Book: Судьба княгини



Судьба княгини

Александр Прозоров

Судьба княгини

© Прозоров А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Пролог

3 сентября 1424 года

Рязанское княжество, Одоевский уезд, жнивье перед деревней Грибово

Осенний день выдался просто на загляденье. Ясный, солнечный – но вместе с тем ветреный и прохладный. В такую погоду самое милое дело – надеть поверх исподней и полотняной рубах толстый, в два пальца, а потому очень теплый стеганый или войлочный поддоспешник, шерстяную тафью на макушку, да заправить подбитые мехом штаны в сапоги из толстой кожи. Сверху пуд железа али два – это уж кому как больше нравится. На голову, поверх шапочки, насадить островерхий шлем.

Летом в таком снаряжении даже просто на месте сидеть – и то мука. Упаришься так, что уже и сам смерти желать начнешь. Зимой же – холодно, да броня индевеет и кожу обжигает. Приходится плащи и шубы набрасывать – но тяжелы они, утомляют и движения сковывают. Да и не греется железо-то от меха. Все равно «кусается».

То ли дело нежная прохладная осень! Не жарко, не тяжело, никаких дождей и туманов, пропитывающих одежду противной холодной влагой; ветерок поддувает, освежает тело и уносит запахи. Самая лучшая погода для хорошей драки!

Московская дружина перетаптывалась поперек недавно скошенного длинного поля, одним краем упираясь в редкий сосновый бор, а другим – в узкий ручеек, сразу за которым начинался густой, влажный и непролазный осинник.

Хотя – какая там московская? Из шестнадцати сотен воинов восемь – галичская дружина, пять – суздальская и три – боровская. Великий князь Московский, узнав про ордынский набег, объявил сбор ополчения на Берегу[1], возле Коломны – но главные силы еще не собрались, и потому в «московской рати» на сегодня не имелось ни единого московского боярина. Однако первый русский воевода не стал дожидаться головного полка – помчался вперед с теми полутора тысячами воинов, каковые подошли самыми первыми. И – догнал!

Татары растянулись на удалении всего в сотню саженей. Числом примерно втрое больше – но почти без брони, в шапках вместо шлемов, на низких степных лошадках и с легкими пиками вместо тяжелых рогатин.

Обычно степняки не вступают в сражения. Ведь они ходят в чужие земли грабить, а не умирать. Однако на сей раз воевода Юрий Дмитриевич, брат великого князя Василия, подловил их на возвращении в Дикое поле – с огромным обозом награбленного за месяц барахла, что заполонило всю дорогу за спинами легконогой конницы. Не могли же ордынцы бросить все добро, добытое с таким трудом, и просто разбежаться, возвращаясь в родные кочевья редкими перелесками и узкими тропками! И потому сейчас разбойники хмуро стояли от соснового бора до осинника и разглядывали кованую рать, загородившую им путь к свободе.

– Почему они не стреляют, папа? – разорвал тяжелую тишину звонкий мальчишеский голос, заставив бояр резко перевести дух и зашевелиться.

– Кто это был? – привстав на стременах, закрутил головой одетый в золоченые доспехи воевода.

– Прости, Юрий Дмитриевич! – отозвался крупный боярин в панцирной кольчуге со вплетенными в нее воронеными дисками размером с ладонь. – Сие сын мой сын, Василий. Новик он, первый раз в походе. Юн еще, знаю. Но уж очень просился! Истинный воин растет.

Небольшая свита воеводы, плотно стоявшая в нескольких шагах перед рядами дружины, немного расступилась, позволяя всаднику из задних рядов проехать вперед.

Поравнявшись с воеводой, ратник приложил руку к груди, чуть поклонился:

– Хорошего дня тебе, Юрий Дмитриевич! Мое имя Василий, я есмь сын князя Ярослава Боровского, внук князя Владимира Храброго[2]!

Панцирная кольчуга, щит капелькой, рогатина с широким наконечником, островерхая ерихонка с посеребренной улыбающейся маской от шлема до подбородка. В полном боевом облачении новика было не отличить от всех прочих воинов, опытных и не очень. Своим сложением мальчик, несмотря на юность, мало уступал большинству бояр, а отсутствие бороды не было столь уж ясным признаком молодости, ибо многие воины оные ровняли и стригли – и потому из-под защитных масок на грудь они не выпадали.

– Сколько тебе лет, юный витязь? – поинтересовался воевода.

– Уже тринадцать, княже! – Новик отвернул личину в сторону, открывая совсем детское веселое лицо с узким подбородком, острым носом и глубокими синими глазами.

– Не рановато в сечу-то? – склонил голову набок звенигородский князь.

– Я внук Владимира Храброго! – звенящим голосом выкрикнул княжич. – Я должен стать великим воеводой! Я учусь сражаться!

– Похвальное желание, – кивнул воевода. – В твоих жилах течет гордая кровь, ты станешь достойным витязем.

– Благодарю, княже! – Новик снова спрятал лицо под железную маску.

– Что до луков, княжич, – перевел взгляд на врага Юрий Дмитриевич, – то татары уже месяц разбойничают. Вестимо, боевые припасы у них давно кончились. Нечем им стрелять, колчаны пустые.

– А мы почему не стреляем?

– Ждем удачного момента. – Воевода отвел руку назад и потрогал лежащий на крупе коня, обшитый бархатом саадак[3].

– Когда он наступит?

– Ты задаешь слишком много вопросов, сынок, – вмешался князь Ярослав Боровский. – Не мешай воеводе!

– Коли не спрашивать, княже, ничему не научишься, – укорил его Юрий Дмитриевич и обратился к новику: – Нам надобно, Василий Ярославович, чтобы татары на нас напали. Иначе Большим нарядом не воспользоваться. А они, видишь, квелые стоят. Надо бы расшевелить… – И воевода повернулся к боровскому князю: – Сможешь, Ярослав Владимирович?

– Дозволь мне, княже, дозволь мне! – встрепенулся новик. – Дозволь, я наши сотни на ордынцев поведу!

– Ну нет, Вася! – решительно отрезал князь Боровский. – Ты сюда учиться просился, а не в самую свалку влезать! Вот при воеводе и оставайся! Учись! Юрий Дмитриевич, сделай милость, присмотри за ребенком!

– Отец! – возмущенно выкрикнул мальчишка.

– Жди здесь, Василий, и слушайся князя Звенигородского! Тихоня, Басарга, Вторуша, берегите сына, остальные за мной! – Ярослав Владимирович повернул коня, поскакал к своим сотням.

Его небольшая свита разделилась. Трое богато снаряженных холопов в чешуйчатых куяках, издалека похожих на рыбью чешую, поскакали за хозяином, другие трое остались с княжичем.

Вскоре правый край русского войска дрогнул, медленно двинулся вперед. Бояре на ходу цепляли рогатины петлями к седлу, сдвигали вперед колчаны, вынимали луки. Намерения их оказались столь ясны, что разбойничья армия, еще до первых стрел, зазвучала залихватским пересвистом и ринулась навстречу, с громким гиканьем разгоняя скакунов и опуская пики.

Боровские воины, уже успевшие поменять ударное оружие на стрелковое, к сшибке оказались не готовы и стали спешно разворачиваться, уходя от удара и в полуобороте пуская стрелы себе за спину.

– Лу-уки!!! – громко закричал Юрий Дмитриевич, благо вся его рать находилась совсем рядом, и сам первым, перевернув рогатину и вонзив острием в землю, схватился за саадак.

Атака правого края на глазах превращалась в паническое бегство – уходя от удара, боровские дружинники, не переставая осыпать врага стрелами, миновали свое старое место в строю и понеслись дальше. Татары, теряя товарищей, с посвистом и гиканьем их преследовали, стремительно сокращая расстояние.

– Лу-уки!!! – Звенигородский князь стал быстро опустошать колчан, выпуская стрелы высоко вверх. Прицелиться так в кого-то из врагов было невозможно. Но промахнуться по плотной многотысячной рати – еще труднее. Больше тысячи луков, по пятьдесят стрел в колчане – и от стремительной оперенной смерти, разом взметнувшейся в воздух, на какой-то миг наступили сумерки… А потом вся эта отточенная сталь дождем просыпалась на мчащихся через поле степняков.

Почти половина наконечников из этого густого ливня нашла себе цель, вонзаясь в тела лошадей, в ноги, в руки сидящих на них всадников, острые жала пробивали меховые шапки и стеганые халаты, впиваясь в плечи, рассекая ткань на спине и груди. И пусть только одна стрела из тысячи приносила смерть – раненые лошади спотыкались, а иногда и падали, получивший стрелу в руку разбойник терял копье и уже не мог схватиться за саблю, из посеченных ног текла кровь, и торчащая из бедра стрела бодрости воину тоже не добавляла.

Несущиеся во весь опор татары кувыркались вместе с лошадьми, выпадали из седел, спотыкались о своих товарищей, перепрыгивали через них, а где-то – и затаптывали, проносясь прямо по телам неудачно упавших земляков. Но – не останавливались. Многосотенная лава стремительно втягивалась в прорыв на правом краю, обходя русские полки и устремляясь дальше, к обозу, к главной, самой желанной цели любого сражения.

Ведь армии не передвигаются без припасов, и каждый обоз – это очень богатая, обильная добыча.

Большинство степняков ушло в атаку по самому легкому пути – справа. Но не меньше трети поскакали прямо на главные силы, словно и вправду надеялись опрокинуть легкими пиками тяжелую кованую рать.

– Ну что, новик, повеселимся? – выдернул из земли рогатину Юрий Дмитриевич и удобнее перехватил в руке. До врага оставалось всего с десяток шагов, разгоняться навстречу не было ни места, ни времени. Только твердо встретить удар.

– Я пе-е-ервы-ый!!! – Мальчишка неожиданно для всех, даже для собственных своих холопов, дал шпоры коню и ринулся вперед.

В него, бедолагу, и пришелся самый первый жестокий напор: сразу три копья ударили в щит, еще одно в бок, да еще в грудь…

Правда, своей рогатиной новик все-таки успел попасть в шею ближнего татарского скакуна – после чего буквально вылетел из седла и кувыркнулся назад через круп коня, высоко вскинув в воздух короткие красные сапоги. Следом летевшие по весь опор татары опрокинули и скакуна юного храбреца – врезавшись в него грудью сразу нескольких коней.

Холопы с отчаянным криком кинулись спасать своего господина – поймали на копья одного степняка, другого, сбили третьего…

Но куда там отчаянной отваге трех воинов супротив тяжелой многосотенной лавы!

В следующий миг звенигородскому князю стало уже не до новика. Его золоченая броня привлекла внимание многих врагов, на воеводу нацелились сразу пятеро разбойников – больше мешая друг другу, нежели помогая. Юрий Дмитриевич поспешно опустил щит, прикрывая живот сразу от двух наконечников, рванул его в сторону с полуоборотом влево, свою рогатину просто приподнял, позволяя круглолицему татарину с торчащими из плеча и головы стрелами напороться на нее грудью, и тут же наклонился, пропуская еще одну пику над спиной. Степняков справа и слева приняли на копья галичский сотник Олай из Басмановки и его товарищи. Увлекшись попытками убить князя, разбойники совсем забыли, что у воеводы есть охрана, причем очень умелая.

Однако татарская лава, даже лишившись передовых воинов, продолжала скакать, по инерции напирая на русскую дружину, и остановить тяжелую массу не могли никакие копейные уколы и взмахи сабель. На могучего чалого туркестанца звенигородского князя навалились сразу три низкие степные лошадки, на которых тоже давили задние скакуны, – и чалый начал заваливаться назад и набок.

«Надо было вставать позади!» – запоздало посетовал воевода, падая вместе с конем, но изменить что-либо уже не мог.

Не особо испугавшись, бывалый воин в первую очередь высвободил ноги из стремян, поджал, торопливо закрыл щитом голову и плечи. И уже через миг по щиту застучали копыта, с силой вбивая его в тело.

Успешно смяв два ряда боярской конницы, татары потеряли почти всех передних воинов, и схватка затихла – между русскими и степняками оказались зажаты десятки лошадей с уже мертвыми всадниками либо с пустыми седлами. Живые враги друг до друга просто не доставали.

И в этот миг над полем прокатился протяжный оглушительный гром, от которого у людей заложило уши, а многие лошади встали на дыбы.

Поле за спинами русских воинов, между московской дружиной и ее обозом, заволокло дымом. Это вкопанные между соснами три десятка пушек Большого наряда с расстояния всего в три десятка шагов ударили единым залпом по увлеченным погоней татарским сотням, оказавшимся в одиночестве на открытом поле. Крупная речная галька, щедро забитая в стволы, буквально снесла ближние ряды конницы, выбила многих всадников, скачущих посередине, и повалила немало людей даже у самого ручья.

Боровская дружина, уже доскакавшая почти до самого обоза, после громового раската за спиной стала, словно бы по сигналу, натягивать поводья и разворачиваться, опуская рогатины. Примерно полусотня степняков, успевших проскочить смертельное поле до залпа, частью налетели на эти копья, частью успели отвернуть и ускакать между сосен либо увязли в топкой земле возле ручья.

– За Ру-у-усь!!! – вскинув рогатину, громко закричал князь Ярослав. – Не посрамим имени батюшки моего, Владимира Храброго!!! За Ру-у-усь!!!

Три сотни идущих стремя к стремени бояр, одетых в прочное сверкающее железо, на тяжелых, породистых и хорошо откормленных скакунах, с низко опущенными копьями стали разгоняться для таранного удара – и уцелевшие после залпа степняки, хорошо знающие, во что превращает любого вставшего на пути врага даже обычный скачущий табун, предпочли со всех ног метнуться в стороны, открывая дорогу кованой лавине.

Главные татарские силы, почти окружившие русскую дружину и теперь прижимающие ее к лесу, – почуяли неладное, слегка отступили, прислушиваясь и вглядываясь в дым. Напор ослаб, оставшиеся без всадников скакуны, пользуясь возможностью, стали разбегаться в стороны, а бояре – пробиваться между ними вперед, пытаясь сблизиться с ворогом хотя бы на расстояние копейного укола.

И вот тут вдруг из густых белых клубов на поле брани стала вылетать на рысях ряд за рядом русская конница. Бояре в сверкающих мертвыми ухмылками железных масках склонялись к гривам коней, вытягивали вперед похожие на маленькие мечи наконечники рогатин и подгоняли, подгоняли оскалившихся и хрипящих, покрытых розовой пеной лошадей.

Несколько мгновений тяжелого мерного топота – и кованая рать врезалась в задние ряды окруживших главную дружину татар, протыкая беззащитные спины и опрокидывая легких лошадок, чтобы тут же пронзать, рубить и опрокидывать следующих врагов.

– Москва! Москва! – Окруженные бояре и сами дали шпоры скакунам, расталкивая перепуганных бесхозных лошадок, пробиваясь вперед и тоже рубя, коля, оглушая.

И разбойники не выдержали, попятились, стали разворачиваться и уноситься прочь, растворяясь между деревьями сухого и редколесного соснового бора.

Плевать на добычу! Мертвым меха не нужны. Коли жив останешься – завсегда новое барахло награбить можно… Так что выноси, кобылка верная, спасай, вывози! Ныне главное – оторваться. А опосля к родному кочевью как-нибудь выберемся…

* * *

Когда щит наконец-то перестали топтать, Юрий Дмитриевич отпихнул его в сторону, вытянул ноги из-под какой-то горячей туши, столкнул обмякшее человеческое тело, липкое от парной крови, поднялся на ноги, задрал личину, вглядываясь в пыльную свалку впереди.

Там, судя по всему, изрядную часть татарской шайки дружина прижала к обозу и теперь успешно добивала. Разбойники и хотели бы сбежать – но по плотно забитой телегами дороге разве токмо поодиночке можно пробраться, да и то без спешки. Даже возничие, прыгая с облучков, предпочитали искать спасения в топком, но непролазном осиннике, а не по дороге драпать. Меж повозок, рыдванов и кибиток быстро не побегаешь.

– Кажется, победили, – сделал спокойный вывод опытный воевода. Затем наклонился, всмотрелся под ноги. Взял за сапог степняка в шапке с торчащей стрелой, оттащил в сторону, передвинул на пару шагов другого. Присел, ласково погладив по морде скакуна: – Ты как, Чалый? Живой?

Лошадь жалобно заржала.

– Потерпи, милый, потерпи. Нас сегодня не кололи, не рубили. Может, и обойдется…

Звенигородский князь выпрямился во весь рост, и сверкнувшая на солнце позолота наконец привлекла внимание. Сразу с нескольких направлений к воеводе поскакали бояре, стали спешиваться:

– Ты жив, Юрий Дмитриевич?! Ты цел, княже? Не ранен?

– Помогите коня освободить, – снова наклонился воевода.

В несколько рук люди смогли сдвинуть одну мертвую тушу, приподнять другую – и княжеский скакун, опять громко заржав, неуклюже встал на ноги. Замер, дрожа и фыркая.

– Молодец, Чалый, – ткнулся лицом ему в морду Юрий Дмитриевич. – Все хорошо, все в порядке. Ноги на месте, голова на месте, шея на месте. Ран на тебе нет, кровь чужая.

– Тут еще кто-то стонет! – Дружинники перевернули тело в панцирной кольчуге.

Боровский холоп, издав странный хриплый звук, уставился в небо мертвыми глазами. И судя по проломленно груди, подавать признаков жизни он никак не мог.

– Там где-то новик должен быть! – спохватился воевода. – Ищите, други, служивые за него дрались! Сын князя Ярослава! Проклятье, это ведь его первая стычка…



Съехавшиеся бояре стали осматриваться внимательнее, холопы – передвигать тела и заглядывать под конские туши.

– Здесь! – неожиданно закричал воин, стоявший на коленях возле мертвого пегого коня. – Здесь кто-то лежит! Его тут, бедолагу, наполовину в землю вдавило…

Пегую лошадь поспешно оттащили, переложили княжича на чистое место, сняли шлем, наскоро осмотрели.

– Кольчуга на боку порвана, но крови нет, – поднял голову нашедший мальчишку холоп. – В остальном вроде цел. Токмо оглушило, вестимо. Да потоптало изрядно.

– Новичкам везет, – ответил Юрий Дмитриевич, присел рядом с княжичем, легонько похлопал по щекам. – Ну же, мальчишка, дыши!

Новик вдруг закашлялся, протяжно застонал, открыл голубые глаза. Осторожно спросил:

– Где я?

– Покамест в мире земном, – тихонько щелкнул его по носу воевода. – Хотя отчаянно пытался его покинуть. Больше так не поступай. Дружина сражается в строю, как одно целое. И в сем ее главная сила! Одиночки в бою не выживают.

– Прости, княже… – сглотнул мальчишка.

– Зато ты показал себя достойным внуком Владимира Храброго, – сжалившись, похвалил его Юрий Дмитриевич. – Отваги тебе не занимать. Нужно будет запомнить твое имя, Василий, сын Ярослава. Такие воины нашей земле нужны. – И воевода подмигнул мальчишке: – Ну так как, княже? Понравился тебе первый урок ратного дела?

– Не знаю… – неуверенно ответил новик.

– Ничего, научим, – распрямился князь и протянул ему руку, помогая подняться. – Это только первый блин комом. Потом приноровишься.

Часть первая. Тайная любовь

26 октября 1424 года

Москва, Кремль

О возвращении дружины гонцы донесли заблаговременно, за несколько дней до появления ратных полков на Ногайском тракте. Посему холодная белокаменная столица великой Руси успела хорошо подготовиться к чествованию победителей. Горожане расчистили улицы, убрав с них впустую стоящие возки, охапки завезенной для хозяйственных нужд соломы и груды вываленных дров, наскоро подновили стены, тыны и ворота, покрасили их – или хотя бы украсили венками из еловых веток, последними осенними цветами, ярко вышитыми полотенцами либо просто красивыми цветными тканями.

Красны девицы приоделись в нарядные сарафаны, охабни и душегрейки, достали из сундуков набитные индийские и пуховые вологодские платки, подвесили сверкающие эмалями и золотом височные кольца, серьги с драгоценными самоцветами, застегнули на шеях жемчужные ожерелья и монисты из серебряных арабских дирхемов. Мужчины накинули на плечи подбитые дорогими мехами красные, коричневые и синие суконные плащи, опоясались ремнями с изящными накладками из серебра, кости и янтаря, с поясными сумками, проклепанными золотыми бляшками. И все запаслись кто просом и ячменем, кто цветами.

Дорога опустела – стража разогнала в стороны, по стоянкам и проездам, смердов и купцов с их телегами, дровнями и розвальнями, отправила на пастбища овечьи отары, стада всякого крупного скота, каковой хозяева вели в богатый город на торг, а в привратники встали только боярские дети в начищенных добротных доспехах.

Над южными пригородами надолго повисла напряженная гнетущая тишина…

Незадолго до полудня в этой тишине стал различим низкий нутряной гул, идущий откуда-то из глубины земли. Этот гул нарастал и нарастал, став сравнимым с шумом раскрутившегося мельничного колеса – и вот наконец-то из-за поворота дороги, огибающей священную Ярилову рощу, вынеслась сверкающая броней кованая рать.

Дружина, судя по всему, тоже готовилась к встрече. Всадники мчались на рысях, по пять воинов в ряд, одетые словно бы для битвы: в пластинчатых бахтерцах и юшманах, в наведенных серебром и золотом, а иные и в вороненых шлемах с мягкими железными бармицами. Алые щиты-капельки с золотыми львами на лицевой стороне и медной, начищенной до золотого блеска окантовкой, на плечах – алые плащи с меховым подбоем, в руках – рогатины, направленные в небо острыми, длинными и широкими, полированными до зеркальной яркости наконечниками, под которыми развевались разноцветные матерчатые и веревочные бунчуки. Яркие потники под седлами, сбруя увешана серебряными бубенчиками – крупные боевые скакуны тяжело вбивали подковы в сухую плотную землю. И этот топот тысяч и тысяч копыт сливался в единый могучий гул, расходящийся на десятки верст окрест.

Стремительно промчавшись последние две версты, дружина влетела на мост, опущенный через широкий ров – и в тот же миг в городе на всех звонницах оглушительно запели колокола, заглушив набат привратной стражи. Витязи въехали на улицы, запруженные толпами горожан – и поневоле натянули поводья, переходя со стремительной скачки на медленный шаг.

– Слава! Слава!!! Любо победителям! Любо защитникам русской земли! Любо князю Юрию Дмитриевичу! Слава несокрушимому! Любо витязям! Слава великому воину!

Горожане осыпали вернувшихся из удачного похода дружинников просом и ячменем, женщины кидали цветы или просто лепестки, юные девы, выбирая воинов помоложе, подбегали и набрасывали на лошадиные шеи и седельные луки яркие венки и длинные цветочные косы.

Сверкающие броней ратники, крепко сжимая толстые ратовища рогатин и рукояти щитов, степенно улыбались с высоты – широкоплечие, могучие, с окладистыми и хорошо вычесанными бородами. Медленно переставляли копыта тяжелые скакуны, фыркали и мотали мордами – отчего начинали весело звенеть украшающие узду серебряные бубенчики…

– Любо князю Звенигородскому! Слава непобедимому защитнику нашему!!! – Приветственные крики, серебряный звон, бой колоколов, гул набата сливались в единый радостный гул всеобщего праздника, к которому вскорости присоединилось пение многих развеселившихся москвичей.

Под этот звон, эти крики и песни передовые десятки армии, рассыпая просо, лепестки и цветочные бутоны, выехали на площадь перед Большим великокняжеским дворцом, натянули поводья, стали спешиваться. Несколько дружинников взяли коней под уздцы, а пятеро из воинов – наряженные в самые драгоценные бахтерцы и юшманы с наведенными золотом надписями, сделанными на пластинах арабской вязью вперемешку со славянской буквицей, в вороненых с серебром островерхих шлемах, с алыми плащами, подбитыми соболем, на плечах – ступили на ступени крыльца.

На самом верху сего крыльца во главе небольшой свиты воевод встречал великий князь Василий Дмитриевич с супругой Софьей Витовтовной – тоже одетые в соболя и парчу, в шитые золотом платья, в усыпанных самоцветами шапках и драгоценных оплечьях.

Одеяние великой княгини – статной, кареглазой, с белым точеным лицом – дополнял наброшенный на голову поверх шапки платок из невесомого китайского шелка да височные кольца с полумесяцами; в руках же она держала увесистый эмалевый ковш с пенистым хмельным медом, дабы по древнему русскому обычаю напоить гостей после долгой дороги.

Князь рядом с супругой казался гигантом – выше почти на голову, вдвое шире в плечах, с заметно выпирающим брюшком и щекастым округлым лицом. Дополнительную солидность ему придавала борода – седая, с редкой примесью каштановых волос, пышная, широкая, длиной на всю грудь, с двумя косичками по левой стороне, украшенными продолговатыми рубиновыми заколками и золотыми накосниками.

Василий Дмитриевич явственно не находил себе места, то забрасывая руки за спину, то соединяя их спереди, то снова отводя назад, а когда пятеро воинов поднялись примерно до середины ведущей на крыльцо лестницы – не выдержал, сбежал навстречу и крепко обнял идущего первым воина:

– Юра, брат! Какой же ты молодец! Ты опять, ты снова разгромил всех ворогов! Ты всегда побеждаешь! Ты просто настоящий Искандер!

– Всегда можешь быть уверен во мне, брат… – Князь Звенигородский также крепко и искренне обнял Василия. – Приду по первому зову!

Непобедимый воевода стрельнул глазами вверх, на миг прищурился на оставшуюся наверху княжескую свиту и снова бодро сжал брата в объятиях.

– Как же я рад, что ты вернулся! – чуть отстранился великий князь посмотрел воеводе в лицо. Улыбнулся: – Котлы кипят чугунные, костры горят горячие, ножи точатся острые! Быть сегодня пиру великому в честь твоей победы! Столы уже составлены, погреба распахнуты, слуги угощения таскать притомились. Входи в дом, Юра. Ныне у нас праздник!

– Подожди, Вась, мы кое-что забыли…

Воевода обнял великого князя за плечо, повел его вниз, на расстеленную перед крыльцом кошму, отступил на три шага, отвел руку в сторону. В эту руку один из дружинников спешно вложил кривую саблю в ножнах с резными костяными накладками.

– Смотрите, люди добрые!!! – громко выкрикнул звенигородский князь. – Вот меч хана Куидадата, разбойника ордынского, что земли Одоевские летом нынешним разорил, а опосля на Рязань двинулся! Так вот нет больше хана Куидадата и его армии[4]!!! Сгинули дочиста все душегубы под нашими копытами!

Собравшиеся на площади горожане радостно взревели, заглушив даже колокольный звон, а Юрий Дмитриевич, немного покрутившись и дав всем москвичам вдосталь полюбоваться оружием поверженного врага, решительно швырнул его к ногам великого князя.

Василий Дмитриевич сделал шаг вперед, наступив на саблю ногой, и снова крепко обнял брата:

– Поклон тебе низкий, Юрий, за службу верную и подвиги ратные! Так входи же в мой дом, садись за мой стол, преломи со мною хлеб, выпей душистого меда!

– Помилуй, брат, – полушепотом ответил воевода. – Я же токмо с дороги. Дозволь хоть железо на подворье своем скинуть да ополоснуться. Не в броне же мне на пиру сидеть! Париться и обедать не стану. Токмо дух переведу, и сразу к тебе. Любо?

– Токмо не задерживайся! Я жду! – Великий князь уже в который раз обнял воеводу и наконец-то отпустил. Стал подниматься по ступеням.

Наблюдавшая за всем этим с высоты крыльца Софья Витовтовна громко хмыкнула. Широким жестом отвела в сторону ковш, сунув кому-то в руки, развернулась и, подобрав юбки, скрылась в распахнутых дверях дворца.

Быстро миновав сени, выстеленные толстым слоем свежей соломы – дабы никто грязь с улицы в горницы не тащил, – она прошла через обитую синим сукном горницу без окон, подсвеченную лишь четырьмя масляными лампами на углах, проскочила в застеленный коричневой кошмой коридор, упирающийся в слюдяное окно. Обгоняя свиту, промчалась под расписным дивными птицами потолком, повернула в конце направо, нырнув в низкую дверь, и зашагала по тесовому полу меж бревенчатых стен – по проходу, предназначенному для слуг. Через тридцать шагов женщина вышла уже в соседних хоромах, снова оказавшись под расписными потолками, между закрытых кошмою стен, и ступая по персидским коврам.

Здесь московская правительница согнала с лица улыбку – для чего ей даже пришлось с силой прикусить губу, с суровым видом миновала три горницы с широкими продыхами над самым полом – для горячего воздуха от стоящих внизу печей – и остановилась перед резной двустворчатой дверью, каковую охраняли пятеро рынд в белых кафтанах и с маленькими бердышами в руках во главе с боярином в шитой золотом ферязи, надетой поверх переливчатой шелковой рубахи, с украшенной плетеными шелковыми шнурками саблей на боку.

Стража низко склонилась перед московской правительницей и распахнула перед ней тяжелые темно-коричневые и глянцевые от олифы створки, ведущие на женскую половину дворца – святая святых великокняжеских хором, куда посторонние гости попадали крайне редко и только по особому приглашению.

– Софья, подожди! – послышался громкий призыв из дальнего конца коридора.

Княгиня слабо улыбнулась, прошла в двери.

– Тебя супруг окликает, Софья Витовтовна, – на всякий случай предупредил боярин из стражи.

– Благодарю, Мамай Олегрович, – кивнула ему женщина, однако сделала еще два шага вперед по пушистому ковру с рисунком из овалов и черно-коричневого плетения. И словно бы в задумчивости остановилась, снова крепко прикусив губу.

Великий князь взмахом руки остановил свиту возле дверей, прошел вслед за женой:

– Софья, подожди!

– Да, мой милый! – резко развернулась женщина, и от неожиданности московский правитель отпрянул, сделав два шага назад. Громко кашлянул, повел плечами, а затем укоризненно покачал головой:

– Ты слишком холодна с Юрием, милая…

– Вот как? – удивленно вскинула подбородок великая княгиня. – Это по какой причине ты так решил, дорогой?

– Ты могла бы спуститься ему навстречу вместе со мной! Похвалить, проявить радость. Все-таки он привез нам еще одну победу! А ты… Ты даже слова доброго ему не сказала!

– Ты советуешь мне проявить интерес к другому мужчине, о мой возлюбленный супруг?! – изумленно приподняла брови женщина.

– Софья, ну что ты говоришь?! – всплеснул руками Василий. – Я же не об этом! Я не призываю тебя его любить. Но нужно же проявить хотя бы благодарность! Он разгромил для нас ордынскую армию, он усмирил для нас Закамье, он покорил Нижний Новгород, он победил новгородцев волховских. Он побеждает для нас всех и всегда! Это главный меч нашей державы! Он нам нужен! Во имя благополучия нашего княжества не следует столь уж явно проявлять свое пренебрежение. И потом, он же мой брат! Я люблю его, а он любит меня. Мы одна семья!

– Подумаешь, татарскую банду разогнал! – пренебрежительно хмыкнула великая княгиня. – Невелика заслуга. Ордынцев всегда бьют все кому не лень. Отец мой сколько раз их громил, твой отец постоянно громил, Юрий, вот, тоже громит. Невелика заслуга!

– Мой отец так Орду разгромил, что я потом в Сарае три года в заложниках провел!

– Но ведь разгромил, Васенька, – улыбнувшись, женщина провела пальцами по щеке мужа и слегка наклонилась вперед, переходя на шепот: – Тохтамыш твоего отца не победил. Просто подловил твоего батюшку в тот момент, когда у Дмитрия надлежащих сил под руками не нашлось.

– Наша сила, Софья, это мой брат, – так же тихо ответил Василий. – Он лучший воевода этого мира! Поэтому не будь с ним столь уж холодна. Не знаю, чем тебе насолил Юра и отчего все эти годы ты постоянно его чураешься… Я не прошу тебя его любить. Но просто прояви хотя бы немного вежливости!

– Как вежливая хозяйка, любимый мой, я обязана позаботиться о пире в честь твоего брата, – женщина качнулась вперед и коротко, но крепко поцеловала великого князя в губы. – Можешь не беспокоиться, муж мой. На сем пиру я стану сидеть рядом с тобой и улыбаться твоему брату со всей возможной искренностью.

– Не понимаю, откуда у тебя к Юре такое предубеждение? – развел руками великий князь. – Вроде как ничего, кроме добра, мы от него не видим. Нашего сына он любит и балует. В Москве появляется всего пару раз в году и долее чем на полмесяца не задерживается, так что компанией своей не надоедает. На охоту съездит, на пиру посидит и быстренько к себе, в Заволочье[5], прячется. Что тебя в нем так раздражает? Ну ведь никакого повода для недовольства не дает.

– О мой возлюбленный супруг… – почти вплотную, лицо в лицо придвинулась женщина. – Скажи мне, отчего ты избегаешь моих ласк и моей постели? Вот уже скоро месяц, как ты не показывался в моей опочивальне. Отчего?

– Понимаешь… – сразу потух великий князь. – Последние недели слишком много хлопот навалилось. К мельнице новой на Яхрому мотаться пришлось, потом сразу в Клин, спор земельный разрешать. Сверх того челобитные нанесли… Замотался сильно, устал. Да еще гуся по пути сбить попытался и с луком силу не рассчитал, спину потянул… Болит…

– Вот видишь, милый. Тебе никак… – И Софья Витовтовна прошептала мужу в самое ухо: – А бабы, они такие. Мы без мужской ласки звереем. Даже безо всякого повода!

Великая княгиня изобразила кривую, но широкую ухмылку, похлопала мужа ладонью по груди и отступила:

– Теперь извини, мой дорогой, но, если тебе надобен достойный пир, мне следует поспешить. Пусть свита ищет меня в покоях. Хочу поскорее избавиться от сих дорогих одеяний. Уж больно тяжелы. Эй, стража! – повысила голос Софья Витовтовна. – Найдите ключницу и стряпух! Пришлите их в мою светелку!

– Стража охранять тебя должна, а не с поручениями бегать! – оглянувшись на близкую дверь, укорил супругу великий князь.

– От кого? – округлив глаза, широко развела руками женщина. – Я же у себя дома!

Она рассмеялась, снова торопливо чмокнула мужа в губы и быстро зашагала по обитому зеленой кошмой коридору. Княгиня более не сдерживала радости – но каждый, кто ее видел, полагал, что в столь прекрасное настроение правительницу привел случившийся с мужем разговор.

Да, действительно, Софье Витовтовне хотелось петь и танцевать, кружиться и хохотать – и она едва сдерживала пылающий в душе жар, что явственно, словно горячее вино, растекался по жилам. Сердце ее стучало, а воздуха не хватало, чтобы наполнить легкие, она не ощущала ни своего веса, ни тяжести минувших годов, и наполняющее ее счастье вырывалось наружу тем невидимым глазу, но заразительным светом, каковой заставлял встречных слуг удивленно приоткрывать рот, вскидывать брови, растягивать губы в улыбке – прежде чем торопливо поклониться московской правительнице.




Комната перед опочивальней княгини была очень светлой, настоящей светелкой – в толстой бревенчатой стене имелись аж два окна высотой в рост человека и в полтора шага шириной. Слюдяные пластинки разбивали падающие на них солнечные лучи на радужные отблески, наполняющие помещение веселыми разноцветными переливами. Толстый персидский ковер на полу, кошма на стенах, расписной потолок из перекрывающих друг друга огромных ромашек. Всю мебель, кроме кресла перед левым окном, здесь заменяли сундуки разного размера. Даже перед овальным зеркалом из полированного серебра вместо табурета или кресла стоял высокий сундук из темно-красной вишни, окованный медью и с медными же заклепками на боках. Вестимо – великая княгиня не особо доверяла просторным кладовым и все самое ценное предпочитала держать рядом с собою, под личным приглядом и под рукой.

Софья Витовтовна, негромко напевая, начала раздеваться, не дожидаясь слуг: расстегнула плащ и скинула его прямо на пол, развязала платок, расстегнула жемчужную налобную подвеску с височными кольцами, развернула самоцветное оплечье…

– Как можно, княгиня?! – даже испугались, увидев сие, боярыни из свиты. Едва открыв дверь, они тут же кинулись к госпоже: – Что же ты сама-то утруждаешься?! Дозволь помочь, дозволь услужить!

В несколько рук на правительнице великой державы расстегнули оплечье, сняли с нее тяжелое парадное платье из густо расшитой золотой нитью парчи с собольей опушкой.

– Подайте домашнее, зеленое, – распорядилась Софья Витовтовна. – Пуховый платок и каракулевую душегрейку.

Свита засуетилась. Защелкали замки шкатулок, скрипнули петли тяжелых крышек на сундуках, зашелестело перекладываемое тряпье.

– Ты меня звала, великая госпожа? – В раскрывшейся двери появилась упитанная миловидная девица; ростом Софье Витовтовне едва под подбородок, с округлым лицом, пухлыми розовыми щеками и крохотными голубыми глазами, в платье явно с чужого плеча.

Судя по остаткам золотого шитья на малиновом сукне и подвытертому бобровому воротнику – наряд ранее принадлежал великой княгине, став для служанки наградой или просто знаком расположения. Вот только перешить платье у пухлой коротышки получилось плохо. Если юбка ровно скользила по полу, то корсет болтался на плечах, либо подпрыгивая, либо качаясь из стороны в сторону. Впрочем, сие неудобство драгоценного сарафана девицу явно не беспокоило.

– Наконец-то, Пелагея! – облегченно вздохнула правительница, стоя перед зеркалом с разведенными в стороны руками. – Сказывай, как оно там?

– Четырнадцать бочонков стоячего, да осьмнадцать вареного, да браги для челяди три десятка стоит, – быстро отчеканила служанка, – да три вина немецкого. Было семь по весне куплено, да все ушло понемногу.

– Четырнадцать мало! – резко повернула голову Софья Витовтовна. – На пир, мыслю, под две сотни мужчин соберется. Дружинники еще не разъехались, да служилые бояре, да дармоеды всякие обязательно примажутся…

– Я так помыслила, великая госпожа, – чуть склонила голову Пелагея, – надобно поперва на стол стоячий мед выкатить, дорогой да добротный. А как захмелеют слегка гости, так опустевшие бочонки вареным медом заменить. Да сверх того мальчишек прислуживающих девками ладными заменить. Дескать, рук на все хлопоты не хватает, пришлось на помощь призвать. Мужики, знамо дело, больше на косы да титьки коситься станут, нежели к ковшам приглядываться. Опять же, мысли их к сладким прелестям повернут, сие к спокойствию общему вельми полезно выйдет. Ратники ведь, известное дело, как напьются, так зараз начинают знатностью да лихостью своей похваляться, да подвигами. А там и до драки недалеко, ибо каждый силушку свою молодецкую превыше чужой ставить, да доказать сие норовит. Пусть лучше баб с девками тискают, нежели кулаки чешут!

– А ты хитра, ключница, – одобрительно кивнула великая княгиня. – Всегда придумаешь, как выкрутиться.

– К опричному столу тоже девок направить? – невинно поинтересовалась служанка.

– Нет, Пелагеюшка, для моего супруга мы добротного меда жалеть не станем, – добродушно рассмеялась шутке Софья Витовтовна. – Так что холопки пусть токмо внизу стола крутятся. Что еще?

Великая княгиня подняла руки, позволяя облачить себя в обычный полотняный зеленый сарафан с простенькой вышивкой красной и синей нитью. Одеяние, позволяющее выходить из дворца, не привлекая внимания. По крайней мере – дорогой одеждой.

– Два лебедя и трехпудовый осетр для красоты стола, шесть пудов убоины и буженины для сытости, два бочонка грибов и столько же капусты, да пироги всякие для разнообразия, яблоки, ревень и мед для вкуса, – загибая пальцы, перечислила ключница. – Да в погребе судаки припасены, щуки, белорыбица, и бараньих полтей[6] еще с полсотни будет. Посмотреть надобно, чего охотнее кушать станут, да опосля из припасов стол пополнять.

– Пожалуй что, ты сама со стряпухами разберись, Пелагея, – огладила вышивку на груди уже почти одетая великая княгиня. – Ты, как я поняла, все уже продумала. По своему плану и поступай, доверяю. Я же ныне должна сходить помолиться. Надобно возблагодарить Господа Бога за чудесное наше избавление от татарской напасти и победу над ханом Куидадатом. Господь должен знать, что мы ценим его милости и благодарны за помощь…

С этими словами Софья Витовтовна взяла из рук одной из женщин бурый плащ из мягкого войлока с горностаевой опушкой и сама накинула себе на плечи.

– Мы проводим тебя, княгиня… – без особой бодрости предложила женщина.

– Не надобно, – решительно отмахнулась московская правительница. – Для общения с Богом свита не нужна!

Боярыни послушно склонили головы.

Свита уже давно привыкла, что великая княгиня посвящала много сил строительству храма Вознесения, в котором часто молилась. Иногда – раз в неделю или две, а порою и ежедневно, уединяясь в специально возведенном приделе. Всегда – благонравная, тихая и скромно одетая.

Великокняжеская свита при сем воздержании и впрямь казалась чуждой. Кравчая, каковая должна пробовать угощения, прежде чем подать госпоже; конюшая, отвечающая за выезд правительницы, господские кареты, кибитки и лошадей; спальница, застилающая и расстилающая постель, облачающая госпожу ко сну, следящая за порядком в спальне; стольница, накрывающая княгине стол, когда та кушает в одиночестве; постельничья, отвечающая за наличие у госпожи постельного белья и вообще потребных для хозяйства тканей, следящая за фабриками и мастерскими государыни; ясельница, отвечающая за корм для скота; печатница, носящая печать и утверждающая одобренные Софьей Витовтовной бумаги… и еще с добрый десяток очень нужных для повседневной жизни знатных служанок – куда с этакой-то толпой да тихой молитве предаваться? С полной свитой токмо на торжественное богослужение приходить можно. Да и то не во всякой церкви поместится!

Посему служивые женщины безропотно остались в покоях, а их госпожа в одиночестве вышла из светелки, а затем и из дверей на женскую половину.

Разумеется, четверо воинов из дворцовой стражи тут же молча отправились вслед за Софьей Витовтовной, нисколько не интересуясь ее мнением.

Мало ли что? Знатной даме оставаться без телохранителей нельзя.

Следуя в нескольких шагах за государыней, рынды вышли через боковое крыльцо, пересекли площадь, шагнули в храм, над которым строители за долгие годы так и не возвели правильные купола – от осенних дождей его оберегала временная кровля, положенная поверх нескольких сосновых стволов, кинутых на края каменных стен. И, может быть, поэтому в церкви почти всегда было пусто.

За порогом великая княгиня поклонилась распятию, стоящему сразу за алтарем, дважды размашисто перекрестилась, после чего обошла церковь по кругу, придирчиво осматривая стены и кое-где ковыряя ногтем раствор. Несколько раз хмыкнула, подняла голову:

– Ладно. Будет крыша, закроем штукатуркой.

К алтарю быстренько выбежал священник – упитанный, растрепанный, в коричневой рясе и с большим золоченым крестом на груди. Остановился, кашлянул, торопливо отер рот, огладил рыжую бороду, снова кашлянул и замер, сложив руки на животе. Однако знатная прихожанка вовсе не обратила на него внимания.

– Подождите здесь… – приказала телохранителям Софья Витовтовна, повернула в правое крыло храма, перед одной из дверей остановилась. Сложила ладони на груди, опустив голову. Перекрестилась, вошла в часовню. Притворила дверь за собой.

Здесь, в крохотной сумрачной комнате с маленькими окнами, стены были ровно оштукатурены и выбелены, на полу лежал вязаный коврик, стояло два подсвечника, а на стене висело темно-красное распятие из мореного дуба, похожее на огромный отпечаток куриной лапы[7].

Великая княгиня остановилась перед ним, перекрестилась, склонила голову. Немного выждала и через левое плечо воровато покосилась на входную дверь…

* * *

Как раз в эти самые минуты князь Звенигородский, уже вернувшийся на свое подворье, избавлялся от доспехов. Сиречь – стоял перед полированным серебряным овалом, расставив руки в стороны, и дожидался, пока холопы расстегнут крючки на правом боку бахтерца.

Самостоятельно снять полуторапудовую броню из перекрывающих друг друга стальных пластинок воин, конечно же, мог. Однако сие занятие было не самым простым и не самым быстрым. Справляться с тяжелым железом втроем получалось куда как сподручнее.

Шлем стальной с бармицей да подшлемник. Опосля бахтерец, затем толстый стеганый поддоспешник. Сапоги, пухлые меховые штаны. Последней слуги сняли с хозяина длинную, до колен, серую полотняную рубаху.

– О-о, блаженство! – с явным облегчением выдохнул Юрий Дмитриевич, оставшийся в одном лишь шелковом исподнем. – Невесомым себя ощущаю, ровно пушинка тополиная. Так бы птичкой небесной к облакам и вспорхнул!

Князь Звенигородский слегка подпрыгнул, словно бы и вправду собирался оторваться от пола…

Взлететь получилось совсем невысоко – однако ощущения мужчины, скинувшего с себя больше двух пудов брони, оказались совершенно другими. Он фыркнул и опасливо пригнулся:

– Чегой-то, Плечо, потолки-то у меня в светелке больно низкие! Как бы голову не зашибить!

– Коли боязно, княже, войлоком обить можно, – невозмутимо посоветовал пожилой слуга. Совсем седая голова с хорошо заметной вмятиной слева от макушки и пара шрамов прямо на горле выдавали в нем бывшего ратника, а левое плечо, заметно возвышавшееся над правым, подсказывало, откуда у старого холопа взялось его прозвище. Слуга тщательно осмотрел шлем, прежде чем передать его молодым подворникам, повернулся к князю: – А можно персидский ковер подшить. Самый пушистый.

– Зашибусь, тогда и обошьем, – решил князь и скомандовал: – Воды!

– Дык в бане вода-то, княже! Не здесь же полы поливать… – Не найдя повреждений на подшлемнике, Плечо отдал его отрокам, повелительно махнул рукой, и те унесли броню из светелки.

– Дык пойдем! – хлопнул его по груди воевода и стремглав выскочил за дверь.

Стремительным шагом Юрий Дмитриевич промчался по коридорам, выскочил через кухонную дверь, пересек двор, забежал в жарко натопленную баню. Черпнул большим ковшом в шайку холодной воды, горячей, перемешал рукой, вскинул над головой, опрокинул на потное тело:

– Хорошо!

Снова черпнул, смешал, опрокинул на себя.

– Может, все же попаришься, княже? – пожилой слуга был уже здесь. – Нормально, до косточек, дочиста!

– Успею, Плечо! – отмахнулся Юрий Дмитриевич. – Перво-наперво надобно Господу помолиться, за победу великую Всевышнего поблагодарить, службу отстоять. А уж потом всем прочим заниматься.

– Тогда хоть щелоком оботрись, – посоветовал холоп и протянул хозяину уже влажную мочалку.

Князь послушался, наскоро помазался мыльной жижей, дважды окатился, выбежал в предбанник. Здесь его уже ждало чистое исподнее, портки из темно-зеленого бархата, а также подбитая горностаем замшевая ферязь без рукавов и парчовый берет с самоцветной брошкой. Наряд, понятно, не для бедняка; однако для брата правителя великой державы – более чем скромный. Поверх сего Юрий Дмитриевич накинул совсем уже неброский коричневый суконный плащ. Опоясался, огладил сумку на боку и рукояти двух ножей.

– И чего ты, княже, вечно так в нее спешишь, в церковь-то? – поинтересовался холоп. – Боги, они ведь бессмертны. Веком раньше помолишься, веком позже, им без разницы.

– Но ведь я не бессмертен, Плечо! У меня каждый час на счету!

– Так прямо из бани и побежишь?

– Для общения с Богом свита не нужна, Плечо! – подмигнул слуге звенигородский князь. – Скромно уйду, никто не увяжется.

– Я тогда здесь подожду, дабы не искали, – вздохнул старый слуга. – И наряд парадный сюда велю принести, дабы ты после бани сразу в него облачился. Тебе ведь сегодня на пир, как я помню, Юрий Дмитриевич?

– Я знаю, Плечо, – кивнул князь. – На тебя можно положиться. Ты тут перекуси пока, вина выпей. Попарься.

– Воля твоя, – смиренно согласился холоп и направился к накрытому в предбаннике столу.

Слуга был достаточно мудр, чтобы не интересоваться тем, куда, почему и зачем столь часто исчезает его господин. Холопское дело служить хозяину, а не следить за ним. Раз убегает – стало быть, так надобно. Его дело сделать так, чтобы убегать князю было удобно и чтобы получалось сие незаметно.

У накрытого стола Плечо щедрой рукою налил себе алого немецкого вина, зачерпнул полной горстью янтарную курагу, кинул в рот, потянулся за запеченной куропаткой, покрытой хрустящей коричневой корочкой. Подкрепившись, скинул с себя одежду, ушел в парилку, вытянулся во весь рост на верхнем полке, сладко потянулся и закрыл глаза.

В холопьей жизни, известное дело, свои удовольствия. В походе – добыча, в усадьбе – сытная еда, жаркая баня, теплый дом и мягкая постель. А откуда, как, где все это берется – за то пусть у хозяина голова болит. На то он и князь. Холопье дело – не думать, а приказы выполнять. Прикажут саблю обнажить – идти и сражаться. А приказали угощаться – выходит, так тому и быть. Смирись и слушайся. Любые приказы надобно исполнять на совесть!

Тем временем Юрий Дмитриевич, завернувшись в плащ и опустив голову, осторожно выскользнул из бани, тут же свернул влево к тыну, вдоль него обогнул свои высокие многоярусные хоромы, бревенчатые с резной осиновой черепицей, вышел к задним воротам.

Там полтора десятка мужиков и холопов деловито разгружали длинный роспуск, заваленный тощими, корявыми и кривыми березовыми хлыстами – на дрова. Увидев князя, все работники посрывали с голов шапки и низко поклонились:

– Наше почтение, княже!

– Продолжайте, – разведя полы плаща и распрямляясь, кивнул им Юрий Дмитриевич. – Вижу, стараетесь. Молодцы.

Выйдя на улицу, он повернул влево, тут же снова запахнулся и опустил голову, пряча лицо от редких прохожих.

Здесь в скромно одетом мужчине великого воеводу узнавать перестали. Князь Звенигородский несколько успокоился и ускорил шаг, поспешая в сторону великокняжеского дворца.

* * *

Софья Витовтовна, перекрестившись на крест, снова оглянулась на входную дверь, затем отступила в дальний угол часовенки, толкнула там узкую выбеленную дверь, собранную из трех тесовых досок, и вошла в густо пахнущую пряной горечью конурку, плотно забитую сеном.

Приказ великой княгини складывать сено для церковных нужд на два нижних яруса звонницы Вознесенского храма никого особо не удивил. Ведь для колоколов эти комнатушки не годились, никаких служб или таинств тут тоже не проводилось. И потому везде и всюду под звонницами извечно скапливался всякий хлам либо держалось не самое ценное имущество. Желание правительницы использовать помещение под сеновал было не самым удобным – но, в общем-то, и не самым странным решением.

Пробравшись среди колких ароматных охапок, женщина отодвинула засов на наружной двери, после чего вернулась назад и опять замерла перед высоким распятием, погрузившись в молитвы и набожные размышления.

Ровно до тех пор, пока за стеной еле слышно не хлопнула дверь.

Великая княгиня опять опасливо оглянулась через плечо, быстрым шагом прошла к угловой створке, в звонницу, там – уже улыбаясь – поднялась по крутой деревянной лесенке на второй ярус и с разбегу упала на расстеленный поверх пряного, мягкого, шуршащего сена плащ:

– Любый мой! Наконец-то ты здесь!

Ее уста тут же замкнул горячий поцелуй, по плечам и бедрам скользнули жадные ладони. Женщина расстегнула заколку плаща, освобождая ворот, и закинула руки за шею своего витязя. Тихо засмеялась, подставляя лицо прикосновению мужских губ, отдаваясь нетерпеливым ласкам, утопая в жаркой сладкой нежности, растворяясь в ней, исчезая, сгорая вся без остатка – до тех самых пор, пока взрыв раскаленного наслаждения не вернул обоих к реальности. Софья Витовтовна жадно схватила воздух широко раскрытым ртом, выдохнула и обеими руками уперлась мужчине в грудь, отодвигая его от себя:

– Все, все, все, ненаглядный мой и желанный! Остановись! Пир, пир всего через час! Нам надобно расставаться!

– Да успеется, лебедушка моя, без нас не начнут… – Витязь перехватил ее руки и стал целовать запястья. – Еще хоть немного! Подари мне еще хоть пару мгновений счастья!

– Сама жду каждой встречи с радостью, сокол мой ясный, – женщина запустила пальцы любимому в волосы. – Но надобно и осторожность проявить. У нас сегодня пир. Супруг мой ныне не тот, что ранее. Сутками напролет за столом не сидит. К вечеру в покои удалится. Я же покину вас вовсе часа через три после начала застолья. И потому перед сном смогу снова в церковь отлучиться. Коли желаешь, вслед за Василием тоже можешь уходить и сюда заглянуть… – Софья Витовтовна привлекла мужчину к себе и крепко поцеловала. – Я стану ждать. Но сейчас… – Она опять решительно оттолкнула мужчину и поднялась, оправляя платье.

– Постой! – Возлюбленный великой княгини, все еще лежа среди сена на коленях, дотянулся до своего ремня, расстегнул сумку, достал из него сверкнувшую золотом и изумрудами ленту и, привстав на колено, с поклоном протянул ее обеими руками своей женщине: – Вот, лебедушка моя, прими мой дар и мою преданность! Это пояс татарского хана Куидадата, разгромленного мною в твою честь возле Рязани.

– Юра, Юрочка, мой храбрый несокрушимый лев! – Софья Витовтовна взяла подарок, сама опустилась перед князем на колени и обняла мужчину, поцеловала его в глаза, а затем в губы. – Ты мой меч, ты моя отрада, ты мое счастье и моя любовь! Даже не знаю, как отблагодарить тебя за сию благодать…

– Ты знаешь как… – многозначительно ответил воевода, и его ладони снова скользнули по бедрам властительной красавицы. – За каждый поцелуй, красна горлица, я положу к твоим ногам всю ойкумену и разгромлю любые армии мира земного и небесного!

Великая княгиня качнулась вперед, крепко поцеловала своего любимого в губы и отстранилась, с улыбкой разрешив:

– Ойкумену принесешь потом. Лучше сам на закате приходи. Но ныне нам обоим надобно спешить!

Спрятав подарок в свою поясную сумку, она поднялась, снова отряхнулась, направилась к лестнице. Спускаться по крутым ступеням в пышных юбках оказалось крайне несподручно, и потому наскоро одевшийся воевода нагнал ее аккурат к тому мигу, когда Софья Витовтовна ступила на пол. Князь с княгиней вновь жадно поцеловались – после чего Юрий Дмитриевич вышел через наружную дверь.

Женщина затворила за ним засов и вернулась в часовню. Стоя перед крестом, внимательно себя осмотрела. Расправила складки юбки и лифа, стряхнула несколько травинок. Огладилась, перекрестилась – и решительно вышла в просторный зал недостроенного храма.

Здесь к ней поспешно пристроилась охрана – и в сопровождении суровых оружных бояр государыня быстрым шагом вернулась в великокняжеский дворец, сразу направившись в трапезную. Там, в огромной четырехстолпной палате с десятью окнами, выходящими сразу на две стороны, слуги уже составили единый стол длиною примерно в пятнадцать сажен[8]. Он начинался слева от входа, огибал все четыре столба и заканчивался справа от входа. Парчовые скатерти, обитые бархатом скамьи, желтые восковые свечи в люстре под потолком и в настенных светильниках. Пока еще не зажженные – и без того было светло. Но пир – он ведь одним днем не закончится…

Перед перекладиной, соединяющей ножки главного стола, стоял на возвышении еще один, «опричный» стол, всего в две сажени длиной. И он был единственным, возле которого вместо скамьи стояли кресла и на котором имелась посуда – кубки и тарелки. Золотые, покрытые чеканкой и сверкающие вправленными в стенки самоцветами.

Гостям подобной роскоши не полагалось. Но вовсе не потому, что кто-то желал их унизить. Просто по исстари заведенному русскому обычаю бояре и князья черпали напитки ковшами из бочонков либо пили вкруг прямо из братчины, а угощение резали собственными ножами и сразу отправляли в рот либо клали на куски хлеба, доедая с него. И только великий князь позволял себе некоторую «особость». Да и то не всегда.

– Прикажешь подать на опричный стол вино, великая госпожа?

Софья Витовтовна вздрогнула от неожиданности, покачала головой:

– У тебя очень плохая привычка подкрадываться незаметно, Пелагея. Когда-нибудь тебя с перепугу рубанут саблей.

– Настоящий слуга должен быть неслышен и невидим, великая госпожа, – отозвалась ключница. – Порядок в доме должен сохраняться как бы сам собой.

– Сейчас речь не о порядке, Пелагея! – повернулась к помощнице правительница.

– Лебеди готовы, рыбу украшают, убоина, соленья и сласти разложены, корцы приготовлены, бочонки вскрыты, – скороговоркой отчиталась ключница. – Все надобное вынесут на столы, когда князь Звенигородский спешится перед крыльцом. Украшения же появятся после первых двух тостов. С особым торжеством. Вареный мед покамест в погребах. Велю выкатить, когда стемнеет. Сразу после того, как свечи запалят. Сумерки, хмель, ладны девицы… Никто ничего не заметит… Так мне подать на опричный стол немецкого вина, великая госпожа? Сказывают, ушкуй от Смоленска пришел со свежим товаром. Завтра можно будет купить напитки нового урожая.

Софья Витовтовна поколебалась всего пару мгновений и резко мотнула головой:

– Нет, пусть будет мед! С меда обычно в сон тянет, а с вина – на подвиги. Подвигов же нам на празднике не надобно. Пусть лучше князья с дремотой борются, нежели драки затевают.

– Опричный стол, великая госпожа… – осторожно напомнила ключница.

Княгиня промолчала.

– Ясно. Хмельной мед, – понимающе склонила голову служанка.

– У меня ныне много хлопот, Пелагея, – окинула взглядом палату Софья Витовтовна. – Посему поручаю этот пир тебе. Коли все пройдет гладко, получишь два рубля в награду. Распоряжайся! Я же пошла переодеваться.

* * *

Путь Юрия Дмитриевича оказался еще проще. Поскольку возле звонницы стояла огромная поленница из длинных и толстых липовых чурбаков – тихо выскользнувшего из двери мужчину никто не заметил. Князь прошел вдоль высокой стены из дров почти до самой крепостной стены, свернул налево вдоль нее, после чего поспешил к своему подворью.

У задних ворот слуги все еще продолжали разгружать березовые хлысты. Правда, судя по устало дышащим лошадям – это был уже другой роспуск.

– Наше почтение, Юрий Дмитриевич, – снова склонились в поклоне работники.

– А откуда это ты, княже? – послышался среди общего почтения мальчишеский голосок.

– Тебе что за дело до хозяйских хлопот? – Старшие подворники тут же наградили нахального отрока звонким подзатыльником.

– Для искренней молитвы свита не нужна, – совершенно не проявив недовольства, мимоходом откликнулся Юрий Дмитриевич давно заготовленной фразой, шагнул во двор, обогнул свои хоромы и заскочил в баню.

Престарелый холоп, увидев хозяина, громко проглотил не вовремя оказавшееся во рту вино, вскочил и поклонился:

– Я побегу, велю гнедую оседлать?

– Беги! – согласился князь.

Свое дело Плечо знал: на лавке хозяина дожидались исподняя шелковая рубаха, пронзительно-изумрудные бархатные штаны, парчовая ферязь, округлая соболья шапка, наборный пояс из янтарных и хрустальных пластин с двумя оправленными в резную слоновую кость ножами и малиновый плащ нежнейшего индийского сукна с бобровым подбоем и самоцветной заколкой.

Воевода скинул с себя скромные одежды, прошел в баню, опрокинул на голову ушат чуть теплой воды, пригладил мокрые волосы, выжимая на спину струйки воды. Вернулся в предбанник, наскоро вытерся, оделся. Шагнул на крыльцо – и слуга тут же подвел прямо к ступеням богато оседланного, статного туркестанца.

И спустя четверть часа князь Звенигородский уже спешивался возле великокняжеского дворца.


На сей раз все вышло чинно и благородно: Василий Дмитриевич, властитель Московский, вместе с супругой дождался наверху, покуда гость поднимется по укрытым красной кошмой ступеням и, прижав ладонь к груди, склонит свою голову перед правителем:

– Рад видеть тебя снова, брат мой и повелитель! Рад видеть так же и тебя, Софья Витовтовна!

– И я рад видеть тебя, брат мой, – поклонился в ответ великий князь.

– Вот, Юрий Дмитриевич, – поднесла воеводе серебряный с эмалью корец хозяйка дома. – Испей киселя с дороги, утоли жажду.

Князь Звенигородский принял из ее ладоней изящный ковшик, быстро осушил и перевернул, показывая, что не осталось ни капли. С поклоном вернул. Однако целовать хозяйку, по старинному обычаю, не стал. Что, впрочем, оскорблением никогда не считалось. Мало ли, у гостя жена шибко ревнивая али сам чеснока не ко времени поел?

– Входи в дом, гость дорогой, – посторонившись, указал рукой на двери великий князь. – Преломи со мною хлеб насущный, угостись, испей, чем бог послал.

Софья Витовтовна в этот миг отступила в сторону и отвернулась к свите, заговорив о чем-то со своей кравчей, княгиней Горчаковой. Посему гостю пришлось проходить в дом мимо спины хозяйки и без ее внимания.

Великий князь Василий, наблюдая за подобным небрежением на грани грубости, недовольно покачал головой.

Однако отвернувшаяся княгиня сего укора тоже не заметила.

По счастью, братья шли по коридорам дворца без особой поспешности. Посему хозяйке удалось их нагнать еще на полпути, и в просторную, светлую пиршественную палату, пахнущую свежим хлебом, жареным мясом и кисловатым духом от множества солений, знатнейшие люди великой Руси вошли одновременно: правитель Московский с супругой под руку и их лучший воевода: князь Юрий Дмитриевич, сын Дмитрия Донского, властитель Звенигородский, Галицкий, Рузский и Вятский.

Собравшиеся в трапезной палате бояре степенно поклонились правителю. Иные из них явились сюда в шитых золотом ферязях, иные в тяжелых дорогих шубах, иные в плащах с драгоценными застежками. На торжественный победный пир, знамо, были приглашены самые знатные, именитые люди и воеводы русской земли. И раз уж праздник выпал ратный, а не семейный – приглашены без жен. Единственными женщинами в сей зале оказалась княгиня Софья Витовтовна и ее кравчая. По крайней мере – до первых сумерек.

Правительница заняла кресло по левую руку от великого князя, ближе к сердцу. Юрий Дмитриевич – по правую.

– Я не сяду! Невместно сие, невместно! – послышался громкий выкрик с левой стороны стола. – Здесь я не сяду!

Обычное дело: бояре опять сцепились за места, споря о своей родовитости, – слуги же пытались их усовестить. Чаще всего обсуждение заканчивалось соглашением, ибо родовитость каждого была известна всем и каждому. Иногда – приказом великого князя, выражением его воли. Иногда – судом. Но для сего несогласным пришлось бы покинуть пир, ибо сесть ниже друг друга не согласился бы ни один из спорщиков.

Обычное дело – но на сей раз голос показался князю Звенигородскому знакомым.

– Я внук Владимира Храброго! – звонко возмущался невидимый боярин. – А ты куда меня пихаешь, холоп?!

– Княжич Василий Ярославович?! – громко поинтересовался Юрий Дмитриевич. – Что там случилось, новик?!

– Княже, они сажают меня к худородным! – обрадовавшись поддержке, знатный юноша подбежал к опричному столу. – Меня, внука самого Владимира Храброго! К простым холопам!

На сей раз на мальчишке сидела высокая бобровая шапка, открывающая его слегка оттопыренные уши – что в сочетании с высотой головного убора придавало Василию Боровскому несколько забавный вид. Шитая золотом ферязь, оплечье, тяжелая соболья шуба… Вестимо, новик очень хотел выглядеть взрослым, солидным боярином. Но в результате парадная одежда лишь еще больше подчеркивала малолетство тринадцатилетнего отрока.

– Прости, великий князь, – к опричному столу подошел рыжебородый стряпчий лет сорока, бритый наголо, с бисерной тафьей на макушке, в красной суконной ферязи без рукавов и синих шароварах. За ним шагали крепкие холопы в полотняных рубахах, опоясанные атласными кушаками и – словно на подбор – с окладистыми черными бородами лопатой.

– Как попал потомок самого Ивана Калиты на низ стола, Велинбаш? – с легким удивлением поинтересовался московский правитель.

– У князя Владимира Храброго было семеро сыновей… – виновато разводя руками, поклонился стряпчий. – Ярослав четвертый… Княжич Василий его сын…

Василий Дмитриевич молча посмотрел на брата.

Ответ оказался прост до банальности. Поскольку Владимир Храбрый был знатным удельным князем – то его старший сын имел по местническому счету равенство с удельными князьями. Однако четвертый сын – это четыре ступеньки вниз по знатности. Удельным князьям четвертый потомок очень сильно не ровня. Сын четвертого сына – это шаг еще ниже, куда-то к безземельным боярам. Если же у старших братьев князя Ярослава тоже есть сыновья – местническое звание новика проваливалось и вовсе куда-то к простому люду.

Прямой праправнук великого князя Ивана Калиты в местнических списках числился худородным!

И ведь все – по закону.

Похоже, для княжича Боровского это был самый первый выход «на люди». В родовом уделе, каковой его отец делил со старшими братьями, Василий ощущал себя знатнейшим человеком, потомком Ивана Калиты и Владимира Храброго, родовитейшим боярином – и даже не подозревал о своем истинном месте в большом мире…

– Княжич Василий проявил себя в битве с ханом Куидадатом самым достойным образом, брат мой! – громко произнес Юрий Дмитриевич. – Выказал неимоверную храбрость, первым бросившись на татарские полчища, принял на себя самый сильный удар вражеских полков, бился един супротив семерых и был опрокинут наземь лишь количеством подлых душегубов, пред ворогом ни на шаг не отступив! Мы извлекли его после победы бесчувственным, в посеченной броне и залитым татарской кровью. Никогда не бывало столь же юного витязя, более мужественного и умелого, нежели сей отрок из колена Калитичей!

От услышанных слов мальчишка буквально расцвел, выпятил грудь и развернул плечи, его щеки и оттопыренные уши изрядно порозовели.

– Это верно, очертя голову малец на степняков бросился… – подтвердили от столов несколько дружинников. – Из-под трупов разбойничьих опосля откапывать пришлось… Храбрый новик. Сразу видно, чей внук! В дедушку уродился.

– Рад видеть пред собой столь достойного, несмотря на малые годы, воина, – размеренно ответил великий князь. – За свою отвагу он будет достойно награжден.

И все… Государь смолк.

Василия Дмитриевича тоже можно было понять. Будь мальчишка хоть семи пядей во лбу, победи в одиночку целую армию, приведи огромную добычу – знатности сие все равно ему не прибавляло. И посади правитель отрока хоть на пару скамеек выше – это станет оскорблением для всех прочих родовитых бояр. Вместо праздничного победного пира в трапезной дворца разразится огромнейший скандал! И хорошо, если не бунт.

– Какой милый юный мальчик… – прозвучал в затянувшейся тишине ласковый женский голос. – Не рано ли тебе на пиру хмельном сидеть, княжич?

– Коли для битвы достоин, стало быть, и для пира уже дорос! – гордо ответил новик.

– Да, я слышала, – кивнула Софья Витовтовна. – Сказывают, умел ты и храбр до невероятности. Рядом с таким воином слабой женщине можно жить спокойно, как за каменной стеной. Хотела бы я иметь подобного витязя в начальниках своей стражи… Скажи, Василий Ярославич, охрана великой княгини не оскорбит твоей родовитости?

Вопрос, понятно, имел лишь один-единственный ответ.

Расхваленный воеводой новик упал на колено и склонил перед знатнейшей женщиной ойкумены свою голову:

– Почту за честь, великая княгиня!!! – и от резкого движения шапка слетела на пол, обнажив густые русые вихры.

– Ты позволишь, любимый? – повернулась к мужу правительница.

– Все, что пожелаешь, любимая, – согласно кивнул правитель.

– Отныне ты мой главный телохранитель, княжич Василий! – сообщила Софья Витовтовна раскрасневшемуся мальчишке. – Поспешай на свое подворье, переоденься для службы. Шубы и шапка для сего не надобны, а сабля на пояс пригодится. И пять-шесть холопов самых доверенных прихвати! Не то чтобы у нас во дворце опасно было… Но для порядка положено. Через три часа жду тебя здесь.

– Слушаю и повинуюсь, великая княгиня! – восторженно заорал новик, подхватил с пола шапку и выскочил из пиршественного зала.

Бояре за столом одобрительно загудели, великий князь Василий Дмитриевич накрыл ладонь своей супруги ладонью и прошептал:

– Спасибо…

Многоопытная Софья Витовтовна в очередной раз доказала свою находчивость и политическую мудрость. Она ухитрилась выгнать смутьяна из-за стола и вообще с пира таким образом, что тот ощутил себя не униженным, а награжденным – и погасила ссору, никого не оскорбив, не задев ничьей чести, не вызвав никаких споров и ничьей зависти. Ведь служба в дворцовой страже – это не то место, за которое борются знатные рода. Им ведь всем воеводства да полки ратные подавай!

К тому же из стражи новика в любой день и час можно отослать в иное место, и даже назвать сию ссылку наградой, записав ее как «кормление[9]». Посему никаких хлопот в будущем случившееся по нужде назначение причинить не должно.

Еще раз пожав ладошку жены, Василий Дмитриевич чуть привстал, развел руками и громко пригласил:

– Прошу к столу, бояре! Ныне день у нас радостный, счастливый! Празднуем мы победу славную над очередной ордынской напастью! Наголову разбит силой русского оружия проклятый хан Куидадат, и меч его ныне попран моим сапогом! Посему с гордостью призываю вас всех отпраздновать со мною сию замечательную победу! Осушим ковши и кубки наши за новую победу!

– За победу, за победу! – с радостью подхватили призыв бояре, разбирая резные липовые ковшики и зачерпывая ими из стоящих по всему столу пузатых бочонков пенистый хмельной мед. – Слава великому князю нашему! Слава победителю!

Василий Дмитриевич благодарно кивнул и вскинул свой золотой кубок.

Гости вскочили:

– Слава нашему князю! Слава победителю! Любо Василию Дмитриевичу! – Бояре осушили ковши.

Князь Юрий Дмитриевич – тоже. Ведь он сражался под московскими хоругвями во главе московского ополчения в походе, в который его направил старший брат. Московское оружие, московские воины и он сам – московский воевода. Посему, как ни крути, его победа – есть победа Москвы и московского великого князя. Равно как победа простого ратника всегда есть победа и его воеводы.

– Василию Дмитриевичу слава! – громко сказал он и демонстративно осушил кубок с хмельным медом до самого дна.

Пусть все видят, что между братьями, сыновьями Дмитрия Донского, никаких нет разногласий! Есть токмо дружба и родственное единство!

Выпив, гости потянулись к угощению, разбирая хлеб, накалывая кусочки мяса на кончики ножей, зачерпывая пальцами квашеную капусту либо выбирая холодные, с ледника, хрусткие стебли кислого ревеня, дабы макнуть их в сладкий мед и закусить получившимся насыщенным вкусом пряно-соленую убоину.

Софья Витовтовна прищурилась, придирчиво осматривая столы. Моченые и свежие яблоки, курага и чернослив, лотки с заливной щукой и судаком, почки заячьи и куропатки на вертелах, и блюда с сочащейся янтарным жирком убоиной. Похоже, княгиня не зря доверилась Пелагее, служанка потрудилась на совесть. Угощение выглядело обильно и разнообразно.

Впрочем, ключница и ранее никогда не подводила госпожу, несмотря на свою молодость и внешнюю несуразность.

– Слушайте меня, бояре! – поднял кубок великий князь. – Вторую нашу здравицу провозглашаю в честь брата моего Юрия! Лучшего нашего воина! Лучшего воеводу! Лучшего слугу! Любо брату моему, князю Звенигородскому!

– Любо, любо-о-о! – с готовностью подхватили гости, зачерпывая пенистый хмельной мед. – Слава Юрию Дмитриевичу! Слава великому победителю!

Пирующие опустошили ковши, еще немного подкрепились обильным угощением – после чего двери трапезной распахнулись, и одетые в белые атласные рубахи, опоясанные красными кушаками слуги вчетвером внесли большущий поднос, на котором гордо возлежал в окружении зелени, золотистых карасиков, яблок и россыпи клюквы громадный – три пуда веса и две сажени в длину – покрытый румяной корочкой, целиком запеченный осетр.

Гости ахнули в восхищении, а мальчишки-подворники донесли князь-рыбу во главу стола и торжественно там водрузили – аккурат напротив стола опричного. После малой заминки – дабы не сбить у бояр первое впечатление – еще четверо слуг внесли блюда с большущими белыми лебедями с изящно выгнутыми шеями и высоко вскинутыми крыльями. Птицы сидели среди листьев салата и сельдерея, среди вырезанных из яичных белков и желтой репы ярких бутонов – словно бы среди озерной травы, лилий и кувшинок. И по трапезной снова прокатился общий возглас восхищения…

Великая княгиня довольно улыбнулась – свои два рубля награды Пелагея явно заслужила.

– За хозяйку, за хозяюшку выпить надобно! – сообразил кто-то на правой стороне стола. – За прекрасную и мудрую великую княгиню нашу, Софью свет Витовтовну!

– Любо великой княгине! Слава Софье Витовтовне! – отозвались сразу многие голоса, однако приветствия оказались все же столь жидкими, особенно на фоне оглушительной здравицы в честь звенигородского князя, что московская правительница рывком поднялась.

Бояре осеклись, в трапезной повисла тревожная тишина.

Великая княгиня взяла кубок, подняла его на уровень глаз, внимательно посмотрела на самоцветы и покачала головой:

– Сие излишне, бояре. Совсем излишне. Пир ныне победный, и потому пить надобно не за женщин, а за воинов, за спинами каковых все мы находимся в безопасности. Благодаря вам, вашим мечам и службе вашей! И пуще всего прочего благодаря мудрости и отваге братьев Дмитриевичей, славных потомков великого князя Дмитрия Ивановича, поднявших величие нашей Святой Руси на небывалую высоту! Так выпьем за отца лучших князей наших, за великого князя Дмитрия Московского!

Великая княгиня быстро и решительно осушила кубок и опустила его на стол, перевернув ножкой вверх.

– За Дмитрия! За Дмитрия Ивановича! – этот тост пришелся гостям куда более по вкусу. – За отца князей наших!

Бояре вновь зачерпнули крепкого хмельного меда, бодро выпили – а иные и по паре раз, после чего потянулись к новому угощению.

Софья Витовтовна снова окинула пиршественную палату хозяйским взглядом и слегка склонила голову:

– На сем покидаю вас, бояре, – негромко сказала она. – На мужской попойке женщинам делать нечего. Хорошо тебе повеселиться, мой высокочтимый супруг.

Она зашла за великокняжеское кресло, наклонилась, поцеловав мужа в щеку, и еле слышно шепнула:

– Теперь ты все понял, Васенька?

Государь вздохнул. Да, это было правдой: за много, много лет литовская княжна так и не стала в Москве своей! Разница между любовью людей к Юрию и отторжением ими Софьи сегодня выглядела столь ярко… что обида, зависть, ревность знатной правительницы к славе непобедимого воеводы вполне оправдывали отчуждение его супруги и брата.

Хорошо хоть, до открытой вражды меж ними дело не дошло!

Василий Дмитриевич поднял кубок, заботливо наполненный отроком в белой атласной рубашке, немного отпил, взял деревянную палочку с запеченными на ней заячьими почками, скусил один за другим три кусочка, снова поднял кубок и протянул его к брату:

– Софья права. Давай выпьем за отца. И да будет его небесная жизнь столь же доблестной, как и жизнь земная!

– За отца! – согласился князь Звенигородский. – Он воспитал из тебя великого правителя, а из меня, говорят, неплохого воеводу.

– Еще сколь «неплохого»! – рассмеялся правитель, и кубки братьев соприкоснулись краями.

* * *

Василий Боровский буквально горел от ярости и обиды одновременно.

Он шел на смерть! Его стоптали татары! Его тело все еще болело от множества ушибов и ссадин, его покрывали синяки и кровоподтеки! Но этим самым страданием он заслужил право с честью въехать в Москву в рядах победителей! Во главе боровской дружины, под родовыми вымпелами!

Он проливал кровь, он победил, он вел за собой ратные сотни! И после всего этого какие-то жалкие рабы не пускают его за пиршественный стол, указывая на низ стола, на самые позорные места возле входных дверей!

Очень может статься, дело закончилось бы плохо и он бы просто прибил кого-то из сих жалких наглецов – кабы за него не вступился Юрий Дмитриевич и не похвалил перед самим великим князем! А дальше…

Дальше рассказ восхитил супругу государя – и она возжелала себе столь храброго охранника! Так что все закончилось даже лучше, чем Василий надеялся: вместо достойного места за столом он получил место возле самой государыни!

Куда уж можно забраться выше?

Новик спешил по кремлевским улицам, но даже сквозь его радость все равно раз за разом всплывала обида.

Как же это получается: это его нанизывали татарские пики, это его топтали татарские кони – и именно ему отказали от места за великокняжеским столом! Старикам, не видевшим поля брани, – места нашлись. А для него – нет!

– Но воевода Юрий Дмитриевич молодец, боярин достойный, – с благодарностью вспомнил юный воин. – Заступился, похвалил, возвеличил. Сию милость я ему запомню и обязательно добрым делом отплачу!

Эта теплая мысль несколько пригасила недобрые воспоминания. Гнев отступил, сменившись приятными хлопотами: ведь Василий Боровский теперь стал личным охранником самой великой княгини!

Подворье князя Владимира Храброго находилось от великокняжеского дворца через два проулка: обнесенный тыном двор размером примерно сто на сто саженей, на нем бревенчатые хоромы в четыре жилья, построенные без особых изысков: просто подклеть, ровные стены в четыре яруса да крыша из пропитанного дегтем липового теса.

Полвека назад сие был, вестимо, роскошный дворец и обширное хозяйство! Но будучи поделенным на семь сыновей…

Каждому из князей досталось по опочивальне с горницей на третьем жилье – а все остальное считалось общим. Ибо иначе Владимировичи здесь просто бы не поместились. При общем приезде всех семей сыновьям даже приходилось спать в опочивальнях вместе с родителями – иначе никак не помещались.

По счастью, братья хотя бы дружными выросли и из-за сего не ссорились – в тесноте, да не в обиде. Однако всем своим родом старались в столице не собираться.

Вот и сейчас – кроме юного Василия Ярославовича из княжеской семьи здесь не имелось никого. Однако по двору было не протолкнуться из-за сотен ратных коней, а по дому – из-за множества холопов и боярских детей, расположившихся во всех свободных уголках, пьющих пиво и хмельной мед, закусывая вяленым мясом, пирогами и рубленой капустой, веселясь и отдыхая.

Имели полное право – они тоже вернулись с победой, и они тоже праздновали!

Поняв, что самостоятельно найти здесь хоть что-то он не сможет, княжич громко закричал:

– Где приказчик?! Приказчика ко мне! – и отправился в отцовские покои. Сиречь – в горницу и опочивальню князя Ярослава. Здесь он стал раздеваться, горько жалея о том, что верный дядька остался лежать на бранном поле возле Рязани. Советы старого воспитателя ему бы сейчас очень пригодились.

– Звал, княже? – неожиданно показался в дверях низкий мужичок лет сорока с растрепанной седой бородкой, в серых суконных шароварах, овчинной душегрейке на голое тело и с качающимися на шее тремя костяными амулетами на желтой цепочке. Вид у мужичка был измученный, что вполне понятно. Когда к тебе на постой внезапно вываливается три сотни гостей – поневоле замаешься.

– Где отцовские холопы остановились? – спросил Василий. – Найди и скажи, я велел снарядить ко мне шестерых самых лучших воинов! Немедля! Ступай, а я пока оденусь…

Он открыл сундук, выбрал войлочный отцовский поддоспешник – самый толстый! Накинул себе на плечи, нащупывая крючки на боку. Расправил, застегнул, полез за кольчугой. После того как она с железным шелестом легла на тело, опоясался саблей, взял в руки шлем.

Тут как раз подошли и холопы, тоже в куяках и колонтарях – плечистые, густобородые, пахнущие брагой и копченой рыбой. Но к сожалению – ни одного из них Василий не знал. Видимо, они были не из Серпухова, а из какой-то усадьбы.

– Звал, княже?! – хрипло спросил крупный пожилой воин со сломанным носом. – Так мы здесь! Чего надобно?

И он внушительно взвесил в руке длинный боевой топорик.

– Служба у нас, – как мог солиднее ответил новик. – Пошли за мной!

Все вместе ратники поспешили в великокняжеский дворец, но еще за улицу до него дорогу им заступила стража из боярских детей, одетых в ферязи и плащи, а один и в зипун, опоясанных саблями. Они были без брони, и всего втроем, однако вели себя надменно, смотрели свысока.

– Куда это вы такие собрались, добры молодцы? – насмешливо поинтересовался поджарый боярин лет тридцати, с короткой бородкой клинышком и приметным рваным шрамом на щеке. – Нечто в Москве война?

– Я есмь княжич Василий Боровский! – гордо развернул плечи новик. – Новый телохранитель великой княгини!

– Да хоть бы и самого Василия Дмитриевича! – невозмутимо хмыкнул боярин. – По Москве оружным гулять нельзя!

– Мы не гуляем, мы на службе!

– Мы тоже на службе. Но в броне и оружным в Москву нельзя! Чай, ныне не война. Вы бы еще на лошадей взгромоздились да щиты с луками прихватили!

– Приказ великой княгини! – отрезал юный воин.

Караульные переглянулись.

– Может, баловство какое на пиру затевают? – неуверенно предположил один из стражников.

Боярин со шрамом почесал шею, потом решил:

– Ладно, проходите. Но токмо не к парадному крыльцу, а сзади. Сюда налево по улице, там ворота будут между подклетями. В них войдете, а дальше крыльцо.

– Идти через двери для дворни?! – возмутился княжич.

– А ты что, отрок, шестопером по голове получить торопишься? – доброжелательно поинтересовался третий караульный. – Это мы такие добрые, что разговоры разговариваем. Рынды же сперва повяжут, а уж потом спрашивать начнут.

Сему предупреждению Василий внял, свернул к «черным» дверям, но и там на крыльце уткнулся в стражу из нескольких крепких холопов в поддоспешниках. И да – у троих из десятка вместо сабель болтались на поясах палицы с железным навершием.

– Куда?! – решительно заступили они дорогу.

– Я княжич Василий Боровский, сегодня поставлен телохранителем Софьи Витовтовны, – уже не так гордо поведал новик. – Она ждет меня с людьми на пиру.

– Обожди! – и старший караула кивнул одному из бородачей: – Сходи, узнай.

Холоп ушел во дворец и исчез больше чем на полчаса. Однако вернулся он с вестями, сразу от дверей спросив:

– Так ты и есть тот самый отрок, коего воевода перед государем хвалил? Который един супротив всей татарской армии кинулся? Стряпчие сказывают, запомнился.

– Да, я! – Новик сделал было шаг вперед, но холоп загородил двери:

– А великой княгини на пиру нет. К себе удалилась.

– Но мне приказано явиться!

– На женскую половину мужчинам хода нет!

– Но мне приказано! – сорвался на крик Василий.

– Шершень, отведи его к дверям, и пусть дальше тамошние рынды голову ломают, – зевнул стоящий дальше всех ратник в войлочном поддоспешнике с шитьем на груди. – Коли про службу правду сказывает, то все прочее не наше дело. Видно же, что не тать.

* * *

Софья Витовтовна тем временем вернулась в свои покои, села в кресло перед слюдяным окном. Откинулась на спинку, положила руки на подлокотники и с наслаждением вытянулась, опустив веки. Ее тело наполняло блаженство. Память от недавнего наслаждения, от драгоценных ласк, полученных после столь долгой разлуки, от предвкушения новой сладкой близости.

Но самым приятным стало то, что никто в горнице не догадывался о ее грезах и не видел купания великой княгини в запретных мыслях и желаниях. Для всей свиты их госпожа просто отдыхала.

«Ах да, свита…» – спохватилась Софья Витовтовна и подняла веки:

– День был долгим, боярыни. Я устала. Переоденьте меня ко сну.

Свита засуетилась, помогла госпоже встать. Женщины стали снимать с великой княгини дорогие наряды и украшения, оставив токмо в одной шелковой исподней рубашке.

И тут в двери постучали. Внутрь вошла дворовая девка, торопливо поклонилась:

– Прости, великая княгиня, за беспокойство! Рынды у женской половины сказывают, отрок какой-то к тебе рвется. К бою весь снаряженный, и на волю твою ссылается.

– Да что же это такое?! – с явным облегчением вздохнула правительница. – Ступай, скажи, я сейчас выйду. – И она обратилась к боярыням: – Бежевый домашний сарафан подайте. Любимый.

Появление мальчишки пришлось очень даже кстати. Оно стало хорошим поводом одеться для прогулки сейчас, а не придумывать какого-нибудь повода ближе к вечеру.

Вскоре тело московской правительницы облегло платье из мягкого нежного бархата, тонкостью своей похожего на огромную кротовью шкурку. Юбка – от бедер, чуть ниже талии, грудь приподнимал корсет из тонких беличьих ребрышек, шею и запястья обнимал соболий мех. В остальном же одеяние полностью повторяло все изгибы женского тела.

Украшений княгиня надевать не стала. Только две жемчужные нити на шею и черепаховый кокошник с тремя изумрудами.

В таком виде она и вышла из дверей женской половины дворца.

– Великая княгиня! – княжич Василий преклонил колено, опустил голову.

Голову в остроконечном шлеме, с длинной бармицей, ниспадающей на кольчугу с вплетенными в нее пластинами.

Чуть поодаль склонились в низком поклоне еще шестеро воинов в колонтарях.

– Встань, отрок. – Софья Витовтовна вздохнула, поманила княжича за собой, отвела в сторону и принялась тихо отчитывать: – Ты собрался во дворец на войну, новик? Ты много видел в хоромах людей в доспехах? Здесь, понятно, все хотят друг друга убить, но на мечах никто и ни с кем не сражается! Здесь никто не ходит с оружием, кроме стражи, и потому она всегда в силах навести порядок. Это великокняжеский дворец, а не походный лагерь, княжич!

– Прости… Княгиня… – понурился юный воин, и женщине показалось, что мальчик сейчас заплачет. Сердце правительницы кольнуло материнской жалостью.

– Запомни, мой мальчик, – правительница положила руку ему на плечо. – В великокняжеском дворце все должно выглядеть красиво и богато. Старшие в нарядах стражи носят здесь ферязи. Дорогие, вышитые золотом. Таковые, в какой ты явился на пир. И даже если во дворцовых коридорах начинает пахнуть войной, кольчуги поддевают под ферязи, а не напяливают сверху. Здесь токмо холопам худородным допустимо носить на службе поддоспешник. Но и он должен выглядеть нарядно, быть опрятным, крытым хорошей тканью либо красивой вышивкой. Однако лучше, коли и простые ратники получат одежду достойную. Пусть даже и старую, с твоего плеча. И пусть лучше с тобою будет трое слуг, но смотрящихся, как бояре, нежели шестеро, но в войлоке и стеганках. Мы не на войне. Здесь важно не число ратников и прочность брони, а вкус хозяина и его кошель. От армии тебе отбиваться не понадобится. Самое большее – так это вдруг смутьянов нескольких приструнить. Безоружных. Однако в первую голову стража нужна вовсе не для схваток! Она надобна для того, чтобы у глупцов не возникало желания с нею драться. Выглядеть грозно здесь куда важнее, нежели уметь владеть мечом. Ты все понял, княжич Василий?

– Да, княгиня, – сглотнул отрок.

– И перестань постоянно падать на колено! – Софья Витовтовна подняла руку выше, потрепала юнца по розовой бархатистой щеке. – Ты мой охранник, а не истопник. Ты должен быть готов меня защищать, опасность выглядывать, а ты все время землю взглядом сверлишь!

– Да, княгиня…

– Ты меня слышал?!

Мальчишка спохватился и вскинул голову. Вскочил, стрельнул взглядом вправо и влево, положил руку на рукоять сабли.

– Молодец! Ступай, переоденься, – усмехнулась Софья Витовтовна и снова провела пальцами по его щеке. И томным голосом распорядилась: – Опосля явишься в мои покои…

– Да, княгиня, – все же поклонился Василий Ярославович и побежал к холопам.

Московская правительница дошла до дверей, рассеянно скользнула взглядом по караульным и распорядилась:

– Когда новик вернется, пропустите его ко мне.

– На женскую половину? – низким басом переспросил низкорослый и плечистый, густобородый стражник. На нем красовалась толстая парчовая ферязь, надетая поверх синей атласной рубашки, и три золотые цепи на шее. – Великий князь прогневается!

– Это же ребенок, бояре! – покачала головой правительница. – Вот когда усы у него пробиваться начнут, тогда и беспокойтесь. А пока… Как его только отец в поход с собою решился взять, ума не приложу?!

– Дык меня тоже в четырнадцать первый раз повели, – басовито признался караульный. – Самое время, коли мясо на костях наросло! На домашнем дворе ратного дела не постичь.

– Ну-у, тогда ему для новой службы самое время, – сделала вывод Софья Витовтовна. – Мой супруг назначил сего княжича моим личным телохранителем. Вместо вас меня охранять станет.

– Это как?! – опешил бородач.

– Мясо на костях наросло. Самое время. – Великая княгиня рассмеялась, похлопала его по мохнатой щеке и вошла в запретную для мужчин дверь.

Вернувшись в кресло, московская правительница снова вытянулась, опустила веки и негромко проговорила.

– Оставьте меня. Я устала, желаю отдохнуть. До завтра все свободны.

– Тебе помочь раздеться, княгиня? – спросила княгиня Салтыкова.

– Пожалуй, нет, – с некоторой ленцой ответила великая княгиня. – Может статься, перед сном я схожу, пожелаю своему супругу спокойной ночи. И загляну в трапезную. Проверю, насколько умело ключница управляется с работой.

– Кого из свиты ты решила оставить при себе, Софья Витовтовна? – после малой заминки поинтересовалась княгиня.

– Охрану, – кратко ответила правительница. Чуть помолчала и добавила: – Не беспокойтесь, в своем дворце я не заблужусь. Но сейчас желаю остаться одна. Ступайте все!

* * *

Новик, заметно понурившийся после полученной выволочки, вернулся к холопам и кивнул:

– Пошли за мной!

– Что-то не так, княже? – забеспокоились воины. – Ты токмо скажи!

– Сеча отменяется, – кратко объяснил Василий Ярославович. – Но служба остается. Вот токмо сильные, храбрые и умелые больше не нужны. Нужны красивые.

– А чем мы не красавцы?! – весело загомонили слегка хмельные холопы, расставляя локти и делая грудь колесом.

– При дворце красота начинается с тряпья, – ответил княжич, уводя свое маленькое воинство к «черному» крыльцу. – Даже и не знаю, найдется ли на нашем подворье потребное для сей службы снаряжение…

Вернувшись на подворье и поднявшись в свои покои, новик открыл сундуки, проверяя отцовские припасы. В столице были оставлены за ненадобностью не самые лучшие из вещей, но кое-что все-таки имелось. Старые плащи: сукно тощее, опушка простенькая – лисья, барсучья, беличья. Один даже соболий – но изрядно побит молью. Плащи, известное дело, намокают. Посему очень удобно запасной иметь, покуда уже поношенный сохнет. Ну и, понятное дело, заместо старых люди новые нередко шьют.

Поддоспешники… Эти тоже ветшают, рвутся, и запасные тоже хорошо иметь, дабы намокший от пота или дождя поменять. Посему оных в сундуках нашлось целых пять: пара войлочных, один из которых был покрыт выцветшей вышивкой из колядовых колец, два суконных, относительно свежих, один простеган ромбиками, а второй украшен вполне симпатичными рубчиками. И еще один поддоспешник – бархатный! Сиречь: внутри был набит конским волосом и имел плотную простежку проволокой – но снаружи его покрывал синий пушистый бархат, да еще и с серебряной вышивкой на плечах в виде листьев. В таком и на пир не стыдно явиться, и удар размашистый он смягчит, и под броню надеть можно, коли нужда прижмет.

– Но лучше не нужно, – пробормотал новик, осматривая находку. – Железо сию ткань за пару часов в лохмотья раздерет. Однако доверенному холопу для дворцовой службы в самый раз!

Взяв два поддоспешника, юный воин отправился к своим ратникам и водрузил их там на стол, между бочонками с брагой и мисками с капустой и огурцами. Громко объявил:

– Значит, так, служивые! Кому сия броня придется по размеру, тот остается со мной в Москве. Кому не в пору… – он развел руками: – Не обессудьте.

Таким нехитрым способом Василию удалось отделить от боевых сотен семерых воинов разного возраста, но зато одной комплекции. Троих самых трезвых княжич сразу заставил переодеться, выдал им плащи, дабы разномастные поддоспешники не бросались в глаза, сам тоже нарядился в парадную ферязь – и уже в третий раз за сегодня направился в государевы хоромы, теперь уже ощущая себя достаточно уверенно.

Однако у крыльца его снова решительно остановили рынды – на сей раз уже пятеро; все как на подбор выше его на голову, с короткими бородками, в серых зипунах и с топориками за поясом:

– Ты куда собрался, служивый? – беззлобно поинтересовалась стража.

– Я есмь княжич Василий Боровский, сегодня поставлен телохранителем Софьи Витовтовны, – заученно отчеканил новик. – Великая княгиня меня ждет.

– Через боковое крыльцо заходите, – и один из караульных указал рукой: – За угол, там еще один будет, и далее еще шагов с полсотни.

– Но я знатный боярин, я внук Владимира Храброго! – возмутился юный воин. – Я всего три часа назад по сим ступеням на пир поднимался по княжескому приглашению! Почему вы меня не пропускаете?!

– Вот как снова пригласят, тогда тут и пройдешь, – невозмутимо ответил рында. – В шубе и без оружия. А покуда ты с саблей, то, стало быть, служивый. А служивым вход через серое боковое крыльцо.

– Напридумают ерунды всякой… – буркнул княжич себе под нос и повернул в указанном направлении.

Он уже устал от всех этих странных правил, хождений и указаний. И даже радость от высокого назначения успела рассеяться в душе юного стражника. Он начал жалеть, что не уехал вместе с отцом.

* * *

Пир же продолжался своей чередой. После первых трех ковшей гости захмелели, развеселились. Голоса стали громче, у бояр быстро нашлись темы для разговоров, для новых тостов. За русские мечи, за величие Москвы, за новые походы и богатую добычу, за крепкие ладьи, полноводные реки и обильные урожаи. Поначалу тосты провозглашались шумно, с поклонами великому князю и общим одобрением. Но чем дальше, тем чаще увлеченные болтовней бояре начинали пить без особой помпы, только в своей компании.

За опричным столом тоже стало оживленнее. Осмелевшие после хмельного бояре подходили сюда выразить свое почтение и уважение, восхищение мастерством воеводы и мудростью правителя, поклясться в своей преданности… Но в первую очередь, понятно, все надеялись, пользуясь хорошим настроением князей, чего-нибудь себе выпросить. Желали, естественно, не наград, а службы. Ведь где служба – там и доход, там и слава, там и возвышение. Кто-то хвастался подросшим сыном и пытался пристроить его в свиту. В великокняжескую – для почета, либо в звенигородскую – ради ратного обучения. Кто-то тяготился скудостью своего надела и надеялся на воеводство, в крепостице какой али на службе порубежной. Кто-то просил рассудить споры с соседями.

Такова уж судьба правителя – державные хлопоты не знают отдыха и находят князей среди любого веселья.

Василий Дмитриевич приветливо кивал всем и обещал поразмыслить, Юрий Дмитриевич – согласился взять трех отроков, не попавших в московскую роспись. В его свите свободные места возникали довольно часто…

Впрочем, просителей оказалось не так уж много – большинство бояр пришли на пир веселиться, а не ради возможности приблизиться к великому князю. И к тому часу, когда холопы принялись зажигать свечи на люстрах и настенных подсвечниках – поток к опричному столу наконец-то иссяк. Дворня стала менять на столе опустевшие блюда на полные, слуги унесли изрядно обглоданных лебедей и наполовину съеденного осетра, а также изрядно вычерпанные бочонки с хмельным медом.

В пляшущем огненном свете новые подносы стали выносить девицы в вышитых сарафанах, и хмельные гости заметно оживились, захмыкали, их руки невольно потянулись к пышным юбкам… Но покамест к ним не прикоснулись. Бояре все еще держали себя в руках.

Однако слуги уже выносили к столам полные бочонки с медом взамен опустевшим.

Василий Дмитриевич, осушив еще один кубок, тяжело вздохнул, положил руку на локоть своего брата:

– Ныне, пожалуй, я оставлю тебя с гостями. Недужен я стал последнее время, Юра. Кашляю, задыхаюсь, устаю быстро. Сплю в тревоге и никак не высыпаюсь. Многодневные пиры больше не для меня. Посему пойду, лягу. Ты же веселись, ваше дело молодое.

Великий князь поднялся, похлопал брата по плечу и покинул трапезную.

* * *

Софья Витовтовна проснулась от стука в дверь.

Оказывается, расслабившись в кресле, она задремала.

Сладко зевнув, женщина потянулась, встала. Во первую голову подошла к окну, выглянула наружу.

За слюдяными пластинками уже сгустились сумерки. Стало быть, великий князь, скорее всего, уже давно утонул в перинах – теплый, сытый и хмельной. Вестимо, желать ему сейчас спокойной ночи – токмо напрасно тревожить.

В дверь снова постучали, после чего там послышалось приглушенное бурчание.

– Да кто еще там бухтит?! – громко спросила правительница. – Входите уже!

Дверь приоткрылась, в горницу скользнула заспанная дворовая девка в посконном сарафане – щекастая, плечистая, с толстой русой косой, выпадающей на плечо из-под ситцевого набивного платка. Поклонилась:

– Там к тебе отрок какой-то скребся, Софья Витовтовна. Я сказываю, почиваешь ты. Ан он не уходит, топчется…

– Давай его сюда! И лампы запали, а то не узнаю, – распорядилась великая княгиня.

Девка толкнула дверь, впуская позднего гостя, убежала.

– По воле твоей, княгиня, я пришел… – плохо различимый в сумерках новик замялся.

– Молодец, – отозвалась Софья Витовтовна. Помолчала, потом вдруг спросила: – А где твой отец, Василий?

– Батюшка обоз в Серпухов повел, – отозвался мальчик. – Меня же в Москву с Юрием Дмитриевичем отпустил, победным строем по столице пройти, с бунчуками нашими и щитами.

– Я так и думала… – задумчиво кивнула великая княгиня.

Похоже, князь Ярослав Боровский решил порадовать сына, позволив тому покрасоваться в победном строю и показать народу родовые вымпелы. Но про победный пир не вспомнил. Иначе либо предупредил бы княжича о положенных по родовитости местах, либо просто отсоветовал бы на торжестве показываться. И не случилось бы тогда никакого скандала…

Тут вернулась девка с горящим огарком, быстро запалила три фитиля масляного светильника у зеркала, потом с другой стороны. Широкие языки пламени осветили паренька в узкой куньей шапке и в длинной ферязи, с саблей в ножнах с резными костяными накладками. Пояс был простой, кожаный. Зато рукояти ножей – с эмалевыми рукоятями и поясная сумка с прошивкой серебряной проволокой по стыкам кожи.

– Совсем другое дело, – одобрила княгиня. – Холопы где?

– Стража на женскую половину не пропустила.

– Но они тоже опрятные?

– Да, княгиня! – горячо заверил новик.

– Это хорошо-о… – напевно произнесла женщина. – Ну, раз уж у меня такая славная стража образовалась, надо пойти прогуляться. Воздухом подышать. Не пропадать же зазря стараниям этаких храбрецов? Подай мне охабень… Вон тот, на сундуке лежит слева от двери, теплый. Пойдем посмотрим, какова собою ночная Москва…

Доброжелательность государыни приободрила юного воина, вернула бодрость. Он аккуратно опустил дорогую одежду на плечи женщины, опасаясь оскорбить ее своим прикосновением, тут же отступил, распрямился, положив ладонь на рукоять сабли.

– Прекрасно… – подойдя к зеркалу, оценила себя московская правительница и стремительно развернулась: – Пойдем!

Ведя за собою храброго мальчика, княгиня прошла темными коридорами, у дверей на женскую половину позволила пристроиться сзади трем холопам, закутанным в добротные суконные плащи.

Двигаясь дальше и дальше, Софья Витовтовна улыбнулась. Даже не оглядываясь, она ощутила, как рынды остались на своем месте. Ибо зачем лишние телохранители той, у кого уже есть назначенная великим князем охрана?

Московская правительница вышла на боковое крыльцо, освещенное сразу четырьмя громко потрескивающими факелами, глубоко вздохнула:

– Однако подмораживает! Зима…

Княгиня медленно спустилась по ступеням, прошла по выстилающим подступы к дворцу дубовым плашкам к Успенскому собору, обогнула его кругом, постояла на краю холма, возвышаясь над крепостной стеной, и даже над ее башнями, повернула в темноту к следующему светлому пятну – к Фроловской башне. Неспешно прогулялась почти до самых створок, запертых изнутри. Оглянулась на новика:

– Приятно подышать ночным воздухом, новик, правда? Сон после этого куда как крепче бывает.

– Да, Софья Витовтовна, – вежливо согласился княжич.

– Тебе не понять, мой мальчик, – усмехнулась женщина. – В твоем возрасте бессонницы не бывает.

– Да, Софья Витовтовна, – после короткого колебания ответил ее новый охранник.

– Молодец, мой мальчик, – одобрила правительница. – Из тебя получается отличный собеседник!

– Да, Софья Витовтовна, – послушно согласился новик.

Княгиня звонко засмеялась, пошла дальше. Возле башни развернулась, подняла глаза на недостроенный храм и вдруг сказала:

– Знаю, мой мальчик, что мне надобно, дабы крепко уснуть. Надобно успокоить душу молитвой. Подожди с холопами здесь. Мне хватит пары часов.

Княжич Боровский несколько удивился столь долгому сроку – ему обычно хватало нескольких минут, даже вместе с исповедью. Но возразить супруге великого князя он не посмел и вместе со своими воинам занял пост возле церковных дверей: повернувшись к ним спиной, широко расставив ноги, развернув плечи и опустив обе ладони на рукоять сабли.

* * *

Юрий Дмитриевич медленно, по маленькому глоточку, осушил свой кубок, закусил двумя кусочками заливного судака. Потянулся, встал. Окинул взглядом зал, в котором за длинными столами бояре где-то обнимались, где-то хмуро пили в одиночку, где-то смеялись, где-то пытались усадить себе на колени веселых вертлявых служанок.

Воевода усмехнулся, чему-то кивнул и быстро вышел из трапезной.

Путь до Вознесенского храма занял у знатного гостя не больше четверти часа. Немного походив возле поленницы и убедившись, что за ним никто не наблюдает, князь свернул к часовне, толкнул створку, окунувшись в густой горько-пряный аромат, задвинул за собой засов, поднялся на второй этаж и упал в мягкое сено, не способное уколоть тела сквозь толстый плащ.

Расстегнув заколку на груди и позволив ткани растечься с плеч в стороны, Юрий Дмитриевич раскинул руки и закрыл глаза, предаваясь сладким мечтаниям. Хмельной мед и обильное угощение сыграли с воеводой злую шутку – незаметно для себя он провалился в дремоту… Из которой его вывело теплое ласковое прикосновение к губам.

– Софья! – Князь порывисто обнял позднюю гостью, привлек, стал жадно целовать почти невидимое в сумраке лицо.

Женщина, слабо смеясь, попустила воеводе выплеснуть свои первые эмоции, после чего положила ладонь на грудь и толкнула в сено:

– Сегодня можно никуда не спешить, любый мой. Сегодня вся дворня занята тем, что оставшиеся с пиршественного стола вкусности доедает да драгоценный мед, гостями недочерпанный, пьет. По сторонам, будь уверен, никто не смотрит и меня не хватится. Свиту же я распустила, так что служанки мои тоже к трапезной потянулись. Поглазеть, как веселье идет, кто приглашен, кого нет, кто кого выше посажен. Они даром что княгини знатные, а все едино бабами любопытными остаются. В страже моей ныне отрок тобою расхваленный пребывает. Он такой забавный… Велела перед храмом ждать, княжич там и остался. По пятам, как княжеские рынды, не бродит. Порядков здешних не знает, ничего не заподозрит. А коли и заподозрит, то никому не проболтается, ибо никого не знает. Так что сегодня можем хоть до рассвета без опаски миловаться. Не заметят…

Княгиня поднесла руки к своему горлу – и словно бы сам собой сполз на сено соболий охабень. Затем потянула кончики завязок на плечах – и бархатный сарафан тоже с шелестом осел вниз. Софья Витовтовна поднялась во весь рост, развязала ворот рубашки, уронила и ее к своим ногам, оставшись совершенно обнаженной. Слабый свет принесенной ею масляной лампадки розоватыми пляшущими отблесками осветил широкие бедра, резко сужающиеся вверх и вниз, чуть выпирающий животик и весьма крупную грудь, покатые гладкие плечи. Даже сейчас она оставалась правительницей: с гордо вскинутым подбородком, прямой спиной, уверенной осанкой.

– О, великая Купава! Как же ты, Софьюшка, красива! – прошептал князь. – Иди же, иди ко мне!

Великая княгиня послушалась, и воевода стал осторожно целовать ее плечи, шею, ее руки, живот, бедра, наслаждаясь редкостной возможностью и заставляя любимую тяжело дышать от сладкой ласки. Бедра, колени, ступни – и снова обратно, через голень и бедра, через бока и ко вскинутым над головой рукам.

– Мой ненаглядный… Мой желанный… Мой витязь… Мой любимый… – погружаясь в сладкий омут наслаждения, прошептала женщина. – Иди же ко мне, Юрочка, иди скорее, я так по тебе истомилась! Ну же, скорее!

Князь Звенигородский торопливо содрал с себя многие свои одежды – и обнаженные тела наконец-то соприкоснулись, возрождая пламя нестерпимо жаркой любви, стирая любящим рассудок, изгоняя из их разума все мысли и оставляя лишь одно страстное желание – одно на двоих…

И был вихрь сладострастия, и был вулкан наслаждения, и была сладкая усталость в объятиях друг друга, были новые нежные поцелуи…

– Обожди… – внезапно спохватилась женщина и потянулась к своему поясу, открыла сумку, вытянула из нее за золотую цепочку костяной диск в два пальца шириной. – Вот, возьми. Оберег богини змей и Николая Чудотворца. Для дарования красоты на семи полнолуниях выдержан, для защиты от чародейства в проточной воде вымочен, для спасения от ран на сырой земле заговорен, от нутряных немощей на рассветные лучи нашептан[10]. Он станет спасать тебя и защищать в дальних походах от всех напастей.

Софья Витовтовна расправила цепочку и сама надела амулет на шею воеводы.

– Спасибо, любовь моя, – мужчина накрыл подарок ладонью. – Прости, сейчас мне нечем отдариться.

– Да ты шутишь, мой родной! – Софья с улыбкой взяла его лицо в ладони. – Нечто забыл, как отдал мне пояс ордынского хана? И преподнес победу над всей его армией! Это мне надобно извиняться, что за великие твои подвиги лишь такими мелочами ответить могу…

– Ты сделала больше, моя ненаглядная, – покачал головой князь. – Ты сотворила чудо. Ты родила нашего сына!

– Тс-с! – Женщина положила палец ему на губы. – Не стоит лишний раз об этом болтать. Не дай бог, кто-нибудь услышит.

– Здесь?! Кто-о?

– Все равно не стоит, – шепнула Софья. – Коли станем лишний раз болтать об этом наедине, можем по привычке проговориться и прилюдно.

– Когда? Прилюдно ты шарахаешься от меня, ровно от чумного!

– Зато здесь я твоя! – поцеловала его княгиня. – Вся твоя, целиком и полностью! Все, что только пожелаешь, мой ненаглядный повелитель!

– Да… Да… – Губы князя коснулись ее глаз, бровей, кончика носа. Но неожиданно замерли. – Все-таки, Софья, мне бы хотелось увидеться с сыном.

– Разве тебе сие хоть кто-то запрещает, мой милый? – удивилась женщина. – Поступи как всегда, объяви охоту и пригласи брата. Тот, разумеется, возьмет Василия с собой. И можешь любоваться нашим мальчиком сколько пожелаешь! Даже подарки можешь ему делать и играть с ним совершенно спокойно. Ты ведь считаешься его дядей!

– Какая охота, любовь моя? – покачал головой князь. – Распутица на дворе! Тракт, и тот весь мокрый и расползается, дружина насилу прошла. А в сторону хоть на шаг свернешь, сразу грязи по колено.

– Подожди зимы, – легко предложила Софья.

– Не могу, лебедушка моя ненаглядная. Я не появлялся в своем уделе больше полугода, еще с апреля. Я ведь все-таки князь, надобно править! Иначе, сама понимаешь, слуги без надзора надлежащего очень быстро лениться начинают, от дела своего лытать, праздности предаваться, а то и приворовывать. Посему с первыми морозами, едва токмо дороги встанут, мне надобно будет не охоты затевать, а в Галич к себе отправляться.

– Это верно, – согласилась женщина, запустив пальцы в волосы любимого. – Коли ты задержишься в Москве при таковой насущной надобности, это вызовет вопросы и подозрения.

– Ты преувеличиваешь, Софья, – не выдержал Юрий Звенигородский. – Уж моя задержка с отъездом наших с тобой отношений точно не выдаст! Мало ли какие хлопоты у людей случаются?

– Но лучше не рисковать, мой ясный сокол, – княгиня погладила любимого по щеке. – Я придумаю, как ты сможешь встретиться с Васей безо всех подобных опасностей.

– Знаю, моя ладушка, знаю, – улыбнулся мужчина. – Мудрее тебя на сем свете еще никто не рождался.

Его ладонь снова скользнула по горячему бархатистому бедру женщины. Софья Витовтовна понимающе улыбнулась, наклонилась к губам князя – и двух любящих людей снова закружило сладким пламенем желания.

Князь и княгиня решились расстаться только поздней ночью. Да и то не по своей воле. Просто в лампадке закончилось масло, огонек начал прыгать и чадить. А остаться без света на сеновале без единого окна, тем более ночью – сложно даже для тех, кому и смотреть вроде бы совершенно не на что. Даже тем, кто и без того каждый вершок тела друг друга знает наизусть.

В последних отблесках света любящие оделись, спустились вниз. Юрий Дмитриевич на ощупь нашел засов на двери, отодвинул, толкнул створку, надеясь впустить хоть немного звездного света. Но, увы, небо закрыли тучи, и снаружи колокольни было чуть ли не темнее, нежели внутри.

– До завтра… – услышал он слабый шепот, ощутил легкий поцелуй в шею и слабый толчок между лопаток. Сделал шаг вперед и услышал, как позади стукнул засов.

Софья Витовтовна повела плечами, потрясла лампой – что особой яркости огоньку не добавило, прошла в часовню и далее, в залу. Затем шагнула из дверей на улицу и громко зевнула, потянулась:

– Кажется, я задремала в молитвах. Надобно скорее в постель!

– Мы здесь, княгиня! – поспешно выбежал к ступеням крыльца новик. – Не беспокойся, здесь все было тихо!

С малым запозданием к хозяину подтянулись холопы в добротных стеганых поддоспешниках. Одежда не богатая – но опрятная, ратным людям к лицу. Боровские бородачи выглядели людьми бывалыми, невозмутимыми. И службу перед храмом, в отличие от княжича, наверняка прокемарили в укромных уголках, укрывшись плащами – каковые сейчас поспешно набрасывали на плечи.

– Я провожу! – с легким поклоном заверил женщину княжич.

Холопы молча переглянулись. Самый плечистый, скользнув пальцами вдоль ремня, медленно направился вперед по тележной колее, осторожно прощупывая дорогу ногой. Его могучая спина даже в темноте различалась вполне достаточно, чтобы Софья Витовтовна уверенно шла в паре шагов позади. Княжич и остальные стражники шли уже за ней.

Вскорости впереди открылось крыльцо, ярко освещенное факелами, дорога стала хорошо различима, и княгиня ускорила шаг, обогнав слугу. Войдя в двери бокового крыльца, она повернула налево, к пиршественной палате. Добравшись, встала у дверей, заглянула внутрь.

Веселье длилось обычным порядком. Кто-то пил, кто-то смеялся, кто-то отдыхал. Но как раз сейчас наступило затишье – то самое время, когда отдыхающих стало сильно больше, нежели бодрствующих. Бояре спали на лавках у стен, спали на лавках прямо около стола. Иных сон сморил явно неожиданно – они валялись с видом убитых где попало. Другие, почуяв близкую победу дремоты, отошли от стола, выбрали удобное место, укрылись плащами или ферязями, подсунули шапки под голову вместо подушки.

– Не беспокойся, великая госпожа, третью смену бочонков гости еще не допили, блюда тоже не опустели… – У подбежавшей Пелагеи вид был всклокоченный и помятый, одна щека красная, другая белая, платок сбился на затылок, великоватое платье сидело наискось. Похоже, она успела где-то прикорнуть, но тут ей донесли, что пришла хозяйка с проверкой. Вот и вскочила, торопливо отчитываясь: – Стряпухи ныне свинину копченую с капустой квашеной в горшках тушат, утром на столы подадим, да медвежатину соленую, да плюс к тому яблочную бражку. После хмельного вечера сие угощение лучше любого прочего взбодрит. А опосля, к полудню, снова мед хмельной, да заливное, да студень говяжий. Для красоты мыслю кабанчиков на блюде. Большого во главу, да малые на крылья. А на опричный стол, знамо, вино и буженина…

– Я довольна… – лаконично прервала ее великая княгиня. – Предупреди слуг, чтобы при нужде искали тебя в моих покоях.

– Да, великая госпожа! – склонила голову служанка, отступила, поманила рукой мальчишек в белых атласных рубахах.

Софья же снова заглянула в трапезную.

Там за опричный стол вернулся князь Звенигородский. Скинул свой малиновый плащ на спинку кресла, уселся, огладил темную бороду. Слуга поспешно наполнил из кувшина его кубок. Юрий Дмитриевич выпил, наколол на нож несколько кусочков печеного мяса, прожевал, кинул в рот горсть кураги. Откинулся, слегка приопустившись в кресле, вытянул ноги и закрыл глаза.

Возвращения великого воеводы никто не заметил. Как, хотелось надеяться, – и его отлучки.

Это же пир! Каждому иногда надобно выйти, да не один раз. Дело обычное.

– Пойдем! – решительно развернулась Софья Витовтовна, чуть не бегом устремившись на женскую половину дворца. Перед дверьми указала рындам на боровских холопов: – Объясните служивым, бояре, где людская находится. Пусть отдохнут, завтра будут надобны. И тебе, отрок, придется пойти вместе с ними. Ибо сегодня в своих покоях я тебя уложить не смогу.

– Как прикажешь, княгиня! – поклонился княжич.

– Кстати, Пелагея, запомни хорошенько сего мальчика, – приказала ключнице московская правительница. – Волею супруга моего сей юный витязь отныне мой телохранитель. Буде стража понадобится, посылай за ним.

– Воля твоя, великая госпожа, – с трудом сдержала зевок служанка.

– Челюсть не вывихни, Пелагея. – Усталость ключницы не осталась незамеченной. – Ладно, пошли…

Поднявшись в свою опочивальню, Софья Витовтовна кивнула вскочившим с сундуков девкам-служанкам и распорядилась:

– Пелагея сегодня спит у меня в ногах. Пусть отдохнет достойно, дабы завтра носом на службе не клевала… – Развела в стороны руки и кратко приказала: – Раздеваться!

Дородные княгини Салтыкова и Уфимцева, снимая платье государыни, недовольно забурчали. Все же спать в ногах правительницы – великая честь, принадлежащая обычно постельничей или ее помощнице.

Боярская честь, не для худородной холопки!

Однако – супротив великокняжеской воли не поспоришь. Раз уж государыня молодой ключнице так благоволит, приходится смириться.

Софья Витовтовна слабо улыбнулась. Она знала, что теперь на вопрос, где была великая княгиня до середины ночи, – вся ее свита твердо ответит:

– За порядком на пиру следила, дабы все достойно и своим чередом шло! А опосля еще и ключницу в свою постель отдыхать положила! Рабыню – да на княжеское место! Стыдоба!

Уж такое событие ее дворня совершенно точно никогда не забудет!


Возможно, великая княгиня заботилась о сохранении своей и князя Звенигородского тайны слишком уж чрезмерно, «дуя на молоко» даже там, где никакой опасности не предвиделось и никаких подозрений не возникало. Однако, может статься, именно поэтому за многие и многие годы их страстной любви о запретной связи двух знатнейших людей державы в Москве так и не появилось никаких, даже самых отдаленных слухов…


12 ноября 1424 года

Москва

Зиму в столице ждали, зиму торопили, к зиме готовились.

И все-таки она наступила внезапно, обрушившись сразу крепким, ядреным морозом после теплого и влажного вечера со слабо моросящим дождиком. Утром же вышедшие из жарко протопленных изб горожане внезапно обнаружили лопнувшие бочки, без опаски оставленные с водой на ночь, ушаты с выдавленными донышками, растрескавшиеся кувшины – и телеги с намертво вмерзшими в окаменевшую грязь колесами. Деревянная мостовая превратилась в каток, а заготовленный для ее посыпания песок – в прочный ледяной монолит.

И над всем этим безобразием величественно закружились белые рыхлые хлопья.

Ближе к полудню Юрий Дмитриевич, отмахнувшись от свиты, отправился на торг. Прошелся вдоль лотков с индийскими самоцветами, примерился к булатным саблям в лавке суздальских кузнецов, отмахнулся от зазывалы, попытавшегося заманить его к разложившим цветастые ковры купцам, остановился перед развешенными вологодскими платками из чистейшего и невесомого, как падающий снег, пуха.

Заметив богатого покупателя – не всякий москвич разгуливает в наборном поясе, в ферязи с драгоценным шитьем до самых колен да в собольей шапке с огромным яхонтом во лбу, – круглолицый купец с редкими глубокими морщинами вокруг глаз и на уголках губ сунул руку куда-то под прилавок и, вытянув ладонь вперед, показал князю маленькое серебряное колечко.

– Ну и что? – замедлил шаг Юрий Дмитриевич.

Колечко было простеньким, дешевка ценою в гривенник. Но вот многозначительный вид торговца князя заинтересовал.

Так же молча купец подхватил с прилавка большую расписную шаль, на которой распускались бутоны пурпурных роз и порхали бирюзовые бабочки, сунул уголок ткани в кольцо и быстрым легким движением продернул сквозь него.

– Но как?! – приоткрыл рот от изумления Юрий Дмитриевич.

Купец улыбнулся, снова продернул шаль через крохотное отверстие, развернул ткань и с поклоном протянул воеводе, кратко уточнив:

– Две гривны.

– Две гривны за платок?!

Купец опять показал ему колечко, продел уголок шали в отверстие, потянул… И ткань с легкостью проскользнула сквозь препятствие. После чего торговец извлек снизу махонькую лаковую шкатулку, положил в нее колечко, ловко свернул платок, опустил сверху, закрыл изящную упаковку и протянул покупателю, повторив еще раз:

– Две гривны.

Возможно, Юрий Дмитриевич еще поторговался бы или поразмыслил – но над городом вдруг прокатился зловещий гул тяжелого колокола, тут же сменившийся частым звонким перезвоном.

– Набат?! – с тревогой спросил купец.

– Христиане созывают к обедне, – успокоил его князь Звенигородский, расстегнул поясную сумку, достал бархатный кошель, распустил узел шнурка и высыпал содержимое на прилавок.

При виде золотых монет, украшенных арабской вязью, несущей имя хана Узбека[11], у торговца жадно сверкнули глаза. Он пошевелил пальцами, быстро-быстро пересчитал деньги, две дюжины сыпанул в ящик, остальные вернул в кошель и с почтением протянул покупателю.

Юрий Дмитриевич спрятал покупку и кошель в сумку, поспешил к Вознесенскому храму.

Знакомый путь – сперва к стройке, заваленной грудами валунов и кучами глины, там за высокую поленницу и к заветной двери. А дальше: на второй ярус – и в жаркие объятия!

Запах полыни и прикосновение губ, холод легкого ветерка и жар чресл, уколы травинок и нежность поцелуев, шелест сена и частые выдохи – все смешалось воедино, закручивая князя и княгиню в нестерпимом сладострастии, превращая двоих в единое целое – чтобы потом раскидать взрывом невероятной нежности.

Едва только отдышавшись, женщина поспешила подняться:

– Прости, Юра, сегодня мне задерживаться нельзя. Свиту на крыльце оставила, могут забеспокоиться. Я ведь отлучилась только узнать, подвезли ли кирпич? Да в часовню лишь на минуту заглянуть. Как бы не забеспокоились, в церковь не пришли…

– Подожди! – приподнялся на колено князь, потянулся к поясу, достал шкатулку и протянул любимой: – Вот, прими от чистого сердца.

– Ты уезжаешь… – сразу поняла Софья Витовтовна.

– Мороз истребил распутицу и закрепил дорогу, – виновато вздохнул непобедимый воевода. – Пока доберусь до Ярославля, через Волгу уже накатают зимник. Ты же знаешь, мне надобно возвертаться в Галич! Ныне утром я приказал дворне собираться в путь.

– Так всегда… – грустно улыбнулась женщина. – Одна, две недели счастья, и потом долгие месяцы разлуки.

– Зато сколь сладки наши встречи, моя лебедушка!

– Сладки… – Княгиня вздохнула, затем стянула с пальца колечко, похожее на золотую змейку с рубиновым глазом. – Прими и ты от меня прощальный подарок. Носи его не снимая, и пусть каждый взгляд на этого маленького аспида напоминает тебе о моей любви.

Юрий Дмитриевич взял перстенек, примерил к пальцам. Подарок налез токмо на мизинец, да и то с большим трудом.

– Чуть не забыла, – спохватилась Софья Витовтовна. – Перед Большим дворцом ныне заливают горку. К ночи отвердеет и завтра будет готова. Коли появишься там до обеда, застанешь сына. Если оттепели не случится, теперь каждый день развлекаться там станет с прочими отроками. Иди сюда!

Великая княгиня обняла и крепко поцеловала в губы лучшего воеводу ойкумены. Крепко, но коротко – и тут же поспешила к лестнице, на ходу пряча шкатулку под край охабня.

– Да, моя любовь… – прошептал князь. Он поцеловал перстень, поднял с пола пояс, застегнулся, одернул ферязь и тоже побежал вниз по ступеням.

Последний раз они поцеловались в дверях. Затем Софья Витовтовна закрыла за своим любимым, ненаглядным, желанным тесовую створку, задвинула засов и прижалась лбом к холодной древесине.

Вот она и опять осталась одна… Ее любовь, ее нежность, ее сладострастное безумие завтра или послезавтра поднимется в седло – и снова их разделят многие и многие недели пути и долгие месяцы разлуки…

Однако предаться печали от души княгине не удалось – шкатулка предательски скользнула вдоль тела, и женщине пришлось спешно извернуться, чтобы ее подхватить.

Настроение, не став лучше, все равно изменилось. Софья Витовтовна вернулась к мирским мыслям и вспомнила, что ей надобно спешить. Оттолкнувшись от створки и удерживая подарок в руках, княгиня быстро прошла в часовню, через нее в храм и наружу. Протянула шкатулку поспешившему к ней Василию:

– Возьми, спрячь под плащ. Вернешь в моих покоях.

– Не беспокойся, княгиня, не пропадет ни единой монеты! – поклялся новик, засовывая ношу под мышку.

Софья Витовтовна не стала поправлять юного телохранителя. Пусть считает, что ему доверили казну.

Княжич оказался очень удобным стражником. Наивный, послушный и не вызывающий подозрений. Ведь все знали, откуда он появился и почему вместо великокняжеских рынд государыню начал охранять боровский княжич со своими холопами.

Но теперь, когда Юрий Дмитриевич отъехал – нужды в подобном прикрытии у Софьи Витовтовны более не имелось. Мальчишку можно было отпускать.

– Твой отец еще не спохватился твоей пропажи, юный витязь? – спросила московская правительница, медленно шагая к крыльцу. – Ты ведь приехал в Москву всего лишь показаться в дружине победителей, но домой так и не вернулся!

– Как можно, княгиня?! – возмутился новик. – Я отписался ему в тот же день, как ты избрала меня старшим своей охраны!

– Надеюсь, он одобрил твой выбор и не призывает домой? – спросила женщина, хотя на самом деле была уверена в обратном.

Ведь княжеское место, пусть даже худородное – во главе полков или хотя бы кованых сотен! Командование несколькими холопами во дворцовом коридоре – таковое назначение явно не знатности для юного потомка Владимира Храброго.

– Отец еще не ответил, Софья Витовтовна, – с искренним сожалением признался княжич. – Вестимо, распутица. Морозы всего несколько дней как ударили. Как путь установится, так гонец и примчится. Но, полагаю, батюшка будет горд! Вестимо, меня выбрала в свою свиту сама великая княгиня!

В местнических счетах княжич пока что явно не разбирался…

Княгиня посмотрела на счастливое лицо гордого собой мальчишки – и решила его не разочаровывать. Храброму юноше приятно, а от нее не убудет. Тем паче что никакого прямого урона его чести пока что нет. Подчиняется он лично государыне, мимо прочей стражи. Под рукой имеет своих холопов. С прочими московскими родами старшинством или подчинениями никак не соприкасается. Так что пусть служит, пока отец не отзовет.

Вместе с княжичем и его ратниками правительница вернулась во дворец. Здесь к молчаливой Софье Витовтовне пристроилась свита, вслед за нею прошла коридорами и спустились вниз, на внутренний двор, в котором мальчишки носились между составленными в три высокие стопки телегами со снятыми колесами. Судя по крикам и хохоту, дети играли в пятнашки.

– Вовку засалили! Вовка водит!!! – послышался крик из дальнего угла, и малышня в душегрейках и шапках прыснула в стороны, сворачивая за стопки, а некоторые даже шустро полезли наверх.

– Да что же вы делаете, бестолковые?! Они же упадут! – поспешила вперед встревоженная княгиня. – Княжича хотите завалить?! Качается ведь все!

– Ничто, великая княгиня! – торопливо выбежали откуда-то сбоку трое седобородых холопов в потертых зипунах. Все пожилые, со шрамами. Явно опытные. – Напрасно беспокоишься! Широкие возки-то. Замучишься ронять!

– А зашибется мальчик? Поранится? – так же грозно продолжила отчитывать дядек правительница. – Вы следить за дитем приставлены, а не бока отлеживать!

– Им же сия беготня токмо в радость, Софья Витовтовна! – рискнул оправдаться один из воспитателей. – И полазить в интерес.

– Поранится княжич, шкурой ответишь! – пообещала великая княгиня, направилась дальше на двор, присела перед одним из мальчиков:

– Ты как, Васенька, не устал? – Правительница погладила по плечу, по щеке упитанного мальчика лет десяти, русого и вихрастого, ростом ей почти по плечо, в зеленых сапожках, черных шароварах и в парчовой безрукавке. – Раскраснелся смотрю весь, запыхался. Ничего не болит? Это у тебя не царапина?

– Да хорошо все, мама! – буркнул тот и чмокнул княгиню в щеку. – Вовка водит. Я побегу?

– Пустое сие занятие, беготня всякая! – укорила сына Софья Витовтовна. – Будущему правителю в шахматы играть надобно, в крик-крак, дабы ум развивать. Книги читать еще полезнее.

– А ты кто? – Взгляд мальчика устремился куда-то за плечо матушки.

– Мое имя Василий, княже, – ответил из-за спины правительницы новик. – Сын Ярослава, властителя Боровского, – и не преминул добавить: – Внук Владимира Храброго!

– Айда с нами в пятнашки! – предложил сын великого князя.

– Не могу, я на службе, – положил ладонь на рукоять сабли боровский княжич.

– Как на службе? – не поверил мальчишка. – Сколько тебе лет?

– Тринадцать! – выпятил грудь юный воин.

– И ты уже на службе? Как такое может быть?

Этот восхищенный взгляд стал для новика самой высшей наградой за все минувшие унижения, за усталость и недосып и понукания от дворцовых рынд! Ему завидовал сын великого князя!!! Завидовал, восхищался, смотрел снизу вверх и вроде как даже слегка заискивал. Княжич Боровский наконец-то ощутил себя настоящим, достойным, бывалым витязем. Настоящим воином!

Услышав интересный разговор, к Василию стали подтягиваться остальные мальчики.

– Василий Ярославич выступил в поход новиком, при отце, – поднявшись, ответила за телохранителя Софья Витовтовна. – И показал в битве столь высокую отвагу и мастерство, что великий князь, невзирая на его юность, приставил сего витязя ко мне начальником стражи.

– Ты уже дрался в битве?! – с завистливым придыханием спросили собравшиеся вокруг княжичи из свиты малолетнего наследника престола. – И как оно, сразил многих?

– Поначалу из луков стреляли… – как мог спокойнее стал рассказывать Василий. – Потом колчаны опустели, и мы бросились на татар… Я был первым, меня сразу затоптали…

– И как оно?! Ты кого-нибудь зарубил? Много степняков побил?

– Мы сшиблись… – замялся княжич. – Меня опрокинули, и я обеспамятовал. Вестимо, копытами по мне прошли.

– Как же тебя мать-то отпустила, таким юным под татарские сабли?! – не выдержала сего подробного повествования Софья Витовтовна.

Василий перевел на нее взгляд, прикусил губу – и великая княгиня сразу все поняла. Сглотнула и выдохнула:

– Прости!

Женское сердце дрогнуло, Софье захотелось прижать сироту к груди, обнять, пожалеть, погладить по голове.

– Мама, а когда я пойду в ратный поход?! – жалобно взмолился наследник престола.

– Как отец решит, так и пойдешь, – ответила Софья Витовтовна. – Года через четыре. Лучше через пять.

– Но Василия отпустили в тринадцать! – указал на новика мальчик.

– И его стоптали в первой же сече! – повысила голос великая княгиня. – Отцы берут отроков в походы, чтобы те опыта набирались, привыкали, понимали, что и как, а не для того, чтобы в сражения выпускать. Но человек предполагает, а судьба располагает. Посему не раньше пятнадцати лет! Нечего попусту головою рисковать. Ты наследник престола! От твоей безопасности зависит благополучие всей державы!

– А я у отца попрошусь! – обиженно выпятил губу мальчик. – В тринадцать, как боровский княжич! Даже в двенадцать!!!

– Вот токмо тебе еще десяти нету, Васенька, – улыбнулась его матушка и потрепала сына по щеке. – Так что беги, играй. Через три года поговорим.

– Ага… – Наследник престола снова с явной завистью стрельнул взглядом в сторону новика и побежал к телегам: – Вовка водит!

Софья Витовтовна проводила его взглядом. Удивленно покачала головой.

Мальчишка настолько явственно рос в отца… Не в великого князя, каковой проводил годы в обитых кошмой и выстеленных коврами палатах, никогда не вынимая сабли из ножен – а в князя Юрия, каковой водил полки в походы чуть ли не с пятнадцати лет, что ни год по несколько раз рубясь в смертельных сечах. Разница между непоседливостью Василия и вялостью его отца была столь велика, что Софья никогда не сомневалась – этого дитятю она понесла от Юрия. Шумливость и беготня мальчишки явно шла от непоседливого, самовольного воеводы, однажды учинившего разгром великой Орды даже вопреки прямому запрету великого князя!

Женщина глубоко вздохнула, развернулась, направилась к лестнице.

Правительницу тут же окружила приотставшая было свита – знатные княгини быстро оттеснили юного стражника и его холопов назад. Однако, когда все они вернулись в покои государыни, новик протолкался вперед и протянул госпоже доверенную час назад шкатулку:

– Вот, Софья Витовтовна, все в целости и сохранности.

– Благодарю, – забрала подарок любимого правительница, положила на колени, подняла глаза на Василия Боровского: – Прости, княжич, что напомнила тебе о матери. Мне очень жаль.

– Она покинула нас еще два года назад, княгиня, – вздохнул ее стражник. – Мы успели смириться.

– Ты о братьях?

– У меня нет братьев, Софья Витовтовна, – покачал головой новик.

– Да, мой Василий тоже один… – посетовала женщина.

Черная тоска, нахлынувшая после расставания с любимым, немного отступила после встречи с сыном и небольшой прогулки – и правительница вдруг подумала, что столь удачно подвернувшегося ей новика она вполне способна достойно отблагодарить. Достаточно истребовать для него от мужа хорошее место, кормление для его отца. А княжич, понятно, уедет с родителем.

– Значит, ты у князя Ярослава единственный? – задумчиво повторила она.

– У меня есть сестра, Мария, – поправил правительницу новик.

– Такая же храбрая, как ты? – попыталась пошутить Софья Витовтовна.

– Ей всего восемь, княгиня. Когда матушки не стало, она никак не могла понять, почему мама перестала к ней приходить… – сглотнул юноша. – Шесть лет всего! Как объяснить такой малышке, что играть с ней больше некому? Она плакала, просила позвать. Умоляла. Старалась хорошо себя вести, дабы мама не сердилась и все-таки ее навестила…

– Бедное, бедное дитя, – улыбка сползла с уст московской правительницы. – Это ужасно – вдруг оказаться без материнской любви. Мне жаль, очень жаль… – и поддавшись порыву, женщина вдруг произнесла: – Я хочу ее увидеть, Василий! Твою сестру. Отпиши отцу, пусть привезет.


13 ноября 1424 года

Москва, Кремль

Новый день выдался ярким и солнечным. И – еще более морозным. Вылитая накануне на склон поверх мерзлой травы вода застыла толстой прозрачной коркой в два пальца толщиной, превратившись в длинную широкую дорожку, что начиналась от площади перед крыльцом великокняжеского дворца, шла вниз по склону до канавы, каковая тянулась от Водовзводной башни к конюшням, ныряла в нее, поворачивала и бежала дальше уже вдоль стены на добрую сотню саженей, упираясь в сеновал под дощатым навесом.

Разумеется, устоять перед подобным соблазном не мог никто из подростков – и уже с первыми лучами солнца здесь вовсю катались мальчишки из дворцовой дворни. Кто на санках, кто на рогоже, кто на охапке соломы, а кто и вовсе на собственном седалище. Причем валяющиеся внизу две сломанные прялки[12] и обрывок тулупа подсказывали, что были они отнюдь не первыми весельчаками на ледовой тропе.

После заутрени суровые княжеские стряпчие веселую компанию быстро разогнали, разослав отроков на работы по хозяйству. Ибо сидеть на княжеских харчах за просто так не полагалось никому, хоть ты малый, хоть ты дряхлый. Работа по силам находилась каждому.

На некоторое время на склоне возникло затишье. Но ненадолго. Вскорости тут появились холопы, притащившие несколько санок, обитых поверху кошмой, да плюс к тому несколько старых, вытертых ковров и просто кусков кожи. Подворники прибрали оставшийся еще с ночи мусор – ошметки соломы, рогожу, деревянные обломки, после чего тихо исчезли. И почти сразу после них на край площади со смехом и криками прибежали другие мальчишки – но одетые уже не в простенькие овчинные тулупы и не в серые стеганые кафтаны, а в шубки бобровые да рысьи, да в душегрейки из индийского сукна, с каракулем, да в штанишки бархатные али меховые, в шапки собольи и песцовые.

Отроки быстро расхватали санки – и с громкими криками понеслись вниз по склону, задыхаясь от встречного ветра и придерживая руками шапки на головах. С малым опозданием сюда же подошли дядьки – пожилые в большинстве холопы; бывалые служаки и опытные воины, приставленные к княжичам, дабы учить их ратному делу, умению владеть мечом и луком, мастерству держаться в седле и сбивать на всем скаку рогатиной подвешенное на ветке яблоко. Ну и от бед возможных оберегать. В детское веселье суровые учителя вмешиваться не стали. Чего попусту подростков радости лишать? Праздник Покрова[13] всего раз в году случается!

Мальчишки скатились вниз раз, другой, третий. Разогрелись, раскраснелись, начали скидывать зипуны и шубки. Простого катания им теперь показалось мало – они стали толкаться, норовя спихнуть друг друга вниз, однако вместо этого то и дело срывались вниз сами. Парами, а то и целой компанией. Потом затеяли «петушинные бои»: поджимая одну ногу и прыгая на другой, наскакивали друг на друга, норовя сбить на землю, а еще лучше – на зеркальный лед. Однако сие вскоре им наскучило, и отроки перешли на схватки «верховые». Это когда один мальчишка садился на закорки другого, после чего кидался в атаку на такую же пару друзей, стремясь столкнуть противника с закорок на снег либо опрокинуть обоих на горку – и тогда побежденные с криками отчаяния улетали «в пропасть».

«Верховые» пары тут же стали сбиваться в команды, чтобы нападать на одиночек, те тоже стали собирать «армии» для совместных битв…

В общем – все пошло развиваться, как и во «взрослой» политике. Только без крови.

Однако сражения четырех-пяти «всадников» против пяти-шести возле горки уже не помещались, и развлечение вернулось к началу – отроки снова взялись за санки и ковры и стали по двое-трое скатываться на них вниз.

Ведь любое развлечение в компании – веселее.

Князь Юрий Дмитриевич появился у склона аккурат к этому времени. На сей раз он выглядел не воином, а придворным боярином: не в плаще, а в крытой парчой собольей шубе, украшенной поперек груди золотым шитьем, россыпью похожего на ледяные капельки речного жемчуга и пронзительно-синих агатов, в высокой бобровой шапке, в сапогах красных замшевых и с тяжелым, окованным серебром посохом из темно-бордовой вишни с яхонтовым навершием. И как знатного царедворца, его сопровождали несколько богато одетых бояр и четверо холопов с внушительными косарями на поясах.

– Дядюшка!!! – Русый вихрастый паренек лет десяти, одетый в бархатную ферязь с бобровой оторочкой, голубоглазый и курносый, оторвался от толкающейся возле саней компании, пробежался по мощенной дубовыми плашками площади, с размаху врезался в князя Звенигородского, отчего тот даже сделал шаг назад, и крепко обнял, прижавшись щекой к широкой груди: – Дядюшка, ну наконец-то!

Паренек чуть отстранился и вскинул голову на воеводу, превосходящего его ростом почти на две головы, обиженно нахмурился, глядя снизу вверх:

– Что же ты все не идешь да не идешь, дядя?! Ты же уже, почитай, две недели как в городе!

– Прости, Васенька, – положил ладонь мальчишке на спину Юрий Дмитриевич. – Полагал, как обычно, на охоту позвать. Там бы и встретились, и развлеклись. Да вот, не сложилось. Непогода.

– Так вот… – отпустил князя паренек. – Встала погода-то!

– Теперь уже мне в дорогу пора, племянник. Ты уж прости… – Рука непобедимого воеводы легла княжичу на плечо. – Но ведь не последний раз видимся, правда? В следующий раз встреча куда веселее получится, я тебе обещаю!

– Опять на полгода пропадешь, дядюшка… – набычился мальчик, недовольно оттопырив нижнюю губу. – А то и вовсе на год…

С самого малого детства князь Звенигородский был для княжича тем, кто приносит подарки и угощения, кто играет и развлекает, с кем просто и весело. Прочие взрослые отрока сторонились. Бояре опасались неправильно повести себя с сыном великого князя, нажить беды на пустом месте; холопы и дядьки кланялись и угождали. Отец всегда был занят, холоден и отстранен. И только Юрий Дмитриевич держался с ним, как должно мужчине с мальчиком. С добротой, но без заискивания. С любовью, но без подобострастия. И потому долгие расставания с дядюшкой юный Василий Васильевич всегда воспринимал как обиду, как несправедливое, незаслуженное наказание.

– А ведь я к тебе с подарком! – улыбнулся гость и сделал призывный жест.

Тотчас один из холопов подбежал, выставил вперед руки, на которых лежал сверток из темного, словно влажного полотна, и уважительно склонил голову.

Князь Звенигородский откинул один край свертка, другой, третий… На свет показалась груда широких вороненых колец, по каждому из которых вились золотистые надписи: «Славит Бог победителя» – на арабском, и «Василий Васильевич» на глаголице.

– Байдана[14]!!! – полыхнули восторгом глаза отрока. – Дядюшка, это мне?!

– Ты мужаешь на глазах, племяш, – потрепал княжича по щеке Юрий Дмитриевич. – Пора уже и о броне для походов дальних задуматься.

– Примерить можно, дядя? – снова вскинул голову Василий.

– Конечно. Она же твоя!

– Дозволь помочь, княже… – направились к мальчишке сразу двое седобородых дядек, но князь Звенигородский остановил их решительным жестом:

– Не нужно! Я сам… – Воевода передал посох одному из своих бояр, нащупал среди железной бесформенной кучи ремешок, развел ладони, поднял – и кольчуга раскрылась в черную с золотом рубаху с двумя рядами медных колец на юбке и на рукавах. Прочности сии ряды броне не добавляли, но зато выглядели красиво. – Поднимай руки, племянник!

Сын великого князя послушался, и вскоре байдана со зловещим шелестом легла ему на плечи – прямо поверх ферязи. И сразу стало ясно, что броня Василию Васильевичу явственно велика. Рукава поползли вниз, юбка повисла чуть не до самых ступней.

– Да-а-а, – со вздохом признал свою ошибку воевода. – Тебе до нее, вестимо, надобно еще изрядно подрасти.

– Да подпоясаться просто, чтобы не болталась, да застежки переставить! – не согласился княжич, одергивая железное полотно со спины на грудь. – Кольчуги, они ведь безразмерные!

– Можно и поясом подтянуть, – не стал спорить князь Звенигородский. – Но рукава все едино виснут.

– Виснут, но не мешают! Ты возьмешь меня в ратный поход, дядюшка? – жадно попросил княжич. – Кого ты станешь громить на сей раз?

– А кто рубежи русские потревожит, того и истреблю, – пообещал Юрий Дмитриевич.

– Меня возьмешь? – снова азартно потребовал мальчуган.

– Когда байдана впору станет, так и возьму, – улыбнулся непобедимый воевода.

– Да это когда еще будет, дядюшка?! – возмутился отрок.

– В твои годы, Вася, отроки растут быстро, – утешил его князь. – Через пару лет броня аккурат в размер будет.

– Мама ко мне намедни с новиком приходила. Ему всего тринадцать, а он уже в битвах побывал! – припомнил Василий. – Почему мне тогда нельзя? Я ведь великокняжеского рода, у меня прав больше, нежели у него! Я тоже хочу в поход!

– Ты про боровского княжича? – сразу понял воевода. – Нашел с кем равняться! Ты в державе единственный, а младших княжеских сыновей – многие сотни. Посему тебя от татарских стрел всячески беречь надобно, а Василием Боровским можно и рискнуть. И опять же, вспомни, насколько новик выше тебя ростом и шире в плечах. Отец взял его на службу, когда ему стала впору взрослая броня. Подрасти хотя бы до размера сей байданы, а уж потом во взрослую драку устремляйся.

– Но ты меня возьмешь в битву, дядя? – настойчиво потребовал ответа мальчик. – Ты обещаешь?

Прежде чем воевода успел ответить, все вокруг него склонились в низких поклонах, и в наступившей тишине прозвучал хриплый голос:

– Ну, здравствуй… брат…

Юрий Дмитриевич крутанулся на пятках, вскинул в удивлении брови и раскрыл объятия:

– Здравствую, брат!

Сыновья Дмитрия Донского обнялись, чуть отступили, оценивая друг друга взглядом.

На сей раз великий князь выглядел куда скромнее воеводы: шапка из горностая, стеганый суконный поддоспешник вовсе без опушки, коричневые шерстяные штаны и сапоги из грубой воловьей кожи. Разве токмо пояс оставался боярским, кожаным с серебряными накладками, да на поясной сумке сверкали золотые заклепки. И свита за государем шла не боярская, а из пяти холопов в посконных рубахах да в засаленных тулупах.

– Ты откуда, брат? – не сдержал изумления звенигородский князь.

– Из конюшни, – ответил московский правитель. – Кобылка туркестанская ожеребилась. Красавец уродился без единого темного пятнышка! На слово конюхам не поверил, сходил убедиться. Представляешь, так оно и есть! Белый весь жеребенок, ровно Русь после Покрова! Не иначе, Карачуний подарок. Надобно будет тоже ему отдариться. Пастилы с халвою ряженым отсыпать али изюма с курагой. А ты откуда здесь, в шубе и с посохом на детском развлечении? Я уж и забыл, когда тебя таковым видел!

– Подарок племяннику принес, – оглянулся на княжича Юрий Дмитриевич. – На войну страсть как просится. Ты отпустишь его со мною в ратный поход, княже? Не сейчас, знамо, а когда броня впору придется.

– Как придется, так и решу, – без тени улыбки ответил великий князь.

– И еще я желал с тобой попрощаться, брат, – после малой заминки продолжил воевода. – Отъезжаю в удел. Надобно проверить, как оно там, без хозяйского пригляда. Приказчики у меня вроде толковые. Но одно дело за чужим добром следить, и совсем другое – о своем беспокоиться.

– Это понятно, – согласился Василий Дмитриевич. – Родной очаг, дети, дом. Без них в душе пустота. Что же, тогда пойдем. Попрощаемся.

Братья вместе направились к крытому черным от дегтя тесом крыльцу, поднялись по ступеням, вошли во дворец – в то время как мальчишки окружили княжича, с завистью рассматривая вороненую броню, трогая именные кольца.

Похоже, княжич Василий стал первым среди знатных отроков, получившим в подарок от старших родственников свой собственный настоящий доспех.

Тем временем великий князь провел своего брата в трапезную, поднялся там за возвышающийся над пустой палатой опричный стол, сел в свое, центральное, кресло, распорядился в сторону конюхов:

– Третьяк, ступай на кухню! Вели принести нам с братом вина и буженины. И скажи, что вас в честь редкого события я тоже приказываю напоить и накормить угощениями от моего обеда.

– Слушаю, княже, – поклонился один из холопов.

– Оставьте нас одних, – отдал второй приказ Василий Дмитриевич, и свита воеводы попятилась, скрывшись за дверью.

В огромном помещении повисла тишина.

– Как-то ты сурово с сыном, – после долгого молчания заговорил первым Юрий Дмитриевич. – Мальчишка в походы рвется, в горячие битвы. Пообещал бы отпустить-то, что тебе от пары слов? Ему до сей брони еще расти и расти! Как оно через три года сложится, ныне еще неведомо, зато сегодня бы твой сын порадовался, надежду…

– Как ты о нем заботишься, беспокоишься, Юра, одаряешь… – хрипло ответил великий князь. – Любишь. За нас двоих, вестимо, любишь… Ибо мне он не сын!

Юрий Дмитриевич сглотнул, ощущая, как спину покрывает холодный пот.

Непобедимый воевода замер, не зная, что сказать, как ответить своему брату, и с ужасом ожидая продолжения.

– Ты помнишь, как разгромил большую Орду, как разорил и уничтожил державу Тохтамыша? – продолжил великий князь. – Как вернулся в лучах славы, с огромной добычей, с бесчисленным полоном, как заслужил всеобщее восхищение? Ты помнишь сии давние славные дни?

От сего прямого намека воеводу бросило уже в жар, а правая рука невольно скользнула к левой, закрывая от глаз великого князя обвивающего мизинец золотого аспида с рубиновым глазом.

Василий Дмитриевич тяжело вздохнул, покачал головой:

– Как много я тогда узнал о тебе, братик! Так много…

Юрий Дмитриевич прикусил губу в лихорадочных поисках оправданий. Невозможных оправданий для своей подлости, своего предательства.

Да разве возможно подобное простить или оправдать?!

– Все слуги, все бояре день и ночь шептали мне в уши, что ты изменишь, обманешь, предашь, – продолжил хриплое повествование великий князь. – Что воспользуешься своей славой, победой, любовью народа и преданностью ратных полков против меня. Что свергнешь, изгонишь, сядешь на московский стол сам! Но все они лгали. Все эти шептуны, завистники, интриганы… Я поверил не им, я поверил в тебя, моего брата! И оказался прав! Никогда, ни разу за все минувшие годы ты не позволил возникнуть даже тени сомнения в твоей преданности, твоей чести, твоей порядочности. Ты всегда оставался для всех образцом достоинства, совести и добродетели! Был лучшим слугой, лучшим братом. Ты единственный, на кого я могу полагаться без единого колебания, сомнения, всегда и во всем. В этом мире нет никого преданнее и честнее…


Еще никогда в жизни звенигородский князь не ощущал себя столь мерзко и гнусно. Столь гадостно, что в этой душевной погани бесследно растворился миг невероятного облегчения, когда князь понял: его брат все еще ни о чем не догадывается! Что Василий говорит вовсе не о супружеской измене, а о братской преданности! И чем дальше говорил московский правитель, тем пакостнее становилось на сердце его воеводы.

– Но почему ты отрекаешься от сына?! – не выдержав, перебил великого князя Юрий Дмитриевич.

– Он не мой сын, – глубоко и тяжело вздохнул князь Василий. – Я знаю, я чувствую. Догадываюсь.

– Он вылитый ты! Твои глаза, твои черты, твой голос, твое сложение!

– Вот только появился со странным сроком. Нос с горбинкой, губы другие, шея… – Великий князь поморщился. – Да и не в этом дело, брат! Не в схожести дело, в Софье! В ней… Она… Она случается совсем отчужденной, она вздрагивает от моих прикосновений, у нее появляются новые ласки, она иначе смотрит, иначе говорит… Словно бы смотрит на меня, а видит другого… – Василий Дмитриевич схватился за голову. – Я не знаю, как объяснить это словами, брат! У меня нет объяснения. Я просто чувствую! Чувствую с самого его рождения!

Дверь в трапезную распахнулась, три упитанные стряпухи во влажных полотняных юбках и серых рубахах внесли прямо в руках увесистую крынку, два кубка и деревянные миски. Похоже, обычных слуг возле кухни не нашлось, и ключница предпочла отправить к правителю страшных неопрятных баб – лишь бы только не заставлять московского правителя ждать лишние минуты.

Великий князь помолчал, дожидаясь, пока стряпухи уйдут, потом самолично разлил вино и продолжил:

– Я не знаю, не понимаю, что оно, как? – мотнул он головой. – Я ничего не могу с собой поделать, не могу расстаться, не могу попрекнуть, даже истребовать ответа с подобающей твердостью не могу! Я люблю ее, убей меня Карачун, люблю и не в силах совладать со своим сердцем! Не знаю… Может статься, она опоила меня приворотным зельем? Душа рвется и болит, но из капкана любовного вырваться никак не может. И верить ей больше не в силах, и отвергнуть тоже. Мне легче делать вид, словно бы я ничего не замечаю!

– Но ведь ты можешь ошибаться! – Юрий Дмитриевич с силой рванул с мизинца подаренное накануне кольцо.

– Каждый день я говорю себе то же самое… – Великий князь жадно осушил кубок. – Я могу ошибаться. Вся моя надежда в том, что я могу ошибаться!

Он с силой ударил кубком о столешницу.

Юрий Дмитриевич прикусил губу. Кольцо сидело на его мизинце так прочно, словно бы насмерть присосалось и слезать не желало. Посему воевода оставил бесплодные попытки и тоже залпом выпил налитое вино.

– Как первый раз Софью свою увидел, сердце мое сразу словно когтями медвежьими пронзило, – признался великий князь. – С тех самых пор лапа сия и не разжалась. Люблю ее до боли. Несмотря ни на что, люблю! Знаю, москвичи ее чураются, за ведьму почитают. Сказывают, слишком часто недоброжелатели ее странной смертью умирают. Конюший мой Алексей Ростиславович, к примеру… Подговаривал боярин обратно к отцу Софью возвернуть, да скончался скоропостижно. Воевода тульский Федор Караскович тоже сгинул подозрительно. Сказывают люди, Софьюшка моя Литву свою выше Руси почитает. Сказывают, колдует на полнолуние, порчу на врагов своих насылая. Всякое сказывают. Но сердце не верит.

Василий Дмитриевич снова налил вина, и братья хмуро выпили, каждый думая о своем.

– Но то, что не способен сделать я, брат мой, то сможешь сотворить ты! – неожиданно сказал московский правитель. – Всей своей жизнью ты доказал, что ты есть воплощение чести и совести, достоинства и преданности! Посему именно тебе, твоему суждению я могу довериться полностью, брат. Именно ты определишь вину или невинность моей жены, и ты определишь ее судьбу. Ты обережешь Русь от Литвы, и именно ты позаботишься о судьбе княжича Василия!

– Я не понимаю тебя, брат, – повернул голову к правителю Москвы князь Звенигородский.

– Я кашляю кровью, – ответил тот.

– Что?

– Я кашляю кровью, брат, – намного громче повторил Василий Дмитриевич. – И кашляю уже давно. Знахарки и лекари стараются, травят меня своими зельями и жгут на мне трут пудами[15], но особой пользы от их стараний не заметно. Вестимо, мне осталось недолго. Два, три года. Может статься, четыре. Потом все. Как ты помнишь, отец наш в своем завещании указал тебя наследником московского стола в случае моей смерти. Вестимо, именно тебе и придется исправлять мои ошибки и возмещать мою любовную слепоту.

– Какие ошибки?

– Я ведь только что все тебе рассказал, брат! – в третий раз наполнил кубки великий князь. – Софья моя есть дочь литовского правителя и превыше всего любит свою отчину, а вовсе не Москву. Но разве можно попрекнуть ее за сии детские чувства? Она любит свою родину! Сия ее любовь суть наша многая печаль. Посему во первую голову не допусти того, чтобы она положила наши земли к ногам отца своего, чтобы подчинила нашу Русь своей Литве! Дай мне слово, брат, что, узнав о моей смерти, ты без промедления исполнишь завещание нашего отца. Что ты займешь московский стол, не дав моей жене совершить ничего плохого. Что ты рассудишь по чести и совести, какой награды или кары она достойна. Про Василия даже говорить не стану! Похоже, ты любишь его куда сердечнее, нежели я сам. Значит, ты лучше меня позаботишься о сем мальчике, дав ему достойное кормление и воспитание.

Князь Василий Дмитриевич сделал пару глотков и добавил:

– Я рад тому, что в нашем роду рождаются мужи, подобные тебе, Юрий. Что у меня вырос столь достойный, великий брат. Зная, что судьба нашей отчины перейдет в руки столь безупречного, честного и храброго витязя, я смотрю в лицо смерти без страха и сожаления. Спасибо тебе, брат, за такое спокойствие. Когда-то я думал, что подобные тебе герои случаются токмо в сказках и былинах. Но вот, Юра, мы сидим с тобой за одним столом, живые и во плоти. Да благословят тебя боги за то, что ты таков, какой ты есть!

Юрий Дмитриевич облизнул пересохшие губы и снова залпом выпил вино.

Сказать, чтобы на душе его было тошно, – означало ничего не сказать. Стыд душил звенигородского князя так, что стало трудно дышать. И чем сильнее хвалил его брат – тем жестче становились муки совести.

Василий даже не подозревал, кому именно он изливает свою душу!

И близко не знал, что восхищался безупречной честью главного виновника своих сердечных мучений!

– Болезни приходят и уходят, брат, – выдавил из себя Юрий Дмитриевич. – Ты крепок и совсем еще не стар. Тебе рано думать о смерти. Грудной недуг отступит, и ты проживешь еще много, много лет. Поверь, мы еще на столетии твоем погуляем! Да и с супруги своей ты все подозрения снимешь, коли внимательнее приглядишься, тайных соглядатаев к ней приставив…

В последнем Юрий Дмитриевич был уверен совершенно точно – поскольку мысленно уже дал себе твердую клятву, что более нигде и никогда даже близко не появится возле жены своего брата!

Испытывать стыд, подобный сегодняшнему, еще раз ему совсем не хотелось.

Обманывать того, кто верит тебе без оглядки, кто доверяет целиком и полностью, своего правителя и своего брата – теперь воевода и сам не понимал, как смог скатиться до подобной низости?!

– Твои бы слова, да ледяной Маре в уши! – сделал еще пару глотков великий князь. – Ведь она уже приходит, присматривается. Я, почитай, через день ее в опочивальне своей ощущаю, иногда даже тень различаю сквозь сумерки ночные. Трудно не заметить богини смерти, коли от ее приближения сразу грудь сдавливает и воздух мертвым становится, не продышаться! Вестимо, вскорости уже не из кубка золотого, а из ее костяной чаши нектар последний испить доведется.

– Раз уходит, значит, твой час еще не пробил, Василий! – Юрий Дмитриевич налил себе вина из почти пустого уже кувшина. – Не спеши себя хоронить. Молебен, вон, за здравие свое закажи. Нечто ты не христианин? Должно помочь!

– Я и сам в могилу не спешу, Юра, – покачал головой московский правитель. – Все возможное для исцеления своего делаю. Однако же обязан не токмо о себе, но и о державе отцовской подумать, о ее сохранности и благополучии. О ней, об отчине нашей, мы сейчас с тобою и говорим. Посему и завещание отцовское вспоминаем. Моя жена литвинка, ее сын суть неразумное дитя. Кто Русь нашу удержит и убережет? Кто защитит и возвеличит? Вот каковые думы меня терзают, вот что покоя не дает! Так могу ли я положиться на тебя, брат мой? Примешь ли ты на себя всю тяжесть венца великокняжеского? Сохранишь наш отцовский удел?

– Подожди, брат! – мотнул головою Юрий Дмитриевич. – А что супруга твоя про недуг твой сказывает? Прости за намек таковой, Василий… Ведьмой твою Софью, может статься, называют очень зря, но ведь она и вправду из рода людей знающих происходит, с тайнами чародейскими знакома не понаслышке! Кому, как не ей, твоим исцелением заниматься?!

– Она не ведает, – покачал головой великий князь. – Когда мне совсем плохо стало, до беспамятства, я с лекарями в Клин отъехал, как бы по делам неотложным.

– Но почему?! – разведя в изумлении руками, повысил голос князь Звенигородский.

– Не хочу пред Софьей немощным старцем представать, – Василий Дмитриевич, наоборот, заговорил еще тише. – Она ведь когда-то во мне ходжу полюбила, бесстрашного красивого витязя. Не желаю в ее памяти остаться жалким немощным развалиной! Лучше уж где-нибудь в стороне дух тихо испустить, чем постель прилюдно портить.

– Что за ерунду ты сказываешь, брат?! – хлопнул государя по плечу Юрий Дмитриевич. – Ты бодр и крепок!

– Да, последние дни и вправду легче стало, – согласился Василий. – Посему я с чистой душой вернулся в Москву и на пирах, видишь, показываться не опасаюсь. Вестимо, знахари лесные, да волхвы яриловы помогли, отмолили. Однако же плох бы я был как правитель, кабы не озаботился будущим своей державы на тот случай, коли сухота вернется снова. И посему спрашиваю тебя еще раз: клянешься ли ты в случае моей нежданной смерти принять в свои руки наш отцовский удел и сохранить его от опасностей? Готов ли ты поступить с моею семьей по чести и совести?

– Долгих лет желаю тебе, брат мой, – покусав губу, ответил звенигородский князь. – Но коли беда случится… То да, брат, не беспокойся. Нашу Святую Русь я никому в обиду не дам!

– Спасибо, брат! – облегченно перевел дух великий князь. – Ты успокоил мою душу. Я знал, я всегда верил в тебя, мой славный кровный брат! Сами небеса даровали тебя мне в помощь и утешение. Спасибо… Спасибо тебе, брат…


15 ноября 1424 года

Ярославский тракт

Душа старшего из сыновей Дмитрия Ивановича после недолгой застольной беседы обрела покой.

Душу младшего сей разговор разорвал в клочья.

Воевода, погруженный в тяжелые раздумья, покачивался в седле высокого тонконогого скакуна, мерно шагающего во главе длинного обоза, груженного сундуками, мешками, коврами и узлами; взятой в походе добычей, оружием, одеждой, путевыми припасами. На плечах Юрия Дмитриевича лежал походный плащ из натертого воском сукна с рысьей оторочкой, на поясе поблескивала самоцветами на рукояти длинная кривая сабля, на мизинце ало подмигивал рубиновым глазом золотой аспид.

Кольцо с женской руки оказалось сильно мало даже для мужского мизинца и, надетое в любовном порыве, слезать обратно не желало, навевая недобрые мысли о темном колдовстве.

Хотя может статься – воевода не сильно и старался, ограничиваясь только редкими рывками и кручением. Ведь это был подарок любимой женщины. Память о ее чувствах, ее страсти, ее поцелуях, ее волосах, ее голосе и ее ласках… Память о его любви.

И это оказалось самым тяжким!

Князь Юрий Дмитриевич дал себе, своей чести и совести клятву более не встречаться с женой своего брата, не позорить себя подобной подлостью, а ее – изменой. Он дал клятву своему брату занять его стол после смерти Василия и судить Софью по совести и справедливости. Но сии клятвы никак не отменяли невыносимой реальности: он продолжал любить великую княгиню! И взгляд золотого аспида раз за разом напоминал ему о сей жестокой правде. Клятвы забыть женщину, попытки выбросить ее из головы, вычеркнуть, вымарать из души и памяти неизменно завершались мечтаниями о ее ласках и поцелуях.

– Как же так, почему? – раз за разом сжимал лучший воевода Руси свои кулаки. – Почему я ее не забываю? Почему не отрекаюсь? Может статься, Софья и меня тоже каким-то приворотным зельем опоила? Заворожила, заколдовала, запутала…


Долгий путь – лучшее место для размышлений. Медленно ступает кобылка, мерно покачивается седло, овевает лицо ветерок. Светит, проглядывая между облаками, холодное зимнее солнце, поскрипывают позади десятки колес, фыркают лошади, тянутся по сторонам заиндевевшие рощи или искрящиеся белые поля. Думай – не хочу. Ничто не отвлекает, и времени сколько угодно.

За две недели, что обоз добирался до Ярославля, великую русскую реку уже сковал прочный толстый лед, и купеческие обозы даже начали накатывать по нему широкий и ровный до зеркального глянца путь. Посему дальше путники ехали уже прямо по Волге, свернув возле Костромы на свежий, только что проложенный через заснеженные леса и болота зимник, каковой срезал напрямую заболоченные излучины здешней реки. Спустя четыре дня обоз повернул на Вексу, а еще через четыре – наконец-то выбрался из темного узкого коридора, огороженного высокими сосновыми стволами, – на яркий, солнечный простор огромного Галичского озера.

В последний ночлег путники остановились прямо на льду, не разводя костров и подкрепившись лишь соленой рыбой и мерзлым хлебом – но зато утром смогли двинуться дальше с самыми первыми, предрассветными лучами.

На белоснежной равнине обоз оказался виден издалека, и потому еще задолго до приближения отряда вернувшегося правителя встретил радостный колокольный перезвон, а уже перед воротами – толпы празднично одетых горожан, бояре в шубах и плащах, а также трое подростков примерно десяти-пятнадцати лет. Все трое в лисьих шубах[16], в собольих шапках, и все трое – в дорогих поясах с саблями на боку.

Василий, Дмитрий и Дмитрий – все трое сыновей непобедимого русского воеводы.

* * *

Софья Витовтовна в этот самый день тоже встречала гостей. К великокняжескому обеду Василий Дмитриевич пригласил одного из потомков Ивана Калиты – князя Ярослава Владимировича, властителя Боровского, с детьми.

Понятно, не совсем сам пригласил – супруга попросила.

Поскольку в трапезной накрыли столы не для пира, а для обычного обеда – среди собравшихся бояр князь Боровский оказался достаточно знатен, чтобы сесть вместе с детьми не где-то внизу, а всего в шести князьях от государя.

После обеда гость вместе с правителем отправился в соколятню, обсуждая какие-то свои, боярские дела – а княгиня наконец-то смогла разглядеть вблизи разодетую, словно куколка, девочку, юную совсем еще княжну Боровскую.

Округлая горностаевая шапочка поверх жемчужной понизи, височные кольца с цветной эмалью. Нежно-бирюзовый плащ накинут поверх синего бархатного сарафана, а чтобы тело не мерзло – наряд дополняла соболья душегрейка цвета сирени. Из-за столь пышных нарядов разглядеть в малышке можно было только личико с румяными пушистыми щечками, забавную курносость и серые, почти бесцветные брови над темно-синими, как у Василия, глазами.

От внимательного взгляда статной, пышно одетой женщины малышка попятилась и поспешно спряталась за брата, вцепившись в его пояс обеими руками.

– Какое милое дитя, – склонила голову набок Софья Витовтовна. – Как тебя зовут, милая?

– Ягодка, – выглянув из-за брата, ответила юная гостья.

Великокняжеская свита рассмеялась, и новик поспешно объяснил:

– Марией ее зовут! А Ягодкой токмо родители прозывали. Ну и я… Ну и няньки… И родичи многие… – Голос юноши становился все тише. Василий Ярославович понял, что из его же слов получалось, будто Ягодкой сестру звали практически все.

– Ты Ягодка сладкая или горькая? – поинтересовалась Софья Витовтовна.

– Меня не едят, я девочка! – отозвалась из-за спины брата Мария, чем вызвала у свиты еще больший восторг.

– А что тогда едят?

– Рыбу едят! – сурово ответила гостья. – И репу!

– Репу с медом или без?

– С медом… – снова выглянула девочка. – С липовым.

– А как ты липовый от гречишного отличаешь?

– Так они же разные, боярыня! – еще больше выдвинулась малышка. – Гречишный темный и с горчинкой, цветочный ароматный, а липовый – самый сладкий.

– С завязанными глазами отличишь?

– Отличу!

– Ладно, давай проверим. Пошли!

Вскоре свита великой княгини переместилась в покои Софьи Витовтовны. Московская правительница уселась на сундуке у окна, новик помог сестренке усесться напротив. Почти сразу появилась ключница. Постоянно поправляя сползающий то на одну сторону, то на другую корсет, она расстелила на сундуке полотенце, собственноручно поставила на него с поднесенного молодой девкой подноса серебряные пиалы с курагой, черносливом, ревенем, порезанными яблоками, солеными огурцами и самую большую – с густым янтарным медом. Отступила в сторону, уважительно склонив голову.

– Почему миска с медом одна? – подняла взгляд на Пелагею великая княгиня.

– Прости, великая госпожа, – развела руками ключница, – липовый еще летом кончился.

– А я думала, у тебя есть все, – проболталась Мария. – Батюшка сказал, ты самая знатная правительница в мире!

– Пелагея! – с легкой улыбкой повысила голос Софья Витовтовна. – Ты подвергаешь сомнению мое величие!

– В погребе есть халва, – поклонилась холопка. – Ореховая, морковная и кунжутная. Кунжутная халва способна заменить липовый мед, юная боярыня?

– Княжна, – поправила Софья Витовтовна.

– Да! – согласно кивнула девочка.

Ключница, не поняв, к чему именно относится согласие, перевела взгляд на правительницу.

– Неси, – негромко велела Софья Витовтовна. – Я тоже по сему угощению соскучилась.

Пелагея с поклоном вышла, а великая княгиня потянулась к кураге, предложив:

– Ты мед-то все-таки пробуй, Ягодка. Оцени, не обманывают ли нас бортники?

Девочка себя уговаривать не заставила – с готовностью схватила темную черносливину, макнула, отправила в рот. Потом еще одну. Приосанилась:

– Добрый мед, луговой. Летний. Весенний, каковой до первого покоса, завсегда с горчинкой идет.

– Откуда же ты такая знающая, Ягодка? – не отводила от нее взгляд Софья Витовтовна.

– Мама пчелами увлекалась, – просто призналась малышка. – На ее усадьбе с давних времен пасека стояла. Дедушкина.

– Моя милая… – Женщина протянула руку, погладила ее по шее.

Сердце знатной матери наполнилось теплотой. Да, у нее рос юный сын. Но дочери успели повзрослеть и выйти замуж. Между тем поиграть с малой девочкой княгине тоже очень хотелось. А родить самой, наверное, уже была не судьба.

Чтобы больше не напоминать гостье о покойной матери, Софья Витовтовна решила отвлечься от меда и спросила:

– А чего ты еще умеешь, чудесное дитя? Петь, шить, в шахматы играть?

– В шахматы хорошо играю! – похвасталась девочка. – Только все время проигрываю. В лапту еще хотела, токмо батюшка запретил. Еще домики соломенные строить умею, свечи макать, книжки читать и норы снежные делать.

– Книги?! – На этот раз Софья Витовтовна изумилась совершенно искренне. – Правда? Тебе же всего восемь лет!

– Мне батюшка часто покупает! Сказывает, сие есть вельми полезное разумение, читать и самому всякие грамоты сочинять.

– Вот как? – Великая княгиня покачала головой, после чего поднялась, обратилась к княгине Салтыковой: – Агриппина Васильевна, сделай милость, достань свиток какой из сундука с хождениями. А ты, Ягодка, плащ и душегрейку можешь снять, неровен час закапаешь. У нас, слава богу, натоплено.

Девочка спорить не стала, и ее брат поспешил принять одежду малышки.

Дав гостье полакомиться еще немного, Софья Витовтовна протянула ей свиток с обтрепанными краями и предложила:

– Читай!

Мария торопливо сунула в рот еще одну сморщенную желтую курагу, совершенно невоспитанно отерла руки о юбку, взяла «повесть»…

– Ой, а у вас в свитке никаких рисунков! – удивилась она.

– Ах, вот оно что… – наконец-то сообразила московская правительница. – Отец тебе лубочные картинки покупал, а не книги! Тогда все понятно.

– Да, на бересте. – Девочка повернулась спиной к окну, подняла свиток выше: – «В сей баже… блаже… блаженный день… переходя ручей близ Твери… Зацепил я воротом ветку сущую…» Ой, нет, сухую! – тут же поправилась девочка и продолжила: – «Тутче… Тут же… душа и сердце мои хладом наполнились ледяным… Постиг я потерю велику… Ибо оборвался крест ивовый освя… Осве…»

– Освященный, – негромко подсказала правительница.

– «…упал в воду текучую и прочь помчался… – бодро продолжила малышка. – Устремился… я следом, ипо… ибо не мог предать безвестности сей символ святой. До заката поспешал я по желтому руслу из песка, но наказан стал за нерадивость, и вынесло крест мой во широкую реку. И вновь устремился я по берегу, дабы вернуть сию сердечную радость…»

Мария читала неуверенно, с запинками, с ошибками, иногда по слогам. Но для чада восьми лет от роду и такое мастерство было весьма достойным.

– Молодец, – похвалила ее Софья Витовтовна. – Достаточно.

– А чего дальше с сим старцем случилось, матушка? – жалобно посмотрела на нее девочка. – Любопытно же!

– Дальше он шел по течению вдоль реки за своей потерей до самого моря и поплыл через него далее, в неведомые индийские края, покуда не попал в страну рахманов, – вкратце пересказала «повесть» правительница. – Рахманы оказались великими кудесниками. Они своими чарами явили старцу потерянный крест, он вернулся обратно в Тверь и написал сие «хождение».

– Как интересно! А дальше посмотреть можно?

– Продолжай, – пожав плечами, разрешила Софья Витовтовна, но с сундука пересела в кресло. Откинулась на спинку и прикрыла глаза.

Девочка читала коряво, через пень-колоду – однако великая княгиня и без того прекрасно знала текст знаменитого сказания, попросту вспоминая его по мере продвижения. Посему – даже получала от прослушивания некоторое удовольствие.

Мария мужественно одолела «повесть» до конца – правда, управившись только к сумеркам. И под конец, привыкнув, читала уже довольно внятно.

– Молодец, – похвалила девочку женщина, когда та дошла до завершающего совета бросать в реки скорлупу от пасхальных яиц, дабы всемогущие рахманы по принесенным водами цветным скорлупкам могли узнавать о наступлении Пасхи. – Тебе понравилось?

– Да, матушка! – передохнула явно уставшая девочка. – Мне никто не рассказывал ничего подобного! Хотя с картинками было бы интереснее…

– А ты знаешь, что лежит вот в сих, сих и сих сундуках? – указала пальцами в стороны правительница. – Еще многие и многие истории, иные из которых я еще даже не открывала. Хочешь их почитать?

– А можно?! – встрепенулась девочка.

– Ты умеешь читать, я люблю слушать, – пожала плечами Софья Витовтовна. – Наши вечера могут стать интересными для обеих.

– Батюшка не позволит… – неуверенно сказала она.

– Ну-у, – пожала плечами женщина, – мы попробуем как-нибудь его уговорить.

Вечером великий князь и его супруга отпустили свиты, и потому за ужином гостей оказалось намного меньше, нежели за обедом. Благодаря этому князь Боровский получил место от государя сразу за князем Салтыковым. Сиречь – сел вторым ниже московского правителя. Но говорить через голову было все равно неудобно, и потому Софья Витовтовна воздержалась от застольных бесед. Она просто поднялась со своего места еще до того, как дело дошло до сыта[17], и с недовольством в голосе объявила:

– Что-то мне стало жарко. Дорогой, я пойду переоденусь и отдохну возле окна. Ярослав Владимирович, ты не мог бы проводить меня до женской половины?

– Сочту за честь, княгиня! – моментально поднялся князь Боровский, негромко приказав сыну: – Следи за сестрой. Когда государь уйдет, отправляйтесь на подворье.

Возле опричного стола он подал правительнице руку, помог спуститься, провел до дверей.

– У тебя замечательные дети, Ярослав Владимирович, – заговорила великая княгиня, когда они вышли в коридор. – Храбрый и честный сын, умная не по годам дочь. Мне очень жаль, что им не хватает материнского тепла.

– Да, чадам пришлось тяжело, – согласился князь.

– Но они получили прекрасное воспитание! Прими мое восхищение, Ярослав Владимирович.

– Уж не знаю, хорошо ли сие или плохо, – пожал плечами князь. – Возможно, я излишне требователен. Вестимо, покойная матушка никогда не позволила бы мне поставить в дружину мальчика в тринадцать лет. И по нему не прошлась бы копытами татарская конница.

– Твоя дочь в восемь лет неплохо читает.

– Лубочные картинки помогли отвлекать ее… От… – князь Боровский запнулся.

– Я хотела бы предложить княжне Марии службу, – решительно завершила всякие предисловия Софья Витовтовна.

– Какая может быть служба у восьмилетнего дитя?! – от неожиданности остановился мужчина. – Она же ребенок!

– Но она неплохо читает, – повторила московская правительница. – И у Марии очень приятный голосок. Я люблю книги. Но сидеть за пюпитром мне давно наскучило. Если девочка станет читать мне вечерами, сие будет приятно мне и полезно ей. Ведь в моих сундуках лежат не токмо сказы и хождения, но и труды многих арабских мудрецов. Весьма дорогие и редкостные свитки! Ознакомиться с оными Ягодка сможет, токмо читая их для меня. Сия мудрость станет полезна в ее жизни.

– Одна? В чужом доме, с чужими людьми? – князь отрицательно покачал головой. – Не думаю, что сия судьба доставит ей радость.

– Твоя дочь любопытна и уже заинтересовалась моими сундуками, – улыбнулась Софья Витовтовна. – Я останусь к ней по-родительски ласкова. Меня еще никогда не обвиняли в том, что я плохая мать. Что до чужого дома и чужих людей, то отчего бы юному Василию не присмотреть за ней, оставаясь на выбранной службе? Рядом с родным братом девочка не ощутит отчуждения.

– Я очень ценю твою доброту, княгиня, – двинувшись дальше по коридору, вежливо начал отвечать мужчина, – но, если мой сын проведет многие месяцы среди дворцовой стражи, в княжеских родах его станут почитать за простого сторожа, и под руку его ужо никто и никогда не встанет. Место для князя не среди покоев дворцовых, а во главе сотен кованых на бранном поле! Токмо там он должен жизни учиться, и токмо витязем его все должны воспринимать! И потому, досточтимая…

– Не спеши с ответом, князь! – резко остановилась уже Софья Витовтовна и предупреждающе вскинула палец: – Тебе есть над чем подумать! – Женщина повернулась к гостю лицом и посмотрела прямо в глаза. Затем предложила: – Давай посчитаем, княже. Ты потомок Владимира Храброго, Ярослав Владимирович, это достойный предок. Но ты четвертый сын! Выходит, два сына старшего брата выше тебя по знатности, а третий тебе ровня. Первый сын второго брата тебя старше, а второй ровня. Сын третьего брата знатностью равен тебе. А твой сын родовитостью младше тебя еще на один шаг. Тебе ли не понимать, что сие значит? Служба сотником в полку левой руки либо командиром стражи в захудалой крепостице. Дочь же твою станут сватать лишь женихи из детей боярских, каковых ты сам же станешь с презрением отвергать. Ты желаешь своим детям такого будущего?

Князь поджал губы и промолчал.

– Я не могу добавить твоим детям знатности, Ярослав Владимирович, – продолжила Софья Витовтовна. – Но жизнь во дворце – это знакомства, это знание интриг и разногласий, это возможность примкнуть к одной из семей, буде удастся завести выгодную дружбу. Твою дочь увидят самые знатные юные бояре, и это наверняка закончится для Марии удачным браком. И уж, конечно, я позабочусь, чтобы твой Василий получал места, на которых у него случится мало начальников и много доходов. Так что подумай хорошенько, прежде чем отвечать. Не лишай своих детей сего шанса на достойную жизнь.

– Я знаю, сколь велика власть великой княгини, Софья Витовтовна, – прошептал ее спутник. – Но я не понимаю, отчего ты вдруг решила оказать моим детям покровительство? И меня сие тревожит.

– Мне одиноко, Ярослав Владимирович, – пожала плечами женщина. – Ты же знаешь, какие слухи обо мне ходят в Москве? Меня не любит никто, кроме моего мужа. И сына. Подчиняются – да. Но не любят. Я привыкла, я считала сие нормальным. Но твой сын оказался другим. Вестимо, токмо с появлением твоего Василия я поверила, что служить мне можно с искренностью. И мне нравится, что твоя дочь называет меня матушкой.

– Да, Софья Витовтовна, – признал князь. – О тебе ходят странные слухи. И мне тревожно, что ты обратила свой взор на моих малых деток.

– Положим, Ярослав Владимирович, твой сын отнюдь не так мал, чтобы считать его малым беззащитным дитём, – покачала головой государыня. – Ведь ты же сам поставил его в дружину сражаться против татар! Я надеюсь, ты не считаешь меня страшнее татарской Орды? – улыбнулась государыня.

Молчание князя поведало, что в данном вопросе он сильно колеблется.

– Если твой сын увидит неладное, он всегда сможет защитить Ягодку от опасности, – спрятала улыбку женщина. – И потом, я ведь не прошу твоих детей в закуп, Ярослав Владимирович! Твое подворье рядом, твой удел при тебе. В любой день и час они вольны уйти и вернуться к твоему очагу. Но покамест, на сей час, как мне кажется, они своим положением довольны. Посему решай, Ярослав Владимирович. Станешь ли ты лишать их надежды на удачу али подаришь своим чадам возможность изменить судьбу к лучшему?

– Я не стану их неволить, Софья Витовтовна, – после краткого раздумья ответил боровский князь. – Но скажу им, что твоя свита есть весьма достойное место.

– Прекрасно, – слегка склонила голову московская правительница. – В таком случае, уверена, они не ошибутся с выбором. Они умницы!

– Всегда стану молиться о твоем благополучии, великая княгиня, – вежливо, но неопределенно ответил четвертый сын Владимира Храброго.

– И тебе поклон за верную службу, княже, – ответила Софья Витовтовна. – Дальше меня провожать не нужно. Мои покои уже за стеной.

Ярослав Владимирович некоторое время стоял на месте, глядя правительнице в спину, затем повернул в сторону парадных горниц, отделяющих его от дворцового крыльца.

За дверьми, на крыльце, он и застал своих детей, ожидающих, пока великокняжеская дворня подведет им коней.

– Вы уже здесь? – немного удивился он.

– Как государыня ушла, так сразу и Василий Дмитриевич поднялся, – поведал новик, постоянно потирающий свой бок. На сей раз он считался не на службе и потому явился без сабли, к которой привык, почти сжился. Тяжелого оружия на обычном месте юноше очень не хватало. – А что великая княгиня? Она ведь не просто так тебя с собой позвала?

– Сказывала, Ягодка желает все ее книги перечитать, – кивнул князь. – Это так, доченька?

– У матушки Софьи сказки зело интересные, – вскинула довольное лицо девочка. – И пастила вкусная. А еще халва есть. Из моркови! Ты знал, батюшка, что из моркови можно делать халву?

– Хочешь погостить здесь еще?

– Хочу, хочу! – обрадовалась девочка. – У нас дворовые няньки скучные. Всегда спят и ничего не рассказывают. А здесь все в коврах, и светильники золотые, и матушка меня обнимает все время!

Ярослав Владимирович пригладил бороду и не ответил.

– Что-то не так, батюшка? – спросил княжич.

– В этом мире все не так, – мрачно ответил четвертый сын Владимира Храброго. – В нем никогда не бывает справедливости. Кто-то рождается ястребом, а кто-то кроликом. Кто-то мужчиной, а кто-то женщиной. Кто-то старшим, а кто-то младшим. Сего невозможно изменить, сие надобно принять и смириться. В этом мире нет равенства. Кто-то всегда будет сильнее, быстрее, родовитее, а кому-то достаются смирение и нищета. И может статься, куда лучше выйдет служить ведьме, нежели прозябать в безвестности?

– Ты про Софью Витовтовну? – осторожно уточнил новик.

– Да как ты мог подумать подобное, помилуй бог?! – резко дернул себя за бороду Ярослав Владимирович, после чего трижды размашисто перекрестился. – Софья Витовтовна есть милейшая и добрая женщина, наша государыня, заботливая хозяйка и мудрейшая правительница! Оставаясь рядом с нею, юные отроки и девицы познают многие хитрости в делах повседневных житейских, равно как и державных. Посему, коли вы желаете остаться при дворе, то я совсем не против.

– Ура, батюшка, спасибо! – в порыве искренней радости Ягодка крепко обняла отца. – Я токмо сказки все перечитаю и к тебе сразу же приеду!

Василий выразил свой восторг не столь рьяно – но, похоже, волю отца принял с облегчением. Княжич только-только начал воспринимать себя настоящим боярином на настоящей службе – и возвертаться обратно в детские светелки отнюдь не стремился.

* * *

Тем временем в покои великой княгини неожиданно постучал ее царственный супруг. Постучал, сразу вошел, заставив вскочить с сундуков кравчую и холопок, склониться перед государем в низком поклоне.

– Где Софья? – решительно поинтересовался Василий Дмитриевич.

– Мы только что переодели ее ко сну, государь, – распрямилась княгиня Горчакова.

– Славно… – Великий князь резко толкнул дверь в опочивальню.

– Василий? – Софья Витовтовна как раз стояла возле перины, в шелковой шапочке на голове и в просторной голубой рубашке до самых пят, с узкой вышивкой по вороту и подолу.

– Ты ждала кого-то другого? – как-то недобро поинтересовался государь.

– Агриппина Васильевна, прости, – повернула голову к постельничей великая княгиня. – Ко мне пришел мой любимый супруг.

– Да, госпожа… – Княгиня Салтыкова, тоже одетая ко сну, понуро поклонилась и вышла наружу.

Василий Дмитриевич обошел постель, коснулся пальцами слюды в оконной раме. Оглянулся. Скользнул взглядом по гобеленам на стенах, ковру на полу, тяжелому парчовому балдахину над периной, огороженной резными досками из красного дерева. Ненадолго задержался глазом на потолке. Мужчине показалось, что нарисованные там стебли и цветы шевелятся. Хотя, скорее всего, это померещилось ему из-за дрожащего света от трехрожкового подсвечника.

– Я всегда рада видеть тебя, мой возлюбленный супруг, – прервала затянувшееся молчание Софья Витовтовна. – Но все-таки… Сегодня это случилось немножко неожиданно.

– Ты ушла из-за стола с посторонним мужчиной! – посмотрел прямо ей в лицо Василий Дмитриевич. – Перед сном! Так отчего бы мне и не обеспокоиться?

– Милый, ты ревнуешь?! – широко улыбнулась женщина. – Как это приятно!

– Приятно? – удивился великий князь.

– Ревнуешь – значит любишь, – склонила голову набок Софья Витовтовна. – Но если ты надеялся застать князя Боровского здесь, то увы. Мы расстались с ним еще до дверей на женскую сторону. Я всего лишь получила его согласие на службу его детей. Разумеется, теперь ты можешь взревновать меня к его сыну… Но тебе придется потерпеть еще лет пять, пока тот не станет мужчиной!

Женщина негромко засмеялась.

– Ты смотришь далеко в будущее, моя дорогая, – признал Василий Дмитриевич.

– Да, мой милый, – кивнула княгиня. – Вот только, увы, через пять лет моему новику вход на женскую половину будет уже закрыт.

– Правда… – согласился правитель. – Княжич ныне всего лишь ребенок. Зачем он тебе?

– Потому что ребенок, – пожала плечами Софья Витовтовна. – Из всех мужчин нашего мира мне интересен только один. И этот мужчина ты.

Московский правитель помолчал, кивнул:

– Спасибо, любимая, за таковые нежные слова. Прости, что побеспокоил в столь поздний час…

– Стоять! – спокойно, но твердо сказала великая княгиня.

– Что, милая? – вздрогнул Василий.

– Раз уж ты попал ко мне в опочивальню, мой милый, – женщина толкнула с плеч в стороны края ночной рубашки, – так просто я тебя уже не отпущу.

Ткань соскользнула вниз, с легким шелестом упала на пол, оставив правительницу совершенно обнаженной. Софья Витовтовна сама подошла к мужу, закинула руки ему за шею и крепко поцеловала в самые губы, горячие и чуть сладкие. И тут же недовольно фыркнула, вскинув ладони:

– Зачем тебе столько самоцветов, Василий? Они царапаются! Сними всю эту гадость немедленно!

– Софья…

– Только не говори, что не способен раздеться без своих холопов!

Если бы великий князь имел полное парадное облачение: расшитое золотом и самоцветами платье, тяжелое, как полная броня, оплечье из золота с агатами и яхонтами тоже с полпуда весом и сложными застежками, да шубу с густым мехом внутри и золотым покрытием снаружи – правителя и вправду без помощи пяти-шести холопов было бы не разоблачить. Но к ужину в узком кругу правитель оделся в одну только ферязь без рукавов поверх синих атласных штанов и алой шелковой рубашки – так что сдернуть лишнее тряпье не составило особого труда, и женщина снова жадно прильнула к губам своего мужа:

– Как же я по тебе соскучилась!

Василий тоже поцеловал – правда, неожиданно холодно, потом отступил.

– Что с тобою, милый? – одновременно испугалась и удивилась Софья.

Но муж всего лишь задул свечи – после чего в полной темноте подхватил жену на руки и опустил в мягкую и глубокую, словно озерная вода, перину. Его губы заскользили по телу государыни, его ладони коснулись ее ног и бедер – и оттуда, снизу, распустился пожар долгожданной страсти, захватывая супругов, кружа их в своей сладости, вынуждая вступить в любовную схватку на полном пределе своих сил: сжимая друг друга и отпуская, опрокидывая, тяжело дыша от напора и порою даже срываясь на надсадный кашель, хрипя и задыхаясь – но все равно не отступая и отдавая себя друг другу целиком и полностью…

* * *

Те страстные времена, когда юные влюбленные не могли расстаться друг с другом ни на единый миг, канули в Лету уже очень, очень давно. В Большом великокняжеском дворце имелась мужская половина, женская половина – и женскую половину супруг только посещал, до рассвета там уже очень давно не оставаясь. Посему новое утро Софья Витовтовна встретила одна. Даже без постельничей в ногах, к чему зело привыкла. Вот как-то пусто и неуютно себя без княгини Салтыковой ощутила!

Поднявшись, великая княгиня сладко потянулась, отошла к окну, прижалась лбом к холодной слюде. Она все еще ощущала в себе огонь ночной страсти, а тело помнило прикосновение мужниных ладоней, его осторожных поцелуев и страстных объятий.

– Хоть синяков, надеюсь, не оставил? – опустила она взгляд, провела руками по обнаженному телу, все еще сильному, упругому и бархатистому.

Пальцы вдруг ощутили некую шероховатость. Софья Витовтовна на ощупь ковырнула ее ногтем, поднесла коричневые крошки к глазам, присмотрелась. Удивленно хмыкнула, провела руками по телу еще раз – и почувствовала еще несколько шероховатых пятен.

– Что за?.. – Женщина развернулась к постели, отшвырнула в сторону одеяло. Прищурилась на простыню с несколькими темными пятнышками, затем на подушку, тоже имеющую несколько разводов. – Ах ты!..

Софья Витовтовна рывком повернулась, метнулась в горницу перед опочивальней, резко рявкнула:

– Одеваться в домашнее! – с такой яростью, что в первый миг служанки даже шарахнулись от гнева в стороны.

Спустя полчаса московская правительница стремительно вошла в опочивальню супруга, еще не вставшего из постели. Остановить жену в этом стремлении никто, понятно, не посмел.

– Все вон! – злобно зарычала Софья Витовтовна, и ее ярость буквально выкинула княжескую свиту за двери.

– Софья, откуда ты здесь? – приподнялся встревоженный Великий князь.

Женщина склонилась над его постелью, провела ладонью по подушкам, подняла одну из них, молча показала мужу.

Взгляд ее оказался достаточно красноречив, чтобы Василий Дмитриевич снова откинулся на перину и хрипло признался:

– Прости… Прости меня, милая. Я не хотел тебя огорчать. Надеялся, вскорости все пройдет, залечится.

– Давно ты кашляешь кровью?

Московский правитель вздохнул, облизнулся, тихо кашлянул и сказал:

– С осени…

Софья Витовтовна присела на край перины, взяла его за руку, заведя пальцы между пальцами. Спросила:

– И когда ты собирался мне сказать?

Великий князь промолчал.

– Вообще не хотел? – поняла женщина. – Почему?

– А что сие сможет изменить?

Софья Витовтовна помолчала. Покачала головой:

– Так вот, стало быть, отчего ты моей близости избегаешь? Боишься, я болячки твои распознаю?

Василий Дмитриевич снова промолчал.

Великая княгиня с силой повела плечами и тихо спросила:

– Ты помнишь, как я сбежала с тобою со своего острова, бросив родной дом ради клятвы вечной любви? Как мы пили из Громового камня, как давали зарок быть вместе до самого последнего дня? – Она наклонилась вперед и укоризненно прошептала: – Так отчего же ты крадешь у нас эти дни?!

– Ты любила меня тогда, Софья, – сглотнул великий князь.

– Глупенький мой! Я и ныне люблю тебя так же сильно, как в самый первый день! – покачала головой женщина. – Мне жаль, мой родной, что наша любовь и наша близость стали обыденностью. Что мы привыкли друг к другу и способны не видеться целыми неделями, не страшась сей разлуки. Мне жаль. Но я люблю тебя, Васенька! Люблю так, что сердце сжимается, что душа болит. И мне безумно жаль столь бездарно потерянных нами дней!

Софья говорила сие, ни в малости не кривя душой. Ибо ее чувства к брату мужа отчего-то ничуть не ослабляли любви к самому супругу. Скорее наоборот. Она всей душой любила мягкого и нежного, как кротовий мех, домашнего и теплого, словно овчинная душегрейка Василия – всегда близкого, надежного, привычного. И так же страстно она любила Юрия – нежданного и яркого, как гроза, твердого и острого, как булатная сабля. Чужого, как небесная звезда, и сладкого, как ворованный мед. Они не противоречили, не мешали друг другу в ее сердце – сыновья Дмитрия Донского дополняли друг друга, сливаясь в образ настоящего, истинного мужчины.

Два брата…

Она любила со всей страстью и всей искренностью!

Обоих…

И хвала великим небесам, что ей не нужно было совершать между ними однозначного выбора!

Так что сейчас Софья Витовтовна крепко сжимала пальцы мужа, совершенно искренне страшась открывшейся ей тайны:

– Что сказали знахарки?

– Сухотка, – прошептал великий князь.

– Исцелят? – Женщина облизнула мгновенно пересохшие губы.

– Знахарки не берутся. Но сказывают, коли париться чаще, от хмельного воздерживаться и спать в домашней постели, а не на земле, еще года три кашлять так можно, постепенно слабея, но в остальном здоровым себя ощущая… – Василий улыбнулся и погладил свободной ладонью ее запястье.

– А кто берется? – Княгиня ощутила в его словах явную недоговоренность.

– Лекари заморские, из римских земель. Сказывают, лечение надежное им известно. С ним и пить возможно, и охотиться, и в походы выступать. Все едино исцелят.

– Охотиться? – не поняла Софья. – При чем тут охота?

– Спать на земле, а не в постели, – напомнил Василий.

– Где угодно спать можешь, но чтобы со мной! – Супруга снова с силой сжала его руку. – Поклянись, что больше не станешь красть наших дней и ночей! Клянись немедленно!

– Я люблю тебя, моя Софья… Но я боюсь тебя целовать. Я кашляю кровью…

– Ты должен был сказать раньше… – наклонилась к нему Софья, ткнувшись макушкой под подбородок. – Мне трудно без твоих ласк, мой любимый. Но зато я могу целовать тебя! Не лишай меня хотя бы этого счастья!

Великий князь шумно выдохнул, обнял жену и опрокинул ее к себе.


Так начался их второй медовый месяц.

К Софье и Василию вернулась былая страсть – супруги проводили вместе все ночи напролет, расходясь токмо ради дневных дел. Великий князь – дел государевых, княгиня – дел домашних, хозяйственных.

Хозяйством же у нее была вся Москва с немалыми окрестными уделами.

Сухота часто напоминала о себе кровавым кашлем – однако же в остальном великий князь оставался крепким человеком и сильным мужчиной. Софья Витовтовна даже лелеяла надежду понести от мужа еще раз…

Три года жизни показались влюбленным слишком малым сроком, и потому они решили обмануть судьбу и прибегнуть к самым новым, передовым способам лечения: прогреванию груди слабым огнем и обтиранию живым серебром[18].

Две недели заморские лекари каждое утро и вечер раздували на теле Василия Дмитриевича едкие дымы, окуривая также и саму опочивальню и колдуя над приносимыми яствами…

Но спустя полмесяца нежданно исчезли сразу все пятеро – удрали разом, не оставив за собой никаких следов. Государь же начал стремительно слабеть, его грудь покрылась язвами, сочащимися гноем, и вместо крови Василий начал кашлять черной слизью.

На второй день по бегству медиков государь впал в беспамятство.

Софья Витовтовна проводила возле постели Василия Дмитриевича все дни и ночи, дожидаясь нечастых моментов просветления. А в те немногие минуты, когда отлучалась покушать или переодеться, – ощущала на себе хмурые взгляды дворцовой челяди.

В середине февраля, сославшись на слабость и немощь, из ее свиты отпросилась в удел на излечение княгиня Салтыкова. Следом за ней внезапно оказалась «тяжелой» конюшая – и тоже отпросилась в отчую усадьбу к повитухам под пригляд.

Когда вслед за прочими служанками даже кравчая отпросилась навестить заболевшую родственницу – великой княгине пришлось отвлечься от своих переживаний и задуматься о происходящем вокруг…


Софья Витовтовна слишком привыкла к своему высокому положению, чтобы сомневаться в своем праве судить и повелевать. Но откуда оно рождалось, сие право? Государыня была супругой великого князя, признаваемого всеми русскими князьями властителя, старшего сына Дмитрия Донского. Великого князя, дарующего своим слугам закон, защиту, земли, справедливый суд, а также призывающего их в походы и на службу.

А кем была она?

Как и положено верной супруге – хозяйкой!

Князья служили Василию Дмитриевичу, и многие их жены попали в свиту правительницы. Но не ради Софьи Витовтовны – а ради того, чтобы нравиться великому князю, чтобы службой жене доказывать свою преданность ее мужу.

Сейчас великий князь Василий Дмитриевич лежал в беспамятстве, и в его выздоровление, похоже, не верил уже никто.

Воля государя, властителя русских земель, рассеялась – и ныне каждый оказался сам за себя, сам по себе, являясь лишь тем, кем был он сам и только сам.

Кем была великая княгиня Софья Витовтовна?

Она не могла награждать верных слуг землями и местами – это право принадлежало великому князю. Она не могла судить – ее решения не признал бы никто из князей. Она не могла созывать ополчение и направлять полки.

Во власти великой княгини остались только амбары с погребами, сам дворец, дворцовая казна да обширное подмосковное хозяйство.

Не особенно большие возможности…

По большому счету княжеских родов Софья Витовтовна внезапно вновь стала именно той, кем и была для всей Москвы: чужеземкой. Странной литвинкой, не скрывающей любви к своей родине, дочерью опасного врага и вдобавок – чародейкой, окруженной темными нехорошими слухами.

Что она могла дать, хотя бы пообещать своим сторонникам? Ровным счетом ничего…

И потому потихоньку, почти незаметно, рассосалась вся свита Софьи Витовтовны – у всех знатных княгинь и боярынь нашлись некие неотложные дела.

С правительницей не ссорились. Зачем? Вдруг при ней еще останется какая-то власть, влияние? Дочь великого князя Литовского Витовта как-никак, да еще вдова великого князя, имеющая право на опричные земли, да еще и княгиня-мать. Вдруг удержится? В общем, как гласит русская мудрость: «Не плюй в колодец».

Посему с Софьей Витовтовной расставались мирно. Просто – так получалось. Странное совпадение в неотложных хлопотах, внезапно случившееся сразу у всех.

Такое же «совпадение» случилось и среди свиты княжича Василия Васильевича – в считаные дни он остался в компании лишь с тремя дядьками-холопами, не знающими никакой иной жизни, кроме как верно служить хозяину…

Свое положение великая княгиня с полной ясностью оценила за обедом в малой горнице, накрытым не «пропавшей» стольницей, а стряпухами суетливой ключницы. Московская правительница сидела за большим, но тихим столом почти что в полном одиночестве, только с Ягодкой по левую руку да с новиком за спиной.

Двух сироток, обязанных своим положением при дворе токмо ее воле и милости…

Девочка с большим удовольствием кушала толстую, семислойную кулебяку с мясом, рыбой, грибами, рубленой печенью и капустой, запивая ее густым до тягучести киселем. А вот ее госпожа аппетит совершенно потеряла и в задумчивости попивала одно лишь вино очень маленькими глоточками.

Государыню не сильно беспокоила собственная судьба. Она успела пожить ярко и долго – не каждому так повезет! После такой судьбы хоть в сей миг умереть – и то не страшно.

Однако она была не одна. Софья Витовтовна боялась за сына.

Десять лет – совсем малый еще несмышленыш. Тем не менее – законный наследник московского престола!

Бывают времена, когда высокое звание перестает быть честью и становится угрозой. Княжич же ныне ни за себя постоять, ни даже опасности настоящей распознать не способен!

И потому больше всего дочери великого князя Витовта сейчас хотелось написать отцу и попросить помощи у него. Однако самый простой выход далеко не всегда является самым верным. Софья Витовтовна хорошо понимала, что появление в Москве литовских полков, старинных недругов здешнего народа, почти наверняка вызовет бунт. И уж тогда ее с сыном точно вынесут из русских земель на запад. Возможно даже – на вилах. Удержаться в Москве возможно только с опорой на местные, московские силы.

А всех сил у нее за спиной, так получалось, – это только новик тринадцати лет!

Софья Витовтовна опрокинула в рот остатки вина, поднялась, повернулась к юному стражу, крепко взяла княжича Василия Боровского за плечо и в самое ухо приказала:

– Сегодня же напиши отцу. Пусть срочно пришлет тебе в помощь всех холопов, каковых токмо имеет. Всех!

– Нечто случилось что? – удивился мальчик.

– А ты разве не видишь? – так же шепотом ответила великая княгиня. – Вестимо, все вокруг именно меня в болезни мужа подозревают. Попомни мое слово, вскорости в голос заговорят, что это я его извела! Ведьма, литвинка, чужачка. Добром сие не кончится. Так что проси холопов у отца. И побыстрее. Вскорости будут нужны.

Софья Витовтовна отпустила княжича и понуро покачала головой.

Вот же какая странность… Вроде как она и есть правительница величайшей державы ойкумены. Но для спасения жизни своей и жизни своего ребенка способна положиться лишь на преданность тринадцатилетнего глупого мальчишки!

Даже к отцу княжича Василия правительница обратиться уже не рисковала. Ведь Ярослав Владимирович, как укоренившийся в здешних мнениях человек, вполне способен забрать сына с дочерью со службы и прислониться к ее недоброжелателям. Тогда Софья с сыном и вовсе останутся одни!

Но вот холопов ребенку для службы – холопов князь Боровский вполне может и прислать. То уже не о ней забота выйдет, а о собственном чаде…

Впрочем, глубоко в душе имелся у Софьи Витовтовны и еще один, потайной план. Имя сему плану: Юрий Дмитриевич, князь Звенигородский. Женщина могла обратиться за поддержкой к нему.

Но вот беда – по старинному русскому праву после смерти брата старшим в царственной семье становился именно он, Юрий Дмитриевич, второй сын Дмитрия Донского! И первое право на московский трон тоже переходило к нему. Не к Василию, ее сыну, – а к нему, ее ненаглядному воеводе! А значит, именно Юрий Звенигородский превыше всех в русской державе заинтересован изгнать Софью вместе с сыном в Литву, дабы закрепить трон за своей семьей!

Каковое чувство в его сердце окажется сильнее – любовь к ней али желание власти?

Поди угадай!

Посему Софье Витовтовне оставалось только одно: молиться, жечь руны и перебирать обереги, надеясь на удачу. На чудо, которое вернет мужу здоровье. На чудо, которое восстановит жизнь Московской Руси к прежним, привычным и спокойным порядкам.

Но чуда не случилось…

Двадцать седьмого февраля тысяча четыреста двадцать пятого года великий князь Василий, сын Дмитрия Московского, испил до дна густого хмельного меда из костяной чаши безжалостной богини Мары и покинул бренный мир, оставив в своей постели токмо изъязвленное бездыханное тело.


11 марта 1425 года

Москва, Кремль

После похорон великого князя Василия Дмитриевича Большой великокняжеский дворец совершенно опустел.

Нет, его не покинули слуги и стража. Отлаженный механизм сторожевой службы работал без сучка и задоринки: боярские дети призывались в назначенные сроки, караулы выходили на обычные посты, привратники накрепко сторожили ворота, истопники поддерживали тепло в хоромах, дворовые девки убирали в горницах и коридорах и перестилали постели, стряпухи готовили еду, приказчики подвозили припасы, забирали мусор…

Однако трапезная больше не гудела от шумных пиров или многолюдных обедов, никто больше не заходил в думные палаты и не толкался в горницах великокняжеских покоев.

– Нет худа без добра, – по-своему оценила положение невозмутимая ключница, очередным вечером отчитываясь о приходах и расходах в дворцовом хозяйстве. – В иные дни я по семь пудов убоины за день на кухню выдавала, двенадцать пудов крупы всякой да пуд меда, не считая солений и мелких приправ. Ныне же всего по четыре уходит того и другого, и меду меньше бочонка, да при всем при том подворники чуть не впервые мяса кушать вдосталь начали и каши сладкие, за что тебе от них низкий поклон.

– Кто же все сие ест при пустой-то трапезной? – немного удивилась московская правительница.

– Дык караулы-то внизу кушают, Софья Витовтовна, – развела руками Пелагея. – Их в великокняжеские палаты не зовут, но кушают они все едино от казны. Сторожить вроде как ныне и некого, ан посты все едино на местах остаются. Посему службы меньше не стало.

– Убоины стало уходить примерно вдвое меньше, а крупы втрое, – сразу заметила странное расхождение знатная хозяйка. – Я чего-то не понимаю?

– Расход уменьшился, приход остался прежним, – пояснила ключница. – Крупу я могу складывать не токмо в амбары, но и в иные сухие места, а ледники не бездонные. Скоро весна. В теплых хранилищах мясо станет портиться. Уж пусть лучше слуги съедят… – Нескладная рабыня замялась, опустила взгляд и добавила: – Дворня любит тебя, великая госпожа… Ты всегда была справедлива и милостива… Будь уверена в нашей преданности…

Московская правительница помолчала, обдумывая услышанное.

Дворцовая дворня: стряпухи, истопники, уборщики, конюхи, конопатчики, плотники, прачки, рубщики, маляры – уверяли ее в своей преданности! Рабы, никогда не державшие в руках оружие и не знающие службы. И потому совершенно бесполезные в случае серьезной опасности.

Однако ради этой преданности ключница подкармливала их мясом и медом!

Неужели все и вправду так плохо?!

– Слуги часто выходят в город, Пелагея, – подошла ближе к ключнице правительница. – Они знают, о чем шепчутся москвичи…

Рабыня подняла голову. Нервно поправила покосившийся лиф.

– Говори… – приободрила ее женщина.

– Сказывают, великая госпожа, Юрий Дмитриевич теперь государь. Сказывают, он старший, а твой сын по знатности токмо второй. Сказывают, он непобедимый, его весь служивый люд знает и любит. Сказывают, ты собираешься бежать к отцу… Иные призывают тебя и подогнать… Ты гневаешься, великая госпожа? – с тревогой спросила Пелагея.

– Не на тебя… – успокоила ее княгиня и покачала головой. – Только не на тебя. А о чем служивые меж собой говорят, не слышала?

– Опасаются, великая госпожа… – уклончиво пожала плечами ключница.

Ее ответ правительницу не удивил. Трудно ожидать, чтобы настроение дворцовой стражи отличалось от мнения всего остального города, в котором караульные живут. И раз уж другой надежды не осталось… Вестимо, будет хорошо, коли хоть кто-то во дворце окажется на стороне хозяйки. Пусть даже это окажутся простые подворники.

– Ты права, Пелагея, – вздохнула княгиня. – Пусть лучше мясо съедят, нежели оно испортится. Можешь его не жалеть.

– Благодарю, великая госпожа, – склонила голову ключница. – Куда прикажешь складывать лишнее зерно?

– Уже пора?

– Через два дня амбары станут полны, великая госпожа. Я полагаю подготовить помещения заранее, дабы не суетиться в последний момент, когда некуда будет разгружать телеги.

– Да, ты права, – согласилась Софья Витовтовна. – Проверь башни. Если они сухие, выбирай любую и готовь под крупу.

– Слушаюсь, великая госпожа. Я могу идти?

– Да, ступай, – разрешила московская правительница.

Ключница ушла. Княгиня повернулась к новику, тихо спросила:

– Ты в броне?

Юноша с силой ударил себя кулаком по груди. Послышался слабый железный шелест. Под вышитым золотом сукном скрывался юшман. Разумеется – поверх поддоспешника. Так что сейчас Василия Ярославовича можно было безопасно лупить не то что кулаком, но даже кувалдой. Все равно даже синяка не останется.

– Холопы тоже?

Княжич кивнул.

– Хорошо… – Софья Витовтовна втянула носом воздух и кивнула: – Тогда пойдем.

Великая княгиня вышла из своих покоев в сопровождении «свиты»: восьмилетней девочки и тринадцатилетнего мальчика. И ей стало заметно легче, когда после выхода с женской половины к ним пристроились еще шестеро не лучшим образом одетых мужчин – княжич Боровский забрал на службу всех холопов, каковые оставались на подворье. Не красавцы – но зато видали не один десяток сражений.

Женщина прошла во внутренний двор, остановилась на гульбище, наблюдая сверху за тем, как ее мальчик, одетый в толстый стеганый халат и пухлую меховую шапку, с помощью боярского посоха отмахивался сразу от всех трех дядек с битами для лапты. Она понимала, что тренировка нужна, что ее сын должен уметь сражаться, что пухло набитая ватой или шерстью одежда смягчала удары и что воспитатели били отрока без особой силы, – но все равно вздрагивала, когда Василий получал шлепки по плечам, голове или тычки в живот. И в конце концов не выдержала:

– Ему же всего десять лет, изверги! Зачем лупить ребенка палками?!

Схватка остановилась.

– Может статься, княжич несколько ударов и пропустил, Софья Витовтовна, – тяжело дыша, сказал холоп с узкой седой бородкой. – Однако же нас трое, а он один! Так что твой сын хорош, госпожа.

– Васенька?

– Да, мама! – Мальчик скинул шапку, расстегнул халат, и великая княгиня вдруг поняла, что он почти не запыхался. В отличие от воспитателей.

И ее материнское сердце согрело чувство гордости за ребенка. Софья Витовтовна даже прошептала:

– Весь в отца!

– Что, мама? – не расслышал снизу Василий.

– Ты покушал?

– Э-э… – немного растерялся мальчик. – Обед должен быть после полудня, разве нет?

– Конечно… – Софья Витовтовна спустилась во двор. – Просто я хотела потрапезничать с тобой. И вообще… Я очень по тебе соскучилась и хочу, чтобы ты на некоторое время перебрался в мои покои. Начиная прямо с этого часа!

– Как это у тебя здорово получается!

Княгиня-мать вздрогнула, посторонилась.

– Как ты этой палкой всех разогнал! Меня научишь? – Девочка, еще не очень обученная дворцовому этикету, прошла вперед, ничуть не смущаясь знатностью скинувшего снаряжение мальчишки.

– Ты кто? – Десятилетний наследник трона тоже не стал витийствовать.

– Ягодка! Я тут книжки читаю. А ты?

– Не, – мотнул головой княжич. – Скучно.

– Так научишь?

– Вот, бери, – поднял с земли посох паренек, подал княжне, но та тут же уронила оружие обратно:

– Ого, тяжелый!

– Юной девице лучше всего обороняться ножом… – осторожно подсказал дядька. – Он легкий.

– Ножом? – Ягодка потянула из ножен свой обеденный клинок.

– Осторожно, малышка! – вскинула руку Софья Витовтовна. – Не порежьтесь!

– Для сего обучения лучше всего использовать кинжал! – Дядька с узкой бородкой тоже ощутимо напрягся. – Коли ворог серьезный, он будет в перчатке, али сабля окажется с закрытой рукоятью. Легким взмахом его пальцы будет не порезать. Посему к такому лучше и не привыкать. Убери ножик, девочка, сделай милость.

– Ага… – Ягодка послушалась.

– Разве можно ножом справиться супротив мечника, Первуша? – удивился Василий.

– Знамо, княжич, рогатина да конь добрый в сем деле куда полезнее, – подергал себя за бороду воспитатель. – Но ведь в жизни всякое случается. И посему, коли на тебя ратник с мечом бросается, а ты в схватке не готов, то во первую голову хорошо что-нибудь на левую руку набросить. Душегрейку, плащ, любую тряпку. Чем толще намотать, тем лучше. Тогда можно будет отмахиваться даже от клинка, коли им не из-за головы рубят. Ножом же нужно не в тело метиться, все равно достать не получится, а в руку, каковая клинок держит. Удачный укол не то что перчатку с легкостью пробьет, но даже кольчугу! Супротив раненого драться уже проще. Попробуем?

Воспитатель взвесил в руке биту.

– Не нужно! – хлопнула в ладони великая княгиня.

– Но Софья Витовтовна, – посмел возразить холоп, – сие мастерство не токмо девочке полезно станет, но и твоему сыну. Ведь всего в жизни не предскажешь. Сей навык, увы, может и пригодиться. Коли потренироваться немного, тело мастерство запомнит и само, если что, отбиваться начнет…

– Верю! – согласно кивнула московская правительница. – И с сими занятиями согласна. Но не сегодня. Вы уже достаточно потрудились, надобно отдохнуть. Переодеться, пообедать.

– Да, государыня, – получив разумный ответ, воспитатели отступились, но узкобородый не преминул добавить: – Однако до обеда еще часа два.

– Вы ведь бывалые витязи? – чуть склонила голову набок княгиня-мать. – Посему прошу вас ныне не просто переодеться, а поддеть под кафтаны броню и повесить на бок саблю. Сейчас ваш воспитанник нуждается не токмо в ваших советах, но и в вашей преданности.

Дядьки переглянулись.

– У вас есть снаряжение или мне открыть оружейные комнаты?

– Есть, Софья Витовтовна, – холопы посерьезнели. – Для обучения Василия Васильевича у нас имеется в достатке все надобное. К обеду будем готовы.

– Хорошо, – облегченно вздохнула женщина.

Итак, у нее появилось еще трое воинов. Можно поставить у дверей на женскую половину вместе с боровскими холопами. Уже кое-что, ибо рындам ныне никакого доверия нет. Софья Витовтовна не знала, для чего они используют оружие, коли начнется смута: чтобы защищать великую княгиню – или чтобы ее полонить?

Княгиня-мать перевела взгляд на детей и добродушно улыбнулась: Ягодка и Василий уже мерялись длиной ножей. В прямом смысле этого слова: приложили свои клинки друг к другу.

– Зато у меня рукоять красивее! – заявила девочка после вполне очевидного результата.

– Зато у меня два! – парировал наследник престола.

– Зачем тебе столько?

– Один, чтобы кушать, а другой, чтобы играть.

– Это как?

– Ты что, никогда не играла в ножички?

Весь окружающий мир летел в тартарары! А невинных малышей все едино интересовали только игрушки.

– Матушка? – осторожно спросил княжич Василий.

За прошедшие дни как-то так само собой получилось, что юный воин по примеру своей сестры начал называть великую княгиню матушкой. Софья Витовтовна не возражала, скорее наоборот. Ей нравилось заботиться о сиротах, обнимать Ягодку, беседовать с юношей – и она получала удовольствие от ответной благодарности.

– Матушка, мы идем? – напомнил новик о планах правительницы.

– Не будем спешить, – женщина сложила руки на животе, наблюдая за играющими детьми. – Пара часов задержки все равно ничего не изменит.

– Как прикажешь, матушка. – Княжич отступил и покрутил головой.

Погладил саблю.

Наконец-то впервые за всю минувшую зиму юный воин ощутил себя действительно нужным! Он стал последней и единственной опорой княгини, ее защитой! На нем лежала вся тяжесть службы, он отвечал за все! Уж после такого-то противостояния ему точно удастся возвыситься, добиться уважения в глазах правительницы, получить достойное место среди московской знати!

Василий одновременно и радовался нарастающей смуте, и опасался ее, и надеялся на какую-нибудь смуту – нападение, покушение. На любую беду – в которой ему удастся показать свою отвагу, решительность, преданность, ратное мастерство! Ему хотелось по-настоящему кого-нибудь победить! Уж тогда слава спасителя и благодарность московской правительницы точно смогут вознести его к самым высоким наградам!

Но никаких нападений на великокняжеские хоромы все никак и никак не происходило…

Над Москвой витало невидимое напряжение – словно душная тишина, каковая предшествует грозе. Москва знала – литовской ведьме не место на русском престоле! Литвинку и ее отпрыска надобно гнать, спровадить обратно родителю, избавить русскую землю от чужачки!

Однако простого желания для бури слишком мало. Для смуты надобен вожак!

Между тем и столица, и вся Русь хорошо знали, кому по праву принадлежит русский трон. Знали, что если кто-то попытается его присвоить – законный наследник разгромит наглеца, уничтожит, сотрет самозванца в порошок, утопит в ближайшем омуте. И потому Москва хмуро молчала в ожидании. В ожидании того часа, когда вернувшегося правителя можно будет безопасно поддержать.

Все ждали грозы.


Софья Витовтовна более не оставляла сына на ночь одного и укладывала спать рядом с собой, в своей опочивальне. Днем же он – невиданное дело – играл в лапту с Марией, княжной Боровской. Вернее – пытался научить девочку сему развлечению. Получалось плохо: малышка путалась в юбках, промахивалась по битку, совершенно не могла бегать. Однако дети не злились, а смеялись. Вестимо – баловство в гулких пустых хоромах хоть с кем-то из сверстников радовало их куда более, нежели игра по правилам.

Но пусто было не только во дворце. Пусто было на душе и в сердце великой княгини, потерявшей мужа и любимого. Потерявшей свою судьбу – ведь вся ее сознательная жизнь прошла рядом с Василием. Из нее словно бы вынули частицу тела, частицу мыслей, частицу ее дыхания, частицу жизни. Вынули ее счастье.

Больше всего на свете Софье хотелось бы вернуть все это: прежнюю, привычную жизнь. Мужа, любовь. Прочную опору, каковая держала на себе всю державу, ее защиту и покой. Взгляды, улыбки, разговоры. Близость и размолвки. Все то, что составляло часть ее самой. И ценности чего она не понимала – пока не потеряла столь жестоко и неожиданно.

Любовь – разве человек способен прожить без любви?

День тянулся за днем. Пустые коридоры, вечерние сказки из сундука, каковые уже без единой запинки читала им всем восьмилетняя княжна Боровская, тревожные сны. И чем дальше, тем слабее ощущалось в ладони прощальное пожатие Василия. И потихоньку женщина стала вспоминать, что жар любви, что яркую страсть умел дарить не только ее муж.

И вместе с этим воспоминанием появилась надежда. Слабая надежда на то, что восстановить прежнее счастье все-таки можно. Сделать погасший мир столь же светлым, каковым он был всего несколько месяцев назад. Вернуть все обратно.

Одиннадцатого марта тысяча четыреста двадцать пятого года Софья Витовтовна все-таки решалась… Приказав оставить себя одной, она начертала грамоту, запечатала ее мужниным перстнем и вызвала к себе в покои преданную ключницу. Вручила ей свиток и кошель с серебром:

– Ты знаешь здешнюю челядь лучше меня, Пелагея. Посему поручаю тебе выбрать самого умного и преданного слугу. Пусть возьмет в конюшне от моего имени пару лучших лошадей и стрелой летит в Галич. Там пусть отдаст сие письмо князю Юрию Дмитриевичу лично в руки. Все поняла? На тебя одну надеюсь. Привези нам мир и спокойствие. Ступай!

А вечером же того же дня в Москву вошла дружина. Больше сотни воинов на тяжелых боевых конях, все в поддоспешниках, плащах, с саблями на боках и щитам на крупах коней. Следом через Фроловские ворота закатилось два десятка телег. Сиречь – явились ратные люди из каких-то совсем ближних мест, много дорожных припасов им не потребовалось. Большую часть груза на обозе составила броня, да рогатины, да прочее снаряжение.

Удельная армия молчаливо проскакала по улицам и на второй улочке повернула вправо, в сторону Неглинки…

Софью Витовтовну о сем известила Пелагея – примчавшись со всех ног на двор, в котором дети играли в шапки. Не девичья игра, но Ягодка была не против.

– Ратные в городе! – тяжко выдохнула ключница. – Много! Только что пришли!

– Чьи? Откуда? Кто привел? – похолодела великая княгиня. – Неужели началось?

Она с тревогой посмотрела на хохочущих малышей, на новика, на подпирающих стену шестерых его холопов. На играющих у дальних дверей в «зернь»[19] дядек.

Все – кроме детей, конечно, – были с саблями. И судя по пухлым одеждам – в броне.

Десять воинов против всего мира! Не самый лучший расклад…

Может, хоть кто-то из дворцовой стражи вступится? Пусть даже не за нее – пусть хоромы княжеские от разорения попытаются защитить! Если запереться на женской половине… То, по чести и совести, рынды чужих впустить не должны.

– Василий, Ягодка, заканчивайте! – поднялась женщина. – Повеселились, пора и отдохнуть. Пойдем в мои покои, почитаем какую-нибудь индийскую сказку про летающие колесницы.

– Ну матушка-а-а! – на два голоса заныли княжич и княжна.

– Посмотрите на себя, как упарились! – уже строже ответила Софья Витовтовна. – Как бы не простудились!

– Княгиня, княги-иня-а!!! – истошно вопя, на гульбище над двором появилась молодая девка, пронеслась по доскам, чуть не кубарем скатилась вниз по лестнице. – Княгиня! Государыня-а-а!

Сердце Софьи Витовтовны сжалось от ужаса, дыхание перехватило, все тело наполнилось холодом. И она с немалым трудом выдавила:

– Что?

– Дружина! – остановилась перед ней холопка, тоже тяжело дыша и говоря лишь отдельными словами. – Она вошла…

– Ну! Куда?! – поторопила ее правительница.

– На боровское… Подворье…

– Куда-а?! – На Софью Витовтовну словно бы опрокинули ушат кипятка.

Но это было не какое-то плохое ощущение. Это была обжигающая до боли радость. Даже восторг!

Дружина пришла не к ее врагам – войско пришло к ней!!!

Женщина вдохнула, выдохнула. Без особой спешки подошла к княжичу Василию и, поддавшись эмоциям, крепко его обняла. Немного так постояла, потом поцеловала новика в лоб, между пушистых бровей, и отступила. Тихо приказала:

– Ступай на подворье, веди их всех сюда. Здесь их покормим, здесь напоим, здесь помоем и здесь спать уложим. Они нужны здесь. Ступай!


Князь Боровский прислал своему сыну в подмогу сто семь человек. Сто семь бывалых воинов, преданных своему хозяину – и более никому. Простолюдины, не обеспокоенные политикой, не зараженные столичным смутьянством, не знающие ничего ни о лествичном праве, ни о прямом престолонаследии. Они пошли в закуп, дабы не знать забот, дабы всегда быть сытыми, одетыми и иметь возможность время от времени хорошенько повеселиться, не зная запретов и ограничений. В обмен на сие холопы согласились не жалеть живота своего по любому приказу князя. На кого покажут – с тем и сражаться…

Сто семь человек – это ничто, если сражаться против всей Руси или даже Москвы. Но вполне достаточно, чтобы противостоять дворцовой страже, коли оная вдруг изменит наследнику престола и его матери. В самом худшем случае – столь крупный отряд поможет государыне с детьми прорваться на свободу.

Боровскую сотню, свою последнюю надежду на спасение, Софья Витовтовна разместила в опустевших людских, приказав ключнице кормить служивых от пуза и баловать бражкой перед сном. И мягко посоветовала тем из воинов, кто выходил с княжичем в наряд, поддевать под поддоспешник кольчугу, а под меховую шапку – «бумажную», стеганую со вшитыми железными пластинами.

Именно боровцы теперь охраняли великую княгиню с ребенком, а юный Василий Ярославович и вовсе не отлучался от правительницы ни днем, ни ночью.

Великая княгиня наконец-то смогла хоть немного перевести дух. И у нее в душе впервые зародилась слабая искра надежды.

«Кто знает? А вдруг все еще и обойдется?»


11 марта 1425 года

Галич, княжеский детинец

Юрий Дмитриевич носил имя князя Звенигородского, Вятского, Ружского, Галичского – и в разговорах его титул чаще всего сокращали до «князя Звенигородского». Однако главной столицей второго сына Дмитрия Донского был, конечно же, вовсе не скромный и маленький провинциальный Звенигород, а стольный заволочный Галич – богатейший город Руси, размерами мало уступающий Москве, знаменитый своими мехами, рыбными ловами, пороховыми мельницами, селитряными промыслами, ткацкими гребенками, глиняными свистульками, огуречными грядками, но пуще прочего – огромными солеварнями, каждый день отправляющими на торг по десятку возков «белого золота», без которого в сем подлунном мире не мог обойтись ни богач и ни бедняк, ни пахарь, ни степняк, ни рыбак, ни скотник. Главное сокровище, постоянно наполняющее казну князя Звенигородского серебром, – белоснежная галичская соль.

Понятно, в таком обширном хозяйстве долго обойтись без воли правителя было невозможно. Доверенные приказчики еще могли решить вопросы податей и выплат, продаж и покупок, проследить за порядком и соблюдением законов, защитить пути от разбойников и оборонить границы. Однако же с иными делами без князя совершенно не обойтись. Одарить новых детей боярских наделами, простить недоимки, помиловать заблудших или закончить долгие судебные тяжбы – тут власти приказчика уже мало. Тут надобна воля самого правителя.

Почти три месяца Юрий Дмитриевич разбирался с накопившимися почти за год вопросами, на время отвлекшись от московских забот, и иногда сталкивался с такими заковыками, от которых не знал – то ли плакать, то ли смеяться.

Вот и сейчас – он сидел на троне в посольской зале Нового детинца, срубленного почти на самой вершине Барчуга[20], одетый в крытую парчой лисью шубу, в усыпанной самоцветами войлочной шапочке с узкой опушкой и посохом в руках, смотрел на просителей, оглаживая слегка зачерненную смородиновым соком бороду, и, несмотря на всю серьезность спора, отчаянно старался не захохотать. Смешки пыталась сдержать и остальная свита, успевшая дать случившемуся процессу прозвище «Дерьмовый суд».

Как известно, для закваски и вываривания селитры надобны всякое гнилье, тухлятина, мусор и содержимое выгребных ям. Та самая вонючая дрянь, каковую выбрасывают на скотобойнях, в кожевнях и от которой всячески избавляются во всех людных местах.

И вот теперь скотники и кожевенники вдруг затребовали с селитринщиков плату за то, что те забирают у них гнилье и тухлятину!

Селитринщики, со своей стороны, испросили серебро за то, что освобождают город от грязи и навоза.

Как результат – одни уже полгода не отдавали свое воняющее сокровище, складируя его в собственных дворах, а другие – его не забирали, благо селитра накапливалась в гнилье независимо от того, где оные «селитряные кучи» лежали.

Город пропитывался вонью, которая с приходом весны обещала стать и вовсе невыносимой. Галичане сначала пытались вразумить спорщиков, а теперь уже всячески их проклинали – и засыпали жалобами княжеских приказчиков. Однако дело с места никак не двигалось. За несколько месяцев княжеские слуги упрямцев так и не угомонили – и вот теперь тяжба дошла до самого Юрия Дмитриевича.

– Селитринщики берут наше добро, княже, добывают из него товар, каковой и продают за хорошую цену!

За скотников с кожевенниками выступал староста товарищества, дородный немолодой купец с окладистой рыжей бородой, в которую были вплетены две белые шелковые ленточки, в парчовой горностаевой шубе, надетой поверх шитой золотом ферязи, с тремя золотыми цепями на шее и наборным поясом из яшмы, малахита и янтаря и многими тяжелыми перстнями на руках. Ни дать ни взять – боярин знатный, а не купец! Кабы не снятая при князе шапка – недолго и перепутать.

– Селитринщики с нашего добра товар добывают и доход с того имеют, ако мы со шкур невыделанных, али скота пригнанного. Но мы за добро, с которого живем, за кожи и скот полновластным серебром платим! А селитринщики – нет! Разве это справедливо, княже? Коли они с нашего добра прибыток имеют, пусть платят за него, как за любой товар потребный. А иначе не отдадим!

Староста поклонился и отступил, давая понять, что закончил свое выступление.

Юрий Дмитриевич степенно кивнул, повернул голову вправо, где в окружении молодых селитринщиков стоял худощавый старик с длинной и тонкой седой бородой, на кончике которой покачивался маленький хрустальный шарик. Белая каракулевая шапка, белый тулуп, белые шерстяные штаны, выпущенные поверх белых валенок. Похоже, добытчики селитры уговорили себе в защитники одного из волхвов Ярилы с городского святилища.

Священник выступил вперед, приложил ладонь к груди, слегка кивнул:

– Прошу почтения, княже, но купцы лукавят. Они ведут свое дело, после коего выбрасывают горы вонючих отходов. Сию гадость надобно вывозить куда подалее, дабы не портить воздух в твоем, княже, городе; дабы не отравлять воды и не захламлять окрестности. Для вывоза потребны лошади, телеги, возчики, грузчики… Это много, много расходов. Сии расходы моих доверителей, всю неблагодарную работу выполняющих, кому-то надобно покрывать. И кому же, как не тем, чей мусор они убирают? Что потом с тухлятиной происходит, до того купцам дела быть не должно! Они ведь свою гадость выбрасывают, а не продают.

– Коли так, то вы не получите даже тухлого хвоста! – угрожающе вытянул палец толстяк.

– Станете сидеть на них, как навозные мухи? – поинтересовался волхв. – Дюже любопытно, насколько хватит вашего безумия? До тех пор, пока гнилье поднимется до ваших окон али до кровель?

– Мусор мы, знамо, увезем. Но вы его не получите! – пообещал толстяк.

– В знак своей дружбы мы готовы вам подсобить, добрые соседи, – широко улыбнулся волхв. – Уберем все дочиста за справедливую плату.

– Ну уж нет! – решительно мотнул головой староста. – Кто угодно, но только не вы!

– Однако же вам все едино придется заплатить! – И волхв повернулся к Юрию Дмитриевичу: – Я обращаю на сие твое внимание, княже! Купцы готовы платить всем, но токмо не селитринщикам! Где справедливость? Селитринщики что, рыжие?

– Они с сего гнилья доход получают, княже! – взъерепенился купец, зло дернув свою рыжую бороду. – Доход за вывоз, доход за мусор, доход за работу! Тройной доход с каждой гнилушки! Нашей гнилушки! Где справедливость? – воззвал к правителю толстяк.

– Не нужно считать серебро в чужих карманах! – парировал волхв. – Занимайтесь своим ремеслом и не завидуйте чужому. Вам надобно убрать тухлятину? Мы сие сделаем. Но за работу надобно платить!

– Вам надобно сырье для работы? Покупайте! – так же решительно отрезал староста скотников. – Задаром не отдадим!

Вестимо, спор о том, кто должен платить за вывоз дерьма – тот, кто убирает, или тот, кто гадит, – мог бы длиться бесконечно. Но внезапно распахнулась дверь, в залу ворвался запыхавшийся холоп: стеганый поддоспешник, плащ из мягкого серого войлока и кожаный ремень с двумя ножами, подсумком и саблей выдавали в нем воина – однако воина нищего, худородного.

Бояре из княжеской свиты поспешно выдвинулись вперед, заслоняя собою князя, перехватили тяжелые посохи двумя руками, а сотник Олай Басманов – молодой и горячий, но все еще безбородый храбрец – даже полувытащил косарь и грозно крикнул:

– Кто ты таков, несчастный, и как смеешь прерывать княжеский суд?!

– Я из Москвы, княже! – Холоп не остановился и шел вперед, пока не уперся грудью в выставленную ладонь сотника. – Василий Дмитриевич умер!

Выдохнув сие сообщение, гонец в полном бессилии осел на пол, застыл на коленях, упираясь кулаками в тесовый пол и тяжело дыша.

Игра получилась не самой правдоподобной – однако юноша своего добился. Князь Звенигородский, поднимаясь, расстегнул свою поясную сумку, достал увесистый кошель. Спустился с тронного возвышения, прошел меж расступившихся бояр и бросил награду уставшему вестнику.

– Как сие случилось? – спросил он.

– Залечили, – волшебным образом дыхание холопа сразу восстановилось. – Исцеляли слабым огнем от легочной немочи, да места обожженные воспалились. Кожа чернеть начала, гноиться. В две недели после сего лечения князь и сгорел. А ведь сказывали, сказывали ему: жертву полуночную надобно богине Марене принести, дабы смилостивилась, да молебен за здравие в церкви заказать! Глядишь, и жил бы еще долго и счастливо. Однако же нет, доверился лекарям заморским, диким и безбожным.

– Кто ты таков, раб, чтобы осуждать великого князя? – возмутился боярин Танаш Вакорьевич. – Плетей захотел?!

Однако его никто не поддержал. Головы всех присутствующих занимала уже совсем другая мысль.

– Коли князь Василий умер… Значит… Выходит, великим князем отныне стал наш Юрий Дмитриевич? – высказал общую мысль сотник Олай.

– В Москву надобно ехать, в Москву! – заговорило сразу несколько бояр из княжеской свиты. – Стол свой законный занимать! Согласно завещанию Дмитрия Ивановича, отца государей нынешних! Вели коней седлать, Юрий Дмитриевич! В Москве отныне наше место! На Москву!

Князь промолчал. Подзабытые московские хлопоты обрушились на него слишком неожиданно, и потому отдавать приказы сразу, поддавшись первому порыву, он оказался не готов.

Юрий Дмитриевич покачал головой, огладил темную, тщательно вычесанную бороду, прикусил губу. Прошел через залу к дверям, но на пороге неожиданно оборотился:

– Слушайте мою волю, жители Галича! Потому как селитринщики княжеские творят дело зело важное для безопасности общей, «китайский снег» для пороха добывая, для пищалей и пушек наших, ремесло их не просто доходом является, но долгом державным! Посему повелеваю: разрешаю сим ремесленникам по своему собственному разумению невозбранно собирать везде любую гниль, полезную для их селитряных куч. Собирать везде, где они ее токмо ни сыщут, хоть на землях общинных, хоть на личных, а хоть и на княжеских. И никакой платы с них за оное дело брать не должно! Однако же поскольку сие ремесло им достойный прибыток приносит, то и платить им сверх того обычного дохода никто ничего не обязан! Таков будет мой судебный приговор по вашему спору. И коли вам есть нужда его для памяти получить, о том писца моего попросите, и пусть стряпчий малую печать к приговору приложит. На сем тяжбу свою бросайте, блаженные, и делом полезным наконец-то займитесь!

Юрий Дмитриевич отвернулся от истцов и переступил через порог.

– Так чего скажешь, княже? – забежал вперед юный сотник. – Коней седлать?

– Да охолонись ты, Олай! – осадил его боярин Танаш. – Чай, не вырубку малинника обсуждаем, а судьбу всей державы русской, престола великокняжеского! С наскоку такое не решишь. Дай господину нашему время поразмыслить, брата своего оплакать. Князь Василий, чай, не враг и не соперник Юрию Дмитриевичу был, а друг и близкий родич. Помянуть его надобно достойно, прежде чем наследие делить, и о душе его помолиться.

– Прости, княже, – сбросив тон, поклонился своему господину сотник. – Мои сожаления и соболезнования, княже.

Князь Звенигородский отмахнулся, снова пригладил в задумчивости бороду, повернул к лестнице, спустился вниз. Выйдя на просторный двор детинца, повернул к Архангельским воротам, ведущим за стены города. Драгоценная шуба правителя – пухлая, подбитая густым мехом, с золотым шитьем и самоцветами – была не только тяжелой, но и теплой, так что переодеваться Юрию Дмитриевичу не потребовалось. По утоптанному до ледяной твердости тракту он пешком одолел две версты до Поклонной горы, вошел в заиндевевшую рощу на ее вершине. Поклонившись священным кострам, князь направился в самый центр, остановился перед огромной березой, нижние ветви которой были густо повязаны бесчисленными шелковыми и атласными разноцветными ленточками и вышитыми полотенцами.

Свита медленно разошлась по кругу. Многие сняли шапки, иные стали креститься, не видя особой разницы между святостью церкви и священной рощи.

Князь немного подумал, потом подошел к дереву и крепко его обнял, прижавшись лбом к стволу.

– Плоть от плоти, прах к праху, душа к душам. Матушка-земля нас рождает, в нее мы обратно и возвертаемся. Легкого пути тебе, брат, из мира земного в мир Золотой. Надеюсь, реку Смородину одолел ты с легкостью и вороги твои у Калинова моста остановить тебя не смогли…

Он вздохнул, вспоминая Василия. Облик своего брата, его восхищение, его доверие.

И свое предательство.

Недавний их разговор, ставший последним, всплыл в памяти Юрия Дмитриевича во всех подробностях.

– Защитить Русь, судить Софью, позаботиться о мальчишке… – прошептал он в шершавую кору. – Я исполню твою последнюю волю, брат, можешь быть уверен. Клянусь тебе, Васька, больше я тебя не предам! И вину свою пред тобою искуплю.

Князь еще немного постоял возле березы, сливаясь с древним священным деревом мыслями, душой и плотью, после чего сделал шаг назад и решительно распорядился:

– Готовьте поход, бояре! И поспешайте, надобно успеть до распутицы. Коли весна окажется ранней, через месяц рискуем попасть под половодье.


3 апреля 1425 года

Галич, Архангельские ворота

Как бы ни хотелось князю Звенигородскому сорваться с места и во весь опор мчаться в Москву – но даже простенький поход «налегке» для правителя и свиты за один день не снаряжается.

Путникам надобно кушать. Причем съедать хотя бы по фунту мяса в день. Или рыбы, или кулебяки, или каши. Но все едино – по фунту на каждого. По крайней мере – на зимнике до Костромы. Дальше легче – вдоль всей Волги постоялые дворы стоят, в них небольшой отряд и напоят, и накормят.

Плюс к тому – лошади. Полпуда сена и торба зерна на день самое меньшее. Не то голодать станут и не повезут. Упадут от слабости. Полного желудка никакая плеть заменить не способна.

Проще всего всякой снедью загрузить телегу. Одного возка с припасами хватает одному воину на месяц похода. Но вот беда – оная телега за полный день всего десять верст проползти успевает. Вдвое, а то и втрое меньше, нежели всадник походным шагом. Посему, коли торопишься – повозка не помощник. Нужна вьючная лошадь. А вьючная лошадь впятеро меньше груза берет да еще сама хорошей кормежки требует…

Считая токмо до Костромы – каждому путнику два заводных коня требовалось. Да третий под седло. Если с собой оружие и броню брать – четыре. Коли князю с совсем малой свитой скакать – уже сорок лошадей. Да плюс к тому при каждом боярине по паре слуг – вот уже счет и сильно за сотню перевалил. Если же на свите не экономить – мало ли вдруг поддержка преданных воинов в столице понадобится? – тогда число потребных скакунов вырастало втрое, а то и вчетверо. Столько верховых лошадей в городе никто не держит – зачем? Их ведь кормить и поить надобно, выгуливать, да и место за стенами под каждую отводить. Посему походных лошадей держат в поместьях, на тебеневке с прикормом. И для выступления в путь за ними надобно конюхов посылать и ждать, пока вернутся. И еще обязательно надобно всех скакунов проверить – здоровы ли, добротно ли кованы, – дабы в пути беды не случилось, падежа или безножия…

Одна забота цепляла другую, третью, то и дело возникали нежданные трудности – и потому, спеши не спеши, в дорогу Юрий Дмитриевич собирался две недели с небольшим, двинувшись в путь токмо ранним утром третьего апреля. Сам князь скакал впереди, в окружении свиты. Чуть позади – холопы, около полусотни опытных воинов с саадаками, со щитами на крупах коней и с рогатинами у стремени. Правда, без брони – но откуда среди мирных костромских лесов взяться опасности, супротив каковой кованая рать может понадобиться? Отсель что до Литвы, что до Орды – не един месяц пути. А мелкие шайки душегубов, каковые возле трактов наезженных порою таятся, сами куда подальше предпочтут ноги унести от подобной ратной «добычи». А то ведь недолго и в петле на ближайшей осине оказаться. Князья и бояре страсть как не любят, когда на их землях еще кто-то пытается лишним тяглом людей обкладывать, купцов али смердов обирать, доходы ремесленные присваивать. Так что при любом подозрении – долго не церемонятся…

Опытные воины шли впереди, вьючных лошадей тянули в поводу немногим позади отряда специально выделенные коноводы. Когда коней очень много, за сотню – таковой походный порядок считается наиболее разумным.

Застоявшиеся скакуны шли ходко, чуть не на рысях, и вскоре после полудня, стремительной птицей прорезав озеро, путники втянулись в лес, на узкое русло Вексы. Они успели проскакать по реке около двух верст, когда навстречу неожиданно вылетел летящий стремительным галопом о двуконь одинокий всадник на добротных арабских лошадях – каждая ценою в небольшую деревеньку. Лошади буквально золотые – зато способные мчаться широким шагом весь день напролет и жрать одно зерно, не умирая от желудочных колик[21].

Увидев идущую навстречу рать, путник натянул поводья, закрутился на месте, но затем решился и тронул коня пятками, медленно приближаясь:

– У меня грамота к князю Звенигородскому, Юрию Дмитриевичу! – крикнул он во весь голос. – Знаете ли вы, где его можно найти?!

– На бунчук посмотри, бестолочь! – выехал вперед Олай Басманов. – Княжеского вымпела не узнаешь?

– Кабы не узнал, уже прочь бы мчался, – ответил, приближаясь, гонец. – Юрий Дмитриевич с вами али вы просто его ратники?

– Я здесь… – стянул рукавицы правитель Галича. – Давай письмо сюда!

Вестник, с прищуром вглядевшись в его лицо, сунул руку за пазуху, достал туго скрученный свиток с восковой печатью, с легким поклоном протянул заволочскому властителю.

– Великий князь? – изумленно вскинул брови Юрий Дмитриевич, разглядывая оттиск. Решительно сломал сургуч, поспешно развернул грамоту, отодвинул на вытянутую руку:

«Посылаю сие письмо тебе с великим прискорбием, мой храбрый сокол! Весть моя печальна и грустна, ибо брат твой и мой муж великий князь Василий Дмитриевич намедни скончался от тяжкой сухотной немощи. Сердце мое преисполнено горечью, мой ненаглядный витязь. От всей души соболезную тебе в сей великой потере.

Однако же в событии сем есть и знак небесной милости. Отныне я вдова, мой многожеланный лев, ты же уже несколько лет как вдовец. Ныне более нет меж нами ни единой преграды, и мы имеем право открыто сочетаться пред небом и людьми, став честными законными супругами!

Приезжай же скорее, любовь моя, моя страсть, моя единственная радость, моя отдушина! Я вся трепещу в ожидании нашей встречи. Трепещу от мысли, что более нам не придется таиться и ловчить, обманывать и отворачиваться. Что смогу открыто взять тебя за руки и отдаться твоим объятиям. Что станем мы единым целым навечно, для мира земного и небесного!

Жду тебя с нетерпением, мой ясный сокол, уж все сердечко истомилося.

Приезжай! Приезжай! Приезжай!»

Воеводу бросило в жар. Читая письмо, он словно бы услышал голос своей любимой, ощутил через рыхлую желтоватую бумагу ее прикосновение, уловил ее запах. На какой-то миг оказался с нею рядом. Рядом с той, кого намеревался отстранить, осудить, наказать. Поступить по совести – как поклялся своему брату перед его смертью.

Но страшным стало не это. Страшным оказалось то, что, читая слова Софьи, мужчина с необычайной страстью возжелал снова прикоснуться губами к ее векам, насладиться ее горячим дыханием возле своего лица, прикоснуться телом к ее бархатистой коже, целовать ее плечи, ее живот, ее грудь, ее шею, пробраться губами через подбородок к глазам, слушая слабые смешки от ее смешанного со щекоткой наслаждения…

– А-а-а!!! – с силой натянул повод своего коня Юрий Дмитриевич, заставляя того развернуться, и с силой ударил пятками в его бока: – Пошел, пошел! Развертайтесь, бояре! Назад, назад! Мы возвращаемся!

Князь во весь опор гнал своего коня по звенящему льду и раз за разом ощутимо бил себя кулаком в челюсть, пытаясь разодрать кожу рубиновым глазом аспида.

С внезапной ясностью Юрий Дмитриевич понял, что никогда и ни за что не сможет изгнать Софью из Москвы! Что, едва только увидев эту женщину, услышав, прикоснувшись, он тут же снова сгорит в вихре любовного пламени, снова станет ее послушным рабом, преданным слугой, жалким холопом, готовым продать саму душу за ласковый взгляд, за нежное прикосновение, за жаркие объятия. Что едва только она улыбнется – он тут же, сразу, без малейшего колебания снова предаст своего брата…

И в этот раз – уже навсегда!


У князя Звенигородского был самый лучший конь во всем Галиче. И потому нагнать своего повелителя брошенные на Вексе бояре смогли токмо поздней темной ночью, когда изрядно расползшийся отряд потихоньку втянулся в распахнутые ворота великого города.

Тревожить правителя в сей час никто не посмел. Лишь на следующий день, поздним утром, после соборной службы, свита увидела своего изрядно осунувшегося повелителя.

– Из письма Софьи Витовтовны, вдовы моего брата и матери его единственного сына я узнал, – не дожидаясь расспросов, твердо отчеканил Юрий Дмитриевич, – что оная вдова намерена всячески отстаивать независимость державы нашей и к Литве никоим образом прислоняться не станет! Поскольку забота о свободе земли нашей была главной заботой моей и моего покойного брата, сия клятва меня успокоила. Раз опасности для нашей державы не проглядывается, то и на стол Московский, племянника своего изгнав, я всходить не стану, дабы не возбуждать усобицы в землях нашей общей вотчины! О чем я ныне составлю письмо и с великокняжеским гонцом отправлю в столицу. Распускайте холопов, рассылайте коней, прячьте броню. Похода ныне не будет!

Князь Звенигородский склонил голову – и ушел обратно в свои покои.

Истинной причины своего отступления Юрий Дмитриевич, понятно, не мог назвать никому. Ибо за долгую бессонную ночь он смог придумать лишь один-единственный способ больше не предавать своего брата и не позорить его памяти: не приближаться к его вдове!


16 апреля 1425 года

Москва, Кремль, великокняжеский дворец

Осмотр медленно подрастающего Вознесенского собора уже настолько въелся в привычки великой княгини, что она продолжала навещать его даже сейчас, когда более не имелось особой надобности для оправдания долгих отлучек. Как и прежде, на протяжении многих лет, Софья Витовтовна вошла в часовню, постояла там перед крестом, размышляя о делах хозяйственных и державных. Выдержав обычный срок – час или чуть более, она вернулась к охране, повела княжича Боровского и его угрюмых длиннобородых холопов к дворцу. И хотя теперь она могла открыто возвращаться через главное крыльцо – княгиня по въевшейся за годы привычке задумчиво повернула к боковому входу.

– Дозволь обратиться, великая госпожа…

Софья Витовтовна вздрогнула, подняла голову:

– Пелагея? Что-то случилось?

– Мне показалось, великая госпожа, сие письмо срочное. Посему я позволила себе привести вестника сюда, – неказистая ключница посторонилась, открывая взгляду великой княгини усталого холопа, одетого во влажный стеганый поддоспешник.

– Моя княгиня! – Гонец преклонил колено и протянул московской правительнице пергаментный свиток.

Софья Витовтовна посмотрела на печать – и просветлела лицом:

– Награди вестника достойно, Пелагея! – громко распорядилась правительница. – Пусть он ни в чем не знает отказа!

Она поднялась до самых дверей, там повернулась к перилам, раздавила пластинку с оттиском, раскрутила письмо, поднесла к глазам…

«Любезная Софья Витовтовна! Я всегда любил своего брата и твоего мужа. Его смерть стала горем для меня и всего народа нашей державы. Мне трудно представить, Софья, сколь тяжело сейчас тебе, утратившей любимого мужа. Прими мои искренние соболезнования, великая княгиня. Все мои помыслы направлены к тебе, и я желал бы поддержать тебя в сии тяжкие дни.

Однако же я полагаю, что новый брак, заключенный сразу же после смерти мужа, над его еще не остывшим телом, вызовет в народе зело большое удивление и непонимание. Посему прошу прощения, княгиня, но ныне я останусь в своем уделе, дабы не возбуждать в людских умах ненужных подозрений и не стать причиной кровавой смуты.

Прими мой низкий поклон и мои извинения, великая княгиня.

Князь Юрий, властитель Звенигородский, Галицкий, Рузский и Вятский».

– Проклятье! – Софья Витовтовна зло сжала кулаки, скомкав письмо, отшвырнула его в сторону. Выхватив в послании самое главное, она в бессилии скрипнула зубами: – Он не приедет!

Горечь, пустота, обида ледяной струей хлынули в ее душу, ударили в голову до помутнения рассудка.

Юрий не приедет! Он предал, обманул, отрекся! Все ее надежды пошли прахом, и не вернется счастливое прошлое, не будет у нее любящего и любимого мужа, не появится прочной несокрушимой опоры!

Шумно втянув носом воздух, выдохнув и снова вдохнув, Софья Витовтовна сжала пальцами перила, потом постучала по ним пальцами и, постепенно успокаиваясь, наклонилась вперед, нашла взглядом скомканный пергамент. Щелкнула пальцами, указала пальцем на ближнего охранника:

– Сделай милость, боярин, принеси мне сей свиток. Желаю перечитать. – Великая княгиня криво усмехнулась: – Возможно, я поспешила подписать ему приговор.

Боровский холоп, возвеличенный, пусть и только на словах, из рабов сразу в родовитую знать – приосанился и подчинился. Спустился с крыльца, поднял письмо, вернулся, протянул правительнице грязную и мятую грамоту.

Софья Витовтовна благодарно кивнула, развернула пергамент, перечитала еще раз. Уже не только как женщина, но и как умудренная опытом правительница. Тяжело вздохнула:

– Пожалуй, сокол мой, на сей раз ты прав, – пробормотала она себе под нос. – Как это ни обидно, но сразу после смерти супруга замуж выходить нельзя. Люди и так подозревают, что я его специально извела. Если тем же летом за младшенького брата выскочу, тогда и вовсе ничем не оправдаюсь. Нет, сразу нельзя. Надобно выждать, потерпеть. Хотя бы годик выдержать.

Она опять пробежала грамотку глазами, облизнула отчего-то пересохшие губы, втянула, помяла зубами. Покачала головой:

– Странно. Сухое больно послание. Словно бы он остыл, но скрывает… – Женщина зябко повела плечами. – Хотя нет, не мог. Не мог он меня разлюбить! Столько лет наша страсть полыхает, всего полгода назад он таким же был, как и всегда. Любил, ласкал, горел страстью. Может статься, это из-за смерти брата? Может статься, горюет?

Женщина в третий раз перечитала послание. Сердечные переживания окончательно отпустили ее разум, и княгиня-мать наконец-то разглядела в грамоте из Галича самое главное:

– Получается, что Юра остается в своем уделе? Сюда, в столицу, он не поедет вообще? Он пишет, что не желает смуты! – Софья Витовтовна несколько раз отерла подбородок, как это всегда делают думные бояре, изображая мыслительные старания. – Выходит, Москва ему не нужна? Но если так, то великим князем станет мой сын! Ну да, конечно, почему же нет? – Женщина заметалась по крыльцу от перил к перилам. – Конечно, почему же нет?! Он же наш общий сын! Отчего Юрию бороться за московский стол супротив своего сына?

Московская правительница снова смяла грамоту, вскинула кулак к подбородку, с силой его прижав. Затем стала торопливо загибать пальцы, старательно шевеля губами и наконец подвела итог:

– Шестое апреля. Сорокадневный траур закончился еще шестого числа. Значит, уже десять дней, как пора!


18 апреля 1425 года

Москва, Кремль, великокняжеский дворец

В это утро няньки одевали княжича Василия под самым пристальным вниманием вдовой великой княгини: шелковая исподняя рубашка, заправленная в штанишки из коричневого бархата и алые лайковые сапожки с золотой вышивкой рубчиком по голенищу. На плечах – ферязь без рукавов из бурого индийского сукна, с нашитыми синими и красными шелковыми кружками, в которых поблескивали красные и синие самоцветы, и вышитыми золотом стеблями, каковые заканчивались серебряными бутонами. На ферязь легло оплечье, сплошь состоящее из закрепленных на золотой сетке самоцветов, сплетающихся в некую петлистую вязь, похожую на арабскую, но не имеющую буквенного смысла. Ферязь прижал к телу широкий пояс с пряжкой, украшенный двуглавым орлом из слоновой кости поверх эмали, и плотно наклепанных одна к другой золотых накладок с янтарем, агатами и яхонтами. Между накладок на поясе покачивались два небольших ножа с наборными рукоятями, поясная сумка – все украшенное золотом и янтарем. Голову Василия увенчала округлая войлочная шапочка с собольей оторочкой, а завершила наряд подбитая бобром парчовая шуба, тоже нагруженная шитьем и самоцветами.

По окончании общих стараний десятилетний мальчик стал напоминать индийскую статуэтку – дорогую ювелирную игрушку из заморских земель. Однако матушку таковой результат устроил, и она махнула рукой княжичу Боровскому:

– Посылай холопов к звонарям! Пусть начинают.

Софья Витовтовна еще раз придирчиво осмотрела свое дитя, промокнула ему губы платком и наконец решилась:

– Пойдем!

К этому времени одна за другой запели, заголосили звонницы колокольным боем: неурочным, однако же не тревожным, набатным – а переливчатым, праздничным.

Во всех краях Москвы и ближнего Подмосковья люди подняли головы, прислушиваясь к песне колоколен. Иные, не распознав в звоне опасности, вернулись к работе – однако же очень многие, оставив дела, потянулись в Кремль, к великокняжескому дворцу, дабы понять, что вдруг такое важное сейчас происходит?

Софья Витовтовна остановилась изнутри перед дверьми на главное крыльцо, еще раз осмотрела ребенка, поправляя одежду и стряхивая некие невидимые соринки, затем так же пристально вгляделась в лица девок, конюхов и истопников.

Княгиня наконец-то придумала, как можно использовать преданность дворцовой челяди. Раскрыв все сундуки, шкафы и пыльные кладовки, она нарядила рабов в самые дорогие наряды – в великокняжеские охабни и шубы, свои старые платья, в мужние плащи. Ведь правитель державы не может ходить один, его всегда окружает самая знатная свита преданных бояр и князей!

Именно ее – всеобщую поддержку русской знати – и должны были изображать слуги.

Московская правительница очень рассчитывала на то, что снизу, с площади, московский люд никого на высоком крыльце не узнает. Дорогими нарядами впечатлится, да в знатность свиты и поверит. А что лица незнакомые – так мало ли из каких окраин правительница себе сторонников созвала? Одной токмо Москвой Святая Русь не заканчивается.

Сжав в кулаке сплетенный из ивы и крапивной нити амулет, наговоренный ночью на отведение глаз, Софья Витовтовна напоследок остановилась взглядом на самой доверенной рабыне, ныне совсем затертой богато наряженными слугами.

– Я там скамеечку у перил поставила, – торопливо сообщила Пелагея и показала кувшин. – Кисель на случай, коли в горле запершит.

Княгиня молча кивнула, развернулась и гордо вскинула подбородок:

– Открывайте!

Стражники распахнули створки. Вдовая княгиня-мать первой вышла на высокое крыльцо, прошла к перилам, встала рядом с обитой кошмой скамеечкой, взглядом указала на нее сыну. Княжич Василий послушно поднялся на подставку, тут же почти сравнявшись ростом с матерью. Многочисленная дворня выкатилась следом, быстро заполнив все свободное место. Холопы, дворовые девки, слуги… Но одетые дорого, сверкающие шитьем, бисером и самоцветами. Издалека – ни дать ни взять одни токмо цари, царицы и царевичи.

Увидев все это, отправленные на колокольни холопы упредили звонарей, и колокола один за другим начали умолкать. В наступившей тишине Софья Витовтовна оперлась ладонями на перила и громко провозгласила:

– Слушайте меня, люди русские и народ московский! Слушайте меня, люд служивый, работящий, слушайте князья и бояре! Полтора месяца тому назад преставился пред очами божьими мой любимый муж, великий князь Василий! Все мы скорбели сорок дней и ночей в положенном трауре! Мой возлюбленный супруг покинул нас, но жизнь продолжается, и державе нашей надобен новый правитель! Мой муж Василий Дмитриевич в завещании своем указал наследником русского престола нашего с ним сына Василия, назначив опекуном его деда, моего отца Витовта, великого князя Литовского! В недавнем письме своем мой отец передал свое согласие на сию великую честь и заверил всячески, что готов всей силой оружия и влияния своего защищать от любого враждебного поползновения и самого Василия, и пределы всей земли русской! А сверх того любящий дядя Василия, брат моего мужа князь Звенигородский Юрий Дмитриевич в послании своем последнюю волю брата своего одобрил и старшинство своего любимого племянника признал!!!

Вдовая правительница ненадолго замолчала, смотря на собравшихся под ступенями горожан и давая им время обдумать услышанное. Давая понять, что ее саму и ее сына ныне поддерживают два самых могущественных человека обитаемого мира: правитель огромной, сильной и могущественной Литвы и непобедимый русский воевода, имеющий первое право на трон согласно лествичному праву.

У московского люда сомневаться в словах вдовы повода не имелось. О любви отца, правителя литовского, к единственной дочери и без того хорошо знал весь честной мир, равно как многие служивые слышали о большой теплоте Юрия Дмитриевича в отношении племянника. А раз князь Звенигородский не приехал в Москву и не предъявил своих прав на престол, не изгнал литвинку и младшего родича, то выходит и правда – признал!

– Смотрите сюда, люди русские и народ московский! – Софья Витовтовна зашла за спину своего сына и крепко взяла его ладонями за плечи. – Смотрите сюда, люд служивый, работящий, слушайте князья и бояре! Согласно завещанию моего покойного супруга и согласию общему всего народа… Вот ваш новый господин, великий князь Василий Васильевич! Отныне любите его, почитайте и повинуйтесь, как повиновались его отцу, Василию Дмитриевичу! Склоните головы, люд служивый, работящий, склоните головы князья и бояре. И клянитесь ему в вечной верности!

Некоторое время горожане колебались – но и здесь Софья Витовтовна озаботилась преданными слугами, каковые пробрались на площадь и стали первыми вставать на колени, подавая пример всем остальным. И очень скоро вся обширная площадь склонила свои головы перед десятилетним Василием Васильевичем, новым правителем Московской Руси.

Княгиня-мать размашисто перекрестилась, подавая холопам условный сигнал, – и тут же снова, звонко и радостно, над всей Москвой запели бесчисленные церковные колокола.


Устраивать праздничный пир в честь воцарения юного великого князя Софья Витовтовна не стала, побоялась. Мало ли чего взбредет собравшимся вместе хмельным князьям, когда они останутся наедине с нею и десятилетним Василием? Ведь вся ее защита супротив огромной Москвы – это одинокий новик, пусть даже и храбрый до отчаянности. Ну и его восьмилетняя сестренка.

Посему великокняжеские амбары и погреба открылись нараспашку токмо перед челядью – на сей раз правительница сама разрешила ключнице побаловать своих верных помощников вдосталь.

Но холопы, слуги и рабы веселились у себя – внизу возле кухни.

Наверху же, в великокняжеских хоромах, торжества не случилось, и даже жизнь дворцовая осталась прежней: днем новопровозглашенный великий князь играл с княжной Боровской в ножички, выбивалы и камешки, Софья Витовтовна привычно проверяла дворцовые доставки и расходы, Василий Ярославович ходил за нею тенью в золотой ферязи поверх юшмана и поддоспешника, с саблей на поясе и кистенем в поясной сумке.

А вечером все они, единой дружной семьей, собирались в покоях княгини-матери.

* * *

На четвертый день после оглашения Василия Васильевича новым государем из удела неожиданно вернулась совершенно «исцелившаяся» княгиня Салтыкова, испросившая разрешения вернуться к своей службе.

Новым днем появились княгини Горчакова и Чечерина.

Тем же вечером правительнице поклонились службой еще три боярыни – и Софья Витовтовна поняла, что она победила!

Похоже, недовольные пребыванием «литвинки» в Кремле князья так и не придумали, каким образом можно обойти старшинство Юрия Дмитриевича в борьбе за трон. Ведь попытайся любой из них прогнать ведьму с отпрыском и сесть на ее место – старший в роду Дмитриевич подобного унижения не потерпит, подчиняться самозванцу не станет. Придет и накажет – убрав глупую голову с невезучих плеч.

Звенигородский князь – это вам не баба с мелким дитятем! Звенигородский князь – это крупнейшая дружина, это великий опыт победных войн, это уважение всего служивого сословия. С Юрием Дмитриевичем лучше не ссориться…

Обойти князя Юрия остальным боярам было невозможно. И так выходило, что, покуда он жив и покуда не намерен смещать племянника с трона, Василий Васильевич оставался за ним как за каменной стеной.

Помучившись с сей бедой несколько месяцев, московская знать все-таки смирилась с неизбежным: «литвинка» остается в Кремле. А раз так – надобно возвращаться к трону и искать милости у новой власти. Покуда сии милости – места, награды и земельные пожалования – не перехватил кто-нибудь другой.

Словно бы сломалась некая невидимая плотина – и коридоры, горницы и палаты великокняжеского дворца снова наполнились людьми. Вернулась свита княгини, появились с утренними поклонами советники ее покойного супруга, а юный Василий очень быстро снова оброс друзьями, опять носясь с юными княжичами в пятнашки или сражаясь в «конный бой».

Двадцать восьмого апреля Софья Витовтовна рискнула наконец-то собрать Боярскую думу.

Вопрос на сем заседании обсуждался какой-то совсем пустяковый: о выделении серебра на строительство засеки перед Рязанью да нового моста возле Тулы взамен обветшавшего.

Понятно, что строить надобно – дело обычное. Расходный лист утвердят обязательно, и по малости значения даже подпись правителя под ним не понадобится: печатник оттиск между делом поставит, и вся недолга.

Главным на сем созыве стало то, что на троне в Думной палате сидел юный Василий Васильевич, а рядом с ним стояла княгиня-мать. И никто их права на сие месте и первейшее слово не подвергал сомнению даже полунамеком.

– Сегодня ты ночуешь в отцовских покоях, – без особой радости поведала сыну Софья Витовтовна после утверждения думного приговора словом Василия и приложением к итоговой грамоте великокняжеской печати. – Пора.

– Но я не хочу, мама! – обиженно воскликнул мальчик, позволяя слугам снять с себя шапку Мономаха и тяжелую государеву шубу. – Мне с тобой нравится ночевать! И с Ягодкой!

– И мне сие нравится, сынок, – обняла его женщина. – Да токмо надо. Сие есть твой долг государя. Ты ведь ныне великий князь, разве ты забыл?

– Если я государь, если правитель, то почему я не могу спать там, где хочется?! – требовательно выкрикнул мальчик.

– По той же причине, Васенька, по какой лев не может спать в птичьем гнезде, – с мягкой улыбкой ответила княгиня. – Не место царю зверей на дереве среди веток. Смеяться над таковым властителем все звери начнут. А коли царь смешон, то и воля его смешна, и власть такая же. Глянь, и не станут собственные слуги его слушаться. А там и самому недолго в холопство скатиться.

Мальчик набычился. Он все еще не до конца понимал всего величия своего положения – но был достаточно умен, чтобы опасаться его потерять, превратиться в одного из слуг, что каждый день крутились вокруг.

– Ты великий князь, мое любимое чадо, ты государь великой державы. – Софья Витовтовна подняла за подбородок лицо мальчонки, заставляя смотреть себе в глаза. – Посему ты обязан спать в опочивальне государя, в постели государя, под охраной государева постельничьего и просыпаться в окружении мудрейших и знатнейших государевых слуг. Веселье и игры токмо после завтрака. Договорились?

– А можно Ягодка переедет со мной?

– Нет, милый, нельзя, – улыбнулась матушка. – Но ты можешь приходить ко мне в покои и слушать ее чтение.

– А в догонялки поиграть?

– Мое возлюбленное чадо… – вздохнула московская правительница. – Разве ты еще не заметил, что великие боги разделили наш мир на мужскую и женскую половину? Что мы, знамо, хоть и живем вместе, да токмо по-разному. Мужчины на мужской половине, а женщины на женской. Княжна Боровская девочка. Поэтому… – Софья Витовтовна развела руками. – Но зато мы все живем под одной крышей. Благодаря сему вы станете часто видеться. Хорошо?

– Да, матушка, – со вздохом смирился государь.

– Тогда ступай. Твоя дворня переоденет тебя в платье для игры в твоих новых покоях. Увидимся вечером.

Отпустив ребенка в руки дядек, женщина проводила его взглядом. А когда за царственным мальчиком закрылась дверь, громко сказала:

– Ты можешь больше не носить кольчуги, новик. Смуты не будет. Сегодня московские князья самолично поклонились моему мальчику. Поклонились Василию, признали себя ниже его, положились на его волю. Обратной дороги для них больше нет. Ибо – невместно. Отныне он старший.

– Ты говоришь со мною, матушка? – уточнил княжич Боровский.

– Конечно, мой мальчик, – повернулась к юному телохранителю Софья Витовтовна. – Ты у меня единственный!

– Я тоже мужчина, матушка, – напомнил Василий. – Мне тоже не место на женской половине.

– Тебе еще нет четырнадцати, – покачала головой правительница. – Еще пару лет о сем можно не беспокоиться, а там видно будет. Боги порою вытворяют с нами таковые чудеса, что токмо диву даешься. Еще неведомо, о чем через два года беспокоиться придется. Пойдем-ка мы лучше поужинаем, да и к себе.

Софья Витовтовна все еще не верила в происходящее. Всего два месяца назад она до дрожи опасалась за свою жизнь! Всего два месяца назад ее судьба висела на волоске! Всего два месяца назад она осталась одна супротив целого мира, и токмо преданность одинокого мальчишки оставалась для нее последней надеждой!

А уже сегодня – она стояла возле трона и принимала поклоны московской знати, их заверения в полной своей преданности, в готовности служить и не жалеть за нее своего толстого дряхлого живота.

К столь быстрой перемене оказалось не так-то просто привыкнуть!

Однако страх потихоньку отпускал, душа начала верить в безмятежность грядущего будущего. И даже в то, что боровского княжича можно наконец-то отпустить на отдых, не боясь остаться наедине с «казенной» дворцовой стражей…

– Скажи, Ягодка, ты веришь в чудеса? – спросила вечером Софья Витовтовна, усаживаясь в свое любимое место перед окном.

– Василий сказывает, такого не бывает, – ответила девочка. – Что все сие обман и глупая сказка.

– А вот я верю, – улыбнулась женщина. – Иные дела иначе как чудом не объяснить. Давай, Ягодка, откроем сегодня сундук, каковой стоит внизу, вторым от угла. Насколько я помню, он крашен охрой по стенкам и лазоревой краской поверху, с сердечком возле замочной скважины. Нашла? Там внутри много свитков на воротках, все с номерами. Бери самый первый и подставку для перемотки. Сегодня я хочу послушать о чудесах.

Девочка послушно закрепила извлеченный свиток на подставку из двух ароматных сандаловых вилочек, чуть отмотала, взяла вороток из красной вишни, подтянула ближе к себе и звонким девичьим голоском начала читать:

– «Сей правдивый рассказ повествует о царе Шахрияре, его брате Шахземане, неверной жене и премудрой Шахерезаде, дочери царского визиря…»


18 ноября 1425 года

Москва, Кремль

– И Шахерезада прекратила дозволенные речи… – Княжна Боровская докрутила свиток до конца, вздохнула и откинулась на стенку возле окна: – Какие чудесные истории, матушка! Как жаль, что все сие всего лишь сказки. В жизни такого никогда не случается…

– Не грусти, Ягодка, – посоветовала из кресла княгиня-мать. – В жизни случаются истории, куда более невероятные и удивительные. И, может статься, твоя сказка станет еще диковиннее, нежели придуманные Шахерезадой истории.

– Нет, матушка, – отнесла закончившийся свиток обратно в сундук девочка. – Я уже большая, я все понимаю. Сказки – это сказки. А жизнь – это жизнь. В жизни все по-настоящему. В жизни чудес не случается. В жизни все иначе.

– Ох, какие мы взрослые, ох, какие мы умные. Ох, какие мы серьезные! – широко улыбнулась Софья Витовтовна. – Выходит, Ягодка, ты совсем-совсем не веришь в сказки?

– А ты разве веришь, матушка?

– Прямо даже и не знаю… – задумчиво ответила княгиня-мать, поглаживая подбородок. – Пожалуй, я расскажу тебе одну историю. Из тех, каковые никем не замечены и не занесены на пергаментные свитки. Итак, когда-то давным-давно в замке, стоящем на острове посреди огромного озера, жила-была красивая девочка. Немногим старше тебя, моя Ягодка. Всего на несколько лет. Сей девочке очень-очень хотелось встретить прекрасного принца, храброго и знатного. И тогда она сотворила рассветный заговор на ветер, на лебединое перо. Ветер подхватил зачарованное перо и нес, нес, нес, пока не нашел самого знатного, самого красивого и самого храброго царевича и не уронил перо ему в руки. После сего чуда сердце царевича воспылало любовью к неведомой суженой, и он сразу отправился в путь. В своей безмерной отваге и в стремлении найти любимую красавицу он прошел земли сарацинские, он прошел земли персидские, он прошел земли османские, греческие и болгарские, он прошел земли польские и литовские, покуда не нашел огромное озеро с островом посередине и не переплыл на сей остров и не нашел прекрасную девочку. И как увидели они друг друга, так сразу полыхнули их сердца сладким нестерпимым чувством! Вот токмо отец девицы был супротив сей любви и прогнал царевича прочь из своей земли. Однако молодые люди не смогли вынести разлуки. Презрев опасности, царевич с девочкой темной дождливой ночью бежали с острова, прискакали в ближайшее святилище и испили там вдвоем небесной воды из священной чаши громового камня! И потому меж ними возникли узы, каковые не смог разорвать уже никто и никогда…

– Какая чудесная сказка… – искренне восхитилась княжна. – Жалко, что в настоящей жизни таких историй никогда не случается.

– Подожди, не перебивай, – великая княгиня с улыбкой откинула голову на спинку кресла. – История сия еще не закончилась. Испив из громового камня, царевич и девочка оказались связаны столь крепко, что отец девочки более не решился перечить судьбе и отпустил влюбленных домой. Приехали они к царевичу в родные его края, в Москву, к его батюшке – великому князю Дмитрию Ивановичу. И жили в Кремле белокаменном долго и счастливо. Когда же у них родился первый сын, то царевич, ставший к тому времени великим князем Василием Дмитриевичем, подарил мне ради такой радости вот эту самую книгу, каковую ты мне последние полгода читала. Ведь на пути ко мне, в замок моего отца на острове в Тракайском озере, княжич Василий миновал много неведомых стран и услышал в них историю про Шахерезаду, каковую мне потом пересказал и которая мне очень понравилась…

Зрелище, представшее перед глазами княгини-матери, стоило того, чтобы проговориться о своем прошлом. Лицо девочки вытянулось почти на треть, ротик превратился в вертикальную щелочку, а глаза округлились до размеров огромных височных колец.

– Это была ты?! – на вдохе проговорила Мария, отчего вопрос прозвучал глухо, словно бы исходил из глубины ее груди.

– Сказка может случиться с каждым, моя Ягодка, – Софья Витовтовна поднялась. – Главное, это ее не прозевать. Теперь вели меня раздевать. Уже темнеет. Пора в постель.

На ночь чтица королевы-матери, как обычно, улеглась в ногах госпожи, глубоко утонув в мягкой перине. Вестимо, она все еще не отошла от услышанного, потому что негромко спросила:

– Так ты умеешь ворожить, матушка?

– Кто из девушек не пытался приворожить своего суженого, моя Ягодка? – сонно ответила княгиня. – Почитай, что все! Ты тоже обязательно попробуешь, когда сердечко однажды защемит.

– Все пробуют, не у всех получается… – резонно ответила малышка.

– У тебя получится, – пообещала Софья Витовтовна.

– Почему у меня?

– Спи, Ягодка. Ночь на дворе, – посоветовала женщина.

На некоторое время в опочивальне наступила тишина. Но вдруг девочка присела.

– Так ты и вправду чародейка, матушка?! – с присвистом прошептала она. – Как про тебя иные княгини сказывают?

– И что сказывают? – стало интересно Софье Витовтовне.

– Что ты… Умеешь напускать порчу… – после долгой заминки сказала Мария. – И творить сглазы на дым и на след… Вот…

– Не верь, – устало покачала головой женщина. – Ни одна ведьма никогда не станет устраивать сглазы и напускать порчу. Ведь любое колдовство, сотворенное чародейкой, всегда возвращается к ней обратно, троекратно усилившись. Поэтому все злые ведьмы всегда заканчивают жизнь в норе на болоте, беззубыми, кривыми и на костяной ноге.

– Ты все-таки чародейка, матушка… – с придыханием восхитилась девочка. – Ты знаешь все их секреты!

– Конечно, знаю, – не стала спорить княгиня. – Всем известно, что я внучка великой Беруты, верховной жрицы Триглавы. Моей бабушке по сей день алтари у моря возводят. Вот она и вправду была великой чародейкой! А я нет. Бабушка мне кое-что, само собой, рассказывала. Но колдовать я так и не научилась. Так, чуть-чуть. Немножко на добра молодца нашептать, немножко на погоду поворожить. Разве это колдовство?

– Но ведь мужа-царевича ты себе наворожила?

– Очень любви хотелось… – улыбнулась своему воспоминанию Софья Витовтовна. – Когда со всей страстью наговор творишь, он завсегда несокрушимым получается!

– А ты меня научишь, матушка, как такие вот крепкие чары на любовь прекрасного царевича сотворить?

– Ты кое-что забыла, моя девочка, – даже засмеялась, повернувшись в постели великая княжна. – В сем подлунном мире есть только один-единственный достойный царевич. И этот царевич мой сын. Творить заговор на моего сына, Ягодка, я не позволю даже тебе. А теперь спи, сладкоголосая, хватит болтать. Утро вечера мудренее.

* * *

Утром же, едва токмо в покоях княгини-матери появился ее юный начальник стражи, девочка тут же оттянула брата в сторону, к сундукам у окна и горячо зашептала:

– Великая княгиня – чародейка! Вася, ты представляешь? Она самая настоящая кудесница!

– Пустые слухи, Ягодка, – отмахнулся новик. – Недолюбливают Софью Витовтовну в Москве, вот всякие небылицы и рассказывают. Не верь.

– Да ты не понимаешь, Васька! – малышка дернула его за рукав. – Это не слухи, она мне сама призналась!

– Как призналась?! – не поверил своим ушам княжич Боровский. – В чем?

– Сказывала, мужа своего, великого князя Василия, приворожила.

– Да? – слабо улыбнулся юный воин.

– Да, да! – горячо зашептала Ягодка. – Мы сказки сарацинские читали. Я сказала, что все сие есть лишь небылицы пустые. А матушка сказала, что и в жизни такое же случается. И призналась, как на Василия Дмитриевича приворот сотворила.

– Ага… – еще шире улыбнулся Василий. – Токмо проще сказать, кто из девок такие привороты не колдовал. Как полнолуние, так во всех банях дурочки перед зеркалами со свечами чадящими сидят. На Карачун тапками кидаются. На Купаву венки по воде пускают. И ты не поверишь, но все до единой в конце концов замуж обязательно выскакивают! Даже те, кто по лени своей али со страху всем этим баловством не занимался.

– Но Софья Витовтовна есть внучка Беруты, всесильной триглавовой жрицы! – продолжала убеждать малышка. – Сие уже не девичьи посиделки! Сие есть настоящее, могучее колдовство!

– Не верь, – после малого колебания решительно мотнул головой княжич Боровский. – Вы каждый вечер сказки чудесные читали, вот княгине и захотелось под настроение о волшебстве всяком поговорить. Пустое.

– А вот не пустое, Васька! – невольно повысила голос девочка. – Она же своего мужа за тридевять земель приманила!

– Дочь одного великого князя сына другого великого князя приворотом приманила? – Василий весело фыркнул и поцеловал сестренку в лоб. – Как ты можешь в такие сказочки верить? Да все сие политика большая и всегда по расчету происходит! Вестимо, родители об их браке еще в годы их младенчества сговорились. Какая уж в делах княжеских любовь может случиться или приворот? Там токмо об армиях и уделах договариваются, о наследствах и доходах, но токмо не о чувствах!

– Врешь ты все… – нахмурилась от сей суровой отповеди девочка. И на миг показалось, что сейчас она заплачет от обиды.

– Ладно, ладно, Ягодка, – поспешно обнял ее новик. – Пусть будет чародейка. Нам-то что с того? Нас она привораживать не станет, сего ты точно можешь не бояться.

– Ты можешь попросить себе знатность! – всхлипнув, перешла на шепот девочка. – Ты же сам сколько раз жаловался, что тебя даже за стол с князьями не сажают? Что мест нигде не дают, что царедворцы сторонятся? Так попроси у матушки знатность!

Это было правдой. После возвращения в великокняжеские хоромы прежней шумной жизни прежней стала и жизнь храброго новика. Вернувшаяся многолюдная свита оттеснила княжича с его сабелькой обратно в самые задние ряды, и возле правительницы он оказывался лишь во время редких вечерних прогулок, перед которыми Софья Витовтовна распускала свиту – но от охраны, понятно, отказаться не могла. Либо утром в покоях – до того как здесь соберутся знатные женщины. Он больше не сидел за столом – ибо его местом опять назначались совершенно позорные нижние лавки. И потому он предпочитал «охранять» правительницу. Сиречь – стоял за ее спиной. Здесь он был пусть и не за столом – но зато «наверху». А вернувшиеся к Василию Васильевичу княжата начисто выветрили из памяти великого князя восьмилетнюю Марию и ее брата.

Все вернулось на свои обычные места. Знатные бояре – наверх. Худородные людишки – вниз. И плевать оказалось всем и каждому на то, что в тяжелую годину государя и его матушку закрывали собою вовсе не знать, а самые худородные из худородных слуг!

– Родовитость не даруют, Ягодка, – покачал головой Василий, уже уставший обижаться на сию несправедливость. – С нею рождаются. Или нет…

– Это если как у всех… – еще тише сказала княжеская чтица. – А если колдовством…

– О чем там мои детишки зашептались? – Голос княгини-матери заставил Марию и Василия вздрогнуть и повернуться к ней. – Ягодка, ты что, открыла брату наш секрет?!

– Да, матушка… – испуганно сглотнула девочка. – А было нельзя?

– Мне хотелось самой поведать об этом Василию. Ну да ладно, рассказала так рассказала. – Софья Витовтовна подошла чуть ближе, сложила ладони перед собой. – Поздравляю, боярин. Это, знамо, только первый, очень маленький шаг. Но все начинают именно с него!

– С чего? – растерялся княжич, глядя то на сестренку, то на женщину.

– Но ведь Ягодка тебе уже сказала!

– Про приворот?

– Какой еще приворот?! – изумилась Софья Витовтовна. – Что она тебе наговорила?

– Ну-у… – начал было Василий и замолчал.

– Повелением великого князя, мой мальчик, – вскинула подбородок московская правительница, – княжич Василий Ярославович, наследник Боровский, с сего дня включен в разрядные книги и приписан к службе во дворце старшим в карауле при княгине-матери с содержанием пять рублей с полтиной. Все, мой мальчик, ты больше не новик! Хотела бы я вручить тебе некую грамоту о сем событии, но, увы, твое повышение есть всего лишь строчка в расходных книгах. Документом оно не сопровождается.

– А-а… О-о! – Юный воин спохватился, подскочил к Софье Витовтовне и опустился на колено, схватил и поцеловал ее руку. – Благодарствую, матушка!

Василий прекрасно понимал, что награда происходит не от князя. Десятилетнему правителю подобная мысль просто так в голову прийти не могла. Великий князь вообще посвящал куда больше времени играм, нежели государственным делам. И хотя на заседаниях Боярской думы он все-таки сидел – но указы подписывал лишь те, каковые клала перед ним любимая матушка. Так что в свои недавно наступившие четырнадцать лет княжич Боровский мог попасть в разряды только благодаря своей покровительнице! Ибо другие отроки в сии годы даже в новики еще далеко не все допускались.

– Все хорошо, мой мальчик, – потрепала его по щеке женщина и полушепотом добавила: – Не бойся, это не приворот.

Теперь Софья Витовтовна могла позволить себе шутки и хорошее настроение. Ведь все страхи и опасности остались позади – и каждый день упрочнял ее положение в Москве. Смирившись с пребыванием ее сына на московском столе, бояре тем самым признали и его право судить и награждать, издавать обязательные для всей земли указы и распределять казенные расходы, назначать воевод и объявлять призыв на службу. Отныне возвышение либо прозябание в безвестности, кормления и потери для многих родов стали зависеть от Василия Васильевича – и князья потянулись во дворец. И почти сразу уяснили, что воля великого князя есть лишь отражение желаний его матери.

Теперь, что ни день, все новые и новые бояре спешили поклониться Софье Витовтовне, встретить ее выход из покоев, заверить в своей преданности, напомнить о своем существовании и заслугах предков. Искали милости, внимания, покровительства и назначений…

Кто бы мог поверить, что всего несколько месяцев назад все эти люди ненавидели ее, были готовы изгнать, унизить, даже убить!

Хотя…

Пожалуй что, ненависть и желание изгнать никуда не делись.

Просто московская знать смирилась с новым положением дел – и теперь стремилась выбиться у ненавистной ведьмы-литвинки в любимчики. Ведь если не сделать сие самим – возвысятся другие. Кому-то другому достанутся слава и добыча в новых походах, уделы в новых землях – и высокие места в росписях разрядных книг. Посему не важно, кто получил трон: правильный князь или неправильный, любимый или ненавистный. За места в разрядных книгах, за возвышение своего рода, за славу для себя и своих потомков надлежит бороться всегда!

Чем больше бояр получало места из рук великого князя Василия Васильевича – тем больше становилось служивого люда, каковой не желал перемен во власти, влекущих новый передел мест, земель и доходов, и тем прочнее становилась власть княгини-матери Софьи Витовтовны, тем спокойнее становилось на ее душе и тем лучше становилось ее настроение.

Великой княгине больше нечего было опасаться… И все же внутри у нее, где-то в уголке, оставалась некая холодная выбоина, на сердце оставалась малая, но очень болезненная рана, постоянно кровоточащая болью.

Софья Витовтовна привыкла жить в объятиях любви – но страсть вдруг исчезла из ее жизни, сгинула, иссохла, подобно живительному роднику в знойный август. Ей не хватало… Остро не хватало жадных взглядов, не хватало нежности, не хватало даже ссор и отчуждения! Ибо даже нередкое отчуждение супруга – оно все равно было тревожащим душу чувством, каковое неизбежно заканчивалось сладким примирением. Ныне же женщина осталась в пустоте – и даже ссоры с любимыми были ли бы лучше этой звенящей, как эхо в каменной замковой палате, пустоты.

Женщине хотелось любви – и Софья хорошо знала, где можно утолить сию нестерпимую жажду! Еще летом она послала в Заволочье гонца. Потом еще одного.

Но Юрий Дмитриевич опять отписался просьбой не спешить. Вытерпеть приличный после смерти мужа траур.

Ответ показался женщине удивительно сухим и неприлично вежливым. Вежливым – как просьба княгини Салтыковой отпустить ее от службы… Каковая на деле была желанием бросить госпожу на произвол судьбы в минуту опасности. Избавиться – при этом открыто не ссорясь. Ибо – мало ли что?

Но ведь Юрий Дмитриевич ее не бросал! Скорее наоборот – защищал день за днем своей могучей знатностью и славой, прикрывал родовитостью от интриг и заговоров.

Тогда почему, откуда такие отписки?

Или, может статься, она преувеличивает, выглядывая между строк то, чего там и в помине не имеется? Мужики – они ведь грубоваты, к тонким переживаниям не склонны. И уж тем более – суровый, непобедимый воевода. Написал как есть – без двусмысленностей. Кратко и только по существу…


В своих раздумьях Софья Витовтовна сама не заметила, как оказалась на верхнем ярусе великокняжеского дворца перед разноцветными детскими хоромами – верхними жилыми комнатами, в которых росли ее дети; уютными, красивыми и самыми теплыми. Ныне они пустовали – однако сейчас на площадке перед хоромами оказалось неожиданно шумно: с десяток мальчишек в ярких зипунах и собольих шубейках толкались возле увесистого березового чурбака, примерно два охвата в окружности, весом же – просто неподъемного.

Влезть в печную топку этакая махина не могла, и зачем ее притащили на высоту – неведомо. Однако подростки сразу нашли корявому пню применение – метая ножички через «подброс» и метясь в черную подгнившую сердцевину.

Поставить острие на указательный палец и подбросить так, чтобы после переворота кинжал вонзился в дерево – не такая уж простая задача. И уж тем более – попасть при этом в темное пятно размером с ладонь. Мальчики кричали и толкались, в увлечении забыв о знатности и воспитании, радовались неудачам соперников и, высунув язык, старательно метились сами.

– На что играете? – негромко поинтересовалась Софья Витовтовна, и все сразу повернулись к ней.

– Хорошего дня, матушка! – Великий князь, в крытой парчой короткой собольей шубке и в опушенной бобром тафье, тяжелой от плотного золотого шитья, подбежал к женщине, крепко ее обнял, повернулся было обратно, но тут увидел княжескую чтицу и широко ей улыбнулся: – Ягодка? Отчего тебя не видно нигде? – и кивнул на чурбак: – Хочешь в ножички поиграть?

– Хочу.

– Пошли! – потянул подружку за собой Василий Васильевич.

– У меня сегодня ножа нет…

– Возьми мой! – и правитель державы растолкал своих товарищей: – Дайте Ягодке бросить!

– Тю-ю… Девка с ножом! – презрительно скривился чернявый паренек в плаще и лисьей шапке. – Че ей тут надо?!

– Не нравится, домой иди, – лаконично отрезал Василий.

Паренек насупился, но смолчал. Отступил на пару шагов, чуть не наткнувшись на княжича Боровского, и недовольно буркнул:

– А ты чего тут стоишь, худородный?

– Я стражник великой княгини! – ответил Василий.

– Коли сторож, иди дверь сторожи! – посоветовал ему чернявый. – Нечего среди достойных людей отираться!

Княжича Боровского от такого оскорбления кинуло в краску, рука скользнула к поясу.

– Ага, ты еще саблю схвати! – презрительно скривился чернявый. – Плетей захотел? Могу устроить!

– Не задирай мою стражу, княжич, – осадила знатного паренька Софья Витовтовна. – У тебя свои холопы есть.

– А чего он тут средь бояр делает, княгиня? – упрямо сдвинул брови мальчишка. – Невместно!

Малолетний боярин снова кинул косой взгляд на юного караульного, презрительно сплюнул и отправился к чурбаку.

Вестимо, сорвал обиду на других – самому сразу веселее стало.

Василий же скрипнул зубами и отпустил саблю.

Худородный, худородный, худородный… Княжич уже почти год находился при Софье Витовтовне и наслушался этого презрения вдосталь. Слишком худородный, чтобы находиться в свите при встрече послов! Слишком худородный, чтобы попасть за пиршественный стол! Слишком худородный, чтобы встать близко к княгине в святилище али в церкви! Слишком худородный, чтобы входить в Думную палату!

Худородный!

От сего звания невозможно избавиться, словно от родового пятна.

– О чем печалишься, княжич? – Ласковый женский голос заставил его поднять голову.

Не дождавшись ответа, Софья Витовтовна поманила телохранителя за собой, оставив остальную свиту наблюдать за ножевым баловством.

– А как же Ягодка? – Василий оглянулся на сестренку, как раз в сей миг с немалым старанием, чуть высунув язык и приоткрыв рот, подбрасывающую нож.

– Мы же во дворце, мой мальчик, – пожала плечами женщина. – Что с ней здесь может случиться? Наиграется и вернется. Не заблудится.

Юный стражник смиренно вздохнул и направился за своею госпожой.

– Я хочу кое о чем тебе сказать, мой храбрый витязь, – негромко поведала княгиня, когда они вышли на лестницу. – Ты можешь быть уверен, я не забуду единственного воина, каковой остался верен мне в самый трудный час. Кто закрывал меня собой в те дни, когда от меня отвернулся весь прочий мир. Ты всегда можешь быть уверен в моем покровительстве. Когда ты немного возмужаешь, я найду тебе достойное место. Но тебе надобно немного потерпеть. Воеводство в четырнадцать лет, согласись, это все-таки рановато.

– Сделай меня знатным, Софья Витовтовна! – попросил паренек.

– Мой юный витязь… – растягивая слова, покачала головой женщина. – Разве ты не слышал поговорку о том, что наградить можно золотом или землей, но невозможно происхождением?

– Ягодка сказывала, ты великая чародейка и способна сотворить любое волшебство! – только недавней обидой и нахлынувшим отчаянием можно объяснить то, что юный княжич выдохнул сию глупость прямо в лицо московской властительницы.

– Милый мальчик… – замедлила шаг княгиня-мать. – Я к тебе так привыкла, Василий… Скажу прямо, ты мне сразу понравился, мой отважный новик. С самого первого дня. Я не хочу, чтобы колдовство нас с тобой поссорило. Боюсь, ты станешь меня ненавидеть. Как прочая Москва, почитающая меня ведьмой. Любое колдовство завсегда заканчивается враждой…

Такой ответ заставил юношу надолго задуматься. И лишь когда они вышли во двор, куда закатывались возки с мороженой рыбой, он неуверенно спросил:

– Так это возможно?

Но великая княгиня уже думала совсем о другом:

– Пелагея, это откуда? – громко поинтересовалась она.

– Так ведь ряпушка, великая госпожа! – запахнувшаяся в синий суконный плащ с собольей опушкой рабыня выглядела на этот раз истинно знатной княгиней. – На карачунов день пир у нас будет али нет? Переяславская ряпушка, известное дело, самым знатным угощением считается!

– Сразу семь возков?! На леднике и без того места нет!

– Помилуй, великая госпожа, зима на дворе! В амбар просто выгрузим, и ничего с ней не станет, – ответила ключница. И уточнила: – Девять телег, однако. Не семь.

Дальше были хозяйственные хлопоты: проверка ледников и амбаров, перекладка кошмы, осмотр подвезенных из Новгорода мехов, потом обед, потом Дума – и наедине с великой княгиней Василий более уже не остался…

Вечером он в отчаянии отправился на отцовское подворье – подумать в одиночестве, а заодно попариться и переодеться. Ведь при всей своей юности вместе с княжьей свитой в одну баню он все-таки не ходил. Мылся дома, яростно оттирая с себя мочалкой со щелоком грязь. Так яростно, словно бы желал смыть с тела и обиду на жизнь, и треклятое многоколенное худородство!

У оставленной же им без должной охраны Софьи Витовтовны сей день закончился захватывающей повестью о Петре и Февронье – полной приключений, коварства, любви и черного подлого колдовства.

А когда юная княжна Боровская улеглась в ногах госпожи, то неожиданно с грустью сказала:

– Жалко, что ты не научишь меня приворотам, матушка. У тебя очень хороший сын.

* * *

Княжич Боровский три дня ловил случай, чтобы опять остаться с правительницей наедине.

Ему повезло после очередного собрания Боярской думы – каковое прошло вовсе без участия великого князя. Сие случалось все чаще и чаще – великий князь посвящал себя пятнашкам и лапте, иногда скачкам и охоте на зайцев, качелям и катанию на горке. А на скучных заседаниях возле пустого трона стояла Софья Витовтовна и невозмутимо высказывалась:

– По мнению великого князя, долгая служба рода бояр Уховых должна считаться выше, нежели происхождение бояр польских, и потому место Уховым надлежит считать выше, нежели Лизивых… По мнению великого князя, тягло с лесов засечных считать непотребно, ибо вход в сии укрепления надлежит и вовсе закрыть, дабы смерды троп в оных местах не натаптывали… По мнению великого князя, купцам ордынским надлежит отвести столько же причалов у Москвы и Нижнего Новгорода, сколько царь ордынский русским купцам причалов перед Сараем и Астраханью дозволил…

И все хорошо понимали: так оно и есть, таково мнение московского правителя. Ибо несмышленый мальчик подпишет все то, о чем его матушка попросит. И именно так, как она ему подскажет.

Саму Думу княжич Боровский провел, разумеется, за дверью.

Ведь худородным на подобные почтенные заседания входа нет!

Однако сразу после выхода бояр – пристроился к Софье Витовтовне, в одиночестве идущей на женскую половину.

– Прости, великая княгиня, что тревожу просьбой… – приблизившись, громко прошептал Василий.

– Говори… – слегка повернула к нему голову женщина.

– Так верно ли, премудрая княгиня, что ты способна одарить меня знатностью?

– «Премудрая»? – Софья Витовтовна замедлила шаг и улыбнулась. – Ты начинаешь учиться лести, мой мальчик. Еще немного, и ты станешь истинным царедворцем!

– Я не мог не спросить о тебе, матушка, у княгинь из свиты и у разных людей. И все они сказывают, что твои предки… – княжич запнулся и поправился: – Что твои знания и умения их пугают.

– Именно, что пугают, – согласилась княгиня-мать. – Любви сие знание не приносит никому и никогда.

– Ты не права, княгиня! Мы тебя любим.

– И еще вы называете меня «матушкой», Василий. Ты и Ягодка. – Великая княгиня вовсе остановилась и положила ладонь ему на плечо. Заглянула в самые глаза. – Сие тепло греет мое сердце, мой мальчик. Но для остальной Москвы я, увы, «литовская ведьма». И меня готовы обвинить в чем угодно, от ранних заморозков до смерти мужа.

– Я никому не скажу!

Софья Витовтовна рассмеялась и снова направилась вперед по коридору.

– Княгиня! – поспешил следом княжич.

– Ты не самый знатный, мой мальчик, – на ходу ответила правительница. – Однако вовсе не худородный. Знатнее тебя сотни людей, худороднее тысячи. Совсем не сложно собрать целые полки, в каковых не будет никого родовитее тебя. Можешь не беспокоиться. Я найду способ давать тебе кормления в крупнейших городах и назначать воеводой в рати, в которых никто и никогда не станет затевать с тобою местнических споров.

– А потом я вернусь, и для меня опять не найдется места на пиру по случаю моей же победы! – горячо возразил Василий. – Потому что я худородный!

– Все не можешь забыть своей первой обиды?

– С тех пор я не стал знатнее ни на одно колено!

– Тебя это так мучает? – снова замедлила шаг княгиня.

– Ты рождена великой, Софья Витовтовна! – тихо ответил княжич. – Тебе не понять, что чувствуешь, когда внизу стола не хватает мест и тебя предлагают покормить на кухне. Когда тебя вовсе не пускают в палаты, ибо ты не достоин взгляда иноземных послов, либо на думный совет, ибо дела государевы не для твоих худородных ушей! Тебе не понять, каково знать, что сие есть твое клеймо на всю жизнь, сколь бы отважен ты ни был и каких бы побед ни достиг!

Софья Витовтовна поджала губы, глядя в лицо преданного ей юноши. Потом вытянула руку и провела пальцем ему по щеке, от левого глаза вниз:

– Люди не просто так проклинают колдунов, мой мальчик. Чародейство никогда не заканчивается добром. Все содеянное кудесником воздается ему троекратно.

– Ты сотворишь доброе дело, матушка! – горячо прошептал юный воин. – Стало быть, тебе воздастся добром!

– Я беспокоюсь не о себе, а о тебе, мой мальчик. Наш мир уравновешен. Приобретя в одном, всегда теряешь в другом. За свое большое возвышение ты рискуешь заплатить большим горем. Подумай хорошенько. Бабушка сказывала, люди очень часто жалеют о своих просьбах, но вернуть назад уже ничего не могут.

– Я не передумаю!

– Не спеши с ответом, княже, – покачала головой многоопытная женщина. – Ныне ты горяч, обижен, не видишь для себя будущего. Но пройдет неделя, две или месяц, и все может измениться. Давай… Давай подождем месяц, хорошо? И коли ты за сей срок не передумаешь, тогда…

Княгиня-мать пожала плечами.

– Ты это сделаешь?

– Ты был моей единственной опорой в самые тяжкие дни, мой преданный витязь, – отвела руку Софья Витовтовна и слабо улыбнулась. – Поверь, я бы с большой радостью увидела самым знатным боярином Москвы именно тебя. Ибо все остальные предадут нас с сыном при первой же возможности. Но колдовство… Оно всегда заканчивается неприятностями. Боюсь, ты обвинишь в них меня. И наша дружба превратится во вражду.

– Это невозможно, княгиня! – мотнул головой юный воин. – Мы с сестрой любим тебя как родную матушку!

– Поэтому мне бы очень хотелось эту вашу любовь сохранить… – княгиня отступила, повернулась и бесшумно заскользила по выстеленному кошмой коридору. И меж шерстяных тканей угасли ее слабые последние слова: – Месяц, мой мальчик… Обожди месяц…


21 декабря 1425 года

Москва, Кремль

В этот день обед оказался слишком сытным – и после него Софья Витовтовна решила отлучиться в свои покои на некоторый отдых. Но едва княгиня-мать опустилась в любимое кресло – перед ней встал на колено юный начальник личной стражи, одетый в новенький замшевый колет с бархатными рукавами и каракулевой опушкой по вороту:

– Могу я обратиться к тебе, великая княгиня?

– Оставьте нас с витязем наедине, – вскинула палец правительница. – Все. Ягодка, ты тоже.

Свита, бросая на склоненного отрока любопытные взгляды, послушно покинула горницу, и Софья Витовтовна тяжело вздохнула:

– Я так надеялась, что ты забудешь о своей просьбе, мой мальчик…

– Я готов! – вскинул подбородок Василий Ярославович.

– Полагаешь, я щелкну пальцами, и все сразу изменится? – медленно покачала головой женщина. – Все немного сложнее, мой мальчик. Для обряда понадобится снег Карачуна, пепел Морены, перо властителя неба, след червя, свет луны, русалочья вода и еще кое-что по мелочи. Вино, полнолуние, девственная чаша из чистого дерева… Снег, как носитель смерти, пепел, как носитель возрождения, перо и след как знаки перемен и вода… Вода, потому как я дитя озера и мне легче всего действовать через русалочьи чары. И поскольку обряд надобен тебе, а не мне, то желательно, чтобы все сии составляющие ты собрал своими собственными руками.

– Ладно снег… – посмотрел на заиндевевшее окно княжич. – Но ведь пепел сожженной Морены можно добыть только весной, на Масляной неделе, а русалочью воду и вовсе только летом!

– Если бы я пробавлялась чародейством, мой мальчик, все сии снадобья имелись бы у меня в кладовых. Но я не кудесничаю! – развела руками Софья Витовтовна. – Посему потребные составляющие придется собирать по очереди. Снег сейчас, пепел через три месяца, воду на летнее солнцестояние.

Юный воин сразу приуныл, вздохнул и спросил:

– Что-нибудь еще?

– Да, мой мальчик, – кивнула княгиня-мать. – Раз уж ты станешь самым знатным боярином державы, я хочу, чтобы ты принес клятву верности. Ты дашь зарок верно служить моему сыну и мне, до самого своего смертного часа. Самую страшную клятву на послушание, что бы ни случилось и как бы ты ко мне ни относился!

– Да, матушка, – склонил голову юный витязь.

В сем требовании царственной ведьмы он не увидел ничего плохого. В конце концов – он и так является верным слугой Софьи Витовтовны и ее сына.

– Тогда собирайся в путь. Час Карачуна наступит в полночь. Зачерпни снег где-нибудь на открытом месте и сделай сие подальше от города. В Москве наст весь в копоти, а тебе потом талую воду из него пить. Так что выбирай полянку почище.


30 июня 1426 года

Москва, дубрава на краю наволока под Варваркой[22]

В сей теплый летний вечер свита княгини-матери появилась у ворот священной рощи уже совсем поздно, в сумеречный час заката. Верховая полусотня охраны, две кареты, украшенные позолотой на резьбе кузова и кожаной обивкой, со слюдяными окнами и золотыми двуглавыми орлами на дверцах; и три кибитки, обшитые кошмой. Кошмой, судя по сальному отблеску, щедро пропитанной воском для защиты от дождя.

Из возков на желтый песок одна за другой спустились женщины – солидные, в парчовых платьях и бархатных сарафанах, а многие вдобавок и в плащах с собольей и бобровой опушкой. Знойный день подходил к концу, и потому теплые наряды казались здесь очень и очень уместными.

У головной кареты с запяток соскочили молодые холопы в синих суконных кафтанах, подставили у дверцы скамеечку, распахнули дверцу. Спешившийся рядом четырнадцатилетний начальник стражи – в длинной золотистой ферязи и синих бархатных штанах, заправленных в красные сапоги, с саблей на боку и горностаевой шапке на голове, поспешно оттер слуг плечом и подал появившейся из глубины кузова Софье Витовтовне руку.

Княгиня-мать благодарно улыбнулась, опустила пальцы ему на ладонь, величаво спустилась вниз. Осмотрелась.

Позади послышался жалобный писк – это ключница, идущая позади, попыталась опереться сразу двумя руками на поданную холопом ладонь. Опереться по-настоящему, всем весом. Слуга не удержал неожиданного напора и с округлившимися глазами стал отваливаться назад.

По счастью, все закончилось хорошо: крепкий парень, отступив всего на шаг, оперся ногой и устоял – а Пелагея со всего размаха рухнула ему в объятия. И вроде как не стала проявлять поспешности в попытках освободиться.

Великокняжеская чтица, глядя на все сии неприятности, и вовсе предпочла выйти на воздух сама, без посторонней помощи.

Софья Витовтовна тем временем склонилась перед могучим дубом – возрастом своим, вестимо, не уступающим самой Москве, после чего оглянулась на знатных женщин:

– Со мною не ходите, боярыни. Для общения с богами свита не нужна.

– Невместно, княгиня! – со старательностью откровенно фальшивой, по обязанности, а не от души запротестовали некоторые из женщин. – Мало ли напасть какая случится?

– Со мной, вон, старший стражи пойдет, – княгиня-мать небрежно кивнула на княжича Боровского. – Коли что, защитит али тревогу поднимет.

Свита смиренно склонилась, привычно уступая своей госпоже в стремлении к молитвенному одиночеству.

Софья Витовтовна дождалась, покуда Пелагея достанет из сундука на задке кареты лаковую шкатулку, после чего вошла под кроны священной рощи. Женщины из свиты потянулись следом – но стали быстро рассеиваться по сумрачным тропинкам. За самой великой княгиней направились лишь ключница и чтица. И само собой – юный телохранитель.

Углубившись в дубраву, правительница наконец добралась до крупного гранитного следовика[23], перед которым стояли три новенькие плетеные корзинки, украшенные венками. Но – пустые. Вестимо, все принесенные жертвы волхвы уже успели забрать.

Ключница поставила шкатулку перед священным камнем – и ушла, не дожидаясь приказа. На чтицу Софья Витовтовна поворотилась особо и попросила:

– Оставь меня одну, Ягодка. Мне хватит заботы твоего брата.

Девочка поклонилась, отступила, повернулась – и вскоре растворилась в особо густых под густыми кронами сумерках.

– У тебя все еще есть возможность передумать, мой мальчик, – тихо предупредила Софья Витовтовна, глядя ей вслед.

– Поздно, матушка! – решительно мотнул головой Василий Ярославович. – Почти полгода я собирал все потребное для твоих снадобий. Орлиные перья, земляную слизь, талые воды и пепел весеннего костра. Глупо оставить все сии труды впустую.

– Как знаешь, мой мальчик, – не без грусти вздохнула государыня и указала на следовик: – Нанеси себе такую рану, чтобы выступила кровь, и вложи руку в ярилов след. Когда кровь попадет на камень, произнеси оговоренную клятву.

Юный воин послушно достал нож, слегка чиркнул по ладони, посмотрел на царапину. Дождался появления из кожи темной капли, опустил ее на след солнечного бога и отчетливо произнес:

– Клянусь честью предков, могилой матери и здоровьем своей сестры Марии, что отныне и до века стану верным слугой великой княгини Софьи и ее сына великого князя Василия Васильевича! Клянусь служить им с сего дня до самого своего последнего вздоха, не жалея ни сил, ни живота своего, не помышляя об измене или отдыхе, устремляя к их пользе все свои помыслы и желания. Честью предков, могилой матери и здоровьем своей сестры Марии… Клянусь!

Василий отдернул ладонь, облизнул ранку и спросил:

– Зачем сие, матушка? Разве до сего часа я давал повод усомниться в моей преданности? Ты меня в чем-то подозреваешь?

– Люди не просто так шарахаются от колдовства, – уже в который раз предупредила его Софья Витовтовна. – Оно меняет людей. Я хочу быть уверена, что знатнейший из русских бояр не станет врагом моему сыну. Ты ведь понимаешь, что, нарушив сию клятву, ты обречешь на муки души своих предков и погубишь судьбу сестры?

– Я никогда не предам ни тебя, ни твоего сына, великая княгиня!

– Я знаю, мой мальчик, – кивнула женщина, присела возле шкатулки и открыла ее. Достала новенький липовый ковшик и два вяло качающихся бурдюка. Подняла взгляд на княжича: – Ты все еще можешь передумать.

Василий отрицательно покачал головой.

– Тогда… – Софья Витовтовна передала ковшик ему, слегка в него подлила темное вино, а затем откупорила второй бурдюк. – Что же… Да будет так! – Она опустила веки, сделала глубокий вдох и заговорила: – Ты вода текучая, ты вода могучая, ты вода ночная, смой все старое-былое, раскрой новое-молодое. Ты забери карачунов холод, судьбу старую, закопай ее в землю сырую, предай смерти вечной. Ты принеси жар весенний, судьбу новую. Сделай ее высокой, словно полет орлиный, сделай знатной, как у властителя небесного, сделай долгой, как дороги земные, сделай крепкой, как мореный дуб. Унеси, вода текучая, пыль судьбы старой, жизни прежней, судьбы былой. Открой судьбу юную для жизни новой. Заклинаю воду текучую, воду ночную, воду прозрачную. Заклинаю кончиной ледяной, пеплом весны, пером орла, в полуночный час над солнечным камнем. Заклинаю тебя, вода русалочья: принести отроку Василию знатную родовитость!

Литовская чародейка вскинула бурдюк, остановив текущую в ковш тонкой струйкой русалочью воду, и отступила:

– Коли не передумал, то пей!

Княжич Василий Боровский глубоко вздохнул и выдохнул, повел плечами, поднес ковшик ко рту и большими жадными глотками осушил. До самого дна. Замер, прислушиваясь к внутренним ощущениям.

– Ну как? – с интересом поинтересовалась Софья Витовтовна.

– Я уже ощущаю себя самым знатным на всем белом свете, матушка, – признался паренек. – Боюсь токмо, кроме меня, о моей родовитости более никто не догадывается.

Великая княгиня рассмеялась и кивнула на корзинки:

– Оставь корец здесь. Пусть он станет нашим подарком ярилову следу.

Юный воин послушался, а женщина вылила в уже потемневшую деревянную емкость остатки воды. Зачем – сказывать не стала. Закрыла шкатулку, опустила в другую корзину и кивнула верному юному стражнику:

– Вот и все. Пойдем…

* * *

После неожиданного для свиты всенощного бдения в священной дубраве все женщины по возвращении во дворец поспешно разлеглись на сундуки и почти сразу заснули. Их оказалось неожиданно много – обычно в горнице перед опочивальней оставались ночевать всего две-три знатные боярыни и столько же дворовых девок. Сегодня свита не разошлась вообще – и потому Василию места в женских покоях не хватило. Главному стражнику великой княгини пришлось идти в людскую.

Дворец погрузился в тишину – и только Софья Витовтовна долго ворочалась с боку на бок в своей бездонной перине.

– Что-то не так, матушка? – наконец не выдержала лежащая в ее ногах девочка.

Великая княгиня ответила не сразу. Перевернулась на спину, огладила ладонями лицо и спросила:

– Ты знаешь, Ягодка, отчего никогда нельзя творить приворотов?

– Нет, матушка.

– Коли ты приворожишь добра молодца и он станет твоим, то ты никогда не познаешь настоящей любви. Ибо ты уже никак и никогда не сможешь понять, мог бы он полюбить тебя просто так, от своего сердца, или нет? И есть ли сия любовь вообще? Вдруг это всего лишь полуночное русалочье колдовство?


26 августа 1426 года

Москва, Серпуховское подворье

Поначалу княжич Василий на что-то надеялся. Просыпаясь по утрам, он осматривался, прислушивался к себе. Ждал изменений. Ждал странностей. Ждал чуда.

Но ничего не происходило. Если заклинание литовской чародейки и сделало юного воина хоть чуточку знатнее – окружающие ничего не заметили. Никто – ни знатные князья, ни боярские дети в караулах, ни даже его собственные холопы.

Поначалу Василий Ярославович испытал разочарование. Потом возникла обида. Но вскоре княжич начал понимать, что наивно поверил в сказку.

Сам же всегда Ягодку учил в глупости не верить! И вот нате вам – сам же в сию ловушку попался!

Обида сменилась насмешкой над самим собой – и вскорости жизнь вернулась к тягомотной обыденной повседневности.

Служба, уже ставшая привычной за последние полтора года, текла своим чередом. Встреча утром с княгиней-матерью и следование за ней – в трапезную, в кладовые и амбары, в Думную палату, в великокняжеские покои, очень быстро ставшие похожими на обычные детские комнаты: груды игрушек, подушки, затупленное оружие и простая одежда, каковая предназначена для обучения ратному делу – а также для возни и баловства.

Иногда Софья Витовтовна задерживалась у царственного ребенка, иногда уходила раньше. Проверяла склады и погреба, крепостные башни и подклети, навещала храмы и святилища.

Когда правительница возвращалась поздно – начальник ее стражи оставался спать в горнице перед опочивальней, дабы встретить госпожу при пробуждении. Если Софья Витовтовна уходила к себе рано – княжич отправлялся на подворье, которое держали в Москве братья Владимировичи, совместно владеющие Серпуховым. Парился в бане, менял одежду, спал в перине – редкостное удовольствие. И еще до рассвета возвращался во дворец – дабы встретить пробуждение великой княжны в ее горнице.

Двадцать шестого августа старшему стражи в очередной раз повезло: после пяти долгих дней великая княгиня вдруг сказалась утомившейся и удалилась к себе в покои сразу после обеда – предпочтя государственным делам мягкое кресло, красивый вид из распахнутого в сторону Москвы-реки окна и спокойный голос своей чтицы, озвучивающей очередной свиток из глубоких княжеских сундуков.

Княжич Василий Ярославович отделился от свиты еще у дверей на женскую половину, прошел к боковому крыльцу, быстрым шагом миновал узкие пыльные улочки, дышащие душным августовским зноем, вошел на свое подворье, на ходу отстегивая поднадоевшую саблю, громко распорядился:

– Затапливайте баню, приготовьте чистое исподнее! И соберите ужин, я голоден.

Он спокойно дошел до крыльца – и только на нижних ступенях ощутил неладное.

Никто во дворе никуда не бежал, не суетился, не кричал, раздавая команды. Никто не спешил выполнять его приказов.

Княжич остановился, оглянулся на двор.

«Бунт?» – почему-то именно сия мысль пришла ему первой.

– Я приказал готовить баню! – повысил голос юный княжич и неожиданно для себя сорвался на хрип.

Несколько слуг из дворни подошли к крыльцу, как-то суетливо пряча руки и отводя глаза.

– Что-о?!! – снова попытался задать грозный вопрос Василий Ярославович.

– Тебя ждет письмо, княже, – наконец выдавил из себя старый приказчик. – Оно лежит на столе, в горнице твоего отца.

– Какое письмо?

Никто из слуг не проронил ни слова.

– Да что такое?! – Василий прикусил губу. Затем бросился в дом. Поддавшись тревоге, перешел на бег, заскочил в отцовские покои, толкнул дверь в горницу перед опочивальней. Замер на пороге. Сделал несколько шагов к столу, сгреб грамоту, сорвал с нее шнурок и развернул. Пробежал глазами. Громко сглотнул – и сел на мгновенно ослабших ногах. По счастью, на лавку.

Спустя сколько-то времени княжич услышал шорох у дверей – вскочил и развернулся:

– Отчего сразу ко мне не принесли?! – во весь голос заорал он.

– Да кто бы нас, смердов, во дворец бы пропустил? – упал на колени приказчик. – Помилуй, княже! Порешили ждать.

Юный воин сорвался с места, выскочил из покоев, из дворца. Со всех ног промчался через Кремль и вскорости влетел в великокняжеские хоромы, на второе жилье и на женскую половину – в покои московской правительницы.

Василий оказался в горнице настолько запыхавшимся, что говорить внятно не мог. И потому замер в середине комнаты, полусогнувшись и пытаясь перевести дух.

– Ты что себе позволяешь, отрок?! – подпрыгнула с перепугу дремавшая на сундуках кравчая. – Тут тебе не лапта!

Княгиня Салтыкова тоже издала возмущенный возглас – но какой-то неопределенный. Княжна Мария оборвала свое чтение, и даже великая княгиня, оторвавшись от спинки кресла, оглянулась через плечо.

– Ягодка… – выдохнул Василий. – Наш батюшка… Его… Его больше нет…

– Как нет? – выронила из рук свиток девочка.

– Мор… В Серпухове мор…

– Наш батюшка?

– О боги! – Княгиня все поняла первой, поднялась, пересела на сундук к малышке и крепко ее обняла, прижала голову малышки к своей груди. – Ягодка, милая… Моя сиротка. Мне так жаль, мне так жаль…

Девочка зарыдала. Правительница обняла ее еще крепче, поглаживая ладонью по голове:

– Поплачь, милая, поплачь. Тебе нужно выплакаться, Ягодка. Плачь, тебе станет легче.

– Ай, горе-то какое, горе! – охнули княгини из свиты. – Как жаль! Прими соболезнование, Ягодка! И ты, Василий! Ох, печалюшка-то какая, какая печалюшка…

Княжна плакала, княгини причитали, княжич пытался отдышаться. А когда смог восстановиться, то громко и размеренно произнес:

– У нас в Серпухове случился мор, Мария… Умерли все, Ягодка. Совсем все! Все наши дядюшки… Дядя Андрей, дядя Симеон, дядя Василий, дядя Иван… Все наши дяди, все их дети… Вовсе все, Ягодка, совсем все! Мы с тобою остались одни…

В горнице повисла тишина. Даже Ягодка от услышанного перестала всхлипывать.

– Они умерли все, Софья Витовтовна. Совсем все, – повторил юный воин. – Весь наш род! Все потомки нашего деда! Все до единого!

Великая княгиня медленно покачала головой. Вздохнула:

– Княгини, оставьте меня наедине с несчастными детьми. Хочу их утешить, как смогу.

Свита послушно поднялась и выскользнула за дверь.

– Большая беда, Ягодка, – снова погладила девочку по голове княгиня-мать. – Неисправимая беда. Иди в опочивальню, ложись в постель. Поплачь в подушку. Тебе надобно выплакаться.

Малышка послушалась, убежала – и московская правительница выпрямилась перед юным воином.

– Я правильно поняла, Василий Ярославович, что ныне ты оказался единственным потомком князя Владимира Храброго? – Женщина сложила ладони перед собой, подняв их «домиком». – Князя Владимира, единственного внука Ивана Даниловича Калиты из младшей ветви? Коли это так, то отныне ты есть пятый по знатности человек в Русском государстве. Просто пятый! А не кто-то из пятнадцатого худородного колена.

– Они умерли все, Софья Витовтовна! – выкрикнул юный стражник. – Совсем все! Наши дядюшки, наши двоюродные братья, сестры. Все! Все-е-е!!!

– Вот видишь, мой мальчик, – опустила сложенные ладони к животу великая княгиня. – Вот ты уже и перестал называть меня матушкой. Я сказывала тебе, что колдовство никогда не заканчивается добром? Я говорила тебе, что ты переменишься? Я советовала тебе отказаться от заклятия и положиться на мое покровительство? Я предупреждала тебя? Я отговаривала? Но ты не послушался. Ты не послушался, мой мальчик, и вот уже я для тебя больше не матушка. Теперь ты смотришь на меня с ненавистью и речешь литовской ведьмой Софьей Витовтовной. Как видишь, мой мальчик, я не зря брала с тебя кровную клятву верности. В сем деле нужна осторожность. Ибо чародейство никогда не приносит благодарности. Оно вызывает только ненависть. Но ненависть не к тому, кто желал колдовства, а к тому, кто откликнулся на сию страстную просьбу!

– Но я же не знал, что оно станет убивать!

– Я тоже, мой мальчик, – пожала плечами правительница. – Но я все равно советовала тебе не мараться колдовством. Предлагала проявить терпение. Предлагала получить достойные, хотя и не самые высокие места. Однако ты выбрал легкий путь. Ты выбрал знатность. Теперь ты обвиняешь в своем выборе меня.

Юный воин сглотнул и упал перед женщиной на колени, сжал ладонями виски:

– Все мои дядюшки! Все братья! Что я скажу им, когда придет мой час и я встречусь с ними в Золотом мире? Как оправдаюсь? Как посмотрю им в глаза? Великие небеса, что же я наделал?! Как? Как мне теперь жить?!

– Достойно, мой мальчик, – княгиня-мать опустила ладонь ему на голову. – Отныне ты должен жить достойно! Ты юн. Ты неопытен. В молодости все совершают ошибки. Теперь ты уже ничего не можешь изменить. Но ты в силах искупить свою ошибку. Если ты станешь лучшим из потомков Ивана Калиты. Самым славным, самым честным, самым достойным… Если твой род сможет гордиться тобой превыше всех прочих предков… Гордиться храбрым воеводой, победителем, защитником Русской земли! Такого своего племянника они простят и примут. Ты должен прожить свою жизнь так, чтобы, перейдя Калинов мост, ты мог с достоинством посмотреть своим дядькам в глаза. Прийти к ним самым лучшим из русских князей!

– Лучшим? – поднял голову юноша. – А как же твой сын?

– Ты поклялся быть его верным слугой, мой мальчик, – напомнила Софья Витовтовна. – Честная служба – это первейший долг каждого достойного боярина и повод для гордости всего его рода.

Княжич вздохнул.

– Завтра великий князь издаст указ, которым признает за тобой все уделы и вотчины твоего деда, – размеренно поведала великая княжна. – Потом ты станешь первым московским воеводой. Отныне ты знатнейший из знатных, ты имеешь на сие место все законные права. Полагаю, мой мальчик, став первым воеводой, ты сможешь покрыть себя славой истинного героя и искупить свою ошибку ратными победами и честной службой. Ведь ты с самого первого своего дня проявил себя настоящим храбрецом! Что скажешь, мой мальчик? Ты сможешь подняться до славы своего деда, коли я дам тебе такую возможность?

– Да, матушка, – поднялся с колен юный князь Василий Ярославович Боровский, Малоярославский, Радонежский и Серпуховской и твердо посмотрел правительнице в глаза. – Я смогу!

Часть вторая. Пояс галичского княжича

2 декабря 1432 года

Галич, Новый детинец

Галич вырос неправильно.

Обычно города рождаются крепостями. Вокруг сих твердынь неизбежно появляются слободы, обитатели которых в случае опасности убегают за высокие прочные стены. Но рано или поздно жителей в слободах становится слишком много, их дома и мастерские слишком добротными, чтобы так просто бросать их на разор врагам либо сжигать, дабы лишить оного недруга крыши над головой и материала для осадных построек… В один прекрасный день слобожане ощущают себя достаточно зажиточными и многочисленными – собираются и дружно огораживаются сперва тыном, потом земляным валом со рвом, а затем вырастает уже настоящая новая стена.

За пределами которой, на беззащитном предполье, неизбежно возникают новые ремесленные слободки…

И так – раз за разом, покуда хватает доходов и свободных земель.

Но Галич… Он родился в незапамятные времена как крепость на берегу озера, как укрытие для дружины и воинских припасов. Затем, тоже давным-давно – рядом с крепостью родился Спасский монастырь, также огородившийся от опасностей прочной бревенчатой стеной с пятью башнями. И уже относительно недавно, получив заволочские земли в удел, князь Юрий Дмитриевич построил третью твердыню: новый детинец на новом месте – на вершине ближнего холма. Крепость с прямыми стенами и выступающими вперед башнями с боковыми бойницами. Подобные укрепления намного удобнее оборонять новомодным грохочущим оружием – пушками. Ведь достаточно одного залпа из башни вдоль стены – и лезущих на укрепление врагов разом снесет к праотцам вместе с осадными орудиями, независимо от числа нападающих. Так что десяток пушкарей с легкостью защитит город от самой могучей армии.

А потом сообразительные горожане просто соединили все три крепости невысоким тыном – и относительно маленькое селение мгновенно превратилось в огромный город.

Галич стоял в стороне от торговых путей – однако был богат множеством солеварен, окружен густыми лесами, дарующими промысловикам меха, мясо, мед, смолу, деготь, поташ и множество иных сокровищ; вокруг него текли реки, пригодные для строительства мельниц: маслобойных, пороховых, кузнечных и просто мукомольных, озеро приносило много рыбы. Посему купцы сюда тянулись – и сразу воспользовались возможностью хранить товары в безопасном месте, под защитой прочных стен и сильной дружины. Так же охотно здесь стали обустраивать свои подворья промышленники из окрестных земель. Ведь лесные хутора – слабая защита от лесных разбойников. Иное дело – крупная многолюдная твердыня!

Город начал стремительно богатеть, принося все больше податей…

Юрий Дмитриевич сделал верные выводы – и уже своими силами затеял строительство правильной, прочной крепостной стены вместо простенького тына со стрелковым помостом и редкими верхними бойницами[24].

Именно обширное строительство и стало оправданием для многолетнего затворничества звенигородского князя, более не покидающего Галич ни ради победных ратных походов, ни ради развлечений в далекой столице, ни ради посещения иных своих владений.

Лучшее время для строительства, знамо, зима. Зимой застывают реки, болота, пашни и луга, позволяя волочить тяжелые длинные стволы из любой чащобы самой короткой дорогой, строго по прямой – не опасаясь завязнуть в грязи, утонуть в болоте или попортить посевы. Зимой пахарям нечем занять свои руки, и они согласны на любое доходное занятие. Да и лошадей, свободных от полевых работ, у работников в достатке.

Юрий Дмитриевич следил за возведением стен лично, проверяя качество засыпки срубов, их обваловки, оценивая наиболее уязвимые места, возможные пути нападения – и предусматривая там дополнительную каменную кладку или, наоборот, грязевые ловушки; самолично отбирая бревна для внешних стен, для внутренних, для перевязок, указывал места для глухих промежутков – со срубами-китами, полностью заваленными камнями, либо участки менее опасные, где вкопанный сруб можно оставить пустым внутри – и использовать потом как амбар, хлев или конюшню.

Хорошая стена – это ведь не просто укрепление, но и огромный дом со множеством крытых помещений. В башнях, к примеру, даже жить можно. Сухо, просторно, светло, отопление имеется – жаровня для каления запальников. Пока войны нет – окна промасленной тканью затяни да живи спокойно.

Многие, кстати, и жили.

Вот уже несколько лет князь начинал свой день вместе со строителями и с ними же заканчивал, возвращаясь в свои покои только в темноте. Персидский ковер на полу, кошма на стенах, расписной тесовый потолок. На столе – немецкое сладкое вино, булгарская копченая рыба, московские моченые яблоки и свои, галичские, соленые огурцы. За окном – простор ночного озера, прикрытого черным куполом с искрами бесчисленных звезд.

Что еще надобно для спокойного одиночества перед крепким сном?

Разумеется, иногда сей устоявшийся ритуал нарушался. Охотой, пирушкой в честь какого-нибудь праздника, объездом земель, общинными жалобами или судебными тяжбами.

Вот и нынешним вечером преданный княжеский слуга, боярин Олай Басманов, отчего-то предпочитающий брить свою рыжую бороду, осторожно положил на стол перед правителем толстый свиток с розовой восковой печатью:

– Княже, сегодня гонец столичный прискакал. Тебе послание из Москвы.

– Хорошо, ступай, – Юрий Дмитриевич вздохнул и откинулся в кресле, рассматривая грамоту.

Софья писала ему по два-три раза в год, призывая в Москву, уверяя в своей любви, заклиная соединить сердца и тела законным союзом, каковой сделает их обоих счастливыми. И каждый раз эти письма становились для князя Звенигородского суровым испытанием.

Нет, в своих галичских владениях Юрий Дмитриевич не стал аскетом, налагающим на себя добровольные кары и ограничения и непрерывно кающимся в тяжком грехе. Помимо строительства, князь позволял себе лесные развлечения, часто отправляясь то на соколиную, то на медвежью охоту, гулял на пирах, веселился со всеми остальными галичанами на праздниках божьих и стоял в соборе на торжествах христианских. Крепкий витязь, завидный мужчина позволял себе разгульные вольности на русалиях и в карачуновы дни. И порою казалось, что – все, отпустило! Перестала болеть душа, не тянет более в Москву к карим колдовским глазам, и совершенно напрасно подмигивает аспид на правом мизинце.

Но приходило письмо – и душа тут же взрывалась, ако снаряженная огненным зельем, сердце начинало стучать, словно после долгой схватки, тело бросало в жар. Юрий брал послание, писанное любимой рукой – и ясно себе представлял, как Софья держала сей пергамент в руках, и через него ощущал ее прикосновение. Князь читал нежные слова – и слышал ее голос, воочию видел ее губы – и с новой страстью начинал желать ласк любимой женщины, ее дыхания, ее поцелуев и снова смертно тосковал по ее облику!

И раз за разом приходило понимание того, что единственный способ не предавать память своего брата, искупить совершавшуюся долгие годы подлость – так это не встречаться с Софьей вовсе! Сжать свое сердце в кулаке и оставаться от нее на удалении в полтора месяца пути.

По уму и совести – надо бы отказать ей, отринуть раз и навсегда! Но Юрий Дмитриевич никак не решался причинить подобной боли любимой женщине и в ответных письмах вместо решительного «прощай и забудь» раз за разом указывал различные оправдания, из-за каковых не может быть рядом. Сперва траур, затем соблюдение приличий, потом стал оправдываться строительством, недугом, важными хлопотами. Постоянно надеясь – авось само собой все забудется, рассосется, растворится во времени.

Но письма из Москвы приходили снова, снова и снова…

«Сокол мой единственный, желанный и долгожданный! Истосковалось по тебе мое сердечко, просто сил уже никаких не осталось! По устам твоим сахарным, по голосу сладкому, по ласкам горячим, очам бездонным, объятиям крепким. Что же не едешь ты и не едешь ко мне? Без тебя каждый день, словно омут черный и холодный, и в сердце не осталось ничего, окромя тоски и горести. Дни же одинокие в бесконечность сливаются, зима к осени, год к году. Уж и счет потеряла вечностям после последней встречи нашей…»

И вновь, снова, опять все то же самое! Вновь часто-часто застучало сердце, в лицо ударило жаром – тут же растекшимся по всему телу, превратившись в тягучее томление, в страстное желание поцеловать любимые карие глаза, губы, шею, прикоснуться к бархатистым бедрам, к гладкому, мелко подрагивающему животу.

Снова и снова…

Князь отбросил грамоту, тут же скрутившуюся обратно в свиток, вскочил и отошел к темному окну.

Снова и снова Юрий Дмитриевич понимал, что, оказавшись рядом с Софьей, он не выдержит, не устоит. Никакой могучей княжеской воли не хватит, чтобы не сгореть в той безумной страсти, каковая связала его и великую княгиню!

Если он окажется рядом с Софьей – то снова предаст своего брата, несмотря ни на какие клятвы и зароки!

– Проклятье! Приворотным зельем она меня опоила, что ли? – выдохнул свою тоску великий воевода. Пошевелил пальцами, ожидая, пока отхлынут наполнившие душу чувства. Покосился на грамоту, борясь с соблазном.

И, разумеется, проиграл.

Рука, словно бы сама собой, помимо его воли, дотянулась до письма, вторая его развернула. Глаза побежали по изящной вязи глаголицы, продолжая чтение:

«…и чудится мне порою, что нет больше любви в твоем сердце, что обманываешь ты меня своими отписками, над чувствами моими насмехаясь.

Молю тебя, драгоценный мой витязь, докажи, что ошибаюсь я в своих черных мыслях, приходящих в минуты отчаяния и одиночества! Приезжай, приезжай ко мне скорее! Сожми меня в объятиях своих, целуй меня, ласкай меня, люби меня!

Писал ты много раз, что дурных подозрений опасаешься и людской молвы. Однако же на сей раз никаких отговорок придумать не получится. Ибо сим летом наш сын Василий женится. На сие торжество, знамо, приглашены все знатные люди Русской земли, и отказа никакого быть не может. Равно как и подозрений никаких твой приезд на свадьбу великокняжескую ни у кого не вызовет.

Жду тебя, мой сокол, с любовью горячей и тоской неизбывной!

Приезжай скорее, мой витязь, ибо тоска черная нестерпимого одиночества становится вовсе невмоготу».

Князь Звенигородский отпустил грамоту, позволив ей упасть на ковер, и в задумчивости прикусил губу.

Вдовая княгиня была права: отвергнуть приглашение на свадьбу правителя Великой русской державы невозможно. Таковое оскорбление случается лишь от лютого врага!

Вот токмо врагам приглашения обычно не посылают…

И потому, коли не приедешь – выходит, что ты уже сам великого князя врагом своим публично указал! Чтобы не ехать на свадьбу – оправдание надобно зело весомое, всем понятное и уважительное. Но и в сем случае придется к Василию Васильевичу двойное уважение и дружелюбие проявить – во избежание слухов и подозрений.

Выходит, надобно ехать…

Но если он появится в Москве – все начнется снова!

Ненаглядная литовская ведьма крепко держала сердце звенигородского князя в своих острых коготках. Исцелить запретной любви до сих пор не смогли ни время, ни разлука, ни честь вместе с совестью. И лишь расстояние в месяц пути удерживало заволочского властителя от новой подлости в отношении своего покойного брата.

Однако стоит только хотя бы на миг снова показаться в Москве…

Золотой аспид на мизинце князя словно бы подмигнул Юрию Дмитриевичу алым глазом, заставив того вздрогнуть.

– Нет, с этим нужно что-то делать! – стиснул зубы галичский властитель, сжал кулаки и с силой ударил ими по столешнице. – Мужчина я или нет?!

Он схватил кольцо на мизинце, рванул, потом рванул еще раз, сильнее, еще сильнее – но пальцы сорвались, уже в который раз не добившись успеха.

Подарок любовницы, рассчитанный на тонкий женский палец, сидел на крупной мужской лапище насмерть, глубоко врастая в кожу.

– Значит, так? – мрачно спросил аспида князь. – Ну хорошо. Сейчас мы посмотрим, кто кого…

Рывком поднявшись, Юрий Дмитриевич спустился вниз, пересек двор детинца, толкнул двери холодной оружейной мастерской.

Кузницы, известное дело, завсегда строятся в стороне от жилья. Работа в них огненная, постоянно искры в стороны летят, окалина, угольки. Пожары в сих мастерских – частый гость. Посему кузнечные слободки завсегда наособицу рубятся, дабы огонь из них на избы и амбары не перекинулся. Оружейка в детинце, сделанная прямо в хоромах чисто на случай осады, пылала горном и звенела молотками редко, токмо когда работы выпадало невпроворот и дальняя слобода с ремонтом порченного железа не управлялась.

Зимой, кстати, такое случалось нередко: реки замерзали, могучие кузнечные мельницы с приводом огромных мехов и многопудовых молотов от водяного колеса замирали до весны. А чтобы заметить одну мельницу – добрая сотня молотобойцев и десяток обычных горнов потребны.

Ныне кузница стояла холодной – однако же весь потребный инструмент в ней имелся, и работники не прохлаждались. Чтобы насадить новый нож или клинок на рукоять, заменить подгнившее ратовище копья на новое али наконечник стрелы крапивной нитью к древку примотать – кузнечный горн не надобен. Стрел же в крепости много не бывает. В походах дальних они по два, по три возка за день порою расходуются. В осадах – и того более. Так что оружейники без работы никогда не остаются.

– Есть тут кто али уже по полатям разбежались? – громко поинтересовался Юрий Дмитриевич, прищуриваясь на свет пятирожковой лампы, заправленной, судя по запаху, самым дешевым бараньим жиром. Только курдючный жир давал при горении такую затхлую вонь пополам с горечью паленой шерсти.

– Здесь я, княже, – из темного угла появился широкоплечий низкорослый горбун, несущий в руках неокоренный сосновый чурбак в полтора локтя длиной. – Я в пол кланялся, княже. Просто ты в сумерках не увидел.

Кожаная, замасленная, в подпалинах куртка, криво подрезанная седая борода, тоже со следами огня, войлочная округлая шапочка натянутая до самых бровей и крупный корявый нос над густыми усами. Пожилой мастер поставил чурбак под лампу, в круг света. С кряхтением, как мог, распрямился:

– Не спится мне ныне, княже. Бок ноет, в спине немота. Не иначе к дождю.

– Какой дождь, Ворчун?! – усмехнулся правитель. – Декабрь на дворе! Зима! Карачуновы[25] морозы вот-вот вдарят!

– Зима не зима, княже, а в боку колет и в горбу тянет. – Престарелый холоп поднял с земли молоток и узкий широкий косарь, поставил длинный нож на середину чурбака и с силой ударил, вгоняя лезвие сразу на глубину в ладонь. – Вот, чем попусту гогот в людской слушать, решил пока палочек нащипать, дабы мальчишкам поутру было что шкурить. А я, коли повезет, как раз посплю подолее. В дождь, княже, оно диво как хорошо спится.

– Какой дождь, Ворчун?.. – начал было возражать Юрий Дмитриевич, но спохватился и махнул рукой. Что ему за дело до стариковского брюзжания? – Сюда лучше посмотри, мастер. Снять сможешь?

Князь вытянул вперед ладонь, ткнув пальцем в аспида на мизинце.

Старик, еще пару раз пристукнув молотком по косарю – с одной стороны и с другой, наклонился к ладони правителя, осмотрел кольцо, а затем снова вернулся к работе:

– Оно тебе надобно, княже? Глубоко сидит, накрепко вживилось. Так просто не избавишься.

Под ударами молотка длинный нож все глубже и глубже уходил в чурбак, и древесина начала жалобно потрескивать.

– Так сможешь али нет?

– Дурное дело нехитрое, княже, снять можно. Вот токмо сразу две вещи попорчу преизрядно. И колечко твое, и сам палец тоже…

Еще удар – и чурбак развалился на две полутесины. Оружейник что-то буркнул себе под нос, поднял одну из половинок, примерился косарем на расстояние примерно в палец от раскола, взмахнул молотком – и вогнал лезвие сразу на всю ширину. Легкими постукиваниями погнал вниз, отделяя тонкую дощечку.

Юрий Дмитриевич немного подумал, глядя аспиду в его алый глаз, а затем решительно приказал:

– Снимай!

– Верно ли сего желаешь, княже? – поднял на него голову старый мастер. – Пороть меня опосля не прикажешь?

– Когда тебя последний раз пороли, Ворчун? – возмутился правитель.

– Осторожен всегда, вот и не порют, – невозмутимо ответил старик, отделяя от половинки чурбака ровную деревянную пластину. – Тут дело какое: семь раз отмерь, один отрежь. Ты передумаешь, Юрий Дмитриевич, а я крайним окажусь.

– Ты чего, теперь семь раз спрашивать станешь, Ворчун? Говорю, снимай!

– Испорчу! – повторил оружейник, откладывая молоток. Поставил косарь поперек тесовой дощечки и сильными нажатиями стал отделять от нее палочки толщиной в палец и почти полсажени длиной. Считай, готовые древки для стрел. Ошкурить чуток, дабы не занозились, и в работу.

– Снимай, не то прогневаюсь! – отрезал воевода.

– Так бы сразу, княже, и сказал. – Оружейник отложил свою работу, ушел в темноту к стене и вернулся с клещами. – Клади ладонь на чурбак.

Юрий Дмитриевич подчинился, опустив кисть руки ладонью вверх на деревяшку.

Горбун примерился губками клещей к желтому тельцу аспида и поднял глаза на хозяина:

– Точно не передумаешь?

– Давай уже! – рявкнул на него князь.

Оружейник чуть заметно пожал плечами, надавил на губки, погружая их в розовую плоть, а потом сжал рукояти.

На миг мизинец кольнуло болью – однако хватка аспида тут же ослабла, и Юрий Дмитриевич уже сам сдернул разорванную поперек брюха змейку с перста. Посмотрел на палец, чуть скривился и громко произнес:

– Вот так ее из сердца выдирать и надобно! С кровью!


А незадолго до рассвета в Галиче начался дождь. Плотный, проливной, ударил по тесовым и дощатым крышам, смывая с них пушистый зимний снег, обрушился на улицы, стремительным водопадом скатываясь по промерзшим улицам и смывая с них накопившуюся грязь, выхлестнул на озеро, образуя поверх старого льда новую водяную гладь. К полудню во всем городе и на окрестных полях не осталось ни единого пятнышка снега – но во второй половине дня небесный потоп остановился столь же неожиданно, как и начался, и меж разошедшихся туч выглянуло не по сезону теплое солнышко.

– Вот тебе и раз, – пробормотал князь Звенигородский, наблюдая за всем этим безобразием из окна высоких хором в новом детинце. – Здравствуй, половодье, вместо карачуновых холодов! Видно, боги сошли с ума, таковые чудеса с погодою вытворяя…

И хотя озеро и ближние реки все еще сковывал лед, все понимали: снег сошел, талая вода из бескрайних лесов и с просторных лугов потекла в ручьи и протоки, устремляясь к широким глубоким руслам, и уже через день или два окружающую Галич землю затопит до самого горизонта. И тогда плыви по сему бескрайнему морю, куда токмо пожелаешь! Хоть в земли ордынские, хоть в заволочные, а хоть бы и в самую Москву.

Впрочем, купцы отнюдь не спешили спускать на воду свои ладьи и грузить товаром, а рыбаки – переворачивать вытащенные на берег лодки и складывать в них рыболовные снасти. Карачун силен и коварен и с каждым днем силу свою токмо набирает. Он с легкостью способен внезапно ударить по поднявшейся воде трескучим морозом, заковать ее новым крепким панцирем, и потом уж в который раз будут до самого апреля стоять по окрестным лесам деревья с задранными ледяными юбочками – словно бесстыжие портовые девки перед недавно причалившей ладьей. Вода-то ведь из-под нового льда потихонечку уйдет. А намерзшие «украшения» – останутся…

– Проклятый Карачун! – Юрий Дмитриевич поймал себя на том, что пытается покрутить кольцо на мизинце. А там сейчас – токмо рубец глубокий да кровавая корка с внутренней стороны. Кольцо же – в поясной сумке томится, спрятанное туда от глаз, словно бы в тайное узилище.

«Зимнее половодье, это хорошее оправдание, – подумалось ему. – Тут не то что княжеский обоз, тут легконогий гонец из города в город не проберется».

Впрочем, всерьез об этом говорить, конечно же, не стоило. Сколько подобная распутица продлиться сможет? Неделя-две. Ну, три. До свадьбы же еще два месяца. Софья Витовтовна извещала будущих гостей о торжестве заблаговременно. Чтобы даже самый ленивый и непутевый добраться успел…

И опять при мысли о великой княгине засвербило, заныло на душе именитого воеводы. Потянуло тоскою, словно бы сердце на ниточку привязано и кто-то его наверх к горлу подергивает. Опять встали перед взором карие очи, опять вспомнился голос и ощутилось горячее дыхание, зарделись губы от подзабытой сладости.

Вестимо – вырвать из тела кольцо, с мясом и кровью, еще можно. А вот старую любовь из души – никакими силами.

Князь раскрыл поясную сумку, достал золотого аспида с рубиновым глазиком, подержал перед лицом. Оглянулся на дверь:

– Эй, есть там кто из дворни?! Меня кто-нибудь слышит?!

– Да, княже, я здесь! – тотчас забежал в светелку одетый в посконную рубаху и опоясанный алым кушаком бритый слуга. С голым лицом он выглядел довольно молодо, несмотря на усталые глаза и множество мелких морщинок. – Чего желаешь?

– Вот, возьми, – протянул ему кольцо галичский правитель. – Там внизу разрез. Отнеси какому-нибудь ювелиру, пусть починит.

– Слушаю, княже, – поклонился подворник и торопливо выскочил за дверь.

Юрий Дмитриевич кивнул, потянулся к мизинцу – но тут же ругнулся и отдернул руку.

Будучи снятым, кольцо любовницы стало напоминать о себе даже чаще, нежели пребывая на руке.

* * *

Опасения горожан сбылись токмо наполовину. Мороз действительно ударил – но всего через день после оттепели с дождем, так что вода успела подняться на высоту от силы в локоть, а то и меньше. Посему никаких убытков, связанных с подтопленными, а потом замерзшими прибрежными банями и сараями, с ушедшими под лед озимыми и сверстанными на наволоках стогами не случилось. Просто лед повсюду заметно потолстел – отчего проложенные через топи и реки зимники стали токмо прочнее.

На второй день принес отремонтированное кольцо и слуга.

Выбранный им ювелир оказался настоящим мастером. Как ни разглядывал Юрий Дмитриевич украшение, но даже зная о разрезе – никаких следов ремонта князь не нашел.

С трудом удержавшись от соблазна вернуть перстенек на место, именитый воевода убрал его в сумку и распорядился:

– Детей моих найдите! Сказывайте, к вечерне жду их у себя в покоях с наказом.


Остаток дня князь Звенигородский посвятил тому, чтобы выразить почтение всем положенным богам. Посетил святилище на Яриловой горе, оставив там полть барашка в качестве жертвы для общей трапезы, а как напоминание небесам о своем уважении – шелковую ленту на крайней березе. Затем посетил Спасский монастырь, пожертвовав ему полпуда воска на свечи и проведя там больше часа в искренней молитве.

Однако ни боги исконные, ни святые христианские Юрию Дмитриевичу не помогли. Душу искренне кающегося в давнем грехе мужчину не отпустили ни стыд, ни тоска, ни любовное томление. И чем больше князь просил небеса избавить его от запретной страсти, тем ярче вставал перед внутренним взором образ статной великой княгини, ее зовущие уста и ее яркий карий взгляд, тем жарче разгорался сердечный недуг, тем сильнее становилось желание немедля седлать коня и во весь опор мчаться в Москву, к своей ненаглядной и желанной…

И потому к сумеркам Юрий Дмитриевич принял единственно верное решение.

Самое правильное…

* * *

В горницу перед опочивальней его сыновья вошли все вместе, втроем, встали плечом к плечу. Дружно и чинно поклонились до пола:

– Ты звал нас к себе, батюшка?

Ребенком среди них выглядел только Дмитрий, младшенький. В свои семнадцать лет он сохранял еще детскую округлость лица, бархатистость кожи, большие алые губы и широкие синие глаза, смотрящие вокруг с некоторой наивностью. Однако плечи его были уже широки, рука крепка, и на охоте он не раз бил гусей влет с удаления в две с лишним сотни шагов. Так что – воин, достойный своего отца. Ведь Юрий Дмитриевич в его возрасте тоже охотился очень даже неплохо. Вот токмо не на дичь лесную, а на степных да речных разбойников, каковые тревожили каждое лето русское порубежье и купеческие караваны.

Княжич Дмитрий-средний уже вытянулся лицом, имел острый подбородок с ямочкой, его темно-синие глаза сидели глубже и потому казались маленькими, пушок на верхней губе только-только начал темнеть. Девятнадцать лет. В его возрасте Юрий Дмитриевич начисто разгромил Большую Орду, взяв и разорив в ней пятнадцать городов, захватив огромную добычу и приведя на Русь несчитаный полон. Победа, после которой Орда больше уже так и не оправилась, а столь пугавший великого московского князя царь Тохтамыш убег куда-то в Литву, где и сгинул у князя Витовта на посылках[26].

И наконец – Василий, старший. Этот в свои неполные двадцать два года уже заматерел, обзавелся мягкими пока еще темными усиками и бородкой. Плечи широкие, грудь колесом, взгляд суровый. У этого глаза получились самые темные, почти черные, нос с небольшой горбинкой, губы навыкате и бровь левая рваная, как бы от шрама. Хотя от ран мальчишку бог миловал, обошлось.

Именно старший сын первым и заговорил:

– Что ты так смотришь на нас, батюшка? Нечто случилось что-то?

– Случилось, – кивнул Юрий Дмитриевич. – Чего вы одеты-то так одинаково? Парчовые ферязи, коричневые кафтаны, шапки лисьи словно бы из одного сундука?

– Так из одного сундука и есть, батюшка! – рассмеялся младший Дмитрий Юрьевич. – Это ведь ты сукно и парчу у купца за мыто взял, опосля велел нам из него ферязи да кафтаны охотничьи сшить. Мы, чтоб тебя порадовать, в твои обновки и оделись!

– Порадовали, – кивнул в ответ князь. И ощутив, что ответ прозвучал слишком мрачно, добавил: – Нет, правда порадовали. Не столько кафтанами, сколько единодушием своим. Не грызетесь меж собой ни в большом, ни в мелочах. Это хорошо. Коли все вместе заодно выступаете, стало быть, вы есть опора твердая, разбить вас никому будет не по силам. В сем единстве залог будущего всего рода нашего таится!

– Нечто война? – встревожился средний сын Юрия Дмитриевича.

– Не совсем, – со вздохом покачал головой галичский властитель. – Просто настал час вас, птенцы мои оперившиеся, из гнезда выпускать. Боязно немного. Однако пора.

– Да что случилось-то, отец?! – переглянулись братья. – Какая беда?

– Не самая страшная, дети мои, – усмехнулся князь. – Свадьба случилась! Мой племянник, ваш двоюродный брат, жениться ныне решил. Семнадцать годков стукнуло, самое время.

– Великий князь Московский Василий Васильевич? – зачем-то уточнил старший из Дмитриев.

– Он самый, – согласно кивнул Юрий Дмитриевич. – И мы, стало быть, на сие торжество приглашены. Кто-то поедет, а кто-то на хозяйстве останется. Как же здесь без хозяйского пригляда? Город-то у нас огромный, ныне уже самой Москве ничем не уступает.

– Кто останется? – уныло спросил младший Дмитрий, догадываясь об ответе.

– Я, – кратко ответил князь.

– Но как, почему?! – в один голос изумились братья.

– Потому, что вы возмужали, – ответил отец. – Взрослые витязи, учителями арабскими обученные, дядьками русскими натасканные, мною воспитанные. Мужи! Пора уже вам самим в большом мире от имени нашего княжества говорить и собою его представлять. Именно вы, дети мои, отправитесь в Москву на свадьбу от имени нашего рода, именно вы брата своего с радостью поздравите и именно вы все разногласия, каковые в делах столичных возникнуть могут, своею волей разрешите. Своею волей и моим именем! Выпускаю вас на волю, соколики мои. Пора!

Братья неуверенно переглянулись, но Юрий Дмитриевич, не дожидаясь вопросов или возражений, твердо отрезал:

– Ступайте и собирайтесь в дорогу! При нынешнем морозе лед через неделю встанет накрепко. Тогда и отправитесь. Такова моя воля!


10 декабря 1432 года

Москва, Кремль

После того как московский государь пристрастился слушать вечерние сказки, в покоях его матушки пришлось произвести изрядные изменения. Все сундуки из горницы перед опочивальней исчезли, сменившись широкими лавками, крытыми прочным гобеленом поверх мягкого войлока; к креслу Софьи Витовтовны добавилось еще два – большое и глубокое, для великого князя, и еще одно, обитое красным бархатом поверх толстого слоя ватина и поставленное перед сандаловыми вилочками для свитков на высокой подставке. Оное предназначалось княжне Марии Боровской, личной чтице княгини-матери. Но несмотря на все перестановки – места для всех желающих здесь все равно не хватало. Так что вечером в желанную комнату попадали лишь самые знатные и приближенные, особо избранные из обеих свит – и сие считалось признаком высшего государева расположения.

и призвал тогда могучий государь Василий самых великих мудрецов, самых знатных советников и самых многоопытных старцев и поведал им о своем сне, о трех старцах, сидящих в заросшей травами, кустами и деревьями огненной пещере, что таилась подо древним Вавилоном. И об с усыпанном самоцветами венце в их дряхлых морщинистых руках. И сказал тогда старец Александр, что сие есть всего лишь пустой, хотя и забавный сон, каковой надобно забыть и не тревожиться. И сказал тогда советник Ратищий, что достоин государь Василий высшего царского звания по родовитости и достоинству своему, и потому видятся ему венцы царские, носимые высшими правителями великого Вавилона. Последним же отвечал государю самый старый из мудрецов русских седовласый Велислав. И сказал сей старец, что знатнейшему и величайшему из земных правителей видятся царские венцы вавилонских правителей, ибо он есть единственный в подлунном мире, кто достоин носить сии венцы и венчаться ими на царствие русское. А снятся же они Василию потому, что сохранились с древнейших времен, в ожидании законного своего хозяина, и снами сим зовут его к себе и на главу его просятся[27]

Княжна вдруг закашлялась – и великий князь поспешно наклонился вперед:

– Тебе дать попить, Ягодка?

– Благодарствую, Василий Васильевич, не нужно, – покачала головой девушка. – Просто немного запершило.

Она снова кашлянула и продолжила:

по совету мудреца седовласого Велислава избрал государь Василий из трех дальних краев своих земель трех доверенных бояр, Лавра от земли русинской, Якова от земли обежской и Гурия от земли греческой. Витязей самых мудрых, самых ловких и самых знатных и послал их в зачарованный город Вавилон, дабы они принесли в Москву назначенный русскому государю царский венец первородных вавилонских владык. И отправились избранные Василием витязи в дальний и долгий путь, через реки быстрые, через моря глубокие и пустыни знойные к забытой всеми смертными твердыне, охраняемый огромным синим змеем, покрытым каменной чешуей, каждая из каковых превышала размером ратный щит, в длину достигавший целого поприща, толщиною же превышавший высоту городской стены

Юный правитель проявил интерес к литературе примерно полтора года назад. Заглянул как-то после обеда, когда княжна читала отдыхающей княгине-матери, – и застрял, в дальнейшем навещая горницу Софьи Витовтовны буквально через день.

Самое время! Мальчик подрастал, и, помимо баловства для тела – игры в ножички, шапки и лапту, скачки и охоты, ему стали интересны еще и развлечения для ума.

Княгиня-мать зело порадовалась взрослению своего чада и стала перемежать чтение обычных «сказов» и «хождений» трудами арабских мыслителей о деньгах, земле и государственной мудрости. Юный Василий столь проникся сей мудростью, что после ближайшей охоты положил к ногам чтицы три самолично добытых лисьих меха.

Спустя месяц – подарил медвежью шкуру и пригласил княжну с собой на лесное развлечение.

В тот раз Софья Витовтовна впервые за много лет отправилась в подмосковные просторы, наблюдая от крытого атласом великокняжеского шатра за полетом соколов и скачкой своего сына через поля. А потом вместе с ним угощалась возле костра жареными зайцами и куропатками.

Взятая кречетом великого князя утка в тот день досталась княжне Марии, равно как и место у костра слева от государя, плечом к плечу. Что было вполне понятно. Ведь чтица княгини-матери являлась самой знатной девицей державы. И где ей при костре сидеть, как не рядом с правителем? Опираясь на него, переглядываясь во время смешных охотничьих историй, касаясь с ним руками, когда оба сразу тянулись за кубками с хмельным медом и почти касаясь щеками, когда вместе хохотали над хвастливыми побасенками.

Вскоре специально для княжны дворцовые краснодеревщики изготовили кресло – дабы чтице любимой матушки было удобнее заниматься своей работой.

Юный государь стал устраивать общие пиры на церковные праздники – каковые имелись, как известно, для каждой недели. И знатная княжна, понятно, каждый раз оказывалась за столом рядом с ним.

А когда занятая державными хлопотами великая княгиня оставляла Ягодку одну – так получалось, что ее сын распускал свиту. Но вместо того чтобы сидеть в Думной палате – гулял с княжной в зареченских садах или катался с ней на лодке.

На Покров Василий Васильевич подарил сладкоречивой чтице длинную нить белоснежного речного жемчуга, на Масленицу – накосник и височные кольца, после ледохода – затеял паломничество на Белое озеро, на гору Муару, на коей вдруг обнаружился камень с отпечатком ступни святого Кирилла Белозерского.

Само собой, на ладье, каковая везла государя, нашлось место также для матушки правителя и ее чтицы. И само собой, молодые люди неразлучно находились рядом друг с другом все три недели – куда с корабля во время пути денешься? И за все сие время они даже в шахматы ни разу не сыграли – просто ходили по палубе либо стояли у борта, глядя на проплывающие мимо заросли камышей и густые сосновые боры, на священные дубравы и изумрудно-зеленые наволоки. О чем-то беседовали, зачем-то шептались, чему-то смеялись…

Княгиня-мать не без зависти наблюдала за тем, как развивается страсть двух юных сердец.

Первые взгляды… Первые прикосновения… Первые обещания, а может статься – и первый тайный поцелуй.

Софья Витовтовна словно бы заново переживала свои первые чувства вместе с детьми – и всколыхнулись подзабытые воспоминания и желания, снова жарко застучало сердце, наполнилась томлением душа, а тело – сладкими желаниями. Женщине столь страстно захотелось любви – что она даже отправила в далекий Галич одно за другим сразу два письма, мечтая о заветных объятиях…

Нежные взгляды государя и сомкнутые с княжной руки, красные щеки молодца и горячее дыхание девицы подсказывали, что дело стремительно катится к катастрофе.

Поначалу княгиня беспокоилась из-за происходящего, волновалась за юных чад, каждое из которых было ей близко и дорого. Но дни тянулись медленно, давая время для размышлений. Московская правительница, чуток успокоившись, здраво и сухо взвесила возникшие обстоятельства.

Княжна Боровская – внучка Владимира Храброго, одна из знатнейших девиц державы, сестра первого воеводы. Достаточно богата, ибо они с братом унаследовали обширные земельные владения и немалую личную дружину сразу нескольких братьев Владимировичей. Но при всем том – круглая сирота. А значит – за нею нет родовитой самостоятельной семьи, каковая станет вмешиваться в державные дела, влияя на великого князя через его супругу. Скорее наоборот: Софья Витовтовна сама всегда сможет через Ягодку на сына повлиять, коли ее саму государь вдруг ослушается.

Пожалуй что, лучшей жены для Василия было бы и специально не сыскать!

Ну и зачем тогда вмешиваться?

Василий Васильевич терпел до самых русалий – любимых праздников своей матушки. Терпел не просто так – явно на благостное настроение Софьи Витовтовны рассчитывал. И когда откружились хороводы, уплыли гадальные венки и погасли купавные костры – в рассветный час юный государь вошел в поставленный на излучине Москвы-реки шатер великой княгини и решительно перекрестился.

Софье Витовтовне в сей ранний час служанки как раз расчесывали волосы, свита же еще не собралась. При государыне были токмо кравчая, постельничья и ее юная чтица. Встав перед складным креслом Василий Васильевич расправил плечи и вскинул подбородок:

– Матушка, я хочу тебе кое-что сказать. Мне исполнилось уже семнадцать лет! Я стал совсем взрослым! Я считаю, что мне пора жениться!

– Вполне разумное желание для правителя великой державы, – невозмутимо ответила женщина. – Твой брак позволит нам установить прочные дружеские отношения с кем-то из сильных соседей и даст династические права на земельные владения в иных державах. Когда мы вернемся в Кремль, то без промедления соберем Боярскую думу, обсудим с князьями, каковые заботы посольские ныне наиболее важны и в каких странах имеются на выданье удачные невесты.

– Но я… – решительность моментально слетела с юного государя. – Но я не хочу иноземок! Я люблю Ягодку! И женюсь только на ней!

Все женщины в палатке громко охнули от восторга, а княжна Мария, оставив свою скамью, метнулась к креслу и упала перед правительницей на колени:

– Я тоже люблю твоего сына, матушка! Молю тебя, позволь нам составить свое счастье!

– Свадьба правителя державы есть дело государственной важности и так просто, по пустому желанию, не решается, – спокойно возразила княгиня-мать. – Надобно собрать Боярскую думу, обсудить державные интересы…

– Плевать на интересы! – горячо выкрикнул Василий. – Я люблю Ягодку! И ни на ком другом не женюсь!

– На тебе, сынок, как на государе, лежит великий долг пред отчизной и присягнувшими тебе людьми. Надобно уметь ставить потребности страны выше собственных хотелок…

– Как ты можешь говорить подобное, мама?! – задохнулся от возмущения царственный паренек. – Ты хочешь, чтобы я провел жизнь в тоске и несчастии? Ты хочешь, чтобы мою любовь определяли думные старикашки?

– Как ты можешь, матушка?! – ужаснулась и княжна Мария. – Вспомни, княгиня, как сама любила, как боролась за свою любовь! Что ради этого делала!

– Вы мне что, угрожаете? – вскинула брови Софья Витовтовна. – А ну, вон отсюда!

Девушка поднялась. Молодые люди, взявшись за руки и бросая на государыню обжигающие взгляды, направились к входному пологу.

– Ягодка, обожди! – потребовала правительница.

Княжна поворотилась.

– Я тебя снаружи подожду, любимая, – мрачно пообещал юный государь и вышел в рассветные лучи.

– Когда догонишь этого баламута, – негромко сказала Софья Витовтовна, – напомни ему, что по русскому обычаю желаемого три раза положено просить. А то вдруг сам не догадается?..

Взгляд девушки стремительно наполнился пониманием, и она буквально расцвела: распрямилась, развернула плечи, порозовела лицом и вроде даже засветилась изнутри:

– Да-а, матушка-а!!! – выкрикнула она с таким восторгом, что у Софьи Витовтовны заложило в ушах, повернулась к пологу…

– Ягодка, стой!

– Да, матушка?! – Княжна крутанулась так, что юбки взметнулись ввысь.

– Один день, одна просьба! – вскинув палец, предупредила княгиня. – А то мне еще с твоим братом поговорить надобно, и торжества по случаю венчания подготовить. Коли вы не передумаете, конечно.

– А брат уже все знает! – с широкой улыбкой ответила княжна.

Княгиня-мать укоризненно покачала головой и поманила девушку к себе. Приподняла пальцем подбородок, качнулась вперед, заглянула в самые глаза…

– Очень хочу тебя спросить, моя милая девочка, – прошептала она. – Скажи мне, Ягодка… Ты веришь в сказки?

– Да… – полушепотом ответила девочка и кинулась женщине на шею: – Я так люблю тебя, матушка! Спасибо тебе, спасибо, спасибо!

– За что?

– Спасибо, что в привороте отказала, матушка, – в самое ухо шепотом ответила княжна. – Теперь я знаю, это Васенька меня любит. Сам меня любит, сам!

Она отпрыгнула и стремглав выбежала из шатра. Снаружи послышался счастливый крик:

– Да согласна она, Васенька, согласна! Токмо все обычаи желает соблюсти!

Софья Витовтовна всплеснула руками и укоризненно покачала головой:

– Ох уж эти дети… Хоть бы во всю глотку не голосили о тайном и заветном, что ли?


В третий раз государь Василий Васильевич делал свое предложение уже в Кремле, в Посольской палате, при немалом стечении народа. Софья Витовтовна и в этот раз восседала в кресле, у спинки которого слева стояла одетая в светлый бархатный сарафан княжна Мария, на плечах которой лежал соболий плащ, а волосы поверх усыпанного жемчугом резного кокошника укрывал прозрачный шелковый платок. Толстая русая коса с вплетенной в нее алой атласной лентой – знаком того, что девица находится на выданье – была выпущена вперед и доставала красавице почти до пояса. Справа – замер верный телохранитель великой княгини, первый воевода великокняжеского престола юный князь Василий Ярославович.

– Хорошего тебе дня, матушка, – приложил ладонь к груди великий князь. – Хочу поведать тебе, княгиня, что ныне решил я жениться, дабы укрепить покой в державе нашей, скорейше подарив ей законного наследника.

На сей раз, как и полагалось государю, он не просил – он сообщал родительнице о своей воле.

– Сие есть мудрое решение достойного правителя, – степенно ответила Софья Витовтовна. – Но кто твоя избранница, сын мой? Достаточно ли она знатна, чтобы иметь право вынашивать наследников Московского престола?

– Моя избранница есть самая знатная девица нашей державы, матушка, – ответил Василий Васильевич. – Невесты достойнее ее не найдется во всей земной ойкумене!

– Однако согласны ли родственники сей невесты отдать тебе столь ценное сокровище? Что скажешь, князь Василий Ярославович? – Княгиня-мать повернула голову к князю Боровскому.

Разумеется, сватовство шло неправильно, не по обычаю. Но что поделать, коли невеста – сирота, а ее названная мать является одновременно и матерью жениха? А единственный родственник невесты – верный слуга жениха? Так что в меру красивый и достойный публичный обряд сватовства Софье Витовтовне пришлось сочинять самой, на скорую руку.

– Родственникам невесты не ведом никто, более достойный ее руки, нежели великий князь Василий Васильевич, – ответил молодой воин. – Он пригож собой, образован и… И достаточно знатен.

По посольской палате пробежал смешок.

Первый воевода немного помолчал, как бы в задумчивости, и склонил голову:

– Отец и матушка были бы рады такому союзу. Родственники согласны. Но насильно мил не будешь. Согласится ли на сие сама невеста? Как полагаешь, сестра?

– Даже и не знаю, матушка… – княжна Мария сделала пару шагов вперед, оказавшись чуть впереди кресла княгини-матери. – Отдать себя и судьбу свою навеки в чьи-то руки, отдать волю свою и жизнь. Как же таковое возможно?

– Эти руки станут любить и ласкать тебя, – опустился на колено юный государь, – оборонять и холить, носить и почитать. Клянусь любить и боготворить тебя вечно, быть верным и заботливым! Взамен же молю лишь об одной милости. Прими от меня сей малый, самый скромный дар…

Юный правитель достал из поясной сумки белую атласную ленточку и обеими руками приподнял над головой.

Посольская палата затаила дыхание.

Княжна Мария неуверенно затеребила свою косу, отчего несколько составляющих ее прядей выбилось в стороны. Склонила голову чуть набок, взяла с протянутых рук ленточку, несколькими движениями вплела ее в косу и затянула большим бантом.

Две ленты в косе – знак того, что невеста более не свободна.

Просватана!

Девушка все еще молча, но широко и счастливо улыбнулась. Гости, выдохнув, загомонили.

Василий Васильевич поднялся с колена, крепко обнял невесту и жадно поцеловал в губы. Затем повернулся к гостям и громко объявил:

– Сие кольцо я надеваю на палец княжны Боровской в знак своей клятвы жениться на ней должным обрядом, как только будут сделаны надлежащие приготовления! – Юный государь надел девушке на палец небольшой перстенек и поднял ее руку высоко вверх.

– Любо, любо! – обрадовались гости. – Совет да любовь!

– Благословение попросить забыли, – негромко посетовала у них за спиной Софья Витовтовна.

– Ой, матушка! Прости! – повернулись к ней подросшие дети.

– Да чего уж там, милые мои, – поднялась им навстречу женщина, обняла и по очереди поцеловала обоих. – Благословляю! Живите долго и будьте счастливы. Васенька, повернись к гостям и своим именем пригласи их всех в трапезную на общий пир, посвященный твоему венчанию.

Тем временем за окном все громче и громче раскатывался переливчатый звон колоколов, возвещая московский люд о только что случившемся радостном событии!

* * *

Разумеется, после сего дня княжна Боровская более не спала в ногах правительницы. На женской половине ей отвели собственные покои и выделили собственную дворню и своих слуг. Все-таки – великокняжеская невеста! Будущая государыня!

Однако теплыми уютными вечерами княжна Мария Боровская, словно боясь расстаться с милым детством, все равно привычно читала вслух чудесные книги в ставшей уже совсем родной за минувшие шесть лет горнице.

приставили витязи к боку спящего змея огромную лестницу и полезли через него, словно бы через крепостную стену. Перейдя спину огромного аспида, бояре вытянули лестницу за собой, перенесли и опустили на тамошний бок. Стали спускаться по другую сторону, но пятнадцатая ступенька, за каковую тащили лестницу, ослабла и сломалась под ногой храброго Якова. Стал он падать и, дабы не разбиться насмерть, схватился за чешуйку змея. Под тяжестью его вырвалась она из тела аспида. Пролилась из раны кровь, закричало от боли чудовище, завыло, засвистело, и столь громко сие звучание оказалось, что на пятнадцать дней пути окрест попадали с ног лошади и обеспамятели от оглушительного…

– Все, хватит, Ягодка! – неожиданно перебила свою чтицу Софья Витовтовна. – Ужас-то какой, просто страсть! Как представлю сего змея, со всю кремлевскую стену размером, прямо в жуть бросает. А тут он еще и проснулся! Нет-нет, хватит! Я после всех сих кошмаров не засну вовсе, мерещиться в дремоте станут! Давай лучше отложим оставшиеся приключения на завтра.

– Я провожу тебя, Ягодка! – тут же поднялся великий князь.

– Спокойной ночи, матушка, – положила свиток на подставку девушка, встала из кресла, слегка поклонилась. – Ты позволишь своему сыну дойти со мною до моих покоев?

Княгиня подманила ее и ласково обняла, негромко сказав:

– Как же я рада за вас, милая моя! Вестимо, хорошее что-то я в жизни сотворила, коли таковым добром оно через детей возвертается! Даже страшно немного. Не привыкла к хорошему-то. Боюсь, не случилось бы чего. Так что ты себя береги! И Васеньку моего тоже.

– Ягодка? – ревниво поинтересовался юный правитель.

– Не спеши, сынок, никуда она от тебя не денется! – усмехнулась Софья Витовтовна. – Дай пошептаться.

Она троекратно поцеловала чтицу в щеки и отпустила.

– Спокойной ночи, матушка, – принимая руку невесты в свою, кивнул московской правительнице Василий Васильевич.

– Спокойной ночи, сынок… – Софья Витовтовна проводила молодых людей взглядом и грустно улыбнулась возникшей за их спинами толкучке.

Это сразу две свиты никак не успевали протиснуться в узкую дверь.

Софья Витовтовна смотрела вслед детям, вспоминая тот день, когда она, точно так же взяв за руку своего любимого, убегала из своего родного замка. Она и радовалась за юную парочку, и завидовала ей, и сама горела сладострастным нетерпением.

Уж на свадьбу-то своего сына Юрий приедет обязательно! И спустя столько лет она наконец-то сможет увидеть любимые глаза, поцеловать любимые губы, утонуть в драгоценных объятиях… И от самой этой мысли у женщины перехватывало горло и возникало в животе горячее сладкое томление.

Но ничего…

Осталось потерпеть всего два месяца – и они тоже станут единым целым!


15 декабря 1432 года

Галич, Новый детинец

Несмотря на ночное беззвездное небо, двор детинца, освещенный десятком вымоченных в свином и бараньем жире факелов, был полон шума и движения. Подворники и холопы седлали и запрягали лошадей, грузили сани и телеги, выносили из оружейной комнаты сабли и рогатины, затягивали подпруги и хомуты, простукивали стопора тележных осей, проверяли упряжь и снаряжение.

Наверху же, в княжеских покоях терема, Юрий Дмитриевич в это самое время стоял над небольшой шкатулкой, щедро покрытой лаком, украшенной серебряными накладками и обитой на углах медью. Именитый воевода смотрел на сложенные в коробочке сокровища: украшенные самоцветами навершия, перстни, фибулы, заколки, маленькие золотые накосники, вырезные из кости и янтаря амулеты, заплетенные в золотые и серебряные нити обереги.

Князь Звенигородский закрыл глаза, вызывая в памяти облик своего брата. Брата, каковой бесконечно верил в его честь и которого он столь подло предавал многие и многие годы…

Заставив проснуться голос совести, Юрий Дмитриевич глубоко вздохнул и произнес:

– Прости, моя желанная, но так более жить нельзя. Я обязан поставить точку.

Он снял с шеи цепочку змеевика, вытянул амулет из-за пазухи и опустил в шкатулку. Затем открыл поясную сумку, достал двумя пальцами золотого аспида с алым глазом. На миг замер, провожая его взглядом, и положил поверх оберега. Сглотнул – и опустил плотно притертую крышку.

Вот и все! Все подарки любимой собраны. Пора решаться на последний шаг.

Юрий Дмитриевич поставил шкатулку на середину набитного ситцевого платка, обернул, связал уголки, взял за получившийся узел и – боясь передумать – поспешил из покоев вниз. Увидел на крыльце старшего сына, вскинул руку:

– Василий, иди сюда!

– Обоз уже почти снаряжен, батюшка, – поклонился ему княжич. – Первые возки, полагаю, уже можно выпускать. Озерный простор белый, на нем даже ночью достаточно светло. Братья в седло поднимутся и поведут.

– Возьми, – Юрий Дмитриевич протянул узелок сыну. – Вези ее сам, доверяю только тебе. В Москве передашь Софье Витовтовне. Из рук в руки. Понял? Только сам и только из рук в руки!

– Подарок на свадьбу? – принял посылку Василий. – Не беспокойся, батюшка, все доставлю в целости!

Молодой витязь сбежал по ступенькам, подошел к чалому скакуну, накрытому под седлом потником с вышитыми по углам львами, расстегнул и откинул клапан, спрятал узелок в чересседельную сумку и громко крикнул:

– По коням, бояре! Опустить мост, открыть ворота! Мы отправляемся!

Свита княжичей стала подниматься в стремя, князь же подошел к младшим сыновьям. Обнял одного Дмитрия, затем другого, отступил:

– Взлетайте, мои кречеты! В путь.

Юрий Дмитриевич перешел к старшему, обнял и его:

– Лети и ты, ястреб. Пусть все небо будет твоим!

– Спасибо, отец! – Василий Юрьевич легко взметнулся в седло и тронул скакуна пятками. – Вперед!

Звенигородский князь вернулся на крыльцо, вошел в дом, но направился не в покои, а в башню детинца, поднялся на самый верх и оттуда еще долго наблюдал за переправляющимся через озеро обозом – до тех пор, пока следующие позади телег всадники окончательно не растворились в предрассветной дымке.

* * *

Путь в столицу оказался на диво легким и простым. Никаких шквалов и вьюг, никаких трескучих заморозков и густых снегопадов, в одночасье превращающих накатанные дороги в однообразную белую равнину без каких-либо примет и направлений. Всего лишь легкий морозец, слабый снежок и ленивый ветер, не обжигающий даже открытых лиц. Мерный шаг, редкие глотки ледяного вина днем, жаркое жареное мясо вечером и крепкий сон на свежем воздухе, в мягком снегу, завернувшись в теплые медвежьи шкуры. Не дорога, а удовольствие.

Жаль только, путники спешили и не могли позволить себе привалов и зимних развлечений: охоты на медведя и кабана, катания с крутых обледеневших откосов, борьбы за «царя горы», строительства снежных крепостей – и их разрушений.

К середине января обоз добрался до Москвы и неспешно расположился на юрьевском подворье: прибывшие хозяева затопили печи, постепенно отогревая промерзший до медного звона дворец, вычерпали до дна колодцы, дабы наполнить поилки для лошадей, а также котлы на кухне да баки и бадьи в бане. Перестелили постели, раскатали убранные на время княжеского отъезда ковры, поправили кошму, открыли кладовки и расставили пыльную мебель, разбирая доставленные припасы и всякую рухлядь.

Где-то через неделю жизнь наладилась, и отдохнувшие братья отправились гулять по Москве. Сперва по торгу – посмотреть на редкости, завезенные купцами из дальних краев, узнать, какие новые хитрости люди придумали и что за новые угощения, безделушки али украшения появились за прошедшие годы? Затем совершили визиты на подворья других князей, ближних и дальних родственников. Ибо не так уж часто собираются все знатные рода в одном городе. Грех не воспользоваться возможностью и не познакомиться лично, не преломить кусок хлеба и не выпить за одним столом, не побеседовать наедине, не заверить в своей дружбе и родственных чувствах. Ведь, почитай, все боярские рода русские – родственники. Достаточно на три-четыре поколения углубиться, и обязательно найдутся общие дядьки, племянники али свадьбы, каковые через дядьев и племянников оные рода связывают.

Свадьбу великого князя Софья Витовтовна назначила на восьмое февраля – так что времени на сии приятные хлопоты у братьев хватало в достатке. Освоиться, осмотреться, с людьми познакомиться да себя показать.


8 февраля 1433 года

Москва, Кремль

С самого рассвета над Москвой зазвучали колокола – сперва это был малиновый перезвон, исполняемый умелыми звонарями. Но спустя пару часов он постепенно перешел в бестолковую разноголосицу. Это служки разрешили в честь праздника бить в колокола всем желающим. Где – просто так, из собственной лени. А где – еще и за маленькую копеечку.

Гулять так гулять! И в честь свадьбы правителя во многих местах хозяева выставили столы прямо на улицах, угощая всех желающих. Бражка, пироги, грибы соленые, яблоки моченые. Яства простенькие – зато дармовые, так что у таковых столов быстро собралась разномастная веселая толпа.

Софью Витовтовну на Руси, может, и недолюбливали – однако же повеселиться от души всегда были не прочь. И какой может быть повод лучше великокняжеской свадьбы? Свадьба у человека обычно раз в жизни случается. Свадьба государя – и того реже. Посему торжество подобное тоже не на каждое поколение выпадает. А коли так – почему бы и не развернуться на всю широту славянской души?


Заутреню Софья Витовтовна, в плотном окружении богато разодетой свиты, отстояла вместе со своей чтицей в женской церкви – в храме Рождества Богородицы, построенном еще ее свекровью, княгиней Евдокией. Сын же ее в это самое время в окружении самых знатных бояр молился в Успенском соборе.

По окончании службы все женщины, не заходя в свои покои, расселись по заранее запряженным саням и длинным обозом двинулись через Боровицкие ворота к Черторыю, у впадения которого в Москву-реку раскинулась просторная священная роща покровительницы любви – богини Купавы[28]. И так странно получилось, что невесту с женской стороны повела в самый центр святилища мама жениха – никого ближе у круглой сироты на Руси не нашлось. Разве токмо брат. Но он не годился: мужчина, не из старшего поколения, да вдобавок еще – и первый дружка жениха!

Ягодка в сей час выглядела словно бы сказочная царевна. Снизу из-под суконного охабня, кажущегося слюдяным из-за плотной бисерной вышивки, выглядывал токмо густой лисий мех, идущий по краю сарафанной юбки, сверху поднимался высокий соболий ворот, почти сливающийся с собольей же шапкой. На висках покачивались большие серебряные кольца, по лбу тянулись жемчужные нити, шею прикрывало самоцветное ожерелье. И лицо юной красавицы было таким же ясным: белая кожа, розовые щеки, густые черненые брови, яркие синие глаза, и выпущенная вперед русая коса с вплетенными в нее алой и золотистой ленточками.

Дойдя до высокого, пышного и раскидистого куста ракиты, радужного из-за переливающегося на солнце инея, княгиня-мать остановилась, пропустив девочку вперед. Свита разошлась в стороны.

Из-за густых стеблей не было видно, что происходит с той стороны, – однако, судя по шуму, жених с друзьями уже собрались там. Мужчины скакали верхом и потому, даже выехав позднее, успели в святилище первыми.

Из-за крупного валуна, лежащего среди заиндевевших берез, к гостям подошел священник: белые валенки, белые штаны, белый суконный зипун до колен с воротом из стриженой овчины, белая овечья шапка, из-под которой проглядывали седые волосы, седая же узкая и длинная борода, седые брови. Даже губы волхва были непривычно светлыми – то ли от возраста выцвели, то ли специально чем-то выбелены.

– Хорошего тебе дня, красна девица! – слегка поклонился невесте старик, как бы не замечая всех прочих женщин. – Сладкой тебе любви, крепкой семьи, надежного мужа и детишек поболее. Что привело тебя сим ясным утром в рощу всемогущей Купавы, покровительницы красоты и юности? Вижу, красива ты и юна, и потому просить тебе у нее нечего.

– Что проку в красоте и юности, мудрый волхв, коли ею некому любоваться и некому ей радоваться? – сухим голосом ответила княжна Боровская. – Нет дня без ночи, нет лета без зимы, нет земли без неба и нет для смертного человека счастливой жизни без второй его половины. Посему, поняв сию истину, у богини Купавы прошу я себе любви, крепкой семьи и надежного мужа. Поможет ли мне его найти прекрасная дщерь Сварога?

– Коли есть у тебя таковая просьба, явится тебе и ее милость, – пригладил седую бороду местный священник. – Пойду поищу, не найдется ли для тебя в нашей роще достойного доброго молодца?

С этими словами волхв ушел по тропинке куда-то в сторону.

Ягодка обеспокоенно оглянулась на Софью Витовтовну. Она вдруг подумала, что Василий мог припоздниться, что-то напутать али просто не попасться волхву на глаза в его поисках. И священник вдруг выберет для нее кого-то другого!

Однако, встретив карий взгляд и добрую улыбку своей названой матушки, княжна перевела дух и глубоко задышала. Ее вдруг бросило из жара да в холод.

Из-за куста послышались невнятный гомон, смех, странное позвякивание – после чего, обогнув ракиту, к невесте вышел седовласый священник, неся поднос с добрым десятком кусочков хлеба, с намазанной поверх него чуть желтоватой сметаной. Причем каждый кусочек лежал на своем кусочке бересты.

– Нашлись для тебя, красна девица, добры молодцы числом несчитаным! – обрадовал княжну волхв Купавы. – Все крепки, все работящи, все красивы. Теперь решай, какового из них сердце твое выберет? Коли любовь чиста и крепка от сердца выходит, то и жизнь твоя с достойным избранником выйдет сладка и счастлива даже в любой горести. В любви истиной благословение прекрасной Купавы себе найдешь. Выбирай!

Ягодка опять оглянулась за поддержкой на Софью Витовтовну. Та снова ободряюще кивнула.

Девушка осторожно взяла один кусочек, надкусила.

Хлеб как хлеб, сметана как сметана. Невеста взяла другой кусочек, третий, четвертый. На седьмом вздрогнула от неожиданности: он оказался круто соленым!

Девушка вскинула на волхва изумленный взгляд. Но почти сразу вспомнила его слова: «С любимым в любой горести сладко!» – и гордо распрямилась, подняла хлеб вместе с приметной подложкой, решительно объявив во весь голос:

– Этот самый сладкий! Сего добра молодца в мужья выбираю!

– Да будет так! – улыбнулся старик, взял кусочек бересты, с которого сняла выбранный хлеб невеста и протянул куда-то ей за спину. После чего предложил: – Теперича узнаем, сколь сладка твоя любовь для избранника окажется. Делай лакомство!

Софья Витовтовна и княгиня Горчакова, выдвинувшись из-за ее плеч сунули княжне Марии в руки кусок хлеба и миску со сметаной.

– Режь! – негромко потребовала от невесты княгиня-мать.

Послушавшись, Ягодка оттяпала от большого куска хлеба маленький ломтик, черпнула лезвием сметану из миски, размазала и опустила на бересту.

– А сие для пущей сладости, – с явным ехидством сказал священник, расстегнул поясную сумку, взял щепоть соли, щедрой рукой сыпанул сверху: – Коли от всей души любит, крепко и искренне, то и соленый такой сладким покажется…

Унося угощение, священник по большому кругу скрылся за кустом и уже совсем скоро вернулся назад:

– Сладка оказалась для добра молодца твоя любовь, девица красная, – поведал он невесте. – Теперь скажи мне, Сварогова внучка… Готова ли ты смиренно и безропотно принять волю богини Купавы, ныне назначившей тебе мужа на весь твой век оставшийся?

– Готова… – опустила взгляд княжна.

– Тогда пойдем, отведу тебя к суженому, – волхв накинул ей на голову широкое полотняное полотенце, пахнущее ромашкой и полынью, за его край потянул за собой.

Не видя перед собой ничего, кроме мелькающих валенок, девушка прошла натоптанной тропинкой вокруг куста – пока волхв не остановил ее перед алыми лайковыми сапогами.

– Волею Купавы всевидящей… Вот твоя половинка! – Полотенце взметнулось и накрыло вторую голову.

Княжна подняла лицо, увидела совсем рядом лицо Василия и невольно улыбнулась.

– Ягодка… – слабым шепотом прошептал он и чуть наклонился вперед, словно бы собираясь поцеловать. Но тут вдруг послышался громкий вопрос:

– Признаете ли вы волю всемогущей Купавы, юные внуки Сварога?!

Мария приоткрыла рот, но не ответила, передавая право произнести заветное слово жениху. Тот тоже молчал. Вестимо – тоже уступал.

– Признаете ли вы волю Купавы? – явно забеспокоился священник. – Али желаете выбор свой повторить?

– Признаю! – тут же поспешили ответить молодые люди, и в этот раз их голоса слились воедино.

– Коли так… – Волхв взял правую руку невесты и левую руку жениха, соединил их, после чего сдернул полотенце и набросил его на их кисти: – Коли так, то в знак единения округ ракитового куста обойдите, рук не разорвав и полотенца не уронив!

Василий и Мария послушно прошли по ледяной дорожке вокруг высокого серебристого куста – нигде не оступившись, не дрогнув и не упустив полотенца.

– Нет плохих примет в вашем венчании! – по возвращении торжественно объявил волхв. – Да свершится воля всесильной Купавы, и да станут двое единым целым! – Волхв снова взялся за лежащее на руках полотенце, но на сей раз крепко связал им запястья жениха и невесты. – И да будет ваша семья прочной и счастливой, и да родится в ней столько же детей, сколько ветвей на сем кусте к небу тянется! Идите округ куста, слово сие признавая!

Молодые сделали еще один круг, после чего встретивший их волхв поднял связанные руки вверх:

– Да будет так! Волею Купавы, правом Сварога, по завету Лады пред небом и людьми объявляю вас мужем и женой! Ступайте и будьте счастливы!

Он предусмотрительно отступил в сторону. Василий, удерживая Марию – теперь уже жену – за все еще привязанную руку, повернул на дорожку, ведущую к реке, пошел туда, постепенно ускоряя и ускоряя шаг.

– Чужак девицу уводит! – вдруг закричал кто-то из молодых княжичей. – Себе забрал, тать-единоличник! Держи его, держи!

– Ату, ату его! – закричали остальные дружки, и парни с яростными воплями кинулись в погоню.

Молодые бросились наутек, промчались по дорожке, прыгнули в стоящие сразу за крайними березами сани, запряженные тройкой лошадей.

– Гони, гони, гони! – весело закричали Василий и Мария, падая в розвальни и торопливо накрываясь медвежьей шкурой. Но спастись не успели: набежавшие парни стали бить шкуру плетьми и розгами, грозно крича пополам со смехом:

– Отдавай! Отдавай невесту, ворюга!

Впрочем, веселый гомон подсказывал, что особой опасности для юной супружеской пары в нападении вовсе нет. Просто друзья жениха отгоняли злых демонов, каковые могли увязаться за невестой из старого дома или прилепиться еще откуда-нибудь во время священного таинства. Злого нападения на жениха с невестой эти духи, понятно, должны были испугаться и разбежаться в стороны куда подальше.

Сидящий на облучке князь Боровский, брат Марии, оглянулся через плечо, кивнул и тряхнул вожжами:

– Н-но, пошли! Пошли, пошли, родимые! – Громкий щелчок кнута заставил рысаков сорваться с места на быстрый бег.

– Уходят! Убегают! По ко-о-оням! – забеспокоились дружки. – Догоняй!

Все они бросились к лошадям, поднялись в седла, потом прискакали к воротам. Растерянно закрутились, громко спросили у собравшихся зевак:

– Люди добрые, кто видел, куда тати девицу увезли?!

– Туда! Туда! – стали показывать куда ни попадя смеющиеся москвичи.

– Держи их! Лови! Догоняй!!! – И кавалькада с грозным посвистом помчалась по льду вниз по Москва-реке.

Разумеется, все понимали, что несутся не туда, – но тем самым друзья уводили за собой все тех же недобрых духов. Ведь если те захотят погнаться за невестой – то помчатся за ней вместе со всеми прочими преследователями. И никого, понятно, не найдут!


Софья Витовтовна наблюдала за всем этим со стороны – великой княгине в молодецком свадебном развлечении места не имелось. Она внезапно осталась одна – сразу и без Ягодки, к каковой успела привыкнуть, ако к родной дочери, и без сына. Ей стало пусто… – и легко!

Пусто и легко одновременно, ибо княгиня-мать несказанно радовалась за своих детей, обретших друг друга и ушедших в общую судьбу. Никаких бед не случилось, ничто не помешало свадьбе, все закончилось хорошо. С души женщины словно бы упал огромный камень, она ощутила себя почти невесомой, подобно плывущему в небесах легкому облачку. Исчезли тревоги, испарился страх, отпустили душевные тяготы. И настроение у московской правительницы стало воистину праздничным, радостным.

Ягодка и Василий нашли свою любовь. Софья Витовтовна радовалась за детей – и тосковала по своему счастью. Ибо и в ее сердце проснулась, защемила прежняя кручина. Женщина искала взглядом в толпе гостей своего желанного витязя – но все никак не видела, не находила.

Впрочем, свадебные схватки, скачки и загадки – они для юных. Подбросить свой кусочек хлеба на блюдо, отхлестать невесту плетью, пронестись во весь опор с духами наперегонки – это все забавы молодецкие. Не для взрослых. Юрий Дмитриевич, вестимо, явится токмо на саму свадьбу.

И в ожидании сего часа сердце великой княгини трепетало, словно у наивной девчонки.

Она так сильно истосковалась по искренней горячей любви!

«Интересно, как там сейчас в звоннице? Сено на нижние ярусы все еще набивают или уже нет? – внезапно спохватилась Софья Витовтовна. – Как оно там? Столько лет не заглядывала!»

Пусть ныне она и была вдовой – однако даже свободная женщина не может открыто привести мужчину в свой дом. Это же невероятный позор! Но если простая безродная баба способна хотя бы втайне свидание учинить, то княжеская жизнь всегда на виду. Так что не все так просто, и по первости им с Юрием опять придется по колокольням и сеновалам прятаться.

До тех пор, покуда они со звенигородским витязем, взявшись за руки, не пройдут по тропинке вокруг вот этого самого ракитового куста – точно так же, как сегодня сие сделали юные и красивые княжеские дети…

Софья Витовтовна поймала себя на том, что улыбается – но сдерживаться не стала.

Почему бы матери и не порадоваться на свадьбе своих детей?

«Интересно, какой он сейчас, мой витязь? – подумала великая княгиня. – Изменился или нет? Шесть лет прошло… Иные всего за пару лет меняются до неузнаваемости. Другие же после тридцати словно бы застывают и токмо матереют, ровно секачи. Юра тоже с момента их первой встречи почти не преображался. Он и сейчас наверняка такой же… Истинно вепрь!»

По спине женщина пробежал колкий холодок, одновременно и пугающий, и завораживающий.

– Софья Витовтовна? – забеспокоилась неподвижностью правительницы одна из княгинь. – С тобою все в порядке, государыня?

– Я не горюю, Анна, – повернулась к ней княгиня-мать. – Как можно печалиться в такой день? Но ты права, пора возвращаться. Надобно позаботиться о свадебном пире.

Еще несколько часов – и она наконец-то встретится со своим витязем!

* * *

Разумеется, главные заботы о свадебном пире легли на неровные плечи ключницы, как раз накануне получившей в подарок от госпожи еще одно платье – с бархатной юбкой, парчовым лифом, бобровой опушкой на вороте, талии и рукавах и россыпью самоцветов на груди. И как обычно – даже с подрезанной юбкой драгоценный наряд сидел на рабыне набекрень. Поминутно поправляя драгоценный верх, Пелагея бегала между амбаров, широкими взмахами указывая взмыленным отрокам:

– Ты чего, бестолочь, мешка с пескарями от мучного куля отличить не можешь? У задней стенки мука стоит, у задней! Давай бегом к нижним печам, там начинка с полуночи засыхает. Ветряк, не смей оленей за рога таскать! Коли повредишь, я тебе самому все рога пообломаю! Валдай, бочки с медом наскоро зачисти шкуркой и песком от черноты, а опосля маслом светильным оботри, дабы блестели. Они на стол пойдут, пусть красиво смотрятся. Вторуша, почему убоина из башенного сарая еще не на кухне? Я тебе еще поутру велела все к котлам перенести!

Но как ни старайся служанка, без хозяйского догляда дом – сирота.

Вернувшись из святилища, Софья Витовтовна, даже не переодевшись, направилась на дворцовую кухню, в которой в обширных каменных печах, раскаленных, ако кузнечные горны, запекались кабаньи туши и рыбины размером с человека. Убедившись, что все в порядке: печи полны, стряпухи не простаивают, продукты и приправы в наличии, княгиня перешла к печам уличным, сложенным под навесами на случай осады – кормить собравшийся под защиту крепостных стен люд и исполченную дружину. В обычные дни они стояли холодными, но когда великий князь устраивал великий пир – становились весьма полезным подспорьем. Здесь в основном над очагами стояли на треногах большущие котлы, в каковых удобно заваривать кулеши да каши – еду самую сытную и дешевую. Но варить в них мясо и рыбу для начинок, да всякие каши для стола громадные посудины тоже годились.

Ключница, суетясь между холопами и стряпухами, правительницы не заметила. Софье Витовтовне, дабы привлечь внимание, даже пришлось положить руку ей на плечо.

– Ой, прошу прощения, великая госпожа! – поклонилась хозяйке служанка и тут же запричитала: – Лебедей хороших не нашлось, а у журавлей, знамо, мясо жесткое. Посему на столы я по два осетра положу, да вепря на центр, да холодцы в лотках, да рябчиков, зайчатину на вертеле. На верхние столы языки говяжьи, белужьи спинки и вырезку жареную, на нижние солонину с чесноком, сморчки и бараний сандрик. Для опричного стола семгу соленую, леща на пару, пупки заячьи и лебедя, под курочку запеченную наряженного. Молодым на свадьбу, знамо, курица положена. А из лебедя оная просто царская получится!

– И все? – немного удивилась правительница.

– На вторую смену кулебяки, расстегаи, оладьи в масле ореховом, караваи взбитые да караваи ставленные, плюс арбузы, вишню и груши в патоке, да пряники с черносливом, да медовые, да пряники большие с цукатами, орехами и пастилой! – торопливо отчиталась ключница. – Все тесто уже заготовлено, осталось токмо дождаться, пока печи освободятся. Третьей сменой постное понесут: капусту кислую с сельдями, белужью спинку вяленую, лососину с чесноком, осетрину шехонскую, студни рыбные с шафраном, уху из запеченных окуней, рядовую и стерляжью, да осетровый тавранчук. Опосля женщины уж разъезжаться начнут, а бояре хмельными будут, и на четвертую смену можно чего попроще подавать. Цапель с журавлями, да карасей в сметане, да пироги с вязигой… Простенько выйдет, но красиво.

Княгиня ненадолго задумалась. Ей вдруг отчаянно захотелось накрыть отдельный стол в какой-нибудь светелке только для двоих – для них с Юрой…

Но – мечты, мечты. Для знатной княгини подобное поведение невместно. Открыто остаться наедине возможно токмо с мужем. Свадьба же с князем Звенигородским – это тоже хлопоты немалые еще на полгода. А то и на год.

– Начать пир можно с вина, – распорядилась Софья Витовтовна. – Чего его беречь? Великий князь один раз женится.

– На верхние столы? – уточнила прижимистая ключница.

– На верхние, – после кратного колебания согласилась правительница.

– Как прикажешь, великая госпожа, – склонила голову рабыня.

– Я желаю помолиться! – кратко сообщила свите княгиня-мать и развернулась к храму Вознесения.

Вскоре она толкнула ведущую в звонницу створку и с наслаждением вдохнула горьковато-пряный запах свежего сена – и вместе с полынным ароматом колыхнулись в душе самые сладкие из ее воспоминаний…

Ничего, осталось потерпеть совсем чуть-чуть. Еще пара часов – и они наконец-то увидятся снова!

* * *

К свадебному пиру Мария и Василий вышли вдвоем, крепко держась за руки.

Они уже были мужем и женой. Они – имели право.

Софья Витовтовна встретила их в горнице перед трапезной. Со всей искренностью крепко обняла и расцеловала голубоглазую курносую девочку в жемчужном кокошнике и жемчужном оплечье на суконной основе, затем обняла своего сына, надевшего на свадьбу суконную с жемчугом шапку и жемчужное оплечье:

– Совет да любовь, дети мои!

А затем с той же искренностью обняла ждущего здесь же боровского князя, зябко закутанного в подбитый соболем коричневый шерстяной плащ:

– Добро пожаловать в семью!

Василий – самый юный, но вместе с тем и старший из великокняжеских воевод – выглядел грустно. Отдавать свою единственную сестру в чужие, пусть и заботливые руки оказалось для него явно не так просто, как думалось.

Впрочем, таковы все свадьбы. Одни с родными и любимыми расстаются, другие это счастье обретают.

– Василий, ты со стороны Марии идешь, а я со стороны сына, – напомнила своему воспитаннику Софья Витовтовна. – Я понимаю, ты уже привык великого князя на первом месте сопровождать. Но сегодня не тот день.

– Прости, княгиня… – воевода перешел на сторону невесты, посмотрел на нее, потом вдруг обнял и поцеловал в щеку: – Рад за тебя, Ягодка. Совет да любовь!

– Тогда пошли, – развернула плечи правительница и кивнула слугам.

Двери распахнулись, и молодые торжественно вышли к гостям.

Просторную трапезную великокняжеского дворца плотно заполнили люди – сверкающие самоцветами и жемчугами, серебряным шитьем и золотыми украшениями, высокими кокошниками и шапками с яркими перьями. Богато одетые князья и княгини, бояре и боярыни, каковые под присмотром многоопытных подьячих все еще рассаживались за выставленные в шесть рядов столы. Подворники же бегали между ними и поминутно предупреждали знатных гостей:

– Сегодня без мест[29], бояре! По велению великого князя сегодня празднуем без мест! Дабы люди ради веселья садились, а не для споров будущих…

Однако при всем при том знатность именитых князей слуги все-таки чтили и за их размещением следили – иначе ведь без скандала все едино не обойтись! И потому гостей худородных – боярских детей, выслужившихся в сотники, али дворцовую челядь сажали «внизу», рядом со входом, на скамьи деревянные, за вовсе ничем не покрытые столы. Тысяцких и дьяков из худородных – чуть выше, за столы со скатертями полотняными. Тех служивых, каковые попали на те же должности, но были сыновьями из старых служивых родов, – еще выше, за скатерти вышитые и лавки добротные. За стол еще дальше от входа попали главы семей незнатных, над ними – младшие сыновья знатных родов. Бояре из князей, но своих уделов не имеющие, восседали уже на скамьях, обитых кошмой толстой и мягкой, да за столами со скатертями бархатными, а князья с уделами – ближе всех к опричному столу, за которым возвышались над всеми жених с невестой да их ближние родичи: матушка Софья Витовтовна справа от великого князя, князь Боровский – слева от новой великой княгини, своей сестры Марии.

Братья Юрьевичи, гости из далекого Галича, оказались за вторым столом – ибо уделами еще не разжились и по старшинству на ступеньку ниже отца значились. Хорошо хоть, подьячие позволили им всем вместе сесть, а не за три разных стола по возрасту развели – и на том спасибо.

Едва токмо молодые заняли свое место, в первом ряду торопливо поднялся Иван Федорович, великий князь Рязанский – худощавый, смуглый, с заплетенной в три косицы седой бородой. Он поднял золотой кубок, громко провозгласил:

– Великий день сегодня, бояре! Избрал себе красавицу супругу наш властитель досточтимый, коему мы служим честно и преданно…

По залу пробежал слабый смешок. То, что рязанский князь поспешил вскочить раньше всех прочих, было понятно – сим нехитрым способом Иван Федорович пытался доказать, что он здесь самый знатный и право на старшинство имеет. Но вот по поводу своей честности и преданности он заговорил очень зря – ибо всего несколько лет назад сам же предал Москву, перебежав от нее в слуги к Витовту, а когда в Литве началась смута – переметнулся обратно, под руку юного Василия. Посему полагаться на его преданность никто бы из присутствующих не рискнул. И другим бы не советовал.

Великий князь Рязанский смеха предпочел «не заметить», однако свою речь спешно свернул, сразу перейдя к самому главному:

– Совет вам да любовь и детишек поболее! Свадебка ваша зимой случилась. Ночью вам всяко тепло будет, – подмигнул новобрачным Иван Федорович, – а чтобы зимними днями вам не мерзнуть, от княжества Рязанского вам в подарок три сорока мехов! Собольих, бобровых и каракуля!

Слуги, поджидавшие за дверью, внесли в трапезную палату охапки меха и, потряхивая им для пущей красоты, торжественно пронесли вдоль столов. Сложили перед опричным возвышением.

Рязанский князь вскинул кубок, пригубил и вдруг брезгливо поморщился:

– Что же такое, хозяева?! Мед-то у вас, горький!

– Горький! И правда горький! – тут же подхватили остальные гости, и огромный зал вздрогнул от слитного клича сотен мужских глоток и женских выкриков: – Горько! Горько! Горько!

Молодые чинно поднялись, повернулись друг к другу и старательно поцеловались.

Бояре снисходительно рассмеялись, выпили. И тут же выпрямился во весь рост Иван Владимирович, князь Пронский, без хитростей и предисловий объявив:

– Совет да любовь молодым! Юные вы и красивые, и дабы красоту вашу подчеркнуть, мы с супругой дарим вам оплечья серебряного плетения с эмалью, каковые лучшими мастерами нашего удела изготовлены! – И он поднял свой кубок: – Долгие лета вам и детишек поболее! Горько!

– Горько, горько! – подхватили бояре.

Софья Витовтовна выпила вместе со всеми – полный кубок, до дна!

Душа ее продолжала парить, преисполненная легкостью. Впервые за много лет великая княгиня могла позволить себе покой, могла ничего не бояться и ни о чем не беспокоиться. Ведь даже если она сейчас все бросит и обо всем забудет – с ее сыном ничего не случится. Отныне у Василия появилась в этом мире еще одна надежная опора, еще один защитник – храбрый и преданный воевода, к тому же связанный кровавой яриловой клятвой.

Но не только клятвой. Ведь семью своей любимой сестренки князь Василий Боровский в обиду точно не даст! Костьми ляжет – но последнюю родную душу в этом мире защитит!

Софья Витовтовна пропустила очередное поздравление мимо ушей и вздрогнула только от криков «Горько!». И снова с удовольствием осушила кубок со сладким немецким вином.

Как же это хорошо, когда можно больше ни о чем не волноваться!


Прошло часа три, прежде чем первый стол отдарился молодоженам и поздравил их с венчанием. Затем очередь перешла к безземельной знати. Сиречь – ко второму столу. Подарки, поздравления, тосты. Тосты, подарки, поздравления…

Софья Витовтовна не особо обратила внимания на очередных поздравителей, даже когда слуги внесли и поставили на опричный стол большую золотую братчину, до краев полную соли.

– Сие есть главное наше сокровище, молодые князь и княгиня! – весело сообщил княжич Василий Юрьевич на правах старшего из братьев. – Вкусно вам есть, вкусно пить. А как соль кончится, в чаше сей младенца сможете купать. Мы как про рождение узнаем, еще соли вам отошлем. У нас в Галиче ее завсегда вдосталь!

– В Галиче? – вскинула голову Софья Витовтовна, по ее спине одна за другой прокатились холодная и жаркая волна, а губы внезапно стали влажными и мягкими. – Галичские князья?!

Она распрямилась, окинула зал внимательным взглядом, в то время как тело стремительно наполнялось сладким томлением:

– Где же ты, мой витязь? – сглотнув, еле прошептала она. – Где ты, мой сокол? Почему не поздравляешь молодоженов сам?

Юрий Дмитриевич, храбрый воевода, звенигородский князь… Ее любовь, ее страсть, ее самое потаенное желание и ее самый главный страх.

Все эти годы вдовая княгиня рвалась к нему всей душой и всем телом. Мечтала о нем, желала, томилась и страдала, вспоминая его ласки, его глаза, его поцелуи, его страсть и его нежность. Звала к себе. Будь ее воля – бросила бы все и помчалась, поскакала в далекий заволочский Галич через поля, реки и озера, дабы упасть в драгоценные объятия, утонуть в сладкой неге…

Однако же холодный разум раз за разом напоминал матери великого князя, что Юрий Звенигородский – есть законный наследник трона, старший из потомков великого князя Дмитрия. И пусть непобедимый воевода любит ее и не даст в обиду – но не все в этом мире решает воля властителя. У Юрия Дмитриевича в Москве много сторонников, и если они узнают о его приезде – вполне могут выгнать из города нелюбых правителей, не дожидаясь его приказов. И тогда высокочтимого многими боярами воеводу будет ждать пустой, свободный трон. Князю при сем раскладе не останется ничего более, кроме как обреченно принять власть.

Все шесть лет одиночества Софья разрывалась надвое между двумя крайностями, между желанием вновь познать ласки любимого – и страхом потерять из-за него Москву, оказаться с позором изгнанной обратно к отцу. Ведь даже в самом лучшем случае, став законной супругой, она все равно оказалась бы в тени знаменитого победителя Орды, а ее сын – навсегда лишился бы трона и даже всякой надежды на оный, ибо старшими наследниками стали бы дети Юрия Дмитриевича. А их у звенигородского князя – целых трое!

В минуты самой отчаянной тоски женщина не выдерживала – и отправляла в далекий Галич мольбы приехать, мольбы вернуть в ее жизнь любовь и нежность, мольбы об объятиях и ласках. Но потом наступало отрезвление – и Софья Витовтовна холодела от ужаса, опасаясь того, что ее витязь откликнется на мольбу.

Шесть лет томления с разорванным надвое сердцем! Разве хоть кто-то способен понять, что это была за невероятная мука?

Но теперь все наконец-то позади!

Василий женат – а на Руси женатые мужчины считаются взрослыми. Он женат как великий князь, и он породнился с самой родовитой русской знатью. Это означало, что потомок великого князя литовского утвердился на московском троне прочно и надежно, пустив глубокие местные корни. Прихоть недоброжелателей изгнать его больше не сможет – он стал своим. Новый брак его матери теперь уже ничего не изменит. Отныне у великого князя – своя семья!

Судьба Софьи Витовтовны стала лишь ее судьбой – Василию любые ее изменения больше не повредят. Можно уезжать, можно стричься в монахини, можно выходить замуж – он все равно останется государем. Теперь она свободна! Теперь ей дозволено все!

– Да где же ты, Юра, где?! – даже привстала со своего места женщина. – Теперь ты смело можешь возвращаться ко мне! Все тревоги и невзгоды остались позади! Отныне мы всегда будем вместе!

От этих слов, переходящих в сладкие мечтания, на ее сердце стало так горячо, что захотелось распустить ворот.

Ее любимый где-то здесь, совсем рядом! И через считаные часы, уже сегодня вечером, они снова смогут обнять друг друга, поцеловать – и ничего не опасаясь, ласкать друг друга хоть до самого утра! Вдовая княгиня имеет право на одиночество, она имеет право на новый брак. Она имеет право на долгожданную любовь и счастье…

– Проклятье, почему его нигде не видно?! – начала тревожиться Софья Витовтовна. – Он же должен сидеть за первым столом!

То ли от выпитого вина, то ли от любовного томления, но ее снова бросило в жар. И на сей раз с такой силой, что женщина сбросила с плеч песцовую пелерину и снова потянулась к кубку, дабы утолить нахлынувшую жажду.

– Дозволь обратиться, Софья Витовтовна, – обойдя справа опричный стол, поклонился княгине-матери галичский княжич. – Василий я, сын князя Юрия Дмитриевича. Отец мой велел сию шкатулку тебе поднести…

«Подарок! – бешено застучало сердце женщины. – Юра меня помнит, он любит меня! Снова присылает подарки… – в памяти Софьи промелькнули десятки поясов, снятых с поверженных воевод, ханов, князей и эмиров, что раз за разом клал к ее ногам непобедимый витязь. Поясов, коими изрядно заполнен один из сундуков ее опочивальни. – Может, там еще и письмо? Куда он меня зовет? В звонницу? Али домой? Али и вовсе к себе в Галич? Да хоть бы и так! Теперь – можно!»

Широко улыбаясь и тяжело дыша в предвкушении сюрприза, Софья Витовтовна открыла шкатулку, ахнула сверканию самоцветов. Поворошила, любуясь колечком в виде аспида, резным змеевиком, навершием для меча, темляком, накосником… И совсем не сразу узнала во всем этом те безделушки, каковые сама же когда-то и выбирала…

– Что сие означает? – свистящим шепотом выдавила она, хотя холодеющей душой уже успела понять все.

Князь Юрий – ее любимый, ненаглядный, ее желанный… Ее любимый вернул ей все ее подарки!

А это значит… Значит, что ее только что бросили!

Ее отвергли!!!

– А-а-а-а!!! – Громкий крик отчаяния, крик убитой в момент высшего желания любви смешался с воплем ярости, заставившим всех гостей замереть и поднять головы на вскочившую княгиню-мать.

Василий Юрьевич тоже попятился, раскрыв глаза в огромном изумлении.

Между тем бешенство властной правительницы, которой только что вдребезги разбили трепещущее обнаженное сердце, – это бешенство искало выхода… И всей своей яростью обрушилось на главного виновника нестерпимой душевной боли!

– Стоять, Васька! Что это такое, Васька?! – Сбежав со ступеней, Софья Витовтовна решительно расстегнула наборный, с самоцветной пряжкой и подвесками из золотых цепочек, ремень молодого гостя и вскинула высоко над головой: – Смотрите все, это пояс моего свекра! Он ворованный, его князья галичские украли! Все вы, Юрьевичи, ворье! Предатели, подонки, законченная мразь! Вон из моего дома, подлые твари! Во-он!!! Пошли все вон!!!

Княжича Василия бросило в жар, рука привычно хватанула пустое место на левом боку. И будь там на своем месте сабля – лежать бы сейчас скандальной бабе разрубленной пополам от макушки до пояса. Но оружия не имелось. Ни сабли, ни ножей, ни даже кистеня в поясной сумке. И пока Василий Юрьевич соображал, как поступить в столь непривычном положении, – к нему уже кинулись дворцовые слуги, холопы, бросилась на подмогу стража.

Братья Дмитрии вскочили, прямо по столам метнулись брату на помощь – но их оказалось всего трое против двух десятков дворни. Следящая за порядком на пиру челядь не дала молодым людям вытащить клинков – обняла, стиснула, зажала меж собой и быстро-быстро вытолкала из трапезной. Слуги очень хорошо умели сие делать: не допускать на княжеских пирах драк и поножовщины. Ибо ссоры меж хмельными гостями случались всегда – как же оно без этого? А кровопролитие на празднике не надобно никому.

Холопы крепко обняли братьев – поступок не оскорбительный, за обиду потом не представишь, – вместе с ними вышли из палаты, оттащили немного подалее, за пару поворотов, дабы обратно сразу не кинулись – и оставили остывать от гнева под присмотром нескольких дюжих молодцев.

– Чего там у вас вдруг случилось? – немного отдышавшись, спросил младший Дмитрий.

– Нас обозвали ворами! – скрипнул зубами раскрасневшийся Василий, все еще горящий от злобы. – Нас всех обозвали ворами! Меня, тебя, и тебя, и нашего отца. Весь наш род! – Он огладил показавшиеся без ремня голыми бока и уточнил: – Нас обокрали и обозвали подлым безродным ворьем!

– Но почему?! – все еще не понимал Дмитрий, хлопая своими большими и наивными голубыми глазами.

– Потому что ведьма! – прорычал Василий. – Злобная литовская ведьма! Камень ей на шею и в омут! Там, у водяных с болотниками, ей самое милое место!

Он с ненавистью посмотрел в пустоту коридоров за спинами дворцовых холопов, но прорываться туда не стал – развернулся и, продолжая довольно громко скрипеть зубами, тяжело пошел прочь.

– Так чего мы делать станем, брат? – поспешили следом оба Дмитрия.

– Уметаться из этого проклятого города! – огрызнулся старший. – Пока сей безумной ведьме еще какая блажь в дурную голову не ударила! С дружиной опосля вернемся. Вот тогда и поговорим!


Софья Витовтовна, оставшаяся на пиру, тоже дышала яростью и один за другим опрокидывала в рот кубки с вином. Однако ненавидела она вовсе не братьев Юрьевичей. Она исходила злобой на их отца – подлого негодяя, после стольких лет разлуки внезапно предавшего ее любовь! Она желала уничтожить его, раздавить, порвать в клочья!

Его, а не мальчишек!

И потому приказа схватить галичских княжичей, посадить их в поруб, судить и наказать – она не отдала. Как-то и в голову не пришло! Женщина просто сорвала на юношах злость – и тут же выбросила их из памяти.

Между тем знатные братья сию опасность воспринимали всерьез – и потому, примчавшись на подворье, распорядились тотчас собираться в дорогу. Без промедления!

Тотчас – означало, что дворня, услышав команду, стала торопливо вытаскивать от тынов и из сараев на середину двора кузова телег, спешно насаживала на них колеса и тут же заваливала вперемешку всякого рода барахлом, каковое другие слуги выносили из дворца. Конюхи спешно заводили понурых лошадок в оглобли розвальней, на которые тоже кидали все подряд: сундуки, рухлядь, посуду, скатанные ковры и развернутую кошму – в качестве подстилок или покрывал. Кто-то приматывал неряшливый груз веревкой, кто-то запихивал в оставшиеся просветы мелкие вещи и шкатулки, кто-то торопливо увязывал прохудившуюся сбрую, на ремонт которой внезапно не оказалось времени.

В спешке разномастный уродливый обоз еще до сумерек выехал через Ярославские ворота – к огромному облегчению братьев Юрьевичей, до последнего мгновения ожидающих появления великокняжеских ратников и подьячих с приказов хватать, заковывать в железо галичан и отнимать все звенигородское добро.

Но небеса оказались милостивы к заволочским гостям – их сборам никто не помешал.

– Спасибо свадьбе, – оглянувшись на ворота, пробормотал Василий Юрьевич. – В Москве ныне все бояре пьяные, а стража их от буйства охраняет. Великому князю сейчас не до нас, у него брачная ночь впереди. Ничего, ведьма… Веселись, пока жива. Но слово мое попомни: придет праздник и на нашу улицу!

Ясная зимняя ночь, белые поля и рощи вокруг, белый накатанный тракт и высокие отвалы по его сторонам – все вместе давали путникам достаточно света и приметных выступов, чтобы разглядеть дорогу, чтобы не скатиться на луговину или под откос, не застрять в ямах. Понукаемый княжичами обоз двигался всю ночь до рассвета и весь следующий день. Однако к сумеркам, понятно, и люди, и лошади окончательно выдохлись, еле передвигая ноги. И если слуги еще понимали, ради чего страдают и голодают, то скакуны могли просто-напросто упасть, никак не внимая хозяйским тревогам.

– Что делать станем, Василий? – поинтересовался один из Дмитриев у старшего брата. – Мы второпях вовсе без припасов умчались. Лошадей и людей много, в деревнях придорожных столько еды не купить. До Сергиева Посада с его амбарами еще день пути, привал же надобен прямо сейчас. Как нам все животы насытить?

– Да знамо как! – небрежно пожал плечами старший из Юрьевичей, покачиваясь в седле. – Коли нас князья московские ворами нарекли, так и вести себя станем согласно этому прозвищу! Вели холопам все добро со встречных деревень выгребать. Нам до смердов московских дела более нет. Пущ-щай все их хозяйства прахом пойдут, грабьте дочиста!

– А и то правда! – хмыкнул Дмитрий Юрьевич и развернул коня, поскакал вдоль длинного обоза, выкрикивая новый приказ.

С холопов и боярских детей вмиг улетучилась усталость.

Грабеж! Им разрешили трясти окрестные деревни!

Веселись, гуляй добры молодцы! Княжичи заевшихся хомяков обтрусить разрешают! Развлекайтесь, други, потешайтесь! Ныне все, что увидите, – вашим стало!

Мирный усталый обоз нежданно для местных жителей превратился в разбойничью ватагу, каковая ринулась по дворам и избам, вышибая двери и сбивая замки, избивая мужиков, тиская девок и срывая украшения с баб, вываливая в ясли содержимое погребов и амбаров, щедро откармливая своих лошадей хлебом, репой, свеклой и яблоками, весело разливая по крынкам пиво, брагу и хмельной мед, закусывая солониной и бужениной. А буде не найдется готовой убоины – так холопы галичские тут же свиноматок, а то и коров на мясо резали, али курицам и гусям головы сворачивали, разводя для жаркого пышные костры из целых поленниц.

Чего его жалеть, чужое-то добро?

Дальнейший путь на север пришелся звенигородским воинам диво как по душе. Возок ведь, известное дело, за день хорошо, коли десять верст проходит, всадник же – вдвое больше. И потому, покуда обоз медленно полз по тракту, верховые холопы рассыпались по отворотам и тропам далеко в стороны, врываясь в нечающие беды деревни, связывая хозяев, вычищая их припасы, глумясь и обжираясь, наливаясь найденным хмельным пойлом. Со дворов сводили лошадей, запрягая во взятые там же телеги, грузили приглянувшееся барахло – после чего возвращались на главный тракт, с каждым днем увеличивая длину и без того немалого обоза еще на несколько повозок.

Вот уж дорога да дорога! Всегда бы так через московские земли кататься!


11 февраля 1433 года

Москва, Кремль

Первые известия об устроенном звенигородскими братьями разорении домчались до столицы токмо на третий день – аккурат к последнему дню свадебных торжеств. Софья Витовтова сим вестям злорадно обрадовалась, приказала слугам принести грамоты еще раз, но уже прямо на свадебный пир. А когда гонец исполнил приказ – встала из-за стола и вскинула желтый бумажный свиток над головой:

– Слушайте меня, князья и бояре! Сказывала я, что весь род галичский вороват и бесчестен, и вот сему лишнее подтверждение! Пишут в отчаянии люди русские, как княжата галицкие на Ярославском тракте прямо сейчас душегубство творят, деревни московские жгут и разоряют, девок портят, дворы грабят, кровь невинную льют! Хочу спросить я вас всех: доколе?! Доколе бесчинства сии проглатывать станем?! Доколе воровство и разор бесчестный терпеть?! Вы, князья и бояре, сыну моему в верности поклялись! Поклялись земли наши от ворога оборонять, прочность стола московского блюсти, заедино с сыном моим в походы ратные выступать! И посему призываю всех вас, бояре, исполнить клятву свою, мечи свои обнажить без промедления и князя Звенигородского и детей его за бесчинства случившиеся покарать! Ответьте мне, бояре, свершите ли вы сие?! Исполните ли свой долг?!

– Исполним, матушка! Не горюй, матушка! К мечу, к мечу! Галичан на копья! – охотно откликнулась пьяная донельзя московская знать. – Веди нас, князь Василий! В поход, в поход! На галичан!

Губы Софьи Витовтовны от вида сего застольного единодушия тронула слабая зловещая улыбка.

– Скоро увидимся, любый мой… – еле прошептала она. – И коли ты не хочешь просить у меня нежности и поцелуев, то молить станешь о пощаде. На коленях и в кандалах!


23 февраля 1433 года

Галич, Новый детинец

Гонец примчался внезапно – Юрий Дмитриевич никого так рано не ждал. Полагал, дети вернутся токмо летом, с рассказами да подарками. Оно ведь как обычно случается: сперва свадьба, опосля посиделки с новыми знакомцами да старыми родичами. Сверх того у княжичей поручение имелось: купцов новых поискать, каковые соль галицкую покупать станут да прочий товар местный: огурцы, деготь с поташем, меха да поделки глиняные.

Торг, он ведь сам собою не растет, его постоянно подталкивать да развивать надобно.

А там уже время к распутице подойдет да плюс после распутицы месяц пути. Вот и выходило, что раньше июля сыновья не покажутся.

Еще больше Юрия Дмитриевича изумил протянутый холопом берестяной свиток. Ведь на бересте послания делаются в спешке, в походе: кору с ближнего дерева наскоро срезал, уголек из костра вынул, самое важное начертал, да вестника тут же и отправил. Домашние письма пишутся спокойно и степенно, на бумаге простой али беленой, а то и на пергаменте для пущего гонора.

А береста…

– Что случилось? – перевел взгляд на безусого ратника князь.

– Из Москвы сорвались спешно, в ночь, – тяжело дыша, ответил посыльный. – По пути деревни московские грабить начали. Более не ведаю ничего. Василий Юрьевич в седло меня поднял да грамоту вручил.

– Хорошо. Отдыхай, – князь бросил холопу нащупанную в сумке монету, после чего раскатал тугую бересту, всмотрелся в крупные буквы: писать углем красиво никогда не получалось даже у лучших писцов. Очень уж неудобно…

«Княгиня Софья истинно обезумела на старости лет, отец! В краже меня обвинила, словами позорными род наш поносила, взашей со свадьбы прогнала. Мы, знамо, наказали московский удел как смогли. Домой идем. Как бы дружину за нами не послали. Готовься к войне, отец».

Ничего более на бересте не поместилось.

Впрочем, сказанного было достаточно. Коли дело дошло до изгона и разорения вражеских земель – миром сего дела уже не разрешить. Правым окажется тот, у кого меч острее.

– Вовремя я крепость закончил, – пробормотал Юрий Дмитриевич. – Как бы не пригодилась.

– Что сказываешь, княже? – не расслышал его заметно поседевший в последние годы боярин Танаш Вакорьевич, не поехавший в Москву с княжичами из-за старческих немочей.

– Готовь гонцов, пиши грамоты! – громко и четко ответил многоопытный воевода. – Хватит ужо моим ратникам на печи валяться, исполчаю! Боярам здешним назначаю местом сбора Галичскую крепость! Боярам из дальних уделов укажи для сбора город Кострому! И поспеши с известиями, надобно с выступлением до распутицы успеть. После того как грамоты отошлешь, вели оружейникам пушки проверить, тюфяки да пищали. Как бы в них, застоявшихся, птицы гнезда не свили да мыши не завелись. Пусть проверят и к походу готовят. Пушки, зелье огненное, ядра да жребий… Ну все как положено. Две недели срока им даю. Потом проверю!

– Будет исполнено, княже!

– Да-а… – Юрий Дмитриевич вытянул руку вперед, сжал и разжал кулак и усмехнулся: – Давненько уже я не брал в руки меча!

По коже непобедимого воеводы побежал подзабытый колючий холодок, а тело согрел зарождающийся глубоко в душе ратный азарт.

Ну, наконец-то! Пусть и не хотел он ничего подобного – но судьба все решила за него.

Конец затворничеству!

Война!


14 марта 1433 года

Рыбья слобода напротив Костромы

Разбойничий путь звенигородского отряда занял много времени, и к Костроме братья Юрьевичи со своим изрядно потяжелевшим, разросшимся обозом добрались токмо через месяц после отъезда из Москвы – всю последнюю неделю двигаясь сквозь ярославские земли под частыми дождями и через сплошные оттепели. Посему никто ничуть не удивился, когда возле переправы путники попали в огромный затор из многих, многих сотен возков.

После долгого весеннего тепла накатанный от берега до берега Волги тракт местами почернел, местами покрылся белой крупянистой кашицей, местами пошел зелеными глянцевыми пузырями. Все разумные люди отлично понимали, что где-то там появились также промоины, трещины и протаявшие почти насквозь водяные ловушки. И хотя пешие храбрецы все еще продолжали бегать по волжскому льду – вестимо, от большой и срочной необходимости, – обычные путники предпочитали ждать на берегу совсем уже скорого неизбежного ледохода. Ибо уйти по дурости под воду вместе с товаром или лошадью желающих не имелось.

Вестимо, затор был бы еще больше, кабы не вместительные амбары Рыбной слободы, куда большинство подъезжающих кучеров скидывали свой груз, тут же разворачиваясь в обратный путь, да не опыт местных жителей, хорошо знающих, что в марте лучше сидеть дома и на дорогу не высовываться.

Отряд галичан оказался в Рыбной слободе практически в ловушке. Вперед пути нет, назад тоже нет. Прямо бери тепленькими – никуда не денутся.

Вот токмо в подобном положении оказались люди практически на всей обширной русской земле – везде и всюду изрезанной реками, ручьями и протоками, разбросанными тут и там озерами и болотами. Везде и всюду в сии дни таяли зимники, уходили в пучину переправы, вскрывались русла, выходили из берегов неведомые зимой и летом ручьи.

Распутица.

Хочешь не хочешь, а где она тебя поймала – там и стой. Жди путёвой погоды.

Впрочем, галичане не грустили. Расстелили в несколько слоев ковры – старые на низ, новые наверх; натянули кошму, сделав просторные навесы, спрятались под ними от мороси и принялись опустошать награбленные бочонки с хмельным медом, пивом и вином, закусывая копченой рыбой, вяленым мясом, солеными грибами и прочими угощениями, ныне раздаваемыми всем желающим без счета. Чем больше съешь на привале – тем легче лошадям потом выйдет.

Восемнадцатого марта весь поселок разбудил оглушительный треск – и высыпавшие на берег путники наконец-то увидели долгожданную величественную картину: как обширное поле, унося на себе дорогу, вешки, какие-то скирды и бревна, и даже растерянно застывшую у сугроба собаку – медленно поползло вниз по течению, с хрустом расползаясь трещинами, распадаясь на крупные и мелкие куски. И прямо на глазах сие течение становилось все более и более быстрым.

Три дня по Волге шел плотный ледоход, после чего вода очистилась и стала подниматься.

Четвертым же утром от Костромы к слободе переплыла первая ладья. С ее борта на плавучий причал упали сходни, на берег спустилось полтора десятка одетых по-походному бояр – не в вышитых золотом ферязях и тяжелых меховых шубах, а в стеганых и войлочных поддоспешниках, в суконных или шерстяных плащах с простенькой опушкой, и вдобавок все – опоясаны саблями, а иные еще и с шестоперами или кистенями на широких ремнях.

– Князь! Князь Юрий Дмитриевич! – побежал по берегу шепоток узнавания.

Многие смерды стали низко кланяться, другие кинулись в лагерь галичан предупредить о появлении заволочского правителя. И потому княжичи встретили отца достойно: опрятно одетыми и стоя перед проходом к бивуаку, окруженному в несколько рядов плотно составленными телегами.

– Доброго здоровья, батюшка, – дружно поклонились братья. – Какими судьбами ты оказался в нашем лагере?

– Разве не вы сами меня о начавшейся войне упредили? – достаточно сурово переспросил князь. – Али полагали, я при сем известии в норку спрячусь и стану ждать, каково оно все сложится и как меня Москва в собственном доме бить станет? Нет уж, дети! Коли война неминуема, ее лучше в чужом краю и на чужих лугах вести, чужие поля вытаптывать, а не свои угодья травить. Ныне же распорядитесь, чтобы холопы добро собранное перебрали. Все надобное в походе оставляйте здесь, а возки с добычей и рухлядью всякой слуги пусть на ладьи закатывают и в Кострому отправляют. Обратным путем корабельщики сюда коней походных повезут и броню. Я нанял пять ладей, дня за три должны управиться. – Князь немного выждал и вопросительно вскинул брови: – Чего ждете?

– Никон! Мамайка! Третьяк! – спохватившись, братья стали звать к себе дядек и холопов. – Добычу проверьте! Лежкие припасы с собой, портящиеся на тот берег. Кошму и полотно оставляйте, все остальное в Кострому…

Юрий Дмитриевич, оставив детей распоряжаться – пусть привыкают в ратном деле командовать, – двинулся дальше, прошелся по выстроенному ими лагерю. Одобрительно кивнул: молодцы, мокнуть и мерзнуть не стали. Вроде как для привалов не снаряжались – однако же выкрутились, подручным барахлом обошлись.

Умение устроиться с удобством в любых условиях – мастерство немаловажное. Хорошо отдохнувший воин вдвое сильнее уставшего, а сухой и сытый – не сляжет с легочной сухотой и не станет мучиться болями в суставах.

Мелочь – но из таких вот мелочей успешные походы и складываются.

– Первая ладья отчалила, батюшка, – неслышно подкрался к князю Василий.

– Хорошо, сынок… – Юрий Дмитриевич повернулся, окинул его взглядом, улыбнулся, а затем порывисто обнял: – Как же я по вам соскучился!

Похлопав высокого и плечистого, крепкого как скала княжича по спине, именитый воевода отстранился и кивнул:

– Ну, рассказывай. На карачун с Москвой была дружба, а теперь внезапно война. Что случилось?

– Ведьма московская сбрендила, отец! – горячо выдохнул Василий. – Вроде как улыбалась, говорила ласково, подарок твой с благодарностью приняла. А потом вдруг как завизжит! На меня кинулась, словно взбесившаяся кошка, уж не знаю, как не исцарапала. Сорвала пояс мой, стала орать, что он твоего батюшки, что он краденый, что я его у деда украл. Она назвала меня вором, отец! Прилюдно вором облаяла! – горячась и увлекаясь, все громче и громче рассказывал княжич. – Словами площадными меня поносила; тебя, братьев, весь наш род звенигородский! – Он вдруг осекся и с подозрением спросил: – Ты меня слышишь, отец?

Но Юрий Дмитриевич пропустил мимо ушей и этот вопрос.

Он хотел прервать сына сразу, едва тот оскорбил Софью, – но по привычке, оставшейся еще с тех давних времен, когда они с княгиней воровали у судьбы счастье, ловя его краткими минутами на сеновале в часовне, по этой въевшейся в кровь привычке испугался, что своим заступничеством сможет выдать их связь. И память вернулась, снова ударив по душе ощущением горячих губ на своих устах, прикосновениями к бархатистой коже, сладострастным безумием объятий…

– Отец, ты меня слышишь?

Юрий Дмитриевич вздрогнул, пригладил голову и кашлянул:

– Да, сынок. Я полагаю, Ярославским трактом на Москву идти нельзя. Ты его уже разорил, отношение людей будет недоброе, и дружину прокормить непросто. Посему отсель мы двинемся на Владимир и от него вверх по Клязьме. Я уже отправил туда корабли с припасами, пушками и снаряжением. По воде путь быстрее, через три недели в условленном месте встретимся, подкрепимся и отдохнем…

Как бы звенигородский князь ни любил великую княгиню, какой бы тоски по Софье ни испытывал – но он все равно оставался лучшим воеводой могучей, непобедимой Руси. И дело свое исполнял отлично.

* * *

Москва в эти самые дни дружину для похода еще даже не собрала.

Да, конечно – войну галичанам она объявила еще задолго до того, как Юрий Дмитриевич только узнал о случившейся ссоре. И даже получила согласие на праведный поход ото всех знатных русских родов, весьма удачно собравшихся на торжество. Но вот незадача: в походе надобны палатки или юрты, дабы пережидать непогоду и держать в сохранности снаряжение, надобны оружие и броня, нужны все здоровые холопы удельных дружин, да по паре заводных лошадей и хотя бы по паре сотен стрел на каждого ратника. Надобны лубки и мох для раненых, сушеное мясо и мука для здоровых, ратовища, овес, наконечники, подковы…

Разве кто-нибудь сие на свадьбу с собой повезет?!

На свадьбу берут подарки для молодых, шубу самую лучшую для себя, посох и шапку бобровую, нескольких слуг и самых доверенных холопов. Пусть и оружных – мало ли что? Но все едино без брони. В броне ведь полтора-два пуда веса. Так просто, на всякий случай – не натаскаешься.

Посему, получив повеление готовиться к походу, бояре и князья отослали в свои уделы и поместья повеление всем своим детям боярским и холопам исполчаться: собираться, снаряжаться и в столицу выступать. Но покуда приказ в дальние уделы добрался, покуда приказчики снарядили обоз – дело подошло к распутице. А в распутицу никто, знамо, в дорогу не отправляется.

Сиречь – некоторые отряды из ближних к Москве поместий в первые недели после призыва в столицу все-таки явились. Но из дальних мест – даже и не выступили. Дружины рязанские, воротынские, курские, севские, тверские и тульские стали подходить к столице токмо в середине апреля…

Многоопытный князь Юрий Дмитриевич к сему времени уже успел дойти почти до Владимира и вполне мог оказаться под стенами Москвы даже раньше припозднившихся к ратному сбору московских ополченцев.

Сообщения, присланные воеводами с Владимирского тракта, зачитывались стряпчими на заседании Боярской думы, давая знать мудрым боярам, как складываются дела во внезапно начавшейся войне:

– Воевода Баглаевский сообщает, что две недели тому прошла дружина галицкая через его селение, числом примерно в тридцать сотен, с обозом своим с припасами, стояли на окраине. Хозяева многие в схроны лесные убежали, однако же дворов разоренных нет. – Стряпчий в суконном колпаке и длинном кафтане, опоясанный пеньковой веревкой с подвешенной к ней чернильницей, отложил свиток, развернул другой: – Приказчик Шуйский отписывается, что прошла дружина галицкая через поместье десять дней тому, числом тридцать сотен без малого, потравили пастбища многие, иного убытка нет. Воевода Суздальский отписывает, прошли скорым шагом галичане, числом тридцать сотен, с малым обозом и дозорами. Луга съели, купили лошадей свежих пятнадцать голов, взамен девять обезноживших оставили…

– Странное сие известие, – вскинул голову дряхлый, тощий и седобородый боярин Юрий Афанасьевич из младшей тверской ветви. – Отчего воевода счел обоз малым и зачем ворогу дозоры на мирном пути?

– Каждый по-своему считает, – ответил ему князь Северский. – В дальнем походе на каждого ратника телега припасов надобна. Коли на три тысячи дружинников обоз из двух тысяч возков собран, его многие воеводы за малый сочтут. У галичан же, как я понял, их и того менее. Торопится Юрий Дмитриевич, налегке идет. Да и чего сказать? Тракт наезженный, города на пути богатые. Припасами потребными завсегда закупиться можно.

– Это верно, что спешит, – хмуро заметил юный Василий Ярославович, стоящий возле трона московского государя. Юный, но знатный, и потому по праву занимающий место первого воеводы. – Последние гонцы уже от Владимира примчались. Коли так и дальше пойдет, через неделю со стен его увидим.

– Полагаешь, в осаду сядет? – усомнился северский князь. – Но у него токмо три тысячи воинов! В Москве же, насколько мне ведомо, боярской конницы уже не меньше шести тысяч собрано. За неделю еще две-три тысячи подойдут. Выйдем, да и разгромим галичан наголову, прямо здесь и повяжем!

Софья Витовтовна от слова «повяжем» даже поежилась от сладкого предвкушения. Однако же вслух возразила:

– Коли в осаду сядет, нам такой поворот токмо в радость выйдет. Ибо тремя тысячами Москвы не взять. Куда хуже получится, коли он изгоном пойдет и все селения подмосковные разорит. С таковым уроном никакой штурм не сравнится! На подступах надобно ворога встречать, подальше от наших владений! – Она многозначительно посмотрела на первого воеводу, и Василий Ярославович кивнул:

– По всем известиям, у галичан в дружине тридцать сотен ратников. У нас уже сегодня собрано семь тысяч воинов. При таком преимуществе прятаться за стенами нам вовсе ни к чему. Надобно навстречу Юрию Дмитриевичу выступать и в безлюдных подступах громить.

– Как полагаешь, государь? – обратилась к сыну Софья Витовтовна. – Прикажешь завтра выступать навстречу злобному ворогу?

– Да, – согласился Василий Васильевич.

– Решено, – кивнула княгиня-мать. – По воле великого князя первому воеводе князю Боровскому надлежит завтра на рассвете выступить встреч галицкой дружине со всеми собранными полками!

– Подожди, мама, почему Василию?! – встрепенувшись, закрутился на троне семнадцатилетний властитель. – Я сам поведу русскую армию!

– Ты великий князь, сынок, ты правитель, – мягко возразила Софья Витовтовна. – Ты должен находиться в Москве и править страной. Сражаться есть долг твоих воевод!

– Великие князья всегда сами водили полки в походы, мама! – горячо возразил юный правитель. – Мой отец сам в походы выступал, с Литвой сражаясь, мой дед сам ходил Орду Волжскую громить, и мой прадед, и прапрадед! И я тоже сам в битвах побеждать должен, по примеру предков своих! Чтобы и обо мне такая же слава, как и о них, осталась!

– Твой отец… – Софья Витовтовна открыла было рот, но тут же осеклась.

Рассказывать сыну о том, что все походы на Витовта закончились для Василия Дмитриевича дружескими пирами с тестем за одним столом, без единой выпущенной стрелы и обнаженного меча, а ратные победы добыты для Москвы князем Юрием Звенигородским, показалось ей… Сильно не ко времени.

– Я сам поведу русские полки в победный поход! – решительно объявил Василий Васильевич, хлопнув ладонями по подлокотникам и вставая с трона. – Василий Ярославович, приказывай седлать коней!

– Воля твоя, княже, – кивнул первый воевода. – На рассвете дружины будут готовы к выступлению.

По спине Василия Ярославича уже бежал холодок предвкушения, застучали вены в висках, и азарт близкой схватки бередил душу.

Война! Поход!

Наконец-то…

Прошло почти семь лет с момента его первого и последнего боя! Почти угасли его собственные воспоминания, подзабылась среди служивого люда слава юного храбреца, в одиночку кинувшегося на татарские сотни. И вот теперь наконец-то он сможет показать всему свету, каков есть из себя истинный внук Владимира Храброго! Но теперь он выступит на поле брани уже не новиком, а воеводой! Славным князем, каковой разит врага не токмо силой оружия, но могуществом своих полков!

Разумеется, Василий Ярославович предпочел бы вести московские рати сам, под своими личными вымпелами! Но раз уж юный правитель тоже хочет проверить себя в бою – то так тому и быть. Ратной славы хватит на всех.

После приговора государя обсуждать Боярской думе стало нечего – и собравшиеся в малой палате знатные люди поднялись с лавок, склонились перед царственным мальчиком. Василий Васильевич гордо вышел за дверь, а вот его шурина Софья Витовтовна успела перехватить:

– Отговори его, княже! – полушепотом потребовала она. – Нечего ребенку на ратном поле делать!

– Не могу, матушка, – покачал головой юный воевода. – Я поклялся на крови пред яриловым следовиком повиноваться твоему сыну, слушаться его всегда и во всем. Я не стану попусту рисковать душами предков и благополучием сестры. Государь явил свою волю, я ему подчиняюсь.

– Мне ты тоже обещал повиноваться! – нахмурилась княгиня-мать.

– Я помню свою клятву, матушка, – оглянулся на быстро пустеющую палату князь Боровский. – Такое не забывается. Прошу, матушка, не заставляй меня выбирать. Я не хочу нарушить зарока только потому, что вы с сыном расходитесь в желаниях!

– Так отговори его!

– А потом твой сын решит, что я украл у него славу победителя?! Да он меня возненавидит! А я связан клятвой. Как потом служить тому, кто тебя проклинает? Это хуже, чем в реке Смородине свариться!

– Ты так уверен в победе? – Софья Витовтовна помяла губы. – Юрий Дмитриевич умен и многоопытен. Еще никому в этом мире не удавалось его разгромить.

– Тем выше выйдет слава! – вскинул пушистый подбородок князь Боровский. – Матушка, нас вдвое больше, нежели галичан! И мы не татары, наша броня не хуже галицкой, кони тяжелы, витязи умелы. Сила солому ломит. Что проку от ума в столкновении с железным шестопером?

– Ну, коли так… – губы великой княгини расплылись в хищной широкой улыбке. – Коли так, то привези мне его живым! Хочу увидеть Юрия Звенигородского на коленях. Хочу услышать его голос и мольбу о прощении…

Софья Витовтовна до боли сжала маленький крепкий кулачок и мотнула головой:

– Ступай! Распоряжайся о выступлении, мой мальчик, не стану тебе мешать.


23 апреля 1433 года

Берег реки Клязьмы близ Владимира

Князь Юрий Дмитриевич настрого запретил своим людям обижать местных жителей, и потому весь поход по Владимирскому тракту галичская дружина вела себя тише воды ниже травы, останавливаясь на ночлег токмо на лугах и наволоках, питаясь своими припасами, а коли чего не хватало – покупали сие за звонкое серебро, к вящему удовольствию крестьян. Посему слухам о разбое на Ярославской дороге местные жители вскорости верить совершенно перестали, относя их к напраслине – распускаемой литовской ведьмой хуле.

Так что вражеское вроде бы воинство владимирцы воспринимали вполне доброжелательно – охотно указывая водопои и удобные стоянки, предупреждая о топях, добровольно провожая к надежным бродам, заменяющим порушенные ледоходом и половодьем мосты. В сей дружественной земле дружина шла быстро и спокойно: дозоры никуда не пропадали, лошадей никто не травил, обозы не разворовывались. Безмятежно, ако по родному краю…

Двадцатого апреля Юрий Дмитриевич с дружиной миновал стольный Владимир, на всякий случай заперший ворота, и повернул к Москве, раскинув лагерь в полупереходе от города.

Тем же вечером к берегу реки возле галичан приткнулись три глубоко сидящие ладьи, сбросили сходни. Обозники принялись выгружать увесистые мешки, разносить их вдоль возков, угощая лошадей сочной и хрусткой морковью. Холопам же досталось пятнадцать бочек с солониной. Весьма приятная добавка в кипящие над кострами котлы с поднадоевшей путникам пшенной кашей!

Два дня дружина просто отдыхала – кушала, пила хмельной мед и пиво, валялась на кошме. Лошади отъедались морковкой и подвезенным из Владимира сеном.

В сам город владимирцы ворога не пустили – однако же от галицкого серебра отказываться не стали. И сено продали, и деготь для осей, и даже подковы для перековки обезноживших ратных коней.

С чего бы и не продать, коли гости проезжие цену хорошую дают?

Утром третьего дня бурлаки повели ладьи вверх по течению, вслед за ними двинулся по проложенному вдоль Клязьмы тракту и ратный обоз.

Однако уже перед полуднем к головному отряду внезапно примчались двое холопов на взмыленных скакунах, загарцевали перед княжеской свитой, состоящей из самого заволочского правителя, его сыновей и тысяцких.

– Московская дружина впереди! – громко предупредили гонцы из дозора. – Всего в двух переходах!

– Вы их видели? – уточнил Юрий Дмитриевич.

– С дозором московским столкнулись!

– Подрались? – чуть скривился звенигородский князь.

Холопы промолчали.

Московские ратники, галичские ратники. Сколько раз вместе на черемисов и на Орду ходили, сколько раз вместе Берег стерегли! Никакой вражды друг к другу служивые, понятно, не испытывали. Просто на сей раз так случилось, что воины – знакомцы, а то и друзья – по разные стороны княжьей ссоры оказались. Но пройдет пара-тройка лет – глядишь, и опять бок о бок супротив настоящего ворога пойдут. Так что встретившие друг друга передовые разъезды рубиться насмерть и не подумали. Разве что поругались, съехавшись посередь тракта. А может статься – и того не случилось. Встретились, обнялись, поболтали. Узнали, что и как, после чего и помчались каждый к своему князю – за наградой за важное донесение.

– Хотя бы сказали, сколько их там собралось? – криво усмехнувшись, поинтересовался Юрий Дмитриевич.

– Семьдесят сотен без обозников, – вздохнув, признался дозорный. – Ведет сам великий князь Василий Васильевич, с ним великий князь Рязанский да воевода Василий Боровский. Прилюдно обещался тебя побить Василий-то, когда Софья Витовтовна полки в поход провожала. Сказывают, витязь храбрый да решительный!

– Храбрый, да неопытный, – усмехнулся Юрий Дмитриевич. – Я этого мальчишку помню. Отважен, сего у него не отнять. Как врага увидит, зараз в атаку кидается. Я для него кое-что припас, о чем соглядатаи московские, за нами всю дорогу следящие, воеводам своим донести никак не могли. – Воевода оглянулся на едущих поодаль сыновей: – Василий, остаешься за старшего! Старший Дмитрий, за мной!

Вслед за звенигородским князем и его сыном помчалась полусотня всадников, в кольчугах и шлемах, со щитами на крупах коней и с рогатинами в руках.

Пусть до ворога еще два дня пути – но предосторожность не помешает.

Пройдя на рысях несколько верст, воевода натянул поводья, осматривая с высоты седла открывшуюся прогалину, одним краем уходящую в низкий березняк, а другим – полого ныряющую в реку, покачал головой и пришпорил тонконогого туркестанца. Проскакав по срезающему изгибы русла тракту до следующего истоптанного копытами водопоя, воевода опять остановился, направил скакуна к отступающему на три сотни саженей от реки плотному бору, привстал на стременах – и опять сорвался в галоп.

– Что ты ищешь, отец? – нагнал Юрия Дмитриевича княжич. – Вроде как удобное место для стоянки.

– Нам надобно такое место, чтобы со стороны Москвы никто ладей моих не заметил, – ответил князь. – Вдруг неладное заподозрят? А еще нужно, чтобы поле с западного края заметно поуже было, нежели с нашей стороны, дабы дружина Василия собралась там как можно плотнее, а у нас имелось место для перестроения. И лучше всего выйдет, коли они решат, что застали нас врасплох.

– Коли армии дозорами соприкоснулись, случайной их встреча быть уже не может.

– Это верно, Дима, – согласился Юрий Дмитриевич. – Но московские воеводы молоды. А юнцы всегда склонны считать себя умнее других. Увидят нас на стоянке и подумают, что правила диктуют они. Захотят стоптать, опрокинуть в реку. Их же больше! Главное, чтобы сильно не приглядывались, чтобы поспешили воспользоваться удачным моментом.

– А если москвичи что-то заподозрят?

– Значит, придумаем что-нибудь другое, – пожал плечами Юрий Дмитриевич и снова привстал на стременах, оценивая очередной открывшийся впереди наволок.

* * *

Для московского государя ратный поход не сильно отличался от обычного выезда на охоту. Великий князь Василий Васильевич скакал впереди на гнедом жеребце, рядом с ним шел на рысях князь Боровский Василий Ярославович, по другую сторону – великий князь Рязанский Иван Федорович, позади – остальная свита. На некотором отдалении шли ратные сотни, помещаясь на широком натоптанном тракте аж по семь всадников в ряд. Московская дружина вместе с прочим ополчением растянулась на две с лишним версты и еще на четыре – огромный ратный обоз.

Разумеется, далеко вперед ушли дозоры и дворовые слуги. Первые проверяли дороги и окрестные тропинки, на случай появления там врагов, вторые – разбивали для государя походный лагерь, ставили палатку, расстилали в ней ковры, делали постель, складывали очаг, готовили стол. Дабы уставший за время перехода великий князь мог сразу по прибытии переодеться, покушать, пригласить к себе знатных спутников, обсудить планы на новый день, погреться у очага и хорошо выспаться. И всех отличий было лишь то, что вместо ферязей и шуб князья и бояре облачились в поддоспешники да прицепили на пояса сабли.

А также осознание за своей спиной настоящего кованого воинства – многих тысяч бояр! Несокрушимой силы, послушной воле государя! Его, Василия, воле!

Об обычных боярах и холопах никто столь великой заботы, как о правителе, не проявлял – но они и сами были людьми бывалыми, опытными. Выходя на выбранное для ночлега поле – расседлывали лошадей и отправляли их с коноводами на «выпас». Не столько ради свежей травы, каковой все равно на всех скакунов не хватало, а просто убирая подальше от людей. Мало кому захочется, чтобы ночью ему на руку или на ногу опустилось копыто дремлющего скакуна или высыпалась на голову горсть «конских каштанов».

Пока ратники разбирались с лошадьми – обычно подкатывался обоз. Холопы разводили костры, вешали над ними котелки. Когда вода закипала – сыпали в нее муку с крупянистым сушеным мясом али просто салом. Несколько минут – и сытный горячий кулеш готов. Можно наедаться и раскладываться спать: конский потник под спину, седло под голову – вот тебе и постель. Утром – завтрак остатками вчерашнего угощения, укладка вещей на телеги. Пока увязываются вещи – коноводы успевали привести лошадей, оседлать. Вот и все. Часа после рассвета не пройдет – а рать уже готова к походу.

Уже через день похода к великокняжеской свите примчалось двое взмыленных холопов – тяжело дышащих, в расстегнутых на боку войлочных поддоспешниках, без шапок и с растрепанными волосами. Натянув поводья, разом низко поклонились:

– Мы застигли галицкий дозор! – выдохнул один.

– Ворог в двух переходах! – добавил второй.

– Три тысячи дружинников в рати! – доложил первый.

– Под рукой Юрия Дмитриевича! – уточнил второй.

– Насилу от погони ушли… – похвалился первый. – Спешили весть сию донести…

– Молодцы! – похвалил смышленых воинов первый воевода, расстегнул поясную сумку, достал кошель и кинул воинам.

– Благодарю за службу! – добавил и свой кошелек Великий князь. Подождал, пока холопы отъедут, и спросил: – Что теперь?

– Раз они в двух переходах, сегодня не встретимся, – резонно ответил князь Боровский. – На ночлеге прикажу всем броню в обозах забрать и поутру снарядиться полностью. Со щитами, саадаками, рогатинами. Дабы в любой миг быть готовыми к сшибке. Вперед частые разъезды сейчас же выпущу, пусть высматривают и ищут. И охрану для тебя, государь, призову. Ныне уже пора. Опасно.

Юный воевода чуть подумал. У него в душе вдруг опасливо екнуло – а вдруг что-то забыл, недосмотрел? И Василий повернулся к пожилому, а значит, опытному рязанскому князю:

– А ты что посоветуешь, Иван Федорович?

– Все верно сказываешь, княже, – степенно одобрил юного воеводу тот. – Еще хорошо бы князей и воевод к дружинам отослать, дабы свои отряды перед битвой не искали. А государя под охраной верных телохранителей оставить.

– Это поутру, – юный воевода сделал вид, что сию мысль уже предусмотрел.

– Как это меня оставить?! – не понял Василий Васильевич. – А кто поведет дружину в атаку?

– Ты полководец, государь, – спокойно, без льстивости ответил Василий Ярославович. – Ты должен следить за ходом битвы и направлять полки в нужные места, коли сражение неправильно пойдет, коли ворог обойти нас или бежать попробует. Не дело тебе в первых рядах рубиться, не княжье это занятие! Позволь, я твою дружину на галичан поведу? Коли меня опять затопчут, большого урона не случится. А коли тебя зарубят, то зачем нам таковая победа надобна?

Великий князь Василий Васильевич поежился. Слово «зарубят» ему явно не понравилось.

– Хорошо, – после недолгого колебания кивнул он. – Ты мой первый воевода, князь Василий. Тебе доверяю.

– Благодарю, государь! – громко выкрикнул князь Боровский, и по его спине пополз колкий холодок предвкушения.

Скоро будет сшибка! И именно он поведет всю огромную московскую дружину в победную битву! Завтра, после разгрома знаменитого Юрия Звенигородского, все узнают, что князь Василий Ярославович превыше всех достоин имени внука Владимира Храброго!


25 апреля 1433 года

Заливной луг на берегу Клязьмы

Дозоры галичан просмотрели московскую разведку. Вернувшиеся из разъезда лазутчики буквально захлебывались восторгом, рассказывая об обнаруженном впереди враге:

– Мы своими глазами видели, княже! Галичане на заливном лугу лагерь раскинули! Там мыс большой на изгибе реки. Для отдыха удобно – трава свежая сочная, для походных коней ее вдосталь. Потому, вестимо, там и встали. Но там кругом вода! Коли выход с мыса перекрыть, бежать оттуда некуда! Бить надобно по ним, княже, бить скорее! Нас больше, стопчем враз! А бежать им некуда. Повяжем всех галичан до единого, даже мышка заволочная не убежит! Нужно бить без промедления, покуда не ушли!

– Молодцы, глазастые! – похвалил боярских детей великий князь и кинул им кошелек. Повернулся к шурину: – Что делать станем, воевода?

Дрожь в голосе правителя подсказала, что азарт, нетерпение дозорных успело передаться и ему. Подловить врага на столь удачном промахе, накрыть в самый неожиданный момент, разгромить, повязать, уничтожить! Вернуться домой со славой, как и надлежит настоящим русским князьям!

Василий Боровский помедлил с ответом, и потому великий князь сам привстал на стременах, вскинул розовый пушистый подбородок, рубанул рукой воздух и решительно приказал:

– Снаряжайтесь к битве, бояре! Дадим бой изменникам галицким! Пусть познают крепость московского меча!

Ввиду близости врага, московские полки шли одетыми в броню, и потому подготовка к сражению много времени не заняла. Ратники сменили походных скакунов на свежих, знатным воинам холопы поднесли рогатины, щиты, пристегнули личины, забрав тяжелые зипуны и плащи.

Первый воевода тоже сменил серого мерина на серую в яблоках лошадь. Кобылки, как известно, куда энергичнее как в работе, так и в походе. И уж тем более – в битве. Василий Ярославович принял рогатину, повесил на луку седла окрашенный в изумрудный цвет щит с красной звездой в центре. Его тело даже подрагивало от азарта ввиду близости смертельной схватки, но одновременно с этим разум довольно холодно оценивал:

«Галичанский лагерь на мысу. Хорошо бы подобраться, посмотреть, оценить поле боя, продумать правильное выступление. Но на это уйдет время, а ударить надобно как можно быстрее, пока враги не успели выскочить из ловушки. Придется рискнуть…»

– Все готовы? – Воевода повернул голову направо. Там переминался тяжелый вороной скакун, в седле которого сидел престарелый Афанасий, могучий еще холоп, удерживающий копье с вымпелом Серпуховского княжества. Вымпела, под которым и пойдет в битву вся московская рать!

Нет, конечно же, великокняжеские хоругви тоже поднимутся над полками. Но командовать будет он, первый воевода, внук Владимира Храброго! И потому впереди всех прочих знамен станет реять его знамя!

– Вперед! – дал шпоры кобыле князь Боровский. – За мной, бояре! За Москву!

Спустя час сверкающая начищенным железом кованая рать пролетела последние оставшиеся до врага версты и стремительным потоком стала выхлестывать с широкого владимирского тракта на зеленую от молодой травки поляну – сразу по пятеро воинов в ряду.

Юный воевода мчался впереди, с легким прищуром осматривая открывающееся впереди поле. Ровную и широкую равнину, с трех сторон омываемую водой, на которой уже началась лихорадочная суета. Проспавшие разведку дозоры галичан появление огромной армии все-таки не упустили, тревогу подняли. И потому пришельцы из-за Волги уже успели отвести к лагерю и оседлать коней, а теперь поднимались в седла на самом краю истоптанного до черноты походного лагеря, между костров и палаток. Выйти в поле они просто не успевали и строились в несколько рядов прямо возле крайних навесов, среди перепуганных суетящихся обозников – стремя к стремени, броня к броне, в островерхих шлемах с безжизненными личинами, из прорезей которых смотрели спокойные глаза, а одетые в кожаные перчатки руки удерживали нацеленные в зенит рогатины с длинными и широкими, отполированными до зеркального блеска наконечниками.

«Опоздали! – с досадой подумал великокняжеский воевода. – Бить надо было час назад, пока они были еще пешими и безоружными. Стоптали бы, как кроликов. Или хотя бы сейчас, пока они еще не готовы».

Но ударить «сейчас» тоже было невозможно. Ибо наскок воеводы с сотней холопов на многосотенную толпу особого урона нанести не способен. А для удара всей армией – для этого армию сперва нужно было развернуть.

– А впрочем, какая разница? – уже вслух сказал первый воевода. – Нас все равно вдвое больше! Стопчем галичан и так, обычным порядком…

Примерно в двухстах саженях от врага князь Василий Ярославович натянул поводья, останавливая скакуна и вытянул левую руку в сторону, обозначая ту линию, вдоль которой надлежит выстраиваться полкам. Ратные отряды один за другим выходили из чащи и пристраивались справа и слева от головной дружины, превращаясь во все более и более широкий строй, который вскоре занял все свободное пространство от берега до берега, от воды до воды.

Первый воевода не увидел это – скорее ощутил, ибо по спине его пробежал колючий холодок восторженного ужаса, и он всем своим существом понял: пора!!!

– За Василия! За Москву! За мно-ой!!! – Князь Боровский закрыл личину, тронул пятками кобылку и опустил копье, самым первым разгоняясь через луговину, дабы снести со своего пути любую преграду и любого врага.

– За Москву-у-у!!! – подхватила сей клич могучая дружина и тоже начала разгоняться для могучего таранного удара: семь тысяч закованных в железо воинов на тяжелых скакунах неслись, сотрясая землю, вызывая глубокий утробный гул, заставляя речную гладь подернуться мелкой рябью. Три десятка плотных рядов, зажатых между двумя водными руслами на наволоке всего в четверть версты шириной.

Галичская дружина вроде бы растерялась. Заволочные бояре переглядывались, не спеша опускать копья, их лошади перетаптывались на месте. Юному воеводе даже показалось, что перед угрозой неминуемой смертельной сшибки они вот-вот повернутся и побегут. И он злорадно захохотал, предвкушая, как сейчас врежется в живую дышащую плоть.

На сей раз он уже не позволит смять себя в первое же мгновение битвы, как это случилось семь лет назад! На сей раз топтать врага станет он сам!

– Москва-а-а!!! – закричал юный воевода, не в силах сдержать своего яростного восторга.

До столкновения оставалось уже не больше трех десятков саженей – когда со стороны лагеря вдруг зазвучал горн, выводящий прерывистую низкую песню. Галичане разом опустили рогатины, дали шпоры коням, начиная свой разгон, и – шарахнулись в разные стороны, вправо и влево, словно бы освобождая врагу путь в самой широкой части вытоптанного поля.

Василий увидел впереди, уже в считаных шагах, линию из множества черных отверстий…

На миг к боярину пришло понимание. Князь растерянно выдохнул:

– Вот сволочь! – и тут же в самое его лицо ударило пламя, а затем последовал удар…

И наступила темнота.


Московская дружина не успела ничего ни понять, ни изменить. На миг перед ними открылись глубокие жерла трех десятков вкопанных в землю пушек, а затем обозники в драных тулупах поднесли к запальным отверстиям тлеющие серыми дымками фитили.

По ушам ударил оглушительный залп, все открытое пространство мгновенно заполнил густой белый дым – и навстречу атакующей кованой рати хлестнули сразу десятки крупных, с человеческую голову, валунов и многие пуды крупной речной гальки. Камни били по телам и головам, рвали конечности, хлестали по лошадиным мордам и ногам – причиняя боль, подламывая, пугая. Передовые сотни чуть ли не все целиком покатились оземь – бояре, роняя рогатины, вылетали из седел, кувыркались вперед, а следом за ними катились по земле и по человеческим телам потерявшие ноги стремительные скакуны.

Идущие позади во весь опор кованые тысячи на всем ходу влетели в сие месиво, стали спотыкаться и падать, уже сами неожиданно превращаясь в ловушку для идущих позади товарищей. Самые ловкие бросали оружие и хватались за поводья, били пятками скакунов, заставляя их прыгать, перемахивать брыкающиеся туши, пробегать над людьми – но лишь для того, чтобы споткнуться чуть далее. Менее опытные – вылетали из седел ряд за рядом, увеличивая размеры завала своими телами и тушами своих коней.

В считаные минуты могучая, несокрушимая дружина превратилась в груды раскиданных по заливному лугу, ржущих от боли лошадей и выкрикивающих проклятья воинов, меж которыми в растерянности скакали десятки чудом удержавшихся в седлах бояр и холопов, за которыми также в растерянности остановились успевшие осадить скакунов главные силы – совершенно утратившие свой боевой напор.

Вот в этот самый миг из клубов дыма и вылетела с лихим разбойничьим посвистом галичская дружина: плотный строй закованных в железо всадников, стремя к стремени, плечо к плечу, рогатины опущены, щиты красуются алыми львами, вставшими на дыбы и раскинувшими лапы. Но ударили сии стремительные сотни не в гущу растерявшегося воинства, а по его краям, буквально раскидав несколько десятков стоящих у среза воды холопов, помчались далее, смыкаясь в единый строй. Оглянувшиеся московские бояре увидели, как трехтысячная дружина Юрия Дмитриевича промелькнула через истоптанное поле и закрыла собою ставку великого князя.

Василий Васильевич, несколько его ближних советников и сотня личных телохранителей едва-едва успели повернуть своих скакунов к тракту – но дать шпоры так и не смогли. Огромная в сравнении с кучкой дворцовой стражи армия окружила незадачливого правителя, удерживаясь на расстоянии броска копья. Натянула поводья, на всякий случай прикрываясь щитами. От дружины отделился одинокий воин в бахтерце и наведенным золотом остроконечном шлеме, на кончике которого развевалась небольшая алая ленточка, подъехал ближе, поднял личину, и москвичи сразу узнали веселого княжича Василия:

– Бросайте мечи, бояре! – с задорной усмешкой посоветовал он. – Давайте обойдемся без дурости. А то ведь переколем всех, даже мяукнуть не успеете!

Над полем брани потихоньку развеивался пороховой дым. Из галичского лагеря к шевелящимся полуживым грудам потянулись обозники. Свои топоры и кистени они даже не вынимали из-за пояса, щитов и брони не имели вовсе. Сии падальщики поля брани растаскивали тела, добивали увечных коней и снимали с них богатую струю, расстегивали у убитых и раненых поясные сумки и выгребали их содержимое, жадно прибирали пояса и сабли.

По счастью, они хотя бы не резали увечных и оглушенных. Все же свои, русские, не басурмане какие, не разбойники. Со своих – можно выкуп за полонянина взять, с родичами договориться. Коли пленник живой, разумеется. Это у степняков всего и родства: конь лихой да меч ворованный. Степняку проще сразу топором по голове дать, да и забыть за ненадобностью. А меж своими – даже холоп простой, и тот какую-то цену имеет.

Помочь товарищам московская дружина покамест не могла. Ведь их враг все еще пребывал во всеоружии, был бодр и крепок – но теперь уже галичане перекрывали москвичам путь к свободе, отрезав их на окруженном водой заливном лугу.

Даже после пушечного залпа и случившегося после этого разгрома передовых сотен – московская дружина все равно ощутимо превышала противника числом. В седле осталось примерно пять тысяч бояр и холопов – целых и невредимых, готовых хоть сейчас вступить в битву.

Однако атаковать трехтысячную заволочную дружину они не спешили. Ведь исполченные воины вышли в поход сражаться не за свою свободу или землю, не защищать свои дома и близких и даже не ради добычи. Они выступили в поход по призыву великого князя Василия, чтобы покарать княжича Василия Галичского. Исполняя клятву верности, исполченные бояре честно сразились против галичан под вымпелами московского Василия Васильевича…

Того самого, каковой только что у всех на глазах попал в руки врага!

Живым или мертвым – пока неведомо. Но во главе дружины его больше нет! А коли так – за что драться, за что класть животы свои, проливать кровь, терпеть муки от ран? Что изменится для князей и бояр, даже если они вдруг победят – и привезут в Москву тело павшего в походе великого князя? За что они заплатят своей болью и своей кровью? Что получат в награду?

Коли Василий Васильевич мертв – то наследником престола, новым великим князем станет Юрий Дмитриевич, отец Василия Галичского. Вряд ли он испытает благодарность к храбрецам, разгромившим его сына…

Заволочская дружина тем временем без особой спешки, не проявляя враждебности – копья в небо, щиты на боках, – приблизилась к москвичам, натянула поводья. На несколько шагов вперед выехал витязь в добротном бахтерце, снял золоченый шлем, пригладил короткие, русые с проседью волосы, провел ладонью по коротко стриженной темной бороде, криво усмехнулся и привстал на стременах:

– Слушайте меня внимательно, бояре! Я есмь князь Юрий, сын великого князя Дмитрия Ивановича Московского, по завещанию родителя своего великий князь московский после смерти брата Василия! Сим объявляю вам, что ныне я принял завещанный отцом титул! Ибо племянник мой с тяжестью сей ноши, увы, не справился. Посему спрашиваю вас, бояре: готовы ли вы присягнуть мне, законному владетелю московского стола, али желаете безвестно сгинуть здесь с клеймом предателей?!

Над сырым и перемешанным тысячами копыт полем ненадолго повисла тишина. Но уже через пару мгновений вперед подался великий князь Рязанский, расталкивая грудью коня холопов из своего ополчения и во весь голос выкрикнул:

– Великий день сегодня, бояре! Наш государь законный, по коему мы столь долго скучали, вернулся на свой законный стол! Так поклянемся служить Юрию Дмитриевичу честно и преданно, как и надлежит достойным слугам! Любо великому князю Юрию Дмитриевичу! – Иван Федорович, худобу которого скрывала коричневатая кольчуга панцирного плетения, выхватил саблю и вскинул над головой: – Слава московскому князю!

– Слава, слава! – тут же поддержали своего господина рязанские бояре.

И это значило, что и без того обезглавленные московские полки уменьшились разом на полторы тысячи копий рязанского ополчения.

– Любо Юрию Дмитриевичу! – признали очевидное тульские бояре.

– Любо! – согласились воротынцы, затем калужане, и вслед за ними стали кричать здравицы все остальные воины, кто искренне, кто не очень.

Главное, что рубиться за пропавшего Василия Васильевича – мальчика семнадцати лет без титулов и званий – не собирался более никто.

Битва на реке Клязьме от двадцать пятого апреля тысяча четыреста тридцать третьего года завершилась…

* * *

Темнота отпускала медленно, как бы толчками. В глазах появлялась серость, потом разум проваливался в бархатистый мрак, и снова возникала серость. Но вот наконец лицо остыло от живительной прохладной влаги, и за поднятыми веками возникло голубое небо. И на его фоне темная фигура:

– Слава высоким небесам, ты жив! Рад за тебя, внук Владимира Храброго! Было бы жалко потерять столь отважного воина.

– Кто ты? – сипло спросил юный воевода.

– Не узнаешь? Обидно, – весело посетовала фигура. – А я тебя сразу признал. Ты как был отчаянным новиком, так им и остался.

Василий Ярославович попытался приподняться и тут же в бессилии откинулся обратно:

– Я не чувствую рук!

– На месте твои руки, не беспокойся, – утешил его собеседник. – Просто отшибло картечью. Тебе опять повезло. По тебе стреляли в упор, а ты жив и даже невредим. Похоже, главный удар приняла на себя твоя лошадь. Ну и юшман. Он весь в лохмотьях. Придется заказывать новый. Личина тоже вся во вмятинах и шлем. Странно, что голову не оторвало. И странно, что ты ее чувствуешь. Но я рад, что ты жив. Столь отчаянные храбрецы мне на службе пригодятся.

– Князь Юрий Дмитриевич! – наконец-то понял юный воевода. – Это ты!

– Неужели я так изменился за минувшие годы, что ты не узнал меня сразу? Вроде как даже доспех тот же самый!

– Просто в глазах туман, княже, – признался князь Боровский. – Ничего не вижу.

– Недельку отлежишься, и все пройдет, – ответил ему князь Звенигородский. – Не унывай, новик! Ты жив, руки-ноги на месте, голова не набекрень. Остальное мелочи, зарастет.

– Что ты сделал с великим князем?! – спохватился первый воевода и даже снова попытался приподняться. И опять безуспешно. – Где он?!

– Великий князь перед тобой, Василий Ярославович, – посуровел тоном заволочский правитель. – И я надеюсь, ты станешь моим верным союзником. Ты мне всегда нравился. Что до моего племянника… То да, спасибо, что напомнил.

Юрий Дмитриевич поднялся и исчез из виду.


Стремительная сеча унесла жизни одиннадцати воинов. Еще около двухсот бояр и холопов оказались покалечены: кому-то каменными ядрами поломало ребра, руки, ключицы, кто-то вывихнул конечности, вылетая из седла, по кому-то прошли копытами собственные товарищи. Раненые, однако, в большинстве своем поклялись в верности новому великому князю – и потому, к великому разочарованию обозников, Юрий Дмитриевич приказал всех пленников отпустить.

Дальше был пир, на котором недавние враги сидели за общими кострами, деля меж собою жареное мясо с одних и те же туш и вкушая хмельной мед из одних и тех же бочонков.

Теперь оставался лишь последний штрих, каковой раз и навсегда должен быть подвести черту под ссорой стольной Москвы и стольного Галича.

Слуги привели к шатру великого князя Юрия Дмитриевича его недавнего врага, Василия Васильевича – все еще одетого в броню и со связанными за спиной руками.

– Здравствуй, племянник! – поднялся ему навстречу новый правитель державы, окинул взглядом от ног до головы. – А ты, однако, возмужал, Васька! Возмужал, окреп. Не узнать.

– А ведь я любил тебя, дядюшка! – сорвавшись на звонкий мальчишеский крик, выплеснул свою обиду Василий. – А ты, ты… Что ты со мной сделаешь? Утопишь, отрежешь голову? Сгноишь в кандалах?

– Я тоже люблю тебя, племянник, – согласно кивнул Юрий Дмитриевич и отвел в сторону руку. Тысяцкий Олай поспешно вложил в него пергаментный свиток, перевязанный тонкой бечевой и скрепленный восковой печатью. Князь протянул грамоту пленнику и громко, чтобы услышали все собравшиеся, объявил: – Сим первым своим указом дарую тебе, князь Василий Васильевич, прощение за смуту супротив законного правителя, а также выделяю тебе в удел город Коломну с окрестными землями, слободами, со всеми ее доходами, ловами и мытами. Тебе также дозволяется взять с собою слуг и бояр, каковые пожелают съехать вместе с тобою, а также супругу и родичей, коли они от сего переезда не откажутся.

Великий князь немного постоял с протянутой грамотой, после чего мрачно спросил:

– Кто-нибудь наконец развяжет моему племяннику руки или нет?


3 мая 1433 года

Москва, Кремль

Великокняжеская дружина вернулась в столицу тихо и спокойно – без звона колоколов, толп встречающих воинов горожан, без суеты с подготовкой праздничного пира.

Да и что тут сказать – назвать сей поход победой было нельзя. Как, впрочем, и поражением. Просто ушла дружина с одним великим князем, вернулась с другим. Только и всего. Мир не рухнул, большой крови не пролилось, никакие земли не потеряны, выкупов и даней платить незачем. Бояре и князья на своих местах и уделах остались, подати и законы не изменились, судьи тоже.

Правда, ближняя свита Василия Васильевича вслед за юным князем отправилась в Коломну, уступив свои покои в великокняжеских хоромах звенигородцам, да стража дворцовая перешла в разряд обычного служивого люда, сменившись галичанами – каковым Юрий Дмитриевич, понятно, доверял куда как более.

Вот и все.

Уже в паре верст от столицы никто никаких перемен и вовсе не заметил.

В Кремле же свита нового правителя, спешиваясь и отдавая поводья холопам – входила во дворец, с любопытством осматривалась. Тысяцкие и сотники сразу пошли к стенам, оценивали состояние башен, наличие припасов и ратных сил, проверяли оружейные комнаты. Обозники располагались в хлевах и конюшнях, расседлывали скакунов, задавали корм лошадям, разгружали возки.

Люди въезжали в свой новый дом – и потому, само собой, никакого разора и насилия никто не чинил, никто ничего не грабил. С какой стати галичанам собственными руками причинять ущерб самим себе?

Юрий Дмитриевич тоже с интересом осматривался в покоях, в каковые не заглядывал уже больше шести лет. Да и ранее бывал здесь изредка и не везде, будучи лишь гостем старшего брата.

Теперь же второй сын Дмитрия Донского оказался в богатых хоромах хозяином, и потому расписная опочивальня с высокой периной теперь принадлежала ему, равно как двойная горница перед спальней, и еще одна маленькая светелка за отдельной дверью, плюс еще две, соединенные с ближними комнатами коридором.

Часть горниц, как понимал великий князь, отводилась слугам, готовым появиться в покоях господина по первому зову. Другие светелки – самому правителю. Василий Дмитриевич, помнится, любил почитать, запивая арабские сказки хмельным медом и любуясь из окна открывающимися просторами. Однако светелка с удобными креслами и столом оказалась заставлена сундуками с земельными грамотами и податными списками и явно предназначалась для разрешения служебных хлопот; комнату с пюпитром окружали полки с молитвенниками и псалтырями – пыльными, тронутыми паутиной и никогда не открываемыми. Тоже не лучшее место для вечернего чтения. Остальные комнатушки и вовсе походили на темные кладовки. Назвать светелками конурки с крохотными окнами под потолком у Юрия Дмитриевича просто язык не повернулся.

– Или это Софья тут после смерти Василия похозяйничала? – задумчиво пробормотал великий князь. – Она до сказок тоже охоча, вполне могла и к себе всю библиотеку перенести.

Юрий Дмитриевич, продолжая исследовать свой новый дом, прошел по коридору еще дальше, толкнул дверь – и неожиданно для себя самого оказался в Думной палате. Горнице размером примерно двадцать на двадцать шагов, с двумя резными столбами, удерживающими поперечную балку, с обитыми добротным сукном стенами, и подшитым парчой потолком, с тремя забранными разноцветной слюдой высокими окнами. Но самое главное – со стоящим на возвышении троном, плотно оклеенным перламутровыми пластинами, отчего он весь казался радужным и светящимся.

– Великий князь, великий князь! – случившиеся здесь слуги и бояре, свои и московские, склонились в глубоких поклонах. – Наше почтение, Юрий Дмитриевич!

Новый московский правитель остановился перед троном, ощутив в душе легкий холодок.

Никогда в своей жизни он не думал, что однажды займет сие место! Не думал, не искал сего трона и не испытывал особого желания его занять. Все честолюбие звенигородского князя поглощала его любовь к Софье, и вся страсть к победам и достижениям сводилась к одному: к желанию сложить добытую славу к ее ногам, заслужив благодарственный поцелуй и искреннюю ласку.

И вот теперь поди же ты – вопреки его собственным стремлениям трон сам нашел Юрия Дмитриевича и теперь ждал его восхождения.

Воевода все еще находился в походном облачении: толстый поддоспешник длиною почти до колен, крытый бирюзовым шелком, туго набитый конским волосом и простеганный серебряной проволокой, меховые штаны, заправленные в бычьи сапоги, войлочная тафья на голове, сабля на поясе. Сиречь, все что для битвы требовалось – так это наскоро броню поверх сего одеяния накинуть да шлем застегнуть.

Однако кресло – не седло, с оружием на боку в него не сядешь. И все же соблазн оказался слишком велик. И потому новый великий князь расстегнул пояс, передал его в руки ближнему воину, даже не посмотрев на то, что тот оказался из москвичей, медленно поднялся по ступеням и торжественно опустился на московский стол…

Но тут распахнулась дальняя двустворчатая дверь – и сердце Юрия Дмитриевича судорожно сжалось, ибо в Думную палату стремительно вошла женщина, вот уже половину жизни владеющая всеми его чувствами, помыслами и его душой!

С момента их последней встречи Софья почти не изменилась. Тот же пронзительный карий глаз, то же точеное белое лицо, та же стать, те же острые пальчики в сверкающих перстнях. Вестимо, может статься, что невидимые под самоцветным кокошником волосы успели посветлеть, а тело под парчовым сарафаном стало уже не столь гибким и бархатистым. Однако сейчас ничего подобного было не разглядеть. Чтобы сие узнать, женщину требовалось сперва раздеть, затем опустить в мягкую перину, осторожно коснуться губами шеи и плеч…

– Проклятье! – Юрий Дмитриевич внезапно поймал себя на том, что мысли и мечтания его помимо его воли умчались куда-то в неправильную сторону, а потому вскочил и резко тряхнул головой. – Ничего подобного!

Софья Витовтовна остановилась посреди палаты, резко приказала:

– Оставьте нас все!

В ее голосе прозвучала такая властность, что никому и в голову не пришло ослушаться. Челядь низко склонила головы и торопливо прыснула прочь.

Вдовая княгиня сделала еще два шага вперед, всматриваясь в любимого витязя. Ее сердце стучало и металось, словно попавший в силки птенчик, ее тело горело жаром, ее душа не могла найти себе места, вырываясь наружу, словно бы желая броситься вперед и самой обнять ненаглядного мужчину. Однако материнская тревога оказалась сильнее всех прочих желаний, и потому в первую очередь Софья громко спросила:

– Что ты сделал с моим сыном, подлый предатель?!

– С нашим сыном, Софья, – негромко поправил ее непобедимый воевода, спускаясь навстречу, слабо усмехнулся и пожал плечами: – Я наградил Ваську Коломенским уделом. Пусть поживет там без тревог и суеты да уму-разума наберется. А там посмотрим.

У женщины сразу отлегло от сердца.

Коломенский удел – это просто новый дом, а никакое не наказание. Раз ее Василий жив и даже не в изгнании – то он по-прежнему остается старшим мужчиной в старшей княжеской ветви. Первым наследником! И потому рано или поздно вернется в Москву на трон. Вернется безо всяких интриг, сражений и борьбы, просто по закону. Ведь ему всего семнадцать, может немного и подождать.

И вместе с наступившим облегчением, со спокойствием за сына – наверх поднялись уже совсем другие мысли и желания.

Софья сделала еще пару шагов вперед, положила обе ладони любимому на грудь и потянула носом, словно обоняя запах могучего воеводы. Слабо улыбнулась тонкими коралловыми губами:

– Итак, мой витязь, ты победил. Теперь я твоя законная пленница, и по древнему обычаю ты имеешь право делать со мною все, чего только пожелаешь. Повелевай, мой желанный. Отныне я готова исполнять любые твои прихоти, любые твои приказы и капризы до тех самых пор, покуда бьется мое сердце, покуда горит моя душа, покуда остаются силы в моем теле и покуда смерть не разлучит нас с тобою до новой встречи в прекрасном Золотом мире за рекой Смородиной и Калиновым мостом. – Женщина закинула руки мужчине за шею и без тени смирения крепко, требовательно поцеловала в мягкие прохладные губы.

– Софья, Софья… Моя ненаглядная, моя желанная, моя живительная Софья… – Чуть отклонившись после поцелуя, князь Юрий провел кончиком пальца по ее подбородку, ее губам, ее щеке, добравшись до уголка глаза. На него нахлынули, даже обрушились воспоминания. Воспоминания о пропитанной сенным ароматом страсти, о невыносимых разлуках и счастье встреч, о ворованной, запретной любви.

И о наивном, искреннем доверии брата…

И о своей подлости.

О клятве, данной Василию на его смертном ложе. Данной – и тут же нарушенной. И о зароке, данном самому себе в священной роще: искупить свое предательство и не оскорблять хотя бы памяти брата, раз уж так омерзительно обманывал его всю свою жизнь. Коли не смог стать достойным человеком в прошлом – так хотя бы искупить свою гнусность в настоящем!

Юрий пристально смотрел в желанные карие глаза – и сердце его рвалось напополам между горячей страстью и требованиями совести и чести. Между любовью и боярским достоинством, каковое шесть лет удерживало его в добровольном изгнании, спасая от возможного позора.

Шесть лет он боялся сей встречи! Шесть лет страшился, что не сможет выстоять перед сердечным недугом, перед своей нестерпимой страстью!

Но судьбу не обманешь – и она вопреки всему свела его и любимую женщину лицом к лицу. Сделав так, чтобы выбор между честью и бесчестием зависел лишь от него самого, только от его совести и силы воли.

И никаких обманок и отговорок, каковыми он отделывался все сии годы, прячась от ответа в далеких заволочских лесах! Глаза в глаза, дыхание к дыханию, губы к губам!

Любовь или совесть, страсть или честь? Выбрать надлежит ему, только ему, ему самому! Немедленно, в сей самый миг, без колебаний и двусмысленностей! Ведь Софья стояла здесь, перед ним, и ее губы ждали ответного поцелуя любви.

Так искупление – или подлость, обман, новое предательство?

Честь или любовь?

Юрий Дмитриевич сглотнул, собирая волю в кулак, – и что есть силы сжал этим кулаком свое любящее, горящее, страждущее сердце:

– Я никогда не стану бесчестить супруги своего брата, – прошептал он.

– Что? – не расслышала его вдовая княгиня.

– Я никогда не допущу бесчестия супруги моего покойного брата, – сделав выбор, уже тверже ответил женщине Юрий Дмитриевич. – Никто не прикоснется к тебе даже пальцем, княгиня Софья. Ты свободна!

– Что-о? – не поверила своим ушам княгиня-мать, и ее руки разжались.

Новый великий князь, освободившись от любовных объятий, отступил на несколько шагов, поднялся к трону и уже от него твердым, холодным тоном в третий рад объявил:

– Я никогда не подвергну супругу своего покойного брата Василия Дмитриевича бесчестию! Ты свободна, княгиня Софья Витовтовна! Ты можешь вернуться в свой родной замок, либо поехать к сыну, либо отправиться в любые иные места по своему выбору. Я клянусь тебе в твоей полной безопасности! Никто и никогда не станет хоть как-то тебя преследовать, мстить тебе или унижать!

– Что-о? – не прошептала, а прошипела женщина. – Ты меня прогоняешь?!

– Я дарую тебе свободу! – опустился на московский трон Юрий Дмитриевич. – Свободу и безопасность. До тех пор, покуда бьется мое сердце, ты всегда будешь находиться под моей защитой и покровительством!

– Свободу-у?! – в ярости сжала кулаки дважды отвергнутая женщина. – Ты даешь мне свободу?!

Она была готова рвать и метать, готова задушить предавшего ее любовника голыми руками, была готова на все… Но при всем охватившем ее бешенстве Софья понимала, что справиться с крепким воином ей не по силам. Самое большее – пощечину может дать. Да и то, если дотянется.

Но женщина не желала обходиться пощечиной! Она хотела оторвать предателю голову!

Софья Витовтовна вытянула пальцы и тут же снова сжала кулаки.

Ей хотелось сделать хоть что-нибудь! Если не смертельное – то хотя бы оскорбительное. Но на этот раз на ее собеседнике даже пояса не имелось!

– Ты еще пожалеешь, Юрочка, – скрипнула зубами она. – Мы с тобой еще встретимся!

Вдовая княгиня резко развернулась и стремительно покинула Думную палату.


10 августа 1433 года

Москва, Кремль

Великий князь Юрий Дмитриевич направлялся в трапезную, обедать, когда обратил внимание на поклонившуюся женщину в дорогом шелковом платке и несуразном великоватом платье с жемчужной вышивкой. Замедлив шаг, он присмотрелся:

– А ведь я тебя знаю, боярыня! – удивился он. – Ты из свиты княгини Софьи Витовтовны. Отчего ты здесь?

– Прости, государь, но не боярыня я, – распрямилась служанка. – Холопка я, именем Пелагея.

– Великая княгиня тебя всегда выделяла, Пелагея, – вспомнил Юрий Дмитриевич. – Поминала часто. Отчего ты не с ней?

– Так ведь ключница я, государь! – развела руками холопка. – Человек подневольный, верная рабыня дворца. Я не Василию Дмитриевичу, не Софье Витовтовне, не ее сыну и даже не тебе служу, Юрий Дмитриевич, а кладовым и чердакам дворцовым, погребам да амбарам, ледникам и кухням. Нонеча тебе для обеда полть воловью выделила, да семь гусей, да бочонок огурцов, да пять мешков репы, да полпуда меда и столько же ревеня, двух осетров, ведро приправ и вина темного кувшин, и пива три бадьи. Вино сама отнесла. Иные холопы, случается, разбавляют.

– Не зря, выходит, Софья тебя ценила, – понял великий князь, открыл подсумок, достал пару монет и вложил ей в руку: – Вот, возьми. Найди справную швею, пусть платье тебе поправит. Коли ты рабыня великокняжеского дворца, то и выглядеть должна всем на зависть. Дабы от самой хозяйки отличить не могли.

– Коли не отличить будет, хозяйка может и обидеться, – предупредила холопка. – Зачем госпожу гневать попусту?

– Нет у меня хозяйки, Пелагея, разве не ведаешь?

– Так ведь дело молодое, Юрий Дмитриевич! Великие князья во вдовцах не засиживаются. Ты же всего одно лето на столе! Нечто тебя еще сватать не пытались?

– Перешей платье, Пелагея, а там посмотрим, – после малой заминки усмехнулся мужчина. – Коли краше тебя кто найдется, тогда и подумаю.

– Воля твоя, княже, – склонилась холопка.

Московский правитель двинулся далее, вскоре сев во главе стола, пригласил своих бояр к угощению, откушал тушеной убоины, закусил белой рыбкой, после чего стал без спешки попивать вино, смотря на весело пирующих слуг. Смотрел, улыбался, но думал о своем, ибо слова ключницы никак не выходили из его головы.

«Рабыня дворца!»

Как ни странно, но великий князь ощущал себя в Москве точно так же. Рабом…

Высшая власть не принесла Юрию Дмитриевичу никакого удовольствия. Решать споры бояр между собой, слушать жалобы смердов, принимать подати, направлять их на укрепление порубежных крепостей и засек, распределять призванные «вкруг» рати на береговую службу, покупать у пушечных изб новые тюфяки и пищали, платить из казны пороховым мельницам и селитряным варщикам… Ничего нового – всем этим он занимался всю жизнь, будучи властителем крупнейшего удела.

Однако в Галиче у правителя имелось много доверенных помощников, приказчиков, слуг. Каковые почти все остались дома, «на хозяйстве». Оно ведь никуда не исчезло с его переездом и прежнего пригляда требовало! Здесь же, в Москве, Юрий Дмитриевич так еще и не успел отобрать тех, на кого можно опереться. Старший сын отправился в Галич, средний сел в Звенигороде, младший в Дмитрове. Помощников у князя стало заметно меньше, забот же – ощутимо больше.

А что взамен?

Слава?

Юрий Дмитриевич и без того был славен во всей ойкумене, как лучший воевода.

Власть?

Так власть – это работа. Судить, чинить, делить, назначать. Сего звенигородский князь давным-давно «накушался» вдосталь.

Женщины?

Кабы Юрий Дмитриевич был падок на сии сладости, не ходил бы холостым больше десяти лет. Но, увы – Софья Витовтовна выжгла его сердце дотла. Никого другого он не хотел, Софью же сам себе и запретил.

Пиры, охота? Скачки, игры? Качели-карусели, горки-скоморохи?

Все сие – радости для молодых. Юрий Дмитриевич свое веселье отгулял еще много лет назад.

Вот и выходило, что хлопоты на него легли, как на зрелого мужа, радости же ответной не явилось никакой.

И потому у великого князя все чаще появлялась крамольная мысль: а зачем?

Большинство властителей на сей вопрос отвечают просто: ради детей! Ради того, чтобы оставить потомкам достойное наследство.

Но и здесь у Юрия Дмитриевича все получилось не как у людей.

Ведь он отнял трон у своего сына, своего наследника! И только для того, чтобы тот все равно получил бы свою Москву обратно после его смерти.

Став великим князем, непобедимый воевода не испытывал никаких иных чувств, кроме стыда. Он спал в опочивальне брата – которого предал, которого обманывал всю его жизнь. Он каждый день видел недостроенный собор, в котором совращал жену Василия. Он обсуждал с боярами насущные вопросы в палате, в которой отверг свою любимую. В которой впервые увидел в ее глазах ненависть вместо страсти.

Пелагея оказалась права – он стал всего лишь жалким рабом своего титула…

Ничто в сем обширном городе не радовало Юрия Дмитриевича, ничто не приносило ему удовольствия. На его долю выпал только тяжелый постоянный труд – в обмен на два слова, прибавляемых к имени.

Великий князь…

Юрий Дмитриевич поднялся из-за стола, неторопливо прошел коридорами, к расположению которых уже начал привыкать. В Думной палате поднялся на перламутровый трон. Сел, опустил руки на подлокотники, откинул голову на спинку.

Трон, отнятый у собственного дитя…

Да, конечно, в сем утверждении могли быть некие сомнения. То ли Василий есть сын Софьи и Василия Дмитриевича, то ли Софьи и его, Юрия. Женщина, знамо, клялась, что Василий – его сын. Но кто способен за сие поручиться? Мужняя жена – и любовник. Поди угадай, кто из двоих мужчин стал отцом ее единственного сына?

Василию на сем троне, наверное, нравилось. Взошел на него десятилетним. Все заботы взяла на себя мать, затем большую часть хлопот приняли советники. Мальчишке же достались почет, уважение и веселье. Девичьи ласки, беззаботный смех да удаль молодецкая на боярских забавах.

Хорошо быть великим князем в семнадцать лет!

Князь Юрий сию радость у своего любимого сына-племянника отобрал. Чтобы мучиться тут от укоров совести и горечи воспоминаний.

Похоже, непобедимый воевода, лучший защитник русских земель и ныне великий князь ухитрился навредить в своей жизни сразу всем, кому только он был дорог, и всем, кто был хоть немного дорог ему…

Дверь распахнулась, в Думную палату вошел чуть хмельной и веселый, отчего-то небритый Олай Басманов с тремя сотоварищами. Все – в атласных рубахах, бархатных штанах, с добротными поясами. Чего здесь, между своими, париться, ферязи да шубы в жару таскать? И без того все знают, кто какого роду-племени и какого места достоин!

– Ты здесь, княже? – чуть поклонился тысяцкий. – Прости, Юрий Дмитриевич, наше беспокойство. Уж больно ты хмур ноне и с пира ушел не попрощавшись.

Великий князь, глядя на своего давнишнего верного соратника, промолчал.

– Что-нибудь надобно, Юрий Дмитриевич? – еще больше обеспокоился тот. – Приказывай, княже! Все исполним без промедления!

Московский правитель в задумчивости пригладил бороду, щелкнул пальцами и кивнул:

– Скачи в Коломну, друг мой. Передай князю Василию Васильевичу, что видеть я его желаю. Токмо не в кандалах, Олай, шибко не усердствуй! – с усмешкой предупредил Юрий Дмитриевич. – Я тебя знаю. Пусть мирно приезжает, в парадной шубе, да со свитою. Хочу с ним по-родственному потолковать.


20 августа 1433 года

Москва, Кремль

Юный князь Василий воспринял приглашение буквально, прискакав в столицу в драгоценном облачении из золотистой парчи, подбитой соболем, украшенном на вороте россыпями жемчуга и самоцветов, в высокой бобровой шубе. Что при выдавшейся августовской жаре было сравни подвигу. Его сопровождали полтора десятка так же роскошно одетых молодых воинов во главе с внуком Владимира Храброго. Вроде бы безоружных. Но поди угадай, что там в подсумках и рукавах прячется?

Гости примчались налегке – без обоза, верхом, о двуконь. Вроде бы как торопились исполнить повеление великого князя… Однако путешествие без каких-либо припасов отдавало легкомысленностью и неким вызовом. Дескать – ничего особенного, задерживаться возле великого князя им без надобности. Просто так, мимоходом в Кремль завернули.

Юрий Дмитриевич встретил бояр из Коломны в малой Думной палате, сидя на перламутровом троне, каковой ему нравился превыше всех прочих. Самые знатные галичане, москвичи и звенигородцы уже находились здесь, и потому с появлением гостей в комнате сразу стало тесно и душно.

Василий Васильевич на чужаков смотрел с опасной, свита даже попыталась собраться вокруг него, прикрывая господина собой. Хотя – что проку от кулаков нескольких мужчин в доме, полном вооруженной стражи?

– Ты звал меня, дядюшка? – поклонился Юрию Дмитриевичу юный князь.

Великий князь добродушно рассмеялся:

– Ты не называешь меня полным титулом, Василий? Да ты, я вижу, бунтарь и храбрец!

– Ты звал меня, великий князь Московский и Владимирский Юрий Дмитриевич? – смиренно исправился паренек.

– Звал, мой мальчик, звал. – Великий князь поднялся с трона и спустился к нему. Взял за плечи, крепко их сжал, вглядываясь в лицо. – Ты стал красавцем, племянник. Крепок, высок, кровь с молоком. Весь в отца. Приятно посмотреть!

Юный коломенский князь промолчал, не сопротивляясь и ожидая продолжения.

– Ты сын моего брата, Василий, ты мой племянник, ты двоюродный брат моих дружных сыновей. Мы все одна семья! – Юрий Дмитриевич отпустил паренька, обошел его кругом. Громко повторил: – Мы все одна семья! Понимаешь, Василий? Мы все одна семья! Мы должны жить в дружбе и согласии. Мне больно, что между нами случаются ссоры и нелады. Это неправильно. Так быть не должно. К сожалению, в семьях случается всякое. Размолвки, непонимание. Во имя общего блага, во имя кровного единства сии обиды надобно прощать. Мы же родственники! – Великий князь Юрий Дмитриевич встал рядом с гостем и обнял его за плечо: – Ты же мой племянник, Васька! Любимый племянник, которого я баловал в детстве, катал на плечах и угощал пастилой! И вот что я тебе, Васька, скажу… Хватит дуться! Я же твой дядя! Давай вернем прежние добрые времена, когда ты радовался моему появлению, а я радовался твоему смеху. Когда мы с нетерпением ждали наших встреч и были самыми добрыми друзьями. Договорились? Ныне же, как добрый дядя, – повысил он голос, – я отказываюсь от великого стола московского и владимирского и возвращаю его тебе. Повздорили, и буде. Мы же родственники, правда? Так давай жить как дядя и племянник, а не как кошка с собакой! Пусть у нас все снова будет хорошо. Так что для начала… – Юрий Дмитриевич отпустил паренька. – Для начала забирай Москву обратно себе.

– Как «забирай»? – совершенно опешил Василий, до озноба похолодевший от услышанного.

– Все очень просто, племянник. Я уезжаю, ты остаешься. Ничего сложного. – Юрий Дмитриевич наклонился к его уху и прошептал: – Зря ты, Васька, без вещей.

Он отступил и скомандовал:

– По коням!

– Так просто уедешь, дядя?! – все еще не верил своим ушам теперь уже великий князь Василий Васильевич. – Просто сядешь и уедешь?

– Не хочу, чтобы на прощальном пиру внезапно возник спор, кому из нас сидеть на этом стуле, – указал на перламутровый трон звенигородский князь. – Посему давай лучше сразу разъедемся на разные края земли. И тогда никаких ссор у нас больше не возникнет!

Юрий Дмитриевич крепко обнял племянника и решительно направился к двери.

– Я люблю тебя, дядя! – внезапно крикнул ему в спину Василий.

– Я тоже тебя люблю, мой мальчик! – оглянулся на него непобедимый воевода и широко улыбнулся, прощально вскинув руку: – В следующий раз будем обмениваться подарками, а не угрозами, племяш! Хорошего тебе дня!


28 августа 1433 года

Москва, Кремль

Тяжелая карета, обитая по стенкам коричневой кошмой с несколькими вышитыми орлами, а сверху – красной вощеной кожей, вкатилась на двор крепости и остановилась перед крыльцом, перед нижними ступенями, застеленными однотонными красными коврами. Нарядные подворники в бирюзовых рубахах, опоясанных малиновыми кушаками и в зеленых штанах, заправленных в пурпурные сапоги, подбежали к богатой повозке, поспешно подставили обитые сукном с мягким подбоем скамеечки, открыли дверцу, вытянули руки, помогая спуститься знатной даме в бархатном платье с собольей оторочкой на плечах, вороте и поясе, с узким самоцветным оплечьем, поверх которого лежало еще и три нити жемчуга. Голову женщины укрывал шелковый платок, поверх которого сидел резной черепаховый кокошник, удерживающий на висках нарядные диски, полностью покрытые сине-красно-алой эмалью, складывающейся в древние руны.

– Матушка! Наконец-то! – Юный великий князь, сбежав с крыльца вниз, ненадолго преклонил колено, но тут же вскочил и крепко обнял гостью. – Как же я соскучился по тебе, мама! Вот видишь, как все вышло? Мой дядя вернул мне трон! Сам, добровольно! А ты боялась…

– Да, сынок, да. Все обошлось. – Софья Витовтовна погладила царственного ребенка по затылку и по спине, а когда тот отстранился, ледяным голосом спросила: – Ты уже объявил сбор ополчения?

– Зачем? – удивился Василий. – В порубежье ныне спокойно, в державе также ни с кем никаких разногласий и споров нет. Для поддержания порядка и отлова разбойников хватит обычной дружины. К чему армию созывать?

– Разве ты забыл? – вскинула брови княгиня-мать. – Юрий Дмитриевич Звенигородский поднял против тебя бунт! Он должен быть схвачен, доставлен сюда в кандалах, судим и наказан!

– Подожди, мама, – мотнул головой юный правитель. – Ты, наверное, не поняла. Юрий Дмитриевич нам не враг! Он вернул мне московский стол, вернул власть, вернул титул…

– Это ты не понял, Василий! – повысила голос Софья Витовтовна. – Здесь, в этой державе, только ты есть верховный властелин! И токмо ты один, один-единственный; только ты имеешь право карать и миловать! Никто, кроме тебя! Юрий обязан тебе повиноваться! Подчиняться, а не награждать! И уж тем более не он должен даровать тебе великокняжеский венец! Ты обязан доказать ему, доказать всем князьям и боярам, что это ты, токмо ты являешься единственным правителем Русской земли! Ты обязан повязать его, доставить сюда, судить и покарать за бунт! – Женщина с силой сжала пальцы в крепкий, сверкающий самоцветами кулак.

– Мама, Юрий Дмитриевич только что вернул мне трон!

– Ну и что? – невозмутимо пожала плечами Софья Витовтовна. – Если дядюшка тебе так нравится, можешь его помиловать. Но прежде всего ты обязан доказать свою власть! Ты должен заковать его в кандалы, поставить перед собой на колени и объявить свою волю!

– Это будет черная неблагодарность, мама! – повысив голос, замотал головой юный государь. – Дядюшка отнесся ко мне с добром! Он никак не мстил мне после своей победы, а потом и вовсе отказался от нее. Он вернул мне Москву, вернул титул великого князя!

– Разве ты не слышал меня, сын?! – повысила голос Софья Витовтовна. – Ты великий князь! Никто не имеет права возвращать или даровать тебе твоего титула. Ты верховный правитель! Все желаемое ты забираешь сам! Сам, и только сам! Любой, воспротивившийся твоей воле, должен быть уничтожен! А Юрий Дмитриевич посмел против тебя восстать!

– Он… Но он вернул мне трон! – пробормотал вконец растерявшийся перед напором матери юный правитель.

– За сие добро ты можешь помиловать его, сын, – глубоко вдохнула и выдохнула Софья Витовтовна. – Но вначале ты обязан поставить его на колени! Русским землям нужно узреть, кто в нашей державе истинный властитель! Иди и победи князя Юрия, сын! Сие есть мой тебе материнский наказ. Докажи, что токмо ты есть и будешь русский великий князь! Привези предателя в Москву и поставь передо мной на колени! Ты меня слышишь, Василий?! Иди и победи! Положи его к моим ногам!

– Мама, но ведь мы с Юрием Дмитриевичем одна семья! – совсем уже неуверенно возразил великий князь. – Между родственниками иногда случаются размолвки. Но они все равно должны быть заедино и все споры решать мирно, по обоюдному согласию…

Софья Витовтовна поджала губы, перевела взгляд сыну за плечо и громко спросила стоящего там первого воеводу:

– Ты слышал, Василий Ярославович? Великий князь созывает ополчение для похода против галицких бунтовщиков! Приволоките князя Юрия сюда! Живого или мертвого!

Князь Боровский молчал довольно долго – кровавая ярилова клятва отчаянно сражалась в его душе со здравым смыслом. Однако после некоторого колебания интересы сестры и покой предков взяли верх – рисковать Ягодкой и душами отцов юный воевода не посмел. И потому смиренно склонил голову:

– Воля великого князя превыше всего! Я сегодня же разошлю гонцов ко всем московским князьям и боярам с приказом исполчаться.


22 сентября 1433 года

Берег Волги напротив города Юрьевец

Местом сбора для московского ополчения великий князь Василий Васильевич назначил богатый торговый город Юрьевец, в обширных амбарах которого хватало любых припасов, каких только можно пожелать в дальней дороге, – так что бояре, не полностью готовые к войне, могли закупиться здесь недостающим снаряжением. Ратные обозы подходили к берегу Волги неспешно, один за другим, и так же неспешно переправлялись на ладьях через великую русскую реку.

Двадцать второго сентября первый великокняжеский воевода князь Боровский решил, что армия собралась – и новым утром многотысячная дружина выступила в поход против князя Звенигородского Юрия Дмитриевича – на Галич. Туда же было приказано подтягиваться и всем опоздавшим.

Но уже двадцать восьмого сентября сие могучее воинство внезапно столкнулось на водопое возле лесистой и мелководной, ребенку по колено, реки Кусь с полуторатысячной кованой ратью, идущей к Казани под рукою трех галичских княжичей…

Русь XV века. Опыт исторической реконструкции

Софья Витовтовна

История про неверность великой княгини Софьи и внебрачное происхождение ее сына Василия вовсе не является авторским вымыслом, сделанным ради хитрого сюжетного хода. Это вполне научная теория, озвученная бароном Сигизмундом Герберштейном еще пять столетий тому назад. Именно Герберштейн утверждал, что по причине незаконности происхождения Василия (сына) Василий I (отец) лишил ребенка права на трон, завещав его брату Юрию.

Часть историков эту версию оспаривает, часть поддерживает. Разбираться в их аргументации нет никакого смысла, ибо понятно, что свечку над Софьей Витовтовной никто не держал. Намного интереснее оценить поведение крупнейших фигур в русской истории с учетом данной гипотезы.

Итак, 1425 год. Умирает великий князь Василий I. По всем законам и правилам того времени новым правителем должен стать Юрий Дмитриевич. По лествичному праву – как старший мужчина в роду; кроме того – по завещанию отца великого князя Дмитрия Донского. А также по праву сильного: лучший воевода своего времени, многократно водивший в походы единое всерусское войско, и потому признаваемый и любимый боярами, имеющий безусловную поддержку у всего служивого сословия.

Кто ему противостоял?

Десятилетний мальчик и женщина-иноземка, не любимые ни знатью, ни народом, не имеющие никакой юридически законной власти и никаких ратных сил!

Вариант с завещанием самого Василия I при таком раскладе можно вообще опустить, как ни на что не влияющий. Ведь трон все равно по всем правилам и обстоятельствам должен был принадлежать князю Звенигородскому!

И как поступил Юрий Дмитриевич в этих благоприятнейших для себя условиях?

Он проигнорировал свое право на титул и просто не явился в Москву!

В сложившейся обстановке Софье Витовтовне удалось убедить часть бояр присягнуть своему сыну – а у ее противников банально не имелось легитимного лидера. Их лидер сидел в костромских лесах и не казал оттуда носа.

Так почему Юрий Дмитриевич фактически подарил трон княжичу Василию?

Историки осторожно предполагают, что он испугался ссоры с князем Витовтом, отцом Софьи.

Весьма сомнительное утверждение, ибо звенигородский князь провел свою жизнь в походах, успешно разгромив всех найденных врагов – от ордынцев до новгородцев. Так почему бы ему не добавить к списку своих побед еще и разгром литовского князя? Тем более что князь Витовт нажил себе много врагов, и против него очень быстро сыскались бы сильнейшие союзники.

Впрочем, скорее всего, Витовт и сам предпочел бы дружбу с новым русским правителем, а не вражду.

В общем и целом – вполне имело смысл попытаться. В конце концов, просто так власть не дается, за нее в старые добрые времена почти всегда приходилось воевать, воевать и воевать даже в безнадежной ситуации.

Юрий Дмитриевич воевать умел. Но не стал.

Почему? Какие-то неизвестные нам личные мотивы? Имелись какие-то тайные особые отношения с Софьей и ее сыном? Вестимо, личные отношения остаются при таком раскладе единственным мало-мальски правдоподобным объяснением.


Проходит шесть лет. Витовта больше нет – исчез даже этот аргумент в поддержку «неправильного» великого князя. Однако галичский затворник все равно Василия Васильевича никак не тревожит. Вопреки всем обстоятельствам внезапно происходит совершенно обратное!

Подумай сам, уважаемый читатель, как должен вести себя правитель, который удерживается у власти лишь благодаря благосклонности знатного родственника, в отношении самой сильной политической фигуры в своей стране? Ответ очевиден: льстить, подлизываться, одаривать, обещать все что угодно, но любой ценой поддерживать с благодетелем хорошие отношения!

А что учудила Софья Витовтовна, когда знатнейший и могущественный князь прислал поздравления к бракосочетанию ее сына?

Обвинила его сына в краже подарка, сделанного на свадьбу Дмитрия Донского!

Сделаем маленькое отступление и рассмотрим обстоятельства данного «чудательства».

Могла ли вдовая княгиня узнать пояс, которого не видела никогда в жизни?

Вопрос риторический. Откуда?!

Мог ли кто-то из дворцовой знати узнать спустя тридцать лет мельком увиденное когда-то украшение?

Тоже маловероятно.

Но давайте сделаем допущение – узнала. Как поступает в подобных обстоятельствах правильный, умственно здоровый правитель?

Разумеется, делает вид, что ничего не заметил. Либо хвалит красивое украшение. Ибо терять трон, начинать войну из-за копеечной безделушки, – это верх безумия. Сколько мог стоить пояс? Десять рублей, двадцать. Пусть даже сто! Война, власть все равно стоят дороже. Лишиться трона из-за пояса?

Нонсенс!

И ведь именно так и произошло!

Как ни крути, как ни рассматривай обстоятельства, сложившиеся на свадьбе великого князя Василия Васильевича – поступок многоопытной интриганки Софьи Витовтовны, десятки лет проведшей на вершине большой политики, находится далеко за гранью безумия. Она публично солгала только для того, чтобы лишить себя и своего сына надежд на трон и политическое будущее! Ибо иного итога у ее выходки быть не могло.

Почему?!

Весь многовековой опыт человечества подсказывает, что подобные иррациональные срывы случаются либо из-за любви, либо из-за ревности. Либо из-за любви, умноженной на ревность.

Так что опять события высвечивают некие странные личные отношения между великой княгиней Софьей и князем Юрием Дмитриевичем.

Однако дальше интрига становится еще более интересной!

Непобедимый воевода ожидаемо громит московскую дружину и становится великим князем. Как поступают в таких случаях победители с побежденными? Исходя из исторического опыта, неудачников:

– либо публично казнят;

– либо тихо и незаметно устраняют (конкурент в борьбе за престол никому не нужен);

– либо заковывают в железо и сажают в поруб;

– либо просто лишают свободы;

– либо увечат (ослепляют).

Как поступил со своим врагом и конкурентом за престол Юрий Дмитриевич?

Юрий Дмитриевич наградил своего врага уделом!

Мы опять наблюдаем весьма странные личные отношения между двумя людьми – подозрительно похожие на отношения отца и сына. Ибо князь Юрий совершенно прощает юному Василию проступки, за каковые иному бунтарю точно не сносить бы головы!

Все мы не раз наблюдали в своей жизни, как отцы изо всех сил вытаскивают детей из неприятностей и передряг, за каковые чужого человека без колебаний упекли бы за решетку до конца жизни, и прощают в отношении себя поступки, за каковые любого постороннего мужчину убили бы на месте.

Именно так князь Звенигородский себя в отношении Василия Васильевича и ведет! Постоянно жалеет, милует и прощает.

А как Юрий Дмитриевич поступил с Софьей Витовтовной, публично оскорбившей его сына, обвинив в воровстве? Изгнал? Посадил в поруб? Постриг в монастырь? Надругался? Лишил званий и имущества?

Опять же нет! Отпустил на все четыре стороны и даже прощения просить не заставил!

Как можно объяснить подобную снисходительность еще хоть чем-то, кроме очень тесных личных отношений?

Проходит два-три месяца (точные даты исследователям неведомы) – и Юрий Дмитриевич совершает поступок, от которого все историки до сих пор сходят с ума.

Он просто и непринужденно возвратил московский трон обратно Василию!

Ни дать ни взять – отец, поставивший нашкодившего ребенка в угол, где немного подержал в наказание, а затем выпустил, вернув любимые игрушки.

Чего только не придумали историки, дабы найти этому невероятному жесту доброй воли логичное (вернее – отрицательное) оправдание! Во первую голову они описывают отъезд свиты князя Василия II – примерно сотни бояр – из Москвы в Коломну, как нечто ужасающее, подобное эпическому исходу, страшно напугавшему опытного руководителя огромного удела!

Весьма оригинальное предположение. Ведь в наше время подобные «исходы» случаются в большинстве стран каждые четыре-восемь лет – когда после выборов нового президента старая команда покидает свои посты и ее места занимают ставленники избранного руководителя. И никакого ужаса это ни у кого не вызывает, от президентского поста из-за этого никто и никогда не отрекается.

Другие историки предполагают, будто, поселившись в Кремле, Юрий Дмитриевич вдруг понял, что не сможет удержать власть! Вот осенила вдруг знатнейшего князя такая неожиданная мысль! И он, конечно же, из-за неуверенности сразу же убег за высокие горы, за широкие реки, в дальние темные и непролазные леса…

При этом начисто игнорируется весь опыт человечества, утверждающий: понимание того, что удержать власть не получится, приходит к правителям только в одном случае – когда их голову кладут на плаху. Во всех прочих ситуациях короли, цари, эмиры, ханы, президенты и князья бегут, интригуют, устраивают заговоры, ищут союзников, ведут войны. Но от титула не отказываются! И уж тем более нет смысла комплексовать непобедимому воеводе, имеющему безусловную поддержку в своем уделе – размером примерно с треть державы, и широкое одобрение во всей остальной стране.

Как ни крути, получается, что все поступки высших руководителей московской державы – Софьи Витовтовны, Юрия Дмитриевича, Василия Васильевича – были связаны исключительно с их личными отношениями и совершенно игнорировали любую разумную логику и политические реалии.

К примеру – с какой стати Василий II, только что получивший из рук своего дядюшки московский трон, сразу затеял с ним новую войну? Ведь все стало хорошо! Его могущественный родственник проявил доброту и добровольно принял на себя союзнические обязательства. Опасности нет – так живи и наслаждайся, правь себе спокойно и радуйся невероятной удаче! Зачем начинать новую войну с заведомо более сильным союзником? Какая может быть в этом логика или политическая необходимость?

Историки за сие решение традиционно обвиняют Василия II в глупости, в подлости, в дикой животной мстительности…

Однако если из области логики и политики перейти к духовным материям, к чувствам и личным отношениям, то легко догадаться, что все намного проще и естественнее. Ведь некие личные причины, которые побудили Софью Витовтовну на безумные поступки вроде срывания пояса с галичского княжича, после возвращения ее сына на трон никуда не исчезли. А значит, она по-прежнему была готова пожертвовать властью, жизнью, ребенком – лишь бы отомстить звенигородскому князю за нечто, о чем не пишут в летописях и от чего не остается археологических находок.

Как говорится: никакой политики – все сугубо личное.

Юрий Дмитриевич

О семейной жизни князя Звенигородского и Галицкого мы знаем очень мало. Знаем, что в 1400 году он женился на некой Анастасии, а в грамоте от 1422 года содержатся упоминания об оставшемся после ее смерти имуществе (сиречь – в 1422 году супруга князя была уже мертва; причем очень вероятно – уже несколько лет). А также то, что у него имелось трое сыновей.

Все остальное относится к области чистого гадания.

И поскольку точных данных не существует – все историки с большим удовольствием подгоняют неведомые факты к своим фантастическим гипотезам, очень часто выходя за грани разумного. К примеру, возраст Дмитрия Шемяки в 1425 году историк Александр Зимин оценивает в 23 года, а БСЭ – в 4 года (просто в четыре). При этом оба источника начисто забывают о наличии у князя Дмитрия Юрьевича старшего и младшего братьев, каковые при таких условиях должны были родиться еще до замужества Анастасии, с одной стороны, и уже после ее смерти – с другой.

Автор романа решил не рисковать и оценил возраст трех братьев Юрьевичей, исходя из примерных средних значений: родились не сразу после свадьбы, но и не после 1422 года, разумеется, и не все одновременно. Получились примерные даты в 1408, 1411 и 1415 годы. На них автор и опирался.

Митрополит Фотий и христианство

Отдельного упоминания в биографии Юрия Дмитриевича заслуживает регулярно всплывающая история о том, как в 1425 году звенигородский князь активно воевал с великим князем за трон и был наголову разгромлен… Без единой, даже самой мелкой стычки!

Увы, внимательный просмотр сего сочинения выявляет полное незнание автором рассказа реалий того времени.

Во-первых, в повествовании постоянно всплывают упоминания о том, как великий князь повел полки туда или сюда, а также то, как галичские княжичи наседали на своего отца, выставляя решительные требования о собственных уделах и дружинах. При этом сочинитель совершенно упускает из виду тот факт, что речь идет об откровенных малолетках даже по меркам XV века – мальчиках десяти-пятнадцати лет. Дескать – десятилетний княжич Дмитрий Красный требует от папы завоевать Москву и выделить ему в удел Калинин и Углич, а десятилетний Василий, даже в зрелые годы никогда не блиставший ратным умением, с копьем наперевес ведет конницу в атаку.

Смешно.

Можно было бы, конечно, предположить, что от имени детей действовали их опекуны, – но автор повести сделать этого допущения не догадался. Хотя, с другой стороны, откуда может взяться опекун в спорах вполне здорового отца и его ребенка?

Во-вторых, сочинитель рассказывает о том, как Юрий Дмитриевич – непобедимый, многоопытный воевода – на протяжении всего правления Василия I воевавший вместо брата во главе московской дружины, трусливо бегает от десятилетнего ребенка. Хотя в реальности все столкновения князя Юрия с московскими войсками мгновенно и неизменно заканчивались разгромом последних. Так что подобные эпизоды в сем повествовании отдают, мягко выражаясь, явным преувеличением.

Хотя сочинителя понять можно: о реальных боевых действиях в истории не известно, а «военную составляющую» состряпать требовалось. Вот автор и выкручивался как мог.

В-третьих – в качестве главной вины Юрия Дмитриевича перед великим князем объявляется тот факт, что князь Звенигородский не поехал в 1425 году в Москву. Вот ведь даже из Галича уже выехал! Но в последний момент повернул назад. И это несмотря на то, что именно отсутствие лучшего полководца своего времени и знатнейшего из русских князей позволило Василию II получить титул и усидеть на троне! По большому счету, от Юрия Дмитриевича не требовалось даже устраивать переворотов или затевать похода. Достаточно было появиться возле столицы – и москвичи в надежде на будущее покровительство и из патриотических побуждений сами вынесли бы из Кремля ненавистную «литвинку с сыном», как спустя двести лет вынесли на кладбище семейство Годуновых. Но князь Юрий такого развития событий не допустил.

В-четвертых – особое удовольствие в повести доставляет эпизод с «исчезнувшим войском». Это когда сочинитель отправил двадцатипятитысячную армию во главе с князем Андреем Дмитриевичем завоевывать Нижний Новгород, а потом… Начисто забыл об этом эпизоде!

И могучая многотысячная дружина бесследно развеялась в воздухе…

И наконец – над всем этим безобразием незримо витает фигура митрополита Фотия, каковой всех усовещает, укоряет, убеждает, замиряет и приводит словом христовым к повиновению. В общем – является главным действующим лицом и величайшим из современников.

Именно наличие в повествовании митрополита Фотия и выдает в сочинении «О ссоре дядюшки Юрия Дмитриевича с племянником Василием Васильевичем» одно из поздних фантастических сочинений, направленных на возвеличивание роли христианства в истории России.

Между тем влияние оного в XV веке заметно отличалось от желаемого летописцем, что хорошо демонстрирует именно биография митрополита Фотия.

Дело в том, что его смерть в 1431 году… осталась никем не замеченной!

Россия продолжила преспокойно жить без первосвятителя – и в ус не дула. Не дула аж до 2 апреля 1437 года – покуда в Москву из Греции не приехал некий святитель Исидор, заявивший, что волею греческого патриарха он поставлен московским митрополитом. Незваного гостя тут же спровадили к чертовой бабушке – на Флорентийский собор. Исидор намека не понял и 19 марта 1441 года вернулся в Москву. Тогда назойливого митрополита просто и банально посадили за решетку. После полугода жизни в подвале Чудова монастыря на хлебе и воде Исидор поумнел, «сбежал» – и более на Русь не возвращался.

Во избежание повторения подобных сюрпризов съезд русских епископов и великий князь договорились впредь избирать митрополитов самостоятельно – и в 1449 году возвели на кафедру митрополита Иона.

Из вышеизложенного видно, что никакого особого трепета перед христианством вообще и перед христианскими святителями в частности на Руси никто не испытывал. Свои религиозные потребности и простой люд, и князья, скорее всего, утоляли в первую очередь на языческих капищах. А учитывая тот факт, что место бракосочетания Василия II и Марии Ярославны летописцами старательно обходится молчанием, то даже обряд венчания первого лица государства, похоже, проводился там же – в священной роще. Сиречь – вообще без посещения христианской церкви!

К сему стоит добавить, что «христианское рвение» Софьи Витовтовны также совершенно незаметно в ее деяниях. Хотя в православных летописях она и описывается как ревностная христианка, пострижена в монашки и причислена к лику святых – однако почти за семьдесят лет своего пребывания в Москве во власти великая княгиня так и не смогла достроить Вознесенкий собор, возведение которого начала супруга Дмитрия Донского. Как получила на руки недострой – так его потомкам и оставила, в том же самом виде. Мало того, она еще и Успенский собор ухитрилась снести! Нынешний был построен в 1475–1479 годах, а предыдущий – в 1327 году. Тоже каменный – и потому утверждения о ветхости, случившейся с ним уже через полтора века, вызывают определенные сомнения.

Сравните эти сроки: четыре года – на строительство огромного каменного храма с нуля до первой службы, и семьдесят лет – на то, чтобы «достраивать, достраивать, но так и не достроить».

Очень похоже, что весь вопрос «достройки» упирался лишь в наличие желания.

Полагаясь на все известные нам факты, можно уверенно сказать, что все христианство Софьи Витовтовны являлось всего лишь данью моде. Точно такой же, каковой оно является для современных функционеров – вчерашних парторгов и комсоргов, атеистов и коммунистов, ныне истово крестящихся на церковных службах. Знатным людям полагалось быть христианами – вот великая княгиня себя таковой и называла. Служить же вере христовой деятельно – так у правительницы всегда хватало куда более важных хлопот.

Аналогичный пример можно привести и из жизни Галича. Основанный аж в начале XIV века Спасский монастырь в XV веке «зачах» и возродился снова только в середине XVII века, опять «угас» в начале XX века и снова возродился только в наши дни. В то время как заволочские языческие священные рощи благополучно пережили и насаждение христианства, и насаждение коммунизма, и продолжают невозмутимо процветать даже в наши дни числом больше шести сотен (648 только зарегистрированных священных рощ). Понятно, что в середине XV века влияние язычества было намного более сильным, нежели сейчас, и в тамошних обстоятельствах князь Юрий Дмитриевич Звенигородский просто не мог не быть язычником, иногда посещающим христианские службы.

Подозревать его в том, что он станет слушать некого заезжего Фотия по важным для себя и своего княжества вопросам – просто несерьезно.

Иван Федорович, великий князь Рязанский

Автор не испытывает никакого предубеждения в отношении рязанского князя – однако, согласно хроникам, он и вправду не моргнув глазом постоянно перебегал «со службой» от одного правителя к другому, успев послужить всем великим князьям своего времени – от Витовта до Юрия, не забыв и про двух Василиев. И тут уж из песни слов не выкинешь.

При всем том нужно признать, что если Иван Федорович не желал жертвовать своим уделом и своими подданными во время неких «высших интересов» – это тоже выбор, достойный понимания. Рязанский правитель всего лишь искал сильных покровителей, способных защитить его землю от разорения соседями. Его земли находились на перекрестье торных путей, и по ним регулярно ходили туда-сюда соседские армии. Тут поневоле кинешься искать спасения у кого угодно – хоть у Орды, хоть у Литвы, хоть у Москвы. Самое главное – чтобы очередная армия, каковая пойдет через Рязань, сочла княжество союзным и сильно не разоряла. И не допустила прихода в Рязань своих врагов.

Посему, когда прежний покровитель терял власть и силу – его благоразумно меняли на другого. Если возвращал могущество – ему присягали снова.

Как говорят в таких случаях: ничего личного. Просто политика.

Князь Василий Ярославович (Афанасьевич) Боровский (Серпуховской, Радонежский, Малоярославский)

Пересказывать невероятную судьбу знатнейших сирот в комментариях во второй книге трилогии явно преждевременно. Однако отметить несколько базовых моментов просто необходимо.

Прежде всего хочется особо указать на тот факт, что при всей своей фантастичности – их судьба является совершенно документальной историей. Увы, но вплоть до начала ХХ века эпидемии очень часто определяли судьбы людей, правительств и целых стран. К примеру, Василий II Васильевич стал великим князем исключительно потому, что все его старшие братья (трое – точно и еще один – предположительно) умерли в результате мора. Сиречь – эпидемии выкашивали даже самые знатные рода целыми семьями. Так что история княжича Василия Боровского и его сестры для XIV–XVI веков – совсем не редкость.

Во-вторых, следует предупредить читателя, что в большинстве летописей князь Боровский фигурирует также как князь Серпуховской либо Малоярославский. Уж так было в старину принято, что «фамилии» людей с легкостью менялись в зависимости от перемены в имуществе, полученных прозвищ либо просто личного отношения летописцев.

Дабы не путать читателя, автор сохранил Василию «девичью» фамилию на протяжении всей трилогии и оставил ему только одно отчество. Ведь, помимо всего прочего, летописцами он еще и «Афанасьевичем» время от времени записывался.

В-третьих – зная о происхождении Марии, внимательный читатель наверняка заметил, что Василий II является четвероюродным братом своей супруге. Они оба являются потомками Ивана I Калиты в четвертом поколении. Автор тоже в курсе сего инцеста – но сделать ничего не может, ибо сие есть исторический факт. А данная трилогия основана исключительно на исторических фактах.

По всей видимости, после смерти отца Софья Витовтовна ощутила себя в столь отчаянном положении, что пошла даже на кровосмесительный брак – лишь бы зацепиться хоть каким-то родством за старомосковскую знать.

Но никто, кроме малолетних круглых сирот, ее матримониальному давлению не поддался.

Медицина древних времен (до изобретения антибиотиков)

Раз уж разговор зашел о медицине, следует развеять слухи и предубеждения, каковые успели соорудить вокруг средневековых лечебных обычаев далекие от реалий «популяризаторы». Ибо прежде всего при всех ужасах медицины многовекового прошлого – оная донесла до нас тот весьма примечательный факт, что склад мышления наших предков отличался предельным прагматизмом и логичностью, а все побасенки про их суеверность и наивность связаны в первую очередь с современной малограмотностью.

Вот несколько ярких тому примеров.

Современные «популяризаторы» любят насмехаться над старинной практикой, согласно которой лечению подвергалась не рана, а оружие, оные раны причинившие. При этом рассказчиками совершенно опускается лечебная практика того времени. Сиречь: прижигание раны огнем (технология, популярная по сей день), наполнение ее навозом (если растения от него растут пышно и быстро, значит, и раны должны хорошо зарастать, разве не логично?), плюс полив и плотные повязки.

Но вот надо же, какая странность! Практика показала, что если вместо лечения самого раненого бойца лечить таким образом пули, стрелы или ножи, а саму рану просто тампонировать болотным мхом (обладающим, кстати, бактерицидными свойствами) и накрыть чистой тряпочкой, то пострадавший в большинстве случаев не умирал, а выздоравливал.

Посему, в полном соответствии с правилами научного познания, средневековые люди начисто игнорировали рассуждения «глупо/не глупо», а следовали исключительно за практическим результатом. Раз лечение пуль и ножей эффективнее – будем лечить пули и ножи. А с вопросами, правильно сие или неправильно, – идите к философам.

Точно так же набрала популярность и гомеопатия. Пить чистую кипяченую воду вместо медицинского лечения выглядит бредом только в том случае, если забыть, что альтернативой данному варианту на протяжении веков было кровопускание. Посему гомеопатия на фоне «научной медицины» оказалась настолько эффективной, что сохраняет огромную популярность до сих пор.

Нередко – с полным на то основанием.

Когда мы говорим о вонючей и немытой Европе, нужно понимать, что проблема заключается вовсе не в дикости и суевериях тамошнего населения, а сугубо в его наблюдательности. До девятнадцатого века люди не догадывались о микробах и вирусах и о том, как хорошо они распространяются во влажной и теплой среде. Однако быстро заметили, что во время эпидемий массово заболевают именно те, кто посещает общественные бани. Постоянно влажная древесина на общих лежаках, общие деревянные шайки, мочалки, простыни и полотенца, одежда в одной общей куче…

Поскольку о микробах и вирусах никто еще не слышал – сам собой напрашивался вывод о том, что к болезням и эпидемиям приводит вовсе не контакт с лавкой, на которой посидел чумной бедолага, а само мытье. Посему массированная пропаганда отказа от мыла и мочалки в церквях и на площадях не имела никакой связи с религией. Просто тамошние власти спасали свое население как могли.

Люди выбирали вовсе не между грязью и душевой кабинкой, как уверены современные «обличители», – они выбирали между грязью и смертью. И в большинстве своем население предпочитало жизнь.

Надо признать, что точно так же, как сегодня существует течение ВИЧ-диссидентов – в Средневековье также присутствовали свои «банные диссиденты», каковые продолжали цинично умываться и купаться, несмотря на повсеместные призывы к воздержанию от оного. Во всяком случае – цеха мыловаров в городах Европы вовсе не закрылись, и общественные бани тоже продолжали работать для всех желающих.

Остается только восхититься отвагой поклонников парилок и умываний, сохранивших преданность к шайкам-лейкам, душистому мылу и полотенцам даже перед лицом смерти!

Во времена, когда врачи приходили в больничные палаты, а то и в операционные прямо из морга, не потрудившись помыть руки, – люди быстро и четко усвоили, что попасть в лапы медиков равносильно смерти. Все «холерные бунты» растут именно из этого понимания. Хочешь жить – не пускай врача в деревню. Ибо любой врач почти наверняка притащит с собой чуму или холеру. И вплоть до изобретения антибиотиков это было именно так.

Практика – критерий истины. Любой медик подтвердит: если в случае ожога принести в жертву Яриле цыпленка (зажарить в фольге на углях, съесть сразу после полудня), оставив рану просто подсыхать на воздухе, – то заживление произойдет в два-три раза быстрее, чем при использовании для лечения советов «народной медицины»: пописать на рану, а потом примотать к ней тщательно пережеванные листья подорожника. Посему неудивительно, что наблюдательные и прагматичные люди прошлого прибегали к молитве куда чаще, нежели к «врачебным рекомендациям».

Алкоголь является великолепным антибактериальным средством. Даже самая обычная бражка убивает попавший в нее холерный вибрион всего за пару часов, растворяет оболочки вирусов, истребляет дизентерийных амеб и чумные палочки. И, разумеется, это не прошло мимо внимания средневекового населения. Трудно не заметить разницы, когда алкаши, употребляющее пиво вместо воды, не заболевают холерой, даже находясь в самом центре эпидемии! Между тем исследования конца XIX века показали, что в крупных населенных пунктах Европы холерой были заражены до половины (!) питьевых колодцев. Так что – «истина в вине», «Бог любит пьяниц» и «пьяным море по колено», а пить нужно обязательно «за здоровье»!

Посему, увидев в очередном историческом фильме грязного и вонючего алкаша, предпочитающего визиту к врачу искреннюю молитву, а бабушкин амулет – лечебной пилюле, имейте в виду – перед вами вовсе не «ужас-ужас», а человек, ведущий здоровый образ жизни и имеющий хорошие шансы благополучно дотянуть до девяноста лет, оставив после себя десятки детей и внуков! Полный аналог современного трезвенника-чистюли, каждый день бегающего по дорожкам загородного парка от инфаркта к склерозу.

К суеверности, безграмотности и дикости показная «грязь» Средневековья не имеет никакого отношения. Миром XV века точно так же, как и сейчас, правил сухой логичный прагматизм. Просто он базировался на более низком уровне познаний.

Калинов мост через реку Смородину

Поскольку в данной книге Калинов мост фигурирует достаточно часто, есть смысл разъяснить, что это за столь важное мифологическое строение и какую роль исполняет.

Смерть к русскому человеку XV века приходила в образе красивой женщины с костяной чашей в руке. Богиня смерти в русской мифологии – это вовсе не злобное существо, ломающее кости и перерезающее горло. Богиня Мара (Морена) является хозяйкой загробного Золотого мира, куда навечно уходят усопшие. Мира счастливого, богатого, полного веселья и развлечений: пиров, охоты, игр. Приходя к человеку в его скорбный час, эта добрая женщина всего лишь встречает нового обитателя своих владений и приветствует его глотком вина из своей чаши.

Или не вина – никто, отведавший напитка из ее чаши, свидетельских показаний почему-то не оставил.

Испив из чаши богини, покойник переносится к реке из горящей смолы, Смородине, названной так за дурной запах. Через огненный поток в Золотой мир переброшен узкий, как клинок меча, да вдобавок еще и раскаленный железный мост. Неудачник, каковой не смог моста преодолеть, – падает в Смородину и сгорает.

Однако главный подвох перехода состоит в том, что у Калинова моста усопшего поджидают его мертвые недруги, каковые мешают ему этот мост перейти, норовя столкнуть в пламя. Зато люди, которым усопший при жизни помогал, вершил для них добрые дела, – эти души при переходе в Золотой мир покойнику (предположительно) помогают.

Посему мораль проста: живи по совести, старайся меньше вредить окружающим и больше творить добро – и тогда после смерти у Калинова моста тебя встретит больше друзей, помощников и защитников, нежели подталкивающих в горящую смолу мерзавцев.

Кроме того, из мира мертвых в мир живых, опять же через Калинов мост, регулярно пытаются прорваться всякие загробные ужасы – посему мост подлежит постоянной охране с внешней стороны святыми богатырями, что составляет базовый сюжет для огромного количества сказок. Но мы в эти сакральные дебри погружаться не станем, поскольку простому смертному, да еще и в наше время, они совершенно ни к чему.

Запомнить следует самое главное: если незнакомая симпатичная женщина предлагает вам выпить из пиалы, похожей на костяную, да еще и с серебряной окантовкой, – будьте крайне бдительны! Вы рискуете стать главным участником весьма насыщенного приключения с неопределенной концовкой!

Женщины

Со времени развития феминизма стало как-то само собой разумеющимся утверждать, будто женщины на Руси обладали меньшими правами, нежели мужчины, что проводили свою жизнь чуть ли не в гареме, спрятанные от посторонних глаз, лишенные прав на свое мнение, на образование, на свободу передвижения, на участие в праздниках и гуляньях. При этом «обличителями» как-то упускается из виду тот факт, что одно из самых судьбоносных событий, определивших будущее нашей страны, – это скандал, учиненный хмельной женщиной на публичном застолье.

На самом деле, конечно же, русские средневековые женщины обладали даже большими правами, нежели мужчины. К примеру – судебной властью над своими взрослыми (!) детьми. Женщины могли владеть имуществом, заключать сделки и договоры, оставлять завещания и принимать завещанное имущество, в большинстве своем умели как минимум читать и писать. То, что они посещали пиры, известно из росписей различных торжеств, где многие гости упоминаются с супругами, а вдовы – даже весьма родовитые – достаточно часто выходили замуж повторно.

Посему – да. У женщины XV века имелось достаточно свободы, чтобы при наличии желания и душевного авантюризма жить совершенно самостоятельно, легко и вольготно, насыщенно и с комфортом, и они были достаточно образованны, чтобы читать невероятно популярные в Средневековье фантастико-приключенческие романы.

Великая княгиня Мария Ярославовна – сестра князя Василия Боровского, известна тем, что была уважаема за образованность, к ее мнению прислушивались, она принимала активное участие в управлении страной – пусть и не в той мере, как Софья Витовтовна. В воспитании сироты, ее образовании чувствуется умелая твердая рука, а замужество уж точно не случилось без поощрения княгини-матери.

Заполучить хорошие связи при дворе в неполные пятнадцать лет возможно лишь в одном-единственном случае – если там, возле трона, воспитываться с самых малых лет! Так что Мария Ярославовна, будущая великая княгиня, скорее всего, и вправду набиралась опыта в управленческих делах при московской правительнице.

И завершая разговор о правах русских женщин в эпоху Средневековья, следует вспомнить, что в 1451 году вдовая княгиня Софья Витовтовна возглавила оборону Москвы, успешно отбившись от ордынской армии царевича Мазовши. И никого из воевод и князей необходимость подчиняться женщине ни разу не смутила и не оскорбила.

Впрочем, все это события уже из следующей книги.

Сноски

1

Берег – северный берег Оки, на котором на протяжении многих веков русское ополчение встречало татарские набеги. Эта постоянная порубежная служба так и называлась: Берег, служба на Берегу.

2

Владимир Андреевич, представитель «царственной» династии, внук знаменитого Ивана Калиты, получивший в народе прозвища Донской и Храбрый. Донской – за свою определяющую роль в Куликовской битве, а Храбрый – за поведение во всех прочих походах «по совокупности».

3

Саадак – комплект из лука и колчана со стрелами в закрытой коробке. Часто в комплект входили сулицы – метательные копья.

4

«Они же, шедше со князем Юрьем, царя Куидадата били и силу его присекли…» (Полное собрание русских летописей, том 27, с. 100).

5

Читая истории о седой древности, следует помнить, что примерно до XVIII века центром обитаемого мира считался Славянский волок возле Вологды. Соответственно, все земли делились относительно него: Русские, Низовские и Заволочье. Заволочье – это все земли, каковые находятся выше Камы и восточнее Волги/Онежского озера.

6

Полть – половина туши, разрубленная вдоль хребта.

7

«Вилочковый крест», особо популярный на Руси вплоть до XVIII века.

8

Саженей разного размера на Руси имелось бессчетное количество – от маховых до путевых, но размером «обычной» по умолчанию считается рост человека.

9

Кормление – «взяткоемкая» должность. В старые добрые времена взятки считались вполне себе легальным доходом, заменяющим зарплату.

10

Змеевик русский классический: с одной стороны изображение змееногой богини Табити, с другой – одного из христианских святых. В археологии подобные змеевики составляют 80 % находок среди религиозной атрибутики.

11

По неизвестной на сегодня причине князь Юрий Дмитриевич Звенигородский чеканил деньги под именем Узбек-хана.

12

По русским народным приметам для удачного замужества девке на выданье нужно прокатиться с ледяной горки на своей прялке.

13

Покров – праздник первого снега. Во всяком случае, так было изначально.

14

Байдана – кольчуга из широких, 20–30 мм, и толстых плоских колец. Все сохранившиеся байданы (все три) несут на кольцах надписи на русском и арабском языках.

15

Жечь трут на коже больного человека – такое вот существовало странное лечение от легочных заболеваний.

16

По неведомым сегодня причинам в Галиче в старину особо ценился именно лисий мех – не сильно популярный во всей остальной ойкумене.

17

Сыто – вода с медом. Подается в качестве завершающего застолье напитка.

18

Живое серебро – ртуть, каковая считалась лекарственным средством чуть ли не до середины XX века. И знаменитый ртутный фонтан в Барселоне, накрытый стеклом только в 1957 году, – тому прямое доказательство. До шестидесятых годов он считался совершенно безопасным.

19

Зернь – азартная игра в черно-белые кубики, особо популярная на Руси примерно до XVIII века.

20

Барчуг – холм возле Галича.

21

В рационе лошадей сено обязательно – иначе мрут, сердечные. Зерно намного более питательно, но в чистом виде вызывает несварение желудка. Особые породистые скакуны, умеющие кушать чистое зерно (а иные – и сушеную рыбу), позволяют своим владельцам заметно уменьшить объемы дорожного фуража и скорость кормления лошади – а это лишних два-три часа пути в сутки.

22

Ныне на этом месте разбит парк «Зарядье».

23

Следовик – камень, на котором отпечатался след человеческой ступни. Разные религии приписывают происхождение следов каждая своим богам и святым. Судя по огромному распространению следовиков – их чудо возникновения носит явно искусственный, а не естественный характер.

24

В итоге Галич стал огромной крепостью с двенадцатью башнями и тремя воротами. Для сравнения: кремль Великого Новгорода имеет те же самые размеры, те же 12 башен и те же трое ворот; Московский Кремль – это 19 башен (Кутафья башня находится за его пределами).

25

Карачун – главный славянский бог «зла»: холода, мрака и смерти. Его праздник – день зимнего солнцестояния, когда тьма почти побеждает свет и все темные силы празднуют победу. В этот день принято наряжаться нечистью, чтобы можно было праздновать и веселиться вместе с бесовскими силами.

26

Существует даже «маргинальная» версия о смерти Тохтамыша в Литве в 1406 году во время похода на Луцк и Волынь. Ибо совершенно непонятно, как после тотального разгрома на Ворксле в составе литовских войск он мог оказаться около Тюмени, да еще и с армией.

27

Княжна читает «Слово о Вавилоне», написанное в конце XIV века и быстро достигшее огромной популярности. Православная церковь поначалу даже запретила «Слово» как излишне светское и отвлекающее от «правильной» литературы. Ну а поскольку прихожане этот запрет традиционно проигнорировали – пошла другим путем и включила повесть в свои собственные, церковные «Четьи минеи», назначив героям сказки день поминовения 17 декабря, словно бы христианским святым.

28

Ныне на этом месте стоит храм Христа Спасителя, а память о спрятанной в трубу реке сохранилась в названии Чертольского переулка.

29

«Без мест» – особый указ правителя, согласно которому случившаяся в той или иной ситуации расстановка/рассаживание людей не должна влиять на дальнейшее распределение служебных постов и определение старшинства в местнических спорах. Данное правило применялось в чрезвычайных ситуациях: либо на войне, когда срочность выступления в поход не оставляла времени на «правильное» распределение должностей, либо на больших праздниках – чтобы бояре пировали с легкой душой, а не дрались из-за того, кому куда садиться.


home | my bookshelf | | Судьба княгини |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения