Book: Историкум. Мозаика времен



Историкум. Мозаика времен

Михаил Савеличев, Артем Гуларян, Сергей Удалин, Татьяна Белоусова, Сергей Чебаненко, Юлия Рыженкова, Алексей Толкачев, Татьяна Кигим, Алекс Бор, Андрей Дашков, Дмитрий Володихин, Татьяна Томах, Николай Калиниченко

Историкум

Мозаика времен

Сборник

Мозаика возможного

Алексей Рюриков

«…а паче тех воровских моряков встретишь…»

18 января 1727. Санкт-Петербург

Меншиков вспоминал. Тогда, ровно три года назад, ничто, казалось, не предвещало беды. Он, во всяком случае, ничего такого не чувствовал – день как день. Ближе к вечеру явился к государю, как обычно влетел в кабинет…

«И чего он взбеленился? – в который уж раз за эти годы подивился про себя Александр Данилович. – Ведь ничего ж не было! Ничего же этакого вот, особенного! К бабке не ходи, снаушничал кто-то. Знать бы кто…»

Князь тяжело поднялся с удобного, оставшегося в доме с тех ещё, с доопальных времён, кресла, зябко передёрнул отвыкшими от питербурхских холодов плечами, подошёл к камину и протянул к решётке руки.

«Ведь как я зашёл – немедля начал тростью охаживать, мин херц вражий. Только от тумаков оклемался – за воротник, да казнокрадом, да мерзавцем честить, да матерно потом облаял».

В душе Светлейший с «казнокрадом», в общем-то, не спорил. Но вот остальное его удручало и посейчас. Нет, прости его тогда Пётр, как нередко за многие проведённые рядом годы прощал, избив и облаяв сгоряча, Александр Данилович забыл бы услышанные оскорбления через минуту. Или будь государь жив, чтобы можно было как раньше, в молодости, доложить о лихой авантюре и услышать заветное: «Ах ты ж, архиплут, но ведь молодец, Алексашка!»

Но Пётр I, прозванный ещё при жизни Великим, умер два года назад, и простить бывшего при нём с юных лет Алексашку уже не мог. И это князя злило больше всего, поскольку выходило так, что подвиги последних трёх лет, а стукнуло нынче Меншикову пятьдесят три года, не оголец босоногий, напрасны. Не перед кем ими теперь похвалиться, да и преподнести достигнутое некому.

«Некому… – снова подумал князь, согревая ладони. – Да и… да и незачем теперь, уж минувшего-то не воротишь. Был бы жив мин херц, за таковское удальство – всё бы вернул. А нынче…»

Мысли снова сбились на воспоминания.

«Всех же чинов, имений, всех наград лишил, а? И ведь сразу я беду почуял, сразу. Как увидел, что Алексеич после лая, вместо буйства своего обычного, вторую трость, с каменьями зелёными, эдак вот вертит, смотрит – аж лёд по костям, и говорит негромко, задумчиво:

– Станок, слышь, у меня токарный сломался.

Стано-ок… Никогда он так до того не разговаривал. Если бы второй тростью колотить начал – то понятно, привычно. Кричал бы, собачился. А то – мирный такой, рассудительный. Думал, смерть уж моя пришла, ан нет…»

Он поднял руки от огня, поднёс к лицу, зачем-то посмотрел на узкие, всё ещё сильные пальцы и вернулся за стол. Вспоминать дальше. Время ещё было, встреча назначена на поздний вечер.

«Остров этот придумал. Ну, при чём я к Магада… Магда… тьфу! До сих дней выговорить не могу это слово проклятое! Ладно, хоть возглавить поход поручил. Мог и на плаху, у него оно споро выходило».

* * *

Светлейший князь, в прошлом фельдмаршал и президент Военной коллегии, кавалер орденов, владелец поместий и десятков тысяч крестьян, ближайший сановник и друг императора так никогда и не узнал причину своей жесточайшей за всю проведённую рядом с Петром I жизнь опалы. Наушники тут были почти ни при чём – так сложилось. Или звёзды сошлись, или карты упали, или просто – судьба. Как говорили встречавшиеся Александру Даниловичу в странствиях индусы, карма.

В тот печальный для Светлейшего день, 18 января 1724 года, у российского императора и впрямь сломался станок. Пётр Алексеевич под старость забавы токарной не бросал, и поломка препаршивейшее настроение на весь день ему обеспечила. Когда же час спустя царь прочитал доклад Тайной канцелярии о том, что императрицу Екатерину Алексеевну и Меншикова связывают отношения более чем дружеские, он вконец рассвирепел. Повелев Алексашку, паче явится, звать немедленно, самодержец принялся за следующую депешу. Ею оказалось донесение шаутбенахта Якоба Вильстера, посланного осенью с двумя фрегатами в Мадагаскарскую экспедицию, приводить остров под российский скипетр и искать «пиратское царство», кое, по слухам, на острове том имелось и даже несколько лет тому отряжало послов в соседнюю Швецию, просясь к тамошнему королю Карлу XII под покровительство. Вильстер, появившийся в Санкт-Питербурхе три года назад, до того воевал и на стороне шведов, и против них, бывал на русской службе, ходила молва – не преминул погулять и флибустьером под вольным флагом, – в общем, был моряком опытным и человеком многознающим. Он и поведал о неудавшихся шведских путешествиях к Мадагаскару. И описал Петру обстановку в тех краях, насколько сам знал. Знал, впрочем, немало, знакомцев среди джентльменов удачи у голландца хватало. Написанный шаутбенахтом доклад, посвящённый пиратам Индийского океана и их связям со шведским двором, император прочитал внимательно.

– В Индию нам путь нужен! – объяснял он осенью президенту Коллегии иностранных дел Головкину. – Через Хиву Бекович пробовал, не вышло, в Джунгарию ты посылал, в Персию – везде афронт. А как англичане с голландцами делают?

– Как?

– А морем, Гаврила! – заревел Пётр. – Морем! Вокруг Европы с Африкой! Вот тут нам Мадагаскар и потребен! Там фортецию заложить да губернию заморскую основать. А уж с острова сего, где у нас порт и магазины для войска будут, можно и к Индии дорожку торить…

Теперь же, поставленный во главе похода к далёкому острову, Вильстер сообщал о том, что отплытие срывается. Пётр ещё раз яростно пробежал глазами послание. На словах: «а выделенные для сего авантажа фрегаты отправлены из Ревеля в великой конфузии, трудно и поверить, что морской человек оные отправлял…» – он прервался, отшвырнул документ и… и тут в кабинете появился Меншиков. Одно из прогневавших государя обстоятельств вполне могло сойти ближайшему, самому давнему другу с рук. И даже два. Но все три вместе, да ещё так не вовремя…

* * *

Экспедиция была собрана и отправлена Меншиковым уже через две недели. Прощальный рык Петра: «…а паче Мадагаскара на шпаге не привезёшь – под топор ляжешь!» стоял у бывшего фаворита в ушах и годы спустя, а уж ускорение подготовке придал и вообще ни с чем не сравнимое. Насчет плахи обещания императора расходились с делом редко.

У бывшего теперь Светлейшего князя, впрочем, тоже – эту науку он перенял от сюзерена прекрасно. Адмирал Вильстер диву давался – до приезда князя сборы шли неторопливо, а тут… С тех пор к заставившему забегать как пришпоренных всех, от юнги до капитана порта князю Александеру голландец относился с большим почтением.

* * *

«Думали – сгину? – продолжал вспоминать вернувшийся недавно в Россию сановник, разъяряясь мысленно на неведомого наветчика, вызвавшего три года назад гнев царя (а в том, что без наушничества не обошлось, он не сомневался). – Ан не вышло! Не такой человек Александр Данилович Меншиков!»

Он отлично знал Петра и тогда, в императорском кабинете, явственно уразумел: плавание к Африке – единственная надежда на спасение. А удачное – и на возвращение близости к государю. Он, как когда-то в залихватской молодости, твёрдо поставил себе пройти любые океаны, но заслужить прощение Петра Великого. Выход князь знал один: поклониться царю этим бесовским островом Мадагаскаром.

Оба корабля, выделенные эскадре, еле дошли до Голландии. В Амстердаме от начальных команд осталась хорошо, если половина, но князь сделал всё, что требовалось. Меншиков купил на собственные деньги (крутилось у него на голландской бирже весьма весомое, в переводе на золото, кое-что) два новых фрегата, названные им «Надежда» и «Индия», добрал команду из голландцев, немцев и нескольких датчан, добрался до Мадагаскара, где заложил русский форт, названный пышно «град Петрополь». Губернатором колонии он назначил капитан-лейтенанта Мясного. Но спокойнее от всего этого не стало.

Меншиков был умным и опытным человеком, и ещё в самом начале понял – сам по себе заложенный форт на далёком острове долго не протянет. Людей, которых можно было бы там поселить, у него практически не было, рассчитывать на помощь из России не приходилось. Вернуться, преподнести Петру заморские земли, а после плавания следующей экспедиции узнать о разорении крепости, он не хотел.

Светлейший был уверен: вернись с победой, распиши свои успехи как следует (а это он умел, да и царя понимал лучше других) – и прощение обеспечено. Даже если следующее плавание покажет, что удача была призрачной, неважно. К тому времени всё успокоится. Но… Меншиков, при всём своём своекорыстии, расхищениях казны, мошенничествах и мздоимствах, был человеком государственным, преданным Петру I и России беспрекословно.

Такое уж было время, верность родине и государю, беззаветная отвага и доблесть в сражениях, отлично сочетались в «птенцах гнезда Петрова» с корыстолюбием и казнокрадством. Впрочем, когда и где они не сочетались?

Задумался над решением этой головоломки Александр Данилович ещё в Ревеле, лишь поднявшись на борт и переговорив с Вильстером. В Амстердаме он нашёл и сманил в команду двух немцев-рудознатцев (один, правда, оказался шарлатаном из студентов-недоучек, что не помешало ему сначала стать судовым врачом на одном из новых судов, а ещё позже – получить смертельный удар ятаганом в абордажной свалке на арабском доу), мастера-оружейника, поклявшегося, что сумеет наладить починку, а если найдётся железо – так и изготовление ружей, троих подмастерьев-строителей.

Но это было только началом. Меншиков не очень верил в «пиратское королевство», а расспросы Вильстера и других знающих офицеров-иностранцев его в том сомнении лишь укрепили. Но в Голландии князь узнал и другое – время было выбрано Петром удачно.

* * *

Он снова прошёлся по комнате, пододвинул к камину кресло, раскурил набитую слугой-негром трубку и опять погрузился в прошлое.

Голландия… Он помнил, как в припортовом «чистом» трактире с простым названием «Под якорем», где собирались солидные купцы и капитаны кораблей, старый компаньон, служивший доверенным лицом в его денежных делах за границей, Ван Койперс, свёл князя с капитаном одного из только что вернувшихся из Индии кораблей. Ван Койперс затею с плаванием русских к берегам Африки не одобрял, но привычен был к тому, что все затеянные Меншиковым предприятия оборачивались недурственными комиссионными. И в надежде на свои проценты помогал со всем усердием.

– Я слышал, есть неплохие стоянки на острове Мадагаскар? – поинтересовался тогда у приведённого компаньоном капитана Светлейший. – Но, кажется, там грозит опасность от лихих людей?

– Вы правы, герр Александер, – отозвался пятидесятилетний Ван Винк, последние семь лет проплававший в тех краях. – На Мадагаскаре полно удобных бухт, есть даже несколько поселений. Но и пираты там встречаются. Англичане и испанцы вытеснили их с Карибов, и многие ушли в Индийский океан.

Капитан пригубил очередную кружку с глинтвейном, хмыкнул и добавил:

– Однако с вашими фрегатами опасаться нечего. У флибустьеров в южных морях редко бывает больше одного корабля, это не Береговое братство Тортуги. На вас они нападать не станут, – тут Ван Винк, ухмыльнувшись, подмигнул Александру Даниловичу, которого почтенный амстердамский делец Ван Койперс представил ему как русского командора, и доверительно добавил: – Ну, разве что захотите отнять добычу.

Капитану казалось, что он делает правильный вывод: два хорошо вооружённых русских фрегата, команда, в которую прекрасно известный ему Вильстер вербует отборных головорезов, расспросы об Индии.

«Кажется, русские решили погулять на юге, – подумал голландец. – Не сомневаюсь, что в сундуке у этого „командора Александера“ – явно вымышленное имя – лежит и каперский патент. А заодно разведать новые земли, лавры Дампира покоя не дают, поди. Но коль уж его привёл Койперс, знать, и наши тут в доле, наши своего не упустят. И то верно – пусть московиты там пощиплют. От того нам хуже не станет».

Меншиков на подмигивание внимания не обратил. Он был уверен – Ван Койперс своё дело знает, болтуна не приведёт и сведения, услышанные сейчас, наиболее свежие и точные во всём Амстердаме. Про то, что на юг подалось немало вольных охотников из Карибского моря, он уже знал, сейчас его интересовал именно Мадагаскар.

– И всё же, герр Винк, – вернул он собеседника к предмету разговора, – мне хотелось бы узнать…

– Да чего там знать! – перебил его морской волк. – Ваш Вильстер знает всё не хуже меня, тоже мне… Извольте: как Лондон назначил губернатором Багамских островов Вудса Роджерса, тот начал давить флибустьеров. Человек пять сдались под амнистию, с командами, а остальные отправились кто куда. Это лет шесть тому было. Тогда многие в Индийский океан ушли. Ле Буше, Инглэнд, ещё другие. Вот с тех пор все и идут. В основном все стремятся к Красному морю, там ходит много индусов и арабов, нетрудная добыча для тех, кто брал на абордаж испанские галеоны. Но в тех краях на островах либо нет воды… либо есть французы, – капитан раскатисто захохотал своей шутке и продолжил: – Ну, иногда не французы, а воинственные дикари с копьями… впрочем, по сути, это одно и то же, – и он снова залился смехом.

Отсмеявшись, заговорил серьёзно:

– Иногда пираты останавливаются на Сокотре, Коморах, Сейшелах, но это неудобно. Выгодней спуститься к югу и отстояться на интересующем вас острове. Там, конечно, не Порт-Роял, но есть посёлки с белыми, да и прибрежные племена спокойно относятся к торгу с моряками. Можно и отремонтироваться, и набрать воды, купить провиант. Да и немного погулять на берегу, мальгашки, конечно, несравнимы с француженками, но после долгих месяцев в море – сами понимаете.

– А туземцы как на это смотрят? – заинтересовался Меншиков.

– Как заплатишь – так и посмотрят, – снова заржал моряк. – Хороший нож – и муж туземки будет охранять, чтоб вас с ней никто не потревожил в хижине, всё время стоянки.

– А откуда там белые? – спросил до того молчавший Ван Койперс. – Там ведь нет ничьих колоний?

– Так и белые те ничьи, – пожал плечами капитан. – Люди с Карибов пришли на Мадагаскар ещё лет десять назад, и там, по слухам, уже были вольные стоянки. В тех водах ещё Эвери с Киддом да Миссоном ходили, сколько уж лет прошло? Кроме того, там плавает достаточно англичан и наших – голландцев, которые поменяли карьеру служащих Ост-Индских компаний на свободную охоту. Вы же знаете, Компания платит немного, а жизнь в колониях не сахар. Ну а промысленный прибыток надо ведь где-то обменять на монету. Да и припас прикупить – порох, ядра и прочий товар. То есть нужно место, которое известно и охотникам за удачей, и не очень деликатным купцам. Хотя где вы деликатного купца видели?

– И это место – Мадагаскар? – спросил русский. – Но ведь тогда, получается, о том, что там собираются разбойники, должны знать многие? Иначе как купцу и пирату встретиться?

– Конечно, – охотно согласился Ван Винк. – Все знают. А чтобы встречаться, на острове как раз несколько факторий есть. Таких, знаете, своеобычных. Без флага. Через них можно весточку передать, о рандеву сговориться. Иной раз и товар какой хранят, но это редко – опасно без присмотра оставить. Года три уж как поселения ожили, дома строят, крепостцы. Торговлишка идёт – и не только христиане, и с Занзибара приходят, и из Персидского залива, и с Маскарен.

– Но если все знают, – не понял Александр Данилович, – почему ж им до сих пор укорот не сделали? Хоть английский флот, хоть другие короли? Ежели там гнездо разбойное, изведанное? Ведь купцам, небось, убыток?

Голландцы несколько удивлённо переглянулись, Ван Койперс, слегка улыбнувшись, пожал плечами, но ответил капитан:

– Вы, герр командор, не понимаете. Купец, он тоже иной раз, если, скажем, в море одинокого индийца встретит, или там… – он прервался, пожевал губами и выговорил обтекаемо: – или там ещё кого. Вот если, скажем, такая встреча выпадет, то может так закончиться, что встречник ко дну перейдёт, а груз его, напротив, к купцу. Но такой груз ведь тоже надо продать не в своём порту, разумеете?

– Понимаю, – согласился Меншиков. – Дело обыденное. Но…

– Да и деньги там большие ходят, – не дал себя прервать голландец. – Очень большие. Недавно Ле Буше и Тейлор взяли семидесятипушечный линейный корабль португальцев, а на нём плыл бывший вице-король Гоа, Эришейра, вёз казну и камни. Последнему палубному матросу при дележе досталось не меньше тысячи фунтов стерлингов, вообразите!



– Славный куш, – задумчиво кивнул князь.

– Ну а где такие деньги – там купцу никак убытка не может приключиться. Только наоборот.

– Ну, это ладно, – логику моряка Меншиков понял. Как золотые кружочки избавляют от необходимости соблюдать законы, он знал куда лучше рассказчика, мог бы и поучить при случае. Но сомнения оставались, и он спросил снова:

– То купцы. А короли-то?

– А чего короли? Про эскадру Мэтьюза слыхали?

– Нет.

– Два года назад англичане послали Мэтьюза, он был в вашем чине, тоже командор, с четырьмя кораблями на помощь Ост-Индской компании. Уничтожить пиратство на Мадагаскаре, Бурбоне и в Красном море. Я тогда как раз ходил из Капштадта в Сурат и знаю всё не понаслышке. Думаете, Мэтьюз объявился на Мадагаскаре? Он что, дурак, по-вашему? Не-ет, он немедленно пошёл в Бомбей! Там поучаствовал в экспедиции против Англии, попытался перехватить торговлю Сурата с Кантоном, да не вышло, хе-хе.

Капитан, улыбаясь каким-то своим воспоминаниям, раскурил принесённую трубку, но углубляться в интригу не стал, а повёл повествование дальше:

– На Мадагаскаре он всё же потом появился. В бухте Сент-Мари как раз пираты посадили на мель несколько призов, тащили с кораблей кому что нужно и спешили обратно в море – сезон в разгаре. Англичане, увидев на берегу фарфор, пряности, шёлк, поставили рядом белый флаг в знак того, что воевать с пиратами не будут, и включились в грабёж.

– А пираты на это что сказали? – не понял Светлейший.

– А что тут скажешь? Да там и оставались-то немногие, остальные уже ушли. Это земли Плантена, он вроде как присматривать за складом должен был. Только что он сделает, на самом берегу-то? Плантен пригласил британцев в гости, пир устроил. Мэтьюз ему даже запасы одежды продал, ром, вино.

– Кто такой Плантен?

– Бывший пират. Ходил с Инглэндом, болтают даже, чуть ли не с Эвери. Потом у мальгашей участок купил и в бухте поселился. Для пиратов и купцов он как раз служит почтовым ящиком, посредником и советчиком. Его там называют «король бухты».

– Король? – не утерпел Меншиков. – А там есть какое-то пиратское королевство? Или община какая сплочённая?

– Нет, – пожал плечами капитан. – Откуда? Вольные корсары меж собой сходятся редко.

– Я слышал, какие-то тамошние моряки посылали к шведам, просились под руку их короля?

– А-а, знаю, – кивнул пожилой моряк. – Каспар Морган измыслил. Это капитаны флибустьеров лет десять назад собрались и хотели новую Тортугу устроить. Отдаться под флаг шведам – они далеко, но король у них был воинственный, мог при случае в Европе за них слово молвить, грамоты каперские выдать… да мало ли пользы? Ну а проверять их не мог, из Стокгольма-то. Только подношения посылай иной раз. Неплохая задумка, но сорвалось почему-то.

– А почему?

– Не ведаю. Карл-то, король, он же вроде с вашими воевал тогда? Может, не до того было, может, ещё почему.

«Не до того», – подумал, в душе усмехаясь Меншиков. Он-то знал, что после разгрома под Полтавой, в 1709 году, Карл бежал к туркам и в Швецию вернулся лишь через пять лет. В Стокгольме посланник пиратов, тот самый Морган, появился в 1718 году, Карл успел подписать ему грамоту на чин шведского наместника, но дальше дело не двинулось – в ноябре того же года Карл XII погиб.

– А что, задумка-то эта, она и впрямь могла солидным делом обернуться? – полюбопытствовал он.

– Пожалуй, и могла, – рассудил Ван Винк. – Почему нет? А что?

– Да так, интересно. Я же сам со шведами воевал и под Полтавой был, когда их разбили, – ушёл от разговора князь. – А что там с Мэтьюзом дальше было?

– Дальше просто, – не стал настаивать капитан. – После пира Мэтьюз с Плантеном повздорил, даже стычка была. А потом эскадра ушла в Калькутту. Что было дальше, не знаю, я отплыл в Амстердам. Вот примерно так с пиратами борьба у всех и идёт, – подытожил рассказчик. – Кто за ними гоняться будет, когда вместо этого разбогатеть можно?

Меншиков задумался. Сведения были интересными и сулили его экспедиции главное – людей, корабли, деньги. И рассказ о том, что сражений с военными кораблями других стран можно практически не опасаться, его порадовал.

* * *

Светлейший князь не знал и не мог знать, что обстановка складывалась ещё лучше. Как раз в то время, когда он собирал сведения в Амстердаме, Мэтьюз, разбогатевший к тому времени больше самого удачливого пирата, отплывал в Англию. После его возвращения на британское адмиралтейство обрушится поток жалоб, коммодор будет отдан под суд, отведёт почти все обвинения, но всё же будет приговорён к штрафу в огромную сумму – двадцать пять тысяч фунтов стерлингов. Мэтьюз выплатит её, по слухам – выплатит столько же судьям и лордам адмиралтейства, чтобы уйти от более серьёзных обвинений, на всё это его добычи хватит, после чего продолжит службу во флоте. Но директора Ост-Индской компании рейд его эскадры запомнят надолго, и двадцать лет после этого будут наотрез отказываться от посылки королевских кораблей в Индийский океан. Лишь в 1744 году, после начала войны с Францией, компания согласится с прибытием королевского военного флота. И то с огромным неудовольствием. Торговцы Ост-Индской компании предпочтут опасность пиратских нападений, для них это окажется куда менее разорительным.

Тогда, в Амстердаме, Александр Данилович этого знать не мог. Но и полученных известий ему хватило. Заручившись несколькими рекомендациями, он отплыл к Мадагаскару.

* * *

Уже выходя из голландского порта, князь примерно представлял, как ему надлежит действовать. Меншиков задумал не просто плавание. Нет, он мыслил шире, в стиле начинающегося авантюрного века. Князь собирался преподнести выгнавшему его из России царю сильную и богатую колонию.

Сейчас, три года спустя, в Петербурге, он вспоминал свои тогдашние думы и был уверен – он всё сделал правильно. Пётр бы одобрил.

«И ведь получилось всё. Прав был Пётр Алексеевич, ан и я прав вышел. Воровские моряки истинно те края насмотрели. Грабить там есть кого – и Африка рядом, и басурмане плавают, и португальцы, голландцы, англичане, французы… А вот королевства у них не имелось. Это я угадал. Но под русский скипетр их справить было не трудным делом. Как Ван Винк и говорил: русский флаг и каперские патенты, да ещё и крепость заложили, порт для стоянки и ремонта появился. Да купцам для встреч и амбаров место, почитай, нашлось. В остроге, иной раз и постоянный склад ставить можно. Комендантом Мясной дельным оказался, враз понял – тут строгости законов и быть не может, тут вольница. Запорожская Сечь, только морская».

Именно Мясной, первым вникнув в мысль командующего экспедицией, предложил брать под покровительство не только европейских флибустьеров, но и местных – арабских, индийских. Светлейший помнил, как тот горячился на совете:

– Да ведь на Руси-то – и татар, и башкир, и ногаев с якутами зачисляем! Те же ведь басурмане некрещёные, даже и куда как дикие. А к нам сейчас и с Малабара самого под руку просились, и с Маската два гораба разбитых дошли. Почто не принять?

– Да ты не горячись, – усмехнулся тогда Александр Данилович. – Не горячись, можно и принять. Только как они с англичанами теми ж в одном порту будут?

– А что в порту? Пусть даже и подерутся матросы – обычное дело.

Меншиков согласие дал, наказав лишь «язычников и исламов, в подданство российское перейти желающих, к принятию веры Христовой склонять неустанно, но не неволить, а токмо ласкою да уговорами сей дискурс вести».

Князь, разобравшись в том, что представляют собой Ост-Индские компании в Англии, Голландии, Дании, оценил выгоды, открывающиеся от учинения такой же русской. Разумеется, в числе главных пайщиков он видел себя и, откровенно говоря, тогда ещё не решил – будет ли то действительно работающее предприятие, или лучше, собрав под сулимые барыши капитал, прикарманить деньги без долгих затей. Но он чётко понимал – в любом случае, требуется привезти на родину не просто описания мадагаскарских земель, но золото. Да, Светлейший верил в прощение Петра. Но видел и другое – за время отсутствия все его имения раздадут, и пожаловать их назад не сможет даже царь. А вернуться следовало в блеске не только славы, но и состояния, по-иному он, один из тщеславнейших людей своего времени, не желал. Мадагаскар в этом помочь не мог. А вот два новых фрегата…

* * *

Первый раз он запомнил навсегда, в подробностях. Через два дня после выхода из голландского Капштадта, где взяли провиант и воду, в каюту ворвался ставший за время плавания задушевным другом и верным собутыльником Вильстер.

– Парус на горизонте!

Александр выскочил на палубу, схватил подзорную трубу, углядел в волнах сначала две мачты с прямыми парусами, а потом и флаг.

– Португал, – бросил он столпившимся вокруг офицерам.

– Как есть португал, – хриплым басом согласился штурман, взятый в Амстердаме голландец, приятель Вильстера.

Меншиков обвёл своих людей взглядом и вдруг почувствовал, что окружающие его моряки, включая, что странно, даже отправившихся в экспедицию русских, до того дальше Готланда не выходивших, чего-то ждут. Что-что, а распоряжаться людьми князь за свою нескучную жизнь научился отменно, и потому, не вполне ещё понимая, в чём дело, вновь, выигрывая секунды на размышление, приложил трубу к глазу, а потом изрёк в пространство:

– Нашим курсом идёт, португал-то.

Подождал, не дождался ничего кроме согласного сопения, и продолжил:

– Куда ж его, болезного, ветром влечёт, любопытно?

– Так известное дело, – мгновенно ответил штурман. – Коли бриг, так не иначе к Берегу Индиго идёт, на форт Мозамбик. За чёрным деревом.

Рассказы голландцев в памяти всплыли мгновенно. Князь помнил, что «чёрным деревом» называли негров, обращённых в рабство. Но помнил он и другое:

– А почему он на восток идёт? Рабов ведь на западном берегу берут?

– Это в Америку на западном, – охотно разъяснил другу Вильстер. – А с восточного берега в Ост-Индию. А может, в Бразилию – там, чай, португальцы те же.

– Ромом, верно, загружен, – мечтательно произнёс штурман.

– Ромом? – Светлейший вспомнил, что в Африке за рабов расплачиваются чаще всего оружием и спиртным.

– Ружья и ром нам не помешали бы, – протянул Вильстер.

Меншиков понял. Голландцы были с Лиссабоном на ножах издавна, и команда, часть которой уже погуляла по морям, а другая – наслушалась их повествований, не видела ничего странного в том, чтобы прибрать португальца к рукам. Тем более, за южной оконечностью Африки.

«А что? – загорелся мыслью Александр. – Проверим, на что мои молодцы способны? Коль решил на воровских моряков опираться, надо, чай, и самому ремесло попробовать… да и скучно в этом море чёртовом!»

– Передайте на «Индию» – атакуем, – приказал он Вильстеру и, убирая трубу, рявкнул повеселевшим голосом: – Орудийную палубу к бою! Мушкетёров – на ванты, как сойдёмся – огонь по палубе!

Бриг догнали быстро – куда ему от новых фрегатов уйти? Дав пару пушечных залпов по рангоуту, приблизились с двух сторон на мушкетный выстрел, потом абордаж…

Когда всё было закончено и квартирмейстер, обследовав захваченный корабль, доложил, что гружён он и впрямь ромом, фузеями, табаком, а також железом и порохом – по-видимому, для Мозамбика, и гружён неплохо – тысяч на сорок ефимков, Меншиков, распорядившись оставить призовую партию на судне и вести бриг в составе эскадры, впервые почуял: будет дело. Первый успех не то чтобы вскружил ему голову – опальный вельможа отлично понимал все сложности своей задачи. Но, имея отменный нюх, который оттачивался долгие годы рядом с совершенно непредсказуемым Петром, он, без участия рассудка, почувствовал: успех близок.

* * *

С тех пор это чувство его не покидало. Именно этим чувством, наделявшим его неудержимой, яростной уверенностью, он объяснял свою удачу в переговорах с упоминавшимися в Амстердаме Плантеном и Ле Буше, в прошлом именитым вожаком пиратов, после ограбления вице-короля Гоа решившим отойти от дел и поселившимся на французском острове Бурбон.

Впрочем, объяснить согласие влиятельного и знаменитого экс-пирата перебраться на Мадагаскар в чине вице-губернатора российской колонии и привлекать к чаемому порту своих былых знакомцев, проще, пожалуй, тем, что французские власти, опасаться Ле Буше к тому времени переставшие, посматривали на поместье и круглое состояние бывшего предводителя джентльменов удачи с вполне понятным чувством зависти и вожделения. И не зайди на Бурбон русская эскадра, предводитель которой имел к бравому французскому искателю приключений рекомендательные письма, – быть отставному корсару арестованным и повешенным, а имуществу его – оказаться в руках островных чиновников.

Потом был переход к цели плавания, Мадагаскару, переговоры с «пиратским посредником» Плантеном, основание в бухте Сент-Мари крепости Петрополь. Были рейды в Красное и Аравийское моря, к берегам Африки и Индии, штурмы прибрежных городов и абордажи, переговоры с вождями мальгашских племён, туземными купцами и европейскими колониальными чиновниками, выдача каперских и офицерских патентов «воровским морякам» разных национальностей и цветов кожи… Пожилой сановник, улыбнувшись, вспомнил первый разговор с тем самым Плантеном:

– …титул? – удивился тогда старый головорез. – Вы говорите о дворянском титуле?

– Сие возможно, – пожал плечами Меншиков. – Я сам из семьи торговца, а поглядите – светлейший князь Ижорский и князь Римской империи. Российское дворянство и чин майора я вам могу обещать непреложно, а вот кавалерство и титул повыше следует, как вы понимаете, заслужить.

– Чёрт, это звучит привлекательно! Вы слышали о Моргане? Не Каспаре, он погиб у Маската, другом – Генри?

– На Карибах? Да, слышал.

– Он получил рыцарский титул и назначение вице-губернатором Ямайки… ну что ж, пожалуй, я приму предложение императора Петра.

Плантен же растолковал ему всё и по интересовавшему бывшего владельца тысяч крепостных вопросу о работорговле.

– Рабы? Да, это хорошее занятие.

– Но негров надо ловить? Уходить от корабля в глубь континента?

– Вовсе нет, – захохотал бывший пират. – Торговцы покупают «чёрное дерево» у туземных вождей на берегу, в обмен на ром, порох, табак и другие товары. Можно торговать в факториях, это Аккра, Лагос, Луанда, Малембо, Кабинда, Бенинский залив. Или с корабля, но тогда нужно ждать самое меньшее три месяца, рейдируя вдоль побережья, пока вожди захватят нужное количество. Конечно, – въедливо отметил Плантен, – и цена тут выходит поменьше. Коли уж негра схватили, чем его к рынку тащить, лучше на месте продать, а то вдруг помрёт по дороге.

– То есть это предприятие выгодное?

– И да, и нет. Корабли идут из Европы к Африке, потом, уже с невольниками, к американским берегам, и оттуда – обратно в Европу. На Африку берут товар для обмена, на вырученные за негров деньги покупают сахар, патоку, кофе и прочие колониальные товары и скидывают их дома. На нашем, восточном, побережье плотно сидят арабы и португальцы. Тут другие пути: в Индию, Персию, Турцию, Левант. С Мадагаскара французы на свои острова возят, кстати. Но нужны большие корабли, фрегаты тут не подойдут – загрузка малая.

– У меня есть бриг и галеон.

– Тогда можно. Прибыток от пятикратного. Но дело рисковое – перехватить могут, испанцы и англичане считают, что возить невольников можно только им, а других топят. Да и португальцы тоже соперников не любят. Или шторм. А то, бывает, невольники передохнут. Ну и с острова – не советую. Загребёте какого-нибудь родственника одного из вождей – и обретёте пару племён под стенами острога.

– А французы? – насторожился князь.

– Аборигены их ненавидят.

– Гм, – задумчиво протянул Светлейший. – Ежели мы французов от острова отгоним – мальгаши пойдут к нам под руку?

– Пожалуй, пойдут, – согласился британец. – Но французы будут недовольны.

– А мы их убедим, – хищно улыбнулся Меншиков. – Их острова я видел – не сильно укреплены.

– Ссориться с ними не следует, – возразил плантатор. – Я думаю, можно будет договориться – за счёт арабов и португалов…

Спустя полтора года Плантен и Ле Буше столковались-таки с французами. Предварительно продемонстрировав выросшую к тому времени до семи кораблей российскую эскадру. А сам Светлейший предпочёл соглашение с туземцами…

Покидая полгода назад Петрополь на пяти кораблях, Александр Данилович оставлял за собою строящийся порт, разведанные залежи железа, два форта, закрывавшие подходы к бухте, двенадцать каперских кораблей, только из числа официально поднявших российский флаг, и оживлённый торговый перекрёсток, уже начинающий обрастать славой новой Тортуги. В городе строились кабаки, вокруг, по соглашению с туземцами, возникали плантации. Теперь следовало поклониться доставленным России далёким островом Петру… Но чаяниям князя сбыться не суждено.



* * *

Пётр I, Великий, друг и повелитель с юности, умер 28 января 1725 года, спустя год после начала Мадагаскарской экспедиции. Наследовал ему коронованный под именем Петра II десятилетний внук, тоже Пётр Алексеевич. Правил, разумеется, не малолетний преемник. Власть перешла в руки Верховного тайного совета, из петровских сановников, во главе с давним недругом Светлейшего – Гавриилом Головкиным.

Вернувшегося в Россию Меншикова при новом дворе приняли холодно. Россия готовила наступление на Крым, армия штурмовала Очаков, и верховников далёкий Мадагаскар интересовал мало. А вот врагов Светлейшего князя среди нынешних придворных хватало. И давнишние обиды ему никто не забыл. Нет, остров, заморскую губернию и град Петрополь Пётр II под свой скипетр, несомненно, принял. Но чинов и званий князю не вернули. Да и не нужны ему были теперь эти звания, захандрил Александр Данилович. Это ведь когда в столице, при дворе, каждый день встречаясь с царём, он относился к Петру Великому хоть и с почтением, но и как к суровому повелителю. А в странствиях образ сюзерена и друга, наложившись на тоску по родине, приобрёл черты величественные и породил чувство преклонения. Которое теперь становилось ненужным. Пусто стало на душе у князя, уныло. Вдруг, неожиданно для самого себя, всё чаще стала приходить мысль: «скучно жить».

Продолжалось сие состояние, впрочем, не долго, спасибо Головкину, супротивнику заклятому. Канцлер затеял ворошить прошлые разбирательства, намереваясь бесповоротно покончить с былым соперником. Но прогадал. Меншиков, кроме недругов сохранивший и приятелей, узнал об интриге Головкина немедленно. И это его встряхнуло. Внука «своего» царя он не знал и служить при его дворе, тем более при наличии Верховного совета, он не намеревался. Вдова императора, Екатерина Алексеевна, входила в число верховников, но ни настоящей властью, ни амбициями не обладала. Светлейшего сие не устраивало. Он придумал себе новую цель – исполнить до конца замысел Петра I и, укрепив Мадагаскар, проложить России морской путь в Индию. Кроме всего прочего, в южных морях он теперь чувствовал себя лучше, чем в сановном Петербурге.

«Однако для исполнения сего намерения потребно сначала от происков избавиться, а после и внимание да подмогу Мадагаскару заморскому обеспечить, – вновь подумал князь, просматривая наброски карт. – Ох, Гаврила-Гаврила, и надо бы тебе сала за шкурку залить, надо бы… ан не судьба в этот раз».

Меншиков в сановных кознях чувствовал себя как рыба в воде. То обстоятельство, что интриговать при новом дворе ему просто не хотелось, совсем не помешало князю сразу по прибытии в столицу разобраться в сложившихся партиях и интересах. Светлейший являлся, пожалуй, единственным человеком, который мог в этой обстановке сохранить для России Мадагаскар. Других людей, имеющих такой опыт и мастерство придворных интриг, при этом видящих в далёком острове пользу, просто не существовало.

Три дня назад князь впервые открыто вмешался в петербургскую политику. Два дня назад по столице поползли слухи о складывающейся «партии Меншикова», делающей ставку на один из кланов в Верховном совете, Долгоруких. Вчера он договорился – уже не с позиции полузабытого-полуопального выскочки из времён прежнего царствования, но как полноправный участник событий – о встрече с двумя верховниками. Этой встречи он и ждал, коротая минуты за воспоминаниями.

Граф Пётр Андреевич Толстой, глава Тайной канцелярии, один из самых близких и доверенных лиц Петра I, добрый приятель Меншикова, а ныне один из семи членов Верховного тайного совета, и злейший враг Александра Даниловича, канцлер Головкин. Именно с ними князь и встретился двумя часами позже, подъехав в раззолочённой, прождавшей хозяина три долгих года карете, к дворцу Толстого.

Разговор начинался нелегко. И Толстой, и Головкин были выдающимися дипломатами и политиками своего времени, и плести словесные кружева умели преотличнейше. Первым надоело канцлеру.

– Данилыч, – буркнул он, хрустя мочёным яблоком, – давай прямо толковать. Мы тут все политесу обучены, чего кота за яйца тянуть?

– Можно, – пожал плечами Светлейший, допил перцовую и начал: – Сейчас в силе Долгорукие. Ты, Гаврила, и ты, Пётр, тоже – к царю редко попадаете, а Катерина по вдовству своему вообще от дел отрешена.

– Тебе что за горе?

– Гаврила, – Меншиков сделал вид раздражённый и рассерженный, – ты мне крови сколько попил, а? Ох, через край! Хочешь, нынче я тебе попью? Долгорукие мне не враги, я с ними распрей не заводил. А сейчас и подавно не стану…

– Александр Данилович! – прервал его Толстой. – Не будем старое вспоминать, мы ведь сговариваться собрались, а не прошлые обиды тешить!

И Светлейший разыграл единственное, что у него оставалось, – имя. Имя былого ближайшего фаворита Петра Великого, наделённого когда-то почти державной властью, всё ещё внушало если не уважение, то опаску. Внушало всем. Взбудоражив за пару дней столичные верхи, старый волк показал зубы. А потом немедленно обменял волнение властей на преимущества для себя лично. Он предложил вождям «партии Екатерины» своё самоустранение из российской политики и вообще из России. Навсегда. Подкрепив это предложение хорошим презентом в золоте и камнях Толстому и Головкину. Но не только подношением.

– А ведь ерунду взамен прошу, – выбирая из миски солёный огурец, пояснил князь. – Чин генерал-губернатора Мадагаскара да дозволение русскую Ост-Индскую кумпанию основать. На паях. И пайщики, – тут он, прервавшись, пристально посмотрел на собеседников, – пайщики неплохие барыши получат.

Александр Данилович знал, что делал. Остров Мадагаскар России был не нужен. Не имелось никаких государственных оснований для удержания острова. Планы предыдущего царствования отошли в прошлое вместе с покойным государём, и заморская губерния стала никчемной игрушкой. Для всех, кроме него. Но… если дальняя колония не нужна стране, это вовсе не значит, что она не может понадобиться некоторым высшим чинам этой страны, верно? Тем нескольким, которые станут получать из-за моря доход. Особенно, если этим нескольким как раз безотложно требуются деньги для борьбы за власть внутри правящей группировки.

Головкин и Толстой с таковыми суждениями согласились. Они не боялись интриг самого Меншикова, пусть даже объединившегося с проигравшим в подковёрной борьбе, обвинённым в заговоре, но всё ещё сильным вице-канцлером Остерманом. Однако возможность того, что отвергнутый ими князь пойдёт с тем же предложением к их недругам, вкупе с получением осязаемых, звонких подтверждений выгодности лично для них Мадагаскара… Да и отдавали они должное противнику, оба понимали – лучше Меншикова с обустройством кумпании в Индии никто не справится.

Светлейший, как за ним часто водилось, поставил на скорость. Понимая, что все его потуги предстать главой «третьей силы» в игре вокруг трона припугнут верховников ненадолго, он начал переговоры об отступлении практически сразу, не дав опомниться и просчитать обстановку. Теперь его конфиденты были уверены, что князь желает получить кроме безумно прибыльного предприятия (а о доходах английской, голландской, датской Ост-Индских компаний они были наслышаны) ещё и положение почти бесконтрольного правителя немаленького, хотя и далёкого края. Это была понятная цена изгнания, которую они готовы были уплатить… вернее, вложить в качестве своего пая в торговое товарищество. Всегда приятно получить пусть рисковый, но весомый пай в коммерческом предприятии, в обмен на всего лишь отказ от добивания бывшего, давно по сути побеждённого, соперника.

Светлейший выиграл схватку. Уже через два дня, на заседании Верховного тайного совета, двенадцатилетний император твёрдо заявил по поводу Мадагаскара:

– А где российский флаг поднят, там спускать его не должно!

Предыдущий вечер он провёл в обществе Меншикова, чьи рассказы, подтверждаемые диковинами из южных морей, произвели на мальчика оглушающее впечатление.

* * *

Спустя полгода из Ревеля вышла Мадагаскарская флотилия. Кроме приведённых Светлейшим кораблей, в эскадре шли два линейных корабля и два фрегата, оставшихся со времён прошлого царствования, да ещё три «купца», набитых не столько товаром, сколько людьми. Верховники, согласившись на посулы князя, воспользовались его отплытием в полной мере. Кроме самого Александра Даниловича с семейством, на остров отправились опальные Остерман, Абрам Петрович Ганнибал и несколько гвардейских офицеров рангом поменьше, показавшиеся власть предержащим в России лишними. Кроме них за море плыли и охотные люди разных сословий, рота солдат и набранные на юге казаки.

А с мостика флагмана без сожаления смотрел на удаляющийся берег генерал-губернатор острова Мадагаскар, генерал-адмирал (ордена князю вернули, а чин решили пожаловать сугубо морской, без восстановления армейского) Светлейший князь Александр Данилович Меншиков. Человек, в одиночку завоевавший, а после и сохранивший Мадагаскар для России.

Вместо эпилога

18 января 1745. Западный берег острова Мадагаскар, устье реки Велибука

Куренной с неохотой отнял подзорную трубу от глаза. Труба в золотой инкрустации, с пластинками слоновой кости нравилась ему давно, и отдавать её хозяину, лежавшему справа Ахметке, не хотелось. Однако пришлось. С неудовольствием поглядев, как прибившийся год назад к куреню басурман аккуратно прячет инструмент в футляр, атаман вздохнул и вопросительно посмотрел налево. Удобно залёгший под кустом третий казак, бывший боцман с брига английской Ост-Индской компании, сбежавший на Мадагаскар после ссоры с капитаном и последовавшей порки, в ответ на взгляд флегматично заметил:

– Два фрегата. Королевский флот, по тридцать восемь пушек. Похоже, те, что датчан позавчера на берегу пожгли.

Про датчан в станице знали с вечера, когда прискакал взмыленный Юргенссон, тамошний голова, рассказавший, что подошедшие с моря два британца расстреляли деревню из орудий.

– Давно Кнуту говорено: нечего на самой кромке село ставить, – буркнул Игнат. – Кто ж так делает – подходи с моря, бери что хочешь.

Бывшим морякам датской компании, потерявшим корабль в шторм, спасённым русским фрегатом и не пожелавшим возвращаться на родину, куренной такое опасение и вправду высказывал. Ан вот, не убедил.

– Они рыба любят, рыба ловят, а носить рыба далеко не хотел, – весело ухмыльнулся Ахмет. – А кораблик, слушай, хороши, да-а?

– Гут корабел, – согласился бывший боцман. – Надо гонцов в волость слать, атаман. Одни не сдюжим.

– Какой волость? – взвился араб. – Бачка атаман, волость пошли – войска прислали, наша без дела совсем останется! Сам большой фрегат возьми – золото купаться будем!

Как обычно, от волнения бывший аденский пират начинал коверкать русский язык всё сильнее. Атаман же размышлял. Месяц назад он выдал замуж старшую дочь, дав немалое, годами набегов скопленное, приданое. Выдал удачно, зять, городской врач-голландец, был человеком рассудительным, небедным и при казачьей непредсказуемой жизни чрезвычайно полезным. Однако у Игната Чернозуба имелась и вторая дочь – погодок. Как раз на выданье. Так что поправить денежное положение не мешало. С другой стороны, рисковать, бросаясь на великолепно выглядевшие фрегаты, представлялось опасным. Ахметке что? Убьют и убьют, никто и не вспомнит. А тут семья…

Он перекатился к краю холма, за которым казаки устроили себе ухоронку, взглянул на море и поинтересовался у Стэмпа, давно прозванного Стопковым:

– Слышь, Джо, а людишков-то на кораблях по скольку наберётся?

– Сотни по три, – прикинул тот. – Считай, из Англии идут, полный экипаж.

– Шесть сотен, – разочарованно протянул куренной. – А в курене мужиков всего семь десятков…

– Так можно мальгашей позвать, – мгновенно придумал Ахмет. – Сакалавы ж вчера только на торг приходили? Они и стрелки отменные, и подраться любят. И из добычи ружьями возьмут, на золото не польстятся. Человек три по ста их будет.

– Откуда там золото, – отмахнулся Чернозуб. – Из дома идут. Вот сами корабли – да-а… А что если…

План, придуманный куренным, был рассчитан на жадность британцев и их неискушённость в местных обычаях. Как и ожидалось, переночевав на корабле, утром флотские спустили четыре шлюпки, на которых послали дозорных обследовать берег. Там их ждали: на высадившихся моряков налетели два десятка конных, среди которых выделялся разодетый «по-восточному» и обвешанный золотыми побрякушками Ахметка. Золотые украшения собирали по всему куреню, надо было произвести впечатление.

Англичане, как и ожидалось, растерялись ненадолго и, быстро перестроившись, начали отстреливаться, однако налётчики тут же скрылись. При этом с разукрашенного «предводителя» слетела притороченная к седлу сумка, похоже, сбитая пулей. Сумку с содержимым представили командующему эскадрой, который, обнаружив внутри кроме десятка золотых монет карту, пришёл в восторг…

* * *

– …не поверит, – твёрдо заявил Игнат. – Ну вот скажи, ты б сам поверил?

– А и поверил бы, – шёпотом огрызнулся Ахмет. – Что такой? Карта датский язык писано, недалеко от берега город рисован. Написано – с храмом и дворцом раджи! Чего не то? Датский не английский, ан буквы одни. Разберут, коли захотят.

– Захотеть – захотят, – согласился атаман. – Но послать отряд далеко от кораблей? И потом, ну откуда тут, на Мадагаскаре, раджа?

– А если про раджа не писал – не клюнут. Раджа – золото. Нет раджа – золото, может, тоже нет. А так – точно есть…

Препирались они, лёжа в засаде уже давно и скорее от скуки. Но увлеклись, и потому отваливающие от фрегатов шлюпки с десантом первым увидел Стопков. Атаман не ошибся, командир британцев не стал упускать возможность немного подзаработать. Ведь Мадагаскар, известно, остров пиратский, и местный раджа – явная и законная добыча честного английского офицера, правильно? Правильно. Но не в этот раз.

Колонну моряков в триста человек перехватили в самом удобном, отмеченном на подброшенной карте как окрестности города, месте. Узкая пустошь перед каменистыми пригорками, поросшими местным, жёстким кустарником, что может быть лучше? Растянувшегося неприятеля оглушили внезапным залпом с трёх сторон, выбившим половину отряда, после чего пошли на сшибку. Английские моряки, будь они на привычной орудийной палубе или хотя бы в строю, – представлялись бы противником нешуточным. Но вот так – после шестичасового марша по жаре, после косящего ряды мушкетного залпа почти в упор, да против семи десятков провоевавших «за царя и Мадагаскарскую кумпанию» с малыми перерывами никак не меньше чем лет по пять казаков, и почти двух сотен воинственных туземцев? Нет, так подданные Георга II сражаться не могли. Во всяком случае, долго.

Под утро часовые на королевских фрегатах из ополовиненного экипажа могли бы расслышать тихий плеск воды под палубами, но… волнение, хоть и небольшое, на море наличествовало, и звуки плескавшей в борт ряби сделались за время вахты привычными. Никто не помешал подплывшим казакам подняться на палубу, прирезать бодрствующих, а затем и дать сигнал ждущим в отдалении главным силам. По сотне человек на каждый корабль против спящей команды, итог очевиден…

* * *

О том, что посланные в Индийский океан два фрегата теперь входят в состав русского Индийского флота и называются «Пётр I» и «Пётр II», британское адмиралтейство узнало лишь полгода спустя, после того, как упомянутые фрегаты были отмечены среди обстреливающих Калькутту… Но это уже совсем другая история.

Артём Гуларян

Один день из жизни Артёма Борисовича

Может стать, что смерть

Ты найдёшь за океаном,

Но всё же ты от смерти не беги.

Осторожней, друг, –

Даль подёрнулась туманом,

Сними с плеча свой верный карабин.

Ночью труден путь,

На востоке воздух серый,

Но вскоре солнце встанет из-за скал.

Осторожней, друг, –

Тяжелы и метки стрелы

У жителей страны Мадагаскар.

Юрий Визбор. Мадагаскар

День отдыха, который я сам себе наметил, накрылся медным тазом.

Это в детстве медный таз напоминал мне о нашей усадьбе в селе Ананьевка под Орлом. Как сейчас вижу: вот крестьяне, ломающие шапку при виде приехавшего из города маленького барича… Вот бабушка и две её кухарки, Ася и Марфа, варившие в большом медном тазу варенье из китайских яблочек… Тех, которые отправляют в рот целиком. Но в кадетском отрочестве медный таз изменил своё значение – это то, чем накрываются дела у безалаберного кадета.

А планы на отдых и полное безделье были у меня наполеоновские. После почти полутора месяцев мадагаскарских джунглей – месяц безмятежной жизни на самом большом корабле Российской империи. Авианосец «Святогор» поражал воображение и был по-своему красив. Утилитарно красив.

И какого качества здесь комфорт! Офицерская столовая в правом корпусе корабля (она считается престижнее, чем в левом) с длинным столом, застеленным белоснежной крахмальной скатертью, подогретые перед подачей столовые приборы (форсят, форсят морячки!), прекрасно вышколенные ординарцы. Хозяева безукоризненно вежливы, так что понятно: с такими нужно постоянно держать ухо востро, иначе нарвёшься на флотскую подначку… С «верхним чутьём» у меня и моих офицеров всё в порядке. А вот светскость в мангровых зарослях улетучилась напрочь. Поэтому мы чувствовали себя несколько скованно, несмотря на благожелательность моряков. Что, в свою очередь, провоцировало последних подначить неуклюжих спецназовцев… И чутьё меня не подвело, как всегда. Один из присутствовавших за столом морпехов в звании поручика в конце светской беседы с одним из моих поручиков не нашёл ничего лучшего, как поддеть его:

– Ну что, «морской конёк», это вам не «брикеты» в джунглях лопать!

Повисла неловкая тишина. Хозяин стола, старший офицер корабля, испепелял неудачного шутника взглядом. Все остальные взгляды, брошенные прямо или искоса, адресовались мне. В команде «морских коньков» я старший по званию, мне и нужно сгладить острые углы. Но, во-первых, оскорбление было нанесено не отдельному моему подчинённому, а всему Его Императорского Величества военно-морскому спецназу в его лице. А во-вторых, с этими морскими пехотинцами у нас старая «любовь до гроба» (неизвестно только, до чьего). Мы воплощаем собой их ночной кошмар, ибо принадлежат они к антидиверсионной группе корабля и учили их убивать таких, как мы. Поэтому ничего улаживать я не стал.

– Универсальным сухим пайком, в просторечии именуемым «брикетом», пользуется простая, «без претензий», морская пехота, господин поручик, – произнёс я холодно. – Ещё они есть у воздушного десанта и штурмовых бригад. Вы, насколько я знаю, ими не пользуетесь, ибо в джунгли не ходите. Доблестный спецназ Его Императорского Величества сухим пайком тоже не пользуется, поскольку исповедует принцип: «Бери не то, что может пригодиться, а то, без чего не можешь обойтись». Даже тренированный человек не может долго нести на себе груз, больший трети веса собственного тела. Это оружие, боеприпасы, медикаменты, гамак. Еда в означенный комплект не входит. Наша еда бегает и прыгает в лесу. А также ползает…

Тут я краем глаза увидел, что сидевший рядом со мной каперанг начинает зеленеть, и поспешил закончить свою тираду:

– Всё это более вкусно, чем упомянутые вами сухие «брикеты», молодой человек. Но не к столу будет сказано… не к столу…

Из столовой я вышел отяжелевшим. И не потому, что переел, а потому что отвык есть. Всё-таки эти пищевые концентраты пайка не сравнятся с хорошей кухней. А подножный корм… Бр-р-р! Зато впереди месяц почти безделья (подготовка отчёта, проведение тренировок и тактических игр с личным составом – не в счёт), хорошая еда, общение с военно-морской кастой. Будет много всего – и светских бесед, и флотских подначек. Так что к Порт-Артуру восстановлю навыки светского общения. А заодно закончу совершенно секретный верноподданнический доклад по поводу новых «Крабов» – малых подводных лодок спецназа «Морской конёк», которые мы опробовали в водах вокруг Мадагаскара. Его Императорское Величество Государь Император оказал своему морскому спецназу большую честь и распорядился провести на острове большие военно-морские учения с использованием новой техники. Техника оказалась на высоте – конструкция «Крабов» оказалась очень удачной, и эти маленькие вёрткие машины позволяли нам совершать внезапные удары с моря, обходить минные поля и надёжно прятаться в мангровых зарослях болот. Этого нельзя сказать о людях – спецназ понёс небоевые потери – один человек был эвакуирован с диагнозом «неизвестная разновидность геморрагической лихорадки». Ещё два человека, укушенные змеями, отказались от госпитализации. Я не настаивал, решив, что спецназу будет полезно потаскать с собой «условно раненных», чтобы максимально приблизить условия учений к боевым. Чтобы подчинённые на себе испытали, что стоит за гордым девизом «Спецназ своих не бросает» в тот миг, когда почти все задействованные силы – морская пехота, сухопутный спецназ и сапёры, и даже «Святогор» с его авиацией – навалились на них со всех сторон.

Поэтому, ожидая, пока мои офицеры займут установленный порядок движения, я быстро спросил у своего адъютанта:

– Как там с Малышевым?

– Помещён в лучшую клинику Мумбайя, – ответил мой адъютант капитан Володьев. – Состояние стабильно тяжёлое.

– Паша, – прошипел я ему на ухо, – телеграммируй им, что в средствах стеснения не будет… Пусть наши индийские братья требуют, чего хотят, но человечка моего на ноги поставят!

Капитан Павел Володьев коротко кивнул. Он знал, что мне перечить бесполезно. Хотя лечение солдат Его Императорского Величества Государя Императора полностью отнесено на казённый счёт, я считал своим долгом взять расходы на себя. Как дворянин и состоятельный человек.

Старший офицер корабля вместе с командиром антидиверсионной группы представили мне провинившегося как «приданного в моё распоряжение для сопровождения внутри корабля». Отрекомендовался он мичманом Александром Колесниковым. Впервые я попал на «Святогор» пять лет назад и довольно прилично ориентируюсь на корабле, но приставили ко мне провинившегося в качестве моральной сатисфакции, чтобы провинившийся проникся, и я эту сатисфакцию принял. К слову, у нашего «вероятного противника», англосаксов, антидиверсионные группы называются почему-то антитеррористическими. Смешно. Как будто доморощенные латиноамериканские пистолейрос или ирландские бомбисты могут задумать штурмовать военный корабль. Нет, это под силу только нам, людям, которых готовила держава. И то пять лет назад мы недопустимо долго провозились с гражданским судном…

Нужно было проверить, как разместили моих людей, поговорить по даггерофону с родителями и с женой, и я совершенно свободен. Но человек предполагает, а Господь располагает… Первый звонок о грядущих неприятностях и безумных хлопотах этого дня прозвенел на палубе «Четыре-Дэ», как назвал её сопровождающий нас поручик. В широком коридоре дрались человек десять. Дрались неприглядно, непрофессионально. С точки зрения современного спецназа (что нашего, что французского, что англосаксонских наций), драка вообще является непростительной роскошью. Не сможешь «успокоить» противника одним ударом – не связывайся с ним. Или примени оружие.

Посмотрев на сопровождающего нас поручика Колесникова (не будет возражений?), я кивнул своим младшим офицерам, и те бросились успокаивать дебоширов. Скобка… Подсечка… Мельница… Двойная скобка… Мать твою! Что это было? Что-то из корейского тэквондо… Ну да, кореец… И уже отдыхает… Но моего Фёдорова чуть было не достал. Наконец драчуны успокоены, призваны к порядку и выстроены вдоль стены, готовые к употреблению. Поскольку я оказался ближайшим к месту ЧП воинским начальником, мне предстояло в нём разбираться. И назначить наказание. Конечно, моряки могут оскорбиться, но такова сложившаяся практика военной юстиции… Слева от меня морские пехотинцы, но простые, «без претензий», справа техники, все из экипажа корабля. Лица злые, и лица разные. Морпехи наши, в смысле славяне или прибалты… Скорее всё-таки прибалты, у славян лицо попроще… Техники как на подбор – корейцы. В империи теперь много корейцев, особенно после того, как мы присоединили Маньчжурию, а государство Корё объявило себя союзником Белого Царя. Так что получается, православные! Конфликт на расовой почве? Но расовая терпимость великороссов (взгляд в сторону морпехов) вошла в притчу ещё во времена освоения Мадагаскара, когда первые две экспедиции за два поколения просто смешались с мальгашами. А корейцы (взгляд в сторону техников) просто счастливы русским подданством.

Ткнув пальцем в грудь ближайшего морпеха, я гаркнул:

– Фамилия! Звание! Часть!

– Адреас Клаазен, фельдфебель, Третья отдельная морская бригада.

Вот всё и разъяснилось…

– Гражданин Трансвааля или Оранжевой республики? – для порядка уточнил я.

– Трансвааля, ваше высокопревосходительство!

Всё стало ясно. Буры считались нашими союзниками, охотно поступали на службу Государя Императора, но в отличие от нас, славян, расовой терпимостью не отличались. Я с брезгливым любопытством осмотрел этого Анику-воина. Интересно, ты спал с африканками или только с белыми женщинами? Если спал, то как можно считать цветных ниже себя? Это уже похоже на скотоложство…

– В чём причина конфликта?

Бур оказался человеком тёртым. Или достаточно послужившим у нас, что, по-моему, одно и то же. Во всяком случае, он не стал выгораживать ни себя, ни других, но чётко ответил:

– Виноваты, ваше превосходительство!

Слишком по-русски. Буру не идёт. Ощущение какой-то игры, натянутости… Неестественно прозвучала фраза…

Я ткнул в грудь ближайшего техника:

– В чём причина конфликта?

Ментальность азиатов отличается от нашей, той самой, которую попытался сымитировать бур. Заложить ближнего своего для них в порядке вещей. Кореец сказал не чинясь:

– Эта обзывай наша жёлтый обезьяна. А мы отвечай, что хотя и жёлтая, но подданный Белый Царь, а бур, хотя и белый, только русский союзник, и без Белый Царь звезда гавкайся…

– М-да-а… – протянул я и качнулся с пятки на носок, и с носка на пятку. – Объявляю, что вы все шельмы, судари мои, и все не правы! Вы не правы, – обратился я к насупившимся бурам, – поскольку человек на службе Его Императорского Величества не имеет права делить сослуживцев по расовому, религиозному и национальному признаку, тем более, сравнивать его с животным, поскольку служба державе Российской превыше указанных различий.

Сказал, и сам восхитился: как вовремя из меня выскакивают эти казённые фразы. Сказать бы вам по-простому: козлы, нашего великого Пушкина и его матушку вы бы на порог не пустили: кучеряв, смугл, и синева под ногтями – все признаки мулата. Ещё бы – ведь в русском национальном поэте есть и эфиопская, и мальгашская кровь.

– Вы тоже не правы, – это в сторону корейцев, – ибо подданство российское, хотя и является предметом законной гордости, накладывает на человека, в первую голову, обязанности, и только во вторую дарует права. И гордиться им перед лицом других служащих государя стыдно. А посему назначаю вам всем по пять суток гауптвахты по прибытии в Порт-Артур.

Тоже нашли чем гордиться: без великороссов никуда. Да что было бы с вашей Кореей, не будь Великой России. Японцы бы давно скушали. Ещё в начале прошлого XX века.

– Ты, – палец упёрся в грудь щуплого корейца, едва не попавшего пяткой в ухо Фёдорова, – как звать?

– Ким Чер, – ответил техник.

– По отбытии наказания – ко мне, – в моих пальцах появилась новенькая визитка с официальными данными нашего вербовочного пункта, отпечатанная здесь же, на корабле. Визитка отправилась в нагрудный карман комбинезона. Стоит испытать человека. Если выдержит – одним спецназовцем будет больше. Не выдержит – значит, бог не дал.

– Разойдись! Довести до командиров моё распоряжение!

Через десять секунд в коридоре находились я, группа «морских коньков» и приданный нам поручик. Как хорошо быть генералом…

Да, но положение буров хуже губернаторского. Капская колония англичан – слишком беспокойный и опасный сосед. Англосаксы крепко держат Атлантику, примерно как мы – Индийский океан или как французы – Средиземное море. Пытаясь сломать сложившееся в мире равновесие, британцы беспокоят бурские республики… У них за спиной маячат Северо-Американские Соединённые Штаты, а чуть поодаль ждут своей очереди на Большую Игру ещё два претендента – Аргентина и Бразильская империя. Но не будем о грустном…

Разняв драку и наказав виновных, я вдруг вспомнил, что во время наших мадагаскарских приключений и командир, и подчинённые порядком поизносились. В частности, пора бы поменять мою нарукавную нашивку – «Морской конёк» в овале. Как у генерала, мой морской конёк золотой, у офицеров – серебряный, у рядовых вольноопределяющихся – бронзовый. И мы всей весёлой бандой отправились на разграбление корабельной маркитантской лавки.

При нашем появлении главный маркитант корабля, средних лет мальгаш, вытянулся в струнку:

– Что желает ваше превосходительство? – Он решил заняться мною лично, оставив офицеров заботам подчинённых.

– Его превосходительство желает новую нарукавную нашивку, – в тон ему сказал я, – «Морской конёк». Золотую. Согласно уставу.

Мальгаш покачал головой и развёл руками:

– Вы же знаете нашу российскую расхлябанность. На Мадагаскаре не погрузили, придётся подождать до Кореи.

– А мы разве идём в Чемульпо, а не в Порт-Артур? – удивился я.

– Ой, извините, я, наверно, перепутал, – русский мальгаша был безупречен, – конечно, в Порт-Артур, в Чемульпо мы можем стоять только на внешнем рейде…

Чтобы не уходить из лавки с пустыми руками (да и жарко было на корабле), я купил у маркитанта имбирного кваса (он тут же предложил мне двадцать сортов этого напитка), привычным движением потянул за боковое ушко, переждал шипение и снял пробку. Отпил добрую треть. К видимому удовольствию хозяина лавки.

– Чисто говорите по-русски. Что кончали? Императорский институт Бунге?

– Нет, куда нам, – мальгаш кажется, даже шаркнул ножкой под стойкой, – а русский… как можно быть русским подданным и не говорить хорошо по-русски!

Словосочетание «Русский подданный» этот человек выделил так же, как я пять минут назад в коридоре – словно прочитал с большой буквы, и я невольно заинтересовался им:

– Как вас зовут, уважаемый?

– Иван Рававодина.

Целую минуту я переваривал про себя эту мальгашскую фамилию. Или я плохо знаю мальгашский, или… Потом до меня дошло: частица «Ра» – мальгашская приставка к фамилии и переводится, как «Уважаемый». Если её отбросить… Ну да, наш русак, потомок поселенцев XVIII века, наверно, прибывших на остров ещё с Александром Меншиковым или с Абрамом Ганнибалом. Смешались с местными, исказили фамилию на мальгашский лад…

– Уважаемый господин Воеводин, я с удовольствием выпил бы с вами, если бы на «Святогоре» не было бы сухого закона… Но это исправимо. Итак, до берега?

– До берега, ваше превосходительство!

– Не чинитесь. Для вас – Артём Борисович.

Настроение резко пошло вверх, и я, мурлыча себе под нос непристойную кадетскую песню про летние манёвры, помчался к своим вольноопределяющимся. Колесникова, правда, пришлось пропустить вперёд в качестве путеводного клубка из сказки. Всё-таки такой огромный боевой корабль трудно изучить полностью, особенно если не служишь на нём постоянно. И потом… Я, например, начинку «Принца Уэльского» представляю себе лучше, чем начинку «Святогора»… Хорошо, что Колесникова ко мне приставили. Да и парень он оказался ничего, я бы его в «морские коньки» взял. Кто вообще догадался посадить за столом рядом диверсанта и антидиверсанта?.. Осмотрев предоставленный спецназу кубрик, я не нашёлся, к чему придраться. Российская армия традиционно придерживается аскезы в быту, начиная с Петра Великого, но флот всегда считался исключением. Как бы ребята не разбаловались… Решено!

– Господа спецназ! – обратился я к подчинённым, вытянувшимся по двое в проходах между двухуровневыми койками. – Мы хорошо поработали «в поле», но это не значит, что можно расслабляться. Тренировки в обычном режиме. Правда, мы сейчас на чужой территории, на военном корабле. Значит, график приспособим к морякам. Сегодня после окончания полётов – все на палубу. Бегать! Рукопашный бой! Два часа, до упаду. Утром повторим. И так ежедневно. Свободного времени не будет. После утренней разминки занимаемся английским и испанским, потом – репетируем боевое расписание, а потом – разбегаемся по кораблю, как тараканы. Через неделю вы все должны знать корабль, как свои пять пальцев. После этого будем отрабатывать варианты его захвата…

Краем глаза я замечаю, как Колесников побледнел от моих слов. Но порадоваться собственной удачной шутке мне не дали.

– А на дно пускать будем, как «Уэйкфилд»? – это прорезался мой умник, вольноопределяющийся Степанов.

Ё… Т… М…! Да кто ты такой, чтобы ТАК шутить о «Тройном инциденте» при мне! При мне и при других, прошедших ту мясорубку! Передо мной снова стал, как наяву, огромный амфитеатр Вальпараисо, город, сбегающий по этому амфитеатру к бухте, взорванный и объятый огнём корабль у причала и винтокрылы с эмблемами Королевских ВВС Испании, заходящие прямо на нас…

– Разговорчики в строю! – гаркнул я. – Р-р-рядовой Степанов! Два наряда вне очереди за разговорчики в строю!

– Есть, ваше превосходительство, два наряда вне очереди!

– Господа офицеры! Занимайтесь с личным составом! – и, поворачиваясь к мичману, на два тона ниже: – Благоволите проводить меня на «башню», Александр Григорьевич!

Идя по коридору и стараясь не налететь на спину Колесникова, который в свою очередь старательно делал вид, что ничего не происходит, я вполголоса выговаривал своему адъютанту:

– Хороший будет спецназовец… Стервец… Просто у него такой этап – когда пообмявшийся в службе человек начинает умничать. Нет, ну какой стервец… Нужно проверить, слышишь, проверить, кто ему подал мысль так пошутить… Да не в моих чувствах дело… Да, считай, что у меня паранойя… Вот ты можешь мне поручиться, что у нас в команде нет жандармского осведомителя? Или, на худой конец, в переборках не сидит пара их «клопов»? Вот и действуй.

После того как в битве при Сарагосе жандармы генерала Мило полегли практически все, Наполеон придал уцелевшим функции военной полиции с особыми полномочиями. Император Павел тут же оценил новшество союзников и повелел завести жандармов у себя. Нововведение не только прижилось на русской почве, но и неожиданно расцвело пышным цветом, срослось с Тайной канцелярией и превратилось в жупел для вольтерьянствующего дворянства. Простые военные жандармов тоже недолюбливают, хотя и признают их заслуги перед престолом.

– У тебя снова лицевой тик, Артём, – шёпотом ответил Павел.

Моим адъютантом он был уже пять лет, пройдя вместе со мной ту приснопамятную экспедицию с начала и до конца.

Только на «башне» авианосца (в англосаксонских странах называемой почему-то «островом») можно понять, насколько велик «Святогор». Огромная полётная палуба покоится на катамаране. Мы, русские всегда испытывали слабость ко всему огромному. Здесь и Царь-пушка Чохова, которая не стреляет, и Царь-колокол Моториных, который не звонит, поскольку только после водружения его на звонницу Ивана Великого выяснилось, что его звон разрушит колокольню за десять лет. Плавучий остров проектировался и строился как «аэродром подскока» для стратегических бомбардировщиков в «Решающем конфликте». В час «Ч» он должен был выйти в Атлантический океан… Но негласно считалось, что корабль, несущий на борту половину атомного арсенала империи, одним своим существованием отведёт возможность первого атомного удара от её территории. Вот и плавает по синему морю Царь-корабль, созданный для войны, которая, дай бог, никогда не случится. Нет, пару раз он использовался по своему прямому назначению, в том же «Тройном инциденте»…

Командир корабля, адмирал и великий князь Георгий Александрович, был здесь же. Мы поздоровались, как старые знакомые. Даггерофон? Артём Борисович, какие пустяки! Степан Петрович, организуйте связь господину генералу.

Матушка так и не привыкла к даггерофону, хотя я установил это чудо XXI века в нашем городском доме три года назад. Нажав при этом все рычаги, доступные представителю знати, и истратив немалые средства. Мотаясь по земному шару, приятно иногда видеть родные лица, злоупотребляя при этом служебным положением. Но матушка нового устройства до сих пор опасалась и вела себя перед камерой немного скованно. Я неправильно понял эту скованность, испугался, что батюшке снова плохо, но потом всё разъяснилось. Всё спокойно, всё в порядке, Драгомиров на лошадке. Все здоровы. Батюшка уехал в имение, у него большая стирка: мылит шею новому управляющему…

Потом место перед камерой видеофона заняла жена, Леночка, Елена Камиловна. Она у меня из старинного дворянского рода, но дед её, известный чудак, вольтерьянец, назвал своего отпрыска Камиллом. Говорят, в честь известного деятеля французской революции Камилла Демулена. Отец Елены принимает своё своеобразное имя с христианским смирением, и этим смирением добился того, что окружающие воспринимают это имя спокойно. Во всяком случае, в Академии Художеств, которую он с недавних пор возглавляет, не ходит на этот счёт никаких шуток.

– Катись, яблочко наливное, по белу блюдечку, покажи Леночке страны дальние…

Жена расцвела, как цветок.

– Здравствуй, родной! Как давно ты не телефонировал. Я так скучала без тебя.

– Это не телефон, а даггерофон, Лена. Видишь меня хорошо? А у тебя всё хорошо? Как родители, отец?

– Прекрасно! У него новый заказ от самого государя на картину «Заседание Государственного совета». Пока делает наброски с государственных мужей. Обер-прокурор Синода Жириновский уже по своему обыкновению кричал на папу, ему, видите ли, не понравился набросок…

– Владимир Вольфович в своём репертуаре… Ему бы только старообрядцев гонять по Сибири… А что отец?

– Ни слова не говоря, подписал и подарил Жириновскому злосчастный рисунок… Знаешь, Жириновский тут же успокоился и теперь хвалится окружающим этим рисунком самого президента Академии Художеств…

– А как твои дела?

– Я летом собираюсь поехать по монастырям, рисовать. Думаю заехать на Светлояр – поклониться Китежу. Ты со мной поедешь?

– Нет, милая. Я к этому времени не освобожусь. Служба.

Узкие сжатые губы.

– Это в самом деле невозможно отменить? У тебя там, на периферии никого нет? Ты мне не изменяешь?

– Окстись, графинюшка! Ты моя самая любимая! Вот тебе крест, – и я истово, по-православному, перекрестился.

Елена мгновенно успокоилась и переключилась на домашние дела:

– Студенты отца нас беспокоят – скоро просмотр, а ему некогда заниматься ими. Из-за заказа. Так что я взяла его заботы на себя…

Время вышло, экран угас. Офицеры занимались своими делами, преувеличенно не замечая меня. Соблюдали политес. И конечно, безумно мне завидовали.

Великий князь взял меня за локоток:

– Таки никого нет? А как же Ли Янь Сунь – лучшая девушка Азии?

– Скажи, Георгий, я должен посвящать жену в мои служебные дела? Нет, это прямо запрещено инструкциями и установлениями империи. Если бы мои домашние знали всё о наших с тобой делах – каждый отъезд из дома превращался бы в чёрт знает что, прости господи. Помнишь, сколько пришлось убеждать матушку, что весь «Тройной инцидент» я просидел рядом с тобою на корабле и командовал своими людьми по радио? Так зачем жене знать и о Сунь Ли, волноваться?

– Вывернулся… Завидую тебе, Ананьев. И что это бабы на тебя вешаются?

– Сам не знаю, Георгий. Уже и военных психологов спрашивал – только руками разводят.

Мы посмеялись удачной шутке.

– Ладно, хочешь посмотреть, что пишут газетчики о наших старых делах?

– Изволь.

Великий князь подал мне свежий номер «Московского телеграфа», отпечатанный в типографии корабля по гранкам, пересланным в электронном виде по радиотелеграфу.

Я быстро пробежал заголовки:

«Новый виток напряжённости между Континентальным союзом и Атлантическим договором! Французский „мираж“ атакован британскими „фантомами“ над Па-де-Кале».

«Испанское королевство уже сейчас готовится к празднованию двухсотлетия Сарагосской битвы».

«Жозефина Лакрафт, праправнучка великого Мюрата, привезла в Москву выставку своих картин». (О! Елене наверняка будет интересно.)

«Русско-французская акционерная компания Суэцкого канала объявила о выпуске нового пакета привилегированных акций». (Стоит купить через своего стряпчего.)

Вот! «Юбилей Тройного инцидента: итоги и перспективы». Я посмотрел фамилию автора – «Михаил Леонтьев». Однако…

«Прошло пять лет с того времени, когда подразделение русского спецназа во главе с полковником Ананьевым атаковало смешанную британо-испанскую эскадру в Вальпараисо, главном порту Испанской империи на Тихом океане».

Тоже мне, эскадра. Один лайнер-трансатлантик и несколько эсминцев, ракетные катера – мелочь пузатая, лайбы. Если бы в порт вовремя подтянулись бы линкоры – «Принц Уэльский» и «Сид Кампеадор» со своими «антитеррористическими» группами и большой десантный корабль «Веллингтон» с валлийскими гвардейцами на борту, – то нам бы там просто ничего не светило.

«Спецназ частично взорвал корабли, поджёг портовые склады и без потерь отошёл под прикрытием авианосца „Святогор“».

Все потери, в том числе необратимые, мы тогда унесли на руках: планировалось не оставлять никаких следов. Пришли ниоткуда и ушли в никуда. Но не получилось: мы превысили лимит времени, и поднялась тревога. И когда Королевские ВВС Испании стали нас поджаривать, Георгий Александрович по своей инициативе подошёл к берегу и стал напротив Вальпараисо. Досталось ему потом от Августейшего Дяди!

«Присутствие флагмана Российского Императорского флота у берегов Испанского вице-королевства Чили удержало Британию, Испанию и стоявшие у них за спиной Северо-Американские Соединённые Штаты от эскалации конфликта. Таким образом, была сорвана последняя попытка наших постоянных противников дотянуться до последней неосвоенной на земном шаре территории – Малого Южного материка, называемого в англоязычных странах Австралией.

Участники этой операции были осыпаны почестями, а командир десанта был возведён в графское Российской империи достоинство. Единственный, кто остался обойдённым наградой, – великий князь Георгий, один из выдающихся флотоводцев страны. И это наводит на определённые размышления о соответствии официальной версии событий реальному положению вещей…»

В точку!

«Но размышления вызывает не только это, но и причины самой операции. Существование целого неосвоенного материка является результатом геополитической неуравновешенности нашего мира. Вот уже полтора столетия два блока противоборствующих держав в полном смысле слова блокируют друг друга, не давая спокойно развиваться ни себе, ни противостоящей стороне. Геополитическая граница между ними сложилась к сороковым годам XIX столетия и с тех пор существенно не менялась. Мексиканская авантюра Наполеона III и Марокканский кризис начала XX века показали, что англосаксонские нации и Испания легко блокируют активность Континентального блока в Атлантике. Англо-бурская война подтвердила подобное же положение в бассейне Индийского океана в отношении британской активности. Единственный геополитический театр, на котором не сложилось устойчивого равновесия, – это Тихий океан, оказавшийся на периферии великого геополитического разлома. Ни Российская империя, контролирующая северную часть Великого океана, ни Французская империя, контролирующая его середину, ни Испанское королевство, сумевшее, несмотря ни на что, сохранить колонии на западном побережье Южной Америки, не имели ни сил, ни желания осваивать эту территорию. После Филиппинской войны между Францией и Россией с одной стороны и Испанским королевством с другой крупных потрясений на Тихом океане не было.

„Тройной инцидент“ красноречиво свидетельствует, что в истории неосвоенного материка наступает новое время. Державы присматриваются к Малому Южному материку и пристально следят за приготовлениями друг друга. Новая война не началась… Она уже идёт пять лет. Российская империя лихорадочно тянет вторую ветку Транссиба и открывает новые судостроительные мощности в Порт-Артуре, а также спешно укрепляет военную базу Форт Росс. Франция укрепляет свои базы в Сингапуре и на Филиппинах. Северо-Американские Соединённые Штаты начали строительство второй ветки железной дороги на запад из Далласа через Эль-Пасо в Финикс и подписали с Испанией соглашение о строительстве канала через Панамский перешеек в вице-королевстве Новая Гранада. Таким образом, мы стоим на пороге невиданной, мировой по своему характеру войны. Причина этой войны – неравномерность развития нашего мира».

Я сложил газету и свернул её ещё несколько раз.

– Ну, что ты об этом думаешь? – спросил меня Георгий Александрович.

– Ты спрашиваешь меня как начальник или как однокашник по кадетскому корпусу?

– А есть разница?

– Ну, в доверительности…

– Тогда ответь мне как старый друг.

– Я сам часто об этом думаю. Посмотри, сколько учений провели мы в последнее время! Значит, твой дядя тоже об этом думает. Боюсь, что Леонтьев прав. Он сукин сын, но умный сукин сын. Будет война, будь она неладна. Главное – мы не можем сейчас воевать. Никто не может сейчас воевать. Рано или поздно на головы воюющих посыплются атомные бомбы…

Не успел я попрощаться с великим князем, как экран даггерофона снова осветился. На этот раз вызывали нас. В ярком квадрате показалось знакомое по новостным передачам и газетам лицо – управляющий Императорской аэрокосмической компанией генерал Николай Севастьянов.

– Добрый вечер, ваше высочество.

– Рад вас видеть, ваше превосходительство.

– Вынужден огорчить, Георгий Александрович, но вашему кораблю придётся задержаться в Индийском океане и даже развернуться обратно, к Мадагаскару. Мы срочно «снимаем» с орбиты «Корвет-7», наш цейлонский космодром принять его не может по погодным условиям. Придётся сажать его на «Святогор». Высочайшее разрешение получено.

– Когда ожидается посадка?

– У вас есть два часа.

– Вполне укладываемся.

– Желаю удачи, Георгий Александрович. Расчётную точку и все данные передадут вам с электронными гранками высочайшего приказа мои люди по радиотелеграфу. До свидания, ваше высочество.

Севастьянов отключился.

Великий князь тут же начал распоряжаться: объявил аврал, приказал проверить всё, что можно, и закрепить всё, что можно, просмотрел бумаги, переданные по радиотелеграфу. Я отправил Володьева к «морским конькам», постоял некоторое время, похлопывая газетой по собственному бедру, потом подошёл к адмиралу:

– Георгий, будь добр, запроси погоду над Цейлоном. Для меня.

Георгий Александрович взглянул заполошно, но потом всё понял, вывел на главный экран карту погоды и недоумённо повернулся ко мне:

– Над Цейлоном ясно, ветер средний, погода идеальная.

– Будем считать, что генерал Севастьянов оговорился, и на космодроме ремонт посадочной полосы, – я помахал перед носом князя его же газетой. – Учения, Георгий, сплошные учения… Кстати, «Корветы» вполне способны доставить атомный заряд в любую точку земного шара. Теоретически. А сесть могут только на Цейлоне… Или у тебя… Пойду к подчинённым. Наставлять и «Крабы» закреплять. Посмотреть посадку пригласишь?

– Конечно! Без вопросов.

– Тогда до свидания.

– Зайди по дороге в вычислительный центр, они там у меня ушами хлопают! С мостика до них никто дозвониться не может!

Из-за двери с надписью «Информационно-вычислительный центр» раздавались молодые голоса, эмоционально доказывающие что-то друг другу. Невольно я замедлил шаг, прислушался и приоткрыл дверь.

– Ты пойми, они в принципе правы, – долетело до меня из-за гула больших вычислителей, причём молодой голос явно горячился, – Пётр Великий использовал Мадагаскарский проект только для того, чтобы сплавить Меншикова подальше от Петербурга и своей жены. По-видимому, он догадывался об отношениях между Меншиковым и Екатериной Алексеевной. А теперь подумай: если бы во время кончины Петра Меншиков оказался бы в Петербурге, а не на острове? Как самый влиятельный вельможа, он решал бы, кто унаследует престол. Мог бы и Екатерину на трон посадить. С непредсказуемыми для державы последствиями.

– История детерминирована, уверяю тебя, – возражал второй. – Признай, что в данном случае господа альт-историки блуждают в трёх соснах. И мадагаскарская экспедиция тут ни при чём. Даже если бы Меншиков был в столице, всё равно венчали бы на царство юного Петра Алексеевича. Екатерина никаких прав на престол не имела, так как же её могли венчать? Ты представь – у нас в России – и женское правление! Одной царевны Софьи нам достало, благодарим покорно!

Тут я не выдержал и объявил своё присутствие. Колесников хотел войти вслед за мной, но я остановил его жестом «стой, смотри по сторонам». В комнате, заставленной по периметру большими яблочковскими вычислителями, посередине стоял стол для совещаний. На столе стояло несколько персональных интеллектуальников, в англосаксонских странах называемых компьютерами. За столом расположились, вольготно развалясь в мягких конторских креслах, два молодых человека в форме мичманов. Форма шла им, как корове седло. Сразу видно разночинцев. Говоривший, увидев меня, вскочил и вытянулся по стойке «смирно», при этом отодвинутое конторское кресло, совершив поступательно-возвратное движение, ударило его сзади под колени. Второй попытался одновременно вытянуться в струнку и выключить мерно жужжащий интеллектуальник, что тоже выглядело комично.

– Простите, что я прерываю ваш tete-a-tete, господа мичмАны, но если вы не знаете, на корабле объявлен аврал. Разумеется, вы не знаете, – я пересёк помещение центра и снял с телефонного аппарата раскрытый книжный том. Сразу раздался звук вызова. В моих руках была книга модного литератора Александра Бушкова «Фаворит двух императоров», и открыта она была на главе «Первая Мадагаскарская экспедиция». Отложив книгу, я снял трубку.

– Да, Георгий… Генерал Ананьев, кто же ещё… Нет, сам проинструктирую… – и со скучающим видом обернулся к разночинцам.

Как офицеров я их уже не воспринимал. Конечно, сейчас они обалдели от вторжения генерала (правда, без свиты) и что я в разговоре назвал великого князя просто по имени. Тем не менее я понимал, что общедисциплинарные меры воздействия здесь не подходят. И даже будут иметь обратные последствия. Накричи я на них и отправь под арест – они тут же найдут для себя моральные оправдания. Значит, нужно поставить их на место, показав интеллектуальное превосходство. Новое словечко, постепенно вытесняющее понятие «умственный». Не нравится мне это. Чем плох был русский разночинец? Но надо же – теперь интеллигент! Разночинец – не просто ближе и родней. Он государственный человек, «при чине». А интеллигент – он получается как-то сам по себе, отдельно от государства. Как будто вольтерьянства не хватает, изобретённого доблестным союзником, либеральной империей Бонапартов. Человек должен быть при деле! А не сам по себе – вот мой сказ.

– Через час и пятьдесят минут на «Святогор» ожидается прибытие космолёта, – сказал я с холодной вежливостью. – А чем тут занимается вычислительный центр? – и, резко изменив тон, гаркнул: – Фамилии! Должности!

– Мичман Иванов, логистик второго класса!

– Мичман Петров, логистик третьего класса!

– А начальник Информационно-вычислительного центра у вас лейтенант Сидоров?.. (новое изменение тона.) Шучу, шучу… И всё же: чем занимаетесь, молодые люди?

– Отлаживаем логическое обеспечение вычислителей! – бойко доложился Иванов.

– А мне показалось, что о чём-то увлечённо спорите, – я снова взял в руки том Бушкова, – об Александре Даниловиче Меншикове, соратнике двух Петров и покорителе Мадагаскара. Даже мне из коридора было слышно.

После этого я направился к интеллектуальнику. Петров пискнул, но ничего не посмел возразить. Запитать машину электричеством было делом одной минуты.

На каждом военном вычислителе в числе прочего логического обеспечения стоит алгоритм сбора данных о всех действиях оператора машины. Вот он, голубчик. Что? Это уже серьёзно! Они лазили в «Узоры» – глобальную вычислительную сеть Российской империи. С корабля, находящегося в военном походе. С-с-стервецы! Так, посмотрим, где они ошивались, на каких узлах «Узора», и стоит ли их за это расстрелять на месте, отдать под суд или ограничиться «губой»… Передо мной всплыло «окно» последнего посещения. С удивлением я прочитал: «АЛЬТЕРНАТИВА. При всём богатстве выбора альтернатива есть – узел альтернативной истории и футуреализма».

– Ну и что это означает? – повернулся я к логистикам. – Посадить бы вас на «губу», но вы меня заинтриговали. Так что отвечайте спокойно, «губы» не будет.

– В русском «Узоре» недавно был создан узел альтернативной истории. Это история, которой не было, но которая могла быть, – начал Иванов. – Ну, например, если бы Александр Македонский не умер в Вавилоне, а прожил бы ещё лет десять… Или, скажем, Дмитрий Иоаннович благополучно пережил покушение в Угличе…

– Или император Наполеон Первый не потерпел бы поражение в Испании под Сарагосой, – в тон Иванову продолжил я, невольно увлекаясь этой умственной игрой. В душе я уже решил не наказывать разночинцев строго.

– Вы точно ухватили суть их подхода, ваше превосходительство. (Вот, вспомнили, наконец, уставное обращение, шпаки в форме!) Они ищут по всей истории такие точки бифуркации…

– Точки… Чего?

– Извините, ваше превосходительство, это развилки развития по Илье Пригожину, это теория шестидесятых годов прошлого века. (Как несмышлёнышу объясняет… На гауптвахту заколочу пожизненно, умники!) Так они находят эти точки бифуркации и подвергают критике… Когда вы вошли, мы как раз обсуждали последнюю их тему: что было бы, если бы Мадагаскарский проект Петра Великого провалился.

– Что, история пошла бы другим ходом?

– Так точно, ваше превосходительство! (Нет, обойдёмся отеческим внушением, без гауптвахты.) Во внешней сфере нам бы навсегда оказался закрыт путь на Цейлон и в Индию, не было бы побудительного мотива к российско-французскому сближению в начале XIX века, и вообще получается, что в Индии вполне спокойно могла бы утвердиться Британия. Во внутренней – Меншиков, случись он при дворе во время кончины Петра Великого, употребил бы всю энергию и выдающиеся организаторские способности, чтобы не допустить возведения на престол молодого Петра Алексеевича…

– Так, дальше я в курсе, подслушивал… На мой взгляд, геополитические выкладки правильны: если мы теряем Мадагаскар, теряем всё… Но что касается рокировки на престоле… Конечно, Алексашка Меншиков был человек железной воли и огромной энергии. Вся его мадагаскарская экспедиция – это одна большая авантюра.

Точно авантюра, подумалось мне тогда: восприняв назначение начальником экспедиции как скрытую опалу, Меншиков решил разбиться в лепёшку, но заслужить прощение Петра Великого. Выход был один – бить челом государю островом Мадагаскар. Меншиков разбил в Атлантике оба корабля, утопил половину команды, но нанял на собственные средства судно голландской Ост-Индской компании и добрался-таки до острова, вцепился в него.

– И он мог решиться возвести на престол свою ставленницу, – продолжил я. – Но кто бы наследовал престол после Екатерины Алексеевны? Старшая дочь Анна? Но она замужем в Брауншвейге… Или Елизавета? Ладно, будем последовательны. Виват, Елизавета Петровна! А после неё? Её, извините, скидух?

– Ваше превосходительство! – Мичман Петров зарделся, как мак. – Смею напомнить вам, что разговор идёт об особе Правящего Дома, дочери и тётке двух императоров. К тому же существует предположение, что истинным отцом её ребёнка…

– Поговори мне, умник! – зло оборвал я его (старый дурак, выругал сам себя – час назад дёргался по поводу возможных жандармских «клопов» в стене, а сейчас сам чуть было не спровоцировал мальчишку, ведь даже сейчас не стоит распространяться о возможном происхождении графов Бобринских от кровосмесительной связи). – Некоторые темы лучше не обсуждать… Так, о чём мы… Всё равно мы снова и снова возвращаемся к Петру-внуку. Разумеется, он вступает на престол позже, при этом завоевание Причерноморья и Таврии для России откладывается, но и только. Пётр женится, появится Алексей, и история сгладит вашу несообразность.

– Как один из вариантов развития событий на узле рассматривали приглашение на русский престол Анны Ивановны, племянницы Петра Великого, герцогини Курляндской. В подобном случае Петра Второго просто не допустили бы до престола…

Моя диафрагма резко поехала вверх, я хрюкнул раз, другой, третий, затем перестал сдерживаться и расхохотался. Это просто невозможно обсуждать! Вместо эпохи Деятельных Государей, как называют у нас XVIII век, – век женского правления! Вместо Петра Алексеевича внука, Алексея Петровича Второго, Петра Алексеевича Третьего, Павла Петровича, настоящих мужиков, среди которых были и идеалисты-мечтатели, и цепкие прагматики, – но всегда умных и решительных, раздвинувших пределы державы на Юг и Восток, – развратные и глупые бабы. Совершенно нелегитимные, а значит, полностью зависимые от вельмож и гвардии. Новых стрелецких бунтов нам не хватало: эпоха заговоров, раздоров, козней. Новая смутная эпоха, в которой хороводят новые великие бояре.

– Ну, уморили! Фантазёры! – сказал я, отсмеявшись. – Ох, эта наша разночинная молодёжь… Проступок ваш, так и быть, оставляю без последствий. Но займитесь делом. Великий князь повелеть соизволил вам проверить работу вычислителей, отвечающих за навигацию. Если произойдёт хоть один сбой – гарантирую вам, поедете считать белых медведей на Аляску. На интеллектуальнике.

Повернулся и вышел, и выбросил молодых людей с их бредовыми идеями из головы. Накатили новые заботы…

Снова кубрик «Морских коньков». Построение. Напряжённые лица.

– Господа спецназ! Нам выпал счастливый случай поучаствовать, правда, косвенно, в отечественной Космической программе. Его Императорское Величество Государь Император оказал нашему кораблю великую честь! Сейчас на корабль опустится из космоса «Корвет-7». Его срочно снимают с орбиты. «Корветы» уже садились на «Святогор». Это не сложнее, чем посадить тяжёлый бомбардировщик. Но бомбардировщиков у нас много, а «Корветов» всего одиннадцать штук. Поэтому на корабле аврал. Слушайте боевую задачу: всем занять места по боевому расписанию, которое вы должны были выучить к этому времени и которое я завтра собирался репетировать. Учения будут приближены к боевым. Поскольку своих мест вы в глаза не видели, отлучаться запрещаю. Следить за офицерами и членами экипажа во все глаза. В случае форс-мажора… Хотя, дай бог, обойдётся. И если узнаю, что кто-то покинул свой пост и полез на палубу смотреть историческое событие – вышибу из «Коньков» к чёртовой матери! Посмотрите в даггерохронике. Семь механиков – за мной, к «Крабам» Проверить крепления и поставить дополнительные… Есть вопросы? Выполнять!

Посмотрев пару секунд, как спецназовцы проверяют крепление шкафов, крепление коек, нашего оружейного ящика, я выскочил в коридор.

«Крабы» находились в ангаре правого корпуса катамарана, имевшего выход под воду. Трюм был загерметизирован от остальной части корабля и обзавёлся подводными дверями года четыре назад, уже после «Тройного инцидента», специально для наших нужд. Империя привыкла надёжно хранить свои тайны. Сейчас створ огромных ворот был задраен, и в трюме относительно сухо. Механики сноровисто проверили крепления всех семи машин и обернулись ко мне:

– Дополнительные стяжки, ваше превосходительство?

– Без фанатизма, господа старшины, – ответил я, – вдруг срочно отцеплять придётся.

– Не дай бог, ваше превосходительство, – серьёзно сказал механик постарше.

Я демонстративно трижды плюнул через левое плечо и напоследок осмотрел трюм. Подлодки действительно внешне похожи на крабов. Экипаж «Краба» составляет пять человек: механик-водитель в герметичном отсеке и две боевые двойки «морских коньков» в затопляемых отсеках по бокам. Могут выходить как в воду, так и в атмосферу. «Краб» свободно передвигается и маневрирует под водой, на мелководье, но может выходить и на берег. Правда, неуклюже, что делает его прекрасной мишенью. Обязательно отмечу это в своём докладе. Конечно, конструкторам хочется создать универсальную машину, но ведь не в ущерб же функциональности. Впрочем, если что, на атоллах Тихого океана нам с этими машинами не будет равных. Если английские или американские конструкторы не разрабатывают аналогичную машину…

Внезапно у двери раздался звонок. Ожил аппарат внутренней связи. Я подошёл, снял телефонную трубку:

– Генерал Ананьев слушает.

– «Како Люди Живете?» – в трубке голос великого князя. Запрашивает меня обстановку старым военно-морским кодом, принятым ещё при Петре Великом.

– «Наш Хер Тверд»! – бойко ответил я.

– Тогда проверь со своими людьми склад крылатых ракет. Он находится через два помещения от вас.

– Мои люди механики, а не оружейники, ваше высочество.

– Установите дополнительные крепления, для этого не нужна квалификация. Ракеты в разобранном состоянии, в ящиках, а твои люди имеют допуск. Кстати, твой личный пломбир с тобой?

– Так точно.

– Тогда всё в порядке! Смело снимай пломбу, поставите свою. Снятую пломбу представишь мне… Господи! Ну что за дурдом на колёсах, Артём!

– Крепитесь, ваше высочество, – закончил я и положил трубку.

Повернулся к своим людям:

– Получено новое задание от командования! Спецназ, за мной!

Это была фигура речи. На самом деле я вышел последним, закрутил кремальеры, опечатал дверь пломбой. И только после этого повёл подчинённых в один из арсеналов корабля… и наткнулся на часового, вскинувшего при нашем появлении короткоствольную штурмовую винтовку Калашникова седьмой модели:

– Стоять! Пароль!

Дурдом на колёсах, это точно. Разумеется, его никто не предупредил, и он был в своём праве.

– Спокойно, матрос! На корабле аврал, нас послали проверить состояние арсенала, но забыли предупредить, что здесь выставлен пост. Сейчас мы выйдем и вернёмся только с твоим разводящим или начальником караула.

Мы плавно развернулись и один за другим вышли вон. Материться в форс-мажоре считается ниже достоинства российского спецназа. И подчинённые оказались на высоте, в отличие от начальника. Начальник же выдал в телефон внутренней связи длинную тираду, в которой ёмко характеризовалась обстановка на корабле вообще, в трюме в частности, давалась оценка интеллектуальным (тьфу, умственным) способностям руководителей среднего звена и предлагался оригинальный способ использования крылатых ракет, если через пять минут в трюм не спустится начальник караула. Начальник караула объявился через десять минут.

Ракеты действительно были в заводской упаковке – длинных ящиках зелёного цвета, маркированных надписью «Императорские Олонецкие оружейные мануфактуры». Они были надёжно принайтовлены к полкам. С места их можно было сорвать только вместе с частью переборки. И всё-таки мы их прикрепили дополнительными стяжками.

В глазах подчинённых читалась надежда, что уж над ними господин генерал смилуется и разрешит вживую увидеть такое редкое зрелище, как посадка космолёта на авианосец. Но я был неумолим. В случае аварии ни я, ни они ничем помочь не сможем, а вот запутаться в ногах у профессионалов – вполне. Сам же поднялся на «башню». Если время от времени не злоупотреблять служебным положением, то на кой оно тогда нужно!

Как и предупредил меня великий князь, на мостике был дурдом на колёсиках. По сравнению с нормальной корабельной суетой. Хотя технически посадить космолёт на палубу авианосца гораздо проще, чем выстроить над этой палубой самолёты в несколько эшелонов, но космолёт просто не может сделать второй заход на посадку. Ответственность пригибала людей к палубе (ну не к земле же!), жгла нервы…

Чтобы не путаться под ногами у занятых делом людей, я отыскал угол, из которого была видна полётная палуба и в котором никто не пытался оттоптать мне ноги.

Авианосец уже развил полный ход и выдерживал курс с точностью до минуты. Ветер под острым углом к носу корабля, но развернуться по ветру не было никакой возможности: космолёт заходил на посадку тоже по выверенному и рассчитанному курсу. Оставалось надеяться, что «Корвет» окажется слишком массивным для ветра.

Внезапно один каптри, спокойно сидевший до этого за небольшим пультом недалеко у моего закутка (бьюсь об заклад, именно от этих нескольких неподвижных фигур на мостике всё и зависело!), подпрыгнул и что-то забормотал себе под нос. Я подошёл, заглянул из-за спины.

– Старая испанская калоша «Валенсия», – шипел каптри, следя за отметкой на экране радара. – Что ты делаешь здесь, старая лайба? Ищет, что не теряла, найдёт то, что не искала…

– Что случилось?

– Испанский разведчик, бывший номерной эсминец, теперь «гидрографическое» судно «Валенсия», приспособленное для радиоразведки. Вышел из вице-королевства Чили в начале наших манёвров, и вот добрались, наконец. К самому интересному, чёрт их дери.

– На эсминце? Через два океана?

– Не смешите. Конечно, они прошли через мыс Горн и мыс Доброй Надежды. Надеялись застать нас у Мадагаскара, и застали…

– А имя корабля вы узнали по засветке на экране?

– Да. Радиоразведчики всегда дают по экрану особую засветку. А о том, что в море вышла именно «Валенсия», стало известно почти месяц назад… Так, сейчас наши корабли сопровождения начнут их оттирать и забьют радиопомехами…

Я отвернулся, и как раз в это время над кормой «Святогора» в небе зажглась звезда. «Корвет» вошёл в плотные слои атмосферы. Напряжение на мостике достигло кульминации…

Космолёт был прекрасен, как прекрасны все летающие аппараты. Он снижался плавно и неторопливо, с чувством собственного достоинства. Эта плавность и неторопливость завораживали нас… и обманывали. На самом деле «Корвет» приземлялся с большой скоростью, и на секунду у наводящих операторов возникла мысль, что скорость катамарана недостаточна и палубы не хватит для приземления. Ведь космолёт нельзя поймать на посадочный трос, как простой самолёт. Великий князь прорычал что-то неразборчивое в трубку внутреннего телефона, хотя к тому времени машины корабля выжимали из себя всё, что возможно. Теперь они пытались выдавить то, что невозможно.

«Корвет» всё с той же плавностью и неторопливостью приподнял нос, на миг развернувшись к зрителям треугольным днищем. Гасил остаточную скорость. В следующую секунду провалился на несколько метров вниз, выпустил шасси, коснулся палубы… и вдруг оказалось, что он несётся вперёд с бешеной скоростью. Сердце у меня ёкнуло, рядом звучно сглотнул один из флотских офицеров. Казалось, что сейчас машина стоимостью в десять миллионов золотых рублей пробежит палубу до конца и упадёт в море. В это время экипаж включил реверс двигателей, и космолёт стал замедляться всё больше и больше, и наконец остановился в пяти метрах от конца палубы. Его тут же со всех сторон стали «пеленать» техники, одетые в асбестовые костюмы. Когда космолёт окончательно остынет и экипаж покинет кабину, его отбуксируют ближе к середине и укрепят рядом с «башней». Там он и пробудет всю дорогу до Цейлона.

На мостике все облегчённо вздохнули. Мы смеялись, хлопали друг друга по плечу, пожимали руки.

– Господа! А вы заметили – корабль даже не покачнулся!

– Если бы на нас попытались посадить старый «Буран», он нас раздавил бы! А «Корветы», они небольшие…

– Господа офицеры! – услышав великого князя, все как по команде вытянулись. – Поздравляю вас с выполнением высочайшего приказа! Это было непростое задание.

– Служим Его Императорскому Величеству! – ответили все в два десятка лужёных офицерских глоток.

– Государю Императору Николаю Алексеевичу многая лета! – провозгласил Георгий.

– Ура! Ура!! Ура!!! – разнеслось над океаном.

– Надо послать за корабельным священником, отслужить благодарственный молебен, – вспомнил старший офицер корабля.

Его поддержали со всех сторон.

– Накрылся мой отдых, господа офицеры, – притворно вздохнул я. – Теперь, когда полётов не будет до самого Цейлона, мне предстоит гонять своих «коньков» по палубе с утра и до вечера… Когда ещё удастся попрактиковать спецназ на штурм космолёта…

Громкий хохот был мне ответом.

Сергей Удалин

Уже подписан ордер

Представь себе… кого бы?

Ну, хоть меня – немного помоложе;

Влюблённого – не слишком, а слегка –

С красоткой, или с другом – хоть с тобой,

Я весел… Вдруг: виденье гробовое,

Внезапный мрак иль что-нибудь такое…

Ну, слушай же…

Александр Пушкин. Моцарт и Сальери

Октябрь 1929 г.

По Денежному переулку со стороны Арбата бежит черноволосый молодой человек в распахнутом пальто. Шляпу он то ли потерял, то ли вовсе не надевал. Дорогие твидовые брюки почти до колен забрызганы грязью, но бегущий этого не замечает. Чёрные лаковые штиблеты разбрасывают во все стороны воду из глубоких осенних луж.

Пот заливает ему глаза. Он по-рыбьи хватает ртом воздух, так что видны металлические коронки передних зубов. Ноет раненая нога, словно почуяв приближение к тому месту, где он впервые узнал, что такое настоящая боль.

Одиннадцать лет назад он точно так же бежал по этому переулку. Наверное, даже быстрее, потому что был молод и здоров. А ещё потому, что хотел предотвратить убийство, которое повлечёт за собой множество других смертей.

Сейчас от быстроты зависит его собственная жизнь, и бегун – или уже можно сказать беглец? – не сбавляет скорости. Только бы добраться до дома, подняться на пятый этаж, зайти в квартиру и убедиться, что злополучной книги там всё-таки нет, что Радек просто ошибся, перепутал.

Или пошутил? Он ведь такой весельчак, вся Москва смеётся над его каламбурами и анекдотами. Но нет, некоторыми вещами – а также именами – не шутят. Да и книга на самом деле была, хотя и пропала куда-то ещё в константинопольском порту. А самое главное, Карл утверждает, будто бы Яков – так зовут беглеца – сам ему эту книгу показывал.

И вот тут начинается самое страшное. Тот кошмар, что преследует Якова уже одиннадцать лет, даже чуть больше, заставляя порой сомневаться в собственной вменяемости, вынуждая верить во всякую чертовщину. На самом деле Яков никому не показывал книгу. Он готов поклясться чем угодно, что и сам её с тех пор не видел. Как не делал и ещё многое из того, что ему приписывают.

Но что будет стоить его убеждённость против показаний свидетелей? Особенно на Лубянке. Уж Якову-то, одному из старейших сотрудников ВЧК, прекрасно известно, как быстро там у людей меняются убеждения. И сам трюк с тайным посланием от врагов революции, якобы найденным в безобидной с виду книжке, тоже хорошо знаком. Но даже сожги сейчас Яков тот опасный подарок или не отыщи его вовсе, это уже ничего не изменит. Радек наверняка уже сообщил куда следует, Ягода или Трилиссер уже подписывают ордер.

От этой мысли ноги делаются ватными. Яков останавливается возле самого подъезда. С кончика мясистого иудейского носа падают тяжёлые капли пота, широкая грудь пытается ухватить лишнюю порцию воздуха, в висках настойчиво бьётся рефреном: уже, уже, уже. И только память ещё не сдаётся, пытается выцепить из прошлого какую-нибудь подсказку. Что-то такое, чего раньше не заметил, не понял, не придал значения.

Июнь 1929 г.

Тот же самый человек неторопливо идёт по константинопольской набережной Серкеджи. На нём такой же дорогой костюм. Голова мужчины так же непокрыта, но узнаешь его далеко не сразу – мешает ухоженная чёрная борода. Вокруг мельтешат уличные торговцы, посредники, сводники и просто попрошайки. Но торговец антиквариатом Якуб Султан-заде – именно так написано в его паспорте – не собирается ничего покупать.

Через сорок минут пароход отчалит от пристани, багаж давно перенесён в каюту, осталось только проститься с этим ярким, шумным, но удивительно спокойным городом. Ещё раз напоследок насладиться ощущением свободы, собственной неприметности, неузнанности.

Там, куда он уплывает, его – под другим именем – знали все. О нём писали в газетах и даже слагали стихи:

Человек, среди толпы народа

Застреливший императорского посла…

Тяжеловесные строки, больше подходящие для эпитафии. И кому какое дело, что в действительности всё было совсем не так. Люди верят написанному, но ещё больше – придуманному ими самими.

Намётанный глаз Якуба улавливает в толпе нечто такое, отчего ощущение свободы сразу пропадает. Возле трапа терпеливо переминается с ноги на ногу пожилой человек с ярко выраженной славянской, буржуазно-профессорской внешностью: пенсне на носу, бородка клинышком, летний костюм в полоску, тросточка и шляпа-канотье. Всё это – включая лицо незнакомца – далеко не первой свежести. Типический эмигрант, у которого не хватило средств добраться до Парижа. И какого чёрта ему здесь понадобилось?

Десну под вставными передними зубами начинает дёргать – верный признак надвигающихся неприятностей. Яков поспешно отворачивается, надеясь проскочить к недалёкому уже трапу. Но тут же слышит звонкий, хоть и несколько дребезжащий возглас на русском языке:

– Доброе утро, Яков Григорьевич! Позвольте вас отвлечь на пару минут?

Отвлекаться молодому человеку совсем не хочется, уже потому лишь, что его сейчас зовут не Яковом Григорьевичем. Но гораздо неприятней другое – хотя внешность у настырного господина весьма характерная, Яков видит его впервые в жизни. И обстоятельства не располагают к новым знакомствам. Лучше сделать вид, будто это кричат совсем не ему, на незнакомом языке. Но проклятый старик не унимается:

– Яков Григорьевич, голубчик, куда же вы? У меня к вам важный разговор!

Притворяться дальше бессмысленно. Яков и так чувствует, как вокруг него образуется пустота, быстро заполняемая косыми любопытствующими взглядами. Кажется, даже минареты Голубой мечети и Айя-Софии вытянули шеи, чтобы получше рассмотреть странную парочку – молодого азербайджанского купца и пожилого русского профессора, что встретились случайно в константинопольском порту. Вот только случайно ли?

Яков разворачивается и раздражённо отвечает, подстраиваясь под старорежимные манеры незваного собеседника:

– Что вам угодно, сударь? Не имею чести вас знать.

Старика отбрасывает в сторону, он густо краснеет, словно только что прилюдно получил пощёчину.

– Помилуйте, Яков Григорьевич, мы же недавно познакомились у Льва Давидовича.

Слова повисают в воздухе. Ещё мгновение, и они вспыхнут огненными буквами, подобно пророчеству на пиру Валтасара. Теперь наступает черёд Якова отшатнуться. С той лишь разницей, что молодой человек, наоборот, бледнеет. Речь, разумеется, может идти только об одном Льве Давидовиче, но его Яков не видел больше года. А это значит…

Провокация? Но чья, с какой целью? А вдруг это вернулось оно? Загадочное, необъяснимое, чему он так и не придумал названия, хотя сталкивался многократно. То, что мучило его долгие годы, но в последнее время за важными делами слегка подзабылось.


Началось всё ещё в перевернувшем вверх дном всю Россию семнадцатом.

Беспокойная память мгновенно отправляет Якова туда, куда он всегда стремился вернуться – в город солнца, моря и каштанов, в пору бесшабашной юности и дерзких мечтаний.

Ноябрь 1917 г.

Вот они – каштаны, только их пожелтевшие пальчатые листья давно облетели, и аромат жареных плодов унесло ветром. А вот солнцем и морем даже не пахнет. Пахнет свежезамороженной рыбой, скользкой и противной, как этот уныло моросящий дождь. Что поделаешь, осень случается даже в Одессе.

Возле дома Навроцкого, что на Ланжероновской улице, напротив Оперного театра, стоит коренастый еврейский юноша в потёртом лапсердаке и с непокрытой головой. По этой привычке ходить без головного убора проще всего признать в нём Якова. Волосы промокли, струйки холодной воды медленно стекают за шиворот, но пухлые губы невольно растягиваются в улыбку. Он только что вышел из редакции газеты «Одесский листок» с гордостью в сердце и первым гонораром в кармане – два рубля восемь копеек.

Но деньги – ерунда. Куда важнее признание его таланта, исключительности. Ещё третьего дня Лёвка Швехвель потешался над ним:

– Яша, дорогой! – говорил этот босяк. – Сделай мине приятно, прогуляйся по Ришельевской до кофейни Онипко. Кажется, у ней до сих пор не разбита витрина. Встань против неё, полюбуйся на своё отражение, а потом вернись и скажи откровенно: где ты там увидел поэта? Тебе не нравится работать у братьев Аврич, да боже ж мой, пойди и поработай у братьев Шаповаловых. Тоже почтенное занятие. А стишки сочинять – я тебя умоляю.

Одно время Яков и вправду работал на фабрике братьев Аврич, а про налётчиков братьев Шаповаловых по городу ходило не меньше слухов, чем про самого Мишку Япончика. Попасть в одну из банд мечтала чуть ли не половина парней с Молдаванки, две трети Слободки и вся Пересыпь. Потому как ни на что другое, кроме выпить водки и помахать кулаками, они в этой жизни не способны. А у Якова – поэтический дар. И это сказала не тётя Лея со Столбовой улицы, а редактор солидной газеты.

Ничего-то этот Лёвка не понимает! Яков не собирается соперничать ни с притчами царя Соломона, ни с псалмами царя Давида. Сейчас другое время, и нужны другие песни. Налётчиками нынче никого не удивишь. А вот стать певцом революции – первым и, значит, лучшим – это звучит гордо.

Размеренный цокот лошадиных копыт по мостовой неожиданно прерывается, и прямо перед Яковом останавливается пролётка. Четверо мужчин, наружностью напоминающих тех, о ком юный поэт только что думал, смотрят на него с откровенным неодобрением.

Яков отступает на шаг, оглядывается и понимает, что бежать некуда. Улица внезапно опустела, ворота соседних дворов закрыты.

– Яшка, дрек мит фефер! – кричит налётчик в кожаной куртке, из-за обшлага которой выглядывает рукоять маузера. – Мы полгорода проехали, все шалманы обошли, а он театр собрался смотреть. Садись скорей, Япончик ждать не любит.

Справившись с испугом, Яков вспоминает, как Лёвка однажды на Привозе показал на этого человека и назвал его Меером Зайдером из банды Япончика. А потом начал хвастаться, что знаком со многими налётчиками. Яков тогда решил, что Лёвка по обыкновению привирает.

Выходит, что зря. Не только знаком, а ещё и замолвил словечко за товарища. Иначе с чего бы вдруг Меер его позвал? И куда позвал-то?

– Я… я сейчас, – бормочет Яков и запрыгивает в пролётку.

– Очухался, – уже беззлобно ворчит Меер и вдруг снова хмурится. – А ствол твой где? У девочек позабыл?

Его спутники дружно гогочут. Яков смущённо молчит, как будто он и вправду обязан ходить по городу с оружием и ждать, когда его позовут на дело.

– Ладно, держи! – Меер протягивает ему тяжёлый наган, а потом небрежно сплёвывает на тротуар. – Но шоб это у меня в последний раз.

Яков благодарно кивает. А пролётка уже мчит его к родной Молдаванке. Но молодой человек не смотрит по сторонам, занятый новым волнующим ощущением зажатого в руке боевого оружия. Не замечает, как в хвост пролётки пристраивается ещё одна, а за ней – запряжённая парой чубарых кляч телега.

Караван останавливается на Дальницкой улице возле длинного бревенчатого сарая, в котором нетрудно распознать склад. Одетый в чёрное пальто коренастый брюнет с жёсткими усиками и бульдожьим лицом командует налётчиками. Через мгновение все разбегаются в разные стороны, только Меер на ходу легонько подталкивает Якова в спину:

– Постоишь сегодня на шухере, шоб больше не опаздывал.

И молодой человек остаётся один на притихшей улице. Если бы не стук собственного сердца, Яков решил бы, что оглох.

Проходят томительные, полные бездумного, но тревожного ожидания минуты, и вдруг вдалеке раздаются чьи-то шаги. Из-за поворота показывается тёмная фигура в длиннополой одежде, останавливается и поднимает руку. Не иначе, как с пистолетом.

Яков неуклюже тянется рукой за пазуху, нащупывает холодную рукоять нагана и направляет ствол на прохожего. Тот, подобрав полы, даёт стрекача вдоль забора за угол. Яков с запозданием давит на изогнутый зуб спускового крючка.

Тишина разлетается на обломки разнообразных звуков. В ушах, пропадая и возвращаясь, звенит эхо выстрела. Вдоль по Дальницкой и окрестным улицам проносится волна заливистого собачьего лая. За спиной скрипит дверь. Из сарая выбегают налётчики. Последним вразвалочку выходит усатый, и Яков догадывается, что это и есть Япончик.

– Шо случилось, Яша? – озираясь, спрашивает Меер.

Яков пытается объяснить, что он просто растерялся с непривычки.

– Там человек стоял… А в руке у него…

– Яша, сделай уже шо-нибудь своим нервам. В прошлый раз ты тоже шмальнул, когда не просили, но хотя бы попал.

Яков так растерян, что не слышит хохота налётчиков. Ведь не было же никакого прошлого раза! Кто сошёл с ума – он один или все эти люди?

– Хватит ржать, жеребцы! – негромко, но жёстко объявляет Япончик. – Дайте наконец выспаться трудовому народу. Быстро грузим добро и уходим. А потом к девочкам на Запорожскую.

Вдруг его усики начинают подтягиваться к щекам, а бульдожье лицо кривится в ухмылке.

– Ты с нами, Яша? – спрашивает он, но не выдерживает и хрюкает, задыхаясь от смеха: – Или уже отстрелялся?

Хохот возобновляется с удвоенной силой. Якову уже не хочется ни к каким девочкам. Но и отказаться, не вызвав новых насмешек, тоже нельзя. Он отправляется вместе со всеми в бордель, а там…

Там его ждёт встреча с Глашей. С её доброй, почти материнской улыбкой, молочно-белой кожей и выдающимися формами, что начинают волноваться, словно море, при малейшем движении. Глядя на них, так легко забыть обо всех тайнах на свете…

Июнь 1929 г.

Сколько их потом ещё будет – городов, пистолетов, женщин. Ко всему можно привыкнуть, кроме этого загадочного и необъяснимого. Его можно только забыть. Но чем старательнее забываешь, тем больнее оказывается напоминание.

– …Он так тоскует здесь – по родным, друзьям. По Родине. – Старик, разволновавшись, мелко трясёт бородкой. – И тут вдруг вы. Это же подарок судьбы! Он целый день ходил под впечатлением. И очень сожалел, что не может вас проводить. Это был бы крайне рискованный шаг, и для него, и для вас. Сами понимаете, всё, что связано с именем Льва Давидовича, вызывает повышенный интерес со стороны…

Яков прерывает словоохотливого собеседника:

– Если его имя опасно произносить, какого же лешего вы кричите на всю набережную? – Пожалуй, он и сам говорит слишком громко. – Я прекрасно вас слышу, но не совсем понимаю, при чём здесь я? Повторяю ещё раз – не имею чести знать. Ни вас, ни вашего Льва Даниловича.

Профессор машинально поправляет: «Давидовича», но тут же догадывается, что ему морочат голову.

– Может, ещё скажете, что вы и в фон Мирбаха не стреляли?

Вопрос застаёт Якова врасплох. Ему хочется крикнуть, что это неправда. Но как можно что-то объяснить со сведёнными в судороге скулами и гудящей пустотой в голове?

Яков всё-таки умудряется расцепить зубы и выдохнуть, но перед глазами уже плывут круги, очертания набережной растекаются, а в ушах мучительным эхом отдаётся перезвон колоколов Донского монастыря возле Шаболовки: стрел-лял… стрел-лял… стрел-лял…

Июль 1918 г.

Отгремели за окном последние выстрелы короткого и безнадёжного левоэсеровского мятежа. Теперь в палату, откуда никакими сквозняками не выветрить тоскливый запах йодоформа, с улицы доносится задорный перезвон колоколов. Но Якову в нём слышится насмешка, терзающая куда сильнее, чем боль в простреленной ноге.

Он убеждает себя, что ранен именно в ногу, хотя у соседей по палате другое мнение. Но Яков не отвечает на незлобивые подначки. Он лежит на животе – потому что иначе никак – лежит молча, отвернув лицо к стене, и напряжённо ищет ответы. Оборачивается лишь тогда, когда в палату входит Варя. Яков сразу отличил её среди прочих сестёр милосердия. Хотя, казалось бы, и не за что. Высокая, нескладная, немного сутулая. Серое платье висит словно на вешалке. На здешнем пайке телеса не нагуляешь. Волосы коротко острижены, так что из-под платка и не разглядишь. Зато тёмные круги под глазами хорошо заметны. Но это только когда она в сторону смотрит. А когда на него, то Яков уже ничего, кроме самих глаз, не замечает. Ах, какие глаза! Угли, а не глаза. Чёрные, но горячие. Так вот посмотрит, и пойдёшь за ней хоть на край света.

Только далеко не уйдёшь. Даже если бы не болела нога. Внизу, в приёмном покое, и на обеих лестницах стоит караул. По улицам шастают туда-сюда патрули. Большевики ещё не успокоились, продолжают ловить мятежников. Так что лучше бы ей не смотреть. Лучше бы Якову не оборачиваться, а лежать себе спокойно и страдать от ран, как и положено сознательному революционному бойцу, стремящемуся как можно скорее вернуться в строй. Но он всё равно оборачивается, а она смотрит. И ненадолго становится легче. До тех пор, пока не стихнет перезвон и не побежит снова от палаты к палате встревоженный шёпот: «Всё ихнее цэка арестовали. Ага, и Спиридонову тоже – всех. Теперь ищут того, кто в германца стрелял. Как там его? Любкин? Лямкин?»

Яков не поправляет. Велика ли разница, как его назвали? Вот если бы можно было исправить главное!


Он действительно должен был убить Мирбаха. Сам разработал план акции, сам вызвался её выполнить. Так приятно было чувствовать себя героем революции, на равных общаться с самой Марией Спиридоновой – живой легендой партии левых эсеров. Но однажды время пламенных речей заканчивается, и приходит осознание того, что завтра ты действительно станешь легендой. Только вряд ли живой. И поневоле задумываешься: а почему именно ты?

Прежде Яков считал, что ему просто улыбнулась удача. Сначала ЦК рекомендовал мало кому знакомого парня в «чрезвычайку». А там его сразу назначили на важную должность. Ничего странного. В конце концов, Яков успел побыть начальником штаба Третьей Украинской армии. А что это была за армия и как она сражалась за революцию – кто станет разбираться? Потом сам Дзержинский поручил ему проверить безопасность германского посольства.

И только одно огорчало и тревожило Якова: всего за пару дней до покушения его вдруг отстранили от работы. Вслед за обидой появились подозрения. И бессонной ночью накануне акции они выстроились в строгую ровную шеренгу.

А что, если Дзержинскому известно о планах левых эсеров? Возможно, он сам каким-то образом и подбросил им идею покушения? И выбрал исполнителя, назначив Якова на такую удобную, как для заговорщиков, так и для слежки за ними, должность. А теперь, когда подготовка подошла к концу, Дзержинский не хочет, чтобы его имя было как-то связано с заговором.

Но тогда получается, что всё это – чекистская провокация! Утром в посольстве Якова будет ждать засада. И пострадает не только он, но и все лидеры левых эсеров. Нужно предупредить Спиридонову. Она поймёт и отменит акцию…


Коридоры Дома Советов на Моховой даже в этот ранний час походили на купейный вагон перед отправлением поезда. Вокруг суетились, шумели и толкались люди, только не с чемоданами в руках, а с папками и портфелями. А сама Спиридонова словно бы превратилась в проводника этого вагона. Все её только что видели, но никто не мог сказать, где она сейчас находится.

Вдруг среди общего шума Яков различил произнесённое кем-то слово «фотограф». Он резко остановился и едва сдержал заковыристое еврейское проклятие. Уходя, он ни слова не сказал своему соседу по номеру Коле Андрееву, вместе с которым должен «идти на Мирбаха».

Сейчас Андреев наверняка уже проснулся и увидел, что Яков куда-то пропал. А Коля – парень впечатлительный, как бы не натворил глупостей.

Через мгновение Яков уже прыгал через ступеньку по парадной лестнице бывшей гостиницы «Националь». Обратно он домчался вдвое быстрее, но Коли в номере не оказалось.

Яков побежал дальше, к Лубянке. Сердце стучало, как колёса паровоза, а воздух вырывался из груди, словно пар из котлов, когда он наконец добрался до приметного дома на углу Варсонофьевского переулка.

– Ну вот, а говорил, что сегодня уже не вернёшься! – улыбнулся знакомый часовой у входа.

Яков уже проскочил мимо, но какая-то странность в словах красноармейца заставила его остановиться.

– Погоди, Василь, а когда я тебе это говорил?

– Ишь ты, как заработался, – по-прежнему улыбаясь, ответил часовой. – Уже и не помнит ничего. Час назад это было.

Яков тяжело привалился к стене.

– Ты н-ничего не путаешь? Это т-точно был я?

– Ну вот, здрасьте вам! Ты ж в двух шагах от меня в автомобиль садился. С этим, как его, фотографом…

– С Андреевым?

– Во-во, с ним самым. Я и подумал, чегой-то ты вернулся, да ещё пешком?

И тут Яков вдруг вспомнил, как почти полгода назад, возле разграбленного склада на Дальницкой улице, выслушивал такие же небылицы о себе. О том, что в кого-то стрелял…

И он побежал дальше. На Арбат, к особняку немецкого посольства в Денежном переулке. Яков на ходу заскакивал в проходящие мимо трамваи, так же спрыгивал с них, один раз не удержавшись на ногах и до крови разодрав коленку, но даже не почувствовав боли.

Он уже падал от изнеможения, когда из-за угла выглянул двухэтажный посольский особняк, ограждённый чугунной решёткой. Рядом стоял знакомый чёрный «Паккард», но кроме водителя в машине никого не было.

Из окон особняка донёсся звук пистолетного выстрела. Затем ещё один, и ещё. Опоздал! Яков метнулся к ограде – так быстрее, чем через ворота. Он перекинул правую ногу за верхний край решётки, но тут в гостиной что-то гулко громыхнуло. Бомба!

Яков дёрнулся и зацепился брючиной за острый фигурный выступ. Развернувшись спиной к зданию, он начал высвобождать ногу, как вдруг что-то толкнуло его в правое бедро. Боль пришла секундой позже, тяжёлой волной пробежав по всей спине, от поясницы к лопаткам. Перед глазами расплылись красные круги. Яков, напрягая последние силы, перевалился через острые выступы ограды и упал на мостовую.

– Яшка, чего разлёгся? – услышал он голос Коли Андреева, и тут же чьи-то цепкие пальцы ухватились за его запястья. – Ходу!

Резкий рывок поднял Якова с мостовой. Стараясь не наступать на раненую ногу, он перенёс всю тяжесть на другую и тут же подвернул лодыжку. Андреев сообразил, что дело плохо, и поволок стонущего от боли друга по брусчатке к машине.

Дальнейшее проходило уже без его участия. Якова куда-то отвезли, зачем-то обрили наголо и переодели в грязную солдатскую гимнастёрку, потом попытались перевязать, и он потерял сознание. Очнулся уже здесь, в больнице на Большой Калужской. Вроде бы его привезла сюда на извозчике какая-то сестра милосердия. Яков, разумеется, не помнил её лица, но почему-то решил, что это была Варя.

И всё было бы не так уж и плохо, если бы не долетевшие с воли новости: на месте убийства германского посла найдены документы на имя Якова, и большевистский трибунал заочно приговорил его к высшей мере революционной защиты.


За больничными окнами постепенно темнеет. Вдоль коек медленно идёт Варя. Одному поправляет одеяло, другому слегка касается лба, проверяя, не началась ли лихорадка, третьему просто ободряюще улыбается. Поравнявшись с койкой Якова, девушка едва различимо шепчет: «Через полчаса приходите в сестринскую, только чтобы никто не видел», и всё так же неторопливо шествует дальше.

Яков поднимает голову и удивлённо смотрит Варе вслед. Ай да девочка! Кто ж мог знать, какие отчаянные черти водятся в тихом омуте её глаз? Вот только Якову сейчас не до того, чтобы с девками миловаться. Он и до уборной-то добрался с превеликим трудом.

Промаявшись ещё с четверть часа, он с кряхтением поднимается. В коридоре темно, но из-под двери сестринской пробивается слабый огонёк свечи. Яков оглядывается, не наблюдают ли за ним, и заходит внутрь. Варя стоит у стола в глубине комнаты. Но он не успевает ляпнуть какую-нибудь глупость, девушка первой прерывает молчание.

– Яков, вам опасно здесь оставаться, – взволнованно шепчет она. – Я слышала, завтра будут проверять документы у всех больных. Вот, – она показывает рукой на лежащий на столе свёрток, – надевайте это платье и идите за мной. Я вас выведу.

Яков секунду-другую растерянно хлопает глазами, но подчиняется, не задавая лишних вопросов. И так всё ясно. В больницу он поступил как красноармеец Георгий Белов. Если Варя знает его настоящее имя, значит, она знает всё. А если не выдала до сих пор, значит, и не собирается. Вслед за девушкой он выходит из комнаты и направляется в сторону парадной лестницы.

Одинокий фонарь горит на площадке между этажами. Огромная уродливая тень Якова медленно ползёт по стене. Она мало похожа на женскую. Скорее уж на монашескую, даже неумело повязанный платок больше напоминает куколь. Но это всё не важно. Вряд ли часовые что-то разглядят в полумраке. Главное – не хромать, держаться в тени и не раскрывать рта. Варя что-то отвечает на незамысловатую шутку пожилого усатого красноармейца, но таким тихим измученным голосом, что дядьке становится неловко отвлекать двух уставших сестёр милосердия. Та, что повыше, в косынке, так и вовсе едва на ногах стоит. Он с виноватой улыбкой отодвигается в сторону.

Яков и Варя идут по аллее к выходу из больничного сада. Там в будке сидит ещё один караульный. Девушка сама окликает его, спрашивая, можно ли будет вернуться после полуночи. Тот недовольно ворчит, ему не хочется лишний раз просыпаться. Однако всё-таки отпирает замок и пропускает женщин. За воротами Варя останавливается.

– Дальше вы пойдёте один, – с лёгким оттенком сожаления шепчет она. – Мне нужно ещё маму навестить. Прощайте, Яков. Храни вас Бог!

Якову многое хочется сказать девушке, но он лишь молча, почти по-братски целует её куда-то между щекой и верхней губой и не оборачиваясь уходит прочь.

Июнь 1929 г.

Кто-то из спешащих на борт пассажиров задевает Якова локтем. Тот вздрагивает и снова видит перед собой не милое личико Вари, а морщинистую, обеспокоенную физиономию профессора.

– Что с вами, Яков Григорьевич? Вам нехорошо?

Яков отрицательно качает головой, но тут же подхватывает невольно подсказанный предлог для прекращения разговора.

– Да, что-то нездоровится. Позвольте мне пройти.

Профессор отступает на шаг и уже из-за спины растерянно спрашивает:

– А как же книга?

Яков облегчённо вздыхает. Всё-таки это обычный эмигрант, не имеющий отношения к спецслужбам. Слишком уж легко считываются с его лица эмоции. Профессионал обязан контролировать свою мимику, а этот… Разве что он гениальный актёр, согласившийся сыграть такую нелепую роль. Что ж, Якову тоже не впервой лицедействовать.

– Что за книга? – деловито спрашивает торговец антиквариатом Якуб Султан-заде. – Если позднее семнадцатого века, то это не ко мне.

– Это совсем новая книга, – опять смущается старик и тянется рукой за пазуху. – Я должен передать её вам по просьбе…

– Хорошо, покажите, – перебивает Яков. Его совсем не радует перспектива снова услышать имя Троцкого.

– Вот, – профессор протягивает увесистый том в твёрдой белой обложке, покрытой блестящим составом.

Яков с любопытством рассматривает подарок. Да, книга необычная. В России такого делать не умеют. Однако название на русском языке: «Авантюристы Гражданской войны». Имя автора ничего Якову не говорит, но не в этом дело. Какой бы странной ни была книга, её главная особенность в том, что она передана Троцким.

– И что мне с ней делать? – с подозрением спрашивает Яков.

– Просто почитайте, – улыбается в ответ профессор. – Это очень интересно.

А Якову сейчас не до улыбок. Полученная от «врага революции» книга непременно заинтересует и кое-кого в Москве. Отношение к бывшему адъютанту Троцкого и без того настороженное. Нельзя рисковать из-за какой-то книжонки.

Но, с другой стороны, от неё прямо-таки веет тайной. Это трудно объяснить, но то ли книга, то ли сам старик как-то связаны с другими загадочными событиями его жизни. Ради разгадки тайны стоит пойти на риск. Опасно? Да, смертельно. Но разве Яков когда-нибудь боялся смерти? Нет, только смерти случайной, по недоразумению, как могло произойти тогда, в Киеве.

Июнь 1919 г.

Яков медленно, шаркая ногами, поднимается по парадной лестнице бывшего Института благородных девиц. Ему не хочется подниматься. Страшно не хочется. В городе ходят слухи, что подвалы этого здания доверху залиты кровью. Обыватели, конечно, преувеличивают, но ЧК есть ЧК.

Однако выбора у Якова нет – с гноящейся раной на плече, кое-как перевязанной старым рушником, далеко не убежишь. Да и обложили его теперь с двух сторон – и большевики, и братья-эсеры.

Ужасно нелепо всё получилось.

С приходом красных оставаться в городе стало опасно. Чекисты уже арестовали нескольких левых эсеров, и хотя никто из них не знал настоящего имени Якова – для всех он был Григорием Вишневским, – лучше не рисковать и перебраться в Одессу.

И надо ж было ему проговориться о своих планах Лиде Сорокиной! Яков надеялся, что симпатичная девушка согласится уехать с ним. Даже собираясь на тайную эсеровскую сходку в лесу возле дачного посёлка Святошино – всё ещё надеялся. Хотя бы на романтичное прощание.

А вышло – романтичней некуда. Хорошо ещё, что эти робеспьеры решили зачитать приговор предателю и провокатору Григорию Вишневскому. Он успел прийти в себя, сбить оратора с ног и скрыться в кустах. Семь пущенных вдогонку пуль просвистели мимо, а восьмая вроде бы и не больно цапнула за плечо.

Яков неделю скрывался на чердаке заброшенной дачи, не решаясь вернуться в город. А когда всё-таки решился, услышал в трамвае много интересного: на днях эсеры средь бела дня прямо на Крещатике застрелили провокатора по кличке Живой и раструбили об этом по всему Киеву. Правда, ещё через два дня они снова хвастались, что убили его бомбой, бросив её в госпитальную палату. То ли в первый раз обознались, то ли и впрямь живучий оказался, падлюка, добивать пришлось.

Яков слушал эти разговоры да посмеивался. Кличку Живой он взял себе ещё весной, после того как попал под Кременчугом в лапы петлюровцев, лишился передних зубов и лишь чудом не расстался с жизнью. Обмишурились вы, товарищи эсеры, кого-то другого подорвали. Но, выходит, его и в самом деле считают провокатором.

А тут ещё одна неприятность – начала гноиться рана на плече. Нужно срочно показаться врачу, но любой эскулап, ещё практикующий в городе, сразу же сообщит в ЧК о пациенте с огнестрельной раной. Так зачем же тянуть?

Яков собирается с силами и заходит в приёмную. Громко называет дежурному свою фамилию. Почему-то она не производит особого впечатления на этого недоучившегося студента. Он со вздохом поднимается со стула, бурчит себе под нос: «Посидите немного, я доложу» и заходит в кабинет начальника Киевской ЧК.

Проходит пять минут тоскливого ожидания, и тот же очкарик приглашает Якова войти. И вот он стоит перед большим письменным столом, с дальнего конца которого на него смотрят серые и холодные, как вода в Рижском заливе, глаза товарища Лациса.

– Что вы о себе возомнили, молодой человек?! – неожиданно гудит латыш сквозь густую лопатоподобную бороду. – Или вы считаете, что мы обязаны вас разыскивать по всему Киеву и окрестностям?

Откровенно говоря, Яков именно так и считает. Но на всякий случай помалкивает, пока не выяснится, к чему клонит Лацис. А тот продолжает горячиться.

– Революция простила вам прежние прегрешения не для того, чтобы вы праздно болтались по городу. – Он бросает колючий взгляд на проступающую под рубахой Якова повязку. – И подставлялись под бандитские пули. Нашли время! Деникин рвётся к Харькову. Положение крайне серьёзное, у нас не хватает опытных командиров, а вы…

Мартын Янович густо вздыхает, проводит пятернёй по бороде и говорит уже спокойнее:

– Значит, так: ознакомьтесь с постановлением Ревтрибунала об амнистии, распишитесь внизу и марш в канцелярию за пропуском и мандатом. Приедете в Харьков, а там товарищ Антонов решит, как вас дальше использовать.

Яков в изумлении смотрит на гербовый бланк.

Конечно, странная речь Лациса немного подготовила его к неожиданностям, но всё же не настолько. Казалось бы, нужно радоваться: в Москве пересмотрели его дело, ознакомились с признательными показаниями, учли явку с повинной и решили амнистировать. Вот только никаких показаний он не писал и с повинной пришёл только сейчас, а не четырнадцатого апреля, как указано в документах. Тут какая-то путаница…

Или не путаница. Может быть, это опять оно? Необъяснимое. Ему снова приписали поступки, которых он не совершал, видели там, где его не было. Или был, но не он? Кто-то похожий, назвавшийся его именем. И этот кто-то вместо него стрелял в Москве в Мирбаха. И в Одессе бандитствовал с Мишкой Япончиком. Получается, он следует за Яковом по разным городам и везде выдаёт себя за него. Но какой в этом смысл?

– Да подписывайте уже! – не выдерживает у него за спиной Лацис. – У меня и без вас дел по горло. И загляните по дороге в лазарет. Не нравится мне ваше плечо…

И Яков подписывает. А что ему остаётся делать? Отказаться и героически встать к стенке, так и не выяснив, что за чертовщина с ним творится?

Июнь 1929 г.

Нетерпеливый пароходный гудок уже второй раз прокатывался по набережной, а Яков всё стоит у трапа и рассеянно вертит в руках странную книгу. Профессору надоедает ждать ответа, и он легонько, по-интеллигентски подталкивает молодого человека в спину:

– Да идите уже, Яков Григорьевич, а то опоздаете. Забирайте книгу и идите!

– Да-да… что?.. ах да, – бормочет себе под нос Яков и, не попрощавшись, поднимается по трапу.

Воспоминания не отпускают его, но Яков больше не позволяет себе окунаться в них с головой. И по грудь достаточно, чтобы всё внутри похолодело и сжалось.

Он заходит в свою каюту, отпихивает ногой в сторону чемодан и садится в кресло возле иллюминатора. За стеклом суетливо проносятся чайки. Словно воспоминания…


Видимо, в это мгновение, признав то, чего не было, он и переступил черту между слухами и реальностью. С тех пор всё так перемешалось, что он и сам порой переставал понимать, где правда, а где вымысел. Вполне адекватные и достойные доверия люди в одно и то же время видели его в разных местах – в Германии и в Персии, в Забайкалье и в Крыму. А ещё в Москве, где он напряжённо, по ускоренной программе учился в Академии генерального штаба, а ночи напролёт кутил в компании поэтов-имажинистов.

Якову приписывали и звериную жестокость в пыточных подвалах ЧК, и дерзкие, тщательно спланированные покушения. На кого он только – если верить слухам – не покушался! На фельдмаршала Эйхгорна и адмирала Колчака, на гетмана Скоропадского и чуть ли не самого далай-ламу. А какими удивительными талантами он, оказывается, обладал! Временами Яков и сам готов был поверить, что читал кому-то по памяти стихи на фарси и спорил о стоимости бриллиантов с лучшими ювелирами Европы.

А потом накатывало отчаяние, желание раз и навсегда покончить со всеми загадками. И тогда… Пожалуй, слухи о его пьяных загулах были ближе всего к истине. Через несколько дней, протрезвев, он брался за изучение эзотерических книг, начиная от мадам Блаватской и заканчивая Абулафией и другими средневековыми каббалистами. Но и там не находил ответа.

Порой, чтобы хоть ненадолго избавиться от разъедающих душу сомнений, Яков разыгрывал из себя того маньяка-убийцу, каким нарекла его молва. Размахивать маузером перед носом окаменевшего от страха обывателя и в самом деле оказалось весело. Особенно забавно пугался при этом тщедушный и впечатлительный Оська Мандельштам.

А вот Серёге Есенину, наоборот, даже нравилось в подпитии заглядывать в чёрный глаз револьверного ствола. Вероятно, его тоже что-то грызло изнутри. Однажды, когда они вместе в «Кафе поэтов» заедали водку кремовыми пирожными, Есенин начал рассказывать о своих внутренних чудовищах, но Яков слушал невнимательно, а потом и вовсе оборвал на полуслове.

– Нет, это ты меня послушай, – заплетающимся языком сказал он, положив руку на плечо поэта. – Все твои переживания – чепуха на постном масле. Ты и представить себе не можешь, что такое настоящий рок, предопределение. Когда кажется, что всё уже решили за тебя. Кто-то там, – он показал на хрустальную люстру над головой, – или там, – смачно плюнул себе под ноги. – И как бы ты ни дёргался, всё выходит так, как они решили. Даже если пальцем не пошевелил – всё равно оказывается, что ты это уже сделал. Или какой-то другой человек. Чёрный. Помнишь, как у Пушкина: «Мне не даёт покоя мой чёрный человек»?

Есенин лишь что-то промычал в ответ, давно потеряв нить разговора.

– Вот смотри, – Яков порылся в карманах и достал какой-то смятый бланк. – Сидит вон за тем столиком человек, видный литератор. Как Оська его называл? А, неважно! Сидит он себе, пьёт, разговаривает, строит планы на завтра. А кто-то там, в небесной канцелярии уже пишет на таком вот ордере… – Он достал из того же кармана химический карандаш и крупно вывел поперёк листа, проговаривая вслух: – Рас-стре-лять! Вот так! И ставит печать. И всё – нет человека. Понимаешь, Серёга?

Молчание. Голова Есенина начала клониться набок.

– Вот и мой ордер уже подписан, понимаешь?

Серёга уже ничего не хотел понимать. Но вдруг Оська, угрюмо пялившийся на последнее пирожное, вскочил, оббежал стол и выхватил бланк из-под руки Якова.

– Это омерзительно! – кричал он, разрывая листок на мелкие части. – Это чудовищно. Это…

Тут Серёга всё-таки проснулся, схватил Оську за плечи и тряхнул как следует. А потом улыбнулся. Он так умел улыбаться, что все обиды забывались мгновенно. И Оська остыл, но обратно за стол не сел, ушёл не попрощавшись.

Конечно же, и эта история потом обросла слухами. Ну и ладно – не в первый раз и не в последний. А Есенин… Эх, Серёга! Если бы Якова тогда не откомандировали в Монголию – вот уж где был, там был, – может, ничего с Есениным не случилось. Посидели бы, выпили, поговорили. Глядишь, и отпустило бы. Но Есенин уехал в Питер один и там…

Разумеется, и в его смерти потом обвинили Якова. Но на эту чушь и вовсе не стоило бы обращать внимания, если бы… Если бы не предсмертные стихи, которые Яков прочитал в жутко, почти на год запоздавшей в Ургу «Красной газете»:

До свиданья, друг мой, до свиданья…

В своей жизни Яков не раз получал страшные, чудовищно неправдоподобные известия и, казалось, должен был уже ко всему привыкнуть. Но наткнуться на свои собственные стихи, написанные лет пять назад, когда его самого впервые посетила мысль о самоубийстве, – стихи, никогда и никому таки не показанные, – нет, это было слишком даже для него. Вот тогда-то и случился с ним дикий запой, в результате которого ОГПУ пришлось срочно отзывать Якова из Монголии. И ещё долго не поручать каких-либо серьёзных дел…


В дверь каюты негромко, но настойчиво стучат. Яков встаёт с кресла, кладёт на стол так и не пролистанную книгу – на всякий случай, форзацем вниз – и идёт открывать.

