Book: Певец боевых колесниц (Авторский сборник)



Певец боевых колесниц (Авторский сборник)

Александр Проханов

Певец боевых колесниц

© А. Проханов, 2019

© ИД «Флюид ФриФлай», 2019

© П. Лосев, оформление, 2019

Певец боевых колесниц

Глава первая

Генерал внешней разведки Виктор Андреевич Белосельцев находился в отставке, столь давней и глубокой, что позолота с его генеральского висящего в шкафу мундира осыпалась, а из боевых орденов ушло солнце. Они потускнели, как церковные купола, обклеванные птицами и источенные ветром.

Когда он смотрел в зеркало, его отражение начинало туманиться. Зеркало наполнялось дымом. В этом дыму тонуло его сухое, серое лицо, седая короткая стрижка, тревожные, с выцветшей синевой глаза. От бесцветных узких губ спускались длинные желоба морщин, идущих от носа к подбородку. По этим темным руслам из лица утекла былая сила и свежесть, острая чуткость и предвкушение открытия, которому предшествовало терпеливое наблюдение, долгое обдумывание, пристальное созерцание. Это открытие, под стать прозрению, позволяло ему создавать оригинальную картину войны, в которой он принимал участие. Картину, совмещавшую кропотливую аналитику и поэтический образ. За это его ценило руководство, до конца не понимавшее методику, позволявшую Белосельцеву безошибочно делать прогнозы и писать сценарии.

Теперь прежнее лицо скрылось в дыму, наполнявшем зеркало. Это был дым Герата, по которому стреляли «ураганы», и над городом поднимались клубящиеся великаны, похожие на черных джиннов. Это был дым Коринто, когда горели цистерны с топливом, подожженные диверсантами, и никарагуанские солдаты, тушившие пожар, катались по земле, сбивая с одежды пламя. То был дым горящих хижин в мозамбикской деревне, мимо которой по Лимпопо проплывал его катер, и вороненый ствол пулемета отражал оранжевое зарево. Это был дым ангольских лесов, из которых убегали слоны, антилопы и огромные рогатые жуки, шуршавшие у подножия деревьев. Это был дым горящего Дома Советов в Москве, по которому с моста стреляли танки, он лежал на затоптанном ковре, и ему на спину сыпались осколки стекла.

От всех войн, от разведывательных донесений, от вербовок, предательств и прозрений остался дым. И он, Белосельцев, разведчик, потерявший страну, которой служил, утративший связь с Центром, который посылал его на задания, все больше склонялся к мысли, что Центр, перед которым он должен отчитаться за проделанную работу, находится не на земле, а на небе. И послал его в разведку не начальник, от которого не осталось ни кабинета, ни имени, а сам Господь Бог. Что Белосельцев является разведчиком Господа Бога, который направил его в земную жизнь, дал задание исследовать ее в самые грозные, кромешные мгновения. Теперь Господь ждет его обратно, чтобы принять от него доклад. Он, Белосельцев, является разведчиком Господа Бога и несет ему несколько драгоценных крупиц информации, которые добыл в течение жизни. Погибал, терял друзей, брал ложный след, снова возвращался на дорогу, которая ведет его с земли на небо.

Там, на небе, голый и босый, стоя перед Господом, он расскажет ему о всех земных войнах и о себе, совершавшем на этих войнах подвиги и злодеяния.

Но, казалось, Господь забыл о нем, не зовет к себе, не требует отчета о кропотливых изысканиях. Не предает его смерти, не лишает плоти, чтобы на Страшном суде спросить с него по всей строгости небесных законов. Белосельцев чувствовал, что зажился, что в жизни его исчез всякий смысл и окружавшее его бытие только множит бесплодное прозябание.

Его фантазии хранили в своей глубине сюжеты русских народных сказок и библейских преданий, которыми в детстве сопровождались бабушкины назидания. Эти фантазии убеждали его, что он может избегнуть смерти, как избежали ее Енох и Илья Пророк. Белосельцев будет взят на небо живым, во плоти, и таким живым во плоти предстанет перед Господом, напомнит о себе. Поведает о своих сокровенных открытиях. Об афганской войне, африканском походе, о комариных джунглях Кампучии и ядовитой сельве в Никарагуа. Расскажет о жутких московских днях, когда вместе с памятниками валили страну. О горящем Доме Советов, из которого выбирался по зловонным туннелям. Он не умрет, а вытянет вверх заостренные руки, как их вытягивает ныряльщик. Утончится, станет тонким и легким, обтекаемым, как капля. Оттолкнется от земли и нырнет в небо, капнет с земли на небо. Пронесется, как луч света, сквозь миры и очутится среди райского сада с цветущими яблонями, и бородатые праведники в белых одеждах отведут его к Господу. Как Илья Пророк промчался на своей колеснице, гремя и сверкая, так и он, военный разведчик, знаток и участник войн, певец боевых колесниц, промчится по небу.

Он знал, что в небесах его ждут. Оттуда уже послан приказ возвращаться. Когда он смотрел в вершины берез, где начинала пламенеть лазурь, ему чудился купол Святой Софии, в котором среди золотых мозаик, грозный, с пылающими очами, взирает Пантократор, зовет к себе. Оттолкнувшись от земли, сквозь вершины берез, он упадет в волшебный колодец, из которого смотрит грозное золотое лицо.

Он был вдовец. Дочь и сын со своими семьями жили в других городах и редко награждали его своим вниманием. Он жил в одиноком загородном доме на покое.

Сейчас Белосельцев спустился в сад и наслаждался теплым утром, свежей зеленью берез, сквозь которые трепетало солнце. Великолепная сосна с пышными, до земли, ветвями красовалась среди других деревьев. Молодые побеги, как зажженные свечи, тянулись вверх из каждой ветки. Сосна напоминала огромный подсвечник, окруженный сиянием.

Белосельцев любовался сосной, чувствуя ее неземное происхождение. Ее прислало на землю небо, и она стремилась обратно, туда, где ее вырастил небесный садовник. Сосна хотела, чтобы Белосельцев забыл о своей жестокой земной судьбе и обратил свои помыслы к небу. Он подумал, что здесь, у сосны, он может поднять руки, стать легким и невесомым, подобно лучу, и взлететь на небо. Отсюда идет коридор, по которому он достигнет небес. Отсюда, а не там, в афганских горах, среди горящих танков, где прорыт коридор в преисподнюю.

Белосельцев поклонился сосне, а та благословила его троеперстием зеленых побегов. Он поднял руки, вытянулся, превращаясь в стрелу, и взлетел. Скользнул сквозь березу, спугнув синекрылую сойку, обогнал в вышине сверкнувшего серебром голубя и оказался на небе.

Глава вторая

Он был сокрушен. Его окружала черная полярная непроглядность. Льды бескрайние, тяжко освещенные мертвенным светом, казались залежами антрацита, в котором редко мерцали злые кристаллы. Высоко надо льдами, в багровом тумане, светила звезда. Она не имела лучей, как больничный фонарь, и казалась кровавым тампоном. Белосельцев ощутил невыносимую тоску и смятенье. Теперь он навеки помещен в это багровое облако, источавшее болезнь и смерть.

Это была Арктика, окраина России, за которой кончалось русское время и прерывалась русская история.

В разных местах льды с треском лопались, и всплывали американские подводные лодки, похожие на продолговатые черные яйца. Было видно, как у бортов перевертываются льдины, издавая стуки и хрусты. Под звездой пролетел одинокий бомбардировщик, оставляя кровавый негаснущий след.

Белосельцев замерзал. Холод бесчисленными струйками вливался в него. Превращал кровяную частицу в крохотную красную льдинку. Уши переставали слышать. Ушные отверстия и ноздри наполнялись колким льдом. Глаза останавливались, переставали видеть, становились тяжелыми шарами льда. Мозг отказывался думать, превращался в глыбу льда, какая намерзает в водостоке. Грудная клетка с ледяными пластинами легких и булыжником сердца причиняла при дыхании невыносимую боль. Он превращался в ледяное изваяние, вмерзал в лед, и багровая, лишенная лучей звезда недвижно светила в мертвой глазнице.

Однако последней предсмертной мыслью, струйкой тепла, присланной с земли цветущей сосной, он вспомнил, как на коже пергамента, среди старообрядческих хроник, прочитал замысловатую надпись, сделанную безвестным иноком Зосимой. В этой надписи говорилось, что там, где кончается Россия, сразу же начинается Царствие Небесное. И это исчезающее воспоминание о старательно, с крюками и буквицами исполненной на пергаменте надписи растопило в голове кровяную струйку, и глаз с багровым фонарем звезды оттаял.

Белосельцев заметил, что полоска льда растаяла. Плескалась вода темного синеватого цвета, отражая теплое ночное небо. Этот летний плеск вызвал у Белосельцева облегчение, словно он проснулся среди родных и знакомых звуков.

Он прошел по мелкой воде, нащупывая голой стопой мягкое дно, и вышел на берег. Под ногами была трава, жесткая, какой обычно зарастают склоны оврагов. И по мере того, как светало, Белосельцев увидел себя на низком берегу, по которому проходил проселок с тележными колеями. Непрочная изгородь вдоль обочины отделяла от дороги выгон.

Солнце встало, потеплело, и лед, наполнявший Белосельцева, растаял, скатился теплым быстрым дождем. И по той открывшейся легкости, по блаженному облегчению Белосельцев понял, что находится в Царствии Небесном.

Он стал оглядываться осторожно и бережно, не желая спугнуть милой доверчивой тишины и покоя.

По краям Царствия Небесного стояли серафимы. Они напоминали флаконы зеленого цвета и светились в своей глубине. В них что-то мерцало, слабо вспыхивало. Лились какие-то струйки, лопались пузырьки. Накалялись какие-то нити. Перегорали. Осыпались искрами. В этом зеленом графине шел непрерывный обмен соками и переливами света. Серафимы питали Царствие Небесное таинственными силами, обеспечивая свет и тепло. От них пахло березовыми вениками.

Белосельцев прошел по проселку, который перегораживали шаткие тесовые воротца. Створки никогда не закрывались, тес был старый, кое-где из него выпали сучки.

Белосельцев заметил, как на шершавые доски ворот садятся бабочки-крапивницы. Собирают в свои красноватые крыльца солнечное тепло, согреваются и улетают легкой тенью туда, где в утреннем свете синеют леса. И вид этих бабочек умилил и растрогал его.

Стая воробьев шумно прилетела под зеленый полог величавого серафима, забила крылышками, закувыркалась в пыли. Воробьи были красивы своими маленькими бойкими тельцами, шустрыми клювами, мерцавшими капельками глаз. Белосельцев догадался, что воробьи – это ангелы небесные, находящиеся в услужении у Господа. Как у ангелов, у них есть крылья, они мгновенно собираются в стаю, чтобы выполнить поручение Господа. Их присутствие не нарушало, а лишь усиливало обыденность Небесного Царства, законы которого не требовали уяснения, а принимались охотно на веру.

Белосельцев обвел глазами дали – и повсюду, в полях, на холмах, на озаренных вершинах, цвели одуванчики. Земля была золотой, ликующей, источала свет, питала этим светом солнце, и душа, оказавшаяся среди русских золотых цветов, счастливо вздохнула. Она добралась, наконец, домой, после всех скитаний, и можно целовать душистый цветок, оставляющий на бровях и губах золотую пыльцу.

Белосельцев уже вошел в тесовые воротца Царствия, уже сделал несколько шагов по проселку. Но никто его не окликнул, никто не спросил, зачем он сюда явился. Не было грозного золотого Пантократора, призвавшего на суд. Только веял с лугов душистый ветер, пахло розовым клевером, и пролетел коростель, потешно свесив неуклюжие ноги.

Белосельцева не тяготило одиночество. Он веровал, что законы Царствия предусматривают эти первые часы, в которые вновь прибывший избавляется от земных забот.

Белосельцев услышал отдаленный гул, словно в одно место слетелось множество шмелей, они погружают упрямые головки в мохнатый клевер, ворошат соцветие лапками и, выбрав нектар, жужжа, перелетают на соседний цветок. Гул приближался, его колыхало ветром, и скоро он превратился в пение, но не людских голосов, а текучих вод, дуновений ветра, в котором начинают петь множество едва различимых существ. Звук казался Белосельцеву гармоничным, словно рождался в тенистых глубинах его души.

Вдалеке забелело. Казалось, по проселку густо летит пух, сбивается в облако, переносимое ветром.

Белосельцев увидел, что весь проселок наполнен людьми, которые слились в единое шествие. Все они были в белых одеждах. Была во всех зыбкость и невесомость, непривязанность к земле. Он угадал, что это праведники, прибывающие в Небесное Царствие. Их было несметное множество, их производила земля. Белосельцев не спрашивал себя, что заставляет плодоносить землю, как появляются на Руси праведники, ибо так было устроено мироздание, где он обретался и смиренно принимал законы этого мироздания.

Процессия приближалась, заполняла проселок. Воробьи тучами летели вдоль обочины, не давая праведникам свернуть с дороги. Серафимы, стоящие по углам Царствия, засияли ярче, в них прибавилось зеленого света, словно они приветствовали появление процессии, и запах парных веников усилился.

Белосельцев заметил, что шествие движется не само по себе, а у него есть предводитель. Этим предводителем была женщина, немолодая и по виду очень усталая. Она шагала по проселку, возглавляя шествие праведников, и ее покачивало из стороны в сторону. Белая процессия, вторя ей, колыхалась от одной обочины к другой. Было видно, что перемещение праведников с земли в Царствие Небесное дается нелегко, да и сами праведники, изнуренные долгим странствием, валились с ног.

Белосельцев уступил им дорогу, потеснившись к обочине, всматриваясь в их лица.

Это были мужчины и женщины, похожие друг на друга тихой прозрачностью. Их хрупкие кости просвечивали сквозь мягкую дымку. Это были в основном ленинградцы, пережившие блокаду. Но не было заметно следов мучений, скорее благодарность за наступившее забвение.

Белосельцев всмотрелся в женщину-предводителя и узнал в ней Ольгу Берггольц. Он никогда не встречался с Ольгой Берггольц, не знал, как она выглядит, не помнил ее портрет. Но это была она.

Они встретились глазами, и она устало ему улыбнулась. Она была затянута в аметистовое вечернее платье, тесное в талии. На груди красовался аметистовый бант, а на длинных сухих пальцах сиял аметистовый перстень. Белосельцева не удивил этот вечерний туалет, который мог показаться странным на жарком проселке. Так было устроено Царствие, и его законы не вызывали недоумения.

Матросы с кораблей Балтийского флота, рабочие заводов, профессора университетов, исчахшие от голода, шли крестным ходом, без икон и песнопений, как идут прихожане большого монастыря, перебредая ручьи, путаясь в горячих травах, забредая в прохладные синие тени окрестных лесов.

По дороге их встречали, угощали прохладным клюквенным морсом, совали пирожки. Праведники подкреплялись и благодарно двигались дальше туда, где вдали были золотые одуванчики.

Ольга Берггольц подхватила на руки мальчика, у которого не было сил идти дальше.

– Вы не поможете? – попросила она Белосельцева.

Тот принял от нее мальчика, некоторое время нес, чувствуя, как пахнет от него молоком. Опустил на землю, и мальчик бросился догонять синеглазую женщину в белой косынке.

Солнце пекло ровно и слепо, глаза наполнялись едким потом. Белое облачко, не в силах заслонить солнце, превратилось в размытую радугу. Сильно пахли полыни. Луг сверкал ослепительными вьюнками, полевыми горошками, розовыми свечками подорожника. Все мерцало, плескалось от бесчисленных мотыльков, бабочек, которые вдруг вознеслись и медленно парили в изнеможении. И все это вдруг остановилось и замерло.

Из-за леса встала большая синяя туча. Похолодало. Из тучи, круглой и синей, как шар, прогрохотало. Это Илья пронесся на своей боевой колеснице. И в раскаленную пыль проселка упало несколько тяжелых капель. Дунуло холодом, край синей тучи наклонился, как переполненное корыто, и хлынул ливень. Все померкло, черная вода заслонила дали. Струи хлестали по плечам, головам, не давали дышать, бурлили на губах пузырями. Праведники промокли, стояли в прилипших одеждах, с наслаждением поднимая лица к туче, а их поливало, омывало, очищало, их приветствовало водами Царствие Небесное.

Белосельцев стоял в ручье, который несся по проселку. Поддерживал Ольгу Берггольц, ее аметистовое вечернее платье почернело от воды, прилипло к ногам и спине.

Дождь кончился мгновенно, оборвался, затих. По проселку плыли пузыри. Праведники счастливо убирали с лиц мокрые волосы, словно вышли из купели.

Туча ушла за лес, и в небе восхитительно, пламенно горела радуга. Славила праведников, прибывших в Небесное Царствие. Белое шествие исчезало среди золотых одуванчиков.

Проселок высыхал, по нему удалялась процессия. Теперь издалека путники казались легким пухом, который колеблется ветром. Иные превращались в белые барашки, которые медленно парили над водами, совсем как стада невинных агнцев.

Проселок высох. Только оставалась малая лужица. К ней с лугов слетелись на водопой бабочки-голубянки. Мерцали, взлетали, снова садились к воде.



Белосельцев, умиленный, благостный, испытывал блаженство. Он находился в обетованной земле, куда возвратился после долгих скитаний.

Глава третья

Еще дважды до захода солнца Белосельцев наблюдал переселение праведников с земли на небо. Один раз это было многолюдное шествие, состоящее из поэтов Серебряного века и религиозно-философских школ. Шествие возглавляла Анна Андреевна Ахматова со своим характерным носом с горбинкой, похожим на изящный молоточек с горбинкой. Она улыбалась каким-то своим потаенным мыслям. На ней были белые кружевные чулки и остроносые туфли, купленные в парижской лавке. Праведники ступали с достоинством, хотя многие были босы. Они связали обувь шнурками, повесили себе на плечо и наслаждались теплой пылью проселка, в которой тонули их босые стопы. Александр Блок нес вешалку с хорошо разглаженным костюмом, а отец Сергий Булгаков держал в руках свежий красноголовик, который нашел в мокрой траве и никак не хотел с ним расставаться.

Второй исход праведников с земли состоялся под водительством Зои Космодемьянской. Короткая стрижка над светлым лбом делала ее похожей на мальчика. За ней шли ополченцы Донбасса, но среди них иногда встречались участники Севастопольской страды, в частности адмирал Нахимов в фуражке с лакированным козырьком.

Обе процессии проследовали с некоторым интервалом и разошлись в разные стороны Царствия Небесного, на которое спускался вечер. Одуванчики закрыли свои золотые венчики, вершины холмов казались красными, и над далекими вечерними водами летели белые барашки безгрешных душ.

Белосельцев заметил на проселке оброненный георгиевский крестик и дамскую шпильку. Тут же прилетели воробьи, подхватили крестик и шпильку и унесли.

Первый день его пребывания в Царствии Небесном завершался. Белосельцев не обременял себя заботами о ночлеге. Он отыскал в лугах копешку зеленого клевера, зарылся в сладкое сено и вдыхал дивные ароматы нежно шелестящих стеблей. Вдалеке в лугах призрачно зеленели серафимы, слабо освещая окрестности. Белосельцева ничто не удивляло из того, что он встретил в Царствии. Он все принимал как должное, не требуя разъяснений. Его не занимало, почему на земле постоянно случаются войны, тлеют мятежи, разгораются революции, люди мучают и убивают друг друга. Так устроена земная Россия, и это не объясняется человеческими уложениями и законами, что в итоге этих войн и революций, людских смертей и мучений множатся праведники, как грибы после теплого дождя. Один из этих грибов, сияющий, как лампочка, нес отец Сергий Булгаков, шлепая ногами по лужам.

Ночью сквозь сон Белосельцев слышал щелканье пастушьего кнута. Над ним вдруг наклонялась темная коровья голова с черными блюдцами глаз. И в коровьих рогах текли звезды.

Белосельцев проснулся поутру и вылез из зеленой копешки. Воробей, стороживший его сон, взлетел и скрылся в полях. Все обитатели Царствия Небесного были уже на ногах и занимались делами, мало напоминавшими работу, а скорее разделились на группы по интересам, развлекая друг друга. Белосельцев решил, что это послушания, коими Господь обременял праведников.

Он отметил, что далеко не у всех на головах находились золотые нимбы и каждый нимб имел свою форму, которая, по-видимому, ничего не значила, ничем не отличала одного праведника от другого. У некоторых лоб перетягивала узкая золотая тесьма. У других волосы были накрыты золотистыми косынками. У третьих были козырьки золотого цвета, а четвертые носили на головах прозрачные золотые сосуды, в которых плавали золотые рыбки или распевали крохотные золотые птички.

По-прежнему Белосельцев был предоставлен себе самому, и никто не спрашивал, что он здесь делает.

Осторожно, чтобы не показаться навязчивым и неделикатным, он стал наблюдать за праведниками.

Он увидел длинный деревянный стол и лавки, на которых сидели синеглазые мужики в белых рубахах и хлебали из деревянных мисок похлебку. Причем похлебка была как пар, мужики черпали пар ложками, отправляли себе в бороды, где темнели рты, да похваливали. Им прислуживал граф Шереметев. Ловил черпаком пар и наполнял им опустевшие миски. Он был в фиолетовом камзоле с серебряным шитьем, в кружевном жабо, и в его парик был небрежно вплетен золотой одуванчик.

– Ваша светлость, добавки, – требовали мужики.

Граф никому не отказывал, иногда слизывая пар с черпака.

– А Парашеньки-то нету. Нету жемчужинки моей, – жалобно обратился граф к Белосельцеву, и тот впервые почувствовал, что в Царствии Небесном может обнаруживаться страдание, нарушающее общую благость.

На солнечной стороне холмов цвели яблони. Сад был немолодой, слегка запущенный. Лепестки начинали опадать, но в цветах продолжали гудеть пчелы. То одна, то другая, отягощенная сладкой пыльцой, падала на круглый стол, что стоял под яблонями, с трудом стараясь взлететь.

Белосельцев увидел за столом кружок поэтов, которые золотой нитью на пяльцах вышивали монограмму государя Николая Первого. Все они были златошвеи. Руководил кружком Александр Сергеевич Пушкин, терпеливо показывая товарищам, как следует класть золотой стишок. Пушкину внимали Вяземский, Жуковский, Дельвиг, Баратынский, Языков и Кюхельбекер. Воробьи выдергивали из клубочка золотую нить, подавали Пушкину, а тот, ловко орудуя иглой, вшивал ее в натянутый на пяльцах белый шелк. Остальные старались повторить движения Пушкина. У всех получалось, кроме Кюхельбекера. Тот нервничал, нить ложилась неровно и иногда рвалась.

– А ты ее легонько поддень, а потом подтяни. И дай успокоиться. Шелк свое возьмет, – Пушкин любовался белым шелковым овалом, на котором переливалась буква «Н» с римской цифрой «I».

За садом стояла беседка, оплетенная плющом. В беседке склонились над столом граф Милорадович и Каховский. У обоих на головах красовались золотые сосуды, и в них, отливая на солнце, ползали маленькие бронзовые жучки. Это говорило о том, что Милорадович и Каховский часто проводили время вместе, и жучки свободно переползали из сосуда в сосуд.

Теперь два праведника были заняты тем, что обменивались коллекционными тувинскими марками, выпущенными незадолго до присоединения Тувы.

Марки были великолепны: треугольные, ромбовидные, на них изображались сцены охоты, рыбные промыслы, животные и птицы этой экзотической страны. В небесах летел серебряный дирижабль. Каховский предлагал Милорадовичу за этот дирижабль медведя, выхватывающего рыбу из потока, и двух сражающихся маралов. Милорадович отказывался, но чувствовалось, что он в конце концов уступит.

Белосельцев, наблюдая праведников, пришел к убеждению, что в Царствии Небесном есть время, есть пространство, есть материя. Но все это было заключено в световые пучки, в стеклянные миражи. Те, что возникают в жаркий полдень на асфальте шоссе. Праведники освоили эти стеклянные вспышки, использовали их для своих забав. Догоняли миражи, вскакивали внутрь, разгонялись, скользили, сталкивались, превращались в стеклянные отражения, исчезали, чтобы возникнуть в другом месте.

Белосельцев, размышляя об устройстве Царствия, предположил, что над этим Царствием существует Надцарствие, но дальнейшим размышлениям не стал предаваться.

Он увидел живую гряду цветов, которые обычно растут в деревенских палисадниках. Здесь были золотые шары, розовые и фиолетовые флоксы и крупные сочные мальвы. Под навесом стоял стол и два стула. Весь навес был облеплен глиняными ласточкиными гнездами, из которых торчали молчаливые птичьи головки с белыми воротничками. Ласточки высиживали птенцов, и было слышно, как те созревают в яйцах.

Под навесом напротив друг друга сидели архиепископ Верейский Илларион Троицкий и Владимир Ильич Ленин.

– Новомученики, Владимир Ильич, хотели бы написать ваш образ и поставить его в соборе Сретенского монастыря, – произнес Илларион. – Ибо никто не сделал столько для умножения на Руси священномучеников, как вы. Я распорядился подготовить доску для образа и испытать нескольких иконописцев. Вы не станете возражать?

Ленин молчал. Затем край его жилетки на плече стал подниматься, и показалось стрекозиное крыло. Оно было серебристое, сетчатое. Ленин осторожно двигал плечом, и крыло все больше выступало наружу. Оно удлинялось, увеличивалось, тянулось вдаль за палисадник, за далекий овин, за скирды хлеба. К дальним лесам. Оно отливало на солнце, как слюда, казалось отдаленной речной протокой, над которой, едва заметные, летели утки.

Ленин и архиепископ Илларион некоторое время сидели молча. Потом Ленин стал осторожно поводить плечом, убирая крыло. И оно медленно, с тихим шелестом втянулось под жилетку. Ленин и архиепископ Илларион продолжали сидеть, больше не обменявшись ни словом.

Внимание Белосельцева привлекла веранда, какие бывают на подмосковных дачах, светлая, простая, с круглым столом под льняной скатертью. За столом сидел Сталин. Он был в белом полувоенном френче. Белосельцев заметил на локтях и лацканах френча аккуратные заплатки. Они были тщательно заглажены и слегка лоснились. Усы и брови Сталина были расчесаны. Гребешок лежал тут же на столе.

Белосельцев увидел, как на веранду вбежал танкист, разорванный снарядом на Курской дуге. У него не было рук, разворочен живот и из пустых глазниц текли кровавые слезы. Все это было едва заметно под белым балахоном, в который он был облачен. Танкист кинулся на грудь Сталина и спрятал в складках френча лицо. Сталин нежно прижал к себе его голову и гладил по волосам.

Следом за танкистом вбежал пехотинец, подорвавшийся на мине. Хромая, он приблизился к Сталину и прильнул к его груди, а тот поцеловал его в лоб. На веранду то и дело вбегали солдаты, офицеры и генералы. Их смертельные раны скрывали долгополые белые рубахи. Все они искали утешения у Сталина, а тот целовал их и что-то тихо шептал. Сержант-связист, обнявший Сталина, заметил, что на его седеющей голове нет нимба. Бросился с веранды в луга, где цвели одуванчики, сплел из них веночек и, вернувшись на веранду, возложил веночек на голову Сталина.

Поодаль на траве было постелено лоскутное одеяло. Стояла тарелка с чищенными яйцами, зеленели стрелки лука прямо с грядки, стоял чугунок с картошкой в мундире, над которой поднимался парок. На одеяле удобно разместились два праведника профессорского вида с седыми комочками бород. У одного в волосах запуталась божья коровка, и второй деликатно старался ее выпутать.

– А не удивляет ли вас, сударь мой, что среди праведников отсутствует молитвенник Земли Русской преподобный Сергий Радонежский? – Спрашивающий опасливо оглянулся, не достался ли его вопрос постороннему слуху.

– А вы не знаете?

– Для меня, признаюсь, это большая загадка.

– Да потому, что перед поединком Пересвета и Челубея он отпилил у Пересвета часть копья. Копье стало короче, Челубей первый ударил Пересвета, пронзил его и сам напоролся на острие копья Пересвета. Оба упали замертво. Но Господь счел поступок Сергия неправедным и отказал в Царствии Небесном. Но об этом молчок.

– Разумеется, мой друг.

Они достали из чугунка клубни, покатали их в ладонях и стали чистить, завершив на этом беседу.

Второй день пребывания Белосельцева в Небесном Царстве завершался. Красное солнце садилось в луга. Под шатром старой ивы толпились комары-толкуны, совершая однообразные движения вверх-вниз, словно хотели передать Белосельцеву какую-то весть. Но тот не мог понять значение их безмолвных иероглифов.

Он не чувствовал себя неприкаянным. Напротив, он отдыхал, предоставленный себе самому, но его удивляло, что огромный жизненный опыт, добытый им среди сотрясавших землю войн и революций, никого не интересует. Никто не вызывает его для отчета, никто не берется судить его за ошибки в прогнозах, за неверно составленные сценарии.

Теперь он двигался через сырой луг, сбивая с травы обильную росу, и помышлял о ночлеге.

Он дошел до реки. Вода текла тяжело, густо, в прибрежной осоке крякали утки. Он увидел паром, скроенный из грубых бревен, обшитых тесом. За стальную проволоку тянули паромщики, перегоняя паром с одного берега на другой. Посреди парома высился горящий стог сена. Его красное отражение уходило в черную реку, и на свет всплывало множество мальков, глазастых, юрких, с зеленоватым отливом. Паромщики сурово перегоняли паром, и Белосельцев узнал в них двадцать восемь гвардейцев-панфиловцев.

Белосельцев спустился вниз по реке, надеясь обнаружить какой-нибудь рыбачий шалаш, чтобы скоротать в нем ночь.

Ему казалось, что Царствие после дневных сует должно уйти на покой. Но, напротив, он повсюду замечал оживление. Через луг шли оживленные группы праведников. Некоторые размахивали флагами, другие несли сосуды, похожие на сухие тыквы, постукивали в них, извлекая гулкие звуки.

– Не будете ли столь любезны, не объясните мне природу столь позднего оживления? – спросил Белосельцев двух праведниц, одетых в кринолины, с крохотными бриллиантовыми коронами на головах.

Это были фрейлины императрицы Елизаветы Петровны. Обе засмеялись, посмотрели на Белосельцева, как на забавного чудака.

– Сегодня в Царствии ночное празднество. Венчаются княгиня Зинаида Александровна Волконская и певец Дмитрий Хворостовский. Прошлое их венчание состоялось на Святки, и подавали к столу удивительно сладкий снег.

Обе фрейлины кокетливо засмеялись. Белосельцев слышал, как шуршит о траву их парча и бриллиантовые короны, как звездочки, гаснут в лугах.

На широком выгоне, где днем паслись коровы и пощелкивал кнут пастуха, был воздвигнут дворец, тот самый, что находился на углу Фонтанки и Невского и откуда были видны кони, которых объезжали наездники. Дворец был полной копией подлинника, но сделан не из камня, а из кисеи. Розовая, зеленоватая кисея просвечивалась и слегка колыхалась, напоминала марлевый сачок, в который были уловлены бабочки.

Княгиня Волконская и Дмитрий Хворостовский встречали гостей. Певец со своей прекрасной русской улыбкой и пышным серебром волос одаривал гостей лаской, а княгиня Волконская протягивала для поцелуя руку, затянутую в лайковую перчатку. Целуя эту царственную руку, Белосельцев ощутил запах горьковатых духов, чья нежная горечь напоминала дым афганских предгорий, где в кишлаках топились глинобитные печи и две женщины в зеленой и синей парандже шли по проулку, колебля под тканью молодыми телами.

Дмитрий Хворостовский осведомился у Белосельцева, давно ли тот из Лондона и, не дождавшись ответа, уже улыбался директору авиастроительной корпорации.

Зал был полон гостей. Здесь были вельможи императорского двора, композитор Алябьев, даже внешне похожий на соловья, несколько генералов Туркестанского похода и член Политбюро, ответственный за Лунный проект. Гости перемещались по залу, разговаривали, им подносили шампанское, которое, едва его касались губы, превращалось в крохотные летучие радуги.

Белосельцев заметил среди гостей свою двоюродную бабушку, окончившую Бестужевские курсы и позднее вместе с итальянскими археологами работавшую на раскопках в Помпеях.

В залу внесли клавесин, отделанный карельской березой. Княгиня Волконская села в круглое креслице, вытянула ногу с узкой лодыжкой в остроносой французской туфле, надавила бронзовую педаль и утопила несколько костяных клавиш. Звук получился хрупкий, хрустальный. Гости окружили клавесин, и седой камергер с красной парчовой лентой через плечо вставил в ухо слуховую трубку. Дмитрий Хворостовский приблизился к клавесину, сцепил перед грудью руки, словно боялся, что звук в неповиновении отхлынет из груди, и запел. Он пел своим бархатным, густым, как мед, голосом песню «В далекий край товарищ улетает». При первых же из сердца идущих звуках знакомых каждому русскому человеку прощальных слов, в которых душа отрывает себя от любимых и ненаглядных, чтобы больше не встретиться и всю остальную жизнь вспоминать о несказанной любви, возникла такая тишина, словно ночь умолкла, внимая божественной песне. Княгиня Волконская лишь слабо вторила песне хрустальными звуками. В глазах ее были слезы. Старый туркестанский генерал, прошедший вместе со Скобелевым до Хивы, прижимал к глазам батистовый платок. Конструктор самолетов, посылавший свои машины в небо Испании, вздыхал. На его груди сиял красный орден.

Но потом тишина ночи сменилась бесконечными разливами, повторявшими песню на тысячи голосов. Пела осока в реке. Проснулись и пели ночные птицы в лесах. Пели двадцать восемь гвардейцев-панфиловцев, перевозивших на пароме горящий стог.

Желуди в соседней дубраве светились, и дубы были в бесчисленных золотых огоньках. Дмитрий Хворостовский перестал петь, а желуди на дубах продолжали светиться.

После дивного пения не сразу перешли к угощениям. Праведники не стали усаживаться за столы, а тесно встали у стен. Другие праведники, ведающие угощениями, стали выдувать из берестяных дудок разноцветные шары и метать их среди гостей. Шары были легкие, прозрачные, взлетали, а праведники хватали их губами, они лопались, осыпались брызгами. Праведники шалили, подбрасывали шары носами, отнимали их друг у друга. Два шара достались Белосельцеву. Один, розовый, лопнул у него на губах, оставив слабый вкус земляники. Другой, синий, исчез, едва его коснулся язык Белосельцева, и тот уловил запах лугового колокольчика. Всласть отведав разноцветных шаров, праведники понесли новобрачным подарки.



Княгине Волконской преподнесли платье из нежных лоскутков, каждый из которых был бабочкой с алыми и зелеными вкраплениями, серебристыми жилками и золотистой пыльцой. Княгиня радовалась подарку, пожелала тут же примерить платье. Две фрейлины, которых Белосельцев встретил в лугах, помогли княгине надеть воздушное платье. Но как только княгиня, любуясь собой, заглянула в зеркало, платье превратилось в облако бабочек, которые наполнили дворцовую залу, а потом через открытые окна полетели в ночь. Одна из бабочек села на руку Дмитрия Хворостовского, он поцеловал ее, и она улетела.

Два праведника поднесли Хворостовскому деревянный поднос, на котором лежала большая серебряная рыба. Она слегка била хвостом по подносу, но едва Хворостовский коснулся ее, она вспыхнула, засверкала, у нее выросли бриллиантовые крылья, она вспорхнула с подноса и полетела к дальним дубравам, над которыми описывала спирали и дуги, оставляя сверкающий след. Новобрачным поднесли букет чертополохов, который вдруг расцвел розовыми лампадами, разлетелся из дворца в поля, и там, в черной ночи, танцевали негасимые лампады, и низко над ними стоял оранжевый месяц, и ночное косматое чудище танцевало среди цветов, трубя в берестяной рожок.

Наступило время веселья, и оно было безудержным. Полые голубые шары сыпались на луг. Праведники догоняли эти шары, забирались внутрь. Шары мчались, перевертывались, праведники барахтались в них. Некоторые выпадали, и тогда они норовили отнять шар у другого, завязывалась беззлобная перепалка. Шаров было множество. Они напоминали икринки, а засевшие в них праведники были подобны малькам.

Белосельцеву удалось проникнуть в один из шаров. Шар мчался, подскакивал. Сквозь прозрачную оболочку Белосельцев видел счастливое лицо академика Вернадского, который шутливо отдал ему честь.

Веселье, которое испытал Белосельцев, было безграничным, как в детстве, когда каждая клеточка растущего тела ликовала, смеялась, славила благословенный мир.

Вслед за шарами-икринками ночное небо наполнили хохочущие рыбы. Длинные, сверкающие, они стаями проносились над дворцом, оглашая окрестность женским пленительным хохотом. Их было множество. Они гнались одна за другой, проносились сквозь дубравы, оставляя в черных дубах зеркальные проблески. Несколько рыб неосторожно приблизились к зеленым, как огромные фонари, серафимам и запутались в их вершинах. Висли хвостами вверх, вздрагивали, продолжая смеяться.

Праздник завершился грандиозным фейерверком, когда в ночную синеву взлетели брызгающие искрами звезды, устремились золотые змеи, расцвели воздушные букеты, и весь этот счастливый огонь мчался ввысь, достигал Надцарствия, выстилал мироздание лучистым серебром.

Белосельцев был счастлив принять участие в небесном торжестве. Утомленный, умиленный, храня на губах вкус лесной земляники, он отправился искать ночлег. У стожка, где он ночевал в прошлую ночь, он увидел княгиню Зинаиду Волконскую и Дмитрия Хворостовского.

– Если вам интересно продолжение истории, приходите через час в библиотеку. Там, на нижней полке, вы найдете рукописную книгу астролога Вольфа Рейнольдса. Я сделала закладку. Откройте и прочитайте. Вам это многое прояснит.

Хворостовский поцеловал княгине руку, и они удалились.

Белосельцев лежал на стогу, без мыслей, без чувств, а только с неисчезающим счастьем. В полях продолжали гулять негасимые чертополохи, на черной реке двадцать восемь гвардейцев-панфиловцев перевозили горящий стог.

Белосельцев уснул, и ему казалось, что он видит сон о сне и он может по тонкой паутинке перемещаться из одного сна в другой.

Глава четвертая

Белосельцев проснулся поздно и обнаружил царящую вокруг кипучую деятельность. Праведники сворачивали в рулон кисейную стену дворца. Другие поправляли помятые в полях колокольчики. Третьи метелками сметали с дороги лопнувшие шары. Четвертые, приставив к серафимам стремянки, выпутывали смеющихся рыб, которые все никак не унимались и время от времени хихикали. И во всем этом самое деятельное участие принимали воробьи, которые, как уяснил себе Белосельцев, были ангелы. Белосельцева по-настоящему начинала заботить его неприкаянность. Никто не заметил его появления в Небесном Царстве, никто не требовал от него отчета за проделанную в течение земной жизни работу. Он был уверен, что обладает бесценными сведениями, ради которых столько раз рисковал, подвергал риску других, и теперь эти бесценные накопления некому было передать. Он решил выяснить, где в Небесном Царствии пребывает Господь, и самому, не дожидаясь приглашения, явиться к нему на суд.

На лугу поодаль друг от друга стояли две засохшие березы. На их мертвые вершины были набросаны ветки, ворохи соломы, сухой камыш, вялая трава. Это были гнезда, и в них, как аисты, сидели Лев Николаевич Толстой и Федор Михайлович Достоевский. Оба перебирали какие-то листики, букетики, словно не замечая друг друга. Но потом внезапно вскидывали головы, запрокидывали вверх бороды и оглашали окрестность сердитым клекотом. Что-то им не нравилось друг в друге, в чем-то чувствовалось несовпадение, но было видно, что они не могут один без другого, и это мешало им разлететься в разные стороны. Время от времени они поднимали плечи, выпускали широкие сизые крылья и покидали гнезда. Делали несколько кругов над лугом, приземлялись поодаль друг от друга, делая вид, что не замечают один другого. Но потом сходились, и Лев Николаевич Толстой что-то сердито втолковывал Федору Михайловичу Достоевскому, в чем-то его убеждал, а тот упорствовал.

Белосельцев решился нарушить их религиозно-философский спор, приблизился и деликатно спросил:

– Господа, не сочтите меня навязчивым, но вам, несомненно, местные нравы понятнее, чем мне, вновь прибывшему. Не могли бы вы указать мне, где находится Господь Бог, встреча с которым мне крайне необходима.

Толстой посмотрел на него с некоторым удивлением. Видимо, так аисты смотрят на съедобных лягушек. Но передумал проглатывать Белосельцева:

– Да вот же он, у вас под носом. А теперь извольте нам не мешать.

Белосельцев оглянулся и увидел своего школьного учителя словесности Михаила Кузьмича, который вместе с учениками сажал при дороге деревья.

Ну конечно же, это был Господь. Белосельцева не могли обмануть застиранная косоворотка, вытянутые на коленях брюки, костлявая сильная рука, которой Михаил Кузьмич обычно хватал край стола, колючий насмешливый взгляд из-под седых бровей. Это был Господь Бог, принявший внешность любимого учителя, перед которым Белосельцеву всегда хотелось быть лучшим, писать лучшие диктанты, приносить лучшие сочинения, добровольно вызваться к доске, чтобы прочитать наизусть стих или отрывок из толстовской охоты. И теперь это желание быть услышанным, заслужить похвалу, увидеть, как в серых глазах мелькнет одобрение, повторилось в Белосельцеве с прежней силой.

– Я расскажу Тебе, Господи, о гибели роты в горах Панджшера, когда мы взяли в плен моджахеда, его звали Саид, привязали к столу и пытали током. Он клялся, что не знает, в каком ущелье отсутствует засада и где может пройти наш спецназ. Мы обмотали его мокрой простыней, крутили полевой телефон, и у него кровь шла изо рта. Мы стали рвать его Коран, и он изнемог и сдался, указал тропу, где не было засады. Я повел спецназ, нас заперли в ущелье, и мы потеряли роту. Трупы два дня вывозили вертушками. Я сидел у зеленой реки Панджшер, смывал засохшую кровь, а мимо меня по воде протащило раскисшую чалму, сбитую пулей с чьей-то головы. Об этом хотел рассказать Тебе, Господь.

Учитель не отвечал, и его носатое, коричневое от солнца лицо было исполнено печальной думы.

– Хотел рассказать Тебе, Господь, как в сельве Рио-Коко я исследовал все протоки, по которым на каноэ перемещались мятежные индейцы. С сандинистами мы загнали индейцев на остров и час молотили из минометов. На трупы слетелись все грифы и беркуты сельвы. Мы связали веревками флот индейцев, подожгли каноэ и смотрели, как плывут в протоках горящие лодки.

Учитель молчал, и Белосельцев, волнуясь, спросил:

– Разве это не интересно Тебе, Господи? Только Тебе я доставил эту секретную информацию.

– Все это очень важно, и об этом я расспрошу тебя позднее. А сейчас расскажи мне лучше о колокольне.

– О какой колокольне, Господи?

– О колокольне Тихвинской Божьей Матери, которая долгие десятилетия смотрела в окно твоего дома и вырастила тебя тем, кем ты стал.

Учитель печально и ласково смотрел на Белосельцева, а тот растерянно, в смятении не знал, что ответить.

Боже, ну конечно, та старая колокольня, что стояла в Тихвинском переулке напротив его окна и днем и ночью наблюдала за ним молча и пристально своими пустыми, без колоколов проемами, круглым разрушенным куполом без маковки и креста, где росли чахлые, занесенные ветром березки. Он помнил колокольню среди зимних ночных буранов, янтарного морозного солнца, сиреневых весенних зорь, в желтоватом воздухе московской осени. Она была розовая, черно-серая, лазурно-голубая, среди ливней и снегопадов. Неотрывно смотрела на него, терпеливо наблюдая, как он взрастает. С той таинственной новогодней ночи, когда на письменном столе у окна стояла его первая в жизни елка и мамины осторожные руки развешивали по колючим веткам серебряные шары, стеклянные шишки, хрустальный дирижабль с надписью «СССР». У окна на свои чаепития собирались бабушка и ее братья, и в синие фамильные чашки лился черный как смола чай, и они вспоминали, умилялись, поминали с любовью старинный богатый дом, любящую семью, и в их воспоминаниях вдруг появлялась боль, надрыв, страдание. Братья кричали один на другого, винили в страшных грехах, погубивших семью, и бабушка кидалась их утешать и мирить. Кончалось все слезами, молчанием о какой-то страшной беде, постигшей эту русскую семью, как и другие русские семьи. Белосельцев сидел за старинным дубовым столом с хрустальными кубами чернильниц, старательно выписывал буквы в тетрадь с косыми линейками, а колокольня следила за его каракулями, и бабушка издалека смотрела на него с обожанием. И такая бабушкина любовь, такая жертвенность окружали его, что он по сей день чувствует спасительный кокон этой любви. Бабушка где-то здесь, среди праведниц, и он обязательно отыщет ее в белых облачках встающего над озерами тумана.

Когда бабушка бредила, умирала, ей чудились ужасы, он подошел к ее кровати и спросил:

– Бабушка, ты узнаешь меня?

И она, уже погружаясь в смерть, пролепетала невнятно:

– Любу тебя!

Она лежала мертвая на столе, где он когда-то готовил уроки, колокольня смотрела, как он плачет, и на зимний тополь прилетел красногрудый снегирь.

Пока длился его рассказ о колокольне, учитель Михаил Кузьмич куда-то исчез, и Белосельцеву больше некому было исповедоваться.

Он бродил по окрестностям, наблюдая за праведниками, которые строили птичьи гнезда, а птицы торопили их, заселяли сооруженные гнезда и тут же откладывали яйца.

Он увидел, как два пехотных офицера, сражавшихся в свое время на Багратионовых флешах, свили гнездо, в которое тотчас уселась малиновка, а ее кавалер взлетел на вершину и дивно заливался, пламенея грудкой. Кузьма Минин, с трудом вскарабкавшись на дуб, поместил там сорочье гнездо. Сорока с сине-зеленым хвостом и белой грудью тут же обосновалась в гнезде, прихватив с собой золотые карманные часы, которые она украла у академика Ивана Петровича Павлова.

Белосельцев дождался, когда Кузьма Минин тяжело спустится с дерева, и обратился к нему:

– Удивляюсь, только что был здесь Господь, мы разговаривали с ним, и вдруг он исчез. Вы не видали случайно Господа Бога?

– Да как же, вот он! – Кузьма Минин указал на молодцеватого мужчину в начищенных сапогах и лихом картузе.

Тот стоял в рубахе навыпуск, засунув ладони под ремень, и Белосельцев узнал в нем псковского кузнеца Василия Егорыча, у кого в юности останавливался много раз, полюбив чудесную деревеньку Малы, где стояла кузня. И как тверды и красивы были ее каменные беленые стены, как пахло углем, как сипели мехи, как драгоценно и ало светилась в сумерках раскаленная подкова, по которой звонко бил молоток кузнеца. Конечно, это был он, Василий Егорович. Как никто, мог сковать могильный крест. На всех окрестных погостах цвели эти кресты, похожие на пышные радостные букеты. Конечно же, это был Господь Бог, и к нему, робея, любя, устремился Белосельцев.

– Господи, это я. Пусть без зова, но явился к Тебе. Я столько должен сказать. Столько бесценных сведений я добыл на земле, куда ты послал меня на разведку. Теперь я пришел, чтобы дать отчет.

– Что бы ты хотел мне поведать? – спросил Василий Егорович.

– На юге Анголы в Лубанго мы тренировали партизан-намибийцев. Учили их взрывать водоводы, ведущие к алмазным копям в Виндхуге. Мы провели прекрасную операцию, обесточили рудник, уничтожили два полицейских поста. Но когда вернулись на базу, прилетели два бомбардировщика «Импала» и разбомбили нашу группу. Командиру Питеру Наниембе оторвало обе ноги, он истекал кровью. Я дал ему мою кровь, и теперь он живет с моей кровью. Когда он лежал на земле, дергая кровавыми обрубками, к луже крови из травы устремились огромные черные муравьи и пили кровь, а Питер умолял его застрелить. Он жив, и в нем есть моя кровь.

Василий Егорович рассматривал свои большие руки с несмываемым углем и железом и смотрел, как доктор Лиза вешает гнездо трясогузки, сплетенное из травы, и резвая птичка садится доктору Лизе на голову, а потом перелетает в гнездо, поводя торчащим хвостом.

– Что еще мне хочешь сказать? – спросил Василий Егорович.

– В Эфиопии, во время войны с Эритреей, получил задание вывезти из зоны боев разведчика. Он был англичанин, но работал на нас, следил за поставками эритрейцам оружия под видом продовольственных конвоев. Он работал врачом в лагере для беженцев, и, когда двумя бортами мы прилетели в Лалибеллу, в огромный лагерь, мы не сразу его нашли. На горячей земле стояли и сидели под палящим солнцем люди, похожие на скелеты. Тут же хоронили мертвецов, обкладывая трупы камнями, тело тут же испарялось на солнце. Над камнями дрожали стеклянные миражи. Когда я вошел в лагерь, на мое сытое чистое тело набросились тысячи кровососов, стали жалить, язвить. Мы нашли врача, больного тифом. Погрузили на борт, на тюфяк, и я все пытался взять у него информацию. У него разбухло горло, он не мог говорить. Когда мы прилетели в Аддис-Абебу, он был мертв. В его кармане мы нашли фотографию милой английской барышни, должно быть его невесты.

Белосельцев умолк, ожидая, что скажет Василий Егорович.

– Все, что ты сообщил, очень важно. Но расскажи лучше, как ты с друзьями гулял у Мальского озера и какие это были прекрасные люди.

Божественное зеленое озеро, стеклянный след от долбленой лодки, гора на той стороне, синяя от цветов. Ленивые сиреневые туманы в сосняках, рождающие дивные предчувствия, тайные мечтания о любви, о творчестве, о неизбежном, тебя ожидающем чуде.

Два друга, два реставратора приняли Белосельцева, наивного юношу, в свой мужской круг. Всеволод Смирнов и Борис Скобельцин, фронтовики, чудом уцелевшие на кромешной войне и славящие дивный мир, куда вернулись лишь избранные по неведомой воле Творца. Они реставрировали разрушенные псковские церкви, похожие на русские печи, которые в цветущих бурьянах пахли медом. Белосельцев обожал обоих, благоговел перед обоими. Всеволод Смирнов, мощный, мягкий, тяжеловесный, как медведь, учился у каменщиков класть церковные стены, у кузнецов, у Василия Егоровича учился ковать скобы, светильники и церковные кресты, у колокольных дел мастеров учился лить колокола. Крыл древесным гонтом церковные кровли, укреплял опавшие фрески и медленно, упорно взращивал в себе православного человека, благодарного Господу за чудо земной благодати.

Его друг Борис Скобельцын восторженный, готовый восхищаться женской красотой, совершенством храма, женственной псковской природой, где цветок в полях, звезда в небе, заря над озером славили божественный дух, витавший над перламутровым миром. Трое они были неразлучны, без устали обходили заросшие травами храмы, ликующие монастыри, каменные кресты и надгробия, сопровождая свои походы пирами и трапезами в обществе красавиц, которые следовали за ними, пропадая в ржаных колосьях, золотых подсолнухах, в ночных русалочьих купаниях. Белосельцеву, который не расставался с друзьями, была наградой красота русской природы, русской безбрежной истории, ликующего бытия, которым одарила его эта дружба. И они все трое, перевертываясь, катились с горы, заворачиваясь в цветы, как в душистые одеяла.

Случилось загадочное, необъяснимое. Смирнов и Скобельцин возненавидели друг друга. Это была не просто неприязнь, была ненависть. Частичка загадочной тьмы попала в их отношения и все исказила, изуродовала. Это была не ревность к женщине, не соперничество в искусстве, не расхождение взглядов. Это была темная ненависть, пугавшая своей необъяснимой беспощадностью. Они жили в одном доме и перестали встречаться. Сталкиваясь случайно на улице, переходили на другую сторону. Говорили друг о друге ужасные вещи. Белосельцев страдал, разрывался, беспомощно пытался их примирить. Скобельцина сразила болезнь. Зная, что умирает, из последних сил выбирался из города к своей любимой Никольской церкви в Устье. Они сидели на берегу, видя, как плывут в озере лодки с копнами зеленого сена и у косцов красные в вечернем солнце лица.

Борис попал в больницу и мучительно умирал. В седой бороде был виден черный хрипло дышащий рот. Белки был желтыми, он водил глазами и не узнавал никого. Так случилось, что в больницу с той же болезнью попал Смирнов. Их палаты были на разных этажах. За несколько часов до Бориной смерти Сева спустился к нему и сел в изголовье. Они молча сидели. Внезапно Скобельцин протянул ему руку, и Сева сжал ее. Так и сидели, пока Боря не перестал дышать.

Хоронили Скобельцина в серый студеный день. Он лежал в гробу среди замерзших цветов. Священник отпевал его, качал кадилом, стояли смиренные друзья. И вдруг из серого неба, сквозь кадильный дым, слетел голубь и сел на грудь Бори. И все изумленно молчали, явившись свидетелями чуда. Белосельцев всю жизнь разгадывал эту притчу о божественном примирении, о воссиявшей любви.

Все это он поведал Господу, принявшему образ кузнеца Василия Егоровича, и не заметил, как тот исчез среди праведников, строивших гнезда.

Белосельцев думал о друзьях своей юности, зная, что оба находятся в Царствии и скоро они повстречаются.

Глава пятая

Над Царствием шел дождь. Мелкий, звенящий, нескончаемый, на несколько дней. Небо серое, тусклое, сеяло и сеяло брызги, от которых травы блестели, синие колокольчики слиплись, с деревьев капало, птицы умолкли, и эмалированные тазы под карнизами давно были переполнены, – в них беспомощно трепетали мотыльки и не умеющие выбраться жуки. Леса стояли молчаливые, сочные, полные тайного роста, когда вдруг под дубами встают на своих упитанных ножках крепкие боровики и скользкие лесные улитки еще не успели прорыть в их бархатных шляпках борозду.

Под навесом кипел самовар. Семен Михайлович Буденный смешил двух балерин императорского Мариинского театра, показывая, как у них в селе пили чай вприглядку. Он клал на стол кусочек сахара, пучил на него глаза, а сам хлюпал чай из блюдца, смешно раздувая усы. Белосельцев раздумывал, не накинуть ли ему брезентовый плащ с капюшоном, пойти в лес и набрать корзинку свеженьких, с маслянистыми головками подосиновиков и подберезовиков.

Он услышал далекий стон и дрожанье земли. Мимо пролетела стая воробьев, они торопились, и было видно, что они выполняют поручение Господа.

Стон усилился, он напоминал рык животного, которому причиняют мучение.

Толчки земли сменились хлюпаньем и чавканьем, как будто месили глину.

– Что это? – спросили балерины у Семена Михайловича Буденного.

– Изгоняют из Царствия, – ответил маршал, сурово нахмурившись.

– А зачем было брать?

– Недогляд вышел.

Белосельцев взглянул туда, откуда раздавалось хлюпанье, и увидел странную процессию. Голые, под дождем двигались Михаил Сергеевич Горбачев, Борис Николаевич Ельцин, Андрей Дмитриевич Сахаров и Анатолий Александрович Собчак. Их босые ноги погружались в глину, тонули в ней, с хлюпаньем выдирались. Чем дальше они шли, тем рытвина, которую они оставляли, становилась глубже, в ней бурлила вода. Они проваливались в гущу сначала до колен, а потом до бедер и со стоном выдирались из жирного месива. Им сопутствовали жены Раиса Максимовна, Наина Иосифовна, Елена Боннер и Людмила Нарусова. Все были голые, перепачканы глиной, висли на руках мужей, а те, охая и стеная, выворачивали ноги, которые тут же тонули в глине. В рытвине, которую они прорывали, бултыхались другие мужчины и женщины. Не все были знакомы Белосельцеву, к тому же они были перепачканы глиной. Тяжело несла свой огромный живот, непомерные синие груди Валерия Ильинична Новодворская. Вихляя крепкими сбитыми ягодицами, шла Галина Старовойтова. Там же виднелся бородатый Шейнис и маленький Шахрай, который несколько раз падал и скользил в глине, как змея.

Процессию сопровождали серафимы, отсвечивая мрачным зеленым светом, напоминая конвоиров, охраняющих колонну пленных. Множество воробьев с гневным чириканьем летело над процессией, изгоняя ее из Царства.

Ударил гром, и несколько раз ослепительно сверкнуло. Илья Пророк промчался на боевой колеснице, в которую была запряжена серебряная змея. Это была молния, которая обожгла Елену Боннер и ужалила Раису Максимовну. Процессия приближалась к границам Царствия, где стояли воротца из отсыревшего теса и вдоль проселка тянулись прясла. Когда серафимы стали выталкивать отлученных от Царства, Борис Николаевич издал страшный утробный рык, распугавший ангелов, а Михаил Сергеевич упал на колени и стал рыдать. Зеленые серафимы подталкивали их к береговой кромке, где кончалось Царствие Небесное и начиналась русская Арктика. Черные, как антрацит, льды уходили за горизонт. В небе жутко светила багровая звезда без лучей. Как черные продолговатые яйца, всплывали из-подо льда американские подводные лодки. Было видно, что на одной лодке пожар. Когда Бориса Николаевича Ельцина и Наину Иосифовну подтолкнули на край обрыва, на проселок, догнав процессию, выбежала Татьяна Дьяченко:

– Мама, папа! – кричала она. – Мама, папа! – Ее удерживали праведницы, не пускали за тесовые ворота.

Серафимы, похожие на столпы зеленого света, по очереди сталкивали в черноту ночи изгнанников, и те проваливались под лед, уходили в черную безмолвную бездну.

Глава шестая

Рытвина, зиявшая там, где прошли изгнанники, осушалась. Праведники вычерпывали из нее воду, засыпали землей. Высаживали молодые сосенки, и вскоре вместо уродливой рытвины зеленела молодая сосновая роща, и птицы отыскивали места для гнезд. Белосельцев, удрученный жестоким зрелищем, снова взялся искать Господа, чтобы предстать перед ним и поведать о земных деяниях.

Он расспрашивал праведниц, сажавших сосенки, не видали ли они Господа Бога.

– Да вот же он! – ответили ему, удивляясь его рассеянности, и указали на немолодую женщину в фартуке и линялом платочке.

Она перебирала сосновые саженцы. И Белосельцев изумился, как же раньше он ее не заметил. Это была тетя Поля, у которой в селе Бужарове поселился в юности, когда оставил Москву и уехал на природу, став лесником. Конечно же, это была она, хлопотливая, смешливая, многострадальная, как и все русские вдовы, которых обижали всю их жизнь, и они оставались сердечными, терпеливыми, ни на кого не пеняли, хранили память о своих почивших мужьях. Конечно, тетя Поля и была Господом Богом, прожившим вместе с Белосельцевым две зимы и два лета в утлой избушке, где за русской печью стояла кровать, деревянный стол, за которым он писал свои первые рассказы. Долгими вечерами они играли с тетей Полей в карты, и та огорчалась до слез, когда проигрывала. Иногда он приносил из магазина бутылочку красного, и тетя Поля, пригубив сладкую чарочку, пела дивные русские песни, про любовь, про охотников и разбойников, рассказывала бесконечные истории о детях, что умерли в раннем возрасте, о тараканах, которые перед началом войны ушли из избы за реку, о своих обидчиках, о добрых людях, помогавших в беде. И все своим изумительным русским говором сказочницы и вещуньи. Когда подступали трескучие ночные морозы, они с тетей Полей переносили из сарая в избу и опускали в подпол кур и петуха, и ночью Белосельцев сквозь сон слышал, как из погреба кричит петух, и ему казалось, что в центре земли живет птица с огненным гребнем и земля на петухах стоит.

Конечно же, это она, тетя Поля, была Господом Богом, и к ней обратился Белосельцев.

– Господи, это я явился к Тебе, чтобы поведать, как в земной жизни я исполнял твои задания. О чем тебе рассказать? Быть может, о том, как в Мозамбике минировали аэродромы, куда из ЮАР приземлялись легкие самолетики с диверсантами? Пополняли запас топлива, брали взрывчатку и летели дальше взрывать нефтепроводы в Бейре. Аэродром был простым пустырем в саванне, среди редких кустов. На песке оставался след самолетных колес, от прежних посадок. Мы заложили в колею взрывчатку и стали ждать самолет. К вечеру раздался треск мотора, похожий на цикаду. Самолет из фанеры, выкрашенный в оранжевый цвет, опустился на грунт, побежал и взорвался. Взрывом его перевернуло, и он горел колесами вверх. Когда мы подошли, то увидели, что пилотом была женщина, в комбинезоне, с автоматом «Узи». Тебе это интересно узнать?

Тетя Поля печально вздохнула и, подперев щеку, задумалась, быть может, вспоминала своих умерших детей, от которых остались в сундуке линялые рубашечки, а под потолком – железное кольцо, на котором висела зыбка.

– Тогда послушай, как в Средиземном море на Пятой эскадре мы ходили на суденышке радиолокационной разведки у берегов Ливана. Там в долине Бекаа шла война, израильские самолеты взлетали из Хайфы и летели низко над морем, невидимые для радаров. Мы фиксировали их массовый взлет, передавали информацию советским зенитно-ракетным полкам, прикрывавшим Бекаа. И когда израильские «Кфиры» собирались нанести удар, они попадали под выстрелы наших зенитных ракет и, сгорая, падали на оливки и виноградники. Это тебе интересно?

Тетя Поля молчала, только смахнула краем платочка слезу:

– Расскажи-ка мне лучше, Витюша, как видел лису.

Ну конечно, он видел лису тем февральским солнечным днем, когда в счастливом одиночестве праздновал свое рождение. Лиса была послана ему в подарок этими янтарными полянами, розовыми шишками на вершинах елей, красной веткой брусники.

Он работал лесником, и его угодья касались стен Ново-Иерусалимского монастыря, взорванного немцами, напоминавшего гору с осевшей вершиной. Божественный Никон своей русской необъятной мечтой решил перенести под Москву святую Палестину, чтобы здесь, в подмосковных лесах, во время второго пришествия опустились стопы Христа. Белосельцев носился по снежным полям на своих широких, как лодки, лыжах, не ведая, что, влетая в леса, он погружается в кущи Гефсиманского сада. А шагая по черным лесным дорогам среди красных и синих цветов, не догадывался, что повторяет крестный путь. А ныряя в студеную Истру, не задумывался над тем, что погружается в Иордан.

В монастыре он подружился с местным краеведом Львом Лебедевым. Дружба с ним длилась всю его жизнь и одарила его священным обожанием, русской тайной, знанием о русской Голгофе, русской пасхальной судьбе. Ночью они со Львом Лебедевым прихватывали керосиновый фонарь и шли в разоренный храм, хрустя по разбитым изразцам. Вставали под провалившийся купол, и сквозь огромный пролом смотрело на них все сверкающее звездное небо, как Божье лицо. Они молились, не зная ни одной молитвы. Лев Лебедев крестился и стал отцом Львом, а позже крестил Белосельцева в смоленском селе Тесово. В день Казанской Божьей Матери Белосельцев опустил голые стопы в ледяную купель, и отец Лев облил его крещальной водой. И ночью они шли по Смоленской дороге, неся перед собой керосиновый фонарь, пели, читали духовные стихи, говорили о Русском Чуде, Русской победе.

Отец Лев, повторяя судьбу многих русских батюшек, пил горькую, ссорился с иерархами и позже ушел в лоно зарубежной церкви. Он умер от разрыва сердца на аэродроме Кеннеди, возвращаясь в Россию. Тетя Поля, дававшая приют Белосельцеву в течение нескольких лет, умерла дождливым осенним днем. Несколько лесников и он, Белосельцев, несли ее легкий гроб на гору, где темнели кладбищенские березы. Могила была отрыта, и на сырой земле были разбросаны маленькие коричневые кости ее детей. С ними она соединилась в могиле, на которой через год выросла желтая пижма.

Белосельцева не удивило, что тетя Поля, бывшая одновременно Господом Богом, куда-то исчезла, растворилась, истаяла среди других праведников, населявших Царство. Господь Бог являлся ему в разных обликах, и Белосельцев безошибочно узнавал его присутствие по признакам святости, таким, как отсутствие тени, или хождению по травам, которые не сгибались под его шагами.

Белосельцев шел по чудесным влажным лугам, которыми изобиловало Царствие. В травах краснели цветы с липкими головками, которые он в детстве называл «богатырскими». Ему казалось, что в таких лугах среди таких цветов пробирались на конях русские богатыри, и кони тонули в травах по самые гривы.

Он увидел среди луга малое светлое озерцо. Оно было окружено бахромой голубых анютиных глазок. В озерце, как в ванной, сидели молодые прекрасные женщины, выжимали из волос озерную воду, поправляли прилипшие к телу, ставшие прозрачными сорочки. Их было девять, темноволосых, златокудрых, хрупких и гибких, полных и томных. Они увидели Белосельцева и стали звать к себе, в озеро. И он узнал в них женщин, которых любил когда-то и которые среди множества других мимолетных увлечений делали его счастливым. Дарили несколько восхитительных лет, о которых теперь он вспоминал, как о божественном даре. Но среди этих девяти не было десятой, той, что стала его женой, родила ему детей, провожала на войны и умерла у него на руках, сделав навеки несчастным. Жены Веры не было среди прелестных купальщиц. Не было ее среди других праведниц, населявших Царство. И он среди несчетного множества праведников, удостоенных вечной жизни, не находил ее, чувствовал ее отсутствие как горькую пустоту.

Купальщицы обрызгали его водой, подарили на прощание большую синюю стрекозу, которая, шелестя слюдяными крыльями, повела его к лесу.

Как хороша эта лесная тропинка! Молчаливая птица перебегает ее, скрывается в кустах, на которых редко краснеют ягоды лесной малины. Вдруг паутина, сплетенная из тончайших радуг, преграждает тебе путь, и ты осторожно обходишь ее, чтобы не потревожить дивное творенье. А на тропу уже падают круглые, как монеты, листья осины, и в каждом голубая капля с отражением неба, и на губах горьковатый вкус скорой осени.

Белосельцев увидел, как навстречу идет старичок с корзинкой, полной черники. Черничный сок вытекал сквозь прутья корзинки. Губы старичка были синими от сока, а глаза на сморщенном коричневом лице казались васильками. Белосельцев сразу его признал. Это был карел Евграф, который приютил Белосельцева и жену Веру в их медовый месяц в утлой избушке на берегу лесного карельского озера. И конечно, Евграф повстречался ему не случайно, ибо был Господь Бог, и перед ним предстояло держать ответ за земные деяния.

Они сидели на поваленном дереве, и Белосельцев спрашивал карела Евграфа:

– Рассказать тебе, как в Кампучии я сидел на броне трофейного американского транспортера, захваченного вьетнамцами под Сайгоном, и мы прорывались через границу Таиланда, добивая отряды красных кхмеров? Лицо мое напоминало пухлую подушку от укусов москитов, и вьетнамский врач прикладывал к моему лицу распаренный лист банана. Или, хочешь, расскажу, как на границе Гондураса в заливе Фонсека состоялся бой пограничных катеров? Гондурасский катер был подбит, тонул, а сандинисты одиночными выстрелами добивали плавающих в воде гондурасцев. В этом заливе было много летающих рыб. Они, как блестки, выпрыгивали из воды, падали на палубу катера и высыхали на солнце.

– Нет, – ответил карел Евграф. – Расскажи о другом. Сам знаешь о чем.

Конечно, он знал. О чудесном Вохтозере, которое днем было зеленым от отражения лесов, а к вечеру в него погружалась негасимая малиновая заря, и гагара летела, роняя в озеро каплю, от которой медленно расходились серебряные круги. Они с женой шли сквозь огненно-красные сосняки, перешагивая гранитные выступы, по лесной дороге, где медведи паслись в черничнике и оставляли синие горки помета. Вернувшись домой, в полутемной бане, при свете керосиновой лампы, хлестали друг друга вениками, кидали ковшами воду на раскаленные камни, и вода взрывалась, летела под потолком огненным змеем, а они, голые, в темноте выскакивали из бани и падали в студеное озеро. Он обнимал ее, стоя в темной воде, глядя, как над лесом встает луна. Однажды в лодке на середине озера, когда, утомленные, в сладком обмороке лежали на днище среди рыбьей чешуи и обрывков сетей, она, прижимая руки к животу, сказала:

– Я чувствую, он там, во мне. Я рожу.

А в нем ликованье. Он целовал ее округлый дышащий живот, на который слетаются духи лесов и озер, и их чадо уже знает о малиновой заре и гагаре, чувствует, как он целует ее живот, и она говорит:

– Ведь правда мы никогда не умрем?

Все это Белосельцев хотел рассказать карелу Евграфу, но того уже не было. Только стояла корзина с черникой, оставленная Белосельцеву в подарок.

Глава седьмая

Белосельцев услышал отдаленные рыдания. Он не мог ошибиться, рыдала его жена. Значит, она была здесь, в Царствии. С ней было неладно, и Белосельцев, торопясь увидеть ее, кинулся на звук ее рыданий.

Пробежал болотом сквозь заросли осоки, оставлявшей на теле глубокие порезы. Продрался сквозь кусты боярышника, исцарапавшего острыми иглами. Перепрыгнул рытвину, оставленную изгнанниками. Рытвина уже зарастала молодым лесом, и он больно напоролся на сук.

Он выбежал на проселок, который соединял Царствие с внешним необожествленным миром, и увидел жену. Она находилась по ту сторону тесовых ворот, билась в руках двух праведников, похожих на санитаров, вырывалась, выкрикивая:

– Пустите, пустите меня! Я хочу быть вместе с ним, с моим милым! Пустите меня к мужу, я умоляю!

Она вырывалась, а ее крепко держали, и было видно, что ей делают больно.

– Вера! – крикнул Белосельцев. – Я здесь!

Она увидала, рванулась к нему, но зеленый серафим преградил ей путь, сбросил на нее ворох березовых веток.

– Почему? – воскликнул Белосельцев. – Почему ее не пускают в Царствие? Она добрее, жертвенней, боголюбивей многих из нас. Она выхаживала меня в болезнях, она отказалась от творчества, преуспевания, выращивая детей. Почему ее не пускают?

Рядом стояла праведница с печальным утомленным лицом. Это была Зинаида Гиппиус. Она сказала:

– Ваша жена совершила неотмолимый грех. Она убила в себе младенца. Она в себе самой воздвигла плаху и на ней зарубила своего неродившегося сына. Такой грех невозможно отмолить. Даже молитвеннику Земли Русской преподобному Сергию, хотя и его, увы, нет среди нас.

Жена рыдала, накрытая шатром березовых веток. Воробьи тучами летали вокруг. Казалось, они хотят провести жену сквозь тесовые воротца, но не в силах это сделать.

Белосельцев, несчастный, беспомощный, стоял у изгороди, не в силах дотянуться до жены. Он помнил те мучительные месяцы, когда жена была беременна, а у него случился роман с красавицей, лицом своим напоминавшей воронежские иконы. Тонкая переносица, летящие брови, зеленые, лесные, таинственные глаза. Жена узнала о романе, хотела уйти из дома. Однажды, вернувшись домой, Белосельцев увидел жену, белую как мел, и на этом бескровном лице жутко мерцали черные слезные глаза.

– У нас не будет сына, – сказала она. – Теперь ты свободен.

А у Белосельцева – слепой ужас, немота, он кинулся обнимать колени жены, целовал, рыдая:

– Что же ты сделала, господи! Прости меня!

Теперь жена была отделена от него неодолимой преградой, за ее спиной горела багровая звезда, хрустели льды. Ее уводили в эту кромешную тьму, чтобы больше им никогда не увидеться.

– Милый, прощай! – донеслось до него. – Люблю тебя вечно.

Глава восьмая

Горюя, не сдерживая слез, Белосельцев брел куда глаза глядят. Встречные праведники уступали ему дорогу. Девочка, погибшая при пожаре в Кемерово, подошла и подарила ему тряпичную куклу. Две белых цапли следовали за ним в отдалении. А воробьи, они же ангелы, летели над ним, орошая его небесной росой. Но дело, ради которого Белосельцев явился в Царствие, звало его. Он должен был повидаться с Господом Богом, отправившим его на задание в земную жизнь и теперь призвавшим к отчету.

И Господь Бог не замедлил явиться. Это был человек со странным именем Маркиан Степанович, который одно время часто бывал в их доме, тайно влюбленный в маму. Он был русский интеллигент из числа чеховских или бунинских героев, увлекался живописью, был знаком с художниками «Мира искусства», писал акварели, принося их на показ маме, раскладывал на полу, и они с мамой подолгу их рассматривали, находя достоинства, скрытые от глаз Белосельцева. Теперь Маркиан Степанович возник перед Белосельцевым в беседке, в плетеном кресле, со своим сухим долгоносым лицом и бесцветными губами, которые постоянно жевали пустой янтарный мундштук, ибо мама запрещала ему курить в доме. Маркиан Степанович дружески, чуть насмешливо смотрел на Белосельцева, готовясь произнести какую-нибудь свою витиеватую шутку, но Белосельцев, угадав в нем Господа Бога, спросил:

– Господи, могу ли я рассказать тебе о Карабахе, где русский летчик-наемник бомбил армянские позиции в Степанакерте, а другой русский зенитчик сбил его самолет? Раненый пилот приземлился в расположении армян, те запихнули его в огромный баллон от КамАЗа и подожгли. Баллон дымил черной жирной сажей, пока не сгорел, не распался, и в нем чернела груда обгорелых костей. Рассказать ли об этом?

Маркиан Степанович покачал головой, давая понять, что рассказ не занимает его.

– Тогда расскажу, как в Приднестровье мы обшивали стальными плитами КамАЗ, устанавливали на нем пулеметы, и эти железные слоны двигались по улицам Бендер, поливая огнем наступавшие цепи румын. Один из КамАЗов попал под удар гранатомета, и казаку Майбороде оторвало ногу.

– Нет, – произнес Маркиан Степанович, – расскажи лучше о маме.

Что он мог рассказать о маме, если она была самой красотой, самой добротой, самим возвышенным благородством, воздухом, из которого он появился на свет. Как красивы были ее густые каштановые волосы, которые она расчесывала перед зеркалом костяным гребнем, и в зеркале горела короткая сочная радуга. Как чудесно пахли ее духи, и как красиво было ее праздничное голубое платье. Мама была тем хрупким побегом, дотянувшимся из прежней жизни в нынешнюю, в которой родился и рос Белосельцев. Секира, полоснувшая их многолюдный род, пощадила ее. Она подкладывала на стол Белосельцеву подшивку журнала «Весы» со стихами Бальмонта и статьями Флоренского. Она водила его в Большой театр слушать «Пиковую даму». Она возила его в Кусково, Останкино и Мураново, и он запомнил старую церковь, полную душистого сена, в которое он нырял, как в воду. Она учила его языкам. Однажды ночью, когда на стене в зеленом пятне уличного фонаря мотались тени деревьев, она рассказала историю рода, погибшего на этапах, в тюрьмах, сгинувшего в эмиграции, и он узнал о беде, которая заставляла рыдать бабушкиных братьев во время их чаепитий.

Она овдовела в тридцать лет, когда отец добровольцем ушел на фронт и погиб под Сталинградом в штрафном батальоне. До старости, когда упоминали о погибшем отце, у нее начинали дрожать губы и глаза наполнялись слезами, и он боялся говорить об отце, боялся слез, текущих из ее прекрасных серых глаз. Архитектор, она шла вслед за войсками по сожженному Смоленску и проектировала бани и прачечные для оставшихся жителей. Она работала всю жизнь, взращивая сына, не отказывая ему ни в чем, и он помнил ее подарок, великолепный, лазурного цвета велосипед, на котором он катил по влажному голубому асфальту среди редких машин и весенних деревьев.

К старости она ослабела и много лежала. Он незаметно всматривался в ее теплую кофту, боясь, что вдруг не заметит ее дыхания. Она сетовала, что он редко бывает с ней, скучала. Однажды, проходя мимо ее комнаты, он услышал ее неразборчивый бубнящий голос. Это она на память читала вступление к «Медному всаднику». Она чувствовала, что приближается ее конец, и занималась сборами, как собираются в путь. Аккуратно в папки сложила все свои рисунки, собрала все письма и фронтовые треугольники отца. Записала всю историю рода. Однажды он увидел, что она молча сидит на кушетке и лицо у нее торжественное.

– Мама, ты что? – спросил он.

Она ответила:

– А все-таки мы жили в великую эпоху.

Вскоре после этого она крестилась, и Белосельцев остро ощутил, что эпоха кончилась. Когда она умерла ночью и он держал ее остывающую руку, его поразило, что у него с мамой одинаковая форма ногтей, и он сжимал ее холодеющую руку.

Все это Белосельцев рассказал Маркиану Степановичу, а когда кончил, того уже не было. С того места, где тот сидел, медленно удалялась белая цапля, обходя розовые кустики иван-чая.

Белосельцева не удивляла многоликость Божества, которое обретало образ, облегчавший Белосельцеву общение с ним. Если Бог был в купине неопалимой, в падающем, как небесный изумруд, метеоре, с еще большей легкостью он мог предстать перед Белосельцевым в образе дорогих ему людей.

И таким дорогим человеком, что принял образ Божий, был генерал Альберт Михайлович Макашов. Он сидел за дощатым столом, на столе лежало перо кукушки, которая пролетела в безуспешных поисках родного гнезда. Макашов не убирал перо, словно раздумывал, как употребить этот дар небес. Он был в полевой форме, с зелеными генеральскими звездами, в своем черном знаменитом берете, в котором стоял на балконе Дома Советов, когда отдал приказ баррикадникам штурмовать Останкино. Белосельцев смотрел на его спокойное, с крепким носом и сжатыми губами лицо, в котором было знание о поджидавшей их всех судьбе.

– Господи, – произнес Белосельцев, – наконец-то я смогу рассказать Тебе то, что так тщательно сберегал и таил. Когда первые пулеметы ударили по баррикаде и раненые женщины поползли к подъезду Дома Советов, чтобы укрыться от пуль, я уже знал о снайперах, которые разместились на крышах и стали выбивать то защитников Дома Советов, то десантников, скрытых под броней бэтээров. Это меняет представление о всей картине того кровавого дня. Тебе это важно знать?

Макашов чуть мотнул головой, давая понять, что сведения не заинтересовали его.

– Тогда знай, что бэтээры, притаившиеся у стен Останкино, заранее получили приказ стрелять по толпе, и я слышал, как пуля чмокнула в живое тело, а другая глухо ударила в дуб, что рос у останкинской башни. И тот бешеный бэтээр с обезумевшим водителем, что врезался в толпу, я кинул в него пластиковую бутылку с бензином, но промахнулся, и бензин горел на асфальте.

Макашов взял перо, окунул в чернила и на листе мелованной бумаги каллиграфическим почерком написал: «Повесть временных лет». Отложил перо и произнес:

– Расскажи лучше о жене, которая кинулась тебя спасать.

В то утро, когда к Дому Советов потянулся народ и стали строить баррикаду из старой арматуры, истлевших досок, поломанной мебели, Белосельцев тоже отправился к Дому Советов, и два его сына увязались за ним. Он видел, как они, похожие на муравьев, тащат к баррикаде какие-то палки, катят пустые железные бочки, и он испытывал удовлетворение и отцовскую гордость, видя своих сыновей в рядах восставших. Изредка, выходя из Дома Советов, он видел сыновей среди баррикадников, которые играли на гитаре, танцевали, размахивали Андреевским флагом.

Когда формировался Добровольческий полк и в одной шеренге маршировали старики-ветераны, худосочные юнцы, бородатые старцы, он видел, как сыновья, сбиваясь с шага, маршируют и у них на боку висят противогазные сумки. Старший нес имперское черно-золотое знамя. Белосельцев увидел, как наперерез шеренге выбежала жена Вера с иконой в руках, загородила путь марширующим, истошно крича, стала выхватывать из рядов сыновей. А те сердились, отталкивали мать. Ушли вместе с утлой колонной, а жена, простоволосая, безумная, крестила иконой Дом Советов, баррикаду, угол здания, за которым скрылась шеренга.

Через несколько дней, когда грохотали танки и баррикада, разнесенная в щепки, была завалена трупами, жена, обезумев, бегала к месту побоища в поисках сыновей. Дома она стояла на коленях перед иконой и страстным слезным шепотом молилась, и когда под утро один за другим явились домой сыновья, измученные, закопченные, жена целовала их лица, их руки и упала перед иконой без чувств.

С тех пор в ней оборвался какой-то живой стебель, она часто плакала, ездила по монастырям. В ней исчезло то обожание, которое делало ее такой восторженной, светоносной. Такой, которую он так любил с благословенных карельских времен.

Она тяжело умирала. У нее отказывали легкие, она не могла дышать, заходилась странным удушьем. Говорила, что эти мучения даны ей за неотмолимый грех, когда она избавилась от ребенка. В краткие часы, когда ее отпускало удушье, она лежала в беседке среди берез и дремала, а Белосельцев смотрел на ее истощенное любимое лицо и просил Господа взять часть его жизни и передать ей. Чтобы она не уходила, чтобы оставалась лежать в беседке среди ровного шума берез.

Та последняя страшная ночь. Она то заходилась ужасным кашлем, то падала на подушки без сил. Он обнял ее за плечи, усадил на кровати, и она, уже почти лишившись голоса, прощаясь с ним, утешая его, чуть слышно сказала:

– Нам всем предстоит пройти этот путь.

Она легла и больше не поднималась. Протянула ему руки, он взял их в свои, и они прощались. И в этих прощальных пожатиях были все их снега, все серебряные метели, все ласки, все нежные слова и признанья, и она передавала ему все это на сбереженье, на вечную любовь.

Генерал Макашов выслушал его исповедь, пожал ему руку и пошел по колючим травам, которые осыпали его цепкими семенами.

Глава девятая

На опушке неуловимой желтизной и запахами сухой листвы притаилась осень. В белесой выцветшей траве неутомимо звенел кузнечик. Тут же стоял шалаш, крытый березовыми ветвями, сладостный дух которых пьянил. Среди этих ароматов, в тени шалаша, сидел старец. Он был с непокрытой головой, редкие мягкие волосы спускались до плеч. Лицо с куцей бородкой было серебристого цвета, а глаза, влажные от непросыхающих слез, казались то серыми, если над шалашом вставала туча, то синими, если над шалашом открывалась лазурь.

– Ты Господь Бог? – спросил Белосельцев.

– Нет.

– Кто ты?

– Я инок Зосима.

– Это ты написал, что там, где кончается Россия, начинается Царствие Небесное?

– Я написал, а ты прочитал, вот мы оба и в Царствии.

– А если в Царствии, почему сердце болит?

– Ты сердце отверзни, оно и примет Царствие. А если сердце закрыто, то и чуда не будет. Говорят: «Россия! Россия!» А России нет никакой, а есть чудо. Открой сердце, и чудо впустишь, а значит, впустишь Россию. А Россию впустишь, значит, и Царствие обретешь. Глаза не открывай, глаз обманет. Сердце открой. Больше тебе ничего не скажу. Ступай.

После этих неясных слов старец скрылся в глубине шалаша и больше не появлялся.

Белосельцев не взялся толковать иносказания старца, обратив на них не разум, а сердце.

Было тихо, и только в вянущей траве заливался кузнечик.

Вечерело, но обитатели Царствия вовсе не готовились к ночлегу. Среди них царило возбуждение. Они во множестве шли по тропинкам, переходили ручьи, покидали берега далеких озер и все сходились к просторной поляне, окруженной высокими соснами. У каждого в руках была малая плошка, изготовленная из бересты, и в ней торчал клочок сухого мха.

– Что здесь готовится? – спросил Белосельцев у знаменитого летчика Чкалова, совершившего перелет через Северный полюс.

– Как, вы не знаете? Сегодня в Царствии праздник Благодатного света. Вот, возьмите, – и он протянул Белосельцеву плошку с клочком мха.

Праведников становилось все больше. Они занимали уже всю поляну, соседний бор, окрестные рощи, берег темневшей реки. Все молча стояли, держа перед собой плошки.

Птицы не ложились спать, а расселись на вершинах. Из леса вышли олени, косули и лоси и чутко вдыхали прохладный воздух. Два волка сердито рычали на овцу, которая пыталась с ними заигрывать. Наконец, стало совсем темно. Лица слабо белели, и лишь угадывалось, какое было их множество.

Внезапно на черной ночной реке возник отблеск. Усилился, и стал виден паром, которым управляли двадцать восемь гвардейцев-панфиловцев. На пароме горел стог сена, жарко отражался в черной реке. Паром причалил к берегу. Панфиловцы в несколько рук схватили горящее сено, но не обжигались, а несли на берег. Огонь не жег, а только светил. Панфиловцы несли горящее сено, и все торопились коснуться стога своими плошками. Мох в плошках воспламенялся. Бесчисленные ручьи и реки благодатного света разбегались во все стороны. Становилось светло, как в полдневный час. Дивно сверкали озера.

Цветы, голубые, белые, алые, горели на холмах. На вершинах сидели волшебные птицы, и их оперение было похоже на цветное стекло. Рыбы выскакивали из воды и казались серебряными зеркалами. Кругом было несчетное множество озаренных счастливых лиц. Праведники целовали друг друга, славили Благодатный свет песнопениями. Огромный пылающий стог сена сиял в небе, как золотой слиток, озаряя все дали.

Белосельцев испытал небывалое счастье, несказанную любовь. Это счастье и эта неземная любовь делали Царствие наградой за земные лишения. Он благословлял этот золотой шар света, пылающий в самом центре небесной обители.

Белосельцев стоял среди праведников, держа берестяную плошку, в которой, как малая звезда, сиял Благодатный свет.

Рядом с ним стояли поэты, держа в руках лучезарные светочи, и читали стихи. Каждый читал свой стих, не слушая другого, так что их голоса напомнили пчелиный гул в полном меда улье. Пушкин читал: «Буря мглою небо кроет». Баратынский декламировал: «Меж люлькою и гробом спит Москва». Из уст Языкова звучало: «Когда еще я не пил слез из чаши бытия». Лермонтов воздевал глаза к пылающему в выси светочу: «По небу полуночи ангел летел». Тютчев восклицал: «Природа сфинкс, и тем она сильней своей загадкой мучит человека». Анненский вещал, как пел: «Среди миров в сиянии светил». Блок печально возглашал: «Утреет, с Богом, по домам. Позвякивают колокольцы». Голос Гумилева звучал пророчески: «Только змеи сбрасывают кожу, мы меняем души, не тела». Анна Ахматова не сдерживала слез: «Муж в могиле, сын в тюрьме. Помолитесь обо мне». У Есенина на лице была печальная улыбка: «Мы теперь уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать». Хлебников воспевал Россию: «Русь, ты вся поцелуй на морозе! Синеют ночные дорози».

Белосельцев слушал гул их голосов, похожих на шум деревьев. Каждый отдельный стих был почти неразличим. Но если вслушаться, то все их песнопения складывались в молитву: «Отче наш, сущий на небесах». И все они на свой лад пели псалом и славили Господа.

Внезапно в глубине шара обозначилось лицо, огненные очи, грозные брови, сжатые сурово уста. Это был Пантократор, который когда-то так поразил Белосельцева в Киевской Софии. Пантократор из неба громоподобно пророкотал, и вослед небесному грому промчались две огненные боевые колесницы. Илья Пророк и Енох стояли на колесницах, натянув поводья, и в поводьях бились две молнии, две серебряные змеи.

– Ты явился ко мне без зова, – обратился Пантократор к Белосельцеву. – Ты не прожил свою земную жизнь до конца. Ты не исполнил мое задание и не выполнил долг разведчика. Возвращайся на землю, проживи свои земные дни до конца, до последней минуты, а потом предстань предо мной, и я решу, достоин ли ты Царствия Небесного.

Лицо Пантократора скрылось, превратилось в пылающий стог сена.

Глава десятая

Белосельцев сидел в кузове КамАЗа, упираясь грязной бутсой в железную бочку с соляркой. Край драного брезента шлепал по голове. Пыль залетала в кузов, пахло пролитой соляркой, кислым железом и выхлопной трубой впереди идущего КамАЗа. В колонне, которая тряслась по грунтовой дороге, шли шесть тяжелых машин, наполненных людьми. Впереди, оторвавшись от колонны, пылили четыре тойоты с крупнокалиберными пулеметами, приваренными к раме. Две тойоты замыкали колонну, и было видно, как пулеметчики, замотав рты и носы платками, стоят в рост, ухватившись за стальные рамы.

Белосельцев устал от тряски, виски ломило, но он терпел, глядя на коричневые бугры сирийской пустыни, в которую погружалась колонна. Люди, окружавшие Белосельцева, были кто в камуфляже, кто в запыленных тужурках, и их вооружение состояло из потрепанных, повидавших виды автоматов, ручных пулеметов и гранатометов старого образца, с торчащими из стволов заостренными зарядами. Все они были бойцами частных военных формирований, собранных из добровольцев, отслуживших срочную в российской армии, или из ополченцев Донбасса, переместившихся с одной войны на другую. На ту, где платили деньги, но не упоминали убитых в сводках потерь, и далеко не о каждом убитом узнавали в русских городках и украинских селах.

Колонна двигалась в район, находившийся под контролем курдов. Ей надлежало захватить небольшой нефтеперегонный завод, дождаться подхода сирийской части и передать завод под ее контроль.

Белосельцев входил в группу как частный эксперт, используя посещение курдских районов для написания аналитической справки. Не в интересах армии, не в интересах спецслужб. К его услугам давно не прибегали, и он сотрудничал с малоизвестным Институтом ближневосточных проблем, где ценили его дар неожиданных обобщений.

Рядом с Белосельцевым на грязном тюфяке устроился ополченец из Луганска Говоруха. Из-под его вязаной шапочки торчал чуб, на круглом лице золотилась щетина. Он ерзал, посмеивался, ему хотелось говорить, действовать. Монотонная езда утомляла его. В исцарапанных руках поблескивали четки из оникса. Он перебирал полупрозрачные зерна, ловко обходясь без двух пальцев, которые потерял под Дебальцево.

– А мне все равно, какому Богу молиться. Лишь бы помогал. Я в мечеть зайду и ихнему Богу молюсь, и он помогает. Еще ни разу не зацепило, а наш Бог не уберег, два пальца ему подарил, – Говоруха весело показал обрубки пальцев, которыми ловко перебирал медовые камни четок.

– А где, я тебя спрошу, Говоруха, водила со второго взвода Коржик? Пошел в мечеть ихнему Богу молиться, а ему полчерепушки очередью снесло. Так, глядишь, домой и вернешься.

Боец с позывным «Лютый» не расставался с автоматом, держал его на коленях.

Раньше он был проводником в поезде, колесил по Сибири, а потом колея привела его в Сербию, на Донбасс, а теперь и в Сирию. У него было тяжелое землистое лицо и зоркие, со злым огоньком глаза, которые не до конца закрывались даже во сне.

– Вернемся, деньги получу, рассчитаюсь, и хватит с меня, домой. Всех денег не заработаешь, всех бородатых не перебьешь, – ополченец с позывным «Пила» задвигал острым кадыком, проглатывая коричневую от пыли слюну.

– Пропьешь эти деньги, опять приедешь наниматься, – презрительно произнес Лютый.

– Нет, не пропью. Я бизнес заведу, – как о мечте, которую давно лелеял, сказал Пила.

– И что за бизнес? – хмыкнул Лютый.

– Лесопилку куплю. Кругом лес стоит. Буду брус пилить, доски. Сейчас на хорошие доски спрос.

– Из хороших досок для нашего брата гробы не делают. Давай попроще, с сучками.

Они замолчали. Ревели КамАЗы, шатало от борта к борту. Пахло железом, соляркой, раздавленными полынями.

Белосельцев смотрел на шершавые холмы, на придорожные кактусы, похожие на грязно-зеленые лепешки, усеянные острыми иглами. Иглы были длинные, поблескивали, как стальные. Это унылое зрелище то и дело заслонял обрывок грязного брезента. Белосельцев старался представить всю непостижимую, из вихрей и протуберанцев сложенную картину войны, где сотни военных группировок, политических движений и партий, клубки интриг и запутанные интересы держав напоминали смятые в огромный ломоть пластилина разноцветные языки. И уже было невозможно их разъять, чтобы обнаружилась подлинная обстановка. Белосельцев изучал военные усилия Ирана, посылавшего на сирийский фронт Стражей исламской революции. Встречался с боевиками «Хезболлы», ведущими наступление под Алеппо. Хотел уразуметь роль «Хамаса», который все больше втягивался в конфликт. Старался уяснить ситуацию в курдских регионах, куда вторглись турецкие танки. Разгадывал мотивы Израиля и Саудовской Аравии. А главное, прогнозировал угрозу прямого столкновения русских и американских войск, что было чревато войной средней интенсивности – сначала на Ближнем Востоке, а затем и в Европе.

Белосельцев сравнивал потенциалы, следил за перемещением зон влияния, сопоставлял количество русских самолетов на базе Хмеймим и авиационных ударных сил, размещенных на американских авианосцах. И своей прозорливостью, своим прозрением рисовал эксцентрические сценарии событий, недоступные обычным аналитикам.

– А вы-то, я удивляюсь, зачем с нами в этой коробке трясетесь? – обратился к Белосельцеву Лютый. – Вам бы в вашем возрасте где-нибудь в штабе, с начальством.

– Твое какое дело, Лютый, – перебил его Говоруха. – Человеку надо, человек интересуется, и ты в его дела не суйся. Невежливо.

– Да по мне хоть кто помирать начни, не сунусь. Каждый сам себе выбирает, где шею свернуть.

– Нам еще рано шею ломать, – рассудительно заметил Пила. – Нам еще надо расчет получить и до дома добраться. А здесь без меня пусть все огнем горит.

Внезапно КамАЗ дернулся и встал. Послышалась стрельба. Все, кто находился в кузове, подхватили оружие и выпрыгнули на землю. Белосельцев встал в рост, держась за крышу кабины. Вся колонна стояла, люди высыпали на дорогу и беспорядочно стреляли в воздух. В этой азартной стрельбе не было ожесточения, а было нечто, напоминавшее забаву. Под разными углами, от разных машин неслись бледные пунктиры, скрещивались, расходились, искали кого-то в небе. Над колонной летал дрон, двукрылый, с длинным фюзеляжем и нелепо торчащим килем. Трассы прошивали воздух совсем близко от него, не задевая. Он пролетел вдоль колонны, вильнул и ушел в сторону, где текла река, мелко блестела, поросшая по бегам тростником. Белосельцев понял, что это Евфрат, и, вспоминая карту, подумал, что скоро они достигнут понтона, переправятся на тот берег, и там будет городок с нефтеперегонным заводом, который предстоит брать с боем.

Проходивший мимо КамАЗа бородач в рваном свитере, глядя на Белосельцева, произнес:

– А я говорю: «Командир, а где карта?» А он мне: «Нюхай. Нефтью запахнет, значит на месте». А что, разве я собака, чтобы воздух нюхать? – и прошел, кинув автомат на плечо.

– По машинам! – понеслось по колонне.

Люди запрыгивали в КамАЗы, колонна тронулась. Белосельцев остался стоять, держась за крышу кабины. Евфрат блестел на перекатах, и хотелось оказаться возле реки, окунуть руки в солнечную прохладную воду, омыть воспаленное от ядовитой пыли лицо.

Белосельцев не глазами, а лбом, переносицей, темной складкой, разделявшей брови, почувствовал, как надвинулась и стала приближаться прозрачная мгла. Казалось, померкло солнце и река потускнела. Из этой мглы, из волны тревоги и страха появились над рекой два вертолета. Это были «Апачи». Прозрачно блестели винты, мерцали стекла кабин. Вертолеты на высоте прошли вдоль колонны к ее хвосту. Развернулись и, резко снижаясь, ринулись ее догонять. Черные клинья вырвались из-под винтов, и часть дороги с машинами была срыта взрывами, словно скребком соскоблили с нее тойоты и хвостовой КамАЗ. Тот подпрыгнул на всех колесах, продержался в воздухе, опираясь на красные взрывы, а потом, несколько раз перевертываясь, вылетел на обочину и горел. Из него выпадали люди, одни бежали, другие оставались лежать, третьи уродливо, как черепахи, ползли, загребая руками и ногами.

Другие два вертолета пошли в лоб колонне. Передняя тойота ударила по ним из пулемета, но черные клювы вонзились в дорогу, и головные тойоты были сметены взрывами, а передний КамАЗ горел. Потерял управление, слепо лез на холм, остановился на вершине и горел.

Первая вертолетная пара вернулась, покрыла дорогу бурлящими взрывами, долбила пулеметами, совершая крутые виражи. Настигала убегающих в степь бойцов и расстреливала.

Белосельцев оставался стоять в кузове, ожидая, когда волна взрывов накроет КамАЗ и он исчезнет среди треска железа.

Говоруха с красной дыркой в голове лежал на тюфяке. Пила соскочил на землю и, закрыв затылок руками, бежал от дороги. Лютый от живота бил из ручного пулемета в удалявшийся вертолет. Отбросил пулемет, перемахнув через борт.

Третья вертолетная пара повисла над трассой, и Белосельцеву показалось, что он видит пилота в шлеме, подвески, с которых срываются снаряды. Трескучий красный столб взрыва поставил КамАЗ на дыбы. Белосельцев вылетел на дорогу, на минуту потерял сознание, а потом пришел в себя и, не в силах шевельнуться, смотрел, как горят разбросанные КамАЗы, как стремится ускользнуть тойота, а за ней, покачиваясь в воздухе, гонится «Апач». Белосельцев увидел, как из холмов выкатило несколько бэтээров, с них спрыгивали солдаты, обходили побоище, приставляли к лежащим длинные стволы скорострельных винтовок и добивали их. Увидел, как над ним склонилось гладко выбритое розовое лицо, ремешок шлема на подбородке и длинный ствол винтовки потянулся к его лбу. И все погасло.

Глава одиннадцатая

Белосельцев очнулся и обнаружил, что лежит на тюфяке, над ним низкий, грубо побеленный потолок и сверху, словно свисая с этого потолка, надвинулось молодое лицо, соломенные светлые волосы, свежие розовые щеки и улыбающиеся губы.

– Как вы себя чувствуете, Виктор Андреевич? Наш врач осмотрел вас, не нашел переломов. Просто удар головой о землю. – Человек говорил на хорошем русском языке, но с прибалтийским, видимо эстонским, акцентом. – Не понимаю, как можно было выдвигаться с колонной, не имея карты, не проведя разведку, не получив воздушного прикрытия. Как вы, Виктор Андреевич, могли оказаться в этой неорганизованной толпе, прямо скажем, банде?

– Вы меня с кем-то путаете, – сказал Белосельцев, слыша, как свистит в горле. – Меня зовут Игорь Николаевич Кочетов.

– Ну зачем мы играем в мышки-кошки? Вас зовут Виктор Андреевич Белосельцев. Вы генерал-лейтенант внешней разведки. Вы были в Вашингтоне, в штаб-квартире «Неви Аналайсес», в рамках сотрудничества советских и американских спецслужб. Ведь так, Виктор Андреевич?

– Я Игорь Николаевич Кочетов, профессор кафедры геополитики в Институте международных отношений.

– Ну зачем нам эти мышки-кошки, Виктор Андреевич? У нас есть подробное досье на вас, где за вами числятся операции в Афганистане, Анголе, Мозамбике, Камбодже, Никарагуа, Эфиопии. Вы работали в аналитическом центре и не раз посещали горячие точки.

– Повторяю, я Игорь Николаевич Кочетов, профессор кафедры геополитики.

– Ну хорошо, как угодно. Нам не нужно от вас никаких секретов. Все ваши разработки давно устарели. Все ваши аналитические методики давно уступили место математическому моделированию. Вы просто решили тряхнуть стариной и еще раз понюхать, как пахнет порох. Но ведь это мальчишество, Виктор Андреевич!

Эстонец укоризненно качал головой, понимая старческую слабость Белосельцева, осуждал ее и одновременно отдавал ей должное.

– Нам нужно от вас немногое, Виктор Андреевич. Сейчас сюда придет оператор, и вы назовете свое подлинное имя и звание и засвидетельствуете, что генерал российской внешней разведки участвует в тайных операциях на территории Сирии. После этого вас поместят в хорошую клинику, а потом, если вы пожелаете, вас переправят в Америку или в любую страну Евросоюза. Я бы рекомендовал Эстонию. И Европа рядом, и Россия близко. Буду рад принять вас в моем доме.

Белосельцев чувствовал себя беззащитным, чувствовал себя в полной власти врагов. Знал, что сопротивление его будет непродолжительным и кончится гибелью. Но он решил сражаться. Перед ним мелькнула летучая рыба из залива Фонсека, просверкала у глаз и скрылась.

– Мы сделали запрос в вашу военную миссию, относительно вас. Мы были готовы вас передать вашим военным, но они отказались от вас, отреклись. Сказали, что не знают никакого Белосельцева.

– И впрямь, откуда они могут знать. Сделайте у них запрос о Кочетове.

– Виктор Андреевич, мы с вами гуманные цивилизованные люди и не позволяем себе прибегать к насилию. Сейчас придет наш медик, сделает вам инъекцию, и это взбодрит вашу память. Под камеру вы назовете свое имя и звание и подтвердите свое участие в тайных операциях России.

Эстонец отвернулся и что-то крикнул. Появился оператор с камерой и человек в камуфляже и накинутом поверх униформы белом халате, видимо медик. У него в руках был шприц. Он надколол ампулу, набрал в шприц прозрачную жидкость.

– Позвольте, Виктор Андреевич, вашу вену! – эстонец закатал рубаху на бессильной руке Белосельцева, и медик вогнал в вену содержимое шприца.

Белосельцев, занимаясь йогой, овладел способностью усилием воли разделять свою личность на две составляющих. Одну, в которой скрывалось его подлинное сознание, выносить за пределы тела, а вместо нее выставлять другую, которая являлась мнимой, лишь отражением первой. И в эту мнимую личность ушло содержимое шприца, а подлинная личность со стороны наблюдала последствия впрыскивания.

Он не испытывал боли, а лишь сладкое забытье, в котором блуждали странные образы, взятые из чьей-то чужой памяти. Среди этих, доселе неведомых, образов высились зеленые пышные великаны, наполненные светляками, и он различал чудесный запах распаренных веников. Среди галлюцинаций была одна очень странная, где ему привиделся Ленин в своей обычной жилетке, и из-под этой жилетки стало появляться крыло стрекозы, все длинней, все больше, вырастая до горизонта, где оно превращалось в сверкающую реку. То виделся ему его старый учитель Михаил Кузьмич, который что-то беззвучно читал, но по движению губ Белосельцев догадался, что это описание охоты из «Войны и мира». То появлялся кузнец Василий Егорович, хмельной, с кружкой домашнего хмельного пива. То перебегала тропу молчаливая птица, то краснел куст лесной малины. Все это переливалось в нем, как отражение вечернего солнца в стеклянном шаре, что стоял на дедовском старом столе, и в окне на тополе сидел красногрудый снегирь.

Белосельцев очнулся. Эстонец разочарованно смотрел на него:

– Вы обладаете практиками, позволяющими ускользать от психотропных препаратов. Вы целый час бубнили о каком-то Царствии и серафимах. Но я получил от руководства задание записать под камеру ваше признание, и я его добьюсь.

В помещение, стуча башмаками, вошли двое. Они были в форме, на головах были платки, торчали похожие черные бородки. В руках у них были толстые лепешки кактусов, усеянные длинными иглами. Они сволокли Белосельцева с матраса, кинули на матрас лепешку и навалили на нее Белосельцева. От страшной боли Белосельцев закричал. Ему на грудь надавил башмак, и острые, твердые как сталь иглы вошли глубже, и у Белосельцева от боли пропал голос. Он лежал, пробитый иглами, и беззвучно дергал губами. На грудь ему кинули другую лепешку, ударом башмака придавили, и острые иглы пронзили ему соски, впились в живот, и он потерял сознание.

– Теперь вам лучше, Виктор Андреевич? Вы вспомнили, как вас зовут? Это называется у нас «положить компресс». Ну что, включаем камеру? Только несколько слов. «Я, генерал-лейтенант внешней разведки, работаю в Сирии в интересах Министерства обороны России». Включаем?

Рубаха Белосельцева хлюпала кровью. Казалось, иглы пробили легкие, и каждый вздох причинял нестерпимую боль. Хрипя и выплевывая кровь, Белосельцев произнес:

– Я Игорь Николаевич Кочетов, профессор геополитики. Пить! Дайте пить!

– Вы хотите пить? – пухлые свежие губы эстонца улыбались. – Я принесу вам пить.

Эстонец вышел из помещения. Через минуту вернулся, держа в руках консервную банку. Поднес к губам Белосельцева и сквозь стиснутые зубы влил солярку. Белосельцев задохнулся, в глазах поплыли красные и фиолетовые круги, как пятна нефти на воде. Он услышал нарастающий гром. Это мчалась к нему боевая колесница. Запряженная в нее серебряная змея свивалась кольцами, и Илья Пророк в доспехах и медном шлеме подхватил Белосельцева с матраса, усадил рядом с собой, и они мчались в прохладном ветре среди грома и молний. Белосельцев умер, из раскрытого рта текли солярка и кровь.

Глава двенадцатая

Какое счастье было оказаться на знакомом проселке и идти под неярким солнцем, наблюдая, как теплый ветер выдергивает из отцветших чертополохов легкие как пух семена и они летят, переливаясь, как тихие звезды, и некоторые нежно касаются его лица. Зеленые серафимы в своих пышных сарафанах встречали его запахом распаренных веников, а воробьи шумно и бестолково летели перед ним, садились на проселок, а когда он приближался, снова взлетали.

На поляне, где недавно проходил праздник Благодатного света, он увидел жену Веру. Она была прекрасна со своим белым чернобровым лицом, малиновыми губами, какой нарисовала ее когда-то их пятилетняя дочь.

– Ты здесь? Ты в Царствии? – он обнял ее.

– Меня отмолил мой сын.

Белосельцев увидел, как по поляне идет к ним высокий отрок с такими же, как у жены, прекрасными глазами. Подошел и обнял мать, и в его волосах запуталась пушистая звезда чертополоха с крохотным ядрышком в глубине, и он вспомнил, что бабушка в детстве говорила ему, будто это крохотный лик Богородицы.

И бабушка была рядом с ними, он обнял ее хрупкие плечи, целуя седую голову. И мама в своем синем нарядном платье пришла на поляну, и он улавливал чудесный запах ее духов. Но, может быть, так пахли герани, растущие вдоль темных лесных дорог.

На поляну сходилась вся многочисленная родня, которую он помнил с детства и о которой слышал в фамильных преданиях. И уже был готов стол, и дышал самовар, усыпанный медалями, с узорным рогатым краном.

– Кого мы ждем? – спросила тетя Катя, та, что окончила Бестужевские курсы, а потом работала на раскопках в Помпеях.

– Отца Небесного, – ответил ей дядя Коля, награжденный «золотым оружием» за лихую атаку под Карсом.

Белосельцев посмотрел на далекую опушку, где в осенних травах без устали пел кузнечик, и увидел, что от леса по поляне идет к ним отец. Он был в солдатских обмотках и тяжелых бутсах, в шинели, в какой бежал в атаку по минному полю в том последнем сражении у хутора Бабурки под Сталинградом. Отец шел, не глядя под ноги, наступая на мины, и там, куда он наступал, вырастали золотые одуванчики. Он приблизился и обнял мать, и кончилось ее вдовство, и они соединились, чтобы больше не расставаться.

Белосельцев всех их любил. Он был дома, был принят в Царствии. В небе пылал негасимый стог сена, и в его глубине, среди Благодатного света, проступал золотой Пантократор.

Священная роща

Глава первая

Приятен был рокот упругих шин по брусчатке Ивановской площади. Кортеж совершил привычный круг, замер среди белых соборов. Президентская машина остановилась перед подъездом дворца. Водитель плавно, как в бальном танце, распахнул дверцу, давая Президенту выйти под мелкий щекочущий дождь. Охранник раскрыл хрустнувший зонт. Было слышно, как затворяется дверца машины, издавая звук поцелуя. Начальник караула на ступеньках крыльца лихо взметнул ладонь к виску. Дождавшись завершения рапорта, Президент пожал офицеру руку. Прошел к лифту. С нежным шелестом, мерцая зеркалами, лифт вознес его вверх. У лифта его встретил начальник личной охраны. Тревожно осмотрелся, готовый заслонить Президента большим атлетическим телом. Это было излишне. Множество камер слежения и спрятанные в нишах посты наблюдали, как, помахивая левой рукой, Президент шагает по красному ковру. Он был невысок, ладен, с редкими русыми волосами и мягкими губами, которые, казалось, чуть улыбались. Но улыбка была не злой, не насмешливой, а виноватой. И это вводило в заблуждение тех, кто не испытал на себе его жесткий, иногда жестокий нрав.

Краткое время, от Ивановской площади до дверей кабинета, отделяло его от каждодневной, готовой навалиться работы. Работа подстерегала его за дверью с золоченой ручкой в виде кольца, продетого в ноздри льва. Эта работа состояла из бесчисленных встреч, документов, телефонных звонков. Он сравнивал ее с подвижной горной цепью, вершины которой проваливались, теснили друг друга, скрежетали, падали на него. Он уклонялся, упирался, старался остановить падение. Но иногда взрывался, обрушивал уродливые уступы, превращал их в зыбкие оползни отложенных встреч, неподписанных законопроектов, отмененных решений.

Президент Российской Федерации Константин Ярославович Вязов шагнул в кабинет, и почти одновременно с ним из другой двери появился пресс-секретарь Андрей Захарович Лынцов. Он ступал на мысках, как осторожный лесной охотник. Его черные глаза, выпуклые, как у лемура, старались угадать, в каком расположении духа находится хозяин кабинета. Колючие чуткие усы, казалось, служили, как у котов, дополнительным органом чувств.

– Константин Ярославович, поступило подтверждение Госдепа, что сегодня последует президентский звонок из Вашингтона. В пятнадцать часов по Москве.

– Я знаю, президент страдает бессонницей. Он третий раз собирается позвонить, а потом отменяет звонок. Может, забывает, о чем хотел поговорить? – Вязов сел за стол, разглядывая стопку документов, подлежащих просмотру.

– Константин Ярославович, иностранные корреспонденты уже вторую неделю просят об интервью.

– Хорошо, выберите трех-четырех – немца, француза, итальянца. Англичанина не надо. После встречи с послами я выступлю на краткой пресс-конференции.

– И еще, Константин Ярославович. Наши балтийские рыбаки жалуются на эстонцев – те нарушают квоты по лову балтийской сельди. Ее стадо резко уменьшилось. Рыбаки просят вашего вмешательства.

– Передайте рыбакам, что поведение балтийской сельди не входит в компетенцию Президента России.

Пресс-секретарь Лынцов улыбнулся и бесшумно вышел сквозь золоченую дверь.

Президент раскрывал одну за другой красные папочки, в которых лежали ежедневно поступавшие от ведомств справки с кратким описанием обстановки в стране и за рубежом.

ФСБ информировала о крупной коррупционной сделке, состоявшейся между вице-губернатором Курской области и фирмой, поставляющей в область нефтепродукты. Говорилось также о вскрытии террористического подполья в Самарской области, получающего финансирование из Саудовской Аравии через исламские культурные центры.

В справке ГРУ сообщалось, что в Ливерморской лаборатории проходят испытания двигателя, работающего на гравитационной энергии. Изготовлен лабораторный аппарат, напоминающий летающую тарелку.

МИД информировал, что не удалось установить неформальный контакт с помощником госсекретаря США во время его визита в Амстердам.

Президент просматривал справку МИДа, и его привлекло сообщение о всемирном конгрессе магов, состоявшемся в Мехико. На конгрессе была выделена группа магов для поездки в Россию. Финансирование поездки взял на себя неназванный российский банкир, увлеченный магическими технологиями.

Президент еще раз перечитал сообщение, удивляясь странности человеческой природы, когда осмысленную политику или военное воздействие пытаются заменить волшебством. «Видимо, в МИДе завелись чародеи», – усмехнулся он.

Вблизи, за окном кабинета, круглились купола Успенского собора. Их позолота отличалась от бравурного ликующего блеска недавно покрытых церквей. Золото Успенских куполов было подернуто дымкой – тусклой, едва различимой мглой. Словно помнило дым давнишних пожаров, небо старинных времен, наполненное смутами, гулом набатов, бедами исчезнувших династий. Русские люди, невзирая на все невзгоды, золотили свой храм, не давали погаснуть в его куполах русскому солнцу.

Купола, если приглядеться, имели неправильную форму, едва заметные перекосы и вмятины. Словно кто-то лепил их осторожными пальцами. А слепив, посадил на кровлю белокаменного храма. Этот кто-то, оставивший отпечатки пальцев на куполах, жил на небе и иногда заглядывал в кремлевский кабинет Президента.

Президент Вязов перелистывал кипу документов, поступивших к нему на подпись. Здесь были уведомления о слиянии крупных компаний, просьбы о финансовых дотациях, жалобы на строителей, ведущих скоростные железные дороги. Президента просили вмешаться в спор чеченских и ингушских банков, занятых кредитованием спортивно-туристических комплексов. Из наградного отдела поступила просьба утвердить посмертное награждение двух летчиков, погибших в Сирии. Театральная общественность жаловалась на притеснения, которые испытывают театры от Министерства культуры. Назывались чиновники, по чьей вине срывались испытания тяжелой ракеты, предназначенной для марсианского проекта.

Бумаги следовали непрерывной чередой. На одних он писал «Утверждаю». На других «Подлежит доработке». Третьи отсылал в министерства и ведомства. Четвертые оставлял без ответа, выигрывая время для обдумывания.

Эти просьбы, предложения, жалобы, скрытые наветы поступали к нему каждый день. Казалось, они исходили от огромного существа, неутолимого, вечно голодного. Оно роптало, раздражалось, томилось страхами, озарялось таинственной верой, упорным стремлением к загадочной, Господом поставленной цели, которую он, Президент, не умел угадать. Это существо обитало среди каменных гор, текущих рек, непролазных чащоб, плывущих по небу туч. Оно жило в огромных городах и крохотных селениях, в умах генералов и губернаторов. А также в снах художников и провидцев.

Это существо звалось государством. Оно дышало за стенами кабинета в золотых куполах собора, в донесениях разведки о возможных покушениях и терактах, в мольбе старика, которого прогнали из дома. Оно проявляло себя в упрямой, угрюмой работе, на которую обрекал его тягостный пост президента. И возникало сомнение – он ли своей властью управляет государством или оно своей необъяснимой, неземной волей управляет его судьбой.

В кабинете вновь появился пресс-секретарь Лынцов.

– Константин Ярославович, в приемной ждет владыка Епифаний. Он закончил строительство собора Новомучеников. Должно быть, хочет пригласить вас на освящение.

– Вы сказали, что текст моего послания к Федеральному собранию утром будет лежать на моем столе. Я не нашел текст.

– Спичрайтеры просят еще час, чтобы устранить последние шероховатости. Внести, что называется, лоск.

– Позаботьтесь, Андрей Захарович, чтобы через час послание было у меня на столе. Пригласите владыку Епифания.

Владыка вошел бесшумной, легкой, порхающей походкой. Так бежит по земле птица, готовая взлететь. Его синие глаза сияли, золотистая бородка струилась, панагия на черной рясе казалась драгоценным цветком. Весь он в радости стремился навстречу Президенту, как стремятся к любимому человеку.

Президент отозвался на этот сердечный порыв, столь редкий среди окружавших его людей. Поспешил навстречу владыке. Целуясь, почувствовал щекой шелковистую мягкость бороды.

– Вызвал вас, владыка, потому что скучал. Потому что нуждаюсь в вашем благословении.

– Молюсь о вас, Константин Ярославович. Вижу, как трудно вам и как вы нуждаетесь в помощи Божьей.

– Наступил, владыка, роковой и долгожданный час для России. Опять нас подвели к черте, за которой быть нам или не быть. Я должен совершить поступки, от которых, быть может, зависит судьба государства.

– Россия всегда стоит у черты, за которой ей быть или не быть. Господь всегда проводит эту черту. И, кажется, нет силы ее переступить, враг уже одолел, но в последний момент случается чудо. Враг отворачивается и бежит.

– Иногда мне кажется, владыка, что без чуда не было бы России. Невозможно понять русскую историю, отрицая чудо.

– Россия и есть чудо, Константин Ярославович. Существование России в мире есть явление чудесное. Россией мир спасается. Когда, казалось, тьма победила, вдруг сверкает неземной свет, и Господь является во всем своем блеске и облекает Россию в золотые доспехи.

– Такой момент настал, владыка. Тьма над Россией сгустилась непомерно.

Президент и владыка сидели за столиком красного дерева у малахитового камина, на котором золотые часы в виде павлина вздрагивали хрупкими стрелками. В каждой стрелке мерцал крохотный бриллиант.

– Запад, владыка, выскабливает нас с лица земли. Он губит наши заводы, обкрадывает университеты, разоряет лаборатории. Натравливает на нас остервенелые орды. Он внушает русским людям, что они – тупиковый народ, их вожди – упыри и кровопийцы. Их мыслители – идиоты. Их художники – бездари. Россия – несчастье для мира. Россия – гробница народов. И она подлежит уничтожению, как болезнь. Народ начинает им верить. Перестает работать, перестает рожать, перестает мечтать. Превращается в унылое скопище. Я решил обратиться к Федеральному собранию, к депутатам, сенаторам, ко всему обществу и всему народу. Мы приступаем к преображению Родины. Даем отпор тьме, отпор Западу. Мы создаем Россию преображенную, Россию благую, Россию непобедимую.

Президент ожидал от владыки слов поощрения, вдохновляющих слов, ибо синеглазый монах, один из немногих, размышлял о тайных законах, действующих в русской истории. По этим законам, России на всем ее пути суждены непосильные испытания и блистательные одоления. И эти законы, покрытые божественной тайной, лежат в основе громадного, простершегося между трех океанов государства. Без знания этих законов не помогут армии и подводные лодки, самые преданные генералы и губернаторы. Эти законы понимал синеглазый владыка, ставший Президенту духовным отцом.

Владыка тяжело вздохнул, словно издал тихий стон. Казалось, он разделял с Президентом непомерное бремя забот.

– Вам, Константин Ярославович, достались руины от прежнего государства. Под этими руинами был погребен народ. На Западе думали – России не будет во веки веков. Но вы построили новое государство. Это было русское чудо. И то, что судьба даровала вас России, это тоже русское чудо. Вы строили новое государство, как строят дом под бомбежкой. Вы построили государство, в котором много вмятин. Теперь вас Господь подвиг устранить эти вмятины. Но в новый дом, который вы возвели из обломков прежнего государства, вползла тьма. Она поселилась на всех этажах. Эта тьма окружила вас, обольстила, опоила народ ядовитым зельем. Пустила врага в дом. Ищет час, когда скинет свои лживые обличья, кинется и растерзает вас. Как только вы обнародуете свое воззвание, на вас ополчится вся темная рать. Вы увидите тьму в лицах самых приближенных людей, поющих вам славу. Все они на вас ополчатся. Потому что русская мечта есть избавление России от тьмы. Мечта о Царствии Небесном. Бой, который вы начинаете, вам не выиграть без помощи Божьей. Ибо вы начинаете битву не с вражескими генералами, разведчиками и президентами. Вы начинаете битву с демонами, с тьмой, которая извечна и зовется Тайной Беззакония. О вас будут молиться во всех русских монастырях и приходах. Конечно же, и я, недостойный.

Президенту вдруг стало страшно. Тьма, о которой говорил владыка, затмила купола Успенского собора, и они стали черными. Стопка документов на столе превратилась в пепел. Стрелки часов опали. По коридору за дверью приближался гул, топало множество ног. Толпа стремилась ворваться в кабинет. И среди этой гудящей тьмы только синие глаза Епифания сияли небесной лазурью. Не пускали тьму.

– Константин Ярославович, тьма, о которой я говорю, есть тьма духовная. Это духи тьмы, для которых военная охрана, посты, окружающие Кремль, кольцо обороны, состоящее из верных стражей, не являются преградой. Демоны проникают сквозь каменные стены, стальные двери. Это бесшумные сгустки тьмы, которые приходят к вам во сне, и вы уже не проснетесь наутро. Это незримые яды, которые вливаются в близких друзей и делают их убийцами. Эти сгустки тьмы присылают маги, которые находятся по другую сторону океана. Чародеи, лиц которых вы никогда не увидите.

– Видно, не зря из Министерства иностранных дел пришло донесение, что в Россию из-за океана прибывает группа магов, – болезненно улыбнулся Президент. Он испытал приближение дурноты. Посмотрел на панагию, сверкавшую на груди владыки. – Но я слышал, что против злых магов выступают светлые маги. – Президент овладел собой. – Ко мне приезжал один художник-мариец. Кажется, его звали Артем. Он сказал, что в их лесах растет священное дерево, к которому приходят волхвы, светлые маги. Воздают хвалу матери-природе и просят, чтобы она меня защитила. И пока эти моления воздаются, мне ничего не грозит.

– Константин Ярославович, есть только одно священное дерево, которому мы, православные, поклоняемся. Это древо добра и зла. Из него сделан крест, на котором был распят Христос. А вместе с ним и все люди земли, и мы с вами, Константин Ярославович. Будем молиться Христу распятому, и тьма не одолеет нас.

Президент был растроган.

– Я слышал, владыка, вы завершили строительство храма Новомучеников. Приглашайте на освящение.

– Непременно, Константин Ярославович.

Они обнялись. Получая благословение владыки, Президент ощутил, как пахнуло на него сладким запахом ладана, теплым воском и чем-то еще, тихим и нежным, точно аромат розовых лепестков.

Глава вторая

Сергей Кириллович Подкопаев – писатель, лет сорока, широк в плечах, с начинавшим полнеть телом. В светлых волосах завелась седина, но становилась заметной только при низком солнце. Его серые глаза были спокойны, внимательны, ибо привыкли наблюдать, выхватывать внезапные мелочи, как птица склевывает зерно. У него была манера касаться пальцем большого чистого лба, словно он закрывал невидимую скважину, через которую, минуя глаза, напрямую общался с миром. Губы были слегка ироничны, словно он ожидал насмешки и хотел опередить насмешника. У него был немалый жизненный опыт. Он солдатом отвоевал на Второй чеченской войне, но Бог уберег его от ранений, и война не отразилась в его творчестве. Он много ездил, работая в журнале для слепых. Был не только автором очерков о слепцах, но и поводырем, их глазами. Это приучило его к красочным описаниям. Он понял, что утрата зрения может быть восполнена воображением и даром предвидения.

Он издал несколько книг, получил несколько литературных премий и вел жизнь светскую, без жены, без семьи. Не обременял себя дружбами, предпочитая легкомысленные приключения.

Его приглашали в достойные издательства, но больших денег писателям не платили, и Подкопаев подрабатывал в журналах, на телевидении, читал лекции, входил во всевозможные жюри.

Но главным его призванием оставалась литература. Он плодоносил, словно в него попадала неведомая пыльца, разносимая ветром. Совершалось загадочное, против его воли зачатие. Он ощущал плод, поселившийся в нем без его согласия. Взращивал этот плод, мучался, наслаждался. Ждал, когда плод покинет утомленное лоно, и роман явит себя миру, пополнит множество выдумок и изобретений, большинство из которых гибнет, едва явившись на свет.

Вот и теперь он пребывал в предчувствии романа. Еще не было замысла, не было героев, не было идеи, вокруг которой заклубятся страсти, завяжутся интриги, столкнутся характеры. Но предвкушение оставалось. Казалось, из темных морских пучин всплывает глубоководная рыба. Не видна, но уже качается на поверхности расплывчатое зеленоватое пятно. То меркнет, то разгорается, то двоится, то вновь уходит в пучину. Но рано или поздно рыба вырвется из моря, в слепящем серебре, в алмазном блеске.

Находился ли Подкопаев в шумной компании, или ужинал с женщиной, или заходил в церковь, или один в сумерках лежал на тахте, слушая музыку, – роман не оставлял его. Был предчувствием, предвкушением, сладостным ожиданием тихой волны, рожденной бог весть в каких высях. Эта волна коснется его, и в нем что-то чутко и упоительно дрогнет. Зачатие состоится.

Подкопаев был приглашен на увеселительное торжество – рождение политической партии нового толка. В этой партии политика мешалась с эротикой, развлечениями, что позволяло одолеть унылых и тяжеловесных партийцев прежнего образца. От них устало общество, устала молодежь, как устала она от засидевшегося в Кремле Президента.

Мероприятие, участником которого оказался Подкопаев, именовалось «Политическая свадьба». Сочетались политическим браком модная телеведущая Камила Вовчек и изысканный музыкальный критик Лаврентий Бак. Свадьба проходила в гостинице. Были сняты апартаменты, расставлены столики. Работал бар. Приглашены были популярные журналисты, писатели, актеры, фрондирующие политики, все острословы, забавники и проказники. Многие из гостей были уже подшофе.

Мерцали вспышки аппаратов, тихо, с медовой сладостью играл саксофон.

– Дорогие гости! – Камила Вовчек держала маленький серебряный микрофон. – Мой избранник Лаврентий после долгих ухаживаний сделал мне предложение создать политическую семью и наплодить политических детей. Веселых хулиганов, которые, наконец, изменят кислый облик современной России. Мы придем к власти не через «оранжевую революцию» и майдан, не через дворцовый переворот и пресловутую золотую табакерку. Мы устроим всероссийский рок-концерт, и в Кремль попадут самые лучшие танцоры, певцы, острословы, трубадуры и любовники. Мы проведем нашу избирательную кампанию в ночных клубах и на великосветских яхтах. Мы будем появляться на митингах в бикини, а на каждом избирательном бюллетене будет отпечаток моей красной губной помады!

Камила Вовчек была в той сочной женской поре, которая влечет мужчин. В глубоком вырезе красного платья белела свежая грудь. Сквозь разрез на бедре упитанная нога, лишенная стройности, но исполненная неотразимой привлекательности, тешила мужские взоры. Ее ухоженное лицо с крупным носом, сочными губами и сияющими зелеными глазами было знакомо всем по бесчисленным телепередачам, красовалось на обложках глянцевых журналов, сводило с ума провинциальных юношей, некоторые из которых расставались с жизнью из-за неразделенной любви. Она побывала любовницей алюминиевого магната, пожила на вилле чеченского миллиардера. Говорили, к ней был неравнодушен пресс-секретарь Президента Лынцов. Ей наскучили гламурные приключения, и она решила заняться политикой, превратив ее в увлекательное шоу.

Камила передала микрофон своему политическому суженому Лаврентию Баку.

– Вы знаете, что лечь в политическую постель с Камилой – это большая честь для меня. – Лаврентий Бак был худ, по-осиному узок в талии. Лицо его было коричневого древесного цвета, и казалось, на нем проступает фиолетовая плесень, признак начавшегося тления. На нем был шелковый артистический бант, на длинном пальце с лакированным ногтем сиял перстень. Глаза черные, как шмели, жужжали. – Не всякий, кто ляжет в постель к Камиле Вовчек, сможет из нее подняться. Но я решил рискнуть. Стены древнего Иерихона упали не от бомбардировок и стенобитных машин, они пали от пения труб. Мы принесем к кремлевским стенам тысячу саксофонов, и лучшие саксофонисты сыграют рапсодию «Пошел бы ты на…» Засидевшийся в Кремле таракан убежит, перебирая черными лапами. Спасибо, что пришли, друзья. После первой брачной ночи вам вынесут белую простыню, и вы убедитесь, что невеста была девственницей. В пророчествах сказано: «Только дева войдет в чертог царей, и тот, кто возляжет с ней, наречется царем».

Гости хлопали, свистели, смеялись, кидали в жениха и невесту конфеты.

Подкопаев взял в баре стакан виски. Уселся на диванчик, среди шумного общества, потягивал горькое, обжигающее язык зелье. Все, что он видел и слышал, имело для него ценность. Все это своей играющей мыслью он переносил в роман, еще не написанный, не имеющий даже замысла, но уже питавшийся его жизненными впечатлениями.

В эти впечатления входили летний дождливый день за окном, кусочек тающего в стакане льда, размазанная по щеке соседа губная помада, результат пылкого, напоказ, лобзания. Это не значило, что в роман попадут все эти подробности. Скорее нет. Они забудутся за ненадобностью. Но пока роман не написан и даже лишен замысла, Подкопаев собирал космические пылинки, из которых когда-нибудь возникнет планета.

– Этих унылых кремлевских дядек надо брать смехом, смехом! Смех – это страшное оружие. Ведь все они ужасно смешны! – говорил газетный колумнист с хохочущими глазами, изображая руками ружье, которым метил в незримую цель. – Сидят в тюрьме два заключенных. Один другого спрашивает: «За что сидишь?» – «Написал на заборе: „Президент Вязов – жопа“». – «По какой статье? За экстремизм?» – «Нет, за разглашение государственной тайны», – колумнист захохотал, широко раскрывая зев, в красной глубине которого все бурлило и клокотало.

Подкопаев запомнил этот кипящий зев, скрюченный палец на воображаемом ружье. Пересадил критика в свой роман, как пересаживают в клумбу цветок.

– Нет, – не слушал его едкий, со злыми губами блогер, – надо разбудить в русском человеке зверя. Русский человек терпелив, рабски покорен, но если тронуть в нем глубинные коды восстания, то запылают усадьбы Рублевки, полетят головы губернаторов. В каждом русском человеке сидят Пугачев и Стенька Разин. Даже в самом тихом бухгалтере, в скромном отце семейства. Троньте коды восстания, и Кремль запылает!

Его сладострастный, желающий разрушения голос, его глаза с безумным огоньком далекого пожара Подкопаев забирал в свой роман. Пересаживал осторожно, чтобы не повредить корешки.

– Вязов – отвратительный трусливый бобыль. Развелся с достойной, благородной женой. Говорят, заточил ее в монастырь. А сам развратничает с балеринами. Вязов, где твоя первая леди? Опять Матильда? И что за пристрастие у русских царей к плоскогрудым плясуньям! Вот наша Камила! Есть за что подержаться! – Это говорил весьма уже пьяный поэт, выступавший в интернете с обличительными стихами.

Его кудрявый хохолок, длинный птичий клюв и журавлиную шею Подкопаев улавливал, как экзотическую птицу, в легкие сети и отпускал в свой роман.

– Отдал такую страну, как Россия, своей прожорливой банде! Нет, вы знаете, я не поклонник совков. Но неужели весь двадцатый век Россия висела на дыбе, чтобы теперь ее терзали ненасытные дружки? Но они же, вот увидите, первые его предадут! На него повесят всех собак. И взрывы домов, и гибель «Курска», и Беслан, и Донбасс. Вот вы увидите! Уже сейчас писатели пишут в стол обличительные романы о Вязове. Уйдет из Кремля, и на него выльют все фекалии мира. Как на Сталина! – пророчески грозил пальцем тучный политик из давно уже несуществующей партии. – Вот тогда вы меня попомните! Не так ли, господин Подкопаев? Вы пишете обличительный роман о Вязове?

– Милости прошу в мой ненаписанный роман, – пригласил Подкопаев политика, но тот уже приставал к другому.

Среди гостей с веселым видом расхаживал любимец либеральной молодежи, желанный гость всех либеральных радио и телевизионных программ. На нем был голубой шелковый камзол с серебряным шитьем, на груди пенилось розовое жабо, изящные сапожки с черным основанием и белым верхом тихо постукивали. У модника было лицо стареющего красавца, собравшего все пороки мира. Лучшие стилисты работали над его прической, придавая бровям мефистофельский излом. В глаза были закапаны капли, делавшие их похожими на фиолетовые бриллианты.

– Мне доподлинно известно, – обращался он ко всем сразу, и все, умолкнув, ожидали от него необычайного. – Мне доподлинно известно, что поп Епифаний, окормляющий Президента Вязова, есть баба. Она дважды прерывала беременность. Она не позволяет обвенчаться Президенту с Матильдой, ибо сама испытывает к нему нежные чувства. Ее почитают святой, потому что она часами стоит на одной босой ноге на снегу, ест ложками соль, а весной, как только оттают муравейники, идет в лес и садится голым задом в муравейник, чтобы многочисленные укусы насекомых заглушили греховный зов плоти. Говорят, что Епифаний станет Патриархом. Тогда это будет первым случаем в истории русского православия, когда высший пост в церковной иерархии займет женщина, что позволит множеству девиц легкого поведения обрести церковный сан.

Эту речь сопроводили восторженные аплодисменты.

Подкопаев и его пересадил в свой роман, как пересаживают в террариум ядовитого скорпиона.

К Подкопаеву подсел господин, которого тот не раз встречал в подобных компаниях. Его фамилия была Бритиков. Они кланялись друг другу. Кажется, Бритиков вел колонку в какой-то редко выходившей газете. Он был невзрачен, отличался от присутствующих франтов и модников. У него были бесцветные губы, шелестящий голос и слегка припухший, красноватый нос, хотя Подкопаев никогда не видел его пьяным. Вот и теперь в его руке не было ни стакана, ни рюмки.

– Как поживаете, Сергей Кириллович? Как пишется?

Подкопаеву не хотелось говорить на литературные темы, и он ответил:

– С писанием, слава богу, покончено. Решил отдаться политике. Вступил в партию Камилы Вовчек, стану писать ей речи.

– Я недавно перебирал журналы прежних лет и прочитал ваш очерк о Священной роще. Уж не помню, где она находится, в Мордовии, Чувашии или у марийцев. Вы так изумительно рассказываете о языческом обряде, о молитвенном отношении этих людей к природе. О том великолепном дереве, которое дает жизнь всему. Соединяет небо и землю. Поразительные краски, непередаваемые чувства!

Подкопаеву было лестно слышать похвалу. Но одновременно шелестящий голос Бритикова внушал неприязнь и странное опасение. Он не станет брать его в свой роман. Этот саженец так разрастется, что своей блеклой листвой заполонит всю клумбу.

– Вы не помните место, где находится Священная роща и произрастает Волшебное Дерево?

– Не помню точно. Где-то в приволжских лесах. Я ехал по своим делам на машине, случайно попал на этот языческий праздник и поехал дальше. Даже район, село не запомнил.

Подкопаев сказал неправду. Он собирался снова посетить эту дивную рощу в марийских лесах, но решил утаить ее место от Бритикова.

– Жаль. Мне бы хотелось пережить то, что вы тогда пережили.

Бритиков умолк и, что-то обдумывая, легонько мял свой пухлый красноватый нос.

– Мне вам нужно что-то сказать, Сергей Кириллович, – произнес он.

Но громче заиграл саксофон. Спортивный комментатор в футболке с американским флагом и драных шортах требовал внимания гостей. В руке его была бутылка красного вина, к которой он прикладывался, и тогда с его губ стекала бордовая струйка.

– Гости званые, начинаем обряд политического бракосочетания прекрасной Камилы Вовчек и несравненного Лаврентия Бака. Как водилось на Руси, все начинается со смотрин. Жених и невеста, осмотрите друг друга! – Комментатор хлебнул из бутылки и отступил, давая место молодоженам.

Засверкали вспышки фотокамер. Лаврентий Бак приблизился к Камиле Вовчек и стал расстегивать молнию на ее красном платье. Бережно совлек с Камилы платье и кинул под ноги. Огладил ее пышные плечи, мягко выпавшие груди. Повернул спиной и провел пальцем от затылка по гибкому желобку до крестца. Камила оставалась в одном бикини. Ослепительно улыбалась, поворачивалась к камерам пышным бюстом, слегка выгибала торс, поднимала сильную, с мускулистыми бедрами ногу. Насытив нетерпеливых фотографов, Камила подошла к Лаврентию и умело совлекла с него модный пиджак, распустила артистический бант, освободила его от рубахи. Ловко расстегнула ремень на брюках и оставила жениха в одних трусах, плотно облегавших пах, так что под тканью упруго круглились чресла.

Они стояли, полуголые, держались за руки, и кто-то из гостей воскликнул:

– Адам и Ева! Библия приходит в политику!

Спортивный комментатор хлебнул вина. Раскрыл перед гостями белую простыню:

– Сейчас молодые отправятся в опочивальню. Мы не станем мешать их уединению. А потом посмотрим на эту простыню. Она расскажет нам о девственности невесты.

Камила Вовчек и Лаврентий Бак в сопровождении комментатора скрылись в соседнем помещении. Гости кричали «Горько!», стучали по столам стаканами – «Не оплошай, Лаврентий!», «Всем членам партии выстроиться в живую очередь!».

Подкопаев помещал в свой роман всю эту сцену, стараясь не упустить мелочей. Струйку вина из губ спортивного комментатора. Лежащее на полу красное платье Камилы, из которого она вышла, поднимая ноги, как выходят на берег из озера. Артистический бант Лаврентия Бака, который он зацепил ногой, и лента некоторое время струилась вслед за ним.

Все было зримо, могло украсить целую главу, которая, увы, не была и, видимо, не будет написана.

Прошло немного времени. Из соседней комнаты появился комментатор. Простыня в его руке оставалась белоснежной, и он щедро полил ее из винной бутылки. На белой ткани зарделось красное пятно.

Все кричали «ура!». Появились Камила и Лаврентий. Поднимали с пола сброшенную одежду. Торжество продолжалось.

К Подкопаеву вновь подсел Бритиков:

– Так вот, Сергей Кириллович, у меня есть к вам один разговор.

– Слушаю, – скрывая неприязнь, произнес Подкопаев.

– Вы знакомы с генералом Иваном Семеновичем Филипповым?

– А разве он жив? Лет пятнадцать о нем ничего не слыхал. Я знаю, он был в большой игре, когда распадался Союз. Тогда множество комитетчиков перебегало на сторону победителей. Они покидали Лубянку и входили в советы директоров банков.

– Иван Семенович и сейчас в игре. В большой игре. Ему за девяносто, но он держит нити. Понимаете, держит нити! – Бритиков посмотрел по сторонам – убедиться, что никто их не слушает. – Сергей Кириллович, Филиппов хотел бы с вами встретиться.

– Со мной? Мы не знакомы. Как-то мельком пожали друг другу руки на каком-то юбилее.

– Иван Семенович вас хорошо знает. Читает ваши книги, следит за публикациями. Он просил меня, чтобы я привел вас к нему. Он сейчас в госпитале. Много свободного времени, и он хотел бы вас видеть.

– Господи, зачем это?

– Он кладезь познаний. Он хотел бы вам многое поведать. Он знает вещи, которые никому не известны. Он знает, как объединяли Германию. Как выбрасывались из окон видные деятели партии. Кто повесил знаменитого маршала. Почему не отдали приказ арестовать Ельцина. Он знает подоплеку ГКЧП и роль Комитета государственной безопасности в разрушении страны. Он участник таких операций, до которых не докопались самые дотошные журналисты.

– Зачем ему я?

– Он хочет поделиться с вами своими знаниями. Вы напишете книгу. Целый роман. Это будет бестселлер.

Бритиков вжал голову в плечи, словно над ним несся ураган. Подкопаев ощутил этот страшный свистящий ветер, который сметал государства, уносил бесследно политиков, менял ход времен. Этот смерч мчался над ним, и от этой бури нельзя было уклониться. Этот ветер нашел Подкопаева среди увеселительной вечеринки, вырвал и понес. Испытывая глубинный страх, гибельные предчувствия, Подкопаев отдался этому ветру. Чувствовал, как летит, переворачивается, не в силах за что-нибудь уцепиться. Ибо все вокруг летело, трещало, ломалось, подхваченное ураганом.

– Когда Филиппов хотел со мной повидаться?

– Сейчас. Он очень болен. Дорог каждый час. Вы готовы поехать, Сергей Кириллович?

– Готов, – Подкопаев поднялся, слыша, как удаляется ураган, срывая кровельное железо.

Глава третья

Военный госпиталь, куда Подкопаева привел Бритиков, находился в Сокольниках, среди зеленых аллей. Их встретил доктор в зеленом облачении и зеленой шапочке. Любезно поздоровался с Подкопаевым и одного, без Бритикова, пригласил в палату.

Палата была обставлена дорогой мебелью, как гостиничный люкс. Только кровать была больничная, высокая, на колесиках, окружена трубками, мониторами, штативами капельниц. На кровати, высоко на подушках возлежал Филиппов, когда-то могущественный генерал КГБ. Он был под капельницей. Голая большая рука бессильно протянулась вдоль тела. Трепетали капли в стеклянном флаконе. Трубка подходила к обнаженной руке и погружалась в черную вену, которая, как темная река, стекала от плеча до запястья. Подкопаев увидел тяжелую вену и подумал, что случай привел его на берег этой темной реки, устье и исток которой терялись в глубине огромной жизни. Эта жизнь была прожита среди войн, переворотов, тайных интриг и неведомых миру трагедий.

Веки Филиппова, фиолетовые и набрякшие, оставались опущенными. Грузное тело с рыхлыми бессильными мускулами обмякло, сползало куда-то вниз. Лицо, серое, в старческих пятнах, было готово съехать, как сырая штукатурка, открыть костяной череп.

– Здравствуйте, Сергей Кириллович, – не поднимая век, произнес Филиппов.

Некоторое время молчал, устало открыл глаза. Они были мутные, в них плавали сумерки, и лишь в самой глубине слабо мерцала жизнь.

– Благодарю вас, Сергей Кириллович, что откликнулись на мое приглашение, – Филиппов снова умолк, тяжело шевелил губами, словно они были из камня. – Народ ест ботву истории. А клубни остаются в земле. Существует явная история, которую пишут писатели и летописцы. И тайная, о которой знают разведчики. Две эти истории могут существовать порознь долгие десятилетия. Но потом в определенный момент они сливаются. И там, где они сливаются, появляется великая личность. Александр Македонский, Наполеон или Сталин, – Филиппов снова умолк. Ждал, когда мысли превратятся в слова, слова скопятся на губах и появятся силы их произнести. – Я подумал, что вам будет интересна моя жизнь. Вся она касается тайной истории. Вам будет интересно знать, как ломалось и падало наше великое государство и какая роль в этом падении принадлежала разным людям.

Он снова умолк, а Подкопаев подумал, что ему представляется случай построить лодку и проплыть по этой черной реке от истоков до устья.

– Но ведь вы, насколько я знаю, после крушения нашего великого государства оказались среди тех, кто его разрушал. Разве не вы стали правой рукой банкира Всеволода Школьника и создали ему личную разведку, помощней государственной? Разве не вы организовали еврейский конгресс, куда вошли многие диссиденты из тех, что были прежде вами гонимы?

Филиппов молчал, словно давал время словам впитаться, как влага впитывается в песок.

– Я старался спасти остатки государства и использовать обломки для построения нового. Кое-что мне удалось.

Филиппов закрыл глаза, умолк – казалось, он уснул. Было тихо, мерцала капельница, пламенел в вазе букет тюльпанов, поставленный чьей-то неравнодушной рукой.

– Я родом из Белоруссии, из деревни Лубань. Немец пришел, старшие братья в партизаны ушли. Мотоциклисты в Лубань приехали – мамку, батьку к ветле привязали, бензином облили и подожгли. Они горят, кричат, а я их зову: «Мамка! Батька!» Мне восемь лет, а я уже с партизанами. Когда эшелоны взрывали, я кричал: «За мамку! За батьку!» Ветла обгорелая выжила. И сейчас стоит. Когда приезжаю в Лубань, подойду к ветле, лбом прижмусь, и мне мама чашку земляники подносит, а батька свисток мастерит, и мы с братьями на пруду невод тянем, и в нем караси плещут. Дерево в жизни человека как другой человек. Ты из дерева вышел, в него и уйдешь.

Казалось, Филиппов куда-то удалился из палаты. Его бессильное тело лежало на подушках, а душа летала в зеленых далях, голубых льнах, где стоит ветла с обгорелым дуплом, вся в золотистых сережках, в пчелином гуле.

– Но я вас призвал, Сергей Кириллович, не о своей судьбе говорить. Вы журналист, писатель, в ваших писаниях не только мысли, но и образы. Значит, вам открывается суть, которую не постичь мыслью, а только чувством, образом. У вас есть доступ к владыке Епифанию, а тот встречается с Президентом. Против Президента плетется заговор. Заговорщики не революционеры, не террористы, не военные. У них другое оружие, смертоносней пули. В центре заговора стоит банкир Всеволод Школьник, о котором вы упомянули. Он любознателен, ценит искусство. Найдите к нему подход. Узнайте подробности заговора и передайте Епифанию. Надо торопиться. Я дам вам несколько наводок, расскажу об оружии.

Филиппов вдруг застонал. Лицо его побелело. В горле возник хрип. Палец нажал на кнопку.

В палату вбежал доктор, принялся щупать пульс на горле Филиппова.

– Прошу вас, оставьте палату! – обратился он к Подкопаеву.

– Завтра продолжим, – сипло произнес Филиппов, махнул на прощанье рукой. Той самой, по которой текла черная река его близкой к завершению жизни.

Подкопаев поднялся и вышел, оглянувшись на алый букет тюльпанов.

Глава четвертая

Подкопаев был взволнован встречей. Темная река, по которой проплывет его челн, была романом с фантастическими судьбами, острейшими коллизиями, государственными тайнами. Они давали объяснения величайшим тайнам века. Нужно терпеливо, с диктофоном сидеть у изголовья умирающего старца, перед которым когда-то трепетала страна.

Утром, прихватив сразу несколько диктофонов, Подкопаев отправился в госпиталь. В холле его встретил вчерашний доктор с лицом печальным и строгим.

– К великому сожалению, вы не сможете увидеть Ивана Семеновича. Ночью у него случился инфаркт, и он умер. Согласно его завещанию, тело рано утром специальным бортом было отправлено в Белоруссию. Там оно будет кремировано, и пепел развеют над деревней Лубань, у ветлы, где погибли его мать и отец.

Подкопав был поражен. Челн уплыл без него. Темная река погрузилась в недосягаемые толщи. Теперь никто не узнает главные тайны века.

Подкопаев рассеянно вел фольксваген по узкому асфальту среди свежей зелени парка. Впереди шла женщина. Подкопаев сбавил скорость, надеясь медленно обогнать ее. Женщина вдруг споткнулась и упала. Он видел ее длинную голую ногу, с которой слетела туфля. Остановил машину, кинулся ее поднимать:

– Что с вами? Вы не ушиблись?

– Какая досада! Этот каблук! А еще хвалят итальянскую обувь!

Подкопаев увидел на асфальте отлетевший каблук, белизну голой ноги и лицо женщины. На этом лице были боль, досада. Но не это поразило Подкопаева. Глаза необычайной синевы, густой лазури, небесной огненной красоты. Такой синевы не бывает в глазах человека. Такая синева бывает в глазах экзотической птицы. Такая пылающая лазурь бывает в вершинах мартовских берез, когда на землю летят духи райского света. Садятся в вершины и достигают такой божественной силы, что страшно смотреть. Но ты смотришь до кружения головы, до сердечной боли. Невозможно оторваться, хочется смотреть, продлевая сладость и боль.

Такие были глаза у женщины. Не поднимаясь с земли, она смотрела на него снизу вверх. Он чувствовал запах ее духов, видел вытянутую обнаженную ногу. Не мог оторваться от ее волшебных глаз.

– Помогите же мне! Не знаю, что теперь делать.

Подкопаев бросился поднимать отлетевший каблук.

Помог подняться женщине. Хромая, она сделала несколько шагов.

– Боже, какое несчастье!

Подкопаев плохо ее понимал, такие небывалые, нечеловеческие были ее глаза, так пьяно, неведомыми цветами, пахли ее духи.

– Ну что мне делать, скажите?

– Можно найти сапожную мастерскую. Там приклеят каблук, – сбиваясь, ответил Подкопаев.

– Ну где же здесь мастерская? – женщина посмотрела на аллеи парка, где молодые мамы катили коляски со своими чадами. – К тому же я опаздываю.

– Тогда надо найти обувной магазин и купить новые туфли.

– Верное решение. Везите меня в магазин.

Опираясь на его руку, она дошла до машины, уселась, с досадой оглядываясь на брошенный каблук.

– В первый попавшийся магазин. Я тороплюсь.

Первым попавшимся был фирменный магазин «Карло Пазолини». Подкопаев помог женщине войти. Почти не выбирая, она указала продавщице на замшевые туфли с высокими каблуками. Они оказались впору.

– Надеюсь, они выдержат мой вес, – она притопнула каблуком.

Это сильное движение, от которого колыхнулась ее грудь, поднялись и опустились золотистые волосы, показалось Подкопаеву восхитительным.

– Вы меня так выручили. Чем могу вас отблагодарить?

У нее было смуглое лицо, чуть удлиненное и заостренное книзу. От переносицы разлетались пушистые брови. Небольшой свежий рот был пунцовым. Прямой нос делал ее похожей на женщин, какими любовался Подкопаев на картинах в Уффици. За этими смуглыми прекрасными итальянками, за их золотистыми локонами открывались долины с замками, заливы с парусами лодок, парящие птицы. Остановленное мгновение пугало своей достоверностью.

Но глаза, таких глаз он не видел на портретах, не встречал на живых лицах. В них, среди дивной синевы, была пугающая глубина, где синева сгущалась до черноты.

Он не сразу понял ее вопрос, и она вынуждена была повторить:

– Чем я могу отблагодарить вас?

– Пообедаем в ближайшем ресторане.

– К сожалению, я тороплюсь на работу.

– Тогда позвольте довезти вас до работы.

Она кивнула. Было видно, как нравятся ей туфли, как смело и сильно она ставит ноги.

Она попросила отвезти ее в Зачатьевский переулок. Подкопаев не решался на нее смотреть, только чувствовал колдовской запах ее духов.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Вероника. Если угодно, Вероника Петровна Пригожина.

Подкопаев представился.

– Есть такой чудесный лесной цветок – вероника, только ударение на втором слоге.

– Вероника дубравная, – произнесла она, – любит тень. В тени ее цветы необыкновенно синие.

– Есть синева еще необыкновеннее, – сказал Подкопаев.

Вероника улыбнулась.

– Кем вы работаете? – спросил Подкопаев.

– Ботаником.

– Собираете гербарий?

– Ухаживаю за зимним садом у одного богатого банкира, Всеволода Борисовича Школьника.

– Всеволод Школьник? Только вчера слышал о нем от старого генерала Филиппова. Вам ничего не говорит это имя?

– Нет.

– Минувшей ночью он умер.

– Жаль, – равнодушно сказала она.

А Подкопаев подумал, что этим совпадением продлевается вчерашняя встреча, продлевается плаванье в челне по темной реке. И как знать, не явилась ли минуту назад героиня его ненаписанного романа.

Они въехали в Зачатьевский переулок и остановились перед особняком. Кровля особняка едва виднелась из-за каменной изгороди. Рядом с металлической кровлей блестели стеклянные конструкции оранжереи.

Подкопаев остановил машину. Испугался, что сейчас они расстанутся и больше никогда не встретятся. Все, что он унесет в роман, – глаза такой синевы, какая бывает у экзотической птицы. Подарит эти глаза другой героине.

– Хотите посмотреть зимний сад? – предложила Вероника.

– Очень! – согласился он торопливо.

Вероника долго объясняла охране, кем является ее спутник. Наконец, Подкопаев предъявил паспорт и мимо постовых в черной униформе проник на территорию особняка.

Дом был трехэтажным, состоял из кубов, цилиндров и полусфер, в конструктивистской манере. Зеленели подстриженные газоны, сияла перед подъездом дорогая машина. Охранник в черном вел на поводке сторожевую собаку.

Подкопаев и Вероника миновали особняк и направились к оранжерее, казавшейся сияющим кристаллом.

– Вот моя Священная роща.

Вероника впустила Подкопаева в оранжерею, и того удивило, что только вчера он говорил с Бритиковым о Священной Роще и теперь чудесным образом в ней оказался, пусть и не в той, марийской. Челн плыл по темной реке.

После московской прохлады Подкопаев задохнулся от маслянистой духоты, в которой плавала едва заметная дымка. Этот сладковатый туман исходил от множества диковинных деревьев. Глянцевитые, с узорной листвой, они стояли в горшках и кадках или поднимались из грунта. Некоторые достигали стеклянной крыши. Другие росли зелеными пластами, выпускали воздушные корни. Третьи стелились коврами. На некоторых розовели и белели цветы. Среди зарослей находился бассейн с берегами, поросшими мхом. В темной воде плавали огромные, как зеленые тазы, листья. Рядом поднимались цветы, похожие на белые звезды. В темной воде мелькали спины золотых рыб, появлялся на поверхности жадный рыбий рот.

– Невероятно, я в Африке, или в джунглях Амазонки, или на берегах Ганга?

– Вы у меня дома. Садитесь.

Среди зарослей стояло деревянное ложе, покрытое ковром с шелковыми узорами. Подкопаев сел. Древесная ветвь провела по лицу глянцевитыми листьями, словно ощупала.

– Вы что же, покупаете их в магазине? Ухаживаете за ними?

– Хозяин отправляет меня в разные страны. Я привожу деревья. Не просто за ними ухаживаю, я с ними общаюсь. Человек и дерево очень близки друг другу. Человек произошел от дерева и после смерти в него уходит.

И опять Подкопаеву показалось, что он уже слышал похожее. Вчера говорил об этом умирающий генерал Филиппов. «Из дерева вышел, в дерево и уйдешь», – кажется, так звучали его слова. Эти совпадения таинственным образом связывали вчерашний и сегодняшний день. Челн продолжал плыть по неведомой темной реке.

– Какие же это деревья? Откуда?

Вероника погрузила руку в листву, и казалось, листья целуют ее пальцы. Она гладила ветки, ствол, и дерево нежилось, откликалось на ласку.

– Вот это моя любимая монстера лаковая, – она гладила блестящий лист с глубокими разрезами.

Лист был похож на ладонь с зелеными пальцами. Вероника поцеловала зеленые персты.

– В Бразилии к этому дереву ночью приходят девственницы. С деревом у них происходит соитие, рождаются дети, которые потом становятся волшебниками и целителями.

Подкопаев решил, что она шутит. Но ее бирюзовые глаза были полузакрыты, лицо было томным, исполненным нежности. Прикосновение к дереву доставляло ей наслаждение.

– А это эхмея двурядная, из Перу, – Вероника обняла пучок ветвей с раздвоенными листьями, прижала к груди.

Подкопаеву казалось, что дерево сквозь платье целует ее грудь. Вероника тихо вздохнула, отпустила ветки, и они неохотно отпрянули.

– В это дерево вселяется дух мужчины, который оставил свою возлюбленную и ушел к другой. Покинутая женщина приходит к дереву и нагая стоит, обняв ствол, чтобы возлюбленный вспомнил ее любовные ласки.

Подкопаев слушал языческие поверья, думая, что Вероника развлекает его. Но вздох, который она издала, был вздохом женщины, испытавшей наслаждение.

– А это теофраста царственная из Бразилии.

Подкопаев почувствовал, как оранжерея поворачивается вокруг оси, открывает свою потаенную восхитительную сторону. Деревья начинали шептать, говорили на неизвестном, но понятном ему языке. Он и сам становился деревом. У него из головы, из груди, живота вырастали ветви. Он был покрыт глянцевитыми листьями, по которым стекали прозрачные капли. В небе светили сразу несколько солнц – белое, голубое, зеленое. Деревья танцевали, превращались в восточных красавиц. Красавицы колыхали бирюзовыми, алыми облачениями. Он хотел их обнять. Благодарил за то, что привели его в этот сияющий сад, где нет ни земли, ни неба, а одна чудесная невесомость. Сержант Лиходеев, убитый под Шатоем, застыл в прыжке. Мама шла по розовому снегу, несла голубую сосульку. Прилетели волшебные птицы с лицами одноклассников, с которыми давно не встречался. У каждой птицы небывалого цвета глаза – изумрудные, рубиновые, сапфировые. И только одна с глазами небесной лазури. Синеглазая птица превратилась в дивную женщину. Он стоял перед ней, обнаженный, в глянцевитой листве. Тонкими пальцами она раздвинула листву, целовала ему грудь, живот. В нем небывалая сладость, неведомое прежде блаженство. Она смеялась своим алым ртом. Опять превратилась в птицу и улетает, оставляя ветку пустой.

Подкопаев очнулся. Сидел на тахте среди шелковых подушек. Вероника, улыбаясь, смотрела на него.

– Вас полюбили мои деревья. Они вас помнят. Вы одно из них.

Подкопаев сидел без сил. Он надышался этих маслянистых пьяных ароматов.

Послышались шаги. В оранжерею вошел тучный господин с мясистым лицом. Подвижные губы перебрасывали из одного угла рта в другой фальшивую сигарету.

– Здравствуйте, Сергей Кириллович. На вахте мне сообщили, что вы в оранжерее. Я Всеволод Борисович Школьник, одно из деревьев, которые Вероника Петровна выращивает в своей Священной роще. Она еще не превратила вас в аглаю душистую? Или в дуранду прямостоящую? Многие господа, которых считают безвременно ушедшими, находятся здесь, в Роще, на попечении Вероники Петровны, – Школьник захохотал, протянул Подкопаеву полную вялую руку. – Странно, что мы с вами до сих пор не знакомы. В моем доме бывает много писателей, художников. Я знаком с вашими произведениями.

– Только вчера говорил о вас с генералом Филипповым, а сегодня такая встреча! – Подкопаев продолжал удивляться совпадениям.

Он еще не начинал свой роман, но первые страницы уже были кем-то написаны. Челн продолжал плыть по темной реке.

– Филиппов уникальная личность. Последний осколок Берлинской стены. У него на уме одни заговоры, одни перевороты. Надо сказать, не напрасно. Он причастен к расстрелу Чаушеску. Думаю, не без его участия выбрасывались из окна и лезли в петлю незадачливые партийцы. Говорят, он участвовал в переброске денег партии в зарубежные банки и до сих пор хранит реквизиты этих колоссальных сумм.

– Генерал Филиппов умер сегодня ночью, – сказал Подкопаев.

– Вот как! – Школьник задумался. – А ведь он многое мог рассказать. Его рассказов хватило бы на несколько романов.

– Придется слушать другие рассказы, – сказал Подкопаев.

– Может быть, рассказы банкира? – засмеялся Школьник. Его узкие, под коричневыми веками глаза остро взглянули на Подкопаева. – Хотите написать роман о банкире?

– Для этого нужно войти к банкиру в доверие.

– Считайте, что вошли. В самом деле, не хотите на меня поработать? Я вас не перегружу. Что-то вроде прессатташе. Некоторые встречи, некоторые заявления, некоторые необременительные интервью. Согласны?

– Это так неожиданно. Вероника Петровна едва не превратила меня в дерево. Ваше предложение мне ничем не грозит?

– Абсолютно ничем. – Школьник фамильярно хлопнул Подкопаева по плечу. – Пойдемте, потолкуем. Кстати, там собрались любопытные люди. Для вашего романа! – Школьник захохотал, увлекая Подкопаева из оранжереи.

Уходя, Подкопаев передал Веронике визитную карточку:

– Позвоните, – сказал он. – К телефону подойдет аглая душистая или дуранда прямостоящая.

– Скорее всего, это будет араукария, – ответила Вероника, принимая визитку.

Глава пятая

Подкопаев и хозяин дома покинули оранжерею, оставив в ней женщину с глазами экзотической птицы. На лифте поднялись на этаж, где их встретил дворецкий. Шел рядом со Школьником, слегка забегая вперед, и докладывал:

– Повара, Семен Борисович, приготовили все блюда. Их несколько смущает запах кушанья.

– Будем есть в респираторах, – хмыкнул Школьник.

– Гости съезжаются. Никто не пренебрег приглашением.

– Еще бы! Им обещаны подарки и женщины.

– Эскорт уже прибыл. Я сам отбирал.

– Проводите их в душ.

– А вот музыканты опаздывают. Ссылаются на пробки.

– Мне что, вертолет за ними посылать?

Дворецкий отстал. Школьник ввел Подкопаева в просторную гостиную, посреди которой стоял огромный стол черного эбенового дерева. Золотистыми породами дерева по окружности стола были инкрустированы знаки Зодиака – Рыбы, Скорпион, Овен, Стрелец. За столом сидели пять человек, которые замолчали, увидев незнакомого Подкопаева.

– Это мой пресс-секретарь Сергей Кириллович. При нем можно обо всем говорить, кроме тем, обозначенных кодами. Присаживайтесь, Сергей Кириллович.

Подкопаев занял место за столом перед инкрустированным знаком Весов.

Он осторожно присматривался к застолью и с изумлением узнавал в сидящих мужчинах богатейших людей страны. Их состояния исчислялись миллиардами долларов. Все сидели в вольных позах, без галстуков. Перед ними стояли стаканы с овощными и фруктовыми соками.

– Ты, Альфонсо, объясни, в чем чудодейственная сила этих деревьев. Мы ведь с их помощью должны совершить «эпсилон сто четырнадцать»? – обратился к Школьнику известный банкир, близкий к семейству Ротшильдов.

Он был похож на розового поросенка – жирное тельце, курносый пятачок, белые ресницы вокруг красноватых глаз.

– Дорогой Амиго, «эпсилон сто четырнадцать» – это конечная фаза. Ей предшествует «сигма триста». А о дереве пусть тебе объяснит профессор Брауншвейг. Мы специально пригласили его из Сан-Диего. Он взращивает там свои интеллектуальные деревья.

Подкопаев удивился тому, что Всеволод Борисович Школьник был назван «Альфонсо», а банкир, чье имя было хорошо известно, теперь назывался «Амиго». К тому же понять разговор мешали присутствующие в нем конспирологические коды.

Худощавый, с тонкими руками и длинной шеей господин, которого назвали Брауншвейгом, с английским акцентом, хотя и на русском языке, пояснил:

– Вы создаете толпу. В ней много эмоций, страстей, сексуальных инстинктов. Они направлены в разные стороны и действуют хаотично. Магическое дерево собирает эти эмоции в пучок. В пучке они достигают невиданной силы. Маг, связанный с деревом оккультной близостью, направляет собранную деревом энергию на воображаемый объект, и тот получает энергетический удар. Этот удар может стоить ему жизни. Дерево, о котором я говорю, является в данном случае деревом-убийцей. Но есть деревья-целители, деревья – сексуальные партнеры, деревья-собеседники.

– Черт знает, что такое! Ты в это можешь поверить, Свантино? – банкир Амиго обратился к стальному магнату, чьи металлургические комбинаты дымили по всей России – он продавал свою сталь на всех континентах и сильно пострадал от американских санкций.

– Это не дерево, а живой лазер. Дерево-оружие, не так ли, Феррари? – спросил Школьник.

На это странное имя отозвался владелец алюминиевых заводов. Его холеное лицо напоминало башмак, пусть и хорошо начищенный.

– Это по твоей части, Леоно. Чем строить космические лазеры, посади на Луне пару деревьев и сбивай американские ракеты. Вот тогда они согласятся на «бету три эм».

Тот, кого назвали Леоно, оказался президентом оружейной корпорации, занятой военно-космическими и авиационными программами. Он был молод, свеж, с большими влажными глазами, какие встречаются у восточных женщин.

Подкопаев старался понять, в чем увлекательная суть игры, собравшей вместе столь значительных и занятых персон.

– Уверен, причина вечного отставания России в ее приверженности русской мифологии. Мракобесы твердят об избранном русском пути, о русском мессианстве, о несовместимости с Западом. И, конечно, о богоизбранности вождя, о русском чуде, о русской мечте. Всем этим нашпигован Бертолетто. Всем этим он кормит русский народ. На этой мифологии держится его власть, – произнес Школьник, он же Альфонсо.

– Этот народ надо трахать, трахать и трахать! Будем показывать ему наши дворцы и яхты, наши бриллианты и наших любовниц. Пусть харкает в телевизор в своих гнилых бараках! – с ненавистью произнес Амиго, стукнув розовым кулачком по инкрустированному знаку Рыб.

– Говорят, у Бертолетто слабое сердце. Мне показывали рентгеноскопию его сердца. Аорта узковата, – сказал задумчиво Леоно.

– Дерево найдет это узкое место, не так ли, профессор Брауншвейг? – усмехнулся Феррари.

– Нам нужно успеть до его обращения к Федеральному собранию. Иначе срывается «гамма эф эль», – сказал Леоно, обведя всех глазами восточной танцовщицы.

– Кстати, как прошла ваша встреча с заместителем госсекретаря? – поинтересовался Альфонсо.

– Я вкратце посвятил его в «гамму эф эль». Он сказал, что надо обратить внимание на формирование будущего правительства. У него есть рекомендации.

– Проблема Крыма – вот что нам предстоит решать. Надо убедить народ, – сказал Леоно.

– Что вы все «народ да народ»! Народ надо трахать, трахать и трахать! – гневно воскликнул Амиго.

Подкопаев слушал закодированный разговор магнатов. Пытался угадать, кто скрывается за секретными кодами. Ему показалось, что под кодовым именем «Бертолетто» скрывается Президент Вязов. Но он не был уверен. Вдруг его осенило – возможно, он находится в самом центре заговора, о котором говорил генерал Филиппов. Судьба не позволяет ему удалиться от темной реки, по которой плывет его челн. Догадка была фантастичной, и он ее сразу же отверг.

В дверях появился дворецкий.

– Господа, зал переполнен. Можно начинать.

Все поднялись, направились в зал, который находился этажом ниже.

Ряды были заполнены. Широкая сцена оставалась пустой, но на ней стояли штативы микрофонов, змеились провода. Именитых гостей усадили в первые ряды. Школьник указал Подкопаеву на высокое дерево, стоящее в кадке посреди зала.

– Это араукария, привезена из Австралии. Это и есть зеленый лазер, о котором говорил профессор Брауншвейг.

Подкопаев внимательно осмотрел дерево. Оно было из семейства хвойных. Небольшие иглы покрывали сплошь ветви и ствол, и ветви казались руками, поросшими зеленой шерстью. Дерево, как многорукое существо, раскрыло свои объятья, хотело прижать к своей косматой груди весь зал.

– Какова моя роль? – поинтересовался Подкопаев.

– Ничего особенного. Смотрите, наслаждайтесь. Может быть, несколько строк в светской хронике.

Зал был наполнен творческой интеллигенцией, в основном театралами. Здесь был модный режиссер, поставивший чеховские «Три сестры». Все три были уездными проститутками и стремились в Москву, где заработки были выше. И другой режиссер, в чьем спектакле Ромео и Джульетта были юношами и их связывала гомосексуальная любовь. И молодое дарование, отмеченное международной премией, – в его постановке «Братьев Карамазовых» все монологи и диалоги произносились героями, сидящими на унитазах.

В зале было много артистической молодежи, которая выступала с протестами против вмешательства государства в сферу искусств. Все ждали начала представления.


В это же время Президент Константин Ярославович Вязов посещал Центр технического творчества молодежи. Он любил встречаться с молодыми людьми, любил их свежие светящиеся лица, смущение при виде Президента, задор, а иногда и дерзость их вопросов. Появление этих чудесных верящих лиц было его достижением, когда новое государство преодолевало злобу, порочность и неверие, сопровождавшие распад прежнего общества. На смену «потерянному» поколению явилось поколение «обретенное», с которым он начинал возрождение Родины. Оно было той подрастающей гвардией, с которой он приступал к великим преобразованиям. Было тем поколением, на которое, когда иссякнут его силы, он оставит Россию.

Молодые конструкторы показывали Президенту созданный ими дрон в виде скворца. Этот дрон мог лететь вместе со стаей скворцов и передавать информацию о птицах в полете.

– Не получится так, что дроны заселят скворечники и вытеснят оттуда живых скворцов? – пошутил Президент.

– Ничего страшного, – бойко ответил юноша. – Внесем небольшое изменение в программу и научим дрон высиживать яйца!

Все смялись. Президент пожал юноше руку.

У следующего стенда юные селекционеры показали Президенту яблоко величиной с арбуз. Президент поднял тяжелый плод и спросил:

– А если такое яблочко упадет на голову? Садоводы должны ходить в касках?

– Мы выводим стелящиеся сорта, – ответила смущенная барышня. – Яблоки с земли будет убирать комбайн.

На третьем стенде молодые программисты показали Президенту вычислительную машину, способную предсказывать будущее. В нее вводились данные о современной международной обстановке, и система выдавала прогноз, точность которого не превышала четырех процентов.

– Очень надеюсь, что к моменту, когда министр иностранных дел подаст в отставку, вы повысите достоверность прогнозов до восьмидесяти процентов, – Президент осматривал электронные блоки, экраны с бегущими синусоидами и представлял коричневое продолговатое лицо своего министра, с которым у него была намечена вечерняя встреча.

Президент осмотрел все стенды, внимательно выслушал молодых изобретателей и решил выступить перед ними с кратким словом.


Между тем в особняке Школьника начиналось представление. На сцену вышел виолончелист, грузный, рыхлый, с черными подглазьями, волнистыми до плеч волосами. Виолончель отсвечивала лаком, пела возвышенно и печально. Музыкант встряхивал волосами.

Подкопаев не узнавал композитора. Может быть, это был Гендель со своими волшебными переливами. Музыкант играл весьма долго. Затем на сцене появились служители и поставили клетки. В них находились черная собака, пестрый петух и рыжий кот. Все вели себя беспокойно. Петух просовывал сквозь решетку голову с красным гребнем. Собака крутилась в тесной клетке. Толстый рыжий кот пытался встать на задние лапы.

Появился еще один служитель. В руках у него был большой эмалированный чайник. Он подходил к клеткам и поливал животных кипятком. От струи воды шел пар. Виолончель играла дивную музыку. Собака истошно выла, лизала ошпаренный бок. Петух захлебывался, гоготал, издавая хриплые клекоты. Было видно, как из него выпадают перья. Кот жутко ревел и стенал, пытался уклониться от кипятка, бился головой о решетку.

Действо продолжалось несколько минут. Виолончелист кончил играть, поклонился и унес инструмент. Служители забирали клетки. Ошпаренная собака трусливо скулила, ожидая мучений. Петух то ли умер, то ли лежал в обмороке. Кот лизал обожженный бок.

Зал аплодировал. Режиссер, тот, что поставил «Трех сестер», кричал браво. Автор постановки «Ромео и Джульетты», обращаясь к залу, восклицал: «Это сильнее, чем Шнитке!»

Подкопаев, сокрушенный садистской сценой, смотрел на араукарию. Ветки ее напряглись, страстно обнимали зал, держали в мохнатых лапах рукоплещущих зрителей, служителей, уносивших клетки с измученными животными.

С первого ряда поднялся Школьник, обратился к залу:

– Сейчас вам принесут изысканное блюдо с берегов Амазонки. Оно делает мужчину неутомимым в любви, а пожилая женщина обретает способность родить. Не всем из вас хватит блюд, но вы можете поделиться с соседом. Итак, пауки-птицееды с берегов Амазонки!

Школьник махнул рукой. На этот взмах появились официанты в белом, с подносами. На подносах помещались тарелочки с кушаньем. В зале возник невыносимый запах падали и горелой резины. Официанты обносили ряды. Школьник взял руками огромного паука. С хрустом сломал хитин. Высасывал пахучую жижу. Надкусывал хрустящие лапки, выдавливал белую мякоть. Гости ели, давились. Некоторых рвало. Не желая показаться старомодными, они через силу ели многоногое, с колючими жалами, существо.

Араукария, казалось, трепетала, сгребала мохнатыми ладонями сгустки отвращения и зловония. Профессор Брауншвейг что-то шептал дереву, водил руками вдоль веток, словно гладил. Дерево выбрасывало из ветвей прозрачные вихри.

– А теперь, господа, эскорт! Сам подбирал, зная вкусы друзей! – радостно воскликнул Школьник.

На сцену стали выходить голые старухи. Теснились у края сцены, улыбались гостям искусственными зубами, белевшими в запавших ртах.

Здесь была огромная старуха с пластами желтого жира, ниспадавшего на бедра, с пухлым животом, половину которого закрывали огромные фиолетовые груди. Она кокетливо раздвигала и сдвигала колени, показывала желтый истлевший клок шерсти.

Рядом была худая старуха с пустыми, висящими грудями, на которых торчали сморщенные, как урюк, соски. Ее седые волосы были рассыпаны по костлявым плечам. Она манила к себе гостей синими пальцами в перстнях.

Тут была одноногая женщина на костыле с розовым обрубком. Были женщины-уроды с огромными непомерными бедрами и вывернутыми ногами в синих венах.

Все улыбались, манили к себе, а потом спустились в зал, смешались с гостями. Те, обнимая их, удалялись в кабинеты. И оттуда слышался хриплый старушечий смех.

К Подкопаеву подошла рыжая, с крашеными волосами старуха, у которой вместо одной груди болтался обрезок. Показывала ему свои подмышки, заросшие седым войлоком. Стала к нему ластиться, выговаривая: «Хау ду ю ду».

Подкопаев смотрел на магическое дерево. Оно вонзало ветви в зал, выстреливало прозрачными взрывами, от которых туманился воздух. Профессор Брауншвейг извивался вокруг араукарии, припадал к ней чреслами, кусал ветки, словно хотел причинить ей боль. Они с деревом танцевали невиданный эротический танец. На губах профессора выступила пена.


Президент Вязов собрал вокруг себя молодежь. Он испытывал воодушевление. Здесь его слушали с обожанием, с доверием. Ему хотелось обратиться к этим свежим очаровательным людям с напутствием.

– Вы должны мечтать. Русский народ мечтатель. Только мечтая о братстве, справедливости, красоте, русский народ мог создать свое великое государство, написать великие книги и великую музыку, выиграть самую страшную в мире войну, улететь в космос. Мечтайте! Мечтайте о недоступном, несбыточном, и тогда оно сбудется!

Президент поднял руку, словно хотел указать на звезды. Почувствовал, как на него налетел ком тьмы, пошатнул, опрокинул навзничь. Он упал, задыхаясь, чувствуя, как вселившийся в него ком тьмы сжигает сердце.

Охрана кинулась его поднимать. Его уложили на диван, и к нему уже спешила бригада врачей, которая неотступно сопровождала его в поездках.

Глава шестая

Подкопаев лежал в своей утренней комнате, наблюдая, как полоса солнца из-за шторы плывет по стене. Он сравнивал ее с медленной солнечной улиткой, которая ползет по книгам на полке, по старомодной фарфоровой вазе, доставшейся от бабушки, по выцветшей акварели, нарисованной мамой во время их поездки в Суздаль.

Ночь была сумбурной, скомканной, лоскутной, сшитой из кошмаров и пробуждений. Он вспоминал события двух минувших дней. И эти события тоже казались сном.

Он пытался найти тот завиток, в котором его жизнь повернулась и пошла другим путем, непредсказуемым и опасным. Вечеринка с дурацкой «политической свадьбой» Камилы Вовчек и Лаврентия Бака. Белая простыня, залитая красным вином. Шелестящий блеклый Бритиков, которому удалось выманить его из уютной компании в военный госпиталь. Огромный, похожий на выловленную рыбу генерал Филиппов, в чьей руке текла загадочная темная река. Внезапная смерть генерала, оборвавшая смутный рассказ о каком-то заговоре. Отлетевший женский каблук, и женщина с лазурными глазами экзотической птицы, от которых нет сил оторваться. Его обморок в оранжерее с видениями, о которых уже не вспомнить. Масонский кружок миллиардеров, в который он почему-то был допущен. Жуткий концерт с воем ошпаренных животных, со зловонными пауками и мерзкой старухой, что показывала ему заросшие истлевшей шерстью подмышки.

Все было фантастично. Могло войти в его будущий роман, а могло привести к погибели.

Телефонный звонок прервал его гадания.

– Надеюсь, ваш обморок не повторился? Вы заставили меня поволноваться, – это был голос Вероники, с тем волнующим переливом, который случается у птицы, захлебнувшейся в пении.

– Нуждаюсь в срочной медицинской помощи, – Подкопаев вскочил с кровати.

Он ждал этот звонок, мечтал услышать голос с крохотной горошиной, трепещущей в горле поющей птицы.

– Мои рецепты скорее похожи на заговоры. Несколько древесных листьев на лоб, несколько вещих слов, и больной исцелен.

– Давайте пойдем туда, где много древесных листьев.

– Тогда приходите через час на Воробьевы горы. Там будет много листьев и вещих слов.

Через час Подкопаев стоял на смотровой площадке. Японские туристы дружно щелкали аппаратами, снимали розовый Университет, блюдо Лужников, блестящий поворот реки с плывущим корабликом. Гора, поросшая лесом, спускалась к реке, и оттуда, где зеленели клены, липы, дубы, пахло недавним дождем, травой, мокрой корой.

Он увидел, как подходит Вероника, и задержал вздох. Так восхитительно она подходила. Он увидел ее не глазами, а пересохшими вдруг губами, задохнувшейся грудью, обращенными к ней ладонями.

Несколько мужчин, прошедших ей навстречу, обернулись. Она приближалась, стройно вышагивая. Пространство, их разделявшее, стеклянно трепетало, как солнечный мираж. Издалека сияли ее синие глаза. Он ждал, когда она подойдет, чтобы коснуться губами. Не коснулся, только ловил запах ее колдовских духов, который улетал с речным ветром.

– Накопилось много вопросов, – произнес он легкомысленно, чтобы скрыть свои чувства. – Какими чарами вы меня вчера одурманили? Почему эти известные люди называют себя «Амиго», «Альфонсо», «Феррари»? Что за чудовищный спектакль они разыграли? И зачем я им нужен?

– Похоже, вчерашний день был для вас днем потрясений. Что касается чар, вам придется привыкнуть к ароматам тропических растений. Теперь вы часто будете иметь дело с деревьями. Всеволод Борисович и его друзья – оригинальные люди, им свойственно играть. Не только на бирже. Теперь они затеяли какую-то новую игру, не знаю какую. Концерт со старухами, а там, кажется, были старухи, – это эпатаж, издевка над светской хроникой.

– А я? Зачем я?

– Возможно, они хотели бы видеть рядом с собой респектабельного писателя.

– Вы уже знаете, что я писатель?

– Я уже много знаю о вас. Ведь нам, как я понимаю, придется вместе работать.

– Боже, за меня уже все решено! Может, нас уже повенчали?

– Нас могли повенчать деревья. Но это никак не похоже на людское венчание.

– Это и есть ваши вещие слова, непонятные обычному человеку?

– Давайте спустимся к реке. Там есть пристань. Мы можем прокатиться на речном трамвайчике.

Они покинули смотровую площадку и стали спускаться с лесистой горы по тропинкам. Подкопаев шел рядом с Вероникой. Хотел коснуться ее руки и робел, боялся ее насмешки, чувствовал над собой ее превосходство.

– Вот клен, – сказала она, останавливаясь у могучего темно-зеленого дерева. С листвы стекали холодные сладкие запахи. – Подойдите к дереву.

Он пошел по траве и приблизился к клену.

– А теперь прижмитесь грудью к стволу и коснитесь его лбом.

Улыбаясь, повинуясь, Подкопаев выполнил ее указание. Грудь и живот чувствовали прохладный шершавый ствол. Лоб прижимался к морщинистой коре. Пахло влагой, сырым деревом. По стволу близко от глаз ползла крохотная, с прозрачным тельцем букашка.

– Представьте себе, что вы становитесь деревом. – Вероника подошла сзади, положила ладонь ему на затылок, а другой осторожно надавила поясницу.

Он почувствовал, что углубляется внутрь дерева, погружается в живую сочную древесину. Сквозь его ноги, бедра, грудь проходят упругие волокна, множество крохотных влажных сосудов, по которым идет непрерывное восходящее движение соков. Он пронизан тугими струнами, которые слабо гудят. Все его тело превратилось в сочную живую материю, стремящуюся ввысь. Вероника была здесь, рядом с ним, в дереве. Их тела касались, плотно прижимались друг к другу. Сплетались, перевитые волокнами. Ее соки перетекали в него, а он изливал в нее свои соки. Обнявшись, они стремились ввысь. Там, где ветки дерева расходились в стороны, расходились и они и любовались друг другом. Шелестели нежно листвой. Обнимали друг друга, целуясь листьями, нежным шепотом называли друг друга по имени. Когда синяя туча встала над ними и полил дождь, она замерла, вытянулась, подняла вверх руки. А он, превратившись в дождь, омывал ее, целовал каждой капелькой. Проникал сквозь улыбающиеся губы, лился сквозь сжатые колени, мочил ее брови. И она, спасаясь от капель, закрывала синие глаза, а потом открывала, и он ликовал, видя их лазурь. Обожал ее, лился по ее бедрам, груди, чувствовал на губах благоухание ее груди. Они были неразлучны. Когда всходило солнце, он старался, чтобы на ее ветки не падала тень, и отклонялся в сторону. Она нежилась в утреннем солнце, прекрасная и желанная после сна. А когда всходила луна, она отводила ветки, любуясь, как в голубом свете блестит его листва. В тихие звездные ночи они замирали, обнявшись, видя, как текут над ними созвездия, и одна звезда была такая же синяя, как ее глаза. Зимой, когда на ветвях лежал снег, прилетали снегири. Их красные грудки были как цветы, и он тихонько смахивал со своих ветвей снегирей, чтобы всю ее усыпать цветами. Наслаждение, которое он испытывал, было непрерывным, неутолимым, неиссякаемым. Она вся со своими плечами, бедрами, грудью, своими небесными глазами входила в него, и он погружал ее в себя, окружая своей древесной плотью и неистощимой нежностью. А потом он погружался в нее, жил в ее лоне, и она чувствовала, как он, находясь в ее жаркой глубине, целует ее. Они прожили огромную древесную жизнь, находясь на одном месте, на склоне горы, на крутом речном берегу. Земля вращалась вокруг них, и они побывали во всех краях света. Они не расставались даже тогда, когда их ветки охватил огонь. Дерево горело, и они целовали друг друга в огне. Называли самыми нежными именами. А когда сгорели, превратились в дым и летели вместе в облаке дыма. Среди снегов на пустой дороге одинокий путник вдруг уловил дуновение сладкого дыма.

Подкопаев приходил в себя. Видел, как смыкается дерево. В счастливом изнеможении опустился на траву у ног Вероники.

Она подала ему руку, помогла подняться. Они вышли на берег Москва-реки, где стояла пристань и старая кассирша продавала билеты. Скоро подошел речной трамвайчик, юнга наматывал на стальные тумбы канат. Они прошли на пустую палубу и сели на деревянную скамью. Кораблик задрожал, поплыл.

– Какое чудесное наваждение, – сказал Подкопаев.

– У вас воображение художника. Вы наяву видите сны.

– Хочу написать книгу сновидений.

– Что же мешает?

– Нужно не расставаться.

Он вдруг почувствовал, как Вероника ему дорога, как прекрасна, какая небывалая нежность и восхищение в нем. Как небывало сверкает река. Как великолепны сталинские дома на набережной. Какая изумрудная зелень в Нескучном саду. Его обостренный взгляд различил голубей, притаившихся в каменном цветке капители.

Ее узкая смуглая рука лежала на поручне. Чудесные пальцы с длинными розовыми ногтями были похожи на лепестки. Подкопаев хотел накрыть ее руку своей, взять в ладонь эти нежные лепестки. Не решался. «Возьму, когда проплывем Нескучный сад». «Возьму, когда минуем хрустальный мост».

Стеклянный мост проплыл над их головами. Крымский мост со своими серебряными струнами приближался. Подкопаев накрыл рукой ее руку. Ее пальцы едва шевельнулись, словно пойманная бабочка.

Крымский мост надвигался, мерцали слюдой автомобили. Он держал ее руку. И вдруг близко от борта с ревом пронесся катер, поднимая пенную волну. На палубу трамвайчика с катера полетел куль. Шлепнул о палубу. Подкопаев увидел, что это мертвая собака, черная, с окровавленным боком, та самая, которую мучили в клетке.

– Кто это? – воскликнул Подкопаев, наклоняясь над бортом.

Он глядел вслед стремительно уплывавшему катеру с неразличимыми в нем людьми.

– Видимо, те, кому не понравилось, как вы взяли меня за руку, – сказала Вероника.

Появился юнга с целлофановым пакетом. Брезгливо засунул собаку и унес.

Подкопаев и Вероника вышли на ближайшей пристани на Фрунзенской набережной.

В знакомом особняке, в рабочем кабинете, их принял хозяин Всеволод Борисович Школьник. Он был в рубахе и жилетке, завершал разговор с секретарем, хватавшим на лету его указания.

– Продолжаем настаивать на приватной встрече с директорами Барклай-банка. Мы не можем терять кредиторов. Уральским ребятам не отказывайте, но перенесите встречу на следующую неделю. Два билета на «Люфтганзу», на ночные рейсы. И один билет в Лондон, в Хитроу, завтра в ночь!

Отпустив секретаря, Школьник радостно обратился к Подкопаеву:

– Уже потихонечку привыкаете? Нет времени на раскачку. Конверт с деньгами возьмете у секретаря. А сейчас садитесь и слушайте.

Они уселись втроем за журнальный столик, и Школьник изложил суть задания:

– Видите ли, Сергей Кириллович, есть одна значительная дама. Можно сказать, статусная дама. Она живет в одиночестве, можно сказать, взаперти. Ее удалили от мира. Она долго молчала, но теперь хочет свести счеты с обидчиками. То есть рассказать людям все, что она о своих обидчиках знает и думает. Мой друг Амиго, вы вчера познакомились, уговорил даму дать интервью. Вам, Сергей Кириллович. Амиго предоставляет для этого интервью свой Дом приемов. Зал, где у него находятся коллекции окаменелостей. Изумительные окаменелости – папоротники, раковины, рыбы. Туда доставят даму, и вы расспросите ее о жизни, исповедуете, как это делает батюшка. У вас получится, я уверен. А Вероника Петровна возьмет в этот зал одно из своих деревьев. Какое, Вероника Петровна? Может быть, ревистону китайскую? Она давно не работала.

– Лучше дуранду прямостоящую из Мексики. В ней больше экспрессии.

– Хорошо, пусть дуранда. Приступайте к выполнению задания.

– Позвольте спросить, Семен Борисович, кто эта дама, – поинтересовался Подкопаев.

– Разве я не сказал? Это Светлана Федоровна Вязова, бывшая жена Президента, с которой он развелся против ее воли. Даже заточил в монастырь. Желаю удачи!

Подкопаев и Вероника покинули кабинет. Направились на Страстной бульвар, где находился известный на всю Москву Дом приемов.

Глава седьмая

Их ждали и проводили в дальний флигель, где размещался музей окаменелостей. Тут были огромные спиралеобразные раковины, покрытые черным лаком. Эти древние моллюски, умирая, позаботились о красоте своих гробниц. На кремниевых плитах были отпечатки листьев, цветов, ягод, оставшихся от древних лесов. Целые каменные гербарии. Лежали окаменелые рыбины с открытыми хищными пастями. Изделиями затейливых ювелиров казались хрупкие, из кристаллического гипса, загадочные существа, когда-то плескавшиеся под звездами в теплых молодых океанах. На самом видном месте лежал пласт песчаника, и в него была впрессована огромная стрекоза с загнутым хвостом, выпученными глазами и сетчатыми крыльями.

Все это богатство бегло осмотрел Подкопаев, отыскивая место, где ему предстояло работать.

У окна стояли два узорных кресла. Зеленело в кадке дерево с высоким стволом и шаровидной кроной. Должно быть, дуранда прямостоящая, родом из Мексики. У кадки притулилась скамеечка, на которой разместилась Вероника. Они ждали появления гостьи.


В это же время Президент Константин Ярославович Вязов находился в доме своей возлюбленной олимпийской чемпионки Жанны Майковой. Они лежали в постели, и Жанна, прижав голову к его груди, слушала, как не унимается сердце после недавних объятий. Ее радовало, что она, в своей молодости, силе и красоте, может заставить биться это мужественное гордое сердце.

Окно было открыто. Пахло душистыми табаками. На пруду крякали утки, которые улетали ночью на пруды в соседние усадьбы, а к утру возвращались на родной пруд с белыми лилиями.

– Ты подарила мне флешку, где сняты твои тренировки. Смотрел и не мог оторваться. Какое-то волшебство, когда ты возносишься в небо, будто не имеешь веса. А потом возвращаешься на землю, плавно, как птичье перо.

– Ты уловил этот сладостный момент невесомости. Если ты рассчитала каждый шаг, силу толчка, силу ветра, силу моей любви к тебе, то возникает невесомость. Ты улетаешь на небо. Сейчас с тобой я несколько раз улетала на небо.

– В политике то же самое. Кругом тяжелейшие обстоятельства, умудренные противники, их мощные банки, новейшие системы оружия, их хитрые комбинации. Ситуация проигрышная. Но ты все взвешиваешь, как осторожный охотник. Выжидаешь точный момент, и удар, и победа. А потом журналисты «Си Би Эн» спрашивают: «Мистер Вязов, вам, наверное, сам Бог помогает?»

– Ты самый лучший, самый сильный, самый красивый! Любуюсь тобой на обложках «Тайм» или «Ньюс Вик». Любуюсь, как ты идешь по красной дорожке, взмахивая левой рукой. Любуюсь, как ты в дни праздников поднимаешь бокал шампанского.

– Спасибо. Я так нуждаюсь в тебе. Ты меня всегда вдохновляешь.

– Ты знай, я твой ангел-хранитель, во всех твоих начинаниях.

Он обнял ее, целовал душистые темные волосы, маленькие плотные груди, теплое атласное плечо.

– Я нахожусь на пороге больших начинаний. Я хочу резко двинуть Россию вперед, как двигают огромный тяжелый состав. Уже все готово. Локомотив, вагоны, проложена колея, подобраны вожатые, построены мосты и новые вокзалы. Но опасность в стрелочниках. Не пустят ли состав под откос? Не разберут ли колею? Не засунут ли мину в локомотив?

– Женись на мне. Ведь ты обещал. Мы будем прекрасными мужем и женой. Ты развелся со своей совой, так женись на мне. Ты не можешь появляться на всех международных раутах один, когда другие мировые лидеры приехали со своими женами. Я буду самой красивой из них. Я их сравниваю с собой. Я самая красивая.

– Сейчас не время, дорогая. Надо добиться первых крупных успехов. Тогда сыграем свадьбу. Народ поймет – мы празднуем первые победы.

– Ты много раз обещал, и все откладываешь. Ты не любишь мня?

– Люблю. Как можно тебя не любить?


Подкопаев и Вероника ждали гостью. В зал быстро, нервно вошла женщина лет шестидесяти, полная, рыхлая, с трясущейся грудью. На ее серых одутловатых щеках были вмятины, как на лежалых яблоках. Она была одета небрежно, даже неряшливо. Туфли давно вышли из моды. Горло закрывал выцветший шарф.

– Мое время ограничено, за мной следят. Я сказала, что иду к массажистке, – произнесла она, не здороваясь, и уселась в кресло.

Подкопаев не успел расшаркаться и подать ей руку. Уселся рядом.

– Мы выбрали место встречи, полагая, что всякое прошлое, даже самое мучительное, в конце концов каменеет и уже не причиняет боль, – начал церемонно Подкопаев, но Светлана Федоровна Вязова нервно его перебила:

– Они постоянно следят за мной. Не выпускают из дома. Всюду камеры наблюдения. Запретили подругам меня навещать. Они нацепили на меня устройство, по которому узнают, где я. Может, в этих туфлях! – Она вывернула ногу, показав стоптанный каблук. – Может, в этом шарфе! – Она оттянула шарф, обнажив розоватый зоб на шее. – Он приказал заточить меня в монастырь, и меня держали в келье чуть ли не в кандалах. А монахиня, приставленная ко мне, била меня! – На глазах Светланы Федоровны появились слезы, но это были не слезы страдания, а слезы гнева.

– Что же заставило вас развестись? Вы казались любящими супругами. Вы прекрасно выглядели, когда появлялись на трапе белоснежного самолета. Мы привыкли вас видеть в вашем чудесном васильковом платье. На зеленой лужайке Белого дома, прогуливаясь с первой леди Америки, вы выглядели изумительно! Простите мою нескромность, – произнес Подкопаев.

– Я не хотела давать развод, он взял его силой. Грозил, унижал, ломал мою волю. Эти бесконечные измены, нескончаемые любовницы! Он всегда был неразборчив. Официантки, поварихи, горничные в гостиницах. Когда стал возвышаться, появились актрисы, балерины. А теперь эта олимпийская чемпионка! Только и знает, что прыгать с шестом. Знаю, на какой он шест ее насадил! – Глаза Светланы Федоровны мстительно сверкали. Ненависть вернула щекам румянец. Она помолодела. И было неясно, что является правдой в ее гневных обличениях, а что подсказано ядовитой, жалящей фантазией: – Он слабый мужчина, почти бесполый. Чтобы добиться мужского наслаждения, он мучит женщину, бьет, заставляет выделывать всякие фокусы. Но все равно я любила его!

Подкопаеву почти не приходилось поощрять ее. Она была переполнена страданием, гневом, местью. Дерево, стоящее за ее спиной, распушило крону. Шар зеленых листьев увеличился почти вдвое. Вероника сбросила блузку и погрузила голые руки в глубину листвы, словно нащупывала скрытые точки. Дерево вздрагивало, откликаясь на ее прикосновения. Ее глаза огненно сияли.

– Он страшный человек, – продолжала Светлана Федоровна. – Он не допускал меня к своей работе, но я все равно видела, как он вершит свои кремлевские дела. Когда утонула подводная лодка и моряки умоляли вызволить их наружу, он запретил это делать. Он обещал американскому президенту не раскрывать, что американцы виноваты в гибели лодки. А моряки могли рассказать, и их утопили! Вы слышите, их утопили! Пусть об этом узнают их вдовы, дети и матери! – Она обвиняла Вязова в страшных преступлениях, веря, что когда-нибудь его покарают и она будет отмщена. – Когда в Беслане террористы взяли детей в заложники, школьников можно было спасти. Вступить в переговоры. Он приказал стрелять по школе из танков, и всех детей убили по его приказу. А потом при народе он делал вид, что жалеет детей, даже слезы у него появились! Пусть каждую ночь к нему приходят дети с оторванными руками и ногами!

Светлана Федоровна зарыдала, но ее рыдания были сухие, без слез. Слезы давно были выплаканы, оставалась дерущая горло боль.

– И еще про его богатства! Он богаче всех на земле. Он получает деньги с каждой капельки русской нефти, из каждой трубы русского газа. Если русский человек заработает рубль, десять копеек идет ему в карман. Его друзья смеялись: «В России существует неучтенная президентская десятина!» Я долго молчала, но теперь об этом должны узнать все! Он сын блокадников. Его родители экономили корочки хлеба. А он загребает себе все русские богатства, оставляет народ нищим!

Подкопаев видел, как бушует дерево, словно на него налетела буря. Листья трепетали и обрывались. Ветви напряглись и трещали, как провода, по которым бежит ток высокого напряжения. Из кроны исходило свечение, будто в глубине она пылала.

– Я ненавижу его! У него будет страшная смерть! Страшнее, чем у Саддама Хусейна и Каддафи! Его друзья, которые клянутся ему в любви, сами отдадут его палачам! И я буду смотреть, как он мучается! И ни одной слезинки во мне! Ни одной слезинки!

Светлана Федоровна вскочила и выбежала из зала. Вслед ей летели листья, сорванные с вещего дерева.

В дереве продолжали трещать электрические разряды. Среди ветвей мерцали зарницы. Подкопаев чувствовал плотные порывы ветра, которые давили ему на лицо, толкали в грудь. Эти вихри обладали волшебной природой. Они веяли из той поры, когда земля была молодой, дымились вулканы и в каждой капле лазурных морей рождалась жизнь, жадно тянулась к солнцу. Силы, излетавшие из дерева, касались экспонатов музея. Окаменелости оживали. От кремня отслаивались отпечатки папоротников и начинали зеленеть. В черных спиралевидных раковинах шевелились моллюски, ползли по стенам. Тусклая окаменелая рыба покрылась серебряной чешуей, раскрывала красные жабры, стучала слизистым хвостом. Над головой Подкопаева с треском крыльев пронеслась огромная стрекоза, осмотрела его громадными изумрудными глазами.


Президент Вязов обнимал Жанну Майкову:

– Люблю. Обещаю, мы скоро поженимся.

Он встал из постели. Босиком подошел к стулу, где висел его пиджак. Достал из кармана длинный сафьяновый футляр. Раскрыл. Бриллиантовое ожерелье переливалось на его ладони. Он осторожно, словно боясь, что ожерелье растает, прольется на пол бриллиантовой струйкой, поднес Жанне. Приложил к ее груди. Она ахнула. Целовала его руки с бриллиантами.

И вдруг истошно закричала. По подушке медленно полз огромный черный моллюск, качая спиралевидной, как рог барана, раковиной.

Вязов услышал, как приближается гул. Плотный сгусток тьмы налетел на него. Чугунное ядро проломило грудь. Из горла хлынула кровь.


В Доме приемов колдовской сеанс завершился. Подкопаев испытывал изнеможение. Он не понимал конечной цели совершенного действа, но чувствовал, что приблизился к смертельной опасности. Это было приближение будущего романа к страшной жизненной правде. И нужно, пока не поздно, отказаться от смертоносного замысла и бежать.

Он подошел к Веронике. Она что-то шептала дереву. Дерево стояло понурое, с обвисшими ветвями. Так опускаются плечи у несчастного человека. Листья поблекли, словно им не хватало света. С некоторых капала черная липкая смола.

Вероника мягкой розовой губкой, какой моют младенцев, обтирала дерево, омывала ствол, оглаживала листья. Дерево понемногу оживало, распрямляло ветви. Подкопаев прислушался к шепоту Вероники. Она читала дереву стихи.

Когда еще я не пил слез

Из чаши бытия, –

Зачем тогда, в венке из роз,

К теням не отбыл я!

Я горько долы и леса

И милый взгляд забыл, –

Зачем же ваши голоса

Мне слух мой сохранил!

Это была «Элегия» Дельвига.

– Может, пойдем пообедаем? – предложил Подкопаев Веронике. – По-моему, есть что обсудить.

– Сейчас не могу. Как-нибудь позже, – рассеянно ответила она.

И Подкопаев видел, что она хочет остаться наедине с деревом.

Глава восьмая

Утром ему не терпелось ее увидеть. Он предвкушал услышать ее голос с пленительным горловым переливом. Увидеть ее царственно ступающие ноги. Слабое колыханье груди. Ее необычайные, лазурные глаза, которые вдруг темнели, когда она хмурилась. Подкопаев был влюблен. В его любви было обожание, счастливая робость, необъяснимая боль. Эта боль, которую он еще не испытывал, а только предчувствовал, таилась в глубине ее глаз, где синева сгущалась до черноты.

Он дождался, когда полоса солнца, солнечная улитка, появится из-за шторы и поползет к книжной полке, где стоял его недавно вышедший роман. Не стал дожидаться, когда улитка достигнет фарфоровой вазы, и позвонил Веронике. Телефон молчал. Он дождался, когда солнце коснется старомодной вазы с орхидеями, и снова позвонил. Телефон не отвечал. Он подождал, когда солнце загорится на маминой акварели. И вновь телефон не отозвался. Вероники не было дома.

Подкопаев сел за руль и помчался в Зачатьевский переулок в оранжерею, надеясь застать ее там. Охранники сказали, что она не приходила.

Он был раздосадован. Она находилась где-то в этом утреннем городе, и он не мог ее отыскать. Ему необходимо было ее отыскать, увидеть ее глаза, услышать голос, коснуться руки. Он не мог это сделать. Начиналась боль, та, что таилась в глубине ее бирюзовых глаз.

Он звонил еще и еще. Телефон молчал. Если она покинула город и ничего ему не сказала, значит, он ничего для нее не значил. Эта мысль усилила боль.

Он хотел получить знак от нее, слабый намек, что она где-то близко и он увидит ее.

Ему пришла мысль отправиться в Сокольники на аллею, где она потеряла каблук. Быть может, каблук еще лежит на асфальте, и он, найдя каблук, прикоснется к ней, к ее стройной ноге. Погнал в Сокольники. Миновал злополучный госпиталь. Каблука на асфальте не было. Он шарил в траве, но безуспешно.

Он вдруг решил, что Вероника ждет его там, где они недавно были вместе, на Воробьевых горах.

Поехал на Воробьевы горы, на смотровую площадку. Те же японцы, розовый Университет, в латунном солнце изгиб реки, блюдо стадиона. Вероники не было.

Он спустился по тропинке, нашел клен, обнял его. Испытывая небывалую сладость и боль, поцеловал дерево. Но оно не ответило. Пахло сырой корой и холодной листвой.

Подкопаев не представлял, что может быть столь несчастным. Решил вернуться в оранжерею и поджидать ее там. В течение дня она должна была появиться у своих деревьев.

Подкопаев сидел на мягком ложе, на расшитых шелком подушках. Было влажно, жарко. Деревья в кадках стояли величественно, как дамы в зеленых кринолинах.


В эти минуты Президент Константин Ярославович Вязов наносил визит в Министерство обороны, в информационно-аналитический центр. В огромном овальном зале на экранах наблюдал военно-стратегическую обстановку в мире. Два американских авианосца паслись у берегов Сирии. Отряд русских кораблей и подводных лодок противодействовал им, покинув базу Тартус. Контингент НАТО в Эстонии был усилен еще одним батальоном. В этой связи пришлось задействовать во внеочередных учениях Псковскую воздушно-десантную дивизию. Китайские ледоколы ходили в Охотском море, прощупывая Северный морской путь. Это вынуждало наращивать русскую арктическую группировку на островах Франца-Иосифа.

Изучив обстановку, Президент уединился с министром в его кабинете, поглядывая на огромный сине-коричневый глобус, служивший главным украшением кабинета. Министр обороны Федор Ахметович Байрамов был наполовину татарин. Его смуглое, с крепкими скулами лицо нравилось Президенту своей внутренней силой и надежностью. Это побуждало Президента быть с министром искренней, чем с другими.

– Почему истребители «пятого поколения» до сих пор не пошли в полки? – Президент возвращался к разговору трехмесячной давности. – Мне было бы легче вести разговоры с европейцами, если бы у нас было превосходство в воздухе.

– Завод настаивает на отсрочке, Константин Ярославович. Всю первую серию хотят еще раз пропустить через полигоны.

– Чем вы объясняете, Федор Ахметович, назойливость американцев в Европе? Такое ощущение, что они хотят спровоцировать нас на локальный конфликт.

– Маловероятно, Константин Ярославович. Ядерное оружие никто не отменял.

– Но не забудьте, Советский Союз и Америка воевали друг с другом уже тогда, когда обладали ядерным оружием. В Корее наши истребители сбивали «летающие крепости». Во Вьетнаме наши зенитчики прикрывали Ханой.

– Сегодняшние конфликты все труднее контролировать, Константин Ярославович. Они возникают в одном месте, а пускают метастазы по всему миру.

– Интернет подчас производит больше разрушений, чем сверхточное оружие. В Египте армия выступила не против «братьев-мусульман», а против интернета. В Турции интернет едва не победил армию. В России интернет становится опаснее морской пехоты США, – Президент внимательно следил за скуластым лицом министра: не дрогнет ли мускул, не моргнут ли узкие, под низкими веками глаза?

Мускул не дрогнул, и глаза не моргнули.

– Российская армия верна своему Президенту, – спокойно сказал министр и подошел к глобусу, чтобы продемонстрировать Президенту действия русских подводных лодок в арктической зоне в случае столкновения с Америкой.

В кармане мундира тихо заверещала рация. Министр немедленно ее выхватил. Произнес: «Первый!» В рации чуть слышно шелестел голос, пропущенный сквозь фильтры закрытой связи. «Отслеживайте обстановку! – приказал министр. – Скоро прибуду на командный пункт».

– Что? – спросил Президент.

– На Донбассе киевские войска силами корпуса ведут наступление на стыке Луганского и Донецкого укрепрайонов. Прорвали первую линию обороны. Продвигаются к границе. Много танков.

– Подлец! – ударил кулаком по глобусу Президент. – Обещал прекратить все боевые действия, прекратить обстрелы! Мы хотели отозвать иски из арбитражного суда о возвращении украинского долга. Вероломный подлец!

– Прикажете задействовать части Пятьдесят восьмой армии?

– Приказываю!


Подкопаев оставался в оранжерее, глядя на огромные зеленые тазы виктории регии, плавающие в бассейне. Иногда из темной воды появлялась рыбья голова, чмокающий рот. От рыбы расходились круги, и белые, жирные, как сливочное масло, цветы слегка покачивались.

Деревья недвижно стояли, окруженные маслянистой духотой. Но два из них – тимания прелестная и бренмия сапфировая – слегка шевелили вершинами, словно на них падал ветер. Они хотели коснуться друг друга листвой.


Встречный танковый бой украинских и русских танков захлебнулся. И те и другие в азарте боя вломились в развалины Макеевки, попали под огонь противотанковых средств и горели. Черный дым летел над садами, грохали редкие взрывы. Это взрывались боекомплекты подбитых танков. Пехота, с каждой стороны по роте, продолжила наступать, но была остановлена пулеметным огнем и снайперами. Частью залегла, частью откатилась, унося убитых и раненых.

Старший лейтенант украинской армии комвзвода Григорий Поперечный потерял свой взвод и, исполненный жаркой ненависти и безрассудства, один продолжал наступление. Пробирался вперед по развалинам. В нем оставалась неистовая, безумная ярость, толкавшая через воронки, рухнувшие стены, срезанные яблони. Туда, где находился ненавистный враг, до которого доберется и всадит в него остаток автоматного магазина. Отомстит за разгромленный взвод. За убитых товарищей. За оскверненную Украину, которую проклятые москали мучили столько веков. Теперь они вгрызаются в ее хлебные поля и сады.

Поперечный полз, хоронясь в рытвинах. Знал, что доберется до врага и увидит последний страх в его ненавистных глазах.

Старший лейтенант Российской армии командир взвода Николай Костровитин пролезал под связками арматуры, сквозь дыры, проделанные снарядами. Атака его роты была отбита. Его друг старший лейтенант Харитонов был убит и, еще не остывший, лежал на бахче среди незрелых арбузов. Его девушка, приезжавшая к нему в Ростов из Донецка, попала под обстрел, и ей оторвало руку. Она писала, что хочет повеситься, а он отвечал, что любит ее и они поженятся. Теперь он змеился по-пластунски, подтягивая к себе автомат. Пробирался туда, где притаился его заклятый враг. Знал, что доберется до него, наступит ногой на грудь, всадит очередь в ненавистное лицо.

Поперечный чувствовал близость врага. Враг был рядом, за грудой строительного мусора, за перевернутым комодом с остатками зеркала. От него исходил запах едкого пота. Тишина была готова разразиться автоматной очередью.


Подкопаев испуганно смотрел, как дерутся два дерева. Хлещут друг друга ветвями, бьют сучьями, швыряют ворохи листьев. В каждом дереве поселился вихрь, врывался в соседнее дерево, выворачивал и сшибал ветви. Деревья скрипели, наклоняли стволы, хотели боднуть друг друга. Кусали, царапались. Из кадок вылезала земля, обнажались корни. Кора лопалась, из нее сочился сок.


Костровитин видел перед собой два перевернутых ведра и часть тесового забора, проломанного танком. Враг был за этим забором или немного дальше. Оттуда давила невидимая злая воля, неумолимая сила, которую могла остановить только пуля. Костровитин увидел, как у забора шевельнулось что-то, похожее на камуфляж. Выпустил очередь, не сомневаясь, что поразил цель. Но грязный лоскут продолжал шевелиться. Это ветер мотал тряпку.

Поперечный проследил, откуда хлестнула трасса. Ударил по ведрам. Одно звякнуло от попадания и покатилось. За ведром была пустота. Враг оставался невредим.

Костровитин понял, что его позицию засекли. Кувырком откатился к комоду, на секунду ослепнув от солнца, отраженного в зеркале. Этой секунды хватило Поперечному, чтобы разглядеть стремительно перекатившееся тело и ударить очередью. Услышал вскрик. Тело закатилось за деревянный комод. В этом теле была его пуля. Враг был остановлен. Надо подождать, когда он истечет кровью и умрет. И тогда подойти и убедиться в смерти врага.

Автоматный рожок Поперечного был пуст. Он отложил автомат, извлек пистолет и терпеливо ждал полчаса, час. Движения за комодом не было. Он стал осторожно обходить двор, чтобы из-за развалин со стороны осмотреть комод.

Костровитин получил пулю в легкие и понял, что ранение смертельно. Он умрет среди этих развалин, поломанной мебели и простреленных ведер. Враг подойдет к нему и пнет башмаком недвижное тело. Костровитин слышал, как хлюпают легкие. Харкая кровью, отполз от комода, затаскивая свое тело за угол хаты. На стене хаты был нарисован подсолнух. Вид аляповатого золотого цветка напомнил ему о поле подсолнухов, где они гуляли с невестой. Он показал ей тяжелую золотую чашу цветка, в которой ползали пчелы.

Костровитин прислонился спиной к нарисованному подсолнуху. Выставил вперед автомат. Стал ждать, когда из развалин появится враг. Он знал, что тот непременно появится, и боялся умереть до его появления.

Он услышал тихий хруст разбитых кирпичей и старался не кашлять, чувствуя, как в животе булькает горячая кровь.

Поперечный, держа пистолет, ступал по кирпичам, стараясь заглянуть за остов разбитого комода. И вдруг автоматная очередь ударила в упор, рассекла от плеча к бедру. Он выронил пистолет и упал головой на колени сидящего Костровитина.

Упавшее тело причинило Костровитину ужасную боль. Но не было сил столкнуть его с колен.

Они оставались у стены с подсолнухом. Костровитин то терял сознание, то приходил в себя. Заметил, что придавивший его украинец открыл глаза. Глаза были синие, полные слез.

– Ты кто? – спросил украинец.

– Николай Костровитин. А ты?

– Я Грицко Поперечный. Пить есть? Жжет, не могу!

– Отвались маленько. А то фляжку не достать.

– Сил нету.

Костровитин с трудом просунул руку под навалившееся тело. Достал фляжку. Отвинтил крышку. Стал поить Поперечного. Тот пил и стонал. А потом отпал головой, закрыл глаза. Костровитин понял, что тот умер. Стал пить из фляги. Выпил всю воду до дна. Осторожно поставил фляжку на землю. Всхлипнул и умер.

Так они оставались у стены с нарисованным подсолнухом. Где-то в развалинах кричал петух. Стелился дым из горелых танков.


Подкопаев смотрел на два сломанных дерева. Их стволы треснули. Деревья наклонились друг к другу, переплелись ветвями. Казалось, они беззвучно рыдают, осыпая друг друга листьями.


Президент Вязов почувствовал, как ему в легкие вошел железный штырь. Поворачивается там, выходит сквозь горло. Он лежал на полу кремлевского кабинета. Кругом хлопотали врачи. Надевали ему кислородную маску.

Глава девятая

Телефон Вероники отозвался через день. Голос у нее был спокойный, чуть насмешливый – Подкопаеву показалось, что ее обрадовал его звонок. В нем все ликовало, все светилось. Его возлюбленная была опять рядом, среди этих улиц, деревьев, цветущих клумб.

– Не знаю, кто без меня хозяйничал в оранжерее. Два великолепных дерева оказались поломанными. Стволы расщепились, ветви срезаны, листва сорвана. Даже корни выдраны из кадок. Теперь их лечу. Сращиваю переломы, накладываю компрессы.

– Но где вы были? Я голову потерял. Куда вы исчезли?

– Была в Лондоне.

– И мне ничего не сказали?

– А была должна?

– Но теперь-то я вас увижу?

– Конечно. Через час нас ждет Всеволод Борисович.

Они встретились через час в приемной Школьника. Подкопаев был счастлив. Он обожал воздух, которым она дышала. Боготворил свет, который падал ей на плечи, золотил волосы. Вероника была в строгом сером костюме, с неповторимым, дурманящим ароматом загадочных духов. Ее розовые пальцы были прозрачны на солнце, как лепестки. В ее лазурные, как у лесной колдуньи, глаза было страшно смотреть. Но было невозможно от них оторваться.

– Вы похожи на посетителя картинной галереи. Какой-нибудь шедевр? – усмехнулась она.

– Вы правы, есть такая картина в одном из первых залов Уффици. Флорентийская или венецианская дама, златокудрая, синеокая, смотрит на залив. Там плывет парусная лодка и летит морская птица.

– Так вас поразила дама или птица? – насмешливо спросила она.

За столом секретаря чуть слышно прозвучал звонок.

– Всеволод Борисович приглашает зайти.

Школьник поднялся из-за стола радостный, энергичный, с розовым лицом стареющего эпикурейца.

– Как Лондон? Остановились в «Дорчестере»? Был оказан достойный прием?

– Все было безупречно, Всеволод Борисович.

– Садитесь, – он пригласил их за журнальный столик и сам переместил туда свое грузное тело. – Поздравляю, Сергей Кириллович, – обратился он к Подкопаеву, – ваша беседа со Светланой Федоровной Вязовой прошла весьма удачно. Это еще не инсульт, но похоже на слабое кровоизлияние в мозг. Все-таки у Бертолетто отменное здоровье.

Подкопаев сделал вид, что понял, о чем разговор. Осторожно произнес:

– Да, да.

– Теперь о новом поручении. Вы, конечно, помните такого выдающегося господина, как Леонид Исаакович Бородулин. Он был моим другом. Тогда его состояние было одним из самых крупных в России. Теперь есть люди гораздо богаче. Он был правой рукой первого президента. Он привел к власти Вязова. Без его согласия не назначался ни один министр. У него был грандиозный план превращения неповоротливой России в конфедерацию. Но последовала ссора с Вязовым. Его бегство в Лондон. Его лютая ненависть к Вязову. И известие о самоубийстве Бородулина. Он повесился в ванной на батистовом шарфе известной в Лондоне проститутки. Казалось бы, о нем забыли… – Школьник сделал печальное лицо, потускнел, сгорбился. Было видно, что утрата друга трудно ему далась. Но вдруг распрямил плечи, заулыбался: – Леонид Исаакович Бородулин жив! Он выдумал самоубийство, скрываясь от мести Вязова. Он жив и готов к публичному выступлению. Я связался с ним, и он готов дать первое интервью мне. Там будут такие сенсации, что все агентства лопнут от зависти! Поезжайте немедленно в Лондон и возьмите интервью у Бородулина. Вероника Петровна будет вам верной помощницей. – Школьник обратился к Веронике: – На каком дереве остановили свой выбор?

– Астения круглоголовая, из Гвинеи.

– Были трудности с доставкой?

– Небольшая задержка на таможне. Но мистер Эрви, как всегда, помог.

– Очень хорошо. Поезжайте.

– Когда? – поинтересовался Подкопаев.

– Прямо сейчас.

Едва оставалось время упаковать саквояж и успеть в аэропорт. Они сидели с Вероникой в салоне первого класса. Он не спрашивал ее ни о чем. Только не мог наглядеться на ее близкое лицо. Дорожил несказанным счастьем любоваться золотистой, плотно уложенной прядью, маленьким ухом с каплей бриллианта. Вдыхал чуть слышный аромат колдовских духов.

Сразу после взлета она закрыла глаза и откинула голову, обнажив белую шею. Ее рука лежала совсем близко от его руки. Он думал, что она дремлет, накрыл ее руку своей ладонью. Не открывая глаз, Вероника освободила руку. Переложила его ладонь на подлокотник. И он смиренно замер. Так они и неслись над мировыми столицами, и он, не касаясь ее, чувствовал ее прелесть, волшебную близость, тепло и дыхание ее тела.

Любезный шофер отвез их из Хитроу в отель «Дорчестер». Привратник, лицо которого загоралось счастьем при виде каждого гостя, открыл перед ними дверь, со словами «Леди! Сэр!». Служитель подхватил их багаж и понес в номера. Проходя через холл, многолюдный и шумный, Подкопаев услышал русскую речь. Увидел несколько знакомых лиц из числа тех, кто покинул Россию и создал за границей «правительство в изгнании». Теперь члены этого «правительства» пили кофе и виски в «Дорчестере», дожидаясь встречи с Леонидом Исааковичем Бородулиным.

Номера Подкопаева и Вероники оказались по соседству. Это обрадовало Подкопаева. Их близость сохранялась, а вместе с ней сохранялась надежда на невозможное, невероятное чудо.

– Мы не успеем пообедать. Через час церемония. Я за вами зайду, – сказала Вероника, исчезая в номере.

Апартаменты, в которых оказался Подкопаев, были нарочито старомодны, с тяжелыми гардинами, толстыми покрывалами. Одна из стен являла собой книжные полки, уставленные книгами двух минувших столетий. Зачитанные, со штемпелями и экслибрисами исчезнувших библиотек, принадлежавшие давно забытым авторам, эти книги породили у Подкопаева грустные размышления о бренности писательского труда. Чтобы взбодрить себя, он открыл бар, налил полстакана виски и выпил «за упокой» авторов книг.

Через полчаса раздался стук в дверь. На пороге стояла Вероника в великолепном коричневом платье с высоким воротником, из которого поднималась ее прекрасная шея. Он залюбовался ее золотоволосой головой, ее глазами, которые казались особенно яркими, будто она омыла их соком своих чудодейственных деревьев. Ее пунцовые губы улыбались, были готовы околдовывать, пленять, очаровывать.

– У вас легкомысленный вид, – сказала она. – Если бы вы знали, насколько все это опасно.

Конференц-зал, где проходила встреча, был полон. В первых рядах перед невысоким подиумом сидело «правительство в изгнании», а также представители русской эмиграции. Они скрывались от российской юстиции, называя себя оппозиционерами. Были английские журналисты, господа неопределенной внешности, быть может из Скотленд-ярда. Слышались голоса:

– Я всегда говорил, что Бородулин жив. Он слишком любил жизнь, чтобы добровольно с нею расстаться.

– Я думаю, он по-прежнему богат и по-прежнему ненавидит Вязова. Мы бы могли рассчитывать на финансовую помощь.

– Теперь у Вязова появился не мнимый, вроде нас с вами, враг, а настоящий, лютый!

Множество телекамер окружало подиум. Операторы прицеливались объективами в сторону еще пустых кресел, куда должны были сесть Бородулин и Подкопаев, в сторону пышного дерева с шаровидной кроной, стоявшего в кадке за креслами. Подкопаев и Вероника поднялись на подиум. Подкопаев уселся в кресло с золоченой спинкой, а Вероника на низенькую табуреточку подле дерева. Когда она устремила на дерево свои синие глаза, оно вздохнуло, привстало на цыпочках, увеличило шар своей кроны. Подкопаев и сам был как дерево, которое ликует при виде этой несказанной лазури.

– Господа, – обратился к залу Подкопаев, – сейчас нам предстоит найти отгадку захватывающей тайны, связанной с жизнью, исчезновением и новым чудесным обретением Леонида Исааковича Бородулина. Его по праву называют одним из самых блестящих людей нашего времени. Существует явная история и история тайная. Мнимая и подлинная. Когда эти две истории встречаются, на их пересечении возникает крупная личность. – Сказав это, Подкопаев изумился, ибо эти же слова говорил ему перед смертью генерал Филиппов.

Теперь, когда Подкопаев почти дословно повторил его фразу, тень генерала промелькнула в лондонском отеле «Дорчестер». Вслед за этим видением из боковой двери на подиум вышел Леонид Исаакович Бородулин.

Конечно, это был он. Худой, чуть сутулый, с длинными нервными руками. Безволосая голова с большим желтоватым лбом, чуткий горбатый нос, подвижные губы, жгучие бегающие глаза и острый подбородок, который, казалось, хотел коснуться кончика носа. Когда он улыбался, в нем появлялось что-то беличье, благодаря его острым резцам. Он был все тот же, только кожа лица стала еще более желтой, нездоровой, словно он переболел лихорадкой. И увеличилась худоба, так что дорогой пиджак висел на плечах.

Бородулин уселся в кресло и улыбнулся залу своей беличьей улыбкой, которая многим была знакома – от членов королевских семей до чеченских полевых командиров. На шее Бородулина был голубой батистовый шарф, тот, что обошел все мировые агентства и на котором он якобы повесился.

– Леонид Исаакович, – произнес Подкопаев, пожимая Бородулину руку, – рады вашему возвращению с того света. Как там, в Царствии Небесном?

– Да, знаете, неплохо. Подают виски со льдом, много красивых женщин.

– Прежде чем мы начнем разговор, расскажите историю этого шарфа. Говорили, что вы ушли из жизни, не сумев пережить измену любимой женщины. Это ее шарф вы хотели взять с собой в мир теней?

– Этот шарф принадлежал известной полвека назад лондонской проститутке Катрин Кроуэл. В ее спальне перебывала вся ливерпульская четверка, сначала порознь, а потом все вместе. Этим шарфом она обматывала шею президента Рейгана, и некоторые члены Виндзорской династии смотрели сквозь прозрачный батист этого шарфа на ночную луну. Я купил его на аукционе за сто тысяч фунтов и сразу же пошел на могилу Катрин Кроуэл, сообщить ей об этом. Вот и вся история.

Зал аплодировал. Это было в духе Бородулина – украшать свои политические выступления пикантными и забавными анекдотами.

– Теперь, когда стала понятна история с шарфом Катрин Кроуэл, не могли бы вы, Леонид Исаакович, пояснить нам историю вашего мнимого самоубийства? Признаться, это один из самых загадочных театральных эпизодов нашего театрального века.

– История такова. Господин Вязов, Президент Российской Федерации, задумал меня убить. В меня стреляли, когда я сидел на балконе моего замка. На меня упало дерево, когда я гулял в парке. Умерла от яда моя любимая собака, потому что съела кусок торта, предназначавшегося мне. Я был приговорен.

– Но почему вы подвергались такому жестокому преследованию?

– Я обладаю информацией, которая разбивает в прах репутацию господина Вязова. Я написал Вязову из Лондона письмо. Я предлагал заключить сделку. Он возвращает меня в Россию и поручает руководство правительством, и я вывожу Россию из того ужасного кризиса, в котором она находится. Я уничтожаю все свидетельства его преступлений, и он сохраняет свою репутацию в глазах мирового сообщества.

Мерцали вспышки аппаратов. Темнели жадные зрачки телекамер. По рядам несся ропот. Подкопаев взглянул на Веронику. Она наклонилась к дереву, словно хотела нырнуть в зеленый шар листвы. Подкопаеву казалось, что из глаз ее исходят два прозрачных бирюзовых луча, тонут в листве и дерево меняет форму. Шар становится чашей. В глубине кроны возникает пустота, а вокруг начинают бушевать и волноваться листья. Дерево превращается в блюдо антенны, из которого льются потоки энергии. Два прозрачных бирюзовых луча управляют потоками.

– Что же вас заставило, Леонид Исаакович, выйти, что называется, из тени? Ведь угроза вашей жизни сохраняется, – продолжал выспрашивать Подкопаев.

– Ситуация изменилась. Россия уже валится в пропасть. Я патриот России. Для меня никогда не было ничего дороже России. Я вижу зло в Президенте Вязове. Не политическое, не экономическое зло, а метафизическое. Он толкает Россию не в кризис, а в ад. И я решил сорвать маску. Решил обнародовать хранящиеся у меня данные.

– Что это за данные? Я боюсь их услышать, – взволнованно произнес Подкопаев.

– Правда, нам нужна эта правда! – крикнул с первого ряда бывший чемпион мира по шахматам, а ныне министр «правительства в изгнании».

– В России преступник у власти, и мир должен об этом услышать! – своим поставленным оперным баритоном пророкотал бывший премьер-министр, а теперь ведущий оппозиционер. – Возмездие неизбежно!

– Что это за улики, с которыми, я слышал, вы намерены обратиться в суд в Гааге? – вел разговор Подкопаев.

– Я буду говорить очень кратко, ибо формат нашей встречи не предполагает подробностей. Они будут оглашены в Гаагском трибунале. Но тем не менее. Я утверждаю, что взрывы жилых домов в Москве были осуществлены по приказу Вязова с целью нарушить Хасавюртовский мир, развязать Вторую чеченскую и на крови русских и чеченцев прийти к власти. У меня есть имена взрывников, маршруты, по которым доставлялась взрывчатка, фотоснимки, показания исполнителей. Второе обвинение. Во время захвата школы в Беслане террористы были готовы идти на переговоры и выпустить из школы детей. Президент Вязов лично приказал спецназу открыть по школе огонь из танков, в результате чего погибли сотни детей. Этим самым населению России был подан знак, что ему угрожают теракты, один другого страшнее, и единственным его защитником является он, Президент Вязов. Есть показания свидетелей, тщательные расследования, радиоперехваты, записи переговоров.

– Детоубийца! – кричали из рядов. – Царь Ирод!

– И третье, – продолжал Бородулин. – Есть исследование иностранных спецслужб и независимых организаций о личном состоянии Президента Вязова, которое равно тремстам миллиардам долларов и является результатом хищения. Названия фирм, банки, счета, участие в крупнейших компаниях в качестве акционера. Это несметное состояние украдено у народа России, и сведения об этом будут переданы не только в Гаагу, но и в народный трибунал, который станет судить Вязова в самой России.

– Вор! – кричали из зала. – Вор на троне!

– И последнее – самое главное! – произнес Бородулин, став похожим на рассерженного грызуна. – У меня есть подлинник договора, подписанного Вязовым и премьер-министром Японии, о передаче Японии четырех Курильских островов за сто миллиардов долларов. Подписи идентифицированы. Вы их скоро увидите.

По залу катился ропот. Люди вскакивали и снова падали в кресла.

Бородулин был взволнован и продолжал сидеть. Дерево за его головой гудело, волновалось, издавало шум растревоженного бурей леса. Оно, как зеленая антенна, подхватывало слова Бородулина, усиливало стократ, направляло в пространство. Слова превращались в бронебойные снаряды, вонзались, взрывали, опрокидывали. Два прозрачных бирюзовых луча направляли эти снаряды в цель. Были их системой наведения.

– На этом формальная часть встречи заканчивается. В ресторане состоится фуршет. Если Леонид Исаакович согласится присоединиться к нам, вы сможете задать ему свои вопросы, – Подкопаев завершал встречу, пожимал Бородулину узкую руку, блестевшую, словно покрытая лаком.

Дерево утомленно сникло. Крона вновь превратилась в шар, в середине которого была пустота, и там что-то остывало.


Президент Константин Ярославович Вязов проводил Совет по Арктике. «Арктический проект» был любимым детищем Президента. Предтечей прорыва, который должен обновить Россию, создать новую русскую цивилизацию, стать трамплином грандиозных преобразований, о которых скоро он объявит стране. Арктика – рывок в восхитительное русское будущее. Воплощение русской мечты.

Выступал с докладом губернатор Ямала, могучий, подвижный, чьи мысли, казалось, не умещались в круглой лобастой голове, в громогласных словах. Он рассказывал о новых газовых месторождениях, о возведенном на кромке Ледовитого океана заводе по сжижению газа, о порте, куда причаливают гигантские танкеры, забирают сжиженный газ и везут на восток и на запад по Северному морскому пути. Губернатор просил рассмотреть проект железной дороги до океана, что позволит в кратчайшие сроки создать новый очаг арктической русской цивилизации.

– Мы, Константин Ярославович, мыслим не десятилетиями, а веками. Наш ресурс – не только углеводороды, но и «арктическое мышление». С этим мышлением, Константин Ярославович, русские и Луну, и Марс освоят. В Арктике, Константин Ярославович, рождается новый русский человек, о котором вы говорите! В Арктике, если хотите, и я родился, хотя моя родина – Вологодчина!

Президент любил этого громкоголосого силача. Он был «гвардейцем прорыва», был единомышленником и соратником. Таким, как этот губернатор, Президент мог оставить после себя страну. Передать кресло хоть в правительстве, хоть в Кремле.

Докладывал командующий флотом, молодой адмирал, чье худое, с малиновым загаром лицо еще недавно стыло в арктических сквозняках на капитанском мостике крейсера. Корабль уходил в поход из Североморска в Сирию. Адмирал докладывал о недавних арктических учениях по отражению атаки американских Б-52 через Северный полюс. Процент перехвата крылатых ракет приближался к ста, а это значило, что полностью восстановлен пояс арктической обороны, разрушенный в лихие годы.

Президент слушал доклад и думал. Сколько великих трудов затратили военные моряки, чтобы по всей кромке ледовых морей восстановить радиолокационные пункты дальнего обнаружения. Выставить батареи зенитных комплексов. Развернуть аэродромы для дальних перехватчиков, способных встречать бомбардировщики врага у полюса и уничтожить их вместе с грузом крылатых ракет. Народ в России жил трудно, ютился в старых домах, считал копейки, не ведая, сколько тратило государство, чтобы заштопать дыру в обороне, делающую Россию беззащитной мишенью.

– Флот, Константин Ярославович, ждет с нетерпением спуска на воду двух многоцелевых лодок. Это изменит стратегический баланс в акватории Ледовитого океана в нашу пользу. Нас тревожат слухи о сокращении оборонного бюджета. Это может сказаться на строительстве лодок.

– Не верьте слухам. Лодки сойдут со стапелей Северодвинска в срок, – сказал Президент и подумал, что и этот молодой адмирал украсит собой передовой гвардейский отряд, который пойдет на прорыв.

Докладывал глава кораблестроительной корпорации, немолодой, с седой гривой волос, в клетчатом пиджаке и модном шелковом галстуке. Таким он появлялся в обществе западных и японских дельцов, размещая заказы на зарубежных верфях. Он докладывал о серии атомных ледоколов, которые строятся в Петербурге на Балтийском заводе. Первый из них уже покачивался на невской воде.

– Эти ледоколы, Константин Ярославович, превосходят по мощности американские и китайские. Именно они потянут через льды танкеры с ямальским газом. А также караваны японских судов, которые уже выстраиваются в очередь для прохода в Европу через Севморпуть.

– Назовите один из ледоколов «Русская мечта». И пусть на нем будет самая молодая команда, – произнес Президент.

Он услышал, как издалека налетает гул, словно несся метеорит, разрывая воздух, раскаляясь, превращаясь в огненный шар. Этот шар налетел, ударил в грудь, вышиб из кресла. Вязов рухнул на пол, корчился, оглушенный. И еще удар, сильнее первого, настиг его, расплющил, прилепил к стене. Он казался плоской, размазанной кляксой. В груди была дыра, как от бронебойного снаряда. Из носа, ушей и рта хлестала кровь.

Глава десятая

В банкетном зале были накрыты столы на высоких ножках. Было вдоволь яств и горячительных напитков. Леонид Исаакович Бородулин после своих заявлений изъявил желание пообщаться в непринужденной обстановке с журналистами и видными персонами российской оппозиции. Его окружили, осаждали вопросами, желали с ним чокнуться, славили его возвращение в большую политику. Подкопаев у столика потягивал виски с кристалликом льда. Смотрел, как Вероника, словно игривая рыба, ныряет среди гостей, принимает ухаживания, обольстительно улыбается, очаровывает своими лазурными глазами.

Бывший чемпион мира по шахматам потирал ладонью лоб, в котором по-прежнему витали бесчисленные комбинации. Сказал Подкопаеву:

– Конечно, Бородулину есть место в нашем правительстве, и, конечно, на видных ролях. Но все же он слишком одиозен для роли президента. Пусть помогает финансами, пусть послужит своим интеллектом, не правда ли?

– Мне кажется, он из тех, кто любит смахивать фигуры с доски, – глубокомысленно ответил Подкопаев, заставив чемпиона мира задуматься и молча отойти.

Бывший премьер-министр с шаляпинским баритоном чокнулся с Подкопаевым и произнес:

– Нам рано приступать к открытым действиям. Нам надо наращивать протестные настроения, главным образом среди интеллигенции. Здесь очень помогут деньги Леонида Исааковича.

– А не разыграть ли вашему правительству мнимое самоубийство? Вдруг вы все исчезаете, Президент Вязов теряет бдительность, а потом, лет через десять, вы появляетесь, и Президент в страхе покидает Кремль.

– Я думал об этом, – пророкотал экс-премьер, откашлялся, прочищая горло.

Подкопаеву показалось, что он запоет «Дубинушку».

В зале было шумно. Кто-то начинал ссориться. Кто-то со смехом гасил ссору. Подкопаев смотрел, как Вероника разговаривает с Бородулиным, как вытягивается беличье лицо Леонида Исааковича и быстрый рот что-то шепчет Веронике. Та, запрокинув голову, открыв свою белую шею, смеется.

Она подошла к столу, где толпились винные бутылки. Взяла два бокала и наполнила их светлым вином. Люстра отражалась в бокалах, и Подкопаеву показалось, что Вероника опрокинула в бокал содержимое стеклянного пузырька. Но, быть может, это был отблеск люстры. Она поднесла бокал Бородулину. Тот принял бокал. Они с Вероникой скрестили руки, собираясь выпить на брудершафт. Бородулин торопился выпить вино, но Вероника не позволила. Поцеловала его. Подкопаев видел, как Бородулин не хочет выпускать ее губы из своих. Вероника отстранилась, выпила свой бокал, Бородулин последовал за ней. Своей лакированной белой рукой обнял Веронику за талию. Та со смехом выскользнула, затерялась среди гостей. Вдруг появилась перед Подкопаевым:

– Поднимемся в номер. Проводите меня.

Они остановились у ее номера. Она отомкнула дверь, ступила в прихожую, включила свет. Подкопаев стоял в коридоре перед открытой дверью. Вероника вышла к нему и, обняв за шею, втянула в номер. Нетерпеливо сняла с него пиджак и кинула куда-то в угол. Стала расстегивать на нем рубаху, одновременно стягивая с плеч платье, открывая грудь. Целовала его наугад в глаза, в щеки, промахивалась мимо рта и вновь жадно хватала его губы своими.

Они лежали, не выключая свет. Подкопаеву казалось, что люстра в потолке меркнет, почти гаснет. А потом ослепительно разгорается. Вероника не позволяла ласкать себя. Убирала, почти отбрасывала его руки, когда он хотел обнять ее бедра, накрыть ладонями ее груди. Она целовала его слепо, наугад. Ее губы то касались его лба, то скользили по животу, коленям, стопам. Ее руки бежали от его плеч к коленям, и ему казалось, что ладони ее горят, жгут, шелестят. Она ластилась к нему, давила на грудь, словно хотела разъять его, войти в него вся, с плечами, коленями, животом. А потом начинала задыхаться, вздрагивала и замирала, как будто из нее излетала жизнь. Ненадолго. Ее ладонь вновь скользила по его глазам, губам, перелетала на грудь. Она неистово его целовала, шелестела электрическими ладонями, а потом начинала задыхаться, сникала, замирала так, как застигла ее эта минутная смерть, – уткнувшись головой ему в колени или сжав пальцами прядь его волос. Он не перечил, подчинялся. Ему казалось, что ее ласки предназначены не ему, а кому-то другому. Она видит кого-то другого, смявшего ее постель, целует чье-то другое лицо. В самые страстные мгновенья она начинала лепетать и смеяться, а потом ее вздохи напоминали рыданья. Он сжимал ее плечи, целовал ее затылок, прижимался губами к ее коленям. Не видел ее бирюзовых глаз. Она не открывала их, словно не хотела видеть его, а видела кого-то другого, кому предназначались ее ласки, слезы и смех.

Потом они долго, молча лежали. Он почувствовал, как что-то больно впилось ему в спину. Пошарил рукой. Это была ее бриллиантовая сережка. Она взяла ее, тихо сказала:

– Это ты мой бриллиант.

Он ушел в свой номер. Счастье, которое он испытывал, несло в себе боль, тревогу, за нее, за себя.

Самолет в Москву улетал вечером, и они решили погулять по Лондону. Завтракая, он просмотрел утренние газеты. В каждой было сообщение о вчерашней пресс-конференции воскресшего из мертвых Бородулина. Подкопаев видел на снимках себя, беличье лицо Леонида Исааковича и за его спиной чашу дерева. Вероника была притихшая, без своей обычной иронии, и казалась виноватой. Она поцеловала его в щеку, а потом поцеловала ему руку, словно благодарила.

– Ты милый, чудесный, – сказала она.

А он испытал такую нежность, такую полноту дарованного ему счастья, что тихо засмеялся. Поцеловал мочку уха, где снова мерцал бриллиантик.

У королевского дворца они вместе с туристами созерцали медвежьи шапки караула, краснолицых и синеглазых гвардейцев. В Гайд-парке с почтением осмотрели памятник Веллингтону, которому скульптор придал черты античного героя. Немного посидели на газоне, под деревом, в котором пела птица. Мимо на вороных лошадях медленно проехали дама и джентльмен. Одна из лошадей дружелюбно взглянула на Подкопаева и Веронику солнечным глазом.

У Вестминстерского аббатства они дождались, когда ухнут большие часы, и с веселым равнодушием оглядели памятники Ричарду Львиное Сердце, Кромвелю и Уинстону Черчиллю, которого скульптор сделал похожим на сморщенное печеное яблоко.

Когда они шли по мосту через Темзу, налетел ветер, хлестнул дождь. Подкопаев, целуя ее под дождем, почувствовал запах моря.

Они улетели из Хитроу под вечер. В самолете Подкопаев не отпускал ее руку. Иногда наклонялся к ней, целовал душистый затылок. Думал, если бы он был птицей, то свил бы гнездо среди душистых волос, накрывавших ее теплый затылок.

В аэропорту они взяли такси, и он подвез Веронику к ее дому на проспекте Вернадского.

Въезд во двор преграждал шлагбаум. Они вышли перед шлагбаумом. Подкопаев помог Веронике подвезти к подъезду ее чемодан на колесиках. Он уже собирался проститься, когда из тени выскочили люди в куртках с капюшонами. Он получил удар в затылок, от которого упал. Нападавшие сгрудились над ним и стали избивать ногами, битами, обрезками железа. Удары глушили его, от них трещали кости, останавливалось сердце. Он вскрикивал, а они молчали и только сипло, перед каждым ударом, ахали. Он успел услышать истошный крик Вероники и потерял сознание.

Очнулся и не мог дышать. Грудь болела, словно перебитые ребра проткнули легкие. Не мог видеть заплывшими глазами. Не мог думать сотрясенной головой. «Кто? За что?» – слабо мерцало в голове. Он снова впадал в забытье.

Он не помнил, как Вероника подняла его на лифте в свою квартиру. Очнулся на диване в гостиной, успев увидеть вторую комнату, где стояла кровать и блестело большое зеркало.

– Кто это? – спросил он, едва шевеля языком.

– Должно быть, те, кому не понравилось, как мы с тобой провели ночь.

Она ушла в ванную, и он слышал, как шумит вода, наполняя ванну.

Вероника вернулась, подошла к книжному шкафу и извлекла большую темную книгу, похожую на альбом. Он видел, как она листает страницы. На каждой странице темнел засушенный лист, округлый, или зубчатый, или с волнистой кромкой, двулистник или трилистник. Это был гербарий. Вероника изымала из альбома то один, то другой лист. Сложила их в кипу и унесла в ванную. Скоро оттуда донесся травяной аромат, запах смол, эфиров, благовоний. Вероника вернулась в гостиную:

– Попробуй встать. Я положу тебя в ванну, – сказала она.

Подкопаев, опираясь на ее плечи, вскрикивая от боли, перебрался в ванную. Блестел кафель, на полках стояли флаконы с шампунями. Ванна была наполовину наполнена. В теплой воде, распаренные, плавали листья. Вода была зеленовато-коричневая от травяных соков. Стоял дух свежескошенного сена.

– Ложись, – Вероника помогла ему раздеться и уложила в ванну.

И он, когда утихла боль от движений, испытал блаженство. Его избитое, изуродованное тело погрузилось в теплый настой целебных растений. Травяные ароматы усыпляли его. Он чувствовал горький вкус на губах. Мягкие листья облепили его плечи и грудь. Вероника наклонилась над ним. Едва касаясь пальцами, щупала избитые ноги и ребра. Черпала пригоршнями целебную воду и ополаскивала ему лицо. Он благодарно улыбался, ловил губами ее пальцы. Засыпал под тихий звон падающей из крана воды. Слышал, как она колдует над ним:

– Ты мой милый, прекрасный. Ты мой любимый, ненаглядный.

Ее убаюкивающие слова, древесные и травяные дурманы усыпили его. Он уснул, слыша необыкновенной красоты музыку, благодарный, любящий.

Он не помнил, как Вероника подняла его из ванны, отерла полотенцем, отвела в спальню и уложила в постель. Сама легла рядом, прижавшись к его спине. Ее тепло лилось в него. Он чувствовал сладость этого целительного тепла. Снова спал, слыша музыку божественных лесов.

Глава одиннадцатая

Утром Подкопаев проснулся почти здоровым. Ушибы не болели. Ссадины померкли. Синяки исчезли. Его одежда была вычищена от грязи. Рубашка постирана и проглажена. Вероника, свежая и прелестная, готовила ему кофе, жарила гренки.

– Ты потратила на меня весь свой гербарий, – произнес Подкопаев, ловя и целуя ее руку.

– Когда-нибудь мы пойдем с тобой в луга, я покажу тебе целебные травы, и мы соберем новый гербарий.

Подкопаев не мог наглядеться на ее руки, которые наливали кофе в чашечку розового фарфора. Не мог налюбоваться на ее свежее утреннее лицо, которое казалось таким домашним, родным. Синие глаза утратили свою колдовскую силу, были любящие, теплые, родные.

– Сейчас мы расстанемся с тобой. У меня есть хлопоты в городе. А вечером созвонимся. Ты доберешься до дома? Тебе нужно еще полежать.

– Буду ждать твоего звонка.

Подкопаев вернулся домой. Чувствуя слабость, улегся на диван, поглядывая издалека на компьютер. В нем так и не появилось ни единого слова из будущего романа. Подкопаев почти не думал о нем, не искал замысла. С ним происходили такие перемены, случались такие встречи, что не укладывались ни в какой замысел. Любовь, которую он переживал, была столь истинна, драгоценна, что не терпела никакого вымысла. Ей не было места в романе.

Подкопаев решил заглянуть в интернет, куда не заглядывал несколько дней. Во всех новостных лентах было одно и то же ошеломляющее известие: «В Лондоне, в номере отеля „Дорчестер“ скончался известный российский предприниматель и оппозиционер Бородулин. Он был найден голый в ванной с голубым шарфом на шее. Причиной смерти является отравление неизвестным ядом растительного происхождения. Так Президент России Вязов отомстил своему старинному врагу, грозившему разоблачениями. Вновь Президент Вязов является в роли отравителя. Агенты Вязова с ампулами яда кочуют по Европе. Россия – страна-отравитель. Ядовитые змеи Кремля жалят неугодных режиму». И все в таком роде. Подкопаев был ошеломлен. Смерть Бородулина была связана с его, Подкопаева, визитом в Лондон.

Он вновь перебирал все подробности встречи, с момента, когда беличье лицо Бородулина впервые появилось на подиуме.

Было дерево, менявшее свою форму, превратившееся из шара в блюдо. Были члены «правительства в изгнании» с чемпионом мира по шахматам и оперным баритоном. Была шумная попойка, где все лезли обниматься с Бородулиным. И были синие глаза Вероники, которые вспыхивали то в одном конце банкетного зала, то в другом. Приближались к Бородулину. Тот увлекся ею, предложил выпить на брудершафт, чтобы коснуться своими дряблыми губами ее свежих пленительных губ. Она наполнила бокалы светлым вином. Что-то блеснуло в ее руках, какой-то стеклянный флакончик, который показался Подкопаеву отблеском люстры. Вероника поднесла бокал Бородулину. Они скрестили руки, чтобы выпить вино и расцеловаться. Но Вероника сначала сама поцеловала Бородулина, а потом они опустошили бокалы. Почему? Почему поцелуй предшествовал винопитию?

Подкопаева охватила паника. Он снова и снова вспоминал каждую мелочь недавнего вечера. Снова видел стеклянный флакончик в руках Вероники, сверкнувший, как отблеск люстры. Снова видел, как она остановила Бородулина, желавшего поскорей осушить бокал и поцеловать ее. Она поцеловала его плотоядные губы, и лишь потом они осушили бокалы. Неужели она влила яд в бокал Бородулина? И поцеловала его, пока еще яд смертоносных растений находился в бокале и не мог попасть с губ Бородулина на ее целующие губы?

Подозрение было чудовищным. Ночью в номере ее любовные ласки напоминали истерику. И только наутро в Гайд-парке, когда вороная лошадь посмотрела на них солнечным глазом, Вероника успокоилась.

Надо немедленно увидеться с ней, выспросить, добиться признания. Чтобы открылся ужасный заговор, куда его вовлекли. Заговор, о котором говорил покойный генерал Филиппов. Заговор, направленный против Бертолетто, коим был Президент России Вязов.

Что было делать Подкопаеву? Он был знаком с владыкой Епифанием, который благоволил к его литературным занятиям. Владыка был вхож к Президенту, был его духовником. Надо спешно повидаться с владыкой, открыть ему страшную истину, а тот предупредит Президента.

Подкопаев тщетно пытался связаться по телефону с владыкой. Секретарь архимандрита сообщил, что владыка находится в длительной поездке. Оставался единственный путь – добиться встречи с Президентом и предупредить его о планах заговорщиков. Но Вероника, любовь его, она тоже была заговорщицей? Или, как и он, была вовлечена по неведению? Ну конечно, надо с ней объясниться, узнать всю правду, вызволить ее из рук жестоких магов. Они вместе исчезнут.

А заговор? А угроза Президенту и государству Российскому?

Подкопаев был в смятении. Несколько раз в течение дня звонил Веронике, но телефон молчал.

Подкопаев лежал на диване, не зажигая свет, глядя, как сумерки плывут из окна в комнату, поглощают старинную вазу, книги, мамину акварель. Вскочил и выбежал из дома.

План был прост. Пешком, без машины, он достигнет Кремля, той башни, сквозь которую въезжает в Кремль Президент. Будет ждать его автомобиль с кортежем. Остановит взмахом руки. Президент выйдет, и Подкопаев поведает ему грозную тайну.

В метро он приглядывался к пассажирам, опасаясь, что на него нападут, перехватят, пресекут его путь к Президенту. Двое таджиков-гастарбайтеров посмотрели на него дружелюбно, но он уловил в их взглядах коварство и перешел в соседний вагон. Молодой человек, по виду студент, сидя напротив, читал книгу и несколько раз взглянул на него. Этого было достаточно, чтобы Подкопаев вышел из вагона и дождался следующей электрички. На платформе двое полицейских некоторое время смотрели на него, и один что-то передавал по рации. Это могли быть агенты Школьника, которые следили за ним и были готовы сорвать его план.

Он нес в себе свой секрет, как гонец несет секретное послание царю, пробираясь сквозь посты врагов.

Подкопаев вышел на Пушкинской и направился по Тверской вниз к Кремлю. Его поразила пустота Тверской. Празднично сияли витрины, горели рекламы, сверкали электрические короны на деревьях, растущих из бетонных гнезд. Но не было ни одной машины, ни одного пешехода. Никто не толпился у входов в рестораны и ночные клубы. Асфальт пустынно блестел, словно покрытый лаком. Одиноко и бессмысленно мигал светофор.

Подкопаев торопился пройти это подозрительно безлюдное место.

Сошел на проезжую часть и заторопился туда, куда манили рубиновые звезды Кремля.

Он услышал за спиной странный треск. Дерево, растущее в бетонном гнезде, выдирало из земли корни, вываливало земляные комья. Отталкиваясь рваными корнями от асфальта, набросилось на Подкопаева. Тот увернулся. Несколько ветвей хлестнуло его по плечам. Он побежал. Но другое дерево выдралось из гнезда, кинулось вслед за ним, шумело и скрипело ветвями. Сбрасывало огненные змеи гирлянд, желая набросить их на Подкопаева.

Тот в страхе бежал, и деревья, украшавшие Тверскую, выламывались из гнезд, отталкиваясь корнями, как кривыми ногами, гнались за Подкопаевым.

Он попробовал перебежать на другую сторону, но и там деревья выпрыгивали из земли и бежали за ним.

Он промчался мимо памятника Юрию Долгорукому. Деревья шумной трескучей толпой торопились за ним. Он пробежал мэрию, и деревья, стуча корнями, настигали его, хлестали, вонзали суки. Хотели окружить, стиснуть своими кронами, задушить, не пустить к Кремлю.

Он миновал «Националь», Манеж, выбежал на брусчатку Красной площади.

Подкопаев задыхался, поскальзывался, был готов упасть на брусчатку. И тогда деревья, образуя парадные «коробки», пройдут по нему, втопчут в камень, и он, раздавленный, останется лежать перед Мавзолеем, у подножия собора Василия Блаженного.

Собор, как волшебное дерево, качал своими огромными цветами.

Подкопаев выбежал в Зарядье, где размещался парк. Деревья парка покидали свои места, присоединялись к погоне. Подкопаев убегал от них по бульварам, и деревья бульваров, оставляя ямы в земле, выламывались с хрустом и преследовали его. Деревья выскакивали из дворов, выбегали из переулков, стремились его поймать.

Он оказался в Тимирязевском парке. Огромные сосны и ели, дубы и клены гудящей толпой настигали его. Тяжелое дуплистое дерево наваливалось на него. Он падал, видя, как приближается огромный морщинистый ствол. В черном дупле светились два ярких лазурных глаза. Подкопаев очнулся в темноте своей комнаты, в которой еще звучал его истошный крик.

Утром позвонила Вероника. Ее голос, певучий, с чудесным переливом, развеял ночной кошмар, который был манией и наваждением. Ему захотелось немедленно ее увидеть.

– Приходи через час в Зачатьевский, – сказала Вероника. – Всеволод Борисович хочет нас видеть.

А в Подкопаеве вновь проснулся страх. Замерцал отблеск люстры в бокале с вином. Вытянулись плотоядные губы на беличьем лице Бородулина. Затрещали деревья, выламывая корни. Из черного дупла смотрели два синих немигающих глаза.

Встретились с Вероникой в приемной. Она была свежа, очаровательна. Повернувшись спиной к секретарю, чуть вытянула губы, изображая поцелуй. Подкопаев смотрел на нее. Не эти ли бирюзовые глаза смотрели на него из дупла?

– У тебя странный вид. Словно кто-то гнался за тобой, – засмеялась она.

– Гнался, еще как гнался! Ты не знаешь, на Тверской все еще стоят деревья?

– Я сегодня проезжала. Они стоят. Мне кажется, им не слишком уютно.

– Вот они и гоняются ночами за пешеходами.

– Это будет сцена в твоем новом романе?

– Ах, если бы только сцена! Бедный Бородулин! Второй раз ему не воскреснуть!

Секретарь пригласил их в кабинет. Помимо Школьника, в кабинете находился знакомый Подкопаеву глава самолетостроительной корпорации, которого называли Леоно. У него было самодовольное лицо и влажные глаза восточной красавицы. Здесь же присутствовал господин со странным именем Брауншвейг, один из потомков европейской династии.

Школьник, кивнув Подкопаеву, продолжал разговор:

– Я не предполагал, что Бертолетто имеет столь крепкое здоровье. Я полагал, что он не выдержит наших ударов. Но теперь, когда он стал отравителем и от него отворачивается мир, вряд ли ему устоять.

– Мне доподлинно известно, что Бертолетто несколько раз был госпитализирован, – сказал Леоно. – У меня есть врачи в Центральной клинической больнице.

– Сейчас, когда его весь мир называет ядовитой змеей, мы можем нанести ему последний удар! «Удар милосердия»! – засмеялся Школьник.

– У Бертолетто очень сильное прикрытие, – осторожно заметил Брауншвейг. – Наши удары хоть и достигают цели, но в ослабленном виде. Им выставляют преграду.

– Что, священники? Молитвы? Святая вода? – иронично спросил Школьник.

– Все это, конечно, присутствует, – произнес Брауншвейг. – Но здесь другое. Существует дерево, обладающее светлой магической силой. Бертолетто находится под его покровом. Каждый раз, когда мы производим воздействие, мы получаем от этого дерева отпор.

– Так срубите его, черт возьми! – гневно воскликнул Школьник.

– Мы не знаем, где оно растет. То ли в удмуртских, то ли в марийских, то ли в мордовских лесах. Мы послали по этим направлениям несколько разведывательных групп. Но пока нет результатов.

– Торопитесь, господа, торопитесь! Мы платим большие деньги!

Подкопаев вдруг подумал, не то ли это чудесное дерево в марийских лесах, под которым он когда-то вкушал жертвенные пироги марийцев и марийские волхвы молили духов земли и неба о благодати.

Школьник повернулся к Подкопаеву:

– Благодарю вас, Сергей Кириллович, за работу, проведенную в Лондоне. Бедный Леонид Исаакович! Мне так хотелось его обнять! Не судьба. Но теперь – о сегодняшнем дне. Вы поступаете в распоряжение к Леоно. Отправитесь на авиационный завод. Проведете трансляцию заводских испытаний. Для этого рекомендую взять на завод молинерию мелкоголовчатую, не так ли, Вероника Петровна? У молинерии, несмотря на ее женственный вид, сила бронебойного снаряда. Ею можно танк подбить, а не то что Бертолетто! Ступайте и доложите результаты. А вы, Вероника Петровна, подберите растение и останьтесь в оранжерее.

Подкопаев, полный сомнений, не решаясь задать Школьнику роковые вопросы, обреченно последовал за Брауншвейгом и Леоно. А Вероника послала ему тайный поцелуй и отправилась в оранжерею, забирать молинерию.

Глава двенадцатая

Леоно привел Подкопаева на авиационный завод. Это было восхитительное место. Сборочный цех сверкал стеклом, напоминал огромный солнечный кристалл. В нем преломлялся свет. Окруженные тихими радугами, стояли самолеты. Они замерли на стапелях, один за другим, вереницей. Первый, недавно заложенный, имел лишь прозрачный контур, ажурное очертание, остроклювый пустой фюзеляж и хвостовой плавник. А завершающая вереницу, готовая к полету машина являла собой совершенство, вся в серебре, струилась, блистала, расправляла изящные крылья. Самолет был оснащен для стремительного полета, для боя, для воздушной победы. Самолеты напоминали стаю дельфинов, ныряющих в солнечные воды. Каждый, выныривая, становился все краше, совершеннее.

Подкопаев не мог на них наглядеться. В их совершенной конструкции присутствовала таинственная красота, которая возможна только в природе, среди лесов, морей, небесных светил.

– У этих самолетов нет кабины для летчика. Это беспилотники, воздушные роботы, – Леоно видел восхищение Подкопаева. – Такой самолет обеспечит России господство в воздухе.

– Я поражен красотой самолетов. Неужели в их создании не участвовал художник? По своему совершенству они приближаются к античным скульптурам.

– Эти самолеты – дети цифровых технологий. При их конструировании учитывают данные, недоступные человеку или большим человеческим коллективам. В эти самолеты заложено будущее. Характер будущих воздушных войн, оружие врага, характеристики театра военных действий, предполагаемый противник и его оружие, которого еще нет на заводах. Для создания этого самолета не нужен художник.

– Но, может быть, не художник, а маг? Тот, кто управляет не машинами, а стихиями, камнями, цветами, деревьями?

– Маги – не по моей части. Мы выполняем поручение Президента и строим лучшие в мире машины, – улыбнулся Леоно, и его влажные женственные глаза ласково посмотрели на Подкопаева.

А тот продолжал любоваться самолетами, среди которых, едва заметные, появлялись и исчезали люди в комбинезонах и касках. Размещали приборы и вооружение.

Леоно привел Подкопаева в испытательный цех, где самолеты проверялись на прочность. Цех не имел окон, напоминал бетонный каземат, подсвечивался угрюмыми тусклыми лампами. Среди каземата высилась громадная железная клетка, в которой находился самолет. Он был закреплен множеством стальных тяг, упругих струн, которые тянулись от крыльев, фюзеляжа, хвоста. Он был пойман в стальную паутину. Сотрясался, пытался вырваться, но паутина крепко его держала. По телу самолета пробегала мучительная судорога. Его закрылки испуганно поднимались и опускались. Киль беспомощно поворачивался во все стороны. Крылья выкручивались, как выкручиваются руки, хрустели в суставах. На фюзеляж давила тупая чугунная плита, сминая обшивку. Фюзеляж стонал. К подбрюшью самолета были подвешены гири. Казалось, они вот-вот выдерут из самолета сочные ломти.

Самолет подвергался пытке, стенал, вздыхал, скрипел. Множество мониторов фиксировали его страдания. Самолет не выдерживал боли, выдавал свои тайны.

Подкопаев, едва переступил порог цеха, почувствовал страдания и муки машины. У него заломило сердце, ноги стали подгибаться в коленях. Шейные позвонки захрустели. Он оказался в пыточной камере, где пытали машину. Но пытали и его, Подкопаева. Желали вырвать у него признание. Что знает он о коварном заговоре? В чем тайна колдовских деревьев? Кто отравил Бородулина? Кто живет в дупле, сияя из мрака лазурными глазами?

Молинерия мелкоголовчатая была уже на месте. Стояла в кадке, чуть освещенная светильником. Маг Брауншвейг был рядом. Облаченный в скафандр с откидным шлемом, просовывал руки в листву, что-то нашептывал на чужом языке. Растение нетерпеливо вздрагивало, как вздрагивает гончая, почуяв добычу.

– Вы присутствуете при завершающей фазе испытаний, – сказал Леоно. – Еще немного увеличим нагрузки, и самолет лопнет, как орех. Во время воздушного боя нагрузки огромны. Мы должны быть уверены в машине.

Подкопаев заметил при тусклом освещении, что на фюзеляже машины полупрозрачной краской было выведено слово «Россия». Муки, которые причиняли машине, были предназначены для России.


Президент Константин Ярославович Вязов проводил совещание с членами правительства. За овальным столом он занял место, которое обычно занимал премьер-министр, сдвинув того в сторону. Члены правительства тесно окружили стол и чем-то напоминали птиц, клюющих зерно. Премьер с большими выпуклыми глазами, в которых стояла невысыхающая темная влага, был уязвлен тем, что его лишили привычного места. Вращал головой, словно ему был тесен ворот. Опускал вниз углы рта, будто удерживал нервный зевок. Президент улавливал нервозность премьера, был готов истолковать ее как тайную неприязнь, ревность, глубоко скрытое ожидание того дня, когда сможет сам стать президентом, въедет в кремлевский кабинет. Вязов улавливал напряжение собравшихся министров. Они знали о предстоящих переменах, боялись потерять министерские кресла. Смотрели на Вязова как на виновника неурядиц.

– Будущее застигло нас врасплох, – говорил Президент. – Пока мы боролись с инфляцией, улучшали инвестиционный климат, мир перешел на новый цивилизационный уровень. К нам явилась госпожа цифра и обесценила тысячи наших слов. Мы должны освоить эту новую цифровую реальность, иначе она освоит нас. Превратит в сухой корм для других цивилизаций. Рывок, который мы намечаем, будет рывком в мир сверхвысоких технологий, в мир цифры. Она поможет нам преуспеть на поле боя, в Арктике, в медицине, в искусстве. Нам предстоит преобразиться. Кто из нас не сумеет преобразиться, тот, повторяю, превратится в корм для рыб.

На лицах министров была мука. Премьер ерзал, словно под ним накалялось кресло. Вязов чувствовал, что его не любят, боятся, не верят в затеянные преобразования.

– Директор Федеральной службы безопасности сообщал мне, – продолжал Президент, – что программисты совместили свои цифровые программы с чудотворной иконой. Икона реагирует на источники зла, а цифровые системы преобразуют эти сигналы в точные сведения об этих источниках. Об их местонахождении, именах, адресах. Словом, все данные о террористах и заговорщиках. Я предупреждаю вас. Скоро состоится мое обращение к Федеральному собранию. Я обнародую новый курс, стратегию рывка, которая выведет Россию в лидеры мировой цивилизации.


В бетонном бункере авиационного завода продолжались испытания. Натянутые стальные струны звенели. Закрылки хрустели. Хвостовое оперение неистово крутилось вокруг своей оси. Самолет вздрагивал, стонал. Ему ломали крылья. Выкручивали стойки шасси. Казалось, надпись «Россия» сочится кровью.

Молинерия танцевала жуткий танец. Выворачивалась наизнанку листва, скручивались, свивались в жгуты стебли. Этот танец вслед за растением повторял Брауншвейг, заваливаясь на бок, вскидывая ноги, перекручиваясь в талии, растягивая себя в шпагате. Подкопаев крутил плечами, с хрустом вращал головой, делал круговые движения торсом, выворачивал стопы.

Самолет, Брауншвейг и Подкопаев танцевали один и тот же уродливый танец, какой танцует мученик, поднятый на дыбу.


Президент Вязов продолжал свои назидания министрам:

– Не все из вас сохранят портфели. Не каждый из вас сможет включиться в новую реальность.

Вязов почувствовал, что у него заломило в суставах. Стал выгибаться позвоночник. Одна рука полезла за спину, а другая стала выламывать челюсть.

– Я хотел предупредить, что прежние заслуги не будут учитываться.

Вязов соскользнул с кресла, упал на колени, стал откидываться назад, доставая затылком до пола. Он кричал от боли. Лицо его страшно корчилось. Из-под ногтей капала кровь. Он чувствовал, как взбухают мускулы, рвутся жилы, лопается кожа. Он страшно закричал. Министры кинулись его поднимать.


В цеху шло крушение самолета. Откалывались крылья, сминался фюзеляж, рассыпались закрылки, вырывались с корнем шасси. Все скрежетало, ухало, превращалось в обломки. Подкопаев казался себе разбившимся самолетом.

Глава тринадцатая

Подкопаев был потрясен. Страшной пытке и казни был подвергнут самолет, на фюзеляже которого начертали надпись «Россия». Истязанию и казни подверглась Россия. И все чудовищное колдовство, к которому он был причастен, несло беду России. Служило ее погибели. Роман, который он задумал, легкомысленно искал для него сюжет, подбирал героев, был увлечен безобидной игрой, – этот ненаписанный роман отворил потаенную дверь. Обнаружил секретный ход, по которому пошел Подкопаев и погрузился в кромешный заговор. Вместе с магами и заморскими чародеями, в которых прежде не верил, он стал участником черного действа, где совершалось убийство Родины.

Он беспомощно метался, не умел отличить бред от яви. Любовь от зловещих подозрений. Отблеск люстры от флакона с ядом. Синие огни, страшно глядящие из дупла, от восхитительных глаз любимой. «Кто живет в дупле?» – повторял он вопрос, который хотел задать Веронике.

Он звонил ей многократно, но ее телефон не отвечал. Он решил отправиться в оранжерею, найти Веронику среди волшебных деревьев и спросить: «Кто живет в дупле?»

Подкопаев, задавая все тот же безумный вопрос, сел за руль. Доехал до особняка в Зачатьевском. Кивнул охраннику, отдавшему честь.

Вбежал в оранжерею. Сладкий теплый дурман пахнул в лицо. Блеснул бассейн с белым цветком виктории регии. Подкопаев увидел кущи деревьев в кадках. Среди стволов стояла кушетка, и на ней Школьник навалился тучным телом на Веронику, дергался, сопел. Край пестрого покрывала съехал с кушетки. Подкопаев почувствовал душное, парное тление. Видел волосатую спину Школьника, его голые дряблые ягодицы, босые фиолетовые пятки. Видел руки Вероники, обнимавшие спину Школьника, ее бесстыдно поднятые ноги.

Должно быть, Подкопаев вскрикнул. Школьник повернул дрожащее щекастое лицо с мутными от страсти глазами и слюнявым ртом. Подкопаев на мгновенье увидел лицо Вероники, ее блеснувшие белизной груди. Выбежал из оранжереи. «Кто живет в дупле?» – безумно повторял он, падая на сиденье машины.

Он слепо кружил по Москве. Город казался бредом. В оранжерее он вдохнул дурман волшебных деревьев. Улицы сворачивались в спирали. Бульвары превратились в реки. Конь под Юрием Долгоруким задрал копыта в небо. Пушкин стоял по грудь в земле. Под колесами открывались пропасти. Здания падали и давили фасадами.

«Кто живет в дупле?» – вопрошал он, чувствуя нестерпимую боль. Знал, что погублен и ему нет спасения. Синие глаза чародейки лишили его воли, чести, рассудка.

Между Старым и Новым Арбатом находился Виндзорский замок. Караул топал ногами, тряс медвежьими шапками, подбрасывал на плечо карабины.

На Тверской, где стояли памятники Горькому и Маяковскому, теперь высились статуи Ричарда Львиное Сердце и Черчилля.

Он перелетал по Каменному мосту, но вместо Василия Блаженного видел Вестминстер с узорными большими часами. Проезжая Тверской бульвар, он видел за чугунной решеткой зеленые газоны Гайд-парка, и грациозная лошадь взглянула на него солнечным глазом.

Он вернулся домой и упал без сил на кровать. И сюда, в его дом, проникли эфирные запахи тропиков. Он закрывал глаза и видел фиолетовые пятки Школьника, бесстыдно воздетые ноги Вероники, ее ослепительно сверкнувшие груди.

Зазвенел телефон. Звонила Вероника. Он не ответил. Через полчаса ее звонок повторился. Он опять не ответил. Третий раз умоляюще зазвонил телефон, и в звонке ему почудилась такая боль, что он взял телефон.

– Что тебе надо? – глухо спросил он.

– Мне надо видеть тебя, – ее голос переливался слезами, и он вдруг увидел ее синие глаза, полные слез.

– Не хочу тебя видеть. Больше мне не звони, – Подкопаев говорил, но не было в нем ожесточения, а только страдание.

– Мне нужно с тобой объясниться! Я понимаю, ты ненавидишь меня. Я тебе отвратительна. Но мне нужно рассказать тебе все, прежде чем мы расстанемся!

– Мы уже расстались, – он старался говорить жестко, даже грубо, стремясь преодолеть свое к ней сострадание.

– Я понимаю, между нами больше невозможна любовь. Я ее погубила. Но прежде чем мы расстанемся, я должна рассказать тебе все.

– Кто живет в дупле?

– Это касается не меня, не тебя. Это касается всех людей, всей России. Когда в моей жизни появился ты, мне показалось, что вместе мы сможем предотвратить беду, поможем России. Но теперь, увы, мне придется действовать одной. Но я хочу на прощанье увидеть тебя, объяснить весь ужас, в котором оказалась Россия. Я знаю, ты испытываешь невыносимую боль. Но знай, я испытываю не меньшую. Хочу на прощанье увидеть тебя, мой любимый!

Подкопаев слушал ее голос, в котором все переливалось, слезно дрожало. Ему казалось, он видит дерево, в которое слетелось множество певчих птиц, видел бриллиант ее сережки в разноцветных лучах. Он испытывал невыносимую боль, но эта боль не уменьшала его любовь, а только делала ее мучительней и безысходней.

– Где мы встретимся?

Он сдавался, не мог совладать с желанием увидеть ее любимое лицо, ее обожаемые губы, которые только что целовал отвратительный человек. От этой мысли ему становилось ужасно. Но любовь не исчезала, а становилась безнадежней.

– Я в центре, у храма Христа Спасителя. Здесь рядом ресторан «Ваниль». Я буду ждать.

Они сидели на открытой веранде. В теплых сумерках летели белые прозрачные фары, словно из стеклянных графинов выплескивался свет. По тротуару шли люди, с веранды слышался их смех, обрывки разговоров. Храм Христа казался огромной снежной горой.

Подкопаев и Вероника сидели напротив друг друга. На столе стояла бутылка вина, бокалы, легкая еда.

Подкопаев смотрел на прекрасное, родное лицо Вероники и беззвучно рыдал. Повторял отрешенно: «Кто живет в дупле?»

– Ты мой любимый, – сказала она.

– Зачем? За что? – Он закрыл ладонями глаза, слезы текли сквозь пальцы.

– Выпьем вина, – она наполнила бокалы.

– И ты плеснешь мне в бокал яд? И соседям за столиком покажется, что это отблеск проехавшего автомобиля?

– Неужели ты думаешь, что я отравила Бородулина? Это был настой вероники дубравной. Он успокаивает. Бородулин очень разволновался, был близок к нервному срыву. Я капнула ему в бокал настой травы. Настой и теперь со мной. – Она извлекла из сумочки флакончик, открыла и уронила в свой бокал несколько капель.

– За тебя, любимый!

Он смотрел, как просвечивают сквозь бокал ее розовые губы, как уменьшается в бокале вино.

– Моя бабушка была знатоком лекарственных трав. Она была профессором. Написала книгу о лекарственных травах. Называлась – «Травник Пригожиной». Такая была фамилия у бабушки. Мы жили на даче под Дубровицами в деревеньке Студенцы. Какая прелестная была деревенька! Бабушка водила меня в лес, на болото, в луга и учила распознавать целебные травы. Боже, какое прекрасное время! Мы собирали травы, сушили в пучках. Бабушка делала из них настои. К ней приходили лечиться. Ее даже называли знахаркой. От нее пахло ромашкой. Когда я чувствую запах ромашки, я вспоминаю бабушку. Милая бабушка!

Подкопаев слушал Веронику. Кошмар пережитого отступал. Возникал летний душистый луг, девочка с голубыми глазами в платьице, прозрачном на солнце, стоит в травах, среди горячих запахов. Кругом цветут розовые и белые кашки, вьется лиловый горошек, желтеет зверобой. В белом тысячелистнике сонно шевелится бронзовый жук. На лиловую свечку подорожника села стеклянная стрекозка. Над колокольчиками порхает коричневая бабочка с оранжевым пятном. Вдруг сверкнет раскаленный червонец, на секунду садится на крохотную незабудку, а потом исчезает, как золотая искра. Девочка, вся пронизанная солнцем, поднимает тонкие руки, ожидая, что на них сядет белая царственная боярышница. Но та плавно удаляется в жарком небе туда, где за лугом синеет прохладная дубрава.

Подкопаев испытывал нежность и умиление, но потом возникали отвратительные лиловые пятки, бесстыдно поднятые ноги. И боль выжигала глаза, сердце взбухало от невыносимого страдания, и он собирался вскочить и убежать.

– Тебе тяжело меня слушать? Я понимаю. Но я должна объясниться. И хоть сейчас это нелепо звучит, но ты мне так дорог.

Подкопаев смотрел на ее чудесные пальцы, похожие на лепестки цветка, и было ему мучительно и сладко.

– Я была аспиранткой. Готовила диссертацию по тропическим деревьям Амазонки. И вдруг узнаю, что на Амазонку отправляется экспедиция и меня могут взять. Экспедицию снаряжал Школьник, который интересовался растениями Амазонки. Я пошла к нему, он согласился включить меня в экспедицию. Мы самолетом добрались до Сан-Паулу. А потом теплоходом до устья Амазонки. Это было для меня потрясением. Эти желтые, как лимон, разливы. Внезапные огненные ливни с ужасными грозами, когда в реку сыплются бесчисленные молнии и Амазонка кипит. Все редкие виды деревьев, которые я изучала в Москве, в Академии, здесь были непролазными чащобами, которые днем пестрели фантастическими райскими птицами, а ночью полнились рыком и скрежетом. На берегу был домик лаборатории. Ботаники на лодке уплывали на дальние острова, привозили образцы растений. Я сушила гербарии, делала описи, ухаживала за драгоценными образцами. Раз в неделю на вертолете прилетал Школьник, проверял нашу работу. Он был вежлив, соблюдал дистанцию между собой и сотрудниками. Ко мне был благосклонен, но не докучал ухаживаниями.

«Кто живет в дупле?» – вдруг снова начинал сходить с ума Подкопаев, слыша переливы ее чудесного голоса, вдыхая запах ее колдовских духов.

– Туземные жители, которые служили у нас рабочими и проводниками, рассказали мне, что на соседнем острове обитает растение, которое зовется «золотой корень». Оно, по их словам, продлевает жизнь. Если у старика выпадают все зубы, то он начинает сосать этот корень, и зубы вновь вырастают. Если человек лысеет, он прикладывает корень к голове, и вырастают густые волосы. Если он получает рану, листья золотого корня останавливают кровь, предотвращают заражение, и рана мгновенно зарастает.

– Когда меня избили до полусмерти, ты лечила меня золотым корнем? – спросил Подкопаев.

– В моем гербарии было несколько этих драгоценных листьев.

«Кто живет в дупле?» – спрашивал себя Подкопаев, чувствуя, что недавнее отвращение к Веронике сменяется щемящей болью и состраданием и ему хочется взять в ладонь ее пальцы.

– Я решила побывать на острове, отыскать золотой корень. Пополнить нашу коллекцию чудодейственных растений. Уговорила рабочих сесть в лодку на весла и переправить меня через протоку на остров. А тут, как на грех, начиналась гроза. Туча черная во все небо. Вода в Амазонке черная. «Не поедем, – сказали гребцы. – В грозу нельзя, утонем». Кое-как уговорила, обещала дать денег. Только сели, отчалили, как ударил гром, хлынул ливень стеной, засверкали молнии. Моих гребцов выбросило из лодки, а меня понесло. Кругом встают горы воды. Молнии падают вокруг лодки. Видно, как они пробивают воду и светятся в глубине, испуская белый пар. Меня крутит, валит с борта на борт. Вижу, как падают в реку прибрежные деревья, их тащит по воде. Мне уже не спастись. Лодку опрокинет, или на нее упадет огромное дерево. Или ветром вышвырнет меня в бурлящую Амазонку. Лодка, крутясь, пролетала у самого берега, сквозь нависшие заросли. Вдруг эти ветви накрыли меня, выхватили из лодки, и она, кружась в воронках, исчезла. А я повисла, запуталась в ветвях. Глядела, как кругом падают белые, розовые, голубые молнии. Все грохочет, бурлит, кипит в горячем ливне. Зеленые лапы, перевитые лианами, держали меня над потоком, а потом осторожно перенесли на берег и опустили на землю. Пока я барахталась в хлюпающей листве, меня обступили люди. Полуголые, бородатые, с коричневыми губастыми лицами. Что-то лопотали, указывали на меня. Подхватили и понесли, побежали. Я видела их блестящие в дожде спины, черные, отливающие синью волосы. Я поняла, что это были люди из лесного племени, одного из тех, что населяют дебри Амазонки. Нам говорили о них, но мы их никогда не видели. Теперь же они несли меня в глубь леса, в котором все еще гуляла гроза. Потом уж я узнала, что попала в сплетенную из веток и лиан сеть. Охотники племени развешивают такие сети в местах водопоя, ловят в них свиней-пекари и лесных коз.

– Неужели все это было с тобой?

Подкопаев смотрел на ее прекрасное лицо, изумляясь странному потоку неведомой темной реки, что текла в руке умершего генерала. Поток вдруг подхватил его, увлек в загадочные чащи, прочь от обыденной жизни. И теперь кругом падают белые, розовые и голубые молнии, угрожают пронзить. Женщина, ненавистная и любимая, управляющая злыми стихиями и беззащитная, рассказывает ему свою жизнь. Погружает его в эту жизнь. Ему не выбраться, не убежать, а вечно смотреть в ее лазурные глаза, не зная, где ложь в них, а где правда. Любоваться ее легкими, как лепестки цветка, перстами, чувствуя свою близкую погибель.

– Я не утомила тебя моим рассказом? – спросила Вероника. – Никому никогда об этом не рассказывала. Но ты должен знать.

– Да, я слушаю тебя. Я должен знать, кто живет в дупле.

– Они принесли меня на лесную поляну и положили на землю. Ливень кончился, вышло солнце, кругом поднимался раскаленный пар. Я увидела хижины, покрытые тростником. Из хижин выходили люди и окружали меня. Мужчины были кто голый по пояс, кто в каких-то обносках, в рваных джинсах, какие носят наши московские модники. У всех были бороды, черные и седые, глаза как черная смородина. На груди наколки, какие-то синие знаки. У всех прекрасные белые зубы и густые волосы. Видно, они пользовались золотым корнем. Женщины были с голой грудью. Сморщенные старухи с пустыми, как тряпки, грудями и черными, как остывшие угли, сосками. Молодые с млечными грудями и розовыми бутонами сосков. Они расступились и пропустили вперед мужчину, рослого, с тугими бицепсами, с грудью, похожей на чугунную отливку. На ней был рисунок – круги, полумесяцы, спирали, знаки неведомой мне геометрии. Я поняла, что это предводитель лесного племени. Он долго смотрел на меня, а потом стал ощупывать. Лоб, брови, подбородок, сдавливал грудь, нажимал на живот, на бедра, трогал самые сокровенные места. Его сменили другие мужчины. Они все ощупывали меня, даже дети, словно хотели убедиться, что я настоящая женщина, а не существо, живущее в водах Амазонки. Они выпутали меня из лиан и отвели в хижину. Уложили отдыхать на циновку. Две старухи сняли с меня мокрую одежду и стали натирать какой-то клейкой жидкостью, которая согрела меня. Они принесли склянку, быть может, выловили ее в Амазонке, и заставили выпить напиток. Он был сладковатый, белый, как молоко. Имел вкус лесной ягоды. Я выпила, и со мной случилось чудо. Я унеслась в дивный полет, в другие миры, быть может, в другие галактики. Мимо меня проносились разноцветные солнца, ярко-алые, золотые, бирюзовые. Появлялись серебряные спирали, летящие радуги, лучистые звезды. Я испытывала восхищение, небывалый восторг. Мне казалось, что я прожила множество жизней и еще множество предстоит прожить. Узоры, которые я видела на теле дикарей, были зарисовками их космических странствий, планет, где они побывали. Они знали намного больше, чем любой из нас, посвятивший жизнь наукам. После того, как я побывала в этих мирах, насмотрелась на эту лазурь, на эту волшебную синеву, у меня изменился цвет глаз, от нежно-голубого к ярко-синему. Я очутилась на волшебной планете, среди белоснежных цветов, похожих на лилии. По этим цветам ко мне шел человек чудесной красоты, с восхитительной улыбкой. Казалось, я знала о нем всегда, любила его, и он звал меня к себе на эту сказочную планету. Ты знаешь, кто был этот человек?

– Не знаю, – ответил Подкопаев, опьяненный ее рассказом.

– Это был ты. Ты шел ко мне по белым лилиям. И тогда, в Сокольниках, когда я упала и подвернула ногу и ты вышел из машины мне помочь, я испугалась. Ты был тем человеком, которого я встретила в других мирах. Я очнулась в моей хижине на циновке. Была ночь, на поляне горели костры и звучали тамтамы. Жители селения собрались у костров и топотали под звуки барабанов босыми стопами.

«Боже мой! – думал Подкопаев. – Боже мой! Значит, и впрямь есть рай, есть бесконечная красота и неумирающая любовь, и можно перенестись туда, улететь из бренного мира и обратно не возвращаться. Ибо побывавший в раю и вернувшийся на бренную землю вечно будет метаться, биться о стену, сокрушаться, чтобы снова увидеть эти золотые планеты, серебряные луны, лазурные солнца. От них глаза обретают фаворский свет. И ты испытываешь несказанное счастье, бесконечную любовь. Милая, моя милая, ты вернулась на бренную землю, где тебя так жестоко мучают!»

– Я прожила среди дикарей несколько недель. За это время я немного изучила их язык, их нравы, их верования. Они верили в деревья. Деревья были их боги. Они произошли из дерева, вышли из его дупла. А деревородоначальница улетело на небо, на другую небесную землю. Они считали, что человек после смерти уходит в дерево. Когда рождался ребенок, ему посвящали дерево, уводили в лес, показывали дерево, и он всю жизнь ему поклонялся. Приносил к его подножию перламутровые раковины, цветные камни, перья райских птиц. Просил у него удачной охоты и рыбалки. А когда приходила пора жениться, вел невесту к подножию дерева, там они совершали брачный обряд, и это дерево становилось членом их семьи. Когда человек умирал, он уходил в дерево и продолжал там жить. А если дерево погибало, то все, жившие в нем, переселялись в другое дерево. Деревья умели ходить, менялись местами. Переплывали протоку и некоторое время жили на той стороне, а потом возвращались. Был один день в году, когда все деревья улетали на небо, на другую землю, где росло дерево-прародительница. И тогда все племя горевало, звало деревья обратно. Когда племя враждовало с соседним племенем – не могло поделить места охоты и рыбной ловли, – тогда оно насылало свои деревья на соседей. Деревья поражали врага болезнями, отнимали у них дар речи, крушили родовые деревья врага. Деревья воевали друг с другом, и тогда в лесу стоял страшный треск, ломались стволы, опадала листва, и многие деревья погибали в этой схватке. Мне дали мое дерево, я украсила его цветами, вставила в трещинку радужное птичье перо. У меня на берегах Амазонки есть мое дерево. После смерти я в него вселюсь.

– У нас есть с тобой наше дерево на Воробьевых горах, – произнес Подкопаев, зачарованный повествованием. – Как же ты выбралась из сельвы?

– Однажды рыбаков посетила удача, они поймали в Амазонке большущую рыбину. Запекли ее, полили соком манго, и все племя, старый и малый, собрались отведать рыбину. Пригласили меня. Вождю отрезали самый лакомый кусок, а он передал его мне. Вдруг затрещали моторы, появилось три вертолета. Из них выскочили военные в камуфляже с автоматами. Стали стрелять. В грудь вождя с узорами и орнаментами других миров попало несколько пуль. Я увидела, как по поляне шагает Школьник, в бутсах и камуфляже. Он увидел меня, потащил к вертолету. Мы взмыли и через час очутились на базе с вышками и колючей проволокой. Он привел меня в фургон, пихнул на топчан и изнасиловал, называя грязными именами. С тех пор я в его власти. Он держит меня под надзором своих магических деревьев, которые собрал в оранжерею со всего света. Эти деревья следят за каждым моим шагом. Они, эти деревья, рассказали ему о нашей прогулке по Воробьевым горам, о том, что на кораблике ты взял мою руку. Это он подбросил на палубу несчастную мертвую собаку. Деревья рассказали ему, что мы провели вместе ночь в отеле «Дорчестер». Он подослал бандитов, которые забили тебя до полусмерти. Он страшный человек. Иногда он является в оранжерею и насилует меня. Его деревья дурманят меня, и я не могу сопротивляться. Мне страшно, спаси меня! Милый, любимый, спаси меня!

Она протянула к нему руки, он сжал их, целовал, а она целовала его руки, и оба молча плакали. Проходящий мимо официант, несущий полный поднос блюд, с удивлением на них оглянулся.

– Уедем отсюда! Немедленно уедем туда, где он нас не найдет, – сквозь слезы умолял Подкопаев. – Куда-нибудь, в Австралию, в Новую Зеландию, в Новую Каледонию! На какой-нибудь пустынный песчаный берег, где стоит маяк! Я буду смотрителем маяка, буду подниматься по винтовой лестнице туда, где крутится огромное зеркало и посылает в океан пучки света. А ты будешь лечить местных жителей, собирать целебные травы. У нас будет семья, мы родим детей. У них будут такие же лазурные глаза! И нас с тобой никто не найдет!

Подкопаев чувствовал к ней невыразимую любовь, сострадание, свою перед ней вину бог знает за что, и слезы, что текли из его глаз, были слезами нежности и обожания.

– Мы уедем, мы убежим, мы скроемся от этого паука-птицееда! Но как же другие русские люди, которым уготована страшная участь? Как же наша с тобой Россия? Наш Президент? Здесь заговор, паучье гнездо. Их много, они повсюду, они управляют магическими силами зла. В России может случиться такая беда, такая война, такое пролитие крови, какого никто не упомнит!

– Что делать? – воскликнул Подкопаев, изумляясь ее жертвенной страсти. В минуту смертельной опасности она не думала о себе, а думала о Родине, о народе, к которому принадлежали и он, и она.

– Мы должны совершить во имя народа подвиг, как совершали его до нас русские святые и герои. Избавить Россию от грядущей погибели.

– Какой мы должны совершить подвиг?

– Я знала, что ты согласишься, – Вероника сжимала его руку. – Завтра состоится ритуальное убийство быка. Школьник назвал это действо «Убить Бертолетто». Соберутся все заговорщики, большие и малые маги. Они станут убивать быка, который воплощает образ Президента. Уже приготовлено дерево, мединилла великолепная, растущая на Филиппинах. Оно будет улавливать энергии бычьей смерти, превращать в смертоносные стрелы и вонзать в Президента. Это еще один страшный удар. В конце концов они убьют Президента, убьют Россию. Мы должны совершить подвиг! Их истребим, а потом исчезнем!

– В чем же подвиг? Как истребить? – Подкопаев подчинялся Веронике, уповал на ее тайное ведение, ее русские глаза такой синевы, которая сияет только на ангельских иконах Андрея Рублева. – В чем подвиг?

– Завтра пойдем на магическое заклание быка. Там соберутся все тайные маги. Я дам тебе скрытую камеру, и ты снимешь все действо, все эти ужасные лица. А потом эту запись переправишь Президенту. Не ему самому, а владыке Епифанию, который вхож к Президенту. Пусть Президент разорит паучье гнездо. Спасет себя, спасет государство, спасет Россию!

– Я согласен! Я знаком с Епифанием! Дай мне скрытую камеру!

Они покинули ресторан «Ваниль». Подкопаев проводил Веронику до подъезда. Минувший день был полон потрясений, дух его был в смятении. Перед тем, как расстаться, он поцеловал ее теплый затылок, сладко задохнувшись ароматом ее духов. Они пахли белыми лилиями, которые цвели на неизвестной планете под серебряными солнцами и лазурными лунами.

Глава четырнадцатая

«Крокус-сити» был готов к предстоящему действу. Длинный, с лакированным дубовым паркетом и хрустальными люстрами, пустой в середине зал был уставлен креслами и столиками. Там разместились участники тайной встречи. Иные расхаживали по залу, любезно раскланивались. Одаривали друг друга короткими фразами, ожидая начала действа. В дальнем конце зала пламенел огромный очаг. Он был сложен из валунов, как в рыцарских замках. В нем пылали громадные поленья, дышали жаром, осыпали угли, наполняли зал вкусным запахом сосновых дров.

Подкопаев старался быть спокойным, слегка небрежным, хотя волновался и трепетал. Он совершал подвиг, был внедрен в стан врага. Находился под бдительным наблюдением. Одно неверное слово, неточный жест грозили разоблачением и гибелью. Среди визитеров легко и непринужденно скользила Вероника в великолепном темно-бордовом платье с глубоким вырезом на спине. Подкопаев видел ее чудесное синеглазое лицо, подвижную спину с голыми лопатками. Ее присутствие ободряло и укрепляло его. Она вместе с ним совершала подвиг во спасение Родины.

Вероника легким скользящим шагом приблизилась и прикрепила к пиджаку Подкопаева золотой значок в виде дерева, усыпанный крохотными бриллиантами. Один из мерцающих бриллиантов был микрообъективом, ведущим секретную съемку магической встречи.

– Да, господин Подкопаев, вы можете рассчитывать на помощь Всеволода Борисовича, – весело произнесла Вероника, заметив проходившего мимо человека с пронзительным ощупывающим взглядом, а когда тот прошел, сказала: – Родной, не волнуйся! Ты справишься. Мы с тобой герои, а может быть, мученики!

Играла сладостная скрипичная музыка, один из концертов Моцарта. Подкопаева удивило множество знакомых лиц. Он встречался с ними на вечеринках, видел на экране, но не предполагал, что все они входят в тайное общество, являются магами и заговорщиками.

– Как я рад тебя встретить! Не думал, что ты наш. Мы же всегда враждовали, – жал ему руку модный писатель, описывающий в своих произведениях интимные места русских красавиц, что принесло ему известность на Западе.

У него было лицо, похожее на желтый урюк, и руки скорняка, привыкшего сдирать пушистые шкурки.

– Я всегда чувствовал к тебе симпатию, но не подавал вида, – улыбнулся Подкопаев сладострастнику.

Еще один знакомец раскланялся с ним, издатель крупной либеральной газеты, где иногда публиковался Подкопаев. У него было усатое лицо бобра с крепкими желтыми резцами. Он грыз все, что было связано с государством Российским, чтобы оно, источенное, так или иначе рухнуло.

– Сергей Кириллович, – обнял издатель Подкопаева, – я наблюдал за вами, читал ваши тексты и понял, что мы одной с вами группы крови.

– Я несколько раз видел вас на встречах, но осторожность не позволяла мне подойти, – Подкопаев ощутил исходящий от издателя запах лесного грызуна.

Среди фланирующих по залу, сидящих в креслах, пьющих шампанское за столиками людей Подкопаев то и дело обнаруживал знакомых. Здесь были правозащитники из Президентского совета, и среди них неистовая старуха, бегающая по каждому поводу на Красную площадь, чтобы сесть на брусчатку. Были некоторые телеведущие, и не только гламурных программ, но и политических ток-шоу. Были политологи, они держались кучкой, поглядывая по сторонам осторожными умными глазками. Несколько депутатов, мужчины и женщины, причем те, кто наиболее рьяно восхвалял Президента. Были люди из администрации, известные как преданные помощники Президента, но вдруг оказавшиеся среди его лютых врагов.

Подкопаев ко многим подходил, с одними раскланивался, с другими обменивался двумя-тремя словами. Бриллиантик в значке записывал разговоры, фиксировал лица.

«Подвиг, мы совершим подвиг», – думал Подкопаев, отыскивая и находя темно-бордовое платье, синие глаза, подвижную спину Вероники.

С ним поздоровались Камила Вовчек и Лаврентий Бак, сыгравшие недавно «политическую свадьбу». Камила сменила легкомысленное платье с открытой грудью на чопорный английский костюм, носила теперь очки в толстой оправе, как и подобает лидеру серьезной партии. Но Лаврентий Бак по-прежнему не стеснялся в выборе одежды, носил короткие, почти до колен, штаны, красные кроссовки, канареечного цвета пиджак и прическу «ирокез», слегка подкрашенную зеленым.

И уж совсем удивило Подкопаева появление здесь пресс-секретаря Президента, чей сипловатый простуженный голос давал отповедь любым посягательствам на главу государства.

«Боже мой! – переживал Подкопаев. – Сколько же их, предателей и заговорщиков! Все они накинутся на поверженного Президента и потащат его к фонарю!»

В дальнем углу зала в кадке стояло дерево, мединилла великолепная. Короткий ствол, кустистые ветви. Каждый лист, словно покрытый лаком, блестел на гибком стебельке и чутко вздрагивал, когда вблизи проходил человек.

Рядом с деревом расхаживал длинноногий Брауншвейг, похожий на черного журавля. А поодаль на невысоком помосте разместился Школьник со своими сподвижниками. Это были известные банкиры, нефтяные, алюминиевые и стальные короли, владельцы пароходств и морских портов, директора корпораций. Те, кто имел кодированные имена – Амиго, Леоно, Феррари, Альфонсо, Свантино.

Увидев Подкопаева, Школьник подозвал его:

– Я очень доволен вашей работой, Сергей Кириллович. Вы прекрасно справляетесь за вычетом маленьких просчетов. Но на ошибках учатся. – Он улыбнулся, протянул пальцы к золотому, усыпанному бриллиантами значку.

Пока Школьник поправлял значок, Подкопаев ужасался провалу и разоблачению.

Подошла Вероника, держа в руках серебряный микрофон. Поднесла к губам Школьника. Музыка смолкла. Все обратили лица на подиум.

– Господа, вы, явившиеся сюда, суть избранники. Ибо нас избрали и нам предоставили выбор. У виноградной лозы есть выбор – стать вином или украсить алтарь ложного бога. Суть ложного бога – безбожие. У стада есть пастырь. У стада, ведомого пастырем, есть выбор – выйти к тучным лугам или заблудиться в лесу и стать добычей волков. Звезды живут в созвездиях, деревья живут в рощах, люди живут в народах, народы живут в царствах. Россия – царь царств. Слуги царя суть царедворцы. Царедворцы те, кто имеет двор. Мы имеем двор, имеем звезды, имеем стадо, имеем лозу. Россия – лоза мира. Камень, на котором воздвигнем столп. Столп есть башня, обращенная не в небо, а в землю, оттого нерушима. Россия воздвигнет башню, обращенную в землю. К ней потекут народы, забудут свои языки и обретут единый язык. Язык башни, язык двора, язык царя, – Школьник произносил речь, похожую на заклинание.

Он преобразился, стал строен и широк в плечах. Чернобров, с белоснежным высоким лбом. Уста стали молодыми и алыми. Он был повелитель, был пастырь. Зал отозвался единым покорным вздохом. Послышался звон упавшего на пол бокала.

– Братья живут в братстве. Возлюбивший отечество любит отца. Отец есть царь, воздвигший башню. Всякий, посягнувший на башню, есть бык. Бык, он же пастырь, он же разрушитель, он же камень, упавший в реку и запрудивший поток. Разбивший камень есть спаситель. Убивший быка есть воин. Кто убьет быка, наречется царем. Кто расколет камень, угоден России. Угодный России есть угодник. Бык – царь лжи, негодный пастырь. Россия – стадо, ведомое быком. Отвергнем быка и спасем стадо. Разобьем камень и очистим поток. Ибо братья живут в братстве, и нет тех, кто сильнее братства. А тот, кто сильнее, есть царь.

Школьник умолк, оглядев завороженный зал. Подкопаев чувствовал, как оледенело сердце и он стал бесчувственен ко всякой боли. Школьник хлопнул в ладони. Люстры погасли. Стало темно. Только в дальнем конце зала пламенел очаг, и слышался треск поленьев.

Зажегся багровый прожектор, осветив середину зала, словно туда натекла лужа крови.

Послышались скрипы, звоны. В зал медленно, тяжело вкатили дощатый помост на колесах. На помосте высилась сварная железная рама. Под ней, опрокинутый на спину, с воздетыми ногами, лежал бык. Он был огромен, с дышащими буграми мышц, с запрокинутой рогатой башкой, на которой пучились налитые кровью глаза. Громко дышали розовые ноздри, из толстых губ вываливался шершавый язык. Ноги быка были прикованы к железной раме. Перевитые венами, набухли семенники. Слизистый, возбужденный корень содрогался.

Помост на колесах, толкаемый силачами в блестящих одеждах, остановился в багровом пятне прожектора. Было слышно, как звенят цепи, сипит бык. Камила Вовчек издала сдавленный стон.

Пахло хлевом, бычьей мочой, кислым железом и чем-то еще, чем, возможно, пахнут эшафоты.

Школьник простер к быку руки, возвышая стенающий голос:

– Имеющий сердце есть бык. Пронзивший сердце быка есть герой. Сердце быка есть камень, преградивший поток. Герой пронзает сердце быка, открывает потоку путь. Поток есть Россия, он – лоза, братство. Россия сбросила бремя быка, и бык, принявший сталь в сердце, вернулся в луга, вскормившие зверя.

В глазах Школьника исчезли зрачки, остались млечные бельма. Его голос напоминал ветер в стальной трубе, откуда веяло стужей.

Подкопаев видел, как в зал вбежал человек, похожий на танцора, в блестящем трико, голый по пояс, мускулистый, с черными кудрями. Почти половину лица покрывало родимое пятно. Было ощущение, что у него два лица, солнечное и ночное. В его руках сверкал острый длинный кинжал с костяной рукоятью. Танцор сделал несколько кругов по залу, изящно раскланялся перед Школьником. Просверкал над головой кинжалом. Подлетел к быку. Нацелил клинок в дышащий бок, в основание левой воздетой ноги. Приставил острие, обернувшись к собравшимся, как факир, перед тем, как показать искусный фокус. С силой ударил ладонью в торец костяной рукояти, вгоняя сверкающую сталь в тело быка. Сталь ушла в сердце. Бык ахнул, как человек. Бугры мышц заходили. Могучие ноги натянули цепи. Из-под клинка с шипеньем ударил красный пар, словно пробили бак с кипятком. Это излетала жизнь быка. Из дрожащего корня брызнуло раскаленное семя длинной млечной струей. Ударило в зрителей. Камила Вовчек была вся в клейкой горячей гуще. Старая правозащитница отирала лицо, сплошь залепленное жидким студнем. Обе женщины не спешили смахнуть с себя бычье семя. Камила облизывала губы, словно это был сладкий кисель. Правозащитница втирала семя в свои дряблые щеки.

Бык умер. Рогатая голова запрокинулась. В черных глазах стеклянно застыл ужас.

Подкопаев чувствовал, как начинает содрогаться желудок, и с трудом удержался, чтобы не убежать с места казни.

Школьник, не стирая с костюма клейкое пятно, дождался, когда увянет окружающий клинок букет розового пара. Вновь простер руки и возгласил:

– Пусть источится до капли кровь быка, смешается с пылью дорог и по ней проследуют боевые колесницы героев, сразивших быка!

Еще один танцор в трико, грациозно перебирая стопами, внес в зал эмалированные тазы. Расставил вокруг помоста с быком. Тот, что нанес быку «удар милосердия», выхватил из бычьего сердца клинок и взрезал набухшую на звериной шее артерию. С громом, тяжко ударила черная кровь, ополоснула таз алыми языками. Текла, как из пробитого резервуара, постепенно сникала. Таз был полон крови. В воздухе стоял парной запах, и все, кто окружал помост, втягивали ноздрями пропитанный кровью воздух. Пьянели, блаженно улыбались. А редактор гламурного журнала норовил окунуть пальцы в горячий таз.

Школьник, как жрец, поднял руки и возвысил голос:

– Пусть семя быка иссякнет вовек и не принесет потомства, как не приносит его древо, лишенное завязи!

Прежние танцоры исчезли. Их сменили два танцующих виртуоза в балетных трико, вооруженные бензопилами. Запустили свои звенящие инструменты. Скользили по залу, совершали пируэты, играли на бензопилах, как на скрипках. Приблизились к бычьей туше, и один, ловко, играючи, иссек из быка семенники, брызгая ошметками, вгрызаясь зубьями пилы в бычий пах.

Рванул семенники, сжав в кулак, выдрал с кровавыми волокнами и шмякнул в таз. Поднял мокрую бензопилу, салютуя собравшимся.

– Пусть изотрутся в прах стопы его, и да не оставят следов на дорогах мира сего, как не оставляет следов в небе пролетевший камень, в море проплывшая щепка, а в душе человека дурной сон в осеннюю ночь. – Школьник сделал ладонями режущий жест.

Второй танцор с пилой, огибая быка, рассекал его ноги. Пила звенела, кости хрустели. Ноги, лишенные копыт, распадались, словно бык в изнеможении раскинулся на помосте. Над ним в цепях раскачивались обрубки с копытами. Танцор поднял пилу, отдавая салют.

Подкопаева ужасало убийство быка. Мука и смерть быка должны были обессилить и убить Президента. Магические заклинания Школьника лишали Президента жизненных сил, разрывали сердце, отсекали от власти. В зале был установлен не просто помост, это был эшафот, на котором четвертовали Президента. Яростные сгустки излетали из зала, мчались, как ревущие снаряды, попадая в кабинет Президента, сокрушали его.

Подкопаев видел, как наклоняется мединилла великолепная. Ее ветви сгибались, как лук, а потом распрямлялись, пуская свистящие стрелы в невидимую мишень. Брауншвейг, как дирижер, взмахивал руками, управлял деревом, его щеки дрожали. То приседал на корточки, то вспрыгивал, он парил, не касаясь земли. Листья дерева утратили зеленый цвет и стали огненно-красными.

Подкопаев чувствовал чудовищную ярость, скопившуюся в зале. Этих людей, сладострастно наблюдавших убийство быка, было множество. Они заполонили банки, офисы, научные центры, университеты. В их руках находились газеты, театры, телевизионные каналы, министерства. Они управляли общественным мнением, создавали и разрушали репутации, доводили до самоубийства врагов, продвигали на влиятельные посты единомышленников. Они сознавали свое единство, объединялись для нанесения удара, для отпора противнику. Страна была захвачена, и только хрупкая преграда отделяла их от полной победы. Этой преградой был Президент. Убивая быка, они убивали Президента. Колдуны и чародеи, они использовали магические знания для сокрушения последней преграды. И тогда настанут окаянные дни для России. Начнутся расстрелы, взбухнут расстрельные рвы, в которые лягут те, для кого Россия святыня. И башня, которую они воздвигнут, уведет Россию под землю, в ад, навсегда лишит ее небесной лазури. И только он, Подкопаев, собирающий в тайный бриллиантик свидетельства страшного заговора, только он один может спасти Россию. Совершить подвиг, пусть и ценой жизни.

Подкопаев поворачивался в разные стороны, направляя секретный объектив на магов. Вероника издалека, чувствуя его смятение и муку, вдохновляла Подкопаева взглядом лазурных глаз.

Школьник перестал витийствовать, а только резко, ладонями вперед, выбрасывал руки, будто помогал дереву толкать в пространство темные сгустки энергии.

Танцор с пилой примерился к запрокинутой бычьей голове и отпилил ее. Голова упала, стукнув рогами о паркет. В туше открылись розовые позвонки, трубки дыхательных путей, пищевод. На мертвой морде не мигали черные, с белыми ресницами, глаза.

Второй танцор вскочил на помост, нырнул головой под раму, на которой в цепях качались копыта. Провел пилой по бычьему животу, погружая в плоть звенящую сталь. Прорезал кожу, грудину, до внутренней полости.

Оба танцора выключили пилы. С разных сторон ухватились за края распила, стали раздвигать. Неохотно, как створки тяжелого шкафа, раздвигалось бычье нутро. В нем, как мокрый валун, обнажилось сердце, скользкая печень, клубки кишок, куль желудка. Сильнее запахло парным мясом.

Танцоры закрепили раздвинутые кромки крюками. С ловкостью мясников засовывали руки в бычью полость, что-то отсекали ножами. С трудом вытаскивали сердце, печень, желудок, шлепали в тазы. Выволакивали из быка розовые легкие, сиреневые связки кишок, наполняя ими тазы. Бык с раскрытым чревом казался пустым сундуком, из которого извлекли все добро.

Появились служители, подхватили тазы и понесли их к очагу, где вывалили на шипящие сковороды. Силачи подступили к помосту, откатили его туда, где пылал очаг.

Там уже блестели ножи. Повара разделывали мясо. Тушу быка ободрали. Насадили на огромный вертел, поместили в огонь. Туша медленно поворачивалась, озаренная пламенем. С нее капал горящий жир. В зале пахло жареным мясом.

Первая часть магического действа завершилась. Все с нетерпением ждали трапезы, рассматривая ее как продолжение таинства.

Началось поедание быка.

Сердце на серебряной тарелке было подано Школьнику и окружавшим его верховным магам. Обжаренное, с румяной корочкой, оно было разрезано на ломти, и маги, орудуя серебряными вилочками и ножами, поедали сердце врага. Тем самым отбирали и наследовали его власть, державную волю, имперскую мечту, живущую в сердце каждого русского властителя.

Зажаренную бычью кровь, коричневыми комьями лежащую на тарелках, поедали политики, депутаты, юристы. Все, кто управлял кровотоками государства. После крушения ненавистного вождя они завладеют руслом, по которому течет русское время, и обратят его вспять.

Политологи вкушали мозг, складчатую белую мякоть, лежащую на подносе. Отрезали тонкие ломти и жевали. Их достоянием становились тайные помыслы вождя, его сокровенные планы, о которых политологи прежде только гадали.

Толстые запеченные губы быка достались журналистам, телеведущим, обозревателям газет и журналов. Тем, кто нес в народ мнения верховной власти, придавая этим мнениям убедительную и неопровержимую силу. Язык, шершавый, загнутый, как турецкий ятаган, был подан пресс-секретарю Президента, и тот обкусывал, обсасывал лакомство, поглядывая на Школьника, которого все видели будущим Президентом. К нему надеялся перейти пресс-секретарь, сохранив свою нынешнюю должность.

Подкопаев старался угадать символы этого ритуального поедания.

Блистательный гей, очаровательный кавалер, изнывающий в поисках достойного мужа, держал в руках бычий корень. Подносил ко рту, перебирал пальцами, будто играл на флейте.

Камила Вовчек с неистовым наслаждением впивалась в бычий семенник, из которого продолжало капать сырое семя.

Во рту известного галериста, устроителя скабрезных выставок, в его маленьком, затерянном среди пухлых щечек рту, застрял огромный бычий глаз. Жутко смотрело изо рта немигающее черное око.

Старая правозащитница обгладывала бычий хвост. Он падал из ее рук на пол, она, охая, нагибалась, поднимала хвост и снова начинала обгладывать.

Бык, извлеченный из огня, снятый с вертела, был рассечен на части. И каждая поедаемая часть несла в себе магический смысл – управляла стихиями, человеческими помышлениями, мировыми энергиями. Маги поедали не быка, а само мироздание, обретая над ним неодолимую власть.

Брауншвейг в изнеможении сидел на полу, прислонившись к стене, и спал. Мединилла великолепная медленно обретала зеленый цвет. Пол вокруг кадки был усыпан багряной листвой.

– Я больше не могу, – произнес Подкопаев, когда рядом с ним оказалась Вероника. – Я сейчас упаду.

– Отдыхай, – сказала она, снимая с его пиджака значок с россыпью бриллиантов. – Завтра я передам тебе флешку. Отправляйся к владыке Епифанию, передай флешку. Президент должен знать о заговоре.

Подкопаев пошел прочь из зала. Мимо танцора с родимым пятном на лице, который хватал острыми зубами куски мяса, насаженные на шампур.

Глава пятнадцатая

Утром Подкопаев проснулся разбитым. Болели кости, мускулы. Во рту горчило. Он чувствовал себя отравленным. Вставать не хотелось.

Он пересилил себя, принял холодный душ, выпил бодрящий кофе. Подумал о Веронике, о ее плечах, с которых падало платье. О шелковой голой груди, которая нависала над ним, и он ловил губами маленькие, как вишенки, соски. О ее золотистых, упавших ему на глаза волосах. Эти жаркие жадные воспоминания вернули ему свежесть, и он поспешил на свидание с Вероникой.

Они встретились в метро на станции «Площадь Революции». Вагоны в блеске и звоне подлетали к платформе. Черная, как вар, толпа тягуче вливалась в вагоны, и ее откусывали резиновые губы дверей. Среди клубящейся толпы в арках застыли бронзовые красноармейцы, пограничники, краснофлотцы. Нос пограничной овчарки сиял как солнце от множества прикосновений.

Вероника появилась внезапно, выпорхнула из вязкой толпы.

– Ты серый. Нездоров? – она провела ладонью по его бровям и губам.

Он успел поцеловать ее пальцы.

– Как я выдержал вчера, я не знаю. Несколько раз я был готов упасть. Этот страшный запах парной человечины!

– Не мудрено. Вчера тьма была такой силы, что фонарные столбы вокруг «Крокус-Сити» расплавились и согнулись, как пластилиновые.

– Как Президент выдерживает эти удары?

– Школьник сказал, что у Президента ночью случился инфаркт. Он помещен в закрытую клинику.

– Боже правый, они его добьют! Ты принесла флешку?

– Вот она. – Вероника извлекла из сумочки маленькую хромированную флешку. – Здесь – твоя вчерашняя запись. Найди возможность и передай ее владыке Епифанию. Он сообщит о заговоре Президенту.

– Сегодня же передам, – сказал Подкопаев, боязливо принимая флешку, ибо в этой крохотной хромированной капсуле таился окровавленный бык. Черный бычий глаз, который обсасывали плотоядные губки галериста. Бычий семенник, в который вгрызались острые зубы Камилы Вовчек. И был страх, что одно неосторожное движение, и вместо электрички из туннеля покажется деревянный помост с быком.

– Я передам Епифанию флешку, и мы уедем туда, где нас не достанут злые деревья. Поедем в марийские леса, где деревья добры, возвышенны и наивны, как и сами марийцы. Они ходят в священные рощи и поклоняются солнцу, воде и ветру.

– Уедем, мой милый, мой герой. Теперь, когда мы совершили наш подвиг, уедем в марийские леса к добрым деревьям.

Она снова скользнула ладонью по его бровям и губам и исчезла. Ее поглотил вагон и со звоном унес в черный туннель. А Подкопаев заспешил на встречу с владыкой Епифанием.

Монастырь, где служил настоятелем владыка Епифаний, находился в центре Москвы, среди каменных теснин, людских толпищ, автомобильных пробок. Он был окружен ресторанами, ночными клубами, магазинами, торгующими роскошью. Но едва Подкопаев, осенив себя крестным знамением, вошел в монастырские ворота, как стихли шум, раздражающий блеск, неумолчная городская суета. Незримая стена заслоняла монастырь от мирских треволнений. Обитель граничила не с городом, а с небом. В небо уплывали главы и кресты, из неба свет проливался в глаза монахов и прихожан. К небу обращали свои соцветия дивные цветы, словно тянулись к другим цветам, небесным.

У входа в архиерейские палаты суровый служитель сообщил Подкопаеву, что владыка не может его принять, ибо беседует с другими владыками из отдаленных епархий. А сразу после беседы отправляется в храм Новомучеников, где станет служить.

– Неужели у владыки не найдется одной минуты для меня? – горестно произнес Подкопаев.

Служитель посмотрел на Подкопаева с укоризной, как на человека, случайно забредшего в монастырь, не понимавшего весь строгий распорядок монастырского служения.

– Попробуйте подойти к владыке, когда он будет проходить в храм. Может, на ходу успеет с вами пообщаться.

Подкопаев стал дожидаться выхода владыки, ропща на монастырский уклад, который своим распорядком отвергает живую страстную весть, способную сотрясти мир.

Он остановился возле розария. Там цвели и благоухали дивные, взлелеянные монахами цветы. Этот розарий звался «царским». Розы носили имена убиенных Государя Императора, царицы, трех целомудренных принцесс и царевича. Розы Царь и Царица были алыми, пунцовыми, исполнены благородного величия. Три чайных розы были царевнами, нежные, утонченные и прелестные. Царевич был белой розой, восхитительной в своем одиноком цветении, в своей целомудренной белизне.

Подкопаев смотрел на цветы, и ему казалось, что царственная семья, став цветами, продолжает царствовать, но уже не в земном царстве, где множится зло, льется невинная кровь, сочится и трещит ненависть.

Он прислушался. Ему показалось, что розы поют. Царь и Царица пели на два голоса романс «Я встретил вас, и все былое в отжившем сердце ожило». Алые цветы склонились друг к другу, голоса дивно сливались, нежно обнимались, заверяя в неразлучной любви. Царевны своими чистыми голосами пели романс «Редеет облаков летучая гряда». Пели и улыбались, зная, что поют чудесно, наслаждались этим божественным пением, верили в грядущее счастье. Царевич молчал, печально и благоговейно слушал, как поют отец и мать, как вторят им сестры. В белом цветке была такая тихая печаль и смирение, что Подкопаеву хотелось его поцеловать. Но он не решился, только сложил губы для воздушного поцелуя.

Он увидел, как из архиерейских палат выходит владыка Епифаний. Невысокий, легкий, с походкой неутомимого ходока и странника. Черная ряса струилась. На груди играла солнцем панагия. Русая борода твердо выступала вперед. От него исходила энергия деятельного, неутомимого работника. Его творчеством и любовью был воздвигнут великолепный новый собор. Посажены дивные розы. Создано среди безумия и суеты подобие рая небесного, где душа вдруг изумленно видит свою небесную родину.

Подкопаев остановил идущего в храм владыку, попросил благословения. Владыка узнал его, светло улыбнулся, не позволил целовать руку, и они троекратно облобызались.

– Давно вас не видел, Сергей Кириллович. Не заглядываете. Значит, пишете роман.

– Владыка, – произнес, волнуясь, Подкопаев, – романа нет, а есть нечто ужасное! Волею случая или, может быть, Провидения… Я сбиваюсь, владыка, очень волнуюсь! Вижу, вы торопитесь. Но дело чрезвычайной важности! О самой России! О Президенте!

– Не волнуйтесь, Сергей Кириллович. Я вас слушаю.

– Существует заговор, страшный заговор! Собрание магов. Они приручили деревья. Деревья-убийцы! Они посылают в Президента сгустки смертоносной энергии! И те, что в оранжерее, и те, что растут на Тверской, и даже Тимирязевский парк, владыка!.. И не спасет охрана, не спасут кремлевские стены. Маги убьют Президента!

– Кто эти маги? – спросил владыка, и его лицо вдруг стало болезненным.

– Их много, владыка! Они повсюду! Они собираются и насылают порчу на Президента, на Россию! – Подкопаев извлек хромированную флешку и протянул владыке. – Здесь убийство быка! Бык – это наш Президент. Они называют его Бертолетто. Других зовут Свантино, Амиго, Леоно. Но это не важно! Посмотрите, владыка, и сообщите обо всем Президенту! Большая беда, владыка! Для всех нас большая беда!

Владыка Епифаний принял флешку и погрузил в карман рясы. Мучительно сморщил лоб. В его русой бороде и усах обнаружилась седина.

– Демоны пришли в Россию, – произнес владыка Епифаний. – В который раз хотят ее погубить. Сюда явилось множество демонов, и хотят сокрушить Россию, сокрушить Президента. Потому что Россия граничит с Царствием Небесным. Сначала они захватят Россию, а потом захватят Царствие Небесное. Так было при Наполеоне, императоре демонов. Так было при Гитлере. Он вел за собой несметное полчище отпавших от Бога ангелов. Хотел покорить Россию, чтобы отсюда повести наступление на Царствие Небесное и вновь утвердиться в небесном Иерусалиме. Изгнать оттуда самого Господа.

– Что же делать, владыка?

– Сражаться, уповая на Господа. Россия неодолима, как неодолим Господь. Россия ведет борьбу с демонами у самых врат в Царствие Небесное. И мы не отступим, ибо отступать некуда. За нами Царствие Небесное!

– Благословите, владыка. Я в смущении. Меня посещает уныние.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. – Владыка перекрестил Подкопаева и поцеловал в лоб. – Ступайте, Сергей Кириллович. И помните – отступать некуда. За нами Царствие Небесное!

И пошел по мощеной дорожке к собору, куда стекались богомольцы.

Подкопаев покидал монастырь. Проходя мимо розария, услышал тихое пение. Теперь пели все розы. Пели о любви, о нежности, о бессмертии. На Подкопаева пахнуло дивным запахом поющих цветов.

Глава шестнадцатая

Подкопаев и Вероника улетали в Йошкар-Олу, в марийские леса к добрым деревьям. Самолет удалялся от Москвы, и Подкопаев чувствовал, как удаляются ужасы и тревоги. Еще гнались за самолетом, но начинали отставать, становились туманом, наваждением. Рядом была любимая синеглазая женщина, которую он спас, единственная, кто был нужен ему на этой бренной земле. Он держал ее руку, перебирал ее чудотворные пальцы, и солнце из иллюминатора озаряло ее ненаглядное златокудрое лицо.

В Йошкар-Оле они приехали на центральную площадь, где их должен был встретить местный художник Артем, создающий образы марийских язычников, исповедующих культ солнца, воды и Священной рощи.

Они поджидали Артема, разгуливая по диковинной площади. Один из прежних губернаторов, несомненно язычник и солнцепоклонник, застроил площадь зданиями, поразившими его во время путешествий по миру.

Здесь была Спасская башня Кремля, пусть уменьшенных размеров, но сохранившая Спасские ворота и куранты. Неподалеку сиял разноцветными куполами петербургский храм Спаса на Крови. Поражало своей подлинностью Вестминстерское аббатство, которое отличалось от подлинника величиной. Но и уменьшенное, в соседстве с кремлевской башней, оно было великолепно. Не менее великолепен был венецианский Дворец дожей. Радовали глаз пагоды, кирхи, слепленные из ракушек церкви Гауди, средневековая ратуша Брюсселя, голландские домики, восточные торговые ряды.

– Ты не видишь, где здесь пирамида Хеопса? – спросил Подкопаев, обнимая Веронику. – Она здесь, кажется, была в мой прежний приезд.

– Все ждали ее появления, но губернатор не успел ее возвести. Его убрали, усмотрев стремление к мировому господству.

Появился художник Артем, широколицый, с детскими, доверчивыми глазами, в белой холщовой рубашке с малиновой вышивкой. Обнялись, расцеловались. Куранты пробили полдень. Им вторил Биг-Бен. И что-то мелодично прозвенело, быть может колокола, спрятанные среди ракушек Гауди.

– Таков план, дорогой Сергей, – сказал художник Артем. – Мой водитель отвезет тебя и твою подругу, похожую на богиню воды и неба, в охотничий домик. Там вы проживете три дня, насладитесь запахами сосновых боров и вековых дубрав. Затем я приеду за вами, и мы отправимся в Священную рощу, куда явятся на праздник все марийцы. Ты уже был однажды на этом празднике, но и теперь испытаешь радость. Вы увидите Священное дерево, примете участие в молитвах и танцах. Попросите у дерева все, о чем мечтаете. Хоть о синеглазых детях.

Артем засмеялся, и его детский наивный смех еще раз убедил Подкопаева, что они находятся в краю светлых людей и добрых деревьев. Все напасти отхлынули, и уже не вернутся.

Охотничий домик, куда их привезли, оказался небольшой лесной усадьбой. Среди елей, берез и сосен стояли милые теремки с резными наличниками. Вся усадьба была окружена частоколом. В шатровой часовне висел колокол. Пахло хвоей, листвой, грибами, вкусным дымом. Хозяина не было, не было и других гостей, кроме Подкопаева и Вероники. Домик, в котором они поселились, имел островерхую крышу, на которой сидела деревянная сова.

Они осмотрели свое жилище, опочивальню с широкой деревянной кроватью. На спинке, нарисованные доморощенным художником, красовались два целующихся льва. Из окна был виден пруд, рябой и серебряный от ветра. Когда они вошли в трапезную, стол уже был накрыт. Молодой служитель в косоворотке стоял у дверей. Встретил гостей поклоном, театрально коснувшись рукой половиц.

– Боже мой, какое угощенье! Скатерть-самобранка! – восхитилась Вероника.

И впрямь стол был сказочный. На холщовой скатерти стояли разносолы. Соленые огурцы с пряными зонтиками укропа. Деревянное корытце с маринованными рыжиками. Сковорода с горячими грибами. Резное деревянное блюдо с дымящейся картошкой, к белым клубням пристали зеленые лапки укропа. Тарелки, полные окрошки, в которой розовела редиска, зеленел нарезанный лук. Дощечка с салом, в котором темнели мраморные прожилки. Стеклянные вазочки с медом и земляничным вареньем. Плетеная хлебница, в которой благоухал домашний хлеб. Крынка с молоком. Штоф с самогонкой, настоянной на ягодах рябины.

– Какое богатство! – продолжала восхищаться Вероника. – Все свое? Домашнее?

– Хозяин Григорий Григорьевич угощает только своим. Ничего покупного. Он вам рад. Извиняется, что не встретил. Готовится к празднику. Просил вас, Сергей Кириллович, подписать ему книгу.

Служитель положил перед Подкопаевым одну из его недавних книг. Вежливо протянул ручку, и Подкопаев сделал благодарственную надпись, признавшись в любви и призвав в свидетели сидящую на крыше сову.

– Угощайтесь, – сказал служитель. – Отдыхайте. Можете пойти в лес за грибами. Две корзинки стоят в сенях. Мы каждый час станем бить в колокол, чтобы вы не заблудились. А если захотите, баню затопим. Только прикажите.

Служитель с поясным поклоном удалился. А Подкопаев и Вероника предались трапезе. Неизвестно, что было вкуснее, – копченый карп или жареный рябчик, квашеная капуста с красными ягодками клюквы или маринованные помидоры, брызгающие соком.

– За нашу новую жизнь, родная! – Подкопаев поднял рюмку с самогоном. – За мой новый роман!

– Ты уже его написал?

– Только первую главу.

– О чем она?

– Жених и невеста скрываются от знакомых и близких в марийских лесах. В избушке они стелют на стол скатерть-самобранку, и на ней появляются царские яства. На крыше избушки сидит вещая сова, которая предсказывает жениху и невесте несказанное счастье. Жених и невеста ходят в лес по грибы, аукаются и слушают, не пробьет ли колокол, не пора ли домой, где уже топится баня. Жених набрал корзину боровиков, подосиновиков, маслят, а у невесты в корзине множество чудесных сыроежек, розовых, желтых, белых. Они живут счастливо, и их счастью радуются нарисованные на кровати львы. От радости они целуются. За ними приезжают посланцы местных волхвов, чтобы сопровождать на праздник в Священную рощу. Их одевают в белые холсты с малиновой вышивкой, и деревянная сова мигает им на прощание золотыми глазами.

– А дальше?

– Вторая глава еще не написана. Но она уже есть у Господа, и он скоро мне ее продиктует.

После трапезы они собирались на прогулку, но пошел дождь, тихий, шуршащий, хлюпающий в водостоке, булькающий в кадке у крыльца. В открытое окно текли запахи мокрых трав, сырой коры, влажных лесных тропинок.

Подкопаев и Вероника лежали на шаткой кровати. Звук дождя становился неслышен, когда стучало ее сердце, шумело его дыхание, звенела кровать, словно в ней были спрятаны гусли. Когда они в изнеможении лежали, чуть касаясь плечами, звук дождя казался чудесным. Подкопаев, закрыв глаза, говорил:

– Ты любимая, ненаглядная. Я не думал, что могу быть так счастлив. Я буду любить тебя вечно. А когда умру, буду любить тебя оттуда, где нет смерти.

Снова начинали петь спрятанные в кровати гусли. Шум дождя становился неслышен. Только стучало ее сердце там, где прижимались к ее груди его губы.

Они не вставали. Вечером, когда стало темнеть, дождь все еще лил.

Она поднялась, белея спиной, подошла к окну и слушала, как шумит лес. Он видел ее белую спину, голые ноги, волосы, упавшие на затылок. Испытал к ней такую нежность, такую благодарность и любовь, что стало светло и слезно в глазах. И он знал, что счастливее, чем теперь, ему не бывать.

На рассвете дождь прекратился. Подкопаев и Вероника решили пойти по грибы. Они нарядились в брезентовые плащи, висящие в прихожей. Сунули ноги в старые калоши. Подхватили плетеные корзинки. И ушли из усадьбы в лес, который начинался сразу за частоколом. Разошлись в разные стороны.

Некоторое время Подкопаев видел, как Вероника мелькает среди деревьев. А когда скрылась, чувствовал ее чудесное присутствие в просторном лесу. Его калоши блестели, брюки промокли. К ним пристали колючие семена трав. Сверху на плащ капало, а когда пробирался под веткой, на него проливались холодные ковши.

Первый гриб он нашел в траве, отяжелевшей от воды. Боровик светился замшевой шляпкой. Подкопаев осторожно потянул его из земли. Ножка была упругой, твердой, сотканной из крепких волокон. На ее основании темнела кудель грибницы. Изнанка шляпки, губчатая, пропитанная водой, и на ней притаилась маленькая улитка. Подкопаев бережно снял улитку и поцеловал гриб, ощутив на губах лесное благоухание.

Он нашел подосиновик. Великолепная оранжевая шляпка была видна издалека, как горящая лампочка. Когда Подкопаев приблизился, то обнаружил рядом со взрослым грибом несколько маленьких красноголовиков, недавно показавшихся на свет. Он мягко вывинтил взрослый гриб, как вывинчивают лампочку. Не тронул деток, оставив дозревать для других грибников.

Издалека его окликнула Вероника. Ее голос был певучим, с чудесным птичьим переливом. Подкопаев подумал, что она превратилась в птицу и перелетает с ветки на ветку. Откликнулся, слыша, как звук улетает среди стволов, ищет ее в лесу.

Подкопаев забывал искать грибы и просто шел по лесу. Деревья стояли недвижно, переполненные водой, роняли капли. В них было достоинство праведно проживаемых жизней, величие молчаливого созерцания, покой исполненного мудрости разума. Подкопаев чувствовал, что деревья благоволят к нему, знают о нем, прощают ему неведение огромных вселенских тайн. В эти тайны посвящены темные, с опущенными лапами ели, сосны с золотыми стволами, березы с отяжелевшими ветвями, похожими на зеленые мокрые полотенца. Он нашел куст жимолости, нагнул ветвь и стал пить из нее, как из чашки, дождевую воду.

Несколько раз он вспугивал рябчиков. Птица с верещаньем летела из одной елки в другую и пропадала бесследно среди густой хвои.

Белка сердито зацокала над ним. Пробежала по суку, прыгнула, невесомо распушив хвост, повисла на тонкой веточке, проворно устремилась к вершине.

Они аукались с Вероникой, а когда ударил вдалеке колокол, пошли на его звук. Встретились на опушке.

В корзине Подкопаева было всего несколько грибов, зато Вероника собрала множество разноцветных сыроежек. Цветные шляпки блестели. Подкопаев не удержался, отломил кусочек розовой шляпки и съел, наслаждаясь пресным сладковатым вкусом.

– А ты кудесник, – сказала Вероника. – Все как в твоем романе. Что напишешь, то и сбывается. – Она сняла с его плаща маленькую сонную стрекозку и пересадила на цветок лесного колокольчика.

Вечером на берегу пруда их ждала баня. В предбаннике лежали в тазах распаренные веники. На столе высилась баклага с домашним квасом. Висели полотенца и простыни. Подкопаев и Вероника совлекли одежды и нырнули в жар, уселись, прижавшись друг к другу, на полку.

– Держись, моя милая! Не улети! – сказал Подкопаев и метнул на раскаленные седые камни ковш воды.

Последовал шумный взрыв. Огненный змей метнулся под потолок и стал летать по бане. Вероника беспомощно охнула, закрывая лицо. А когда змей утих и умчался, сидела, изумленно улыбаясь, сжав колени, закрыв руками грудь. Ее острые плечи начинали блестеть.

– Больше не надо! – умоляла она.

Подкопаев дождался, когда она, мелко перебирая ногами, выскочит в предбанник. И тогда уже поддавал, ахал, лез на верхнюю полку, туда, где носился пылающий змей. Хлестался веником.

Они выскочили из бани и с мостков кинулись в пруд. Вероника хохотала, брызгала в Подкопаева водой. Они возвращались в баню, грелись в парилке, пили сладкий темный квас.

Ночью, лежа на деревянной кровати, он обнимал ее шелковые, после бани, плечи, и она ему говорила:

– Люблю тебя, мой родной, мой прекрасный. Мой герой и спаситель. Хочу выйти за тебя замуж. Хочу, чтобы у нас была семья. Хочу детей. Хочу домашних трудов и забот. И завтра, если мы попадем в Священную рощу, я буду молить об этом Священное дерево.

Они лежали, сплетя руки. Два льва целовались, поднявшись на задние лапы.

Утром за ними приехал художник Артем. Вышел из машины в белых холщовых штанах и шитой алым шелком рубахе, подпоясанный красным ремешком.

– Вот вам. – Он протянул Подкопаеву и Веронике пакеты, в которых оказались марийские холсты. – Одевайтесь и будете марийцами.

Подкопаев и Вероника облачились в белые одежды.

– Как красиво! Как свободно! – восхищалась Вероника. – Ты похож на языческого жреца! – Она оглядывала Подкопаева, который затягивал на талии алый кушачок.

– Теперь вы марийцы, – сказал художник Артем. – Священное дерево – Мать всех марийцев. Мы все произошли от Священного дерева. Мы зовем его Белая Мать.

– Ты ведь рисуешь его, Артем? Твои картины называют марийскими иконами, – сказал Подкопаев.

– Посмотрите, как я его рисую. – Артем достал айфон и стал показывать картины Священного дерева.

Женщина в белых одеждах, окруженная листвой и цветами, с младенцем на руках. Дерево, летящее в небе на белых крыльях, окруженное стаями птиц. Женщина держит на полотенце хлебницу с караваем, подносит хлеб мужчине, в котором Подкопаев с удивлением узнал Президента Вязова.

– Разве Президент бывал у Священного дерева? – спросила Вероника.

– Наши волхвы говорят, что Священное дерево оберегает Президента от врагов, от злых духов, от болезней. Они говорят, что у Президента много врагов, но Белая Мать отводит от него все козни.

– А разве Президент мариец? – спросил Подкопаев.

Художник Артем стал серьезным, глубокомысленно потер пальцем широкий лоб:

– Все люди – марийцы. Марийцы произошли от Белой Матери, а все народы произошли от марийцев.

В устах художника Артема это звучало убедительно, и Подкопаев не стал возражать.

Они сели в машину и поехали в сторону Священной рощи, чтобы принять участие в праздничном молении.

Обочины шоссе, где они вышли, были уставлены машинами, которые не пересекали невидимую черту. Водители и пассажиры выходили из машин и двигались по шоссе пешком. Все были в домотканых холстах. Подкопаеву казалось, что по шоссе идут праведники, как их изображают на иконах, и над их головами светится воздух.

Они дошли до перекрестка, где шоссе пересекало проселок. По одну сторону вдалеке виднелись крыши селенья. По другую – был луг, и за ним синел лес.

– Там Священная роща, – указал художник Артем на лес.

Подкопаеву казалось, что над лугом летит теплый ветер, который поднимают чьи-то прозрачные крылья. Невидимые светлые духи летели над травами. Все благоухало, светилось, торжествовало. Лица людей были исполнены благоговения.

– Какие добрые лица, – сказала Вероника. – Какие добрые травы. Какие добрые деревья. Кажется, что они зовут к себе в гости.

– Это Белая Мать ждет к себе своих детей. Мы – дети Белой Матери, которая смотрит на нас из рощи, – сказал художник Артем.

Подкопаев услышал отдаленную музыку, слабый гул. Звуки летели из селения, куда тянулся розовый проселок. Все, кто стоял на шоссе, повернулись к отдаленным гулам.

Гул то пропадал, уносимый ветром, то приближался. В нем различались поющие голоса, звенящие удары. Из-за крыш и садов появилось белое облако, большое, медлительное, оно выплывало, колыхалось, текло по проселку, полное нестройных голосов и гулких ударов. Стало видно, что это множество людей, облаченных в белые холсты. Они превратили проселок в молочную реку.

Шествие приближалось. Становились видны красные вышивки, шесты, украшенные лентами. Пение было похоже на ауканье, птичий крик, бульканье дождя. Солнечная пыль, поднятая множеством ног, казалась прозрачным заревом, будто сливалось воедино множество нимбов. Подкопаев видел, как разволновалась Вероника. Ее губы беззвучно вторили этим птичьим голосам и хлюпаньям ливня. Ноги приплясывали в такт гулким ударам. В ней проснулась ворожея, лесная колдунья. Глаза восторженно сияли, словно узрели родное и чудное.

– Они поют и аукают, а деревья в Роще им отвечают! – Вероника издала долгий заливистый возглас, похожий на пение малиновки.

Художник Артем сложил ладонь трубочкой, издал унылый протяжный звук, какой издает в вечерних болотах птица выпь.

Процессия надвинулась, оглушила, окутала пылью.

Впереди катилась телега, запряженная лошадью, которую вели под уздцы два богатырского сложения марийца. Их белые рубахи украшала вышивка из черных и алых крестов. На обоих были красные пояса. Дуга была обмотана полотенцами, а в лошадиную гриву вплетены разноцветные ленты. На телеге, на зеленом сене, сидел белогривый старик в просторных холстах. На его голове красовался белый войлочный колпак. Лоб был повязан красной лентой. Из-под ленты через переносицу, вдоль носа до самого кончика, была проведена черная полоса, делавшая нос похожим на клюв. Плечи украшали крылья сойки с яркой лазурью. К запястьям были прикреплены зеленые ветки. В руках звенели бубенцы. Старик встряхивал руками, бубенцы звенели. Чародей обращал к небу сморщенное лицо и кричал то вороном, то диким гусем, то ухал филином.

Рядом восседали волхвы помоложе, в таких же войлочных колпаках. Играли на гуслях, курлыкали, куковали, запрокидывали головы, так что на горле клокотали кадыки.

Следом катила вторая телега. На ней лежали больные, те, что не могли двигаться. Сидели, свесив ноги, слепцы. Кривлялся убогий, тонко и радостно вскрикивал.

Вокруг телег и за ними длинной белой рекой шли люди. С зелеными ветками, с шестами, на которых колыхались домашние полотенца, с пирогами на деревянных подносах. С коробами, полными зерна, которое они сыпали по сторонам.

Среди них были дети, все в белом. Семенили хрупкими ножками. На их головах были веночки из колокольчиков и ромашек.

Были женщины с грудными младенцами. Было несколько детских колясок. Женские наряды украшали бусы, блестки, ожерелья, собранные из монет.

Среди крепких мужчин и дородных женщин ковыляли старики и старухи, некоторые опирались на палки. И все гомонили, подражали птицам, были похожи на птичью стаю, спустившуюся на землю бог весть с каких высот.

Едва процессия приблизилась и пахнуло конским потом, молодым сеном, сдобой горячих пирогов, Подкопаев ощутил такое детское веселье, такое наивное счастье, что прокричал кукушкой и шагнул в стаю, превратившись в одну из птиц.

– Не улети! – смеялась Вероника, хватая его за руку.

– Есть марийцы, которые живут на земле, а другие летают в небе, а третьи в воде живут и на берег никогда не выходят, – сказал художник Артем, замахал руками и, казалось, оторвался от дороги и некоторое время летел, не касаясь земли.

Шествие двигалось к лесу, к его синеве, через луга. В травах жарко летал ветер. Прозрачные духи сопровождали шествие, и от их крыльев травы сгибались.

Они проходили розовые заросли иван-чая.

Все начинало голубеть от колокольчиков. Ромашки росли так густо, что казалось, это клумбы, которые посадил в полях неведомый садовник, готовясь встретить дорогих гостей.

– Вон идет глава района, – Артем указывал на тучного мужчину в холщовых штанах и рубахе. – А рядом прокурор района. – И Подкопаев видел женщину в холщовых одеждах, грудь которой украшало старинное монисто из серебряных царских монет. – А это Григорий Григорьевич, у которого вы ночевали.

Невысокий лысоватый мужчина держал зеленую ветку, смотрел на них.

– Григорий Григорьевич, как мы вам благодарны! – Подкопаев пожимал руку, только что державшую березовую ветку. – Мы провели сказочный день.

– Приезжайте еще. Всегда рады, – благодушно ответил Григорий Григорьевич. – Пишите свои романы.

– Как было бы чудесно поселиться в домике с совой и написать там роман!

– Пишите. Будем рады, – и он снова взял в правую руку березовую ветвь, поднял ее, как флаг.

Подкопаев шел среди многолюдья. Он был, как и все, в белых одеждах. У него в руке был цветок иван-чая. Ему было чудесно. Он был принят этим добрым доверчивым народом, понимающим язык птиц и цветов. И его любимая, синеглазая шла рядом с ним поклониться Белой Матери.

Они достигли опушки. Лес был просторный, прозрачный, полный света.

Свет лился не только из неба, а окружал каждый ствол. Светились деревья, земля. Люди, попадая в это сияние, тоже начинали светиться.

Под деревьями стояли столы. На шестах были развешаны полотенца. Кипели котлы, шипели сковороды. Разноцветные половики вели вглубь рощи, и там, куда они приводили, стояло дерево. Это была сосна, великолепная, улетавшая ввысь золотистым стволом, высоко в небесах увенчанная серебристой кроной. Ствол казался колонной, поддерживающей небо. Крона тихо сияла. Ствол был подобен световоду, по которому из неба текли чудесные силы. Питали землю, растущие на ней цветы, травы, осенявшие пришедших в рощу людей.

Подкопаев чувствовал исходящую от дерева ясную силу, божественную красоту, небесную мудрость.

Ствол у земли был обернут белыми полотенцами, украшен бусами, монистами. На полотенцах пламенели алые кресты. Это была Белая Мать. Казалось, она улыбается, встречая своих детей.

Подножие Священного дерева устилали лоскутными одеялами, обкладывали подушками. На них уложили и усадили немощных, слепых, расслабленных. Слепые поднимали вверх свои невидящие глаза, словно свет проникал сквозь их слипшиеся веки. Дурачок продолжал кривляться, корчил рожи, прижимался головой к стволу. Белая Мать обнимала его своим светом. Все они были ее дети, все дороги ей.

Пришедший люд наполнил рощу своим гулом, возгласами, топотаниями. Люди, взявшись за руки, окружили дерево одним и вторым кольцом. Повели хоровод, притоптывая, пританцовывая. Оглашали рощу ауканьем, кукованием, щебетом синиц, бульканьем тетеревов, тонкими ястребиными криками.

Три волхва в колпаках гремели бубенцами, звенели гуслями. Белогривый волшебник целовал дерево, прикладывался к стволу лбом с алой перевязью. Взмахивал руками. Крылья сойки на его плечах трепетали, блестели лазурью.

Подкопаев чувствовал поднятые волхвами вихри, разбудившие небо и землю. Видел, как все трое оттолкнулись от земли и повисли в воздухе, не касаясь травы. Хороводы гудели, ликовали, умоляли, славили и этим голошением помогали волхвам летать, удерживали их над землей.

Подкопаев и Вероника, взявшись за руки, влились в хоровод. Закружились в этом белом колесе. Вторили птичьим голосам, молили Священное дерево о милости, благоденствии, о хлебе насущном, о мире, о цветущих лугах, о многолюдных селеньях. Подкопаев молил о благополучии России, о здравии Президента, о своей ненаглядной. Чтобы оставили ее страхи. Чтобы их обоих защитила Белая Мать. Приняла под свой волшебный покров.

Хороводы распались. Белогривый кудесник приблизился к немощным. Встряхивал бубенцом над их головами, повелительно вскрикивал. И тот, у кого отнялись ноги, пугаясь, хватаясь за древесный ствол, поднялся и, шатаясь, с изумленным лицом пошел. Все вокруг охали, расступались, давали пройти.

Слепец, чьи веки были склеены, а глаза наполнены мглой, вдруг слезно вскрикнул. Стал крутить головой:

– Вижу! Вижу!

Поднялся с подушек и пошел, держа перед собой руки. В глазах его открылась синева, по впалым щекам лились слезы.

Не все исцелились. Но оставаясь сидеть и лежать на подушках, улыбались и плакали, благодарили Священное дерево.

Все стали подходить к дереву, касались ствола лбом, целовали и что-то шептали. Советовались с деревом, о чем-то просили или просто славили его солнечную красоту и величие.

Подкопаев видел, как целует дерево художник Артем. Хозяин лесного домика Григорий Григорьевич. Глава района. Женщина-прокурор. Все были равны перед деревом. Все были дети единой Матери.

– Ты хочешь, чтобы мы поженились, – Подкопаев держал Веронику за руку. – Вот здесь и поженимся, в Роще. Пусть дерево нас обвенчает!

Он подвел Веронику к дереву. Они прислонились к золотому стволу. Ствол звенел, как струна, соединяющая землю и небо. Кругом в белых одеждах ходили праведники. В Роще было светло и гулко, как в храме.

– Люблю тебя, – сказал Подкопаев, целуя Веронику. – Ты моя суженая, жена моя!

Он почувствовал, как чьи-то теплые сильные руки подхватили его, вознесли высоко, так что стали видны все дали, все озера и реки, все города и дороги. Он созерцал весь мир в его красоте, первозданной любви и бессмертии. Он не видел, кто поднял его в небеса, но знал, что это Мать всех людей. Она будет беречь его, беречь его суженую, весь его род, продлевая его в бесконечность.

Глава семнадцатая

Они вернулись в Москву на несколько дней, чтобы забрать с собой ноутбук, домашние вещи, кое-какой скарб. Собирались снова отправиться к марийцам, в лесной домик с совой. Там они станут жить, в стороне от безумного мира, в котором каждый день случаются несчастья и полнится чаша, именуемая «чашей гнева Господня». Они станут жить в уединении среди лесов, до осеннего листопада, первых снегов, зимних метелей. И, может быть, им удастся побывать в Священной роще, где у дерева, вместо подушек и половиков, лежат ослепительные белые сугробы. Он станет писать книгу, еще не знает о чем, быть может о детстве, возвращая к жизни ушедших любимых людей. Вероника, жена его, станет смотреть, как на тропинку у домика слетаются красногрудые снегири.

Поезд в Москву пришел утром. Они расстались на вокзале, чтобы встретиться через несколько часов и снова сесть в поезд. Подкопаев на улице подозрительно смотрел на деревья, помня слова Вероники о том, что деревья, находящиеся в услужении у Школьника, следят за ними обоими. Сообщают о них Школьнику. Но деревья во дворах и на улицах вели себя обыкновенно, и от них не исходила злая сила. К тому же Белая Мать, повелительница людей и деревьев, накрывала их сберегающим шатром.

Они встретились с Вероникой раньше времени, задолго до отхода поезда. Ей нужно было купить какие-то женские мелочи. Они сдали вещи в камеру хранения и отправились в торгово-развлекательный центр, чтобы сделать покупки и поужинать в кафе.

Вероника отправилась бродить по лоткам, а Подкопаев сел за столик и заказал обоим ужин.

Кафе находилось среди огромного пространства, расцвеченного вывесками, рекламами, электронными табло. Множество людей двигалось среди этих мерцающих красот, кто в магазины, кто в кинотеатры, кто в залы для игры в кегельбан. Подкопаев завороженно смотрел на эту нескончаемую толпу, которая явилась сюда поклониться неведомому божеству, столь не похожему на Священное дерево, вокруг которого ходили хороводом праведники в домотканых холстах.

Он вдруг увидел человека, который показался ему знакомым. Человек мелькнул в толпе и скрылся. Но Подкопаев узнал в нем мага Брауншвейга, длинное тело, узкие плечи, тонкие руки, делавшие его похожим на богомола. Подкопаев испытал дурное предчувствие. Брауншвейг стремился туда, куда удалилась Вероника.

Подкопаев кинулся в толпу, где скрылся маг.

Он увидел его среди клубящегося потока посетителей. То появлялась, то исчезала узкая голова, сутулые плечи, тощие ноги мага. Подкопаев миновал несколько пролетов, где блистали витринами дорогие бутики и стояли искусственные розовые сакуры, озаренные прожекторами. Брауншвейг достиг места, где здание совершало изгиб, начинались кинотеатры, детские комнаты с аттракционами. Эскалаторы вычерпывали с первого этажа нескончаемых посетителей. Люди вливались в толпище, желавшее поедать, приобретать, развлекаться.

Из стен выглядывали стальные губы огромных ворот, которые, в случае пожара или иного бедствия, сдвигались, не позволяя беде распространиться по всему торгово-развлекательному центру. Здесь Подкопаев догнал Брауншвейга. Спрятался за колонну, чтобы тот его не заметил.

Брауншвейг оглянулся, словно опасался слежки, и направился туда, где высились застекленные табло с рекламой «Аэрофлота». Великолепный самолет летел над пальмами и солнечным пляжем. И там, между стендами, в деревянной кадке стояло дерево. Увидев дерево, Подкопаев ужаснулся. Дерево выглядело как орудие, которое выкатили на позицию, чтобы открыть стрельбу. Это было магическое дерево из оранжереи Школьника, филодея игристая, стройный ствол, свисающие гирляндами ветки, мелкая листва. Дерево блестело, словно ствол и листья были натерты маслом. Из кроны сочился и капал сок. Среди веток вспыхивали и гасли голубоватые сполохи, будто дерево, пропитанное горючими маслами, было готово воспламениться. С листьев падали прозрачные капли огня и тут же гасли.

Подкопаев видел, как Брауншвейг начинал свои магические манипуляции. Дул на дерево, взмахивал руками, словно перед ним был мангал с тлеющими углями, который он стремился разжечь. Подкопаев хотел подойти, помешать Брауншвейгу, оттолкнуть от дерева, вызвать охрану.

Он вдруг увидел Веронику. Она держала пакет с покупками. Скользнула туда, где звучала музыка, крутилась веселая реклама, двигался сплошной поток. Множество нетерпеливых детей стремились к аттракционам.

– Вероника! – крикнул Подкопаев.

Но та не услышала и исчезла. Подкопаев кинулся ей вслед. И вдруг из дерева, как из огнемета, полыхнуло длинное пламя. Рыжий язык огня ворвался в зал, где клубилась толпа, лизнул людей, потолок, стены. Еще одна огненная струя и еще одна излетели из дерева. Врывались в зал, поджигали людей, плавили пластмассовые потолки и стены.

Звучала веселая музыка, слышались вопли, истошные крики. И там, откуда они излетали, куда продолжал бить огнемет, там была Вероника.

Подкопаев ринулся ей на помощь, чувствуя жар пролетевшего мимо огня. Он хотел ворваться в зал, но перед ним возник охранник в черной форме, оттолкнул:

– Назад! Нельзя! – Подкопаев увидел, как из стены выкатываются стальные створы ворот, смыкаются. Щель между ними уменьшалась, и в ней было видно, как разгорается пожар, как люди давят друг друга, хватают детей.

Створки сомкнулись, и только невнятный гул раздавался сквозь сталь.

– Пустите! Там жена! – кричал Подкопаев, стараясь отпихнуть охранника.

Но тому на помощь подоспел второй, в черном, с родимым пятном в пол-лица. Подкопаев вспомнил, что видел его во время убийства быка. Охранники отшвырнули Подкопаева и стали отбрасывать от ворот других людей, стремившихся прорваться в зону пожара.

Эскалатор продолжал поднимать наверх посетителей, но здесь уже творилось непостижимое. Люди носились в поисках лестницы, падали, бежали по спинам. Истошно выла сирена, грохотал тревожный звонок. Появился пластмассовый детский автомобиль, в нем сидел мальчик, громко плакал. Люди натыкались на автомобиль, швыряли в разные стороны. Он перевернулся.

Брауншвейг крутился возле дерева. Был похож на дрессировщика. Бил кулаком в листву, пинал кадку, что-то кричал, толкая ладонями воздух. Дерево огрызалось, плевало огненными языками в стальную дверь. Нацеливало все вопли, стоны, вой сирены туда, где скрывалась невидимая мишень. Подкопаев знал, что это за мишень. Но ужас, который он испытывал, был связан с Вероникой. Его любимая находилась по ту сторону стальных ворот, отсечена от него. Там, где она находилась, бушевал пожар, продолжала крутиться горящая карусель, на которой сидели горящие дети. Мать старалась спасти свою горящую дочь, и они вместе горели, кричали, падали. А их накрывал едкий дым, по ним бежали другие горящие люди. Натыкались на стальные ворота, били в них кулаками и падали, охваченные пламенем.

– Нет! – закричал Подкопаев страшным утробным криком. – Нет! Пробился к воротам, стал колотиться о них плечами, грудью, головой. К нему подбегали охранники, надвинулось черное родимое пятно, из которого смотрел кровавый глаз. Подкопаев почувствовал удар в голову и рухнул без памяти.

Мимо бежали пожарные, раскручивали шланг, били в стальную дверь из брандспойта, гася прорывавшееся пламя.

Подкопаев очнулся на кровати, пристегнутый к ней ремнями. То всплывал на мгновение, то вновь погружался в беспамятство. Его бесчувствие было неполным. Казалось, его обложили ватой, он чувствует эту вату, но не знает, что происходит за пределами этого мягкого кокона.

Вдруг он ощутил запах знакомых духов, горечь миндаля, благоухание цветов и еще необъяснимый запах, от которого сладко замирало сердце.

Подкопаев мгновенно очнулся, потянулся на дивный запах. Синие ясные глаза Вероники смотрели на него. Ее золотые волосы, ее розовые губы были так близко, что он счастливо ахнул:

– Боже, ты жива! Какое счастье, любимая! – Он протянул к ней руку и увидел, что рядом с Вероникой стоит Школьник, в легком сером костюме, плотный, упитанный, с большим уверенным лбом и смеющимися глазами.

– Простите, Сергей Кириллович, мои люди были не слишком вежливы с вами. Прошу извинить.

– Это не важно, совсем не важно! – воскликнул Подкопаев. – Важно, что Вероника жива! Это чудо! Я молил. Я видел, как она скользнула, и эта ужасная стальная дверь! Такое несчастье! Там же дети! Сгорели заживо! Там карусель, молочное кафе, показывали мультики! Но Вероника жива! Это вы ее спасли, Всеволод Борисович? Вы благородный, сильный, светлый человек! Я так благодарен вам! Так много от вас узнал! Вы спасли Веронику. Вы знаете, мы с ней поженились! Мы хотели вам об этом сказать! Правда, Вероника? Теперь мы с ней муж и жена!

– Вы ошибаетесь, Сергей Кириллович. Вероника – моя жена. – Школьник обнял Веронику за плечи, поцеловал в висок, скользнул по губам и припал к открытой шее.

Вероника улыбалась своей обворожительной улыбкой, в которой была легкая насмешка – над Школьником, над Подкопаевым, еще над чем-то, что было неведомо остальным, а ей казалось забавным.

– Что вы говорите! – возмущенно крикнул Подкопаев. – Вы мучитель! Вы насильник! Вы мучили ее, принуждали! Но теперь она свободна от вас! Она под моей защитой! Мы муж и жена! И если вы не оставите ее, я прибегну к насилию! – Подкопаев попытался вскочить, но ремни, которыми он был пристегнут к кровати, держали его. – Вероника, как он смеет тебя касаться?

– Всеволод Борисович говорит правду. Мы муж и жена.

– А как же я? Как же мы? Ведь мы повенчаны! Нас повенчала Белая Мать! Такое великолепное дерево! Соединяет небо и землю! Взяла меня на руки и показала весь мир! Смерти нет, Вероника! Есть вечная жизнь! Есть наша вечная любовь, наши синеглазые дети!

– Ваш разум слегка сотрясен, Сергей Кириллович. Мои люди отличные боксеры. Вы немного угорели на пожаре. Там такой ядовитый дым. К тому же дерево филодея игристая выделяет эфирные масла, от которых люди теряют рассудок. Бедный Брауншвейг отправлен на альпийский курорт подышать горным воздухом. Бедняга слегка отравился.

– Не верю! Вероника, скажи, что он лжет! Вы палач, совершили очередное злодеяние! Пожар в центре Москвы! Дети! Тот мальчик на пластмассовом автомобиле! Его затоптала толпа!

– Историю делают не в белых перчатках, Сергей Кириллович, – из-за спины Школьника раздался шелестящий голос, глядели мутные глаза, шевелились бесцветные губы. Это был Бритиков, тот, кто подошел к Подкопаеву на «политической свадьбе» Камилы Вовчек и повел к умирающему генералу Филиппову. – Вы участник исторического процесса, Сергей Кириллович!

– Но вы изобличены! – Подкопаев еще раз попытался встать, но ремни больно врезались в грудь. – Ваш заговор раскрыт! Я передал флешку с убийством быка владыке Епифанию. А он направил ее Президенту. Вы не знали, что значок у меня на груди был телекамерой. Все ваше сатанинское действо, все ваши колдовские личины просматривают сейчас в ФСБ! Ждите арестов!

– Разочарую вас, Сергей Кириллович, – засмеялся Школьник. – Значок, который прицепила вам Вероника, был усыпан не бриллиантами, а стекляшками, и среди них не было объектива. А флешка, которую вы передали владыке Епифанию, была пустой!

– Вероника, это правда? – простонал Подкопаев.

– Правда, милый, – просияла глазами Вероника.

Подкопаев испытал смертельный страх. Он был обманут и предан, был выдан на заклание любимой женщиной. Но он был обманут и выдан на заклание теми, кто его породил. И теми, кто породил его родителей. И тем, кто породил род людской и вел его от поколения к поколению, чтобы совершилось это предательство.

Подкопаев лежал, стиснутый ремнями, и его любимая женщина смотрела, как он погибает.

– Но ведь был тот клен на Воробьевых горах! Была та лошадь в Гайд-парке, что покосилась на нас солнечным глазом! Был тот лесной дождь, на который ты смотрела в окно! Была корзина грибов с цветными сыроежками, и они были как разноцветные блюдца, и в каждой капелька воды! Я ждал тебя на «Площади Революции», и у бронзовой овчарки на кончике носа горело солнышко! Неужели ты все это предала?

Вероника тихо улыбнулась.

– Но зачем? Зачем? Для чего был этот жуткий спектакль?

– Я мог бы не говорить вам это, Сергей Кириллович, и вы бы тихо уснули в неведении. Но моя этика не позволяет так поступить. Вы должны знать, почему жизнь обошлась с вами столь жестоко. Мы должны были уничтожить Президента и для этого использовали магию и силу волшебных деревьев. И во многом преуспели. Сейчас Президент настолько ослаб, что если его укусит комар, он умрет. Но волшебное дерево в марийских лесах, Белая Мать в Священной роще, защищает Президента и мешает нашим усилиям. Вы знали о местонахождении Белой Матери. И указали нам на Священную рощу. Мы спилим это дерево и уничтожим Президента. За это вам спасибо.

– Вы страшный человек! Демоны подсказали вам этот замысел!

– О нет, Сергей Кириллович. У этого замысла есть свой гениальный автор.

«Боже мой! – думал Подкопаев. – Я погубил Президента! Я погубил Россию! Я проклят, проклят!»

Окружавшие кровать мучители расступились, и возник могучий старик с тяжелым подбородком, выпуклым лбом, черными, сбегавшими ко рту морщинами. Его мускулы были тверды, глаза сверкали, он казался литой статуей, чугунным исполином. Это был генерал Филиппов.

– Здравствуйте, Сергей Кириллович. Извините, что пришлось прибегнуть к этой мистификации. Но в спецслужбах подобное принято. Я говорил вам, что мы, старая гвардия, еще послужим своему государству.

Подкопаев был ошеломлен. Вспомнил немощного Филиппова, умирающего на больничной койке, капельницу и темную вену. Она казалась черной рекой без устья и истока, на берегу которой он вдруг оказался. Все это время его несла эта черная река и теперь прибила к берегу.

– Я прочитал все ваши книги, Сергей Кириллович. Угадал ваш образ. Продумал операцию, понимая все ваши сильные и слабые стороны. И особое ваше пристрастие к небесной синеве и лазури. Все ваши героини имеют синие глаза. Я знал, что вы приведете нас к Священному дереву.

– Я погубил себя! Погубил Президента! Погубил Россию! – простонал Подкопаев.

– Жаль, Сергей Кириллович, что у нас не будет времени побеседовать. Иначе я рассказал бы вам о магических лабораториях КГБ, с помощью которых мы сломали Империю Зла. Эти лаборатории уцелели. Мы работаем в новых условиях, и вы помогли нам.

– Вероника, я люблю тебя! Ты слышишь? Спаси меня! – умолял Подкопаев.

– Сейчас, милый, – она извлекла маленький стеклянный флакончик с золотистым настоем. – Ты спрашивал, кто живет в дупле? Я живу в дупле! Выпей, милый. Это не горько.

Она поднесла флакончик к губам Подкопаева и влила настой. Настой был чуть сладковатый и слегка маслянистый.

Подкопаев почувствовал тихий перебой сердца. Свет в глазах померк. Только пахли ее духи. Их запах был восхитительный. Восхитительна была и она, его любимая. Он вдыхал ее духи и не мог надышаться. Постепенно запах духов становился слабее, словно она удалялась. Потом пропал совсем. Возникло чувство полета и несмолкаемый шум. Так шумят на летнем ветру деревья. Но потом шум утих. Оставался один полет. Но и он исчез. Наступило облегчение. Тишина и недвижность. Подкопаев был мертв.


К Священной роще подкатил микроавтобус. Из него вышли два лесоруба в комбинезонах с бензопилами. Лицо одного наполовину закрывало родимое пятно. Уложив бензопилы на плечи, они направились в глубь Рощи. Было светло и просторно. Кое-где пестрели разноцветные ленты, оставшиеся от недавнего празднества. На траве лежало домотканое полотенце с красными крестами.

Священное дерево устремилось ввысь своим гладким золотистым стволом.

Дровосеки запустили бензопилы и с обеих сторон стали пилить Священное дерево. Из-под зубьев хлынула кровь. Дерево застонало, и его стон полетел по Роще, и ему вторили стоном другие деревья.

Зубья погружались в древесный ствол, из-под пил вылетали липкие красные опилки. Дерево стенало. Оно накренилось и рухнуло. Лежало на земле и вздрагивало, издавая затихающие стоны. Кругом стенали и падали деревья.

В открывшемся небе полетели птицы. Летели синицы, дятлы, зяблики, щеглы, малиновки, совы, ястребы. Летел черный ворон и белая цапля. Над Рощей стоял шум крыльев и истошные птичьи голоса. Когда птицы улетели, побежали по земле зайцы, белки, лисы, волки, олени, лоси. Побежали ежи, заструились змеи, убегали жуки и муравьи.

Роща мертвела. В синем небе встала туча, ударил гром, стали падать жгучие молнии.

Дровосеки, забыв прихватить пилы, побежали из Рощи, и перед ними в землю вонзались гневные молнии.

Глава восемнадцатая

Президент Константин Ярославович Вязов страдал от загадочного недуга. То вдруг испытывал сердечный приступ, близкий к инфаркту. То спазмы головного мозга, напоминавшие инсульт. То задыхался, и ему требовался кислород. То все суставы начинало ломить, и он не находил себе места, кричал криком и извивался.

Его поместили в закрытую клинику, и лучшие врачи стремились поставить диагноз. Но были бессильны. Способы лечения противоречили один другому. Врачи сулили быстрое выздоровление, а втайне вздыхали и качали головами, не умея определить природу болезни.

Эту природу прекрасно понимал владыка Епифа ний, который находился в молитвенном общении с афонскими старцами. Он знал, что Президент подвергается магической атаке, и каждая разрушает его, приближая конец.

Он уговорил Президента Вязова переехать из клиники в монастырь, в чудесную обитель, цветущую среди владимирских лесов. Монастырь был женский. Владыка Епифаний полагал, что женские молитвы лучше слышны Богородице.

Президента поселили не в келье, а прямо в алтаре. Поставили кровать, стол, провели правительственную связь.

Президент не выходил из алтаря. При нем совершались таинства. Он видел, как над престолом, где хлеб и вино претворяются в тело и кровь Христову, плещут крыльями ангелы. Из алтаря он слушал долгие прекрасные службы, пение дивного хора. Дважды в день вокруг монастыря совершался крестный ход. Монахини несли образа, отгоняя демонов. Ночами, когда в алтаре горела одинокая лампада, он слышал, как в огромном темном храме монахини непрерывно читают молитвы. Он знал, что эти молитвы читаются ему в помощь.

Подобные же молитвы читались во всех русских монастырях. В Псково-Печорском, напоминавшем блюдо, полное радостных пасхальных яичек. В Ферапонтовом, где стены украшали голубые фрески Дионисия. В Кирилло-Белозерском, могучем, как крепость, чье отражение дрожит на серебряной озерной воде. В Макарьевом на Волге, белом, как лебедь. В Ниловой пустыни на Селигере, чьи стены и соборы медового цвета и колокол слышен на всех окрестных островах. В Тихвинском, восхитительном своими надвратными шатрами. В Иверском среди Валдайских холмов.

Все монастыри молились о Президенте, отражали магические удары, натиск колдунов. Окружали Президента духовным кольцом обороны. Но когда удары магов, ослабленные монастырскими алтарями, все-таки прорывались к владимирской обители, их встречала чудотворная Боголюбская икона Божьей Матери. В своем голубом омофоре, тонкая, как виноградная лоза, она отражала магические удары и гасила их. При этом сама обугливалась, покрывалась вмятинами и ожогами.

Президент Вязов слышал бои, в которых встречались духи тьмы и светоносные духи молитв. Над кровлей храма сражались демоны и ангелы, роняли на землю молнии. От этих схваток почернели золотые кресты и голубые главы собора, а Боголюбивая Богородица покрылась копотью.

Президент Вязов знал, что в битве с демонами ангелы сражаются за него, за Россию, которую он поведет к процветанию. И он помогал ангелам своей покаянной молитвой.

Лежа в ночном алтаре, он вспоминал о своих грехах. Их было множество, больших и малых. Все они были видны магам, и те посылали в уязвимые места его души свои черные стрелы.

Он в детстве убил кота, который в лесу охотился за птицами. Нанес ему ножом несколько смертельных ударов. Он пригласил жену на ужин и сказал, что разводится с ней, потому что любит другую. Жена разрыдалась, разбила бокал, страшно поранив руку. Разведка доложила ему, что на Ливию готовится нападение и ливийского лидера Каддафи убьют. Он мог послать к берегам Ливии подводную лодку, и мобильная группа спецназа могла вывезти Каддафи из Триполи. Но он не сделал этого.

Грехи клубились, надвигались один на другой, и он молил Богородицу заступиться за него перед Господом.

Икона боголюбивой Богородицы находилась в храме. Были не видны потаенные устройства, связывающие икону с «искусственным интеллектом». Эти невидимые устройства и «искусственный интеллект» были установлены разведкой. С помощью иконы и цифровых технологий разведчики хотели выявить центры, из которых наносились магические удары по Президенту. Имена тех, кто скрывался под личиной соратников Президента и готовил заговор по его низложению.

Владыка Епифаний часто навещал Президента в обители и укреплял его дух. Вот и теперь кончились службы, в храме оставалась одинокая схимница, читавшая Псалтырь. В сумерках белела начертанная на схиме Голгофа. Владыка Епифаний появился в алтаре.

– Как я рад вам, владыка! Благословите! – Президент поднялся, испросил благословения и снова лег. – Простите, владыка, я очень ослаб.

– Я посижу рядом с вами. – Владыка Епифаний подвинул стул к изголовью Президента.

– Скажите, владыка, откуда эта атака демонов? Мне казалось, что я защитил Россию с юга и с севера, с востока и запада. Мы построили новые ракеты, новые танки и подводные лодки. Мы непобедимы на суше и на море. Но, оказывается, есть бреши, через которые враг может проникнуть.

– Это не просто враг, Константин Ярославович. Это враг рода человеческого. Он ведет атаку на вас, желая сокрушить Россию. Потому что Россия – это преддверие Царствия Небесного. Там, где кончается Россия, начинается Царствие Небесное.

– Я весь изнемог, владыка. Демоны выпили всю мою душу.

– Вы должны победить, Константин Ярославович. Нам помогут не ракеты и подводные лодки, а Царствие Небесное. Вы сражаетесь за Россию, но вы сражаетесь за Царствие Небесное. И победа будет за нами!

– Вы говорите об этом так уверенно, владыка. А меня оставляет вера.

Владыка Епифаний осенил себя крестным знамением. Прислушался к ровному рокоту молитвы, доносившейся в алтарь из ночного храма.

– Я передам вам, Константин Ярославович, суждения афонского монаха Моисея. Он был фронтовик, брал Кенигсберг. В его келье висели портреты всех государей романовской династии. А также портреты Сталина, Жукова и Маринеску. Когда он узнал, что неизлечимо болен раком, он стал плясать и славить Господа: «Наконец-то, Господи, я скоро Тебя увижу!» Он был мой духовник и не задолго до смерти, когда я был на Афоне и жил в его келье, он мне поведал. – Владыка Епифаний еще раз перекрестился, словно обратился в молитве к покойному духовнику, и продолжил: – У России есть земная история. Она запечатлена монахами-летописцами, почтенными историками, очевидцами событий. В этой истории в календарной очередности рассказывается о царях, князьях, битвах, погребениях, революциях. Но у России есть священная история. В этой истории все события и деяния являются отражением небесных битв и побед. Священная история России когда-нибудь будет написана провидцем, у которого глаза сияют и полны слез.

Президенту казалось, что лампада в алтаре горит ярче, будто владыка долил в нее лампадного масла.

– В Ветхом Завете, в книге Бытия, повествуется о том, как был создан мир, и всяческие твари земные, и человек. Там сказано о начале начал. Священная история России будет начата с Победы. Ибо Победа лежит в основании государства Российского. Победа Куликовская, над Стефаном Баторием, над Наполеоном, над Гитлером. Это одна и та же Победа, изначальная, из которой явилась Россия. Сначала случилась Победа на небесах, потом на земле, а потом из этой Победы произошла Россия, русский народ, вся русская судьба и русское чудо. Сама Россия есть русское чудо.

Президент видел, что в алтаре становилось светлее. Зажглась вторая лампада. Хотя владыка оставался на месте и продолжал повествовать.

– Отпавшие от Господа ангелы, провинившиеся перед Творцом, были изгнаны из Царствия Небесного и несметными сонмищами полетели с неба на землю. Они принесли людям все напасти, все грехи. Корыстолюбие, зависть, злобу, месть, насилие, ложь, притворство. Принесли все болезни. Чахотку, чуму, сифилис. Они мучили людей, калечили их, старались исказить в них образ и подобие Божье. Эти отпавшие ангелы суть демоны. А в народе они дьяволы. Они собрались вместе и решили вновь вернуться в Царствие Небесное. Захватить его силой, отнять у Господа, изгнать из него всех праведников и утвердиться в нем. Они затеяли страшный поход на Царствие Небесное. Главным из этих демонов был Гитлер и одетое во все черное его неистовое воинство. Они повели штурм Царствия Небесного. Господь искал защитников своего Царствия и нашел их в России, тогда Советском Союзе. Отечественная война, как считал отец Моисей, была войной за Царствие Небесное, когда русский народ бился с демонами на стенах Царствия Небесного и не пускал их в чертог Божий. И тогда русский народ, который сражался с демонами у врат в Царствие Небесное, превратился в ангелов. Все советские люди – и русские, и татары, и евреи, и украинцы – все были ангелы, которые падали под страшными ударами демонов. Но не пускали в Небесный Иерусалим. Демоны во многих местах проломили стену Небесного Царства, вошли в него, захватывали один ломоть за другим. А ангелы отступали и наносили демонам смертельные удары.

Еще одна лампада загорелась в алтаре. Президент видел, как тускло золотится риза, висящая на стене. Владыка Епифаний продолжал:

– Первой победой за Царствие Небесное, где были остановлены демоны, была битва за Москву. Простые люди, сидевшие в окопах, свидетельствовали о многих чудесах, остановивших немцев. Вторая битва за Царствие Небесное была у Сталинграда. Дошедшие до Волги демоны были остановлены и обращены вспять, до Курска, до Минска и дальше, до их черного гнезда, до Берлина. Туда слетелись разгневанные красные ангелы и водрузили красную хоругвь. Ангелам в их схватке с демонами помогал сам Господь. Он покинул Небесный Иерусалим и посетил поля брани. Это было второе пришествие Господа. Он был вместе с советскими войсками и вел их к Победе. Вместе с советскими танкистами сгорал в танках под Курском. Шел в рукопашную на Волге, попадая на минные поля под шквальным огнем артиллерии. Господь сидел с Талалихиным в истребителе, когда тот шел на таран. И с Гастелло, когда отважный летчик направлял свой подбитый штурмовик в колонну немцев. Господь был с краснодонцами в их неравной борьбе с черными демонами. Он был с генералом Карбышевым, когда тот голый стоял на ледяном полу и на него, а также и на Господа, стоящего подле него, лилась черная страшная вода смерти и, стекая на пол, превращалась в святую воду. Астрономы, которые следили за небом в течение всей войны, говорили, что во Вселенной бушевали бури, гасли галактики, разверзались черные дыры, и с каждой русской победой из этих «черных дыр» вырывались ослепительные новые звезды и виден был не один Млечный Путь, а десять Млечных Путей, по числу сталинских ударов. Во время войны весь советский народ превратился в ангелов и стал церковью. Вся страна была церковь. И в эту церковь вошли православные, мусульмане, иудеи. Все соединились в великую церковь, которая жертвовала, была исполнена мукой, яростью, священной волей и отбивала у черных демонов Царство Света.

Когда Бессмертный полк проходит по улицам Москвы и миллионы людей несут над головами фотографии своих пращуров, в гимнастерках, в погонах, с ромбами, с открытыми, как в откровении, глазами, они несут над собой не солдат и офицеров. Они несут над собой ангелов. Эти ангелы, которые парят над каждым из идущих, приподнимают их и несут. И весь миллион людей проходит по Москве, не касаясь земли.

Президент слушал, и по мере того, как до него доходил тайный смысл повествования, в алтаре загорались все новые лампады.

– Предводительствовал ангелами Иосиф Сталин. Он был Архистратиг. Он вел в бой великие войска, великие дивизии, армии и фронты. И с ним Господь вел особые разговоры, ведомые только ему. Он заранее предупреждал Сталина об уготованной ему роли и о предстоящей страшной битве. Велел Сталину готовиться к этой битве, и тот готовился. Господь, ожидая эту страшную битву, зная о грядущей Победе, послал русским людям с неба свой знак. Он взял кусок камня, из которого был выстроен Небесный Иерусалим, и кинул его с неба на землю. Этот черный камень пролетел Вселенную, упал в Россию, и все его посчитали Тунгусским метеоритом. Но Сталин знал, что это послание из Царствия Небесного. Он снарядил секретную экспедицию. Разведчики облазали всю сожженную, поваленную тайгу, нашли этот камень и тайно доставили в Москву. Камень этот не имеет себе подобных на земле. Он состоит из вещества, которое не значится в таблице элементов Менделеева. Потому что из этого камня создан Небесный Иерусалим. Когда приближалась Победа, Сталин повелел учредить секретные мастерские по обработке камня. Такие мастерские находились недалеко от Подольска в Дубровицах, в секретном месте. В этих мастерских посланный Господом камень был распилен алмазными пилами на множество брусков. И этими брусками была вымощена Красная площадь, готовая к параду Победы. Эти бруски, покрывающие Красную площадь, – не гранит, не базальт, никакой другой земной камень. Они имеют небесное, метеоритное происхождение. Они страшно тяжелы. Самый маленький брусок неподъемен для человека. Поднимали его и водружали на место огромные тяжеловесные краны. Когда Жуков принимал парад Победы и гарцевал на белоснежном коне на этих небесных камнях, из-под копыт коня летели бриллианты. Эти бриллианты пошли на изготовление драгоценных орденов Победы, которые украшали грудь генералиссимуса и его победоносных маршалов. Священные камни Красной площади вопиют, то есть издают звуки. Если прийти на площадь в тихое время, ночью, когда площадь светится, как огромный метеорит, надо приложить ухо к камням, и ты услышишь небесную музыку – церковные хоралы, песни поморов, сочинения Скрябина, Прокофьева, Свиридова. А также песню, где воздается хвала тем, «кто в Ленинград пробирался болотами, горло ломая врагу». Когда случилась Победа, ликовала не только земля, ликовала вся Вселенная. Миры, которые летают в бесконечности, становились то золотыми, то изумрудными, то алыми. А на земле на одно мгновение воскресли мертвые и у старых срубленных пней появились молодые побеги.

В ночном алтаре стало светло, как при солнце. Горело множество лампад – алых, золотых, зеленых. Пылали свечи. Президент знал, что это был ему знак – верить и не сомневаться в Победе.

– Священная история России, – продолжал владыка Епифаний, – наречет святыми всех, кто участвовал в Победе, и тех, кто пал в первые секунды войны, и тех, кто вернулся домой. Священная история России будет написана ясновидящим летописцем с глазами полными света и слез. Ибо Россия – страна негасимого света и неиссыхающих слез.

Владыка Епифаний умолк, глядя на одинокую лампаду, и глаза его были полны света и слез. Президент Вязов тоже молчал. Думал о тайном промысле, давшем ему в управление такую страну, как Россия. Страну, состоящую не только из гор, рек, океанов, но из небесной лазури, где расположено Царствие Божье, а также из бездны, где клубится вечная тьма. И не он управляет Россией, а она управляет им, обрекая на великие труды и свершения.

Они услышали, как в ночном гулком храме раздаются шаги. Шаги приближались. Алтарная дверь распахнулась, и возник директор Федеральной службы безопасности. Он проделал долгий путь из Москвы и только что прибыл в обитель.

– Разрешите, Константин Ярославович?

– Садитесь, докладывайте. Можете говорить при владыке.

– Докладываю. Работа по выявлению антигосударственного заговора, имевшего целью свержение законно избранной власти, завершена. Имена, местонахождение заговорщиков определены. Вот список. – Он протянул Президенту лист.

Вязов принял, повернул к лампаде и стал читать.

– Боже! И пресс-секретарь?

– Так точно, Константин Ярославович.

– И эти театралы, которые клялись мне в любви и которым я так помогал?

– Предатели, Константин Ярославович.

– Подождите! Неужели и алюминий, и нефть, и оборонный заказ? Я считал их самыми близкими людьми!

– Они связаны с зарубежными спецслужбами, Константин Ярославович.

Президент отложил лист и молчал. За дверью в ночном храме слышалась молитва схимницы. На кровле среди куполов грохотало. Это падали демоны, сраженные Богородицей.

– Прикажете начать ликвидацию заговора? – спросил директор.

– Приступайте, – сказал Президент. – Владыка, я еду в Москву. – И покинул алтарь.


Георгиевский зал Кремля был переполнен. Здесь были премьер-министр, спикеры Государственной думы и Совета Федерации, патриарх, члены кабинета, председатели Верховного и Конституционного судов. Были депутаты и сенаторы, генералы, художники и писатели, представители крупного бизнеса. Все ждали появления Президента, который обратится к Федеральному собранию с посланием. В этом послании Президент изложит план модернизации России, перевод страны на новую ступень цивилизации.

Как бриллиантовые солнца, сияли хрустальные люстры.

На беломраморных досках золотом были начертаны имена полков, батарей, экипажей, составивших славу России. Алая дорожка вела от золоченых дверей к трибуне.

В рядах, в ожидании Президента, переговаривались.

– Я что-то не вижу пресс-секретаря. Здоров ли он?

– Теперь здоровье ему не помешает.

– Я рассчитывал встретить вице-премьера по оборонной промышленности. Вы его не видали?

– Он улетел на ракете и, похоже, не скоро вернется.

– А где банкир Школьник? Совсем недавно я слушал его критику финансовой политики Президента.

– Финансовая политика остается прежней, а Школьник исчез.

Разговоры смолкли, когда торжественный, с восторженными придыханиями голос возгласил:

– Президент Российской Федерации Константин Ярославович Вязов!

Гвардейцы в киверах картинно распахнули золоченые двери, и в зал вошел Президент. Быстрой упругой походкой, взмахивая левой рукой, он прошел по красной дорожке и поднялся на трибуну. Он выглядел утомленным. Лицо казалось опаленным неведомым огнем. Глаза провалились, жарко, воспаленно блестели. Он тронул стебелек микрофона, оглядел зал, взиравший тысячью глаз. Произнес:

– Уважаемые депутаты Государственной думы и члены Совета Федерации! – Президент на мгновенье умолк, глаза заблестели ярче, и он произнес: – Дорогие братья и сестры!

Зал затаив дыхание внимал президентским словам.

Глава девятнадцатая

Писатель Сергей Кириллович Подкопаев шел по Москве, по Новому Арбату, радуясь снежной белизне, мягкому снегопаду. Радовался свежим огням, пешеходам, на которых падал снег. Час назад он завершил свой роман и теперь испытывал облегчение и печаль, словно очнулся, отпустил сон, который тут же начал забываться. Все вокруг казалось новым, как будто вернулся в город после долгого отсутствия. Он узнавал дома, витрины, вывески ресторанов. Узнавал эту московскую толпу, торопящихся мужчин и женщин, на плечи которых, на меховые шапки и шляпы падал снег. Он испытывал опустошенность, которая медленно заполнялась. Этими сияющими автомобилями, которые брызгали ему в лицо прозрачными водянистыми фарами. И теми, что обгоняли его, дрожа рубиновыми хвостовыми огнями. И этой очаровательной молодой женщиной, чьи влюбленные глаза сияли, и она торопилась на свидание, оставляя на снегу следы своих быстрых ног. И медлительным господином в тяжелой шубе с собольим воротником, который шествовал, важно опираясь на трость. Все было внове, радостно изумляло, восполняло пустоту, из которой уплыл роман, как уплывает корабль, чтобы больше никогда не вернуться.

Подкопаев услышал сигналы милицейской машины, вой сирены, налетающий рокот и свист. Промчалась, как ошпаренная, головная машина с пылающими синими вспышками. Следом тяжко, мощно, разрывая воздух, пошли машины, сияющие, как черные кристаллы. Среди них узкая, черная, похожая на змею, неслась изысканная машина, вздымая белые вихри снега. Президентский кортеж промчался, раздвигая остановившийся поток, который, помедлив, снова тронулся, слипаясь в вязкое множество стекол, огней.

Подкопаев смотрел вслед кортежу, который вырвался из романа и снова в него погрузился. Он был из иного мира, из другого измерения, в котором Подкопаев уже не жил, уже отвернулся, как отворачиваются от вымысла, постепенно утрачивая к нему интерес. Он был свободен, сбросил бремя писания, и теперь душа медленно поворачивалась к действительности. В этой действительности поджидали его невымышленные люди, непридуманные обстоятельства. Среди них, быть может, таился сюжет новой книги.

Он вдруг испуганно вздрогнул. Среди запахов снега, бензина, вкусного табака он уловил аромат духов, незабываемый, дивный, с легкой горечью миндаля, с волшебным благоуханием неведомого цветка.

Подкопаев оглядывался, стараясь найти женщину, одну на всем белом свете, одарившую его чудесной любовью и невыносимым страданием. Впереди шла женщина, легкая, стройная. Плечи ее изысканного пальто чуть побелели от снега. Подкопаев кинулся ей вслед, желая увидеть дорогое лицо, лазурь обожаемых глаз. Обогнал женщину, заглянул в лицо.

Черноглазая, немолодая, она чуть отшатнулась и пошла быстрее.

Подкопаев остановился. Ветер унес аромат духов, который, быть может, просто пригрезился.


home | my bookshelf | | Певец боевых колесниц (Авторский сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу