Book: Большая Сплетня



Большая Сплетня

Светлана Успенская

Большая Сплетня

ОН

Как пришла мне в голову эта идея?

Сразу признаюсь, не я это придумал. Мне такого в жизни не изобрести!

Вообще–то я никогда не торчал в курилках, не блестел вожделенно глазами, вслушиваясь в интимные подробности жизни общих знакомых, а особенно незнакомых — всегда презирал такое времяпрепровождение, считая себя выше этого. Однако, как выяснилось, зря! Зря презирал и зря считал, потому что, оказывается, этот путь прямиком ведет к успеху. Оказывается, торная дорога наверх пролегает не через совещания в директорском кабинете, не через достижения в работе с клиентами, не через производственные успехи и прочую мутотень, а через курилки, разговоры вполголоса, интимные подробности, недомолвки и умолчания… Знаете, иногда и банальная совковая лопата оказывается действенным оружием в сравнении с автоматами, гранатометами и установками залпового огня. Если, конечно, пользоваться этой лопатой с умом!

Но понятное дело, не обладая вышеперечисленными огнестрельными устройствами, я принужден был действовать исподтишка и издалека, умелым маневром обходя бастионы, фортификационные рвы и капониры, кои воздвигла на моем пути неуслужливая судьба. И в один прекрасный день я начал свое тайное наступление…

Но сначала стоит рассказать, как родилась эта идея.

В принципе она пришла в голову не мне, а моей приятельнице Лиде Лилеевой. Мы лежали на диване, за стенкой кашляла бабушка Лиды. Старая карга превосходно разбиралась в фазах той любовной игры, коей по молодости лет, верно, была привержена не меньше нашего, но теперь, обезоруженная старостью, неподвижностью и переломом шейки бедра, кашляла залпами — странный и не слишком приятный аккомпанемент к той любовной прелюдии, которую в симфонии затянувшегося одиночества вынужденно играли наши тела.

Откинувшись на подушку, я закурил, а Лида, все еще учащенно дыша, отвела со вспотевшего лба жидкую челку. Настало время тихих разговоров вполголоса. Выдержав приличествующую случаю паузу, моя подружка напряженно прошептала:

— Слушай, так ты говорил с ним?

Я промолчал, выдыхая сиреневые завитки в комнатный полумрак, сгущенный желтыми занавесками до желеобразного состояния.

Без слов мотнул головой. Вынужденно усмехнулся, комкая окурок в пепельнице, будто давя внезапный прилив ненависти. Интересно, что после соединения с нелюбимой женщиной мужчину вместо благодарности переполняет отвращение и тихое умиротворенное (обратите внимание, экзотический оксюморон!) раздражение, приступ патологической брезгливости, причина которой — несколько пароксизмальных содроганий в известной области. Мизерная причина, вызывающая большие последствия…

— Тебе–то что?

Лида нахмурилась, посмурнела.

— Я только хотела… — проговорила извиняющимся тоном. Слегка отодвинулась. Натянула на грудь скомканное одеяло. Обиженно затрепетала коротенькими, точно обожженными ресницами.

— Нет, — оборвал я поток ненужных оправданий. — Даже не хочу с ним об этом говорить!

Молчаливый вопрос, излучаемый высокоэнергетическим напряжением глаз.

— Не хочу и не буду! И потом, как к нему подойти? Предложить сигаретку? Проводить домой, как кисейную барышню? На корпоративной вечеринке вовремя поднести бокал? А потом битый час выслушивать тупоумные изречения, аплодируя их исключительной банальности! Клянчить должность, умильно глядя глазами побитой собаки! Лизать руку шершавым языком, пряча зубы! Не хочу!

Лида пожала плечами, потупилась, притихла. После любовных развлечений (достаточно редких, кстати, вследствие своей абсолютной вынужденности) ее щеки обычно розовели, но губы из–за стершейся помады отливали сизым мясным оттенком. Она внезапно начинала напоминать свой собственный негатив. Лида некрасива, бедняжка, но, впрочем, достаточно умна, что слегка скрашивает ее безобразие. Хотя… Возможно, она кажется мне некрасивой, поскольку я знаю ее сто лет.

И действительно, я знаю ее, как говорится, испокон веков. Еще от сотворения мира знаю, с криптозоя, палеозоя, гибели динозавров, с зарождения жизни на Земле. С момента Большого взрыва, образовавшего Вселенную, в которую мы заключены, как в гигантскую тюрьму. Когда в первоматерии не наблюдалось еще никаких системных образований, мы с Лидой уже были летящими по параллельным курсам атомами, первыми молекулами, соединенными за руки валентными, что прочнее брачных или деловых, связями. В первичном бульоне мы плавали рядом в виде тех самых сгустков, из которых впоследствии из–за недосмотра высших сил или по трагической случайности образовались микроорганизмы. Мы были двумя амебами, вопросительно шевелившими усиками, были хорошо подобранной парой инфузорий–туфелек. В эпоху протерозоя по неизвестному циркулярному решению мой пол в сопроводительной документации был определен как «муж.», а ее — как «жен.», что предопределило наши кардинальные различия — при сходстве, следовавшем из нашего одинакового происхождения, воспитания и местообитания.

Во время пермской эпохи мы дружно выползли на сушу. Юрский период развел нас по разные стороны баррикад — я, обладая негнущимся хребтом, ползал на четырех лапах и шевелил хвостом, а Лида летала, взмахивая перепончатыми крыльями. Однако кайнозой примирил нас вновь. Он поднял нас с четверенек и одарил растительностью, с которой Лида регулярно борется теперь всеми хитроумными методами, подаренными дамам современной цивилизацией. Встав с четверенек, я поймал первого мыша и перешел к сыроедению, Лида последовала моему примеру позднее, ведь голод не тетка, одной амброзией сыт не будешь.

В каменном веке я бегал с дубинкой за мамонтом, а Лида караулила огонь в пещере, но уже тогда она делала это через пень–колоду! Валялась на подстилке из лугового сена, болтая в воздухе ногами, а в пещере было неприбрано, очаг погас, ужин не приготовлен, сладкие плоды не собраны, поэтому, вернувшись после безрезультатной охоты, я вынужден был учить мою напарницу уму–разуму той же самой дубиной, что служила мне во время охоты. На это Лида куксилась, обиженно краснела кукушечьим носом, влажнела глазами и убегала из пещеры — дуться. Она не собирала плодов или хвороста для костра, не дробила злаки в каменной ступке, не пекла на раскаленных камнях лепешки, как это принято было в бронзовом веке. Вместо общественно полезных занятий она часами слушала шепот реки, расшифровывала перебранку листьев в кронах деревьев или пялилась на крупные — с ладонь — звезды, до которых в ту эпоху, помнится мне, было рукой подать.

Она и теперь такая же! Лепешек от нее сроду не дождешься (если не считать клюквенного пирога, волглого, непропеченного, которым Лида гордится как единственным съедобным творением своих неумелых рук), максимум, чего можно от нее получить, — это стухший от неправильного хранения полуфабрикат из ближайшего супермаркета; кроме того, черствый и невкусный хлеб, вечные горы грязных тарелок на кухне, невыветриваемый запах неухоженной старости из–за ее неподъемной бабки, невкусный затхлый кисловатый дух — ее собственный аромат старой девы, стеснительной перезрелой отличницы, еженощно сражающейся с демонами своих гипертрофированных комплексов. Плюс немодная одежда и мечтательность романтической институтки, полагающей, что дети рождаются от ангельских поцелуев, — эта мечтательность все еще жива в ней, несмотря на всю анатомическую осведомленность Лиды, на хроническую пятерку по биологии, на тычинки и пестики, несмотря на мой циничный взгляд на эти вещи, тщательно, но тщетно прививаемый ей в продолжение нашего долгого, слишком долгого знакомства…

И при всех ее недостатках, при всей безалаберности и бесхозяйственности, при всей ее патологической бесприютности, вдобавок к этим чертам (от которых любой нормальный мужик сбежал бы без оглядки) вечный мечтательный взгляд в заоконную непроглядную темень, адский ум, жуткая начитанность и странное желание все это скрыть под демонстративной неприметностью. Привычная мимикрия маленького человека, неистребимая совковая усредненность!

Все обстоятельства биографии (кроме разницы в соответствующих анкетных графах, твердящих о принадлежности к полу) у нас с Лидой были схожими: мы жили на соседних улицах, ходили в один и тот же детский сад, в одну и ту же группу. Уже в ясельном возрасте Лида была самой некрасивой девочкой, тогда как я числился любимцем всех воспитательниц и приходящих бабушек, которые щедро одаривали меня поцелуями, конфетами и искренним восхищением, в то время как конкуренты–ясельники награждали меня тумаками, ябедами и вспышками незаслуженной подлости, от которой мне приходилось защищаться намертво прикипевшей к лицу маской презрения, а иногда — злыми кулаками.

Позже мы с Лидой пошли в одну и ту же школу, правда, в параллельные классы. Мы пели жизнерадостные песни про «раз–дождинку» и «раз–ступеньку» на одних и тех же пионерских утренниках. Но я — неизменно в первом, лицевом ряду, краса и гордость, эталон пионера, заводила и выдумщик, любимец публики и бездетных педагогинь, а Лида — в задних, камчаточных рядах, куда хитроумные учителя сплавляли всю некондицию.

На задворках школьного хора прозябали тихони, хулиганы, прыщавые зануды с гусиным сипом вместо отдававшего серебром юного голоса, чрезмерно развитые девицы с арбузной уже в третьем классе грудью, которых туда прятали из–за роста и чтобы не смущать зрительскую невинность их ранневзрослым видом. Задние ряды подпирали долговязые отличники в круглых очках, полуслепые от врожденной робости, развязные подонки в коротеньких штанишках, щипавшие своих подруг, измученных собственным взрослением и назойливым вниманием безжалостных сверстников.

Первые ряды были совсем другие, отборные, парадные, первые ряды были заполнены любимцами педагогов. Голоса — робертино–лореттиевские, лица — ангельские, прилежание — выше всяческих похвал! Эталон, знамя, недостижимый в общей детской массе высший сорт. Законная гордость родителей, признательная снисходительность учителей. Первым рядам прощались легкие шалости, случайная тройка по математике, пропущенный английский, порванный в драке портфель. Первые ряды — это своеобразные бочки с ворванью, призванные утихомирить волны расходившегося учительского шторма, а задние — балласт, мертвый груз, который будет сброшен в море сразу после восьмого, неумолимо разделительного класса.

Стеснительно поправляя роговые очки, Лида молчаливо соглашалась со своей участью завсегдатая задних рядов. На школьных фотографиях ее застенчивое лицо неизменно оказывалось заслоненным какой–нибудь чрезмерно хорошенькой девочкой с огромным, подчеркнуто детским бантом. Уже тогда, в зародышевые времена школьного детства, индивидуальная участь, личная судьба отчетливо читались на еще плохо прорисованных детских лицах.

У хорошенькой девицы — трое попеременно сменявших друг друга мужей, двое детей, аборты от любовников, дежурный поклонник преклонного возраста, стеклопакеты в квартире, недорогая иномарка с чадящим выхлопом, поздний роман с обеспеченным господином, у которого больная жена и взрослые отпрыски, ночные безгримасные (чтобы не морщить разглаженную косметическими манипуляциями кожу) слезы, розовая помада на подзеркальной полочке, фирменное блюдо из итальянской кухни — проверенный рецепт, знамя самочьей домовитости. После победившей зрелости — молодящаяся старость, вереница родственников и любовников на кладбище, за давностью лет запамятовавших все, кроме самого факта смутной и смертной связи с нею. Гранитный обелиск с выбитой надписью: «От друзей и родственников». В целом — дозированность горестей и радостей, безграничность ранних надежд, бездонность позднего отчаяния. Обида на неоправдавшиеся ожидания, на несбывшиеся мечты. Еще большая обида на сбывшиеся мечты и оправдавшиеся ожидания.

Но Лиду же, конечно, ждала иная судьба — именно та, которая сейчас на моих глазах обретала выпуклые, скульптурные очертания: долгое бытование бок о бок с матерью, ее отъезд в иные Палестины, уход за больной бабкой, скоротечные романы на стороне, сумасшедшая влюбленность в одного смазливого типа (надеюсь, не в меня, ибо я из той самой серии скоротечных романов и обманов), стародевичество, нелюбимая работа, женский коллектив, небольшой, но ответственный пост на службе, поздний болезненный ребенок, тихий и неумный, вечеринки в кругу разведенных подруг с жалобами на мужей и загубленную молодость, заклятое молчание из собственных уст, горечь одинокой зрелости, бесприютность ненужной старости — и повзрослевший сын ныряет в свою собственную взрослость, где не останется места нетребовательной, непритязательной матери. С ума сводящая скудная старость. Визиты социального работника. Гроб за государственный счет, торопливое отпевание в церкви, вместо надгробия — полусмытая дождями дощечка с датой рождения, которая так напоминает дату смерти…

Что касается меня, то ни первый, ни второй пути мне, слава богу, не суждены! Я знаю, мне уготованы судьбой умопомрачительные карьерные взлеты, безумные романы, сумасшедшая любовь, всемирная слава, приятные жизненные сюрпризы… Но только где они? Мне уже двадцать пять, а они что–то подзадержались…

Что касается Лилеевой… Встретившись в колхозе, куда наш первый курс загнали на картошку, мы с Лидой как будто удивились друг другу. Я не знал, что она поступила в тот же громкий институт, что и я. Она удивилась приятно, я — нет. Ведь ни знакомство, ни даже любовная связь с Лидой не принесли бы мужчине существенных дивидендов. Ее тощий носик и блеклые губы сулили быструю и легкую победу всякому, кто желал бы покуситься на ее скучную и скудную невинность. Крупные роговые очки скрывали небольшие, невнятного цвета глаза. Обметанный мелкими кудрями лоб еще сохранял розовые следы подросткового гормонального шторма. Косметикой она пользовалась, как неумелый живописец красками, — подчеркивая недостатки и скрывая достоинства, которых, впрочем, я в ней не замечал.

К тому же и фигура ее оставляла желать лучшего. Покатые плечи, небольшая сутулость — закономерное следствие затянувшейся девичьей застенчивости и приверженности книжным знаниям. Широковатые бедра, грозившие после поздних родов превратиться в оплывшую целлюлитом корму. Ноги в высшей степени средние, да еще драпируемые нижеколенной юбкой. Грудь, правда, небольшая, ладная — она удовлетворила бы всякого первопроходца, который пожелал бы ее отыскать под мешковатым, грубо связанным свитером, но таких на моей памяти оказалось немного (честно говоря, не припомню совсем). Мелкие желтоватые зубки, как у кусливого животного, один из них — криво поставленный, острый, звериный. Небольшие уши под завитками неряшливо разлетевшихся волос. И — этот напряженный запах затянувшейся девственности…

— Что это за чучело? — спросил Витек Галактионов, мой закадычный приятель, кивнув на смущенную Лилееву, которая, закутавшись в штормовку, трусила прочь, стараясь поскорее слиться с гомонливой, хохочущей толпой сокурсниц.

— Да так, одна… — пробормотал я, смущаясь своей связью с этим в высшей степени стандартным женским экземпляром.

Тем временем у меня горел и плавился роман с одной сумасшедшей красоткой, по которой вздыхала мужская половина нашего факультета… Это была восточная красавица с миндалевидными глазами, с фигурой райской гурии, капризная, как балованное дитя. Один ее взгляд уничтожал залежи первобытной мужской самоуверенности, одно ее движение сводило с ума, за одно прикосновение к ее руке любой из нас готов был отдать все свое будущее вместе с прошлым в придачу! Болтали, будто за ней таскается некий кавказец с рынка, вооруженный, по слухам, кинжалом и толстым кошельком, причем кошелек предназначался красавице, а кинжал — ее многочисленным поклонникам, что, впрочем, не мешало девушке мутить краткосрочные романы на стороне, вспыхивающие и гаснущие по сто раз на дню.

Забегая далеко вперед, скажу, что судьба этой пожирательницы мужских сердец оказалась весьма трагичной: вышла замуж, родила ребенка, уехала на север, была счастлива, пока ее не зарезал по пьяному делу любовник, одержимый приступом белой горячки, странно похожей на ревность… Впрочем, узнал я об этом много позже, и мне совсем не стало грустно от этого известия. Ведь мы удивительно холодны к бедам наших бывших возлюбленных, хотя в разгаре чувств готовы жертвовать собственной жизнью с такой легкостью, будто это безделушка для благотворительной ярмарки…

«Привет!» — «Привет!» Обычно мы встречались в перерывах между лекциями и, редко, в институтской столовой. Лида робко светлела улыбкой навстречу, не смея обременять меня своей персоной более, чем допускалось приличиями или чем это допускал я сам. «Есть реферат по восточным рынкам? Дашь скатать?» — «Конечно!» — «Вечерком забегу к тебе… Лады?» — «Ага!»



В разговоре со мной ее лицо озарялось несбыточной надеждой. Кажется, если бы вместо реферата я потребовал от нее всю ее жизнь без остатка — с той же восторженной интонацией она воскликнула бы «Конечно!», благодарно просветлев лицом. Но я не просил ее об этом.

Притом Лида, как болтали сокурсники и как утверждали преподаватели, была умна совсем не по–женски. Кажется, я уже упоминал об этом. Ее рефераты были блестящи, ее курсовые напоминали диссертации в миниатюре, а преподаватель по математическому анализу зримо млел при виде головастой студентки. Он, верно, женился бы на ней, если бы не был навеки обвенчан с математикой. Лиду частенько отправляли на научные конференции, откуда она привозила дипломы, почетные грамоты и заманчивые предложения о стажировке за рубежом. Естественно, все предложения, делаемые ей, были исключительно научно–теоретического, а не любовно–практического плана.

Она получала повышенную стипендию, тогда как я прозябал без всякой стипендии вообще. Ей ставили пятерки на экзаменах, тогда как я раз за разом отправлялся на пересдачи — не хватало времени заниматься пустяками вроде учебы, когда Господь Бог населил землю огромным количеством хорошеньких девушек, основная масса которых находится в соблазнительном безмужнем состоянии, в боевой готовности к любви!

У Лиды имелся поклонник — преподаватель по мировой экономике, который заманивал ее на кафедру предложением об аспирантуре, а у меня — очередная блондинка, которая заманивала меня в брак сообщением о беременности, которая, слава богу, оказалась ложной.

Впрочем, не думаю, что Лида была гораздо умнее меня, хотя наличие нерядового интеллекта у женщины подобной внешности более чем вероятно. Возможно, я тоже сумел бы произвести фурор своими научными успехами, однако бесконечная вереница любовных романов не оставляла мне времени на сидение в библиотеках и на толстые книжки с иероглифами заумных формул.

Итак, Лида казалась умной благодаря своему прилежанию, я же не давал себе труда прослыть таковым из–за полного отсутствия оного.

Однако итоги пятилетних стараний Лиды и моей пятилетней карьеры патентованного донжуана оказались примерно одинаковыми — в один, далеко не прекрасный, осенний день мы очутились в одной и той же конторе, в одной и той же комнате, на схожих должностях. Хорошо хоть столы у нас были разными… Мой — у окна, за которым пыхтел вечной пробкой узкий замоскворецкий переулок, а ее — у самой двери, на перекрестке сквозняков и беглых взглядов спешащих по коридору посетителей.

Контора наша была достаточно известной в столице, специализация ее обозначалась громким, но не слишком внятным словосочетанием «финансовая аналитика». Одно время ходили слухи, что ее патронирует знаменитый Август Лернер, предприниматель, сколотивший изрядный капитал на ниве беззастенчивой приватизации. Впрочем, никто из сотрудников конторы в глаза его сроду не видел. Затем контору вроде бы перекупили, и теперь формально главой фирмы числилась некая дама закатного возраста — Эльза Генриховна Есенская. Мы, рядовые сотрудники, звали ее между собой Рыбьей Костью.

Лида попала сюда по рекомендации одного из преподавателей, которому она написала половину диссертации (следовательно, благодаря своему уму), я же оказался здесь по рекомендации одного из старых друзей отца (то есть благодаря протекции).

Между тем наше положение здесь было абсолютно одинаковым. У меня даже хуже, потому что с девяти до шести я, красивый мужчина в полном расцвете сил, перебирал никчемные бумажки, поправлял чужие отчеты, составлял сводки, которые никто никогда не читал и которые неизменно отправлялись в корзину, откуда прилежная уборщица перекладывала плоды моей титанической мысли в бумагоизмельчитель. Лида Лилеева занималась тем же: изучала биржевые сводки, составляла отчеты и прогнозы, которые мнимой своей ценностью служили мнимым оправданием нашей мнимой зарплаты.

Итак, зарплаты у нас были равновеликими, столы — одинаковыми, питались мы в одной и той же дешевой забегаловке на углу, где над горячими котлетами клубился облачный пар, борщ безуспешно притворялся домашним, а салат из пластмассовых помидоров неумолимо обнаруживал свое синтетическое происхождение. Стоило это роскошество непропорционально своему качеству, посему мы постепенно перешли на бутерброды и домашнее питание из банок, которое разогревали в микроволновке, — еда столь же невкусная, скучная и унылая, как и в упомянутой столовой, зато не в пример более дешевая.

В нашем отделе трудились восемь человек разного возраста и пола. Все они занимались тем же, что и мы, — поставляли сырье прожорливому бумагоизмельчителю. Чемпионом по абсолютной ненужности считался Терехин: ему было под пятьдесят, и он вечно трясся, что его уволят по сокращению штатов, после чего столь непыльной и денежной работы ему уже не сыскать. Свои страхи он тщательно скрывал, напуская на себя наплевательский и даже залихватский вид. Ежу было ясно, что карьера в конторе прошла мимо него, — это понимали все, кроме самого Терехина, а открыть ему глаза на сей факт было невозможно, поскольку он закрывал их на все, кроме чемпионата мира по футболу, которым интересовался не столько в силу личной склонности, сколько для того, чтобы было о чем потрындеть в курилке.

Люся Губасова, тридцатишестилетняя матрона, пожизненно обремененная отсутствием интеллекта, боялась того же, что и Терехин. Но в отличие от коллеги она с удовольствием обсуждала свои куриные страхи за чашкой бледного, кардиопользительного чая. Губасова была хлопотлива и полна своеобразной женской глупости, делавшей ее по–своему привлекательной. У нее имелись муж–язвенник, двое детей, с которыми нянчилась свекровь, и одна большая мечта — похудеть радикально и навсегда, чему на моей памяти так и не суждено было случиться.

Идем дальше… Веня Попик. Увалень, тугодум, растяпа. Косая сажень в плечах, мозг неандертальца. Затянувшаяся инфантильность. Спокойствие человека, которому нечего терять, кроме стула под своим седалищем. Нерасторопный добряк, мечтающий о новой аквариумной рыбке взамен сожранного соседской кошкой эритрозонуса. Не карьерист, не амбициозен. К женщинам патологически равнодушен — ведь у них нет жаберных щелей и двух пар восхитительных грудных плавников! Стеснителен, как институтка, боязлив… Считается моим приятелем. Не то чтобы мы обнаруживали родство душ или близость внеслужебных интересов, но ведь надо с кем–нибудь обсуждать последние новости и изредка жаловаться кому–то на жизнь…

Девушки Таня и Тамара — старые, некрасивые, склочные. Раз в месяц громко ссорятся друг с дружкой, устроив разборки на тему «А помнишь, ты сказала, что я…», после чего громко сообщают о своем увольнении, уверяя, будто их зовут в конкурирующую фирму на сумасшедший оклад. Однако на следующий день после отрезвительной ночной бессонницы заявляются на работу тихие, как мыши в камышах. Смущенно шелестят бумагами, заискивающе улыбаются, извинительно шепчутся друг с другом. Тане — двадцать восемь, она разведенка, Тамара — на год моложе, и разводиться она только собирается.

Подруги носят одинаковые стрижки и красятся в один и тот же цвет, который журнал «Эль» назначил модным в текущем сезоне. Из–за своей куриной вздорности, из–за безнадежного постбрачного синдрома ни одна из них не представляет собой объект, пригодный для любовной интрижки. Попик тоже их не жалует, взирая на девушек безучастно, как на остатки сожранного кошкой эритрозонуса. И только Терехин, вечно заигрывающий с разведенками, однообразно шутит насчет их свершившейся или грядущей безмужности, не воспринимая девушек как конкурентов, претендующих на должность главного отдельского подхалима.

Последний член коллектива по алфавиту, но не по значимости — начальник отдела Фирозов Александр Юрьевич. Шестьдесят лет, подозрительный взгляд, внешность канцелярской крысы, скрытность профессионального контрразведчика. Тонкие очки, испуганный галстук, душащий своего бессловесного обладателя. Тонкие пальцы карманного шулера, потные ладони хронического труса. Его назначили в наш отдел откуда–то сверху, из заместителей директора, скинули в наше отстойное болотце за ненадобностью. После своего внезапного свержения он боится всего (нас, своих подчиненных, больше всех!), пережидая служебную грозу в кабинете, из которого появляется лишь по крайней необходимости.

А недавно из неведомых, но достоверных источников Терехину стало известно, что Фирозова скоро уволят и его должностная клетка освободится, тогда как другие, не менее достоверные источники сообщили Губасовой, что Фирозова вскоре вернут на прежнюю высокую должность — сразу, как только первый заместитель директора скинет второго заместителя директора и на его место поставит консультанта по инвестиционному обслуживанию, если того поддержит консалтинговый директор, которого сейчас нет, но который вот–вот появится после заключения сделки с одной международной корпорацией (название из благоразумной конфиденциальности не сообщается) и при условии свершения оной.

Как сложно все — клубок запутанных связей, двусмысленных взаимоотношений… Шаг наверх — опасность карьерного падения стремительно возрастает. Шаг в сторону — смерть, гибель, должностной тлен. Льстивые улыбки, похожие на денежные и любовные авансы, впрочем редко исполняемые. На каждое начальственное место с хорошим окладом метят по три кандидата. Чтобы карьера удалась, мне необходимо обскакать Терехина и Фирозова — что нереально, так как форы у меня никакой. У Фирозова накоплен какой–никакой деловой капитал — связи среди высшего руководства и знание тайных пружин корпоративной политики, у Терехина в загашнике тоже кое–что имеется — опыт и знание отдельской специфики, а у меня — одни лишь амбиции и глубокая уверенность в том, что я, как никто иной, достоин быть среди сильных мира сего.

— Зачем тебе это? — недоуменно интересуется Лида, услышав про мои амбициозные планы.

— Зачем?! — удивляюсь в ответ. И возмущаюсь.

Как объяснить? Она всего лишь женщина, ей абсолютно чужды честолюбивые мужские устремления. Ведь не пошла же она после института в аспирантуру, дабы не увеличивать собой число мучеников от науки, прозябающих на мизерной зарплате в никому не нужном НИИ. Заняв свое негромкое место, она продержится на нем до пенсии.

Будет честно потеть над бессмысленными бумагами, мечтая о крошечной прибавке к зарплате. Будет жаловаться на дороговизну жизни и десятилетиями мечтать о турецкой норке, недорогой и теплой…

А вот мне в рамках мелкого служащего тесно, скучно, узко! Мне жмет в плечах, давит в поясе и натирает до крови пятки… Но как скинуть с себя роль мелкого служащего, как одним махом взобраться на вершину успеха, служебного и финансового, я пока не знаю. Одно время пытался накоротке сойтись с Фирозовым, надеясь на его поддержку, но добился только рыбьего взгляда, упертого в переносицу, вывороченных страхом зрачков, суетливого отблеска золоченых стекол и потной ладони на прощание — меня чуть не вывернуло от ее трусоватой предательской липкости.

На этом мои карьерные потуги завершились. Я закоснел на своем месте, намертво прикипев к офисному стулу. Уже два года я перебираю одни и те же бумаги, осень в моем мозгу сливается с весной, а зима отличается от лета только тем, что зимой бывает Новый год, а летом Нового года, как правило, не бывает… Или я ошибаюсь?

Просыпаюсь в семь, нехотя шлепаю на кухню. Чищу зубы хлористой водой гадостно–ржавого цвета, бреюсь, с отвращением глядя на свою измятую сном физиономию. Завтракаю, пью кофе, собираю обед в полиэтиленовый пакет. Мимо меня с насекомьей шустростью шелестит по столу рыжий таракан — я отпускаю его с миром. Я, истребивший легионы его шестилапых собратьев, теперь лишь провожаю его нелюбопытным смирившимся взглядом.

Эту квартиру я снял, чтобы только не жить со своими предками. Поганый район, дрянной дом, вонючий подъезд, зато дешево и недалеко от метро. Одна комната — и вся моя. Не нужно надевать трусы, чтобы выйти на кухню. Не нужно ждать, когда предки свалят на дачу, чтобы пригласить к себе подружку. Правда, иногда приходится врать гостье, что ей пора закругляться, поскольку я снимаю хату на пару с неким мифическим приятелем. На всякий случай расписываю ей Попика, присовокупив для вящей убедительности, что Веня — страшный тип, у которого воняет изо рта, который развешивает по квартире недельной свежести носки, обожает есть суп голыми руками, а отобедав, рыгает и чешется сальной пятерней. После таких натуралистических подробностей девушки добровольно улетучиваются, даже если и имели первоначальное намерение задержаться в моей берлоге ненадолго, лет на пять, или на всю оставшуюся жизнь.

Правда, изредка мне вдруг хочется, чтобы у меня задержалась какая–нибудь барышня особо выдающихся качеств. Но, как назло, подобные девушки чересчур пугливы — они не любят утренних тараканов, немытой посуды и матерной перебранки соседей за стеной в два часа ночи. Они капризны, они чуть ли не физически страдают от вечно текущего душа, ржавых потеков в ванной и величины моей зарплаты. Они боятся плохих районов и чадящего в окна проспекта, и даже близость метро не примиряет их с действительностью — в силу врожденной душевной утонченности они предпочитают дорогие машины престижных марок, загородные коттеджи и отдых на средиземноморских курортах в разгар сезона.

Увы, таким девушкам мне нечего предложить. И они упархивают из моей мрачной берлоги — как синие птицы, случайные гостьи пролетом из теплых стран, чуждые моему тоскливому, сумрачному логову. Я отпускаю их, даже не общипав перышки. Летите, девушки, летите! Когда захотите вернуться, будет слишком поздно! Я не пожелаю впустить вас в мою красивую, образцово–показательную жизнь. Умоляющим жестом вы протянете ко мне свои доверчивые ладошки, но я не замечу их ждущего разворота. Потому что с той вершины, куда я скоро заберусь, простых смертных не разглядеть.

Это будет уже очень, очень скоро!

А пока, девушки, ступайте к своим смазливым красавчикам в дорогих костюмах, на длинных машинах, с карманами, полными денег, пусть они посулят вам молочные реки, кисельные берега… Ваши материальные претензии мимо меня. Как и ваш врожденный снобизм.

Отвернувшись к стене, изучаю стертый рисунок пожелтевших обоев. Тоска!

Мои родители — самые обычные люди. Отец всю жизнь проработал инженером в цехе, пока завод не обанкротился и работникам не перестали платить зарплату. После вынужденного увольнения папа организовал в гараже автомастерскую, где чинил карбюраторы соседским «жигуленкам», менял сальники и регулировал клапана. В трудное время этот маленький бизнес позволил нашей семье не умереть с голоду. Пообвыкнув в шкуре мелкого предпринимателя, отец открыл там же, в гараже, крошечный автомагазин.

Изредка я захожу к нему. Стоя между канистрами моторного масла, посреди металлически блестящих глушителей, в тени причудливо изогнутых автомобильных крыльев, почти незаметный на фоне гигантских автообломков, отец подробно объясняет досужему покупателю, чем отличаются тормозные системы «Жигулей» разных моделей. Покупатель индифферентно покачивает головой — он не верит, ведь кто–то авторитетный рассказывал ему про тормоза что–то другое, но что конкретно, он не помнит… Видя упорное сопротивление покупателя, отец распаляется, начинает кричать. Он размахивает рукой с зажатой тормозной колодкой, брызжет слюной и убедительно фыркает. Он призывает в свидетели Господа Бога или кто там еще есть в магазине. Он клянется здоровьем своей давно умершей матери. Не то чтоб его интересовала копеечная выгода от продажи детали, но вера в собственную правоту двигает им почище стосильного мотора.

В итоге покупатель уходит отоваренный и переубежденный. Отец утомленно затихает за прилавком, бесцельно листая автомобильный журнал. Переворачивая страницы, он осуждающе цокает языком: переживает, что все меньше становится хороших отечественных машин, которые при нужде можно разобрать за полдня и собрать за один вечер, пользуясь одной только кувалдой, и все больше глупых импортных болванок, напичканных дурацкой электроникой, которая, сколько ни ковыряй ее отверткой, все равно не заведется, сволочь…

Если в магазинчик забредает редкая женщина, отец напускает на себя ухарски–галантный вид. Он продает даме стекдоочистительную жидкость так, будто поит ее коллекционным вином. Он предлагает ей чехлы, как будто одевает ее в пурпур и виссон, он объясняет ей устройство карбюратора, будто признается в любви. Он пялится на дамские колени, будто ласкает ее коленвал. И даже если покупательница уходит, так ничего и не купив, он все равно счастлив куцей сладостью общения с прелестницей.



В разгар обольщения из подсобки появляется полногрудая Лариса, вторая жена отца, гроза покупателей, око недреманное, бдящее отцову нравственность. Она мерит супруга властным взглядом — и тот съеживается в ожидании каракуртова укуса.

— Вот мы тут с Игорьком… — неубедительно оправдывается отец. — Сынок забежал, не виделись сколько…

Смерив нас рентгеновским взглядом, словно исхлестав плеткой–семихвосткой, Лариса вновь удаляется в подсобку, плавно переваливая телесные окорока. Она держит отца в жесткой, если не сказать жестокой узде, но тот все хорохорится, изображая ловеласа, сердцееда и донжуана, — теперь уже в театре одного–единственного зрителя, перед самим собой. Мне жаль его. Отец давно уже не ловелас, не сердцеед и не донжуан. Он — продавец грязных железяк, старик, отживший и отлюбивший свое: лоб с высокими залысинами, волосы с серой грязцой, хрящеватый нос с сеткой красноватых сосудов — любая приличная женщина польстится на это роскошество разве что в приступе умопомрачения. Любая, кроме Лариски.

Мои предки давно в разводе. Мне было еще лет десять, когда отец стал подолгу задерживаться после работы. Приходил поздно, причем не голодный, стыдливо шуршал одеждой в коридоре, быстро забирался в постель, притворяясь спящим. На кухню даже не шел.

Когда его не было дома, мать плакала, а когда он возвращался, ненавидяще молчала. Часто срывалась по пустякам, давая выход заскорузлой царапающей боли. Выяснив через сослуживцев, к кому он захаживает, она подкараулила возле заводской проходной Лариску — пышнокудрую крутобедрую подавальщицу из столовой, недавно выгнавшую своего мужа, который гулял от нее направо и налево, и теперь пребывавшую в соблазнительной безмужности, — и укоризненно спросила у нее:

— Как вы можете, как вам не стыдно?

Но Лариска могла, ей не было стыдно. При этом она явно презирала интеллигентных учительниц, которые мужика своего отстоять не могут. Ее оплывшее жиром эгоистичное сердце совершенно не тревожили глупые призывы к совести. Вот если бы мать вцепилась ей в волосы, раскровенила морду, расцарапала щеки, ударила коленом в грудь — Лариска зауважала бы ее! И даже, может быть, отступила бы, признав ее безусловное право на законного супруга. Но вопросы «Как вам не стыдно?» она считала абсолютной глупостью и одновременно признанием своих несомненных прав на отца. Поэтому Лариска лишь надменно фыркнула и прошуршала мимо матери, как будто та была скульптурой в городском скверике — не более того.

После этой встречи отец вообще перестал появляться дома, а вскоре перебрался к любовнице насовсем — вместе со своими тощими чемоданами.

Ночи напролет мать стонала в подушку, но возвращать мужа больше не стала — ей, хрупкой учительнице, воспитанной на тургеневских широких жестах и достоевских страданиях, оказалось не под силу вырвать блудливого супруга из лап распутной бабешки.

Позже вроде бы к ней сватался какой–то отставной военный… Дарил цветы и читал Блока, однако между ними так ничего и не сладилось — наверное, матери казалось невозможным выйти замуж за кого–либо, кроме отца своего ребенка. Майор постепенно исчез с горизонта, вместо него возникли пожизненно незамужние подруги, пушистый кот Васька, питавшийся дешевой путассу и оттого нестерпимо вонявший рыбозаводом, и литературные вечера в районном Доме культуры, которые мать с патологическим прилежанием посещала вот уже пять лет.

Она сильно расстроилась, когда после окончания института я перебрался на съемную квартиру, собираясь жить отдельно, даже испугалась, что я вздумаю жениться, — слишком рано, по ее мнению. Одно время она дулась на меня, с поэтической отчаянностью цитировала Блока, захаживала к отцу в гараж, надеясь, что он повлияет на меня и вернет домой. Поборов гордость, мама даже жаловалась черствой и несердобольной, несмотря на свой пышнотелый, мнимо добродушный вид, Лариске, но потом смирилась с неизбежностью и в конце концов полностью погрузилась в своих подруг, в своего кота и в свой литературный кружок, не смея более докучать бывшим родственникам своей скромной персоной.

Милая, милая мама!

Наша контора занимается консалтинговыми услугами и финансовой аналитикой. Инвестиции, биржевые прогнозы, акции, голубые фишки, оценка активов, фьючерсы, опционы — вот наша законная епархия.

Директрису мы называем между собой Железной Леди (уважительно) или Рыбьей Костью (ненавидяще). Наша начальница знает о своих прозвищах, и они ей, кажется, льстят. Эльза Генриховна Есенская арктически холодна — как внешне, так, сдается мне, и внутренне. Ее температура не превышает комнатную, зрачки не реагируют на свет, а коленные и локтевые рефлексы отсутствуют. Если сжать ее глазное яблоко двумя пальцами, зрачок примет овальную форму, как у князя тьмы. Голос у нее металлический, как у ксилофона, с интонациями японского полупроводникового робота — ровными и бесстрастными.

Каждое утро в девять ноль–ноль шофер распахивает дверцу черного «мерседеса», Есенская как привидение выныривает из полумрака кожаного салона — негнущаяся, прямая, ледовитая. Рыбья кость в горле своих многочисленных конкурентов, страх и ужас своих немногочисленных подчиненных!

Чеканя шаг, она проходит через вертящиеся двери холла. С учтивой доброжелательностью раздвигает губы в псевдоулыбке — дежурный охранник козыряет ей в ответ, молодцевато вытянувшись в струнку. Взмывает в лифте на небеса, на десятый, управленческий, этаж. Ее секретарша Марина, неудачный клон своей начальницы, по мере приближения Есенской стремительно бледнеет. Она в меру сил стремится подражать патронессе — одевается в такие же английские костюмы из русской полушерсти, прикрывая роскошество юного тела веригами пиджаков и пионерской строгостью белых блузок. Гладкая прическа, минимум косметики, ровный безынтонационный голос — условно–доброжелательный, с металлическими гласными, глухим лязганьем согласных, с угрожающим присвистом шипящих — голос руководителя большой фирмы, голос властительницы мира сего, голос, от которого стынет кровь в жилах младшего офисного персонала.

— Добрый день, Эльза Генриховна!

Доброжелательный кивок, полураздвинутые, словно приподнятые корнцангом хирурга, пластические губы.

— Прошу вас! — Демонстрируя старосветскую галантность, которая так импонирует дамам, пропускаю ее вперед у дверей лифта.

Тот же кивок и та же улыбка, сохраненная в первозданном виде вечной мерзлотой ее бесстрастного лица.

В награду мне достается неожиданное:

— Как вас зовут?.. Кажется, вы из отдела Фирозова?

— Да… Игорь Ромшин, к вашим услугам, — расшаркиваюсь, надеясь неизвестно на что — на ее импульсное расположение ко мне, на внезапную благосклонность судьбы…

Но Железная Леди уходит, не обронив ни слова. Негнущаяся ортопедическая спина скрывается за поворотом коридора. Попавшиеся навстречу сотрудники вжимаются в стенку, парализованные ядом отравленной вежливости, несущей неизбежную карьерную смерть.

«Она заинтересовалась мной!» — стараюсь приглушить внутреннее ликование.

С чего бы это? Может быть, ей попался мой отчет, поражающий глубиной аналитической мысли и безошибочностью финансового прогноза? И она подумала, что старые пердуны в руководстве, собаку съевшие на аппаратных играх, уже не способны на качественный рывок, пора привлекать к делу молодых, амбициозных… Что юноши, подобные этому молодому человеку (то бишь мне), — блестяще образованные (как–никак Плехановка!), со светлыми мозгами и приятной внешностью, — именно они будущее компании, именно их нужно продвигать. Нужно назначать их на руководящие должности, советоваться с ними. Они будут вгрызаться в глотки мертвой хваткой, пока не выпотрошат клиентов до последнего рубля, до последней акции. Они — щурята, пожирающие малоценную рыбью мелочь, расчищая себе место обитания. Они — санитары финансового леса. Они — надежда компании и ее опора. Они — пробивная сила. Они — ее светлое будущее.

То есть, понятное дело, они — это я!

Скоро, совсем скоро она скажет, например, так: «Этот приятный юноша из отдела Фирозова… Кажется, его зовут Ромшин… Может быть, назначить его?»

И тогда я, наконец… Я…

Я прихожу в отдел, переполненный самыми приятными иллюзиями. Я попеременно то щурюсь в окно, то пялюсь в экран компьютера тупым, ничего не видящим взглядом. Невпопад отвечаю на вопросы Лиды, а сообщение Попика о приобретении нового экземпляра эритрозонуса оставляю без внимания — приятель обиженно жует губами, отвернувшись. Помахивая незримыми крыльями, я парю в эмпиреях, облаченный в развевающийся белый хитон. Вместе с биржевыми богами я вкушаю нектар и амброзию, подняв заздравный кубок божественной влаги. Я рею в выдуманном мире несвершившихся грез — пока меня не выволакивает оттуда жестокая рука сволочной, склочной, свинской действительности.

— Ромшин, тебя Фирозов вызывает! — Своими зубками пожилой выхухоли Тамара впивается в бутерброд с синтетическим маслом, безусловно полезным для сохранения талии, которая, несмотря ни на что, давно и небезуспешно стремится к бесконечности.

Шатаясь от слишком стремительного свершения надежд, я на подгибающихся ногах бреду в кабинет начальника. Неужели волшебный миг наступит прямо сейчас, так быстро?.. О!

— Ромшин, вы… — металлически поблескивает стеклами Фирозов. Он торопливо оглядывает меня с ног до головы, точно сканируя на предмет внутреннего содержания. — Вам нужно сменить галстук, вот что… Эльза Генриховна считает, что наш корпоративный стиль не допускает ярких расцветок. Здесь вам не дискотека… Идите!

Все.

Из начальственного кабинета выхожу совершенно оплеванный. Взгляд Лиды сочувственно скользит по моему лицу.

Мои надежды растоптаны Железной Леди. Стервозной сучкой со стальными челюстями механической гиены. Шакалихой и самкой каракурта в одном флаконе.

Как я ненавижу ее!

Лежу на диване, бессильно стиснув зубы. Горло сводит холодная ярость. Значит, она поинтересовалась моей фамилией только для того, чтобы передать свое мнение насчет расцветки галстука. Могла бы сказать лично! Тогда я просветил бы ее насчет того, что в нынешнем сезоне желтый цвет, по утверждению журнала «Мужское здоровье», самый модный и что галстук на мне — не дешевая удавка с рынка, а купленный в бутике Лагерфельда (правда, с пятидесятипроцентной уценкой, но об этом я конечно же умолчу), авторский экземпляр. Что я, между прочим, обладаю вкусом, умом и, как правило, нравлюсь женщинам, независимо от их доисторического возраста. Что, если она пожелает убедиться в моих блестящих деловых качествах, ей вовсе не нужно передавать поручения через Фирозова — достаточно вызвать меня для беседы.

Хотите меня испытать? Пожалуйста! Дайте мне ответственное задание, и я блестяще выполню его! Сделаю все, что в моих силах, — даже и невозможное. Заключу сногсшибательные контракты с бешеными суммами. Раздобыв важную информацию у конкурентов, я принесу компании миллионную прибыль. Я стану самым перспективным работником конторы, так что меня станут переманивать другие организации, обещая повышенное жалованье и райские условия работы…

Да я… я… я… Чертова Рыбья Кость!

На следующее утро ловлю на себе осторожный взгляд Лиды. Она смотрит на меня с соболезнующим отчаянием, как на больного ребенка. Она все видела.

Она видела, как в девять я курил возле входа (галстук на мне был уже другой, более скромный), — ждал, когда подъедет машина Железной Леди. Ждал долго и безрезультатно, а эта гадина так и не приехала. Может быть, отправилась на переговоры, может, улизнула в командировку по регионам, а может, гуляет в Думе или загорает в правительственных коридорах. А. то и дрыхнет без задних ног по случаю дождливого утра в своей одинокой стародевичьей постели, потому что ей тоже неохота наблюдать мутные потоки воды, струящиеся по полуслепым стеклам, безнадежно зевать от сырости и мечтать о конце рабочего дня.

В итоге из–за дурацкого, бесполезного ожидания я опоздал к началу рабочего дня. Пришел насквозь мокрый, пахнущий из–за влажного костюма сырой шерстью, как гулявший под ливнем спаниель, и нарвался на выговор.

— Ромшин, — произнес Фирозов тихим голосом, продернутым металлической нитью. — Если за два года работы в фирме вы так и не сумели уяснить, что рабочий день у нас начинается в девять ноль–ноль, стоит ли дальше терять время?..

Я униженно поплелся на место.

— Что, автобуса не было? — сочувственно вздохнула Губасова, мерно вздымая щедрую молочную грудь. Хотя прекрасно знает, что на автобусе я не езжу!

— «А ночка бурная была»? — подмигнул Терехин, кивая на сбившийся на сторону галстук и перекошенное бешенством лицо.

Переглянувшись, Таня и Тамара хором фыркнули, демонстрируя превосходство пунктуальных сотрудников. Хотя, кроме пунктуальности, им совершенно нечего предъявить! Попик пожал плечами: мол, с кем не бывает… И только Лида сочувственно промолчала, следя за мной тревожными глазами.

В обеденный перерыв, когда она грела в микроволновке домашний суп из пузатой банки, а я заливал кипятком отвратительно шевелящуюся лапшу, оправдательно промычал:

— Хотел только сказать ей… что она не права! Дело не в галстуке…

Лида пробормотала, низко склоняясь над тарелкой:

— По четвергам она приходит не раньше двенадцати — навещает больную мать в закрытом санатории.

Интересно, откуда она знает?

— Об этом все знают! — пожала отвратительно покатыми плечами Лида. — Но если ты хочешь застать ее один на один… — С опасливой осторожностью оглянулась на дверь. — По понедельникам она бывает в фитнес–клубе. Упражнения, массаж, рекомендации по рациональному питанию…

Откуда она знает?!

— Я ведь живу рядом… Я видела ее там однажды…

Это так просто: подкараулить ее у входа в клуб! Подождать, когда в тихом переулке покажется приплюснутый к асфальту автомобиль, прогулочным шагом пройтись по тротуару. Когда она выйдет из машины, обернуться к ней с приятной улыбкой. Всеми мускулами лица изобразить радостное удивление.

«Эльза Генриховна?»

Раскрыть приветственные объятия. Сердечность, бьющая в глаза, почти родственность.

«Ромшин? — Удивленный взлет выщипанной брови. — Как вы здесь очути…»

«Вообще–то я живу неподалеку…»

Приятельское рукопожатие. Или даже поцелуй!

«Может быть, чашечку кофе в баре? Или в моей гостиной? На моей постели? Надев на ноги мои личные тапочки, большие не по размеру?»

«С удовольствием, но…»

«Никаких «но»!»

Взять ее за шкирку, ухватить цепкими пальцами за горло. Держать ее крепко — чтобы не вырвалась, чтобы не укусила, змеино изогнувшись в руках… Попросить, чтобы… Объяснить, что… Потребовать, наконец…

Нет, бред какой то. Нет. Нет! Нет!!

Заранее вижу: холодный рыбий взгляд глаза в глаза. Нахмуренность припоминающего лба. Мол, где–то я уже встречала этого типа… Кажется, вы из отдела Фирозова, молодой человек? Награда — ледяной кивок, антарктический изгиб губ, презрительное молчание, несгибаемая спина…

А что, если… Пробраться в фитнес–клуб под видом массажиста! Натянуть белый халат, закатать по локоть рукава. Напялить квадратную шапочку, сдвинув ее на самые брови.

Она войдет в дверь — уставшая после физических упражнений, измотанная донельзя…

«Раздевайтесь…» — брошу ей с привычной небрежностью.

Ведь я массажист. Десятки раз в день передо мной раздеваются женщины, и я знаю, с ними нечего церемониться. В конце концов, мне за это платят…

Она стянет с себя пиджак, девственно белую блузку без единой складочки или залома. Скатает колготки на сухих, обметанных бесцветным пухом голенях. Стеснительно завернется в простыню — она делала это сотни раз, она и теперь сделает это, если я прикажу. Немного стесняясь своей желтоватой дряблой кожи, своей сухопарой фигуры — фигуры женщины в возрасте далеко за сорок. Фигуры женщины, которой приходится чаще обнажаться перед массажистом, чем перед любимым мужчиной. Фигуры женщины, давно забывшей о своей соблазнительной привлекательности, фигуры Железной Леди, сухой и жесткой, как рыбья кость.

«Ложитесь на кушетку», — не глядя, брошу ей, намазывая руки кремом. Кажется, массажисты мажут руки кремом? Или соком чилибухи, оставляющим на коже неизлечимые ожоги, несмываемое тавро?

А потом вопьюсь рассерженными ладонями в ее спину, так, что она удивленно застонет, полуобернется, подняв голову, запросит пощады — и увидит знакомое лицо под навесом маскирующей шапочки. Удивленно прошепчет:

«Это вы? Вы из отдела…»

«Да, — покровительственно усмехнусь я. — Это я. А кто же еще? Конечно, я…»

И вновь наброшусь на нее, стараясь сломать Рыбью Кость, выкрутить ей все косточки до единой!

Потом… Ледяная брешь пробита, Железная Леди вся изъедена внутренней кислотой. Преграда высокомерного молчания, которую она воздвигла между нами, безжалостно разрушена. Она вся моя, она вся у меня в руках.

«Как… вы оказались здесь?» — лепечет потрясенно.

Усмешливо молчу, разминая руки. Она передо мной — полуголая, в жалкой, измятой простыне, которую не удается натянуть на все тело. Прикрывает смущенными руками давно опавшую грудь.

Не нужно стесняться, ведь я массажист, Эльза Генриховна, кудесник дамской плоти. Я призван сделать из ваших рыбьих косточек женщину, бушующую пряным желанием, женщину, пригодную для любви. Я должен снять ваш железный панцирь, обнажить податливую, готовую к ласкам кожу.

И вскоре она полностью в моей власти — Железная Леди стала обыкновенной бабенкой из плоти (несвежей, желтоватой, обрюзгшей — никакие массажи не помогут!) и крови (холодной, медленно струящейся в жилах), рыбья кость, засевшая в ее горле, размягчилась и стала совсем податливой.

«Прошу вас никому…»

Насмешливый взгляд в ответ.

«Я понимаю, что была…»

Надменное молчание.

«Если бы я могла…»

— Если бы я могла… — смущенно бормочет надтреснутый из–за недавней простуды голос…

Встряхиваюсь, взглядом только что проснувшегося человека оглядываюсь по сторонам.

— Если бы я могла, я бы скинула килограммов пятнадцать! — мечтательно произносит Губасова, отправляя в рот пончик, густо обсыпанный сахарной пудрой. Сладкая пудра снежит ее полнопомадные губы и часть обсеянной светлым пухом щеки. Подушечки под глазами мерно подскакивают в такт жевательным движениям.

— Скинуть–то можно, — авторитетно заявляет Татьяна, — только потом обязательно обратно наберешь.

Лида заинтересованно прислушивается к разговору, отвернувшись от меня. Хорошо, что она не умеет читать мои мысли. Хорошо, что я не разговариваю вслух…

Еще один вариант — загородный санаторий.

Узнать адрес. Миновать бдительную охрану. В руках — объемистые пакеты бывалого посетителя.

«Вы к кому?»

«К Есенской».

Внимательный взгляд скатывается по списку сверху вниз и успокаивается, гася бдительность: да, есть такая в списке постояльцев…

«Проходите!»

Проскользнуть за ворота. С пакетом фруктов и цветами проникнуть в щебечущий ласковый мир, где старики мирно шаркают по гранитно–крошковым дорожкам, глядя прямо перед собой до бесцветности выцветшими глазами.

«Есенская?» — спросить у медсестры.

Неопределенный взмах в сторону притененной ясенями аллеи.

Старушка в ситцевом халате крючковатой палкой вычерчивает замысловатые фигуры на песке. Оглушительно поют птицы, гася бешеный стук взволнованного сердца.

«Разрешите присесть?»

Лучистый взгляд, добрый, непонимающий.

Сесть рядом, развлечь разговором, терпеливо выслушать монолог о старческих хворях, заинтересоваться интригующим признанием о матримониальных планах одного девяностолетнего старичка из соседнего корпуса, заставить полюбить себя как единственного внука…

Соблазнить ее фруктами, тающим во рту суфле. Завлечь в лесную глушь, не отпускать до самого решительного момента — пока в глубине тенистой рощи не покажется знакомая негнущаяся фигура, точно проглотившая рыбью кость.

Извинительно вскочить на ноги, предвкушая удивление. Ожидая его, рассчитывая на него.

«Простите, а как вы… Мы знакомы?» Неуверенно.

Конечно, мы знакомы!

«Я приехал навестить свою бабушку. Она тоже живет в этом санатории. Не правда ли райский уголок? Что ж, не буду мешать…»

«Вы нам не…»

Пятящийся шаг поднаторевшего в интригах придворного, который стремится покинуть высоковольтное поле возле короля. Временное отступление, равносильное не поражению, но выигрышу. Безнадежность ситуации оборачивается ее беспроигрышностью.

На следующий день. Пусть даже через неделю.

«Кстати, как поживает ваша бабушка, Ромшин?»

«Ничего… А как ваша мама, Эльза Генриховна?»

«Она приболела, но ей уже лучше. Я навещу ее, как всегда, в четверг. Что–нибудь передать вашей бабушке?»

«Предпочитаю навестить ее лично. Старикам так не хватает живого человеческого общения…»

«Что ж, там и встретимся…»

А потом, потом она… Она вызовет меня и скажет… Нет, пожалуй…

Или лучше вот так…

— Так не хватает живого человеческого общения! — вздыхает Губасова, расплющивая о губу круглый кончик помады. Ее рот торжествующе блестит алым жиром. Обернувшись, она смотрит на меня, как на хилого звериного выкормыша, как на переломанного неудачным полетом неоперенного птенца. — Встретились, разбежались — как всегда.

— Да, — вздыхает Тамара, мечтательно поправляя травленную перекисью блеклую прядь. — Что и говорить… Встретились, полежали, разбежались… Все быстро, все наспех!

Лида с интересом слушает их разговор. Я с преувеличенным вниманием включаюсь в беседу.

Своей пустячной болтовней разведенки посеяли во мне сомнения. Так неужели Железная Леди всегда такая — негнущаяся, железная?

Нет! Она не рыбья кость в горле, болезненно вспухшем от инородного присутствия. На самом деле она нежная, ранимая, хрупкая. Несчастная пятидесятилетняя женщина, у которой нет ничего кроме работы, — ни любовника, ни семьи, ни детей. Она питается не ласковым кормом беглых поцелуев, не редким просом случайных встреч далеко за полночь, а сырым сквозняком тревожным снов в одинокой, слишком широкой для ее сухопарого, высохшего от вечной ненужности тела постели. Она питается страхом подчиненных, их ненавистью, их подкорковым ужасом — однако такая диета не способствует ни здоровью, ни любовным успехам.

Какая же она на самом деле? — гадаю я. Что прячется за воинственной маской, нанесенной на лицо опытным визажистом — старостью, что скрывается за грозной экипировкой вождя кровожадного финансового племени? Подойти бы к ней совсем близко, ощутить аромат духов, призванный заглушить ее естественный запах, схватить двумя пальцами за шею, пригнуть над раковиной — ощутив непокорную несгибаемость шеи, железный стержень позвоночника. А потом намочить губку и стереть с лица искусственные напластования, следя за потоками яркой краски, текущей по фаянсовым стенкам. Серая, голубая, алая… Как будто очищаешь палитру. Как будто смываешь холст — чтобы под ним, наконец, проступил подлинник. Некрасивый, нелюбимый, но настоящий. Без подделки, без слоев маскирующего гумуса. С тонкой прорисовкой морщин, с кракелюрами времени — знаком несомненной подлинности.

И тогда она осядет, сморщится в руках, как сдувшийся от микроскопического укола шарик. Станет податливой и мягкой, как пластилин. Обыкновенная женщина с темными кругами под глазами и затравленным взглядом, беспозвоночное животное, а вовсе не железная дрянь, вызывающая у подчиненных подкожный трепет и рефлекторное опускание глаз. Настоящая, живая!

И вот когда она станет настоящей и живой, лишится защитной корки и когда откроется ее нежная ранимая кожица, вот тут–то она и попадется. Я уничтожу ее!

— Ума не приложу, что делать… Знаешь, ломаю голову день и ночь!

Свесившись с кровати, швыряю автомобильный журнал на пол. Обычно я изучаю его в метро по дороге на работу. Конечно, смешно читать о технических качествах «феррари», прижимаясь одним боком к потному толстяку в мятой голубой рубашке, с пуком рыжих волос возле ворота, другим — к пожилой тетке, пахнущей мятыми десятками, непременным обсчетом и гнилыми фруктами из магазина, где мухи методично кружат под потолком, заменяя своими чахоточными крыльями навечно сломанный вентилятор.

Но тем не менее читаю, листаю, любуюсь лаковой ирреальностью, уплывая из серой обыденности во вселенную кожаных салонов и скорости далеко за двести. Погружаюсь в мир, в котором анатомические кресла угодливо принимают форму твоего тела. В котором готовая на все красотка изгибается на соседнем сиденье, доступная как взгляду, так и руке. В котором мелкая автомобильная шелупонь рефлекторно бросается к обочине, заслышав рев пятисотсильного движка. В котором обладатели импортных штамповок мысленно снимают свои шляпы перед приземистой алой молнией на колесах…

Журнал сытой лягушкой плюхается в угол. Лида внимательно молчит — за ту вечность, что мы знаем друг друга, я превосходно изучил все оттенки ее дружественной немоты.

— Знаешь, обрыдло жить от зарплаты до заплаты… Копить на дорогую зажигалку. Обливаться слюной при виде шмоток в витринах…

— Ты хочешь все и сразу?

Кажется, она осуждает меня.

— А кто этого не хочет? Разве только ты… Тебе–то этого не понять, ведь ты женщина. Карьера не для тебя! Тебе бы замуж удачно выскочить…

Пожав плечами, она, видимо, соглашается. Еще бы не согласилась!

Смущенно поправив лямку великоватого бюстгальтера, обнимает колени, точно прячется в раковину своего собственного тела, компактное убежище на случай словесной междоусобицы.

— Знаешь, я недавно читала…

Закуриваю.

— …один журнал… Американцы проводили исследования….

Слушаю вполуха.

— Там были статистическая группа и контрольная… Так вот в статистической группе люди, фигурировавшие во внутриколлективных сплетнях…

Бред какой–то!

— В течение трех лет семьдесят процентов из них получили повышение по службе!

О чем это она?

— Тогда как в контрольной группе процент повышений по службе составил меньше двадцати.

Лениво почесываю брюхо. Не понимаю.

— Ну и что? — иронично интересуюсь.

Она тушуется, как будто ей стыдно от собственной глупости.

— То, что тебе нужно, — это большая сплетня. Все психологически объяснимо. Любой слух привлекает внимание к сотруднику и при всех прочих равных условиях повышает его личные котировки. Феномен объясняется просто: если о человеке столько говорят, значит, он чего–то стоит.

Я оживаю.

— Большая сплетня? — переспрашиваю, задумчиво выпуская дым.

— Да. — Она изучает свои обкусанные ногти, будто перед ней пергамент с письменами древней мудрости.

— Большая сплетня… — задумчиво бормочу я пробуя на вкус диковинное словосочетание.

Кажется, в этом что–то есть. Кажется, это то, что мне нужно…

И я сразу подумал о Леди Ди…

ОНА

Я тоже сразу подумала о Леди Ди. Но, конечно, ничего не сказала вслух. Господи, да кто тянул меня за язык, зачем… Но было уже поздно! Он встрепенулся. Ухватился. Поверил — сразу и на сотню с лишком несбыточных процентов. Закусил губу, не пряча жгучего интереса.

Да, он сразу подумал о Леди Ди.

Леди Ди — так мы, рядовые сотрудники, называем ее между собой. Леди Ди — обитательница высших сфер, наша местная богиня внутриконторского разлива. Я иногда сталкиваюсь с ней в женском туалете, где она подкрашивает губы, делая свою красоту еще неуязвимее, еще поразительнее. Она не замечает ничего, кроме своего отражения в зеркале, — и имеет на это полное право!

Она изящна, как настоящая леди. И столь же недосягаема, как ее иностранный прототип. Столь же красива. Удачлива. Родовита (если можно быть родовитой в стране потомственных аграриев и пролетариев). Ее папа — знаменитый Якушев, владелец компании «Инвест–финанс» и паевого фонда, не буду говорить какого. Твердят о его миллионах, если не миллиардах. Его имя через день мелькает в деловых новостях. Названия предприятий, принадлежащих ему лично или через подставных лиц, могло бы составить пухлую книжицу в твердом переплете. Имена его компаньонов столь громки, что их не рекомендуется произносить вслух. У него связи с правительственными кругами — причем, говорят, не только нашей страны. В Европе он как у себя дома. Этот пятидесятилетний мужчина выглядит на миллион — на пару десятков миллионов долларов! — столько, по экспертным оценкам, стоят активы его компании. У него несмываемый загар, ярко–голубые глаза, волевой подбородок, аромат всемогущества и всевластности. Однажды я видела его по телевизору, когда президент вручал ему очередную награду: он выглядел как бог, снисходительно принимающий земные почести!

Его дочери Дане, по–нашему — Леди Ди, всего двадцать три. Внешность европейской красавицы. Холеность патентованной белоручки. Диплом МВА, английский, полученный в Оксфорде. Наносная любезность, ни к чему не обязывающая вежливость — следствие хорошего воспитания. С такими знаниями, с таким дипломом и с таким отцом она в свои двадцать три твердо стоит на ногах — даже когда обута в туфли на острой, как жало, шпильке. Когда она идет по коридору, в глазах мужчин разгорается вожделенный блеск. Но Дана, мелькнув, как падучая звезда, скрывается в своем кабинете — он расположен как раз напротив директорской приемной.

За глаза мы зовем ее Леди Ди — впрочем, в глаза, наверное, тоже можно, она бы не обиделась. Ведь это не Рыбья Кость и не Железная Пятка… В этом прозвище — любовь, восхищение, почтение. Обожание. Королевская недосягаемость, царственная неприкосновенность. Сиятельность. Венценосность. Так зовут божество, случайно спустившееся на землю. Так зовут взошедшую на горизонте планету. Мечту несбыточную, химерическую. Так зовут ее величество Успех!

Понятно, для Леди Ди работа в нашей конторе — лишь трамплин, место, где она набирается опыта и заодно присматривает за Есенской. Потому что, если умножить два на два, разделить три на три, то можно понять: на самом деле наша контора принадлежит ее папаше, а Железная Леди — обыкновенная функционерка. Даже если она воображает о себе невесть что. Даже если она и есть на деле это самое невесть что!

Потому–то Рыбья Кость не принимает ни одного решения, не посоветовавшись с Леди Ди. Надеется на ее диплом МВА? Боится прогневить Якушева? Или советы дочки — необходимое условие контракта с ее папашей? Скорее всего, все вместе и каждое в отдельности…

При всей своей осязаемой недоступности Леди Ди выглядит вполне земной и очень милой. Гладкие светло–каштановые волосы до плеч. Приветливая улыбка. Ласковый свет зеленоватых глаз. Спортивная фигура. Сильные ноги теннисистки, маленькие ступни. Крепкий кулачок, способный намертво сжимать не только ракетку, но и глотку приглянувшейся компании, перекрывая финансовый кислород. Милый, мнимо внимательный взгляд, призванный замаскировать равнодушие к простым смертным. Царственная грация олимпийской богини, безразличной к производимому ею действию на плебс. Бессознательное изящество абсолютной женственности.

О ней мечтает каждый мужчина в нашей конторе. Разве запрещено мечтать о несбыточном, нереальном? Разве запрещено в сумраке кинозала страстно лобзать киношную диву? Разве запрещено тетешкать в собственных объятиях химеру, с подростковой стеснительностью скрывая ее от досужих посторонних взглядов?

От этого воображаемого облапывания, от визуальной доступности, от еженощного присутствия в мужских коитальных мечтах Леди Ди кажется как будто немного истертой. Потасканной. Чересчур захватанной от выдуманных ласк. Опустившейся. Обыденной — как глянцевый плакат со взмахрившимися краями на стене. Потертый на сгибах. С пятнами коробления от влаги. С мушиным клеймом в неудобном месте, прямо в углу игривого глаза.

Но для Игоря она — самое то! Он заворожен ее сказочным принцессовым блеском, он падает в ее протянутые ладони, как переспелый плод — бедный плод неудовлетворенных амбиций. Изуродованный неудачным абортом зародыш. Ублюдок, выродок из кошмарных снов. Горгулья, мечтающая о карьере ангела. Дездемона, превращенная в мавра. Мертвец, притворяющийся живым и дееспособным.

Мой навязчивый бред, моя неотвязная любовь, моя боль…

— Все очень просто. Как в детской книжке с яркими картинками. — Я растолковываю суть дела. — Представь, если в конторе разнесется сумасшедшая сплетня — например, будто бы у тебя объявился дядюшка–миллионер в Америке, или что у тебя сумасшедший роман с Пугачевой, или что ты внебрачный сын бывшего президента, или твоя мать в молодости была любовницей американского шпиона… Только представь, что станет потом! Через день о тебе говорят на всех углах, во всех курилках, в столовой во время обеденного перерыва, в автобусе по дороге с работы! Тобой заинтересуются даже те, кто сроду не замечал тебя и сроду о тебе не слыхивал. И каждый добавляет к новорожденной сплетне что–то свое — так первоначальный слух обрастает невероятными подробностями, крепнет, набирает силу. Совершенно немыслимый вначале, он становится абсолютно реальным в конце своего странствия по многим, очень многим устам. Он обретает плоть и кровь, оживает, материализуется, как ночной высокотемпературный бред…

Его глаза лихорадочно блестят. В этот миг он думает о Леди Ди. Я знаю — он думает о ней, даже если он станет отнекиваться, даже если зашьет себе губы суровой ниткой, чтобы случайно не проговориться.

— А потом? Что будет потом?

— Потом?.. Важно, что будет сейчас, уже скоро… Сплетня постепенно видоизменяется. Американский дядюшка неудержимо превращается в Билла Гейтса. Роман с поп–дивой сулит скоропалительный эстрадный брак и начало собственной сольной карьеры. Блудный папаша–президент признает своего сыночка и за ручку возводит его к вершинам власти. Мать, бывшая в молодости любовницей американского шпиона, постепенно превращается в национальную героиню — и ты вместе с ней. Отныне все взоры обращены на тебя! Каждое твое слово кажется значительным и важным. В нем открывается потайной, сокровенный смысл. Даже если ты мимоходом бросишь «пойду отлить» — все задумаются: как отлить, почему отлить, зачем? Где, наконец, он сделает это? Делает ли он это, как мы, простые смертные, или у него необыкновенное анатомическое устройство? Может быть, он во время физиологического процесса поет? Рисует на стенах? Смущенно сдергивает воду, надеясь водопадным рокотом заглушить смущенное цвиканье струйки по фаянсовым стенкам?

— Смеешься? — уныло бормочет он.

Конечно, смеюсь! Сквозь слезы…

— Если ты скажешь «хочу есть», они подумают: а что именно он хочет есть? Что вообще он употребляет в пищу? То же, что и мы? Или что–то особенное? Может быть, его дядюшка, Билл Гейтс, рекомендует племяннику что–то диетическое? Может, эстрадная дива кормит его исключительно акридами и медом? Может быть, мать–шпионка вскормила его молоком волчицы? Может, отец–президент выписывал для него молочко райских птиц?.. Отныне каждый твой поступок рассматривается под лупой, вызывает повышенный интерес. Отныне каждое твое действие, даже неудачное, даже ошибочное, окрашивается в положительные, радужно–карамельные тона. Отныне ты — властитель умов и сердец, и даже самые отъявленные скептики, порицающие слухи, признают: что–то в нем есть… Он не такой, как мы!

— А если вскроется, что ничего нет — ни романа с дивой, ни папаши–президента, ни американского дядюшки, ни матери–шпионки? Ничего нет — все фикция, обман, слух, сплетня?

— Ничего страшного… В сплетне важна не столько ее истинность, сколько сам факт сплетни. Даже если ты будешь отрицать возникшие слухи — бесполезно, сплетня только усилится. Будешь оправдываться — тебе никто не поверит. Расскажешь правду — правда будет казаться настоящей ложью. Никто не властен над сплетней, в особенности ее персонажи, потому что она руководит ими по собственному усмотрению. Не удивляйся, если помимо романа с эстрадной дивой впоследствии ты окажешься еще и обладателем гарема темнокожих мальчиков. Или если кроме матери–шпионки тебе навяжут еще и братца–скупщика краденого… Но даже само финальное разочарование, на излете сплетни, в принципе неизбежное, будет неминуемо скрашено сладкой патокой всеобщей иллюзии. В конце концов, дядюшки имеют свойство умирать, романы — заканчиваться, президенты — переизбираться… Все рано или поздно прекращается: и жизнь, и слезы, и любовь. И даже сама сплетня!

— А что остается в сухом остатке? — недоверчиво ухмыляется он.

— Дивиденды, так сказать, — то, чего ты сумел достичь в разгаре сплетни. Ковать железо надо, пока оно горячо. Но даже когда сплетня отгорит, после нее останется стойкое послевкусие. Ведь о тебе столько говорили — значит, ты чего–то стоишь. В сознании людей намертво заложено: ты — это ты! После того как огонь отбушевал, на пепелище, удобренном золой, взрастает жирная поросль. Сухая трава, сгорев, дает жизнь свежей отаве. И вот уже Железная Леди, перебирая кандидатуры на повышение, мысленно оглядывает полчища равномерно–серых претендентов… «Кто? — вопрошает она. — Кто из них достоин занять сей ответственный пост?» Терехин? Попик? Неужели же Губасова? Разведенки Таня и Тамара? Или Фирозов, шарахающийся от собственной тени? И тут перед ее мысленным взором всплывает фигура, многажды запечатленная в памяти гигантской, недавно отгремевшей сплетней. Услужливая Мнемозина незаметно подсовывает ей твою фамилию, отбрасывая мелкую отдельскую шелупонь. И вот уже твоя персона затмевает всех конкурентов, взгромоздившись на пьедестал из первосортной, хорошо отточенной, великолепно сконструированной сплетни. Большой сплетни, огромной сплетни, великолепной сплетни размером с целый мир!

— А может, все же проще подружиться с Железной Леди? — уныло спрашивает он, боясь и мечтая.

Мечтая о большой, гиперболической сплетне. И о Леди Ди, конечно, мечтая.

Пожимаю плечами, замолкаю. Тускло произношу, невыразительно, подпуская в голос явной неуверенности:

— Попробуй. Может быть, получится…

Но он не хочет пробовать, боится ошибиться. Он хочет действовать наверняка. Он хочет Леди Ди.

На следующий день он начинает свой крестовый поход — неумело, топорно, грубо.

— Привет! — улыбается, подкараулив Леди Ди в коридоре.

Но та проскальзывает мимо него, как морская пена между неплотно сведенными пальцами. На ее лице — потустороннее удивление.

Первый заход — он же последний.

В обеденный перерыв Ромшин прилежно трудится над тарелкой невкусного экструзивного супа.

— Слушай, а откуда возьмется сплетня? — спрашивает, торопливо дожевывая хлеб. — Ведь не бывает же ни с того ни с сего…

— Ты о чем? — удивляюсь я, как бы запамятовав вчерашний разговор. Как бы не заметив его утренней попытки, похожей на пытку. Потом вдруг догадываюсь: — Ты что, решился?

— А что мне остается делать?

Он — как четырехлетний малыш, который соглашается на укол в надежде на обещанное родителями мороженое.

Он действительно решился, он настроен воинственно. Лоб хмурится, глаза отливают балтийской сталью. На меня он не смотрит — как будто разговаривает сам с собой. Если вдруг начну его отговаривать — взъярится еще больше, попрет напролом, как лось через заросли. Даю задний ход, начинаю отговаривать.

— Слушай, я же говорила гипотетически!

— Ну и что?

— И вообще это какой–то левый журнал… Просто попался под руку!

— Какая разница? Метод–то верный?

— Ну… — тяну, играя неуверенностью в голосе. — Не зна–аю… Все–таки желтая пресса…

— Но исследования–то проводились?

Пожимаю плечами.

Он, закусив удила, мчится через заросли не разбирая дороги. Кусты так кусты, болото так болото. Смерть так смерть. Пан так пан, пропал так пропал…

— Когда ты мне рассказала об этих исследованиях, я сразу сообразил — это обязательно сработает… Они непременно клюнут, они станут ловиться на мою приманку как сумасшедшие! — Хохочет с натужной заразительностью. — Они поведутся как дети. Они поверят в вымысел — ведь они всегда верят в небылицы!

— А если не… — обрываю его.

— Плевать!

Да, или пан, или пропал. А что, если пан — это пропал?

— Есть чисто технические трудности, конечно… — Он расхаживает по комнате, подобравшись, как для прыжка. Точно готовясь к схватке со смертельным врагом — с безвестностью, третьесортностью, вторыми ролями. Он ноздрями чует запах грядущей крови, и этот аромат дурманит его. Пусть даже это аромат его собственной стылой крови. — Не понимаю только…

— Что?

— Как начнется сплетня, откуда она появится?

— Наверное, ее нужно запустить. — В моем голосе умелая неуверенность, которая не может уменьшить его отчаянную решимость, наоборот, она лишь подстегивает его. — А как — не знаю. Ума не приложу!

— А я придумал! — Его глаза загораются невыносимым энтузиазмом. — Я расскажу Попику. Или Терехину. Те передадут Фирозову, а уж он–то донесет сплетню наверх, до Железной Леди.

— А если Попик не поверит?

— Что? — Он с негодованием смотрит на меня. — Попик поверит мне, даже если я скажу, что он мой родной отец, оставивший меня во младенчестве.

— А Терехин? А Фирозов? И Железная Леди не поверит… Никто не поверит!

— Почему?

— Потому что Большую Сплетню нужно кормить, — нравоучительно замечаю я. — Она живая, пока питается неопровержимыми доказательствами — ей нужно хоть изредка бросать горсточку крупки, питательный комбикорм. Потом уже, когда сплетня разрастется, войдет в тело, нальется соком, она сама начнет продуцировать доказательства. А поначалу — нет, и не надейся! Ее нужно подпитывать фактами. Фактами, фактами и только фактами. Пусть, к примеру, дядюшка–миллионер осыплет тебя дождем из долларов, после чего ты выкинешь какую–нибудь невообразимую финансовую глупость: например, на глазах у Губасовой подаришь нищему сто долларов. При виде такого мотовства Люся захлебнется от жадности и немедленно разнесет весть о случившемся по всем странам и континентам.

— Что, нищему сто долларов?! — слабо протестует он. — За вычетом денег за квартиру это четверть моей зарплаты! Я еще не сошел с ума!

— Тогда ты должен купить какую–нибудь совершеннейшую ерунду… Например, статую для бассейна — бассейна, которого у тебя нет и никогда не будет.

— Почему это не будет! — протестует он.

Не обращаю внимания на его возражение. Вдохновенно вещаю:

— Или, например, слетать в Африку на выходные (но только необходимое условие — со свидетелем!) и привезти оттуда чучело тигра. Или живую макаку, которая, будучи принесенной в контору, сделает лужу на столе и расцарапает Фирозову лысину.

Он обдумывает мои слова. Однако дядюшки–миллионера нет, и денег на макаку тоже, к сожалению, нет…

— А если у тебя закрутится роман с поп–звездой, — продолжаю авторитетно, — тут без желтой прессы не обойтись… Кстати, технически это не так уж сложно. Через заслон охраны пробиться к звездному телу эстрадной дивы, попасть под вспышки фоторепортеров! А потом… Как бы случайно оставить газету на столе разворотом кверху, смутиться на заданный прямо вопрос, неумело перевести разговор на другую тему — и сплетня готова!

Он молчит. Прикидывает шансы.

— С президентом будет еще сложнее! — предупреждаю я. — И фотографию раздобыть трудновато, и доказательств минимум миниморум. Так что рекомендую поп–звезду!

— Обойдусь без твоих рекомендаций!

Ради бога! А кто напрашивается?

Игорь молчит, сосредоточенно меряя шагами комнату. Взвешивает истинность сказанных слов на внутренних, интуитивных весах. Однако в его голове звучит докучливый, неотвязный рефрен «или пан, или пропал».

Если «пропал» — он об этом не думает. Ему духовно близок «пан».

Наконец он роняет:

— Все–таки стоит запустить пробный шар, посмотреть, что из этого выйдет. Брошу пару фраз Попику, а когда слух разнесется по конторе…

Напрасно пытаюсь втолковать:

— Сплетне нужны доказательства! Они — как камни в пьедестал, без них Большая Сплетня рухнет. После чего станет только хуже. Про тебя скажут — враль, хвастун, барон Мюнхаузен. Сказочник, Оле–Лукойе. Не поверят!

— Я попробую, — упрямится он.

А сам думает о Леди Ди. Девица неотвязно стоит у него перед глазами — мираж, порождение наркотических снов, персонаж болезненно сладкого бреда. Ночной суккуб, ведьма в ангельском облике — могущественная и сладострастная.

— Вот увидишь, все получится! — Задорно смеется, хищно прищуривая глаза.

«Леди Ди, — стучит у него в голове. — Леди Ди».

ОН

Первоначально задача представлялась простой, как колумбово яйцо. Вызвать Попика для интимного разговора в курилку. Изобразив искреннее сочувствие, выслушать реквием по безвременно сдохшей аквариумной рыбке, подпустить загадочной томности на лицо, многозначительно отмолчаться на любопытные расспросы, потом как бы нехотя выдать главное… Главное — это я и Леди Ди. «Только никому!» — попросить. «Заметано», — кивнет он с непритворным удивлением. Очень уж диковинно это звучит — я и Леди Ди. Красавица и чудовище. Эсмеральда и Квазимодо. Европа и Зевс в образе быка. Принц и нищий. Свинарка и пастух.

А потом… Потом Попик, бледнея опрокинутым лицом, обмолвится Терехину: «Представляешь…», смущенно почесывая расползшуюся по темени раннюю лысину. «Ну–ну», — ухмыльнется тот в предвкушении скабрезных подробностей. «Ну и ну!»

Выслушав их, побежит со свербящим языком, ужаленным осой сногсшибательного слуха, строить очередное звено той волшебной цепи, которое и называется Большой Сплетней. А потом все завертится…

И вот уже я, шагая по коридору, ловлю на себе заинтересованные взоры рядовых сотрудников. Мужчины в курилке наперебой предлагают мне сигареты, женщины интересуются моим мнением относительно моды в текущем сезоне… Все они хотят одного — под благовидным предлогом поболтать со мной, чтобы во время разговора разглядывать меня, удивляясь: «И что она в нем нашла?» — «Нет, а он правда ничего». — «Прелесть!» — «А точно ли говорят, что они…» — «Девочки, а я слышала про них такое!..» — «Господи, а ведь он клеился ко мне в прошлом году на вечеринке… Какая же я была дура!»

Рыбья Кость чуть ли не первой здоровается со мной, заменив превосходственно–невидящий взор на внимательный, призванный скрыть удивление и растерянность. «Какой прелестный галстук! — произносит, натужно осклабясь. — Армани?»

Усмехаюсь с уверенным видом. Молчу надменно.

Мне больше не нужно расшаркиваться перед ней, лебезить, угодничать, налаживать контакт. Ведь теперь от нее лично мало что зависит в моей карьере — теперь в ней появилась новая движущая сила, Большая Сплетня. И если я захочу, то сам возьму от жизни все, что нужно, — просто, как яблоко с протянутой ладони судьбы. Все, что мне нужно, все, что захочу, все, что мне можно захотеть…

— Только никому! — прошу Попика.

Тот, невнимательно кивнув, продолжает прерванный рассказ:

— И вот, представь, я подхожу… А она плавает брюхом кверху — такое белое, жемчужное, с перламутровым отливом брюшко… И плавники еле шевелятся… Чешуя тусклая, жабры серые… Ужас! Ну, думаю, опять лежалого мотыля на Птичке подсунули…

— Только никому не говори! — прошу с нажимом в голосе, предательски дрожащем, отрицающем буквальный смысл просьбы («Пожалуйста, расскажи всем — и побыстрее!» — так звучит ее истинный смысл).

Попик опять небрежно кивает.

— А та сволочь плавает в банке с набитым брюхом — и хоть бы хны!.. Даже как бы усмехается мне своей рыбьей мордой. А зеркальце к стеклу приставишь — грозно раздувает плавники и жабры! Умора…

Попик вздыхает, мусоля в желтоватых пальцах сигарету, резко пахнущую дешевым табаком, грязной квартирой, бедностью, которая не порок, и пороком, который мог бы быть единственной отрадой в неизживаемой бедности, но на который Попик так никогда и не сумеет отважиться.

После разговора разбегаемся в разные стороны.

Барражирую в пространстве отдела, посылая невидимые радиоимпульсы в тревожно притихший вакуум. Жду результатов. «Знают ли?» — спрашиваю самого себя. Но равнодушные, вялые от послеобеденной расслабухи лица плавают, как снулые рыбы в безвоздушном аквариуме комнаты. Лениво шевеля плавниками, перебирают бумаги на столе, тяжело раздувают жабры, изредка хлюпают хвостом. Молчат.

Они ничего не знают!

Попик самозабвенно уткнулся в экран. Неужели с таким нездоровым интересом можно изучать биржевые сводки?

Подкрадываюсь на кошачьих лапах, готовя на губах дружественную ухмылку.

Так и есть! Скачал из Интернета статью о болезнях харациновидных рыб. «В первичном периоде хилодонеллеза рыбы часто лежат на грунте, плавники их сжаты, на чешуе — матовый налет, вследствие чего на ранних стадиях заболевание трудно отличить от костиоза и триходилоза…»

Попик вздрагивает, затравленно оглянувшись на меня, но, разглядев сочувственный оскал, с облегчением выталкивает из груди застоявшийся бескислородный воздух.

— Только никому! — напоминаю я, являя собой вид высшей озабоченности.

Губасова заинтересованно оборачивается, расслышав последнюю фразу. Оценивающе оглядывает наши заговорщицки склоненные головы. Но, не обнаружив ничего интересного, зевает во весь рот, демонстрируя желтоватые стершиеся коронки на коренных зубах. Спрашивает меня:

— Квартальный отчет по Выксунскому заводу у тебя? Мне нужно!

В ее глазах — равнодушие пустыни, ржавые барханы цвета вечности и томное ожидание конца рабочего дня. В них нет ни любопытства, ни интереса — долгожданных предвестников Большой Сплетни. Пока еще нет!

День жду результатов, два дня… Пусто!

Терехин, как обычно, травит в курилке скабрезные анекдоты. Губасова пялится на меня с рыбьим равнодушием объевшегося эритрозонуса. Фирозов с обледенелой мордой пробирается по стенке в свой кабинет. Рыбья Кость смотрит сквозь меня, как будто я сделан из первосортного стекла, знаменитого своей абсолютной прозрачностью. Леди Ди вообще не видно. Она в командировке? А может, выскочила замуж и теперь наслаждается свадебным путешествием?

Никто ничего не знает! Большая Сплетня буксует, как завязший в черноземной хляби грузовик на лысой резине.

Решаю проверить Попика. Надеюсь понять по бегающему взгляду — или по чему–нибудь еще! — что мои старания не напрасны.

— Слушай, это не ты рассказал про… — интересуюсь с мнимым негодованием.

Умный человек расценил бы мой праведный гнев как неправедный интерес. Но Попик сроду не отличался догадливостью.

— О чем? — удивляется он, а потом затравленно машет руками, как взбесившаяся мельница. — Что ты! Даже ни полсловечка! Никому! Ты же меня знаешь, я — могила.

«Дурак ты!» — с отчаянной злобой думаю я, но по лицу проползает натужная, безобразная в своей искусственности гримаса.

Сплетня буксует.

ОНА

— Естественно! — ухмыляюсь. — Я тебя предупреждала. Помнишь — горсточка крупки? Брось им пару зернышек! Большой Сплетне нужно что–то клевать. Ей нужен полноценный корм, пища для пересудов, питательная почва для пышнолистого злословия, богатый перегной злоречия.

— Нет, — упрямится Игорь. — Просто Попик — болван. Надо попробовать через женщин… Их это заинтересует… Может, ты мне поможешь? Замолвишь пару слов?

— Я? — удивляюсь намеренно ярко, с чрезмерным выкатыванием глазных яблок, вздергиванием бровей и обиженным вздутием губ.

Но на самом деле я знала, что он попросит меня об этом. Я все знала заранее…

— Ты что–нибудь слышала о ней, о Леди Ди? — чугунным голосом интересуется он.

Маска мнимого равнодушия. Преувеличенная легкость вопроса. Равнодушие неумело замаскированного интереса.

Пожимаю плечами.

— Только то, что и все: МГИМО, международная экономика, диплом МВА, стажировка в Англии, папа — миллионер с жуткими связями. 90–60–90 на первый взгляд, но на второй — вторые «девяносто» оказываются 92 или даже 94. При этом: модельная внешность, визиты к лучшему косметологу, небрежность в одежде, достигаемая посещением фешенебельных салонов, элегантность даже и не местного разлива. Доброжелательность настоящей леди. Неприступность ее же. Теннис по пятницам, командировки за рубеж по делам фирмы. Кажется, все…

— А у нее есть кто–нибудь? — Напряженный, ждущий взгляд. — Ну, ты меня понимаешь…

Усмехаюсь, пряча боль.

— Знаешь, может, со стороны мы и кажемся лучшими подругами, но за два года работы она лишь однажды бросила мне: «Ну и погодка!» Не знаю.

Сутулится. Молчит.

— А ты могла бы узнать?

— Каким образом? Спросить на совещании у Железной Леди? Но я не посещаю столь высокие собрания, не мой уровень.

— Ну, не знаю… Сдается мне, вам, женщинам, это проще простого. Попроси, что ли, у нее помаду взаймы, когда окажетесь вместе в дамской комнате. Похвали фасон платья. Спроси адрес ее портного. Пожалуйся на отсутствие месячных. Поинтересуйся, бывает ли с ней такое. Вам, женщинам, сойтись легко — не то что нам, мужчинам. Между делом и разузнаешь обо всем…

Бледнею от его напора.

И зачем я собственными руками заварила эту кашу?

Но все же с огромной неохотой, демонстрируемой всеми порами своего тела, всеми фибрами своей души, соглашаюсь:

— Ладно…

Ромшин удовлетворенно кивает, расслабленно обмякает на подушке. Напряженная морщинка на лбу умиротворенно мельчает, жесткие носогубные складки постепенно разглаживаются. Губы морщит потусторонняя, не предназначенная мне улыбка.

Он думает о ней. Он думает о Леди Ди.

Зачем только я затеяла это, зачем?!

Выразительный старческий кашель за стеной — мрачный аккорд, прерывающий бег моих затравленных мыслей. Бабушка заходится в болезненном приступе. Маскирую ее присутствие торопливым вопросом:

— Придешь в субботу? Я сделаю клюквенный пирог, как ты любишь. А потом можно будет пойти в парк или просто посидеть дома…

— В субботу? — Его бродящие не то в эмпиреях, не то на антресолях мысли неохотно возвращается в земные пределы. — Кажется, в субботу я занят, — произносит он. От его голоса тянет лживой неуверенностью. — Обещал забежать к матери. Извини…

А сам в это время думает о ней. О Леди Ди.

Зачем же я…

ОН

Перед началом рабочего дня совершенно случайно сталкиваюсь возле лифта с хозяйкой своих полночных грез, с принцессой лунных прерий. Улыбаюсь радостно, как будто мы задушевные друзья, которые по недоразумению расстались в разгаре сердечной дружбы и теперь встретились, уже отчаявшись свидеться.

— Доброе утро!

Приветствие должно напомнить ей о моем существовании — если она о нем забыла. А она о нем забыла, судя по недоумевающему выражению выпуклых глаз и вынужденной ответной улыбке с отчаянным привкусом недоумения.

Неужели она забыла — все забыла? Как она могла!

Полтора года назад мы уже встречались на расширенном совещании по инвестициям в недвижимость. Рыбья Кость тогда лично представила меня всем: «Наш новый перспективный сотрудник Игорь Ромшин. Прошу любить и жаловать!» И Леди Ди улыбнулась мне — но не так, как сейчас, а заинтересованно и вполне доброжелательно. А потом мы вместе готовили прогноз… Точнее, она попросила меня собрать кой–какой материал… Потом благодарила за удачную подборку… Мы пили кофе и обсуждали перспективы летнего отдыха. Она самозабвенно щебетала про Кению, а я многозначительно молчал, скользя вожделеющим взглядом по ее фигуре…

Когда в приступе неофитской самонадеянности я только–только собрался назначить ей свидание, в комнату влетел Чигасов, бестактно оборвав наш тет–а–тет. Зашумел, загорланил, загомонил, переключил на себя ее внимание. Взял под руку, уволок в угол, где стал шептать, спрашивать, консультироваться… Я был безнадежно забыт, смят и выброшен, как ненужная бумажка. Они отправились на очередную деловую встречу, а мне пришлось несолоно хлебавши возвращаться в отдел.

Тогда я не сомневался, что моя неудача временная, не подозревая еще, что отличительная черта всякой временной неудачи — ее абсолютно непостижимая, противоречащая разуму постоянность.

Больше мы не общались. Первое время Леди Ди вспоминательно кивала мне при встрече, но постепенно ее взгляд, наткнувшись на мое ждущее лицо, становился все более не узнающим, ускользающе–гладким. Она меня забыла! Вычеркнула из памяти за ненужностью. Стерла пыльной меловой тряпкой с доски, как безнадежно устаревшую дату.

В принципе поначалу меня это не слишком расстроило. Мало ли на свете хорошеньких девиц, готовых на все, думал я. Зачем мне эта зазнайка, папенькина дочка с самомнением мировой звезды? Зачем мне Леди Ди?

Оказалось — нужна. Оказалось, без нее никак! Оказалось, она — та самая крепость, которая перекрывает голодной армии доступ в плодородную долину, где родники хрустально чисты, где над домами витает запах свежего хлеба, ветви дерев гнутся под тяжестью спелых фруктов, а томные девы с волоокими глазами мечтают быть покоренными отважными варварами. Завоевав эту неприступную крепость, попадаешь в край обетованный. Там реки текут молоком и медом, львы возлежат с ланями, волки пасут белорунных агнцев, лилии не прядут и не жнут. И я хотел покорить ее во что бы то ни стало. Пусть даже ценой собственной жизни!

Поначалу Дана кажется мне легкой добычей, несмотря на всю свою демонстративную неприступность. Несмотря на секретаршу в приемной, некрасивую и услужливую. Несмотря на постоянную занятость. Несмотря на голос разума, отрезвляюще звучащий в гулком пространстве моего воспаленного воображения. Несмотря ни на что!

Мне кажется, в ней нет ничего особенного. Ведь она тоже ест, пьет, спит. Зевает, когда скучно, когда хочется спать. Глядит в окно на тоскливый полдень с привязчивым рефреном дождя. У нее, наверное, тоже ноет желудок, когда она голодна. Она улыбается, когда ей весело. Плачет, если не все ладится. Задумчиво хмурится, листая журнал с изгибистой девой на обложке. Покупает его, мимоходом просматривает в лифте, не замечая моего присутствия из–за статьи о пользе ненасыщенных растительных жиров. Заслоняется от меня заметкой о вреде искусственного загара. Обороняется страницей с заголовком «Как лучше расстаться с мужчиной». Пролистывает рекламу, критически морща нос.

Живой человек из плоти и крови. Недостижимый идеал. Эталон. Леди Ди.

Отныне я всегда неподалеку от нее, в двух шагах. Отныне я ее безгласная, нетребовательная тень. Я слежу за ее повадками, за ее привычками, поведением. Придирчивым оком ученого фиксирую все ее поступки. Исследую пристрастия. Заношу ее действия в каталоги памяти, классифицирую, раскладываю по полочкам. Как будто она — мушка дрозофила, распятая булавками в объективе невидимого микроскопа.

Она, конечно, не догадывается, что за ней наблюдают, но это совсем не значит, что никакого наблюдения нет. Оно не только есть, оно — всеохватно, тотально, всеобще!

После нескольких дней пристального надзора начинаю понимать: Леди Ди только на первый взгляд кажется легкой добычей. Как просто обмануться ее всеадресной доброжелательностью, как легко расценить приветственный кивок как знак согласия! Что же делать?

Сначала мне кажется, что для нее сгодится традиционный метод обольщения: пара комплиментов, вечер, проведенный вдвоем, внезапное признание, трепетный поцелуй — дешевые приемчики, безотказно действующие на обычных девушек. Для начала я сыплю комплиментами, заморачиваю ее легковесной шелухой сумасшедших признаний… После предварительной обработки она уже практически готова. Последний шаг, стремительная атака. Жертва доверчиво приоткрывает дверцу, чтобы проверить благонадежность внезапного визитера, — и тут я всовываю в створку свою наглую ногу, не давая двери захлопнуться! А дальше — дело техники, как говорится…

«Мне кажется, мы уже встречались раньше, в прошлой жизни…»

«Да, наши сердца — это две половинки единого целого».

Она ловится на приманку искренности, ведется на легковесный треп — как они все, даже самые умные вроде Лилеевой. Потом торжественное предложение руки, два сердца, пронзенные стрелой, целующиеся голубки на свадебной открытке…

После этого она моя — хотя бы внешне, для нескромных изучающих взоров со стороны! Для вящей дееспособности Большой Сплетни!

И вот уже вся контора бурлит и пенится, недоумевая. Из дамской комнаты доносится: «Ну что она в нем нашла?» — «Что ты, он такой душка!» — «Он всегда мне нравился». — «Я бы с таким никогда…» Обида через край, ненависть пополам с завистью. Женская безадресная ревность.

В мужской курилке обрывистый разговор. Зло выхаркиваются наружу непрожеванные слова. «Такая девка — и что она в нем нашла?» — «Этим сучкам нужно только одно…» — «Теперь он на коне, ее папаша прибережет для него теплое местечко, будь спок…» — «Да чего мне–то волноваться! Я–то сдохну на своем месте, не то, что он…»

Пока это только мечты, долгоиграющие планы…

Пока что Большая Сплетня натужно буксует. Ей нужны доказательства — а мне как воздух нужен корм для моей породистой курочки, питающейся зерном злоречивых пересудов, клюющей все подряд, что узрит ее тревожное бегучее око. Смятенно сканирующей пространство птичьего двора в поисках пищи.

Я иду к тебе, моя пташка по имени Большая Сплетня. Я — твой добрый хозяин. Я накормлю тебя, подсыпав отборного зерна.

Вот только где его взять?

Наблюдение дает свои плоды. Теперь я знаю, что Дана обедает в ресторане, расположенном наискосок от нашего офиса. Цены на бизнес–ланч там астрономические, заносчивые официанты, учуяв чужака, окатывают пришлого надменными взглядами, а чашка кофе стоит столько, сколько в обычной забегаловке целый литр!

Тем не менее пью свою чашку долго, с демонстративной неспешностью просматривая «Коммерсантъ». Тяну резину, поджидая ее. Планирую разговор.

«Можно подсесть к вашему столику?»

«Да, пожалуйста».

«Что вы думаете о…»

«Вас правда интересует мое мнение?»

Конечно, меня интересует кое–что другое, но:

«Может быть, встретимся вечером, обсудим подробнее?»

«Почему бы нет…»

Увлекшись разговором, мы не замечаем, как заканчивается обед. Оживленно болтая, поднимаемся на лифте в контору. По дороге боковым зрением ловлю потрясенные взгляды сослуживцев.

Терехин: «Кажется, наш пентюх заарканил райскую птичку!»

Губасова: «Между ними действительно что–то есть! А я не верила…»

Фирозов, тревожась про себя: «Надо бы обойтись с ним полюбезнее… На всякий случай!»

Лида: «Это я помогла ему! Это я придумала…»

Отвечаю ей в своем разбушевавшемся воображении: «Да, солнышко, это ты придумала, и я не забуду твоей услуги!» Став главой отдела или даже начальником департамента, я приберегу для тебя по старой дружбе непыльную должность. В знак моей неувядаемой благодарности. Ведь как–никак мы сто лет друг друга знаем! «Только не говори Дане о том, кто это придумал…» — «Конечно, не скажу, Игорь! Я ведь понимаю, какое расстояние теперь между нами, вижу глубину разделяющей нас пропасти!»

Наперсточная чашка уже выпита, а Якушевой все нет. Черная крепкая жидкость плещется в желудке, провоцируя голодный спазм. Подхлестнутое кофеином сердце сумасшедше колотится, как будто трясется в тревожном предчувствии.

Официант глядит сквозь меня стеклянным взглядом. Я заслоняю ему горизонт. Я закрываю ему солнце. Я мешаю ему спокойно дышать.

Ладно, ладно, ухожу… Оставляю в кожаной книжке меню чаевые — большие, слишком большие для меня. Подавись, сволочь! Когда–нибудь, уже очень скоро, ты будешь пресмыкаться передо мной, а я буду смотреть на тебя как на пустое место. Когда–нибудь это обязательно случится!

Ухожу, свернув газету небрежной трубкой. Она так и не пришла.

По дороге в офис набрасываюсь на черствую булочку, старясь не думать о том, что изюм в ней подозрительно напоминает запеченного в тесте таракана. Позже узнаю: начальство всем кагалом отправилось на деловую встречу — и Рыбья Кость, и Леди Ди, и Чигасов… День прожит зря!

Официанты смотрят на меня как на личного врага. Иногда — как на приблудную кошку, которую не гонят прочь лишь из жалости. Почему — непонятно, ведь народу в зале, несмотря на обеденное время, с гулькин нос. Наверное, своей куцей чашкой кофе я наношу удар по их самолюбию, поддержанному черными бабочками неудачливых пианистов. Нет ничего несноснее высокомерия лакеев!

Однако, хотят они того или нет, им придется смириться с моим присутствием. Я пью кофе, демонстрируя безудержное наслаждение. Но как я ненавижу этот кофе! Как болит от него желудок! Однако самоотверженно глотаю адское варево так, будто каждый глоток приближает меня к неведомой цели. Я хожу в ресторан до тех пор, пока в один прекрасный день не осознаю — прошла уже целая неделя, а я ни на йоту не приблизился к своей мечте.

Леди Ди появляется в ресторане вместе с Чигасовым. Щебечет самозабвенно, как тропическая птичка. Садится у окна, бросает официанту, поправив небрежность милым оскалом ничего не значащей улыбки: «Мне как обычно». При ее появлении хмурые лица подавальщиков зримо светлеют. Официанты носятся, как июльские мухи в полдень, тепля на лицах угодливые ухмылки.

В чем тут дело? В чаевых? Или в том, что им нравится обслуживать не хмурого типа в плохих ботинках, а хорошенькую девицу на острых каблуках? Или дело во флюидах уверенности, которые лучеобразно расходятся вокруг Якушевой? Которые пьянят их так же, как и меня?

Мне не удается перекинуться с Леди Ди словом или хотя бы обменяться взглядами. Она вполголоса беседует с Чигасовым, стараясь не нарушать молитвенную тишину в храме желудка (в храме моего больного желудка!). Я тщетно напрягаю слух. Газета дрожит в руках, а расфокусированный взгляд не в силах прочитать ни строчки.

Когда она протягивает кредитку, расплачиваясь за обед, я тоже заржавело подымаюсь из–за стола. Еще один даром прожитый день…

Ее замыленный взор равнодушно скользит по моей фигуре, скатывается по лицу, как лыжник по обледенелой горке, — не оставляя следа.

Терпение, терпение, терпение! А что еще мне остается?

Случайно, на повороте офисной лестницы, одним боком прижавшись к перилам, подслушиваю ее разговор с подругой. А вдруг они говорят обо мне? Вдруг?

— Сколько? — интересуется Дана.

— Двести пятьдесят.

— Светлые или темные?

— Светлые.

Нахмур светлой бровки, изгиб пухлой губы.

— Я бы взяла…

Обычная легковесная болтовня двух хорошеньких дамочек. О чем они треплются? О новой туши, на пятьдесят процентов (если верить рекламе) увеличивающей ресницы? О хорошеньких туфельках с весенней распродажи?

Лихорадочный перебор в мозгу — что еще может интересовать ее, мою тонкую, мою недостижимую прелесть? Было бы кощунством заподозрить ее в интересе к чему–либо, кроме приятных женских пустячков: духов, пудр, ярких тряпок, кокетливых сумочек — будуарной прелести вещественного женского мира.

Продолжение фразы — как удар обухом:

— Я бы взяла десять цистерн. Мой клиент ищет светлые нефтепродукты. И цена годится…

От неожиданности чуть не зарываюсь носом в ступеньку.

Светлые нефтепродукты, клиенты, доллары — многие тысячи долларов! Миллионы! Деловито оттопыренная губа, оценивающий прищур бестрепетных глаз. Обпиться ядом без надежды на спасение. Повеситься в укромном уголке. Прыгнуть в бурлящий кипеж водопада. Нырнуть с головой в черный омут! Умереть и не встать!

Она — моя погибель. Или мое спасение.

ОНА

Игорь вытребовал у меня помощи. Занял денег. Затащил в магазин. Не смущаясь старыми туфлями и галстуком с красными черепами, вцепился в вешалку.

— Мне нужно прибарахлиться. Помоги выбрать костюм!

Такое свинство трудно простить даже близкому родственнику, тем более возлюбленному — даже если до сих пор он не знает о своем высоком звании. Но ему плевать на приличия. И на меня тоже плевать!

— Пожалуйста, в примерочную! — Продавщица заученным жестом загоняет его в закуток.

Он вертится перед зеркалом, как барышня. Крутит рыхлый узел галстука. Зеркало послушно отражает только что приобретенные ботинки, выдающие новизну своим глянцевым блеском, мешковатый костюм, вспотевшее от напряжения лицо.

— Ну как?

Небрежное подергивание верхней губы.

— Он тебе велик.

— В нашем ателье можно бесплатно подогнать костюм по фигуре, — щебечет продавщица, потряхивая легкомысленными кудряшками.

Пренебрежение, замаскированное под предупредительность, фальшивая угодливость с гнилостным душком. С миазмами разложения. Блудливый взгляд по залу в поисках стоящего клиента.

Возвращая костюм на вешалку, девушка бархатно интересуется:

— Вам ведь для свадьбы, да? Вашей невесте можно подобрать прекрасное платье прямо из Италии. Новый фасон. Скидка для молодоженов. — Окидывает взглядом мои потрепанные джинсы. — Останетесь довольны, уникальный дизайн. На всю Москву всего два таких.

Игорь взбешенно сглатывает слюну. Его выводит из себя любое, даже мнимое сопоставление меня с ним. Даже мнимая виртуальная связь между нами. Особенно — мнимая и виртуальная.

Сейчас он начнет оправдываться, отнекиваться, врать, что мы просто знакомые, что он — это одно, я — совсем другое…

— Спасибо, — торопливо перебиваю его начальное «э–э–э». — Мы уже все купили!

Вытаскиваю его за рукав из магазина.

— Зачем ты… — начинает он запальчиво.

Но вдруг замолкает, услышав дробный цокот каблуков по тротуару. Внезапно он видит ее, Леди Ди.

Якушева с потусторонним лицом плывет нам навстречу. Ее взгляд цепляется за фешенебельные вывески. В руке покачивается микроскопическая сумочка.

Ровно через секунду, после очередной саккады глазного яблока, она увидит нас. Вдвоем!

Мне–то плевать: я уверена, она нас не узнает — ни его, ни меня. Но Игорю — нет, совсем не плевать! Схватив меня за руку, он вертко ныряет в подворотню.

— Зачем? — вырываюсь обиженно.

— Не хочу, чтобы меня видели в старом костюме, — оправдывается, пряча глаза.

Врет! Не хочет, чтобы его видели рядом со мной. Я как будто снижаю его котировки на любовной бирже. Я обесцениваю его, выводя из оборота.

Пианинным стаккато по подворотне прокатывается звук ее шагов, потом стихает, слившись с автомобильным гулом.

— Кстати, — произношу с демонстративным равнодушием, — есть кое–какая информация…

Он поднимает на меня замутненный мучительным видением взор.

— Клуб «Гейтс», пятница. Она будет там.

Взор его проясняется… Он думает о ней, да. И надеется на пятницу, на новый костюм, на Большую Сплетню.

Как я узнала о пятнице? Да никак — сама все организовала!

Позвонила по телефону в кабинет Даны. Трубку, естественно, подняла секретарша.

— Якушевой нет на месте. А кто ее спрашивает? — Заученная вежливость профессиональной гюрзы. Вместо языка — раздвоенное жало, источающее яд секретарской любезности.

Не отвечаю на вопрос — как будто имею полное и абсолютное право не отвечать. Как ни странно, секретарша признает за мной это право, словно оно флюидами передается по телефонному проводу.

— Передайте, мы ждем ее в «Гейтсе», как всегда, в пятницу. — Нажим на слове «мы». — Просто передайте…

И я знаю: она передаст, и Дана придет.

Но разве это поможет ему? Если не помогу я?

ОН

Пятничным вечером, нарядившись в новый с иголочки костюм, испытывая предчувственный трепет в левой половине груди, прибываю в клуб.

Фейс–контроль.

— Простите, но… — Охранник преградительно вырастает на входе.

— В чем дело? — Моя надменная холодность должна его отрезвить.

— Вы один или с боссом?

— Что–о–о?

Он принял меня за охранника богатого завсегдатая этого гадюшника! Через секунду, парализованный собственным бешенством, выкатываюсь на улицу.

А вот ее автомобиль… Сейчас я… Она обязана меня узнать!

И она меня узнает.

— А, это ты! Привет! — Полуоткрыв объятия, Дана идет мне навстречу.

Обмякаю лицом.

Но она, проскользнув мимо, дружески обнимает какого–то типа в таких брюках, в которых я бы постеснялся чинить автомобиль!

Типичный хиппоза: сальные волосы по плечи, тесемка с бусинками поперек лба, вместо сумки через плечо — старый эмалированный чайник с цепочкой от унитазного бачка. В чайнике — пачка сигарет и разный мусор. Дорогая визитница, из которой торчат скомканные деньги, много денег.

— Моя прелесть! — произносит этот жуткий уродец, прижимаясь отвратительной щетиной к ее вожделенной щеке.

— Я сразу поняла, что это ты мне звонил.

— Я? Я не… Я вообще–то здесь случайно.

— Не важно… Сто лет не виделись!

Вертящиеся двери послушно пропускают внутрь странную парочку. Охранник как–то опадает плечами при виде хиппозы, являя собой высшую степень служебной почтительности.

А я, в дурацком костюме стоимостью в целое состояние, униженно подпираю стенку на улице! Если бы я мог, я бы взорвал целый мир, дайте мне только бомбу. Мне не жалко ни детей, ни стариков, ни кормящих матерей, ни кормильцев семейства. Мне никого не жалко, пока на свете царит подобная несправедливость! Кому нужен этот безумный мир, где давно не мытые хиппари с чайниками вместо сумок ценятся выше, чем прилично одетые молодые люди, талантливые и с большими амбициями?

В своем безупречном костюме я возвращаюсь домой, в свою берлогу. Вешаю обновку на плечики, убираю в шкаф. Я еще припомню вам этот костюм, господа!

— В костюмах туда не ходят, — просветил меня всезнающий Терехин, пыхнув в потолок слоистым дымом. — «Гейтс» — ужасно стильное место!

— А ты откуда знаешь? — буркнул я, подозревая престарелого донжуана в беззастенчивом вранье.

— По телевизору видел… Там собираются неформальные тусовщики. Если бы ты пришел туда в ночной пижаме с куриной косточкой за ухом, тебя приняли бы с распростертыми объятиями. Попробуй в следующий раз пижаму, очень рекомендую!

— Да пошел ты… — обиделся я.

— А я в такие места не ходок! — торжественно объявил Попик, обхватив себя за плечи толстыми сосисочными пальцами. — И потом, в городе море мест, где пиво дешевое, девки красивые и аквариумы вполне деловые стоят…

— Кстати, зачем ты поперся в это пафосное заведение? — поинтересовался Терехин.

— Одна девушка пригласила, — многозначительно проговорил я. — Ты ее знаешь…

— Кто, Лидка, что ли? Лилеева?

Тупоумный болван с единственной извилиной, патентованный идиот, утративший способность соображать! Как он мог подумать, что Лилеева и я… Что мы… Как он вообще догадался сопоставить нас!

Еле сдержался, чтобы не двинуть ему в ухо.

— Лилеева… — фыркнул нарочито небрежно. — Мы уже сто лет как разбежались…

В этот момент Лида шла мимо нас, сосредоточенно листая бумаги. Привычным движением поправила очки на носу. Ее напряженная спина говорила о том, что она прекрасно все слышит.

Ну и плевать! Вообразила, что у нее на меня какие–то права!

— А, так это та самая красотка, которая похожа на тропическую рыбку? — хихикнул Попик. В его устах любой звук, кроме чавканья, звучит неуместно, как будто хихикает ошкуренная туша мамонта, пролежавшая в земле пару миллионов лет. — Такая красивая… Якушева, кажется…

— Леди Ди? — вскинулся Терехин — недоверчиво и подозрительно.

Я смущенно потупился:

— Попик, я ведь, кажется, просил…

Терехин забегал глазами, не в состоянии вот так просто, за здорово живешь поверить в сногсшибательную новость — удивительную, сумасшедшую новость!

— Нет, правда?

Я покачал головой, изображая искреннее смущение и юношескую застенчивость.

Получилось хорошо. Большая, тяжело груженная телега Большой Сплетни наконец–то сдвинулась с места — еле–еле, чуть–чуть.

Пусть даже на миллиметр, но все же…

Рано я радовался. Единственная награда — заинтересованный взгляд Тамары, устремленный на мои сверкающие отраженным электричеством ботинки.

— Ромшин, где такой костюмчик оторвал? — Тамара иронически хмыкает, скосив безмужние глаза от карманного зеркальца, в котором изучает очередную морщинку, приобретенную в схватке с неумолимым временем. — Небось на Черкизовском рынке?

Подобные идиотские замечания я вообще оставляю без внимания!

Я выше этого.

Прыгнуть в огонь, чтобы спасти ее из–под обломков обрушившейся крыши. Защитить в темном подъезде от бандитского ножа, пожертвовав своим распахнутым настежь сердцем. Когда она будет захлебываться в пене мутных волн, отчаянно борясь со штормом, вытащить на берег. Если в скалах она, оступившись, повиснет на страховочном тросе, жадно цепляясь свободной рукой за скользкий выступ, протянуть ей спасительную руку. Рискуя собственной жизнью, вытащить ее из–под колес вылетевшего из–за поворота автомобиля. Бросить ее под колеса подлетевшего автомобиля. Столкнуть в пропасть. С улыбкой отмщенного самолюбия смотреть, как она будет тонуть в штормящем море. Самому затаиться в темном подъезде, пропотелой рукой сжимая бандитский нож. Поджечь, наконец, дом, предусмотрительно подперев дверь с внешней стороны…

Что мне делать? Что предпринять?

Кажется, Лида дуется на меня. Кажется, ее обидели слова, брошенные Терехину. Но ведь между нами действительно ничего нет — и уже давно, дней пять. Впрочем, никогда не поймешь, что у нее на душе, порою чудится, что она обиделась, хотя никакой обиды на самом деле нет, — по крайней мере, она так утверждает.

К тому же Лида не может не понимать, что между нами действительно теперь все кончено. Ведь она сама придумала Большую Сплетню. Теперь шутки в сторону, каждый шаг — как по минному полю. Движение в сторону — расстрел на месте. Шевеление рукой — автоматная очередь поверх головы. Теперь вся моя жизнь подчинена Большой Сплетне. Теперь я работаю на нее, чтобы через короткое время она заработала на меня. Теперь я ее пасынок, ее добровольный или принудительный любовник, ее покорный слуга. Теперь прошлые отношения заморожены — до лучших времен или навсегда, пока прожорливое чудовище Большой Сплетни не насытится мной или пока я не пресыщусь им.

Но сплетня буксует. Ей нужны доказательства. Ей нужна горсточка крупки, питательный бульон скабрезных слухов — но мне нечего ей предложить. Вот уже неделю я держу свою питомицу на голодном пайке, вот уже неделю она поднимает на меня голодные глаза, предсмертно шевеля извивами ослабелых щупальцев.

Скользкий взгляд в коридоре, многозначительная улыбка: «Как прошли выходные?» Затухающая амплитуда общественного интереса. «Вы слышали, что…» — «Не очень–то я в это верю». — «А мне кажется, в этом что–то есть — видели, как он преобразился? Костюм…» — «Я бы не придавал этому такого значения. Подумай сама — кто он и кто она…» — «Да, она — это да!» — «То–то же…»

Мужская курилка увлечена обсуждением последних перестановок в руководстве.

«Они вводят должность президента по PR». — «Это сейчас модно — связи с общественностью». — «Лакомое местечко!» — «Еще бы! Делать–то ничего не надо, трещи на людях, как попка, все, что в голову взбредет. Говорят, у начальства большие планы на одну нефтяную компанию, вот они и решили…» — «Да, «Стандард Ойл», я что–то слышал об этом…» — «Интересно, кого назначат?» — «Кого–нибудь из своих». — «Чигасова или Касаткина, наверное. Чигасова проталкивает Якушева, а Касаткина — Рыбья Кость». — «Тсс, тише…» — «Да ладно, можно подумать, что она не знает, как ее у нас кличут!» — «Так, значит, Чигасов или Касаткин? Что ж, посмотрим, кто кого…» — «Да уж, ясно одно, что не мы их, а они нас… Тепленькие места исключительно для своих…» — «Нет, все же, интересно, кого назначат?»

Почему не меня? Ну почему не меня!

ОНА

Фирозов входит в комнату. Головы склоняются еще ниже, демонстрируя прилежание, — начальник все–таки. Кому охота влететь под дежурный выговор: «В рабочее время вы позволяете себе…» Варианты: разговаривать по телефону, рисовать рожицы на полях отчета, болтать о модах, листать журнал, торчать в Интернете на порносайте, обсуждать служебные перестановки, смотреть в окно, чихать, морщиться, плакать о несложившейся жизни, вздыхать об умершей любви, дышать полной грудью, мечтать о свободном бесслужебном существовании, не работать над отчетами и документами, работать над отчетами и документами.

Выплеск начальственного рвения — понурый взгляд в пол — вынужденная улыбка, соперничающая своей бледностью с поганкой, — губы затравленно лепечут оправдания — усиленное погружение в бумаги — ненависть и презрение.

Презрение и ненависть! Ведь каждому ясно, что начальник, пошедший на понижение, как бы и не начальник вовсе. Как бы он ни выслуживался, как бы ни воспитывал персонал в духе обостренной ответственности и любви к конторе, но сквозь контуры невнятного будущего ясно рисуется его персональный конец. Существуют только два варианта — возвращение наверх, в крону разросшегося начальственного древа, на олимп бессмертных, или вылет из конторы, стремительный и безвозвратный, Третьего не дано. Но для рядового персонала все варианты одинаково равны, потому что и взлет и вылет одинаково их не касаются. Какая разница, кто будет на тебя орать по поводу пустяковой ошибки в отчете?

Впрочем, разница есть.

Блуждающий взгляд останавливается на мне.

— Лилеева, зайдите в мой кабинет!

Придавленные демонстративным трудолюбием взгляды быстро вспархивают от бумаг. В них вопрос: «А зачем?» Зачем вызывают: чтоб намылить шею или похвалить?

На подгибающихся ногах плетусь в кабинет. Все едино — воля, неволя, милость, немилость. Ни начальственная выволочка, ни руководящая похвала ничего не изменят в моей жизни. Они не сделают меня красавицей с идеальной фигурой, уверенной в своей неотразимости, не подарят мне богатого папочку, не дадут престижного диплома или высокооплачиваемой должности. Все будет одно и то же — через двадцать, тридцать, сорок лет: контора, шуршание бумаг, шорох остро заточенных карандашей, дым в курилке, сквозняк на лестнице, шаги по коридору, дождь по стеклу, калейдоскоп времен года, колесом летящих в вечность, жизнь, похожая на смерть, смерть, похожая на жизнь…

— Кажется, у вас сейчас не слишком много работы? — произносит Фирозов, тщательно пожевав губами. Слова пузырятся на губах капельками слюны. — Нужно собрать данные о компании «Стандард Ойл».

«У меня полно работы! — хочется заявить. — Мне некогда!» Мне нужно заварить адское варево под названием «Большая Сплетня», чтобы от души накормить им весь коллектив. Чтобы все едоки остались довольны. Чтобы не было жалоб на качество изысканного блюда.

Для этого нужны десятки шустрых поварят, не знающих главного рецепта, но служащие умелым подспорьем опытному кашевару. Нужны сотни ингредиентов — случайные взгляды, прикосновения, встречи, улыбки, вскользь брошенные фразы. Из этих свежайших продуктов шеф–повар, патентованный виртуоз, признанный мастер изысканной кухни, смастерит роскошное блюдо для всеобщего удовольствия. Чтобы после обеда у едоков не было изжоги или гадкого послевкусия, чтобы их не одолела медвежья болезнь и безвременные сожаления. Чтобы не посетило несварение желудка, похожее на ощущение неправдоподобия происходящего. Мне нужна добротная, хорошо состряпанная сплетня, еда стопроцентного качества. А тут какой–то «Стандард Ойл»…

Но я, конечно, произношу с повышенной боеготовностью:

— На что обратить внимание?

— Нужно оценить плюсы и минусы компании. Годовой оборот, чистые активы, перспективы развития. Инвестиционная привлекательность. Особо — плюсы и особенно — минусы. Но главное — перспективы.

Ага. Ясно. Дважды два — четыре. Волга впадает в Каспийское море. В пятиэтажном доме пять этажей. Кто–то хочет купить эту компанию. Кто–то хочет наложить на нее свою жадную, загребущую лапу.

— Поняла, — киваю, черкнув пару слов в блокноте. Рисую огромный плюс, а рядом с ним — минус в траурной рамке. Добавляю после паузы: — Эльза Генриховна будет довольна.

Фирозов испуганно косится на дверь, как будто опасаясь невидимого соглядатая. Тревожно сглатывает слюну.

— Да, конечно… Но только не стоит об этом говорить ей пока. Вам хватит недели? Отчет положите мне на стол. Или нет… Лучше я сам заберу его у вас. Можете идти…

Интересно, почему он испугался? Занятно!

«Стандард Ойл». Дивная компания с шикарным капиталом. Предназначена на убой кем–то богатеньким и прожорливым. Была государственной, приватизирована десять лет назад за смешные пять миллионов. За это время она превратилась в откормленного бройлерного цыпленка с бледной шкуркой и желтоватым жирком. Сочащегося мясным соком. Теперь этот цыпленок, по оценкам экспертов, стоит минимум в сто раз дороже. Неплохой привес для бройлерной птички!

Сама компания — лишь верхушка огромного айсберга, его мизерная надводная часть. Но даже эта надводная часть выглядит весьма внушительно: лицензия на разработку Кышканарского месторождения, активы стоимостью едва ли не полмиллиарда долларов, выпущена чертова прорва акций номиналом сто рублей, которые, между прочим, идут нынче по десять долларов, причем с хорошей годовой доходностью. Однако существует дисбаланс между активами и биржевой стоимостью акций — компания явно недооценена рынком. Кажется, есть за что побороться…

Хотя ценные бумаги «Стандард Ойл» не входят в котировочный лист Российской товарной биржи первого эшелона и не относятся к числу «голубых фишек», это ни о чем не говорит: бывает, что вполне привлекательные в инвестиционном смысле компании прозябают в третьем эшелоне только потому, что не желают рассекречивать свою отчетность.

Крупнейшие акционеры, если судить по данным прессы, — это государство (принадлежит двадцать процентов акций от уставного капитала), паевой инвестиционный фонд «Ярвекс» под управлением некоего Михайлова (двенадцать процентов), в собственности членов совета директоров компании еще десять процентов (по два процента на брата), у таинственной фирмы «F», зарегистрированной на Каймановых островах, восемь процентов, у Лернера, известного финансового магната, — пятнадцать… Остальные ценные бумаги распылены среди мелких акционеров. То есть, если договориться с крупными держателями акций, без хлопот можно овладеть контрольным пакетом. Только как с ними договориться?

Генеральный директор — Автандил Беридзе. Двадцать семь лет, образование — нефтяной техникум в городе Бузулуке. Личное состояние — прочерк. Руководит компанией четыре года. Значит, когда он занял ответственный пост, ему было всего двадцать три… Неплохая карьера! До этого он, если верить прессе, отслужил в армии, водил грузовик на нефтепромысле, а потом сразу шагнул в кресло генерального директора. Не обладая опытом или даже соответствующим образованием! Любопытно!

Впрочем, милейшему Автандилу есть чем похвастаться: за время его пребывания на посту генерального директора капитализация компании значительно увеличилась. Было выпущено три серии акций, которые на бирже расхватали, как горячие пирожки. Потом уже родились три дочки, три хорошенькие девочки с немалым капитальцем: «Стандард–добыча», «Стандард–синтез», «Стандард–сбыт». Три дочки неустанно трудятся на свою жирную мамашу, напаивая ее первосортным земляным молоком. Старшая из них занимается добычей сырья, средняя управляет нефтеперегонными заводами в разных городах, младшая ведет сбыт переработанной продукции — бензин и все такое. Три дочки — в них сила «Стандард Ойл», в них же ее слабость. Отними одну из них — и мамочка останется голодной. Без добычи нет переработки, без переработки нет сбыта, без сбыта нет денег. Каюк! Удобство работы превращает компанию в лакомую мишень. Впрочем, акции ее стабильно высоки, хотя и подупали в последнее время — из–за слухов о том, что на модернизацию производства компания взяла огромный кредит. Только непонятно, отчего встревожился рынок — ведь заем у прикормленного «Траст–банка» выглядит так, как будто жена одолжила у мужа сотню на обед или муж занял самому себе двадцать рублей на бутылку пятничного пива.

При этом интерес СМИ к «Стандард Ойл» в последнее время стабилен. Пресса мусолит перипетии аукциона на получение лицензии на разработку нового, только что разведанного Кышканарского месторождения. Результат: на торгах акции поползли вверх, объем сделок увеличился.

Конечно, Автандил Беридзе фигура подставная, прикрывающая истинного владельца компании, послушный попка, выполняющий чужие указания, зиц–председатель, который, случись что, попадет под раздачу. Или я ошибаюсь, и он — финансовый гений, самородок, сумевший практически из ничего получить тройную прибыль?

Совет директоров компании — пять человек. Их фамилии мне ни о чем не говорят, кроме одной — Галактионов. Знавала я одного Галактионова, закадычный друг Ромшина, редкий выродок… В институте они были неразлейвода, вместе кадрили девушек, передавая их друг другу по наследству, вместе путешествовали по окрестным кабакам. Только у Галактионова папа был какой–то шишкой в министерстве, впоследствии расформированном, а Игорьку такого выгодного папы не досталось, его предок торгует поддельным моторным маслом и может предложить сыночку только должность своего полномочного заместителя по канистрам. С Галактионовым, думается мне, дело обстоит получше. Наверняка состоит на теплой должности при своем папаше… А что, если в этом самом «Стандард Ойл?»

Как узнать, тот ли это Галактионов или нет? Имя и отчество председателя совета директоров мне ни о чем не говорили. Ведь в то время, когда мы знались, приятель Игоря свободно обходился без всякого отчества, попросту отзываясь на имя Витек.

Отвратительный тип, между нами говоря… Меня он не отличал от бетонной стенки, даже имени не удосужился запомнить. «Эта… как ее, — однажды сказал Ромшину, — такая страшненька… Как думаешь, она даст мне скатать курсовую по мировой экономике?» — «Она не только «мировую» тебе даст, — глумливо усмехнулся тот, — но и просто даст… И будет счастлива!» Они довольно расхохотались, даже не подозревая, что мне прекрасно слышен их разговор. Конечно, Игорьку я простила его свинство, он часто выглядит таким болваном, особенно когда перед кем–то старательно заискивает, но Витьку подобного глумления я извинить не могла.

И поэтому, когда он обратился ко мне с вопросом о курсовой, тревожно захлопала глазами, как курица подрезанным крылом.

— Конечно, Витя, — пролепетала, умело зарумянившись. Пар девичьего смущения зримо клубился над моей головой. — Но только…

А тот нависал сверху, как коршун над распластанной жертвой.

— Надеюсь, вечером ты свободна? — осведомился, искренне полагая, что одним только вопросом он делает меня счастливой. — Посидим в кафе, там и отдашь мне курсовую… Я вроде как тебя приглашаю. Лады?

Я так бурно закивала, что его сомнения в искренности моего очевидного счастья быстро развеялись.

После разговора я зашла на кафедру, где находился список студентов, прикрепленных к преподавателям. Нашла в списке Галактионова. Напротив него значился Бучанов, профессор, большой умница, автор фундаментального учебника по соответствующей дисциплине…

На курсовую для своего внезапного поклонника я потратила примерно четыре часа. Уложилась аккурат до вечернего свидания. Прилежно отпечатала текст двумя пальцами, слово в слово. Чтобы Витек, не дай бог, не вздумал изучать его, отвлекшись от нашей долгожданной встречи, — распечатала, подготовила обложку, сшила листы.

Увы, свидание не принесло мне большой радости… Впрочем, как и тому, кто мне его навязал!

Витек нелюбопытно пролистал курсовую, недовольно заметил:

— Что–то больно тонкая!

— Зато какой текст! — пролепетала я, изображая волнение, преданность и трепетное девичье ожидание. — Каждое слово на вес золота, истина в последней инстанции! Уж это–то я гарантирую…

Отложив курсовую, Витек окинул скучающим взглядом студенческое кафе. На его лице крупными буквами было написано: он ищет способ отделаться от меня, в ослеплении повышенного самомнения даже не подозревая, что я тоже мечтаю об этом. Потом разглядел какую–то малознакомую компанию, под благовидным предлогом прилип к ней, после чего я сочла за благо незаметно удалиться, обойдясь без утомительных прощальных церемоний. Вероятно, он решил, что я, разобидевшись, ушла, но на это ему было наплевать. Как, впрочем, и мне.

На зачете по мировой экономике Витек выглядел уверенным и спокойным. Его курсовая покоилась на столе перед Бучановым. По нетронутости девственных страниц я поняла, что скабрезная рука Витька даже не касалась священного текста. Никто не притрагивался к этим листам — кроме меня и преподавателя, коему сей труд предназначался и посвящался. Впрочем, тому для полного счастья хватило бы и одного абзаца…

— А вас, Галактионов, я благодарю за проделанную работу, — ехидно проговорил профессор, возвращая студенту его, то есть мой, труд. — Польщен вниманием к своему учебнику, из которого вы трудолюбиво перепечатали целых три главы, побоявшись изменить даже запятую. Но только стоило ли стараться? Придете ко мне после сессии вместе с новой курсовой. И надеюсь, в следующий раз вы избавите меня от необходимости изучать мой собственный учебник!

Витек, чье лицо приняло недоумевающее выражение, удалился несолоно хлебавши.

Конечно, при содействии своего влиятельного отца, который не только протолкнул его в институт, но и старательно пропихивал через петлистые коридоры высшего образования, он выкрутился из этой ситуации.

Но я осталась довольна.

Есть ли что–либо слаще мести? Только ненависть.

Прилежно строчу отчет. Одна мысль не дает покоя — интересно, кто этот человек, присмотревший для себя «Стандард Ойл»? Кто он, поклонник бройлерных цыплят, вскормленных на отборном земляном зерне? И почему нужно скрывать от Эльзы тот факт, что кто–то вплотную заинтересовался компанией? Разве у нас в стране не дозволяется кушать упитанных птичек? Наверное, кто–то могущественный имеет свои виды на нефтяного бройлера, однако перед покупкой не желает увеличивать ажиотажный спрос на бумаги компании, и отсюда — тишина, могильное спокойствие в прессе и благостное затишье на сегодняшних торгах. Объем сделок не превышает обычных показаний. Акции незначительно растут в цене.

Но кто этот «кто–то»? Новый клиент? До сих пор у нас в клиентах не было бизнес–акул, которые хавали бы полумиллиардные компании, не подавившись или, по крайней мере, не разрезав жирные ломти на удобоваримые куски. Неужели Фирозов старается для одного из своих друзей? Для кого, интересно?

Не для себя же!

Сдается мне, и не для Эльзы. Иначе отчего смущенный ускользающий взгляд, просьба о молчании…

Тогда для кого? Для кого трудится этот бледный полудохлый червяк, загнанный в укромную норку, но не оставляющий надежды вернуть себе былое положение? Хорошо бы выяснить…

Игорь озабочен только одним.

— Ну как? — спрашивает.

— Что — как?

— Тебе удалось поговорить с ней?

— Слушай, у меня куча проблем…

— Мне бы твою кучу! — Раздражение на лице и в голосе.

Почва уходит у него из–под ног. Большая Сплетня, так хорошо начавшая самостоятельный путь по чужим устам, чадит, гаснет, тухнет.

— Понимаешь, Фирозов нагрузил меня по самую маковку.

— Чем?

— Да так…

— Ну мне–то ты можешь сказать! Своему другу!

— Только два слова: «Стандард Ойл».

Но ему это ни о чем не говорит. Игорь пожимает плечами:

— Кажется, в «Стандарде» мой однокашник работает…

— Кто это? — с замиранием сердца спрашиваю я. — Я его знаю?

— Витек Галактионов. Помнишь его? Такой смазливый…

— Конечно, помню! Я еще давала ему списать курсовую по мировой экономике, а он ее завалил… Неужели Витек работает в «Стандард Ойл»? Вот не знала!

Быстро соображаю, что может получиться из этого знакомства и как завязать многоходовую обоюдовыгодную комбинацию. Хорошо, если Ромшин свяжется с Витьком, уговорит его встретиться, чтобы, так сказать, вспомнить былое, а потом… Конечно, не сообщать ему о заинтересованности… Полюбопытствовать мимоходом, как обстоят дела в компании. Глядишь, и всплывет что–нибудь такое, чего не нароешь в официальных публикациях!

— Ну так как насчет нее?

Он думает только о Леди Ди, только о ней! А то, что мы лежим в одной кровати, неумолимо разделенные смятым одеялом на две разнополые половины — это ерунда, плевать! Только небольшой эпизод, рядовой эпизод Большой Сплетни…

Не торопись, дурашка, будет тебе твоя красавица, отлитая по универсальной мерке женских журналов! Да только не ошибся ли ты, так ли нужна она тебе, как кажется? Гляди, как бы Большая Сплетня, прожорливый молох, питающийся младшим офисным персоналом, не проглотил тебя бесследно, превратив в изжеванный, ни на что не годный компост…

— Да, — оживляется он, — кстати, а зачем она приходила в наш отдел, знаешь?

— Кто? Когда?

— Леди Ди. За полчаса до твоего разговора с Фирозовым.

— Может, хотела тебя повидать? — насмешничаю я. — Соскучилась?

Обиженный взгляд исподлобья. Нахмуренный лоб. Ему не до шуток. Большая Сплетня выжимает из него все соки, требуя на алтарь победы всего его с потрохами. Впрочем, он готов жертвовать собой — и не только! Он уже расплатился мной и нашими отношениями, но ему требуются жертвы — еще и еще. Еще и еще, еще и еще…

Одной меня уже мало.

Отчет готов. Распечатываю его в двух экземплярах. Второй — для себя. Уношу домой, чтобы спокойно обдумать на досуге.

Сижу в бабушкиной комнате, в скрипучем кресле, ощеренном пружинами. Сквозь задернутые шторы прорывается скошенный луч. Золотит случайные пылинки, подбирается к кровати. Тяжелый лекарственный аромат, разбавленный запахом старческого тела, полновластно царствует в комнате. Запах бедности, заброшенности, ненужности. Запах безнадежности и обреченности. В том числе это и мой запах!

— Что там у тебя? — спрашивает бабушка, с трудом ворочая заплывшими старческим туманом глазами.

Торопливо отправляю отчет на полку.

— Да так… Бумаги.

— А–а–а… А мне снился сон. Будто я иду по лугу, все ноги в росе. А роса такая холодная, даже пальцы ноют. Проснулась — действительно ноют…

Как ни странно, в своих снах она все еще оставалась девушкой, юной женщиной, женой. В них она бежит по лугу рука об руку с возлюбленным, сбивая подолом холодную травяную росу. Жемчужные капли оседают на икрах, она смеется от холода, от раннего июльского рассвета, от запаха травы, от счастья… Теперь у нее все в прошлом, но она об этом, кажется, не жалеет, хотя бы потому, что это было. Потому что есть что вспомнить.

А у меня, наверное, ничего такого не будет. Никогда мне не бежать босиком по росистому лугу навстречу рассвету, не отжимать руками намокший подол, не смеяться, оглядываясь на возлюбленного. Вместо этого суждено ежедневно трястись в метро на работу, сомнамбулически клюя сонным носом. Отдыхать на искусственной траве в пыльном парке, сжимая в руке наподобие зажигательного снаряда пивную бутылку — любовный коктейль Молотова для взрыва чувств и подрыва чувственности.

И так всю жизнь. Ну и ладно. Плевать!

— А этот твой… почему больше не приходит? — спрашивает бабушка, комкая край одеяла. Не из любопытства, а так — действительно, почему не приходит, почему нарушает раз и навсегда заведенный распорядок?

Вместо ответа, роняю голову на покрывало, глубоко вдыхая пропитавший его лекарственный запах. Стараюсь задавить подступившие к горлу слезы. Тщетно пытаюсь справиться с мутной волной отчаяния, захлестнувшей меня по самую маковку.

Да, он не приходит. И больше не придет. Никогда. И не нужно!

— Ну ладно, Лидочка, что ж… — Скрюченные пальцы перебирают спутанные волосы. — Бывает… Пройдет.

Да, пройдет! Пройдет, раздавив железной поступью все бывшее между нами, все несбывшееся. Оставив только горстку пепла, превратив будущее в огромный, болезненно раздутый каменный шар в моей груди. Большая Сплетня сначала вынесет его на вершину, а затем смоет, точно горный сель, погребя на дне бездонной пропасти под мусором и дрязгом — меня и его. Рука об руку. И тогда даже смерть не разлучит нас.

Пусть она не разлучит нас!

Думаю. Изо всех сил думаю. Итак, Якушева приходила в наш отдел, хотя аналитические справки у нас никогда не заказывает, обсуждает дела с Железной Леди, а та уже спускает Фирозову задания, которые распределяются потом между сотрудниками. Но теперь она почему–то пошла в обход директрисы, лично побеспокоилась. Почему?

Наверное, не хочет, чтобы Эльза проведала про ее интерес к «Стандард Ойл». Хотя какой интерес может быть у прекрасной Леди Ди? «Стандард Ойл» — это же не хорошенькие туфельки на остром каблучке и не прелестная откутюрная кофточка, облегающая грудь, а компания стоимостью в полмиллиарда долларов! С шикарным мраморно–золотым офисом в столице, с добывающими вышками в тайге, с чумазыми нефтяниками, летающими на вахту в дремучие болота.

Скорее всего, красотка выполняет чье–то поручение. Может быть, у нее есть свой клиент, ввиду далеко идущих целей требующий от нее строгой конфиденциальности?

Но у Леди Ди есть один–единственный, самый главный клиент — это ее папаша. Через свою дочурку он контролирует нашу компанию — чтобы своенравная Рыбья Кость не превратилась в косточку в его собственном горле. Контроль, учет, информация — три краеугольных камня, три кита, на которых держится бизнес. Но первый из них — это информация!

Кладу папку на стол Фирозову. Задание выполнено, можно расслабиться. Откинуться на стуле, поглазеть в окно на первую зелень, мутно проступающую в серой майской мгле. Можно пойти в курилку, поболтать. Обсудить последние новости, последние сплетни. Выслушать соболезнующее: «Мне говорили, что у тебя с ним все, но я не поверила…» — «А я подумала, ну и слава богу, Лида! Ты такая славная девочка, а он… Бабник!» — «Право слово, он тебя совсем не стоит!» — «Нет, а действительно у него что–то наклевывается с этой принцессой, как ее там…»

Равнодушно пожимать плечами, утверждать, будто мне ничего не известно, вроде бы да, но, может быть, и нет. В любом случае баланс не в мою пользу. Если скажу: «Между ними ничего нет, как вы могли подумать!» — не поверят, потому что ревность брошенной женщины бросается в глаза больше, чем ее немое отчаяние. Если «да» — засомневаются, не удовлетворенные слишком легкой добычей, и опять не поверят. И то и другое — провал.

Нет, лучше вообще никуда не идти. Лучше качаться на стуле и думать о предстоящей субботе. Уборка, обед, ужин. Вымыть бабушку. Отнести в химчистку демисезонное пальто. Почитать книжку. Посмотреть телевизор. Повеситься на карнизе.

Вернувшись в кабинет Фирозова, беру со стола свой отчет. Иду по коридору, прижимая к груди тощую папку, как щит, призванный защитить настежь отверстое сердце от любопытных стрел, обмазанных ядом приторного и притворного сочувствия.

Вхожу в кабинет. Леди Ди активно общается с телефонной трубкой. Удивленно оборачивается на дверь, с трудом припоминая мою непримечательную физиономию. На ее лице — вежливое недоумение.

Помахав папкой в воздухе, молча указываю пальцем на клеенчатый оттиск «Стандард Ойл». Ее лицо светлеет, рука гостеприимным жестом указывает на стул. Трубка, еще раз булькнув возле уха, успокоенно укладывается на рычаг.

— Я так и не поняла, кому должна отдать это… Наверное, вам, да? — спрашиваю с наивностью крестьянки, которая интересуется у попа, едят ли ангелы гречневую кашу.

— Да–да, спасибо. — Наманикюренные пальчики перебирают потревоженные листы. — Спасибо!

Вроде бы все, можно идти…

— Я побоялась оставить документы в кабинете Фирозова, — поясняю, — его на месте нет, но ведь в любой момент… Ну, вы понимаете…

Конечно, она понимает. Резиновая, ничего не значащая улыбка раздвигает универсальной формы губы.

— Спасибо. Вы очень предусмотрительны!

Ни к чему не обязывающая вежливость хорошо воспитанного человека, до кончиков волос пропитанного английской необязательной любезностью.

— Знаете что… — неожиданно выпаливаю я.

Что ей сказать?

Сказать: «Гадина, знаешь ли ты, что ты наделала? Знаешь, дрянь, к чему привели твои кокетливые каблуки и визиты к косметичке? Понимаешь, что ты у меня отняла? Точнее — кого?»

Или: «Вы знаете, Дана, один молодой человек сходит по вас с ума. Он просил меня передать вам это при случае — если мы с вами вдруг встретимся в женском туалете».

Или: «Мне известно о планах твоего папаши, маленькая безмозглая дурочка с купленным дипломом! И если я проболтаюсь о них Железной Леди, ваша нефтяная комбинация пойдет прахом!»

Но вместо этого я произношу с приятной улыбкой:

— У меня один знакомый в «Стандард Ойл» работает…

— Да? — Заинтересованный взгляд — моя нечаянная премия, добыча шахматиста, решившегося на нестандартный ход.

— Он мог бы поведать кое–что об этом… — Стучу согнутым пальцем по папке. — О том, что не фигурирует в официальных данных.

Она тревожно оглядывается на дверь, потом на телефон. О, эти быстрые скользкие взгляды!

— А… А он надежный человек, этот ваш товарищ?

Пожимаю плечами:

— Конечно нет… Но ведь его не обязательно посвящать в планы… — Чуть не сказала «в наши планы». — Я могла бы спросить его, если хотите… Если объясните, что вас конкретно интересует…

Якушева все еще пребывает в нерешительности, ее гнетут сомнения. Подозрения. Опасения. Неуверенность.

— Не знаю, стоит ли…

— Я из отдела Фирозова, меня зовут Лилеева Лида. Я составила этот отчет… — Стучу согнутым пальцем по картонной корке. — Я хорошо знаю, о чем речь. Если вам нужна помощь, я готова…

— Да, — говорит она. — Да, конечно. Я вам позвоню.

Фирозову говорю, что папку забрала сама Якушева — заглянула в кабинет, увидела ее на столе и забрала. Маленькая неточность, крошечное вранье с большими последствиями. Игорю сообщаю, что контакт налажен. Пока ничего не удалось узнать, но ведь еще не вечер…

Он мне рассказывает про лакомую должность менеджера по связям с общественностью. Глаза мечтательно затуманены. Еще бы — «связи с общественностью» его мечта. Минимум усилий при максимуме зарплаты. Максимум выигрыша при минимуме потерь. Голубая мечта идиота!

— Если бы она замолвила словечко насчет меня… — мечтает он.

— Я бы лично замолвила, — признаюсь. — Должность как раз для тебя, думать не нужно. Бла–бла–бла — и все дела!

— Зря ты так считаешь! — Он раздувается в размерах, демонстрируя свою глубокую осведомленность. — Это очень важная работа. Нужно поддерживать контакты, налаживать отношения…

Да, поддерживать и налаживать — это как раз для него. При условии, что всю черновую работу кто–то возьмет на себя. Например — я!

— Кстати, недурно бы позвонить Витьку, — предлагаю равнодушно. — Как он там? Ведь вы с ним раньше были неразлейвода.

— У него дела куда лучше, чем у меня, — говорит мрачно. — Папаша пристроил его на теплую должность.

— Может, вам стоит встретиться, поговорить? Пообщаться?

Пожимает плечами:

— Ладно… Идея неплохая. Звякну ему вечерком.

Встретились, поговорили. Для разжижения атмосферы и придания встрече дружеского духа на междусобойчик пригласили какую–то девицу — в меру хорошенькую и в меру пустоголовую. Витек сразу повелся, распустил слюни и язык. Раздулся в размерах:

— Да я в такой крутой фирме работаю, и сам я весь такой крутой… И вообще все круто. И бабки у меня крутые, и сам я…

Девица захихикала, с радостной добровольностью повиснув у него на шее.

Витек еще раз выпил залпом. Игорь от него не отставал, пребывая в затяжном приступе отчаяния, которое чем выше градус, тем глубже и продолжительнее. Пожаловался:

— А я в дерьме. Контора — говно. Дело — дрянь. Все бабы — суки.

Девица в подтверждение вышеприведенного тезиса переключилась на него. Повисла на шее с тем же идиотским хихиканьем.

Выпили еще. Моя утилитарная функция заключалась в том, чтобы подносить спиртные напитки и вовремя убирать со стола обглоданные косточки. Прикидываться ветошью, бессловесной тенью, отражением в зеркале. И мотать на ус застольные разговоры.

Вечер тек, как песок сквозь пальцы, становясь все скучнее и скуднее.