Молодой помощник капитана, с несколько встревоженным выражением на румяном лице, прямо с порога заявляет:

– Капитан приносит вам свои извинения, господин Султан-заде, но вам необходимо срочно выйти на палубу.

– Что-то случилось?

– Вы только не волнуйтесь, – извиняющимся, но в то же время требовательным тоном отвечает помощник. – Скорее всего, это ложная тревога. Но мы обязаны обеспечить безопасность пассажиров.

– Да в чём дело-то? – не выдерживает его дипломатии Яков.

Румяный помощник вздыхает и заученно, вероятно, в двадцатый раз, повторяет:

– В полицию поступило сообщение о бомбе, заложенной террористами в трюм нашего корабля. Пока идёт проверка, пассажирам рекомендовано погулять по набережной.

– Надо же, террористы! – усмехается Яков. – Никогда не видел живых террористов.

От этой незамысловатой шутки настроение улучшается, и он послушно высаживается обратно на берег. Находит в каких-то ста шагах от трапа вполне приличную кальянную и неплохо проводит там время, лениво наблюдая за суетой на пароходе.

Когда он вернулся в каюту, книги на столе не было.

Октябрь 1929 г.

И вот теперь она появилась.

Это Яков знает уже наверняка. Он проносится через прихожую и коридоры, отбрасывает в сторону кальян, халаты, буддийские побрякушки и прочие ненужные вещи, преграждающие дорогу к мехельскому книжному шкафу. Вот она, стоит на самом видном месте.

Яков протягивает чуть дрожащую – от усталости, конечно же, – руку и снимает книгу с полки. Да, всё та же блестящая обложка, та же расплывчатая фотография, то же дурацкое название.

Нужно срочно сжечь её. Пусть это ничего не исправит, но зачем оставлять главную улику? А потом бежать отсюда. Но куда? К тому, кто ещё ничего не знает. Может, к Лизе Горской? Нет, она узнает одной из первых. И об их романе в ОГПУ наверняка известно. Лучше он ей потом позвонит из безопасного места. Или попросит позвонить кого-то постороннего.

Ладно, это всё по дороге можно обдумать. Главное – выскочить из дома незаметно. Но сначала сжечь книгу.

Вот так просто взять и сжечь? И даже не посмотреть, что там внутри? Яков раскрывает книгу, бегло листает, пропуская по десятку страниц за раз, пока не натыкается на фамилию Мирбах. И на той же строчке находит свою. Дальше просматривает уже медленней, механически отмечая знакомые имена: Георгий Белов, Григорий Вишневский, Лида Сорокина, Мартын Лацис.

Вот оно, значит, как! Вся его жизнь аккуратно вписана в несколько страничек. Ну, может быть, не совсем его, а та, которую Яков признал подлинной, расписавшись в постановлении об амнистии. Но неужели действительно вся? И даже… Он не успевает додумать эту мысль – фамилия Троцкий сама бросается в глаза, как будто написанная крупней остального текста. И рядом со Львом Давидовичем скромно пристроилось слово «книга».

Яков ошеломлённо трясёт головой. Такого просто не может быть! В книге написано, что эту же самую книгу, передадут ему, Якову. Бред! Мистика! Чертовщина! Но разве мало было чертовщины в его жизни?

Яков целую минуту стоит неподвижно, а затем присаживается на край дивана. Будь что будет, но он это дочитает. Чтобы узнать, что именно будет.

Стрелка больших напольных часов методично стряхивает с циферблата секунды. Перевернув очередную страницу, Яков находит фамилию Радек, а чуть дальше упоминается и Лиза Горская:

«Горская, которой несколько месяцев назад было рекомендовано вступить в интимную близость с Блюмкиным, уговорила любовника спрятаться в её квартире до утра, а затем сообщила о нём коллегам из ОГПУ».

Ах даже так? Ну и стерва же ты, Лизонька!

Значит, с ней встречаться нельзя. Хотя что значит «нельзя»? Если об этом уже написано, значит, он так или иначе попадёт в квартиру Горской. А там его будут ждать с распростёртыми объятиями.

И чем же, интересно, всё кончится?

«По одной версии Блюмкин перед казнью воскликнул: „Да здравствует товарищ Троцкий!“ По другой – запел: „Вставай, проклятьем заклеймённый!“»

Яков криво усмехается. Красиво, но глупо. Потом перечитывает ещё раз. Ага, значит, всё-таки «по одной версии – по другой версии». Хоть в чём-то право выбора – с какими словами умирать – за ним сохранили. А может быть, не только в этом? Раз уж невозможно помешать тому, что написано в книге, почему бы не попытаться изменить то, что в ней написано? Зачеркнуть? А поможет ли? Ведь не зря говорится: не вырубишь топором. А что если дописать – «по третьей версии»? Что он, в конце-то концов, теряет? И коль пошла такая пьянка, приписать нужно что-нибудь гордое и героическое.

Яков подходит к письменному столу и достаёт из чернильницы перо, затем склоняется к книге и старательно, каллиграфическим почерком, как учили в одесской Талмуд-Торе, пишет на свободном месте:

«Согласно ещё одной версии, расстрел Блюмкина был инсценирован ОГПУ, а сам он с секретным заданием отправился на Дальний Восток, откуда перебрался в Германию, выдавая себя за немецкого аристократа…»

Генриха? Или Отто? А если ещё вычурней – Макса Отто? И обязательно добавить «фон» для пущего аристократизма.

«…Макса Отто фон…»

Чёрт, какую бы фамилию посмешнее придумать?

Яков распрямляет спину и долго смотрит в окно, рассеянно насвистывая мелодию неизвестно где и когда прицепившейся к нему песни: «Ду трахтнет ас ди регес штелс цу оп…»[1].

Татьяна Белоусова

Царская корона для королевы

Основано на реальных событиях реальной истории XX века

13 октября 20** года

Модная писательница Дарья Зимина не для того знала английский в совершенстве и эмигрировала из России, чтобы лондонский издатель звонил ей рано утром, когда она едва легла спать, и заявлял, что они расторгают контракт. Без объяснения причин.

Дарья Зимина никогда не поверила бы, что в Англии есть цензура. Не иначе, это происки вездесущей царской «охранки», преследующей неугодных и в двадцать первом веке, как во времена опричнины.

Дарья Зимина знала себе цену и знала силу своего слова. Едва приведя себя в порядок, она поспешила в офис издательства, дабы разобраться на месте.

* * *

В Лондоне не было туманов уже лет сто, но в это утро едва можно было разглядеть что-то за окном кеба. Туман был холодный, белёсый и вязкий, как кисель. Глядя на этот туман из окошка автомобиля, Дарья вспоминала вчерашнюю ночь и вечеринку. Ей уже не двадцать лет, ей следует меньше пить.

Кеб остановился по указанному адресу, и писательница вышла на тротуар.

Адрес был правильный. Старинный особняк всё так же стоял на месте, всё те же были ступени и ставни на окнах, те же дома по соседству. Но не было вывески.

Дарья поднялась по ступенькам, стряхивая с ног лоскуты тумана, и открыла дверь. Внутри не было ничего. В окна просачивался туман.

Старое издательство, находящееся в этом здании больше тридцати лет, вдруг съехало? Ничто этого не предвещало.

– Эй! – крикнула Зимина. – Есть кто?

Из соседней комнаты вышел человек с кипой бумаг. Вид у него был слегка растрёпанный, но в то же время стильный. Зимина заподозрила в нём коллегу.

– Простите, вы не знаете, куда съехали «Рейли и партнёры»?

– Не знаю, – тот смотрел на неё как на идиотку. – Теперь здесь будет звонить колокол. Хотите тоже позвонить?

Где-то далеко за стенами особняка, за туманом, послышался колокольный звон. Зимина не помнила, чтобы раньше над Лондоном слышались колокола. Этот звук неприятно напомнил ей о злосчастной родине.

– Нет, не хочу, – своих коллег, даже близких по взглядам, Дарья недолюбливала.

Модная писательница решительно вышла в туман. Возмутительно! Они не имеют права так с ней шутить!

* * *

Дарья постояла немного на тротуаре в ожидании хоть какой-нибудь машины, но из тумана не появилось ничего, даже звука. Колокол тоже больше не звонил.

Она зашагала по тротуару, всё ещё кипя от негодования.

Что могло случиться? Издатели узнали про её «источник»? Но едва ли это повод спешно бросать свой офис…

Дарья Зимина не сомневалась в своём таланте, ей не нужны подсказки, она почти не употребляет стимуляторы. И она никогда не опускалась до плагиата.

Это не было плагиатом!

Полгода назад Зимина, наконец, купила в пригороде Лондона небольшой особняк. Сдержанный и строгий, как сама Англия. И столь же холодный. Рабочим было велено почистить камин. Рабочие нашли в камине странный свёрток: в карту Российской империи, отпечатанную в 1917 году, была завёрнута рукопись. Пачка жёлтых, хрупких листов, испещрённых каллиграфическим почерком. По-русски.

Дарья прочитала рукопись и сочла её весьма заурядной фантазией. Даже гнусной клеветой. Ей бы и в голову не пришло присваивать себе такую посредственность! Просто захотелось заочно поспорить с неизвестной авторшей. А в том, что рукопись принадлежала перу женщины, притом явно недалёкого ума, Дарья не сомневалась.

Через полгода её новая книга была готова. Издатель подписал с ней контракт. А теперь исчез.

И откуда взялся этот гнусный туман?!

* * *

Туман, словно вата, скрывал не только образы города, но и его звуки.

Дарья не знала, как поступить дальше, что делать с книгой? Хотя аванс ей заплатили, значит, рано или поздно издатель сам её найдёт. Выйдет из тумана, да.

В памяти закрутилось «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана…».

Нужно поймать машину. Или хотя бы найти метро. Но ничего не было видно.

В кармане у Дарьи тихо звякнула мелочь, это был единственный звук в окружающем пространстве. Странно, ведь она обычно не пользуется мелочью. Откуда у неё монеты? Она на ходу опустила руку в карман и нашла там один жёлтый кругляш. Золотой английский соверен, год 1917.

Звон не прекратился, теперь он слышался откуда-то из-за белёсой завесы. И становился всё громче.

Судорожно сжимая старую монету, Зимина пыталась хоть что-то разглядеть вокруг. Откуда у неё эта монета? Откуда этот туман? Откуда этот звон?

Из тумана кто-то показался. Целая процессия шагала по проезжей части. Дарья невольно отпрянула к противоположному краю тротуара.

Из тумана проступали очертания каких-то огромных, в человеческий рост, шарнирных кукол. Они брели неуклюже, подёргивая конечностями, как марионетки. Приглядевшись чуть внимательнее, Дарья на самом деле заметила тонкие золотистые нити, привязанные к рукам и ногам кукол. Другие концы «верёвочек» уходили куда-то вверх, в непроницаемый туман.

Процессию сопровождал звон монет.

* * *

– Что за чертовщина сегодня происходит?! – Дарья Зимина сделала ещё один шаг назад и почувствовала, что падает.

Но упасть ей не дали.

– Мисс Зимина? – Сильные мужские руки подхватили её и помогли удержаться на ногах.

Дарья обернулась и увидела весьма презентабельного джентльмена средних лет. Он был ей незнаком, но опасений не вызывал.

– Ох, простите, – нервно хихикнула она. – Вы не знаете, что это за безумие?

Кукольный марш уже почти скрылся из виду. Звон монет затих.

– Так, работа, – джентльмен лишь равнодушно махнул рукой. – А вы как, уже поздравили японского императора?

Дарья опять растерялась и отпрянула от него.

– Какого ещё императора? Кто вы?

Тот примирительно поднял руки.

– Прошу прощения! Я по поводу вашей работы.

– Так вы от «Рейли»! – обрадовалась Зимина. – Почему они съехали оттуда?

– Они сменили штаб-квартиру, – уклончиво ответил он. – Может быть, присядем?

За его спиной оказалось маленькое летнее кафе. Дарья удивилась, как она раньше не заметила столики.

– Прошу, макароны по-флотски, – крикнул мужчина в сторону кухни, подводя писательницу к столику.

– Вообще-то я не голодна, – кокетливо качнула головой писательница.

Джентльмен благодушно улыбнулся.

– Позвольте представиться, я Азиф. Мистер Эвно Азиф. Как я вижу, вы уже получили аванс?

– А… да, – она быстро кивнула и только тогда заметила, что всё ещё сжимает в кулаке золотую монету. Рука немедленно разжалась, и золотой кругляш упал на стол. – Прошу прощения, сегодня такой странный день…

– Вам совершенно не за что передо мной извиняться! – горячо заверил мистер Азиф. – Вам вообще не за что извиняться, вы молодец. Я работаю со многими писателями. И хочу заявить, что ваша книга заслуживает королевской награды.

– О, я польщена! Должна признать, это моя первая работа в таком жанре. Вообще-то мне не свойственно подобное фантазёрство, просто иногда хочется изменить мир к лучшему – хотя бы в своём воображении.

– И вы замечательно потрудились! – Азиф хлопнул в ладоши. – Королева вами очень довольна.

Официант беззвучно поставил на столик тарелку макарон вперемешку с фаршем. Дарья и не думала, что в Лондоне такое готовят.

– Королева? – Она восторженно прижала руки к груди. – У вас есть связи в правительстве Её Величества?

– Можно и так сказать…

Такого успеха Зимина не ожидала. Она смущённо опустила взгляд в тарелку и тут же замерла. Между макаронин и кусочков фарша отчётливо виднелись белые – просто снежно-белые! – черви. Они живо шевелились, исходящий от блюда пар, казалось, не причинял им никакого вреда.

– Вы только посмотрите, что нам по… – возмущённо вскинулась Зимина и резко осеклась. А ещё через мгновение едва не заорала в голос.

Напротив неё за столиком был уже не мистер Азиф. На его месте сидела какая-то девица в очень старомодном платье. Лицо её было бледным и словно неживым.

От последней мысли Дарья сама похолодела. Ей показалось, что туман вокруг стал ещё гуще.

– Вы меня не узнаёте? – вопросила девица дрожащим голосом, словно вот-вот расплачется. – Я Анечка, фрейлина императрицы.

– Где Азиф? – зачем-то спросила Зимина, гневно сжимая кулаки. Когда она доберётся до того, кто устроил ей этот дурацкий спектакль… Она просто не знала, что с ним сделает!

– Я Анечка, – плаксиво повторила бледная девица. – Почему вы не поверили моему письму?

* * *

Анна Меркулова, служанка при императрице Марии Фёдоровне, матери правившего в России конца XIX – начала XX веков царя Николая II. Это от имени Анны была написана найденная в камине рукопись. Строго говоря, то был всего лишь десятистраничный рассказ, похожий на дневниковую запись, о том, как в России в 1917 году произошло два переворота подряд. И якобы произошли они при активном участии британской разведки. После чего, по словам весьма дурно владеющей словом авторши, империя потеряла значительную часть своих территорий и погрузилась в Гражданскую войну…

Дарье тогда такая версия показалась безвкусным истерическим бредом, не стоящим особого внимания. Но в то же время ей захотелось заочно поспорить, описать своё представление о демократическом развитии России. Более реальное, чем мифические козни английских шпионов!

– Почему вы мне не верите? – Она пыталась схватить Дарью за руки, пальцы у неё были холодные. – Они предали, предали, предали! 24 ноября 1918 года на севастопольском рейде появились британские боевые корабли. Но спасти они собирались не всех, только тех, кто был под надзором комиссара Задорожного. О, какая это была страшная осень! Моя императрица отказалась ночью тайком бежать из своей бывшей империи! Она потребовала, чтобы были спасены и её друзья, знакомые и слуги. О, «союзники» согласились, только почему-то заставили её ждать ещё почти полгода!

– Какая императрица, какой комиссар, что вы несёте?! – Дарья отдёрнула руки и отпрянула от стола.

Черви в тарелке всё ещё шевелились, а девица не умолкала:

– Мария Фёдоровна прибыла в Лондон 8 мая 1919 года. О, её очень тепло приняли её сестра, королева Анна, и племянник, король Георг V. О, английский монарх щедро одаривал тётушку своим королевским вниманием! Только он и словом не обмолвился о том, что именно его отказ предоставить убежище погубил жизни детей и внуков Марии Фёдоровны. Да и забота его была не бескорыстна, нет, как и весь план сокрушения Российской империи…

Зимина почувствовала тошноту от червей и бреда и решительно вскочила из-за стола.

– Кто ты такая? – сипло выкрикнула она. Язык почему-то не слушался, в горло словно насыпали песка.

– Я – Анечка! – И тоже поднялась со стула. – Знаете, что им было нужно?! Шкатулка с драгоценностями моей императрицы, одна из лучших в мире коллекция бесценных украшений! Они знали, что Мария Фёдоровна смогла вывезти их из России. Будто им другого было мало… До своей смерти, 13 октября 1928 года, Мария Фёдоровна прожила в Копенгагене. Сразу после её смерти в Данию отправился посланник из Лондона, Барк – последний министр финансов нашей империи. Он смог уговорить дочерей императрицы передать шкатулку ему на хранение в Британии. О, они умеют уговаривать!..

– Какой Ба…

– Часть этих драгоценностей «хранится» там до сих пор. – Голос Анны тоже стал хриплым. – В дни больших праздников их можно видеть на членах британской королевской семьи: овальная бриллиантовая брошь с бриллиантовой застёжкой, принадлежащая ныне принцессе Кентской; бриллиантовая тиара v-образной формы с уникальным сапфиром в центре, принадлежащая Елизавете II; и ещё несколько десятков ценностей.

– Бред, бред, бред, – в душе Дарьи боролись два чувства – страх и злость.

– Это не бред, это правда! – Истеричная девица обошла стол и попыталась снова её схватить. – Драгоценности, флот, куклы, золото, измена, листовки, война, море, земля, ложь, агенты, бомбы, сделки, слова, слова, слова…

– Хватит! – Дарья схватилась за голову и опрометью бросилась в туман.

* * *

Она не видела, куда бежала. Только слышала, как кто-то идёт за ней. Она бежит, а кто-то идёт – и всё равно не отстаёт, как в дурном кино или сне.

Ноги начали вязнуть в какой-то багровой грязи, словно она забрела на болото. А следом кто-то шёл, шёл, шёл…

Неожиданно к мерным шагам добавилось журчание воды. Мостовая под ногами стала чище, и Дарья разглядела, что бежит вдоль какого-то канала. Неужели она оказалась у реки?

С другой стороны от неё из тумана проступила стена, серая, влажная, с непроницаемыми тёмными окнами.

Расстояние между стеной и водой постепенно сужалось. Если бы кто-то вышел Дарье навстречу, они едва ли смогли бы разойтись. Но кто-то шёл следом.

Тротуар всё сужался и, наконец, полностью ушёл в стену. Или растворился в воде и тумане?

Дарья остановилась. Сердце её бешено колотилось, а мысли, напротив, едва шевелились. В Лондоне ведь нет таких каналов! Это больше похоже на Венецию. Но как она оказалась в Венеции?

И кто идёт за ней?

Дарья прислонилась к стене и обернулась.

Из тумана вышла молодая женщина, но это была уже не Анна. Светлокожая, темноволосая, довольно красивая, одетая в пышное платье с чёрными и золотыми кринолинами. За подол цеплялись клочки тумана. Голову женщины украшала корона: венец с чередующимися четырьмя крестами и четырьмя геральдическими лилиями, выше которых от крестов шли четыре полудуги. Венчал корону шар с крестом. Внутри – бархатная шапка с горностаевой опушкой.

Дарья сама не поняла, почему так пристально рассматривала эту корону. В такой обстановке вроде бы не до мелочей…

По мере того как женщина приближалась, её чёрные волосы белели, а молодая кожа стягивалась и желтела. Совсем близко к Дарье подошла старуха с растрёпанными седыми прядями. Только осанка её осталась прежней.

– Вы отлично выполнили работу, – старуха в короне улыбнулась, показав белые клыки. – Я очень довольна вами. – И с силой ударила Зимину в грудь.

Где-то поблизости опять звякнули монеты.

Дарья повалилась в воду, отстранённо подумав, точнее, вспомнив, что она не умеет плавать.

Речную гладь покрывал плотный туман.

13 октября 20** года

Дарью Зимину разбудил телефонный звонок. Едва проснувшись, первое, что она почувствовала, – это ноющая боль во всём теле. Шея и спина затекли неимоверно! И как её угораздило заснуть в кресле?

Огонь в камине давно погас, за окнами светило солнце… Мобильный надрывался.

Морщась, Дарья взглянула на дисплей: было 10:15 часов утра, 13 октября…

Звонили из издательства.

– Алло, – ответила она, едва шевеля языком.

– Мисс Зимина? С вами всё в порядке?

– Да… Мистер Рейли?

Что за безумный сон ей приснился?!

– Да, да, это я. Сегодня у вас пресс-конференция, вы помните?

– Да… – вяло повторила она. – Вы не поменяли штаб-квартиру? То есть офис?

– Что? Офис? – Редактор, кажется, растерялся. – Нет, с чего вы взяли? Вы точно в порядке? Вы… кхм… что-то отмечали вчера?

– Нет! – От злости она немного взбодрилась. – Я не пила. Я скоро буду.

Модная писательница Дарья Зимина отложила телефон и со стоном встала из кресла. За окном стоял чудесный осенний день. Никакого тумана не было.

Сергей Беляков

Ау

– Ма-а-а-ааанька-а-а-а-аа!!!

Истошный вопль Караваева заметался эхом в каре бараков, понёсся в сторону леса и застрял в чаще. Шпагин вздрогнул от неожиданности, едва не выронив оловянную тарелку с кашей.

Во дворе пусто. Солнце натруженно катилось за горизонт, напоследок проталкивая толстый ломоть густо окрашенного жёлтой цветочной пыльцой воздуха сквозь зазор между стенами соседних бараков.

Старшина Караваев опять потерял из виду любимицу, корову Маньку, и в который уже раз исходил страхом, опасаясь, что строптивая тварь забежит в лес и угодит на зуб волкам или подорвётся на мине, которых в окружающей Фалькенхаген чащобе было куда больше, чем пацанов-снайперов в Треплине. Манька снабжала команду молоком, что было самое то – старшина не баловал их разнообразием рациона. Для «повышения надоя», как выражался старшина, он выгонял Маньку пастись за ворота форта, время от времени контролируя скотину трофейным цейссовским биноклем. Корову было видно и без оптики, но старшина любил пофасонить.

Лес наполнял воздух влагой и запахом хвои. Исполинские размеры елей подавляли, и таинственность древнего леса будила в Шпагине память о том детском трепете, который он испытывал, когда зачитывался сказками братьев Гримм. Во тьме чащобы наверняка водились драконы и принцессы, карлики и великаны, духи, маги…

Шпагин ткнул ложкой в ненавистный комок перловки. Перед глазами замаячила хрустящая белая скатерть, столовое серебро, сервизные тарелки, супница размером с три футбольных мяча, потом сам суп, с унтер-офицерскими медалями жира, как говаривал классик, а главное… Зузанна, проказница-служанка, с бёдрами таких форм, что Афродита изошла бы желчью, увидев их. Зузанна щедро подливала наваристый суп лейтенанту-химику, стреляя волглыми карими очами, и мягко улыбалась, когда он, словно невзначай, дотрагивался до её горячего бедра.

Лейтенант помотал головой и поставил тарелку на скамью, рядом с раскрытым научным журналом. Порыв ветра перелистал несколько страниц. Шпагин автоматически поймал взглядом название статьи на английском – «Валентность хлора в соединениях с другими галогенами. VII. Нестабильные соединения азота, фтора и хлора…», нахмурился, быстро закрыл журнал и обвёл взглядом двор.

Никого.

Он поднял голову. Турельная спарка на бывшей водонапорной башне, рядом с крайним бараком, зажужжала сервоприводом. Стволы спарки опустились в сторону леса.

– Вятка? – крикнул Шпагин.

– Смольна! Шатуны лезут! – сдавленно ответили ему с башни.

Мгновением позже спарка зашлась в судорожном лае, открыв огонь по заросшему сорной травой брюквенному полю между лесом и фортом. Отзыв «Смольна» означал, что караул на башне заметил передвижение противника.

Фронт – если разорванную танковыми клиньями Рыбалко и Лелюшенко линию, разделяющую две воюющие стороны, можно было назвать фронтом – ушёл далеко. Невнятное бухание гаубиц и отдалённый вой «катюш» давали понять, где происходит главное событие, битва за Берлин. Причастность к войне здесь ощущалась только по редким «шатунам» – бродячим группам немцев, численностью от нескольких человек до полуроты, разношёрстных по составу и различных в агрессивности поведения.

На этот раз, если судить по тому, как резво и плотно затрещали шмайссеры за редутом, простым отпугиванием своры дело не закончится.

Шпагин подхватил автомат и сумку с рожками, на бегу заталкивая журнал в боковой карман комбеза. От углового барака к амбразурам уже сыпались горохом солдаты взвода охраны.

* * *

…В апреле сорок пятого десяток танков из бригады Лелюшенко замер у передового дота объекта Фалькенхаген, упрятанного глубоко в землю.

Незадолго до этого немцы эвакуировали наиболее ценное оборудование, документацию и персонал научного центра. Попытка захвата Фалькенхагена до начала эвакуации отрядом английских парашютистов провалилась – «джампмэнов» сжигали огнемётами в воздухе, до приземления.

Высаженный с брони танков десант быстро сломал сопротивление немногочисленного гарнизона охраны, который состоял в основном из пожилых солдат запаса, вооружённых неказистыми австрийскими винтарями. Немного крови попортил тот самый дот у крайней башни форта – умелый, экономный огонь пары МГ-42 долго не позволял десанту подобраться к воротам форта. В итоге дот расковыряли из подоспевшего «Зверобоя»-самоходки.

Злые, как черти, матросы-добровольцы десанта, прикреплённые к Лелюшенковской четвёртой бригаде, хотели было порешить пару десятков трясущихся от страха запасников, но рассудительный командир-танкист запретил бойню. Немцев заперли в одном из просторных помещений подземного бункера, до подхода тылов.

Бункер сам по себе был многократно больше объёмом, чем несколько бараков на поверхности, в которых размещался гарнизон охраны; насколько больше, никто не знал. Матросы с опаской заглядывали в длинные тёмные коридоры, не решаясь проверить, что в них находилось. Минирование подземных коммуникаций было популярным занятием у отступавших немцев.

После ухода сапёров, вычистивших верхние этажи бункера от фугасных зарядов, нижние уровни закрыли от греха подальше. Выложенные белым кафелем прохладные помещения верхнего уровня вот-вот должны разместить госпиталь-санаторий для танкистов бригады Лелюшенко.

Дело приняло другой оборот, когда в бригаду из Москвы прилетел сухощавый угрюмый капитан-химик в застиранной добела форме. Страшновато кося вниз-в-сторону правым глазом, капитан долго говорил с зам-по-тылу бригады, тихо, но наставительно убеждая последнего не спешить с открытием госпиталя в Фалькенхагене. Тыловик, полковник, пару раз спесиво обрывал младшего по званию. Тогда капитан достал из планшетки конверт, на котором посеревший лицом полковник увидел гриф «сов. секретно» рядом со штампом Четвёртого управления НКВД. Окончательно добила начальника шёпотом произнесённая фамилия «Судоплатов».

Вместе с капитаном Николаевым прилетела команда из пяти человек: четверо мужчин и миловидная, небольшого роста женщина, единственная из пяти, не носившая военную форму. Похоже, перелёт их здорово измотал: пока Николаев говорил с зам-по-тылу, все пятеро дружно распластались на полу в приёмной зале Хассельхофа у огромного камина, подложив вещмешки под головы, и зашлись таким могучим храпом, что снующие туда-сюда бесчисленные адъютанты, каптёрщики и прочая военно-хозяйственная братия почтительно обходили их лежбище стороной.

Упомянутая фамилия и письмо помогли капитану и его странной команде разжиться взводом охраны, коровой с поваром и хитрованом-старшиной Караваевым. Спустя три часа колонна из двух «виллисов», двух «студебеккеров», бронетранспортёра и трёх мотоциклеток двинулась из Хассельхофа на Треплин, а потом – на Фалькенхаген.

По прибытии на объект охрану разместили в бараках, окружающих монолит входного тамбура, который вёл в подземелье. Загадочная шестёрка «спецов», как сразу же окрестили приезжих из столицы, поселилась на первом уровне бункера. Капитан занял самый шикарный отсек, оснащённый собственным туалетом и даже ванной. Караваев был рад до предела: в углу внутреннего двора мощного форта, окружавшего бараки, в отдельном здании нашёлся стационарный генератор с приличным запасом солярки.

Спецы днями ковырялись в бункере, выползая на свет только для кормёжки и сна. Караваев попытался было робко выяснить, чем именно занимаются спецы в подземелье, но косой взор капитана отшил его на раз.

Лейтенант Пётр Шпагин, как и Сергей Николаев, был военным химиком. В состав команды входили также два сапёра – опытные, терпеливые и степенные сержант Крюков и старший сержант Малинников, а также военврач второго ранга Штильман.

Наособицу даже в этой странной команде стояла подростковых размеров «гражданская», Юлия Асмолова. По краткому описанию Николаева, она занималась физикой высоких энергий и до войны работала в ЦАГИ у Чаплыгина.

Что могло свести вместе такую разношёрстную компанию, никто из них не знал. Только Николаеву была известна истинная задача их работы в подземелье, но спрашивать его спецы не рвались. Они плотно проинструктированы особистами, не совали нос в дела других и были сосредоточены на собственной работе.

Жизнь форта легла в колею. Манька, как окрестил корову старшина, снабжала гарнизон свежим молоком. Охрана периодически обстреливала редкие группы шатунов, которые не осмеливались нападать на хорошо укреплённый форт. Ситуация в войне поменялась на все сто восемьдесят, как утверждал комвзвода охраны лейтенант Лютенко, который по странной прихоти судьбы начал войну в сорок первом в том же лейтенантском звании, долго блуждал («як ци нимци», говорил он) в котле под Вязьмой, был ранен, по возвращении разжалован в рядовые и крещён огнём штрафбата… Никто лучше него не знал, что сейчас творится за мощными брустверами форта.

Именно поэтому, сразу же после того, как за насыпью, на брюквенном поле, сухо застрекотали автоматы, Лютенко, подозревая худшее, вмиг поднял взвод. Трёхосный «броник», чихая от натуги, вкатился по насыпи на укреплённую площадку у ворот и тут же включился в дуэт со спаркой на водокачке.

Когда во дворе разорвалась первая мина, под ложечкой у Лютенко ёкнуло. До сих пор шатуны не таскали с собой миномёты. После нескольких следующих разрывов лейтер понял, что, во-первых, миномёт у нападающих не один, а во-вторых, это был приличный калибр.

И не фрицевский, похоже.

Переползая из страны в страну на пузе в составе матушки-пехоты, он хорошо усвоил звуки работы типовых миномётов вермахта, но эти разрывы звучали по-другому. Он непонимающе глядел на желтоватый дымок, потянувшийся из воронки, где только что разорвалась мина.

– Газы! Газы, мать вашу, газы-ы-ыы! – захлёбываясь, орал бойцам у амбразур Шпагин. Он мчался по диагонали от стенки форта ко входу в бункер, на ходу напяливая противогаз.

Лютенко послушно, как во время учений, закрыл глаза, сделал выдох и сунул руку в противогазную сумку… но пальцы наткнулись на гладкую поверхность яблока. Он выложил противогаз пару дней назад. Ругая себя за легкомыслие, взводный почувствовал першение в горле, которое усиливалось с каждым вдохом, потом боль в лёгких… голова пошла кругом… Он видел, как его бойцы, надев противогазы, вели огонь, но звуки боя уже не проступали сквозь вату, которой кто-то невидимый обложил его, словно ёлочную игрушку. Он видел, что химик схватил в охапку выскочившую из бункера «вчытельку», как Лютенко называл Асмолову, и упал вместе с ней на землю, прикрывая от разорвавшейся рядом мины…

Вата превратилась в мрак.

* * *

– Окислительное число – штука предельно капризная и настолько же постоянная. Вот у вас в физике полно всяких констант, да? Химия, особенно химия галогенов, о такой постоянности может только мечтать!

– Да будет вам, Пётр! Я же работала с перхлоратами и фторидами, этим вы можете какую-нибудь девчушку-первокурсницу заболтать, но не меня.

Голоса проступали из вязкой каши других звуков, безалаберных, бессвязных, что толкались у Лютенко под черепной коробкой, норовя вылиться через уши. Он осторожно открыл глаза.

Слишком много белого. Такое бывает только в госпитале.

Он вспомнил то, что было до мрака. Волна слабости накатила и прошла.

Жив.

– О, глядите, охрана прокынулась! – передразнивая Лютенко, сказал Шпагин.

Химик полулежал на койке, опёршись на стену спиной. Лютенко лежал у другой стены, ближе ко входу, а пичуга Асмолова занимала едва ли не половину кровати, стоявшей в центре палаты. Она рассмеялась, оценив шутку Шпагина.

– Бог… – Лютенко поперхнулся словом, зашёлся в кашле, сухом, раздирающем лёгкие.

Асмолова подала ему стакан с чем-то красным, похожим на морс. Взводный благодарно припал к напитку; долго, с удовольствием двигал кадыком, глотая прохладную жидкость.

– Богатой будете, вчытелька, – уже более нормальным голосом сказал он.

– Почему это? – Она прищурила один глаз и слегка наклонила голову, что вышло совсем по-птичьи. Лютенко поразился необычному цвету её радужек, крапинкам жёлтого в глубоко-зелёном, почти бирюзовом.

– Между двумя лейтенантами леж… находитесь, – вспыхнул Лютенко от неожиданной двусмысленности.

Неловкость разрядил Штильман, который пришёл проверить самочувствие тройки пострадавших, как он выразился, «во время газовки».

На форт напала хорошо вооружённая, опытная группа. После того как двор забросали химическими минами (от души приложили, пояснил врач… к счастью, от газовки пострадали только они), немцы сняли турельную установку на башне из «панцершрека».

Некоторое время все были «при своих», как сказал Штильман. У оборонявшихся ещё оставалась пара «дегтярей» с мотоциклеток, а достать бронетранспортёр даже из «шрека» было непросто из-за хорошо выполненного укрытия. Пристрелянный днями раньше, «броник» прижимал немцев к земле, не давая атаке развернуться.

Хреновее стало после того, как шатуны выкатили самоходку «Штуг-4». «Броник» был подорван с третьего выстрела. «Штуг» хозяйственно разваливал амбразуры форта, одну за другой, и плавающие в поту противогазов бойцы охраны отбивались от наседавших немцев с куда меньшим азартом, чем прежде… но вскоре дело наладилось, потому что в самом начале атаки Николаев сделал радиозапрос о помощи в штаб бригады.

Всё же сорок пятый – не сорок первый. Взвод «тридцатьчетвёрок» и тяжёлый ИС-2, развернувшись веером с марша, вымели остатки немцев обратно в лес, на ходу сделав из «Штуга» решето.

Штильман аккуратно обошёл стороной вопрос Лютенко о потерях среди его бойцов. Взводный мотнул головой и отвернулся к стене. Юлия и Шпагин молча переглянулись.

Военврач перевёл разговор на другое.

– Вы, как и некий великий махинатор, что попал под лошадь, отделались лёгким испугом, – медик разговаривал с характерным одесским нажимом. – Невероятный случай жизни. Ваши мамы родили вас всех в сорочках. Скажите спасибо вот этому молодому человеку, – он кивнул на Шпагина, – что втащил вас обоих сюда и только после этого сковырнулся сам…

Пока доктор рассказывал Юлии и Лютенко о перипетиях боя, Шпагин, одетый в пижаму пошлого абрикосового цвета, вышел из «палаты» в коридор, бережно переступая непослушными от слабости ногами. Пошатываясь, он прошлёпал через тамбур с внушительными, полуметровой толщины, стальными дверьми-задвижками в другой, наклонный, коридор, уходивший вглубь.

В пятом или шестом дверном проёме, выходившем в коридор, Шпагин увидел Николаева, который стоял у высокого оцинкованного стола в центре ярко освещённой комнаты.

Весёлое дело, подумал Шпагин. Здравствуй, морг.

Он подошёл и молча встал рядом с капитаном. Николаев, словно хамелеон, скосил на него правый глаз, потом сказал:

– Оклемался? Ну и здорово. Какие соображения есть по этому поводу? – Он кивнул на стол, на котором лежал труп немца в форме унтера горнострелковой дивизии.

Шпагин покосился на унтера. Мертвее не бывает. Из шатунов, надо понимать. Зачем его сюда притащили?

– Кондиционный труп. Что, собственно, вы имеете в виду, Сергей Александрович? – Он называл Николаева по имени-отчеству, уважая в нём учёного, но не военного.

– А вот что, – Николаев вытащил из нагрудного кармана карандаш и приподнял им полу куртки унтера. Край полы, вроде бы застёгнутый на все пуговицы, внезапно поднялся вместе с карандашом, и Шпагин понял, что «застёгнутые» пуговицы просто нашиты на полу снаружи. Не отпуская карандаша, Николаев ткнул пальцем под полу, и Шпагин увидел, что куртка всё-таки застёгнута, но… не пуговицами.

Обе стороны куртки прочно соединяла лента с мелкими зубьями, с чем-то наподобие насечки посередине. Насечка шла по всей длине ленты и заканчивалась небольшим язычком, на котором были выбиты три буквы «YKK». Правая пола, с фальшивыми пуговицами, просто прикрывала ленту.

– И? – спросил лейтенант.

– Не знаю, Пётр. Вот ещё… смотри. Я кокарду с кепки унтеровской снял. – Николаев показал ему орла со свастикой. Капитан достал из кармана зажигалку и, щёлкнув колесом, поднёс язычок пламени к орлу. Металл кокарды неожиданно начал плавиться в огне, потом загорелся коптящим пламенем, роняя на стол шипящие капли.

То же случилось и с «оловянной» пуговицей, сорванной с куртки.

– Бакелит? – предположил Шпагин.

– Да нет, Пётр. Это что-то… что-то другое. Вся фурнитура у него сделана из такого материала. Только зачем весь этот маскарад?

Николаев отправил лейтенанта назад в палату, сказав, что тому пока нельзя долго оставаться на ногах.

* * *

Тройка «травленых» поправлялась. Штильман пичкал их чем-то невероятно горьким, но, похоже, действенным. Манькино молоко было тоже как нельзя кстати. Предписанный военврачом постельный режим Шпагин и Асмолова соблюдали постольку-поскольку, часто сбегая на нижние уровни, где сапёры кропотливо продолжали разминирование. Возвращаясь в палату, химик и Юлия подолгу спорили, обмениваясь непонятными для Лютенко данными – вроде бы и цифрами, однако имеющими отношение к химии и физике одновременно. Взводный по большей части молчал, отвернувшись к стене, но иногда оттаивал, включаясь в весёлую перепалку спецов. Те понимали, что происходит на душе у Лютенко, потерявшего треть взвода, и старались не докучать ему.

– …вот, гляди, – химик придвинул планшетку с карандашом. – Я же тебе говорил – цифры цифрами, а валентность не провести. Если к монофториду окиси азота добавить молекулу фтора, выйдет совсем другой компот! Валентное число…

Карандаш забегал по бумаге. Лютенко вытянул шею, увидел кучу химических формул, окружавших выписанные в центре три большие буквы и цифру: ONF3.

Взводный лёг на спину, закинув руки за голову. Долго в таком положении не выдержать: через пару минут придётся перевернуться на бок. Кашель всё ещё мучил всех троих, лёгкие медленно возвращались в норму. В ответ на вопрос Асмоловой – чем их траванули? – Николаев буркнул что-то маловразумительное и посоветовал запивать пилюли «от Штильмана» молоком.

Лютенко задремал. Цифры и формулы, которыми жонглировали птичка-физик и Шпагин, поплыли в расслабленном мозгу журавлиной вереницей. Воробышек в руке встрепенулся и чирикнул, выкашливая трефы и бубны из клюва: «Валетное число! Валетное число!»

– Шпагин! Мы четвёртый уровень прошли! – Громкий голос сапёра Крюкова разогнал марево сна.

Обоих спецов словно сдуло с коек; толкаясь в дверном проёме, они выскочили из палаты.

– Ну чё, пехота, по маленькой? – Крюков оглянулся на дверь и достал из кармана плоскую фляжку. – Канпот есть, закрасить?

– Давай, – вздохнул Лютенко.

…Запыхавшиеся Пётр и Юлия влетели в коридор четвёртого уровня как раз в тот миг, когда Малинников наладил свет на этаже.

Николаев вышел из бокового отвода, стряхивая влагу с плеча. На вопрос-взгляд Шпагина коротко буркнул: «Нет-нет, это вода…»

– Значит, так. – Он сверился с записями, которые сделал во время обхода. – Шестьдесят четыре ячейки, четыре линии по шестнадцать, в каждой – ёмкость из нержавейки, примерно в пару тонн объёмом. Все пустые, кроме одной… – Шпагин незаметно выдохнул и расслабился. – Расположены прямо под цистернами третьего уровня. Если судить по потолочным отдушинам в каждой ячейке, вся тысяча тонн воды оттуда может легко сброситься в ячейки и отнейтрализовать… – он посмотрел на Асмолову, – …всё, что там внизу есть. А потом весь уровень, полностью, качественно затопится. Очевидно, они не были уверены на все сто в технологии процесса, что немудрено.

– И больше ничего? – Шпагин недоверчиво наклонил голову.

– Н-н-нет, есть ещё что-то, – протянул капитан. Помолчав, он буднично продолжил: – Где-то посередине между ячейками есть спуск вниз.

– Ещё один уровень? – выпалила Юлия.

– Да… А на заслонке – вот это. Две буквы. Такой, значит, оборот.

Все трое заворожённо уставились на пару латинских букв – «AU», написанных капитаном на планшетке.

– «Ау», что ли? Заблудились фрицы, или что? – гоготнул подошедший Малинников.

– Да, Вася, ау. – Николаев почему-то не улыбнулся.

Шпагин процедил ругательство сквозь зубы.

– Точно. Ау… Аngereichertes Uran, – произнесла по-немецки Юлия. – Обогащённый уран. Вы что, граждане-товарищи офицеры, меня совсем за дуру держите, да?

* * *

– В начале тридцатых немецкие химики Рюфф и Крюг описали новое соединение, трифторид хлора. Вещество заворожило военных рейха, главным делом потому, что оно является более мощным окислителем, чем кислород… ну, к примеру, асбест при контакте с ним легко воспламеняется. Зашифрованный как «Н-штофф», трифторид хлора был впервые испытан против французов на линии Мажино. Н-штофф легко прожигал огромные дыры в бетонных укреплениях. Вещество реагирует с большинством материалов, например, с водой и деревом, со взрывом, выделяя предельно токсичные продукты распада. Но что ещё более важно – то, что Н-штофф может быть идеальным компонентом реактивных двигателей, с невероятным КПД. Представьте себе «Катюшу», ведущую огонь из Гжатска по Берлину…

Притихшие сапёры, Асмолова и Шпагин сидели полукругом в бараке-столовой, слушая капитана, который мерно прохаживался перед ними. Николаев говорил ровно, как будто читал лекцию студентам.

– В середине войны немцы приняли решение о начале промышленного выпуска Н-штофф с тем, чтобы применять его на Восточном фронте. Но мы им в этом, товарищи, помешали. – Он обвёл всех взглядом. – А выпускали Н-штофф и проводили исследования с ним здесь…

Николаев указал пальцем себе под ноги.

– Немцы эвакуировали лабораторию и производство задолго до нашего прихода. Почти сразу же после этого Четвёртое управление получило радио от чешского Сопротивления о том, что двое пленных учёных-чехов, которые работали в лаборатории Фалькенхагена, оставили здесь дневники и рабочие журналы, спрятав ящик с ними в тайнике, где-то здесь, в подземной лаборатории. К сожалению, ничего более конкретного узнать не удалось: гестапо накрыло радиостанцию чехов во время трансляции.

Николаев немного помолчал и продолжил:

– Вот поэтому сюда направили нас. Нам нужно найти материалы, потому что в них содержатся стратегически важные сведения. Такова наша задача. Я не мог раскрыть вам суть задания раньше. А теперь вот мы нашли пятый уровень, на котором, как вытанцовывается, немцы вели работы по сверхсекретному оружию возмездия. Нам нужно спешить. Я уже поставил в известность командование, меры принимаются. Для укрепления безопасности танки, присланные вчера на поддержку, остаются здесь, у форта. Через два дня из Москвы прибудет дополнительный контингент. Более подробно об этой операции я вам сообщить пока не могу. Прошу соблюдать строжайшую секретность.

После того как все разошлись, Шпагин подошёл к капитану.

– Тот унтер, из «Эдельвейса»… Он один такой был? – Пётр, не мигая, смотрел на начальника.

– Какой, Пётр? – Николаев не отвёл взгляда.

– Другой. Не такой, как остальные шатуны. – Лейтенант развернул стул спинкой вперёд и сел на него верхом, потом качнулся на стуле несколько раз, ожидая ответа Николаева. Тот молчал, скрестив руки на груди.

Шпагин понял, что ответа не будет.

– У меня логика простая, и от вашей наверняка не отличается: никто из окруженцев не станет нападать на хорошо укреплённый форт… да ещё с миномётами, химоружием и самоходной установкой. Я имею в виду «настоящих» окруженцев, а не тех, у кого может быть свой бубновый интерес в подземелье. Но вы об этом ничего не сказали.

Шпагин понизил голос:

– Сергей Александрович, мы друг друга ещё с университетских времён знаем… Кто ещё может быть в курсе дела о том, что говорилось в радиограмме чехов? Немцы? Союзники? Если вы что-то недоговариваете, это…

Лейтенант вздохнул, потом встал и направился к выходу. Уже на пороге он повернулся к капитану:

– Чем конкретно нас обстреляли? Химия… Вы не анализировали?

Николаев подошёл к окну. Сумерки наползали на форт от лесной чащи. Не поворачиваясь, глухо сказал:

– Знаете, Пётр, а ведь я вас не помню среди своих студентов. – И добавил после короткого молчания: – Адамсит. Или другая какая-то дрянь на основе мышьяка. Бойцы Лютенко продегазировали форт… Вы трое точно в рубашках родились, как сказал Штильман. Доза-то, похоже, была убойная, даром что ветер в другую сторону дул.

Шпагин молча вышел из барака.

* * *

Утром, после завтрака, Пётр спустился на четвёртый уровень. Николаев уже был там. О вчерашнем разговоре не вспоминали. Оба химика методично осматривали бесконечную, казалось бы, вереницу лабораторий, вспомогательных помещений, вентиляционных установок и невероятной сложности систему технологических коммуникаций, состоящую из труб всевозможного диаметра и назначения, воздуховодов, насосов, фильтров, башен перегонки, реакторов… Не зная, как конкретно выглядит ящик, что именно он хранит, они практически искали иголку в стоге сена. И всё же оба надеялись на логику учёных; они ставили себя на место чехов, пытаясь хотя бы примерно определиться с частью огромного комплекса, в котором те могли спрятать материалы. Другого выбора не было.

За обедом Юлия понукала Крюкова и Малинникова, наседая на них с просьбами поскорее закончить разминирование пятого уровня. Оба сапёра суеверно открещивались от девушки, обещая, что к вечеру дадут ей возможность обследовать по крайней мере начальный участок уровня, вокруг входа.

После еды наступил «мёртвый час»: сапёры начинали свой четырёхчасовой отрезок работы. По их требованию, спецы не должны были находиться в бункере в то время, пока они работали внизу.

Врач и трое учёных собрались вместе в столовой. Разговор не клеился. Начался монотонный, осенней занудности, дождь. Брюквенное поле с мрачным скелетом сгоревшего «Штуга», развороченное гусеницами и покрытое оспинами воронок, не поднимало настроения, да и лес потерял привлекательность, нацепив дождевой маскхалат.

Стало немного веселее, когда к ним присоединились Лютенко и старлей Южаков, комвзвода танков. Южаков принёс аккордеон; оказалось, он неплохо играл («для танкиста», поддел его Лютенко), и Юлия первой предложила потанцевать.

Время подошло к ужину.

Сапёры, устало отдуваясь, вернулись из бункера.

– Ещё смену, ну, может, две. Если подлянки не будет никакой, – сказал Крюков в ответ на немой вопрос Асмоловой.

– Пётр, давай перекусим побыстрее, и… – Капитан внезапно поперхнулся. Изо рта у него хлынула кровь.

Шпагин не сразу понял, что случилось.

Ему показалось, что взрыв прогремел позже, после того, как Николаев стал наваливаться на него. У капитана была пробита грудь.

Оглушённый Пётр не смог удержать его, упал под тяжестью обмякшего тела.

Он пытался встать, но ноги скользили по крови на полу. Фотографически чётко он видел, как Штильман с окровавленным лицом рухнул рядом с обезображенным, иссечённым осколками Малинниковым… как страшно дёргался Крюков, по-неживому, конвульсивно…

– …Южаков! Южаков! – кричал Лютенко, зажимая рану на щеке. – К танкам! Немцы! Живее, помоги же, твою дивизию…

Танкист подхватил Лютенко. Сквозь дверной проём Шпагин видел, как они бежали к стенам форта; бойцы Лютенко уже занимали оборону.

– Юлия! Ты где? – Шпагин озирался, мотая головой, пытаясь вытрясти противную глушь из ушей.

Девушки не было.

Взрывы на территории форта раздавались один за другим.

Шпагин сполз по стене спиной, оставляя кровавый след, и уселся на полу. Подмога не успеет, механически подумал он. Немцы будут здесь раньше.

Пора.

Лейтенант встал и, шатаясь, направился к бункеру.

* * *

Звуки боя не проникали на такую глубину, лишь едва ощутимые содрогания пола под ногами говорили об интенсивности схватки на поверхности.

Шпагин повернул рубильник освещения.

Собственно, он изучил командный пункт досконально, мог бы при необходимости работать и в темноте. Он неделями практиковался в том, что намерен был сделать в следующие мгновения.

Подойдя к щиту управления, лейтенант уверенно защёлкал переключателями и тумблерами, приводя в готовность соленоиды цистерн третьего уровня. Оставалось последнее – маховик открытия шлюзов. Меньше чем через минуту тонны воды хлынут с третьего уровня, затапливая всё, что находилось под ним. Н-штофф взорвётся при контакте с водой, уничтожит подземелье…

Включая документацию, оставленную чехами-сопротивленцами.

– Не спеши, Пётр…

Он вздрогнул и обернулся.

Тяжёлый «токарь» нелепо смотрелся в маленькой женской руке. «Тендитной», сказал бы Лютенко.

– Как ты догадалась?

Не спуская глаз с лейтенанта, Юлия по-кошачьи переместилась от двери к основному пульту в центре КП. Теперь, если бы ей нужно было выстрелить в Шпагина, щитовая не попадала на линию огня. Умно, отметил он.

– Нельзя быть таким опрометчивым, товарищ лейтенант, – она сделала упор на слове «товарищ». – Если ты рассказываешь об окислителях, которые известны науке настоящего времени, старайся использовать сведения, известные только науке настоящего времени…

Что-то было слишком очевидным в этом её высказывании, но Шпагин не вдавался в подробности. Время поджимало.

– Это ты о чём? – Он мысленно прикидывал: если она всадит в него пару пуль, сумеет ли он всё-таки провернуть маховик хоть на два-три оборота? А что это изменит? Нелепо…

– Трифторид окиси азота будет открыт только четверть века спустя. Как видишь, я не догадалась. Я знала.

Пол дрогнул под ногами Шпагина. На этот раз он не был уверен, что от взрыва.

– Я в какой-то степени даже подчищала твои помарки… Зачем ты приволок сюда журнал? И зачем нужно было смущать беднягу Штильмана, применяя антидот, которого ещё нет на вооружении РККА? – Юлия вынула из кармана разовый пакет-иглу и подбросила её на ладони.

– Если бы не антидот, мы бы сейчас не разговаривали, – хрипло ответил Шпагин.

Девушка смято улыбнулась, словно бы он сказал нелепицу.

– То, чем нас травили, твоим антидотом не вытащишь… – Она снова нырнула в карман и достала на этот раз плоский синий кругляш, который самостоятельно и довольно шустро перебрался ей на тыльную часть ладони. – Я же сказала: подчищала помарки.

Она не наслаждалась эффектом и не проявляла участие, она полностью контролировала ситуацию. Это совсем не нравилось Шпагину.

– Дело в том, что ты пока не знаешь, кто я и что тут делаю, а вот я знаю о тебе всё, – продолжила Юлия. – Давай так: ты дашь мне пять минут, и, уверяю тебя, они у нас… у тебя… есть. Ты пока просто постоишь, а я покажу тебе расклад, которого ты не знаешь. Идёт?

«Как будто у меня есть выбор», – зло подумал Шпагин. Немигающий зрачок ствола «ТТ» здорово помогал в принятии решения.

Он кивнул головой. Юлия села за пульт, опёршись магазином пистолета на стол.

– Тяжёлая штука… – пожаловалась она. – Я буду говорить, а ты считай себя в полном праве перебивать и поправлять меня, если я ошибаюсь. Согласен? Значит, так. Ты действительно Пётр Шпагин, и по должности ты в самом деле лейтенант, но служишь ты в Межвременной Службе Химбезопасности и находишься здесь для того, чтобы помешать тем… наверху… захватить материалы чехов-подпольщиков. Пока всё верно?

Шпагин кивнул, сделав при этом едва заметный шаг вперёд.

– Ц-ц-ц, лейтенант, не надо горячиться… – Ствол пистолета качнулся, указывая Шпагину на прежнее место. – Поскольку ты не смог найти материалы, а «те наверху» наседают, и вполне возможно, что они прорвутся и завладеют документами, ты, судя по всему, решил перейти к плану «Б», так? То есть залить всё к хренам, в надежде, что оставшийся Н-штофф уничтожит документы?

Пётр снова кивнул. Против логики не попрёшь.

– А если я тебе скажу, что не могу, не имею права позволить тебе уничтожить эти материалы? – Девушка пристально взглянула на Шпагина.

– Я об этом как-то сразу догадался, – Шпагин кивнул на пистолет в руке Юлии.

– Правильно мыслим, лейтенант! Теперь только осталось сообразить, почему я должна тебе помешать. Но вот тут, клянусь, логика у тебя заканчивается… – Она улыбнулась, по-доброму – так, что Шпагин внезапно сконфузился.

– А дело в том, Пётр, что материалы, оставленные сопротивленцами, не имеют отношения к Н-штофф и спрятаны они не на четвёртом уровне, а на пятом… То есть, по логике, сейчас ты должен догадаться, что и ты, и «те наверху» ошибаются, и весь сыр-бор лишён всякого смысла… с одним исключением.

Она подалась вперёд.

– Если материалы не будут уничтожены сегодня, их найдут примерно через сто лет. Их содержание бесценно, оно позволит человечеству не только решить энергетическую проблему, но и открыть путь в космос. Такой вот тебе простецкий выбор, лейтенант. Или ты топишь всё, или ты сможешь стать… гм… Подробности я опускаю. «Те наверху», как их там… Кауфманн и Реннер… впрочем, теперь только Кауфманн, Реннер был убит при первой атаке…

Шпагин вспомнил унтера в егерской форме. Юлия продолжала:

– Он видит всё таким, каким видишь ты. Вы ошибаетесь. Оба. Можешь – пока – поверить мне на слово. Я пришла из мест, куда более отдалённых от тебя, чем ты от всего этого, – она обвела помещение жестом. – И, как ты можешь догадаться, знаю и о тебе, и о них, и о том, как всё здесь пойдёт дальше. Вот тебе и вся диспозиция.

Что-то не укладывалось в систему её логики. Какой-то финт…

Стоп. Если он не затопит подземелье, то у неё не будет резона появиться здесь, потому что документы уцелеют. С другой стороны, если материалы попадут в руки Кауфманна, то, если верить Юлии, он получит куда более мощное оружие, чем Н-штофф. Тогда возникает вопрос: если он ничего не сделает сейчас, но Кауфманну кто-то помешает уже после того, как он завладеет документами, – что тогда?

Трудно сосредоточиться.

– Ты на свои знания о петле времени не здорово полагайся, – она словно продолжила его рассуждения. Шпагин хотел было сказать, что знаний у него не так много, как хотелось бы, но промолчал. – Если исходить из традиционной теории, то да: если бы ты не затопил, то я бы не появилась и так далее. Но теория перемещений во времени ушла немного дальше там, откуда я. Парадокс Брунелла – ты же незнаком с таким?

Шпагин отрицательно мотнул головой. В самом деле, что ли, она читает мысли?

– Вот тебе примитивная аналогия: ты срезаешь одну ветку дерева из двух, на развилке. По традиционной теории, поток времени идёт по оставшейся ветке. Будут изменения или нет, в каком масштабе – неважно. Ты отсёк развитие событий по второй вариативной ветке. Но Брунелл показал, что почти сразу же после этого на оставшейся ветке образуется новое разветвление, одна из веток которого может вернуть развитие событий практически в то же русло, от которого ты вроде бы уже избавился.

Она вздохнула.

– Штука в том, что и вторая, вроде бы как «правильная», ветка уже не будет такой же, на которую ты поставил. Понимаешь?

Шпагин неопределённо кивнул головой.

– Ну вот тебе тогда пример с твоим «отсечением ветки». Из создавшейся вилки – или материалы попадают в руки Кауфманна, или нет – ты выбираешь затопление бункера. По твоей теории, это событие приведёт к разрешению проблемы возникновения мощного орудия террора в вашей действительности. Но на деле сразу же после того, как ты затопишь подземелье, может случиться всё, что угодно, ну, например, взрыв Н-штоффа при контакте с водой не приведёт к непременному уничтожению пятого уровня и материалов в нём, и Кауфманн завладеет ими через год-другой…

– А твоя роль к чему сводится? – вдруг спросил Шпагин.

Она, похоже, не ожидала такой прыти.

– Молодца, товарищ лейтенант… Моя роль, Пётр, сводится к тому, что я нахожу вилки, исследую их и, если требуется, отсекаю критические ветки, чтобы избежать парадокса. Ну, скажем, не я одна. Моя организация. Если тебе так будет проще, можешь называть нас садовниками времени

Она снова улыбнулась, на этот раз широко, от души.

– Если мы достигли понимания, я покажу тебе кое-что стоящее. Согласен?

Шпагин медленно сделал два шага в сторону от щита управления.

* * *

Бой практически закончился.

Автоматные очереди становились реже. Дважды оглушительно бухнул ИС, потом послышалось шипение и сразу же за ним – глухой разрыв фаустпатрона под бронёй.

Пока они пробрались к редуту, всё стихло. Эхо разносило во влажном воздухе лающие команды на немецком. В занимающемся рассвете Шпагин насчитал больше десятка горевших танков. Вся пятёрка «тэшек» была в их числе… Он стиснул зубы.

– Стой за мной! – Голос девушки был настолько властен, что Шпагин подчинился без возражений.

Она сделала три быстрых шага к краю насыпи и подбросила в воздух небольшой блестящий шар, который самостоятельно поднялся выше, до уровня макушек самых высоких елей на краю леса. Секундой позже шар разлетелся на мириады мельчайших осколков; те словно повисли в воздухе, постепенно образуя нечто наподобие слоёв, как будто обозначая поверхность сфер, расположенных, словно матрёшки, одна в другой. Сферы разрастались, причём осколки начали вращаться, скользить по их поверхности, всё быстрее и быстрее… Сфер было несколько, шесть или семь, а может, и больше, – поверхности их переливались и блестели, но оставались полупрозрачными.

Шпагин словно прикипел к земле.

Девушка повела рукой, и центр «матрёшки» переместился в форт, ко входу в бункер. Теперь блестящие поверхности стали полусферами.

Новый взмах руки вызвал невероятное.

Первыми взлетели в воздух подбитые танки; они скользили по поверхностям полусфер, поднимаясь всё выше и одновременно распадаясь, расползаясь на составные части, будто невидимые механики споро разбирали их, настолько быстро, что, когда машины достигли верха сфер, узнать танк в хаосе крутящихся частей и деталей было невозможно. Вращение убыстрялось, и вскоре каждый танк превратился в серо-чёрный вихрь.

Вихри стали исчезать один за другим, с протяжно-воющими, натужными звуками. Сминались, схлопывались, как огромные газетные комки, и попросту растворялись в воздухе…

Мгновением позже танков как и не было.

Заворожённый грандиозным зрелищем, Шпагин глядел на то, как поднялись кверху подбитый «Штуг», потом бронетранспортёр, потом машины, мотоциклетки, пулемёты…

Когда межсферное пространство начало втягивать людей, живых и мёртвых, затем землю, вывернутую разрывами, и даже стреляные гильзы и прочую мелочь, Шпагин понял: идёт гигантская чистка.

Он попытался было сказать что-то Юлии, но, увидев её сосредоточенное лицо, без кровинки, с закрытыми глазами, не стал.

Садовник времени работал.

Когда всё закончилось, внутренняя сфера начала вспухать, разрастаясь, и бункер стал по частям подниматься вверх вслед за ней. Ошеломлённый Шпагин видел, как в воздух вздымались тоннели и лаборатории, хранилища и казематы – гигантский трёхмерный разрез всего объекта парил теперь над землёй на высоте десятков метров…

Юлия вздрогнула, потянулась рукой к чему-то в бункере – и большой деревянный ящик с трафаретными орлами на боках выплыл из сердцевины последнего, пятого, уровня. После резкого движения рук девушки весь бункер рухнул на прежнее место, лишь ящик остался висеть в воздухе.

Шпагин невольно закрыл глаза… Но звука падения тонн бетона, грунта и другой начинки подземелья не последовало.

Всё вернулось на место, вернулось в том же порядке, как и прежде.

Ящик исчез.

Полушария снова превратились в сферы, которые в считаные секунды свернулись обратно в тот самый небольшой блестящий шар.

Девушка подняла руку. Шар послушно опустился ей на ладонь.

Шпагин обвёл взглядом форт, поле за ним, лес… Всё изменилось, и ничто не изменилось – всё вернулось в ту самую точку, с которой должна начаться развилка времени.

Ему даже почудился крик Караваева: «Ма-а-а-аанька-а-а-а-а!»

* * *

Лесная дорога долго петляла между вековыми елями, пока вывела их на шоссе.

– Мне туда, – Юлия махнула рукой в сторону Берлина.

Транспорт в том направлении двигался без остановок.

– А как ты… В общем, как ты возвращаешься? – спросил Шпагин и сразу же понял, что задал риторический вопрос.

– Какая разница, товарищ лейтенант Шпагин? – Она блеснула лазурью глаз. – «Как-нибудь, когда-нибудь», – спела Юлия строчку из популярной песни тех дней. – Ты сам-то как – в порядке?

– Я-то? Да тоже, «на честном слове и на одном крыле…», – ответил он. – Забавно, похоже, у Кауфманна и Реннера аппарат был допотопный – они не могли металл на себе перемещать, пластик и ткань только. Терминаторы хреновы.

– Это кто такие – терминаторы? – непонимающе спросила девушка.

– Неважно. Слушай… – Он замялся, но всё же спросил: – Николаев, он… В Москве сейчас?

Юлия напряглась.

– Да. Пётр, ты не станешь делать глупости?

– В каком смысле? А-а… нет, не беспокойся. Он не должен, и не будет… – Шпагин осторожно взял её за руку. – Знаешь, если все наши теперь живы… Если вы можете… Я подумал: почему вы не срезаете… войны?

Она кивнула, не отнимая руки.

– Всё правильно. Я ждала этого. Понимаешь, ветки войн слишком мощные для нас. Мы всё ещё опасаемся того, что у дракона вместо одной срубленной головы вырастут две новые. Но мы работаем над этим. Можешь быть уверен.

Она улыбнулась:

– Может, как-нибудь и пересечёмся снова, лейтенант. А у азота валентность в трифториде его окиси – пять…

Сергей Чебаненко

Улыбающаяся кукла на церемониальном посту

1

– Наш спутник прошёл на расстоянии всего около сотни километров от американского шаттла «Колумбия», – сказал министр обороны. – Фотоснимки получились очень качественные.

Он достал из кожаной папки несколько крупных фотографий и разложил их на столе.

– Вот посмотрите, товарищ председатель, – министр ткнул указательным пальцем в первый фотоснимок. – Это увеличенное изображение передней кромки левого крыла шаттла. Отчётливо видно, что здесь не хватает нескольких теплозащитных плиток.

Человек, сидевший за столом, пододвинул фотографию к себе, поправил очки и всмотрелся:

– Да, в самом деле… И куда же подевались эти плитки?

– Отвалились во время старта, – министр обороны ухмыльнулся уголком рта. – Агент нашего разведывательного управления достал техническую видеозапись, сделанную в день запуска «Колумбии». На ней хорошо видно, что после старта космического корабля от топливного бака шаттла оторвался кусок теплозащитной пены. Он ударил по кромке крыла и сбил несколько плиток.

– Вот как… И что же, американцы ещё ничего не знают?

– Так точно, товарищ председатель! – министр осклабился. – Мы контролируем все переговоры между «Колумбией» и центром управления полётом в Хьюстоне. Американцы пока ничего не подозревают.

– Это серьёзное повреждение? – Человек за столом пододвинул к себе остальные снимки. Крыло шаттла было сфотографировано в нескольких ракурсах. – Какие могут быть последствия?

– Самые серьёзные. Я распорядился сделать анализ в институте теплотехники… Совершенно секретно, конечно. Без разглашения обстоятельств исполнителям…

– Ну и…?

– Катастрофа шаттла неминуема. При возвращении на Землю «Колумбия» окажется в плазменном облаке. Обшивка прогорит, и космический корабль развалится на части.

– Экипаж успеет спастись?

– Нет, – министр покачал головой. – Космонавты погибнут со стопроцентной вероятностью.

Председатель закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и несколько секунд молчал. Потом спросил:

– Когда американцы планируют посадку шаттла?

– На тридцать первое января или на первое февраля. В зависимости от погодных условий в районе посадочной полосы. Шаттл должен начать торможение в половине двенадцатого. По Гринвичу, конечно.

– Через неделю? – Собеседник министра открыл глаза и резко подался вперёд. – Всего через неделю?

– Да, товарищ председатель, – кивнул министр.

Человек за столом озабоченно наморщил лоб, что-то прикидывая в уме.

– Товарищ маршал, а когда были сделаны эти фотоснимки?

– На второй день после начала полёта «Колумбии». Восемнадцатого января.

– Почему же мне раньше не доложили? Почему вы целую неделю держали у себя информацию такой степени важности?

– Э… Генерального секретаря партии мы поставили в известность немедленно. Как главнокомандующего нашими вооружёнными силами. А вас и остальных членов Политбюро… Мы проверяли информацию, товарищ председатель, – министр виновато пожал плечами. – Разрабатывали возможные сценарии развития событий…

– Да? Сценарии, значит, разрабатывали, – председатель недовольно поморщился. – И какие же сценарии у вас получились?

Министр беспокойно кашлянул и положил на стол тонкую пластиковую папку, которую держал на коленях.

– Собственно, вот… С вероятностью около девяноста восьми процентов реализуется всего один сценарий.

Он пододвинул папку к собеседнику.

– Расскажите своими словами, – потребовал председатель. – Слава богу, что ваши аналитики выдали только один сценарий!

– Как я уже говорил, – министр облизал губы, – шаттл развалится почти сразу после входа в атмосферу Земли, и космонавты погибнут. Американцы решат, что эта катастрофа – наших рук дело…

– Что?! – Глаза председателя удивлённо округлились. – А мы здесь при чём?

– Дело в том, товарищ председатель, – министр вздохнул, – что их станции наземного наблюдения зафиксировали манёвры нашего спутника-фоторазведчика около шаттла. И Штаты будут убеждены, что повреждение «Колумбии» вызвано каким-то воздействием лучевого оружия с борта нашего «Космоса»…

– А почему мы не можем предупредить США о повреждении шаттла?

– Предупредить, конечно, можем, – нехотя согласился министр. – Но американцы всё равно не поверят тому, что дыру в крыле пробил не лазерный луч с нашего спутника, а оторвавшийся во время старта кусок теплозащитной пены. Аналитики утверждают, что результат будет всё тот же: Америка будет держать нас на подозрении.

– Чепуха какая-то… – Собеседник министра скептически фыркнул. – В Вашингтоне сидят не круглые дураки, товарищ маршал.

– Не дураки. Но всё-таки американцы решат, что в гибели семерых космонавтов виноваты именно мы. И президент США…

Он замолчал, не решаясь продолжить.

– Ну, и что сделает американский президент? – нетерпеливо нарушил молчание человек за столом.

– Президент США отдаст приказ о ядерной атаке, – на одном дыхании скороговоркой произнёс министр. – В течение суток после гибели «Колумбии» американцы нанесут по территории СССР и территориям наших союзников массированный ядерный удар. Всеми своими ядерными силами.

– Господи! – едва слышно охнул председатель.

2

– Ну, и как он отреагировал?

– Как мы и ожидали, товарищ генеральный секретарь, – министр обороны рассмеялся. – Наш дорогой председатель Президиума Верховного Совета СССР очень обеспокоен! Если не сказать, испуган…

– Хорошо, что он наложил в штаны. – Генеральный секретарь ЦК КПСС удовлетворённо кивнул. – Значит, он вскоре побежит советоваться со своими дружками – председателем Совета Министров и министром иностранных дел. А это нам с вами как раз и нужно! Можно ли будет зафиксировать их беседу?

– Запросто, – министр хихикнул. – Мы запишем каждый чих!

– Вот и прекрасно!

– Как вы понимаете, никто из наших военных аналитиков оценку вероятности американской ядерной атаки не проводил. Всё это блеф для устрашения членов Политбюро, – доверительно сообщил министр. – Кроме того, я направил на имя председателя Совмина докладную записку о том, что наши вооружённые силы из-за отвратительного состояния экономики совершенно не готовы к активному противостоянию с Америкой. Эта записка станет для «голубей» из Политбюро дополнительным аргументом для активного противодействия нашим политическим инициативам. И поставит их под ответный удар.

– Главное, чтобы они проявили себя на заседании Политбюро, – генсек озабоченно потёр лоб. – Чтобы опять открыто вылезли на свет божий со своим миротворчеством.

– А куда им теперь деваться? – Министр развёл руками. – Либо переходить полностью на нашу сторону и навсегда потерять политическую инициативу, либо идти в атаку. В свой последний и решительный бой, так сказать.

– Предсовмина – человек самолюбивый, – заметил генсек. – В нашу упряжку он не пойдёт. Привык ходить самостоятельно, понимаешь ли! Что же, на этом он и погорит.

Генеральный секретарь довольно потёр руки.

– А с ним заодно из Политбюро вылетит и этот доморощенный пацифист – министр иностранных дел. В трудное предвоенное время руководство страны должно быть решительным и единым как никогда! – с иронической усмешкой провозгласил генсек. – Ну а к тому времени, когда выяснится, что ваши аналитики сильно ошиблись с оценкой способности американцев ввязаться в ядерный конфликт после гибели шаттла, дело будет сделано. Миротворцы из Политбюро окажутся на пенсии. Будут кушать мёд и сметану на своих дачах, нянчить внуков и писать мемуары.

– А как быть с председателем Президиума Верховного Совета? – спросил министр. – Тоже выведем из Политбюро и отправим на пенсию?

– Он ничего не решает, – махнул рукой генсек. – У него всего лишь церемониальный пост. Поэтому пусть остаётся. Человек он известный и стране, и всему миру. Чтобы не возникло лишних кривотолков, мы его оставим. Пока оставим!

Генеральный секретарь помедлил, размышляя, и сказал:

– И вот ещё что, дорогой мой… Распорядитесь-ка привести наши вооружённые силы в состояние полной боевой готовности.

И, отвечая на немой вопрос министра обороны, добавил:

– Всё должно выглядеть логично и естественно. Мы получили информацию аналитиков о том, что американцы нанесут ядерный удар по СССР после гибели шаттла? Получили. Вот и давайте реагировать соответствующим образом – готовиться к возможной ядерной войне. В нашем сценарии всё должно быть реалистично. Только тогда в него поверят.

3

– Господин президент, у меня тревожные новости! – Директор Центрального разведывательного управления стремительной походкой вошёл в Овальный кабинет Белого дома.

– Что случилось, Джим? – Президент Соединённых Штатов Америки оторвал усталый взгляд от бумаг на столе. – Снова проявились исламские террористы?

– Хуже, намного хуже! – Директор тряхнул головой. – Русские приводят в состояние полной боевой готовности свои ракетно-ядерные силы!

– Вот как? – Брови президента взметнулись вверх. – Странно… Не было никаких предпосылок для обострения наших отношений с Россией… Друг мой, вы не ошибаетесь?

– Увы, нет, господин президент, – директор достал из рабочей папки несколько листов бумаги и положил их на стол перед собеседником. – Это выдержки из докладов наших полевых агентов, данные радиоперехвата и отчёты о наблюдениях со спутников.

Президент кивнул директору ЦРУ на кресло около стола и принялся за чтение.

– Невероятно! – спустя несколько минут произнёс он. – Этого просто не может быть!

– И тем не менее это так, господин президент! – Директор чуть подался вперёд. – Советы проявляют небывалую активность.

– Что это может означать, Джим? – Президент озабоченно нахмурил лоб. – Почему они встрепенулись?

– Кто его знает, господин президент, – директор пожал плечами. – Логику русских трудно понять. Один из их поэтов, если мне не изменяет память, так и написал в своё время – «Умом Россию не понять».

– Достойный ответ для руководителя разведывательной службы! – Президент недовольно хмыкнул. – И всё же, как вы оцениваете приготовления СССР?

– Как намерения нанести по нам первый удар. Первый ядерный удар, господин президент.

Президент задумался, повертел в руках дорогое перо, подаренное первой леди на Рождество, и сказал:

– Джим, я не убеждён в том, что вы правы относительно конечной цели нынешней активности русских. Но… Мы немедленно собираем совещание членов кабинета!

4

– Итак, Джим? – Вице-президент США вытянул ноги, устраиваясь поудобнее на диване «линкольна». – Как вы оцениваете итоги совещания у президента?

– Один – ноль в нашу пользу, – директор ЦРУ расстегнул пиджак и немного ослабил узел галстука. – Мы загнали президента в угол, из которого ему уже не выбраться!

– Вы так думаете? – Вице-президент скептически фыркнул. – Но этот тюфяк всё-таки отдал приказ о приведении наших стратегических сил в полную боевую готовность!

– А что толку? – Директор пожал плечами. – На превентивный удар по русским он всё равно не решится!

– Я бы тоже не решился, – вице-президент вздохнул. – Даже несмотря на тот космический щит, который мы развернули на околоземной орбите благодаря покойному Рейгану…

– …И вторую очередь которого наш недоумок-президент похерил три года назад, чтобы угодить избирателям и избраться на второй срок! – На лице директора появилась злобная гримаса. – Наши предприятия недосчитались миллиардов долларов!

– Да, по крайней мере, ещё два года корпорациям придётся поджимать хвосты, – вице-президент поморщился. – Пока срок президентских полномочий этого ничтожества не закончится!

Директор ЦРУ внимательно посмотрел на вице-президента и тихо произнёс:

– Есть шанс уменьшить этот срок. Если досрочно отправить президента в отставку.

– Вы шутите, Джим? – Вице-президент рассмеялся. – Добровольно он не уйдёт. А никаких оснований для импичмента, увы, нет.

– Основания для импичмента могут появиться, – в глазах директора блеснули искры. – Стопроцентные основания!

– У вас есть что-то конкретное? – Вице-президент бросил в его сторону заинтересованный взгляд.

Директор открыл портфель, достал несколько фотоснимков и протянул вице-президенту.

– Что это, Джим? Ваши ребята сфотографировали президента в борделе во время оргии с несовершеннолетними девочками? – Вице-президент раскатисто захохотал.

– Это фотоснимки шаттла «Колумбия», – терпеливо пояснил директор. – Получены при помощи телескопов с высоким разрешением. Я распорядился их сделать сразу после того, как стало известно, что к шаттлу на достаточно близкое расстояние подходил русский спутник-фоторазведчик «Космос».

– И что на этих снимках? – Вице-президент недоверчиво повертел в руках фотографии. Он видел на них только цветные пятна странной формы и совершенно ничего не понимал.

– Шаттл серьёзно повреждён. Во время старта от топливного бака оторвался большой кусок теплозащитной пены. Он пробил дыру в левом крыле «Колумбии». Это значит, что после входа в земную атмосферу для посадки шаттл развалится. Экипаж погибнет.

– Чёрт! – Вице-президент встревоженно вскинулся. – Джим, вы должны немедленно уведомить НАСА! Возможно, они ещё как-то смогут спасти астронавтов.

– Если мы хотим убрать из Белого дома нынешнего президента, мы должны молчать, – почти шёпотом произнёс директор. – Семерыми астронавтами придётся пожертвовать.

Вице-президент недоумённо воззрился на собеседника:

– Что-то я пока не улавливаю, какая логическая связь существует между «Колумбией» и этим тюфяком в Белом доме?

– Очень простая связь, – с готовностью пояснил директор. – Когда экипаж «Колумбии» погибнет, специальное расследование установит, что это прискорбное событие произошло вследствие лучевого удара с борта советского спутника. Это будет означать, что Советы атаковали Америку в космосе.

– Но вы же говорили, что советский спутник, который сближался с «Колумбией», – обычный фоторазведчик, – возразил вице-президент. – Русские могут легко уйти от нашего обвинения. Они просто предоставят международной общественности все данные о своём спутнике. Или вообще согласятся на независимую инспекцию этого космического аппарата.

– Советы ничего не докажут, – директор покачал головой. – Если вы согласитесь с моим планом, то уже через два часа русский спутник – совершенно случайно, конечно, о чём мы позаботимся, – директор весело подмигнул собеседнику, – столкнётся с мелкими обломками неизвестного летательного аппарата. С космическим мусором, которого так много появилось на околоземных орбитах за последние годы. Советский фоторазведчик разлетится в пух и прах и ни одна международная комиссия не в состоянии будет сказать, чем он был до столкновения – разведчиком или боевой лазерной установкой.

Вице-президент задумался:

– Хорошо, допустим? А дальше? Какая связь с Белым домом?

– А дальше всё очень просто, – директор ЦРУ развёл руки. – «Колумбия» погибла. Погибли семь астронавтов. Но этого можно было избежать, если бы вторая очередь стратегической оборонной инициативы начала разворачиваться своевременно. Тогда мы могли бы засечь спутник коварных русских задолго до его сближения с шаттлом и смогли бы его нейтрализовать.

Он замолчал.

– Ну-ну? – нетерпеливо заёрзал на диване автомобиля вице-президент. – К чему вы клоните, Джим?

– Вторая очередь космической линии обороны не была введена в строй по инициативе нынешнего президента. То есть именно президент поставил под русский удар шаттл «Колумбия» и несчастных семерых астронавтов… Разве это не повод, чтобы начать процедуру импичмента?

– Превосходный замысел, Джим. Если всё получится так, как вы сказали, то у Конгресса будут все основания начать следствие против президента и отрешить его от власти за бездействие!

– И вы войдёте в Овальный кабинет Белого дома полноправным хозяином! – закончил директор. – Всё вернётся на круги своя: мы снова будем доминировать в космосе, а промышленники получат правительственные заказы и будут очень довольны. Разумеется, они окажут вам солидную финансовую и моральную поддержку на президентских выборах 2004 года.

Вице-президент некоторое время молча жевал губами. Потом всем корпусом повернулся к директору:

– Хорошо, Джим. Ваш план принимается. Действуйте!

Директор кивнул и спрятал в портфель фотографии раненого шаттла.

– А кстати, Джим, – вице-президент вперил пронзительный взгляд в лицо директора. – Какова ваша цена за участие в этом деле? Сомневаюсь, что вы действуете только из бескорыстной любви к интересам наших корпораций.

– Конечно, у меня есть личные интересы в военном бизнесе, – лёгкая ироническая улыбка мелькнула на лице директора. – Но вы правы: мне понадобится дополнительная плата за проведение этой операции.

– Гм… И какая же это плата?

– Я прошу очень немного, – сказал директор. – Хочу стать вашим вице-президентом на выборах 2004 года.

– Всего-то? – Вице-президент хохотнул. – Джим, учитывая наши дружеские отношения, считайте, что пост вице-президента в моей администрации уже у вас в кармане. Думаю, что мы с лёгкостью убедим национальный совет партии сделать моим напарником в Белом доме именно вас!

…Вернувшись домой, директор ЦРУ сжёг в камине фотографии шаттла с пробитым крылом и устало опустился в кресло.

«Ну, вот и всё… Можно считать, что дело наполовину сделано. Через пару месяцев в Белый дом вместо президента-пацифиста придёт нынешний вице-президент. А на выборах в 2004 году я сам займу вице-президентский пост».

Он достал из бара бутылку виски, плеснул немного в хрустальный стакан и залпом выпил.

«После инаугурации я дам возможность попрезидентствовать этому глупому и напыщенному индюку пару месяцев. А потом… – Директор ЦРУ мечтательно улыбнулся. – На ранчо под Санта-Крус уже тренируется в стрельбе из снайперской винтовки симпатичный парнишка с Ближнего Востока. Верный продолжатель дела Ли Харви Освальда».

5

– Наша экономика в чудовищном состоянии, – с горечью констатировал председатель Совета Министров СССР. – Все плановые показатели пятилетки летят под откос. Военно-промышленный комплекс пожирает гигантские средства.

Он замолчал, отпил глоток боржоми из стакана и продолжил:

– Несмотря на щедрое финансирование, наша армия теряет боеготовность. Вчера из Генерального штаба я получил аналитическую записку. Это кошмар! Мы становимся совершенно небоеспособными. Система управления войсками устарела, вооружение используется неэффективно, боевая выучка войск падает… Уже прошло почти четверть века, как мы вошли в Афганистан. И что? Мы по-прежнему контролируем только часть страны. Моджахеды устраивают всё новые и новые вылазки и провокации. Потери с нашей стороны только убитыми давно превысили сто тысяч человек… А новый генсек требует ещё большего участия армии в решении вопросов внешней политики. Кстати, вы знаете, что сегодня утром он приказал привести в состояние полной боевой готовности ракетно-ядерные силы? Плюс ещё эти его бредовые планы с броском наших воинских частей к Персидскому заливу! Разве не ясно, что такого не потерпят ни Америка, ни Европа? Значит, буквально завтра разразится большая война между нами и США, между НАТО и Варшавским Договором. А мы к ней совершенно не готовы ни политически, ни экономически! Нам сегодня нужно не бряцание оружием и не новые войны, а взвешенный и разумный политический курс!

– Что вы конкретно предлагаете? – спросил председатель Президиума Верховного Совета. Он сидел напротив собеседника, устало откинувшись в мягком и удобном кресле.

Был вечер воскресенья, и председатель Президиума Верховного Совета хотел хотя бы несколько часов побыть дома, с семьёй, пообщаться с дочерями и внуками, отдохнуть после напряжённой недели. Но позвонил предсовмина и попросил срочной встречи. Они давно уже были друзьями, и председатель знал, что если руководитель Совета Министров просит немедленно встретиться, то произошло нечто очень серьёзное.

Чутьё его не обмануло. Предсовмина приехал уже через полчаса. Он был не в меру возбуждён. Стакан с боржоми буквально ходил ходуном в его крепких и толстых пальцах.

– Что вы предлагаете? – повторил председатель Президиума Верховного Совета.

– Что я предлагаю? – эхом отозвался предсовмина и на мгновение задумался. – Гм… Что я предлагаю… В четверг будет очередное заседание Политбюро. С приглашением многих руководителей с мест… Я предлагаю консолидированно выступить против авантюристических военных планов нашего генерального секретаря и министра обороны! Предложить новый политический курс для нашей страны. Новую разрядку международной напряжённости. Хотя бы в тех пределах, как это было при Брежневе, помните?

Председатель Президиума Верховного Совета молча кивнул. Он хорошо помнил середину семидесятых. Тогда действительно удалось на время снизить накал противостояния в «холодной войне». Пиком сближения США и СССР стал полёт к Луне космических кораблей «Заря» и «Аполлон» и совместная высадка на Луну Алексея Леонова и Томаса Стаффорда. А потом в Штатах администрацию Ричарда Никсона сменила ватага демократов во главе с Джимми Картером и Збигом Бжезинским, и всё пошло наперекосяк…

– Думаю, что американский президент легко согласится, если мы предложим ослабить бремя вооружений, которое душит и нашу, и американскую экономику, – продолжал предсовмина. – Нынешний хозяин Белого дома – человек совершенно не воинственный. Об этом говорит хотя бы факт приостановки им программы «звёздных войн».

– Что же, новая разрядка – идея хорошая, – согласился председатель Президиума Верховного Совета. – Лучше худой мир, чем хорошая война… Но сможем ли мы добиться принятия этого решения на Политбюро?

– Нужно попробовать! – Предсовмина решительно рубанул рукой по воздуху. – Мир на пороге ядерной катастрофы, разве вы не видите? Экономика страны на грани коллапса! Если мы сейчас не вмешаемся, может быть уже поздно. Нам не простят промедления ни наши дети, ни внуки!

– Если они вообще останутся живы в том аду, который начнётся после обмена ядерными ударами с Америкой, – председатель горько усмехнулся. – Хорошо, допустим, что Политбюро склонится на нашу сторону. Но поймёт ли нас управленческая элита страны? Нас поддержат или всё будет, как полвека назад, в пятьдесят седьмом? Помните, Молотов тоже добился победы над Хрущёвым на Политбюро, а потом собрался пленум ЦК партии и Никита Сергеевич вернул себе все утраченные позиции…

– Молотов был сталинистом, сторонником жёсткого курса. А партия была против возвращения к жёсткой системе управления, когда по любому ложному доносу тебя могли в два счёта поставить к стенке… У нас же ситуация совершенно иная. Мы предлагаем вернуться к взвешенной и прагматичной политике. Я уверен, что подавляющее большинство руководителей союзных республик, краёв и областей поддержат нас. Войны не хочет никто! Поддержка новому курсу будет! Людям нужен только чёткий сигнал сверху, чтобы стать на нашу сторону!

– Хорошо, – председатель Президиума Верховного Совета ободряюще улыбнулся, – давайте действовать!

Он расправил плечи, провёл ладонью по лицу, словно сдирая паутину усталости, и фыркнул:

– Да, следующая неделька предстоит жаркая… А у меня в среду, двадцать девятого января, ещё и очередная сессия Верховного Совета. Вот ведь некстати, да?

6

Он проснулся глубокой ночью и долго лежал, глядя в потолок.

«Всё-таки предсовмина – человек очень наивный, – думал председатель. – Крепкий хозяйственник, прекрасный экономист, просто хороший человек… Но очень наивный политик. И генсек на этом умело сыграет… Наша вылазка в будущий четверг на Политбюро обречена заранее. Члены Политбюро… Эти старцы и демагоги, закостеневшие бюрократы с перекошенными от хронического страха за свою карьеру лицами и высохшими от партийных догм мозгами никогда не поддержат нас. Они давно уже стоят с поднятыми лапками перед новым генсеком и его клокочущей сворой. Вся эта публика понимает только один язык – язык силы. Если заранее, ещё до заседания Политбюро, им будет дан чёткий и ясный сигнал о грядущей смене политического курса – о, тогда они точно станут на нашу сторону! Они всегда чутко улавливают своими многоопытными задницами, откуда можно получить пинок, а где найти мягкое седалище!»

Он неподвижно лежал, провожая взглядом проносящиеся по потолку размытые пятна от света фар мчащихся по Кутузовскому проспекту автомобилей.

Прошло уже почти сто лет после Великой Революции, которая перевернула самые основы старого мира. Перевернула, чтобы родить новый мир – общество счастья, свободы и радости.

Но на практике получилось нечто совершенно иное.

Сначала красный террор и «военный коммунизм». Потом почти два десятилетия бессмысленных массовых репрессий, которые задним числом связали с именем лишь одного человека – Сталина, – хотя кровавой порукой были повязаны тысячи и миллионы настоящих инициаторов и ретивых исполнителей. В кровавом мареве сгинули лучшие – самые талантливые, умелые, инициативные. Волна за волной агрессивная серость выкашивала всё нестандартное, мыслящее и живое.

Во времена Хрущёва, Брежнева, Громыко и Рыжкова открытый террор постепенно сошёл на нет. Но несбывшиеся ожидания перемен породили иное – социальную апатию и застой общественной мысли. Серость по-прежнему довлела, агрессивно и зло, открыто и исподтишка давила всё новое, порождая в социуме боязнь любых перемен, боязнь инициативы. «Как бы чего не случилось», «Каждый сверчок знай свой шесток», «Моя хата с краю» – вот те три кита, на которых зиждется наш «цельный и развитой социализм». Этого ли мы хотели?

А ведь без инициативности, в топком болоте всеобщей нерешительности и безответственности нам не выжить. Любой новый, не предсказанный заранее фактор развития раньше или позже сметёт и государство, и само общество, неспособные ответить на вызовы ни истории, ни природы. У нас же суета закулисных интриг заменила масштабность открытых действий. Мы потеряли собственную человеческую самобытность. Превратились в винтики огромной бюрократической системы.

Там, на Западе, у капиталистов, всё то же самое: интриги, подковёрные игры, скрытое давление кланов и группировок. Только основа другая – жажда личной наживы и власти, желание притормозить общественное развитие ради мелкой собственной выгоды. В итоге и у них серость в обществе торжествует.

Мы никак не можем понять, что мир уже давно стал глобальной структурой. Конечно, мы отгородились от Запада так, как только могли. Границы, запреты, зоны… Даже электронные сети у нас отдельные. Но это только обостряет ситуацию. Искажение и отсутствие информации ведут к новым интригам, которые уже давно сделались глобальными, поставив на кон весь земной шар. Как результат: две волны серости – западная и наша, восточная, – почти уже готовы схлестнуться за передел мира в свою пользу. Достаточно искры. Например, развалившегося при посадке шаттла.

…Однажды, года полтора назад, председателя познакомили с Философом. Философ уже давно стал академиком, лауреатом, директором профильного института, но эта общественная мишура лишь подчёркивала главное: он был просто умным человеком. Они подружились. Стали встречаться почти еженедельно, разговаривать и по-стариковски размышлять за чашкой чая.

– Каждый из нас строит свой мир, – сказал как-то Философ. – И у каждого есть собственный рай, в котором мы пытаемся жить.

– Это как же? – скептически усмехнулся председатель. – Свой рай, огороженный заборчиком? Да ещё и при жизни?

– Представь себе, – продолжил Философ, не заметив его скептицизма, – что мы живём каждый на своём отрезке линии времени. Начальная точка – это рождение. Конечная точка – это смерть. Мы проживаем жизнь множество раз – может быть, миллионы или даже миллиарды. Из точки смерти наше сознание переносится в точку нашего рождения, теряя, однако, память о прошлой жизни. Остаются лишь мелкие штрихи. Что-то вроде фантомных болей отсечённого прошлого. Они потом, уже в следующей жизни, могут проявляться в виде интуиции, озарений, эффекта дежавю.

– И мы движемся по замкнутому кругу, как белка в колесе?

– Почти так. Круговорот сознаний в природе. Но есть одно отличие от природных процессов. Мы способны менять судьбу, изменять свою мировую линию. Мы можем сознательно строить мир. Что, согласно религиозным догматам, ждёт человека после смерти? Суд Божий, а потом рай или ад. Мы не смогли бы жить среди райских кущей, вкушать амброзию и слушать пение ангелов. Нам стало бы скучно в таком раю уже через неделю. Поэтому настоящий рай должен быть похож на наш же мир. Только улучшенный. Улучшенный нами, нашими действиями и стараниями. Вот мироздание и пошло навстречу человеческим чаяниям и мечтам. В круговороте сознаний, проживая жизнь множество раз, мы сами строим и свой рай, и свой ад на следующем витке жизни.

– Мрачноватая картинка получается, ты не находишь? В твоей космогонической теории человек низведён до уровня маленького колёсика в гигантском часовом механизме…

– Вовсе нет, – Философ решительно тряхнул головой. – Да, мы заперты мирозданием каждый на своём отрезке времени. Но способны преодолеть статичность и заданность жизни активными действиями. Нужно всего лишь сознавать, что делать, как сделать и когда решиться на первый шаг…

Председатель закрыл глаза.

Глухая стена удушающей бюрократии и всеобщей апатии. Отчаяние и предопределённость.

«Что сделать, как сделать и когда решиться на первый шаг».

…А потом ему в голову пришла шальная и гениальная по своей простоте мысль. Он даже подивился, как раньше не додумался до такого очевидного решения.

Осторожно, чтобы не разбудить спящую жену, председатель поднялся с кровати, на цыпочках вышел из спальни и прошёл в домашний кабинет. Присел на краешек письменного стола, зажёг настольную лампу, пододвинул к себе городской телефон и набрал номер старого и хорошего друга. Того самого, с которым судьба свела его более сорока лет назад и с которым они вместе пережили и много радостей, и много горестей.

– Алло, – сонным и недовольным голосом отозвалась после серии длинных гудков телефонная трубка.

– Привет, Степаныч, – председатель улыбнулся, представив взлохмаченную со сна кучерявую шевелюру друга. – Командующий спит, а космические войска несут службу? Непорядок, товарищ генерал-полковник!

– Ты?! – Собеседник сразу узнал его по голосу. – В такую рань… Что-то случилось?

– Ещё нет. Но может случиться. Короче говоря, Степаныч… Мне понадобится твоя помощь. Твоя и твоих ореликов…

7

– Современный империализм, товарищи, всё ещё остаётся поджигателем локальных вооружённых конфликтов, которые рано или поздно могут перерасти в новую мировую войну, – голос генерального секретаря ЦК КПСС звучал с трибуны звонко и чётко. За годы комсомольской и партийной карьеры он отточил стиль выступлений до малейших оттенков интонаций.

«Да, поговорить новый генсек любит», – с неодобрением отметил председатель. Он сидел в президиуме зала заседаний сессии Верховного Совета СССР и вполуха слушал речь всесоюзного партийного руководителя. Как всегда, эта речь в прямом эфире транслировалась и на весь Советский Союз, и через спутники связи – на все страны мира. Слушайте все, слушайте в Европе и Азии, в Америке и Африке, – мы открыты в наших светлых помыслах и добрых намерениях.

– Но мы твёрдо стоим на страже завоеваний социализма, – витийствовал с трибуны генсек. – Мы не дадим грязным рукам империалистических воротил скомкать судьбы народов мира!

– Николай Петрович, – председатель Президиума Верховного Совета повернул голову к своему первому заместителю, который сидел в президиуме слева от него. – По окончании этого выступления предоставишь слово мне. Ты понял?

– Вам? – Брови зама удивлённо поползли вверх. Он заглянул в лежащий перед ним лист бумаги с повесткой дня сессии. – Но сейчас у нас по плану выступление заслуженной ткачихи Бебеновой…

– Планы партии корректируются планами народа, – шёпотом сострил председатель и весело подмигнул заму. – Или ты против планов народа?

Озорной тон председателя успокоил зама, он тихо кашлянул и пожал плечами:

– Кто же у нас против планов народа? Готовьтесь, будете выступать.

«Вот и всё, – председатель почувствовал, как сердце тревожно сжалось. – Шаг сделан. Теперь отступать уже нельзя… Эх, только бы Степаныч не подвёл!»

8

Трансляция сессии Верховного Совета шла через спутники на все страны мира. Президент США в Овальном кабинете Белого дома сидел за столом, смотрел на плоский экран большого плазменного телевизора и внимательно слушал эмоциональную и энергичную речь кремлёвского руководителя. Специальный переводчик за кадром тут же переводил слова советского генсека с русского языка на английский.

– Коммунистическая партия и советский народ уже в ближайшее время твёрдо намерены вышвырнуть империализм на свалку истории! – Человек на трибуне по другую сторону земного шара разошёлся не на шутку и уже почти кричал в микрофон. – Враг будет разбит, победа будет за нами!

«Господи, а это что значит? – испуганно подумал президент. – Генеральный секретарь сейчас слово в слово повторил знаменитые слова Сталина. Те самые, которые Сталин произнёс после начала войны с гитлеровской Германией. Неужели Советы действительно готовят первый удар? Или это только словесный блеф, неуклюжая политическая игра этого кремлёвского неврастеника?»

Он почувствовал, как по спине зазмеились струйки пота. Кончики пальцев рук похолодели.

«Что это, открытое объявление войны или обычная политическая демагогия? – Президент наклонил голову над столом и закрыл ладонями глаза. – В ближайшие сутки-двое мне придётся принимать какое-то решение… Атаковать русских или дать отбой нашим вооружённым силам? От моего приказа сейчас зависят и судьба нации, и будущее всего мира… Слова генсека – это правда или блеф? Советы таки готовят ядерный удар или нет? Подскажи, Господи! Наставь на путь истинный… Дай знак рабу твоему!»

Генеральный секретарь в далёкой Москве закончил выступление и отправился с трибуны обратно на своё место в президиуме сессии Верховного Совета. Зал заседаний разразился аплодисментами, которые в завтрашних публикациях советских газет, как всегда, будут названы бурными.

Обычно после выступлений генерального секретаря советское Центральное телевидение сразу же прекращало прямую трансляцию. Рука президента США привычно потянулась к дистанционному пульту телевизора, но замерла на полпути. Трансляция не прекращалась.

Аплодисменты в зале заседаний на той стороне земного шара стихли, и в эфире зазвучал голос первого заместителя председателя Президиума Верховного Совета СССР:

– Слово предоставляется…

9

– Это что ещё за самодеятельность? – Генеральный секретарь не скрывал недовольства.

Он уже занял место в президиуме сессии справа от опустевшего кресла председателя Президиума Верховного Совета.

– Он что, должен был сейчас выступать? – Генсек повернулся к первому заму председателя. – Что там записано в повестке дня?

– Товарищ председатель попросил предоставить ему слово вне очереди, – глаза первого зама блеснули льдом. Он, известный всей стране академик, с молодых лет терпеть не мог партийных болтунов и демагогов. Новый генеральный секретарь был для него воплощением именно этой примазавшейся к государственной власти когорты людей.

Партийный вождь бросил на первого зама полный злобы взгляд и резко повернул голову назад. Там, во втором ряду президиума, сидел министр обороны.

– Иван Андреевич, если прямая трансляция сессии ещё продолжается, срочно распорядись, чтобы телевидение её немедленно прервало. Под любым предлогом прервало!

– Понял, товарищ генеральный секретарь, – министр обороны поднялся со своего места и стал торопливо пробираться вдоль кресел второго ряда президиума к выходу из зала.

Генсек достал из кармана носовой платок, вытер вспотевший лоб и зло прошипел в спину председателя Президиума Верховного Совета, который уже стоял на трибуне:

– Ишь ты, партизан, твою мать!

10

– Уважаемые товарищи!

Председатель окинул взором сидящих в зале заседаний людей. Генералы и рабочие, врачи и учителя, главные конструкторы секретных конструкторских бюро и простые колхозники. Взгляды их были устремлены на стоявшего за трибуной человека.

– Я не собирался сегодня выступать перед вами, – сказал председатель, стараясь говорить как можно более твёрдым и спокойным голосом. – Но тревожная политическая обстановка в нашей стране и в мире в целом заставила меня подняться на эту трибуну.

По залу прошелестел лёгкий шум. Депутаты Верховного Совета СССР удивлённо переглядывались друг с другом.

Председателя Президиума Верховного Совета уже давно и хорошо знала вся страна. Он выступал очень редко: озвучивал написанные помощниками и референтами речи, вёл заседания сессий. Чего ещё можно ожидать от человека, занимающего церемониальный и во многом формальный государственный пост?

– Страна и мир находятся на грани ядерного конфликта, – голос председателя зазвучал веско и жёстко. – Ракетно-ядерные силы Советского Союза и Соединённых Штатов Америки приведены в состояние полной боевой готовности. Главная причина этого – авантюристическая внешняя политика нашего нынешнего партийного руководства.

Зал зашумел. Депутаты уже поняли, что происходит нечто необычное, неординарное.

Генеральный секретарь почувствовал, что его лицо наливается кровью. Этот старикан, эта улыбающаяся кукла на верёвочках решила ставить ему палки в колёса! Решила бросить ему вызов! Какой негодяй! Ну, ничего, на завтрашнем заседании Политбюро мы расставим все точки над «i». Как всё-таки хорошо, что он предусмотрительно распорядился прервать телетрансляцию! За пределы этого зала выступление взбунтовавшегося председателя уже не выйдет. Ну а с депутатами Верховного Совета потом поработают руководители соответствующих партийных органов.

– Сейчас достаточно одной искры, чтобы разразился новый мировой пожар, – слова председателя неслись над залом заседаний Верховного Совета. – И эта роковая искра в отношениях между нашей страной и США может проскочить уже через несколько дней.

– Товарищ председатель Президиума Верховного Совета, – генеральный секретарь с побагровевшим и перекошенным от злобы лицом резко взметнулся на ноги, – немедленно прекратите политическую демагогию!

– Я не мешал вам выступать, – председатель за трибуной вполоборота повернулся к генсеку, – и вы мне, пожалуйста, не мешайте!

– Да, товарищ генеральный секретарь, – громко произнёс первый заместитель председателя и решительно потянул генсека за рукав пиджака, – присядьте на своё место. Не мешайте работать сессии Верховного Совета!

11

Министр обороны быстрым шагом вошёл в комнату для совещаний Президиума Верховного Совета и потянулся к стоявшим на маленьком столике телефонам правительственной связи.

– А вот этого не следует делать, уважаемый Иван Андреевич! – раздался спокойный и насмешливый голос за его спиной.

Министр обороны резко обернулся. В углу комнаты стоял командующий космическими войсками. В его руке воронёной сталью поблёскивал пистолет. Дуло было направлено точно в грудь министра обороны.

– Это как прикажете понимать, товарищ генерал-полковник? – враз осипшим голосом произнёс министр. – Что за самодеятельность?

– Никакой самодеятельности, – лицо командующего космическими войсками излучало уверенность и дружелюбие. – Я выполняю просьбу председателя Президиума Верховного Совета и обеспечиваю его выступление на сессии. Поэтому телевизионную трансляцию вам, дорогой Иван Андреевич, прервать не удастся, даже и не пытайтесь. Тем более что телецентр страны десять минут назад взят под контроль моими офицерами.

– Ах, вот оно что, – министр осел на мягкий диван около стены. – Значит, вы заранее всё спланировали…

– Конечно, спланировали, – весело подтвердил генерал-полковник. – Как же можно в нашей стране работать без плана?

Министр обороны почувствовал, что ему стало трудно дышать. Воротник рубашки врезался в шею.

– Ты отдаёшь себе отчёт, что это измена? – Министр обороны облизал пересохшие губы. – Измена Родине, народу, партии!

– Какая ещё измена? – Генерал пожал плечами. – Выступает глава нашего советского государства, а вы хотите ему помешать. А я не хочу вам этого позволить. В чём же тут измена?

– Прекратите болтовню, товарищ генерал-полковник! – Министр обороны уже овладел собой. – Немедленно уберите оружие и дайте мне возможность воспользоваться правительственной связью!

– Сидите спокойно, товарищ маршал Советского Союза, – глаза командующего космическими войсками блеснули холодным блеском. – Давайте-ка лучше посмотрим телетрансляцию!

Не опуская пистолета, он потянулся к дистанционному пульту на столе и включил телевизор, который стоял в дальнем углу комнаты. На экране почти мгновенно крупным планом возникло лицо председателя Президиума Верховного Совета СССР.

– Непосредственным поводом для начала обмена ядерными ударами между СССР и США, – говорил стоявший на трибуне председатель, – может явиться катастрофа американского космического шаттла «Колумбия», который сейчас совершает полёт по околоземной орбите. Дело в том, товарищи, что во время старта этого корабля его теплозащитная оболочка была повреждена, и безаварийное возвращение «Колумбии» на Землю невозможно. Семеро космонавтов должны заживо сгореть в земной атмосфере во время посадки. Американские руководители полётом шаттла не подозревают, что их космический корабль смертельно ранен. Но об этом знают и наш генеральный секретарь, и руководители нашего министерства обороны. Однако они решили не ставить в известность правительство США. Я же считаю, что в условиях нынешнего противостояния Советского Союза и Соединённых Штатов гибель шаттла «Колумбия» может стать той искрой, которая и разожжёт ядерный пожар.

Зал заседаний сессии Верховного Совета тревожно загудел.

– Какое хорошее изображение, – сказал командующий космическими войсками. – Постарались мои орелики! Молодцы!

– Передача идёт в прямом эфире? – побелевшими губами спросил министр обороны. – На всю страну?

– Конечно, на всю страну – от Бреста и до Камчатки, – с озорным смешком подтвердил генерал-полковник. – И через спутники связи – на весь мир! Помните, как когда-то говорил Левитан, когда в эфир шли официальные сообщения?

Он кашлянул и произнёс, стараясь копировать нотки известного всей планете диктора советского радио и телевидения:

– Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза, Центральное телевидение, все системы дальней космической связи!

– Послушай, генерал, – министр обороны сунул пальцы за ворот рубашки и резко рванул, пытаясь ослабить туго затянутый галстук. – Ты выбрал неправильную сторону на баррикадах. Но ещё не поздно всё поменять! Этого слюнтяя, – он кивнул в сторону изображения председателя на экране телевизора, – считай, что уже нет. А тебе ещё служить и служить!

– Это ты к чему клонишь, Иван Андреевич? – Генерал-полковник прищурился, внимательно разглядывая лицо собеседника.

– Тебе не надоело быть вторым номером? – Министр обороны сглотнул ком в горле. – Если ты сейчас дашь мне поговорить по телефону, историю вполне можно будет изменить. Подкорректировать в правильном направлении. Переписать заново. Мы можем объявить, что тогда, в шестьдесят первом, первым человеком, который облетел Землю, был не Гагарин, а ты. Гагарин, скажем мы, просто имитировал полёт. По секретному распоряжению Хрущёва. Чтобы мы могли утереть нос Америке, опередить американских космических попрыгунчиков Шепарда и Гриссома. А первый настоящий космический полёт совершил ты!

Улыбка медленно погасла на лице командующего космическими войсками. Он некоторое время молча рассматривал сидевшего перед ним человека, а потом ровным и бесцветным голосом тихо произнёс:

– Дурак ты, Иван Андреевич… Даром что министр обороны и маршал, а всё равно – дурак…

12

– Мы не можем допустить ядерной войны между СССР и США. Нужно сохранить мир между нашими странами, разрядить политическую обстановку.

Голос председателя звучал уверенно и твёрдо.

…В семидесятом, уже после того, как сначала советский космонавт Валерий Быковский, а затем и американцы Армстронг с Олдрином, высадились на поверхность Луны, его пригласил к себе Хрущёв.

– Ну, как твои дела? – поинтересовался первый секретарь, едва он переступил порог главного кабинета в здании ЦК партии на Старой площади. – Что планируешь делать дальше? Как жить? Летать ещё хочешь?

– Конечно, хочу, Никита Сергеевич, – он засмеялся. – Космонавт не может не летать! Вот отдохну немного после полёта – и снова на подготовку!

Он тогда месяц как вернулся из своего третьего космического рейса. Командовал очередной экспедицией на Луну, ездил на луноходе по лунной поверхности.

– Это хорошо, что ты не хочешь почивать на лаврах, – сказал Хрущёв. – Настоящий коммунист должен работать до самой старости. Пока голова думает, ноги носят, а сердце бьётся…

Никита Сергеевич помолчал, вздохнул:

– А я вот совсем старый стал. Пора мне в отставку, на пенсию. На рыбалку ходить и мемуары писать.

– Да что вы, Никита Сергеевич! – возмутился он. – Куда вам в отставку? Вы же настоящий работник! Нам на вас равняться и равняться!

– Не перечь, – Хрущёв покачал головой. – Мне, старику, виднее. В феврале будущего года состоится двадцать четвёртый партийный съезд. Я передам пост первого секретаря Центрального Комитета КПСС Леониду Ильичу Брежневу. Ну а тебя мы решили рекомендовать в состав ЦК и кандидатом в члены Политбюро. Возражать не будешь?

Так началась его политическая карьера. А весной 1989 года, когда на пенсию ушёл Андрей Андреевич Громыко и генеральным секретарём ЦК КПСС партийный пленум утвердил Николая Ивановича Рыжкова, ему предложили возглавить Верховный Совет СССР…

– Я хочу сегодня с этой трибуны обратиться напрямую к президенту Соединённых Штатов Америки, – председатель сделал секундную паузу и продолжил:

– Господин президент! Настало время снять все спорные вопросы между нашими странами и разрядить международную обстановку.

Он чуть помедлил и сказал:

– И я, и вы видели нашу планету с космических орбит. Я летал в космос на «Востоке», «Союзе» и «Заре». Вы поднимались к звёздам на «Джемини», «Аполлоне» и космическом шаттле. Нам обоим посчастливилось прогуляться по лунным просторам. Господин президент, вы видели, как мала и беззащитна наша Земля в чёрных и холодных просторах космоса. Неужели мы с вами позволим, чтобы этот маленький голубой шарик стал игрушкой в руках безумных политиканов?

Зал заседаний молчал и напряжённо ловил каждое слово стоящего за трибуной человека.

– Как полномочный глава Советского государства, я обращаюсь к вам с предложением о немедленной встрече и о проведении переговоров по всему кругу проблем, которые накопились в отношениях между нашими странами. Если вы действительно за мир и дружеские взаимоотношения между народами, за снятие напряжённости между СССР и США, за равноправное деловое сотрудничество, то вот вам моя протянутая рука и…

Он на секунду замешкался, а потом произнёс, бросил в пространство ёмкое и известное всему миру слово, с которым в апреле 1961 года сделал самый главный в своей жизни шаг:

– …Поехали!

Председатель замолчал. Сердце бешено колотилось. Перед глазами расплывалась пелена, состоявшая из множества цветных пятен – устремлённых на него лиц, слепящих телевизионных юпитеров и ярко светящихся люстр под высоким потолком зала сессионных заседаний.

Несколько бесконечно долгих мгновений зал безмолвствовал. А потом взорвался невиданным громом аплодисментов. Люди аплодировали, вставали со своих мест, выходили в проходы между креслами.

Председатель вздохнул полной грудью и улыбнулся. Он вдруг совершенно отчётливо осознал, что его место сейчас не на трибуне, а там, в зале, среди этих аплодирующих людей.

Он вышел из-за трибуны и вдоль длинного стола президиума неторопливо пошёл к ступенькам, которые спускались вниз в сессионный зал. Краем глаза он отметил мертвенно бледное и перекошенное бессильной злобой лицо генерального секретаря. Он увидел, как поднимаются из своих кресел и идут следом за ним, к народу, председатель Совета Министров, первый заместитель по Верховному Совету, министр иностранных дел и ещё многие, и многие люди.

А зал неистовствовал. Аплодисменты слились в мощный гул, раскатывались под сводами зала заседаний, превращаясь в рокот, от которого, казалось, дрожал воздух. Рокот множился, отражаясь от стен, нёсся над планетой на волнах телевизионного эфира, заставляя чаще биться сердца тысяч, миллионов и миллиардов людей, сметая стены равнодушия и недоверия, прочерчивая в пространстве и времени новые мировые линии.

Председателю почудилось, что среди нарастающего рокота он вдруг совершенно ясно услышал голос человека, которого считал своим духовным отцом и наставником. Услышал слова, прозвучавшие над Байконуром в то солнечное апрельское утро шестьдесят первого года:

– «Кедр», желаю вам успешного полёта!

Юлия Рыженкова

Вдова

Новая куртка одуряюще пахла кожей и скрипела при движении. Надя нарочно переминалась с ноги на ногу, наслаждаясь запахом. Люгер удобно устроился под мышкой слева, надёжно укрытый кожанкой. Жаль расставаться, но надо. Хотя без оружия она себя чувствовала голой. Усмехнулась: «Мыслю как мужчина».

За столом напротив сидел молоденький чекист. Волосы ёжиком, и сам похож на взъерошенного воробья – маленький, щуплый, но очень серьёзный. Долго рылся в бумагах. Надя не торопила. Нежилась в лучах июньского солнышка, пробивающихся через открытое окно, вдыхала запах кожи и чуть не мурлыкала от удовольствия.

– Зинина Надежда Петровна? – произнёс наконец чекист, обмакнув перо в непроливайку и аккуратно записывая имя. – Как желаете идти? Вдовой?

Надя удивилась: надо же! Теперь её мнение спрашивают! А раньше в приказном порядке: пройдите на минус пятый. Впрочем, раньше ей и задания ставил не Феликс Эдмундович. Задумалась. С одной стороны – ехать далеко, есть риск не успеть за полторы недели обернуться. С другой – Карло – это не хрен собачий. Да, он уже пять лет не живёт в России, да, он никто, но… если Феликс Эдмундович сказал: опасен – значит, опасен. Председателю ОГПУ виднее.

– Вдовой, – произнесла она, с удовольствием наблюдая округлившиеся глаза чекиста-воробья. Его мысли читались на лице: какое же у неё задание, если рискует спускаться на минус пятый?

Тем не менее он постарался не выдать удивления и чуть хрипловатым голосом произнёс:

– Пройдите в бункер. Это…

– Спасибо, я знаю, – перебила Надежда, поворачиваясь к узенькой дверце в углу комнаты.

Воробей выскочил из-за стола, засуетился, перебирая тяжёлую связку ключей. Запнулся, чуть не уронил, но нашёл нужный. Надя наблюдала эту сцену, откровенно веселясь в душе. Наконец толстая металлическая дверь плавно отворилась, дохнуло холодом, и чекистка, махнув на прощание, зацокала каблучками по каменным ступеням.

Сколько раз тут ходила? Пятнадцать? Двадцать? Не так много, как некоторые, но достаточно, чтобы уже не бояться процедуры.

Первый кордон – металлические прутья, за ними два охранника. Мрачные, суровые, как и само подземелье. Как и тайна, которую охраняют.

Просунула удостоверение через толстые прутья. Его долго рассматривали при свете тусклой лампочки, вернули. В этом молчаливом царстве раздавались лишь щелчки замков и звуки поднимаемых решёток. Одна, вторая, третья… Проверка, партбилет члена РСДРП с 1915 года, решётка, проверка, удостоверение сотрудника ОГПУ с 1923 года, решётка, проверка, вкладыш допуска на минус пятый с 1919 года, решётка, проверка…

Ещё одна железная дверь, и она вошла в круглый зал с множеством дверей. Незнакомый охранник провёл в медицинский кабинет, хотя она сама знала дорогу. Медицинский – это, конечно, жаргон. Никаких склянок, игл, запаха йода и прочего тут не было. Были белые халаты и кушетка. И непонятный агрегат.

– Товарищ Зинина, прошу вот сюда, – сказал «врач».

Если из всего ОГПУ не больше нескольких сотен имели допуск на минус пятый, то допуск к агрегату – вообще единицы. Изобретателя чудо-прибора не знал никто из её окружения. Впрочем, по слухам, в Интеллидженс сервис[2] и Дефензиве[3] стоят такие же.

Лечь. Заснуть. Проснуться через полчаса другим человеком: с холодной головой и чистыми руками.

Надя поднялась, прошлась по комнатушке. Приложила руку к рёбрам слева. Тишина. Кивнула и, не дождавшись ответа, вышла в зал. Равнодушно пропустив одинаковые двери, дёрнула чугунную ручку-кольцо камеры хранения.

– Ячейка восемьдесят шесть, – сказала молодому плечистому парню, снимая и отдавая пистолет. На это задание с оружием нельзя.

Конечно, удобно идти, зная, что сердце дожидается тебя в спецконтейнере на минус пятом. Можно не бояться пули в грудь, можно быть чуть-чуть смелее. Но… выстрелить могут и в голову, и в живот. Так что глупо прилагать столько усилий лишь для защиты жизни. Агрегат даёт нечто большее…

Чекист с короткой стрижкой, в чёрной кожаной куртке – не поймёшь, мужчина или женщина – поднялся наверх. Толстая дверь плавно отворилась, и показалась улыбка воробья. Кивнул, но Надежда Петровна обратила на него столько же внимания, сколько на тумбочку. Были дела поважнее. Сердце тикало в контейнере спецхрана, отсчитывая секунды. Через десять дней товарищ Зинина спустится снова на минус пятый и пройдёт обратную процедуру. Или умрёт, если не успеет вернуться.

До отправления поезда почти сутки, но этого очень мало. Надо ещё раз поднять досье на Николая Семёновича, его соратников и возможных союзников, снова просмотреть Гришины парижские материалы, адреса, письма. Пусть она всё это знала наизусть. Сейчас будет изучать заново, оценивать другими глазами.

…В 1898 вошёл в состав РСДРП, после II съезда партии – меньшевик… депутат III и IV Дум… масон… образован… голосовал против военных кредитов… содействовал успеху переговоров… член редколлегии «Рабочей Газеты»… поддерживал курс Временного правительства… предлагал войти в правительство эсерам… осторожный… обращался за помощью к кронштадтцам… на посту председателя Петроградского Совета РСД его сменил Троцкий… уехал в отпуск в Грузию и более не возвращался… революцию категорически не принял… в 1918 председатель Закавказского сейма… ходатайствовал о признании де-юре независимости Грузии… соглашался на протекторат Великобритании или Франции… опасен… живет в Лёвиль-сюр-Орж, близ Парижа…

Многое Надя знала и так. С Николаем Семёновичем виделась несколько раз, но не общалась. У неё было много друзей-меньшевиков. Поправила себя: соратников. Вообще, про Карло сама могла бы Гришке порассказать. Среди меньшевиков она такая же своя, как и среди большевиков.

Платье обвивалось вокруг ног, с непривычки мешая идти; тугой лиф давил. После кожанки и брюк Надя чувствовала себя не в своей тарелке. Вокруг шныряли мешочники, вертелись фраера, дородная тётка с выводком детишек кудахтала над барахлом. Надя растворилась в гомоне, превращаясь в серую мышь. Проще простого слиться с толпой – делай то, что другие. Она шла в людском потоке, и даже малолетки-карманники не задерживали на ней взгляд.

Возле обтрёпанного поезда, уходящего в Европу, народу было меньше. Пассажиры стояли чинно и спокойно, не суетясь над чемоданами, уложенными на тележки носильщиков. Да и пассажиры совсем другие.

Надежда Петровна приметила мужчину лет пятидесяти в костюме-тройке, с лысиной, золотыми часами на цепочке и животом, как у беременной бабы. Он щупал её масленым взглядом, в котором сквозило пренебрежение. Надя постаралась представить себя чужими глазами: молодая женщина до тридцати, с модной причёской «под мальчика», белая до синевы кожа, острые черты лица, длинное коричневое платье без рюшей – похожа на учительницу, но что делает в этом поезде? Наверняка принял за гувернантку.

Дождавшись, пока все загрузятся в железные недра, паровоз дал протяжный гудок и запыхтел. Поначалу ехал медленно. За окном ничего интересного не было, и Зинина стала изучать пассажиров купе. Пожилая пара: старичок-профессор Гомельский с женой. Он представился сразу, как вошёл. Седые виски, очки-велосипеды на носу, тёмно-синий пиджак – типичный профессор, будто срисовывал свой образ с картинки. Рядом – жена, чуть полноватая, в длинном платье, как у Зининой, только мышиного цвета, разбавленного белым кружевом. Поправляя такие же очки-велосипеды, постоянно сползающие, она достала пирожки и бутыль морса.

– Остыли уже, надо ж! Но вы угощайтесь, с капустой, с картошкой, – суетилась она.

– Спасибо, – ответила Надя, протягивая руку к пирогу.

Необыкновенно мягкое тесто пахло так, что удержаться было невозможно. Откусила большой кусок и проглотила, почти не жуя. Через несколько секунд от пирожка не осталось и крошки.

«Страна голодает, а профессора пироги пекут», – подумала она и взяла со столика второй. Расплылась в улыбке:

– Очень вкусно!

– Кушайте на здоровье, – обрадовалась профессорша. – А вы что не едите? – повернулась она к четвёртому пассажиру.

Хмурый мужчина в кожанке, пропахший махоркой, пробурчал что-то непроизносимое и плотнее вжался в поднятый воротник, будто замёрз.

«Больно косит под ВЧК. Значит, не наш. Какая-то шушера, комитетчик», – решила Надя, дожёвывая второй пирог.

Мерный перестук колёс убаюкивал, и Надя очнулась лишь от топота сапог. Вошёл бородатый пограничник, такой же мрачный, как охранник с минус пятого.

– Документы, – процедил он.

Профессор протянул две тонкие книжицы. Бородатый слюнявил указательный палец, перелистывая странички и внимательно вчитываясь.

– Цель поездки?

– Я – медик, участник международной конференции. Со мной жена…

Семейная пара напряжённо всматривалась в лицо бородача, но оно было неподвижно. Гомельский теребил пальцы, а его жена, наоборот, замерла, даже забыв поправить сползшие очки. Наконец бородач отдал документы и повернулся к Зининой. Надя протянула сложенную вчетверо бумагу – разрешение на выезд за подписью Луначарского. Скользнув взглядом, пограничник вернул её и так же молча посмотрел на «комитетчика». Тот долго рылся в недрах кожанки, втягивая голову в плечи, нащупал и с огромным трудом извлёк документ.

Бородач читал долго, затем, не меняя выражения лица, произнёс, как хлыстом ударил:

– Пройдёмте!

Вещей у пассажира не было, он просто поднялся и вышел. Больше Надя его не видела.

Суета угомонилась, поезд покатил дальше, ускоряя бег. В купе пугливо молчали, и Надя снова провалилась в сон.

Поезд подъезжал к Варшаве, и Зинина, выспавшись, была бодра как никогда. Почти родной варшавский вокзал встретил нищими, мошенниками и ворьём. В уши полезла польская речь. Впрочем, и русской тут хватало. Побродив по городу и пообедав в привокзальном ресторанчике, Надя села на поезд до Парижа. И снова: молчаливые пограничники, стук колёс, жёсткая полка, молчаливые пограничники…

Сердце в спецконтейнере отстукивало третьи сутки: тик-так, тик-так…

Париж встретил запахом духов, цветов и летней жарой. По бульвару Клиши прогуливались дамы в лёгких платьях под руку с кавалерами, носилась малышня. Надя задыхалась от жары, но переодеться было не во что.

Постучала в дверь дома под номером девять. Долго никто не выходил, так что солнце успело прожарить до костей. Наконец засовы скрипнули, и дверь приоткрылась.

– Bonjour, j'ai des nouvelle de la part de la tante Anne[4], – сказала Надя.

– Elle est encore vivante, la vieille canaille?[5] – спросил силуэт, не спеша развеять сумрак коридора солнечным светом.

– Войти можно?

Мужчина распахнул дверь, впуская, и вернул засовы на законное место.

– Мне нужен люгер, – Надя по-хозяйски распоряжалась мужчиной в чёрных брюках. От одного взгляда на его оголённый торс, кучерявые волосы и босые ступни сошла бы с ума любая. Но только не вдова.

Кучерявый накинул рубашку. Скатал половик и подцепил кочергой доску в полу, потянул, открыл люк.

– Патроны?

– Только то, что в пистолете.

– Как скажете. – Он скрылся в проёме, вынырнул с оружием в руках.

– Ждите меня тут четыре дня. Верну люгер – побыстрее избавьтесь от него. Следующего узнаете по фразе: «Я слышал, вы пишете портреты». Ответите: «Я занимался этим очень давно». Да, и подыщите себе квартиру подальше от центра.

– Хорошо, – ответил француз. – Можно спросить?

– Да? – оторвалась от проверки пистолета Надя.

– Вы всегда такая, или сейчас вдова?

Зинина спрятала оружие в саквояж, подняла голову:

– Вам это знать необязательно. Ещё будут вопросы?

– Какие уж тут вопросы…

Она ушла не прощаясь, торопливо зацокала каблучками по мостовой, стараясь прятаться от солнца в тени. Предстояла долгая дорога в тридцать километров к югу от Парижа.

«Вот, значит, твоя нора», – подумала Надя, разглядывая увитый виноградом двухэтажный домишко, выкрашенный бело-голубой краской. В палисаднике пестрели жёлтые и красные цветы, кусты розы раскрылись чашечками, источая аромат. Над головой пролетел шмель, сердито жужжа.

Надя толкнула дверь – та оказалась незаперта. «А Карло-то расслабился…» – усмехнулась. Рука уже сжимала люгер, прячась за спиной. Мозг работал как часы. Шмели и розы, жара и пот перестали существовать. Остались Николай Семёнович Чхеидзе и приказ.

Ни в столовой, ни в гостиной никого не было. Она начала подниматься по изгибающейся деревянной лестнице, стараясь не шуметь. Сверху раздался стук двери и послышались энергичные шаги. Секунда – и перед Надей возник смуглый мужчина в светлых брюках и белой рубашке с закатанными рукавами.

– Надюха?! Что ты тут делаешь? – воскликнул он.

– Миша, уйди. – На мужчину смотрел десятисантиметровый ствол.

– Не делай этого! Я не допущу!

Миша перегородил дорогу, медленно приближаясь. Девять граммов с хлопком вошли в грудь, испортив белую рубашку кровяным пятном слева. Меньшевик рухнул как подкошенный, а Надя взбежала по ступенькам, ворвалась в комнату. Карло успел только потянуться к ящику стола, за которым сидел, как увидел дуло. Её он узнал сразу – лучший сотрудник Феликса Эдмундовича, спец по особым поручениям. Помнится, даже присутствовал на торжественном вручении грамоты: за верность. За несколько растянувшихся долей секунды Николай Семёнович смирился со смертью. Дело было не в том, что не мог справиться с подосланным убийцей, дело было в её глазах. Это были не её глаза – это были глаза Феликса. Не Надя Зинина сейчас стояла с пистолетом – весь ОГПУ стоял. Советская Россия хотела избавиться от бывшего лидера меньшевиков, как от испорченной пищи в желудке. Он инороден – он должен быть уничтожен. Ничего личного.

Зинина убрала люгер в саквояж, подошла к столу. Карло, видимо, начал письмо. На бумаге аккуратно выведено: следите за движением и руководите.

«Отличная предсмертная записка», – подумала она, на ходу меняя план. Пистолет был вложен в правую руку Чхеидзе. Маленькая черная дырка во лбу не портила обрамлённое седой бородой уставшее грузинское лицо – семь лет работы вдовой выработали у Зининой привычку стрелять в голову.

Уходила быстро, не оставляя следов своего присутствия. Лишь в Париже пришлось задержаться на день – поезда в Варшаву ходили с перебоями.

К концу девятого дня ввалилась в здание ОГПУ – уставшая, голодная, в несвежем платье. В комнате на этот раз сидел Владимир – старый большевик, прошедший мировую войну и потерявший там ногу. Но не проницательность. Ничего не спрашивая, полез за ключами от бункера. Пока открывал дверь, Надя жадно пила воду прямо из графина. Подхватив полы платья, вошла в подземелье. Первый этаж, второй, третий, четвёртый, пятый. Проверка, решётка, проверка, решётка… Тот же охранник провёл к «врачам».

– Ложитесь на кушетку, – сказал интеллигент в белом халате и забегал длинными пальцами по кнопкам агрегата. Надя провалилась в сон.

Ноет. Как же ноет горячее слева! Ну, почему: либо холодная голова, либо горячее сердце? Ноет и обжигает. И голова звенит так, будто сунула её в самый большой колокол Ипатьевского монастыря.

Пошатываясь добрела до зала, дёрнула ручку-кольцо.

– Ячейка восемьдесят шесть.

Пальцы ощутили холод металла, но кисти дрожали. «Красное пятно на рубашке». Надя надела кобуру прямо на платье – тут скрываться не от кого, – но спокойнее от этого не стало. «Стук падающего тела». Шаркая ногами, кое-как поднялась на нулёвку. Владимир уже встречал со стаканом. Зинина скривилась, но спорить не стала – выпила мутную жидкость, морщась от запаха.

– На доклад завтра к девяти вечера. Сейчас вызову машину.

Надя кивнула, усевшись на диван. Вяло слушала телефонный разговор:

– Семён, отвезёшь товарища Зинину домой. Адрес знаешь? Запоминай.

Откат пришёл слишком быстро. Красное пятно на белой рубашке не давало дышать, стояло перед глазами, не отпускало. Восьмидесятиградусный самогон не брал, сердце бухало, кровь пульсировала в глазных яблоках и висках. Эти ритмичные удары сводили с ума. Красное на белом, красное на белом, бух-бух, бух-бух…

С вдовцами, приходящими в себя, разговаривать бесполезно. Ударная волна осознания совершённых поступков захлёстывала на эмоциональном уровне. А так как никто из имеющих право допуска не пользовался им ради развлечения, то и откаты бывали мощные. Владимир это знал: не один вдовец прошёл через его руки. Он видел и корчащихся новичков, вернувшихся с первого дела, и матёрых революционеров. Когда они понимали, что уничтожили родителей или ближайших друзей; вырвали языки таким людям, о которых даже подумать страшно, не то что приблизиться; принимали законы, которые ставили на грань выживания всю страну. Каждый по-своему приходил в себя после выполненного задания, но из оружия, прежде чем его вернуть, на всякий случай всегда вынимали патроны. И давали сутки до доклада.

Длинный коридор на улицу казался дорогой в ад. В такие минуты Надя забывала, что убеждённая атеистка, и жалела, что не помнит ни одной молитвы, которым учила мама.

– Господи, если ты есть, убей меня, – шептала пересохшими губами, но бог не спешил выполнять просьбу. Зато он направил своего ангела.

– Гри-и-и-иша… – выдохнула женщина.

Григорий Сыроежкин был её ровесником, выше на две головы, через слово матерился и курил исключительно махорку. А ещё у него было два достоинства, из-за которых Зинина прощала все недостатки: он понимал её без слов и всегда появлялся, когда был Наде жизненно необходим. Вот и сейчас, только посмотрев, Гриша всё понял.

– Тебя кто везёт?

– Семён, – пробормотала она, всё ещё видя кровавое пятно, но радуясь Гришиному присутствию.

– Поехали.

По дороге останавливались. Надя смутно помнила, что Сыроежкин куда-то сбегал и притащил какой-то еды и пузатую бутыль. Она ещё спросила, кивнув на мутную жидкость:

– А поприличней ничего не было?

– Мы не аристократы, пьём всё, что горит. Надюха, для тебя сейчас лучше этого ничего нет.

Наконец приехали, отпустили Семёна и поднялись на второй этаж красного кирпичного дома.

– Да что с тобой творится такое? – спросил, когда ввалились в квартиру.

– Там… был… мой… Миша, – выдавила из себя Зинина.

Чекист грязно выругался, обнял, прижал к груди. И Надю прорвало. Не обращая внимания ни на что, рыдала в голос, пытаясь избавиться от ярко-красного пятна на белой, накрахмаленной рубашке перед глазами. Рубашке, которую сама подарила ему на годовщину свадьбы.

Гриша крепко держал её в своих объятиях, гладил по голове и успокаивал, как маленькую:

– Тише, шшшш, не плачь, шшшш… – Он всё гладил по голове. Она постепенно затихла и только шмыгала носом.

– Пойду поесть приготовлю, – сказал Гриша.

– Не хочу есть.

– Сказки не рассказывай. Жрала, небось, последний раз сутки назад.

Чекист подхватил сумки и ушёл на кухню. Пока чистил и варил картошку, резал хлеб и колбасу, разделывал селёдку – слышал шаги за стеной. Вот Надя открыла тяжёлый дубовый шкаф. Когда-то они с Мишкой с таким трудом втащили его на второй этаж! Вот скрипнула кованая двуспальная кровать – наверное, присела, затем встала – тихо заскрипели паркетные доски. Мишка покрыл их цветными половиками, которые притащил из Турции. Яркие, в разноцветную полоску, Надюха радовалась…

Вздохнул, плеснул самогона на дно стакана и опрокинул в себя: «Пусть земля тебе будет пухом». В отличие от Зининых Сыроежкин, когда не был вдовцом, в бога верил.

Хозяйка вошла, успев переодеться в брюки и мужнину рубашку, которую давно приспособила для домашней одежды. Короткие мокрые волосы торчали – сунула в ванной голову под холодную воду. Молот в висках стал бить чуть тише – и на том спасибо.

Гриша налил в стакан и протянул. Положил на тарелку пару бутербродов, пододвинул Наде. Та выпила по-мужски, не спеша закусывать. Посмотрела в окно. Июнь. Парижской жары ещё нет, даже прохладно, но солнце вовсю старается прогреть землю.

– Гриш, ты никогда не жалел, что существует минус пятый?

– Жалел. Очень даже. Как откат, так хоть в петлю.

– Я не про это. Потом. Когда пройдёт месяц-другой. Чтобы спокойно взвесить все за и против.

– Не знаю. Я редко бывал целый месяц не вдовцом.

Надины брови поползли к переносице.

– Ты так часто ходишь?

– Это разве часто? – пожал плечами чекист, раскуривая самокрутку. – Наркомы и коллегия вообще не вылезают из бункера. И не только они. Как десять дней заканчиваются, так сразу двойную процедуру: вернуть сердце обратно и снова ухнуть его в контейнер. Чтобы отката не было. Ты представляешь, какой он у них?!

Клубы едкого дыма обволокли голову хозяйки квартиры, но она не обратила внимания.

– Хочешь сказать, что Феликс Эдмундович…

– И Менжинский. И Луначарский. И Рыков, и Трилиссер, и много кто ещё.

– Налей ещё, – протянула стакан.

Теперь и закуска пригодилась. Хотя самогон всё ещё не вступил во владение телом.

– Гриш, но что это за страна, которой управляют… машины!

– А что? Получше многих будет. А ты что предлагаешь? Захлебнуться в жалости и соплях? Котят надо топить, иначе скоро в доме кошек станет больше, чем клопов.

– Но человек всё-таки должен оставаться человеком.

– Надь, человек и без минус пятого делал такое… Вспомни хотя бы татаро-монгольское иго и Чингисхана. И нормально жил, даже не чесался. Хотя нет, клопы были уже тогда, – с совершенно серьёзным лицом пошутил чекист.

– Но человек должен отвечать за свои поступки! И перед государством, и перед людьми. И перед собой…

Сыроежкин подцепил вилкой кусок селёдки и отправил в рот, зажевав чёрным хлебом.

– Мы просто исполняем роль хищников в государстве. Умных хищников, заметь, которые знают, куда и на что идут, знают, какую жертву и ради чего придётся принести. Если не мы, то это сделает кто-то другой. Только с другими целями.

– Это всё можно сделать и без минус пятого.

– Нельзя, Надюх, нельзя. Если у всех вокруг пистолеты, глупо оставаться с луком и стрелами. Дефензива нас жмёт, Сюртэ[6] лютует. А Сигуранца[7] вообще такие отморозки, что им и без агрегата всё до одного места. Если перед ними расшаркиваться, то мы никогда не выберемся из этой ямы.

Они помолчали. Бутыль пустела, тарелка тоже.

– Я могла не убивать Мишу, – тихо сказала.

– Могла, – согласился Гриша.

– Если бы пошла не вдовой, то не стала бы настоящей вдовой.

– А ты уверена, что ликвидировала бы цель?

– Не знаю, – подумав, ответила Зинина.

– Тогда правильно, что пошла вдовой.

Внутри у Нади всё взорвалось. Хотелось кричать: «Как же так?! Он же был твоим другом! Что ты несёшь?» Но промолчала.

Время близилось к полуночи, но темнеть начало только-только.

– Его не должно было там быть, – перед глазами встало красное пятно на подаренной рубашке. Слёзы взялись, казалось, ниоткуда в сухих до красноты глазах. – Я не хотела его убивать.

– Он бы не позволил убрать Карло.

– Я не хотела его убивать!

Рука нырнула к левой подмышке, но, обнаружив, что кобуры нет, с силой ударила по столу, сжимаясь в кулак. Вилки звякнули о тарелки, подскочили пустые стаканы. Зинина плыла, но не могла понять, то ли от самогона, то ли от отката.

– Пойдём-ка спать. Хватит на сегодня. Тебе ещё на доклад, отдохнуть надо.

Хозяйка с сожалением посмотрела на недопитый самогон и ломтики колбасы. Спать не хотелось, хотелось крушить и жечь. Но за годы дружбы она уверилась, что лучше Сыроежкина никто не чувствует норму. Если сказал: хватит, – значит хватит. Ни стопкой раньше, ни стопкой позже.

– Гриш, спасибо тебе. – Стоя в дверях квартиры, Надя прижалась к крепкому плечу. Пахло махоркой и чем-то родным: то ли порохом, то ли потёртой кожанкой.

– Люгер я пока заберу, – сказал Гриша. – Он хоть и не заряжен, но не поверю, что у тебя дома нет патронов.

Она хотела возразить, но снова промолчала. Да. Пистолет сегодня лучше отдать.

Гриша обнял крепко-крепко, затем чуть отстранил и поцеловал в лоб. Наде как-то довелось присутствовать на семейном торжестве Сыроежкиных, и там чекист так же поцеловал младшую сестру.

– Спи. Если что – бутыль я оставляю. Но не рекомендую.

Хозяйка кивнула и закрыла дверь. Из-за неё ещё доносились удаляющиеся шаги, а потом Надя осталась наедине с собой.

– Добрый вечер, Феликс Эдмундович.

– Добрый, Наденька. Слышал, всё прошло успешно?

– Так точно. Николай Семёнович Чхеидзе покончил жизнь самоубийством. Видимо, вдали от родины потерял силу сопротивления и веру в революцию. На столе была обнаружена предсмертная записка. Нашему агенту в Париже передана информация о смене места дислокации.

Надежда Петровна вытянулась перед Дзержинским, произнося необходимые слова, а сама жадно изучала его лицо. Глубоко посаженные глаза не моргали, казались парализованными.

– Непредвиденные обстоятельства?

– В доме Николая Семёновича я встретила своего мужа, меньшевика Михаила Зинина. Пришлось ликвидировать – он пытался помешать.

– Сочувствую.

Феликс Эдмундович высказывал соболезнования, хвалил, улыбался, даже предложил внеочередной отпуск, но Надя знала, что это холодная, расчётливая игра. Он – вдовец, а значит, ничто не мешает убить её прямо сейчас, если понадобится. «Котят надо топить», – вспомнила Гришину фразу. Сейчас как раз чувствовала себя таким котёнком перед немигающими глазами удава.

– Спасибо, Феликс Эдмундович, но я в порядке. Думаю, что в ближайшее время смогу приступить к выполнению следующего задания.

– Очень рад это слышать, – серьёзно произнёс он, и мурашки покрыли кожу женщины. Показалось, что сейчас была на грани. Что ответь по-другому – и не было бы больше верного чекиста Нади.

– Служу революции!

– Вижу. Но ты всё же отдохни с месяцок. А потом приходи на минус пятый. Только сначала ко мне загляни.

Надежда кивнула и вышла из кабинета.

Будто неживая добралась до дома, и тут её начало трясти. Наполнила стакан из вчерашней бутылки и выпила махом, но дрожь не прошла. Упав на кровать, постаралась успокоиться. Взгляд остановился на дипломе, висевшем на стене: между завитушек крупными буквами красовалась надпись «За верность».

Лето вошло в зенит, когда Надя снова встретилась с воробьём.

– Везёт мне на вас, – улыбнулась женщина.

– Скорее мне на вас, – ответил парень, расцветая ответной улыбкой.

Уже не спрашивал, как зовут. Торопливо вписал данные в журнал и полез за ключами от бункера.

«Жарко же, а она оделась, будто на Северный полюс, – удивлялся молодой чекист, украдкой пытаясь разглядеть фигуру, скрытую широкими брюками и мешковатым пиджаком. – Наверное, чтобы пистолет не привлекал внимания».

– Прошу, – сказал парень, открывая дверь, но Зинина, к удивлению, не пошла туда, а шагнула к открытому окну.

Солнце слепило глаза, на ярко-синем небе ни облачка. Налитые соком тяжёлые листья клёнов развернулись к свету. Всё дышало спокойствием и сытостью, нежась в полудрёме. Надя набрала полные лёгкие свежего воздуха и замерла на секунду, разглядывая парившую в небе одинокую птицу. С такого расстояния невозможно определить кто это, но и не надо. Она ощутила чувство полёта, разделила его с птицей. Та нырнула вниз, к земле, и Надя, отшатнувшись, нырнула в проём бункера.

– Счастливо оставаться, – сказала провожавшему и начала отсчитывать этажи.

Минус один: холод подземелья прошёл сквозь кожу; минус два: сердце сжало железной рыцарской перчаткой; минус три: ноги сделались ватными; минус четыре: в голове забухала кровь; минус пять: Надя выключила эмоции, превратившись в машину.

На этот раз встречал знакомый охранник Сашка, молодой и крепкий мужчина. Мышцы угадываются даже под курткой. Было время, он ухаживал за Надей.

Люгер взметнулся со скоростью кобры и так же быстро плюнул ядовитой слюной. Сашкин лоб украсила тёмная дырка, а тело грузно рухнуло на каменный пол. На звук выстрела из камеры хранения высунулась рука с наганом и, зачем-то, правый глаз. В него-то и попал второй плевок люгера. Теперь спешить, пока интеллигенты не сообразили закрыть медицинский кабинет и не подошла подмога. Надо отдать должное – интеллигенты почти успели. Всё же не просто «врачи», а сотрудники ОГПУ. Надя сорвалась на бег и, не снижая скорости, ударила левым плечом по толстенному железу, не давая закрыть тяжёлую дверь на засов изнутри. Та поддалась, отшвырнув «врача». Плечо обожгло болью. Скорее всего, перелом, но это уже не важно. Стреляет верный чекист с правой. Две пули – и ещё два трупа. «Котят надо топить, а то их станет больше, чем клопов». Вопрос лишь в том, кто котёнок, а кто топит.

Надя вбежала в комнату, вытащила из-под пиджака гранату, швырнула в агрегат. Сама выскочила в зал, прячась за дверью. Взрыв сотряс несущие стены, но они устояли. Заглянула, убедилась: от того, что почтительно называли агрегатом, остались ошмётки. Бросилась к другим дверям. Дёрнула – заперто.

«Ладно, вскрою», – подумала Надя, укладывая вторую гранату под дверь.

Пряталась снова за бронёй медицинского кабинета, только теперь внутри. Мощный взрыв опять проверил бункер на прочность, и тот снова выдержал. Дверь покорёжилась, но пролезть с трудом всё же было можно. Не тратя время на изучение содержимого комнаты, Надя побежала в камеру хранения. В люгере оставалось четыре патрона. Перевернув Сашкино тело, забрала у него наган. Ещё семь патронов. Войдя внутрь, поспешила к сплошному ряду металлических шкафчиков с номерами. Металл хороший, но замки никудышные. Зинина пожалела, что не умеет работать отмычкой. Придётся так, грубой пороховой силой. Приставила дуло почти вплотную к замку и нажала на курок. От грохота, отражённого несколько раз от железных стен, заложило уши. Зато дверца сорок шестого открылась. Пусто. Сорок седьмой – выстрел – пусто. Сорок восьмой – выстрел – наган. Проверила барабан – полный.

«Отлично!» – подумала Надя, убирая свой люгер с последним патроном в кобуру. При этом, забыв о травме, потревожила левую руку и, заглушая боль, прикусила губу. Ещё чуть-чуть, довести дело до конца, иначе взрыв агрегата останется просто глупостью.

Бегом вернулась к раскуроченной двери, протиснулась внутрь. По всей стене шли стеллажи с контейнерами. На каждом номер. Искать записи соответствия вдовца и номера его контейнера было некогда. С минуты на минуту придут.

Достала ближайший контейнер – вытянутую железную коробку, напоминающую пенал, наверняка бронированную. Выстрелила. Крышка отвалилась, обнажая содержимое. Надя увидела, что в контейнере действительно билось сердце, вот только оно было прозрачное и слабо светилось. Что это за субстанция, как её извлекали из груди без боли и физического вмешательства и как человек без неё жил – оставалось загадкой. Но Зинина пришла сюда не за ответами. Она не уничтожит всех, кто знает принцип работы агрегата, но может заставить отказаться от его использования. Если те, кто принимает решение посылать людей на минус пятый, увидят, чем это грозит. Если цена станет слишком высокой.

– Прости меня, товарищ. Я не знаю, кто ты, я не знаю, где ты, но я убиваю тебя. Прости меня, я делаю это ради будущего. Светлого будущего. Господи, если ты есть, пусть мне не попадётся Гришин контейнер!

Выстрел – и живая ткань превратилась в мёртвую. Снова контейнер. Снова убить неизвестного человека. И снова, и снова. Четырнадцать выстрелов – семь трупов. Она расстреляла все патроны и выбежала в зал, чтобы обыскать труп второго охранника. Не успела – с другой стороны входной двери послышался топот. Оставалось несколько секунд. Выдернув из кобуры любимый люгер, приставила дуло снизу к челюсти и чуть нажала курок указательным пальцем…

Четверо охранников, вооружённые до зубов, с гранатами на поясах прятались за дверью.

– Сдавайся! – глухо выкрикнул один.

Послушав тишину, махнул другим, и, стреляя, они вывалились в зал. На полу, с разнесённым затылком, валялось одно тело, рядом – другое, в пиджаке, широких штанах и без крышки черепа. Мозги смешались с тёмной кровью, тонкой струйкой стекавшей под ноги охранникам. Из открытой двери камеры хранения виднелись ноги в чёрных ботинках с развязанным шнурком. Дверь медицинского кабинета оплавлена, другая свёрнута взрывом чуть ли не в трубочку.

– Уходим. Это уже не наша работа, – произнёс высокий мужчина, пряча оружие.

В Польше, Финляндии и Турции сотрудники ОГПУ, работавшие по спецзаданиям, провалили операции из-за серии внезапных смертей. Выступая на пленуме ЦК, Феликс Эдмундович схватился за грудь. Что-то сдавило, навалилась тяжесть, ноги сделались чужими и непослушными. Тело будто попало под грузовик, зрение отказало, слух тоже. Какую-то долю секунды он удивлялся столь неожиданному бунту организма, а потом осел на пол. Больше Дзержинский не поднимался.

* * *

Первым приказом Вячеслава Рудольфовича Менжинского, сменившего Дзержинского на посту председателя ОГПУ, стал приказ с грифом «особо секретно»: «Об усилении мер предосторожности при допуске к специальным заданиям». Приказывалось: сократить количество чекистов, имеющих право допуска к агрегату; создать несколько разных бункеров – для руководящего состава и полевых работников; использовать броню повышенной прочности; отказаться от использования обычных замков.

Алексей Толкачёв

Пожалуй, лучшее

Исполинские события, которые случились в Заболоцком уезде и взбудоражили всю Российскую империю, начинались скромно и обыденно. Солнечным утром в середине апреля по слякотной просёлочной дороге, что ведёт к селу Неклюдово, ехал верхом господин средних лет. Был он одет в зелёный кафтан и того же цвета бриджи – костюм, долженствовавший изобличать заправского охотника. Однако ж таковым наш господин не являлся, а был он, напротив, человеком сугубо городским и к сельской жизни непривычным.

Имя тому господину было Пётр Невровский. Дворянского звания, а по роду службы – что-то сродни журналисту. Сочинял для газет, как равно и для дальновидения, материалы, принадлежащие к области адвертайзинга. В юности постигал он этот предмет в Ярославском университете, кончил с отличием, а после ещё совершенствовал образование за границею. Побывал в Европе и в Новом Свете. Ныне господин Невровский слыл по части коммерческой рекламы пребольшим мастером. Публикации его помещались и в уфимских газетах, и в московских, и даже в ярославских. Вот и сейчас, по дороге на охоту, крутил он в голове очередную адвертацию.

– Ружьё системы братьев да Винчи… Пара стволов… Пара лёгких тонкостенных стволов. Замок с пистонами… Казённая часть на винтах… Ружьё да Винчи – искусство стрельбы, приведённое в ясность! Нет, это как-то уж нелепо… Без промаха в шестидесяти шагах? Или так: ружьё да Винчи – пожалуй, лучшее для ружейного охотника! Недурно… Однако не довольно льстиво. Всякий же охотник мнит себя искусным стрелком… Стало быть, так: пожалуй, лучшее для искусного стрелка! И в подарок – шомпол с железным крейцером!

С этими мыслями Пётр и не заметил, как подъехал к усадьбе помещика Ивана Антоновича Смольнина. Над кустами выглянул верхний этаж барского особняка, с параболической тарелкой дальновидения на черепичной крыше. Со Смольниным они накануне уговорились отправиться на охоту. Оказалось, помещик его уж ожидает. Поднявшись спозаранку, позавтракав каши и накушавшись сытешенек, Иван Антонович вышел на двор, крикнул запрягать и уселся на крыльце с утренней газетою в руках. В поднавесе дома было приделано окошко дальновидения, пред которым столпилась челядь. Судя по ажитации дворовых людей, показывали что-нибудь чрезвычайное. Но Смольнин дальновидение презирал. Сие изобретение братьев Леонардо и Жюльверна да Винчи трактовал он как средство коммуникации низкого сорта, сделанное для тех, кто не знает грамоте. Сам же предпочитал употреблять новости в виде печатного слова.

Сборы были недолгими. Смольнин и Невровский (свою лошадку тот оставил на барской конюшне) погрузились в охотничьи дрожки, туда же прыгнул и любимый пёс помещика – Балун. Слуга Тимофей сел кучером. Тронулись.

– А что это люди ваши, Иван Антоныч, никак возбуждены чем-то нынче? – полюбопытствовал Невровский.

– И не говорите! – вздохнул Смольнин. – Будоражит их дальновиденье, чорта б ему в глотку! И не оторвать их от этого окошка. Уж не рад, что повесил… Да ведь тоже и простым людям надобно развлечение. Там им и последние известия, и зрелища яко то: картины синематографические, и этот ещё грех – «Полевые работы со звёздами». Слыхали об таком представлении?

– Это где тенор из Ярославского Оперного землю пашет, а балерина из Большого молотьбе на току учится у крестьянских девок? Как же, знаю. Даже и адвертировать приходилось.

– Сегодня же поутру разблаговестили о каком-то космическом явлении. Дескать, прилетело к нам что-то с неба. Чем только и думают в редакции? Разве ж крестьянскому уму с такими материями совладать! Вот и Тимофей мой, на что уж мужик трезвый, а и тот – пришёл будить меня, а глаза безумные. Подавая одеваться, заговорил мне о светопреставлении! «Звезда Полынь упала, барин!» Тьфу!

– Да что ж в самом деле сообщили?

– Вот, не успел дочесть, взял с собою. Сейчас узнаем.

Иван Антонович разогнул газету.

– Кстати, не вашего ль пера адвертация-с? – Смольнин указал на текст, обчерченный в рекламную рамочку:

«Вы жена, мать, бабушка? Кто-нибудь из ваших близких сделался болен? А доктор во многих верстах? Если в вашей вифлиотеке нет „Домашнего лечебника Шарля Луи Барбье“, вы при этом случае столько же бессильны, как и пятилетнее дитя. Единственно остаётся молиться Богу.

Коли же обладаете сей книгой, вас не поставит в затруднение самочинно исправить должность лекаря и возвратить болящего ко здравию.

„Домашний лечебник Шарля Луи Барбье“ с иллюстрациями – пожалуй, лучшее пособие противу недугов!»

– Верно, работа моя, – отвечал Невровский.

– А не стыдно-с? – сощурился помещик.

– С какой же беды мне стыдиться?

– Выхваляете в газетах вещь, а сами-то, чай, этого Барбье и не читывали?

– Господь миловал, не приходилось. Но издание сие широко известно. Даже и в самой Америке, представьте, в аптеках продаётся.

– Ах да, вы ж и там успели побывать. И как вам показался предивный заокеанский край?

– Что ж, Америка сделала на меня сильное впечатление. Верно бы вам она тоже понравилась. Знаете, что самое смешное в Новом Свете? Такие маленькие отличия. Там вроде всё то же, что и здесь, но чуть отличается. К примеру, знаете ли, какое титло носят тамошние аптеки? «Девяносто семь и восемьдесят восемь». Сие то же, что наши тридцать шесть и шесть градусов. Потому как у них принята не метрическая система, и тепло они образмеривают не по да Винчи, а по господину Фаренгейту.

– А вот что пишут о нашем светопреставлении-с…

«В ночь на 16-е апреля, в третьем часе пополуночи, служащими обсерватории города Оренбурга наблюдаем был небесный полёт двух светящихся тел шарообразной формы. Судя по траектории полёта, тела долженствовали упасть на Землю где-то в пределах Заболоцкого уезда. По суждению заведующего обсерваторией профессора Бакулева, сии шары суть более ничего, как обыкновенные метеориты, только уже очень крупные».

– Вот вам, батюшка, и звезда Полынь! – расхохотался Смольнин. – Слышишь, Тимофей, бойкая башка! Конец света покамест отменяется.

– Вашими бы устами, барин…

– То-то, брат. Поменее б ты в то окошко с картинками глазел. Ещё и не то тебе там покажут. Вот газета – источник доподлинных сведений. За что уважаю братьев да Винчи, – помещик повернулся к Невровскому, – так это за изобретение эфирной передачи печати. Кабы не оно, месяц не видать бы мне свежих газет, об апрельскую-то пору. Реки из берегов выступили, разлилась водица. Сплошное водополье кругом. Почитай, от всего мира отрезан ныне наш богоспасаемый Заболоцкий уезд. Дороги размыты, почте ходу нет. А газета – будьте благонадёжны, каждый день сама из коммуникационного шкапа выпечатывается! И не оставляет снабжать нас мирскими известиями… да вашими адвертациями. Но вы-то, поди, и для дальновидения не брезгуете сочинительствовать?

– Дальновидная реклама, любезный Иван Антоныч, дело стократ более перспективное противу газетной. Да уже ль вы не видали последнего моего сюжета, про монастырь?

– Вам же известно, сударь мой, я в это окошко не заглядываю.

– Ну так я вам обскажу. Сюжет в антураже событий русско-китайской кампании. Представьте: картина первая – китайский женский монастырь. Радость на лицах монашек мешается со смущением. Они с поспешностию оправляют свои одежды. Вбегает взбешённая настоятельница. «Что? Здесь опять был этот русский солдат?!»

Картина вторая. Русский солдат. На столе пред ним горшок с ложкой. В горшке сметана. Солдат вытирает молодецкие усы, подмигивает зрителю и говорит: «Заболоцкая сметана, густая-прегустая! Весьма действительное средство для укрепления мужской способности. Пожалуй, лучшее!»

– Фу ты, срам какой! – замахал руками Смольнин.

Подъехали к лесу. Пёс Балун выскочил из дрожек и скрылся меж деревьев. За ним последовали и охотники. В том месте неподалёку от опушки начиналось большое лесное болото, краем которого они и собирались пройти, ласкаясь надеждою поживиться куликами или же бекасами. Невровский и Смольнин экипированы были двустволками. Тимофей прихватил топор (буде где в буреломе понадобится прорубить интервал). Вдруг впереди раздался сердитый лай Балуна.

– Что? Кулики? – Невровский вскинул ружьё.

– Тихо! – Иван Антонович прижал палец к губам. – На птичек он так не брешет. Теперь надлежит быть осторожну. Как бы это не…

Сейчас вдали явственно послышался треск сучьев. Такой, словно по лесу пробирался крупный зверь.

– У вас какой нумер дроби? – тихо спросил помещик.

– Так девятый же… Как вы вчера и советовали, – ответил Пётр.

– Беда. И у меня девятка, бекасинник. На нас же, сдаётся мне, медведь подвигается. Для него девятка не убийственна, только разозлим. Тут надобны бы пули или жеребья. А коли не медведь, а кабан, так и вовсе худо. Давайте-ка к дрожкам ноги уносить, благо, не далече углубились!

Свистнув верного Балуна, охотники поспешили к опушке. Но тут прямо пред ними зашевелились кусты, и на прогалину вышел… Вернее, выкатился… Выкатилась некая нечаянность.

Более всего нечаянность походила на морскую мину, которой возможное устройство и конструкцию описали Леонардо и Жюльверн да Винчи. Нечаянность являла собою чёрный шар, об аршин в поперечнике, из коего на все стороны торчали короткие отростки. Выкатившись на открытое место, шар застыл недвижим.

– С нами крестная сила! – прошептал Тимофей, осеняя себя знамением.

Балун по-своему поприветствовал нечаянный шар: ощетинил шерсть и угрожающе зарычал. Шар не двигался. Наведя ружьё на сей мудрёный объект, Смольнин стал приближаться к шару.

– Иван Антоныч, не стоит! – сказал Невровский, но не удержал помещика. Подошед к шару, Смольнин опустил ружьё и осторожно коснулся рукою чёрной поверхности.

– Горяч! – обернулся он к Невровскому. – И твёрдый, что твой металл!

Потом потрогал один из отростков.

– А этот член попрохладнее. И помягче. Вроде латексии…

Назади в нескольких шагах затрещал валежник. Оборотившись, люди увидали ещё один шар, той же конституции. Балун залился отчаянным лаем. Второй шар стал приближаться к первому, и лишь дистанция меж ними сократилась до полусажени, один из отростков первого шара испустил синюю молнию, ударившую прямиком во пса. Ошеломлённый ударом, бедный Балун упал замертво. Увидав сие прежестокое убийство любимой собаки, Смольнин сейчас сделался неистов. Поднявши ружьё, он разрядил оба ствола в шар-убийцу. Но мелкая дробь лишь отскочила от его поверхности. А за тем последовало страшное… Ещё одна молния из отростка первого шара – и мёртвым пал уже Иван Антонович!

Невровский поспешил отступить и укрылся за стволом толстой берёзы. Не то Тимофей. Он резво подскочил к первому шару, махнул топором и отсёк отросток, извергавший молнии. Шар перекатился чуть вбок и повернулся к Тимофею другим отростком. Но сызнова в воздухе мелькнул топор, и другой отросток также полетел в траву. Устыдившись своей ретирады, Пётр Невровский выглянул из-за ствола и выпалил во второй шар, тот, что в баталии доселе участия не принимал. Дробь девятого нумера не сделала тому ни малейшего урона, и самый второй шар продолжал демонстрировать индиференцию, ответного огня не открыв. Первый же шар уж повернулся к Тимофею очередным отростком. Новый удар топором пришёлся не точно. Лезвие лязгнуло о выпуклый бок, не повредив отростка, каковой не преминул извергнуть синюю молнию. Преданный слуга рухнул наземь рядом с бездыханным телом своего хозяина.

Приняв в соображение, что теперь мешкотность может стоить ему живота, Пётр стремглав бросился вон из лесу. Вскочил на дрожки, хлестнул лошадь и помчал в Неклюдово. Отъехав на четверть версты, оборотился и увидал, что шары также выкатились из лесу и движутся по дороге. Спеша в село, Невровский согласил в уме лесную трагедию и утреннее сообщение о павших с неба круглых телах. Выходило, что то они и есть. А как они способны самочинно двигаться и вести бой, следственно, сии шары – машины или даже живые существа внеземной природы.

Достигнув Неклюдова, Пётр поспешил сообщить крестьянам о бедственных событиях, самовидцем каковых являлся. От известия о том, что барин уж не существует в живых и что пара адских шаров-громовержцев может нагрянуть в село, случился большой переполох. Но чрез малый срок чувство опасности, как равно и желание отмстить за барина с Тимофеем, настроили крестьян на воинственный лад. Сейчас собраны были все ружья, которые возможно было зарядить пулями. В должность пуль пошли и рубленые кусочки свинцового прута и меди. Огнестрельную команду возглавил Невровский. Сельский староста Михайло Фазан, весьма энергическая фигура, принял начальствование над топорною бригадой. Бабы с ребятишками попрятались в погреба. Крестьянское же ополчение расселось в засаде – в придорожных кустах у въезда в село, по противуположным сторонам дороги. Стали ждать инопланетян.

Те явились в полутора часах. Стало видно, как они неспешно подвигаются по дороге, слегка перебирая отростками. Когда ж, наконец, шары поравнялись с засадою, ружейная команда сделала залп. Увы! Открылось, что пули столько же безвредны для шаров, как и дробь. Шары же покатились к кустам, откуда их только что поприветствовали стреляньем. Один из шаров бросил в кусты синюю молнию, второй просто держался рядом на дистанции в половину сажени. Из кустов по другую сторону выскочили мужики с топорами и бросились рубить врага. Что тут началось! Крики, брань, вспышки молний, лязг металла о металл!

В пять минут всё было кончено. Когда подсчитали боевые потери, те оказались ужасны и невознаградимы. Одиннадцать крестьян пали под ударами молний! Соотношение вышло: почти дюжина противу двоих. А ежели учесть, что второй шар огня так и не открыл, то и вовсе дюжина к одному. Шар-стрелец не оставлял делать молнии до той поры, пока ему не отрубили последний отросток. Правда, по мере лишения оных, шар шевелился всё медленней. С потерей же последнего вовсе замер. Порубили все отростки и второму шару. Раны на месте сиих ампутаций смотрелись как чёрная мелкопористая латексия. Чрез малый срок в порах выступила густая белая жидкость, которая после застыла, превратившись в твёрдую субстанцию наподобие стекла или слюды. Инопланетяне лежали недвижимо, похоже было, что дух из них вышел.

Тела крестьян, геройски павших, понесли в село. Невровский с двумя мужиками на телеге отправился в лес и доставил оттуда останки Ивана Антоновича и Тимофея. Горестную картину являло собой Неклюдово в тот чёрный день. Повсюду слышен был бабий вой. И даже небеса нахмурились и увлажнились дождиком, будто оплакивая героев, защитивших землю от инопланетного вторжения.

В исходе четвёртого часа пополудни Пётр Невровский сел на свою лошадь и, оставив скорбное село, поскакал в Заболоцк. Надлежало возможно скорее уведомить мир о произошедших событиях. Достигнув Заболоцка, Пётр, не мешкая, едва переменив забрызганное грязью охотничье платье на сюртук, поспешил к городскому главе, старому князю Чернышёву. В доме которого как нельзя кстати встретил и редактора «Заболоцких ведомостей» госпожу Погодину. Выслушав взволнованную повесть жертв и побед насельников Неклюдова, князь сделал рассказчику несколько вопросов для пущего уяснения подробностей и поспешил завершением аудиенции.

– Прошу меня извинить, господа, – сказал Чернышёв, поднявшись с кресла, – не премину отрапортовать в Оренбург его превосходительству губернатору о разгроме нашествия инопланетян. Нынче же ввечеру дойдёт и до государя… Боже мой, боже мой, дела-то какие! Бедный Иван Антонович…

И, откланявшись, поспешил в кабинет, ко шкапу эфирной передачи.

На улице госпожа Погодина взяла Невровского под руку и, сделав большие глаза, зашептала:

– Сейчас вы не смеете, положительно не смеете отказать мне в визите в редакцию! Вы должны рассказать мне всё, с самомалейшими подробностями! Мои «Ведомости» станут первым изданием во всей империи, сообщившим об этих событиях!

– Что вы, могу ли я помыслить отказать вам, – улыбнулся Невровский.

– Ах, Пётр, вы мой благодетель! Вы даже мой кормилец! Платою за ваши адвертации и живы, большей частью, «Заболоцкие ведомости». А ныне ещё этакая сенсация, источник которой вновь вы!

Придя в редакцию, госпожа Погодина, не рассудив даже предложить гостю для начала чаю, сразу извлекла из буфета бутылку рейнвейна и два бокала.

– Насчёт адвертаций, – сказал Невровский. – Которая из последних вам показалась лучшей?

– Ах, теперь не время до этого предмета! Но, бог с вами, удовлетворю вашему вопросу. Лучшая – про зеркало и весы. Третьего дня заказчик продлил её ещё на месяц, да пожелал перенести с четвёртой полосы на вторую! Вот, изволите ли видеть, художник и иллюстрацию обновил.

Погодина разыскала среди кипы бумаг на столе листок и подала его Невровскому.

На листке была изображена стройная дама в кружевном венецианском пеньюаре, кокетливо разглядывающая своё отражение в зеркале. Однако ж отражение имело много более пышные формы, нежели сама дама. Нижеследующий текст гласил:

«Мужчины умеют вам льстить. Подруги умеют вам льстить. И даже зеркало сумеет вам польстить. Ведь глядя на свой образ, вы верно сами рады обманываться.

Желаете сведать доподлинно, довольно ль вы сдобны, чтобы прельщать мужчин?

Пожалуй, лучшее для того средство – напольные весы конструкции братьев да Винчи! Весы – их стрелка льстить не может!»

– Ну, довольно, – сказала Погодина, отнимая у Невровского листок. – Рассказывайте. И молю, всё без утайки!

В редакции «Ведомостей» засиделись дотемна. Выпытав у Петра все интересующие её подробности, госпожа Погодина села верстать экстренный нумер газеты. Невровский остался.

Позже, когда спешно свёрстанный выпуск отправился по эфирной сети, они сидели у камина, потягивали рейнвейн и отвечали на вызовы, которые так и посыпались в редакцию изо всех уголков империи. Зуммер коммуникационного шкапа в тот вечер не умолкал. Одним из последних, в совсем уж поздний час, по дальновидению вышел на связь астроном Бакулев из Оренбургской обсерватории.

– Прочёл вашу реляцию. Желал бы уточнить… Верно ли, что диаметр ваших шаров порядка аршина?

– С большей или меньшей точностию, так, – согласился Невровский.

– Странно-с… – покачал головой профессор. – Наши телескопы показали иные размеры. Наблюдаемы были шары во двадцать крат крупнее. Саженей семь в диаметрах, не менее того-с…

Шары с отрубленными отростками так и остались у околицы села Неклюдово. Возле них выставили мужики караул из пяти человек с топорами. А ну как сызнова оживут? Но всё было тихо. А около сумерек оба шара, почти единовременно, издали звонкие щелчки и в секунду осыпались в прах, оставив после себя лишь кучки чёрной угольной крошки. Но и при этом случае крестьяне не решились оставить свой пост. Чорт её знает, что это за крошка! Не семена ль? Не произрастёт ли из них что-нибудь ещё вредоносное?

Несли дежурство целую ночь. Не произросло.

А на другой день, лишь забрезжила заря, со стороны леса донёсся странный шум. И в малом времени стало видно, что по дороге к селу катятся новые шары. Только уж много!

Караульные побежали поднимать тревогу.

Шары же, только что слегка задержавшись на месте гибели своих сородичей, вкатились в село. Разом всей кучею, количеством около трёх дюжин. Мужики сгрудились на крыльце барской усадьбы, молясь и сжимая в руках топоры. Но ясно было, что этакой превосходной силе сопротивление оказать никак не возможно.

Вдруг пробежал чрез двор отец Ананий, поп из сельской церкви. Седая борода его была всклокочена, глаза горели безумным пламенем. При полном облачении: в рясе, с золочёным семиконечным крестом и с разожжённым кадилом. Крикнул к мужикам:

– Опустите оружие! Сие нашествие есть испытание, спосланное небесами за грехи наши! Возрадуйтесь же! Пришёл истины час. Повергнитесь на колени и молитесь! Ежели инопланетяне – христиане, так они вас не тронут. А нет… Господь, да будь милосерд! Я же помолюсь за души сиих шаров!

И, приложившись ко кресту, скорым шагом направился в сторону противника.

– Ну вот. Батюшка ума решился! – огорчился Михайло Фазан, сдёргивая с головы шапку.

Отец же Ананий, подошед к скоплению инопланетян, принялся махать в их сторону кадилом. Сначала те были вполне покойны, но в скором времени, стало думать, наскучив этой непонятною игрой, один из ближайших шаров сделал молнию, и батюшка отдал богу душу.

Кто-то из мужиков дёрнулся было вперёд, поднимая топор, но староста цыкнул на него:

– Не балуй! Только зазря себя погубишь.

Некоторое время ничего более не происходило. Шары, словно бы не умея решить, как действовать, оставались на месте, лишь слегка покачиваясь из стороны в сторону. Но вдруг все они разом двинулись к поднавесу особняка. Казалось, внимание их привлекло окошко дальновидения. Под оным они и оставались ещё другие часа два. Крестьяне же, будучи не в силах взять в рассуждение, что им предпринять к своей защите, тоже как стояли на крыльце, так там и остались.

Жутко было видеть, как сатанинские шары в полном безмолвии внимают транслируемой адвертации:

– Ты успешен, хорош собою, богат? Следственно, ты достоин лучшего из средств передвижения! Обрати внимание на новую модель кареты от немецкого каретного дома «Эрстер Даймлер»! С обновлённым интерьером и дизайном! Пожалуй, сегодня это лучшее предложение на рынке карет!

Затем стал представляться очередной сюжет «Полевых работ со звёздами». На сей раз шло повторение прошлогоднего выпуска, посвящённого косьбе. Модный столичный живописец Иван Крылов пытался овладеть косою, делая в своём блокноте, во время передышек, наброски окружающего пейзажа.

Наконец один шар отделился от группы своих сородичей и подкатился ко крыльцу. Два верхних его отростка завибрировали. И в воздухе зазвучали слова:

– Сдавайте себя. Мы в доме хозяин. Мы здесь обновлённый улучшенный хозяин.

– Так они окошко слушали, потому, значит, говорить по-нашему учились! – смекнул Михайло Фазан.

– Переставайте работать топоры, – вновь заговорил шар. – Кто работать топоры, исключается из природы. Сдавайте себя. Мы хозяин. Ведь мы это достойны.

Что было ответить мужикам? Староста лишь руками развёл – сдаёмся, мол.

Но гонцов с известиями в Заболоцк послали.

Город забурлил. Во всех сословиях и обществах разговоры были только об одном. Самым спешным образом стали собирать ополчение. Первейшая незадача заключалась в том, что имперская армия на помощь осаждённому уезду в скором времени подоспеть нипочём не могла. Ближайшая воинская часть стояла в Оренбурге, откуда дней пять ходу, другая была расквартирована в Уфе, откуда все семь. Главное же – природа составляла препятствие к передвижению войск. Край Заболоцкий и во всякое-то время был топок, а уж о весеннюю пору реки, коими изобиловала местность, выступали из берегов, заливали земли на многие вёрсты, и уезд становился недостижим. Рельсовые же пароходы, винтовые паролёты и воздушные дирижабли, изобретённые братьями да Винчи уж с десяток лет тому, существовали только в теории, как на сделание их потребны были технологии, коими человечество пока что не овладело.

Командовать ополчением назначен был майор Григорьев, поседелый ветеран русско-китайской кампании. И он тотчас вступил в исполнение этой должности. В город съезжались крестьяне со всех окрестных деревень. Останавливались, кто где пришёлся: иным давали место в городских домах, другие помещались на биваках близ города. Майор вооружал войско топорами, серпами, а наибольшее внимание уделял косам, как их длинные рукояти позволяли рубить супостату щупальца, не подходя вплотную.

– Веселей, ребятки! – подбадривал он новые отряды ополченцев. – Ноне, небось, не китайцев воевать, дело будет полегче! С китайцами ведь как было? Регулярная армия, муштра, маршировка, экзерциции с оружием, ружейные приёмы. Тоска, одним словом! Вас же жонглировать ружьями солдатский артикул я заставлять не стану, потому ружейная стрельба для супостата не убийственна, следственно, и самые ружья нам без надобности. Маршировать на плацу вы у меня тоже не будете, за неимением плаца. Так что дело наше будет жаркое, но весёлое!

Девятнадцатого апреля во второй половине дня ко гражданам Заболоцкого уезда обратился сам государь император, по прямой дальновидной связи из Ярославля. Самодержец облачён был в драгунский мундир и держал под уздцы коня.

– Соотчичи! Ребята! – сверкнув очами, молвил он. – Не Заболоцк ль за вами! Верую, что достанет у вас храбрости на славную победную баталию!

И, произнесши сии слова, государь почему-то поцеловал коня в брюхо.

На чём трансляция и закончилась.

– Незаболоцкль… – задумчиво произнесла госпожа Погодина. – Любопытное слово. Походит на древнее ацтекское название вулкана.

– У нас тут и есть не что другое, как натуральный вулкан, – откликнулся майор Григорьев. – Ежели жерло ему не заткнём, лава далёконько разольётся. Ещё благо великое, что сия катавасия здесь у нас случилась, а не в центральной Ярославской губернии…

– Это уж верно! – согласилась Погодина. – «Не Ярославль ль за вами» государь, пожалуй, не выговорил бы.

Следующим утром на центральной площади Заболоцка во фронт стояло до восьми сотен ополченных. Князь Чернышёв произнёс к войску патриотическую речь. После к воинам обратился также и майор, назвал их молодцами, инопланетян же аттестовал другими сильными русскими словами. Ополчение ощетинилось топорами и косами, приняв по возможности грозный вид. Помолясь, выступили.

С войском отправился и Пётр Невровский, в качестве военного корреспондента.

В воспоследовавшие дни с театра военных действий доставлялись известия, по которым можно было знать, что кампания проходит куда как неудачно. Первое: шаров всего оказалось не три дюжины, а около восьми десятков. Знать, в село Неклюдово давеча явились не все. Второе: с тем соотношением, что один шар может быть вполне побеждён ценою жизней дюжины человек, тоже обочлись. Выяснилось, что когда шары действуют в едином строю, то делают такой плотный огонь из молний, что подобраться к ним невозможно не то чтобы на дистанцию топорной атаки, но даже для удара косой. Испробовали употчевать противника и огнём, кидая в скопище шаров смоляные факелы. Пламень пришёлся инопланетянам невкусно. Они старались от него по возможности избежать, однако ж гореть не горели и не плавились, прокатываясь, при случаях вынужденности, чрез воспламенённые участки.

Словом, в боевых стычках ополчение несло изрядные потери, противнику же наносился незначащий урон. Правда, батальный опыт подарил людям и ценное сведение об устройстве инопланетной армии. Оказалось, шары в ней были двух разных воинских ремёсел. Молнии метать умели они не все наподряд и даже не превосходное их количество, а менее половины. Другую часть армады составляли шары нестреляющие. Сии последние получили у людей титло носителей энергии, как в ряде особых боевых случаев ополченцы познали за верное: шар-стрелец бить молнией способен только если не далее чем в полусажени от него обретается хоть один из его нестреляющих соплеменников. Впрочем, как пустить это знание к делу, здравых идей не родилось. Внешне шары обоих видов выглядели совершенно одинаково. И допрежь схватки никогда нельзя было знать, кто из них есть кто.

Ополчение сдавало деревню за деревней, всё более откатываясь к Заболоцку и теряя в живой силе. Наконец в очередной стычке сложил голову майор Григорьев. И тогда пришельцы вновь затеяли переговоры.

– Сдавайте себя. Мы здесь хозяин с улучшенным дизайном. Если ещё работать топоры и косьба со звёздами, будем исключать из природы. Кто работает топоры и косьба со звёздами, будет отчислен из русской природы. Сдавайте себя.

– Да что ты заладил «сдавайте себя», «сдавайте себя»! – воскликнул отставной бомбардирный прапорщик, принявший командование после гибели майора. – Что ты разумеешь под этими словами? Не стать рубить вас? Допустим, не станем. Далее что? Чего вам вообще здесь надобно?!

– Пожалуй, лучшее.

– Какое ещё такое лучшее тебе пожаловать?

– Пожалуй, лучшее. Собрать себя вместе. Ваше заглавное гнездо. Не работать топоры и косьба со звёздами. Дать нам, пожалуй, лучшее. Ведь мы это достойны. После скажем как делать после. Сейчас не работать топоры и косьба со звёздами. Ваше заглавное гнездо. Идём к вам. Собрать себя вместе. Дать нам, пожалуй, лучшее.

Сражений больше не было. Человеческое воинство, утратившее в боях немалую свою часть, двинулось обратно в Заболоцк. Шары покатились следом, но как скорость их подвижения была невысока, в скором времени они остались далеко назади.

Тридцатого апреля ввечеру ополчение достигло города. Появления шаров ожидали на следующий день к полудню.

Ночь в городе никто не спал. Люди готовились к худшему. Ввечеру некоторые покинули Заболоцк, двинувшись в направлении противуположном тому, откуда ждали супостата. Но таковых было не изрядное количество. Всё одно ведь – не далеко убежишь, половодье не пустит.

Сидя в редакции «Заболоцких ведомостей», Пётр Невровский, умевший записать в блокнот дословно переговорную речь представителя инопланетян, в который уж раз воспроизводил её госпоже Погодиной. Смысл ультиматума был вполне ясен. Во-первых, шары, под страхом уничтожения, требовали от людей прекратить сопротивление. Во-вторых, собраться вместе в городе. Наконец, в-третьих – предоставить им «пожалуй, лучшее». Сие последнее вызывало наибольший интерес. Фраза явно почерпнута инопланетянами из адвертаций, наблюдаемых ими по дальновидению. Но ведь в рекламных рацеях так говорилось буквально обо всём. Чего ж именно желают завоеватели от людей? Одежды? Продуктов? Лошадей? Для какой же причины это могло б им быть надобно? А может, у них сложилось впечатление, что в этом мире имеется нечто лучшее-прелучшее, ценность которого стоит превыше всего?

– Не денег ли им дать? – грустно пошутил Невровский. – Право, дадим им денег! Ведь деньги – зло. Из-за них ссоры, кровопролитие. Брат идёт на брата… Вот пусть бы и единство пришельцев нарушилось. Дабы они передрались промеж собой. Сходственно тому, как пираты, ограбив купца, затевают из-за награбленного распрю на собственном корабле… Что вы так на меня смотрите? Что такого я сказал?

– Пётр… Вот вы шутите, а того не понимаете, что вы гений и спаситель целого человечества!

– Что? Да полно вам! Полагаете, мы сумеем внушить инопланетянам, что сии бумажки и металлические кружки имеют сугубую ценность?

– До кружков и бумажек и дела не дойдёт! Я про нарушение единства! Пускай не передерутся, но… Ведь вы говорите, если отделить стрельцов от носителей энергии, так молний не будет?

– Так. Да как же мы их отделим?

– Сами разделятся! Вот скажите, если бы некое адвертационное агентство заказало вам рекламу денег, отдельно для мужчин и для женщин – как бы вы сочинили?

Не спал в ту ночь и князь Чернышёв. Снедаемый отчаянием, он готовился к подписанию капитуляции. Из шкапа в кабинете доносилось бормотание окошка дальновидения:

– Английский нафталин! Пожалуй, лучшее средство! Вы всё ещё вывешиваете на верёвках шубы и платья для сбережения их от моли? Тогда мы идём к вам!

Раздался стук в дверь. Явились Невровский с Погодиной и посвятили князя в детали спасительного плана. Князь, не мешкая, вызвал бомбардирного прапорщика, нынешнего войскового командующего. И потом до самого утра носились по городу вестовые, разыскивая десятников ополчения. К утру все ополченные были предуведомлены о том, как надлежит действовать.

После рассвета начались приготовления к приёму инопланетян. Жирную апрельскую жижу на центральной площади города покрыли толстыми охапками сухой соломы. Площадь приняла опрятный вид. К полудню стал стекаться народ. Расположились в каре вкруг площади, стали ждать. Для придания толпе красивой торжественности повдоль всего каре с интервалом саженей в пять встали девушки с масляными лампадами. Наконец, явились и оккупанты, вкатились и заполнили собой всю площадь. Народ затих.

Один из шаров завибрировал отростками и изрёк:

– Всё ещё работаете топоры и косьба со звёздами? Тогда мы идём к вам!

Вперёд выступил князь Чернышёв:

– Никаких топоров. Вы же видите, мы безоружны. Напротив, мы собираемся удовлетворить вашему требованию. Сейчас мы хотим дать вам, пожалуй, лучшее. Пожалуй, самое лучшее, чем располагаем. Сей предмет хранится у нас в двух домах. В этом, – князь указал на банк купца Огородникова, – и в этом!

По другую сторону площади располагался филиал Уфимского Строительного банка, за которым начинался крутой спуск к реке.

– Но сперва надобно разъяснить вам, что это за предмет, – продолжил князь. – Поручаю сии комиссии уважаемым гражданам нашего общества: господину Невровскому и госпоже Погодиной.

Невровский, занявший позицию у входа в купеческий банк, провозгласил:

– Здесь, господа, находится предмет, который потребен сильным, успешным, уверенным в себе личностям! Прекрасно быть здоровым, сильным и красивым, однако, возобладав этим предметом в довольном количестве, можно стать и хозяином целого мира! Это, пожалуй, лучшее, чего достойны победители!

Затем слово взяла госпожа Погодина, стоявшая напротив, возле Строительного банка:

– Здесь же находится то, без чего жизнь никак не может быть не то чтобы хорошей, но хотя бы даже и просто сносною. Известно, судьба не балует нас милостями, спосылает тяготы, и собственных сил наших маловато, чтобы их преодолевать. Этот же предмет спасает нас и нам помогает. Пожалуй, он лучшее, на что мы можем уповать в трудную минуту!

Князь Чернышёв присовокупил:

– Как видите, господа, вы даже можете выбирать! Приглашаем вас, не обинуясь, пройти и взять то лучшее, что вам более по душе!

В группе шаров случилось шевеление. Через малое время одна их часть покатилась в сторону банка купца Огородникова, другая же, числом поболее, направилась к филиалу Уфимского Строительного.

Как скоро центральная часть площади освободилась от шаров, девушки уронили масляные лампады в солому. Полыхнул резвый огонь, вставший преградою меж двумя группами захватчиков. Бывшие в толпе ополченцы, похватав спрятанные неподалёку топоры и косы, кинулись рубить шары, подошедшие к зданию купеческого банка. По другую же сторону площади был произведён более хитрый манёвр: там люди сперва навалились и просто руками покатили шары в сторону крутого спуска к реке, сталкивая их книзу, чтобы уж разделённые группы оккупантов никак не смогли воссоединиться.

Нельзя сказать, что молний не было вовсе. Пришельцы разделились на группы не совсем чисто по воинским специальностям, но стрельба молниями была столь незначащей, что скоро стала вполне подавлена.

И вот уж в обеих группах шаров взмолили о пощаде:

– Мы сдаём себя. Перестаньте работать топоры и косьба со звёздами. Мы уйдём.

Инопланетян так и этапировали – двумя группами, удерживаемыми на изрядном расстоянии одна от другой. Путь был в тот лес, куда двумя неделями ранее Невровский со Смольниным приезжали охотиться на бекасов, только уже в самую его чащу. Там стояли два корабля, на которых шары прибыли на планету.

Астроном Бакулев оказался прав: на Землю опустились тела преизрядного размера. По форме же корабли походили на своих пассажиров – это тоже были шары со смотрящими на все стороны выступами, на четырёх из которых, как на ножках, они стояли, возвышаясь над землёй на высоту в пару аршинов. К одному из кораблей подвели первую группу пришельцев – тех, которые были не по части стрельбы. Один за одним шары стали прокатываться меж ножками корабля и исчезать в его чреве, взмывая вверх, словно втягиваемые некой магнетической силою. Как скоро первая группа погрузилась полностью, корабль зашипел, выпустил из ножек синий пар, медленно оторвался от поверхности и, набирая скорость, устремился в небосвод. Тогда приступили к отправке второй группы – стрельцов. Когда уж почти все стрельцы исчезли во чреве большого шара, бомбардирный прапорщик, начальствовавший над этапированием, снабдил инопланетян напутствием:

– Глядите, не вздумайте воротиться! Знаете, что тогда будет. А то, вестимо, земля наша – для всех лакомое место!

Меж верхних отростков шара-стрельца, стоявшего последним в очереди отъезжающих, задрожал воздух.

– Пожалуй, не лучшее, – прозвучали слова.

Так проводили и второй корабль.

Банкет в честь блестящей виктории князь Чернышёв великодушно предложил устроить не в своём доме, а в редакции «Заболоцких ведомостей», дабы уважить госпожу Погодину как автора триумфальной идеи. Впрочем, в помещении редакции не нашлось довольно места, посему столы поставили прямо на улице, пред зданием, благо погода не составляла к тому препон. Организацией застолья заправляла бабушка госпожи Погодиной, Полина Сергеевна, весьма действовательная старушка.

Народу собралось изрядно. Все почитали память павших и славили победу.

– До сей поры поверить не могу, – обратился князь Чернышёв к Невровскому, сидевшему от него по правую руку. – Как можно было знать, что ваши адвертации так верно поделят пришельцев на части?

– Ничего мудрёного, – отвечал Пётр, – таково уж известное свойство рекламного ремесла. Мужчину следует сперва похвалить, сказать, что он на все стороны молодец, а затем и бери его тёпленьким! «Если ты теперь купишь эти панталоны со штрипками да эту бекешу со складками, так и будешь вовсе король!» Даже ежели он слаб по мужской части, то и тут сперва представляется, что он порадовал целый китайский монастырь или султанский гарем, а уж только что после присовокупляется, что в том ему сметана немного помогла. Не то дамы. Их сестру не расшевелишь без того, чтоб припугнуть. Мол, ты и не довольно румяна, и не довольно бела, не довольно стройна и не довольно полна. Но вот коли купишь это платье с воланом да чепец с бантом – сойдёшь за красавицу… А что шары наши не на воинские специальности разделялись, а на два природных пола – уже это госпожа Погодина сообразила. Оно ведь и у людей сходственным образом: мужчины стреляют, женщины дают им силы. Мужчин в мире существует поменее, женщин поболее…

– Гости дорогие, а что ж сметанку никто не кушает? – возвысился над застольем голос Полины Сергеевны. – Наша, заболоцкая! Густая-прегустая, даже ложка стоит!

– Бабушка, ну что, право, за фантазии в вашем возрасте! – засмеялась госпожа Погодина.

Татьяна Кигим

Восставший из глубин

…Круг зубов его – ужас; крепкие щиты его – великолепие; они скреплены как бы твёрдою печатью; один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними; один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются… Из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры; из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя; он кипятит пучину, как котёл; оставляет за собою светящуюся стезю.

Нет на земле подобного ему; он сотворён бесстрашным… Он царь над всеми сынами гордости.

…Вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его? будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?

(Иов.40:20–41:26)

1

Старшина Василько то и дело ронял голову на грудь и тут же дёргался, как от разряда тока: эх-мать, только б не заснуть, управляя диапроектором! Политрук Николаенко читал лекцию для свободного от вахт состава крейсера, поскольку в графе «Культурно-просветительская работа» за этот квартал недоставало трёх галочек, а до конца квартала оставалось ровно три дня.

– Вот в каких невыносимых условиях трудились парижские продавщицы в конце XIX века, что с предельным натурализмом и честностью показал прогрессивный французский писатель Эмиль Золя. Без всяких прикрас романист обнажил подлую сущность эксплуататоров…

Лекторий должен был растворять свои врата пред командой крейсера еженедельно, но политрук весь отчётный период был занят неотложными делами, так что последнюю неделю «сибиряки» просвещались самым культурным образом. Завтра и послезавтра «Сибири» предстояло повысить свой интеллектуальный уровень ещё на двух лекциях, так что число спасающихся на гауптвахте за последние дни резко возросло. – Не имея возможности питаться в условиях советской столовой, несчастные продавцы громадной торговой машины по целому часу вынуждены были проводить за скудной трапезой, завтракая хлебом, вином, каким-нибудь мясом или рыбой, рисом с тёртыми сухарями и вареньем, – Николаенко, как обычно, говорил негромко, не повышая тона, но в голосе его чувствовался скрытый гнев в адрес эксплуататоров и искреннее сочувствие трудящимся далёкого XIX века. – Мужчинам приходилось ещё трудней, чем продавщицам: официанты приносили только второе блюдо, десерт и кофе, а вино и первое блюдо измождённым труженикам приходилось получать в раздаточном окошке…

Василько не повезло – его проступок сочли недостаточным основанием для уставного наказания. Подумаешь – разлил кисель в столовой! Механики, чтоб свалить с занятий, вылили кастрюлю перед каютой вице-адмирала. Били, так сказать, челом. Комаров намёк понял – освободил механиков от посещения лектория, отправил, вот добрая ж душа, на гауптвахту.

А Василько только начальник столовой обругал, да ещё и нажаловался падле очкастой – самому Николаенко. Так что теперь старшина сидел за проектором, пытаясь совместить кадры диафильма с бодрым и нравоучительным рассказом политрука.

– Возмущение у читателя, несомненно, вызовет и тот факт, что в столовой жадного капиталиста в целях экономии на работниках кухни не была организована нарезка хлеба. Усталым труженикам приходилось хлеб нарезать самим, кто сколько хочет, от общей буханки. Некоторые сотрудники, не в состоянии удовлетворить голод скудными порциями, до отвала наедались хлебом, чтобы хоть как-то набить желудок после мяса, риса, вина и варенья…

Говорить Николаенко мог три часа кряду. Глотнёт воды из графинчика – и дальше понесла его нелёгкая по кочкам да расколдобинам. И так мировой империализм приложит, и эдак. Ну хоть бы какой метеорит в обшивку врезался! Хоть бы силовые поля сбой дали, да тревогу б метеорщики впилили! Но нет. Утром – политинформация, вечером – лекторий. Хоть сдохни тут, но советский человек должен нести сквозь звёзды передовую культуру и непременно высокую сознательность.

– Раскроем страницы фотокниги. Гнев и возмущение трудящихся торгсектора передают слова героя Золя… Цитирую: «Вот ведь никогда в этом паршивом доме не дадут жаркого! – проворчал Гютен, посмотрев на меню, написанное на чёрной доске над окошечком. – Глаза бы не глядели на их говядину и рыбу!»

– Не то, шо в нас, – подал голос глава энергетиков. – Так и глядим в эту кильку да тушёнку, так и глядим…

Самые ответственные слушатели, вроде бортнавигатора Степчука, внимательно чирикали в тетрадках. Некоторые на видное для политрука место положили рулончики фотокниг: в эти дни посещение корабельной библиотеки выросло в разы. И неудивительно: в конце квартала команде грозил выборочный зачёт и проверка конспектов.

– Гнусный оскал капитализма демонстрирует себя на страницах прогрессивного писателя во всей красе. Старшина Василько, новый кадр с цитатами. Мы увидим, – продолжал Николаенко, – что не только продавцов морили голодом парижские эксплуататоры, но и в семейном быту труженикам приходилось довольствоваться объедками капитализма… Цитирую: «Обед был самый простой. Когда после супа служанка подала варёную говядину, дядя вернулся к неизбежному разговору о „Дамском счастье“… Служанка подала жареную телятину… Чтобы успокоить мальчугана, пришлось дать ему десерт – лежавшее перед ним печенье… Появилась жареная картошка. Все медленно клали её себе на тарелки, не произнося ни слова». Или вот: «К обеду пришёл Гожан. Как только подали скромное жаркое – баранью ногу, – он приступил к делу…»

– Харашо бы сейчас барашек на ужин! – раздалось в заднем ряду.

Николаенко строго посмотрел на оратора.

– Гонгадзе! Я не уверен, что вам так уж понравилось бы гнуть спину на эксплуататора, довольствуясь на обед скромным выбором из рагу или ската! Я прав, Гонгадзе?

Карандаш завис над блокнотом в чёрном кожаном переплёте.

– Так точно, товарищ политрук! Асобенно вазмутительно, что этот капиталист им на обед давал адын бутылочка вина!

– Вот именно, товарищи. Алкоголем эксплуататоры пытались заглушить протест трудящихся против невыносимых условий питания…

– А пшёнку и перловку им давали, однако?

– Нет, конечно, товарищи! О чём вы говорите! На второе могли дать артишоки, на десерт – персики.

– Ептыть… – посочувствовал кто-то французскому трудовому народу.

– И ни компота из сухофруктов, ни сметаны в стакане, ни хлебного шницеля… Ничего из привычных и любимых блюд не нашёл бы в этой столовой советский труженик!

Общий вздох, пронёсшийся по рядам, демонстрировал полное и единодушное сочувствие советской команды замученному народу Парижа.

– Иногда голодным продавщицам приходилось посылать мальчика за апельсинами! Вы видите на экране… Видите на экране… Старшина Василько! Старшина Василько!!!

В умиротворённый сон старшины, грезящего о скромном жарком из бараньей ноги, вторгся далёкий крик политрука Николаенко, перекрываемый тревожной сиреной. «Кажется, это катастрофа», – осознал мозг за микросекунду до пробуждения, а ещё через пару мгновений окончательно проснувшийся Василько понял, что звук боевой тревоги ему не приснился. Он действительно разливался по палубам могучей «Сибири», символизируя спасение от лекторского таланта политрука и гарантируя высотой тона столкновение с неведомой опасностью.

Но какая б задница не подстерегала впереди по курсу крейсер «Сибирь», лекция политрука Николаенко осталась позади.

Силовые защитные установки врубили на всю мощь, энергетики «раскочегарили» ядерные установки до алой черты, так что махину крейсера слегка потряхивало, и серебряные подстаканники позвякивали совсем как в мягком купе поезда, что мирно мчится над таёжными просторами, над сопками и Байкалом. Но уют был обманчив: на «Сибири» ввели боевое положение.

В рубке вице-адмирала после краткого заседания осталось трое: Комаров, Хвыля и Николаенко. Серьёзные решения вице-адмирал предпочитал принимать в самой тесной компании. Сквозь ажурную вязь подстаканников тепло просвечивал «военный чай», совсем не по-чайному благоухая армянским коньяком, и руководящая триада крейсера углубилась в обсуждение тактических данных.

– Совершенно невероятная встреча, – вице-адмирал Комаров, постукивая пальцами по столешнице, сосредоточенно глядел на снимки, сделанные бортразведкой «Сибири».

– В космосе какой только хрени не встречается, – философично ответил подполковник Хвыля, командир специальной десантной бригады, базирующейся на «Сибири».

Он взял несколько снимков в правую руку, не выпуская бычок из шуйцы, – Хвыля был левшой и ещё в школе категорически отказался переучиваться, несмотря на все усилия советской педагогики. На фотографиях из космической тьмы выступал угловатый, оскалившийся орудийными башнями, громадными выступами дизельных генераторов и уступами для старта десантных дирижаблей. От всего этого железного голиафа, втрое превосходящего «Сибирь» по размерам, веяло невообразимой стариной, когда ещё ракеты стартовали наугад, а учёные рассчитывали запускать дирижабли в марсианскую атмосферу.

Ракурсы были не слишком удачные, название не получалось разобрать. Но к объекту уже запустили «невидимки» с кинокамерами, и с минуты на минуту должен был начаться приём первых динамических отчётов. Пока же мощные фотографические телескопы крейсера дали максимально подробную картинку, и срочно сделанные снимки были ещё влажными после проявки.

– Древность-то какая, – пробормотал Николаенко, снял очки, протёр, близоруко сощурился, словно это помогло бы ему детальней рассмотреть объект, и снова водрузил их на переносицу. – Если это то, о чём мы думаем, мировой империализм уже раззявил любопытное хлебало. Надо срочно устанавливать контакт с этим летающим плезиозавром.

– Ты, Митя, не горячись, – мягко сказал вице-адмирал. – Сначала проведём разведку…

– В кои-то веки он дело говорит, – не согласился Хвыля. – Смотри сюда, – он ткнул в крохотную точку на фотографии. – Это ж стопудово американский шпион. Разлеталась тут шушера, покою нет. Уже, небось, запись передаёт.

– Ну, положим, не всё так плохо, – поморщился Николаенко. – Контрразведка у нас находится не на таком низком уровне, как полагают некоторые апологеты активного действия. Мы эффективно глушим сигнал. Давайте лучше, товарищи офицеры, на ящик «Киндзмараули» спорить: это то самое или что-то другое?

Тут наконец пошёл телесигнал. Офицеры сразу заметили, что к мини-шпиону присоседились ещё три любопытные звёздочки.

– Ну, посмотрим, что за кашалот, – пробормотал Хвыля, со смаком впиваясь в цельный лимон.

На экране поплыло изображение колоссального корабля. Теперь наконец удалось прочитать полустёршееся название: «Электросталин».

– Это он, – выдохнули три горла разом.

Комаров разлил по стаканам остатки коньяка и пошёл к сейфу – за второй бутылкой.

– «Электросталин», – прошептал Николаенко. – Мы не ошиблись. Мы его нашли.

– Нашла галоша коровью лепёшку, – пробормотал Хвыля. – Дывысь ты, и вправду «Электросталин». Собственной персоной. Не было заботы, купила баба порося.

Три столетия отделяли старт советского корабля-ковчега от нынешних времён. Это было вторжение самой истории в мирный советский космос XXII столетия.

Невероятные размеры корабля отражали романтический дух эпохи индустриализации. Даже «Сибирь» терялась на фоне «Электросталина», а ведь она могла уходить в полугодовое автономное плавание и считалась одним из крупнейших крейсеров столетия.

– Читал я как-то рассказ, – говорил политрук подполковнику Хвыле, – как прилетел на экзопланету корабль. Космонавты вышли – ба, а там уже сто лет как земная колония. Двигатели новые изобрели. Вот и наша встреча… Ты представь только: эпоха дизеля, гигантских строек, первого гиперболоида на Шаболовке, 37. Вместо наших атомных луноходов – лунные тракторы на солярке, вместо гигантских залов с ЭВМ – скромные табуляторы, вместо электрических печатных машинок – механические… Удивительный мир! Ещё нет межконтинентальных туннелей и высотных эстакад, ещё рычаги заменяют пульты со шкалами и циферблатами, ещё нет фильмотек, и все книги печатают на бумаге. Ещё нет Научно-Информационного Центра, всего за несколько дней, а то и часов обрабатывающего любой запрос, и надо неделями работать с библиотечными каталогами. Ещё не придумана водородная бомба, а школьники не знают, что такое перфоленты. Люди слушают грампластинки, а не компактные кассеты с магнитными записями.

Хвыля, посасывая «николашку», философично слушал излияния Николаенко, а тот воодушевлённо продолжал:

– Как нам вообразить этот древний мир, удивительный мир? Ещё не построена Асуанская ГЭС, ещё не ушли под воду символы тёмного фараонского прошлого, ещё не даёт электричество водопад Виктория… Не растоплены льды Килиманджаро, не повёрнуты вспять сибирские реки, не осушено в битвах с буржуазными гринписовскими вредителями Васюганское болото, не истреблены его опасные эндемики, не растёт кукуруза в тундре! Не построена ещё Чернобыльская кварк-эс, не распахана целина, не уменьшено втрое Каспийское море! Ещё не цветут яблони на Марсе, ещё не срыты Лунные Апеннины! Но всё это уже начато, всё это уже заложено в ту великую эпоху!

– Опять бумагу мараешь? – добродушно спросил Комаров, заходя в кабинет.

Николаенко прервался, вздохнул и позвал дежурного, чтоб тот отдал доклад для перепечатки машинистке.

– Это всё хорошо, что ты тут говорил, но я короче скажу: романтика романтикой, а боевая готовность в таких случаях ещё никому не вредила. Кто знает, вдруг эта боевая мощь проснётся… Нехилая заварушка будет.

– Товарищ вице-адмирал, разрешите напомнить подполковнику Хвыле – это наши, советские космопроходцы!

– Ага, пошла родимая пропаганда, – фыркнул Хвыля. – То – древность древностью, а то – наши советские люди!

– Одно другого не исключает, – парировал Николаенко. – И нам надо думать, как максимально тактично вступить в контакт, учитывая их революционный менталитет. Сможем ли мы их понять? То есть советские-то они советские, но у них же даже гимн другой. Они до сих пор там, наверное, «Интернационал» поют!

Вице-адмирал крякнул и, протянув руку к бутылке, разрядил обстановку:

– Ну, ещё по «чайку»?

2

Алые звёзды крупно горели на бронзо-титановых бронескафандрах «сибиряков»-десантников. Погрузка в бот шла буднично, но красиво. Нельзя было не любоваться этими высокими, статными фигурами с подчёркнутым бронёй рельефом мышц. Десантники напоминали древних атлантов, идущих на встречу с пробудившимся циклопом. Гекатонхейером. Левиафаном.

– «Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его», – раздался в шлемофонах голос Николаенко. – Ни пуха, ребята.

– Не умничай, семинарист. К чёрту.

Комаров тоже не удержался от напутствия:

– Не рискуй там особенно, Лавр.

– Не могу не вставить ещё одну лаврушку в свой венок, – усмехнулся Хвыля.

Десантный бот отделился от «Сибири» и двинулся к космическому артефакту. Вблизи корабль выглядел не просто грандиозно – он подавлял своим мрачным величием. Удивительно было, как в тридцатых годах XX века смогли построить такую исполинскую махину втайне от иностранных разведок.

Сто тысяч человек, по данным архивов, отправились в космос на «Электросталине». И вот он – затерянный корабль. Исполин казался несимметричным из-за крупного астероида, в которого, будто зубами, вцепился титаническими захватами, всосав на треть глыбу в ненасытное нутро.

– Какие идеи? – вышел на связь Комаров.

– Ноль целых ноль десятых. Приближаемся потихоньку. Запрашиваем борт на всех частотах. Молчит.

– Не нравится мне всё это, – сказал вице-адмирал. – Может, дезактивировать невидимки? Если пальнут – десант отменяется, будем разрабатывать атакующие схемы.

– По своим, по советским людям стрелять будешь?

– М-да… Контакт всё равно устанавливать придётся. Вопрос только, с советскими ли…

– Не понял?

– Ты в курсе, что говорит Николаенко?

– Опять ничего полезного?

– Наоборот. Во-первых, на корабле мог произойти кровавый бунт, своеобразный термидор. Возможно, электросталинцы скатились в феодализм или какое-нибудь полупервобытное кастовое общество. Потому и молчат.

– А во-вторых?

– Возможно, у них там в результате исторической изоляции возник реванш троцкизма или иной вариант уклонизма, ревизионизма и оппортунизма под личиной советского строя.

– Понятно. Фантазия у Митьки фонтанирует. Скажи ему, пусть фантастические романы пишет.

Десантный бот подошёл вплотную к кораблю. «Электросталин» не стрелял. Спит? Мёртв? Ждёт? Выжидает?

– Готовимся к стыковке, – отдал приказ подполковник. – Взрезаем обшивку и аккуратно осматриваемся.

Но выполнить приказ десантники не успели.

Зев «Электросталина» начал медленно раскрываться.

Бот десантной бригады вплыл под своды колоссального шлюза. Впереди, в глубине, стояли люди в древних, громоздких скафандрах. И на этих скафандрах тоже сияли алые звёзды.

На стальной пол упал трап. Десантники шагнули на борт легендарного советского ковчега.

– Здравствуйте, товарищи, – произнёс Хвыля.

Прошло четыре часа, как за спинами советских десантников медленно затворились гигантские створки шлюза «Электросталина», и всё это время на «Сибири» напряжённо ждали выхода Лавра Хвыли на связь. Внутренние переговоры десантников решено было глушить, поскольку неподалёку вертелись «империалистические друзья», а для отчётов использовать закрытый канал связи. Но ни подполковник, ни другие бойцы десантной бригады на связь не выходили.

Попытки радиоцентра связаться с объектом тоже были безуспешны. «Электросталин» молчал.

Вынырнувший из глубин истории и космоса, «Электросталин» предстал перед человечеством молчаливой мрачной громадой, словно древний бог, словно буржуазный Ктулху, восставший из бесконечных глубин вселенского океана.

Все действия команды «Сибири», вставшей на дежурство у артефакта времён великой индустриализации, казались смешными пред этим чудовищным созданием, заглотившим и десантную бригаду крейсера, возможно, ещё сотню тысяч граждан СССР.

«Да, СССР», – подумал Комаров. Несмотря на возможные исторические отступления от коммунистической доктрины в условиях трёхвековой изоляции, на возможные колебания внутрикорабельной партийной линии, они оставались гражданами великой космической державы.

Пробудившийся – или всё же спящий мёртвым сном? – левиафан угрюмой металлической глыбой плыл в изначальной тьме, и казалось совершенно невероятным его появление в столь знакомом, обжитом космосе. Где-то внутри, в бездонном чреве, способном вместить сотню тысяч человеческих существ, затерялся Хвыля со своими десантниками. Как Иов, поглощённый китом, припомнилось Комарову. Но он не стал оглашать эту версию, поскольку политрук не преминул бы разразиться пространным комментарием относительно библейских параллелей, эвристических метафор, а также субстанциальных, казуальных и структурных аналогий в рамках адаптивных попыток трансцендентного осознания имманентной природы «Электросталина», благо позволяло семинаристское образование. А только Митькиных лекций вице-адмиралу сейчас и не хватало.

Но что же предпринять? От десанта – ни слуху ни духу.

В двух стаканах, подрагивавших на столе, бликовали подсохшие карамельные потёки. Позвякивали серебряные ложечки, отражая мощь работающих энергоблоков «Сибири».

Комаров вот уже с час нарезал круги по командной рубке. Политрук что-то чертил обкусанным карандашом, обдумывая ситуацию. Наконец Николаенко протёр очки и отложил в сторону чёрный блокнот.

– Товарищ вице-адмирал, разрешите обратиться с предложением?

– Не пущу, – отрезал Комаров.

Маскировка потребовалась нехитрая – надеть робу захваченного «языка» да перемазаться в пыли. Николаенко, в отличие от десантников, бесследно пропавших в недрах космического Моби Дика, не стал переть напролом. Он тихо пристыковался в невидимке-однопилотнике, мини-радаром нашёл пустынный коридорный тупик, взрезал обшивку, изучил обстановку и уволок в закуток какого-то парнишку, отставшего от группы. Вколов парню снотворное, Николаенко оттащил его подальше, скрыв среди хлама, наваленного в тупике. Сам стянул маскировочный комбинезон, надел нехитрую одежду местного пролетариата, снял очки и положил за пазуху. «Часов шесть у меня есть», – подумал политрук и направился в сторону доносившегося шума, гула и отдалённого грохота.

Увиденное его поразило. Невероятных размеров зал, в который буквально вторгался целой глыбой астероид. Ярусами шли леса, на которых работали тысячи людей. Они рубили породу, откалывали куски льда. Прямо перед собой Николаенко увидел рельсы – на них стоял целый локомотив. Рельсы убегали в тёмный тоннель – корабельный коридор, который, видимо, вёл из добывающей зоны в энергетическую и перерабатывающую.

Он осторожно подошёл поближе, стараясь не выделяться из толпы.

– Что стоишь? Где пропуск?

Николаенко нащупал в кармане бумажку. «Хоть бы пронесло…»

– Ну вон твой тепловоз, вали туда!

Ф-фу… «Едва не пронесло, – подумал Николаенко. – А бумажка-то одна». Он глянул на документ: «Д. 094 301». Тут вагоны стукнули друг о друга, локомотив двинулся, а из кабины тепловоза высунулась лохматая голова веснушчатого парня.

– Эй, ты! Триста первый из девяносто четвёртого? Сюда бумажку! Давай руку, трогаемся уже!

Николаенко едва успел заскочить в кабину – хорошо, что притяжение тут было меньше земного.

– Давай пять! Ты к нам на замену расстрелянной контры? Меня зовут Гек! А тебя?

В бумаге стояла только буква, и она совпадала с его именем – Дмитрий, но как на самом деле звали этого триста первого?

– Д-мм…

– Заикаешься, что ли? Дмирт?

Николаенко осторожно кивнул.

– А что, хорошее имя, у нас много в бараке с таким именем.

– Ничего хорошего, – нахмурилась девушка в красной косынке, сидящая на месте главного машиниста. – Что значит это имя? «Даёшь мирный труд». А у нас труд – в боевой обстановке революционной эпохи! Куда лучше – Древт. «Даёшь революционный труд»! Или Дур – «Даёшь ударный рывок». Твои родители, товарищ, проявили примиренческую несознательность, что характерно для всего прошлого поколения, но вы-то, вы-то… Настоятельно рекомендую сменить тебе имя, товарищ.

– Непременно, – кивнул Николаенко. – Сам собирался это сделать.

– Правильно, товарищ! – Она широко улыбнулась. – А меня зовут Стэля. Вообще-то Стэлба, но товарищи считают, что я ещё не доросла до такого громкого имени, как «Сталинская Электробомба»… Всё норовят уменьшить, – она застенчиво потупила глаза. – Хотя я вообще-то сдала все нормы ГТО, а ещё с отличием окончила курсы работниц-пулемётчиц и ворошиловских стрелков. А это товарищи Чук, Гек и Фиг. Точнее, Дачуг, Гекос и Флинтергос.

Помозговав, Николаенко пришёл к выводу, что эти имена означали, видимо, «Даёшь чугун», «Герои космоса» и «Флаг интернационального государства», а может, что-то другое, но столь же революционное.

– Стэля у нас и комсомолка, и пулемётчица, и курсы политкухарок прошла! Да ей на груди значки некуда вешать! – хохотнул Фиг, покосившись на полную, красивую грудь девушки.

Стэля покраснела.

– Ну уж, прямо… В нашей коммуне-общежитии и посильнее девчата есть! А ты, Дмирт, прыгал с парашютом?

Николаенко вспомнил свои учебные кульбиты, но промолчал. Откуда у них тут парашюты? Гравитация, конечно, создаётся искусственно… Стэля тем временем продолжала:

– Неужели не прыгал? Но ты обязательно залезь на центральную вышку! Сигани с гиперболоида! Когда мы высадимся на планете с атмосферой, гиперболоид вытащим для охраны границ, а сами обязательно будем прыгать с дирижаблей и самолётов. Как я мечтаю пронестись над марсианской пустыней на большом четырёхмоторном самолёте! Но для этого ещё надо много, много трудиться. Враг не дремлет, и перед нами стоит задача…

Николаенко слушал комсомолку и чувствовал невольное уважение. Даже у него не получалось так складно сыпать газетными штампами. «Политрук хренов, – с лёгкой завистью подумал он. – Ведь не перещебечешь».

Он помалкивал, чувствуя, что всё его красноречие заткнёт за пояс эта девчонка в алой косынке.

Наконец Стэля закончила с парашютами, врагами и дирижаблями и стала распределять паёк.

– Расход воды опять придётся уменьшить, – строго сказала девушка, раздавая фляжки. Они были наполнены едва на треть. – В газете напечатали, что запасов льда на захваченном астероиде ещё много, волноваться не о чем, но вредители испортили почти все ледоколы.

– То вёдер нет, то льда не завезли, – пробормотал Николаенко, разворачивая паёк.

– Что? И вёдер нет? Опять вредительство? Откуда ты знаешь? А, новый номер уже читал? А мы ещё нет. Мы все вместе перед вечерними политзанятиями читаем. Как тебе вчерашняя передовица, кстати?

– Три раза перечёл, – соврал Николаенко.

– Ха! Ещё бы! Вот товарищ Эскос приложил этого говнодума, так приложил! Раскритиковал со всех точек зрения.

– Правильно его в моче утопили, – жуя, сказал Гек. – Это ж надо выдумать – цикл самоочистки и второй круг водоиспользования! Пусть теперь сам свою мочу хлебает. А ты чего не ешь?

Николаенко заставил себя изобразить аппетит, хотя грубый чёрный хлеб и ржавая селёдка не вызывали у него энтузиазма.

– Вчера ещё одна важная статья была – о мещанских настроениях среди остатков старшего поколения, – сказала Стэля. – Вот почему так: вроде трудится комсомолец, учится политически… Потом становится старше, детей заводит и перерождается. Среди пионеров в чистку уходит всего пять процентов, среди младших комсомольцев – десять, а среди старшей комсы – уже тридцать! А к сорока годам остаются единицы сознательных людей. И беспартийные, и коммунисты – перерождаются… – Она было задумалась, но тут же встрепенулась. – Давайте же направим все силы на благо нашего корабля, пока мы молоды! Да здравствует смена прогрессивных поколений!

«М-да, как-то не так я представлял себе страну вечного комсомола», – подумал политрук.

Поев, бригада явно повеселела. Гек лихо ударил себя по коленям и под стук колёс вдарил частушку:

– Как над нашим над заводом пролетал аэроплан! Все раззявили хлебала, а я стырил чемодан!

– Как тебе не стыдно, Гек! – покраснев, воскликнула комсомолка. – Как будто советский человек может украсть чемодан! Антисоветские у тебя песни! Сегодня же раскритикуй себя на собрании комячейки барака!

– Ну Стэля, ну ладно тебе… Это ж частушка!

Девушка жёстко отрезала:

– Эта частушка поётся так: «Как над нашим над заводом пролетал аэроплан, все раззявили хлебала, а я выполнила план!»

– Я так и хотел спеть! Только перепутал…

– Ты, Гек – контрреволюционная сволочь и хам! Ублюдок троцкистских палачей, бухаринец и дегенерат!

Остальные притихли. Каждый из парней прятал глаза.

Наконец Чук попробовал разрядить обстановку.

– А кто ещё споёт – крепкое, советское? Может, ты, товарищ Дмирт? Забацай частушку, по-нашему, по-рабочему!

Николаенко подумал, припомнил подходящее, откашлялся:

– Говоря о планах НАТО, не могу, друзья, без мата…

Он уже хотел было выдать вторую строчку, как почувствовал, что в кабине тепловоза повисла мёртвая тишина.

По-прежнему доносился перестук колёс локомотива, но все молчали так напряжённо, что начало звенеть в ушах. Комсомольцы смотрели на Николаенко во все глаза, и выражение этих глаз ему остро не понравилось.

Политрук понял, что промахнулся. В разведке как на минном поле – ошибиться можно только раз. Он всегда гордился своим знанием истории, но тут оно подвело политрука. Казалось бы, какая разница – возникло НАТО в первой или во второй половине далёкого XX века? А поди ж ты, такая мелочь стала вопросом жизни и смерти.

Комсомолка удивлённо спросила:

– Нато? Что это такое?

– Стэлька… Да ты глянь, как он селёдку ел – голова целая…

– Ты на пальцы его, на пальцы посмотри!

Николаенко почувствовал, как холодеют ладони.

– Ты кто такой? – Чук рванул его за ворот. – Ну, колись, контра! Под колёса сброшу!

– Да он же интервент! Вяжи его, товарищи!

– Погодите! – Девушка властно взмахнула рукой и обратилась к политруку: – Ты – один из тех интервентов, которых обезвредил товарищ Эскос?

Она пристально глядела в глаза Николаенко.

– Нет, – сказала она наконец. – Ты не интервент. Те открыто пришли на наш корабль, а ты подло проник под овечьей шкурой. Ты двойная мразь, Дмирт.

– Дмитрий. Меня зовут Дмитрий. Я – гражданин Советского Союза, огромной космической державы, где построен коммунизм. Пойдёмте с нами, ребята. Вас приглашают великие стройки, громадные заводы, колосящиеся нивы советской страны! Вам откроют двери вузы великой Страны Советов, её грандиозные научные комплексы и лаборатории, где куются великие открытия! Вас ожидает борьба с буржуазным гринписом за растопление льдов Антарктики… короче, много всего интересного! Вас ждут лунные оранжереи, марсианские сады, виноградники Ганимеда…

– Партия не может ошибаться, – прошептала девушка.

– Она и не ошибается, – твёрдо сказал Николаенко. – Просто прошло уже три столетия.

– У вас уже коммунизм, да?

– У нас уже коммунизм.

Чук, Гек и Фиг деловито вязали разоблачённого агента космической буржуазии.

– Я не шпион, – сказал Николаенко, честно глядя в голубые глаза комсомолки. – Я – советский человек. Ты мне веришь?

Мужчина лет тридцати-тридцати пяти, в галифе и френче, расхаживал по кабинету, в котором состоялась очная ставка между Хвылей и Николаенко. Он курил дрянные сигареты, заполняя помещение крепким дымом. Это и был товарищ Эскос, о котором уже слыхал Николаенко. Нетрудно было догадаться, что имя означает Электросталинский Космос.

– Значит, вы продолжаете утверждать, что не имеете отношения к марсианской разведке? – вкрадчиво вопрошал товарищ Эскос.

– «Марсианская разведка» – буквосочетание бессмысленное, – терпеливо отвечал Николаенко. – Я же объяснял вам, что сферы влияния поделе…

Короткий замах – голова политрука дёрнулась, из рассечённой губы потекла кровь.

– Значит, вы утверждаете, что являетесь гражданами Советского Союза, – продолжал Эскос, как ни в чём не бывало. – Тогда как вы объясните то, что чуть ли не на половине захваченных нами интервентов, включая командира, – он ткнул в сторону Хвыли, – мы обнаружили нательные кресты?

– Это легко объяснить, – отвечал политрук. – В нашем государстве сейчас насчитывается двадцать пять союзных социалистических республик, проживает несколько сотен больших и малых народов. В десантную бригаду, помимо бойцов, исповедующих православие, входят и представители иных конфессий.

– То есть вы позабыли заветы воинствующего атеизма? – насмешливо протянул Эскос. – Хороши граждане Страны Советов, нечего сказать!

– У нас свободная страна, – ответил Николаенко. – Мы давно ушли от перегибов прошлого.

– Таких, как ты, хребтом о колено перегибать надо, сволочь, – процедил Эскос. – По харе видно – спец… Ну, колись – спец?!

– Простите, не совсем понимаю ваш вопрос, товарищ…

– Тамбовский волк тебе товарищ, сука очкастая! Думаешь, если у нас на корабле остались только коммунистические рабфаки, так мы забыли, кто такая профессура, интеллигенция и прочее говно нации? А ну, скажи, чего заканчивал? Какие такие академии у вас там, на Земле?

– Благодаря выросшей продолжительности жизни и высоким культурным запросам советских людей, практически каждый человек имеет у нас от трёх до семи высших образований, не считая среднеспециальных. У меня – пять: военное, лингвистическое, историческое, философское, стоматологическое, плюс курсы куроводства в невесомости, кулинарный техникум и семинария.

– Дура-а-ак… – высказался молчавший доселе Хвыля.

– Молчать! Вот оно что… попович… всё с тобой ясно… семинарии, значит, в вашем эссэсэре…

– Да, у нас широкая сеть семинарий и духовных академий, работающих под патронатом Министерства Образования, Всесоюзной Патриархии и КГБ…

Эскос ударом опрокинул стул, к которому привязали Николаенко.

– Кончай проповеди, политрук, – сплюнув кровавую жижу, прохрипел Хвыля. – Этой погани только жемчуга метать…

– А-а, представитель новозеландской разведки подал голос! – оскалился Эскос. – Ну ладно, а теперь к делу.

Он оправил френч, ладонь заложил за отворот.

– Если вы действительно советские люди, если вы действительно коммунисты…

Голос его загремел:

– Докажите это!

И доброжелательно добавил:

– В обмен, ну, скажем, на помилование.

– Что именно вы предлагаете? – спросил Николаенко, лёжа на полу.

– Вы должны убедить наш народ в необходимости сплотиться перед лицом внешней угрозы, перед коварными происками шпионов и интервентов, – Эскос приблизился к Николаенко, рывком поднял стул. – Рассказать о том, что Земля полностью предала дело Ленина – Сталина…

– Предположим, мы согласимся…

– Мы?! Ты, очкарик, с дуба рухнул? – вылупился Хвыля. – Ты с кем на сговор идёшь, паскуда, – с оппортунистами, с право-левоуклонистами?

– Товарищ Хвыля, выбирайте выражения!

– Э нет, политрук, мы так не договаривались! Стал коммунякой – не бойся гиллякы! Раз коммунистом назвался – коммунистом и погибай, а иначе я сам тебя в бараний рог скручу, падлюку!

– Товарищ Хвыля, я на вас рапорт подам! По прибытии на «Сибирь»!

Эскос, не вмешиваясь в перепалку, подошёл к столу и взял ледоруб.

– Когда-то я тоже работал на астероидах, – мечтательно проговорил он. – А теперь этот инструмент помогает мне останавливать нежелательные дискуссии…

Он взмахнул ледорубом и ударил Хвылю по коленной чашечке.

– С-с-с-с-с…

Из горла подполковника вырвался свист. Эскос вновь подошёл к Николаенко.

– Вы будете участвовать в открытом показательном процессе. Говорить будете то, что вам напишут. Вы должны будете раскаяться и признать свои преступные замыслы, – он внимательно посмотрел в глаза политруку. – Разумеется, открытый процесс всех желающих не вместит. На нём будут присутствовать только отобранные работники… Так что не надо самодеятельности. Да, и учтите: вы будете под прицелом снайперов.

– Не сомневаюсь в вашем опыте ведения открытых показательных процессов.

– Учти, сволочь, если хоть слово от себя добавишь…

И, коротко размахнувшись, Эскос ударил политрука под дых. Затем прошёлся по кабинету, поскрипывая сапогами, ожидая, пока Николаенко восстановит дыхание. Тот прохрипел:

– Вместо того чтобы угрожать, лучше бы сказали, что я с этого буду иметь.

Товарищ Эскос смерил политрука взглядом, в котором читалось плохо замаскированное презрение.

– А что именно вы хотите получить, товарищ Николаенко?

– Гарантии безопасности. Достойные условия жизни. Руководящую должность. В обмен я помогу вам получить реальную власть над небольшим, но уютным космическим сектором.

– Шо ж ты делаешь, сука, а!

– Я подумаю, – сказал Эскос. – Сейчас радиорубка заблокирована. Арифмометры отключены. На все иллюминаторы опущены щиты. Мы тут не приветствуем нежелательные контакты.

– Но десантную бригаду-то впустили.

– В главном шлюзе имеется дежурный пост. Имелся. Перископ в шлюзовом отсеке уже демонтировали. После того как разберёмся с вами, интервентами, ликвидируем и предателей. Они уже сознались, что работали на разведку Ватикана. Он, кстати, ещё существует?

– Да.

– Значит, я был прав. Ещё вопросы?

– А как же ловите астероиды?

– Временно поднимаем щиты. Но мы – экономный народ, одной скалы хватает надолго. Последний раз иллюминаторы раскрывались пятнадцать лет назад, до последней чистки.

– Вы же сами здесь узник, – сказал Николаенко. – А ведь с таким кораблём вы можете стать полноправным, дипломатически признанным правителем. Здесь мощные орудия и сто тысяч заложников. Думаю, Солнечная система выдержит ещё одну небольшую тиранию.

Хвыля скрежетнул зубами.

Эскос внимательно глядел на политрука. Затем вышел в коридор и вернулся с маленьким пушистым котёнком в руках.

– Договорились. Но сначала я покажу вам, что будет, если… – и он взял пищащий комок за лапки, растягивая в стороны.

– Нет! – крикнул Николаенко. – Убьёшь котёнка – всё. Я не стану с вами сотрудничать. Мне дорога моя психика. Я ночами спать не буду. В детстве на моих глазах ногу щенку оторвали. Так что учти – я с катушек съеду. А ты не станешь правителем. Давай, рви котёнка! Останешься вертухаем этой летающей тюрьмы.

Эскос приставил ему пистолет ко лбу.

– Я тебя сейчас пришью, контра.

Николаенко глядел в глаза электросталинцу.

– Стреляй, а животное не трожь.

Эскос плюнул, швырнул политруку на грудь насмерть перепуганное пушистое существо.

– Уведите. И приготовьте ему речь.

– Когда я вернусь на «Сибирь», Николаенко, – передавлю всех твоих рыбок и белых крыс! – рявкнул Хвыля. – Я пса своего на тебя спущу! Порву тебя, куровод-стоматолог!

Эскос вздохнул, потянулся окурком к пепельнице, но передумал, развернулся и влепил Хвыле бычком в глаз.

– Япона-а-а-а ма-а-ать!!!

– Вот видите, – ухмыльнулся Эскос, – сам признался, что работает на японскую разведку.

3

Пока на «Сибири» прорабатывали тактику и стратегию диалога с космической находкой, контакт с «Электросталиным» решил установить лёгкий туристический бот, на обшивке которого оптимистично флюоресцировали звёздно-полосатый флаг и реклама подгузников «Baby Star Warrior».

– Товарищ вице-адмирал, всеобщая тревога в секторе! Опасность для гражданских!

Комаров стряхнул дремоту, одолевавшую его уже вторые сутки нервных бдений, и потянулся к космическим картам, разложенным на огромном, бесконечном столе главной рубки. На них уже был отмечен цветными булавками курс какой-то гражданской бестолочи – стопроцентно буржуазной.

– Кого там принесла нелёгкая?

Вряд ли пионеры на учебном катере решились подойти к неизвестному космическому объекту, не запросив разрешения у Земли… Хотя… В детстве самого вице-адмирала Комарова, конечно, бывали прецеденты, о которых он умалчивал на встречах с младшим поколением… Нет, всё-таки какие-нибудь туристы, обнаглевшие от вседозволенности мирного космоса, привыкшие к безопасности Солнечной системы и сотням международных конвенций, охранявших жизнь и здоровье «космических путешественников», взявших кредит на покупку или аренду частной яхты.

Вот только товарищи на «Электросталине», подозревал Комаров, не имели представления об этих международных конвенциях.

– Американский туристический бот, товарищ вице-адмирал! Дрейфовал в экстремальной близости от астероидной зоны, сменил курс по направлению к объекту!

– Провокация?

– Никак нет, товарищ вице-адмирал! Согласно секретной депеше разведцентра, Пентагон ещё не успел подготовить «азефа».

Значит, в самом деле путешественники-экстремалы… Туристы… Идиоты… С американским флагом на весь борт!

– Какова расчётная дальность поражающей мощи объекта?

– Через две минуты бот войдёт в зону теоретического поражения.

Звук сирены, оповещающей «Сибирь» об угрозе гражданским лицам в ближайшем секторе космического пространства, наполнял палубы тревожным прерывистым пульсом.

– Группа истребителей – к взлёту! – скомандовал Комаров. – Огонь – на себя!

Международный инцидент набирал обороты. Туристический бот, столь вовремя появившийся в опасной близости от «Электросталина», сэкономил Пентагону целых три часа: пока в обители мирового зла и международной агрессии прорабатывали детали буржуазной провокации, мирные граждане управились сами. Это сообщила советская разведка, неусыпно контролирующая все поползновения гидры империализма, – так что, к большому огорчению дипломатов Советского Союза, нельзя было даже ноту протеста подать. Любопытство мирного населения – не порок. Разве что умственного развития.

Туристам повезло, что на «Сибири» ждали буржуазную провокацию и были готовы к её отражению. Звенья «Соколов» и «Беркутов» находились в полной боевой готовности, пилоты дежурили в кабинах, шлюзы стартовых палуб были раскрыты. Так что когда туристический бот приблизился к опасной зоне, дурьи головы экстремалов оказались под защитой советских ВКС.

Пентагону тоже повезло, что капиталистическая действительность воспитала такую активную, хоть и неразумную, породу хомо туристикос. «Ястребам» оставалось только воспользоваться случаем и выдвинуть «в целях спасения американских граждан» космическую армаду.

– Никогда ничем не удивят, засранцы, – бормотал Комаров, наливая «Арарат» в одинокий стакан.

Отлучившись в кабинет, чтобы организовать себе взбодряющее «чаепитие», он остро жалел о том, что не с кем посоветоваться, – где сейчас Хвыля и Николаенко? Что случилось с друзьями, почему молчат вместе с этой проклятой громадиной?

Он уже отдал приказ снять маскировку с крейсера и кораблей поддержки. Звенья истребителей стартовали с палуб. Туристическому боту было приказано немедленно развернуться и отойти на безопасное расстояние. Теперь он дрейфовал поодаль, а энтузиасты космояхтинга передавали «super news» в свои дурацкие «блоги», средство погружения масс в виртуальную реальность, а проще говоря – засирания мозгов пролетариата в мире капитала.

А вот «Электросталин» удивлял – он по-прежнему хранил молчание, не реагируя на звенья истребителей, выстроившихся вокруг. Но с «Электросталина» не раздалось ни одного выстрела. Было что-то мистическое в молчании этого колосса. Ни одного радиосигнала, ни одного выстрела. Быть может, космический Моби Дик мёртв? Но где же тогда Хвыля и Николаенко? Комаров не любил мистические явления, как и всё, что не мог объяснить. Но «Электросталин», вынырнувший из глубин космоса и истории, нёс в себе неразгаданную тайну.

Махнув стакан «Арарата», Комаров прошёл в главную рубку.

– Товарищ вице-адмирал! Эскадра НАТО вошла в сектор. Давать запрос в штаб?

– Нет времени, – ответил Комаров. – Отсюда сигнал на Землю идёт восемнадцать минут. Значит, директива четыре… Принимаю полное командование в секторе.

С той минуты, как прозвучали эти слова, зафиксированные свидетелями в рубке, магнитофонной записью и чёрным ящиком, на вице-адмирала Комарова возлагались все полномочия по принятию в секторе любых военных решений. Впрочем, брать на себя такую ответственность командиру «Сибири» и эскадры сопровождения было не впервой.

– Товарищ вице-адмирал, американский флагман вышел на связь. Он требует немедленной атаки на объект во имя мирного космоса и обеспечения безопасного пролёта гражданских транспортов в данном секторе.

«Во имя мирного космоса…» Знаем мы эти формулировочки. Но что же предпринять?

Свои – или чужие?

Защищать корабль, который себе на уме, или освободить пространство для атаки американской эскадры?

«Страна своих не бросает», – всплыло в памяти огненными буквами главное кредо советского офицера.

– Истребительным звеньям – сформировать заслон вокруг объекта. Быть готовым к отражению двойного удара.

Через центральный иллюминатор командной рубки Комаров наблюдал, как «Беркуты» и «Соколы» перестраиваются в защитный порядок. Им грозила двойная опасность: и от орудий «Электросталина», и от натовского огня.

– Товарищ вице-адми…

– Включи динамики, – махнул рукой Комаров. – Послушаем.

– Выносим последнее предупреждение, – в радиоэфир ворвался голос командующего американским «Грифоном». – Вы не имеете права препятствовать мирной демократической акции по устранению военной угрозы в секторе. Предоставьте доказательства того, что корабль «Электросталин» является советской боевой или гражданской единицей, иначе мы будем вынуждены…

– Тьфу ты, пропасть, – выругался Комаров. – Мне б сюда эти доказательства!

Космические истребители уже перестроились в «двойную сеть», сплочённо охраняя покой древнего немого бога космических глубин. Энергетические поля натовских штурмовиков и эсминцев медленно наливались багровым свечением, накапливая ударную мощь.

И тут заработали бортовые орудия «Электросталина».

Вице-адмирал Владимир Комаров многое повидал на своём веку: и кражу Мавзолея во время плановой экскурсионной телепортации, и атаку клонов-камикадзе в облаке Оорта, и наркотическую туманность на туристическом маршруте «Крыжополь – Гадес», и столкновение Титана с углеводородным айсбергом, и тахионный взрыв контрабандной партии жидких алмазов с Нептуна, и бешенство биопротогенной матки на верфях Тефии, и империалистическую чёрную дыру близ Меркурия, и разумные солнечные протуберанцы, и неразумных участников Большой трансплутоновой эстафеты под эгидой Премии Дарвина. В космосе случается поистине невероятное, и поэтому Комаров почти не удивился, когда в залпах с древнего, вынырнувшего из глубин истории корабля различил сначала сигналы SOS, а затем – международный опознавательный сигнал «Миру – мир!». Сигнал был неизвестен двадцатому столетию, породившему эту грандиозную махину. Но старинные пушки били с «Электросталина» узнаваемой морзянкой, и ошибиться было невозможно.

Империалистические силы вынуждены были остановить запланированное наступление. А когда залпы электросталинских пушек сложились в родной для Комарова советский гимн, всем вокруг стало ясно, что ловить тут империалистической сволочи нечего. Это был наш, советский корабль! На нём были наши советские люди! И они заставили страшные, могучие орудия мирно исполнять гимн. Но не старинный «Интернационал», а тот великий, известный всей Солнечной системе, что заставляет трепетно отзываться сердца всего угнетённого люда. По космосу беззвучными всполохами неслись величественные строки: «Союз нерушимый республик свободных…»

– Сплотила навеки единая Русь… – вполголоса, не в силах противиться охватившему ликованию, отозвался Комаров.

– Да здравствует созданный волей народа… – подхватила рубка.

– Единый, могучий Советский Союз! – единым порывом зазвучали голоса на всех палубах крейсера «Сибирь».

Три столетия молчаливо, как толпа по залу Мавзолея, плыл по космосу циклопический ковчег, и вот теперь он обрёл голос. Немой корабль в вечной тишине космоса салютовал XXII веку великим гимном Страны Советов.

Затем распахнулся гигантский зев центрального шлюза, и в проёме появились сверкающие бронзо-титановой бронёй «сибиряки»-десантники. Во главе десантной бригады возвышалась мощная, узнаваемая фигура подполковника Хвыли с ледорубом в руке.

А рядом стояли несколько человек в старинных скафандрах с алыми звёздами.


За пару часов до этого

– Рапорт напишу, рапорт напишу, – бормотал Лавр Хвыля, растирая руки, освобождённые от проволоки. – Ох и шкура ты, Николаенко, и фантазия у тебя дурацкая.

Туго впившаяся проволока оставила глубокие багровые следы на коже. Единственный глаз, оставшийся у подполковника, недобро посверкивал в полутьме камеры, а движения могучих лап, массировавших друг друга, были слишком многозначительны.

– Неправильно ты, Лавр, массаж делаешь, – заметил Николаенко. – Ты сразу кожу растираешь, а надо…

– Ах ты, пиявка спелёнутая!..

Политрук змеиным движением мгновенно переместился в угол, и приподнявшийся было Хвыля вернулся к своему медитативному занятию.

– Ползи сюда, мозг операции, и тебе культяпки развяжу… Не бойся, в глаз не дам. Наверное…

Подача политруком Николаенко рапорта на подполковника Хвылю было традиционным развлечением командной триады «Сибири». Проводилась забава под председательством вице-адмирала Комарова, с зачитыванием пассажей под армянский коньячок. Но товарищ Эскос принял всё за чистую монету. Видимо, доносы так близки были представлениям товарища о человеческой искренности, что он полностью проникся доверием к Николаенко. Космическому гостю, чьи нравы столь соответствовали привычной этике электросталинцев, настоятельно рекомендовали выступить с публичным раскаянием. Прямолинейному Хвыле ничего, кроме расстрела, предложить не могли, а вот Николаенко, по мнению товарищей с «Электросталина», вполне годился для показательного выступления в качестве разоблачённого шпиона. В обмен Николаенко пообещали сохранить жизнь. И дать печенья с вареньем.

Насчёт второго и третьего его, кстати, не обманули. Печенье в литерный паёк ответственных товарищей входило суховатое, но съедобное, а варенье, хотя и непонятно было, из чего оно делалось на «Электросталине», по виду напоминало яблочное повидло. На последующие подковырки Хвыли на тему, как он мог жрать, пока его товарищ корчится в камере с выжженной глазницей, Николаенко неизменно отвечал, что было вкусно.

С первым обещанием вышла загвоздка. Неизвестно, собирались ли товарищи-электросталинцы сдержать обещание, но Николаенко не дал им ни малейшего шанса осуществить акт помилования.

Выйдя в ложу над площадью, где волновалась толпа, он на мгновение замер. В ложе напротив сидели ответственные товарищи. Сзади, понуро повесив голову и шепча всякие нехорошие слова типа «шкура» и «гнида», скалой возвышался подполковник Хвыля. На плече политрука жмурился котёнок. Николаенко взял слово:

– Товарищи, я глубоко раскаиваюсь… Я раскаиваюсь, что мы слишком поздно нашли вас, чтобы распахнуть братские коммунистические объятья!

У ответственных товарищей поползли вверх брови. Боевики в кожанках рванулись к Николаенко, но удар Хвыли пришёлся одному в челюсть, другому – в ноздри, третьему – под дых. Могучая фигура подполковника преградила путь к худощавому телу политрука. Приёмы советского самбо и стальные мышцы Хвыли встали волнорезом на пути эскосовцев. Выхватив из затылка вживлённый микроаккумулятор, подполковник активировал силовой щит, вовремя укрыв Николаенко от пуль. Сам Хвыля обходился без щита: пули разрывали его кожу, но наталкивались на вшитую под эпидермис стальную десантную бронесеть. Вживлённые капсулы десантного медпакета мгновенно растворялись, активируя регенерацию тканей. Неуязвимый одноглазый титан расшвыривал врагов, наводя вокруг суеверный ужас.

А Николаенко всё говорил и говорил. Впрочем, чувствуя ответственность момента, политрук проявил рекордную для себя лапидарность, поэтому трёх минут, которые выиграл для него подполковник Хвыля, вполне хватило, чтобы вчерне обрисовать современное политическое положение в Солнечной системе.

– Товарищи! – гремел голос политрука Николаенко. – Добро пожаловать в лоно коммунистического общества! Ваш подвиг был не напрасен – вы открыли космос для советских людей! Теперь мы, благодарные потомки революционеров и героев индустриализации, зовём вас в эпоху коммунистического изобилия и безкарточной системы! Да здравствует интернационал! Да здравствует Советский Союз! Да здравствует коммунизм!

На этих словах Хвыля повалил его на пол. Действие щита закончилось, над офицерами засвистели пули. Не сориентировавшись, что щит больше не поглощает кинетическую энергию, снайперы с соседних лож и эскосовцы, прорывавшиеся в ложу со стороны коридора, дружно начали укладывать друг друга. Эскос, перекрикивая шум, требовал взять шпионов живыми.

Под срывающийся голос народного обвинителя, вопящий о провокации иностранных разведок, на друзей навалились боевики из НКВО.

…В камере подполковник дал волю конструктивной дружеской критике с элементами лингвистических изысканий.

– Ну и на что ты рассчитывал, козявка коллаборационистская? – вскрывал коренные недостатки применённой тактики Хвыля, растирая синяки.

Николаенко молчал, поглаживая котёнка под лохмотьями космической гимнастёрки.

Вдруг тихий, едва различимый голос раздался из коридора:

– Слева – молот, справа – серп…

Николаенко подскочил, приник губами к двери:

– …это наш советский герб!

– Хочешь жни, а хочешь куй…

Подполковник Хвыля открыл было рот, но политрук был быстрее:

– На работу дружно дуй!

Тонкий, захлёбывающийся от радости девичий голос пропел:

– Гудит как улей родной завод…

– К станкам вредитель не проползёт!

Дверь распахнулась. На пороге стояли несколько молодых людей в скрипящих кожанках поверх рабочих роб. Кое-где куртки были порваны, а присмотревшись, на чёрной коже можно было заметить неподсохшие потёки. Похоже, на «Электросталине» назревала очередная смена поколений.

– По реке плывёт топор… – Девушка в красной косынке выжидающе замерла.

Политрук выдал мгновенно:

– …из села Кукушкино! Много стали дал народ к юбилею Пушкина!

Стэля расцвела в счастливой улыбке. «Свой, наш!» – читалось во взгляде.

– Значит, вы там, на Земле, достойно отметили юбилей поэта в 1937 году? Вы ведь воздвигли высоченный памятник Сталину, который читает труды Пушкина?!

– Нет, – сказал Хвыля. – Мы воздвигли памятник Пушкину, который читает труды Сталина.

Политрук с одобрением посмотрел на друга и, улучив подходящий момент, наклонился и прошептал:

– Вот можешь же, когда захочешь!

Дальше всё было просто. Освобождённые десантники освободили, в свою очередь, простых электросталинцев от ревизионистского диктата. Товарища Эскоса захватил лично товарищ Хвыля. Ледоруб он реквизировал – на память.

Локомотив, управляемый Стэлей и её товарищами, быстро домчал по корабельным туннелям советских бойцов к узловым, стратегически важным объектам. Действуя по заветам Октябрьской Революции, десантники действовали быстро, слаженно и почти бескровно. Вскоре внутрикорабельный телеграф и телефон, арсенал, дизельная электростанция и центральная пищевая раздаточная перешли под власть Советов. Всего за пару часов главные опорные пункты были очищены от оппортунистической сволочи.

Сломив короткое сопротивление эскосовцев, комсомольцы переключили дизельные резервуары на обеспечение орудийных расчётов, и преобразованная в смертоносные лучи энергия потекла в артиллерийские башни «Электросталина». А затем советские бойцы взломали рубку огневого управления. Раскрылись броневые щиты, освобождая иллюминаторы, и, словно гоголевский Вий, прозревший «Электросталин» грозно взглянул на просторы Вселенной. Как раз вовремя, чтобы пресечь буржуазные инсинуации слаженным орудийным исполнением гимна СССР.

Старшина Василько, сверяясь со списком, аккуратно отбирал плёнки диафильмов для новой лекции. Добровольным посетителям лектория предстояло в принудительном порядке ознакомиться с очередным культурно-просветительским сочинением политрука Николаенко на тему «Карточное питание в эпоху индустриализации и трудовой подвиг советского народа при минимуме килокалорий». В зале пока было пусто, но постепенно ряды кресел заполнялись. К началу лекции должна была подтянуться вся команда – за исключением счастливцев, отбывающих вахту или томящихся на гауптвахте.

«Сибирь» всё ещё дрейфовала около «Электросталина», облепленного научно-исследовательскими кораблями с историками, лингвистами, технологами, медиками и психологами, но на самом крейсере уже воцарилась мирная обстановка, располагающая к культурным лекциям и дебатам.

Советские специалисты начали бережную работу с электросталинцами. Передовые обитатели древнего корабля уже начали выход из саморезервации. Им ещё придётся многое узнать о современной жизни в коммунистическом обществе, многое осознать, ко многому привыкнуть, но самое главное уже случилось – Советский Союз протянул руку дружбы и встретил хлебом-солью блудных сынов родного космоса.

И, как собирался подчеркнуть политрук Николаенко в кратком обзоре ситуации (часика на три, не больше), не только хлебом-солью, но и тушёнкой, перловкой, килькой, пшёнкой, хлебным шницелем, макаронами, сметаной, сгущёнкой, яйцами с зелёным горошком под майонезом, а также киселём и компотом из сухофруктов. Такая вот кулинарная пропасть лежала между строителями коммунизма карточной эпохи времён великой индустриализации и современными посетителями советских столовых эпохи развитого коммунизма.

Вице-адмирал Комаров корпел над формулировкой заказа интендантам, размышляя, как максимально благообразно мотивировать необходимость доставки на «Сибирь» трёх-четырёх ящиков хорошего армянского коньяка, дабы пополнить запасы, изрядно опустошённые во время празднования воссоединения электросталинцев с советским народом, а также воссоединения командной триады крейсера.

Подполковник Хвыля ходил по палубам, посверкивая новым, двадцать четвёртым по счёту глазом.

Котёнка Хвыля забрал себе, потому что у Николаенко по возвращении на «Сибирь» обнаружилась стойкая аллергия на кошек. Да и белые крысы плюс рыбки политрука не слишком бы обрадовались новому другу.

Товарищ Эскос был под конвоем препровождён в психиатрический центр на Плутоне. Его тонкая, ранимая психика потребовала длительного восстановления после соприкосновения с реальностью XXII века и ледорубом, которым завладел подполковник Хвыля.

Неблагодарные туристы опубликовали в своих империалистических «блогах» всякие пакостные пасквили.

Пользуясь так называемой свободой слова, а попросту говоря – аморальной вседозволенностью, измышления «очевидцев» подхватили реакционные издания мира капитала. Пришлось и советской печати вступить в полемику, которая вошла в историю под названием «электросталинского блогоСраЧА» (сражения чрезвычайной актуальности).

Американские «ястребы» снова поймали птицу обломинго. Это, естественно, никого не удивляло.

В Солнечной системе вновь воцарилось спокойствие в ожидании новых буржуазных провокаций.

А «Сибирь» вернулась к своей обычной жизни.

Старшина Василько заряжал диафильм в проектор, искоса наблюдая за неслышным разговором политрука и девушки в красной косынке. Она была одета в современный серебристый комбинезон, но в облике её было что-то нездешнее, возвышенное, революционно-романтическое. От беседующих старшину отделяло несколько метров, но ему показалось, что в глазах девушки блестели слёзы.

Краем уха старшина уловил фразу: «…металлургический вуз». Затем, отсалютовав красивым и чётким движением, девушка развернулась и, закусив губу, быстро вышла в коридор.

Толпа «сибиряков» заполняла лекторий. Политрук Николаенко приготовил свой чёрный блокнот.

Михаил Савеличев

Большая перемена

Алиса еле сдерживала слёзы. Она гладила себя по животу, круглому пятимесячному животу, выпирающему из-под ночнушки, и это помогало ей не разрыдаться. Нестор мазал третий бутерброд. Кофе стыл. Он точно знал, что она скажет. Она скажет: «Ты меня не любишь». Или даже: «Я так и знала, что ты меня не любишь». Или ещё хуже: «А ведь мне говорили не выходить за тебя». У него даже руки затряслись от напряжённого ожидания. И она наконец-то сказала. Почти то самое, что он и ждал:

– Ты его не будешь любить.

И слёзы покатились из глаз. Нестор взял бутерброд и запихал в рот. Весь. Чтобы дать себе время подумать. Например, о том, что мужчина никогда не поймёт женщину. Тем более беременную.

Алиса смотрела на него требовательно. Передышка закончилась, пора отвечать. Точнее, опровергать. И доказывать.

– Я буду его любить, – сказал Нестор и сам себе не поверил. – Очень.

– Не-а, – сказала Алиса. – Я ведь знаю, как всё будет. Ты будешь приходить поздно вечером. Пропадать по выходным. Брать работу на дом. Сидеть за столом над книгами. У тебя минутки не найдётся его по голове погладить. Он будет тебя раздражать. У тебя не будет времени заниматься с ним тогда, когда ты ему будешь нужен, а когда тебе этого вдруг захочется, ты ему уже не будешь нужен.

Она продолжала говорить, а Нестор запихивал в рот бутерброды. Чтобы не прерывать. А ведь очень хотелось. Судя по рассказу Алисы, жизнь его выглядела печально и одиноко. Она живописала поступление дитяти в институт, к которому он, отец, и полпальца не приложил (смысл метафоры Нестор не уловил), но тут зазвонил телефон. Нестор привстал, но Алиса пригвоздила его к табуретке взглядом и поднялась сама. Прошла мимо, придерживая живот.

Только набив рот булкой с маслом, Нестор понял, что у него совершенно нет аппетита. Всё можно списать на беременность – кому-то необходимы огурцы с вареньем, а кому-то – выволочка мужу. И не поспоришь. Организм требует. Но за всем этим присутствовало нечто ещё.

Прозрение.

И Нестору стало тошно. Он отставил остывший кофе, взял баллоны для газировки, сунул ноги в туфли и вышел за порог.

Улица Руту как никогда оправдывала своё название. Было утро, густые тени ещё не выцвели на солнце, только-только поднявшимся над дальними крышами, по стадиону бегали трусцой, за чем с интересом наблюдала пара бродячих псов, так и не решивших – то ли облаять физкультурников, то ли бежать дальше по своим собачьим делам.

Нестор закурил и побрёл к проспекту.

Хорошо было предкам, у которых бытие определяло сознание. А в самых простых случаях даже не бытие – слишком уж сложно, а самый что ни на есть посконный быт. Быт определял сознание: семь слоников на комоде, одеколон «Шипр» и лосьон «Огуречный». Но случилось то, что случилось, и говорить о бытии стало так же неудобно, как астроному оперировать геоцентрической системой. История раньше и походила на такую систему, опираясь исключительно на прошлое, что требовало вводить бесконечные эпициклы. Здесь так, а вот здесь совсем не так. И человечество не замечало, что…

Размышления о человечестве прервал пронзительный свисток. Нестор не сразу понял к чему это, к кому это, по инерции продумав ещё пару мыслишек на тему судеб человечества, а заодно сделав пару шагов по «зебре». Светофор пылал красным. Новенький «Икарус» с гармошкой урчал двигателем, а за стеклом водитель со шведской бородкой качал головой.

– Гражданин, – позвал стоящий на той стороне перехода гаишник, – подойдите сюда, пожалуйста.

– Пожалуйста, – сказал Нестор. До него ещё не дошло, что именно случилось, а точнее – могло случиться.

– Старший лейтенант Имярекис, – приложил гаишник ладонь к фуражке. – Я вас тут уже второй час дожидаюсь.

– Извините, – фамилия гаишника поразила Нестора не меньше, чем его заявление. – А что случилось? Я вот только за водой пошёл, – он показал бутыли в кожаной сбруе. И зачем-то добавил: – Жена беременная, очень любит с сиропом.

– Двести грамм берёте? – Имярекис достал из планшета бумагу и принялся писать.

– Двести грамм? Я вообще не пью, тем более по утрам.

– Сиропа, – пояснил Имярекис. – Сколько сиропа добавляете?

– А, – Нестор потёр лоб. Он никак не мог вернуться в колею событий. – Триста. Триста грамм сиропа.

– Как себя чувствуете? – продолжал гаишник. – Давление? Головокружение? Слабость?

Нестор прислушался к себе. Ничего подобного не ощущалось.

– Хорошо. Всё хорошо. Как обычно.

– Уверены? – Имярекис пронзительно посмотрел на Нестора. – А то можно проехать в дежурную поликлинику. Сегодня хороший врач принимает.

Нестор помотал головой.

– Жена будет волноваться? – догадался Имярекис. – Вот, ознакомьтесь. И подпишите.

«Протокол предупреждения.

16 сентября 1975 года мной, старшим лейтенантом Э. С. Имярекисом предупреждено дорожно-транспортное происшествие с участием автобуса „Икарус“ госномер 16–32 ККЛ и гражданина Н. И. Переменчева, в результате чего удалось предотвратить смерть последнего от черепно-мозговой травмы из-за удара об асфальт…»

– Это обязательно такие подробности? – Нестор поморщился.

– Начальство требует, – сказал Имярекис. – Да и в воспитательных целях, если честно. На некоторых действует отрезвляюще.

– Я не пил.

– И я о том же. Вчера пришлось весь вечер в ОГАС с картотекой просидеть, отыскивая ваше место жительства. Хорошо, что имя у вас такое, хм, запоминающееся. Где-то я его слышал…

Нестор расписался и протянул листок гаишнику.

– Это летописец такой был, – сказал он.

– Кино! – воскликнул гаишник. – Вот где. Кино такое по телевизору показывали. Смешное.

– Я могу идти, товарищ старший лейтенант?

Имярекис сразу стал серьёзным.

– Да, товарищ Переменчев, вы можете идти, но прошу вас быть впредь очень внимательным и переходить улицу только в разрешённых местах и на зелёный свет светофора, – суконная фраза получилась у него без запинки.

Нестор дошёл до высокого и широкого бордюра, по которому любили бегать дети, пока родители ходили из магазина в магазин, сел, поставил баллоны. Захотелось мороженого. Эскимо. Но только не шоколадного, а в лимонной глазури. Алиса такое терпеть не могла, а ему нравилось – кисленькое. Вот только до киоска дойти сил не хватало.

Черепно-мозговая травма, вспомнилось ему. И что бы произошло с Алисой? Не будь этот Имярекис таким въедливым, лежать ему в луже своей крови и раскинутых мозгов. Будущее определяет сознание. Вот только когда работаешь со слишком далёким будущим, как-то забываешь о том, что может случиться через день, через час, через минуту.

– Тебе тоже звонили, – сказала Алиса. – Просили перезвонить.

– Начальство? – Нестор протянул ей мороженое, прошёл на кухню и поставил полные бутыли в угол. – С сиропом?

– Пока не хочу. Ты позвони-позвони, а то вдруг радость нежданная – на работу вызывают.

Спорить не хотелось. Подтаявшее мороженое стекало у неё по подбородку. Нестор подошёл и слизнул. Обнял. Тугой живот.

– Отстань, – предупредила Алиса. – Ты наказан.

– За что? – Руки делали, что хотели. При полном попустительстве.

– За нерадивое отношение к сыну.

– Это нарушение презумпции будущего, – прошептал ей на ухо Нестор. – Никто не может быть наказан за то, что ещё не случилось.

– Я беременная, – таким же шёпотом ответила Алиса, – мне можно. У меня инстинкты. И вообще психика у меня бинарная. Это не я тебя наказываю, это он. Через меня. Потому что через пять лет он подойдёт к тебе с просьбой смастерить летучего змея, а ты будешь занят. Как всегда.

Потом они лежали и тяжело дышали. Алиса прижалась к нему крепче.

– Я очень боюсь тебя потерять.

– Не говори ерунды. Или это опять твоя бинарная психика?

– Я всего боюсь. Даже того, что случится. Почему так? Разве это нельзя изменить? Как люди жили до этого? Мечтали о будущем. И оказалось, что бессмысленно мечтать о том, что определяет твоё настоящее.

– Для этого понадобилась война и миллионы жизней. Слишком много, чтобы убедиться – завтрашний день вполне объективно существует.

Алиса приподнялась на локте. Чертовски соблазнительно.

– Нестор, а что если правы фантасты?

– В чём? – Он гладил её по большой правой груди, а потом по большой левой груди.

– Ну, что это наши далёкие потомки устроили встречный временной поток.

– Зачем им это?

– Ну… не знаю. Предупредить. Помочь.

– Будущее, конечно, дано нам в ощущениях, но его невозможно предупредить. И поменьше читай всякой фантастики. У тебя муж – историк. Слушай только его.

– Это домострой какой-то, – Алиса оттолкнула его руку. – Начальству звонить собираешься?

Нестор встал и прошлёпал к телефону. В однокомнатной квартире имелось удобство – всё под рукой. Осталось ещё телевизор купить, какой хотела Алиса, – «Берёзку» на четырёх длинных ножках – и уют полный.

Пока шли звонки, Нестор смотрел на Алису, которая лежала в позе Венеры Тициана и взвешивала на руках тяжёлые груди, словно размышляя: достаточно в них молока или нет?

– Нестор? – спросило начальство. – Тут такое дело… – замолчало, задумалось.

Нестор не помогал. Он прекрасно знал, что ему предстоит, поэтому тоже молчал.

– Я долго думал, прежде чем позвонить. Но обстоятельства так складываются. Из горкома уже звонили… Короче говоря, необходимо ваше присутствие для первичного анализа.

– Прозренец? – вздохнул погромче Нестор. Чтобы начальство услышало всю горечь отрываемого от беременной жены специалиста.

Начальство услышало.

– Я компенсирую, Нестор. Если всё будет складываться удачно, то завтра можете не приходить в институт. Свозите Алису на косу. Или в Палангу.

– Я подумаю, – как можно более сухо сказал Нестор. Не для начальства, для Алисы, которая перестала рассматривать грудь и теперь гладила живот. Она походила на кошку. Уютную маму-кошку.

– Очень хорошо! – обрадовалось начальство. И пустилось в самую неприкрытую лесть: – Вы же знаете, что никто, кроме вас, не справится. Если бы у меня имелся выбор…

– Он в институте? – прервал дифирамбы Нестор. Хуже нет быть незаменимым человеком. – В лаборатории диагностики?

Начальство хмыкнуло. Нехорошо так хмыкнуло. Раскаянно.

– В Комитете. Тут такое дело, Нестор…

– Александр Николаевич, – возвысил голос Нестор, – вы же понимаете, что это уже не по моей части. Если он успел что-то натворить, то пусть комитетчики и разбираются.

– Его взяли в аэропорту. Прилетел из Краснодара. Понимаешь?

– Чего уж тут не понять, – Нестор прижал телефон плечом и принялся перебирать сваленные на столе распечатки. – Опять Большая Перемена? Попытка фальсификации?

– Боюсь, что хуже.

– Куда уж хуже, – машинально ответил Нестор и только потом для него дошло. – Неужели?

– Тамошний комитет на ноги подняли, ищут.

– Ищут пожарные, ищет милиция, – пробормотал Нестор. – Но обычно они так себя не ведут, а?

Начальство молчало. Долго и сосредоточенно.

– Хорошо, – сказал Нестор. – Я всё понял. Постараюсь всё сделать в лучшем виде. Сверюсь по картам. Надежда ведь всё равно остаётся?

– А что бы ты сделал, если бы точно знал, что через шестнадцать лет твоя страна перестанет существовать?

Старый вопрос, на который так никто и не дал ответа. Поэтому Нестор и промолчал. Положил трубку.

– Я всё слышала, – сказала Алиса. – Ты должен свозить меня на косу или в Палангу.

– Прибалтийца спрашивают: почему он такой незагорелый, неужели лета не было? А он и отвечает: почему не было? Было! Но я в тот день работал.

– Это анекдот? – уточнила Алиса.

– Правда жизни, – сказал Нестор.

Прозренец, будем называть его так, потёр пальцами лоб и повторил:

– Перемена. Точнее даже Большая Перемена. Большими буквами в газете «Правда». Скажу честно, мы тогда обрадовались, дурачки, – провёл ладонью по волосам и замолчал.

Я не торопил. Осмотрелся ещё раз, но пепельницы не нашлось. Беспокоить дежурного не хотелось, поэтому подошёл к окну, распахнул створку и закурил. Воздух ещё тёплый, но с осенней проледью. С этой стороны здание закрывал небольшой садик с проложенными дорожками. Хорошее место. Тихое.

– Можно и мне?

Я протянул пачку.

– Надо же – БТ, – Прозренец покрутил её в руках. – Булгартабак. У нас таких давно нет. Одно время вообще ничего не было. Потом как-то наладилось. Чуть ли не махорку в газеты заворачивали. Сначала в очереди в «Союзпечать» стояли, про очередные разоблачения коммунистов почитать, а потом – на полосы и махорку. Перемена, черт её побери.

– Да уж, – как можно неопределённее хмыкнул я. Не подтверждая, не опровергая, не сочувствуя.

– Помните, как у Чернышевского? Будущее светло и прекрасно, – он глубоко затянулся, задержал дыхание. Выдохнул. – А на самом деле – будущее темно и ужасно. У вас «Что делать?» в школе ещё проходят?

– Проходят.

– Очень полезная книга. Особенно про Рахметова. И гвозди.

Дверь тихо отворилась, появилась голова дежурного:

– Может, чаю или кофе? У нас бутерброды есть. Тоже дежурные, – улыбнулся.

– Вы как?

Прозренец покачал головой.

– Позже, Альгирдас, – сказал я, и дверь затворилась.

Прозренец крутил окурок, не зная куда бросить. Потом отщёлкнул его за окно и встал. Потянулся, сделал круг по комнате, особенно внимательно рассмотрев портрет Дзержинского. Я перегнулся через подоконник и нашёл взглядом, куда упал окурок. Надо будет подобрать. Бросил туда же свой.

– Феликс Эдмундович, – сказал Прозренец. – Чистые руки и холодное сердце.

– Горячее сердце и холодная голова, – поправил я.

– А? – Он повернулся ко мне. – Да, точно. Забывать стал. А ведь его памятник на Лубянке того… – Прозренец пошевелил пальцами. – Сначала пытались краном выдернуть с постамента, но не получилось. А потом шашку термитную бросили. Был памятник, осталась лужа металла.

Я вернулся к столу, открыл нужную страницу и внёс в клеточку данные.

– Записывайте, записывайте, – сказал Прозренец. – А главное, фамилию этого гада не забудьте записать. Он, наверное, ещё в Краснодаре рис сажает. Или чай. Знатный был чаевод. Его колхоз-миллионер по всей стране гремел. В программе «Время» показывали. Вот в это время как раз и показывали. Вы посмотрите, посмотрите.

– Обязательно, не волнуйтесь.

– Как у вас всё легко. – Прозренец покачал головой. – Тут и молоко, поди, в треугольных пакетиках?

– Хотите?

– Хочу! И чтоб именно в треугольном.

Альгирдас шагал неприкаянно по коридору. Я вышел и прикрыл дверь.

– Молока хочет в пакете.

– Нельзя ведь ему, – сказал Альгирдас. – И врач предупредил. И курить вы ему зря разрешили.

– Всё равно, принеси. Он и пить-то не будет. Так, посмотрит. Сам понимаешь, как это у них.

Альгирдас посмотрел на часы:

– Мои сейчас уже на обед ушли. Придётся самому добежать до молочного. Справишься?

– Хорошо вы тут в Комитете живёте, – усмехнулся я. – На обед ходите.

– Так ведь воскресенье.

Прозренец сидел в кресле и крутил настройку «Спидолы».

– Вражеские голоса хочу поймать, – сказал он, – а как переключить – не помню. У меня такая же была. Почти такая же.

– Сбоку переключатель, – сказал я. – В окошечке диапазон виден.

– А, точно! ВЭФ – это фирма. Не то что китайское барахло. Лучше бы они термосы продолжали делать. И на Мао молиться. Он ведь ещё жив? Великий кормчий?

– Болеет, – сказал я и сверился с таблицей. – Сейчас молоко вам купят.

– Отсюда всё воспринимается по-другому, – Прозренец нашёл волну, откуда из-за занавесы помех доносилась музыка. Неразборчивая. – Даже ненависти почти не осталось. И страха. И отвращения. Ко всей этой интеллигенции-гегемону. Представляете? При советской власти пролетариат считался гегемоном, на заводе работал, приёмники собирал, чугун лил, а прослойка его обслуживала. Растущие культурные потребности. А потом, как сама в гегемоны пролезла, оказалось, что у неё не потребности, а непотребства сплошные.

Зазвонил телефон. Против всяческих правил. Мне не хотелось брать, но Прозренец морщился от каждого нового треньканья. Я подхватил аппарат и оттащил на подоконник, снял трубку.

– Нестор, ты? – спросило смущённое начальство.

– Да, – подтвердил я. – Слушаю.

– Хотел узнать, как дела.

По всем расчётам он сейчас должен был лежать на косе и греться в последних лучах уходящего лета. Но надо же, беспокоится. Я-то работаю.

– Слушает радио, – сказал я, покосившись на Прозренца. – Фаза один в пике.

– Ага, – перешло на шёпот начальство, – я тут в кафе завернул. Воспользовался служебным положением – телефон попросил. Представляешь, на всём пляже и ни одной телефонной будки.

Пришлось выслушать историю о том, как начальство воспользовалось служебным положением.

– Вы у корабля расположились? – прервал я.

– Солнца мало, – невпопад ответило начальство. – И вода холодная.

– И вообще, понедельник начинается в субботу, – подхватил я. – Так что у меня на календаре уже вторник, шеф.

Начальство помолчало. И решило.

– Хорошо, завтра точно можешь взять отгул. Если с отчётом успеешь.

– Тут ведь не от меня одного зависит. Комитет запросы сделал, – я опять покосился на Прозренца, но тот что-то слушал, прижавшись ухом к приёмнику.

– Ты главное своё дело сделай, а на летучке в горкоме я доложу. Добро, – и повесил трубку. Как всегда внезапно. Без церемоний, словно ему надоело разговаривать.

По дорожке возвращался Альгирдас с авоськой, полной пакетов. Я вернул телефон на стол.

– Джаз – это прекрасно, – заявил Прозренец. – Вот чего мне не будет хватать здесь. Сонн Ролинз, Чарли Паркер, знаете ли. Хотя, говорят, польский джаз в это время тоже очень ничего. Надо попробовать. Самое смешное знаете в чём?

– Не знаю.

– Для некоторых возможность свободно и в любых количествах слушать джаз стало главным преимуществом Большой Перемены. Представляете? Страна в руинах. Инфляция… вы знаете, что такое инфляция?

– Рост цен.

– Ха, рост цен! Нет, вы не знаете, что такое инфляция. И неплатежи. И бартер. А они радуются и нахваливают – вот, теперь джаз звучит со всех сторон! Хочешь Майлза, а хочешь – Гарбарека. Я им – ребята, вы что же делаете? Неужели это важнее, чем страна? Я сам джаз обожаю, но если поставить вопрос ребром – или-или, – то выбор очевиден. Возвращайте «железный занавес» обратно и наслаждайтесь звуками эстонских джазменов. Сегодня слушаешь ты джаз, а завтра родину продашь. Сегодня носишь адидас, а завтра… – Прозренец замолчал.

Судя по всему, начиналась вторая фаза. От эйфории к депрессии. И смертоубийствам. Но тут в дверь деликатно постучались. Молоко принесли. То самое, в пакетах.

Альгирдас даже перевыполнил план – кроме литровых пакетов молока купил пару маленьких – со сливками. Прозренец брал треугольники в руки, вертел их, читал надписи. Кажется, мы ещё на первой фазе посидим.

– Что-то ещё? – Альгирдас накручивал на кулак авоську.

– Стаканчик бы, – попросил Прозренец.

– Но…

– Налей, – сказал я. – Под мою ответственность.

Прозренец долго смотрел на стакан со сливками. Даже на просвет. Нюхал. Подносил к губам, но затем отстранялся. Вернул стакан на стол.

– Потом. Пока не хочется.

Альгирдас вздохнул с видимым облегчением. Вызывать сюда ещё и дежурного врача ему не хотелось.

– Новости есть? – спросил я.

– Ждём, – ответил Альгирдас и вышел.

И не дождёмся, проговорил я про себя. Комитет – организация серьёзная, никто не спорит, но чтобы в воскресенье связаться с Краснодаром, а оттуда – до этого самого колхоза-миллионника, опросить жителей и прочая, прочая – до вечера вряд ли уложатся. А ведь Краснодар – только одна ниточка. Причём самая ненадёжная.

– Вы знаете, я ведь даже детей не хотел заводить, – вдруг сказал Прозренец. – Потому что чувствовал – всё равно плохо кончится. И я ничего не смогу сделать. Ни защитить, ни спасти, даже свалить не смогу. Не умею я этого. Не приспособлен. Не вписался в Перемену, как у нас говорили. Может, они поэтому такими выросли – угрюмыми, злыми? Никогда не понимал других родителей, которые хвастали своими замечательными отпрысками. Мои мне казались самыми обычными. Не лучше других. Совсем не лучше.

Прозренец задремал. Вполне ожидаемая реакция. Это даже хорошо. Небольшая передышка для меня. Беседа изматывала. Тут начальство одним днём отгула не обойдётся. Тут премией пахнет. За особые условия труда. Я опять присел на подоконник и закурил. Что-то беспокоило, но причина для беспокойства не отыскивалась. Морщить лоб, тереть его ладонью, как лампу Аладдина, в надежде вызвать джинна озарения, бесполезно. Во всяком случае у меня так никогда не получалось. Нужно ждать. Просто ждать, пока мысль соизволит дозреть и проклюнуться.

Стряхнув пепел за окно, я принялся рассматривать Прозренца. Ничего необычного, человек как человек. Джинсы, цветастая рубаха с большим воротником, часы с дурацким ремешком, к которому по моде присобачен крошечный компас из пластмассы, никуда не показывающий, на ногах сабо. Редеющие волнистые волосы с длинными баками. Обычный человек семидесятых. Встретишь на улице и мимо пройдёшь, не задержав взгляда. И ведь когда-то такое считалось даром божьим. Потом болезнью. Затем вообще синдромом. Надежно описанным и хорошо диагностируемым. Синдром Федотова. Что-то там с серотонином. То ли избыток, то ли недостаток.

Да уж. Лёва Федотов задал много загадок науке. Не будь его, в науке так и не совершилось бы переворота. Как там у буржуазного Куна? Смены парадигмы. Проблема из синдрома стала парадигмой. Такое возможно только в истории. Сложись ход развития науки иначе, и с гражданином Прозренцем беседовали бы врачи. А может, и не беседовали, а вкололи успокаивающего. И отправили в палату к Наполеону.

Вот только один неудобный вопрос, который в наших исторических кругах не любят обсуждать. Да что там не любят! Это вообще табу. Как у племени каннибалов, которые тоже вряд ли обсуждают – дарует ли печень свирепого врага особую военную доблесть или это всего лишь эффект плацебо? Так вот, является ли переворот в исторической науке вполне ожидаемым и закономерным или это результат страшной войны, унёсшей миллионы и миллионы жизней и навсегда изменившей саму природу человека?

– Хм, – кашлянул Прозренец, – я задремал.

Он широко зевнул, сел удобнее, растёр щёки ладонями.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Продолжим нашу беседу.

– С удовольствием, но нельзя ли прежде посетить туалет?

Я позвал Альгирдаса. На мой немой вопрос он виновато развёл руками. Ждём-с. Всё ещё ждём-с.

Дверь за ними захлопнулась, вернулась тишина. Как раз хватит времени позвонить.

– Привет.

– Привет, – обычный ровный голос.

– Это я, – сообщил. На всякий случай.

– Да ну, – ненатурально удивилась она. – А я-то гадаю – кто бы это мог позвонить.

– У меня тут надолго.

– Не сомневаюсь. Это только дети быстро родятся. А у вас в науке всё сложнее. И медленнее. Гораздо. Когда сын в школу пойдёт, я буду ему о тебе рассказывать. Фотографии показывать.

– Всё будет хорошо. Ты, главное, не волнуйся.

– Чего мне волноваться? Сейчас накрашусь и к любовнику. Не возражаешь?

Я не перебивал и слушал, как она себя накручивает. Поминает все грехи и прегрешения, которые мне предстоит совершить в недалёком и далёком будущем. Главное – не перебивать. Выслушать. Стоически. Назвался груздем – полезай в кузов. Позвонил жене – слушай выволочку. Стакан в руках верти с остатками сливок на самом дне.

Стоп.

Положил трубку на аппарат и осмотрел стакан ещё раз. Это тот же самый стакан, в который Альгирдас налил Прозренцу сливок. Только теперь он пуст.

Чёрт. Вот тебе, бабка, и Юрьев день.

И куда изволите звонить? В скорую? Говорить, что у меня человек с синдромом Федотова на свою беду молочными продуктами полакомился? И сейчас у него анафилактический шок? Или пронесёт?

Я прислушался. Бесполезно. Плотные двери, толстые стены. Прежде чем устраивать переполох, нужно проверить. Разумная мысль. У нас, разгильдяев, все мысли разумные, только дела мы делаем спустя рукава. На ватных ногах я дошёл до двери, взялся за ручку, но в моих руках она немедленно дёрнулась, повернулась, выскользнув из потных ладоней. На пороге стоял Прозренец. Живой и здоровый.

Но безумие продолжалось.

В руках он держал пистолет.

Я поднял руки и отступил. А в голове всё крутилась дурацкая и никчёмная мыслишка: кто же всё-таки выпил сливки?

– Садитесь, – махнул пистолетом Прозренец. – В кресло садитесь. И руки опустите. А то как в кино.

Это он точно сказал. Именно так я себя и чувствовал. Как в кино. Дурацком таком кино.

Я сел, а Прозренец принялся расхаживать по кабинету. Мыслей не было. Идей тоже. Даже обиды на начальство, втравившего меня в историю. Ха. «Его втравили в историю». Профессиональный риск профессионального историка – самому попасть в историю. Назвался историком – полезай в историю.

И прочий дурацкий поток сознания.

Прозренец казался спокойным, поэтому я решился:

– Что с Альгирдасом?

– Жить будет, – сказал Прозренец. – Как всегда. Оглушён и связан, лежит в сортире. Мокрый.

Что-то в его словах казалось не так. Но я не успел обдумать, поскольку Прозренец перестал вышагивать из угла в угол и сел на стол. Показал на меня пистолетом и предложил:

– Поговорим?

Меня хватило лишь на кивок. Но он продолжал на меня смотреть, и я сказал:

– Да. Поговорим.

– Ты ведь наверняка знаешь, что будущее можно изменить?

Вторая стадия прозрения – активная, тоскливо подумал я. Надо было ему вколоть успокаивающее, но ведь хотелось завершить быстро. Раз-два и готово. И вот теперь Прозренец в активной фазе завладел пистолетом и заводит обычную шарманку об изменении будущего.

– Будущее нельзя изменить, – сказал я. Ровно так, как в нас вдолбили на первом курсе.

– Ой ли? – Прозренец демонстративно взвесил на руке пистолет. – Один выстрел, и ваше будущее изменится до неузнаваемости.

Не зря меня сегодня чуть не сбил автобус, и лишь благодаря гаишнику теперь застрелят. Алиса, прости. Ты оказалась права – работать по выходным смертельно опасно.

– Я шучу, шучу, – поднял ладонь Прозренец. – Мы ведём исключительно теоретический спор. Пока.

– Будущее нельзя изменить, поскольку оно оказывает непосредственное воздействие на настоящее, – как от зубов отскочило. Спасибо, Яков Моисеевич, натаскали.

– Если я правильно вас понял, от прошлого теперь ничего не зависит? Вот так чудеса в решете. Может, вы ещё скажете, что и время на самом деле течёт из будущего в прошлое?

– Это невозможно с физической точки зрения.

– Вот ведь как! – с преувеличенным удивлением воскликнул Прозренец. – Давненько я не брал в руки «Науку и жизнь», совершенно отстал от современности. Будущее делается нами, но не для нас. Это я где-то читал. И теперь вдруг – будущее делает нас, но не для себя. Так, что ли?

Вряд ли он ждал от меня лекции по диалектике истории. Но всё же.

– Такое воздействие – специфика развития человечества по диалектической спирали. Если бы история работала иначе, она бы ничем не отличалась от эволюционного отбора. Точнее, пока в мире торжествовали несправедливость, классовая борьба, история и представлялась чем-то вроде механизма эволюции. Оттуда и все концепции социал-дарвинизма. С победой социализма только и стало возможным осознать и открыть основной закон диалектического развития. История в значительной степени – продукт будущего.

Прозренец соскочил со стола и подошёл к окну. Долго стоял неподвижно, глубоко дышал.

– Хорошо тут. До Большой Перемены. Тепло. Птички щебечут. Морем пахнет. Даже вода из крана голубая течёт. И что-то не складывается тут у вас. Не складывается и не вычитается. Не вписывается. Понимаете?

– Нет.

Прозренец повернулся к окну спиной и ткнул себя в грудь рукояткой пистолета:

– Я не вписываюсь в вашу теорию. Я – из будущего. И собираюсь это будущее уничтожить.

Он смотрел на меня. Я смотрел на него.

– Каким же образом? Пистолетом?

– Да. Небольшой отстрел, и никакой Перемены не случится. Ещё спасибо мне скажете. Хотя если вы здесь и дальше собираетесь жить, то ничего особо страшного с вами не произойдёт.

– Народовольцы. Вера Засулич, – сказал я. – Помните? Они тоже думали, что изменяют будущее. Бомбами и индивидуальным террором.

– Ха. Почему-то вы всегда так говорите. Не замечая слабость аргументации. Ответ элементарен – они не знали, кого убирать. Ликвидируй они не царя, а Ленина, то вполне могли строить свой народовольческий рай после февраля семнадцатого. Надо было только подождать. Вот вы, наверное, вообразили, что я примусь за ликвидацию тех, благодаря которым. Но я ведь не Засулич. Я знаю, где сердце спрута. Я точно знаю, кого предстоит выбить.

Выбить. Слово какое.

– Я сегодня с женой немного поссорился.

Прозренец улыбнулся.

– Она на седьмом месяце. И знаете, почему мы поругались? Из-за нашего будущего ребёнка. О том, что случится лет через шесть-семь. Я буду пропадать на работе, не уделять ему внимания. Ну, как в сказке про девушку, которая пошла за водой и представила, что вот выйдет она замуж, родит ребёнка, пошлёт его за водой, а он подскользнётся, упадёт в реку и утонет.

– Милые бранятся только тешатся, – сказал Прозренец.

– Да, можно и так сказать. Списать на особое положение. На тягость, как раньше говорили. Если бы не одно «но». Это не воображение женщины, ждущей ребёнка. Факт, если хотите. Феномен. Прозрение.

Прозренец молчал. В распахнутое окно потянуло ветерком. Как бы мне хотелось оказаться по ту сторону. В садике. На скамеечке. Рядом с Алисой. И пусть она прозревает моё недостойное поведение как отца. Сколько угодно. Проклятая работа.

– Вы никакой не пришелец, – сказал я. – Не из будущего, не из прошлого. Путешествия во времени это вообще фантастика. Малонаучная. Вы самый обычный человек тридцать восьмого года рождения. Вам тридцать семь лет, и вместе со мной вы находитесь в едином временном потоке. Сентябрь семьдесят пятого – тоже неплохо, как вы сами заметили.

Прозренец молчал и даже на меня не смотрел. Я видел его ухо, неровно подстриженные волосы, кожу, неприятно землистого цвета. То, что я говорил, нарушало все правила. Но для такой ситуации никто не соизволил сочинить правила. Я всего лишь учёный. Скромный муравей исторической науки, который тащил в свой муравейник очередную гусеницу, а она оказалась живой и ядовитой. Ломехузой.

– Это очень редкий феномен чересчур сильного прозрения. Когда ощущение будущего настолько захватывает сознание человека, что он забывает о прошлом, теряет чувство настоящего.

– То есть, – повернулся он ко мне, – я сумасшедший?

– Нет-нет, ни в коем случае! Конечно, отрицать наличие у вас каких-то психологических проблем нельзя, всё это не происходит без причины, но симптомы снимаются. Лекарство, покой, санаторий.

Он опустил голову, плечи его задрожали, и на какое-то мгновение мне показалось, что он рыдает. Я даже подался вперёд, налить в стакан воды, но смех пригвоздил меня к креслу. Он смотрел на меня и смеялся. И выглядел жутко. Так, будто к натужной ухмылке клоуна приделали глаза мертвеца.

– Воды, – с трудом произнёс я с пересохшим горлом. – Выпейте воды.

Смех отключили. А мне почему-то вспомнилось, что сейчас на толкучке особой популярностью пользуются «мешочки смеха» – запрятанные в небольшие тряпичные мешочки устройства с переключателем. Нажмёшь и слышишь смех. Нажмёшь, и смех прекращается. Моряки привозят из ФРГ, я даже хотел Алисе купить, но потом представил, что она на такой подарок скажет. И сэкономил десять рублей. Прозренец смеялся ровно так же.

– Как бы это было хорошо, – вдруг сказал он. – Как было бы здорово, если б я действительно оказался чокнутым. Больным. Шизофреником. Вы не поверите, Нестор, но я очень хотел бы вам поверить. И знаете, в чём загвоздка?

– В чём?

– Не могу. Сколько раз я пытался себя убедить, что всего лишь сошёл с ума. Не я первый, не я последний. Почему бы и нет? Болеют же люди раком без причины. Почему бы и мне без причины не стать сумасшедшим? Но неумолимая сила обстоятельств раз за разом доказывала мне, что я вполне нормальный. В обыденном смысле.

Он шагал из угла в угол, похлопывая дулом пистолета по бедру. Когда он проходил мимо меня, казалось достаточно протянуть руку и схватить оружие. Может, кто-то и смог бы это сделать. Только не я. У меня Алиса. И ребёнок. Но дело даже не в них. Я боюсь.

Прозренец вернулся к столу и переворошил записи. Подносил их к глазам, словно близорукий, бросал обратно.

– Близко, очень близко, – слышал я его бормотание. – Похоже. А вот, вот, жив, курилка. Зачем вам тогда это всё?

Я не сразу понял, что он спрашивает меня.

– Зачем вам это всё? – повторил он и показал на бумаги. – Кому нужна вся эта картография, если вы не собираетесь ею воспользоваться?

– Мы должны лучше знать будущее, чтобы понимать настоящее, – ещё одна заученная мудрость.

– Знать, – эхом повторил Прозренец. – И вас удовлетворяет всего лишь знать? Вам нравится такое знание?

Я пожал плечами.

– Послушайте, – сказал Прозренец. – Меня вдруг осенило. Это не я сошёл с ума, это весь остальной мир сдвинулся с катушек. Как вам такая рабочая гипотеза? Какая-нибудь космическая пыль попала в атмосферу. Американцы очередную гадость испытали. Грипп такой. Да мало ли?

– Там в столе должна быть ещё одна папка, – сказал я. – Посмотрите её. Надеюсь, она вас убедит.

Прозренец выдвинул ящик и достал папочку уныло коричневого цвета. Отодвинул стул и сел. Открыл.

Папка тощая, но он читал её очень долго. Шевелил губами. Мусолил пальцы. Облизывал пересохшие губы. Несколько раз отлистывал назад, возводил очи горе. Пистолет лежал рядом с ним и смотрел на меня чёрным отверстием. Казалось, что Прозренец про него совсем забыл, погружённый в чтение. Но геройствовать всё равно не хотелось. И ещё не давал покоя грязный стакан из-под сливок, который маячил передо мной, сиротливо оставленный на журнальном столике. Кто же из тебя пил, чёрт побери?

– Ха, – сказал Прозренец, и на мгновение мне почудилось, что это и есть его ответ на незаданный мной вопрос. – Очень любопытно. Что, и фотографии есть? Написать любой сможет складно.

Но чувствовалось – его самоуверенность даёт трещину. Последний довод королей, который ни в коем случае не рекомендовалось применять без участия специалистов. Медицинских специалистов, имеется в виду.

– Сзади приклеен конверт, – сказал я. – Внутри посмотрите.

Ничего он смотреть не стал – перевернул папку и яростно затряс, пока несколько фотографий не выпало на стол. Он сгрёб их в кучу и принялся рассматривать, не поднося к глазам, а близко наклоняясь к зелёному сукну. Он походил на заядлого филателиста, которому в руки попалась Тифлисская уника, не меньше. Но при этом он не слишком верил собственным глазам, потому как недовольно качал головой. Обманули. Опять обманули.

Я не слишком надеялся. Случай сложный. И уникальный. С одной стороны, можно благодарить начальство за подобные щедроты, а с другой – рвать на себе волосы за произошедший кризис. Прозренец такой силы вряд ли сохранится до завтра и уж тем более – до послезавтра. И ещё меня тревожила судьба Альгирдаса.

– С ним всё в порядке, – сказал Прозренец. – Вы ведь о лейтенантике беспокоитесь?

Он оторвался от разглядывания фотографий и смотрел на меня.

– Да. Беспокоюсь.

Он выпрямился. Провёл пальцем по пистолету.

– Я его всего лишь оглушил и связал. Минимум повреждений. Максимум неудобств.

– Спасибо.

– Хорошие фотографии, – показал на стол. – Разные годы. Детство. Отрочество. Юность. Разные места. Люди. Такое ведь не подделаешь? Как это – фотомонтаж? – Он свёл и развёл два пальца. Будто ножницами резал.

– Это не фотомонтаж. Это действительно вы. А в папке – ваша настоящая биография. Настолько полная, насколько удалось собрать за ограниченное время.

– Комитет, – сказал Прозренец. – Фирма веников не вяжет. А зачем?

– Зачем собирали? – Он кивнул. – Чтобы узнать, с кем имеем дело.

– На тот почти невероятный случай, если я в самом деле из будущего?

– Нет-нет, совсем не так. Это как приступ. Понимаете? Приступ прозрения. Он длится не очень долго. Зависит от многих факторов, самое главное – от глубины. Мы так это называем – глубина. То есть на какое время вперёд прозренец может вспоминать. А также – сохраняется ли в нём память о прошлом…

– Я всё помню о прошлом, – сказал Прозренец.

– Не всё… то есть я думаю, что не всё. Особенно плохо – своё ближайшее прошлое. Что вы делали вчера?

Он помолчал. Взял фотографию со стола. И рассматривал её с преувеличенным вниманием.

– Школьные годы чудесные, – почти пропел. – И кому интересно, что было вчера? Но самое смешное знаете в чём?

– В чём?

– Я и правда ничего этого не помню. Ни вчера. Ни двадцать лет назад. Вернее, помню, конечно же, помню! Трудные времена, но счастливые. Даже на фотографиях себя узнаю. Но моя память никак не соотносится с биографией этого человека. Никак.

Он закрыл глаза. Прижал веки пальцами.

– Там есть ваша автобиография. Почерк узнаёте?

Прозренец вздохнул.

– Самое простое – объяснить всё это глупой подделкой. Представить некую ещё более фантастическую ситуацию, чем она есть на самом деле. Например, что я не единственный человек из будущего, с которым вы сталкиваетесь.

– Не… – начал было я, но он предостерегающе поднял ладонь.

– Помолчите. Только молчите. И я такой не один. Тогда у вас должна быть налажена служба по выявлению и перехвату таких, как я. Нейтрализация. Переубеждение. А заодно – выкачивание информации о том, что произойдёт. И такие папочки. Заготовки. Очень убедительные.

Мне стало его жалко. Его мир рвался в клочья, а он пытался его спасти, накручивая на первую самогипотезу дополнительные эпициклы, которые просто обязаны исправить возникающие противоречия и неувязки. Самое печальное, что так и должно происходить. Обязано. Человеческая психика чудовищно инерционна. Её не сбить с накатанного пути какими-то там фотографиями и автобиографиями. И не в этом цель. Моя задача – не вывести его из состояния прозрения, а наоборот – погрузить в ещё более трудное состояние непреодолимого конфликта между его будущим и прошлым. Другого выхода он мне не оставил. Вполне возможно, что это и не выход. Совсем не выход.

– Вы знаете, что такое пустошь? – Прозренец стоял передо мной. – Не слово, а то, что оно будет значить лет через тридцать?

– Нет, – сказал я.

– Как же так? Вы же историк? Вы всё знаете о том, что произойдёт?

– Мы всего лишь археологи – довольствуемся тем, что попадает нам в руки. В общих чертах. Плюс некоторые детали.

– Понятно. Так вот, пустошь – это пустошь, пустое место, огороженное колючкой и вышками с пулемётами. Гениальное изобретение. По самоуничтожению. Всего-то нужно огородить место и загнать туда людей. Без всего. Без бараков. Без еды. Без одежды. И наблюдать, что произойдёт дальше. Уверен, никто даже не подозревал, что произойдёт, когда люди вдруг понимают – им предстоит умереть. Вот так. Даже без помощи расстрельной команды. По сравнению с этим ужасом газовая камера покажется верхом милосердия. Наверное, практическим психологам показалось бы, что такая масса людей должна впасть в апатию и просто сдохнуть от голода, холода, болезней, перегрызть себе вены, задушить своих детей… Не знаю. Не могу представить.

Он говорил спокойно. Но это было спокойствие того рода, что предваряет взрыв. Я хотел, но не мог его остановить. Если хотел жить. А я хотел. Кто же не хочет?

– Никакого покоя. Никакого умирания. Щёлк, и эта человеческая масса превращается в ад. Может быть, в ад. Не знаю, в аду не был, но куда там до нас чертям с их котлами и даже Данте с его злыми щелями. И даже дурацким зомби с их жаждой человечины. Мертвецы не способны на то, на что способны живые. И я в этом аду. Единственный нормальный. Вы тут про сумасшествие толкуете. И не понимаете, до какой степени я хочу оказаться сумасшедшим! Первое время я именно так и думал – галлюцинации. Предсмертные видения. Мытарства. Меня пожирает заживо мой ближний, а я грежу. Ещё мгновение, и всё исчезнет. И не будет ни рая, ни ада, потому что после такого единственная награда нам – пустота. Награда… – Он вытер рот. – Награда нашла героя… вы на машине?

Внезапность перехода не оставила времени на выдумки.

– Да, – сказал я.

– Где она стоит?

– На площади перед зданием. А зачем…

– Вы ведь не верите, что будущее можно и нужно изменить? Сейчас я вам покажу, как это сделать.

– Нет, постойте, там внизу…

Прозренец усмехнулся. Показал пистолетом на дверь.

Какие же здесь тугие ручки. И тяжёлые двери. И длинные коридоры. Очень пустые длинные коридоры. Мне не хочется, чтобы так получилось. Это неправильно. И пистолет, который тычется в поясницу, я готов ему простить. Прозрение слишком тяжёлое испытание. Немногих выживших в прошлом называли великими пророками. Хотя всё их величие состояло лишь в одолении огромной социальной силы, направленной на уничтожение таких, как они. В любой форме. В любом виде. И когда обычный советский школьник пишет в дневнике о том, что должно произойти в самое ближайшее время, он не воспринимает это как тень будущего, определившего неизбежное настоящее. Для него это всего лишь продукт его рациональных размышлений. И только после войны будут ломать голову – как из столь скудных источников безвременно погибшему гению удалось столь точно предсказать ход войны. Но в том-то и дело, невозможно предсказать историю, её можно лишь изучать. И подготовиться к ней. Иначе вас сомнут.

Я знал, что случится через несколько десятков секунд. Не прозрение, нет. Рациональные размышления, всего-то. Сидящий на вахте дежурный уже подал сигнал тревоги. И те, кто сейчас находятся в здании, наверняка готовят перехват. Ведь не все же в Комитете книжные черви и бумажные аналитики? Есть же среди них волкодавы? Умельцы стрелять по-македонски? Качать маятник? Таманцевы, Алёхины и Блиновы? А значит, скоро, нет, сейчас всё закончится. Прозренец будет лежать лицом в пол, в наручниках, а я… я поеду домой к Алисе.

Мы спустились по узкой лестнице, прошли вестибюль, миновали застеклённую вахту, в которой никто не сидел. Я невольно замедлил шаг, но пистолет толкнул вперёд. Воздух оказался свеж, и даже проледь уже не так чувствовалась при вздохе. Зато пахло морем. Я впервые понял, что весь город пропах морем. Не так, как на берегу – резкий йодистый привкус, а нежно, почти деликатно.

– Машина?

Я показал, и мы пошли по стоянке. Никто нас не окликал, со всех сторон не бежали к нам затянутые в тёмное группы перехвата, по улице проезжали редкие машины, торопились перейти на положенный свет пешеходы.

– Послушайте, – сказал я, – вы делаете крупную ошибку.

Он сидел сзади меня. И наверняка пистолет теперь упирался в спинку сиденья.

– Заводите, – Прозренец поймал мой взгляд в зеркале. – И поверьте, ничего плохого вам я не собираюсь делать. Оружие – всего лишь кратчайший путь убеждения. Хотя бы временного. Ведь у нас не так много времени?

– Куда ехать? – буркнул я.

– Я буду говорить, не беспокойтесь. Неужели вам с профессиональной точки не любопытно – как можно изменить неизбежное?

– Это так же бессмысленно, как пытаться предотвратить гибель Римской империи.

– Да-да, это ваше дикое представление. И знаете, в чём его главный порок?

Я вывернул на кольцо, ожидая, когда Прозренец скажет, куда повернуть. Но мы уже второй раз проехали мимо лозунга «Да здравствует Советская Литва!» и пошли на третий.

– Куда поворачивать? – не выдержал я.

– Вот сюда, – ткнул он пальцем в сторону Рыбного порта. По-моему, у него не было определённого маршрута. Да и как он у него мог быть, если только сегодня он прилетел в город?

– Так вот, о пороках. Не хотите узнать? Со стороны?

Я молчал. Пальцы почти свело судорогой на цветной оплётке руля. Если бы сейчас пришлось остановиться, я не смог бы их разжать.

– Тогда я вам покажу, – сказал Прозренец. – Мастер-класс, – добавил непонятно.

Свисток гаишника я опять услышал не сразу. Лишь когда Прозренец похлопал по плечу. Я прижался к тротуару и опустил стекло. Достал из бардачка документы.

– Здравствуйте! Старший лейтенант Имярекис.

Я не поверил своим ушам и посмотрел. Так и есть – давешний гаишник. Вот уж совпадение из совпадений. Словно он один сегодня за всех служит.

– Здравствуйте, – сказал я. – А что теперь случилось?

– Ваши права? – Гаишник взял талон и посмотрел на просвет. – Ни единой дырочки.

– Так точно.

Гаишник перелистнул книжицу. Посмотрел на меня.

– Старый знакомый! Опять мы с вами сегодня встречаемся.

– Да, – пришлось растянуть рот в улыбке.

Прозренец спокойно сидел сзади и не вмешивался.

– Куда едете? – Имярекис козырнул и вернул права.

– На косу. Другу хочу косу показать.

– Понятно. Можете следовать дальше. А в нашем деле главное – профилактика правонарушений. Постарайтесь это понять.

– Я понимаю.

Когда мы отъехали, Прозренец спросил:

– Теперь вам понятно?

Мне стало всё безразлично.

– Вы и пальцем не пошевельнули, чтобы меня обезвредить. А ведь это был отличный план. Тем более ваш знакомый.

Я не отвечал. Ехал медленно и следил за почти пустой дорогой.

– Можно подумать, что вы испугались пистолета. Однако вам представился такой удобный случай. Я бы сдался. Бросил пистолет и поднял руки. И для этого нужно было совсем немного. Каплю.

– Перестаньте.

– Поверните здесь.

Теперь мы ехали по Промышленной, через новостройки. Далеко от дороги стояли пятиэтажки, к ним вели аккуратные дорожки.

– Вы перестали сопротивляться, – сказал Прозренец. – Вы придумали для себя удобную историю, которая оправдывает любое бездействие. Это глубже, чем трусость. Гораздо глубже. Будущее управляет нами. И к чему тогда стремиться? Даже если это будущее совсем тебе не нравится?

– Это вульгарный марксизм, – сказал я.

– Да бросьте вы. Вульгарными бывают только шлюхи в борделе, а ни то, ни другое вы не видели. Пока. И это не только в вас. В них тоже. Хельсинкский акт. Мир во всём мире. Мирное сосуществование. Историческая конвергенция. Да мало ли успокаивающих слов. Впрочем… Вот здесь поворот и к тому дому.

Незнакомое место. Но Прозренец вёл себя вполне уверенно. Он первым вышел из машины и распахнул для меня дверь. Пистолета в руке не оказалось, наверное, сунул его в карман.

На детской площадке возились дети. Прошёл гражданин в длинном плаще и широкополой шляпе с догом на поводке. Собака потянулась к нам, но гражданин дёрнул за поводок, и огромное животное послушно засеменило дальше.

В подъезде ещё пахло новостройкой – сырым цементом, краской, лаком. Дом ещё не вобрал в себя запахи новосёлов. Мы поднялись на четвёртый этаж.

Ноги еле шли. Пришлось крепче хвататься за перила. Я будто поднимался на Эверест. Хватал разряженный воздух жадно открытым ртом. Рубашка прилипла к мокрому телу. Становилось то холодно, то жарко. И никаких мыслей. Точнее, чересчур много. Словно вертких рыбок в пруду. Хочешь схватить, но они уворачиваются.

– Вот эта квартира, – сказал Прозренец, потянулся из-за меня и нажал на ручку. Дверь распахнулась. Мы вошли.

– Ты что тут делаешь?

Она стояла за занавеской из деревянных висюлек, по которой летели красные журавли. Они слегка покачивались, издавая шелест, будто в бамбуковом лесу. Захлопнулась дверь, но Нестор даже не оглянулся. Сделал шаг вперёд, но опустившаяся на плечо рука заставила остановиться.

– Ты что тут делаешь? – повторил Нестор. – Что ты тут делаешь?!

– Не кричи, Нестор, – она вроде бы даже не удивилась. – Я говорила, что собираюсь к Анне. Цветы полить. И вообще прибраться. А это кто? И что ты сам здесь делаешь?

– Бред, – пожаловался Нестор. – Чудовищный бред.

Алиса отвела висюльки и вошла в коридор.

И тут Нестор вдруг понял, что сейчас произойдёт. Он рванулся навстречу Алисе, но тело внезапно потеряло вес, превратившись в воздушный шарик. Всё стало кривым и ужасно медленным. Скособочились стены, пол, потолок, так что он потерял ориентацию, а в уши вползал медленный, нарастающий гул, словно многоногая сколопендра протискивалась внутрь, вызывая чудовищную головную боль. А потом он увидел руку. Только руку, повисшую в пустоте, сжимающую пистолет. И вот указательный палец пришёл в невозможно трудное движение, будто тысячи нитей сдерживали его, и эти нити лопались одна за одной, пока дуло не изрыгнуло пламя и смерть. Один раз. Потом второй. А затем и третий. И с каждым разом ему становилось всё легче и легче, потому что ничего уже нельзя сделать. Он это знал точно. Видел по глазам Алисы. В которых боль сменилась страхом, а потом покоем. Бесконечным покоем. Потому что если и есть в этом мире нечто бесконечное, то это, конечно же, смерть.

И кто-то откуда-то прошептал ему на ухо величайшую тайну мира сего:

– Чтобы изменить будущее, нужно захотеть это сделать…

Он очнулся от холода. Солнце уже взошло. Волны накатывались на берег, слизывая остатки контрольно-следовой полосы. Сосны шумели и скрипели от резких порывов ветра. Вздрагивая он сел, попытавшись сжаться, скукожиться ещё сильнее, выдавливая из себя остатки тепла, дыша в ладони и колени. Но это не помогло. Тогда он встал и попытался сделать подобие зарядки, приседая, махая руками. Стало лучше.

Перешагивая через деревянные оплётки, разделяющие дюны на отдельные лежбища, он пошёл прочь с пляжа. Асфальтовая дорожка вела к паромной переправе, о чём и сообщали указатели. Он постепенно согревался, его уже не так бил озноб. Да и ветер здесь, в сосновом лесу, почти утих. Только если задрать голову, можно увидеть, как раскачиваются верхушки деревьев на фоне синего-синего неба.

На пути попадались небольшие кафе и магазинчики, но время раннее, и как он ни дёргал ручки, ни одна дверь не открылась. Как всегда. Дорога вела то вверх, то вниз по пологим холмам, иногда разветвляясь, но услужливые указатели помогали ориентироваться. На одном из таких перекрёстков он увидел валяющийся на ковре из пожелтевшей хвои скомканный рубль. Он поднял его, разгладил, достал из кармана свёрнутую пачку трёшек, пятёрок и даже красных десяток, присоединил к ним находку.

– Рубль десятку бережёт, – сказал сам себе, и его собственный голос показался ему незнакомым. Осмотрелся ещё раз, но больше ничего не нашёл.

Первый встреченный им человек деловито намазывал клей по старому выпуску газеты. Больше на переправе никого не было.

– Доброе утро, – сказал он.

Человек молча кивнул и приложил к стенду новый выпуск. Разгладил руками.

В кармане отыскались сигареты, и он закурил, дожидаясь, пока хмурый человек закончит работу и двинется к другому стенду. Он знал, что увидит, но попытка не пытка. Всегда полезно сверить место и время. Место то же. А время?

Человек подхватил ведёрко с клеем, охапку газет и отошёл от стенда. Он глубоко затянулся, словно набираясь духа, шагнул к газете.

Суббота.

Вот и всё.

Он сел на лавку и, ёжась от прохладного ветра, стал ждать первый паром.

Мозаика невозможного

Дарт Гидра

Полисвет

События в рассказе происходят в 1210 году от рождества Октавиана Августа.

– Полисвет, Полисвет, может, ты – Полисвят? – потешался курчавый черноволосый с щербатым ртом.

Иудейский подросток был смел, в этом ему не откажешь. Находясь за тысячи километров от родной провинции, он без страха язвил по поводу и без. Был бит не раз, прекрасно знал, что его народ в числе отверженных, но характера своего не менял. Это поневоле вызывало уважение.

Скоро ядерный заряд ударит в самый центр вотчины его соплеменников. Сенат единогласно выступил за испытание нового оружия. Император поставил подпись под атомной бомбардировкой города чуть восточнее самой дальней оконечности Средиземного моря. Бомба ляжет в самый центр мятежного улья.

Поезд мчал на запад. Убаюкивающе стуча на стыках, цепь серо-стальных вагонов катилась по северу эллинской провинции. Тёплый воздух гудел, обтекая рифлёные железные бока с огромной тяжёлой бляхой римского орла по центру.

Полисвет в полудрёме вспоминал детство, отчего-то всплыли в уме давние события. И этот еврейский мальчишка воскрес в памяти. Мелькали быстро-быстро картинки из прошлого: нещадные тренировки во время службы в армии, русский легион входит в освобождённый город на Кавказе. Отчётливо запомнились именно не бои (да и что там может запомниться, когда в молотьбе секунд и пуль всё делаешь на автомате?), а вот этот час триумфа. Рим всегда был склонен к пышному празднованию побед. И это верно!

Наглый сорванец вспомнился, в общем-то, неспроста. Полисвет возвращался с нелёгкой миссии: ему предстояло осмотреть иудейскую провинцию и вынести свой вердикт. Эти края всегда доставляли много хлопот. Хребет своеобразного народца, обитавшего здесь, давно был сломлен. Но сопротивление не угасало. Их странная затея с единобожием, что, по сути, абсурд, давала им силу и вызывала неподдельную злость у бесспорного победителя всего и вся.

– То есть вы, претор Полисвет, против решения, подписанного божественным?

– Да, ваша светлость. Особым статусом моей должности имею право подвергать сомнению взгляды любого.

– Вплоть до богов, вкушающих кровь и мёд в залах Валгаллы?

– Их мнения не слышал.

Легат Квадрум помолчал и сдвинул тяжёлый телефон на столе.

– Да, так. Мы выбираем и готовим людей на ваш пост.

– Я пока справляюсь со своей работой. Девяносто шесть процентов успешности.

– Отчего нам не следует испытывать атомную бомбу? Народ сей заслужил это. А нам нужны данные для науки. Выбрать другой народ?

– Нет, – Полисвет подумал. – Этот, несомненно, слишком своеобычный в составе империи. Я предлагаю бомбить в другом месте, потому что этот район – крупный транспортный узел.

Квадрум усмехнулся, как учитель, без злости и надменности:

– Естественно, это учитывали. Радиация не вечна. И удар будет на достаточном расстоянии от наземных путей сообщения. Воздушных и морских вообще не коснётся. Вы жалеете врагов империи?

Претор разведки вскинул глаза, тут же ответив на неприятное замечание:

– Никогда не было и тени подобных подозрений в мой адрес! Империя – высшая ценность. И жизнь любого, даже божественного, принадлежит Риму!

Начальник усмехнулся.

– Но вы явно недоговариваете, – склонив голову и глядя хитро, продолжил Квадрум. – Не бомбить кого или что? Этот город? Этот народ?

– Не испытывать оружие на людях.

Они монотеисты. Те, кто верит в странное единство всего, что видит глаз. И наверняка эти люди сочли, что наступил Рагнарок… По их сказаниям – конец мира. Не грядущая финальная битва богов, как известно всем, кто чтит Одина со всем сонмом небожителей. Они вообще слабый народ, не имеющий таланта к войне. И вера их тлетворно миролюбива. Их можно и нужно презирать.

Какой яркий свет! Будто тысяча солнц разом! Если бы всё было согласно их странному учению – куда отправит их эта нестерпимая вспышка? Они станут всей вселенной, объединившись с ней, – каждый из этих, сгорающих за микросекунды? То есть как бы сольются со всем миром? Но это же просто тождество самому себе. Уравнение, в котором по обе стороны от знака равенства – ноль. Назвали космос космосом и сочли, что всё тем объяснили! Нелепое мировоззрение уходящего народа. Сколько таких исчезло за все века до и во время царствования Вечного города?

Всё происходило в жуткой тишине. Медленно расцвёл после океана адского света гриб, жуткий, величественный и красивый одновременно. Он как хищник – красив. Смерть… да, красива. Она зачаровывает своей мощью, льды заоблачных чертогов, где боги вкушают мёд и кровь, – в её дыхании. Ярость буднично убивающего хищника, совершенного и прекрасного. Поэтому и страшнейший взрыв вызывал восторг. Воин империи, возвысившейся прежде всего благодаря нескончаемой череде великих битв, конечно, благоговел при виде этого зрелища.

Словно бьёт незримая рука гиганта с иных планет – летят картонными коробками дома. Людей даже не видно в клубах дыма и мусора. Резкий контраст от белого на свету до чёрного через грань – и тут же всё замершее перед смертью сметает ударная волна.

Всем заранее рассказывали о том, как это будет выглядеть. В кинотеатрах римлян посвящали в тонкости готовящегося удара. Многие предвкушали, но такого великолепия не ожидал никто, даже сами создатели символа неколебимой мощи империи. У редких пока телеприёмников рукоплескали. Да, этот взрыв – триумф оружия победителей мира. Этим сказано всем – Рим отныне недосягаем! Впрочем, таковым он был почти с самого начала.

Полисвет не скрывал своего восхищения от зримого на скудном экране. Ярившаяся энергия взрыва, чудовищного по силе, клокотала мышцами бугрившихся стометровых валов огня. Ничто не могло сдержать натиск, летело всё – круг расширялся быстрее возможного. Конечно, многие поэты отметят эту стихию, пытаясь описать вдохновенный смертоносный шквал.

Нет, смерти жертв он не видел – слишком мал человек перед этим пламенным цунами. Но там невозможно выжить, так что нет смысла думать о тех, кто не чтит Одина и сына его Тора, а он, похоже, в азарте подбавил жара в этот котёл. Те, кто брошен в пекло, – умерли. Задача выполнена.

Но он, Полисвет, был не согласен с этим решением. Империя сильна своим единством, пусть и не к месту сейчас мысли о вере этих, сгоревших десять секунд назад. Но он, Полисвет, поставлен на одном из тех постов, что сдерживают натиск непобедимых легионов. Он охлаждает пыл римского орла, алчущего крови. Особый претор разведки внушает благоразумие бесстрашному зверю. Нужна разумная мера предосторожности. Гиганты падают от пращ карликов.

Это было в их глупых сказаниях, вспомнил Полисвет. Великан упал от камня карлика. Маленький свалил большого. Претор задумался. Получается, верный римлянин подпал под влияние неверного народа. Разведчику вменено в обязанность искать нестандартные решения и неочевидные доводы к отмене приказов. Претора разведки растили для выполнения этой миссии.

А у этих, сгоревших тридцать секунд назад, был миф о мессии. Их Рагнарок произошёл, а их спаситель, который должен был явиться перед тем, не пришёл. Пришёл претор римской разведки и сделал вывод, что их учение неверно. Полисвет говорил с этими упрямыми нечестивцами, ходил, приглядывался, вчитывался… Мессия, сочинённый авторами свитков, не приходил. Но конец их мира – вот он, не выдуман. Сделан Римом, не знавшим поражений уже пятьсот лет.

Таким образом, верный римлянин сочувствует неверным. В принципе, неожиданный поворот, хотя и не оригинальный. Изящества и наслаждения, положенного в случае чистейшего платоновского «эйдос», не возникло. Ветвь банальна, хотя и не столь предсказуема. Это как спорт – находить то, на что не обратят внимание.

Полисвет отвлёкся от долгих раздумий, навеянных зрелищем. За всё время трансляции не было звука взрыва – только шорох ветра, да чей-то кашель. Гриб переливался в далёком безмолвии. Камеры же рядом с эпицентром лишены микрофонов.

Заиграл гимн, картинка прервалась. Император произнесёт речь триумфатора. Как звучит грандиозный взрыв, так никто и не услышал. Грохот ада не успел добежать до наблюдавших за расправой журналистов.

Полисвет подумал, слушая первый куплет и невольно подпевая, затем вышел.

Мягкие сапожки щёлкали каблуками по гранитному полу. Сколько лет этому зданию? Впервые возник такой вопрос, что странно для ума, бродящего неторёными путями.

– Видели? – Квадрум стоял спиной и смотрел в открытый выход на балкон.

– Да. Это было прекрасно, – претора разведки не удивляло то, что начальник определял вошедшего, любуясь бухтой, в которой среди крошечных яхт высилась громада линкора.

– И теперь вы уже до конца оформили контрдовод?

– Да, сейчас осознал, – уткнулся взглядом в затылок подчинённый, вполне равнодушный к своей судьбе, как всякий достойный гражданин.

Легат наконец медленно повернулся. Допил из чашки, завораживающе неторопливо поставил её на мраморный столик и спросил через секунду после громкого «Цок!» фарфора о столешницу:

– Эйдос не достигнут, ведь так?

– Контрдовод банален. Но он серьёзен и даже неожидан. Не рассмотрен никем, так как мы все часть великого Рима, пред которым сама наша жизнь ничто. Да, по всем признакам найденное мной есть контрдовод.

– Вчера вы витийствовали, силясь понять собственную мысль.

– Именно так. Я не умею лгать и не имею на то права.

– Предложенный накануне контрдовод преступен.

– Вы тоже дошли до него, господин легат?

– Разумеется. Логика – открытие нашего ума, и подвластна полностью лишь нам.

Полисвет думал всего секунду:

– Он преступен, но это контрдовод. Мерзкий народ, доставляющий нам много хлопот, – тоже люди.

– Сочувствие к врагам?

– Да. Но не как к иноземцу, бьющему по мне пулей и шрапнелью…

– …На такое битьё способен только Китай, все остальные отвечают, бывает, даже цепью и косой.

– Я воевал с луноликими…

– Знаю.

– Только что убитых в огне не надо было казнить, потому что они такие же, как я!

– Как вы?

– Да.

– Значит, их ждут чертоги Валгаллы. Валькирии с трудом успевают втаскивать такое количество погибших.

– Нет. Эти несчастные люди исчезнут без следа.

Легат Квадрум посмотрел на портрет императора и снова перевёл взгляд на гостя.

– То, что ты сказал, – контрдовод, Полисвет. Но он преступный… Готовьтесь к командировке в родные края. Миссия связана с пуском ракеты на космодроме в Руси.

Теперь поезд шёл на восток. Точнее, на северо-восток. Полисвет оттуда, из провинций, в которых снег по полгода. Оттуда, где люди привычны к простору и непредставимо огромным расстояниям.

Это там наилучшие воины, храбрые и свирепые, самая кость войска. В тех маленьких городах, куда мчит состав, претор разведки вырос и вкушал юность до того времени, пока незаметные соглядатаи не забрали его в Рим. В шуме и пекле Вечного города узнал Полисвет, что его, оказывается, растили. Выращивали тайком, заметив особый дар. Калили и точили, кидая из города в город под предлогом военной службы отца.

С той поры множество раз отзвучала императорская речь, традиционная для первого дня весны. Да и сам божественный сменился.

За долгие годы жилистый и находчивый юноша стал претором разведки, развив свой талант в отличие от менее успешных собратьев, чьи останки теперь отмечали границы цивилизованного мира. Одни погибли в боях на юге, другие на востоке. Некоторые просто умерли на родине, не вынеся бесславия. Мало кому везёт так, как ему, смотрящему сейчас в окно с тонкой полосой льда посредине.

Официант поднёс вино. Полисвет, не обернувшись, взял изящный бокал. Пара глотков – и салфетка с орлом упала в серебряную чашу. Он думал.

Задача проста. И непонятно, зачем именно его выбрали для этой миссии. Впрочем, понятно. Очевидно, ввиду совершенной тривиальности поручения, что это мягкое порицание. Скучная и долгая поездка – для того, чтобы претор разведки осмыслил тонкость различения контрдоводов.

Короткие формальности на границе империи – и небольшой кортеж из четырёх автомобилей зашуршал по стреле автобана, намеренно возвышавшейся над местностью. Три десятилетия назад строили трассу и не пощадили бюджет ради ясно читавшегося послания живущим здесь. «Вы только дичь, неосторожно взбирающаяся на лихие автострады владык мира! Смотрите, чтобы кровью вашей не запачкало радиаторы тех, кто велит всем жить!»

Конечно, не было в кругах безопасности тех, кто не слышал бы об особом преторе разведки. Так что проверка пограничниками – формальность. Закон есть высшая добродетель, не усомнись в его исполнении никогда.

Отсалютовав небрежно, Полисвет шагнул к блестящей чёрной машине, дохнув паром на родном морозе – так было час назад. Сейчас фуражка с орлом заброшена на полку под задним стеклом, ёжик русых волос изредка гладит рука, знавшая и курок, и шариковую ручку.

– Нам гнать пару дней, – встретившись взглядом в зеркале заднего вида, сказал водитель.

Претор казался безучастным и не ответил ничего – информация не требовала эмоциональной оценки. Во всей вселенной стоит во главе «эйдос», и Рим победил потому, что понял эту простую истину.

Претор вспомнил о деле и заметно нахмурился.

Итак, он наказан. Деликатно и тонко. Согласно рангу. Могли казнить. Могли отправить в гладиаторы. Могли разжаловать и посадить в эшелон, уходящий на бойню ниже Гималаев. Но степень ошибочности решения мала. Владыки сочли, что особый претор поймёт всё сам. И они правы. Сын великой страны искупит ошибку, осознав её.

«Мёртвая полоса» позади. Нет, не пустыня она, полна людей. Но существа эти не знают пороха. И воюют лишь между собой, как дети в яслях, – знают, что справа и слева большие дяди. Взрослые накажут, если не слушаться.

Полисвет знал ситуацию лучше этих племён, живущих в «мёртвой полосе» до и после Урала. На самом деле большой дядя на западе. А с востока грозит подросток. Хамоватый и дерзкий подросток. Не знающий чести, как все юноши. Только Китай мог говорить резкости империи. И часто получал оплеухи. Впрочем, Рим снисходительно терпел его выходки. Можно уничтожить одним маршем танковых корпусов. Но зачем? Мир станет совершенно уныл, солдаты ослабнут без достойного врага. Страна размякнет и растворится.

И вот снова формальный контроль на границе. Узкоглазые знают претора, но тоже чтят формальности. Впрочем, порядок на востоке условен – его больше, чем у слабого человечества, оставшегося за бортом соперничающих держав, но меньше, чем надо. Видно с порога – здешний народ не чтит «эйдос» и не в силах постичь его. Только чеканный шаг внутри, запечатлённый тысячью лет победной поступи, рождает чудо кристальной чистоты ума. Хвала Кесарю!

Автомобили империи вызывали восхищение местных зевак, взиравших с упряжных повозок. Скоро они тоже додумаются либо украдут секрет двигателя внутреннего сгорания. Но империя за это время сделает ещё несколько шагов вперёд. Сотни лет этому соревнованию. И никогда Рим не уступал первого места никому. Потому что…

Додумать Полисвет не успел. Короткая кавалькада въехала в небольшой дворик, усаженный низкими кривыми деревцами. Машины не сумели толком развернуться и встали полукругом, довольно случайно.

Воины в броне у дверей дома были высоки и смотрели недружелюбно. Неожиданно велики для китайцев – римляне не справились бы с ними в рукопашной схватке, несмотря на выучку и стальную мораль.

Подбежал постоянно кланявшийся коротышка. Контраст с мрачными стражами у врат жилища был разителен, Полисвет даже переглянулся со своими.

Проходя с тараторившим провожатым по низким залам, претор силился вернуть нить прерванного размышления. «Эйдос» не любит такой небрежности, можно затупить остриё ума. Боги родились в краю льдов, и это неспроста – кристалл совершенен, он воплощение платоновского мира идей.

Вошёл потешно наряженный – очевидно, имеет большой чин. Смотрел дерзко и свысока. Видимо, желал эмоционального отклика на свой вызывающий взгляд. Но римлянин думает вообще в иной плоскости – он понимает движения души китайца, а вот хозяин дома, едва заметно крививший губы, лишь выдумывает о том, что в голове соотечественника Цезаря.

Поклонились друг другу и сели.

Молчание.

Важный китаец повернул голову и посмотрел на «того, кто олицетворяет собой сами подобострастие и лесть». Тот привычно кивнул и затараторил:

– Мы соберём человек для делегации, человек несколько. Уже собрали. Никакой задержки, мы чтим честь и порядок Рима. Буквально ничего – и китайские люди поедут с вами, чтобы убедиться, что никакой конфликт между двумя львами посреди овец невозможен. Ведь драка сильных зверей среди мелких существ убьёт много малых!

Полисвет усмехнулся, давая понять смотревшему в упор важному китайцу, что лев в этом мире на самом деле один. Восточный человек и бровью не повёл, он умел скрывать чувства – здесь ждали лишь формальных слов, давно известных, для протокола. Китай ненавидит Рим. Рим покровительственно попустительствует вызывающему поведению Китая. Всем всё ясно, все соблюдают порядок, установленный теми, кто носит орла на фуражках.

В каждой машине римлян и китайцев поровну. Римлян даже больше, если вместе с водителями. Но опасность оказалась совсем не там, где её подозревали обе стороны.

Ровно посредине «мёртвой полосы», когда четвёрка седанов вихляла среди пологих гор, заросших дремучей тайгой, их остановили. Дорога была завалена деревьями наглухо, однозначно рукотворно.

Минуту стояли, переглядываясь. Затем вышли – римляне с пистолетами посовременней, китайцы с пистолетами попроще. Все здесь воины, все вымуштрованы, никому не надо объяснять, что надо делать.

Но нападавшие не уступали в воинском мастерстве, а в числе превосходили.

Бой был коротким.

Точней, это был расстрел. Били из-за деревьев, били из автоматов.

Через полминуты в живых остался один Полисвет. На это и был расчёт, так как претор, расстрелявший две обоймы, не имел царапин на теле.

Вышли китайцы. Их было много. Простой горожанин сказал бы, что они страшны как смерть. Но претор разведки лишь подумал, что все эти бойцы очень опытны и побывали во множестве схваток.

Подошедший низкорослый крепыш улыбнулся и свалил римлянина совершенно неожиданным ударом ноги.

Полисвет, очнувшись, вначале на секунду вообразил, что всё случившееся привиделось ему в коротком забытьи. На водительском месте сидел человек в римской униформе, рядом справа тоже солдат империи. И лишь встретившись глазами в зеркале заднего вида, один из двоих – тот, что был зажат между соседями на заднем сиденье – понял, что он пойман. Другой подмигнул, вращая руль, и круглое лицо стало ещё шире от наглой улыбки.

А потом его били. В этом не было расчёта. Потому что рассчитывать на то, что можно сломить волю римлянина, глупо. Тем более не строят планов на эффективность пыток, имея дело с офицером такого ранга. Во время армейской учёбы рассматривают варианты вплоть до самых фантастических. Среди них нет вариантов сдачи в плен либо преступного малодушия.

Но китайцы били. Всю дорогу. Проезжали некоторое расстояние, выволакивали и били – умело, не ломая костей и не нанося фатальных увечий. Вызывали боль умеючи, они явно занимаются этим постоянно.

Наконец, после девятой остановки, один из них заговорил. Да, их народ любит число «девять» в определённом смысле.

– Ты ведь из Рима?

– Нет, – Полисвет не преступил кодекса безусловной честности, хотя здесь не было свидетелей из цивилизации и порядочного общества. – Я русский.

Китайцы переглянулись.

– Разница невелика, – говоривший хорошо знал латынь. – Русь под Римом.

– Русь есть Рим.

– Мы будем тебя бить. Просто так. Пока не доедем. Не ищи в том расчёта, римлянин, – я знаю, что в твоей голове. Колизей я зрил с другой стороны, смотря на рукоплескавшие трибуны. И твой «эйдос», машина империи, я знаю! – Китаец постучал по виску.

Он и вправду жил в Европе, жест привычен для него. Это отпущенный на свободу гладиатор? Доходил ли он до того уровня, где можно всё, вплоть до гранат и огнемётов?

– Я ушёл с последнего этажа, римлянин. Ушёл под овации. И горжусь этим!

Этот человек воистину имел доступ к призрачному миру, обнаруженному Платоном. Он будто читал мысли, говоря о том, что хотелось знать. И бить под его началом будут просто так, для отдыха. Без цели. Это хорошо. Сложнее думать, когда бьют, задавая вопросы.

– Теперь слушай внимательно, Полисвет. Прости, сказал глупость. Невнимательно слушать ты не умеешь – имя твоё известно даже дикарям, претор особого отдела разведки. Гениальный изобретатель незамеченных решений.

– Да, это так, – римлянин потрогал разбитую губу, немного мешала говорить.

– Да, это так, конечно. Сертификат честности для тебя лишь дополнительный стимул изощрять природный дар, – китаец помолчал. – Ты наш ключ. Нам нужно пройти границу. Документы в порядке.

При этих словах возникла киношная сцена: почти все, одни в римской форме, другие в китайской – показали паспорта. Они готовились заранее и знали имена всех убитых вместе с остальными данными. Это не простые перебежчики, они от серьёзных людей.

– Мы хорошо подготовились, и о вашей группе нам известно всё. Цель проста – уйти далеко вглубь. Пройти всю Русь и раствориться в Европе.

Но документы-то на тех, кто инспектировал запуск!

Его начали бить. Как всегда неожиданно. Паузы между спокойным объяснением и первым ударом не было. Затем втащили в салон и продолжили путь.

Зачем им надо было это объяснение?

В Китае нет имеющих сертификат честности. Ложь в полном обиходе, от низа до высших сословий. Очевидно, у них нет цели информировать врага, это аксиома. В одно действие находится, что настоящая цель – навести на неверные выводы. Есть ещё вариант просто эмоционального выплеска, что бывает у тех, чей предел важных знакомств – чиновник в штате провинциального мэра. Но это отметается приготовленной заранее дружной демонстрацией паспортов. И желающий проявить ненависть не будет объяснять, куда и зачем он идёт.

Они отличные бойцы. Тот, что говорил на чистейшей латыни, просто непобедим, если вышел с верхнего уровня Колизея живым. Эти люди убьют римлянина не задумываясь и мгновенно при любом подозрении. И они несут опасность в недра высочайшего государственного построения. Долг гражданина – сообщить об угрозе. Жизнь не важна. И ценить её надо только затем, чтобы быстро решить поставленную задачу. Таков Рим.

Внутри его границ, в начале русской провинции, есть телефонная связь.

Есть тайные сигналы. Пограничники их знают, даже бровью не поведут.

Но бывший гладиатор тоже знает их, вероятность этого почти стопроцентна.

Значит, Полисвет умрёт на границе. Разумно ли это?

Русские легионеры на блокпосте в конце трассы – молодые бойцы среднего уровня. Здесь нет серьёзной постоянной угрозы, в отличие от южных направлений. И этих солдат мало, даже меньше, чем китайцев, изображающих инспекцию в сопровождении римлян. А в этих машинах, уверенно сворачивавших на менее ходовую трассу, ближе к северу – воины непререкаемого мастерства.

На любом участке здешних границ Руси погранотряды не сильны. Китайцы убьют претора, успевшего подать сигнал, перекрошат солдат с малыми потерями либо вообще без них и уйдут в глубь империи. На тамошних просторах, почти от Урала до Дуная, затеряться можно, даже не стремясь это сделать!

Бесполезная жертва.

Время шло, решение не находилось. Остался всего час до границы. Плохо ещё то, что постоянные побои начали сказываться – голова ныла, думать тяжело. Боль мешала, её трудно не замечать.

Вариант со спокойным прохождением границы почти однозначно бесполезен тоже – претор будет убит просто так, как свидетель и обуза. Покорное сопровождение врагов ещё более бесполезно, нежели подача сигнала солдату на блокпосте.

Ни до, ни на, ни после – все логические варианты исчерпаны. Во всех трёх принципиально возможных частях пространства жертва собой оказывалась бесполезной. Тем более плохо было то, что Полисвет умрёт в любом случае – либо до, либо на, либо после. Этим мастерам войны он не нужен.

Но зачем тогда они тащат его с собой? Римлянин занимает место, на котором мог сидеть китаец с копией паспорта особого претора. Возможно, мешает известность высокого чина. Даже скорее всего. Лицо претора подтверждает подлинность инспекции. Потому и не били по голове. Почти.

Итак, убьют либо на границе, либо после её прохождения.

К чему приведут шум и стрельба на контрольно-пропускном пункте? Естественно, к нему скорейшим образом направят спецподразделения. Китайцев будут ловить. Претора разведки и пограничников похоронят с почестями. Полисвет удостоится от нынешнего Августа личной благодарности на гербовой бумаге, которую кремируют вместе с телом на родине достойного русича. И слава воинов северной земли станет ещё более возвышенной.

Но Рим опасности не избежит!

Где круглолицым выгоднее прикончить ненавистного римлянина? Не на границе, естественно. В глубине страны расправиться проще. И исчезнуть тоже. То есть для них предпочтительнее пройти пограничников без происшествий.

– Ты не спи давай, Полисвет! – Китаец, обернувшись, сильно толкнул. – Скоро приедем. Твой «эйдос» наверняка сказал тебе, что ты нам нужен на КПП живым, безмятежным и тихим?

– Да, – претор разведки стал импровизировать. И не солгал. Он просто не решил, что противопоставить их нужде в спокойном римлянине. А насчёт того, что он им нужен, – риторический вопрос не требует ответа, хотя согласие и прозвучало.

Значит, будет немного больше времени на поиск решения.

Задача становится вероятностной. И Полисвету это не нравилось. Он привык, что сам задаёт недругам головоломки, а непредсказуемые поступки других вызывали ревность. Это был тщательно скрываемый ото всех штрих души, иногда мешавший созерцанию идеального в голове.

Хорошо. Рано или поздно приходится выходить из малого круга в больший – это работа на такой должности. Придётся пересечь границу и думать стремительно с учётом происходящего. Велик риск бесславной смерти. Но Рим превыше всего. И даже самое страшное для римлянина, потеря чести и позорная смерть – будут выбраны им, если то нужно империи!

Там родная земля. Русская. И помереть будет легче. Не дать пройти врагу – цель проста до блеска. Сложно лишь найти решение. Но ты выращен для таких задач – таких, где никто не видит выхода.

Блокпост прошли без сучка, без задоринки, как говорят в русской глубинке. Казалось, пограничник задумался, рассматривая фотографию китайского водителя в римской форме. Но круглолицый со шрамом от глаза до губы усмехнулся безмятежно и рассказал короткий анекдот на такой латыни, что русскому солдату стало неловко. Защитник рубежей Рима тут же вспомнил, какую тьму народов объединила власть императора.

Автомобили покатили дальше – всё так же кучно, всё так же с пленником.

Зачем им претор разведки?

Они явно враждебны нынешнему правящему клану Китая. Возможно, бегут именно поэтому, спасая жизни…

Нет, неверно. Слишком хорошо организовано, слишком большая группа, слишком слаженно действуют.

Они враги тех, кто у власти на востоке. Значит, им выгодно поссорить их нынешнюю знать с Римом. Им на руку, чтобы Вечный город разозлился не на шутку. Империя мудра и никогда не сровняет с землёй более слабый Пекин, хотя теперь есть такое оружие, которое может это сделать буквально. Значит, будет традиционная локальная война по рыцарским правилам с целью наказать лишь власть имущих.

Да, именно так. Этот маскарад с переодеванием для того, чтобы натравить льва на своего противника. Достаточно высокая миссия во главе с претором разведки, подтверждённые ревизоры с китайской стороны, едущие для наблюдения за запуском ракеты. Ибо, не дай Один на то веления, если она упадёт на дальнем конце Сибири!

Это официальный Китай едет к ракете. И официальный Китай ответит, если его ревизоры сделают непозволительное.

Полисвет не шевельнулся – всё так же дремал, уронив голову. Так виделось со стороны. А на самом деле он оценивал обнаруженную находку.

Они едут к ракете! Вот для чего нужен претор. Вот для чего нужно тщательное переодевание с точной подделкой паспортов. Вот почему сыпалась с самого начала вся их натужная версия о побеге в Европу.

Ракета дышала паром, огромная, как высотный дом. К ней близко не подходили, но мало ли возможностей для тихой диверсии, могущей сорвать полёт?

Сейчас совещались в гарнизонном помещении, далеко от стартовой площадки. Тесное помещение полно мужчин. Душно, несмотря на холод за окном.

Идея пришла неожиданно и озарила вспышкой темноту измученного сознания. Решение подсказал сам организм.

Китайцы были готовы к своей операции на отлично и умело имитировали реальную инспекцию, обсуждая с руководством космодрома детали. Полисвет, улучив минутку, поднялся из-за стола и как ни в чём не бывало окликнул одного из лазутчиков, изображавшего гражданина империи. К сожалению, никого не насторожили явно не европейские лица всех без исключения приехавших.

– Пойдём со мной, проводишь в туалет, как положено, – негромко сказал претор разведки, наклонившись над «римлянином».

Прищур узкоглазого на миг стал ещё больше. Он быстро скосил взгляд на своих. Короткая перестрелка глазами. Хозяева здания, казалось, ничего не заметили. Китаец встал – он понял, что умный римлянин хорошо подыгрывает врагу. Малейшая неточность – и будет по меньшей мере большой шум, даже не нужна будет диверсия. Если информация о случившемся скандале попадёт к журналистам, которых тут сейчас по трое на метр, – размолвки между державами не миновать. Официальный Пекин должен следить за своими людьми. И неважно, что его посланников поменяли против их воли.

Они вышли. Иноземец молча шёл следом, буравя затылок. Ни слова не сказал и в туалете. Угрюмо думал, искал подвох. Конечно, хитрость была. Римлянин знал, какая именно. А китаец силился понять, почему один из лучших солдат империи проявляет такое подобострастие. Хотя эти, из главного города мира, рациональны до чёртиков. Вражеский претор логичен на сто процентов, он пытается избежать малейшей стычки. Но тут однозначно какая-то уловка. И диверсанта это сильно напрягало.

Так же, без единого слова, вернулись.

– Полисвет? – Начальник гарнизона при космодроме был стариком и мог позволить себе нарушить субординацию, разница в чинах невелика. Он склонился над картой и позвал не глядя.

Претор подошёл и смотрел свысока, заложив руки за спину.

– Да?

– Каюсь, тут на отшибе не успеваешь следить за всеми нововведениями. А век нынче быстрый, уже не по моим скоростям.

– Предполагаю, вы не слышали о том, что преторы теперь должны сопровождаться повсюду? Это новейшее предписание.

Китайцы тайком переглянулись, но старый римлянин не заметил этого – он уже смотрел на Полисвета.

– Да, это в новинку для меня.

Он помолчал, держа подрагивавший карандаш, и продолжил, не меняясь в лице:

– Вы ведь из когорты безупречно честных, господин претор?

– Конечно. Но при чём здесь это?

– Простите, не к месту спросил. Мне, старику, должно быть, померещилось… Извините ещё раз! – Начальник гарнизона снова вернулся к карте.

Предположительно – старик догадался.

Была ещё одна хорошая сторона в найденном решении – теперь хотя бы один лазутчик привязан к претору.

Если бы Полисвет был обычным гражданином, носящим титул совершенно честного, он не придумал бы столь изящной ловушки. И даже сообразив, отмёл бы как неприемлемую для своей чести.

Но претор разведки был выращен человеком, прежде всего находившим нестандартные ходы и выходы. Конечно, велик риск потерять почётный титул. Но Рим прежде всего!

После долгого совещания комиссия двинулась к ракете. Наступал час икс.

– Извините меня покорнейше, господин претор. Я ведь был юн в те времена, когда не было этой когорты… не лгущих ни при каких обстоятельствах, – начальник гарнизона, идя рядом, забормотал заискивающе.

– То есть? – Полисвет смотрел в конец коридора, никак не реагируя на радостную ноту.

– Виноват, очень виноват перед вами. Право, очень стыдно… Даже не знаю. Вы ведь русский?

– Да. А что?

– Я тоже… Ну да ладно, это ни при чём совершенно, – старик повёл челюстью и поправил воротник. – Прошу прощения, но я позвонил вашему легату.

– И? – Претор намеренно спросил так, надеясь, что подслушивавшие разговор китайцы всё же хоть самую малость уступают в знании тонкостей латыни.

– Да, это новое указание. Поступило в армию перед самой вашей поездкой сюда. Право, мне так стыдно! Простите, прошу вас, я рос в другое время.

Претор задумчиво шёл, затем произнёс:

– Не стоит беспокоиться по этому поводу. Если вы хотите избавиться от чувства вины, могу попросить вас о небольшом одолжении, – при этих словах тренированный глаз разведчика оценил китайцев периферическим зрением.

Те вели себя так, будто им ни до чего нет дела. За такую невозмутимость китайцев стоило уважать.

– Да, конечно. Всё, что угодно! – Начальник гарнизона склонил голову.

– Сергилий Каролинг здесь?

– Разумеется.

– Если можно, хотелось бы его автограф.

– Такой пустяк? С радостью помогу, господин претор!

– Хорошо. Я сейчас отлучусь. Совещание затянулось, а я немного простыл, простите за физиологические подробности.

– А-а-а… Я-то думаю – что у вас с губой?

– Да, отвык от родных морозов. Я догоню, извините, – сказав, Полисвет взмахом подозвал китайца, сопроводить по уже известному маршруту.

Претор, входя в туалет, был уже уверен, что засада наготове. Поэтому прошёл совершенно буднично до самого конца помещения, к самому дальнему писсуару – не хотел, чтобы случайно забрызгали кровью. Не обращая внимания на секундный шум, сделал дело и вышел из туалета, обойдя убитого и кивком поблагодарив легионеров.

Затея удалась.

Ракета, сотрясая землю, словно стотонный исполин, улетела.

Полисвет стоял вместе со всеми, задрав голову, сияя от восторга, как мальчишка. Разом все закричали, засвистели, бросились обниматься. Мало кто знал, какая опасность прошла в миллиметре. А разведчика беспокоило только одно – как теперь будет с его честью, оставят ли ему титул или всё же «закон есть закон»?

Китайцев решили похоронить подальше отсюда, но с воинскими почестями – несколько грузовиков с трупами и солдатами уже уехало.

– Господин претор, вас к телефону. Легат Квадрум.

Пройдя в секретарскую, хитроумный решатель безнадёжных задач улыбался совершенно неподобающим образом – легионер, подавший трубку, посмотрел весьма красноречиво.

– Полисвет… – Легат старательно подбирал слова. – Даже ведь не знаю, что сказать. Ты в одиночку решил судьбу целого мира. Видит Один, никто не предполагал такого поворота. Да, каюсь, решили тебя наказать. И отправили вместо обычного претора. И тот парень, что должен был ехать, если бы тебя не угораздило провиниться, не нашёл бы выхода. А ты, с твоей нетривиальной головой, оказался в нужном месте в нужное время!

Легат замолчал, и претор этим воспользовался:

– Это моя работа и долг гражданина Рима. Но хотел бы узнать, сохранят ли мне титул честности? Или закон не знает исключений?

– Боюсь, не понял, о чём ты? – Начальник явно хитрил.

– Я ведь солгал.

– Когда?

– Для того чтобы провести операцию, придумал легенду о том, что преторы сопровождаются повсюду как минимум одним солдатом.

– Несколько странно… Даже растерялся. Это ведь абсолютная правда!

– То есть? – Претор настолько изменился в лице, что легионер в комнате опять обратил внимание, подняв голову от бумаг.

– Императорским указом данное правило введено во всех войсках за день до твоего отъезда к космодрому… – Легат откровенно наслаждался сказанным. – Сам августейший и божественный пошёл тебе навстречу, подписав выдуманное тобой распоряжение для того, чтобы не подвергать сомнению твою безусловную честность. Указ был издан задним числом.

Помолчали секунд пять.

– Господин легат, поскольку я скорбным образом лишён всех сопровождавших меня сюда, дозволительно ли отступить на время от нового порядка пребывания преторов? Или необходимо найти сопровождающего из числа солдат гарнизона? – При этих словах легионер за столом секретаря посмотрел с опаской.

– Я возьму на себя риск от неисполнения постановления. Можете расслабиться, Полисвет. Вы и без того теперь национальный герой!

Претор положил трубку и, улыбаясь, смотрел сквозь окно на остывающие мачты далёкой стартовой площадки, раскинувшиеся в стороны, словно цветок.

Алекс Бор, Алиса Белова

Странники

Часть первая

(21 сентября 7521 года. 20.00, «Чёрная кошка».

Я ничего не записывал уже недели три. И потому собираюсь изложить все свои приключения; и теперь – в новом, электронном, а не бумажном журнале. Удобны планшеты тем, что можно писать где и когда угодно, и никто не обратит на это внимания. Тем лучше.)

Люблю её голос и то магическое впечатление, что он оказывает. Каждый раз, когда прихожу в «Чёрную кошку», подгадываю, чтобы в этот вечер пела именно она. Анна – воплощение женственности. Она сексуальна, но гораздо больше – её голос. В атмосфере клуба, в его приглушённом свете, в ароматах приготовленных блюд, в голосе Анны, от которого стихали все разговоры, едва он заполнял зал, есть то, что заставляет меня приходить одному и ни с кем не делить этот клок пространства и времени. Может быть, в одной из параллельных вселенных есть дороги, по которым мы с Анной ходили только вдвоём. Может быть. Но пусть эта выдумка растворится в тёплом сумраке клуба «Чёрная кошка».

Я родился под иным небом. Девятнадцать лет поднимая глаза к небосводу, я не догадывался о его истинной красоте. О том, как оно высоко и свободно, и что не начинается оно на востоке и не заканчивается на западе, а простирается намного шире и дальше. И не нужны ему никакие границы, как нас учили прежде.

Если верить матери, родился я, не дождавшись рассвета. Быть может, поэтому так влекут меня дела ночные и прекрасные девушки в блёклом лунном свете. Всем недавно случившимся со мной приключениям виною мой любовный пыл. В новом, недавно начавшемся учебном году в нашу группу перевелась Анисья. Она переехала из пригорода Петербурга в Москву. Нельзя сказать, что Анисья отличалась особенной привлекательностью, но, впрочем, фигурка и лицо её были приятны и миловидны. Однако же девушка обладала тем характером, крутым и своевольным, который мне поначалу был симпатичен, пока я совершенно в нём не разочаровался. Я всегда мечтал встретить девушку упрямую, в меру рискованную и дерзкую, хотя бы дерзость её проявлялась лишь в том, чтобы выкрасила она волосы в голубой цвет, на что решится не каждая хорошо воспитанная девушка в столь благонравном обществе, как наше.

Проснулся я первого сентября в том настроении, которое иных удручает или расслабляет, тогда как меня оно только раздражает. Виною такому самочувствию было желание накануне отпраздновать окончание лета. Я проснулся в своей постели: наверняка Иван вновь проводил меня домой. Он поступал так всегда, как хорошо ни прошли бы вечер и ночь, и с кем бы я их ни провёл, потому что знал, как волновалась ещё за меня мать. Я много не думал о том, почему мой друг так заботился о спокойствии моей мамы, и каждый раз списывал его тревогу на то, что у него самого матери нет. Однако для меня оставалось загадкой, что по утрам Иван никогда не знал плохого настроения. Несмотря на то, что спал я долго, мы успели к третьей паре; увы, то была история, с долгами по которой я не расстался ещё с прошлой сессии. Теперь же я не уверен, что буду вовсе её пересдавать.

Я обратил внимание на Анисью только потому, что она заняла мою парту в первом ряду. Конечно, я мог и уступить ей, и переменить место, но эта мысль пришла чуть позже, а в ту минуту я был раздражён. Однако во всей аудитории для Анисьи и её новой знакомой нашлось место непременно за спинами у нас с Иваном. В конце концов, и без того сложная для запоминания из-за большого количества дат история слилась с девичьими трелями. Но по мере всё большего пробуждения и всё-таки необходимости присутствовать на паре, некоторые даты истории, как позже оказалось, подделанные великими летописцами в угоду вымышленной истории, были записаны, но и в рассказе Анисьи тоже стала появляться ясность. Она сказала, что её отец был мэром небольшого городка, откуда она переехала, и теперь её отец собирался выйти за ограждение и поохотиться на динозавров, хотя это и не приветствовалось. Тогда я обернулся и, увидев девушку уже совершенно чётко, заговорил с ней. Если она захочет, предложил я, то может составить мне и моим друзьям компанию, а может долго ждать разрешения и поохотиться тогда, когда её отец покинет наш свет, а у неё уже не останется никаких сил на охоту. В большинстве случаев желающим действительно подписывали разрешение, но уже в то время, когда мысль быть раздавленным стопой динозавра была более мила, чем приближение старческой немощи. Стоит признаться, что тогда у меня не было никаких планов, как всё это осуществить. Тем интересней казалась задумка. Анисья засомневалась, хватит ли мне смелости выполнить обещание, а Иван смотрел в мою сторону с укором за то, что я так легко поддался на девичью провокацию. Может, хотя и маловероятно, я оставил бы идею с охотой, если бы Анисья не сказала, что пойдёт с нами только в том случае, если возьмёт с собой своего друга, которому доверяет в подобных делах и который мог пройти через ограду, так как имел в друзьях одного из постовых.

Уже к вечеру, собравшись у меня на квартире, мы вчетвером, – я, мой лучший друг Иван, Анисья и её многоумный, но чрезмерно бледнолицый друг Аркадий, – порешили, что в пятницу вечером, сообщив родственникам, будто собираемся отпраздновать начало учебного года, выйдем за стену, а вернёмся к утру воскресенья. До пятницы Аркадий нашёл для всех нас автоматы, Иван же купил две палатки, рюкзаки и продукты, хотя я говорил ему, что одну ночь можно и обойтись без этого. Вероятно, именно поэтому у Ивана никогда не болела по утрам голова, мой друг заведомо заботился о своём состоянии и делах. А у меня такой привычки никогда не было. Могу только предположить, что подобное различие и стало причиной нашей дружбы.

…Только в понедельник утром мы решились признаться друг другу в том, что заблудились. Мы вышли за стену в пятницу днём и были уверены, что пройдём не более тридцати километров от Московско-Петербургского кольца до Псковско-Смоленского; мы предполагали переночевать поближе к Смоленским стенам, а наутро повернуть к родным стенам и вечером уже быть дома. Но, пройдя километров десять, вынуждены были остановиться, так как начинало темнеть. Костёр разводить мы не стали, чтобы не привлекать внимание патрульных вертолётов. Всю ночь прислушивались мы, не идут ли динозавры, но к утру сон нас всё-таки одолел. Возвращаться без добычи никто не желал, поэтому в субботу мы продолжили путь в сторону Псковско-Смоленской стены. И карта, и компас всё время оставались у Ивана, посему ни один из нас не сомневался в том, что мы идём в нужном направлении. Даже Анисья, то и дело пытавшаяся взять лидерство на себя, безоговорочно соглашалась с Иваном. Вероятно, за непоколебимым спокойствием девятнадцатилетнего юноши она видела умудрённого опытом взрослого человека, а может, его молчание она принимала за уверенность. Пройдя же тридцать километров на северо-запад, мы удивились, почему до сих пор не дошли до стены. (К слову сказать, пройденное расстояние мы рассчитывали из времени, потраченного на дорогу, а скорость человека около трёх или четырёх километров в час.) Аркадий к вечеру субботы побледнел больше обычного, он заметно потел и волновался. Пока совсем не стемнело, он предложил забраться на сосну и немного оглядеться. Не дожидаясь нашего одобрения, Аркадий тотчас же принялся карабкаться по дереву, но сразу стало понятно, что без нашей помощи ему не добраться и до нижних ветвей. Докарабкавшись до того места, откуда можно было видеть лес во все стороны, Аркадий закричал. Через мгновение он уже сполз вниз по стволу, перепачкавшись смолой, из-за чего ещё пару дней мы с Иваном называли его между собой «янтарём». Как только Аркадий обеими ногами встал на землю, мы принялись расспрашивать его о том, что он видел сверху. Он сначала отмахивался от нас, а затем почти шёпотом сказал, что ничего, совершенно ничего, кроме леса, кругом не видно. Анисья, которая стояла рядом и переминалась с ноги на ногу, спросила, не видел ли её многоумный друг динозавров. Аркадий вновь замахал руками и судорожно затряс головой, но так ничего не ответил. Всё воскресенье мы упрямо шли на северо-запад. К тому времени я, говоря честно, уже устал; Анисья теперь хмуро поглядывала то на меня, то на Аркадия, который постоянно вытирал рукавом куртки пот со лба, и то мрачно смотрел себе под ноги, то встревоженно оглядывался и прислушивался к каждому шороху. Иван же за всю дорогу не проронил ни слова. Он, похоже, вспомнил главное правило, которому нас учили ещё в начальных классах школы: «Если вы попали за стену из-за авиа- или железнодорожной катастрофы, не поддавайтесь панике». Может быть, он вспоминал лекции по истории, которую, без сомнения, учил, в отличие от меня, или лекции по географии России. Может быть… Но я не спрашивал. Я натёр себе большую мозоль, и сейчас хотелось просто отдохнуть, нормально поесть и спокойно поспать. Я боялся, как бы Аркадий не умер от страха, и потому предложил Ивану назавтра повернуть обратно. Вечером Иван ровным тоном объяснял Аркадию, что компас подвести не может, и поэтому завтра развернёмся и точной дорогой пойдём к Московско-Петербургской стене и уже к полудню вторника будем дома. Тем временем Анисья подсела ко мне и, как видно, в поиске чувства надёжности, обняла меня и положила голову на плечо. Тогда вечером, увидев её испуганные глаза, я понял, что в ней не было и половины той смелости и дерзости, которые она пыталась изобразить в аудитории, задирая меня и споря со мной. С одной стороны, можно было ответить ей на прикосновения и объятия, но я очень устал, да и не хотелось мне выяснять, в каких отношениях с ней Аркадий и что станет для него спусковым крючком; а с другой стороны, не найдя того огонька, который поначалу привлёк меня, я совсем к ней остыл.

В понедельник мы пошли в обратный путь. Было около одиннадцати утра, когда Иван вдруг отозвал меня в сторону и сказал, что не знает, куда дальше идти, потому как компас начал сбиваться. Но Иван признался честно, что, возможно, ошибается и он, потому что никогда прежде по компасу дорогу не сверял. Мы растерянно смотрели друг на друга минут десять. Потом Иван спокойно сказал, что можно ориентироваться и по солнцу, и даже по звёздам, но самым лучшим было бы немедленно позвонить домой. Я набрал номер на сотовом, который всё время пути был отключён и потому не разрядился. Телефон сообщал, что связи нет. Тогда мы с Иваном решили ориентироваться по солнцу и идти на юго-восток, и позвонить, как только появится сигнал. Договорившись так, мы вернулись к своим друзьям и как можно бодрее продолжили путь, делая вид, что ничего особенного не случилось. Однако когда Аркадий во второй раз приметил, что Иван потряхивает компас, то вдруг заорал и бросился в глубь леса. Мы прождали Аркадия без малого часа три. И когда Иван решил идти дальше, несмотря на просьбы Анисьи подождать ещё немного, Аркадий выбежал к нам. Леший знает, как он нашёл нас, – вероятно, снова залазил на деревья. Наш многоумный друг кричал, что пристрелил динозавра, но нигде не может найти его тушу. Переглянувшись с Иваном, мы пообещали Аркадию, что если он смог подстрелить одного, то обязательно пристрелит и другого, и двинулись вместе в путь. Вечером в понедельник Иван объяснял Анисье, как ориентироваться по солнцу, на случай, если с нами что-либо произойдёт, и что она должна идти на юго-восток, независимо от того, что будет кричать Аркадий, и чтобы она немедленно позвонила, как только появится связь. Мне казалось, он повторял ей одно и то же по нескольку раз.

Иван разбудил меня, как только начало светать, и сказал, что пора собираться в дорогу. Вдвоём мы тронулись, даже не позавтракав. До полудня шли молча. Я не спрашивал Ивана, почему он принял такое решение. За шесть часов пути Иван только однажды сухо сказал, что оставил половину воды Анисье. И мы шли дальше. Но чем дольше мы шли, тем больше я удивлялся тому, что за всю дорогу не встретили ни одного динозавра, которыми, как нас стращали с детства, должен кишеть весь лес, и почему, пройдя гораздо больше, чем тридцать километров, мы так и не пришли к Псковско-Смоленской стене. Утром лес окружал нас птичьей трелью. А после обеда случилось то, чего мы больше всего опасались: небо затянуло и, более того, заморосил дождь. Но набежавшие тучи не грозились зависнуть надолго. Мы опустились под ширококронную сосну и покорно стали ждать, когда на небе появится просвет. Тогда – да, пожалуй, именно тогда – я почувствовал себя виноватым. Мой друг всегда был немногословен, но сейчас это стало невыносимым, и я в душе пожелал себе быть проклятым, если моя выходка, к тому же не принёсшая мне никакой радости, обернётся ссорой с другом. Словно читая мои мысли, Иван вздохнул и тихо обозвал меня отягощённым похотью. Я не знал, то ли обидеться на моего друга и обозвать его тоже как-нибудь в ответ, то ли с ним согласиться.

Мои недолгие размышления прервали голоса людей. Позабыв про дождь, мы ринулись на звуки пуще нашего многоумного друга, всё-таки оставшегося живым, как потом выяснилось. Иван вдруг резко остановил меня, и мы уже спокойно вышли к людям. И тут, на наше удивление, мы увидели в лесу дорогу – чего никак не ожидали. По ней, волоча тележку, шли двое пожилых людей – седой мужчина и невысокая женщина с убранными под косынку волосами. Мы неспешно пошли за ними, стараясь остаться незамеченными. Чем дальше мы шли, тем реже становился лес, тем чаще нам попадались навстречу люди, а вдоль дороги – дома. Вскоре и вовсе стало ясно, что мы пришли не в какой-нибудь захолустный посёлок, а в современный город с высотными зданиями, чему мы с Иваном были несказанно рады. Между собой мы порешили, что этот город, видимо, один из кольца Псковско-Смоленских, а то, что мы этого кольца-стены не заметили, списали на собственную усталость и невнимательность. Первым делом мы собрались плотно пообедать в кафе и уж потом думать о возвращении в родные стены. Но как только стали появляться вывески и реклама на улицах, мы заметили, что все они на финском языке. Нас это поразило, но не расстроило, ибо финский учили со второго класса, как-нибудь и я его подучивал. Однако поняли, что если оказались в другой стране, то остались без денег, а значит, и без обеда, и огорчило нас именно это. И я, и мой желудок дольше голодать отказывались. Тогда я решил взять дело в свои руки, а именно – познакомиться с какой-нибудь привлекательной девушкой, однако для начала эти самые руки нужно было помыть, да и лицо тоже. Говоря честно, подобное с девушками проделывал я уже не раз, когда денег на столовую между лекциями не оставалось, поскольку они были потрачены ещё накануне вечером. Иван не одобрил мою затею, но, вероятно, он также ничего лучше придумать не мог.

Проснувшись утром на следующий день в мягкой постели, я некоторое время не хотел раскрывать глаза и говорил себе, что всё-всё было только привидевшимся сном. Но резкий и непривычный аромат с кухни перебил мои мечтания и заставил открыть глаза. Хотел было я тут же подняться с кровати, но увидел, что напротив меня сидит грузный мужчина и с укором меня разглядывает. Раннее утро не лучшее время, чтобы объясняться на иностранном языке, поэтому я только и смог, что пожелать ему доброго утра. Побагровев, мужчина, имени которого я так и не узнал, – но то, вероятно, был отец девушки, с которой я вчера отужинал, – медленно встал и удалился из комнаты. Не долго думая, я надел на себя всё то, что полагается надеть, и, вспоминая, где же мы расстались с Иваном, поспешил выйти, но тотчас встретился с ещё одним грузным мужчиной, выходившим из соседней комнаты. Поняв по его неприветливому лицу, что беда моя близко, я что есть духу выбежал из квартиры и направился на встречу с Иваном, по дороге вспоминая вчерашний вечер. В то время, когда я искал уже не только ужина, но и завтрака, Иван, в большей степени способный к иностранным языкам, разговорился с молодым человеком по имени Вилхо, у которого он и собирался переночевать и куда я направился в надежде позавтракать. Вилхо было двадцать один год, на вид он был крепким парнем с суровым лицом, хотя и усыпанным веснушками, а его мелкие чёрные глазки смотрели в упор на собеседника. Вилхо жил один в небольшом домике, учился в аспирантуре на факультете геологии, в том же университете и преподавал.

Когда я подъехал на такси по адресу, записанному вчера на клочке бумажки, Иван курил на крохотной веранде. Он встретил меня, дружески улыбаясь, полюбившимися ему словами: «…Тот плохо кончит, жертва баб». На мой немой вопрос он ответил, что на мне чужая одежда. Спохватившись, я было собрался рассказать ему о том, что чуть не произошло утром, но тут на крыльцо вышел здоровяк Вилхо, и мы пожали друг другу руки. Пока мы завтракали – Вилхо угостил нас крепким кофе с бутербродами и омлетом с ветчиной, – Иван рассказал мне о том, что узнал вчера от нового знакомого. Слова Ивана поразили меня настолько, что я даже не поверил им сразу. Прежде всего, Иван сказал, что нет никакого Псковско-Смоленского кольца, не было, как оказалось, вообще никакого другого кольца-стены, кроме Московско-Петербургской. И не было никаких динозавров, бедняги вымерли ещё многие миллионы лет назад. Уже после этого стоило бы помолчать, чтобы опомниться, но Иван продолжал пересказывать вчерашнюю беседу с Вилхо, а позже и сам парень поведал много интересного. С его слов, лет двести назад Россия после проигранной войны потеряла многие свои земли, огородилась каменным кольцом и поныне выплачивает дань своим соседям – Финляндии, покорившей земли с севера и запада, Турции и Византии, что находились с юга и востока, – и постоянно продлевает договор о перемирии и ненападении. Соседи же наши потому так просто соглашаются на подобную сделку, что не считают нынешнюю Россию угрозой для себя или же земли северные её плодородными. Мы рассказали Вилхо, как нам читали по истории, что русские области многочисленны и огорожены, потому что леса между ними чудовищно опасны. А Вилхо спросил нас, бывали ли мы когда-нибудь в других областях России, на что мы ответили отрицательно. Путешествия считались у нас уделом лентяев, тогда как добропорядочные граждане должны быть заняты полезными делами, Тут у нас с Вилхо возникли разногласия, так как, первее всего, развивали у нас в стране именно военное дело и не только для обороны, но и для завоевания новых территорий, – о чём, оказывается, наши соседи не предполагали. Пока Иван рассуждал, после какой проигранной войны мы начали выплачивать дань и зачем было выдумывать покойных динозавров и стращать ими людей, мне подумалось, что нет ничего дурного в том, что я никогда не мог запомнить вымышленных дат. Моему воображению представилось тогда, как беспечно и прекрасно могут жить люди по всему миру, не зная каменных стен, задевающих небо. А ведь нас учили, что подобные нашим областям есть не только в России, но и на всех европейских землях. И мне немедленно захотелось увидеть какой-нибудь другой город или же страну… Но Иван посоветовал не торопиться, ведь у нас с собой нет никаких документов и, тем более, виз. Тем не менее, имея характер скептический, Иван согласился с моей идеей, потому что не хотел верить всему на слово. Вилхо же нас обрадовал – для путешествий внутри страны не требовалось никаких документов, особенно, если мы притворимся финнами. Тогда Иван спросил Вилхо, как же мы с ним расплатимся за все поездки. И наш знакомый ответил, что ему гораздо интереснее то, что мы ему рассказали, к тому же не так дороги билеты на поезда и самолёты, как предполагал Иван. Порешив так, мы в тот день собирались с Иваном гулять по незнакомому городу, а как только Вилхо взял бы отпуск на несколько дней, уехать в другой город. Наша беседа затянулась, и Вилхо поспешил в университет, оставив нам немного денег. Весь день мы ходили по городу, ища различия с нашими, но внешних почти не находилось: город отличался от родного не больше, чем отличались города между собой в нашей области. Высотные здания, кафе, музыка из окон, реклама и афиши – все они были знакомы. Лишь зайдя после обеда в интернет-салон, мы узнали, что Сеть не только представляет собой локальный справочник с адресами, телефонами и аккаунтами друзей, но имеет выход на гораздо большее количество сайтов и ресурсов, чем мы могли себе вообразить. Там же мы узнали, что почти по всему миру ведётся летосчисление от Рождества Христова, – нас же учили, что христианство есть местная религия на Ближнем Востоке, и год нынче шёл две тысячи двенадцатый, а не семь тысяч пятьсот двадцать первый от сотворения мира. Там же, в Сети, мы с Иваном отыскали и карту мира, значительно отличавшуюся от привычной нам. На найденной карте Россия представляла собой лишь зелёный островок между прочими европейскими и восточными государствами, а за Уральскими горами простирался великий Китай. От таких открытий много печальных дум пришло в голову и сжалось сердце от обиды за некогда Великую Родину.

Следующие четыре дня мы перелетали из города в город, ходили по улицам когда-то бывших русских городов, где теперь встречали, хотя и немногих, совсем чернолицых людей и косоглазых китайцев. Но ни разу из самолёта не видели мы огороженных в кольцо земель. Мы видели небо, бескрайнее свободное небо, как только редела вата облаков. Я ощутил тогда в себе силы необъятные, и мне захотелось пройти по всем дорогам земного шара, повстречать самых мудрых людей и, говоря откровенно, увидеть всех прекраснейших девушек на свете. Однако же Иван каждый раз из подобных мечтаний резко возвращал меня на землю. Не отступил он и теперь, сказав, что пора возвращаться домой, где он ещё не передумал окончить университет, а за меня уже давно волновалась мать. Я не стал возражать, потому как тогда идея остаться выглядела неразумной. Мы попрощались с Вилхо, обменявшись адресами, почтовыми и электронными, и двинулись в обратный путь. С новым компасом, который успел купить Иван. Выйдя на рассвете, до темноты мы дошли к стене, к тому же месту, откуда и вышли, и где, на наше счастье, стоял знакомый постовой – друг Анисьи. С великой радостью он обнял нас и сказал, что не надеялся на наше возвращение. Тогда же мы узнали, что Анисья и Аркадий благополучно вернулись в родные стены ещё в прошлый вторник вечером.

Во вторник же, выспавшись, мы пришли в университет. Нас тепло встретили, и даже Анисья, а всё ещё ликующий Аркадий взахлёб рассказывал о том, как подстрелил динозавра, но сил у него не хватило, чтобы дотащить могучую тушу. Анисья лишь робко вторила другу. Сразу после занятий нас вызвали и привезли на расспрос, – что, вероятно, случилось ранее и с Анисьей, и с Аркадием. Тогда ни у меня, ни у Ивана не было задумки уехать в чужую сторону, поэтому, только переглянувшись, мы решили всё отрицать. Мужчина в деловом костюме, с седыми усами и в очках на носу чинно вышагивал по кабинету, обставленному дубовой мебелью, и спрашивал нас, где мы были и что видели, кроме сосен, берёз и болот. Удовлетворившись нашими ответами, он отпустил нас домой и строго наказал более никогда не пытаться охотиться на динозавров. Мы пообещали, сказав, что и сами порядком напугались за время путешествия.

Я же через пару дней во всём признался матери. Я рассказал ей, где мы были на самом деле, что видели, чего не встретили, – о нашем путешествии. Также поделился с ней желанием немедленно уехать из кольца, лучше вместе с ней. В том, что уедет Иван, я не был уверен, хотя надеялся его уговорить. Я объяснил матери, что был ещё раз у известного седоусого мужчины и во всём признался ему, и он ответил, что непременно отпустит меня с одним условием – чтобы я никогда не возвращался. Я говорил ей о переезде, потому как оставаться и смотреть в окольцованное небо я уже не мог. Тогда мать сказала мне то, что я менее всего хотел услышать: она обо всём знала от Ивана. Помолчав с минуту, я ровно спросил её, поедет ли она со мной, с Иваном, или же останется здесь. Моя мать, говоря честно, одна из красивейших женщин, высокая, с длинными русыми волосами, – взяла меня за руку и сказала, что, пока Иван не закончит учиться, они будут жить здесь, и мне советовала взяться за ум. Я вышел на балкон, мне стало не только тесно в каменном лживом кольце, но и душно в собственной квартире. Тогда, наверное, впервые в жизни я принял хоть и поспешное, но серьёзное решение. Затем я поднял глаза к обвенчанному с несвободой небу и пожелал, чтобы немедленно оно затянулось тучами и пролился дождь.

Кто я есть в этом мире? Юноша девятнадцати лет, названный ещё до рассвета Фёдором. Я сын мужчины, который пятнадцать лет назад ушёл на охоту за кольцо и не вернулся. Я остался один среди бесконечных ветвлений, ложных или нет, истории и параллельно существующих вселенных. Может быть, в одной из них я родился засветло в семье, живущей под нескованным небосводом, и, повзрослев, ходил охотиться на глухарей вместе с отцом. Но я родился под иным небом, где у меня был лучший друг и непредавшая мать, небом фальшивым и горделивым, стиснутым в каменное кольцо.

Пой песню, Анна! Спой ещё! И ещё раз! Пой, пока играет музыка! Пока я не ушёл в далёкую сторону…

А ты останешься здесь, под иным небом.

Часть вторая

Небо бездонное, полное звёздами, небо тысячи глаз, смотрящих на людей, что знаешь ты о судьбе путников, идущих в ночи, и что расскажешь ты им? Расскажешь ли ты нам о том, кто они и куда ведёт их стезя? Как много дорог под тобою встречаются, как много расходятся, утопая во тьме. И путник, взирая на луну многодетную, ищет приюта в тусклом её свете. Но, улыбнувшись мыслям своим вольным, противным ясному дню, он идёт дальше, забыв про усталость.

В то время как звёзды катились к закату, Федора, осыпая проклятьями свою неистребимую охоту к приключениям, тащила по пыльной дороге меч. То было оружие настоящих воинов, которые никогда не взяли бы в руки автомат или пулемёт, чтобы не посчитали их малосильными. Порой и Федора хотела быть крепким юношей, но уготовано ей судьбою иметь обличье женское, на что ни раз сетовала в душе Федора, кляня тот поздний час, в который родилась, когда солнце уже покинуло небосклон. Много бед имела мать с Федорой, потому как характер дочери не был пригоден для уготованных ей девичьих радостей: всегда стремилась Федора туда, где происходили драки, или, пуще того, ввязывалась в них сама. Но как пришла весна к Федоре, углядела мать ещё большую беду, и немедленно выдали родители дочь замуж. Но брак, как и рождение сына, не усмирили девятнадцатилетнюю девушку.

На рассвете вернулась Федора домой на машине подруги Яны и тихо, насколько то было возможно, затащила в дом меч. Но не удалось ей беззвучно пройти в дом: муж Федоры имел тот мерзкий нюх, которым обычно хвастаются стареющие женщины, и просыпался спозаранку каждый раз, когда его жена не ночевала дома. На то, конечно, у неё было много причин – и бои без правил поздним вечером, и ночные автогонки, – но ни в одну из них Степан, муж Федоры, не верил, предполагая иную и единственную причину, и потому грозился запереть жену в доме или вовсе хватить её топором. Однако его угрозы каждый раз растворялись в воздухе, ибо не имел муж в глазах Федоры никакого веса. Уже на пороге супруги обменялись укоризненными взглядами. Федора, пройдя в гостиную, удобно устроилась в кресле. И Степан ясно высказался о том, что меч в руках женщины – это уже слишком. Как всегда, Федора лишь молча мерила взглядом мужа, выслушивая ещё и его домыслы о её отношениях с кузнецом. Громко хмыкнув и побожившись Юпитером, что ежели муж ещё раз скажет подобное, то следующий их сын – она поклялась – будет похож на Громовержца, и прошла к себе в комнату, попросив мужа приготовить завтрак ребёнку.

Проснувшись после полудня, Федора плотно отобедала и, взяв с собой меч и рабыню-китаянку, – вторую же оставила с годовалым сыном, – зашла к Яне, жившей двумя этажами ниже. Три недели назад с войны, принёсшей новые победы Великой Руси, вернулись воины, и самым славным среди них был Онисий, которого приветствовал родной город. И Федоре тотчас захотелось с ними встретиться, услышать их бравые истории и помечтать о том, чтобы и самой когда-нибудь поучаствовать в победоносных походах. Больше двух недель болеющий ребёнок не отпускал её. Но нынче направилась Федора со своей подругой к Онисию, адрес которого накануне разузнала Яна. Федора решила предложить Онисию и его верным друзьям отправиться в Западную Сибирь к храму Минервы, куда уже более ста лет не ступала нога путешественника. Яна отговаривала подругу от затеи, напоминая о том, что никто ещё из путешествия в храм Мудрости не вернулся. Федора же считала подобные рассуждения лишь отговоркой подруги, которой просто-напросто не хотелось покидать своего, как ей верилось, любимого мужа и детей и променять уют современной квартиры на походные условия. Не советовала Яна и теперь Федоре ходить в дом Онисия без мужа. Не из любовных чувств к Степану, а больше из-за нежелания слышать пересуды за спиной, Федора отправила к Онисию рабыню, договориться о встрече в летнем кафе неподалёку. Онисию было двадцать лет, и имел он те черты лица – орлиный нос, твёрдый подбородок, тёмно-синие глаза – и такую стать, которые привлекали всегда Федору в мужчинах и которые до замужества, минуя долгие раздумья, вели к зелёной любви. Бледный же и учёный Степан не мог изменить нрава Федоры, разве только бремя и пеленания младенца на время отвлекли её от прежних развлечений и радостей. Как только Федора вновь ощутила свободу и небольшие крылья у себя за спиной, она тотчас же отправилась к кузнецу в деревню за городом, чтобы мастер выковал ей настоящий меч, и подоспел он как раз к возвращению героев. Тогда же и появилась затея у Федоры поехать в Сибирь. За день до того Федора обратилась к жрецам – получить благословение на поездку. Для себя она давно решила, что отправится в путь в любом случае – с воинами, с Яной либо одна. Однако, не получив даже одобрения, Федора не оставила свою затею, и тем более интересней ей стало, что же она найдёт в храме Мудрости. Жрецы предупредили Федору, что прежде чем узнать самую мудрость, ей предстоит встретиться с чудовищем, вселяющим страха больше, чем сама смерть. Но кто в век атомной физики и информационных технологий верит в чудовищ, и когда это Федора верила тому, что прорицали жрецы.

Заметила Федора, что Онисий слушал её, хотя и был ровесником, с отеческой улыбкой, и тем более она удивилась, когда он согласился отправиться в путешествие. Раньше сентября ему не удавалось решить свои дела, а покамест он посоветовал Федоре тренироваться с мечом. Условившись собраться на площади Меркурия в первую субботу сентября, все трое разошлись.

Хмурым сентябрьским днём молодые люди вылетели из родного Владимира в город Новосибирск. Они предполагали продолжить путь по области и отыскать храм, некогда построенный великими воинами Римской империи, покорявшими дикую Сибирь. Прославленный и знаменитый ныне в обеих империях, он был возведён людьми, что находились далеко от своей родины, хотя и приумножали её земли. На восточном пути воины возвели храм Минерве, но как возвращались они на запад, заселили в него чудище, чтобы не каждый, даже отважившийся пройти так далеко, смог обрести истинную мудрость. Не однажды путешественники искали правду вдали от дома, но никто из них не воротился. В поисках правды летели туда теперь и две девушки и четверо молодых людей. Онисий и Федора молчали о том, что желали отыскать. Ответом на вопросы для всех остальных, как следовало из разговоров, были лишь каменные стены храма. Осенний аквилон подогнал дождь, и потому половину пути Федора не выглядывала из иллюминатора самолёта, увлёкшись книгой о любимой астрономии. Так она старалась заглушить свои тревоги – ведь летела первый раз в жизни, а тут ещё, возможно, она вновь была обременена, это неимоверно раздражало её, и ещё больше – что причиной этого бремени был муж, а не славный воин Онисий. Город Владимир провожал путников моросью, а Новосибирск встретил ласковым солнцем. Молодые люди решили пройтись по старым улицам города, посмотреть на древние и новые храмы и только утром отправиться дальше. Почти всё следующее, затянувшееся в поезде утро Яна говорила Федоре, что затея её дурна, что уже и её, Яну, муж подозревал в делах бесстыдных и развратных, и потому вышла у них большая ссора, и что Федоре следовало бы поехать со Степаном. Федора же ей ответила, что никогда она ещё не спрашивала у своего мужа, что и как ей делать, с кем и куда ехать, а ежели ему что не нравится, пусть попробует ей это запретить, и уж тогда – клялась Федора Громовержцем – отец её, жрец храма Юпитера, нашлёт на Степана великие несчастия. Однако Степан полагал, что все они на него уже снизошли. Никогда не могла понять Яна, как отец Федоры, должный все её выходки запретить, поддерживал дочь в любом начинании: и сейчас, когда она уехала в самый центр Руси, и даже тогда, когда Федора, только освободившись от бремени, настояла на том, чтобы пойти учиться в Академию. Неслыханная дерзость для девушки – высшее образование. На то отец Федоры отвечал Яне, что всегда мечтал он о сыне, – разве в том вина Федоры? – мечтал ходить с ним на охоту и стрелять глухарей и куропаток, но, видно, прогневал он под небом в этой Вселенной богов, за что и был наказан ими. Сама же Яна, как ей представлялось, жила правильно: в школе училась примерно, вышла замуж, как и Федора, по шестнадцати лет, родила одним разом двух славных сыновей, и никогда в ней не сомневались ни муж, ни отец с матерью. И теперь она поклялась мужу, что эта поездка с Федорой – последнее их с подругой приключение, в чём ныне и призналась Федоре. Тогда же Федора сказала, что считает себя тяжёлой, потому в ближайшую пару лет она и сама затевать ничего не собирается. Тому обрадовалась Яна, но грустно стало Федоре от её радости.

Как солнце только начало клониться к западу, путники прибыли в посёлок Пригорный, отобедали там и сразу же, поскольку старинных каменных изваяний в посёлке не было, тронулись в путь. Дорога шла точно на север через сосновый лес, идти предстояло дня четыре, не меньше. На выходе из посёлка встретилась путникам седая старуха в тёмно-зелёной кофте, надетой поверх чёрного платья. Она лишь перекрестилась, поравнявшись с ними, и, поправив шерстяной платок, поторопилась дальше. Удивились путешественники тому, что затесалось в самом центре Руси поселение, перенявшее когда-то христианскую веру с Ближнего Востока, – ведь выжгла давно её Римская империя на своих землях, так и оставив верование там, где оно и родилось. Путешественники шли дальше и, когда солнце покинуло небо, развели костёр. Онисий отвечал на вопросы Федоры, рассказывал о долгих походах в центр Африки, о том, что немало друзей его осталось лежать под лучами жаркого солнца песчаной страны. Он рассказывал о тех великих чудесах, которым тысячи лет, и даже о том, что однажды видел и крокодила, и жирафа, – не в зоопарке, как прежде, – а там, где положено им родиться и жить, и что мечтал он теперь вернуться туда и охотиться днём, а вечером наблюдать многоотличные от наших закаты. Он говорил так, и восхищённо смотрела в его тёмно-синие глаза Федора; и заснула уставшая Яна, и захрапели бравые друзья, и после того уснули и зелёные любовники. Пришёл новый день, и, позавтракав, пошли путники дальше. Открывался им лес исхоженными тропками, и ничего не боялись они; и так, в окружении весёлых утренних птиц, дошли путники до реки. Но не было моста. И повалили тогда дерево юноши, и помогли перейти по нему девушкам. Дальше же шли по дикому лесу, то и дело размахивая перед собой топорами, как если бы оказались в джунглях реки Амазонки. Больше прежнего устав, раньше устроили привал. Весь вечер кляла Яна Федору и умоляла повернуть обратно, но Федора была непреклонна: конечно, прежде много раз она бросала дело на середине, но на то у неё были свои причины. Немного думала Федора о подруге, но больше было других мыслей. Она и сама рада была нынче развернуться, лес уже не казался таким приветливым, каким был до реки, и нагонял страхов, заставляя вспомнить истории, которыми пугали с детства. Но перевешивали думы о том, что, вернувшись, она совсем растяжелеет, – мнилось, будто лес мог избавить её от этого бремени, – что услышит она о себе много сплетен из-за того, что пошла в долгий путь без мужа, а с воином молодым и красивым, и ещё немало услышит от Степана и от матери. Онисий же признался, что, отдохнув, хотел вернуться в строй, и потому уныло было Федоре. Тот, кто родился воином, быть счастлив мог только на поле боя. Думала она уйти от мужа и жить в бесчисленных ожиданиях Онисия с войны, но и эта мысль наводила тоску, потому как не ждать его она хотела, а быть рядом. Потом она думала сама поехать в Африку, но тогда уж точно отец её топора хватится, но уже не угроз ради. Так мысли на ночь шли, и были все они печальны.

К обеду следующего дня путешественники вышли сквозь редеющий лес к заброшенной деревне. Яна хмуро оглядывалась вокруг и старалась не смотреть в окна. Онисий и его друзья были посмелее и заходили в дома – вдруг есть кто живой. Но никого не нашли. Федора не из страха, а больше из лени заглядывала в дома только через окна. Яна сказала, что догадывается, почему никто ещё назад не вернулся – небось, поумирали от страха. Федора громко хмыкнула, но один из друзей Онисия с Яной согласился. И тут заметила Федора, что и Онисий побледнел и, видно, считал так же, как и её подруга, но не хватало ему смелости в том признаться. Тотчас же Яна прижалась к Федоре и решительно сказала, что в деревне кто-то наверняка есть. Закивали и друзья Онисия. Но то было всего лишь немое молчание, какое опускается днём на деревню и лес после того, как утренние шорохи умолкнут. Не долго думая, Федора предложила идти дальше, ежели никто оставаться в деревне не желает. И путники тронулись. Теперь по редкому лесу они шли свободно и быстро, но иногда Яна, да и Онисий, затаив дыхание, оборачивались, всё мнилось им, будто кто-то идёт вслед за ними. Федора притомилась настолько, что страх, спотыкаясь об усталость, не мог до неё добраться, а потому предавалась фантазиям. Прежде всего она думала, как бы дозвониться до отца, чтобы не идти весь путь обратно, но понятно было, что связи в таких глухих местах нет, – и как хорошо будет, если бы прилетел за ними вертолёт. Ко всему, тёрли о плечи лямки рюкзака. Когда Яна собирала для них двоих снаряжение, руководствуясь журналом для путешественников, Федора подумала, что так много якобы необходимых вещей берут с собой, ежели готовятся к походу от Владимира до Пензы. Так думая, шла она, напевая себе под нос популярную песенку.

Утром, когда Федора ещё не вышла из палатки, а Яна, только проснувшись, одевалась, послышался громкий крик, а затем незнакомое рычание. Не долго думая, Федора собрала длинные чёрные волосы в хвост и, взяв в руки меч, выбралась из палатки. За ней и Яна, схватив ружьё. И они увидели то, чего Федора поначалу даже не поняла. По полянке полз на коленях Онисий и громко кричал. Три же друга его держали в руках автоматы, – о, Марс, воины ухватились не за мечи, а за автоматы! – и смотрели куда-то в лес. Но тут головоломка сложилась – из леса, порыкивая, вышел медведь. Федора, крепче взяв меч, собралась уже броситься зверю навстречу и зарубить его, но выстрел Яны опередил её. Подбитый медведь было ринулся на юношей – и немедленно получил от них пули. Животное рухнуло на угли вчерашнего костра. Стараясь даже не дышать, путники прислушивались к лесу, не выйдет ли ещё один медведь, затем – к туше, вокруг которой появилась тёмно-красная лужица, затем снова – к лесу. Заслышав шорохи, подняли ружья все, у кого они были, и через пару минут на поляне валялась ещё одна туша. Яна присела на землю, стараясь сдержать дрожь, юноши же опустили ружья и одновременно тяжело выдохнули. Федора тем временем подошла к Онисию, помогла ему дойти до палатки. Он же вытер раскрасневшееся лицо холодными руками и заполз на дрожащих коленях в свою палатку.

Вскоре путники тронулись дальше. Полдня шли они молча, вздрагивая от каждого шуршания или треска сучков. К обеду страх отпустил их, и путники мирно поели. Спросила Федора у Онисия, как получилось, что взяли они с собой не мечи, а автоматы. Онисий не отвечал, а только стыдливо отворачивался, прикусывая губу. Спросила Федора, неужто и в Африке, и в других боях, берут с собой автоматы, на что он уже с укоризной отрицательно ответил. Он попросил Федору никогда не напоминать о произошедшем с утра, она пообещала. Но тоскливо стало на сердце у Федоры. Храбрый облик Онисия поблёк. Как могли такие воины дойти до половины Африки, как могли завоевать и поработить Китай полтысячи лет назад? И подумала она, что всё то были простые мужчины со своими страхами и причудами, не как боги Олимпийские, а как её отец, дед, Степан или кузнец. Такие они, но с помощью богов, наверняка, создали две могучие империи, Римскую и Русскую, недаром обе процветают, в мирном союзе покоряя весь свет. Почему по здешним тропинкам сто лет не хаживал ни один путник? Да потому, что великие державы порабощали Ближний Восток и Африку. Велись и другие войны, и потому мужчинам не хватало ни дней, ни ночей на свои семьи, что и говорить было о путешествиях к храму Минервы. В планы же империй входила и колонизация англоязычной Северной Америки и вовсе дикой – Южной, а прежде хотели они и отправить людей в космос. Везде на Земле проникла их мощь и сила. Но тем унылее были думы Федоры: если в таких державах могучих жили простые мужи, то где же искать того храброго и сердцем отважного, с которым могла бы жить она долгие годы, не кляня судьбу, посылающую ей детей, и к которому ей захотелось бы уйти от мужа. К Онисию уже не желала она переезжать, а к кузнецу никогда и не собиралась. Такие мысли печалили её, пока путники не сделали привал. За вечерним костром, водя фонариком по карте, заключили путешественники, что идти до храма оставалось километров восемь, и потому решили для завтрашних подвигов набраться сил и как следует выспаться.

Полночи дремала Федора, но ранним утром сон совсем покинул её. Как только звёзды стали меркнуть, Федора, собрав густые волосы в хвост, взяла с собою меч и двинулась в путь одна. Она шла ровно на север, где, думала она, ночи длиннее других. Шла и смотрела на гаснущие звёзды на востоке, а позже – как осыпались они на зеленеющем небе запада. Федора не страшилась чудища и не боялась погибнуть от когтей или зубов его острых, ибо милее ей были они, чем колкие слова мужа, матери и соседей, предательство подруги, клявшейся более не сопровождать её в подобных авантюрах, милее, чем бремя ненужным ребёнком или испуганное лицо доблестного воина. Быть может, в другом мире, в одной из параллельных вселенных, она встретила юношу с голубыми глазами и храбрым сердцем, и не зависели они от воли родителей, и путешествовали по всей земле и по всей вселенной, радуясь каждому дню и каждой ночи. Но в этой вселенной всё когда-то пошло не так – быть может, о том сказано ещё в древних летописях. А может быть, Федора просто родилась не в том мире.

На холме завиднелся храм. Федора крепче ухватила рукоять меча и пошла уверенным шагом. Поднявшись к храму, Федора прислушалась, не храпит ли чудище, не выйдет ли из леса медведь. Но всё было тихо. Она огляделась: заря уже опалила горизонт, вокруг же храма вниз от холма простирались долины, и чуть поодаль была широкая река. Тогда толкнула Федора медную дверь мечом, и в храм пролился утренний свет. Внутри храма было пусто, лишь посреди стояла статуя Минервы со свёртком в вытянутой руке. Федора вошла, прислушалась ещё раз и, не услыхав ни звука, поставила меч к постаменту, взяла осторожно свёрток, боясь, что он рассыплется, аккуратно развернула его. «Ступай обратно», – гласила надпись. Федора присела на постамент, вздохнула, и тут взору её предстал ровный ряд мечей с одной стороны от порога, и кучка костей, черепов и кинжалов – с другой. Федора упрямо разглядывала черепа. Слёзы покатились по её щекам. Она опустилась на пол, села рядом с костями и, беря в руки, разглядывала их, как если бы они были изрисованы причудливыми узорами. Она перебирала кости и черепа один за другим, и стекали со щёк слёзы на них. Глубоко вздохнула Федора, опустила голову, подняла с пола и крепко сжала она дрожавшей рукой кинжал неизвестного путника. Поднялась Федора, когда янтарный свет залил храм, и лениво передвинула свой меч к остальным. Слёзы немою рекою текли по щекам оттого, что прижала к груди Федора кинжал, тогда подошла она к открытой двери храма и решила проститься с небом. Глядела Федора в голубеющее небо, думала тяжёлые думы. Неужто на всё воля неба, неужели над ним ничего нету? Вспомнила – есть. Космос над ним. И печаль отступила: решила Федора просить отца, чтоб разрешил лететь в космос. Или испросить-таки дозволения у него вступить в строй, на равных с юношами, и отправиться покорять Америки. Обессилев, присела Федора и слушала только сердце своё. Отдохнув же, вернула кинжал она груде сиротливых костей, и скомкала свёрток липкой ладонью, сунула его в карман походных брюк для того, чтобы больше никто не вздумал колоть себя кинжалом, и вышла из храма. Спустилась она к реке умыться и погодя поняла, что хотя и запоздалый, но пришёл день узнать, что нисколько она не потяжелела. Нынче же и подоспели её друзья. Она смотрела, как вошли они в храм и как обошли его со всех сторон. Ничего не найдя, спросили Федору, видела ли она кого. Она отрицательно мотнула головой, а после предложила похоронить бедолаг, рассыпавшихся в углу храма. Пока юноши перетаскивали кости и присыпали их землёй, Яна стояла в храме и, обратившись к Минерве, благодарила её за то, что хранила их всю дорогу, и просила богиню охранять их и на обратном пути. Федора же, опустившись на зелёную, ещё летнюю траву, слушала пение ранних птиц и шум быстрых, холодных вод реки. И вдруг послышался гул вертолёта.

Кто она в мире вездесущего солнечного света и великих империй? Девятнадцатилетняя девушка, родившаяся в 2748 году от основания Рима в семье жреца и служителя храма Юпитера. Она, будучи шести лет от роду, застала отца с юной весталкой, о чём никогда и никому не рассказывала. Но в сердцах грозилась поведать об увиденном самому Великому понтифику каждый раз, как только отец собирался Федоре что-либо запретить.

О, новый день, предатель и обманщик. Твой солнечный свет, двойственный по своей природе, двуличен и в делах своих: он открывает взору земные просторы и дали, и манит, обещая многое, но он же и порабощает путников тяготами и заботами. Голубизна дневного неба обманчива, и только ночь дарит нам подлинный цвет космоса, обнимающего землю.

Эпилог

Федя стоял у окна, обнимая Анюту. Её волосы, окрашенные в синий цвет, пахли каштаном и розами, и он целовал их, самые красивые волосы в мире. Он любил её светлую тонкую кожу, алые губы и бездонно-синие глаза. Влюблённые смотрели в иллюминатор и наблюдали, как луна поднимается над родной планетой. Отсюда, из космического корабля, Земля ещё величественней и прекрасней. И думал Федя, что ни одна из параллельно существующих, как доказывал учитель физики, вселенных, не нужна ему сейчас. Вдруг в них, много или мало отличных от нашей, они с Анютой не встретятся или никогда не найдут друг друга?

Федя целовал за ушко, проколотое из подростковой вредности тремя серёжками, самую смелую девочку, не побоявшуюся сбежать из дома и полететь с ним тайком от всех на корабле в космос. Такой подарок сделал Федя девушке на шестнадцатилетие перед началом учебного года, а раньше она ему подарила щенка, которого они единодушно назвали Джоном. Теперь, когда полёт затянулся и вернуться получится только к Рождеству, они оба успели соскучиться и по родителям, и по земным просторам, российским дорогам, по отчему дому, по наверняка уже подросшему Джону, по школьным друзьям, которым изо дня в день присылали новые виды планет, далёких звёзд, комет и других космических путников и странников.

Андрей Дашков

Мифотворец

Я, конечно, и раньше знал, что Леонардо – большой чудак, но, оказавшись перед его экраном, спросил себя, не слишком ли долго старик играет в свои игры, чтобы сохранить здравый рассудок. Пусть ты законченный инди и не испытываешь естественной тяги к слиянию, пусть ты предпочитаешь чаще быть мясом со всеми вытекающими последствиями и тебя практически невозможно застать в незапятнанной чистоте вибро – но зачем превращать свой энергетический экран в глухую серую стену с единственной красной дверью, к которой ведёт дорога, вымощенная жёлтым кирпичом? Анекдот, да и только. Правда, смеяться мне не хотелось. Леонардо был известен не только своим пристрастием к доброй старой материи и ретропостановкам. Некоторые его «забавы» на поверку оказывались не столь уж безобидными.

На выходе из вибро я обнаружил, что воплотился в высокого и массивного тридцатипятилетнего мужика с квадратной челюстью, стрижкой «полубокс», перебитым носом и вдобавок с кулаками (да и рефлексами), готовыми к грязной работе. Тёмный костюм был словно позаимствован из гардероба владельца похоронного бюро, хотя сидел отлично. Честно говоря, будь моя воля, я выбрал бы для себя что-нибудь более утончённое, но я стараюсь свято соблюдать элементарное правило «не лезь за чужой экран со своим мясом», как, впрочем, и другие общепринятые нормы вежливости. Если Лео хочется видеть меня таким – его право; в конце концов, он у себя дома. Предвкушая будущую месть, я пару секунд обдумывал, в кого воплощу старика, когда он пожалует ко мне в гости. Пару секунд, не более. Потом понял, что вряд ли когда-нибудь дождусь этого. Лео редко вылезает из своего угла.

Стена тянулась вверх и в стороны сколько хватало глаз, а глаза мне достались зоркие. Только дверь нарушала серое однообразие. На ней висел молоток (Леонардо, пощади!), которым я и воспользовался, обрушив его на бронзовый диск, заделанный в дверь на уровне моего плеча.

Достаточно долго ничего не происходило, и я лишний раз отметил про себя, как много времени в мясном мире тратится напрасно. Наконец раздался лязг отпираемого замка (стального замка, о господи!), дверь приоткрылась, и в проёме возникла костлявая и холодная физиономия дворецкого, упакованного в чёрный костюм без единой пылинки. Как ни крути, парень являлся аватарой Лео, тем не менее он воззрился на меня так, словно я был коммивояжёром, постучавшимся в дверь с надписью «Мы ничего не покупаем».

– Что вам угодно? – осведомилась эта игривая часть Леонардо, издавая звуки в тональности брезгливого кастрата.

Пришлось принять игру.

– К хозяину, – буркнул я. – Мне назначено.

У меня оказался грубый низкий голос, вполне соответствующий внешности.

Дворецкий уныло кивнул в знак того, что мои аргументы неотразимы, и посторонился, впуская меня во владения «хозяина». За стеной был мирок, очевидно, обустроенный Леонардо по своему вкусу и в своё удовольствие. Стоило переступить порог, и воздух наполнился ароматами цветущего сада. Небо было пронзительно синим; медленно плывущие облака напоминали лебедей; поросший изумрудной травой пологий склон поднимался к дому с терракотовыми стенами. Лео не забыл и об озере, посреди которого виднелся домик на сваях. К домику тянулась дорожка из плоских камней, паривших над водой. Насколько я успел заметить, на камнях – по крайней мере на некоторых – были высечены иероглифы.

Попирая траву туфлями ручной работы, я пошёл к дому. Дворецкий семенил следом, готовый скорректировать мой курс в случае непредвиденных отклонений. Я пока не видел, ради чего отклоняться. Меня давно уже не прельщали красоты и удовольствия вещественного мира. Так давно, что я начал забывать, каково это – быть мясом. А сейчас вспомнил, ощутив резь в мочевом пузыре.

Щёлкнув пальцами, я подозвал к себе дворецкого.

– Туалет. – Разговорчивостью я не отличался.

Дворецкий слегка приподнял бровь, однако возразить не посмел и вытянул узкую ладонь в направлении левого крыла дома. Туда я и проследовал, теряясь в догадках, зачем Лео понадобился этот нелепый спектакль. Нельзя же, в самом деле, так любить игру ради самой игры.

Унитаз во владениях Леонардо оказался золотым. Мне понадобилось напрячь воображение, чтобы сделать правильный выбор между ним и находившимся поблизости серебряным биде. Какая тонкая проверка!

Наконец я был готов к разговору. Дворецкий проводил меня в большой полутёмный зал – что-то среднее между библиотекой и лабораторией, – полный не только отпечатанных на бумаге книг, но и всевозможных карт, сосудов, приборов, от химических до астрономических. Посреди этого антикварного великолепия восседал Леонардо.

В последний раз, когда я видел его, так сказать, во плоти, он был пышнотелой дамой, а сейчас пожелал принять облик почтенного длиннобородого старца с широким, изборождённым морщинами лбом, печальными глазами и нестареющими руками художника, которыми он постоянно массировал комок глины размером с теннисный мячик.

– Спасибо, что отозвался, мой мальчик, – проговорил он усталым голосом человека, который редко посылает приглашения, но если уж посылает, то обычно никто не отказывается. – Проходи, присаживайся.

Дворецкий благополучно исчез. Я выбрал кресло, обтянутое чьей-то татуированной кожей, уселся и приготовился внимать. Леонардо стóит послушать, даже если у него не все дома. В конце концов, информация остаётся информацией; находясь в вибро, очень легко выделить её из интерпретаций.

– Сразу перейду к делу, – сказал Леонардо, – поскольку время не ждёт. (Ого, с каких это пор мы озабочены временем?) Мне нужна твоя помощь… Точнее, не помощь; я хочу, чтобы ты занялся одной деликатной проблемой вплотную.

Я молчал. Он погладил окладистую бороду и таки перешёл к делу:

– Ты знал моего сына?

– Я даже не знал, что у тебя есть… сын. – Я надеялся, что произнёс это слово без заметного отвращения.

Размножающееся мясо. Животная возня на сеновале, зверь о четырёх ногах и двух головах, содрогания плоти, тяготы беременности, муки родов, бессмысленная пустота младенчества, страдания слишком короткой жизни и – куда денешься – неизбежная смерть… Я не хотел вспоминать Саваофа. В общем, у меня достаточно причин, чтобы держаться подальше от всего этого. Но Леонардо, по-видимому, считал иначе.

– Тебе не понять, – сказал он высокомерно. – Ты не художник и не можешь оценить красоту, спустившуюся на землю с небес, где она существовала только в виде идеальных образов и грезящих ангелов…

Должно быть, я всё-таки не уследил за своим новым лицом и поморщился. Лео это заметил, и ему это не понравилось.

– Что кривишься? Думаешь, старик выжил из ума, впал в маразм, позвал меня, чтобы прочесть лекцию о красоте? Ладно, чёрт с тобой, думай, что хочешь. В общем, мой сын – это плод большой и искренней любви, мало кому ведомой в этом вашем вибро. (Я отметил про себя «ваше вибро» – вот до чего доводит крайний индивидуализм.) Как положено, он родился через девять месяцев – конечно, родился мясом. И я оставил его там, на Земле, с матерью. Время от времени навещал под видом старого бродяги, болтал, помогал советами – и должен тебе сказать, у мальчишки было золотое сердце. Его матери пришлось несладко, да и мне тоже. Знаешь, нет ничего хуже, чем видеть, как увядает любимая женщина. А-а! – Он раздражённо махнул рукой и повторил: – Тебе этого не понять. Короче говоря, до тридцати лет всё шло как обычно: он мужал, она старела, я приходил всё реже, потому что, вообще-то, мне полагалось давно умереть. И всё закончилось бы как обычно – ещё лет тридцать спустя, – если бы моему сынку не взбрело в голову поиграть в мессию. Ну, ты знаешь, как это бывает – молодость, ума мало, энергии много, а мясной мир ужасно несовершенен. Достаточно увидеть прокажённого, несправедливую казнь, мертвеца и старика вроде меня, – и начинаешь задавать себе вечные вопросы. Но я и с себя вину не снимаю – это всё мои проклятые эманации. Без них парень, может, так и остался бы простым миллионером.

Я чуть было не совершил очередную оплошность и не зевнул во весь рот. Пока что рассказ Леонардо вызывал у меня только скуку. Когда он говорил «знаешь, как это бывает», хотелось ответить: «Да знаю я, знаю». Ещё бы мне не знать. Сам когда-то баловался чем-то вроде этого. Трудно справиться с искушением, когда эти бедолаги, рождённые мясом и обречённые умереть мясом, то есть очень скоро и очень болезненно, – молятся на тебя, просят тебя о помощи и заступничестве, а если и не просят, то приписывают тебе авторство многих своих бед. Насколько я помню, они называли меня Самаэлем…

– Ну а я-то здесь при чём? – Мне пришлось вернуть старика и вернуться самому из глубокой долины воспоминаний к неутешительной реальности.

– При чём здесь ты? – переспросил он, словно прогоняя какое-то видение. – А вот при чём. Они убили его. Эти твари убили моего мальчика.

Я пожал плечами. Да, довольно часто такая неприятность случается со «спасителями». Ничего не попишешь, профессиональный риск. Мясо ужасно, непередаваемо, невыносимо неблагодарно! Но даже если так, я не видел в том большой беды. Со своими-то возможностями Лео стоило только пошевелить пальцем, чтобы реанимировать беднягу и пристроить куда-нибудь в санаторий для бывших бунтарей и ниспровергателей основ. Насколько я помню, после достижения примерно сорокалетнего возраста желание спасать кого-либо, кроме себя, пропадает начисто.

Леонардо, должно быть, прочёл всё это на моём лице. А может, где-нибудь ещё – ведь он был у себя дома.

– Да, я хотел воскресить его, но…

– Но?

– Тело исчезло. Кто-то украл тело. С тех пор прошло достаточно времени, чтобы плоть полностью разложилась. Моему мальчику уже не воскреснуть, кто-то лишил его этой возможности. Я хочу, чтобы ты нашёл и наказал этих ублюдков.

– Что значит «наказал»?

– Это значит – убил! – Лео вышел из себя, причём в буквальном смысле слова. Я вдруг увидел, как старик застыл в своём кресле, а позади его окаменевшей фигуры появилось что-то гораздо менее плотное, похожее на танцующую золотистую пыль. Потом у сидящей аватары отвалилась челюсть, и раздался утробный голос, резко отличавшийся от того полушёпота, которым Лео разговаривал со мной раньше: – И лишил их возможности воскреснуть… Всех причастных… А также сообщил мне, кто стоит за мясом, убившим моего сына… если выяснится, что за мясом кто-то стоит!

Я предпочёл бы не дразнить его и дальше, но кое-что оставалось непрояснённым.

– У меня только один вопрос. Почему бы тебе самому не сделать это?

– Хороший вопрос, – сказал старик, немного успокоившись и вернувшись в себя. – Хороший, прямой и тупой. Именно такой, какой может задать Самаэль… – И вдруг гаркнул: – Потому, жить тебе в аду, что каждый должен заниматься своим делом!!!

* * *

Значит, каждый должен заниматься своим делом? Старый лицемер. Если бы он думал об этом, когда засовывал свои «эманации» в самку человека, сейчас у меня было бы меньше грязной работы.

После безвременья, проведённого в океане астральной любви, я почти позабыл, как быстро всё меняется здесь, внизу. И я не стал бы утверждать, что меняется к лучшему. Перемены не то чтобы настораживали, но настраивали на особый лад. Я понял, что будет трудно, гораздо труднее, чем прежде. От подавляющего большинства двуногих старым религиозным духом даже не пахло, а новый запашок был каким-то подозрительным, исходил не вполне оттуда, откуда раньше, и сильно напоминал духи дешёвой проститутки.

Но не будем спешить с выводами. Ещё со времён своей добровольной «миссии» я усвоил, что, когда имеешь дело с мясом, нет ничего прочного, истинного и постоянного, святость и грех можно отыскать в самых неподходящих для этого местах, доверять нельзя даже самому себе, а любовь и ненависть ходят рука об руку.

Итак, с чего бы начать своё нисхождение? Да всё с того же. Меняется мир; методы не меняются. Уже достаточно давно я вывел для себя следующую формулу: всеведение без всемогущества обрекает на недеяние; всемогущество без всеведения обрекает на бандитизм. (Добавлю в скобках: всеведение плюс всемогущество – это уже диагноз.)

Кажется, какой-то гангстер со Старой Земли сказал: «С помощью доброго слова и револьвера вы можете добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом». Верно подмечено. Добрых слов в любом человеческом языке не так уж много, и они быстро заканчиваются. Патронов (образно выражаясь) гораздо больше. А если учесть мою способность к синтезу – неограниченное количество.

Свой мясной имидж я сохранил, решив, что эскиз от такого мастера, как Леонардо, вполне заслуживает ношения и, главное, соответствует предстоящей работе. Правда, пришлось подогнать костюм и оружие под эпоху, а также проработать физиологические детали, которыми гений пренебрёг то ли ввиду занятости, то ли пребывая в расстроенных чувствах.

Кроме того, он не посвятил меня в подробности истории, приключившейся с его… ну, вы поняли. А подробности оказались такими, что могли окончательно отравить моё пребывание в юдоли скорбей. Стало ясно: предстоит не просто ковыряться в дерьме, но ещё и делать это долго и кропотливо.

Справедливости ради надо сказать, что были и хорошие новости. Призрак нового варварства бродил по Европе, а для меня это отрадное зрелище. Слишком уж зарвались человечки предыдущего эона; гордились информационными сетями, насиловали природу во все отверстия и насиловали собственное естество; тупым стадом тащились по дороге в ад, некоторые добирались первыми, ненадолго возвращались назад и рассказывали, что к чему, однако это никого не испугало…

Я стоял посреди базара – на удивление тихого. Это был верный признак того, что пар на исходе. Торговля угасала; насколько я успел заметить, преобладал натуральный обмен. Вдруг я увидел, что меня манит к себе грязным корявым пальцем какой-то нищий, просивший подаяние между лавками молочника и мясника. На нём были самодельные тёмные очки из проволоки и осколков закопчённого стекла. Я сомневался, что он слепой, пока не подошёл, не снял с него очки и не увидел пустоту в глазницах.

– Самаэль! – прошептал он радостно. – Ты пришёл покарать их?

Мне это не понравилось. Свою теперешнюю работу я предпочёл бы выполнять без огласки – по крайней мере на данном этапе. Единственное, что утешало, – больше никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Только мясник смотрел с вялым неудовольствием: дескать, что ты, сука, товар загораживаешь? Давай нищему монету и отваливай!

Пришлось присесть и спросить в самое ухо:

– Откуда ты знаешь, что это я?

– Ты, ты! Я чувствую твой огонь. Ты горячий, как молния. Ты светишь в моей темноте – первый свет, что я вижу за много лет! Значит, пророчество сбывается. Испепели их всех!

Многовато поручений для одного дня, вы не находите? Мне тоже так показалось. И ещё эта болтовня о пророчестве. Молва иногда помогает, а иногда мешает – причём как хорошая, так и дурная. В любом случае имелся повод познакомиться с нищим поближе. Собственно, в том, что так заговорил первый же встреченный мной убогий, не было ничего удивительного. Совпадения всё ещё случаются. Иногда третий глаз открывается взамен двух утраченных. Да и я, честно говоря, был особенным мясом на тонкий нюх.

– Пойдём со мной, – сказал я всё так же тихо.

– Куда? – Этого он, похоже, не ожидал. И слегка струхнул.

– В какое-нибудь тихое место. Расскажешь мне о пророчестве.

Его энтузиазм начисто пропал.

– Ну что ты? – сказал я ласково. – А как же свет в твоей темноте?

– Ты… – залепетал он, – ты слишком близко. Мне душно… Изыди!.. Задыхаюсь…

Он и впрямь провёл своими когтями по горлу, до крови раздирая кожу. Хороший артист? Вряд ли, хотя не исключено. Так часто бывает с ними: взывают к нам о помощи и заступничестве, но не переносят нашей близости, если каким-то чудом кто-нибудь является по вызову.

Он мне надоел. Пришлось заставить его подняться и на некоторое время заклеить ему пасть, чтобы не орал. Я уже не впервые видел, как плачут, когда плакать нечем. Смотрел бы и смотрел, но надо было работать. Я повернулся и пошёл прочь. О слепце пока можно было не беспокоиться – если он и впрямь видит третьим глазом, пусть идёт на свет; если не видит, тогда и говорить не о чем.

Я уже понял, что без шума не обойдётся. Мясник хотел что-то вякнуть, но раздумал, когда наткнулся на мой взгляд. Он сунул красные волосатые руки под прилавок, на котором был разложен натюрморт в лиловых тонах из костлявого мяса, и достал дробовик. Для такой массивной туши он двигался достаточно быстро. Кстати, другие лавочники тоже. Но не быстрее, чем я.

Моя первая пуля попала мяснику в брюхо и отбросила его на колоду, в которую был воткнут топор. Заряд из обоих стволов дробовика проделал дыру в тонкой дощатой стене лавки. Кажется, немного картечи досталось молочнику – во всяком случае, с той стороны стрельбы не последовало. Зато другие идиоты расстарались вовсю. Ими двигал извращённый корпоративный дух. Видимо, они подумали, что кто-то решил прибрать к рукам их вонючий базар. Если бы хоть один из них попросил меня: «Самаэль, возьми меня с собой», – я показал бы ему, как велик мир на самом деле, я взял бы его в странствие, которое бедняге не могло даже присниться, я вдохнул бы в его ничтожную жизнь ярость и счастье запредельной силы, научил бы магии, отодвигающей смерть… но они, эти жалкие торгаши, держались за свои лавки, за своё мясо, за свою темноту. Я отправлял их туда одного за другим, не испытывая ничего, кроме сожаления.

Не нуждаясь в рекламе, я изображал из себя обыкновенного бандита. Помимо всего прочего, это означало, что в меня попадали пули и картечь. Мне даже было любопытно вспомнить, каково это – испытывать боль. И я разрешил своему мясу чувствовать. Я шёл сквозь огонь, поглощая модифицированной плотью раскалённый металл и осознавая, что это только начало. Слепец плёлся за мной с перекошенным лицом. Думаю, в ту минуту он мало что соображал и двигался исключительно под моим влиянием. Я начинал ему сострадать. Как ни крути, у меня был иммунитет против свинца, а у него – нет.

Наконец мы убрались с базарной площади, и стрельба вскоре затихла. Желающих преследовать меня на узкой улице то ли не нашлось, то ли попросту не осталось. Я спрятал оружие, чтобы не возбуждать обывателей, и приостановился, поджидая нищего. Обращала на себя внимание его странная походка. На нём не было ни царапины, если не считать тех, что он нанёс себе сам. Это никакое не чудесное спасение, а старая игра смерти, и радоваться на месте нищего мог только глупец. Он и не радовался. Он чуял, у кого теперь преимущественное право и кто возьмёт своё, когда партия наскучит. Так что я стал для него чем-то вроде талисмана, и он пересмотрел своё отношение ко мне.

– Самаэль, – раздался его восторженно-горячечный шёпот после того, как он едва не ткнулся носом в моё плечо, – ты начал карать их!..

– Лучше давай о пророчестве. – Я потянул его в сторону ближайшего кафе, которое называлось «Счастливый джанки», о чём возвещала надпись из гнутых стеклянных трубок, частично разбитых, так что название можно было прочитать и как «частливый джа».

Судя по количеству посетителей, это место не оправдывало ожиданий. «Счастливчиков» было немного, и все они выглядели бедными и не вполне здоровыми. Дым папирос, заряженных дрянным табаком, застилал и без того тусклые зеркала. Какой-то негр сидел на табурете у дальней стены, терзал гитару и выкрикивал жалобы на судьбу – пачками, по три на один куплет. Он музицировал с таким старанием, что сразу становилось ясно: этот работает за еду.

Дешёвое пойло на полках бара могло привлечь разве что как средство забыться навсегда. Судя по всему, большинство присутствующих именно этим и занималось. Что-то было в этой спокойной обречённости пьяниц – не скажу героическое (какое уж тут геройство), но эти, по крайней мере, не суетились на краю пустоты.

Я проследовал к свободному столику в тёмном углу, уселся лицом к входной двери, а слепой нащупал стул напротив. Он что-то бормотал себе под нос, и я подумал, что, возможно, придётся немало потрудиться, прежде чем удастся отделить реальность от его фантазий.

Подошла толстая официантка и, сверкнув металлическими зубами, поинтересовалась, что нам угодно. Я, между прочим, уже ощущал самый банальный голод, однако против удовлетворения аппетита в этой забегаловке протестовало моё эстетическое чувство. Лужёный желудок требовал одного – жратвы; всё остальное ему было до лампочки. И желудок победил, что лишний раз доказывало, как нелегко быть мясом.

– Тащи самое лучшее, – сказал я толстухе, наивно полагая, что так она быстрее оставит меня наедине со слепцом.

Однако тётка была не пальцем деланная и явно успела оценить мою платёжеспособность, а также уловила, что я не чета её обычным клиентам. Она чиркнула спичкой и зажгла толстую свечу, воткнув её в середину столешницы.

– Есть отличный бурбон из старых запасов, – сообщила она доверительным тоном, словно ненароком задевая меня необъятным бюстом.

По её виду было ясно, что при желании можно воспользоваться не только припрятанным в подвале пойлом, но и бюстом, а заодно и всем остальным, однако предлагать себя открыто старая шлюха не решилась. К счастью, сексуальные желания во мне пока не проснулись, и я надеялся, что в отношении самок моё мясо окажется более разборчивым, нежели в еде.

– Как насчёт апельсинового сока?

– Не держим, – ответила толстуха разочарованно, после чего наконец утащила свои телеса на кухню.

При слове «бурбон» нищий чуть не застонал от вожделения, а услышав, что бурбона не будет, посерел и стал облизывать пересохшие губы. Я схватил его за отворот засаленного халата и притянул к себе. Мы соприкоснулись лбами. И за эту долю секунды он успел понять, что моё терпение на исходе.

– Я жду. Пророчество.

– Если он умрёт, появится ангел смерти, и никто не избежит кары, кроме принявших Причастие Обезьяны.

Оказывается, нищий мог быть вполне вразумительным, когда хотел. Точнее, когда я хотел.

Снова появилась официантка и метнула на стол две тарелки с дымящейся смесью мяса и овощей. Сколько столетий прошло, но я ни с чем не спутаю этот запах.

– Человечина?

Она пожала жирными плечами:

– Вы же просили самое лучшее.

Недаром один мой старый знакомый в другой жизни говорил: «Когда я слышу о любви к людям, моя рука тянется к мечу». В самом деле, за что любить этих тварей, истребляющих и пожирающих друг друга?

– Убирайся. – Я бросил на стол пару монет, что ещё были в ходу, и подождал, пока толстуха испытывала их на прочность в своей железной пасти. – От кого ты узнал о пророчестве?

– От Джима.

– Кто это?

– Его ученик.

– Живой?

– Не знаю.

– Когда ты видел этого Джима в последний раз?

– За два месяца до смерти Учителя. Джим покупал для него героин.

– Не слишком логичное поведение для ученика, тебе не кажется?

– Наоборот! – горячо возразил слепец. – Учитель хотел этого. Он говорил, что спасителей делает смерть.

– Придурок… Судя по твоему недавнему ликованию, ты принял Причастие?

Вместо ответа нищий наклонил голову, почти уткнувшись лицом в тарелку с останками такого же бедняги, чтобы продемонстрировать мне пятно на темени. Не слишком заметное пятно. Поначалу его можно было принять за аккуратную тонзуру или ожоговый шрам, оставленный тавром, которым клеймят скотину, однако, рассмотрев повнимательнее, я обнаружил кое-что интересное. До всеведения мне было очень далеко, но снять информацию в данном случае труда не составляло. Тот, кто имплантировал мини-контейнер с невидимками, даже не позаботился об экране. И в самом деле – зачем? Насколько я мог судить, малыши пока не были активированы и ждали команды.

И тут до меня дошло, что за игрой в новую религию стоит нечто иное, а сынок Леонардо – возможно, всего лишь шестёрка в чужой колоде.

– Кто дал тебе Причастие?

– Джими.

– То есть Джим?

– Нет. Джим – это Джим.

– Ты ничего не путаешь?

– Их трудно перепутать. Джим разговаривает как белый, а Джими – как чёрный.

– Значит, ещё один его ученик?

– Да.

– Сколько их всего? Ты жри, жри.

– Я слышал о троих. Третьей была Дженис, проститутка из «Дома восходящего солнца».

– Эта Дженис тоже причащала?

Он не уловил сарказма.

– Не знаю. Я только слышал, что говорили люди.

– Ладно. Последний вопрос. – Услышав слово «последний», он затрепетал, как птенец в кулаке. – По чьему приказу его казнили?

– Так это… А разве его казнили? – На лице, лишённом глаз, трудно что-либо прочесть, но мне показалось, что оно выражало изумление. – Люди говорили, он сам умер. Передоз. Бывает…

Да, бывает. Мысленно я посылал Леонардо туда, где он никогда не был, разве что любопытства ради вселялся в человеческий эмбрион. Когда я встал, чтобы уйти, слепой спросил:

– Самаэль, ты не убьёшь меня?

– Ты же причащённый, – сказал я не без насмешки. – Тебе бояться нечего.

– Спасибо, Самаэль.

– За что?

– До того как ты велел мне идти за тобой, я вообще не мог ходить.

* * *

Я подозвал свободного велорикшу и велел отвезти меня в «Дом восходящего солнца». Старичок бодро крутил педали, и спустя каких-нибудь пятнадцать минут я стоял перед мрачным зданием тяжёлой архитектуры, выстроенным с претензией на долговечность – в человеческом разумении, конечно. Если считать, что род людской обновляется каждые тридцать лет, то возрасту этого насупленного монстра из тёмного камня суммарно соответствовало не меньше десятка поколений вожделеющего мяса.

До ночи ещё было далеко, то есть я прибыл в нерабочее время. Правда, именно тогда, стоя на тротуаре, я заподозрил, что «Дом восходящего солнца» – не обязательно бордель или, по крайней мере, не обычный бордель. «Проститутка» Дженис вполне могла, например, заседать в местном парламенте. Такое случается сплошь и рядом.

На здании не было никаких опознавательных знаков. Окна зашторены; нигде ни единого проблеска света. На стоянке находилось с десяток экипажей, среди них половина такси. Мой рикша явно считал эту компанию неподходящей и направился в какую-то подворотню на противоположной стороне безлюдной улицы, где сплошь зияли разбитые окна заброшенных построек. Что ж, его дело – лишь бы дождался… и остался в живых. С точки зрения случайного посетителя, район наверняка выглядел подозрительно. С моей точки зрения, это было удобное место, чтобы поговорить с Дженис по душам.

Поднявшись по широкой лестнице из семи ступенек, я оказался перед прочной на вид дверью. Справа от двери, на высоте около трёх метров, была закреплена видеокамера, которая, конечно, не работала. Удивительным казалось уже то, что она вообще сохранилась. Я взялся за ручку, потянул на себя дверь, которая была не заперта, и шагнул в помещение, напоминавшее холл какой-нибудь гостиницы средней руки, только здесь, по понятным причинам, не хватало декоративной растительности. Горели две керосиновые лампы. При этом неярком свете двое здоровяков в костюмах сражались в шеш-беш на широком чёрном диване. Ещё один мужик менее внушительных габаритов, чьё рабочее место, очевидно, было за стойкой с табличкой «менеджер», дремал в кресле.

Все подобные заведения схожи в одном: здесь в тебе видят дойную корову и потому, как правило, внешне соблюдают вежливость, однако втайне презирают тех, кто вынужден платить за любовь. А я к тому же явился не вовремя.

Менеджер нехотя расклеил веки и смерил меня взглядом, с которым приходится мириться, если не можешь получить услугу без посредника. Я пока простил ему это; у меня имелись более важные дела. Охранники продолжали играть, хотя и бросали косые взгляды в мою сторону.

– Что вам угодно? – спросил менеджер пластилиновым голосом, которому можно было легко придать любую окраску: от раболепия до уничтожающей иронии. Сейчас он вибрировал где-то возле золотой середины.

– Мне угодно видеть Дженис.

От меня не ускользнуло, что охранники напряглись. Тот, который мог выбросить спасительные «шестёрки», отвлёкся от костей, и потому выпали всего лишь бесполезные в его положении «четвёрка» и «двойка».

– В это время суток она не работает, – сказал менеджер попрохладневшим тоном, но с едва заметной усмешкой.

– Может, ей больше и не придётся. У меня для неё хорошие новости. Речь идёт о наследстве.

Я протянул ему карточку, на которой ничего не было написано, но менеджер всё же что-то прочитал, а разве в конечном итоге это не одно и то же?

– Вы не похожи на адвоката, – заметил он, начиная тянуть время и явно пытаясь определить, кто я на самом деле.

Но жизнь всё-таки больше смахивает на шеш-беш, чем на шахматы, даже если кто-то и мнит себя хорошим игроком-логиком.

– В самом деле? Странные у вас представления об адвокатах. Как, наверное, и у меня – о менеджерах. Я бы сказал, что вы похожи на агента госбезопасности.

Он засмеялся почти натурально и поспешил закруглиться:

– Ну что ж, если у вас есть чем обрадовать девушку, почему бы не сделать это поскорее? Думаю, она скажет вам спасибо. Вот только оружие прошу оставить здесь. Таковы наши правила.

«Их правила». Бедный болван. Ну давай посмотрим, что будет, если следовать твоим правилам.

Я отдал оба пистолета охраннику, который по такому случаю оторвал задницу от дивана. На обеих пушках не было фирменного клейма и номеров, поэтому пришлось повторить тот же трюк, что и с визитной карточкой. Это были несущественные мелочи, но от чистой работы я получаю почти эстетическое удовлетворение.

– Двести тринадцатая комната, – сообщил менеджер. – Второй этаж. Вверх по лестнице и по коридору направо. Стучите громче, господин адвокат. Возможно, крошка крепко спит, минувшей ночью у неё было много работы.

Мне захотелось заткнуть его навеки, но в следующую секунду я «увидел» – такие озарения случаются со мной время от времени, – что через полтора года его навеки заткнёт рак лёгких. Я позволил менеджеру наслаждаться остатком дней (чего он всё равно не умел) и двинулся по указанному маршруту.

Свет падал на лестницу через небольшие узкие оконца, без этого здесь было бы совсем темно. Коридор второго этажа освещало единственное окно в самом конце, так что большую часть пути я проделал в тусклом сиянии гаснущего дня. Тишина могла бы показаться зловещей, если бы человеческое зло не было для меня пустым звуком. Кое-где на стенах висели стилизованные под старину гравюры, что являли собой претензию на качественную порнографию. На них мифологические персонажи предавались блуду с поистине эпическим размахом. Видимо, подразумевалось, что в такой обстановке клиенту «Дома восходящего солнца» должно почудиться, будто и он способен на что-нибудь подобное.

Дверь комнаты номер двести тринадцать ничем не отличалась от других. Игнорируя вывешенное предупреждение «Не беспокоить», я постучал и, не дождавшись ответа, вышиб дверь ногой. Как и ожидалось, никакой отдыхающей Дженис в комнате не было; зато там находились трое мужчин – явно из той же конторы, что и менеджер, – которым уже надоело сидеть в засаде и которые были не прочь немного размяться. В каком-то смысле они являлись моими коллегами, хотя и намного ниже рангом.

Чего не сделаешь ради того, чтобы оказать услугу Лео… и я добросовестно изобразил наживку в надежде, что это выведет меня на след исчезнувшего трупа.

Двое – те, что были побольше и покрепче, – схватили меня, заломили руки за спину, надели наручники и усадили на стул, а третий – очень маленького роста, почти карлик с жабьей физиономией, поразительно похожий на одного римского императора, – стал вести допрос. Для начала он поинтересовался, кто я и откуда. Я не видел смысла и дальше ломать комедию насчёт дела о наследстве, представился Самаэлем и сказал, что бежал с Ближнего Востока после Большой Резни. Как видите, я его даже не обманул.

– И ты направился сюда, чтобы сеять смуту в наших благословенных краях, – продолжил за меня коротышка.

У некоторых странные представления о благословенности.

– Не понимаю, при чём здесь смута. Я всего лишь хотел встретиться с Дженис.

– Почему именно с ней?

– Мне её рекомендовали. Торговцы металлоломом, с которыми я играл в покер в «Жирном куске», говорили, что после Дженис я уже не буду обращать внимание на других женщин.

Малыш обменялся быстрыми взглядами со своими дуболомами, и его пасть сделалась ещё шире:

– И ты в это поверил?

– Даже если не поверил, почему бы не попробовать.

– А вот мне кажется, что ты явился совсем за другим. – Он приблизил свою морду почти вплотную к моему лицу (для этого ему даже не пришлось наклоняться), так что я ощутил зловоние, вытекавшее между его толстыми губами. – Как насчёт Причастия Обезьяны?

Итак, он заглотнул наживку. Оставалось вытащить рыбку на берег. И разделать.

– Я кое-что слышал об этом. Какая-то новая секта?

– Обыщите его, – процедил малыш.

Один из здоровяков ощупал меня тщательно и безрезультатно. Особое внимание он уделил моей голове; поиск «паразитов» продолжался минут пять.

– А где Дженис? – осведомился я как ни в чём не бывало.

По-моему, почти идиотическая наивность удалась мне неплохо. Малыш снова ухмыльнулся и пообещал:

– Ты скоро с ней встретишься… в другом месте. Заодно и причастишься.

У меня были другие планы. Я разорвал стальное звено, которое соединяло половинки «браслетов», и ушёл в медленное время, так что появилась возможность поработать с каждым из здоровяков индивидуально. Пока я сворачивал шею одному из них, у второго даже не успело измениться выражение лица. На этом втором я опробовал остановку сердца. Весьма действенная штука, лишённая внешних эффектов. Но если понадобится, для малыша у меня найдутся ещё сотни куда более зрелищных фокусов.

Вернувшись в суетные пределы, я, как и следовало ожидать, застал коротышку безмерно удивлённым. Он так и не понял до конца, что случилось за ничтожную долю секунды с его подчинёнными, отличавшимися до этого отменной реакцией и завидным здоровьем, и почему они вдруг решили прилечь на пол без признаков жизни. Зато он хорошо понял, что остался один на один с неприятностью, которая обладала неудобным свойством то исчезать, то появляться снова. Возникнув гораздо ближе, чем ему хотелось бы, неприятность, то бишь я, повторила трудный вопрос:

– Где Дженис?

По старой привычке он потянулся за пушкой, но привычка из полезной успела превратиться во вредную. Он ощутил это в полной мере, когда схватился за пистолет, мгновенно разогревшийся до пяти сотен градусов. Пистолет-то он отбросил, однако пластиковые накладки рукояти – вернее то, что от них осталось, – обугливались у него на ладони и пальцах. Ну и довольно сильно дымила кобура.

Некоторое время я не слышал ничего, кроме воплей, звучавших как забытая музыка, как слабое эхо всех казней, на каких мне довелось присутствовать. О, эта память. Мне нравятся её капризы. Если бы не они, мир был бы совсем скучным местом…

После того как малыш закончил кричать, ему пришлось поговорить со мной. Он поведал мне много интересного, и не только о Дженис. Сам он не имел прямого отношения к истории с трупом «мессии», однако без людей из его конторы дело явно не обошлось. По крайней мере, теперь вырисовывалось примерное направление поисков. Коротышку я решил пока оставить при себе; у меня появилось предчувствие, что он сэкономит мне изрядное количество энергии.

Мы покинули «Дом восходящего солнца» через чёрный ход, оставив менеджера и охранников в неведении относительно того, что случилось в комнате номер двести тринадцать.

* * *

Чёрный ход действительно был чёрным: он выводил в кромешность наподобие той, что царила в конце времён. Лишь кое-где угадывались не огни, а призраки огней. И оттого, что эта тьма была заполнена двуногими зверями, она не становилась ни теплее, ни уютнее. Я чувствовал по себе: любое мясо ищет тепла, уюта и безопасности. И только голод (да ещё проклятое любопытство) выгоняет его под ледяные звёзды. Правда, я испытывал голод другого рода – если так можно выразиться, освящённый таинством трансмутации.

Пока мы огибали крыло мрачного здания, коротышка тихонько поскуливал, неся перед собой обожжённую лапку. Так назойливо поскуливал, что я начал жалеть о том, что подобрал этого пёсика. Но не успел пожалеть настолько, чтобы избавиться от него. Мы подошли к стоянке.

Экипаж ублюдков из госбезопасности являл собой – по крайней мере, внешне – что-то вроде передвижного балаганчика. То ли был конфискован у какого-нибудь чрезмерно разговорчивого бедняги актёришки, возомнившего себя сатириком, то ли воплощал чьи-то представления об удачной маскировке.

Сидевший на козлах человек во фраке и в цилиндре ничуть не удивился, когда увидел, что начальник вернулся без больших мальчиков и немного пострадавшим. Со мной он избегал встречаться взглядом. Я оценил его понятливость. Будь он чином повыше, вопрос с коротышкой решился бы окончательно. Но я решил его всё-таки удивить, чтобы не зазнавался, и не удержался от маленькой шутки. Пока мы устраивались в фургоне среди дурацких масок, пыльных костюмов и поблизости от железной клетки, наш смышлёный кучер обнаружил, что в цилиндре находится не только верхняя часть его головы, но и ворона, для которой это оказалось не меньшей неожиданностью. Во всяком случае, она успела обгадить его лысину, прежде чем взлетела, хлопая крыльями, и скрылась в ночи.

Как ни странно, мне начинал нравиться этот балаганчик – я имею в виду город с обитавшим в нём мясом. И даже знаю почему: вибро порой недостаёт здешней непредсказуемости.

– Куда прикажете? – осведомился коротышка хриплым шёпотом.

– К тебе в Контору. Ты же меня арестовал, не так ли?

Этой фразой я поставил его в тупик, и бедняга всю дорогу мучился, позабыв о своей изуродованной конечности, пытаясь разгадать, что означали мои слова – разрешение играть привычную роль или попросту насмешку и смертный приговор в перспективе.

Контора находилась в центре города, тоже погружённом в темноту, и занимала огромное здание, которое при прежней власти было, очевидно, чьим-то дворцом. Я лишний раз порадовался некоторому сходству между нравами мяса и наших эмпиреев: утехи победителей мало чем отличались и в сущности своей сводились к примитивному захвату собственности.

В сопровождении коротышки, напустившего на себя строгий вид, я миновал на входе тройной кордон сторожевых псов, вооружённых автоматами, но и в коридорах хватало постовых; они дежурили на каждом повороте и на лестницах и добросовестно взбрыкивали при нашем появлении.

Коротышка провёл меня в свой кабинет на третьем этаже. Как я понял, в здешней иерархии он занимал тёплое местечко в сравнительно безопасной середине – не настолько высоко, чтобы пасть жертвой политических интриг, но и не настолько низко, чтобы превратиться в расходный материал при разборках вышестоящих. Кабинетец соответствовал положению; не большой и не маленький, он был вытянут, как кишка, имея в одном торце дверь, а в другом – зарешеченное окно, которое воспринималось с табурета для допрашиваемых как символ безвозвратно утраченной свободы. Довершали обстановку сейф, металлический шкаф для картотеки, стол для подручного и графин с мутной водой.

Сам я уселся на главное здесь место, спиной к окну, в которое заглядывал в поисках подходящей компании тоскующий серпик луны, и велел коротышке вызвать на допрос Дженис. Он немного помялся, прежде чем выкрикнул в коридор соответствующий приказ. Ждали мы недолго; видимо, арестантов держали в этом же здании. Когда конвойный доставил Дженис, я понял, почему плюгавому было не по себе. Над последовательницей мессии поработали так, что она с трудом передвигалась, и я отнюдь не был уверен, что она сможет внятно говорить. Коротышка, который явно лично упражнялся в садизме, стремился сделаться невидимым на фоне стены, а я намеренно подольше держал паузу.

Дженис усадили на табурет, и начальнику пришлось торчать у неё за спиной, придерживая за плечи, чтобы она не сползла на пол. Молодая, рыжеватая, полноватая, некрасивая бабёшка. Товар сильно на любителя, особенно теперь.

– Ну, милая, – начал я ласково, – расскажи мне, как он умер.

Она молчала. Очевидно, думала, что хуже всё равно не будет. В этом она ошибалась, но я не стал демонстрировать ей это сразу. Мне казалось, что нам нужно подружиться, – так будет полезнее для дела. После того, что натворила маленькая жаба, это нелегко – подружиться, но с мясом никогда не бывает легко: оно всё принимает слишком близко к сердцу.

К тому же… Нет, мне не почудилось… Я протянул бесплотную руку и не без отвращения запустил её в средоточие мясной жизни. Это напоминало головокружительный спуск по спирали эволюции. Я очутился приблизительно в рыбьем царстве. Там был зародыш, дитя «мессии», что само по себе существенно меняло дело, но там были и активированные невидимки, которые вовсю трудились над эмбрионом.

Чёрт возьми, обрадуется ли Леонардо, узнав о внуке? Утешит ли эта новость старика, или с него будет достаточно похождений сыночка? И, между прочим, чьи это невидимки уже сейчас воплощали в жизнь Причастие Обезьяны? Другими словами, чьих это рук дело? Если Его, то в чём состоит план? Или, как любят говорить эти смешные ребята, до сих пор не наигравшиеся в тайные общества, – План… Слишком много вопросов. И вот самый главный: нужна ли мне ещё одна чужая печаль? А куда денешься – Лео ясно выразился: «Всех причастных. И тех, кто стоял за мясом, убившим моего сына». Во всяком случае, до выяснения обстоятельств мне, как видно, придётся позаботиться о том, чтобы больше ни один волос не упал с изрядно разукрашенной гематомами головки Дженис… и чтобы плод животной похоти не пострадал.

И я начал заботиться.

– Продолжим в другом месте. Я её забираю.

Коротышка что-то пискнул насчёт пропуска. Чтобы покинуть Контору без риска для будущей мамочки, я согласился потратить немного времени на формальности. Я даже облегчил начальнику его последние минуты, и он смог нацарапать пару строк своей обугленной рукой-деревяшкой. Со своей новой подругой я щедро поделился жизненной силой, дабы не тащить её на себе. Вскоре она смогла сносно двигаться, и когда мы вышли в коридор, на наших физиономиях была написана надежда увидеть утро грядущего дня.

* * *

Утра в городах, пропитавшихся страхом. В них есть что-то особенное. Невыносимость, которая всё-таки будет пережита большинством обитателей, но кое-кому смерти не избежать. Это лотерея с чёрными билетами. Хочешь, не хочешь – покупай. Или беги, но почему-то мало кто бежит. Бегство тоже сопряжено с риском. А иногда оно невозможно. Кроме того, им всегда кажется, будто есть что терять, даже когда уже всё потеряно.

Дженис так не казалось. В этом смысле она была истинной последовательницей Мессии. Мир обречён, наверняка говорил Он. Другие кивали: ну, кто бы сомневался. Дженис верила. Она тупо верила, что увидит конец этого мира ещё при своей короткой жизни, и её тупость была вознаграждена. Он обещал ей, что она спасётся. Их дитя спасётся тоже. И станет родоначальником новой, чистой расы. Беспорочное мясо. Новый Адам, а там, глядишь, и Ева, которая ни за что не станет жрать запретный плод, потому что запретных плодов уже не будет. И райским садом станет вся Земля – с радиацией, отравленными реками, загаженными колодцами и пробитыми в небе дырами, сквозь которые нисходят невидимые ангелы, трансформируя и спасая мясо…

Что ж, подобный сценарий казался мне вполне возможным. Как и десятки других, менее оптимистических. Меня это не слишком интересовало. Я просто делал свою работу и, по большому счёту, не собирался ни во что вмешиваться. Если Лео сочтёт нужным, пусть только произнесёт: «Мне отмщение…» – и тогда небеса падут на землю, а вместе с ними – карательный отряд самаэлей, то есть, как ни крути, исполнится пророчество, забавное, но верное.

Однако до этого было ещё далеко. Пока что я уводил Дженис подальше от Конторы, где её могли забить до смерти или где у неё мог случиться выкидыш. За нами крался в предрассветных сумерках сообразительный малый, чьё дежурство в качестве возницы закончилось. Он снял дурацкий цилиндр, поменял фрак на плащ и думал, что теперь его трудно узнать.

Между тем Дженис уже пришла в себя настолько, что начала понемногу соображать. Это было заметно по взглядам, которые она исподтишка бросала то на меня, то по сторонам. Наша связь ещё не была достаточно прочной, чтобы не беспокоиться о ненужных мыслях в её голове. Одна из них очевидна: кто он такой, этот человек рядом? Я остановился и протянул ей флягу с очищенной водой. Она взяла флягу, но пить не стала.

– Я только что вывел тебя из тюрьмы, дорогуша. Было бы глупо тратить на тебя яд.

– Может, ты один из них? – У неё оказался надтреснутый низковатый голос.

– После того, что я сделал с начальником? Брось. Давай-ка лучше поищем место, где мы сможем отдохнуть и привести тебя в порядок.

– Кто тебя послал?

– Меня послал он, кто же ещё? Ты же не думаешь, что нужна хоть кому-нибудь другому?

У неё перехватило дыхание.

– Ты видел его?

– Его казнили, если тебе отбили память. Как я мог его видеть?

– Ты же сказал, что это он тебя послал.

– Не обязательно видеть его, чтобы получать приказы. Ты-то должна знать, как это бывает… Пить будешь? Нет? – Я протянул руку, чтобы забрать у неё флягу, но на этот раз она сделала пару жадных глотков. Вот так, детка. Правильно. Держу пари с сам