Book: Финт покойной тети



Финт покойной тети

Юлия Павлова

Финт покойной тети

Краткая история денег

В древние времена люди рассчитывались между собой за оказанные услуги тем, что казалось ценным. В ход шли шкуры, меры зерна, скот, молодые девушки и стройные парни, позже ракушки, камни или слитки редких металлов.

Считается, что самые первые монеты появились в Китае и в Древнем Ведийском царстве в VII веке до нашей эры. Около 500 лет до нашей эры персидский царь Дарий совершил экономическую революцию в своем государстве, введя в обращение монеты и заменив ими бартер.

Монеты различных стран разнились по форме, весу, чеканному рисунку, а главное, по количеству золота, серебра и их качеству. Монет было великое множество, и менялы на рынках крупных городов имели с этого неплохие барыши.

Бумажные деньги появились в Китае в VII веке нашей эры. Наиболее ранний тип бумажных денег представляет собой особые расписки, выпускаемые либо под ценности, сдаваемые на хранение в специальные лавки либо в качестве свидетельств об уплаченных налогах.

(По материалам БСЭ и книги Эдвина Дж. Доллана «Деньги и банковское дело…»)


Умерла моя тетя. От передозировки. То есть к этому все шло, хоть она и принадлежала к бомонду, но одновременно вела богемную жизнь. Очень ее жаль.

Тетя Катя в свои сорок лет выглядела на двадцать восемь. Невысокая, хрупкая, с большими сине-сиреневыми глазами, с бровями и овалом лица киногероинь начала века. Художница, она почти всегда носила воздушные шелковые одеяния, тяжелые золотые браслеты и кольца на тонких загорелых руках.

Считалось, что она полностью там, в искусстве. При одном виде Катерины удачливые мужчины подтягивали животы и доставали пухлые портмоне, чтобы облегчить жизнь этой бабочке-однодневке с мечтательным взглядом. Пейзажи тети Кати шли в салонах и вернисажах «на ура». Она рассеянно брала деньги за свои прозрачные картины. Казалось, она даже не знает, сколько ей заплатили и за что.

Но все это было сплошным, досконально и творчески продуманным обманом. Тетя Катя имела постоянного богатого слабохарактерного любовника, идеальную по чистоте и вкусу квартиру с дорогой мебелью и счета в трех банках. На стенах квартиры висело несколько картин стоимостью в десятки тысяч «зеленых», дача ее больше походила на особняк, а полученные деньги за свои творения она всегда дома пересчитывала и аккуратно записывала дебет-кредит в специальный реестр.

Я это знала. Я была ее любимой игрушкой. Меня она не стеснялась, говорила все как есть, хотя следовать ее путем никогда не советовала. У нас было абсолютное взаимопонимание.

Только с наркотиками было сложнее. Когда ее «припирало» или точно было известно, что сейчас привезут дозу, она выгоняла меня из своего дома. Еще в институте я пару раз заставала ее под сильным кайфом, и она, от своих щедрот, очень желала меня «угостить». Ей хотелось поделиться своей радостью именно со мной, по ее мнению, ущербной.

Приходя в себя, она просила прощения и умоляла меня не говорить о случившемся отцу и не поддаваться ни на ее, ни на чьи-либо другие уговоры. И я старательно уклонялась от вечеринок с «дурью». Хотя я вообще не самый «тусовочный» человек, да и не так часто меня куда-либо приглашают.

Родственников у Кати было двое: мой отец, ее старший брат, и я, любимая единственная племянница.

Маму мою Катя за личность не считала, относилась к ней как к необходимой принадлежности моего воспитания. Мама платила ей тем же. «Принцессой на горошинке» называла она ее, вкладывая в это выражение совсем не тот смысл, что в знаменитой сказке, подразумевая и внешнее Катино эстетство, и твердость характера, а также звук и запах, получающиеся после злоупотребления данным продуктом. Но, узнав о смерти Кати, мама долго плакала, называя ее красивой дурой.

На отца было жалко смотреть. Я даже переехала к нему на два дня. Он бродил по квартире, натыкаясь на предметы, пытался организовать похороны, путал похоронное бюро с моргом и платил столько, сколько попросят, хотя необходимо было торговаться — денег, как всегда, было в обрез. Но нам помогли. Приехали Григорий, официальный любовник Кати, и человек пять бородатых и бритых людей богемного вида. Они или морщили лбы под бритыми черепами, или откидывали красивыми жестами длинные волосы. При этом были искренне расстроены и давали деньги.

Григорий во время похорон явно присматривал за гостями и за нами, боялся за сохранность ценностей в квартире. Папа, в свою очередь, найдя ключ от сейфа Катерины, отдал его мне.

Отец, как и его сестра, был очень красив. Моя мама увидела его в первый день занятий на первом курсе Инженерно-строительного института. Она ходила за ним год с открытым ртом. Мама напрашивалась к однокурсникам на вечеринки и дни рождения, ездила на экскурсии от института в другие города, занимая при этом деньги, лишь бы отец был перед ее глазами. Ей нравилось все, что он делал: как сидел на лекциях, читал, ел, объяснял ей сопротивление материалов, собирал картошку в студенческом отряде, ругался с нею. Сама мама — коренастая, толстая, нос бульбой, руки-крюки, хотя и присутствовало в ней некое обаяние. Как она уговорила папу переспать с собой — не знаю. А уж когда они объявили знакомым и родственникам, что скоро их свадьба, ответная реакция была настолько сильной, что мама опасалась есть в студенческой столовой, боялась — вдруг отравят.

Мама была родом из Твери. Она отхватила самого красивого в институте парня, москвича с большой квартирой. Тогда еще были живы мои бабушка с дедушкой по отцовской линии. К появлению мамы они отнеслись философски и с радостью переложили на нее домашние хлопоты, переехав жить на дачу. Дача строилась на тот момент уже лет десять, и достроила ее только Катерина. Я еще застала бабушку с дедушкой, которые отнюдь не считали, что их дети исключительно красивы. Самым красивым существом на земле они считали меня.

Катерина с самого начала не захотела мириться с присутствием мамы, она разделила комнаты и кухню мелом на две части и запрещала матери заходить за линию. Мама долго терпела, но через год, когда закончила институт и родила меня, собрала вещи и уехала в Тверь. Отец рванул за мамой, которую, по-моему, любил и любит до сих пор, а Катя позвонила моей бабушке по матери в Тверь и попросила прощения.

Катя не любила маму, потому что любила брата, потому что ни одна женщина, по ее мнению, не была его достойна… Но таково мнение большинства матерей в отношении своих сыновей и любящих сестер в отношении своих братьев.

Мама вернулась через месяц. Квартиру к тому времени разменяли. Трехкомнатная красавица с потолками под четыре метра была разменяна на две конуры — одно- и двухкомнатную «хрущевки». Родители махнули рукой на семейные раздоры своих детей и переехали на дачу окончательно, достроив к тому времени камин и половину второго этажа.

Слава богу, бабушка с дедушкой не дожили до моего пятилетия, умерли тихо и достойно с разницей в два месяца, когда мне было четыре года. Если бы это случилось с их красавицей внучкой при их жизни — нервное расстройство было бы им гарантировано.

На следующий день после своего пятилетия, пока мама мыла посуду, а папа отлеживался в спальне, встала на подоконник и, походив по нему, прорвала марлю от комаров и выпала со второго этажа. Но это был второй этаж панельного стандартного дома, и я не разбилась. Зато левая нога сломалась в двух местах, в том числе и в колене. У детей все заживает быстрее и качественнее. У меня срослось неправильно. Сделали две операции — не помогло.

Мне дали отдохнуть несколько лет и сделали еще несколько операций. Стало немного лучше, но я осталась хромой с почти негнущимся коленом. И мама, и папа винили в случившемся каждый себя, оправдывая друг друга. Мне нравилось, что они не выясняют «кто виноват?». Я, пролежав приличное время в больницах и навестив пару раз общество инвалидов, видела, насколько часто в семьях больной ребенок — яблоко раздора.

Мама с папой жили дружно, иногда ссорились, но всегда мирились. Денег не хватало постоянно. Через несколько лет мама начала делать карьеру в своем строительном управлении и… загуляла. Завела роман с высоким начальником из министерства. Начальник через полгода плюнул на нее со своего высокого поста и продолжал жить с точно такой же толстой и крикливой женой, а мама осталась без мужа. Отец не смог простить ей измены с неинтересным и непорядочным человеком. Катя пустила брата жить к себе и смеялась над ним, не стесняясь меня.

Было это лет десять назад. Все мы были небогаты. То есть не нищие, но и позволить себе лишнего не могли. Мама экономила на электроэнергии, на своей парфюмерии и моем мороженом. Папа все время чинил своими аристократическими длинными пальцами старый «жигуль», не надеясь его заменить на более новый автомобиль. После развода родителей наше материальное положение стало еще хуже.

Я заканчивала школу и очень хотела пойти работать в банк или в библиотеку, но Катя заставила меня поступить в Инженерно-строительный институт, по стопам родителей, на вечернее отделение и оплатила сразу все повторные экзамены на случай, если бы я что-то не сдала. Она знала, что этим отрезает мне пути к отступлению. Сама я со своими комплексами просто не дошла бы ни до какого высшего учебного заведения, даже для подачи документов.

Я поступила в Строительный, Катя закончила Строгановку. Училась она в ней лет семь или восемь. Сумела за это время не только переспать почти со всеми сокурсниками и преподавателями, но и взять в банке приличную ссуду, отдать этот долг, взять следующую ссуду и приобрести в длительную аренду подвал, переделанный ею в галерею и ставший «художественным салоном» с приличной окупаемостью.

Так начинался Катин финансовый взлет. У народа после развала Союза появились деньги, и он вкладывал их во все, что продавалось. Стало модно вешать на стены картины, и все, кто мог, скупали пейзажи и натюрморты. Люди чаще всего хотели видеть в доме добротные произведения в стиле «классицизма» и «реализма». Тетя Катя сказала: «Их есть у меня». Есть спрос — предложение будет.

Катя поставила производство своих картин на поток. Она брала отличные по качеству фотографии из журналов или видовые открытки, списывала пейзаж и втискивала в него деревянную разрушенную церковь или старый домик с сиренью и мокрым бельем на провисших веревках. Основную композицию «делали» Катины однокурсники. Собачек, кошек или косяки перелетных птиц рисовал папа, иногда ему доверялись дома и церкви.

Появились знакомства, небольшие деньги. Тогда-то Катя выработала свой имидж «материально обеспеченной беззащитности». А потом она встретила Григория, и он купил ей квартиру. Старую однокомнатную Катя презентовала брату.

Папа, прекратив свою «художественную» деятельность, опять пошел работать прорабом на стройку, пугая приезжающие комиссии своим аристократическим видом, отменными манерами и речью без привычных «непереводимых идиоматических выражений».

Тетя Катя продолжала руководить рисовальным процессом, выдавая в месяц по десятку «произведений». В арендованном подвале одна из комнат превратилась в фабрику «картинок». Свою квартиру Катя сделала крепостью, набитой антиквариатом. В такую же крепость постепенно превращалась дача, на которой была достроена полноценная мансарда и крыша.

Папа у Кати денег просить не мог, мама у нее просто не взяла бы, а я постоянно ныла, выпрашивая то десятку, то сто долларов на новое платье. Мне она деньги давала из жалости, вернее, из комплекса полноценности перед моей неполноценностью. Катя была патологически жадной, и Григорий был с нею полностью солидарен.

Мне повезло, у нас с ней был один размер ноги, так что с обувкой у меня проблем не было, поскольку для себя Катя покупала обувь почти ежедневно и иногда забывала, какие фасоны она уже приобрела. Конечно, высокий каблук для меня был заказан навсегда, но ботинки и кроссовки я у тети конфисковывала не меньше двух раз в сезон. Но я была пополнее ее, и ни одна Катина шуба или костюм не сходились на мне, даже если втянуть живот.

Так вот. Катя умерла. Я девять дней заходилась в рыданиях от горя. Еще три дня я всхлипывала от радости, которой была обязана ей же.

При оглашении завещания присутствовали мои родители, я в качестве «массовки», Григорий и дальний родственник папы, которого видели только при похоронах родителей двадцать с лишним лет назад. Родственник, высокий мужчина с безвольным дворянским лицом и брюшком купца, дождался пункта «Саше, моему двоюродному брату, достается часть дома в городе Муром, в строительство которого мои родители вложили деньги, а также любые три картины, написанные мной» и потерял к происходящему интерес.

Папа надеялся получить дачу и больше ничего существенного, поэтому читал газету. Мама сидела здесь «для компании». Она знала Катино ко мне отношение и была полна решимости при том небольшом наследстве, что мне могло достаться, отстаивать наши интересы до победного конца.

Григорий покачивал ногой и вертел в руках зажигалку. Он был единственным курящим в собравшейся компании и смотрел на читающего завещание юриста скучающе уверенно. Катя в завещании вспомнила какую-то тетю, осчастливив ее «вазой напольной, ручной работы, девятнадцатого века» и еще своими тремя картинами.

Взрыв эмоций произошел через минуту.

При дальнейшем чтении оказалось, что дача, двухэтажная, с подземным гаражом, с участком и наземными постройками досталась папе. А все остальное — мне. Все: квартира, машина, картины, драгоценности и даже любимая собака — йоркширский терьер.

Моя мама при сообщении юриста замерла, вцепившись в сумочку. Папа поднял брови, отложил газету и опустил глаза.

На Григория было жалко смотреть. Он уронил зажигалку и «отвалил челюсть». Шепотом попросил перечитать последних два абзаца. Юрист, мужчина лет под шестьдесят, неизвестно откуда выкопанный Катериной, бесстрастно перечитал последнюю часть завещания. Там еще был пункт о счетах. Они тоже были завещаны мне.

Юрист привстал из-за тяжелого стола восемнадцатого века и передал мне завещание. Мама его, естественно, перехватила. Правильно сделала — я не могла шевельнуть рукой и тупо рассматривала у своих ног узор ковра, который Катя привезла из Средней Азии и утверждала, что ему сто лет и он ручной работы.

Григорий протянул руку, промямлил: «А как же… мое… юродивая, наркоманка, шлюха…» Папа резко повернулся к нему, и Григорий перестал перечислять оскорбления в адрес покойной Кати. Он только прошипел шепотом слово, и я поняла, какое именно, по реакции собаки. Йоркширка приподняла мордочку, прислушиваясь к своему имени. Катя назвала ее Стервой.

Вот в этот день я перешла от слез просто печали к слезам печали и радости. Девять дней мы отметили втроем — я и родители. Слишком неожиданным было завещание, и видеть никого не хотелось. Не хотелось делиться ни утихающим горем, ни радостью. Я в этот день вообще плохо что-либо соображала, приняла «лишнего» и хотела уехать на дачу, побыть в одиночестве. Мама мои чувства уважала, но в эту ночь рекомендовала остаться в квартире «во избежание материальных недоразумений».

Я люблю маму, но жить с нею тяжело. Она слишком властная. К тому же две проходные комнаты в «хрущевке» тоже не дают ощущения свободы. Я смирилась с нашей старой неуютной квартирой, но к хорошему привыкаешь моментально, поэтому, как только после похорон Кати разъехались друзья и родственники, я почувствовала, что Катина квартира — моя. Моя! Несмотря на то, что здесь погибла любимая тетя.

Квартира была роскошная. Две с половиной комнаты — в гостиной был отделен аркой альков спальни, Катя спала именно здесь. Вторая комната предназначалась больше для гостей. По-моему, именно во второй комнате спал Григорий, а совсем не с тетей в одной кровати. Большая кухня-столовая, ванная комната с розовой джакузи и зеленоватым гарнитуром под мрамор. На кухне бытовая техника, дорогая и самая современная, резной буфет конца прошлого века.

В алькове стояла инкрустированная полудрагоценными камнями кровать с водным матрасом, заказная итальянская мебель с подсветкой, по стенам великолепные картины импрессионистов. Вещи, без которых можно прожить, даже не зная об их существовании, но, с другой стороны, необходимые вещи. Необходимые для того, чтобы почувствовать себя женщиной с большой буквы и снять лишние комплексы.

Есть такая притча. Старик булочник спрашивает моряка, почему тот не боится каждый день отправляться в море, ведь в нем погибли его отец, его дед, его прадед. Моряк спрашивает булочника: «А где умер твой отец?» — «В кровати» — «А дед?» — «В кровати» — «А прадед?» — «В кровати» — «Так почему ты не боишься ложиться в нее?». Вроде бы не очень похоже на мой случай, но, с другой стороны, в старых домах умирали один за другим дряхлые или, наоборот, молодые родственники, и никто по этому поводу дома не бросал. Значит, у меня теперь есть полноценная наследственная квартира.



Я всегда мечтала иметь такую собаку, такую машину, такую мебель, такую квартиру, такие кольца и браслеты. Я была почти счастлива. Жаль только, что не было Кати. Она была очень расчетлива и скупа, но любила меня, а терять человека, любящего именно тебя, всегда очень тяжело, даже если ты не отвечаешь ему взаимностью. Но я ее любила. И даже немного жалела. При всей ее красоте, уверенности в себе и деньгах чего-то в ней не хватало. Наверное, того, что есть в моем отце, — безоглядной порядочности.

Сразу, как только узнала о смерти Кати, я написала заявление об отпуске за свой счет. Если учесть, что за несколько лет работы в нашем заводоуправлении, где я командовала уборщицами и ругалась с сантехниками и электриками, все знали друг о друге все, что надо и особенно что не надо, то моим горем по случаю смерти тетки прониклись и сказали, чтобы я написала заявление без конкретной даты выхода на работу. Когда почувствую, что могу, тогда и выйду.

Острого желания осчастливить своим появлением проходную железобетонного комбината я пока не испытывала, поэтому занималась тем, что потихоньку перевозила свои вещи от мамы, гуляла с собакой и осваивала новый автомобиль.

Ежедневные гулянья вокруг окрестных домов помогли мне познакомиться со всеми соседками. Со мной теперь здоровались и молоденькие мамашки с малышами в колясках, и старушки, считающие, что их ежедневные неспешные прогулки вернут им потерянное в жизни здоровье.

Люди в нашем и соседних домах жили по многу лет, и можно было услышать, как двое или трое прогуливающихся обсуждают семейные проблемы хозяев «того серого дога» или ссору молодоженов «у той спаниельки, которую владельцы считают элитной, а на самом деле у нее левая передняя косолапит».

Я поздоровалась со здоровенной пожилой теткой, выгуливающей облезлое и перекормленное животное, которое смутно напоминало пуделя. Стерва и ее собака были знакомы. Мне казалось, что стоит остановиться на секунду и тетка сразу же начнет жаловаться на погоду, политику и низкую пенсию.

Собачники обычно по утрам выбегали с четвероногими мучителями на очень короткий срок. Вечером они, наоборот, степенно выгуливали предмет своей гордости, здороваясь со знакомыми, а иногда, подолгу сидели в сквере, обсуждая, в каком магазине собачье питание дешевле или как можно дороже продать щенков.

Особенную радость при встрече испытывали собаки. Стерва была хороша тем, что любая из них, даже самая плюгавая, чувствовала себя рядом с ней полноценным псом. Это я не сама до такого сравнения додумалась, это я вспомнила Эллочку-людоедку у Ильфа и Петрова, рядом с которой мужчины считали себя гигантами в прямом и переносном смысле. Наверное, рядом со мной тоже любой пьянчужка мнит себя Казановой. Зря, я хоть и хромая, но считаю, что еще ничего… на многое способна. Только вот мужчины об этом не догадывались, а самой сказать тому, кто мог бы понравиться, мне не приходилось.

Прошло две недели после похорон. Я уже практически переехала в Катину квартиру и сегодня решила перевезти от мамы книги. Стерва крутилась у ног, мешала складывать их в коробки. Мама сидела на кухне обиженная. То она постоянно говорила мне, что жить вместе в таких условиях невозможно, это мешает нормальному отдыху и развитию личных отношений с противоположным полом, а то второй день дулась как мышь на крупу.

Стерва, кивая новой заколкой с синим бантиком, которой я закрепила ее длинную челку, влезла в коробку, укусила коричневый тисненный золотом том Аполлинера, получила за это по мохнатой попе и взвизгнула. Мама тут же явилась в комнату наводить порядок. Она взяла Стерву на руки утешать… В дверь позвонили.

Мать пошла открывать и вернулась с Григорием.

Может, в Катиной квартире он смотрелся гармонично, но в нашей выглядел как молодой премьер-министр, навещающий землянки простых шахтеров. Григорий встал посреди комнаты, посмотрел на пустые книжные полки, на стопку белья в углу дивана.

— Настя, мне надо с тобой поговорить. Насчет квартиры.

Мама поставила Стерву на пол и, казалось, навсегда уселась в кресло, не собираясь его покидать никогда. Григорий сделал какой-то полупоклон в ее сторону и присел на диван.

— В принципе, мне все равно, с кем обсуждать этот вопрос. Я хочу купить у вас квартиру Кати. Только квартиру. Мне она дорога как память. Район тоже очень нравится, и вообще я привык туда ездить. Все остальное остается Насте. Я дам большую цену, вы сможете купить трехкомнатную и поменять вот эту халабуду на нормальную квартиру. Так даже лучше. Твоя мама, Анастасия, еще молодая, мало ли как жизнь обернется.

Я сидела на корточках у коробки с книгами. То есть одна нога была «на корточках», а вторая, не сгибающаяся, отставлена в сторону. Через минуту я села на пол. Предложение было слишком неожиданным.

— Я предлагаю двухкомнатную квартиру такого же класса и сорок тысяч в придачу. Подумайте, сумма не маленькая. Перезвоню вечером.

Мы с мамой сидели каждая на своем месте, изумленные, Григорий встал и вышел, оставив в квартире после себя запах дорогого одеколона, мокрые следы дорогих туфель на старом паласе и ауру ненависти к нам.

Но сорок тысяч! Это не хухры-мухры. Новая двухкомнатная для меня возможность обмена с доплатой маминой конуры на более приличную жилплощадь и еще десяток тысяч на новую машину папе или на мою очередную операцию. Мама потерла виски пухлыми пальцами.

— Надо позвонить отцу. Пусть он думает.

Я согласилась с ней. Родители, конечно, в разводе, но я-то у них единственная дочка, и пока они за меня решают и думают. И думают неплохо.

Отец выслушал наши с мамой восторженные предположения скептически.

— В память о Кате он квартиру оставить себе хочет? А почему тогда без мебели? И почему он собирается купить квартиру, которую сам однажды купил ей? Мог составить документы на свое имя. Странно. В память о человеке обычно просят картину или перстень, собачку в конце концов. Но пустую квартиру?.. Не нравится мне это. Вы ему пока ответ не давайте, посмотрим, что получится.

Может, он и прав, я лично была в растерянности. Мама решила послушаться бывшего мужа и посоветовала мне сегодня отключить в своей, то есть Катиной, квартире телефон, чтобы Григорий не смог уговорить меня получить деньги завтра же.

Пока я паковала в темно-зеленую «Типо» ящики с вещами, мама опять завела свою бесконечную песню об экономии, предлагая пожить пока вместе в Катиной квартире, а эту сдавать. Она сначала даже предлагала сдавать теткину квартиру, за нее больше бы дали, но я напомнила ей, что содержимое двух комнат стоит гораздо больше самих стен.

Маме было тяжело смириться с тем, что дочь, всю жизнь просидевшая на шее родителей, внезапно стала богатой женщиной. И это действительно так. Я, которая всю жизнь ела родительский хлеб, не считая последних пяти лет после института, когда мама же устроила меня завхозом в заводоуправление на мизерную зарплату, получила просто так, ни за что, роскошную квартиру, машину и драгоценностей на несколько десятков тысяч долларов. Мама, несомненно, была рада за меня, но в ее понятие о справедливости данный случай не укладывался.

В Катиной квартире я оставила все без изменений. Не с моим инженерно-строительным образованием менять то, что сделала женщина с великолепным художественным вкусом. Я только сожгла коврик, на котором умерла Катя. Специально в день похорон взяла этот пестрый четырехугольник с собой, положила в небольшую корзину, поставила ее у свежей могилы, бросила в нее ветки елок с венков и подожгла. Родственники и близкие знали, что именно я делаю, а те, кто не понимал, меня не интересовали.

Как рассказал Аркадий, соратник тети по производству художественных ценностей, в тот злополучный вечер у Кати происходил очередной богемный сабантуйчик с распространителями ее картин. Все здорово упились и обкурились, а Катя еще тайком от других укололась. В два часа ночи она решила повторить дозу. Пока все пересматривали в десятый раз «Титаник» и «Особенности национальной охоты», она ушла на кухню, развела героин и, по врожденной жадности, вколола себе полуторную дозу. Или она забыла, что сегодня уже приняла норму, или по пьянке решила, что «проскочит»… Когда ей сразу после укола стало плохо, она смогла доползти из кухни до прихожей и вышедшему к ней Аркадию сказала: «Перебрала, дура». В этот вечер гуляли четверо. Она и трое менее удачливых художников, из которых двое ее бывшие однокурсники, подрабатывающие продажей картин на рынке в Измайлово. Катя любила мужские компании, женщин она выносила с трудом.

Вызвали «Скорую», но уже было поздно. «Скорая» вызвала милицию. С Катей остался только Аркадий, не употребляющий наркотики. Остальные, откупившись от двух медиков, уехали домой.

Сейчас я смотрела на эскизы Петрова-Водкина. В спальне у Кати висели две его картины маслом. Своих картин тетя не любила и называла их «открытки». Малевала она их на даче, в подвальной мастерской, а здесь не рисовала принципиально, чтобы «не засорять». Я не знаю всех тонкостей, по которым определяется, почему одна картина висит над столом секретарши директора продовольственного магазина и стоит сто рублей, а другая радует глаза публики в музее, прикреплена к сигнализации и стоит около миллиона. Этих нюансов мне не понять до сих пор. У меня свой критерий: нравится — не нравится. Петров-Водкин мне нравится, так же как и Кате.

Я с удовольствием ночевала одна в этой квартире, но сегодня настроение было такое… тревожное, что ли? Мне хотелось, чтобы приехала Мила, моя подруга, но у нее было решающее свидание. Она попыталась напроситься ко мне в гости вместе с воздыхателем, то есть по нему вздыхала она, но я в корне пресекла эту попытку оккупации. Я-то знала, что стоит поддаться один раз и приличные апартаменты мои знакомые и их приятели превратят в караван-сарай, не отмываемый никаким «Кометом».

Хотя предчувствие «томило младую грудь», ночью мне не было жутко и Катю в гости в виде привидения я не ждала. Она и не пришла. До часу ночи я смотрела телевизор, ела чипсы, которые мама запрещала есть из экономии и из-за фигуры, пила мартини. Запасов мартини и всего остального алкоголя при разумном использовании хватило бы до Нового года. А сейчас был только сентябрь.

Стерва занималась любимым делом. Она стащила с моей ноги тапочку, потрепала ее, рыча тенором, и отволокла в самый дальний угол. Теперь она примеривалась ко второй тапочке. Стервозность ее характера проявлялась во многом, но особенно в отношениях с тапками. Катя к этому привыкла, я тоже, а гости поначалу не понимали, почему их обувь через пятнадцать минут оказывалась под тумбочкой на гнутых ножках.

Наказывать Стерву было бесполезно. Размером она меньше стандартной кошки раза в полтора, но упрямства в ней на целого осла, да и стоит слишком дорого, жалко зашибить.

Во втором часу ночи я почувствовала, что засыпаю. Засунув под подушку с шелковой наволочкой записки со всеми известными мне мужскими именами, я прошептала: «Сплю на новом месте, приснись жених невесте» и легла на водный матрас, обнявший меня со всех сторон с трепетом и нежностью. Давно надо было заняться устройством личной жизни — первый шаг, считай, сделан, список составлен.

Утром в гости пришел Григорий. Вначале он долго звонил, потом открыл дверь своим ключом. Автоматически, как у себя дома, повесил длинное пальто в шкаф прихожей, поменял туфли на тапки, прошел в комнату и сел на край всколыхнувшейся кровати.

— Настя, ты уже взрослая, можешь сама решать. Зачем тебе квартира на первом этаже? Есть отличное предложение. Двухкомнатная на пятом, переезд оплачиваю я, и пятьдесят тысяч в придачу.

Мне спросонья было не до общения с надменным Григорием, меня больше волновал вопрос «суженого», а для этого надо было достать из-под подушки записку с именем. При взрослом мужчине предаваться подобным детским забавам было неудобно, но записку под подушкой я все-таки нащупала. Развернула…

Я что, вчера слишком спать хотела? Что это за имя — Сигизмунд? Совсем я себя не люблю, если такое могла записать вечером. Настроение упало «на ноль». Григорий все бубнил о квартирах и деньгах, обсуждая вопрос переезда. Он решил, что обмен мы уже обговорили и пришли к соглашению.

— Гриша, но меня больше всего устраивает первый этаж. Если лифт сломается, а ломается он обязательно, например, когда отключается электричество, тогда мне необходимо будет забираться на высокий этаж. Не с моей ногой делать такие альпинистские восхождения.

Григорий, прищурившись, бросил на меня взгляд с видом барина, объясняющего бестолковой дворовой девке алфавит:

— Настя, в тех домах, о которых я говорю, есть собственные подстанции и лифты там не ломаются.

— А разве бывают хорошие двухкомнатные квартиры за сорок тысяч в элитных домах? Насколько я помню, ты платил за эту сорок, а с тех пор недвижимость подорожала.

Григорий думал о своем и мой вопрос сначала не понял. Потом снисходительно улыбнулся:

— Настенька, квартира, которую я тебе предлагаю, стоит не сорок, а почти семьдесят. Но мы столько лет были дружны с тобой, я так любил Катю…

Стерва понюхала тапочки Григория, и он скинул один, чтобы ей было удобнее. Собака поместилась в тапочке почти полностью.

— Квартира в Крылатском, престижный район… И пятьдесят наличными.

Не нравился мне сегодня Григорий. Дергается, смотрит не на меня, а в сторону. Врет. Но в чем врет? Нормальный вроде бы мужчина, то есть не последнее говно, а тут такое… Мутный разговорчик получался.

— Мне надо маме позвонить, посоветоваться.

— Настя, ты же взрослая, тебе двадцать пять лет.

Я сморщилась. Ой как не люблю, когда говорят о моем возрасте и моей несамостоятельности! На самом деле мне двадцать восемь. Ну и что? Я тут же набрала мамин телефон.

— Алло, мам, ставки растут. Григорий предлагает квартиру в два раза лучше и денег полтинник баксов в придачу.

Мама помолчала, я слышала, как она барабанит пальцами по столу.

— Знаешь, мы сегодня с тобой к Илье приглашены, ему полковника дали, вот там и поговорим. Передавай Григорию привет и отсылай его до завтра. Маше не терпится тебя увидеть. Надень скромное черное или однотонное платье, все цацки сразу на себя не навешивай, а только самый дорогой бриллиантовый гарнитур…

— Мам, ну сколько можно. Я же не дура какая-нибудь, соображу.

Григорий старательно следил за действиями собаки, на меня опять не смотрел.

— Она сказала, что мы завтра дадим ответ. Сегодня идем к дяде Илье, ему полковника дали, надо отметить.

— Завтра?

Григорий из всего разговора услышал только это слово, остальное его не касалось. Он встал и ушел без «до свидания» или «пока», вытащив по пути пальто из шкафа. Совершенно на него не похоже. Или он всегда был показушно воспитанным, а мы не замечали? Хотя, если б у меня оттяпали купленную мною квартиру, я бы и улыбаться не смогла… А может, Катя просто бравировала перед знакомыми богатым любовником, может, она дала деньги на покупку? С теткой все могло быть.

Закрыв за Григорием дверь, вернее, обе стальные двери, я села перед трельяжем в спальне. Григорий не услышал, что мы сегодня идем на обмывание звания «полковника», ему это не важно, а вот для меня это событие из ряда вон выходящее.

В гостях у маминого брата мы бывали примерно раз в год, к сестре дядя Илья относился хорошо, а меня приглашали из жалости. Я последние года два и не была там ни разу, в основном из-за Андрея, сына Ильи и тети Маши. В детстве он мне постоянно хамил, а в последнее время разговаривал как с неизлечимо больной, умственно отсталой…

Теперь мама решила похвастаться наследством. И я ее понимаю. Мне тоже хочется показаться в платье за штуку долларов, с бриллиантами в ушах и на руках. Тем более на новой фирменной машине. Моя нога не мешала водить, Катя в свое время купила особую педаль для инвалидов и учила меня вождению машины.

Приехать к дяде Илье надо было к семи, еще за мамой заехать… Нужно выйти в пять, нет, лучше пораньше, мать опять не успеет собраться.

Я уже прикидывала, какое из Катиных платьев на меня влезет и как будет смотреться колье из двадцати семи бриллиантов… Но Стерва кротко тявкнула и скосила вишневые глазки, призывая к сочувствию… Блин, надо ее выгулять, неизвестно, во сколько закончатся мои показательные выступления на дне рождения дяди.

Погода была «так себе». Идти далеко с собакой не хотелось, и, дождавшись, когда Стерва оросит газон с зеленой травой и желтыми листьями, я собралась щелкнуть пальцами, давая команду «домой!». Но моя поднятая рука замерла. Правее, у кустов сирени курил парень, рассматривая окна моего дома. Вот такой, именно такой тип мужчин приводит меня «в полную готовность». Очень высокий, очень стройный, почти худой… Не красавец в журнальном смысле, но мужик, мужчина.

Парень повернулся, и сердце мое екнуло. Не дай бог в такого влюбиться. Именно такие мужчины, с отличной фигурой и нестандартной внешностью самые активные е… Красавцы обычно расслаблены, уверены в себе, а эти постоянно доказывают окружающим, что лучше всех. А взгляд, вот это взгляд! Знает, зараза, что неотразим. Хорош, хорош, собака. Правда, глаза у него голубые, я больше люблю темные, хотя его это не портит, такое произведение природы трудно испортить… Но пора домой. Никогда на меня мужчины, подобные этому, не обращали внимания… и, может быть, оно и к лучшему, голову терять не хочется.



Щелчок пальцев развернул Стерву, начавшую копать ямку, и мы благополучно вернулись в квартиру.

У дяди Ильи я сидела именинницей почти в центре стола. От сверкания серег, на которых в семь рядов были волнами уложены мелкие, но дорогие бриллианты, тетя Маша жмурила глаза. Остальные гости мало обращали на меня внимания. Только тети-Машина подруга, которая появлялась на каждом празднике с худым спокойным мужем, сначала смотрела на мои кольца и колье со снисходительной брезгливостью, а потом, когда тетка, сминая свой необъемный бюст о ее плечо, прошептала ей что-то на ухо, явно расстроилась, рассматривая двадцать семь бриллиантов… Мама делала вид, что ничего не замечает.

Дядя Илья бросил в фужер с водкой звездочку и предложил выпить за себя. Мужчины встали, женщины выпили сидя. Я была за рулем, и это стало самой лучшей «отмазкой» от водки и шампанского. Я не против выпить и даже иногда перебираю с этим делом, но дома, без свидетелей, сидя в удобном кресле. После ста пятидесяти грамм я начинаю падать. Нога не держит. Не знаю, как алкоголь может выборочно действовать на мои колени, но они начинают работать не синхронно, каждое в своем ритме. И я падаю, если, конечно, не держусь за стенку, что тоже не доставляет особой эстетической радости ни мне, ни собутыльникам.

Сегодня я только «мило и скромно» улыбалась, пригубив из бокала шампанское и отставив его почти полным. Андрей не рвался ко мне с предложением пообщаться, но посматривал раз в пять чаще обычного. Интересно, проводили ли с ним родители инструктаж или он сам такой сообразительный?

Вскоре гости устроили танцы и слаженно прыгали на ковре гостиной под заводные маршеподобные газмановские песни. Я скромно сидела около мамы, слушала словоизлияния дяди о сложностях в работе и повышенной опасности. Дядя мой служит подполковником, теперь полковником в милиции. Его жена тоже работает в МВД, занимает должность невысокую, но теплую — замещает заведующего аптекарским отделом. Сына они направили в то же русло, и он дослуживается до своих очередных звездных погон в аналитическом отделе.

Мне гудеж с застольными песнями и напольными плясками быстро надоел. Я достаточно покрасовалась, посверкала глазами и бриллиантами, удивила знакомых и незнакомых теток чем могла, ну и пора сваливать домой.

Мать так рано уезжать не собиралась, ей было интересно со сверстниками. Мне в провожатые назначили Андрея. Я попыталась отказаться, но меня никто не слушал. Смешно. Когда я на новой машине, в тепле и удобстве, меня провожают, а раньше мы с мамой ковыляли по лужам или мокрому снегу после очередного показушного семейного юбилея, и никому в голову не приходило проводить нас.

Андрей подержал мне пальто, вызвал лифт, помог сойти с лестницы. В автомобиль я села сама и захлопнула дверцу. Открыв окно, я помахала ему ручкой и сказала спасибо. Пока он приходил в себя от такой наглости, я развернулась и выехала на дорогу.

На третьем светофоре я сообразила, что еду в сторону старого, а не нового дома. До разворота пришлось проехать не меньше километра. С вождением у меня не все прекрасно, опыта маловато, но ничего, он приобретается с практикой и дает уверенность.

Припарковавшись перед подъездом, я сняла колье и убрала его в сумочку.

В окнах квартиры мне не понравился оттенок темноты за тюлем. Светловато. Может, я забыла выключить свет в ванной, двери которой я по Катиной привычке не закрывала, или мне только кажется?..

Открыв магнитным ключом подъезд, я осторожно начала подниматься по лестнице. Сосредоточившись на этом процессе, я не сразу поняла, что такое мне мешает на площадке перед дверью. Ну не мешает, а… как бы отвлекает… На верхней ступеньке, радостно глядя на меня, сидела поскуливающая Стерва с голубеньким бантиком, съехавшим на глаза… Я чуть не упала.

Что именно сейчас начались мои неприятности, мне в голову пока не приходило, для этого пришлось сделать еще десяток шагов до своей двери. Странно, не могла я оставить Стерву вне жилищного пространства. Не могла. Она бы выбежала за мной к машине. Хотя, если вспомнить, я слишком быстро спускалась в своем вечернем варианте и на мелочи типа ошарашенных глаз соседей внимания не обращала.

Ладно, идиотка так идиотка. Бедная моя собака, сколько же она здесь часов провела? Но тоже странно. Такую псинку, как моя Стерва, вряд ли кто оставил бы без внимания: или сперли бы, или пожалели. Значит, я не заперла квартиру и собака выбежала мне навстречу?

Как последняя идиотка я подергала дверь и удостоверилась, что преграда между «крепостью» и внешним миром не нарушена, то есть дверь стояла незыблемо. Это что же? Моя дорогущая собака была никому не нужна на протяжении всего этого времени? Или она никому не давалась?

Взяв Стерву на руки, я поправила ей бант для лучшего обозрения, погладила для утешения и открыла дверь.

Первое, что я увидела, это содранное ковровое покрытие в коридоре. Напрочь снятый палас, лежащий свернутым рулоном у намертво вмонтированных шкафов прихожей. Та-ак. И что же дальше?

Дальше было еще хуже. Я смогла рассмотреть повреждения в холле только потому, что в ванной, при открытой двери, горел свет. Честное слово, я при уходе его выключала.

Нашарив справа от входной двери выключатель, я им щелкнула… и вот она, первая, но самая достоверная и ужасающая неприятность — мебель в гостиной была отодвинута от стен, картины были сняты, обои местами висели клоками.

…Вспомнилась какая-то молитва типа «убереги меня от напастей…». Не помогло. И тут я увидела на полу у окна незнакомого парня… Маленький, черноволосый, одет как старшеклассник. Курточка, недорогие джинсы, носки дешевые… С шеей у него было не все в порядке. Как бы и не было шеи. Кровавое месиво. И пятно на дорогущем ковре.

Не знаю, наверное, надо было заорать. Или упасть в обморок. Или заорать, кинуться к телефону и потом упасть в обморок. Но я, подхватив забежавшую за мной собаку, тихо вышла из квартиры.

На стене дома висел таксофон, и я набрала «02». Береженого бог бережет.

Милиция приехала через пять минут. Две машины с мигалками. В подъезд трусцой просеменили люди в форме, в окнах квартиры засверкали вспышки фотоаппарата, менты возились по периметру подъезда.

Я стояла в тени полуоблетевшей сирени, сжимая в объятиях Стерву. Собака слегка дрожала, но молчала. Выждав пять минут, я поставила ее на землю. Она залилась радостным лаем, наскоро пописала и рванула к моей машине. У машины собака остановилась. Огромный милиционер с удивлением уставился на нее.

— Эт-то чей зверь неустановленной породы?

Я вышла из-за куста и пошла к собаке.

— Это йоркширский терьер. Нравится?

Пожилой милиционер растерянно оглянулся вокруг, считая заигрывания с ним рядом с местом преступления совершенно неуместными. Только моя хромота смирила его с неуставной формой приветствия.

— Нравится. Девушка, тут сейчас произошел несчастный случай. Во второй квартире найден труп, а перед этим был анонимный звонок в отделение милиции. Вы что-нибудь можете по этому поводу сказать?

— Могу. Я возвратилась домой. Поднимаясь по лестнице, увидела свою собаку, которую несколько часов назад собственноручно заперла в квартире. В которой, кстати, была включена весьма дорогая и, по утверждениям фирмы, надежная сигнализация. Но дверь оказалась заперта. А когда я ее открыла и вошла, кругом был разгром. На полу гостиной валялся неизвестный мне мужчина, явно мертвый. Пришлось подхватить собаку и вызвать вас.

Милиционер, разговаривавший со мной, стоя вполоборота, и не надеявшийся услышать ничего вразумительного, развернулся ко мне всем корпусом:

— Ну?

— Что «ну»?

— Эта собака — свидетель?

Милиционер кивнул на Стерву, нюхающую его ботинок.

— Эта. И квартира моя. Живу здесь вторую неделю.

Теперь меня слушали трое милиционеров. Милиционер повышенной плотности закурил и сурово спросил:

— Ну?

— Баранки гну. Потом вы приехали. С того момента, как я вызвала милицию, прошло всего десять минут. Оперативно работаете.

Толстый милиционер смотрел на меня, остальные двое на него. Хорошо, что хоть те молчали, не «нукали».

— Где вы, говорите, живете? Давайте пройдем, там удобнее показания записывать.

Я пожала плечами, подхватила на руки Стерву и пошла в подъезд. Все трое потопали за мной. Толстый остановился, рядом с ним остановились другие, и я, не слыша топота за спиной, тоже остановилась, оглянулась.

— Меня Сергей Дмитриевич зовут.

— Очень приятно. Настя.

Сергей Дмитриевич оглянулся на сопровождающих:

— Я так думаю, что один справлюсь.

Менты закивали и заговорили между собой. Оба достали блокноты и разошлись в разные стороны. Один под окна дома, другой, проскочив мимо нас, побежал в подъезд.

Во всей квартире горел свет, и она казалась теперь чужой. Труп был накрыт черной пленкой, а вокруг сидели на корточках, ходили из комнаты в комнату и просто стояли люди в форме и в штатском. Мне вначале показалось, что их человек семь, но потом оказалось, только четверо. Самым спокойным был оператор, он ходил, вцепившись в свою видеокамеру, и что-то бубнил под нос, плавно обходя мебель и криминалистов.

Сергей Дмитриевич крепко взял меня под локоть, подвел к телу, и парень, снимающий отпечатки пальцев на мебели, по его кивку откинул край пленки с лица убитого.

— Знаете его?

— Нет. Второй раз вижу.

— Второй? А когда первый?

— Когда в квартиру недавно вошла, я же вам рассказывала. Закройте, а то меня стошнит.

— Пойдем во вторую комнату, там спокойнее. Что пропало из вещей?

— Не знаю. Кажется, ничего. Только шкафы от стены отодвинуты и обои со стен содраны. Странно.

— Очень странно. После нашего ухода повнимательнее в квартире посмотри.

Пока Сергей Дмитриевич располагался в гостевой спальне, расправляя на столе протокол допроса, я позвонила маме. Тетя Маша долго ее не звала, расточая мне комплименты по поводу того, как я похорошела. Я не отвечала, ждала, когда же она услышит мое молчание. Не сразу, но все-таки она поняла.

— Что случилось, Настя?

— У меня в квартире убит незнакомый человек.

Тетя Маша охнула, трубка стукнулась о стол. Было слышно, как выключили музыку и затих гул веселых голосов. Я в другой компании никогда бы не сказала о случившемся, не стоит тревожить людей своими проблемами, но сегодняшние гости были на восемьдесят процентов из тех самых органов, которые мне сейчас были жизненно необходимы.

Мама взяла трубку и взволнованно-пьяным голосом начала расспрашивать: «Кто? Где? Почему? Когда ты успела вляпаться?»

— Мама, не могу я опять все заново повторять. Ты приезжай, а то мне страшно.

Она ойкнула. Я не знала, куда она побежала после того, как отдала трубку дяде Илюше, но уверена, что одеваться. Если у меня поранен палец, она падает в обморок, но если что-нибудь посерьезнее, она полностью мобилизуется и сделает все для моего спасения.

Когда мне делали операцию за операцией на колене, она уверенным голосом разговаривала с врачами, выносила за мной горшки и за месяц моего пребывания в больнице ни разу не заплакала, даже после того, как ей сказали, что я останусь хромой. Теперь она помчится меня спасать, не экономя денег на транспорт, достав свои последние из кошелька или напористо занимая их у гостей, невзирая на должности и степень опьянения.

Дядя Илья откашлялся в трубку, почмокал губами и почти членораздельно спросил:

— Настя, у тебя какой округ, Северный?

— Нет, я ведь теперь в новой квартире. Северо-Западный.

— Ах, да. Тогда совсем хорошо, у меня там Юрка работает. То есть он сейчас здесь. Ты позови к трубочке кого-нибудь из ребят, кто поближе.

Я обернулась на Сергея Дмитриевича, который сначала нетерпеливо постукивал ручкой по столу, а теперь с открытым ртом оглядывал стены.

— Вас можно попросить к телефону?

Милиционер скорчил мину пациента перед дантистом, но трубку взял.

— Майор Подвижников у телефона. Слушаю вас.

Я не знала, кто такой «Юрка» из нашего округа, но лицо майора посуровело.

— Поздравляю, Илья Александрович… Понял… Понял… Понятное дело, всяко бывает… Здравствуйте, Юрий Борисович… А ничего пока не ясно… Постараюсь… Обязательно доложу.

Сергей Дмитриевич осмотрел меня новым взглядом:

— Юрий Борисович кто тебе? Они там в два голоса орали, я не понял.

— Дядин друг. Вместе в академии учились.

Худой интеллигентный мужчина, жене которого я испортила настроение своим бриллиантовым гарнитуром, и был тот самый Юрка. Это я точно знаю. А вот заканчивал ли мой дядя-увалень хоть одно учебное заведение, включая общеобразовательную школу? Я всегда в этом сомневалась. Образование на нем практически не отразилось, он так и остался шумным охламоном из пригорода Твери. Но по теории вероятности он должен был поприсутствовать в каком-нибудь институте…

Следователь кашлянул в кулак, привлекая к себе внимание:

— А где ты работаешь?

— Завхозом на ЖБК, в заводоуправлении.

Сергей Дмитриевич опять посмотрел по сторонам, прикидывая, чего же такого можно было украсть на заводе, чтобы все это купить? Строительные плиты машинами вывозить, что ли? Я скромно потупила взгляд.

— А эта квартира и все что в ней — наследство. У меня тетя пятнадцать дней назад умерла. Ковер на полу, где труп лежит… очень дорогой. Кровь, интересно, с него отмоется?

— Тоже мне проблема, порошком отчистишь. Так, давай садись напротив, начнем записывать все заново. Откуда ты ехала? Куда? Знаешь ли убитого парня?

Я села напротив майора, выставив больную ногу вперед и поглаживая собаку. На заполнение протокола ушло всего двадцать минут. За это время пару раз заходили другие милиционеры, шепотом докладывали Сергею Дмитриевичу о продвижении расследования.

— Настя, а как ты думаешь, что этот человек делал в твоем доме?

— Бес его знает. Его чем убили?

— Выстрел из пистолета.

— С ума сойти. К тому же обои ободраны… Ума не приложу.

Стерве надоели мои нервные руки. Она вырвалась и трусцой носилась по квартире, подняв хвост и тявкая на входивших мужчин.

К концу допроса появилась мама с квадратными глазами. В двери она оттолкнула высоченного милиционера, метнулась ко мне, прижала к своей груди мою голову и гладила, гладила. Сергей Дмитриевич отвел глаза. В коридоре заскулила Стерва. Мама, не оборачиваясь, крикнула туда:

— Мужики, осторожнее! Она тысячу долларов стоит!

Высокий милиционер в дверях вытянулся и даже поднял одну ногу. Мама оторвалась от меня, поймала Стерву и села рядом с Сергеем Дмитриевичем:

— Майор, что произошло?

Тот сморщился от запаха спиртного, исходящего от матери, и пробубнил: «Вам дочь все расскажет», — встал и выбрался из комнаты, стараясь ничего не задеть. В коридоре он дал какие-то указания, и все вышли из квартиры.

Мама немного обиделась, потом взгляд ее сфокусировался на бутылке мартини на журнальном столике.

— Настя, тебе необходимо выпить.

Она быстро встала, взяла два высоких бокала, налила по половине.

— За то, чтобы у нас все было хорошо.

После этого она залпом осушила бокал, со звоном поставила его на стекло столика и сердито посмотрела на меня.

— Ты чего плачешь?

Я шмыгнула носом. До ее приезда надо было держаться, стараться выглядеть «молодцом», но теперь меня развезло. Я тоже выпила мартини, стуча зубами о край бокала.

— Мне того парня жалко. За что его так?

Мама растерялась. Убитого она видела, знакомым тоже не признала и переживала только за меня. Какой-то мертвый грабитель… Оно ей надо? Но, представив, что сегодня женщина ее возраста узнает о смерти сына, она тоже заплакала.

В квартире опять появился Сергей Дмитриевич, покосился на нас с сочувствием.

— Парня забрали, отпечатки сняли, можете начинать уборку. А тебе, Настя, хочу сказать — дело очень уж странное. Кстати, если б ты приехала на десять минут раньше, то могла бы поучаствовать в разборке, может, убийцу бы увидела.

Бокал в моей моментально вспотевшей руке стал тяжелым, выскользнул из мокрых пальцев и бомбой взорвался о стекло журнального столика. Стекло пошло мелкими трещинами, литровая бутылка мартини и мамин бокал повалились на пол, бокал треснул, бутылка осталась цела.

Сергей Дмитриевич неодобрительно покачал головой и вышел, осторожно закрыв за собой входную дверь.

Мама заголосила: «О боже, о боже мой!» — и побежала запирать обе двери на замки. Я, отставив ногу, раскорячкой нагнулась за бутылкой, отвинтила крышку и пила не отрываясь, пока мартини не кончился. Вспомнился поворот к дому, который я пропустила. Как раз десять минут ушло на разворот.

Поставив бутылку на пол, я посмотрела вокруг более светлым и веселым взглядом. Мама на диване, напротив, смотрела на меня испуганными, но трезвыми глазами.

— Настя, кому мы перешли дорогу?

И у меня, и у нее возникло несколько предположений, в том числе и о квартире, но мы решили сегодня себя не накручивать, подождать до завтрашнего дня. Хотелось посоветоваться с отцом, но он был на даче.

После того как мать подмела пол, мы подвинули на место тяжелый шкаф, развесили картины, скатали ковер… и делать стало абсолютно нечего. Ни смотреть телевизор, ни читать не хотелось. Хотелось сидеть друг против друга, плакать и пить водку. Но мама, сказав несколько ободряющих слов для меня и себя, решила отвлечься и разобраться в шкафах. Я ее отговаривала, ссылаясь на позднее время, но она все-таки влезла в платяной шкаф в альковной спальне.

Я легла на кровать и думала о своем. О том, как мне только что повезло, хоть и через несчастье, и вот опять встала передо мной Смерть. А мне так хотелось счастья, хотелось любви и чтобы это чувство было взаимным. Хотелось общаться с интересными людьми и быть им интересной… Собака рядом со мной похрапывала, голубой бант сполз на левый глаз.

Мама комментировала вслух то, что обнаруживала в шкафу. Ее поразило шелковое постельное белье, прозрачные пеньюары с низким декольте, нераспакованные чулки по тридцать долларов. Я сквозь дремоту слышала: «Во б…, вот молодец Катька, хоть оторвалась напоследок. А тут… как в омуте живешь». Дальнейшие словоизлияния мамочки, которая никогда в выражениях не стеснялась, прошли мимо моего слуха. Я спала.

Утром опять меня разбудил Григорий. Мама еще сопела в подушки, наслаждаясь новыми ощущениями от водного матраса. Меня она ночью раздела, а сама спала в праздничном бархатном платье. Где она у Кати такой размер нашла? Судя по полупустой бутылке мартини у кровати и пульту со следами липких пальцев, она еще долго общалась с телевизором и на раздевание самой себя сил не хватило.

Григорий, позвонив в дверь раз пять, загромыхал ключами. Я лежала и слушала, чем это закончится. Ему удалось открыть одну дверь, а на второй он застрял. Мама с вечера заперлась на засов, который был пневматический, сейфовый и еще какой-то. Вставать было лень, но я знала, что такое моя мама, когда она не выспится и с похмелья. Пришлось доковылять до дверей. Засов убрался одним поворотом маленького рычага. Григорий влетел в квартиру и обнял меня с большим удовольствием.

— Анастасия! Как я рад, что ты жива. А телефон включать надо, я же беспокоился.

— Вы потише, пожалуйста, кричите, мама спит. А откуда вы узнали… о случившемся?

Григорий снял пальто и кинул его мне на руки. Он начал снимать ботинки, неуклюже держась за стену, и только теперь я увидела, насколько он пьян.

— Киска моя, телевизор смотреть надо. «Дежурная часть» сегодня с утра поведала столице и России о происшествии в твоей квартире и просила всех, кто хоть что-нибудь знает, помочь в расследовании. У тебя рассол есть?

— Рассола нет. Есть мартини, коньяк, водка и текила.

— Точно, я же сам покупал. Настена, как же тебе повезло!

— С телевидением? — Я не понимала пьяного оптимизма Григория, он меня раздражал. — Так это дядя Илюша, наверное, постарался.

— А кто у нас дядя Илюша?

Григорий выпрямился и зарычал на прибежавшую к нему Стерву. Собака ответила тем же. Я повесила пальто в шкаф и пошла на кухню, Григорий за мной. Он полез в холодильник, загремел открытыми бутылками.

— Так что там с дядей?

— Он — полковник милиции. Уже целую неделю. Возглавляет что-то типа отдела по борьбе с организованной преступностью. Вчера, когда это случилось, я сразу ему позвонила. Я же говорила, мы к нему с мамой праздновать ездили.

Григорий наморщил лоб, через секунду широко улыбнулся.

— Не помню. Но это здорово. Ты не представляешь, как это здорово, что у тебя дядя из того самого отдела и сможет защитить любимую племянницу. Текилу будешь?

— По утрам не пью. Григорий, а как же дверь вскрыли? Мне Катя говорила, что охранная фирма, ставившая двери и сигнализацию, обещала девяносто восемь процентов надежности.

— Обещали, но ты себе голову не забивай, пускай милиция разбирается, а если станет ясно, что был взлом, сдери с фирмы деньги, штуку баксов они должны выплатить как минимум. Насть, так что вчера случилось?

— Вы же по телевизору видели. — Я сделала себе кофе и с отвращением смотрела, как Григорий опрокидывает в себя вонючую текилу. — А подробностей я сама не знаю.

— Ладно, извини, я понимаю, что тема не самая приятная. Давай с собакой по старой памяти погуляю. И включи телефон — наверняка знакомые интересуются.

Как только я включила телефон, он переливисто зазвонил.

— Алло.

— Настя, ты хочешь меня в гроб загнать? — Усталый голос отца сжал мне сердце.

— Папочка, извини, мы думали, ты на даче.

— На даче тоже телевизор есть. Где мать?

— Спит. Перепила вчера.

— Разбуди.

Мама еле встала, на автопилоте дошла до кухни и припухшими глазами на помятом от сна и перепоя лице вглядывалась в малознакомую обстановку. Она долго оправдывалась перед отцом. Понюхав вскрытую бутылку на столе, она поморщилась, но налила себе граммов двадцать и быстро их опрокинула. Отец продолжал нотацию по телефону, мать сокрушалась и поддакивала, но я видела, как она размышляла над проблемой — «пить или не пить».

Я убрала с ее глаз бутылку и пошла перепрятывать бриллианты из ящика в прикроватной тумбочке в сейф. Сейф у Кати был на треть заставлен коробочками с украшениями, но денег в нем не было ни копейки: ни рублика, ни доллара. Ключ от сейфа я положила в специальную щель ящика тумбочки и отправилась в ванную.

Пока я в ней бултыхалась, мама приготовила завтрак, а вернувшийся с выгула собаки Григорий позвонил в охранную фирму договариваться о смене замков.

Бумажные деньги производили большое впечатление на путешественников, посещавших Китай в VII–VIII веках. Марко Поло писал, что их выпуск — это новый способ достижения той цели, к которой давно стремились алхимики. В VIII веке правительство Чингисхана свободно обменивало бумажные денежные знаки на золото, поэтому их подделка приносила большие доходы и считалась страшным преступлением.

Монетная система США. История доллара

Доллар (английский dollar, от немецкого taler) — денежная единица США, Канады, Австралии, Новой Зеландии, Либерии, Эфиопии, Тобаго, Ямайки, Западного Самоа, Сянгана, Фиджи, Багамских островов, Брунея, Гондураса.

Делится на 100 центов.

В США введен в 1786 году (серебряный доллар). Доллар США — головная валюта долларовой зоны. В обращении находятся:

а) федеральные резервные билеты 100, 50, 20, 10, 5, 2 и 1 доллар (эмиссия купюр в 500 долларов и выше прекращена, и они фактически не обращаются);

б) серебряные сертификаты;

в) казначейские ноты (гринбэки);

г) монеты серебряные;

д) монеты золотые.

(Большая Советская Энциклопедия, том 8, 19–2 год)

В настоящее время доллар США выступает на международном финансовом рынке с функциями, выполнявшимися прежде золотом… В долларах осуществляется примерно 70 % расчетов в международной торговле и операциях, связанных с движением капиталов.

(Современные Соединенные Штаты Америки. Энциклопедический справочник. М., Политиздат, 1988 год)

Во время завтрака позвонила Мила и осторожно спросила, не случилось ли чего у меня?.. А то у нее на работе одна тетка сказала, что утром по телевизору был показан сюжет об убийстве где-то в районе Тушина. Там еще собачку, йоркширского терьера, показывали. Мила вспомнила, что я живу теперь в Тушине и собака моя той самой породы.

Я ее успокоила и порадовалась ее беспокойству за меня. Она выслушала мой рассказ и сладким голосом попросила разрешить ей дать мой новый телефон Леониду. Я настойчиво убеждала Милу этого не делать. Леонид — не самое светлое воспоминание в моей жизни. Как часто бывает, за одним безрадостным фактом сразу же вспомнились все неприятности последнего месяца, и внезапно к ним добавилось воспоминание о том, что мне надо было сегодня выходить на работу. Распрощавшись с Милой, я поскакала в комнату переодеваться. Мама заглянула ко мне.

— Ты чего?

— Мне надо на заводе показаться. Продлю заявление «за свой счет». Прямо и не знаю, как за руль сесть, я не протрезвела.

— А как ты раньше добиралась? Заелась, да?

— Мам, — я причесывалась в коридоре и отодвигала ее от себя подальше, — не дыши на меня и не пей больше сегодня. От нашей квартиры мне было ехать шесть остановок на троллейбусе, а отсюда десять минут пехом до метро, там с пересадкой и еще две остановки на троллейбусе. И все время придется стоять. На один транспорт вся зарплата уйдет.

— Не ворчи. С ума сойти, такое наследство, и ни копейки денег. Григорий! У вас есть в долг? А то Насте надо до работы доехать!.. И мне на хлеб не помешает.

Григорий вышел в коридор, вытирая салфеткой рот, достал из кармана купюру и молча отдал мне.

— Мы отдадим. — Мама честно смотрела на него.

— Да ладно, это не деньги. А вот насчет квартиры надо переговорить подробнее.

Я не стала слушать продолжения, мама разберется без меня, и поехала на комбинат.

Как всегда, уборщицы начинали здороваться со мной по всей длине коридора. Электрик Евгений вмялся при моем появлении в стену и старался не дышать, надеясь, что утренний амбре до меня не дойдет. Я никогда не ленилась прочитать ему лекцию о вреде алкоголя на рабочем месте, но сегодня было не до этого.

В заводоуправлении не знали о наследстве, но мою новую одежду отметили сразу. Схватив бумагу со стола секретарши, которые менялись у нашего директора чаще, чем обваливался рубль, я накатала заявление об еще одной неделе за свой счет и быстро подписала его у замдиректора. Объяснять ничего не надо было, мама уже позвонила и пожаловалась на мое плохое самочувствие в связи со смертью ближайшей и любимой родственницы. Замдиректора с удивлением смотрел на мое новое пальто и костюм, который стоил больше его официальной месячной зарплаты раза в два.

Выдав уборщицам внеочередную партию порошка и чистящих средств, я попросила слесаря присмотреть за оболдуем электриком, выполнить заявки по кабинетам, которые обязательно будут, без моей подписи и разрешила ему оформить вместо болеющей второй месяц уборщицы его жену.

Уборщица со второго этажа начала жаловаться на отсутствие хороших перчаток, но я уже не слушала и вприпрыжку бежала к проходной. Поймала машину и понеслась домой.

Там на диване сидели мама с папой и решали, что первым продать из моей квартиры, чтобы были деньги. Катя оставила приличную сумму денег на счетах, но взять я их смогу только через полгода. В права наследства на все движимое и недвижимое имущество я смогу вступить только через шесть месяцев, но в нашей стране на такие мелочи не особенно обращают внимание, тем более что раздора среди ближайших родственников, претендующих на наследство, у нас не было.

Я не слушала, что там решают родители, все равно с ними соглашусь. Позавтракать я сегодня не успела и поэтому налегла на свежий борщ. Через пять минут родители вошли в кухню сообщить, что решили пока в квартире ничего не трогать, а на папиной развалюхе съездить на дачу и там чего-нибудь присмотреть на продажу. Я с набитым ртом пожелала им удачи.

Уже одетая, от двери вернулась мама.

— А квартиру придется продать. Нехорошая она. Не зря, конечно, Гриша за нее такие деньги предлагает, я так думаю — в ней спрятано что-то, но лучше продать и не мучиться. Папа тоже пришел на кухню.

— Да, доча. Отдадим ее к чертовой матери.

Я согласно покивала, обгладывая куриную грудку. Опять зазвонил телефон, и пришлось курицу отложить. Звонил Сергей Дмитриевич, назначил мне встречу на завтра на одиннадцать в своем кабинете. После этого перезвонил Григорий, сообщил, что мои родители продают ему квартиру. Я подтвердила, что в курсе и, конечно, согласна. Григорий бодрым голосом похвалил меня и тут же поинтересовался:

— Ты шампунь хотя бы сама выбираешь?

— Нет. Мама покупает.

— Я почему-то так и подумал.

Ну подумал и подумал, тоже мне, критик. А сам при жене и двух детях шесть лет с Катей жил, почти не появляясь дома. Во облом, наверное, Гришкино появление в семье. Жена, по логике вещей, уже должна любовника завести, обрасти новым бытом, так сказать. А тут явление — Гриша, пахнувший столько лет Катиными духами и домой носа не казавший, с вещами и с претензиями на любовь и понимание его загадочной души… Ой, не благодарное это дело — других осуждать.

Что мама говорила про квартиру? Нечисто здесь? А может, Катя действительно что-нибудь спрятала и Григорий об этом знает? На сколько это может потянуть, если ему не нужны ни дорогие картины, ни драгоценности?

Та-ак. Деньги, наркотики, бриллианты. Что еще бывает небольшим по объему и очень ценным?.. Все, что угодно. Парня-то из-за чего-то убили.

Стерва вышла на кухню и смотрела на меня с осуждением. Вот так, не успела заснуть, как без нее кушают.

Я спросила собаку, что же могла здесь спрятать Катя, но Стерва чихнула и тявкнула, требуя еды. Я наложила ей в блюдце мяса и смотрела, как она ест кошачьими движениями. Уникальная собака — толку от нее никакого, стоит бешеных денег и люди готовы их отдавать, потому что с ней приятно общаться, видеть такую милую мордашку и преданные глаза.

— Стерва, Катя была не обычная женщина. И очень прижимистая. Почему она оставила квартиру мне, а не Григорию? Она сознательно такую подлянку ему кинула, с юмором была моя тетушка. Где же искать предполагаемые миллионы?

Стерва доела мясо, пукнула и застучала лапой по полу, требуя прогулки. Очень не хотелось на улицу, но объяснять собаке, каково твое состояние, тем более при начавшемся холодном дожде на улице, было делом безнадежным.

Гулять я решила, не выходя из-под козырька подъезда. Стерва в таких случаях очень быстро справляла свою нужду. Лавочка у подъезда была с одного конца сухая, и только я прицелилась на нее, как послышался скулеж моей собаки. Соскочив с приступочки, я в два прыжка оказалась за кустами.

Старый кобель философски смотрел мутным взглядом на Стерву, а она сидела перед ним и почему-то скулила. Старуха мерным голосом выговаривала обоим:

— Как не стыдно, взрослый мальчик, а такие вещи делаешь.

Запыхавшись, я встала около огромной женщины. Ничего себе плащики носят российские пенсионерки — лайка, между прочим.

— Какие он вещи делает?

— Наскакивает. Ему до встречи с собачьим богом полграмма осталось, а он наскакивает. Испугал бедняжку.

Особенного пыла и страсти в кобеле не наблюдалось. Он все так же сидел перед Стервой, и она смотрела ему в глаза. Гипноз.

Сбоку потянуло дымком. Обернувшись, я увидела вчерашнего красавца. Он курил, всматриваясь в кусты сирени. А вот и мой гипноз. Взгляда отрывать от него не хотелось. Профиль у парня был неровный. Капризная нижняя губа, нос горбинкой. Волнистые светлые длинные волосы до плеч. Парень плавным жестом, пропуская волосы сквозь пальцы, откинул прядь назад. И от этого, гад, стал еще красивее. В руке с сигаретой у него болтался собачий поводок… Значит, есть надежда еще раз его увидеть.

Женщина дернула меня за рукав.

— …Не говорят кто?

— Кто?

— Ну, убиенный.

— Не говорят. Документов при нем не было.

— Не страшно тебе спать-то в квартире? Душа, она девять дней на земле еще кружит.

— Я с мамой ночевала. Сегодня подругу приглашу, а потом съеду.

— Куда?

Женщина с тревогой посмотрела на меня. Самые любопытные пенсионерки в мире — это российские пенсионерки, к тому же и беспардонные.

— Обменяюсь. В Крылатское перееду.

Мне разговор был неинтересен, мне хотелось смотреть левее. Парень бросил широким жестом сигарету в кусты и пошел от нас. Я готова была идти следом только для того, чтобы наблюдать за ним. И уже сделала шаг… но тут Стерва очнулась и ломанулась к подъезду. Крикнув старухе «До свидания!», я поскакала за ней. Наваждение прошло. Кажется.

Стерва отряхнулась и, пока я снимала сапоги, убежала прятаться. Она ненавидела мыть лапы. Я не спеша надела тапочки и пошлепала ее отлавливать. Она спряталась за пальму в гостиной и даже зарычала на меня. Зарычала как-то неуверенно, но я разозлилась. Не с моей ногой прыгать за избалованным животным.

— Иди сюда, Стерва.

Собака обнажила мелкие зубы и сделала рывок в сторону. Я тоже сделала рывок, Стерва столкнулась с моей рукой и, бросившись в сторону, сбила полуметровое плоское керамическое кашпо. На моей руке остались три кровавые царапины, но рукав дорогого пиджака не пострадал. Стерва забилась под тумбочку, а я развернулась и пошла за веником.

Неплохо мы взялись за наследство. Вчера столик стеклянный грохнули, сегодня кашпо ручной работы и небывалой стоимости расколотили, так, глядишь, все разорим и вернемся в прежнее полунищенское состояние.

Тщательно собрав крупные куски керамики и комья земли, я достала пылесос и решила пересадить осиротевший плющ к пальме. Потянув за ветку, я размотала длинное растение и увидела в его корнях плоский полиэтиленовый пакет. Полиэтилен был очень плотный и почти непрозрачный, но доллары — они и в Африке доллары. Портрет Франклина стандартного размера можно узнать и подо льдом, и в сумке соседки. Было бы желание.

Пакет я распечатала на кухне зазубренным ножом и от волнения даже чуть не порезалась. Пачка была в банковской упаковке. Значит, здесь десять тысяч долларов. Миленький цветочек рос у тети на стене. Ценное растение.

Я передумала пересаживать плющ. Пусть воздухом подышит. Наоборот, я застелила пол газетами, подтащила к пальме два пустых пакета и вывалила в них землю из керамической кадки пальмы. За неимением лучшего пришлось ее перекопать мельхиоровой лопаткой для торта. В кадке ничего лишнего, в смысле денег, не оказалось. Обидно.

Пришлось возвратить землю на место и туда же вкопать плющ.

Та-ак. Что мы теперь имеем? Мы имеем возможность найти в цветах или в иных предметах обстановки пачки полноценных американских долларов. Может, из-за этого Григорий так хочет меня отсюда выселить?.. Так что же, у Кати стены из золота, что ли? Я подошла к месту, где утром мама с папой приклеивали ободранные обои, подцепила не до конца присохший кусок, постучала по стене, погладила, прислушалась. Стена была типовая, бетонная. Уж в этом я понимаю. Пять лет рядом с пыльными и загазованными от сварки цехами на ЖБК зря не проходят. Наслушаешься от работниц и о составе бетона, и о продовольственных пайках, за которые я отвечала, и о сварочных агрегатах, и о мужиках.

О мужчинах и деньгах наши здоровенные работницы могли говорить бесконечно, естественно, в своем собственном фольклорном варианте. В заводоуправлении шутили, что студенты МИСИ очень любят бетонщиц. У них в общежитии можно жить неделями, и всегда будет сытно и жарко, только есть недостаток — перед тем как залезть в постель, надо стряхнуть простыни от вечного песка. И вставать надо тихо, чтобы другие женщины этого не услышали, а то налетят.

Пройдясь по квартире, я насчитала четверку больших цветов и десять маленьких. Мелкими были кактусы, не считая метрового в объеме монстра, который стоял возле компьютера в гостиной. Его я проверила вторым.

Ура! В нем тоже был запаянный четырехугольник, но с пятидесятидолларовыми купюрами. Радость моя была в два раза меньше, но, рассудив здраво, я решила представить самой себе, что первым бы разбила горшок с кактусом, тогда кашпо с плющом доставило бы мне радости в два раза больше. А от перемены мест слагаемых сумма, как известно, не меняется. И я порадовалась за себя еще раз, уже полноценно, на сумму в пятнадцать тысяч.

Времени на мои археологическо-цветочные раскопки ушло три часа. Ну ничего себе зарядка. Нога ныла от напряжения, Стерва следила за моими действиями с неослабевающим интересом, все время пыталась помочь копать и теперь походила не на элитную йоркширку, а на половую щетку после генеральной уборки в затопленном земляном подвале.

Пока я раздумывала, стоит ли сейчас же продолжать землекопательные работы или погодить до приезда родителей, позвонил папа и взволнованным голосом доложил о том, что они не вернутся сегодня в стольный град Москву по причине их с мамой совместного желания произвести опись ценных предметов на унаследованной папой даче. Мне же рекомендовалось, дабы не было страшно, пригласить к себе ночевать Милу или любого другого человека, приемлемого для достойного проведения вечернего досуга.

Вот такая речуга. Она означала, что папа немного «принял», у него хватило смелости доехать до ближайшей железнодорожной станции и позвонить оттуда. А на даче его наверняка ждет мама, жарящая картошку на свиных шкварках и охлаждающая водку в холодильнике. Я заверила отца, что всенепременно прислушаюсь к его рекомендациям, нагоню полный дом гостей и не позволю себе бояться как криминальных личностей, так и привидений. А также пожелала им нормально провести вечер и помириться хотя бы ненадолго. Папа промямлил благодарственные слова.

Мне кажется, что после разъезда с сестрой, когда Катя перестала ежедневно напоминать отцу об измене мамы, он стал у нас чаще бывать. А после смерти тетки, которая, кроме меня, была единственным знающим о мамином загуле человеком, папе стало некого стыдиться, и он опять потянулся к бывшей жене, которая была не только матерью его любимой дочери, но и просто устраивала его во всех отношениях.

Они прожили вместе почти двадцать лет. Если при выражениях других людей отец морщился, то мамины высказывания не замечал. Ему нравилось, как она готовит, нравилось, что она не дергает его по пустякам, когда он дремлет у телевизора после работы, нравилось спать с ней, прижавшись к теплому телу и уткнувшись в мягкую большую грудь. Мне не надо было об этом рассказывать, достаточно было видеть их по утрам, когда мама потягивалась, одной рукой нащупывая пульт телевизора и включая «Новости», а другой тормоша сонного папу, у которого на щеке были видны розовые полоски-складки наполовину от подушки, а наполовину от маминой ночнушки, в которую он утыкался во сне.

Наверное, к возрасту «ягодки» моей маме захотелось «африканских» страстей и дополнительных материальных субсидий, но для любовницы она была слишком властной.

Мне она не каялась в своих ошибках, не рыдала на плече и у отца прощения не просила, наоборот, припоминала грехи им одним известные. Но иногда, ковыляя ночью в туалет через ее комнату, я слышала, как она плакала. Она не ревела в подушку. Она лежала на спине, лицом к потолку, сдерживала вздохи и вытирала слезы с щек.

Господи, да о чем я думаю! Родители разберутся в своих отношениях в любом случае, а я сегодня нашла клад!

Не знаю, как реагируют на найденные пятнадцать тысяч миллионеры, я их мало встречала, практически ни одного, но моя радость перешла в другое качество. В раздумье. Куда денежки потратить? В принципе, это не проблема, тут моя мама справится за день, но мне тоже хотелось бы поучаствовать в этом нелегком деле.

Надо настроиться и понять, чего мне хочется больше всего? В прошлом году мне больше всего хотелось длинную норковую шубу. Как у Кати. У меня была черная синтетическая на холода, но ей было столько же лет, сколько моей бабушке, был полушубок из норки, но опять же с Катиного плеча, и если ей он прикрывал бедра, то мне едва прикрывал… зад. В мороз очень чувствовалось. Но теперь у меня две шубы, два плаща и три пальто. Главное, поменьше есть и постараться их на себе застегнуть… Тут я вспомнила сегодняшнюю курицу и кусок хлеба к ней. Черт! Опять забыла про раздельное питание.

Так, продолжаем шоу по выбору желания. Все тряпки, о которых мечтали я, мои знакомые, знакомые моих знакомых или, например, целые женские коллективы цехов и контор, у меня есть. Чего у меня нет?.. Любимого человека. То есть для «перепиха» может подойти Леонид, который периодически и приходил ко мне за этим, когда мама уезжала к папе «обсудить кое-что важное». Но как любимый человек Леонид восприниматься не может, так как он невзрачен, много выпивает за вечер и в постели думает только о себе.

Пока на горизонте нет подходящих кандидатур, а Леонардо Ди Каприо и так слишком занят любовницами, подумаем, чего же я хочу еще… Чтобы родители опять поженились! Но этого за деньги не сделаешь. А что можно сделать за деньги? Операцию. Операцию, пятую по счету, моего многострадального колена. А на сколько тянет такая услуга? С микрохирургией, наращиванием сухожилий и костной ткани? Тысяч на двадцать. Что из этого следует? А то, что хватит сидеть сложа руки, пора браться за остальные цветочные горшки. Если там есть пачки хотя бы по двадцать, десять, пять и одному доллару, то и это неплохо, я согласна и на восемнадцать тысяч.

Я вспомнила вчерашнего парня. Скорее всего его личность уже установили… Думать о нем было тяжело. И, взяв жестовский поднос, я пошла в спальню за цветами.

Естественно, что телефон зазвонил именно тогда, когда я шла обратно с тяжелым подносом, стараясь не упасть, запнувшись о ворс ковра, и не уронить скользящие по подносу горшки. А они вполне могли навернуться от моей неровной походки.

Поставив цветы на стол, я схватила трубку. Это опять звонила Мила. Она, понизив голос и прикрывая рот ладонью, начала рассказывать мне о пользе регулярной половой жизни для женщины в любом возрасте. Я с ней согласилась коротким: «Ну?», и Мила попросилась ко мне в гости вечером вместе со своим воздыханным Шурочкой. Для набивания себе цены я выдержала ее монолог о ценности человеческого общения еще минуту и согласилась принять сегодня в новой квартире Милу и Шуру. Она замялась на секунду:

— А Леонид?

— Что Леонид?

— Шурка без него может отказаться.

— Ну и черт с ним, посидим вдвоем. Мне тебе надо многое рассказать.

— Настя! В отличие от тебя, я не фригидная эгоистка. Я с ним трахаться хочу!

Мила это заорала в полный голос, и я представила реакцию окружающих ее дам в консервативной редакции технического издательства. Издательство практически разорилось, но женщины ходили на работу с упорством Сизифа. Мне стало жалко Милу, которая не могла привести Шуру к себе домой. Там, как и у нас, тоже были две проходные комнаты, активнейшая Милкина мать, толстая кошка Мусяка, но еще и пятилетний сын Милы — Вовочка. Со скуки не помрешь.

— Ладно, часам к семи подгребай со всей компанией. Можете ничего не покупать, сама сделаю стол. Это будет как новоселье и как поминки по моей любимой Кате одновременно.

— Спасибо, Настюша! Мы будем ровно в семь. Целую!

Пока я не поступила с подачи Кати в институт, я думала, что самая настойчивая и громкоголосая женщина в России — это моя мамочка, но после посещения квартиры Милы еще на первом курсе я поняла, как ошибалась. Милина мама при обсуждении качества купленного сегодня мяса, не особо напрягаясь, перекрыла звук собственного работающего пылесоса и соседской дрели. При этом «семейном» разговоре бывалые отделочники у соседей перестали долбить стену, испугавшись и прислушиваясь к звукам, напоминающим перебранку пароходов, но, видимо, соседи их успокоили, и они продолжили дальше вгрызаться в дрожащую стену.

Мила тоже не отличалась скромностью при изложении своих мыслей. В институте ее было слышно в обоих концах длиннейших коридоров. Иногда ей удавалось говорить тихо, часто это происходило на экзаменах, когда она не знала материала. Если, не дай бог, в этот день она случайно подготовилась к вопросам, бедным преподавателям головная боль была обеспечена минимум на сутки.

Мила говорила уверенно, рубила рукой воздух и потряхивала головой с пушистыми волосами. Пытающихся задать вопросы преподавателей она просто не слышала и излагала выученный, а иногда даже и понятый материал до конца. При этом, не справляясь со звуковым напором, гнулись оконные стекла и дрожали входные двери.

Одногруппникам не нужно было потом спрашивать, на какой вопрос ей пришлось отвечать, — не услышать ее ответ могли только прохожие на другой стороне улицы, если, конечно, не прислушивались. Остановить Милу можно было, только придвинув к ней зачетку с вожделенной четверкой. При тройке она впадала в праведный гнев и орала, чтобы ей задали дополнительный вопрос. Опытные преподаватели при ее ответе выходили в коридор покурить.

При таких голосовых данных в ней должно было быть не меньше центнера веса, как в мамочке, но Мила весила от силы пятьдесят килограммов. После рождения не менее громко вопящего сына она поправилась на два килограмма и пока осталась в этой весовой категории.

Я перенесла в ванную остальные цветочные горшки и выстроила их на дне треугольной джакузи. Цветы стояли зеленым теплым оазисом на газетном островке внутри бледно-розовой ванны. На меня напал жесткий азарт. Уже все равно было, какого достоинства доллары я найду, главное, хоть что-то найти. Это была самая необычная азартная игра, почище любой рулетки.

Я конвейерным способом опрокидывала землю из горшков в отдельные кучки, чтобы потом не перепутать, какой состав в какую тару идет. В горку земли я запускала пальцы и разминала комки почвы, стараясь нащупать инородный предмет. В корнях третьего растения, «рогатого» кактуса, была еще одна пачка пятидесятидолларовых купюр. Я наспех вскрыла ее, убедилась, что банковская упаковка не повреждена, отложила деньги на стиральную машину и осторожно принялась за следующие горшки.

Шесть из них были пустыми, в земле седьмого была совсем другая «начинка». Мои пальцы в горке земли из-под восковой лианы почувствовали неровность извлекаемого предмета. На свет появилась старинная серебряная брошь с десятью крупными жемчужинами.

Ну конечно! Года два назад Катя прочла о том, как можно «оживить» жемчуг. Среди множества рецептов она выбрала самый экзотический: закопала брошь и кольцо в землю и раз в неделю поливала собачьей мочой. Полагалось это делать лет пять, но через пару месяцев ей надоело, она решила достать драгоценности, но сначала ей было некогда, потом она купила новую мебель и сделала перестановку, а позже забыла, в каком горшке сделала тайник, а искать специально было лень. Она не спешила найти брошь, к этому времени драгоценностей у нее было достаточно, к тому же она Козерог, а жемчуг совсем не их камень.

Да-а, а я-то иногда думала, что Катя художественно привирала. Ага, значит, рядом должно быть кольцо. Под пальцы мне попалось несколько комков, и один из них, разломившись, тускло блеснул серебром, освобождая шарики жемчуга. Центральная жемчужина оказалась розовой.

Рассматривать драгоценности при электрическом свете все равно что есть замороженную клубнику. Я вышла на кухню и долго вертела в руках две серебряные вещицы. Их было так приятно держать, так волнительно рассматривать завитки украшений в стиле «модерн». Мне показалось, что именно такие украшения должны были носить нервные поэтессы и тощие накокаиненные любовницы банкиров и купцов в начале двадцатого века, в Серебряный век русской поэзии.

Странно, что Катя так и не удосужилась найти жемчужный комплект — он был сделан в ее стиле. Хотя, насколько я помню, она относилась к серебру только как к металлу для посуды или статуэток. Драгоценности она воспринимала только золотые и из платины. У каждого свои заморочки.

Рассматривать брошь и громадное кольцо становилось трудней темнело. Я посмотрела на часы. Блин, половина шестого! Я метнулась в ванную. Оставшиеся два горшка я проверила без энтузиазма, они были пустые.

Аккуратно устроенные кучи земли в ванной я рассовывала по горшкам совсем не в той последовательности, но разбирать, какой оттенок почвы был предназначен для какого цветка, было некогда. «Разоряла» я горшки часа два, утрамбовала землю за полчаса.

Расставив цветы по старым местам, я тщательно вымыла ванную, подкрасилась и надела китайский серебристый шелковый халат с вышитыми на спине тростниками и хижинами с загнутыми крышами. Спереди вышивки было в три раза меньше. Я скрепила на груди халат только что найденной брошью, но грудь полукружьями вываливалась из тесноватого халата. Мне сперва показалось лишним сейчас надевать кольцо с жемчужиной размером с голубиное яйцо, но я не выдержала, надела. Все это было вызывающе красиво, но ничего, Мила переживет, а мне уж очень понравилось собственное отражение в зеркале.

Мила с ребятами приехала в половине восьмого. Шура протянул мне тортик размером с детский кубик. Леонид держал в руке что-то вроде цветка. В пластмассовый цветочный стакан был втиснут огрызок традесканции. Такими «подарками» торгуют старушки у метро по пять рублей за штуку. Смешно, но я тут же прикинула, что в этот горшочек может влезть не больше ста граммов водки или пара десятидолларовых купюр, сложенных в четыре раза.

Пока я рассматривала цветок, мои гости замерли на пороге и рты их открылись до неприличия. Стоять в шелке при открытой входной двери было холодновато, и я втащила Милу в прихожую. Ребята протопали за нами.

— Настька, обалдеть, как выглядишь!

Мила это сказала вполголоса, но спящая в кресле Стерва вздрогнула и с испугу тявкнула на вошедших.

— Ой какая красотуля!

Мила на ходу скинула полусапожки, хотела взять на руки Стерву, но та привыкла к тишине в доме, приближающийся звук ее напугал, и собака сбежала в спальню.

Шура и Леонид, непривычно тихие, чинно разделись и, почему-то поклонившись мне, вошли в комнату.

Расставить по местам цветы я успела, а вот накрыть стол — нет.

— Мил, у меня два важных дела случайно образовались, со столом пока не получилось. Но я предлагаю такой вариант. Вы разбираетесь с гарниром и сервировкой, а я быстро схожу в магазин, он в соседнем доме.

Шура и Леонид синхронно и согласно закивали, Мила с незакрывшимся ртом разглядывала обстановку.

— Твою мать, Настька, зашибись, какая квартира.

Это Мила сказала тихо, и мне на секунду показалось, что в ее голосе появилась обида.

Она охала еще минут десять с черной искрой зависти в глазу, пока, переодеваясь в ванной, я не сказала ей на ухо:

— Да, квартира хорошая, но придется менять. У меня трудности, все не так радужно, как выглядит. Но давай об этом потом и не говори мальчикам, пусть помучаются.

— Договорились.

Мила, повеселевшая после слова «трудности», поцеловала меня в щеку.

— Ладно, беги, Настюш, беги, а то мужики обидятся, мы же после работы, голодные. У метро даже от сосисок в тесте отказались, берегли животы для застолья.

Я спустилась вниз, поменяла в обменном пункте сто долларов и впервые прошлась по супермаркету, ни в чем себе не отказывая. Конечно, я не стала покупать икру и французское шампанское, тем более что спиртного в доме было пока в достаточном количестве, но осетрину, французский сыр и киевских котлет прикупила.

Еще набрала пива на опохмелку, конфет и всякой ерунды типа нарезанной колбасы двух сортов, майонеза, масла и сельди в винном соусе. Небольшая заминка произошла у кассы, когда я переложила продукты из тележки в пакеты и поняла, насколько увлеклась, в смысле веса всего купленного, но молодой человек из охраны магазина предложил мне помочь все это донести. Я с большой благодарностью приняла помощь, и охранник мужественно дотащил пакеты до подъезда.

— Вечеринка намечается?

— Да. Поминки по тете.

— Извините.

— Да ничего, поминки поздние. Спасибо вам большое.

Широкоплечий охранник ежился в своем костюме, ждал приглашения. Я второй раз пожалела о приезде Леонида, этот парень был гораздо симпатичнее, но переигрывать сценарий было поздно. Я подхватила пакеты, еще раз поблагодарила обаятельного парня и похромала домой. Охранник возвращался в магазин бегом, плавно огибая лужи. Убегающий экземпляр был очень хорош, мне даже показалось, что помогал он мне не только из сострадания. Но тот парень, с лицом сердитого ангела, был все-таки лучше.

В квартире мне пришлось пожалеть об уступке Миле в третий раз. Она приготовила картофельное пюре, нарезала овощей для салата, сервировала стол в гостиной, а два приглашенных приятеля сидели за этим самым столом, смотрели телевизор и активно потребляли мартини с водкой. Бедные негры, как я в данный момент понимала слово «дискриминация». Поставив пакеты у ног ребят, я постучала вилкой по хрустальному бокалу.

— Господа! Строем и рысью приказываю направиться на кухню и подготовить закуски к поеданию. О спиртном, пока мы все не сядем за стол, забыть. Приказ понят?

Шура среагировал первым, вскочил и вытянулся «во фрунт».

— Есть, таарищ енерал.

Леонид тоже выбрался из-за стола, но не так молодцевато.

Мила, удивленная моим громким голосом, который я повышаю крайне редко, проводила ошарашенным взглядом Леонида и Шуру, прошедших маршевым шагом на кухню. Мила бросилась было помочь им, но я зашипела: «Сами!» и поманила ее за собой.

Стерва, вышедшая из спальни, потрусила за нами, я погрозила ей пальцем, и она, взвесив «за» и «против», неспешно направилась в сторону кухни. Новые люди в квартире, по ее многолетним наблюдениям, на первых порах заигрывали с собакой хозяйки, а значит, ей вполне могла обломиться какая-нибудь вкуснятина. Наивная собака. Женщины и так ее закармливали, а мужчины отдавали вкусные куски только в присутствии женщин.

Я видела, как один Катин знакомый художник, перепив, улегся на полу в кухне и разговаривал с остальными оттуда. Когда ему приспичило закусить, он сожрал «Педи гри» из миски Стервы. Та возмущалась визгливым скулежем, гости сгибались пополам от смеха, а художник не сразу и понял, чем он обидел «такого нервного песика».

Мы прошли через большую комнату, и я открыла дверь лоджии. Мила начала и здесь охать от восхищения, рассматривая стены, отделанные резным деревом, стоящие на полках керамические вазы и статуэтки.

— Мила, мы здесь не за этим.

Я подняла в углу лоджии крышку и кивнула в открывшийся прямоугольник с автоматически зажегшейся подсветкой.

— Лезь. Там подпол. Выбери огурчики, варенье и еще что-нибудь. Я ребят не хотела туда посылать. У Кати там стоят две бочки с вином.

Она радостно ойкнула и быстро исчезла в погребе. Через несколько минут, в которые я прослушала громкие вскрики восхищения из-под земли, Мила выставила на пол лоджии нужные банки и вылезла сама.

— Да, с таким погребом можно запросто пережить пару-тройку кризисов.

Я гордо согласилась, и мы пошли к ребятам на кухню. Два наших увальня разложили закуску по тарелкам с большим изяществом, не забыв украсить зеленью и подровнять неровно лежащий хлеб, нарезанный Милой. Заодно они заправили майонезом салат и соорудили сверху «мухомор». При нашем появлении на кухне хлопнула дверца холодильника и звякнуло стекло, кажется, бутылки текилы, но затевать сейчас командную разборку по невыполнению приказа не хотелось.

Мила сказала ребятам пару комплиментов, а я лишь милостиво улыбнулась, как бы воспринимая их старание за обычное явление.

Через несколько минут мы сидели за столом и молча пили за Катю. После печального тоста пошли более веселые. Водка расслабила и меня. Мы все не виделись месяц, накопилось много новостей, и было о чем поговорить. Мила подыскала себе новую работу, но место там освободится только к концу следующего месяца. Шурик похвалился повышением в должности. Леонид встрял с рассказом о случае на работе, «когда один мужик сдуру купил билет «Русского лото» и выиграл почти штуку баксов». Я, как и все, сделала удивленно-завистливое лицо. Деньги, которые я сегодня нашла, лежали в сейфе Кати и оттуда грели мне душу.

Все трое стали вспоминать случаи крупных и мелких выигрышей. Я слушала с интересом. Постепенно, в соотношении с выпитой водкой, мы перешли на более страшные случаи. Мила переставила на стол бронзовые подсвечники из застекленной «горки» и зажгла свечи. Стало уютно и немного жутковато.

Мы говорили о вещих снах, о привидениях и убийствах. Мила с расширенными от любопытства и водки глазами спросила, не посещает ли меня Катя. Я замахала руками, сплевывая через левое плечо. Шурик предложил погадать на картах для поддержания романтичности вечера, Леонид больше склонялся к «дураку» на раздевание. Но настроение было пока не то.

Мы выпили за здоровье, и я… заплакала. Типичными женскими пьяными слезами.

— А вчера в это самое время вон там, у окна, убили парня. Лет двадцати. Кровищи было!.. Жалко его. И меня.

Шура и Леонид замерли с рюмками в руках, Мила хлопнула ладонью по столу.

— Я так и знала! Почувствовала утром! Мужики, я же ей и позвонила с утра, как только услышала об этом.

Начались расспросы и комментарии случившегося.

Я рассказывала о смерти Кати, о вечере у дяди, о милиции. А перед глазами был молодой парень с окровавленной шеей, разгромленная комната, пятно на розовом ковре. Мне стало совсем плохо, и я разревелась в голос. Мила пересела ближе и утешала меня, размазывая слезы по моему лицу. Шура с серьезным лицом объявил соломоново «Все проходит, и это пройдет» и предложил выпить, не чокаясь. Мы встали, молча выпили. Я оглянулась. Квартира показалась чужой. Надо продавать и не сомневаться.

Все-таки мы сначала погадали друг другу, а затем и поиграли на раздевание. Первым раздетым оказался Шура, второй я.

Ночью Леонид не всегда забывал обо мне и даже не очень потел. Мы спали с ним в гостиной, не задувая свеч. Мила и Шура проверяли на прочность кровать гостей в отдельной спальне. Стерва, из любопытства забравшаяся в комнату гостей, оттуда не уходила и подвывала при самых страстных вскриках Милы. Я при этом чуть не падала с дивана от хохота, Леонид просил меня не отвлекаться.

А на следующее утро болела голова, пахло сгоревшими свечами и скулила Стерва. Я совершенно забыла, что собаку надо выгулять. Стерва скреблась в дверь спальни, потом дверь немного отворилась и тут же захлопнулась. Собака села перед диваном и смотрела мне в глаза. Пришлось вставать. Леонид спал или делал вид. Одеяло наполовину сползло, и было видно, как он пополнел за два года нашего знакомства. Талия мягко переходила в живот, лежащий дополнительным полушаром на простыне. Мне кажется, что у женщин это выглядит эстетичнее. Я раздвинула тяжелые портьеры.

Погода на улице была, что называется, «займи, но выпей». Небо серое, дождь со снегом. Ветки деревьев были почти голые, черные, золотые листья поникли. Стерва, настойчиво взвизгнув, напомнила о себе. Я с полузакрытыми глазами натянула джинсы, носки, два теплых свитера и свою старую куртку.

Погода снаружи была еще мерзостнее, чем выглядела из квартиры. Стерва бодро сбежала с лестницы и потрусила к деревьям под окнами.

Холодный ветер метнул в лицо горсть мокрого снега, глаза на секунду закрылись… Сзади хлопнула подъездная дверь, и меня толкнула пронесшаяся мимо махина. Я упала. Попыталась хотя бы сесть, а пронесшееся мимо существо уселось на асфальте напротив меня и смотрело с интересом. Это была огромная темно-серая собака, мастиф. Ухоженная такая собачка, на фоне которой я выглядела бомжихой на гололеде. Пока я, согнувшись каракатицей с отставленной негнущейся ногой, пыталась встать, рука в тонкой перчатке поддержала меня под локоть. Я скосила глаза на помощника… и мне стало совсем стыдно. Передо мной стоял тот самый красавец. Любая женщина, будучи его женой, на улицу такое сокровище без личного сопровождения не выпускала бы.

Молодой человек не поздоровался и сочувственно не улыбнулся. По взгляду было понятно, что его больше заботит, не поранился ли его пес при столкновении с ненужным предметом, то есть со мной. А я буквально карабкалась по парню для принятия вертикального положения. Он удовлетворился результатом моего восстания из пепла, отряхнул свои перчатки и, не оборачиваясь, вприпрыжку сбежал со ступенек. Грациозно, легко.

Из кустов ему под ноги выбежала Стерва. Парень споткнулся и упал. И этот недобитый собачник смотрел с осуждением не на Стерву, а на меня. Стерва протявкала о своем отношении к падающим на нее людям и начала забираться на ступеньки.

Куртка моя была мокрая, Стерва забиралась по лестнице раз в десять медленнее, чем сбегала с нее, и я решила для ускорения процесса взять ее на руки. Сделав несколько шагов, я подхватила собаку. Парень уже поднялся и смотрел на мои ноги.

— Давно из гипса?

— Уже лет двадцать.

— Подожди. Так тебя действительно моя собака сбила?

Вот это вопросец.

— У меня нет привычки кидаться под собак, особенно в семь часов утра.

Я развернулась и, стараясь все-таки согнуть чертову ногу, пошла к дверям подъезда.

— Подожди. Просто ты так на меня вчера смотрела.

— Я? Вы ошибаетесь, я вас никогда в жизни не видела. Вы слишком красивы, я бы запомнила.

Еще через один мой шаг парень стоял передо мной.

— Извини. Я только сейчас рассмотрел, может, это была не ты.

— Мне холодно, и нет настроения разговаривать. До свидания.

Действительно, настроения не было. Я не мазохистка. Стоять в мокрой старой куртке, хромоногой, невыспавшейся и с похмелья перед молодым мужчиной, до болезненности напоминающим мечту, мне, мягко говоря, удовольствия не доставляло. Стерва заворочалась на руках, а мне захотелось пива.

В квартире все спали. Я откупорила темный «Афанасий», поставила у кровати и толкнула Леонида в бок. Он послушно подвинулся. На сегодня из серьезных дел необходимо было заехать к Сергею Дмитриевичу, поговорить об убийстве и дозвониться в больницу, узнать о размере сумм за операции. До одиннадцати времени еще было полно, и я, не справившись и с половиной бутылки, заснула.

В одиннадцать я чувствовала себя вполне сносно. Сегодня Сергей Дмитриевич, в очках и в своем кабинете, смотрелся гораздо солиднее. Он повторил позавчерашние вопросы, и я ответила на них, не задумываясь. Затем он положил на протокол допроса несколько фотографий.

— Узнаете?

На одной фотографии за праздничным столом сидела компания, старательно смотревшая в объектив. На другой сильно накрашенная девушка с сигаретой в руках, оседлав лежащего на полу парня, смотрела в объектив. Парень, изогнувшись, тоже пялился со счастливой улыбкой на фотографа.

— Это что, он?

Сергей Дмитриевич посмотрел на меня поверх очков.

— Он. Игорь Евгеньевич Пирожкин. А компания на этой фотографии — его близкие друзья. Из мужской половины практически все очень близкие. Они угоняли машины, подсылая своих девушек. Скромная девушка ехала с выбранным мужчиной среднего возраста с обручальным кольцом на руке за небольшие деньги в темное, лесистое место или в глухой двор. Там предлагала за проезд расплатиться натурой. Во время подготовки к процессу к машине подходили ребята, фотографировали сцену и выкидывали владельца из автомобиля. Если пострадавший слишком рьяно начинал искать угнанную тачку, ему домой высылался самый откровенный снимок… За ними числится пара квартирных краж. Недоказанных. Наверняка были еще какие-нибудь подвиги такого же порядка.

Следователь говорил устало, иногда снимал очки и сильно тер глаза. Я вспомнила о своей тяжелой сумке.

— Сергей Дмитриевич, у меня пиво есть. Хотите?

— Не положено. Давай, но дяде не проболтайся.

Я достала из сумки две бутылки светлой «Балтики», открыла обе и одну протянула следователю.

— А что он в квартире делал? Я проверила — все на месте.

— Может, сейф искал… У тебя есть ценные украшения?

— Да. Но самые дорогие были на мне.

Сергей Дмитриевич сдержал отрыжку от пива.

— Насть, а может, он что-нибудь под заказ искал?

— Ну откуда же я знаю, Сергей Дмитриевич? Сама голову два дня ломаю. А его семье сообщили? У него семья есть?

— Есть. Нормальная мама, в семье горе. А кто это сделал, для чего — не пойму.

Пока я допивала пиво и делала вид, что дурной с утра головой тоже обдумываю версии случившегося, следователь поговорил по телефону, закурил.

— Вчера ничего особенного не случилось?

— Нет. Мама с папой помирились.

— Ладно, Настя, иди. Будет что новое — звони, телефон знаешь.

Я поставила пустые бутылки в пакет, произнесла дежурное спасибо и с удовольствием вышла из казенного учреждения с пустыми коридорами. Домой я поехала на такси — могла себе позволить.

Настроение, правда, оставляло желать лучшего. Мне было обидно. Обидно за все. И за то, что парень, или кто там за ним стоит, хотел меня ограбить, и за то, что дома меня ждет любимая Милка и нелюбимый Леонид. И даже за то, что мужчина, который иногда, быстро и только по касательной, мелькал в моих снах, сегодня нехотя помог мне подняться из лужи на кафеле ступенек подъезда.

А дома меня ждали только любимые люди. Мама с папой и Милка. Папа со Стервой на руках дремал перед телевизором, Мила и мама возились на кухне.

Настроение резко пошло вверх, и очень захотелось погулять с собакой. Я не врала себе, мне хотелось «случайно» показаться тому парню с мастифом не в утреннем затрапезном виде, а в дневном, симпатичном.

Мама и Мила слаженно мыли посуду и обсуждали тему цен на продукты, одежду и предметы быта. Слушать их сейчас не было сил.

Зубы были почищены два раза, косметика подправлена. Лицо смотрело из зеркала почти осмысленно, глаза не косили, руки не дрожали. Я тихо сняла с папиных колен Стерву и вышла на улицу. Сделала два круга вокруг дома. Интересующий меня объект отсутствовал. А жаль. Погода к середине дня разгулялась, солнце припекало, подсушивая асфальт и золотящиеся листья. Я уже полчаса маячила перед окнами дома.

Днем любителей прогулок на поводке было мало, около нашего дома ни одного. Я решила не расстраиваться и вернуться в лоно семьи.

У подъезда, глядя в лужу у себя под ногами, курил утренний парень. Его огромной собаки рядом не наблюдалось, и он не отвлекался ни на что, сосредоточившись на своем отражении в луже. Я знала, как привлечь к себе внимание, и обернулась к собаке.

— Стерва, иди сюда, милая, перестань есть всякую гадость.

Мне не понадобилось даже голоса повышать. Парень смотрел на меня и Стерву озадаченно.

— Слушай, ты сама ее так назвать догадалась или кто посоветовал?

— Ее так назвала тетя. А как вашего борова зовут?

— Зорька.

Я махнула рукой, не веря. В кустах появилась огромная морда мастифа и уставилась на нас со Стервой плотоядным взглядом. Парень поцокал языком, и многокилограммовая махина, осторожно обойдя нас, уселась рядом с лавочкой, восторженно уставившись в глаза хозяину.

Я примерно так же была готова на него смотреть, но сдерживалась. Говорят, для того, чтобы пожениться, люди должны подольше и получше узнать друг друга, проверить чувства. Может быть. Для женитьбы. Для того, чтобы захотеть мужчину сильно, до головокружения и дрожи в пальцах, достаточно пары минут. Во всяком случае, так произошло сейчас у меня.

— Ты как, синяков себе не набила?

— Не знаю, не проверяла еще. А как вас зовут? Надеюсь, не Борькой или Васькой, как бычков на ферме?

— Нет. Алексеем. А тебя?

— Анастасия.

— Насть, ты вечером во сколько гулять выходишь?

— Вечером?

Что ему ответить? Что мне и сейчас уходить не хочется? Что я готова стоять перед ним до завтрашнего утра, только бы видеть его и слышать?

— Вечером как получится, но сегодня, ради вас, могу выйти ровно в восемь. Устраивает?

— Устраивает. Но лучше в девять.

Стерва, по объему в два раза меньше морды Зорьки, нагло обнюхивала огромную собаку, не смеющую перекусить ее в одно сжатие челюсти в присутствии хозяина. Я подхватила свою собачонку и прошла мимо Алексея, изо всех сил стараясь не показать, насколько мне бы сейчас хотелось вместо Зорьки сидеть у его ног, а потом дождаться приглашения в квартиру и там наблюдать за его жизнью. Может, он иногда бы меня гладил…

Дома я отдала маме на руки Стерву для мытья грязных лап, пока собака не забилась под тумбочку.

На кухне было чисто, посуда стояла на своих местах, строй пустых бутылок в углу исчез. Мила разговаривала по телефону, прикрыв трубку рукой:

— К ней сейчас нельзя, родители… Не знаю… Вряд ли.

Я тоже подтвердила, что «вряд ли». Видеть и сегодня Леонида было бы слишком тяжело даже для моей весьма устойчивой нервной системы. Мила чмокнула меня в щеку, поблагодарила за вчерашний вечер и убежала на встречу с Шуриком. Времени было всего два часа дня. Впереди семь часов ожидания.

Мама выпустила Стерву в комнату и привела на кухню отца. Мы сели за стол, достали остатки вчерашней закуски и разлили по бокалам пиво. Отец смотрел на меня с сочувствием.

— Ну, доча, рассказывай, что там следователь тебе наговорил.

Черт, я и забыла про все эти неприятности. Родители смотрели на меня с участием, и я выдала им версию Сергея Дмитриевича об убиенном Игоре Пирожкине, занимавшемся в свободное от досуга время угоном индивидуального легкового транспорта. А досугом парню служило времяпрепровождение в компании более старших молодых людей, в которой были совместные попойки, покурки и пое… Подрастающий бандит, короче говоря. А вчера он вполне мог залезть ко мне по наводке, искал что-то конкретное.

Наша семья решила, что парень имел не совсем высокий моральный уровень, но все равно живой человек и его, дурного, жалко. Мы выпили за упокой его души по глотку пива.

Мама посерьезнела, достала из кармана помятый список «мелочей» с дачи, которые родители вчера наметили на продажу. Я увидела названия в столбик:

комплект для камина чугунный кованый — 1 шт.;

подсвечники в виде фигур дриад, пятирожковые бронзовые, позолоченные, высота 1 метр — 2 шт.;

панели красного дерева резные, два на полтора метра — 4 шт.;

люстра хрустальная, десятирожковая, ручной работы — 1 шт.;

картины — пейзажи и натюрморты, предположительно русских импрессионистов… — 8 шт.

Я представила, как будет выглядеть Катина дача без этой «мелочевки».

— Мам, а может… А если бы у тебя были деньги, ты продала бы все это?

Родители моментально оторвались от списка, и мама сказала папе:

— Она нашла у Кати заначку. Нашла?

— Да. Тысячу долларов. Но сто я уже взяла себе.

— Вот смотри, Коля. Она же вся в твою сестру мотовку, земля ей пухом. За один день сто долларов спустить. Да я на такие деньги могла бы прожить дней десять…

Папа напомнил маме, что если бы Катя была наша наследницей, а не наоборот, то ей бы пришлось еще за наши похороны платить и мелкие долги отдавать.

Мама замолчала, разглядывая на стене расписные разделочные доски.

— Мам, так ты не ответила. Имея деньги, ты стала бы продавать вещи с дачи?

— Нет, теперь это наше, и мне трудно с такой красотой расставаться. Только картинки Катькины, подрамники всякие, краски — это, конечно, надо продать.

Мне показалось, что Кате это было бы неприятно.

— Подожди, мам. Может, я еще что-нибудь найду. Не продавай ничего. Вообще, по обычаю, мы должны были бесплатно все это раздать ее друзьям-художникам. На память и чтобы скорби было меньше.

Мама развела руки:

— Ну не знаю. Я бы не…

Папа по давней, из моих детских воспоминаний, привычке взял нас с мамой за руки.

— Девоньки, а поехали сейчас на дачу. День золотой, хотя и холодный. Камин растопим. Завтра воскресенье, сегодня и выпить можно.

Мама засветилась счастьем. Я тоже захотела на дачу с помирившимися родителями, к горящему огню в камине, к шампанскому. Но…

— Извини, пап, мне надо остаться в Москве, одному человеку обещала.

Папа похлопал меня по руке:

— Ничего, мы и вдвоем с радостью съездим. Ты, надеюсь, не с Леонидом встречаешься? А то приезжаем мы сегодня с матерью, а он с другом на кухне пиво пьет, пока Милка мечется, со стола убирает. У Леонида штаны расстегнуты, футболка несвежая, брюшко выпирает. Мама высказалась короче:

— Лентяй и распиздяй.

Я полностью согласилась с ее резюме.

— Мам, Григорий сегодня ни разу не объявился.

— Я ему сама недавно позвонила. И он этаким веселым голосом объявил мне, что в стране кризис. А то я не знаю, с августа сахар и подсолнечное масло не покупаю, на старых запасах живу. И этот кризис теперь отразился на их фирме, поэтому вопрос о квартире пока откладывается, но не отменяется. Кстати, Настя, завтра Григорий просил побыть дома, должны звонить представители фирмы по продаже квартир, хотели показать нам варианты в элитном доме… Хотя теперь непонятно зачем… Представляешь, Коля, я так надеялась, что именно он грохнул вчерашнего парня, но у Григория алиби на весь вчерашний вечер — в кино был.

— У настоящего убийцы всегда есть алиби.

— Так в кинотеатре он с компанией был…

— Все равно он сволочь. Я и Кате пытался сказать. Черт, так хотел машину поменять…

Я не стала перебивать родителей, которые уже настроились деньги за обмен получить, а теперь их планы о новых квартирах рушились. Поблагодарила судьбу за тот случай, который заставил Григория пока не обменивать Катину квартиру. Родители в два голоса начали повторять, что «с квартирой нечисто, надо менять или святой водой брызгать». Я соглашалась. Надо так надо. Но не сегодня. И не завтра.

Родители собрались на дачу, забрали у меня бутылку текилы и семьсот долларов, «чтоб не пропали зря». Они хотели и Стерву прихватить «на природу», но я свое алиби не отдала, обещая гулять с ней с утра до вечера.

Расцеловавшись и проинструктировав меня, как надо закрывать дверь и отвечать на телефонные звонки, они уехали.

Время не спешило, было всего четыре часа. Так как ждать было невыносимо, пришлось направить свою энергию на уборку в квартире.

История доллара. Продолжение

Будучи политическим философом, Томас Джефферсон стремился к созданию систем, основанных на рациональных принципах. Свой излюбленный принцип функциональной простоты Джефферсон применил к денежной системе молодой Америки. До этого на территории Америки имели хождение несколько валют, но основной являлась английская — фунт.

В 1791 году Джефферсон пишет докладную записку в правительство о новой валюте Америки, в основу которой была положена десятичная система. Появился ДОЛЛАР.

(Источник: Эдвин Дж. Доллан «Деньги и банковское дело…»)

Один доллар. Портрет

Джордж Вашингтон.

1-й американский президент. 1789–1797. Творец американского президентства.

Родился в 1732 году в семье обеспеченного плантатора-рабовладельца. До начала войны за независимость занимался спекуляцией индейских земель и был майором милиции. К концу войны за независимость Северных штатов от Англии стал главнокомандующим американской армии.

Под руководством Джорджа Вашингтона в 1787году была разработана конституция США.

Он женился в 1759 году на богатой вдове с двумя детьми и сразу вошел в элиту плантаторской аристократии. После президентства Вашингтон с женой жил в своем поместье Маунт-Верноне и довольно часто посещал большую стройку — будущий город Вашингтон.

Умер первый президент в 67 лет и в завещании велел освободить своих рабов.

(По материалам БСЭ, т.4, и сборнику «Американские президенты», пер. с англ., 1996 год)

На протирание пыли, чистку ковров и смену белья ушло три часа. В семь я решила часок поваляться в ванне, намазав на себя все известные мне маски на все возможные места.

В половине восьмого залаяла Стерва и раздался звонок в дверь.

Пришлось влезть мокрым телом в махровый банный халат и ковылять к двери, путаясь в соскакивающих тапочках. В видеофоне были видны два молодых человека. Парень повыше нажал еще раз на звонок. Абсолютно мне незнакомые личности. Пускать или нет?

Мужчины от камеры не прятались и вежливо поздоровались с вышедшей из своей квартиры соседкой. Я открыла дверь.

— Вам кого, Катю?

— Нет. Нам нужна Анастасия Голованова.

— Тогда входите. Переобуйтесь в тапки, пожалуйста, и проходите в комнату, а я утеплюсь, вы меня из ванной вытащили.

Они, синхронно склонившись к ботинкам, так же синхронно заверили меня, что «без проблем, они подождут». Стерва села напротив них и следила за тапками.

Я переоделась в ванной в джинсы и свитер. Мужчины при виде меня встали с дивана, где они вальяжно полуприлегли. Вид у них был очень… спортивный. Слишком спортивный. Тапки стояли перед диваном нетронутыми, Стерва лежала под любимой тумбочкой.

— Здравствуйте еще раз. Я не совсем поняла, кто вы.

Мужчина повыше и постарше протянул мне руку:

— Вадик. А это Славик Пирожников. Брат Игоря.

Я прикрыла рот рукой — мне стало жалко этого здорового парня с запавшими глазами.

— Боже, несчастье какое у вас! Мне только сегодня Сергей Дмитриевич, следователь, сказал, как его зовут.

Молодые мужчины слушали внимательно, молча выискивая что-то на моем лице. Я тоже замолчала. Это они приехали сюда, пускай объясняют.

— Настя, расскажи нам, как это было. Мужчины возвышались надо мной тренированными телами. Меня это сковывало.

— Давайте на кухню пройдем, сядем и выпьем. Мне стоять тяжело.

Я заперла в комнате Стерву, чтобы не болталась под ногами, и похромала на кухню, гости за мной.

— А что вы не позвонили? Меня дома могло не оказаться.

— А кто ж нам телефон скажет? — Вадик посмотрел на меня сверху. — Мы узнали об убийстве вчера утром, по телевизору. Мама Славки и Игоря позвонила по указанному телефону. Вчера на опознание съездили, матери плохо стало, а сегодня решили сюда… Спросили старика какого-то, где квартира, в которой парня убили, представились родственниками застреленного. Дед показал. Вот и зашли.

Мужчины сели за стол среди кухни, больше похожей на столовую. Славик тяжело плюхнулся, и я порадовалась за Катин вкус. Стулья на кухне стояли добротные, на века. Вадик осматривался, Славик следил за мной тяжелым взглядом.

Я поставила на стол рюмки, достала бутылку водки, сыр и колбасу. Выпили по первой.

— Мы с мамой в тот день были у дяди на дне рождения. А на обратном пути…

В десятый раз пришлось рассказать о позавчерашнем вечере. О том, как поехала сначала не в ту сторону, о развороте и десяти минутах между моим приездом и смертью Игоря, только не стала говорить, что мой дядя — полковник милиции, но нарочно подробно рассказала о предъявленных сегодня фотографиях и версии Сергея Дмитриевича.

При словах «сейф» и «драгоценности» парни напряглись. Я решила пойти ва-банк и показала кольцо, которое достала из сейфа днем, когда рассказывала родителям о посещении милиции.

Оба с интересом рассмотрели кольцо. Мы выпили по второй, и я предупредила, что больше не буду. Мужчины согласно кивнули и выпили по третьей.

— Слышь, Насть, мутное дело какое-то получается. Мы вместе с Игорьком работали…

Вадик посмотрел на выражение моего лица, я слушала с вниманием, давая понять, что о роде деятельности убитого и сидящих здесь ребят просто не догадываюсь и предположить не могу, что некоторые граждане занимаются законопротивными вещами.

— Работали, значит, тесно. Все всегда на виду…

— Короче, не мог он без нашего разрешения пойти на это дело. — Голос у Славика оказался высоким, с фальцетом. Покрасневшие глаза смотрели на меня с ненавистью. — Ты точно его раньше не знала?

— Не знала. И не понимаю…

— Слушай, мы по своим каналам работать начали. Спрашиваем, хотим узнать, кто его так подставил. Но ты, если узнаешь чего, звони.

Вадик достал из кармана записную книжку, вырвал лист, написал три телефона.

— В любое время дня и ночи. Обещаешь?

— Обещаю.

— Смотри, за базар отвечаешь.

— Не понимаю, за какой базар, рынок или другую торговую точку я должна отвечать, но позвоню.

Славик встал, Вадик пропустил еще рюмку. Славик взял меня под локоть и запищал в ухо:

— Нам надо, чтобы ты показала, как он лежал.

Вот черт, только хореографического этюда мне не хватало. Но ребята уже стояли надо мной, поигрывая мощными мускулами. Пришлось встать и ковылять в гостиную.

Под окном, на жестком полу, было неудобно. Полежав полминуты, я села, вытянув ногу.

— Только здесь еще ковер лежал.

— Какой ковер?

— Персидский. Три на четыре метра. Мы его с мамой скатали и в коридор вынесли. Вон он.

Славик подошел к ковру и погладил.

— На нем есть кровь?

— Да, огромное пятно. Не знаю, что теперь с ним делать.

— Отдай мне.

— Бери.

— Сколько стоит?

Я тяжело поднялась, Вадик в последний момент подал руку.

— Нисколько. Бери так, но мне твою маму жалко. Увидеть такое…

— Я тебе другой куплю. Такой же. Славик оглядел ковер, примериваясь.

— Дверь нам подержишь?

— Конечно. Вы подождите пять минут, мне с собакой гулять пора.

Я посмотрела на часы. Пятнадцать минут восьмого. Эйнштейн со своей теорией относительности все-таки гений. Сорок пять минут между пятью и шестью часами мне показались длиною в рабочий день, а последние три четверти часа пролетели как десять минут.

Стерву для вечерней прогулки пришлось доставать из-под тумбочки. Ребята из коридора следили за моими потугами, но помощь не предлагали. И правильно. Не показались они моей чуткой собаке, а при их настойчивом внимании она и укусить могла. Пришлось сажать ее на поводок.

Первую дверь мы минули нормально, а подъездную я в последний момент не удержала, и она хлопнула Славика по спортивному заду. Он прошептал несколько слов из общенародного лексикона и повернулся ко мне, но Вадик потянул его к машине. Серебристая «Ауди» при их приближении мигнула фарами и приветственно мяукнула.

Как только они отошли, из кустов появился Алексей. Он встал рядом со мной, кивнул на мужчин.

— Чего хотят?

Я представила, что сейчас опять надо начинать навязший у меня в зубах рассказ, но Алексей перебил:

— Родственники убитого? На квартиру смотрели?

Я облегченно кивнула и ту же насторожилась.

— Леша, если вы такой наблюдательный, то с какой-такой девушкой вы меня утром перепутали?

— А, есть тут одна. Увидела меня три месяца назад и теперь каждый день перед глазами мелькает. Собаки у нее нет, она просто так гуляет.

— И в семь часов утра?

— С половины седьмого и днем пару раз во двор заходит. Мне из окна видно.

— Сегодня была?

— Была. Я поэтому днем от подъезда не отходил.

— Так вы меня на вечернюю прогулку для собственной безопасности пригласили? Боитесь нападения поклонницы?

— Боюсь. Гулять-то будем? Жители дома не любят гадящих в кустах под окнами собак.

— Ой, с моей собаки много не соберешь, ест как птичка. — Моя птичка в этот момент обнаружила в кустах затаившуюся Зорьку и радостно залаяла на нее. Я сказала: — Пойдем, герой. Под руку можно взять?

— Бери, не жалко.

Первое прикосновение через куртку. По моей руке, к сердцу, к душе, прошла волна счастья.

Мы продефилировали по бульвару чинным шагом в обе стороны. Болтали о фильмах, о телевидении, о книгах, о собаках. Ничего личного на первый взгляд, но на самом деле говорили о себе.

Я старалась держаться как можно прямее. Когда ты двадцать с лишним лет не можешь нормально наступить на одну ногу, то невольно все тело перекашивается на противоположную сторону. У меня больна левая нога, а перекос тела на правую. Позвоночник немного искривлен, мышечная масса справа больше, некоторое смещение внутренних органов, ну и так далее. И это при том, что родители позаботились и об ортопедическом матрасе, и о специальной гимнастике, и на массаж в детстве денег не жалели.

Я опиралась на подставленную руку Алексея, и было почти незаметно, что я инвалид. Гуляли мы не меньше часа.

Алексей довел меня до квартиры. Я, как во всех приличных фильмах, предложила зайти выпить кофе. Леша скептически посмотрел на Зорьку. Я тоже. Представив, сколько безделушек и стекла может оказаться на полу от ее визита, внесла поправку:

— Если можно, без собаки. Эта квартира рассчитана на мелкую живность.

Алексей покосился на меня:

— Я бы не сказал.

— Вы убийственно вежливы.

Алексей прижал руку к груди и сделал покаянный вид:

— Настя, прости меня. Мне очень нравятся твои габариты.

— Безнадежный хам. Собака перевернет у меня всю мебель.

Он предупреждающе выставил руку:

— Клянусь, она будет лежать на кухне, как приличная девочка, и не лезть мордой ни в холодильник, ни в телевизор.

Я уже отпирала входную дверь.

— Приличные девочки на кухне не лежат. Возьмите Стерву, а то она сбежит и я не смогу помыть ей лапы.

Десять часов вечера. Алексей вошел в мою квартиру.

Месяц назад я мечтала о такой квартире, о такой мебели (список приведен выше), а вот о таком мужчине я мечтать не смела. Или это я комплексую? Нет, не мечтала. Фантазии на такое совершенство не хватало.

Зорька ушла на кухню, размеры которой были ей под стать, Стерва легла в кресло, мы с Алексеем накрыли стол в гостиной. В третий раз за сегодня я решила не пить и в третий раз потянулась к рюмке. Безобразие. Пора трезветь.

Трезветь, но не в присутствии Алексея. Он ничего особенного не говорил, не играл в супермена, не кокетничал, но обаяние шло от него убойной волной. Мне куда-то нужно было девать свои жадные глаза, и я включила телевизор.

Мы беседовали о передачах по телевизору, на которые сейчас изредка обращали внимание, об институтах, в которых учились, и о работе, в которой у Алексея сейчас был перерыв — отпуск без содержания в связи с кризисом в стране. Их типография сейчас встала из-за непроплаты трех заказов. Но как только в стране стабилизируется валютный коридор, есть перспектива продолжения работы.

Алексей вспоминал, как часто задерживался в типографии, коллектив ночевал сутками при срочных заказах. Получали и деньги, и удовольствие от высокого качества работы. Н-да. Я со своей работы неслась, не оглядываясь. Грязные полы, смена замков, запертые случайно ящики, разбитые стекла, побелка и покраска стен и лампочки. О, эти бесконечные лампочки! Я выписывала и выдавала их сотнями. Я на глаз могла определить длину и мощность лампы дневного света, даже срок службы. Я могла при виде сантехника или электрика вычислить, через сколько дней или часов у него начнется запой. Но представить, что я добровольно буду ночевать в своем кабинете, больше похожем на подсобку? Ни за что.

В двенадцать Алексей решил, что Зорьке пора спать. Предложил проводить их на четвертый этаж. Выпили мы к этому времени бутылку шампанского и четверть. Закуски почти не было. Я выпила в два, нет, в три раза меньше Алексея, но была гораздо пьянее.

С ума сойти! Я познакомилась с ним сегодня утром. Только сегодня. Если бы он предложил поехать с ним немедленно в Петербург, или в Черемушки, или на необитаемый остров в Северном море, где только птицы горланят на обледенелых скалах, я бы согласилась. А он предлагал всего-то четвертый этаж почти родного дома.

Стерва осталась на кресле, я заперла квартиру и в тапках пошла за Алексеем и Зорькой в лифт.

Квартира Леши оказалась точно такой же, как у меня, но была абсолютно пустой. В гостиной наблюдались: коробка с вещами, пара стопок связанных книг, телевизор на полу, около него пепельница. Дверь в спальню была открыта, там лежал матрас с постельным комплектом. В углу стояла еще одна коробка, по стенкам были развешены носки и трусы. У матраса стояла пепельница поменьше.

— Слушай, ты же в моей квартире не курил?

— Я там и не ел.

— Ле-еша. — Я села на свежеотлакированный пол. — Ну мне было лень идти в магазин, а сама я пытаюсь худеть.

— Так хочется мужчинам нравиться?

— Будешь смеяться, но не совсем для этого. Мне от тети достался гардероб бешеной стоимости. И шубы, и платья, и костюмы, и белье. Конечно, нужно было все это раздарить или выбросить, но денег на новые тряпки нет. И даже не в этом дело. Все у нее было нестандартное, отменного вкуса. Вот в этот гардероб я и мечтаю влезть.

— Настя, — Алексей сел передо мной на корточки и посмотрел в глаза, — а ты не боишься? Ты живешь в квартире другой женщины, среди ее вещей, носишь ее одежду, начнешь общаться с ее знакомыми… И станешь ею.

Алексей приблизился ко мне вплотную, и последнюю фразу он прошептал. Голова моя, и так кружившаяся, чуть не отключилась. Я сцепила руки и вонзила ногти между пальцами — очень больно, между прочим, но помогает справиться с волнением.

— Мне это не грозит. Я на шесть сантиметров выше и на пятнадцать килограммов толще.

— Не придуривайся, ты поняла.

— Леш, а нет ли у тебя чего-нибудь съедобного? А то диета диетой, но есть-то хочется.

Он встал.

— Пойдем, у меня на кухне свинина с капустой. Я же полукровка, вернее — гремучая смесь. Немец, поляк, русский. Больше немецкой крови, но остальная тоже сказалась. Свинину готовил сам.

— Да, ты очень красивый.

Алексей помог мне встать, но мы не обнялись тут же, как обычно бывает в фильмах, он потянул меня на кухню. Здесь скучала Зорька, поглядывая на новый двухкамерный холодильник. На кухне стояли: дорогущая плита, два колченогих стула и под стать им белый ободранный стол. На столе находилась чашка с недопитым кофе, подсвечник со свечой, валялись кусочки фольги и странная трубка из туго свернутой плотной бумаги, скрепленная с обоих концов банковскими резинками. Посуда стояла в ящиках и в алюминиевой допотопной сушке. Кастрюли и сковородки лежали на полу под подоконником.

Одна сковородка размером с приличный таз стояла на плите, и Алексей включил под нею конфорку.

— Садись. Что ты там говорила о курении? Ты вот это пробовала?

Из-под стола, покопавшись в коробке с посудой, Алексей достал пачку сахара, но в ней лежали не кубики рафинада, а папиросы с туго набитым табаком и защемленным концом папиросной бумаги.

У меня похолодели руки. У тети в ящике кухонного стола лежала коробка из-под кубинских сигар с точно такими же папиросами, она держала их «для своих», самой ей этого было уже мало. Алексей поставил «заряженный план» на стол.

— Будешь?

— Нет.

— Ты чего так побледнела?

— Я ненавижу наркотики.

Алексей помешал в сковородке.

— Какие же это наркотики? Детский сад. Ты лечилась?

— Нет. Просто я слишком много видела людей, которые начинали с таких папиросок. Они рассказывали мне, себе и остальным, что наркотики в маленьких дозах полезны. А потом эти маленькие дозы становились все больше и больше, потом знакомые начинали нюхать порошок, разделив его лезвием или куском фольги на полосы. И через несколько месяцев у них начинались частые кровотечения из носа. Те, кто переходил на уколы… с теми я переставала общаться. Знала, что уже не жильцы. Или ходячие больные, или лежачие инвалиды. Только с тетей…

Алексей отсыпал на фольгу зеленый табак из папиросы, зажег свечу. Одной рукой он взял трубку, другой держал фольгу с травой над пламенем свечи. Через трубку он вдохнул дым от сгоревшей травы и сильно затянулся. При сильном вдохе плечи его поднялись, а длинная шея напряглась. Закрыв на секунду глаза, он вдохнул еще раз, постоял несколько секунд и посмотрел на меня повеселевшими глазами.

— Ты в «Гринписе» не состоишь?

— Нет. Не понимаю твоей иронии…

— Ты так убежденно говоришь! Ты можешь танкеры с нефтью обратно на базу разворачивать.

А ведь, по сути, Алексей целый день надо мной подсмеивается. Он же мне слова вежливого или ласкового не сказал. Чего я здесь сижу? Жду, когда он соизволит завалить меня в койку? А если у него это получится плохо? Или он вообще не собирается снизойти до меня? Какого, спрашивается, хрена я тогда здесь сижу?

Встать мне Алексей не дал, подскочил и усадил на скрипнувший стул.

— Подожди. Не злись. Поешь и пойдешь.

Алексей говорил нервно, шепча, его руки плавным быстрым движением забрались под мой свитер и подняли его вверх. Губы пахли водкой, глаза были красивы и бессмысленны.

— Давай посмотрим, насколько тебе надо похудеть. Может, и ужин тебе сегодня не достанется.

Вот ничего приятного человек не говорит, а голова улетает. Алексей стянул с меня свитер и отступил на шаг. Глаза его сузились, и я увидела перед собой… хищника.

— Встань.

Я неловко встала, жалея, что надела слишком тесный лифчик, в котором мой третий размер груди смотрелся вызывающе. Алексей оглянулся на окно, выключил свет на кухне и тут же повалил меня на пол, содрав лифчик, кусая грудь и расстегивая свои и мои джинсы. Я не сопротивлялась, с танком легковушки не спорят, тем более хромые, только тихо заскулила… И мне ответила Зорька. Она зарычала и близко подошла к нам. Алексей оттолкнул ее рукой. Я закричала: «Отпусти меня!», и Зорька зарычала сильнее. Она сунула слюнявую морду между нашими телами, а когда Алексей приподнялся для того, чтобы отпихнуть ее и снять с меня джинсы, она встала на меня и зарычала хозяину в лицо.

Я выползла из-под собаки и села в углу кухни, протянув несгибающуюся ногу вдоль стены. Алексей встал, застегнул джинсы и включил свет.

— Извини.

На меня он не смотрел, помешивал свинину на сковородке. Я неуклюже поднялась, держась за стену, застегнула джинсы, подняла с пола лифчик. Двадцать четыре доллара, между прочим. Теперь его только выкинуть. Отшвырнув бюстгальтер, я подобрала свитер, отряхнула и попыталась надеть. Но рукава запутались, руки дрожали. Алексей наблюдал за мной, дуя на ложку с капустой.

— Классно выглядишь.

От злости свитер вывернулся наизнанку, и я так его и надела.

— Есть будешь?

Я пошла к выходу, сдерживаясь, чтобы не расплакаться в этой квартире. Было тяжело дышать.

Алексей догнал меня у двери.

— Прости, я перепил. И потом, ты себя ведешь как принцесса, а я выгляжу мальчиком для постельных утех.

Я не могла говорить, стараясь просто вздохнуть. У меня это не получалось, в груди был камень, и дышать стало невозможно. Руки сами, на ощупь, открывали замки. Алексей хватал меня за руки, но я цеплялась за замки. Они были латунные, блестящие. Их блеск стал ярче, потом все стало серым, звуки ушли… Я больно ударилась головой об пол. Алексей сел рядом и, положив мне под спину руку, приподнял голову. Я наконец-то вздохнула. После этого по телу прошла судорога, дыхание начало восстанавливаться, и стало легче.

Он отнес меня на свой матрас. Мне было все равно. Я лежала посреди пустой комнаты, от голого окна шел полосами ночной свет, в дверях легла собака. Не хотелось шевелиться. Алексей лег рядом и обнял меня. Я закрыла глаза. Ничего не хотелось, кроме покоя.

Проснулась я от запаха горелого. Алексей спал рядом, раскинув руки, Зорька недовольно ворчала, стоя надо мной.

— Леша, Леша! — Я растормошила его. — Быстро вставай, капуста с мясом горит.

Алексей повернулся и вскочил. На кухне он воевал с ужином и вытяжкой, перекладывал остатки мяса Зорьке. Я сквозь дрему слушала его тихую ругань и громыхание кастрюль. Как же я сегодня устала!

Вернулся Алексей, лег рядом, притянул меня к себе и быстро уснул, сопя в мой затылок.

Утром под веками воевала огненная и алая рябь. Это солнце било в глаза, и необходимо было повернуться, но сзади что-то мешало. Я проснулась и повернулась, отодвинув мешающий предмет.

Вчерашний кошмар не был сном. Я лежала на матрасе, практически на полу, солнце, не сдерживаемое занавесками, грело комнату. Алексей спал, не выпуская меня из своих рук. Собака у дверей подняла голову, интересуясь, когда же мы примем человеческий вид. Я посмотрела на свои руки. Ногти обломаны, рукава у свитера странные. А, это он наизнанку надет.

Я встала, затратив на это в три раза больше обычного времени. Алексей приоткрыл глаза.

— Ты куда?

— В ванную. Не могу в одежде спать. У тебя есть маникюрные ножницы?

— Конечно, есть. Только не знаю, где. Я же тебе говорил, я сюда месяц назад въехал.

— Не говорил.

Я пошла в ванную. Да, это не Рио-де-Жанейро. Стены в побитом кафеле, раковина треснута уже года два назад, сама чугунная ванна у Алексея типовая, с пожелтевшей шероховатой эмалью. Я понадеялась на видимость общей чистоты в квартире, обдала ванну кипятком и включила воду. Черт с ними, с этими приличиями, приму ванну здесь. Взбодрюсь и пойду домой, вернее, поплетусь. Настроение, как у радостного владельца выигрышного билета, предъявившего его в кассе, а билет, оказывается, годичной давности, и «счастливчика» при этом бьют.

Аромат пены и дезодорантов иногда перебивал запах яичницы, видимо, им тянуло от соседей, и от этого очень хотелось есть. В дверь ванной заскреблись, я крикнула: «Зорька, фу!», но ко мне, поддев дверь ногой, вошел Алексей. В руках он держал две большие тарелки с яичницей и помидорами на сливочном масле, посыпанными укропом.

Он, обращая внимание лишь на то, как бы не выронить тарелки со съезжающими вилками, а не на меня, сел на крышку унитаза и протянул одну тарелку мне.

— С добрым утром. Кофе будет позже.

Если меня здесь воспринимают, как непонятно кого, я и буду себя вести соответственно. Я села, закрыла воду и взяла у Алексея тарелку. Для этого мне пришлось почти вылезти из ванны, и стало видно, что грудь, живот и до половины бедер кожа нормального цвета, а спина и попа от горячей воды ярко-розовые. Алексей на это зрелище не обратил никакого внимания, и мы спокойно позавтракали.

— Кофе?

— Нет. Кофе в туалете — это все-таки перебор.

— Как хочешь.

Он забрал у меня тарелку и вышел. В тесноватое помещение тут же вломилась Зорька, поставила передние лапы на бортик ванны и понюхала воду.

— Леша! Забери собаку, а то она сейчас ко мне купаться залезет.

— Чего ты пугаешься? — Алексей сноровисто оттащил серую махину за дверь. — Это же не кобель. Ты скоро? Мне тоже надо душ принять.

— Уже.

Я встала, выбралась из ванны и вытерлась насухо. В тот момент, когда я почти оделась, вошел Алексей и начал раздеваться.

— Воду хоть бы спустила, мамина дочка.

Он стянул с себя свитер и футболку, расстегнул ремень. Я оглянулась. У него было такое красивое тело, рельефное, поразительно стройное, практически без волос, от него так пахло мужчиной, что у меня подкосилось единственное гнущееся колено, и я села на унитаз. Свитер запутался в руках. Алексей забрал его у меня, вывернул с изнанки и отдал мне.

— Ты чего, опять в обморок падать собралась?

— Выйди. — Слово у меня получилось хриплое и грубое.

— Не понял?

— Выйди, я на тебя спокойно смотреть не могу.

— В каком смысле?

— Ни в каком не могу.

Пот выступил на лбу, и ладони стали горячими. Я взяла свой свитер и по стеночке, по стеночке стала выбираться из ванной. Алексей с интересом смотрел за моими манипуляциями.

— Ты меня хочешь, что ли?

— Во дурак.

Я вытащила в коридор свое тело, которое активно протестовало по поводу совершаемого побега и требовало любви с мужчиной, находящимся сейчас в душной ванной.

С огромными усилиями мне удалось дотащиться до лифта и оказаться на первом этаже перед квартирой номер два. Рука поискала ключи в кармане джинсов… в другом кармане… Их не было. О-ой! Он подумает, что я специально это сделала! Черт! И ведь никуда не денешься, на улице не май месяц, в тапках и без пальто далеко не утопаешь.

Я досчитала про себя до ста, настраиваясь на повторный визит, развернулась и пошла к лифту.

Алексей открыл дверь после первого звонка. Почти голый, бедра обмотаны полотенцем.

— Что так долго?

— Извини, ключи у тебя забыла.

— Не забыла. Я их еще вчера спрятал. Заходи, холодно.

Я сделала шаг вперед, закрыла за собой дверь.

— Алексей, я ничего не понимаю. Кто из нас ненормальный? Отдай, пожалуйста, ключи.

— Иди в спальню.

И я похромала в спальню. Он вошел следом, запер дверь, развернул меня к себе лицом и начал целовать. Не знаю, какие психологические опыты он ставил надо мной до этой минуты, но сейчас было так хорошо, что ему приходилось сдерживать меня. Я обцеловывала бархатную гладкую кожу его плеч и груди, его мягкие губы и длинные пальцы. Он осторожно уложил меня на матрас и постепенно раздел. Не знаю, сколько времени это продолжалось, сколько раз я кончила и сколько он.

— Леша, сколько сейчас времени?

— Два часа.

— О господи! Бедные собаки, они же не гуляные… И у меня нет сил.

— У меня тоже.

Сил хватило повернуться на живот. Раздетый Алексей производил впечатление языческого бога. Да, иметь такого мужчину в любовниках — это или большое счастье, или большое несчастье. Как же я смогу теперь без него обходиться, если надоем ему?

— Лешенька, ты сделал страшную вещь. Я теперь не смогу видеть других мужчин.

— Ты собралась замуровать себя в квартире?

— Нет. Я их в упор не буду видеть.

Мы задремали на полчаса, но потом пришлось вставать. Зорька скулила под дверью, жалуясь на негуманное обращение с лучшим другом человека.

Я не стала дожидаться Алексея, вытребовала ключи и спустилась к себе. Стерва не была настолько выдержанна и наделала в углу прихожей. Пять минут — и пол стал чистым.

Алексей зашел через полчаса. Зорька привычно потрусила на кухню.

— Анастасия, какие планы на сегодня?

Он смотрел на меня с улыбкой. Мне показалось — со снисходительной.

— Не знаю. Наверное, буду отдыхать. Еще я нечаянно людей обманула. Григорий с ними договаривался квартиры в Крылатском смотреть, а меня дома не было. Сейчас надо звонить извиняться. Хотя в последний раз он вроде бы решил притормозить с обменом.

— А кто такой Григорий?

— Любовник моей тети.

— А, видел. Выше Кати на голову.

— Ты был знаком с Катей?

— Шапочно, как сосед. Она не в моем вкусе, я люблю таких, как ты.

— Спасибо. Лешенька, у меня совершенно нету сил. Сходи, пожалуйста, в магазин, купи все, что сможешь.

Я протянула Алексею сто долларов. Мне показалось, что он слишком пристально их рассматривает, но, заметив мой взгляд, убрал купюру в карман.

— Ты не бойся, не фальшивая, я позавчера уже одну потратила.

— Я и не боюсь. Просто давно таких новеньких в руках не держал. Дверь не закрывай, я быстро приду. Только знаешь, Крылатское — это так далеко отсюда, неудобно ехать. Хотя тебе выбирать.

Дверь закрылась, а я стояла в состоянии бедной жены Лота, чувствуя себя не соленой, а просто окаменевшей.

Зорька не отреагировала на уход хозяина, ей моя кухня нравилась больше, чем родная. Холодильник такой же, вокруг пахнет вкуснее.

Стоять соляным столбом в коридоре не имело смысла. Я легла на кровать и включила телевизор. Ноги не до конца сдвигались, живот болел, зацелованная грудь горела. Еще пара таких занятий сексом, и я не только похудею, я и помереть могу.

Кровать включилась на легкий массаж, Стерва улеглась под бок, не хватало Алексея.

Он погремел входной дверью, прошел на кухню с покупками, чем вызвал оживление у Зорьки и Стервы, сорвавшейся с кровати. Кинув им что-то, похлопав холодильником и позвенев посудой, он улегся рядом со мной, поставив между нами торт-мороженое, бокалы и бутылку шампанского.

Мне показалось — античный бог сошел ко мне. «Вот оно, счастье! Стой!»

До вечера мы валялись в кровати, поедая то мороженое, то нежную ветчину.

Меня тянуло к Алексею, я целовала его лицо, глаза с темными ресницами, сильные плечи, руки совершенной формы. Мне было так хорошо. Я боялась этого непривычного ощущения. Он не разрешал мне дотрагиваться до себя, грозился устроить вторую серию сексуального триллера. Не знаю, может, и действительно смог бы, результат моих прикосновений был виден и ощутим, но я жаловалась на усталость.

Вечером позвонили родители, Мила, Григорий, двое знакомых Кати, еще не знающих о ее смерти, и Леонид. Ему я порекомендовала забыть номер телефона навсегда.

Вечером Алексей выгулял собак, лег рядом со мной и заснул, не раздеваясь. Я сама стащила с него одежду, а он сделал вид, что не проснулся.

Утром Леша сделал за меня променад с обеими собаками и уехал на работу узнавать насчет денег. Я же позвонила маме и наврала, что продаю одну картину из спальни и на эти деньги хочу сделать операцию на колене. Мама послала работу подальше и сидела на телефоне в своем отделе, названивая всем знакомым ортопедам и хирургам.

День я посвятила разбору счетов Кати. Надо было выяснить, сколько она платила за коммунальные услуги, за телефон, за электроэнергию. В ее бумагах я нашла несколько странных бланков. Это были копия регистрации фирмы «Альтаир» на имя Кати и Устав предприятия. Она являлась директором фирмы, занимающейся производством предметов художественного промысла, полиграфической продукции и еще многим в том же направлении. Интересно, почему она нам с отцом об этом не говорила и где же эта фирма находится?.. Ага. На бланке предприятия мелкими буквами был напечатан адрес Катиной, теперь папиной, дачи. Да, тетка процесс контроля над вливанием денег в собственный карман не выпускала ни на минуту.

В той же пачке лежало несколько квартальных отчетов за прошлый год и месячных за этот. Обороты росли. Ни фига себе, сколько можно заработать на художественных промыслах. Судя по цифре в отчетах, Григорий, который был совладельцем «Альтаира», мог не жаловаться на жизнь еще года три как минимум. Чего же он тогда так из-за квартиры переживал?

Я вертела в руках непривычные бумаги. Позвонила папе, но он был на объекте, и связаться с ним было невозможно.

В этот момент позвонила мама, и я хотела ее спросить, не знает ли она о деятельности Кати в какой-либо фирме, но она, не слушая, перебила меня:

— Я дозвонилась до Эдика Авакяна. Он готов опять заняться тобой в своем центре, даже сделает нам скидку. Мы можем уложиться в десять тысяч долларов. Настя, у нас есть десять тысяч?

— Будут. Даже немного больше.

Мама мое смелое заявление оставила без комментариев, что было странно. Финансами в семье заведовала она, и бросить их на произвол судьбы, то есть на меня, было для нее слишком. Я ждала вопросов, но она, только на секунду замешкавшись, продолжила разговор в своей напористой манере:

— Отлично. Значит, сегодня у нас понедельник, в среду приедешь к нему на обследование. Если все будет нормально, в пятницу ляжешь в клинику.

— А что нормально, мам? Что у меня может быть нормально, если нога не работает больше двадцати лет?

— Перестань, не нервничай, решим на месте. Все, я достала весь отдел своими звонками, вечером поговорим.

Да, надо продумать вранье насчет продажи картины и еще — сотовые надо купить. Без связи я останусь без информации. Десять тысяч. Значит, у меня в запасе остается девять. Нет, реально тысяч шесть.

Интересно, Лешенька уже дома или до сих пор на работе? Я набрала его номер телефона, но никто не снял трубку. А может, он уже звонил, а я в это время болтала по телефону?

Мне вспомнился предыдущий день, и сладкая истома прошла по телу. Блин, диагноз ясен. Влюбилась. Втрескалась. Втюрилась по уши… Ну и что? У меня давно не было такого заболевания, значит, пора, это самый сильный стимул в жизни. Еще отличным стимулом является любовь к детям. Я читала об этом и по многим родителям своих знакомых, да и по своим вижу, что это правда, но мне пока можно обойтись любовью к мужчине. Тем более к такому.

Я положила все документы обратно в ящик старинного бюро. Ужин, что ли, приготовить? А то неудобно перед Алексеем.

В холодильнике из продуктов были только колбасная нарезка, сыр и пяток яиц. Ужин для меня, худеющей, но не для здорового мужчины. Надо выдвигаться в магазин. Ешкин кот — еще сто баксов.

Наличие денег тоже счастье, но не долговременное, слишком быстро они кончаются. Сегодня надо поэкономить, поменять только полтинник. И где-то здесь должны быть «старушечьи» магазины, где ассортимент товаров поменьше, но и цены пониже. К тому же туда можно заходить с собакой на руках. Но перед этим надо позвонить Лешеньке… Боже мой, а ведь это имя никогда не было в числе любимых. Леша — это что-то среднее, обычное… Как я ошибалась! Это самое красивое и волнующее душу буквосочетание. А-лек-сей. Красиво.

Цифры телефона музыкально набрались. У него никто не отвечал. Как только я положила трубку, телефон заверещал сам.

— Алло.

— Насть, ты? Слушай, это Вадик, я у тебя вчера со Славиком был.

— А, здравствуйте.

— Привет. Слушай, ковер новый купила?

— Нет, не получилось вчера.

— Тогда мы тебе вариант предлагаем. Славка вчера в Люберцах два ковра со злости за бесценок сторговал….

— Да забудьте вы, фиг с ним, с ковром.

— Ну не скажи. Ты девка нормальная, правильная, ковер чисто как компенсация тебе полагается. К тому же мы над этой, над гаммой, подумали, как раз как у тебя был.

— Уломал, беру. Неужели Славик оставит ковер с пятном крови?

— Скорее всего. Говорит, раскатаю его по стене напротив кровати, буду смотреть, пока убийцу не найду, потом сожгу. Слышь, мы часа через два подкатим. Идет?

— Идет.

Странно. Не ожидала от Славика такой сентиментальности. Хотя… Этот жест с сожжением я как раз понять могу.

Нужный магазин вычислился сам собой. Стерва увязалась за старым толстым пуделем, тащившим за собой ту самую тетку, с которой я иногда общалась. Вернее, она со мной. Они спустились в подвал с яркой, но непритязательной надписью «Продукты». Мы со Стервой спустились следом.

Цены здесь были замечательные. Вошедшая впереди нас толстущая тетка усадила свою облезлую собаченцию между двух прилавков-холодильников, я пристроила Стерву туда же. Собаки обнюхались и уселись рядком. Я набирала продукты, а женщина наблюдала за мной, следя за руками продавщицы, выдававшей мне пакеты с мясной вырезкой, сметану, йогурты, орехи, лосося и баночку красной икры. И это не считая хлеба и конфет к чаю.

Я точно знаю, что зависть окружающих — страшное оружие. Черная энергетика плохо влияет и на завидующего, и на тебя. Тетка смотрела на меня, скорее не понимая, чем осуждая. Я улыбнулась ей как можно шире и рассовала покупки по пакетам.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, Настенька. Переезд празднуете?

— Нет, с переездом пока думаю. Так, приобретение одно решила отметить.

— Ну и правильно, чего все плакать да плакать. Ушедшие от нас близкие не любят долгих слез, неизвестно ведь, где лучше…

Тетка явно хотела развивать тему родных усопших и дальше, но мне стало не по себе, и я, кивая согласно головой, улыбаясь, как нашкодившая старшеклассница, попятилась назад, таща за собой упирающуюся Стерву, не желавшую прекращать общение с облезлым стариком-пуделем.

Ну ни фига себе местная информационная система работает. Огромная тетка даже имя мое знает. А сама, между прочим, не представилась. Хотя я достаточно быстро слиняла. Ну и хорошо, мало ли что она еще сообщить собралась. Плакала я, видите ли, часто…

Плита на кухне сегодня работала на полную мощность. В духовке томилось мясо в сметане, на конфорках жарилась картошка и варились яйца, которые я собиралась фаршировать красной икрой. На кухонном столе были разложены овощи для салата. В подполе на лоджии было несколько десятков банок с салатами, огурцами, помидорами, овощными ассорти во всех мыслимых вариантах, но я боялась спускаться в подвал — слишком был высок процент вероятности травматизма для меня, неуклюжей.

После шести вечера я стала набирать номер Алексея каждые полчаса, но в ответ раздавались длинные пустые гудки. В восемь раздался настойчивый звонок в дверь. Стерва залилась лаем, я поскакала открывать, сшибая углы.

Но это были Вадик и Славик с ковром. Они вошли как к себе домой, приткнули высоченный сверток в угол прихожей и стали переобуваться в тапочки.

— Чай будете? Спиртного не предлагаю, ввела в квартире сухой закон.

— А нам и нельзя сегодня.

Ребята прошли за мной на кухню. Славик сел и уставился в стену, Вадик рассматривал натюрморт в стиле Снайдерса и меня.

— Насть, мы, знаешь, чего подумали… Кудрявая больно у тебя квартира. Может, это тебя убрать хотели? Может, ты задолжала кому или кинула?

Чайник в моей руке задрожал, и я поставила его на стол.

— Иди ты к черту, Вадик. И так неприятностей полно. И потом, если б сильно хотели — уже убили бы.

— А может, обстоятельства изменились. — Вадик разлил кипяток по чашкам. — Да не дрожи, это я так, в качестве бреда. Но на всякий случай ты наши телефоны с собой носи, в случае чего — поможем.

— Спасибо.

Я выставила на стол варенье и купленные для Алексея конфеты. Слава тыкал в принесенные фотографии, объясняя, какой у него был боевой и умный брат. Вадик налегал на сладкое и заглядывал в вырез моего халата.

Через полчаса, съев коробку конфет и десять бутербродов с ветчиной, они все-таки решили покинуть мой дом. Я мысленно перекрестилась. При всей их внешней ко мне расположенности бес их знает, что у них на уме. «Минуй нас пуще всех печалей…»

А если честно, то проблемы, которые были у меня до того, как я заговорила с Алексеем, для меня перестали существовать. Есть он, а все остальное вторично. Голова не могла ни на чем сосредоточиться, кроме мыслей о нем. Даже родители, смерть Кати и убийство брата Славика отошли для меня не то что на второй, а на самый последний план. Это неправильно — да. Эгоистично — да. Непростительно — нет, простительно, меня тоже жалко.

Времени было половина девятого. Ужин, достойный премии за терпение и фантазию, был полностью готов, но ребятам я его не предложила — боялась, что согласятся.

А телефон Алексея так и не отвечал. Ребята попросили проводить их до машины, я сделала «приятное» лицо и вышла к подъезду. Рядом с моей «Типо» с одной стороны пристроилась черно-серая «девятка», а с другой — серебристая «Ауди». Ребята чмокнули меня в щеку, дверцы их машины мягко хлопнули, и «Ауди» плавно выехала с площадки перед подъездом.

Стерва, сидящая на моих руках, попросилась на землю. Мы по привычке пошли по знакомому короткому маршруту вокруг дома. Я подняла глаза, выискивая окна Алексея… В них горел свет. И двигались тени. Когда же он пришел? Приволакивая ногу, я побежала к подъезду. Не самое красивое зрелище — бегающая хромоножка.

Быстро набрав номер Леши, я считала звонки, ожидая, на каком он поднимет трубку и властный голос скажет «Алло». Но трубку не подняли… Дура я дура, номер-то наверняка неправильно записан, и в чьей-то пустой квартире весь день разрывался телефон.

Путь до квартиры Алексея занял три минуты. Я прислонилась щекой к дерматину обивки. По ту сторону были слышны приглушенные голоса. Может быть, он почувствует мое присутствие и откроет сам? Но палец правой руки уже прерывисто давил на звонок, и трель раскатисто раздавалась в полупустой квартире.

Вид у открывшего дверь Алексея был такой, какой бывает у заспавшегося алкоголика. Он стоял в мятой футболке и в тренировочных штанах. Мужская фигура на заднем плане метнулась из комнаты в кухню.

— Леша… я звоню, звоню тебе. Ужин вкусный приготовила.

— Насть, я занят.

— Лешенька, ты никуда не ездил, да?

— Насть, давай потом поговорим, завтра.

— Завтра? Я полдня ужин готовила для тебя, ждала.

— Перестань.

Я перестала. Дыхание опять остановилось, перед глазами появилась противная бесцветная дымка… Но упасть здесь в обморок? Нет, я дойду до лифта.

Дома я легла на диван в гостиной лицом вниз. И не знаю, сколько так пролежала. Мне хотелось только одного: чтобы он был рядом. И больше ничего. Только пусть он будет здесь, в пределах видимости. Моей. Пусть ходит, курит, втягивает с фольги дым подожженной на ней над свечкой анаши, рассуждает о своей работе и политике. Но здесь, рядом…

В дверь позвонили. Это мог быть кто угодно, но скорее всего не Алексей. Вставать не хотелось, но звонок нервировал меня и собаку. Я доплелась до двери. В видеофоне стоял черно-белый Лешенька. Я не спеша открыла дверь.

— Ты чего?

— Как это «чего?» Ужинать пришел.

Алексей отодвинул меня и прошел на кухню. Вот это наглость… Какое счастье, что он пришел!

Первую половину вечера я сидела, подперев голову руками, и умильно наблюдала, как Лешенька ужинает, а вторую половину лежала щекой на его животе, слушала, как бурчит у него в желудке и стучит сердце. Почему мне так с ним хорошо? Алексей смотрел телевизор, с другого его бока похрапывала Стерва.

Утром он выгулял собак, доел остатки ужина и сказал, что поедет на работу узнавать, что там с их деньгами… Знакомая фразочка. Перед самым уходом я попросила его снять в спальне для гостей картину над кроватью. Алексей присвистнул при виде Петрова-Водкина. Я предложила ему взять картину себе, но Алексей неожиданно нахмурился. У него всегда при этом змейками изгибались брови, и он становился похож на демона.

— Настя, давай договоримся сразу. Никаких дорогих подарков ты мне делать не должна.

— Это не подарок, мне так надо. Спрятать. Хотя бы на время.

— Не выдумывай. Надо спрятать — засунь за шкаф.

Он сам осторожно втиснул картину в платяной шкаф и завесил цветастым платьем. Я как-то не подумала о двойном смысле моей просьбы взять картину… Приятно, что он отказался.

Я закрыла за любимым мужчиной дверь и с ужасом представила себе еще один день ожидания.

Чего мне стоило вчера не задать ему ни одного вопроса! Больше я растрачивать нервные клетки в таком количестве позволить себе не могу. И вообще, неужели не хватит сил взять себя в руки и доказать, что нет у меня никакой особой зависимости от него?

Надо придумать себе дело на сегодня. И какое же? А! Надо купить родителям сотовые телефоны. Надо бы еще и себе, если в больницу лягу. Нет, три телефона, аренда которых ляжет на мой карман, я не потяну. Если с больницей все получится — вытребую трубку у мамы. Та-ак, в какую же фирму ехать?

Газета «Экстра М» пестрела рекламами фирм, фотографиями телефонов и уверениями, что они самые лучшие. Длинноногие красотки в мини-юбках держали трубки скорее не как предмет для переговоров, а как товар из секс-шопа. Мужественные красавчики делали серьезные лица и пытались сказать в трубку важные слова… Я перелистала газету, обращая внимание на рекламные лица. Никого красивее Леши не было.

В своей жизни любовной болезнью я страдала дважды. Первый раз с восьмого по десятый класс — влюбилась в мальчика на два года старше. На перемене, если его класс оказывался недалеко от нас, я вставала поближе к ним и делала вид, что читаю книгу. Почему-то никто не сомневался, что читаю. Наверное, срабатывал стереотип: раз хромая, значит, должна быть начитанная и тихая. А я следила за Кириллом. Он курил почти на каждой перемене, задирал одноклассницам юбки, но при учителях держался отличником. Тоже, между прочим, исключительно красивый был мальчишка.

Сейчас живет в Бразилии, в сериальной мечте провинциальных домохозяек.

В институте, где он учился, его высмотрела средненькая, но очень настойчивая и совсем не бедная Анита. Сначала она была просто другом, давала в долг и выслушивала о скандалах с преподавателями и «ухажерками», а когда подучила язык, начала потихоньку вдалбливать ему разницу между многочисленными подружками и единственной, верной и преданной женой. Кирилл проникся и женился на ней. На очередном слете одноклассников рассказывали, что живут они дружно. Он погуливает, она делает вид, что не замечает, и родила уже троих детей… А ведь этой парочке только по тридцатке стукнуло.

Второй моей любовью, тоже тихой и безответной, был Егор. Тот самый, от которого Мила родила Володеньку. Я заранее знала, что мне тут ничего не светит. Выслушивала Милу о бурных ночах, а затем о несправедливостях жизни. Егор иногда приезжал ко мне в гости, разговаривал «за жизнь», хотел убедить через меня Милу сделать аборт и не позориться. Тогда никто, кроме Милы и меня, не верил, что она не лжет и действительно родит от него.

С моей стороны это была тихая страсть, с мечтами и эротическими снами. После его визитов я выла в подушку и смотрела на его перчатку, которую стащила в прихожей.

А с преподавателем, который лишил меня девственности, все было просто и понятно. Там шел чистый курс введения в эротику стареющим ловеласом молодой студентки с комплексами.

В институте всегда известно, кто из преподавателей «на это дело слабоват», и я, отзанимавшись дополнительно с Борисом Семеновичем, знала, что если он пригласит на следующее «дополнительное занятие» к себе домой, то это «занятие» пройдет по определенной схеме. Так и получилось.

Борис Семенович, рассказывая о водоносных слоях почвы, чертил расчеты для цельного залива бетона, крепежа из дерева или укладывания бетонных полуколец в шахте колодца.

На второй день занятий он ненароком попросил меня, для стимула, расстегнуть пуговицы ажурного безобразия в виде бюстгальтера, что я взяла на этот вечер из Катиного гардероба. При этом на стол был выставлен кагор с солеными крекерами, а выражение лица преподавателя, после того как я сняла лифчик, не изменилось, осталось все таким же суровым.

На третьем занятии я сидела в расстегнутой прозрачной блузке и вообще без бюстгальтера. Юбка на моих разнокалиберных ногах была задрана как можно выше. Кагор был выставлен на стол с первой же минуты. Борис Семенович ходил вокруг стола кругами, читал свою лекцию и плотоядно меня рассматривал. Меня, обделенную мужским вниманием… Да, это заводило.

Через полчаса, почти без уговоров с его стороны, я сидела за столом в тех трусиках, у которых сзади вместо треугольника перемычка из тесемки. Естественно, что это обучение перешло в секс. Борис Семенович, пораженный моей невежественностью в этих вопросах, уложил меня на диван и давал краткий курс сексуальной техники.

Было забавно. Меня хватило еще на три «дополнительных», потом однообразная схема занятий перестала возбуждать, и я по-быстрому сдала Борису Семеновичу экзамен.

Месяца через два мы оказались в библиотеке за соседними столами, и он сказал, что у меня маловато романтизма. Видимо, он считал, что если я с таким физическим недостатком, то должна быть счастлива, сидя за его столом без бюстгальтера, с бутылкой кагора перед носом и носящимся вокруг двухметровым плохо выбритым мужиком на двадцать лет меня старше.

А вот Леонида я страстно любила недели две… или даже три. Ждала звонков, переживала, если он забывал обо мне на несколько часов. Сама названивала, надоедая родителям. Молча дышала в трубку, слушая его голос. Стыдно вспомнить.

Потом это само по себе засохло и отвалилось.

Вообще, у каждой женщины свое представление «о принце на белом коне». Некоторые видят его в собрате студенте, с которым можно спуститься по стремительной реке на байдарке. Некоторые считают, что главное в мечте — это конь, лучше марки «Мерседес», а принц может быть любой. Некоторые любят только своего начальника, а потом и следующего начальника, и следующего. А некоторые годами ходят с открытым ртом за соседом, у которого жена, маленький ребенок и полбалкона не сданных пивных или водочных бутылок.

Я не представляла, как должен выглядеть мой принц, но была уверена, что узнаю его, как только увижу. Узнала. Только с ним… за себя страшно. У меня никогда такого не было — при человеке трудно дышать. Теперь эта «заморочка» прошла, но стало еще хуже — мне не хватало воздуха, когда я представляла жизнь без него.

Два доллара. Портрет

Томас Джефферсон.

3-й американский президент. 1801–1809 годы. Просветитель и рабовладелец как вождь партии, глава правительства и отец страны.

Он автор проекта Декларации независимости 1776 года. Был посланником США в Париже, госсекретарем США в первом правительстве Вашингтона. Установил дипломатические отношения с Россией. Был инициатором покупки Луизианы у Франции, что почти удвоило в то время территорию США.

Он умер в 83 года, 4 июля 1826 года, в день пятидесятилетия Декларации независимости, почти разоренный.

(По материалам БСЭ, т.8, и сборнику «Американские президенты», пер. с англ., 1996 год)

Пять долларов. Портрет

Авраам Линкольн.

16-й президент США. 1861–1865 годы. Он родился в семье фермера, потомка первых переселенцев. Был поденщиком на соседних фермах, плотогоном, лесорубом, землемером, почтарем. Всегда занимался самообразованием.

В 25 лет самостоятельно сдал экзамен и стал адвокатом. Позже занялся политикой и стал одним из организаторов Республиканской партии США.

В 1860 году стал президентом, и, несмотря на умеренную программу в вопросе рабства, Южные штаты решили отделиться от Союза и началась Гражданская война.

К 1863 году, видя развивающиеся события, опубликовал прокламацию об освобождении негров-рабов, что являлось уже революционным подходом к разрешению войны.

14 апреля 1865 года Линкольн был смертельно ранен в театре актером, нанятым рабовладельцами из Южных штатов.

Авраам Линкольн стал мифом, сфокусировав в себе основные черты американской демократии.

(По материалам БСЭ, т. 14, и сборнику «Американские президенты», пер. с англ., 1996 год)

Ну ладно, что там у нас с телефонным сервисом?.. И тут мой телефон на тумбочке зазвонил.

— Алло, Насть. Это Алексей.

Как будто я могла перепутать его голос с каким-нибудь еще!

— Насть, ты дома будешь? А то я уже освободился, хотел подъехать.

Буду ли я дома? Нет, все брошу и буду умирать с тоски без него. Что я могла ответить? Сдерживая дурацкие слезы радости, я, как последняя мелодраматическая актерка из сопливого сериала, просюсюкала в телефон:

— Лешенька, что ты хочешь на обед? Рыбку или мясо? А может, пиццу?

Он задумался.

— Пиццу я не люблю в принципе, давай грибочки в сметане или буженину в духовке запеки. Сможешь?

— Конечно.

— Ну тогда я побежал, мне еще в одно место заскочить надо.

Поразительная наглость у человека. Мне кажется, у него это врожденное, довести это до такой степени совершенства самому невозможно. Грибочки в сметане! А где взять эти грибочки, если в соленом виде их в сметане не готовят, магазинные в банках совершенно безвкусные, а свежие я покупать боюсь, потому что не понимаю в них ничего и имею смутное понятие о том, как и где они произрастают?.. И что тогда я сижу? Надо срочно бежать в магазин за свиной шейкой, она же часа два готовится, могу не успеть к приезду этого нахала.

Через пять минут я ковыляла в супермаркет, думая, какое вино и гарнир выбрать к свинине. Какой же он хам, даже не спросил, есть ли у меня деньги… Укропчик надо не забыть купить.

В пять часов вечера, как классические семейные буржуа, мы с Алексеем сели за обеденный стол. Он откупорил бутылку красного вина и налег на свинину со свежими огурцами и помидорами. Я тоже поковырялась в мясе, но больше насыщалась видом самого сексуального мужчины в мире, сидящего напротив.

Я не часто готовлю, у нас этим занималась мама. Поэтому, купив два роскошных килограммовых куска «мраморной» свинины, я их немного посолила, слегка поперчила и поставила в духовку. Два часа при средней температуре, и мясо получилось изумительное без всякой лишней кулинарной возни.

Попозже, насытившись обедом, мы бродили с собаками по бульвару, и Алексей рассказывал, что на его работе все не очень хорошо.

Кредиторы усиленно нажимают, должники также усиленно делают вид, что умерли.

Что бы ни говорил он, мне было интересно слушать, и я наслаждалась началом октября. Не знаю, о чем думал Алексей, комментирующий поведение наших собак, проходящих людей и отъезжающих машин. Я лично дышала осенним с морозцем воздухом, запахом сжигаемых невдалеке опавших листьев и наблюдала дрожащие звезды в вечернем, подсвеченном городскими огнями небе.

Слово «умиротворение» и слово «любовь» могли бы передать мое настроение в этот час… До тех пор, пока на бульваре не появилась высокая девица и не уставилась на Лешу самым наглым образом.

Она села на лавочку, засунула руки в карманы куртки, и голова ее, будто магнитная стрелка за куском железа, поворачивалась вслед Алексею. Мне вид девушки испортил настроение в секунду.

— Леша, вон та, на лавочке… Она тебя преследует?

Алексей, оттаскивающий Зорьку от куска грязного хлеба, оглянулся, потерял бдительность, и Зорька моментально заглотнула пыльную горбушку.

— Не собака, а мусороуборочная машина. — Леша очень хотел девицу не заметить, но та слишком упорно смотрела на нас. — Да, девушка та самая.

Я развернулась и пошла к лавочке. Девушка смотрела на меня без любопытства.

— Извините, меня Настей зовут. Мне кажется, что вы очень пристально наблюдаете за Алексеем. Мне… это неприятно. Может, вы объясните свой интерес?

Девушка достала сигареты, прикурила.

— Иди ты!

— Мне все-таки хочется услышать ответ.

— Я тебе сказала — иди. Куда хочу, туда смотрю. А за Лешку можешь не беспокоиться, он переживет и мои взгляды, и твои, и еще ста баб. Я все думаю, когда же ты ему надоешь? Ты ему передай, что пора возвращаться.

— К-куда?

— Ко мне, естественно. Не с тобой же, хромоногой, ему сексом заниматься. Он в этом деле акробатику любит.

Девушка бросила окурок на землю, встала и быстро пересекла бульвар. Сзади подошел Алексей.

— Ты чего к ней ломанулась?

Я плюхнулась на освободившуюся скамейку и смотрела на струившийся дымок от непотушенного окурка.

— Леша, Леша, ты же все врал. Ты знаком с ней. И меня перепутать не мог, у нее вид по сравнению со мной совсем европейский… Она сказала, что ты меня бросишь. Из-за хромоты.

Алексей посмотрел на непотушенный, исходящий синей змейкой дыма окурок, на меня. Он держал по поводку в каждой руке, и наши собаки тянули его в разные стороны.

— Насть, пойдем домой. А? Так пива хочется. Я забрала поводок со Стервой и… взяла его под руку.

В те несколько секунд, когда он молча смотрел на меня, я на долю мгновения представила, как останусь одна в этом сквере, в этом вечере, в этой жизни. Я не могла быть без него. Физически не могла… Хрен эта баба получит моего Лешеньку, если только в комплекте со мной.

Я не сказала ни слова, пока мы покупали пиво, шли домой, мыли лапы собакам. Алексей скормил псинам залежалые мамины котлеты.

— Садись. Поговорим.

Я села и стала нервно крошить воблу. Бедная рыба рассыпалась под моими пальцами.

— Настена, девушка на бульваре — Лариса. Я с ней прожил полтора года. Она мне очень надоела. Я даже не сказал ей, где купил квартиру. Она случайно меня увидела и начала доставать. А насчет того, насколько у нас с тобой серьезно, — не знаю.

— У меня это навсегда.

— Не дай бог. Я очень сложный человек.

— Я тоже.

Мы выпили бочонок пива, доели мясо и легли спать пораньше. Спали мы, как добропорядочные семейные люди, попа к попе.

Алексей еще спал, я тихо собралась и уехала в клинику на обследование. Чуть не опоздала на прием — пробки, автомобильные пробки по Москве не давали ехать и нормально рассчитать время.

В половине десятого, хромая и прискакивая — это я так бегаю, — влетела в ординаторскую Эдуарда Арсеновича. Меня ждали он, еще один врач сильно в возрасте и мама.

Смотрели ногу не на холодном хирургическом столе, которых я боюсь до озноба, а прямо в кабинете.

Я сняла колготки, легла на кушетку и морщилась от цепких толстых пальцев хирурга. Иногда было больно, и я вскрикивала, не стесняясь. Мама при этом нервно прижимала руки к груди, а Эдуард Арсенович переглядывался с седеньким врачом, и они отмечали болезненное место на схеме колена.

Пока я надевала колготки, врачи шушукались и поглядывали на меня и маму. Эдуард Арсенович поманил нас к себе, и мы сели у его стола.

— Инвалидную коляску надо купить.

У мамы заблестели от слез глаза.

— Как же? Неужели так плохо?

— Наоборот. Сделаем разрезы, введем нужные препараты, установим растяжки и мини-капельницы. Все это сооружение должно находиться на ноге два месяца. Раньше это делали только стационарно, теперь на второй месяц можно амбулаторно.

Мама закивала, соглашаясь с каждым словом, но уточнила:

— Сколько?

— Может, полтора месяца, но лучше настроиться на два.

— Нет, стоит сколько?

— А вот тут надо подумать. Официальные ставки у нас не очень высоки…

Я больше не прислушивалась к разговору. Что касается материальных и бюрократических вопросов, здесь моя мама ас.

За окном клиники дрожали от дождя на подвижных ветках желтые кленовые листья с зелеными прожилками. Настроение у меня было радужное.

Мама в разговоре с врачами нажимала на цифру «восемь», имея в виду, что обязательно появятся дополнительные издержки, например, реабилитационный период затянется. Эдуард Арсенович упрямо говорил о десяти, как бы ее не слыша.

Седенький врач уточнил, что коляску после удачного завершения операций с коленом надо презентовать кому-либо из малоимущих больных. На коляску мама согласилась сразу, а с цифрами было сложнее, они даже минут десять меня не замечали, пока мне все это не надоело. Дома остался Леша, и я мечтала застать его сонным, залезть под одеяло к теплому стройному телу, обцеловать любимое лицо. Я наклонилась к маме:

— Перестань торговаться. Деньги есть, хочу отдохнуть и поесть.

Мама, не меняя выражения лица, тут же услышала цифру «десять», согласилась и продолжала разговор дальше.

Две тысячи аванса я выложила на стол сразу, чем необыкновенно подняла настроение врачей.

Выйдя в коридор, я прохромала до пустого стола медсестры и набрала домашний номер. Времени было двенадцать дня. Леша сонным голосом поинтересовался, куда это его женщина сбежала с утра пораньше. Я радостно заорала в трубку о своей коленке — Эдуард Арсенович брался за операцию. Есть надежда стать нормальным человеком. Алексей слушал мой монолог, позевывая.

— Молодец. Давай садись в машину и приезжай побыстрее, мне без тебя грустно.

Я заплакала в трубку от счастья. Мама, подошедшая сзади, смотрела на меня с ужасом.

— Доча… — Она отметила непривычное для нее мое настроение. — Ты с кем разговариваешь?

— Мама… — У меня начиналась небольшая истерика. — Я влюбилась. Я никогда и никого так не любила.

Она отвела меня от столика медсестры, уткнувшейся в список больных, и поджала тщательно накрашенные губы.

— Он у тебя дома?

— Да.

— Ничего не сопрет?

— Да пускай берет все! Все, что ему нужно! Ой, я забыла спросить, погулял ли он с собаками.

— Понятно. Я еду с тобой.

Мама села за руль «Типо» — у меня ныло колено. Мне очень хотелось позвонить и предупредить Алексея о нашем визите, но она настояла на экспромте.

— Пусть будет все как есть. Не суетись, Настенька.

И я решила не суетиться, своей маме я верю. Больше всего было страшно за Алексея — а вдруг он испугается и больше не придет?.. Но он же не дурак, должен въехать в ситуацию…

Мама выезжала из больничного двора и была обеспокоена досаждающими ей со всех сторон транспортными средствами.

— Ой, мам, ты поосторожнее. Надо же доехать без проблем, Леша меня ждет. Кстати, черт с нею, с той квартирой, которую предлагает Гриша, что бы он ни предлагал. Ни от чего мы в жизни не застрахованы… и меня устраивает Катино наследство…

Мама даже остановилась. Я прикрыла рот рукой. До меня только что дошло, что я впервые в жизни приняла какое-то самостоятельное серьезное решение.

За два квартала до дома мать начала поглядывать в зеркало заднего вида, поправлять челку и причмокивать губами, «оживляя» помаду. Выглядело это смешно, но мне хотелось сделать то же самое. Ладно, бог не выдаст, свинья не съест.

В квартире пахло едой и мужским дезодорантом. Мать застыла в дверях, уставившись на Зорьку, Зорька так же внимательно разглядывала новую женщину, решая, может ли она быть бифштексом или любым другим видом еды. Вздохнув, отвернулась — бифштексы не пахнут так сильно духами.

Из кухни вышел Алексей, голый по пояс, в джинсах и в полосатом передничке. При виде нас он поднял брови.

— Анастасия, я яичницу сварганил. Здрасьте.

Мама открыла рот, рассматривая длинноволосого красавца.

— Леша, познакомься, это моя мама. Она очень захотела тебя увидеть.

Алексей встал перед мамой, оттолкнув Зорьку.

— Очень приятно. Алексей Захарович.

— Нина Валерьевна.

— Что вы встали в дверях? Проходите. Зорька, место.

Завтрак прошел «в теплой и дружественной обстановке». Мама ковырялась в тарелке и делала вид, что больше всего интересуется телевизором. Леша надел домашнюю черную, растянутую во все стороны футболку и резал яичницу ножом, без чего запросто до этого обходился. А я решила расслабиться и не нервничать. Мама очень любит меня, а я очень люблю Алексея. И пока эти два человека рядом, мне не может быть плохо.

Мама доковыряла глазунью до победного конца и распрощалась. В коридоре, переобуваясь в полусапожки, она напряженно молчала. Уже взявшись за дверь, погладила меня по голове:

— Он слишком красив.

— Папа тоже красивый, ты же не испугалась.

— Он слишком, понимаешь, слишком эффектен. У него хоть деньги есть или на твой счет живет?

— Поровну. А еще у него квартира тремя этажами выше. Сам купил.

— Да?.. Ну, может быть… — Мама сочувственно поцеловала меня в подбородок… И замерла. — Квартира у него в твоем подъезде?

— Да, на четвертом этаже.

— Та-ак. А мне, между прочим, Григорий названивает, спрашивает, когда ты на обмен решишься.

— Ой, мам, я так закрутилась. Операция…

— Не ври. Ты из-за него решила не переезжать.

— Ну мам…

— Настя, мы же договорились — квартира нечистая, надо отсюда линять. Ты же согласилась?

— Ну мам…

Она вздохнула, еще раз поцеловала меня, теперь в щеку, для чего мне пришлось нагнуться, и, крикнув Алексею: «Пока!», быстро ушла. Уверена, что она тут же побежала звонить отцу на работу.

Алексей при виде меня сделал глубокий выдох.

— Ну наконец-то. Насть, предупреждать же надо.

— Не могла, слишком неожиданно получилось. Надо сотовый телефон купить.

— Надо. Мне уезжать через полчаса.

— Куда?

— По делам. В типографии оживление намечается. Ты будешь дома? На ужин надеяться?

— Надейся.

— И еще, Насть. Ты извини, что я эти дни за твой счет живу. Все бывает. Но тут мне сегодня с утра денежки подвезли. — Леша достал из джинсов и положил на стол сто долларов. — На первое время должно хватить.

Он поцеловал меня в щеку и ушел, кликнув Зорьку. Квартира опустела.

Я пошла в спальню и легла на кровать, свернувшись калачиком. Стерва устроилась рядом, и я прижала ее к себе. Мне нечего было делать. Я сдерживала себя, чтобы не броситься сейчас же вслед за Алексеем. Я бы сидела на полу у двери, наблюдала, как он переодевается, как бреется и причесывается, как разговаривает с собакой, как запирает квартиру и спускается по лестнице… Тембр голоса, жесты рук, поворот тела… все любимо. Постоянно хочется быть рядом.

Но этого делать нельзя, слишком быстро можно надоесть. Остается лежать и ждать. Ждать, не двигаясь, и стараться не выть раненой собакой, которую бросил хозяин.

Не знаю, сколько прошло времени, за окном вечерело, а я все смотрела на гнущиеся под ветром деревья. Стерва лежала рядом из солидарности с моим настроением. Но вот она подняла голову, забеспокоилась, коротко тявкнула. В дверь длинно позвонили. Я испугалась, что это Лешенька, а ужин не готов.

За дверью стояла давешняя необъятная тетка, но без пуделя. Я жестом пригласила ее войти, и она, заняв половину коридора, тут же начала громко говорить:

— Слышь. Я чего спросить зашла? Я у Кати в последние месяцы прибиралась в квартире, ну как домработница. Вот решила зайти насчет работенки спросить. Может, и тебе помощница нужна?

Тетка тяжело дышала и смотрела на меня величаво, вроде как она меня присматривала для работы по дому, а не наоборот. Я стряхнула с халата две шерстинки Стервы и, задрав повыше голову, спросила противным высоким голосом:

— Как вас зовут?

— Татьяна Степановна.

— Я не знаю, Татьяна Степановна, мне посоветоваться надо с родителями. Но скорее всего после операции вы мне очень понадобитесь. Мне скоро операцию на ноге сделают.

— Ладушки, девонька. Я тогда опосля позвоню, у меня и телефончик от Кати остался. И это… семь долларов в час она мне платила. Давай открывай энту дверь, больно сложная она. Значит, через сколько тебе звонить?

— Через неделю. Вы лучше мне свой телефон оставьте.

— Дык нету его у меня, в очереди шестой год стою. Ты не переживай, я к тебе загляну пораньше, мало ли что, а мне недалеко дойти. С Чеширом все равно в этой стороне гуляю.

Женщина смотрела на мои руки, как будто я прямо сейчас начну ей по семь долларов выдавать. Я открыла дверь, и она протиснулась в нее боком.

— Оченно мне нравится, что квартира у тебя на первом этаже. А то как электричество вырубят, так и мучайся на высокий этаж.

Я закрыла за нею дверь. Представление с домработницей окончилось. Что теперь делать? Ах да, можно отвлечься! Нужно готовить ужин. А Стерва просилась на улицу.

Я решила сегодня прогуляться к дальнему обменному пункту. В соседнем с домом меня уже встречали улыбками как старую знакомую. Пора менять нору. На всякий нехороший, тьфу-тьфу, случай.

Через час на кухонном и разделочном столах стояли пакеты с провизией. Жарить, парить и варить — не самое мое любимое занятие. Захотелось бросить все, как есть, оставить не мытую с обеда посуду, засунуть курицу в большую кастрюлю с водой и пойти смотреть телевизор. Мне вареной курицы вполне достаточно.

Но позвонил Алексей, Лешенька, предупредив, что будет через час. И я колесом завертелась по кухне. Чистить, резать, тереть, пробовать, переворачивать, подсаливать, подливать, заправлять майонезом. Все одновременно, спеша и без травм.

Стерва забилась под стол, наблюдая оттуда за хромым галопом.

Леша появился под дверью вовремя, с букетом цветов, сияющий.

— Дела налаживаются, Настька! Будем работать. Ты когда в клинику ложишься?

— В пятницу, послезавтра уже. Я сделала курицу по-китайски. Мелкие кусочки обжарены в тесте с арахисом.

— Замечательно!

Мне показалось, что Алексей перевозбужден. Алкоголем не пахнет, может, накурился?

— Насть, хочу есть.

Раз мужчина хочет есть и пришел для этого священнодействия именно к тебе, нечего рассматривать его на предмет перепития или перекура, надо кормить. Нотацию о его неправильном поведении лучше прочесть позже, когда он вместе с едой сможет спокойно переварить твои замечания и, может быть, даже примет их к сведению.

Я выставила перед Алексеем все блюда, которые смогла сегодня сделать. Он благосклонно кивнул и показал вилкой на кухонный телевизор. Я тут же включила громкоговорящий предмет, зная, что «их сиятельство» изволят принимать трапезу под передачу новостей.

Стерва сидела с нами за столом на третьем стуле. Зорька была сегодня в ссылке на четвертом этаже по случаю начавшейся течки.

Леша с удовольствием ел и рассказывал о какой-то новой суперкраске, которую им в типографию привезли из Прибалтики, и о заказе от крупной фирмы на ценные бумаги с тремя степенями защиты.

Я слушала с удовольствием и в очередной раз порадовалась, что Мила, у которой есть хоть какой-то опыт работы в типографии, при этом разговоре не присутствует. Я бы не выдержала, если б Лешенька вот так же эмоционально разговаривал с любой другой женщиной.

В четверг я съездила в «Билайн» и купила два телефона. Времени это заняло совсем немного. Мало того, увидев мою хромоту, парень, который мной занимался, сам бегал от менеджера к начальнику отдела и кассиру и принес мне два телефона в футлярах и с кипой документации.

Дома мне стало понятно, что мой кулинарно-производственный запал иссяк и я не хочу ничего делать. Усевшись на диван, я собралась почитать, но вместо этого пришлось перенести поближе телефон и отвечать на многочисленные звонки.

Мила, узнав, что у меня появился мужчина, да еще и деньги зарабатывающий, тут же напросилась в гости на предмет «поговорить о работе». Я, не справившись с невесть откуда взявшимся тщеславием, пригласила ее на вечер, специально уклончиво ответив на вопрос о внешних данных «нового объекта».

Опять позвонил Леонид и минут десять канючил нудным голосом, выпрашивая возможность встретиться. С садистским удовольствием я сказала, что встречусь с ним после операции, когда перестану хромать. Леонид тут же стал выяснять, где находится больница, в которой я буду лежать, и сколько стоит операция в долларах. Шустрый парень, раньше я за ним такого не замечала.

Естественно, позвонила мама, с которой мы договорились на завтра о встрече в клинике, и папа, которого я обрадовала приобретением для него сотового телефона. Он был рад подарку, но больше интересовался «смазливым кавалером». Я пообещала ему встречу с Алексеем в больнице.

Так же не обошел меня вниманием следователь Сергей Дмитриевич, поинтересовавшись, не собираюсь ли я в ближайшее время выехать за периметр Москвы. Я уверила его в своем лояльном поведении, объяснив, куда ведет меня завтрашняя дорога, и назвала адрес клиники.

Совершенно неожиданно позвонил брат Андрей. Искусственно бархатным голосом спросил о здоровье. Я промямлила надоевшее за сегодня объявление о моей госпитализации, а он завел длинный разговор о том, устраивает ли меня, как ведется следствие. Мне лично следователь нравился, особо не досаждал, а какие там меры были приняты, так им лучше знать, профессионалы все-таки. Я попыталась объяснить это Андрею. Он выслушал мой монолог и уточнил, приезжали ли ко мне еще раз родственники убитого Игоря. Я прикусила язык на полуслове. Ничего себе контроль. Мама там, что ли, «стучит», новостями делится?

Андрей звонил мне впервые за все мои двадцать восемь лет. Не уверена, знает ли он, какой институт я закончила, а сегодня вдруг такое внимание. Никаких родственных и положительных чувств во мне звонок двоюродного братца не вызвал. Задав еще пару вопросов о следователе, он распрощался, обещая навещать меня в клинике.

Если они все выполнят обещания, то для посетителей в палате надо будет вывешивать график доступа к моему телу.

Наконец-то дозвонился Алексей, которому я пожаловалась на отсутствие желания стоять сегодня у плиты. Мой милый обещал обойтись пельменями, которые сам и привезет. Я не успела ему сказать о приезде Милы, как он повесил трубку.

Мила не смогла дождаться конца рабочего дня, слишком сногсшибательна была новость о моем новом мужчине. На ее памяти это был четвертый, причем два из них могли не идти в счет, поскольку это было разовое действие, в ее терминологии — краткие огневые контакты или мелкие пое…е работы.

Забежав в квартиру, она вызвалась погулять со Стервой. Я выдала ей денег, и она пошла на прогулку за шампанским, мартини, видите ли, стал ей напоминать коктейль «ликер-водка».

Леша приехал ровно в семь. Сам поставил воду для пельменей, а я неспешно строгала салат. Вскоре пришла Мила. Она, пока переобувалась в тапочки, громко говорила, что очень хочет посмотреть на того счастливца, который нашел меня еще хромоногую, а потом окажется, что ему досталась самая красивая и совсем не бедная девушка. Я пыталась ее остановить, но сделать это было невозможно.

Войдя в кухню, Мила остолбенела. Другого слова я не могла бы подобрать. Ну если только «онемела», что для нее практически невозможно. Я на всякий случай взяла у нее из руки пакет с шампанским, а то еще уронит, вытирай потом липкую сладкую лужу.

— Познакомься, Мил, это Алексей.

Она поморгала сильно накрашенными глазами.

— Оч-чень… Мила.

Она протянула руку, и Леша, выкладывающий на тарелку пельмени, пожал ее, не положив шумовку. Она зашипела от боли. Леша запросил прощения и предложил ей пельмени. Мила, не отрывая от него взгляда, согласно кивнула не только головой, но и всем телом.

Мне эта сцена не понравилась. Да, Алексей великолепен, это обязывает… Но он мой, и нечего так откровенно пялиться.

Пельмени мне в горло не лезли, так же как и шампанское. Я ждала, когда Мила решит, что ей уже пора домой.

С целью ускорить уход подруги я открыла рот, чтобы спросить Алексея о вакансии на трудовом фронте, даже произнесла: «Леша, а у вас в типографии нет ли….», после чего Мила, улыбаясь мне в лицо, просунула руку под стол и ущипнула меня за бок. Зная ее дурацкую привычку так прерывать ненужный разговор, я не взвилась вверх от неожиданности, только из дрогнувшей руки на ее милый костюмчик «нечаянно» пролила полбокала полусухого шампанского. Мила продолжила фразу за меня:

— Нет ли у вас приходных ордеров или еще чего-нибудь из бухгалтерии, но не очень дорого? Мы на своей ткацкой фабрике совсем без бланков остались, и денег на них пока не дают.

— Нет, у нас другая направленность. Очень высокая полиграфия, другой технологический цикл.

Мила слушала его с большими глазами, понимающе кивала, но каждый, кто хотел, естественно, мог видеть, насколько она в этом ничего не смыслит.

Распрощалась с нами она довольно рано, также пообещав не забыть про посещения в клинике. Номер сотового телефона записала с удовольствием. Она хотела приехать ко мне не в первые дни, а когда спадет «массовка».

Вечером мы с Лешей опять гуляли по бульвару, и я оглядывалась по сторонам, боясь увидеть надоедливую Ларису. Но судьба решила не волновать меня перед больницей.

Весь вечер прошел удачно, если не считать, что Зорька долбанула пудовой лапой особо надоедливого кобеля неопределенной породы. Хозяева, правда, назвали его среднеазиатской овчаркой, но этот кобелек тянул, дай бог, на помесь бассета и черного терьера, которого в детстве недокормили. Они орали в голос и грозили разобраться в инстанциях. Леша их претензии по поводу Зорьки выслушал молча, отдал мне поводок, отвел в сторону хозяина ушибленного женишка и пошептался с ним секунд эдак двадцать. Еще через пять секунд мужчина своего кобеля посадил на поводок, жену взял под руку, и троица быстро удалилась.

Интересно, какими словами смог Леша убедить их в своей правоте? Причем так, что мужчина побледнел?

Сразу после нашего прихода домой позвонил Григорий. Он на повышенных тонах начал качать права по поводу уговора об обмене. Я уже было собралась оправдываться, но Алексей, придвинув ухо к трубке и услышав голос Григория, сделал такое капризно-несносное лицо и брезгливо пожал плечами, что я расхохоталась в трубку и сказала Григорию, что скорее всего либо не буду переезжать совсем, либо подумаю об этом после операции.

В связи с юбилеем Марка Захарова показывали по трем программам его фильмы, и мы с удовольствием избегали рекламных пауз, переключаясь с канала на канал на любимые кинофильмы.

Утром Алексей (какое все-таки изумительно красивое имя) отвез меня в больницу, сдал маме «с рук на руки».

Машина осталась на стоянке у моего корпуса, я не успела ни на кого оформить доверенность. А если честно, то просто не хотела обижать ни родителей, ни Лешу, ни ту же Милу, претендующую на свободное транспортное средство. Кстати, она настойчиво пару раз позвонила сразу, как только я вошла в свою палату, но пришлось отложить разговор — врачи требовали меня на ультразвук.

Нога после процедур разболелась, и я залегла в кровать. Настроение было боевое, хотя завтра предстояла операция. Опять позвонила Мила, и я начала рассказывать о результатах осмотра, но она перебила меня:

— Настя, я все пытаюсь дозвониться тебе! Какое у твоего Алексея отчество? Не Захарович случайно?

Мне пришлось отставить трубку от уха, иначе завтра пришлось бы делать сразу две операции или покупать мне слуховой аппарат.

— Да, Захарович. Я же тебе говорила.

— Ни фига ты мне отчество не говорила. Так вот, не знаю, что он там тебе плетет… Короче, я вчера чуть посреди кухни от растерянности не упала, когда он выдавал фразочки о технологиях… О чем я хотела сказать? Он совладелец какой-то крутой типографии, я только название забыла. Он за этот год два раза у нас показался, с директором, говнюком нашим, договаривался. И по милости твоего Алексея мы и разорились, потеряв приличные заказы. Ты слышишь меня? Твой Алексей Захарович скупил самое дорогое оборудование, без которого у нас настал трубец.

— Мила, с августа во всей стране трубец.

— У нас он настал на два месяца раньше!

— Мила, подожди. И не ори так громко. Может, он о другой типографии говорит, а о том, что владелец, боялся сказать, чтобы женщины ему на шею не вешались гроздьями. При его-то данных, да еще и с деньгами…

— Может быть. Хотя, Насть, он не самый красивый мужчина, если честно, да и худоват, в смысле тощеват. — Мила на мой возмущенный вопль никак не отреагировала и продолжала говорить о своем: — Учти, все в типографии знают, что специального образования у него нет. Десять классов средней школы, может, техникум какой задрипанный, не знаю… Я просто хотела предупредить тебя, что он врет.

— Спасибо, дорогая.

— Ты расстроилась?

Я задумалась, пригляделась. Стены в больнице, плохо покрашенные, с потеками грязно-синего насыщенного цвета, были под стать моему настроению.

— Не знаю. А вернее, мне все равно, где и кем он работает. Мне с ним хорошо.

Мила вздохнула в трубку.

— М-да-а. Неужели так здорово трахается?

— И это тоже. Но мне просто от его присутствия хорошо. А уж когда он в мою сторону руку протягивает, я счастлива. Понимаешь, Мил? Я без него не могу. Вот сейчас мы разговариваем, а у меня при воспоминании о нем мурашки по коже.

— М-да-а. Классно. Я и забыла, когда со мной такое было. А он денег-то дает? Или на твои, теткины существует?

— Дает. Ладно, Мил, спасибо, что позвонила, но я после обследования хреновато себя чувствую.

— Целую тебя, Настен. Я вот подумала, может, он действительно стесняется тебе сказать об образовании? Ты же сама как академик выглядишь. Давай, Настен, до завтра.

— До послезавтра.

— А! Ну пока, удачи.

Я положила трубку рядом с подушкой, легла удобнее. Дались им эти деньги. Хотя мировая практика доказывает, что при общении мужчины с женщиной это основной показатель их отношения друг к другу.

Но он же дал мне сто долларов? Дал. Правда, я не проверила, может, он их из сейфа вытащил. Теткин сейф вскрыть, да еще при наличии ключа в тумбочке, — плевое дело. Алексей в тот день из дома не выходил. И кто мог ему деньги на квартиру привезти?

Нет! Не надо плохо о нем думать. Завтра операция, мне нельзя волноваться.

Я включила телевизор и до вечера ни разу не встала с кровати, только переключала программы и пила минеральную воду.

Коленку врачи начали ковырять в десять часов утра, а закончили ближе к двум дня. Слишком много им пришлось заменить в моих неправильно отрезанных мышцах и плохо сросшихся жилах. Кроме того, мне заменили хрящевой диск на донорский.

Делали операцию под общим наркозом, так как опасались болевого шока.

Целый день я лежала, уставившись в стену напротив и сжав зубы. Хотя две медсестры с прохладными пальцами вкалывали периодически обезболивающее, вся левая нога, от пальцев до паха, болела так, будто взрывалась каждую секунду изнутри на миллионы жгучих осколков.

К вечеру острая боль сменилась тупой, тянущей. Эта боль мне была знакома с детства.

Одна из сестер, заметив, что я стала серой, села на кровать и взяла меня за руку, утешая и объясняя, что надо потерпеть и не колоть наркотики, а то к ним можно привыкнуть.

Сестра, когда садилась, немного сдвинула кровать, сместив что-то в моей ноге, и стало легче. Но сил объяснить ей, что я, отлежав в детстве несколько месяцев в больнице, знаю о периодах реабилитации гораздо больше ее, у меня не было. А о неприменении наркотиков я настаивала сама перед госпитализацией и подписала специальный бланк с красной полосой по диагонали.

Сестричка, не дождавшись слов благодарности за внимание, ушла. Я все так же смотрела на стену и потолок. Минут на пятнадцать каждые два часа организм, сжалившись, погружал меня в сон.

Вечером в палату пробралась мама, сидела со мной до утра и читала вслух «Мастера и Маргариту». Это замечательно, когда тебе в больничной палате читают любимую книгу. Телевизор смотреть нет сил. Глаза от боли устают быстро, а слушать звуковой ряд нашего телевидения — не самое лучшее занятие для выздоравливающего.

На следующий день боль стала слабее, но в одиннадцать утра, при осмотре, врачи мне доставили полтора часа таких острых ощущений, что пришлось все-таки вколоть наркотик, ибо я была на грани болевого шока.

Водруженная на моей ноге конструкция смутно напоминала Эйфелеву башню, но с начинкой. На самой конструкции висели баночки с лекарствами, а внутри, вживляясь в ногу, расположились капельницы, растяжные зажимы и искусственная оболочка, предохраняющая от попадания инфекции внутрь. Сверху металлической, но гибкой конструкции был надет прозрачный герметичный пакет со стерильным воздухом и впрыснутыми в него распыленными лекарствами и обезболивающими.

Понятное дело, что операция по обнаружению недоразвитых связок, по аккуратному сдвиганию сосудов, вживлению трансплантатов стоила затраченных денег. Оставалось надеяться, что вся эта болезненная фиговина не повредит, а поможет.

Мама знала фантастическое количество анекдотов. Один как раз на эту тему:

«В экспериментальный самолет садятся пассажиры, к ним выходит стюардесса.

— Господа, сегодня мы проводим первый полет. Наш самолет самый комфортабельный в мире. На первом этаже находится багажное отделение и поле для гольфа. На втором — бассейн и киноконцертный зал. На третьем этаже посадочные места, на четвертом — тренажерный зал и парикмахерская, на пятом… я забыла. Ну, короче, пристегните ремни и сейчас со всей этой хренотенью мы попытаемся взлететь».

Естественно, что самолет — это мое колено с «башней». Хотелось бы взлететь. А еще лучше — пойти.

В положении «жук на спине» мне предстояло провести неделю. Затем можно было перебираться на инвалидное кресло и шевелить пальцами на ноге, а через несколько дней попытаться на несколько миллиметров сгибать колено, прибавляя в день по паре миллиметров.

Удовольствие, надо сказать, ниже среднего. Такое не забывается и долго потом мучает фантомными болями во сне или в самых необычных ситуациях.

Но я стойко переносила все неудобства и боль. Когда ежедневно ты ловишь на себе сочувствующие или неприязненные взгляды, когда ты понимаешь, что в сорок лет будешь перекошена так, как семидесятилетних старух не всегда перекашивает, когда у тебя почти нет надежды родить ребенка и ты являешься стойким болевым барометром на любое изменение погоды, — вот тогда ты согласна терпеть ради надежды стать полноценным человеком очень многое и очень долго.

То есть я и так нормальный человек, но другим это не всегда понятно. Я всю жизнь терпела, причем без перспективы вылечиться. А уж теперь я немного повою в потолок, немного поматерюсь при неудачном повороте ноги или коляски, покапризничаю с мамой и наору на медсестер. Но я выдержу!

За время пребывания в данном учреждении, которое можно воспринимать как лечебное, а можно и как начальную школу по воспитанию садистских или мазохистских наклонностей, я похудела на восемь килограммов.

Мама каждый день пересаживала меня в коляску и заставляла есть овощное пюре или кашу, а я смотрела за окно, на мокрый снег и радовалась выздоровлению.

Не побывал в моей палате только ленивый. Таких среди знакомых не нашлось. То есть Сергей Дмитриевич, Леонид с Шуркой, девочки с работы, Андрей с тетей Машей отметились по разу. Григорий пару раз приезжал с цветами, сидел на краю стула, кисло улыбался минут по десять. Я тихонько нажимала на «вызов», и медсестра с испуганным лицом просила освободить палату — «сейчас должен подойти доктор». Сцену «с доктором» мы с моей медсестрой отрепетировали еще на Леониде.

Мила и родители приходили почти ежедневно.

Консилиум врачей мучил меня не меньше трех раз в неделю. На меня приезжали смотреть из соседних и иногородних клиник. Конструкция на моей ноге была сделана из сплава какого-то биометалла с серебром и стоила как золотая. Она могла трансформироваться по форме ноги, и я была третьей, кто ее носил.

Лечение проходило нормально, Эдуард Арсенович строчил статью в американский медицинский журнал. Для него меня снимали на видеокамеры и фотографировали в постели, на столе, в кресле, с мамой, с заведующим отделением и главврачом, во время уколов и смотрящую телевизор. Фотограф, которому я разрешила заходить в палату, относился ко мне с симпатией.

Однажды он припозднился и увидел, как к моей постели для поцелуя склонился Алексей. Фотограф извел на нас половину пленки. В журнале, кстати, именно эта фотография и появилась. Завотделением хмурился, главврач больше в палату не заходил.

А что Алексей? Он исправно, по нечетным дням, приезжал меня навещать, привозил мороженое, вина и дорогие сыры. Врачи благоухали парфюмом, подаренным им, медсестры пачкали чистенькие ладони в дармовом шоколаде.

А еще он привозил Стерву. Приносил в сумке средних размеров и выпускал. Стерва запрыгивала на кровать и радостно лизала мне лицо.

Я была рада всем, кто приходил, но Леша… За полчаса до его прихода у меня начинали дрожать руки, и каждый звук в коридоре, похожий на его шаги или голос, обрывал мне сердце радостной надеждой. Я бы не вытерпела, я бы отказалась от периода реабилитации или просила бы уколы морфия от боли. Без него. С ним я смогла вытерпеть все.

Алексей не говорил ободряющих слов, не врал, что я отлично выгляжу. Он приезжал, и мне становилось хорошо.

Вскоре я смогла выезжать по вечерам в холл. Там собиралось много народу. И мужчины, и женщины. Почти во всех палатах, кроме моей одиночной, было по три-четыре человека. При серьезных травмах или после операции у кого-либо из больных не всегда можно включить телевизор в палате, поэтому выздоравливающие тусовались в холле.

Меня мало кто замечал. Я подъезжала к окну и не интересовалась телевизором, просто мне было приятно смотреть на позднюю осень за окном и не чувствовать себя одиноко. Больные переговаривались, комментировали фильмы и передачи, а я смотрела на дождь.

Однажды я увидела, как у подъезда припарковалась красивая темно-зеленая «Хонда». Со стороны водителя вышел Леша. Одновременно со мной в окно смотрела высокая полноватая женщина.

— Вот ведь не повезло какой-то бабе.

Она кивнула на Алексея, который был хорошо виден со второго этажа.

— Да, — согласилась я. — Это столько нервов надо иметь.

— Точно. — Женщина похлопала себя по карманам и достала сигареты. — Курить поедешь?

— Не курю.

— Молоток. А мужчина этот ну просто «смерть бабам». Бывают смазливые лица, у меня самой муж красавец, но чтобы и рост, и фигура, и все… Это слишком. Да еще и деньги у него явно есть. Заметила, как он одевается?

— Не-ет.

— Обрати внимание. Все самое фирменное, одни часы десять тысяч стоят.

— Долларов?

Женщина посмотрела на меня, сидящую на уровне ее талии, со снисхождением.

— Нет, монгольских тугриков. Ты представляешь, сколько стоит такого парня содержать?

— Нисколько.

— Вот именно, что нисколько не представляешь. А тачка тысяч на тридцать тянет. — Она опять посмотрела на меня. — Долларов.

Для лучшего обзора женщина облокотилась на подоконник, я тоже потянулась посмотреть на машину такой стоимости. Но тут на мои плечи надавили сзади. Голос Леши рассерженно зашипел:

— Ты с ума сошла? Тебе сказали наращивать угол наклона на колено не больше двух миллиметров в день, а ты здесь акробатикой собралась заниматься?

Он поцеловал меня, снял коляску с тормоза и повез в палату. Я не стала оборачиваться на женщину, мне было бы неприятно видеть ее недоумение и сочувствие.

А минут через пять я все-таки спросила его о машине. Он в это время выставлял в холодильник продукты. Алексей обернулся ко мне с банкой в руках, дверца кривого холодильника открылась и хлопнулась о стену.

— Ну Насть, ты поразительно наблюдательна. У меня машина уже год. Это только ты можешь бросить автомобиль у подъезда, где парковка запрещена, а моя, как и все дисциплинированные лошадки, стоит в специально отведенном для этого стойле. Справа от подъезда, за кустами сирени и боярышника, бетонированная площадка. Вспомнила?

— Да, там что-то такое есть.

— А, так ты сегодня тянулась посмотреть на машину? Думала, я в свободное время банк грабанул? Не расстраивайся, без тебя не пойду.

Не сказать, что мне стало стыдно, но, зная свою «наблюдательность», я решила впредь стать внимательнее.

Через две недели основная боль отпустила. Эдуард Арсенович обещал «выкинуть на фиг» меня из больницы в субботу. С одной стороны, очень хотелось «на волю». С другой — было страшно остаться в квартире одной, без присмотра. Мама предложила пожить у нее, Алексей тоже считал, что так лучше, но я отказалась. Мне хотелось в свою квартиру.

У нас в семье никто никого не напрягает, и родители согласились на мои условия. Леша пожал плечами и спросил, во сколько за мной заезжать. В присутствии родителей он был немного скован, но быстро освоился. Мама с папой тоже. Зато все остальные при виде Алексея сначала приоткрывали рты и только минут через десять начинали разговаривать нормально.

В квартире было чисто, вытерта пыль, помыты полы и накрыт праздничный стол. Алексей привез нас и уехал на работу. Родители засиделись до вечера. Мама помогла мне вымыться, держа за руки, когда я забиралась в треугольную ванну.

Отец рассказывал о стройке, о хитрых рабочих, старающихся обмануть начальство на мелочах. А начальство их обманывает по-крупному. И между ними был он, прораб, ему и доставалось больше всех. Отец пил пиво и грозился уйти с должности на работу в продовольственный контейнер на оптовом рынке. На моей памяти он все время пытался уйти с работы, только раньше он собирался завести себе будку для починки обуви с гуталином и шнурками на стеклянной двери, затем мечтал выпиливать лобзиком трафареты для Катиных картин, теперь настала мода на рыночные контейнеры. Мама смотрела телевизор.

Потом я сидела одна в квартире со Стервой на руках. Одна. Я выключила свет, раздвинула шторы и смотрела на светящиеся окна домов напротив.

Я получила наследство. Нашла деньги. Встретила Мужчину. Перенесла операцию. Почему мне так плохо?

Потому, что я одна. Родители стали жить вместе, и я рада за них. Мила ругается с Шуркой, но у нее есть сын. А я одна.

Через несколько минут или часов сюда приедет Алексей, человек, о котором я ничего не знаю. Все, что он мне говорил, или неправда, или полуправда. Может, и квартира наверху не его? Судя по кастрюлям и постельному белью в моей квартире, он жил все это время здесь. Я не против, сама оставила ему ключи. Но черт его знает.

Маленькая ложь рождает большое недоверие. Я не могу нормально себя чувствовать без этого человека, но я его не знаю. Он пришел ниоткуда.

И вообще пора задуматься. Чем я собираюсь заниматься, когда с меня снимут эту помесь Эйфелевой с Останкинской башней? Опять идти на железобетонный комбинат выдавать половые тряпки и лампочки подворовывать? Не хочу. А чего я хочу? А черт его знает. Счастья, наверное. Жизни.

Задумавшись над «смыслом жизни», я уже подъехала к книжному шкафу и присматривалась, как бы мне поудобнее открыть дверцу, чтобы не задеть ногу и не разбить стекло о коляску. В подобном настроении мне всегда хотелось почитать или Монтеня, или из греческих мыслителей что-нибудь. Но тут зазвонил телефон. Это хорошо, что он отвлек от философов, у меня начинается депрессия.

— Алло, Анастасия, привет. Это Вадик. Помнишь, друг Славика, который брат Игоря…

— В доме, который построил Джек.

— Чего?

— Шучу. Что случилось?

— Чего случилось. Поговорить надо. Ты как себя чувствуешь? Твой хахаль сказал, ты в больницу загремела. Это он тебя, что ли, довел?

— Типун тебе на язык. У меня была плановая операция. Врачи пытаются сделать из левой ноги средство передвижения, а не палку-загребалку.

— Понял. За платно?

— А бесплатно у нас даже зуб не выдернут, только выбьют. Ты подъехать хотел?

— Ну да. А ты не можешь?

— Я могу только до туалета и быстренько обратно.

— Ой, Анастасия, много говоришь. Ладно, включай двигатель, я у тебя под дверью стою, на видеокамеру любуюсь.

Я развернула коляску к коридору, посмотрела на видеофон. Действительно, стоит голубчик. И еще двое амбалов.

Подняв себя почти в вертикальное положение, я с трудом отперла замки и отъехала от двери подальше. Вадик вошел и, раздеваясь, смотрел, как я, качая рычаг коляски, возвращаю себя в сидячее положение»

— Техника на грани фантастики. Тебе пить можно?

— Ну это ж не ногой делается. Значит, можно. Но осторожно. Отвези меня на кухню, пожалуйста, надоело руками себя передвигать.

На кухне Вадик, не стесняясь, пошуровал в холодильнике, нарезал пяток бутербродов. Стерва, тявкнувшая на него и тут же спрятавшаяся под стол, получила обрезки карбонада. Налив себе лимонной водки, Вадя сел за стол и чокнулся с инвалидной коляской.

— Выздоравливай. Насть, тут такое дело… Чувачок у тебя живет интересный.

Мне сразу стало тоскливо. Лучше бы я читала греков.

— Нет, ты не думай. У нас к нему претензий нет. Но… Он тебе много денег дает?

Хороший вопрос. И что же мне прикажете отвечать?

— Вадь, ты давай конкретнее. Я с ним за неделю до госпитализации познакомилась. Денег от него получила ровно сто долларов.

— Угу.

Вадик жевал бутерброды под водку, а я подумала, что зря не проверила сейф. Леша две недели привозил мне через день то черную икру, то белую рыбу. Немного, но все равно за это время, считая шоколадки в карманы крутобедрых медсестер и мужские духи для врачей, на штуку он вылетел точно. Но я же Вадику не вру, лично у меня в руках была только одна бумажка производства США с любимым портретом всех российских граждан — господина Франклина. Вот ведь человек! Пес его знает, что он такого замечательного сделал для своих Соединенных Штатов, а у нас знаменит не меньше, чем на родине.

Да, а с сейфом я лажанулась, надо было поинтересоваться содержимым.

Вадик опрокинул внутрь себя еще пятьдесят граммов, заел их пучком укропа и зеленого лука.

— А у тебя не сохранились эти сто долларов?

— Ты чего, Вадик? Я их через полчаса потратила.

Интересно, а куда я их на самом деле дела? Ах да! Врачам отдала.

— Жаль.

— Ты мне можешь по-человечески объяснить, что такое с Лешей?

— Да нормально все с твоим Лехой, не напрягайся. Но ты и нас пойми. Игорька убили, а он нам был друг и соратник. Убили его, между прочим, в твоей квартире. Мы на следующий день после своего визита послали сюда парнишку помелькать, выяснить, что к чему. Он дал сведения на Леху. Номер машины, прописка, все дела. И тут выясняется, что твой хахаль в тухлой «зелени» замечен.

— Это еще что за термин?

— Он менял фальшивые баксы на настоящие.

— И его не убили?

— Так он один к пяти хотел сдать. Но качество было не очень… Ему пришлось их не в Москве реализовывать и один к семи.

— Понятно. — Я развела руками, потому что ничего не понимала. — А при чем здесь Игорь? Я с Алексеем через день после его убийства познакомилась, когда утром собаку выгуливала.

Вадик почесал за ухом вилкой.

— Да ты че? А мне сказали, что он тебе от тетки по наследству достался.

— Кто сказал? Что за глупость! У Кати был Григорий, тоже высокий, темноволосый и красивый, но противный. А Алексей в этом доме вообще только три месяца назад поселился. Кажется.

— Вот именно, что кажется. Поговорить мне с ним надо.

— Поговори. Но учти, Вадик. Я не знаю, чем ты занимаешься, догадываюсь, что не гладью картинки вышиваешь и не воспитатель в детском садике. Так вот, если с ним что-нибудь случится, я тебя убью.

Вадик широко улыбнулся:

— Бля, какие женщины зря пропадают! И чего я тебя первый не встретил?

— Не повезло. Ты сегодня с ним разговаривать будешь или встречу назначишь?

— Сегодня чего? Сегодня поздно. Да и выпил… Завтра с утреца звякну, договоримся. Спасибо тебе за хлеб-соль. — Вадик встал, потянулся. — И это… говорю тебе еще раз. Будут трудности — обращайся. Помогу.

Он надел кроссовки и аккуратно закрыл за собой дверь. В видеофон было видно, как двое качков перестали подпирать стены коридора и пошли вслед за ним, преданно вглядываясь в его спину.

Твою мать! Да он боится Алексея. Что же это делается, господа? С кем я живу? Пора проверять сейф.

До сейфа от пола было метра полтора с копейками. Не низко и не высоко, но попробуйте вскрыть цифровую дверь, сидя на инвалидном кресле. Это не в прыжке форточку открывать.

Ключ оказался там же, куда я его положила перед больницей, — в щели ящика тумбочки. В два приема удалось шваброй сбить картину. Дверь сейфа с диском замка смотрела на меня сверху.

Я подняла кресло насколько возможно высоко, зафиксировала тормоз, привстала на правой ноге, и руки мои нащупали неровности цифровых кругов замка. Одновременно, держась одним пальцем правой руки за сейф, левой я попыталась вставить ключ. Ключ вошел, я немного расслабилась и… кресло, дрогнув тормозом, отодвинулось на сантиметр. Палец, обломавшись ногтем, соскользнул с замка, левая рука потеряла ключ, и я низверглась на пол.

За несколько мгновений, пока я летела на ворс нового ковра, я просила бога оставить в покое конструкцию на ноге. Пусть у меня будет сломана рука, пусть ребро, пусть даже выбито плечо, но только бы творение нейрохирургов осталось без изменений.

Пришла я в себя минуты через три. Лежала правой щекой на ковре, болело плечо. Кожа на правой стороне лица горела, под боком что-то мешало, оказалось — правая рука. Но левая нога в зафиксированном согнутом состоянии была «отклячена» на безопасное расстояние от пола и правой ноги. Ура! Только как же мне встать?

Полежав еще несколько минут, прислушиваясь к телу и возможным повреждениям, я услышала звук открываемой двери. По теории вероятности, это должен быть Алексей, ключи у Григория мама забрала, но можно допустить, что меня навестили грабители. Судя по шуму в коридоре, это был знакомый человек, там снимали обувь.

— Настя!

У меня из призыва о помощи получилось утопленное в ковер: «Оаити», причем шепотом. Левой рукой я попыталась достать из-под тела правую, но тогда возникал риск «перевертыша», при котором левая нога могла удариться об пол, что было недопустимо. Я еще раз прогудела в пол: «Помогите».

— Очень сексуальная позочка. Когда я ночью пытаюсь наладить близкий контакт, так «нельзя ни в коем разе», а как одну оставишь, так вон она что выделывает.

Алексей ворчал и осторожно переворачивал меня. Посадив в кресло, он отступил на шаг, рассматривая полученный результат.

— Та-ак. Синяк под глазом обеспечен, только не сваливай потом на меня его происхождение. Плечо в норме, хотя тоже гематома будет порядочная. Ну что, эквилибрист на проволоке, в чем номер-то?

— Я… сейф… Больно.

— Ясный перец — больно, как еще без переломов обошлось, непонятно. Ты чего, фигурному катанию на велосипедах позавидовала и решила на инвалидной коляске попробовать?

— Нет… сейф…

Щека болела, ныло плечо, но плакала я от радости. Алексей пришел так вовремя, я уж думала, что всю ночь придется себя по частям собирать.

— Я сейф хотела открыть, а он высоко, не дотянулась.

— Не дотянулась.

Леша осмотрел сейф, повертел цифры замка, прислушался, крутанул его вправо-влево, дождался щелчка, повернул замок и открыл тяжелую дверцу.

— Ну и система. От пыли и честных людей. Вот к чему скорее всего тот парнишка подбирался. Чего ты там хотела достать?

— Деньги.

Алексей выставлял на стол футляры с драгоценностями. Приоткрыл один и сразу оглянулся на окно. Зашторив плотные портьеры, он открыл все коробки, сел к столу.

— Настька, да ты богатая женщина. Очень богатая. Ни фига себе твоя тетка коллекцию подобрала, я и не замечал… Перестань вытирать сопли рукавом свитера. — Леша подошел ближе к коляске и дал мне мужской, в полосочку, платок. — Ты лучше на стол обернись. Красота, смотри, как сверкает.

— Мне все равно.

Алексей добрал пачки долларов из сейфа, разбросал деньги между искрящимися драгоценностями.

— Вот это да! Вот это зрелище! У тебя видеокамера есть? Давай отснимем.

— Нету. Пересчитай, пожалуйста, сколько там денег осталось?

— Денег у нас осталось… Вернее, у тебя… пять с половиной тысяч. На, пересчитай.

На душе полегчало. Не от названной суммы, а от того, что она сошлась с той, которая и должна наличествовать. Алексей сидел за столом, наклонившись к продолговатым, круглым и квадратным коробочкам разных цветов. Внутри них на черном, синем и бордовом бархате тускло блестело золото и дрожали острыми радужными бликами драгоценные камни. Взгляд Леши стал мечтательным, и он водил своими аристократическими пальцами по прохладным камням. Господи, как это красиво! Только бы он не забыл обо мне.

— Настька, ты знаешь, сколько это стоит?

— Догадываюсь. Штук под сто.

— Нет, голуба моя. Под четверть миллиона. Один вот этот камень тянет на полтинник.

Камень, блистающий сотней граней, в оправе из платины, прозрачный и огромный, не вызвал у меня никаких эмоций.

— Я равнодушна к бриллиантам.

— Серьезно? — Алексей наконец-то обернулся ко мне. — А если вот так?

Он привычным движением стянул с меня свитер, и я осталась в бюстгальтере и домашней юбке. На моей шее Леша застегнул колье из аметистов.

Это не очень дорогие камни, но в колье их было сто двадцать, они были семи оттенков и все чистейшей воды. Когда все это было не моим, я с удовольствием и завистью читала сопроводительные документы к каждой драгоценности. Там были описаны данные металла, караты и цифры чистоты камней, оттенок каждого камня, ювелирный мастер, название огранки и узор оправы. Часто приводились легенды. Вот это колье должно охранять от алкоголизма. Катя купила его у старушенции восьмидесяти лет, выпивающей ежедневно. Пила она исключительно красное вино и смотрела на свое единственное оставшееся украшение. Внучке не завещала его из принципа, не верила, что невестка родила девочку от ее сына. Продала колье, купила себе крохотную дачку с камином-печкой и пятьдесят ящиков дешевого вина. Пьет его наверняка до сих пор.

Алексей вдел мне в уши аметистовые серьги, тяжелыми гроздьями спустившиеся до плеч.

— Смотри, как ты красива! Что ты чувствуешь?

— Писать хочу.

Леша засмеялся, откинув голову. Светлые волнистые волосы его тоже откинулись назад. Я, наверно, очень глупа. За один такой смех в моем доме, за то, что он со мной, я спокойно отдам все эти побрякушки. Хотя недавно я так мечтала их иметь, мне казалось, что от обладания ими в жизни прибавится счастья.

Леша повез меня к туалету. Это был своеобразный ритуал, выработанный еще в больнице. Он помог мне не упасть на кафеле ванной, посадил на унитаз и ждал на кухне шума слива воды. Сейчас я стояла на одной ноге у раковины, мыла руки. Драгоценности переливались на мне, но я чувствовала себя идиоткой.

— Леша!

— Да.

— У нас есть черный хлеб?

— Нет. Но могу сбегать.

— Подожди. Сегодня Вадик приезжал, это друг Славы, который брат…

— Я знаю. Что он хотел?

— Поговорить с тобой. Он сказал, что ты фальшивой валютой торговал.

— Козел. — Сильные руки посадили меня в кресло и отвезли на кухню. — Вот, значит, почему у тебя такое настроение плаксивое. Слушай, а ты не в связи с этим в сейф полезла? Наличные решила проверить, думала, я позарился на эти бумажки?

Он развернул кресло к столу и нагнулся, вглядываясь в мое лицо.

— Леша. — У меня опять задрожали губы и защипало глаза, я сдернула с шеи колье, которое разорвалось на одном из золотых завитков. — На. Мне не надо ничего. Кроме тебя.

Больше говорить я не могла, заплакала в голос. Леша поцеловал мои мокрые глаза, положил колье на стол и сходил в комнату за свитером.

— Замерзла, наверное. — Он одевал меня и шептал на ухо: — Запомни, я живой, не идеальный, я могу ошибаться, могу загулять, могу перекурить и быть иногда злым. Но никогда не предам тебя. Ты мне нравишься. Очень.

Нос пришлось опять вытереть рукавом свитера. Получилось это со смешным хлюпом.

— А я без тебя не смогу жить. Вернее, смогу, но это будет не жизнь.

Не знаю, как ведут себя люди после таких объяснений. Леша достал из холодильника нескончаемый мартини, разлил по бокалам.

— Давай за тебя. И Насть, на сегодня с серьезными беседами покончено. Мне есть хочется, и ты черного хлебушка просила, сиротка.

— Обойдусь белым. Лешенька, а как же Вадик? Это ведь «братки».

— Разберусь, не нервничай. Люля-кебаб будешь?

— Буду.

Мама приехала в девять утра и очень удивилась, встретив на пороге уходящего на работу Алексея. Ей постоянно казалось, что он сидит на моей шее. При виде синяка на моей скуле она чуть дара речи не лишилась, как рыба разевала рот и махала правой рукой перед моим лицом.

— Упала я, упала. С кресла свалилась. Леша в это время на работе был.

— Я бы его убила, если б он вот так…

— Мам, ну какая от него может быть угроза? Он безобидный и тихий. Специальность не криминальная, его типография бланки печатает для банков. И вообще он очень начитанный, умный и рассудительный молодой человек.

Она смотрела на меня с легким недоумением, а я подумала, что немного заигралась с эпитетами.

— Маркиз де Сад был одним из самых образованных людей своего времени…

— Мама, да ты чего?

— Ой, Насть, не обращай внимания. Но как-то странно приезжать и видеть тебя рядом с мужчиной. В другой квартире, в чужой одежде… Слишком быстро все изменилось.

Теплые мамины пальцы погладили синяк на моей скуле. Я поцеловала ее ладонь.

— А может, ты что-то чувствуешь в нем не то, мам?

— Ничего плохого я в нем не чувствую, успокойся. Человек, как и все… Но он… Не знаю, как сказать, Насть. Мне кажется, ты его воспринимаешь как божество, как язычница, а он живой. Твой Алексей — молодой мужчина, который странно много зарабатывает для своего возраста. Ему судьба дала нестандартную внешность, явную авантюрность и обаяние. Тебе, как человеку, не избалованному вниманием мужчин, этого вполне хватило, чтобы сойти с ума от любви.

Я сидела в кресле, открыв рот. Во мама дает! Не зря ее подчиненные каждый год голосуют за нее как за руководителя, хоть она держит их в ежовых рукавицах. Значит, она знает, кто из себя что представляет, и давит на нужные клавиши… Надеюсь, я в нее.

Ну, хватит о больной теме.

— Ты меня мыть собираешься?

Выкупав меня, мама пожаловалась на снижение расценок на работе.

— Доллар подпрыгнул в три раза, а зарплата все та же, да и ее два месяца не видела. Может, картину продать, что на даче над камином висит? Хотя кто ее за такую цену возьмет? Я вот удивляюсь, как ты смогла ту мазню из спальни за приличную цену загнать. Но ведь наверняка и тебе только половину стоимости дали.

— Ничего не продавай, мам. Леша дал мне денег, а куда их девать, он же сам все покупает. Пятьсот долларов хватит?

Она гордо подняла голову, не желая принимать «подачки от чужого мужика», но после ванны с радостью положила в портмоне пять купюр, стараясь не помять ни одного уголка. Она пыталась было поговорить о следствии, но я не могла больше об этом слышать. Тогда она стала рассказывать о том, как дядя Илья интересуется моими делами, сочувствует. Может, на днях Андрей заедет, проведает. Мне хотелось спросить, с какой это радости ко мне прицепились родственники, которым двадцать с лишним лет на нашу семью было «положить». Но лицо у нее было слишком радостным. Семейное братание, блин, началось.

Как же моя мама варит борщ! В этот момент программа «Смак» отдыхает. Она при этом поет песни, начиная от русских народных и заканчивая последними шлягерами-однодневками, плавно движется по кухне, успевая одновременно к сковородкам, кастрюле, салатнице и холодильнику. Мне сегодня было доверено почистить лук и нашинковать капусту. Аромат на кухне каждую минуту густел, напоминая о грехе чревоугодия. За час она наготовила еды для роты гурманов.

Потом мама под телефонным руководством Эдуарда Арсеновича переменила на конструкции на колене несколько баночек и подкрутила шарниры металлических спиц на увеличение. Мне эти элементарные действия она не доверяла.

В два часа за ней заехал отец. Долго меня обнимал, рассматривал пожелтевший синяк, гладил больную коленку, хотя под «Эйфелевой» я ничего не чувствовала. Втайне от мамы я и ему сунула стольник, сославшись на доходы Леши. Отец взял деньги с влажными глазами. Я его успокоила, напомнив, как они с мамой кормили меня двадцать восемь лет без надежды на отдачу.

Папу, по-моему, единственного среди знакомых, внешность Леши не впечатлила. Ну еще бы, он в молодости был не хуже. Еще и сейчас многие женщины от тридцати пяти оборачиваются ему вслед.

Маме нужно было посетить рабочее место хотя бы после обеда, и они с отцом уехали, весело обсуждая Туркина с шестого участка, зажилившего в прошлом году три килограмма гвоздей, а весной двадцать рулонов обоев.

Везет родителям. Общие интересы, общий ребенок, общая привязанность. Радостно за них.

Буквально через двадцать минут приехал Леша и был приятно удивлен еще горячим борщом, ел с аппетитом.

— Настька, вылечишь свою недоделанную ногу и поедем на теплые острова. Там лучше, чем в Сочи. Веришь?

— Верю. Только я и в Сочи не была. В Туапсе пару дней однажды с мамой отдыхали, но у меня температура поднялась, и врачи велели срочно с юга уезжать. А в Москве все без следа пропало. Ни температуры, ни лихорадки. Так что не знаю я насчет югов, может, мне туда и нельзя.

— Это без меня нельзя, а со мной вполне. Насть, я, знаешь, что думаю. Ты в этой квартире все время можешь своей ногой за что-нибудь зацепиться. Давай в мою переедем. Там просторно, а из объемных предметов только Зорька. Но я ее сюда, на кухню, откомандирую.

Квартира, собаки — тоже мне трудности. Да ради бога, хоть в подвал, лишь бы с тобой, милый. Но вслух этого я не сказала, достаточно вчерашнего разговора, а то избалую парня.

— Я согласна.

Вечером позвонил Сергей Дмитриевич и доложил, что следствие зашло в тупик, поскольку не может выяснить мотива преступления. В сейф парень не лез, а то, что им обои были ободраны, паркет местами вскрыт и палас в коридоре попорчен, так за это обычно не убивают. То есть получился «висяк», как они и ожидали. Я, если честно, обрадовалась, надоело дергаться при телефонных звонках, ожидая новых повесток и одних и тех же рассказов по десятому разу. Жалко убитого Игорька, но если он влезал в такие дела, то его конец вряд ли мог быть нормальным. А кто и за что его убил, все равно когда-нибудь выяснится.

Ночью Леша пытался открыть в сексе новую позу, но мне настолько надоело неудобное положение, при котором одна нога на весу, а другая затекает, что я попросила его расслабиться и сама расправилась с ним традиционным способом, любимым мужчинами.

В девять часов утра Алексей открыл дверь, в которую настойчиво звонили, и жалобным голосом заорал: «Настя!» Я выехала из ванной. В коридоре монументально громоздилась Татьяна Степановна в куполообразном темном пальто шестьдесят восьмого размера.

— Ну что, молодые люди, будем облегчать себе жизнь?

Леша смотрел растерянно:

— Вы из секты? Из адвентистов пятидесятого дня?

Тетка, задвинув под табуретку своего обкормленного полупуделя, строгим голосом выговорила ему:

— Я насчет адвентистов не знаю, я для домашнего хозяйства. Магазин, щи суточные, котлеты натуральные. А также уборка помещений и выгул собак.

Леша оживился, услышав про «котлеты натуральные», а мне понравился «выгул собак». Теткин пес, облезлый от старости и перекорма, зарычал на настойчивое внимание Стервы. Она спряталась за кресло, испугалась. Зорьки на этого пенсионера не было.

— Сколько? — деловито спросил Алексей.

— Сто долларов. — Татьяна Степановна была все так же сурова. — Это без сверхурочных. А если праздник какой, день рождения или, не дай бог, свадьба, тогда отдельная сумма плюс продукты за вредность.

— Святое дело за свою вредность дары получать. — Алексей заложил ленинским жестом пальцы за жилет и выбросил вперед правую руку. — Согласен, голубушка. Прямо сейчас и начнем. Прошу на кухню, составим список продуктов для заполнения холодильника.

Татьяна Степановна поймала «ленинскую» руку и пожала ее. Скинув войлочную безразмерную обувку, прозванную населением страны «прощай молодость», она босиком прошествовала на кухню. Алексей пошел за ней, обернулся, подмигнул мне, я поехала следом.

Леша диктовал список покупок, а Татьяна Степановна уточняла лимит стоимости по каждому пункту.

В коридоре она засунула в карман пальто список пунктов эдак на пятьдесят и подтянула к себе за поводок оробевшую Стерву. Леша, не прекращая объяснять на ходу, почему он предпочитает домашнюю пищу, взял Татьяну Степановну под локоток, ногой отпихнув лысого пуделя в сторону, и повел «дорогую помощницу» знакомить с «еще одним членом экипажа, милым псом» на четвертом этаже.

Интересно, Татьяна Степановна сразу откажется или попытается за несколько дней сладить с собачьей упряжкой?

Через два часа собаки были выгуляны, а холодильник забит продуктами под завязку. Алексей уехал на работу. У меня в комнате сидели Эдуард Арсенович с мамой. На побледневший синяк доктор внимания не обращал, посоветовав размазать на этом месте сырой пельмень, его больше волновала коленка. Он выдернул из конструкции большинство иголок и баночек с лекарством. Тонким стальным прутом тыкал в мышцы и, если я орала от боли, радостно кивал в сторону мамы.

— Прекрасно. Все живое. Значит, так, деточка. — «Деточка» тоже относилось не ко мне, а к маме. — Походим денька три в таком ассортименте, затем снимем все медикаментозные средства и посмотрим на результат. Хочу заметить, все заживает как на собаке. И это прекрасно. Я Настю в Европу повезу, на показы.

— Может, не надо?

Я стащила со стола металлический прут и почесывала им зудевшую под конструкцией ногу. Доктор забрал у меня «чесалку» и погрозил пальцем:

— Я тебе дам «не надо». Это же какой сдвиг! Успех! Какие заказы, пациенты! Поедешь, Настенька. Проезд оплатит клиника.

Не хотелось спорить, мама тоже отнеслась к этому проекту с сомнением:

— Ходить ей можно начинать?

— Как же она пойдет? В ней еще три иглы сидят. Снимем, тогда пускай начинает. Но полегоньку, не спеша. Кофейком, Нина Валерьевна, не побалуете бедного эскулапа?

Мама побежала на кухню. Врач оглядывал стены.

— С большим вкусом квартирка обустроена. Картинки симпатичные. Дорого брали?

— Это Петров-Водкин, это Юон, подлинники. Сколько стоят — понятия не имею.

Эдуард Арсенович мелко кивал, как бы соглашаясь со мной.

Мама внесла кофе и смотрела на доктора влюбленно. Они просидели у меня над душой еще полчаса, прежде чем решили поехать показаться своим рабочим коллективам.

Я пересела ближе к телевизору, ковыряя кисточкой ногу. Она чесалась и после осмотра болела. В обед начался шквал телефонных звонков. Мила просилась в гости. Девочки с работы жаждали меня навестить, Леонид делал вид, что не помнит, как я его послала, и намекал на повторный визит. Андрей, напирая на родственные чувства, сообщил, что будет завтра в три для важного разговора. Григорий повысил сумму за обмен до ста тысяч, голос был очень злым. Мама с папой тоже не поленились набрать мои семь цифр. Даже прозвонился какой-то журналист, услышавший, что мне очень удачно пришили ногу. Мое объяснение он воспринял с оптимизмом, назвав операцию «вшитым коленом».

Я так и заснула в кресле с трубкой в руках — сказались переизбыток информации и усталость после осмотра. Проснулась от звонка в дверь. Подкатив в коридор, я уже открывала замки, когда посмотрела на видеофон. Странно, с другой стороны двери стояла Татьяна Степановна. Мы же с ней на девять вечера договаривались.

— Добрый вечер, Настя, извини, что задержалась на пятнадцать минут, но я с полдороги вернулась, своего пса дома оставила, а то утром здесь сумасшедший собачий дом получился. А что, благоверный твой еще не вернулся?

— Не-ет. Сейчас что, десятый час?

— Да.

Татьяна Степановна не стала выяснять, как я отношусь к опозданию Алексея, у меня на лице все было написано. Она поймала Стерву, нацепила поводок.

— А как быть с этой, с Муркой?

— С Зорькой. Вот ключи у зеркала, выгуляйте ее тоже.

За полчаса я три раза позвонила в квартиру Леши, но телефон отвечал десятком длинных гудков. Татьяна Степановна, вернувшись, усадила у порога Зорьку и пошла мыть Стерву, вымазавшуюся в мокрой глине по уши.

— А большую я наверху помою, жалко твою ванну, быстро замараем.

— Татьяна Степановна, вы обойдите, пожалуйста, всю квартиру, я волнуюсь. Вдруг он там лежит один в уголке и ему плохо?

— Чегой-то ему плохо? Его и нет еще. Я смотрела на окна — темно.

Тетка вернулась через несколько минут, отдала мне ключи.

— Нету там никого, одна Зорька во всей квартире. Да ты не переживай, он далеко от тебя не денется. Погуляет и появится. А может, дела.

— Может, и дела.

До двух часов ночи, прижав к себе Стерву, я старательно смотрела художественные фильмы и публицистические передачи. В два не выдержала, опустила Стерву на пол и еще раз набрала номер Леши. Никого.

До его квартиры я добиралась минут десять, стараясь не задеть ногу в лифте и на лестничной площадке. На открывание двери прибежала Зорька, ткнулась мордой мне в плечо и… завыла. Я оттолкнула собаку, сняла с крючка гибкую обувную ложку и включила ею свет во всей квартире. Никого. Но может, не дай бог, ему плохо стало в туалете или в ванной?

В туалете было пусто.

А в ванной на полу лежал человек в кожаном плаще. На кафеле пола, на стенах, на раковине умывальника и зеркале пугающими потеками засыхала кровь.

Тошнота встала у меня в том месте горла, где у мужчин кадык. Терпкий запах крови и мужского одеколона был буквально осязаемым на ощупь. Я махнула перед собой рукой, стараясь удержать сознание и не упасть в обморок.

У меня в квартире порожек между коридором и ванной небольшой, уменьшен за счет настеленного паркета и мраморного кафеля с подогревом. Здесь порог был не для инвалидной коляски. Я могла бы доскакать до мужчины на одной ноге, но рисковала поскользнуться в луже крови.

В моей руке все еще была телефонная трубка. Я набрала «02». И сразу после этого номер маминой квартиры, но тут же дала отбой. Не нужно родителям раньше времени волноваться.

Милиция приехала почти сразу. Мужчину перевернули. Это был Григорий. Я точно знала, что тело, с которым я осталась на несколько минут одна в квартире, не Алексей. До приезда милиции было неприятно, страшновато, но не до жути.

Когда выяснилось, что это Григорий убит ножом в горло, у меня онемели от страха руки.

Нож был хороший, «Золингер», кухонный, всажен по рукоятку. Я этим ножом любила салаты резать, Леша как-то взял его себе, мясца Зорьке настрогать, и забыл принести обратно.

Никакой драмы по поводу кончины Григория я не испытывала. То есть жалко было безвременно оборванной жизни, конечно, но одновременно присутствовало раздражение. Мало того, что при жизни человек был не самый светлый, так еще умудрился, гад, погибнуть в квартире Лешеньки, моего солнышка, репутацию ему подпортить.

Милиционеры расползлись по пустой квартире. Измеряли, снимали отпечатки, звонили по телефону. Привели собаку, овчарку, которая понюхала полы, зычно рявкнула на Зорьку и уселась у порога, чихнув. Вот интересно, а когда застреленного Игорька нашли, никакую собаку не приводили.

Из спальни звонкий голос весело рассказывал кому-то:

— …А дед был жмотом страшным. Пишет он маме письмо, пусть она из Москвы привезет в деревню всего побольше, можно недорого, но обязательно побольше. Они ее с дядьями на станции вчетвером встречать будут. Прикинь, Юрка, они, значит, вчетвером, а мама до поезда должна на себе переть. Но мать отца, то есть деда моего, всю жизнь боялась…

Я смотрела, как в ванной, покрикивая на желающих войти, работал усталый мужчина средних лет. Он повесил на вешалку для полотенец кожаную длинную куртку и на корточках исследовал тело Григория и следы.

Голос из спальни продолжал весело вещать:

— …Матери только-только дали комнату в коммуналке, и соседей она тоже боялась. Соседка ее пилила за плохое мытье полов в общественных местах, а сосед постоянно щипал и, когда жена работала в ночную, рвался в комнату с мерзавчиком водки. Ну а в деревню ей обязательно ехать нужно было. Как же, пять лет уже отпахала на фабрике «Красная Заря», москвичкой стала, надо перед родственниками похвалиться. Денег, естественно, ноль целых фиг десятых.

Домой мать ходила из экономии пешком и часто мимо воинской части, между «Семеновской» и «Электрозаводской»… Юр, бегемота этого собачьего отодвинь, мне тут след надо посмотреть… Да. И однажды она видит, что в воинской части жгут что-то, черный дым столбом. Она полюбопытствовала, а там солдатики сапоги в костер бросают. И почти новые сапоги. Мама через забор прыгнула и в свою сторону две пары потащила. А лейтенант ее углядел и схватил. За расхищение народного имущества, говорит, сесть хочешь? Она, естественно, в слезы. А он начал объяснять, что пошутил и сапоги списанные. Носили их или не носили — дело десятое. По инструкции через два года их положено уничтожать, вот они и стараются. А мать ему…

Человек в ванной начал обводить контур лежащего тела мелом. Обыкновенным школьным мелком. От скрипа его по кафелю я передернулась, мужчина покосился на меня, приподнялся, помочил мел и продолжил бесшумно очерчивать мертвого Григория.

— …Своих солдатиков, и они до мамкиной квартиры их донесли. Мать лейтенанта чаем угостила, выпроводила и начала сапоги мыть и маслом подсолнечным намазывать, чтоб они поновее казались. У них-то в деревне кирзовые сапоги за две бутылки водки шли, дорогие. Выставила она строй сапог вдоль коридорной стенки у своей комнаты. И счастливая, что привезет в деревню такие ценные подарки да задарма, легла спать и заснула под телевизор. Ночью ей в туалет приспичило, она вышла, а сосед у двери с бутылкой спит. Он всю ночь подслушивал, как его соседка с целой ротой кувыркается… Собака, отойди, я невкусный… Доперла она на себе эти сапоги, чуть не надорвалась, дед буркнул, что могла и «больше привезть». А по возвращении мать пошла того лейтенанта благодарить и доблагодарилась. Через полгода они свадьбу сыграли, а через три месяца я родился… Папка мой до майора дослужился… Ну и собака, такую прокормить — самим без штанов остаться. Я, кстати, случай про вот такую собаку знаю…

Худой следователь, переступив через тело, сел на чистый край ванны, равнодушно глядя на подсохшую кровь и стараясь в нее не наступить. Он постоянно курил, сбрасывая бычки в раковину.

Человек, перевернувший Григория, встал, снял резиновые перчатки и вымыл руки.

— Значит, смерть предположительно наступила два часа назад. Удар произведен правшой, наклон удара позволяет говорить, что убийца был немного выше убитого. Убитый подпустил его близко, скорее всего это был знакомый. Следов обуви мало и все большого размера. Вы ничего не трогали?

Усталый мужчина тер щетину и смотрел на меня подозрительно. Мне ситуация активно не нравилась, но оставалось только пожать плечами.

— Я даже въехать сюда не могу, а вставать побоялась. Как включила свет, так сразу ноль два и набрала.

— Молодец, сообразила. Что с ногой?

И эксперт, и следователь вроде бы в мою сторону особо не смотрели, но я скинула легкий плед с колен и зачитала по памяти диагноз, занимавший три печатных строки. Слушали они внимательно, эксперт не поленился, нагнулся ближе.

— Да. Хорошая работа. Дорого?

— Не очень. Мне со скидкой, с пяти лет в ЦИТО наблюдаюсь.

Эксперт закрыл мои ноги и глянул на следователя:

— Она точно ничего не трогала. Не могла.

Следователь кивнул и закурил новую сигарету. На коленях он держал коричневую папку. В ванную, перегнувшись через меня, заглянули два парня с пьяными глазами. Следователь брезгливо махнул сигаретой в сторону тела на полу.

— Можете забирать.

Парни сказали «ага» и пропали. Минут через пять они разложили рядом с моей коляской носилки и расстелили на них черную клеенку. Втиснувшись одновременно вдвоем в ванную, они на счет «раз-два-три» подняли тело Григория, перенесли к носилкам, привычно скинули с противным стуком, закрыли полностью еще одной траурной клеенкой и опять пропали.

Я сидела восковой куклой, наблюдала «за действом» остановившимися глазами.

В коридоре появился сонный усатый прапорщик:

— Я поехал. Джульбарс след не взял, уксус везде, да еще сучка мастиф его беспокоит.

Следователь привстал с корточек и начал впихивать в сливную крестовину раковины бычки.

— Езжай, спасибо… А вы зачем сюда поднялись? Э-эй!

Он щелкнул перед моим лицом пальцами, и я «очнулась».

— Я уже говорила. Ждала своего приятеля, Алексея, он здесь живет. Он вовремя не приехал, и я забеспокоилась.

— А почему в ванную заглянули? Да! Свет горел или вы его включили?

— Я везде повключала. Мне подумалось, а вдруг с ним что-нибудь случилось, с Лешей? Плохо, например, стало. А это может случиться и в туалете, и в ванной.

— Понятно.

Следователь опять сел на край ванны и стал постукивать по папке пальцами.

— Как фамилия вашего приятеля?

— Алексей. Алексей Захарович… Забыла фамилию.

Бли-ин! Не забыла. Я ее и не знала. Кстати, и документов никаких, удостоверяющих его личность, в руках не держала…

— Ладочников! Слышь! Иди сюда!

В спальне веселый голос оборвал свое повествование про огромную собаку, которую кому-то подкинули, из нее появился радостный старший лейтенант с румянцем во все лицо.

— Слушаю!

— Бумаги нашли?

— Нашли. Тут из мебели три с половиной коробки. А в спальне Юрка Бодюков с собакой разговаривает, просит разрешения на поиски. Собаченция побольше меня будет. И поумнее, чем Бодюков. В общем, паспорта и водительских прав нет, но нашли вот это.

Старший лейтенант протянул бумаги. Я попросила следователя показать их мне. Первой «корочкой» оказался диплом ветеринарной академии на имя Алексея Захаровича Лидского. Второй — ордер на квартиру, выданный на то же имя три месяца назад. Еще были счета за телефон и электроэнергию, квитанции о квартплате, два письма из города Орша. Я вспомнила, что у Леши там мама живет… Все.

— А убитый давно знал Алексея Лидского?

— Нет. Не знал. Кажется. Вы, пожалуйста, позвоните завтра майору Сергею Дмитриевичу, доложите о случившемся.

— Ваш знакомый?

— Нет. Он дело одно вел. Примерно месяц назад парня застрелили в моей квартире.

— Пот-ря-са-юще. Ладочников, иди, повнимательнее в коридоре посмотри.

Старлей, поглядывая на меня, начал ворчать: «Натоптано там уже, раньше надо было…» Но следователь, отмахнувшись от него, открыл папку и что-то записал на листе бумаги.

— А у кого, кроме вас и Алексея Захаровича, есть ключи от квартиры?

— Не знаю. Вроде бы ни у кого.

— За-ме-ча-тель-но. — Следователь опять закурил. — А Алексей высокий?

— Да. Выше Григория на полголовы.

— С ума сойти! Слышишь, Сергеич. — Эксперт, надевавший куртку, пробормотал: «Слышу». — Получается, что Алексей Захарович, предположительно, хозяин этой квартиры, выше убитого, имеет свой комплект ключей, живет в доме, где месяц назад уже было убийство, и сегодня домой не явился. Правда, классно, Сергеич? Вы, Анастасия Николаевна, его давно знаете?

— Давно. Нет, не очень. Мы через день после убийства познакомились.

— О-бал-деть. Ладочников! Иди сюда! Быстро звони нашим, подай данные в картотеку и розыск на Алексея Захаровича Лидского, уроженца города Орша…

Следователь продиктовал данные, старлей понимающе хмыкнул и исчез.

Я все так же сидела в коридоре между кухней и ванной. Моя инвалидная коляска и носилки с телом Григория мешали всем. Но милиционеры проносились мимо, как летучие мыши в темном заставленном пространстве, не задевая, да и не замечая нас.

— Дорогая Анастасия Николаевна, уже поздно, почти четыре утра. Давайте я вас довезу до квартиры, и вы покажете мне свой паспорт.

— Давайте. Вы детские коляски возили?

— У меня двое.

— Значит, опыт есть. Мою коляску, господин-товарищ следователь, надо везти гораздо аккуратнее.

— Понял, не дурак.

— Ой, а когда Григория заберут?

— Что?

Следователь, развернувший мое кресло, прошел в комнаты, в коридор и там заорал:

— Вы, труповозники! Какого хера расселись у телевизора? Давай шустрей, алкоголики, от работы не отлынивать.

Парни с еще более пьяными лицами, шатаясь, вывалились в коридор и, потолкавшись, взялись за носилки. Подождав, пока они выйдут из квартиры, я позвала Зорьку.

Нам пришлось ждать грузовой лифт. Следователь косился на собаку, она тяжело дышала, не обращала на него внимания.

Хотелось спать, проснуться завтра и забыть о происшедшем, как о страшном сне.

— А знаете, в эту квартиру вечером входила Татьяна Степановна.

— Кто такая?

Сбивчиво я попыталась объяснить, что это помощница по хозяйству, которая работала еще у покойной Кати, но, кроме имени и наличия у нее пуделя по кличке Чешир, а также сведений о предположительном близком проживании Татьяны Степановны, ничего конкретного я о ней не знала.

Следователь опять встал в стойку при упоминании еще одной «покойной» и попросил рассказать подробнее. Меня его рвение в работе не впечатлило — слипались глаза.

В квартире Стерва кинулась на шею Зорьке, и обе собаки привычно потрусили на кухню. Следователь завез меня в комнату.

— В верхнем ящике тумбочки у кровати посмотрите, пожалуйста, паспорт должен быть там.

— У вас квартира на сигнализации?

— Да, но я почти всегда дома.

— В вашем состоянии небезопасно находиться одной в квартире, включайте постоянно.

Мне, после того как смерть прошла два раза совсем близко, чуть задев краем плаща, было, мягко говоря, по фигу, включена или нет охранная система. Пню понятно, что убийца мог запросто шлепнуть меня, не особо напрягаясь, во время прогулки с собакой или еще в больнице.

— Надо будет, достанут и при сигнализации, и в барокамере закрытого учреждения.

— Это точно. Вам двадцать восемь лет?

— Да. Я знаю, что выгляжу на двадцать. Достигается видимость ранней юности очень просто — спите вволю, ни за что не отвечайте и не нервничайте.

— Вы не нервничаете?

Следователь сел напротив меня в кресло и улыбнулся, держа в руках свою выскользающую папку и мой паспорт.

— Нервничаю. В последние два месяца. А до этого мне только казалось, что у меня бывали неприятности. Родители, да и покойная тетя, как оказалось, брали на себя все бытовые трудности. К тому же, знаете, я ведь ничего в жизни не решала. Не приходилось. Все как-то они за меня думали… Хотите мартини?

— Нельзя, на работе. А вообще-то давайте, конец смены скоро. То есть я сам схожу.

— Лучше отвезите меня на кухню.

Больше всего мне хотелось плюхнуться в кровать, пристроить уставшую от многочасового сидения задницу и расслабить начинающую ныть ногу. Но я допустила крохотный шанс, что Алексей сейчас у меня на кухне, и тогда обязательно надо помочь с алиби.

Но его не было. Дверцы шкафов, где он мог с трудом поместиться, были плотно закрыты, все вещи стояли на месте, а в спальню, ванную и нижнее отделение резного буфета следователь «ненароком» заглянул сам. Холодильник его привлек по другим мотивам, и он, стесняясь, предложил нарезать мне бутербродов. Действительно, я же не ела с утра.

— Если вам не трудно, нарежьте, пожалуйста, и ребятам своим наверху предложите, наверняка они голодные.

— Не положено. Я могу позволить себе немного превысить полномочия, но только в интересах следствия.

— Тогда налейте мне тоже мартини. Как вас зовут?

— Александр Филиппович, я же представлялся.

— У меня имена плохо держатся в памяти, а уж сегодня я их просто не слышала. Стерва! Зорька! Место!

Собаки поплелись в коридор. Александр посмотрел на меня… с соболезнованием, что ли?

— Значит, месяц назад у вас сумасшедший дом начался?

— Попали в точку.

И я рассказала ему заплетающимся от усталости языком, что же произошло вокруг и внутри меня за это время. Александр, симпатичный мужик, слушал, поставив оба локтя на длинный кухонный стол. Я не сомневалась, что ему дело Григория не дадут. Ничего не понимая в иерархической лестнице МВД, все равно можно было сообразить, кому что могут доверить. Ему — вряд ли, слишком открытый. Скорее всего опять появится «тишайший» Сергей Дмитриевич.

И он появился. В восемь часов утра. Поспать мне к этому времени удалось всего часика два. Александр слушал меня до шести и только потом сжалился и ушел проверять, что еще «насобирали» ребята из ночной смены.

Я, услышав утром звонки в дверь, решила не открывать ни за что. Лежала в кровати, смотрела на лепнину потолка и слала всех… далеко. Даже если я сейчас встану, неуклюже заберусь в инвалидное кресло и поеду открывать многопудовую входную дверь, все равно человек за ней меня не дождется. На десятом, впивающемся в голову звонке стало ясно, что человек дождался бы «пробега» моего кресла, но я все равно не встала. Ожидающий за дверью сопоставил факты и перезвонил на сотовый телефон.

— Анастасия, это я, Сергей Дмитриевич, стою у тебя под дверью.

— Ой, у меня нет сил встать, нога ноет.

— Ты уж извини, не сообразил. Не можешь сейчас разговаривать?

— Могу. Но мозги в этом участвовать не будут, надо выспаться.

— Ладно, как проснешься, перезвони на работу. И не бойся, мы парня у твоего подъезда посадили, для безопасности.

— Хорошо.

Я отключила телефон, закрыла ухо подушкой и провалилась в сон. Ну их всех к богу в рай, я живая, мне спать надо.

В двенадцать, при одновременных звонках в дверь и по домашнему телефону, мне все-таки пришлось проснуться. Кошмар продолжался с удвоенной силой.

В прихожей стояли родители с лицами очевидцев, нашедших утопленника, тут же появился Сергей Дмитриевич с кипой бумаг.

Через два часа, когда родители и Сергей Дмитриевич услышали от меня все, что смогли «вытащить», появился дядя Илья в мундире, при всех наградах. Рядом стоял мрачный Андрей, и тут же вошел вчерашний неунывающий старший лейтенант Ладочников.

Бог мой, как же мне было плохо! Рассказывать заново о ночном происшествии я отказалась, сославшись на разболевшуюся голову. Меня перевезли в спальню и там включили телевизор, чтобы отвлеклась.

Еще через час в квартиру ввалилась Татьяна Степановна с причитаниями: «Что же это делается? Все напасти на бедную девочку! А где тот хороший парень Алексей?»

Мама была с нею совершенно солидарна в оценке происходящего. Отец уехал на работу, зная, что мимо матери никто не пройдет. Татьяна Степановна в голос давала показания и причитала «о проклятой квартире».

Мне, полусонной, объяснили необходимость присутствия в моей квартире охранника «во избежание». Днем на эту почетную должность назначили Ладочникова, а с вечера до утра меня добровольно согласился «пасти» Андрей.

Все имена и люди воспринимались мною как яркое суетное сновидение. Я совсем уж решила, что моя всегда твердо покоящаяся на своем месте крыша съезжает, когда по спальне на полувзлете пропарил священник в рясе до пола с дымящимся кадилом. Рядом мерцал белым одеянием служка с серебряной чашей в руках. Их странный для моего уха славянский речитатив разнесся дальше по комнатам. С рук священнослужителей капала вода, брызнутая в мою сторону с длинного кропила иконописного батюшки. Но мама, просветленно следя за священником, умильно объяснила, что сейчас святят квартиру. С кухни при этом доносился гул разговора дяди Ильи с остальными сотрудниками милиции.

Святая вода, несмотря на все мое скептическое отношение к ней, взбодрила. Я самостоятельно перебралась в инвалидное кресло и доехала до кухни.

С ума сойти! Застолье было в самом разгаре. За кухонным столом, более похожим на купеческий трапезный, сидели восемь человек. Зорька мостилась в углу. Стерва на коленях у разрозовевшейся мамы уминала кусок осетрины. Священник и его служка ели достойно, выслушивая каждого говорящего. Дядя Илья в непривычной для меня милицейской форме, отвалившись от стола, морщил лоб и рассматривал посуду в резном буфете кухни. У Андрея на тарелке белел деликатесным мясом омар, разрезанный кусков на пять, Андрей методично старался сделать из них десять. Сергей Дмитриевич, перед которым единственным стояла полная рюмка водки, сжевывал с вилки кусок розовой ветчины. Татьяна Степановна сидела с приоткрытым ртом, ей нравилась компания. Ладочников, помахивая разделочной лопаткой, которой я за месяц до этого мучила цветы, рассказывал анекдот.

Мое появление они встретили по-разному. Мама привстала, держа собаку на руках, остальные просто удивились.

Я поклонилась в сторону священника:

— Спасибо. Не знаю, как стенам этого помещения, но мне стало легче.

Все замолчали. Священник встал и тоже мне поклонился:

— Это ценно. Помните, церковь с вами.

Я опять поклонилась, как могла, на кресле. Захмелевшие лица за столом у некоторых вытянулись.

— Не знаю, что делать после этого. Мне хочется есть, но, если можно, в спальне.

Сидящие переглянулись. Мама отдала Стерву Татьяне Степановне, нетрезво встала, но аккуратно увезла меня в спальню.

— Я тебе сейчас тарелочку вкусностей наложу.

— Мам, а нельзя ли всех выгнать?

— Нельзя. — Она помогла мне перебраться на кровать. — Дела творятся странные, опасные. Тебе надо помогать.

— А можно, я сама себе помогу?

Мне так хотелось остаться одной. Или с ней, привычной и любимой… Но в другой, гостевой, комнате, чтобы мы друг другу не мешали.

— Нет. Об этом забудь. Илюша сказал, что ты в опасности.

Мама смотрела в пол, потирала руки. Непривычный жест, чужой. Загипнотизировали ее, что ли?

— Ты много выпила?

— Перестань, доча. Мне страшно. Я должна взять отпуск за свой счет и быть с тобой.

— Нет! — Это получилось слишком резко, и я понизила голос: — Нет, мама. Все, что происходит, происходит не со мной, а вокруг меня. Понимаешь?

Мама перестала мучить пальцы и посмотрела на меня больным взглядом.

— Я люблю тебя. Если с тобой что-нибудь случится, я, если сразу не умру, то попаду в психушку, а это тоже смерть, ведь тогда ничего не останется… Я не смогу… Я это поняла, когда ты упала… Тогда еще возможен был другой ребенок, другой мужчина, иная жизнь. С червоточиной, с ущербностью… Теперь у нас с папой только ты.

Мама заплакала. И я тоже. Я прикусила губу, чтобы не сказать ей… Я их очень люблю. Мне без них будет очень плохо. И пока они есть, есть надежда на счастье. И в это понятие входит и Он. Алексей.

Я знаю, что много читала умных и хороших книг. Долг нашим родителям мы отдаем своим детям. Но у меня их нет, и неизвестно, будут ли. Хотя надеюсь. Сейчас мой мир состоит из моей безопасности, дающей родителям возможность за меня не волноваться, и моего спокойствия, в которое входит здоровье мамы и папы. И Алексей.

В завершение сумасшедшего дня приехал Эдуард Арсенович. Извинился, что без предупреждения, но вот ехал с работы и решил непременно сегодня посмотреть колено и форсировать события. Мама пригласила доктора к столу, и он обомлел, увидев за одним столом полковника и лейтенанта МВД, Андрея в штатском, батюшку со служкой и огромную Татьяну Степановну. Мне сначала не хотелось вставать, я лежала с телефонами в обнимку, ждала звонка Леши, но такого зрелища пропустить не могла.

Компания на кухне гуляла вовсю, каждый пытался сказать о своем, но никто не слушал другого. Врач просидел целый час, на мое колено глянул мельком, велел завтра быть в клинике. Самодостаточная компашка, я была им ни к чему.

Они засиделись до одиннадцати, но тихо, без застольных песен и политических дебатов. Я просыпалась, слышала разговоры с кухни, и становилось спокойнее. Утром я встала сама, Ладочников, как самый стойкий, помог мне добраться до туалета и растормошил маму.

В клинике из ноги вытащили оставшиеся иглы и растяжки. Я орала на весь корпус, Эдуард Арсенович, как всегда, был этому несказанно рад.

— Вы посмотрите, господа эскулапы. Наросло. И связки, и мышцы. И они живые!

Он опять потянулся к моей ноге тыкнуть в незаросшую ранку пинцетом, но получил от меня по руке. И не обиделся.

— В Париж через месяц поедем, будем на тебе деньги заколачивать.

Седенький старик и молодая крепкая врачиха хохотали в голос. Им нравилась их работа. Они любовались на колено, как на Роденову «Стопу». Мне тоже нравилось то, что они сотворили с моей ногой, но сейчас она сильно болела. Мама втиснулась в операционную и встала «невзначай» около меня, загораживая от раззадорившихся докторов любимую дочь.

Эдуард Арсенович опомнился первым, велел вернуть «конструкцию» на место для фиксации сустава и заживающих ранок от вынутых из ноги инструментов. Приказал часа через два начинать имитировать вставание на левую ногу по пять секунд, а через день попытаться действительно встать. Я соглашалась на все, лишь бы убраться из клиники.

Ненавижу лечебные заведения. Слишком часто там была и слишком много боли испытала. Эдуард Арсенович с восторгом в пятый раз говорил о Париже, там есть аналог нашему ЦИТО (Центральный институт травматологии и ортопедии).

По дороге домой мы с мамой заехали в аптеку, и она выбрала самую устойчивую палку. Ей сказали, что палки и костыли можно брать напрокат, но она, в этом отношении человек суеверный, потребовала абсолютно новую «клюку» и торжественно вручила мне ее в машине. Она за это время так лихо научилась водить машину, что я подумала о том, что надо ей ее подарить. Водила она «Типо» без доверенности. За все время моего пребывания в больнице ее остановили только раз, и она смело предъявила мои документы и свои права. Фамилия там стояла одинаковая, и гаишник отпустил ее через полминуты, не обратив внимания на разные фотографии. Мама расшифровывала «ГИБДД» как «гиблое дело».

У подъезда на лавочке нас ждала Татьяна Степановна. Мама вчера устроила ей «допрос с пристрастием», выяснив фамилию, паспортные данные, место прописки и семейное положение. Татьяна Степановна отнеслась к этому стоически и маму сильно зауважала.

Сегодня Татьяна Степановна получила комплект ключей от моей квартиры, а сейчас выгуливала «мохнатое население». Зорька, Стерва и ее облезлый пудель Чешир паслись в кустах. Она сама курила длинную сигарету «Мо» и смотрела в небо. Сигарета в руках-лопатах смотрелась сюрно. Я доскакала до лавочки и села рядом подышать воздухом с морозцем. Мама пошла проверять наличие обеда «для бедной девочки».

На остатки ярких листьев падал белый снег. Небо было молочным, асфальт под таявшими снежинками быстро темнел. Температура была еще плюсовая, ветра почти не было. Выглянуло солнце, и медленно кружащий снег закончился быстрым прозрачным дождем. В такую погоду хорошо гулять по старым районам Москвы, в парке или на Воробьевых горах. С любимым человеком, конечно.

Татьяна Степановна затушила сигарету и так же, глядя в небо, спросила:

— Чегой-то ты с телефоном не расстаешься?

— Может, позвонит кто.

— Так у тебя оба телефона прослушиваются, что, твой Лешка дурак, через них светиться?

Руки мои разжались. Телефон Татьяна Степановна успела подхватить, а палка с деревянным стуком упала. Ее лицо с крупным носом и серыми глазами, с неровной кожей и большим ртом показалось мне не таким уж простоватым. Выглядела она сейчас совсем не домработницей и даже не купчихой… На уставшую императрицу была похожа, на Елизавету.

Пока я ее разглядывала, она мне сказала… Я не сразу поняла…

— У меня твой Лешка, на кухне, за холодильником, на диване спит.

— Господи! Он жив!

Я обняла женщину, как смогла, насколько хватило рук для ее необъятного тела. Она ободряюще похлопала меня «дланью» по спине, отчего внутри екнула селезенка и наверняка поменялись местами легкие.

— А можно мне его увидеть?

— Нельзя. За тобой следят. Если спросят, с какой такой стати ты с домработницей обнималась, скажи, мол, она нашла для Стервы хорошего мужа. Собаке щениться пора, а то заболеет.

— А может, ему в милицию сдаться? Может, они разберутся?

— Не смеши меня. В стране, где за экономические прегрешения сажают на срок больший, чем за убийство, не может быть нормальной милиции. У наших правоохранительных органов не так мозги устроены. — Татьяна Степановна грустно посмотрела на меня. — Настя, Леше деньги нужны. У тебя есть?

— Тысячи долларов хватит?

Татьяна Степановна замерла на секунду. Понятное дело — для пенсионера такая сумма покажется если не сумасшедшей, то чрезмерной. Но услышала я совсем другое:

— Будем экономить. Пока он за границу не собрался, должно хватить. Вечером зайду, принесу записку, а ты деньги достань, но конспиративно. У меня самой деньги-то есть, но сейчас их трогать нельзя — слишком пристально следят.

Я вдохнула октябрьский воздух полной грудью. Московская погода прекрасна, жизнь удивительна.

— Ты перестань улыбаться-то, дурочка. Давай я тебя до квартиры доведу, а то скачешь, как воробей подстреленный.

— А собаки?

— Собаки сами пойдут. Гуськом.

Фальшивомонетничество — изготовление поддельной металлической монеты, денежных знаков, государственных ценных бумаг с целью выпуска в обращение или сбыт в виде промысла. Фальшивомонетничество считается преступлением по законодательствам всех стран.

В 1929 году заключена Конвенция по борьбе с подделкой денежных знаков, согласно которой лица, изготавливающие денежные знаки или подделывающие достоинства денежных знаков, сбывающие фальшивые деньги или изготавливающие аппаратуру для их печати, подлежат уголовному преследованию.

(По материалам БСЭ, т.24)

Дома мама гремела кастрюлями и тарелками на кухне-столовой. Андрей с Ладочниковым сидели в гостиной перед телевизором. Оба в серых костюмах, только у Андрея он раз в десять дороже. Я никогда раньше не задумывалась, чем это мужские костюмы так отличаются друг от друга. «Портки и спинджак», как говорила моя бабушка из Твери. Сейчас, когда «два костюма» восседали рядом в одинаковых креслах, разница была заметна уже из коридора.

Татьяна Степановна вымыла Стерве и Зорьке лапы, тайком поцеловала меня и ушла.

Я проскакала в кухню, держа в памяти фразочку «съешь лимон». Мама не обратила внимания на мое изменившееся настроение, зато Андрей, моментально появившийся рядом, подвинул поближе ко мне стул.

— Что веселого тебе сказала Татьяна Степановна?

— Ой, она нашла жениха для нашей Стервочки. Мама, слышишь, у Стервы будут щенки. Я так соскучилась по маленьким щенятам, они шелковые и теплые.

Андрей смотрел с недоверием. Он не сомневался, что все бабы дуры. Но чтобы до такой степени? Я понадеялась, что не переиграла, и, скрывая смех, нагнулась погладить Зорьку.

На запах разливаемого борща прибежал Ладочников, сел ближе к окну и тоже протянул ладонь к Зорьке, та приподняла огромную морду и лениво сказала: «Ам». Лейтенант тут же отдернул руку.

— Знаете, у моей сестры такая же собака и тоже девочка. Муж, ее, Эльвиркин, устроился в хорошую фирму работать, они мебель корпусную выпускают. А у сестры двое детей-спиногрызов. Хоть немного денег в семье появилось, но Эльвирка-то без работы третий год, все равно не хватает…

Мама разлила по тарелкам борщ, к нему на столе уже красовался маринованный чеснок, черный хлеб и сметана. Она села с нами и слушала Ладочникова. Лейтенант постоянно сыпал байками и анекдотами. Рассказывал он их артистически.

— И представьте себе, однажды Эльвирка ждет своего Анатолия домой, появляется он в одиннадцать и буквально вползает в квартиру на бровях. Прислонился к входной двери спиной и не двигается. Эльвирка удивилась такому поведению, но молчит. Прислушалась, а под дверью кто-то скребется. Она спрашивает: «Это кто обивку двери портит? С работы кого пьяного в гости привел?» Анатолий собирается с силами, достает из внутреннего кармана пальто букет мятых фиалок. Жену, значит, подмазывает. За дверью, говорит, песик домой просится. Песик нашего начальника, Дмитрия Валерьевича. Его надо приютить на время, поскольку начальник со всем семейством уехал отдохнуть на какие-то острова с неприличным названием. Маньдинские, кажется.

— Мальдивские.

Андрей поправил лейтенанта начальственным тоном и положил в борщ еще сметаны.

— Ну, может, и они… Эльвира человек добрый, когда не ругается. Она мужика от двери переставила к стене, приоткрыла дверь, и, представьте, вламывается вот такая же махина, как эта, только толще. У Эльвиры сердце захолонуло, и она в шкаф с верхней одеждой вмялась. «Ничего себе песик. Это же помесь мамонта с бегемотом! Ты, Антоша, совсем охренел? Она же нас объест совершенно. Это же все! Забыть про нормальное питание. Мясо только детям, по воскресеньям, и то, чтобы она не видела. А чего это она такая толстая?»

Толик за это время смог снять с себя только шляпу и постараться сесть на стул. «Эльвирка, говорит, это очень умная собака. Дмитрий Валерьевич ей разрешил самой себе временного хозяина найти. Выпустил в бухгалтерии на совещании и, к кому она подошла, тому и отдал. Она сначала к Алке, учетчице, рванула, но когда та в обморок за стол свалилась, Найда признала меня». — «Чувствует слабину в мужике. Толя, а если твой начальник передумает возвращаться? У него же денег хватит понравившийся остров прикупить. Это у нас долларов только на один засохший куст в том раю, а он и «землянку» себе трехэтажную позволить может. Ты подумал, чем такую корову кормить? Это третий ребенок, ей же готовить надо».

Толя сделал рукой вот так и достал из внутреннего кармана пальто пачку сторублевок, перехваченную зеленой резинкой. «Это на прокорм». Эльвирка деньги пересчитала и вроде успокоилась, но тут она нагнулась и присмотрелась к собаке: «Святый боже, Толька, она же беременная!» — «Точно. И поэтому ей нужен уход, повышенное внимание и отдельная комната». Эльвирка тряханула мужа, хотела в глаз дать, но Найда на нее рыкнула. Эльвирка расстроилась: «Это что же? Мы селим в одну комнату детей, мальчика и девочку, имеем в доме гражданскую войну, а эта обжора наплодит щенков, и они по всей квартире гадить будут? Ты посмотри на нее. Это же монстр. Фильм ужасов надо с такой собакой снимать».

Анатолий опять делает успокаивающий жест и достает из внутреннего кармана пальто еще одну стопку денег, но уже «зеленых», перетянутых красной резиночкой. «Это для усиленного питания и компенсация за неудобство». Эльвирка присмирела, даже погладила собаку и расшнуровала остекленевшему Тольке праздничные ботинки. «Ладно, пусть живет, только куда же мы щенят-то девать будем? По знакомым таких огромных не раздашь, придется на Птичьем рынке стоять».

Толик опять лезет дрожащей рукой во внутренний карман пальто, достает фляжку с коньяком и бумагу — родословную. Делает из фляжки глоток и косноязычно объясняет: «Не надо ни на какой рынок. Она очень породистая, щенков продает клуб «Мастиф». Эльвира пожимает плечами и интересуется, сколько же стоят такие собачьи бегемоты. Толик старается сохранить равновесие и не упасть со стула. «Пятьсот долларов. Штука, оптом». Тут уже теряет равновесие Эльвира и садится на пол. «Вот за это?.. А вообще-то ничего собака, симпатичная. А сколько у нее щенков обычно? Штук шесть будет?» — «Десять, но наших восемь».

Толик опять лезет во внутренний карман и достает доверенность на продажу щенков. Эльвирка забирает у него все документы, фляжку с коньяком и ведет Найду на кухню — кормить Толиным супом. «А ты, — говорит, — давай сам раздевайся. Не барин. Видишь, я занята, девочку, нашу красавицу, кормить надо. Да! Я же дачку по Курскому направлению присмотрела, теперь должно хватить».

Мама, заслушавшись Ладочникова, даже налила ему и Андрею по полстакана водки под борщ. Ладочников посмотрел, как мрачно опрокидывает ее в себя Андрей, и, крякнув и улыбнувшись, тоже выпил.

Андрей после обеда противным голосом сообщил лейтенанту, что он «свободен до завтрашнего утра, до девяти ноль-ноль». Ладочников пожал плечами и попросил маму довезти его до метро. Та, немного удивленная бестактностью Андрея, замахала руками:

— Да я тебя до дома довезу, что ж ты, хмельной в метро поедешь?

— Хмельной? — Старлей нарочно выпучил глаза. — Да сегодня мое состояние — майское солнышко по сравнению с той метелью, как мы однажды на Новый год напились. Нас три пары отмечало, с часу дня…

Мама опять открыла рот, слушая лейтенанта. Ладочников помог маме одеться и говорил, говорил… Они ушли, каждый довольный другим. Ладочников не мог без слушателя, а мама обожает веселые байки, она их потом подругам на «девичниках» рассказывает.

Без них квартира стала мертвой. Если б не собаки, можно было начинать думать о пенсии и тоскливых одиноких вечерах. Андрей уселся перед телевизором, смотрел вокруг сычом. Я ухромала в спальню для гостей и закрыла дверь. Через час Андрей стоял в дверях.

— Мне неприятно говорить, но в твоей квартире необходимо произвести обыск.

— Алексея, что ли, ищешь?

— И его тоже. Ты можешь поприсутствовать.

— На фиг надо. Обыскивай. Если найдешь что интересное, скажи мне.

Телевизор пришлось сделать погромче — крысиная возня в гостиной меня очень раздражала. Минут через десять Андрей опять открыл дверь.

— В стене сейф под картиной.

— Догадываюсь. Там мои драгоценности. Но откроешь ты его, дорогой и любимый братец, только с санкции прокурора и в присутствии понятых, не меньше пяти. Знаем мы вашу контору «с горячим сердцем и чистыми руками», после посещения которой дети сиротами оставались, а старики без гроша денег.

— Идиотка! Никого не интересуют твои побрякушки, разговор идет о совсем другом уровне цифр.

— Ты на меня голос не повышай, Андрюшенька. Ты точно уверен, что разговор не «пишут»? Уверен? Так что погоди с угрозами.

— Давай ключ.

Я не поленилась, перебралась с кряхтеньем на кресло, доехала до гостиной и улеглась на кровать с плавающим матрасом. Андрей не помогал, ждал с брезгливой миной.

Картина с сейфа была снята, а мне не понравилось темное окно.

— Надо говорить «пожалуйста». Шторы плотнее занавесь и выкладывай содержимое медленно, при мне, мало ли что.

Открыв дверцу прикроватной тумбочки, я постаралась, чтобы Андрей не заметил, как смещается планка в боковой стенке ящика, и из углубления достала ключ, как будто он свободно валялся в ящике. Береженого бог бережет, не самый сложный тайник, но хоть такой пусть останется тайным.

Андрей открыл сейф, повыкидывал на стол футляры, сгреб доллары.

— Мне их надо на экспертизу отослать.

— Обломаешься. Возьми стольник, остальное кинь сюда, они мне тоже пригодятся, я сейф сама открыть не могу.

Так, деньги для передачи Алексею у меня есть, теперь самым острым желанием было увидеть его самого.

Андрей раскрыл один футляр с кольцом.

— Ё! Это что же, настоящий?

— Настоящий. Положи все на место и объясни, что ты ищешь.

— Платы. Бумагу. Краски.

Мне надоело переговариваться с Андреем из алькова, и я пересела в инвалидное кресло. По-хорошему надо было начинать пробовать наступать на левую ногу, но мне не хотелось показывать Андрею, насколько я стала здоровее, пусть думает, что его сестра-идиотка беззащитна и беспомощна.

Андрей, как и Алексей несколько дней назад, открыл все коробки и рассматривал их со зверским лицом. Андрей блондин, прямые волосы, аккуратная стрижка, но сейчас был похож на дьявола. Алексей не настолько смазлив, насколько мой братец, но тогда, в бликах драгоценностей, казался ангелом.

— Твоя тетка работала в банде фальшивомонетчиков.

Н-да, интересное замечание. В каком же отделе Андрей работает действительно? Или он, как пионер, готов для любого дела?

— Зачем Кате криминал? У нее были деньги.

— Это другие деньги. Миллионы.

— Ты думаешь, эти доллары фальшивые?

— Уверен.

— У меня их брали в Сбербанке и валютных обменниках.

— О-о!.. Здесь такой уровень полиграфии, что только спецэкспертиза может обнаружить подделку.

— Так вот почему меня обложили со всех сторон? Вы думаете, она их в квартире спрятала?

— Нет. Я, и только я думаю, что она их здесь печатала или где-то рядом. Вернее, они.

Ноги, не прикрытые пледом, замерзли, а может, начинался нервный озноб. От подобных известий можно впасть или в тихую депрессию, или в буйную радостную истерику.

— Дай мне плед с кровати, пожалуйста… А то, на чем печатают фальшивые доллары, оно какое по объему?

— Понятия не имею. В бригаде твоей тети такие кулибины старались, что не удивлюсь, если они деньги в миксере шлепали. Но скорее всего это стандартный компьютеризованный станок. Или несколько станков.

— Куда же она могла их засунуть здесь? Может, в гараже? Подай мне, пожалуйста, плед.

— Какой гараж? У нее был гараж?

— И был, и есть. Она его на себя не оформляла, не успела, он здесь недалеко. Капитальный, кирпичный.

— Адрес.

Андрей накинул на меня плед и достал из портфеля записную книжку. Косо, волнуясь, написал: «Не говори, пиши».

Я взяла ручку: «Сначала убери драгоценности в сейф». Андрей чертыхнулся и покидал в сейф футляры, ключ отдал мне. Пришлось написать адрес гаража, хотя я точно знала, что там ничего нет: папа с самого начала облазил его вдоль и поперек, выискивая запчасти к своему драндулету марки «забитый «жигуль».

В пять минут Андрей собрался, набросал мне инструкцию в своем блокноте, что я должна и что не должна делать, после чего смылся, осторожно прикрыв за собой обе бронированные двери. Я глупо и наивно улыбалась ему вслед и тут же поднесла трубку сотового к уху.

— Алло, Сергей Дмитриевич? Вы извините, что беспокою вас дома. Это Анастасия, у которой нога…

— Я понял, Настя, что случилось?

Голос у следователя был усталый. Еще бы, как-никак законный выходной, а он, по-моему, еще и после дежурства. Но у него работа такая, а мне необходимо вытащить любимого человека из говна, при этом остаться живой и по возможности не нищей.

— Я по поводу гаража Кати, моей тети. Не знаю, заинтересует ли вас это, но Андрея, который меня охраняет не то на родственных, не то на общественных началах, это очень взволновало, он записал адрес и отправился туда.

— Куда?

— Вы запишите.

— Подожди, он что, тебя одну оставил?

— Сергей Дмитриевич, я с большим, можно сказать, уважением отношусь к профессионализму наших органов, но позвольте узнать, от кого вы меня намерены охранять? От Алексея? Не имеет смысла, вряд ли он соберется меня убить, мог сделать это раньше. От нечистой силы мама квартиру освятила, сами видели. А от кого еще?

— Настя, Настя, поверь мне на слово, в охране ты нуждаешься.

— Сергей Дмитриевич, я понимаю, что вы можете не ответить на вопрос, но просто как человек скажите мне, пожалуйста, что около меня делает Андрей? Он единственный, кого я боюсь.

Сергей Дмитриевич вздохнул, было слышно, как он нервно постучал пальцами по столу.

— В общем, я только догадываюсь. Мне сказали, что он вправе самостоятельно разрабатывать операцию.

— Так он у вас или в ФСБ работает?

— Во-первых, такие вопросы по телефону не обсуждают. Во-вторых, он числится у нас. А в-третьих, организация, о которой ты только что упоминала, разрешает и рекомендует своим сотрудникам работать в любой должности и любой профессии, предусмотренной трудовым законодательством страны… Ладно, я сейчас опять Ладочникова вызову.

— Да пускай человек отдыхает. Спасибо за консультацию, Сергей Дмитриевич.

— Нет, Настя, сиди, жди его. И давай адрес гаража, я записываю.

Можно подумать, что я буду Ладочникова не сидя ждать, а бегом.

Но первым появился не лейтенант, а Татьяна Степановна. Она внесла свое мощное тело в коридор, зычно гаркнула: «Зорька, Стерва! Крошки, за мной!» И, перед тем как выйти, сунула мне в руки книгу «О вкусной и полезной пище».

В книге, помимо кучи полезных и бесполезных рецептов, лежал тетрадный листок в линейку с желтыми пятнами и текстом, написанным мужским почерком:

«Настенька, прости за то, что произошло. Доверяй Татьяне Степановне. Долго объяснять, но она на моей стороне полностью». Записка без подписи и числа, но ручка шариковая, значит, написано послание после шестидесятого года этого столетия. Мне не с чем было сличить почерк… В руки перетекла энергия писавшего, и я поверила — она от Алексея.

Через минуту в дверь позвонил Ладочников.

— Привет, меня вытащили из ванной, так что домываться буду у тебя. Комплект постельного белья приготовила?

— Сейчас Татьяна Степановна приготовит. Чай будешь?

— Все буду, хозяйка, ничем не побрезгую.

Еще несколько минут спокойной жизни заняли приготовление чая и инструкция по расположению в ванной шампуня и полотенец.

Татьяна Степановна пришла через полчаса. Лейтенант бултыхался в ванне и пел в голос про молодых кузнецов, старающихся одеть Дуняшу во что-то непотребное. Я отдала домоправительнице тысячу долларов и попросила постелить Ладочникову.

— Ко мне приставили охрану. Вы его видели вчера за столом — Ладочников, он все время что-нибудь рассказывает.

— А сейчас он в ванне плавает?

— Плавает. Беспардонный товарищ, но хороший. Он такой, и ничего не сделаешь.

— Ладно, пойду кормить своего и твоего кобеля.

Я сделала «страшные» глаза, но она махнула рукой.

— Все нормально. Сейчас заправлю койку, почищу картошку и приду завтра в девять.

Минут через пять после ее ухода я увидела в видеофоне Вадика. Двое ребят, ожидавших в прошлый раз, стояли за его плечами. Протянув руку к замкам, я удивилась на реакцию Стервы — она поджала хвост и убежала в комнату.

— Привет, Вадя. У тебя что, телефон сломался?

Я стояла перед здоровенными парнями, согнувшись и опираясь на палку. Как и в первый раз, когда Вадик приехал со Славиком, мне стало некомфортно в их присутствии.

— Проходите на кухню. Вадь, прикати, пожалуйста, кресло из гостиной, мне трудно стоять.

Трое вошедших мужчин напряженно молчали.

— Что случилось?

— Тебе придется поехать с нами.

— Зачем?

Бли-ин, они не шутили. Вадик смотрел поверх меня. Уезжать не хотелось совершенно, не говоря уже о том, что от пришедших ребят веяло опасностью.

— Тебе нужны деньги? У меня их мало. Сейчас. Но через несколько месяцев будет больше, могу отдать.

— Нет. Нам нужен Алексей.

— Да не знаю я, где он. Вчера в его квартире убили Григория, он был зна…

— Знаю. Тебе придется поехать с нами. Вот, положи на стол.

Он дал мне отксеренный лист набранного на компьютере текста. Я ничего в тексте не поняла: «Отступной «лимон» тухлой «зелени» за все, баба — страховка».

— Вадик, не занимайся ерундой. За квартирой установлена слежка, Леша не сможет войти сюда. И почему ты решил, что я ему дорога?

Я пыталась разговорить ставшего чужим и страшным Вадика. Тянуть время. Тянуть и тянуть. «Они» должны меня слышать. В короткую паузу мне стало понятно, что в ванной больше не шумит вода.

— Собирайся.

— Я не могу, мне тяжело.

Вадик сделал жест рукой, и двое молодцов, даже не вытерев ноги, прошли в комнаты. Вытащили из шкафов белье, шубу и спортивный костюм. Стерва пряталась от них под тумбочкой.

Вадик вошел в гостиную, приподнял край одеяла на диване.

— Кто у тебя в гостях?

— Брат двоюродный, приехал погостить в Москву, прикупить тряпки родным. Я поеду без сопротивления, вы только не трогайте его.

— Как зовут?

— Женя. — Я подскакала ближе к ванной и заорала голосом торговки: — Женечка, ты оттуда пока не выходи, мы тут в коридоре вещи положили, и дверь пока не открывается.

— Дык я тогда побреюсь, — дурным басом ответил Ладочников, при этом сильно окая.

— На всякий случай надо припереть дверь стулом, а то он по глупости выйдет знакомиться и будет лишним свидетелем.

Парни смотрели на Вадика и с места двигаться не собирались. Я повысила голос:

— Мне что, больше всех надо? Вадя, если ты собрался меня с собой везти, так вези, прихвати только инвалидную коляску. А брата не трогай, он с вами до последнего драться будет.

Вадик щелкнул пальцами, и парни зашевелились. Один придвинул к двери ванной бюро из коридора и взял приготовленные сумки. Другой подхватил меня на руки.

— Вадик! Не торопись. Надо еще взять мою палку, медикаменты из тумбочки и деньги. Я не собираюсь сидеть в каком-нибудь подвале без продуктов и прокладок «Олл дейс».

Парень, держащий меня на руках, смотрел на Вадима серьезно, но растерянно. Не часто, видимо, им приходилось участвовать в похищении под руководством самого похищаемого. Вадик шуровал в спальне, скидывая в пакет все таблетки, которые нашел.

— Насть, сколько денег брать?

— Бери три, оставь тысячу на возвращение. А если не вернусь, то пусть будет родителям на мои похороны.

Парень крякнул, пристроив мое похудевшее, но все-таки не хилое тело на своих руках поудобнее, проворчал:

— Ну и шутки у тебя.

— У меня шутки? Тебя как зовут?

— Виталик.

— Виталик, соображать надо. Если меня похищают, значит, будут выдвигать требования за возвращение, а если требования не выполнят, что делать с заложником? Убивать. Может, тебе и прикажут.

Руки Виталика дрогнули, но я сильнее вцепилась ему в шею.

— Не балуй, у меня нога еще не срослась.

Стерва вылезла из укрытия и смотрела на меня, не понимая. Из ванной настойчиво начал стучать Ладочников.

— Эй, откройте. Я лейтенант милиции!

— Женя, перестань прикалываться, можешь заработать неприятностей на всю задницу. Вадик, мы идем? Ты не забывай, у подъезда на стреме милиционер сидит, а на четвертом этаже еще двое, Лешу сторожат. Правда, окна у них на другую сторону выходят.

— У подъезда парень в отключке отдыхает, остальные в квартире мух давят, охраннички.

Из кухни вышла Зорька, лениво поинтересовалась происходящим, повертев мордой по сторонам. Картина ее не впечатлила, и она, ткнувшись мне в руку, лизнула ее и побрела обратно на кухню. Стерва, подпрыгивая, понеслась за ней. Ребята при виде Зорьки окаменели.

В принципе, можно было попробовать устроить шумное гульбище с выяснением отношений между прибывшими и моими домочадцами, включая «брата» в ванной. Но я точно знала, что оружия у Ладочникова нет, а для приведения Зорьки в боевую готовность нужен Алексей. Всех остальных она слушалась только до тех пор, пока ее это устраивало.

Вадик посмотрел на часы. С момента их появления в моей квартире прошло совсем немного времени.

— Семь минут. Пока во время укладываемся, машина у подъезда.

Через минуту мы сидели внутри «Жигулей» четвертой модели. Автомобильчик был выкрашен масляной краской в серо-зеленый цвет, явно от руки и малярной кистью третьего сорта. На заднем сиденье расположились я с ногой и Виталик, смотрящий и на меня, и на колено с легким ужасом. Второй бравый парень и Вадик уселись впереди.

После прочтения кучи детективов и просмотра боевиков и триллеров похищение показалось мне несколько пресноватым. Угроз и побоев не было, насиловать тоже никто не собирался. Мое знакомство с Вадиком и конструкция на ноге задавили у ребят на корню любое интимное желание. Куда они собрались меня запрятать, я не представляла. Сидела себе на заднем сиденье, топографию родного города изучала, постоянно вытирая запотевшее стекло. Стемнело, по дорогам ездили грязные машины, разбрызгивая мокрый снег.

Выгрузились мы часа через два в районе Коровинского шоссе.

Ребята дружно вылезли из машины, и мы пошли. Впереди Вадик с клюкой, за ним второй охранник с двумя сумками, сзади Виталик и я на нем. Протопали на третий этаж.

Квартира с типичной «хрущевской» планировкой, в которой я прожила более двадцати лет сознательной жизни, не вызвала у меня ностальгии. Скорее наоборот, я поразилась, как мы с мамой смогли прожить в такой конуре впритирку и не возненавидеть друг друга и самих себя.

Расположились все в проходной комнате. Обставлена квартира была по-нищенски банально, до обидных спазмов в горле за нашу российскую непритязательность. На том же месте, что и у нас и большинства соседей, стоял диван впритык к столу, с боку балконной двери телевизор и кресло с журнальным столиком. В маленькой комнате высокий трехстворчатый шкаф и кровать с ковром над нею.

Меня Виталик сгрузил на диван, рядом с ним поставили сумки с вещами. На столе скучали тарелки с остатками завтрака, балконная дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло холодом. На подоконнике сохли цветы — герань, фиалки и пара загнувшихся кактусов.

— Вадь, ты свой листок с требованиями не забыл в квартире оставить?

— Не забыл, на пол бросил.

— А что в нем написано?

— На разговор его вызываем.

— И все?

— Все.

— Вадик, а почему ты со мной не хочешь поговорить, может, я тебе чем помогу?

— Не поможешь. Ты этого не знаешь, только Алексей.

— А где Славик? Я думала, у вас дружественные отношения и вы вместе с женщинами воюете.

— Он в командировке.

— Вадик, меня очень интересуют две вещи — что вчера случилось у Леши дома и чего вы хотите от него.

Разговаривали только мы с Вадимом. Он сидел за столом, курил. Виталика сразу услали в магазин с моей, между прочим, сотней баксов, я только успела вслед прокричать, чтобы он укропа с кинзой купил — мне для заращивания ран живые витамины необходимы.

Второй охранник, обтекаемо огромный, копошился на четырехметровой кухне, пытался состряпать обед и соскрести с тарелок присохший завтрак. Наивные, они, верно, думали, что привезенная Анастасия Николаевна будет тут драить тарелки, жарить-парить, а вечером ее можно будет и употребить под пиво или водку. Денька через три за этот нелегкий труд им должны были бы и денежки подкинуть. Ан нет. Произошел облом по полной программе. Анастасия, свет Николавна, оказалась инвалидом, и взятки с нее гладки.

— Вадь, ну что ты пятую сигарету подряд садишь. Объясни мою перспективу. Что вам всем от меня и Леши надо?

— Деньги, Настя, деньги.

— Так ты бы меня спросил. Я женщина, как оказалось, богатая. Я вам все отдам, — говорила я с комсомольским задором, звонко и честно. — Плевать мне на эти счета и драгоценности. Не нужны они. Суету и озлобленность рождают большие материальные ценности, потому что пробуждают самые страшные человеческие качества — черную зависть и иллюзию безнаказанности за грехи.

Вадик забыл в очередной раз затянуться, слушая меня, парень из кухни выглянул в комнату.

— Сама додумалась?

— Сама. По танцам скакать не было возможности, приходилось проводить время или в кроватях снизошедших до меня однокурсников, или за философской книгой. Второе случалось несравнимо чаще.

— Короче, Насть, дело такое. Типографию Леха твой организовал.

— Доллары печатать?

— Да. Для этого много чего надо. Полиграфия высшего качества, платы купюр, бумага особая, фольга, специальные краски, оборудование. Доставить все в одно место, наладить процесс и не засветиться… это высокий класс, это дорогого стоит.

— А сбыт?

— Сбыт такого уровня фальшивок трудности не представляет. Они, по сути, не фальшивые. Их в любом банке менять можно, от настоящих отличит только экспертиза.

— Это я уже слышала. Тогда в чем же их фальшивость, зачем их так страстно пытаются уничтожить?

— Насть, ты вроде бы девочка с высшим образованием, должна знать. Государство выпускает определенное количество денежной массы в соответствии со своими ресурсами и валовым национальным доходом, если массу денег уменьшить — происходит дефицит наличных денег, но это не страшно и решаемо, сейчас все нормальные страны перешли на безналичные деньги, на кредитные карты. Если денежную массу увеличивать, не обеспечивая эти напечатанные бумаги запасами золота или ростом дохода страны, что бывает со странами в период войн или переворотов, то получается чисто инфляция. Бумажек много, товар скупается, а бумажки еще на руках у населения есть, тогда цены на любую продукцию повышаются. Ну ты помнишь, было такое пяток лет назад, мы со Славкой тогда здорово наварили бабок. Беспредел. Даже для Америки это опасно…

— Вадик, перестань мне читать лекцию по азам экономики, тем более что слишком вольно их излагаешь. Ты мне объясни, почему наша милиция так переживает? Фальшивые доллары ведь не нашу экономику подрывают, а американскую.

— Мне тоже это не совсем ясно, тем более доходили слухи, что американцы пару раз отказались премировать наших ментов и не стали выплачивать пенсию вдове майора, убитого при продаже гнилой «зелени» за чистую. Но это их разборки, американцы выдвигают претензии по поводу русской мафии и невыполнения со стороны нашего МВД многих обязательств. — Вадик заметил бесплатного слушателя из кухни. — Серый, я не понял, тебе много информации надо лишней, проблем мало?

Серый, больше похожий на молочно-розового, исчез в проеме двери, и тут же на кухне застучали нож и дверцы шкафов. Вадик закурил новую сигарету, стало понятно, почему дверь балкона не закрывается — ребята при всем уважении к начальнику решили со смертью от никотина не спешить.

— Если рассуждать по-нормальному, менты тоже не самые последние идиоты и могут эти деньги у себя оставить, хотя бы для покупки автомобилей и технических средств для нормальной работы. А то я видел по телевизору в «Дежурной части», как они обезоружили ребят, приехавших на дело на «мерине». «Мерина» прострелили, милицейский «жигуль» тоже, пришлось двух деловых пацанов до отделения милиции на трамвае доставлять. Уссышься от такой работы.

— Скорее бы уж эту типографию нашли и отстали бы от меня.

— А у меня, Настька, мечта. Имел бы я такую типографию в тихом месте, печатал бы потихоньку баксики и особо не вылезал, жизнью наслаждался.

Вадик мечтательно смотрел в потолок. Чисто ребенок, честное слово.

— Да никогда такого с тобой не будет. Не сможешь ты сидеть тихо, обязательно вляпаешься. Не перебивай! Моя тетя Катя говорила: «Денег бывает мало. Очень мало. И не бывает». Понимаешь, люди твоего склада в отношении денег слово «достаточно» произнести не могут…

Вадик, пытавшийся перебить меня, успокоился:

— Может быть. Хотя тоже надоедает себя то суперменом чувствовать, то недочеловеком.

— Неужели ты убьешь меня?

Вадик посмотрел на свои пальцы с дымящейся сигаретой.

— Вряд ли. Алексей заплатит. Не за тебя, а за то, чтобы дали возможность жить и работать.

— А ты уже кого-нибудь убивал?

— Нет.

— Значит, и меня не сможешь.

— Я отдавал приказ. Сам — нет.

— Говно ты, Вадик, большая куча. «Позвони, если будут трудности!» Говно.

В коридоре затопал Виталик, пытаясь войти в дверь с четырьмя пакетами продуктов, купленных на мои деньги. Я откинулась на спинку дивана, вытянула ноги.

— Пока ты еще не совсем озверел, хотя бы покорми меня, милый Вадик.

Понятия не имею, откуда я взяла такой тон в разговоре с профессиональными бандитами. Может, из-за квартиры этой, так похожей на мою родную, может, я деньги как-то иначе воспринимаю. По существу я ни в чем никогда не нуждалась, родители зарабатывали деньги. Папа приносил что мог, мама постоянно занимала и перезанимала, брала кредиты и боролась за премии. Конечно, денег всегда не хватало, хотелось иметь получше одежду, попросторнее квартиру и повкуснее еду, но… обходились же. Так, как мы, жило восемьдесят процентов страны. Потеряй я сейчас деньги, жалела бы только о квартире. Главное — операция на колене сделана и нога может стать почти нормальной.

Вадик сидел все так же, почти без движения, курил.

— Ну что, Вадя, сможешь сам меня убить? Ни за что, только за то, что у тебя не будет денег, которых сейчас нет и на которые ты не имеешь права?

— Не тебе о правах говорить, ты их тоже не заработала.

— Так я на них и не претендую. Гребись они все конем… Чего-то я проголодалась.

Поужинали в тишине. Мужчины, то есть с виду мужчины, ели молча, старались не особо чавкать. Несколько раз звонил телефон, и Вадик уходил в ванную разговаривать. Вскоре он уехал, и я осталась с Виталиком и Серым.

Устроившись поудобнее, я попросила выдать мне любую книгу, которая могла находиться в этой квартире, начала читать и уснула. Переживать было еще рано. Солдат спит — служба идет. Мне оставалось ждать, ждать и ждать. Бедные мои родители.

На второй день двое здоровых парней делали вид, что меня здесь нет. Они разговаривали каждый по своему телефону, по разу сбегали в магазин, собираясь вечером плотно посидеть с пивом «и не выше градусом». На столе постепенно появились десять бутылок различного пива, вобла, черный хлеб, горчица, репчатый лук и в огромной кастрюле два килограмма вареных креветок.

Откинув в сторону книгу, я передвинулась ближе к столу и похлопала себя по животу:

— Я готова. А водки нету?

Виталик вздохнул.

— Сказали же — без спиртного.

— А пиво?

— Пиво — это баловство.

Второй парень молчал. Когда мы расселись и пиво вспенилось в высоких бокалах, я предложила тост за приятное знакомство. Оба парня чуть не поставили бокалы обратно, и пришлось «веселым» голосом убеждать их в светлом будущем, в обоюдных наших с Вадиком симпатиях, в легких временных недоразумениях и обязательном приходе к общему взаимопониманию.

Парни расслабились и активно принялись за уничтожение креветок и пива. Виталик больше налегал на напиток, Серый, оказавшийся Сергеем, щелкал креветки со скоростью семечек.

Я рассказала ребятам историю своей ноги. О том, как летела из окна в пять лет от роду. Парни сочувственно кивали. Виталик вспомнил подобный случай с парнем из класса и свой старый перелом в лодыжке. Серый заголил бицепс и показал шрам от пули.

Для контраста и смены настроения я им выдала байку Ладочникова про собаку и Эльвиру. Ребята хохотали в голос. Я вещала, почти не замолкая, не от страха и не потому, что очень нравилась эта компания, но в свое время на меня произвел сильнейшее впечатление фильм «Молчание ягнят», и там объяснялось, что, пока ты для преступника «тело» или «деньги», с тобой церемониться не будут, но, если ты становишься «человеком», отношение меняется. И слишком часто «жертва» перестает сопротивляться, надеется, что «все обойдется». А не обходится. К сожалению.

Я ни на что особо не надеялась, полагаясь на судьбу. Но попробовать стоит, хотя из практики я знала, что люди, знакомые с тобой не один год, могут запросто продать тебя в карты или «подставить» в сделке на крупную сумму денег. Это было с Милой, с Катей и с моим отцом. Их подставляли довольно близкие люди, которых они считали приятелями.

Сейчас я сидела за столом в квартире, из которой был шанс выйти либо вперед ногами, либо победительницей. Хотя в данном контексте «победительница» — понятие не однозначное.

О чем это я? О себе? Да! Я хочу жить. Я очень хочу жить и постараюсь не позволить людям лишить меня такой «малости». Это моя жизнь. По причинам физическим я не могу драться, стрелять или убегать по крышам. Не могу повлиять на них властью и деньгами. Даже то, что я считала капиталом, деньгами, теперь оказалось «ничем». Я не могу ничего, я зависима от чужой воли. Ну и черт с ней, с этой чужой волей. Я есть и постараюсь сделать все, что могу, чтобы остаться живой и по возможности счастливой.

Мои сторожа сейчас производят благоприятное впечатление, но черт его знает, что они учудят дальше. Человек проявляет себя в критической ситуации — даже пьяным. Напоить сегодня парней не удастся, а очень хотелось бы.

— Да, ребята. Я все о себе и даже не знаю, сколько вам лет, если это не тайна, конечно.

Виталик собрался уже объяснить, что и как, даже повел вилкой в сторону, но Серый его перебит:

— Насть, ты нормальная баба, но работа есть работа. Нам не рекомендуют общаться с заложниками.

— Значит, я все-таки заложница? Спасибо, объяснили. А то я вас за людей приняла.

Сергей и Виталий крякнули, налили себе еще пива. Я решила самостоятельно добраться до туалета, не отвлекать их от начавшейся беседы о футболе.

В ванной впервые я разминала ногу. Смогла вытерпеть полчаса. Выйдя в прокуренную комнату, я остановилась в проеме двери.

— Ребята, я вспомнила. Я вас на фотографии видела, вместе с Игорьком.

Виталик удивленно поднял брови. Сергей опустил огромные руки на стол, посмотрел на меня тяжело.

— Ты Игорька знала?

Пришлось рассказывать им еще одну историю. Я начала, а через десять минут попросила принести водки «от расстройства». Ребят убеждала не пить, им на посту нельзя, а мне можно — я заложница, да еще и на полном хозрасчете. Охранники сказали друг другу: «Пить будет только Настя» — и поверили в это.

Виталик обернулся за пять минут, выставил бутылку в центр стола, и они оба внимательно слушали меня и сострадательно смотрели, как прозрачная жидкость со специфическим запахом хорошего спирта маленькими глотками исчезает во мне.

— Чего ты ее цедишь, как воду?

— Залпом не умею. Ладно, давайте не чокаясь, за помин души Игоря. Вы пивом, я водочкой.

Сергей не выдержал первый:

— Не, за Игорька я водки выпью. Знаешь, какой он был?.. Он был хороший. Свой.

Сергей с покрасневшими глазами привычно и ровно разлил по бокалам «Смирнов», и мы выпили не чокаясь.

До двух часов Сергей рассказывал, какой Игорь был замечательный, когда разводил лохов с автомобилями или гулял от души по трое суток. Виталик вспоминал его более сдержанно.

В следующий раз за водкой пошел Сергей и принес сразу две бутылки, «чтоб еще раз не ходить».

Процесс спаивания парней пошел у меня «на ура», плавно и быстро. Ребята опережали меня в порциях, зато я была более слабая и «отъехала» первая. Их спор, громыхание по столу кулаками и выяснение степени уважения в стиле: «ты мне друг или портянка?» были уже на грани моего сна.

Проснулись тяжело.

В десять утра во входную дверь начали звонить и даже треснули пару раз кулаком и ногой.

— Васька, гад похмельный, открывай, мы видели, у тебя вечером свет горел! Ты нам подъезд не позорь, зассанец подзаборный!

Серый приподнялся с матраса на полу и посмотрел почему-то на меня.

— Кто такой Васька?

— Понятия не имею.

Из спальни сонный голос Виталика пояснил, что Васька — это тот алкоголик, который сдал ребятам квартиру. Серый выслушал информацию и тут же откинулся обратно на матрас, досыпать. Но сильно недовольная подъездная общественность продолжала биться в запертую дверь.

Серый босиком дотопал до входной двери, посмотрел в глазок, вернулся, потирая нога об ногу. Виталик ждал его в одних трусах.

— Ну?

— Там вот такая бабища, рядом поменьше, и обе стучат ногами и руками, боюсь, дверь сломают.

Через дверь слышался истеричный женский голос:

— Васька, открой, нету нашего терпежа на твои безобразия! Не хочешь сейчас говорить, мы тебя в милицию сдадим. Нет! Мы тебе сюда милицию вызовем! Мы весь подъезд в свидетели возьмем!

Пока Виталик растерянно топтался, решая, что первым делом сделать, Серый набрал номер телефона, доложил Вадику ситуацию и даже поднес трубку к двери для лучшего прослушивания. Проговорив в ответ на указания начальства «понял, понял», он сам заорал в дверь:

— Кончай базар, женщины. Сейчас открою, только штаны надену.

За дверью замолчали.

Серый, натянув джинсы и футболку, впустил в квартиру двух теток гренадерского телосложения, затащил их в комнату и закрыл обе двери. Тетка помасштабнее рассмотрела его с вниманием и сообщила другой:

— Не Васька.

— Ежу понятно, что не он. Где наш местный гад?

Серый натягивал свитер, на теток даже не смотрел.

— Чего надо? Говорите быстрее. Хозяина нет, он уехал на время к сожительнице своей, не помню, как ее зовут.

Очень большая тетка повернулась к просто большой и запричитала:

— Это что же, а? Мы морим. Мы постоянно морим, а им плевать? Как жить? Где гигиена? Ты посмотри, Анька, в какой вертеп они тут все превратили! Полы не помыты, на столе бедлам, блядь какая-то в кровати прячется. Одна на двух мужиков. Срам.

Виталик, одетый и даже причесанный, вышел из второй комнаты и попытался утихомирить теток:

— Ну хватит. Мы в своей квартире, что хотим, то и делаем.

— В своей квартире? У тебе прописка есть? Покажь прописку, собутыльник юный! Да у нас дом всегда был высокого коммунистического быта. А теперь отсюда вся гадость расползается!

— Кто расползается? — тихо переспросил Серый.

— Гадость, — менее громко ответила тетка-гренадер, но тут же опять набрала обороты: — Мы плевательницы на этажах поставили, домофон. Мы морим, морим, а они ползут. Отсюда ползут.

— Кто ползет? — совсем интимно поинтересовался Серый.

Он был выше на голову даже этой необъятной бабищи. В объеме он, наверное, уступал, но не в весе. Женщина сделала шаг в сторону.

— Ты чего? Это че за тон у тя? Мы про тараканов, а ты про что? Мы морим, морим, а Васька относится к нашей инициативе индифферентно. Тараканы везде дохнут, а в его халупе у них реанимация. Они тут отсидятся, а потом опять по подъездам расползаются. У нас двадцать лет дом высокой культуры быта! Был. У нас знамя в красном уголке жэка семь лет висело!

— А где оно теперь висит? — заинтересовался Виталик.

— Дома у меня, — засвербела вторая тетка, прислонившаяся к стеночке и внимательно оглядывавшая квартиру. — Так будем порошок брать или опять проигнорируем общественное начинание?

Голос ее описанию не поддавался. Мне вспомнился мультфильм про какую-то женщину, которая своим голосом деревья валила и в муже своем просверлила дырку. Муж потом вместо гармони подрабатывал, у него из тела стала музыка выходить. У сегодняшней тетки голос был такого же качества, понятно стало, почему она говорила мало.

— Вот.

Огромная баба пошуровала в карманах пальто, похожего на трехместную палатку, и выкинула на стол два пакета с серым порошком. Пакеты шлепнулись на очистки креветок, и те зашелестели. Розовые морские родственники тараканов были недовольны.

— По двенадцать рублей. Цените, мы оптом брали, так бы по двадцатке выкладывать пришлось.

Серый и Виталик рассматривали два невзрачных пакета с неудобочитаемым текстом, но с крупными тараканами и блохами на вложенной бумажке-инструкции.

— Вчитываться в содержание потом будете. Деньги давайте.

Серый вытащил пятьдесят рублей. Тетка отсчитала ему сдачу.

— Сегодня же посыпьте. Приду проверю. Здесь же главное — синхронность. А то весь подъезд три дня как посыпался, а у вас — полная тишина и рассадник.

Серый подхватил тетку за локоть, равный по толщине ноге нормальной женщины, и вывел ее за порог, приговаривая: «Да. Конечно. Сделаем». Вторая широким шагом ушла за ними.

После визита, разбудившего нас, Серый еще раз отзвонился Вадику, доложил о проделанной работе.

Во время всей этой сцены я сидела, закрывшись до глаз одеялом. Не от смущения, боялась расхохотаться в голос. Татьяну Степановну еще можно было представить в качестве подъездной активистки, но Ладочников, подпирающий стену и удивленно рассматривающий «развратный вертеп», был слишком живописен. Хорошо еще, что он старые женские сапоги нацепил на свой сорок третий, а так эту выбритую рожу с бровями, как у незабвенного генсека, вполне можно было сопоставить с разворотом плеч, с соответствующим размером ноги и ладонями молотобойца, иногда выглядывавшими из кармана тесного заношенного пальто. Где он его надыбал? Такие лет двадцать не продаются и лет пять как перестали появляться на плечах москвичек. Не в область же он за ним мотался? Ряженый мужик на Святки. Номер этот мог пройти только с утра и только в похмельной компании.

Ребята решили, что спать больше не стоит. Я попросила их управиться в туалете как можно быстрее и отнести меня в ванную. Там у меня ушло полчаса на возню с гигиеной и еще полтора часа на разработку заживающей ноги. Почувствовав боль от переутомления, я разрешила отнести себя на диван и с удовольствием увидела чистый стол и убранную с пола постель. Вот ведь могут, когда хотят.

Но оказалось, что стимулировала моих «охранников» не врожденная слабость к чистоте, а звонок начальства с предупреждением о его прибытии.

Только удалось пристроиться на диване со всем комфортом, отослать парней курить на кухню и посмотреть новости, как завалились двое квадратоподобных мужиков с Вадиком в качестве «шестерки». Смотрелся он в этой роли плохо.

Два авторитета, или как там еще их должность называется, расселись за столом хозяевами, огляделись, внимательно просмотрели процесс вытирания мной мокрой головы и констатировали: «Расслабились!»

Ну сидим и сидим, чего мешать, тем более у меня появилась надежда на благополучный исход. Так нет, надо все испоганить своими мордами с написанными по диагоналям самодовольством и самоуверенностью. Но я молчала, ну их, ей-богу. Не тронь, г…, оно и не…

Меня поразило, насколько приехавшие мужики комфортно себя чувствовали в этой квартире. Наверное, они тоже вышли из такой же дыры, «поднялись», слегка или не слегка оборзели, но к исконному тянет, как старых авторитетов тянет на портвейн.

Два одинаковых зажравшихся мужика смотрели на меня как на товар и анализировали ситуацию по своей, неведомой мне мозговой цепочке. Ребята при них стояли «на цырлах», ели начальство глазами.

— Я извиняюсь, меня Настя зовут. А вас как?

Один из квадратных посмотрел в мою сторону с тем выражением, с каким рассматривают раздавленную лягушку, и сморщился:

— Не били, что ли?

Серый оживился, вытер руки о штаны и прогнулся в поясе:

— Че ее бить, она инвалид, ей и так больно.

Вадик согласно закивал, попытался стянуть с меня одеяло. Я держала его двумя руками, и «легкий жест перед начальством» у него не получился. Он потянул сильнее, складка постельной принадлежности тронула «башню» на колене, и я от души, с наслаждением, заорала в голос. Сдерживать себя в присутствии чужих людей больше суток — это надо уметь. Это же никуда не денется и должно как-то выйти из организма. У кого слезами, у кого похмельем с водкой, а у меня утробным звуком псевдоболи.

— Обнаглела.

Лысоватый дядька с пустыми белесыми глазами хотел было преподать урок своим подчиненным, даже отодвинулся для этого от стола и нагнулся к дивану, отставив руку для удара. Но я отпустила край одеяла, оно слетело, и серебристая конструкция на ноге сверкнула ему в глаза десятком отблесков.

— Это че за… поебень?

— Коленка у нее не движется, — встрял Вадик. — Я вам говорил, она инвалид.

— Да это вы инвалиды на всю голову. Это же лишний способ для убеждения. Болит? — душевно спросил говнюк в дорогом костюме. — А больше болит где?

Хотелось ему ответить в рифму, но ведь, сволочь, не поймет юмора, подумает, что издеваюсь.

— Везде. Вся нога. Мне операцию сделали в клинике. Конструкция очень дорогая, около десяти тысяч долларов стоит. Не моя, клиники.

Боже, о чем бы ни говорить, лишь бы говорить. Не зря же Ладочников и Татьяна Степановна сюда заявились, может, подмога какая будет?

— Клиника государственная?

— Конечно. То есть за операцию мама платила, но конструкция, она общая, я ее третья ношу. Меня скоро в Париж повезут показывать, на съезд ортопедов. Уникальная операция. Между прочим, удачная, и поэтому клиника может заработать на новых пациентах. Меня же сам Эдуард Арсенович оперировал.

Второй мужик, с седеньким пушком на просвечивающем розовом черепе и с карими мутными глазами, смотрел на меня с минимальным интересом. Я с таким же смотрела в восьмом классе в микроскоп на инфузорию-туфельку.

— А если ты попадешь под трамвай?

— Я не могу попасть под трамвай. Я на трамвае не езжу.

— А он по тебе проедет!

Дядька заржал, и все остальные тоже. Мне стало противно.

— Очень смешно. Третий класс, вторая смена.

— Что?

— Юмор в коротких штанишках.

Квадратный дядька опять размахнулся, Вадик поднырнул ему под руку, попридержал.

— Не убейте, пожалуйста. За нее еще деньги не выплатили.

— Не нравится мне эта обстановка. — Лысоватый хлопнул себя по толстым коленкам. — Ты как, Митя, согласен со мной?

«Митя», пятидесятилетний бугай, аккуратно, чтобы не растрясти жирок на шее и остальных частях тела, повернулся направо, налево и осторожно храпнул себе под нос замечание. Мне казалось, что это растянутое в харкающий плевок междометие никто не сможет понять, но Серый и Виталик вытянулись, бросив на меня соболезнующий взгляд, а лысоватый заржал в голос от удовольствия.

— Повторите, пожалуйста, я не поняла.

Лысоватый загнулся от хохота, ребята тоже криво ухмыльнулись.

Оба квадрата встали. Парни засуетились, выставили в коридорчик сумки, кинули мне одежду. Кто меня вчера раздевал, не помню. Сама я этого точно сделать не могла, потому что была не в состоянии, переволновалась и перепила. Теперь предполагалось мое единоличное участие в нелегком процессе, но я взбунтовалась:

— Мне нужно помочь. Я не могу одна, у меня руки не дотягиваются.

Молчавший до этого авторитет Митя с густой шевелюрой с проседью, выругался пятиэтажным и бросил в меня палкой, валявшейся у кровати. Палка отскочила от ковра на стене и ударила меня по голове. Я полсекунды думала, что сделать ему в отместку, и сделала то, чего больше всего хотела. Я заплакала.

Я рыдала, размазывая сопли и слезы по лицу, и подвывала. Мне было так обидно, так тошно. Господи, мне нельзя было расслабляться месяц, теперь настало время оторваться. Пододеяльник от соленых слез начал линять в противно синий цвет, сопли я утирала другим углом, и он тоже синел. В тон ему синел от злости здоровенный Митя.

Несколько минут я голосила в одеяло, делая вид, что сдерживаю истерические всхлипы. На душе стало легче.

Пятеро здоровенных мужчин стояли перед кроватью и смотрели на меня с испугом.

— Чего ты орешь, скаженная? Мы тебя еще не трогали, дура!

Квадрат дряблых мышц с пушком на голове покраснел. Белесые его глазки стали похожи на тухлые белые виноградины во вчерашнем кетчупе.

— А если меня «трогать» будут, я помру.

— Жора, что мы ее слушаем? Поехали, здесь она ребят до ручки доведет, актриса. Так, закончили расслабляться, быстро взяли вещи, девку — и вниз.

Минут двадцать ушло на подготовку к выходу из квартиры и уничтожение следов за собой.

У входной двери были выставлены пакеты с мусором и сумки с вещами.

— Мужчины, не забудьте мой сапог на левую ногу!

Никто меня не услышал, я уселась в коридоре и стала натягивать носки. Нормально одеться мне не дали, объявили команду «на выход». Сапог нашелся только на правую, здоровую ногу.

Десять долларов. Портрет

Александр Гамильтон, с 1789 года находясь на посту министра финансов США, написал известный трактат «Первый отчет об общественном кредите». В этом документе говорилось о полной выплате внешнего и внутреннего долга правительства, включая долги Гражданской войны, а также о создании новой системы налогообложения. Позиция Гамильтона сразу увеличила кредитные возможности Соединенных Штатов.

Заслуги Гамильтона признаются и сегодня. Его портрет помещен на лицевой стороне ДЕСЯТИДОЛЛАРОВОЙ банкноты, а на обратной стороне изображено здание Министерства финансов США.

(По материалам книги Эдвина Дж. Долана «Деньги и банковское дело…»)

Двадцать долларов. Портрет

Эндрю Джексон. 7-й президент США. 1829–1837 годы — президент демократического перелома.

Первый президент после Линкольна, который не был выходцем из элиты. Третий сын бедных родителей. Учился, а затем пошел работать в адвокатскую контору. Стал верховным судьей в Теннесси. Затем стал генерал-майором милиции. Отличался необузданным нравом. Свою жену буквально увез от первого мужа.

У него была самая грязная предвыборная кампания, что привело к необычайной политизации населения. Он стал президентом, но перед переездом в Белый дом умерла его жена, которую он очень любил.

При Джексоне в состав США были приняты Арканзас и Мичиган. Конституционные учреждения, созданные им, не дали развалиться стране в трудное переломное время.

Он умер в 78 лет и был похоронен рядом с женой.

(По материалам БСЭ, т. 14, и сборнику «Американские президенты», пер. с англ., 1996 год)

Первыми вышли два мясных квадрата, спустились к машинам. Вадик налегке и Виталик со мной на руках пошли через пять минут. В арьергард назначили Сергея, он должен был выйти позже всех и не забыть сумки.

Митя и Жора спустились вниз спокойно, встретившиеся им Татьяна Степановна и Ладочников внимания на них как бы не обратили, зато при виде Виталика со мной на руках «тетки» вскипели в праведном гневе:

— Глянь, Анька! Они эту шлюху на руках носют. Меня чегой-то никто на руках не носил, хоть и честная была.

Вадик, не имеющий опыта общения с представителями «коммунистического быта», встрял с фразой:

— Тебя поднимешь и если жив останешься, то уж ничего другое больше не поднимется.

Татьяна Степановна встала перед спустившимся к ней Вадиком да еще уперла руки в боки, загораживая проход совершенно.

— Совсем мужик слабый пошел, срам. А ты чего в нее вцепился? Мы, между прочим, идем проверять, как вы порошок посыпали. По инструкции морили?

Ладочников тем временем обогнул Виталика, и по тому, как у парня задеревенели держащие меня руки, стало ясно, что в области почек Виталик ощущает нажатие металлического предмета типа «пистолет». Вадик заметил оружие перед собой через секунду, хотел прорваться, но за теткой в подъезд поднимались двое бойцов в камуфляже, а сверху двое таких же пятнистых парней сводили к нам Сергея.

Вся мужская компания, топая обувью огромных размеров, вывалилась на улицу и прошествовала к двум микроавтобусам с темными окнами. Татьяна Степановна уже лезла ко мне целоваться, но Виталик мешал ей. Тем более что он вздрогнул и начал падать. Милиционер рядом растерянно смотрел на нас. Я боялась отпустить шею падающего Виталика. Он встал на одно колено, успел положить меня на землю и упал рядом. Меня подхватил бросивший сумки Сергей и передал Вадику.

Рядом дернулся парнишка в камуфляже, упал Сергею под ноги. Звуков выстрелов было почти не слышно. Вадик вытащил из рукава куртки пистолет, приставил к моему виску.

— Всем назад! Иначе заложница будет убита. Из ближайших кустов выскочили двое ребят в черных масках с автоматами.

Авторитеты встали у стены соседнего дома и наблюдали за военными действиями издалека — здоровье свое берегли, сволочи.

В милицейском микроавтобусе пошевелился кто-то, и туда, поверху, пошла короткая автоматная очередь.

Неожиданно въехавшая во двор машина напоминала инкассаторскую. Задняя дверь ее открылась, туда вскочили Митя с Жорой и незнакомый бугай. Вадик перекинул меня бугаю на руки, влетел в машину, следующим запрыгнул Сергей, а за ним двое автоматчиков.

Во дворе остались лежать Виталик и его ровесник милиционер. Мне было не видно, что делается во дворе, в бронированных стенах большие окна не предусматривались, а в два маленьких смотрели мои похитители. Я встала, вскарабкавшись по стене, хотела пересесть на лавочку и тут же получила удар по голове.

— Сидеть!

Мне захотелось объяснить ударившему меня бугаю, который только что снял маску, что хочу просто пересесть, но я тут же получила удар ладонью в лицо.

Когда я очнулась, то сначала услышала ругань. Приоткрыв глаза, я увидела, что бугай, ударивший меня, стоял навытяжку перед авторитетами. Митя убедительным голосом объяснял бойцу, что тот чудило — безмозглый даун и что штраф за удар равняется штуке долларов.

— Пять, — сказала я. — Лучше пять. С его силой мне хватит трех ударов, это всего три тысячи. Обидно.

— Я тебя с одного замочу, — оживился отчитываемый чудило.

— Не сомневаюсь. Убить женщину или ребенка — это вам всем здесь в удовольствие.

В спор со мной никто не вступал. Все расселись по местам, я пристроилась на сумках с вещами, момент их закидывания в машину от меня ускользнул. Нога, на которую по чистой случайности пока никто не наступил, мешалась в проходе микроавтобуса, но теперь я демонстративно вытянула ее подальше.

Всем хорошо, у них обувь на ногах, а у меня только правый сапог, и щеголять левой в носке с надписью «Шик» холодно. Длинная юбка из-под мятого пальто прикрывала ноги до щиколоток, но все равно под подол дуло. О колготках или рейтузах после операции мечтать не приходилось. Увидев на полу машины уроненную черную лыжную, она же налетчицкая, шапочку, я исхитрилась ее достать и надела на левую ногу. Мужчины почтительно следили за моими действиями, слова поперек никто не сказал.

Вскоре машина затормозила, меня перетащили в белый «Москвич», туда же пересели Жора с Митей, Вадик, Сергей и бугай. Пока мы пересаживались, у бронированной машины сняли номера и содрали серые полосы по бокам, получился нормальный инкассаторский броневик. Из него выскочили два бывших автоматчика, переодетые в куртки и джинсы, типичные для каждого второго мужчины любого города России. Они легкой походкой отправились к ближайшему ларьку покупать пиво.

Через десять минут «Москвич», сделав пяток поворотов по ближайшим дворам, остановился около невзрачных «Жигулей» кирпичного цвета, и туда пересели авторитеты. По их мордам было видно, насколько им нравилась погоня, их возбуждала ситуация. Об оставленных на земле двух молодых ребятах они давно забыли, это входило в их «игру» и добавляло «перца».

Наш замызганный «москвичок», облегченный на двести килограммов дерьма, поехал дальше.

Доставили меня не на дачу, как я ожидала, а в общежитие. Чье это общежитие — понятия не имею, слишком быстро мы все выгрузились, но, судя по грязи в коридорах, нищенской обстановке в комнате и потрясающему количеству мусора за окном, оно относилось к тем институтам, которые считаются не самыми престижными, типа моего МИСИ или Института связи. Заносили вещи и меня через дверь, которую до этого лет двадцать не открывали, но регулярно красили, за треснутый шов многослойной краски зацепилась одна из сумок, мешковатый чудило выругался, но тут же получил подзатыльник от Вадика. Дальше передвигались до второго этажа почти бесшумно.

Сгрузил меня Сережа на кровать со скрипучей сеткой, я уже забыла, когда на такой спала, а на двух соседних обосновался он и тот бугай, что бил меня в машине, звали его колоритно — Сизый.

Вадик, удостоверившись, что транспортировка прошла нормально, тут же исчез. Я попросила Сизого подать воды, а он сплюнул на пол и сообщил, что для кого он Сизый, а для кого — Сигизмунд Иванович. После чего я уткнулась в подушку и зашлась от хохота. Серый и Сизый раздевались и посматривали на меня с опаской. Не объяснять же им, что два месяца назад я достала из-под подушки записку, в которой сообщалось имя моего суженого с замечательным по выразительности именем — Сигизмунд.

Через час ребята проголодались. Я тоже хотела есть, но сначала необходимо было согреться. Я забралась под одеяло одетая, только скинула пальто и единственный сапог.

Сизый сбегал в ларек и принес самой дешевой колбасы с черным хлебом. Колбасное безобразие розового цвета пахло вполне сортирным запахом и вызывало тошнотный рефлекс, так же как и тот, кто его покупал. Сизый смотрел, как я принюхиваюсь к изделию неопознанного мясокомбината.

— Можешь не жмуриться от удовольствия, тебе не достанется.

Я позвала поближе Серого и дала ему сто долларов, попросила много не тратить, но купить обязательно съедобное и вкусное. Он собрался в одну минуту, но я остановила его у дверей вопросом:

— Сереж, а как бы узнать, что с Виталиком? Может, он жив?

— Он точно жив. Ему ниже ключицы пуля попала, и типичного для перебитой артерии фонтанирующего кровотечения не было. Кость, вероятно, раздроблена, может, бронхи задеты, может, легкое.

— Дураки вы, ребята. Из-за двух вурдалаков с отмороженными глазами лезете под пули. Они миллион сгребут, а вам по десятке отстегнут, и будь здоров, не кашляй.

— Работа есть работа, — пробурчал Сергей, но настроение у него упало.

— Серенький, только ты быстрее в магазин сбегай, я с этим ненормальным боюсь оставаться.

На самом деле я не очень-то боялась, просто из роли Золушки в доме мачехи выходить было нельзя. Сергей теперь переходил на амплуа Волшебницы, вот пусть и старается. Все-таки не конченый духовный индивид, осталось в нем много человеческого.

Сигизмунд дождался, когда Сергей выйдет из комнаты, и подсел ближе.

— Богатенькая Буратина? И сколько у тебя еще денег осталось?

— Наличными? Две тысячи семьсот долларов.

— Ага, значит, у нас еще и сбережения есть?

— Не знаю, как у вас, а у меня есть.

— И чего же ты с ними расставаться не хочешь, может, ребята с тобой слишком ласково обращались?

— Иди ты, извращенец, в свой угол комнаты и сиди тихо. Пальцем только дотронься, я нажалуюсь тысяч на двадцать на тебя.

— Нажалуешься? Ой! Ой-ей! — Сизый по-бабски взмахнул своими лапищами, сделав умиленное лицо. — Какая же ты нехорошая, какая неласковая и несправедливая! Тебя в детстве слишком баловали. Но это исправимо, детка моя, теперь я буду твоим воспитателем.

Он откинул одеяло, в которое я куталась, и задрал мою юбку.

— Я тебя старым проверенным способом воспитывать буду, синяков не останется. Что это за фигня?

— Сам ты фигня. Прежде чем нормальных женщин трогать, руки сначала вымой.

Сизый схватил одной рукой мой затылок, а другой залез между моих ног и стиснул лобок. Ни повернуться, ни вырваться. Очень, между прочим, больно и унизительно. Я молча уставилась ему в переносицу, в глаза при этом гаду смотреть не надо, все равно появляется иллюзия поединка взглядов.

Сизый убрал руку, оставив другую на затылке, и, очевидно, очень захотел меня ударить. Но я твердо сказала:

— Десять тысяч. А если убьешь — придется всю жизнь из-за минутного удовольствия скрываться, я миллион стою.

— Ты? «Лимон»? А я думал — ослышался. Где же ты такие деньги заныкала?

— Нигде. Я приманка, на меня парня ловят, он должен заплатить.

— За тебя? Я бы за тебя рваный презерватив не дал бы.

— У каждого свой материальный и социальный уровень.

Сизый убрал руку с моего затылка, и бедная моя голова ударилась о стену. Было видно, как в глазах чудилы бегали цифры, он решал, на какую сумму сможет доставить себе удовольствие и не испортить отношения с начальством.

В дверь постучали условным стуком, заворочался ключ, и появился запыхавшийся Сергей.

— Все купил. Осетрину, какую ты, Насть, любишь, балык, водки и шампанского. — Он стал выставлять на стол банки и упаковки. — Слышь, парень, отсядь от нее.

— Не королева, потерпит.

— Сизый, нам ее охранять дали. Только охранять и ничего другого. Был приказ.

— Не испугал. Понял?

Сизый встал, перенес стул ближе к древнему, в пятнах, столу. Рассматривая появившиеся закуски и спиртное, сказал:

— А пить на службе не положено.

— А пить будет только Настя.

Сергей, помня мой вчерашний заказ, сегодня приволок зелени четырех сортов. Старушка, торговавшая у магазина и с испугом смотревшая на него, простилась было с сегодняшней небогатой выручкой, а он скупил все оставшиеся пучки зелени, на всякий случай прихватив и корни хрена.

«Пить будет только Настя» сегодня началось и продолжилось в точности, как и вчера. Начали с шампанского под сазаний балык и осетрину горячего копчения, перешли на «Смирновку» и тушенку, а закончили водкой с дурно пахнущей колбасой шестнадцатого сорта, купленной Сизым. Но в водке лично я участия не принимала — берегла здоровье, спала.

Сквозь дрему доносились предложения Сизого «трахнуть эту контуженную стерву на пару», но Серега мычал: «Нельзя, она своя».

Утром я проснулась… в пустой комнате. Ни Сереги, ни Сизого не было, фанерная дверь со скрипом открывалась и закрывалась. Ничего себе охраннички…

Вставать было лень, но очень хотелось писать.

Вспомнилось, что вчера я все-таки сходила в то заведение, в которое и короли пешком ходят. Ребята к этому времени окосели окончательно и раздумывали над проблемой «брать или не брать», имея в виду следующую бутылку. Судя по количеству стеклотары под столом, до этого они в этом вопросе были солидарны не меньше двух раз, благо сдача от моих ста баксов осталась. Оба среагировали на мой подъем с оживлением: «Чего наше «сокровище» желает, пива или водки?» «Сокровище» желало в туалет, но вызвалось добраться туда самостоятельно.

Ребята не спорили, хотя предложили свои услуги, правда, с разным настроением. Сразу было ясно, что Сергей меня по дороге уронит, а Сизый не уронит, но употребит… не в самых высоконравственных целях.

Я допрыгала до двери, опираясь на палку. Удивительно, но ее не потеряли. В пустом коридоре с невыразимо грязными полом и стенами я отсчитала еще двадцать прыжков, а затем оглянулась и пошла, ковыляя, слегка наступая на ногу. Делала я это через раз. Прыжок, наступаю, прыжок. Такая походочка не могла не вызвать интереса, и из одной двери выглянула девушка в хорошем джемпере, с дорогой стрижкой на голове, но с голыми ногами.

— Чего распрыгалась?

Я остановилась, отдышалась.

— Сегодня две задолженности сдали, а потом из пивбара вышли, и Серый мне на ногу наступил. В нем под тонну веса.

— Бывает. Помочь?

— Не-ет. Ногу разрабатываю.

— Ну, успехов тебе.

Дверь в комнату девушки закрылась, и там сразу довольно заворчал мужской голос и включилась медленная музыка. Видимо, я их с ритма сбивала.

Пробыв в заведении, которое по запаху и чистоте было «впереди» любого вокзального бесплатного сортира, я опять доковыляла дробной походкой до середины коридора, а дальше прыгала на одной ноге.

В комнате никто моего конспиративного подвига не оценил. Сергей расставлял на столе водочные и пивные пробки в строгую геометрическую фигуру. Я не стала отвлекать его от этого достойного занятия, допрыгала до кровати и плюхнулась в нее в размаху. Сергей посмотрел на меня странным взглядом, как будто он меня защищать собрался. Не знаю, как алкоголь действует именно на него, на всякий случай я попросила помочь снять юбку и свитер усталым голосом. Сергей деловито стащил с меня одежду, посмотрел, как я улеглась, и добавил сверху моих двух тонких одеял еще одно, свое. Нормально, мне понравился такой подход.

Через минуту я спала, а охранники, наоборот, до двух часов ночи пытались прийти к консенсусу — «я работаю на начальство и немного на себя, но начальство не работает на меня. Что делать?» Думали они долго, до рассвета.

Интересно, пришли они к общему знаменателю или с ночи отправились к кому-нибудь проконсультироваться и там застряли?

Терпеть больше не было возможности, и я, нацепив юбку, поскакала к туалету, даже смогла наступать на ногу. Вернувшись, застала в комнате Вадика, с удивлением рассматривающего упаковки из-под дорогой рыбы и мясного ассорти.

— Балуешь ты их.

— Ой, Вадик, привет. Подай, пожалуйста, руку.

Вадик помог допрыгать до кровати. Естественно, в его присутствии нога сразу «перестала» двигаться. Вадик сегодня был радостный, в глаза смотрел без прежней наглости.

— Насть… Да ты сядь удобнее… Леха твой объявился… Заплатил.

Я смотрела на него, не понимая… Лешенька… Заплатил.

— За меня?

— Ну и за тебя тоже. Ребята с ним поговорили, он объяснил ситуацию… Ценный кадр оказался. Работать вместе согласился.

— С кем вместе работать?

— С Жорой и Митей.

Сидеть на кровати с панцирной сеткой неудобно, и она еще к тому же противно поскрипывает при любом движении. Вадик сидел за столом на стуле, копался в недоеденной колбасе, отламывал хлеб.

— Вадик, скажи, а у Жоры с Митей есть нормальные имена, уважительные? Может, они должность какую занимают, человеческую?

— Все у них есть. Ты за них, Настя, не переживай.

— Я за себя… А почему меня не убили? Я же свидетель.

— Да ладно, чего между своими не бывает.

Он нашел в упаковке крабовые палочки, очистил их и съел, окуная в горчицу. Глаза его покраснели.

— Ну чего ты сидишь? Собирайся, свободна.

— А где Леша?

— По делам уехал. Деньги, Настенька, надо зарабатывать. Наши его сразу запрягли.

— Вадь, а ты мне объяснишь? Вот все, что вокруг меня происходит, ты объяснишь?

— Нет, Настя.

Он встал, проверил по карманам своего «пилота» наличие неведомых мне предметов, застегнул куртку.

— На улице холодно, как знал. Шубу надень.

И он пошел к двери.

— Вадя! А я?

— Я ж сказал — свободна. — Он задержался на секунду. — Сопровождать тебя не могу, сама понимаешь. Деньги у тебя есть, давай добирайся до дома самостоятельно. Если будут трудности, звони.

И ушел. Ушел, ёшкин кот. Я даже плюнуть вслед не успела.

И сидела я дура дурой в неизвестном общежитии на кровати с продавленной десятками студентов пружинной сеткой. В комнате, за которую наверняка те же студенты борются с комендантом всеми известными им способами, начиная от небольших денег, устраивания застольев и заканчивая «даванием» коменданту, где ему приспичит.

Из одежды у меня наличествовали нижнее белье, юбка со свитером, шуба, пакет одежды со спортивным костюмом и тяжелым пальто, один сапог и носки. Еще была резная палка… Здорово. Бросили меня. И как же прикажете отсюда выбираться?

Паника отняла минут десять. В решительное расположение духа меня привели три очевидных факта. Первый — родители сходят с ума. Второй — хочу домой, в ванну. И самый главный — хочу видеть Алексея.

Доковыляв до коридора, я прислушалась к звукам, доносящимся из комнат. Почти везде была тишина. Или учатся, или спят. Припомнив, где была вчера девушка в свитере и с голыми ногами, дохромала туда, вычислив, что вряд ли она сегодня пошла на лекцию после вчерашнего.

На стук не отвечали долго. Но тихие ругательства давали надежду на общение.

— Эй, помоги, а? Я вчера тут с палкой скакала по коридору. Сто баксов дам.

Тут же зашлепали шаги, дверь открылась. Парень смотрел сонно, но с интересом.

— А, это ты, калека, вчера к туалету путь прокладывала?

— Я. А девушка где?

В комнате были сдвинуты две кровати, из-под одеяла выбралась вчерашняя девица. Была она взлохмаченная и абсолютно голая.

— Привет, страдалица. Чего надо?

— Помоги, а? Домой надо, а не могу, ребята убежали. Дали сто баксов до дома добраться.

— Договорились, — сказал парень и за руку втащил меня в комнату. — Садись. Что делать? В травмопункт поедем?

— Нет.

Я села на ближайший стул, огляделась. Комната для двоих. Кровать сдвоенная, холодильник, телевизор, письменный стол с тетрадями и учебниками. У парня на руке обручальное кольцо, у девушки тоже.

— Так вы супруги?

— Ну. Вчера выдачу этой комнаты обмывали, сегодня в институт никак…

Парень сел на кровать, девушка передвинулась к нему поближе.

Минут десять я объясняла им, куда позвонить и что делать, они внимательно слушали.

— А деньги когда?

— Когда я окажусь дома.

— Договорились.

Парень и девушка быстро встали, оделись, не стесняясь, буквально донесли меня до комнаты, привычно упаковали сумки плотнее. Девушка одернула на мне юбку, застегнула шубу.

Они вывели меня к подъезду общежития и посадили на лавочку. Странно, я совершенно не помнила этого района. Только когда они осторожно поместили меня в машину и она отъехала, стало ясно, что это район Перово.

Дома, открыв квартиру, я впервые услышала, как орет сигнализация. Молодожены напряглись, но я позвонила на пульт охраны и сняла вызов.

Отдав ребятам сто долларов, попросила их посидеть со мной полчаса. Они с радостью согласились, помогли мне раздеться и переодеться. Звали их Люда и Паша. Увидев инвалидное кресло, Люда улыбнулась.

— Так ты вчера врала про парня, наступившего тебе на ногу?

— Врала. А что, объяснять ночью, что попала не в ту компанию?

— Да. Не стоило.

За полчаса Люда проявила свои хозяйственные способности, сварганив из остатков еды в холодильнике хороший обед. Ребятам нравилась новая обстановка. Я позвонила маме на работу.

— Мам, это я.

— Уже приехала? Не понравилось в пансионате?

Та-ак. Опять новости. Значит, родители не волновались, думали, дочка хорошо пристроена. Ну хоть это неплохо.

— Не понравилось.

— Я утром звонила, мне сказали, ты после процедур спишь.

Интересно, пробежку в туалет можно считать «процедурой»?

— Я же знаю твой характер, тебе лучше дома. Андрей с этим пансионатом совершенно меня не убедил.

— Да, мамочка, дома лучше. Интересно, Андрей-то здесь при чем?

— Умница моя. Мне приехать?

— Нет, мам. Я действительно сейчас лягу спать. Ты работай спокойно. Позвони мне вечером. Ты с папой вместе сейчас?

— Да, мое счастье. У нас все так… боюсь сглазить. Прямо бабье лето.

— Замечательно. До вечера, мам.

Люда и Паша нашли в холодильнике мартини. Радость их была искренна и глубока. Мне тоже захотелось выпить рюмку. Хорошие мне попались ребята. Красивая пара. Мы распрощались после обеда, я вручила им бутылку любимого их мартини, стесняясь, что она початая, но ребята от души благодарили и звали в гости, когда оклемаюсь.

Закрыв за ними дверь, я добралась до ванны и долго лежала там, задрав ногу на деревянную подставку, пытаясь понять, что со мной произошло. Ничего в голове не выстраивалось. И с какого боку прислонился здесь Андрей? Пансионат? Я-то думала, вся московская милиция поднята мамой «на уши». Ничего не понимаю.

Конструкция на ноге разболталась окончательно, и я осторожно развинтила и сняла железки, сложив их в пакет. Коленка выглядела не так, как двадцать лет до этого. Она стала похожа на полноценную ногу, только белые шрамы линиями и точками намекали на недавнюю операцию.

После ванны не стала звонить ни Андрею, ни Сергею Дмитриевичу. Перерыв бумажки у телефонного столика, нашла номер Ладочникова.

— Алло. Можно Ладочникова?

Женский голос вздохнул:

— Зачем?

— Поговорить.

— Девушка, он еще спит после дежурства.

— Тогда передайте, что беспокоила Настя. И, если можно, пусть он сначала мне позвонит, а не начальству.

— Хорошо, передам.

Я забралась на свою водную кровать, включила массаж и телевизор. Через пять минут перезвонил Ладочников.

— Насть, ты где?

— Дома.

— Ты в порядке?

— Можно сказать и так.

— Я буду у тебя через двадцать минут.

— Жду.

Говорить по телефону не хотелось. Через двадцать минут он стоял в моей прихожей, раздевался.

— А как тебя зовут, Ладочников?

— Костя.

— Очень приятно. Я в тот вечер, когда меня похитили, первое вспомнившееся имя назвала. Ты не знаешь, где Стерва?

Костя переобулся в тапочки и прошел в комнату.

— У Татьяны Степановны. Ты уже ходишь?

— Пытаюсь. Давай поговорим?

— Давай. Давно пора. Только поудобнее хотелось бы расположиться.

— Тогда на российский переговорный пункт — на кухню.

— Туда с особым удовольствием.

Ладочников налил себе супчику, приготовленного Людой, и наворачивал его с большим удовольствием.

— Ладочников, надежда ты нашей российской милиции, объясни, пожалуйста. Два месяца назад я становлюсь богатой наследницей, в масштабах России, конечно. Через пятнадцать дней после смерти Кати в моей квартире застрелили парня, причем даже его подельники не знают, какого черта он сюда полез. Неделю назад зарезали Григория на четвертом этаже. Меня похищают, и стоит такое похищение лично для меня четыреста долларов… А Леша, говорят, за это мероприятие миллион заплатил.

Костя, слушая меня, очистил зубчик чеснока, покрошил в суп.

— Он за себя заплатил.

Говорил сегодня Костя спокойно, устало. Вот такая работка у человека — то маскарад, то с инвалидами разговаривай в свое личное свободное время.

— Даже если и за себя. Ты представляешь, что это за сумма? Если тратить в день сто долларов, то хватит на тридцать лет, а если только по пятьдесят, то хватит на шестьдесят. То есть если в один месяц можно потратить только полторы тысячи, а в следующем четыре с половиной…

— Не напрягайся, он фальшивыми заплатил.

Я перестала чертить на салфетке цифры.

— Странно. Зачем он тогда у меня тысячу брал?

— Значит, фальшивых под рукой не было. Вкусный супчик. Я налью еще?

— Конечно.

Ладочников налил себе еще борща, заглянул в холодильник, плеснул в рюмку лимонной водки.

— Насть, отвернись, мне пить нельзя, я за рулем, и ты ничего не видела.

— Не видела, хотя зря ты с утра… Кость, а как раненые ребята? Виталик и другой, милиционер?

— Нормально. Виталик в больнице под круглосуточным присмотром наших, младших по званию эмвэдэшников. А парень, я, правда, не знаю, из какой он службы, но не мент, в пуленепробиваемом жилете был, два ребра от выстрела сломаны, нормально отделался.

— Ну и слава богу. Я так переживаю, что вокруг меня люди погибают…

— Они не вокруг тебя, они вокруг денег погибают. — Ладочников, поискав в холодильнике еще чего-нибудь для души и не найдя, сел за стол, заглянул мне в глаза. — Настя, я хочу тебе рассказать одну историю… Ты как к своему брату относишься?

— Никак. Не уважаю.

— Ну и хорошо. Точно суп не будешь? Тогда я доем… — Костя переставил с плиты к себе кастрюлю и навалил в нее сметаны. — История на первый взгляд к нашей ситуации отношения не имеет, но ты послушай…

В армии, после служебки, я попал в самое тихое место. Средняя полоса России, пять километров от районного центра, войска ПВО. С утра пробежка, затем занятия. Расчехлить-зачехлить, навести-отвести, протереть окуляры. Шучу.

В армии, как ты знаешь, не любят нацменов, евреев и москвичей. Не знаю почему, видимо, традиция. А сосед по койке мне попался как раз наполовину еврей и из Москвы, Генка Задорновский. Я думал, у него батяня, былинный богатырь, женился на какой-нибудь Иде Израилевне по расчету, а оказалось, наоборот, Генка в мать пошел. Отец, интеллигент потомственный, невысокий, худой, а мама его, Бэлла Цезаревна, комплекции Татьяны Степановны твоей… Ты, кстати, к ней приглядись, она… другая.

Я открыла рот для вопроса, но Ладочников погрозил пальцем.

— Потом, Насть. Так во-от. Сдружился я с Генкой. Тормозной он был абсолютно. Доходит до него на третьи сутки. Бывало, пятнадцать километров марш-броска, все падают на подходе к казарме, а он еще по плацу пробежится в сторону столовой, сядет за стол и только там понимает, что есть от усталости не может. Бил редко, но метко и сильно. Шуток не понимал вообще, но на всякий случай не обижался. Он по жизни такой расп… широкого характера! Из института со второго курса вылетел, на занятиях спал, а когда его преподаватель будил, объяснял, что ему очень скучно было. Откровенный парень. И служили мы нормально в части, без особых эксцессов. Дедовщина в меру, как положено, офицерский состав не обижает, к сержантскому мы попривыкли.

Отслужили полтора года, и в городке рядом с нами — ЧП. Представляешь — лето, в городе половина населения с утра на реке, на пляже. Там, естественно, детишки, мамаши и безработные любители пива. Не пляж, а демонстрация. Вот именно на нем и зарезали троих мужчин. Утром, часов в десять, их нашли… Мы бы в своей части об этом узнали через день из газет или по местной программе телевидения, но днем к нам приехала комиссия. Оказалось, что трое убитых являлись большими армейскими чинами.

Приехавшую из Москвы комиссию поразил сам факт присутствия всех троих мужчин в одном месте. Троих генералов, между прочим, из разных родов войск. Не могло такого случиться ни по какой теории вероятности и невероятности. Что они там делали — никто не мог сначала объяснить. Жены пересказали то, что им наврали мужья — поехали на охоту. Комиссия решила разобраться, что за охота такая, если в местных лесах обыкновенного лося и то не каждый год видят, не говоря уже о кабанах или еще какой живности, в это время года абсолютно линялой. Да и вообще не охотничий сезон.

Короче, через сутки выяснилось, что зарезанные генералы вложились в местную промышленность. Инвестировали заводик по производству чего-то химического. Инвестировали на такую сумму, что завод закупил английское и германское оборудование и нанял обратно двести своих уже два года безработных сотрудников. Комиссия сильно заинтересовалась, откуда у пенсионных генералов взялись деньги и почему их именно теперь прирезали, если они все деньги вложили в производство.

В местной прессе убитых называли «военными среднего звена», в центральной прессе вообще ничего не появилось. Через три дня комиссия снялась из части, а на местном кладбище в лесочке появилась безымянная могила. То есть для всех она была безымянная, да и сам факт захоронения не афишировался, но мы с Генкой Задорновским, сходив за грибами, увидели, как хоронят члены комиссии, в количестве трех человек, закрытый гроб. Не знаю, какая накладка получилась в военном ведомстве, но гроб был деревянный. И даже не гроб, а ящик из-под снарядов.

Мы с Генкой — парни любопытные, тем более что в нашей части развлечений мало, и на следующий день мы могилку ту проведали. А в могилке оказался командир нашего дивизиона в спортивном костюмчике, с развороченным от выстрела виском.

Закопали мы его быстрее, чем откапывали, раза в два. Полковник наш, что лежал в ящике, на днях подал прошение об отставке и выехал на родину. Все удивлялись — у него не было родственников, детдомовский, холостой. Мы с Генкой очень удивились месторасположению такой родины. Позже, через год наверное, до нас дошли слухи, что наш полковник был четвертым в компании инвесторов…

Лейтенант подвинул бутылку лимонной поближе к себе.

— Ты все ждешь, когда смешно будет? Прямо сейчас. Среди закапывающих могилу был новый человек, привезший от местного командования продукты в длинных деревянных ящиках из-под снарядов. Такой подтянутый молодой парень в штатском. Твой брат Андрей. Хочешь водки?

— Не хочу. Он что, убил их?

— Нет. — Ладочников щелкнул по бутылке, вздохнул, но наливать не стал. — Тех порезали местные мафиозные воротилы, они с военными по деньгам не договорились. А вот «голову» всего предприятия, нашего, местного полковника, убрал, я думаю, твой братец.

Нет, это слишком. Столько отрицательной информации за короткий период времени может быть только в войну.

— Костя, я ничего не понимаю.

Он развел руки.

— Я пока тоже.

— А при чем твой друг Гена?

— Гена? Он действительно мой друг, даже стал родственником. После армии влюбился в Эльвирку, сестру мою, женился, перетащил нас в Москву. Мы с ним в Высшую школу милиции пошли. Учились. А он во время какой-то попойки рассказал, как однажды по грибы сходил и наткнулся на могилку. Он в чужой компании рассказывал, без меня. Утром мне позвонил, признался в дурости. А днем вышел с занятий в ларек за сосисками и отравился. Вечером умер. Ларек закрыли. Меня два раза вызывали на предмет выяснения подозрительных фактов из Генкиной биографии.

День сегодня выдался прохладный, что-то меня начало от Костиного рассказа тихонько трясти.

— Костя. Боже мой… Подожди, а как же собака? Мастиф? Муж Толик?

— Это второй муж Эльвиры. Тоже мой друг. Они через два года после смерти Гены расписались, первая девочка у сестры от Генки, а общему с Толиком мальчику сейчас седьмой год пошел.

— Значит, ты думаешь, это он, Андрей, убил Гену?

— Нет. Ведомство его. Кем он работает?

— Аналитиком в МВД.

— Не знаю, что он там анализирует, но оружие всегда при нем. Заметила?

— Не-а.

— Приглядись. А аналитикам, между прочим, табельное оружие на каждый день не положено, им положено думать, схемки чертить и по клавиатуре компьютера пальцами тюкать.

Ладочников достал «Яву» и смачно закурил. Я не люблю этот запах, у нас в семье не курят. Но тут я попросила налить мне водки и выделить сигарету. Костя водки налил, но сигарету не дал.

— Травись, как пассивный курильщик, с тебя и этого хватит. Я сегодня у тебя переночую? На всякий случай? Да и выпить хочется, устал. Дома у меня Эльвирка генеральную уборку затеяла, так что ты вовремя объявилась, я под хорошим предлогом сбежал.

— Ночуй, Костя, не жалко. А как же ты с Татьяной Степановной?..

Разговор прервал телефон. Я как только утром вошла в квартиру, так по привычке схватила его и теперь сидела с трубкой в руках.

— Алло.

— Настя! — Голос Милы выбивался из мембраны на волю и рыдал. — Я не могу! Ты по пансионатам отдыхаешь, а я вся в трансе! Я с Шуркой поругалась. Навсегда! Он такой гад!

— Мил, подожди, подожди. Не кричи. Ну поругалась, и фиг с ним, не самое большое сокровище потеряла.

— Да-а, а мне плохо второй день. Мне нужно дружеское участие, я сейчас к тебе приеду!

— Подожди, Мила!

— И не перебивай меня, пожалуйста.

Мила зарыдала. Ладочников с преувеличенным сочувствием покачал головой.

— Красивая?

— Да. Только громкая очень.

— Пусть приезжает, отвлечемся.

— Мил, ты через сколько будешь?

— Через полчасика. А кто это у тебя?

— Приедешь, увидишь. Бери такси, я оплачу.

Мила тут же положила трубку. Я представила, как она после звонка полезла за косметичкой приводить себя в порядок и одновременно стала ловить машину. Ловит она их прямо там, где стоит, не знаю, как ее водители видят, но останавливаются и разговаривают иногда через улицу.

Я отвлеклась. А разговор был о важном, об очень важном.

— Костя, так каким образом вы с Татьяной Степановной в квартире на Коровинском шоссе появились?

— Очень просто. Ты помнишь тот день? Татьяна Степановна взяла у тебя деньги для Алексея и пошла к себе, я в ванне плавал, в твоей розовой джакузи. Ребята вышли, а мне пришлось отодвинуть тумбочку, которую к двери ванной придвинули, и вылезать на волю через щель в десять сантиметров. Я человек не худой, коренастый, весь ободрался. Чего я себе ободрал, прямо сказать стыдно.

— Представляю.

— Не совсем. У тебя этого нет. Сразу же после всей истории я позвонил начальству, доложился. Сергей Дмитриевич спустил на меня всех собак и пообещал при встрече убить. Удивляюсь, как с его характером он до сих пор только майор, видимо, не на ту ногу начальству наступил. Пока я одевался и с ребятами с четвертого этажа связывался, появился Андрей, весь перемазанный. Как оказалось, ты его послала… в гараж. Он сразу сориентировался и успокоился, он тебе в сапог, в левый, «жучок» успел пихнуть.

— Так этот сапог те гады на первой квартире забыли.

— Вот именно. После перестрелки мы тебя потеряли.

Телефон в руке опять ожил.

— Алло.

— Детка моя, ты в норме? Ничего страшного не случилось?

Татьяна Степановна басила с искренним участием.

— Все хорошо, дорогая Татьяна Степановна, а вы как? Идиоты похитители не задели вас?

— Пронесло.

— А где собаки? И где… кобелек?

— Все в норме, псы у меня. За Лешу можешь не беспокоиться, он делом занят. Ладочников тебя охраняет? Смотри, одна не оставайся.

— Ладочников тут. Сейчас еще и подружка моя приедет.

— Хорошо. У меня пока дела есть, а с утра к тебе загляну, отдыхай.

Голос у Татьяны Степановны был уверенным, и деревенский акцент исчез напрочь. Надо с ней как можно быстрее душевно чайку испить. Чего-то я в этой женщине раньше не поняла. Или она показать не захотела.

Костя смотрел на меня выжидательно.

— Тебе привет. Ну рассказывай, рассказывай дальше.

Ладочников отодвинул от себя пустую тарелку, достал новую сигарету.

— … И Андрей нашел на полу записку от бандитов. Там был совершенно конкретный текст. Ясное дело — надо связываться с Алексеем. Андрей позвонил отцу и начальству, огреб свою порцию дерьма. И мы сели у тебя, вот так же на кухне, не знали, что делать. Зашла в этот момент Татьяна Степановна, отвела Андрея в сторону, пошушукалась, рявкнула на него, заставила куда-то позвонить, пожала нам руки и ушла. Я сидел как дурак, уронив челюсть на колени, Андрей был не меньше поражен. Через пять минут нам ребята из наружной охраны звонят, говорят: к вам мужик идет, по описанию Алексей Лидский.

— Его ни с кем не спутаешь.

— Да, не повезло парню, с такой внешностью его в разведчики не возьмут.

Ладочников подвинул ко мне полную рюмку.

— Пей. Дальше не очень хорошие новости пойдут. Алексея свободно к нам пропустили, и мы сели разговаривать. Только брат твой отослал меня наверх, снимать ребят из квартиры и из наружки. Наши духом воспряли, а то думали, что «накрылась премия в квартал», пропустили они ведь твоих похитителей. Но раз Лидский объявился, значит, все хорошо, у них ведь ориентировка на него была, а не на тех отморозков.

Спустился на первый этаж я через десять минут, а Андрей твоего парня уже в машину сажает. Я валенком прикинулся и за ними, но Андрей меня по дороге высадил. Тогда я обратно вернулся, думаю, с собаками ведь Татьяна Степановна гуляет? Гуляет. Мне спешить пока некуда? Некуда. Подожду на ближайшей к дому лавочке с удобным обзором. И точно. Очень скоро она на бульваре с двумя псами объявилась. Я к ней со всей душой, попытался объяснить, что не могу провалить задание, что за тебя очень беспокоюсь. И тут Татьяна Степановна дает отмашку рукой и громко говорит, что никогда не испытывала особой любви к ментам. Если не сказать больше, что ты, наверное, девочка хорошая, и она тоже переживает, но гораздо больше беспокоится о своем единственном родном внуке Лешеньке… Подбери челюсть, Настя. И все сделает, чтобы Лешенька смог нормально жить. Ты чего, Насть?

Мне захотелось спать. Резко навалилась усталость. Я еле дотянулась до рюмки. Озерцо чистейшей водки в тонком прозрачном стекле. Золотой ободок отделял водку от внешнего пространства. Озерцо играло маленькими кругами и бликами. Залпом выпив водку, я откинулась на кресле. Значит, он мне опять врал. Леша, Леша когда же это кончится? А может, и не было Алексея? Просто он мне приснился, и сон растворился. До состояния прозрачной водки, такой чистой и такой горькой.

— Ты чего, Насть?

— Ничего. Дальше можешь не рассказывать, догадываюсь. Андрей поговорил с Лешей, и он согласился сотрудничать. Потом Леша перезвонил Татьяне Степановне или Андрей перезвонил тебе, вы втроем встретились и выработали план…

— Точно… Ты молодец.

В дверь позвонили. Это не мог быть Алексей, это было бы слишком… Костя пошел открывать, и по шуму в коридоре, по восклицаниям громкого женского голоса, знакомящегося с Ладочниковым, стало понятно — приехала Мила. Разговоры пока откладываются и слава богу, надо переварить обвал информации, обрушившийся за последний час.

Мила вошла в кухню не настолько расстроенная, насколько можно было ожидать по истерическому телефонному разговору. Ладочников сзади нее косился заинтересованно. Мила выставила на стол пакет.

— Привет, отдыхающая, как пансионат? Я привезла шампанское, решила в нем утопить горе.

— Готов помочь тонуть.

Костя выпятил грудь и подмигнул мне. У Милы заблестели глаза охотничьим азартом. Хорошее у них настроение, завидую.

— Садись, страдалица. Насчет моего непродолжительного отдыха тебе, Мила, лучше Ладочников объяснит, он меня в «пансионате» навещал.

Мила подняла бровки на хорошеньком личике и на лейтенанта посмотрела с большим интересом.

— У тебя еще один поклонник объявился?

— Поклонник?.. Скорее охранник, он следит, чтобы я не вступала в порочащие меня связи.

— Ой! — Мила выставила из буфета фужеры и наблюдала за Ладочниковым, вскрывающим шампанское. — Мне тоже нужен такой охранник.

Костя осторожно разлил шампанское, сел между нами.

— Сначала утонем в шампанском, зальем женское горе, а потом я начну вас, Мила, усиленно спасать. Идет?

— Насть, ну почему тебе нормальные мужики попадаются, а мне — не всегда?

— Дарю.

Ладочников молчал, Мила порозовела.

— Слишком дорогой подарок.

— Тогда покупай.

Господи, как же я хочу увидеть Лешу — смуглую гладкую кожу шеи и плеч, родное лицо. Поцеловать капризную нижнюю губу, дотронуться до руки…

Передо мной появилось склоненное лицо Милы со свесившимися кудряшками.

— Настя, случилось что?

— Ничего особенного, а стоить тебе Константин Ладочников будет… ужина. Ты готовишь ужин из того, что найдешь в доме, быстро и вкусно.

Я заставила себя улыбнуться, Костя и Мила с энтузиазмом заулыбались в ответ. Мила щелкнула пальцами.

— Сторговались. Костя, иди за мной, я знаю, где можно достать много достойных продуктов. Полезли?

— Полезли, — ответил Ладочников. — Далеко?

— Рядом.

— А-а… может, пока повремените с покупкой, я прожорливый и вредный.

— Ничего, в хозяйстве все сойдет.

Мила увела Ладочникова в комнату, слышно было, как они переговариваются, открывая лоджию. Их голоса становились глуше и пропали, Мила завела его в погреб.

Пять минут люди пообщались, а со стороны было видно, насколько за это ничтожное время они заинтересовались друг другом. Мила не просто не посчитала нужным «сменить лицо» при постороннем, она напрочь забыла о своем эгоисте Шуре.

За окном залаяла собака — басом, сердито. Где моя Стервочка? Где моя наследственная красивая живая кукла? У Татьяны Степановны.

Татьяна Степановна. Бабушка Леши. Внешне ничего общего… общий взгляд с хитрецой. И то, что оба врут. А врут именно мне. Надо с ней поговорить. Обязательно.

Черт, я не спросила Ладочникова ее адрес и телефон. Наверняка у нее есть телефон, она мне в тот раз, несомненно, соврала. У кого бы спросить? Не буду я Ладочникова беспокоить. Хороший он парень, но мои проблемы решить не сможет. Никто не сможет, кроме меня самой.

— Алло, мама?.. Все нормально… Хорошо чувствую… Нога двигается… Да, пансионат очень и очень помог… Подожди… Здравствуй, папочка… Хорошо себя чувствую… Спасибо… нога ходит… Ни одной процедуры я не пропустила. Пап, дай маму, мне спросить надо… Мам… завтра обязательно… Мам!.. Мне нужен адрес и телефон Татьяны Степановны… Да, договориться на завтра… Спасибо… обязательно… непременно… Я тоже вас целую.

Уф! Однако какие они заботливые, фиг слово вставишь.

Я заново перечитала записанный адрес. Татьяна Степановна живет на соседней улице, рядом с моим домом.

Мила с двумя литровыми банками в руках и Ладочников с четырьмя трехлитровыми вернулись в кухню.

— Настя! Мы сегодня от голода не помрем.

— И в ближайшее полугодие тоже. — Лейтенант ждал, когда она разгрузит его, сам освободить руки боялся. — Ну и погреб, на случай атомной войны — не знаю, но гражданскую можно пережить с комфортом и прибылью.

Мне оставалось только улыбаться их словам и вовремя произносить «ага, угу, конечно». Разговор шел без меня. Звонить при них было неудобно… И не надо. Я лучше у Татьяны Степановны без приглашения появлюсь.

Не знаю, есть сейчас за домом слежка, но на всякий случай… Я прошла в коридор, посмотрела, в чем пришла Мила. Длинное черное пальто. То есть для нее оно длинное, а мне будет нормально. Пуговицы, конечно, не застегнутся, несмотря на то, что я похудела на восемь килограммов, но этого в темноте никто не заметит.

Прохромав обратно в кухню, я сообщила совсем не интересующимся мной гостям о походе за собакой. То есть будто к подъезду сейчас подойдет Татьяна Степановна, отдаст мне Стерву, и мы немного погуляем. Мила помахала рукой.

— Давай, давай, но не больше часа, ужин будет готов.

Ладочников проурчал, глядя на Милу, чтобы я была осторожнее, и предложил сопровождение. Я напомнила, что буду с бабушкой, которая может соперничать с бойцом спецназа. Ладочников со мной согласился.

Так, этих гавриков можно смело оставлять часа на два.

Пальто Милы жало под мышками, в плечах и бедрах, застегнулось только на одну пуговицу на талии. Сапоги пришлось надеть первые попавшиеся в штабеле коробок. Палку брать было нельзя — лишняя визуальная зацепка. Дверь за мной закрылась неслышно.

Короткими перебежками, подпрыгивая иногда на правой ноге, я добралась до нужного дома. Интересно, что сказала бы мама, если бы увидела меня в чужом пальто, без палки и инвалидной коляски, без охраны, вечером в чужом дворе? Представляю себе… А ведь она еще о похищении не догадывается.

Лицо у Татьяны Степановны, когда она открыла дверь, вытянулось сначала вниз, а потом вширь — это она так улыбалась.

— Заходи.

Квартирка обставлена была явно не на пенсионные деньги. Начиная с плинтусов коридора и заканчивая антикварной мебелью, все говорило о стабильном достатке. Сама хозяйка смотрелась сегодня стройнее и интеллигентнее. На кой ляд, спрашивается, ей нужна была работа у меня? Каким пунктом она значилась в чьем-то сложном плане?

Татьяна Степановна одной рукой быстро взяла мое пальто, повесила в шкаф и одновременно, продолжая плавное движение, нагнулась, достала из самого нижнего ящика прихожей тапочки, шлепнула их передо мной. Лихо у нее это получилось, мама моя от подобных упражнений кряхтит. Тут же вспомнилась звериная грация Алексея. Татьяна Степановна оглянулась на меня в дверях комнаты, усмехнулась и сделала приглашающий жест. Очень похожий на его…

За столом в гостиной сидел длинноволосый Аркадий, тот самый, что был в момент смерти с Катей и помогал папе с похоронами. Аркадий выглядел печальным, я впервые заметила, что его длинные волосы не просто светлые, а наполовину седые. Блин, всегда забываю, что Аркадий и Катя одногодки. Сорокалетний мальчик пил кофе.

— С ума сойти. Я впервые за этот месяц не вижу на столе бутылки со спиртным. Здравствуйте, Аркадий.

Аркадий кисло посмотрел в свою чашку и настороженно на Татьяну Степановну. Та села на широкий стул и придвинула к себе пол-литровую кружку. Аркадий налил в кружку кофе из цветастого чайника литра на три, вздохнул. Меня, прежде чем узнать, он рассматривал не меньше полминуты.

— Привет, Настя. Уже ходишь?

Я села за стол и оказалась напротив «сладкой парочки».

— Стараюсь. А вы какими судьбами здесь? Давно знакомы?

Татьяна Степановна, одетая в домашнее трикотажное платье, с прической и ухоженными руками смотрелась вдовствующей императрицей и никак не домработницей. Взгляд пожилой женщины скакал с бокала кофе на Аркадия, на меня, на стены комнаты. Тревожный, ничего не видящий от отчаяния взгляд. В глазах заблестели слезы.

В комнату влетела Стерва, собралась запрыгнуть на меня от радости, но короткие лапки не давали возможности даже разбежаться. Ветеран пудель ни на мое, ни на Стервино появление не отреагировал, спал у дивана и изредка приоткрывал глаз с бельмом.

Аркадий поднялся, достал из буфета кофейную чашку и поставил передо мной. Это передвижение и радостное тявканье Стервы вернули Татьяну Степановну из ее отрывочных видений.

— Ты рисовать умеешь?

— Нет.

— Жаль, нам нужен человек в цех художественных промыслов.

— Зачем?

Татьяна Степановна смотрела на меня, но мимо, рассматривая не то картину на стене за моей спиной, не то прожитую жизнь.

— Ты будешь теперь Катей. Катерина организовала хорошее предприятие, денежное. Конечно, без меня они все остались бы нищие и бедные… Правда, Аркаша?

Аркадий привстал, налил мне кофе. Не меняя выражения лица, без знаков препинания в голосе произнес:

— Правда Татьяна Степановна Настя я не знаю что делать у нее крыша едет.

Взгляд пожилой женщины тормознул на Стерве, аккуратно стягивающей с моей тарелки сыр. Собака слизывала его длинным языком и громко чавкала.

— Смотри, она чавкает как ребенок. У взрослых это получается гораздо противнее. У нас директор в магазине был, он отвратительно чавкал. Посадили его в шестьдесят третьем, через год после того, как он упек в тюрьму меня.

Чашка в моей руке дрогнула, на пластиковой скатерти коричневой лужицей замер кофе. Аркадий перекинул мне через стол кухонное полотенце.

— Она правду говорит, привыкай.

Татьяна Степановна, не замечая нас, всматривалась в зеркало буфета, стараясь найти свое отражение среди хрусталя фужеров и фарфора сервизов.

— Я плохо выгляжу. Пять лет работы коту под хвост. Катька, курва, такой финт выкинула.

Стерва, не найдя очередного куска сыра на опустевшей тарелке, громко гавкнула, Татьяна Степановна вздрогнула.

— Настенька. — Женщина поправила высокую прическу. — У нас неприятности. Алексея обложили со всех сторон. Его могут убить. Я отдала последние деньги. — Она оглядела комнату осмысленным взглядом. — Господи, прости меня, грешную! Что же я наделала! Аркаша, Настя, если с Алексеем что-нибудь случится, я наложу на себя руки, я сойду с ума.

— Может быть, вам выпить сто грамм водки и поспать?

Я говорила это, глядя в чашку. Не нравилось мне тут.

— Я не пью алкоголя. И заснуть не могу.

Татьяна Степановна взяла свою кружку, больше подходящую по размерам для пива, чем для кофе, но Аркадий расцепил пальцы старой женщины и кружку забрал.

— Действительно, Татьяна Степановна, хватит дурку гнать. Она же, Насть, вторые сутки ничего не ест, пьет кофе литрами. Вчера пришел Алексей, они разговаривали часа два на кухне, Леша после разговора повеселел, Татьяна Степановна помрачнела, а после его ухода, я так понимаю, он побежал за тебя, Насть, выкуп платить, она заварила себе ведро кофе и засела за этот стол. Второй день глушит свой термоядерный напиток, даже не разогревая.

— И ты здесь сидишь второй день? Добровольно?

Аркадий прищурился и хмыкнул.

— В другом ты мире живешь, детка. Татьяна Степановна — на-чаль-ство. Понимаешь? Мое, Лешкино, Катино, Гришки покойного. А домработницей к тебе она из куража устроилась. Над милицией посмеяться да любимого внука проконтролировать. Ты зачем сюда пришла? За Лехой?

— Нет, собаку забрать.

— Забирай и иди. Видишь, Татьяна сегодня не в себе? Иди, а то ей потом стыдно перед тобой будет.

— А перед тобой?

— Я привык. Катя покойная еще не такие фортеля выкидывала. Все, хватит, иди.

Мне показалось, что Аркадию не сорок, а все шестьдесят. И что этот старик с фигурой молодого мужчины принимает меня за марионетку.

— Аркадий, ты перестань так со мной разговаривать. Не я начинала всю эту игру…

Лицо Аркадия изменилось, стало страшным. Он вскочил, подбежал ближе и заорал, нависнув надо мной:

— Какую игру, дура? Пока Катька не умерла, все шло отлично. Ну ладно, переборщила она с дозой, жалко бабу, но все могло продолжаться и дальше. Деньги лились рекой. И тут выясняется, что все досталось тебе. Мастерская на даче, счета, трафареты… Почему тебе? Ну ладно, родственники, можно понять, но Катька, идиотка, куда-то записные книжки дела. Там адреса и телефоны поставщиков, оптовые покупатели. Теперь налаживать связи заново — это же года два работы.

— Аркадий, что ты на меня кричишь? Объяснить надо было по-нормальному. Отдам я вам часть денег. И трафареты ваши забирайте.

— Ты их что, нашла? — Лицо Аркадия продолжало меняться и становилось чудовищно алчной маской.

— Чего их искать? Все эти домики, кораблики, кошечки на трафаретах на даче, в подвале.

— Идиотка, о другом речь идет, о-дру-гом. Ты все равно не поймешь… да и не надо. Нет, ну, Катька, сволочь, кому все отдала? Кому?

Аркадий кричал свою речь мне в лицо, брызгал слюной, тряс головой, и мне захотелось разбить об его лоб что-нибудь стеклянное. Стерва, сидящая у меня на руках, тоже не выдержала, залаяла и даже попыталась укусить его за нос.

Неожиданно рядом с нами оказалась Татьяна Степановна. Она несильно шлепнула Аркадия по щеке, и тот осел на пол от подобного внимания начальницы. Татьяна Степановна начала медленно ходить по комнате, потирая виски. Аркадий остался сидеть на полу.

— Ты его не слушай, Настя. Все на самом деле совсем по-другому. Предприятие «Альтаир», художественные промыслы эти, нужно было для отмыва денег. Ты же знаешь, что дело в фальшивых долларах, я знаю, что Алексей тебя просветил… То есть каждые три дня Аркадий приезжал в офис, на Катину дачу, и сдавал деньги за проданный в художественных салонах и в Измайлове товар. Затем в одном из банков эти деньги как бы конвертировали и клали на счет. А на самом деле в банк сдавались фальшивые доллары и рубли, а через две недели деньги оттуда же получали. Но художественный цех работал, хотя производил картины и статуэтки в сто раз меньше, чем записано в отчетах. У каждого был свой фронт работ: Алексей отвечал за типографию, Аркаша — за реализацию картин и поделок…

Я смотрела на Татьяну Степановну, спокойно объясняющую схему криминального предприятия.

— А Григорий, интересно, чем у вас руководил?

— Занимался банками. Уговаривал их за определенную и очень не маленькую сумму закрыть глаза на широкий расцвет народных художественных промыслов. Мы всех собрались обмануть, а обманули себя. Настя, иди домой. Мне тяжело говорить.

— Может, вам денег оставить?

Татьяна Степановна резко обернулась ко мне.

— Денег? Мне? Ты действительно, Настя, дура. У меня денег столько, сколько до конца жизни уже не истратить. Всех купить могу. Лучше объясни, где мой внук? Он из-за тебя попал в это дерьмо. Вчера ушел, позвонил, что все нормально, и пропал. Ни ответа, ни привета. Вот ведь жили нормально, пока не связались с твоей семейкой. Катька — блядь с глазами нимфы, ты — наивная инвалидка. Лешенька, как мальчик порядочный, даже отказывался сначала от идеи знакомства с тобой…

— Значит, Алексей со мной специально познакомился?

— Естественно, нужно было разобраться с бумагами Кати и найти платы купюр… Это ведь миллионы, миллиарды. И ведь удобно как с Катей и Гришей было…

Татьяна Степановна хотела еще что-то сказать, но запнулась, вспомнив о присутствии Аркадия.

Спросить, что ли, зачем ей еще один миллион, ей уже о душе задуматься надо, о грехах, тянущих в противоположную от рая сторону… Да ладно, бог им всем судья. Самое главное, что я за сегодня узнала, — это то, что Леша со мной познакомился по заданию своей бабки и всей шарашкиной конторы, а не из любви к наивным инвалидам. Какая же я дура! Ну не мог он пристать к хромой девушке со средними внешними данными, не мог! Знала ведь об этом, думала. Но так захотелось счастья, что закрыла глаза на очевидное и поверила в красивую сказку.

Татьяна Степановна подняла разжиревшего пса с ковра, прижала его к себе.

— Друг ты мой, верный друг ты мой.

Бли-ин, Татьяна Степановна, по-моему, собралась плакать. Наверное, у меня характер мамы. Как только начинают нервничать вокруг, я успокаиваюсь.

— Перестаньте плакать! Тихо! Где собака? Где Зорька? А?

Татьяна Степановна как споткнулась от моего голоса.

— Какая собака, детка, вот же… Ах да, Зорька. Она в хороших руках. Ты прости меня, Насть. Я действительно… погорячилась. Но ты все равно иди. Не могу ни с кем разговаривать.

— До свидания.

Я повернулась уходить. Аркадий тоже начал пробираться к двери, но окрик женщины остановил его:

— Сидеть! Выльешь кофе, сделаешь чай, уложишь меня спать, купишь еды и можешь быть свободен до завтра. Настя, звони мне при малейшем намеке на тревогу в любое время суток. Утром обязательно нужно поговорить. Алексей тебе не чужой, продумаем вместе, как ему помочь.

Я натянула на себя тесное пальто Милы и, не застегиваясь, засунув Стерву под мышку, выскочила из квартиры. Миленькая тетка. Ей полком надо командовать, лучше смертниками. Ничего себе бабушка. Огребешь такую родственницу и никаким деньгам рад не будешь.

На улице мне стало противно и тоскливо. Нога разнылась тянущей болью.

До своего дома я шла долго, смотрела за вертящейся от радости Стервой и пыталась сопоставить все события, произошедшие за два месяца. Ничего не получалось. Зачем Алексей убил Григория, если это сделал действительно он, я даже и задумываться не буду, наверняка за дело. А вот почему Игорька застрелили, непонятно совсем…

Я сознательно забивала себе голову размышлениями о событиях вокруг меня. В эти минуты больше всего меня беспокоила боль в груди, там, где сердце и… душа. Сейчас там ничего, кроме бездны пустоты и боли, не было. В эту черную дыру проваливалось ощущение жизни.

Около подъезда, в кустах, курил мужчина. Он вышел навстречу, хамовато улыбаясь. Твою мать… Сигизмунд. Трезвый и злой.

— Здравствуй, миллионщица. Я вот подумал над твоими словами насчет наших шефов и решил, что ты права. Гады они, захребетники. Но ты их озолотила, и теперь моя очередь. Я готов принять от тебя в дар несколько сотен тысяч долларов. Начну какое-нибудь хорошее дело. Фонд организую или колонию для проблемных подростков, интернат с улучшенным питанием.

— Ой, Сизый, отстань. Не мели ерунды, и так голова от проблем раскалывается.

Я попыталась обойти его, но он вцепился в мою руку и прижал к себе.

— Сняла уже свою хренотень на коленке? Сняла. Значит, стала дееспособной. Мне ведь не только деньги от тебя нужны, мне хочется, чтобы у нас было взаимопонимание, чтобы ты орала подо мной от удовольствия, хочется…

— Сизый, не грузи! Потом, потом как-нибудь расскажешь о своих сексуальных фантазиях. Стерва, иди сюда.

Собака запрыгнула мне на руки. Сигизмунд, растерявшийся от моей реакции на его страстные слова, которые он наверняка целый день перед зеркалом репетировал, встал столбом посреди тротуара. Я обошла его и поднялась в подъезд, приволакивая ногу. Сигизмунд потащился за мной, пыхтя в затылок.

— Учти, Сизый, у меня дома подруга с приятелем. Приятель милиционер, так что лучше уйди. А денег я тебе не дам, не за что. И вообще их у тебя никогда не будет. Деньги зарабатывают, в основном головой. Если другим способом, то они очень быстро уплывают из рук.

Сигизмунд развернул меня, прислонил спиной к стене подъезда, просунул руки под пальто и сильно сжал грудь, до боли.

— До чего же ты нежный, Сизый. От твоих ласк и зверь подохнет.

Он нагнулся и укусил меня за шею так, что от боли пришлось заорать. Мне в тон заверещала Стерва, тявкая на придавившего ее Сизого. Укушенная шея онемела.

— Это тебе на память. В следующий раз на тебе будет десять таких укусов.

Ситуация получалась жуткая. Сигизмунд оторвался от меня и поспешно ушел. Стерва на руках успокоилась. Шею невозможно было повернуть. Я начала трезвонить в квартиру. Ладочников открыл дверь сразу же.

— Ты сейчас орала?

— Да. Меня один ненормальный укусил в шею.

Ладочников внимательно осмотрел укус.

— Еще немного, и он тебе мог мышцы повредить.

Мила, вышедшая в коридор, расхохоталась.

— Ну ничего себе сексуальный маньяк! Укусами запугивает.

— Кость, этот парень — Сизый, он меня сторожил последние сутки при похищении, и стрелял в милиционера именно он.

Костя закрыл плотно дверь, помог мне переодеться в тапочки.

— Настя, ты невнимательно слушала. Не было там милиционеров, кроме меня. Андрей вызвал своих людей. К какой организации они принадлежат, сама понимаешь.

— Тогда почему они так бездарно провели операцию по моему освобождению?

— Потому что они не боевики, просто ребята с работы Андрея.

— Зачем, Костя?

— У Андрея своего спроси «зачем». Он играет в свою игру, и милиция здесь ни при чем.

Костино лицо при имени брата исказилось брезгливой ненавистью. Я сочувственно и якобы понимающе покачала головой, разделась и ушла к себе в комнату. Свет не зажигала, легла на кровать и свернулась калачиком. Меня предали, подставили, использовали… Шея болела. Но именно это отвлекало от страшных мыслей.

После легкого щелчка ярко зажегся свет, Костя протянул мне руку:

— Не отчаивайся, Настя, все проходит. Сиди с нами и обязательно делай что-нибудь. Читай, пиши письма, салатик нарежь.

И я пошла на кухню резать салат и делать вид, что у меня внутри нет черной бездонной дыры.

Мила колготилась по кухне, хохотала на каждую шутку, а Константин начал рассказывать очередную байку:

— Сестра моя, Эльвира, пять лет назад решила поступить на любую работу, то есть хоть на какую-нибудь. Если вы помните, тогда доллар поднимался каждый день сразу на несколько пунктов, все продавалось в условных единицах. Рабочих мест не было вообще, и, чтобы устроиться хотя бы продавщицей в коммерческий ларек, надо было или иметь в магазине хороших знакомых, буквально родственников, или спать с владельцем палатки.

Эльвирка находилась в отчаянном положении. Толик вылетел с очередной работы, дочка должна была пойти в школу, и денег не было даже на портфель, младшенькому исполнилось восемь месяцев, и объяснить ему недостаток витаминов в доме было никак невозможно.

Проштудировав вдоль и поперек пять газет, Эльвира сделала вывод, что самые нужные люди в стране — это бухгалтеры с опытом работы, швеи-мотористки и девушки без комплексов. Еще нужны были водители с личным автотранспортом и помощники по бизнесу, но предполагалось, что они мужского пола. Больше предложений о работе не было, и, следовательно, семье — полная труба.

Народ толпами ездил в Турцию за тряпками или обучался на бухгалтерских курсах. Эльвирка вовремя не подсуетилась и осталась и без образования, и без денег.

Делать было нечего, дети просили есть, муж искал работу, и даже на метро и автобус мелочи второй день не наскребалось. Толик проверил все карманы пальто и шуб, денег хватило только на автобус.

Эльвирка съездила в цех к швеям-мотористкам. Не понравилось. Во-первых, там тоже нужны были определенные навыки, во-вторых, в подвальном помещении стоял такой шум, что она увидела, как случайно выскочившая из норы мышка грохнулась в обморок. Сидящие работницы походили на бледных роботов. Эльвирка решила в этот подвал вернуться только в самом крайнем случае.

Она позвонила по объявлению «требуются девушки без комплексов» и поинтересовалась, как насчет девушки слегка за тридцать, хорошо сохранившейся, но полноватой. Ее успокоили, что спрос есть на любой товар. А работать придется официанткой в ночном клубе. Спросили, есть ли у нее сексуальный опыт. Эльвирка честно сказала, что ее зае… имела эта гребаная жизнь и данный половой акт слегка затянулся.

Мужчина на другом конце провода хмыкнул, назначил смотрины на завтра, на шесть вечера, и порекомендовал надеть что-нибудь кожаное, в милитаристском стиле — сейчас, видите ли, на это опять поднялся спрос.

Сестра напряглась, решив отказаться, но спросила, сколько будет получать официантка. Ей назвали такую цифру, что вопрос «устраиваться, не устраиваться» уже не стоял, лишь бы взяли.

До завтрашнего дня необходимо было сварганить костюм. Эльвира просмотрела у подруг несколько разноплановых порнух для расширения эрудиции и решила не мудрствовать лукаво, а надеть высокие сапоги и пожертвовать кожаной курткой мужа. Раскроила она ее за пятнадцать минут, и Толик скептически посмотрел на три треугольника. Они слегка прикрывали грудь и нижнюю часть тела перед ногами. За два часа Эльвирка прострочила этот купальник, но осталась недовольна результатом. Не хватало изюминки, экстремизма было маловато.

Для придания костюму убойной силы она решила в самых ответственных местах прикрепить звезды, кокарды и обозначения родов войск. Для этого она отправилась в Военторг. Неулыбчивая продавщица бестрепетной рукой ссыпала все перечисленное в маленький бумажный пакет.

На «смотрины» Эльвира не опоздала, прибыла на пятнадцать минут раньше. Ей предложили переодеться в раздевалке. Оттуда была видна площадка перед комиссией из трех разнокалиберных мужиков и толстой тетки.

Перед комиссией крутилась девушка, практически раздетая, в одних перчатках. Тут Эльвира поняла, что одно дело — дома перед зеркалом задом вертеть и совсем другое — перед чужими людьми заклепками на голом теле сверкать.

Но раз уж пришла, надо было идти в бой. Она и пошла. Повернулась, наклонилась, взяла приготовленный поднос, прошлась. Члены и членша комиссии поставили таинственные значки в бумагах и пригласили следующую кандидатку. Результатов пришлось ждать полчаса. Почти всех взяли, а Эльвирку отозвал в сторону председатель комиссии, невысокий мужичонка с бегающими глазками. Он предложил ей подъехать к нему домой, отработать технику движения. Видишь ли, у Эльвиры оказались проблемы с пластикой. Зато у нее тонкая талия и грудь четвертого размера.

Председатель разговаривает с Эльвиркой, а у самого руки от нетерпения подрагивают. Она поймала настороженный взгляд охранника, немедленно согласилась и предложила подождать ее в машине. После чего смыла боевую раскраску с лица, быстро переоделась и вышла из кафе вместе с другими участницами, пройдя мимо машины на согнутых ногах.

Вечером она рыдала дома, понимая, что остался единственный выход — идти в швейную мастерскую. Но в девять часов приехал Толик и выложил на стол деньги — он нашел работу и попросил аванс. А костюмчик Эльвирка в мусоропровод спустила, побоялась, что дети найдут и черт-те что подумают…

Мила слушала Костю, забыв об ужине. А я сидела и ждала чего-то. Хотя чего ждать-то? Спасение утопающих — дело рук… ну и далее по тексту…

На кухне все так же светилась люстра, Мила рассказывала о работе, Костя подкармливал Стерву. Я достала старую записную книжку и нашла номер дяди Ильи и Андрея, записанный пятнадцать лет назад. В школе у меня еще были иллюзии по поводу родственной любви, больше я тот телефон в новые книжки не переписывала ни разу.

— Алло. Тетя Маша? Настя. А Андрей дома?

Тетя Маша, пока Андрей подходил к телефону, успела рассказать, как она рада за удачную операцию и надеется увидеть меня в ближайшее время. Еще она начала бесконечный разговор о том, как ее мужчины днюют и ночуют на работе, какие обои подобраны для коридора и какой стройматериал они отобрали для дачи, но тут к телефону подошел Андрей.

— Алло. У тебя все нормально?

— Нормально. Только очень хочется понять, что же происходит? Ты можешь со мной поговорить?

— Я сейчас приеду.

— Подожди, у меня гости.

— Выгони.

— Нет-нет, я лучше сама подъеду.

— Не стоит. Выгони гостей, я буду через полчаса.

Костя смотрел на меня настороженно, Мила с испугом. Им не хотелось расставаться.

— Я позвонила Андрею, хотела поговорить. Он приказал, чтобы я всех выпроводила. Но это, естественно, на вас не распространяется. Костя, как мне с ним разговаривать?

— Сурово. Давай сделаем так. Он будет через полчаса примерно?

— Да.

— Мы с Милой уйдем ненадолго, посидим в моей машине. А потом зайдем «на огонек». Ты, насколько я слышал, ему не сказала, что за гости?

— Не сказала.

— Ну и ладушки. Если мы будем не ко двору, тогда действительно выгонишь нас.

Фальшивомонетничество наказывается лишением свободы на срок от 3 до 15 лет с конфискацией имущества и ссылкой на срок от 2 до 5 лет или без ссылки, а если оно совершено в виде промысла — лишением свободы на срок от 10 до 15 лет с конфискацией имущества и со ссылкой на срок от 2 до 5 лет или без ссылки или смертной казнью с конфискацией имущества.

Статья 87 УК РСФСР

Ст. 186. Изготовление или сбыт поддельных денег или ценных бумаг

П. 1. Изготовление в целях сбыта или подделка банковских билетов Центрального банка РФ, металлической монеты, государственных ценных бумаг или других ценных бумаг и валют Российской Федерации либо иностранной валюты или Центрального банка наказывается от 5 до 8 лет лишения свободы с конфискацией имущества или без.

П. 2. Та же деятельность, совершенная в особо крупных размерах либо лицом, ранее судимым за изготовление или сбыт поддельных денег или ценных бумаг, наказывается лишением свободы от 7 до 12 лет с конфискацией имущества.

П. З. Деятельность, предусмотренная п.1 и п.2 настоящей статьи, совершенная организованной группой, наказывается лишением свободы на срок от 8 до 15 лет с конфискацией имущества.

Ст. 186 УК РФ, 1996 год.

Андрей и ребята разминулись в пять минут. Мила кокетничала, не хотела брать с собой в машину вторую бутылку шампанского, боялась «интимных инсинуаций». Костя вывел ее из квартиры в обязательном порядке, пальто застегивал на подруге уже на ходу.

Андрей вошел в квартиру по-хозяйски, сел за кухонный стол, оглядел сервировку.

— Были девушка с парнем?

— Да.

— Молодец, что выгнала, послушная. Ты похудела, стала совсем красивой.

— Спасибо.

Я смотрела на Андрея. Породистый парень, я во втором классе была в него влюблена. Целый год. Теперь, кроме гадостного ощущения, он во мне не вызывал ничего.

— Где Алексей?

— Зачем он тебе? Этот парень уже вне закона, можешь о нем забыть.

— Андрюша, ты понимаешь, о чем говоришь? Да я только из-за него тебя сюда позвала, узнать о нем побольше. Я его люблю, мне без него плохо.

— Давай без соплей. Он тебя подставил. Ты радуйся, что у тебя сейф не пустой. Твой Лешенька вполне мог подчистить все теткино наследство. Женился бы на тебе и грибочками летом накормил, бледными. Он у Кати с Гришей на подсобных работах был, «шестерил», завхозом вроде тебя работал, только получал в тысячу раз больше. Это ведь он все комплектующие для типографии достал, насчет краски договорился. Привозил сюда или на дачу — Катя место не выдавала.

— Андрей, подожди, у меня голова кругом идет. Значит, он обустраивал типографию? Работал с тетей? — Мне пришлось сделать изумленное лицо.

— Да.

— А при чем тут Татьяна Степановна?

— Твоя тетя умная была женщина, но идею выдвинула Татьяна Степановна, она и деньги на квартиры дала, и цех, в котором делают матрешек и горшки под цветы, организовала, и схемы отмыва денег через своих знакомых банкиров она продумала. Катя — директор, тетя Таня — владелец. А Леша — подрастающее поколение, воспитывали парня «на вырост», ему же только двадцать четыре, не возраст для серьезных дел.

— Ну и где же он?

— Работает.

— На вас?

— На нас. На меня. Насть, я слышал, ты скоро в Париж поедешь, ногой хвалиться?

— Не знаю, наверное.

— Съезди, отдохни. Забудь о том, что было.

— А кто Игоря застрелил? И за что?

— Забудь. Отдыхай. Заведи любовника нового. Можешь меня взять.

— Ни-ко-гда. Ты мой брат, и ты мне противен.

— А у меня на тебя совершенно другая реакция. Хочешь проверить?

И этот гад протянул ко мне руки. Я сначала даже не поняла, что он собрался сделать. А он обхватил меня и поцеловал. Совсем не по-братски, при этом мою руку устроил у себя на ширинке. Вот тоже радость какая, снизошел до калеки.

Я оттолкнула его и держала на расстоянии вытянутых рук.

— Андрей, Андрей, подожди. У тебя все с головой в порядке?

— И с головой, и с другими частями тела. Зачем я, спрашивается, ехал сюда на ночь глядя? Поговорить? Я мог тебе то же самое по телефону сказать.

Андрей встал, резко нагнулся к табуретке и подхватил меня на руки.

— Не сопротивляйся, можешь упасть и повредить ногу, она ведь не совсем еще зажила?

Мой брат оказался очень сильным человеком. До кровати он дошел за несколько секунд и даже не запыхался. Кинув меня на матрас, он дернул за пояс юбку, и она слетела, разорвавшись. Блузка треснула вслед за юбкой, и я осталась перед ним в нижнем белье.

— Я так и думал. Хорошая фигура, удобная. Он навалился сверху, присасываясь к лицу и груди. Господи, где же Ладочников? Надо по утрам начинать делать зарядку, с моими физическими данными невозможно справиться ни с каким хамом.

Глаза у Андрея «поплыли», он действительно хотел меня как мужчина. Вот ужас-то! Я еще пыталась оставить на себе ажурные тряпки бюстгальтера и трусиков, но для него снять их было не проблемой, он сделал несколько легких движений пальцами, и я осталась голой. Сколько времени прошло с момента его прихода? Неужели мне теперь будет знакомо слово «инцест» не понаслышке? Ладочников, Мила, где вы?

— Андрюша, подожди, мне так неудобно. Ты мне пряжкой живот корябаешь.

Андрей сел возле меня. Одной рукой расстегивал пояс, другой гладил мое тело.

— И часы сними, пожалуйста.

Андрей сел удобнее, я попыталась выскользнуть, но он повалил меня обратно на кровать. Глаза были совсем ненормальные, сопротивление его возбуждало, и я тихо легла на отведенное мне место.

— Андрей, не успела тебе сказать, сейчас родители приедут.

— Врешь, наверное?

Сколько времени прошло с тех пор, как он начал раздеваться? Минут пять я выиграла?

— Не вру. И мне необходимо в ванную.

— Только не надо про критические дни и головную боль, об этих уловках уже анекдоты ходят.

И тут раздался звонок в дверь. Наконец-то!

— Андрюш, открой, пожалуйста, они знают, что я дома.

Андрей выругался, кинул на меня плед и вышел в коридор.

Мила преувеличенно пьяным голосом кричала на всю квартиру:

— Настька, мы тут мимо проезжали, а Костя совсем окосел от шампанского, я заставила его выйти, тут же ГИБДД недалеко, опасно.

В шкафу как назло ничего из быстро надеваемого не обнаруживалось, пришлось накинуть тот самый серебристый шелковый халат, который моя мама назвала «шлюхский». Я выхромала к гостям.

— Привет, очень рада вас видеть. Я прилегла, плохо себя почувствовала.

Глаза Милы стали квадратными, на Костино выражение лица тоже стоило посмотреть.

— Познакомься, Мил. Это мой брат Андрей, ты, Костя, вроде бы его знаешь.

— Очень приятно. — Андрей говорил сквозь зубы. Штаны он, слава богу, успел застегнуть.

— Вы проходите на кухню. Правда, там неубрано, гости недавно были.

Пока Андрей подбирал слова, приличествующие случаю, Костя быстро скинул обувь, просипел сквозь зубы Андрею: «Здрасьте» и чуть не заорал Милке в ухо:

— Дорогая, ты вроде бы в туалет хотела?

Мила без слов направилась куда сказано, а Костя полез ко мне обниматься.

— Ты извини, что без звонка, но это все Мила. — И гораздо тише: — Что происходит?

— Я очень рада. Устраивайтесь на кухне. — При этом я поднесла руку к горлу, показывая, насколько меня напряг единственный братец.

Минут пятнадцать все бестолково перемещались в районе кухни и гостиной, не зная, куда сесть и что говорить. Андрей в конце концов понял, что пьяные гости наметили здесь переночевать. Ладочников вел себя хозяином, пару раз «невзначай» заговорил о важности защиты свидетелей вообще и такой хрупкой женщины, как я, в частности. Андрей затащил меня в спальню и, дыша в лицо злостью, предупредил, что сегодня уезжает, но завтра приедет после работы и разговор продолжится.

Представляю себе этот разговорчик, а у меня, между прочим, презервативы кончились.

После ухода Андрея мы расселись на кухне прежним составом, и я рассказала ребятам, что Андрей посоветовал мне забыть об Алексее и предложил свою кандидатуру в сожители.

— Брат? — переспросила Мила.

— Ну! Я вообще удивляюсь. Сто лет никому не была нужна, а теперь такой спрос пошел.

— Ты давно в зеркало смотрелась? — Мила поправила прическу. — Ты похудела, похорошела, и взгляд изменился.

— И потом… — Ладочников поцеловал Милу в щеку. — Ты, Насть, находишься сейчас в ауре денег и тайны, а это всегда возбуждает и вызывает нездоровый интерес. Хотя здоровый сексуальный тоже вызывает.

— Пора вылезать из этой ауры. Ребята, вы сегодня здесь ночевать будете?

Мила замахала руками, протестуя. Решили, что девочки отдельно, мальчик отдельно, но ночью Мила все равно перебралась со своего дивана в спальню к Косте. Оставалось только завидовать.

Ночью они расхулиганились настолько, что начали бродить по квартире, и не было возможности пройти на кухню. Мила делала вид, что к ванной, из которой она вышла, она не имеет никакого отношения, Костя выглядел усталым.

Конечно, время было позднее, но настроение располагало.

— Костя. Ты слышишь меня?

— Слышу.

— Костя, а хочешь хотя бы немного с Андреем посчитаться?

— Да. Очень. Когда?

— Не знаю, Ладочников… Не знаю. Я тебе позже скажу, когда у меня в мозгах все оформится.

— Насть, а Насть, может, ты не будешь влезать? Я рассказал об армии и теперь жалею… Не для тебя это.

— Конечно, не для меня, Костя. Но другого выхода нет.

Лейтенант еще что-то хотел сказать, но я замахала руками и закрыла уши.

— «Утро вечера мудренее» — народная пословица. Между прочим, проверенная веками, значит, стоит к ней прислушаться…

В восемь часов утра глаза открылись сами собой, Стерва почувствовала это и села около дивана с видом пионера «всегда готов!». Действительно, надо пойти погулять с собакой, разработать ногу и проветрить голову. Лежать и смотреть в потолок, переваривая одно и то же, уже невмоготу.

На улице подморозило, народ переоделся в шубы. Почти все торопились к автобусным остановкам или шли муравьиной тропой к метро. Спешили, серьезными лицами настраиваясь на трудовые будни.

Сразу вспомнились ЖБК, предпраздничная полировка паркета и поломанные пылесосы. Раз в квартал я раздавала по отделам заводоуправления канцелярские товары. В этот день там было веселье, женщины растаскивали по домам яркие тетрадки и авторучки, радовали домочадцев. Мне всегда было грустно в эти дни, даже не для кого было спереть ластик. Для себя неинтересно, а у Милы сын слишком маленький…

Стерва резво семенила по припорошенной снегом зеленой траве, привычно принимая редкие комплименты от умиляющихся на нее женщин. Я шла следом, опираясь на палку, буквально заставляя себя не хромать. Рефлекторно я перегибалась вправо, сопротивляясь непривычной команде наступать на оперированную ногу.

По отработанному маршруту мы вышли на бульвар, доплелись до палатки с газетами и повернули обратно. На обратном пересечении проезжей части бульвара мимо нас медленно проехала белая «копейка» в желтых разводах ржавчины, подала назад и встала у того места, где мы со Стервой собрались переходить дорогу. Чертыхнувшись, я примерилась, с какой стороны лучше обойти немытую машину, но водитель открыл дверцу. Я пригляделась… Подхватив тявкающую Стерву и палку, быстро влезла в машину.

— Лешенька.

— Подожди.

Алексей проехал подальше и завернул во двор, ближе к мусорным бакам и гаражам — «ракушкам». Я сидела, сжавшись. Не верилось, что рядом мой любимый мужчина, тепло тела которого не забывалось никогда.

Алексей пристроил машину, я смотрела на его руки, поворачивающие руль, на складки куртки, на розовое аккуратное ухо, проглядывающее сквозь волны светлых волос… Алексей пересадил Стерву на заднее сиденье и, притянув меня к себе, медленно поцеловал глаза и губы.

— Милая моя. Я так соскучился.

У меня внутри все взорвалось. Я не заплакала и не закричала от радости или отчаяния, мне нестерпимо захотелось его. Сейчас, немедленно. Содрать одежду и провести руками по атласной смугловатой, почти без волос коже, прислониться лбом к плоскому животу или губами к плечам. Он понял это в секунду и улыбнулся:

— Настя, времени в обрез. Я угнал машину и должен ее вернуть незаметно. В моей «Хонде» стоит «жучок», да и телефон в ней вычисляется, даже когда выключен.

— Леша, какой ты красивый. Ты мне снишься каждую ночь.

Алексей погладил мое лицо. Его пальцы, самые нежные в мире, прошлись по щекам и лбу. Мне захотелось плакать. Он смотрел влюбленно, но говорил вещи, которые доходили до моего сознания с запаздыванием в несколько секунд:

— …Ты должна создать суету. Ходить из квартиры в квартиру, отключать видеокамеру у двери, прерывать звонки, сама названивать по десять раз всем подряд. С тебя должны снять наблюдение. Андрей сказал, что сможет разрешить нам встретиться, но я уверен, ребята из «конторы» будут наблюдать из каждого угла и фиксировать любой контакт на все аудио- и видеоносители.

— Лешенька, давай заедем в ближайший кинотеатр. Ненадолго, на полчасика, а лучше в общежитие и на час, я тут в одном с хорошими ребятами познакомилась, они нам комнату выделят. Там даже документов не спросят…

— …Ходи между двумя квартирами, разбери телефоны. Если милиция или органы начнут спрашивать о странных действиях, заяви, что тебе надоело быть в роли подопытного кролика и вообще «прослушка» незаконна.

Алексей слушал меня, но не хотел услышать. Его лицо, как всегда, быстро изменялось от эмоций. Он так нервничал, что больше не имело смысла говорить о своем желании.

— Хорошо, я все сделаю. Но когда я смогу заснуть? Просто спокойно заснуть, уткнувшись в тебя?

— Не плачь. Обязательно придумаем что-нибудь.

— Леша… они оставят тебя в покое?

— Конечно, и очень скоро. Как только замаячит окончание оснастки типографии — меня убьют.

— Значит, и меня?

— Тебя не обязательно, если не узнают о нашей встрече. Я как бы работаю на ФСБ. Но одновременно контактирую с бандитами. Вроде бы ФСБ разрабатывает банду Мити и Жоры, а на самом деле мне кажется, что они полностью устраивают друг друга, каждый занимает свою нишу и другому не мешает. Ну их-то понять можно. Сейчас я работаю и на тех, и на других. Создаю типографию для ФСБ. Но частью реализации займутся бандюки. Сама понимаешь, я для них стану костью в горле…

— Они убьют меня твоей смертью.

Слезы, поднимавшиеся из середины груди и сжавшие горло, вырвались из меня всхлипами. Стерва на заднем сиденье заскулила в унисон.

— Настя, прекрати истерику и размазывание соплей. Не дождутся они. Но легче выбраться из этой передряги с деньгами. Слышишь? С деньгами. Ты должна мне их принести.

— Конечно. Постараюсь продать драгоценности.

— Нет. Ты должна принести мне тысяч двести. Они в подвале.

Леша перестал меня обнимать, достал сигареты, закурил.

— На даче в подвале?

— Нет, в квартире.

— На лоджии?

— Нет. Ниже. Из подвала лоджии есть ход в заброшенное бомбоубежище, в нем типография…

— Та самая?!

— Потише. Та самая. Вход только через твою квартиру. Как нога?

— Нога нормально, скоро смогу ходить без палки.

— Насть, я не могу видеть, как ты плачешь… Ты почти не хромаешь?

— Стараюсь. Леш, так что же? Типография, которую ищут фээсбэшники, милиция и бандиты, находится у меня под ногами?

— Не совсем. Она под ногами у тех, кто гуляет с собаками под твоими окнами.

Достав из кармана шубы носовой платок, я вытерла мокрый нос и посмотрела по сторонам. Люди все так же спешили к метро и к автобусам, из хлебного магазина выныривали старушки, на маленьком рынке выставляли палатки замерзшие продавцы. Как обычно, как каждый день. Люди зарабатывали деньги. Кто как мог, по преимуществу честно и долго.

Алексей приоткрыл окно и закурил. Даже от жеста, которым он доставал сигарету из пачки, опять закружилась голова… Этот мужчина может делать со мной что угодно…

— Леша, а если я тебе их не принесу?

— Что не принесешь?

— Деньги.

— Тогда меня используют и убьют.

— А где ты взял миллион?

— Там же, в бомбоубежище. У нас был запас из первых, не совсем удачных партий.

— А новые деньги от настоящих практически не отличаются?

— Практически нет.

— И сколько их там?

— Около двух.

— «Лимонов»?

— Миллионов. Насть, чтобы напечатать эти два миллиона, пришлось вложить триста тысяч. Прибыль не берется ниоткуда…

— Если ее не отнять.

Алексей затушил сигарету, на меня не смотрел, его очень заинтересовал уровень бензина и масла в «копеечной» развалюхе.

Нога моя не привыкла к тесным «Жигулям», пыталась по привычке разогнуться, но пока терпела.

— Леша, в погребе лоджии были уже почти все. Наверняка ее обыскивали раз десять, никто ничего не заметил. И как же найти вход?

Алексей выкинул в окно бычок. Достал из внутреннего кармана записную книжку и ручку.

— Смотри. Вот план подвала лоджии. Здесь еще две пластиковые бочки с вином стоят.

— Я в подвале ни разу не была, физически не могла туда влезть.

— Но теперь-то можешь? У тебя строительное образование, должна в чертежах разбираться.

Мне показалось, что Алексей с излишней страстностью объясняет мне вход в типографию.

— Подожди, Леш. Давай сделаем по-другому. Я создаю суету. Два дня треплю нервы наблюдателям, проверяю на вшивость свою и твою квартиру, а затем ты навещаешь меня среди бела дня в дамском платье. По росту и размеру ноги ты на бабушку свою вполне тянешь, наденешь на свою одежду ее пальто и придешь. И сам, понимаешь, сам, залезешь в этот стоклятый погреб. Я одна боюсь. Вдруг не вылезу. Там сложный вход?

— Не сложный. Настя, подожди, ни в какие платья я переодеваться не буду. Через два дня на этом же месте, только днем, в два часа ты садишься в машину и отдаешь деньги. Создай побольше шума. Если хоть кто-нибудь узнает, где типография, тебя убьют.

— Как ты Григория?

— Григория?

Леша побледнел и прижал меня к себе.

— Настенька, он хотел тебя убрать. Мы его отговаривали, но Гриша человек слабый, хочет все сразу и много, ждать и думать не умеет. Он был уверен, что теперь я и бабушка кинем его. Ты не согласилась на переезд, я забрался в Катину квартиру через тебя. Он был уверен, что если тебя убить, то родители квартиру ему продадут…

— И ты его зарезал?

— Да… Нет… Он стоял в ванной, разглагольствовал, что нужно было ему самому стать твоим любовником… Только я, Катя, бабушка и он знали, где типография. Тут у него мобильный зазвонил, но он не стал разговаривать, сослался на то, что занят. Он с мобильным везде ходил, даже в туалет. Но я выставил водки, предложил по душам поговорить. Он купился. Просидели мы часа два, вспоминали, как познакомились, как начинали деньги зарабатывать… полтора литра выжрали. Он в коридор вышел звонить, предложил кому-то приехать в гости, а минут за десять до этого сам ночевать напросился. Я на его ночевку, конечно, с радостью согласился и тут же голову на стол уронил. Григорий еще минут пять напротив меня посидел, пытался на разговор растормошить, а потом не выдержал, в туалет пошел. Трубку на столе оставил. Мне осталось только на повтор нажать. То есть я сразу скинул набор, мне только цифры телефонного номера нужны были. А Григорий минут через двадцать после звонка начал на улицу поглядывать. Меня растормошил, водки подливает и посматривает за темное окно, выжидает.

Алексей курил, рассказывая, на меня не смотрел.

— Чувствую, времени в обрез. Ну попили еще. Теперь я в туалет пошел и незаметно нож с собой взял. Зову Григория в ванную, приставил ему нож к горлу. Спрашиваю: «Заказал меня кому или сам убивать будешь?» Естественно, он начал объяснять, что не по мою, а по твою душу ребята подъедут. Я не выдержал, дал ему по почкам. Он дернулся, Зорька в коридоре забегала, сшибая углы, а он, видимо, решил, что уже «братки» приехали, дверь вскрыли. И как заорет: «Сюда, он меня прирезать хочет, мочите его быстрее!» Пьяный был, совсем обнаглел. Вырываться начал. Я тоже, когда пьяный, дурак дураком, взял грех на душу, саданул его. Знаешь, шея оказалась такая… жилистая, а нож смачно вошел…

— Хватит. — Меня передернуло. — Мог бы ко мне после этого прийти, предупредить.

— Конечно. Нас бы обоих «братки» и пришили. Они как раз через пять минут подвалили. Но в подъезд войти не успели, я их шефу по Гришкиному телефону позвонил, в квартиру соваться не советовал, соврал, что заминировал ее. Он своих мальчиков спортивных моментально отозвал.

— А кто у них шеф?

— Да так, боров один с рыбьими глазами. Митя.

— Да, противный мужик, я его видела… Мне Гриша никогда не нравился. И папе. Он с нами почти не разговаривал, когда мы к Кате приезжали.

— Да он ни с кем не разговаривал. Считал себя пупом земли, причем золотым. Катя молодец, такую подлянку ему кинула, когда завещала квартиру тебе. Я думал, он в тот день перестреляет половину города от злости… Игорька, который к тебе в квартиру залез типографию или деньги искать, он просто мог выкинуть, тем более появился повод Митю с Жорой на счетчик за такое поведение поставить. Но Григорий решил сам разобраться. Герой с пистолетом. Зачем парня убил?

— Я как вспомню эту кровь… Б-р-р… А бабушка, Леша? Расскажи…

— Э, нет, Насть. Это слишком долго, и так заболтался. Значит, через два дня здесь же… И возьми лучше тысяч триста, на всякий случай. Больше не надо, трудно прятать.

На секунду стало смешно. Человек решает, что лишняя сотня тысяч ему не повредит, а больше просто в кошелек не поместится.

До дома я шла с глупым счастливым лицом, даже забыла отпустить Стерву. Стерва не противилась, как истинная женщина, она обожала, когда ее носят на руках.

Костя и Мила уже не спали, лейтенант допивал чай, смотрел на Милу хмуро. Она изображала жену на пятнадцатом году совместной жизни и на выражение лица Кости не реагировала. Проводив его за порог, она уселась напротив меня.

— Классный мужик. Спасибо тебе.

— Да бери, не жалко. А чего он такой смурной на работу пошел?

— Ерунда. Стали договариваться о завтрашней встрече, так я его просила в типографию ко мне в форме не приходить.

— Почему?

— В его возрасте стыдно быть всего лишь старшим лейтенантом.

— Строго ты с ним.

Мила наклонила голову и заглянула мне в глаза.

— Настя, что случилось? Ты с прогулки пришла ненормальной. Бледной, радостной, заплаканной и взмокшей.

— Алексея вспомнила. Соскучилась.

— Н-да, парень такой: захочешь — не забудешь. Мне на работу пора.

Она чмокнула меня в щеку, погладила собаку и упорхнула.

Я осталась одна. При всей радости от встречи с Алексеем огромный, метровый, я бы даже сказала, километровый червяк сомнения грыз мне душу изо всех беззубых сил. Я не успела спросить его, как же он смог по приказу не только познакомиться, но и улечься со мной в кровать? Интересно, это особенности его физиологии, свойство характера… или я ему нравлюсь? Он сегодня сказал: «Соскучился», и я поверила… мне показалось — он не врет.

Пора было начинать бороться со слежкой наших доблестных органов. Начало было классным — я поставила в «видак» лучшую свою музыкальную видеокассету. На несколько часов «слухачи» были обеспечены прекрасной музыкой Моцарта и группы «Квин». Пусть расширяют кругозор. Жалко, им не видно сумасшедшей по красоте пластики балета Мориса Бежара.

Под музыкальный аккомпанемент я начала складывать вещи в чемоданы. Не знаю, что думают люди, наблюдающие за мной, но мне полчаса назад стало ясно, что в этой квартире жить невозможно.

На четвертом этаже, в квартире Алексея, я поставила в магнитофон Вивальди. Пусть уж милиционеры образовываются до конца.

Вызвонив маму на работе, я настойчиво попросила ее вернуть мне машину. Она обещала заехать часов в пять.

К ее приезду я приготовила три чемодана одежды и постельного белья и две коробки с книгами. Хотела крикнуть погромче, чтобы наблюдающие помогли слабым женщинам дотащить вещи до машины, но постеснялась.

Мама к моей идее постепенного переезда на дачу отнеслась с пониманием. Она предложила организовать его завтра, вызвав для помощи отца, но я знала, кто посетит меня через час. А видеть Андрея в мои планы пока не входило.

Вернулись мы с дачи часов в десять. Андрей перезвонил на сотовый и попал на маму. Она ему очень правдоподобно рассказала о моем «пограничном» состоянии, особенно душевно живописала истерику в дороге и мои назойливые рассказы о привидениях в квартире. Катя по ночам читала Библию, а Гриша и скромный мальчик Игорь, оказывается, навещали меня круглосуточно, требуя и умоляя найти их убийц. Андрей сочувственно вздыхал и вызвался приехать немедленно, посидеть «с бедной девочкой», но я отрицательно замотала головой, и мама, всхлипнув, описала, как я в данный момент сплю, свернувшись калачиком после двух таблеток снотворного, и нервно вздрагиваю от любого шума.

На следующее утро мама пошла отсиживать свои часы в строительно-монтажном управлении, а я опять врубила балет Мориса Бежара на первом этаже и Эннио Мариконе на четвертом. При этом я постоянно набирала телефонные номера, рассказывала Миле о своем депрессивном состоянии, жаловалась маме на головную боль и даже, набравшись смелости, закатила истерику Татьяне Степановне, обвинив ее во всех грехах. Она в долгу не осталась и долго рассказывала по телефону о тяжелой судьбе внука. Я слушала внимательно, каждое слово об Алексее было бальзамом.

За пятнадцать минут бабушка успела покаяться в ошибке юности, когда она оставила сына на руках старой матери в забытом городишке Орша. Ее Захар вырос деревенским мальчишкой, женился на местной девочке-доярке и к сорока годам спился. Татьяна Степановна не отличалась ангельским поведением, в тридцать лет села за растрату на шесть лет, зато после освобождения стала умнее и начала зарабатывать деньги в приличных объемах и с большей нахрапистостью. За двадцать лет сделала внушительную карьеру.

Алексей к тому времени закончил школу, помогал маме на ферме доить коров и мечтал вырваться из поселка городского типа хотя бы в областной город. Татьяна Степановна быстро устроила внука в Московскую ветеринарную академию, приучила Алексея употреблять крем для рук для сведения многолетних бородавок и цыпок, а уж не вставать в четыре утра он моментально привык сам.

Я с трудом представила, как Лешка доит корову… Долларов сто я бы за это зрелище заплатила…

Татьяна Степановна хотела еще углубиться в свою биографию, но ее ненаглядный почти лысый пудель Чешир залаял, напоминая, что у него сейчас должен быть обед. Татьяна Степановна быстро распрощалась со мной, велев «держаться и не раскисать».

В ближайшем магазине я попросила коробки, и продавщица вынесла пять штук, содрав с меня двадцатку. Между истеричными звонками «всем и вся» я складывала в ящики статуэтки, кухонную посуду и кучу всяких вещей, упаковывала мелкую мебель и старалась проделывать это как можно громче.

В обед объявился Андрей, начал ругать за открытую настежь входную дверь. Я подошла к видеофону и демонстративно выдернула шнуры.

— Мне надоело.

Андрей не стал уточнять, что именно мне надоело. Он по-хозяйски расположился на кухне, разогрел вчерашний ужин. Одно присутствие его в радиусе ста метров делало жизнь процентов на пятьдесят тошнее, но я заглянула на кухню с максимально приветливым лицом:

— Ты поедешь еще на работу или останешься?

— Обязательно поеду, работы невпроворот. Но у меня душа болит за тебя, мама вчера такого по телефону наговорила. Кстати, Насть, сделай потише музыку, разговаривать невозможно.

Обеспокоенный ты мой. Наверняка «прослушка» нажаловалась на репертуар.

— Андрей, я в своем доме. Мне без музыки страшно, мне слышится шепот и шорох чужих одежд. И вообще я отсюда завтра уеду жить на дачу.

— От меня хочешь сбежать?

— И от тебя, и от всего. Буду выращивать помидоры и продавать на колхозном рынке.

— Флаг тебе в руки. Ладно, спасибо за обед. И перестань нагнетать истерию, ты иногда переигрываешь.

Умный, мерзавец.

В шесть часов подъехали родители, и мы сделали еще одну ходку на дачу. Квартира без картин, подсвечников, книг и зеркал смотрелась сиротливо. Я попросила родителей остаться на ночь. Они остались, и мне пришлось выслушать долгую нотацию из-за моего неправильного поведения. Я обещала исправиться.

Утром сквозь сон я услышала, как они ушли на работу. Сразу после этого настойчиво зазвонил телефон, руку тянуть было лень. Если опять Андрей, пошлю его на… далеко.

— Алло.

— Настя, ты на работу собираешься? У нас уборщицы забастовку грозятся объявить, они порошок на свои деньги покупают, ты же ключи от подсобки увезла.

Первым делом мне хотелось спросить, кто это говорит. Но через пять секунд сообразила — Лена из бухгалтерии. Надо все-таки иногда вспоминать, что числюсь на бетонном комбинате завхозом дирекции. Какой ужас! Ни за что! Ни за что больше не вернусь на работу, при которой постоянно хочется сидеть на больничном.

— Лен, а кто моих подчиненных усмиряет?

— А жена слесарева. Он ее уборщицей устроил, так она тут такой шорох навела! Уборщицы даже стены моют, а сантехник начинает пить только после обеда. Но ты не волнуйся, придешь, мы тебя обратно возьмем. Она не имеет права, ты инвалид.

— Уже нет.

— Что нет?

— Не инвалид. Лен, огромная просьба, увидишь слесареву супругу, скажи, чтобы завтра в одиннадцать обязательно была, я ей дела сдам.

— Увольняешься?

— С песней, флагами и барабаном на шее.

— Нашла место?

— Нашла.

— Про зарплату не спрашиваю, наверняка побольше нашего.

— Есть немного. Лен, ты извини, я занята. До завтра, хорошо?

Лена согласилась подождать до завтра, хотя ее любопытство заменяет ей все новости: печатные и телевизионные. Она сама себе журналист и редактор.

Пора было вставать. Я приближалась к цели своей уборки. Сегодня, по логике вещей, настала очередь лоджии и подпола.

Чертыхаясь, спустилась в подпол и стала выставлять на пол лоджии банки с овощами и мясо. Не здесь же их оставлять. Подпол потряс своими размерами. Получается, что у меня не двух-, а трехкомнатная квартира. По всему периметру подпола, впритык к стенам были поставлены стеллажи высотою в два метра, как раз под потолок.

Вход в типографию должен быть за средним стеллажом левой стены. Надо было снять банки и вынуть четвертую доску сверху. В пазах, куда вставлялась доска, нужно было нажать на «сучок» — кругляш в массиве дерева. Я послушно все проделала. Стеллаж плавно и абсолютно бесшумно въехал в стену сантиметров на тридцать, а затем влево. На месте стеллажа оказалась кабина, похожая на лифт.

Я вошла и нажала на единственную кнопку. Лифт с незакрывшимися дверями поехал не вниз, а назад. Стены узкого тоннеля были отделаны серым толстым пластиком. Через минуту лифт остановился. Я оказалась в темном просторном помещении. Свет шел только из подвала, оставшегося в нескольких метрах, и стало жутко. Нащупав выключатель, я щелкнула им, и большая комната залилась светом. Лифт вернулся на несколько метров в тоннель, и на его место встала бронированная дверь.

За все время ни один механизм не скрипнул и не дрогнул — абсолютная бесшумность. Помещение, в котором я оказалась, совершенно не было похоже на типографию, скорее на лабораторию. Вместо огромных станков стояли три белых агрегата, похожие на большие автоматические ксероксы. К стене было придвинуто несколько белых столов с оборудованием, похожим на химическое. Вокруг была поразительная чистота. Я подняла голову и заметила кондиционеры с пылеуловителями на каждой стене.

Станки для печатания денег я не стала трогать, еще не на то нажму и получу вместо ста долларов бракованную бумажку индийской рупии. А к столам я пригляделась. Пара предметов на них напомнили мне ультрафиолетовую лампу и детектор валют в обменниках сбербанка. Тут же лежала папка с обозначениями контрольных знаков у ведущих валют. В следующей папке лежали листы с квадратиками оттенков серого и зеленого цвета. На одном листе помещалось двадцать квадратов, каждого цвета было по десять листов. Ничего себе, двести оттенков. Если бы не различные номера под квадратами, разницу в оттенках на глаз не уловить.

В ящике у стены лежал пласт бумаги. Деньги, говорят, не пахнут. Еще как пахнут. Обожаю запах новых денег. В этой типографии именно так и благоухало. Бумага в широкой коробке была явно денежная, если ее использовать под стодолларовые купюры, «тянула» она не меньше чем на десять миллионов. На перспективу, значит, запаслись.

В другой коробке небрежно валялись пачки отпечатанных полтинников и россыпь. Я поднесла одну купюру к глазам. На мой взгляд, все нормально, господин Грант выглядел очень убедительно. Но Леша предупредил, что коробка с красной полосой — брак. Для продажи это художественное творчество может подойти, а для личного пользования — ни в коем случае.

Нужная мне коробка стояла рядом, заполнена была сто— и двадцатидолларовыми пачками. Чего уж тут мелочиться? Триста тысяч надо взять? Возьмем. Всю коробку возьмем. А в ней тянет на очень приличную сумму, за «лимон» шкалит.

Я дотащила деньги до бронированной двери. Мне очень хотелось побыть здесь подольше, внимательнее рассмотреть странные приспособления на столах, ножи для разрезания бумаги, станки, но я здесь находилась восемь минут, а должна уложиться в десять. Дверь от нажатия потайной кнопки отъехала в сторону, и на ее месте появился лифт. Свет в типографии выключился сам собой, теперь он будет в автоматическом режиме включаться и выключаться при пересечении кем-либо контрольной линии, если в самой типографии никого нет.

В подполе коробка с деньгами встала между двумя пластиковыми бочками по пятьдесят литров. Вино и доллары. Душераздирающее зрелище.

Деньги я разбросала по приготовленным заранее пакетам, туда же складывала по несколько банок консервов. Пакеты, правда, достались слишком прозрачные, придется на кухне доллары перекладывать в жестяные банки для специй и в мешок из-под картошки.

Затаскивать коробку было не тяжело, но от самого сознания, что вот так, у себя из-под ног, я достала деньги, и от того, что морально меня чуть не уничтожившая денежная кормушка — типография — оказалась до опасности рядом, я очень, очень устала.

Папа сегодня приехал сразу после обеда, забрал приготовленные вещи и отбыл на дачу. Люблю заниматься делами с отцом. Молчит и делает, не донимая советами и проверками. Отвезет полтора миллиона на дачу, сложит в кладовке и даже не успеет испугаться, в кухонную утварь он точно не полезет. Мама сразу бы начала переставлять кастрюли и паковать посуду. Я осталась дома вызванивать Милу и маму, демонстрировать им очередной приступ «депрессивного состояния». Хотя, пожалуй, сегодня надо бы уменьшить обороты.

Вечером, выгуливая Стерву, я мечтала о завтрашней встрече с Алексеем, и в груди начинало оттаивать… пока на меня не кинулась радостная Зорька. Хорошо, что часть ее счастья досталась Стерве, я вполне могла бы оказаться в мокром снегу при изъявлении ее чувств. Поводок Зорьки держала Лариса. Смотрела она на меня со стойкой ненавистью.

— Привет, хромоногая.

Хотелось прошипеть ей в лицо: «Чтоб ты провалилась», но я человек вежливый и, почти улыбаясь, выдавила из себя:

— Здравствуйте.

— Вижу, ты нормально ходишь?

— Да. Назло врагам, на радость маме.

— Слышь, юмористка, когда Лешку моего увидишь, скажи, чтобы домой заглянул, мне с ним поговорить надо.

— Я долго не увижу Алексея, он в командировке.

— Да врет он все. И бабке не звонит, и мне, загулял опять с кем-нибудь.

Выглядела Лариса на «пять с плюсом». Короткая лисья шуба, плотные колготки на длинных стройных ногах, высокие сапоги.

— Чего смотришь? Завидно? Правильно, не третий сорт. Ты чего в землю-то уставилась? Я тебе говорила, что он мой? Говорила. Он же тебе врал все время. Это бабка его, актриса погорелого театра, придумала, как ему с тобой познакомиться, когда ты при виде Алексея челюсть роняла. Собаку у меня на месяц забрали, нашли повод познакомиться, стратеги. Правда, Зорька? Разыграли тебя как по нотам.

— Леша сказал, что к тебе он не вернется в любом случае.

— Ой, как ты серьезно его слова воспринимаешь. Да он же хозяин своего слова — сам дал, сам взял. Он тебе еще и не такого наплетет. Короче, как объявится, скажи, что жду звонка, иначе на неприятности нарвется.

Я пожала плечами. Две минуты разговариваю с человеком, и уже надоела она мне до чертиков. Вот дура. Ну какие еще могут случиться неприятности, если человек под угрозой смерти существует?

— Лариса, у него есть ваш телефон. Захочет — позвонит. И не впутывайте вы меня опять в эту историю. Я переезжаю, решила новую жизнь начать. Без Алексея.

— Это правильно, такой мужик не для тебя.

Лариса развернулась и ушла, помахивая собачьим поводком. Фиг она из-за Алексея подходила. Ее целью было настроение мне испортить. И она это сделала.

Вечером приехали усталые Мила с Костей, сели за кухонный стол. Им негде было встречаться, кроме как у меня, но и передо мной они чувствовали себя не совсем удобно. Костя положил между тарелками тяжело звякнувшую связку ключей от квартиры Алексея.

— Сняли «прослушку». Я походил с аппаратом, вроде бы не «пищит», но ты, если деньги есть, купи специальный аппарат, помощнее.

Я подвинула связку обратно к Косте.

— Спасибо. А этим пользуйтесь. Неизвестно, когда Леша объявится, но не в ближайшие месяцы точно.

Мила после этого летала по кухне, стряпая ужин, и периодически бросалась мне на шею целоваться. Она уже решила, что переедет наверх с сыном, и расспрашивала, где тут у нас ближайший детский садик.

— Чего не знаю, того не знаю. Костя, что ты целую неделю как в воду опущенный?

— С вами, девочки, хорошо, а в стране творится что-то невероятное. Вчера опять ездили на зарезанного. Сорокалетний алкоголик всадил нож под ребра соседу. Обиделся на инженера, который не дал в долг двадцать рублей. Не поленился, гад, с восьми утра у машины караулил, дожидался. Теперь за секундное удовольствие лет восемь будет в зоне париться, а у убитого дочка осталась пяти лет.

— Ужас. — Мила смотрела на лейтенанта сочувственно. — Но давай, Костик, договоримся: если настроение хорошее — разговаривай со мной, а если плохое — сиди и смотри телевизор молча. Тогда у нас будет идеальная пара. Ладушки?

Мила играла ключами от квартиры, сегодня сбить ей настроение было бы слишком сложно.

— Ладушки. — Костя чмокнул ее в щеку.

В заводоуправлении на меня пришли смотреть два отдела. При виде шубы секретарша директора, пившая кофе, потеряла аппетит. Резная палка, с которой я приехала, добавляла шарм к образу. Пришлось выпить три чашки чая в разных компаниях для удовлетворения любопытства. Лена трогала меня за пиджак трикотажного костюма и зудела:

— Ты похудела-то как. Здорово. Я тоже собираюсь. Ты оделась-то как. Здорово. Я тоже хочу. Ты о работе-то расскажи, когда устроишься, мне тоже надо.

Выдержать ее напор мне помогала только мысль о скором расчете.

Жена слесаря, Ульяна Дмитриевна, смотрела на мои руки, пока я писала заявление об уходе, не отрываясь. Ей не верилось в свою удачу. Сначала она сидела в приемной директора, ожидая с утра, и смотрела в окно, поджав сухие губы и всех подозрительно оглядывая. После подписи бумаги у замдиректора она зашевелилась, накатала встречное заявление, получила на него одобрение и с ходу предложила сбегать за шампанским. Неподдельное счастье было написано на ее лице. Слесарь Стас появился в обед, поздравил жену с повышением пожатием руки.

Дело не в том, что кесарю кесарево, а слесарю слесарево. Эта женщина будет на своем месте и принесет больше пользы, чем я, запустившая, если честно, на комбинате фронт помывочных и ремонтных работ.

Проводы меня с комбината могли затянуться на весь день, но эстафету переняла Ульяна Дмитриевна, встречно начав отмечать свое назначение. Я, под предлогом того, что за рулем, отказалась от водки и «аллюром три креста» сбежала из заводоуправления, пока вся дирекция не пошла смотреть, на чем ездит молодая женщина, еще летом стрелявшая до зарплаты двадцатку и рыдавшая, если недодавали премию в пятьдесят рублей.

Пристроив палку на заднее сиденье, я неуклюже села за руль и подняла голову к окнам офиса. Десяток голов любопытствующе скучились за большим стеклом. С удовольствием помахав им на прощание, я лихо запрыгнула в машину и газанула, надеясь больше никогда не увидеть ЖБК изнутри.

До назначенного Алексеем срока оставались два долгих часа. Не спеша доехав до дома, я вытащила Стерву из теплой квартиры и побрела по бульвару, прижимая к ноге старую хозяйственную сумку, набитую под завязку пачками долларов.

Через несколько минут рядом тормознула синяя «восьмерка». Дверца передо мной открылась, и Стерва привычно полезла на заднее сиденье, но я одернула ее, взяв на руки. Дотянувшись, я выставила в машину сумку с деньгами.

— Здесь триста. Прощай.

Алексей перегнулся через сиденье и схватил мою руку.

— Ты куда?

— Домой. Мавр сделал свое дело, мавр может уйти.

— Не дури, сядь.

Я села, прижав к себе собаку. Брови его изогнулись возмущенными змеями, лицо стало гневным.

— Что случилось?

— Мне надоела твоя ложь. Ты уедешь, я отмучаюсь неделю или месяц, но вылечусь от влюбленности. А сидеть дурочкой, ожидая тебя, надоело. Вернее, сил больше нет.

— Настя, через неделю у меня самолет. Рейс на Сингапур. Хочешь — полетели вместе, хотя это рискованно, лучше на «левом» автобусе через бывшие соцстраны…

— У меня документы на оформлении загранпаспорта.

Алексей огляделся, высматривая слежку, закурил.

— Кстати, Насть, твой лечащий врач говорил об экскурсии в Париж. Это когда будет?

— Дней через десять, точно пока неизвестно. Но не уверена, что поеду. Не очень хочется обезьянку изображать.

— Поедешь. Каждый четверг со следующей недели я буду приезжать в Париж к Эйфелевой башне. Вот.

Алексей дал мне стопку открыток с видами Парижа. На нескольких из них была ажурная башня. Алексей показал на кафешку под открытым небом.

— Запомни. С двух до трех дня. Каждый четверг.

— Я тебе не верю.

— Чему не веришь, Настька?

Взгляд Леши, ироничный и ласковый, обволакивал, и не хотелось ни думать, ни скоропалительно что-то решать. Сидеть рядом с ним, ехать, куда он скажет, и быть счастливой. Больше ничего не надо.

Стерве надоела поза запеленутого младенца, и она вырвалась из рук.

— Ты даже о собаке врал. Взял Зорьку у Ларисы.

— Я не собираюсь оправдываться. Или ты мне веришь сразу, или бесполезно объяснять. Ты мне нравишься. Нравишься больше всех остальных людей на этой планетке.

— Не верю. Ты это сделал из-за денег. Ты бросил Ларису, которая тебя любит, обманывал столько времени.

— Лариса здесь совсем ни при чем, я с ней разошелся до тебя…

— Может быть. Но познакомился ты со мной и влез в мою кровать именно из-за денег. Из-за этой проклятой типографии. А если будет возможность получить настоящий миллион, используя только свои мужские данные? Какая-нибудь невзрачная или в солидном возрасте богатая женщина сойдет от любви к тебе с ума, кто поручится, что ты не увлечешься ею? Я не поручусь. Слишком много ты врал, слишком использовал меня. Прощай, Леша.

— Настя, ты соображаешь, что говоришь? Ты же меня любишь.

— Это не имеет значения.

— Значит, ты полная дура. Ты из-за своих амбиций делаешь несчастными меня и себя.

— Нет. Я хочу определенности. Покоя.

— Никогда. Никогда не будет покоя, пока человек жив. Обязательно будут происходить изменения, радости или несчастья.

— А у меня как-то все больше в темную сторону. Леш, а ты правда умеешь корову доить?

— Умею. И пасти умею. Иди ко мне. Алексей притянул к себе мою голову, но я вырвалась…

Осталось смутное воспоминание о том, как я неуклюже выбиралась из машины, как шла по скользкому асфальту бульвара и заворачивала к дому. Дверь открылась быстро. Стерва привычно побежала в ванную, ожидая мытья лап. Кажется, я включила телевизор. Или выключила. Помню коричневый ворс покрывала на кровати и желание умереть…

Никого не хотелось видеть. Никого. Безнадежность любви, похожая на ту, что я испытала полтора месяца назад, когда Алексей не пришел ко мне вечером, отсиживался дома. А ведь тогда у него в гостях был Григорий, именно его силуэт мелькнул из комнаты в кухню.

С ума сойти! Я люблю фальшивомонетчика, убийцу, враля, авантюриста. И как же без него плохо, мне без него тяжело дышать. В жизни проходит многое, лечится временем. Может быть, пройдет и это чувство, но воспоминания о сумасшедшей влюбленности останутся навсегда. Каждая следующая любовь кажется самой сильной… но вряд ли я испытаю такой накал чувства еще раз.

Как уменьшить боль? Куда деть свое отчаяние? Внутри все жжет, и невозможно плакать. Папа, когда умерла Катя, выпил один бутылку водки ноль семь. Потом начал разговаривать с сестрой и объяснял ей, как она не права, покинув его.

Меня тоже покинули! Мне тоже нужна водка…

В холодильнике стояла ополовиненная бутылка. В десятом классе я на спор выпила стакан водки не отрываясь. Больше подобный подвиг меня не прельщал, если только частями, но сейчас — самое время. Из оставшейся от переезда посуды я выбрала бокал побольше, вылила туда сорокоградусную и вдохнула воздух.

Помню, летом на даче я наблюдала за деревенскими мужиками, ударившимися в загул. Пили они утром часов в девять неочищенный самогон, мутный и с сивушным запахом, сшибающим птиц на лету. Мужик похлипче глотнул первым, и самогон встал у него посередине горла, не желая продвигаться вниз, упорно стремясь нарушить законы тяготения. Второй заорал: «Держи нутро, сволочь! Держи! Денег больше нет!» Мужичонка сглотнул, преодолевая сопротивление организма. У него выступили слезы, в глазах замутнело, как в самогоне, и появилось удовлетворение жизнью.

Нюхнув водки, я тоже приказала себе «держать нутро» и в семь глотков влила в себя «горькую», предназначенную растворить горечь во мне.

Было очень противно. Водка на дно желудка падать отказывалась, стояла в горле. Жест из генетической памяти пришел сам собой. Согнув правую руку, я вдохнула запах шерстяного свитера. «Закусить мануфактуркой» — так это называется. Водка шибанула в голову минуты через две. Но шибанула так, что пришлось сесть на стул. Кухня поплыла в легком тумане… Мне стало легче? Не очень.

Зазвонил телефон.

— Да.

— Привет, Настя. Вадик говорит. Ты как там? Не обижают тебя?

— Обижают. Леша меня бросил.

— Какой кошмар! — Сочувствия в голосе было столько, сколько жидкости в таракане. — Если тебе одиноко, я могу приехать развлечь.

— Сегодня не то настроение. А завтра, может быть…

— Ну ты давай не мерзни. И это, раз сказала, значит, отвечаешь за базар?

— Отвечаю. Перезвоню.

Надо отключить телефон, в таком состоянии меня может потянуть на подвиги. У меня подобной практики пока не было, но на задушевные разговоры уже тянет. Два дня истерики для «слухачей» устраивала на «сухую». Вот сейчас, сейчас надо было бы завыть и забиться головой о стену…

Опять зазвонил телефон.

— Да.

— Привет, капитанша Флинт. Пиастры приготовила?

— С кем имею честь?

— Ой, как строго! Сигизмунд Иванович беспокоит. Деньги посчитала?

— Сизый, напомни мне, пожалуйста, за что я должна тебе деньги?

— За то, что выпендриваешься много.

— Я могу Вадику нажаловаться, из тебя шашлык сделают и под Новый год продадут его на базаре.

— Ты, инвалидка, соображай, что несешь. Вадик далеко, а я постоянно рядом. Уделаю тебя, как бог черепаху, будешь лежать и смотреть в потолок.

Вот урод-то. Наорать на него? Получить краткое удовольствие? А потом он подстережет в сумерках и пырнет со всей дури ножом.

— Сизый, слышишь меня? Позвони мне завтра, надо встретиться, поговорить.

Не знаю, как другие люди себя чувствуют, когда от них постоянно хотят денег, а меня ситуация начала раздражать. Сегодня лучше всего отсидеться дома с пьяной мордахой, не высовываться. Я подвинула рычажок на телефоне — так спокойнее.

По телевизору американские жители пустынного штата боролись с громадными динозаврами, по трем программам шли полицейские сериалы, по двум музыкальные клипы, намозолившие глаза. Смотреть нечего, если только «Катастрофы и войны недели». Оптимизма, естественно, эта передачка тоже не прибавит. А вечер только начинается. Может, еще водки выпить? Я прислушалась к организму. Водки организм не желал, но мартини, пожалуй, можно испить.

Еле встав, я сделала ознакомительный марш-бросок по местам, где должен стоять алкоголь. Однако… Гости допили все. Помнится, был еще ящик мартини, но он мною же был отправлен на дачу. Если нельзя, то, конечно, в два раза больше хочется. Черт! У меня же в подполе литров сорок вина! Вот куда мы сейчас направим свои нетрезвые стопы. Главное, не пи…ся, то есть не упасть с лестницы.

Спуск прошел благополучно. Усевшись между двумя бочками вина, я черпала по очереди ковшиком «Изабеллу» и «Монастырскую избу». А может, я погорячилась с отъездом отсюда? Погреб мне сейчас очень нравился. Хотя на даче он не хуже. Стеллажи такие же. Только нет тайного помещения с бумагами, на которых изображены выдающиеся граждане США.

Как все же некоторые люди хотят получить эти миллионы, эту возможность, не работая, иметь все блага и власть. Они даже готовы заплатить за это чужими жизнями. А вот один умный миллионер сказал, что если человек думает, что в деньгах счастье, значит, у него денег нет.

У меня они есть. Много. Еще есть более-менее сносное здоровье, любимые родители, подруга, бывший любовник… А я хочу, чтобы меня оставили в покое. Я хочу сидеть на даче и ткать гобелены. Меня бабушка учила. Красивые, добротные гобелены, все какая-то польза людям. Или, например, помидоры можно выращивать, пионы разводить… Но в покое меня не оставят. Хотят эти люди денег? Они их получат.

Решив закончить вечер «Монастырской избой», я зачерпнула ковшик на полтора литра и выбралась в гостиную. В голове роились мысли и выстраивались планы. Мысли копошились все сплошь умные, планы, соответственно, грандиозные.

Для удобства мышления пришлось забраться в кровать. Опять зазвонил телефон. Рычажок, что ли, сместился? Точно, неаккуратно я с трубкой обращалась в последний час.

— Да.

— Ты где была?

— Андрюшенька! Только тебя и не хватало. Завтра, Андрюша, будем общаться, завтра.

— Голос у тебя… странный.

— С чего бы это, братец? У меня все отлично. Я безработная, безденежная, любовник бросил, родственник по крови склоняет к сожительству, два бандита жаждут пообщаться на предмет денег и пользования телом.

— Ты пьяная, что ли?

— Не то слово. До завтра.

Телефон выключился просто. Дернула за шнур, телефон звякнул посреди разговора и замолчал. А сотовый я вчера маме отдала. Алексей по нему звонить не будет, а «слухачи» из спецслужб пусть наслаждаются бабскими разговорами. У женщин среднего возраста они настолько откровенные, что стоит ввести цензуру. Ну, нашим доблестным чекистам не привыкать… они и не такое слышали.

Спать хочется. И совсем я по Лешеньке не убиваюсь. Стало гораздо легче. Значит, не водкой надо горе заливать, а «Монастырской избой». Всем знакомым посоветую… Спеть, что ли? Тихонько. Для себя. «Ой, мороз, моро-оз…»

Пятьдесят долларов. Портрет

Уиллис С. Грант. 18-й президент США. Президент скандалов.

Он родился в семье торговца, но в 1843 году закончил военную академию. Война против Мексики выявила его полководческий талант. Он стал бригадным генералом, а позже, в гражданскую войну, генерал-лейтенантом сухопутных войск.

В годы президентства Гранта происходили многочисленные биржевые спекуляции. Широчайшее распространение получила коррупция. Грант выбирался на пост президента под лозунгом «Да будет мир нам!», он стал героем гражданской войны. Он ничего не понимал в экономике, и аппарат чиновников делал, что считал нужным, не обращая на президента внимания.

Грант после президентства практически не имел денег. Он с семьей отправился в кругосветное путешествие, его везде встречали с почетом. После путешествия он попытался заняться бизнесом, но обанкротился.

Не на что было жить, и он согласился на предложение Марка Твена написать мемуары. Через неделю после окончания книги он умер в возрасте 63 лет. Его мемуары стали бестселлером и принесли его семье 450 тысяч долларов, что в те времена было огромными деньгами.

(По материалам БСЭ, т. 7, и сборнику «Американские президенты», пер. с англ., 1996 год)

Сто долларов. Портрет

Франклин.

Имя Франклин принадлежало двум президентам. Франклину Пирсу, самому незначительному президенту, о котором мало кто помнит. И Франклину Рузвельту — одному из самых мощных президентов.

Но на купюре изображен Бенджамин Франклин. Американский просветитель и ученый.

Он родился в 1706 году в семье небогатого ремесленника. С 10 лет работал в мастерской отца, затем в типографии старшего брата. В 21 год основал собственную типографию в Филадельфии, издавал газеты, занимался самообразованием. Основал в Пенсильвании первую публичную библиотеку. Затем основал Американское философское общество и академию, которая стала затем Пенсильванским университетом.

Франклин был очень просвещенным и продвинутым человеком своего времени. Как ученого его привлекали все явления природы. Он написал обоснование штормовым ветрам, измерил Гольфстрим и дал ему название. Основной областью исследований Франклина была физика — электричество. Он был членом более 10 академий.

Умер в возрасте 83 лет в почете.

(По материалам БСЭ, т.27)

Утром я долго боялась открыть глаза — вдруг голова взорвется? Назойливый звук мешал прийти в себя. А! Это Стерва просится на улицу. Эгоистка. Человек умирает, а ей в сортир приспичило. Кстати, умирающей тоже не помешает…

В зеркале ванной на меня уставилась такая морда… Не моя. Я такой буду лет через двадцать. Ничего себе, как вино на опухлость влияет. Надо взять себя в руки и перестать убиваться по Алексею, который уже рассекает теплое море на собственной яхте или греет постель смазливой бабенке… не дай бог. Необходимо прийти в себя, сделать красивое лицо и заманчивый взгляд. На мужчин это действует.

Я вчера сочинила план действий. Пьяный бред с первого взгляда, а со второго — видна интересная идея. Только вчерашнее состояние могло дать такой простор фантазии.

Моя задача на сегодня: протрезветь, принять приличный вид и со всеми бравыми мужчинами, ожидающими от меня черт знает чего, быть ласковой и нежной.

Включаю воду в ванной и готовлюсь к бою. Звоните, сволочи и гады. Жду!

— Ну что, детка, допрыгалась?

— Что, собственно, ты имеешь в виду?

— Что имею, то и введу. Считай, ты в полном говне.

Сизый стоял в коридоре, выглядел ковбоем, отбившимся от своего стада и случайно зашедшим в начальную школу. Из угла на него с удивлением смотрела Стерва.

— Боже мой, Сизый, разве можно говорить таким языком? В самых старых и дешевых боевиках и то между банальностями и «крутыми» словечками вставляют нормальные слова. По-человечески объясни, чему ты так радуешься?

— Так ты ж дверь открыла, идиотка.

— Почему идиотка? Ты так долго грозишься устроить страстную ночь. Со своим приятелем я поругалась, пора попробовать нового мужчину. Опытного, многообещающего. Правда, бэби? — Разговаривать в таком стиле долго я не могла даже в шутку. — Проходи, Сигизмунд. Будешь чай, кофе? Может быть, виски? Я сегодня как раз пополнила запасы спиртного.

— Виски буду.

Он сделал шаг в сторону кухни.

— Ботинки сними, Сизый. Где ты грязь-то нашел, снег везде?

— Теплоцентраль здесь рядом копают, я не заметил.

— Вляпался?

— Ну. И даже ограждения не поставили, грязные ублюдки.

— Опять?

— Чего опять? Я ботинки снял, давай пои меня. Хотя я и без подогрева готов.

Он прихватил меня за шею и попытался поцеловать. Зубы он точно не каждый день чистит.

— Ой, Сизый, не так сразу. Ты вообще зачем пришел, за деньгами или за мной? Давай определись.

— А у тебя здесь деньги?

— Здесь, совсем рядом.

— Тогда сначала тебя, потом наличные.

— Сигизмунд, а если я не захочу с тобой?.. Неужели насиловать будешь?

— Захочешь, я постепенно. Не очень больно будет, только не люблю, когда до этого рыпаются, а потом — сколько хочешь. Закуски у тебя хватит? Я голодный.

Мне осталось только вздохнуть. Проблемы у человека с головой.

— Ты у психиатра в детстве не наблюдался? Или в армии?

Глаза Сизого потемнели и сузились:

— Ты что, лечить меня собралась? Уже лечили, я здоров.

— В этом городе полно ненормальных. Не переживай, не ты первый, не ты последний. Пойдем лучше в гостиную, там ближе…

— К траходрому?

— Да. И к деньгам.

Сизый развернулся в узком для него коридоре, толкнув меня. Не извинившись, прошел в комнату и там развалился на антикварном кресле. Краснодеревщик точно перевернулся сейчас в гробу, такое чучело в его креслах не часто сидит.

— Может, тебе не просто виски, а с водкой?

— Иди сюда. А вообще-то сначала налей.

Сизый говорил грубым голосом, но руки пока не очень тянул, чувствовал себя скованно. Я достала из бара оставшиеся два бокала и налила себе на три пальца, а дорогому гостю половину.

— Лей, не стесняйся. Чего-то у тебя квартирка такая ободранная стала?

— С чего это ты взял? Раньше, что ли, видеть приходилось, был здесь?

— Ты чего? Не был, ребята рассказывали, даже свистели, описывая, как у тебя красиво. А я здесь раньше не был, так что не думай, что Игорька замочил. Нет, тут человек свой, вернее, твой работал. Сигнализация не сработала ни фига — раз, дверь была заперта на хрен — два, соседи ни на кого чужого не залупонились — три. Лей больше-то, краев, что ли, не видишь?

— Сизый, ну нельзя так разговаривать, скучно слушать.

— Чего ты меня опять учишь?

Он встал, забрал у меня бутылки. Очень хотелось вывести его из моей квартиры, но дело надо доделать.

— Ладно, прости, не кипятись, исправлюсь. Давай я сначала деньги тебе отдам. Отдать?

— Чего спрашиваешь? Вываливай.

— Вываливай. Не так все просто, дорогой товарищ и друг. Нужно дойти до места, где они лежат.

— Далеко?

— Нет. Глубоко.

— Кончай прикалываться.

Сизый опять потянул ко мне руки. Руки он тоже… не балует мылом. Я подошла к двери на лоджию, Сизый пошел за мной, почти придавив меня к застекленной стене.

— Осторожней, на улице холодно. Сейчас мы подпол откроем. — Крышка откинулась, внизу зажегся свет. — Давай, Сигизмунд Иванович, лезь.

— Почему я?

— Ловить меня снизу будешь. Нога-то моя пока не очень… Не бойся, там неглубоко.

— От тебя всего можно ожидать.

Сизый быстро спустился и даже протянул мне руку для поддержки.

Пока я вынимала нужную полку, Сизый унюхал вино и наклонился над бочкой.

— Черт, бутылки наверху оставил, а как портвешок достать, не соображу.

— Сходи за бутылками, я подожду. Мужчины, они как дети, за любимой игрушкой — куда угодно. В два прыжка Сизый поднялся наверх, схватил вожделенные бутылки и в один прыжок вернулся в подпол.

— Ну че, где деньги?

Стена со стеклянными банками сдвинулась, открылась кабина лифта.

— Прошу.

Сизый вошел. В типографии он долго осматривался, минут десять молчал, потом открыл нечищенный рот:

— Так ты меня обмануть захотела? Мелочью откупиться, паскуда? Здесь же миллионы. — Он заржал противно и показал на горку отбракованных долларов. — Вот здесь я тебя трахать буду, прямо в коробке.

— Как скажешь. Слушай, а можно я наверх схожу?

— Зачем?

— Подмоюсь. — Сизый нахмурился. — Еды принесу сюда.

— А, это можно.

— Если хочешь, сходи сам.

— Щас, спешу и падаю. Иди давай сама.

— Может, хоть в подвале подсадишь меня на лестницу?

Сизый задумался. Вот задумчивости его допускать не следует, вдруг вспомнит, что он мужчина, а не только особь, хвостатая спереди?

— Сигизмунд, я сама быстрее схожу, чем ты соберешься. Тебе ветчины или колбасы?

— Обеих.

— Я быстренько.

Всего и делов-то. Нажми на кнопку — получишь результат. У меня есть пленник. Первый.

В гостиной Стерва меня не встретила. Господи, да где же она? Неужели опять спускаться в этот денежный ад?

— Стерва!

Собака вышла из коридора и недовольно сказала: «Тяв». Бедную девочку оторвали от еды.

Та-ак. План начал воплощаться… Куда бы на сегодня деться? Думать весь вечер о Сизом, сходящем с ума от злости в десяти метрах от меня, не хотелось. О! Есть идея.

— Алло, Вадик? Ты на сегодня свободен?.. Да, Настя… Хочу в ресторан… В хороший… Конечно, лучше без танцев… Не шучу… О продолжении вечера подумаем ближе к десерту, если ты согласен на ресторан, конечно… А братец Андрей в командировке, шпионов в дальних углах России отлавливает… Правильно, и никто по нему не заплачет, кроме родителей… Во сколько?.. А пораньше?.. Приспичило. А что, не имею права?.. Жду.

Отключившись от Вадика, я тут же набрала номер и выспросила о предложенном им ресторане «Метрополь Театро» у Милы. Мила там не была, но слышала, что он один из дорогих. Значит, форма одежды — парадная. Она осторожно попыталась выспросить, куда я «намылилась» и с кем, но я сделала ответный ход:

— Ужинаю с мужчиной, который наверняка захочет напроситься ко мне в койку, поэтому нужно алиби, будешь изображать мою сестру в гостях. Можешь приезжать с Ладочниковым, но ваше спальное место — на четвертом этаже.

Десять радостных восклицаний в телефонной трубке не смогли сломать аппарат, но ощущение, что ее голос долетает из Бескудникова без помощи телефона, было.

Какой кайф, когда можешь вести себя с мужчиной как хочешь и тебе за это ничего не будет! В ресторане, полупустом, полумафиозном, в полумраке, я, полупьяная, смотрела на Вадика «растленным» взглядом. Облизывалась, капризничала насчет осетрины на вертеле и просила ни в коем случае не подавать мне французское шампанское, а только наше «Советское», брют.

Если остальные «выверты» Вадик перенес стойко, то на французском шампанском он, уже пьяный, решил настоять, и тогда я «гордо» направилась к выходу. Гардеробщик чуть не в зал вошел с моей шубой. Вадик попросил немедленно принести две бутылки «Советского шампанского», поставил их к моим ногам и сам встал на колени. Жалко, я была без палки, тогда бы сцена смотрелась эффектнее… а еще эффектнее было бы с костылем.

За ужином не было двух ненавидимых мною авторитетов с пустыми, уже нечеловеческими глазами. Жаль, я бы устроила канкан на столах, и плясали бы именно они, почуяв от шальной пьяной бабы запах шальных денег…

В машине Вадик стал активно лезть под мою шубу, заново изучая анатомию женщины, и даже нашептывал что-то из репертуара остро желающего мужчины, но мне хотелось спать.

Результат от сегодняшнего вечера был — Вадик вспомнил о моем существовании и желании записать его в свой гарем. Будем действовать дальше. Но завтра. Не дожидаясь предложения отправиться на выбор к нему или ко мне, я выдала фразу насчет приболевшей сестры, которая не заснет без меня и будет бродить бледной тенью из угла в угол, стеная и плача. А Вадику пылкая ночь была обещана в ближайшие дни. Он будто нечаянно набрал мой домашний номер и услышал «Але» в исполнении женского кашляющего голоса.

Дома Ладочников смотрел футбол и поедал овощное ассорти с картофельным пюре. Овощи были явно из подвала.

— Мил, а ты в подвале ничего необычного не заметила?

— Заметила, что ты не оставила там почти ничего.

— А Катя говорила, что слышала голоса… Оттуда.

Мила подкладывала в тарелку Ладочникова крылышко индейки и чуть не уронила его.

— Ты пьяная, Настька. Иди спи. Пугать меня на ночь глядя вздумала. Костя, ей нельзя пить, ты видишь?

Костя кивнул, не отрываясь от футбола. Мила собралась отвлечь его внимание на себя, но я поманила подругу за собой и, пока раздевалась в своей комнате, прочла ей лекцию о болезни, не поддающейся лечению, — «телевизор» и ее осложнении — «футбол». Есть еще баскетбол, теннис и Олимпийские игры. Но главное заболевание, разносящееся по миру со скоростью гриппа и с такими же последствиями, — чемпионат мира по Футболу. Футбол надо в данном случае писать с большой буквы и говорить с мужчинами о нем с придыханием. Единственная радость — чемпионат мира бывает раз в четыре года.

— Мила, это не лечится. Смирись сразу. У вас в доме не было такой практики, вы с матерью больше по сериалам специализируетесь, а у нас отец фанател всю жизнь, есть прецедент. Но мама выжила. А уж после их недавнего примирения сидит с ним рядом и делает вид, что тоже переживает, даже имена игроков старается запомнить.

Мила со мной согласилась полностью. Когда любовники встречаются первый месяц, им все нравится в партнере. Раздражение начинает накапливаться месяца через три, причем вызывает отвращение то, что поначалу могло нравиться. Человек может не так есть и нос вытирать, тапочки не на место ставить или вещи по спинкам стульев развешивать. Из-за таких мелочей ругань может дойти до объявления разрыва. Но у Милы с Костей сейчас был период «меда», когда все сладко, вкусно и интересно.

У Ладочникова есть великолепное качество, превращающее его немногочисленные недостатки, типа пахучих носков, в достоинства — Костя не врет.

Сев рядом с креслом Кости и тоже уставившись в бегающих по зеленому полю здоровенных мужиков, я, не повышая голоса, начала разговор:

— Кость, скажи, а если ты арестуешь бандита, вернее, шайку бандитов при совершении преступных действий, тебя могут повысить вне очереди?

— Могут, но подобные операции планируются заранее, и если дело не очень опасное, вперед идет начальство.

— А если опасное?

— То «Альфа». А бывает так, что разрабатываешь дело, разрабатываешь. Двадцать квартир с разговорами обойдешь, анализы у экспертов буквально сам чуть ли не проверишь, в морге с трупом посидишь, начнешь нащупывать ходы и понимать, кто преступник, а у тебя дело из-под носа забирают. Хорошо, если еще в нашем ведомстве остается, хоть поинтересоваться следствием можно, а то заберут в ФСБ, и как в воду канет.

— Обидно. Кость, а если, например, у меня на даче, в подполе или в сарае обнаружится лаборатория по изготовлению наркотиков или печатанию фальшивых денег и я смогу доказать, что к ней отношения не имею… В то же время там запертыми будут находиться люди с темным прошлым. Можно их арестовать и навязать статью посерьезней?

Костя оживился, забыл про футбол и отставил салат.

— Конечно, можно. Они же везде отпечатки пальцев наоставляют. Очень хорошо бы, чтоб судимость в прошлом имели. А уж если получится «в особо крупных»! — Костя закатил глаза от предвкушаемого удовольствия. — Хотя такие дела ФСБ ведет, нам близко подойти не дадут.

— А если ты один будешь об этом знать? И именно ты произведешь арест?

— Это была бы удача. — Костя серьезно посмотрел на меня. — Я готов ехать прямо сейчас.

— Куда?

— На твою дачу.

— Костя, это было образное выражение.

— Жаль. — Костя придвинул к себе салат. — Но если что… сразу звони мне, я с нашими подъеду. Сама не суйся, опасно… Мечтаю поиметь твоего братца, считай, что в тот день ты сделаешь меня счастливым, хотя бы ненадолго.

Мила, перемыв посуду, взяла за руку Ладочникова и увела спать на четвертый этаж.

В два часа ночи перезвонил пьяный Вадик, интересовался здоровьем сестры. Странно устроен человек. Сейчас Вадик был совершенно искренен, а стал бы он интересоваться самочувствием моей мамы и других родственников, если б меня убили в заложницах? Да еще по его же вине…

Поворковав по телефону минут пять, признавшись в диком желании потрахаться с ним немедленно, я обещала страстную встречу завтра же, не дожидаясь вечера, прямо с утра. Вадик почему-то от этой идеи не зажегся, может, инстинкт самосохранения проснулся?

Перед тем как заснуть, я вспомнила о находящемся под полом Сизом. Съехала ли у него уже крыша или он пока мучается похмельем?

Два дня пришлось отслеживать Вадика и буквально уговаривать заехать ко мне вечерком. При этом мною было обещано разливное море самым дорогих вин в объеме «сколько влезет», всевозможные деликатесы, которые он пожелает, в размерах «сколько съешь», и любой секс в вариантах «на что встанет». Вадик в гости не спешил, ссылаясь на обилие дел.

При его звонках иногда слышались тонкие подхихикивания временных фавориток. Меня это мало волновало. На третий день я звонить не стала, наступило время выдержать фасон и нагнать таинственности. Гуляла с собакой, разрабатывала ногу, к телефону не подходила, а свой сотовый так у мамы и не забрала.

Днем на скамейку ко мне подсела Лариса, истеричным голосом спросила, не беременна ли я. Нет, к сожалению.

Огромная Зорька радостно обслюнявила Стерву и попыталась поцеловать меня. Лариса прикрикнула на собаку и начала планомерно меня оскорблять, выясняя, чем же я смогла привязать к себе Лешу. Руки при этом она держала в карманах полушубка, сдерживалась.

Я бы давно встала и ушла, но есть во мне то гадское женское чувство, которое появляется при победе над соперницей. Лариса нервничала, а я наслаждалась. Он ей не звонил, не предупредил, не появился по собственной воле ни разу с тех пор, как познакомился со мной. Напоследок Лариса обозвала меня стервой, на что моя собака долго отвечала радостным лаем, и ушла, заплакав. Зорька поплелась за ней. Собаку мне было жалко.

Сразу после программы «Время» в квартиру ворвалась Татьяна Степановна «излить душу». Очень не хотелось с ней общаться, но каждый человек имеет право на оправдание. Мы пили с ней чай до полуночи. И я опять слушала исповедь не очень счастливой, сильной и теперь богатой женщины. Она хотела денег и получила их, заплатив за это семьей.

Вадик прозвонился в одиннадцать, но я отослала его на завтра.

Из всего, что рассказала деловая бабушка Алексея, меня заинтересовали только пространное повествование о детстве Леши и момент организации моего освобождения.

Как только Татьяна Степановна узнала, какую сумму требуют с внучка за хромую девку, она с ходу предложила Ладочникову сто тысяч и еще четыреста Андрею за организацию налета на квартиру, в которой меня держали и где в сапоге тихонько голосил «жучок». Операция с нападением переросла в фарс, бабушке пришлось раскошелиться на лечение парня из группы Андрея и на операцию Виталика, получившего ранение в ключицу. Бедная Татьяна Степановна обвздыхалась, жалуясь на траты.

Теперь она решила окончательно порвать с криминалом и всерьез взялась за расширение цеха художественных изделий. Я, от душевной щедрости, отдала Татьяне Степановне учредительные документы предприятия «Альтаир», а также пообещала все заготовки, краски и кисти, сваленные в мастерской Кати на даче. Татьяна Степановна задумалась о поездке на ночь за город, но я охолодила ее присутствием там мамы. Вряд ли она без меня отдаст ей теперь, после случившегося, даже пустой флакон из-под гуаши.

Бабушка два раза прерывала свой рассказ и между делом задавала вопросы об Алексее, спрашивая меня, где он может быть сейчас. Я делала каменное лицо и несчастные глаза. И то и другое получалось вполне убедительно.

Татьяна Степановна начала приходить в себя, энергия опять била через край, а в глазах мелькал калькулятор. С такой родственницей можно запросто загреметь лет на двадцать пять, она ведь додумается в квартире коноплю выращивать или еще что похуже производить… Хотя обещает исправиться.

Бабушку я выпроваживала часа два. При этом улыбалась, подливала чай, ругалась исключительно про себя, молча. Терпение мое было безгранично, на грани подвига.

Спала я в эту ночь плохо. Алексей полночи играл в волейбол на пляже, с ним заигрывало все женское население земли, а я сидела под кусточком с накрытыми пледом ногами и стеснялась встать.

Вадик утром деловым тоном назначил мне встречу на девять вечера… Момент настал. Томным и дрожащим голосом я шепотом поведала ему о странном стеллаже в моем подвале и непонятных ксероксах, на которых пытались отпечатать деньги. Пожаловалась на страх и боязнь выйти из дома. Он, тут же сменив снисходительный тон на душевный, решил бросить ставшие несрочными дела и немедленно приехать утешить «бедную хромоножку». Я всхлипнула и сразу согласилась.

Через час в квартиру, чуть не снеся меня вместе с входной дверью, вломились Вадик, его два шефа Митя и Жора со студенистыми глазами и два охранника. Один из них был Сергей, но ни он, ни я не стали бросаться друг другу на шею. Стерва, как самая умная, немедленно забилась под кровать и смотрела оттуда, высунув мордочку со сползшей на левый глаз челкой с красной заколкой в форме сердечка.

Я попыталась возмущаться, но на третьей минуте прекратила. Два авторитета могли меня не так понять. Царским жестом предложила им спуститься в погреб.

Авторитеты не стали растрясать жиры, послали сначала вниз Вадика и охранников. Для наглядности хватило предъявить им лифт.

Я сделала вид, что задумалась над дальнейшими действиями. Сергей нагнулся поближе рассмотреть сооружение и шепнул мне, чтобы я попыталась убраться отсюда — авторитетам я надоела до болей в печенках. В ответ я тихонько посоветовала Сергею не лезть со всеми в подвал. Он понял с полузвука и согласно моргнул глазами.

Митя и Жора не выдержали, решили посмотреть на шедевр подземной архитектуры, Сергей остался за сторожа в квартире. Я растерянным голосом объяснила, что в прошлый раз видела в подземной комнате безумного человека, может, он привидение, может, охранник местный. Мужчины достали пистолеты и вошли в лифт.

На подходе к типографии, при переходе мимо датчика, включающего свет, я стала хватать их за руки, прося защитить меня от привидения. Из комнаты действительно доносилось нудное пение и мерное постукивание в стальную дверь. При нашем приближении она плавно отъехала, для чего мне пришлось сымитировать боязнь мышей и отскок в сторону. В зеленую кнопку двери я попала сразу. Моего телодвижения никто не заметил.

Четверо мужчин встали на пороге типографии. Сигизмунд Иванович смотрел на них с интересом. Пришедших больше заинтересовали печатные станки и огромная звезда на полу, выложенная из пачек долларов. Мне хватило одной секунды, чтобы выскочить за черту закрывающейся двери. Рядом с первой кнопкой выпукло выделялась вторая, красная. Оставалась надежда, что это аварийный вариант — быстрое закрывание двери. И я не ошиблась.

Лифт ехал обратно, а я, улыбаясь, наслаждалась звуками из-за стальной стены. Мужчины матерились, били кулаками и стреляли. Стрельнули только два раза, после этого на время заглохли, но колотили по двери долго, я специально посидела в подвале, с удовольствием послушала.

Им так хотелось много денег. Они так страдали без возможности напечатать себе столько, чтобы купить все на свете, в том числе и людей.

Пусть печатают. С утра до ночи, круглосуточно. Но, поскольку они не люди, а авторитеты, то их от нормальных людей лучше изолировать. Вместе с деньгами.

Три дня. Я продержу их там три дня. Хорошая цифра, божественная, стабилизирующая. А потом сдам их Ладочникову, пусть строит карьеру, он хороший сам по себе, да и нам с Милой пригодится.

Сергей встретил меня на лоджии, помог выбраться.

— Ну чего там?

— Все нормально. Твои шефы решили задержаться, в подвале я их заперла. А тебе пора менять работу.

— Да, я тоже подумывал об этом. Перейду на охрану грузов. Насть, я тебе вчера и позавчера днем перезванивал, предупредить хотел. Сизый пропал, а он в последнее время грозился разобраться с тобой.

— Спасибо, Сережа. Сизый тоже там. — Я показала пальцем в пол. — Третьи сутки твоих поджидает.

Сергей очень обрадовался новости.

— Так они же, Насть, перебьют там друг друга.

— Надеюсь.

— Вот здорово! Я сейчас к Витальке в больницу заскочу, обрадую.

— Привет передавай. Он не очень злится на меня?

— На тебя? Почему на тебя? Мы сами в охранники пошли, знали, почем хлебушек жевать нанялись. А за рану Витальке знаешь сколько отвалили? Пять штук баксами! Я за такие деньги готов каждый месяц раненым быть.

Я послушала Серого еще минут пять и посоветовала подальше спрятать сверкающий чищеным стволом «узи». Серый прихватил в подарок Виталику канистру с вином и помог мне собраться.

Я, забрав Стерву, на три дня уехала на дачу. Там мы с мамой наводили порядок в Катиной мастерской. Приехавшая Татьяна Степановна посоветовала заняться делом. Я ей выложила идею о гобеленах, она скептически отнеслась к моему личному участию, но как начало для нового цеха это ее заинтересовало. Она даже нашла в библиотеке Катерины учебник.

На сотовый телефон дозвонился Славик, интересовался, не у меня ли «козел Вадик», но я честно призналась, что в данную минуту его со мной нет. Славик просил при встрече с Вадиком быть осторожнее, а при случае плюнуть в лицо с приветом от него. Я не стала расспрашивать о конфликте между ними, уверена, что ничего светлого и доброго не услышала бы.

Еще Славик просил, чтобы Алексей, как только объявится, перезвонил ему. До него и ребят дошли слухи, что Григорий убил Игорька, а самого Гришу «оформил» Алексей. Я подтвердила слух, и Славик велел передавать ему огромную благодарность от семьи и обещал Леше помощь в любое время суток круглогодично.

На даче мы каждый вечер разводили огонь в камине, пили всей семьей вино и комментировали то, что нам навязывали политики. Особенно старались папа и Татьяна Степановна. Мама больше хлопотала на кухне, а я ничего не делала, распускала старые кофточки и накручивала шерстяные клубки.

В Москву я вернулась на третий день. Опасалась, конечно, увидеть побитые стекла или сгоревшую квартиру, но ничего, внешне все выглядело пристойно.

Я рассчитывала приехать часа в два дня, договориться о сдаче преступников нашей славной милиции, но получилось, что приехала к семи вечера.

В квартире, представив милицейскую суету, протоколы, медлительных экспертов, решила не портить себе ночь и сдать бандитов с утра. Тем более завтра воскресенье, светлый день. Подарок для дежурящих.

А в два часа ночи приехал Алексей.

Он открыл дверь своими ключами. Шикнул на Стерву, тихо разделся у кровати и скользнул ко мне под одеяло. Пока я просыпалась и решала, сон это, глюк или явь, он лег рядом, обнял меня и… время растворилось от запаха его тела, ощущения божественных прикосновений, от тепла его кожи на моих руках и губах.

Алексей в приглушенном свете выглядел фантастически. Вместо длинных светлых волнистых волос — обесцвеченный блондинистый бобрик, брови, подтемненные и с умом подщипанные, изменили форму. Он был изумительно красив, до боли. Только врет много.

Даже когда он к утру заснул, я не смогла отнять от него своих рук. В рассветном сером окне занимался морозный день… Мой античный бог контуром очерчивался на фоне прозрачного тюля.

Я смотрела на Алексея беспрерывно. Неужели когда-нибудь я смогу полюбить еще кого-то? Невозможно… Не дай бог уйдет это сумасшедшее чувство, мне будет пусто и одиноко… Сколько осталось до отъезда Леши?.. Четыре часа. Четыре часа счастья. Счастья общения с ним.

Когда Алексей встал и начал собираться, он заговаривал мне зубы, чтобы я не раскисла окончательно, рассказал, как была построена типография под окном нашего дома.

Григорий, в бытность свою активистом-комсомольцем, был командирован от отдела инженеров сдавать зачет по гражданской обороне. Всем отделом был нарисован план эвакуации при химическом взрыве на ближайшем предприятии, еще была схема обмыва домов и тротуаров при радиоактивном заражении, а также списочный состав руководства, которому в первую очередь положены противогазы и обмывочные пульверизаторы.

Целый час Григорий сдавал нетрезвому майору зачет. Потом пришел подполковник с дочкой. Подполковник выгнал из кабинета Григория и надолго засел с майором.

Дочка, услышав из-за закрытой двери привычный звон водочной стеклотары, потащила Григория в соседний кабинет и достала из пакета бутылку сладкой наливки. После первой Григорий сгонял за водочкой и колбасой, потом их потянуло на интим, и они опробовали на прочность кабинетный стол, за ним, размявшись портвешком, они проверили устойчивость кресла… А утром, проснувшись на паласе под переходящим Красным знаменем, они долго похмелялись пивом, и полковничья дочка от нечего делать объясняла Григорию, что же начерчено в метровых альбомах на листах кальки. Это были планы бомбоубежищ и подвалов, годных для использования в целях спасения гражданского населения в случаях катастроф или военных конфликтов.

Калька при перевертывании слипалась в мокрых от пива пальцах. Один из листов выдернулся, когда Григорий и его нетрезвая девушка решили испробовать полюбившийся ему способ удовлетворения плоти.

Часам к двенадцати дня девушка вспомнила, что ей пора в школу, а Григорий решил позвонить на работу, отпроситься для поправки здоровья после удачно сданного зачета. Пока они собирались, Григорий решил вернуть в папку оторванный листок, но девушка, смеясь, сказала, что не стоит мучиться. Ну не будет у районного отдела гражданской обороны одного разрушенного бомбоубежища, ну и черт с ним. Григорий, по врожденной аккуратности, кальку с планом подземного помещения положил себе в пакет.

И только через пару лет вспомнил о нем. Еще лет пять помещение было невостребованным. Один год у него в бомбоубежище работал цех по выделке кожи. Потом прошло лет семь или восемь, пока Григорий крутился в другом бизнесе, и только при знакомстве с Татьяной Степановной и Катей он опять вспомнил о неучтенном помещении.

Полгода под предлогом застекления лоджии шли работы по проведению подземного хода из квартиры, купленной на имя Кати, к бомбоубежищу. От него оставили только пятьдесят квадратных метров, все остальное обрушили и замуровали бетоном.

Алексей вспоминал, как он таскал мешки с цементом, перекидывая их через балкон, а я смотрела на него, и мне хотелось прижаться к нему и не отпускать никуда. И никогда.

Непривычный вид — очки в тонкой оправе и полуспортивная одежда — сделал его совсем пацаном. Я хотела его от этого не меньше.

Но момент «Ч» настал. Я даже не смогла выйти в коридор, сидела на кухне, уронив голову на белый пластик стола.

Я приеду к тебе, Леша. Хоть в Париж, хоть на Курильские острова. Там, где ты, — там столица мира, там, где нет тебя, — безлюдная пустыня. Господи, надо же так влюбиться… вот несчастье-то.

Андрюшенька объявился у меня дома в одиннадцать часов утра. Я бы еще очень и очень подумала, открывать ли ему дверь или вызвать ребят из ближайшего отделения милиции, которые до выяснения обстоятельств продержали бы его пару часов «в обезьяннике», но братец открыл квартиру ключами. Минуты две я смотрела на его злое лицо, пока не сообразила.

— Ты где взял ключи? Слепки, что ли, сделал, домушник-любитель?

— Ты… дрянь, с детства контуженная. Ты не понимаешь, почему до сих пор жива. Не понимаешь, потому что не знаешь. Это я, я тебя из-под удара вывел. А ты что делаешь?

Сон, значит, отменяется. В таком состоянии люди орут не меньше часа. Вот был бы у меня пистолет… чпок, и нет проблемы. А потом я бы братца в типографию спустила, и теперешние обитатели его бы съели без остатка. У них там тепло, зажигалки есть, они бы его цивилизованно схавали… Боже, прости меня за грешные мысли! Он дерьмо, конечно, но не имеет права один человек лишать жизни другого.

— Андрей, я не расслышала о контуженой. Подробнее, пожалуйста.

Андрей расстегнул пальто и скинул его на пол. Стерва, спящая у тапочек, взвизгнула и забилась под тумбочку. Мне хотелось того же.

Братец сел на край кровати, оперся руками о ходящий волной матрас и навис надо мной.

— Сука дешевая! Как я тебя ненавижу! Сидела в заднице всю жизнь и сидела бы дальше… Какого хрена тебе, именно тебе, идиотке, досталась такая тетка? Я бы с таким наследством давно большие дела бы делал…

Красивый у меня брат, красивый. Но не в эту минуту.

— Андрей, ты не отвлекайся, ты ближе к злободневной теме…

Он, почувствовав наконец неудобство позы, когда его руки ходили в такт водяному матрасу, вызывая угрозу его же устойчивости, а не страх собеседника, сел нормально.

— Это я с Митей и Жорой договорился. С начальством согласовал. Твой Лешка должен был откупиться от бандитов и работать на нас. Он почти создал новую типографию, денег на обустройство мы ему дали, связи у него есть… А сегодня, б…, я узнаю, что его на работе нет. Исчез. Выехал скорее всего. Ты ему помогала?

Андрей ударил по одеялу и попал рядом с больной коленкой. Я дернулась и отодвинулась.

— Осторожней, братец. Нас, родственников, не так много. Убьешь в запальчивости, знаешь, сколько потом бумаг объяснительных писать придется?

— Сука, ой сука! Ненавижу!

— Аналогично, шеф. Ты что думаешь? — Я встала и надела длинное домашнее платье. — Что ты себе думаешь? Я, или Леша, или мои родители — мы куклы безмозглые и бесчувственные? А мы живые и мыслящие, а значит, не всегда предсказуемые. Знаешь, как вы меня все за это время достали? Вы, самоуверенные, наглые, думающие только о собственном брюхе и кармане. Да, я мало задумывалась раньше. И о себе. И о политике этой гребаной. Это вы, кто так хочет денег и власти, заставили меня думать. Заставили принимать решения. Андрюша, если бы ты пришел ко мне еще месяц назад, объяснил все как есть, попросил помощи, я скорее всего начала бы искренне тебе помогать. А ты решил все за меня, за родителей, знакомых, решил заработать на упавшей тебе в руки ситуации большие деньги…

— Я?.. Деньги?..

Андрей тоже встал, и руки его сжались, будто он готовился меня задушить.

— Я разве для себя? Сколько мы получаем, знаешь? Пять копеек. А ФСБ — это безопасность страны, это мирная жизнь населения… это экономический рост и благоденствие…

— Боже мой! Какие слова! Ты, Андрюша, вроде бы не был комсомольцем и тем более партийным функционером? Откуда такой патриотическо-комсомольский задор?

Пальцы Андрея окончательно скрючились, и в спальне нависло напряжение. Я не знала до этих пор, где у братца самое чувствительное место, теперь знаю — это вопросы безопасности страны, как он их понимает. Надо ломать ситуацию.

— Андрюша… Давай выпьем? Сядем на кухне, и ты мне все подробно объяснишь. Может, я чего действительно не поняла и сделала глупость? Давай выпьем, снимем стресс? Тем более двенадцать часов дня — ни заснуть, ни поработать.

Братец посмотрел не меня сначала с подозрением, затем со снисходительностью… и согласился.

Мы сели на просторной кухне. Пока выставлялись на стол закуска и бутылки, сквозило напряжение. Стерва, потягиваясь лохматым тельцем, устроилась на подстилке около пустой миски и смотрела на нас, недоумевая.

— Смотри, собака и та удивлена твоим приходом и тоном разговора.

Андрей криво улыбнулся. Вот такой стиль поведения женщины он понимал, к такому он привык. Привычность ситуации снимает раздражение и позволяет настроиться на конструктивный разговор. Мне так кажется.

Первые десять минут мы усиленно изображали родственников за легким семейным завтраком. На десятой минуте настало время беседы. Андрей вытер руки о салфетку и попросил подрезать сыра. А почему бы нет? Я подрезала. Красиво положила на тарелочку и поставила поближе к единственному брату.

— Кушай, Андрюша, только объясни, чего именно ты от меня хочешь?

Андрей взял желтую пластинку сыра, откусил и помахал оставшейся частью в воздухе.

— Настя, а ты знаешь, моя мама в минуты острого алкогольного отравления, то есть с похмелюги, постоянно рассказывает мне о малознакомом ей самой и уж тем более мне человеке, который является моим родным отцом? Имя его — Сева.

После недосыпа и часовых рыданий по уехавшему любимому человеку трудно сразу сориентироваться в именах собственных. Я уточнила:

— Сева — это Севастьян или как?

— Какая разница, Настя? Другой человек. Мой биологический отец — другой человек. Ни фига я тебе не родственник по крови.

— А кто?

— …в пальто. Другой у меня папа, поняла?

— А-а! Поняла! Поэтому можно лезть мне между ног на общих основаниях!

Мой оптимизм Андрея не порадовал. Он помрачнел и совершенно серьезно заявил:

— Стране нужны деньги.

Я не знала, как реагировать на такое заявление. Можно только смотреть, выпучив глаза и офигевать.

— Андрей, а кому не нужны деньги? Ты мне назови адрес человека или организации, я не поленюсь, подъеду посмотрю, на память сфотографирую.

— Ты не понимаешь… Знаешь, сколько стоит самая элементарная операция по освобождению офицера средней должности из плена?

— И сколько же?

— От двухсот до полумиллиона. Это не считая суммы выкупа. Нужно собрать информацию, чаще всего за деньги, подготовить людей, экипировать, подготовить пути отхода. Опять же взятки, оружие, транспорт.

— А сколько стоит выкупить солдатика?

— Эти обычно выбираются сами.

— Или не выбираются. Нет, Андрей, не нравится мне твой подход. Выкупить офицера…

Очень благородно. Но дешевле войну не начинать. Ты используешь человека для изготовления фальшивых денег — преступление, затем человека необходимо уничтожить — еще большее преступление, «подчистить» свидетелей — преступление, не оправданное ничем. И все для блага государства. Не может быть правое дело замешено на крови и кровавых деньгах.

Андрей ел бутерброд с осетриной и смотрел на меня в упор. Выглядело это смешно, хотя и страшновато.

— Мне тебя, Андрей, жалко. Кто-то использует твои убеждения для своего кармана. Проведут пару громких операций, освободят пяток заложников, а затем типография случайно взлетит на воздух и скоропостижно «сгорят» в ней полмиллиарда, из которых тебе не достанется ни цента, а у племянника и внучки контролирующих тебя генералов появятся виллы в Лос-Анджелесе. Вот такой наш российский патриотизм за твой счет. Кстати, ты со своей упертостью будешь раздражать начальство, и оно постарается задвинуть тебя или в область Дальнего Востока, Таймыра, тайги, или в гроб.

За окном мороз, тишина. Тиканье часов на стене. Андрей отложил четвертый бутерброд, отхлебнул кофе.

— Ты помогла ему уехать?

— Нет. Я только дала денег.

— Хотел бы я такое «только». Насть, забудь ты о своем Лешке, выходи за меня замуж.

— Ни-за-что. Я не переношу насилия и при первой же попытке меня «воспитывать» рукоприкладством отравлю тебя.

Андрей покосился на отложенный бутерброд. Я даже не улыбнулась. Но совершенно неожиданно мне стало его… жалко?

— Послушай, Андрей. Если не хочешь очень крупных неприятностей, уезжай немедленно из Москвы. Лучше с Казанского вокзала. Выйди в любом поразившем тебя задрипанностью городишке и останься там на недельку.

— С ума сошла? Меня с работы уволят.

— Считай, что уже. Кончилась твоя карьера в ФСБ. А если не кончилась, то может начаться на другом уровне. Но через неделю.

— А что будет-то?

— Точно не знаю, но захват типографии и банды будет.

— Типографию нашли?

— Нашла.

— Ты?

— Я. Не стреляй глазами, она уже обложена со всех сторон.

— Су-ука! Боже мой, как же мне хочется тебя убить!

— Ты мне только что предложение сделал.

— Ты же меня подставила. Понимаешь?

— Да иди ты лесом! Сам обращаешься со всеми как с пешками… я уже об этом говорила. Тебе на всех наплевать. Значит, ответная реакция такая же. Ты обо мне подумал? Что со мной-то будет?

— Не-ет… И как же ты теперь?

— У меня на завтра билет в Париж. Еду в составе делегации Министерства здравоохранения. Андрей, хватит байки слушать, собирайся и уезжай.

— Сейчас?

— Немедленно. Посиди здесь минутку.

Андрей с удивлением смотрел мне вслед. Походка у меня почти выровнялась, теперь я работала над «легкостью». Вернувшись на кухню, я положила перед ним пачку пятидесятидолларовых купюр.

— Это из тех?

— Из тех. Проверено — берут везде и с удовольствием.

Посматривая каждые пятнадцать секунд на часы, он допил кофе, встал, наклонился ко мне, поцеловал в щеку, а потом погладил задремавшую на половике Стерву. Стерва от удивления вздрогнула, но кусать его руку не стала. Ритм действий Андрея с первых шагов до одевания в коридоре все убыстрялся, из квартиры он уже выбежал.

Первый час пополудни. Воскресенье. Вызову милицию сейчас. Мне не нужно набирать «02», мне достаточно подняться на четвертый этаж и жать на кнопку звонка до тех пор, пока сонная Мила не откроет дверь.

— Ты чего, Насть?

— Мила, Ладочников дома?

Костя стоял, щурясь, за Милой.

— Что, Настька, все-таки нашла случайно типографию?

— Нашла. И там пять человек бандюков. Ладочников, что ты сонный стоишь? Вызывай своих ребят.

— Сейчас.

Костя нащупал телефон и набрал номер.

— Настя, пока я бригаду вызываю, садись заявление пиши.

— Какое заявление?

— Подстрахуемся. А черновик я печатными буквами набросал, на столе в кухне лежит, иди перепиши.

Мила взяла меня за руку и повела за собой. Она быстро заварила крепчайший кофе и пожарила гигантскую яичницу, пока я кропала взволнованной рукой заявление с формулировками типа «случайно нажала… удивленно увидела… внезапно обнаружила… неумышленно совершила действия…», ну и так далее.

Весь следующий день я проспала в квартире Алексея на кровати, занимаемой теперь Милой и Костей. Рядом со мной сидели две любимые подруги — Мила и Стерва.

Вечером зашла в свою квартиру посмотреть на результат. Какая я умница, вовремя вывезла самые хрупкие вещи и ковры. Лоджии у меня, считай, нету, подпол теперь тоже не отличался стерильной чистотой. Мебель в гостиной держалась, но поцарапанная.

В типографию спуститься мне не дали, но Костя устно проинформировал о состоянии помещения. Обезумевший Сигизмунд разбил аппараты, прибывшие ему в нагрузку боевитые молодцы дополнили разгром. Один из углов чистейшего помещения был превращен в сортир. Вонь стояла ужасная.

Я провидец. Сигизмунда чуть не съели. Решили подождать до сегодня. Чтобы не умереть от скуки, мужчины нарезали карт из драгоценной бумаги и расписывали «пульку», расплачиваясь фальшивыми деньгами.

Милиционеры, ходившие по квартире, смотрели на меня с интересом. Костя объяснил, что выводимые арестованные говорили в мой адрес очень много интересных сравнений и ярких эпитетов. Митя и Жора очень хотели со мной встретиться, предлагали ментам большие деньги за пять минут общения «с хромоногой идиоткой», можно в закрытом помещении, но обязательно без свидетелей.

«Колоться» авторитеты начали прямо в квартире. Митя орал, что к убийству Игорька, засланного Жорой в Катину квартиру, он отношения не имеет. И вообще знать ничего не знает, зашел чайку попить к другу, а его пригласили в сауну сходить. Сауна оказалась типографией по печатанию фальшивой «зелени»… И все показания в таком же духе. Полный бред и галиматья.

Наконец этот сумасшедший день закончился. Квартира была опечатана. Вечером я добралась до родительской дачи. А утром родители отвезли меня в аэропорт. Делегация уже проходила контроль, я встала в очередь на досмотр.

В самолете меня не укачивало, на заигрывания врачей из других городов я не отвечала, Эдуарда Арсеновича почти не слышала. Сегодня был понедельник. До четверга меня можно не трогать — бесполезно. До этого дня я не живая.

Днем в четверг я буду сидеть за столиком открытого кафе под Эйфелевой башней, прятаться от холодного ветра в широкий воротник шубы и ждать. Ждать, когда рядом со мной появится Алексей и серый мир снова станет красочным.

Я не знаю, что будет дальше. Я не до конца уверена, что нужна ему. Но я его люблю и, пока есть возможность, буду охранять, как всякая любящая женщина охраняет своего мужчину.



home | my bookshelf | | Финт покойной тети |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу