, что трубачи лучше всех целуются. Я решила, что мне с моей неловкостью точно не помешает дополнительная тренировка, и выбрала трубу. Тара играла на флейте… и делала это довольно плохо. Но в нашей маленькой школе конкуренции почти не было, так что кузину не выгнали из ансамбля. По правде говоря, она бы играла намного лучше, если бы не отвлекалась на болтовню. Да и розовые пузыри из жвачки, которые Тара так любила надувать, не способствовали совершенствованию. Мистер Хаккетт, руководитель ансамбля, запретил приносить жвачку на репетиции, но кузине то и дело приходилось вычищать «хуббу-буббу» из мундштука.

Репетиции ансамбля начинались за две недели до учебы, чтобы было время подготовиться к открытию футбольного сезона. Мы собирались в ужасную рань, потому что у футбольной команды шла «адская неделя», то есть тренировки по два раза в день. Ансамбль репетировал так рано, чтобы музыканты, которые играли в футбол, успевали освободиться к утренней тренировке. В маленьких школах такое бывает: спортсмены нередко играют в ансамбле, поют в хоре или играют в театре. По-моему, этим и хороши небольшие школы: чем меньше конкуренция, тем больше возможностей есть у каждого. За лето Тара все уши мне прожужжала про «милашку Кейси Джудда». Его отец, по словам кузины, гонял футболистов в качалку, готовя их к новому сезону. Тара даже ходила смотреть их тренировки на поле, взяв с собой бинокль, чтобы получше рассмотреть мускулы парней.

На первую раннюю репетицию я притащилась через силу, кое-как убрав кудряшки в хвостик, натянув старые, обрезанные покороче джинсы, нацепив заношенную футболку с надписью «Выживший» и надев шлепанцы. Добравшись до зала, я обнаружила, что мой стул занят. Я вздохнула. Когда уже Кейси Джудд усвоит, что это мое место? Я посмотрела на него – и не смогла оторвать взгляда. Кейси Джудд повзрослел. Широкие плечи, длинные ноги, которые он вытянул перед собой. Очки исчезли, как и брекеты. У него, как и у меня, волосы вились, только у меня были кудри светлого пшеничного цвета, как у отца (а также деда и прадеда), а у Кейси – каштановые. Он коротко подстригся, и его шевелюра уже не напоминала лохматую мочалку.

Я села рядом и смущенно произнесла:

– Вообще-то здесь мое место.

Я очень надеялась, что веснушки, покрывавшие мои щеки и переносицу в летнее время, не слишком бросаются в глаза. Я проклинала себя за то, что не удосужилась даже накрасить ресницы, длинные, но, увы, слишком светлые. Линзы я теперь носила чаще. Слава богу, я не поленилась надеть их с утра и тем самым спасла себя от абсолютного уродства. Кейси улыбнулся и приподнял бровь:

– Это мы еще посмотрим.

У него были каре-зеленые глаза. Улыбка заставила уголки его губ очаровательно приподняться, а на загорелых щеках появились ямочки. Я чуть со стула не упала. Никогда прежде улыбка не вызывала у меня такой реакции, но на этот раз она отозвалась у меня внутри. Это был удар ниже пояса, запрещенный прием. Секунда – и я пропала. Он снова попытался отвоевать у меня лидерство в секции трубачей, и впервые за много лет ему это удалось. Правда, на следующий же день я снова отбила свое место и больше ни разу ему не уступила.

Через две недели мы впервые поцеловались под звездами на берегу Беррастонского пруда. Несмотря на нашу неопытность, в этом поцелуе не было неловкости. Непосредственный, как вечерняя молитва. Простой, нежный и долгий. Я была влюблена до головокружения и наивно полагала, что так же бывает у всех. С тех пор мы стали неразлучны, так что даже наши имена слились в одно. Кейсииджози. Почти никто не произносил их по отдельности. С ним все было легко – и любить, и быть любимой.

В моей жизни и раньше были люди, которые любили меня, так что нельзя сказать, что мне не хватало любви. Но иногда мне хотелось внимания. Интереса к своей персоне. Я могла просидеть целый вечер с книгой, не требуя и не ища чужого общества. Я с удовольствием играла на фортепиано, и меня ничуть не задевало, если слушатели восхищались музыкой, не замечая музыканта. Мне нравилось быть воплощением спокойствия и постоянства для близких. Но порой я обнаруживала в книгах какие-то новые идеи или же мне самой приходили глубокие мысли, менявшие мое мировоззрение. Во мне просыпалось желание поделиться с кем-нибудь своим вдохновением, и я пыталась рассказать об этом отцу или братьям. Они вежливо замолкали на несколько секунд, а потом отвлекались на другие вещи, занимавшие их гораздо больше, чем мои внезапные откровения, и я понимала, что говорю сама с собой. Обычно я просто замолкала, видя, что им неинтересно, а они никогда не возражали и не просили продолжить.

Если я лезла со своей философией к Таре, она, как правило, несколько минут смотрела на меня пустым взглядом, а потом сводила глаза к переносице и восклицала: «Джоз, ты меня теряешь!» А я смеялась, потому что знала: так оно и есть. Оставалось только сберечь свои мысли для более благодарных слушателей. Тетя Луиза воспринимала все слишком буквально. Ее больше интересовали реальные, приземленные вещи, и она всякий раз останавливала меня, стоило мне «полезть в дебри». Соня во многом помогала заполнить эту пустоту, но ее мысли и замечания были мне намного дороже собственных. Я предпочитала молча впитывать ее мудрость вместо того, чтобы делиться своими умозаключениями.

Когда Кейси вошел в мою жизнь, он как будто с удовольствием слушал мои рассказы на любые темы. Обычно он внимал мне молча, периодически переводя на меня взгляд. Кейси чаще всего соглашался с моим мнением, а потом обнимал меня и говорил: «Джози, ты такая умная!» Никакой глубокой дискуссии с ним не получалось, но мне так приятен был его интерес, что я не обращала на это внимания. Мне нужно было, чтобы кто-то слушал меня, интересовался моим мнением, ценил меня и мои мысли, восхищался моими способностями. Разумеется, на эту роль лучше всего подходил влюбленный в меня мальчик. Все это было ново и прекрасно, и я упивалась таким непривычным для меня вниманием.

Я чувствовала присутствие Бога в красивой музыке, а из классической литературы почерпнула понятие о моральных принципах. Я всегда была убеждена, что и то и другое – дар всемогущего Отца Небесного. И теперь я верила, что Кейси был послан Господом, чтобы избавить меня от одиночества, от которого не спасали ни музыка, ни слова, ни любовь моей семьи. Я решила, что Бог послал мне Кейси взамен мамы, которую забрал у меня.

Большинство сверстников считали меня чудаковатой и старомодной, но Кейси это ничуть не смущало. Его тоже вырастили простые, трудолюбивые и верующие родители. Нас обоих с детства учили полагаться на Господа и любить родных. Мы оба понимали, чего от нас ждут, и хотели, чтобы родители нами гордились. Не сомневаюсь, что за два года наших отношений родители опасались, что мы слишком сблизились. Так оно и было… но нас никогда не пытались разлучить. Юная любовь неудержима, но мы старались держать себя в руках и хранить целомудрие. Сразу после окончания школы мы планировали пожениться. Кейси сделал мне предложение перед Рождеством, надев мне на палец колечко с крохотным бриллиантом. Родители только беспомощно пожали плечами и дали свое благословение. Папа посмотрел на меня со слезами на глазах и спросил: «Джози, милая, ты уверена?» Я помню, как взглянула на него в изумлении, пораженная этим глупым вопросом. В ответ я лишь рассмеялась и крепко-крепко обняла отца. Я ни на секунду не задумалась о своем решении. Ни тени сомнения. Папа обнял меня и поцеловал в макушку: «Ладно, милая, как скажешь…»

До того как в моей жизни появился Кейси, я планировала поступить в университет и получить основной диплом по музыкальной специальности и дополнительный – по английской литературе. Я бы стала профессиональным музыкантом и зарабатывала тем, что люблю больше всего. Но любовь к Кейси отодвинула эту мечту на второй план. Не то чтобы я растеряла все свои амбиции, просто я была убеждена, что никакая карьера не принесет мне такого счастья, как жизнь с Кейси. Я получила грант на обучение на любом музыкальном факультете, а Кейси ждала стипендия в Университете Бригама Янга, где он собирался учиться на футбольного тренера.

Я решила, что смогу стать учительницей музыки и неплохо зарабатывать. Мормоны всегда стараются научить детей хотя бы немного играть на фортепиано. Я рассчитывала, что куплю небольшую машину и смогу ездить к ученикам на дом. Вечно занятые мамы очень ценят такую возможность. Таким образом, я бы могла обеспечивать нас с Кейси дополнительными средствами на время учебы, а потом он, вслед за отцом, стал бы школьным учителем и тренером, а я бы выступала с концертами и сочиняла музыку, и мы бы всегда были вместе. Мы уже все спланировали.

Кейси был необходим мне как воздух. Сколько бы времени мы ни проводили вместе, нам всегда было мало. Он не разделял страсти к литературе и классической музыке, но его это не отпугивало. По-моему, Кейси был парнем, которого легко могла бы полюбить почти любая девушка. Он часто смеялся, любил поддразнивать окружающих, не задевая их чувств. Азартный и напористый, он тем не менее легко прощал и просил прощения. В отличие от меня, Кейси не стеснялся проявления чувств: обнимал отца, целовал маму, первым сказал, что любит меня. Он всегда давал мне понять: я – лучшее, что случилось с ним в жизни. Кейси был прекрасным сыном и вырос бы достойным мужчиной, мужем и отцом. С самого первого поцелуя он стал солнцем в моей вселенной.

* * *

Однажды Кейси ни с того ни с сего спросил, влюблялась ли я раньше. Мы сидели, обнявшись, на большом диване в гостиной его родителей. Была суббота, мы жевали домашний карамельный попкорн, на низеньком столике перед нами стоял поднос с кока-колой. На широком экране телевизора что-то взрывалось и разрушалось, а жизнь была прекрасна.

Удивленная вопросом, я рассмеялась и ответила «нет», сжав его руку в своей. Он сказал, что тоже, и оставил эту тему. Казалось, Кейси знал, как я отвечу, не нуждаясь в подтверждении. С минуту я помолчала, держа его за руку, рассматривая линии на ладони и пытаясь понять, что подтолкнуло его к этому вопросу.

– А что? – спросила я вдруг, поддавшись любопытству.

Кейси рассеянно перевел взгляд на меня.

– Что?

– Почему ты спросил, влюблялась ли я раньше? – пояснила я.

Кейси пожал плечом и снова отвернулся к экрану.

– Не знаю. Просто подумал… Ты, наверное, не замечала меня до прошлого года, но я-то тебя давно заметил.

– Да?

Он вздохнул, взял пульт и поставил фильм на паузу, так что бедняга, которого только что швырнули, застыл в полете. Кейси вгляделся в мое лицо.

– Джози, ты очень красивая, и так было всегда. – От этой похвалы меня охватило тепло, и я заулыбалась, смущенная, но довольная. Кейси продолжил: – И, что самое удивительное, ты как будто этого не замечаешь. Еще в средней школе мы с друзьями обсуждали тебя. Некоторые считали тебя заносчивой, потому что ты всегда молчала и не интересовалась никем из нас.

Я вскинула брови. На этот раз смутился уже Кейси.

– Просто ты была намного взрослее всех. Как будто с другой планеты. Ты никого не обижала, просто держалась в стороне, словно тебя ничего, кроме учебы, не интересовало. А еще были те, кто подозревал, что у тебя есть парень постарше.

Кейси внимательно посмотрел мне в глаза, будто оценивая впечатление, которое произвели его слова. Может, он ждал от меня подтверждения этой теории. – Ты была выше всех, выглядела старше и уж точно превосходила всех по уму. Но я-то знал, что никакая ты не заносчивая, а просто стеснительная. Ты, наверное, не помнишь, но в седьмом классе мы сидели за одной партой на естествознании. Ты всегда вела себя очень мило, совсем не высокомерно и не самовлюбленно. Я каждый день с нетерпением ждал этого урока. Тогда я и решил, что однажды ты станешь моей девушкой. Мне иногда нравились и другие девчонки, но так, как ты, – никто.

Я наклонилась к нему и нежно коснулась его губ. Кейси ответил на поцелуй, и разговор на время прервался. Потом с кухни донесся голос его мамы, и мы вернулись с небес на землю и отодвинулись друг от друга на безопасное расстояние. Кейси нажал кнопку на пульте, и несчастная жертва броска завершила свой полет, врезавшись в стену. Кейси обхватил меня за плечи рукой, а я прижалась к нему, подобрав под себя ноги в пушистых розовых носках.

Остаток вечера я провела в размышлениях, пытаясь не поддаться чувству вины. Я была рада, что Кейси включил что-то со Шварценеггером: я могла отвлечься на свои мысли, пока мой парень был увлечен зрелищем на экране. Прошло много времени с тех пор, как я постоянно думала о Сэмюэле. Теперь он лишь иногда прокрадывался в мои мысли. После событий одиннадцатого сентября я подумала, не окажется ли он в числе морпехов, которых отправят воевать в Афганистан. Я смотрела новости и вспоминала его лицо. Но я уже давно не скучала по нему – не так, как раньше. В конце концов, я не видела его уже больше двух лет.

Но в этот момент, сидя рядом с Кейси, сжимая его руку, я вынуждена была признать, что солгала. И пускай сейчас я люблю только его, мне уже доводилось влюбляться. Я любила Сэмюэля. Это было не просто увлечение. Это была любовь. Невинная, странная, преждевременная… но все же любовь. Раньше я себе в этом не признавалась, но теперь, оглядываясь назад, поняла, что это правда. Эта мысль потрясла меня.

Я никогда не говорила Кейси о Сэмюэле. Ни слова. Теперь я попыталась понять причину своего молчания. Я не стыдилась тех чувств… просто у меня не было слов, чтобы описать их. Есть вещи, которые нельзя объяснить, которыми невозможно поделиться. Если передавать такие сокровища из рук в руки, они мгновенно растеряют свой блеск. Я вспомнила одно выражение из Евангелия: «метать бисер перед свиньями». Свинья никогда не увидит красоты в драгоценностях. У нее нет ни опыта, ни способности понять их значение. Наша с Сэмюэлем дружба была для меня таким драгоценным камнем, и даже самые близкие люди, которых я ни за что не сравнила бы со свиньями, не смогли бы понять, что значат для меня эти воспоминания. Ведь говорят же иногда: «Это надо было видеть». Так и здесь: объяснять было бы бессмысленно. Вот я и не пыталась. Сэмюэль ушел из моей жизни, и в тот вечер, держа за руку свое будущее, я твердо решила, что прошлое должно остаться в прошлом.

* * *

В день выпускного, двадцать восьмого мая, весь наш класс собрался в зале на торжественное вручение аттестатов. Оно проходило в алфавитном порядке, и фамилии «Дженсен» и «Джудд» стояли рядом. Мы с Кейси вместе подбросили шапочки в воздух. Я входила в десятку лучших учеников класса и вполне могла бы добиться права произносить речь на выпускном, но приложила все усилия, чтобы этого не произошло. Третье место в рейтинге означало, что мне не придется подходить к микрофону. Речи меня не интересовали. Все вокруг, включая Кейси, обнимались и плакали, но я не проронила ни слезинки.

Я не считала старшую школу лучшим временем в своей жизни и была более чем готова к новому этапу… который начался бы у алтаря, где мы с Кейси должны были на глазах у всего города принести друг другу клятвы. В детстве я миллион раз пересматривала мюзикл «Семь невест для семи братьев», и вот мне самой предстояло стать июньской невестой. Мы уже назначили дату, напечатали объявления, а мое свадебное платье – то самое, в котором мама выходила замуж за отца, – висело у меня в шкафу, и я каждую ночь засыпала, глядя на него.

После вручения аттестатов выпускники традиционно ехали на ночную вечеринку в аквапарк в Прово, который находится в сорока пяти минутах от Нефи. Кейси был общителен и обожал такого рода развлечения, а я с радостью поехала с ним, хотя аквапарки не очень любила, а не спать всю ночь предпочитала с книгой в руках. Потом автобус должен был отвезти выпускников обратно в школу, где ждал завтрак в виде блинчиков, приготовленных мамами учеников. Кейси работал в супермаркете в Нефи, раскладывая товары по полкам перед открытием, и в это утро у него была смена. Поэтому мой брат Джонни должен был заехать за мной в школу после своей ночной смены на электростанции. Ну, а Кейси предстояло ополоснуться в душе и немного вздремнуть в комнатке для персонала, прежде чем начать работу.

Мы, как всегда, стремились оттянуть момент расставания. Было почти пять утра, а смена Кейси начиналась только в шесть тридцать, и он решил, что успеет сам отвезти меня домой, заскочить в душ и вздремнуть. Мы позвонили на электростанцию, и нас соединили с братом.

– Мне совсем не трудно, Джонни, – серьезно произнес Кейси.

Джонни расхохотался.

– Разумеется, тебе не трудно, да и Джози только за, – усмехнулся он. – Но вы оба всю ночь не спали, а сейчас пять утра. Я освобожусь через сорок пять минут. К чему тебе лишний раз круги наматывать?

Но Кейси убедил его, что все в порядке, да и я присоединилась к уговорам, и очень скоро мы уже ехали в Леван на стареньком зеленом «форде». Мы очень любили эту машину, потому что переднее сиденье было нераздельное и можно было сидеть совсем близко друг к другу. Кейси вел машину, а я прижималась к его боку. Одной рукой он держался за руль, а второй сжимал мою ладонь. После аквапарка от нас обоих пахло хлоркой, а наши кудри высохли, повиснув тугими спиральками. Я собрала волосы заколкой, но Кейси со своими ничего поделать не мог, и они лезли ему в глаза. Поэтому я постоянно поправляла его локоны. Мы болтали всю дорогу до дома.

Солнце едва-едва выглянуло из-за восточного хребта, и городок все еще дремал в тени, когда мы остановились на дороге возле моего дома. Я много дней провела в каньонах между гор. В тот год была сухая зима, холодная и почти бесснежная. По традиции фермеров Запада, мы постились и молились о дожде, понимая, что талых вод будет мало. Для фермеров наступала тяжелая пора. Но я была слишком счастлива, чтобы по-настоящему беспокоиться, и в то утро горы, обрамленные розоватым светом надежды, позолоченные лучами предвкушения, казались мне родными. Кейси вышел из машины, а я выбралась следом, поскольку сидела ближе к его двери, чем к своей. Он прислонился к дверце, притянул меня к себе и прижался щекой к моей макушке. Мы молча смотрели, как встает солнце. Подростки обычно не любят вставать рано утром, и в этом мы ничем не отличались от остальных. Мы никогда раньше не встречали рассвет вдвоем. Я до сих пор помню, как меня переполняла радость, похожая на беззвучную музыку. Когда я позволяю себе окунуться в воспоминания, эта музыка звучит у меня в голове, наполняя сердце болью. Крепкие, мускулистые руки Кейси обнимали меня за плечи, а когда он наклонился и потерся своей щекой о мою, я почувствовала его сладкое дыхание, пахнущее кленовым сиропом.

– Я так люблю тебя, Джози Дженсен, – прошептал он мне на ухо.

Я повернулась в кольце его рук и обхватила его лицо ладонями. В горле стоял ком, и все это было так мило, что мне хотелось смеяться.

– А я тебя, Кейси Джудд, и, если ты сейчас же меня не поцелуешь, я взорвусь и рассыплюсь на миллионы осколков, – ответила я шепотом.

Он склонился надо мной, а я потянулась к нему, привстав на носочки. На его губах еще осталась сладость кленового сиропа. Мое сердце забилось чаще, выстукивая давно знакомый ритм, и мы прильнули друг к другу, будто в первый раз. Наконец я отстранилась, хватая воздух ртом. В том, как Кейси целовал меня и прижимал к себе, я уловила какую-то отчаянную настойчивость. Его страсть наполняла меня восторгом, но я знала, что скоро приедет Джонни, и предпочла бы не смущать его. К тому же мне не хотелось выслушивать от брата нотации о том, что нужно «соблюдать осторожность».

Кейси понурил голову и прикрыл глаза, полушутливо изображая страдание.

– Блин! – простонал он. – Три недели – это так долго! Я сам готов рассыпаться на миллион осколков, – повторил Кейси мои недавние слова.

– Ничего, мы справимся. Три недели не вечность, – рассмеялась я.

Он снова заключил меня в объятия и принялся жадно целовать, так что мне снова пришлось отстраниться, взяв его за руки.

Уголки его губ печально опустились, и лицо Кейси приняло виноватое выражение. Он попрощался со мной, тоскливо вздохнув. Я снова рассмеялась, польщенная тем, что так сильно нужна ему.

– Может, нам вообще не стоит видеться до торжественного момента? – поддразнила я.

– По-моему, мне придется ждать целую вечность, – пробормотал он, садясь в машину.

Я отошла в сторону, чтобы Кейси мог вырулить на дорогу, и послала ему воздушный поцелуй.

– Позвони мне потом! – крикнула я, а он помахал мне рукой, показывая, что услышал просьбу.

Я даже не стала смотреть ему вслед, просто повернулась и пошла в дом. Мне хотелось сходить в душ и упасть лицом в пуховую подушку. Меня не тревожили дурные предчувствия. Я и подумать не могла, что мы действительно прощаемся навсегда. Живым я его больше не видела.

13. Реквием

ДОРОЖНЫЕ ИНСПЕКТОРЫ, ПРИБЫВШИЕ на место аварии, предположили, что он увидел оленя или вылетел на встречную и начал скатываться в оросительный овраг, идущий вдоль дороги. В попытке выровняться он ударил по тормозам, и машина перевернулась. Кейси вылетел через лобовое стекло и погиб мгновенно. Машина при этом развернулась в направлении, противоположном тому, в котором двигалась. Случилось так, что первым мимо места аварии ехал именно мой брат. Обнаружив разбитую машину Кейси в таком положении, Джонни решил, что все случилось еще на пути в Леван и я тоже была в машине. Он увидел тело Кейси неподалеку и принялся искать меня. Но заглянуть в перевернутый автомобиль не получалось: крышу вмяло в салон, а двери заклинило. Джонни подумал, что я осталась внутри. Мобильного у него не было, а дорога в субботу в шестом часу утра пустовала. По словам Джонни, он сам не помнил, как сел за руль и погнал домой. Я легла спать, так и не сходив в душ, и проснулась, услышав, как Джонни кричит что-то по телефону. Спотыкаясь, я спустилась с чердака на кухню. Увидев меня, брат выронил трубку, которая повисла на шнуре, раскачиваясь из стороны в сторону, и кинулся мне навстречу.

– Джози! Я думал, ты с ним… Ты цела! Ты ведь цела? Кейси… машина… но ты здесь… как?

Он вглядывался в мое лицо, гладя меня по плечам. По его щекам текли слезы. Джонни то обнимал меня, то отстранялся, бессвязно бормоча что-то про аварию и про то, как он подумал, что я была с Кейси.

Знаете это чувство, когда вам снится очень страшный сон? Когда даже после пробуждения ты некоторое время не можешь стряхнуть с себя сковавший тело паралич? Когда не чувствуешь ни ног, ни рук, и тебя бросает то в жар, то в холод? Помню, как стояла и смотрела на брата, чье лицо искажала то радость, потому что я жива, то отчаяние – при мысли о моей потере. Кровь застыла у меня в жилах, пальцы онемели. Кейси тем временем лежал на обочине дороги, а в небесах все так же чирикали птички, радуясь чудесному майскому утру. Внезапно пришло осознание.

– И ты его бросил? Ты бросил его там?!

Мой голос сорвался на не свойственный мне крик, который эхом отдавался в голове. Я развернулась и выбежала из дома – босиком, по-прежнему одетая в купальник и шорты. У меня были сильные ноги, и я успела выбежать на дорогу. Вслед мне неслись крики брата: «Джози! Джози, стой!» Потом он стал звать отца, который, должно быть, возился с лошадьми: «Папа!.. Пап, помоги мне!.. Папа!»

Я бежала, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей ярости. Джонни стоял на кухне и разговаривал со мной, а Кейси тем временем лежал где-то, оставленный без помощи! Я пробежала примерно полмили, прежде чем отец и Джонни сумели меня догнать. Они запрыгнули в Старину Брауна, наш древний фермерский пикап, потому что он стоял возле загона, где Джонни нашел отца, и ключи были уже в замке зажигания. Брат сел за руль, и хорошо, потому что, если бы остановить меня попытался он, я бы, наверное, выцарапала ему глаза. Папа был сильным, и свои крепкие, подходящие для бега ноги я унаследовала именно от него. Джонни притормозил, а отец выскочил из машины, догнал меня, обхватил руками и повалил в придорожную траву, как теленка на родео.

– Джози! – резко одернул меня папа. – Джози, милая, прекрати! Я отвезу тебя к нему! Перестань сейчас же! На машине ты доберешься быстрее.

Я брыкалась и извивалась, пытаясь вырваться. Наконец до меня дошел смысл его слов. Я перестала сопротивляться и подняла взгляд. Мы оба тяжело дышали. Я всмотрелась в папино лицо – грубоватое, загорелое лицо простого фермера с Запада. Мама называла его своим личным Джоном Уэйном. У него был звучный голос с хрипотцой. Папа воспитывал братьев в строгости, но в глубине души он был очень мягким человеком. Я тысячу раз видела, как у него на глазах выступали слезы. Мы даже поддразнивали его за это. Но в этот момент, взглянув в его лицо, встретив полный отчаяния взгляд и увидев слезы у него на щеках, я почувствовала, как охвативший меня гнев резко сменяется жутким страхом.

– Милая моя, боюсь, он не выжил. – Отец с трудом сдержал всхлип, и его голос дрогнул. – Твой брат говорит, он погиб. Джонни приехал домой, чтобы вызвать скорую. Он думал, что ты тоже в машине, солнышко.

– Нет! – Я снова принялась вырываться.

Отец встал и поднял меня, прижимая к себе. У него текли слезы. Кое-как он забрался в пикап вместе со мной.

– Я отвезу тебя к нему… отвезу, милая, ты только держись…

И они отвезли, но из машины меня не выпустили. На место аварии уже прибыл патрульный, который успел укрыть Кейси чем-то вроде куска брезента. Отец обхватил меня руками и ногами, чтобы я не вырвалась, а Джонни остановил Старину Брауна и выскочил навстречу полицейскому. Это был один из сыновей Катеров, весь такой взрослый и представительный, одетый в форму, в темных очках. Он был лет на пять-шесть старше меня, но тоже вырос в Леване. Я знала его всю жизнь, но в то мгновение не могла даже вспомнить его имя. Полицейский приобнял Джонни за плечи, подвел его к укрытому телу и осторожно приподнял брезент, опустившись на колено. Я лишь на мгновение увидела кудрявую макушку Кейси. Джонни произнес его имя, и я, уткнувшись в папины колени, заплакала.

* * *

После панихиды Кейси похоронили на кладбище Левана рядом с дедушкой Джуддом, который скончался, когда внуку было десять лет. Кейси очень любил деда и, наверное, хотел бы упокоиться рядом с ним, но я втайне мечтала о том, чтобы его похоронили возле моей мамы. Чтобы и в смерти я могла бы назвать его своим, причислить к своей семье, поскольку частью его семьи я так и не стала. Я злилась на Господа, и этот гнев ненадолго отвлек меня от горя. Я уже выстрадала свое! Несправедливо, что Он отнял у меня двоих. Пусть бы пострадал кто-нибудь другой. Ярость кипела в моей душе. Когда я пыталась молиться, прося мужества и ясности, у меня ничего не получалось. Я в гневе вскакивала с колен, не закончив молитву.

Под всей этой злобой прятался вопрос. Я спрашивала у Господа в тоске: «Боже, зачем ты послал мне Кейси, зная, что вскоре его заберешь?» Это было жестоко. Бог, в которого я верила, не мог так поступить. Впервые в жизни я усомнилась в Его любви ко мне.

Вскоре настал день, на который была назначена наша свадьба. Кузина Тара пришла ко мне и отвлекала меня весь день. Но ночью я открыла шкаф и достала мамино свадебное платье, которое в этот самый день стало бы моим, если бы Кейси не погиб. Платье было простым, с завышенной талией и длинными рукавами. Оно вызывало ассоциации с героинями Джейн Остин, и я обожала его с самого детства. Мама хранила его очень бережно, так что ткань почти не утратила своей белизны.

У меня была фотография, на которой она стояла в этом платье. Мама безмятежно улыбалась папе. В руках у нее был букет из желтых роз, а на голове – цветочный венок. У мамы были густые каштановые волосы, доходившие ей почти до талии. Этот цвет я не унаследовала, зато большие глаза и лицо сердечком явно достались мне от нее, как и пухлая верхняя губа, которая придавала мне сходство с Бетти Буп. Когда мама была жива, папа ласково называл нас Буп и Буп Вторая. На фотографии они с мамой выглядели такими молодыми и счастливыми. Отец на снимке получился с закрытыми глазами, но отчего-то это ничуть не портило фотографию. Как будто папа таким образом выражал благодарность за подаренное ему счастье.

Я невольно задумалась: что бы они сделали, если бы с самого начала знали, что счастливые годы скоро закончатся, что мамина жизнь оборвется так рано? Старались бы не сводить друг с друга глаз? Обнимались бы крепче? Внезапно меня охватила зависть к родителям. Они столько лет провели вместе! Целых двадцать! Теперь они всегда будут принадлежать друг другу. Мама навечно останется Джанель Уилсон Дженсен. А я так и не стала Джози Джудд.

Когда в доме все стихло и Джонни с отцом заснули, я надела свадебное платье, уложила волосы и старательно накрасилась. Я включила на проигрывателе «Лунную сонату» Бетховена – совсем тихо, едва слышно. Покончив с ритуалом преображения в невесту, я встала перед большим зеркалом в спальне и долго смотрела на свое отражение. В голову пришли строки из «Джейн Эйр». Теперь я гораздо лучше понимала свою книжную подругу.

«Где Джейн Эйр вчерашнего дня? Где ее жизнь, где ее надежды? Та Джейн Эйр, которая с надеждой смотрела в будущее, Джейн Эйр – почти жена, стала опять одинокой, замкнутой девушкой. Жизнь, предстоявшая ей, была бледна, будущее уныло»[17].

Утром отец нашел меня спящей на крыльце. Я сидела на подвесных качелях, по-прежнему одетая в неудобное белое платье и завернутая в длинную вуаль. Я вышла на улицу посидеть под луной. Мне не хотелось снимать платье и прощаться с тем, что осталось от дня моей свадьбы. В итоге я заснула под мерный скрип деревянных качелей. Отец позвал меня, и я, открыв глаза, обнаружила, что наступил рассвет. Папа сел рядом, уложил меня к себе на колени и принялся гладить по спине, покачиваясь из стороны в сторону. Солнце поднималось, отца ждали некормленые лошади, но он сидел на крыльце и обнимал меня. Постепенно мой гнев рассыпáлся и растворялся в черной дыре глубокого разочарования. Моим мечтам не суждено было осуществиться, и я тосковала по своей несбывшейся жизни почти так же сильно, как по Кейси.

* * *

Первые месяцы после смерти Кейси напоминали странную пьесу, где я играла главную роль, но остальные актеры никуда не годились, и лишь повседневные декорации помогали мне растягивать эту бессмысленную пародию на человеческое существование. Никто не знал, что делать и какие слова подобрать. Мой гнев, вызванный потерей, иногда возвращался безо всякой причины, и я предпочитала проводить время в одиночестве, чтобы не сорваться ненароком на близких, которые стремились помочь. Я постоянно слушала музыку, даже когда спала. Она обволакивала и пронизывала меня, помогала спрятаться от суровой реальности.

Я много бегала по холмам вокруг дома, по длинным проселочным дорогам, которые вились между знакомых ферм и соседских домов. Дистанции все увеличивались. Бесконечные ноктюрны, концерты и сонаты спасали меня от мыслей, дыхание вырывалось из горла в такт движениям ног. Я решила, что учеба подождет до января, но на самом деле с нетерпением ждала Рождества, после которого должна была уехать в университет. Моя давняя мечта о музыкальной карьере потеряла смысл, поскольку со мной не было того, с кем я хотела разделить эту мечту. Без любимого человека все мои стремления стали похожи на пустую скорлупку. И все-таки я хотела добиться своего. Мне это было необходимо. Я чувствовала, что должна вернуть судьбу в свои руки и влиять на нее. И еще я страстно желала попасть туда, где никто не будет знать о моей боли. Тогда ее легче будет скрыть.

Отец с облегчением встретил мое желание двигаться дальше. Хотя он бы ни за что этого не признал, мое присутствие в доме давило на него, словно черная туча. Могу представить, как тяжело ему было. Он как никто другой понимал мою боль. Десять лет назад отец прошел через такое же испытание. С другой стороны, глубокое сострадание придало ему терпения, и теперь папа заботился обо мне так же, как некогда я о нем.

И Джонни, бедняга! Я так глупо и необъяснимо злилась на него. В первый месяц он ходил вокруг меня на цыпочках, стараясь выразить свою любовь в мелочах: заправляя мою кровать, пополняя запасы диетической колы, хотя они с папой пили только пепси. Однажды он даже постирал мое белье, аккуратно сложил все носки и трусики в стопку и положил на мою кровать. Со временем я стала отвечать ему похожими жестами, тем самым прося прощения за свое поведение. Я выражала любовь по-своему: поднимала с пола разбросанную в его комнате одежду, убирала твинкис[18] в холодильник, чтобы они были замерзшие, как он любит, мыла и начищала его рабочие ботинки, а потом аккуратно ставила возле задней двери. Проявлять доброту в мелочах было проще, чем извиниться словами. Мы так никогда и не поговорили о том ужасном дне.

* * *

Примерно за неделю до моего отъезда в университет отец отпросился с работы пораньше из-за жуткой головной боли. Я была наверху, собирала вещи, когда дверь кухни громко хлопнула. Я позвала отца. Загремели дверцы шкафов, разбился стакан. Я вздохнула: что он там творит?

– Пап?

Я нехотя спустилась по лестнице и вошла в кухню. Отец, пошатываясь, стоял возле раковины, сжимая баночку с аспирином. У его ног валялись осколки стекла.

Он повернулся ко мне и тут же закачался, хватаясь за край стола. Аспирин выскользнул из его руки, и белые таблеточки рассыпались по полу. Отец попытался что-то сказать, но с трудом выговаривал слова. Так бывало, когда он слишком много выпьет.

– Папа! Сейчас всего два часа дня. Ты пьян? – возмутилась я, уперев руки в бока.

– Не пил, – проговорил отец. Его ноги подкосились, и он упал на пол.

Меня окатило внезапной удушливой волной страха. Я кинулась к нему. Отец попытался приподняться, зажмурившись от боли. Мне вдруг показалось, что костлявая старуха уже занесла над ним свою косу.

– Нет! – закричала я, на мгновение обезумев от ужаса перед лицом приближающейся смерти.

Я обхватила отца и закинула его левую руку себе на плечи. – Папа, нужно скорее в больницу!

Я помогла ему подняться, и мы, спотыкаясь, словно стреноженное чудище, выбрались из кухни через заднюю дверь.

Каким-то чудом нам удалось доковылять до пикапа. Я повалила отца на пассажирское сиденье и пристегнула, чтобы закрепить его в вертикальном положении. Если бы я позвонила в службу спасения, нам пришлось бы ждать приезда скорой из Нефи. Но времени не было. Я не знала, что происходит, но чувствовала, что с отцом беда.

* * *

Как объяснили врачи, у отца случился ишемический инсульт, вызванный тромбом в мозгу. Когда мы добрались до больницы, он уже не мог ни говорить, ни идти. Я ворвалась в приемную, умоляя о помощи, и через пару минут папу уже уложили на каталку, пока я пересказывала, что произошло на кухне. Ему сделали томографию, чтобы убедиться, что не произошло кровоизлияния в мозг, после чего начали вводить препараты, разжижающие кровь, чтобы тромб рассосался. Но тот уже успел причинить много вреда.

Отец провел неделю в больнице. Когда он вернулся домой, то все еще не мог ни ходить, ни отчетливо выговаривать слова. Инсульт повредил участки мозга, отвечавшие за речь и координацию движений. Особенно пострадала левая сторона, да и в целом он не мог даже самостоятельно есть.

Каждый день я возила его в реабилитационную клинику в Прово, где отец по три, а то и пять часов учился всему заново: завязывать шнурки, писать собственное имя и так далее.

Я запоминала, что делают врачи, и таким образом училась заботиться о нем самостоятельно. Братья с женами помогали чем могли. Джейкоб взял на себя почти всю работу по ферме – я была только рада доверить ее ему. Нередко одна из невесток отвозила папу на реабилитацию и обратно, подменяя меня, но в основном о нем заботилась именно я. К этой задаче я подошла с яростной решимостью, твердо веря, что отец должен полностью восстановиться. Слишком многих я уже потеряла и не могла допустить, чтобы он присоединился к их числу.

Через пару месяцев он начал ходить с ходунками, да и в других сферах делал большие успехи. Речь стала отчетливее, хотя соображал папа уже не так, как прежде. Иногда он забывал, о чем мы только что говорили. Однажды я спросила: «Сколько будет два плюс два?» Отец задумался на секунду, а потом сказал: «Что такое два?»

Инсульт повлиял даже на восприятие температуры. Папа не отличал холодное от горячего. Видимо, сигналы не доходили до нужного центра в мозгу. Как-то раз он помыл руки под такой горячей водой, что едва не обварил их, и ничего не заметил.

В первую неделю, когда отец еще лежал в больнице, я позвонила главе приемной комиссии Университета Бригама Янга и декану музыкального факультета, с которым познакомилась, когда получила грант на обучение. Я объяснила им ситуацию. Оба вошли в мое положение и пообещали, что грант вполне может подождать меня до следующего учебного года. Но уже тогда, повесив трубку, я понимала, что не смогу воспользоваться этим предложением.

* * *

После папиного инсульта я перестала играть на фортепиано. В первые недели, когда отец только вернулся домой, я слишком уставала, постоянно ухаживая за ним. Кормила его, мыла, делала с ним упражнения, которые, по словам врачей, должны были помочь восстановить силу и подвижность тела. Следующие несколько месяцев прошли в поездках на реабилитацию. Время от времени я касалась клавиш, ожидая, что музыка снова потянет меня за собой. Но звуки, которые раньше наполняли мои мысли, теперь куда-то исчезли, и наступила тишина. Я старалась не задумываться об этом. Не знаю, то ли я слишком вымоталась, то ли просто не хотела смотреть правде в глаза.

Потом я перестала бегать под классическую музыку. Я одолжила у Тары айпод и начала слушать Тима Макгро и Кенни Чесни[19] (кузина утверждала, что это «настоящие мужики в ковбойских шляпах»). Отец всегда любил Джорджа Стрейта и Джонни Кэша[20]. Я обнаружила, что такая музыка отлично занимает мысли во время бега, но не трогает сердце. Как раз то, что нужно.

Когда папа достаточно поправился, чтобы можно было оставлять его дома одного, я начала давать уроки игры на фортепиано. С деньгами было плохо, так что мне нужна была работа. Но проводить занятия дома я не хотела, ведь постоянный шум явно помешал бы выздоровлению папы, которому требовался отдых. Поэтому настоятель церкви разрешил мне использовать для уроков одно из церковных помещений. К тому моменту уже наступило лето, школа закончилась, и я назначала занятия в удобное для меня время, свободное от поездок на реабилитацию. Однако я понимала, что с началом школы мои ученики уже не смогут под меня подстраиваться. Я стала искать другой источник дохода с более гибким графиком. Мне нужно было что-то еще.

Тара пошла на курсы стилистов и успешно окончила их в прошлом году с далеко идущими планами и синими волосами. Однажды вечером она как бы между прочим подкинула мне идею пойти на какой-нибудь короткий курс в колледже стилистов. Я могла бы посещать уроки, пока жду отца с занятий в клинике. Я решила, что стричь волосы не так уж плохо, коль скоро это позволит мне находиться поближе к дому и при этом оплачивать счета. Джаред жил в Прово, минутах в десяти от клиники, и, когда я не успевала вовремя уйти с занятий, брат забирал отца к себе. Кое-как мы пережили год. Я, в отличие от Тары, окончила курсы без радикальных изменений цвета волос и безо всяких надежд на будущее.

Тара мечтала уехать из Левана, поэтому она нанялась на самую низкооплачиваемую и однообразную работу в дорогом салоне в Солт-Лейк-Сити, чтобы научиться всему у крутых специалистов в надежде на карьерный рост. Я уверена, Луиза хотела бы, чтобы дочь вернулась и работала у нее в парикмахерской, но не думаю, что решение Тары ее удивило. Безразличие кузины к семейному делу сыграло мне на руку: Луиза взяла меня работать в свой салон. Днем я стригла клиентов, по вечерам давала уроки, и мы с отцом кое-как перебивались.

Тара относилась к тому виду стилистов, которые экспериментируют на всех своих знакомых, причем не всегда удачно. Мои волосы пережили несколько покрасок и стрижек, после чего Луиза отвела дочь в сторонку и доброжелательно, но твердо потребовала, чтобы та выбрала себе другой объект для экспериментов. Я прекрасно подходила на роль подопытного кролика, поскольку мне было все равно, как я выгляжу. Во время учебы я сама тренировалась на волосах Тары. Я никогда не ударялась в крайности и уступала кузине в креативности, однако стала добросовестным и толковым специалистом. Мое одиночество сделало меня хорошим слушателем, поэтому я всегда делала то, о чем просили клиенты, не пытаясь «разбудить их внутреннюю сексуальную кошечку», как Тара.

Иногда я задумывалась о том, насколько моя жизнь отличается от всего, о чем я мечтала. Когда-то я хотела пойти в старшую школу с музыкальным и театральным уклоном. Я так и не сказала о своем желании отцу, хотя не сомневаюсь, что он постарался бы это устроить. Я была слишком сильно привязана к дому. Потом появился Кейси, и я перестала думать о том, чтобы куда-то уехать. Помнится, Соня мечтала, как я буду играть с симфоническим оркестром штата Юта. Но она никогда не винила меня за мой выбор. Соня прекрасно понимала, чтó держит меня в Леване. Однако, думаю, она волновалась за меня. Опасалась, что я зарою свой талант в землю, а когда попытаюсь снова вернуться к музыке, то пойму, что все мои умения успели со временем «заржаветь» за ненадобностью.

Соня состарилась. Бодрая семидесятилетняя дама, с которой я познакомилась, вдруг превратилась в восьмидесятилетнюю старушку. У нее начались проблемы с памятью. Порой она забредала в комнату и не понимала, зачем и каким образом там оказалась. Через год после папиного инсульта ей поставили диагноз: болезнь Альцгеймера. Док позвонил мне и попросил прийти. Соня была в отчаянии, но я, хоть и горевала, сумела сохранить спокойствие. Моя жизнь превратилась в череду трагедий, и я научилась справляться с болью.

Увы, здоровье дока тоже ухудшалось. Он пребывал в здравом уме, но его беспокоили боли. Гримальди наняли себе постоянную сиделку, чтобы как можно дольше оставаться в доме.

Ради Сони я стала снова играть на фортепиано. Ближе к закату я садилась на велосипед и ехала к ней, прямо как в детстве, когда посещала занятия. Я играла произведения, которые требовали большого искусства, но не будили чувств. Соне, похоже, нравились длинные гаммы и грохочущие аккорды, и она не возражала против моих танцев с «внутренним зверем». Болезнь, которая постепенно вытесняла ее личность и уничтожала дух, немного отступала под моим музыкальным натиском. Как будто нейронные пути и связи в ее голове, созданные во время занятий музыкой, восстанавливались и оживали, когда знакомые мелодии напоминали мозгу о глубоко спрятанном знании. Мои пальцы порхали по клавишам, и я вкладывала всю свою энергию в эти яростные ноты.

После этих сеансов Соня вела себя почти как здоровая, становилась бодрой и хорошо соображала. Никакую другую музыку я больше не играла. Ни прекрасного Бетховена, ни мечтательного Дебюсси, ни трогательных концертов о любви и потерях. Я играла исключительно техничные, мудреные, выматывающие пьесы. Слушала меня только Соня. На протяжении следующих двух лет она сохраняла относительно здравый ум, да и физическое состояние позволяло ей оставаться дома.

Но вот настал тот день, когда я приехала и сиделка сообщила мне, что Соня плохо себя чувствует и спит. Всю неделю я каждый день ездила на холм, но Соня отказывалась меня принять. Когда я наконец настояла на том, чтобы меня впустили к ней, она посмотрела на меня глазами, полными страха и слез. Ее губы дрожали. Она закричала, велела мне ехать домой. Я села за фортепиано и в отчаянии принялась играть, пытаясь пробудить прежнюю Соню. Но на этот раз, похоже, ничего не вышло. Она заперлась в спальне. Когда я постучала, то услышала всхлипы. Сиделка объяснила мне, что Соню пора пристроить в дом престарелых. Гримальди заранее все выяснили и составили подробный план. Когда Соня переехала в свое новое жилище, муж последовал за ней. Через два месяца док умер во сне. Миссис Гримальди была физически здорова, но ее душа, самая ее суть, куда-то ушла. Я горевала, хотя ее тело все еще жило, словно в насмешку над прежней Соней.

Я часто навещала ее в доме престарелых, и ей, судя по всему, нравилось, когда я приносила диски. Но музыка больше не пробуждала ее, и теперь она предпочитала плавные, мелодичные произведения. Мощное звучание пьес, которые я играла последние два года, ее больше не привлекало, и они уступили место нежным серенадам и ноктюрнам. Я читала ей, совсем как когда-то в детстве. Это ей тоже нравилось, но теперь ее больше интересовала «Нэнси Дрю», чем «Гордость и предубеждение». Я попыталась почитать ее любимый «Грозовой перевал», но в итоге Соня отшвырнула книгу, прямо как я много лет назад. Она теперь принимала препараты, которые притупляли страх, но я видела, что Соня каждый раз испытывает облегчение, когда я ухожу. В конце концов, я была ей чужая.

14. Реприза

Август 2007 года

ДОЖДЬ СОБИРАЛСЯ ВСЮ неделю. В небе кружили тучи, громыхало, но на землю не падало ни капли. Лошади били копытом и тихо ржали, воздух едва не искрился от напряжения… И ничего. Август подходил к концу, лето выдалось тяжелое. Осадков в этом году почти не выпало, в том числе и зимой. Дождь был нам необходим. Однако прошла неделя, а тучи все так же безрезультатно кружили над городом.

В то утро я проснулась на рассвете, надела кроссовки и вышла на улицу. Небо затянули серые грозовые облака. Я подумала, не лучше ли будет вернуться в кровать, спрятаться под одеяло и слушать шум дождя. Я тут же усмехнулась. Если я улягусь в кровать, дождь все равно не пойдет, а я, ко всему прочему, пропущу утреннюю пробежку. В этот ранний час было довольно прохладно. Ночь немного разогнала вчерашнюю жару. Погода отлично подходила для пробежки, и я не собиралась упускать такую возможность.

Я пробежала около трех миль и уже начала поворачивать к дому, когда природа-матушка решила надо мной посмеяться. Все вокруг притихло, и вдруг раздался оглушительный треск. В небе засверкали молнии, сопровождаемые раскатами грома. Дождь хлынул с небес. Капли колотили по проселочной дороге с энтузиазмом старательного барабанщика. Я взвизгнула и ускорилась, торопясь добраться до дома.

Летний ливень всегда прекрасен, и меня не тревожило даже то, что он настиг меня в миле от дома. Я неслась по дороге, энергично двигая руками в такт шагам. Волосы развевались у меня за спиной, кроссовки хлюпали. Я рисковала заработать мозоли, но промокшая обувь не могла остановить меня. Я была слишком рада дождю.

Впереди уже маячило место, где грунтовая дорога соединялась с асфальтовой. Я знала по опыту, что асфальт может быть скользким. Глядя себе под ноги, я повернула за угол и прибавила скорости на последнем отрезке пути. Внезапно раздалось ржание и крик: «Осторожно!» Я вскинула голову и тут же поскользнулась, едва не врезавшись в круп Шарлотты, бурой кобылы Дона Йейтса.

Шарлотта испуганно метнулась в сторону, а я проскользнула мимо ее гарцующих копыт, упала на живот и плюхнулась ладонями прямо в лужу. Падая, я успела заметить, что лошадь без всадника. Может, опять выскочила из загона? Шарлотта обожала сбегать. Я не раз обнаруживала ее у нас в огороде, весело жующую морковные вершки. Но я ведь отчетливо слышала мужской голос, который крикнул: «Осторожно!» Этот окрик и заставил лошадь увернуться, когда я чуть не врезалась в ее крупные ляжки. Я убедилась, что ничего не повредила, и поднялась на четвереньки. На ладонях остались ссадины, но в остальном я была цела. Будучи неуклюжей, я с детства научилась падать без последствий.

– Джози? – Голос, раздавшийся надо мной, выражал глубокое изумление. – С тобой все в порядке?

Сильные руки обхватили меня за плечи и помогли встать. Большая ладонь смахнула волосы, которые упали мне на лицо и заслонили обзор. Я тем временем вытерла руки о мокрые шорты. Дождь немного стих, и я запрокинула голову, чтобы извиниться перед Доном за свою неуклюжесть. Однако передо мной стоял Сэмюэль Йейтс.

Мы не виделись почти семь лет. Я окинула его изумленным взглядом. Такое знакомое, дорогое мне лицо. И все же он изменился. Вместо юноши, с которым я когда-то дружила, передо мной был взрослый мужчина. Изгиб его губ выражал уверенность, проницательные черные глаза излучали внимание. Теперь он намного больше походил на родственников отца – или просто перестал скрывать это сходство. Сэмюэль остался стройным, но окреп. Шея стала мощнее, плечи шире. Длинные черные пряди, некогда бывшие неотъемлемой частью его образа, сменились короткими волосами, которые едва виднелись из-под ковбойской шляпы. Широкие поля защищали лицо Сэмюэля от дождя, а вот я была без головного убора, и вода постоянно стекала мне в глаза. Я принялась вытирать лицо, не в силах поверить, что мой старый друг стоит прямо передо мной.

– Джози? – Казалось, его губы вот-вот сложатся в улыбку, хотя брови все еще хмурились. – С тобой все в порядке?

Я осознала, что уже какое-то время стою молча и улыбаюсь, глядя на него.

– Сэмюэль, – произнесла я тихо, но с огромной радостью.

Моя душа наполнилась теплом сладкой ностальгии. Уголки его губ приподнялись, и вокруг глаз тут же образовались морщинки. Я поняла, что Сэмюэль разделяет мои чувства.

Внезапно я вспомнила, что стою мокрая, с растрепанными волосами, с которых течет вода. Вся моя одежда насквозь вымокла. Футболка и вязаные шорты прилипли к коже. Я вздрогнула и смущенно попыталась оттянуть хлопковую ткань. Глаза Сэмюэля расширились: он тоже заметил мой неприличный вид, в чем, впрочем, не было моей вины.

– Ты вся вымокла.

Сэмюэль стянул с себя толстовку и вручил мне. Она тоже отсырела, но все же не так, как моя одежда.

Я отвернулась в сторону и надела толстовку. Она была почти сухая внутри, полностью закрывала мои шорты и еще хранила тепло его кожи. Ткань пахла лосьоном после бритья, мылом и моими несбывшимися мечтами. Я словно вернулась домой после долгой дороги. Меня охватила мучительно сладкая тоска, такая сильная, что я ахнула, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

– Джози? Ты точно цела? – заволновался Сэмюэль.

Он протянул ко мне руки и снова сжал мои плечи сквозь мешковатую толстовку. Что-то надломилось в моем сердце, и все внутри перевернулось. Словно я неосторожно ступила на корку льда, сковавшую озеро. Каждый вдох обжигал мне грудь, будто я пробежала десять миль в минусовую температуру. После смерти Кейси я постоянно держала чувства под контролем, но теперь моя выдержка дала слабину и разжала железные пальцы.

Не осознавая, что делаю, я шагнула к Сэмюэлю, прижалась щекой к его широкой груди, провела ладонями по мускулистым плечам и вцепилась в его футболку. Я судорожно вдохнула и всхлипнула. Потом разжала пальцы и обвила его руками за талию. Я схватилась за него, будто за последнюю соломинку. Может, так и было. Мы не виделись много лет. С тех пор как я в последний раз встретилась с Сэмюэлем, в моей жизни произошло так много всего. Но в это мгновение я словно опять стала тринадцатилетней девочкой. Ко мне вернулся мой дорогой, давно потерянный друг, и я отчаянно вцепилась в него, не желая больше отпускать.

Я не видела его лица, но мое поведение наверняка его шокировало. Я ведь до сих пор не сказала ему ни слова, кроме его собственного имени, и вдруг кинулась обниматься под дождем посреди дороги. Потом я почувствовала, как сильные руки медленно поднимаются и обнимают меня в ответ. Стало тепло. Я вздрогнула от удовольствия. Его пальцы начали гладить меня по волосам. «Ш-ш, тише», – повторял он, и я вдруг поняла, что плачу. Мы стояли под дождем, а Сэмюэль все обнимал меня и не пытался высвободиться. Ни слов, ни вопросов, только утешительные объятия.

Наконец он отцепил меня от себя, накинул на Шарлотту веревку, положил руку мне на плечо, и мы вместе пошли домой. Я шагала рядом с ним, исполненная благодарности, радуясь тому, что я не одна.

Сэмюэль остановился возле моего дома. Кобыла подгоняла его тихим ржанием, тыкаясь носом ему в спину. Ей не нравилось стоять под дождем. Сэмюэль убрал руку, лежавшую на моем плече, и посмотрел на меня сверху вниз. С его шляпы падали крупные капли.

– С тобой точно все в порядке? – мягко спросил он.

Я кивнула.

– Спасибо, Сэмюэль. Я так рада тебя видеть, – искренне ответила я, а потом повернулась, быстро зашагала к дому и скинула промокшие кроссовки прямо на крыльце, которое было укрыто козырьком.

Сэмюэль все еще стоял под дождем и смотрел на меня. Я вошла в дом и осторожно закрыла за собой дверь.

В ванной я стянула с себя толстовку через голову. Когда ткань закрыла мое лицо, я вдохнула знакомый запах. Мне так не хотелось ее снимать, хотя я дрожала от холода, а горячий пар, поднимавшийся над ванной, так и манил к себе. Вспоминая свое поведение, я даже не могла устыдиться. Сэмюэль! Я поверить не могла, что он снова здесь, в Леване. Так много лет прошло! Я снова подумала о своем странном поведении. Я понимала, что при следующей встрече с ним буду сгорать от стыда, но пока переполнявшая меня радость от встречи была слишком острой, чтобы сожалеть.

На протяжении двух лет я наслаждалась нежностью, которую щедро изливал на меня Кейси. Но его не стало, и для меня наступили голодные времена. После его смерти любое проявление любви и сочувствия лишь мешало мне сдерживать отчаяние, и я сторонилась всех, от кого они исходили. Долгое время я напрягалась от малейшего прикосновения. Когда постоянно отталкиваешь близких, это превращается в жуткую привычку. Люди начинают думать, что ты сама так хочешь.

И вот внезапно мне ужасно захотелось ласковых прикосновений. Тактильный голод, как и обычный, охватывает тебя целиком. Люди не созданы для одиночества. Господь дал нам гладкую, чувствительную кожу, которая всегда стремится ощутить чужое тепло. Наши руки стремятся к объятиям, пальцы – к прикосновениям. Нам необходимо общество близких, их любовь.

Я резко сдернула с себя толстовку и помотала головой, прогоняя праздные мечты. Потом сняла все остальное и легла в ванну, погрузившись в горячую воду. Она скрыла мою голову, мое лицо, а вместе с ними и мысли. Потом я велела своей привязанности, многие годы дремавшей в глубине моей души, убираться, пока я не выставила себя полной дурочкой.

* * *

В том году мой день рождения пришелся на воскресенье. Мне исполнялось двадцать три. На все дни рождения семья собиралась в отцовском доме, то есть у нас. Соответственно, всей готовкой обычно занималась я. Но я очень надеялась, что у меня останется время прогуляться до кладбища и навестить могилы Кейси и мамы. Может, даже посидеть у маминого прохладного надгробия с книжкой в руках, прямо как в детстве. А попозже я сделаю шоколадный торт. Нет ничего лучше шоколадного торта в сочетании с холодным молоком и тишиной. Но, поскольку в доме соберется вся семья, тишина наступит не скоро.

Мне было немного стыдно за то, что мне не хочется общаться с родными в день рождения. Я понимала, что это странно. Я всегда была рада увидеться с ними, расцеловать их детей и накормить всех вкусным обедом. Просто меня охватила меланхолия. Встреча с Сэмюэлем натолкнула меня на мысли о Бетховене. Не могу сказать, что я изгнала музыку из своей жизни: я давала уроки и играла на органе в церкви. Но теперь я крайне редко слушала любимые произведения ради чистого удовольствия. Я старалась постоянно держать эмоции под контролем, а музыка имела обыкновение просачиваться сквозь стены, которые я возвела вокруг своей души. Впрочем, возможно, стоит послушать что-нибудь, что поднимет мне настроение, но не добавит новых трещин к тем, что уже появились на панцире моего сердца. Я подумала, что к шоколадному торту отлично подойдет одна из «Венгерских рапсодий».

Утром я сходила в церковь с отцом. В последнее время он стал чаще меня сопровождать. Я не спрашивала почему, просто радовалась, что папа со мной. Правая сторона его тела слушалась хуже, чем левая, но в остальном он полностью оправился от инсульта. В голубой парадной рубашке и темно-синих брюках папа выглядел просто красавчиком. Его волосы поседели и стали совсем белыми. Уверена, однажды и мои станут такими же. Кожа у отца была загорелая, как у всякого наездника. Яркие голубые глаза невольно приковывали к себе взгляд. Я удивлялась, почему его до сих пор не сцапала какая-нибудь одинокая вдовушка. Впрочем, выбирать было особенно не из кого. Разве что Потная Полли в своей забегаловке. Она прямо-таки боготворила моего папу. Стоило ему зайти в ее заведение, чтобы потолковать с тамошними стариками-завсегдатаями, а Полли уже несла ему горячий кофе. Представив отца с Потной Полли, я хихикнула, прикрыв рот рукой, а папа покосился на меня, нахмурив густые светлые брови.

В конце службы я решила исполнить гимн «Господь – пастырь мой» из двадцать третьего псалма, который я обожала. В его словах была такая искренняя вера и красота. Я часто шептала эту молитву, когда чувствовала, что вот-вот поддамся унынию. Прихожане пели гимн без особого чувства. Жесткие скамьи, голодное урчание в животе и непоседливые детишки, которые мечтают поскорее снять с себя парадную воскресную одежду, – все это мало способствует искренности. После финального псалма все вознесли молитву. Я встала из-за органа и вдруг заметила Дона и Нетти на одном из дальних рядов. Мое сердце замерло, а дыхание участилось. Сэмюэль сидел там же, весь такой выглаженный и накрахмаленный, в белой рубашке, черных брюках и красном галстуке. Интересно, как он выглядит в парадной форме морпеха? С тех пор как мы встретились в грозу, я его больше не видела. Его толстовка, выстиранная и аккуратно сложенная, лежала у меня дома на сушилке. Я до сих пор не нашла в себе сил дойти до дома Йейтсов и вернуть ее.

Мой отец уже направился к ним, протягивая руку Дону, который много лет не появлялся в церкви, если не считать рождественских служб. Интересно, не связано ли присутствие Йейтсов на службе с тем, что у них гостит Сэмюэль? Это было бы странно, однако я не могла придумать никакого другого объяснения. Когда я направилась к ним, взгляд Сэмюэля обратился ко мне, и в его глазах что-то мелькнуло. Я порадовалась, что решила одеться в красное.

Еще одна моя слабость: красные туфли. Их подарила мне Тара, когда я окончила курсы стилистов. Вообще-то она купила их на день рождения матери. Это была спонтанная покупка. Почему-то кузина решила, что тетя Луиза здорово посмеется, увидев красные туфли на высоченном каблуке. Луиза действительно посмеялась, а потом велела Таре отнести их обратно в магазин. Не могу объяснить, почему я не позволила кузине этого сделать. Просто захотела их забрать. Размер ноги у нас с Луизой был одинаковый. От одного взгляда на эти туфли я чувствовала себя намного счастливее, а для меня это было редкостью. Я предложила Таре деньги, но она увидела, какими глазами я смотрю на туфли, и с радостью объявила, что дарит их мне в честь окончания колледжа.

У меня не было никакой подходящей к ним одежды, поэтому я купила ярко-красное платье с короткими рукавами-крылышками и широкой юбкой. И хотя покупка была сделана исключительно из-за туфель, я о ней не пожалела. Правда, меня терзали сомнения: не слишком ли это вызывающий наряд для церкви? Ярко-красные туфли, платье и помада сразу бросались в глаза. Я чувствовала себя немного глупо в таком виде, так что большую часть времени наряд пылился в шкафу. Но иногда я надевала красные туфли, пока занималась работой по дому, просто потому что это было приятно. По-моему, в красных туфлях есть что-то особенное. И в это утро, собираясь в церковь, я решила, что в честь дня рождения могу позволить себе надеть красное платье и красные туфли на каблуках. Теперь мне стало интересно, что подумал Сэмюэль о моем наряде, но за интересом тут же последовало чувство вины.

– Заходите вечером, – говорил мой отец, когда я приблизилась. – В честь дня рождения Джози у нас будет барбекю. Будем рады вас видеть.

– Я принесу лимонные квадратики! – объявила Нетти. – И тогда тебе не придется возиться с десертом, Джози.

Я с трудом сдержала стон. Я терпеть не могла лимонные квадратики. И потом, мне хотелось повозиться с десертом. Я ведь планировала шоколадный торт.

– Вот и славно, – сказал папа, выходя из дверей церкви под воскресное солнце.

Я шла рядом с Сэмюэлем, пытаясь придумать, как бы мне все-таки приготовить шоколадный торт, при этом не обидев Нетти.

– Мне нравится красный цвет, – мягко произнес Сэмюэль.

Все мысли о сладостях тут же вылетели из моей глупой головы. Я рискнула поднять взгляд. Сэмюэль смотрел на меня.

– С днем рождения, Джози!

– Спасибо, – ответила я с напускной бодростью.

– Ты точно хочешь, чтобы мы пришли к тебе на праздник? – тихо уточнил он. – Твой папа пригласил нас, не спросив у тебя.

– Мы будем вам очень рады. – Если я и солгала, то дело было только в десерте. – И я смогу отдать тебе толстовку. Я все собиралась ее занести.

Лучше бы я об этом не упоминала. Упомянув толстовку, я закономерно вспомнила о том, как отчаянно цеплялась за Сэмюэля под дождем. Я смущенно уставилась на свои красные туфли.

– Я и не думал беспокоиться насчет толстовки, – негромко произнес он. – Ну, значит, увидимся.

Он повернулся и пошел к бабушке и дедушке, которые уже махали ему, стоя возле серого седана Нетти.

* * *

У Джейкоба и Рейчел было четверо светловолосых малышей, все мальчики, самому старшему семь, а младшему два. Они все время крутились под ногами. Джейкоб просил их только об одном: «Главное – не убейтесь», а Рейчел постоянно была чем-то занята: то расставляла еду по столам, то помогала мне на кухне. Проделки отпрысков ее как будто совсем не волновали. Как-то раз старшие мальчишки додумались связать четырехлетнего братца и оставить в курятнике. Бедняга полчаса орал, прежде чем кто-то заметил его отсутствие. Куры ему ничего не сделали, разве что клюнули пару раз. Я подумала, что он теперь вряд ли когда-нибудь вызовется помогать мне собирать яйца.

Джаред женился на «не местной» девушке, с которой познакомился во время учебы. Ее звали Тоня, и она всем казалась немного высокомерной. Она была не очень общительной, а сынишки Джейкоба ее попросту нервировали. Тоня не отпускала от себя двух своих дочек и на многих семейных посиделках смотрела на мальчишек в ужасе. Она была очень хорошенькая: темные волосы, аккуратное каре, идеальный макияж. Но ее портили вечно поджатые губы, и еще она постоянно начинала предложения с «Джаред, тебе не кажется, что нужно…» или «Джаред, ты должен…». В последнее время мой братец все больше напоминал запуганного муженька-подкаблучника.

Шейла, жена Джонни, была беременна близнецами. Живот уже вырос до таких размеров, что она с трудом передвигалась. Ноги у нее опухли, а тощие руки торчали в разные стороны, будто палочки от леденца. Все время, что мы провели на лужайке возле дома, она просидела в кресле, не двигаясь с места. Я носила ей корневое пиво[21], а Тоня нагоняла на нее скуку рассказами о собственных родах, которые мы все слышали уже миллиард раз.

Утром я замесила тесто для булочек и оставила подходить, пока мы на службе. Еще я замариновала куриные грудки, которые отец собирался пожарить на гриле, а для детей были хот-доги. Я быстренько приготовила салат из зелени с огорода, а для отца – его любимый картофельный салат. Еще были чипсы, арбуз и корневое пиво. Вот и все наше нехитрое угощение. Я как раз стелила скатерть на столы для пикника, когда пришли Дон, Нетти и Сэмюэль.

Все присутствующие женщины (в том числе и беременная, и высокомерная) уставились на Сэмюэля, когда он вышел на лужайку. На нем по-прежнему были черные брюки и рубашка, в которых он ходил в церковь. Но галстук исчез, две верхние пуговицы были расстегнуты, а рукава закатаны. Смуглый, мускулистый и черноволосый, Сэмюэль резко выделялся среди моего белокурого и веснушчатого семейства. В руках он нес лимонные квадратики. Я обреченно вздохнула. На кухне у меня лежали все необходимые ингредиенты для двойного шоколадного торта со сливочной глазурью. Что ж, займусь им, когда все разъедутся по домам. Эта мысль подняла мне настроение, и я шагнула навстречу Сэмюэлю, чтобы забрать у него десерт.

Мы расставили еду по столам, произнесли короткую молитву, и все накинулись на еду. Я даже присесть не успела. Места за столами были заняты родней, так что я устроилась на ступеньках заднего крыльца и принялась ковыряться в тарелке. После готовки мне никогда особенно не хотелось есть. Наверное, я успевала наесться, пока пробовала продукты и проверяла готовность блюд. Вскоре надо мной нависла тень Сэмюэля.

– Можно я присяду?

Я подвинулась, освобождая ему место.

– Еда очень вкусная. – Сэмюэль говорил вежливо и официально. Я не знала, что ответить, кроме закономерного «спасибо». – Я помню Джонни со школы. Мы с ним вместе ходили на некоторые уроки. Дети, разумеется, твои племянники и племянницы, но я впервые вижу всех этих женщин и не знаю, кто есть кто из твоих старших братьев.

Я начала перечислять ему присутствующих, указывая на каждого и называя имя, понемногу рассказывая о них и обозначая родственные отношения.

– Тоня, похоже, нервничает.

Сэмюэль кивком указал на Рикки, старшего сына Джейкоба. Они с Мэтти играли в догонялки вокруг стула, на котором сидела Тоня. Ее четырехлетняя дочка, Бейли, сидела у нее на коленях и визжала от восторга.

– Она не очень ладит с детьми. – Тоня принялась в панике звать Джареда, и я невольно усмехнулась.

В это мгновение наш разговор прервал Райан, шестилетний сынишка Джейкоба. Из-за дома раздался его крик:

– Тетя Джози! К тебе гости!

Он возник из-за угла, держа связку разноцветных гелиевых шариков, такую большую, что она грозила унести моего племянника в небо. Следом за ним шли родители Кейси, Бретт и Лоррен Джудд. Лоррен, добрая душа, несла в руках огромный трехслойный шоколадный торт.

– С днем рождения, Джози! – произнесла она своим певучим голосом.

Я побежала встречать их и кинулась на шею Бретту, а тот ответил мне крепкими медвежьими объятиями.

– Я знаю, что шоколадный торт – твой любимый… Надеюсь, вы еще не ели десерт, – бодро произнесла мама Кейси.

– О-о, Лоррен, я вас обожаю! – восторженно выдохнула я. – Я спрячу торт на кухне, чтобы его не проглотили. Не хочу ни с кем делиться!

Мы обе рассмеялись. Лоррен положила руку мне на талию, а я передала торт Рейчел, строго-настрого запретив подпускать к нему Джонни.

– Ну что, Джози, как поживаешь? Я все хотела заглянуть к тебе в салон, но времени не было.

– Все в порядке…

– Тренер Джудд! – Джонни подошел к Бретту и пожал ему руку. Приветствие завершили похлопывания по спине и полуобъятия.

Все поздоровались, и вскоре подошло время представить Сэмюэля Бретту и Лоррен.

– Я тебя помню, – сказал тренер Джудд, прищурившись. – Ты ходил ко мне на физкультуру в двенадцатом классе. Отличный атлет, чертовски хороший бегун. Я все надеялся, что ты будешь выступать на соревнованиях. Так что же, ты в итоге стал морпехом, как хотел?

– Так точно, сэр, – ответил Сэмюэль.

Бретт похлопал его по спине.

– Вот и славно. Молодец, парень.

Лоррен переводила взгляд с меня на Сэмюэля и обратно, и в ее глазах читалось нечто похожее на обиду. Я догадывалась, о чем она подумала. В душе шевельнулось чувство вины, за которым последовало раздражение. С тех пор как погиб Кейси, я даже на свидание ни разу не сходила. Мне не хотелось. Но прошло уже больше четырех лет. Значит, Лоррен заподозрила, что у меня новый парень? От этой мысли мне стало нехорошо.

Гибель Кейси повергла всех в шок. В школе он был очень популярен, его все любили. Футбольная команда навсегда закрепила за ним игровой номер и носила его имя на шлемах весь следующий год, а мяч с первой победной игры подарили тренеру Джудду в память о сыне. Люди, которые хотели посетить его панихиду, не поместились бы в маленькой церкви Левана. Родителям Кейси пришлось заказать службу в Нефи. В той церкви можно было открыть двери в спортзал[22], чтобы всем хватило места. Не осталось ни одного свободного сиденья, а многим и вовсе пришлось простоять на ногах всю двухчасовую службу. Очередь на прощание тянулась до дверей и вокруг церкви. Все это заняло несколько часов. Я стояла рядом с родными Кейси, обнимала всхлипывающих друзей и соседей, терпела идиотские вопросы («Ну как ты, Джози?») и заявления вроде «Он ушел в лучший мир». Я с нетерпением ждала момента, когда поток скорбящих и сочувствующих – как искренних, так и просто любопытствующих – наконец иссякнет.

Всеобщие шок и горе не знали границ. Реакция маленького городка на эту драму была бурной, практически нездоровой. Ужасные ощущения. После такого каждый день, который я не проводила в скорби, казался мне предательством по отношению к Кейси. Все хотели, чтобы он продолжал жить. Его могилу всегда украшали цветы, записки от друзей, фотографии и мягкие игрушки. Даже четыре года спустя друзья и родные регулярно навещали ее. В жизни своей матери Кейси до сих пор был на первом месте. Душевная рана не заживала. Я подозревала, что так будет всегда. Обо всем этом я подумала, вглядываясь в красивое лицо Лоррен. Ей еще не было пятидесяти, и она оставалась весьма симпатичной блондинкой, однако боль потери преждевременно состарила ее. После смерти Кейси ее глаза всегда смотрели устало.

– Мы как раз с кладбища, Джози, – сказала Лоррен, намеренно повысив голос. Бретт и Сэмюэль, между которыми завязался разговор, умолкли. – Мы решили, что Кейси был бы рад, если бы мы зашли поздравить его любимую с днем рождения.

Она погладила меня по руке, глядя при этом на Сэмюэля. Тот посмотрел на меня спокойно, с непроницаемым выражением лица. Он вежливо извинился и пошел к своим бабушке и дедушке, которые обменивались новостями с Джейкобом и Рейчел.

Лоррен продолжала болтать еще около получаса, не отходя от меня. Бретт в итоге ушел к моим братьям обсуждать футбол, и я осталась один на один с его женой. Я жалела, что не могу подобрать слов, которые утешили бы ее. Спрашивать про Сэмюэля она не стала. Скрывать мне было нечего, но я все равно была благодарна. В итоге, устав от болтовни, Лоррен коротко обняла меня и пообещала непременно зайти в парикмахерскую на неделе. Я понадеялась, что этого не произойдет, и тут же вновь почувствовала себя виноватой.

К моменту, когда Бретт и Лоррен ушли, у меня разболелась голова, но я понимала, что братья с семьями вряд ли уедут в ближайшее время. Шей-ла уснула в кресле в тени огромного клена. Дети играли в сравнительно тихую игру под названием «Утка, утка, гусь». Тоня надоедала Рейчел рассказом о новой книге по детской психологии и воспитанию, а Рейчел тем временем умудрялась держать на коленях спящего двухлетнего сынишку и одновременно вышивать крестиком. Нетти с довольным видом обмахивалась ладонью, а Сэмюэля и Дона втянули в спор о следующем футбольном сезоне.

Мне нужно было уйти. Я прокралась через дом, прихватила книгу и велосипед и вышла через переднюю дверь. Мой детский синий велосипед давно стал мне мал, и теперь я ездила на другом, большом и дурацком, с огромными колесами, с ручками, напоминающими рога техасского лонгхорна[23], и с корзинкой впереди. Его вид забавлял меня. На таком велосипеде могла бы кататься по проселочной дороге английская леди, так что мне он подходил. Я выдохнула и начала быстро крутить педали, направляясь к кладбищу. Солнце клонилось к закату, а легкий ветерок приятно холодил кожу.

Я начала с маминой могилы: оборвала траву вокруг камня, смахнула опавшие листочки и другой мелкий мусор. Мне нравилось проводить пальцами по ее имени. Я немного поговорила с мамой, рассказала, как у меня дела и что я по ней скучаю, а потом пошла к могиле Кейси. Его родители купили самое большое надгробие, на какое у них хватило денег. Камень был глянцевый, с надписью «Любимому сыну» наверху по центру. На надгробии выгравировали фотографию Кейси, и каждый, кто приходил на кладбище, мог видеть его счастливое, улыбчивое, юное лицо. Разве что камень не растрогался бы, глядя на него. Невозможно было не проникнуться глубиной этой трагедии. Кейси был умным, прекрасным и полным жизни юношей… и эта фотография не могла передать всей полноты его очарования. Мне было больно на него смотреть, поэтому я провела рукой по фотографии, а потом обошла камень и села читать с другой стороны, где я не смогу видеть его лицо.

Я успела всего на несколько минут погрузиться в «Неуловимого» баронессы Орци, когда увидела его. Сэмюэль с почтительным видом пробирался ко мне между надгробий, осторожно обходя каждую могилу и никогда не перешагивая. Я вспомнила, что бабушка научила его обычаям навахо, которые предписывали опасаться мертвых. Я не знала, хранит ли его народ эту традицию до сих пор, но все же меня удивило, что Сэмюэль пришел сюда.

Он остановился на расстоянии нескольких шагов. Я сидела с восточной стороны от камня, который заслонял меня от предзакатных лучей. Сэмюэль стоял лицом к солнцу. Чтобы посмотреть на меня, ему пришлось немного повернуть голову. Он присел на корточки, прячась от слепящего света в тени надгробия. Я ждала, что Сэмюэль спросит, все ли у меня в порядке. Обычно что-то подобное говорят, когда не могут найти подходящих слов. Но он просто молча сидел рядом, оглядываясь по сторонам и наслаждаясь тишиной. В итоге первой заговорила я.

– Тебя, наверное, озадачило то, что произошло сегодня на пикнике. – Я с трудом подбирала слова, чтобы объяснить случившееся, не намекая на интерес, которого он, возможно, не испытывает. – Я была помолвлена с Кейси, сыном Лоррен и Бретта. Он погиб в аварии, не дожив три недели до нашей свадьбы. Прошло больше четырех лет, но им, а иногда и мне, кажется, будто это было только вчера.

– Бабушка мне рассказывала.

Он больше ничего не добавил. Мне стало интересно, что именно сообщила ему Нетти и когда. Но я решила, что это не важно.

– Здесь похоронен мой отец. Вон там. – Сэмюэль показал в ту сторону, откуда пришел. – Когда я впервые приехал сюда одиннадцать лет назад, бабушка с дедушкой отвели меня на его могилу. До этого я никогда ее не видел. И с тех пор ни разу не возвращался.

Повисло напряженное молчание.

– Тебе становится легче, когда ты приходишь сюда? – серьезно спросил он. Его бездонные черные глаза поймали мой взгляд.

Я открыла рот, чтобы сказать «да». Но не смогла. Я не могла с уверенностью заявить, что мне легче от этих визитов. Часто меня охватывали боль и странное ощущение, будто я выпала из течения времени и застряла в прошлом. Когда-то мамина могила была для меня уголком спокойствия, где я размышляла и искала утешения. Но обретала ли я покой у могилы Кейси? Чувство вины вернулось, и у меня внутри все сжалось. Лучше бы Сэмюэль не приходил сюда.

– Что ты хочешь этим сказать? – Мои слова прозвучали резковато, и я прикусила губу.

Сэмюэль встал, обошел надгробие и безо всяких эмоций вгляделся в улыбчивое лицо Кейси.

– Тебе легче оттого, что ты ходишь сюда? – повторил он свой вопрос.

Нет.

– Да, – соврала я. – Мне нравится тишина.

По крайней мере в этом я не лукавила.

– Иногда тишины бывает слишком много, – загадочно возразил Сэмюэль.

Я подождала продолжения, но он стоял неподвижно и смотрел на фотографию Кейси. Я встала и отряхнула травинки и веточки с разноцветной юбки, которую привезла мне Тара из Мексики, куда она ездила отдыхать летом.

– Ты его очень сильно любила?

Ну, все, это уже слишком. Сэмюэль не двигался с места, глядя прямо на меня. Он был таким спокойным и сдержанным. Казалось, он даже не дышит, только моргает иногда. В нем всегда была какая-то неподвижность. Возможно, годы службы в морской пехоте только усилили эту черту. И еще Сэмюэль явно не стеснялся спрашивать напрямую, но служба тут, скорее всего, была ни при чем. Просто такой уж у него характер.

Я взяла книгу и зашагала к тому месту, где оставила велосипед. Краем глаза я видела, что Сэмюэль пошел следом. Его шаги были бесшумными. Не знай я, что он здесь, ни за что бы его не услышала. Интересно, а как он добрался до кладбища? Я точно не смогу подбросить его обратно на велосипеде. В памяти ожило воспоминание о том, как мы много лет назад возвращались домой вдвоем на моем велосипедике после того, как я подвернула ногу. Я быстро прогнала от себя этот образ и представила, как Сэмюэль залезает в украшенную цветами корзинку моего нового велосипеда. Эта картина меня немного развеселила.

– Ты пришел пешком? – спросила я.

– Нет, приехал верхом.

Он кивком указал на изгиб дороги, возле которого мирно жевала травку бурая кобыла.

Я запоздало сообразила, что Сэмюэль успел переодеться в джинсы и сапоги. С ума сойти, какая я наблюдательная. Мне не хотелось просто так уезжать, но в дороге велосипеды плохо сочетаются с лошадьми. Сэмюэль тоже не спешил идти за лошадью.

– Ты что, следил за мной?

Мне не понравился раздраженный тон, которым я это сказала. Но что поделать, Сэмюэль меня разозлил.

– Тут не нужны ни навыки индейского следопыта, ни выучка военного разведчика, Джози. – Несмотря на сарказм, выражение его лица оставалось серьезным. – Я просто спросил у твоего отца, куда ты могла пойти. – Он сделал небольшую паузу. – Ты не ответила на вопрос.

Сэмюэль не обвинял меня, однако произнес это с настойчивостью.

– По-моему, ты суешь нос не в свое дело…

Я тут же покраснела, устыдившись своей враждебности. Я не умела ругаться. Всякий раз, когда меня втягивали в конфликт, я мужественно защищала свою точку зрения, но потом плакала, спрятавшись в своей комнате. Я не любила ввязываться в перепалки, но Сэмюэль вывел меня из себя. Нормальные люди не лезут к человеку, который решил сходить на кладбище один. Но Сэмюэль заявился туда следом за мной и спросил, любила ли я своего умершего жениха.

– Я пытаюсь тебя понять, – прямо сказал он. Я покачала головой, изумляясь его бестактности.

– Да. Я любила его. И очень скучаю. – Я раздраженно выдохнула. – Потому я и здесь. Пришла навестить его, понимаешь?

– Но ведь его здесь нет, – упрямо возразил Сэмюэль. – И никогда не было. По крайней мере с тех пор, как он умер.

Мне срочно нужен был шоколадный торт. Прямо сейчас. Я готова была кричать и рвать на себе волосы. Или выдрать у Сэмюэля клок-другой. Искушение было так велико, что пришлось сжать зубы, чтобы сдержаться.

– Зачем ты здесь, Сэмюэль? – Я скрестила руки на груди и с вызовом вздернула подбородок. – В смысле… зачем ты вернулся в Леван? Столько времени прошло – семь лет. И вот ты зачем-то возвращаешься сюда. Не сомневаюсь, мы с тобой вполне могли бы снова стать друзьями… но какой в этом смысл? Ты ведь скоро уедешь.

– Бабушка с дедушкой постарели. Я должен о них позаботиться. – Наклонив голову набок, он прищурился. – А что, ты думала, что я не вернусь?

– Вовсе нет. Вообще-то я ждала, что ты вернешься намного раньше. Где ты был? Чем ты был занят? Просто… тебя так долго не было! – Так, погодите, а это откуда взялось? Я покраснела и прижала ладони к щекам, сгорая от стыда. После нашей встречи под дождем я сама себя не узнавала. Уже во второй раз я делала то, что для меня было совсем нетипично: говорила, не подумав, действовала под влиянием эмоций.

– Я до сих пор храню твои письма, – тихо произнес Сэмюэль.

– Как же много я тебе писала! – выпалила я и тут же поморщилась. Похоже, я просто разучилась держать язык за зубами. – Но на то Рождество ты приехал и заявил, что перерос нашу дружбу… и я решила, что пора перестать выставлять себя полной дурочкой. – Я неловко умолкла, заправляя за ухо прядку волос.

Сэмюэль смотрел в сторону, будто и вовсе меня не слышал.

– Даже тогда, в лагере, я понимал, что поступаю неправильно. Но продолжал писать тебе. Тогда я не мог иначе. Ты была мне необходима. – Его голос звучал низко, а глаза посмотрели на меня с безжалостной искренностью. – Но ты была совсем юна, а наши чувства развивались слишком бурно. Порой я мысленно называл тебя своей девушкой. Потом я вспоминал, что ты намного младше, и мне становилось стыдно. Один из моих товарищей в снайперской школе спросил, когда я покажу им твою фотографию. Я не рассказывал им о тебе, но ведь письмами я обменивался только с тобой. Я почувствовал себя последней мразью. Девятнадцатилетний парень шлет письма четырнадцатилетней девочке! Я понял, что могу тебе навредить. Тебе нужно было время, чтобы повзрослеть, да и мне тоже. У меня были задачи, и я их выполнил. – Его глаза сузились. – И теперь я подумал, что, возможно, пора вернуться.

Сэмюэль словно подразумевал, что я была одной из причин его возвращения. У меня во рту пересохло. Я откашлялась.

– А когда ты уедешь – что тогда?

Я сама не понимала, какого ответа жду, и снова почувствовала себя дурочкой. Он задумчиво посмотрел на меня, не говоря ни слова, и я выругалась про себя. Ну и пусть уезжает. Что с того? Что со мной не так? Словно мне опять тринадцать лет. Меня бесило, что из-за Сэмюэля я чувствую себя такой уязвимой. Я подняла велосипед, бросила книгу в корзинку и уселась на сиденье, обернув юбку вокруг ног, чтобы подол не попал между спиц. Сэмюэль молча смотрел на меня. Я уехала, не оборачиваясь.

15. Пародия

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО я, как обычно, встала рано, надела кроссовки, шорты и футболку и завязала волосы в хвост. Потом сунула в рот кусок шоколадного торта, запила молоком и вышла на улицу. На коврике перед дверью я обнаружила большой конверт из крафтовой бумаги, на которой ровными крупными буквами было написано: «ДЖОЗИ». Я подняла его и покрутила в руках: конверт был тяжелый. Я попыталась понять, что внутри. Мне должны были прийти кое-какие книги с нотами для новых учеников, но на этой посылке не было ни адреса, ни марок. Кто-то положил ее на коврик сегодня рано утром или даже вчера поздно вечером.

Терзаемая любопытством, я распечатала упаковку и вытащила ее содержимое. Это была стопка запечатанных стандартных белых конвертов, и на всех значилось мое имя, написанное все тем же ровным почерком, что и на крафтовой бумаге. Я села на качели и выбрала один конверт. На обратной стороне я обнаружила надпись «19 августа 1999 года». Я взяла следующий – на нем была другая дата. Я быстро перебрала конверты и увидела, что они сложены в хронологическом порядке. Внезапно я поняла, что это. Первый конверт датировался 5 июня 1999 года – то есть примерно год после того, как Сэмюэль уехал из Левана.

Мое сердце громко колотилось, а кровь в жилах похолодела. Я распечатала верхний конверт дрожащими руками. В этом письме повествование продолжалось как раз с того места, где оно оборвалось, когда послания от Сэмюэля перестали приходить. Он писал, как тяжело ему сдержаться и не ответить мне, и постоянно умолял его простить. Сэмюэль написал мне несколько десятков писем. Большинство датировались первым годом его молчания. Наверное, тогда ему было особенно одиноко. Но и в последующие годы эти послания продолжались. Одно было написано 11 сентября 2001 года. Помню, когда произошла атака на башни-близнецы, я подумала о Сэмюэле: где он сейчас? Отправят ли его воевать? Когда США вторглись в Ирак, я смотрела телевизор и думала, нет ли Сэмюэля в числе первых морпехов, оказавшихся на войне. Получается, он в те моменты тоже вспоминал обо мне.

Я прочитала несколько писем, стоя на крыльце. Сэмюэль побывал в стольких местах и так много всего сделал! Он рассказывал мне о прочитанных книгах. Я заметила, что многие из них я когда-то читала, зато о других даже не слышала. В письмах часто сквозило одиночество, но его скрашивала уверенность в себе и знание цели. В итоге я махнула рукой на пробежку и пошла обратно в комнату. Успею еще побегать. Сейчас мне нужно было наверстать упущенные годы.

* * *

Через несколько дней я в очередной раз вышла во двор ранним утром. Дверца хлопнула у меня за спиной, но я не боялась разбудить отца: он уже встал и возился с лошадьми. Я втянула воздух носом, надеясь уловить запах осени, но, увы, чувствовалось лишь запоздалое лето. Я наклонилась, перевязала шнурки кроссовок и пошевелила пальцами ног.

Я выбралась на дорогу и взглянула на родные горы, освещенные рассветными лучами. С глубоким вдохом я подняла руки над головой, потягиваясь, выгибая позвоночник и разминая тело, затекшее после сна.

– Ты прямо как Меняющаяся Женщина, которая приветствует Солнце, – раздался голос слева от меня.

Вздрогнув, я уронила руки и резко повернулась.

– Ой! Сэмюэль! – воскликнула я. – Ты меня напугал!

– Я же коварный индеец. Нападаю исподтишка. Я посмотрела ему в лицо. Такие слова он вполне мог бы сказать и в восемнадцать, но с горечью. А сейчас Сэмюэль просто улыбнулся и пожал плечами. На нем были выцветшие джинсы и ковбойские сапоги. Черная футболка с белой надписью «Semper Fi»[24] плотно облегала его мощные плечи и грудь. Темные волосы, по-военному короткие, стоящие торчком, были влажными, как будто Сэмюэль только что вышел из душа. Он был похож на моего старого друга Сэмюэля – и в то же время нет. Много месяцев после его отъезда я каждый вечер плакала перед сном, не желая, чтобы кто-нибудь узнал, как страдает без него мое юное сердце. Я ужасно скучала. У меня, в принципе, было мало друзей, и я понимала, какая это редкость – найти поистине родственную душу. Когда он оставил меня во второй раз, я злилась и обижалась, поэтому изо всех сил старалась не думать о нем. Воспоминание об этом заставило мое сердце сжаться, и я тут же переключила внимание на Сэмюэля, который стоял передо мной в настоящем.

– Меняющаяся Женщина и Солнце… это народная сказка?

Я продолжила тянуться, изображая беспечность, до которой мне было далеко.

– Это легенда навахо. Меняющуюся Женщину считают дочерью Земли и Неба. Она связана с круговоротом природы, сменой времен года, порядком вещей во Вселенной. Меняющаяся Женщина родилась, когда Первый Мужчина потряс целебной сумкой возле священной горы. Через несколько дней на вершине нашли Меняющуюся Женщину. Первый Мужчина и Первая Женщина взяли ее к себе и воспитали.

Однажды Меняющаяся Женщина вышла на прогулку и встретила странного юношу, чье сияние ослепляло, так что ей пришлось отвести взгляд. Когда она снова повернулась к нему, он уже исчез. То же самое повторилось еще дважды. Она вернулась домой и рассказала Первому Мужчине и Первой Женщине о случившемся. Они велели ей лечь этой ночью на улице лицом на восток. Пока она спала, тот самый незнакомец пришел и лег рядом с ней. Женщина проснулась и спросила, кто он такой. Тот ответил: «Разве ты сама не знаешь? Ты видишь меня каждый день. Я всегда рядом. При мне ты была сотворена». И она поняла, что перед ней сокровенная сущность Солнца. Чтобы видеться с ним каждый день, она поселилась на берегу Тихого океана. И после того как Солнце садилось в воду, он приходил к ней.

Мы немного помолчали. Птицы постепенно начинали щебетать, но я бы предпочла, чтобы они помолчали. Без них тишина была бы осязаемой, шелковой на ощупь.

– Наверное, ей было очень одиноко, пока она ждала его.

Я не планировала говорить это вслух. Откуда вообще взялась эта мысль?

– Да. – Сэмюэль озадаченно взглянул на меня. – Если верить легенде, ей было настолько одиноко, что она создала племя навахо из чешуек собственной кожи.

Это история показалась мне удивительно чувственной: молодая красивая женщина каждый день ждет, пока к ней придет Солнце. Я повернулась к восходящему светилу и закрыла глаза, подставляя лицо теплым лучам.

– Что ты слушаешь, когда бегаешь? – Сэмюэль кивком указал на айпод, закрепленный у меня на руке.

Мне тут же вспомнились наши поездки на стареньком автобусе, во время которых я делилась с Сэмюэлем своими драгоценными симфониями. В памяти всплыли наши искренние и глубокие разговоры о «музыке Бога», и я отвернулась от Сэмюэля, осознав, что не хочу говорить ему, какую музыку я теперь слушаю. Я потянулась назад и подняла правую ногу, растягивая квадрицепс и делая вид, что не расслышала вопрос. Сэмюэль протянул руку, снял с меня наушники, вставил один себе в ухо и нажал «воспроизвести» на айподе. Через несколько секунд он скривился.

– Это электронщина. Такую включают в клубах и на аэробике. Бум, бум, бум, бум, – возмутился Сэмюэль, притопывая ногой для убедительности. – Одни и те же фразы повторяются без конца. И синтезаторы! – в притворном ужасе добавил он.

– Такие мелодии помогают мне держать темп, – попыталась оправдаться я, вырвав у него наушник.

Сэмюэль внимательно вгляделся в мое лицо, наклонив голову набок.

– Такие мелодии мешают тебе думать, – заявил он.

Я бросила на него гневный взгляд. Меня задело, что он так легко угадал правду – пусть и не совсем точно. Я слушала электронную музыку, потому что она не давала мне чувствовать. Мне не хотелось пускаться в объяснения, поэтому я просто зашагала вперед.

Сэмюэль быстро догнал меня. Я прибавила шагу и перешла на бег. Сэмюэль тоже сменил шаг на трусцу. Его ковбойские сапоги громко стучали по дороге. Я ускорилась. Он тоже. Так я пробежала целую милю, как следует разминая ноги и зная, что Сэмюэлю непросто гнаться за мной в сапогах. Но он не жаловался, а просто бежал рядом, не отставая ни на шаг. Я пробежала еще милю. И еще две. Легкие горели – я никогда так быстро не бегала. Но Сэмюэль как будто даже не запыхался.

– Что тебе нужно, Сэмюэль? – Я резко остановилась и повернулась к нему. – В этих сапогах ты только натрешь ноги!

Он тоже остановился и посмотрел сверху вниз на мое раскрасневшееся лицо. Сэмюэль уперся руками в бока, и я с удовольствием отметила, что его грудь часто приподнимается и опускается. Все-таки он немного устал.

– Я морпех, Джози, и к тому же из навахо, «ходящих по земле». Я Сэмюэль из племени Горькой воды. – Он ухмыльнулся, изогнув брови, наклонился поближе ко мне и насмешливо произнес: – Следовательно, тебе меня не обогнать, даже когда я в говнодавах.

Он использовал сленговое слово, которым называли эти сапоги, и я невольно рассмеялась. Похоже, Сэмюэлю моя реакция понравилась.

– Куда делась ода «К радости», Джози? – мягко произнес он.

Я испуганно взглянула в его глаза. Сэмюэль вспомнил о музыке, которая некогда так сильно волновала меня, что я и дня не могла без нее прожить. И снова я не нашлась, что ответить.

В нашу последнюю встречу семь лет назад я была еще совсем девочкой, а он уже стал мужчиной и откровенно отверг меня. С тех пор я перестала писать ему письма. Иногда я спрашивала о нем у Нетти, желая узнать, что у него нового и как идут дела. Но никто ведь понятия не имел, как крепко мы сдружились когда-то. Наша связь осталась в воспоминаниях о ежедневных поездках по гряде до Нефи и обратно. Вокруг шумели другие дети: болтали, смеялись, спорили. Никто не знал о наших разговорах и маленьких открытиях, о чудесных мгновениях, разделенных на двоих. Бабушка Сэмюэля передавала мне лишь самые общие новости, не зная, как отчаянно я хотела знать больше. Ну, а я не хотела, да и не смогла бы объяснить ей свой интерес. Учитывая присущие Сэмюэлю скрытность и осторожность, я была уверена, что он обо мне не спрашивал. Вчера он сказал, что бабушка сообщала ему новости, но ведь Нетти знала только то, что лежало на поверхности, незначительные детали.

– Дело в том, Сэмюэль, что теперь мы с тобой совсем не знаем друг друга. – Я не ожидала, что эти слова прозвучат с такой горечью. Они обожгли мне губы.

С минуту он молча смотрел на меня, а потом без лишних слов зашагал по направлению к нашим домам. Мы успели сделать большой крюк и остановились не так уж далеко от дома. Я шла рядом с Сэмюэлем, чувствуя, что совсем вымоталась. Я была как выжатый лимон.

Между нами повисло напряженное молчание, и мне хотелось поскорее сбежать. Возле своего дома Сэмюэль снова заговорил:

– Ты бежала не в том направлении.

– Что?

– Сегодня утром ты побежала на запад, от солнца. Навахо всегда бежит на восток, приветствуя солнце. Подставь лицо лучам, позволь Небесному Отцу осветить тебя благословением и беги ему навстречу.

Я не знала, что ответить. Раньше я всегда по крупицам вытягивала из Сэмюэля рассказы о традициях навахо. Теперь же он без малейшего стеснения делился со мной сказками и легендами. Он изменился.

Взгляд Сэмюэля стал серьезным.

– Меняющаяся Женщина носит такое имя, потому что она очень быстро выросла. По легенде, она превратилась во взрослую женщину за двенадцать дней. Недолго ей довелось побыть ребенком. Пожалуй, в этом вы с ней похожи. Твое детство тоже закончилось быстро. В тринадцать лет ты была намного мудрее и взрослее всех, кого я знаю, кроме бабушки Яззи. – Сэмюэль сделал паузу, внимательно всматриваясь в мои глаза. – А еще Меняющуюся Женщину так зовут, потому что она отвечает за смену жизненных циклов. Но в глубине души она столь же надежна и постоянна, как Солнце, ее возлюбленный.

Я озадаченно покачала головой.

– Дело в том, Джози, – повторил мои недавние слова Сэмюэль, – что ты стала совсем взрослой. Но мне кажется, что вот здесь ничего не изменилось. – Он коснулся моей кожи, открывавшейся в вырезе футболки, и провел костяшками пальцев над сердцем. – Мне кажется, ты – это все равно ты. А я – все тот же Сэмюэль, которого ты знала.

Его пальцы излучали тепло, и мне захотелось накрыть их своей ладонью, но я сдержалась. Потом он убрал руку и зашагал прочь.

* * *

За последние несколько лет я подняла цены и заработала известность, обучая детей игре на фортепиано. Летом я вообще ничем другим не занималась и очень неплохо зарабатывала. Мне не приходилось даже ездить по домам. В окрýге больше не было пианистов моего уровня, к тому же у меня не было ни детей, ни мужа, ни других занятий, которые отнимали бы мое время. У меня были ученики к северу от Левана, в Прово, и к югу, в Филлморе, то есть на расстоянии часа езды, и все сами ездили ко мне. Дома у меня по-прежнему стояло фортепиано – то самое, которое я когда-то купила по объявлению в «Скряге», но, когда отец поправился и вернулся на работу, я продолжала проводить занятия в церкви. У меня даже появился собственный ключ. В конце концов, нам с папой нужно было где-то отдыхать от работы в тишине, которая невозможна, если в дом постоянно стекается бесконечный поток учеников, создающих шум своими занятиями.

Когда наступала осень и начиналась школа, расписание менялось и мои уроки шли после занятий, то есть с трех до шести. С сентября по май я проводила каждое утро в салоне у Луизы, слушая сплетни и делая стрижки. Клиентов у тети всегда хватало, поскольку ее парикмахерская была единственной в городе уже двадцать лет. В последние годы Луиза с удовольствием поручала мне часть посетителей, хотя дам предпочитала стричь сама. Как часто бывает с женщинами, они были очень привязаны к своему постоянному парикмахеру. Я же в основном работала с детьми и мужчинами, а однажды мне даже пришлось стричь Вивви, миниатюрного пуделя Айрис Петерсон.

Сентябрь на Западе – один из самых прекрасных месяцев. Свет становится мягче, жара спадает, небо невероятно голубое, а осень потихоньку начинает заигрывать с листвой деревьев. Август покинул Леван, хлопнув дверью, оставив нам шлейф из жарких дней. Я уже ждала, когда им на смену придет спокойная сентябрьская погода. Из всех времен года я больше всего любила осень, поэтому мне не терпелось наконец уловить ее аромат, почувствовать ее прохладное прикосновение. Увы, в то утро, направляясь в Луизин салон, я не увидела ни малейшего намека на осень. Я надела желтый сарафан, потому что он напоминал мне об осенних листьях, однако теперь получилось, что моя одежда подражала яркости летного солнца. Я прибавила шагу, чтобы поскорее скрыться от его лучей.

Я ворвалась в салон и выдохнула с облегчением. Дверь захлопнулась у меня за спиной под звон колокольчика, закрепленного над входом. Я с наслаждением окунулась в прохладу, прикрыв глаза, и приподняла взмокшие кудри, подставляя шею потоку воздуха, который шел от вентилятора возле двери.

– Доброе утро, солнышко, – протянула Луиза. В ее голосе слышалась улыбка.

– Доброе утро, Луиза.

Я снова вздохнула, не открывая глаз, благоговейно склонив голову перед вентилятором.

– Когда закончишь молиться, не забудь поздороваться с Нетти и Сэмюэлем.

Услышав имя Сэмюэля, я резко вскинула голову и открыла глаза. Нетти сидела в розовом вращающемся кресле и терпеливо листала журнал с Джулией Робертс на обложке, а Луиза тем временем накручивала ее волосы на папильотки.

– Доброе утро, Нетти, – непринужденно произнесла я, а потом перевела взгляд на Сэмюэля, стоявшего у стены возле дверей, которые вели в универмаг. – Доброе утро, Сэмюэль.

Я попыталась еще раз изобразить непринужденность, однако мой голос надломился. Луиза посмотрела на меня в недоумении. Сэмюэль кивнул, а Нетти, не отрывая глаз от глянцевых страниц, обратилась ко мне:

– Сэмюэль хотел бы подстричься, Джози, если ты сейчас не занята.

– Не занята, – тут же объявила Луиза, и они с Нетти выжидающе посмотрели на меня.

– Конечно, Сэмюэль, – выдавила я. – Проходи.

Я быстро подошла к своему рабочему месту, надела черный фартук поверх платья и торопливо завязала пояс, пытаясь справиться с жаром волнения, обжигавшим меня изнутри.

Я не понимала, почему присутствие Сэмюэля так легко выбивает меня из колеи. Мы не виделись после совместной пробежки прошлым утром. Я разрывалась на части: одна половина хотела куда-нибудь спрятаться, другая же была ужасно рада Сэмюэлю.

Я оглянулась, ожидая увидеть его у себя за спиной, и поймала его взгляд с другого конца зала. Он все еще не сдвинулся с места и смотрел на меня с непроницаемым выражением лица. Наконец Сэмюэль плавно оттолкнулся от стены и подошел ко мне. У меня в животе заплясали бабочки, и я пожалела, что позавтракала.

Сэмюэль поместил свое длинное тело в розовое кресло. Я отрегулировала высоту, чтобы он мог опустить голову в раковину. Стараясь не смотреть ему в лицо, я проверила температуру воды и подложила полотенце ему под шею, чтобы вода не потекла на рубашку, когда Сэмюэль поднимет голову. Я сосредоточилась на его густых черных волосах, на их обманчивой шелковой мягкости. Теплая вода заструилась между моими пальцами. Я аккуратно помассировала пряди, вспенивая шампунь. Мне кажется, когда моешь чужие волосы, невольно проявляешь особую заботу. Поскольку я любила заботиться о других, мне нравился этот незатейливый процесс. Я радовалась, когда видела, как люди расслабляются под прикосновениями моих нежных рук. Почти все закрывали глаза.

Но Сэмюэль не сводил глаз с моего лица. Я отчаянно пыталась отвести взгляд. Зрительный контакт придавал моим простым действиям интимность, и мне хотелось самой закрыть глаза, чтобы разрядить возникшее напряжение. Я попыталась отвлечься на мысли о Кейси. Мы с ним никогда не целовались с открытыми глазами… Мне даже в голову такое не приходило. Я всегда опускала веки и наслаждалась прикосновениями его губ. Интересно, а Сэмюэль предпочел бы поцеловать меня, глядя мне в глаза? Я едва не поморщилась и обругала себя, устыдившись собственных мыслей. Я не хотела, чтобы он меня целовал! Он бесил меня, доставал вопросами и утомлял! Лучше бы он поскорее уехал!

Я тщательно ополоснула его волосы и отключила воду, раздраженно дернув рукоятку душа. Потом я злобно подергала рычаг, поднимая кресло, и резкими движениями обсушила волосы Сэмюэля полотенцем.

– Ты как будто злишься, – как ни в чем не бывало заметил он.

Мне захотелось его ударить. Я и впрямь злилась. Нелепо и отчаянно злилась. Зачем он вернулся? Зачем мне эти давно забытые чувства, которые приносят новую боль? Мне надоело любить людей, которые меня бросают. Я гневно посмотрела в зеркало и поймала взгляд Сэмюэля. Он смотрел на меня с состраданием. Злость спала с меня, будто запачканное шелковое платье с плеч. Мои руки замерли, глаза же продолжали смотреть в лицо старого друга.

– Прости меня, Сэмюэль. С тех пор как ты вернулся, я вела себя ужасно, – шепотом призналась я. – Все никак не могу поймать равновесие и понятия не имею почему. – Я смолкла, пытаясь взять себя в руки. – Ты меня простишь?

Он, как всегда, несколько секунд смотрел на меня молча, прежде чем ответить:

– Леди Джозефина, вам не за что извиняться.

Я тихо рассмеялась, вспомнив свою детскую мечту.

– Благодарю, сэр Сэмюэль.

Я сделала реверанс, держа ножницы в руках, после чего продолжила стричь его молча. Когда я закончила, Сэмюэль оставил мне большие чаевые, взял бабушку под руку и ушел, не сказав больше ни слова.

* * *

В тот вечер я устало возвращалась домой из церкви после уроков с особенно упрямыми детьми, которых музыка не интересовала. Занятия с равнодушными учениками – сплошная пытка. Я шла и думала о том, что дома меня ждет лишь тишина. Отец на этой неделе работал в позднюю смену, так что впереди у меня был вечер в одиночестве. По этому поводу меня охватила странная меланхолия. Однако мысль об остатках шоколадного торта с воскресной вечеринки немного утешала. Да уж, мне всего-то двадцать три, а рассуждаю как пятидесятилетняя.

Когда я подошла к дому, то увидела, что на крыльце под навесом сидит Сэмюэль. Он слегка покачивался на больших деревянных качелях, которые много лет назад папа сделал для мамы. Мое сердце на мгновение замерло, когда я заметила Сэмюэля. Но сейчас у меня совсем не было сил для общения с ним. Я чувствовала себя настолько истощенной, что подумала, не притвориться ли больной. Но, памятуя о нашем утреннем разговоре, я боялась показаться враждебной. Я села рядом с ним на качели и поприветствовала его вымученной улыбкой.

– Почему ты работаешь парикмахером, Джози? – спросил Сэмюэль безо всякого вступления.

– А почему нет?

Я тут же смутилась. Неужели нельзя просто поздороваться, как делают обычные люди?

– Когда я повез бабушку в салон, то не ожидал увидеть тебя там. Представь, как я удивился, когда ты появилась на пороге. А потом бабушка говорит тебе: «Сэмюэль хотел бы подстричься», как будто ты там работаешь. Я был просто в шоке. Ты пошла и спокойно надела фартук. Я уже подумал было, что вы все решили меня разыграть. А потом ты оглянулась, и я понял, что это не шутка.

– Неужели так трудно в это поверить?

Я скинула сандалии и начала разминать стопы, шевеля пальцами.

– Да, – коротко, не приукрашивая, ответил он.

– Почему?

Я с трудом сдержала смех, заметив его серьезный взгляд и угрюмо сжатые губы.

– Разве об этом ты мечтала? Работать в «Баллу на углу»?

Его насмешливый тон задел меня, и я не стала отвечать. Сэмюэль покачал головой и досадливо вздохнул.

– Помнишь «Павану на смерть инфанты» Равеля?

Я не сдержала изумленный смешок.

– Я за тобой не поспеваю, Сэмюэль! – воскликнула я. – Секунду назад ты издевался над моей работой, а теперь вдруг задаешь вопросы о классической музыке!

– Так ты помнишь? – не отставал он.

– Да! Но я не ожидала, что ее помнишь ты! – Я решила, что теперь моя очередь ехидничать, однако лишь почувствовала себя глупым мстительным ребенком. – Это была одна из моих любимых пьес, – добавила я примирительным тоном.

Сэмюэль уставился на меня недовольным взглядом.

– Пойдем. – Он крепко сжал мою руку и заставил подняться, а потом зашагал по траве, увлекая меня за собой.

– Сэмюэль! Я босиком! – закричала я, пытаясь не отставать.

Когда мы дошли до усыпанной гравием дорожки, он взял меня на руки и спокойно прошел по острым камням. Я возмущенно взвизгнула и покрепче обхватила его за шею. Пикап Сэмюэля стоял возле дома его бабушки и дедушки. Он был на другой стороне улицы, на расстоянии полуквартала. Я почувствовала себя ужасно нелепо от того, что Сэмюэль со мной на руках идет прямо по проезжей части. Он открыл свой черный «шевроле» с пассажирской стороны, бесцеремонно сгрузил меня на сиденье и захлопнул дверь.

Сэмюэль сел в машину и вырулил на дорогу. Гравий разлетался из-под колес. Мотор взревел, и мы понеслись по улице в направлении горы, чья вершина пронзала небо примерно в миле от города. Я ошеломленно уставилась на Сэмюэля:

– А можно узнать, куда ты меня везешь без обуви?

В кои-то веки он смотрел не на меня, а прямо перед собой. Машина начала подъем к каньону с непривлекательным названием Куриный лог.

Сэмюэль не ответил и продолжал ехать вперед, пока не свернул к уступу, откуда открывался вид на город. Местные подростки часто ходили сюда на свидания. Уступ находился не так уж высоко, а внизу, как на ладони, лежал весь Леван, окруженный лоскутным одеялом фермерских полей. Приближающиеся сумерки окутывали этот вид сиянием, проникавшим в долину из-за западных гор. Поливальные машины с большими колесами ползли по золотым и зеленым полям рядами. В лучах заходящего солнца под струями воды возникали маленькие радуги. Сэмюэль остановил машину лицом к обрыву, и в салоне воцарилась тишина. Какое-то время он молчал, глядя на открывшийся перед нами потрясающий вид. Потом Сэмюэль протянул руку, нажал несколько кнопок на панели управления, и зазвучала музыка. Я тут же узнала «Павану на смерть инфанты». Этого следовало ожидать. Мелодия полилась из колонок и мурашками пробежала по коже, заставляя крохотные волоски встать дыбом. Такая прекрасная, меланхоличная… и настойчивая. Я крепко обхватила себя руками и была очень рада, когда Сэмюэль наконец заговорил.

– По-моему, я тебе рассказывал, что мой дед-навахо служил морпехом во Вторую мировую войну. Он был шифровальщиком. Когда в резервацию прибыл рекрутер, дедушка соврал про свой возраст, чтобы попасть в армию. Он услышал про экспериментальную программу по внедрению языка навахо в качестве кода, который не смогут расшифровать ни японцы, ни немцы. Деду было всего шестнадцать, но он неплохо говорил по-английски, поэтому его сразу взяли. Наши шифровальщики создали код, где для описания военных операций использовались слова из языка навахо. Например, бомбы – это «айежи». На навахо это слово значит «яйца». США – «не-хе-мах», что означает «наша мать». А еще был составлен шифровальный алфавит: брали английскую букву, выбирали слово, которое начинается на нее, а потом переводили на навахо. Например, для буквы «А» выбрали слово «муравей»[25]. На навахо оно звучит как «волачии». Вот это и произносили вместо «А». Вместо «B» – «шаш». В переводе с навахо это «медведь»[26]. Наш язык настолько уникален, что для дешифровщиков он звучал как бессмысленный набор звуков.

– Я ничего об этом не знала! – восхищенно произнесла я. Мне никогда не доводилось слышать о шифровальщиках навахо.

– Шифровальщикам велели держать код в тайне на случай, если он пригодится в других войнах. Поэтому в послевоенной Америке почти ничего не знали об их роли в операциях на Тихоокеанском фронте.

– Это невероятно! Ваш язык помог спасти нашу страну! Какая огромная честь!

Я совсем забыла о боли, которую причиняла мне музыка. «Павана на смерть инфанты» сменилась «Грезами» Шумана. Уголки губ Сэмюэля слегка приподнялись при виде моей восторженной реакции.

– Да, это честь… но когда я был озлобленным юным полукровкой, я так не думал. Я считал, что белегаана, белые люди, просто использовали моего деда и его соплеменников. Использовали, а потом выбросили, как ненужную вещь, и забыли. Я спросил у деда, почему он так гордится своей службой. Дед ответил, что эта страна – земля его предков. Навахо жили здесь задолго до прихода белого человека, поэтому у нас не меньше прав на эту страну, чем у других. А наш долг – защищать ее. И еще дедушка говорил, что у него было много друзей из числа морпехов. У него был телохранитель-белегаана… специальный боец, который обязан был защищать его, поскольку шифровальщик очень важен, нельзя допускать, чтобы его убили или взяли в плен. Без шифровальщика невозможно безопасно передать информацию, а враги очень старались поймать хотя бы одного из них, чтобы выпытать код. Дед рассказывал, что телохранитель много раз спасал ему жизнь, рискуя собственной. Именно поэтому мне дали имя Сэмюэль. В честь морпеха из Бронкса по имени Сэмюэль Фрэнсис Суториус. Мой отец всегда вспоминал о нем со слезами на глазах.

Мы снова помолчали, тронутые этой историей, убаюканные музыкой.

– Стало быть, тебя зовут Сэмюэль Фрэнсис? – хихикнула я, ласково ущипнув его.

– Да, Джози Джо Дженсен, именно так.

– О-о, – драматично застонала я, – за что ты так со мной, с бедной провинциальной девушкой, которая мечтает о красивом имени!

Сэмюэль мягко улыбнулся, однако ответил серьезно:

– Ты никогда не была типичной провинциалкой, Джози. – Он покачал головой, словно подкрепляя свои слова. – В тебе всегда был какой-то царственный свет… такой ум, такая красота и скромность. Каждый день мы с тобой ездили на этом старом вонючем автобусе, и всякий раз у меня перехватывало дыхание, когда ты садилась рядом.

У меня в горле встал ком, и я не смогла ничего ответить, лишь сморгнула подступившие слезы. Сэмюэль продолжил:

– Когда мы встретились в грозу и ты поняла, что это я, твои огромные голубые глаза засияли, и мне захотелось рассмеяться и закружить тебя. Я с нетерпением ждал возможности поговорить с тобой, узнать, что нового ты успела прочитать, снова услышать твою игру.

Сэмюэль сделал паузу и поймал мой взгляд.

– Но ты была такая грустная… а потом ты обняла меня, и я ощутил всю глубину твоего одиночества, этого промозглого, как дождь, чувства. И тогда я понял, что ты изменилась. Стала другой. Я разозлился, когда услышал эту дурацкую музыку, под которую ты бегаешь. Меня возмутило твое безразличие к тому, что когда-то приносило тебе счастье. А сегодня! Ты только посмотри на себя! Работаешь в салончике, стрижешь волосы и зарываешь свой талант в землю. Прячешься в этом маленьком незаметном городке… Ты принцесса, а притворяешься нищенкой, только вот не пойму зачем.

Я покраснела. Мне будто отвесили пощечину.

– Так вот зачем все это! «Павана на смерть инфанты»! А я, стало быть, мертвая принцесса? Значит, я для тебя уже не гожусь? И куда же я, по-твоему, должна пойти? Чего ты от меня хочешь, Сэмюэль? – с обидой и возмущением воскликнула я. – Мне нравились книги и музыка – во многом потому, что мне хотелось сбежать из этого городка туда, где меня ждет нечто большее и лучшее. Но я не могу просто уйти за музыкой и бросить все, что люблю. Все, что у меня осталось!

– А что изменилось, Джози?! – столь же эмоционально возразил Сэмюэль. – Ты просто выключила музыку? Раньше ты говорила, что, слушая Бетховена, чувствуешь себя живой, постигаешь Бога и его чудеса. Ты утверждала, что музыка помогает тебе ощутить присутствие мамы, поверить, что она продолжает жить где-то в ином мире. Теперь это не так? Или ты больше не хочешь чувствовать, что мама рядом?

– Теперь я вспоминаю не только о маме, когда слушаю музыку! Она вызывает у меня и другие чувства! – простонала я, прижимая ладони к горящим щекам.

– Я тебя не понимаю!

Сэмюэль убрал мои руки от лица, взял меня за подбородок и развернул к себе. Его глаза блестели.

– Почему ты считаешь, что это плохо?

– Потому что музыка вызывает у меня слишком сильные чувства! Я тоскую по тому, что для меня недостижимо! Как ты не понимаешь? Музыка мешает мне забыть!

Сэмюэль уронил руку, и в его глазах отразилось осознание.

– Недостижимо? Скажи мне, что для тебя недостижимо.

Мне не хотелось больше ничего говорить. Сэмюэль загнал меня в угол. Зачем он лезет не в свое дело? Меня вдруг охватила усталость, и я закрыла глаза, отказываясь отвечать.

Сэмюэль снова заставил меня приподнять подбородок и дождался, пока я переведу взгляд на него.

– Значит, все? В двадцать три ты готова опустить руки? А как же учеба? Помнится, когда-то у тебя были грандиозные планы: стать пианисткой, путешествовать по миру.

Я вырвалась из его хватки и отвернулась. Как же он бесит! Сэмюэль, которого я помнила, таким не был. Я постаралась говорить непринужденно:

– У меня все было готово к отъезду. Я получила грант на обучение по музыкальной специальности в Университете Бригама Янга. – Я выиграла стипендию за выдающиеся успехи в изучении музыки, которую выдают только одному выпускнику школы во всем штате Юта. Помню, как я радовалась победе, как представляла свою карьеру пианистки и планировала сочинять музыку в свободное время. У меня все было впереди. Но я давно уже похоронила эти мечты под грузом ответственности.

– А дальше? – спросил Сэмюэль.

– А дальше погиб Кейси, потом у отца случился инсульт. – Я начала перечислять свои беды с нарастающей досадой: почему я должна перед кем-то оправдываться?! – Потом Соне поставили диагноз «болезнь Альцгеймера», и я была нужна здесь! Понятно? – Я раздраженно вскинула руки. – Я была нужна здесь, поэтому осталась.

– Я видел, как ты ведешь себя в кругу семьи, Джози. Ты обо всех заботишься. Быть нужной ты умеешь, это точно.

– Что ты хочешь этим сказать?!

Теперь я не на шутку разозлилась. Да как он смеет?!

– У отца случился инсульт за неделю до моего отъезда в университет, и я отложила учебу, чтобы заботиться о нем. Папа не мог работать, поэтому мне пришлось взять это на себя. Выбора не было. Потом отец начал поправляться, но счета за лечение успели накопиться, а он пока не мог работать в полную силу, так что я решила, что еще немного подожду с учебой. Потом Соне поставили диагноз, а вскоре после ее переезда в дом престарелых умер док Гримальди, и я не могла ее бросить. Больше никому не было до нее дела, Сэмюэль. Да и грант я к тому моменту уже потеряла.

Я поняла, что несу какую-то чушь, и замолчала. Я тяжело дышала, а горло горело от рвущихся наружу эмоций. Сэмюэль все это время смотрел в окно и молча слушал, как никогда напоминая того самого мальчика, с которым я когда-то дружила.

Добавить было нечего. Сэмюэль, похоже, не нашелся с ответом, а я чувствовала себя опустошенной. Через несколько секунд он завел машину. Мы повернули на дорогу, оставив за спиной красоту вечерних сумерек.

Когда мы плавно остановились у посыпанной гравием подъездной дорожки моего дома, Сэмюэль вышел из машины и направился к моей двери. Я уже открыла ее и поставила одну босую ногу на гравий, инстинктивно подгибая пальцы, чтобы острые камни не поранили свод стопы. Сэмюэль снова взял меня на руки, нежно, будто хрупкую драгоценность. Он дошел до газона, осторожно опустил меня на траву и обхватил мое лицо руками, ласково погладив скулы подушечками больших пальцев. Я невольно вздрогнула. Сэмюэль всмотрелся в мое лицо.

– Еще не поздно, Джози, – тихо сказал он, а потом убрал руки и ушел.

Я еще долго стояла на траве босиком, погруженная в раздумья, пока в потемневшем небе не засверкали звезды.

16. Модуляция

ОДНАЖДЫ БЛИЖЕ К ВЕЧЕРУ в салон ворвалась, точно ураган, Тара – розовые волосы, красные губы, широкая улыбка. Она кинулась со всеми обниматься, визжа так, будто отсутствовала целую вечность, а не каких-то три месяца. Время от времени кузина появлялась, чтобы получить свою дозу общения с матерью, после чего снова упархивала по делам. Сейчас она плюхнулась в мое кресло и начала в подробностях рассказывать обо всем, что произошло с ней с тех пор, как мы в последний раз виделись. Внезапно Тара прищурилась, глядя на меня, и задумчиво надула губы.

– Мне нравятся твои волосы. – Она сказала это с таким удивлением, что я рассмеялась. – Нет, правда! – продолжила настаивать кузина. – Они отросли, и кудри стали мягче и пышнее.

Когда я начала работать в салоне, Луиза подстригла меня под мальчика. После того как Тара год экспериментировала над моими волосами, они были не в лучшем состоянии, и я просто попросила тетю «убрать это все», что она и сделала, все время недовольно цокая языком и приговаривая: «О чем ты думала, когда подпускала Тару к своим волосам?»

Теперь я смущенно провела рукой по своим кудрям.

– По-моему, они просто стали длиннее, вот и все. Я ничего особенного с ними не делала.

– Встречаешься с кем-нибудь? – спросила кузина и тут же рассмеялась, как будто сказала что-то остроумное. – Хотя с кем тут встречаться? Все либо несовершеннолетние, либо женатые, либо уехали давным-давно.

В этот момент подала голос Луиза, которая стригла Пенни Ворвуд:

– Не знаю, не знаю. Пару дней назад Нетти Йейтс заходила к нам со внуком. Такой красавчик, очуметь!

– Внук Нетти? Ты про сына Табрины? Да он же совсем страшила! Ты что, на старости лет совсем понизила планку?

– Да не про него я! Тут ты права, этого-то от борова не отличишь. Нет, я про сына Майкла, – торжествующе закончила она.

– Кто такой Майкл? – ошалело уставилась на нее Тара.

– Старший брат Табрины.

– Я даже не знала о его существовании!

– Верно. Он умер, когда ты была совсем маленькая, поэтому и не слышала о нем. Майкл Йейтс был такой высокий, да и в целом просто загляденье, – вздохнула Луиза. – И, в отличие от остальной семьи, довольно религиозный, даже ездил на два года с миссией от церкви, хотя никто из его родных этим никогда не занимался. Вообще он был тихий парень, но такой красавец – боже мой! Его бедной сестрице почти ничего не досталось по части внешности, все ушло на него. Добрая душа, но дурнушка, а дети – и того страшнее.

– Мам, ты что-то увлеклась! – засмеялась Тара. – Так что, у этого Майкла был сын?

– Ну да. Кстати, сын этот жил здесь какое-то время, у бабушки с дедушкой, когда учился в старшей школе. Он, по-моему, наполовину навахо. Неужели не помнишь? Как там его зовут, Джози?

– Сэмюэль.

Я отвернулась и начала прибираться на рабочем столе, чтобы не смотреть на Тару, поскольку опасалась, что чем-нибудь себя выдам. Пока что я была не готова это обсуждать.

– Сэмюэль… – Тара наморщила лоб, напрягая память. – А, точно! Слушай, Джози, а это не он сидел с тобой в автобусе весь седьмой класс? – Она театрально вздрогнула. – Я была уверена, что он однажды зарежет бабку с дедом во сне!

– Тара! – Я обернулась и бросила на нее гневный взгляд. – Что ты такое говоришь?

– А что? – возразила она. – Он реально пугал! Ни с кем не разговаривал и вечно ходил угрюмый. И еще эти длинные волосы. Наверняка у него где-нибудь был спрятан томагавк. Не представляю, как ты это терпела. Я бы описалась на месте, если бы мистер Уокер посадил меня с ним.

– А мне он нравился, – просто ответила я. – Мы даже дружили. Он был тихим и серьезным, но меня ведь и саму в этом обвиняли, – добавила я, многозначительно взглянув на Тару.

– А это не он тогда захлопал в церкви? – встряла Пенни Ворвуд.

Луиза резко повернулась, направив на меня расческу, и начала размахивать ею, приплясывая так, будто ей в штаны напустили муравьев.

– Точно! Встал и начал аплодировать после того, как ты исполнила соло! Тогда я подумала, что он, возможно, специально выкрутасничал, пытался опозорить бабушку с дедушкой, вроде того. Я не знала, что вы знакомы! Ого! Боже, вот это был момент! До сих пор помню твое лицо, Джози. Ты была на седьмом небе от счастья.

– Так что, этот Сэмюэль… с чего он вдруг вернулся? – перебила этот взволнованный монолог Тара.

– Ой, Нетти говорила, что он помогает им с Доном привести все в порядок, – ответила Луиза. – У них ведь помощников нет, а возраст уже сказывается. От Табрины с мужем толку никакого. Тупые как пробка.

– Луиза! – возмутилась я.

– Ладно, Джози, я погорячилась. «Тупые как пробка» – это как-то слишком, – признала Луиза. – Вернее будет сказать, тупые как бревна. – Она усмехнулась, бросив на меня взгляд через правое плечо, и продолжила свой рассказ. – Так вот, этот Сэмюэль – шикарный парень, что бы ты там ни думала про него в седьмом классе, – вернулся, чтобы разобраться с их документами, помочь деду с бабкой продать часть овец и земли, что-то в таком духе. Дон стал слаб здоровьем, пора его немного разгрузить.

– Документы, говоришь? Он что, юрист? – заинтересовалась Тара.

Профессия юриста, по ее мнению, означала деньги, а наличие денег было приоритетным требованием к кандидату в мужья.

– Нет, он морпех, – ответила я.

– Да, морпех, но Нетти сказала, что армия помогла ему оплатить учебу в колледже, и еще он прошел подготовку офицерского состава, а теперь собирается на юридический факультет. Сейчас у него вроде как отпуск.

Я ахнула. Сэмюэль будет юристом? Я почувствовала, что у меня вот-вот подогнутся колени. Хотелось расплакаться. Меня охватила восторженная гордость за Сэмюэля. Я еще не успела прочитать все его письма, а сам он ничего не сказал. Впрочем, когда бы он успел? До сих пор все наши разговоры мгновенно превращались в эмоциональные перепалки, а поговорить о том, как у него дела, пока не получалось. Мне стало стыдно, что я сама не попыталась его расспросить.

– Джози, говорит Земля, прием! – Тара помахала руками у меня перед носом. – Ты выглядишь так, будто вот-вот заплачешь. Все нормально?

Я отмахнулась от ее вопросов, широко улыбнулась и принялась ждать конца рабочего дня. Мне нужно было найти Сэмюэля и поговорить, пусть даже он уверен, что принцесса умерла.

* * *

Уже вечером я постучалась к Йейтсам, но Сэмюэля дома не оказалось. В качестве повода для того, чтобы зайти в гости, я испекла печенье и наполнила целую корзину овощами с огорода. В последние годы Нетти перестала заниматься огородом, жалуясь на суставы. Какая добрая ирония: когда-то она делилась с нами урожаем и научила меня выращивать все необходимое, а теперь уже я приходила к ней с плодами своих трудов.

Нетти что-то вязала, поэтому пригласила меня посидеть с ней и немного поболтать.

– Сэмюэль с Доном ушли рано утром, чтобы пригнать коров с горного пастбища. Я не хотела, чтобы Дон ехал. Волнуюсь, как он выдержит весь день в седле. Но он меня и слушать не желает. Ну, я и не стала уговаривать. Он пригонял коров со склонов Нево каждую осень с тех пор, как научился завязывать шнурки. Но этот год, наверное, будет последним. Мы, видишь ли, продаем коров и овец. Дон вроде рад, но, с другой стороны, тяжело ему. Хорошо, что Сэмюэль здесь и помогает нам. Когда он только приехал много лет назад, я не знала, что и думать. Он почти с нами не разговаривал и как будто все время злился. Но потом что-то изменилось… не знаю почему, но я очень этому рада. Сэмюэль вырос хорошим человеком, а для нас он просто дар Божий, особенно теперь, когда нам так нужна помощь. Обещает, что не уедет, пока не уладит все наши дела.

Я совсем не умела поддерживать беседу из вежливости и никогда не знала, что сказать, поэтому решила, что просто задам интересующий меня вопрос.

– А когда они вернутся? – как бы между прочим поинтересовалась я.

– О, да вот с минуты на минуту жду их, – ответила Нетти, бросив на меня удивленный взгляд.

Я быстро сменила тему и спросила, не могу ли я что-нибудь для нее сделать, пока не ушла. Она немного помялась, не желая утруждать гостью, но в итоге призналась, что ей нужна помощь с клумбами перед домом. Вскоре я уже ползала на четвереньках среди цветов. На самом деле мне даже нравилось заниматься прополкой. Вам, возможно, это покажется странным, но выдергивание сорняков из прохладной земли помогает мне расслабиться. Я взялась за работу, быстро разделалась с клумбой по одну сторону дорожки и уже принялась за другую, когда услышала хруст гравия под колесами. Я-то надеялась, что при следующей встрече предстану перед Сэмюэлем спокойной и собранной. Вместо этого я встретила его на четвереньках, пятой точкой кверху, занятая прополкой бархатцев от одуванчиков.

– Здравствуй, мисс Джози!

Дон Йейтс выбрался из пикапа и проковылял ко мне слегка враскорячку. Когда-то он был высоким, но в последние годы ссутулился и сморщился. В молодости Дон участвовал в скачках на быках, несколько раз ему здорово доставалось. По словам Нетти, к концу карьеры у него не осталось ни одной целой косточки в кистях рук. Пальцы у Дона были толстые, как сосиски, а ладони широкие и мускулистые. Прибавьте к этому всему накачанные предплечья – и поймете, почему он напоминал моряка Попая: огромные руки, почти незаметная задница и ноги колесом.

– Здравствуйте, мистер Йейтс. – Я смахнула волосы с лица и вытерла руки о подол своего розового платья, которое и так уже успела запачкать. – Как дела с перегоном коров?

Сэмюэль, вышедший из машины вслед за дедом, молча опустился на колени рядом со мной и тоже начал дергать сорняки.

– Все это ужасно долго, мисс Джози! Ух, пойду-ка попрошу мать сварить мне чашечку кофе. А то боюсь, стоит мне остановиться – упаду на месте. Староват я уже скот гонять. Попросить принести вам лимонаду, ребята?

– Спасибо, мне не нужно. – Я вопросительно взглянула на Сэмюэля.

– Иди в дом, деда. Я помогу Джози закончить. Дон захлопнул за собой входную дверь, и мы с Сэмюэлем молча продолжили полоть клумбу. Я решила, что говорить, пока руки заняты, будет проще, и без лишних вступлений перешла сразу к делу:

– Я так горжусь тобой, Сэмюэль. – Я принялась быстрее дергать сорняки в такт участившемуся пульсу.

Сэмюэль поднял на меня удивленный взгляд. Я посмотрела в его черные глаза и тут же снова уставилась в землю, опасаясь ненароком выполоть бархатец.

– Мы тут болтали в салоне… – Я смущенно улыбнулась. – Ну, там всегда о чем-нибудь болтают. Но сегодня я услышала кое-что интересное.

Сэмюэль прекратил дергать сорняки и наклонил голову набок, внимательно глядя на меня.

Я опять опустила взгляд, пытаясь отыскать пропущенные сорняки.

– Я узнала, что ты собираешься учиться на юриста. – Я сделала паузу. Мое сердце вновь переполнилось гордостью за него. Я взглянула на Сэмюэля и сглотнула, пытаясь сдержать рвущиеся наружу эмоции. – Не могу передать, что… я почувствовала, когда услышала об этом. Мне хотелось кричать «ура»… прыгать от радости. Я просто так… так… ну, я просто очень-очень рада твоим успехам! – Я не отрываясь смотрела ему в глаза. Сэмюэль, похоже, обдумывал мои слова.

– Спасибо, Джози. Ты не представляешь, как много это для меня значит.

Он на секунду задержал взгляд на мне, а потом продолжил вырывать сорняки, пока последний упрямый захватчик не был выдворен с клумбы.

– И еще, Сэмюэль… спасибо за письма. Я пока прочла только часть, но обязательно доберусь до остальных. – Я постаралась подобрать слова так, чтобы говорить искренне, но не вдаваться в слишком личные подробности. Но у меня ничего не вышло. – Я читала их и будто проживала все вместе с тобой. И самое главное – я почувствовала, что, когда я плакала по ночам и скучала по тебе, я, возможно, была не так уж одинока. – Мой голос надломился, но я все еще держала себя в руках. Я попыталась подняться, но Сэмюэль вскинул руку и поймал меня за локоть, не позволяя уйти.

– Прости меня, Джози. – Его голос звучал низко и хрипло. – Прости за то, что я тебе вчера наговорил. Пожалуйста, не думай, что я в тебе разочаровался. Нет ничего плохого в твоей работе и в том, кем ты стала. – Он протянул руку и провел костяшками пальцев по моему лицу. – Просто мне больно видеть, как ты страдаешь. Я все сделал неправильно. Ты позволишь мне загладить вину? Можно я кое-что для тебя сделаю? – Его слова прозвучали почти умоляюще.

Мне хотелось закрыть глаза и прижаться щекой к ладони Сэмюэля. Его прикосновение было невесомым, но тяжесть его взгляда я ощущала почти физически. Я кивнула, осознав, что мне все равно, о чем именно идет речь. Главное – подольше побыть с ним рядом. Сэмюэль встал и протянул мне руку, помогая подняться.

– Я целый день потел в седле, так что мне нужно в душ. Ты не против, если я приду через полчаса?

Я кивнула и повернулась, собираясь уходить.

– Джози? – остановил меня голос Сэмюэля. – Твой отец дома?

Мое сердце немного сжалось при мысли о том, что кроется за этим вопросом.

Я покачала головой и заставила свой голос повиноваться. Как ни странно, ответ дался мне легко, чему я была очень рада:

– Сегодня вечером он работает в позднюю смену.

– Я скоро приду.

Сэмюэль развернулся и зашагал к дому. Я изо всех сил постаралась идти спокойно, однако на полпути сорвалась и побежала, как глупенький ребенок.

* * *

Я ждала на крыльце, когда Сэмюэль подошел к моему дому полчаса спустя. Я успела окунуться в ванну и смыть грязь, которая осталась у меня на руках и ногах после прополки. Летнее розовое платье я сменила на юбку и приталенную голубую футболку, которая очень хорошо сочеталась с цветом моих глаз. Юбка была белая и ажурная, очень удобная и красивая. Обуваться я не стала. За недавние летние деньки мои стопы и икры успели покрыться загаром, а еще без обуви юбки смотрелись не так официально. Я редко носила брюки, а шорты и вовсе надевала только на пробежку. Мне нравилось ходить в красивой женственной одежде, и я давно перестала беспокоиться о том, что меня сочтут старомодной. Мыть голову мне было некогда, так что я собрала кудри шпильками, поправила макияж и добавила по капельке лаванды на запястья. Дожидаясь Сэмюэля, я чувствовала себя немного глупо. Но все равно ждала.

Сэмюэль переоделся в чистые джинсы и хлопковую рубашку, рукава которой он закатал до локтей, оголив мускулистые предплечья. Его ноги были обуты в мокасины, а короткие черные волосы зачесаны назад, открывая гладкий лоб и выступающие скулы. В руках Сэмюэль нес большой кувшин и здоровенное деревянное ведро. Остановившись передо мной, он окинул мои босые ноги и прическу одобрительным взглядом.

– Нам нужна музыка, – тихо сказал Сэмюэль. Судя по его взгляду, он опасался моей реакции на эту просьбу.

– Хорошо, – спокойно согласилась я.

– Дебюсси.

– Как скажешь.

– Я буду ждать на заднем дворе.

Он повернулся и пошел вокруг дома, не дожидаясь, пока я выполню его просьбу. Сэмюэль во многом изменился, но временами по-прежнему любил командовать. Вот и прекрасно. Я отправилась в дом искать Дебюсси.

Сэмюэль уже сидел на длинной скамье под окнами кухни, когда я открыла раму и поставила проигрыватель на выступ прямо у него над головой. Свет из дома лился на улицу, разгоняя сгущавшиеся сумерки, и падал на широкие плечи и склоненную голову Сэмюэля. Он что-то стругал острым ножом, сдирая похожую на кору кожицу. Под ней обнаружился волокнистый корень, с виду скользкий и мыльный. Немного наклонившись, Сэмюэль достал серебряный тазик из своего деревянного ведра. Он положил корень в тазик, поднял огромный оловянный кувшин и полил корень водой. Потом потер его, будто кусок мыла, и появились пузырьки. Сэмюэль продолжал тереть корешок, пока миска не наполнилась густой пеной. Тогда он отставил ее и достал из ведра два полотенца – маленькое, для рук, и пышное банное. Потом поднялся, закинул первое на плечо, а второе расстелил на скамье. Затем Сэмюэль повернулся ко мне и похлопал ладонью по банному полотенцу.

– Ложись.

Я наблюдала за ним с изумлением и интересом, не понимая, что происходит. Когда я увидела тазик с пеной, то подумала, что, возможно, Сэмюэль делает мне ванночку для ног. Меня мучило любопытство, но я не стала ничего спрашивать. Я поправила юбку и легла спиной на скамью. Сэмюэль протянул руку к окну и включил музыку, пролистывая композиции, пока не нашел нужную. Он перевернул ведро, поставил его в «изголовье» и уселся на этот импровизированный стул. Потом Сэмюэль потянул полотенце, на котором я лежала, и пододвинул меня к краю, так что моя голова оказалась у него на коленях. Он принялся вынимать шпильки из моих волос, освобождая локоны один за другим, разглаживая их руками. Я запоздало сообразила, что пьеса Дебюсси, которую он включил, это «Девушка с волосами цвета льна».

– Какая подходящая музыка, – мягко произнесла я, улыбнувшись.

– Мне она нравится, – непринужденно ответил он. – Когда я ее слушаю, то невольно вспоминаю о тебе.

– И часто ты ее слушаешь? – спросила я. Мое дыхание участилось.

– Почти каждый день на протяжении уже десяти лет, – ровно произнес он.

Мое сердце дрогнуло и замерло. Я не смела как следует вздохнуть. Сэмюэль спокойно продолжил, как будто и не было этого удивительного признания:

– Ты помыла мне голову. Теперь я помою тебе. Этому научила меня бабушка Яззи. Она делает мыло из корня юкки. Это самое лучшее мыло. Юкку, которая растет во дворе у бабушки Нетти, много лет назад посадил мой отец. Вообще-то она здесь не водится, но ему хотелось привезти что-нибудь с собой после двухлетней миссии в резервации. Я выкопал один корешок. Нужно счистить кору, а потом растереть сердцевину – вот тебе и мыло. Я сомневался, будет ли оно пениться, но, как видишь, получилось.

Осторожно придерживая мою голову ладонью, он наклонился, поднял тазик и поставил его поверх полотенца, которое постелил себе на колени. Сэмюэль плавно опустил мою голову в мыльную воду и начал втирать пену в волосы. Тепло коснулось моей кожи. Сэмюэль массировал мои кудри, зарывался в них пальцами, промывал пряди по очереди. Я закрыла глаза. Чувствительность всех моих нервных окончаний обострилась. Я подтянула колени поближе к себе, проводя нежными ступнями по грубой поверхности скамьи. Прикосновения Сэмюэля были для меня сладкой пыткой, которая заставляла поджимать пальцы от удовольствия.

Он продолжал говорить, и музыка его голоса успокаивала не хуже теплой воды.

– Моя бабушка каждую весну стрижет овец, а потом промывает шерсть мылом из юкки. Говорит, так лучше всего. Когда я закончу, твои волосы не будут пахнуть лавандой или розой, зато они будут чистые. И еще бабушка говорит, что корень юкки дает энергию.

– Твоя бабушка такая мудрая. Я все время вспоминаю о ней, когда иду кормить кур.

– Почему? – В голосе Сэмюэля слышалась улыбка.

– Ну, ты ведь говорил, что она всем овцам дает имена, а ведь их так много! А я придумывала имена курам, когда была маленькой и начала заботиться о них после смерти матери. Когда у них появились имена, мне стало легче с ними возиться. Например, у меня были Питер, Люси, Эдмунд и Сьюзен в честь героев «Хроник Нарнии». Но твоя бабушка придумывала другие имена: Лохматый Зад, Морда Как Рыба. Я смеялась каждый раз, когда вспоминала об этом.

– М-м. На навахо эти имена звучат не так ужасно, – ответил Сэмюэль, усмехнувшись. – Увы, если я ничего не путаю, Лохматый Зад и Морда Как Рыба уже умерли, но у нее есть новая овца по имени Морда Как Зад, названная так в честь предшественниц.

Я рассмеялась. Пальцы Сэмюэля сжали мои волосы.

– Ах, Джози. Этот звук нужно разлить по флаконам и продавать.

Я удивленно взглянула на него и встретила улыбку. Сэмюэль отвел взгляд, поднял кувшин и полил горячей водой мои волосы, начиная все сначала.

– Кроме меня самой только мама мыла мне голову, – сонно заметила я. Плавные движения его рук убаюкали меня. – Это было так давно. Тогда я совсем не ценила это удовольствие.

– Ты была ребенком. Дети ничему не знают цены, – тихо отозвался Сэмюэль.

– Я понимаю, почему мама мыла мне волосы, – сказала я. С закрытыми глазами проще было набраться смелости. – Но почему это делаешь ты, Сэмюэль? В салоне я много кому мою голову, но ни один клиент еще не приходил ко мне с ответным жестом.

– Полагаю, я делаю это по той же причине, что и твоя мама.

– Потому что я запачкала и разлохматила их, играя в сарае? – подколола его я.

– Потому что мне приятно заботиться о тебе. – Сэмюэль говорил нежно и искренне.

Моя душа запела от счастья.

– Я так давно забочусь о себе сама, – вздохнула я, тронутая его ответом.

– Я знаю, и у тебя это отлично получается. Ты и о других заботишься с ранних лет.

На этом наш разговор затих, и я не попыталась его продолжить. Сейчас мне просто не хватало энергии. Музыка, волшебство ночи и уверенные руки Сэмюэля погрузили меня в полусон.

Звуки «Грез» Дебюсси поднимались в чернильное небо, а свет, расположенный у нас за спиной, не касался лиц, оставляя их в тени. Сэмюэль приподнял мои пряди, пропустил их через пальцы и слегка оттянул назад, выжимая лишнюю влагу. Я невольно выгнула шею. Потом я услышала, как он отставил тазик в сторону. Сэмюэль встал, все еще придерживая мою голову одной рукой, и полил волосы водой, ополаскивая мыльные пряди и разбирая их пальцами, пока вся пена не стекла на землю.

Он снова принялся скручивать и выжимать волосы, после чего обернул вокруг моей головы маленькое полотенце. Потом Сэмюэль выпустил меня на секунду и оседлал скамейку, устроившись напротив. Он взял меня за руки и потянул на себя. Я села, опустив ноги по обе стороны скамьи, и уткнулась лбом в его грудь. Сэмюэль слегка промокнул влажные кудри, массируя кожу головы. Потом полотенце упало на землю, а он коснулся моего подбородка, заставляя приподнять голову. Его руки пригладили мои локоны, убирая пряди со лба и скул. От предвкушения поцелуя у меня перехватило дыхание, но Сэмюэль вновь запустил левую руку в мои волосы, наклонился ко мне и потерся грубоватой щекой о мою, гладкую, как шелк. Его горячее дыхание щекотало мне шею. В этом жесте было столько любви и нежности, что я не спешила открыть глаза, просто наслаждаясь ласковым прикосновением. Я задержала дыхание, когда его губы скользнули вдоль моего лба и коснулись закрытых век. Потом я почувствовала, что Сэмюэль отстранился, и открыла глаза. Наши взгляды встретились в темноте. Мне ужасно хотелось, чтобы он наклонился и поцеловал меня.

Сэмюэль обхватил мое лицо руками и как будто перестал дышать. Так прошла целая вечность, а потом его пальцы невесомо заскользили по моим плечам вниз и дальше, к запястьям. Сэмюэль взял меня за обе руки. «Лунный свет» Дебюсси доносился до нас нежным шепотом на ветру, а прикосновения, словно капли воды, оставляли на моей коже дорожки, распаляя желание.

– Помнишь, как я впервые взял тебя за руку? – Его голос звучал хрипло.

Мои мысли стали тяжелыми и неповоротливыми, и я с трудом соображала, однако, помедлив, все же ответила:

– Это случилось после нашего спора насчет Хитклиффа. Ты разозлился и не разговаривал со мной несколько дней. – Мне вспомнились собственные обида и смятение и как мне хотелось поскорее помириться. – Я жалела, что вообще подняла эту тему. Просто ты меня очень разозлил. – Я тихо рассмеялась, вспомнив, как Сэмюэль стремился оспорить любое мое предположение.

– Тебе было тринадцать! Тринадцатилетняя девочка – и такая красивая, мудрая, терпеливая… и раздражающая! Я все время думал: «Откуда она все это знает?!» Ты тогда процитировала Писание так, будто специально проштудировала всю Библию лишь затем, чтобы преподать мне урок. А потом ты встала и вышла из автобуса! Я был в таком шоке, что пропустил свою остановку. Все вышли, а я все сидел на месте. В итоге мне пришлось идти пешком от дома водителя. Мистер Уокер забеспокоился, опасаясь, что я задумал какую-нибудь пакость. Могу его понять. Я вел себя весьма странно.

Я посмотрела на наши руки. Сэмюэль медленно выводил круги подушечками больших пальцев, отчего по моей коже побежали мурашки.

– Первое послание к коринфянам, глава тринадцатая… Откуда ты это знала? – Его голос выдавал восхищение. – Да, ты была удивительно умной, но тринадцатилетняя девочка просто не может вот так сходу цитировать Писание.

Я улыбнулась и покачала головой.

– Недели за две до нашего спора я сидела в церкви с тетей Луизой и ее детьми. Папа редко ходил в церковь, зато Луиза таскала туда свое семейство каждую неделю. Она была рада, если я помогала следить за детьми… ну а мне нравилось в церкви.

– Ну, разумеется, – простонал Сэмюэль, перебив меня.

– Замолчи! – рассмеялась я и попыталась оправдаться: – В церкви я чувствовала умиротворение. Музыка успокаивала меня, и мне казалось, что я не одинока. Так вот, в то воскресенье кто-то встал за кафедру и зачитал Первое послание к коринфянам, главу тринадцатую. Я ничего прекраснее в жизни не слышала. Я боялась, что не смогу отыскать ее сама, потому что – да, ты прав, – я не очень хорошо знала Священное Писание. Я сказала тете Луизе, что плохо себя чувствую, и побежала домой, всю дорогу повторяя про себя: «Первое послание к коринфянам, глава тринадцатая, Первое послание к коринфянам, глава тринадцатая», чтобы не забыть. Дома я достала свой…

– …большой зеленый словарь? – закончил за меня Сэмюэль с улыбкой.

– Да, свой большой зеленый словарь, – повторила я, улыбнувшись в ответ. – И Библию, которая стояла у нас в книжном шкафу. Я несколько раз перечитала стихи с четвертого по девятый, проверяя значения всех слов, даже тех, которые и так знала. Мне хотелось очень хорошо все понять. В этом Послании чувствовалась какая-то удивительная поэзия! Но для меня это было нечто большее, чем просто набор красивых слов. Это была истина! Я читала эти строки и сердцем знала, что это правда. Когда я все разобрала, то выписала стихи с четвертого по девятый на свою Стену слов, читала их каждый раз перед сном и довольно быстро выучила наизусть.

– Стену слов? – Сэмюэль вскинул брови.

– Ты не знаешь про мою Стену слов?! – прошептала я в притворном ужасе. – Поверить не могу, что не рассказывала тебе! – Я вскочила со скамейки и заставила встать Сэмюэля, чьи руки все еще сжимала в своих. – Пойдем, я тебе покажу.

Сэмюэль вошел в дом следом за мной. Мы поднялись в мою комнату на чердаке. На узкой лесенке Сэмюэль казался неправдоподобно широкоплечим. Я остановилась на верхней ступеньке.

– Постой-ка! Я забыла о папином правиле: мальчикам в мою комнату нельзя! Черт! Придется мне, наверное, сфотографировать свою Стену и потом показать тебе.

Мои губы дрогнули, а глаза расширились от смеха. Я сделала вид, что собираюсь спуститься обратно. Сэмюэль вскинул руку, удерживая меня за талию.

– Я постою в дверях.

Я рассмеялась – мне нравился такой легкий флирт – и пошла в комнату, в которой жила с тех пор, как научилась подниматься по лестнице. Сэмюэль последовал за мной, но, верный своему слову, остановился в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и принялся рассматривать мое творение.

Я взглянула на свою Стену новыми глазами, припоминая, из каких книг узнала эти слова. Я показала Сэмюэлю строки Послания к коринфянам.

– Вот, видишь? Я выписала их еще до того, как мы с тобой обсуждали определение истинной любви.

Я повернулась к нему. Сэмюэль отошел от двери и приблизился к стене, чтобы разобрать мелкие буквы. Он провел пальцами по словам на стене, как не раз делала я сама.

– Столько знаний… и все теперь тут.

Сэмюэль протянул руку и ласково постучал по моему лбу. Потом он подошел к окну и посмотрел на улицу. Окна в доме его бабушки и дедушки ярко сияли в темноте. – Так странно представлять, как ты, тринадцатилетняя, сидела здесь и читала, а я тем временем был всего через улицу от тебя. – Он помедлил, погрузившись в воспоминания. – Тот год изменил меня. Я все время думал о тебе, мысленно спорил с тобой, проклинал тебя, когда не мог ничего прочитать без словаря.

Мы оба рассмеялась. Через несколько секунд он продолжил:

– Иногда я злился на тебя, потому что ты заставляла меня сомневаться в истинах, казавшихся мне непреложными. Я уже начал думать, что совсем ничего не знаю. Мне хотелось то хорошенько встряхнуть тебя, то просто побыть с тобой, и от этого я еще больше злился. Когда я уехал из Левана, то решил, что не вернусь, пока не буду готов сам чему-нибудь тебя научить. Или хотя бы доказать, что ты в чем-то ошибаешься.

Я вспомнила, что он сказал в тот вечер, когда включил мне «Павану на смерть инфанты». Меня переполнили печаль и раскаяние, и я почувствовала, как все внутри переворачивается.

– И вот ты здесь. А я стала совсем не такой, какой ты меня помнишь. – Я попыталась выдавить смешок, но он был больше похож на всхлип.

Сэмюэль отвернулся от окна. Зацепив большие пальцы за передние карманы, он медленно преодолел расстояние между нами и впился в меня внимательным взглядом. Я уставилась на свои руки, потом заправила за ухо выбившуюся прядку волос. Они уже подсохли и рассыпались по плечам. Я с трудом подавила желание пригладить их и заставила себя неподвижно выдержать этот испытующий взгляд.

– Да, ты права. Ты стала другой. И я тоже изменился. Тебе больше не тринадцать, а мне не восемнадцать. И это чертовски здорово. – Он обхватил мое лицо руками и потянул на себя. Его губы легко-легко коснулись моих. Потом еще. И еще. Я едва ощущала его дыхание. Он не углубил поцелуй, не попытался прижать меня к себе. В моей душе что-то содрогнулось и рухнуло. Я провела пальцами вдоль его рук и сжала запястья, наслаждаясь прикосновением грубоватых от работы ладоней Сэмюэля к моим щекам.

– Мы увидимся завтра? – прошептал он, оторвавшись от моих губ.

Я чуть не воскликнула, что и сегодня еще рано расставаться, однако постаралась взять эмоции под контроль. Сэмюэль, похоже, четко представлял, как должны развиваться события, а вот я понятия не имела.

– Хорошо, – выдохнула я и сделала шаг назад, пытаясь сохранить остатки достоинства. – Я тебя провожу.

В дверях комнаты Сэмюэль оглянулся и снова посмотрел на Стену.

– Я помню некоторые из этих слов. Это наши с тобой слова. – Он бросил на меня взгляд, полный нежности.

Мы спустились по лестнице и вышли на задний двор. Сэмюэль сложил тазик, полотенца и опустевший кувшин в ведро. Музыка давно закончилась. Мы молча обогнули дом. Мне так хотелось, чтобы Сэмюэль не уходил.

– Спокойной ночи, Джози, – тихо произнес он. Я не ответила, боясь выдать свое отчаянное разочарование по поводу того, что вечер подошел к концу. Я выдавила улыбку и зашагала к дому. У меня за спиной раздался стон. Ведро и серебряный тазик с грохотом упали на землю. Я обернулась и увидела, что Сэмюэль догоняет меня. Меня поразила ярость, которую я увидела в его глазах. Он обхватил меня с такой силой, что мои ноги оторвались от земли. Сэмюэль прильнул к моим губам, зарывшись руками в волосы. Он целовал меня требовательно, а руки крепко держали мою голову, не позволяя отступить под натиском поцелуя. В ответ я тоже запустила пальцы в его волосы, прижимая Сэмюэля к себе, наслаждаясь его объятиями, вдыхая его целиком, захлебываясь своим триумфом. Поцелуй был долгим и в то же время невозможно коротким. Сэмюэль с неохотой отстранился и прижался лбом к моему лбу. Мы оба прерывисто дышали. Придерживая меня за плечи, он отступил назад – так же внезапно, как накинулся на меня. Потом Сэмюэль опустил руки. Его взгляд был прикован к моим припухшим губам.

– Спокойной ночи, Джози.

– Спокойной ночи, Сэмюэль, – прошептала я. Его темные глаза смотрели в мои голубые. Он отступил на несколько шагов, повернулся и подобрал брошенные на землю вещи, а затем медленно зашагал в сторону дома, постоянно оборачиваясь и глядя на меня. Я смотрела ему вслед, а когда перестала его видеть – до последнего слушала затихающий звук его шагов.

* * *

В ту ночь я попыталась отвлечься на Шекспира, но в итоге просто уставилась на Стену слов. За годы мой почерк из крупного и округлого, с сердечками вместо точек, превратился в ровный и аккуратный шрифт. Я начала рассеянно просматривать слова, давая определения тем, на которых останавливался взгляд.

Вздорный – упрямый, капризный, неуправляемый.

Невзрачный – тусклый, неинтересный.

Ментор – учитель, наставник.

Имманентный – ….

Мой взгляд зацепился за это слово, пробуждая воспоминание о том дне, когда я узнала его значение.

Я помогала Сэмюэлю с домашней работой по английскому, читая для него вслух, и наткнулась на слово «имманентный». Я остановилась, упустив смысл всего предложения.

– Звучит, как что-то связанное с монетами. Может, оно написано неправильно? – предположил Сэмюэль.

– Не похоже… если только здесь сразу в нескольких буквах ошиблись. Проверь-ка его. – Я продиктовала ему написание.

Сэмюэль вздохнул, открыл словарь и быстро пролистал его до нужной страницы. Он прочитал определение про себя, а потом поднял на меня удивленный взгляд.

– Ты права. Есть такое слово. У тебя глаз наметан… ну, или ты очень хорошо слышишь своими эльфийскими ушками, – иронично заметил он.

Я в ужасе вскинула руки, чтобы прикрыть уши. Видимо, я увлеклась чтением и не заметила, как заправила волосы за уши. Теперь я поспешила высвободить их, чтобы скрыть свой недостаток. Я просто ненавидела собственные уши! Они не были ни огромными, ни торчащими, но у них были заостренные кончики, к тому же завернутые немного в стороны. Из-за этого я напоминала рождественского эльфа, помощника Санты. В детстве мама называла меня лесным духом, но братья, разумеется, сообщили мне, что я намного больше похожа на тролля. С тех пор я старалась прятать эти злосчастные уши.

Сэмюэль, должно быть, заметил, как я переменилась в лице, услышав его слова. Кровь прилила к моим щекам, так что я кожей ощущала свое гулкое сердцебиение. Я сжала книжку в руках и спросила, что же значит «имманентный», надеясь отвлечь Сэмюэля от своего позора.

Несколько секунд он молчал, держа в руках словарь и опустив взгляд. Потом протянул руку и заправил мои волосы за ухо. Я замерла, не понимая, пытается ли он меня поддразнить или просто издевается. Но когда Сэмюэль заговорил, в его голосе не было насмешки. Он сказал:

– Мне нравятся твои уши. Ты похожа на маленькую мудрую фею. Твои уши обладают имманентной красотой.

Он произнес это искренне, тем самым разжигая мое любопытство. Уловив вопрос в моем взгляде, Сэмюэль тут же дал на него ответ.

– Имманентный – свойственный от природы, неотъемлемый. – Он встретился со мной взглядом.

Через несколько секунд я медленно подняла руку и заправила волосы с другой стороны, открывая второе ухо. Затем я продолжила чтение, и тема была закрыта.

В тот день, вернувшись домой, я записала на стене слово «имманентный» и еще раз посмотрела его значение в словаре. Кроме определения, которое зачитал Сэмюэль, было еще другое: «существующий в сознании индивида». Я посмеялась, решив, что, если красота моих ушей существует только в сознании Сэмюэля, мне этого довольно.

Теперь я с улыбкой провела пальцем по слову на стене, согреваясь этим воспоминанием. Оно успокаивало, и я почувствовала, что меня клонит в сон. Я подошла к кровати, забралась под одеяло и провалилась в крепкий сон без сновидений.

17. Рубато

НА РАССВЕТЕ, КОГДА я вышла на утреннюю пробежку, Сэмюэль ждал меня возле дома. Почему-то я даже не удивилась. Мы не договаривались встретиться, но он все равно пришел – на этот раз в кроссовках и шортах, открывавших длинные мускулистые ноги, загорелые и покрытые темными волосками. Футболка снова была с символом морской пехоты, только серая. Она плотно облегала его широкие плечи и узкий торс. Красота. Я подошла к нему, не зная, что сказать. Вчерашние поцелуи были еще свежи в моей памяти.

– Привет, – непринужденно поздоровалась я. – Ты пойдешь со мной?

Сэмюэль молча окинул меня взглядом, остановившись на моих глазах. Он никогда не торопился с ответом. За годы разлуки я успела забыть об этой его черте. Сэмюэль всегда думал, прежде чем говорить. Я задавила свое вечное стремление заполнить тишину. Просто такой уж он человек. Может, и вовсе не ответит. В конце концов, то, что он собрался со мной на пробежку, я и сама поняла. Вопрос был риторический.

– Вообще-то я надеюсь, что ты пойдешь со мной, – наконец произнес Сэмюэль.

Его голос был глубоким, немного хрипловатым после сна. Вероятно, это были первые слова, что он произнес после нашего вчерашнего расставания. На этот раз уже я молча уставилась на него, не зная, как это понимать. Сэмюэль спокойно встретил мой взгляд. Да уж, мы та еще парочка: стоим посреди дороги, смотрим друг на друга и молчим. Будто совы какие-то. Я вдруг рассмеялась.

– Что ж, веди меня, СуперСэм, – сказала я, вскинув руки в сторону гор. – Я последую за тобой куда угодно.

Сэмюэль не улыбнулся, услышав свое старое прозвище, но его взгляд потеплел.

– Тогда вперед, Бионическая Джози.

Сэмюэль сходу задал довольно высокий темп. Я была не настолько наивна, чтобы принять это за попытку произвести на меня впечатление. Просто он был в хорошей форме и умел бегать. Я не отставала, поймав ритм и настроившись на него. Мы совсем не разговаривали, просто спокойно бежали бок о бок, дыша в такт стуку своих подошв. Так мы пробежали пару миль, поднимаясь все выше и выше, пока не достигли каньона. Огромное оранжевое солнце, сидевшее на вершине горы, теперь оторвалось от нее и висело в утреннем небе прямо у нас над головами. Мы развернулись и побежали вниз, так что теплые лучи теперь светили нам в спину. Гравитация тянула нас вперед, заставляя разогнаться до максимума на спуске в долину.

Повсюду чувствовалось приближение осени. В сентябре солнце светит уже по-другому. Даже на рассвете лучи падают под другим углом. Свет становится мягким, приглушенным, будто рассматриваешь картину сквозь толщу воды. Воздух был всего на пару градусов прохладнее, чем прошлым утром. Я вдруг ощутила невероятную легкость. В моей душе вспыхнула радость, и я посмотрела на Сэмюэля, вложив все свои чувства в улыбку, давая выход своему счастью. Мне давно не было так хорошо. Я осознала, что вновь чувствую себя цельной. Завершенной. Разве это возможно – чтобы все так резко изменилось всего за две недели? Как будто я отыскала ключ к потайному саду, который все время был где-то рядом, вот только успел совсем зарасти. Теперь же я открыла дверь и вошла в сад, готовая выполоть сорняки и посадить там розы.

Сэмюэль, должно быть, тоже почувствовал эту перемену, потому что он ответил мне широкой улыбкой, сверкнув белоснежными зубами. Я залюбовалась его загорелым лицом, однако вскоре вновь перевела взгляд на дорогу. Уж кому как не мне знать, что лучше смотреть перед собой, когда бежишь. В прошлый раз я отвлеклась от дороги и чуть не врезалась в лошадиный зад.

Пробежка подходила к концу. После того как мы чуть ли не пролетели последнюю милю, мои мышцы явно возражали против замедленного темпа. Я решила, что нужно бегать с Сэмюэлем каждое утро. Он заставлял меня выжимать из себя максимум. Все, теперь только супергеройские пробежки. Хватит с меня ленивой утренней трусцы.

Сэмюэль не остановился у дома своих бабушки и дедушки, а продолжил бежать со мной и перешел на шаг только возле моего дома. На крыльце, закинув ноги на перила, сидел мой отец с банкой диетической пепси в руках. Папа предпочитал принимать кофеин в холодном виде. Он называл эту газировку дешевым виски и утверждал, что нет ничего прекрасней, чем первый глоток, который ты делаешь сразу, как только открыл банку. Я, будучи истинной дочерью своего отца, была полностью согласна, хотя больше любила диетическую кока-колу.

– Я смотрю, теперь у тебя нашелся товарищ для пробежек, Джози Джо, – крикнул папа вместо приветствия, пока мы шли к нему через газон.

Как часто бывает с девушками, я почувствовала облегчение от того, что отец не осуждает меня, увидев в компании мужчины.

– Доброе утро, папочка. – Я перегнулась через перила, выхватила у него банку и сделала глоток ледяного огня.

– Сэр.

Сэмюэль кивнул отцу и протянул ему руку. Тот с грохотом опустил ноги на пол и сжал ладонь Сэмюэля.

– Здорово, что теперь ты можешь бегать не одна, а, Джози? Я всегда волнуюсь, когда ты уходишь на свои пробежки в одиночестве. Даже в нашем маленьком городке никто не застрахован.

Я только отмахнулась. По утрам мне встречались лишь бурундуки, птицы, домашний скот и знакомые с детства соседи.

– Сэмюэль, заходи, выпьешь чего-нибудь холодного. А то папа явно не хочет делиться.

Я улыбнулась, а Сэмюэль последовал за мной, еще раз кивнув отцу с вежливым «сэр». Мне это понравилось.

– Это тебя в морской пехоте обучили таким манерам? – бросила я через плечо, направляясь на кухню через гостиную. – Вода, апельсиновый сок, молоко или кола?

– Апельсиновый сок. И да, так и есть. Я просто не могу не говорить «да, мэм» или «нет, сэр», хоть убей. Когда десять лет живешь в армейской среде, эти привычки привязываются намертво.

Я налила стакан апельсинового сока и протянула Сэмюэлю. Потом сама проглотила свой обязательный стакан воды, после чего позволила себе открыть баночку кока-колы. Мы оба прислонились к разделочному столу, молчаливо потягивая напитки.

– И что дальше? – Я повернулась к Сэмюэлю и взглянула ему в лицо. – Ну, в том, что касается морской пехоты.

– Если честно, не знаю, – задумчиво признался Сэмюэль. – Я только три недели назад вернулся из Ирака.

– Три недели? – воскликнула я в изумлении. – И сколько ты там был?

– Если не считать перерыв на отпуск, я провел там почти три года. Два тура по двенадцать месяцев, но второй продлился на шесть лишних месяцев. Пора было возвращаться домой, что бы это ни значило.

– Что бы это ни значило? – озадаченно повторила я.

– Ну, дома как такового у меня ведь и нет, – будничным тоном признался Сэмюэль. – Я с восемнадцати лет служил в морской пехоте. После одиннадцатого сентября я дважды был в Афганистане, а потом два раза в Ираке. В перерывах я либо проходил специальную подготовку, либо находился на базе «Кэмп-Пендлтон», либо служил на одном из кораблей. Когда мы прошли инструктаж, всему взводу дали оплачиваемый отпуск на месяц. За десять лет у меня накопилось много таких отпусков, потому что я их почти не брал. Пикап, на котором я езжу, я одолжил у товарища по взводу. Своей машины у меня нет. Ни дома, ни машины. Все, чем я владею, поместится в чемодан. Так вот, я здесь уже две недели, и еще две осталось.

– А что потом?

Неужели он готов снова отправиться в Ирак? Мне даже представить это было трудно.

– А потом мне придется решить. – Сэмюэль встретился со мной взглядом.

– Решить?

– Решить, хочу ли я чего-то другого. – Он снова начал говорить загадками.

– В смысле – чего-то кроме службы в морской пехоте?

– Да. – Сэмюэль поставил стакан и оттолкнулся от столешницы, на которую опирался. – Какие у тебя планы на сегодня?

Он так резко сменил тему, как будто не желал обсуждать свое будущее. Мою голову переполняли вопросы: как он жил последние десять лет? Сколько перенес побед и поражений? С кем дружил? Я почти не получала от него писем после окончания подготовки в лагере, поэтому невольно продолжала представлять его в той же обстановке: на защищенной военной базе в окружении инструкторов, следящих за каждым его шагом. А на самом деле Сэмюэль провел эти годы в жестких условиях, в очень опасных местах. Я вздрогнула и удивленно покачала головой. Даже когда его бабушка Нетти с восхищением рассказывала о снайперских навыках Сэмюэля и заданиях по ликвидации опасных врагов, я почему-то не сообразила, что его служба в морской пехоте в основном проходила в горячих точках.

– Джози? – позвал Сэмюэль, и я поняла, что пропустила вопрос.

– М-м?

Сэмюэль смотрел на меня, приподняв одну бровь и терпеливо дожидаясь ответа.

– Так какие у тебя планы на сегодня? – повторил он.

Я бросила взгляд на часы.

– К одиннадцати я иду в салон, работаю до двух тридцати, а потом иду в церковь и занимаюсь с учениками примерно до семи. А у тебя?

– Буду помогать с чем-нибудь деду примерно до семи, пока ты не закончишь с уроками.

В его глазах сверкнули веселые искорки. Они смягчили эти слова, сказанные с явной уверенностью в том, что я буду в распоряжении Сэмюэля, как только освобожусь. Мое сердце пустилось галопом. Я начала опасаться, что его дикие скачки можно разглядеть сквозь мою тонкую кожу.

Задняя дверь, ведущая в кухню, распахнулась, и я виновато вздрогнула, хотя между мной и Сэмюэлем было достаточное расстояние. Из-за двери высунулась седая голова отца, который стоял на нижней ступеньке.

– Эй, Джоз!

– Да, папа?

– По-моему, я тебе еще не говорил. Мы с Джейкобом поедем на Книжные утесы на выходные. Джейкоб получил разрешение на лучную охоту. У меня закончились поздние смены, есть несколько свободных дней, так что возьмем трейлер и лошадей и попробуем подстрелить оленя.

Книжные утесы располагались возле Моаба, в пяти часах к юго-востоку от Левана. Скалы получили такое название, потому что напоминали книги, выставленные в ряд на полке. Природа там была потрясающая, и заполучить разрешение на охоту было очень непросто. Мой отец обожал охоту так же сильно, как лошадей, и явно был в полном восторге от того, что Джейкобу так крупно повезло.

– А Джаред и Джонни тоже поедут?

– Джареду не разрешили, – проворчал папа, намекая на то, что в семье брата командует Тоня. – А Джонни боится куда-то ехать, ведь близнецы вот-вот родятся, так что мы с Джейком едем вдвоем. Но с нами, возможно, поедет Марв. – Так звали тестя Джейкоба. Марв тоже никогда не упускал возможность поохотиться.

– Когда выезжаете?

– Думаю, сегодня днем отправимся, а вернемся в четверг… может, в пятницу, – неуверенно протянул папа, будто боялся, что я стану возражать против такой долгой поездки.

– Звучит неплохо, – пожала плечами я.

– Можешь поехать с нами, – неохотно предложил отец.

– Ха-ха-ха, пап, – саркастично ответила я. – А если бы я согласилась, как бы ты выкручивался? Кто бы уступил мне кровать в трейлере? – Увидев его пристыженное лицо, я рассмеялась, подошла к нему и чмокнула в шершавую щеку. – Нет уж, спасибо. Развлекайтесь без меня. И спасибо, что предупредил. Думаю, пока тебя нет, я буду играть на фортепиано каждую ночь и есть шоколадный торт на завтрак, обед и ужин.

Отец серьезно посмотрел на меня.

– Было бы здорово, Джоз. Сто лет не слышал твоей музыки. Может, сыграешь что-нибудь для меня, когда я вернусь? Мне этого так не хватает.

Он произнес эти слова ласково, вглядываясь в мое лицо. Я покраснела, осознав, что Сэмюэль слышит наш разговор.

– Договорились, пап, – сказала я с улыбкой, погладила отца по щеке и отвернулась.

Я опасалась, что Сэмюэль как-то прокомментирует папину просьбу, однако он молча опустился на колени, чтобы погладить Яззи, который пришел в кухню из ванной, где была его лежанка. Пес больше не спал в моей комнате. Ему было десять лет – старичок по собачьим меркам, и он уже не спешил лазить по лестницам. Впрочем, иногда я все же обнаруживала его у себя в ногах по утрам. Думаю, он скучал по старым временам. Я тоже скучала, хотя, когда он все же приходил, я просыпалась с онемевшими под его тушей ногами.

– Слушай, Сэмюэль, – обратился к нему отец. – А ты не хочешь поехать с нами? Я бы посмотрел, как стреляет профессионал. У нас есть место еще на одного парня. – Отец бросил на меня извиняющийся взгляд. Видимо, во время пикника в честь моего дня рождения папа что-то узнал о специализации Сэмюэля.

– Нет, спасибо, сэр, – вежливо отказался тот. – Хватит с меня охоты.

В его взгляде мелькнуло смущение, как будто он сказал это не подумав. Отец широко улыбнулся, как будто только что услышал остроумную шутку, и молча скрылся за дверью.

– Привет, дружище.

Разговаривая с Яззи, Сэмюэль не сюсюкал, как многие. Его голос звучал мягко и глубоко. Целую минуту он провел, почесывая и поглаживая пса. Яззи широко зевнул, прижимаясь к рукам Сэмюэля, блаженно закатывая глаза и высунув язык.

Наконец Сэмюэль поднял на меня взгляд и просто сказал:

– Увидимся позже.

Мы с Яззи проводили его до двери. Сэмюэль помахал нам, вышел на улицу, пересек лужайку и зашагал к дому бабушки и дедушки. Мы с Яззи с тоской смотрели ему вслед с одинаковым выражением лица (и морды).

– Ох, да ради всего святого! – рассмеялась я, взглянув на собаку.

Яззи гавкнул мне в ответ, как бы говоря: «На себя посмотри!», после чего удалился в поисках завтрака.

* * *

Должно быть, Сэмюэль проверил все двери и нашел единственную открытую, потому что он ждал меня у бокового выхода из церкви, когда я вышла проводить свою последнюю ученицу до велосипеда. Я была ужасно рада, что ее не ждет мама. Благодаря этому мне не нужно было заводить вежливую беседу и знакомить ее с Сэмюэлем. За последние несколько лет доброжелатели несколько раз пытались познакомить меня с кем-нибудь, и некоторые настолько достали меня своим сводничеством, что мне пришлось повести себя довольно жестко. Я отказывалась от всех свиданий, которые они пытались устроить. Я боялась представить, какие пойдут разговоры, стоит кому-нибудь увидеть меня с Сэмюэлем. После этого отговорок у меня не останется, и мне составят расписание свиданий со всеми неженатыми мужчинами, начиная с родных и двоюродных братцев и заканчивая дядей соседки чьей-нибудь сестры. Все может затянуться до Рождества. Я вздрогнула от одной мысли об этом.

Малышка Джесси Энн Вуд уехала, крутя педали, и Сэмюэль подошел ко мне. Я еще раз проверила, не забыла ли выключить свет, и закрыла дверь на ключ.

– Это же твой, да? – спросил Сэмюэль, останавливаясь возле меня.

Он кивнул в сторону моего велосипеда старой модели, который стоял возле стены церкви.

По моим рукам пробежали мурашки. Он не вторгался в мое личное пространство, не пытался прикоснуться ко мне. Может, вчерашние поцелуи были всего лишь минутной прихотью? Импульсивным поступком, на который его толкнула романтика лунной ночи и сладкие воспоминания?

– Да, сегодня я приехала на велосипеде. Это было проще, чем идти пешком. После нашей пробежки у меня ноги отваливаются. Я не привыкла так быстро бегать. Ты уже дважды за неделю меня гонял. Мои ноги превратились в желе, – усмехнулась я.

– В таком случае я знаю, что тебе нужно.

Сэмюэль подхватил мой велосипед, отнес его к своему одолженному черному пикапу и уложил в кузов.

– А что мне нужно?

– Увидишь. Есть хочешь?

– Конечно, – честно призналась я.

Сэмюэль взглянул на меня и издал смешок.

– Ну, ладно, поехали, покормим тебя.

Он открыл дверь, и я уселась на пассажирское сиденье, расправив фиолетовую юбку. Сэмюэль протянул руку и осторожно коснулся шероховатой ткани.

– Ты носишь юбки. Мне это нравится. Сейчас нечасто встретишь женщину, которой нравится быть женственной. Очень красиво.

Сэмюэль убрал руку и захлопнул дверь, так что я успела лишь улыбнуться в ответ. Он сел в машину и повернул ключ. Салон заполнили звуки «Октября» Чайковского, так называемая «Осенняя песнь». Я заставила себя расслабиться и откинуться на спинку сиденья, слушая музыку, пропуская ее через себя. Некоторое время мы ехали молча. Затем Сэмюэль заговорил:

– В Ираке все время жара и повсюду песок. Мне часто снилась осень. Как мы с бабушкой перегоняли овец по пастбищам. Просыпались до рассвета, когда было еще холодно, сидели у костра, ели вяленое мясо и кукурузные пироги, пили травяной чай.

– Поэтому ты включил «Осеннюю песнь»? – улыбнулась я.

– Именно.

– Чайковскому заказали двенадцать пьес, по одной на каждый месяц. Он назвал этот цикл «Времена года». Ему пришлось нанять ассистента, который напоминал бы композитору, когда нужно было садиться за следующую пьесу. Чайковский шутил, что есть два вида вдохновения: одно идет от сердца, а другое рождается из необходимости и нескольких сотен рублей.

– Она верну-улась, – нараспев произнес Сэмюэль, а я хихикнула, как маленький ребенок.

– Когда-то я сама играла «Октябрь», – мечтательно вздохнула я. – Мне он тоже всегда напоминал об осени. – Я взглянула на Сэмюэля. – Во время нашей утренней пробежки я почувствовала ее в воздухе.

– Так вот почему ты вся засветилась от радости и заулыбалась? Ты выглядела так, будто вот-вот взлетишь. Я уж боялся, что придется схватить тебя и держать, чтобы не упорхнула, – поддразнил Сэмюэль, на мгновение взглянув мне в глаза.

– Я всегда с нетерпением ждала осени. – Я постаралась говорить будничным тоном, объясняя причину. – И Кейси, и мама умерли в самом начале лета… Наверное, оно просто будит плохие воспоминания. Я всегда радуюсь, когда лето подходит к концу. – Я принялась бесцельно водить пальцами по юбке. – Осень всегда казалась мне шансом начать все сначала. Я понимаю, что в природе все наоборот. Листья опадают, цветы вянут, приближается зима… но я все равно люблю осень.

– Что случилось с Кейси? – Сэмюэль сидел неподвижно, только перевел взгляд с меня на дорогу и обратно.

– А ты, я смотрю, деликатничать не привык, – пробормотала я, заправляя выбившийся локон за ухо.

– Бабушка Яззи утверждает, что среди навахо не принято спешить. У нас целая вечность впереди. Мы двигаемся осознанно, неторопливо, выверяем каждый шаг. В жизни главное – гармония и баланс. Наверное, поэтому из меня вышел хороший снайпер. Я могу высидеть в засаде сколько угодно. Но сейчас я чувствую, что у меня совсем мало времени. И я не хочу зря потратить дни, которые могу провести рядом с тобой.

Сэмюэль сказал все это спокойно, не переменившись в лице. Его прямота заставила меня покраснеть.

– Его машина перевернулась неподалеку отсюда. – Я показала на длинное узкое шоссе, по которому мы ехали. – Он только-только отвез меня домой и ехал обратно. Это случилось наутро после нашего выпускного.

Сэмюэль молчал, ожидая продолжения.

– Меня часто поражала эта горькая ирония: я хотела, чтобы Кейси провел со мной лишние двадцать минут по дороге в Леван, хотя изначально он планировал остаться в Нефи. Меня бы подвезли и без него. Если бы не я, он бы не оказался в тот момент на пути в Нефи. Я променяла жизнь с ним на лишние двадцать минут. Какая ирония, правда?

– А ты никогда не думала, что он точно так же мог разбиться в Нефи? И если бы он не повез тебя домой, у вас не было бы даже этих двадцати минут? Смерть может ждать где угодно, Джози. Нельзя утверждать, что это ты толкнула его навстречу гибели. – Сэмюэль говорил ровно, без выражения, будто мы обсуждали высоту пшеницы в поле или пурпурный оттенок гор. – В Ираке я служил с одним парнем. Его мать не хотела, чтобы он ехал воевать. До смерти боялась за него. Но он, разумеется, все равно поехал. Записался добровольцем и отправился в Ирак. Пока его не было, младший брат этого парня, живший дома, погиб в аварии. А мой товарищ вернулся из Ирака целым и невредимым. Вот это действительно ирония.

Я не нашлась с ответом, поэтому просто промолчала. Я понимала, что Сэмюэль говорит правду, но порой чувство вины неплохо отвлекало от горя. За прошедшие годы горе постепенно растворилось, однако чувство вины осталось.

Мы въехали в Нефи. Может, Сэмюэль везет меня в семейный ресторан Микельсона? Там вкусно кормили, к тому же это заведение располагалось на краю города возле съезда с шоссе и привлекало как местных жителей, так и тех, кто здесь проездом. Не встретим ли мы там каких-нибудь моих знакомых? Не захотят ли они подойти и познакомиться с Сэмюэлем, делая вид, что им не все равно, как у меня дела? Я ненавидела пустые вежливые разговоры и по возможности избегала встреч в магазинах и других общественных местах, потому что не хотела придумывать, о чем бы поговорить. Я любила людей, меня заботило их благополучие, я предпочитала никого не обижать, но болтать ни о чем по телефону или поддерживать разговор из вежливости – нет уж, увольте. Мы приблизились к ресторану, но Сэмюэль не остановил машину. Я вздохнула с облегчением и снова задалась вопросом о том, куда мы все-таки едем.

– Дедушка рассказал мне любопытную историю про один местный пруд. Я подумал, что можно съездить на пикник. Еду собрала бабушка Нетти, значит, там наверняка что-то вкусное.

– Беррастонский пруд?

– Он самый.

Мою голову переполнили мысли о Кейси. Они с друзьями очень любили прыгать в воду с огромного дерева. Некоторые ветви тянулись прямо над водой. Кто-то из ребят построил шаткую платформу на дереве. Она была совсем небольшая. Удивительно, что никто еще не погиб на этом пруду. Меня так и не уговорили забраться на дерево. Я была слишком разумной девочкой. Поэтому я сидела на берегу и с замиранием сердца следила за тем, как ребята забирались на верхние ветки, ловили равновесие на крошечной платформе и спрыгивали в воду с воплями страха и восторга.

Мы поехали по старому шоссе, ведущему в Мону, а потом свернули на запад, на дорогу, искореженную глубокими колеями и следами колес. Поскольку учеба в школе уже началась, кемпинг пустовал, а на пруду не было ни людей, ни лодок. Ветра тоже не было, и предзакатное солнце наполняло спокойную воду сиянием, окрашивая ее в янтарный цвет. По краям пруда прятались черные как смоль тени. В последний раз я была на Беррастонском пруду еще до гибели Кейси, однако возвращение сюда не вызвало у меня приступа меланхолии. Это было место игр и веселья, и, если не считать того, что здесь мы с Кейси впервые поцеловались, оно не вызывало у меня особой ностальгии.

Взглянув на пруд, я вдруг поняла, как здесь красиво. Тихий, опустевший, он словно расцвел в уединении. Мы проехали по неровной дороге до развилки и продолжили двигаться вверх по берегу пруда.

– Где самое лучшее место? – обратился ко мне Сэмюэль.

Беррастонский пруд на самом деле представлял собой систему прудов: от основного водоема в разные стороны расходились водоемы поменьше.

– Продолжай ехать вдоль берега, пока не доберемся до дальнего края большого пруда.

В некоторых местах деревья росли густо, в других реже. С моими указаниями мы добрались до знаменитого дерева над водой. Сэмюэль свернул с пыльной дороги, захватил с собой колючее покрывало и корзинку, а я тем временем вышла из машины и направилась к небольшой полянке на берегу.

Тишину нарушали только сверчки, которые уже готовились начать свою вечернюю симфонию, и время от времени комариный звон. Я никогда не видела, чтобы на Беррастонском пруду было так пусто. Разумеется, так он мне нравился гораздо больше. Сэмюэль расстелил покрывало. Усевшись, мы долго смотрели, как вода облизывает на берегу камни, усыпанные мелкими веточками.

– Так что за историю тебе рассказал дедушка? – Я улеглась на одеяла и подперла голову рукой, глядя на Сэмюэля.

– Ну, она, в общем-то, не про пруд. Скорее про сам город. Я ни разу не ездил в Мону, пока жил здесь. Как-то повода не было. Я решил узнать у деда, где можно найти хорошее место для рыбалки, и он назвал этот пруд, тогда я спросил про город. Он рассказал, что певец Берл Айвз однажды угодил в тюрьму в Моне. Деда тогда еще не было, но его очень забавляет эта история.

– Я никогда об этом не слышала!

– Это случилось в сороковых годах. Берл Айвз путешествовал по стране с концертами, и городским властям не понравилась одна песня. Они сочли ее непристойной и посадили его в тюрьму.

– Что за песня? – хихикнула я.

– Она называется «Мутная роса». Дед мне ее спел.

– Ну-ка, послушаем! – потребовала я.

– Она слишком пошлая. – Сэмюэль нахмурился, однако в его глазах блеснули искорки смеха. – Ладно, уговорила, – вздохнул он, хотя я его вовсе не уговаривала. Мы оба засмеялись. Потом Сэмюэль откашлялся и начал петь с легким ирландским акцентом. Это была песня о холостяке, который живет один и согрешил лишь в том, что стремился уберечь юную деву от мутной росы.

Однажды поздно ввечеру

Улегся я в кровать,

Но вдруг ко мне пришла она

И принялась рыдать.

Рыдала, вздыхала, потом сказала:

«Ах, милый мой, как мне быть?»

Пришлось ее под своим одеялом

От мутной росы укрыть.

– Кошмар! – рассмеялась я, прикрывая рот ладонью. – Сажать в тюрьму за такое – это, конечно, слишком, песня смешная.

– Морские пехотинцы – самые пошлые и грубые на свете любители похабных историй. Поверь мне, эта песня вообще не пошлая. Мне доводилось петь гораздо более непристойные куплеты. Я старательно хранил добродетель и целомудрие, и сослуживцы до сих пор называют меня Проповедником, однако за все эти годы меня успели порядком развратить, – сообщил Сэмюэль, поигрывая бровями.

– А мне даже понравилась эта песня… – задумчиво произнесла я полушутя. – Спой что-нибудь еще, только без ирландского акцента.

– Без акцента? Но в этом же весь сок! – Сэмюэль криво усмехнулся. – У одного моего сослуживца мама была родом из Ирландии. Он умел говорить с настоящим ирландским акцентом и пел так, что заслушаешься. Когда он запевал «Малыша Денни», все плакали. Все эти суровые, безжалостные морпехи ревели, как младенцы. И еще он пел одну песню под названием «Ирландский плач». Я ее обожал и даже выучил наизусть. Кстати, она мне сразу вспомнилась, когда я встретил тебя под дождем две недели назад.

Сэмюэль уже не улыбался, его взгляд сосредоточился на моем лице. Я не поспевала за его частыми сменами настроения. Минуту назад он пел пошленькую песенку, карикатурно изображая ирландский акцент, а теперь напряженно вглядывался в мои глаза.

Я обратила на него ответный взгляд, надеясь выиграть в гляделки, однако через несколько секунд сдалась.

– Так ты не споешь мне «Ирландский плач»?

– Пока не знаю.

– В каком смысле?

– Это зависит от того, сыграешь ли ты для меня, когда я отвезу тебя домой.

Теперь уже я переменилась в лице. Я прекрасно осознавала свои чувства к Сэмюэлю. И подсознательно упиралась, понимая, к чему все это может привести, и не зная, готовы ли мы к этому. Музыка имела надо мной огромную власть. Вспомнить хотя бы поцелуи, которыми мы обменялись под влиянием волшебной музыки Дебюсси. Я сомневалась, что устою перед Сэмюэлем, особенно, услышав звуки симфоний. И что мое сердце выдержит еще одну несчастную любовь.

– Мне кажется, «Ирландский плач» может тебя отпугнуть.

Солнце постепенно скрылось за западными холмами. Голос Сэмюэля был тихим и ровным, как опускавшиеся на землю сумерки.

– Возможно… – Я отвела взгляд и потянулась к корзинке от Нетти.

Чтобы и дальше держать себя в руках, мне нужно было подкрепиться.

Нетти собрала нам сэндвичи с индейкой на домашнем хлебе и печенье с шоколадной крошкой. К счастью, никаких лимонных квадратиков. Еще она положила несколько персиков из своего сада, а Сэмюэль добавил к ним пару банок диетической колы и бутылку воды. Мы молча набросились на еду. Я выразила свое одобрение довольным стоном.

– Ты в порядке? – улыбнулся Сэмюэль, когда я в очередной раз блаженно вздохнула.

– Еда намного вкуснее, когда ее готовила не я.

– Ты отлично готовишь.

– Не спорю, – согласилась я без лишней скромности. – Просто приятнее, когда кто-то другой сделает тебе сэндвич. Его даже есть вкуснее. Не могу объяснить почему.

– А я после армии стал ценить возможность самостоятельно приготовить себе еду. В столовой, когда она есть, кормят неплохо, но вот сухой паек – нет, увольте. В лагере мы называли его «сухой кошмар». Я предпочитаю точно знать, из чего состоит мой обед, а это возможно, только если я приготовил его сам.

– У тебя что, пунктик насчет контроля? – поддразнила я, вгрызаясь в персик.

– М-м. Да, пожалуй. – Сэмюэль бросил взгляд на темную воду. – Когда понимаешь, сколько всего на свете не в твоей власти, начинаешь хвататься за все, что ты в состоянии проконтролировать.

Мы молча доели свои припасы. Тени продолжали расти, пока не слились между собой, окончательно вытесняя свет. Последние лучи солнца исчезли, и в небе начали зажигаться звезды.

– Поверить не могу, что я здесь, – вздохнул Сэмюэль, растянувшись на своем колючем армейском покрывале и подложив руки под голову.

– Почему?

– Месяц назад я был в Ираке. Каждый второй день – на посту, в камуфляже, сапогах, очках и шлеме. Я никуда не выходил без оружия и боеприпасов. А теперь я будто в параллельной реальности. – Он помедлил. – Пойдем купаться.

– Что?! – рассмеялась я и тут же подавилась соком персика.

– Мне хочется поплавать. Посмотри, как звезды отражаются в воде. Как будто вглядываешься в космос.

– С дерева еще лучше, – сказала я не подумав и тут же пожалела об этом.

– Правда?

Сэмюэль окинул дерево оценивающим взглядом. Потом вскочил, скинул ботинки и принялся расстегивать штаны.

– Сэмюэль!

Меня окатило жаром. Я разрывалась между смущением и любопытством.

– Я залезу на дерево и спрыгну в воду.

Я вздохнула. Видимо, это какая-то мужская тяга к опасности. Неужели все парни в моей жизни обязаны забираться на это дерево и прыгать оттуда?

– Давай со мной, Джози. – Сэмюэль прищурился, глядя на меня, сжимая в руках футболку. Его грудь была такой широкой и крепкой, плечи и руки – мускулистыми, а пресс – выпуклым. Я опустила взгляд на свои руки, чтобы не пялиться на него, и ответила:

– Не-а. Я выше пары нижних веток никогда не забиралась. Оттуда отлично видно отражение звездного неба.

– Сегодня утром ты сказала, что последуешь за мной куда угодно, – принялся уговаривать он шутливым тоном. – Ну пожалуйста!

На мне был черный топик. В сочетании с трусиками он, пожалуй, вполне подходил на роль купальника. Я не дала себе как следует задуматься. Я всегда была слишком практичной, слишком разумной, слишком скучной. Решено: я иду купаться. Я быстро стянула с себя юбку и оставила ее на земле, как и босоножки. Потом я сделала глубокий вдох, посмотрела на Сэмюэля и расправила плечи, придавая себе уверенный вид.

– Если я упаду и разобьюсь, ты очень сильно об этом пожалеешь, – сказала я, пытаясь храбриться.

Сэмюэль, словно уловив мою неуверенность, не стал меня разглядывать. Он повернулся и запрыгнул на нижнюю ветку так легко, будто поднялся на несколько ступенек по лестнице. Я поморщилась, не зная, как бы мне проделать то же самое, не растеряв остатки достоинства. Сэмюэль встал в том месте, где ветви расходились в разные стороны от ствола, и наклонился ко мне, протягивая руку.

– Хватайся возле локтя, я тебя подниму.

Я последовала совету, вцепившись в его руку повыше локтя. Сэмюэль обхватил меня за плечо, правой рукой взялся за ветку над головой и начал меня поднимать. Я помогла, прошагав ногами вверх по стволу, и уже через несколько секунд стояла рядом с Сэмюэлем. Я чувствовала себя непобедимой Ши-Рой, сестрой Хи-Мэна.

– Ого, – выдохнула я и тут же хихикнула, как девчонка.

– Там наверху есть небольшая платформа, видишь?

– О да, – простонала я. – Ох уж мне эта платформа! Пожалуйста, не заставляй меня оттуда прыгать!

– Давай посмотрим.

Я не успела даже возразить, а Сэмюэль уже начал карабкаться вверх.

– Она довольно крепкая, – крикнул он мне через несколько секунд.

Еще бы! Эта платформа выдержала несколько поколений безбашенной молодежи. Я обреченно вздохнула. Придется лезть и прыгать с ним. Назад дороги нет. – Давай, я помогу.

Я была уверена, что свалюсь с дерева. Таким неуклюжим девицам, как я, лазание по деревьям противопоказано. В лучшем случае я зацеплюсь бельем за ветку и застряну на дереве без штанов. Я вздрогнула от ужаса. Нет уж, я не такая! Пятая точка у меня неплохая, однако сомневаюсь, что на дереве она будет смотреться красиво. В худшем случае я могу напороться на ветку, как поросенок на вертел. Учитывая мое везение, случится и то и другое. Я уже представляла заголовок в местной газете: «Полуголая молодая женщина найдена мертвой на дереве».

Я сосредоточилась на указаниях Сэмюэля, послушно переставляя ноги и руки, и, как ни странно, все же забралась достаточно высоко, чтобы он смог обхватить меня за талию и затащить на узкий кусок фанеры, прибитый в месте пересечения веток. Оттуда открывался захватывающий вид. Захватывающий – и пугающий. Чернота пруда создавала иллюзию бесконечного космоса под ногами. Зеркальная поверхность отражала сияние звезд, усыпавших небосвод. Мы словно стояли на краю миниатюрной галактики.

– Боже мой, – прошептала я, холодея от страха.

– Какая красота, – шепотом отозвался Сэмюэль, однако в его голосе слышался лишь благоговейный восторг.

Я зажмурилась и вцепилась в его руку, которая все еще придерживала меня за талию.

– Готова? Давай на счет «три»…

– Нет! – воскликнула я. – Подожди, я не готова!

Сэмюэль издал смешок, но мне было так страшно, что я даже не смогла его стукнуть.

Я крепко зажмурилась, почти до головной боли наморщив лоб. Мне хотелось спрятаться от осознания того, во что я ввязалась.

Я почувствовала, как Сэмюэль притянул меня к себе, а потом его дыхание коснулось моих губ. От него пахло персиками и хвоей, и я глубоко вдохнула, расслабляясь, и запрокинула голову. Наши губы соединились, и я мгновенно забыла о том, что мне страшно. Опьяненная поцелуем, я закинула руки ему на плечи и запустила пальцы в короткие шелковистые волосы. Сэмюэль покрепче прижал меня к себе, так что мои ноги приподнялись над платформой, а потом безо всякого предупреждения столкнул меня вниз, и мы полетели навстречу воде. Я падала… кричала и падала. За секунду до погружения Сэмюэль отпустил меня, и мы нырнули в черный пруд, наполненный звездами.

Инстинкт самосохранения заставил меня барахтаться в стремлении вернуться на поверхность. Потом Сэмюэль подплыл ко мне, поймал за руку и потянул наверх за собой. Наши головы одновременно вырвались из-под воды. Я вдохнула, выплюнула воду и смахнула волосы, упавшие на лицо, удерживая себя на плаву яростными движениями ног.

– Больше никогда так не делай!

– Как? Не целовать тебя? Или не целовать тебя, когда мы прыгаем с дерева? – мягко протянул Сэмюэль.

Он совсем не запыхался, а просто запрокинул голову и удерживался на поверхности без особых усилий.

– Ты меня обманул! – с отвращением выдохнула я. – Ты не хотел меня целовать! Тебе просто нужно было скинуть меня с дерева!

– О, поверь, я очень хотел тебя поцеловать, – возразил Сэмюэль, растягивая слова. – Просто решил убить двух зайцев.

Он приподнял голову и улыбнулся мне, сверкнув зубами. Эта улыбка настолько меня ослепила, что я замерла, и моя голова тут же скрылась под водой. Барахтаясь, я снова вырвалась на поверхность, отплевываясь и поправляя волосы.

– Перевернись на спину, Джози, – ласково посоветовал Сэмюэль, приблизившись ко мне. – Давай, ноги вперед, ложись на спину. Перестань сопротивляться и держись на поверхности. Это легко.

– Ха! – огрызнулась я. – Вообще, я умела плавать, когда ты еще барахтался в школьном бассейне в надувных нарукавниках. – Я все еще злилась.

– Очень смешно, – беззлобно хмыкнул он.

Я последовала его совету, раскинув руки и ноги, будто делала «снежного ангела», запрокинув голову так, что над поверхностью осталось только мое лицо. С неба на меня, подмигивая, смотрели звезды.

– Ну вот, видишь?

Сэмюэль растянулся рядом со мной, касаясь моей руки кончиками пальцев. Вода тихонько покачивала нас. Я почувствовала, как уходит злость, и осторожно выдохнула, опасаясь нарушить пойманное равновесие.

– Видишь Млечный Путь? – Сэмюэль вытянул руку и показал на небо.

– Ага.

– Бабушка говорит, что по нему духи покидают землю и уходят на небо. У навахо есть легенда о сотворении Млечного Пути. Проказнику Койоту надоело ждать, пока Первая Женщина расставит созвездия на небе. Она посвятила по созвездию почти всем птицам, животным и даже насекомым. Например, Ацá – орел, Ма’иитох – волк. Она создала созвездие Ци́диильцои́, жаворонка, чтобы тот пел песни солнцу по утрам. Нашлось место и для Дахсáни́, дикобраза, который следил за ростом деревьев на склонах гор. Первая Женщина разложила звезды на одеяле, а потом попросила Огненного Человека отнести их на небо и дать им сияние. Койот хотел помочь, но Первая Женщина не разрешила, сказав, что он все испортит. Наконец на одеяле остались только самые маленькие осколки и пылинки. Койот, который совсем извелся от нетерпения, схватил одеяло и взмахнул им, разбросав звездную пыль по небу. Так появился Йикаисдахи́, Млечный Путь.

– И что, у всех созвездий есть имена на навахо? – спросила я, уставившись в ночное небо в поисках знакомых форм.

– Да. Моя бабушка рассказала бы тебе историю любого из них и объяснила бы, почему Первая Женщина разместила их именно таким образом и как им дали названия. Бабушка говорит, что законы людей написаны в звездах. Первая Женщина поместила их на небо, потому что пески меняются под дуновением ветра, а воды текут и изменяются, и только небо постоянно. Этим оно и прекрасно. Небеса везде одни и те же, что у берегов Австралии, что здесь, на Беррастонском пруду. Первые пару лет я служил на десантном корабле «Пелелиу». Там я часто забирался на маленькую верхнюю палубу, откуда хорошо было видно небо, и мысленно перебирал все названия созвездий, которые помнил. И тогда мне казалось, что я снова рядом с бабушкой, лежу под звездным небом, слушаю блеяние овец.

Нас потихоньку отнесло к берегу. Я опустила ноги и нащупала дно. Здесь вода едва доходила мне до плеч. В сравнении с воздухом она была даже теплая, так что выбираться из пруда мне пока не хотелось. Сэмюэль все так же лежал на спине, глядя в небо. Я представила, как он стоит на палубе корабля посреди океана и вглядывается в небесную твердь, утешая себя мыслями о единственном месте, ставшем для него домом. Мое сердце сжалось от сострадания.

– Я люблю уединение, но ненавижу одиночество. То, о чем ты говоришь, больше похоже на одиночество. Разве в такие моменты ты не жалел, что стал морпехом? – рискнула спросить я, разглядывая точеный профиль Сэмюэля.

– Нет. Никогда не жалел. – Его голос звучал глубоко и искренне. – Я легко согласился бы пройти через все это снова. Мне было некуда идти. В морской пехоте я обрел смысл существования, узнал, что могу быть полезен людям, нашел отличных друзей и разучился жалеть себя. Я сделал все, чтобы стать человеком, которым ты могла бы гордиться.

Я забыла, как дышать. Сэмюэль никогда не давал мне возможности подготовиться к нападению, просто брал и говорил все без обиняков.

– Я?

По моему тону было понятно, как меня испугала возложенная ответственность. Зная о собственных многочисленных недостатках, я не желала быть его ориентиром.

Сэмюэль тоже встал на ноги. Вода облизывала его торс.

– Да, ты, – задумчиво ответил Сэмюэль, глядя в сторону. – Ты стала эталоном, которым я измерял все в своей жизни. – Он помедлил, словно не готов был сразу перейти к тому, что собирался сказать. Когда Сэмюэль снова заговорил, его голос прозвучал тихо и торжественно. – Когда мне впервые пришлось нажать на курок и оборвать чью-то жизнь, я никак не мог решить, что бы ты подумала обо мне после этого. Что бы ты почувствовала, узнав о том, сколько еще жизней я успел отнять.

Эти слова застали меня врасплох, и я ахнула от неожиданности. Внимательный взгляд Сэмюэля метнулся ко мне. Его глаза блеснули. С минуту он молчал, сжимая зубы, как будто отчаянно пытался проглотить слова, которые должен был произнести. Потом Сэмюэль повернулся и побрел к берегу. Вода ручьями стекала по его мощной спине и ногам. Он как следует отряхнулся, подобрал свою одежду, натянул футболку и влез в джинсы.

Сэмюэль стоял спиной ко мне. Я тоже пошла к берегу, не понимая, чего он ждет от меня. Я точно знала, что ему сейчас не нужно мое осуждение. Впрочем, я и не думала его осуждать. Моя реакция была вызвана лишь неожиданностью. Я вышла из воды мокрая и дрожащая, провела ладонями по ногам, стряхивая капли, затем выжала волосы и топик, прикрывшись юбкой. От холода и смущения я обхватила себя руками. Сэмюэль собрал остатки пикника и уложил их в корзинку, потом поднял и протянул мне покрывало, в которое я благодарно закуталась, после чего снова отвернулся. Он подошел к пруду, сел на корточки и провел пальцами по серебристой воде.

– Сэмюэль, – неуверенно начала я, – это война. Я никогда не стала бы осуждать тебя за то, что ты защищался.

Я не стала подходить к нему, дожидаясь ответа на расстоянии. Он помолчал, прежде чем произнести:

– Иногда я убивал в перестрелках… но, Джози, многие из тех, кто погиб от моей руки… они даже не знали о моем присутствии. Вот тогда особенно трудно нажать на курок. Я следил за ними через прицел винтовки. Порой на это уходило несколько дней, и лишь когда представлялся удобный случай и мне отдавали приказ… тогда я должен был выстрелить. – Сэмюэль не пытался оправдываться и говорил без печали и сожаления. Однако в его голосе слышалась уязвимость. Он не хотел скрывать это от меня.

Я подошла к пруду и опустилась на колени рядом с Сэмюэлем, протягивая, как и он, руку к воде, ладонью чувствуя ее холодное, шелковистое прикосновение. Я дотронулась до руки Сэмюэля, в то же время опасаясь, что он отстранится. В чернильной темноте моя бледная кисть отчетливо выделялась в свете звезд. Я накрыла руку Сэмюэля своей, переплетая свои светлые пальцы с его смуглыми. Он обратил ко мне вопросительный взгляд, и тогда я наклонилась, глядя ему в глаза, и ответила так, чтобы Сэмюэль точно все понял.

Я нежно коснулась его губ своими – так же, как сделал он вчера после того, как вымыл мне голову. Только на этот раз я неотрывно смотрела в его глаза, эти черные омуты, в которых отражалась темная вода пруда. Я услышала, как Сэмюэль сделал резкий вдох, и почувствовала, как он покрепче сжал мою руку. В остальном он был неподвижен, позволяя мне продолжить осторожный поцелуй. Я не отвела взгляд, молча даря ему утешение.

– Ты правда думаешь, что я не пойму твоего стремления служить своей стране и защищать товарищей? – Я произнесла это почти шепотом, едва отстранившись. – Неужели ты думаешь, что должен оправдываться? Передо мной? Человеком, которому никогда не приходилось маршировать много миль подряд с тяжеленным рюкзаком за плечами, каждую секунду ожидать нападения, не спать несколько дней подряд? Перед человеком, который никогда не знал таких жестких условий, в каких ты жил десять лет? Которому не приходилось совершать невозможное, чтобы защитить людей? – Я поцеловала его снова, касаясь его подбородка влажными пальцами. – Где бы мы все были без таких, как ты?

Сэмюэль взглянул на меня сверху вниз. Его глаза светились, уголки губ напряглись от сдерживаемых чувств. И он до сих пор не ответил на поцелуй.

– Помнишь, что сказал Господь царю Давиду? Что у Давида на руках слишком много крови, – сказал Сэмюэль хриплым шепотом.

– Нет. Напомни.

Я знала историю Давида, читала о его преступной страсти к Вирсавии, как он задумал избавиться от ее мужа и как потом умер их ребенок. В Библии полно таких историй. Те, кто считает Писание скучным, явно не читал дальше Книги Бытия.

– Бог сказал Давиду, что тот не может построить храм, потому что у него на руках слишком много крови. Он позволил царю подготовить материалы для храма, но само строительство начал уже сын Давида, Соломон.

– Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать. Ты считаешь, что на твоих руках слишком много крови? Что ты впал в немилость?

Сэмюэль смотрел на меня молча. Я никак не могла уловить его логику.

– Давид подстроил смерть Урии, мужа Вирсавии, потому что та забеременела от царя, и Давид захотел забрать ее себе. Может, речь была об этой крови? Именно этот грех запятнал Давида. А не кровь тех, кто погиб из-за него в сражении.

– Я мало в чем от него отличаюсь.

– Сэмюэль! Я не понимаю, как ты можешь сравнивать себя с Давидом. И в любом случае Господь простил его. Книга Псалмов доказывает, что Бог любил его.

Я была поистине озадачена. На этот раз Сэмюэль молчал несколько минут. Но я постепенно привыкала к тому, что приходится выжидать. Когда он снова заговорил, то как будто резко сменил тему, и я не сразу сообразила, к чему это все.

– Когда стало известно о твоей помолвке, я получил письмо от бабушки Нетти. Она упомянула это вскользь, не зная наверняка, не забыл ли я тебя вообще. – Сэмюэль помедлил. – Я помню, как прочитал это письмо, где сидел в тот момент, что делал перед этим. Эта новость меня просто уничтожила. Прошло пять лет с тех пор, как я уехал. Мы не виделись два с лишним года. Ты была совсем юной, и я думал, что у меня есть время. Видишь ли, я мысленно следил за твоим возрастом. Я отмерял время твоими днями рождения. Джози сейчас шестнадцать – но мне двадцать один. Джози семнадцать, еще слишком рано. А потом вдруг выясняется, что ты занята. Откуда-то взялся этот мальчишка и забрал тебя себе.

Я уставилась на Сэмюэля, приоткрыв рот, ошарашенная его откровениями. Он издал резкий смешок, заметив мою реакцию. Его влажные ладони обхватили меня за плечи, и Сэмюэль поднялся, заставляя встать и меня.

– Я не знал, кто такой Кейси. Бабушка просто упомянула его имя и сказала, что он хороший мальчик из местных. Я пришел в ярость. Мне хотелось выследить его и пристрелить. По контракту мне оставалось служить еще два года, но в ту минуту я жаждал только одного: вернуться в Леван, чтобы убить Кейси и объяснить все тебе. Я готов был умолять тебя не выходить за него. Я даже написал письмо, в котором просил дождаться меня.

– Я ничего не получала. – Мои легкие обожгло, и только тогда я поняла, что задержала дыхание.

– Я его не отправил. Не мог. Я не имел никакого права.

Внезапно он обхватил мое лицо ладонями. Они были холодные и все еще слегка влажные. Сэмюэль вгляделся в мои глаза, и я невольно вздрогнула.

– Прошло несколько месяцев, и бабушка снова прислала письмо, в котором рассказала, что Кейси погиб. Меня охватил ужас, потому что в глубине души я желал ему смерти. Я хотел, чтобы он исчез. Так чем же я лучше Давида?

Я не смогла сразу дать ответ. От его пылких слов и внимательного взгляда у меня голова шла кругом. Сэмюэль снова принял мое ошеломленное молчание за осуждение и уронил руки.

– Прости, Джози. Я не собирался все это тебе рассказывать. Но я не мог просто так скрыть все и позволить тебе и дальше целовать меня, утешать, говорить, какой я замечательный. И что хуже всего… я рад, что его больше нет. Я не рад его смерти: мне жаль, что он погиб. Но я рад, что он больше не стоит у меня на пути. Вот и что я за человек после этого?

– Честный, наверное, – прошептала я, когда наконец нашла в себе силы заговорить.

Однако я не знала, как продолжить. Сэмюэль внимательно посмотрел на меня, и я встретила этот взгляд, не моргнув.

– Я бы никогда не подумала, что эти новости вызвали у тебя такие чувства… и что ты вообще вспоминал обо мне. Я не знала, что была… небезразлична тебе, – неловко закончила я, не в силах передать восторг, которым наполнило меня его признание.

– Ты по-прежнему мне небезразлична, – твердо произнес Сэмюэль.

Его губы сжались в тонкую линию. Он неотрывно смотрел мне в глаза. Я тихо выдохнула, чувствуя слабость во всем теле. Вода стекала с волос и холодила спину. Я сильно вздрогнула. Сэмюэль взял меня за руку, и мы пошли к машине. Покрывало тянулось за мной, как шлейф. Сэмюэль поднял корзинку и поставил ее на заднее сиденье, а меня усадил на переднее.

Включив обогреватель на полную мощность, мы отправились обратно в Леван. Из динамиков доносилась тихая музыка. Я узнала отголоски «Элегии» Рахманинова. Мне она всегда очень нравилась. У Сони была запись, на которой «Элегию» исполняет сам композитор. Когда я впервые услышала ее, то не сдержала слез. За прошедшие годы я успела забыть ее выразительность и глубокую лиричность. Я неуверенно протянула руку и увеличила громкость. Музыка наполнила салон, отражаясь от оконных стекол.

– Это мое любимое произведение, написанное моим любимым композитором, – нарушил молчание Сэмюэль, когда музыка затихла.

– Да, ты всегда любил Рахманинова.

Я вспомнила, как впервые дала ему послушать этого композитора в автобусе и как его впечатлили мощь и энергия Прелюдии до-диез минор.

– Рахманинов был последним из великих романтиков в классической музыке, – задумчиво произнесла я. – Его расстраивала нарастающая популярность модернистской музыки. Однажды в интервью он сказал, что его современники пишут музыку головой, а не сердцем. В их произведениях было слишком много ума и слишком мало чувства. По словам Рахманинова, они «рассуждают, анализируют и размышляют, но не умеют возвеличивать». – Я изобразила кавычки пальцами в воздухе. – Когда Соня велела мне запомнить эту цитату, я нашла в словаре слово «возвеличивать». Из всех значений больше всего мне понравилось «превозносить, прославлять, возвышать». Музыка Рахманинова вызывает у нас возвышенные чувства.

– Я люблю «Элегию», потому что она воплощает смесь тоски и страстного желания, – отозвался Сэмюэль, глядя прямо перед собой.

Я уставилась на него, тронутая простотой этого описания.

– По-моему, «элегия» – это «печальная песнь» или «плач». Некоторые говорят, что Рахманинов написал эту пьесу, будучи в депрессии, но мне кажется, что в ней слишком явственно слышится надежда. Думаю, несмотря на мрачное расположение духа композитора, «Элегия» вовсе не о том, что он сдался. Это тоска, смешанная с желанием, – с улыбкой повторила я вслед за Сэмюэлем. – В начале своей карьеры Рахманинов думал все бросить. Его философия всегда была пронизана духовностью. Он хотел воплощать в своих произведениях красоту и истину, и часто ему казалось, что его музыке нет места в современном мире. Какая горькая ирония: последнее большое интервью он дал в сорок первом году, когда шла мировая война и миру особенно не хватало красоты и истины.

Мы проехали через Нефи и оказались на шоссе между двумя городками. Вскоре впереди замаячили огоньки сонного Левана, и мы свернули на одну из боковых улиц. По покрытой рытвинами дороге мы проехали мимо бара и церкви и наконец выехали на плохо освещенную улочку, которая вела к дому.

Гравий на нашей подъездной дорожке захрустел под колесами. Дом стоял темный и пустой. Отец уже был на пути к Моабу и Книжным утесам.

– Зайдешь ненадолго? Ты можешь проверить, нет ли в доме грабителей, а я пока приготовлю нам что-нибудь вкусненькое. По-моему, у нас есть мороженое. Я могу сделать к нему горячий шоколадный соус.

Я поиграла бровями, глядя на Сэмюэля в полумраке. Тот улыбнулся.

– Грабителей?

– Ну, я одна, в доме темно. Ты просто посмотришь под кроватями и проверишь, не прячется ли кто в чулане.

– Ты боишься оставаться одна ночью? – обеспокоенно нахмурился он.

– Нет. Просто хочу, чтобы у тебя была причина зайти.

Его лицо прояснилось, а голос зазвучал глубже, чем обычно.

– Разве ты сама – недостаточная причина?

К моим щекам прилила кровь.

– М-м, – выдавила я.

– Джози.

– Да?

– Я с удовольствием зайду.

Мы выбрались из машины и пошли в дом. Я включила свет и, извинившись, пообещала вернуться через несколько минут. Затем я кинулась в свою чердачную спальню, стянула с себя мокрую одежду и заметалась по комнате, не зная, что надеть. Спортивные штаны? Нет. Пижаму? Нет! В итоге я выбрала розовый сарафан и пригладила влажные локоны. Мои волосы пахли водой из пруда. Фу! Я побрызгалась лавандовым спреем и быстро собрала волосы заколкой, чтобы это не выглядело так, будто я слишком старалась. Обуваться я не хотела, поэтому побежала на первый этаж босиком. На последней ступеньке мои ноги немного заплелись, и я с размаху влетела в санузел, едва успев ухватиться за сушилку, чтобы не упасть. Я сделала глубокий вдох.

«Боже! Возьми себя в руки, женщина! – строго сказала я себе. Рядом с Сэмюэлем я превращалась в беспорядочный комок нервов и гормонов. – Не хватало только упасть с лестницы и ходить на костылях до самого отъезда Сэмюэля», – проворчала я.

Я вошла в кухню, где оставила своего гостя несколько минут назад. Мы с Сэмюэлем принялись болтать обо всяких пустяках, а я тем временем достала масло, сгущенное молоко, сахар, ваниль и какао-порошок. Вскоре по кухне начал распространяться аромат горячего шоколадного соуса. Я вздохнула от удовольствия. Взяв две большие миски, я положила в каждую мороженое с песочным тестом и щедро полила его горячим шоколадом.

– Пора перекусить! – объявила я, усевшись на стул и набрав в ложку побольше лакомства.

Сэмюэль рассмеялся, и этот звук отозвался у меня в сердце.

– Что? – спросила я с набитым ртом.

– Ты смешная.

– Почему?

– Ну, ты вся такая хорошенькая, светлые кудри, большие голубые глаза. Всегда ходишь в платьях, красишь ногти, и еще ты старомодна – взять хотя бы твой вкус в книгах или музыке, да что хочешь… Ты ведешь себя как стопроцентная девочка. Я не ожидал, что ты так накинешься на еду. Вот и сегодня на пруду тоже. Ты любишь поесть. Я-то думал: ты разложишь салфетку на коленях и будешь есть маленькими ложечками, как изысканная леди.

– Леди-шмеди, – хихикнула я. – Я обожаю еду. Поэтому и бегаю каждое утро. А то стану пышной рубенсовской дамой.

– Не уверен, что правильно понимаю слово «рубенсовская», но не сомневаюсь, что тебе пойдет.

Сэмюэль принялся за свою порцию. Сосредоточившись на мороженом, мы молча уплетали десерт, пока не соскребли со дна остатки шоколада. Я с трудом удержалась от того, чтобы облизать миску. Сэмюэль предпочел не сдерживаться.

– Соус просто невероятный, – похвалил он.

– Ага! Это мамин оригинальный рецепт.

Я помыла миски, а Сэмюэль вышел в гостиную и сел на скамейку за фортепиано, глядя на меня через дверной проем.

– Хочешь повидаться с моей бабушкой?

– С Нетти? – не поняла я.

– Нет. Я хочу, чтобы ты съездила со мной в Аризону и познакомилась с бабушкой Яззи.

Я подняла на него взгляд. Судя по выражению лица, он говорил серьезно.

– Когда?

– Завтра.

– Но… у меня работа в салоне и… Это надолго?

– Неужели тетя тебя не отпустит?

– Отпустит, конечно. У меня никто не записан, я просто на подхвате.

– До Дилкона больше семисот миль. Это день пути в одну сторону, и я хотел бы побыть там три дня. Так что пять дней. Завтра суббота. Вернемся вечером в среду. Это реально устроить?

Я прикусила губу, задумавшись. Перспектива была заманчивая. Долгие часы, проведенные в дороге, особенно меня привлекали. Разговоры с Сэмюэлем всегда вдохновляли меня. Я просто не могла отказаться от шанса провести столько времени в его обществе, часами слушая музыку. Отец все равно уехал. Звонить домой он не станет: там, куда он отправился, связи нет. Придется отменить уроки, но это не такая уж большая потеря. На что мне тратить все эти деньги? Видимо, я слишком надолго задумалась, потому что Сэмюэль снова заговорил.

– Пожалуйста, Джози! – Его голос звучал настойчиво. – Я так хочу, чтобы вы с ней встретились. Я ей о тебе рассказывал. Ты ее непременно полюбишь.

Я повернулась к нему.

– Хорошо, я поеду. Я всегда хотела с ней познакомиться. Но… – Я подняла кверху большой палец, выставляя свое условие. – Я не смогу уехать совсем рано утром. Мне нужно обзвонить учеников и сообщить Луизе…

– Позвонишь им по дороге. Возьми с собой телефон. Я заеду за тобой в шесть.

Вот тебе и «пожалуйста, Джози». Сэмюэль снова раскомандовался. Хотя нет, он просто выражался прямо и без обиняков. Однако мне нравилось мысленно критиковать его, говоря про себя, что он «раскомандовался». Сэмюэль продолжил:

– Я хочу добраться до резервации затемно. Бабушкин хоган и при свете не так-то легко отыскать. Она может быть где угодно. Я позвонил на торговую станцию, когда вернулся в страну, и попросил сказать ей, чтобы ждала меня на этих выходных. Человек, который работает на станции, передал ей мое сообщение. Сегодня я еще раз звонил ему, и он сказал, что все передал, когда она заходила с новым ковриком.

– Значит, вот так вы и общаетесь? – изумленно спросила я.

– А что? Это работает. Бабушка не умеет ни читать, ни писать, и телефона у нее нет.

Меня охватила тревога при мысли о том, что наше знакомство может пройти ужасно неловко. Мы ведь из разных миров. Сэмюэль, должно быть, заметил, как я переменилась в лице, поэтому встал и приблизился ко мне. Он протянул руку и провел пальцами по моей щеке.

– Не беспокойся. Бабушку очень легко полюбить. Просто представляй, что впереди приключение.

Я робко улыбнулась.

– Увидимся завтра, – хрипло произнес Сэмюэль.

– Обещаю захватить штаны и ботинки, – пообещала я, скривившись.

Я давно перестала носить джинсы и футболки. Они до сих пор лежали в шкафу (в Леване у всех есть такие вещи), однако я предпочитала их не надевать.

– Моя бабушка тоже все время ходит в юбках… но да. Лучше захватить джинсы, если только у тебя нет широкой юбки, в которой не жалко сесть в седло, – усмехнулся Сэмюэль, а потом попрощался и тихо выскользнул за дверь.

Я услышала, как он завел пикап. Машина тронулась с места. Я взбежала вверх по лестнице и принялась бросать вещи в сумку. Было почти десять вечера. Я понимала, что ни за что не усну. Мое сердце громко стучало в предвкушении.

18. Оратория

Я СПАЛА БЕСПОКОЙНО И НЕСКОЛЬКО раз вскакивала, чтобы перепаковать вещи. Я никогда не бывала в индейской резервации и понятия не имела, что мне может потребоваться. Я проснулась еще до сигнала будильника и пролежала оставшееся время, чувствуя усталость и жалея о том, что согласилась на поездку. Что вообще заставило меня принять это идиотское решение? Хотя нет, я прекрасно знала, зачем согласилась. Если честно, я просто хотела провести время с Сэмюэлем. И это было невероятно глупо. Он уедет, причем скоро, а я останусь здесь.

Я отбросила одеяло и отправилась в душ, надеясь прогнать сонливость. Я собралась раньше, чем подъехал Сэмюэль, и села дожидаться его на крыльце вместе с Яззи. Пес положил лохматую голову мне на колени, глядя на меня грустными глазами. Он понимал, что я уезжаю, но его с собой не возьму. Сэмюэль позвонил мне вечером и сказал, что Нетти согласна кормить кур и присматривать за Яззи, пока меня не будет. Меня немного смутило, что его бабушка в курсе нашей совместной поездки, хотя я была рада, что Сэмюэль позаботился о Яззи. Интересно, что подумала обо всем этом Нетти? Впрочем, я предпочитала оставаться в неведении. Я очень надеялась, что она не побежит всем рассказывать, хотя подозревала, что скоро о нашей поездке узнает весь город. Может, к тому моменту, как мы вернемся, это уже перестанет быть новостью. Я тяжело вздохнула, подумав о том, как на меня будут смотреть после этого небольшого «приключения».

Сэмюэль подъехал ровно в шесть. Когда он выключил зажигание и вышел из машины с легкой улыбкой на губах, мой пульс участился, как у влюбленной дурочки.

– Готова?

Я обняла Яззи, потерлась о его густую шерсть и сошла с крыльца с сумкой в руках. Пусть я не знала, что именно мне нужно взять с собой, однако понимала, что не стоит тащить в хоган Стеллы Яззи целый чемодан одежды и туалетных принадлежностей. Так что я упаковала лишь необходимый минимум.

Сэмюэль с одобрением взглянул на мою спортивную сумку и забрал ее у меня, бросив взгляд на мои поношенные джинсы. В качестве компенсации я надела полупрозрачную белую тунику и крупные серьги-кольца. Я просто не могла не добавить немного женственности в свой наряд. На ногах у меня были босоножки, однако я бросила на заднее сиденье пикапа старые ботинки, поскольку понимала, что без них мне не обойтись.

– Ну точно, стопроцентная девочка, – усмехнулся Сэмюэль.

– Эй, вообще-то я езжу верхом, умею чистить стойла и доить корову, а также не робею перед злющими курами, – с ехидством заявила я. – Мне просто нравится девчачья одежда. Я слишком много лет ходила в обносках братьев. Тебя что-то не устраивает?

– Нет, мэм. Меня определенно все устраивает, – ответил Сэмюэль, вдруг переключившись на серьезный тон.

Я сглотнула и постаралась спрятать улыбку.

Перед тем как заехать за мной, Сэмюэль успел завернуть на заправку. В подставке для напитков меня ждала диетическая кола, а на заднем сиденье лежал коричневый пакет, от которого распространялся божественный аромат.

– Это же булочки с корицей от Потной Полли! – опознала я по запаху.

– Как ты ее назвала? – Сэмюэль вскинул брови, захлопывая за собой дверь, и завел машину.

Я объяснила ему историю нелепого прозвища Полли, накинувшись на теплые сладкие комочки блаженства.

– Жаль, что я не знал об этом прозвище до того, как проглотил целых три булочки. – Сэмюэль содрогнулся в притворном ужасе.

– Если ты растерял аппетит, я не откажусь от последней, – заявила я, облизывая пальцы. – Можно что угодно говорить про Леван, но нельзя отрицать, что в нем есть свои плюсы. И один из таких плюсов – стряпня Потной Полли, несмотря на пот и все остальное.

– Если честно, я не могу сказать о Леване ничего плохого.

Сэмюэль оперся предплечьями на руль. Впереди была долгая дорога.

– Правда? – Меня это немного удивило. Я ведь помнила слова его бабушки, сказанные у меня на кухне. – Ты бы хотел остаться здесь жить? – Как только я произнесла это, то отчаянно пожалела. Какой жалкой и навязчивой я, должно быть, выгляжу! Как будто уже строю планы на свадьбу и присматриваю новый дом. Я ведь совсем не это имела в виду.

Сэмюэль некоторое время смотрел в окно, а потом перевел на меня серьезный взгляд, слегка нахмурив брови.

– Нет, Джози. Жить здесь я бы, пожалуй, не хотел, – мягко произнес он.

Я на мгновение задумалась, не стоит ли мне открыть дверь и выброситься на дорогу. Я с трудом сдержала желание объясниться. Что бы я ни сказала, сделаю только хуже. Я доела последнюю булочку, не чувствуя вкуса, и выпила полбанки колы. Неловкое молчание растянулось на много миль. Утреннее солнце тем временем лениво поднималось над холмами, протягивая руки-лучи к спящей долине по левую сторону от пятнадцатой межрегиональной автомагистрали, по которой мы ехали. Еще девяносто миль, а потом мы свернем на семидесятую и направимся на восток, к Моабу, чтобы пересечь Долину монументов и попасть в штат Аризона.

В итоге мы достаточно расслабились, чтобы снова завести разговор. Сэмюэль начал рассказывать истории из армейской жизни. Я попыталась вспомнить забавные события, произошедшие в Леване. Мы очень по-разному прожили эти годы, однако почему-то я не чувствовала, что разница в опыте создает между нами пропасть, как было раньше, когда я читала письма Сэмюэля. Мне просто хотелось узнать как можно больше, чтобы лучше его понять.

После полудня мы остановились в Моабе, поскольку нужно было пообедать, однако уже через пятнадцать минут снова были в машине, захватив еду с собой. Сэмюэль рассчитывал добраться до бабушкиного жилища, пока не село солнце, а впереди было еще много часов пути. Ландшафт постепенно становился суровей и зрелищней. Огромные плато и отдельные скалы возвышались над равнинами, напоминая гигантские зáмки, облицованные красным камнем. Интересно, что почувствовали мормоны, когда их предводитель объявил, что долина Соленого озера станет их домом? Они проделали такой долгий путь, перенесли такие страдания лишь затем, чтобы остановиться в пустой долине без деревьев и влаги. Должно быть, их сердца вздрогнули и переполнились отчаянием. Но вопреки всему они достигли процветания. Потом я задумалась о том, как древним индейским племенам удавалось жить в этой пустынной местности. Какими бы красивыми и величественными ни были эти виды, здешняя природа оставалась крайне негостеприимной. Должно быть, я случайно озвучила эту мысль, потому что Сэмюэль, покрепче сжав руль, всмотрелся в окружавший нас ландшафт, а потом сказал:

– У хопи есть интересная легенда о том, как они оказались на этих землях.

– Хопи? – переспросила я.

– Индейцы хопи живут в районе Четырех углов, в основном на пустынном плато на северо-востоке Аризоны. Со всех стороны их окружают земли навахо. Хопи придерживаются пацифизма, само их название означает «мирный и мудрый народ». И эта легенда как раз показывает традиционное для хопи смирение. Так вот, хопи верят, что, когда первые люди выбрались в этот мир из-под земли, птица пересмешник встретила их с початками кукурузы разных цветов и размеров. Она велела каждому племени выбрать себе початок, который предскажет их судьбу. Навахо, например, выбрали желтый початок, что означало, что у них будет полная удовольствий, но короткая жизнь.

Сэмюэль сделал паузу и бросил на меня печальный взгляд.

– Не могу сказать, что моя жизнь полна удовольствий, так что буду надеяться, что вторая половина предсказания тоже ко мне не относится. Так вот, все племена кинулись разбирать початки. Хопи же стояли и смотрели, как все дерутся за лучшую долю, но сами не лезли. В итоге им остался маленький синий початок, который никто брать не захотел. Он означал, что племя будет бесконечно и тяжело трудиться, однако их жизнь будет долгой и насыщенной. Вождь хопи взял синий початок и принял судьбу, отведенную его народу. Они отправились искать место, где поселиться, и наконец пришли к трем холмам в пустыне. Этой землей владел Масауву, Бог смерти. Он разрешил племени хопи остаться. Хопи осмотрелись и решили, что жить здесь будет непросто, зато никто не захочет отнять у них землю.

Я рассмеялась.

– Пожалуй, это можно назвать оптимистичным взглядом на жизнь.

– Ну, в чем-то они оказались правы. Однако хопи были фермерами и нашли способ выращивать урожай даже в этих тяжелых условиях. Поэтому юты, апачи и навахо постоянно совершали на них набеги, стремясь отнять кукурузу.

– То есть никому не нужна была их земля, зато нужен был урожай?

– Вроде того.

После этого мы долго молчали, погруженные в размышления.

– Мне нравится, что ты знаешь историю не только своего народа, но и других племен. Для меня ты как личный гид по коренным американским традициям.

– Если присмотреться, легенды многих племен – это вариации одних и тех же историй. Мы рассказываем их немного по-разному, порой со своей точки зрения, но истории все равно похожи, особенно у соседних племен. Хопи и навахо довольно схожи в религиозном отношении. И для тех и для других большое значение имеют церемонии. В центре наших верований находится понятие гармонии, равновесия, для нас важно, чтобы в сердце человека было добро, которое в свою очередь достигается через примирение с окружающими тебя людьми и обстоятельствами.

– Хóжó, – вспомнила я.

Сэмюэль удивленно уставился на меня, а затем кивнул.

– Да, хóжó. Откуда ты знаешь это слово?

– Я помню, как мы с тобой говорили о гармонии много лет назад. С тех пор я не раз вспоминала это слово. Оно даже записано на моей Стене слов.

– Подумать только, маленькая девочка в Леване, штат Юта, написала у себя на стене слово из языка навахо.

– Да, удивительно, – согласилась я. – Слушай, Сэмюэль…

– Да?

– Так ты нашел его?

– Кого?

– Равновесие, гармонию, хóжó… Как хочешь назови. За то время, что тебя не было, ты сумел его обрести?

Сэмюэль на секунду задержал на мне взгляд, а потом снова перевел его на дорогу.

– Это бесконечный процесс, Джози. Нельзя просто найти его, и все. Это как держать равновесие на велосипеде: любая мелочь может лишить тебя баланса. Но я понял, что для меня гармония во многом связана с наличием цели. И еще мне пришлось отпустить свои гнев и горечь. Когда мы познакомились много лет назад, меня переполняла злость. Но мое сердце смягчилось, и я начал меняться.

– Что же смягчило твое сердце? – тихо спросила я.

– Хорошая музыка и добрый друг.

Глаза защипало, и я отвернулась, смаргивая подступившие слезы.

– Музыка обладает невероятной силой.

– Как и дружба, – искренне произнес Сэмюэль.

– Ты тоже был для меня замечательным другом, – поспешила ответить я.

– Неправда. С тобой мне не сравниться. Но как бы жестоко и грубо я себя ни вел, ты никогда не держала зла. Я никак не мог тебя понять. Ты просто продолжала любить меня, несмотря ни на что. Я не понимал такой любви. Но потом я пережил опыт, который стал для меня уроком. Ты же помнишь, что я взял с собой отцовскую Библию, когда отправился на службу. Время от времени я ее читал, открывая наугад, выхватывая отрывки, периодически забрасывая чтение. По-моему, я не рассказывал тебе про этот случай. Разве что в одном из тех писем, что я тебе отдал. Я был в Афганистане, в районе, где, по некоторым сообщениям, прятался большой отряд талибов, в том числе один особо опасный боевик. Ходили даже слухи, что там прячется Усама бен Ладен. Меня и еще одного снайпера – мы всегда ходили на задания по двое – отправили в разведку, чтобы проследить за возможным выходом из системы пещер, где предположительно прятались террористы. Я три дня провалялся на брюхе, часами вглядываясь сквозь прицел. Я был злым и усталым, мне хотелось просто взорвать всю эту богом забытую страну и вернуться домой.

– Звучит ужасно, – сочувственно произнесла я.

– Оно и было ужасно. – Сэмюэль издал невеселый смешок и покачал головой. – Перед тем как отправиться на задание, я читал притчу о блудном сыне. Она меня разозлила. Мне стало обидно за старшего сына, который не бросил отца и оставался рядом, однако в итоге младший брат легко потеснил его. Я думал, что понимаю, чему учит эта притча: что Господь порицает грех, но не грешника, и что он простит нас, если мы вновь обратимся к нему и позволим ему исцелить нас. Я был согласен с этим, но все равно не мог забыть о том, как это неправильно и несправедливо, что отец не ценил «хорошего» сына. Я даже думал, что Иисус подобрал плохой пример, что он мог бы найти более подходящую историю. И вот я лежу в засаде, усталый, раздраженный, а в голове все крутится притча о блудном сыне. В этот момент я вижу, как к выходу из пещеры приближается человек, похожий на нашу цель, в сопровождении еще двоих мужчин. Меня охватывает воодушевление, я думаю: «Наконец-то хоть кто-то получит по заслугам!» Представляешь? Я дошел до того, что мысленно критикую Иисуса и готовлюсь снести кому-то башку. Я взволнован, у меня приказ «стрелять на поражение», и вдруг мой напарник говорит: «Это не он». – «Это он, – возражаю я. – Точно он! Давай!» Я продолжаю настаивать, даже когда начинаю понимать, что это не наша цель. – Голос Сэмюэля, да и все его тело выдавали напряжение. Он упрямо помотал головой, словно в это мгновение был не со мной, а там, в засаде между скал, в далекой стране. – Я уже готов нажать на курок, но вдруг из ниоткуда раздается голос, так ясно, как если бы мой товарищ сказал мне что-нибудь на ухо.

Сэмюэль сделал паузу. Его лицо исказилось под влиянием эмоций.

– Но только это не он. Мой товарищ продолжает лихорадочно шептать, что это не наша цель. А голос, который обратился ко мне, слышал лишь я один. Он произнес: «Сколько должен ты Господину моему?»

В салоне установилась звенящая, мучительная тишина. Хотя я не знала, что значит этот вопрос, я догадывалась, что Сэмюэль его понял, поэтому просто ждала, пока он справится с чувствами и объяснит все мне. Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и продолжил хриплым, надтреснутым голосом:

– Читая притчу о блудном сыне, нужно помнить о грехах не только младшего брата, но и старшего. – Сэмюэль взглянул на меня, но я лишь молча ждала продолжения. – В тот день в горах Афганистана я слишком увлекся мыслью о том, что каждый должен получить по заслугам, и чуть не убил человека, который не был нашей целью. Он, может, искал пропавшую козу. А надо бы спросить себя: чего заслуживает каждый из нас? На что мы можем рассчитывать? Слова, которые я услышал, – из притчи Иисуса о неверном домоправителе в Евангелии от Луки. Я прочитал ее сразу после истории о блудном сыне, но мое внимание настолько захватили мысли о несправедливости в первой притче, что я не обратил внимания на вопрос, заданный во второй: «Сколько должен ты Господину моему?» Сколько? Сколько я должен? Мне никогда не вернуть этот долг. Никогда. Мы всем обязаны Богу. Этот долг нельзя измерить. Я не меньше в долгу перед Господом, чем человек, которого я едва не лишил жизни. «Хороший» сын был не меньше в долгу, чем блудный. Каждый из нас всем обязан Иисусу Христу. И все же в конце притчи отец говорит разгневанному старшему сыну: «Сын мой! ты всегда со мною, и все мое – твое». Вот это истинная любовь. Оба сына ее не заслуживали, и все же отец принял их обоих. В тот день милостивый Отец напомнил мне, что я тоже недостоин его любви. И все равно Он спас меня. И тогда я наконец понял.

Я отстегнула ремень безопасности и подвинулась поближе к Сэмюэлю. Я положила голову ему на плечо и сжала его правую руку в своих ладонях. Так мы просидели много миль, со слезами на глазах, держась за руки, понимая друг друга без слов.

* * *

Мы приехали в Дилкон до заката. Городок мало чем отличался от других. Ландшафт был немного непривычный, а на табличках висели традиционные украшения и коврики навахо, но в остальном Дилкон очень напоминал Леван. Мы попетляли по улицам и снова выехали из города. На дорогах не было знаков и указателей. Время от времени мы проезжали мимо стада овец или сдвоенного трейлера. Я насчитала несколько брошенных пикапов. В какой-то момент я заметила одинокий хоган в отдалении и спросила о нем Сэмюэля.

– Когда владелец хогана умирает, в нем больше не живут. Помнишь про чи́и́ди? Злую часть духа, которая остается после смерти? Пускай не все верят в чи́и́ди, но из уважения к традициям хоган оставляют пустым, чтобы он вернулся к Матери-Земле. Повсюду можно увидеть такие брошенные жилища. В последнее время все меньше индейцев навахо живут в хоганах. Гораздо проще пользоваться водопроводом, электричеством и кондиционером. Но в племени еще есть упрямые приверженцы традиций. Бабушка Яззи определенно в их числе.

Я понятия не имела, как Сэмюэль не заблудился, постоянно куда-то сворачивая, но в конце концов, переваливаясь по неровной дороге, мы добрались до отдельно стоящего хогана, возле которого был припаркован старый пикап, с виду – старший брат нашего Старины Брауна. К северу от жилища располагался огромный загон из можжевеловых бревен, связанных довольно хаотично. Внутри него было не меньше сотни овец. Открытая дверь хогана выходила на восток. Солнце клонилось к западу, поэтому у входа образовалась тень, а в тени сидела маленькая старушка, которая, судя по всему, расчесывала шерсть, наматывая ее на большую деревянную катушку. Когда мы подъехали, старушка не поднялась и даже не пошевелилась. Сэмюэль повернул ключ зажигания. Мотор вздохнул и затих. Мы вышли каждый из своей двери, и я немного отстала, в то время как Сэмюэль уверенно прошагал вперед, подхватил старушку на руки и крепко обнял. Катушки попáдали на землю, а бабушка обхватила Сэмюэля в ответ, гладя его по рукам, широкой спине и щекам, бормоча незнакомые мне слова.

Наконец Сэмюэль отпустил ее и повернулся ко мне, протягивая руку. С его языка посыпалась речь на навахо – Сэмюэль представлял меня своей обожаемой шимасани Яззи.

Бабушка Яззи была красива, как бывает красиво старое дерево. Смуглая, умудренная годами, она излучала такое же тепло. Мне хотелось бесконечно вглядываться в морщины на ее лице, будто в них заключены ответы на самые важные в жизни вопросы. У нее были густые седые волосы, собранные в традиционную прическу навахо. Наряд бабушки состоял из выцветшей фиолетовой рубашки с длинными рукавами и пышной многослойной юбки пыльно-голубого цвета. На ногах у нее были старые ковбойские сапоги со шнуровкой, а на безымянных пальцах обеих морщинистых рук поблескивали крупные серебряные кольца с бирюзой. Бабушка была невысокого роста, метра полтора, зато она была крепкой. Такую не собьет с ног резкий порыв ветра. По-моему, ее вообще непросто было бы сбить с ног.

Бабушка Яззи кивнула мне с почти царственным видом, а потом снова переключила внимание на внука. Она указала на хоган, приглашая нас войти. Внутри оказалось просторнее, чем я ожидала. Одна стена была почти полностью закрыта огромным ткацким станком. Рядом лежал соломенный тюфяк, стоял небольшой шкафчик с выдвижными ящиками и печка. Большой стол и два стула образовывали подобие кухни.

– Бабушка беспокоится, что тебе здесь будет неудобно, – тихо сказал мне Сэмюэль. – Я объяснил ей, что ты не привыкла к чрезмерному вниманию и боишься только одного: стеснить хозяйку. Мне кажется, ее это успокоило.

Я подивилась тому, как хорошо Сэмюэль меня знает.

Нас ждал простой ужин: обжаренный хлеб и тушеная баранина. Я сидела на улице на одном из стульев, слушала, как Сэмюэль переговаривается с бабушкой, и чувствовала, как тяжелеют веки. Руки Стеллы Яззи всегда были чем-нибудь заняты. Она даже показала мне незаконченный коврик, натянутый на ткацкий станок. Сэмюэль выступал в роли переводчика, благодаря чему я выяснила, что этот коврик сделан из нитей натуральных цветов, которые складываются в сложные узоры. Бабушка сама изготавливала краски из различных растений, однако на этот раз она решила их не использовать. Рыжеватые, бурые, черные и серые нити были получены из шерсти разных овец. Я спросила, продумывала ли она узор заранее. За нее ответил Сэмюэль, который даже не стал переводить мой вопрос.

– Узор сложится сам. Его подсказывает шерсть. Существуют традиционные мотивы – все время забываю их значение. Но каждый узор – это история. Некоторые очень сложны и требуют детального орнамента. Бабушка говорит, это будет церемониальный коврик.

Мне понравилась эта идея, и я поспешила озвучить мысль, которая пришла мне в голову в этот момент:

– Получается, ткать – это как сочинять музыку. Мелодия сама себя пишет. Нужно просто сесть за инструмент.

Сэмюэль тут же перевел свои и мои слова на навахо. Она закивала, соглашаясь с его объяснением, а потом улыбнулась, должно быть, услышав мои размышления о музыке.

В ту ночь Сэмюэль ушел спать в машину, а я разложила спальник в хогане. Бабушка Яззи молча легла рядом. Мне приснилось, что я сижу за станком и тку коврик с узором из початков кукурузы: красных, желтых, синих и белых. Птица пересмешник садится ко мне на плечо и велит выбирать свою судьбу. Каждый раз, когда я тянусь к желтому початку, птица бьет меня клювом по руке и пронзительно кричит: «Не твое! Не твое!»

* * *

Следующий день мы провели в седле, перегоняя овец через каньон к свежим пастбищам. Чем выше местность, тем быстрее приходит зима. Уже через месяц овцам придется пастись возле хогана бабушки Яззи. Мы встали засветло. Я как могла привела себя в порядок, стараясь выглядеть красиво, хоть мои возможности и были ограничены. Я понимала, что Сэмюэль будет со мной недолго, и не хотела тратить ни дня впустую. Я не задумывалась о своих чувствах, если не считать осознания радости, которую приносило мне его общество. Я понимала, что занимаюсь самообманом, но просто не могла заставить себя посмотреть в будущее. Я давно уже не ездила верхом и знала, что на следующий день столкнусь с неизбежными последствиями. Мне ни разу не доводилось перегонять овец, и я понимала, что бабушке Яззи вряд ли нужна моя помощь. Поэтому я держалась чуть поодаль, просто наслаждаясь приятной компанией.

Утренняя прохлада сменилась ярким солнцем в голубом небе. Осень напоминала о себе едва уловимым ароматом, который приносил ветер. Мы добрались до долины, где овцам предстояло пастись ближайшие несколько часов, и спешились. Стреножив лошадей, мы перекусили вяленым мясом и вчерашним хлебом и уселись отдыхать.

Я немного задремала, слушая разговоры Сэмюэля с бабушкой и не понимая ни слова, но не слишком беспокоясь по этому поводу. Потом я почувствовала, как Сэмюэль смахнул что-то с моей руки, и лениво приоткрыла один глаз.

– По тебе полз клещ. Бабушка говорит, в этом году их что-то очень много.

Мысль о клеще, который готов был впиться в мою кожу, разбудила меня не хуже ведра холодной воды. Я приподнялась и начала осматривать руки и ноги и перебирать волосы на голове.

– Ты знаешь, почему клещи плоские?

Сэмюэль отдыхал, опершись на небольшой валун. Его как будто совсем не пугала мысль о том, что вокруг ползают клещи.

– Если честно, я их не рассматривала, поэтому даже не знала, что они плоские, – призналась я, отряхивая джинсы.

– Еще одна сказка навахо… Бабушка рассказывает ее намного лучше, ну да ладно. По легенде, Койот однажды выходит на прогулку и встречает старуху, которая говорит, что ему лучше бы свернуть с дороги, потому что поблизости прячется великан. Койот говорит, что никого не боится, и уж тем более великана, и продолжает путь. На всякий случай он подбирает с земли острую палку. Наконец Койот оказывается у входа в пещеру и, будучи любопытным, как все койоты, отправляется ее исследовать. Вскоре он обнаруживает на полу пещеры женщину. Койот пытается узнать, что с ней случилось. Она говорит, что совсем ослабла и не может подняться. Койот спрашивает, не больна ли женщина, но та отвечает, что умирает от голода, поскольку заперта в желудке великана и ей нечего есть. «Какого великана?» – не понимает Койот. Рассмеявшись, женщина объясняет, что он сам тоже находится в желудке великана. Вход в пещеру – это на самом деле пасть великана. «Войти легко, – говорит женщина, – но выйти еще никому не удавалось». Делать нечего, Койот продолжает исследовать пещеру и обнаруживает еще кучу народу. Все ослаблены и умирают с голоду. Койот говорит им: «Если мы в животе великана, значит, стены здесь из мышц и жира. Можно отрéзать каждому по куску мяса и наесться». Что он и делает с помощью палки и острых зубов. Все сыты и радуются. Но потом они снова обращаются к Койоту: «Спасибо, что накормил нас, но мы все еще в ловушке». Тот отвечает: «Если это желудок великана, должно быть, и сердце недалеко. Я могу найти и пронзить его, и великан умрет». Тогда кто-то из пленников говорит: «Вон там горячий вулкан, это и есть его сердце». Койот забирается на вулкан и вонзает заточенную палку в сердце великана. Тот начинает кричать: «Это ты, Койот? Оставь меня в покое, и я тебя выпущу!» Но Койоту мало спастись самому, он должен помочь остальным. Из вулкана извергается лава, и великан начинает дрожать. Койот предупреждает всех, что извержение вот-вот вызовет землетрясение, и тогда великан разомкнет пасть и можно будет выбежать наружу. Умирающее чудовище ревет от боли, и пленники вырываются на свободу. Так Койот всех спас.

Закончив свой рассказ, Сэмюэль выжидающе посмотрел на меня.

– Отличная история… только я не поняла, при чем тут клещ. – Я приподняла брови.

– Ах да. – Сэмюэль улыбнулся. – Клещ выбегал из пещеры последним, и именно в этот момент великан умер и его челюсти сомкнулись. Койоту пришлось протащить его между зубов чудовища, из-за чего клещ и стал плоским.

– О-о, какое логичное объяснение, – рассмеялась я. – Мне так нравится, что в легендах коренных американцев невероятное всегда смешано с практичным.

Бабушка Яззи сидела рядом, снова вычесывая шерсть. Услышав мой смех, она подняла взгляд. Похоже, бабушка поняла, о чем мы говорили, так что я сделала вывод, что она воспринимает английский на слух намного лучше, чем говорит на нем.

Она обратилась ко мне. Я не понимала слов, но ее лицо выражало доброту, а голос звучал мягко.

– Бабушка говорит, что это как истории из Библии. В каждой легенде спрятан урок, нужно только уметь его разглядеть. Именно он важнее всего – этот урок, который преподносит нам история, – перевел Сэмюэль, глядя на бабушку с таким же ласковым, как у нее, выражением лица.

– Как притчи?

Бабушка Яззи кивнула, показывая, что поняла вопрос, и снова обратилась ко мне, на этот раз на ломаном английском. Я внимательно слушала, видя, как непросто ей это дается и как она старается ради меня.

– Койот не знать, что он в ловушка. – Бабушка снова опустила взгляд на шерсть и больше ничего не добавила.

Я посмотрела на Сэмюэля, надеясь, что он объяснит, что она хотела этим сказать. Тот на мгновение застыл, а потом поймал мой взгляд, щурясь на солнце. Тень, в которой мы укрылись, уже не спасала от ярких лучей.

– Койот попал в брюхо к великану и даже не заметил. Он понятия не имел, что оказался в ловушке. Думаю, бабушка говорила об этом.

– Но можно взглянуть на это и по-другому: Койот – единственный, кто не попал в ловушку. – Я пожала плечами, понимая, что бабушкина интерпретация напомнила Сэмюэлю обо мне. У меня внутри все сжалось, и мне ужасно захотелось переиначить все в свою пользу. – Он-то как раз без труда мог выбраться. Но знал, что не может бросить остальных.

– Хм. Следовало догадаться, что ты увидишь здесь именно такую мораль. – Сэмюэль протянул руку и провел пальцем по моей щеке. – Мне кажется, будто я снова сижу в автобусе и пытаюсь угнаться за твоими мыслями. Ты всегда была на два шага впереди.

– Тебя утешит, если мы посоревнуемся в армрестлинге? – поддразнила я. – Уверена, у меня нет шансов.

Я была рада перевести разговор в другое русло. Сэмюэль засмеялся. Его бабушка резко подняла голову и с любовью посмотрела на его улыбающееся лицо. Потом она медленно перевела взгляд на меня. В ее глазах читался вопрос.

19. Крещендо

СУЩЕСТВУЕТ НЕКАЯ СВЯЗЬ между математикой, музыкой и астрономией. Многие великие композиторы жадно вглядывались в звезды. Параллели между математикой и музыкой вполне логичны, хотя дело не только в музыкальном размере, счете и последовательности нот. По мнению ученых, некоторые виды музыки вызывают в мозгу изменения, положительно влияющие на математические способности. Я была поражена, узнав о так называемом эффекте Моцарта, и не раз использовала его как аргумент, уговаривая какую-нибудь маму не прекращать уроки фортепиано для ребенка.

Но связь между астрономией и музыкой мне виделась только в одном – в чувствах, которые они у меня вызывают. Когда я смотрела на небо, я испытывала такое же искреннее благоговение, как когда слушала произведения великих творцов. Никто никогда не рассказывал мне про звезды, как бабушка Сэмюэлю. То, что было написано в школьных учебниках, не слишком меня вдохновило, как будто в них опустили что-то очень важное. Галактика представлялась мне загадкой. Все делали вид, что знают ответ, хотя это было не так. В школе меня часто охватывало нетерпение, когда нас пичкали фактами и цифрами. Мне казалось, что все это – жалкий пустяк в сравнении с тем, что выше всяких слов и объяснений.

На третий день после ужина мы с Сэмюэлем забрались на скалистый выступ неподалеку от хогана бабушки Яззи, чтобы полюбоваться закатом. Постепенно фиолетовые сумерки сменились чернотой ночи, и мы увидели, как в небе просыпаются звезды. Темнота сгущалась, небосвод сиял все ярче, и я испытала знакомый восторг, неизменно вспыхивавший в моей душе при виде звездного неба. Усталая и сытая, я лежала и чувствовала, как меня впервые за долгое время переполняют спокойствие и удовлетворение.

Бабушка Сэмюэля забила козла в честь приезда внука и последние два дня была занята готовкой различных блюд. Не могу назвать себя брезгливой, однако, когда Сэмюэль сказал, что она не выбрасывает даже внутренности, я засомневалась, что смогу спокойно принять участие в пиршестве. Я сама видела, как бабушка готовит кровяные пирожки, и, несмотря на пугающее название, они оказались довольно вкусными. Это была тяжелая и сытная пища, а во время готовки стоял потрясающий аромат. Две подруги бабушки Яззи пришли помочь ей с готовкой, и меня поразило их сходство с прихожанками церкви Левана. Они точно так же шутили, смеялись и трудились бок о бок. Я с удивлением отметила находчивость и изобретательность этих женщин. Они даже использовали можжевеловую золу в качестве закваски для хлеба.

Полакомиться козлятиной собрались друзья бабушки Яззи. Все они, похоже, знали и любили Сэмюэля. Пришла и его мать, хотя она явно испытывала неловкость и нарывалась на ссору с бабушкой. Эта женщина казалась чуть ли не старше собственной матери, хотя ей, должно быть, не было и пятидесяти. Глубокие морщины и ввалившиеся глаза говорили о жизни, полной печалей. Сэмюэль, судя по всему, был рад видеть мать и обнял ее, но она лишь устало пожала плечами и вскоре ушла.

Уже вечером, лежа рядом с Сэмюэлем на выступе из песчаника, глядя в бесконечное звездное небо, я спросила его о матери.

– Она все еще живет с отчимом, хотя я не видел его с тех пор, как вернулся в школу после очередной ссоры. Хоган моей шимасани для нас что-то вроде нейтральной территории. Все эти годы мы с мамой встречаемся только здесь.

– Мне показалось, она не очень любит бабушку Яззи, – заметила я.

– Она просто никак не может вывести ее из себя. Мама все время пытается спровоцировать бабушку на ссору, чтобы оправдать собственную злость и обиду. Но бабушка просто любит ее и пытается помириться каждый раз, когда мама заходит в гости. Увы, мама разучилась быть верной себе и теперь превращается в медведицу.

– В медведицу? – не поняла я.

– Еще одна легенда. В детстве бабушка рассказала мне историю о том, как одна женщина попала в плен к медвежьему клану. По ночам они были медведями, а днем ходили в человеческом обличье. Женщина вышла замуж за вождя и после многих лет жизни в клане стала обрастать мехом, превращаясь в медведицу.

– А твоя мама становится похожа на медведя, за которого вышла замуж?

– Ах, Джози, как быстро ты все схватываешь. Вообще-то медведь из легенды самоотвержен и так любит свою семью, что в конце концов отдает за нее жизнь. Но мне всегда нравилась эта идея: мы становимся похожи на тех, кто нас окружает. – Сэмюэль вздохнул. – Ну, или мне проще винить во всем отчима, чем возложить ответственность на саму маму.

– Думаю, эта легенда намного правдивее, чем кажется. Ты замечал, как похожи друг на друга пожилые супруги после многих лет брака? – Я не сдержала смешок, вспомнив некоторые старые пары Левана. Мужья и жены настолько схожи, что их можно принять за братьев и сестер.

– Значит, если ты выйдешь за меня, через пятьдесят лет у меня начнут виться волосы, а глаза станут светло-голубыми? – мягко подколол меня Сэмюэль, не поворачиваясь ко мне и по-прежнему глядя в небо.

Мое сердце замерло. Перед глазами, будто кадры из фильма, пронеслись образы долгой совместной жизни с Сэмюэлем. Я резко села и обхватила колени руками, пытаясь прогнать эти картины и вызванную ими тоску.

Если Сэмюэль и заметил мое состояние, он не стал допытываться, в чем дело, оставив эту излишне личную тему. Однако он протянул руку, провел пальцами по моим кудрям и мягко произнес:

– Ближайшие пару лет я проведу на базе «Кэмп-Пендлтон» в Сан-Диего, Джози. Мне предложили работать со снайперами, и я согласился. Я займу должность инструктора, буду тренировать лучших стрелков. Мне не обязательно жить на базе, и воевать меня не пошлют. Я поступил на юридический факультет в Университет Сан-Диего и смогу ходить на занятия после обеда и вечером.

Сэмюэль все спланировал. Видимо, окончательно решил, чего хочет. Когда мы зашли ко мне на кухню после пробежки, он утверждал, что еще не определился. Теперь он, похоже, знал, чего хочет. Меня охватили одновременно гордость и досада.

– Как у тебя это получается, Сэмюэль? – спросила я и с удивлением услышала, как обиженно звучит мой голос. – Как ты можешь приезжать сюда, видеться с бабушкой, замечать, как она постарела, и опять уезжать, не зная, увидишь ли ее снова?

– А ты думаешь, шимасани хочет, чтобы я остался, Джози? – Сэмюэль сел рядом со мной. Пальцы, нежно перебиравшие мои волосы, скользнули к подбородку и заставили меня повернуть голову. – Ты правда думаешь, что я нужен ей здесь?

Я вырвалась из его хватки, но Сэмюэль наклонился ко мне и ответил на собственный вопрос:

– Оставшись здесь, я ничего не добьюсь. Бабушка знает, что я люблю ее, и хочет, чтобы я шел вперед. Помнишь, как она закопала мою пуповину у себя в хогане, чтобы я всегда знал, что могу вернуться?

Я коротко кивнула.

– Это место навсегда останется в моем сердце, но мой дом не здесь. Ты же помнишь, как бабушка поняла, что это неправильно, выкопала пуповину и повесила на подставку для ружей?

Я снова ответила кивком.

– Воины бывают разные, Джози. Я уже побыл воином в одном смысле, и потом, как говорится, не бывает бывших морпехов. Но сейчас народу навахо нужны другие воины. Я хочу стать юристом, чтобы помочь коренным народам – не только навахо – сохранить территории. Государству не нужно столько земли. Ты знала, что больше половины площади на западе США находится в собственности правительства? В некоторых штатах доля государственной собственности доходит до шестидесяти процентов. И вроде бы правительство забирает эти земли от имени народа, но на самом деле отнимает их у народа. Отцы-основатели, как и многие великие вожди, должно быть, в гробу переворачиваются.

Сэмюэль выдохнул с досадой, убрав руку от моего лица и запустив ее в свои волосы.

– Лучше не поднимай со мной эту тему, Джози. – После паузы он вернулся к изначальному предмету спора. – Так что, ты думаешь, мне лучше остаться жить с бабушкой в хогане? Это ты хочешь сказать? Жить здесь, пасти овец? По-твоему, иначе моя шимасани решит, что я ее недостаточно люблю?

Я почувствовала себя ничтожеством и печально покачала головой.

– Нет, Сэмюэль, я так не думаю. Прости. Сама не знаю, что хотела этим сказать.

Повисло молчание, нарушаемое лишь смехом, доносившимся из хогана, и хором веселых сверчков, поющих свою вечернюю песнь. Через несколько долгих секунд Сэмюэль мягко произнес:

– Возможно, мы просто говорим не обо мне.

Он терпеливо ждал ответа, но после того как несколько минут прошло в тишине, он молча поднялся и протянул мне руку. Я взялась за нее, и Сэмюэль помог мне подняться.

– Нам завтра рано вставать, Джози. Пойдем посмотрим, не осталось ли для нас мороженого из козлиных кишок.

– Фу! – воскликнула я, приняв его шутку за чистую монету.

– Шучу, милая. Хотя глазные яблоки у козла действительно вкусные. Мой народ считает их деликатесом.

– Сэмюэль!

Он засмеялся, и буря в моем сердце немного утихла. Мы спустились по крутому склону и направились к хогану бабушки Яззи, из которого лился слабый свет.

* * *

На следующее утро, когда пришло время попрощаться, никто не плакал. Солнце едва выглянуло из-за восточных гор. Сэмюэль тихо поговорил о чем-то с бабушкой, прижавшись щекой к ее щеке, уткнувшись лбом в ее плечо и наклонившись, чтобы как следует ее обнять. Я отвернулась, почувствовав, что глаза защипало. Если уж Сэмюэль с бабушкой не плачут, мне тем более стыдно. Наверное, я просто не любила прощания.

Кто-то мягко коснулся моего рукава. Я повернулась и увидела, что ко мне подошла бабушка Яззи. Она вгляделась в мои глаза, наверняка заметив блестевшие в них слезы, и погладила меня по щеке теплой грубоватой ладонью. Потом бабушка заговорила, на этот раз почти не делая ошибок:

– Спасибо, что ты приехала. Сэмюэль любит тебя. Ты любишь Сэмюэля. Иди и будь счастлива.

Я накрыла ее руку своей и сжала. Затем бабушка отстранилась, и из моих глаз хлынули слезы. Я быстро отвернулась и села в машину. Сэмюэль, должно быть, услышал бабушкины слова. Он стоял всего в нескольких шагах от нас. Сумки и спальник уже были сложены на заднем сиденье, так что через минуту Сэмюэль тоже забрался в салон и завел машину.

Я несколько раз тяжело сглотнула, пытаясь остановить слезы, и полезла в бардачок на приборной панели. Отыскав там коричневые салфетки из «Тако Белл», я принялась утирать лицо, чтобы поскорее взять под контроль вырвавшиеся наружу эмоции.

– Ах, Джози, – ласково произнес Сэмюэль, вздохнув. – Тяжело тебе с такой нежной душой.

– Обычно я так не реву, Сэмюэль. Господи, да я уже лет сто так не рыдала. Но с тех пор как ты вернулся, я все никак не могу остановиться. Как будто туча наконец разразилась долгим ливнем.

– Иди сюда, Джози, – сказал Сэмюэль.

Я пододвинулась к нему, и он мягко коснулся моего лба губами, поправляя пряди волос, прилипшие к мокрым щекам.

– Что ж, раз так, думаю, лучше просто дождаться, пока туча иссякнет.

Я последовала его совету и продолжала реветь, пока не почувствовала, что выплакала все слезы и, наверное, еще лет десять не смогу плакать. Тогда я положила голову Сэмюэлю на колени и заснула. Его пальцы перебирали мои волосы, а по радио Конвей Твитти пел «Не отнимай».

* * *

Домой мы добрались быстро и без приключений. Должно быть, мои слезы оказались тяжелыми, потому что, выплакав их, я почувствовала странную невесомость и опустошенность. Мы с Сэмюэлем время от времени заводили разговор о разных пустяках, но беседа оставалась легкой и непринужденной. Мы попали под ливень (на этот раз природный), но вскоре он стих и в небе засияла огромная радуга. По этому поводу Сэмюэль поведал мне еще одну легенду навахо – о том, как сыновья Меняющейся Женщины попытались добраться до Бирюзового чертога Бога-Солнца за Большой водой. В этой истории юноши добрались до Большой воды и, следуя советам Женщины-Паука, с песнями и молитвами опустили руки в Большую воду. Тут же появилась огромная радуга, по которой можно было добраться к Богу-Солнцу. В этой легенде сыновья также встретились с рыжеволосым человечком, похожим на песчаного скорпиона, а еще им пришлось четырежды поплевать себе на ладони. Но история все равно вышла хорошая.

Необычные детали в этой легенде заставили меня задуматься, не стоят ли за сказками навахо какие-то реальные истории, которые просто исказились при передаче из поколения в поколение. Как игра в «сломанный телефон»: каждый шепчет соседу на ухо какое-то слово, и так оно проходит полный круг. Если игроков достаточно много, то в итоге слово может измениться до неузнаваемости. Я спросила у Сэмюэля, что он думает о моей теории.

– Скорее всего, что-то из этого основано на реальных событиях, – согласился тот. – У нас не было письменности, так что невозможно было точно зафиксировать все эти истории. Но теперь наши легенды и история задокументированы. Так что у насильственного привлечения к образованию есть свои плюсы. Новое поколение навахо говорит и пишет по-английски и может хотя бы таким образом сохранить свою культуру. Но думаю, что некоторые легенды все же не имели никакого отношения к действительности. По крайней мере, не напрямую. Многие истории были придуманы, чтобы научить детей правильно жить и вести себя. У навахо ведь не было никакой Библии с любящим Спасителем, который подарил людям искупление и вечную жизнь. Пожалуй, многие легенды придуманы, чтобы объяснить непонятные человеку явления, в том числе откуда он сам взялся и зачем. Древним навахо хотелось знать ответы на те же вопросы, что и нам: «Кто я? Почему я здесь?»

Я обдумала слова Сэмюэля и вспомнила, как сама обращалась к Господу с отчаянными вопросами после гибели Кейси. До того как он умер, я не сомневалась в том, что во всем есть замысел Божий. Я не задумывалась о том, кто я такая и зачем я здесь, пока не разучилась смотреть на мир с радостью и предвкушением, пока не потеряла смысл идти вперед. Именно тогда мне особенно нужны были ответы на эти вопросы, но я нашла смысл жизни лишь в одном: во мне нуждался отец. Потом моя помощь потребовалась Соне, а затем я нашла утешение в служении близким, и все это помогло мне продержаться… до этого момента. Теперь меня снова мучили вопросы.

* * *

Мы въехали в Леван примерно в половине седьмого. Мне нужно было отдохнуть и помыться, но я очень не хотела расставаться с Сэмюэлем. Я предложила встретиться через час и поужинать у меня дома, чтобы мы оба успели немного освежиться после трех дней, проведенных в поле, где приходилось мыться при помощи ведра и полотенца.

Я обняла и чмокнула обрадовавшегося мне пса и ввалилась в ванную, не глядя в зеркало, решив, что мне лучше ничего не знать о своем внешнем виде. Я намылилась, оттерла всю грязь мочалкой, намазалась кремом и вышла из душа почти как новенькая. Вещи, которые были со мной эти пять дней, отправились в корзину для стирки, а я натянула юбку и легкий розовый топик и впервые за пять дней с удовольствием накрасилась перед нормальным зеркалом. Моя переносица немного обгорела на солнце, а на щеках высыпали новые веснушки, но макияж придал мне более свежий вид, а лежащие на плечах волосы мерцали золотыми бликами.

Я поставила вариться пасту и разморозила колбаски, которые затем обжарила и приправила томатным соусом, заготовленным несколько недель назад. Пожалуй, достаточно для простого ужина. Потом я выскочила в огород, вдруг решив, что мне необходим салат из свежих овощей. Я как раз успела наполнить корзинку, когда из-за дома неожиданно появился Сэмюэль. Мое сердце выполнило несколько акробатических этюдов подряд, и я с трудом взяла себя в руки. Всего час прошел, а я уже безумно соскучилась. Как так? Его черные волосы блестели, а смуглая кожа сияла. Сэмюэль улыбнулся, и у меня внутри все перевернулось, а колени едва не подогнулись. Я поджала пальцы босых стоп, сминая комья прохладной земли под ногами, и ответила Сэмюэлю улыбкой, не двигаясь с места.

Он остановился прямо передо мной, забрал из моих рук корзину, поставил ее на землю и обнял меня. От него чудесно пахло: можжевельником, мылом «Айвори» и искушением. Мои веки задрожали и опустились, а губы Сэмюэля встретились с моими. Так мы провели несколько долгих минут.

– Я скучал, – выдохнул он.

Я лениво приоткрыла глаза. Лицо Сэмюэля выражало смесь печали и смущения. Он еще раз коснулся моих жадных губ, а потом наклонился, поднял корзинку, обнял меня свободной рукой за талию, и мы пошли к дому.

Мы поужинали. Яззи улегся спать у наших ног. Издалека доносилось жужжание газонокосилки. Из гостиной лились приглушенные звуки Бетховена. Я увлеклась музыкой и едой и не сразу заметила, что Сэмюэль отложил приборы и внимательно слушает.

Я посмотрела на него, дожидаясь объяснений.

– Как это называется?

– Пьеса?

– Нет, не пьеса. Музыкальный термин. Ты когда-то мне объясняла. Я просто слушал и заметил, что эта музыка все время возвращается к одному звуку. Как он называется?

– Ты про тонику? – удивленно спросила я.

– Да, по-моему, так ты ее называла.

– У тебя развился острый слух. Ты слышишь тонику, даже когда она не звучит. В этой пьесе она не так заметна, как в некоторых.

– Объясни-ка мне еще раз, – попросил он с сосредоточенным выражением лица.

– Ну… тоника – это первая ступень тонального ряда. Она служит опорой для всех остальных нот, которые тяготеют к ней. Если у мелодии сильная тоническая основа, можно тянуть тонику во время звучания музыки, и она будет сливаться с каждой нотой или аккордом.

– Точно. Теперь я вспомнил.

Сэмюэль как будто всерьез задумался над теорией музыки. Я время от времени бросала взгляд на его нахмуренное лицо.

Я освободила тарелки, мы вместе помыли и вытерли посуду. Тем временем Тринадцатый струнный квартет Бетховена, игравший у нас за спиной, почти закончился. Пока я убирала последние тарелки в шкаф, Сэмюэль подошел к проигрывателю в гостиной и выключил его, а затем сел за фортепиано и открыл клавиатуру.

– Я так давно не слушал твою игру, Джози. Сыграешь для меня сегодня?

Его голос прозвучал одновременно мечтательно и печально, а пальцы скользнули вдоль клавиш.

– Не знаю. Ты так и не спел мне «Ирландский плач», – шутливо напомнила я о нашем уговоре на Беррастонском пруду.

– М-м, верно. Мы договорились. Ладно… я расскажу тебе «Ирландский плач». Петь не стану. Но сперва ты должна мне кое-что пообещать.

Я выжидающе посмотрела на него.

– Ты должна пообещать, что не сбежишь.

Сэмюэль поднялся со скамейки, выпрямился и взглянул на меня сверху вниз.

– Я не хочу, чтобы эти стихи тебя смутили. Это песня о двух возлюбленных. Она может тебя отпугнуть, и ты сбежишь. Или влюбишься в меня.

Я покраснела и фыркнула, как будто сочла его предположение нелепым.

– Значит, мне нельзя убегать, но влюбляться можно?

– При одном условии, – спокойно ответил он.

– Каком?

– Что ты не убежишь.

– Ты говоришь загадками.

Сэмюэль пожал плечами.

– Так мы договорились?

– Договорились.

Я протянула ему руку, хотя мое сердце дрогнуло. Сэмюэль ненадолго прикрыл глаза, словно отыскивая слова песни в дальнем уголке памяти, а потом наклонил голову ко мне и тихо заговорил:

Под дождем, по тропе средь поникших стеблей

Возвращался я к Джози моей,

И при мысли о ней, той, что всех мне милей,

Сердце билось быстрей и быстрей.

Как терзали сомненья меня в этот миг!

Как печально им вторил ручей!

И внезапно во мгле предо мною возник

Бледный призрак любимой моей.

Но нежданное солнце рассеяло тьму,

На траве заискрилась роса,

Засмеялся родник, и ответил ему

Звонкий жаворонок в небесах.

Нет, не призрак ночной, а созданье из грез

Повстречал я в тумане полей.

И прижалась ко мне, раскрасневшись от слез,

Та, что мне всех на свете милей.

Мое горло сжалось. Мы уставились друг на друга. Я глубоко вздохнула, пытаясь сдержать нахлынувшие чувства. Сэмюэль сделал шаг мне навстречу.

– Так все и было. Ты вдруг возникла из ниоткуда в дождливое утро и оказалась в моих объятиях.

– Ты что, пытаешься меня соблазнить, Сэмюэль?

Я хотела произнести это игриво, но вопрос получился больше похожим на мольбу.

– Нет, – мягко, но настойчиво возразил Сэмюэль, качая головой.

– Значит, я та самая девушка, что тебе всех на свете милей?

Моя попытка изобразить непринужденный тон снова потерпела неудачу, потому что я не смогла замаскировать свои слова под шутку. Я не хотела знать ответ на этот вопрос, поэтому быстро отвела взгляд и подошла к фортепиано.

Устроившись на скамейке, я начала играть «Фантазию-экспромт» Шопена. Мои пальцы с головокружительной скоростью помчались по клавишам, и в таком же лихорадочном темпе билось мое сердце. Во второй части зазвучала более плавная мелодия. Так я играла несколько минут, а Сэмюэль неподвижно стоял у меня за спиной. Когда мелодия снова вернулась к бешеному темпу, заданному в начале, Сэмюэль подошел ко мне и положил руки на мои плечи. Я сбилась.

– Ты сбежала. А обещала, что не сбежишь, – вздохнул он.

– Я сижу здесь.

– Но твои пальцы мчатся по клавишам, словно хотят сбежать.

Я положила руки на колени и опустила голову. Музыка выдала меня. Шопен рассказал Сэмюэлю все о моих чувствах, как я ни пыталась их скрыть. Рука Сэмюэля коснулась моей склоненной головы. Он провел мозолистыми пальцами вдоль локона на шее. Я вздрогнула.

– Сыграешь что-нибудь еще?

– Лучше не прикасайся ко мне. Иначе… мне трудно сосредоточиться, – сказала я шепотом, с придыханием, и тут же поморщилась от того, как драматично это прозвучало.

Сэмюэль убрал руки и молча прислонился к двери гостиной, откуда мог смотреть на мое лицо. Не намного лучше. Я постаралась закрыть глаза и сосредоточиться. Я знала, что он хочет услышать. Знала, что именно хочу сыграть, но боялась, что музыка снова выдаст меня, выставив напоказ то, что у меня на сердце.

Я дала волю пальцам, и они запорхали по клавишам. Я позволила себе проникнуться хрупкостью и уязвимостью моего самого первого сочинения. Я уже давно не писала музыку. До встречи с Кейси я лихорадочно сочиняла, но потом я просто позволила себе побыть семнадцатилетней девушкой. Юность и влюбленность лишили меня меланхолии, которая всегда давала мне вдохновение. Мне не хотелось сочинять – мне хотелось быть семнадцатилетней девушкой. Впервые в жизни я с удовольствием вела себя соответственно возрасту. После смерти Кейси меланхолия вернулась, однако мой музыкальный дар, как ни странно, молчал уже пять лет.

И теперь «Песня Сэмюэля» наполнила пространство вокруг нас. Я касалась клавиш с любовью, попутно украшая мелодию, вспоминая прежние чувства. Эту музыку написала девочка, влюбленная в того, с кем ей не быть. Мое сердце заныло, и я решила: пусть болит – больше не стану прятаться. Я играла с закрытыми глазами. Мои пальцы все знали сами. Я касалась прохладных клавиш, растворяясь в сладкой мýке, которой была переполнена песня.

Внезапно Сэмюэль оказался на скамейке рядом со мной. Мои руки сорвались с клавиш с некрасивым аккордом, а он обхватил меня и отчаянно прильнул к моим губам. Я поспешила обнять его в ответ, касаясь его щеки правой рукой. Я положила голову ему на плечо, а Сэмюэль усадил меня к себе на колени, прижимаясь к моим губам в лихорадочном поцелуе.

Он принялся осыпать поцелуями мои щеки, затем проложил дорожку по шелковистой коже на шее, и я словно со стороны услышала, как шепчу его имя. Я вздрогнула всем телом и стиснула подбородок Сэмюэля, заставляя взглянуть мне в глаза. Он выпрямился и посмотрел на меня сверху вниз, тяжело дыша, будто после пробежки. Его глаза сверкали и горели, а губы были приоткрыты. Сэмюэль постарался выровнять дыхание.

– Как же я сдержу данное тебе обещание, если ты продолжишь меня целовать? – встревоженно прошептала я.

– Какое обещание?

Он продолжал крепко сжимать меня в объятьях. – Не влюбляться в тебя, – пробормотала я.

Жар, наполнивший меня изнутри, вопреки гравитации поднялся выше, обжигая и без того раскрасневшееся лицо яростным румянцем. Сэмюэль молчал, поэтому я отстранилась. Он разжал руки. Я встала и отступила в сторону.

Сэмюэль тоже поднялся. Я шагнула к двери.

– Джози.

– Да?

– Ты не дала мне возможности ответить на твой вопрос.

– Какой вопрос?

– Действительно ли ты та девушка, что мне милее всех?

На этот раз промолчала я.

– Я не могу назвать тебя той, кто мне милее всех, Джози. – Мои плечи напряглись. – Потому что ты – единственная девушка, что мне мила. Всю жизнь я любил только тебя, – тихо закончил он. У меня перехватило дыхание. Я не верила своим ушам. – Я знаю, все это слишком скоро. Но ничего не могу с собой поделать. Я смотрю на тебя, слушаю твою игру, и мне хочется только одного: обнять тебя и поцеловать, и я… Прости, я не хочу на тебя давить…

Он умолк. Я не знала, что ответить. Мое сердце снова пустилось галопом, и я прижала руку к груди, пытаясь сдержать его бег. Сэмюэль нежно коснулся моих плеч и развернул меня к себе. Я взглянула ему в глаза и сразу поняла, что сейчас произойдет.

– Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Сан-Диего и вышла за меня замуж. Сейчас, через неделю, через месяц – когда будешь готова. Можешь пойти учиться, можешь сидеть дома и целыми днями играть на фортепиано. Лишь бы ты была счастлива со мной, а больше мне ничего не нужно.

Сэмюэль посмотрел на меня с мольбой, обхватив мое лицо руками.

– Сперва ты говоришь, что мне нельзя в тебя влюбляться, а через пять минут просишь выйти за тебя замуж! – выпалила я.

Эйфория переполняла меня, и мне казалось, что я вот-вот оторвусь от земли, но чувство долга не отпускало, вцепившись в горло цепкими когтями.

– Ох, Джози! Я тебя только путаю, да? Пожалуйста, пойми, – простонал Сэмюэль. – Я хочу, чтобы ты меня любила, ведь я сам люблю тебя так, что дышать больно. Но если ты сбежишь, то любовь ко мне не принесет тебе счастья.

– Но ведь это не я тебя бросаю, Сэмюэль! Почему ты не можешь остаться? Почему ты уезжаешь? – воскликнула я, точно капризный ребенок.

– Потому же, почему не могу жить в резервации. Мое будущее не здесь. Я должен исполнить свой долг перед морской пехотой, перед собой, перед своим народом. Здесь я не нужен.

– Ты нужен мне! – возразил мой внутренний ребенок.

– Так поехали со мной!

– Я не могу. Не могу уехать. Я нужна здесь.

– Ты нужна мне, – умоляюще произнес Сэмюэль, повторяя мои собственные слова. – Нужна, потому что я люблю тебя.

Мне показалось, будто я смотрю на себя со стороны. Словно я сама – героиня какого-нибудь романа Джейн Остин. Меня охватила печаль, больше похожая на сострадание, как будто я сочувствовала чужой боли. Что-то похожее я испытала на маминых похоронах – ощущение нереальности происходящего. Я отступила на шаг.

– Я не могу поехать с тобой, Сэмюэль.

Мой голос звучал странно. Я с трудом выговорила эти слова, как бывает во сне, когда не слушается язык.

На лице Сэмюэля на долю секунды мелькнула ярость, будто он разозлился на меня. Но потом его взгляд смягчился. Его черные глаза задержались на мне еще на мгновение.

– Я боялся этого. Сегодня, когда мы слушали Бетховена, я кое-что понял: ты словно тоника. Нота, к которой тянутся остальные ноты, вокруг которой они строятся. Дом там, где ты. Без тебя песня, возможно, перестанет быть песней, а семья – семьей. Этого ты боишься, верно? Кто даст опору, кто станет ведущей нотой, если ты уйдешь? – Взгляд Сэмюэля стал тусклым, а его голос звучал низко и хрипло. – Для меня ты с самого начала была тоникой. Нотой, которую я слышу, даже когда она не звучит, к которой я стремился все эти годы.

Он наклонился и поцеловал меня в макушку. Его рука мягко коснулась моей щеки, а подушечка большого пальца скользнула по дрожащей нижней губе. – Я люблю тебя, Джози, – сказал Сэмюэль, а потом отвернулся и вышел из дома.

На следующее утро его пикап исчез, прямо как много лет назад, в тот день, когда у Дейзи родился жеребенок.

20. Ведущая нота

ПРОШЛО ДВЕ НЕДЕЛИ с тех пор, как уехал Сэмюэль. Я старалась не оставлять себе ни одной свободной минуты. Я занималась привычными делами: работала в салоне, вела уроки, пробегала по несколько миль каждое утро. Еще я собрала остатки урожая в огороде, после чего до утра консервировала свеклу, помидоры, бобовые и огурцы. Я наделала лазаньи и запеканок, расфасовала на порции и убрала в морозилку. Когда стало нечего солить и замораживать, я заново уложила все запасы по алфавиту. Затем я решила, что дому нужна генеральная уборка. Я отмыла жалюзи, постирала шторы и устроила коврам паровую чистку. Потом переключилась на двор. Короче говоря, я была в полном отчаянии.

Во время работы я заставляла себя слушать любимую музыку. Хватит с меня трусости! И если я веду себя как чокнутая – пусть так, мне все равно. В ярости я поклялась себе, что отъезд Сэмюэля ни за что не заставит меня прибегнуть к музыкальному воздержанию. Больше никаких глупостей. Я играла Грига, пока пальцы не начинали ныть, и энергично работала под «Исламея» Балакирева, гремевшего из колонок. Когда отец вошел в дом и услышал эти звуки, он просто развернулся и вышел обратно.

На пятнадцатый день я сделала шоколадный торт, достойный книги рекордов. Он получился омерзительно сочным и жирным, во много слоев, весил чуть ли не больше меня, был покрыт слоем сливочного сыра и щедро посыпан шоколадной стружкой. Я вооружилась большой вилкой и принялась уплетать его безо всяких церемоний, не нацепив даже салфетку. Я поедала торт с энтузиазмом, какой увидишь разве что на соревнованиях по поеданию хот-догов, где всех полных мужчин обычно уделывает крошечная азиатка.

– Джози Джо Дженсен!

В дверях кухни возникли Луиза и Тара. Их лица выражали шок, отвращение и, возможно, некоторую долю зависти. Кухня сотрясалась от звуков Брамса, Рапсодии номер два соль-минор. Я никогда раньше не ела торт под Брамса. Мне понравилось. Я снова накинулась на десерт, не обращая внимания на незваных гостей.

– Ну что, мам, – сказала Тара, – что будем делать?

Тетя Луиза всегда отличалась практичностью.

– Не можешь победить – присоединись! – оптимистично процитировала она.

Не успела я и глазом моргнуть, как обе гостьи схватили вилки. Салфетки им тоже были не нужны. Музыка гремела с нарастающей мощью, а мы, вторя ей, все быстрее запихивали куски в рот.

– Прекратите! – крикнул отец, остановившись в дверях.

Он был очень зол. Его загорелое лицо цветом сровнялось с моими любимыми туфлями. – Я отправил вас обеих сюда, чтобы вы остановили это! А это что такое? Дикая вечеринка Клуба анонимных обжор?

– Да ла-адно, папуль, давай с нами, – ответила я, почти не отрываясь от своего занятия.

Отец в несколько шагов пересек кухню, вырвал у меня вилку и швырнул ее зубьями в стену, где она и застряла, покачиваясь, точно меч на средневековом турнире. Папа выдвинул стул, на котором я сидела, подхватил меня под мышки и вытолкал с кухни. По пути я попыталась ухватить еще один кусочек торта, но отец издал нечеловеческий рев, и я оставила надежду объесться до тошноты.

– Тара! Тетя Луиза! – завопила я. – А ну уходите! Это мой торт! Без меня его есть нельзя!

Отец выдворил меня на крыльцо и захлопнул входную дверь. Я плюхнулась на качели, угрюмо стирая с губ шоколадную крошку. Тяжелые папины шаги прогрохотали через дом, и внезапно музыка, гремевшая на весь участок, оборвалась. Я услышала, как отец пообещал перезвонить тете попозже, после чего задняя дверь хлопнула. Луиза и Тара ушли. Вот и славно, а то они бы весь торт съели. Я видела, с каким энтузиазмом они заталкивали его в рот.

Отец вышел на крыльцо и опустился на качели рядом со мной. Какое-то время мы молча раскачивались. Я подобрала ноги под себя, а папины ноги, обутые в старые ботинки, отталкивались от земли. Назад-вперед, назад-вперед. Вечерний воздух принес прохладу, которой не было всего неделю назад. Осень вступила в свои права. Листья на деревьях горели в агонии. Я уже чувствовала приближение зимы. Что там говорил Сэмюэль про Меняющуюся Женщину и про то, что весна – время возрождения? Меняющаяся Женщина управляла сменой времен года, принося новую жизнь. Но не для меня. Моя жизнь останется прежней.

Я вдруг почувствовала, что очень устала и переела. Меня охватили стыд и бессилие, и я протянула руку и сжала ладонь отца. У него были обветренные мозолистые руки, смуглые, почти как у Сэмюэля. Как же я любила папины руки! Как и его самого. Однако заставила его волноваться за меня. Я подняла взгляд и увидела в его глазах отражение своих собственных чувств. Я взяла его руку и прижала к своей щеке. Он обхватил мое лицо широкой ладонью, глядя на меня с грустью.

– Ах, Джози Джо, что же я буду без тебя делать? – хрипло и устало сказал отец.

– Я никуда не уеду, пап, – тихо отозвалась я, с болью вспоминая о Сэмюэле.

– Уедешь, милая. – Папин голос дрогнул. – Придется. Я больше не позволю тебе оставаться здесь.

У меня внутри все оборвалось, и сердце полетело куда-то вниз, рассыпаясь на сотни осколков. Я уронила руки на колени.

– Разве я тебе не нужна, папа? – Мой голос задрожал, и я прикусила губу.

– Солнышко, речь не о том, что нужно мне. Ты заботилась обо мне и братьях с девяти лет. Совесть не позволит мне и дальше этим пользоваться.

– Папа! – возмутилась я. – Ты тоже о нас заботился! Я просто выполняла свои обязанности.

– Нет, ты делала намного больше, Джози. Тебе не довелось побыть ребенком. После смерти мамы твое детство закончилось. Ты всегда была такой мудрой и взрослой, и мне казалось, что ты имеешь право сама принимать решения. Но твой разум все равно подчинен сердцу, Джози. И ты готова остаться здесь ради меня и потерянной любви, которую не вернуть никогда в жизни. Кейси больше нет, милая. Он не вернется.

– Я знаю, пап, поверь мне, я знаю… Просто на этот раз я никак не могу проститься. Все не так, как было с мамой. Тогда я понимала, что это неизбежно. Даже будучи ребенком, я понимала, что рано или поздно она умрет. Что однажды ей придется меня покинуть. И я знаю, что именно на это она и надеялась: что я смогу дальше жить, любить, узнавать новое. Но на этот раз я никак не могу проститься, – повторила я, с трудом сдерживая всхлип.

Папа усадил меня к себе на колени, прямо как четыре года назад, когда нашел меня на крыльце в мамином свадебном платье. Покачиваясь, он гладил меня по спине и волосам, пока его рубашка пропитывалась моими слезами. Я-то думала, что у меня их уже не осталось. Мне больше не хотелось оплакивать Кейси. Но я знала, что плачу не о нем. Скорее из жалости к себе, и это было намного хуже. Я принялась яростно стирать слезы со щек, размазывая их кулаками.

– Я люблю Сэмюэля, папа.

Отец на мгновение замер, а потом продолжил раскачиваться.

– Я подозревал. В последнее время ты вела себя странно. – Он немного отстранился, чтобы взглянуть мне в лицо. – Но, милая… не слишком ли рано для таких выводов? Он провел в городе всего месяц.

Я издала смешок, резкий, пропитанный горечью.

– Пап, я любила Сэмюэля с тринадцати лет, – ответила я, глядя ему в глаза, а потом улыбнулась, заметив его изумление. Я погладила его по щеке. – Не беспокойся, пап. Между нами ничего такого не было.

Я снова прижалась к нему и начала рассказ о нашей истории любви, ведь иначе это и не назовешь.

– Мы с Сэмюэлем познакомились в школьном автобусе. Восемь месяцев мы каждый день ездили в Нефи и обратно. Так мы и подружились. Мы полюбили друг друга, слушая Бетховена и читая Шекспира. Мы спорили о книгах, о предвзятости, принципах и страстях. Наша дружба была поистине уникальна. – Я помедлила, собираясь с мыслями. – Я не понимала, насколько он дорог мне, пока он не уехал. Я не осознавала, что люблю его, просто хотела, чтобы мой друг вернулся ко мне. Но его так долго не было. В какой-то момент я решила, что он уже не вернется, и успела снова полюбить. Во второй раз, с Кейси, я сумела распознать свои чувства. На этот раз я держалась крепко. Наверное, поэтому мне было особенно больно его потерять. Я уже любила однажды и знала, что значит потерять любовь.

– Я ничего не знал про Сэмюэля, Джози, – сказал отец, словно не веря своим ушам.

– Никто не знал. Я не могла никому рассказать. Боялась, что, если признаюсь, ты будешь беспокоиться. Восемнадцатилетний индеец-полукровка, о котором ты ничего толком не знаешь. И я, твоя тринадцатилетняя дочь. Понимаешь, какая передо мной стояла дилемма?

– Да. Тут, конечно, попробуй объясни, – пробормотал отец с сочувственной усмешкой.

Мы помолчали.

– И что же теперь, Джози? – произнес папа. – Где он?

Мое сердце мучительно сжалось.

– Я сказала ему, что не выйду за него. Мой дом здесь. Сэмюэль – морпех, у него есть воинский долг. Он не может остаться, я не могу уехать. Вот и все, – объявила я с напускной бодростью.

– Это из-за того, о чем ты говорила? – мягко уточнил отец.

– В смысле? – помедлив, переспросила я, не понимая, о чем он.

– Ты сказала, что никак не можешь проститься. Почему? Ты ведь только что призналась, что любила Сэмюэля еще до Кейси. Зачем отказываться от Сэмюэля, если Кейси все равно не вернуть?

– Но ведь это не я его бросаю, папа! – Я не знала, как все это объяснить. Отец смотрел на меня выжидательно и серьезно. – Это меня все бросают… мама, Сэмюэль, Кейси, даже Соня. Они ушли. А я осталась. Я не умею уходить. Это неправильно. Неправильно бросить Соню, тебя, и еще мне кажется, что так я предам Кейси.

– Думаешь, он бы не хотел, чтобы ты его отпустила?

– Честно говоря, не знаю, пап. Это так ужасно – когда тебя бросают.

– Милая моя, ты совсем запуталась. – Отец замолчал ненадолго. Я видела, что ему трудно подбирать слова. – Ты хочешь остаться в том числе из-за меня – не думай, что я не знаю. Я против, Джози. Я твой отец и не позволю тебе оставаться возле меня из чувства долга. Повзрослеть и начать свою жизнь – не значит бросить меня. Не думай так. – Он говорил строго, и я не решилась возразить. – Как думаешь, Джози, Кейси любил тебя? – помолчав, спросил отец.

– Конечно, пап, – ответила я, чувствуя, как к горлу снова подступает комок.

– Я знаю, милая. Но не уверен, что с ним ты была бы абсолютно счастлива.

Я ошеломленно уставилась на него.

– О чем ты? – Отец никогда раньше не высказывал сомнений насчет Кейси.

– Кейси был хорошим мальчиком. Любой отец мечтает о таком муже для дочери. Он был бы преданным и работящим и любил бы тебя всю жизнь.

– Но?..

В его словах слышалось недосказанное «но», однако я понятия не имела, какие у папы могут быть возражения.

– Но в глубине души ты бы чувствовала себя одиноко. И с этим одиночеством ты бы боролась всю жизнь.

– Я никогда не чувствовала себя одиноко рядом с Кейси! – искренне возразила я.

– Однажды почувствовала бы, милая. Тебе необходимо… что-то, чего мне никогда не понять. Музыка у тебя в крови. Ты видишь красоту в вещах, которых другие просто не замечают. Нужно, чтобы кто-то тебя понимал и… мог бы поговорить с тобой о чем-то глубоком. Не уступал бы тебе в уме! Когда ты была совсем маленькой, то порой задавала удивительные вопросы о Боге, о Вселенной… Они меня поражали. Однажды ты сидела на полу и собирала пазл. Тебе, наверное, было не больше шести. В какой-то момент ты замерла и уставилась на пазл, а потом спросила: «Папа, а как по-твоему, если бы я просто встряхнула коробку, картинка собралась бы сама?» А я ответил: «Нет, солнышко, сомневаюсь». Помнишь, что ты мне на это сказала?

Я озадаченно покачала головой.

– Ты сказала: «Тогда получается, что и мир не мог сам собой сложиться. Кто-то должен был его собрать». Я потом две недели об этом думал! Ох, Джози… я не понимаю и половины из того, что ты говоришь… и готов биться об заклад, что бедняга Кейси Джудд чаще всего тоже понятия не имел, о чем ты.

Я не нашлась с ответом и просто уставилась на отца с открытым ртом.

– Ты говоришь, вы с Сэмюэлем полюбили друг друга, слушая Бетховена и читая Шекспира. Это, по-моему, уже многое значит.

Папа уперся руками в колени и взглянул на луну в вечернем небе. Когда он снова заговорил, его голос прозвучал хрипло.

– Что делает Сэмюэль, когда ты о чем-нибудь рассуждаешь, Джози? Что он отвечает? Слышит ли он тебя так, как не способен никто другой?

Отец перевел взгляд на меня. В его глазах стояли слезы. Я обхватила папино лицо руками, тронутая его словами. Я ведь никогда не благодарила его за то, с каким пониманием он ко мне относится. Слезы полились по моим щекам.

– Я вот что думаю, Джози: Бог видит, что у тебя в сердце. – Отец смотрел мне в глаза, и мы оба плакали, не стыдясь своих слез. – Он не просто так забрал Кейси. Кейси был не для тебя. Сама ты бы этого не увидела. Я знаю, ты думала, что Господь от тебя отвернулся. Но Он заботился о тебе, Джози. Он уготовал тебе жизнь с тем, кто сможет полюбить тебя целиком. Я не хочу, чтобы ты всю жизнь сдерживалась, отмеривала себя в дозах, которые другие способны принять. Если Сэмюэль любит тебя всю до последней капли… то я надеюсь, что ты знаешь, где его искать. Потому что ты обязана его найти.

Папа поднялся и подошел к двери. Ему тяжело было справиться с ураганом эмоций, который обрушился на него за один вечер. Там, где меня выручала ода «К радости», его спасением были лошади. Отец коснулся ручки двери и снова повернулся ко мне.

– На стене у тебя в комнате написаны слова. Помню, как читал их… они там уже очень давно. Мне кажется, это строки из Библии… только ты немного их поменяла. Там про истинную любовь. Если Кейси любил тебя истинной любовью, Джози, он бы не хотел, чтобы ты оставалась.

Папа вздохнул. Он сказал все, что хотел, и теперь готов был закончить разговор.

– Я люблю тебя, Джози. Не сиди тут допоздна. Тебе еще с тортом разбираться.

Отец улыбнулся и ушел через дом на задний двор, спеша за утешением к своим четвероногим друзьям.

– Истинная любовь долготерпит, милосердствует, истинная любовь не завидует, истинная любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает… – Я прошептала эти строки и наконец нашла в себе силы проститься с прошлым.

* * *

Дорогой Сэмюэль!

Если сыграть или спеть две идеально сочетающиеся ноты, возникает особое явление: частоты расщепляются на несколько, как свет, проходящий сквозь призму, и можно услышать обертоны. Создается ощущение абсолютной гармонии, будто поет ангельский хор. Иногда обертоны непросто услышать, поскольку они мерцают, то появляясь, то исчезая, как слабый радиосигнал. И все же они существуют, и, если очень постараться, можно открыть это маленькое чудо. Когда я впервые услышала их, то сразу подумала о тебе. Мне так хотелось рассказать, что я наконец прикоснулась к музыке Бога. Когда я рядом с тобой, происходит то же самое: я слышу музыку.

Я последую за тобой куда угодно. Я просто хочу быть с тобой. Согласен ли ты стать моим мужем?

Я люблю тебя, Джози

Постлюдия

Я вышла замуж за Сэмюэля Йейтса месяц спустя, сразу после Дня благодарения. Церемония состоялась в церкви Левана. У Сэмюэля был друг из числа сослуживцев, который умел играть на фортепиано и мог воспроизвести любую мелодию на слух. Он очень кстати был в Америке в это время. Прослушав «Песню Сэмюэля» несколько раз, он без труда исполнил ее во время церемонии, когда я шла через церковь навстречу будущему мужу. И пусть Соня не смогла присутствовать на свадьбе, она была со мной в этой мелодии. Я вспомнила, как сыграла свое сочинение, вкладывая в него всю душу, а Соня сказала: «Не знала бы я тебя лучше – решила бы, что ты влюбилась».

Сэмюэль, одетый в парадную форму, выглядел потрясающе. Обе его бабушки и мама сидели вместе и утирали слезы. Дон Йейтс с моим отцом тоже расчувствовались. Друзья и родственники заполнили церковь. Пришли даже родители Кейси. Мне нравится думать, что и он сам, и моя мама были где-то рядом в эту минуту.

Я надела мамино платье, а мою высокую прическу укрывала длинная белая вуаль – та самая, в которую я когда-то закуталась, сидя на крыльце и думая, что мне уже не быть счастливой невестой.

Тара была единственной подружкой невесты. Она оделась в желтое и с восторгом разбрасывала розовые лепестки в проходе. Но вот наступил самый торжественный момент, и я спокойно и неторопливо подошла к Сэмюэлю. Его лицо выражало такое же огромное счастье, какое переполняло и мою душу. Отец передал меня жениху, а сам, не скрывая слез радости, опустился на скамью рядом с Луизой, которая взяла его за руку.

Мы с Сэмюэлем обменялись традиционными клятвами, однако он удивил меня, процитировав строки из Послания к коринфянам, написанные на моей Стене слов. Сэмюэль произнес эти слова так искренне и с такой верой! Я невольно задумалась, как удивительно, что Господь привел меня именно сюда и соединил именно с этим человеком.

Прозвучали клятвы, нас объявили мужем и женой, и Сэмюэль надел мне на палец серебряное кольцо с четырьмя камнями, которые символизировали четыре Священные горы народа навахо. Некогда его отец точно так же надел это кольцо на палец его матери. А потом я впервые поцеловала его как своего мужа. Он прошептал что-то мне на ухо. Я удивленно взглянула на Сэмюэля, и он повторил незнакомое для меня слово.

– Это мое тайное имя на языке навахо.

Я с благоговением коснулась его лица.

– Ты моя жена и самый близкий для меня человек. Ты должна знать мое имя, ведь теперь оно принадлежит и тебе.

Мое сердце до того переполнилось, что я не могла произнести ни слова.

– Для тебя у меня тоже есть имя, Джози. Я придумал его очень давно. Моя Читасиэ, – тихо произнес Сэмюэль.

– А что это значит?

– Учитель.

От автора

Как и главная героиня моей книги, я выросла в Леване, штат Юта. Моя семья переехала туда, когда мне было почти шесть лет. У нас не было родственников в Леване – нас привела туда цепочка странных совпадений. Леван – замечательный городок, где живут прекрасные люди. Он занимает особое место в моем сердце. Там действительно есть красивая старая церковь, построенная в самом начале XX века. Там действительно был «торговый комплекс» и бар «У Пита». Там и впрямь находились торговый дом «Шепардс» и старая школа. Кладбище Левана и правда находится в полумиле от Окраинного холма, и многие приведенные в книге описания соответствуют действительности.

Авторы всегда пишут о том, что лучше знают. Я использовала многие фамилии, которые по-прежнему встречаются в Леване, однако я пыталась создать портрет жителей города, не срисовывая персонажей с конкретных людей и не упоминая настоящих имен. Все возможные совпадения случайны и не являются отсылкой к реальным людям. События и персонажи, описанные в книге, – это художественный вымысел.

Легенды и мифы навахо и других коренных народов Америки пересказаны с глубочайшим уважением и без нарушений авторского права. Песнь, использованная в тексте, сочинена мной и не относится к фольклору навахо, однако я попыталась передать его колорит. Я уже много лет интересуюсь культурой коренных народов Америки. Когда я работала учителем в школе, мы с моими учениками потратили целую четверть на изучение коренной американской культуры и буквально влюбились в нее.

Один мудрый человек однажды сказал мне: «Если мы ничего не знаем друг о друге, как же нам научиться любить и уважать друг друга?» Со временем я поняла, что это правда: чем лучше я понимаю культуру народа, тем больше начинаю любить этих людей. Если в пересказе легенд есть ошибки, это моя вина. Любые неточности в интерпретации культурных особенностей допущены ненамеренно. Я очень старалась донести до читателей те элементы американского наследия, о которых большинству почти ничего не известно. Шифровальщики-навахо действительно существовали – их история просто поразительна. Я надеюсь, что эти детали вызовут у читателей интерес к культуре навахо и заставят проникнуться уважением к этому коренному народу. Для тех, кто захочет узнать побольше, есть множество книг и сайтов на эту тему.

Морская пехота США – у меня не хватит слов! Спасибо за то, что вы есть! Спасибо за вашу службу! Я убеждена, что вы спасаете жизни не только в сражениях, но и в мирное время, принимая людей в свои ряды. Персонажу моей книги, Сэмюэлю, морская пехота помогла обрести цель в жизни и дала опору. Я знаю, что так случалось со многими молодыми людьми. И еще раз: любые неточности в описаниях, касающихся быта и истории морской пехоты, допущены мной ненамеренно.

И наконец: музыка, которую играет и слушает Джози, абсолютно реальна. Я люблю многих великих композиторов и попыталась вплести их творения, как и самих творцов, в свою историю. Очень рекомендую книгу «Духовная жизнь великих композиторов», которую написал Патрик Кавано. А также советую послушать упомянутую в моем романе музыку: многие из этих произведений способны перевернуть вашу жизнь.

Надеюсь, читая «Босиком по траве», вы получили не меньше удовольствия, чем я, когда писала эту книгу.

Обавторе

Эми Хармон с детства знала, что хочет стать писательницей. И она преуспела в этом, когда, повзрослев, начала сочинять песни и рассказы. Эми выросла посреди пшеничных полей, без телевизора, и привыкла проводить время за чтением книг или с братьями и сестрами. Это помогло ей развить вкус и научиться создавать увлекательные сюжеты. Эми Хармон успела поработать мотивационным оратором, учителем в начальной и средней школе, а также воспитать и обучить собственных детей. Кроме того, она пела в хоре Saints Unified Voices под руководством Глэдис Найт. Коллектив известен тем, что удостоился премии «Грэмми». В 2007 году Эми Хармон выпустила пластинку «What I Know» в жанре христианского блюза, которую можно найти на сайте Amazon. Ее первые книги, в числе которых роман «Босиком по траве», написаны с юмором, наполнены искренним чувством и отличаются энергичностью повествования.


Другие книги Эми Хармон:

Меняя лица

Птица и меч

Королева и лекарь

Бесконечность +1

Сноски

1

Если название Levan прочитать справа налево, получится слово navel (англ. «пупок»).

2

Героиня одноименного романа для детей канадской писательницы Люси Монтгомери.

3

Речь идет о Саре Кру, героине одноименного романа для детей английской писательницы Фрэнсис Элизы Бернетт.

4

Героиня повести для детей «Хайди: годы странствий и учебы» швейцарской писательницы Иоханны Спири.

5

Одна из книг цикла «Хроники Нарнии» британского писателя Клайва Стейплза Льюиса.

6

Рекламная газета (англ. Penny Pincher).

7

Героиня Ветхого Завета, еврейка, жена персидского царя Артаксеркса, заступившаяся перед мужем за свой народ.

8

Кэтрин Эрншо-Линтон – героиня романа «Грозовой перевал» английской писательницы Эмили Бронте. Джейн Эйр – героиня одноименного романа Шарлотты Бронте, сестры Эмили.

9

Цитируется в переводе Е. Суриц.

10

Персонаж одноименной серии фильмов с Сильвестром Сталлоне.

11

Хоган – традиционное жилище народа навахо.

12

В США температуру измеряют по шкале Фаренгейта. В переводе на шкалу Цельсия это примерно –23 градуса.

13

Бридж (англ. bridge – «мост») – связующее звено между припевом и куплетом.

14

G – традиционное буквенное обозначение ноты соль; стринг (англ. string) – струна.

15

Брандвахта (нем. brand – «огонь», нем. wacht – «караул») – пост для наблюдения за пожарной безопасностью.

16

Американский композитор, автор известных маршей.

17

Цитата дана в переводе В. Станевич.

18

Бисквитные пирожные, популярные в США, особенно на севере страны.

19

Американские исполнители в стиле кантри, достигшие популярности в конце 1990-х – начале 2000-х годов.

20

Американские исполнители в стиле кантри, популярные в середине ХХ века.

21

Газированный напиток из коры дерева сассафрас.

22

В 1980-е и 1990-е годы в США на прилегающей к церкви территории часто строили спортзалы, чтобы привлечь прихожан.

23

Техасский лонгхорн – порода быков, известная своими длинными рогами, которые могут достигать 180 см.

24

От лат. Semper Fidelis – «Всегда верен». Является девизом морской пехоты США.

25

Ant (англ.) – муравей.

26

Bear (англ.) – медведь.


home | my bookshelf | | Босиком по траве |     цвет текста