После энного стакана настроение Галактионова переменилось на сто восемьдесят градусов. Он заныл:

— Жизнь — дерьмо на самом деле! А «Стандард Ойл» — полный отстой. Взяли огромный кредит, банк — бандитская кодла. Если потребуют возврата — все, банкротство. Туфта. Кранты. Дерьмо! Полное, абсолютное, трансцендентное дерьмо! И я — тоже дерьмо. Мне в жизни не вылезти из–за папиной спины. Должность мелкая, бабки — мизерные. Если бы не батяня — меня бы в два счета выкинули. А между прочим, я сам мог бы стать генеральным директором компании. Я бы сумел! Такая должность как раз по мне! Но батя меня затирает, боится выпустить, так сказать, бразды правления…

Девица, захихикав, вновь полезла к нему целоваться. Отодвинув ее в сторону, Витек опять разлил спиртное. Галстук у него сбился набок, потеки кетчупа на рубашке походили на кровавую юшку.

Но Игоря тоже вдруг развернуло на сто восемьдесят градусов. Он впал в восторженно–возвышенное состояние.

— Все путем на самом деле, — возразил, резкое опрокидывая рюмку. — Все тип–топ. Я скоро продвинусь. Как пить дать! Отрежьте мне уши, если это не так!

— Отрежем, — согласился Витек и потянулся к ножу.

— Зарплата у меня — ого! — Игорь брезгливо отстранился от приятеля, поскольку пока не готов был расстаться с ушами. — Я ни фига не делаю, а за это мне еще и бабки платят. Вот прибомбил костюмчик… Нехило, да? А скоро буду еще лучше. И контора наша крутая. Ваш дурацкий «Стандард» мы схаваем на завтрак, не поморщившись. — И сложил из трех пальцев знаменитую фигуру.

Девица, захихикав, повисла на шее у Игоря.

Галактионов обиделся, увидев кукиш. Даже попробовал его укусить. Но дотянуться не смог, обессиленный алкоголем, после чего его физиономия нашла окончательное пристанище в свекольном салате.

Вскоре я ушла. С кем осталась, смешливая девица, не знаю. Скорее всего, одна.

ОН

Голова болела так, будто череп положили под рельс, а поверху пустили регулярное железнодорожное сообщение. Я плавился от желания умереть, ослепнуть, оглохнуть, онеметь, ни с кем и никогда больше не пить! Но вместо тихого отходняка меня беспощадно нагрузили работой, а Тамарка, дабы окончательно добить меня, громко фыркнула, пренебрежительно разглядывая помятое лицо:

— Это он, наверное, со своей красоткой наквасился. Которая Леди Ди!

Все рассмеялись. Смеялись Терехин и Губасова, смеялись разведенки. Гулко бухал Попик. Повизгивал Фирозов, не выходя из своего кабинета. Улыбалась Лилеева. Даже я сам жалко кривил губы в заискивающей улыбке.

Я выглядел оплеванным. Сжеванным. Обгрызенным. Растоптанным и загаженным. Никто мне не верил, никто не уважал. Всем на меня наплевать. Никто не хотел назначать меня на должность, которой я подходил как половинка разрезанного яблока к другой половинке. Все было плохо.

Кроме одного.

Лида шепнула мне:

— Она хочет с тобой поговорить.

— Кто, Рыбья Кость? — спросил я, внутренне умирая.

— Дурак! — фыркнула она, оглянувшись. — Ты хоть помнишь, что Витек рассказал про… — И опять тревожно осмотрелась по сторонам.

— А он что–то рассказывал? — сморщился я.

Наверное, в ее глазах я выглядел непроходимым тупицей и болваном… Но кем я еще мог быть в такое поганое, отвратительно похмельное утро?

И вот прилизанный и напомаженный сижу в кафе. Передо мной традиционная чашка кофе. Разговора Леди Ди с ее спутником я не слышу, но догадываюсь о нем. Что–то нефтяное, с привкусом крупных денег.

«Видишь того парня за соседним столиком? Это он. Он все сделает, если мы решимся». — «Что это за тип? Он действительно может помочь или просто треплется?» — «О, я в нем не сомневаюсь, ведь это — Он!»

Все–таки хорошо иметь верного друга, то есть подружку, которая вытащит тебя из передряги, в которую ты вляпался по собственной глупости. За окном едальни появляются девицы из соседнего консалтингового отдела, в перерыве слонявшиеся по окрестным лавкам. Заметив за стеклом мое расплывчатое изображение, они, пошушукавшись, дружно прыскают. Представляю, что они обо мне говорят!

«А он симпатичный…» — «Да, у нас в отделе все девчонки от него без ума!» — «Костюм дорогой, у меня на это дело глаз наметанный». — «У него прорва вкуса, сам, наверное, выбирал…» — «А он женат?» — «Вроде нет…»

Обрадованный, заинтересованный взгляд… Я неторопливо потягиваю кофе.

На самом деле разговор был таким (Лилеева передала мне его слово в слово):

— Не хочется мешать еще кого–то в эти дела…

— Это не кто–то. Он может быть полезным. Он близкий приятель Галактионова.

Якушева нервно заправляет за ухо прядь выбившихся волос. Болтает ложечкой совершенно остывший кофе.

— Понимаете, мой отец и Эльза… Как вам объяснить… У каждого из них свой интерес…

Все ясно. Леди Ди — рыбья кость в горле настоящей Рыбьей Кости.

— Но мы с Ромшиным рядовые сотрудники.

— Тем более. Ведь Фирозов уже поплатился.

Фирозов? Так вон оно что… Действительно, положение серьезное. Можно поставить на Леди Ди и проиграть все. Но можно поставить — и отыграться.

— Однако вам стоит поговорить с Ромшиным… Поверьте, он… Он столько всего знает!

— Ладно, — кисло соглашается Леди Ди.

Мой звездный час пробил. Я иду к ее столику.

Якушева протягивает мне прохладную ладошку, узкую, с образцово отполированными коготками. Которыми так удобно царапать доверчиво распахнутые сердца.

Мы официально пожимаем друг другу руки. Сидим, болтаем, пока официант мухой барражирует вокруг стола.

Между тем я замечаю, что отношение подавальщика ко мне неуловимо меняется. Ледяная корка спадает с него, как будто из морозильной камеры, из жидкого азота его вынесли на палящее солнце. По его лицу, как разморенная июльским солнцем бабочка, порхает благожелательная улыбка.

— Может быть, еще кофе? — нежно спрашивает он.

«Пошел вон, болван!» — отвечаю мысленно.

— Спасибо, — благодарю со средневековой вежливостью.

Официант испаряется.

— Так что же вы знаете?

— Компания хорошая, но ее благосостояние внушает опасение. Год назад совет директоров взял большой кредит на освоение нового месторождения. Компания не сможет вернуть деньги, пока месторождение не станет приносить прибыль. Это будет еще не скоро.

Дана хмурится.

— Самое время для атаки. Можно выкупить у банка долги через подставных лиц, запустить процедуру банкротства… Ну как обычно делается в таких случаях!

Леди Ди задумчиво морщит лоб. Ее тонкой лепки руки тянутся к телефону, однако благоразумие берет верх над порывом. Конфиденциальные сведения нельзя доверять даже воздуху. Воздух ненадежен, он имеет свойство перетекать из одних ушей в другие любопытные, досужие уши. Только личный контакт, беседа глаза в глаза — как сейчас!

— Вы сможете узнать условия кредитных обязательств банку, сроки возврата, был ли передан залог? — спрашивает она.

— Конечно, — просто отвечаю я.

Лида потрясенно смотрит на меня широко распахнутыми глазами, как будто хочет впрыгнуть ко мне в голову. Ее глаза кричат: «Ты с ума сошел! Куда ты лезешь?»

Я не хочу лезть, но что мне остается? Ведь вместо того, чтобы договориться с Якушевой о совместном ужине, приходится договариваться о поставке ей сведений финансового характера. Потому как ничто иное ее пока не интересует.

Все вместе выходим из кафе. Спешащий к лифту Терехин вдруг видит нашу троицу. Останавливается в отдалении, многозначительно вздернув брови. Я с удовольствием отмечаю произведенный нашим появлением эффект: все это льет воду на мельницу Большой Сплетни. Разве что Лилеева портит идеальную картину любовного междусобойчика.

Дана испаряется где–то в районе собственного автомобиля, припаркованного у входа в офис.

— Как обед? — интересуется Терехин. Щурит на меня любопытный взгляд. — С каких пор ты питаешься в забегаловке с космическими ценами?

— Мы просто зашли выпить кофе, — скромничаю я. — Просто кофе. Имеем мы право выпить кофе в перерыв? А?

Терехин хихикает. Губасова, бросив красить губы, обращает ко мне свое луноликое лицо.

— Кофе? — ехидничает она. — Хорошо же вы умеете маскироваться, граждане! Каждый день я наблюдаю одну и ту же картину: Леди Ди выходит из кафе, а после нее появляется наш любвеобильный красавчик…

— Слабенькая уловка! — присоединяется к ней Тамара, которую недавний развод вооружил знанием мужской психологии и умением вскрывать внебрачные уловки. — Порознь — еще не значит врозь!

Чертова вешалка!

— Да нет, правда, так случайно вышло… — Лида оправдывается, как будто это ее обвинили в любовных сношениях с патентованной красоткой. Слава богу, ее оправданиям никто не верит.

Большая Сплетня набирает силу. Она растет и ширится, она питает свое кольчатое тело, накапливает соки, наращивает мускулатуру. Она уже вышла из младенческого возраста, перестав напоминать беспомощный оковалок мяса. Сегодня она сделала первый шаг — и это радует меня, как счастливого родителя радует первый шаг его драгоценного отпрыска.

Скоро одним мощным толчком она вознесет меня на вершину финансовой вертикали.

Или задушит?

ОНА

Убеждаю:

— Не стоит афишировать ваши встречи, Дане это может повредить.

— Ерунда! — Он упрямится. — Пусть все знают! Сама понимаешь, Большая Сплетня… Теперь все подчинено ей!

Да, он поставил на нее. Он рассчитывает выиграть.

— Понимаешь, у нее с Эльзой нелады… Дана несколько раз действовала в интересах клиента, а не в интересах фирмы. Железной Леди это пришлось не по вкусу. У нее есть кое–какие факты, из–за которых Якушеву могут лишить лицензии по работе с ценными бумагами.

— Чушь! Ты этому веришь? Две бабенки повздорили из–за пустяка! У одной месячные, у другой климакс. Придут в себя — опять станут неразлейвода. Да Эльзу вообще «Стандард Ойл» не интересует!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю… Из вас, женщин, никогда не выйдет стоящих аналитиков. — Вольготно развалившись на стуле, он закуривает. — И знаешь почему? Потому что вы слабы в рассуждениях. У вас причинно–следственные связи не выстраиваются, логические связки рвутся. Например, вам кажется: он не любит меня, потому что я некрасива, а на самом деле некрасива — потому что не любит.

Он это нарочно?!

— Известный медицинский факт: женщина думает сразу двумя полушариями. Но думать одновременно всей головой — все равно что шагать сразу двумя ногами, а не попеременно. Попробуй сама разом ступить и правой, и левой. Думаешь, получится? То же самое происходит у женщин во время умозаключений. Они делают шаг и сразу же — антишаг. Они идут вперед — и одновременно двигаются назад, а в итоге — топчутся на месте… Нет, конечно, их можно научить кое–чему, но то, до чего мужчина быстро и легко доходит в результате природной способности к мышлению, женщина с трудом постигает методом проб и ошибок… Между тем сначала школа, потом институт — везде женщин учат мужскому мышлению. Это выглядит, как если бы Моська училась на слона на курсах повышения квалификации… В итоге, потратив уйму сил, с трудом совершив качественный рывок, который мужчина производит одним махом, женщина достигает минимального умственного уровня, после чего начинает неуемно гордиться собой! Она заговаривает о феминизме и равноправии полов. Она протестует против выражения «женская логика» и против сексизма. Она лезет наверх, тогда как ее истинное место не впереди мужчины, но — рядом… Отсюда, сдается мне, все беды современного общества!

Я улыбаюсь с милейшей невинностью. Парирую с подлым ехидством:

— При случае сообщу твои высокоумные рассуждения Леди Ди. Интересно, как она отреагирует на них?..

Он мерит меня надменным взглядом:

— Не трудись, сам передам. Мы с ней встречаемся завтра.

— Где?

— У нее дома.

Потрясенно молчу.

Сама заварила кашу, которой теперь приходится давиться. Остается лишь молча проглотить очередную порцию. Меня тошнит.

ОН

В салоне машины тепло, мокрый асфальт блестит, как клеенчатый нос игрушечного щенка. Призрачные, залитые карамельным светом реклам многоглазые дома, праздничное свечение фонарей, похожих на китайские петарды, по недосмотру фейерверкера запутавшиеся в листве…

Мне виден ее профиль, четкий профиль, украденный со средневекового медальона: горбинный изгиб носа, задорный взлет верхней губы, линия подбородка, трогательная из–за своей нежной плавности. Сосредоточенный взгляд прочно привязан к дороге.

Проезжаем мимо клуба, того самого, куда меня не пустили, несмотря на костюм и на смертельное желание попасть туда. Наверное, выдало затравленное выражение лица — выражение, от которого я избавился благодаря Большой Сплетне! Которое больше никогда не появится на моей физиономии!

У входа в «Гейтс» в дождевой мороси кривляются разноцветные буквы…

— Часто бываешь там? — небрежно киваю за окно.

— Изредка встречаемся с друзьями, — отвечает она. Машина сворачивает в переулок. — Раньше это было премилое местечко, но теперь там толкутся одни мажоры.

Поддакивая, мычу.

— Скоро вообще заполонят кавказцы с рынка со своими грудастыми продавщицами. И автослесари с большими амбициями. Даже фейс–контроль не помогает!

Хорошо, что в темноте не видна красно–бурая лава, затопившая мое возмущенное лицо. Значит, я приравнен к торговцам и автослесарям. Вот спасибо! С трудом расцепляю губы, сведенные гневной судорогой.

— Ты совершенно права! Понаехали тут…

Мы прибыли. Взмывает вверх шлагбаум, охранник возле будки приветственно козыряет. Машина аккуратно встраивается в щель между припаркованными автомобилями, после чего утробный шепот мотора сменяется шуршанием дождя.

— Отцу будет интересно с тобой познакомиться, — замечает она.

Смущенно киваю. Охрана внизу расплывается в счастливой улыбке. Поднимаемся наверх в зеркальном лифте.

— Знаешь, — произносит Дана внезапно, — я ведь давно тебя приметила…

— Да? — Стараюсь держаться с достоинством.

— В ресторане… Я все время гадала, почему ты пьешь кофе один?.. И только кофе? И еще — почему не найдешь себе работу получше, плюнув на нашу контору?

Не успеваю ответить — лифт гостеприимно распахивается на этаже. Мы выходим. Я с тоской гляжу на безупречно прямую спину своей спутницы. Почему…

О, фея моих ночных грез, богиня, прекрасная охотница за мужскими сердцами. Я твой с головы до ног, я выполню все, что ты попросишь! Если тебе нужно обвязать меня ленточкой и отправить друзьям по почте в Новую Гвинею — я готов. Если хочешь, на брюхе проползу расстояние от Москвы до Владивостока. Я пожертвую для тебя всем: и своей жизнью, и своей совестью, и самым дорогим, что у меня есть. Пожертвую собой для твоей прихоти — всем без остатка! Одного не проси: чтобы я пожертвовал ради тебя карьерой.

Впрочем, ты и есть мой вожделенный путь наверх, моя карьера, мой бред и мое воспаленное любовью сердце. Только ты! И только поэтому я до сих пор остаюсь в конторе — ради тебя.

ОНА

Сепия ранних сумерек. Асфальт блестит, как смазанный жиром горелый крекер. Водяная взвесь туманит голову, контуры домов, заштрихованные пунктиром дождя, расплываются за окном. Оконное стекло — словно творение пуантилиста, оправленное рамой старой фрамуги…

Итак, Ромшин добился, чего хотел… Сплетня разрослась и теперь требует новых подробностей себе на поживу. Первой она проглотила меня. Не подавилась, не поперхнулась. Облизнулась и обратила свой алчный взор на следующую жертву…

При звуках начальственного гласа сжимаюсь в ощеренный нервами комок. Что меня ждет? Выговор? Новое поручение? Стараюсь держаться спокойно.

Фирозов жует губами непроизнесенные слова. Приглашает сесть.

— По–моему, — произносит тускло, — у вас большие задатки.

Напрягаюсь еще больше. Наверное, босс узнал, что я отдала отчет Якушевой, — а это вопиющее нарушение субординации! Мне предстоит выволочка…

— Она вошла в комнату, и я подумала, что… — Напускаю на себя раскаяние, свешиваю повинную голову.

— Ничего страшного, — усмехается Фирозов.

Его губы извиваются, как вываренные слизни. В глазах виднеется дно — мелководное каменистое дно с четкими отпечатками страха и ненависти. Что–то еще мелькает на этом дне… Но что? Не разобрать.

— Кажется, вы живете на «Каховской»? — интересуется внезапно.

Киваю, испуганно сглотнув слюну. Взгляд удивленно отрывается от пола.

— Хотите, подвезу? Сегодня дождь с самого утра…

— Конечно, — шепчу ошеломленно, — да…

— Вот и ладушки! — улыбается он.

Розовые слизни замирают в конвульсивной улыбке. Мне страшно.

Розовый пар окутывает деревья. Машины шурша скользят по городу, разрезая фарами спрессованное до вещественности пространство.

Сжавшись на сиденье, гляжу немигающим взглядом прямо перед собой. Смотреть на обочину — невежливо, а на Фирозова — нет сил. Лобовые «дворники», как секундные стрелки гигантских часов, расчищают жидкий вечерний сумрак.

Пробка. Поднявшийся над капотом пар незаметно смешивается с облаками. «Вот как образуются туманы!» — невесело усмехаюсь про себя.

Поворот, еще один поворот, а там и мой дом… Скорее бы…

Поблагодарить за любезность, улыбнуться. На просьбу о чашечке чая отговориться недостатком времени, уборкой, неприязнью, ненавистью, страхом.

В пробке время течет нестерпимо медленно. Метр, еще метр… Машина двигается рывками, как паралитик, потерявший костыли.

— Может быть, зайдем в кафе? — предлагает он.

Мямлю что–то невнятное. Приплетаю бабушку, телефонный звонок, дрожь в коленках, сонливость, вызванную циклоном…

В кафе Фирозов замечает, усаживаясь за столик:

— Вы еще так молоды… — Вздох. — У вас все впереди… Кстати, мне всегда нравились умные женщины…

Это комплимент? Тупо молчу. А что сказать?

— А Эльза Генриховна тоже очень умная женщина…

Беззвучно киваю, пальцем рисуя на пластмассовом столике узоры. Так вот почему…

— Так вот почему вас перевели в отдел! — произношу вслух. В голосе — сочувствие. Не назойливое — мягкое, почти плюшевое.

— Вы помните сделку с алюминиевым заводом?

— Год назад? Ромшин собирал для нее данные…

— Возможно… Лернер претендовал на контрольный пакет, собираясь поглотить предприятие. Его трейдеры сбили начальную цену, надеясь купить весь пакет задешево, однако, если бы цена упала ниже определенного уровня, наша контора получила бы мизерные комиссионные. Я отыграл этот вариант по–своему, пустив слух о грандиозном госзаказе. Цена мигом взлетела, комиссионные — выше крыши! Акции идут за два номинала, ажиотаж, из–за океана лезут пузатые дяденьки с бездонными кошельками, кричат: «Мы тоже хотим, возьмите деньги!» В результате Лернер вместо контрольки получает двадцать процентов от уставного капитала — даже до блокирующего пакета не дотянул, а меня понизили до начальника отдела.

— Но почему? — удивляюсь я. — Ведь вы же заработали для конторы солидный куш!

— Зато Лернер этот куш не получил… Понимаете?

Молчу. Не понимаю. А при чем тут…

— Не понимаете? На интересы конторы Эльзе на самом деле наплевать. Она меня тормозила, придерживала вожжи, ведь Якушев платит ей пять процентов от сделки, а Лернер пообещал десять.

Голова идет кругом! Бормочу недоуменно:

— А что же тогда Якушев? Почему он держит ее, если она работает против него? Он ведь должен понимать, что…

— Не знаю, — говорит он, глядя на меня упор. — Это–то я и хочу узнать. От вас.

От меня? Я–то знаю почему, точнее, догадываюсь — ради дочери. Леди Ди весьма рисковано играла в финансовые игры, оставляя слишком много следов. А начальница скрупулезно фиксировала ее промахи — для своего же блага, для сохранения статус–кво. А иначе в конторе давно был бы новый директор — обольстительно юный, пленительно прекрасный.

Розовые слизни окунулись в бокал и удовлетворенно повлажнели. Растянулись в резиновой ухмылке:

— Дождь, вечный дождь! «А наше северное лето карикатура южных зим…» Вы ведь, Лида, тоже умная женщина. Да?

Утром мы оба делаем вид, что разговора в кафе не было, ничего не было!

Фирозов закрылся в своем кабинете. Я нехотя стучу согнутыми пальцами по клавишам компьютера. Зеваю.

Звонок по внутреннему телефону. Безапелляционный голос секретарши:

— Лилеева? Данные по «Стандард Ойл» вы готовили? Отнесите их Эльзе Генриховне. Быстро!

Хватаю папку. С грохотом отодвигаю стул. Вскакиваю. Сажусь. Опять вскакиваю. Роняю папку. Поднимаю папку. Поднимаю стул. Роняю стул.

Удивленные глаза сослуживцев провожают меня до двери.

— Александр Юрьевич! — Внутренне задыхаюсь, внешне — предельное спокойствие. — Есенская требует от меня данные по «Стандард Ойл».

На дне мелководных глаз плещется тревожный вскрик. Но вслух лишь звучит тусклое:

— Так в чем же дело? Несите!

Гремят шаги по коридору — словно стучит огромное, нарывающееся тревогой сердце. В мягком ковролине приемной звуки умиротворенно стихают.

— Моя фамилия Лилеева. Секретарша — взнузданная любезность.

— Хорошо, посидите пока…

Проваливаюсь в глубокое кресло. Неумолимо тикают часы, начав обратный отсчет перед взрывом…

Рыбья Кость знает про меня все. Она и про Дану Якушеву знает, и про Ромшина, все–все–все знает! Наверное, читает в глазах, телепатически ловя случайные сигналы. Чем оправдаться перед ней?

— Проходите!

Рыбья Кость безмолвно возвышается в кресле. Спина прямая, как будто на металлический шест насадили голову витринного манекена.

Невнимательно листает папку.

— Кто–нибудь еще это видел? — спрашивает не строго, с любопытством спрашивает. И вроде бы равнодушно.

— Да, мой начальник, Фирозов.

— А еще кто?

Вот оно! Вот вырытая яма, которая… в которую…

— Думаю, об этом можно узнать у него самого, — отвечаю с честной, унтер–офицерской уклончивостью. Мои глаза твердят: «Я рядовой солдат, вашбродь, ничего не знаю, в разведку не хожу, агитаторов не слушаю. Пуля — дура, штык — молодец!»

И пуля–дура пролетает мимо.

— Что вы думаете об этой компании? — прикрывает Железная Леди ладонью папку.

Какая разница, что я… Я, может, думать вообще не умею, поскольку это не входит в мои должностные обязанности!

— Хорошая компания, устойчивое положение. Выгодное вложение средств. Правда, в последнее время чувствуется небольшая недооценка рынком, из–за чего акции занижены.

— Как вы считаете, Лидия Дмитриевна, стоит ли рекомендовать «Стандард Ойл» нашим клиентам в качестве верного источника дохода?

Ей известно мое имя! И отчество! С ума сойти!

— Конечно! Дивиденды по итогам года составили пятнадцать процентов от номинала за акцию… Кроме того, биржевые котировки будут подниматься и дальше, учитывая падение производства в Европе и снижение процентных ставок в США, отчего свободные денежные средства с традиционных мест вложения начнут перебрасываться на развивающиеся рынки, в том числе и в нашей стране…

— Спасибо, я буду иметь это в виду… Один наш клиент… — нажим безынтонационного голоса, — очень важный клиент… намерен избавиться от крупного пакета бумаг компании… Сейчас он ждет момента, выгодного для продажи.

Зачем она говорит мне это? Мне, пешке в разыгрываемой невидимыми игроками партии? А что, если это партия в поддавки?

— Продолжайте собирать информацию. Докладывайте ее мне лично. В любое время. У вас есть номер моего сотового телефона? Звоните! До свидания!

На подгибающихся ногах выхожу из приемной. Что это значит? Ума не приложу!

ОН

Ее отец — властность, многажды помноженная на уверенность. Породистость, помноженная на холеность. Доброжелательство, помноженное на равнодушие. Мой страх, помноженный на его всесилие. И все это мелется на мясорубке короткого разговора.

Его сиятельство «папулечка» снисходительно улыбается, любовно оглядывая дочь.

— Даночка мне все объяснила, — кивает он, — в общих чертах.

В воздухе реют уютные по своей сугубой семейственности улыбки. Моя улыбка самая широкая, хотя и несколько кривая. Улыбка Даны — беглая, как каторжник. Улыбка ее отца — тяжелая, основательная. Едва обозначив ее, он привычно стирает гримасу одним движением лицевых мышц. Сосредоточивается. Подбирается.

— Итак, я понял, что ваш друг работает в «Стандард Ойл»? — спрашивает, разминая сигарету.

— Папуля, ты же обещал, — возмущается Дана, кивая на сигарету. — Четвертая за сегодняшний день!

— Ах да… Но пока еще я не закурил, котенок! — Обращается ко мне с притворной жалобой: — Вечно она за мной следит!

Ласково поглядывает на дочь. В глазах — нескрываемая любовь. Улыбка сочится нежностью.

Наверное, они обожают друг друга — отец и дочь. Еще бы! Разве можно не любить Леди Ди? Я лично этого не представляю.

— Мой институтский приятель, — запоздало отвечаю на вопрос, — работает менеджером в отделе инвестиций…

— Не бог весть какая шишка! — усмехается Якушев.

— Путь рыцаря можно узнать у его слуги, — сердито замечает Дана.

— Ну тогда, молодые люди, узнайте у этого слуги, не согласится ли он время от времени беседовать по душам о своем рыцаре… Естественно, за приличное вознаграждение!

В моем мозгу выстраивается перспектива: я свожу Галактионова с Якушевым, после чего обо мне благополучно забывают, навсегда сбросив с парохода современности… Якушеву я больше не нужен, Леди Ди тоже. Неделя — и я опять прозябаю в забвении, вернувшись на исходные позиции, с которых с такими усилиями вырвался! Большая Сплетня корчится в агонии, вызванной приступом информационного голода, а я донашиваю свой бешено дорогой костюм и ищу новую работу, потому что на этой мне ничего не светит…

— Не выйдет! — отвечаю уверенно. — Его отец — председатель совета директоров. Не в интересах сына действовать против своего родителя. Если, конечно, он вообще догадается, что на кого–то работает…

— Понял! — кивает Якушев. Оглядев меня с ног до головы, шутливо обращается к дочери: — А ведь твой протеже не дурак, Даночка. Совсем не дурак!

Смущенно опускаю глаза. Боковым зрением вижу — Леди Ди улыбчиво приподнимает уголки губ.

— Папусик, не стану же я подсовывать тебе кого попало!

— Надеюсь, солнышко… Кстати, какую должность вы занимаете в фирме? — обращается ко мне Якушев.

— Пока никакой.

Вопросительное молчание.

— Должность, — объясняю, — это необходимость играть по правилам, которые установил не я. Меня это не устраивает. Лебезить перед начальником, надеясь в отдаленной перспективе, лет через десять, занять теплое местечко. Все время оглядываться, шарахаться, бдить… Общаться не с тем, с кем хочешь, а с тем, с кем нужно…

— Собираетесь всю жизнь просидеть в клерках, молодой человек?

Больная мозоль! Он топчется на моей болячке, как на танцполе.

— Нет! Но и делать карьеру, двигаясь с черепашьей скоростью, тоже не хочу. Предпочитаю сразу перепрыгнуть через пролет служебной лестницы!

Якушев, усмехнувшись, замечает дочери:

— Лапуля, а этот стервец далеко пойдет, попомни мои слова! У него есть кураж, и это здорово!

Леди Ди чуть заметно розовеет. Опускает ресницы.

— Для начала, Игорь, необходимо раздобыть реестр компании «Стандард Ойл» — у кого из акционеров сколько на руках акций, какой серии выпуска, какого номинала. Варианты: реестр находится в самой компании, что допускается законом, если число акционеров менее пятисот, или отдан на хранение официальному реестродержателю… Необходимо через реестродержателя определить адреса титульных владельцев акций, то есть тех, кто владеет более чем одним процентом акций, и войти с ними в контакт. А потом уже действовать…

— Понял, я попробую, — скромно опускаю глаза.

Мой собеседник поднимается, давая понять, что разговор окончен.

Я не очень–то доволен. Задание получено — и что? Опять быть мальчиком на побегушках? Это мне–то с моими способностями!

Леди Ди провожает меня до двери. Смущенно улыбается.

— Папочка всегда так прямолинеен… — произносит она. — Но у него есть одно очень ценное качество…

— Какое? — бурчу я, натягивая плащ.

— Он хорошо платит за сведения.

Надменно морщусь:

— Мне не нужно денег!

— Я говорю в переносном смысле, — улыбается она.

Так сосредоточенно размышляю о ее словах, что забываю отважиться на прощальный поцелуй.

Встречаемся через два дня.

— Мой приятель сейчас в командировке… Но скоро возвращается.

Как правило, хорошая ложь имеет абсолютно достоверный вид!

Леди Ди неожиданно замечает, выразительно глядя куда–то вбок:

— Я не уверена, что могу полностью доверять Фирозову. — Хмурит светленькие, идеальной формы бровки. — Ах, как хочется кому–то полностью доверять!

Оборачивается ко мне. Ощупывающий взгляд, в котором прорва ледовитого расчета и ни капли теплого чувства! Взгляд шахматиста, решившегося на атаку.

Мои глаза ответно просят ее: доверься мне, и ты не пожалеешь! Я сделаю все, что смогу и даже что не смогу, совершу невозможное — ради тебя. Только чтоб ты была моей. Чтобы числилась моей. И чтоб все это знали…

— Если Есенская проведает… Ну, о сделке, о том, что ты имеешь дела с моим отцом, тебе придется уволиться. Она не потерпит, чтобы такие дела решались через ее голову.

— Меня, — говорю, — Эльза и так терпеть не может! Поэтому мы с тобой, Дана, в одной лодке. Если пойдем ко дну, то вместе.

Я бы на ее месте тоже не потерпел…

— И потом, — легкомысленно продолжаю я, — мне нечего терять, хуже уже быть не может. Я полностью свободен и независим, в любой момент могу переменить работу. Да меня в сотню мест зовут!.. А здесь я задерживаюсь только по одной причине, не стану говорить какой…

Пусть спросит какой — я отвечу, что из–за нее. И тогда… тогда…

Но Леди Ди не спрашивает, с молчаливым уважением глядя на меня. Возможно, ей нравится мое ухарство, беззаботный тон, мальчишеская бравада.

— До свидания, — говорит она, остановив машину у метро.

— До встречи, — произношу, прощально склоняясь к ней.

Больше всего на свете боюсь, что она отведет сомкнутые презрением губы, — и потому опять не отваживаюсь на поцелуй, ограничившись безликим рукопожатием.

Ничего, я терпелив, дождусь победы. Я уже угадываю ее помадный вкус, клубничный, с легкими ананасовыми флуктуациями, неземной привкус амброзии и нектара на своем пытливом языке…

А сплетня уже принесла свои первые плоды: вчера Эльза–гюрза, рыбья кость в сведенном судорогой горле современности, наконец обратила на меня внимание.

— Хороший галстук, — заметила, неохотно проталкивая слова сквозь сомкнутые губы. Мы ехали в лифте.

Два слова — это не так уж мало, если рассудить. Раньше я не удостаивался даже приветственного кивка. То ли еще будет…

Утром весь отдел гудел, обсуждая назначение Чигасова директором по связям с общественностью. Во второй половине дня состоялось представление нового директора.

Чигасов — лоснящийся жиром тип, ресторанный завсегдатай, жертва жареных окорочков с картошкой, покорный раб гамбургеров и пива на ночь, нескромный маньяк фастфуда и ненавистник спортивных тренажеров… Кажется, ткни его в живот — и польются потоки жира, затопляя все вокруг: коридоры, комнаты, лестницы, пожарные выходы, весь мир… Одно его рукопожатие чего стоит — кажется, что окунаешь руку в емкость с топленым салом. И теперь этот тип — глава департамента, а я — все еще никто!

Зато, утешаю я себя, Леди Ди — моя. Скоро будет моей!

Залог грядущего счастья — список акционеров, перечень с фамилиями, адресами, паспортными данными, с количеством и номерами зарегистрированных бумаг. Это так мало…

Это бесконечно много!

Звоню Галактионову. У меня большие планы на вечер.

— Привет! — беззаботно произношу в трубку. — Как дела?

На том конце провода — холодное молчание. Надменное дыхание арктической пустыни.

— Нормально. — Голос, высушенный космическим вакуумом.

Витек явно не рад меня слышать. Сердце колотится тревожно, описывая на воображаемом кардиометре нервную синусоиду.

— Может, встретимся после работы? Я знаю отличное местечко…

— Вечером я занят, — обрывает он.

Кажется, сейчас он бросит трубку. Мне нужно спасти ситуацию: броситься под поезд, остановить на лету снаряд, схватить пулю зубами — то есть совершить невозможное. Ради нее, ради ее величества Большой Сплетни. Ради Леди Ди. Ради себя, наконец!

Кажется, нам больше не о чем говорить.

— Ну ладно, позвоню завтра, — замираю с трубкой, зависшей у уха.

Все кончено. Что делать? Где раздобыть необходимые сведения? Без них — отлучка, ссылка, крах всех мечтаний. Конец всех надежд.

Молчание в трубке длиной в целую вечность. Равное эпохе от сотворения мира до рождения Христа.

— Игорь, давай расставим точки над «i», — с небрежной властностью произносит мой собеседник. — Если тебе нужна работа, не трать на меня время, лучше обратись в кадровое агентство, говорят, они здорово помогают…

Обрадованно смеюсь в трубку, заливаюсь громко и отчетливо, чтобы Витек уловил каждый звук взрывной хохочущей фразы.

— Неужели ты думал, — надрываюсь я, — что я собирался просить тебя о работе? У меня все о’кей, дурашка!

На том конце провода заметно теплеет. Великое оледенение завершается прямо на глазах.

— Где встретимся? — спрашивает Галактионов.

— В «Голодной утке»! — отвечаю небрежно.

Что я, дурак, что ли, менять работу именно тогда, когда Большая Сплетня, наконец, задышала, зажила, зашевелилась…

— Неужели ты подумал, что я стану просить тебя о работе? — усмехаюсь я, слизнув с губы шевелящуюся пивную пену, похожую на мыльный крем.

— Знаешь, однокашники обычно звонят мне именно для этого. Только для этого! — Витек ослабляет слишком тугой узел галстука. — Почему–то все думают, что если мой папаша заседает в совете директоров, то я направо и налево раздаю рабочие места. Чтобы эти бездельники появлялись на работе только в день зарплаты!.. Между прочим, мне самому приходится пахать как папе Карло. Сучья жизнь, сволочные законы бизнеса… И никаких перспектив, отец меня затирает.

— Да, — вздыхаю притворно. — Я тоже испытал это на своей шкуре. Во как накушался!

— Чего ты накушался? — небрежно бросает Витек, неудержимо пьянея. Его лицо багровеет, а мокрые губы делают физиономию откровенно отталкивающей. — Прозябаешь мелким клерком в своей конторушке…

Откидываюсь на спинку с надменным видом. Заносчиво намекаю, пряча ядовитую ухмылку:

— Знаешь, порой мелкий клерк значит больше, чем директорский сынок… Если у него связи!

— Да какие у тебя…

Обрываю властным голосом:

— Тебе известно, кто владелец нашей конторы? Нет, не Лернер… Ты слышал про него… Якушев… Да, тот самый… Так вот у него дочь… При наших с ней отношениях… Короче, мне не о чем беспокоиться. Хотя день свадьбы еще не назначен, сейчас немного не до того, но… Можешь считать, что ты уже приглашен!

Отчаянный блеф — вот как это называется!

Тип за соседним столиком не сводит с нас пристального взгляда. Что за хмырь? Длинные сальные волосы, на носу перекошенные очки. Мелкие глазки бдительного соглядатая. Уловив мой взгляд, скучающе отворачивается.

— Поздравляю! — Витек трясет мою руку. На его лице крупными буквами написано облегчение.

После такого признания я не смогу попросить о работе, даже если буду подыхать с голоду. Мосты сожжены. Я взял себе роль, которую должен доиграть до финала.

— Кстати, — закуриваю, щурясь на светящийся шар под потолком. — Дана прелестная девушка. Как–нибудь я вас познакомлю.

— Заметано! А чем она занимается?

— У нее диплом МВА.

— Круто.

— Ее специализация — ценные бумаги.

— Здорово!

Витек оглядывается. Хмырь за соседним столиком делает едва заметный знак рукой. Они знакомы?

Галактионов раздраженно отворачивается…

Кто этот тип в очках? Уж не приставлен ли он следить за мной? В конторе болтают, будто у Якушева своя личная служба безопасности. Это только слухи, но кто знает…

— Тут один полезный человечек объявился… — вдруг замечает Витек, подбирая еду с тарелки. — Дурак, конечно, но он мне сейчас нужен… Пару минут — и мы с ним разойдемся… Ты не против?

Я против! Презрительно морщусь. Во время одной деловой встречи не назначают другую встречу — это неписаное правило бизнеса.

Но хмырь с сальными волосами уже подбирается к нашему столику.

— Гутник, — представляется, мелко подхихикивая. — Коммерсант.

Котировки хмыря сразу поднимаются на пару пунктов. Надо же, по внешности — гнида–гнидой, а уже свое дело имеет… Надеюсь, не ларек возле метро! Впрочем, коммерсант он явно преуспевающий, несмотря на мерзкие волосенки, — если судить по галстуку, в котором я разглядел предел своих экипировочных мечтаний в мелкую клетку от Ямамото.

Однако оказалось, это всего лишь журналист из газеты «Коммерсантъ». Акции хмыря отыграли пару пунктов вниз. Впрочем, при случае этот тип может оказаться полезным…

Отвесив пару незначащих фраз, Витек выудил из кармана пухлый конверт без надписи. Бросил его на стол, произнеся:

— Придержи до моей отмашки.

— Заметано, — кивнул хмырь, прибирая конверт.

И, на ходу дожевывая, поплелся к выходу.

— Дрянь человечишко, но изредка бывает полезен, — пояснил Галактионов, подзывая услужливого официанта. — С прессой, Игорь, надо дружить, дружба эта дорогого стоит. И кстати, дорого!

Я сделал вид, что не заметил его менторского тона.

— Так что твоя невеста?.. Она красива? Впрочем, зачем я спрашиваю… Не существует влюбленных женихов, не верящих в то, что их суженая — самое очаровательное создание на земле! Впрочем, ты не слишком похож на влюбленного…

— Дана действительно потрясающе красива, — заметил я небрежно. — Кроме того, у нее светлая голова. Мозги и красота — уникальное сочетание в женщине!

— Практически невозможное, — подтвердил Витек.

— Кстати, сейчас она организует свою фирму–депо. Ну, сам знаешь, тебе сдают сведения о том, кто из честных граждан купил–приобрел акции, a ты их регистрируешь и понемногу гребешь за это денежки. Правда, средства небольшие, но, сам понимаешь, птичка по зернышку… К тому же дело полезное: опыт работы с ценными бумагами, расширение деловых связей и так далее…

— Ага, — подтвердил Витек, — дело стоящее — для женщины, конечно. Работа непыльная, деньги верные, накладных расходов — минимум.

— Кстати, со временем Дана планирует не только обслуживать счета–депо, но и хранить реестры предприятий, пока такое совмещение разрешено законом. И если твоя компания согласится перевести к ней реестр акционеров… Я готов выбить для вас льготные расценки!

Физиономия Витька опять стала настороженной, как у бульдога, учуявшего дохлого голубя. Читаю в его глазах, будто в бегущей строке: «Знаешь, не думаю, что… Так вот зачем ты… Понимаешь, я один ничего не решаю…»

— Конечно, свой процент ты заработаешь, — торопливо говорю я.

Витек затравленно поглядывает на часы.

— Совсем забыл, — говорит, поднимаясь, — у меня встреча…

Бросив торопливый взгляд в сторону выхода, как будто намечая путь к отступлению, поднимается из–за стола.

— Десять тысяч! — заявляю я, точно бросаясь в омут. — За то, что реестр акционеров «Стандард Ойл» перейдет в фирму Якушевой.

Витек медлит. Его пальцы, обрызганные рыжими волосками, дрожат, отбивая стаккато на гладкой поверхности стола.

— Ты серьезно? — спрашивает, бдительно вздергивая бровь.

— Абсолютно! Но конечно, не сразу, а по факту перевода… Кстати, где он сейчас хранится, этот ваш реестр?

— В депозитарной фирме «Инкол–регистр», — произносит он торопливо. — Адрес — Солянка, 23… А как будет осуществляться расчет? Зачислением на банковский счет или наличными?

В его зрачках разгорается алчное пламя, усиленное алкогольными парами.

— Договоримся! — небрежно бросаю я.

А сам мысленно повторяю: «Солянка, 23».

ОНА

Он удачлив, как будто родился с серебряной ложкой во рту. Его уверенный вид показывает: я на пути к цели, я почти подобрался к ней.

На меня Ромшин больше не обращает внимания, зато с Леди Ди при встрече обменивается молчаливыми взглядами, в которых читается взаимопонимание двух авгуров, смухлевавших во время праздничных ауспиций.

Мне он ничего не рассказывает. Зачем? Я ведь теперь для него ничего не значу! Как не значила никогда. Только — тело, послушно принимающее пластические позы, только — услужливый ум, только…

Но станет ли Якушева делать для него то, что делала я? Или сразу после использования отправит на свалку офисных отходов? Куда выбрасывают клерков, отслуживших свое? Слишком много знавших и слишком мало умевших?

Но сейчас он весь во власти Большой Сплетни, и ему нравится эта власть. Игорь опьянен ею.

Он замечает, лениво покачиваясь на стуле:

— Вчера играли в гольф. Отличная игра!

И все понимают, с кем он играл. Уважительно молчат, домысливая подробности.

Он произносит:

— Не так–то и хорош этот «порше», как его рекламируют. Я предпочел бы обыкновенный «БМВ».

И никто не хихикает над ним, не говорит: «Срочно покупай, пока не подешевело» или еще что–нибудь язвительное.

Он зевает:

— Эти ночные клубы — такая скука! Всегда одно и то же!

И никто не подкалывает его ехидно, не фыркает: «Особенно когда на них нет денег!»

Теперь все признают его право на гольф, на «БМВ», на ночные клубы. Все признают его право на Леди Ди. Все признают его право на должность, начальника отдела.

И когда он становится начальником отдела, все сотрудники покорно склоняют выи в знак своего абсолютного повиновения. Никому не жалко Фирозова, отправленного на пенсию, никто не удивляется, за что Ромшина продвинули по службе. Все принимают это как должное.

И я тоже принимаю. Теория американских психологов оказалась верной на сто процентов.

Отныне не будет едких подколок и пренебрежительных усмешек. Отныне будет то, о чем он так долго мечтал: демонстративное уважение, угодливость, раболепный изгиб позвоночника.

Терехин молча сжимает обеими руками седоватые виски, зависая над столом. Губасова еще ниже склоняется к бумагам. Попик, тайно вздохнув о новой парочке сомиков, рьяно погружается в работу. Разведенки, тихо пошушукавшись, начинают обхаживать новое начальство. Таня несет шефу свежезаваренный чай, Тамара — блюдечко с печеньем.

Так вот как выглядит воплощенная мечта! Так вот какая она — с мерзким душком, с ароматом подобострастной гнильцы, со сладковатым трупным ядом.

— Игорь Сергеевич, — вскакиваю, — бумаги, которые я должна…

— Что ты, Лида! — Снисходительный тон обволакивает меня, как удушливый смог. — Какие между нами формальности… Ведь мы с тобой друзья!

А когда–то мы считались влюбленными. Пусть недолго, пусть только в моем воображении, но ведь это было… Ведь было же!

— Что касается Фирозова, — фыркает Ромшин, — он это заслужил!

Теперь у него появилось свое собственное, безапелляционное мнение. Мое его больше не интересует. Мои советы больше не нужны ему. Мое внимание его обременяет.

— Фирозов — типичный неудачник. Правильно его отправили на пенсию.

— Надеюсь, ты не окажешься неудачником, — замечаю с честным блеском в глазах. С наивностью, маскирующей недоверие и сарказм. С горечью, которую прячет ненавистная усмешка.

— Я — нет, — смеется он. — Никогда!

ОН

Эта стервозная тварь сразу почуяла: мое положение изменилось. Уловила флюиды уверенности, исходящие мощным потоком, отметила насмешливый, бесстрашный блеск глаз, увидела победительную прямизну осанки. Женщины всегда чувствуют такие вещи. А почувствовав, склоняются перед победителем. Они боятся напора, предпочитая обходные пути. Ведь у них рабская психология, поскольку женщина по сути своей всегда добыча и никогда — добытчик. Она всегда — подчиненный и никогда — подчиняющий, она всегда — жертва и никогда — насильник. В ее мозгу заложена виктимная психология, психология жертвы, которая в решительный момент с диктаторской непреложностью твердит ей: «Отойди! Отступи! Сделай шаг назад! Беги что есть мочи!» И она бежит… Удирает во все лопатки — или покорно склоняет выю пред триумфатором–мужчиной.

Это правильно. Сильный всегда должен доминировать над слабым, мужчина — над женщиной, человек — над животным. Против непреложности природных законов не попрешь.

Вот и Эльза (кто донес до нее Большую Сплетню — мне неизвестно)… Она тоже поняла это. И покорилась.

Вызвала меня к себе.

— Фирозов уходит на пенсию, — сообщила сухо. — Назначаю вас исполняющим обязанности начальника отдела.

И лицом к лицу, забралом к забралу встретила мой бестрепетный взор.

— Надеюсь, мы сработаемся, — улыбнулась фальшивой улыбкой.

Но я не собирался работать с ней. Я собирался работать против нее!

Кто бы мог подумать, что еще неделю назад я выл от невозможности придвинуться наверх, строил несбыточные планы, тщетно стараясь обратить на себя высочайшее внимание директрисы… Теперь мне и делать–то ничего не нужно: Большая Сплетня трудится за меня сама. Вкалывает как пчелка, не покладая крыльев! И это только начало…

— Конечно, мы сработаемся, — осклабился я.

— Наш клиент хочет вложить средства в сырье–добывающую промышленность. Что–нибудь нефтяное или газовое… У вас есть предложения?

— Пожалуй, — отвечаю я, лихорадочно соображая, что значат ее слова — это ловушка, предложение о перемирии, просьба о помощи?

— «Стандард Ойл»? — намекает она.

Внутри разгорается шепоток тревожного предчувствия. Откуда она знает?..

— Нет, «Интернефть». Небольшая, но очень симпатичная компания, большие перспективы на рынке…

Железная Леди морщится, как будто я бессовестно обманул ее ожидания.

— Не думаю, — роняет она. — На бумаги «Интернефти» последней серии отмечался повышенный спрос, однако в перспективе специалисты прогнозируют их падение до номинала — у компании возникли трудности с получением лицензии на добычу. Кажется, вы, как начальник аналитического отдела, должны это понимать…

О, я все прекрасно понимаю! Кровавая палаческая краснота заливает мои щеки. Наверное, я выгляжу глупым мальчишкой, которого отчитывает злая воспитательница. Как я ненавижу ее педагогическую надменность!

— В течение трех дней подготовьте свои предложения. — Железная Леди провожает меня долгим изучающим взглядом до самой двери.

При моем появлении в отделе бездельный говорок мгновенно стихает, головы трудолюбиво пригибаются к столам.

— Дорогие мои, — снисходительно оскаливаюсь я, заметив реакцию подчиненных. — Нет нужды всякий раз, когда я вхожу в дверь, демонстрировать служебное рвение.

Однако про себя отмечаю: Попик прячет в стол статью про летучих рыб, Терехин неохотно отлипает от окна, в котором битый час наблюдал за перемещением по тротуару хорошеньких женских ножек. Лилеева захлопывает лежащую перед ней папку с затушеванной надписью. Разведенки прячут в стол глянцевый журнал, который упоенно обсуждали все утро. Губасова прекращает болтать по телефону — трубка, печально цявкнув, укладывается на рычаг.

Казалось бы, все тихо, но я–то знаю: здесь цветут бутоны грядущего переворота, зреют плоды круговой поруки и наливаются ядовитым соком семена грядущего заговора.

Впрочем, у меня есть свои тайные шпионы, агенты влияния. И я не собираюсь их терять…

Между мной и Леди Ди все по–старому. Ни намека на чувство, ни слова про любовь. Если бы я вдруг исчез, она и не вспомнила бы обо мне! Завоеванная вершина оказывается бездонной пропастью, на дне которой корчусь я, жалкий скукоженный червь. И завтра мне предстоит очередное сражение за ту же самую господствующую высоту… В который раз…

Наши разговоры напоминают не нежничанье влюбленных, а стратегическое совещание партнеров, каждый из которых не очень–то доверяет другому.

— Десять тысяч — несуразная цена! — хмурится Дана.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Скажу, что ничего не выгорело… И потом, вряд ли Галактионов так уж много знает. Но как раздобыть реестр акционеров без него, я, честно говоря, не представляю…

— Есть один метод, — произносит Дана.

Многое из того, что представляет для меня неодолимую трудность, для нее легче легкого: например, свести меня с ума, растоптать или вознести к вершинам блаженства.

— Вот как? — бегло касаюсь тонких нервных пальцев с легкими морщинками на сгибах.

Хорошо бы сначала поцеловать впадинку между большим и указательным пальцем, затем пройтись губами вдоль тонкой голубоватой жилки на запястье, потом подняться к локтю… Подобраться к изгибу шеи, потом соскользнуть к дуге нежнопомадных губ, потом нырнуть лицом в текучее золото ее волос, а потом, потом…

Но рука ее ускользает, как шустрый зверек, прячется от меня. Я увядаю, так и не отважившись на любовную атаку.

— Если приобрести акций на один процент от величины уставного капитала, тогда по закону реестродержатель обязан предоставить акционеру реестр титульных владельцев, то есть владельцев более одного процента ценных бумаг компании, составленный на дату последнего общего собрания акционеров.

Фу, как я сам не додумался! Я ведь прекрасно знал это, но… Ее близость туманит мне голову, лишая способности соображать. Завладев ее рукой, вновь начинаю бесконечный путь от впадинки между большим и указательным пальцем — через бесконечность — в неизвестное. В никуда. На сей раз мне удается добраться только до синей пульсирующей жилки.

— Конечно, я–то об этом знал, — произношу, обклевывая поцелуями нежную кожу запястья, — но ведь факт купли–продажи регистрируется в течение трех дней, а копия реестра готовится еще двадцать… И потом, тот реестр, который мы получим, содержит сведения полугодовой давности — ведь очередное собрание акционеров «Стандард Ойл» проходило в ноябре…

— Да, ты прав, — соглашается Дана, вновь утекая из моих полновластных владений. — Кстати, недавно на обсуждение в Думу внесены поправки, делающие реестр публичным документом, доступным любому лицу. Но пройдет ли этот закон через голосование? Возможно, нам придется ждать без гарантий успеха…

«Нам», — отмечаю я. Кто это «мы» — я и она? Или она и ее отец?

Нежная ложбинка, способная свести меня с ума, на сгибе локтя. Тонко пахнет чем–то легким, неуловимо сладким, обещающим, но вместе с тем несбыточным. Недоступным.

— Отец предлагает купить акции на твое имя, а ты взамен выпишешь ему генеральную доверенность на распоряжение бумагами.

Я почти у цели — я почти подобрался к пряной коже возле ключицы.

— А почему твой отец не может сам…

— Его имя слишком известно. Начнется переполох, а нам ни к чему паника и вздутые цены на «Стандард Ойл». Да и в самой компании насторожатся, предвидя поглощение.

— Я согласен.

— Завтра пришлю юриста. Оформите формальности.

Теряю ум от ее близости. Но она вновь ускользает от меня:

— Да… Ах, перестань, мне щекотно. С тобой невозможно разговаривать…

Ее рука ускользает из моей ладони. Заломить бы ее, выкрутить до боли запястье, чтобы красивое лицо исказилось болью и мукой… Но вместо этого я послушно отпускаю нервные пальцы.

Значит, любовь мне не светит — между нами обыкновенное партнерство. Значит, ее экономические интересы зиждутся на нематериальной почве моих чувств.

Уличный фонарь отражается в ее глазном яблоке. Мысли путаются от темноты, от запаха ее духов.

— Что ж, я готов, — киваю в ответ.

На что именно я готов, не стоит уточнять.

Ресторан напротив конторы — стратегическая точка нашего воображаемого офиса. Здесь безопаснее, чем в бронированном бункере, — пустой обеденный зал простреливается навылет, официанты вышколены, как солдаты, и ни бельмеса не смыслят в реестрах, ценных бумагах, мажоритарных акционерах и прочих вещах, далеких от поджарки из мозгов в соусе бешамель и роллов из парной лососины.

Теперь я не обращаю на них особого внимания, теперь они для меня вроде автоматов, подающих еду — не более. И, почувствовав мое изменившееся отношение, они ведут себя соответственно: не позволяют себе косых взглядов на мои ботинки или рубашку, аляповатостью выдающей свое пролетарское происхождение.

При встрече с Даной юрист по фамилии Бойко — лысый дядечка с цепким взглядом — шутливо восклицает, демонстрируя сердечную, почти семейную родственность:

— Боже мой, как выросла эта девочка со смешными косичками! Замуж! Немедленно замуж!

Дана подставляет щеку для вполне дядюшкиного поцелуйчика.

Во время обеда мы обсуждаем детали предстоящей сделки. Итак, на мое имя регистрируют фирму «Игром» (сокращенно от «Игорь Ромшин»), составляют договор с некоей инвестиционной компанией на покупку акций последнего выпуска общей стоимостью триста тысяч долларов, потом я оформляю доверенность на управление акциями на имя Якушева (ведь это он финансирует покупку бумаг)… И это только начало, первый шаг, первая покупка!

Господи, недавно мне и во сне не могло привидеться, что у меня будет своя контора, что одним росчерком пера я стану заключать миллионные сделки! Что у меня окажется акций на триста тысяч зеленых, как майская зелень, американских рублей! А потом еще, и еще…

Сделка подготовлена, проблем нет. Закавыка в другом — если распространится слух о поглощении, цены мгновенно вздуются и скупка акций станет бессмысленной: контроль над компанией обойдется Якушеву слишком дорого. Поэтому мы вынуждены действовать осторожно.

— Разнесем сделку во времени, — предлагает Дана. — Сегодня оформим покупку на триста тысяч, еще столько же — через пару дней… Уставный капитал компании заявлен в двести миллионов долларов, при реальной стоимости пятьсот. Следовательно, нам нужно приобрести еще шестьсот тысяч сторублевых акций, чтобы довести величину пакета до одного процента от уставного капитала и заполучить реестр акционеров.

Юрист машет рукой:

— Девочка моя, ты слишком осмотрительна! Наш друг Игорь — не та фигура, которая будоражит умы бизнес–сообщества.

— Рискнем? — спрашивает Дана, но не у меня, а у юриста.

— Рискнем! — отвечаю я вместо него.

Итак, через пару недель я заделаюсь обладателем двухмиллионного капитала! Правда, не своего, но все же…

Сумма в два миллиона тревожит мое взбудораженное воображение.

Юрист беседует со мной ласково, как с потенциальным родственником. Я, не глядя, подмахиваю бумаги, чувствуя себя чертовски удачливым. Дана дружески улыбается мне, хотя тайная опасливость, зародившая во время любовной атаки в машине, до сих пор не выветрилась из ее взора.

И хотя мои сокровища мне не принадлежат, я чувствую себя подлинным богачом. Возвращаясь в контору, несу на плечах приятное бремя миллионов. Хоть и не своих — но и не совсем чужих!

— Черт побери, почему вместо работы опять болтовня? — обрываю нестройный разнобой голосов.

Гул в комнате стихает.

Губасова, вернувшись к столу, прилежно перебирает бумаги. Попик замороженно пялится в монитор, Терехин склоняется над плечом Тамары, будто бы что–то объясняя той.

И только взгляд Лиды бестрепетно окатывает меня, пробегая от ботинок до самой макушки.

— Лилеева, к вам это не относится? — интересуюсь с нарочитой сухостью.

Ее взгляд благоразумно сползает к компьютерной клавиатуре.

Вот так!

Отныне привычные атрибуты жизни кажутся недостойными меня. Утренняя поездка на метро — сущее наказание, ночь в тараканнике с видом на кольцевую дорогу — сплошная пытка, единственный приличный костюм жмет в плечах как похоронный наряд. Обладатель солидного капитала и собственной фирмы достоин большего: другой квартиры, машины, костюма, а также легкости и беззаботности во всем — в способах жизни, в способах заработка, в ухищрениях любви.

Несмотря на закоснелость окружающей обстановки, в моей жизни наметились явные изменения — взгляд стал уверенным и бестрепетным, плечи распрямились. Меня даже не волнует то, что болтают обо мне подчиненные. Кто они такие, в самом деле, чтобы я обращал на них внимание! В конце концов, у меня прорва дел, весь рабочий день я занят лавированием между Рыбьей Костью, старательно разведывающей наши планы, интересами Якушева и своими собственными стратегическими целями.

— Лилеева, у вас готова справка по «Интернефти»?

Лида входит в кабинет, вооружившись пухлой папкой. Мнется на пороге, пряча глаза.

Покуда нас не видят остальные сотрудники, улыбаюсь ей, как раньше, распахнуто, дружески. Пусть оценит, что меня не испортили ни должность, ни власть, я отношусь к ней как раньше, несмотря на разделяющую нас пропасть, а ведь она никто, пешка в большой игре.

Лида медлит у порога, не зная, как реагировать на мою такую ласковую, такую опасную улыбку.

— Садись! — приглашаю ее. — Да оставь ты папку… Я вызвал тебя только потому, что захотелось с тобой поболтать… Честно говоря, я соскучился.

В ее глазах — удивление, которого я ждал, на которое надеялся.

— Как у тебя дела? — улыбаюсь распахнуто.

Присев на краешек стука, Лида молчит, не зная, что сказать.

— Да брось ты мяться! — Нажимаю на ее плечо так, что она невольно откидывается на спинку стула. — Мы же свои!

Однако в ее позе все равно чувствуется напряженная заскорузлость. И мы не «свои». Во взгляде искоса — недоверие и опаска. Тщательно рассчитанная улыбка медленно сползает с лица.

Чего она боится? В конце концов, мы ведь столько лет… И в постели тоже…

Мимоходом приятельски касаюсь ее руки.

— Ну как ты? — спрашиваю почти нежно.

— Обыкновенно, — отвечает она, вжимаясь в стул.

Линия шеи напряжена, колени судорожно сведены, руки оборонительно сжаты. На виске настороженно пульсирует голубая жилка.

Опускаю ладонь на ее коленку. Замечаю, что колготки на ней грубые, дешевые, без привычной моим рукам шелковистости. Лида настороженно сжимается от прикосновения. Большим пальцем щекочу нежную кожу — наша такая старая, такая привычная ласка…

В глазах — паника. Немой вопрос. Потом — надежда. Едва ли не слезы.

Но когда она расслабляется, внезапно убираю руку, будто бы для того, чтобы закурить. Коленки схлопываются вместе, как ловушка. Спина настороженно прямеет.

— Скажи, что в отделе говорят про мое назначение? — интересуюсь легкомысленным голосом. Как будто это меня нисколько не волнует. Это меня действительно почти не волнует. Пусть болтают, пусть льют воду слухов на мельницу моего грядущего успеха!

— Говорят, что у вас теперь все на мази, Игорь Сергеевич… Не сегодня завтра вас ждет новое повышение, — произносит она монотонно. Как будто знает, что именно я хочу от нее услышать.

— Лида, мы сейчас одни, ты забыла? Ну какой я для тебя Игорь Сергеевич! Для тебя я просто Игорь! И давай, как раньше, на «ты»… Ну?

— Хорошо, — покорно соглашается она. — Конечно, Игорь.

— Терехин, наверное, злится, что не его назначили начальником отдела?

— Да нет, ведь он все понимает. Понимает, кто ты и кто он.

Правильно. Умница Терехин! В самом деле — кто я и кто он…

— Попик, наверное, обижается на меня?

— Не без того.

— Наверное, он ждал, что между нами все останется по–прежнему?

— Вслух он своих обид не высказывает. И потом, его куда больше волнуют вуалехвосты и барбусы, чем карьера в фирме.

Тушу сигарету.

Вернуть свою руку на ее коленку или оставить как есть? Не будет ли такой жест выглядеть нарочитым?

И вправду, рука, вернувшаяся на коленку, выглядит ненатурально. И Лида осторожно снимает ее, одергивая юбку — синюю юбку в катышках шерсти, которую каждое утро приходится гладить, прыская водой на злой, шипучий утюг. Прислушиваясь к кашлю умирающей старухи за стеной.

Нет, даже само воспоминание об этом невыносимо! Не дай бог вернуться в прошлую жизнь, ведь я еле–еле избавился из ее ублюдочных объятий. Сегодня я, владелец двух миллионов в акциях перспективной компании, застрахован от возврата в шкуру мелкого служащего.

Встаю, чтобы движением сгладить возникшую неловкость. Ласково, как преданный друг, смотрю на Лиду. Для нее я такой же, как всегда, — и неуловимо изменившийся. Но ей ни за что не догадаться о причине этих изменений. А причина эта — два миллиона!

— Что разведенки? Небось перемывают мне косточки?

— Перемывают.

— А Тамара?

— Говорит, всегда знала, что вы далеко пойдете.

— Говори мне «ты», Лида… Мы ведь с тобой друзья, не забывай!

— Извините, «ты»… Да, говорит, я всегда знала, что Ромшин — птица высокого полета! Не то что мы все…

Прекрасно! Молодец Тамара! Надо будет при случае выплатить ей премию за верноподданнические чувства. Ведь я и сам был не слишком уверен, что зайду так далеко.

Но для того, чтобы пойти еще дальше, мне нужна она — точнее, ее поддержка, ее ум, ее знания. Язык жжет от желания выложить последние новости.

— Лида, я хочу прояснить, что происходит. Чтобы между нами не было недоговорок, непонимания, обид…

Ее взгляд ныряет в подстольное тайное пространство, в залежи пыльной темени. Скрывается там, чтобы я не смог его настичь. Не смог застукать, не мог разглядеть его ненавидящий блеск, его обиженную влажность.

Дружески обнимаю ее за плечи. Плечи вздрагивают, точно от удара, но потом решаются быть спокойными и твердыми.

— Конечно, ты понимаешь, что к старому возврата нет…

Она низко опускает голову. Подбородок почти касается груди.

— Но мне не хочется тебя терять…

Челка падает на глаза.

— Ведь я тебя люблю… Да, я тебя люблю, как друга! То есть как подругу.

Ее губы тревожно вздрагивают… Или испуганно?

— Я никогда не говорил тебе, но… Ведь я знаю тебя сто лет! Ведь мы с тобой… Всегда… И в школе тоже… И в институте… И потом… Ведь ты столько для меня сделала!

Короткий горловой всхлип — или мне показалось?

Дернув шеей, Лида напряженно сглатывает слюну. Поднимает плечи, точно защищаясь от удара. Странно, ведь ее никто не собирается бить!

— Я хотел бы, чтобы мы остались друзьями… Навсегда, что бы ни случилось в жизни… Конечно, на людях — это одно, но когда мы вдвоем — пусть все будет по–старому. Как раньше… Ладно?

Молчит.

Приподнимаю пальцем ее подбородок. Сухие глаза, непроницаемая завеса из почтительности и страха. Губы со следами стершейся помады. Некрасивой формы. Неужели я когда–то впивался в них предкоитальным поцелуем? Они сейчас так же близко, как раньше, но мне нисколько не хочется повторить былой подвиг. Ее губы ни в какое сравнение не идут с тщательно обрисованными устами Леди Ди, с их лукообразным сладострастным изгибом, сулящим блаженство.

Бегло касаюсь ее рта, словно клюю.

— Скажи «да»… — прошу почти нежно.

— Да, — послушно произносит она.

Не приближая губ, но и не отнимая их. Одинаково готовая к слиянию и к отторжению. Одинаково равнодушная к тому и к другому.

— Ну вот и хорошо, — с деланой веселостью произношу, отпуская ее подбородок. Отпуская всю ее на свободу.

Сажусь за стол. Листаю папку с отчетом, небрежно переворачивая страницы.

Ее загнанные зрачки между тем мечутся по моему столу, скользя по бумагам, горой наваленным друг на друга, — ничего интересного, так, текучка…

Подпустив в глаза нежности, смотрю на нее, как на бывшую любовь, как на будущую боль. Ведь Лида нужна мне в качестве союзницы, а не в качестве разозленного, обиженного врага. Мне нужны ее мозги, ее идеи, и я не намерен их терять! Если для этого потребуется спать с ней — сделаю это не колеблясь. Изображая любовное чувство. Кто знает, как все сложится в будущем…

Ее взгляд упирается в бумаги на моем столе, как будто пытается спрятаться в них.

Я в восторге от своей дальновидности, от своей рассудительности. Именно так поступают люди, нацеленные на успех. Они просчитывают каждый шаг, они даже пальцем не пошевелят, не подумав хорошенько, к чему приведет их поступок.

— Так что там с «Интернефтью»? — спрашиваю, глядя не столько в отчет, сколько на Лиду.

Но она повторяет уже однажды слышанное мной:

— Трудности с лицензией. Я бы не рекомендовала…

— Я знаю, — говорю небрежно, крутанувшись в кожаном кресле. — Каков твой прогноз?

— Я бы не стала рассчитывать на дальнейшее повышение котировок.

— Понятно. Спасибо. Я так и знал… Но все равно — спасибо!

Она наконец отрывает взгляд от бумаг на моем столе. Встает, собираясь уходить.

Когда ее белая блузка уже вливается в дверную щель, я вдруг выпаливаю — вопрос звучит как выстрел в спину:

— А что ты делаешь в субботу?

Ее спина вздрагивает, но голос удивительно спокоен:

— Ничего. Как обычно.

Я держу паузу — чтобы в ее мозгу пронеслись миллионы вопросов. Чтобы она не смогла остановиться ни на одном из них. И чтобы каждый из них мучил ее и жег внутренности.

— Хорошо, иди… — произношу, углубляясь в бумаги.

Пусть пока идет. Пока!

ОНА

Выйдя из кабинета, бросаюсь к столу, путаясь в любопытных взглядах сослуживцев, точно в паутине. Только бы цифры не забыть…

Схватив первый попавшийся листок — с реквизитами своего отдела, с фамилией нового начальника, — быстро записываю то, что успел ухватить в его бумагах беглый взгляд.

Не так уж мало: фамилии, цифры, даты, суммы… Номинал. Серия выпуска. Имя приобретателя, имя продавца. Если в записях обнаружится ошибка, то совсем маленькая — память у меня фотографическая.

— Фиксируешь указания начальства? — ехидничает Губасова. — Боишься запамятовать цеу?

Терехин придирчиво оглядывает мою почти несмятую юбку (нет ли на ней нескромных пятен), мою непорочную блузку (нет ли на ней предательских складок) и на всякий случай мое лицо (нет ли на нем слез).

Ничего такого нет.

Разведенки недоуменно пялятся на мое слишком спокойное для брошенной женщины лицо.

— Сволочь этот Игорек! — замечает одна из них, рассчитывая, что я, поддавшись на показное сочувствие, рассироплюсь, потеку и выложу им всю подноготную. — Стоило забраться повыше, как старая дружба побоку…

— Разве он высоко забрался? — смеюсь, бросив карандаш. — Вершина у Ромшина впереди. Он далеко пойдет, очень далеко! И надолго…

— Сучка эта Якушева! — ничего не понимая в происходящем, на всякий случай замечает Тамара. — Все из–за нее!

— Разве это сучка? — смеюсь я, пряча листок в сумку.

Я знаю другую сучку, Леди Ди до нее далеко… Это я!

Когда я вошла в лифт, там уже находилась Есенская. Мы оказались наедине, глаза в глаза.

— Здравствуйте! — произнесла я с вежливой полуулыбкой, приподнимающей уголок губ ровно на три миллиметра. Ведь пять миллиметров — это уже разнузданная ухмылка.

В ответ Железная Леди с трудом растянула резиновую каемку рта. На то она и железная, чтобы в любой ситуации оставаться самой собой.

— Лилеева… Вы… Есть новости насчет «Стандард Ойл»?

— Новостей нет, если не считать того, что спрос на акции вырос. Впрочем, объем сделок немногим отличается от ежедневных показателей. Примерно на пять процентов. И пятнадцать сотых.

Дернувшись, лифт остановился. Приглашающий жест выглядит приказывающим. Он велит мне двигаться по направлению к кабинету.

— Сколько всего куплено акций?

— Всего на два миллиона долларов, небольшими пакетами у разных продавцов — по триста, пятьсот, восемьсот тысяч, не больше. На одно лицо.

— Кто это лицо? Хорошо бы выяснить…

Молчу. Это поручение или…

— Можете идти, Лилеева!

Разворачиваюсь к двери, собираясь уходить.

— Кстати, Лида, вы не увлекаетесь шейпингом?

— Нет, — оглядываюсь ошеломленно.

Железная Леди серьезна, как никогда.

— В вашем возрасте многие девушки увлекаются шейпингом. Надо держать себя в форме, сейчас это модно. Впрочем, я пришлю вам абонемент. За счет фирмы.

— Спасибо, — вежливо благодарю я. И ошеломленно выкатываюсь в дверь.

Зачем мне шейпинг? Что это на Есенскую нашло?

В субботу чистила квартиру, мыла бабушку, наводила лоск. Не то чтобы я ждала, что он придет, но ведь… Короче, сама не знаю, зачем я это делала. По прочно укоренившейся многолетней привычке. Из тяги к самоистязанию. Из ненависти к себе. Из любви к нему.

Бабушка утвердительно заметила, увидев в моих руках тряпку:

— Когда Игорь придет, включишь мне телевизор погромче, я не буду вам мешать.

— Нет, бабушка, — произнесла я с наружной легкостью. — Он не придет. Он никогда больше не придет!

Бабушка помолчала, а потом заметила не к месту:

— Очень хочется пирога с клюквой… Сделаешь?

Его любимого пирога. Который я всегда готовила, когда…

— Клюквы нет, — жестко ответила я. Хотя в холодильнике еще стояла половина банки.

Но ведь она этого не знает. Она редко поднимается с постели — только чтобы добрести до туалета.

Вечером, когда пирог с клюквой уже поспевал в духовке, раздался звонок в дверь.

— Лида, открой! — закричала бабушка через всю комнату, через длинный кишкообразный коридор. Как будто это не она глухая, а я.

Но я застыла с прихватками в руках, не в силах пошевелиться.

Я никого не жду! Слышите, не жду!

— Лида, звонят!

Нетерпеливый звонок повторился.

Но ведь это наглость, так настырничать!

— Лида, он все равно знает, что ты дома! Он не уйдет!

— Это ты дома! — огрызнулась я. — А меня нет!

И пошла открывать.

Открыла. На половичке топтался юноша в желтой бейсболке и в такой же куртке. Лет семнадцати. С прыщиками на подбородке, не бритом примерно месяца два. Курьер.

— Лилеева здесь живет? — спросил он, сверившись с бумагой.

— Здесь.

— Распишитесь!

Расписалась. Закрыла дверь, вертя в руках яркий пластиковый прямоугольник.

«Клуб «Шейп» значилось на нем. Абонемент на еженедельное посещение. Занятия с тренером с девятнадцати до двадцати по пятницам. Дополнительно — сауна, солярий, массаж.

Швырнула прямоугольник на подзеркальный столик. Зачем он мне? Бесплатный сыр — он где бывает, если вспомнить? То–то же!

— Игорек, заходи! — прокричала бабушка, не услышав привычных шагов и традиционного поцелуйного шепота в дверях.

— Его нет, бабушка! — прокричала я. — Это не он.

Его нет. И больше не будет.

Презентованный мне абонемент можно было рассматривать как особый знак доверия, как премию. Как бонус. Как подкуп. Как подставу и засаду.

Впрочем, клуб «Шейп» располагался неподалеку от моего дома. Сходить, что ли, для пробы?

Сорок пять минут я прилежно выворачивала свои закостеневшие суставы, изображая козленка, воробушка, а также всех вместе и одновременно, пока не выдохлась окончательно.

— Для начала хватит, — великодушно заметила тренер, хорошенькая спортивная девица, видевшая сугубую важность в особом вывороте плеча и правильном задействовании мышц.

Разбито ковыляя, я поползла к своему шкафчику в раздевалке. Чтобы возле него наткнуться на знакомый железобетонный оскал.

— Здравствуйте, Лида, — произнесла Эльза Генриховна, которая, очевидно, только что пришла и теперь неторопливо облачалась в спортивную униформу.

Неужели Железная Леди тоже будет скакать козленочком под командирский речитатив придирчивой тренерши?

Время тренировки у нас, видимо, совпадает.

— Отныне мы с вами будем часто встречаться, — безапелляционно произнесла директриса. — Может быть, время для вас не совсем удобное, но мне так трудно выкроить даже час из своего плотного графика… Кстати, теперь вам не нужно приходить ко мне в кабинет, тем более что это может оказаться неудобным для вас…

— Ну… да, — промямлила я.

— Кстати, Лида, а откуда вы узнали про покупку акций «Стандард Ойл»? Да еще с такой точностью…

Я замялась. Требовательный взгляд не отпускал меня, не давал сбежать, отступить, спастись.

Вместо ответа я отперла шкафчик со своей одеждой, выудила сумку. Откопала в ее путаных бездонных недрах мятый исписанный листок.

Она все поняла с полувзгляда.

— Начальник аналитического отдела Ромшин? — пробормотала она. — Так я и думала… — Небрежным жестом вернула мне лист. — Ну что ж, держите меня в курсе, — произнесла, резиново скалясь, — когда появится свежая аналитическая информация.

И, не интересуясь моим согласием, не интересуясь тем, каким образом я добыла эти сведения и что думаю по данному поводу, принялась зашнуровывать кроссовки.

Разговор закончен, я больше не интересую ее.

А чего ты ждала, дурочка? Не знаю…

Витек позвонил мне первым. Интересно, откуда узнал телефон?

Может, номер остался у него со времен курсовой по мировой экономике? К тому же у нас превосходно работает справочная служба.

— Не могу до Ромшина дозвониться, — проговорил он делано легким тоном. — Не подскажешь его домашний телефон?

Продиктовала, собираясь после вежливого «пока» положить трубку.

— Все правильно, — удивился он. — А я звоню с утра. Тут наклевывается одно важное дельце, а он пропал… И сотовый не отвечает…

Дела? Какие еще дела?

— Какие еще дела? По «Стандарду», что ли? — спрашиваю скучным голосом.

— Ага! У нашего реестродержателя из–за пустячных нарушений накрылась лицензия, Игорек обещал подыскать другого регистратора…

Так я ему и поверила! Открой справочник, там регистраторов — пруд пруди!

— Ромшин так занят в последнее время, — протянула томно. — Сам понимаешь, ночные клубы, гольф, гонки на «БМВ», стритрейсинг. Развлечения золотой молодежи…

— Так это правда? — спрашивает он.

— Что? — притворяюсь тупенькой.

— Что он и Якушева… Они… Ну, короче…

— В принципе да…

Молчание на том конце провода — тяжелое завистливое молчание.

— У нее своя фирма, говорят?

Кто говорит?!

— Знаешь, о таких вещах не больно–то распространяются вслух… Вроде бы да… Но точно не знаю, а врать не хочу. Так что считай, что я ничего не говорила!

Но жертва уже заглотила наживку и теперь сама напяливалась на крючок, энергично шевеля своей упитанной тушкой.

— Слушай, я хотел бы напрямую связаться с Якушевой, без посредников… Можешь мне помочь?

Итак, друг отправился в обход друга. Наверное, речь зашла о крупной наживе. Простушке дано знать то, о чем никогда не дознается дама, и этим не грех воспользоваться, коль уж мне отведена роль простушки.

— Зачем тебе? — интересуюсь лениво. — Сам понимаешь, Леди Ди в нашей конторе нечто вроде небожительницы. Если я заявлю ей, что какой–то безвестный тип хочет с ней поболтать, она удивится такой наглости. А мне, знаешь ли, нет охоты нарываться… Лучше тебе действовать через Ромшина. Он с ней в постоянном контакте, не то что я.

Но Витек, почуяв личный интерес, вдруг стал на диво терпеливым и дипломатичным.

— Очень хорошо тебя понимаю, но никак не могу Игорю дозвониться. Поэтому лучше напрямую… чтоб наверняка… Ты могла бы сказать ей, что мой батя — председатель совета директоров и мне известно кое–что такое, на чем можно заработать. Это ее заинтересует.

— Ладно, попробую… А тебе правда что–то известно?

— Нет, но… Впрочем, да, конечно… Это не телефонный разговор. Может, встретимся в пятницу и я тебе все объясню?..

Витек долго расшаркивается, пытаясь и не умея заставить себя быть любезным со мной. Терпеливо жду, когда жалобное блеянье на том конце провода наконец иссякнет. Прикидываюсь осчастливленной дурочкой.

— Ой, в пятницу не могу, у меня шейпинг, — щебечу заливисто.

Он вздыхает с нескрываемым облегчением.

— Тогда как–нибудь в другой раз?

— Ладно! — соглашаюсь я.

И еще не раз!

Справочник шелестит распадающимися страницами. Набираю номер телефона.

— Руководство нашего предприятия… — произношу сложносочиненное название, повторить которое не смогу даже под гипнозом, — намерено поручить вашему регистратору обслуживание нашего реестра акционеров… Хотелось бы узнать ваши расценки, номер лицензии и условия обслуживания…

Голос по ту сторону трубки завлекательно–нежен.

Минуты через три из факса выползает трубчатый листок. Вверху листа шапка: номер лицензии, дата выдачи, срок действия, и этот срок заканчивается совсем не скоро. Ниже — перечень предоставляемых услуг.

Пока неясно…

Звонок в ПАРТАД, Профессиональную ассоциацию регистраторов, трансфер–агентов и депозитариев.

— Хотелось бы узнать, — говорю, — действительна ли еще лицензия номер… выдана «Инкол–регистр» члену вашей ассоциации?

После небольшого, в пределах приличия, хамства меня успокаивают: да, лицензия действительна, и хотя реестр небольшой, не входит в топ–тридцатку крупнейших реестродержателей и депозитариев страны, однако доверять ему вполне можно.

Вранье Галактионова означает одно — у него к Дане шкурный интерес.

Набираю его номер.

Вздыхаю в трубку по–коровьи. Мямлю с придыханием:

— Так ждала твоего звонка в пятницу. Даже не пошла на шейпинг…

— Извини, не смог, — произносит он с дезинфицирующей чувства трехпроцентной холодностью.

— Может быть, сходим на каток? — подпускаю девичьего смущения в голос. — Обожаю кататься на коньках!

— В жизни не вставал на коньки, даже не знаю, как это делается, — на голубом глазу отвечает мне кандидат в мастера по конькобежному спорту, известный на весь институт, очевидно запамятовав про мои способности умножать два на два и три на десять.

— Жалко, — еще раз вздыхаю с паровозным шумом и самоварным свистом. — Кстати, я сказала Якушевой насчет тебя… Она сейчас ужасно занята, но готова сотрудничать с тобой — через меня.

— Мне нужна личная встреча! — произносит Витек жестко.

— Пока это невозможно! Дана сейчас на виду, — терпеливо втолковываю своему тупоумному сокурснику, — она не может вот так, с бухты–барахты… К тому же если про вашу встречу прознает кое–кто, не буду называть имя… Сам понимаешь, что из этого может выйти… Она не хочет рисковать. Неужели, Витя, ты хочешь внести разногласия в отношения двух голубков?

Видел бы он этих голубков! От их нежности кактусы вянут!

Галактионов тяжело задумывается.

— Так мы пойдем с тобой на каток? — капризничаю я. — А потом можно поесть мороженого и отправиться в киношку на последний сеанс. В мультиплексе на Каширке в розовом зале такие удобные кресла… Я как–то раз там была с подругой, и одна парочка там занималась этим… — глупо хихикаю. — Нам даже пришлось уйти!

Звуки в трубке означают либо эфирные помехи, либо зубовный скрежет Галактионова. Скорее всего — последнее. Однако моему собеседнику ничего не остается делать, как согласиться.

— Ладно, — произносит он хмуро. — Только какие гарантии, что меня не надуют?

— Финансовые! — отвечаю я как о само собой разумеющемся, потом добавляю мечтательно: — Но если ты не хочешь в киношку, можно просто погулять в центре. Я в том смысле, что получится недорого…

ОН

Вот уж не ожидал такого от бывшего друга! Эти звонки с требованием телефона Якушевой… Что за свинство! После всего, что я для него сделал! Он никогда ничем мне не помогал, тогда как я всегда был для него палочкой–выручалочкой! То на экзамене подбрасывал шпору, то помогал избавиться от надоедливой девицы…

На всякий случай соврал, что телефона дать не могу. Мол, Дана категорически против, чтобы я давал ее номер кому попало. Да и вообще, как это выглядит, когда жених направо и налево раздает координаты своей невесты! На всякий случай я притворился ревнивым олухом, бурно реагирующим на любые штаны в километровом радиусе вокруг предмета своего вожделения.

— Ты что, мне не веришь? — обиделся при этом.

— Да нет, Игорь, все нормально! — Витек пошел на попятный.

На самом деле он не верил, но не собирался признаваться в этом.

Итак, я отодвинул его на расстояние, удобное как для возможного использования, так и для возможного отталкивания. О, каким осторожным и предусмотрительным я стал, каким расчетливым и оценивающим, просчитывающим и дальновидным! Я даже не намекнул Витьку на два миллиона в акциях его компании — это могло бы повредить чистоте наших отношений… Или, наоборот, укрепить их до железобетонной прочности?

Я уже решил: его информацией распоряжусь, как будет выгодно мне. Используя его сведения, заарканю красотку, которая, кстати, до сих пор не пускает меня дальше своего мизинца…

Обеденный перерыв мы, как всегда, провели за столиком у окна, за которым бурлила, пенилась, многоножно шевелилась полуденная улица, нищая и расфранченная, похожая на заносчивого выходца из провинции, только что познавшего первый вкус головокружительного богатства.

— Галактионов хочет сотрудничать с нами, — произнес я, глядя на Дану с затравленной нежностью. — Но мне кажется, не стоит с ним связываться. Я самолично пойду в регистратор и добуду реестр акционеров.

— Между прочим, тебе могут отказать в выдаче реестра, ограничившись обыкновенной выпиской о количестве акций на счете. Закон в этом случае допускает двоякое толкование, — заметила Дана, нарочито утекая от моего нежного взгляда. — Сам понимаешь, закон что дышло… Впрочем, нам некуда торопиться!

Мне показалось, что она не доверяет мне.

Официант с насекомьей настойчивостью барражировал в пространстве вокруг нас. Когда подавальщик отошел, я положил руку на ее запястье.

— Поверь мне, пожалуйста, — произнес с чувством. — Если бы мне представилась возможность заработать кучу денег, но при этом нанести вред тебе или твоему отцу, я бы не раздумывая отказался и от денег, и от карьеры, и от всего, всего, всего…

Ее рука была податливо теплой, даже вязкой. Я осторожно сжал ее, под змеиным шелком блузки ощущая живое тепло.

— А ведь мы бы могли уже сейчас, — туманно проговорил я, — начать компанию по дискредитации генерального директора, опубликовать разоблачительные статьи в прессе, пообещать крупным акционерам премии в случае поглощения… Ну, как это обычно делается… Разве мы хотим не этого?

Дана колебалась с ответом. В этот миг в дверь ресторана, отчаянно пыхтя, ввалился Чигасов.

Терпеть не могу этого типа, тупого и явно не ценящего своего счастья — счастья обладания самой легкой, самой веселой на свете должностью по запудриванию мозгов.

— Все это уже делается… — бросила Дана.

Жирный увалень, близоруко зацепив взглядом ее фигуру, обрадованно засеменил к нашему столику.

— А, вот где наши голубки! — проговорил он, размещая свои наливные окорока на стуле, жалобно крякавшем под его тяжестью. — А у меня полчаса до встречи с репортером, дай, думаю, перекушу, пока выдалась свободная минутка.

Судя по его весу, таких минуток в его жизни выдавалось немало. По шестьдесят на каждый из двадцати четырех часов в сутки.

— Есть материал для слива? — поинтересовалась Дана.

— Эльза просила кое–что подбросить, — пробормотал жиртрест, с троглодитским аппетитом набрасываясь на еду. — Насчет тех нефтяных дел…

— Каких дел?! — чуть не хором воскликнули мы с Даной.

— Вы тоже ими занимаетесь? — За валиком жирных щек неожиданно сверкнули бдительные глазки.

— Мы… Да… Нет… В общем… — замялся я.

Дана придавила туфелькой мой ботинок. Я прикусил язык.

— Мой отец собирался купить пару акций, — неожиданно бухнула она. И добавила кокетливо, зная разящее действие своего обаяния: — Валечка, милый, не томи! Спаси моего папу от разорения, а меня, бедную девушку, от голодной смерти!

Чигасов еще интенсивнее зашлепал губами над супом.

— Твой папаша крупно обмишурится, если польстится на эту пустышку, — выдавил он из себя сочащуюся жиром фразу. — «Стандард Ойл» — дутая компания с дутыми активами. Эльзе нужно подороже избавиться от акций своего клиента, вот я и сливаю информацию в «Экономичку»…

— Какую именно информацию? — встрял я.

— В завтрашнем номере, Ромшин, прочтешь… Ох и жадные журналюги нынче пошли! — Чигасов вынул из кармана кошелек, битком набитый крупными купюрами. — А суммы на представительские расходы те же, что и три года назад! Дана, ты бы поговорила с Железной Леди, не могу же я оплачивать выпивку для них из своего кармана…

Он сыто рыгнул, так что на губах выступил белый комочек слюны. Мерзкий тип! И почему он меня ни во что не ставит?

Утро выдалось томительно–хмурым, каким–то вопросительным.

— Стой! — остановил я шофера, тронув его за плечо.

Газета, шурша розовыми страницами, легла на колени.

«Американские инвестиции в русскую экономику», — прочитал я крупно набранный заголовок. И рядом помельче: «Нефтяной магнат из США Семен Фукис собирается вложить в «Стандард Ойл» миллиард долларов!» А ниже мелким убористым текстом: «После изучения сегмента сырьедобывающего рынка специалисты известной транснациональной корпорации пришли к выводу, что компания «Стандард Ойл» отвечает высоким иностранным требованиям для инвестиций. Безупречный менеджмент, прозрачность финансовой отчетности, западный уровень ведения дел, всегда выгодно отличавший компанию, — вот что привлекает американских инвесторов…» И дальше было и про высокие дивиденды акционерам, и про то, что руководство генерального директора Беридзе подняло компанию на недостижимую высоту, сделав ее привлекательной для западных инвесторов. Там было еще много чего хвалебного и приятного глазу милых простаков, вкушающих под видом совершенно достоверной информации обычное газетное пойло.

Отложив газету, я тяжело задумался: клиенту Эльзы эта печатная безделка позволит заработать пару миллионов за счет разницы курсовой стоимости, а Якушеву обойдется в лишний миллион, вырванный из скудного семейного бюджета. Что, если и мне нагреть на этом руки?

Оказавшись в своем кабинете, я первым делом вызвал Терехина.

— Узнай на бирже, почем сейчас торгуются бумаги «Стандард Ойл»… — Для маскировки я перечислил еще несколько голубых фишек, чьи названия всегда на слуху.

Через десять минут Терехин без стука влетел в кабинет. Каков нахал! Забыл, с кем имеет дело? Надо поставить его на место!

— Выйдите и постучитесь, прежде чем входить, — свирепо проговорил я, держа возле уха ждущую соединения трубку. — У меня важный разговор с клиентом!

Хотя никакого клиента у меня не было — кроме Даны, телефон которой упорно не отвечал.

Через секунду Терехин вежливо поскребся в дверь, однако извиняться не стал. Скоро этот тип отправится на биржу труда, если будет о себе воображать!

— Акции «Стандард Ойл» взлетели на девять целых шесть сотых процента! — сообщил он запыханно. — И растут дальше!

— А остальные голубые фишки? — осведомился я, напуская на себя незаинтересованный вид.

— Котировки чуть снизились, что может быть вызвано всеобщей вялостью торгов в преддверии отпускного сезона.

Я прижал длинно гудящую трубку к уху. Сделал вид, что беседую с клиентом.

— Рекомендую пока воздержаться от покупки, — проговорил солидным басом. — Через пару дней активность трейдеров немного упадет, и рынок отыграет назад. Тем более что, насколько мне известно, окончательное решение об инвестировании в «Стандард Ойл» не принято…

И, положив трубку, жестом отпустил Терехина.

Старый жуир удалился обсуждать в курилке мое зазнайство, а я стал подсчитывать на листочке прирост своего капитала, вызванного нынешним подъемом.

Выходило, если немедленно избавиться от акций, получался солидный приварок в пару сотен тысяч. А если забрать себе курсовую разницу, базовую сумму честно вернуть Якушеву и смыться куда–нибудь… Подальше… В теплые края… Пожить там, пока не закончатся деньги…

А потом? Что потом?

А потом я вспомнил нежный изгиб ресниц и ту небрежность, с которой Дана отдавала приказания. И как раздраженно она снимала со своей талии мою руку. И как раз за разом давала понять, что наши отношения — сугубо деловые, в этом деле у каждого свой финансовый и карьерный интерес. И что ее интерес никоим образом не распространяется на содержимое моих штанов, тогда как мой — наоборот. И что она использует меня, чтобы заработать самой и чтобы дать мне продвинуться вперед по карьерной лестнице. И что именно она предложила мою кандидатуру Эльзе, когда встал вопрос о кадровых перестановках. И что она терпит сплетни о нас только потому, что это не вредит делу. И еще потому, что она выше любых сплетен!

Кстати, если верить Чигасову, Лернер намеревается избавиться от акций «Стандарда», потому что считает его пустышкой. Но правда ли, что «Стандард Ойл» — пустышка? Мне было известно, что это не так. «Стандард Ойл» — настоящий бриллиант в навозе отечественного бизнеса! Передо мной лежал подробный отчет Лилеевой, в котором каждая цифра вопила о бешеных прибылях, которые суждены ее рачительному хозяину.

Но легко сказать: купить нефтяную компанию! Даже у Якушева нет столько денег, чтобы расплатиться за нее сразу, завернуть лакомый кусочек в целлофан и отнести домой, на ужин семье. Обычно для покупки таких компаний объединяются несколько промышленных монстров, мобилизуя всю свою финансовую мощь.

Подняв трубку внутреннего телефона, я проговорил в него почти нежно: «Забежишь ко мне поболтать?»

И стал ждать ее. И она, конечно, пришла…

— Слушай, — произнес я, пролистывая отчет, — не может быть, чтобы какой–то американец ни с того ни с сего вдруг вбухал миллиард долларов в бизнес в развивающейся стране. Ведь так?

Она почтительно промолчала.

— Как происходят подобные сделки? — продолжал я. — Сначала зарождаются слухи, начинаются переговоры, декларируются намерения, а потом уже принимается решение о вложении средств. А здесь ничего такого не было… И потом — что такое этот Семен Фукис? Международный спекулянт! Разузнай о нем, ладно?

— Хорошо, я попробую, — произнесла она, уважительно кивнув. — Я могу идти?

И без разрешения сделала шаг к двери.

— Не можешь! — вдруг возмутился я. — Я тебя еще не отпускал!..

Она, дернувшись, осела в кресле.

— В чем дело, Лида? — продолжал я. — Мы с тобой друзья или где? Почему ты со мной обращаешься как… как…

— Как именно? — спросила Лида, насмешливо глядя мне в лицо.

— Как с засранцем! — выдавил я наконец. — Мне одному и так тяжело…

— Вы не один, Игорь Сергеевич, — проговорила Лилеева тускло, как будто предварительно прожевала слова до их полного обезвкусивания. — У вас есть невеста… Поздравляю с прекрасным выбором!

Обойдя стол, я приблизился к ней. Нагнулся вплотную — как будто собирался поцеловать или укусить. Прошептал сквозь зубы:

— Ты прекрасно знаешь, что это все фикция, сплетня! Дана держит меня возле себя только потому, что ей удобно пользоваться моими услугами. Мы всего лишь партнеры. Она даже не позволяет мне…

Я замялся. Интимные подробности оглашать не хотелось — они были позорны для меня.

— Вот как? — ровным голосом произнесла Лида, но в ее тоне прозвучала едва уловимая насмешка.

— Она… Она не позволяет мне остаться у себя на ночь! — закончил я фразу. — И никогда не остается сама… Мы обнимаемся на заднем сиденье ее машины, как школьники. Несмотря на то что наши имена битый месяц треплет вся контора, она как огня стережется огласки: ведь наши отношения могут не понравиться ее отцу. О свадьбе даже речи не идет.

Лицо Лиды потемнело. Ей было невмоготу выслушивать мои постельные откровения, но, сами понимаете, если ваш начальник начинает повествовать о подробностях своего пищеварения, вы просто обязаны изобразить заинтересованность. Вот и ей приходилось слушать…

Мучительно сморщив лоб, я запустил руку в волосы, как бы пребывая в немом отчаянии. Хотя мне действительно было несладко — ведь неизвестно, куда качнется маятник в следующий раз. Хорошо бы опять в мою сторону!

— Знаешь, Лида, единственное, чего бы я действительно хотел… — произнес я надломленно, с искусственным надрывом, рвущим слух, — это как в старые добрые времена проговорить с тобой всю ночь напролет, до утра… Помнишь?

Она онемело застыла, опустив взгляд.

Я коснулся ее ладони — неживой и холодной, как камень. Я и забыл, что у нее ледяные конечности… В постели это не слишком–то приятно: есть что–то от трупа и некрофилии, хотя сама Лида объясняла эту свою особенность пониженным давлением.

Я медленно отпустил безжизненные пальцы — они неохотно обрели свободу.

— Что ты делала в субботу? — спросил как бы с затаенной мукой. С надеждой, с желанием, с мучительным интересом. Почти с любовью.

Она замялась, отводя в сторону сухо блеснувшие глаза.

— Как обычно.

— А как… как поживает твоя бабушка?

— Хорошо. Как всегда.

— Что говорят врачи?

— Ничего нового.

Вернувшись за стол, я опустился в кресло, прикрыл ладонью лицо — будто стараясь унять внезапно нахлынувшую боль.

— Иди, Лида! — произнес, вкладывая в слова неизвестное мне самому чувство. — Иди…

В моем голосе звучала отъявленная нежность.

Если не нежность, то что, черт побери?

После нескольких встреч, после недоговорок, нападений исподтишка и лобовых атак мне удалось договориться с Галактионовым о сотрудничестве. Переговоры оказались нелегкими. Витек торговался — отчаянно и умело, как базарная торговка.

Условились так: он по мере сил поставляет нам информацию и влияет на решения совета директоров в выгодном для Якушева направлении, за что в случае поглощения компании ему светит пост генерального директора, персональный автомобиль и приличный годовой доход. Я лично пообещал ему пятнадцать тысяч в месяц. С барского плеча.

Засланный казачок своими действиями должен был способствовать поглощению нефтяной малютки. Для этого нужно было понизить привлекательность «Стандард Ойл» в глазах остальных игроков рынка, чтобы даже базарный нищий не захотел бы за копейку приобрести акции, которые до сих пор расходились как горячие пирожки.

— Слушай, старик, эти слухи насчет Семена Фукиса — нам зарез, — объяснил я Галактионову. — Мягко говоря, они не способствуют успеху… Американец…

— Какой американец? — спросил Витек, удивленно пожав плечами. — Не знаю никакого американца! Если бы он был, я бы точно знал!

Так я и думал… Американец — это остроумная выдумка Лернера, призванная поднять спрос на бумаги. Вранье чистой воды! Стопроцентная утка!

— Никакого американца нет! — прокричал я в трубку, борясь с уличным шумом. — И инвестиций нет!

— Зато шумиха есть! — глухо отозвалась трубка. — Отец недоволен: ажиотаж вокруг компании ему не нужен.

— Тогда надо принять контрмеры, — авторитетно заявил я. — Обычно в таких случаях организуют контррепортажи о том, как богатства родины задарма раздариваются иностранцам. На последующем падении котировок мы можем сорвать пару тысяч к нашему пакету.

— Не нужно! — отозвалась Дана. Голос ее звучал тускло, как через фильтр. — Будем ждать, когда ажиотаж спадет.

— Зачем? — заволновался я. — Мы теряем время!

— Зато узнаем, что они задумали.

— Кто — они? — закричал я, затыкая свободное от телефонной трубки ухо, чтобы лучше слышать.

— Догадайся сам! — фыркнула моя собеседница. — Не хочу, чтобы распечатка нашего разговора легла на стол перед… Перед кем — подумай сам!

Я захлебнулся собственным энтузиазмом. Городской гул в эту минуту стих, как бы прислушиваясь к нашему разговору.

Я огляделся по сторонам. Люди равнодушно текли по своим делам вдоль пыльных тротуаров. Автомобили толкались в дымной пробке. Воробьи, скандаля, напрыгивали на хлебную корку возле урны. Все было то же, что и всегда, но что–то неуловимо изменилось. Появилась незримая, неосязаемая опасность.

Кто этот человек, торгующий на углу газетами? Я его никогда тут не видел.

Что за дамочка маячит в здании напротив, предназначенном на снос?

Почему, заметив мой сканирующий взгляд, отвернулся мужчина в припаркованном у тротуара автомобиле? Неужели он за мной следит? И номер заляпан грязью…

Два плечистых качка направились ко мне с решительным видом.

Что делать? Бежать!

Я напряженно замер, готовясь рвануть с места.

Однако опасные типы прошли мимо, даже не взглянув в мою сторону, газетчик, отвернувшись, занялся покупателем, старуха в выселенном доме, докурив, захлопнула окно, а подозрительная машина, тронувшись с места, скрылась за поворотом.

Фу–у–у…

— Когда мы увидимся? — спросил я, взволнованно понизив голос.

— Не знаю… — Тусклый голос, тусклые слова с тусклым смыслом. Никакой надежды!

Но я не из тех, кто отчаивается и отступает при первом сопротивлении. И методами обольщения владею виртуозно!

— Знаешь, всю ночь думал о тебе и оттого не выспался…

Хотя всю ночь отлично спал в своей новой, только что снятой квартире. К тому же не один — с аварийной подружкой на одну ночь. Которой я предварительно поведал о своих несметных капиталах, чтобы ее телодвижения на пике страсти стали более искренними, — что и произошло, к нашему обоюдному удовольствию. Как бишь ее зовут?..

— Хотелось бы увидеть твои глаза, Дана, хоть на минутку! Знаешь, они мне всю ночь чудились в полутьме…

— Ладно. Завтра встретимся в ресторане, как всегда.

Как всегда… Увы, как всегда!

ОНА

Положив досье на Фукиса, я выскользнула из кабинета. Пусть мой начальник наслаждается отчетом про американца, который не жнет, не прядет, а только спекулирует на бирже своим нерусским происхождением и чьи котировки (имеется в виду как американец, так и происхождение) в последнее время высоки, как никогда.

Фу–у! Хорошо, что Ромшина сейчас нет на месте! В его отсутствие жизнь в отделе текла в темпе спринтерской черепахи.

Накрасившись, Губасова кокетливо выпятила губы, проверяя в зеркале качество их обрисовки.

— Интересно, а они спят? — обратилась она непонятно к кому, может быть, к своему отражению в зеркале.

— Кто? — спросили разведенки.

— Конечно, спят! — ответил Терехин, сладко облизнувшись. — Секс только цементирует деловые отношения.

Попик тревожно моргнул, оторвавшись от статьи про брачное сожительство аквариумных рыб.

— Хорошо же Ромшину! — простонала Губасова. — Нашел себе невесту — красивая, умная, богатенькая! Теперь ему и делать ничего не надо… Можно даже на работе не появляться!

— Ну и ты себе найди! — хмыкнул Терехин. — Красивого, умного, богатенького старичка!

Губасова обиделась.

— Мне, между прочим, всего тридцать шесть! — возмутилась она. — И старички мне не по возрасту! Я еще могу себе найти молодого и симпатичного… Миллионера!

— Знаешь, — съехидничал Терехин, — в твоей весовой категории молодых и симпатичных не бывает! Потому что, как правило, все молодые и симпатичные весят меньше метрической тонны.

Губасова обиженно надулась, алея свежевыкрашенными губами.

— Нет, один такой мне известен! — ввязалась я в разговор. — Это отец Якушевой!

Губасова победно посмотрела на Терехина.

— Вот! — фыркнула она. — Понял? Так–то!

А когда мужчины, посмеиваясь, отправились на перекур, навалилась грудью на стол, что должно было означать высшую степень интимности.

— Лид, а Лид, — простонала Люся. — Скажи по секрету… Как он в постели, наш Игорек? Наверное, о–го–го?

— И–го–го! — глупо хихикнули разведенки.

Я сделала попытку покраснеть, впрочем неудачную.

— Ну–у–у… — растерянно выдавила из себя.

— Ведь все знают, что между вами было… А я никому… Поделись, как он, а? — умоляла Тамара. — А иначе что она так на него запала, эта Леди Ди? У нее, наверное, таких, как он, по сто штук в каждом кармане…

Буду упорствовать в молчании — вспомнят про ревность брошенной женщины. Оставалось собственным топливом поддержать костер разгоравшейся сплетни…

— О–о–о! — Я восторженно закатила глаза.

Разведенки переглянулись. На их лицах было написано: мы так и думали!

— Так я и знала! — простонала Люся, затаив дыхание. — Вот бы попробовать!

— Хоть разок! — поддержали разведенки.

Я хохотала про себя, сохраняя совершенно серьезный вид.

Большая Сплетня питалась всем подряд — и откровенно несъедобным мусором, и отборными плодами тропических садов. Она была прожорлива и всеядна, как доисторический динозавр; с жадностью оголодалого зверя она поглощала свою ежедневную порцию немыслимых домыслов. Съев ее, она требовала еще и еще, она питалась мифами, явной ложью, порнографией и подлостью. Оставалось только пропихивать в ее бездонную пасть лакомые куски, вовремя отдергивая руку, чтобы она ненароком не сожрала меня самое.

Я гордилась творением рук своих — и я его стыдилась. Я отщипывала от себя куски, пытаясь насытить алчное чудовище. Я была как мать, собственным телом питающая ненасытное дитя.

Тогда как больше всего на свете мне хотелось его задушить!

— Ну да, да, — кисло произнес Витек. — Ну видел я этого Фукиса… Заявился однажды — такой рыжий, надменный… А потом исчез, наобещав с три короба.

— А кто опубликовал в «Коммерсанте» ту самую статью? — спросила я, наивно хлопая глазами. Хотя собственными ушами слышала, как секретарша Чигасова по телефону договаривалась с журналистом о встрече.

Витек зашнуровывал коньки — мне–таки удалось затащить его на каток.

— Не знаю, — раздраженно проговорил он, склонившись, отчего его лицо опасно побагровело. — И вообще глупость какую–то написали! В последнее время кто–то активно скупает на бирже наши акции. Узнавали через депозитарий: бумаги купили безвестные фирмы, зарегистрированные в офшоре. Чувствуется рука Фукиса: понял, что захват дешевле прямых инвестиций, и решил набить мошну…

Мы сделали круг по хрупкому, сочащемуся светом льду, и только после этого я с притворным вздохом произнесла:

— Дана страшно огорчилась, узнав о статье…

— Вот как? — встревожился Витек.

— Да… Обними меня за талию, — попросила я, — хочу, чтобы мы были как фигуристы на Олимпийских играх.

Скрепя сердце он согнул руку таким широким крючком, в котором поместились бы три талии, подобные моей, при том что в излишней худобе, знаете ли, меня трудно обвинить.

— Акции поднялись, на рынке ажиотаж… Сомневается: то ли отказаться от своих планов, то ли продолжать…

— Как это отказаться? — возмутился Витек, подозрительно быстро отпуская мою талию на свободу. — Ведь Ромшин обещал мне…

Он запнулся. Я вздохнула — громко и выразительно.

— Придешь ко мне домой в субботу? — пропела с нарочитой нежностью в голосе. — Между прочим, я прекрасно готовлю. Испеку клюквенный пирог, он всегда нравился Игорю…

— Ну… — замялся Галактионов.

Он опасно заколебался. Как бы еще не согласился с моим предложением! А то придется врать и выкручиваться…

— А мою бабушку мы запрем в соседней комнате, и она ничего не услышит, — пообещала я с восторженной улыбкой. — Впрочем, она все равно не встает: ходит под себя и громко матерится. Но это нам не помешает, правда?

Витек онемел, но, быстро справившись с замешательством, радостно вспомнил:

— В субботу не смогу, извини.

— Почему? — громко расстроилась я.

— Ужинаю с одним корреспондентом. Пора, наконец, растолковать ему правду об америкашке. Так что причина уважительная, сама понимаешь.

— А как же пирог с клюквой? — скуксилась я.

— Никак не могу! — с явным облегчением проговорил Витек. — Ты ведь понимаешь, как это для нас важно?

— Понимаю, — пробормотала огорченно. Очень огорченно! — Может, тогда через неделю?

— Ага, — согласился Витек. — Через неделю.

Но в голосе его не было надежды — ни одной капли, ни доли грана! Он был чрезвычайно рад улизнуть от клюквенного пирога и матерящейся бабушки.

Конечно, противно изображать из себя влюбленную дурочку, но как иначе я заставила бы его встретиться с корреспондентом? Как бы смогла протолкнуть в печать нужную мне информацию?

Через пару дней в «Экономическом вестнике», настольном издании бизнесменов всех мастей, от мелкого до самого крупного олигархического калибра, появилась рубрика «Наши аферисты» с подзаголовком «Будьте осторожны!». Там рассказывалось о бывшем советском эмигранте Семене Александровиче Фукисе, сделавшем карьеру в США.

Как явствовало из статьи, Сема Фукис эмигрировал из Союза в 1977 году и за двадцать лет в Штатах прошел путь от простого бензозаправщика до президента нефтяной компании.

Однако простой парень с окраинной бензозаправки в Чикаго не сразу стал видным специалистом по нефтегазовому производству. Стремительному карьерному взлету предшествовали годы прозябания… Однажды руководство американской нефтяной компании, которой принадлежала та самая заправочная станция, где трудился Сема Фукис, обнаружило, что точка, всегда приносившая неплохой доход, внезапно перестала быть прибыльной. Прошерстив отчетность и изумившись скачкообразному графику продаж, директор лишь недоуменно почесал затылок, не в состоянии объяснить, чем вызван такой зубчато–переменный спрос на топливо. Станция находилась в густозаселенном районе, проблем со сбытом, казалось бы, не должно быть. И тут такое…

В этот момент на сцене появился Семен Фукис. Простой американский паренек (тридцати лет), огненно–кудрявый, с печальными семитскими глазами (которые при нужде выдавались за не менее печальные арабские), пробился на прием к президенту нефтяного концерна. Встрече предшествовал сюжет, позаимствованный из лучших киношных образцов: там были и невозможность пробиться к сиятельному телу, и противостояние упрямой секретарши, и небольшой подкуп, и крошечный шантаж, и твердость духа, и несгибаемое упорство, и хитроумный ход, позволивший застигнуть президента в благодушное послеобеденное время, и микроскопическая любовная интрижка, — и вот уже Семен Фукис приятельски болтает с руководством, растолковывая причину провального сбыта…

Оказалось, что клиентами заправки были польские эмигранты, которые вместе с бензином покупали на заправке национальную еду — сырные чипсы. Когда случались перебои с поставками любимого продукта, поляки переставали заруливать на заправку. Это была единственная и неповторимая причина падения продаж на отдельно взятой бензоколонке.

Простое, как апельсин, объяснение произвело грандиозное впечатление на президента концерна. Заправщик Фукис быстро перекрестился в менеджера Фукиса. Вступив в должность, он не только организовал бесперебойную поставку сырных чипсов на станцию, но и увеличил их ассортимент, ввел премию (тому, кто заправится на сто галлонов, полагался бесплатный пакетик), на католическое Рождество посылал постоянным клиентам подарочно оформленные чипсы, организовал среди клиенток конкурс «Королева бензоколонки» («Крулева стайцы бензыновы»), призовой фонд которого составляли те же самые сырные чипсы. Кроме того, он пристроил к бензоколонке кафе, в котором подавались национальные «грохувка», «капусняк», «бигос» и «налещники» (поужинавшего на десять долларов ждал поощрительный пакетик чипсов), и даже стал издавать газету для клиентов «Пан беспэченства» («Ремень безопасности»), в основном содержавшую рекламу той самой бензозаправки и того самого кафе, а также фотографии ежемесячно избиравшихся «крулев».

В результате станция стала самой прибыльной в Чикаго, а Фукис — самым удачливым менеджером компании. Дальше по однажды придуманному рецепту он организовал заправки для компактно проживавших литовцев, белорусов, венгров и румын. Однако ему было тесно в кресле рядового менеджера, и взор его, сиявший неистребимой надеждой, обратился на историческую родину.

В середине девяностых годов Россию то и дело сотрясали приватизационные войны. Но новоявленные буржуа слабо представляли, как заставить завоеванное богатство приносить прибыль. Взоры мультимиллионеров с мольбой обращались за рубеж, откуда в изобилии прибывали иностранные специалисты всех мастей — от настоящих мастеров до истинных аферистов, — которые должны были научить владельцев зарабатывать деньги на нефтяной собственности.

Тут возник из небытия перерожденный Сема Фукис…

В Россию Фукис прибыл, вооруженный американским паспортом, рекомендательными письмами и большими надеждами. Он сразу понял главный принцип русского капитализма: в красивой упаковке дерьмо продастся лучше. Первым делом он объявил об огромных инвестициях в некую добывающую корпорацию, которая в тот момент прозябала без оборотных средств, а когда ее владельцы доверчиво распахнули перед богатым инвестором свои закрома, скупил всю компанию за бесценок, воспользовавшись брешью в уставных документах. А бывших хозяев за ненадобностью выбросил вон…

Итак, гора инвестиций породила мышь, а Семен Фукис — скандал, заметил корреспондент… Далее он сообщил, что излюбленные методы работы американца — взятки, подкуп чиновников, виртуозные PR–акции по дискредитации руководства поглощаемых компаний.

Отложив газету, я решила взглянуть на результаты сегодняшних торгов. Кривая котировок «Стандард Ойл» поползла вниз. Статья произвела эффект, сорвав охоту прожорливых пираний в тихих финансовых заводях.

Да, Якушеву не по силам тягаться с Фукисом — если, конечно, захватчики не договорятся между собой. Только договорятся ли?

Вечером так не хотелось тащиться на этот дурацкий шейпинг… Однако, взявшись за гуж, не говори, что не дюж. Пришлось, собрав сумку, плестись в полусонном состоянии на занятие. Тренерше наврала, что плохо себя чувствую, надеясь, что из человеколюбия она не станет меня мучить.

Однако я жестоко просчиталась: глаза фанатички горели ровным светом физкультурного безумия.

— Это из вас выходят токсины! — обрадовалась она. — Произошло очищение организма через движение, знаменующее прорыв духа к вершинам самосознания… Сегодня мы с вами не будем заниматься… — обрадовала она меня.

Я мысленно перекрестилась.

— Сегодня мы продолжим очищать организм по методу аюрведы! Дыхание — вот лучший метод очищения! Между прочим, йоги делают один вдох в сутки — вот результат, к которому мы должны стремиться!

И, запретив дышать так, как я всю жизнь по простоте душевной это делала, она, скрутив мое тело в невообразимой позе, потребовала, чтобы я дышала как девушка, вдыхающая аромат жасмина, выпуская из себя прану и впуская дошу. А может, и наоборот.

Грело меня лишь то, что не одна я истязала себя подобным образом: еще три дамы разного возраста и разной комплекции, замерев в невероятных позах, пытались добиться очищения, дозированно впуская в свой организм ядовитые молекулы кислорода.

И вот когда я, наконец, достигла того состояния, в котором йоги могут дышать раз в сутки, питаться раз в пятилетку, а отправлять естественные потребности раз в пять тысяч лет, да и то не по собственной воле, а из чувства долга, в дверь заглянул менеджер клуба, приятный юноша общеупотребительной внешности, и нежно промурлыкал:

— Маргариту Фукис к телефону! — В голосе его перламутрово переливалось нескрываемое почтение. — Кажется, супруг…

ОН

Моя жизнь потихоньку налаживалась. Пользуясь солидной прибавкой к жалованью, я оформил в банке кредит на автомобиль, приобрел парочку приличных костюмов и наконец почувствовал себя человеком.

Теперь я больше не трусил под дождем от станции метро, как Терехин и прочие, а плавно подкатывал к офису на новенькой «киа», ожесточенно вертя головой в поисках дефицитной парковки. В курилке я с удовольствием жаловался на нескончаемость летних пробок и ругал местные власти за бездействие. В ресторане заказывал полный обед из четырех блюд, а кофе не заказывал вовсе. Я больше не обращал внимания на косые взгляды официантов (тем более их, кажется, и не было). Теперь я выглядел человеком… Теперь я стал человеком!

Несмотря ни на что — на неприступность Леди Ди, настороженное бездействие Есенской и на собственное совершенно туманное будущее…

Удивительно, но в пылу корпоративной битвы Дана выглядела олимпийски спокойной.

— Появление статьи о Фукисе означает, что в «Стандард Ойл» догадались о планах захвата. Так они пытаются снизить свою инвестиционную привлекательность, — сказала она. — В последнее время интерес к их бумагам возрос — из–за вступления в игру Фукиса, от которого многого ждут.

— От этого афериста? — возмутился я.

— От этого американца, — парировала Дана.

Мы замолчали. В делах затишье, остается ждать.

Но я–то ждать не могу! День, когда я не стал хотя бы на миллиметр ближе к своей мечте, потерян для меня. Расположение фортуны так же изменчиво, как и настроение девушки. Сегодня она гладит меня по головке (фортуна, а не девушка), а завтра отвешивает подзатыльник. А потом вообще выбросит вон! Я должен использовать каждый шанс, каждый миг, каждый вздох, чтобы стать ближе к ней! Ближе к моей мечте, к Леди Ди.

Но я топтался на месте. Мои комплименты не действовали, на просьбу о свидании девушка отвечала пренебрежительным прищуром, говоря, что мы и так встречаемся ежедневно на работе, во время любовных признаний она откровенно зевала. Как мужчина я был ей абсолютно неинтересен.

Поверить невозможно, но — увы — это так!

Я не знал, что делать. Взмолиться, пасть на колени, умолять о снисхождении, рыдать, спрятав лицо в ладонях, пригрозить самоубийством? Встать на подоконник, обещая спрыгнуть вниз?

Наверное, Леди Ди лишь рассмеется на это. Будет что рассказать подругам…

Куда как проще с той девицей, которую я недавно подцепил в кафе, намереваясь забыть в ее объятиях о любовных неудачах. Крепко поссорившись с предками, она удрала из дома, пришлось мне пригреть девушку у себя. Кажется, ее зовут Ира… Или Люда? Или еще как–то? В меру хорошенькая, без царя в голове. Чистоплотная. Недостаточно любопытная, чтобы поинтересоваться, что я думаю о ней. Недостаточно догадливая, чтобы понять, что я к ней глубоко равнодушен. Достаточно умелая в постели и достаточно занятая, чтобы не докучать мне своими чувствами, — трудится в какой–то конторе, не то заваривает чай, не то перебирает бумаги.

Если захочу — могу в любой момент послать ее ко всем чертям. Она даже не обидится. Просто пожмет плечами, соберет свои манатки и пошлепает к метро, кокетливо покачивая бедрами. И на полпути отыщет себе нового поклонника.

Совсем не то что Дана — опасная девушка с опасными мыслями в голове, абсолютно непредсказуемая, непостижимая.

Знает ли она, что именно болтают о нас в конторе, знает ли, что слухи о нашем скором браке стали обыденной реальностью для всех, кроме главных персоналий этого мифологического брака, — меня и ее. Но главное — ее!

Послать бы все к черту и… уволиться! Найти другую работу, а потом… Но что потом? Все то же прозябание в должности мальчика на побегушках? Опять начинать с самых низов, с нуля?

Я не мог решиться на это. Я надежно и безнадежно увяз в Большой Сплетне. Чудовище, порядком измяв меня в своих объятиях, не собиралось выпускать жертву на волю. Оно жило сообразно своим внутренним целям и законам. И сообразно своей внутренней логике влекло меня в неизвестные, сумрачные, грозовые дали…

Легчайшее, легче пуха, прикосновение заставило меня вздрогнуть.

— Задумался? — спросила Дана мягко.

— Да… — ошалело пробормотал я и осекся, вдруг заметив: на дне ее погибельных колдовских глаз плескалась — боюсь пагубного бесстыдства этого слова! — нежность. Или то, что казалось мне нежностью… Интерес? Сочувствие? Любопытство? Страх потерять выгодного партнера!

Заведенным порядком мы вышли из ресторана: она чуть раньше, я — чуть позже. Появляясь порознь, мы пытались обмануть… кого? Ведь вся контора гудела и плавилась, обсасывая последние слухи. Сплетня обрастала невероятными подробностями. Всем было достоверно известно, что Якушев дает за своей дочкой что–то около миллиона в акциях разных компаний. Что для молодой семьи уже куплен дом в престижном коттеджном поселке, а свадебное путешествие запланировано не то на Сейшелы, не то на Багамы. Что я в данный момент мучаюсь выбором подарка для возлюбленной, страдая от того, что уж больно мелки бриллианты в отечественных магазинах.

Теперь в конторе я проходил по категории счастливчиков, которым везет всегда и во всем, особенно в любви и в том, в чем традиционно не везет влюбленным, — в деньгах и карьере.

Никто не знал, что это только сплетни… Всего лишь сплетни, обыкновенные сплетни, в которых ни капли истины!

В моем активе числился лишь один ее нежный взгляд, единственный взгляд — случайный, ненамеренный, неосознанный. Разве этого достаточно?

Вечером, когда я уже собирался спать, внезапно зазвонил телефон.

Неохотно оторвавшись от губ своей подружки — не то Иры, не то Люды, — я потянулся к трубке. Воспользовавшись моментом, когда востребованность ее услуг упала до нуля в связи с их полной исчерпанностью, не то Ира не то Люда выскользнула в ванную.

— Алло? — хмуро буркнул я.

— Привет! — раздалось на другом конце провода.

Долгая пауза свидетельствовала о необходимости узнавания, радостного вскрика — или, наоборот, суровости, холодности, означавшей обиду и… Но я не успел решить, что лучше в данном случае, как…

— Пусик, где мой халат? — прокричала из ванной не то Люда не то Вера.

— Ты не один? — удивилась Дана. В голосе ее прорезалось едва заметное, но такое обнадеживающее разочарование.

— Совершенно один! — спохватился я, захлопывая ногой дверь в комнату, чтобы никакие Веры, Нюры или Кати не помешали важному разговору.

Предчувствие твердило мне, что этот поздний звонок неспроста! Может быть, случилось нечто экстраординарное… Но ведь ночью дела не решаются… если только личные…

— Но я слышала женский голос… — продолжала настаивать она.

— Это телевизор. — Ложь оказалась легкой и необременительной, как шелуха подсолнечника, только куда более пачкающей. Потянувшись рукой к пульту, я переключил канал — чтобы моя собеседница уловила перемену звукового фона.

— А–а–а… — протянула она после паузы.

Это был тот самый голос, что еще недавно скорострельно выпаливал приказания в трубку, однако теперь он не приказывал — скорее просил. Теперь он беспокоился женским присутствием в моей квартире, теперь он тягуче и медленно вливался в мои уши, обволакивал меня, суля то, что еще вчера казалось несбыточным, невозможным.

— Что ты сейчас делаешь? — вдруг поинтересовалась она, по собственной воле прервав молчание, которое я не осмеливался нарушить, слишком уж оно было сладостным.

— Собираюсь спать, — соврал я. — Утром на работу.

И даже не догадался приплести, что, мол, неустанно думаю о ней, мечтаю о ней, придумываю ее… Всегда, каждый миг своего существования — даже тогда, когда обнимаю податливое, послушное тело не то Кати, не то Маши, а та принимает нашептываемые нежности на свой счет, даже не догадываясь об их истинном адресате, которым я брежу наяву, как во сне…

— Значит, завтра увидимся, — полувопросительно произнесла она.

— До завтра, — попрощался я.

— Спокойной ночи, — нежно пропел самый красивый, самый музыкальный, самый восхитительный голос на свете, в то время как в дверь комнаты нервно гремел нетерпеливый кулачок не то Гали, не то Светы.

— Слушай, ну где мой банный халат? — капризно проговорила девушка. Голос у нее достаточно неприятный, скрипучий и вовсе не музыкальный. Который хотелось послать на все буквы алфавита вместе с его глуповатой обладательницей. — Такой белый, ну ты знаешь!

«Иди ко мне, — ласково пробормотал я обладательнице восхитительного голоса, только что погасшего в телефонной трубке. — Какая ты… Необыкновенная! Я схожу от тебя с ума».

«Я тоже», — ответила она, приглушая рвущееся из груди дыхание. И протянула мне руки — тонкие руки, сотканные из звездного света и лунной плоти, из вязкого сна и дремотной прелести желания.

— С чего это вдруг? — удивился вслух кто–то третий, встрявший между нами.

«Я так долго о тебе мечтал… Ты самая необыкновенная девушка… Самая красивая на свете… Если бы ты знала, как я тебя люблю…»

«А я так долго не решалась приблизиться к тебе… Так боялась… Сам понимаешь, о нас столько болтают…»

— Нет, я не хочу, я устала! — простонал кто–то под боком, разбивая вязкую тишину полуночи.

«Иди ко мне, любимая! Ты совершенство, ты божественна, ты недостижима, как сама мечта…»

«Прижми меня к себе, дорогой, я хочу приникнуть к твоей груди, ведь ты самый мужественный и прекрасный мужчина на земле!»

— Обними меня! — Кто–то захлебнулся густым вздохом, проталкивая сквозь сомкнутые губы сладострастный звук. Пузырек воздуха глухо лопнул в углу рта.

«Скажи, что ты будешь моей, что ты никогда не оставишь меня, возлюбленная моя!»

«Конечно, любимый, я твоя — навсегда, до последней клеточки тела…»

— Да, — произнес тот же самый голос, который мешал бесконечной глубине моего наслаждения. — Конечно. Как скажешь… — А потом добавил: — Это было потрясно, пусик!

Я с трудом разлепил заплывшие мечтательной дремотой веки. Не то Вера, не то Лера вытянулась рядом со мной, расслабленно нежась на постели. Ее доступное тело бесстыдно блестело в лунном свете, масляно вливавшемся в окна.

Я очнулся от сладких мечтаний — резко, как будто меня пырнули в живот. Натянул на грудь одеяло. Промолвил, зевая:

— Ладно, давай спать.

А про себя подумал: «Надо поскорей избавиться от нее… Но не сразу, конечно, а дня через два. Аккуратно. Как я обычно делаю это…»

И, приняв решение, спокойно смежил веки.

Итак, теперь в активе моего собственного акционерного общества «Игром», кроме акций и одного–единственного нежного взгляда, значился еще и пустячный, непонятно к чему ведущий разговор, прекрасный своей абсолютной неделовитостью. И это было немало! Имея такой стартовый капитал, можно начинать атаку на новые рыночные рубежи, еще вчера казавшиеся абсолютно неприступными.

Но, одержимый благоразумием, я занял выжидательную позицию. Один взгляд и один разговор — это, в сущности, так мало…

«Нет, надо поскорей от нее избавиться», — только и успел подумать я, ныряя в уютное логово вязкого сна с головой.

Конечно, я, опытный ловелас, поднаторевший в искусстве любовных пассов и интимных офсайдов, не мог не разглядеть той тонкой, незаметной чужому взгляду прелюдии, которая при всем многообразии подводных путей ведет к одной–единственной, одинаковой для всех цели — той самой цели с точкой секундного наслаждения на самой вершине… Но если еще недавно Леди Ди отвергала мои притязания, не отзывалась на ухаживания, не реагировала на зовущие взгляды, которые я обильно раздаривал ей во время своей любовной осады, то теперь она сама приступила к атаке — что это значило? Что она, наконец, оценила меня? Что она рассталась с моим неизвестным соперником, до сих пор мешавшим моему любовному успеху? Что, не сдаваясь под моим напором, она предпочитала роль завоевательницы, а не завоеванной? Что ей нравилось быть не жертвой, но охотником?

Что ж, если это действительно так, почему бы мне не подыграть ей. Семя ревности удачно упало на почву обманутого ожидания, обильно удобренную в ходе предварительной подготовки. Зерна неуверенности посеяны на опасном склоне женской обиды. Надежда на взаимность спрятана за твердолобой броней общих интересов. Но радоваться рано, нужно выяснить — не обманулся ли я. Не ошибся ли, приняв полночный разговор за то, о чем мечтал больше жизни?

Я должен быть осторожным, должен выверять каждый шаг. Лобовые атаки ей претят — значит, нужно двигаться обходным путем. Пусть Большая Сплетня сделает за меня то, на что не отважусь я сам…

Я с нетерпением ждал нашей обеденной встречи.

А она не пришла.

Злой как черт, я вернулся в отдел. Наорал на Тамару, когда та сунулась ко мне с бумагами. Терехина в сердцах обозвал болваном, а Попику напомнил, что у нас платят деньги не за изучение статей об аквариумных рыбках, а за нечто иное. Например, за составление прогноза по рынку олова, который я жду не дождусь от него вот уже вторую неделю.

Собирался от души накричать и на Лилееву, но ее не было на рабочем месте.

— Где Лилеева? — хмуро осведомился у Губасовой, чье декольте приняло в последнее время столь угрожающие размеры, что грозило психическому здоровью мужчин нашего коллектива.

Губасова, надувшись, вызывающе качнула грудью.

— Лилеева? — переспросила демонстративно, хотя до сих пор не была глухой. — Кажется, ее вызвала Железная Леди… Ой простите, Есенская.

— Кто? — переспросил я, хотя до сих пор глухим тоже не был. И тут же поинтересовался: — Зачем?

Губасова язвительно улыбнулась:

— Вот уж не знаю, наверное, у них дела!

И, решив, что я ранен ее колкостью в самое сердце, удовлетворенно плюхнулась на стул.

Вечер я провел в тревожных раздумьях. Мысли скакали с Леди Ди на не то Веру не то Люду, потом вновь возвращались к Лилеевой. Зачем она ходила к Эльзе? Какие у них могут быть дела?

Вечером телефон Лиды не отвечал. Трубку поднимала бабка. Она дребезжаще кричала «алле», после чего я трусливо нажимал на рычаг. Позвонил на сотовый: механический голос в трубке добросовестно сообщил, что телефон абонента заблокирован.

Лида была недоступна. Сволочь, дрянь, гадина! И это тогда, когда она мне позарез нужна! Зачем? Узнать, за каким таким бесом она таскалась к Эльзе!

В приступе бешенства я ударил по столу. Ребро ладони заныло от удара. Дерево отозвалось глухим потревоженным звуком.

— Все они суки, — просипел я в ярости, усиленной беспомощностью и болью. И нынче же вечером решил немедленно вышвырнуть не то Лену, не то Олю из своей жизни. Избавиться от нее в преддверии перемен в собственной судьбе.

Но так и не смог на это решиться.

Она мурлыкающе прижалась ко мне.

— Вчера было здорово, — произнесла, механически растирая челюстями мятную жвачку.

— Знаешь, я не в настроении! — мерзким тоном заявил я, отодвигаясь от нее. — И вообще…

Сейчас выдам ей по первое число! Скажу, что мне обрыдли ее тряпки, разбросанные по комнате, гора тарелок на кухне, ватные шарики с остатками косметики на подзеркальном столе, потеки туши на раковине, надоело ее послушное тело, ее животное тепло, ее пряный запах, уничтожающий мое одиночество и делающий меня ручным и податливым. Надоела трескотня по телефону, ее невкусные бутерброды и, главное, ее нелюбопытство относительно моих чувств. И любопытство относительно содержимого моего кошелька. Надоела ее постельная покорность, ее пододеяльная виртуозность, ее смазливость, наконец, надоела ее манера одеваться, двигаться, жевать, смотреть в окно, дышать, жить, говорить, думать, не думать…

А потом, нахмурясь, осведомиться: «Тебе помочь собрать вещи?» Бросить в сумку ее тушь, помаду, дезодорант, початую пачку прокладок, нежность, глупость, нетребовательность, преданность, ее саму… Как, кстати, ее зовут? Не то Лера, не то Вика… Не то Даша, не то Люда… У нее сотня имен, сотня лиц, сотня тел — она принимает любой облик, какой я захочу. Может быть, ее и нет на самом деле?

Нет, она была. Она есть.

Потягивая кока–колу через переломленную в талии соломинку, она удивилась:

— Странно, но с другими у меня было все не так.

— А как? — вынужденно поинтересовался я.

— Так себе. Фигово. Как у всех.

Ее слова вдруг смягчили меня. И теперь я уже не мог вот так, с бухты–барахты выкинуть ее из своей жизни. У нее было против меня действенное орудие — ее глупость.

— Кстати, тебе кто–то звонил днем, — невпопад добавила Лена. Да, ведь ее звали Лена. Определенно Лена! — Какая–то девица. Я сказала, что тебя нет дома.

— Зачем? Зачем ты подняла трубку?! — заорал я. — Я же тебе сто раз говорил, чтобы ты не… — Осекся.

Дурак, я ни разу не подумал о такой возможности: Леди Ди, позвонив мне домой, попадает на это тупоголовое существо, которое наплетет ей с три короба про наши отношения.

Лена (а это была Лена) надулась.

— Ты что, стыдишься меня? — спросила напрямик. У, эта пролетарская прямота! — У тебя еще кто–нибудь есть?

— У меня никого нет, но трубку брать незачем, — сурово парировал я. — А если это была квартирная хозяйка? Узнает, что вожу сюда неизвестно кого… Или мама… Начнутся вопросы, разговоры, попреки…

— Как это — неизвестно кого? — удивилась Лена, впрочем совершенно не обидевшись. Обнаружив в зеркале прыщеобразное изменение на лбу, она вгрызлась в него внимательным взглядом. — Скажи, что я твоя невеста. Она поймет.

— Невеста? — возмущенно задохнулся я.

— Ну да! — Судя по спокойному тону, Лена придавала не слишком большое значение этому званию. Значит, и мне незачем злиться. Обыкновенная трескотня пустоголовой девчонки. — Ты же вчера предложил мне выйти за тебя замуж!

— Я? — Горло перехватило от изумления.

— Да. Ну, когда мы с тобой… Ты еще обнял меня и сказал, что я лучше всех… И что хочешь жениться на мне… Ну я и согласилась! Конечно, а чего тянуть! И потом, ты мне нравишься больше, чем те парни, которые были у меня раньше. Мы с тобой уживемся, я думаю. Я получаю триста баксов, ты тоже неплохо зарабатываешь, так чего еще ждать?

Я продолжаю длить горловое полузадушенное сипение.

Сейчас соберусь силами и выгоню ее ко всем чертям, предварительно избив до синевы!

— Конечно, служба у меня не фонтан, да и начальник пристает… Не больно–то они хорошо платят за такую работу… Хотя проезд удобный — контора в центре, и вообще я уже привыкла там, но если ты устроишь меня к себе в офис… Секретарши ведь везде требуются, нужно всего лишь подождать, когда подвернется местечко… Было бы здорово, если бы мы поженились уже в июле! Тогда можно снять не эту халупу, а другую, в приличном районе. Мебель купить, обставиться. Диван раскладной… Представляю себе морду директора, когда я заявлю ему, что собираюсь выйти замуж и свалить из его дрянного регистратора! Потрясно! После этого он больше не сможет хватать меня за коленки. И пялиться на мою грудь. Потому что теперь у меня есть жених. Теперь есть кому меня защитить… А мы будем венчаться? Надо родителям звякнуть, порадовать… Потрясно! А то они уже надежду потеряли, когда…

— Из регистратора? — пробормотал я, постепенно теряя сознание.

— Ага, — ответила она, удачно расправившись с прыщиком и занявшись теперь большим пальцем, ноги, который еще не соответствовал мировым стандартам для младшего офисного персонала. — «Инкол–регистр», Солянка, 23… Кстати, почему бы тебе завтра не подвезти меня на машине на работу, если мы теперь жених и невеста? Это будет потрясно! Они все попадают!

Я ошеломленно молчал.

Приняв мою немоту за согласие, Лена (а ее звали Лена, это точно!) добавила:

— Ой, они все в обморок рухнут, увидев нас вместе! Особенно директор! Правда, пупсик? — спросила она, впрочем не ожидая от меня ответа.

— Да, — жалко произнес я, — конечно. Как скажешь…

ОНА

Рита Фукис оказалась общительной женщиной тех самых тридцати с хвостиком лет, которые безуспешно притворялись двадцатью пятью без хвостика. Она была фотомоделью, давно оставившей свое сомнительное ремесло и теперь переквалифицировавшейся в домохозяйку. Детей у нее не было.

Об этом она поведала мне, когда, надышавшись как девушки, вдыхающие аромат жасмина, мы наслаждались кислородным коктейлем в баре. Первым делом мадам Фукис пожаловалась мне на свою парикмахершу, которая сожгла ей челку, потом — на своего супруга.

— Наслышана о вашем муже, — мимоходом заметила я, цедя коктейль стоимостью чуть не в половину моей зарплаты, что явно мешало глубине наслаждения.

— Ах, — небрежно дернула плечом мадам Фукис. — Мы женаты почти два года… Сема такой зануда! Шейп–клуб — вот моя отдушина. И еще косметический салон. Ну и магазины. Дома мне совершенно нечем заняться, все делает домработница. Одно время я хотела открыть свое модельное агентство, но Сема на это только рассмеялся: лучше уж бордель, сказал он. Мы тогда даже поссорились. Значит, сказала я, ты считаешь, что если женщина модель — значит, она шлюха… Тогда и я тоже?

— Конечно, все мужчины одинаковые, — поддержала я новую знакомую. — Они видят в женщине одно лишь тело, а не душу.

— Вот именно! Между прочим, когда я прошу у него денег на пластическую операцию, он дает мне без звука, но если, скажем, на поездку в Европу за одеждой, то случается семейный скандал! Он просто не видит во мне человека! И утверждает, что любая одежда, кроме туфелек, портит женщину!

— Это ужасно! — поддержала я. — Все мужчины скроены по одной мерке. Но вы должны бороться с подобными взглядами, а муж ваш обязан уважать в вас человека. Прежде всего вы — человек, а потом уже женщина!

Обмякнув лицом, мадам Фукис расплылась в морщиноопасной улыбке.

— Как вы сказали? Прежде всего человек, а потом… — повторила она с удовольствием, запоминательно морща лоб, и я поняла: фраза, потеряв авторство, обязательно всплывет во время следующего семейного скандала. — Как вас зовут? — поинтересовалась наконец моя собеседница.

— Лидия Лилеева, — представилась я. — Я тоже здесь тренируюсь. Для меня клуб тоже отдушина…

— А кто ваш муж?

— Я не замужем.

— А… — Растерялась мадам Фукис. Очевидно, она ожидала услышать известную фамилию и громкую должность, но, не дождавшись ни того ни другого, нашлась: — А ваш отец?

Поняв, чего именно она ждет от меня, чтобы на законных основаниях продолжать приятное общение, я объяснила:

— Я работаю в крупной консалтинговой фирме.

— Значит, вы бизнесвумен! — обрадовалась мадам Фукис. Для нее все сразу встало на свои места. Она определила мое место на социальной лестнице, и это место по табели о рангах позволяло нам общаться.

— Что–то вроде того… — подтвердила я. — Занимаюсь аналитическим консультированием.

Все равно ведь не поймет, о чем речь.

— А ваша фирма очень большая?

— Пожалуй, — кивнула я.

— О, это так, наверное, интересно — руководить большой фирмой! Переговоры, обеды, встречи, презентации… И как у вас хватает времени следить за собой? Вы прекрасно выглядите, вам не дашь и двадцати пяти!

Это при том, что мне двадцать четыре!

— Мой муж, например, его просто невозможно застать дома! То командировки куда–то на север, то в Штаты, то допоздна задерживается на работе… В театр даже сходить не с кем! Новое платье вот уже неделю висит в шкафу ненадеванное!.. А сейчас у него очередная сделка, так он вообще дома не появляется. Во время тренировки позвонил сообщить, что уезжает на три дня… Куда–то на север, в дикий Нефтегорск.

Кстати, в Нефтегорске обитает средняя дочка «Стандард Ойл» — «Стандард–синтез»…

— Зато у вас прочное финансовое положение, — подбодрила я Риту. — Можно не беспокоиться о завтрашнем дне.

— Да, муж сказал, что если сделка выгорит, то он наймет Лернера мыть стекла на собственной бензозаправке.

— Лернера? — спросила я. — А кто это?

— Это Семочкин конкурент, ужасная сволочь… — ответила мадам Фукис. — Скажите, Лида, а вы не пробовали массаж с капсулами? Моя косметичка предлагает мне попробовать, но я не решаюсь. Утверждает, что эффект превосходный, но ведь от массажа растягивается кожа? Что вы думаете об этом?

Я думала, но не об этом…

Большая Сплетня жила и множилась, дышала и росла. По дороге в отдел меня остановила Лиза из соседнего отдела.

— Слушай, — прошептала, таинственно оглянувшись. — А правду говорят, что Ромшин…

— Да, — ответила я. — Это так.

— Так, значит, поэтому Леди Ди…

— Именно поэтому.

Как мне осточертела эта сплетня! Пожалуй, лучший способ раз и навсегда избавиться от нее — довести до абсурда. Гипертрофированная, выросшая до планетарных масштабов, она постепенно пожрет самое себя, сдохнет, оставив меня, наконец, в покое.

Я понизила голос до полной интимности.

— Между прочим, он занимался тантрой, — соврала, сохраняя абсолютную, патологическую серьезность. — Даже был в Тибете, где ему вшили под кожу любовный амулет. С тех пор этот порошок из спермы дикого йети потихоньку растворяется в крови, придавая своему владельцу небывалую мужскую силу.

— Ой, если бы он на меня хоть глазком взглянул, я бы умерла!

— Так не смотри!

Напитав Большую Сплетню очередной порцией слухов, которые, по моей идее, должны были способствовать ее ускоренной гибели, я вынула из сумки телефон, чтобы позвонить Рите Фукис, но автоматически набрала номер Игоря. Даже не знаю, как это получилось.

В трубке неожиданно ответил милый девичий голос.

— Простите, я, кажется, не туда попала, — ошеломленно пробормотала я, любуясь знакомыми цифрами на телефонном дисплее. Эти цифры я знала наизусть. Это был его домашний телефон.

Это значит… Якушеву я только что видела: этажом ниже, на изгибе кишкообразного коридора, она увлеченно секретничала с Чигасовым. Кто же тогда взял трубку? Юная домработница, совмещающая хозяйственную деятельность с сексуальной? Кузина из провинции, проездом в Москве вот уже полгода? Прелестная грабительница, просочившаяся в квартиру во время отсутствия хозяина?

— Скажите, это номер… — Я прилежно продиктовала цифры.

— Да. — Голос, отдающий мятной жвачкой, показался мне знакомым. — Игоря нет дома. Я заскочила домой переодеться — такая жара!

— Действительно, жарко, — согласилась я.

— Потрясно! — повторила девица, чвакнув напоследок мятной жвачкой, и отсоединилась.

И вправду потрясно! А как же Леди Ди?

Проведя скучнейшие два часа в дорогом клубе, предназначенном для встреч тайных любовников, явных подруг или скучающих дамочек, с равной пылкостью мечтающих об изменении судьбы и изменении объема бедер, Рита Фукис объявила, что нам пора выдвигаться, если мы хотим опоздать на законные полчаса, а не на беззаконные четыре — из–за пробок.

Все эти два часа мы поочередно обсуждали сволочных мужиков, путешествие в немецкий частный санаторий на трехдневную программу реабилитации кожи, элитную стрижку собак, воспитание детей, книжку популярного автора, которую Рита купила, но так и не смогла осилить, потому что больно мудрено пишет. Мне стоило большого труда сдержать размах челюстей, неудержимо раздвигавшихся в приступе зевоты.

— Жалко, что Семы сейчас нет в городе, он был бы рад познакомиться с вами, — вдруг сообщила моя новая знакомая. — Он всегда ругает меня за моих подруг–фотомоделей: мол, это не наш уровень.

Я поежилась. Людовед и бизнесознатец Семен Фукис раскусил бы меня в мгновение ока! Если уж он раскусил польскую бензоколонку, то со мной бы справился без труда!

В клубе было скучно, несмотря на натужные улыбки и скулодробящее веселье. На эстраде надрывался голосистый юнец, перезрелые дамочки кружились вокруг фуршетных столов, а солидные господа кучковались вокруг бескорыстных искательниц корыстных приключений, которых словно магнитом тянет в подобные места. Деловая публика была разбавлена безголосыми певцами, актерами, которые никогда не играли, режиссерами, которые никогда ничего не снимали, и писателями, которые никогда ничего не писали, — так называемой богемой.

Рита то и дело натыкалась в толпе на подруг, друзей, знакомых, незнакомых. При знакомстве она то горделиво называла меня владелицей бизнеса, то вообще забывала представить, то терялась в толпе, то находилась только затем, чтобы подтащить меня к какому–нибудь лысоватому типу и обжечь ухо звенящим от восторга шепотом: «Не правда ли, он душка?»

Мы вращались в обществе битый час, как вдруг Рита, прикончившая к тому времени уже пятый бокал спиртного, побледнела, будто увидела привидение. Навстречу нам катился плешивый коротышка с гладким лбом, плавно перетекавшим в затылок, и хищной улыбкой объевшейся акулы.

— Кого я вижу! — с лицемерным восторгом воскликнул коротышка, явно облизываясь, отчего его оттопыренные губы влажно запунцовели. — Рита Фукис! «Мисс России» образца 1895 года! — воскликнул он. Неизвестно, оговорка в дате была случайной или намеренной. Судя по ехидному прищуру — последнее.

— Здрст–ссс! — пробормотала Рита, предпринимая отчаянную попытку попятиться, однако сзади ее поджимала толпа, сбившаяся возле столиков с едой — официант только что внес икру.

— А где же Сема? — осведомился приставучий коротышка. — Давно не видел его, соскучился.

Рита пробормотала что–то вроде того, что ее супруг испытывает аналогичные чувства, но вынужден был от них сбежать в места отдаленные, нефтяные, северные…

— Жаль… Так хотелось поболтать с ним! — просиял коротышка, из чего стало ясно: огорчение было не столь глубоким, чтобы испортить его великолепное настроение.

Внезапно он обернулся ко мне:

— А кто вы, мадемуазель? — И вопросительно обратился к Рите: — Наверное, Семочкина внучатая племянница из Тель–Авива? Или его дочурка от первого брака?

— Знакомьтесь, — напряженно выдавила Рита, блуждая слегка косившими от страха глазами. — Лида, моя подруга.

— Очень приятно, — блеснул зубами коротышка. — Август Лернер.

— Ой, я на минутку! Попудрить носик! — пискнула мадам Фукис и дернула по направлению к туалету, предоставив меня моей судьбе.

Коротышка, проводив ее насмешливым взглядом, произнес, почти не размыкая губ:

— Лилеева Лидия? Младший специалист аналитического отдела?

— Она самая, — кивнула я, почти не удивившись. Белоснежно сверкнули полированные зубы.

— Эльза говорила о вас много хорошего. Надеюсь, она не ошиблась?

— Если только немного преувеличила, — дерзко ответила я. — Но думаю, совсем немного!

По адресу Солянка, 23 прозябала целая куча контор, конторушек, конторочек и конторок. Офисы занимали подвалы, чердаки и сараи конца прошлого века. Когда–то они были пристроены к дому и теперь находились в разной степени распада. Некоторые скрывали признаки гниения под сверкающей евро–отделкой, а остальные все еще демонстрировали советский полузабытый шарм, сверкая дырявым линолеумом и отваливающейся штукатуркой.

Искомый депозитарий принадлежал к первым, евробогатым счастливчикам. Дверь с видеоглазком, за которой, приоткрыв рот, точно ему снились удивительные сны, дремал охранник, вела в чистые, просторные комнаты.

— Чем могу помочь? — осведомился прыщавый клерк в мятой рубашке, чей чубчик вздымался от сквозняка, распространяемого натужно гудящим кондиционером.

— Мне нужна выписка из реестра акционеров. Я представляю своего клиента, владеющего восемью процентами акций «Стандард Ойл». Вот необходимые документы.

Я показала внушительную пачку бумаг.

— Через двадцать дней выписка будет готова, — кивнул клерк. — Если хотите, мы доставим ее вам по почте…

Пока я боролась с входной дверью, юноша перебросил мои документы на стол хорошенькой барышне с коровьими глазами.

— Эй, Михайлова, — сказал, — тебе еще работы привалило.

— Потрясно! — скуксилась барышня. — Только чего это все как бешеные требуют выписку из «Стандард Ойл»?

Что–то в голосе недовольной феи показалось мне знакомым. Какие–то интонационные обертоны, какие–то мятно–жвачечные флуктуации…

Я обернулась. Хорошенькая барышня двумя пальчиками клевала клавиатуру компьютера. На ее столе красовалась фотография, с которой на меня скалилась потрясающе знакомая, самоуверенная улыбка. Которую я каждый день видела на работе. От которой я потухала и возгоралась по сто раз на дню. Которую я ненавидела больше жизни, любила больше жизни. Которую я больше жизни хотела потушить!

— Девушка, извините… — склонилась к коровьеглазой красавице. — Не подскажете, где тут туалет? — И почти без паузы добавила, сопровождая свои слова завистливой ухмылкой: — Какой симпатичный молодой человек!

— Это мой жених, — горделиво поведала барышня, пальчики замерли над клавиатурой. — Правда, потрясный?

— Совершенно потрясный! — согласилась я.

— А туалет в конце коридора. Найдете?

Местный туалет еще не дотягивал до евростандартов. Ошеломленная удивительной новостью, я бестолково тыкалась в разные двери. Сначала попала в столовую, потом в какую–то комнату, полную пыльных и сырых бумаг, со следами недавнего потопа на потолке, пока, наконец, не отыскала нужное место. Открыла воду (струйка стекала в раковину по ржавой дорожке), замерла, неотрывно глядя в плесневелое, отколотое с одного края зеркало.

Значит, жених… А что же Леди Ди? Девица работает в регистраторе, который обслуживает «Стандард Ойл»… Неужели он на ней женится, потому что она работает в регистраторе? С ведома Якушевой, с ее сиятельного разрешения и поощрения? Но как же свадьба, как же коттедж на Рублевке, свадебное путешествие на Багамы и бриллиант величиной с глазное яблоко?

Стоп! Не я ли сама придумала эти подробности для вящего правдоподобия? Не я ли подбрасывала хворост в топку большой, очень большой сплетни?

Я не знала, что и думать…

Она — и она. Та — и другая. Небожительница — и тупенькая секретарша, питающаяся жвачкой и несбыточными надеждами. Кто из них настоящая невеста?

Резко рванула ворот белой блузки.

Господи, да я совсем запуталась! И это случилось теперь, когда мне, как никогда, нужны ясная голова и трезвое мышление.

Выход… Где здесь выход?

Потянув на себя дверь, я вдруг очутилась в подсобке — здесь евроремонтом и не пахло, здесь обнаруживалась изнанка настоящей офисной Москвы: трухлявые стены, источенные червецом, следы крыс, вековая паутина, аромат плесени и разложения. Аромат вырождения и скорой гибели. Дух фальшивого преуспеяния и показного благополучия…

Ржавый огнетушитель в поддерживающем кольце. Плакат советских времен: что–то насчет пожара… Да гори оно все синим пламенем!

ОН

Утром проходил мимо курилки. Был настолько поглощен своими размышлениями, что заметил развязавшийся ботиночный шнурок, только запутавшись в собственных ногах. Нагнулся, чтобы его завязать. А тут…

— Говорят, одно время он занимался тантрой, — восторженно пропел тонкий, подозрительно знакомый голос.

Пришлось замереть в согбенной позе стайера, ждущего стартового выстрела.

— Да врут все! Какой Тибет?..

— Нет, правда… Там ему вшили под кожу чего–то, что жутко мужскую силу увеличивает.

— Сказки, я лично этому не верю!

О ком это они?

— Нет, честно, она сама мне об этом рассказала, а ей–то зачем врать, ведь между ними все кончено…

Живой и верткий шнурок то и дело выскальзывал из пальцев. Я никак не мог с ним справиться. Или не хотел?

— Да–да, вот почему она на него запала.

— А–а–а…

— Да! А то еще почему? Конечно, такая девушка — умница, красавица — и он, ноль без палочки. Ничего особенного, кроме смазливой мордашки. Тут без восточных практик и приворотных средств не обошлось… Ну сама подумай, вот ты на ее месте связалась бы с простым консультантом? Даже не очень–то умным?

— Вот еще! Если бы у меня имелся такой папочка… Думаю, он бы приискал мне какого–нибудь миллионера. Но только нет у меня такого папочки… — Вздох. Молчание.

— Ладно, пошли работать! Сейчас он припрется в отдел, опять начнет орать и придираться… Ходит в последнее время злой как черт. Что это с ним, интересно? С цепи сорвался?

— Наверное, тестюшка отвалил ему на пару миллионов меньше, чем обещал, вот он и бесится.

— Эх, мне бы его проблемы!

Послышался легконожный женский цокот. Отпрянув как лань, я вжался в стену, тщетно стараясь унять сердцебиение.

Из курилки выплыла мадам Губасова под ручку с Тамарой. Не заметив моей колеблющейся тени в темном просвете двери, дамы прошелестели мимо.

Подслушанный разговор порадовал. Надо же, как в последнее время разрослась Большая Сплетня! А если вспомнить, какой она была поначалу, — чахлой, болезненной, скудной… Никак не хотела дышать без ежедневной заботы и диетической подкормки! А теперь встала на кривенькие ножки, потопала, побежала… Зажила собственной жизнью, вышла в люди, стала обрастать биографией, подробностями, дополнительными сюжетными линиями…

Хорошо бы, если б подслушанный разговор дошел до особы, о которой я непрестанно думаю… Для начинающего казановы лучшей рекламы и не придумать! Вот только дойдет ли сплетня до Даны?

Донесут!

— Когда мы поедем покупать свадебное платье?.. А когда ты познакомишь меня со своими родителями?.. А когда представишь своим друзьям?.. А почему ты не хочешь идти в гости к моим предкам, я им все про нас рассказала… Я считаю, тебе не нужно покупать костюм для свадьбы, у тебя их и так три штуки… Нам лучше поехать в свадебное путешествие на Азовское море, у меня в Ейске родная тетка…

Рот у Лены не закрывался ни на минуту! Она болтала обо всем на свете, создавая монотонный звуковой фон, давивший на нервы. Странно, что еще каких–нибудь два дня назад я совсем не замечал ее назойливой, докучливой болтовни, но теперь…

— В субботу в магазинах полно народу, а мне нужно отдохнуть, — обрубил я все подкаты насчет свадебного платья.

— Ну–у–у! — обиженно скуксилась моя «суженая».

— Может быть, в понедельник удастся выкроить пару свободных часов… — произнес я, надеясь, что до понедельника она передумает.

— Но ты прекрасно знаешь, что в понедельник я не могу!

— Ну, нет так нет… — отрубил я, прикрывшись футбольной газетой.

— Конечно, я могу взять отгул… — протянула она. — Но ведь у меня столько работы! Все точно помешались на акциях «Стандард Ойл»! Знаешь, сколько у меня писанины?.. К тому же у нас недавно база накрылась, приходится все документы восстанавливать по бумажным копиям… Мороки — выше крыши! А директор конечно же не собирается оплачивать сверхурочные…

— Интересно, кого это нынче интересует «Стандард Ойл»? — максимально безучастным тоном спросил я.

— Да кого попало! И «физиков», и «юриков»; (физические и юридические лица)… Недавно девушка заходила из одной конторы… Ни рожи ни кожи, конечно, но симпатичная… Увидела твое фото — у меня твой снимок на столе стоит, — прямо побелела: какой красивый у вас жених, говорит! Это про тебя–то… Потрясно, говорит. Повезло, говорит, вам, то есть мне. Конечно, с такой–то физиономией и таким маникюром у нее шансов — ноль в квадрате!

— Что за девица? — унимая сердцебиение, спросил я.

— Откуда мне знать! Знаешь, сколько у нас народу ходит? Наверное, какая–то курьерша…

— Из какой компании?

— Не помню… Такое длинное слово… Что–то вроде «Интернэшнл» и как–то там еще… Мудрено!

Я заволновался. Всеобщий интерес к «Стандард Ойл» беспокоил меня.

Лена (а это была именно Лена) все трещала насчет того, какую она хочет фату, а потом резко переключилась на туфли, дальше поведала, что уже не собирается к тетке в Ейск, и если не делать свадьбу в ресторане, а сразу из ЗАГСа отправиться в свадебное турне в Эмираты (для молодоженов пять процентов скидка), то можно привезти дешевой электроники и тогда поездка полностью окупится.

Хозяйка чертова!

— Кстати, я могу взять работу на выходные, — заметила она вдруг безо всякой связи с Эмиратами, с техникой, с теткой и рестораном. — Ничего, посижу над бумагами в воскресенье, а зато в понедельник мы с тобой отправимся в свадебный салон… Мы поедем на твоей машине, да, пупсик? Потрясно!

Из этого я сделал вывод, что она все–таки мечтает о свадьбе, о платье, о кукле на капоте, о брызгах шампанского и пяти литрах моей великолепной красной крови, богатой гемоглобином и неудовлетворенными амбициями… Впрочем, ничего этого не будет!

Но я не стал ей об этом сообщать. Зачем?

Ведь всего через день, когда она принесет домой документы, я завладею реестром акционеров.

О, это куда приятнее, чем владеть женщиной. И намного перспективнее!

Дальше дело техники: мне останется лишь расплеваться с этой узколобой курицей. Можно обидеть ее случайной (на самом деле намеренной) фразой, колким замечанием, ехидным намеком. В крайнем случае устроить безобразный скандал. Она обидится и уйдет.

Она уйдет, непременно уйдет!

— Скоро добуду реестр титульных акционеров, — намекнул я моей вожделенной богине. — Через пару дней.

— Как это? — встрепенулась она. — Нашему юристу в регистраторе отказали в выдаче реестра, сославшись на устав компании, запрещающий его выдачу акционерам, владеющим менее чем пятью процентами акций. И хотя это положение противоречит федеральному закону, но пока мы подадим жалобу, пока состоится суд…

— Не нужно беспокоиться, — тускло обронил я. — Я все сделаю сам. В понедельник реестр будет на твоем столе.

Дана удивленно промолчала.

— Заполучив реестр, мы сначала пробуем договориться с теми акционерами, которые владеют наибольшим количеством акций, потом созываем внеочередное собрание, переизбираем совет директоров и… Короче, все как обычно. Но сначала конечно же кампания в СМИ? — спросил я.

— Да, сначала кампания в СМИ, — кивнула она.

А когда, попрощавшись, я уже стоял в дверях, произнесла почти нежно:

— До завтра, Игорь?

Я обернулся. Что–то в ее бархатном голосе звало меня остаться, однако я не собирался поддаваться ее ласковому зову. Рано еще…

Целый день мы мотались по свадебным салонам, выслушивали идиотские замечания продавцов и их восхищенные, лживые до последней буквы референции насчет своего лежалого товара. Лена (а ведь ее звали Леной!) металась от одного пенного вороха материи к другому, не менее пенному. Будь ее воля, она скупила бы все платья в городе, чтобы вечерами разгуливать в них по квартире, и только строгий денежный лимит, которым я ограничил ее, помешал ей развернуться.

На самом деле, поскольку я не собирался жениться (точнее, не собирался жениться на ней), мне не хотелось тратиться попусту.

Между тем продавщицы восхищенно трещали, как радио на коротких частотах: «Вашей прелестной невесте так идут кружева! А вот еще ваш размерчик!» — а потом, искупав руки в пенном тюле, ныряли в подсобку, чтобы через минуту явиться оттуда с очередной линялой тряпкой на прогибающихся плечиках.

— Европейское качество! — уверяли они, восторженно закатывая глаза. — Как вам идет этот фасон!

— Кажется, то кремовое тоже ничего! — терзалась Лена, потная не то от напряжения, не то от моего холодного, оценивающего взгляда, более охотно цеплявшегося за прелести автомобиля, припаркованного у тротуара, чем за прелести той, что прочила мне себя в невесты.

В итоге мы так ничего и не купили. Впрочем, я не настаивал.

Вернувшись домой, Лена сначала разрыдалась от усталости, а потом опять стала бредить про Эмираты и бытовую технику, после чего плавно переключилась на свою ейскую тетку, которая, конечно, будет безумно счастлива познакомиться со мной…

В это время я думал про двадцать процентов государственных акций, пятнадцать процентов акций у Лернера, двенадцать у инвестиционного фонда «Ярвекс», руководимого неким Михайловым, а также о прочих мелких и не очень держателях того драгоценного богатства, которое я старался завоевать для своей возлюбленной.

А моя «невеста» тем временем вслух бредила насчет какого–то пансионата в Подмосковье, где очень здорово отмечать свадьбы, одни ее знакомые так и сделали, и на самом деле там оказалось потрясно…

Чтобы приглушить назойливый звуковой фон, я, включив телевизор, сонно уставился на оплывавший фиолетовыми тенями экран.

Дикторша в новостях, сдержанно светясь пионерской радостью, произнесла, глядя мне в глаза:

— Речь идет о Кышканарском месторождении, которое до недавнего времени считалось малоперспективным… Однако последние данные геологоразведки показали, что запасы его сырья больше прогнозируемых почти в шесть раз! Напомню, что лицензией на разработку Кышканарского месторождения владеет компания «Стандард Ойл»…

Я сидел с таким видом, будто меня облили помоями.

«Да, сначала кампания в СМИ», — сказала она… Так вот, значит, какая это кампания…

Но ведь информация о месторождении — это удар ниже пояса. Вслед за ней неминуемо последует взлет курсовой стоимости, ажиотаж на рынке, что повлечет увеличение стоимости поглощения.

Так в какую игру играет Дана? И на чьей стороне?

Я разозлился. Значит, я работаю на Якушева, выполняю инструкции, совершаю мелкопешечные ходы, подставляю свою башку — все это ради нее! — а она вместо благодарности скрывает от меня самое главное.

А что будет завтра? Она выбросит меня, избавится за ненадобностью?

На самом деле не собственное будущее тревожило меня в тот момент. В конце концов, кое–чего я добился: теперь у меня приличная должность, недурной оклад, хорошая машина, твердое положение в конторе…

Однако достигнутое меня не устраивает, ведь я как был, так и остался мальчиком на побегушках. Не я руковожу игрой, не я заказываю музыку. Даже Большой Сплетней не управляю, это она управляет мной — исподволь, исподтишка, незаметно. Тайно. Так, как выгодно ей, а не мне!

— Завтра мы поедем знакомиться с моими родителями! — заявила мне Лена, в то время как я, вымотанный и злой, истомленный бесплотными и бесплодными мечтами, метался на пыточном пространстве узкого продавленного дивана.

Что сделать с этой докучливой дурой? Выбросить из квартиры? Сказать, чтобы катилась колбаской? Дать по лупоглазой, светящейся довольством физиономии? Отправиться на природу, чтобы там удушить ее под ракитовым кустом? Тихо сменить квартиру, затерявшись во времени и пространстве?

Пока я раздумывал, что действеннее — нож в сердце или чистосердечный отказ от брачных намерений, Лена прижалась ко мне, похожая на воплощенную во плоти грезу из самых скабрезных мужских мечтаний.

— Тебе, конечно, не хочется ехать? — промурлыкала она, кошачьим дыханием щекоча мою ушную раковину.

— Ммм… — промычал я, опуская веки, чтобы невозможно было догадаться, о чем я размышляю в данный момент. Хотя вряд ли она умеет читать по глазам.

К тому же, зажмурившись, можно было легко представить, что рядом со мной не эта механическая игрушка, резиновая дива из соответствующего тематике шопа, а моя чудесная, вожделенная Леди Ди, мое горячечное мечтание, моя недостижимая греза, моя единственная любовь. Единственная и неповторимая. И недостижимая, к сожалению…

— Конечно, мой отец — такой зануда… — Ее губы соскользнули с моей щеки, скатились по шее, обрабатывая кожу мелкими клевками, потом поползли к груди, на секунду задержавшись в нежной подключичной впадине.

Я зажмурился еще плотнее.

О, Леди Ди, моя длиннопалая чаровница, не похожая на существо с обложки мужского журнала, плотно–телесное и пряно–насыщенное, моя воздушная мечта, невеста в чудном облаке белой ткани, идущая к алтарю, дымчатая любовница с ангельскими крыльями — да не коснется тебя пачкающим прикосновением никто, кроме меня, обуянного благоговейным и одновременно святотатственным восторгом…

— Папа вечно читает мне нотации: мол, нужно устраиваться в жизни, хватит прозябать в конторе…

…Длинные руки оплетаются вокруг меня, как чудесные гибкие лианы, они прорастают в жилы, их кровь вливается в мою кровь, наплывает на сердце, окатывает его перламутровым приливом, опутывает его свежесотканной паутиной, вызывая сбой сердечного ритма, падение пульса и немедленное восхождение к вершинам блаженства…

— Надо устраиваться в жизни, надо зарабатывать копейку… Вечно он талдычит прописные истины! А я не выношу, когда меня учат жить!

…Ее волосы образуют дымчато–душный шатер вокруг моего лица, в котором хочется задохнуться навсегда и в котором я отдыхаю от адского бега, от скачки по пересеченной местности, от погони за призраком, вечно ускользающим от меня в лазоревые дали, — пока рассвет, разливающийся под веками, целительный, как кровопускание опытного цирюльника, не превратится в кровавый пурпур плотского восторга, распустившегося в разнеженных чреслах…

— Ладно, поеду… — в итоге пробормотал я, с трудом возвращаясь от блаженных грез в стылое пространство хрущевского тараканника.

— Ну и отлично!

Лена вскочила с постели, как будто только и ждала точки в конце моего предложения, чтобы выстрелить в воздух сжатой пружиной своего опытного тела.

— Папуля будет в восторге!

Папулю моей суррогатной невесты я запомнил плохо. Как и мамулю, впрочем…

Брюхастый тип с проступающим сквозь поры лишним салом. Лавочник, страдающий от избыточного холестерина и, вероятно, торгующий этим же самым холестерином. Впрочем, он меня совершенно не интересовал — как будничный пейзаж, стремительно бегущий за окном поезда.

— Мама с папой так привязаны к этой даче, — щебетала моя эрзац–невеста, бледное подобие того мучительного образа, которым я пробавлялся в пещере своего тайного одиночества, страдая от невозможности приблизиться к своей мечте.

— Развалюха, но в хорошем месте… А мне здесь совсем не нравится — одни елки да комары!

Вчера мы встречались, и она… Она будничным тоном говорила о делах и ни словом не обмолвилась о своем звонке. Не придала ему значения?

— Эта дача досталась нам от деда, он служил в министерстве… Папа, наверное, взбесится, если я скажу ему, что собираюсь замуж…

…Не захотела ревновать? Обиделась, но не показала виду? Или ей вообще все равно, есть ли у меня личная жизнь и насколько она личная?..

— Кстати, если он начнет тебя поучать, лучше молчи…

…Может, она просто не поняла, кто поднял трубку? Ведь Дана ничего не знает обо мне. И что самое ужасное, не стремится узнать…

— Вот мы и приехали!

Старый дом в еловом сумраке. Лесной мусор на дорожке. Перекошенный забор. Сгнивший штакетник по периметру сада. Неухоженность старого дачного места.

…А где сейчас она? Что делает? Думает ли обо мне — хотя бы вскользь, бегло, мимоходом? По поводу или в связи?..

— После смерти деда дачу хотели отнять, но нам удалось отстоять ее… Хотя не понимаю, кому эта развалюха нужна?

Хорошо бы сократить визит до минимума… Наврать, что разболелось горло, сел голос… Увильнуть от расспросов о жизненных планах, о свадьбе, родителях, о работе, обо всем… Чтобы вновь беспрепятственно думать о ней, размышлять, строить планы — несбыточные планы, невыполнимые. Ирреальные.

— А потом пойдем купаться? Здесь есть речка…

…С извинительной усмешкой сказать им, что спешу вернуться в город, потому что нужно срочно отыскать лекарство для смертельно больной матери… Соврать, что на вечер назначена деловая встреча, о которой я запамятовал. Что у меня неотложные дела, более актуальные, чем выслушивать нравоучительные сентенции насчет трудностей семейной жизни…

— Это Игорь, мой жених! Познакомьтесь!

…Оставить Лену здесь, а самому на обратном пути проехать мимо дома — ЕЕ дома! Позвонить в дверь. С надменной усмешкой проговорить: мол, ехал мимо, решил кое о чем поговорить. На ходу сочинить что–нибудь насчет акций и реестра, жизни и смерти, насчет вечного бытования рука об руку, пока смерть не разлучит нас…

— Вам чаю или кофе?

…А чтобы визит выглядел обоснованным, предложить передать пару тысяч акций в доверительное управление Галактионову. Чтобы он заинтересовался, стал активнее работать в нашей команде — моей и Леди Ди…

— Надо пробиваться в жизни, молодой человек!.. Это и тебя касается, Елена. Ты всегда была такой легкомысленной!

…Хотя Галактионову вряд ли удастся прибрать к рукам акции своего отца. Старики считают себя страшно опытными, а молодежь — слишком быстрой. Если бы Витек сумел добыть доверенность на управление отцовскими акциями, наши шансы на победу значительно возросли бы…

— Я считаю, пора тебе уходить из этой конторы.

— А мне там нравится!

…Если договориться с одним из крупных акционеров, хотя бы с этим, как его, Михайловым (интересно, что за тип?), тогда дело пошло бы по накатанной колее. Имея на руках десять процентов акций, можно настаивать на созыве внеочередного собрания акционеров, объявив при этом руководство компании неэффективным, а дивиденды, выплачиваемые по итогам года, заниженными… Двадцать пять — блокирующий пакет… Надо собрать на этого Михайлова информацию… Впрочем, у начальника службы безопасности «Инвест–финанс» наверняка имеется досье на него…

— Твой жених… Наверное, он меня поддержит…

— Нет, папа, после свадьбы мы сразу поедем к тете Вере в Ейск!

…Сначала в совет директоров направляется требование о созыве внеочередного собрания акционеров, в случае последующего отказа можно дней через пять самостоятельно приступать к организации собрания. А если в повестку включить вопрос о переизбрании совета директоров, то для принятия решения на собрании необходимо иметь половину голосующих акций…

— Ты же знаешь, мама в прошлом году поссорилась с тетей Верой…

— Ну и что, а я ее всегда любила! И люблю! И мы к ней поедем!

…Имея половину голосующих акций, можно протолкнуть в совет директоров своего человека — ну хотя бы меня… А если акционеры на собрании начнут сопротивляться, доходчиво объяснить им, что бумаги компании ничем не обеспечены, генеральный директор набрал неподъемных кредитов, акционерам недоплачивают дивиденды, руководство компании злоупотребляет служебным положением…

— Ты, Елена, всегда поступаешь назло нам, своим родителям!

— А у меня своя голова на плечах!

…Да, кстати… Голова… Глава компании, генеральный директор… Нужно избавиться от него… Как это обычно делается? Объявить на собрании величину его зарплаты, убедить, что она завышена раз эдак в пять… Приплести что–нибудь о его квартирах, машинах, дачах, любовницах…

— Ты не должна так поступать…

— Как мне хочется, так и поступлю!

…Как они кричат, голова пухнет!.. А что, если встретиться с Лернером, уговорить его голосовать в нашу пользу, попросить поддержки… Черт, как они орут!..

— Можешь не рассчитывать на нашу помощь!

— Не больно–то и хотелось! Сами обойдемся! Своими силами!

…Лернер — фигура мощная, и рядовые акционеры, узнав, на чьей он стороне, потянутся за ним… Да, если Лернер согласится, песенка совета директоров будет спета. Но тогда зачем нам Галактионов? Не нужен! К тому же он может проболтаться своему отцу…

— Игорь, пойдем отсюда! Больше ноги моей здесь не будет…

— Еще прибежишь как миленькая! Машина заводится с пол–оборота…

…Конечно, вокруг нее миллион смазливых мальчиков на дорогих автомобилях, с карманами, полными денег… На их фоне я неинтересный, никчемный, зависимый от чужой воли сосунок. Так она ко мне и относится… Хотя если вспомнить тот взгляд и тот ночной разговор, то…

— Идиот!

С трудом включаюсь в действительность, хотя отрываться от мыслей о ней совершенно не хочется. Хочется бесконечно плавать в воображаемом мареве, соединяющем нас хотя бы в отдаленной, неясной, гипотетической перспективе.

— Поехали отсюда!..

Выезжаю на дорогу, ведущую к шоссе. Встреча, которой я так боялся, прошла мимо моего сознания — как монотонный пейзаж в окне поезда.

— Я даже на свадьбу их не приглашу. Пусть поплачут тогда! А если у меня родятся дети, то…

У, как далеко зашла!

Машина летит по шоссе…

…Вечером обязательно позвоню ей. Задам какой–нибудь пустячный, формальный вопрос только для того, чтобы узнать по интонациям ее голоса — обрадована ли она? Ждала ли моего звонка?

— Отец думает, что я стану плясать под его дудку! Ему не нравится, что я уже выросла, что у меня давным–давно своя жизнь! Он бесится оттого, что я от него не завишу.

За окном мелькает пригородная деревня. Автозаправка. Магазин. Рынок стройматериалов. Возле кафе неумелый фонтан, сработанный украинскими гастарбайтерами, гаишная засада с радаром… Все случайно, все летит мимо как шелуха, неслышно относимая ветром…

— Я рада, что мы поссорились с ними! — восклицает Лена, обернувшись ко мне. Ее глаза блестят еще не остывшим задором.

— Чудесно, — соглашаюсь я, улыбаясь своим мыслям. — Чудесно.

ОНА

— Она действительно так сказала? — удивился Витек. В его голосе — опасливое недоверие.

— Стану я врать! — хмыкнула я, упорно разглядывая ноготь большого пальца с ноющим заусенцем.

Кстати, Рита Фукис утверждает, что по рукам женщины можно узнать достоверно, кто она есть, ее годовой доход и даже наличие внебрачных связей.

«Познакомилась тут с одной… — недавно поведала мне моя подружка–старушка–манекенщица. — Гонору выше крыши, а ногти накладные, как у какой–нибудь… Ну, из косметического отдела универмага! Оказалось, действительно, аферистка. Мужа искала себе, а со мной познакомилась, кстати, в расчете завязать связи в нужных кругах. Поневоле приходится быть осторожной».

Из–за Риты Фукис приходится заботиться о форме ногтей.

— Но почему Игорь даже не обмолвился мне об этом? — возмутился Галактионов.

— Не знаю, — протянула я. — А между прочим, они ведь уже и платье купили, и два ящика шампанского заказали. И даже с местом свадебного ужина определились.

— А где же он состоится?

— В армянском кафе неподалеку от дома, — сообщила я, доведя форму ногтя до овального совершенства, достойного своей новой подруги.

От неожиданности Витек выпустил руль — и чуть не влепился в затормозившую перед ним «девятку».

— В армянском кафе? — не поверил он.

— Симпатичный у девушки шарфик, не находишь? — Я отвернулась к окну. — Помнишь мой желтый кардиган в крупную клетку? Думаю, он чудесно подошел бы к нему…

— Самая богатая невеста Москвы — и свадьба в армянском кафе?! — продолжал удивляться Витек.

Ну какой же он все–таки тупой! Непонятно, как ему вообще удалось заработать корочку о высшем образовании. По сравнению с ним новорожденный пингвин — дипломированный философ.

— Не такая уж она богатая, — фыркнула я. — Конечно, кое–какой капитал у ее предков имеется. Садовый домик под Шатурой и хрущевка в рабочем пригороде. Она мне сама об этом рассказывала.

В данном случае никакие преувеличения не будут излишними.

— Но Игорь говорил… — До Галактионова всегда доходит как до жирафа. С ним нужно иметь ангельское терпение, долгие месяцы не теряя надежды, что когда–нибудь он все же дотумкает. — Якушева — дочка миллионера! У нее диплом МВА, кембриджский акцент…

— Скорей уж курсы парикмахеров–массажистов!

— А еще она открыла свой депозитарий! Игорь просил меня содействовать переводу нашего реестра на хранение в ее фирму… — Поняв, что наплел лишнего, Галактионов резко прикусил язык.

Значит, за сотрудничество ему обещали заплатить… Только зачем — если при соответствующем подходе Витек готов работать бесплатно! Как сейчас, например.

— Конечно, внешность у нее вполне… — вынуждена была признать я. До Солянки — буквально пара кварталов. Если и за это время до Галактионова не дойдет суть дела, весь театральный эффект, которого я добиваюсь, пропадет втуне. — А что касается реестра… Кажется, она действительно работает в каком–то мелком депозитарии. Секретаршей или что–то вроде того…

Еще один светофор и еще два дома…

К сожалению, светофор мы проскочили на зеленый. Минус полминуты… Ну, Витек, соображай быстрее!

— Секретаршей? — промямлил он. — Зачем же Игорь мне врал…

— Могу даже адрес сказать, — протянула я, как бы припоминая.

Еще два дома… Небольшой магазин, втершийся между ними, отыграл мне пару секунд.

— Но зачем он врал? Ведь я же из–за него…

Еще один дом…

— Адрес: Солянка, 23, — выпаливаю. — Между прочим, я посылала его невесте рекламные образцы для праздничного банкета!

Стоп! Вот оно, это здание!..

Услышав телепатический сигнал, Витек резко нажал на тормоз. Сзади на него возмущенно ругнулась «девятка», оставившая половину своей резины на асфальте.

— Почему ты остановился? — удивилась я, прилежно вертя головой. — Где мы? Ты хочешь зайти вон в тот бар? Или в магазин?

Галактионов, умело лавируя в автомобильном потоке, подвел машину к тротуару.

— Это здесь, — пробормотал, бдительно озираясь.

Дело сделано. Я опять занялась заусенцем.

— Посиди в машине, — проговорил Витек, глуша мотор. — Я на минутку…

Дальнейшее развитие событий целиком зависело от сообразительности моего тугодумного компаньона. Впрочем, представить, что происходит в данный момент в прошловековом сарайчике с евроремонтом, было не так уж сложно.

Вот он входит в контору. Не знаю, бывал ли он здесь до того… Разве что по долгу службы… Но и то вряд ли — иначе не искал бы, вертя головой, нужную вывеску.

Вот он минует узкий коридор, полный дверей. Находит приемную. За столом — прелестное существо с узким лобиком и симпатичной мордашкой.

Замечает фотографию в пластмассовой рамочке, изукрашенной перламутровыми сердечками.

«Это мой жених, — горделиво произносит она. — Скоро у нас свадьба. У меня будет кремовое платье. В свадебное путешествие мы поедем в Ейск, к моей тетке, а на сэкономленные деньги купим стиральную машину».

«Что, выписка из реестра? — всплескивает руками она. — «Физики» буквально помешались на этой компании! Ах, вы из «Стандард Ойл»? Очень приятно! Знаете, у нас случился сбой базы, вот мне и приходится восстанавливать счета–депо… Сижу, не разгибаясь, даже дома, даже в выходные. Даже некогда свадебное платье приобрести!

Скорее бы свалить из этой конторы! — Она мечтательно щурит глаза. — Так надоело все! У Игорька есть на примете одно место, куда он меня устроит. А может, мы даже организуем собственное дело… Ведь у меня есть опыт работы с ценными бумагами!..

И потом, у моего жениха есть однокашник, который нам поможет, — понизив голос, сообщает она, — его отец — председатель совета директоров в крупной нефтяной компании. Мы обязательно пригласим его на свадьбу, ведь, сами понимаете, такими гостями не разбрасываются… Интересно, что он нам подарит? Хорошо бы электрический чайник, как в той рекламе. Но может быть, кофеварку или тостер?

О, не думайте, мой жених не обыкновенный офисный клерк! — Она заносчиво морщит носик. — У него два миллиона долларов в акциях нефтяной компании! Кстати, теперь многие помешались на бумагах «Стандард Ойл»… Конечно, это не его личные акции, но Игорек ими полностью распоряжается. Нам есть с чего начать свое собственное дело. Да и друг его в этом поможет… Конечно, поможет!»

Витек возвращается по длинному коридору, напряженно морща лоб. Получается, деньги и должность, обещанные ему лично, — дешевая приманка, анонсированная невеста — секретарша из рядового офиса, а он, Витек, нужен приятелю лишь для того, чтобы организовать себе карьеру… Акций, конечно, кот наплакал, всего–то на пару миллионов рублей, уж никак не долларов, — мизер! Значит, воспользовавшись его, Галактионова, связями, Ромшин собирается открыть контору на паях с этой прелестной дурочкой, дабы перевести в нее на обслуживание реестр, — а ведь это верный кусок хлеба с икрой. Не выйдет! Афишируя свое шапочное знакомство с Даной Якушевой, надеется запудрить своему другу мозги. Будто бы от ее имени передает поручения, а сам использует приятеля в личных целях. Каков наглец!

Витек садится в машину. Гамма самых разнообразных чувств проявляется на его лице.

— Почему так долго? — интересуюсь капризно.

На самом деле он вернулся быстро — чересчур быстро для того разговора, который должен был, по моей мысли, состояться за толстыми каменными стенами прошловековой постройки. Быстрее, чем длился аналогичный разговор, состоявшийся у меня с этой Леной!

— Секретарши нет на месте. Мне сказали, что она отправилась в свадебный салон, — произнес он раздумчиво.

Жаль… Придется еще раз везти его сюда. Но под каким предлогом?

— А он действительно женится на ней, — добавил Галактионов после того, как машина, вклинившись в автомобильный поток, выехала в левый ряд.

Значит, ему все же удалось увидеть на столе тот самый снимок!

— А я чуть было не поверил Ромшину, — закончил он. — Так, значит, Дана хочет, чтобы информация о Кышканарском месторождении была опубликована? Нет проблем! Завтра, в вечерних новостях, — зло объявил он.

Молчание. Ожесточенный взгляд исподлобья. Машина яростно маневрирует в потоке.

— Надеюсь, меня хотя бы на свадьбу пригласят! — Тонкая усмешка на грубовато–смазливом лице.

Видимо, наш Витек считает себя опытным интриганом и даже вершителем судеб человеческих.

Пусть считает. Я, например, на это звание совсем не претендую.

Как и было обещано, информация о месторождении прозвучала в вечерних новостях…

Своего бывшего начальника я застала за пропалыванием безупречного, похожего на искусственный коврик газона. Машина для стрижки травы стояла неподалеку на боевом взводе.

— А, Лида! — Щурясь против солнца, Фирозов разогнулся. Сорвал с руки выпачканные землей перчатки. Обрадованно шагнул навстречу. — Давненько мы с вами не виделись. Как хорошо, не забываете меня, старика…

— Какой же вы старик! — улыбнулась я.

Действительно, фигура как у юноши, прямая спина, улыбка в тридцать два зуба, благородные седины… Фирозов похож на Джеймса Бонда в отставке. После увольнения вся его приниженность куда–то испарилась, тусклый невыразительный взгляд стал живым и бодрым, отдохнувшее, посвежевшее лицо выражало энергию и недюжинный ум.

— Ну, что нового на финансовых рынках страны? — шутливо спросил он по пути к дому, затерянному среди вековых елей.

— Все по–старому, как на колхозном рынке! — пошутила я. — Мясники, торговцы лежалыми овощами, продавцы тухлого творога… А еще старые порядки по обвешиванию, обсчитыванию и обжуливанию!

— Конечно! Ведь директор рынка один и тот же! — усмехнулся мой собеседник. — А вот у меня новости… Помните прудик, о котором я рассказывал вам в прошлый раз?

— Неужели он готов?

— Полагаю, вы горите желанием его оценить!

Возле искусственного прудика с круглыми пятнами кувшинок было так приятно поболтать о пустяках… И мы болтали.

— Они избрали традиционный метод, — выслушав меня, заметил Фирозов, выпуская в безупречно голубое небо струйку слоистого дыма (после «освобождения», как он называл свой уход из конторы, он неожиданно начал курить). — PR–атака по дискредитации предприятия во много раз понижает стоимость будущего поглощения… Кстати, насколько я знаю, основные фонды компании сосредоточены в Нефтегорске? Кажется, там грядут выборы… Возможно, Фукис отправился туда для переговоров с местными властями: мол, мы вам денежек на избирательную кампанию подбросим, а вы нам поможете компанию завоевать… Даже, наверное, заключил какой–нибудь договор о стратегическом сотрудничестве… Только в одиночку он не сумел бы сварганить такое, для этого нужно иметь сильного союзника.

— Зачем? — спросила я. Вопрос прозвучал наивно, но прилежной ученице дозволяется выглядеть наивной. А я была очень прилежной ученицей!

— Как вы себе, Лида, представляете, — усмехнулся мой учитель, — Фукис с мешком денег входит в приемную мэра, губернатора, или кто там еще есть, и говорит: «Берите»? В нашей стране, знаете ли, связи с чиновниками решают многое. Многое, если не все.

— Ну, может, он вошел не с мешком, а с чековой книжкой?

Фирозов усмехнулся. Поправил лист кувшинки, некрасиво заплывший на край бережка.

— Нет, здесь не обошлось без содействия крупного федерального чиновника. Тем более что часть компании все еще принадлежит государству… Представьте, мэр или, например, губернатор просит у центра: мол, сами с выборами не справимся, помогите деньгами… Власть отвечает: денег на глупости нет, сами ищите. А поможет вам в этом уважаемый американский гражданин Фукис. А вы уж будьте повнимательнее к его персональным нуждам. Если нужна милиция — дайте ему милицию! Нужна прокуратура — обеспечьте! Нужен суд — подайте ему суд на блюдечке.

— Ясно, — кивнула я.

— Потом: покупка контрольного пакета акций, смена топ–менеджеров, переизбрание совета директоров… Расчистка долгов, вывод ликвидных активов во вновь созданную компанию, избавление от неликвидов — детских садов и пансионатов за полярным кругом… Дискредитация генерального директора, может, даже его арест компетентными органами, проведение внеочередного собрания акционеров, на котором глупеньким держателям акций втолковывают, что их ограбили… Схема проста и эффективна.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросила я, заранее предвидя ответ.

— Смотря какими средствами вы располагаете, Лида, — ласково улыбнулся Фирозов, беря мою ладонь в плен своих заскорузлых, с плотными кругляшами мозолей пальцев.

— Не очень–то большими… Никакими, если быть точной.

Фирозов многозначительно замолчал. Действительно, если он расскажет мне все и сразу, кто будет навещать его в его вожделенном рублевском уединении? Кому он покажет свой пруд, ирисы на подъездной дорожке, художественные купы клещевины посреди безупречной стрижки английского газона? Кого он будет угощать чаем, с кем будет молчать, глядя на недвижную воду пруда, под скороговорку только что пущенного по камням ручейка?

— Как поживает Эльза Генриховна? — поинтересовался Фирозов, откидываясь на спинку плетеного кресла.

— Прекрасно поживает! — недоуменно ответила я, сердясь из–за кошек–мышек, в которые вынуждена играть, — не по возрасту и не по желанию.

Так опытный режиссер подводит зрителя к разгадке, показывая ему крупный план убийственной руки, единственной приметы, явившейся из закадрового, полного загадок пространства.

— Она все еще посещает свой шейп–клуб? — Вертикальные морщины прорезали улыбавшиеся щеки. Не ответив на утвердительный кивок, Фирозов неожиданно заметил: — Когда–то она была прелестной тоненькой девушкой и не нуждалась ни в каких шейп–клубах… А теперь юношеская худоба превратилась в сухопарость, а пленительная Эльза Есенская — в Рыбью Кость…

Я вскинула на него удивленные глаза.

— Кстати, хотите взглянуть на ее старые фотографии? — вставая, проговорил Фирозов, и я поняла, что лекция о тайнах современного рынка на сегодня закончена.

Значит, мне незачем здесь оставаться.

— Уже поздно, — замялась я, поглядывая на часы. — Боюсь опоздать на последнюю электричку.

— Пустяки! — воскликнул Фирозов. — Мой шофер вас отвезет. — И вдруг улыбнулся своей собственной настойчивости. — Вы, наверное, думаете: ох уж эти старики, как они любят поболтать!

— Какой же вы старик?! — воскликнула я вполне искренне.

И осталась.

Итак, шейп–клуб…

Я заявилась на занятие с головной болью, но инструкторша пришла в полный восторг от моих страданий, точнее, от возможности их облегчить.

— Несколько минут в позе «халасана» (поза плуга) — и боль как рукой снимет! — воскликнула она вместо того, чтобы предложить мне таблетку.

Я испугалась, что меня не иначе как заставят пахать землю, но дело ограничилось шведской стенкой.

— Кстати, мне нужно узнать время тренировки одной моей подруги, — морщась от головного спазма, сказала я тренерше. — Где можно просмотреть список членов клуба?

— Да вы что! — Девушка в непритворном ужасе отшатнулась, как будто от нее потребовали по дешевке продать родину. — Это исключено! У нас занимаются очень, очень важные персоны, одно из условий клуба — строгая конфиденциальность. Это невозможно!

— Но моя подруга не такая уж важная персона, — заверила я. — Мы просто учились в одной школе, и мне хочется ее увидеть.

Инструкторша боролась между опасением, внушаемым ей службой безопасности клуба, и желанием угодить клиентке, внушаемым ей администрацией того же клуба. Эти противоречивые чувства терзали бедную тренершу не хуже патентованных гарпий.

— Давайте сделаем так, — предложила она, когда победило второе из вышеназванных чувств. — Вы назовете фамилию вашей подруги, а я узнаю у администратора время ее занятий.

— Гумнякова, — соврала я, не задумываясь. — То есть, конечно, она была Гумняковой, когда мы учились в школе, но с тех пор она трижды выходила замуж. Даже не представляю, как ее зовут теперь…

— А как она выглядит?

— Ее очень легко узнать! Длинные черные волосы, очки, бородавка на носу, — выпалила я. — Хотя… Пару лет назад она постриглась, перекрасилась в каштановый цвет. Да и бородавку легко вывести… А потом она стала блондинкой, поскольку ее третий муж обожал блондинок…

Инструкторша пригорюнилась. Задача представлялась неразрешимой.

— Единственное, что мне о ней точно известно, — ее новый муж какая–то шишка в Фонде федерального имущества.

— Крысанова! — сияя, выпалила инструкторша и тут же испуганно захлопнула рот.

Значит, Крысанов… Я всегда утверждала, что спорт и интенсивная мозговая деятельность несовместимы.

— Вот уж не думала, что она трижды была замужем, — хихикнула инструкторша. — Она совсем не похожа на женщину–вамп.

— О, вы ее не знаете! — авторитетно воскликнула я. — Когда мы учились в школе…

— Но вы не могли учиться с ней в школе, она старше вас лет на сорок! — растерянно возразила инструкторша.

— Значит, это не она… — без сожаления вздохнула я, принимая болеутоляющую позу плуга.

Фамилия была у меня в кармане.

ОН

Из–за внеплановой встречи с Галактионовым чуть не опоздал на традиционное еженедельное совещание. Однако, едва я переступил порог отдела, в моем кармане, разрываясь от бешенства, заверещал телефон.

— Что вы себе позволяете, Ромшин? — холодно осведомился тяжелый голос, в котором я узнал властные интонации Якушева.

— Ничего… — растерянно пробормотал я.

Неудобнее времени для разговора нельзя было придумать: сотрудники отдела подхалимски голубели лицами, преданно заглядывая мне в рот и ловя каждое слово на лету. Губасова даже подалась вперед, чтоб не пропустить ни звука!

И только Лида тактично отвернулась, делая вид, что ее мои дела совершенно не касаются. Зато они касались всех остальных…

— Одну минуту! — Я просочился в коридор, одной рукой зажимая трубку, а другой плотно прикрывая за собой дверь. — Что произошло?

Мой голос звучал по возможности спокойно.

— Вы поставили под угрозу наш замысел, вы…

Ничего не понимая, я вытянулся по швам перед невидимым абонентом — как школьник, которого отчитывает строгий воспитатель.

— Это вы передали в прессу сведения о месторождении? Вы знаете, что сейчас творится на бирже?!

Одной ногой я приоткрыл дверь, прикрывая ладонью гневно бурливший телефон.

— Попик, взгляни в системе торгов, что там сейчас со «Стандардом»… Но при чем здесь я? — с достоинством бросаю в трубку. — Я сам услышал о месторождении только вчера вечером и был страшно удивлен, зачем это Дана…

Приникнув к двери, Попик испуганно прошептал в щелку:

— С начала торговой сессии повышение на пятнадцать процентов!

Я побледнел.

— Не надо врать, молодой человек! — угрожающе прошипела трубка. — У нас есть документальные свидетельства.

— Но…

— В девятнадцать ноль–ноль за вами заедет машина. И не советую вам уклоняться от встречи!

Отбой.

Палец нервно давит кнопки. Набор номера.

— Дана, я ничего не…

Отбой.

Я действительно ничего не…

Или погодите…

Машина подкатила к краю тротуара так, что дверца оказалась точно напротив меня. Большая черная машина. Темные стекла, черные силуэты в глубине салона. Мрачный шофер за полуоткрытым стеклом.

Дверь приглашающе распахнулась.

Что делать? Бежать? Сесть — и будь что будет? Ведь я ничего такого… Но захотят ли меня понять? Поверят ли?

Что делать?

Я затравленно огляделся вокруг. С рекламных щитов на меня скалились целлулоидные красотки, поклонницы нового сорта пива, по тротуару текла вечерняя усталая толпа. Никому до меня не было дела…

Затеряться среди людей, потом юркнуть в арку, припустить через дворы… Захватить из дома документы, загранпаспорт, потом самолет, потом…

Черт, все равно найдут!

Кричать, звать на помощь?

На меня взглянула женщина с продуктовой сумкой — я жалко улыбнулся ей в ответ. Собака облизнулась, вопросительно изучая мое лицо. Старуха окинула меня долгим взглядом, раздумывая, не попросить ли мелочи…

Дверца машины была распахнута. Салон требовательно темнел.

И я нырнул в него. Как в омут. А куда деваться?

Дождь. Мутные огни в перспективе темного шоссе. Траурные ели на обочине. Темное, угрожающее молчание в салоне.

— Куда мы едем?

Ответ:

— Хозяин хочет поговорить с вами…

Спасибо, что не «с тобой»… Уже хорошо.

В голосе сидящего рядом со мной человека явственно ощущался пистолет под мышкой и умелое владение приемами восточных единоборств. Власть и сила. Насилие и всевластие, шок и трепет. Этот голос приходилось уважать, ему приходилось подчиняться. Скрытая угроза компенсировалась сдержанной, почти бесцветной интонацией.

Этот голос не сулил приятной прогулки на природу. Он сулил погибель.

Никогда не был любителем криминальной хроники, но теперь прочувствовал всю ее грозную прелесть. «Вчера в лесном массиве за городом найден труп неизвестного молодого человека без особых примет. Причина смерти — асфиксия…»

— Мы едем за город?

Тишина, рокот мотора, туго спеленутое молчание. Мой спутник на сиденье демонстративно отворачивается к окну, не желая отвечать.

«Вчера в пруду у деревни Колюбакино местные жители выловили труп неизвестного гражданина без особых примет. Молодой человек лет двадцати пяти, вероятно, являлся представителем золотой молодежи. Упав в воду в состоянии алкогольного опьянения, он в этом состоянии безнадежно захлебнулся».

На обочине мелькает указатель «Дебрянка, 20». Кажется, именно там находится один из загородных домов сиятельного Якушева.

Но не решаюсь вновь тревожить вопросом своего спутника, чьи бугристые плечи выдают натуру неразговорчивую и явно не склонную к сантиментам.

Машина сворачивает с шоссе на асфальтированный проселок. Вековые ели сжимают дорогу в тиски. Свет фар пучками вгрызается в темень. Вдалеке взвывает дурным голосом электричка, подбегая к платформе.

«Вчера на перегоне Дебрянка — Малые Тетюши попал под поезд молодой человек без особых примет. Неизвестный лежал на рельсах и, вероятно, был жив, когда состав на полной скорости… Желающих опознать труп просьба позвонить в линейный отдел милиции».

Россыпь дачных огней. Ерзанье «дворников» по лобовому стеклу. Беспросветные поля за окном.

«Раздавлен трактором на меже неизвестный молодой человек без особых примет, очевидно, один из завсегдатаев расположенной поблизости рюмочной «Распивочная», принадлежащей одному из криминальных авторитетов области».

Машина тормозит перед будкой охраны. Двухметровый забор, по верху которого угадывается колючая проволока. Умный взгляд молчаливой овчарки.

«Труп, разорванный бездомными собаками, был найден возле дачного забора. Очевидно, неизвестный молодой человек, промышлявший грабежом пригородных дач, собирался совершить набег на престижный коттеджный поселок Дебрянка, но, перелезая через ограду, повредил свои внутренние органы, разорвал печень и селезенку, раскроил череп, выбил зубы и так далее…»

Машина урча останавливается возле ярко иллюминированного дома. Ворота с готовностью разъезжаются в стороны. Я затравленно озираюсь — кругом высятся мрачные каменные монстры. Ни клочка зеленых насаждений по периметру, одни чахоточные подвязанные прутики. Холодное сияние новорусской роскоши.

«Как часто мы не задумываемся о последствиях неумолимых законов природы, тогда как эти законы могут служить причиной нашей гибели, причинив горе нашим родным. Так, например, вчера ночью неизвестный молодой человек, проникнув в трансформаторную будку с целью поживиться цветными металлами и снискать небольшой, но достаточный для утреннего похмелья заработок, стал жертвой электрического разряда в 3600 вольт, чем способствовал отключению света в коттеджном поселке Дебрянка, в трех дачных кооперативах и в садово–огородном товариществе института палеонтологии «Череп и кости»…»

Я выхожу из машины, сцепив руки за спиной. Улыбаюсь через силу, поймав глазами мрачный взгляд Якушева.

— Рад встретиться с вами.

Надо ли говорить, что я преувеличиваю?

Снимок первый. На нем я и Галактионов, мы сидим в кафе. У нас трезвые сосредоточенные лица. Мы напряженно разговариваем — мой рот перекошен повествовательной гримасой.

Снимок второй. На столе — пустые бутылки, тарелки с закуской едва тронуты. Витек вольно развалился на стуле, я закинул ногу на ногу, далеко отставив руку с бокалом — слишком далеко для трезвого человека.

Снимок третий. Те же и хмырь из «Коммерсанта». О чем–то говорит, склонившись над столом, губы вытянуты в трубочку.

Снимок четвертый. На столе передо мной листок — содержимое неясно, в кадре видны лишь крошечные буковки. Сияя вожделеющим лицом, я тянусь к нему (на самом деле я, вероятно, тянусь за солью).

Снимок пятый. Хмырь изучает конверт.

Снимок шестой. Прощальное рукопожатие. Хмырь прячет в карман конверт, на котором буквально написано крупными буквами «деньги».

И все.

Отложив снимки, я произношу глупейшую фразу из американской мелодрамы, которую герой изрекает в момент, когда жена застает его в постели со своей лучшей подругой.

— Это не то, что вы думаете! — Не лучшая фраза, прямо скажем, в данной ситуации.

— Откуда вы знаете, что именно мы думаем? — насмешливо осведомляется Якушев.

Дана отворачивает расстроенное лицо.

Неужели она полагает, что… Неужели она считает, что я могу…

Так, значит, за мной следили! То есть следят… А что, если она сама оказалась инициатором слежки? Тогда она не может не знать про тетку в Ейске, про поездку в Эмираты и покупку стиральной машины…

Однако об этом она ни слова — правда, к чему болтать о пустяках, когда на кону полмиллиарда долларов…

— На снимке рядом с вами Виктор Галактионов, менеджер «Стандард Ойл»… — После многозначительной паузы: — А напротив — корреспондент газеты «Коммерсантъ» Алик Гутник, известный своими заказными публикациями. Встреча происходила… Впрочем, дата напечатана внизу кадра… Очевидно, вы ждали решительного момента? Подгадывали время для нанесения верного удара? Вам это удалось!

— Это не так! — Обретя дар речи, я начал оправдываться. — Я встречался с Галактионовым, чтобы получить от него информацию о кредитных обязательствах компании, а он пригласил на встречу Гутника — по собственной инициативе. Вероятно, руководство «Стандард Ойл», узнав о планах недружественного поглощения, потребовало от Гутника публикации материалов, которые затруднили бы скупку ее бумаг враждебной компанией–поглотителем.

— Это ваши домыслы! — оборвал меня Якушев.

А Дана отвернула свое холодное лицо, как будто не желала меня слышать. Мне никто не верил. Впрочем, я сам не верил — ни себе, ни в себя.

— Кроме того, та девушка, что живет с вами… — продолжал Якушев, глядя на меня так, что казалось, его булавочные зрачки пронизывают меня, будто стеклянную оболочку.

Соврать, что Лена моя сестра? Домработница? Кузина из провинции?

— Она… — просипел я, остановившись на версии домработницы, но тут на стол легли новые фотографии: Лена в свадебном платье в салоне, примеряет обручальное кольцо, листает каталог свадебных товаров в магазине…

— Удачный выбор! — усмехнулся Якушев, наблюдая за выражением моей физиономии. — Дочка Михайлова, одного из крупнейших акционеров «Стандард Ойл»!

— Что–о? — задохнулся я.

Секретарша в мелкой фирме, тупоголовая девица, мечтающая о путешествии в Ейск, хорошенькая дурочка с воображением пэтэушницы… Это какая–то ошибка!

— Это какая–то ошибка, — севшим голосом пробормотал я. — Она работает в депозитарии, перебирает бумажки… Это через нее я раздобыл реестр акционеров.

— И через нее передавали наши планы Михайлову, отцу вашей невесты?

— Она мне не… — начал было я, но запнулся, решив, что моим оправданиям все равно не поверят. — Я даже не знал, что она Михайлова.

Конечно, я выглядел в высшей степени глупо. Но кто мог предположить, что Михайлов–акционер и Михайлов–толстый папаша, сыплющий нравоучениями, — одно и то же лицо? К тому же я не особо интересовался родителями своей фиктивной суженой. Я и ею самой не больно–то интересовался…

— Очевидно, отец специально устроил дочурку в регистратор, чтобы та прилежно сообщала ему, акции каких компаний сменили владельца. Это помогало ему манипулировать бумагами на бирже… Господи, зачем это я вам рассказываю, ведь вы знаете эту кухню лучше меня! Конечно, ведь вы передавали своему будущему тестю информацию, которую вам любезно сообщала Дана!

— Никогда! — пылко возразил я.

— Голословные заявления! А где доказательства? — фыркнул Якушев.

Доказательств у меня не было.

— Единственное, что я могу сказать в свое оправдание… — решившись, проговорил я, усиливая голос.

Томительная пауза. Якушев ворошит рукой компрометирующие снимки…

— Мне удалось вытянуть кое–что из Галактионова, — оправдываясь, зачастил я. — Дело в том, что «Траст–банк», руководимый Августом Лернером, собирается продать долги по кредитным обязательствам, выданным год назад компанией «Стандард Ойл». Переговоры с американским предпринимателем Семеном Фукисом в разгаре… Кстати, если бы я действительно работал на Михайлова, я бы ни за что не сообщил вам эту информацию. Не так ли?

ОНА

Женщина–вамп по фамилии Крысанова оказалась типичной пенсионеркой. К таким обычно прилагается собачка Чапа, сопливый внук и альбом, полный сентиментальных семейных снимков. Она никогда не изменяла своей мешковатой авоське, в которой растоптанные тапочки соседствовали с мятыми помидорами. После занятий за ней приезжала черная бюрократическая «Волга» с правительственными номерами и неприметным шофером за рулем.

Зачем этой клуше понадобился шейп–клуб, было непонятно, скорее ей требовалась срочная реанимация в барокамере. Я видела, как она выполняла упражнения: с трудом разгибала подагрические колени, ворочала головой, пуча глаза от натуги, со свистом выдыхала воздух. В начале и в конце занятий тренерша измеряла своей подопечной давление.

Ее муж работал в Фонде федерального имущества, одно время числился представителем президента в каком–то из федеральных округов. В его биографии были и темные места: скандал со взяткой пять лет назад, афера с залоговым аукционом, подозрение в лоббировании интересов крупной компании, впрочем недоказанное… Тесные связи с истеблишментом страны.

Пока я раздумывала, зачем мне может пригодиться Крысанов, в сумке истерично заверещал телефон. Я резко схватила трубку, как будто хотела заткнуть ей рот.

Знакомый голос звучал глухо, как бы издалека.

— Все идет по плану, — ответила я. — Информация дошла… Конечно, они отреагируют: долг «Траст–банку» для них чуть ли не единственный способ заполучить компанию. И самый верный.

Голос в трубке еще обволакивал меня поучительными интонациями, на которые я отвечала с ученическим смирением:

— Да, Галактионов добросовестно выполняет все инструкции, информация выглядит так, будто поступила из первых рук… Нет, Ромшин ни о чем не догадывается. И те, на кого он работает, тоже…

После почтительной паузы, подпуская сдержанного счастья в слова:

— До свидания, Август Львович, буду держать вас в курсе. Обязательно!

Шейп–клуб — прекрасное место для тайных конфиденций. Эльза Генриховна — воплощенная любезность. Она напоминает мне мое собственное будущее лет эдак через тридцать, когда стеснительность постепенно переродится в сдержанность, сдержанность — в холодность, холодность — в сухость, а затем и в черствость. Возможно, мои грядущие подчиненные, если они, конечно, когда–нибудь будут, тоже станут звать меня Рыбьей Костью, ненавидеть, бояться. Уважать.

— Спасибо, — тускло произнесла Есенская, возвращая мне пачку фотографий. — Ваши снимки имели грандиозной успех. Посланные по почте, они внесли ошеломление в стан противника.

Кому именно они понравились, не сообщила. Понятное дело, не тому, кто на них изображен!

— Дорого вам обошлись эти фотографии? — поинтересовалась директриса.

Я назвала сумму — круглую сумму с тремя нулями. Может быть, я перегнула, но совсем немного: для игры, в которой фигурируют астрономические числа, это пустяк, капля из океана нефтедолларов…

Железная Леди в уважительном удивлении приподняла бровь — самый ее краешек, облысевшее крыло, нависшее над желтоватым виском с росчерком фиолетово пульсирующей жилки.

— Ничего, мы спишем эти деньги как расходы по рекламе… Ромшин рассказывал вам о встрече?

— Нет, он не любит афишировать свои промахи. Думаю, первоначально он планировал придержать информацию, чтобы при случае использовать ее в собственных целях, но под напором обстоятельств… — Бестрепетная рука легла на конверт. — Ему оставалось только выложить все!

— Вы так уверенно говорите об этом…

Вместо ответа я развернула газету — обычную городскую газету, далекую как от экономики, так и от политики.

— Вот… На четвертой странице, сверху… «Открытие дома престарелых в Электростальском районе… Присутствовали Якушев, Фукис и другие…» Между прочим, Якушев никогда не посещает подобных мероприятий, для этого он слишком занят и не слишком сентиментален. Да и Фукис тоже, кстати… Они использовали мероприятие как повод для знакомства и деловых переговоров.

В заметке фамилии Якушева и Фукиса стояли рядом, обведенные красным карандашом, словно соединенные неразрывной нитью — кровавой, пульсирующей, напряженной.

— Да, — произнесла Эльза задумчиво. — Кажется, они действительно решили скооперироваться… Что ж, есть надежда, что нашему клиенту удастся избавиться от долгов компании по хорошей цене!.. Кстати, а она действительно Михайлова?

Я с полуслова поняла, о ком речь.

— На все сто процентов!

Шла по коридору, точно по подиуму — с гордо поднятой головой, с улыбкой горгоны на устах. Но, завидев за поворотом коридора обтерханный пиджак Терехина с мелкой россыпью перхоти по ватно–вздыбленным плечам, благоразумно избавилась от заносчивой маски. Напустила на себя озабоченный деловитый вид. Улыбнулась вместо приветствия, гуттаперчево согнув спину, — как всегда.

— Слыхала новость? — осведомился Терехин.

Он всегда так начинает, когда хочет разузнать у собеседника что–то важное. Вот и теперь…

— Что–то Игорек сегодня бледный…

Молчу — может, отвяжется?

Нет, Терехин семенит рядом, не желая отвязываться.

— Говорят, он поссорился с Леди Ди! — выпаливает внезапно, блестя сорочьими глазами. — Кстати, сегодня он обедал один, я видел.

— Ну, может, у нее сегодня деловая встреча?

— Никакой встречи! Якушева пришла в кафе позже, под ручку с Чигасовым. Я специально битый час пил пиво напротив входа и все видел. Это правда, что они решили разбежаться?

Молчу. У Терехина как будто язык свербит, отчего новости сыплются из него без моей поощрительной помощи.

— А недавно я видел его с одной девицей в магазине…

— Возможно, это его сестра, — быстро предположила я.

— Ну конечно!.. Знаешь, при поцелуях взасос трудно сохранять формально–родственные отношения. Короче… — Терехин сделал умелую паузу в предвкушении развязки. Понизил голос. Чуть наклонил вперед корпус, напирая ватным плечом.

Мы застыли под прицелом глаз любопытных сотрудников.

— Он ей изменяет, этой Якушевой! — торжествующе выпалил Терехин. — А она проведала об этом. В общем, свадьбе не бывать… Ромшин отъявленный дурак, коли променял Леди Ди на какую–то малолетку!

Что делать? Своей фантазией поддержать гаснущий костер Большой Сплетни или одним ударом навсегда потушить ее чадный огонь? Или оставить на разживу пару угольков, из которых потом при желании можно разжечь новое пламя всепожирающего злословия?

— Между прочим, у этой малолетки, как ты выразился, папа миллионер, — тускло заметила я.

Терехин отшатнулся, как будто ему ткнули в лицо горящей головней.

— Правда? — сглотнул завистливый ком в горле. — Везет же этому Ромшину! А ты откуда знаешь? Это он тебе сказал?

— Работа у меня такая, — прищурилась я.

Вместе с обиженной интонацией мои слова можно было расценить как пароксизм злобной ревности. Надеюсь, Терехин именно так их и расценил.

— Слушай, кто такой Михайлов? — без обиняков спросил Ромшин, покончив с дружескими приветствиями, которые в его исполнении имели явный садистский привкус.

Он выглядел растерянным. Кажется, ему не по себе — значит, сегодня он не станет томить меня своими кавалерскими ухаживаниями, намеками, мимолетными ласками, призванными не столько напомнить о наших былых отношениях, сколько обеспечить их потенциальное возобновление.

«Это твой будущий тесть», — чуть было не ответила я, но сдержалась. Вместо этого протянула, подпустив в голос наивности:

— Не знаю…

— Ну, Михайлов, один из акционеров «Стандард Ойл», чуть ли не самый крупный… Кажется, ты должна знать! Ты ведь составляла отчет!

«Ну, если уж ты сам об этом не догадывался…» — мысленно фыркнула я, но, заметив бдительный взгляд, требовательно тыкавшийся в дно моих зрачков, заученно пробормотала, припоминая собственный отчет:

— Ах да… Кажется, помню… Владелец инвестиционной фирмы «Альянс». 58 лет, женат, имеет дочь Алену…

— Точно Алену, а не Лену? — встрепенулся Ромшин.

— А какая разница? Алена, Лена… Инвестиционный фонд Михайлова владеет двенадцатью процентами акций «Стандард Ойл».

— Откуда тебе известно про его семейное положение?

Сердце предательски забилось. Сейчас он выведет меня на чистую воду заодно с Леной–Аленой…

— Из газет, естественно! Я пользовалась публикациями желтой прессы. Сам знаешь, журналисты что не соврут, то придумают…

Судя по дрожащим рукам, Игорь был в состоянии внутренней истерики. Я ни на грамм не верила в его ссору с Леди Ди: когда речь идет о миллионах, главное — расчет и осторожность. Расчетливости Ромшину было не занимать, но осторожности…

На его лице крупно, как в книге для дошкольников, читалось: «горю, тону, погибаю». Отвернувшись к окну, он не отваживался задать вопрос, который зудел и пузырился на его губах.

— Двенадцать процентов акций — целое состояние! — вздохнул он. — Но недавно я проезжал мимо его дачи — по дороге пришлось! — оказалось, обычная советская халупа… Кроме того, у него хрущевка в пригороде, сестра в Ейске…

— Знаешь, богатые люди часто не желают засвечивать свои барыши, — возразила я. — Доброхотов у нас хватает! А халупа может стоить о–го–го сколько, если она расположена в старом дачном месте и если к ней прилагается участок в лесу, да еще и большой площади… Или, например, если она когда–то принадлежала маршалу…

Кажется, Игорь поверил мне — наверное, только потому, что больше жизни желал поверить. Расслабленно распустил узел галстука, расстегнул пуговицу на пиджаке, обмяк в кресле. Потом вспомнил про свою обязанность увлекать и очаровывать меня и решил вернуться к ней — впрочем, без былого донжуанского энтузиазма.

Для затравки спросил:

— Как ты живешь, кстати? Сто лет мы с тобой не общались, я даже соскучился… Думал про тебя весь вчерашний вечер, хотел позвонить, но…

Врет, но врет с уверенным видом! Врет, несмотря на то что мечется меж двух огней — Леди Ди и скромной регистраторшей, которая на аркане тащит его в ЗАГС. Неужели ему третьего огня не хватает?!

Он протянул ко мне руку — я ощутила уверенную мужскую тяжесть на сгибе локтя. Провел пальцем по тыльной стороне ладони — чуть шершавое, слегка царапающее прикосновение встревожило кожу. Но пальцы его при этом заметно дрожали, отчего движение получилось совсем не чувственным, а скорее испуганным, робким…

— Часто вспоминаю твой клюквенный пирог… Наши тихие вечера вдвоем… Думаю, кого и на что я променял…

Кстати, клюквенный пирог (единственное блюдо, которое я умею делать) он всегда считал условно съедобным… И потом, он прекрасно знает, кого и на что променял! Опускаю глаза, как будто прячу стыдливые слезы, на самом деле стараюсь не расхохотаться ему в лицо. Игорь нежно сжимает мою руку.

— Вот так бы сидеть с тобой… Долго… Всю жизнь… — Замолкает на минуту, затем, как бы сбросив с себя бремя мучительных воспоминаний, произносит вполне буднично, деловито: — Кстати, тебе новое поручение: нужно собрать информацию про Крысанова. Это федеральный чиновник, он управляет государственным пакетом «Стандард Ойл»… Любопытная фигура!..

Поднимаюсь, чтобы уйти. Напоследок он бросает мне в спину — похоже, как будто в воздухе со свистом проносится нож, вонзаясь между лопаток:

— Как бы я хотел вернуть все… Все, что было между нами!

И вдруг — на долю секунды, на крошечное с ума сводящее мгновение! — мне кажется, что он не врет. Не играет. Не притворяется. Я почти верю ему, я хочу ему поверить, я готова верить! Хочу броситься ему на шею, разрыдаться — сладко, в голос, истерично, по–бабьи, — а потом остаться рядом с ним, навсегда, навсегда! Неужели он хочет того же?

Нет.

Вечером к квартире надрывается телефон. Бабушка кричит: «Лида, возьми трубку!» — как будто я глухая. Бабушка уже совсем плоха…

Мне удалось договориться с соседкой, чтобы она присматривала за ней, пока я на работе. Милосердие стоит недешево — добрую треть моей не самой большой в мире зарплаты.

Бабушка часто разговаривает сама с собой. Машет перед лицом руками, удивляется, спрашивает о чем–то себя и сама же отвечает. Иногда плачет, порой смеется… Изредка у нее случаются проблески сознания, когда она становится такой, как прежде, — мудрой, всепонимающей, сильной. И тогда уже я рыдаю, пряча лицо в ее теплых ладонях. А она тихо приговаривает, поглаживая меня по голове:

— Ничего, потерпи, как–нибудь образуется…

После облегчительных слез мне действительно кажется, что скоро все образуется наилучшим образом. Но когда?

В трубке пульсируют женские всхлипы.

— Рита, это ты? — догадываюсь я.

В ответ доносится сложносочиненное:

— Ав–ав–у–а… Я–а–а…

— Где ты? Что случилось?

Из обрывистых, бессвязных воплей понимаю, что стряслось нечто экстраординарное, что Рита застряла в какой–то придорожной забегаловке, говорить не может, а может только скулить в трубку невразумительное: «Ав–ау!»

Узнаю адрес. Вылетаю из дому.

На такси добираюсь до придорожного кафе, полного чернявых таджиков, которые заинтересованно разглядывают окопавшуюся в углу Риту. Рита загородилась сумочкой, эквивалентной месячной зарплате всех таджиков, вместе взятых, и тревожно блестит на них исплаканными глазами.

— Рита! — восклицаю с облегчением.

Она здесь! Она жива! Здорова — если не считать заплывший фиолетовым сиянием глаз.

— Что случи…

— Ав–ау! — Без всякого стеснения, в полный голос.

Ее машина обнаруживается на задворках кафе. Против ожидания без единой царапины или намека на аварию.

Усаживаю Риту на переднее сиденье. Отвожу от лица оборонительную сумочку — рассматриваю синяк.

— Кто тебя так?

— Ав–ау… Сама.

Ну сама так сама…

На время прекратив рыдать, Рита пьет крупными глотками воду, захлебывается, прозрачная струйка сбегает по подбородку, крупные капли, упав на грудь, расплываются по свитеру темными медалями.

Сопли, слюни, слезы.

Постепенно моя подопечная успокаивается. Всхлипывания доносятся все реже, фирменное «ав–ау» — все тише. Шмыгнув в последний раз, Рита по–детски утирает нос рукавом.

Нос красный, мокрый, распухший, губы дрожат, мазок жирной помады алеет на подбородке, потек фиолетовой туши волнисто спускается по щеке.

— Что, наконец, стряслось?

— Он хочет со мной развестись! — взревывает Рита, захлебываясь новой трелью.

— Это он тебя так? — показываю на синяк.

Мотание головой.

— Я с–сама… Упала… Он сказал, что… Он узнал, что я… Мы… А ведь ничего такого между нами не было… Просто…

— Да объясни ты толком!

Она воет. Единственный выход — схватив ее за плечи, потрясти как грушу.

Трясу. Растрепанная голова мотается из стороны в сторону, слипшиеся пряди лупят по щекам. Если она не успокоится, придется влепить ей реанимационную оплеуху.

Но Рита вдруг успокаивается.

— Он узнал, что мы раньше встречались. Я ему объясняла, что ничего такого не было, но он… Разве я виновата, что он ненавидит этого Лернера? Он вообще не в моем вкусе, он толстый!

Постепенно картина проясняется — как будто с нее сорвали маскирующую холст мешковину. Очевидно, Фукису доложили, что его жену засекли на вечеринке с Лернером, вот он и взбеленился. Дальше — синяк, угроза развода, девичья фамилия и прочее…

— Он припомнил, что раньше…

— Что раньше? Объясни толком!

— Я тогда думала, что Лернер на мне женится… Это было лет десять назад! Но я же тогда не знала, что когда–нибудь выйду замуж за Фукиса. Разве я могла тогда предположить?

Действительно! Девушке невозможно предположить, за кем в конце концов она окажется замужем, тем более если кандидаты в женихи выстраиваются в очередь.

— Теперь он думает, что я изменила ему.

Черта с два! Фукис не дурак, чтобы взбелениться из–за измены жены. Верно, он решил, что Лернер через Риту узнает о коммерческих планах своего конкурента. Хотя что ценного может сообщить ему недалекая Рита?

— Все ясно! — обрываю навязший в ушах скулеж. — Значит, план такой: сейчас едем в больницу, получаем справку о побоях. Устраиваем тебя в гостиницу.

— Зачем справку? — спрашивает Рита, сразу прекратив выть.

— Там видно будет, — туманно отвечаю я.

Рита кивает, согласна. Она мне верит.

Я и сама не знаю зачем. Зачем мне Рита, больница, справка, фиолетовый синяк… Зачем?

ОН

Во имя тайных целей мне приходится постоянно поддакивать своей суррогатной невесте — даже в пустяках, особенно в пустяках! Захочется ей в выходной отправиться к черту на кулички, чтобы присмотреть себе очередной наряд, который даже африканскому дикарю покажется чересчур минималистическим, — пожалуйста! Пожелает отправиться в зоопарк, чтобы там битый час сюсюкать над вонючими, истомленными жарой животными, — извольте! Захочет посмотреть тупую комедию — ради бога! Я тоже буду смотреть и хихикать, подавляя приступы спорадической зевоты.

Зачем, спросите вы? Затем, чтобы после бесконечных титров, во время которых она зевает, потягивается, разминая застывшее тело, пьет жадными глотками яблочный сок, по–кошачьи перекатывается с боку на бок, требует, чтобы ей чесали спинку, щекотали за ушком, — поинтересоваться как бы невзначай:

— Пупсик, что–то давно твой папа не звонил…

Ее хорошее настроение мигом улетучивается. Лена надувает губы, откатывается от меня на противоположный конец дивана, пробурчав недовольно:

— Ты же знаешь, что мы в ссоре!

После этого я зачитываю ей небольшую проповедь, достойную миссионера в стане язычников: про почитание предков, про то, что надо любить ближних, что родителей не выбирают, про то, что мы еще не встали на ноги и всецело зависим от внешних обстоятельств, про то, что ее отец мог бы нам помочь, и, кроме того, не стоит портить и без того небезоблачные семейные отношения…

— А я думала, он тебе не понравился! — удивленно роняет она. — Между прочим, ты ему тоже не приглянулся — это уж точно!

Что ж, очень жаль…

— Все равно нужно поддерживать отношения, — монотонно бубню я.

— А я не собираюсь поддерживать никаких отношений! Я хочу, чтобы мы с тобой начали все с нуля! Без поддержки родителей! Сами! — горделиво заявляет она. Дура!

Лопочу что–то про трудные времена, про то, что хорошие отношения с родителями никому не повредят.

— Ну, знаешь, — обижается она, — можно подумать, что ты хочешь жениться на моем папаше, а не на мне! Зачем он тебе сдался? И потом, у него зимой снега не выпросишь.

«А просить и не надо! — внутренне улыбаюсь я. — Можно взять взаймы или создать концессию по совместной разработке прошлогоднего снега… Да мало ли способов!»

— Между прочим, я согласилась выйти за тебя замуж только потому, что ты полюбил меня, а не… — Она выразительно замолкает.

«А не капиталы моего отца», — про себя заканчиваю мысль.

Пусть думает что угодно!

— А еще мне кажется, тебе рано увольняться с работы, — назидательно замечаю я. — Я пока не встал на ноги, мое положение в конторе не такое уж завидное…

Потом то лаской, то таской уговариваю ее помириться с отцом.

Уступив моим домогательствам, Лена послушно набирает номер. Чирикает полчаса со своей мамашей, так что я даже устаю потеть в ожидании решительного диалога.

— Как поживает тетя Вера в Ейске?.. Так кто там у них родился?..

Потом, наконец, неохотно переключается на отца.

— Угу, угу, угу… Ну да… Конечно, я не права… Ладно, па, проехали! Ну да, прошу прощения. Больше не буду… Ну, до встречи? Когда, в воскресенье? Да, мы вдвоем приедем… Нет, Игорь не против, ты ему ужасно понравился… Нет, это тебе только показалось, что лицо у него потустороннее, просто его в тот день понос обуял… Да, я рада, что он тебе тоже понравился. Думаю, вы подружитесь. Вы даже чем–то похожи: Игорь тоже поет в ванной, когда бреется. И тоже никогда не кладет мыло на место…

Разговор окончен, и Лена (как выяснилось недавно, Алена на самом деле) с чувством выполненного долга опускает трубку.

— Ну что, доволен? — капризно, через губу спрашивает у меня. — Теперь в воскресенье мне придется битых два часа выслушивать отцовские нотации.

— Ты прелесть! — поспешно произношу я, обнимая ее.

Она послушно подставляет губы.

— Есть кое–какая информация, — произносит она. В ее бестрепетном голосе, как мне чудится, звенит с трудом сдерживаемое чувство. — Насчет Фукиса.

Очевидно, информация об американце — только предлог, чтобы в очередной раз увидеть меня. Бедная девочка, она все еще надеется! Она все еще ждет моего звонка, ловит мой взгляд! Она все еще мечтает обо мне, готова простить все, если я вернусь к ней! Она будет безмолвной и молчаливой, послушной и преданной, исполнительной и готовой на все — только бы я вернулся!

Беда лишь, что мне совсем не нравятся девушки вроде нее…

Вопросительный взгляд из–под опущенных ресниц. Печально просевшие плечи. Тусклые, ровные волосы.

Оглядев ее с ног до головы, я удивленно обнаруживаю, что в последнее время она изменилась: шелковистые колготки, плотная ткань дорогого костюма, изысканный запах духов… Бедная Лида! Она надеется вернуть меня — при помощи чулок, костюмов и престижного парфюма. Она стоит передо мной, и вся ее сутулая фигура точно молит меня о скупой, кратковременной ласке!

Нет! Еще возомнит, что все вернулось на круги своя, станет претендовать на меня…

Лида вынимает из папки мутно–серую ксерокопию.

— Это медицинская справка, — объясняет, — жена Фукиса обратилась в районную поликлинику с побоями, которые нанес ей муж.

Честно говоря, я его понимаю: женщины порой сами напрашиваются…

— Помнишь прошлогодний скандал с поглощением компании «Данако»? — интересуется она.

Вспоминательно морщу лоб. Ничего такого я, конечно, не помню, но ей совершенно незачем это знать: пусть думает, что я помню все, обо всех, всегда!

— В США Фукиса обвинили в международных махинациях и взятках. Кстати, на предварительных слушаниях звучала фамилия американского федерального чиновника, некоего Паркинса… Но Фукис под присягой засвидетельствовал, что никогда не встречался с Паркинсом и не давал ему денег. Дело было приостановлено. Но если ФБР вдруг станет известно, что Фукис лгал под присягой, что он встречался с чиновником в присутствии свидетеля, дело возобновят. Фукис — американский гражданин, а в Штатах очень трепетно относятся к взяткам. Таким образом, попав под следствие, он устранится от борьбы за «Стандард Ойл».

Ничего себе сюрприз! И это тогда, когда Якушев уже договорился с Фукисом о совместных действиях… Если сделка не выгорит — не видать мне ни должности, ни Леди Ди.

— А кто этот свидетель? — тревожусь я.

— Его жена, Рита…

Вот болван этот Фукис! У него рыльце в пушку по самые уши, а он избивает важного свидетеля!

— При разводе по условиям брачного контракта жене Фукиса причитаются жалкие крохи, — объясняет Лида. — Поэтому она готова на все, чтобы насолить своему мужу. Тогда эта справка, — она кивает на листок, — будет иметь совсем иной вес…

— Откуда тебе это известно? — недоверчиво щурюсь я.

— Из источников, близких к семейству Фукис. Моя бабушка дружит с бывшей домработницей американца, они вместе вставляли зубы в районной поликлинике…

Даже если это ложь, то она звучит весьма правдоподобно.

— А у кого хранится подлинник справки?

— Конечно, у самой Риты!..

— Можешь ее достать?

— Зачем? Фукис вам мешает?

Вот глупенькая! Снисходительно объясняю (уж ей–то я могу довериться, поскольку она мало что смыслит в туго закрученных финансовых махинациях):

— Наоборот, помогает… Якушев сговорился с ним насчет покупки кредитных обязательств «Стандард Ойл». Формально долги выкупает фирма Якушева, но деньги под это дает Фукис. Потому что если Лернер узнает, что Фукис заинтересован в поглощении компании, он может отказаться от сделки. Когда–то давным–давно Лернер не поделил с американцем не то дохлую кошку, не то еще что–то столь же актуальное. Поэтому, если Фукис выйдет из игры, вся цепочка разрушится, Якушев останется на бобах — ему не хватит средств для борьбы. Хорошо бы эту справку уничтожить… Будет жутко обидно, если из–за пустякового фингала сорвется такая игра!

— Обидно, — соглашается она и как–то гаснет. Бедная дурочка! Она мечтала осчастливить меня своими сведениями.

Между тем я доволен: если Фукис вдруг пойдет на попятный, отказавшись от сделки, можно будет подстегнуть его интерес, манипулируя показаниями обиженной жены.

Поэтому, подпустив нежности в голос, говорю Лиде:

— Спасибо, милая… Я рад, что ты работаешь со мной. И рад, что мы снова вместе…

Она молчит.

Настал момент выбора. Решаю, на кого поставить — на Михайлова или на Якушева? На Лену или Леди Ди? Кто доступнее, кто перспективнее, кто приведет меня к цели, наконец?

Лена (на самом деле Алена) — привычная, доступная, домашняя. Она у меня в руках. Она лишена недостижимой прелести своей соперницы. Каждый вечер, сидя на диване, она жует жвачку, качая тапок на пальце ноги. Зевает, чешет голову. Оставляет ватные шарики на раковине. Она глуповата, не слишком сообразительна. Через слово у нее «потрясно». Мечты ее — мечты типичной пэтэушницы, обыкновенные, земные.

Леди Ди — совсем иное! Она словно вся соткана из желаний и восторгов, из лунной зыбкой прелести и солнечного манящего жара. Она то обжигает, то замораживает меня, то притягивает к себе, чтобы в следующую секунду оттолкнуть прочь. Она относится ко мне как одному из сотни своих поклонников. Лишь изредка подбрасывает ласковый взгляд или пустяковый телефонный звонок — чтобы я не сдох от тоски и безнадеги. А потом забывает обо мне на долгие дни, бесконечные в своей вакуумной пустоте.

Кого выбрать, на ком остановиться?

Пожалуй, пора в очередной раз проявить благоразумие и выбрать беспроигрышный вариант.

Беспроигрышный вариант — это Лена. А Леди Ди, моя великая мечта…

Пора завязывать с этими глупостями, шутка с Большой Сплетней слишком затянулась. Ерунда все это — то, что Лилеева наплела мне про значение слухов для карьеры… Самой–то Дане на меня совершенно наплевать (вот уже две недели не могу дождаться ни звонка от нее, ни ласкового взгляда), да и ее отцу тоже. Тогда ради чего я стараюсь?

Тем более что никаких дивидендов от сотрудничества с Якушевым я еще не снискал. Правда, меня назначили начальником отдела — однако на этом карьера моя застопорилась. Но Есенская все равно отдала бы эту должность мне — кто, как не я, достоин ее?

Итак, решено. С сегодняшнего дня телячьи нежности — в сторону, влюбленный рыбий взгляд — прочь, комплименты — долой! Холодность при встрече, легкий кивок, чувство собственного достоинства в повороте головы, во взгляде, в речах. Плюс немного мужской надменной снисходительности. Такой дезинфицирующий стиль поведения покажет Якушевой, что между нами все кончено. Впрочем, между нами ничего и не было… Почти.

Перестану появляться в кафе — отговорюсь занятостью, неотложными делами, да к тому же и дорого выходит, а мне надо копить деньги на свадьбу, и долг банку за машину не выплачен… Насчет дальнейшей карьеры я не беспокоюсь. Думаю, Есенская изменит свое отношение ко мне, услышав фамилию моего будущего тестя… Надеюсь, игра в семейной команде будет более удачной…

Итак, отказавшись от журавля в небе, выбираю синицу в руках. Впрочем, выглядит эта синичка вполне мило. К тому же с ней в любой момент можно развестись, пока у нас нет детей…

Холодно оглядываю подчиненных. Делаю замечание Губасовой:

— В вашей сводке, Люся, я обнаружил серьезную ошибку относительно перспектив среднеазиатского рынка металла. Вы пользуетесь непроверенными сведениями. Надеюсь, это больше не повторится!

Губасова вжимается в стул. Разведенки склоняют головы над бумагами. Терехин, подбежав трусцой, заискивающе предлагает покурить.

— А вы, Терехин, стряхните перхоть с пиджака! — сурово обрываю его. — Вы работаете в престижной организации и, кажется, можете позволить себе приличный шампунь…

Терехин так пугается, что начинает стряхивать перхоть прямо на голову Попика.

— Послушайте! — рявкаю я. — Для подобных манипуляций существуют места общего пользования!

Терехин вылетает из комнаты, путаясь в собственных ногах, мыслях и чувствах.

Вечером, невидимый для своих подчиненных, я слышу их разговор:

— Что это с ним? Какая муха его укусила?

— Не муха, а Леди Ди… Они поссорились.

Надрывный шепот:

— Из–за чего? Из–за очередной юбки, конечно?

— Главное, кому принадлежит эта юбка…

— И кому же?

— Очередной миллионерской дочке!

Заключительным аккордом раздается завистливый вздох Терехина:

— Везет же некоторым — миллионершам счет потерял… А тут загибаешься на проклятой работе без всяких перспектив…

Большая Сплетня чадит, испуская зловонный пачкающий дым. Скоро она догорит совсем… Еще несколько конвульсий, парочка эвтаназных судорог, предсмертные корчи, перемежаемые вздохами, — и все будет кончено. Скорей бы!

Ночной звонок вытряхивает меня из постели.

— Из–за разницы во времени с Америкой у меня сна ни в одном глазу! — Голос Леди Ди звучит жалобно.

Мой — холодно:

— Я уже сплю, между прочим!

Та особа, которой предназначена роль брачной замены журавля, тем временем мирно сопит бок о бок со мной. Пусть сопит, я не потревожу ее сон! Ведь я отныне на ее стороне…

— Надеюсь, ты встретишь меня в аэропорту? — щебечет моя отгоревшая мечта, не замечая замороженной интонации ответных реплик.

— Ладно, — привычно соглашаюсь, запамятовав про недавнее решение. Придется выполнять обещание…

— Знаешь, я соскучилась, — роняет она после многозначительной паузы. Или пауза только кажется мне многозначительной?

Бегло попрощавшись, в бешенстве кладу трубку. Черт, как мне все это обрыдло — обещания, недоговорки, игра в любовь! Я устал.

— Кто звонил? — сонно мычит Лена, стягивая с плеча жаркое одеяло.

— Спи, спи… — Ныряю в спасительную прохладу простыней. — Никто… Так…

Еду в аэропорт. На лице — маска холодного небрежения. Абсолютное спокойствие, равнодушие, индифферентность. Напоминаю себе: долой телячьи взгляды, долой донжуанские подкаты, долой нежности — как словесные, так и телесные! Тем; более что они на нее совершенно не действуют…

Дана, как всегда, так прекрасна, что хочется зажмуриться. Она беззаботно щебечет, сообщая мне последние новости, удивляется моему стылому спокойствию и явной безучастности.

Она немножко раздосадована моей холодностью. Чтобы побороть ее, обволакивает меня кошачьей ласковостью, приторным и притворным интересом к моей персоне. А я, чтобы вновь не угодить на удочку ее разящего бронебойного обаяния, напоминаю себе про свою невесту. Припоминаю прошедшую ночь. Думаю о грядущем воскресенье. От встречи с ее отцом зависит моя карьера…

— На Фукиса в Штатах заведено дело! — сообщает Дана.

Равнодушно молчу в ответ.

…А тело у Лены прохладное и гибкое, послушное каждому моему движению, покорное воле моей диктующей, даже диктаторской плоти. Волосы у нее шелковистые, длинные, пряно отдающие заманчивым бисквитным запахом…

— Он подтвердил под присягой, что они не встречались… Но они, конечно, встречались!..

…А какая она ласковая! Через слово у нее — пупсик, котенок и прочие животные… И готовит хорошо: яичницу и картошку… И одевается в высшей степени соблазнительно…

— Я сразу вспомнила про тебя… Ты ведь у нас такой умный!

…Никогда она не осмелится на мелкий подхалимаж, потому что не хочет манипулировать мной, да и не умеет. Не то, что эта, другая…

— Отец сказал, что никому не может довериться, кроме тебя…

…А Михайлов ничуть не менее влиятелен, чем этот надменный выскочка Якушев! Конечно, он непременно ухватится за мою идею, предложит помощь. При его опыте и деловых связях и при моей деловой сметке…

— Вот мы и приехали… Ты, конечно, поможешь мне донести чемодан до квартиры?

…А еще Лена никогда не помыкает мной. Она относится ко мне с уважением, которого я достоин, бесспорно отдавая мне должное… И сама носит свои чемоданы…

— Черт, замок не поддается! Попробуй ты!

…Лена всегда самостоятельно открывает дверные замки, не тревожа меня по пустякам, а как она чувствительна к переменам моего настроения! Заметив, что я не в духе, она, конечно, не решится докучать мне разными глупостями…

— Ты не в духе, Игорь? У тебя что–то стряслось? Ничего? Кстати, я привезла натуральный «Уокер», говорят, он здорово повышает настроение. Хочешь попробовать?

…А еще Лена прекрасно знает, что я не перевариваю крепкий алкоголь вообще и виски в частности (уже целых две недели). Конечно, она бы ни за что не стала мне предлагать…

— Откроешь бутылку? Рюмки возьми в шкафу… Господи, как я устала от этой поездки… Не очень–то люблю виски, но за компанию… Плесни немного…

…Та, другая, не стала бы требовать от меня подобных услуг. Она постаралась бы не обременять близкого человека, то есть меня, своими капризами и своей усталостью…

— Расстегни–ка мне «молнию» на платье… Вот так… Спасибо… Фу–у, как здорово вернуться домой!

…Она не стала бы просить меня расстегнуть ей «молнию», а легко сняла бы платье через голову… И не стала бы проводить своей ладонью по моей щеке, низко наклоняться над столом — так, чтобы в глубоком вырезе призывно качнулась яблочная грудь…

— Еще раз за встречу! Мы ведь столько не виделись. Я скучала по тебе… А ты?

…Не задавала бы мне дурацких вопросов, не заглядывала бы в глаза своими чудесными опаловыми очами, не обвивала бы меня руками, не дразнила бы полуоткрытым ртом, скользя в миллиметре от моих испуганно пересохших губ…

— Ты, наверное, нет… Или все же да? Скажи! Знаешь, я столько думала о тебе! О нас…

…Не отводила бы смущенного рта, не падала бы па постель, лихорадочно стаскивая с себя остатки одежды, не прижималась бы ко мне горячими бедрами, не переплетала бы вокруг меня длинных ног, не вжималась бы в мое тело с силой и страстью…

— С самого первого дня, с нашего знакомства еще тогда, год назад… Поцелуй меня… Крепче, вот так…

…Не стонала бы сомкнутыми губами, загнанно дыша, не выгибала бы гибкий стан, не прижимала бы мою голову к себе, закрыв глаза, открыв глаза, соединив руки, разъединив руки, прижимаясь, потом отталкиваясь, потом опять прижимаясь, чтобы в следующую секунду оттолкнуться для нового, еще более крепкого и тесного, чем предыдущее, объятия…

— А ты, ты? Ты?!

Нет. Да. Нет. Да. Нет.

Да.

ОНА

Внешне он совсем не производит грозно–царственного впечатления: смешной лысый толстячок ростом, как говорится, метр с кепкой. Живые темные глаза навыкате, красноватые щеки, выдающие характер апоплексического склада. Пух рыжевато–седых волос, облепивший веснушчатое яйцевидное темя. Август Лернер — натура жизнелюбивая, деятельная, энергичная.

— Моя цель — выгодно избавиться от долгов этой компании, — втолковывает он мне, улыбаясь по–лисьи.

Слова вылетают из него пулеметной очередью, прозрачная пенка слюны вспухает на влажных губах. Фарфоровая улыбка, прорвавшись через заграждение серо–мясистых губ, ослепляет.

— Зачем? — вежливо интересуюсь я. Действительно, зачем резать курицу, которая несет золотые яйца?

— Хлопотно! Опасно и вовсе не так уж прибыльно. Мне ли вам говорить, что в нашей стране нефть — дело политическое. А я не люблю политику, — фарфорово скалится он.

— В нашей стране деньги — тоже дело политическое, — мягко возражаю я. — Особенно большие деньги.

— Ох как верно! — привзвизгивает Август Львович, короткими пальчиками треплет мою щеку — я вынуждена терпеть его снисходительное прикосновение. — Эльза тоже вечно талдычит об этом. Авгуша, говорит, тише едешь — позже сядешь… Вы, женщины, — воплощенное благоразумие! — Смеясь, Лернер потирает короткопалые, обметанные рыжеватыми волосками ручки.

Вежливо улыбаюсь в ответ.

— Мы с ней вместе начинали в министерстве топлива… Кстати, знаете, Лидочка, как тогда ее звали между нами, рядовыми сотрудниками?

Почтительно молчу, всем видом выказывая заинтересованность.

— Рыбья Кость! — Смех рассыпается по комнате, на полную катушку сияет фарфоровый рот. — Правда, вы не знали?

— Нет, — качаю головой я. — У нас ее зовут Железной Леди.

— Ну, — возмущается Лернер, — это прозвище ей совершенно не подходит. Какая же Эльза железная? Она нежная, мягкая… Вы бы знали, как она заботится о своей престарелой матери!

Мой взгляд выражает предельное внимание.

— Впрочем, вернемся к нашим баранам… — Лернер серьезнеет. Фарфор во рту постепенно гаснет, белки глаз, наоборот, нестерпимо разгораются. Короткие пальчики словно сучат невидимую нить или пересчитывают воображаемые банкноты. — Итак, я хочу вернуть деньги, выданные год назад «Стандард Ойл»… Для продажи долга я собираюсь заключить договор цессии, по которому все долговые обязательства переходит к Якушеву… Что станет после этого с компанией — меня больше не интересует. Может быть, новый владелец захочет ее обанкротить, может, лично займется ее управлением. А я умываю руки…

— Якушеву не хватает средств на покупку долгов «Стандард Ойл», поэтому он договорился о сотрудничестве с американцем Фукисом. Вы знаете, кто такой Фукис?.. Объединившись, эти акулы в два счета уничтожат компанию! — тускло заметила я.

— Ну, это их дела, их проблемы… — отмахнулся Лернер. Его сосредоточенный лоб изрезали паутинчатые морщины. — Кстати, говорят, у Якушева прелестная дочка. Это правда?

— Да, — неохотно подтвердила я. — Дана Якушева очень перспективный специалист по ценным бумагам. Она тоже участвует в атаке на «Стандард Ойл».

— Как бы этот перспективный специалист под горячую руку не растерзал своего папашу, а? — хихикнул Лернер. Эта мысль доставила ему явное удовольствие. — Молодыми–то зубками!

Я вежливо улыбнулась в ответ.

— Слышал, она собирается замуж… За кого, интересно?

— Этот человек работает в нашей конторе, его фамилия Ромшин.

— Будущий зять тоже помогает своему тестю общипать нефтяную курочку?

— По мере сил.

— Что же он собой представляет? — На благодушной физиономии Лернера опасно затвердели острые зрачки.

— Не знаю, как ответить на ваш вопрос… Вообще–то мы вместе учились… — Я отвернулась, пряча запунцовевшие щеки.

— Прекрасно, прекрасно! — расплылся Лернер. — Значит, голубкам готовят свадебный подарок — нефтяную фирму? Прекрасный задел для супружеской жизни… Да, теперь не то что в старые времена: мы ели картошку в мундире на коммунальной кухне и мечтали о будущем. А потом работали как проклятые целыми сутками… О, молодость, молодость! Кстати, если уж мы с вами начали сплетничать как две базарные кумушки… Вы ведь, кажется, состоите в дружеских отношениях с женой Фукиса?

— Ну, если это можно назвать дружескими отношениями… Так, встречаемся иногда, обсуждаем последние веяния моды, жалуемся друг другу на жизнь… — уклончиво ответила я.

— Надеюсь, вы не станете передавать ей, о чем мы тут с вами болтали? — лукаво усмехнулся Лернер. — Мне не хочется, чтобы ее супруг проведал о наших планах.

Ясно: он хочет, чтобы я сделала то, против чего он так настойчиво сейчас меня предупреждает. Я бурно замотала головой.

— Что вы! — воскликнула смущенно. — Я буду молчать как рыба!

— Лучше как Рыбья Кость! — хихикнул Лернер.

Мы расстались внешне совершенно довольные друг другом. Но только внешне.

Услышав последние новости, Галактионов почесал затылок жестом крестьянина, вдруг обнаружившего, что цыган на ярмарке всучил ему слепую кобылу.

Когда я обрисовала ему план развития событий, он как раз, как удав на кролика, готовился накинуться на очередной кусок клюквенного пирога. Рот его так и остался открытым.

— Что же это? — спросил он непонимающе. — Якушева действительно этого хочет?

С каждым днем мне все сложнее придерживаться роли влюбленной глупышки, транслирующей указания невидимого и в принципе воображаемого руководителя.

— Пойми, Якушева скоро соберет блокирующий пакет акций, а у Фукиса — долгов компании на четверть уставного капитала. Созвав внеочередное собрание акционеров, они без сучка без задоринки проведут замену совета директоров. Множество акций распылено среди мелких акционеров, которых легко склонить к нужному решению, пообещав в случае переизбрания совета директоров резко увеличить годовую премию.

— А если акционеры не поверят? — нахмурился Витек. Кусок пирога застыл посередине траектории блюдо — рот.

Такое развитие событий было ему не по душе. Два фрукта собирались избавиться от совета директоров и, следовательно, от его, Галактионова, отца. Игра казалась слишком опасной, выгода — сомнительной.

— Что если акционеры проголосуют не так, как нужно?

— Тогда Фукис потребует возврата долгов и полном объеме, да еще и с процентами! Компания сможет вернуть долг?

Галактионов затуманился:

— Не уверен. Огромные средства вложены в разработку нового месторождения и в создание сети сбыта в странах СНГ. Чтобы рассчитаться с долгом, придется задешево продать часть активов, а это для нас как нож вострый.

— В случае просрочки долгов будет запущена процедура банкротства, — заметила я.

— Ну, эта бодяга затянется надолго…

— Тем хуже для нас… Сначала компанию переведут под внешнее наблюдение, а потом…

— Что потом? — с замиранием сердца спросил Витек. Хотя должен был это знать, поскольку учился в одном учебном заведении со мной.

— Потом назначат внешнего управляющего, который будет действовать исключительно в интересах кредиторов. Он за бесценок продаст все имущество, чтобы выплатить долг. На этом этапе все попытки спасти «Стандард Ойл» станут бесполезными.

Витек беззвучно пошевелил губами, что–то подсчитывая в уме.

— Сколько акций у твоего отца? — спросила я, сидя на ручке кресла и беззаботно помахивая ногой, хотя мозг мой в это время напряженно работал.

— Около двух процентов от уставного капитала.

— Ну! — Я махнула рукой. — Капля в море! Хотя эта капля тоже может сыграть решающую роль. Если, например, ты раздобудешь нотариально заверенное разрешение на голосование отцовскими акциями…

— Я попытаюсь, — хмуро пробормотал Витек.

— Кстати, в случае успеха место генерального освободится… Знаешь, кому предложат контракт?

— Кому?

— Тебе или Ромшину — смотря по тому, кто из вас больше сделает.

— Да? — с сомнением протянул Витек, рассматривая свои шансы на успех и находя их весьма незначительными. — Ну куда нам со свиным рылом да в калашный ряд? Естественно, на теплое место назначат нашего женишка!

Тогда, склонившись к нему, как будто собираясь открыть страшную тайну, я произнесла:

— Ты прекрасно знаешь, что между ним и Даной ничего нет… К тому же… — Умелая пауза защекотала туго натянутые нервы.

— Что? — не вытерпел Витек.

— К тому же Дана обещала это место тебе!

По обмякшему, размягченному профилю Галактионова я поняла: он поверил, он будет работать на нашей — то есть на моей — стороне!

— Хочешь еще клюквенного пирога? — промурлыкала я, стараясь, чтобы голос прозвучал кокетливо. — Я испекла его специально для тебя!

Витек послушно открыл рот, все еще прокручивая в уме какие–то тугие корыстные мыслишки.

— А ты здорово работаешь! — вдруг сказал он, как–то уж очень внимательно глядя на меня.

Я польщенно расплылась:

— Ты правда так считаешь? Но ведь я только выполняю поручения Якушевой!

Витек кивнул. На его лице будто по буквам читалось: «Нет, она не настолько умна, чтоб вести собственную игру. Она лишь выполняет поручения». Да, только поручения… Но не будем уточнять чьи.

Загородившись от любопытных соратников кипой бумаг, я углубилась в изучение проекта цессии, присланной Лернером. Это был обычный договор, совсем не оставлявший возможностей для двойного прочтения, мухлежа или неисполнения обязательств.

«Уступка требования долга… — читала я, мучительно морща лоб. — Коммерческий банк «Траст–банк» в лице своего председателя правления Лернера А.Л., именуемого в дальнейшем Цедент, и компания «Инвест–финанс» в лице своего генерального директора Якушева Б.М., именуемого в дальнейшем Цессионарий… Цессионарий принимает права Заемщика по следующим кредитным договорам (перечисление)… Цедент обязан передать Цессионарию кредитные договоры, договоры залога, копии ссудных счетов, платежных документов, копию кредитного дела…»

Все как обычно, все как всегда, прицепиться не к чему! Я тихо паниковала: игра в кошки–мышки под угрозой срыва…

Пункт пятый прямо обещал читателю: «Цедент несет ответственность за достоверность документов…» А если поиграть с этим пунктом? Передать Фукису копии несуществующих кредитных договоров, несуществующие платежки… Нет, опасно и трудно выполнимо! Никому не хочется быть замешанным в уголовке. Особенно мне!

Пункт седьмой заявлял: «Настоящий договор вступает в силу со дня подписания…» А что если цессию подпишет человек, не имеющий на это права? Тогда появится весомый повод для последующего разбирательства в суде, а то и для отмены договора. Для начала оформить на рядового сотрудника доверенность, потом отозвать ее и опротестовать законность сделки в суде…

Нет, все это не то, мелкая возня с сомнительным результатом. Дурно пахнущая и малопродуктивная.

Пункт восьмой заверял: «Цедент обязуется в трехдневный срок после заключения договора предупредить Заемщика, то есть компанию «Стандард Ойл», о переуступке права требования, представив соответствующие письменные доказательства…» Пункт десятый: «Договор составлен в трех экземплярах, один из которых отправляется Заемщику…»

Зачем это делается? Затем, чтобы нерадивый Заемщик узнал наконец, что теперь он должен денежки не какому–нибудь ООО «Кузькина мать», а совсем другому ООО «Чертова бабушка»!

А если он не знает этого и знать не хочет?

— Попик! — позвала я, позволив себе оторвать коллегу от изучения статьи о пищевых пристрастиях аквариумных рыб.

Наш Попик — кладезь самых заковыристых юридических сведений.

— Ты Гражданский кодекс хорошо помнишь?

Переведя на меня затуманенный любовью к эритрозонусам взгляд, Попик тоскливо простонал:

— Ну?

— Что в нем сказано об уведомлении заемщика при переходе прав кредитора к другому лицу?

Попик невероятным образом вывернул зрачки внутрь и, точно читая в невидимой книге, монотонно пробубнил:

— Статья 383 Гражданского кодекса РФ, пункт третий… Если должник не был письменно уведомлен о состоявшемся переходе прав кредитора к другому лицу, новый кредитор несет риск вызванных этим неблагоприятных последствий.

— Спасибо! — вежливо поблагодарила я.

О, этот прелестный пункт третий! О, милый Гражданский кодекс, о, волшебные «неблагоприятные последствия»! Что одному неблагоприятно, то другому — манна небесная…

Итак, умелому махинатору этот пункт сулил райские кущи.

— Лилеева! — послышался окрик из начальственного кабинета.

Блаженная улыбка мигом стекла с моего лица.

Стоя в дверях, Ромшин пристально буравил меня неотпускающим, выворачивающим душу взглядом. Неужели он все знает, неужели догадывается, неужели…

— Зайдите ко мне, Лилеева, — произнес он сурово, с льдистой осью в голосе. — И захватите с собой Гражданский кодекс.

Притворив дверь кабинета, Ромшин протянул мне листки с белыми лакунами, куда потом нужно будет вписать многозначные цифры и знаменитые фамилии.

«Право уступки требования (цессии)», — пробежала я глазами крупный заголовок. Внутри меня началась паника. Итак, он все знает! Он вызвал меня, чтобы предъявить ужасное обвинение в сотрудничестве с конкурентами! Он выведет меня на чистую воду, завтра я окажусь на улице… Без работы. Он обвинит меня в предательстве, в двурушничестве, в споспешествовании тайному противнику, в продажности. Он обвинит меня в том, в чем когда–нибудь могут обвинить его!

— Что это? — осипшим голосом пробормотала я.

Прикинуться дурочкой, захлопать глазами, попытаться расплакаться… Рыдая, поведать, что пошла на предательство только из–за любви к нему. Из ненависти. Из ревности. Броситься на грудь, рыдать, умолять — чтобы поверил.

Другой метод: напустить на себя маску холодного высокомерия. На все обвинения упорно твердить, что ничего не понимаю, что произошла ошибка, что…

— Что ты думаешь об этом договоре? — спросил он, пристально всматриваясь в меня.

— Стандартный договор цессии, — тупо проговорила я, пряча взгляд.

— Я хочу, Лида, — нетерпеливо фыркнул Игорь, — чтобы ты внимательно посмотрела его: все ли здесь правильно написано, нет ли пунктов, допускающих двоякое толкование, каких–нибудь подводных камней, о которых я пока не догадываюсь.

— Для этого лучше позвать юриста. Я не специалист и не обладаю достаточными — познаниями в юриспруденции… Бойко — прекрасный юрист, вам лучше обратиться к нему.

— Во–первых, не вам, а тебе, Лида, мы же договаривались… — нетерпеливо возразил мой начальник. — И потом, не хочу к нему обращаться, опять станет забивать мне уши гладкими фразочками, в которых я мало что смыслю. Я хочу услышать от тебя — нет ли здесь какой–нибудь закавыки, которая позволит потом оспорить сделку в арбитраже.

Внимательно прочитала каждый пункт — в который раз! Чуть ли не на просвет просмотрела страницы. Хмурила лоб и старательно поджимала губы. В который раз я изучала этот договор и в который раз находила его безупречным! Это был действительно прекрасный договор…

Об этом и поведала боссу:

— Комар носа не подточит… Разве что только во время подписания нужно тщательно проверить все цифры — номера кредитных договоров, суммы в ссудных листах и платежных поручениях…

Игорь с облегчением отправил бумагу в стол.

— Это я понимаю, — с ноткой превосходства произнес он и тут же настороженно переспросил: — Но больше ничего, как тебе кажется?

— Я лично ничего криминального не вижу… — пожала плечами. — Хотя тебе лучше бы посоветоваться с Попиком, он Гражданский кодекс знает наизусть.

— С этим рыбоводом? — надменно усмехнулся Игорь. — Может быть, еще с Губасовой и Терехиным? Которые дальше своего носа не видят? Ну ладно, иди… — снисходительно разрешил он, разминая сигарету.

Я вышла из кабинета, неся на своих плечах бремя восьмого, очень скользкого пункта. Но расставаться с этим бременем я отнюдь не спешила!

ОН

Вспоминаю, как в тумане, что было потом…

Мы лежали в темноте, тихие и обессиленные… Ее тело смутно белело в наступающем сумраке, как пятно неизвестно кем пролитого молока…

Я неподвижно застыл, тупо глядя в потолок, не чувствуя ничего, кроме привычной усталости, к которой примешивалась толика удивленного раздражения. Ни благодарности, ни пережитого восторга — ничего! Мне не хотелось обнять ее, прошептать на ухо милые глупости, предваряя ими раунд новой любовной игры. Ничего не хотелось, хотелось спать.

Оказывается, воплощенная, сбывшаяся мечта становится такой скучной, такой обыкновенной — до тошноты! Я размышлял о том, как бы под благовидным предлогом слинять домой. Хорошо, если б сейчас было утро и пора было бы идти на работу… Но ранний вечер неохотно густел в сумеречной комнате, и впереди у нас была целая ночь.

Дана приподнялась на локте, пристально вглядываясь в меня.

— Почему ты молчишь? — спросила, осторожно коснувшись пальцем моего подбородка.

Я отвел ее руку.

— Устал, — обронил сухо. Пусть не думает, что из–за того, что она меня соблазнила, я переменю свои планы. Вот если бы это случилось раньше, каких–нибудь два месяца назад, я весь бы принадлежал ей — с потрохами! Но сейчас…

Дана приподнялась на постели. В полумраке смутно белело ее лицо.

— Знаешь, я раньше так на тебя дулась, — произнесла она тоном обиженной девочки. — Ну, из–за твоей подружки… Но теперь…

Она ждала моего вопроса, а я упорно молчал.

— У тебя с ней все серьезно?

Я негодующе дернул плечом, хотя в темноте трудно было разглядеть это движение — равно как и мою победную ухмылку.

— Да так…

Встав с постели, я молча натянул брюки. Сегодняшний вечер только все осложнил. Ведь я уже принял решение, которое не собирался менять.

— Постой, не уходи, — взмолилась она. Но тоже поднялась, накинула на плечи легкомысленный полупрозрачный халат. — Мне нужно с тобой поговорить…

Она больше не имела надо мной власти. Леди Ди, свергнутая с божественного пьедестала, превратилась в девушку Дану Якушеву и стала обыкновенным женским телом, которым мне когда–то хотелось обладать и которым я только что обладал. Она была мечтой, которую я стремился воплотить в жизнь, — и я воплотил. Причем буквально — во плоти воплотил. А теперь настало время новых планов, новых мечтаний, новых горизонтов…

Дана щелкнула кнопкой — затеплился розовый ночник, пригладила волосы щеткой — они рассыпались по плечам каштановым каскадом.

Набросив рубашку, я неохотно опустился в кресло.

— Перед собранием нам нужно… — Голос Даны постепенно окреп, потерял свои кошачьи обволакивающие интонации, затвердел, налился свинцом. — Нужно еще кое–что провернуть…

Опять она о делах. Эти вечные дела, дела… Как они мне надоели, тем более что я теперь намерен играть в другие игры. С другими игроками.

Передо мной снова стояла деловая девушка, для которой нефтепродукты были куда желаннее, чем поцелуи, а деловые отношения ценились выше, чем родственные или любовные связи.

Впрочем… Почему бы не послушать ее?

— Долги компании оцениваются едва ли не в четверть ее стоимости. Контрольный пакет принадлежит акционерам, лояльно относящимся к нынешнему руководству. На данный момент мой отец владеет двенадцатью процентами акций, плюс один процент — это акции, числящиеся на твоем лицевом счете… Итого — тринадцать. Для уверенного успеха нам необходимо достать еще примерно столько же, чтобы получился блокирующий пакет в двадцать пять процентов… Но как это сделать? Предлагай!

Я пожал плечами, расслабленно зевнув.

— Купить, — предложил, только чтобы что–то сказать.

Дана отрицательно качнула головой:

— У нас нет свободных ресурсов, ведь мой отец, к сожалению, не печатает деньги… Хорошо бы полюбовно договориться с крупными держателями, например, с той самой фирмой «F», которая зарегистрирована в офшоре на Каймановых островах, но все наши факсы, посланные на Кайманы, пока остались без ответа. Возможно, фирма «F» — лишь номинальный держатель бумаг, а имя настоящего владельца засекречено… Значит, нам остается что?..

— Что? — тупо переспросил я.

Вместо того чтобы следить за смыслом ее речей, я наблюдал, как она движется, как склоняет голову к плечу, задумчиво хмурится, закидывает ногу на ногу, отбрасывает упавшие на лицо волосы…

— Вот что… Можно, например, заблокировать недостающие акции! Чтобы их владельцы не участвовали в голосовании.

— Ты предлагаешь убить оптом оставшихся акционеров? — съехидничал я. — Чтобы они не смогли голосовать?

Но мой скепсис не произвел впечатления.

— Есть способ получше: акционеры могут передать свои бумаги доверенным лицам. Или…

Приблизившись ко мне, она опустилась на ручку кресла. Я ощутил ее тепло и ее тяжесть, ее тонкий обворожительный аромат. Этот запах мешал мне сосредоточиться, забивал ноздри, путал мысли, кружил голову…

— Или что? — проговорил я, шалея от ее животного, зовущего тепла. И, как бы нехотя, машинально опустил руку ей на бедро.

— Как ты знаешь, акции в нашей стране имеют бездокументарную форму хранения… — проговорила она, сползая с ручки кресла мне на колени. Пряные душные волосы щекотнули мне щеку, рука автоматически потянулась к гладкому шелку халата, сминая его прохладный покров. — То есть они хранятся в электронном виде в реестре акционеров или в виде записей на счетах депо…

Конечно, я это знал!.. Ее бедра были твердыми и округлыми, а кончик груди, выскользнувший из прикрытия халата, — упругим и темным…

— По существующему законодательству, чтобы перевести акции с одного лицевого счета на другой, не обязательно предъявлять регистратору договор о купле–продаже…

— Да, — согласился я. От ее иссушающей близости мое тело стало как бы расплавленным, в голове мутилось, а мозг отказывался соображать.

— Требуется лишь предъявить регистратору передаточное распоряжение, заверенное личной подписью и печатью юридического лица, владельца бумаг…

Наши губы соединились, и лишь через несколько секунд я вновь обрел способность дышать.

— Если накануне собрания перевести какое–то количество акций — пусть даже небольшое! — от нескольких акционеров, то они даже не заметят этого… Тем более если их не будет на собрании…

— Ни один акционер в здравом уме и твердой памяти не подпишет такое передаточное распоряжение!

— И не надо! — обещающе прошептала она.

Мы переместились на кровать. Теряясь в бархатной глубине, я то нырял в бездонные омуты, с головой погружался в отчаянное наслаждение, доселе не испытываемое мной, то вновь выныривал на поверхность глотнуть спасительного воздуха — чтобы вслед за тем вновь отдаться засасывающей трясине, которая сжимала меня в цепких объятиях, пока последняя косточка моего тела не расплавилась от иссушающего, высокоэлектрического жара…

— Это просто… Попросишь у своей подружки образец подписи, а печать мы сделаем у частного мастера… Переведем акции на твой лицевой счет… Никто ничего не узнает… Никто никогда ничего не узнает…

— Да, да, да… — шептал я, погружаясь в сладко зовущую бездну, припахивающую тленом и гибелью, отдающую жизнь и отдающуюся мне, ритмическими толчками всасывающую меня в свою утробу, все глубже и сильнее, чтобы больше не выпустить меня из теплого сжимающего лона, чтобы бесконечно пульсировать и давить, чтобы разливаться розовым потусторонним светом, всхлипывать и звать — до тех пор, пока зыбкая волна наслаждения не накроет с головой, безжалостно выплеснув нас в скучную повседневную реальность…

Я совсем запамятовал про назначенную на вечер встречу с Михайловым. А когда вспомнил, было уже слишком поздно.

Да и к чему теперь эта встреча? Зачем? Все перерешено, переиначено…

Я чувствовал себя опустошенным и выжатым как лимон. Внутри наряду с блаженной усталостью вскипало, щекотало шкуру булькающими пузырьками колкое раздражение. Меня использовали как мальчишку! Заставили согласиться со всем! Со всеми ее идеями и планами!

Ой ли, ее ли это идеи и планы? Или ее хитроумного папаши? Не он ли подложил под меня свою соблазнительную дочурку?

Однако слабый голос благоразумия был совершенно заглушен петушиным самодовольством: Леди Ди не такая, чтобы слушаться приказов своего отца. Она ни за что не решилась бы на интимную связь, если бы не полюбила меня. Моя долговременная осада принесла наконец свои запоздалые плоды. Большая Сплетня вручила мне заслуженный охотничий трофей, сладчайший из всех возможных трофеев!

Вспоминая, как загнанно дышала Дана в моих руках, как закидывала голову, закрывала глаза, как умоляюще тянулась губами к моему рту, — я горделиво улыбался: нет, такую страсть невозможно подделать, такое чувство невозможно изобразить. Леди Ди действительно влюбилась в меня — когда я уже потерял надежду завоевать ее.

Моя хитроумная тактика сработала: сначала нежность, потом охлаждение… Легкие уколы ревности, демонстративная холодность… Она поняла: еще немного — и она потеряет меня. Только после этого она решилась. А чтобы вернее скрепить бессловесный договор двух воспаленных тел, предложила мне новую деловую комбинацию. Умоляла, чтобы я согласился! Загнанно дыша, металась подо мной, с силой вжимаясь в грудь, обхватывая меня руками, точно стараясь вмять в свое тело. Даже потом, после сладострастных корчей, все еще не желала отпускать, припадая к моей груди.

А потом, провожая меня, стояла, прислонившись к дверному косяку, и лицо у нее было такое… такое… Что мне вдруг захотелось остаться с ней до утра. И не расставаться долго–долго, всю жизнь!

Но я ушел — во–первых, затем, чтобы не показывать ей, насколько от нее завишу, во–вторых — чтобы в одиночестве обдумать происшедшее, в–третьих — чтобы немедленно приступить к выполнению нашего совместного плана. Ее плана.

Но одиночества у меня не получилось.

Едва я, стараясь не шуметь, прокрался в дверь, из комнаты выскользнула встревоженная тень.

— Почему так поздно? — Повисла на шее, сцепив руки. — Я ждала тебя, ждала… Мы должны были ехать к моему отцу, неужели ты забыл?

— Пришлось встречать в аэропорту начальника, самолет задержался, — легко соврал я, расцепляя кольцо ее рук.

— Отец звонил, спрашивал про тебя! Мне пришлось соврать, что у тебя что–то с машиной. Он возмутился. Сказал что–то про безалаберность. А еще добавил, что мы с тобой одного поля ягоды…

Вот еще, будет он мне читать нотации!

— Ладно, я сам позвоню ему, извинюсь, все объясню. Потом… А сейчас иди–ка ты спать!

— Я звонила тебе раз сто, но твой телефон не отвечал! Я так волновалась! — Лена обиженно надула губы, и без того слишком пухлые.

— В аэропорту, милая, сотовые телефоны не работают — чтобы не падали самолеты, — соврал я.

Она, как ни странно, поверила.

— В следующий раз я не отпущу тебя одного!

— Ага. Обязательно…

Вечно она цепляется! И какая настырная! Постоянно требует отчета — где был, с кем, зачем! Нет, это невыносимо!

Я затих на кухне в темноте, выжидая, пока диванный скрип в комнате и сладкое позевывание не сменятся размеренным сопением.

Как меня бесит, когда она пытается контролировать каждую минуту, проведенную мной вне дома. Вчера ревниво выспрашивала, с кем я работаю, кто мои подчиненные. Услыхав про Лилееву, что–то заподозрила и потребовала избавиться от нее. Нет, она решительно обнаглела!

Я открыл холодильник — пусто и грязно.

И хозяйка из нее никакая! Никогда не позаботится оставить мне хотя бы кусочек! И хотя есть мне совершенно не хотелось, внутри зарождался праведный гнев. Ну ничего, я ей покажу…

Прокравшись в комнату, я юркнул в постель. Места мне досталось совсем немного — из–за ее привычки спать, поджав колени, вследствие чего я вынужден ютиться на краю собственной постели! Ну ладно, скоро все будет по–другому… А свадебное платье я оставлю ей в утешение. Пусть выйдет замуж за кого–нибудь другого!

Что касается ее отца… Если даже дело вскроется, вина падет на его обожаемую доченьку. Акции в бездокументарной форме, вместо подписи — факсимиле, круглая печать его фирмы уже заказана… Бедная девочка и не догадается, что ее отец враз обеднеет на несколько миллионов — правда, на время, конечно, лишь до момента голосования на собрании акционеров. А потом мы все вернем! Мы ведь не воры, в самом деле… Нам просто нужно несколько лишних голосов — Леди Ди и мне.

Нам двоим.

Для того чтобы воплотить в жизнь хитроумный план Даны, мне понадобилась удвоенная нежность и удесятеренное терпение. И пару дней для предварительной обработки ничего не подозревавшей жертвы.

— Завтра же напишу заявление об увольнении! — однажды утром заявила Лена, энергично обводя губы кроваво–красным. Ее глаза смотрели в зеркало как на обидчика — с вызовом. — Как мне все это надоело! Теперь, когда ты прилично зарабатываешь, я буду сидеть дома, готовиться к нашей свадьбе… Знаешь, сколько всего нужно организовать?

— Ладно, — согласился я. Свадьба для нее — это священная корова, которую категорически нельзя трогать. — Увольняйся! Только у меня к тебе небольшая просьба… Сделаешь?

— Ну?

— Мне для работы нужно, знаешь ли…

— Ну, что тебе нужно?

— Ты, кстати, ничем не рискуешь….

— Ты о чем?

— Зарегистрируй передаточное распоряжение по акциям «Стандард Ойл».

— А где оно? Покажи!

— Я бреюсь, ты же видишь… Там лежит, на подоконнике…

Легкое шуршание. Мое сердце замирает, падая в подножную бездну.

— Ладно… А выписка из лицевого счета тебе нужна?

— Конечно!

— А что такое фирма «Игром»?

— Это контора, с которой я работаю, мои клиенты… Так сделаешь, ладно?

— Я же сказала, нет проблем. Я на службе только этим и занимаюсь. Переведу запись на лицевой счет и выписку сделаю.

— К обеду успеешь?

— Ты помнишь официальный срок подготовки выписки? — кокетливо прищурилась она.

— Ну, милая, это же для меня…

— Ладно, ладно! Но только если ты меня поцелуешь… Крепче! Вот так!

Приторный поцелуй с предательским оттенком тревоги и неуверенности, заглушившим его обычный пресный вкус.

— Ты правда не против, чтобы я уволилась?

— Конечно, нет!

— Потрясно! Знаешь, я приготовлю тебе на свадьбу необыкновенный подарок! Ни за что не догадаешься какой!

Чмоканье в щеку.

— Лучший мой подарочек — это ты, милая… Так я заеду к тебе в обед за выпиской? Клиент требует срочно…

— Ага! Заезжай!

В обед выписка была готова. Из нее явствовало, что по поручению директора фирмы «Ярвекс» списаны со счетов и зачислены на счет ООО «Игром» акции ОАО «Стандард Ойл» серии такой–то номинальной стоимости такой–то на сумму столько–то рублей — кстати, очень много рублей!

Возвращаясь из регистратора, я неудержимо расфантазировался. Наверное, при виде этой бумаги Дана обрадованно взвизгнет и расцелует меня в знак благодарности… Это ей подарок за ту ночь волшебной страсти, за все, за все…

Но в действительности реакция красавицы оказалась иной. Изучив документ, она аккуратно сложила его в папку.

— Спасибо, — деловито кивнула мне. — Все правильно, я проверила… Теперь, поскольку акции зачислены на счет твоей фирмы, ты должен подписать доверенность на эти бумаги.

— Зачем? — тупо удивился я.

— Это же обычная процедура! — Она вскинула на меня свой лучистый взгляд, в котором сквозило удивление — и еще что–то неуловимое… Но что? Неужели тревога? Подозрение? — Ведь ты уже подписывал такую доверенность!

Действительно, подписывал… Но тогда акции покупали на деньги Якушева, а сейчас… Сейчас я рисковал своей головой — для нее и ради нее.

— Не понимаю, зачем все это, — недовольно буркнул сквозь зубы.

— Как — зачем? А кто будет голосовать на собрании акционеров?

— Конечно, я сам! Приеду на собрание и проголосую как нужно.

— А если… — Дана замялась, занервничала, комкая в руке салфетку. — А если ты не сможешь быть на собрании? Например, будешь занят? В конце концов, бывают обстоятельства, когда…

— Со мной таких обстоятельств не бывает!

Она замолчала. Отвела глаза в сторону. Произнесла тихим, но твердым голосом, выделяя каждое слово:

— Очень тебя прошу, Игорь. Пожалуйста, подпиши доверенность! Если ты мне веришь… — Она вскинула на меня тяжелый, совсем не женский взгляд.

Я набычился.

— Тебе — верю. А вот твоему отцу… В конце концов, я рискую, да и не только я… А рисковать чужой свободой я не хочу. Мне нужны гарантии.

Дана нахмурилась. Спросила тихо, как будто готовясь к худшему (в ее словах звучала горечь безнадежности):

— Значит, ты ее любишь?

Теперь замолчал я — из дурацкого мальчишеского желания потомить ее.

— Я? — Пауза. Неохотно, через силу: — Нет, я люблю только тебя!

Она неохотно разжала губы:

— Но… Ведь ты мне веришь?

— Тебе — да! — выпалил я. — Но знаешь, я наслышан про сволочные законы бизнеса… Зачем твоему отцу, например, покрывать проделки малознакомого дурака, который прилежно выполняет его указания?

— Тогда выпиши доверенность на мое имя. Если ты действительно веришь мне, — добавила она почти шепотом.

Мне оставалось только согласиться. Чтобы вновь и вновь осязать свою недостижимую мечту, чтобы она верткой птичкой не выпорхнула из моих грубых рук, я вынужден был сунуть голову в петлю!

И я с восторгом сделал это. Ведь она так просила меня…

ОНА

— Послушай, так на ком все–таки женится Ромшин? — громко шепчет Губасова. — Я совсем запуталась!

Головы сотрудников живо поворачиваются в нашу сторону — всех, всех интересуют свежие сплетни!

— Откуда мне знать? — усмехаюсь. — Думаете, он пригласит меня на свадьбу?

— Но ведь ты… Ты же общаешься с ним! Я имею в виду по работе, — спохватывается Губасова. — Мне–то ты можешь сказать!

Большая Сплетня буксует в нерешительности, не зная, какую жертву назначить себе для потехи. Облизывается, глядя то на одну, то на другую персону. Нет уж, увольте, я больше не желаю участвовать в этих забавах! Теперь я лишь сторонний наблюдатель, внимательный зритель, замечающий фальшивые гримасы в отрепетированной актерской мимике…

— Говорят, у него сейчас новая пассия… — тоскливо начинаю я.

— Кто она?

Оглядываюсь — как бы пытаясь подстраховаться насчет тайных ушей и наблюдающих глаз.

— Ее зовут Рита Фукис…

— Да ты что! — Губасова верит сразу и до конца, как дитя.

В разговор вклинивается Терехин:

— Неужели это жена того самого Фукиса?.. Того самого, который через Якушева купил долги «Стандард Ойл»? Вчера об этом писал «Коммерсантъ»…

— Что? Где? Покажи! — спохватываюсь я.

Итак, если верить печатному слову, договор с Лернером уже подписан. И значит, цессия вступила в силу. При этом срок возврата денег по кредитным обязательствам, если я не ошибаюсь, истекает через две недели. Значит, через две недели в преддверии внеочередного собрания акционеров Фукис потребует возврата долгов, которые «Стандард Ойл» вернуть не сможет, а потом запустит процедуру банкротства. Если только…

Если только ему не помешать!

— То–то Ромшин в последнее время гоголем ходит! — усмехаются разведенки, восторженно переглядываясь.

— Конечно, ведь он теперь в силу вошел… Скоро Эльзу скинет, единолично станет здесь заправлять.

— Ну уж Эльзу–то он не скинет, Лернер ему не даст, — объясняет Попик с гримасой превосходства.

Занимался бы лучше своими рыбками!

— Нет, знаешь, Лернер уже не тот, — возражает Терехин. — Он Крысанова боится, потому и избавляется от компании.

— Да кто такой этот Крысанов? — фыркнула Губасова. — Обычная чиновничья пешка! Что он сделает против Фукиса? Против этой американской акулы с его миллионами?

— Есть сотни методов! — высокомерно усмехается Попик. — Тем более что у Фукиса рыльце в пушку… Можно, к примеру, натравить на него ФБР!

— У ФБР на Фукиса ничего нет, иначе он давно бы видел мир в клеточку… «Стандард Ойл» практически у него в кармане.

— Ну, я бы так не сказал… Компания может продать активы, может выпустить дополнительную эмиссию акций, можно, наконец…

Я уважительно посматриваю на Попика: чего только в его огромную голову не понапихано, а этот увалень рыбками интересуется!

В перерыве набираю номер Галактионова. С нежным придыханием в голосе спрашиваю:

— Ты ждал моего звонка, правда? Скажи, что ждал!

— Ну что еще? — мрачно интересуется он.

— Тут у Даны идея возникла… Без твоей помощи нам не справиться…

Витек быстро соглашается на встречу.

Чтобы подразнить его, намекаю на клюквенный пирог. Спрашиваю: «А ты думал обо мне?» Протяжно вздыхаю в ответ на лживое «Да, конечно»… Ласково шепчу в трубку:

— До вечера, Витюша… Буду тебя жда–ать! Давлюсь от беззвучного хохота, нажав «отбой». Я так близка к осуществлению своих планов, что даже Ромшин не сможет им помешать! Правда, сейчас он увлечен своим жениховством и проходит мимо меня с потусторонним лицом. Не видит, не смотрит, не замечает…

Но я–то замечаю все! Замечаю собачью преданность, которую выражает его лицо при появлении Якушевой, замечаю тщательно ретушируемую тревогу, которую не скрыть бравадой, замечаю подкожный страх, заставляющий его вздрагивать и ежиться, когда к нему обращаются с вопросом. Чего он боится?

Мне это пока не известно, но я обязательно узнаю!

Галактионов сомневается в эффективности предложенного лекарства — равно как и в успехе всей затеи.

— Да, мы уже составляли проект дополнительной эмиссии, — скучно тянет он. — Но Лернер не захотел принять акции в счет погашения долга, и выпуск бумаг заморозили.

— Почему не захотел? Это же выгодно!

— Откуда мне знать? — Витек пожимает плечами. — К нему в голову, знаешь ли, не залезешь. Выпустить бумаги просто, а вот продать… Долго и нудно!

— Если бы нам удалось уговорить Лернера! Если нам удастся его уговорить… — Я раздвигаю губы в мечтательной улыбке, посматривая на своего визави. — Не хотелось бы загадывать так далеко, но… но, по–моему, тебе светит пост председателя совета директоров!

— С чего ты взяла?

Я демонстративно молчу. Многозначительно молчу.

Это сказала я — разве ему мало?

Вечерний пряный пар зримо густел в овражных логах, травы томились, наливаясь соком, вдали молодецки ухала электричка, с разбегу подлетая к платформе.

Фирозов слушал меня не перебивая.

Мы сидели на мосту через протоку, под ногами мягко журчала текучая вода, привнося в разговор нотку зыбкости, неуверенности, тревоги…

— Ты сама это придумала? — оборвал он меня, глядя расфокусированным взглядом в розовеющую закатную даль.

— Ну… — замялась я. — Как–то связалось все в единый узел… Так вы поможете мне?

— Ну, — вздохнул он. — На Каймановых островах тепло и сыро и все цветет пышным цветом… Мне не хотелось бы все потерять…

— Если собрание закончится в пользу Лернера, акции новой эмиссии значительно поднимутся в цене против номинала. Вы заработаете кучу денег.

— А если нет? — спросил он.

Мы помолчали.

— А ему не позавидуешь, — обронил он вполне равнодушно. — За что ты так ненавидишь его?

Я поняла, о ком речь, но отвечать не стала.

— Если уговорить Лернера… — переменила тему.

— Об этом не волнуйся! — усмехнулся Фирозов. — Лернер согласится — я уверен.

Я вскинула на него удивленный взгляд.

— Для него нет большего удовольствия, чем натянуть Фукису нос, — объяснил Фирозов. — У них давние нелады.

И поведал вполне обычную историю.

Все началось, когда Лернер и Фукис учились в одном институте. В молодости они были друзья неразлейвода, вместе ездили на картошку и в стройотряд, вместе влюблялись в признанных факультетских красавиц. Во всех делах — как мушкетеры, даже куда ближе и благороднее. Как пальцы одной руки, как зубы в одной челюсти, как два близнеца в одной утробе! До тех пор, пока не встал вопрос об аспирантуре на престижной кафедре — что–то там про углеводороды и методы их переработки. Ведь место было всего одно!

И не надо думать, что Лернер скромно удалился в сторону, уступая своему другу звание аспиранта. И не надо думать, что из благородства Фукис отказался от дружеской жертвы и, завернувшись в плащ, отошел в сторону, чтобы достойнейший последовал путем избранных.

Однако и не надо думать, что друзья, некогда бывшие как два пальца в одной варежке, два зуба в одной челюсти и два близнеца в одной утробе, изменили своим нравственным убеждениям и стали кляузничать и доносить друг на друга, интриговать и наушничать. Нет! Фукис неизменно утверждал, что Лернер конечно же более достоин занять это место, а Лернер на это отвечал, что никто, как Сема Фукис, не сможет принести отчизне большей пользы на ниве переработки углеводородов. Друзья неизменно проявляли чудеса благородства и душевной чистоты. Даже злые языки, утверждавшие, что дружба между немцем и евреем похожа на дружбу между водой и пламенем, оторопело умолкали.

Фукис убеждал, что он даже не станет поступать в аспирантуру, чтобы не создавать конкуренции своему приятелю, а Лернер божился, что на экзамен явится только для проформы, а отвечать нарочно станет неверно, чтобы дать возможность своему другу занять вожделенное место.

Руководителем кафедры, куда одновременно баллотировались друзья, был старенький профессор, подозрительный по своему еврейскому происхождению. Не то бабушка его была из Гродно, не то брат когда–то проживал на оккупированных территориях — об этом толковали как–то смутно. И наверное, не то в силу своей бабушки, не то в силу подозрительного брата профессор Фельдман постепенно стал склоняться на сторону Фукиса. Отвергнув честные принципы соревновательности, он открыто высказывал предпочтение ласковому как телок Семе, тогда как Лернеру, менее ласковому и не имевшему достославной бабушки из Гродно и брата на территориях, а происходившему из поволжских немцев, профессор ничего такого не высказывал, отделываясь сомнительными сентенциями насчет того, что всякое место службы почетно, особенно если место это находится где–то в Туруханском крае. Для такого блестящего юноши, как Лернер, лучшего и сыскать нельзя.

Август, выслушивая профессорские наставления, тихо свирепел.

Неизвестно, чем закончилось бы противостояние справедливости и протекционизма светловолосого ария и рыжеголового иудея, потомка славного Вильгельма и потомка не менее славного Соломона, как вдруг внезапно профессора вывели из игры силы, независимые от нашего повествования. Кто–то накатал на него телегу куда надо, да к тому же в несколько разных мест для верности, обвиняя мученика науки в том, в чем принято обвинять его соплеменников, после чего профессора внезапно и без предупреждения отправили на пенсию, заслуженную, разумеется, а аспирантское место отдали некоему славянину, безупречному как по расовому, так и по социальному происхождению, хотя бы в силу своего потомственного алкоголизма.

В результате оба пальца в варежке и оба зуба в челюсти остались без диссертаций, а углеводороды остались без обработки.

После этого Сема Фукис в три месяца, пользуясь одним лишь самоучителем и не оставляя письменных записей, позволивших бы заподозрить его в шпионаже, выучил английский язык. Через каких–нибудь полгода он уже осматривал Колизей, Авентинский холм, фонтан Треви и прочие исторические развалины Рима, где находился перевалочный пункт для эмигрантов из Союза на историческую родину и далее везде.

Склочный кафедральный народ еще долго мусолил слухи о том, что автором анонимки, послужившей черной меткой для уважаемого профессора, был будто бы сам Лернер. Оставим этот слух на совести его недобросовестного автора, ведь Лернеру светил Туруханский край — и чем дальше, тем ярче. Только срочная женитьба на некоей студентке, согласившейся прописать мужа в своей коммуналке, спасла его. Приняв в дополнение к прописке фамилию жены (Есенская), Лернер избежал Туруханского края и обвинений в антисемитизме, равно как и в сионизме: ведь его собственная фамилия, звучавшая подозрительно для русского уха, достаточно терпимого к разным там внутрисоюзным «швили», «дзе», равно как и «заде», но негативно настроенного к заграничной иноязычности, была не самой удачной для карьерного роста на ниве углеводородов.

Потом началась перестройка, во время которой оставаться Есенским было решительно глупо. Лернер вернул себе родовую фамилию, что позволило ему отбыть на историческую родину в Баварские Альпы, однако в этих самых Альпах он прожил не долго, ощущая сильный недостаток в углеводородах, без которых Август Львович давно уже не мыслил своего существования.

При этом он был наслышан об успехах своего неназванного брата Саймона Александера Фукиса, который в США не только в избытке обладал углеводородами, но вдобавок и приличной зарплатой. Поэтому Лернер даже немного сожалел о своем поступке с анонимкой, которая послужила к вящему прославлению Саймона Александера в далеком заграничье.

Однако он не унывал. Начал с одной бензоколонки, взятой в аренду, потом прикупил вторую, третью, пятую… Через пару лет он уже обладал разветвленной сетью бензозаправочных станций, которые нужно было снабжать бензином и прочими светлыми нефтепродуктами. При этом высокооктановых сортов явно не хватало, и Лернер путем нехитрых химических манипуляций стал из обыкновенного семьдесят шестого бензина делать не только девяносто второй, но и при необходимости французские духи, пену для бритья или вологодское масло высшего сорта, безупречное как по своим органолептическим качествам, так и по заключению санинспекции. Потом вдобавок к заправочным станциям он приобрел нефтяной заводик, потом другой, потом третий… Затем потребовалось организовать банк, чтобы кто попало не распоряжался его деньгами и не отправлял их куда придется…

А потом из–за границы вернулся Саймон Александер и положил свой масленый глаз на «Стандард Ойл», прекрасно понимая, кто на этой нефтяной помойке заказывает музыку…

Но Лернер был уже не тем Лернером, исповедовавшим с младых ногтей девиз «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Это был потрепанный старый волк, которого заедали более молодые и зубастые конкуренты. Он вынужден был согласиться на продажу долгов, ища в жизни не столько удовольствии, сколько отдохновения, не столько деятельности, сколько созерцания, — во всяком случае так казалось со стороны. Но то была одна лишь видимость.

Закончив историю, Фирозов сказал:

— Впрочем, к Якушеву Лернер тоже не испытывает особой нежности. Их кривые дорожки пересекались не раз, да не под тем углом. Именно Август подарил Есенской компромат на Якушеву, который не дает девушке в полную силу развернуться в конторе… Что–то там насчет незаконных сделок с драгметаллами.

Поднявшись с мостков, Фирозов поежился от незаметно подкатившей вечерней свежести и буднично добавил:

— А Эльза, его жена…

— Так, значит, — встрепенулась я, — Эльза Генриховна — жена Лернера?

Фирозов улыбнулся краешком рта.

— Бывшая, конечно… Знаете, Лида, партнеры, хорошие в постели, не всегда хорошие партнеры в бизнесе. А потом, еще существует женское самолюбие. Да вы же сами это знаете…

Да, и знаю очень хорошо.

— Пусть твой отец еще раз предложит Лернеру выплатить долг бумагами допэмиссии Ситуация изменилась, — сказала я Галактионову, который ждал меня у офиса, напряженно поглощая бутерброды, как будто тем самым можно было заглушить сосущее чувство неуверенности.

— Легко сказать, — уныло проговорил мой туповатый, но исполнительный напарник. — Вчера отец заявил мне, чтоб я не вмешивался не в свое дело. И что подобные решения не в моей компетенции. Что я ничего не смыслю в бизнесе. Старики вечно загораживают дорогу молодым!

— Ты прав, — поддакнула я.

— Из–за него я с моим–то умом вынужден тусоваться на скамейке запасных! Отец сам загоняет меня в угол, из которого мне придется пробиваться с боем.

— Конечно, ты пробьешься! — воскликнула я. И вывела разговор из неинформативного лирического русла: — Что еще сказал твой отец?

— Сказал, что один из крупнейших акционеров, Михайлов, на стороне совета директоров. Вместе у них двадцать три процента… Плюс государственный пакет…

— Посмотрим, — холодно проговорила я. — Не Фукисом единым, как говорится… Существует еще Якушев со своей сообразительной дочуркой… Вряд ли они откажутся от планов поглощения компании.

«И потом, существует он», — чуть не добавила я. Впрочем, о чем это я… Ведь скоро он перестанет существовать… Уже очень скоро!

ОН

Моя невеста сделала все, о чем я просил, даже не поинтересовавшись, отчего акции ее отца перешли на чей–то счет. Это было подозрительно. Либо она не знала, как называется контора ее батюшки, либо ее вообще не интересовали такие скучные материи, как ценные бумаги. Либо же из мелкой мстительности, памятуя недавнюю ссору с отцом, она нарочно делала вид, что странная сделка ее не касается. Впрочем, для Лены у меня была припасена правдоподобная версия: мол, некий важный клиент, приобретя акции у ее родителя, попросил меня срочно зарегистрировать куплю–продажу, поскольку узнал, что у меня существуют неформальные отношения с одним из сотрудников регистратора.

Между тем планы Лены менялись по сто раз на дню. Она все уши мне прожужжала насчет свадьбы: то хотела устроить сабантуй в дорогом ресторане, то отказывалась от ресторана в пользу маленького кафе и экономии средств, то склонялась к домашнему застолью исключительно для своих… Чтобы сохранить видимость жениховских отношений, пришлось представить ее своим предкам.

Семейный ужин был отвратителен до тошноты. Отец выглядел напыщенно–важным, а будущая невестка в ответ на его сентенции о женском предназначении откровенно зевала. Лариса, новая супружница отца, добродушно двигала защечными, как у бурундука, мешками, уплетая оливье, мама незаметно давила платком выступавшие на глазах слезы — будто вскорости я собирался повеситься, а не жениться.

— Когда же мы, Леночка, познакомимся с вашими родителями? — вдруг вспетушился отец, которого после энной рюмочки совершенно развезло.

В ответ моя мнимая невеста равнодушно пожала плечами… Странно, доселе семейно–брачные формальности имели для нее грандиозное значение.

— Отец Лены очень занятой человек, — оправдываясь, произнес я. — У него мало времени. Познакомитесь как–нибудь потом, на свадьбе…

— Чем он занимается? — поинтересовалась Лариса, налегая на селедку и с наслаждением хрумкая репчатым луком.

— Работает мастером на заводе, — с коротким смешком ответила Лена. В голосе ее прозвучал вызов.

Услышав это, Лариса небрежно фыркнула, я хмыкнул, мама вздрогнула, отец нервно кивнул. И только моя нареченная осталась абсолютно невозмутимой.

— Но Игорек говорил, что… — начала моя наивная матушка.

— Мам, не надо, — оборвал я.

Зачем ей объяснять, что Михайлов этим заводом владеет?

— Мой папуля по натуре очень простой человек, — продолжала расписывать Лена, приподняв уголок рта в надменной ухмылке. — У него такие милые причуды! Например, он обожает воблу с пивом!

— Я тоже очень даже… — начал было отец, но одним предостерегающим жестом я оборвал его неуместные откровения.

— На одной машине ездит уже целых семь лет и не желает менять автомобиль, хотя я буквально умоляю его об этом! Несмотря на то что и деньги, кажется, есть…

— Дело в том, что раньше машины были лучше, чем теперь! — дипломатически заметил отец. — А потом, знаете ли, к ним привязываешься…

Семейная пытка продолжалась достаточно долго и была совершенно нестерпима. Но я терпел…

Возвращались мы пешком по ночному городу. Лена пребывала в легком подпитии, отчего ее неудержимо тянуло на подвиги — то ей желалось пройтись по разделительной линии скоростного шоссе, то она предлагала поймать частника и отправиться встречать рассвет на реку.

Я же был трезв как стеклышко. Злость, воспаленно поднимавшаяся в груди, темнила голову, толкая задать вопрос, которым я промучился весь вечер.

— Зачем ты наболтала ерунды про своего отца? — наконец осмелился я. — Тебе нравится играть в Золушку?

— В Золушку? Ха! — заливисто расхохоталась Лена. — Если я Золушка, то мой папаша — лесник! И потом, я говорила правду!.. Ну ладно, почти правду… Ты боишься, что я не понравилась твоим предкам? Но ведь после свадьбы мы будем жить отдельно.

— Они бог весть что про тебя подумают! Что ты какая–то пэтэушница… Кстати, ты даже не спросила меня насчет списания тех акций с лицевого счета «Ярвекса»…

— Обычная процедура… — неохотно обронила Лена.

— Ведь это бумаги твоего отца! — проговорил я, пристально вглядываясь в ее бездонные по ночному времени зрачки.

— Да? — зевнула она. Потом добавила совершенно утомленным голосом, в котором звучала сонная нега: — А я и не знала…

И повисла у меня на шее, устало обмякая в руках.

— Ну почему мы не поехали на машине… Я хочу спать, давай возьмем частника!

— Мы уже пришли! — возразил я, показывая на притаившийся в густых тополях дом и на всякий случай поинтересовался: — Ты скажешь отцу о списании акций? Позвонишь ему?

Завтра на трезвую голову она вряд ли вспомнит этот странный разговор — впрочем, при желании его можно расценить как предлог для новой встречи с ее родителем. Во всяком случае, я очень на это рассчитывал…

— Я? Что? Ты о чем? Ах, об этом… — зевая, проговорила она. — Нет, не скажу. К тому же он мне вовсе не отец…

И, ввалившись в квартиру, рухнула на кровать как подкошенная, после чего добиться от нее вразумительных объяснений оказалось совершенно невозможным.

«На самом деле он мне не отец, а отчим» — так впоследствии объяснила она свое странное замечание, послужившее причиной моей томительной бессонницы. Оказывается, Михайлов воспитал ее с младенческого возраста как родную дочь. Однако он все же не родной отец Лены, и потому она принципиально не суется в его дела. Даже если все его бумаги в один прекрасный момент испарятся с лицевого счета, она и бровью не поведет — из–за вечных семейных разногласий. Недавно он заявил ей, чтобы она на него не рассчитывала, пока сама не встанет на ноги, — а она не собирается никуда становиться! Не больно–то охота! Между прочим, при своих капиталах отчим мог бы обеспечить ей грандиозный стартовый рывок, однако вместо реальной помощи он постоянно читает нотации — от них ее тошнит, как во время беременности.

Итак, в данной ситуации лучшего и желать нельзя: дочка в ссоре с отцом, все шито–крыто… После общего собрания акционеров, думал я, акции тихонько вернутся обратно на счет Михайлова, старикан ничего не заметит. Даже не нужно просить его о помощи на общем собрании — впрочем, судя по словам Лены, он полностью на стороне нынешнего совета директоров во главе с Галактионовым–старшим.

Что–то, кстати, Витек давно не подает признаков жизни…

Не откладывая дела в долгий ящик, я набрал номер.

— Да? — отозвался хмурый голос.

— Как дела? — осведомился я, сразу хватая быка за рога. — Ты получил у своего отца доверенность на голосование бумагами? Знаешь, у нас на счету каждая акция, сейчас каждый голос может оказаться решающим… Между прочим, Дана помнит про свои обещания…

Но Витек, наверное, нынче встал не с той ноги.

— Доверенность на голосование? Черта с два! — разозлился он. — Старикан не желает ничего слушать! Скоро старые пердуны типа моего папаши своей недальновидной политикой загубят нашу компанию. Дождутся: Фукис скупит на корню «Стандард Ойл», после чего за ненадобностью избавится от рядового персонала… И от совета директоров тоже… Я слышал, американец затеял переговоры с Лернером насчет покупки долгов?

— Слухи, как всегда, преувеличены, — покровительственно произнес я. — Кстати, не стоит бояться Семена Александровича, он не так уж страшен, как его малюют… Конечно, Фукис вовсе не мать Тереза, но и на разрушение компании он не пойдет — невыгодно. Целиком она стоит дороже, чем в раздробленном состоянии… Попытайся, Витек, надавить на отца. Кстати, у меня есть знакомый нотариус… Если что, он поможет… Помни, в нашем деле важна каждая голосующая акция!

— Ладно, — нахмурился по ту сторону трубки Витек. — Только что–то ты раскомандовался, у меня своя голова на плечах есть! И потом, а что я за это получу? Я хочу гарантий!

— Договоримся, — пообещал я, неодобрительно усмехнувшись.

Ну и болван этот Витек! Сказано же ему: работай на нас, и все будет тип–топ! Так и быть, заняв пост генерального директора, я сделаю его своим заместителем без права финансовой подписи. Вообще, с такими акулами, как Фукис и Якушев, не пропадешь! Под прикрытием их крепких спин хорошо устраивать собственные мелкие игры. Я, например, так и делаю, рассчитывая на крупный выигрыш.

Да я уже в двух шагах от него!

Днем, как всегда, встретился с Даной. Все было как обычно, только в самом конце обеда наш сладостный тет–а–тет был нарушен юристом Бойко.

— Нотариус нас ждет, — поведал он в соответствии со своей фамилией напористо и бойко. — Подпишем — и через пять минут вы свободны, Игорь.

Но я колебался.

Дана, заметив мою нерешительность, произнесла:

— Если ты мне не веришь, можем оформить дополнительное соглашение. — Голос ее звучал холодно, с презрительным оттенком. — Текст, к примеру, будет звучать так: в случае успешного исхода внеочередного собрания акционеров тебя назначают генеральным директором компании, в противном случае доверенность на управление акциями аннулируется. Надеюсь, нам не придется включать в договор пункт о наших личных отношениях…

Пренебрежение, звучавшее в ее тоне, вдруг разозлило меня, хотя я прекрасно понимал его истинную причину. Любой девушке обидно, когда любовные отношения тесно сплетаются с деловыми и денежными. Девушки предпочитают, чтобы кавалеры любили их, а не их миллионы. Но что поделать, если женская красота усиливает свое магическое воздействие в соединении с большими капиталами, а мысль о миллионах служит надежным катализатором любовного процесса…

Пока мы мрачно молчали, храня вооруженный нейтралитет, Бойко быстро набросал примерный текст будущего соглашения.

— Ладно, вы, ребята, обсудите его, а я пока покурю, — бросил он, поднимаясь из–за стола. — Сдается мне, вам надо потолковать наедине.

Я пробежал текст глазами. Он казался безупречным, комар носа не подточит.

— Вот видишь, все честно, а ты мне не веришь! — Обида прорвалась сквозь деловые интонации в голосе Даны. — Кстати, срок действия доверенности истекает сразу после собрания, после чего ты автоматически возвращаешь себе право распоряжаться акциями. Отдашь их своему будущему тестю…

— Он вовсе не мой тесть… И потом, я хочу гарантий! — произнес я напористо. — В наше время, знаешь ли, никому нельзя доверять…

— Каких гарантий? — удивилась Дана. — Договор — это и есть гарантия. Железобетонная гарантия!

— Ты права… Но потом… Что будет потом, скажи? После собрания кем я останусь для тебя? Всего лишь деловым партнером — не больше…

— Чего же ты хочешь? — нахмурилась девушка. Привыкнув разделять дела и личную жизнь, она не понимала, к чему я так старательно клоню.

Грустно улыбнувшись, я бегло коснулся ее трепетных пальцев. К сожалению, решиться на большее мешали бездельно слонявшиеся по залу официанты. Проговорил с чувством:

— Я хочу быть с тобой, Дана… Долго… Может быть — всегда…

Девушка пожала плечами:

— Но при чем тут…

— Это предложение, если ты не понимаешь, — перебил я, нежно глядя на нее. — Но это не деловое предложение, Дана, это предложение руки и сердца. Я тебя люблю, как ты могла заметить…

Против ожидания, мой голос звучал предельно сухо, как будто мы обсуждали текущие котировки акций или планировали фьючерсные контракты на ноябрь. В конце концов, это она меня соблазнила…

— Думаю, сейчас не время обсуждать наши личные отношения… — нахмурилась она, выпрастывая пальцы из вязкого кольца моих охватывающих рук. — Сейчас нужно думать о другом…

— Нет! — проговорил я твердо. — Сейчас или никогда, Дана… Без тебя мне не нужен ни этот договор, ни должность генерального директора, которую мне посулил твой отец, — ведь я не ради нее работал все это время! Ну… Не только и не столько ради нее…

— А ради чего тогда?

— Чтобы стать ближе к тебе. Только ради этого!

Дана отвернулась. Твердость моего голоса не допускала двоякого толкования: или она выходит за меня замуж и я подписываю бумаги, или… Кажется, у нее не было особого выбора.

Когда она повернулась вновь, ее глаза влажно блестели… Неужели показалось?

— Ладно, я согласна, — обронила она, чеканя слова, как серебряные монеты.

Несмотря на присутствие официантов, я обнял ее за плечи, отыскивая губами обычно такой податливый рот. Но на сей раз поцелуй оказался непривычно деловым, с оттенком сухой расчетливости.

Дана первая отвела неподвижные губы. Ну вот, обиделась…

Я беззвучно подмахнул соглашение.

Изучая бумагу, как будто ожидая от нее подвоха, Дана с заметным напряжением в голосе спросила:

— А как же та девушка, Игорь?

— Какая? — спросил я без всякой задней мысли.

На этом наш разговор закончился.

Ревность, прозвучавшая в ее последней фразе, подкупила меня. Ревность — это власть над женщиной, это право руководить ею, козырь, приберегаемый для решающего момента, а сейчас я кропотливо собирал в своих руках козыри. Меня не так–то просто провести. Даже если они захотят надуть меня — дочь Якушева теперь практически моя заложница. И я буду распоряжаться ее чувствами по собственному усмотрению, так, как выгодно мне! Как я один умею это делать…

Нотариус оказался приятной молодой женщиной с внимательным взглядом. Оформление документов не потребовало много времени. Как глава фирмы «Игром» я подписал доверенность на голосование бумагами, принадлежащими моей фирме. Нотариус изучила каждую закорючку паспорта, каждый завиток договора.

— Кстати, если вы вдруг передумаете, доверенность можно отозвать, — предупредила она с милой улыбкой. — Но тогда дополнительное соглашение о браке, заключенное между вами и Якушевой, будет автоматически расторгнуто.

— Вряд ли я передумаю, — усмехнулся я, нежась под признательным, почти влюбленным взглядом моей невесты.

Изобразив свою подпись с залихватской завитушкой, я увидел, с каким облегчением Дана выдохнула застоявшийся в груди воздух. Пустяковая бумага внушала ей уверенность в исходе затянувшегося финансового сражения.

Ей — значит, и мне.

Внеочередное собрание акционеров должно было состояться через неделю. За двадцать дней до него, как и положено, участникам разослали извещения, опубликовали объявление в газете — напечатанное петитом, оно затерялось на последней странице финансового еженедельника, который редко попадает в руки рядовых граждан (поскольку там не бывает последних сплетен о Пугачевой и советов по консервированию овощей).

Ввиду предстоящего наступления нашей команде пора было обсудить свою тактику. Хотя численный и финансовый перевес, казалось, был на нашей стороне, но загнанное в угол руководство «Стандард Ойл» могло отважиться на какой–нибудь казуистический ход в надежде разрушить наши планы. Владельцы нефтяных миллионов так просто не сдаются!

Расширенная встреча проходила в неприятно знакомом мне особняке на Дебрянке. Я настоял на своем участии в ней.

— Зачем? — удивилась Дана.

— Мне нужно быть в курсе дел, — объяснил я. — Как будущий генеральный директор я, кажется, имею на это право!

И она, видимо вспомнив об отзыве доверенности, согласилась без звука.

В назначенный день двор особняка, огороженный высоким кирпичным забором, заполнили дорогие машины. Моей бедняжке «киа» не хватило места среди помпезных «мерседесов» и «лексусов», пришлось оставить ее снаружи, на подъездной аллее. Перед началом встречи Фукис и Якушев вальяжно прогуливались по саду, охрана бдительно скучала у ворот, а Дана в совокуплении с телефонной трубкой старательно отворачивала в сторону встревоженное лицо, как будто хотела скрыть от меня нечто важное.

Я чувствовал себя не в своей тарелке.

Кажется, не будь меня здесь, ничего не изменилось бы — разве что неприязненный взор начальника службы безопасности, чьи ватные плечи квадратно вырисовывались на заднем плане, стал бы менее штормовым. Я чувствовал себя пасынком в семье, вынужденно принявшей на воспитание прожорливого нахлебника. Как я ненавидел высокомерную ласковость, которой обливал меня сиятельный Якушев, как я ненавидел вежливое равнодушие Фукиса, преувеличенное внимание юриста Бойко, своим вкусом напоминавшее пропахшую мышами лежалую карамель! Как раздражала меня озабоченная уклончивость Даны — при встрече она даже не удосужилась поцеловать меня, своего жениха! Вместо ласки влюбленных, вместо поцелуя, на который я рассчитывал как на открытое объявление о нашей помолвке, она лишь протянула мне равнодушную руку — я глупо объяснил этот жест волнением перед грядущей нефтяной битвой. Впрочем, я так много додумывал за нее…

Гости собрались на террасе, откуда открывался живописный вид на речную пойму. Давно отцветшая сирень заглядывала в распахнутые окна, плетеные кресла беспорядочно толпились вокруг изящных столиков, уставленных закусками… По мановению бровей хозяина прислуга бесшумно испарилась.

Сначала Якушев коротко обрисовал положение дел:

— Итак, мы инициировали проведение внеочередного собрания акционеров, в повестку которого внесен вопрос о переизбрании совета директоров как неэффективного и приведшего компанию на грань банкротства…

Ага, подумал я самодовольно, а кто помог им в этом? Тринадцать процентов якушевских акций не сделали бы погоды, если бы не довесок из тех двенадцати процентов, которые я, рискуя собственной башкой, втихую скоммуниздил со счетов инвестиционного фонда «Ярвекс»…

— После подписания договора цессии компании «Стандард Ойл» было выслано уведомление о необходимости погасить долг на сумму в пятьдесят миллионов долларов — срок по этому кредитному соглашению истекает накануне собрания, — монотонно продолжал хозяин. — В совокупности чистый кредитный долг «Стандарда» составляет около ста миллионов, без учета процентов и штрафных санкций. Срок его погашения истекает через месяц. К сожалению, по тактическим соображениям мы не можем тянуть с собранием и дальше — нам дорог каждый день, каждая минута, поскольку нет гарантии, что совет директоров не отыщет деньги на выплату долга, избавившись от части активов. Собрание будет проходить в городе Нефтегорске, где находятся основные предприятия компании. Остается надеяться, что не все акционеры пожелают в разгар лета посетить этот таежный город, тем самым число голосующих акций сократится.

— А что, если провести собрание только среди крупных акционеров… — задумчиво протянул Фукис. В его речи чувствовался заметный иностранный акцент — какое–то горловое гортанное «р», какая–то особая звонкость и отчетливость звука неместного разлива — возможно, более демонстративная, чем природно присущая бывшему эмигранту. — В этом случае исход собрания окажется более определенным.

Якушев обернулся к начальнику службы безопасности. Тот преданно затвердел позвоночником.

— Что можно сделать в этом направлении, Валентин Иванович?

— У меня хорошие отношения с начальником милиции Нефтегорска, можно будет отсечь нежелательный элемент под предлогом паспортного контроля и отсутствия регистрации.

— Хорошо, поработайте над этим… Далее! В разосланных акционерам извещениях мы не указывали истинную причину сбора, памятуя, что внезапная атака — успешная атака. Обязательное сообщение о проведении собрания опубликовали в региональной газете «За нефть!», выпускаемой в Нефтегорске и недоступной большинству мелких акционеров, рассеянных по всей стране. Кроме того, если не ошибаюсь, при приватизации в устав ОАО «Стандард Ойл» благоразумно включено положение, по которому перед общим собранием нужные материалы рассылаются только акционерам, имеющим более одного процента акций, тогда как остальные должны лично приехать за ними, что для многих оказалось затруднительным! Вдобавок мы исключили возможность заочного голосования, то есть по почте, а бюллетени для голосования будут розданы непосредственно перед собранием — как говорится, во избежание…

— Разумная предосторожность! — одобрил Фукис.

— Надеюсь, эти меры позволят нам сделать расклад сил более определенным путем отсечения инертной массы мелких акционеров, от которых на собрании много крику и мало толку…

— Однако будет ли кворум? — забеспокоился американец. — По закону, чтобы общее собрание было признано состоявшимся, должны проголосовать не менее пятидесяти процентов акций!

— Если даже кворума не будет, ничего страшного, — усмехнулся Якушев. — Проведем повторное собрание, для которого порог принятия решения устанавливается в тридцать процентов. Нам же лучше… Итак, подобьем баланс. Путем массированной скупки акций у нас на руках находится… Сколько там, Вася?

Подскочив на стуле, юрист Бойко затарабанил, сыпя цифрами:

— На счете–депо инвестиционной компании «Инвест–финанс» зарегистрированы акции на сумму, составляющую двенадцать целых двадцать одну сотую процента от уставного капитала компании, в выпусках трех непогашенных серий… По доверенности от фирмы «Игром» компания «Инвест–финанс» может голосовать одной целой пятью сотыми процента голосующих акций четвертой серии и двенадцатью целыми двумя десятыми процента той же серии после покупки пакета у инвестиционного фонда «Ярвекс»… Итого двадцать пять целых сорок шесть сотых от уставного капитала…

— Представитель Фонда федерального имущества будет голосовать в нашу пользу девятнадцатипроцентным государственным пакетом, — хмуро отозвался Фукис. — Во всяком случае, он мне это обещал…

Понятно, значит, Крысанову все–таки отвалили за лояльность… Интересно, сколько?

— Итого у нас почти сорок пять процентов, вздохнул Якушев. — До контрольного пакета немного не дотянули… Если бы удалось до собрания выкупить пятнадцать процентов акций, принадлежащих «Траст–банку»…

— Я готов, — отозвался Фукис. — Но по закону, если покупка акций совершена в промежуток времени между объявлением о собрании и самим собранием, то голосовать должен тот акционер, который числится в реестре, — то есть предыдущий владелец по указаниям покупателя или настоящий владелец по доверенности от продавца. Сами понимаете, вряд ли Лернер захочет голосовать по моим указаниям, равно как и оформлять на меня доверенность… Но даже при нынешнем раскладе на стороне совета директоров всего десять твердых процентов плюс пятнадцать лернеровских…

— Блокирующий пакет! — возразила Дана, окатывая меня ласковым бархатным взглядом, от которого у меня внезапно потеплело в груди.

— Кстати, солнышко, — обернулся к ней Якушев, — до сих пор удивляюсь, как тебе удалось уломать этого несговорчивого чурбана Михайлова продать акции?

Дана закраснелась от похвалы. Или от чего–то другого?

— Это Игорю удалось на него повлиять, — туманно объяснила она. — Он у нас большой специалист по неформальным отношениям…

— Ах да, это же его будущий тесть… Я и забыл! Якушев еще не знал, что мой будущий тесть — это он сам.

— Значит, итого сорок четыре с половиной процента… — продолжал он, водрузив на нос очки. — А у наших противников — двадцать пять… Кроме того, если вспомнить еще таинственную фирму «F» на Каймановых островах, — то тридцать три! Многовато…

— Может быть, удастся уговорить еще кого–нибудь из титульных акционеров, — встрял я, хотя моим мнением никто не интересовался, — и добыть еще несколько процентов, необходимых для уверенного исхода борьбы…

Дана вновь облила меня нежным взглядом, затуманила голову — она знала, что ради нее я готов на все… Даже на преступление! Может быть, я все же решусь и оформлю через Лену новый перевод на лицевой счет, и даже если наши махинации вскроются и акции будут исключены из подсчета голосов, но исход битвы уже нельзя будет переопределить… Но только согласится ли на это моя мнимая невеста?

А куда она денется, самодовольно ухмыльнулся я. Ведь она по уши втрескалась в меня и грезит о свадьбе…

— До собрания мало времени… — проговорила Дана, в ее голосе звучала адресованная мне нежность. — Мы можем не успеть…

В действительности работы предстояло не так уж много: нужно раздобыть образцы подписей и печатей, заказать фальшивое факсимиле, уговорить Лену… Но моя любовь, мое солнце, очевидно, она не хотела, чтобы я рисковал! Наверное, действительно полюбила меня!

Благодарно улыбнувшись Дане, я произнес:

— Думаю, нам удастся заполучить какое–то количество голосов из пакета, принадлежащего совету директоров «Стандард Ойл». Сын председателя совета — мой старинный друг, отец обещал выделить ему начальный капитал в ценных бумагах компании…

— Вряд ли у вас это получится, юноша, — небрежно бросил Фукис, даже не глядя в мою сторону. — Галактионов вовсе не дурак, он не станет собственноручно затягивать петлю на своей шее.

— Посмотрим! — оскорбленно взвился я.

Однако американец сделал вид, что его куда больше интересует содержимое мутно–зеленой бутылки, украшавшей стол, чем мое мизерное мнение. Сволочь!

Между тем Якушев ласково обратился к дочери:

— Зайчонок, ты хочешь сама голосовать на собрании бумагами своего друга? Зачем?

Я надеялся, что, воспользовавшись моментом, Дана объявит о наших отношениях, скажет что–то вроде того: «Игорь не только мой друг, но и мой будущий муж… Мы собираемся пожениться! Сразу после нашего триумфа на собрании акционеров!» Но она только кротко кивнула:

— Да, папуля…

— Не лучше доверить это дело мне, солнышко? У тебя еще так мало опыта…

— Доверенность на голосование оформлена на меня, папочка…

Якушев стойко принял удар.

— Ладно, потом обсудим это, котенок…

Неужели он не доверяет собственной дочери? Мне показалось, что его слова содержали скрытую угрозу, но я конечно же ошибался.

Вскинув на Якушева оценивающий взгляд, Фукис перевел его на Дану. Его американская ухмылка, долженствовавшая означать приязнь, вдруг выродилась в омерзительный оскал.

— Во всяком случае, волноваться не стоит, — заверил он. — Если итог собрания будет не в нашу пользу, я сделаю заявление о возбуждении процедуры банкротства из–за невыплаты долга, после чего решение совета директоров можно будет выкинуть на помойку.

— Кстати, Семен Александрович, — вспомнил Якушев, — копия цессии выслана заемщику? Руководству «Стандард Ойл» уже известно, кому перешли их долги?

— Да, — кивнул Фукис бесстрастно. — Копия выслана в день заключения договора.

— И как отреагировали на нее господа из совета директоров?

— Никак. Пока молчат.

— Не нравится мне это! — обронил Якушев, затягиваясь сигарой. — Они что–то замышляют.

— Скорее всего, не могут оправиться от удара, — предположил Фукис. — Лихорадочно вырабатывают стратегию. Впрочем, до общего собрания акционеров я не намерен принимать предложения о погашении долга кроме как акциями компании. Пожалуй, лучше нам всем вообще на время уехать из города. Я, например, так и сделаю.

— Вы поедете с супругой или без? — невинно поинтересовался Якушев, отчего–то косясь в мою сторону. Отчего?

Фукис насторожился.

— Я еще не решил, — туманно отозвался он. — Впрочем, моя Рита мало что смыслит в финансовых аферах. Ее куда больше интересуют журналы мод, чем такая скучная материя, как финансовые бумаги. Так что утечки информации не будет.

— Прекрасно! — кивнул Якушев, все еще странно посматривая на меня. — Часть денег уже переведена Лернеру в счет договора цессии. К общему собранию выплатим оставшееся… Надо сказать, Лернер не продешевил: обычно в таких случаях долги продают за треть цены, а он содрал с нас все сорок процентов!

— На его месте всякий попытался бы нажиться, — обронил Фукис. — Он просто пытается вернуть свои деньги…

— Да, Лернер уже не тот, что раньше, — усмехнулся Якушев. — Отдает компанию без звука, без борьбы…

«Рано радуетесь!» — Мне захотелось вклиниться в разговор финансовых львов, но я так и не осмелился раскрыть рот. Вот когда стану зятем Якушева и генеральным директором «Стандард Ойл», тогда и поговорим… Тогда я наравне со всеми смогу участвовать в финансовых войнах и акционерных битвах, смогу по праву сильного брать то, что остальные униженно вымаливают, — деньги, власть, любовь…

Я посмотрел на Дану, чуть заметно улыбаясь, — девушка ласково просияла мне в ответ.

Спасибо Большой Сплетне, подумал я. Большое спасибо!

ОНА

Еще валялась в постели, когда внезапно загремел телефонный звонок. Предутренний сон был мучителен — я плакала, металась по постели, а Ромшин, паря надо мной с холодным лицом и невидящим взглядом, презрительно молчал…

Приглушенная по ночному времени телефонная трель подействовала самым благотворным образом: фантом улетучился, оставив после себя лишь ощущение напрасных мучительных слез. Один и тот же сон каждую ночь — невыносимый, изматывающий…

Между тем голос в трубке лучился довольством.

— Допэмиссия будет! Мы уже отправили документы в Федеральную комиссию, благо, они были готовы.

— Как тебе удалось уговорить отца? — поинтересовалась я. Голос со сна звучал хрипло.

— Я его не уговаривал! — послышалось по ту сторону трубки. Короткий смешок, прерывистый свист дыхания. — Он сам так решил. Точнее, совет директоров решил.

— С чего бы это?

— Наверное, Лернер обрисовал им ситуацию, и они поняли, что один сытый хищник лучше, чем два голодных — я имею в виду Фукиса и Якушева.

— Отлично! — проговорила я, переваривая новость. — Вот Дана обрадуется!

— У нее хватит средств, чтобы выкупить эмиссионный пакет? — сомневаясь, протянул Витек, но я заверила:

— Знаешь, какими капиталами она располагает! На нее работает целая команда… Проблем с выкупом не будет!..

Едва я закончила нести несусветную бредятину, Витек восхищенно пробормотал:

— Ну и лихая девица эта Якушева! Я думал, она старается для своего папеньки, а, оказывается, у нее своя игра…

— Да, — согласилась я и перевела разговор: — А что насчет того дела?

— Ты имеешь в виду извещение о переводе кредитных обязательств? — хмыкнул Витек. — Алес нормалес!

— Что именно «нормалес»?

— Все прошло как по нотам: никакой подписи, никакого извещения, как ты и просила… Точнее, как просила Якушева! Курьера с извещением отправили по другому адресу, в «Стандард–сбыт». Пока там разберутся, что дело их не касается, пока отправят бумаги обратно — время будет упущено! По нашим законам, «дочка» не отвечает своим имуществом за «мамашу». И это хорошо!

— Ну тогда до вечера, — попрощалась я. — К этому времени еще что–нибудь придумаю…

— Да что ты придумаешь! — иронически хмыкнул Витек. — Глядите, она придумает!.. Ты же не Якушева, в самом деле… Что ты вообще можешь придумать, кроме похода на каток в разгар лета?

— Ладно, я спрошу у Якушевой, что нам делать дальше.

В бешенстве нажала отбой. Болван!

Затаилась под одеялом, смежила веки. Так не хотелось вставать… Не хотелось трястись в метро, улыбаться Терехину, поддерживать разговор с Губасовой и одновременно — изворачиваться, хитрить, лгать, изобретать новые комбинации… Вместо этого хотелось, накрывшись с головой, плакать. В самом деле, почему я не Якушева? Ну почему?

Хотя бы внешне…

В конце рабочего дня я выползла на улицу, с трудом удерживая на плечах мучительно раскалывающуюся голову. Автомобильный чад, сгущаясь в вечерней мгле, делал сумерки более темными и зыбкими.

Московский офис «Стандард Ойл» располагался недалеко от нашей конторы, и я решила прогуляться пешком, надеясь на болеутоляющее действие вечернего моциона.

Пятница, вечер… Улицы пусты до отвращения — как в провинциальном захолустном городке, где с уходом солнечного света безнадежно замирает всякая жизнь, — что поделать, лето, конец недели, пора массового исхода горожан на природу…

Сейчас перейду на ту сторону улицы, устроюсь в летнем кафе и все не спеша обдумаю.

Что мне сказать Галактионову? Скажу ему… Но что? Что…

К сверкавшему зеркальными стеклами офису компании подкатил длинный автомобиль… Что за мода скрываться от досужих взглядов за тонированными стеклами — как будто голубоватые зеркальные отблески могут спрятать постыдные делишки их владельца. Кстати, у Риты Фукис такой же автомобиль (точнее, у ее мужа) — блестящий «мерс» с треснутым бампером и затемненными стеклами… И номер тоже похож — три анны… Что ж, кажется, у всех финансовых воротил схожие привычки…

Шофер — вышколенный, в белоснежной рубашке, темных очках, при галстуке, — неторопливо обойдя капот, распахнул заднюю дверцу. Из темноты салона вынырнули рыжеватые кудри пассажира. Сжав под мышкой портфель, мужчина проворно шмыгнул в здание офиса…

Вот и у мужа моей подруги такая же рыжеватая кудрявость, такая же деловитая юркость в движениях… Что ж, у всех богатеев рыжие кудри и схожие замашки…

Внезапно я подскочила на месте. Знакомые рыжие кудри?! Похожий номер автомобиля?!

Сомнений не оставалось: это Фукис собственной персоной!

Но что он делает на вражеской территории? Явился, чтобы предложить переговоры? Обговорить условия капитуляции? Потребовать выплаты долга? Осмотреть свои будущие владения? Чтобы…

Чтобы выкупить допэмиссию! — поняла я. Чтобы было чем голосовать на собрании!

Голова разболелась еще сильнее.

С грохотом отодвинув пластиковый стул, я нервно заходила вдоль тротуара. На меня оглядывались прохожие — наверное, вид у меня был по–настоящему безумный.

Набрала номер… Фу, как болит голова!

— Рита, это ты?.. Тысячу лет тебя не видела. Соскучилась!

Бдительный взгляд между тем простреливал пространство улицы, стараясь не упустить новое появление встревожившего меня объекта.

— Хотелось бы повидаться, дорогая, поболтать…

Шофер, расположившись на переднем сидень автомобиля, расслабленно курил, приоткрыв окно.

— Да, конечно, я сейчас свободна…

Судя по вольной позе шофера, этот тип настроен на долгое ожидание. Вот бы узнать, зачем приехал Фукис! Но как? А что, если проникнуть в офис, подобраться к кабинету генерального директора, на брюхе заползти под стол и там подслушать разговор?

Новый звонок…

— Август Львович?.. Мне тоже очень приятно… Дело в том, что один мой клиент… Пока не могу назвать его имени… Он мечтает выкупить у вас долги «Стандард Ойл»… Шикарное предложение! Назовите вашу цену…

Напряженная пауза. Голова буквально раскалывается на части, как переспелый арбуз.

— Так, значит, сделка уже состоялась? А деньги по договору переведены? Еще нет?

Пара пустых, малозначительных фраз…

Сейчас голова треснет по швам, как баскетбольный мячик под колесом грузовика. Не знаю, что делать. Не понимаю. Не могу придумать.

Думаю.

…Фукис приехал в «Стандард Ойл» — значит, решил в одиночку поживиться за спиной Якушева. А зачем им встречаться, если не за этим? Естественно, я беспокоюсь отнюдь не за Якушева и не за его прелестную дочурку… И даже не за Лернера, за спиной которого поглотитель компании и его беззащитная жертва готовят неожиданную комбинацию…

Еще один звонок…

— Что? — удивляется Витек. — Ты уверена? Сейчас спущусь!

Пока он идет — думай, голова садовая, думай…

…Итак, совет директоров «Стандард Ойл» выпускает новую серию ценных бумаг, чтобы привлечь денежные средства для выплаты долга. Пока эмиссию зарегистрируют, пока суд да дело… После официальной регистрации акции будут переданы Фукису в счет долга, Фукис приступит к руководству компанией, поскольку Крысанов станет действовать на его стороне. Якушева оттеснят на задний план, хотя, конечно, он со своими капиталами на бобах не останется…

А я? Что будет тогда со мной? С моими амбициями, с моими наполеоновскими планами?

В этом случае я вне игры. И Галактионов–младший тоже…

Ну на него мне, честно говоря, плевать с высокой колокольни, хотя, впрочем, изредка он бывает полезен…

А Витек уже спешил ко мне через улицу.

— Что стряслось? — задыхаясь, выпалил на бегу.

— Здесь Фукис! — ответила я.

— Где здесь? В кафе? — Витек недоверчиво ухмыльнулся, потом посерьезнел под моим бестрепетным взглядом.

— Зачем он приехал, ты знаешь?

— Ну, может быть, выбить долги… Или договориться об отсрочке…

— Он не должен договориться ни в коем случае!

— Естественно, нет! — Витек выглядел самодовольным, самоуверенным болваном. — Отец не собирается идти на компромисс. Его цель — протянуть время до общего собрания акционеров. Зачем ему в таком случае…

— А затем, — оборвала я. — Затем, что Фукис в обмен на новые бумаги может оставить прежний совет директоров! Причем договор будет оформлен задним числом, поскольку проспект эмиссии готовился еще полгода назад! Сколько выпущено акций? На всю сумму долга? Ха, сговорившись с Крысановым и советом директоров, Фукис повернет дело в свою пользу, ведь на интересы Якушева ему наплевать! И на наши, конечно, тоже! Но с чем тогда останешься ты, если это произойдет? Опять будешь за спиной отца ныть на судьбу? Если тебя это устраивает, то… — Я не договорила.

Глазки Галактионова тревожно забегали. До него медленно, но верно доходило.

— Что делать? — спросил он тревожно.

— То же, что и всегда, — сливать информацию.

Витек выудил из кармана телефон.

— Гутник? — спросил он напряженно свистящим голосом. — У меня для тебя кое–что есть… Сколько? Ну как обычно… — Поднял на меня растерянный взгляд: — Тысяча. Он требует тысячу! Цены растут…

— Плати! — бросила я. — Любые деньги!

— Да, — сказал Витек, прикрывая рукой трубку не то от меня, не то от уличного шума. — Сумма подходящая. Текст пришлю по «мылу». И не напутай с финансовой терминологией, она вечно у тебя хромает…

Отбой.

— Что дальше? — спросил Витек, беспомощно глядя на меня.

— Ничего, — сказала я, держась за голову, которая уже распадалась на молекулы, на атомы, на элементарные частицы. — Пошли на каток!

— Что–о–о?

Возле ледового дворца было по летнему времени пустынно. Витек припарковал машину.

— Жди меня здесь, — сурово бросила я ему. — И не звони мне на сотовый, слышишь? Даже если меня не будет три часа — жди и не звони!

Мрачно кивнув, Витек затаился на переднем сиденье. Его физиономия казалась откровенно кислой.

В баре на втором этаже было пусто и прохладно. Ждать пришлось недолго.

— Ритуля! — воскликнула я, поднимаясь навстречу подруге и тут же замерла, с демонстративной озабоченностью разглядывая ее лицо. — Что… Что случилось? Опять?!

Рита махнула рукой.

Она действительно выглядела неважно. Даже при всей своей породистой красоте! Мало кого украсит застарелый синяк на виске и набрякшие мешки под глазами…

С минуту посидели молча, выпили по коктейлю.

— Может быть, тебе лучше уйти от него? — спросила я осторожно.

— И остаться без копейки? — хмуро проговорила Рита. — Ведь Сема обо всем позаботился! Помнится, пять лет назад меня чрезвычайно умиляли его хлопоты насчет брачного контракта… Глупая влюбленная дурочка! Как я теперь его ненавижу!

Прекрасно! Именно это мне и нужно…

— Послушай, брачный контракт — не догма. Если он противоречит закону, его положения не учитываются при разделе имущества. Так или иначе, тебе причитается половина всех совместно нажитых капиталов!

— Половина чего? — горько усмехнулась Рита. — Половина от гулькиного носа? Не думай, Семен подстраховался и на этот случай. Он на все случаи жизни подстраховался! У него ведь имущества как такового нет, все записано на предъявителя, на доверенных лиц…

— А кто эти лица? — поинтересовалась я.

— Если бы я знала!.. — Рита, нервно сломав сигарету, потянулась за новой. — Я их доверенные лица расцарапала бы! Скорее всего, какой–нибудь номер на предъявителя в офшоре и шестизначный код, который хранится у него в голове… О, ты не знаешь Семена, он никогда не оставляет следов… Его невозможно зацепить. Американское ФБР старалось — и то ничего не получилось!

— Ну, какие–нибудь следы должны остаться, — возразила я. — Так не бывает, чтоб человека нельзя было зацепить!

— Ах, да не хочу я никого цеплять! — с болью проговорила Рита. — Не хочу! Мне бы только немного денег, чтобы не умереть с голоду, — и я бы ушла от него голая и босая… С одним чемоданом!

Знаю я, что значит для нее «голая и босая»! «Голая» — в обрывках от известного кутюрье, «босая» — в опорках от знаменитого обувщика… Плюс пара килограммов бриллиантов на шее. И чемодан с деньгами. У богатых, знаете, свои понятия о минимализме.

— Боже мой, Рита! — с искренним чувством проговорила я. — Ты такой чудесный человек, ты заслуживаешь гораздо большего, чем развод, нищенство и голодная старость! Нельзя опускать руки, нужно бороться! В конце концов, ты — полноценная личность, а ни одна полноценная личность не согласится, чтобы ее прекрасное личико, которое стоило ей стольких трудов (вспомни только, как мучительно ты отходила от наркоза после подтяжки лица!), портили грубые мужские кулаки!

— Но как? Что я могу? — заныла Рита. — Я ничего не могу…

Зато я могу. Да, могу!

В отделении милиции Риту промурыжили битых два часа, прежде чем принять заявление. Да пришлось еще сгонять домой за медицинской справкой…

— А что же вы раньше, гражданка, не обращались? — поинтересовался лейтенант.

А потом, когда Рита, прилежно высунув язык, строчила заявление, удивленно заметил приятелю:

— Слушай, а у буржуев, оказывается, тоже бывает бытовуха! Как у простых алкоголиков!

Пока Рита писала заявление о возбуждении уголовного дела в связи с рукоприкладством ее мужа, гражданина США Саймона Александера Фукиса, к отделению милиции подтянулась долгожданная пресса.

Непрерывно двигая челюстями в тщетной попытке разжевать жвачку, Гутник смело подскочил к Рите.

— Ну, — осведомился, игриво протягивая диктофон, — так почему мы разводимся?

Рита вопросительно оглянулась на меня — я кивнула.

И тут бывшую «мисску» стало не узнать: вспомнив былой опыт общения с прессой, она горделиво расправила плечи, задрала нос и затарахтела как по писаному, грозно отсвечивая сизым синяком:

— Мой муж Саймон Александер Фукис неоднократно избивал меня во время нашей супружеской жизни! Это подтверждается медицинскими документами… Он не считался со мной как с личностью и человеком… Он отказывал мне в денежном содержании… Он… Он… Он…

Диктофон прилежно записывал поток ошеломительных признаний.

— Что касается его деловой репутации… Она дутая! Саймон Александер Фукис действует на бирже незаконными методами, дает взятки чиновникам… Небезызвестному Паркинсу, например… Он замешан в связях с мафией и в многочисленных коррупционных скандалах. Могу подтвердить это под присягой!

Я уже представляла себе текст будущего материала — с одной стороны, гнусная сущность Фукиса должна проявиться в нем во всей красе, но с другой стороны, публикация не должна стать поводом для обращения в суд с иском о клевете. Впрочем, пусть будет даже и суд! Пока суд да дело…

Во время импровизированного интервью Витек удивленно пялился на Риту, дебильно приоткрыв рот. Потом с тем же интеллектуальным выражением он стал пялиться на меня: видимо, все еще не мог поверить, что все происходит наяву, а не в его кошмарных фантазиях.

Я тоже долго не могла отделить ужасную явь от вымороченных снов… Но действительность порой куда хуже ночного морока.

После интервью мы доставили Риту домой.

Высадили ее за два квартала, в проходном дворе — чтобы избежать чужих любопытных глаз.

После признаний, сделанных в милиции, Рита, наша жертва и наше орудие возмездия, зримо посвежела. Как говорится, выплеснула душу, стало легче…

На прощание я проинструктировала подругу:

— Мужу ни словечка! Если сам заведет речь о разводе…

— Не заведет! — обронила Рита.

— Хорошо, коли так… Но и ты сама не заговаривай, молчи! Узнает о заметке — сделай круглые глаза или заплачь… Ты же женщина! Скажи, поскандалив с ним, боясь, что разойдутся швы после пластики лица, ты пошла в больницу… А там у тебя первым делом поинтересовались: не жена ли ты того самого Фукиса. И будто бы ты сказала «нет». Работники больницы сами настучали о тебе журналистам — ведь желтая пресса приплачивает им за подобные сведения. Но главное, тверди, что статья для тебя как гром среди ясного неба!

— Хорошо, — покорно согласилась Рита. — Только все равно боюсь…

— Не бойся, — улыбнулась я на прощание. — Ничего не бойся! Главное, помни: ты — полноценная личность!

— Да, я личность, — тускло согласилась Рита.

— Если будет предлагать отступные или потребует, чтобы ты забрала заявление, скажи, что ты должна посоветоваться с адвокатом. А адвокат будто бы в отъезде… Тяни время! Главное — тяни время!

— Зачем? — не поняла она.

Я не ответила.

Зачем? Затем, что это нужно мне!

Мы попрощались. Рита выскользнула под дождь. Зонтика у нее не было, и волосы липли ко лбу мокрыми сосульками, плечи печально опустились, лицо посерело от переживаний.

Мне было жалко ее — на самом деле. Ведь она почти моя подруга. Впрочем, при любом развитии событий Рита ничего не теряет, поскольку по брачному контракту ей и так ничего не светит.

Нищие вообще редко испытывают горечь потери: им терять нечего. И мне тоже.

— Во Дана дает! — восторженно выдохнул Витек, когда мы отъехали от тротуара. — Мне бы такое ни за что не изобрести. И тебе, конечно, тоже…

Конечно! Уж мне–то — ни за что!

— Теперь мы его прижмем!..

— Кого? — спросила я, усиленно соображая. Под действием нервного напряжения больная голова давно прошла, сделалась ясной и звонкой. Она как будто звенела, наполнившись стеклянной пустотой, гулкой, холодной.

— Фукиса…

— Зачем?

— Ну, чтобы он отказался от обмена долга на эмиссионный пакет, — пояснил Витек. — Или от покупки пакета… Пакет плюс долг — и компания у него в нагрудном кармане…

— Почему это?

— Ну ты же сама сказала…

— Пусть покупает, если хочет, — усмехнулась я.

Витек очумело повертел головой, окончательно запутавшись.

— По моим расчетам, свободных денег у него — миллионов пятьдесят, — нахмурилась я. — Выжать бы из него хоть половину…

— Но ведь Дана сказала, что… Точнее, ты говоришь, что она сказала… Слушай, я уже совсем ничего не…

И не надо!

Кстати, о Дане Якушевой…

Я вновь взялась за телефон.

— Здравствуйте, Дана, — с чеканной вежливостью произнесла в трубку. — Вас беспокоит Лилеева из отдела аналитической информации. Нам нужно встретиться.

— Сейчас не могу, — произнесла Якушева каким–то странным размягченным голосом. — Может быть, завтра?

Наверное, она с ним… Она сейчас с ним…

Они лежат, тесно обнявшись, как одно двуспинное животное — с двумя лицами, вплотную приближенными друг к другу, двумя затылками, двумя парами рук, ног… Его ладонь неторопливо скользит по ложбинке вдоль ее спины, отчего она, опустив ресницы, улыбается, приоткрыв губы. В каждом его движении — бережность и нежность, чувственность и чувство…

Сон повторялся — теперь в моем воспаленном воображении. Он всегда повторяется вновь и вновь!

Так, значит, завтра… Что ж, могу подождать.

ОН

Просматривая утреннюю газету, внизу пачкающего краской листа я наткнулся на заметку с названием «О моральном облике новых хозяев жизни». Любопытно… Сначала шла трепотня — что–то вроде того, что богатые тоже плачут, что статистика разводов среди обеспеченных слоев необыкновенно высока, что каждая девушка мечтает выйти замуж за олигарха, даже не подозревая, на какой ужас она себя обрекает. После пары лет брака бедняжка, как правило, мечтает сбежать от вожделенных миллионов, однако не всем жертвам удается совершить это с прибытком для своего кармана и без ущерба для своего здоровья…

Я не стал бы читать эту шелуху, если бы мой рассеянный взор не зацепился за знакомую фамилию, выделенную курсивом, — Фукис.

Ниже безымянный корреспондент, спрятавшись за зоологическим псевдонимом Санитар Леса, сообщал, что жена американского нефтяного магната русского происхождения Саймона Александера Фукиса по имени Маргарита вчера была зверски избита собственным мужем и помещена в больницу с переломами самых ответственных частей тела. Каких именно частей — не сообщалось… После оказания первой медицинской помощи пострадавшая написала заявление в милицию. Прокурор уже возбудил уголовное дело по требованию Риты Фукис, которая, кстати, не простая охотница за олигархами, а, между прочим, «Мисс Россия» какого–то лохматого года, и ее внешние данные — единственный ликвидный капитал, на который и покусился ее беззастенчивый супруг…

Далее Санитар Леса погрузился в пространные рассуждения о том, что, случись такое в любой европейской стране, адвокаты обобрали бы Фукиса как липку, оставив ему на разживу лишь парадные портки и удавку, чтобы повеситься. А в наших стоеросовых палестинах ушлые американцы, направо и налево мутузящие наших прекрасных женщин, единственное богатство страны, еще доступное, в отличие от нефти и газа, большинству рядовых граждан, продолжают жить припеваючи, давать взятки правительству и органам безопасности (чему, как заявила жена Фукиса, ее персона может служить добросовестным свидетелем), скупать нефтяные компании и вообще безнаказанно ловить рыбку в мутной воде.

Я свернул газету, не скрывая иронической ухмылки. Тон статейки напомнил мне знаменитое тявканье ветхозаветной моськи, воспринимаемое как докучливое насекомье жужжание, а не как угроза. И охота же солидному финансовому вестнику пробавляться подобными пустяками!

После этого я надолго, почти на полдня, забыл о заметке — до самой встречи с Даной.

Моя обожаемая невеста выглядела, как всегда, обворожительно!

Я поцелуйно клюнул ее в щеку — она вполне благосклонно улыбнулась в ответ. Конечно, я мог бы отважиться на глубокое, туманящее голову и томящее члены лобзание, однако не в моих правилах демонстрировать власть над женщиной перед официантами, хотя мне, честно говоря, наплевать, что они подумают о нас.

— Что мы закажем? — спросил я — именно так, объединяя себя с Даной многозначительным «мы». Ведь с недавних пор — с момента подписания договора, со встречи на равных (ну, почти на равных!) с ее отцом — я имел на это полное легитимное право!

— Луковый суп, как всегда, — заявила Дана, теперь уже никакая не Леди Ди, не чарующее существо, а обыкновенная девушка, невеста, в ближайшей перспективе — жена, мать многих детей, хозяйка на кухне, послушливая тень властолюбивого супруга, ступающая на шаг позади него и вечно доступная как его ласке, так и гневу…

— Знаешь, не разделяю твоей любви к этому вареву, — осуждающе заметил я, подпустив в голос нотку явного неодобрения. — Мне оно напоминает однажды съеденную пищу.

— Да, ты прав, — легко согласилась Дана. — Пожалуй, мне лучше ограничиться черным кофе!

Удовлетворившись ее почти супружеской покорностью, я заказал полноценный обед.

— Дневной рацион человека должен состоять из трех блюд, — поучительно заметил я в ожидании заказа. — А ты напрасно так увлекаешься кофе, милая… Сердечко будет пошаливать.

Дана отвела скучающий взгляд. Промолчала.

С недавних пор в наших отношениях наметился прогресс: ее властность и моя извечная покорность внезапно поменялись местами. Я как будто получил право распоряжаться ею, а она безвозвратно утратила это право вместе с недавно подписанным брачным соглашением, которое больше походило на пакт о безоговорочной капитуляции — ее капитуляции!

— Котировки «Стандард Ойл» на фондовом рынке сегодня снизились, — переводя разговор, заметила она. — Интересно, почему?.. И объем сделок сократился. Кажется, рынок ждет перемен…

Я всегда говорил, что женщинам не стоит заниматься аналитической деятельностью! Единственное, на что они способны, — подкрасить реснички, припудрить носик, обвести поярче губки, выбрать хорошенькое платьице и каблучки… Парфюмерные отделы дорогих магазинов — вот их законная епархия. Максимум — приготовление домашнего обеда. А остальное пусть оставят нам, мужчинам. Это гораздо плодотворнее да и справедливее, чего уж говорить…

Однако вместо того, чтобы пуститься в пространные рассуждения о предназначении женщины, я поучительно заметил:

— Все это пустяки, временное затишье… Сейчас, летом, акции второго эшелона вообще торгуются плохо. Да еще эта дурацкая заметка в газете… Фукис избил свою жену, и за это его могут посадить. Но он, конечно, откупится — при нашем–то неподкупном правосудии!

— Какая заметка? — удивилась Дана.

А потом, отложив газету в сторону, пробормотала про себя:

— Это совершенно меняет дело…

Я усмехнулся:

— Милая, это ничего–ничего не меняет! Завтра акции вернут утраченные позиции. Это, прости за поэтическое выражение, рябь на воде застоявшегося пруда. Трейдеры знают, что Фукис имеет виды на «Стандард Ойл», поэтому болезненно воспринимают негативные известия о нем, сбрасывая бумаги… Не стоит хмурить лобик, дорогая, — мне не хочется, чтобы он украсился преждевременными морщинами!

— Возможно, ты прав, — заметила Дана вполголоса.

— Не «возможно, прав», а совершенно прав! — ответил я с полезной назидательностью. — Все–таки я начальник отдела аналитической информации, а это что–нибудь да значит…

— Да–да, конечно, — торопливо подхватила она. И, желая переменить тему, заговорила о пустяках.

Я уже доел обед, когда она вдруг заявила покладисто:

— И насчет кофе ты тоже прав… — Резко отодвинула чашку, чуть не расплескав ее содержимое. — Закажу–ка я себе нормальный обед!

По мановению руки к ней подлетел исполнительный официант. Перечисление блюд с расспросами и ответами заняло едва ли не десять минут.

Я озабоченно взглянул на часы. Конечно, моему положению в конторе пока ничего не грозит, но опаздывать все же не стоит… Я еще не генеральный директор компании — и, значит, вынужден быть осторожным и благоразумным, ведь я всегда отличался осторожностью и благоразумием! К тому же не годится подавать дурной пример подчиненным…

— Когда будет готов твой обед? — осведомился я.

— Минут через сорок, — ответила Дана. — Знаешь, я ужасно проголодалась. Ты меня успокоил насчет акций — и во мне тотчас же проснулся аппетит!

— Это прекрасно, милая, — одобрил я, допивая кофе. — Однако я не могу ждать тебя битый час. У меня куча дел!

— Жаль, — вздохнула моя обожаемая невеста. — Мне так хотелось с тобой поболтать!

— О чем? — Я мешком плюхнулся на стул. — Говори! Ничего страшного, если я слегка опоздаю.

— Просто хотелось обсудить с тобой цвет свадебного платья. Традиционный белый — скучно, розовый — пошло, голубой — рискованно… Однако вряд ли тебя это занимает, ведь мужчины терпеть не могут разговоров о шмотках…

— Вовсе нет! — возразил я. — Свадебное платье — отнюдь не пустяки. Нам нужно вместе сделать выбор. Ты должна выглядеть сногсшибательно в день нашей свадьбы, в день нашего соединения, — с мелодраматическим надрывом проговорил я. — Может быть, завтра и отправимся по магазинам?

— Нет, завтра у меня не будет настроения! — закапризничала Дана, премило надув губки. — Из–за этого противного собрания я ни о чем не могу думать. Так что лучше потом, ладно?

— Хорошо, после собрания, — согласился я, наклоняясь к ней для поцелуя. Но вместо губ она скромно подставила щеку:

— Как скажешь, милый!

Уже стоя в дверях, я помахал ей рукой. Она качнула мне ладошкой в ответ, лучась особенным предбрачным ожиданием, — так мне казалось…

В дверях конторы лоб в лоб столкнулся с Лилеевой.

— Ты куда? — требовательно сдвинул брови. — Обеденное время уже закончилось!

Она заюлила, ускользая тревожным взглядом.

— Игорь Сергеевич, — заныла, сбиваясь на молящий вопль. — Я весь обед просидела над документами… Можно мне хотя бы сбегать за пирожком?

— Но ты мне нужна!

— Я мигом!

Ладно, строгость в обращении с подчиненными не должна превышать разумные пределы. После кнута для них и пряника не жалко!

— Хорошо, одна нога там, другая…

Каблуки дробно застучали вниз по ступеням.

На повороте лестницы (поднимался пешком, чтобы после обеда дать организму разумную нагрузку) вдруг заметил в окне яркий плащ, вплывающий в двери ресторана напротив — слишком дорогого для ее тощего кармана!

Однако как она меня боится! Чтобы, не дай бог, не прогневить, вынуждена питаться в забегаловке с баснословными ценами — и все из–за моей начальственной прихоти! Несмотря на то что в принципе я неплохо отношусь к ней…

Наверное, стоит выплатить Лиде небольшую премию из фонда отдела — это сейчас, а потом, когда… Когда я стану генеральным директором нефтяной компании, возьму ее к себе в помощники. Толковая секретарша мне не помешает, а Лилееву я знаю уже сто лет!

Мимоходом зайдя в отдел, окинул пристальным взором подчиненных — при моем появлении они прилежно вжали головы в плечи, зашуршав бумагами. Работа идет!

Удалившись в кабинет, принялся обдумывать свои планы.

Значит, свадебное платье… Но что я скажу Лене? Как оправдаю свое отсутствие? Господи, как она мне мешает!.. Если бы не акции, списанные со счета ее отца, с ней было бы уже покончено. Но я вынужден терпеть ее — вплоть до самого собрания. Скорее бы! После возврата бумаг ее папаше я сделаю ручкой (наверное, она даже расплачется — бедная дурочка так мечтала о свадьбе!), заявив, что мы не сошлись характерами и поэтому нам следует разбежаться…

На прощание хорошо бы презентовать ей какой–нибудь подарок, не слишком дорогой. Какую–нибудь сумочку или что–то вроде того…

А потом меня ждет брак с Даной, директорский пост, обеспеченная жизнь… А дальше… Дальше своими дальновидными решениями я потихоньку оттесняю Якушева, приступив к единоличному руководству компанией. Потом избавляюсь от Фукиса — сегодняшняя заметка поспособствует мне в этом, компромат в нашем деле не помеха…

И скоро, через год–два, все переменится!

Вот я уже зарабатываю большие деньги, покупаю большие компании, большие автомобили, большие дома… езжу с женой в Монте–Карло и Лас–Вегас… отдыхаю, где захочется… летаю только бизнес–классом… обедаю только в «Пушкине» — милая русская кухня…

Разбогатев, облагодетельствую родственников: отцу дарю «мерседес» и автосервис в центре города… А маме… Маме дарю что–нибудь этакое… Полное собрание сочинений Цветаевой! Поездку в Европу по литературным местам!

Через несколько лет мое имя в списке самых богатых людей планеты. Удачные инвестиционные решения, прибыльные проекты в ближнем зарубежье, умелое управление бизнесом, личное обаяние, связи в верхах… У меня берут интервью, выпрашивают деньги на благотворительность… С барского плеча я дарю миллионы голодающим Центральной Африки. Изможденные африканцы лобызают мои руки. «Не стоит благодарности! — Я снисходительно улыбаюсь в ответ. — Деньги имеют ценность лишь тогда, когда делают людей счастливыми».

А потом, потом, потом…

Просыпаюсь я, когда большая стрелка на часах уже подкатывается к четырем.

Черт! Что это со мной… Никогда не спал на работе! А что, если мои подчиненные видели, что я дрыхну без задних ног… Какой афронт!

Тихонько выглядываю в дверь — сотрудники на своих местах. Вижу склоненную над бумагами голову Лиды — она уже вернулась с обеда. Прислушиваюсь к приглушенному разговору.

Губасова, навалившись бетонным бюстом на стол, самозабвенно вещает:

— Ты думаешь, чего он своей жене звезданул? Небось застукал птенчиков в гнездышке и принял меры! Конечно, ведь все уже знают про их связь!

— А что Леди Ди? Неужели она ни сном ни духом, бедняжка…

— Во всяком случае, свадьбе теперь не бывать! Ее отец не потерпит подобных скандалов. Я уже слышала, как Эльза…

Быстрый скачок глаз в сторону кабинета — и я незаметно вжимаюсь в стену, тая дыхание. Голос Губасовой становится глуше:

— Эльза консультировалась с юристом насчет его увольнения!

— Под каким предлогом?

— Предлог–то может быть любым, а вот причина… Например, разглашение конфиденциальной информации! Кажется, этот бабник проболтался об акциях «Стандард Ойл» жене Фукиса, поэтому сделка, которую планировал Якушев, на грани срыва…

Притворяю за собой дверь — неохота слушать этот бред.

Чего только не болтают люди! Большая Сплетня изжила себя, выродилась, дегенерировала. Скоро с ней будет покончено. Я уничтожу ее на корню, как растение, принесшее плоды и закончившее свой земной цикл. Отныне никаких слухов, сплетен, злоречия — ничего! Мне осточертело выслушивать бесконечные домыслы насчет своей персоны…

Еще несколько дней — максимум неделя — и все! Все! Все!

С Леной стараюсь быть гиперлюбезным. Становлюсь таким приторным, хоть клади меня вместо сахара в чай! На предложение встретиться с ее отцом уклончиво отвечаю, что у меня прорва дел.

На самом деле вздрагиваю от каждого телефонного звонка — вдруг это звонит Михайлов? Проведал про перевод акций с лицевого счета, поднял шухер… Устроил дочери допрос с пристрастием, заявил в милицию… Как объяснить ему, что акции только временно перекочевали на счета фирмы «Игром», чтобы сразу после решающего боя вернуться к их законному обладателю? Ведь не поверит же!

Но я не вор, я не собираюсь никого обманывать! Что поделать, если в нашей стране не проживешь без сравнительно честных методов ведения бизнеса… Ну никак не проживешь! Я лично не умею прожить…

Перед общим собранием акционеров у моей фиктивной невесты полно работы. Еле удалось уговорить ее не увольняться из регистратора до решительного момента. Наплел с три короба: мол, нам нужны деньги перед свадьбой, поспешные ходы не всегда являются самыми верными, а нам сейчас нужно быть осторожными… И потом, ее увольнение может повредить мне…

Даже приоткрыл завесу тайны:

— Честно говоря, я очень рассчитываю на это собрание. Возможно, после него меня повысят. Если, конечно, ты сделаешь для меня кое–что…

Лена обрадованно подпрыгивает на месте, захлопав в ладоши. Бросается мне на шею. Утверждает, что готова на все и даже на большее. И после этих слов в порыве супружеского рвения, завороженная дивной мечтой о роскошной свадьбе, о деньгах, о финансовой независимости от родителей, предлагает списать еще какие–нибудь акции на счет фирмы «Игром».

Она уверяет, все будет шито–крыто, она сделает так, что никто ни о чем не догадается. Акционеры только на собрании узнают, что число голосов, которыми они могут распоряжаться, меньше ожидаемого! Конечно, кое–кто начнет протестовать — но будет уже поздно, никакие крики не смогут повлиять на результат подсчета голосов, ведь их количество по закону определяется на момент начала заседания! Кто первый зарегистрировался — тот и прав. А оспорить результаты собрания нельзя…

И откуда только она знает эти тонкости? Наверное, от отца…

Но я, благодарно поцеловав глупышку, великодушно отказываюсь от предложенной ею жертвы. К тому же времени маловато, да и риск велик… Неохота жертвовать своей свободой — и ее тоже. Ведь ее свобода — это одновременно и моя свобода. Жадность еще никого до добра не доводила. Единственное, о чем я прошу Лену:

— Ты можешь сделать так, чтобы твой отец не приехал на собрание?

— Ты же знаешь, мы с ним почти не разговариваем! — напоминает она.

— Ну я очень тебя прошу!

Я прошу ее — это при том что я ненавижу просить!

— Даже не представляю, как это сделать! — Она пожимает плечами.

Обнимаю ее, делаю все — чтобы она блаженно закрыла глаза, расслабленно откинулась на спинку дивана, податливо раскрываясь навстречу наслаждению.

— Тогда хотя бы сделай так, чтобы он задержался на денек, опоздал к началу… Скажи, что вкралась ошибка, когда ты печатала сведения о принадлежащих ему бумагах, — с кем не бывает… Скажи: «Прости, папочка, я больше так не буду…» И конечно же он простит тебя…

— Ладно, я попробую… Но ведь та сделка с переводом акций была законной? — спрашивает она, внезапно распахивая глаза.

— Конечно, законной! Просто мне так нужно… Для одного дела… Ну сделай это для меня!

Я продолжаю ласковые движения, и ее веки успокоенно смыкаются.

— Хорошо, — шепчет она, отыскивая жадными губами мой опытный рот. — Но тебе незачем волноваться, все равно этих акций на счету «Игрома» уже нет, они списаны по доверенности на фирму…

— Как это нет? — спохватываюсь я. — По какой доверенности? Какая еще фирма?

Она не отвечает, отдаваясь мерным движениям, но я резко обрываю их ритмичный, обволакивающий исход.

— Как это — акций нет?! Где они?!

— Может быть, я ошиблась? — спрашивает она с потусторонней улыбкой.

Ничего себе ошибка!

ОНА

— Это он вам рассказал? — интересуется Леди Ди, механически ковыряя вилкой бифштекс. — Ну, конечно, он, кто еще…

— Нет, — отвечаю я мягко. — Мой начальник не имеет привычки делиться своими финансовыми планами с подчиненными, тем более если эти планы не совсем законны.

— Понятно, — роняет она.

После мхатовской паузы, во время которой я успеваю изучить не только псевдоэтнический рисунок скатерти, но и диковинный раппопорт стенного узора, и острозубый силуэт вилки, и золоченый ободок тарелки, отражающий потолочную люстру, Якушева, наконец, обрывает королевское молчание:

— Так что вы собираетесь предпринять?

— Ничего, — пожимаю я плечами. — Вообще–то это меня почти не касается…

— Вы хотите денег за молчание? — догадывается она. — Сколько?

Светлые бровки надменно сходятся на переносице. Ей невыносим мелкий шантаж — как, впрочем, и мне!

— Деньги мне не нужны, — отвечаю я, подумав. — Во всяком случае, от вас.

Она удивленно вскидывает ресницы:

— Но зачем тогда…

— Мне нужна ваша помощь!

— Моя? — удивляется собеседница. — Но что я могу…

Жестом опытного фокусника достаю бумагу:

— Вы можете то, что невозможно для меня… Вот банковский счет в «Траст–банке»… Отправьте платеж на него.

Она неотрывно смотрит на цифры. Медленно догадывается, что происходит. Замирает.

— У меня нет на это полномочий.

— У меня тем более! — признаюсь я.

— Но я не могу…

— Я тоже.

Даже при множестве недоговорок мы понимаем друг друга, как два авгура. Впрочем, козыри у меня на руках. Под угрозой разоблачения Якушевой остается согласиться. Она крупно рискует из–за махинаций с ворованными акциями, и за этот риск приходится платить. Она должна заплатить.

— А что мне сказать отцу? — спрашивает Дана. — Как обосновать изменение счета? Для этого нужны подписи, много подписей!

Я киваю: да, для этого нужна самая главная подпись — подпись ее отца. Которую только она и может раздобыть.

— И потом, это же не личные деньги «Инвест–финанса», их перевел Фукис для оплаты цессии.

— Тем более вам нечего волноваться…

А иначе… Ей даже не хочется думать о таком развитии событий: заявление в милицию о пропаже акций, возбуждение уголовного дела, наложение ареста на бумаги, после которого они станут «мертвыми» — ими нельзя будет голосовать… Акции на пару миллионов сорвут игру на полмиллиарда. А этого никто, совсем никто не хочет! Ни она, ни Ромшин, ни даже я.

— Я попробую, — обещает она. — Но все–таки откуда вы узнали?

Я рассказываю.

Она кивает, бледнея.

— Я так и думала. — Потом гордо вскидывает голову. — Какой же он дурак! Бабник!

Я с ней полностью согласна.

Рита настроена решительно, и даже призывы к осторожности не могут ее поколебать.

— Ведь я человек, самостоятельная личность! — твердит она, как заклинание. Как клятву.

Наспех собрав вещи, она выезжает из квартиры, задорого снимает комнатушку на окраине, находит адвоката — точнее, это я привожу к ней юриста, большого спеца по таким делам. В преддверии грядущего успеха он готов работать в долг.

— Впрочем, будут сложности, — предупреждает он честно. — Будет много сложностей!

Но Рита ничего не боится — это я научила ее не бояться сложностей. Объяснила, что самостоятельной личности все трудности по барабану.

— Значит, ваш муж встречался с руководителем компании «Данако» перед ее банкротством… — уточняет юрист. — Где именно это произошло?

— В небольшом ресторане на Брайтон–Бич, — отвечает Рита. — Названия я не помню, но, кажется, смогу показать сам ресторан.

— Кто–нибудь еще присутствовал на встрече?

— Нет.

— Во что был одет ваш муж? Она подробно описывает.

— А его собеседник? Описывает.

— Как они расстались?

— Очень тепло. Пожали друг другу руки.

— Ваш муж передавал ему что–нибудь — бумаги, свертки, папки?

— Я не видела.

— Они отлучались от столика?

— Да, кажется… В мужскую комнату.

— Вы думаете, ваш муж мог передать там своему собеседнику деньги? Чек?

— Вполне.

— У вас есть данные, из которых можно сделать вывод, что деньги были переданы?

— Ну… Вообще–то тогда меня это не сильно интересовало… Но после ужина, когда мы вернулись домой… Ну, в наш дом в Нью–Йорке… Я выразилась в духе, что у меня давно уже не было такого скучного вечера, а Сема… то есть мой муж, Саймон Александер Фукис, сказал… сказал, что у него, напротив, давно не было такого веселого вечера, как сегодня. Ведь он потратил пару миллионов, чтобы выиграть несколько сотен. «Вот что я называю хорошей игрой», — сказал он мне тогда. Я так поняла, что он имел в виду взятку. А через неделю было объявлено о банкротстве компании «Данако»…

Юрист прилежно записывает ее слова.

— Кажется, эти сведения подействуют на вашего мужа, — заявляет он, — если он откажется действовать полюбовно.

— Он все равно откажется, — заявляет Рита, — я его знаю!

Фукис действительно отказывается. Под предлогом, что ему некогда, не является на встречу с юристом. Заявляет, что бракоразводный процесс намерен вести исключительно через своего адвоката.

— Однако, мне кажется, вы не захотите, чтобы сведения, ставящие под сомнение вашу порядочность, попали в третьи руки… — Юрист подпускает туману, рассчитывая на компромисс.

Но Фукис терпеть не может компромиссов.

— Какой еще Паркинс? Не желаю слушать, что болтает эта чертова курица! Мы находимся в правовой стране, и Рите придется выполнять условия брачного контракта, несмотря на то что он ей так не нравится!

Фукис действительно занят, у него масса дел, он готовится к стратегической операции. Во время разговора нервно звенит параллельный телефон. Выслушав незримого абонента, американец произносит (юрист жадно ловит каждый звук в трубке):

— Прекрасно, несколько лишних голосов нам не помешают… А на общественное мнение мне наплевать!

На очередное занятие в шейп–клубе я возлагаю огромные надежды. Если ничего не выйдет, то…

Идя от троллейбусной остановки к парковке, оглядываюсь. Тревожусь. Замираю: на привычном месте нет той самой черной партократической «Волги» с шофером. Неужели Крысанова не пришла на занятие?

Но, разглядев в полумраке зала седую голову, паралитически дергающуюся в такт музыке, с облегчением выдохнула: она здесь! Однако почему на парковке нет машины? Неужели старушка против обыкновения отправится домой на трамвае?

Во время занятий стараюсь держаться к ней поближе — чтобы она запомнила меня. Чтобы разглядела, завязала разговор. Но женщина близоруко скользит мимо меня расфокусированным взглядом, то и дело слизывая с верхней губы выступивший пот. Я приятно улыбаюсь ей навстречу — но она не замечает моей перекошенной гримасы. Не хочет замечать?

Пялиться во все глаза на предмет своего интереса неприлично — и потому я усиленно придумываю, как познакомиться с ней поближе. Что может заинтересовать эту домохозяйку с полувековым стажем? Рецепт засолки нежинских огурчиков? Секрет новейшего пятновыводителя из конской мочи? Рекомендация преподавателя по сольфеджио для одного из ее скрипковооруженных внуков?

Занятие идет к концу, но ничего разумного в голову не лезет.

Значит, все зря. Значит, придется смириться с неизбежным. Напрасно я возомнила о себе бог весть что…

С опущенным сердцем сбегаю по мраморным ступенькам клуба. Обычно скользкая лестница покрыта искусственным, впитывающим грязь покрытием, но сейчас покрытия на ней нет — влажно блестит мрамор, уборщица драит нижнюю ступеньку с таким усердием, будто собирается плотно пообедать на ней…

Значит, мне никак не добраться до Крысанова… Значит, мне не удастся изменить расклад сил на собрании. Господи, да что это я напридумывала — у меня ничего, ничего не выходит!..

Пятка проезжает по мраморной глади, соскальзывая со ступеньки. Я непостижимым образом выворачиваюсь, машу в воздухе ногами и руками, стараясь нащупать точку опоры. Но точки опоры нет — и я кулем валюсь на лестницу. С обреченным и покорным судьбе видом. Вот так…

Прихожу в себя оттого, что кто–то осторожно хлопает меня по щекам.

Неохотно открываю один, мутно видящий глаз.

— Вам плохо? У вас что–то болит?

Да, мне плохо. У меня все болит. Внутри, в голове, и ниже, за тюремной решеткой ребер. Я абсолютно никчемный, ни на что не годный человек, бог весть что вообразившая о себе неудачница…

— Может, вызвать «скорую»?

Мотаю чугунной головой. Лучше палача!

— Я скажу мужу, чтобы поднял вас.

Не нужно. Зачем? Лучше мне сдохнуть на ступеньках этого проклятого шейп–клуба. Ведь я ни на что не гожусь.

— Вася, ну что ты сидишь? Помоги девушке встать!

Шарканье грузных шагов по асфальту. Властный баритон:

— Что стряслось? Это недопустимо! Я буду жаловаться директору клуба!

Узнаю чиновничий императивный говорок. Приподнявшись на локте, лепечу пересохшим ртом бессвязное:

— Нога… Помогите… Мне нужно домой… Будьте добры…

Добрый голос обращается к плавающей в обморочном тумане фигуре:

— Вася, нужно отвезти девушку домой… Ну что ты стоишь столбом? Помоги бедняжке подняться!.. Детка, приподнимите голову…

А потом раздраженный голос Васи:

— Но у меня совершенно нет времени… Ладно, скажу шоферу, чтобы помог…

В машине я бессвязно бормочу, изображая из себя пострадавшую:

— Как некстати… Нефтегорск… Командировка… Начальство посылает… «Стандард Ойл»… Собрание…

— «Стандард Ойл»? Собрание? — удивился начальственный Вася, полуобернувшись ко мне с переднего сиденья. — Какое отношение вы имеете к…

А я старательно выбалтываю секреты:

— Понимаете, мне поручено… Приватизация была проведена с нарушением федеральных законов… Есть такой чиновник — Крысанов… Так вот он…

— Что? — Вася подскакивает на переднем сиденье.

Добрая женщина рядом со мной встревоженно хлопает ресницами, посматривая то на своего супруга, то на меня…

— Да… Он работает в Фонде федерального имущества… Когда ему поручили выбрать доверительного управляющего государственным пакетом акций, Крысанов протолкнул своего родного племянника в Комитет по управлению госимуществом Нефтегорской области, назначив его доверительным управляющим государственного пакета…

— Славочку! — обморочно лепечет моя товарка по шейп–истязанию.

— Да, Вячеслава Филипповича Круженкова… Кстати, а откуда вы знаете?..

— Ну и что? — возмущается Вася. — Что из того?

— А то… — морщась будто бы от приступа головной боли, говорю я, переходя на официальный тон. — При осуществлении полномочий представителя государства по отношению к государственному пакету акций «Стандард Ойл» не соблюдались требования, установленные правовыми актами Фонда имущества… В частности, были проигнорированы требования о представлении кандидатур доверенных лиц, которые предлагались для осуществления полномочий Российской Федерации как собственника государственного пакета акций на рассмотрение специальной комиссии Фонда федерального имущества, что предусмотрено пятым пунктом Временного положения о порядке осуществления Российским фондом федерального имущества полномочий Российской Федерации как собственника пакета акций, а также пункта два точка пять Положения о порядке осуществления РФФИ полномочий государства как собственника акций в органах управления акционерных и иных обществ… Никакой комиссии так и не было создано, кандидатура племянника нигде не обсуждалась, доверенности на голосование, выданные ему, оказались неправильно оформленными или просроченными… Поверенный, управляющий госимуществом, должен по закону назначаться на конкурсной основе, однако никакого конкурса не проводилось, но главное…

— Что главное?

— Главное, что этот самый Круженков по просроченной доверенности действовал далеко не в интересах государства… Ведь первоначально государственный пакет составлял половину от уставного капитала, но Круженков перевел часть голосующих акций в привилегированные, отозвал своего представителя из совета директоров… Тем самым государство лишилось возможности влиять на управление компанией, а дивиденды, начисляемые на привилегированные акции, оказались, как говорится, ниже плинтуса. Государственная казна недосчиталось многих миллионов!

Я устало затихаю.

— Вася, тебя посадят! — потрясенно лепечет добрая женщина. — И Славочку посадят. Вера не переживет этого…

— Замолчи! — зло отмахивается Вася, вместо ласкающей мягкости персонального автомобиля уже чувствуя под собой казенную твердость тюремных нар. А потом говорит мне: — Допустим, кое–какие нарушения действительно были… Не бывает нарушений только у того, кто ничего не делает! Но ведь не обязательно доводить дело до скандала. Ведь есть же пути…

— Конечно есть! — весело отвечаю я. — Но эти пути лежат в плоскости сотрудничества с прежним советом директоров, тогда как дружба со взяточником Фукисом — это тупиковый путь.

— А какой нетупиковый? — интересуется Вася.

— Голосование на внеочередном собрании в пользу прежнего совета директоров и против его переизбрания.

— Но если голосовать против Фукиса… — недоговаривает Вася.

— Но если голосовать за… — недоговариваю я.

Мы молчим. Мой дом уже близко, а я еще не сказала самого главного.

— Утром в новостях сообщили, что в Москву прилетает делегация из ФБР для участия в двусторонней комиссии по противодействию коррупции…

— Ну, прилетает, — тускло отзывается Вася.

— Как вовремя! — восхищаюсь я. — Хорошо, что это происходит именно после заявления жены Фукиса о взятках, сделанных представителем «Данако» ее мужу… Как вы считаете, комиссия заинтересуется ее показаниями?

Вася неохотно жует губами. Молчит, принимая решение.

Потом, наконец, роняет неохотно:

— Если даже не заинтересуется, то я приложу максимум усилий, чтобы она заинтересовалась ими. Кроме того, милая девушка, авторитетно заявляю вам, представитель РФФИ будет голосовать на собрании исключительно в интересах государства, которые, кстати, далеко не всегда не совпадают с интересами американских инвесторов… Уж это–то я вам могу обещать!

— А вы кто, собственно говоря? — Я наивно расширяю глаза. Машина останавливается возле подъезда.

Вася покровительственно улыбается мне:

— Не сомневайтесь, я — человек, уполномоченный делать подобные заявления.

Добрая женщина слева от меня обрадованно скулит:

— Так, значит, тебя не посадят, Вася? И Славочку тоже не посадят?

Во всяком случае, не теперь, хочу заверить я ее, но последняя фраза кажется мне лишней.

Итак, мавр сделал свое дело, мавр может уходить — и я иду к подъезду, старательно прихрамывая.

Рита нервничает. Размазывая под глазами тушь, она пьет таблетки. Из–за работы я не могу проводить с ней столько времени, сколько нужно для дела, и поэтому контролирую ее состояние в основном по телефону.

— Ты выпила микстуру? — спрашиваю. — Успокойся, все идет по плану!

Всхлипнув в трубку, она начинает протяжно ныть:

— Зачем я тебя послушалась! В конце концов, быть женой Семочки не так уж плохо, можно и потерпеть… А вот если я останусь без копейки…

На это я ей напоминаю:

— Ты же полноценная личность, Рита!

Но даже после заветной фразы она продолжает рыдать.

И плачет до тех пор, пока в квартире не заливается протяжный дверной звонок. Тогда Рита, взвизгнув, начинает истерично причитать:

— Это он… Он! Он меня убьет!

— Ну что ты, Семен Александрович не станет пачкаться, — утешаю я ее.

— Он наймет киллера!

— Ты слишком много смотришь телевизор…

— Я боюсь!

— Хотя бы узнай, кто это, — советую я.

Шаркающие закадровые шаги, приглушенное «Кто там?» на фоне скрипучей зыбкости эфира.

Шаги возвращаются. Рита в панике.

— Меня посадят в тюрьму!

— За что? — только и успеваю удивиться я. — Кто там? Кто к тебе пришел?

— Это из ФБР! — воет Рита.

Короткие истеричные гудки.

Слава богу, у нее хватило ума заявить, что она не станет беседовать с ним без адвоката. И пока не прибыл адвокат, молчала, набрав в рот воды.

А адвокат Риты с порога заявил, что его клиентка ничего не знает, ничего не ведает. И что так будет всегда и впредь. На все вопросы агента он отвечал уклончиво, оставляя зазор для обратного хода.

— Ваша клиентка подтверждает, что встреча с Паркинсом в ресторане на Брайтон–Бич состоялась и она на ней присутствовала?

— Возможно.

— Она могла бы узнать человека, с которым встречался ее муж?

— Возможно.

— Ваша клиентка подтверждает, что ее муж признался лично ей в даче взятки представителю «Данако»?

— Возможно.

— Она сможет подтвердить это под присягой?

— Возможно.

Нынче все возможно — даже невозможное!

Дана позвонила мне сама.

— Деньги отправлены на счет в «Траст–банке». На тот счет, что вы мне дали. Пришлось сказать, что номер счета поменял сам Лернер.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Можете больше не беспокоиться, все останется между нами. Распоряжайтесь бумагами, как вам будет угодно.

Находясь на работе под прицелом нескольких пар бдительных глаз, я не могла произнести что–либо более внятное и менее расплывчатое.

— Значит, мы с вами в расчете? — уточнила Дана.

— Да, — ответила я, увидев, что ко мне направляется Ромшин. — Всего хорошего, благодарю вас!

И, положив трубку, подняла на него растерянный, с поволокой внезапной жалости взор.

— Сияешь как начищенный самовар! — заметил он, забирая приготовленные для него документы.

— Есть повод, — кокетливо ответила я.

— Новый поклонник? — игриво поинтересовался он.

Уж скорее поклонница… Кивнула.

— А я его знаю?

Еще как! Очередной кивок…

Игорь наклонился ко мне, тыча пальцем в листок, как будто растолковывая мне суть поручения, — по крайней мере, так этот жест должен был выглядеть для остальных. Мое покрасневшее от вранья ухо щекотнуло его горячим дыханием, ноздри обжег запах знакомого одеколона.

— Быстро же ты меня забыла! — прошептал он и резко разогнулся, точно отпрянув от укуса.

Забыла? Нет!

— Деньги до сих пор не поступили на счет? — удивилась я, слишком явно для достойного правдоподобия изображая изумление. — Но ведь до собрания остались считаные дни!

— Они тянут время, только зачем? — недоумевает Лернер.

— Чтобы за вашей спиной договориться с Галактионовым, — предположила я, что, впрочем, было чистой правдой.

— Если это так, Галактионов дал бы мне знать!

— Не думаю… Вы же понимаете, что лично у Якушева денег нет, за цессию он расплачивается деньгами Фукиса. А у американца земля горит под ногами, им вновь заинтересовалось ФБР. Думаете, его сейчас сильно волнует покупка какой–то полуразорившейся компании? Процедура банкротства — длительный процесс, а Фукису нужно срочно изъять деньги из дела, чтобы мобильно переместить их за рубеж. Он не будет платить.

— Откуда вы… — начал Лернер.

Я молча щелкнула пультом телевизора. Благообразный седой комментатор вещал в выпуске бизнес–новостей:

— Сейчас сложно сказать, как повлияет арест Фукиса на инвестиционный климат в стране… Некоторые аналитики предрекают усиления оттока капитала за рубеж и неминуемое падение фондового рынка…

— Меня надули, — пробормотал Лернер ошеломленно, глядя остановившимся взором на экран.

— Вас озолотили, — возразила я.

Галактионов–старший — кстати, я видела его впервые в жизни — оказался нервным, всклокоченным старичком с красными глазами. На фоне сиявшего уверенностью сына он выглядел безнадежно старым, отжившим свой век.

Витек красивым, мягким, как вельвет, баритоном заявил, оттеснив отца на задний план:

— «Стандард Ойл» готов компенсировать свои долговые обязательства «Траст–банку» акциями последней серии.

— А вы кто? — поинтересовался Лернер бесцеремонно.

«Новый председатель совета директоров компании», — чуть было не заявила я, но вовремя сдержалась. Еще слишком рано…

— Меня зовут Виктор Галактионов…

— Мы вместе учились, — объяснила я.

— И конечно, собираетесь и дальше идти по жизни вместе? — подмигнул Лернер.

Я покраснела, Галактионов поморщился, но все же раздвинул губы в вынужденной улыбке.

— Как получится, — промямлил он. — Мы еще об этом не думали…

— Что ж, начнем обсуждение нашей совместной стратегии на предстоящем собрании, — деловым тоном начал Лернер. — Садитесь, господа… И дамы тоже… Прошу!

Наконец–то хоть о чем–то попросили меня. До сих пор я лезла везде сама.

— Не понимаю, зачем Дана изменила счет?! — произнес Витек после встречи. — Как все запутано. Какой ей интерес работать против своего отца?

— Скоро поймешь, — заверила я.

Впрочем, эту девушку трудно понять. Ну зачем ей, к примеру, Ромшин? Ведь с ее внешностью и ее возможностями…

— На чьей она стороне? Если б знать точно…

— На своей, — помолчав, обронила я. — Только на своей. В этом деле каждый за себя — как в джунглях.

Каждый за себя, и только я — против всех, подумалось мне. Без надежды на выигрыш. Выигрыш мне не нужен.

Звоню, чтобы узнать последние новости. Моя помощница, слава богу, на месте, в своей регистрационной конторе.

— Ты предложила ему? — спрашиваю, намеренно не договаривая вопрос. Впрочем, она меня поймет.

— Он отказался, — уныло сообщает моя собеседница, — боится рисковать.

Да, он всегда был очень–очень расчетлив. Был…

Он не любит рисковать, несмотря на досужие разговоры про шампанское, про то, что риск — благородное дело, и так далее…

— Трус! — в бешенстве роняю я. Нет, он не дурак, не хочет делать больше, чем нужно для уверенного успеха.

Он всегда был так осторожен. Был…

— Что мне теперь делать? — спрашивает она.

— Звони Михайлову, — говорю я. — Объясни, что произошло недоразумение. Что повода для паники пока нет, пропажа легко отыщется. И что, хотя ему нет нужды бежать с громкими заявлениями в милицию, он должен присутствовать на общем собрании акционеров. Что руководство компании «Стандард Ойл» настаивает на его прилете в Нефтегорск. Что для него уже заказаны билеты в бизнес–классе за счет компании, оплачено проживание в гостинице в номере люкс… Думаю, он соблазнится!

— Конечно, — усмехается Лена. — Я позвоню!

— До свидания, — ласково прощаюсь я, — если будут новости, звони в любое время дня и ночи!

— Обязательно! — обещает она. — Ты тоже не пропадай. А то мне как–то тревожно…

Уж я–то не пропаду!

ОН

— Поселимся в одном номере? — спрашиваю у Даны. Говорю об этом как о само собой разумеющемся, поскольку вопрос из разряда так называемых риторических.

— Да, — неохотно отзывается она. Смотрит куда–то вбок.

— Не тревожься, лапочка, — успокаиваю ее. Моя уверенность обязана преодолеть опасливые женские колебания. — Все будет хорошо! У нас девяносто девять шансов из ста. Или даже больше…

Но вместо ответа Дана отводит мою ласкающую руку, как будто не желает нарушать свой предбрачный суверенитет.

— Встретимся днем, как всегда? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает тускло.

— Вечером рейс в Нефтегорск. Ты успеешь собраться?

— Конечно, — все так же сумрачно роняет она.

Что с ней, в конце концов, происходит? Передо мной воздвигнута стена — из надутых губ, прищуренных глаз, недомолвок и холодного тона. И эту стену наскоком не преодолеть. Ничего, в Нефтегорске у меня будет уйма времени для нежной осады…

Из кабинета позвонил своей суррогатной невесте, предварительно убедившись, что ничьи случайные уши не присутствуют при нашем разговоре.

— Вечером уезжаю, — напомнил я.

— Как мне хочется отправиться с тобой! — заныла Лена. — Может, ты все–таки возьмешь меня? А? Ну пожалуйста! Ну пупсик! Мы бы поселились в лучшей гостинице города, провели бы там незабываемые дни… Это было бы похоже на свадебное путешествие!

— Послушай, я еду по делам! — сурово оборвал ее.

Нет, девица становится совершенно невыносимой! Она уже вообразила себя моей законной женой! Предъявляет требования, диктует, приказывает…

— Кстати, ты позвонила отцу? — все так же сурово поинтересовался я. — Объяснила ему все? Что он сказал?

Голос на другом конце провода явно скис, потеряв в энтузиазме и жизненном напоре.

— Ну что он мог сказать… Заявил, что я набитая дура, он всегда об этом знал, еще с моего младенчества…

Между прочим, Михайлов совершенно прав!

— Так он едет на собрание акционеров?

— Едет! — мрачно отозвалась она.

— Почему ты не отговорила его?

— Попробуй сам отговорить! — ехидно подначила она. — Может, у тебя получится!

Все ясно! Эта безмозглая пустышка не может выполнить элементарного поручения! А Дана, например, с подобным поручением справилась бы в два счета: позвонила бы отцу, пролепетала бы что–нибудь трогательное типа «папуля–лапуля», «сюси–пуси», после чего Якушев конечно же растаял бы и немедленно выполнил ее просьбу.

Что ж, придется самому встретиться с Михайловым в Нефтегорске: сначала обрисовать ему ситуацию, рассказать о нелепой ошибке, попытаться убедить его в том, что ничего катастрофического не произошло, потом обвинить во всем его непутевую дочь, даже защитить ее при возможных нападках, поведать про мои грандиозные планы, от которых его дочь только выиграет, заверить, что акции будут немедленно переданы ему сразу по возвращении в Москву… Он согласится, он не может не согласиться!

Но только как я его узнаю? Я встречался с ним всего–то один раз и почти не запомнил лица. Для надежного опознания надо бы захватить с собой его фотографию…

Заверить, что я люблю его дочь больше жизни, что мое намерение жениться на ней непоколебимо и свято… Умолять его, твердя, что счастье молодой семьи под угрозой… Не пожелает же он нищенского существования для своей дочурки! Не захочет же он заполучить зятя, осужденного за мошенничество с ценными бумагами!

Он согласится все замять, обязательно согласится!

А потом, по возвращении домой, вернуть ему все акции. Дальше — пустяковая ссора с Леной, разрыв без надежды на примирение… А потом — Дана, моя Леди Ди, моя домашняя богиня.

Почти моя!

В ресторане занимаю свое обычное место возле зашторенного окна. Привычно снуют официанты, похожие на черно–белых сорок с опознавательными отметинами бабочек на шее.

Я жду свою будущую жену…

В голове неспешно крутятся куцые мысли. Вечером заскочу домой забрать вещи — буквально на полчаса… Надо бы отыскать в Ленкином фотоальбоме снимок ее отца…

Моей будущей жены все нет…

В одиночестве расправляюсь с обедом. В который раз пересчитываю количество голосов, которыми мы сможем распоряжаться на собрании. Конечно, и кто–то из рядовых акционеров, недовольных политикой прежнего руководства, переметнется на нашу сторону. Да, наша победа — это верняк, почти стопроцентный верняк! Почти…

А Даны все нет…

Встревоженно посматриваю на часы. Набираю номер ее телефона — не отвечает. Возможно, в очередной раз консультируется с юристом, отключив, чтоб не мешали, трубку.

Внезапно вспоминаю Лиду… Дурочка, она даже не представляет, что ждет меня через несколько дней! На каких немыслимых высотах я окажусь, какие грандиозные горизонты откроются предо мной!

А она так и останется сидеть на своем рабочем месте вместе с Попиком, Губасовой и разведенками. Так и будет ежедневно вытягиваться в струнку перед Эльзой, так и будет приходить на работу по часам и уходить домой. Может быть, когда–нибудь она даже выйдет замуж…

За кого? Наверное, за Попика… Что ж, если это случится, я сделаю ей шикарный свадебный подарок! Ведь это она помогла мне вырваться из небытия, она замутила варево Большой Сплетни, вдохнула в нее жизнь, не представляя, что повлечет за собой ее поступок! Именно благодаря ей я очутился на гребне той волны, что стремительно и неотвратимо несет меня — куда? — к успеху, к благополучию, к неведомым горизонтам!

Правда, не стоит говорить ей об этом, еще загордится… Милая, добрая, глупенькая Лида!

Звонок. Поднимаю трубку.

— Я сейчас занята. — Обожаемый голос звучит деловито и сухо. — Так что пообедай без меня, хорошо?

— Я вообще–то уже пообедал…

— Кстати, в Нефтегорск тебе придется лететь одному. Я вынуждена задержаться, срочные дела…

Какие именно — не говорит. Настроение, еще секунду назад восторженно–приподнятое, неудержимо портится, хотя ничего особенного, кажется, не произошло.

— Что стряслось? — спрашиваю мягко. Такая мягкость, я знаю, неотразимо действует на женщин.

— Потом расскажу… — туманно откликается она.

— А когда ты прилетишь в Нефтегорск?

— Завтра, будем надеяться…

— Вместе с отцом?

— Скорее всего.

— Так и не скажешь, что у тебя случи…

Резкое «нет». Отбой.

Складываю телефон. На душе неуютно. Тревожно. Как будто громадная монолитная плита, на которую я опирался, вдруг треснула, закачалась, поползла вбок. В сердце закрался тошнотворный холодок неуверенности.

«Ничего не случилось!» — продолжал я уверять себя. Скорее всего, какие–нибудь пустяки, которые отнимают много, слишком много времени…

Но какие такие пустяки перед собранием? Перед генеральным сражением? Перед решающей битвой?

Ответа нет.

Позвонил Лиде. В конце концов, она мой единственный друг.

— Все утро думал о тебе, — произнес почти нежно.

— Да? — удивилась она. Кажется, обрадовалась.

— Так хочется поболтать с тобой, как в старое доброе время… Вот вернусь из Нефтегорска, мы обязательно встретимся! Надеюсь, ты приготовишь свой знаменитый клюквенный пирог…

Пауза. Ее дыхание в трубке — осторожное, не верящее своему счастью дыхание.

— Когда ты вылетаешь?

— Сегодня, — ответил я.

— Каким рейсом?

— Ночным.

— Экономическим классом?

— Что ты! Конечно, бизнес–классом…

— Ну тогда счастливого пути!

— Тебе тоже… счастливо оставаться!

Милая, милая Лида… Как бы, наверное, ей хотелось оказаться в самолете рядом со мной. А потом в одной гостинице, в одном номере. Безо всяких условий, без торговли, без мелочных расчетов, без надежды на взаимность… Когда–нибудь мы… Может быть…

Да что это я! Никогда! Прекрасно знаю, что никогда!

На минутку заскочил домой, чтобы захватить приготовленный для поездки чемодан. Лены не было — она доживает последние дни в своем регистраторе и сегодня должна написать заявление об уходе.

Кстати, еще нужно отыскать фотографию ее отца…

Распахнув платяной шкаф, разглядел за частоколом костюмов сумку, битком набитую вещами. Что это?

Вжикнул «молнией» — ее вещи.

Куда это она собралась? Уж не в аэропорт ли вслед за мной? Уж не собирается ли она лететь на собрание акционеров вместе с отцом?

В тревожном предчувствии сердце ухнуло куда–то в брюшину.

Звоню ей на работу. Она на месте — это первая хорошая новость.

— Ты надумала куда–то ехать? — интересуюсь.

— Пока ты в командировке, поживу у матери, — отвечает она. В голосе — незамутненное спокойствие, каким вещает чистая, абсолютно чистая совесть. — Ведь без тебя мне так скучно, милый…

От сердца немного отлегло. Я ласково попрощался с ней.

Перерыв сваленные кучей фотографии, откопал мутную любительскую карточку, на которой Лена снялась вместе с родителями лет десять назад. Эта карточка ей очень нравится — она считает, что потрясно вышла на ней. А ее предка я непременно узнаю по характерному яйцевидному животику и по лысине в короне седых волос. И по носу картошкой над грубо выпяченной верхней губой…

До самого отлета торчал в баре аэропорта. Читал последние сводки с биржи, мировые новости, светские сплетни. Думал о Дане.

При посадке в самолет держался в стороне от скученной толпы, облепившей трап, ведущий в салон эконом–класса. Все–таки я из другой весовой категории…

Но почему–то глубоко внутри вдруг зашевелилось неприятное чувство — показалось, будто за мной кто–то подсматривает. Я оглянулся — и поймал на себе ласковый взгляд смазливой стюардессы. Что ж, когда ты хорошо одет, выглядишь на миллион и летишь бизнес–классом, все женщины смотрят на тебя вот так! А если одет ты бедно и трясешься в метро, они тебя в упор не замечают.

В салоне бизнес–класса народу оказалось совсем немного — только я и мелкий суетливый человечек, похожий на Чарли Чаплина, только без котелка, тросточки и усов. Человечек тревожно пялился в иллюминатор, за котором чернела непроницаемая чернота, нервно требовал у стюардесс теплый плед, даже пытался обратиться ко мне с пустячным разговором, но я сделал вид, что сплю, смежив веки.

Нервный обиделся.

— Черт подери этот бизнес–класс! — пробормотал раздосадованно. — Даже выпить не с кем… И зачем этот «Стандард Ойл»… Ненужные расходы!

Я навострил уши, но бульканье жидкости с характерным спиртовым запахом совершенно заглушило воркотню соседа.

Нервный господин выпил и успокоился. А я продремал все четыре часа полета. Мне снились чудесные, чудесные сны!

В гостинице я забронировал двухместный номер, самый дорогой из имевшихся в ассортименте. Впрочем, провинциальные шик, блеск, красота выглядели достаточно примитивно.

— Надеюсь, клопов нет? — осведомился я у горничной.

Та, кажется, обиделась.

Вылетевшие накануне Якушев с Фукисом намеревались поселиться в особняке главы местной администрации. Вряд ли получится увидеть их до собрания…

А пока мне было грустно в своей одинокой постели. Я думал о Дане, утешаясь мыслью, что завтра она прилетит ко мне. Она прилетит — и мы с треском отпразднуем свою победу!

С этими мыслями я заснул и проснулся только тогда, когда часы показывали полдень. Странно, что мне никто не звонил, ничего не спрашивал…

Телефон, затаившись, онемело молчал. Я был предоставлен сам себе, и от этого мне стало как–то неуютно.

Узнал в справочной — очередной рейс из Москвы в четыре часа. Высадка пассажиров продлится час, еще минут сорок — дорога из аэропорта… Кажется, Дана едва успевает к началу собрания.

А вдруг самолет опоздает из–за нелетной погоды?

Тогда Дана пропустит этап регистрации участников, и акции, переданные ей для голосования, будут исключены из подсчета голосов…

Встревожившись, набрал телефон Якушева.

Длинные гудки, потом отбой — кажется, со мной не желали разговаривать. Скорей бы приехала Дана!

К шести часам спустился в холл гостиницы. У меня было еще одно важное дело, не терпящее отлагательства…

— Мой близкий родственник остановился здесь, — обратился к администратору. — Не подскажете его номер? Его фамилия Михайлов.

— Люкс на втором этаже, — сверившись с книгой регистрации, сообщила администраторша.

Упруго скрипя новыми ботинками, я поднялся на второй этаж. До собрания еще целый час, есть время объясниться с отцом Лены…

Дверь люкса оказалась приоткрытой. Я уже поднял руку, чтобы постучать, но из номера выглянул тот самый нервный человечек, который в одиночку выпивал в самолете.

— А… — проговорил он мне, гремя ключом в замке. — И вы здесь!

Администраторша конечно же ошиблась… Михайлова здесь не было. Вечная, неистребимая провинция!

Нервный человек, сдав ключи дежурной, ушел, суетливо помахивая рукой.

Ничего, утешил я себя. Встречусь с Михайловым в холле перед собранием. Времени навалом!

Собрание проходило в ДК нефтяников, арендованном на один вечер. В фойе, где регистрировали акционеров и выдавали бюллетени для голосования, густо толпился народ.

Вереница дорогих машин у входа означала, что высокие гости уже прибыли. Проникнув внутрь, я стал осматриваться, пытаясь в массе народа выделить Михайлова — но напрасно!

Справился у регистраторши — оказалось, у нее отмечены двое из трех возможных Михайловых. Скорее всего, тот, кого я ищу, не приехал вовсе. Наверное, в последний момент Лене все же удалось уломать отца…

Что ж, фортуна на моей стороне!

Пару раз мимо меня пробегал тот самый нервный человечек из самолета. При виде меня он невнятно всхрапывал и тут же мчался прочь.

Черными лебедями по фойе плавали охранники в униформе. Атмосфера вечера ощутимо сгущалась.

А потом я увидел ее… Это было как удар тока!

— Что ты здесь делаешь? — пробормотал ошеломленно, не веря своим глазам.

Она резко обернулась ко мне. Нахмурилась.

— То же, что и ты!

Выяснять отношения было некогда, до начала собрания оставались считаные минуты, толпа повалила в зал.

— Лида! — проговорил я. — Ты должна мне все объяснить!

Но она затерялась в толпе, не удостоив меня объяснением.

Я ничего не понимал.

А вскоре вообще перестал осознавать происходящее…

Зал был переполнен. Дана не появилась. Галактионов с Лидой сидели наискосок от меня, и я мог свободно любоваться их то и дело склонявшимися друг к другу головами. Я надеялся, что меня пригласят в президиум или хотя бы посадят в первом ряду, но при той неразберихе, что творилась в фойе, рассчитывать на это было бессмысленно. Мной никто не интересовался, меня никто не искал.

Стало тревожно.

Что ж, если гора не идет к Магомету, Магомет идет…

Но идти было некуда и не к кому. Телефон Даны не отвечал. Телефон ее отца — тоже. И Фукиса, и Лиды, и Витьки… Я был один. Как перст!

— Итак, начинаем внеочередное собрание акционеров, — начал председатель совета директоров, отец Галактионова. — Уважаемые акционеры, вам известно, что созыв собрания инициирован господином Якушевым, владеющим двадцатью пятью процентами голосующих акций…

Я надменно хмыкнул: он ошибается! У Якушева не двадцать пять процентов, а только тринадцать с хвостиком. И еще столько же принадлежит моей фирме, хотя голосовать ими будет Дана, которой, кстати, до сих пор нет… Или я просто не разглядел ее в толпе?

Странная оговорка… Очень странная!

А что, если моя невеста передоверила право голосования своему папаше? Не знаю, впрочем, возможно ли такое передоверение… Кажется, нет… Но тогда откуда у Якушева лишние двенадцать процентов? Мои двенадцать процентов? Те, которые позаимствованы у Михайлова?

И где же Дана? Где она?!

Я совершенно ничего не понимал. Только очумело крутил головой, оглядывая зал.

Внезапно у крайних кресел, у самого входа, послышался шум. Между кресел осторожно протискивался мужчина с красной повязкой распорядителя.

— Простите, вы Ромшин Игорь Сергеевич? — натужным шепотом справился он, сверяясь с бумажкой.

— Да! — произнес я, расправляя плечи.

Наконец–то они спохватились! Я знал, что последует вслед за этим, — приглашение на авансцену, в ряды главных действующих лиц.

— Вас просят… выйти… Будьте любезны… В фойе…

На нас зашикали, как на болтунов в кинозале.

Я торжествующе поднялся. На меня взирали любопытные глаза, ко мне поворачивались многочисленные головы. Боковым зрением я заметил, что и Лида оглянулась на шум, и Витек Галактионов…

Это хорошо: они будут присутствовать во время моего триумфа… Это приятно… Они увидят мою победу, станут рукоплескать. А сейчас они глазели на меня словно на помеху — как и весь зал… Они еще не знают, что я собой представляю, но скоро, совсем скоро покорно склонят головы под властью нового генерального директора. Витек станет просить устроить его на работу, и Лида тоже…

А пока я шел по залу, горделиво подняв голову, с властным выражением лица.

И, сохраняя то же выражение, вышел в фойе.

Трое в форме шагнули мне навстречу.

— Ромшин? Игорь Сергеевич? — осведомился один из них.

— Да, а в чем дело?

— Вы задержаны за мошенничество с ценными бумагами. Вот ордер на ваш арест.

— Что вы! Я не…

— Вы обвиняетесь в похищении акций компании «Стандард Ойл». Пройдемте!

Я ничего не понимал.

— Постойте, это ошибка, я все хотел вернуть…

— Пройдемте!

Предплечье охватили цепкие, не допускающие возражений пальцы.

В милицейском «уазике» было холодно — как и в изоляторе…

Я ничего не понимал. Ничего!

ОНА

Фукис в Нефтегорске так и не появился — за ним охотились какие–то американские борцы с экономическими преступлениями, вооруженные обвинениями во взяточничестве. Кроме того, ему светил срок за причинение телесных повреждений своей жене, что само по себе было не радостно.

Перед отлетом я позвонила Рите.

— Ну, — поинтересовалась, — как дела?

— Приполз на задних лапках! — торжествующе засмеялась она. — Согласен на все условия! По крайней мере, так говорит… Но я еще поторгуюсь. Он от меня уйдет голым!

— Прекрасно! — заключила я. — Держи меня в курсе.

Против ожиданий собрание акционеров началось достаточно мирно. Небольшой сумбур вызвало сообщение представителя инвестиционной компании «Ярвекс», у которой некая фирма «Игром» похитила акции, воспользовавшись поддельными подписями и печатями. В конце концов бумаги волшебным образом обнаружились на счете у главного возмутителя спокойствия Якушева.

На обвинение в похищении Якушев заявил, что является честным приобретателем бумаг, за которые выложил круглую сумму некоей компании «Гуд дэй», и показал договор о купле–продаже, оформленный по всем правилам.

Встревоженный гул затих, и началась обычная бодяга: оглашение повестки дня, выборы счетной и ревизионной комиссий…

Настоящее сражение началось, когда на трибуне появился главный виновник происходящего. Якушев положил перед собой заготовленную речь, но говорил гладко, не глядя в листок. Впрочем, в его голосе не чувствовалось уверенности. В нем не было куража, который совершенно необходим в таком деле, как захват компании.

Первым делом Якушев заявил, что, кроме своих собственных интересов как акционера, он представляет на собрании еще и интересы кредиторов, поскольку по недавно подписанному договору цессии долги компании теперь перешли от Лернера к «Инвест–финанс», а от них к Фукису. В условиях просрочки выплат по кредитным обязательствам кредитор может начать процедуру банкротства компании и, если президиум собрания не пойдет навстречу тем крупным акционерам, которые заинтересованы в смене руководства (то есть персонально Якушеву), он будет вынужден прибегнуть к этой печальной мере.

— Единственный путь спасти «Стандард Ойл», — заявил Якушев, — это полное реформирование руководства! Рыба гниет с головы, а акционерное общество — с совета директоров. Именно поэтому в повестку дня собрания внесен вопрос о переизбрании совета директоров, прекращении полномочий прежнего генерального директора Беридзе и назначении нового. Если уважаемые господа акционеры откажутся от переизбрания, то уже завтра нами будет начата процедура банкротства, а по закону при банкротстве совет директоров прекращает свои полномочия, компания останавливает выплату дивидендов, а все аккумулируемые средства и активы идут исключительно на удовлетворение требований кредиторов! Это означает распродажу добывающих и перерабатывающих производств, остановку работы сбытовой сети. Это означает конец.

Якушев замолчал, обведя тяжелым взглядом притихший зал.

— Генеральный директор Беридзе уже уволен, — заметил Галактионов, — сейчас идет поиск кандидатуры на должность генерального директора среди крупнейших топ–менеджеров страны.

— Поздновато спохватились! — усмехнулся Якушев. — Беридзе при попустительстве совета директоров довел компанию до банкротства. По сути, компания безвозвратно потеряна для акционеров, а ее бумаги обесценены. Не может быть и речи о выплате годовых дивидендов, в том числе по привилегированным акциям. Посему прошу уважаемых акционеров прислушаться к голосу разума и проголосовать за переизбрание совета директоров. Я обещаю по мере сил отсрочить процедуру банкротства. Решение об изменении совета директоров сохранит ваши деньги и спасет компанию, горе–руководители которой не заботились о доходах рядовых акционеров, поскольку куда больше их тревожило состояние собственных банковских счетов!

Зал взбудораженно загудел. Витек встревоженно забегал глазами, оглядывая ряды мрачно настроенных акционеров, — кажется, он не очень–то верил в успех. И напрасно!

Я была спокойна. Даже непроизвольно зевнула — видимо, в помещении не хватало кислорода.

Якушев, сложив бумаги, удалился с трибуны. Хотя его спина все еще сохраняла черты несгибаемой вертикальности, но на ней, как на лакмусовой бумажке, уже проявились еле заметные признаки поражения.

— Слово предоставляется председателю правления «Траст–банка» Августу Львовичу Лернеру, — произнес Галактионов в микрофон.

Зал взволнованно зашевелился.

Оглянувшись на Якушева, Лернер демонстративно развел руками.

— О чем уважаемый Борис Михайлович нам твердит? — удивился он. Микрофон разнес его слова по залу, многократно усилив звук. — О каком банкротстве он говорит? Как может обанкротиться компания, которая ежегодно приносит многомиллионную прибыль акционерам и государству? Действительно, недавно правление нашего банка, находясь в стесненных обстоятельствах, пыталось заключить договор цессии с фирмой «Инвест–финанс», предметом которого был кредитный долг компании «Стандард Ойл». Однако в итоге банк был вынужден аннулировать этот договор, поскольку деньги по нему так и не были перечислены.

— Как это? — возмутился Якушев, поднимаясь со стула. — Деньги в размере тридцати трех миллионов долларов в соответствии с договором переведены на счет в «Траст–банке»! Вот документы…

Он полез в портфель, нервной рукой перебирая кипы бумаг.

— Может быть, деньги и переведены, — возразил Лернер с уверенной улыбкой, — но только кому? Куда? Вы переложили их из правого кармана в левый? На наши счета никаких платежей не поступало.

Якушев выронил из рук бумаги. Его пальцы задрожали.

Между тем Лернер продолжал с надменной ухмылкой:

— Отчаявшись получить возмещение по договору цессии, мы вынуждены были приступить к переговорам с руководством «Стандард Ойл». В итоге нам удалось достичь договоренности о погашении долга компании акциями новой серии на всю сумму кредитных обязательств. Соответственно акции новой серии также должны участвовать в сегодняшнем голосовании, поскольку новая эмиссия уже зарегистрирована в ФЦКБ.

Якушев затравленно оглянулся — помощи ждать неоткуда. На него было жалко смотреть — львиная шевелюра уже не ложилась пышной серебристой волной, а свисала жалкими прядями, придавая лицу неряшливое выражение, глаза казались тусклыми, словно пластмассовыми.

— Соглашение о погашении долга бумагами новой эмиссии незаконно! — объявил он.

— Вот как? — поднял бровь Лернер. — Почему, позвольте узнать?

— Потому что по Гражданскому кодексу независимо от отношений между цедентом и цессионарием, заемщик не имеет права покрывать свой долг выплатами цеденту, то есть вам, поскольку право требования долга после заключения договора перешло цессионарию, то есть мне!

— Почему это — перешло? — встрял Галактионов–старший, поднимаясь со своего места. — Это действительно было бы так, если бы вы, уважаемый Борис Михайлович, выполнили пункт восьмой договора–цессии, переслав нам его копию, из которой нам стало бы известно, кому и сколько мы должны платить. В соответствии с пунктом третьим статьи 383 Гражданского кодекса РФ, если должник не был письменно уведомлен о состоявшемся переходе прав кредитора к другому лицу, новый кредитор, то есть вы, несет риск вызванных этим неблагоприятных последствий. В этом случае исполнение обязательств Заемщиком, то есть компанией «Стандард Ойл», первоначальному кредитору, то есть «Траст–банку», признается исполнением его надлежащему кредитору. То есть поскольку компания «Стандард Ойл» расплатилась с «Траст–банком» акциями новой эмиссии, она больше ничего не должна. О банкротстве не может быть и речи!

Якушев казался совершенно раздавленным. На него было жалко смотреть. Он посерел, сгорбился, но все еще продолжал отчаянно сражаться.

— В таком случае «Инвест–финанс» оставляет за собой право обратиться в арбитражный суд!

— Вы уж сами с вашим Фукисом разбирайтесь, кто из вас кого надул, — пожал плечами Галактионов, — ваши отношения в данный момент имеют весьма малое касательство к нам… Итак, уважаемые дамы и господа, мы все же вынуждены включить в повестку дня вопрос о переизбрании совета директоров… Вы должны указать в бюллетенях для голосования количество принадлежащих вам акций в соответствии с состоянием вашего лицевого счета на момент начала собрания, затем распределить голоса между предлагаемыми кандидатами. После этого сдайте бюллетени в счетную комиссию, которая располагается в фойе… Что касается вопроса о дивидендах, то сумма и порядок выплат будут определены на очередном собрании акционеров, которое пройдет, как обычно, в ноябре…

Пожилая женщина, сидевшая справа от меня, сосредоточенно слушала оратора, мертвой хваткой вцепившись в выданные ей для голосования бумаги.

— Дочка, — обратилась она ко мне, — что–то я не пойму… За кого галочку ставить надо? За того, который потолще, или за другого, прежнего?

Я склонилась к ней:

— Вот видите, здесь указаны фамилии… Отмечайте вот здесь… Видите, написано: Галактионов Виктор Сергеевич 1978 года рождения, старший менеджер компании «Стандард Ойл»… Поставьте напротив него подпись… Вот так!

— Какой это Галактионов? — спросила старушка. — Который прежний?

— Почти, — улыбнулась я.

— А дивиденды–то за этот год выплатят или все деньги тому, который толстый, отойдут? Что–то больно он грозится!..

— Конечно, выплатят! А толстого уже прогнали, вы же видели…

Старушка поставила необходимые подписи в нужных местах — впрочем, как и все присутствующие в зале.

Сначала робко, а затем все стремительнее и полнолюднее ручеек голосующих потек к выходу.

Услышав про дивиденды, люди быстро определялись с выбором. Шуршали бюллетени, опускаемые в урны для голосования.

— Поздравляю вас, член совета директоров Галактионов B.C.! — с улыбкой обратилась я к своему спутнику. — Думаю, вы получили, что хотели… Ваше избрание председателем совета директоров — вопрос времени.

Галактионов медленно обернулся ко мне. Нахмурил лоб, свел брови на переносице.

— Я не понял, — произнес врастяжку. — А где же Дана? Где Ромшин? Что с ними?

Я негодующе возвела глаза к потолку.

— Ты получил то, что хотел? — спросила строго.

— Ну, почти… — промямлил мой тугодумный компаньон. — Но я ничего не понимаю!

— И не нужно, — ответила я, направляясь к выходу.

Посреди ночи зазвонил телефон.

— Лидуся, ты душка! — прозвенел знакомый ультразвуковой голос, захлебываясь восторженными интонациями. — У нас все получилось! Все!

— Рита, сейчас ночь… — простонала я.

— У нас еще вечер! — возразила бывшая мадам Фукис. — Два часа пополуночи.

Витек, приподнявшись на локте, сонно пробормотал:

— Кто это? Что такое?

— Спи! — прошептала я, и он вновь рухнул на подушку как подкошенный.

Рита между тем продолжала захлебываться:

— Тридцать три миллиона! Представляешь? Тридцать три! Мне только что звонил юрист! Фукис перевел деньги! Без всякого нажима с моей стороны! Неплохо за пару синяков, правда? Свобода! Я обеспечена до конца жизни!

— Поздравляю, — сонно прохрипела я.

— И все это… Все это ты! Все это благодаря тебе! Нет, я должна тебе сделать подарок! Роскошный подарок, шикарный!.. Что ты хочешь? Я подарю тебе машину! Роскошную! Умопомрачительную!

— Я не умею водить, — улыбнулась я.

— Квартиру?

— У меня есть.

— Яхту?

— Не нужно.

— Что же ты хочешь?

Я положила трубку.

И уставилась широко раскрытыми глазами в ночную тьму…

Чего я хочу… Скорее — кого…

А чего я хочу, того не может быть, увы! Никогда!

Заседание арбитражного суда продолжалось недолго.

Изучив документы, судья зачитала окончательный вердикт, который юристы Лернера и Якушева (сами коммерсанты не изволили присутствовать на заседании) приняли молча, поскольку оба были уверены в исходе дела.

— Согласно Гражданскому кодексу РФ о презумпции возмездности всякого правового договора — пункт два статьи 423… — Полноватая женщина в роговых очках, прокашлялась, набирая голос. — Суд проверил законность передачи права требования долга и, выслушав возражения заинтересованного лица, выяснил, как стороны предполагали рассчитываться за переданное право требования долга, чем подтверждаются их приготовления, как они договорились о цене передаваемого права и чем эта договоренность подтверждается… Рассмотрев все представленные документы суд выяснил, что при заключении договора был нарушен принцип возмездности цессии. После заключения договора цессии стороны на протяжении продолжительного времени не ставили вопрос о возмездном предоставлении, что свидетельствует о направленности одной из сторон, а именно «Траст–банка», на дарение…

Судья замолчала, хватая воздух пересохшим ртом. Во время паузы юрист, представлявший интересы Якушева, возмущенно заметил:

— Да где это слыхано: банк вздумал подарить тридцать миллионов долларов за просто так!

Судья строго постучала по столу.

— Нарушители будут удалены из зала! — сурово предупредила она и продолжила: — Несмотря на наличие в договоре цессии условия об оплате предоставляемого права требования, в условиях отсутствия в течение некоторого времени реальных действий хотя бы одной из сторон (в данном случае «Траст–банка») по оплате или истребованию оплаты, суд приходит к выводу, что данное условие договора является мнимым, согласно статье 170 Гражданского кодекса РФ, вследствие чего цессия объявляется ничтожной в силу ее безвозмездности… Суд постановил… в иске компании «Инвест–финанс» в лице Якушева Б.М. отказать…

С оглашением вердикта заседание суда завершилось. Юристы все еще переговаривались между собой, а я жадно ловила обрывки их разговоров.

— Это беспредел!..

— Какой беспредел? Вы же ничего не потеряли…

— А тридцать три миллиона?

— Ищите их сами, куда они делись… На наших счетах их нет!.. Кстати, а кто проводил тот самый платеж?

— Кто–кто… Финансовый директор, дочка Якушева.

— Так у нее и спросите, где деньги!

— Спросишь ее, как же… Якушева скрылась в неизвестном направлении… И цифра какая–то мистическая… Тридцать три миллиона! Чертовщина!

— Может, ошибка? Или… Неужели девочка заграбастала деньги папашиного компаньона?

— Девочка — нет. Во всяком случае, не эти деньги, а другие… Слыхали про похищение акций с депо–счета фонда «Ярвекс»? Сначала акции были переведены на счета компании «Игром», затем по доверенности на счет фирмы «Гуд найт», директор которой, некий Бойко, сейчас в бегах. А уж из «Гуд найт» они перешли в «Гуд дэй», после чего директор фирмы «Гуд дэй», а это была та самая Якушева, всучила их своему папаше, а сама слиняла с выручкой. Теперь Якушев по решению суда обязан вернуть акции законному владельцу, а его денежки — тю–тю! На счетах «Игрома» — ноль, «Гуд дэй» и «Гуд найт» закрылись, их счета аннулированы!

— Ну и дела!.. А что насчет перевода тридцати трех миллионов? Значит, все–таки ошибка? Или умысел аферистки Якушевой?

— Никакой ошибки! Мы проверили: вся сумма поступила на банковский счет, открытый неделю тому назад в «Траст–банке» на имя жены Фукиса. А теперь там пусто, денежки утекли в офшор…

— О чем тогда думает Фукис? Если деньги у его жены…

— У бывшей жены — это большая разница! Они буквально на днях развелись…

— Но он может потребовать от нее… Почему он не потребует?..

Я улыбнулась.

Действительно, почему?

А потому!

Рита сидела на веранде своего загородного дома. Напротив нее потягивал коктейль, разомлев от запоздалой среднерусской жары, которая совсем скоро сменится заморозками, секущим снегом и тоской по безвозвратно ушедшему теплу, невзрачный мужчина в сером костюме, вовсе не похожий на мускулистых мачо, какими Голливуд изображает агентов ФБР.

— Если бы вы согласились помочь следствию и дали показания на своего бывшего мужа… Вы ведь совсем недавно заявляли…

Рита томно обмахивалась сорванной веткой.

— Но я вовсе не уверена в том, что я говорила! Знаете, женщина в запале чувств…

— Однако вы смогли бы узнать тот ресторан на Брайтон–Бич?

— Это было так давно, а у меня такая плохая зрительная память…

— Вы можете опознать человека, с которым встречался ваш муж?

— Ах, я совсем не уверена в этом — я ведь уже упоминала про свою плохую зрительную память. К тому же все мужчины выглядят одинаково — костюм, галстук, рубашка…

— Но вы можете подтвердить под присягой слова вашего мужа о взятке?

— Я не уверена, что не придумала их сама… Ведь у меня такая плохая память и такая хорошая фантазия!

Я усмехнулась про себя: нет лучшего средства испортить женскую память, чем крупная сумма в банке. И Рита тоже так считала.

— Кстати, а где он сейчас находится? — поинтересовался гость. — Ваш супруг?

— Бывший супруг! И кстати, меня это совершенно, совершенно не интересует!

Когда гость удалился, проклиная все на свете, — а особенно комаров, куцую женскую память и несусветную августовскую жару, — Фукис тихо выбрался из дома, предварительно оглядевшись по сторонам.

— Видишь, милый! — нравоучительно заметила Рита, обращаясь к нему. — Я выполняю свои обещания… А ты?

Бывший супруг подавленно молчал.

— Где мой «мерседес», где дарственная на московскую квартиру? К тому же и не надейся, что я отдам тебе Пузика! Нет, нет и нет!

В это время Пузик нежился у меня на коленях, ожесточенно мурлыкая.

Закат, запах скошенной травы, кот на коленях… Семейная идиллия, да и только!

— К тому же, если ты вздумаешь меня вдруг убить, — менторски заметила Рита, ничуть не стесняясь моего присутствия, — то хочу тебе сказать, милый…

— Что ты… Никогда! — пылко возразил Фукис, однако его слова припахивали неуверенностью.

— Между прочим, мои письменные показания против тебя, заверенные нотариусом, хранятся в банковской ячейке… А в каком банке — я тебе, дорогой, не скажу!

Нужно ли говорить, что это был «Траст–банк»?

ОН

Все было плохо и даже еще хуже. Но как только я подумал, что хуже уже быть не может, положение стало совершенно невыносимым.

Всю ночь я провалялся на жесткой койке без сна. Ждал, что вот–вот лязгнет засов на железной двери и мне объявят, что я свободен. Мол, произошла ошибка — Михайлов, разобравшись во всем, забрал обратно свое заявление. Дело было так: узнав о моем аресте, Дана, моя обожаемая невеста, конечно, немедленно вернулась в Москву, отыскала Лену и, пользуясь полученной ею доверенностью, перевела обратно похищенные акции. Так все разрешилось ко всеобщему удовольствию…

Точнее — вот–вот разрешится, я уверен!

Сколько мне осталось куковать в камере? Час? Два? Три?

Через восемь часов сорок три минуты конвойный привел меня к следователю. Следователь оказался лысоватым парнем чуть старше меня, слабо разбирающимся в такой мудреной материи, как ценные бумаги, — ведь он никак не мог меня понять!

Я предельно четко обрисовал ситуацию.

— Меня уговорили перевести акции на счет фирмы «Игром» — только на время голосования… Временно, понимаете, временно! У меня не было целей хищения, честное слово! Я не собирался продавать акции. И не понимаю, как они могли испариться со счета…

Следователь недоверчиво усмехнулся. Нет, он действительно ничего не петрил в ценных бумагах.

— Мы произвели выемку документов из реестродержателя, — равнодушно зевнул он, — кстати, нотариуса вашего мы тоже нашли… Она подтвердила законность и добровольность выданной вами доверенности… Вам лучше признаться, Игорь Сергеевич… Правда, лучше!

— Мне не в чем признаваться! — возмутился я. — Я ничего не собирался красть. Это небольшое семейное недоразумение. Дело в том, что пропавшие акции принадлежат моему будущему тестю. Между прочим, после свадьбы он должен был передать их мне в доверительное управление… Но они мне срочно понадобились, поэтому я с дочкой Якушева, моей невестой…

Следователь ожесточенно почесал затылок.

— Ты хоть бы врал складно, — брезгливо поморщился он. — Думаешь, я читать не умею? Вернуть хотел… В нотариальной доверенности черным по белому сказано: акции переданы для голосования, продажи или для иных действий, предусмотренных Законом о ценных бумагах.

— Где? Не может быть! Это ложь! Ложь!

— Гляди! — Лист, украшенный моей восторженной подписью, взмахнув в воздухе исписанными крылышками, улегся на стол.

— «Для голосования, продажи или для иных действий», — упавшим голосом прочитал я. — Это не та доверенность, я не подписывал ее… Ее подписывал не я… Текст был другой… И подпись тоже не моя…

— Проверим! — равнодушно кивнул следователь. — Если не твоя подпись — тогда, конечно, проверим. Экспертиза месяца полтора займет, а ты пока посидишь…

Я застонал.

— Нет… — быстро одумался. — Это только затянет время. Подпись, кажется, моя, просто раньше в договоре не было пункта о продаже акций. Во всяком случае, я его не помню… Позовите Михайлова… Дану Якушеву… они все объяснят… я не виноват… я не хотел…

— Ясен пень! — философски обронил следовать, закуривая. — Все вы так говорите…

Когда меня вели обратно в камеру, я был на грани нервного срыва.

Еще час в камере… Два… Три… Сутки, двое… Чего только я не передумал за это время, чего только не понял! Ничего не понял…

Итак, никто не спешил вызволять меня из заключения. Так всегда: как только тебе покажется, что хуже не бывает, в следующую минуту обязательно станет еще хуже.

И стало…

Следующая встреча со следователем произошла ровно через двое суток. Правосудие в нашей стране в высшей степени неторопливое! Упрятали честного человека в кутузку — и в ус не дуют!

В кабинете, кроме главного вершителя моей скромной судьбы, находился еще некий гражданин, которого я поначалу не узнал.

— Ты тут просил встречи с Михайловым, — тускло проговорил следователь, давно уже утративший церемонное «вы».

Я внутренне оживился — если можно считать оживлением тоскливое ощущение непоправимости происходящего.

— Михайлов — вот он…

Я обернулся. Это был тот самый нервный тип из самолета! Тот самый постоялец из номера люкс заштатной нефтегорской гостиницы! Тот самый, который несколько раз попадался мне на глаза накануне собрания!

— Это не Михайлов! — ошарашенно воскликнул я.

— Я его узнаю! — встревожился нервный, возбужденно подпрыгнув на стуле. — Это тип, который за мной следил — и в самолете, и в гостинице… Наверное, он готовил покушение. Я готов дать показания, пишите!

— Запишем, — проговорил следователь, наружно остававшийся все таким же расслабленным.

— Это не тот Михайлов! — в свою очередь возмутился я.

— А какой Михайлов вам нужен?

— Другой, не этот… Отец моей невесты, Лены, владелец тех самых акций… Я его знаю, он такой пузатый, лысый… Мы с ним встречались однажды… А этого я не знаю! Это не он, не Михайлов!

Я возмущенно выталкивал из горла обрывки бессвязных фраз.

— Перед вами владелец похищенных бумаг Илларион Филаретович Михайлов, тот самый, кто вам нужен! — возразил следователь. — Свои права на похищенные акции он подтверждает выписками из лицевого счета, договорами о купле–продаже и так далее…

— У меня даже и дочери–то нет! — обиженно выкрикнул Михайлов. — Только два сына. И молодая жена по имени Алена.

Но кто же тогда Лена?.. И почему она… Я схватился за голову.

— Прошу вас… умоляю… Позвоните Дане Якушевой, она все знает. Она все вернет. Она моя невеста… Я позволил ей распоряжаться акциями, чтобы она согласилась выйти за меня замуж… Мы хотели, проголосовав, честно вернуть бумаги их законному владельцу… Поймите, это было для нас так важно!

— Во заливает! — фыркнул самозванец Михайлов.

— Не понял, у вас что, две невесты? — удивился следователь. — Многоженец, что ли?

Было так сложно все объяснить… Просто невозможно!

— Позвоните Якушевой! — в нервном ступоре бормотал я. — Это недоразумение, ужасное недоразумение… Я не думал… Не хотел… Дана сказала мне…

— Да звонил, звонил я ей, — обронил следователь, покачиваясь на ножках стула, как будто он находился не в государственном учреждении, а в пивном баре.

Я замер в последнем приступе надежды.

— Согласно доверенности, Якушева продала акции фирме «Гуд найт». Будто бы вы лично в преддверии собрания акционеров попросили ее сбыть их за хорошую цену… А потом уже «Гуд найт» продала акции фирме «Гуд дэй», директором которой числилась уже сама Якушева. Далее «Гуд дэй» загнала их компании «Инвест–финанс»… Якушева — девушка грамотная, провернула все без сучка без задоринки, использовав подставную фирму. Она знала, что по закону доверенное лицо не может совершать сделки в свою пользу — для этого и возникла промежуточная компания «Гуд найт»… Сейчас на ворованные акции наложен арест, а после соответствующего решения суда бумаги возвратятся законному владельцу… Ее отец, Якушев, бросился искать свои деньги на счетах фирмы дочери — пусто. Самой дочки тоже нет… Куда делись деньги?..

— Да, молодой человек, — ехидно подтвердил нервный Михайлов. — Акции вернутся законному владельцу, то есть мне, а вам светит срок за мошенничество и за подделку документов!

— Это ведь не я, это Лена, моя невеста, ваша дочь. Спросите у нее, она…

— Уже спросили… — вздохнул следователь. — Елена Михайлова (между прочим, однофамилица потерпевшего) все отрицает. Она не знала о поддельности предоставленного ей для регистрации передаточного распоряжения. Она обыкновенная секретарша, а не графолог и не почерковед, чтобы на глаз определить подлинность полученных документов. К тому же регистратор не обязан проверять подлинность предоставляемых документов. Елена Михайлова действовала в рамках закона, а вот вы…

— Но она предлагала мне подделать передаточное распоряжение! — беспомощно выкрикнул я, все глубже и все неотвратимей погружаясь на дно трясины, откуда невозможно было выбраться. — Это она… Это они… Они договорились… Они потопили меня!

— Уведите его, — бросил следователь. — Все ясно.

— Припаять срок и отправить на Колыму, лес валить, — резюмировал Михайлов.

— Думаю, гражданин Михайлов, суд учтет ваши пожелания!

ОНА

Финал изнурительной борьбы мы праздновали в ресторане. Лернер был весел и разговорчив: целовал ручки немногочисленным дамам, рассыпался в комплиментах, меня назвал самой светлой головой современности, а Галактионова–младшего — лучшим топ–менеджером страны, пророча ему великое финансовое будущее, отчего Витек, еще не привыкший к своему высокому положению, самодовольно раздувался в размерах.

Улучив момент, Лернер подсел ко мне и, положив руку на спинку стула, ехидно осведомился:

— Ну что, Лида, теперь–то твоя душенька довольна?

Я неопределенно дернула плечом.

— Кстати, место генерального директора «Стандард Ойл» все еще свободно. Должность как раз для тебя! Ну?

Я поежилась. Расстрельная должность… Нет уж, спасибо!

— Нет уж, спасибо, — повторила вслух. — К тому же моя специальность — аналитика, а не практика.

Лернер удивился:

— А я на тебя рассчитывал… Сама понимаешь, этот олух Галактионов… Ну протолкнули мы его в совет директоров, ну протащили в председатели… Но одному ему с компанией не справиться!

— Почему одному? — удивилась я. — А вы пригласите на должность генерального директора мисс Якушеву! Кажется, она сейчас без работы. Как–никак у нее диплом МВА, опыт, связи…

— Эту бойкую девицу? — усмехнулся Лернер. — Оригинальная идея… Кстати, знаешь последние новости? Суд присудил вернуть акции их законному владельцу, то есть Михайлову, а Якушев подал встречный иск на фирму своей дочери с требованием вернуть ему деньги. Только денежек там нет, они бесследно растворились в кипрских офшорах.

— Лихо! — восхитилась я.

— Девочка, не поморщившись, надула своего собственного отца! Впрочем, ему есть чем гордиться: не каждая дочурка способна на такую виртуозную махинацию.

— Далеко не каждая, — согласилась я.

И вдруг увидела Рыбью Кость. Есенская шла прямо на меня, приветливо раздвинув свои узкие, мясного цвета губы.

— Представляешь, она отказывается, Эльза! — обернулся к ней Лернер. — Эта дурочка отказывается от поста генерального директора, от оклада в сто пятьдесят тысяч в месяц, от премиальных полтора миллиона в год, от машины с водителем и от собственного кабинета с видом на Кремль… Нет, ты представляешь?!

— Я тебя предупреждала, что Лилеева откажется, — заметила Эльза. — Я знаю ее лучше, чем ты.

— А если двести тысяч? — быстро предложил мне Лернер.

Я отрицательно качнула головой.

— Придется приглашать Якушеву… — вздохнул тот. — Только, боюсь, эта ушлая кидальщица запросит с меня тысяч триста!

— Не запросит. Главное, не дать ей садиться себе на шею. Для этого нужно держать ее на коротком поводке. Метод — кое–какие сведения из ее прошлой жизни, — льдисто улыбнулась Есенская. — Эти сведения, дорогой Авгуша, как ты помнишь, у нас имеются…

— Да, поводок у Якушевой должен быть тугим, под горлышко! — произнес Лернер, поднимаясь, чтобы встретить важного гостя — в ресторан вплыл Крысанов под ручку с супругой.

После его ухода Эльза произнесла — сухо, как будто зачитывала мне выговор за ненадлежащую расцветку галстука:

— Теперь, Лида, нам нет нужды встречаться на шейпинге. Можете не посещать занятий, если не хотите.

Я молча удивилась.

— Теперь мы вполне открыто будем встречаться на совещаниях в моем кабинете. Приказ о вашем назначении начальником аналитического отдела уже подписан.

Чего–то в этом роде я ожидала…

— Признаться, афера со «Стандард Ойл» принесла мне неплохую прибыль, — призналась Железная Леди, голос ее звучал совсем мягко, с налетом усталости. — Вам удалось то, что никак не удавалось сделать мне, — заставить Августа Львовича рискнуть.

Я удивленно слушала, а Есенская продолжала:

— Мне принадлежит сорок девять процентов акций его банка — при разводе удалось выговорить для себе неплохие условия! Столичная прописка еще кое–что значит в нашей жизни…

— Понятно, — кивнула я, улыбаясь.

Как я устала от фальшивых улыбок, расчетов, шахматных ходов! Я просто устала…

По возвращении домой я медленно поднялась по лестнице, с таким трудом переставляя ноги, как будто к каждой из них была привязана пудовая гиря.

Итак, меня назначили начальником отдела… Бабушка еще ничего не знает, вот обрадуется… Она будет лежать, тихо глядя в потолок, а я возьму ее сморщенную пятнистую руку в свои ладони и расскажу все — все–все–все! Всю правду. Про себя, про него, про них… Она меня поймет, она скажет: «Бедная девочка, сколько же ты натерпелась!»

Нет, она ничего не скажет… Она в последнее время почти ничего не говорит… Только смотрит в потолок неподвижным взглядом, как будто силясь что–то припомнить. Соседка, которая ухаживает за ней, сказала, что конец близок…

Но нет, кажется, все еще можно поправить. Я перевезу ее в тот самый закрытый пансионат для обеспеченных стариков, адрес узнаю у Эльзы Генриховны. Теперь–то я смогу это себе позволить…

Там хорошие врачи, вышколенный персонал, прекрасные условия, природа… Ей там будет хорошо. Увидев цветущий луг, она побежит по нему быстрыми молодыми ногами, холодеющими от утренней росы. Она будет бежать об руку со своим возлюбленным, не замечая утренней прохлады. Закружившись, она упадет в росистые травы… Там она будет счастлива, наверное…

В отличие от меня!

Я вошла в прихожую. Включила свет. Тихо…

Тихо, как в колыбели. Как в преисподней. Меня никто не окликнул, никто не позвал.

Заглянула в комнату.

Бабушка сидела в кресле у работающего телевизора, уронив голову на грудь. Спала.

Неслышно опустившись на ковер перед ней, я прижалась щекой к ее коленям, через байковый халат ощутив мертвенную прохладу ее ног.

Взяла ее руки в свои. Они были студеными, как лед. Они были мертвее льда. И гораздо холодней его.

Я все поняла, но не заплакала.

— Все получилось, — прошептала ей, как будто боялась разбудить. — Прости меня.

Она не слышала.

Она ничего не слышала, потому что в этот миг была уже не со мной. В вязком пространстве своих давних снов она бежала со своим возлюбленным по росистому лугу, сбивая ногами холодные тяжелые капли росы. Теперь она была счастлива — там, в своем мертвом сне!

Как я завидовала ей в этот миг!

— Проходи, — улыбнулась я, широко распахивая дверь. — Вот твое новое рабочее место. Нравится?

— Потрясно! — воскликнула она, мерно двигая челюстями. — А кто будет мой босс? Ты? Или какой–нибудь бодрый старичок со вставной челюстью?

— И не надейся! — весело усмехнулась я. — Твой босс — женщина, точнее, девушка. Очень милая, кстати. Ее зовут Дана. Вы с ней сработаетесь. Вы с ней даже чем–то похожи.

— Суперски! — воскликнула она. — Значит, здесь никто меня не будет щипать за ноги, как в том отвратном регистраторе, гори он синим пламенем… Кстати, ты знаешь, как он сгорел?

Коротко хихикнув, Лена плюхнулась в вертящееся кресло, уважительно тронула глянцевую обивку подлокотника.

— Кожа! — прошептала восторженно. — Ну улет! У меня кожаное кресло!

И тут же принялась инспектировать свое канцелярское хозяйство.

Я улыбалась, глядя на ее гнездоустроительную деятельность…

…Что же ему так нравилось в ней? Женственность? Хозяйственность? Домовитость? То, чего не было во мне… Правда, и эти качества не смогли его надолго удержать…

— Одного я не понимаю, — внезапно спросила Лена, отвлекшись от изучения дырокола современной конструкции, — зачем тебе понадобился пожар в регистраторе? Конечно, мне ничего не стоило его сварганить — едва я бросила сигарету на тряпку в туалете, как все сразу же вспыхнуло, даже бензин не пригодился… Я еле ноги унесла!.. Но все–таки зачем, а?

Я была готова к этому вопросу и могла представить ложь так, чтобы она казалась похожей на правду.

— Это нужно было для твоего же блага, — объяснила я. — Могли быть всякие претензии — к тебе, Лена. Нам нужно было подстраховаться.

Она понятливо кивнула.

— Кстати, а что с Ромшиным? — спросила она, когда я собралась уже уйти. — Где он сейчас?

— В изоляторе, — обернулась я к ней. — Скоро суд.

— И сколько ему дадут?

— Наверное, года два.

— Знаешь… — Крутанувшись на стуле, она ногой задержала его плавное вращение. — Между прочим, мне лично его жалко!

— А мне… — произнесла я, задумавшись.

Задумавшись — о нем. Опять о нем! Постоянно о нем…

Я думала о нем под распахнутым небом полночи, думала, когда лежала без сна с закушенной до крови губой. Я видела его — во сне и наяву. Я узнавала его посадку головы в случайном прохожем, я видела отражение его лица в стекле вагона по дороге на работу. Я думала о нем, когда сидела в его кабинете, когда слушала доклады подчиненных.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, Лидия Дмитриевна! — Терехин.

— Заварить вам чаю, Лидия Дмитриевна? — Губасова.

— Вы, как всегда, правы, Лидия Дмитриевна! — Разведенки.

Подобострастное, немного испуганно молчание Попика…

Помнят ли они его, как помню я, — каждое движение, каждую сказанную фразу… Думают ли о нем?

Скорее всего, нет.

Большая Сплетня догорает, корчась в предсмертной агонии.

В курилке умирающим эхом слышатся последние отзвуки издыхающего, отжившего свое монстра:

— Ему припаяли срок условно — сказались превосходные характеристики с места работы и отсутствие судимости…

— А знаешь, кто писал на него характеристику?

— Кто? Эльза небось?

— Ну, Эльза его всегда терпеть не могла! Это Лилеева. А Эльза только подписывала.

— Так вот почему… Правду говорят, старая любовь не ржавеет!

— Да не верю я в эту любовь… Какая любовь, господи? После того как она его утопила?!

— Ну уж, утопила… Он сам утоп! Влез в большую игру с маленьким умишком… Коли бы был поосторожнее, может и выплыл бы, а то возомнил о себе…

— Не, ребята, это Якушева его утопила. А Лилеева — что? Пешка! Она только выполняла чужие указания… Наша–то Леди Ди сейчас, между прочим, — о–го–го! Генеральный директор нефтяной компании. А Лилеева так и умрет в начальниках отдела, если ее раньше с работы не попрут.

— Да уж! В начальники забралась, а ходит все в том же костюме, ездит на метро, как простая секретарша… Так и протрубит до пенсии, как Фирозов, от зарплаты до зарплаты… А вот если бы я… Вот если бы мне…

— Я уезжаю, — произнес Фирозов. — Дом продан, конечно, жалко его…

Он обвел руками и пруд, и мостки, и лужайку с притаившейся под пышным кустом клещевины деревянной лягушкой.

— Жалко, что вы уезжаете! — вздохнула я вполне искренне. — Мне будет не хватать вас. С кем я теперь буду советоваться? Надеюсь, в Ницце вам понравится…

— Вы, Лида, можете хоть каждую неделю прилетать ко мне на Лазурный Берег, а деньги на билет я вам вышлю.

— Спасибо вам, — сказала я, пожимая ему руки. — Если бы не ваши восемь процентов акций… Если бы не ваша доверенность на право голосования от фирмы «F»… То… я даже не знаю…

— То я не заработал бы себе на жизнь в Ницце! — усмехнулся он. — Если бы не мои восемь процентов… Просто игра была бы немного другой!

— И исход ее был бы совсем другим…

— И игроки были бы совершенно другими…

Фирозов улыбнулся:

— Скажите мне, Лида, как вам удалось уговорить Крысанова голосовать на стороне совета директоров? Ведь, кажется, Фукис заплатил ему за лояльность?

— У меня свои методы, — улыбнулась я.

Мы тепло попрощались. Как учитель и ученица, как отец и дочь — отец, которого я не помню.

В темноте все кажется зыбким, предательским, вероломным. Даже произнесенные слова, даже непроизнесенные фразы.

— Ты такая красивая, — говорит он, глядя на меня. Уличный фонарь отбрасывает на пол ровные квадраты света.

Я молчу, как будто ничего не слышу. Не хочу слышать!

— Знаешь, до меня дошло: Дана была ни при чем! Это все придумала ты!

Когда становится прохладно, натягиваю одеяло на грудь.

Может быть, он решит, что я сплю, и замолчит, наконец? Это невыносимо — его голос мешает мне думать о нем, вспоминать его.

— Слушай, Лида, мы с тобой работаем вместе, живем вместе, ну и все такое… У тебя светлая голова… Короче, выходи за меня замуж!

Не веря своим ушам, я сначала недоверчиво улыбаюсь, потом хохочу навзрыд, захлебываясь воздухом и истерично привзвизгивая.

— Ты чего? — удивляется Витек. — Чего я такого сказал?

А я все хохочу, захлебываясь отчаянными слезами, а потом плачу, заливаясь искренним смехом.

Раньше, наверное, лет сто назад я мечтала об этом моменте, как о миге своего триумфа, на самом же деле он оказался обыденным и скучным. Смешным!

Все бы могло быть иначе, если бы не… Если бы не Большая Сплетня!

— Я не понял, ты согласна, что ли? — с обидой спрашивает Витек.

Не знаю, что ему ответить. Пожалуй, для начала надо подумать, надо хорошо, крепко подумать…

И я думаю о нем, глотая невидимые полночные слезы. Со сладчайшей горечью и горчайшей отрадой — как всегда.

ОН

Мне дали два года условно.

«Это еще по–божески», — сказал адвокат, и я счел за благо поверить ему. Особенно кстати, по его мнению, случился пожар, уничтоживший все здание регистратора. Уничтожены были все документы, которые еще не успели изъять для следствия, компьютерные записи — все…

На судью произвел впечатление мой взъерошенный, отчаянный вид, полное признание своей вины и клятвенные заверения, что впредь — никогда и ни за что, ни за какие коврижки!

Я вышел на свободу еще в зале суда. Отец похлопал меня по плечу, мать прослезилась. Мы отправились домой на троллейбусе (машину забрал банк за долги).

— Я открываю еще один автомагазин, — произнес отец. В голосе его вибрировала сдержанная гордость. — Предлагаю тебе стать моим управляющим, сынок. С двумя магазинами мне одному не справиться!

Он выглядел безмерно счастливым своим благодеянием.

— Соглашайся, Игорек, — умоляюще прошептала мама. — Ты ведь теперь не сможешь…

«Найти приличную работу», — закончил я недосказанную ею фразу и вслух поблагодарил отца:

— Спасибо, папа, я как–нибудь сам…

Как они могут подумать, что я соглашусь! Неужели они думают, что я, побывав в миллиметре от вершины успеха, теперь удовольствуюсь ролью мелкого лавочника?

О Дане я почти не вспоминаю. Она меня предала — Бог ей судья. Легла в постель со мной, чтобы подставить, использовав меня, а я, дурак, возомнил о каких–то чувствах…

И о Лене я почти не думаю. На ее месте так поступила бы каждая.

Каждая — кроме нее, кроме Лилеевой!

Я часто размышляю о ней. Набираю номер ее телефона и, не дождавшись ответа, кладу трубку — жалость для меня немыслима, как и сочувствие.

Приползти к ней униженным, растоптанным — конечно, она примет, но… Лучше явиться на коне, победителем, в сиянии и блеске головокружительного успеха. Когда–нибудь я предстану перед ней именно таким… Она удивленно распахнет восторженные глаза и…

Я вернусь к ней таким… Только таким!

День за днем в превосходном костюме, безупречной рубашке и до блеска начищенных ботинках я посещаю бесчисленные конторы.

— У меня опыт работы с ценными бумагами, — говорю, — очень большой опыт.

Мне верят, не верят. Просят зайти через неделю, обещают перезвонить. Просят рекомендации с прежнего места работы, не просят рекомендаций. Обещают подумать, ничего не обещают. Подают надежды, забирают их…

Пусть меня только возьмут! На самую маленькую должность, на самую рядовую зарплату… Я пробьюсь, я добьюсь, я смогу!

Мое тайное оружие наготове, оно начищено до блеска, кинжально заточено, оно готово разить неприятеля наповал. У меня есть верный метод, который приведет меня к вершине успеха, который укажет мне самый кратчайший путь наверх — напрямик, напролом, наверняка.

Какой метод, спросите вы?

Все тот же! Большая Сплетня. Верный метод стремительной карьеры — мое тайное ноу–хау, мое безотказное оружие. Испробованный и давший успех, тот самый успех, который я необдуманно потерял. Теперь оплошности я не допущу!

И, вспомнив об этом, я искренне улыбаюсь девушке напротив, изучающей мое резюме.

Я улыбаюсь ей — и восхитительная улыбка доверчиво расцветает мне в ответ. Я улыбаюсь.


home | my bookshelf | | Большая Сплетня |